Андрэ Нортон

Знак Кота

(Знак Кота — 1)

Памяти КАРЕН КЮЙКЕНДАЛЛ

1928-1998 Художнице, кукольнице, костюмерше, ювелиру

и создателю Внешних земель

ВВЕДЕНИЕ ВО ВНЕШНИЕ ЗЕМЛИ

Внешние земли созданы художницей Карен Кюйкендалл, чей альбом «Кошачий народ» и заслуженно знаменитые карты Таро обессмертили эти фантастические страны и народы. Среди записей госпожи Кюйкендалл есть «Рассказы путешественников», на основе которых написана эта книга.

Каждое из пяти королевств — Алмазное (Вапала), Сапфировое (Кахулаве), Рубиновое (Фноссис), Топазовое (Азенгир), Изумрудное (Твайихик) — сильно отличается от остальных. В каждом правит королева, но все они полностью подчиняются императору. По тщательно сохраняемой традиции все правители приходят к власти не по праву наследования, а в результате выборов, хотя в некоторых королевствах кандидаты происходят только из одного Дома. Из кандидатов после ряда суровых испытаний избирается и император.

Земли этих королевств по большей части представляют собой бесплодную пустыню, суровость природы определяет и характер живущих в них людей, и культуру. То, что для случайного путешественника из почти неизвестных внутренних земель кажется пугающим пустынным миром, пять народов, живущих там, считают любимым домом, и они так прониклись «духом» этих земель, что, лишаясь корней, очень тоскуют и теряют опору в жизни.

Основную пищу четыре королевства получают с водорослевых плантаций, поскольку по всему региону разбросано множество мелких теплых водоемов с горькой водой, в которых растет множество видов водорослей. Только в Вапале, представляющей собой плоскогорье, можно найти другие, настоящие растения, хотя некоторые из них имеются и в Твайихике, в городах-оазисах под стеклянными куполами. И люди, и животные сильно зависят от водорослей, как от источника воды и пищи.

Кахулаве — страна гладких скальных островов, источенных пещерами и впадинами и увенчанных причудливо выветренными отрогами, защищающими водорослевые плантации. Между этими островами (которые в основном являются собственностью живущих на них Домов или кланов) лежат пространства бесплодного песка. Погода настолько ясная и солнечная, что путешествуют люди по большей части ночами. Бывают периоды смертоносных бурь, которые могут длиться несколько дней. Люди разводят стада похожих на быков яксов и ездят верхом на ориксенах. Они выделывают прекрасную кожу и славятся как ювелиры. Это самый преуспевающий и спокойный народ. Их независимые женщины — известные торговцы и часто возглавляют караваны.

Вулканический Фноссис разительно отличается от своего спокойного соседа. Склонный к землетрясениям, со множеством скалистых провалов и трещин в земле, из которых вырываются пар и газы, Фноссис торгует серой, пемзой, железом, стеклом и тканями. Здесь много прославленных кузнецов. Это самое неспокойное королевство, и его народ вспыльчив, мрачен и фаталистичен.

Самым пустынным королевством является Азенгир, включающий в себя обширные соляные равнины и выжженные солнцем солончаки. Здесь очень жарко, а возле соляных озер еще и влажно. Как и другие земли, Азенгир страдает от жестоких песчаных бурь. Основным источником дохода является соль, хотя здесь также перерабатывают известь и гипс и производят изделия из стекла. Народ с фатализмом относится к своей тяжелой жизни и находит утешение в музыке, пении и игре на множестве различных инструментов,

Твайихик известен как песчаное королевство. Вся территория его покрыта огромными дюнами. Поселения в оазисах защищены стеклянными куполами. Дождей тут почти не бывает. Страшные песчаные бури и ураганные ветра для здешних мест постоянная угроза. Жители обеспечивают отдых путешественникам других народов. Здесь очень популярны катания и полеты с дюн. Твайихик также является центром производства керамики и тонкого стекла.

Вапала признана формальным центром империи. Расположенная на огромном плоскогорье, она богата садами, пастбищами и фермами. Здесь два времени года — влажное и сухое. Местные жители занимаются земледелием, порой скотоводством, добычей алмазов и сооружением механизмов, работающих на солнечной энергии. Это процветающая и стабильная страна, наиболее развитая технологически. Ее народ надменен и склонен считать жителей остальных стран империи варварами.

Животный мир играет важную роль в жизни всех пяти королевств. Мохнатые яксы являются одновременно и тягловыми животными, и источником мяса и шерсти. Ориксены, гораздо более легкие, крупные, вооруженные смертоносными рогами, похожие на антилоп животные, используются для верховой езды. Обычно рога им подрезают, хотя некоторые опытные всадники и всадницы гордятся тем, что ездят на более диких, рогатых животных. Ориксены с подрезанными рогами называются па-ориксенами.

Почти во всех домах живут котти — маленькие кошки с независимым характером. Они сами выбирают себе людей-компаньонов и пользуются огромным почетом. Преднамеренное убийство котти считается более страшным преступлением, чем убийство человека, и по закону карается смертью.

Королевские леопарды уже давно являются символом императорской власти. Голубой Леопард Вапалы — первый телохранитель императора и участвует в выборе претендентов на престол.

С другой стороны, более крупный песчаный кот вселяет ужас, поскольку они оспаривают места обитания у людей-поселенцев. Это очень разумные животные, и у них есть свои обычаи. Люди им не доверяют и относятся к ним с суеверным страхом.

Однако и песчаные коты, и люди имеют общего врага — полчища огромных крыс, которые охотятся на все живое, разоряют водорослевые плантации, вырезают стада и повсюду несут смерть. Голод их никогда не утихает, и когда нет другой добычи, они пожирают друг друга. Они постоянно плодятся и приносят много детенышей.

Что касается обычаев королевств: официальных браков не существует. Женщина выбирает себе пару, когда входит в пору, что случается не со всеми. Дети всегда желанны, но уровень рождаемости низкий. В Кахулаве, Вапале и Фноссисе партнер выбирается на всю жизнь. В Твайихике и Азенгире практикуется полигамия, а тех женщин, которые так и не вошли в пору, держат как служанок и работниц. Детей, которых относительно немного, всегда окружают заботой, и семьи по большей части крепки. Однако неполноценных детей и взрослых убивают, поскольку общество в целом не может содержать бесполезных для него. В Кахулаве и Вапале, где своей смертью умирают реже, численность людей и животных тщательно отслеживается министром равновесия, и переизбыток и тех, и других может быть выбракован. В первую голову ставится не численность, а уровень жизни.

Люди верят в Космический порядок и Дух земель. Во времена великих засух случались человеческие жертвоприношения. Часто правитель или знатный человек добровольно вызывался стать жертвой. Организованного культа не существует.

Только в Азенгире держат рабов. В остальных землях слуга имеет крепкое общественное положение и сохраняет человеческое достоинство.

В Кахулаве, Азенгире и Твайихике практикуется соло — ритуал инициации. Пройдя суровое испытание, юноши и девушки должны доказать свое право считаться полноправными взрослыми.

В Кахулаве, Вапале и Фноссисе королевы избираются советом представителей. Королева обладает пожизненной абсолютной властью. В Азенгире и Твайихике монархия — наследная, и королева, которая не рожает детей, может быть смещена.

Войны в основном происходят между отдельными островами Кахулаве, а также между Домами Вапалы и горнодобывающими городами Фноссиса. Однако сейчас в этих землях царит долгий мир. Воины по-прежнему проходят традиционную подготовку, но в настоящее время единственной их обязанностью является защита караванов от случайных набегов изгоев и поиск заблудившихся в этих суровых землях путешественников. Кроме того, в среде Великих Домов Вапалы постоянно плетутся интриги, постоянно происходят тайные убийства, с помощью которых некоторые властители избавляются от врагов.

Таковы на данный момент эти земли и их население. Однако сейчас, когда заканчивается мирное правление императора Хабан-джи, становятся заметны признаки того, что не все спокойно в пяти королевствах, и будущее может оказаться не столь безоблачным. Волны истории знамениты взлетами и падениями.

1

Надо мной чашей опрокинулось ночное небо Кахулаве. Я устроился подальше от дома моего отца, чтобы не видеть ни светильников, ни факелов. Но я не мог заткнуть уши и не слышать песен и грохота барабана, распалявшего продолжающих танцевать.

Ко мне уже не прижималось маленькое пушистое тельце, никто ласково не утыкался головой мне в руку, никто не урчал тихо и нежно, утешая меня и говоря, что чем бы я ни был для моей семьи, хотя бы для одного существа в мире я — лучше всех на свете.

Меня охватил приступ гнева, сильный, как никогда ранее. Ладно, я был разочарованием для отца, мишенью для насмешек брата, слугой для моих сестер, пусть, с этим я мог заставить себя смириться. Я много раз с болью, даже с отчаянием в душе забирался на карниз крыши своей хижины. Но дух места моего рождения давал мне силы, окутывал меня, как мать обнимает ушибившегося ребенка.

Я — Клаверель-ва-Хинккель, сын Клаверель-ва-Мегуеля, последнего главнокомандующего войсками королевы до того, как гордые полки прошлого стали всего лишь стражами дорог, которые охотились на нападающих на караваны и искали заблудившихся в пустыне. Я его сын, и в глазах его я — полное ничтожество. С этим я сжился — или думал, что сжился. Когда я был младше, я мечтал совершить что-нибудь такое, что заставило бы отца взглянуть на меня благосклонно. Но чем бы это могло оказаться, если я не был тем, кто носит оружие, одним из тех юношей, что нынче расхаживают с важным видом вокруг дома, на который мне и смотреть-то не хочется?

Мой брат Клаверель-ва-Каликку… Я вцепился ногтями в каменную кладку и пару раз глубоко вздохнул, снова загоняя внутрь поднимающийся гнев, сжигавший меня, как солнце в зените. Мой брат для отца был образцом сына. Это он искусно сидел верхом на норовистом и едва объезженном ориксене, это он несколько часов назад посылал стрелы и дротики прямо в цель, это он ревел старинные боевые песни и плясал «Выступление Пяти Героев».

Я признавал, что, по мнению моего отца, именно таким и должен быть настоящий мужчина. А я кто? Слуга, следящий за имуществом, торговец, которого при необходимости посылают в город, тот, кто отвечает за вещи, до которых воин не снизойдет, пока вдруг кто-то не перестает о таких мелочах заботиться.

Я снова попытался отстраниться от чужой несправедливости и подумать о себе самом, Если все ориксены пятились от моего брата, опуская рога, я мог спокойно положить руку на голову любому, не опасаясь удара рогом или копытом. Все наши яксы прибегали на мой свист, благодарно гортанно ворчали, когда я ухаживал за ними, и ни у одного животного из стада моего отца не было колтунов, и копыта их не нуждались в целебной мази.

Я с первого взгляда мог понять, нужно ли дважды срезать водоросли с плантаций, кормивших нас и наших животных, и обычно сам я и снимал большую часть урожая. Хотя порой и мои сестры могли прийти с подносами, чтобы отобрать сушиться те, что обладали особыми свойствами.

Это я ездил на рынок продавать яксовую шерсть прядильщикам и покупать те вещи, которыми мы сами не могли себя обеспечить. Рынок… я вздрогнул и опустил голову на руки, сложенные на коленях.

Я больше не мог уклоняться от встречи лицом к лицу с тем и преодоления в себе того, — что я должен был преодолеть. Так начну же с самого начала, то есть с моих сестер.

Мелора-Кура. Ее ум и руки действительно воплощали дух наших земель. Я привозил ей бирюзу, агаты и другие самоцветы, которые она могла бы использовать. Она сидела и смотрела на них порой целый день, а потом ее руки вдруг оживали, словно сами собой, и часто она продолжала смотреть только на камень, рисуя на пергаменте то, что она собиралась сделать. Украшения работы Куры очень ценились, так что даже торговцы из других мест делали ей заказы. Она никогда не входила в пору, и не думаю, чтобы она сожалела об этом, поскольку всю жизнь отдавала своему разуму и рукам, а не телу. Не для нее празднество избрания, которое так заботило мою младшую сестру Сиггуру-Меу этим днем и ночью.

Была ли Сиггура довольна, что переживает то, чего не было дано испытать Куре? То, что она Куре завидовала, я прекрасно знал. Слишком часто я отвозил кривобокие, странной формы сосуды ее работы, которые она объявляла истинными произведениями новейшего искусства, на рынок, где на них либо внимания не обращали, либо высмеивали. Но теперь ей не придется стараться угнаться за Курой — она выберет кого-то из тех, кто доказал свою доблесть (если еще не выбрала), и уедет, чтобы основать свое собственное хозяйство.

Рынок… Сколько же раз моя память пыталась убежать от этих воспоминаний, но я мрачно заставлял ее вернуться на этот путь. Там я всегда находил радушный прием. Там была Равинга, странствующая кукольница из Вапалы.

И там была Миеу… Моя рука потянулась было в пустоту, и в глазах моих встали слезы, и горло сдавило с такой болью, словно отец хлестнул меня кнутом по спине.

Котти — наши друзья, наши спутники, наше счастье. Они намного меньше диких песчаных котов, которых люди боятся не без причины, но они столь же горделивы, столь же независимы, как и императорский Голубой Леопард, истинный символ высшей власти.

Миеу выбрала меня на рынке в Мелоа. Она, наверное, совсем недавно покинула логово, которое подыскала ее мать-кошка, чтобы вывести котят, но в ней уже проявлялись гордость и разум ее народа. Она подошла ко мне как королева. Блестяще-белый, длинный мех ее украшали черные, как оникс, и рыжие, как агат, пятна. Бесценное сокровище, она сделала меня своим.

С той минуты мы были словно породнены кровью, как в песнях бардов, друзьями, которых ничто не разделяет. Она гордо лежала рядом с товаром, который я выставлял на продажу, точно так же, как разделяла со мной дома мою циновку и пищу. Это она…

Я поднял голову. Впервые я осознал то, о чем совсем забыл, и мысленно задержался на этом воспоминании. Да, именно Миеу привела меня тогда к Равинге, она тянула меня туда, она бежала передо мной, указывая путь к палатке кукольницы.

Равинги не было рядом с ее лотком. Там сидела девушка, которую я пару раз видел с ней. Очень стройная, с потоком волос, белых, как у всех вапаланцев, хотя кожа ее была темнее, чем у Равинги, словно она много времени провела в наших жарких землях.

Равинга стояла в стороне и гладила по голове одного из своих огромных вьючных яксов. Животное мычало и трясло головой. Равинга сразу же меня увидела и подозвала, посторонившись, поскольку я умел ухаживать за больными животными.

Казалось, его действительно что-то мучило. Я подумал, что, возможно, глубоко в его длинную шерсть ухитрился забраться солесос. Такие порой встречались возле плантаций водорослей, где бродили яксы. И животные очень страдали, поскольку избавиться от этих паразитов, которые вгрызались в их кожу, они сами не могли.

Я достал из поясной сумки гребень для расчесывания шерсти и начал разбирать пряди. Однако темно-зеленого слизня я не нашел — то, что я увидел, было скорее похоже на маленький мешочек, вплетенный в пряди шерсти. Я убрал гребень, достал нож и срезал эту штуку. Освобожденная из прядей шерсти, она открылась у меня в руке, и я с удивлением увидел… зуб.

Пустынные крысы — проклятие нашего народа. Их уничтожают везде, где только обнаружат. Я сам с детства многих из них убил, чтобы они не разоряли наши плантации. Так что я был уверен, что держу сейчас клык одной из этих тварей. Он был процарапан в некоторых местах, и эти царапины были залиты красной краской, но узора, ими образованного, я никогда прежде не видел.

Я услышал, как девушка зашипела. Но Равинга ударила меня по руке, выбив и кусочек кожи, и ее жутковатое содержимое. Они упали на землю. Затем она схватила два булыжника — плоские куски желтоватого камня, которые возникли в ее руках так быстро, что я и не понял, откуда они взялись, — и, постукивая ими по клыку, истолкла его в порошок. От него поднималось что-то похожее на ядовитый дымок. Когда она развела камни, на землю посыпалась мертвенно-белая пыль, которую она ногой втоптала в песок.

Сделав это, она посмотрела прямо на меня. Мне показалось, что в ее глазах читался вопрос. У меня тоже были вопросы, но я не мог произнести ни звука. Затем она сняла что-то блестящее со своего пояса.

— Нет! — протянула было руку девушка. Она хмурилась и смотрела на меня с явной неприязнью.

— Да! — возразила ей Равинга. Она подошла ко мне, и я заметил у нее в руке подвеску на цепочке. Повинуясь ее жесту, я наклонил голову, она надела цепочку мне на шею, и, посмотрев вниз, я увидел у себя на груди прекрасно выполненную маску песчаного кота, сделанную из старинного червонного золота, которое сейчас редко встречается. Я знал прекрасные работы Куры и был уверен, что мою сестру в мастерстве не превзойти никому. Но в этой подвеске было что-то такое, чего я никогда прежде не видел. Желтые камни, изображающие глаза, казались живыми.

— Это тебе, — сказала Равинга. Затем произнесла какие-то слова, которых я не понял. Потом, снова заговорив на обычном языке, добавила: — Только тебе. Это ключ к тому, для чего он предназначен. Постарайся, чтобы он не ушел от тебя.

Когда я возразил было, что эта вещь стоит целое состояние, она покачала головой.

— Она идет, куда хочет. Теперь она твоя — я так думаю. — Она чуть нахмурилась. — Нет, не мне говорить о судьбе других. Бери ее, Хинккель и сам узнай.

Мне еще раз повезло в тот день — я купил замечательный кусок бирюзы, который наверняка порадует Куру, и вернулся домой с подвеской на груди и тихо мурлыкающей Миеу на спине моего вьючного якса.

Однако я быстро осознал, что ошибался, считая неожиданный подарок Равинги счастливой приметой. Это я понял вскоре после возвращения на скальный остров, принадлежавший моему Дому. Лучше путешествовать ночью, а не под беспощадными лучами солнца, потому я миновал последнюю каменную статую сторожевого кота на рассвете, и тогда увидел направляющихся ко мне Куру и брата. Я еле волочил ноги.

Встрече с Курой я не удивился, поскольку моей сестре всегда не терпелось узнать, как продаются ее изделия и какие материалы я ей купил. Однако то, что и Каликку снизошел до меня, было настоящей неожиданностью.

Как обычно, он сражался со своим ориксеном, Каликку грубо управлялся со своими скакунами, и по большей части они были такими злыми, что никто другой из всей семьи и близко к ним не подходил. Он всегда чувствовал себя обделенным, поскольку дни, когда один клан открыто шел войной на другой, миновали, и ему оставалось лишь жадно слушать рассказы отца о сражениях прошлого. Охота да преследование разбойников, что грабят караваны, — вот все, что ему довелось испытать, а разве станешь героем, когда проявить себя можно лишь в таких мелочах?

Я остановился, поджидая их. Они быстро подъехали. Каликку натянул повод так резко и жестоко, что его ориксен встал на дыбы, поднимая тучи песка. Миеу села и заворчала, глядя на моего брата весьма недружелюбно.

— Пешеброд! — Это было одним из самых безобидных прозвищ, какими награждал меня мой брат. — Поторопись! Работа… — Он не закончил. Наклонился вперед и уставился — не на меня, на подвеску у меня на шее.

Ориксен всхрапнул и дернулся в сторону, когда всадник направил его поближе ко мне.

— Где взял? — резко спросил мой брат. — Сколько отцовских денег ты за это выложил? Кура, — сказал он сестре, — может, он всю твою выручку на это истратил?

Он смотрел на меня с обычным вызовом, молча подзуживая меня ответить — словом или кулаком. И, как обычно, я не дал ему удовольствия избить меня — как случилось однажды, когда мы были совсем маленькими.

— Это подарок. — Мои руки, скрытые дорожным плащом, сами сжались в кулаки, но я заставил себя разжать их.

— Подарок! — презрительно рассмеялся брат. — Да кто тебе мог такое подарить! Хотя могу поспорить, что у тебя духу не хватило бы отнять его силой!

Кура тоже подъехала поближе. Заметив интерес в ее глазах, я снял подвеску и протянул ей. Она долго крутила ее в пальцах и ощупывала.

— Нет, — сказала она задумчиво, — это не дело рук Тупы (она имела в виду одного из лучших мастеров нашего народа). Слишком старинная да еще и… — она помолчала, затем добавила: — Лучшая работа, какую мне когда-либо приходилось видеть. Откуда она взялась, брат?

— Мне подарила ее Равинга, кукольница из Вапалы. Я с ней несколько раз встречался на рынке.

Моя сестра держала подвеску так, словно ласкала неровности металла и камня.

— Тогда откуда она ее взяла? Я пожал плечами.

— Этого я не знаю, но…

Закончить фразу мне не удалось, поскольку Каликку попытался схватить подвеску, но Кура успела увернуться.

— Это сокровище для воина, а не для того, кто выбрал жизнь слуги! — громко заявил он. — Она моя по праву!

— Нет. — Впервые я не дал запугать себя. Все ночные часы моего путешествия подвеска лежала у моего сердца. И с каждым шагом пути во мне росла уверенность, что она — действительно теперь часть меня. Я не понимал, что это предвещает и почему я ощущаю это именно так, но так и было.

— Нет? — Брат оскалил зубы, словно песчаный кот, увидевший перед собой жертву. — А кто тебе эта кукольница, что дарит тебе такие драгоценности, а ты их хранишь? Она — твоя женщина?

— Прекрати! — Кура редко повышала голос. Она всегда была так погружена в мысли о своей работе, что часто словно бы находилась в другом мире, а не среди нас. Она снова вложила в мою ладонь подвеску и цепочку.

— Если Хинккель говорит, что это подарок, значит, это так. Никто не принимает подарков без причины и не отдает их другим. Хинккель, я бы хотела еще раз посмотреть на нее и, может, сделать набросок, если позволишь.

— Всегда к твоим услугам, — ответил я.

У нас нет рабов — это для азенгирских варваров. Наши слуги свободны и могут уйти от хозяев, когда им заблагорассудится. Но обычно они, как каста, имеют свое собственное прочное положение и собственную гордость. То, что в доме своего отца я оказался слугой, случилось потому, что в его глазах я ничего не стоил как сын. С раннего детства мне не давались вещи, которые воин должен знать или уметь делать.

Силой я не мог равняться с братом, и мне не нравилось все, что составляло для него радость в жизни. Потому я похоронил боль в глубине души — я всегда знал, что отец презирает меня, — и находил утешение в другом. Я пас стада, я заботился о водорослевых плантациях, я всегда охотно отправлялся на рынок. Однако для моего отца я не был достоин унаследовать его имя. Верно, что я всегда был мечтателем. Мне очень хотелось воплощать в изделиях своих рук красоту, как это делала Кура, но неуклюжая охранная статуя песчаного кота, которую я вытесал из камня, была далека от шедевра, хотя я упрямо поставил ее возле своих дверей — точно так же, как отец и брат держали возле своих «боевые» знамена.

Поскольку промежуточного пути не было, я стал слугой и пытался найти в этом свою гордость, стараясь служить хорошо. Потому я и ответил сестре как слуга.

— Они мне понадобятся. — Она немного отъехала от меня, словно на мою сторону она встала только ради справедливости, и теперь мы снова вернулись к тем отношениям, что были между нами большую часть моей жизни. — Сиггура вошла в пору. У нас будет празднество избрания. Надо многое сделать. Барабанщики уже передали послания другим кланам.

Каликку рассмеялся.

— А тебе не завидно, Кура, — у нее будет праздник, приедет столько претендентов на ее руку? — Его тон был резок, как удар его кнута.

Она рассмеялась в ответ, но ее смех был искренним.

— Нет, не завидую. — Она подняла руки, вытянула их, позволяя выпасть поводьям хорошо вышколенного ориксена. — Ими я делаю то, что придает смысл моей жизни. Во мне нет зависти к Сиггуре.

Итак, я вернулся в самый разгар приготовлений. Не все наши женщины предназначены для брака. Некоторые так никогда и не входят в пору. Я не знаю, многие ли из них сожалеют об этом. Но я знал, что Сиггура сделает все, чтобы быть средоточием внимания на празднике, который будет продолжаться неделю или больше, пока она не назовет имя своего избранника.

Значит, спать мне нынче придется мало, вместо этого надо как можно скорее проверить припасы, раздать приказы остальным нашим слугам. Подвеску с котом я не надевал — не хотел вызывать сплетен. Я положил ее в маленький ларчик, где держал немногие вещи, бывшие для меня действительно ценными.

К моему удивлению, Миеу, вместо того чтобы следовать за мной по пятам, легла на страже у ларчика. Там она оставалась большую часть времени, которое ушло у нас на размещение гостей.

Сиггура выбрала украшения из тех, что развернула перед ней Кура — золотое ожерелье из головок котти с рубиновыми глазками, браслеты с тонкой эмалью и пояс из дымчатых агатовых бусин, — лучшее из запасов ее сестры, те драгоценности, которые ей всегда хотелось иметь. Специально под эти украшения были сшиты ее новые платья.

Я почти не видел ее, хотя и принес ей положенные поздравления. Она приняла мои слова с надменной миной женщины, которая добилась причитающегося ей по праву,

Прибывали гости — семьями и отдельными компаниями юношей, готовых показать себя. Появились люди, не видевшие ни одной битвы, даже схватки с разбойниками на торговом пути, и большую часть жизни проводившие в показах объезженных ориксенов, песнях и плясках, но носившие куполообразные воинские парики. И наша земля проснулась от тихого сна под рокот барабанов, свист флейт и пение арф.

Я до глубины души устал от всего этого за ночь до того, как Сиггура объявила свой выбор, когда праздник был в самом разгаре. К тому же мне довелось несколько раз услышать и презрительные замечания в свой адрес о том, какой я никчемный. Для меня не нашлось ни ярких одежд, ни украшений. Даже узел моих волос удерживало лишь простое серебряное кольцо. Но мне хватало ума не надевать подвеску, поскольку, увидев на мне такое сокровище, люди стали бы задавать вопросы.

Я устало добрел до своей хижины. Ее освещали отблески света, и я ожидал услышать радостное урчание Миеу, несмотря на громкое пение гостей снаружи. Она всегда приветствовала меня.

Но вместо этого до меня донеслось приглушенное ругательство, а затем крик такой боли, что я бросился в хижину. Там стоял мой брат. Он баюкал раненую правую руку, и я увидел, что кровь сочится из следов, оставленных явно клыками и когтями.

Он обернулся и увидел меня. Лицо у него было похоже на крысиную морду. Он поднес руку ко рту, слизывая кровь. Мой ларчик лежал на полу, и…

Послышалось жалобное поскуливание. Я упал на колени и потянулся к комочку белого окровавленного меха, боясь, что прикосновение мое причинит лишнюю боль ее искалеченному тельцу. Маленькая головка чуть приподнялась, и уже подернутые туманом смерти глаза посмотрели на меня. Под ее головой лежала подвеска.

Когда я обернулся, ладонь моя уже лежала на рукояти ножа. Каликку пятился к двери. Прежде чем я успел шевельнуться, он прошипел:

— Коттиубийца!

— Ты… — Слова, что я готов был бросить ему в лицо, застряли у меня в горле.

— Ты. Тут были только мы с тобой. И кому же поверит отец? — Он схватил здоровой рукой бутылку с полки рядом с дверью и швырнул в меня. Я не успел увернуться, и она попала мне в голову.

Тьма обрушилась на меня, и как долго это продолжалось, я не знал. Затем я пошевелился и почувствовал запах крепкого вина, которое мой отец запретил подавать на празднике, чтобы не провоцировать раздоров. У меня кружилась голова. Я с трудом встал на колени, опираясь на табурет, и, все еще цепляясь за него, медленно осмотрелся. Мой товарищ на протяжении чуть больше чем одного счастливого года лежал неподвижным комочком меха на полу.

Слезы словно смыли головокружение. Я поднял ее тело на руки.

Удар, а потом, возможно, отдача — я ощутил, как мои губы растягиваются, обнажая в оскале зубы. Моя туника была вся пропитана вином, и я сорвал ее, потому что от этого запаха голова начинала кружиться еще сильнее. Отшвырнув прочь мокрую одежду, я снова обрел способность думать. И понял, что произошло, так же ясно, как сотни раз слышанную балладу.

Убийство котти карается смертью. И, несмотря на знаменитую жестокость моего брата по отношению к животным, поверят ему не мне. Все так просто — я был пьян, от меня же несет тем самым крепким вином, которое сводит мужчин с ума. Я был пьян и убил! Интересно, Каликку уже рассказал свою версию событий?

Или, возможно, он расскажет ее, только если я открыто обвиню его. Но все это я узнаю потом. А пока у меня есть другое дело.

Я прижал к себе Миеу. Подвеска словно вплелась в ее свалявшийся мех. Я выпутал ее и чуть было не отшвырнул прочь из-за того несчастья, которое она принесла нам. Но как только я взял ее в руку, я не смог разжать пальцев. Вместо этого я надел цепочку на шею.

Миеу я бережно завернул в зеленый шарф, протканный медной нитью, — причудливая вещь, купленная мной из-за красивого цвета в тот самый день, когда Миеу выбрала меня. Затем я вынес ее под звездное небо, шепотом разговаривая с ее духом, хотя он, наверное, уже давно покинул ее. Затем я положил ее так, как она всегда сворачивалась во сне — клубочком, — и сложил над ней пирамиду из камней, какие мы воздвигаем над пушистыми существами, удостоившими нас своей дружбы.

Затем я взобрался на крышу хижины и вкусил ненависть, и она была горячей и жгучей, и я пытался думать о том, как мне теперь жить с таким грузом в душе. Внизу разъезжались гости, и одиночество, которого я так жаждал, чтобы привести в порядок свои мысли, было уже недалеко. Я смотрел на звезды и пытался слиться с тем, кто превыше любого из нас…

2

Утро пришло вместе с поднимающимся свирепым ветром. Я издалека услышал предупреждающий грохот сигнального барабана, который всегда говорил о приближении бури, вздымающей песок с такой силой, что он сдирает плоть с костей и любой, кого она застанет без какого-либо укрытия, обречен на погибель.

Ниже дома моего отца высокий сторожевой кот, высеченный из скалы, на которой мы жили, задрожал в ответ. Я очнулся от своих мыслей, от жалости к себе самому, если именно она охватила меня, и поспешил заняться своими обязанностями: надо было получше укрыть наше добро. К этому присоединился даже мой отец, и Кура, которая по-особенному чувствовала животных и могла успокоить и заставить слушаться себя и упрямых ориксенов, и обезумевших от страха яксов, тоже была среди прочих, кого подняла общая необходимость.

За работой я забыл обо всем, кроме того, что необходимо было сделать прямо сейчас, и облегченно вздохнул, когда ко второму барабанному сигналу все было в безопасности.

Я все это время не приближался к Каликку, а он — ко мне. Поскольку отец пока не призвал меня пред свои гневные очи, то можно было верить, что мой брат еще не осуществил свою угрозу. Но не что он будет молчать и впредь.

Бури капризны. Часто все наши усилия оказываются излишними, если поднятый вихрем песок вдруг меняет направление. Но никогда нельзя быть уверенным, что буря пройдет мимо. И потому мы сидим в укрытии и ждем. Мы стараемся стать едиными с духом всего, что нас окружает, стать частью скального острова, поддерживающего наши дома и поселения, частью коварного песка между островами. У каждого есть свое место в едином целом, камень и человек, ветер и песок — разве все мы не часть нашего мира? Буря может затянуться в самом худшем случае на несколько дней, а мы в наших крепких домах глотаем песчинки, попадающие в нашу воду, перетираем их зубами, когда едим вяленое мясо или водорослевые лепешки. Песок заставляет глаза слезиться, покрывает грязным слоем тело, набивается в волосы, тяготит своим весом. Но мы рано учимся терпеливо ждать, пока жестокий дух нашей земли не утихомирится.

В этот день наше ожидание было недолгим, поскольку мы услышали резкий сигнал далекого барабана, говорившего о том, что на сей раз буря выбрала своей жертвой не нас. Все это время я сидел, сжав подвеску в руке, пытаясь понять, почему Равинга дала мне вещь, принесшую с собой столько горя.

Казалось, она была благодарна мне, когда я нашел в шерсти ее верного вьючного якса тот отвратительный амулет. Но ее слова были загадочны, по крайней мере для меня. Действительно ли я не только неуклюж с оружием, отвергая все, что приличествует сыну моего отца, но еще и плохо и медленно соображаю при торговле?

Что дает мне спокойствие и удовлетворение? Мне хорошо, когда я с любопытством размышляю о том, что лежит вокруг меня, у меня радостно бьется сердце, когда я слышу эхо своей песни, следуя за стадами, мне нравится изучать разные цвета водорослей, различая оттенки переходов, смотреть на работу Куры и искать для нее в пустыне или покупать у торговцев камни, которые ложатся в придуманный ею узор. Она сама не раз говорила, что я словно смотрю ее глазами, когда еду торговать, так часто удавалось мне находить именно то, что ей нужно. Это было самой моей сутью — как и дружба с животными и с Миеу…

Мысли замкнули круг, и снова передо мной было то, что навек впечаталось в мою память, как выжженное клеймо. Я почти видел Миеу — лежит на спинке, все четыре лапки подняты, глаза поддразнивают меня, приглашая поиграть… я снова ощущал мягкое, ласковое прикосновение ее язычка к тыльной стороне руки…

Однако на сей раз мне недолго пришлось переживать горе в одиночестве. В дверь моей хижины нетерпеливо постучали, и один из пастухов сказал, что отец желает меня видеть немедленно.

Меня мгновенно пробрал холод — как будто солнце вдруг исчезло с небосклона. Вот Каликку и сделал то, что собирался. Но медлить я не стал. Я подошел к высокому боевому стягу моего отца, который уже установили на место. Там я вынул из ножен свой нож и положил его на оружейную стойку. Нож моего брата уже лежал там, и темные рубины на его рукояти казались мне каплями пролитой им крови. Там же лежал и кинжал Куры с затейливым бирюзовым узором — она больше всех камней любила бирюзу. Присутствия брата я ожидал, но то, что вызвали Куру… разве что она как член Дома должна выслушать приговор такому преступнику, каким назовут меня.

Я коротко свистнул, в ответ мне послышался более низкий свист моего отца, и я вошел. Он сидел на табурете из костей песчаного кота, что говорило о его охотничьем искусстве, и табурет этот был покрыт, как и пол его комнаты, шкурами этих могучих хищников.

Каликку сидел по правую его руку, сестра — по левую, но я больше внимания уделил лицу отца, поскольку только по нему я мог понять, осужден ли я заранее. Но оно не было мрачно-хмурым, на нем читалась лишь обычная неприязнь, к которой я уже привык за долгие годы.

— Хинккель, наши гости говорили слова, которые мне не понравились. Большинство шепталось за моей спиной, но некоторые и открыто. Тебе уже двадцать полных лет, и уже пять лет как ты убираешь волосы в прическу мужчины. Но ты еще не прошел соло…

— Давайте назовем его вечно неиспытанным мальчишкой и покончим с этим! — вмешался мой брат. — В нем нет мужества, как всем известно! — Он пристально посмотрел на меня, как если бы подначивал оспорить его приговор.

Но не ему было решать, кем меня звать, — мой отец по-прежнему был главой этого Дома. И обратился я к нему:

— Господин мой, никто никогда прежде не обсуждал это со мной, и не мне об этом заговаривать.

Я не мог отделаться от мысли о том, как мы могли бы жить, будь отношения между отцом и сыном проще. Мой брат прошел соло четыре года назад, Кура — три. Каждый раз это служило поводом для пира и радости, как для Сиггуры позавчера. Их отвозили в неизвестное место с завязанными глазами на расстояние ночи пути, сопровождали их отец и большая часть нашей родни и множество челяди. Когда они достигали никому не известного и необитаемого скального острова, отец поднимал руку и наносил почетный удар, который лишал чувств того, кто должен был доказать свое умение выживать, чтобы потом вернуться домой с честью. Так был оставлен с оружием и скудным запасом еды Каликку, а затем и Кура.

Они вернулись с победой, доказав, что их Дух поддерживает их, они стали полноправными мужчиной и женщиной, взрослыми, имевшими право выбирать в жизни свой путь. Так происходило со всей нашей молодежью. Если кто-то не проходил соло, его всю оставшуюся жизнь считали ребенком, мало стоящим в глазах остальных, и к мнению его никогда не прислушивались.

Однако именно глава Дома назначал время соло, и мой отец прежде никогда не говорил со мной об этом. Я думал, это еще один способ выразить его холодность ко мне.

— Ты пройдешь соло, Хинккель. Хотя, — он помолчал, осматривая меня с головы до ног, — я не жду от тебя ничего. Ты всегда упрямо показываешь, что в тебе нет воинского духа. Даже оружие твое — меч ли это, копье ли? Ха, это пастушья праща и посох! Когда к тебе в руки попадает любое другое оружие мужчины, ты неуклюж точно так же, как твоя сестра со своими кривобокими горшками — надеюсь, она забудет о своем «искусстве» со своим избранником, Кулканом-ва-Кастерном. Да, ты отправишься в соло, но я не буду объявлять об этом Дому во избежание слухов. Не будет никакого праздника, где все смогут увидеть, чего тебе так прискорбно недостает. Ты можешь пройти соло — но это будет так, как я хочу, и так, как я это сделаю!

Я сглотнул и склонил голову. Даже сейчас он не смягчился. Он просто хотел убрать меня с глаз долой способом, который можно было счесть правильным, чтобы он мог потом сказать себе, что выполнил свой долг, как бы это ни было ему неприятно. Их здесь было трое кроме меня — но в отцовском доме я был одинок.

Предупрежденный, я вернулся к себе и стал собираться — взял плащ, защищающий от песка, ботинки, широкополую шляпу от солнца. Когда я поднял ее, на землю упал клочок шерсти, оставшийся в ней после линьки Миеу, — когда она была маленькой, она любила спать в моей шляпе. Я взял флягу и мешочек водорослевых лепешек, моток веревки и еще кое-какие вещи, которые дозволял обычай. Последнее, что я сделал перед тем, как лечь и проспать остаток дня, — собрал шерстку Миеу и вплел ее в цепочку подвески, а затем снова надел ее на шею. Это стало символом боли, которая всегда будет со мной.

Я думал, что не смогу уснуть, но усталость одолела меня, и я погрузился во тьму. Может быть, мне что-то снилось, но я не запомнил. Но, проснувшись, я обнаружил, что плащ, которым я укрывался, перекручен, во рту пересохло, словно я боролся с каким-то внутренним демоном.

На мгновение забыв обо всем, я огляделся в поисках Миеу, которая всегда спала на моей циновке. Затем я вспомнил все и встал, чтобы облачиться в грубую дорожную одежду. Когда я застегивал верхнюю куртку, пришел один из пастухов с горшком густой похлебки и небольшим количеством сока, выжатого из водорослей.

Снова я удостоверился в том, как относится ко мне моя семья — принес еду не родич, а слуга. Но я привык к такому отношению, так что съел и выпил все, взял мешок с дозволенными припасами и снаряжением и пошел к дому отца.

Там по-прежнему были те же трое, и ни на одном лице я не увидел участия. Отец, как всегда в моем присутствии, натянул непроницаемую маску, сестра, наверное, думала о резных камнях, которые она так терпеливо обрабатывала, чтобы сделать из них самые замысловатые свои украшения. Только брат открыто показывал свои чувства, и отнюдь не те, что могли бы согреть мое сердце.

Отец щелкнул пальцами, я подошел к нему, и он натянул мне на голову капюшон, чтобы я ничего не видел. Наверное, это Каликку грубо подсадил меня в седло па-ориксена, который в стадах моего отца считался самым бесполезным. Кто-то дернул за повод, и животное подо мной вскрикнуло, чуть не застонало, словно его вынуждали сделать нечто непосильное.

Судя по звукам, вокруг нас больше никого не было — ни песен, ни грохота барабанов, чтобы пожелать мне удачи. Могло показаться, что я отщепенец, которого с соответствующими церемониями изгоняют из Дома — таким жалким меня считали.

Гнев, который впервые вспыхнул в моей груди при виде мертвой Миеу, превратился в ровное пламя. Весь наш народ знал эту потребность быть единым со своей родиной, с родней, но никому не было дела до моих желаний в момент моего жалкого отъезда в соло. Я цеплялся за свой гнев, потому что, если я не удержу его как щит, мне не хватит сил справиться с тем огромным ощущением потери, которое камнем лежало на моем сердце.

Каликку говорил, но не со мной и не о чем-либо, со мной связанном. Он, как всегда, старался привлечь внимание отца, завладеть им полностью и наслаждаться им. Он говорил о предстоящей охоте на песчаных котов, которую планировала молодежь, о поездке в город, чтобы посмотреть, а то и купить новое оружие из Фноссиса, о котором говорили, что на него пошел лучший металл, какого раньше никто не видел.

Наконец он добился ответа от отца. Но я не слышал голоса Куры, хотя ее пряный аромат я сейчас ощущал, несмотря на надвинутый мне на лицо капюшон.

Мы не останавливались ни для еды, ни для отдыха, а все ехали и ехали вперед. Я больше привык передвигаться пешком, когда отправлялся на рынок, и чувствовал, что весь задеревенел в седле. Не видя звезд над головой, я не мог понять, в каком направлении мы движемся.

Необитаемых скальных островов не могло быть много — мой народ всегда ищет новую землю, где можно было бы построить жилище. Именно эта забота занимает ум главы каждого Дома, поскольку хозяин мер и равновесия всегда с готовностью предстает перед внутренним взором даже самого твердого духом представителя нашего народа.

Когда ему кажется, что мы занимаем слишком много жизненного пространства, что нас слишком много для ресурсов страны, тогда начинается перепись. А это ритуал, которого боится даже мой отец. По приказу могут быть на десятую часть истреблены стада, даже людей предают мечу, чтобы другим было где жить. Такого не было уже много лет, но эта угроза всегда висела над нами.

У меня по дороге было много времени на размышления. Хотя я много раз ходил дорогами торговцев, отбивался от крыс, готовых опустошить каждый водоем с водорослями и сожрать все, что приходит туда кормиться, опытным путешественником я себя считать не мог. Я слышал рассказы тех, кто прошел то же самое испытание, и теперь мне казалось, что я из этих рассказов помню больше несчастий, чем побед.

Наш маленький отряд наконец остановился. Меня грубо стащили с седла и сдернули капюшон. Я едва успел увидеть, что звезды над головой меркнут, перед тем как удар настиг меня и я снова погрузился во мрак.

Я оказался в пекле, в топке вроде тех, что, судя по рассказам, образуются в горах Фноссиса, где для ковки металла используют внутренний жар земли. Изо всех сил я попытался освободиться от цепей, удерживавших меня в этой пытке, и открыл глаза.

Голова и плечи мои лежали в неглубокой скальной впадине, но остальное тело осталось снаружи, на самом солнцепеке. Я быстро заполз подальше в свое маленькое убежище. Голова болела, песок и скалы тошнотворно колебались перед глазами. Прикасаться к голове за правым ухом было больно. И эта боль окончательно привела меня в чувство, я вспомнил, кто я и почему я здесь.

Мой мешок лежал под прямыми солнечными лучами. Я наклонился вперед, чтобы схватить его и подтянуть к себе, когда что-то сверкающее попалось мне на глаза. Мои пальцы сомкнулись на браслете из полированной меди, с которой часто работала моя сестра. По широкой полосе шел узор из бирюзы, который повторяли искрящиеся желтые камни, обычно вставляемые в глазницы статуй сторожевых кошек.

Я взял подарок и повертел его в пальцах. Цвет и превосходная работа заставили бы гордиться им любого обладателя. Но меня бросило в озноб. Я решительно надел его над правым локтем, засучив рукав, чтобы увидеть, как он смотрится на коже. За такое украшение в городе дали бы несколько хорошо объезженных ориксенов. Это была вещь, на которую приятно смотреть, предмет гордости, но в нем скрывалось удручающее послание — я был уверен, что истолковал его верно, — так моя сестра прощалась со мной.

Неужели она была уверена, что я погибну? Может, и так. Но пока еще я был жив, и это новое упрямство в моей душе говорило мне, что я выживу, несмотря на любые дурные предзнаменования.

Потому я покрепче завязал мешок со своими припасами, закинул его на плечо и огляделся. Судя по углу падения солнечных лучей снаружи моей расщелины, близился вечер. Ночью же появятся звезды. Ни один из ходивших путями торговцев не забудет, как искать по ним путь. Я увижу, что надо мной, а затем тронусь в путь… и буду продолжать идти…

3

Наша страна красочна и живописна. Выщербленные скальные острова обнажают навстречу небу иззубренные клыки, словно песчаные коты лежат на спинах, подняв вверх когтистые лапы. Скалы не все заострены, некоторые имеют иные причудливые формы. Встречаются даже купола, как у домов, хотя их не касалась рука резчика. Другие похожи на странных зверей из древних сказаний. Ветра поют собственными голосами, иногда подражая звукам речи или песни, которых не понять никому.

Под солнцем в зените скалы сверкали оттенками драгоценных камней Куры. Даже с наступлением ночи их великолепие не совсем погасло, и песчаные волны начали мерцать серебром, переливаясь при малейшем движении песчинок. Этот мир — часть моей жизни, как и мельчайшие частицы камня, на котором мы строим свои дома.

Я вскарабкался на самую высокую точку острова, где меня оставили. Небо было еще исполосовано серовато-пурпурным и тускло-золотым, но уже начинали бледно светиться несколько звезд. Осмотрев свой остров, пытаясь как можно больше увидеть до темноты, я обнаружил, что место моей временной ссылки не так мало, как я думал. И то, что такое подходящее для застройки место до сих пор не заселено, казалось загадкой.

Запрокинув голову, я несколько раз глубоко вдохнул. На скалах можно учуять три особенных запаха, из которых два означают смерть, а третий, наоборот, обещает жизнь.

Два вида оспаривают главенство в мире моего собственного рода. Прежде всего — крысы. Хотя они и бегают стаями, родства они не признают и не испытывают привязанности даже к своим маткам. Куда более крупные, чем котти, они воплощают неутолимый голод, снабженный ногами, и свободу набивать вечно пустые утробы любой добычей.

Они могли бы прокормиться водорослями, но по тупости своей разоряют и загаживают водоемы, пока не отравляют их настолько, что могут пройти годы, пока те восстановятся после их набегов. Крысы могут быстро и глубоко зарываться под землю, чтобы прятаться от солнца, и вылезают наружу только тогда, когда самые жаркие часы уже прошли — чтобы убивать и жрать, убивать и жрать. Если они не находят другой добычи, то бросаются друг на друга, даже детеныши на собственную матку или матка на свое потомство. В них нет ничего, кроме зла, а их вонь вызывает тошноту у тех, кто с ними сталкивается.

Наши яксы благодаря своей густой шерсти могут выдержать нападение небольшой стаи, но если крыс будет много, они мигом задавят тех числом, подобно буре, которая может в один миг похоронить в песке все живое. А ориксены, сами по себе свирепые бойцы, если их рога не подрезать, становятся для крыс легкой добычей.

У крыс два врага — мы и песчаные коты. У нас есть давно выработанные стратегии, мечи, копья, ядра для пращи, охотничьи ножи, посохи — но крысы загрызли насмерть многих несчастных, от которых остались одни кости.

Песчаные коты, которых мы также опасаемся (отправиться на охоту за этим зверем и вернуться домой с трофеем в виде клыка или шкуры — это испытание на храбрость для мужчины и предмет гордости для его семьи и всей родни), владеют не только хитрой и искусной тактикой боя, но и когтями и клыками, которые они с блеском используют. Как и яксы, они покрыты густым мехом, который защищает их от всех, кроме самых удачно пришедшихся и сильных укусов. Возможно, их присутствие то здесь то там ограничивает смертоносные набеги крыс, которые всегда дерутся до конца и не отступают, поскольку их нутро постоянно терзает голод.

Коты тоже имеют свой запах — мускусный, но не отталкивающий, и еще более резким запахом они метят границы своих охотничьих угодий. Они не собираются большими стаями, и на одном острове может жить лишь одна пара. У них всегда рождается только один котенок, который, повзрослев, уходит искать себе свое место. Самцы дерутся за территорию и самок, и проигравший часто становится опасным бродягой.

Этим вечером я не учуял ни крысиного зловония, ни кошачьих следов, но зато обнаружил третий запах — тот, который и надеялся встретить. Тот, что означал для меня жизнь. Пруды с водорослями и были жизнью для моей расы. Именно от этих растений зависит наше пропитание. Мы получаем пишу и от наших стад, но сами животные тоже кормятся водорослями. Единственное растение, которое выживает, кроме водорослей, на нашей солоноватой почве, — угольная дыня, которую надо срезать вовремя, или она становится малосъедобной.

Если бы на островке, где я стоял, был водоем с водорослями, я мог бы найти здесь и диких яксов, и запастись вяленым мясом для дальнейшего путешествия.

Но путешествия куда? Я смотрел на звезды, которые неуклонно разгорались все ярче. Каждый из тех, кто ходил торговыми путями, знаком с этими светлыми точками, указывающими нам путь. Однако мы не уходим на большие расстояния, будучи слишком привязаны к своей земле и домам, чтобы рисковать в дальних странствиях. Я знал расположение в небе тех звезд, которые указывали мне дорогу от родной скалы к рынку в Мелоа и обратно. Оттуда, где я стоял, их не было видно, да я и не ожидал этого.

Конечно, соло не имело бы никакого смысла, если бы испытуемых оставляли там, где они сумели бы легко найти обратную дорогу. Но были и другие указатели, один из которых я мог бы встретить, будь судьба ко мне благосклонна.

Среди нашего народа тот, кому неожиданно крупно повезло, или кто избавился от серьезной опасности, или желает почтить предка, заказывает вырезать изображение котти в несколько раз больше натуральной величины и ставит его у какой-нибудь известной дороги. В глазницы им вставляют драгоценные камни, сверкающие на солнце, или с этой же целью на них надевают ошейник с самоцветами. Многие большие дороги уставлены такими часовыми по всей длине, но даже не слишком известные пути отмечает по крайней мере один в какой-нибудь важной точке.

Вот бы мне увидеть хоть одну такую статую — я вздохнул: прочной веры в свою удачу во мне не осталось.

Мои глаза достаточно приспособились к темноте. Лучше всего, решил я, обойти остров по краю, пока не увижу, насколько он велик и где…

В то же мгновение я почувствовал дуновение воздуха, как иногда бывает вечерами, и оно принесло мне запах водорослей! Никакого намека на то, что это отравленный заброшенный водоем. Камни под ногами были острыми и неровными, поэтому передвигался я медленно, не зная, когда под ногу попадется предательская трещина. Вывих или перелом ноги положит конец не только этому путешествию, но и мне самому.

Я шел на запах, тревожно ловя малейший намек на крысиную вонь или резкий запах кошачьей метки. Но пока ощущал я только благотворное дыхание растений.

Наконец я добрался до края спуска и, хотя внизу была тьма, понял, что нашел водоем, причем немаленький, что еще больше озадачило меня. Почему остров до сих пор не заселен или не захвачен крысами?

Я нашел подходящую с виду пещеру, снял с плеча мешок и спрятал его, прежде чем спускаться к водоему. Хотя я не был искусен с мечом или копьем, двумя видами оружия я владел отлично, поскольку постоянно упражнялся с ними, когда пас стада. Даже мой брат никогда не вызывал меня на состязание на пращах — он заявлял, что это оружие не для воина, а для слуги. Пращу я взял с собой, как и крепкий пастуший посох, из концов которого при повороте кисти высовывались лезвия в половину его длины. Перед спуском я свободнее устроил нож в ножнах и пополз вниз, отыскивая опоры для рук и ног. Я проделал так осторожно только часть пути, а потом вдруг оступился и заскользил вниз, больно ушибаясь о камни.

Водоросли в темноте бледно светятся, причем некоторые разновидности ярче других, так что я разглядел, что нахожусь недалеко от водоема. Но, словно мое падение послужило сигналом, неподалеку от меня внизу что-то забурлило, загорелись красные глазки, клыки в разинутых пастях тускло блеснули зеленоватым. Они пронзительно заверещали, и от вони их тел и дыхания меня чуть не вывернуло.

Я был не настолько глуп, чтобы не приготовиться к такому развитию событий. Посох, висевший у меня за спиной, словно сам прыгнул мне в руку и ощетинился лезвиями.

Прижавшись спиной к скале, я взмахнул посохом, и две крысы, перехваченные в прыжке, покатились по земле. Стая сразу же набросилась на упавших, но я был занят теми, кто нападал на меня. Для пращи места не хватало, так что приходилось ограничиваться посохом, но и им я владел хорошо.

Я отбросил еще двоих и сам зарычал, когда мой посох ухватила зубами одна из тварей, раза в полтора крупнее остальных. Ее красные глаза обещали мне месть. Я отпустил посох, выхватывая нож. Им я тоже неплохо владел. Не в первый раз я сталкивался с яростью крысиной стаи, но никогда я не был один. Прежде, защищая стада, я подавал сигнал и был уверен, что ко мне быстро подоспеет помощь, а яксы, прекрасно знавшие своих давних врагов, пускали в ход рога и острые копыта. Внезапно я ощутил резкую боль в бедре, словно меня ранил меч. Я в ответ ударил ножом. Мне повезло — я нашел себе место в расщелине скалы, где крысы могли приближаться ко мне только по двое, и с этим я справлялся. Но я оставался в одиночестве, а моих врагов было куда больше, чем я мог сосчитать, они вертелись вокруг, двигались очень быстро, что им всегда было присуще. Пока я сражался с двумя крысами, еще одна перепрыгнула через них, целясь мне в горло. Я вскинул руку, и ее прыжок сам насадил ее на мой нож. Я пошатнулся, и рука онемела от силы удара, но я успел ощутить, как треснула под ножом крысиная кость.

Напавшая тварь с пронзительным визгом свалилась мне под ноги, тем самым сорвав атаку двум крысам, которых я удерживал на расстоянии.

Суматоха сражения не давала остальной стае добраться до меня. Я ободрал плечи о камень, дыхание становилось тяжелым. Передышка протянется не больше мгновения, а потом они снова насядут на меня. Несмотря на всю силу и навыки, которые я получил, будучи пастухом и путешественником, я понимал, что не выдержу следующей же решительной атаки.

Да, я боялся, но меня раздражало, что мне придется погибнуть, став пищей для этих тварей. Я заберу с собой стольких, сколько смогу, или скормлю их же сородичам. Мой посох лежал неподалеку, но три сцепившиеся между собой крысы преграждали мне путь, и добраться до него я не мог.

И тут стая вдруг снова заволновалась. В таком освещении они казались всего лишь черными тенями с тлеющими угольями глаз. Я подобрался, ожидая очередного, последнего нападения, которого мне не пережить.

Но они отступали! Я не верил себе — хотя эти крысы не отличались сообразительностью, мне показалось, что они уходят, чтобы посоветоваться, как лучше до меня добраться без больших потерь для их стаи.

Но все больше голов поднималось к небу, а вовсе не ко мне. Затем раздался одинокий пронзительный визг, потом его подхватили другой и третий. Три крысы передо мной все еще дрались. Одну совсем затоптали, а две другие вцепились друг другу в горло за право сожрать ее. Только они одни не вели себя так же странно, как прочая стая.

Снова раздался визг. Мне показалось, что это не призыв к бою, а предупреждение. Я поймал себя на том, что тоже смотрю в небо, прислушиваюсь, пытаюсь уловить что-то кроме вони стаи. Налетел порыв ветра, и я понял, что так насторожило моих врагов. Мы, часть этой земли, живущие близко к ней, готовы улавливать ее перемены.

Надвигалась буря. Я не слышал ни предупреждающего грохота барабана, ни дальней дрожи, которая передавалась статуям сторожевых котов вдоль дорог. Но в самом воздухе было что-то, от чего покалывало кожу по всему телу.

Стая, верещащая теперь в один голос, убралась с глаз долой. Даже одна из тех, что сцепились у меня под ногами, вырвалась на свободу и, прихрамывая, побежала следом за стаей. Они искали укрытие, как и следовало всему живому в предчувствии надвигающейся бури — в том числе и мне.

Я перепрыгнул через два крысиных тела, сцепившихся на песке, и осмотрел берег водоема. Такие бури могут длиться по нескольку дней, и мне стоило пополнить свои скудные припасы. Я протянул руку и схватил столько водорослей, сколько мог, запихивая их за пазуху своей куртки, поскольку больше мне не в чем было их спрятать. Я позволил себе схватить только три таких горсти — больше медлить было нельзя.

По склону, по которому я так просто спустился, взбираться, как и следовало ожидать, было куда труднее. Но я заставил себя не суетиться, чтобы опять не свалиться вниз, где я не смогу найти укрытие от песчаной бури.

Задыхаясь от усилий, я добрался до пещерки, где оставил свои пожитки. Спрятав влажную массу принесенных с собой водорослей в каменную нишу, я стал сооружать из своего плаща временное укрытие, как обычно делают путешественники. Пещерка была маленькой, но мне повезло, что нашлось хоть такое убежище.

Я сделал укрытие из плаща, расклинил его посохом, как мог, и залез внутрь, свернувшись клубком. Взял горстку водорослей, чтобы их пососать, и стал ждать первый удар бури.

Он не промедлил. И был он таким сильным, что все мои приготовления ничего не значили перед его яростью. Буря била и била по моему укрытию не переставая, песок и мелкий щебень добрались до меня. Кожу с меня словно сдирало теркой. Я оглох и ослеп. Мне пришлось обернуть голову шарфом, чтобы не потерять глаза. Когда меня одолел голод, наверное, такой же злой, как тот, что терзал утробу крыс, я попытался проглотить немного водорослей, лишь для того, чтобы ощутить вкус песка, который проникал сквозь мою жалкую защиту и покрывал собой все.

Когда становишься пленником бури, теряешь ощущение времени. Я, наверное, заснул, потому что мне привиделось, будто я дерусь с песчаным котом. Я чувствовал удары его когтей, шершавость его языка. Он играл со мной, как котти с виноградным жуком. Ни спасения, ни смерти не было — только тьма. И я благодарно погрузился в нее, поскольку никаких сил для борьбы у меня не осталось. Но даже во тьме рев бури оглушал меня, и успокоения не было. Неужели так окончились все мои попытки заслужить уважение в глазах родни? Нет, что-то во мне противилось такому исходу. Какая-то часть меня перетерпела эту тьму и боль, упрямо цепляясь за жизнь.

4

Всему приходит конец, и, когда стих оглушающий вой ветра, я очнулся, вынырнув из тьмы лишь для того, чтобы снова погрузиться в забытье, которого так жаждало мое напряженное и измученное тело. За краткие мгновения перед тем, как заснуть, я успел осознать только то, что я каким-то образом пережил бурю, которая легко уничтожила бы целый караван.

Наверное, мне опять снился сон — конечно, не мог же я на самом деле участвовать в том, что мне показалось таким отчетливым и настоящим. Там была комната, освещенная лампами, горевшими янтарным светом, как глаза огромных котов, и я словно бы стоял перед судьей, который имел надо мной власть такую же, как и эти внушающие трепет хозяева пустыни.

Я почувствовал движение, и в освещенное пространство вошли две женщины, которых я знал, — это были Равинга-кукольница и ее ученица. В руках Равинга несла очень осторожно, словно великую драгоценность, куклу, подобных которой я никогда прежде не видел. Искусство, с каким ее создали, было таково, что кукла была неотличима от человека, только маленького размера. Я присмотрелся и увидел, что это действительно человек и что этот человек — я сам.

Она подошла еще на два шага, подняла куклу, и ее испытующий взгляд скользил то по ней, то по мне, словно она желала удостовериться в сходстве каждой детали. Затем она кивнула и заговорила.

Но буря, наверное, и правда отняла у меня слух, поскольку, хотя ее губы и шевелились, я не слышал ни слова, даже не понимал, со мной она говорит или со своей спутницей. Девушка тоже подошла, и мне было ясно, что делает она это неохотно и все это происходит против ее воли. Но все же она подошла. Она протянула руки раскрытыми ладонями вверх, и Равинга положила куклу, которая была мной, ей в руки. Девушка склонила голову и показала кончик языка. Она коснулась языком лица куклы три раза, пока губы Равинги шевелились, как если бы она пела или говорила. Затем, словно по щелчку пальцев, они, светильники и вообще все это исчезло. Я открыл глаза.

Сорвав шарф, которым обвязал лицо, я увидел, что лежу в темноте, и, когда попытался пошевелиться, почувствовал, что придавлен чем-то тяжелым. Я испугался. Меня с моей жалкой защитой могло засыпать огромной кучей песка, и тогда я оказался бы замурован в этой пещере.

Когда я попытался убрать посох, закреплявший плащ изнутри, я почувствовал какое-то скольжение, вес стал легче, и я заторопился, желая как можно скорее высвободиться из того, что могло оказаться моей могилой.

Я выбрался в ночь. Зловещих облаков клубящегося песка нигде не было видно. Звезды светили как чистые лампы. Дрожа, неуклюже я поднялся на ноги, чтобы оглядеться по сторонам. Я провел руками по лицу, чтобы стряхнуть запекшуюся коркой пыль, и моя поврежденная кожа отозвалась болью.

Водоем! Там я найду не только пищу и влагу, но, несомненно, и те водоросли, которые используют для лечения ран.

И тут я почувствовал, что я здесь не один. Однако я взял себя в руки и огляделся по сторонам. Я не видел ничего, кроме скалы и стекающего по ней ручейками мелкого песка, пересыпающегося через обрыв, под которым лежал водоем, как могла бы струиться вода. Подобного я, правда, еще не видел, поскольку текущая вода для нас кажется чудом, в которое едва верится, хотя я слышал, что в Вапале такое бывает.

У меня есть дар, которым я очень дорожу, но который никогда не производил впечатления на моего отца, — я чувствую, когда что-то не в порядке. Меня охватило как раз такое чувство, и оно потянуло меня не к пруду, куда так стремилось мое тело, а к краю скального склона, где и находился его источник.

В ощущении была боль, такая сильная, что я даже поморщился, несмотря на собственную ободранную кожу. Боль с привкусом страха.

Я брел, пошатываясь, опираясь на посох, стараясь избегать забитых песком впадин, в которых неосторожный может сломать ногу. Затем я остановился, ясно ощутив запах. Мускусный запах песчаного кота с привкусом крови и начинающегося заражения. Раненый зверь? Но как он мог пережить бурю? И песчаный кот…

Рассказы об их свирепости и хитрости — часть наших легенд. Мы с уважением относимся к каждому, кто смог убить песчаного кота. Насколько нам известно, мира между нами быть не может.

И все же боль тяготила мою душу. Если животное тяжело ранено и страдает — может, лучше прекратить его мучения? Мне приходилось резать глотки верно служившим мне яксам, когда я находил их бьющимися в агонии после нападения крыс. Ни одно живое существо не должно умирать такой медленной и мучительной смертью.

Я дошел до окончания впадины, в которой лежал пруд. Запах песчаного кота становился все сильнее, но я по-прежнему не видел следа животного. И вдруг послышалось низкое рычание. Я обернулся и увидел темный проем под скальной аркой.

Держа посох обеими руками перед собой, готовый опередить любой бросок, я стал красться вперед. Совершенно непроизвольно я заговорил, словно повинуясь какому-то инстинкту, о котором прежде не знал ничего.

— Я пришел с миром, могучий… с миром… Затем я начал тихонько мурлыкать себе под нос, как обычно делал, когда лечил раненых животных из своего стада. Я давно заметил, что это, кажется, их успокаивает.

В темноте что-то зашевелилось. Мерцание песка помогало моему ночному зрению. Во впадине лежало мохнатое тело, и запах гноящихся ран был отвратителен. К ощущению исходящей от зверя боли добавилась еще и угроза и даже вызов…

Я попытался упорядочить собственные мысли, подавить все страхи, которые вызывал в моей душе этот зверь, и опустился на колени перед входом в пещеру.

— Великий, я пришел с помощью…

У меня есть дар, которым я очень дорожу, но который никогда не производил впечатления на моего отца, — я чувствую, когда что-то не в порядке. Меня охватило как раз такое чувство, и оно потянуло меня не к пруду, куда так стремилось мое тело, а к краю скального склона, где и находился его источник.

В ощущении была боль, такая сильная, что я даже поморщился, несмотря на собственную ободранную кожу. Боль с привкусом страха.

Я брел, пошатываясь, опираясь на посох, стараясь избегать забитых песком впадин, в которых неосторожный может сломать ногу. Затем я остановился, ясно ощутив запах. Мускусный запах песчаного кота с привкусом крови и начинающегося заражения. Раненый зверь? Но как он мог пережить бурю? И песчаный кот…

Рассказы об их свирепости и хитрости — часть наших легенд. Мы с уважением относимся к каждому, кто смог убить песчаного кота. Насколько нам известно, мира между нами быть не может.

И все же боль тяготила мою душу. Если животное тяжело ранено и страдает — может, лучше прекратить его мучения? Мне приходилось резать глотки верно служившим мне яксам, когда я находил их бьющимися в агонии после нападения крыс. Ни одно живое существо не должно умирать такой медленной и мучительной смертью.

Я дошел до окончания впадины, в которой лежал пруд. Запах песчаного кота становился все сильнее, но я по-прежнему не видел следа животного. И вдруг послышалось низкое рычание. Я обернулся и увидел темный проем под скальной аркой.

Держа посох обеими руками перед собой, готовый опередить любой бросок, я стал красться вперед. Совершенно непроизвольно я заговорил, словно повинуясь какому-то инстинкту, о котором прежде не знал ничего.

— Я пришел с миром, могучий… с миром… Затем я начал тихонько мурлыкать себе под нос, как обычно делал, когда лечил раненых животных из своего стада. Я давно заметил, что это, кажется, их успокаивает.

В темноте что-то зашевелилось. Мерцание песка помогало моему ночному зрению. Во впадине лежало мохнатое тело, и запах гноящихся ран был отвратителен. К ощущению исходящей от зверя боли добавилась еще и угроза и даже вызов…

Я попытался упорядочить собственные мысли, подавить все страхи, которые вызывал в моей душе этот зверь, и опустился на колени перед входом в пещеру.

— Великий, я пришел с помощью…

Когда я наклонился, кошачья подвеска выпала из складок моей густо запорошенной песчаной пылью дорожной рубахи. Это испугало меня, поскольку она сверкала ярче, чем мерцающий песок. Я схватился было за нее — но жара она не испускала, просто горела все ярче и ярче.

Нарастающее рычание из темноты прекратилось. Боль я ощущал по-прежнему, но теперь появилось еще что-то, что я не мог определить. Я понимал только то, что если буду продвигаться вперед, то ни посох, ни нож мне не понадобятся. Потому я отложил посох и двинулся вперед.

Взгляд золотых круглых глаз встретился с моим.

— Великий, — медленно произнес я.

Затем я уловил еще один запах — крысиное зловоние, и моя рука наткнулась на обглоданную дочиста кость. Моя подвеска светила все ярче, и я увидел, что передо мной самец с покалеченной ладой. Та распухла, и от нее исходил гнилостный запах. Может, слишком поздно уже было предлагать ему какую-либо помощь, кроме чистой смерти, но я мог хотя бы попытаться, и что-то в глубине души говорило мне, что я должен это сделать.

Те самые водоросли, которые, как я надеялся, помогут моему ободранному лицу, — могут ли они вытянуть гной? По крайней мере, я мог принести ему воды и что-нибудь еще, что облегчит его страдания.

— Великий, я иду за тем, что тебе поможет. — Я говорил с ним, как с раненым котти. Если я боялся не меньше, чем он, то сейчас страх уходил.

Спуск к водоему был трудным. Мои израненные руки горели, когда я спустился к воде. Впервые я вспомнил о крысах, которые удрали, когда поднялась буря. Я прислушался, глубоко вдохнув, попытался уловить их запах. Но никаких признаков крыс не было. Тогда я подошел к пруду и погрузил руки глубоко в гущу водорослей. Тут было слишком темно, чтобы различить их по цвету и отделить одни растения от других, так что я просто набрал их, сколько смог, и с охапкой водорослей снова выбрался наверх и пошел к пещере.

Наверное, раненый зверь учуял, что именно я несу. Он заворчал было, но потом успокоился. Я осторожно выжал сок из нескольких горстей водорослей на камень, где он мог его слизывать, а затем занялся его ранами.

При свете вспыхнувшей снова подвески я увидел, к своему облегчению, что рана только одна. Осторожно двигаясь и снова мурлыча себе под нос, пытаясь показать, что хочу ему не зла, а только добра, я растер другие водоросли в кашицу и осторожно, чтобы не причинить неловким прикосновением боли, начал намазывать ее на рану.

Лапа дернулась, я увидел, как показались его страшные острые когти. Он поднял голову, оторвавшись от остатков водорослей, и снова уставился на меня круглыми немигающими глазами. Я не позволил себе так просто испугаться и закончил свою работу так аккуратно, как мог. Затем я уселся неподалеку, скрестив ноги, и жадно доел то, что осталось от запаса водорослей. Они слегка горчили, но я был уверен, что они не отличаются от тех видов, что мы выращиваем дома, в нашем водоеме, и их сок был для меня таким же приятным, как и их прикосновения — для моей кожи. Крысы не успели отравить водоем.

Песчаный кот покончил с водорослями. Здоровой лапой он подтолкнул изгрызенную кость, и я понял, что ему нужно больше еды, чем горстка растительности, но вяленого мяса у меня с собой не было. А самому разыскивать и убивать крыс — к такому испытанию я пока что не был готов, хотя и понимал, что его мне рано или поздно не избежать.

Я выбрался из пещеры, в которой нашел себе убежище мой странный новый товарищ. Тело мое ныло от усталости. Буря и все то, что мне пришлось пережить после нее, довели меня почти до изнеможения. На горизонте уже разгоралась заря. Я опустился на скалу. Мои пожитки остались там, где я их бросил, когда поспешил на беззвучную просьбу о помощи.

Но я все равно не мог покинуть на произвол судьбы это существо, которое одарило меня таким необычным доверием. Судя по моему прошлому опыту лечения животных, эта рана будет заживать довольно долго, если вообще заживет. Оставить его, беспомощного, не способного добыть себе еду, на поживу крысам, чье обоняние как всегда, когда они ищут добычу (а добычей для них становится любое живое существо), легко приведет их к цели вскоре после того, как они снова вылезут из своих безопасных нор… нет.

— Великий, —моя рука невольно потянулась к подвеске, — я должен уйти, но я вернусь. Клянусь в этом, — мои пальцы сомкнулись на кошачьей маске, — вот этой могущественной вещью.

И сказав это, я понял, что говорю правду. Откуда взялась эта подвеска, я не знал, но был уверен, что это не произведение Равинги. Кура сказала, что никогда не видела подобной работы, а моя сестра собирает образцы всех узоров и композиций, какие только встретит. И еще она сказала, что эта вещь старинная.

Я с трудом встал на ноги. При нынешнем своем состоянии мне понадобится немало времени, чтобы добраться до расщелины, в которой я нашел убежище и где остались мои вещи, а сделать это надо до того, как солнце поднимется достаточно, чтобы стать опасным. Я тяжело оперся на посох. За спиной у меня послышалось недовольное ворчание, и я оглянулся через плечо. Зверь не сводил с меня глаз. Они не светились так, как в темноте, но все равно подчиняли своей власти. Я снова заверил его:

— Великий, я вернусь.

Было похоже на то, что он понял мои слова. Он опустил огромную голову на здоровую лапу, моргнул и закрыл глаза.

И я с трудом двинулся к своему убежищу, по дороге пытаясь уловить крысиный запах. Скалы вокруг меня приобретали свой дневной цвет — желтый и красно-бурый, местами откосы были разлинованы слоями темно-красного между полосами тускло-желтого.

Красоту нашей земли путешественники называют суровой. Но мы с рождения ощущаем себя ее частью. Даже наша кожа загорает до бронзового цвета, совсем как эти оттенки красного или густокоричневого, и мы носим яркие одежды, так что нам кажется порой, что мы действительно высечены из того самого камня, на котором строим свои жилища. Когда мы одни, мы привыкли открывать свой разум и сердце земле, и небу, и всему, что лежит вокруг нас.

Я брел назад к своему лагерю, то и дело, останавливаясь и оглядываясь по сторонам, глубоко вдыхая воздух, сейчас уже совсем очистившийся от песчаной пыли. Однако, глядя на песок внизу, я не видел никаких признаков того, что здесь до меня побывал кто-нибудь из моего рода. И каменных статуй кошек, конечно, видно тоже не было;

Когда я добрался до своей расщелины, дневная жара уже началась. Мое затекшее, ноющее тело протестовало, когда я торопливо собирал свои нехитрые пожитки и связывал их веревкой.

Я подошел к краю спуска и посмотрел на ту часть пруда, которая располагалась под ним, затем решил изменить свои планы и идти по берегу, держась как можно ближе к влаге, вместо того чтобы оставаться на пропеченных солнцем высотах.

Хотя спуск стал жестоким испытанием для моего тела, я все же одолел его и почти сразу наткнулся на труп одной из крыс, которых я убил во время сражения. Возможно, угроза песчаной бури сохранила ее от желудков ее собственных собратьев. Она была почти целой. Вспомнив жест кота, которым он коснулся обглоданной кости, я задержался, чтобы разделать тушку, отделив от нее ноги и бока. Я обвязал их свободным концом веревки и добавил к своему грузу. На краю пруда я снова остановился и поел тех водорослей, которые определил как самые питательные. Потом я смогу собрать их и высушить в лепешки, чтобы, когда я снова двинусь в путь, у меня были свежие припасы. Когда я снова двинусь в путь…

На этой мысли я задержался в сомнениях. Благоразумие требовало уходить как можно скорее. Но что-то — возможно, врожденное упрямство, которое не давало мне стать таким сыном, какого хотел мой отец, — говорило мне, что, хочу я того или нет, прежде я должен завершить еще одно дело.

Люди говорят, что для нас нет врага страшнее песчаного кота. Они охотятся на наши стада и, как многие верят, на человека, если могут с ним справиться. Зубы, когти и шкуры их — предмет гордости наших охотников. Между нами — непреодолимая вражда. И все же сейчас я не мог бросить этого зверя на верную смерть.

Я помешал рукой водоросли и попытался разобраться со своими мыслями. При свете солнца подвеска утратила все сияние прошедшей ночи. Сейчас она казалась просто очень красивым украшением, может быть, немного странным. Я стал припоминать необычный сон — или видение, — которое пришло ко мне во время бури, Равингу и куклу, изображающую меня. Я поднял мокрую руку — не ко рту, к лицу, припоминая неохотные действия девушки.

Был ли это просто сон? Или что-то еще? Редко сны вспоминаются так отчетливо, как мой. Внезапно я понял, что, если пройду соло и буду волен идти своей дорогой, я отправлюсь искать кукольницу. Я хотел узнать больше, и не только о подвеске, которую носил на груди, но и о том, что она означала. А что в ней был какой-то смысл, я был уверен.

Наевшись как следует и отмечая, что солнце уже поднялось настолько, что мне просто необходимо спрятаться, я пошел вдоль берега пруда, держа посох наготове. Прямые лучи солнца могут и не удержать крыс от нападения на меня — они всегда слишком голодны.

Дорога вдоль пруда была ровнее, и я спокойно прошел до узнаваемого места, где я спускался за едой для кота. Я поднялся наверх и затем вытащил за веревку связку моих вещей.

Послышалось приглушенное ворчание. Кот поднял голову. Он чуть оскалился, показывая клыки — страшное оружие своего народа. Затем снова уронил голову на лапу, словно бы от слабости.

Я отвязал крысиное мясо и предложил ему. Он чуть приподнял голову и лизнул угощение. Какое-то мгновение я боялся, что он ослаб настолько, что уже не может даже есть, но, похоже, этот вкус взбодрил его, поскольку он придавил кусок мяса здоровой лапой и начал его рвать и глотать, казалось даже не жуя. Пока он расправлялся с едой, я порылся в своем скудном имуществе и вытащил маленький кожаный мешочек с яксовым жиром, перемешанным с целебными водорослями. Я растер его до мягкости и еще раз подошел к коту, снова мурлыча себе под нос.

— Великий, — он доел почти все мясо и начал вылизывать кость от ноги, — позволь мне заняться твоей раной.

Он оценивающе посмотрел на меня, затем действительно пошевелился, словно хорошо понял мои слова, и немного вытянул вперед свою раненую лапу. Так же осторожно, как и намазывал водорослевую кашицу, я снял засохшую корку. Я был уверен, что лапа стала уже не такой распухшей, как прошлой ночью, но я не мог рассчитывать, что все пойдет так же благополучно и дальше.

Теперь мне было хорошо видно, что это опасная рваная рана — почти как если бы кусок мяса был отделен от кости, и я полагал, что это крысиный укус. Проблема заключалась в том, что она, скорее всего, была заражена. Я мог лишь надеяться, что мои небольшие познания о ранах животных помогут мне.

Снова, осторожно, как мог, я покрыл воспаленную плоть мазью. Когда я закончил, кот склонил голову, принюхиваясь к ране, и я испугался, что сейчас он все слижет, почуяв запах жира. Но он не стал этого делать.

Тем временем я занялся устройством своего места для отдыха. Я завидовал своему соседу, устроившемуся в пещерке, поскольку мне пришлось делать навес из плаща, растянутого между двумя острыми камнями. Однако третий, более высокий, отбрасывал глубокую тень, в которой я пока что мог спрятаться.

Последним из моих приготовлений был поиск камней, пригодных для пращи. Я сложил их кучками в трех местах, где я мог укрыться, если крысы унюхают мой след и придут сюда.

Это отняло у меня последние силы, и я свернулся в своем тесном убежище, надеясь, что кот предупредит меня, если на нас нападут. Сейчас же дневная жара обрушилась на нас в полную силу, и, возможно, это было лучшей нашей защитой.

5

Как оказалось, не напрасно я набрал камней и сложил их в пределах досягаемости. Рычание кота, поднявшееся до рева, полного ярости и вызова, вырвало меня из тяжелого забытья. Сильно воняло крысами. Хотя солнце стояло еще высоко и скалы были раскалены, твари все же вышли на охоту.

Меня удивило, что они отважились выбраться наружу днем. Должно быть, они учуяли не только меня, но и кота и уловили запах его раны, так что решили, что он будет легкой добычей.

Я убил двух и ранил третью, которая, визжа, попятилась назад, волоча перебитую переднюю лапу. Как обычно, собственные сородичи набросились на раненых так же, как и на убитых. Но было и кое-что еще, удивившее меня даже в пылу сражения.

Стая кружилась вокруг подножия высокого отрога скалы, а на его вершине виднелась черная точка, которую я, несмотря на солнечный свет, в конце концов определил как еще одну крысу. Но она отличалась от прочих. На красном фоне скалы я разглядел ее голову — она была слишком большой и почти бесформенной.

Как раз когда я это хорошо рассмотрел, тварь подняла морду и завыла — совсем не так, как остальные, которые пронзительно визжали. Она стояла на задних лапах, и я видел, что она была по меньшей мере в два раза крупнее тех крыс, что суетились под скалой, и не менее страшной, чем они.

Словно по приказу, стая хлынула на нас. Но эта краткая пауза дала мне шанс воспользоваться пращой как можно удачнее. Еще две крысы были сбиты — одна вцепилась в собственный бок, куда ей попал мой камень, словно пыталась укусить то, что причинило ей такую боль. На сей раз остальные не набросились на упавших, так что и это небольшое преимущество было потеряно.

Я уже передвинулся так, чтобы прикрывать спиной пещеру, где кот рычал, пытаясь встать на ноги. Я сорвал плащ, растянутый между камнями, чтобы прикрывать меня от солнца, и раскрутил его, чтобы сбить первых крыс, которые прыгнут на меня.

Мгновением позже я метнул нож, ухватившись за отчаянную возможность того, что было лишь подозрением. Нож глубоко вошел — но не в тело одной из тех крыс, от которых я сейчас отбивался посохом, что и было лучшим возможным ответом на их атаки, а в шею той твари высоко на скале.

Ее странный вопль прервался, и я занялся остальными. Одна попыталась напасть сбоку, но кот, хоть и раненый, прихлопнул ее одним ударом когтистой лапы.

Нападение окончилось так же быстро, как и началось. Темные фигуры с испачканной зеленой слизью шкурами отступили. Они несколько задержались у подножия скалы, где стояла та большая тварь. Тело их вожака (когда у крысиной стаи были вожаки?) скатилось вниз и упало среди них.

Тогда оставшиеся снова стали вести себя как обычные крысы — набросились на труп и перегрызлись между собой за возможность урвать кусок свежей мертвечины. Однако затем я увидел что-то действительно странное. Те, которые первыми вонзили зубы в тело убитого сородича, внезапно отпрянули от него, в драке расчищая себе дорогу. Через мгновение они все разбежались прочь, быстро скрывшись среди нагромождения скал.

Остались трупы двух убитых возле пещеры крыс, и третья, с перебитым хребтом, пыталась уползти, отчаянно вереща от боли. А еще бесформенным кулем из шкуры и костей лежала та тварь, что наблюдала за боем сверху.

На мгновение я припал к земле там, где стоял, не смея поверить, что крысы так легко сдались. Я присматривался к каждой тени, уверенный, что по крайней мере несколько тварей затаились поблизости, готовые к прыжку, если я утрачу бдительность.

Но подобные хитрости были им чужды. Хотя они действительно могли смести всех людей и животных с любого острова, задавив их числом, они никогда не проявляли никаких признаков разума — только слепой ярости и голода, вынуждавших их нападать и грабить. Я посмотрел на кота. Его восприятие было куда острее моего. Мне очень хотелось иметь возможность поговорить с ним, узнать, что он думает об этом странном отступлении.

Он все еще ворчал, но его боевой клич стих. Затем он вытянул здоровую лапу, подгреб к себе поближе труп убитой им крысы и начал жадно его есть. В то, что он стал бы это делать в присутствии врага, я не верил. Так что под хруст перемалываемых костей я двинулся по раскаленному камню туда, где лежала крыса, которую я убил ножом.

На первый взгляд ее истерзанный труп ничем не отличался от других крысиных, что я видел на протяжении своей жизни, кроме разве что размеров — она была почти такой же большой, как песчаный кот. Но голова была совсем другой, как я заметил, перевернув концом посоха ее останки так, чтобы расправить их на окровавленном камне.

Череп был высоким, куполообразным. Хотя при падении тело было разбито вдребезги, среди лохмотьев шкуры виднелось что-то блестящее. Прикасаться к этому мне не хотелось, но мне нужно было достать мой нож, который, к моему удовлетворению, был воткнут туда, где шея переходит в плечо.

Блестел не клинок. Я опустился на колени и острием ножа выковырял предмет, который явно не мог быть частью тела ни одной крысы.

Он был весь вымазан в крови. Я выкатил его на камень. То, что я увидел, оказалось овалом обработанного металла, в центре которого был камень или, может быть, кусок другого металла тускло-черного цвета.

Судя по тому, откуда я выковырял его, он был врезан в лобную часть странного черепа. Конечно, тварь не могла сама себя так обременить. Я порылся в поясной сумке и пожертвовал кусочком сушеной водоросли, чтобы очистить эту штуку от крови, обращаясь с ней крайне осторожно.

Было в этой вещи что-то такое, что удерживало меня от прикосновения к ней, хотя теперь она и была очищена от крови и мозга, И мне вовсе не хотелось оставить ее при себе, даже упакованной в поясную сумку. Вместо этого я подцепил ее кончиком ножа и, вернувшись к пещере, положил на камень под лучи солнца, уже клонившегося к горизонту и ставшего поэтому менее опасным.

Кот перестал есть, посмотрел на предмет, который я оставил у него на виду, и снова заворчал.

— У нас тут какая-то загадка, великий, — сказал я. Хоть он и не мог меня понять, мне хотелось высказать свои мысли и, возможно, страхи вслух. — Та тварь, что погибла от моего ножа, носила это в черепе. Но сделано это кем-то другим, и крысе подобное не свойственно.

Я подумал об отцовском знамени вождя, что гордо стояло перед его домом. Да, верно, что мой народ любит подобные знаки отличия. Но так же верно, что на протяжении многих поколений никто не рассказывал историй о крысином вожаке, диктующем свою волю остальной стае. Каждая из крыс враг для остальных и всегда была врагом. То, что они держатся стаями, просто образ их жизни, не подразумевающий никакого сотрудничества между ними.

— Великий, зачем крыса может носить такое? Неужели они изменили свой образ жизни? Если так — то беда всем, кто живет в этой земле. Это…

Я осекся на полуслове. Я смотрел на предмет, вынутый мной из черепа убитой крысы. Центральный камень, черный и полированный, оправа, блестящая, как червонное золото, начали терять свой цвет, словно выгорая на солнце. И под его лучами весь предмет рассыпался, как фигурка из песка, которой на время придали форму, не способную продержаться долго.

Я разбирался в металле и неплохо понимал в камнях. Временами я смотрел, как работает Кура, создавая украшения, которыми гордился весь наш Дом. Но ничто из того, что я узнал от нее — а она всегда была готова рассказать о своей работе серьезному слушателю, — не предполагало, что существует материал, подобный тому, что рассыпался в пыль на моих глазах.

— Великий, — очень медленно проговорил я, и, хотя солнце все еще припекало, меня пробрала дрожь, — это злая вещь…

В этом я был уверен. Но что это за зло, и откуда оно пришло — кто знает? Явись я к императорскому двору с таким рассказом, кто поверит мне, если я не предоставлю никакого вещественного доказательства?

Кот снова заворчал. Он тоже неотрывно смотрел на щепотку праха. Я вскочил на ноги, схватил посох и отшвырнул остатки этой темной вещи от нас подальше. Затем, чтобы не предаваться бесцельным размышлениям, я начал разделывать крыс, не тронутых их сородичами. Я не люблю крысиное мясо, но есть что-то надо, и, когда я двинусь в путь, вяленое мясо мне пригодится.

В эту ночь я забрался на вершину скалы, под которой было устроено мое убежище, и попытался определить по звездам свое местоположение.

Я не мог ничего узнать, но постарался взять себя в руки, положил посох на колени, пытаясь отвлечься от всех тревог дня и открыть себя духу здешних мест, следуя обычаю моего народа. И на меня снизошло спокойствие, хотя часть меня так и осталась на страже.

Мы отогнали крыс, которые напали на нас днем — но, делая это, они шли против своей природы. Вероятно, они сделают еще одну попытку, на этот раз — как обычно для них, под покровом тьмы.

Хотя у меня и были все основания так предполагать, ночью на нас никто не напал. Я спустился со скалы и выложил на просушку шкуры убитых крыс. У меня не было ни времени, ни материалов для их выделки, но все же я отскреб их, как мог, и растянул на камнях, где солнце днем просушит их. Они пригодятся мне, чтобы латать ботинки.

Никакая обувь долго не проживет, если ходишь пешком по нашим землям. Поэтому все путники берут с собой несколько пар башмаков и крепкую кожу для их починки. Я по возможности залатал свои при помощи того, что у меня было, и каждый раз, поднимая голову, я видел блеск кошачьих глаз, внимательно следящих за мной.

Поэтому во время работы я разговаривал, хотя и без ответа. Но я облекал в слова свои мысли, обращаясь к коту как к очень старому и мудрому представителю собственного народа.

— В доме моего отца, великий, я последний из всей родни. Может, в час моего рождения на меня легло какое-то проклятие, и теперь моему отцу неприятно мое общество, а мой брат…

Гнев, который я похоронил глубоко внутри себя, начал было подниматься, но я не дал ему воли.

— Мой брат враг мне, хотя почему — я не знаю. Разве что потому, что я не хочу быть убийцей…

Неуместность сказанного задела меня, как если бы я скребнул ножом кожу. Кто я такой, чтобы говорить так с тем, кто сражался рядом со мной и убил ту самую тварь, чью шкуру я присвоил себе?

Я сел на корточки. Блеск песка, сверкание кошачьего медальона, висевшего на моей груди поверх одежды, разгоняли сумрак, хотя с множеством теней ничего нельзя было поделать, поскольку светильника у меня не было.

— Великий, как человеку узнать, кто он таков на самом деле? Я говорю, что не хочу отнимать жизнь, я могу положить зверю руку на голову и успокоить его. Но с тех пор, как я пришел сюда, я все убиваю и убиваю. Хотя ни один человек не может выстоять против крыс с пустыми руками, и, в конце концов, когда твоей собственной жизни угрожают, возьмешься за любое оружие…

Я повернулся и посмотрел прямо в эти немигающие глаза. Я знал, что кот — враг, который страшнее любой крысы, и что его следует убить, чтобы не быть убитым. Но в душе моей не было ни страха, ни желания поступать так, как на моем месте поступили бы отец, брат или любой другой воин.

Все это время во мне росла уверенность, что этот раненый воин чужого народа был значительнее, чем просто животное. Он представлялся мне все более загадочным, и мне хотелось эту загадку разрешить.

Наконец, отложив работу над шкурой, я пошел вниз к пруду, чтобы набрать еще водорослей и снова намазать лекарством раненую лапу. На сей раз он не стал ворчать, а сам вытянул ее, чтобы мне было удобнее ее обрабатывать, хотя я был уверен, что это движение причиняет ему боль. Когда я положил рядом с ним водоросли, чтобы он мог лизать их, я услышал звук, который с удивлением определил как довольное урчание.

Поощренный таким образом, я поднял руку и на мгновение положил ее ему на голову, ощутил мягкую густоту его меха, даже более плотного и длинного, чем у Миеу. Но вольничать дальше я не стал. Я прислонился к камню, чтобы съесть свою часть водорослей и смазать свою поврежденную кожу, которая тоже уже заживала.

Ночь пролетела быстро. Я оставался настороже, прислушиваясь ко всем звукам. В моей сумке лежали завернутые в одежду камни, которые я нашел, когда собирал снаряды для пращи. Там были два крупных куска бирюзы, которые заставили меня думать о Куре, хотя были они весьма низкого качества и моя сестра, без сомнений, не стала бы с ними работать. Были тут несколько кусков агата — я отобрал их из-за цвета, поскольку они были расчерчены четкими полосами оттенков здешних скал. Я видел, что искусный мастер сможет обработать их так, что получатся картины со скалами и песком.

Выставив это на продажу на рынке, можно купить себе еды. На рынке… собирался ли я вернуться в Мелоа, где меня знают? Слухи летят от острова к острову, от рынка к рынку. А у слуг моего отца есть языки. Я не сомневался, что наши дела уже давно стали предметом обсуждения для любопытных. О том, что меня отправили в соло таким жалким образом, будут судачить далеко от нашего дома задолго до того, как я сумею найти хоть один торговый путь. А если я доберусь до Мелоа, то от меня будут ждать, что я вернусь в отцовский дом.

Отцовский дом, в котором больше нет места для меня!

Но узы родства среди нас так крепки, что подобное представляется почти невозможным. При одной мысли об этом у меня перехватило дыхание. Где же тогда мое место?

Я перебирал собранные мной камни, перебрасывая их из руки в руку. Что я могу делать? Я умею хорошо управляться с животными и так объезжаю ориксенов, что даже мой отец считал подходящими для себя укрощенных мною скакунов. Может быть, это мой единственный дар.

В Мелоа я однажды видел дрессировщицу животных. Она была родом из Вапалы, ее отправили подыскать ориксенов хороших кровей для кого-то из ближнего окружения императора. На нее я смотрел с уважением и завистью — я сам мог бы занять такое место.

По нашим обычаям младшему сыну следует освоить какое-нибудь ремесло — или это принято в семьях, не происходящих от древней воинской крови. Могу ли я сам стать учеником какого-нибудь дрессировщика животных? Это означает, что мне придется покинуть все, что я знал до сих пор — даже эту землю, — поскольку такая возможность скорее представится в Вапале, чем в Кахулаве. Снова перехватило горло. Оставить… отвернуться от всего, что было частью меня… я… конечно, я могу найти и другой способ выжить…

Выжить. Если мне удастся пережить ближайшее будущее — а небольшая возможность все же существует, — то лучше думать о том, что окружает меня сейчас, а не гадать о будущем, как те женщины, что, по слухам, обладают даром предвидения.

Наконец рассвело и света стало достаточно, чтобы я мог осмотреть рану кота как следует. Опухоль спала. В двух местах рваная рана начала срастаться, как я заметил, снова накладывая на рану свежую мазь.

Я вышел из пещеры и встал, снова пытаясь приладить плащ в качестве навеса от солнца, когда услышал сзади угрожающее ворчание, каким коты предупреждают друг друга о появлении крыс, но издавал его не тот зверь, которого я выхаживал!

6

Я сдержался, не позволяя себе опрометчивых резких движений, поскольку знал, что они могут спровоцировать неожиданное нападение. С чего я вообще взял, что зверь, которого я выхаживал, — единственный из своего рода на моем островке? Всем прекрасно известно, что песчаные коты живут небольшими семьями.

Я двигался очень медленно, все время успокаивающе мурлыча себе под нос — точно так же, как в тот раз, когда я нашел раненого зверя.

На одном из самых высоких уступов, припав к скале, сидел другой песчаный кот. Теперь я слышал его рычание и видел, как напряжены его плечи и лапы — пришелец готов был в любой момент броситься на меня. Посох я только что вогнал в расщелину, закрепив на нем мой импровизированный навес. У меня оставался только нож, поскольку кот был слишком близко ко мне, чтобы я успел воспользоваться пращой.

Это была самка. Округлое тело, янтарного цвета спина с резко контрастирующими с ней белыми пятнами, густой белый мех между ушами и вдоль спины, вокруг морды и на брюхе. Она была великолепна. Ее хвост стоял прямо, как копье, а огромные глаза смотрели на меня. Она была лишь немногим меньше своего супруга.

Какое-то время, показавшееся мне бесконечно долгим, мы смотрели друг другу в глаза. Затем мои чувства достаточно обострились, чтобы почувствовать, как напряжение постепенно покидает ее. Если она и набросится, то не прямо сейчас.

Продолжая напевать и не отрывая от нее взгляда, я стал боком продвигаться в сторону, пока не сумел дотянуться до полосок крысиного мяса, которые я разложил, чтобы подвялить на солнце. Взяв несколько полосок, я медленно двинулся обратно к ней.

— Великая, — я старался говорить тихо и ровно, как мог, — я не желаю зла ни твоему супругу, ни тебе. Прими этот дар гостя.

Подавив все свое беспокойство, я подошел к самому подножию скалы, на которой она сидела, и положил там мясо, а потом снова отодвинулся. Она предупреждающе ворчала на меня, когда я приближался к ней, но так и не бросилась.

Пристально глядя на меня, она мягко спрыгнула вниз и обнюхала мое угощение. Довольно долго не решалась его взять, словно сомневалась в моих добрых намерениях и не доверяла поступкам. Затем, видимо убедившись в том, что я ей дал действительно мясо и ничего больше, она взяла зубами две полоски и одним прыжком оказалась рядом со своим самцом.

Когда тот обнюхал мясо и проглотил его, она, в свою очередь, исследовала его рану и лизнула кашицу, которой я ее замазал. Затем стала вылизывать мех между ушами у своего кота. Я снова услышал его рокочущее низкое урчание.

Во мне нарастало ощущение, что они каким-то образом общаются. Но когда я шагнул было к ним, кошка тут же вскочила на ноги и оскалила клыки, предупреждая, чтобы я не приближался.

Она была достаточно далеко от пути, которым я мог бы спуститься вниз к пруду за водорослями, а их надо было собрать побольше, сделать из них лепешки и высушить на солнце, как и мясо. Я чувствовал бы себя спокойнее, имея запасы пищи, а не рискуя, раз за разом спускаясь за ними вниз. Мы перебили далеко не всех здешних крыс, они знают, что мы здесь, и придут сюда снова. В этом я ничуть не сомневался.

Кошка следила за тем, как я спускаюсь вниз. Она не отходила от своего супруга. Но все равно я чувствовал себя так, как будто пытаюсь проскользнуть мимо рогатого ориксена или пройти мимо настороженной ловушки.

Я дважды спускался вниз и поднимался наверх, перетаскивая водоросли. Когда я во второй раз поднялся к своему импровизированному лагерю, я увидел, что кошка вытянулась возле супруга, но все равно не спускает с меня недоверчивого взгляда.

Я занялся лепешками, прежде отобрав те водоросли, которые понадобятся мне для лечения кота. Найдя широкий плоский камень, я разложил на нем добычу, оставив немного, чтобы съесть сегодня.

Когда я вылеплял последние лепешки, моя кошачья подвеска снова высвободилась из-за ворота рубахи. На камнях у входа в пещеру заплясал яркий блик, отразившийся от полированного металла.

Обе кошки подняли головы, наблюдая за игрой солнечного зайчика. Кошка издала какой-то звук, больше похожий на мяуканье, чем на ворчание. Теперь она сидела и смотрела на меня — точнее, на то, что я носил на груди и что породило этот отблеск.

Она встала. Я заставил себя остаться на месте, словно любые опасения были забыты. Огромные лапы, каждая из которых запросто могла содрать лицо с моего черепа, как бывало с некоторыми неосторожными охотниками, неторопливо переступая, несли ее вперед.

Но направилась она не ко мне, а к камню, на котором лежало уже жесткое, как ремень, мясо. Она взяла одну полоску за самый кончик, затем двинулась ко мне. Подойдя на расстояние, позволяющее ей сбить меня ударом лапы, она снова села и легким движением головы бросила мясо так, что оно упало на носок моего ботинка.

Я почти не верил своим глазам. Из всего, что я слышал о песчаных котах, мне было известно, что это коварные враги и что они вполне могут на равных состязаться с людьми в разумности своих действий, давая старикам повод шептаться о демонах или о чем-то вроде того. Из поколения в поколение мой род и эти прекрасные звери были смертельными врагами. Теперь она по собственной воле предлагала мне такой же дар мира, как и я ей прежде.

Я подобрал полоску мяса и вцепился зубами в волокна, стараясь разжевать мясо, которое сейчас было жестким, как высохшая дынная лоза, что оказалось почти за пределами моих возможностей.

Я мрачно жевал и глотал, надеясь, что ломкие волокна не расцарапают мне глотку.

— Благодарю, великая, за то, что разделила со мной трапезу.

Конечно, она не могла меня понять, но я наделся, что мои интонации покажут ей, что между нами мир. Повинуясь внезапному порыву, я снял с шеи цепочку с подвеской и протянул ее, положив на скалу недалеко от нее.

Мгновенно она сосредоточила все свое внимание на подвеске, которая сейчас полыхала на солнце, как огонь. Она наклонила голову и осторожно коснулась подвески кончиком языка.

Тут я вспомнил свое видение, когда девушка, которая словно тень следовала за Равингой, похожим образом коснулась языком куклы, которую держала ее госпожа. Никакого сходства между хрупкой девушкой и огромной кошкой не было, за исключением лишь того, что обе были женщинами, но каким-то образом в моих размышлениях одно было связано с другим.

Песчаная кошка попятилась, снова вернувшись к своему самцу. Она ткнула его носом и вдруг, без предупреждения, выпрыгнула из пещеры, пронеслась мимо меня вихрем бронзового меха. Взлетела на тот же уступ, с которого впервые увидела нас, но не задержалась там, а тут же исчезла из глаз.

Я подошел поднять подвеску и вернуть ее на место. Дневная жара быстро нарастала, пора было прятаться в укрытие. Я так и сделал. Песчаный кот заполз поглубже в пещеру, и я подумал, что он уснул, как следовало бы сделать и мне.

Я не видел снов и проснулся быстро, услышав рык моего товарища. В объяснениях не было нужды — близился вечер, и в воздухе висел тяжелый крысиный залах. Но враги не набросились на нас всем скопом, как я ожидал. Я различал тени, скользящие по камням, каждая — по отдельности. Чтобы сорвать плащ и высвободить посох для сражения, потребовалось мгновение или два.

Затем я быстро отступил к пещере. Для нас обоих было лучше вместе встретить атаку, когда она начнется. То, что крысы еще не набросились на нас, очень меня тревожило. Все мои знания об этих тварях вызывали сомнения, и тактика боя с ними, которой я выучился, могла оказаться бесполезной.

Был ли среди них очередной гигант с такой же страшной вещью в черепе, как и у прежнего? Крысы, слушающиеся приказов, — это неестественно и вдвойне опасно.

Теперь я слышал тихий визг, отдававшийся случайным эхом среди скал. Понять, насколько велика стая, было невозможно. Если бы кошка осталась с нами, ее сила и способность сражаться могли бы очень пригодиться нам в бою.

Я вынул из-за ворота кошачью подвеску, и она сразу же начала светиться, как уже было раньше. Чуть позади мой товарищ издал вой. Это явно было вызовом. И крысы отозвались. Они ринулись поверх и между скал к нам черным смертоносным потоком.

Мы снова сражались, и на этот раз кот выдвинулся даже чуть вперед и бил здоровой лапой, круша тварей, которые отлетали на скалы, ломая кости, а я вертел свой посох, сражаясь с новой для меня уверенностью и силой. Я начал замечать, что крысы нападали на меня только сбоку, и едва свет подвески падал на какую-нибудь из них, она с визгом отскакивала в темноту.

К крайнему моему изумлению, атака внезапно прекратилась, что было совершенно не в крысиных обычаях. Я настороженно прислушивался к звукам ночи. Привычный шорох осыпающегося песка был монотонным, но его перебили несколько крысиных взвизгов, показавшихся мне каким-то сигналом. Снова застучали по камням крысиные когти, и я приготовился встретить новую волну.

В комнате было темно. Равинга приказала на закате задвинуть занавеси. Хотя они и были тонкими, они все же не только не впускали внутрь свет от огней вапаланской столицы, но и задерживали воздух, так что больше не чувствовался запах цветущих в саду деревьев кутты. Вместо него из жаровни, стоящей на треноге в самой середине этой тихой комнаты, поднимались клубы ароматного дыма.

Я сидела, выпрямив спину, на табурете, на который показала мне моя госпожа, держа ларчик, который она дала мне в руки. Не в первый раз я помогала ей в такой церемонии и не в последний, если, конечно, я собираюсь достичь своей цели и обрести желаемые знания — а эта жажда постоянно терзала меня.

Сама Равинга медленно двигалась по полу, волоча за собой прямоугольник раскрашенной кожи ориксена. Этот узор отнял у нее много ночей, и иногда между касаниями кисти проходило много времени, словно она вылавливала рисунок с самого дна своей памяти.

На коже покоились маленькие фигурки. Не куклы, которых мы ради пропитания продавали на рынках, а куда более искусные изображения. Лицо у каждой перерисовывалось не однажды, пока моя госпожа не оставалась удовлетворена получившимися чертами. Некоторых я хорошо знала…

Здесь была Алмазная королева Вапалы в короне и церемониальных одеждах. Топазовая королева Азенгира, этой пустынной и грозной земли. А также верховный канцлер Внешних земель и Сапфировая королева Кахулаве.

Все они были сделаны из глиняной смеси, состав которой Равинга держала в тайне. Она придавала рукам и лицам видимость живой плоти. И все они были облачены в лучшие одежды из кусочков роскошных тканей и маленькие украшения, столь превосходные, что невозможно было усомниться в великом мастерстве их изготовителя.

Возле каждой королевы стоял ее министр равновесия с суровым, как скала, лицом, словно ему предстояло прореживать стада и, возможно, даже людей.

Там был и Шанк-джи, который не принадлежал к этому высокому собранию ни по какому праву должности. Пусть он и сын императора, но наш государь не берет себе официальной супруги, и все его потомки имеют не больше чем положение младшей знати. Я смотрела на Шанк-джи и вспоминала — мои мысли уплывали далеко от узора, который я должна была поддерживать. Старинная ненависть глубока, и ее не всегда можно удержать в узде, по крайней мере тому, кто не следует ритуалам Высшего Замысла.

Равинга гневно посмотрела на меня. Она, будучи той, кто она есть, могла читать чувства, если не мысли. Я решительно оторвала взгляд от куклы, которая была Шанк-джи. Рядом стоял император, не тот, каким он представал последний раз пред своим двором — странно съежившаяся фигура с леопардовым посохом власти в руке, трясущейся, как будто эта ноша была уже слишком тяжела для него. Нет, это было изображение того императора, каким мы уже много лет его не видели. А за ним стоял его канцлер.

Четыре оставшиеся фигурки изображали не людей, а животных. Три — величественный Голубой Леопард, первый телохранитель императора, и рядом с ним — двое его подчиненных. Но последнему существу явно не было места ни в какой компании, кроме разве что смерти, потому что это было достоверное изображение крысы.

В этом был соответствующий смысл, поскольку это был символ не только смерти, но и зла, к которому нельзя прикасаться, которым нельзя управлять никоим образом, даже тем, кто обладает древними знаниями, таким как Равинга.

Она обошла жаровню, и там ее уже ждали три тени — Ва, Виу и Вайна, черные котти, которые жили с ней еще с тех пор, когда я нашла здесь убежище. Они сидели, выпрямившись, не сводя глаз с Равинги, пока та устанавливала фигурки на полу, словно они вдруг сами собой пошли по своим делам.

По обе стороны от императора оказались две королевы, рядом с ними, в свою очередь, — канцлер и их министры равновесия, перед императором — Голубой Леопард и стража, которой он командовал.

Но крыса осталась лежать на коже, и под ее тщательно выполненным телом был символ, нарисованный красным цветом только что пролитой крови. Равинга не дотрагивалась до крысы, а щелкнула пальцами. И я тут же последовала ее сигналу.

Из ларчика, что я ей протянула, она достала еще две фигурки, каждая из которых была завернута в шелк. Одна — в сверкающий топазовый, протканный ржаво-красной нитью цвета пустынных скал, какие я видела во время наших путешествий в Кахулаве. Его она сняла, открывая куклу, которую она уже показывала мне, когда несколько дней назад начала этот ритуал.

Это была фигурка юноши, я даже помнила его имя — Хинккель. Я слышала о нем, и не только от моей госпожи. Того, кого она одобряла, остальные ни в грош не ставили. Второй сын отважного воителя не пожелал следовать путем оружия. Он стал слугой в собственной семье, причем даже в этом не оказался достоин уважения, поскольку не добился этого положения своими заслугами — как большинство низкорожденных.

Он был пастухом, посыльным, торговцем, тем, кого люди его происхождения стараются не замечать.

Но все же Равинга облачила его в одежды великого владыки и своим искусством придала ему такой вид, словно он носит эти одежды по праву.

Теперь она поставила его лицом к лицу с императором. В его руке тоже был посох власти, только его увенчивало изображение песчаного кота. Я наблюдала за ее действиями, и мне хотелось осудить это все вслух. Этот юнец не был вождем, в нем не текла древняя кровь Вапалы, нет, он был варваром и даже среди своих сородичей считался человеком никчемным. Что за странное помутнение рассудка заставило Равингу изобразить его таким?

А она уже доставала другую фигурку. Та была закутана в грязно-белый шелк оттенка песка Безысходной пустоши. По ткани были разбросаны черные изображения человеческих и звериных черепов. Она не стала ее разворачивать, и я знала причину этого.

Внутри этого свертка не было тела — изображения живого существа. Равинга еще не знала того, чье присутствие она пока только ощущала. Этот незнакомец возвел вокруг себя преграду, сквозь которую не могло проникнуть ни одно видение. Мы пытались сделать это даже вдвоем, объединяя мои слабые силы с ее мощью, стараясь обнаружить врага, вызнать, кто или что он есть.

Теперь Равинга поставила завернутую фигурку за крысой на алое пятно. Сев на пятки, она начала напевать. Я опустилась на корточки напротив нее и тоже стала повторять слова, смысла которых никто из нас не знал — это песнопение было очень древним. Только те, у кого есть истинный дар, могут хотя бы произнести их верно, настолько они отличаются от нашей обычной речи.

Куклы ответили — все, кроме крысы и того, кто стоял за ней. Королевы подняли руки и протянули вперед жезлы, император сделал один шаг, но больше не успел, потому что Шанк-джи встал перед отцом, надменно подняв голову. Теперь с одной стороны выступил канцлер, с другой — министры, и все они повернулись к Хинккелю и сыну императора.

Голос Равинги взмыл ввысь, она стала произносить слова быстрее, и я перестала за ней успевать. Она наклонилась вперед, вцепившись в складки своего платья, словно хотела заставить фигурки, на которые так пристально смотрела, сделать еще одно движение. Но они застыли на месте.

А вот крыса зашевелилась. Она, прежде лежавшая на боку, встала, оскалилась и двинулась к Хинккелю. Шанк-джи шагнул в сторону, уступая ей дорогу. Кукла Хинккеля взмахнула посохом с кошачьей головой, и крыса начала шаг за шагом отступать. Затем закутанная фигура, стоявшая за крысой, неуклюже пошевелилась, и крыса вернулась к ней и легла у ее ног (если только у нее были ноги). Скрытый и крыса замерли, и, как я заметила, иллюзия жизни покинула и остальные куклы.

На лицо Равинги легла печать невероятной усталости. Она безвольно опустила руки на колени.

— Да будет так, — сказала она с глубокой горечью в голосе. — Никто не в силах сделать больше, чем он способен. Теперь это возложено на страну и тех, кто в ней живет. У нас должна быть сила, чтобы встретить грядущее. Но сила эта должна проявить себя, а заставить ее это сделать я не могу.

Она оторвала взгляд от кукол. Они задрожали, словно сила уходила из их маленьких тел, затем попадали на пол, навзничь или ничком.

— Ты видела, Алитта?

— Видела, Призывательница Теней, — ответила я надлежащим образом.

— В свое время увидишь больше. — И, как часто бывало и прежде, теми же самыми словами она завершила ритуал.

А хотела ли я видеть больше? Хотела ли испить до конца чашу знаний, которую эта женщина предлагала мне? Да — поскольку у меня была своя цель. Несмотря на все предостережения Равинги, я буду до самого конца добиваться ее, и в этом я не сомневалась.

Курения в жаровне почти совсем выгорели, но Равинга не пыталась собрать куклы. Я понимала, что ее силы почти на исходе, но помочь ей не могла, поскольку только ее руки могли прикасаться к этим фигуркам. Я подошла к окну, собираясь отодвинуть одну из занавесей и впустить свежий воздух, чтобы выветрить запах горящего ароматного дерева.

В этот момент я услышала звяканье над головой. Кто-то пришел в нашу лавку? В такое время? Я отдернула занавеску и увидела, что снаружи уже солнце, — то, что началось в темноте, питающей силу, закончилось с наступлением дня.

Равинга не обращала внимания на колокольчик, но я быстро вышла. Наш слуга Манкол уже открыл лавку, а все простые продажи мы обычно оставляли на него. Для своих почтенных лет он был весьма проворен и высоко ценил кукол, с удовольствием демонстрируя самые лучшие и красивые из них.

Однако, когда я вошла в лавку, я увидела, что там находится покупатель — или возможный покупатель, — который не станет разговаривать со слугой. Но со мной станет, и Равингу из-за этого я беспокоить не буду.

Первая фрейлина госпожи Йевены стояла там, нетерпеливо притоптывая обутой в сандалию ножкой и барабаня длинными ноготками по прилавку, тянувшемуся от стены до стены. Над ним на полках стояли коробки с куклами, новые — как раз посередине. Манкол вышел из-за прилавка, вытаскивая кресло с подушкой, предназначенное специально для самых состоятельных посетителей. Но фрейлина не удостоила даже взглядом предлагаемое ей сиденье.

В дверях бездельничали двое щитоносцев — стража, необходимости в которой здесь не было вовсе, кроме разве что желания продемонстрировать свое положение.

Я вежливо склонила голову, как приветствовала бы каждого, кроме Равинги — перед ней я даже опустилась бы на колени, позволь она мне. Этот урезанный поклон вызвал у нашей гостьи раздражение, и я это знала. Она нахмурилась, и на ее чистой коже выступил румянец. Она коротко кивнула, и драгоценные камни на ее головном обруче звякнули.

— Где Равинга? — резко спросила она.

— Ей нездоровится этим утром, — ответила я. — Госпожа желает получить новое сокровище для своей коллекции?

Я заняла место Манкола за прилавком и указала на застекленные полки на самом видном месте.

— Это, как изволите видеть, Топазовая королева, правившая в дни императора Тампора и считавшаяся самой красивой из коронованных особ своего времени. А вот причудливое изображение, которое придумала сама Равинга. — Я показала на очень похожего на живого (в миниатюре) песчаного кота, на которого был надет ошейник из рубинов и огненных агатов, а глаза его были изумрудными. Он сидел и держал в передних лапах арфу кифонгг. Я открыла шкаф, чтобы показать эту заманчивую вещь поближе, и коснулась кнопочки на спине кота. Он тотчас начал играть тихую приятную музыку.

На мгновение я привлекла внимание фрейлины. Когда я поставила маленькое чудо на прилавок, она тронула пальчиком его голову, а я знала, что на ощупь мех кажется настоящим.

Она отдернула руку, и на лице ее снова обозначился гнев.

— Посмотри-ка на это, — презрительно усмехнулась она. Из свертка она без всякого почтения вытряхнула куклу, потерявшую свою голову, голова выкатилась следом.

Хотя кукла была не таким превосходным изображением Шанк-джи, как та, что я видела только что, она все же довольно сильно походила на это го надменного юного воина в полном его облачении — от взбитого серебряного парика до маленького, прекрасно сделанного меча.

— Сломан. Всего три дня он пробыл у моей госпожи, а как только она собралась показать убежище его светлости, она нашла его сломанным! Это злое предзнаменование, и если он увидит или услышит, что это произошло… — она сделала глубокий вдох, — моя госпожа не позволит выставлять себя в глупом виде или еще хуже! — Она оглянулась через плечо на двух стражников. — У шести Семейств есть свои способы решать подобные проблемы!

Ее намеки должны были, наверное, меня уязвить. Только те, кто помнил кое-что из событий прошлого, поняли бы, на что могла решиться персона вроде госпожи Йевены. Старинные семьи часто ревностно оберегают свою исключительность и власть в городе. Иногда они считают себя по крови и знатности даже выше императора, поскольку он выбирается случайно.

— Госпожа, я отнесу это тотчас же моей наставнице и покажу…

— Пусть эта кукольница немедленно придет сюда ко мне! —почти что прорычала она, снова желая показать, что люди, приближенные к какому-либо из Шести Семейств, стоят выше других.

— Я здесь. — Равинга обратилась к ней без всякой почтительности. Внешне она выглядела как обычно, и я надеялась, что она уже пришла в себя после ритуала.

Я посторонилась, чтобы она смогла рассмотреть принесенную куклу. Поскольку я хорошо знала Равингу и замечала малейшие перемены в ее поведении, даже легчайшее напряжение ее рук, теперь я видела, что она взволнована.

Она коснулась головы куклы, взяла ее и внимательно осмотрела то место, где она отломилась от шеи, затем рассмотрела и тело.

— Госпожу Йевену предупреждали, что с куклами надо обращаться бережно, — сказала она. — Эти куклы — не детские игрушки вроде вон тех, — она махнула на шкаф справа от нее, — но настоящие вещи, каждая в своем роде. И обращаться с ними надо очень осторожно. Починить ее нельзя. Сломанное сокровище теряет свою ценность навсегда. Госпожа Йевена достаточно опытный коллекционер, чтобы не желать иметь в своем собрании починенную вещь. Мы можем предложить сделать другую…

— Она хочет вот что сказать: она приказывает, чтобы ты посетила ее в четвертом часу!

Повернувшись к нам спиной, она вышла, топая настолько громко, насколько позволяли ее сандалии.

Равинга кивнула Манколу, чтобы тот запер дверь. Она уже склонилась над куклой, исследуя пальцами сломанную шею, затем быстро схватила ее и пошла в мастерскую.

Когда я последовала было за ней, чтобы помочь или хотя бы утешить ее, поскольку Равинга действительно очень дорожила своими куклами, она быстрым жестом приказала мне оставаться на месте.

Это правда, что две портретные куклы никогда не похожи полностью одна на другую. Некоторые изображали покойных членов Домов. Во дворце было даже несколько кукол покойных императоров. Некоторые делались как любовные подарки — неужели госпожа Йевена планировала именно так использовать эту куклу?

В большинстве своем они делались на заказ, за исключением исторических персонажей, таких, как знаменитые королевы, что стояли на верхней полке, или фантастических образов, как песчаный кот, играющий на арфе.

Я поставила фигурку кота на место и заперла замок. Но я думала о Равинге и чувствовала, что все это ее очень беспокоит. Небольшие неприятности могут привести к катастрофе, как случилось со мной в детстве, когда я была так мала, что не могла бы увидеть поверхности этого прилавка. Равинга тогда спасла меня. Но кто защитит нас от госпожи Дома, если она пожелает устроить нам неприятности? Торговцы говорят, если продавать плохой товар, не удержишься ни на одном рынке.

7

Неистовое, покрытое мехом тело в прыжке взлетело над скальным утесом. Кошка заняла позицию рядом со мной. Но стремительной атаки, которую я ждал, все не было, и сама кошка тоже не пыталась искать врага. Вместо этого она прижалась спиной к своему самцу, хотя расслабляться не спешила. После того, как затих ее боевой клич, я уже не слышал царапанья крысиных когтей по камням. Затем раздался другой пронзительный вопль — но его не издавал ни один из зверей, бывших рядом со мной,

Звуки драки тоже затихли вдалеке. Кошка зарычала и повернула голову, чтобы лизнуть ухо своего самца, словно приободряя его. Он глухо ворчал, по-прежнему глядя наружу, пытаясь подняться на ноги, хотя самка, встав рядом, положила ему на плечи свою тяжелую лапу и, словно непослушного котенка, придавила его, вынуждая лечь. Теперь она издавала последовательность коротких звуков, очень напоминавших «разговор» наших когти, словно убеждая его в чем-то.

Затем и она выглянула наружу. Похоже, я ошибся, понадеявшись, что наши испытания подошли к концу, поскольку обе кошки были встревожены. Я потянулся за пращой и запасом камней, которые собрал для боя. Я успею убить хотя бы пару крыс прежде, чем они подберутся на расстояние удара посохом.

Однако сейчас к нам приближалась не волна крыс, а другой песчаный кот. Оскаленная пасть позволяла заметить, что один из огромных клыков этого самца был сломан. Мех его был грязен и клочковат. Кровавая рана зияла на боку, куда его, должно быть, укусила крыса.

Самец рядом со мной вызывающе зарычал и снова попытался встать на ноги. Я понял, что перед нами бродяга, выгнанный с его собственной территории и желающий отвоевать себе этот скальный остров и самку. И моего товарища он вполне может одолеть, поскольку, по меньшей мере, уверенно стоит на всех четырех лапах, а здешний хозяин все еще слишком слаб после ранения.

Снова кот рядом со мной прорычал вызов. На этот раз ему ответил низкий рев, полный нескрываемой ярости. Я раскрутил пращу и метнул камень, целясь так точно, как только мог.

Мой снаряд попал не туда, куда я планировал, потому что бродяга припал к земле перед прыжком. Камень ударил зверя в плечо, и тот зарычал, обернувшись и укусив самого себя за то место, куда он попал.

Затем пришелец собрался напасть. Самка на негнущихся ногах двинулась к нему и угрожающе зашипела. Тот зашипел в ответ. Она прыгнула и сбила его с ног так, что тот ударился о скалу и взвыл от боли и ярости. Наверное, он был сильно ошеломлен, поскольку самки и самцы его вида не сражаются друг с другом. Казалось, она намеревалась заменить в бою своего раненого супруга.

Бродяга пронзительно завизжал и попытался покинуть поле боя. Ее когти жестоко ранили его, и теперь он спасался бегством, а самка его преследовала. Ее кот все еще глухо ворчал и совсем встал на ноги, словно намереваясь присоединиться к ней, пока кашица, которой я замазывал его рану, не сдвинулась.

— Великий, могучий воин, — я опустился на колено рядом с ним, — ты еще недостаточно выздоровел, чтобы идти в бой. Позволь мне еще полечить твою рану.

Он лег и вытянул лапу, словно прекрасно понял, чего от него ждут, и я торопливо стал снова обрабатывать рану.

Остаток ночи я простоял на страже, перетащив тела крыс и сложив их в кучу в пределах досягаемости. В воздухе стоял запах крови и этих тварей. Как бы то ни было, я понимал, что убрать их подальше не могу, потому что кто-нибудь из их сородичей может прятаться внизу среди камней, выжидая, пока не ослабнет наше внимание.

Я ожидал, что кошка вернется, и уже начал беспокоиться. Может, бродяга, придя в себя от удивления, вызванного ее нападением, набросился на нее со всей свирепостью, на какую был способен? Но я ничего не мог поделать, кроме как надеяться, что мы скоро снова ее увидим.

Начинало светать, и я снова спустился к. воде, чтобы набрать еды на день, и восстановил свое незамысловатое убежище. Целебная кашица из водорослей, которой я обработал ссадины, сделала свое дело. Я продолжал ее накладывать, чтобы молодая кожа не стягивалась. Я покормил своего товарища и притащил ему двух убитых ночью крыс, чтобы он мог подкрепиться мясом, необходимым для его вида. Надо было снять с них шкуры и обработать их.

Разумеется, я не собирался селиться на этом острове, но не мог уйти, пока не уверился в том, что кот сможет сам о себе позаботиться. У него, конечно, была самка, но теперь здесь появился готовый к драке бродяга, и это в корне меняло дело.

Я проспал большую часть дня. Снова перед тем, как проснуться на закате, я видел сон. Говорят, что в старину, до того, как наши пять стран объединились под властью императора, рождались люди с некими силами и способностями. Но все они были выслежены, и их родовые линии были истреблены после последней великой битвы, чтобы больше никто не собрался использовать подобный дар — или проклятие — под знаменами какого-либо предводителя.

Последние и самые могучие из них были изгнаны в Безысходную пустошь, и с тех пор минуло столько поколений, что лишь хранители записей могут их сосчитать. Даже изучение хроник, рассказывавших об этом, не поощрялось, их держали под замком.

Так что, хотя сохранились лишь смутные предания о подобных силах и видениях, даже о них не упоминали ни барды, ни учителя.

Но в ту ночь я видел сон.

Я видел темную комнату, где одинокая лампа освещала то, что лежало на столе. Из тени появилась пара рук, и в тонких пальцах они держали предмет, ясно видимый на свету. Это была кукла, разломленная на две части: голова ее была отделена от тела.

Именно голова больше всего интересовала эти руки. Ножичком, который едва ли был толще большой иглы, они сняли пышный серебряный парик, обнажив уложенные волосы. Те тоже подались под исследующим острием ножа, и свод черепа, если такое только возможно было представить, отделился.

Теперь нож был отложен в сторону и уступил место тонкому пинцету, похожему на тот, который использует моя сестра при бережной работе с мельчайшими камушками. Пинцет проник внутрь черепа и извлек оттуда крохотный шарик, сверкавший на свету, как алмаз. Одна из рук исчезла и сразу же вернулась с маленькой металлической коробочкой, в которую и была помещена эта бусинка. Крышка коробочки с силой захлопнулась, позволяя предположить, что вещь внутри очень ценна и, возможно, ее следует хранить в секрете.

Голова поспешно была собрана в прежнем ее виде, и руки исчезли, оставив сломанную фигурку воина лежать на прежнем месте — и по-прежнему безголовым.

Сон был настолько странен, что ярко и живо отпечатался у меня в памяти, и я удивился, открыв глаза и обнаружив, что лежу под своим грубым навесом. Что мог означать этот сон? Я ничего не понимал в куклах — это было делом Равинги. Но среди тех кукол, которые она привозила на рынок, я никогда не видел настолько искусной работы, как эта, пусть и сломанная. Обращенное вверх, когда те руки были заняты головой, лицо не было по-кукольному безжизненным, скорее, я видел маленькое изображение живого или когда-то жившего человека. Я вспомнил другой свой сон, в котором присутствовали Равинга и ее ученица, и еще одна кукла.

Я обхватил голову ладонями и попытался собраться с мыслями. Я явно увяз в чем-то, чего не понимаю. Даже то, что я легко сумел установить отношения с песчаным котом и его кошкой, было делом неслыханным, о таком не упоминали даже истории, что охотно рассказывают и слушают на рынках. Песчаные коты — наши смертельные враги, но я уже давно не смотрел на них так. Прошлой ночью я даже почувствовал что-то вроде жалости к бродяге — он, как и я, был изгнан из собственного дома и пытался вернуться к прежней жизни. Вернусь ли я сам домой после своих приключений? Я резко отмел в сторону эту мысль и выполз из укрытия, чтобы насладиться прохладой ночи и проверить моего подопечного.

Песчаный кот приветствовал меня низким урчанием. Он сразу же проснулся, почуяв меня. Его подруги все еще не было, хотя я и ожидал встретить ее здесь. Мне стало не по себе. Хотя самцы и не нападают на самок, она сама объявила войну бродяге, и тот мог на нее наброситься. Вдруг она лежит где-нибудь на неровной поверхности островка, страдая от ран, как перед этим ее супруг?

— Великий, — я подошел к своему товарищу, чтобы осмотреть его рану, — какая-то беда увела твою супругу отсюда? — Я постарался открыть свое сознание, чтобы ощутить, нет ли в самце тревоги, как я всегда делал, когда служил пастухом и тревожился о животных, за которых отвечал.

Но он был спокоен. Когда я снял мазь с уже затянувшейся, но еще чувствительной раны, он начал зализывать ее, как обычно делают его сородичи. Я оставил его самому о себе заботиться и снова пошел к водоему.

Рядом украдкой скользнула какая-то тень. Не крыса, а тот самый бродяга, с наполовину оторванным ухом и свежей раной на плече, спускался к воде с противоположного берега. Я увидел, как он оскалился, услышал гулкое ворчание. Больше он в мою сторону не смотрел, а подполз к влажному краю и начал есть водоросли, как если бы его желудок был совсем пуст.

Глядя на него, я понял, что не следует опасаться угрозы с его стороны. Ему пришлось прийти сюда, чтобы найти у пруда пищу, но оспаривать снова чужую территорию он не будет, оставаясь на своем берегу.

Я наблюдал, как он ест, затем отходит — но недалеко. Он двигался с таким трудом, что я подумал, что он тяжело ранен. Когда я снова взобрался наверх со своей добычей, я подобрал пару крысиных трупов и, пройдя вдоль края обрыва к месту, где он укрылся, бросил их ему. Они упали неподалеку от выбранного им убежища. Он поднял свою окровавленную голову и посмотрел на меня. Но глаза не выражали чувства, которое я мог бы прочесть.

Я снова освежевал крыс и разделал мясо для сушки. Обрезки я выбросил в узкую расщелину, дна которой не было видно. Шкуры, обработанные мной раньше, уже высохли до жесткости, и я начал грубо обшивать ими свои ботинки. Пока я работал в наступивших сумерках, я громко разговаривал, потому что мне было просто необходимо слышать в этой пустыне чью-то речь, пусть даже свою собственную.

— Великий, в мире есть много такого, что недоступно нашему пониманию. Почему именно я должен стать частью чего-то, что… — Я прекратил протыкать кончиком ножа дырки в коже и огляделся вокруг.

Что-то изменилось. Я обернулся, потянулся за посохом, который лежал у меня под рукой. Из полумрака вынырнул еще один силуэт, в котором я узнал самку.

— Госпожа, твой супруг идет на поправку.

Она села возле супруга и сначала обнюхала его рану, которую я протер водорослями, но в этот раз оставил открытой, а потом начала ее вылизывать. На мгновение она подняла голову и взглянула на меня, а затем продолжила свое занятие. Самец урчал, и мне казалось, что этот звук гармонировал со спокойствием ночи, пусть даже полным скрытых опасностей и недолговечным.

Однако мы, кажется, доказали, что слишком опасны даже для крыс, а потому этой ночью они набросились не на нас — я услышал их визг, доносящийся с другой стороны пруда, и боевой рев бродяги.

Самка немедленно вскочила на ноги, самец тоже попытался встать. Я схватил посох и пращу и побежал к тому месту, откуда я бросал ему мясо. Еще не окончательно стемнело, и я видел происходящее внизу лучше, чем мог рассчитывать. Я воспользовался пращой и увидел, как две твари упали. После чего я продолжил метать камни.

Я опасался, что они могут наброситься и на нас, но не мог оставить раненого кота погибать, хоть он и был нашим врагом. Чистая смерть от охотничьего ножа или копья — это одно дело, а смотреть, как беспомощного зверя заживо пожирают крысы — совсем другое, большее, чем я мог бы допустить. Теперь я сбрасывал булыжники руками и увидел, как упала третья крыса. Я почувствовал движение рядом со мной, и через мгновение в сражение вступила самка, которая одним прыжком оказалась в гуще крысиной стаи, где превратилась в смертоносный вихрь когтей и клыков.

Визг ее жертв все нарастал, и его перекрыл такой же странный вой, как тот, что я слышал в бою, где погибла гигантская крыса.

Бродяга катался по земле, вцепившись зубами в загривок крысы, и тварь, которую он пытался удавить, была немногим меньше его самого. Я обеими руками поднял обломок скалы и, подбежав к самому краю обрыва, нависавшему над сражением, сбросил свое грубое оружие вниз. Мне повезло, и я попал в крысу, которая только что вырвалась из хватки кота, не слишком точно, но достаточно сильно, чтобы отвратительная тварь споткнулась, В мгновение ока бродяга рванулся вперед, сомкнул массивные челюсти на шее врага и резко мотнул головой. Я не мог расслышать в визге стаи хруст ломающегося позвоночника, но увидел, как тварь обмякла.

Стая снова отступила после смерти предводителя, крысы бросились врассыпную, некоторые даже вплавь через пруд. Воцарилась тишина, словно с наступлением полной темноты ночь поглотила всю стаю целиком.

Бродяга тяжело дышал, почти что скуля от боли. Он попытался выползти из водорослей, в которые скатился, но это стоило ему таких трудов, что он упал обессиленный.

Он не обратил внимания и на самку, которая вылизывала свою шерсть. Насколько я мог разглядеть в темноте, она не получила какой-нибудь серьезной раны, в чем я и убедился, когда она взобралась обратно на обрыв.

Я прислушался, не возвращаются ли крысы. Страдания бродяги беспокоили меня. Я понимал, что он попытается откусить руку любому, кто дерзнет коснуться его. Но я не мог бросить его без помощи. А еще я должен был посмотреть на крысу, которую он убил последней, — не будет ли она такой же, как та, что я видел раньше.

Потому я спустился к пруду и осторожно обошел его, приближаясь к зверю. Он слабо заворчал, чуть приподнял голову и показал свой единственный, теперь окровавленный клык.

— Великий. — Я протянул руки, и в колеблющемся свете подвески он мог видеть, что оружия в них нет.

Глаза его не отрывались от кошачьей маски и следовали за ней из стороны в сторону, пока она качалась.

Он прижал свое неповрежденное ухо к голове и дернулся всем телом, безуспешно пытаясь встать. Затем снова рухнул, и я увидел у него на спине страшную рану, Задние лапы не слушались его.

Он вздохнул, голова его опустилась на переднюю лапу, словно он собрался заснуть, устав от тягот дня. Глаза его закрылись, и в это мгновение я почувствовал, что его дух освободился, и после своих одиноких скитаний и тяжких ран он соединился с этой землей и всем, что вокруг нас, точно так же, как и все мы хотели бы упокоиться после своей смерти.

При жизни он был воином. Я встал и огляделся по сторонам. Он искал себе дом, и я не мог оставить его тело на поживу этим грязным тварям, когда они вернутся — а в том, что они вернутся, я не сомневался.

В стене утеса к северу отсюда я нашел одну из тех глубоких расщелин, которые нельзя назвать пещерами, поскольку наверху они открыты небу.

Она может быть достойным местом для погребения воина, заслуживающего почестей.

Тащить тело было трудно. Хотя его изрядно истощили лишения, все равно такой груз был скорее под силу яксу, чем человеку, и мне пришлось перетаскивать его постепенно. Однако в конце концов я втащил тело в расщелину. Оставалось только набрать камней и замуровать ее, что я и сделал, хотя, когда я закончил свой труд, плечи у меня ныли и я тяжело дышал, не в состоянии даже забраться обратно на обрыв.

Подняв голову, я увидел над собой блеск двух пар глаз и понял, что кошки наблюдали за мной все это время, хотя я сомневался в том, что они понимали, зачем я это делаю. Если я сам погибну от крысиных клыков или голода, некому будет сооружать памятник мне. Я сел и стал думать об этом и о том, что я могу сделать, чтобы от меня не остались лишь разбросанные в пустыне кости.

Снова я всмотрелся в звезды над головой, чтобы найти хоть какой-нибудь знак, который я мог бы опознать. Что за польза с моего пребывания здесь? Песчаный кот быстро выздоравливал, его самка поможет ему справиться с крысами, теперь он снова хозяин своего острова.

Где останется место для меня?

Я устало поднялся на ноги, рассчитывая, что теперь мне хватит сил взобраться наверх. Ночь была уже на исходе, а завтра я должен буду приготовиться к путешествию. Тут я пережил такие приключения, в какие мало кто из людей сможет поверить, и мне придется молчать о них, иначе меня назовут хвастуном и лжецом.

Шагнув вперед, я чуть не споткнулся о скорчившееся тело — труп гигантской крысы. Я заставил себя снова заняться неприятной работой — поиском свидетельства тому, что это не обычная пустынная тварь.

Выковырнув из черепа твари очередной странный предмет, я вдруг вспомнил о руках, которые достали из головы куклы похожую вещь, правда выглядевшую как алмаз с радужными бликами, в отличие от этой штуки, бывшей зловеще-тусклой, так что я постарался не прикасаться к ней голыми руками.

Что еще за тайны могли здесь таиться, я не знал и сейчас слишком устал, чтобы об этом думать.

8

Рядом с глухим ударом приземлилось тяжелое тело. Я поднял голову и увидел кошку, которая смотрела на меня странно прищуренными глазами. Что-то такое было в ее пристальном взгляде — кажется, оценивающее, заставившее меня забеспокоиться и даже насторожиться. Неужели нашему перемирию пришел конец?

Прежде чем я успел пошевелиться или попытаться защитить себя, она оказалась надо мной, и ее огромные клыки сомкнулись на моем левом запястье, вызвав такую пронизывающую боль, что я невольно закричал. Теперь горло, оцепенело подумал я. Но почему сейчас?

Кровь брызнула струей из раны. Кошка отошла в сторону, и я пополз к пруду с водорослями. Я должен был остановить кровь, если смогу. С помутившимся от боли сознанием я горбился, ожидая тяжести звериного тела на своих плечах, клыков, нашедших мое горло и вытряхивающих из меня жизнь, Как если бы я был гигантской крысой.

Я поднялся на колени и наклонился вперед, моя покалеченная рука погрузилась в жгучую воду, густую от водорослей. Я подумал, что за свою жизнь не раз прежде испытывал боль, но этот ничем не оправданный укус за какие-то мгновения полностью лишил меня сил. Я упал грудью на смягчившие удар водоросли — и мира не стало.

Сколько я так пролежал — не помню, но вскоре ко мне вернулось смутное сознание, снова заставившее меня ползти. Как я выбрался из пруда к подножию скалы, я не узнаю никогда, но там я понял, что больше не в состоянии двигаться. Кошка до сих пор не прикончила меня. Тем не менее даже повернуть голову и посмотреть, что она собирается делать, было свыше моих сил.

Вокруг стоял жар от красно-полосатого камня надо мной, и этот жар впитался в мое тело, стал частью огня, пытающегося, казалось, спалить меня дотла, Но забытье, в котором я пребывал только что, ушло, и даже этого убежища мне не осталось.

Моя голова упала набок, камень рассадил мне щеку, и эта маленькая боль усугубляла прочие мучения. Открыв глаза, я не увидел ни пруда, ни зеленых и оранжевых водорослей — только бескрайнее пространство красного цвета, похожее на равнину, огромную, как Безысходная пустошь.

По ней что-то двигалось, прыжками приближаясь ко мне. Кошка! Я старался двинуть рукой в бессильной попытке защитить себя, неспособной, конечно, хоть как-то помешать ее атаке.

Но ко мне приближалась вовсе не она, Миеу подбежала ко мне, и в ее пасти качалась подвеска с кошачьей маской, Я ощутил вес ее лапок на моей раненой руке и снова вскрикнул, когда она уронила подвеску мне на грудь. Она лизнула шершавым язычком мою щеку — словно умывала, утешая, испуганного котенка.

Я говорил с ней, и она отвечала мне, но потом я так и не мог вспомнить, что мы сказали друг другу. Но на некоторое время я успокоился, и боль моя стала вполне терпимой.

Затем на равнине красного песка снова возникло движение. Песчинки, словно легкая пыль, облаком поднимались за всадником. Мой брат осадил ориксена, сидя в седле с обычной своей небрежностью, хотя зверь пятился и брыкался, пока всадник сильно не ударил его по голове за уязвимыми ушами.

Он ударил его почти что рассеянно, внимание его было сосредоточено на мне, его губы кривились в усмешке презрительного удивления.

— Слабак! — Он чуть подался вперед, словно желая лучше рассмотреть то, что осталось от меня, и позлорадствовать. — Не мужчина, а вечный ребенок — смирись с тем, что ты есть, и оставь настоящую жизнь тем, кто лучше тебя! — Его смех прозвучал как рев кота, бросающего вызов на бой,

Я не мог сейчас ответить на какой бы то ни было вызов. Он был прав — я слабак, и даже собственное тело отказывается повиноваться мне. Он снова расхохотался и послал ориксена ближе, направляя на меня копье, пока я не подумал, что он собирается совершить поступок, немыслимый даже для самых диких из варваров, — убить своего родича.

Однако он, скорее, пытался подцепить острием копья цепочку подвески, чтобы окончательно и бесповоротно сделать ее своей. Миеу вскочила и зашипела. Тельце ее вдруг сделалось вдвое больше, она ударила по металлическому наконечнику лапой. Она добилась лишь того, что брат резко взмахнул копьем, отбросив ее в сторону кричащей от боли и гнева. Я попытался встать, и брат, продолжая смеяться, уехал прочь. Но кошачья подвеска все еще ему не досталась.

Хотя она по-прежнему лежала у меня на груди, я увидел, что она в то же самое время поднялась в воздух, пока вдруг не увенчала посох, который мог бы быть почетным знаком какого-нибудь Дома. Но ни один Дом такой эмблемы не носил.

Миновал полдень. Даже здесь, в Вапале, где природа наиболее благосклонна к человеку, эти несколько дневных часов были временем, когда торговцы опускают занавеси в своих лавках и сами укрываются в их тени.

Манкол клевал носом на своей подушке за прилавком, то и дело всхрапывая и просыпаясь, чтобы в замешательстве осмотреться вокруг, прежде чем снова погрузиться в дремоту, которой не избежать никому из нас.

У нас есть внутренний двор, где растет зелень, какой в пяти землях больше нигде нет. В сокровищнице Равинги было много растений, которые можно увидеть разве что в императорских садах, где эти дары из восточных земель для большинства из нас, полулегендарных, тоже растут, хотя и нелегко приживаются.

Маленькие крылатые существа вились над яркими цветами, другие ползали по земле или прыгали. Они тоже встречались только в землях плоскогорья. Под лучами солнца растения испускали пряный запах. Сидя на мягкой подстилке, моя госпожа глядела на свои маленькие владения. Но на лице ее не было удовлетворения. Возможно, она подсчитывала свои оплошности и ошибки, за которые с нее могли сурово спросить позже.

Перед ней стоял низенький столик, едва ли больше подноса для полуденной трапезы. На нем лежали несколько скрученных свитков и один развернутый, прижатый по краям тонкими инструментами. На коленях у нее была черная, местами пожелтевшая от времени шкатулка, под откинутой крышкой которой виднелись клубочки ниток для шитья всех оттенков радуги.

У меня была своя задача, и я занималась ею, хотя, до того как я пришла к Равинге, была еще не слишком искусна в обращении с иглой, поскольку в то время я ездила верхом и охотилась и знала свободу, которой не видывало большинство людей моей касты. Однако я заставила себя освоить то, что сейчас стало частью моего ремесла, и, упорно трудясь, я овладела хитрой вышивкой, которой учила меня Равинга — поспешно и порой нетерпеливо, поскольку ей нелегко было справиться с собственной убежденностью, что каждый способен быть так же искусен, как она сама, если только чуть постарается.

В течение этого дня я, тщательно подбирая цвета и следя за наклоном стежка, вышивала узор, который мог бы подойти для наплечной сумки высокопоставленного слуги одного из Шести Домов. Но ни к чему, что я знала или слышала когда-либо, этот узор отношения не имел, поскольку вышивала я голову песчаного кота, так тщательно изображенную, что она казалась маской настоящего животного, сорванной с его черепа и уменьшенной в несколько раз.

Хотя геральдические звери обычно изображаются выражающими каждый по-своему вызов или угрозу, этот был спокоен, словно кот был всезнающим и наблюдал за происходящим вокруг, еще не готовый принять участие в событиях.

Глаза его были из искусно обработанных драгоценных камней — чистых золотистых цитринов. Они были не огранены, как обычно поступают с им подобными, а отшлифованы, и, когда я внимательно рассматривала их, мне казалось, что я видела в их глубине тонкий, как волос, черный штрих вертикального зрачка.

Я закончила большую часть работы над головой животного и занялась рамкой из солнечных камней и золотой нити, такой тонкой и чистой, что ее можно было нечаянно перегнуть и порвать, если делать работу второпях. Это обрамление, несмотря на свою затейливость, не отвлекало внимания от не столь изукрашенного изображения, полного некой внутренней силы.

Когда я отложила одну из игл, с вдетой в нее ниткой и взялась за другую, я заметила, что глаза моей наставницы закрыты. Дыхание ее замедлялось, пока промежутки между вдохами не стали невероятно долгими. Признаки было невозможно не узнать. Хотя Равинга и не совершала приготовлений к видениям, ей явно предстояло одно из них.

Дыхание ее становилось все медленнее, руки упали на поверхность маленького рабочего столика и сомкнулись в слабый замок. Сейчас Равинга шла путями теней — мне раз или два доводилось это делать, и я прекрасно знала, насколько это изматывает и тело, и разум.

Она в последний раз вздохнула и, казалось, полностью отрешилась от внешней жизни. Я беспокойно поерзала. Тем, кто видит другого в таком состоянии и точно знает, какие опасности оно таит, всегда неуютно. Я позволила своей работе выскользнуть из разжавшихся пальцев.

Моей обязанностью было исполнять роль ее стража. Равинга, когда уходила далеко, обычно надежно запиралась в своей спальне, но сегодня случилось по-другому, и это было лишним поводом для тревоги. Я медленно сунула руку в поясную сумку, прилагая все усилия, чтобы ни жестом, ни звуком не потревожить ее и не разорвать случайно заклинание, которое она сейчас плела. Мои пальцы коснулись гладкой от долгого употребления поверхности, и я извлекла наружу пастушью флейту.

Я снова и снова повторяла тихий напев, наблюдая за Равингой. Мы и прежде занимались этим, и я знала, что следует делать в таких случаях, но все равно первая попытка могла оказаться неудачной. Тот, кто ищет силу, должен испытывать трепет и страх, а если нет — значит, этот глупец мало смыслит в запретных искусствах, с которыми заигрывает.

Кожа Равинги была темнее, чем у большинства вапаланцев, — думаю, это было следствием ее дальних странствий по всем пяти королевствам. Она не была госпожой из высшей знати, чтобы ходить, спрятав лицо от солнца под вуалью. Теперь я видела, как по ее темной коже разливается румянец. Губы ее чуть приоткрылись, она тяжело дышала, словно сражаясь за воздух. Я внимательно смотрела на нее. Нет, еще не время пытаться ее будить. Если я сделаю это слишком рано, она разгневается на меня, и справедливо.

Смутные перемены коснулись черт ее лица, оно чуть осунулось, проявились стершиеся следы какой-то прошлой борьбы. Я увидела тень над ее верхней губой, которая начала расползаться, окаймляя ее рот, и едва не вздрогнула — на моих глазах, так же как кто-нибудь мог бы примерять плащ путешественника, моя наставница надевала чужой облик, причем мужской.

Хинккель! Почему? Я чуть не сломала флейту надвое. Я и раньше видела, как на лице Равинги возникали такие теневые маски перед тем, как она погружалась в глубокое прозрение. Но что же есть такого важного в этом всеми отвергнутом сыне старого армейского командира, происходящем из семьи, утратившей свое значение давным-давно и на этом самом потомке (если слухи правдивы) пришедшей к постыдному концу?

В нас обеих кипела не только жара дня. Моя госпожа словно была охвачена огнем лихорадки. Впервые ее руки поднялись из этого безвольного замка на столе и стали двигаться так, словно она тянула к себе что-то очень важное. Как лекарь…

Я держала флейту у губ, хотя все еще не послала призыва ее блуждающей душе. Этот Хинккель страдал от какой-то болезни, и моя госпожа пыталась прогнать из него этот недуг!

Равинга закашлялась, чуть согнулась, словно в болезненном напряжении. Ее руки шарили вокруг, словно она пыталась найти на ощупь что-то невидимое. Я схватила кубок, стоявший сбоку, от моего резкого движения жидкость в нем всколыхнулась, и я почувствовала сильный запах трав. Я всунула кубок в руку моей хозяйке, и она все так же вслепую поднесла его к губам и выпила. Один долгий глоток почти что осушил кубок.

Я знала, что она делает это не для себя одной, и что это лекарство предназначено для того, чтобы она передала внутреннее исцеление от себя к Хинккелю.

На ее тонком зеленом одеянии не было ни следа крови. Часто прославленный и почитаемый лекарь способен отразить на своем теле боль или рану нуждающегося в его помощи. Крови не было, за одним исключением — она снова уронила левую руку на колени и повернула ее ладонью вверх, показывая темные вздувшиеся отметины, рану, которая могла загноиться.

Теперь мне не нужны были подсказки. Это я уже делала дважды раньше, когда училась разделять силу Равинги. Я взяла у нее кубок. На самом дне еще оставалось около глотка лекарства.

Моя работа упала в стороне незамеченной, я схватила маленький кусок мягкой ткани, смочила его в остатках зелья и, с силой прижав руку Равинги к ее собственному колену, поскольку она попыталась было вырваться, протерла влажным лоскутом рану, которая на самом деле была у другого человека.

Дважды Равинга шипела и пыталась освободиться, но я держала ее так, что вырваться она не могла. Отметина зарубцевалась, взбугрившись над изуродованной ею кожей. Я могла почувствовать под рукой эту распухшую красную плоть.

В моей гортани зародилось мелодичное мурлыканье, которое было частью исцеления. Я не могла воспользоваться флейтой, пока прижимала тряпочку к ее руке.

Я колебалась между двумя противоречивыми предположениями. Одно — что я сделала все как надо, другое — что я вмешалась в то, что лучше было бы оставить в покое. Сейчас рубцы уменьшались, бледнели, тревожная краснота уходила.

Из ниоткуда вдруг пришли слова, которые я не могла понять, хотя сама произнесла их. Странная рана на запястье Равинги начала исчезать. Мне не верилось, что она снова будет угрожать моей госпоже.

На ее коже остался только шрам. Я отложила тряпочку, которую использовала, поднесла к губам флейту и начала играть.

Я не беспокоилась о подборе нот, скорее они сами приходили ко мне, быстро сменяя одна другую, как если бы я бессознательно придерживалась музыкального узора, настолько хорошо мне известного, что я могла не думать о том, что играю.

Пока я играла, напряжение силы, перед которой я так благоговела и которой так боялась, ослабло. Голова Равинги упала на грудь, словно она выполнила задачу, которая едва-едва была ей по силам.

Флейта замолкла. Я отняла ее от губ и сидела, держа ее в пальцах. Сейчас на правом запястье Равинги не было никаких отметин, но широкий браслет, который она всегда носила на левом предплечье, сполз, открывая шрам — старый, но неотличимый от того, что я видела. Глаза ее были закрыты, и она дышала ровно, как во время глубокого здорового сна.

Я посмотрела на кошачью голову, которую вышивала. Цитриновые глаза — я могла поклясться, что они были живыми! Я не могла объяснить, что мы сейчас вдвоем сделали, кроме того, что Равинга только что довела до завершения ритуал великой силы.

Жара и боль — разве что последняя была теперь слабее — легким ударом плети вернули мне память о том, кто я такой. Я уставился прямо перед собой. Надо мной раскинулось ночное небо. Огромный шершавый язык вылизывал мою щеку. Я увидел, что справа от меня лежит самка песчаного кота. В темноте ночи ясно виднелись только ее глаза, но они удержали меня взглядом, когда я попытался было поднять руку.

— Великая. — Мой голос прозвучал хриплым шепотом.

— Друг. — Моя голова раскалывалась, словно я много часов пытался понять смысл незнакомой мне речи. Я вскрикнул от удивления, поскольку был уверен, что это не сон, что я действительно улавливаю осмысленную речь в звуках, что исходят из горла этой огромной пушистой кошки.

Только мне было не до чудес. Я все еще был пленником недугов, обрушившихся на меня, когда клыки кошки сомкнулись па моем запястье.

Но мне показалось, что я слышу какую-то музыку, что была мне знакома так давно, что уже стала частью меня самого.

Эти звуки взлетали и падали, и я словно видел разлетающуюся капельками воду, как от струйки, льющейся из горлышка кувшина в чашку.

Затем наконец наступила тишина, и я заснул.

9

Я лежал на спине, завернувшись в складки собственного плаща. Боль из запястья ушла. Я чувствовал себя радостным, довольным тем, что я здесь. Очередной сон? Нет, я был уверен, что это не так. Без сомнения, я слышал и понимал разговор песчаных котов моментом ранее, когда самка ушла, оставив своего супруга на страже.

Я — Клаверель-ва-Хинккель. Мои веки были тяжелыми. Мне трудно было развеять окружавший мое сознание туман. Ветер гладил мою иссушенную пустыней кожу. Я щурился, когда он вздымал клубы пыли на фоне темной скалы. Это — место крайнего одиночества, на какое-то мгновение подумал я…

— Мироурр. — Я старался как можно точнее выговорить это труднопроизносимое имя.

Мне ответило ленивое вопросительное урчание. Огромная голова приподнялась с передних лап, золотистые глаза окинули меня критическим взглядом. Точно так же на меня смотрели на тренировочной площадке моего родного острова, где я учился владеть оружием, — даже это огромное тело, покрытое золотисто-серым мехом, было под стать широкоплечим и тренированным телам боевых командиров моего отца.

Я мог говорить, быть понятым, получать ответ. Иногда мне казалось, что я разделяю лагерь с одним из моих родичей. Смерть таилась где-то внизу — крысы не могли быть истреблены окончательно. Но я постарался отогнать эту мысль хотя бы на время.

— …Меткин с Дороги Грабителей… — Я ясно услышал эти слова. Кот перебирал воспоминания. — Это герой многих битв. Его имя называют в дни воспоминаний, и истории о его подвигах — гордость его клана. — Глубокое гортанное урчание его речи походило на мурлыканье. — А до него — Мьярт от крови Пяти, который бился за многих. — Огромный кот подтянул к себе лапу, оставив пять параллельных полосок на поверхности скалы. — После него — Мас-лазар… и другие, многие другие. Мироэ… Меэстер… — Он зевнул, словно перечисление этих обрывков истории вызвало у него желание вздремнуть.

— А эти герои были дружны с моим народом? — Мне приходилось тщательно выговаривать слово за словом, поскольку я не был уверен, что мой чуждый для них голос сможет правильно воспроизвести эти непростые имена.

Мироурр отрицательно мотнул головой, полуприкрыв сонные глаза.

— Наш клан ходит далеко от чужих дорог. Миф-форд погиб, когда дули жестокие ветра. Он говорил с одним из живущих отдельно, взыскующих знания. Но тот мог запомнить только немногое из того, что ему было рассказано. Но каково начало, таков и конец.

Теперь его глаза закрылись. Мои тоже, поскольку обрывки знаний, которыми он со мной поделился, кружились у меня в голове, не складываясь в нечто строго осмысленное. Но и глубже заглядывать я не желал.

Мой сон был похож на путешествие по странным местам, где кто-то, всегда остающийся рядом со мной, пытался вынудить меня что-то сделать, но я ускользал и легко уклонялся от надзора, который заставил бы меня трудиться.

Я проснулся от другого звука — от скрежета огромных когтей по камням. Я приподнялся на локте, чтобы лучше видеть. Неподалеку от меня сидела кошка. И была она не одна. Копируя ее торжественную позу, глядя на меня круглыми, по-детски пытливыми глазами, рядом с ней сидел кот-подросток. Его пасть была слегка приоткрыта, и он громко и часто дышал.

Хотя он был окрашен так же, как и его родители, пятна на его шкуре были более размытыми, мех — не столь густым, а подушечки лап — слишком крупными, как у всех детенышей. Но со временем он обещал сравняться со своим отцом.

Марайя, кошка, подтолкнула его вперед лапой.

— Мурри. — Ее речь была едва отличима от мурлыканья. — Это один из наших детей, гладкокожий. Как принято и у вас, наша молодежь в свое время отправляется набираться ума. Мурри станет тебе младшим братом, помогая клыком и когтем.

Она замолчала, и я снова начал сражаться со звуками языка пушистых:

— Госпожа, а ты не боишься доверить своего котенка мне, родичу тех, кто охотится на вас?

Может, песчаные коты и не умеют смеяться, но ценят юмор, что чувствовалось и в ее ответе.

— Доверить его тебе, детеныш? Нет, скорее, мы поручаем ему тебя.

— Но…

— Именно так, детеныш, — ответил Мироурр. — Здесь произошли странные события. Я был беззащитен перед твоим ножом. Но ты не отнял у меня жизнь, а старался спасти меня. Мы плечом к плечу сражались против отвратительных порождений тьмы.

— И еще, старик, — вмешалась Марайя, — ты сочувствовал ему и не оставил на растерзание тварям.

— И ты теперь не тот, кем был прежде, — продолжал Мироурр. — Теперь в тебе наша кровь. На тебе наша печать.

Я посмотрел на свое запястье. Там был шрам, но рана зажила хорошо. Я слышал от путешественников истории о людях, подтверждавших таким образом названое родство. Но о подобных клятвах, данных существу другого вида, я раньше не слышал.

Мироурр и Марайя обменялись долгим взглядом. Если они таким образом общались, то я их не понимал. Кот встал, потянулся — всем огромным телом, размером почти со взрослого самца якса. Затем прыгнул — легко, как песчинка, подхваченная ветром, — на вершину скального отрога. Там он стоял, спокойный, словно высеченный из этого же камня, глядя вдаль над песками, окружавшими остров. Он запрокинул голову и издал рык, который мог бы вызвать бурю, повторил его трижды и потом еще, каждый раз слегка поворачивая голову в другом направлении.

Я скоро понял, чего он добивался. Издалека, по пескам, порой настолько сходные с ними по цвету, что заметны они были лишь когда двигались, стекались песчаные коты, и сосчитать их было невозможно.

Шли самцы, огромные, как Мироурр, гордые самки со своими отпрысками. Все они приближались к скальному острову и поднимались туда, где с достоинством правителей ожидали их Мироурр и Марайя. Гости легонько соприкасались носами с хозяевами, а затем расходились маленькими семейными группками, ожидая…

На закате они подали голос, Мой народ любит песни, и барды занимают среди нас высокое положение, но эта дикая музыка не была похожа ни на что слышанное мной прежде. Но чем дольше это продолжалось, тем больше эта песнь казалась мне уместной, и я сам, сначала робко, а затем все смелее, присоединился к их завываниям. Среди кошек были те, кто вел мелодию, возможно, они же выбирали песню. Одной из них была Марайя, и дважды все остальные голоса затихали, позволяя ее голосу отдаваться эхом в небе, гордым кличем, похожим на вызов.

Но пение оказалось только началом. Теперь они танцевали. Сначала один кот, затем другой подпрыгивали вверх. Каким-то дыхательным приемом они стали втягивать в себя воздух. Сначала их мех встал дыбом, и они стали похожи на огромные мягкие мячи, и они подпрыгивали и проплывали по воздуху такие расстояния, что я счел бы это невозможным, если бы не видел собственными глазами. Они катались, кувыркались как котята, играя в воздухе, взлетая над скалами острова.

Их усилия привели еще к одному результату. По меху носящихся в воздухе зверей побежали искры света. Я смотрел, и мне нестерпимо хотелось так же парить на ветру. Да, я мог прыгать и кувыркаться в воздухе, но мое тело неумолимо притягивала к себе земля, и я стоял, задыхаясь от тщетных усилий, наблюдая за круговертью пляски. Теперь те, что были в воздухе, выбрали себе партнеров и закружились вместе, подныривая друг под друга или проплывая сверху. Они снова запели. Я увидел, как котята пытаются вскарабкаться в небо — примерно с тем же успехом, что и я. Дважды ко мне подбегал машущий коротким жестким хвостом Мурри, пытаясь затащить меня в толпу котят, которые дико кружились на земле.

Я делал, что мог, ведь мое детство миновало не так давно, чтобы позабыть некоторые трюки, которым я обучился у акробатов на рынке, — кульбиты и прыжки. Мои неловкие, может, глупо выглядящие попытки воодушевили Мурри настолько, что он даже сумел облететь вокруг меня, стоящего на земле. Вскоре я оказался в самом центре кружения котят, и они смотрели на меня немигающими глазами, словно я был для них чем-то удивительным. Однако вскоре я совсем выдохся и сел, чтобы просто понаблюдать,

Я был не единственным, кто устал от этого дикого веселья. Все больше взрослых котов и кошек опускались на землю и усаживались там, как котти у очага, хотя их пушистые хвосты были слишком короткими, чтобы они могли обернуть их вокруг себя, как это делают наши домашние друзья.

Мироурр и Марайя проложили себе путь среди своих отдыхающих сородичей и подошли ко мне, встав по обе стороны от меня. Мироурр велел мне показать собравшимся подвеску.

Как только я вытащил ее наружу, она вспыхнула, словно впитала в себя искры света, что бегали по меху котов. Она пылала, словно факел, только не было жара. Я поднял ее так, чтобы все могли ее видеть.

На мгновение воцарилось полное молчание. Ни царапанья когтей по камню, ни вздоха, ни шороха.

Затем я услышал нарастающий гул и понял, что это урчание, — и этот звук потряс меня. Они двинулись ко мне строем, как воины на смотре перед королевой. Каждый на мгновение останавливался прямо передо мной, чуть подавшись вперед, словно принюхиваясь к подвеске и затем ко мне. Хотя я только что, как мог, разделил с ними юс танец и песню, меня это несколько обескуражило. Быть окруженным котятами — одно дело, но оказаться среди тех, кого меня с детства приучили считать главными врагами своего народа, — от этого мне стало не по себе. А они все еще шли.

Наверное, они хотели запомнить мой запах на будущее. Они приняли меня как одного из них, о подобном не слышал ни один из моих сородичей, по крайней мере за то время, которое охватывают песни наших бардов.

Три солнца мы оставались вместе. Все питались и пили из одного водоема, а ночью вместе выходили на охоту за крысами. Впервые я видел, как песчаные коты находят их даже в норах под поверхностью земли. Они сосредоточенно раскапывали ходы и гнезда этих тварей и быстро разделывались со всеми, кого обнаруживали внутри.

На третью ночь праздника первые из собравшихся начали расходиться. Никто не прощался с хозяином и хозяйкой, ни один не разыскивал меня.

Во время собрания котята устраивали между собой сражения в подражание взрослым, с ворчанием, шипением и порой даже летящими клочьями шерсти. Мурри хорошо себя проявил в двух таких схватках, а после них подходил ко мне вразвалку, довольный собой, чтобы я пригладил его мех и признал его воинскую доблесть.

Как только гости разошлись и на острове снова воцарилась тишина, я помог семейству вымести оставшийся от встречи мусор в глубокие щели и трещины в скалах. Я снова занялся обработкой крысиных шкур и начал разминать их, высохших на солнце до жесткости, протягивая туда и обратно через острую грань камня.

Больше задерживаться я не мог. Будущее, которого я избегал, следует встретить прямо, лицом к лицу. Куда я направлюсь, когда покину остров, я и понятия не имел. Я был уверен, что мы не слишком далеко от смертоносных просторов Безысходной пустоши. Но мне не хватало проводника.

Пока я упаковывал высохшие на солнце водорослевые лепешки, полоски крысиного мяса, все, что я смогу нести и что, как мне думалось, может помочь мне выжить в дальнейшем, ко мне подошел Мироурр.

— Там есть дорога. — Чем дольше я слушал, тем легче мне было понимать его речь. — Масска Сломанный Клык сказал, она проходит там. — Он поднял голову и указал за пределы острова.

— Куда она ведет?

— Кто знает? — Он очень ясно дал мне понять, что дороги моего народа мало что значат для песчаных котов. — Но некоторые по ней ходят. Масска дважды хорошо поохотился на их животных. Мурри!

Он подозвал своего юного сына, который сел перед ним. Меня захлестнула смутная череда образов, и я понял, что котенок получает указания от своего отца. Поскольку песчаные коты любят пустынные земли, их чувство направления должно превосходить даже знания наших дальних патрулей. Когда Мироурр закончил, начатое им дело продолжила Марайя, дав сыну еще больше наставлений и указаний и закончив на том, что теперь ее детеныш должен быть товарищем и защитником для того, кто ничему не обучен должным образом.

Сколько пройдет времени, прежде чем мы найдем убежище, подобное тому, что так хорошо послужило мне здесь, я понятия не имел. Чем больше я смогу взять с собой припасов, тем больше у нас шансов выжить.

Я уложил два мешка, в одном были мои скудные пожитки и столько сушеной еды, сколько мне удалось туда втиснуть. Второй не был тяжелым, поскольку ни водорослевые лепешки, ни полоски мяса много не весят. Я завернул его в грубое покрывало из связанных вместе крысиных шкур и показал Мурри.

Тот попятился, глядя на меня и издавая звуки, подразумевающие отказ.

— В пути, — сказал я со всей убедительностью, на какую был способен, — необходимо что-то есть. Потому мы несем запас еды на случай, если пройдет несколько дней, пока мы не сможем добыть новую еду. Два мешка я нести не могу. В пути товарищи делят между собой груз.

Мурри перевел испытующий взгляд с меня на взрослых кошек, словно ожидая, что они поддержат его гордый отказ носить груз, словно домашний яке. Но ни один из них не пошевелился и не издал ни звука. Тогда он снова посмотрел на меня, и я кивнул.

Каждым напряжением мускулов своего гибкого тела выказывая отвращение к моей просьбе, он подошел ко мне и стоял спокойно, пока я закреплял на ого спине мешок так, чтобы он не стеснял его движения. Затем я подобрал свой посох и повернулся к старшим кошкам. Прощание оказалось трудным.

Среди моих сородичей сильны клановые связи, и разрывать любые узы нам очень тяжело. И теперь это чувство обрушилось на меня, хотя я прощался не со своими родичами, а с песчаными котами.

Я склонил голову, как перед главой Дома, и произнес то, что положено говорить уходящему, — что я не осмелился сказать никому из кровных родичей в ночь, когда покинул родной дом.

— Гость в этой земле приносит свою благодарность Мироурру и Марайе за кров и очаг. Да охранит вас Высший Дух всего сущего, и да будет конец вашего пути таким, какого вы желаете.

Мироурр ответил мне:

— Гладкокожий, из твоих рук я принял дар жизни, какого ни единый из моего рода не принимал. И теперь между нами нет ни когтя, ни клыка, ни ножа, ни копья. Это все — для тех, у кого нет понимания. Иди же с миром по пути, предназначенному тебе, ибо совершаемое тобой больше, нежели случайность.

Затем вместе с Мурри, уверенно спешащим вперед, словно следующим за видимыми отпечатками ступней и копыт, мы покинули остров Мироурра и Марайи. Я только однажды оглянулся через плечо, но цвет их меха настолько сливался с цветом окружающих скал, что я не увидел, смотрели они все еще нам вслед или уже занялись своими делами.

Мурри был совершенно убежден в том, что идет в правильном направлении, и я мог только полагаться на его уверенность, надеяться, что он знает, что делает. Наступление дня застало нас уже выбравшимися из песчаных волн, в белых, как кость, землях, где всего и было, что только острый щебень под ногами. Передвижение наше замедлилось, поскольку каждый шаг причинял боль — эти камешки чувствовались даже сквозь подбитые несколькими слоями шкур ботинки. Мурри еще до утра начал хромать.

Нигде не было ни единого признака острова, где мы могли бы найти укрытие от солнца или еду. Я соорудил крохотный навес из двух мешков, плаща и посоха и занялся сбитыми лапами Мурри, смазывая их водорослевым соком. Затем я надел на лапы чехлы, сделанные из крысиной шкуры, убедившись, что они прочно привязаны. Мурри помогал мне, как мог, вытягивая лапы, чтобы мне было удобнее.

Мы чуть-чуть поели, а затем прижались друг к другу под навесом, понимая, что нам предстоит еще пережить раскаленную жару дня.

10

— Алитта!

Я тщательно расправила квадрат выкрашенной в черный цвет кожи на столе так, чтобы бисер, выложенный замысловатым узором, не скатился с линий, по которым его следовало крепко пришить. В комнате стоял запах благовоний, и я погасила светильник под чашкой, в которой медленно кипела древесная смола с далекого востока. Я двигалась с нарочитой осторожностью, давно усвоив, что торопливость — враг множества дел, порученных моим рукам.

Я вышла из мастерской в лавку. Манкол ушел, прихватив свой список поручений на утро. Внешние занавеси были все еще задернуты, и внутри было темно.

Хотя я хорошо знала все в этой лавке, меня охватило некоторое беспокойство, как и всегда, когда в доме Равинги стоял полумрак. Я видела все — или почти все — крошечные бусинки глаз, вставленные на место, чтобы придать рядам кукол видимость жизни. И все же искусные пальцы моей наставницы, казалось, вселяли в них настоящую жизнь, и они теперь смотрели на меня пристально, оценивающе. Я почти что могла поверить, что владельцы этих глаз сплетничают обо мне в мое отсутствие.

Порой мне казалось, что искусство Равинги слишком велико — то и дело из ее рук выходили куклы, так похожие на живых людей, что они казались иллюзией, воплощенной в плоти и крови.

За последние четыре сезона у вапаланцев появились новые, мрачные потребности, которые давали Равинге много работы, — вошли в моду портретные куклы недавно умерших. Эти куклы ростом в фут, даже одетые в платья из кусочков любимой одежды усопших, служили долговременными напоминаниями о друзьях и ушедших родичах Домов. Не Равинга эту моду ввела. На самом деле мне казалось, что она делает таких кукол против своей воли. Но она не отказывалась принимать заказы ни от кого: скорбящих возлюбленных, сестер, братьев.

Я очень хорошо помню первую такую куклу — это было изображение Вефолан-джи, одного из старейшин Дома, ныне представленного при дворе в лице Гьяррибари, верховного канцлера, а заказчик, как сказали Равинге, был из расположенных далеко на востоке внутренних земель, почти что легендарных для нас.

С тех пор Равинга сделала еще дюжину таких, и я слышала, что теперь подобные им выставляют на виду в тех залах, где прежде бывали их модели. Совсем недавно таким образом чтили не только мертвых друзей, но и, как только кто-то становился знаменитым, его Дом сразу же заказывал изображение этого человека в полном придворном одеянии. Две такие куклы даже сейчас лежали в коробочках на полке за спиной Равинги, тщательно завернутые и запечатанные, чтобы не сломаться при тряске.

А сейчас она рылась в стопке листов из высушенных и спрессованных листьев тава, на которых в цвете, с ясно подчеркнутыми особенностями внешности, изображались портреты тех живых или умерших людей, куклы которых ей заказали сделать.

Она не подняла головы, когда я подошла, только смахнула последний лист на прилавок, где светильник с низко срезанным фитилем разгонял тени на небольшом пространстве вокруг себя.

— Хабан-джи, — почти прошептала она.

Я вздрогнула. Что-то такое было в ее голосе, в напряженной позе ее тела, что заставило меня насторожиться.

— Кто сделал этот заказ? — Я понизила свой голос до ее шепота. — И почему?

— Кто — доверенный служащий Гьяррибари. Зачем…

Верховному канцлеру не надо было прибегать к мастерству Равинги, чтобы подольститься к своему владыке. Все знали, что она проницательная, даже расчетливая правительница, верная — не Хабан-джи, а скорее своему долгу. Для Гьяррибари законы, права, сама жизнь империи были куда важнее, чем любой человек.

— Она не пытается льстить, — высказала я вслух свою первую мысль. — Ей незачем это делать. Она знает свои достоинства и значимость, и достоинства того, кому служит… Хабан-джи на троне уже более тридцати сезонов бурь. Против него нечего сказать.

Равинга кивнула.

— И за него тоже. Настоящих испытаний для Хабан-джи не было.

— Но ведь на самом деле было! Как же он иначе получил бы леопардовый жезл? — возразила я.

— Верно, коронационные испытания он прошел. Но с годами все меняется. Отважный юный охотник, достигнув власти, стал другим. В последнее время сообщение между Вапалой и дальними внутренними землями на востоке очень оживилось. Тамошние торговцы в большом числе прибывают сюда. И каждый из них платит двойную пошлину…

Теперь она повторяла рыночные слухи. Хотя Шесть Домов давно уже упрочили свое положение и контролировали большую часть торговли, они были слишком самоуверенны, чтобы вовремя отслеживать и пресекать слухи о том, что тот или иной из них вдруг получил доступ к какой-нибудь роскоши, неизвестной во Внешних землях.

Тем не менее — император! Тот, кто прошел великие испытания, чтобы получить трон, — что ему за нужда в любезностях чужеземных купцов или в богатствах больших, чем дает ему его положение?

— В прошлом было иначе, — продолжала Равинга. — Тогда император, достигнув трона, не забывал, что ему нужно бороться, чтобы его удержать. Был установлен период времени, когда ему можно было бросить вызов. Сейчас мы, вапаланцы, считаем это варварским обычаем, недостойным нас. Но некогда существовал закон, по которому император должен был опекать свой народ, отдавать всего себя земле, усиливая Дух добровольным самопожертвованием. Теперь он не жертвует собой, а лишь делает символические приношения, и это общепринято.

Символические приношения! Я посмотрела на рисунок, который она все еще теребила, как бывает с письмом, принесшим дурные новости, которое хочется, но нельзя выкинуть.

Мне не нужно было задавать вопрос, пришедший мне на ум, — она и так поняла.

— Символ? Возможно. Если так… — она медленно покачала головой, — то для этого есть весомые причины. И все же не понимаю. Шанк-джи…

Наши правители — пять королев и император — не берут себе супругов. Но это не значит, что они проводят жизнь, дав обет безбрачия. Однако дети, рождающиеся от них, не занимают положения выше отпрысков других благородных Домов и даже не представляются ко двору, если сами, своими усилиями не добьются высокого положения. За последние три сезона мы много слышали о Шанк-джи, императорском сыне во всем, кроме формального имени.

Говорили, что он открыто поклялся перед высшей знатью двора, что, когда придет время умереть его отцу, он вступит в борьбу за трон и что он намерен получить высокую корону.

— Это, — Равинга сжала руку в кулак и опустила се на разрисованные листы, — почетная кукла человека, не имеющего поводов для почестей. Значит, она может стать…

— Посмертной куклой! — Произнеся это, я зажала рот рукой. — Но ведь никаких слухов о болезни императора не было! Разве что о недомоганиях, свойственных его возрасту…

— Именно так, — согласилась Равинга. — Но сейчас сезон лихорадки. Хабан-джи интересуется различными диковинами с востока. А стража с границы докладывает, что там участились случаи смертельных болезней. Был обнаружен караван торговцев, погибших вместе со своими животными. И умерли они не от ножа или меча — убийцей было нечто незримое. Стоит Хабан-джи получить какую-нибудь игрушку из зараженного каравана — или кому-то представить все так, будто он ее получил, — и появятся достаточные основания для заказа посмертной куклы.

— А верховный канцлер?

— Да кто мы такие, чтобы разбираться в дворцовых интригах? Им, благородным, нечем больше заняться, кроме как играть в свои странные игры, которые мы, простой народ, даже не пытаемся понять. Но перемены грядут. Разве ты еще не чувствуешь их приближения?

— А если и да? Госпожа, я уже говорила вам, что все это меня не касается. Моя жизнь и так уже была сломана, и не по моей вине, а из-за тех, у кого жадные до чужого добра руки. Дома Вуроп больше не существует.

Я разозлилась. Она подталкивала меня к воспоминаниям, к которым мне возвращаться не хотелось. За прошедшие сезоны я спрятала их очень глубоко, но, потревоженные, они могли снова стать западней для моих мыслей.

Равинга собрала листки в одну пачку и сложила их в плоский конверт. Но вместо того чтобы убрать остальные рисунки в боковой ящик, она сунула их в карман, спрятанный в шве ее платья.

— Вы все же будете делать ее?

— Какую достойную причину я могу найти, чтобы отклонить такой заказ? — отрезала она. — Я и так тянула с этим, сколько могла. Я запрашивала подходящие камни, чтобы отделать корону. Внешне должно казаться, Алитта, что я приняла его так же, как и все прочие заказы. Кроме того, есть еще это…

Она полуобернулась, чтобы взять с полки у себя за спиной коробочку из тусклого черного материала. Поверхность ее выглядела странно, казалось, она, похожая на прожорливую тень, может поглощать свет, и все краски и блеск металла, и даже сияние лампы, тускнеют рядом с ней.

Равинга вытащила из скомканной массы запыленных тряпок, которыми Манкол каждое утро протирал прилавок, кусок ткани, покрытый черными разводами, словно какой-то художник вытирал об нее кисть.

Она взяла этой тряпкой коробочку, расстелила под ней куски грязной ткани. Мы часто получаем необычно защищенные материалы, и не в первый раз моя госпожа так осторожно обращалась с упаковкой.

Равинга нажала на обе стороны плотно закрытой крышки. Оттуда просочился слабый, но омерзительный запах, похожий на вонь выгребной ямы, нагретой солнцем. Когда она приподняла большие пальцы, крышка откинулась, словно прилипнув к ним. Внутри коробочка была заляпана чем-то красным, застывшим кое-где вязкими сгустками. И лежала в ней не кукла, которую я почти что ожидала увидеть, а изображение какой-то твари.

Нам, вапаланцам, возможно, и не угрожают пустынные крысы, но я видела их останки достаточно часто, чтобы понять, что они такое. Рукой, по-прежнему обернутой тряпочкой, Равинга взяла фигурку твари и положила на прилавок.

Изображение было выполнено из какого-то неизвестного мне материала; похожее на набитый чем-то кусок настоящей кожи, но слишком тяжелое для этого, оно глухо стукнулось о прилавок. Оно было тщательно детализированным, совершенным — кроме размера — подобием крысы, включая даже напоминающие кровь пятна, блестящие, словно тварь убили только что.

Голова фигурки шевельнулась! В глазницах загорелись красновато-желтые искры, и я почувствовала, что она знает и обо мне, и о Равинге. И я припомнила звук многих когтей, стучащих по камням.

Моя госпожа накрыла фигурку тряпкой, на которой та лежала, и сжала ее так, что у нее побелели костяшки пальцев.

— Так… так это,.. — еле выговорила я и выхватила из-за пояса короткий жезл, вырезанный из огненного камня, что извергается и застывает в горных расщелинах Фноссиса. Я размахнулась и ударила крысу по голове, пока та угрожающе оскаливалась.

Равинга успела отдернуть руки, когда я нанесла свой удар. Он сбил фигурку с ног, и та свалилась на тряпки. Последовал мой второй удар. Тело твари дернулось — подобие жизни, которой, я не сомневалась, в ней никогда не было, — и она рассыпалась на мелкие крошки.

Я стояла, готовая нанести третий удар, и смотрела на разбитые останки.

— Я была права! Я была права! — сквозь зубы выдохнула я. — Это был не сон, а правда!

Злость, горячая, как камень моего жезла, охватила меня. В моей памяти вставала многократно слышанная мной история, которую рассказывали — кто-то смягченно, иные гневно, — а я связывала ее с одним своим видением и считала реальной.

Через страдания тела своего и души я осознала, что правда одного часто рушится по желанию многих.

И теперь снова я увидела низкое ложе и женщину, которая лежала на нем, измученная напряжением родов и болью. И над ней — полуразличимое усмехающееся лицо, усмехающееся вторым ртом, широко открытым несколькими дюймами ниже данного природой. Мне снова мерещился злобный блеск глаз, которые только я одна и видела, будучи живой. Я услышала собственный голос, куда более юный, срывающийся в крике протеста и мольбы, когда он держал меня мертвой хваткой, почти обдирающей кожу, и я чувствовала огненно-красные вспышки боли на своих плечах снова и снова!

Я была настолько избита, что лишь слабая искорка жизни теплилась во мне, когда меня швырнули в темноту, и сквозь боль я осознавала, что это лишь начало моих страданий.

Но я не умерла. Не знаю, кого я должна за это благодарить. Вспышка упрямства, которая, разросшись, превратилась в жажду мести, заставила меня выползти из тьмы. Я чувствовала, что рядом со мной среди теней крадется кто-то даже более страшный, чем напавший на меня.

Я снова посмотрела на Равингу, встретившись с ней взглядом: «Кто и что?»

Верно, что мой вспыльчивый отец имел на меня два права — жизни, которую он мне дал, и смерти, которой мог от меня потребовать. У него было много врагов — и который из них задумал этот план, кто напал на меня после того, как пропала надежда как на то, что мне поверят, так и на то, что меня простят? Но это была война не моей родни, в которой я сражалась всегда, а скорее моя собственная. Ничто не смирило моего гнева, но я научилась до поры сдерживать его глубоко в душе.

— Кто, почему? — У меня настолько пересохло во рту, что эти слова были больше похожи на карканье.

— Кто, почему, — эхом отозвалась она. — Кто-то пытается сыграть в некую разновидность удавшейся ранее игры. Сначала заказ на церемониальную куклу Хабан-джи, затем появляется эта мерзость. Манкол нашел это на верхней полке сегодняшним утром. Народ открыто судачит — император стареет, возможно, умрет. В моих руках почетная фигурка — и кое-что куда худшее, если сюда придет с обыском стража. Разве ничего подобного прежде не бывало, девочка?

Я была не настолько взволнована воспоминаниями, чтобы не проследить мрачной и угрожающей логики ее слов. Паутина сплеталась.

— Кто-то боится, — медленно проговорила я. — Но почему меня? В вас — сила, но кому есть чего бояться с моей стороны?

Равинга сгребла испачканные тряпки и засунула в коробочку, в которой прежде лежала крыса. Пододвинула жаровню, наполнявшую воздух ароматом смол. В тлеющие все еще угольки она бросила тряпки и коробочку.

Последовала вспышка яркого света, шум, больно ударивший по ушам. Взвившееся пламя разом скрыло в себе коробочку.

— Тут может быть два игрока — один ищет древнее знание, чтобы собрать из его осколков древнее оружие, другой… Другой тоже может искать, но нечто иное. Сейчас все, что мы можем делать, — это наблюдать, слушать, чувствовать. Мы должны сами защищать свои жизни и свободу.

11

Сколько себя помню, я слышал рассказы о Безысходной пустоши: о раскаленной равнине, недоступной для всего живого, кроме крысиных стай. Они, казалось, приспособились к отсутствию любой воды, кроме водорослевых прудов, отравленных минеральными солями настолько, чтобы убить странника с первого глотка.

Даже самые отчаянные разбойники не осмеливались туда заходить, и, случалось, загнанные на край пустоши бандиты без малейшей надежды на спасение поворачивались к преследователям, предпочитая известную им смерть другой, более страшной, чем от меча или копья. Торговцы делали большой крюк к югу или северу, только чтобы избежать этой смертельной ловушки.

Сейчас мы с Мурри шли по самому краю этой зловещей пустыни. Путешествие было небыстрым, из-за острых камней под ногами, замедлявших нас. Я растягивал наши припасы, как только мог. Мурри сможет пережить меня, поскольку эти большие хищники лучше, чем люди, приспособлены к тому, чтобы долгое время обходиться без пищи. Но все же со временем у нас обоих кончатся силы, если мы до той поры не найдем какой-нибудь источник пищи и воды.

Мешок Мурри мы опустошили первым, хотя кот был достаточно умен, чтобы не радоваться этой утрате, понимая, насколько для нас ценны каждая водорослевая лепешка, каждый клочок крысиного мяса, которые мы с каждым днем делили на все меньшие и меньшие порции.

Я начал утрачивать свою уверенность в нем как в проводнике. В конце концов, хотя кошки и бродили далеко от островов, занятых их семьями, но я не видел впереди ни намека на возвышенность, никакого отклонения от бескрайней плоскости равнины. Мы шли ночами. И всегда Мурри казался уверенным в направлении. Выжженная белая равнина вокруг нас была цветом и твердостью подобна кости, и, хотя мы не видели вокруг ночного мерцания песка, нас сопровождало призрачное свечение этой каменистой земли.

Прошло уже пять дней с тех пор, как мы покинули наш остров, когда нам открылся обнадеживающий излом в линии горизонта. Через час после того, как мы пустились в путь на пятую ночь, мы нашли следы тех, кто отважился пройти этой же дорогой прежде нас. Кости людей и животных, со следами зубов на них, были разбросаны вокруг. Три фургона до сих пор стояли с запряженными в них обглоданными тушами яксов. Какой-то торговый караван нашел здесь свой конец. Я шел между мертвыми, не в силах различить, где чьи останки, настолько они были изгрызены.

Без особой надежды я стал вытаскивать из фургонов открытые мешки. Они были почти что разодраны в клочья. Я подозревал, что в них были съестные припасы. Но два тюка оказались нетронутыми, и, когда я их развернул, в них обнаружились мешочки, набитые драгоценными камнями, необработанными и потому почти бесцветными. Кура достаточно хорошо выучила меня, чтобы я отдавал себе отчет в ценности своей находки. Еще там лежали пачки записок о продажах, и их я взял. Если мне удастся спастись, найденное мной надо будет вернуть наследникам тех, кто погиб здесь.

Еще я нашел два кинжала и меч — дорогостоящий товар, — это я подобрал охотно. Хотя мечом я владел куда хуже, чем мои отец и брат, но хороший клинок в руке все же в известной степени ободрил меня, и я остался более чем доволен находкой.

Мурри рыскал вокруг места катастрофы, затем подошел ко мне.

— Гладкокожий… кот… другой…

— Другой?

Я позволил ему проводить себя к месту, где одной кучей лежали пять скелетов. Среди обломков костей сверкали драгоценные камни. Но это было еще не все — два черепа лежали, уставившись в небо пустыми глазницами. И самая середина лба каждого из них почернела и крошилась пеплом, словно побывав в огне.

Я опустился на колени, чтобы осмотреть их, но не коснулся ни одного из них ни рукой, ни посохом. Кости были чистыми, я не понимал причин их смерти.

На них могли напасть песчаные коты, но тут не было ни одного кошачьего скелета…

— Здесь! — Мурри двумя большими шагами оказался возле еще одного скелета, явно принадлежавшего одному из его сородичей. Огромный череп был обуглен с затылка, как если бы животное погибло, убегая от зрелища чужой смерти.

Кто убивает огнем? Мы держим огонь в светильниках и факелах, носим с собой в фонарях, заключаем в полых головах придорожных каменных фигур, чтобы их глаза светили ночным стражам торговых путей.

Я мог представить, как какой-нибудь отчаявшийся путешественник из моих сородичей хватается за факел как за последнее оружие. Кот мог погибнуть так. Но ведь и мои мертвые сородичи носили такие же страшные отметины.

— Другие коты? — спросил я Мурри.

— Мы чтим мертвых, — коротко ответил он.

— Но почему тогда?.. — Я кивнул на найденный им скелет.

Моего ночного зрения хватало, чтобы увидеть, как шерсть на его загривке встает дыбом. Он зарычал.

— Это зло.

Он отвернулся и подобрал зубами длинный обрывок одного из мешков, мотнул головой так, что он упал прямо на голую кость. Краем этот клок лег на обугленную дыру.

Пламя бывает красным, желтым, многих оттенков этих цветов, как скажет вам любой, кто наблюдал за пляской его языков.

Но этот лоскут охватило нечто совсем иное — оно было серым, словно эта земля высасывала цвет и жизнь даже из огня. Но это странное пламя взвилось, и клок съеживался, испуская смрад гари. Когда последний его кусочек превратился в золу, осталась только черная дыра и ни малейшего признака чего-то, что могло все еще притаиться там в ожидании. Я видел, как это произошло. Но такого не рассказывал ни один путешественник, а их я слушал жадно, как тот, кто стремится к знанию, но все не решается отправиться в путь, чтобы добыть его самому.

Теперь я вернулся к двум черепам, на которых было такое же клеймо странного огня. На этот раз я наколол лоскут на конец своего посоха и осторожно стряхнул ткань так, чтобы она упала на человеческий череп.

Снова вспыхнул огонь — но теперь с тошнотворным зеленоватым оттенком — и вскоре уничтожил все, что я ему скормил. Две разновидности огня? Или один, выглядящий по-разному потому, что различались его жертвы?

Что же произошло…

Я попятился, споткнулся о кости якса, упал на спину, на мгновение став совсем беспомощным, словно один из тех ярких блестящих жуков, которых время от времени продают торговцы из Вапалы.

Снова…

Звук, стонущий звук, затем мелодия, словно кто-то, заблудившийся в этом пустынном месте, напевает свою собственную погребальную песнь.

Мурри резко обернулся. Он смотрел в сторону от зловещего поля битвы.

Опять — теперь это было монотонное длительное гудение, на фоне которого несколько раз прозвучала музыкальная фраза, как будто кто-то повторял припев. Когда я опомнился от первого потрясения, я узнал инструмент — кто-то играл на арфе кифонгг и напевал траурную песнь, которая так уместно звучала в этих землях.

— Живой! — Мурри весь подобрался.

Кто-то сумел избежать резни? Закон дороги был прост — я должен был выследить уцелевшего.

Или — я еще раз глянул на обугленные черепа — это ловушка?

Мурри уловил мою мысль. Возможно, она уже приходила ему в голову.

— Ловушки нет. Жизнь, пещера, еда. — Он был нетерпелив.

Я спрятал свои находки в мешок. Теперь больше, чем когда-либо, мне хотелось добраться до каких-нибудь представителей власти, которым я мог бы рассказать о нашей находке. Слегка опираясь на посох из-за того, что острые камни впивались мне в ноги, я следом за Мурри двинулся в ночь.

Тоскливый напев оборвался так же внезапно, как и начался. Мы миновали предательскую поверхность края пустоши и снова увидели светящиеся волны песчаных дюн. Здесь широкие мохнатые лапы Мурри оказались много быстрее моих ног, и я отстал от него на приличное расстояние, когда заметил впереди искорку света. Она горела так высоко в небе, что поначалу показалась мне звездой, но она была слишком яркой для этих блеклых маяков ночи, которые давно уже не помогали мне в пути.

Мы подошли к первой увиденной нами скале. И через мгновение я понял, что это не природное образование. Скорее, это был обломок дорожной статуи кота, голова и плечи которой отвалились и лежали частично раздробленной массой у ее подножия.

Неподалеку возвышалась другая дорожная статуя, причем не просто невредимая, но с зажженным в ее голове огнем, и от глаз ее расходились два желтых луча. Она была искусно выполнена, и на ней был ошейник, отделанный потускневшими драгоценными камнями, сильно источенный песчаными бурями, как и кольца на кончиках ушей статуи. Но по очертаниям фигуры можно было понять, что она изображает песчаного кота, а не безобидного котти, с которыми мы всегда рады делить свое жилище.

Статуя смотрела несколько в сторону от меня, так что я ясно видел только один глаз. Когда мы прошли мимо нее, местность начала понижаться, и нам пришлось пробираться по осыпающемуся песку, в котором Мурри временами тонул почти по брюхо, а я — по колено. Темнота ночи скрыла от нас, что мы спускаемся в огромную чашу. И кот с горящими глазами был не единственным, кто стоял здесь на страже. Мы встретили еще трех таких же, и у второго из них глаза тоже пылали в ночи.

Мы перебрались через склоны дюн и вышли на более ровное место. Тут был воздвигнут целый клан котов — одни со следами времени, другие все такие же прямые и высокие, какими были когда-то высечены. Неподалеку от нас свечение песка рассекала темная полоса — без сомнения, берег одного из островов!

Мурри высоко поднял голову, насторожил уши и расширил ноздри. Мои чувства были много слабее, но я слишком хорошо знал этот запах, чтобы ошибиться, — впереди были яксы! Хотя это отнюдь не значило, что мы пришли к внешнему посту какого-то владения, поскольку эти покрытые густой шерстью животные свободно бродят, где хотят.

Мы подошли туда, где из песка вырастала скала. Мурри издал тихое урчание. Вода! Где-то не слишком далеко впереди находился водоем с водорослями, и там было то, в чем мы больше всего нуждались.

Но мы все еще не были совсем обессилены этой нуждой. Мурри возглавил путь, одним прыжком оказавшись на выступе скалы, и я с большим трудом последовал за ним.

Я услышал фырканье якса, который, должно быть, учуял наш запах. Мурри медленно крался по поднимающемуся вверх уступу, выпустив когти, чтобы цепляться за все выемки и трещины, не упуская ни малейшего возможного преимущества.

— Саааааааааа! — Это был почти что кошачий рев, и вниз по склону, в каком-то дюйме от моей незащищенной головы, скатился камень в два кулака величиной. Я распластался по скале так, что моя щека впечаталась в камень.

Мускусный запах яксов был сильным. Я почти что мог слышать цоканье их копыт.

— Саааааа! — снова раздался крик сторожащего стадо пастуха. Сколько раз я сам так кричал, занимаясь тем же самым?

— Мы пришли с миром! — Мне пришлось дважды облизать губы, прежде чем я смог выкрикнуть эти слова. — Права путника, пастух! Мы предъявляем их!

Права путника для песчаного кота? Любому показалось бы глупым даже предположить такое.

— Саааааааа! —Без сомнения, голос удалялся. Пастух хорошо выполнял свой долг, отгоняя подопечных животных подальше от нас.

Моя рука схватилась за камень, достаточно надежно, чтобы я смог подтянуться. Я выбрался на ровную площадку, оперся на колено, затем выпрямился на слегка дрожащих ногах и огляделся по сторонам.

Пять яксов, два из которых были совсем еще телятами, убегали прочь. Мне они уже казались размытыми пятнами.

— Привет тебе, — снова попытался я. Чтобы подтвердить правоту своего требования, я добавил: — Я Хинккель из Дома Клаверель. Я прохожу соло.

— Ты носишь оружие. — Голос был слабый, подрагивающий, словно им в последнее время редко пользовались.

— Только то… — начал было я, но вспомнил то оружие, что мы подобрали в разоренном лагере, — только то, что может понадобиться человеку в этих краях.

— Ты идешь вместе с приносящим смерть. — Упрек звучал в его голосе, ставшем похожим на жалобное хныканье.

— Я иду вместе с другом, — твердо ответил я. — Это мой кровный побратим. Мурри, — позвал я кота, — это друг…

— Песчаный кот не водит дружбы с гладкокожими, — заспорил он.

— А кто, по-твоему, я? —возразил я. Что мог понять из нашего разговора затаившийся в тенях чужак, я не знал. Но, вернувшись к жизни после такой близости смерти, я не собирался сдаваться.

— Кровью, что связывает нас, — теперь я говорил только с Мурри, — поклянись, что мы пришли с миром, как требует закон этой земли.

Ответом мне было молчание, и отчаяние мое росло. Если после этой первой улыбки судьбы Мурри собирается отдалить меня от моих сородичей…

— Мурри, я жду!

— И умереть? — ответил кот.

— Смерть! Слишком много уже было смертей! — Мой голос поднялся почти до крика.

Опять мимо моей головы пронесся брошенный камень.

— Я пришел с миром, — проворчал Мурри. — Но этот тип, разумеется, не понимает кошачью речь!

Воцарилась тишина, нарушаемая только цокотом копыт маленького стада.

— Тогда оставайтесь.

Слова потерялись в тяжелом кашле, и я услышал шорох, поняв, что говоривший с нами человек ушел. Вся напряженная готовность покинула мое тело, и я даже не сел, а скорее рухнул на камень, положившись на свой слух, который говорил мне, что хотя бы прямо сейчас на нас никто не нападет.

12

Первые полосы бледного предрассветья стирали с неба звезды. Дважды я окликал Мурри, но кот не отвечал. Я был уверен, что он отправился на охоту, а яксы не бывают легкой добычей, тем более если встретить сразу нескольких животных. Их густая шерсть и так дает им кое-какую защиту, и тяжелые рога, которыми они, опустив голову, встречают любое нападение, весьма опасны, а так яксы обычно и сражаются, причем самцы и бесплодные самки окружают телят и их матерей. Мурри, хотя и казался огромным по сравнению с котти, еще далеко не достиг ни величины, ни силы своих родителей.

Вокруг не прозвучало ни единого звука, кроме шороха, свидетельствовавшего о том, что окликнувший нас из темноты человек удалился, как и животные, чей запах так притягивал Мурри. Где-то неподалеку находился водорослевый водоем, и я чувствовал его запах, несмотря на слабость моего обоняния в сравнении с нюхом Мурри. И мое тело так жаждало того, что он сулил, что я не мог это больше выдерживать.

Теперь настал мой черед пробираться среди высоких скальных пиков. Когда вокруг посветлело, я увидел, что многие из них обработаны зубилом и молотком. Больше чем половине был придан образ котов-стражей, обращенных мордами к мертвой пустоши, из которой я пришел.

Первые были выполнены грубо, у ваятеля явно не хватало мастерства, но, продвигаясь вглубь, я увидел, что это мастерство росло, словно скульптор учился на собственных ошибках. Но сходство их поз и поворотов головы, несомненно, указывало на общность их авторства.

Наконец я подошел к целому ряду котов, втиснутых в проход между двумя высокими стенами. Они были не так прочно установлены, и, скорее всего, их высекали где-то в другом месте и перетаскивали сюда, устанавливая на стены один против другого.

Я сбросил свой мешок, привязав к нему конец веревки, и начал подниматься наверх. Шершавый камень обдирал мне кожу, еще не до конца зажившую после тягот путешествия. Однако я упрямо взобрался к голове самого крупного кота и оттуда посмотрел вниз.

Тут действительно был пруд с водорослями, но за ним плохо ухаживали. Растения не подрезали, как обычно делается, чтобы наиболее пригодные в пищу виды водорослей — хлеб и вода моего народа — росли лучше, не вытесняясь прочими, а кое-где съедобные водоросли были так сильно обглоданы, как будто стадо кормилось все время на одном и том же месте.

У пруда стояли яксы, и в свете разгорающегося утра я заметил, что животные совсем запущены, хотя они и не были более мелкими особями диких видов. Их густая шерсть свалялась, у некоторых животных она просто волочилась по земле, добавляя водоросли и даже мелкие камни к грузу, от которого они сами освободиться не могли. То и дело кто-нибудь из животных коротко жалобно мычал, пытаясь добраться до тяжелого колтуна и безуспешно колотя копытом по спутанному и грязному кому шерсти.

Не было никаких признаков присутствия людей, за исключением некоего подобия хижины на противоположном берегу пруда — конечно, ни один уважающий себя человек не назвал бы это домом. Стены представляли собой безумное нагромождение камней разного размера, сваленных друг на друга или вбитых в образовавшиеся при этом щели. Крыша была относительно ровной и с зеленовато-синим пятном на ней, ярко выделявшимся на фоне красно-желтого жилковатого камня.

Такой плетеный ковер мог быть привезен только из Вапалы, где, как говорили, растут настоящие растения, а не только те, что в прудах, растения с высокими стеблями, радующие взгляд разными цветами.

От Мурри по-прежнему ничего не было слышно, что меня беспокоило, но яксы сбились в кучу. То и дело молодой бычок мотал головой и мычал, скорее тревожно, чем с вызовом.

За дверью этого сооружения возникло какое-то движение, и наружу вышел человек, держа в руке корзину для водорослей. Он был тощ и стар, и единственным нарядом его была юбка из обтрепанных лоскутов тряпья, как если бы этот предмет одежды был собран из остатков изношенного гардероба.

Волосы его стояли клочковатыми космами, их спутанные пряди спадали на острые костлявые плечи, придавая ему вид песчаного демона из детских сказок. В руке у него был посох, много короче моего и без металлических наконечников и лезвий. Когда он поковылял вниз к пруду, стало ясно, что посох ему нужен для опоры.

— Старейший… — Своим произношением, несмотря на скрипучие нотки в голосе, он скорее походил на представителя какого-нибудь Дома, чем на простого торговца. Я не знал, как обращаться к нему. — Старейший, я не враг тебе.

Он склонил голову к плечу, как будто так мог лучше слышать меня.

— Значит, не вапаланец. Определенно кахулавинец. Торговец? Ты отбился от каравана? Это забытое место, тут ты помощи не найдешь. Здесь был… — Он помолчал, нахмурившись. Его брови были кустистыми, и тяжело нависали над глазами, один из которых был затянут мутной пленкой, — Здесь был песчаный кот…

— Он мне почти что брат. Его народ оказал мне помощь, когда я в ней нуждался. Они приняли меня как друга.

— Таааааак… — Он тянул это слово, пока оно не превратилось в шипение вроде того, что издавал Мурри. — И я полагаю, теперь ты скажешь, что ты — будущий император? Если трудно быть человеком, насколько, должно быть, сложнее быть правителем. Прошло много времени. Древние — Карсаука и, судя по слухам, Закан — тоже скоро пробудятся. Но здесь для тебя ничего нет, хотя ты и носишь эту подвеску. Оставь меня с миром. У меня нет ничего в помощь героям, какими бы могучими они ни были.

— У тебя есть то, что и у любого другого, старейший. Я не герой, но мне нужна еда и вода…

— Если ты действительно сын Высшего Духа, тот самый Карсаука, который снова грядет, как утверждают древние песни… — он снова нахмурился, словно пытаясь что-то вспомнить, — то кто может отказать тебе? Много песен выросло из твоих деяний.

И тут он сделал то, чего я никак не ожидал от этого старика. Он запрокинул голову и запел. И голос его не был загрубевшим, не срывался и даже не напрягался. Если закрыть глаза, можно было представить себе, что это поет бард, достойный трапезничать за императорским столом:

От песка возьми свет.

У скал научись силе.

В бурю ступай без защиты.

В стране есть то, что придет.

И в нем удерживаются две жизни.

Та, что ушла, и та, что настанет.

Иди же быстро избранных путем,

Ибо время теней близится,

И лишь тот, кто разделяет жизнь, может жить ею.

Я узнал эту песню, не ее саму, а чем она была — головоломкой. Вапаланцы, которые считают себя единственным по-настоящему цивилизованным народом из всех пяти, любят вкладывать в слова скрытый смысл, понятный лишь немногим. Некоторые Дома и общества отточили это искусство до такой степени, что лишь горстка людей во всей стране их понимает, а из обитателей других королевств никто не может даже надеяться уловить их смысл.

Когда его последние слова слабым эхом растаяли в отдалении, бард тяжело оперся на посох, словно песня отняла у него последние силы. Он пристально смотрел на меня, как если бы я был его соотечественником в достаточной степени, чтобы распутать его загадку.

— Несомненно, — искренне сказал я, — это дар барда. Я никогда не слышал ничего подобного…

— Никогда — это, пожалуй, верно. — Насмешливая нотка прозвучала в его голосе, охрипшем снова и даже сильнее, чем прежде, видимо, от чрезмерного напряжения. — Есть барды и барды, странник. Все великие из них родом из Вапалы. — Он продолжал смотреть на меня из-под кустистых нависающих бровей, словно ждал возражений.

— С этим я соглашусь, господин бард. Также еще раз поклянусь, что я не собираюсь причинять зло ни тебе, ни чему-либо тебе принадлежащему, У меня нет власти предъявлять права гостя. Но этот остров лежит в пределах моей страны, а значит, связан законами моего народа…

— Право гостя, — Он произнес эти слова так, словно пробовал их на вкус. — Но ты путешествуешь с одним из убийц пустыни. Он тоже предъявляет права гостя?

— Мурри. — Я повысил голос, стараясь выговорить его имя настолько близко к произношению песчаных котов, насколько позволяли мне человеческие губы и гортань.

Он появился, словно возникнув из самих скал — настолько его шкура сливалась цветом с их поверхностью. Он подошел ко мне, я положил руку ему на голову, и он повернулся так, чтобы тоже смотреть на барда. Затем, к моему удивлению, он открыл рот, и из его горла полилось мелодичное мурлыканье — смесь песен, которые многажды повторялись на празднике кошачьего народа.

— Облако.., зла… не из ночи… — складывались в слова его ворчание и рык. Бард подался вперед, и его морщинистое лицо приняло недоверчивое выражение,

Ни один клинок не может убивать и защищать одновременно,

Две битвы как одна — как и было —

И снова случится.

Закан восстает, выпуская когти, чтобы разрывать.

Где же тогда ЗАКОН?

Бард, слушая, отбивал посохом ритм. Прежде чем эхо голоса Мурри стихло, он сказал:

— Стар я, котенок, и некогда я был известен многим, поскольку охотился за древнейшими песнями и пел их снова. Это было праздной забавой, и во многих таились загадки, которые мы не могли решить. Но среди нас знаком мастерства считалось помнить их и пытаться разгадать. Чем, кем был на самом деле Закан?

— Утрачено. — Он покачал головой, и длинные волосы барда хлестнули его по плечам.

— Но они скажут нам, эти исследователи старых историй, что ничего не утрачено, а просто скрыто на время и снова явится, возможно, волей случая, даже по неосторожности. Барду достаточно поговорить с бардом, даже если один из них покрыт мехом или безоружен. — Он отступил на шаг. — Войдите же свободно в земли Дома Кинрр, вы, пришедшие из пустыни. — Он взмахнул истертым концом посоха, подцепив им сгусток водорослей, которые предложил нам как дар гостеприимства, позволяющий нам по меньшей мере десять дней свободно жить в его владениях.

Однако в этой сделке он терял очень мало, поскольку я сразу же после этого занялся делом. Я привел в порядок водорослевые плантации, пересадив и укрепив свежую поросль. Я также занялся его яксами — расчесал их шерсть, срезал дурно пахнущие колтуны и вычистил животных. Срезанную шерсть я выполоскал и расчесал.

Хижина Кинрра тоже нуждалась в уборке, чем я и занялся — наверное, это произошло впервые за долгие годы. Ее хозяин в это время сидел на скале и так пристально смотрел туда, откуда я пришел, что я и сам невольно несколько раз оборачивался в ту сторону, но не видел ничего, кроме песка и скал. Он же никак не объяснил мне, что именно высматривает.

Мурри отправился на охоту. Видимо, из вежливости он не принес с собой никакой добычи, когда вернулся. Он сказал мне, что на этом островке есть своя доля опасностей, преимущественно у другого водоема, который притягивал к себе крыс.

Убираясь в хижине, я нашел арфу кифонгг, которая в свое время явно была инструментом мастера. Кинрр следил за мной, пока я с почтением рассматривал ее, а затем велел мне принести ее ему. И неожиданно начал урок.

Как и все дети, я в свое время учился играть на кифонгге, но я не проявил достаточных способностей, чтобы заставить отца продолжить уроки. Теперь я осознал, что попал в компанию настоящего мастера-музыканта, которому нужны не только слушатели, но и ученик.

К моим пальцам снова возвращалась гибкость, и я выполнял все упражнения, которые он мне задавал. В основном потому, что Кинрр не спускал с меня глаз, я достиг такого уровня мастерства, о каком и не мечтал.

Наверное, из-за того, что Кинрр слишком долго прожил в одиночестве, неожиданное общество оказалось для него чем-то вроде оборванной привязи. Но хотя мой наставник между припадками музицирования рассказывал мне о величии Вапалы и Алмазного двора, он никогда не говорил мне о том, что заставило его покинуть всю эту роскошь, а я предпочитал не спрашивать. Однако было понятно, что там он занимал высокое положение и был близко знаком с влиятельнейшими из владык, вершивших великие дела.

Казалось, ему доставляет удовольствие описывать мне в подробностях придворные церемонии, прерывая их перечисление обрывками слухов. И пока я слушал, мне все больше и больше казалось, что высокий двор на самом деле был местом обитания масок — что никто там не был и не хотел быть собой, а их скрытые за лицами помыслы двигались странными путями.

Существовало шесть главных Домов, которые уже несчетные поколения удерживали свое положение и власть. Были и другие, моложе, на которые Шесть взирали с чувствами, варьирующимися от легкого презрения до издевки, выражающейся в замысловатых интригах с целью их ниспровержения.

Я решил, что Кинрра, скорее всего, коснулось подобное уничтожение одного из младших Домов, и поэтому ему и пришлось бежать из Вапалы.

Для стороннего наблюдателя основные занятия двора сводились к бесконечным скучным церемониям, о которых Кинрр рассказывал в мельчайших подробностях. Одежда, действия, даже пол участников подобных взаимодействий очень сильно влияли на их успех. Чтобы развлечь его, я устроил ему что-то вроде кукольного театра, где разыграл кусочки из этой бесцельной пьесы. Но он отнесся к этому очень серьезно и был так расстроен моими многочисленными ошибками в словах и действиях, что я приложил все свои усилия, чтобы исполнить все так, как он хотел.

Мурри это показалось скучным. Некоторое время он наблюдал за нами с выступа скалы, затем тихо исчезал — обычно шел охотиться на крыс.

Так проходили дни. Часто я подумывал о том, чтобы двинуться дальше, но с каждым днем становилось все заметнее, что Кинрр слабеет. Ему было все труднее заботиться о себе — что уж говорить о дюжине яксов, которые от моего ухода залоснились и стали послушными.

Как-то ночью мы сидели на гребне скалы, глядя на звезды — вернее, это я смотрел, а Кинрр пытался показать мне ориентиры, которых сам видеть уже не мог, и потому говорил резко, как в тех случаях, когда пытался вбить в мою глупую голову основы дворцового этикета.

— Хинккель, ты не создан для отшельничества. Куда ты пойдешь?

Я ответил ему честно:

— У меня есть что-то вроде дара обращения с животными, Кинрр. Наверное, неплохо будет отправиться в Вапалу, как ты мне и советовал, и попытаться поступить в ученики к укротителю зверей.

— Укротителю! — Он захихикал, хлопая в ладоши, как ребенок, когда тот радуется какой-то проказе, — Да, ты будешь укротителем зверей, и редкостным, надо сказать! — Он неожиданно сменил тему. — Император угасает. Перед твоим приходом тут был торговый караван, который сбился с дороги из-за бури. Они привезли новости… много новостей. Когда император умрет, будет избрание…

На этот раз настал мой черед смеяться.

— Старейший, если ты предполагаешь, что я вызовусь пройти испытания, ты слишком плохого мнения о моем здравом смысле. Я был последним в своем, Доме, настолько жалким в глазах моего отца, что он вряд ли будет сильно горевать, если я не вернусь. Я не воин, я не из тех, о чьих деяниях поют барды. Нет, я сделан не из того теста, из какого лепят героев. И мне это вполне подходит.

Я пошел проверить стадо и убедиться, что крысы не вышли на охоту. Но по дороге я улыбался, думая о том, каким стало бы лицо моего брата, если бы взглянул на соискателей на императорских испытаниях и увидел среди них меня.

13

Я никак не мог решиться покинуть старика. Хотя я пытался, иногда даже напрямик, выяснить, не мог бы кто-нибудь из его Дома о нем позаботиться, он уклонялся от ответа. Иногда просто вставал и уходил или закрывал глаза и задремывал, как случается со стариками.

На прочие темы он говорил очень охотно. Чем дольше мы были вместе, тем больше он рассказывал. Порой он начинал говорить так, словно выступал перед учениками, и неожиданно задавал вопросы, вынуждая меня внимательно прислушиваться к его словам.

Мурри в основном держался за пределами видимости, хотя, когда старик крепко засылал, он приходил ко мне. Песчаный кот становился все нетерпеливее. Покинув по обычаю своего народа родной остров, он хотел найти себе собственную территорию.

Хотя его и не было видно, он иногда лежал, в тени рядом, и мне казалось, что он понимает многое из сказанного Кинрром. Но кота больше всего восхищали пение барда и его игра на кифонгге.

Я, конечно, никогда не достигну такого мастерства, чтобы добиться места барда перед главой какого-либо Дома, но все же я играл лучше, чем большинство тех, кого я слышал, и это не пустое хвастовство. Мы, во Внешних землях, все любим музыку, от рокота барабанов, возвещающих о приближении бури, до песенок, которыми утешают капризничающих детей, мы окружены музыкой с самого рождения. Я до последнего слова знал около полусотни песен — как родословные речитативы, которые должен уметь рассказывать каждый ребенок Дома, так и очень старые стихи, которые дети используют как считалки в играх.

Однако, как я понял, в сравнении с Кинрром я не знал ничего. Но многие из его песен я сумел запомнить, хотя песни-загадки не имели смысла и, наверное, прошло уже много столетий, как они его утратили.

Когда Кинрр давал мне кифонгг, я пытался настраивать ее так, чтобы звучание напоминало кошачьи песни, которые я слышал на их празднике. Кинрр во время этих упражнений мог закрыть глаза, но при этом без труда отбивал рукой основной ритм, когда я пытался вернуть эти мелодии к жизни.

— Таааааак, — сказал он как-то утром, — вот что послужило основой Плача Ласре. Вот.

Он взял инструмент и стал пощипывать струны, сначала с сомнением, затем все увереннее, так что даже я уловил нить предполагаемой мелодии.

— Что такое Плач Ласре? — спросил я, когда он закончил и застыл, бережно держа в руках арфу и глядя куда-то мимо меня на плавно переходящие друг в друга краски скал.

— Это легенда. — Он резко выпрямился и стал заворачивать инструмент в его шелковое покрывало. Кинрр мог сам ходить в лохмотьях, но со своей любимой кифонгг обращался куда лучше. — Легенда, — повторил он, словно убеждая самого себя. — С древних времен осталось много преданий, мальчик. Большинство из них — откровенный вздор. Говорят, что прежде существовало некое знание, открытое нашему народу, которое давно забыто. Что были времена тьмы куда более страшной и непроглядной, чем любая ночь в нашей земле. И тогда Ласре отправился в самое сердце тьмы и там запел, и Высший Дух земли и всего, что на ней живет, вошел в него, и он развеял покровы тьмы. И в те времена все живое было родней друг другу — вот как ты, мальчик, утверждаешь, что ты родич своего громадного зверя… А что ты будешь делать с ним, когда пойдешь дальше? Таких, как он, убивают сразу, как только увидят.

Время от времени меня беспокоила та же мысль. Если я найду караванную тропу и пойду по ней в Вапалу, Мурри не сможет открыто сопровождать меня. Он окажется мишенью для любого стража границы, который его заметит.

Если ответ на этот вопрос и существовал, я не нашел его до того дня, когда яксы Кинрра вернулись из-за скал. Они паслись то у пруда возле хижины Кинрра, то у другого, дальнего, за неровным каменным гребнем. Я получил ответ, когда пропал теленок и его мать задержалась искать его, испуская протяжные горестные крики и временами останавливаясь оглядеться.

Я вскочил на ноги, бросившись к сумке с камнями и праще, а посох уже был в моей руке. Хотя было еще только раннее утро, от скал поднимался жар. Я свистнул Мурри, и он мгновенно выскочил из-за отрога, готовый действовать. Хотя на голых камнях трудно читать следы, стадо могло идти только по одному узкому проходу. Я успел недалеко уйти, когда нашел то место, где на уступе виднелись следы оползня.

Снизу не доносилось ни звука. Я лег на живот и пополз вперед, подобравшись к краю пропасти настолько близко, насколько посмел. Закрепив веревку на выступе скалы, я обвязал другой ее конец вокруг пояса и осторожно спустился через край расщелины.

Когда я вытравил остаток веревки, я услышал дикий визг. Земля вокруг полузасыпанного теленка шевелилась. Из нее выскакивали крысята и вцеплялись зубами в густую шерсть, чтобы добраться до желанного мяса. Я понял, что попал в ловушку — какая-то крысиная самка устроила неподалеку свое подземное гнездо, и ее отродья, голодные с момента рождения, уже искали себе еду.

Я услышал наверху тревожный зов Мурри и быстро ответил ему, предупреждая об опасности. В этой полузасыпанной трещине было слишком мало места, чтобы песчаный кот мог здесь развернуться. Мы только помешали бы друг другу, если бы попытались драться здесь вдвоем.

Я прижался спиной к ближайшей стене расщелины и взялся за посох. По счастью, теснота мешала и крысам тоже, а эти еще и были слишком молоды и неопытны, хотя я видел и извивающееся тело их матки, пытающейся наброситься на меня первой.

Точно рассчитанный удар моего посоха опрокинул крысу, и тут же двое ее собственных детенышей вцепились в материнское горло. И тут я почувствовал, как веревка натянулась. Но я не осмеливался отвернуться, чтобы посмотреть, что происходит, и тем самым подставить спину остаткам голодной стаи.

Затем послышался крик, и сверху упал камень, приземлившись между мной и крысятами. Второй, нацеленный с большим риском, чуть не задел меня, и я понял, что вся помощь сверху, какая только возможна, уже близка.

Я последний раз взмахнул посохом, сунул его за пояс и повернулся к стене. Она была неровной. Тут было достаточно опор для рук и ног, но сколько из них сможет выдержать мой вес? Если я упаду, то рухну беззащитным прямо в середину крысиной стаи.

Мимо пролетел еще один камень. Я заставил себя проверить предполагаемые опоры и не быть опрометчивым в их выборе. Затем веревка натянулась, и я понял, что меня вытаскивают наверх.

О мою ногу что-то сильно ударилось, острые зубы больно впились в тело сквозь несколько слоев шкур, как сквозь мягчайшую кожу. Это подхлестнуло меня, заставив карабкаться на большой выступ, придав мне сил, каких я в себе и не подозревал. Когда я почти зацепился рукой за край расщелины, натяжение веревки ослабло, но я уже смог сам справиться с тем, чтобы выползти наверх.

Кинрр лежал, рухнув на скалу без сил, рядом с ним Мурри выплевывал веревку. Было понятно, что они вместе вытаскивали меня из ловушки. Я подполз к Кинрру.

Старик отрывисто и тяжело дышал, голая грудь его часто вздымалась и опадала. Мурри подошел ко мне и потянул прокушенный сапог с моей кровоточащей ноги.

Я сумел остановить кровь, и Мурри зализывал мою рану, пока я присматривался к Кинрру. Сначала мне казалось, что любой из этих коротких вздохов может оказаться последним для старика. Некоторое время мы лежали рядом. Мурри отправился посторожить у края расщелины. Громкий визг внизу стих. Может быть, крысята набросились друг на друга, как это часто случается с им подобными, и тогда нам нечего их опасаться.

Донести Кинрра до его хижины оказалось делом долгим, особенно по дневной жаре. Хотя старик и казался худым, легким он не был, но я как-то исхитрился пристроить его на спину Мурри. Котенок был все еще меньше своего отца, но я смог взять некоторую часть веса на себя, поскольку моя нога перестала кровоточить. Возможно, в звериной привычке зализывать раны действительно есть что-то полезное.

Но мы оба выдохлись, пока добирались до цели. К счастью, пруд был рядом, и до него можно было просто дойти пешком, больше никуда не карабкаясь. Немного собравшись с силами, я сполз вниз, обработал свою рану и принес водорослей Кинрру. К ночи старик очнулся от беспокойного сна, который не отпускал его весь день. Я заставил его съесть немного водорослей, накормив его с рук, словно он был ребенком. Дважды, не открывая глаз, он начинал обрывочные разговоры с кем-то, существующим лишь в его воспоминаниях.

Дольше всего он говорил о Вапале, нежно, будто с бережно лелеемой любовью. Из его слов передо мной складывались обрывочные видения страны, такой далекой от скальных островов в море песка моей собственной родины. Он говорил о зелени, что растет не в прудах, а на земле, о благоуханных лесах и травяных лугах, в которых мирно пасутся яксы и ориксены, о земле, где нет голода, нет страха песчаных бурь и пересохших водоемов, дававших единственную возможность выжить.

Он начал петь, и голос его был сильным. Мелодия песни принесла с собой такое умиротворение, какого я прежде не знал никогда.

Возможно, собственный поющий голос и пробудил его, поскольку он вдруг открыл глаза и посмотрел прямо на меня.

— Будь так добр, дитя пустыни, помоги мне снова увидеть звезды. — Его желание было настолько сильно, что он приподнялся на локте с такой энергией, какой я и не подозревал в этом изнуренном теле. Я помог ему взобраться на его любимое место на крыше хижины и, поскольку он всегда брал сюда с собой кифонгг, принес ему арфу.

Он нежно погладил ее изогнутые бока. Затем осторожно настроил струны и положил арфу на свое тощее колено.

Отсюда он мог бы видеть очень далеко, если бы его затуманенное зрение ему позволило. Он начал показывать мне звезды.

— Это Ожерелье Гурпана — а оно показывает на Древо Авора. Выше — Тыква Хиндера. Хорошенько запомни их. — К его голосу вернулась властность наставника.

— Следуй за Мечом, дитя пустыни, под ним твоя судьба. — Он замолк и разразился кудахтающим смехом, перешедшим в приступ кашля. — Да, твоя судьба. Там Вапала. Тебе еще придется пересечь часть пустыни и пройти испытания… но они и в сравнение не идут с теми, что предстоят тебе позже.

Он оторвал взгляд от звезд и перевел его на меня. Мне показалось, что в сумерках в них сверкнул золотистый отблеск — как у песчаного кота.

— Я не ищу Вапалу. — Его слова пробудили во мне тревогу, но почему и как — я не понимал.

— Некоторые не ищут судьбы, но она сама их находит. Делай, что хочешь, сын пустыни, но ты сам увидишь, что Вапала ждет тебя, как бы ты ни пытался ее избежать.

Он снова начал петь. Хотя каждое слово по отдельности было понятным, вместе они ни во что осмысленное не складывались:

Ярко-желтый, золото солнца во славе, Черный, грязный, как дыханье смерти, кому служат крысы, пожирающие жертву. Маска кота, клык крысы — так это случится. Один и два — вместилища малых сил, объединены. Путь проложен, врата пройдены…

Голос его ослаб, стих. Затем он заговорил:

— Когда мы возвращаемся к Высшему Духу всего, мы ничего не можем взять с собой, кроме наших дарований, сомнений, страхов, слабостей и сил, с которыми мы приходим. Все, что мы берем, лежит здесь и здесь. — Он коснулся поочередно лба и груди.

Затем он поднял обеими руками кифонгг. Взял, как берут дитя своей крови, любимое и лелеемое. Затем протянул ее мне.

— Возьми, сын пустыни, верни ее туда, откуда она пришла. И скажи той, что ждет, что вмешательство уже началось и дороги назад нет.

Я принял арфу, тут же отложил ее в сторону и подхватил Кинрра, поскольку его стал колотить кашель и на губах его показалась кровь — сначала выступила каплями, потом хлынула струей. Когда я уложил его обратно, его глаза вновь обратились к звездам.

— Как-то Малкуин высказал мысль, будто звезды — это иные миры. Если это так, то и там люди должны жить и умирать, быть вспоминаемыми, а затем забытыми. Кто был Калапд? — На этом вопросе его голос усилился.

— Я не слышал этого имени.

— Я не слышал этого имени, — передразнил он меня. — Забвение приходит легко со сменой времен года. Тот, кто стоял против Великой Тьмы, исчез из памяти, как ОНА и хотела, возможно, даже много быстрее. Я возлагаю это на тебя, сын пустыни, именем Занкана и Орба, именем Алмаза и Меча…

Я не мог остановить его и вздрогнул, понимая, что отныне лежит на мне — гейс. А если верить старинным преданиям, гейс умирающего — груз, который никто не стал бы брать на себя добровольно.

— Иди в Вапалу. — Его голос снова стал угасать. — Скажи… скажи госпоже моей, что я исполнил свою клятву, и пусть она выполнит свою. — Его голова упала мне на плечо, и с уст его сорвалась одинокая чистая и высокая нота песни, которая никогда не будет спета.

Я остался наедине с мертвым, и на мне лежало бремя, которого я не смог предотвратить. Значит, я должен идти в Вапалу.

14

В городе нет возможности избавиться от шума. Звон маленьких мобилен стал частью нашей жизни настолько, что мы просто забывали об их существовании. Но клацанье и лязг, царившие за стенами дома, казалось, сотрясали его до самого основания. Той ночью мы не могли спать, и Равинга решила занять время работой.

Мы занавесили все окна в комнате, и вряд ли наружу пробивался даже слабейший отблеск от наших светильников. Их было шесть, но три с каждого края стола, и в их сиянии ни одна мельчайшая деталь не могла укрыться от нашего внимания.

Гибкие пальцы Равинги ловко управлялись с иглой, с маленьким паяльником, с инструментами настолько маленькими, что их было трудно держать во время работы. Под ее руками приобретала форму фигурка человека. Выполняя заказ последнего клиента, она занималась посмертной куклой, изображающей императора.

Мне она дала другое поручение. Я никогда раньше не принималась за работу, требующую подобных напевов, таких жестов, необходимых при выборе того или иного инструмента. Я изготавливала изображение не человека, а песчаного кота. Наши котти сидели в стороне и внимательно наблюдали.

Я развернула на столе перед собой рисунок, придавив все четыре его угла резными фигурками. Они тоже были предметами силы. Первая была подобием Голубого Леопарда, какой всегда служил императору. Вторая — самка якса, гордая силой, которая сделала ее вожаком для своего народа. Третья — котти из какого-то плотного черного камня, гладкая на ощупь, как стекло, и необычно тяжелая для своего размера. Четвертой была кукла человека с настолько тщательно изображенным лицом, что это не могло быть ничем, кроме портрета. Причем очень похожего на человека, которого я знала: торговца, о котором за глаза шептались, что ему настолько не хватает мужественности, что его собственная семья не дала ему достойного положения, — Хинккеля из Кахулаве.

Я работала в два раза медленнее Равинги, поскольку это был первый раз, когда она дала мне подобное задание, чтобы я выполнила его самостоятельно. В занавешенной комнате было жарко, я сбросила верхнюю рубаху и провела основанием ладони по лбу, сосредоточиваясь на фигурке песчаного кота.

Равинга прикрепила последний крошечный драгоценный камень к короне куклы, над которой работала. Затем медленно стала поворачивать ее в руках, критически осматривая.

Я трижды видела императора достаточно близко, чтобы хорошо запомнить черты его лица. Возможно, это была всего лишь кукла, но в ней было столько переданной мастерством Равинги жизни, что я не удивилась бы, если бы фигурка выскользнула из ее пальцев и встала как хозяйка сама себе.

Она осторожно поставила куклу на подставку черного камня и нетерпеливым движением повернула ее так, чтобы кукольный император оказался ко мне лицом.

— Хорошо? — Она ждала от меня честного ответа. За все годы, что я была ее подмастерьем, она ни разу не спросила моего мнения по поводу ее работы.

— Насколько я могу судить, госпожа, — быстро ответила я, — это достоверное изображение Хабан-джи.

Она шевельнула рукой, но другой все еще ревниво придерживала свою работу.

Я взглянула на то, что сделала сама. Песчаный кот тоже был похож на живого. Я почти чувствовала, как изображение меряет меня взглядом, словно действительно один из страшных хищников нашей земли.

— Зови! — приказала мне моя наставница.

Я облизнула губы, сухие как пустыня, наклонила голову так, чтобы мои глаза были на том же уровне, что и глаза изображения.

— Хинккель, — назвала я имя фигурки, стоявшей справа от меня, придерживая ткань. — Воин пустыни…

Желтые глаза не изменились. Не было ни звука ответа — ожидала ли я этого ? Используя маленький инструмент, который я все еще держала как указку, я снова заговорила, спокойно, но не позволяя спорить с собой:

— Войди!

Это был пустынный кот, потягивающийся, как котти, вытянув передние лапы, прогнувшийся — опять же как котти, отправляющийся на ночную охоту. Он двинулся из центра ткани, и светлые отметины на его шкуре немного походили на древний узор с той кожи, на которой он покоился, когда я работала над ним,

Равинга, пока я все это проделывала, вела себя отстраненно. Затем она снова повернула фигурку императора Хабан-джи, теперь лицом к зверю, изготовленному мной.

Потом она выхватила откуда-то у себя из-за спины отрез шелковой ткани, расшитой серебряными леопардами, и обернула им фигурку императора, скрыв ее от глаз. У меня больше не было ощущения, что кукла изображает того, кем кажется, — то, что оживляло ее, ушло.

Но с котом все было иначе. Он повернул голову, словно глядя на фигурку Хинккеля. Можно было подумать, что они как-то общаются друг с другом. Равинга дотянулась через стол и схватила фигурку кахулавинца.

Она поставила его рядом с котом и, сузив глаза, стала их рассматривать, словно выискивая мельчайшие недостатки в работе.

Затем снова приказала одним словом:

— Говори!

— Хинккель, — повиновалась я.

Я была неподвижна, но напряжена — мне не нравилось это, происходящее помимо моей воли. Она взяла меня — спустя годы я ясно это видела, — чтобы использовать в своих целях, не принимая во внимание моих желаний. Это пробуждало во мне застарелый гнев. Но Равинга никогда не приходила к мысли, что я — одно из ее орудий, которые можно выбросить или снова взять по капризу.

Я увидела на ее губах тонкую тень улыбки. В какую бы игру ни играла сейчас Равинга, она была уверена, что держит все под полным контролем.

За много лет, которые я прожила с Равингой, я успела усвоить, что бывает время, когда не следует задавать вопросов. То, что она делала в уединении задней комнаты своей лавки, было тайной, и зачастую я никогда так и не узнавала, чем это было. И сейчас я смотрела на нее с тем же застарелым немым вопросом, пока она разворачивала куклы Хинккеля и песчаного кота, сделанного мной. Жара в комнате стала угнетающей. Но я не думала, что она это замечает.

Затем, поставив изображения человека и кота вместе на середину стола, она подвинула вперед закутанное в ткань изображение императора.

Открыв маленькую коробочку с крохотными драгоценными камнями, из которых она делала миниатюрные изображения тяжелых церемониальных уборов, она погрузила в радужное сверкание самый тонкий свой пинцет и выудила оттуда цепочку. Подвеска, висевшая на ней, была крошечным подобием кошачьей маски, которую она подарила этому никчемному юнцу на рыночной площади почти четверть сезона назад.

Она надела эту тонкую, как нить, цепочку на шею фигурки и поставила его, украшенного таким образом, лицом к лицу с императором, с которого она сняла драпировку. Это была какая-то игра. Обрывки сцен, которым я была свидетелем, оброненные тут и там слова складывались в моей голове в картину.

В основе всего этого лежала старая загадка. Кем, чем была Равинга? Она никогда на людях не показывала своих способностей, кроме тех, что были известны всем, — для окружающих она была кукольницей. Но в ней скрывалось больше — много больше.

Я пришла к ней не потому, что меня привела к ее дому какая-то надежда. За мной охотились в течение многих кошмарных дней и ночей. И я знала, сколько заплатят тому, кто окажется достаточно хитер, чтобы меня выследить.

Когда я была совсем маленькой, я сделала великое открытие. Если я убеждала себя, что меня никто не видит и не замечает, то это становилось правдой. Сначала моя няня, потом старая Вастар, моя наставница в искусствах, приличествующих девице из любого Дома, проходили мимо меня на расстоянии вытянутой руки — но все же не замечали.

Поскольку я была ребенком в доме взрослых, причем очень старых взрослых — правительница нашего Дома была моей прапрабабушкой, — то по большей части я была предоставлена самой себе.

Шесть Домов правили Вапалой и, через императора и оказываемую ему поддержку, всем известным нам миром. Не открыто, а своими окольными способами. Я была уверена, что крайняя хитроумность и запутанность их отношений друг с другом приносила им холодное, но сильное удовольствие.

Ниже Шести стояли Двенадцать. Они были более амбициозны и более деятельны внешне, поскольку стремились увидеть знамя своего Дома как можно ближе к площади перед дворцом правителей. И они могли достичь таких высот. Это случалось трижды в ходе нашей неторопливой истории.

Затем шли двадцать и пять. Они, деятельные, еще более открыто боролись за место. Среди них нередко случалось так, что глава Дома вызывал равного себе на поединок, зная, что выживший в этой постоянной скрытой войне окажется победителем. Они охотились за странными силами и искали давно забытые знания.

В моем роду была женщина, которая восстала против главы собственного Дома и тем самым обрекла его на погибель. У меня не было ни имени, ни клана. Никто во всей Вапале никогда прежде не уничтожал такой старинный и могучий Дом.

Равинга носила на плече извилистый шрам, который всегда скрывала под шарфом. И за это клеймо я была перед ней в долгу.

С самого начала она дала мне в Вапале надежное положение. Объявив перед советом, что она выбрала меня в ученицы, она подняла меня из руин Дома и даже вычеркнула из рядов благородных, что ни в малейшей степени не беспокоило меня.

Мое обучение у нее оказалось суровым, и мне пришлось узнать такие вещи, в существование которых я за год до того просто не поверила бы. Я узнала, что скрытые интриги есть не только среди Домов Вапалы, но и везде, во всех королевствах. Во многом это было связано с умением не принимать лежащее на поверхности, а положиться на знание о том, что скрывается в глубине.

Теперь, похоже, мое образование продолжится. Равинга поставила локти на стол и оперлась подбородком на ладони, глядя на изображения человека и кота.

— В прошлом сезоне, — внезапно начала она, — приходила женщина из Азенгира, торговавшая солью, та, которую я после велела тебе хорошо запомнить.

Я ясно вспомнила женщину, о которой она говорила, — твердую, как глыба ее собственного темного товара, с сухим потрескавшимся лицом, с глазами, глубоко спрятавшимися в морщинах кожи, прикрывавших их от вечной жгучей пыли ее краев. Она вошла в лавку Равинги уверенной походкой ожидаемой гостьи, хотя я никогда прежде ее не видела.

Оказавшись внутри, она совершенно неожиданно заклинила дверь дорожным посохом так, чтобы никто не мог войти следом за ней. Она сбросила с плеч мешок, хрипло закашлявшись. Затем, как если бы она виделась с Равингой лишь часом раньше, сказала:

— Я пришла — ожидание закончилось.

Она сделала какой-то жест перед грудью, словно рисуя там некий символ. Веревки, стягивавшие ее мешок, развязались, и шкура, усыпанная кристалликами соли, раскрылась сама.

Моя рука потянулась к ножу, и лишь мгновением позже я осознала, что он не понадобится. Тварь, скорчившаяся в ее мешке, была мертва.

Значительная часть плоти отсутствовала, открывая кости, но застывшая в оскале морда была еще цела. Я много раз видела трупы песчаных крыс, даже сражалась с ними, и капли их темной кислой крови разъедали мою кожу. Но эта мертвая тварь была куда крупнее, чем любая из крыс, которых мне доводилось видеть.

И череп у нее был искажен. Лоб был высоким, словно чтобы туда мог вместиться человеческий мозг.

— Вижу. — Равинга не попыталась даже приблизиться к твари. — Откуда это?

— На наш караван напали на самой границе пустоши. Там были четыре таких же, и они заставляли своих сородичей сражаться до последнего. С самого Огненного Рассвета ни люди, ни звери не изменялись, хотя говорят, что до этого встречались неправильные твари вроде этой. Ветра дуют, бури свирепствуют, караваны теряются, мы умираем, так или иначе. Ради чего еще мы приняли на себя в древние времена охрану пустоши, как не для того, чтобы следить за подобным?

Равинга покачала головой. Широко раскинула руки, словно измеряла что-то невидимое для нас.

— Что я знаю, Бисса?

Женщина показала свои кривые зубы.

— Спроси лучше, чего ты не знаешь, Голос. Но время, думаю, на исходе. Я слышала, что император слабеет.

Равинга кивнула.

— Как долго мы не занимались наблюдением за правлением? Может, пора потребовать этого?

— На выбор все равно повлиять невозможно.

— Говорят, что император должен быть самим Духом наших земель, пока мы не сломлены и не опускаем головы. И у людей есть права…

Равинга сузила глаза и холодно ответила:

— Пусть от меня ответа не требуют. Я только наблюдатель…

— Полагаю, ты станешь чем-то большим, когда придет время, — ответила гостья и стала снова заворачивать свой тюк.

Равинга заговорила снова:

— Пока нам не к кому обратиться. Да, я наблюдатель. И, возможно, могу стать большим, когда придет время. — Но женщина уже взвалила на плечо ношу и быстро вышла, не глядя на кукольницу. Насколько мне известно, больше она не возвращалась. И, несомненно, Равинга никогда о ней не упоминала.

— Что она от тебя хотела? — осмелилась спросить я.

Равинга пожала плечами.

— Может, она и сама не знает. С туманом и тенями не сражаются сталью ножа и копья. Однако времена меняются, Хабан-джи мертв, и теперь мы должны обратиться взглядом к другому. Он идет, о да, он идет! И будет множество перемен.

Она взяла полоску малинового шелка и рывком разорвала ее надвое, одной половинкой обернув человека, а другой — песчаного кота. Ей не было нужды что-то говорить вслух, чтобы отпустить меня.

15

Мы с Мурри как могли подготовились к дальнейшему путешествию. Хотя все мои инстинкты призывали меня держаться за эту землю, с которой я был связан с рождения, поскольку в ней куются люди моего народа, но все же мне становилось все очевиднее, что Кинрр, видимо, прав. Лучше отрезать себя от прошлого, в котором больше ничто меня не удерживало, и начать это разрывание уз с путешествия в Вапалу, которая, хотим мы того или нет, для нас, уроженцев Внешних земель, была центром нашего мира.

По крайней мере, благодаря наставлениям Кинрра я знал, как добраться до ближайшей караванной тропы, так что теперь нам не придется блуждать совсем вслепую. Хотя насколько долгим окажется наше путешествие, я прикинуть не мог.

Хижина Кинрра стала ему гробницей, и я как можно тщательнее замуровал вход, чтобы туда не проникли ни крысы, ни бури. Я ничего не взял оттуда, кроме двух бутылей для воды и кифонгг, которую отдал мне бард. Я буду беречь ее не только из-за ее красоты, но и в напоминание о дружбе, что связала меня и ее покойного хозяина. Рассказы Кинрра глубоко впечатались в мою память, и хотя мой голос не мог даже приблизиться к его великолепию, я теперь умел петь целый ряд баллад, которым он меня научил. Хотя, поскольку я приду из ниоткуда, не имея покровителя, я не могу надеяться быть принятым хотя бы в той же степени, что и скромнейший из бардов, в тавернах Вапалы.

Я тщательно позаботился о шестерых яксах из маленького стада Кинрра. Как следует расчесал их шерсть, проверил, не появились ли трещины в их копытах, и хорошенько смазал их крысиным жиром. Водорослевый пруд был небольшим, но после нашего ухода его урожаи будут всецело принадлежать им, Мурри позаботился об этом, систематически уничтожая всех крыс и проявляя в подобной охоте все большее умение. Их волокнистое мясо я полосками провялил на солнце, а шкурами подлатал обувь.

В качестве грузового животного я выбрал самую старшую корову в стаде яксов, Биалле. У нее не было телят, наверное, она уже вышла из детородного возраста, но чутье ее оставалось острым, и она прекрасно охраняла стадо.

Также она должна была лучше всего помнить дороги. Если животное было соответственно обучено, то оно естественным образом возвращается к привычкам странников. На ее широкой спине мы могли надеяться увезти много больше припасов.

Я потерял счет времени — возможно, я промаялся со своей рукой среди песчаных котов много дней. Но сезон бурь явно уже приближался.

Вдоль размеченных торговых путей устраивались убежища, чтобы путники могли укрыться там в бурю. Как только мы попадем на одну из таких дорог, мы сможем рассчитывать на безопасность в той мере, в какой она вообще известна в этой земле.

И все равно то одна причина, то другая задерживали меня изо дня в день, и я все оттягивал момент, когда придется следовать выбору, который я сделал.

Я набрал достаточный запас сушеных водорослей и тщательно проверил все свое снаряжение. В тот вечер, когда я в последний раз зашел проверить яксов, я погладил каждое животное и поговорил с ними, хотя и не знал их языка. Я делал это в основном ради успокоения, которое приносили мне звуки собственного голоса. Мурри ушел с островка поохотиться, как свойственно его роду.

Его нетерпение все росло, и я понимал, что дольше тянуть не смогу. И потому мы покинули наше убежище. Мурри бежал впереди, разведывая местность, а я соразмерял свою скорость с шагом Биалле, я следил за звездами, держась курса, который Кинрр описал мне ранее. Его арфа ехала, завернутая в собственное мягкое покрывало, на самом верху поклажи на спине Биалле. Мы быстро пересекли короткую полосу песка и снова оказались на острой гальке. Копыта Биалле тоже были для защиты обернуты шкурами, но, поскольку она была очень тяжелой, они быстро изнашивались. На исходе первой ночи мы разбили лагерь, растянув мой уже ветхий плащ, кое-как залатанный кусками крысиных шкур. Я проверил нашу обувь и понял, что якса уже надо переобувать.

Эта земля, открытая лучам солнца, приносила мучения, день ото дня все возраставшие. Я-то думал, что мы должны находиться недалеко от караванной тропы, о которой говорил Кинрр, но, хотя я следил за звездами, а Мурри далеко уходил на разведку, никакого следа тропы мы не находили. Мы с Мурри, возможно, лучше бы определили путь без этих указаний. Я уже начал беспокоиться — не ошибся ли я, взяв с собой Биалле, хотя то, что она везла столько груза, было для нас большим преимуществом. Ее копыта прорывали шкуры уже за половину дневного пути, и их запас, необходимый нам, чтобы чинить одежду и снаряжение, неумолимо подходил к концу.

Иногда я думал — вдруг я обманываю сам себя, и какое-то зло в этой земле заморочило Мурри, и теперь мы ходим кругами и на самом деле не ушли никуда, хотя остров Кинрра был уже не виден.

Двигаться дальше становилось все труднее. Наша плоть таяла, и порой даже самое малое усилие ложилось на нас почти невыносимым грузом.

На шестой день после ухода с острова Кинрра — по крайней мере, насколько я мог подсчитать — беда ударила по нам. Казалось, с самого начала пути мы находились в ее лапах, и теперь она устала от этой игры и решила положить ей конец.

Биалле уже не шла ровным шагом — ее шатало из стороны в сторону, тяжелая голова опустилась почти до самой земли. То и дело она жалобно вздыхала, почти как человек, но во много раз громче. Она нуждалась в частых передышках, и я тоже в изнеможении останавливался рядом с ней.

Мурри я не видел с начала этой ночи.

Испуганный вой заставил меня очнуться, Я не сомневался, что Мурри попал в беду. Но где? Что заставило его так отчаянно закричать? Если бы нам предстояла драка, в его голосе не было бы такой отчаянной мольбы о помощи.

Биалле замычала, замотала тяжелой головой и, спотыкаясь, припустила вперед. Я опередил ее, хотя предательские камни не давали мне бежать так быстро, как хотелось бы. Затем мы оказались на краю небольшой ямы. Величиной она была почти с обычный водорослевый водоем, и из нее пытался выбраться Мурри, которого наполовину затянуло в самую страшную ловушку пустыни — в зыбучий песок, который жадно заглатывает всех несчастных, кто попадает в его пределы.

Оттуда, где бился Мурри, пытаясь найти какую-нибудь опору, исходило зловоние, словно там действительно была пасть какой-то мерзкой твари, пытающейся его сожрать, а не просто песок.

Я сбросил свой мешок и высвободил веревку.

— Мурри! — Я говорил на языке котов, насколько это возможно для человека. — Не двигайся, еще больше проломишь корку! Готовься схватиться за веревку, когда она будет рядом с тобой!

Я торопливо привязал веревку одним концом к Биалле и направил ее прочь от ловушки. Затем, упав ничком, пополз вперед, толкая перед собой посохом петлю, сделанную из свободного конца веревки. У меня руки дрожали от усилий, требовавшихся, чтобы удержать посох над поверхностью зыбучего песка и все же не слишком высоко — чтобы Мурри мог схватиться за петлю.

Он перестал дико барахтаться. Но его страх был так же силен, как зловоние, вызывающее приступы кашля. Мои глаза слезились и горели, и я вынужден был смаргивать застилающие их капли.

— Биалле! Вар! — подгонял я ее пастушьим криком, слушаться которого яксы были приучены. Она еще раз замычала, но все же двинулась неуклюжей, неровной рысью.

Теперь все зависело от меня. Я один раз видел в пути, как подобным способом спасали человека.

Времени оставалось мало. Песчаный кот погрузился в песок почти по подбородок. Я еле удерживал посох в вытянутой руке.

Мурри последний раз отчаянно мотнул головой, и через мгновение веревка туго натянулась, я вытащил посох обратно, освобождая ее, но она осталась натянутой.

Бросив посох, я повернулся так, чтобы перекинуть ту часть веревки, которую держал в руках, через плечо. Было трудно встать, не ослабляя хватки на ней, и засасывающая Мурри сила едва не опрокинула меня, как будто желала присоединить меня к своей добыче.

— Вар! Вар! — Это был скорее задушенный хрип, а не подбадривающий крик. Но веревка натянулась сильнее, поскольку к моим усилиям прибавились усилия якса.

Хотя Мурри был еще подростком, он уже был тяжелее меня. Его плотное тело, хотя и истощенное тяготами пути, мне все равно было бы не под силу вытащить одному. Я мог надеяться только на силу Биалле, поскольку ее род на протяжении поколений тянул телеги по торговым тропам.

Я упал на колени, ободрав ноги об острые камни, но, по счастью, резкая боль не заставила меня выпустить веревку. Мне уже не хватало дыхания подгонять криками.

Рывок назад! Меня потянуло назад! Я не мог тратить ни времени, ни сил на то, чтобы посмотреть, насколько близко меня подтащило к опасному краю.

— Вар! — Это был уже не крик, а шепот сквозь пересохшие губы. Однако, словно услышав меня, Биалле внезапно двинулась вперед, и я приложил все оставшиеся силы, чтобы поддержать ее рывок.

На протяжении нескольких тяжелых вдохов мы продолжали тянуть. Затем веревка впереди чуть ослабла, словно Биалле больше не могла выдерживать это напряжение.

Испарения из зыбучего песка стали сильнее, и я услышал сухой кашель, доносящийся сзади. Если Мурри держал веревку в зубах, как я полагал, это могло свести на нет все наши усилия. Однако веревка все еще была натянута, врезаясь мне в плечо сквозь одежду и обдирая кожу.

— Биалле, — умоляюще позвал я. Я знал, что силы мои почти на исходе. Тяготы последних дней пути собрали с нас всех щедрую дань.

Веревка снова натянулась, последовал сильный рывок, я снова налег на веревку, но вдруг споткнулся — сзади послышался резкий звук.

— Мурри! — пронзительно крикнул я. Ослабшая веревка снова бросила меня на колени. Мне пришлось заставить себя оглянуться — я боялся увидеть, что все наши усилия оказались недостаточными, что сила, красота и светлый дух моего друга проглочены зыбучим песком. Но каким-то образом я все же смог это сделать.

На слабо светящейся земле лежало темное пятно. Оно слабо пошевелилось, затем, словно два светильника, указывающие путь, вспыхнули открывшиеся глаза.

— Мурри! — Я бросился к нему. Мои обожженные веревкой ладони вцепились в грязный мех, заляпанный зловонной грязью ловушки.

— Побратим… — пророкотало у него в горле.

Он все еще пытался встать, и я принялся помогать ему, кое-как сумев поднять его на ноги. Мы встали, шатаясь побрели прочь от этого смертоносного места, чтобы вместе рухнуть наземь от усталости.

Как крик Мурри о помощи сорвал меня с места, так же и теперь меня вздернул на ноги низкий звериный стон. В нем была бесконечная боль — неужели все вокруг здесь усеяно такими ловушками, и на этот раз в нее попался якс? Его вытащить будет просто невозможно.

Я взобрался на каменистый гребень, окружавший впадину с зыбучим песком, и увидел впереди огромный силуэт хромающей Биалле. Хвала Высшему Духу, она не провалилась в одну из этих смертельно опасных дыр.

Но этот жестокий край нанес ей смертельный удар. Когда я добрался до нее, она пыталась подняться, но это было невозможно, поскольку было ясно, что она сломала переднюю ногу, наступив на один из предательских камней.

Она повернула голову и посмотрела на меня. В ночи глаза яксов не светятся, как кошачьи, но я ощутил ее боль и почувствовал ее отчаяние. Невозможно было и надеяться вылечить ее здесь.

— Биалле. — Я опустился на колени рядом с ней, стал гладить густую гриву между ее ушей, почесывая, лаская, как делал всегда, когда ухаживал за животными, их всегда это успокаивало. — Биалле, большая, сильная Биалле. Ты гордость своего народа, Биалле. Великая, открой свое сердце, пусть дух земли войдет в него, стань едина с землей и всем, что живет в ней, Боль уйдет, и Биалле будет свободна, как и все живое, когда приходит время,..

Продолжая говорить, я достал нож. Да пребудет дух этой земли со мной, дабы моя рука не дрогнула и мой удар был верен. Хотя я не видел ее глаз, я знал, что она смотрит на меня, понимает, что я собираюсь сделать, и приветствует это как доброту того, кто никогда не желал ей ничего дурного.

Будучи пастухом, я делал такое не раз, и всегда мне казалось, что нож вонзают в меня самого.

— Биалле, — я старался говорить ровно, как если бы вел ее к пруду, полному свежей зелени, — ступай свободно!

Я вложил в удар все силы, которые смог собрать, надеясь, что мне не понадобится второй, чтобы отпустить на свободу нашу отважную подругу. По счастью, одного оказалось достаточно.

Но я по-прежнему стоял на коленях рядом с ней, разглаживая ее шубу, полную набившегося песка. Да, она освободилась от всех горестей жизни, именно так я и должен на это смотреть. Ее терпение и последний дар навсегда останутся в моей памяти,

Послышался шорох камней. Я оглянулся. Мурри полз ко мне, сначала вытягивая одну лапу, затем другую и подтягиваясь всем телом. Когда он добрался до останков Биалле, он поднял голову и пронзительно закричал от горя.

16

Я пытался отрешиться от воспоминаний о последнем даре, который сделала нам Биалле. Есть суровый обычай дороги, на исполнение которого нелегко идут и стараются не говорить о нем. Мы считаем, что все мы связаны не только со всем живым, но и с самой землей, на которой живем. Поэтому если тело или дух могут послужить другим, то правильным будет прислушаться к чужой просьбе или нужде. Так что я взялся за нож уже с другой целью, неприемлемой для меня настолько, что мне приходилось бороться с отвращением даже во время упорной работы. Хотя Мурри, насколько я ощущал, воспринимал это иначе.

Биалле была одним целым с нами, и все же он, как истинный сын своего народа, понимал, что нечто, бывшее ее сутью, ушло, а оставшееся уже нельзя считать нашим товарищем по странствиям. Я прекрасно знал, что мою щепетильность он считает пороком.

По крайней мере, нам не приходилось опасаться, что запах смерти и сырого мяса привлечет сюда крыс. Эта земля была слишком суровой и пустой, даже песчаные коты не заходили настолько далеко.

Я разобрал снаряжение и упаковал мешки настолько большие, насколько мы способны были унести, и Мурри, несмотря на свое отвращение, был вынужден снова тащить один из них.

Итак, когда пришло время нам снова отправляться в дорогу, мы понесли на себе последнюю еду и влагу, на которые могли рассчитывать, — надеясь, что я все же найду тропу, о которой говорил Кинрр. Я не бросил его кифонгг, хотя, наверное, было глупо с моей стороны держаться за эту часть ноши. И я шел, пытаясь отделаться от демонов отчаяния, напевая себе под нос и вспоминая все то, что рассказывал мне старый бард. Если — когда — я доберусь до Вапалы, мне пригодятся эти сведения, пока я не найду себе какую-нибудь работу.

И все же как мне — слуге, пастуху, торговцу из тех людей, которых обитатели нагорья считают примитивными варварами, — надеяться найти дорогу к будущему? Торговые гильдии будут закрыты для меня как для одинокого торговца, не связанного ни с каким Домом. Если все рассказы о Вапале верны, то ее обитатели еще сильнее связаны клановыми узами, чем мой народ, и чужаки найдут там мало радушия.

Я постоянно ощущал на губах привкус пыли и обреченности. И все же во мне оставалось еще нечто, что не позволяло мне просто сесть наземь и в отчаянии ждать прихода смерти, Пока я могу двигаться, я буду переставлять спотыкающиеся ноги и тащиться вперед. Звезды, которыми я руководствовался, по-прежнему оставались на месте, но, переживая время от времени периоды головокружения, я не мог быть уверен, что иду верным путем. Постоянный шелест песка…

Я остановился и огляделся по сторонам, очнувшись от дурмана усталости и жалости к самому себе, которые чуть не одолели меня.

Острые камни кончились. Мы снова были на настоящем песке. Я опять огляделся по сторонам, уже окончательно придя в себя. И увидел свет немного к востоку от нас. Оттуда донесся удаленный крик горячего ориксена, затем ответный предупреждающий окрик. Я повернул в ту сторону и пошел быстрее, хотя мои израненные ноги порой по щиколотку увязали в мягком песке. Я мог только устремляться к лагерю…

Торговцы? Я надеялся на это. Но ведь по краям пустоши скитались и другие. Но если я действительно нашел караванную тропу, разбойники вряд ли осмелятся приблизиться к ней, поскольку торговые пути постоянно патрулируются разведчиками Ка-хулаве.

Мурри слегка замедлился. Теперь он шел рядом со мной, а не вырывался вперед, и я понял, что, если я сам приближаюсь к спасению и помощи, песчаный кот может встретить там нечто совсем иное. Слишком давно наши народы враждуют друг с другом. Он заворчал, и я знал, что он думает о том же самом.

Сначала я увидел свет, а теперь еще и услышал звук. Оттуда доносились поющие голоса. Я не мог пока что разобрать слов, но мотив знал очень хорошо. Это была старинная песня, любимая торговцами, и, казалось, у каждого каравана была собственная версия текста, поскольку в него вплетались рассказы о приключениях и всех необычных вещах, встречавшихся им на пути.

Неожиданно песню заглушили удары барабана. Буря? Я бросился вперед, опираясь на посох, чтобы двигаться как можно быстрее, надеясь достигнуть безопасности лагеря прежде, чем на нас обрушится гнев пустыни. И тут я понял, что тревожный ритм далекого рокота был другим. Что за послание может быть настолько важным, чтобы использовать для его передачи барабаны, звучащие только в крайних случаях?

Песни в лагере смолкли. Но далекий барабан продолжал рокотать. Теперь его ритм подхватили барабаны торговцев, передавая новости дальше сквозь ночь, как и делалось всегда.

— Сссииииииии! — послышался традиционный приветственный оклик торговцев, как только затихла барабанная дробь. Кто-то из часовых заметил меня.

Хотя мои собственные странствия прежде ограничивались небольшими расстояниями, я прекрасно знал, как следует ответить. Хотя мои глотка и рот так пересохли, что мне трудно было это даже прохрипеть.

— Кккалавва… — Опознавательный клич моего народа. Однако я знал, что за мной пристально следят, пока я не выберусь на свет костра и они не убедятся, что я воспользовался верным знаком.

Снова ровно зарокотал барабан вдали. Это не предупреждение о приближении бури, даже не предыдущее сообщение, но очередное, которое я не мог расшифровать. Может, какие-нибудь изгои подняли мятеж?

Я вступил в круг огня. Меня встретили две женщины, каждая — с обнаженным мечом в одной руке и с факелом, освещающим мне дорогу, в другой.

Они были из моего собственного народа, и одну из них я даже знал.

— Кинша-ва-Гуара! — хрипло приветствовал я ее.

— Кто в ночи произносит мое имя?

Я увидел, что она крепче сжала рукоять меча. Она всматривалась в меня, и я вдруг осознал, каким странным, может, даже пугающим видением я должен выглядеть, в рваной одежде, согнувшийся под весом мешка, с отметинами от суровых испытаний на теле. И еще Мурри,..

— Клаверель-ва-Хинккель и Мурри, — Я назвал его имя так, как назвал бы имя человека. — Я возвращаюсь из соло…

— И ведешь с собой смерть на четырех лапах? То, что ты говоришь, не имеет смысла. — Она по-прежнему преграждала мне путь, а ее напарница передвинулась, встав чуть правее от нее, чтобы в случае нападения быть готовой встретить атаку с другого направления.

— Я веду друга, с которым противостоял смерти и которому обязан жизнью. Мы — кровные побратимы. — Действительно, проведенный Марайей обряд был достаточно похож на тот, что обычно совершают названые братья, чтобы я мог нас так называть. — Мы не несем с собой смерти, хозяйка дорог.

Она несколько мгновений смотрела на нас обоих, затем сделала нам знак факелом, все еще держа свое оружие на виду. Мы вместе с Мурри подошли поближе. Мурри держался совсем близко ко мне. Я полагал, что песчаный кот никоим образом не опасается нападения, будучи совершенно уверенным в своей собственной силе. Однако осторожность была у его народа в крови.

— Прочь это! — шепнул он мне, сильно встряхнувшись, чтобы освободиться от своего мешка.

Я знал, что необходимость тащить груз ему была ненавистна, а предстать перед чужаками с мешком на спине было просто невыносимо для его гордости. Не было причин, по которым стоило бы так его унижать. Я наклонился и обрезал ремни, чтобы он мог сбросить груз на песок.

Странный тревожный сигнал затих вдали, но послание подхватил караванный барабан. Мы не могли дальше разговаривать среди этого грохота, поскольку вошли в самую сердцевину лагеря.

Там собрались торговцы. Как часто случается среди нашего народа, они все оказались женщинами. Они часто успешно ведут торг и рано начинают этим заниматься. В отблесках пламени их бахромчатые палатки сияли яркими красками, говоря о том, что это достаточно богатый караван, чтобы перевозить предметы роскоши. Хотя их одежды были тускло-коричневого и серого цветов, как часто носят путешественники, обилие украшенных драгоценными камнями поясов, головных повязок, браслетов, ожерелий делало их похожими богатством на вапаланцев.

Та, что спрашивала меня, подошла к центральному шатру, у которого сидела барабанщица, чьи ладони летали, словно сражаясь с ее инструментом. За ней стояла женщина постарше, которая, судя по ее украшениям, подобранным со вкусом и носимым с гордостью, была главой каравана. Хотя сам караван мог быть составлен из маленьких групп, каждой из которых командовала самая опытная среди них.

И эту женщину я тоже знал. Это была Элвене Карафа, настоящая хозяйка дальних дорог, которая регулярно отправлялась в путешествие через все пять королевств, собирая по дороге товары из каждого и направляясь на великую ярмарку в Вапале в конце года.

Я сбросил с избитых плеч мешок и глубоко вонзил посох в песок, опершись на него обеими руками. Мурри покачал своей огромной головой из стороны в сторону и, видимо решив, что сейчас бояться нечего, улегся у моих ног.

— Клаверель-ва-Хинккель, — представился я. — Мурри из рода мохнатых.

Барабанная дробь прекратилась, воцарилась тишина. Теперь меня могли легко услышать, и я добавил:

— Да пребудет удача с Элвене Карафа. Да будет богатой выручка, да будет легок путь, да не побеспокоят ее ни бури, ни тревоги.

Я твердо встретил ее внимательный взгляд. Она посмотрела на меня, затем на Мурри, глаза ее чуть расширились, встретившись с его золотистыми глазами, и снова вернулись ко мне.

— Что ты делаешь на дорогах, не-воин?

He-воин. Но сейчас я не почувствовал стыда за это прозвище и сумел остаться спокойным. Разве это не было правдой? Я вышел из воинского дома, но меч был не для меня. Я прекрасно знал о слухах с пиршества избрания, относящихся ко мне, кого считали позором своего Дома.

— Я возвращаюсь из соло, госпожа.

Она продолжала рассматривать меня, затем резко повернула голову и заговорила со старшей из женщин, приведших меня сюда.

— Он вышел из пустоши?

— Это так.

Теперь мне снова пришлось выдержать ее внимательный взгляд.

— Полагаю, тебе есть о чем рассказать. Приветствую тебя на торговой тропе, Хинккель, и твоего товарища тоже. Да, действительно, за этим кроется история. Воистину, ночь чудес. Сначала мы слышим весть о смерти императора — его царствование было долгим. Затем призыв на испытания. Да, ночь чудес… Примите же права гостя, а позже мы хотели бы услышать твой рассказ.

Как только меня приняли, ко мне сразу же стали относиться так, словно я шел с ними всю дорогу. Обильная пища, лучшая, какую только можно найти в пути, появилась передо мной, добрый кусок вяленого мяса — не крысиного, каким ему приходилось питаться так долго, — был преподнесен Мурри. Поначалу торговцы побаивались подходить к песчаному коту, так что я сам накормил его из большой миски, которую они поставили перед ним, торопливо отступив на безопасное расстояние. Когда же они увидели, что я могу с ним общаться, они приблизились, рассматривая нас, как если бы мы устраивали представление на каком-то празднике.

Только глава каравана не подавала вида, что это не просто самая обычная дорожная встреча. Она вела себя как гостеприимная хозяйка, сидя достаточно близко ко мне, чтобы передать мне после трапезы чашу с сушеными фруктами, которые были большой редкостью, и то, что она предложила их мне, говорило, что я высоко стою в ее глазах.

Я начал было подыскивать фразу, подходящую для завязывания разговора, поскольку начинать повесть о своих приключениях сразу, без вторичного приглашения, было бы пренебрежением хорошими манерами.

— Император умер.

Я подумал о Кинрре и о том, что он рассказывал мне о вапаланском дворе, о блистательных толпах придворных, всегда помнящих о последней воле человека, собственными усилиями достигшего власти. Никто не восходил к леопардовому престолу, не пройдя испытаний, которые даже такой закаленный воин, как мой отец, полагал серьезными. Соло — ничто по сравнению с тем, что предстоит выдержать жаждущему власти.

Покойный император был совсем юным, когда встал в середине великого мобиля, триумфально потребовав свою награду. Он взошел на трон еще до моего рождения, и все, что я знал о его деяниях, были бесконечно повторяющиеся слухи об одном и том же, приходящие из Вапалы.

Он был из Дома Варе, не принадлежащего к Великим Домам Вапалы, но из второразрядных. По обычаю он не взял себе супруги, но было известно о его временных связях с женщинами из Великих Домов и даже, когда он стал уже вполне зрелым мужчиной, с Рубиновой королевой. У него были дети, одни родовые списки помнили сколько, но Кинрр в своих историях о блистательном прошлом несколько раз повторял, что у него чаще рождались дочери и только один сын дожил до взрослых лет. Это был Шанк-джи. И, рассказывая о нем, Кинрр упоминал, что тот многажды открыто заявлял вопреки всем обычаям, что будет добиваться престола.

— Император мертв, — согласилась Элвене. Взяв щепотку песка, она бросила его через плечо. — Он был стар, но в свое время был довольно хорош.

Да, невеликая похвала для правителя Внешних земель. Но и Кинрр, который столько помнил о дворе, не рассказывал ни о каком его выдающемся деянии, кроме того, что Хабан-джи умел держать в узде вечную борьбу за тайную власть, которая несколько раз в прошлом сотрясала Вапалу. Великие Дома больше не искали возвышения путем меча и копья, не собирали армий. Однако их интриги продолжались.

Хотя испытания леопардового трона были открыты для всех, для любого человека из любого королевства, уже несколько поколений победители были выходцами из Вапалы, и все уже свыклись с тем, что именно этот народ имеет преимущественное право на престол.

Я слышал разговоры приятелей моего брата, даже некоторые беседы в большой палате моего отца, когда к нему в гости приходили люди его поколения. Тема превосходства Вапалы с годами прошла путь от легкого сожаления до великого разочарования. Поскольку кандидаты соберутся из всех королевств, то, если Шанк-джи окажется победителем, могут возникнуть беспорядки среди остальных жаждущих власти молодых людей.

Мы так долго жили в мире, когда воины были нужны разве что для патрулирования торговых путей, и у людей воинственных было мало возможностей приложить к действию свою энергию.

— Интересное будет испытание. — Элвене разгладила на колене свой роскошно вышитый плащ. — Некоторые полагают, что слишком уж часто леопард становится стражем для человека из Вапалы. Я слышала, что этот сын Хабан-джи намерен изменить традицию. Посмотрим. А теперь, брат по дороге, расскажи нам свою историю, которая может оказаться столь необычной…

И я начал свою повесть. Возможно, наука Кинрра пошла мне впрок, потому что порой я замечал, что переходил с обычной речи на ритмы бардов — ведь я долго учился складывать песни, как бард, даже если речь в них шла о делах обреченного на неудачу.

Когда я закончил, уже совсем рассвело. Весь караван собрался вокруг нас, слушая мой рассказ. Только иногда приходили освободившиеся часовые и заступали на пост их сменщики. Но новоприбывшие садились рядом есть и тоже слушали.

Когда я наконец закончил, Элвене кивнула.

— Действительно, приключения, о каких нам слышать не доводилось. Возможно, человек из Кахулаве, именно ты представишь свою землю в испытаниях. Похоже, что удача к тебе благосклонна.

Я покачал головой.

— Удача ни к кому не бывает благосклонной долго. И во мне нет желания получить корону. — В тот момент я не мог бы представить, чего бы мне хотелось меньше. Хотя внутри зашевелилось легкое беспокойство — ведь я был сейчас человеком, у которого не было никакого собственного дела.

— По крайней мере, если ты идешь в Вапалу, — сказала Элвене, — мы будем рады, если ты присоединишься к нам.

Это предложение я принял, причем с радостью.

17

На столе перед моей наставницей лежало около сотни кукол — каждая изображала императора Хабан-джи в коронационном облачении, — и каждую требовалось доставить как можно скорее. Великие Дома Вапалы хотят оказать честь своему покойному правителю в официальной и подобающей манере — поставив куклу на виду в своих залах собраний. Со вступлением на престол каждого нового императора такие изображения изготавливались, чтобы ждать своего времени. Эти ждали дольше, чем я сама жила. Хабан-джи правил долго…

Равинга подробно рассматривала каждую из кукол, чтобы проверить, не повредилась ли она за долгие годы хранения. Я заметила, что она отобрала четыре фигурки, взяв их с собой в мастерскую, хотя и не указала мне, почему их надо ремонтировать, как делала обычно, чтобы я набиралась опыта в этом ремесле.

Теперь она принесла их назад и положила на место в ряду других фигурок. Скоро дворецкие всех Домов придут требовать их, чтобы с почтением отнести их в подобающие им ниши в различных залах .

Раскладывая кукол, Равинга хмурилась и, когда в ее руках не осталось ни одной, выпрямилась, пощипывая нижнюю губу, что свидетельствовало о ее глубокой задумчивости. Затем она искоса глянула на меня и поманила пальцем так, чтобы я присоединилась к ней с другого края стола.

— Девочка, они лежат в должном порядке? Не стоит что-нибудь изменить?

Я была слегка потрясена этим вопросом, поскольку мы вместе обследовали их прошлым вечером, достав со склада, и мне они казались совершенно неповрежденными. Я не заметила даже тех мельчайших недочетов, которые ей пришлось исправлять с утра. Я послушно взяла табурет и села рядом. Поднимая по очереди каждую куклу, я осматривала ее как можно внимательнее. Затем я, немного помедлив, брала очередную куклу и сравнивала с предыдущей, держа их рядом.

Хабан-джи в этих куклах выглядел не старцем, каким он стал к смерти, а скорее юношей в расцвете сил, как в тот день, когда он взошел на леопардовый престол. Он был известным охотником и начальником патруля, уроженцем Вапалы, сыном среднего по положению Дома. Таким он был изображен в двух куклах, которых я сейчас держала. И все же мне все яснее становилось, что между ними была едва уловимая разница.

Осанка и роскошные одежды, корона, носимая обоими с уверенным гордым высокомерием, — все это было сходно до мельчайшего драгоценного камешка, до последнего стежка.

Различались выражения лиц, решила я. Первая кукла была просто точным, но бесстрастным портретом живого лица. Но глаза второй куклы — в их глубине сияла искра! И мне казалось, что она рассматривает меня так же внимательно, как я — ее.

Я отложила первую куклу, но вторую продолжала держать в руке для сравнения с остальными. Наконец я отобрала из общего ряда тех кукол, которых Равинга забирала в мастерскую, и у каждой была одна и та же особенность — живые глаза!

Чуть отодвинувшись от стола, чтобы посмотреть на мою наставницу, я хотела задать ей вопрос, но не знала, как его сформулировать. Мое открытие имело какой-то важный смысл, я была в этом уверена. Но я заставила себя ждать, поскольку давно поняла, что Равинга делится знаниями только тогда и так, когда и как она считает нужным.

Она молчала, а меня разбирало любопытство (разве не за этим она просила меня это сделать?), и я сказала:

— Глаза, госпожа. Они кажутся всевидящими…

— Именно так, именно так. И не без причины! Но она, казалось, не собиралась ничего добавить к этому утверждению. Вместо этого она повернулась и достала с полки у себя за спиной еще две фигурки. Она держала их не так, словно намеревалась отдать их мне, а как если бы хотела, чтобы я просто посмотрела на них. Я знала эти фигурки.

Это были песчаный кот и юноша из Кахулаве. Те самые, что она пробуждала к жизни во время обряда несколько дней назад, Их глаза тоже казались живыми.

— Идем, надо еще многое сделать.

Я встала и последовала за ней в мастерскую. Там она уселась в свое высокое мягкое кресло, где проводила столько времени за работой. Поставив фигурки перед собой, она открыла маленькую шкатулку, стоявшую сбоку. На ее рабочем столе много было таких шкатулок, в которых лежали ее инструменты, и я прекрасно знала, какой из них для чего предназначен, и большую их часть держала в руках. Однако сейчас она достала тонкую иголочку, сделанную из какого-то вещества, которое раньше мы никогда не использовали. Иглы в коробочке были молочно-белого цвета — пока она не взяла одну, и от того места, где ее пальцы коснулись ее, по ней словно бы протянулась кроваво-красная нить, заполнив ее всю, пока она не засверкала, словно озаренная изнутри.

Взяв песчаного кота, она установила фигурку в маленьких мягких тисках, которые должны были удерживать ее неподвижно. Своей наполненной кровью иглой она кольнула голову фигурки в области затылка. Инструмент снова стал белым, словно цвет каким-то образом перетек в фигурку кота. Пока Равинга делала это, она все говорила какие-то слова, которые я тоже заучивала, хотя и не знала их значения. В каждом ремесле есть свои тайны, и каждый творец определенным образом заканчивает свою работу. Я всегда думала, что таким образом она призывает удачу к своему произведению, и полагала это простой формальностью.

Когда игла снова стала полностью белой, она освободила песчаного кота и отставила в сторону. Затем она поднялась и, к моему изумлению, знаком велела мне занять ее место. Перегнувшись через мое плечо, чтобы установить в тисках подобие Хинккеля, она сказала:

— События будут развиваться быстро. Впереди нас ждут суровые испытания, Алитта. Я не выжившая из ума ворчливая старуха. И ты не совсем то, чем себя считаешь. Порой Дух, сама наша сущность, ищет того, кто лучше всего будет служить его целям. Ты в любом случае пришла бы в мой дом, поскольку я вижу в тебе необходимые способности. Но я ощущаю в тебе и другие возможности, которые надо изучить и отточить тоньше, как шлифуют инструмент или оружие. Наступает время, когда охотник услышит грохот барабанов и, не будучи к этому готов, станет дичью, Мы должны приготовиться к таким битвам, о которых наш народ уже почти забыл. Банальные интриги между Домами, пусть подлые и ожесточенные, как часто случалось, в сравнение не идут с тем, что надвигается на нас. Вот. — Она протянула мне инструмент, которым работала с песчаным котом. — Сделай с ним то же, что видела, как делала я. Действуй так осторожно, как будто ты работаешь с мельчайшими драгоценными камнями. Твоим рукам достанет ловкости, да и опыта у тебя довольно. Делай, как делала я!

Я знала, что сейчас неподходящее время задавать вопросы. Во мне нарастало возбуждение, как бывало в те минуты, когда мне удавалось успешно закончить какую-нибудь тонкую работу, словно я и только я могла сделать ее как следует.

Наклонившись, я осмотрела куклу. Волосы Хинккеля были стянуты в обычный узел, как у тех, кто не носит церемониального парика, и шея, которую я легко могла обхватить пальцами, была открыта. Я посмотрела на иглу — как и в пальцах Равинги, она стала красной. Пальцы покалывало. Казалось, что-то мое, какая-то часть меня уходила в ее полость, какая-то сила, о существовании в себе которой я и не подозревала.

Я прижала кончик иглы к нужной точке на затылке маленькой головы. Он легко вошел туда, и это странное ощущение вытягивания усилилось. Затем я поняла, что выполнила поставленную передо мной задачу, — игла снова стала молочно-белой, без признаков жизни, словно была всего лишь инструментом и никакой связи со мной не имела. Я вынула ее.

Равинга высвободила куклу и поставила ее рядом с котом. Я соскользнула с кресла, и она снова заняла свое место. Коснулась кончиком пальца головы каждой фигурки, надолго закрыла глаза, затем кивнула:

— Пока все идет как надо. Мы должны приготовиться к приходу гостей и тому, что за ним последует. — Глубоко вздохнув, она откинулась на спинку кресла. Ее руки были сомкнуты под подбородком, и она уставилась прямо перед собой. — Начинается. Наконец-то начинается! — В ее голосе прозвучала нота, напомнившая мне требование сознательных действий. Как будто бы время было для нее таким же материалом, как тот, из которого она изготавливала своих кукол.

Сытно накормленный, согретый теплым приемом людей, которые хоть и не были мне родней, но все же были моими соотечественниками, я улегся спать, Все-таки до Вапалы путь предстоял еще неблизкий, хотя волнение, охватившее караван при мысли о предстоящем сборище людей в столице, не миновало и меня. Я столько слышал рассказов о Вапале, что меня воодушевляла одна лишь возможность увидеть это самое богатое и гордое из всех пяти королевств.

Но в ту ночь не Вапала и даже не дорога, лежавшая впереди, тревожили мои сны. Я снова стоял в странной комнате; не похожей на все, что я видел прежде. Стены поднимались вверх и терялись во тьме так высоко над головой, что я не мог во мраке различить потолок. Они сами также были далеко от поверхности, на которой находился я. Вокруг меня стояли огромные коробки и сундуки, некоторые выше меня, а то и размером почти с мою маленькую хижину на родном острове.

Я был не один. Рядом со мной стоял Мурри — так неподвижно, словно прислушивался к какому-то слабому звуку, который сорвал бы его с места и увлек на охоту. А надо мной в темноте парили два огромных ярких серебряных шара, причем они располагались на значительном расстоянии друг от друга…

Лицо! Такое огромное, что черты его невозможно было сразу охватить взглядом. Словно какой-то умелец превратил целый остров в огромную голову, но не сторожевого кота, а человека. Глаза двигались и моргали. Было совершенно ясно, что именно я являюсь объектом их пристального внимания. Я пытался пошевелиться: что-то в их взгляде казалось мне смутно угрожающим. Но я не мог сдвинуться с места, словно я был какой-то игрушкой, а не существом из плоти и крови.

Я попытался заговорить с Мурри. Но и этого я не мог. Я был сознанием и разумом, заточенным в изображении.

— Ты придешь. — Я ожидал, что голос этого огромного нависающего лица будет рокотать, словно гром, но это был не обычный голос. Приказ вспыхнул в моем сознании. — Ты придешь… — повторились те же слова еще раз, и к ним прибавилось:

— Равинга ждет…

Лицо пропало, стены, сама поверхность, на которой я стоял, тоже исчезли. Казалось, будто мой взор каким-то образом освободился из заточения и теперь сам собой смотрел сверху вниз на то, что могло быть только городом — но таким, каким бы стал хорошо знакомый мне Мелоа, увеличившись в сотню, а то и более раз.

Он простирался дальше и дальше, подробности становились видны все четче, словно я приближался к нему. Я увидел, что в отличие от Мелоа он окружен стеной и в ней есть широкие ворота. Там стояли воины. Их боевые парики были белыми, как камень мар, а кожа еще бледнее. Те, кто въезжал или входил в город (они казались мне лишь смутными тенями), должны были останавливаться перед ними, словно чтобы убедить стражей, что здесь у них есть законные дела.

От ворот то, что было частью меня самого, двинулось в странное путешествие по извилистым улицам, задержавшись над зданием, вокруг которого было обширное пространство, где находилось множество ориксенов, и я подумал, что это, должно быть, гостиница. Мой взгляд задержался на ней всего на несколько секунд, а затем устремился вперед, по короткому боковому проходу, затем по проулкам, подальше от главных улиц, полных постоянно движущихся людских теней, пока я не добрался до тупикового дворика и остановился (или мой взгляд остановился) перед домом, не скрывающим признаков почтенного возраста — наверное, в прежние времена у него была бурная история, поскольку крыша его казалась довольно потрепанной.

Дворик был узким, в него выходили еще два строения, причем одно из них оказалось совсем разваленным, без крыши и лишь с частью внешней стены, оставшейся стоять.

Здесь не было никакого движения людей-теней. Только сейчас я понял, что от меня хотят, чтобы я хорошо запомнил это место и потом его разыскал.

Меня вернули обратно по тому же пути, по которому я пришел, и я понял, что легко могу вспомнить все повороты, все боковые улочки, все переулки, что привели меня туда.

Я вернулся к гостинице, когда раздался громкий звук, сотрясший всю картину, бывшую у меня перед глазами, словно занавеску, сорванную ветром.

Города больше не было. Только тьма…

— Вставай! — Это я услышал уже определенно наяву. Я открыл глаза.

Передо мной стояла одна из охранниц каравана, которую я запомнил со вчерашней ночи. Солнце почти село, и весь лагерь ожил.

Яксы были уже впряжены в повозки или стояли, покорно ожидая, когда у них на спине закрепят груз.

— Мы выступаем, — нетерпеливо сказала женщина, пробудившая меня от этого странного сна. — В котле над костром есть еда, но скоро она закончится.

Вспомнив свою скованность во сне, я почти боялся, что не смогу пошевелиться и сейчас, не уверенный в реальности происходящего. Я скатал дополнительное одеяло, которое мне одолжили, и засунул его в свой мешок, постаравшись, чтобы кифонгг, подарок Кинрра, была хорошо защищена от повреждений.

Я не был последним, наполняя у костра свою миску, — после меня подошли часовые с последней стражи. Мурри держался рядом со мной и принял вторую миску из моих рук. Я опасался, что его присутствие среди яксов и двух-трех ориксенов, на которых ехали верхом предводители каравана, может вызвать трудности с животными, если те учуют запах заклятого врага. Но, казалось, звери заключили своего рода перемирие. Он не приближался к ним, а они, хотя и поворачивали голову в его сторону и нервно переступали с ноги на ногу, когда он проходил мимо, не собирались в панике бежать. За это я был им искренне благодарен. Если бы мне пришлось выбирать между Мурри и караваном, который был единственным моим спасением, боюсь, мне не хватило бы силы духа сделать этот выбор.

А пока мы заняли место в хвосте каравана. Солнце скрылось, и сумерки позвали путешественников в дорогу. Где-то в начале растянувшейся линии всадников, грузовых животных, повозок чей-то голос затянул песню, и мы зашагали в ритм с ней, один за другим подхватив припев.

Мы временами останавливались, чтобы животные могли отдохнуть. С повозки с припасами по рукам передавали сушеные фрукты. Такое угощение могут себе позволить только лучшие караваны, поскольку фрукты были большой редкостью. Мой собственный народ может их попробовать только на церемониальных пирах, и я долго жевал тягучую сладость, хорошо утоляющую жажду и голод. Даже Мурри, хищник, получал от этого удовольствие.

По дороге было много разговоров о будущем, предположений о выборе императора. Каждое королевство готовило свое отдельное испытание для кандидатов, и лишь когда его представители решали, что кандидат прошел его успешно, он мог перейти к следующему.

Покойный император очень долго правил. Так долго, что поколение моего отца было еще детьми или подростками в ту пору, когда он успешно прошел испытания. С самого начала он отличался изрядной силой характера. Именно он запретил дуэльные войны между Домами, и потому его собственный народ, вапаланцы, не слишком любили его за пренебрежение лелеемыми издревле ими представлениями о защите чести.

Однако, хотя они уже и не сражались открыто, личная неприязнь и закулисная вражда между Домами никуда не делись, но все же против чужаков все они смыкали ряды. Среди тех, с кем я ехал, было распространено мнение, что настало время власти перейти от Вапалы к другому королевству, и что победитель из другого народа вызвал бы изменения, выгодные многим. Вапаланцам, с их знаменитой надменностью по отношению ко всем прочим, следовало бы испытать вкус перемен.

Поскольку караван был из Кахулаве, шли разговоры о том, есть ли среди наших соотечественников кто-то, кто мог бы получить корону, Но назвать они могли в лучшем случае пару достойных имен.

— Это опять будет вапаланец, — утверждала Лара Муса, одна из охранниц, что шла рядом со мной. — Если Шанк-джи будет держаться прежнего пути. Говорят, он человек силы. И если он победит, перемены будут, но вряд ли к лучшему. Никогда еще правление не передавалось от отца к сыну. Иначе один Дом, одна страна легко захватят власть над остальными. Такой смене традиций могут обрадоваться в Вапале, но я думаю, что нам, во Внешних землях, от этого добра не будет. Всегда существовали испытания в традиции каждой из земель, которые обеспечивали то, что владыка на леопардовом троне будет стоять выше верности Домам, свободный от подобных связей, чтобы со всеми обращаться одинаково.

— А сколько осталось времени до испытаний? — спросил я. Из каждого королевства на этот праздник приедут многие, поскольку такое событие случается раз в жизни. Я был уверен, что среди гостей могут оказаться и мои родичи.

— Император должен быть погребен, — ответила она, — и великий канцлер и Голоса Высшего Духа позаботятся об этом. Они должны ждать, пока не соберутся все пять королевств, прежде чем приступать. Но даже до похорон могут быть выбраны те, кто будет проходить испытания. — Она кивнула на повозки впереди нас. — Мы везем хороший груз и получим прибыль, продав его в городе, полном приезжих. Цены взлетят. — Она удовлетворенно покачала головой. — К тому же, — добавила она, чуть помолчав, — мы прибудем заранее, чтобы наша хозяйка успела занять выгодное место в торговых рядах.

При таком стечении народа из всех королевств я сумею найти работу, чтобы, хотя бы временно, зарабатывать себе на жизнь. Я передернул усталыми плечами, поправляя свой груз. В моем мешке лежала кифонгг. Я не был опытным бардом, но я и не буду искать себе работу в знатных Домах. Я могу петь в какой-нибудь харчевне или даже на рынке, чтобы обеспечить пропитание нам с Мурри, пока я буду ждать лучшей возможности.

18

Мы ровно и быстро шли между необходимыми остановками, и на второй день вдалеке неясно вырисовалось то, что я с первого взгляда принял за гряду облаков на горизонте. Но это было плоскогорье, поднимающееся высоко над песками, на котором и располагалось Алмазное королевство. Я часто слышал, как его описывают, но ни один рассказ не давал полного представления о высоких утесах, служивших опорой Вапале.

Наши скальные острова были разной величины и формы, но открывшееся нам зрелище разительно отличалось от того, что теперь казалось пригоршней камней, небрежно разбросанных там и сям среди песчаных волн Кахулаве.

Когда мы приблизились (теперь мы двигались и днем), эти утесы стали выглядеть устрашающе. Теперь нам стал слышен хрустальный звон мобилей, вечно тянущих свою песнь на плоскогорье над нами.

Впервые в жизни я увидел пятна живой зелени. Вапала не зависела от водорослевых прудов. Там росли настоящие растения и даже легендарные деревья. Это была страна, богатая такими чудесами, каких мы во Внешних землях никогда не видели.

Внизу нас встретила сторожевая застава, располагавшаяся по обе стороны дороги, постепенно поднимавшейся вверх по скале. Вид этой дороги, даже просто возможность ее существования подавляла. Сколько же времени упорный народ, живущий сверху, высекал в скале этот подъем? Без сомнения, на его сооружение ушли жизни не одного поколения.

И все же то, что это был единственный вход в Алмазное королевство, делал Вапалу сильной крепостью, а не просто страной, Воинам будет легко защищать эту дорогу. Достаточно будет поставить наверху несколько лучников, чтобы смести отсюда любого захватчика.

Прежде чем мы подошли к пограничному посту, хозяйка каравана подъехала ко мне из начала нашей растянутой цепи.

— Вот ему, — она показала своим кнутом на Мурри, — здесь не обрадуются. Тебе лучше отпустить его…

— Отпустить? — перебил я ее. — Мурри свободен так же, как и я. Он мой друг, а не домашнее животное. Ты же не говоришь о том, чтобы отпустить котти? В караване их много, разве не так? Или ты тащишь их за собой на поводке?

Она посмотрела на Мурри, который ответил ей прямым взглядом.

— Для вапаланцев он ценная добыча. Люди из Домов охотятся на них ради забавы, а те, у кого есть стада, считают песчаных котов угрозой для них. Как только его увидят с заставы, он окажется утыкан стрелами.

Она была права. Но я все равно знал, что мы не можем отрицать ту связь, что соединяет нас с Мурри. Я заговорил с ним на языке мохнатого народа, и он кивнул в ответ.

— Верно, — проворчал он. — Но неверно, Ни один гладкокожий не может приказывать вольному народу. Скажи ей то, что она желает услышать, и увидишь, что можно сделать,

— Впереди хорошо охраняемое место, безопасное только для таких, как я, — ответил я ему. — На тебя могут напасть, как только увидят.

Он моргнул.

— Как увидят — может быть, Если увидят. Позволь мне справиться с этим, брат во клыке.

Я ничего не мог поделать, кроме как ответить:

— Будет, как ты скажешь, но будь крайне осторожен.

И добавил для Элвене:

— Мы поняли. Спасибо за предостережение. Она кивнула и поехала к своему месту во главе каравана, готовая ответить на окрик стражи. Мурри проводил ее взглядом, а затем подошел к последней повозке, в которой везли съестные припасы. К этому времени она уже почти опустела. В ней сидели две котти, выглядывая сквозь разрез в пологе повозки с любопытством, обычным для своего народа.

Они сосредоточили взгляд на Мурри, а затем посторонились, давая ему дорогу. И песчаный кот, в несколько раз превосходящий их размером, прыгнул в повозку и вдруг исчез, когда котти снова придвинулись друг к другу. Они холодно скользнули по мне взглядом, словно Мурри и на свете никогда не было.

Конечно, стража осмотрит все повозки каравана. Я так долго странствовал вместе с Мурри, что уже почти не замечал легкого мускусного запаха, исходившего от него. Будет ли присутствия котти достаточно, чтобы скрыть их огромного родича? По счастью, Мурри еще далеко не дорос до полной своей величины, иначе спрятать его было бы просто невозможно.

Я решил идти рядом с этой медленной повозкой. Я понятия не имел, что буду делать, если его обнаружат. Возможно, мне удастся отвлечь стражу на время, достаточное, чтобы стремительный песчаный кот успел скрыться в песках.

Караван остановился. Некоторые из тех, кто шел впереди, воспользовались возможностью присесть, словно предполагали, что нам придется некоторое время ждать. Видимо, следовало выполнить какие-то формальности. С высот доносился чистый мелодичный звон мобилей, раскачиваемых ветром. Эти мобили были гордостью Алмазного народа, и самый большой из них был символом их страны. Во времена тревоги только ему позволялось свободно звенеть на ветру, И сейчас он снова звучал свободно — по Хабан-джи.

В нем была музыка — и смерть. Страшная, жестокая смерть. Любого, кто совершил серьезное, не искупаемое иначе преступление, заставляли встать в круге неравномерно развешанных звонких пластин, усеянных алмазами, и они рассекали преступника острыми краями, когда искусные в обращении с ними стражи раскручивали мобиль за цепи.

А еще он был последним испытанием для того, кто хотел стать императором. Он должен был пройти между свободно раскачивающимися пластинами и невредимым добраться до короны, установленной в самом центре. Я восхищался ловкостью и отвагой тех, кто когда-либо осмеливался на эту попытку, — они должны были быть стремительны, как опытный мечник или великий танцор, чтобы достичь цели.

Миг замешательства, ошибка в оценке движения той или иной пластины — и смерть окажется болезненной, словно ты мишень для тренировки неловких фехтовальщиков.

От головы каравана послышалась барабанная дробь — нам было позволено двигаться дальше. Любопытно, мрачно подумал я, какое наказание полагается тому, кто пытается провезти в город контрабандой песчаного кота? Не придется ли ему танцевать с мобилем? Но я ровным шагом следовал за повозкой.

Продвигаться вперед было испытанием, почти таким же суровым, как спасение Мурри из песчаной ловушки. Хвост каравана втягивался на дорогу между рядами стражи, чтобы начать крутой подъем наверх.

Я смотрел по сторонам, оценивая воинов. Они были ярко экипированы, их наручи, нагрудники, пояса были украшены драгоценными камнями даже более искусно, чем носимые главами Домов моего народа.

Волосы их были скрыты под массивными париками, серебристо-белыми, усыпанными алмазной пылью так, что те сверкали на солнце. Каждый был вооружен копьем, но за спиной носил и ненатянутый лук, а их искусство в обращении с обоими видами оружия было широко известно во всех пяти королевствах.

Они стояли двумя рядами по обе стороны от въезда на дорогу, а их командир со списком в руке был чуть справа от меня. Было заметно, что он пересчитывал и проверял и повозки, и людей. Когда я подошел поближе, он внимательно посмотрел на меня, прищелкнув пальцами таким жестом, словно он подзывал не слишком надежного слугу. Я прикусил губу. Что сейчас случится? Посох и ножи были единственным моим оружием, и, конечно, они не помогут мне против железа в руках опытного воина.

— Ты… как зовут? — Он говорил со странной отрывистостью и явно не так, как обращался бы к равному.

— Клаверель-ва-Хинккель, господин.

— Хозяйка каравана сказала, ты заблудился в соло.

— Это правда.

— Твои намерения здесь, внешнеземелец?

— Посмотреть на Вапалу, о которой мы столько слышали там, во Внешних землях, — ответил я. Его манера говорить и держаться была похожи на те, с которыми я уже был знаком — от друзей моего брата и более старших гостей моего отца. Как бы он справился со всеми испытаниями, что выпали на мою долю, со своей алмазной пылью, воинским искусством и положением привратника Вапалы? Впервые я не испытывал стыда и вины, как бывало прежде. Я не носил меча, но я выжил, и в этом я был ему равен. Я потер заживший шрам от укуса на запястье. Нет, я даже превосходил его.

Этот человек мог охотиться на песчаных котов, но я-то видел их советы, танцевал с ними под звездами, стал им кровным побратимом. В Вапале не было ни одного человека, который мог бы сказать о себе такое!

Уже начинало смеркаться, когда весь караван наконец выбрался на вершину столовой горы. Это был опасный путь, которым обычно поднимались днем. Припозднившиеся будут ожидать у заставы рассвета. К моему облегчению, стража не стала досматривать последнюю повозку, Котти продолжали сидеть там, лениво поглядывая по сторонам и заслоняя собой путь, которым они впустили Мурри. Мне стало любопытно, каким образом они общаются со своими огромными дальними родственниками?

Дикие леопарды, не присоединившихся к гвардии императора или королев, считались врагами народа Мурри, хотя я не слышал ни об одном реальном случае нападения кота одного вида на другого. Между моим народом и леопардами всегда была связь, хотя и не столь прочная и тесная, как та, какой котти одаривали дом или отдельного человека.

Я думал, что готов к зрелищу, которое должно было открыться нам наверху, поскольку много раз слышал описания зеленой растительности. Ярость бурь, что изредка обрушивалась на наши края (без какой-либо пользы для нас, ведь пески быстро поглощают любой дождь), могла бушевать и здесь, но вода не исчезала. Алмазный народ, который с незапамятных времен изучал эту проблему, умел уводить потоки ливней не в песок, а в подземные резервуары в скалах. Оттуда они брали воду для орошения участков земли, где выращивали зелень, даже деревья, достаточно высокие, чтобы подниматься над головой человека, словно острые зубцы скал. Они сами по себе были чудом. Когда мы шли по верхней дороге к городу, я видел такие вдоль дороги, они были ухожены и отягощены плодами. Между их стволами были посажены кусты, и от некоторых исходил острый запах пряностей, которые так ценились во Внешних землях.

Были тут и другие, более широкие огражденные пространства, в которых паслись прекрасные стада яксов, и даже один загон, из которого на нас смотрели ориксены чистых кровей, перекликаясь с животными нашего каравана.

Невзирая на то, что мой Дом считался зажиточным и у нас были большие стада яксов и несколько породистых ориксенов (хотя мой отец не был склонен выставлять это напоказ, но жил он как высокородный), все это в сравнение не шло с богатством этой земли.

Однако, глядя на эти зеленые просторы, я решил, что выглядят они странно, и затосковал по скальным островам и водорослевым прудам моей земли. Мы — часть ее, и мне кажется, что мы всегда будем остро чувствовать боль потери, если не сможем больше оставаться с ней.

Но сейчас я был просто ошеломлен и начал думать, что выбрал неверный путь. Несмотря на все неприятности, что мне придется встретить по возвращении домой, я был из Кахулаве. Алмазное королевство может ослепить глаза блеском своей роскоши, да так и делает. В то же время чужестранец чувствует себя здесь даже более одиноким, чем где-либо еще. Вапаланцы считают Внешние земли слишком суровыми, пригодными только для варваров. И они несчетное время жили так, пока не перестали представлять себе саму возможность другого способа существования.

Мы все еще находились в дне пути от города, поскольку он был расположен в глубине страны. Той ночью мы остановились на предназначенном для караванов месте и разбили там лагерь. Элвене созвала всех своих людей (здесь не было необходимости ставить часовых) и начала излагать им свои планы установки впечатляющей палатки на рынке. Они стали обсуждать цены и решать, кто будет заниматься торговлей, а кто останется присматривать за животными и имуществом каравана.

— Раффан держит для нас комнаты в «Трех Леопардах», — сказала она. — Вара привезла нам подтверждение. Он скареден, так что приходится сбивать его завышенные цены, но он не станет принимать передо мной заносчивые позы. В конце ярмарки мы изрядно утяжелим его кошелек. Вы знаете, что у него всегда чистые постели, купальня открыта всю неделю, да и готовят там хорошо.

Купальня! Это слово потрясло меня. Об этом чуде Алмазного королевства часто говорили. Многие Великие Дома имеют в своих дворцах собственные купальни. Мы, жители Внешних земель, по большей части чистоплотны, хотя и не умываемся для этого, как котти, вылизываясь языком. Но мы ежедневно протираем тело губками из несъедобных водорослей, а прежде даже отскребаем себя песком. Но чтобы действительно погрузиться всем телом в бассейн, полный влажных водорослей, — это было наслаждение, испытать которое я давно мечтал, столь долго оставаясь даже без смены одежды.

Однако я должен был все обдумать, прежде чем идти в гостиницу. Я не мог позволить Мурри обнаружить себя, а гостиница — очень людное место. К тому же, хотя у меня с собой была большая глыба бирюзы, которую я нашел по дороге (и драгоценные камни, найденные в разоренном караване, хотя они мне не принадлежали), я не мог оплатить ею жилье, не зная ее здешней цены. В имперской столице должны были работать ювелиры, хотя мастера моей собственной страны были самыми прославленными из всех. Следовало попробовать продать свою ношу. Ее ценность я знал от сестры достаточно хорошо, чтобы надеяться, что в сделке меня не обманут. А еще я не был членом каравана, так что не мог рассчитывать на гостеприимство, ожидающее моих спутников.

Я только дошел до этого поворота своих размышлений, как у меня в голове словно вспыхнула карта города, увиденная мною во сне. Если я полагал это видением, а не просто ночной грезой, то я получил решение мучившей меня проблемы, где мне остановиться.

Зная это, я с большей уверенностью стал ждать входа в город. К счастью, начало смеркаться. Главная дорога, по коих мы шли, была освещена шарами, в которых могло быть собрано сияние алмазов, так ярко озаряли они путь, Здания были белыми, по большей части не выше двух этажей — предосторожность, которой жители следовали с давних времен, чтобы дом не снесло бурей. Чем ближе мы подходили, тем более высокие и украшенные дома мы видели. Некоторые из светящихся шаров держали в лапах статуи черных леопардов, а на стенах больших зданий видны были разноцветные мозаичные узоры.

Они были действительно куда роскошнее домов на скальных островах и явно строились так в том числе и затем, чтобы внушать приезжим благоговейный трепет. Я подобрался поближе к повозке, где прятался Мурри. Для него обнаружить себя в этом ярко освещенном месте оказалось бы смертельно, поскольку движение тут становилось все оживленнее по мере продвижения к центру города. Тем утром я поблагодарил хозяйку каравана и предложил ей на выбор необработанные камни в уплату. Я также отдал ей отчеты о покупке камней из разграбленного каравана на случай, если она встретит их хозяина. Однако она усомнилась, что это вообще возможно. Мои камни она отвергла, но так, чтобы это не показалось милостыней: она сказала, что помогать возвращающимся из соло — долг любого путника, что, собственно, было правдой. Так что мне уже не нужно было прощаться со спутниками, осталось просто добраться до гостиницы и как-то выпустить Мурри в лабиринт улочек, чтобы со всем своим искусством охотника и разведчика он следовал за мной тем путем, который так четко запечатлелся в моем мозгу.

Когда я начал было рассказывать Мурри, куда идти, котти вежливо подвинулись, чтобы я как можно ближе мог подойти к повозке. Но кот быстро перебил меня:

— Путь знаю. Буду готов.

Неужели у Мурри тоже были видения? И если я приму то, что было нам таким образом предложено, то какой будет плата? Я боялся будущего. Иногда мне казалось, что я действую не по собственной воле, а по чьей-то чужой, замыслов которой я не понимал.

Во дворе гостиницы было светло. Караван остановился разгружать товары, распрягать животных и следить, как их будут устраивать в отведенных им стойлах. Мурри выскользнул через край повозки, причем котти расступились заранее, и исчез. Я забросил мешок на плечо. Улица снаружи была освещена, на ней было много пешеходов и всадников, но Мурри каким-то образом умудрился скользить по обрывкам теней, пока я шел к узкой улочке — первой части нашего пути по лабиринту.

Как только я убедился, что его никто не заметил, мы снова пересекли более широкую улицу. Я услышал крик, покрепче схватился за посох и поспешил следом за Мурри, чтобы в случае чего прикрыть его сзади.

И тут я увидел, что Мурри перебирается наверх, перепрыгнув с крыши одноэтажного строения на более высокую.

За нами никто не следил. В этой части города было меньше света, да и фонари были не такими яркими. Дома носили печать запустения. На стенах их не было красивой мозаики, а резьба вдоль дверных и оконных проемов была зачастую разрушена. Узкий вход в последний дворик совершенно утонул в тенях с наступлением ночи. И лишь один слабый огонек виднелся в этой темноте — над входом в дом, который я видел во сне.

Мурри появился внезапно и уже ждал у двери, когда я подошел. Я поднял руку, чтобы постучать. Над дверью висел один их этих музыкальных мобилей. Он закачался и зазвенел от моего движения. Дверь распахнулась, словно меня давно и с нетерпением ожидали, и на меня посмотрела ученица Равинги.

— Итак, вы пришли.

Если это считалось приветствием, то довольно холодным. Она широко распахнула дверь передо мной и Мурри. Песчаный кот, ни на мгновение не замешкавшись, прошел внутрь так уверенно, словно входил в логово кого-то из его собственного народа.

19

Передняя часть дома явно представляла собой лавку. Хотя над дверью висел фонарь, его лучи не доставали до завешанных полками стен. Девушка держала в руке светящийся шар, и его отблески выхватывали из темноты блестящие глаза тех, кто стоял или сидел на полках, словно все они следили за нами, пока мы проходили мимо.

Я насторожился — это место, казалось, было полно тайн. Куклы Равинги, которые она продавала у нас, были хороши, но среди них всегда попадались столь совершенные, что они казались мне не просто куклами, а портретами живых людей, сделанными с великим искусством. Такие она продавала очень дорого, обычно каким-либо коллекционерам редкостей, поскольку мой народ любит всякие красивые безделушки, если может себе их позволить, и те мастера, что их делают, как и моя сестра, всегда уважаемы, и их палатки на рынке посещают главы Домов и их супруги.

Я остановился, чтобы лучше рассмотреть некоторые куклы, которые заметил мельком. Вот сидел песчаный кот, выпрямившись, положив обе передние лапы на барабан, словно собираясь играть для своих сородичей, танцующих в воздухе.

Однако моя проводница уже откинула занавесь на двери, ведшей внутрь дома, и Мурри двинулся туда. Занавесь была сделана из легкой шкуры. И теперь мы вошли в комнату, видимо жилую, хотя в ней виднелась еще одна дверь, за которой горел свет, и ее занавесь была отодвинута в сторону, открывая взгляду рабочий стол, заваленный чем-то, должно быть материалами для ремесла Равинги.

Сама кукольница появилась мгновением позже и протянула вперед руки ладонями вверх, словно приветствуя дорогого гостя. К моему удивлению, Мурри поднял переднюю лапу, втянув страшные когти, и положил сверху на ее руки. Лапа его была такая огромная, что он накрыл ею обе ее ладони. В груди у него зарокотало — я знал, что так его сородичи приветствуют друг друга. Равинга вежливо склонила голову. Затем она точно так же приветствовала меня, и я поспешно коснулся ее ладоней. Хотя я знал, что ее жизнь уже начала клониться к закату, она оставалась такой же, какой я всегда видел ее — с нашей первой встречи много сезонов назад, когда я впервые заметил ее работы на ярмарке и остановился, восхищенный фигуркой воина в полном вооружении, воплощавшей всю гордость моего отца, когда тот совершал ежегодный визит ко двору.

Она не встретила меня тогда как ребенка, которому надо запретить трогать замечательные игрушки, а заговорила со мной почти как с товарищем по ремеслу, отвечая на мои вопросы о воине и его снаряжении, которое мне показалось довольно странным, поскольку воин был из Азенгира, где и женщины тоже воюют.

С того дня я всегда был рад видеть ее, хотя в последние два сезона наши встречи стали несколько напряженными, поскольку она впервые взяла с собой ученицу. А Алитта очень ясно дала понять, что она, в отличие от своей наставницы, чужаков не любит. Девушка всегда находила предлог заняться торговыми делами или просто поворачивалась ко мне спиной, суетливо перекладывая кукол на прилавке или сидя в углу и занимаясь мелким ремонтом фигурок, которые люди приносили на починку.

И теперь она уже покинула комнату, выйдя через другую дверь. Я считал ее неучтивой, хотя я никогда не искал компании никаких женщин, кроме моих сестер. И ничего доброго не вышло, если бы я присутствовал на празднике первой страсти, когда должен совершиться выбор. Было понятно, что мне нечего предложить любой девушке, которая ищет себе партнера. А теперь, в грязных дорожных лохмотьях, я должен производить еще менее привлекательное впечатление.

— Прими права гостя, Хинккель, — приветствовала меня Равинга словами более сердечными, чем я когда-либо слышал от собственной родни.

— Ты весьма великодушна к такому, как я, госпожа… я…

— Ты был призван, и теперь это твое место. Она сказала это так властно, почти как мой отец, и эта властность отпугнула меня на время от задавания вопросов.

Она не стала расспрашивать о моем путешествии, а провела меня через дверь, в которую вышла Алитта, в ту часть дома, где была кухня — оттуда шел такой аппетитный запах, что я мгновенно вспомнил о своем пустом желудке. Прямо посреди кухни сидел Мурри, наблюдая за девушкой, которая сновала между очагом и столом. Его усы трепетали, когда пасть приоткрывалась и он облизывался в предвкушении угощения.

Не задерживаясь там, моя хозяйка провела меня в одну из маленьких комнат, очевидно в отдельную спальню, Похоже, эта была предназначена для почетных гостей. Стены были украшены барельефом с танцующими песчаными котами, который тут же привлек к себе мое внимание, поскольку изобразить подобное мог только тот, кто хотя бы раз видел это вживе. Однако тут меня ждала и другая роскошь. Очень большая ванна — может, не такая, как во дворцах Домов, но вполне достаточная для любого человека. Она стояла у стены и, вдохнув ее запах, я понял, что в ней смешаны водоросли, смягчающие кожу и счищающие с тела путника грязь долгой дороги.

Кроме того, через жердь для одежды были перекинуты ржаво-желтый килт, длинная куртка зеленовато-синего цвета, вышитая у ворота и по подолу узором из крохотных хрустальных бусинок. Рядом ждала пара мягких ботинок из кожи ориксена. Я уронил на пол мешок, уставившись на это зрелище.

Ночлег и еда — да, такое часто предлагают гостям, но местный роскошный наряд — почему? Снова ощущение, что меня направляет что-то непостижимое, заставило почувствовать себя неуютно. И все же я не мог отвергнуть то, что было мне предоставлено, разумеется, вовсе не для того, чтобы обидеть меня. Хотя такой прием, вообще-то, полагался тому, кто вернулся из соло, правда, его должны были оказать родичи, а не чужой по крови человек.

Я стянул свои дорожные лохмотья и свернул их одним узлом. По большей части моя одежда была окончательно изношена. Надо будет постараться пополнить свой гардероб как можно скорее.

Затем я встал на коврик для мытья и обтер себя водорослевой губкой. Она была теплой, и моя стертая, покрытая шрамами, пересохшая кожа жадно впитала влагу. Я ощущал, как расслабляется мое тело. Я больше даже не удивлялся, почему мне оказан такой прием, а просто увяз в благодарном, ошеломляющем блаженстве.

Одежда подошла мне. Что тоже оказалось сюрпризом — хотя Равинга была так искусна в шитье одежды на кукол, что могла определить мой размер на глаз, пусть даже и не видела меня целый сезон. Сапоги были чуть великоваты, но это было неважно — по крайней мере, они не натирали ноги, как те многажды латаные, которые я только что сбросил.

Закончив, я встал перед зеркалом и окинул себя взглядом. Оно не могло показать меня целиком, но на мгновение мне померещилось, что я смотрю на какую-то из кукол Равинги, но увеличенную до человеческого роста. Лицо мое стало тоньше и темнее, волосы отросли так, что, даже когда я собрал их в хвост и закрепил кольцом, концы все равно касались плеч. Прощальный подарок сестры ярко блестел на руке, и, поддавшись внезапному порыву, я надел еще и кошачью подвеску, которую прятал от чужих взглядов большую часть моего путешествия. Сейчас она сверкала у меня на груди в распахнутом вороте куртки и, несомненно, была таким украшением, с которым даже по меркам богатой Вапалы мало что могло сравниться.

У меня было довольно сильное ощущение, что в эту комнату я вошел одним человеком, а выхожу совсем другим. Я пошел искать хозяйку дома. Мурри уже занимался содержимым большой миски, когда я вошел в столовую. Напротив с торжественным видом сидели в ряд три черных котти, не сводя с него взгляда. Перед ними стояли вылизанные дочиста блюдца.

Равинга поманила меня рукой к мягкой циновке рядом с ее собственной. Перед нами стояли низкие полированные столики. Третья циновка лежала под прямым углом к циновке Равинги, и там уселась Алитта, поставив перед нами последние накрытые блюда.

Тому, кто столь долго жил суровой жизнью пустыни, подобное могло показаться роскошнейшим пиром, достойным празднества избрания в лучших Домах. Я пробовал пищу, обычную для здешних жителей, выращиваемую в полях Вапалы, но неизвестную в моей земле, поскольку долгой перевозки эти продукты не переносили. Трапезу завершали свежие фрукты и питье, представляющее собой слабо благоухающую жидкость, которая согрела не только мое тело, но и разум. Эта ночь напоминала прекрасный сон.

Моя хозяйка не заговаривала со мной, и, как подобает воспитанному человеку, я занялся опустошением собственной тарелки — и еще дважды, что, наверное, было уже настоящей прожорливостью. Алитта дважды вставала, чтобы принести добавку. Мурри вылизал свою миску и теперь умывался. Сопровождаемый котти, он пересек комнату и растянулся во всю длину позади меня, хотя его огромное тело с трудом умещалось на ограниченном пространстве. Я слышал его тихое утробное урчанье. Когда с трапезой наконец было покончено, я осмелился нарушить молчание.

— Госпожа, твой дом может пребывать в гордости. Ты бесконечно щедра к страннику. Теперь… — Я колебался, пытаясь подыскать надлежащие слова вместо прямого, резкого вопроса, вертевшегося у меня на языке.

Она слегка отодвинула столик и выпрямилась, сложив слегка сцепленные руки на коленях. Алитта быстро убрала остатки пира, оставив только три чаши тонкой работы и графин освежающего напитка.

— Теперь, — сказала Равинга, когда девушка наконец вернулась на место и две котти, толкаясь, стали устраиваться на ее коленях, — у тебя есть вопросы, а у кого бы их не было… — Она снова помолчала, глядя не на меня, а на противоположную стену, словно там виднелось что-то очень важное для нее.

— Наш народ многое забыл, причем кое-что из этого, я полагаю, было спровоцировано извне как наказание, предупреждение или способ спастись — кто знает? Самые старые песни бардов хранят намеки. Намеки на то, что было до того, как наши королевства объединились. Большинство наших земель суровы, и жизнь, которую мы здесь для себя создали, требовала, чтобы мы стали такими, каковы мы сейчас.

Объединение покончило с войнами между народами и проложило путь к чему-то большему. Если мы пали, возможно, теперь мы медленно взбираемся обратно, как тот, кто обследует новый для него скальный остров. Но сейчас мы больше похожи на путешественника, попавшего в песчаную ловушку, и закрываем глаза, чтобы не видеть, что находится перед нами — или окажется перед нами в будущем.

Мы стали самодовольны. О, некоторые из традиций, за которые мы держимся, сохранились — соло, к примеру, закаляющее нашу молодежь. — Она взглянула на меня. — Разве, Хинккель, ты не изменился?

— Я полагаю, что так.

Моя рука нашарила подвеску, и я увидел шрамы на своем запястье. Да, я стал другим, мне открылась совершенно новая сторона жизни. Я танцевал с теми, кто считался легендарными врагами моего народа, я слушал рассказы Кинрра, я оторвался от своих корней и только теперь осознал, что действительно разбил скорлупу, в которой был заточен.

— Мой Дом, — мне показалось, что она резко сменила тему разговора, — странен. У меня осталось только два кровных родича — и один из них совсем иной природы, чем я. — Внезапно она вытянула свою руку и сдвинула вверх браслет, охватывающий запястье. Я увидел на ее чуть тронутой морщинами коже шрамы, совершенно такие же, как оставила на мне Марайя.

— Много сезонов была проблема, столь расплывчатая, что даже Высший Дух лишь смутно мог поведать о ней, и лишь тем, кто обладает врожденной чуткостью к подобным оттенкам, А теперь эта проблема разрастается быстрее. У Безысходной пустоши объявился правитель.

Наверное, я уставился на нее, разинув рот от удивления, пытаясь осознать это совершенно дикое утверждение. В Безысходной пустоши нельзя жить — ни один Дом не может повелевать ею,

За спиной я внезапно услышал рычание, почувствовал движение Мурри.

— Слушай, — прорычал он. — Это голос мудрости.

Даже котти — на коленях у Алитты и сидящая рядом с ней — широко раскрыли глаза и немигающим взглядом уставились на Равингу.

— Огромные крысы…

Тут я подумал о тех, которых мы убили, и о том, как сильно они отличались от сородичей. И я слышал истории о том, что подобные им выходят из Безысходной пустоши — хотя как они могут там выжить…

— Да, крысы — это проба силы, они хотят видеть, насколько мы настороже. — Она порылась в кармане платья и достала оттуда шарик из угольно-черного вещества, настолько черного, словно оно жадно впитывало свет, и в комнате стало темнее, когда она положила его на столик перед собой.

Я подался было вперед, чтобы рассмотреть его лучше, но она быстро накрыла его ладонью, спрятав от моего взгляда.

— Нет! Я не знаю полной силы этого. У тебя есть защита, — она показала на мою подвеску, — но нет подготовки. Мы не можем рисковать тобой сейчас.

— Рисковать мной?

— С того дня, как ты смог найти проклятие на моем яксе, я знала, что ответ скрывается в тебе. — Она снова сменила тему. — Котти — животные — они чувствуют это в тебе, поскольку их чутье во многом гораздо лучше нашего. Алитта, — кивнула она в сторону своей ученицы, — тоже имеет внутренний взор. Она кое-чему научилась сама, ты тоже. Нам нужны те, кто сможет противостоять опасности, совсем не похожей на те, что в течение многих поколений знали наши народы.

— Я не воин! — возразил я. Не вырастают ли все проблемы в моей жизни из того, что я по природе своей не воин?

— Сражаться можно по-разному, и меч, копье или другое оружие в чьей-то руке могут не оказаться достойным ответом этой опасности. Нам нужны не воины, хотя может случиться и так, и, скорее всего, случится, что против грядущего придется готовить и копья. Но сейчас нам больше нужны те, кто идет другими путями, кто уже настроен на то, чтобы слышать самые неуловимые предостережения Высшего Духа. Во-первых, нам нужен новый император. Последние два императора были из Вапалы. Сейчас наготове кандидат, который хочет изменить традицию, всегда запрещавшую власти оставаться в руках одного Дома. Хотя мы, как народ в целом, сейчас живем в мире, темные дела между Домами остаются. — Она протянула руку и коснулась лежащей на столе руки Алитты. Ее ученица была вся напряжена, лицо ее странно заострилось, словно на мгновение она погрузилась в страшные воспоминания. — Да, под покровом нашей кажущейся безопасности много тьмы. Так что нам не надо интриг Домов друг против друга, чтобы добавить их к будущим опасностям. Наш император должен на этот раз не иметь связей с Вапалой.

Она говорила так, словно отдавала приказ. Теперь же она повернула голову и посмотрела мне прямо в глаза, как командир на свои войска.

— Нет! — вырвался у меня протест. — Я не император и не могу им быть! И пытаться не стану…

Девушка подалась вперед и сказала жестким голосом, так подходящим к ее заострившемуся лицу:

— Каждый делает то, что от него требуется, или он — ничто!

Она хлопнула ладонью по своему столику так, что чаша чуть не опрокинулась. Ее глаза были холодны, как глаза моего отца, когда он смотрел на меня, и в изгибе ее губ читалась тень презрения.

— Я не император, — твердо повторил я.

Мысль, что эти две женщины видят во мне кандидата на престол, внезапно заставила меня с подозрением вспомнить все те смутные предупреждения, что произносила Равинга. Чтобы я сам вызвался для испытаний — да меня справедливо высмеют и сочтут безумцем.

Но Равинга не казалась взволнованной. Она подняла ладонь, накрывавшую черный шарик, чуть подтолкнула его, и тот покатился ко мне.

— Посмотрим, — сказала она.

И, как и в тот раз, давно, когда она дала мне кошачью маску, — Алитта сделала протестующий жест правой рукой, но промолчала.

Шар покатился через столик Равинги и перелетел на мой. Я не понимал, как он преодолел малое расстояние между поверхностями. Затем он оказался передо мной. Хотя Равинга не приказывала мне ничего делать, на этот раз она не возражала против того, чтобы я изучил этот предмет.

В нем не было ничего от кристалла. Ни искры, ни блеска, Шар отталкивал взгляд, как ком высохших ядовитых водорослей. У меня не было ни малейшего желания дотронуться до него. Но он менялся у меня на глазах. Его очертания искажались, он принимал различные формы. Одно мгновение я смотрел на голову кота — не котги, не родича Мурри, а гладкую голову леопарда — такого же леопарда, как тот, голубой, что является символом верховной власти.

Он был леопардом, но продолжал изменяться, и я увидел крысу — подобие одной из тех странных и зловещих крупных тварей.

Леопард для правителя, вспыхнула у меня в голове расшифровка этой символики, а крыса — крыса для конца всего, что есть хорошего.

20

Для человека, привыкшего к относительной тишине Внешних земель, Вапала была местом шумным — хотя не могу сказать, чтобы слух мой оскорбляли какие-нибудь грубые звуки, Музыкальные мобили, которые были частью внутреннего города, постоянно звенели с самого рассвета, когда их отпускали на волю ветра, и до заката. Улицы были полны жизни, и в следующие несколько дней все больше путников и торговых караванов втискивалось в город, пробиваясь сквозь такую толпу, какой житель Внешних земель не мог бы увидеть даже на самом большом празднике.

Я надеялся на дальнейшие разъяснения Равинги, но в то же время не хотел втягиваться в спор по поводу абсурдной идеи, что я стану добиваться леопардового престола. Она каким-то образом заворожила меня теми намеками, которые делала в первую ночь моего пребывания под ее кровом. Но утром она больше не поднимала эту тему, да и я не стремился это сделать.

В лавке было очень оживленно. Куклы императора шли нарасхват — даже если это были только дешевые глиняные поделки, приобретаемые за пару плодов или вязанку хвороста теми, у кого в кошельке было пусто. Обычай требовал, чтобы такое изображение было выставлено у каждой двери — даже если это была дверь полуразрушенной хижины. Я видел, как Равинга с Алиттой даже просто раздавали такие тем, кому было нечем платить и кто лишь тоскливо посматривал на куклы. Император должен раствориться в Высшем Духе, но часть его силы может остаться с теми, кто так почтил его.

Пока что торговля другими ее куклами шла не столь бойко, и я мог рассматривать их на досуге. Мужчины, женщины, дети из всех королевств, всех рангов — от королев, их придворных и гвардейцев до последних слуг или рабов, — все были представлены в ее коллекции,

Целые отряды пустынных разведчиков верхом на ориксенах, в полном вооружении вплоть до жутких засапожных ножей, которые они теперь носили по большей части для красоты, а не для смертельных поединков, как бывало прежде. Вдоль полки двигался целый торговый караван. Собиратели соли из Азенгира, с ветвями, поросшими кристаллами, проводники со светильниками для дюнных парусников из Твайихика. Ни шахтеры Фноссиса, ни представители моего собственного народа не были забыты. А впереди всех стояли знатные мужи и жены и народ самой Вапалы — от последнего уличного метельщика до королевы с ее двором.

Если Равинга изготавливала примеры всех двуногих обитателей королевств, то ей это равно удалось и в отношении четвероногих. Здесь были котти во всех видах — и во время игры, и во время охоты, ориксены с острыми рогами, терпеливые яксы, с повозками и без, и, в собственном углу, песчаные коты.

В этой земле их считали врагами и самой желанной добычей, и я был удивлен, настолько жизнеподобными и детальными были их изображения в коллекции Равинги. Здесь были свободные песчаные коты в разные моменты их жизни — точно такие, как Мироурр и те, что собрались для пения. Не мог человек, который видел их лишь в отдалении или стоял над их мертвыми телами после охоты, изобразить их так.

Я часто думал о шрамах на запястье моей хозяйки, всегда скрытых браслетом. Она никогда не упоминала о них, но я был уверен, что их видел. Когда Равинга вошла в этот иной мир и почему? Я внимательно наблюдал за Алиттой, но у нее таких отметин не было точно.

С детства я привык к терпению, но теперь иногда мне хотелось встать и потребовать у Равинги четких ответов. С того вечера, когда она показала мне черный шар и забрала его из моей руки, пока я изумленно смотрел на него и пытался понять, что означало увиденное мною, она уделяла мне мало времени, занимаясь лавкой и трудясь за своим рабочим столом.

На второй день я решил заняться чем-нибудь полезным. Первым делом я пошел на рынок, чтобы приглядеться к торговцам камнями и ювелирными украшениями. Дважды я видел украшения работы моей сестры, перепродаваемые по ценам, которые, я полагаю, глубоко поразили бы Куру. Я задумался, как можно доставлять ее произведения непосредственно в Вапалу, чтобы их оценили не только коллекционеры, и чтобы у нее появился выбор таких камней и поделочных материалов, какие никогда не появлялись на наших собственных ярмарках.

Равинга торговала не только в лавке, она арендовала место и на рынке, и там ее слуга Манкол продавал оставшиеся ее изделия. Я помог ему отнести туда товар и установить лоток, прежде чем отправился по своим делам.

Бирюзу, которую я нашел в пустыне, я обменял на несколько серебряных обрезков, что показалось мне достойной ценой, хотя я был уверен, что мог бы совершить более выгодную сделку, если бы лучше разбирался в здешних делах. Но тут было слишком много того, что стоило увидеть или услышать и что меня отвлекало.

По улицам туда и обратно постоянно сновали люди. Непрерывные крики охрипших слуг расчищали дорогу представителям того или иного Великого Дома. Прибывала молодежь в лучших своих одеждах — возможно, не для участия в испытаниях, а чтобы просто пообщаться и поиграть, состязаться в скачках на ориксенах под стенами города, отведать вин, не встречающихся больше нигде. В общем, показать себя, и порой далеко не с лучшей стороны.

Однажды я видел даже Шанк-джи с толпой сторонников. Он был светлокож, как все вапаланцы, но не носил пышного воинского парика, хотя имел при себе превосходной работы оружие с усыпанными драгоценными камнями рукоятями. Его собственные светлые волосы были стянуты в такой же простой узел, как и у меня, хотя удерживающий их зажим сверкал алмазами.

У него было узкое лицо без малейшего признака волос на подбородке или щеках, хотя большинство его спутников щеголяли тонкими полосками усов или бороды. Что-то странное было в его неподвижном, похожем на маску лице, на котором нельзя было прочесть никакого выражения. Тяжелые веки прикрывали глаза — сознательно или от природы? Он, несомненно, привлекал взоры — возможно, из-за некоторого напряжения, сковывавшего его, словно он держал себя в тугой узде, не позволяя себе вспышки действия, которого он жаждал.

Он был молод, хотя нельзя было сказать, что он подобен прочим юношам. В нем чувствовалась властность, которая всегда окутывала моего отца словно плащом, не позволяющим приблизиться к нему. Но все равно, хотя он и был сыном императора, по традиции явной власти в Вапале у него не было и по положению он стоял ниже, чем глава любого Дома.

Люди расступались перед ним. Я заметил, что некоторые люди из толпы странно, с сомнением посматривают на него. Однажды я увидел, как женщина быстро осенила себя знаком, считавшимся в моей земле отгоняющим неудачу. С другой стороны, многие выкликали его имя, хотя он ни разу не взглянул на тех, кто его так приветствовал, и не делал ответных жестов.

Пока я бродил по рынку, Мурри прятался среди развалин постройки в маленьком дворике, где стояла лавка Равинги. Когда я спросил о том, безопасно ли там, Алитта сказала со своей обычной обращаемой ко мне резкостью, что эта постройка также принадлежит кукольнице и никто туда несвоевременно не войдет.

Мой рожденный в пустыне товарищ скучал. Если бы ночью он не мог выбираться на крышу дома Равинги, и если бы в его убежище постоянно не заглядывали ее котти, я думаю, он бы снова взобрался наверх и отправился исследовать город сам. Вечером я рассказывал ему все, что увидел за день. Я не могу сказать, насколько его интересовали людские дела, не касавшиеся его собственной жизни, но он слушал и порой даже задавал изумлявшие меня вопросы.

Его крайне заинтересовала моя встреча с Шанк-джи, хотя во время рассказа он слегка ворчал и наконец категорически заявил:

— Этот убивает. Не для еды. Чтобы… — Казалось, он ищет способ выразить нечто очень важное для него теми немногими словами, которые были в нашем общем словаре. — Он убивает… чтобы носить зубы…, снять шкуру… чтобы другие видели.

Убийца ради забавы. Хотя это можно было сказать и о доброй половине тех, кто горделиво разъезжал по улицам. И все же в Шанк-джи этого было больше. Кинрр в первый день нашего знакомства был настроен весьма враждебно, но я мог это понять. Даже своего брата я в какой-то степени понимал. Но не этого предполагаемого императора — нет, он стоял наособицу.

— Не один, — снова вмешался в мои размышления Мурри, — два…

— Два чего? —спросил я.

Песчаный кот моргнул. Снова мне показалось, что он пытается выразить какую-то мысль. Затем он ответил:

— Здесь стоит этот. — Он поставил лапу рядом с моим коленом. Затем другую на расстоянии нескольких пальцев за ней. — Здесь… другой…

— Другой человек? Мурри снова моргнул.

— Другой…

Мне показалось, что я почувствовал в его голосе озадаченность, словно он не мог дать четкого ответа.

Кто-то стоит за Шанк-джи? Это означало, что претензии вапаланца на трон его отца могут иметь скрытую поддержку.

С тех пор как я попал в город, я время от времени слышал достаточно брошенных вскользь замечаний, говоривших о тайном беспокойстве, о том, что все уже не так, как было прежде в Алмазном королевстве, удерживаемом традициями на узком пути.

Больше я ничего не смог бы добиться от моего рожденного в пустыне товарища. Оставалось только надеяться, что в будущем он будет знать больше и поделится этим со мной.

На город опустилась ночная тень. Лавка закрылась, и хотя мобили все еще звенели, в нашем закутке было довольно тихо. Впервые после того, как я приехал в Вапалу, я достал драгоценную кифонгг Кинрра и настроил ее, радуясь, что трудный путь не причинил ей ни малейшего ущерба.

Она была действительно старой, отполированной до блеска многими касаниями рук так, что от украшений на ней остались лишь слабые следы — замысловатые переплетения линий, каких я прежде нигде и никогда не видел. Они могли когда-то быть письменами вроде тех, которые в Вапале использовали для записи мелодий и звуков.

Я пробежал пальцами по струнам, чтобы в упражнениях размять руки, затем осмелился взять несколько аккордов одной из тех песен, которым научил меня Кинрр. Алитта ушла куда-то в глубь дома, который я полностью так и не осмотрел, держась той его части, которую Равинга отвела мне. Сама кукольница сидела на стопке циновок, вздыхая и потирая спину рукой, словно та ныла от долгих часов, проведенных за рабочим столом.

Одна из песен Кинрра пришла легче, когда я коснулся нужных струн. Мой голос был тихим. Мурри низко заурчал, и три котти окружили Равингу и стали ласково тереться об нее, в то же время наблюдая за мной. Они казались одинаковыми благодаря черному окрасу и всегда держались вместе, словно между ними была незримая связь. Время от времени они снисходили до того, чтобы заметить меня, но было совершенно ясно, что в этом доме только Равинга и девушка заслуживали их внимания и преданности.

Я пел песню, которую сам Кинрр сложил в изгнании, рассказывающую о звездах, на которые он любил смотреть, о доброте ночи, жестокости дня и одиночестве, что разъедало его сердце.

Почему на ум мне пришла именно эта из многих песен его сочинения, которыми он поделился со мной, — я не знаю. Словно она была уместна и своевременна в сумерках этого дня.

— Где ты научился этой песне? Последние ноты еще не затихли, когда Алитта оказалась стоящей надо мной. И в ее взгляде не было пренебрежительной отстраненности, с которой она обычно смотрела на меня. Она вся пылала изнутри, я почти видел, как сжимаются в напряжении ее руки, словно чтобы ударить.

— От ее создателя. Он называл себя Кинрр…

— Мертвые не поют! — прошипела она словно когти.

— Верно. Но когда он учил меня этой песне, он не был мертв. Хотя позже Великий Дух забрал его к себе.

Она подняла сжатый кулак и вцепилась зубами в костяшки пальцев. И смотрела на меня так, словно хотела проникнуть в мое сознание и вырвать оттуда воспоминания.

— Но это не… не было ни одной известной песни Кинрра на эту мелодию!

— Я знаю. — Я поспешно рассказал ей об отшельнике и месте его изгнания. О том, как он говорил о Вапале, и о том, как он умер, отдав последние силы для моего спасения.

Она слушала. Затем я увидел, как ее глаза влажно блеснули в свете лампы.

— Кинрр, — повторила она имя, когда я закончил. — Это действительно был мастер Кинрр, чью смерть ты принял… Я думала, он погиб в той ночной бойне. Значит, он спасся… — Она медленно покачала головой, — Последний из связанных клятвой, и вот каков был его конец.

Она, наверное, говорила сама с собой, осев на подушки напротив меня. Силы на миг оставили ее. И в глазах, и в голосе ее была опустошенность. Она протянула руку и коснулась кифонгг, которую я положил на циновку, коснулась так, словно это было великое сокровище.

— Верно… она принадлежала Кинрру. И Кити-кар высоко ценил ее. Если бы кто сберег ее, она принадлежала бы ему. Много раз слышала я, как он играет. Он был из великих музыкантов, как в свое время Кинрр, хотя и говорил, что не достиг его уровня мастерства.

Теперь она крепко сжала кифонгг и положила себе на колени. Тронула пальцами струны. Зазвучал не плач, который я только что играл, а легкая мелодия, рассказывающая о том, что растет, о праздничных плясках, о радостном биении сердец. Я никогда не слышал этой песни от человека, называвшего себя Кинрр, но все же я знал, что эту музыку написал тоже он, но во времена более счастливые.

Я чуть откинулся назад, опершись спиной на Мурри, который, как обычно, растянулся позади меня и с удовольствием слушал музыку, которая согревала сердце и убеждала, что за всеми тревогами лежат счастье и красота.

Но длилось это недолго. Откуда-то возникли резкие ноты, кристально чистые, но ничего нежного в них не было. Они шли извне. Пальцы Алитты замерли, она снова посуровела лицом, стряхнув наваждение. Равинга выпрямилась.

— Хабан-джи следует к месту захоронения, — сказала она. — Прежнее время заканчивается, начинается новое,

Мне стало любопытно, что за таинства сейчас творятся в Вапаланском Доме Ушедших. Как долго будут помнить этого нового его обитателя? Да, каждый ребенок может перечислить всех императоров, из поколения в поколение. Даже сейчас в моей памяти всплыл этот долгий список, произносимый нараспев. Но сколько из них сумели оставить после себя еще какой-либо след, кроме имени?

— Завтра, — Равинга повысила голос, чтобы перекрыть погребальный звон, — будут выбирать.

Я заерзал. Должен ли я снова оспаривать ее уверенность, что я окажусь избранником? Если она ждала от меня какого-то ответа, она его не получила. Через мгновение она поднялась и направилась к себе. Алитта опустила кифонгг с колен на пол и внезапно, тоже без единого слова удалилась, оставив меня в одиночестве. Но той ночью Мурри составил мне компанию, как во время наших странствий и испытаний, сквозь которые мы оба прошли.

Утром снова зазвенели мобили. Шум их казался оглушительным тому, кто пришел из относительной тишины пустыни. Но я все равно присоединился к Равинге и Алитте и, как мне показалось, всем жителям Вапалы, столпившимся на площади перед Домом Ушедших.

Яркие цвета блеснули на верхнем пролете лестницы, ведущей к широким воротам здания. Королевы сверкали драгоценностями, их приближенные создавали фон гобелена. Перед ними стояли герольд и глава первого из Домов Вапалы. Между ними сонным взглядом обводил толпу зверь, уши которого были украшены сетью из крохотных алмазов, — Голубой Леопард, постоянный спутник и страж императора, олицетворяющий собой власть.

В последний раз прозвенел, разбрасывая радужные блики, великий мобиль и замолк. Герольд выступил вперед. Отчетливый голос разнесся над собравшейся внизу толпой.

— Великий Хабан-джи ныне присоединился к Высшему Духу. Должен появиться тот, кто продолжит его дело. Таковы задания для испытаний, доблестные и умелые мужи. Слушайте же хорошо и клянитесь исполнить то, что должно, дабы достичь короны! — Он указал на великую корону, установленную в сердце мобиля.

— С древнейших времен повелось, что тот, кто желает царствовать, должен доказать свое право в испытаниях для каждого из королевств, дабы лучше понять жизнь тех, кем он будет править.

Во Фноссисе он должен подойти к вечно текущей лавовой реке и вернуться с одной из рубиновых кошек Курра из храма, который эта река угрожает поглотить.

В Азенгире он должен присоединиться к сбору урожая соляных кристаллов, доказав сборщикам свою пригодность, будучи признанным равным им в умениях.

В Твайихике должен он собрать урожай в проклятом саду.

В Кахулаве он должен отыскать и вызвать на поединок Леопарда-Хранителя, стража древнего знания, дабы коснуться талисмана и обрести высокую власть судить добро и зло, будучи прежде судим сам.

Вернувшись сюда, он должен добыть корону, ныне вознесенную ввысь.

Тот, кто вернется победителем во всем, — да будет императором!

Скорее, подумал я, он присоединится к Великому Духу. Кто из смертных сможет все это выдержать? Каждое из испытаний уже давно считалось почти невозможным. И все же я знал, что ни от чего будет нельзя уклониться, что все, о чем объявил герольд, должно быть и будет выполнено в точности, как он сказал. И среди этой толпы здесь, внизу, находится человек, который в конце концов будет стоять там с короной в руках, сколько бы жизней ни было положено в попытках ее достичь.

21

Перед ступенями, на которых стояла высшая знать, столпились те, кто вызвался пройти испытания. Я знал, что многие из них отправились в путь еще до того, как Хабан-джи действительно умер, — когда поползли первые слухи о его угасании. Теперь они собрались здесь, каждый стоял в группе соотечественников — в лучших одеждах, вооруженный, уже сейчас первый среди своих товарищей.

Мне, стоявшему далеко позади, все они казались одной массой воинских париков, появлявшихся или снова исчезавших при малейшем движении толпы. Я слышал, как рядом со мной называли некоторые имена, но все они, кроме Шанк-джи, были мне незнакомы.

Леопард пошевелился, и внезапно гул толпы стих. Хотя звучание малых мобилей продолжало висеть в воздухе, великий зазвенит теперь лишь во время последнего испытания.

Гладкий зверь заструился вниз по ступеням. На солнце его мех отблескивал лазурью, молочно-серые глаза матово светились. Он подошел к кандидатам. Толпа попятилась, меня чуть не вытеснили в улочку, выходившую на площадь. Я уже не мог видеть происходящее, но знал, что леопард начал поиск.

Я слышал нарастающий гул. Группа фноссийцев расступилась перед леопардом, и тот единственный, кого он выбрал, взошел на вторую ступень, чтобы встать перед своей королевой, которая приветствовала его как своего бойца и вложила в его нетерпеливые руки эмблему этого поиска. С этого мгновения и дальше он свободен от всех прочих требований к нему, устремленный к стоящей перед ним задаче.

К нему присоединились избранники из Азенгира и Твайихика. Затем Шанк-джи, которого нельзя было считать рядовым участником состязаний. Снова поднялся ропот. Пока еще не вышел кандидат, представляющий мою страну, хотя я раньше заметил несколько добровольцев из Кахулаве.

Толпа за спиной у групп избранников снова зашевелилась, и меня опять оттеснили назад. Алитту с Равингой я уже потерял из виду. Вокруг меня стояли вапаланские горожане среднего достатка, обмениваясь замечаниями в своей отрывистой манере. Из того, что я услышал, я понял, что леопард прошел мимо всех представителей Кахулаве, словно их вообще не существовало, и теперь вступил в плотную толпу.

Я видел рябь на ее поверхности, отмечавшую продвижение зверя, люди расступались перед этим воплощением императорской власти. Затем волнение достигло того места, где стоял я.

Мужчины и женщины расступались, чтобы дать пройти животному, приближающемуся с достоинством самого императора. Он остановился — передо мной.

Серебряные, как луна, глаза изучили меня, окинув взглядом с головы до ног. Взгляд этот остановился на подвеске, которую я сегодня осмелился надеть. Леопарды и песчаные коты не связаны кровными узами. Леопарды поколениями охотились на песчаных котов вместе с вапаланцами. Я увидел, как зверь чуть оскалился, обнажив угрожающе блеснувшие клыки. Тем не менее он лишь мгновение промедлил, прежде чем шагнул прямо ко мне и завыл, словно завидев добычу, хотя, выбирая остальных, он так не кричал.

Народ стремительно отхлынул от меня, и я остался один на один с леопардом. Он снова посмотрел мне в глаза и, как бы мне ни хотелось ускользнуть в одну из боковых улочек от него и оттого, что означал его интерес ко мне, я осознал, что бегство уже вне моих возможностей. Между мной и ступенями, где стояли четверо уже избранных, был свободный проход, и леопард двинулся туда. Даже не надеясь перехитрить судьбу, я последовал за ним.

Вокруг звучала речь с акцентами всех королевств. Мне было интересно, случалось ли подобное прежде, и обидно, что это случилось со мной. Я был не из юношей, закаленных патрулированием пустынь, высоко ценимых собственным Домом или кланом. Те, с кем мне придется соревноваться, отличаются от меня, как солнечный жар от ночной прохлады.

Я подошел к кахулавинцам и, хотя некоторые из них уступили мне дорогу, один из них упорно преграждал мне путь. Он повернулся ко мне лицом, и я понял, что он, мой брат, смотрит на меня не с обычным презрением, а с чем-то граничащим с ненавистью. Я видел, как его руки, свободно висевшие вдоль тела, сжались в кулаки, словно на рукоятях оружия. Глаза его сузились, сдерживая затаенные чувства. Мы словно оказались давними врагами, а не людьми одной и той же крови.

Леопард прошел мимо него и снова улегся на ступенях неподвижно, как статуя. Но Каликку не подвинулся, чтобы дать мне пройти. Было ясно, что он собирается помешать мне присоединиться к остальным избранным судьбой — или прихотью зверя.

— Он — слуга! — закричал он, и все вокруг прислушались в мгновенно распространившейся тишине. — Он — всего лишь пастух, перевозчик грузов! Он недостоин…

Затем он обернулся и обратился прямо к королеве, которая, привлеченная странностью этого выбора, спустилась на пару ступенек:

— Великая госпожа, этот человек — бесчестие для Кахулаве! Это неправильно, он, должно быть, избран, чтобы опозорить весь наш народ! Такой выбор, конечно, не может быть сделан!

Теперь рядом с королевой Аломпрой Эаканной встал герольд, который и ответил:

— Замолкни! Не нам определять, кто достоин оспаривать корону! — Он почти коснулся рукой головы леопарда. — С самого начала он и его сородичи выбирают тех, кто будет проходить испытания. Или ты смеешь спорить со служителем Высшего Духа? Даже азенгирский раб, будучи отмечен как соискатель, получит эту возможность.

Мой брат не мог протестовать дальше, но его глаза сообщили мне о бушующей в нем ярости. Один из его товарищей схватил его за плечо и рванул в сторону, наконец освободив мне путь. Мне хотелось закричать, что большая часть сказанного Каликку — правда. Я несведущ в воинских делах, я был слугой даже в доме собственного отца. Но я знал, что это мне не поможет. Моя судьба решилась, когда леопард остановил на мне свой взгляд.

Таким образом, в сопровождении личной гвардии королевы Аломпры я вернулся в дом Равинги за своими вещами. Я не видел никаких признаков присутствия Мурри и надеялся, что он хорошо спрятался. А что кукольница сумет как-нибудь вывести его из Вапалы, я не сомневался.

Она уже собрала и упаковала мои вещи, которые я вынес из пустыни, но теперь они были завернуты в отличное новое одеяло, а также приготовила для меня новую дорожную одежду — тяжелые ботинки, короткую куртку, плотные штаны — и все великолепного качества. Сняв роскошные одежды, которые она дала мне прежде, и переодевшись в дорожное платье, я поднял кифонгг. Этот прекрасный инструмент следовало оставить здесь, в безопасности. В лавке стояла Алитта, и я протянул арфу ей.

— Дева Дома, сейчас ей будет лучше в твоих руках.

— Как пожелаешь. — Она была холодна, но затем добавила: — Да пребудет с тобой Высший Дух, ищущий престола.

Королевские гвардейцы привели для меня ориксена, который негодовал из-за моего груза, пока я не успокоил скакуна так, как научился среди стад моего отца.

Времени поговорить с Равингой у меня не было. Но я чувствовал, что она желает мне удачи. Взобравшись в седло, я увидел, как ее пальцы сложились в почти незаметный знак, которым призывают милость Высшего Духа. Но куда более странным было то, что стоявшая в тенях у нее за спиной Алитта сделала то же самое, в дополнение к пожеланию удачи.

По обычаю, каждый из соискателей начинает свои испытания в стране, в которой родился, и мы быстрым темпом двинулись к границам Кахулаве. В первую же ночь, когда мы разбили лагерь, я ощутил себя совсем одиноким. Никто из сопровождавших меня воинов не разговаривал со мной по-дружески, только в отчужденной придворной манере. Я по большей части был предоставлен самому себе, хотя понимал, что все мои действия будут замечены и, возможно, прокомментированы,

Мой брат отслужил отведенное ему время в гвардии. Разделяют ли эти люди его мнение обо мне? Вполне возможно. Они предложили мне на выбор оружие, но никто из них открыто не усмехнулся, когда я взял то, с чем умел обращаться, — посох (хотя и куда лучший, чем мне доводилось видеть раньше, с более длинными лезвиями хорошего металла) и нож. Пращи мне не предложили. Несомненно, она считалась настолько неподобающим снаряжением, что у них ее просто не было, но на поясе у меня висела своя.

Мы три дня ехали быстро, по пути меняя ориксенов на станциях вдоль торговой тропы. Затем мы пересекли границу, и дух моей земли снова окутал меня уютней, чем любой плащ или самое лучшее одеяло.

Только в Кахулаве я обнаружил, что нас преследуют, и это был Мурри, хотя ни я, ни мои спутники ни разу его не видели. У меня сразу стало легче на сердце от этого открытия. Мне предстояло пройти испытание, которого я не искал, но и не мог избежать. Дважды мне снилось, что я снова сижу за столом в доме Равинги, глядя на черный шар, который сначала был головой леопарда, а затем превратился в крысу.

Крысы были темой разговоров у ночного костра. Постоянно приходили известия о стаях тварей, больших и, несомненно, более хитрых, чем когда-либо раньше. Говорили, что они чуть не уничтожили один из накрытых хрустальными куполами городов Твайихика, пробравшись в него по подземным туннелям и вырезав больше людей, чем пальцев на десяти раз по десять рук. Катастрофа, о какой никто из нас прежде не слышал.

Утром к нам прибыла канцлер Кахулаве и направилась прямо ко мне. В ее поведении не было ни намека на расположение.

— Пойдешь туда. — Она слегка повернулась и указала на запад. — Остаток этого пути ты проделаешь один, Клаверель-ва-Хинккель. — Ее губы плотно сжались.

Было понятно, что в ее глазах я не подходил для того, чтобы представлять свою страну. Но ее презрение уже не ранило меня так, как могло бы прежде. Хотя я и не был воином, но я — одна моя рука стиснула, а затем погладила шрам на запястье другой — танцевал вместе с песчаными котами, и сейчас там, в пустыне, меня ждал тот, с кем ни один из здесь присутствующих не осмелился бы встретиться, не обнажив стали.

Я вежливо склонил голову и ответил:

— Великая, я принимаю этот путь.

Снова ее губы исказились, словно она попробовала на вкус что-то кислое или горькое.

— Да поможет тебе в этом Дух. — Тон ее традиционного напутствия оставлял желать много большего.

Я выложил из мешка все, что могло добавить лишний вес и замедлить мой путь. Где-то впереди лежал легендарный остров. Я не знал, что встречу там. Я мог только надеяться, что не провалю испытание своей собственной земли.

В сумерках я отправился в путь, и оставшиеся в лагере провожали меня взглядами. Никто не ободрял меня, и их недоверие словно окутывало мои мысли удушливым туманом. Но это лишь раззадорило меня, а не отпугнуло.

Я уже достаточно далеко отошел от лагерных костров, когда увидел впереди среди ночного свечения песков черную точку. Мурри бросился ко мне. Он терся головой о мое бедро, а я опустился на колено, чтобы почесать у него за ушами, погладить густой мех на голове и загривке. Встреча наша была радостной. Под этими же звездами я видел танцы его сородичей, и пока я наслаждался этим воспоминанием, песчаный кот вертелся вокруг меня, как котти, гоняющийся за собственным хвостом, и возбужденно урчал.

Едва понимая, что делаю, я пошел не размеренным шагом терпеливо идущего через пески странника, а торжественной поступью, а затем короткими прыжками, которыми я двигался на празднике его клана.

Несколько мгновений мы провели так, а потом мне пришлось все же вырваться из этого краткого забвения свободы. Мурри тоже прервал свои скачки, чтобы подойти ко мне.

— Что ждет? — спросил он. Я покачал головой.

— Честно сказать — не знаю, кроме того, что должен отыскать сердце Кахулаве и там встретиться с его стражем. Мне сказали, что идти надо вперед.

Мы пошли в том направлении, что указала мне канцлер. Там из песка вставали изваяния двух сторожевых котов, сидящих в линию, с просветом между ними.

В отличие от прочих подобных стражей каждый из них держал переднюю лапу поднятой, словно предупреждая о чем-то, и их драгоценные оранжево-красные глаза, казалось, полыхали гневом, как будто коты готовы были наброситься на каждого, кто осмелится пройти между ними. Но когда я двинулся этой дорогой, ни один из них не пошевелился.

Из светящегося песка поднимался остров, темнеющий в ночи. Мурри скользнул вперед, остановившись у подножия того, что казалось утесом. Подойдя к нему, я едва не задохнулся от зловония, которое словно бы исходило от самой скалы. Я хорошо знал этот запах. Где-то неподалеку был оскверненный водорослевый пруд. Но кем? Крысами?

Посох на время подъема придется закрепить на плечах. Нож? Я чуть выдвинул его из ножен.

— Тут были злые, — проворчал Мурри.

Его природное чутье было куда острее моего. Сейчас он будет моим проводником.

— Они еще там?

— Кто может сказать? — Его ответ немногим меня успокоил.

Кот уже поднимался по скале, цепляясь когтями. Я сбросил свой небольшой мешок, привязал один конец веревки к нему, а другой к поясу. Прочно закрепив на спине посох, я начал подъем. Это оказалось нелегко — для пальцев рук и ног (ботинки я тоже оставил внизу, в мешке) трудно было найти опору. Если бы я не сталкивался с такими же сложностями, пока был пастухом, мне это могло бы показаться куда более утомительным, чем ночной переход.

Однако в конце концов я выбрался на вершину и понял, что нахожусь на краю впадины, почти столь же совершенной в своих очертаниях, как церемониальная чаша. Оттуда и шел этот неодолимый смрад. Думаю, под лучами солнца любой, кто осмелится подойти ближе, может упасть от него в обморок.

Края этой чаши были такими неровными, что, втянув наверх свое снаряжение, мне пришлось использовать и руки, и ноги, чтобы двинуться вокруг острова к той его части, которая была еще выше.

Я не успел продвинуться далеко, когда Мурри, по-прежнему сопровождающий меня, резко остановился, чтобы заглянуть в этот мрак, источающий смрад, Я с посохом в руках продвигался вперед, пока у меня за спиной не оказалась скала и я не приготовился к возможному нападению.

— То, что ты ищешь, там, — мотнул головой Мурри и закашлялся, словно зловоние разъедало его легкие. Я посмотрел вниз, во впадину.

Внутренние стенки чаши казались еще более отвесными, чем внешние. Спускаться в этот смрад… я слышал рассказы о пастухах и охотниках, которые гибли от запаха гниющих водорослей. Если я попытаюсь спуститься вниз и у меня закружится голова…

Мурри по-прежнему смотрел вниз. Половину чаши затопляла тьма, стена отбрасывала на нее свою тень. Другую слабо освещало мерцание скал под звездным небом. Там была еще одна статуя.

Огромный сидящий кот словно бы выступал из стены. Между его передними лапами чернел проход, видимо ведущий внутрь.

Мурри повернул голову ко мне, и его глаза светильниками горели в темноте.

— Я не пойду туда. Места хватит только гладкокожему.

Я посмотрел вниз в чашеобразную долину. От смрада гниющих водорослей тошнило. Осмелюсь ли я спуститься?

Мой мешок лежал у меня под ногами, и я нагнулся открыть его, чтобы порыться в содержимом. В сосуде лежали влажные водоросли, целебный аромат которых пробивался даже сквозь непреодолимый смрад. Ножом я отхватил полоску ткани от плаща и завернул в нее водоросли, прикрыв этой маской нос и рот. Конечно, дышать стало труднее, но она хотя бы избавила меня от запаха испарений этого места.

Надежно закрепив посох на спине и обвязав веревкой выступ скалы, я стал спускаться через край, оставив Мурри в одиночестве.

Лезть вниз было не так трудно, как подниматься по внешнему краю. Я спустился на скрытое тенью дно чаши, но охраняемый каменным котом вход был мне прекрасно виден. Идти туда следовало с осторожностью. Ядовитые водоросли под моими ботинками могли брызнуть соком на кожу, и тогда на ней появятся волдыри. Но воняло тут не только водорослями, повсюду валялись останки крыс. Ни на одной не было ни следа клыков, так что вряд ли их прикончили сородичи, в обычае которых было пожирать слабейших из стаи.

Приближаясь к темному проему, еще более затененному похожими на колонны лапами кота-стража, я встречал все больше и больше мертвых тварей — казалось, они пытались проникнуть в этот проход, но были чем-то скошены.

Среди них было, по меньшей мере, три более крупные крысы, и одна лежала почти у самых ног кота.

Я обогнул труп и с посохом в руках, готовый к тому, что впереди во мраке затаились более удачливые твари из той же стаи, вошел во врата тьмы.

22

Я оказался в кромешной тьме, такой густой, что мне пришлось нащупывать посохом дорогу впереди себя, чтобы не провалиться в какую-нибудь трещину. Мрак, казалось, душил меня, так что я стащил маску, в которой прятал лицо от смрада. К счастью, запах здесь был слабее и по мере моего продвижения вперед становился все незаметней.

По пути я прислушивался к малейшим шорохам, могущим свидетельствовать о присутствии крыс, все же забравшихся сюда. Но я слышал только собственное дыхание, приглушенный стук моих ботинок и посвист моего же посоха.

Я понятия не имел, как далеко вглубь скального сердца острова увел меня этот проход, хотя и пытался считать шаги. На мой нынешний взгляд, он казался бесконечным.

Затем, так же внезапно, как сомкнулась вокруг меня густая удушливая тьма, надо мной и вокруг меня вспыхнул свет.

Я стоял в круглой комнате, но ее скальные стены были совершенно не похожи на все, что я видел прежде. Они были пронизаны сверкающими прожилками золота, серебра, меди. И все эти прожилки двигались, сплетаясь и изгибаясь, — то медленно, то ускоряясь, все время испуская свет, яркий, как от десятков ламп.

В самом центре комнаты был установлен пьедестал, широкий, как рабочий стол Равинги, и на нем покоился огромный шар, прозрачный, как стекло.

Внутри него плавали, перетекали друг в друга или быстро менялись пятна ярких цветов. Легкие, как воздух, они всегда находились в движении, на мгновение создавая какие-то узоры и тут же распадаясь на отдельные полосы и завитки. Однажды увиденные, они удерживали на себе взгляд и с ним — полное внимание. Пока за ними не возникло какое-то движение.

Бросив свою тень на шар и пляшущие пятнышки, поднялся леопард — не голубой, как символ императорской власти, а черный, как тьма в том проходе, что привел меня сюда. И этот леопард был больше всех своих сородичей, каких я только видел, больше даже, чем песчаный кот.

Он поднял гигантскую лапу с предостерегающе выпущенными когтями, положив ее на шар. Уши его прижались к голове, в оскале обнажились клыки, сверкавшие словно покрытые алмазной пылью.

— Вор!

Я понял его гортанное ворчание так же, как понимал песчаных котов.

— Не так. — Я, как всегда, с трудом выговаривал непривычные для человеческих языка и глотки звуки.

Я положил посох на каменный пол и, как поступил бы, разговаривая с чужаком собственного вида, вытянул безоружные руки ладонями вверх в знак мира. Рукав мой задрался, открывая шрам кровного побратимства с песчаным котом.

Леопард смерил меня взглядом с ног до головы и обратно.

— Гладкокожий… что ты… что ты делаешь?

— Я ищу власти — чтобы возглавить мой народ.

— Ты не родич по крови — но ты говоришь… — Он поднял уши, но не снял гигантской лапы с шара.

Я запустил руку за ворот и достал наружу то, что носил на груди втайне от тех, кто привез меня сюда, — подвеску с маской кота. Она вспыхнула так же ярко, как цветные прожилки на стенах.

Огромные глаза леопарда сосредоточились на ней.

— Я плясал с мохнатыми, — медленно проговорил я. — Я ношу это и это. — Я повернул запястье так, чтобы шрам был заметен. — И я не поднимаю оружия против родичей.

Мне было трудно выговаривать это, и насколько понял меня огромный страж — я не знал.

Он по-прежнему смотрел на меня, но теперь, мне казалось, не как на возможную добычу. Затем он отступил, убрав лапу с шара. Мне не дали никаких указаний, что мне следует делать в этом потаенном месте, чтобы доказать свою «пригодность», но у Высшего Духа есть свои способы руководить.

Я перешагнул через свой посох и подошел к пьедесталу. Протянув руки, хотя и не по собственной воле, я положил их ладонями вниз на противоположные стороны шара.

Цветные пятнышки внутри отчаянно заметались. Они собрались к моим ладоням и повторили изнутри их очертания, словно тени. Холодная поверхность шара начала теплеть. Чем больше собиралось вместе цветных пятнышек, тем горячее она становилась.

Сначала мне показалось, что я положил ладони на раскаленный полуденным солнцем камень, за тем — что мои кожа и кости были охвачены огнем. Сама кожа стала прозрачной, я мог видеть сквозь нее кости.

Я пылал и не мог ослабить собственную хватку на шаре. Я не осознавал окружающего, не видел ничего, кроме своих прозрачных рук и изменяющихся цветов в шаре.

Это напоминало мои мучения после того, как Марайя нанесла мне рану, чтобы сделать меня своим сородичем. Какими окажутся последствия этого?

Мне казалось, мне не хватит силы выдержать эту боль, вгрызающуюся в мое тело, но как-то все же выстоял.

Я не сразу понял, что боль стихает, отступая. И что я не могу больше видеть кости сквозь кожу. Пятнышки внутри шара расползлись от моих рук, снова возвращаясь к своему танцу, строясь в линии и собираясь в пятна, которые выглядели почти как строки древнейших записей. Казалось, стоит чуть напрячься — и я смогу их прочесть.

Однако боль высосала из меня последние силы. Я упал на колени, руки соскользнули по бокам шара и безвольно повисли. Я дышал тяжело, как после долгого бега или утомительного подъема на высокую скалу.

Игра огней в шаре по-прежнему притягивала мой взгляд, хотя сейчас они мерцали, словно тоже были обессилены. Что значило это испытание, я не знал, так же как и не мог быть уверен, насколько хорошо с ним справился.

С усилием я оторвал взгляд от шара, чтобы найти его стража — но леопарда здесь уже не было. Я стал озираться по сторонам в поисках зверя. Его не было нигде в комнате. Он вполне мог быть видением — но я был уверен, что это не так.

Я сел и поднял к лицу руки. Судя по той боли, что я вытерпел, они должны были бы оказаться бесполезными обугленными культями. Но выглядели они совершенно нормально. Я повернул их ладонями вверх — в середине каждой виднелось черное пятно. У меня все еще кружилась от боли голова, поэтому мне было непросто сфокусировать взгляд на этих пятнах.

На самом деле кожа не обуглилась, как можно было бы подумать из-за цвета пятен. Скорее, я теперь носил на каждой ладони клеймо — голова леопарда, напоминающая стража этого места.

Я осторожно коснулся клейма на правой ладони пальцем левой руки. Боли не было — кожа была отвердевшей, как мозоль после тяжелой работы.

Пятнышки в шаре слились в линию, извивающуюся от основания к верхушке. Они больше не двигались, застыв в этом узоре.

Я поднялся на ноги. Мне показалось, что прожилки на стенах тускнеют. Во мне крепла уверенность в том, что, за чем бы я ни пришел в этом испытании, теперь оно стало частью меня и эта часть навсегда останется со мной.

Я оперся на посох. Я чувствовал себя страшно усталым, словно одолел целый ночной переход, причем быстрым шагом.

Надев маску, я снова вошел во тьму коридора, ведущего к выходу во внешний мир. Несмотря на усталость, я ощутил еще кое-что — малую искорку уверенности в себе, почти вспышку гордости. Я прошел проверку своей собственной земли и остался живым и свободным. Одно из испытаний было позади.

Когда я вышел наружу между лапами гигантского кота, небо уже предвещало скорый восход солнца. В этом, лучшем освещении ужас опустошения был полнее открыт моему взгляду. Мне не хотелось ничего, кроме как скорее убраться подальше от смрада, от опасности яда.

Однако моя усталость по-прежнему оставалась со мной. Даже при помощи веревки подниматься над оскверненным прудом было трудно. Один из камней наверху развернулся, оказавшись Мурри — его мех настолько сливался по цвету со скалами, что, пока он не шевелился, различить его было просто невозможно. Он одним прыжком приблизился ко мне, начал лизать протянутые к нему руки. Терка его языка щекотала печати, которые, как я понял, мне придется носить до конца дней, пока меня не растворит в себе Высший Дух.

— Хорошо, — сказал он. — Брат — великий воин?

— Нет еще. — Я сел рядом со своим мешком. — Дальше будет больше,..

— Брат справится, это легко — все равно что ориксена убить, — заверил он меня.

Я слишком устал, чтобы возражать. Мое ликование утихло, мне хотелось только одного — отдохнуть. Я заполз в тень скалы, достаточно широкой, чтобы под ней образовалось подобие пещеры, и почти сразу уснул.

Я видел сон — но это был просто сон, и Равингу я тоже не видел. Я просто вольно бродил по стране, и на мне не лежал груз никаких обязательств. Мурри прыжками двигался рядом со мной, и нам казалось, что этот мир принадлежит нам двоим и нашим он будет всегда. И это радостное ощущение сохранилось даже после пробуждения.

Солнце уже клонилось к закату. Я почувствовал глубоко внутри грызущую боль, которую через пару мгновений опознал как голод. Лепешки из сушеных водорослей, что были у меня с собой, оказались почти безвкусны, но я медленно жевал их, разделив запасы с Мурри.

Я не хотел возвращаться в лагерь моих сопровождающих, но мой долг не отпускал меня.

Они ждали меня — Мурри тихо исчез прежде, чем часовой нас заметил. Когда я вышел на свет костра, канцлер Кахулаве уже ждала меня. В ее приветствии не было ни намека на одобрение, и застарелая горечь того, кого считают недостойным Дома или клана, охватила меня.

Не произнеся ни слова, я вогнал свой посох в песок и протянул руки так, чтобы она и эти суровые стражи позади нее могли увидеть знаки, которые я теперь носил.

— Да будет так. — Никакой приветливости в голосе, только перешептывания тех, кто окружал меня. И я подумал, сначала мрачно, а потом с нарастающим гневом — не желали ли они мне провала, и не был ли мой успех признан ими безо всякого на то желания?

Да будет так, ответил я своим мыслям. Во мне зародилась решимость: больше я не буду идти но этому пути только из-за обычая, как вынужденный участник испытаний, — скорее, настанет день, когда я достигну короны и та окажется в моих руках! И те, кто по-прежнему смотрит на меня как на пустое место — тогда они поймут!

Мы были в пяти ночах пути от границы страны, где мне предстояло пройти очередное испытание. Но под открытым небом мы провели только один день. Вместо этого нас принимали различные Дома, а в последнюю ночь мы достигли острова, принадлежавшего моей родственнице, покинувшей клан, — сестре моего отца.

Она была старше, чем он, и даже в детстве я считал ее древней и старался держаться от нее подальше из-за ее едких замечаний и проницательных взглядов, которые оценивали меня, причем невысоко, или, по крайней мере, мне так казалось. Но когда мы на рассвете доехали до ее дома, одна из ее служанок уже ждала меня с посланием, содержащим просьбу навестить эту родственницу.

Хотя у меня не было парадного платья, и одет я был даже хуже, чем ее слуги, я все еще благоговейно трепетал перед ней и поэтому явился к ней сразу, как только счистил дорожную пыль с рук и лица.

Женщина, которую я помнил величественной, как сама наша королева, восседала в кресле, устланном мягкими подушками. У ее ног лежала дымчато-серая котти — такого же цвета, как хозяйка дома, поскольку у нее не только поседели волосы, но и побледнела кожа. Однако глаза, взглянувшие на меня, по-прежнему живо сверкали.

— Итак, Хинккель, ты пришел как гость, спустя все эти годы. И еще — как тот, кто стремится достичь многого.

Эти утверждения ответа не предполагали. Я только пробормотал традиционные приветствия, прежде чем она снова заговорила, Она чуть подалась вперед. Из полумрака позади нее поспешно вышла служанка с чашей для своей госпожи. Похожие на когти пальцы моей тетки сомкнулись на чаше, и, к моему глубокому изумлению, она протянула ее вперед жестом, подразумевавшим, что я должен ее принять.

Мне никогда еще не предлагали гостевой чаши, которая считалась приветствием среди равных. И что тетушка сейчас поступает так…

Часть меня жаждала спрятать руки за спиной и отказаться принять то, что мне никогда не предлагали прежде. Другая, более сильная, взяла кубок.

— За Дом, за клан, за ту, что правит здесь. Да придет к ним добрая судьба. Да пребудет с ней Высший Дух, — сказал я. Отпил ритуальный глоток и вернул кубок ей. Она приняла тетушка одной рукой, другой же потянулась ко мне, обхватила мое запястье своими цепкими пальцами, перевернула руку так, чтобы были видны отметины, которые оставил на моих ладонях шар.

— За того, кому благоволит Дух. — Все еще не разжав хватки на моей руке, тетушка отпила из кубка и отдала его служанке. Теперь она стала всматриваться в меня,

— Суждения иногда бывают слишком поспешны, — заметила тетушка. — Ты, оказывается, куда больше, чем мы поначалу думали, сын брата. Да преуспеешь ты в дни грядущие.

Ее взгляд опустился с моего лица на отметину на моей ладони, и затем она пробежала пальцами по шраму, который браслетом охватывал мое запястье.

Довольно долго она смотрела на него. Котти у ее ног внезапно приподнялась, словно кусочек еды дразнил ее только-только за пределами ее досягаемости. Я увидел, как она облизнулась.

— Ты танцевал, ты пел, — с ноткой благоговения в голосе произнесла она. — Такое уже десять поколений не случалось ни с кем, а с одним из нашего Дома — вообще никогда. Воистину, странным путем тебе придется идти.

Тогда я спросил ее:

— А другие были знакомы с большими котами? Она кивнула.

— Есть кое-какие сказки. Но кто в таких старинных преданиях сможет отсеять правду от вымысла? Ступай же, сын брата, к своей судьбе, и пусть она окажется той же, что была у Древних.

Она снова погрузилась в подушки, и служанка торопливо выступила вперед и величественным, как у ее госпожи, жестом отослала меня.

Теперь мне было над чем еще поразмыслить. Значит, человек моей же крови знал о песчаных котах и утверждал, что в старину другие люди тоже танцевали с ними под звездами и видели, как огромные звери взлетают в воздух, слышали, как их голоса сливаются в песне. Но никогда в жизни я не слышал о подобном, пока это не случилось со мной самим. Я вспомнил об откровениях Равинги, которые, правда, никогда не заходили достаточно далеко. Ее уверенность, что я был частью узора… я же в действительности хотел только свободы, о которой грезил.

На следующую ночь я уже был готов отправиться дальше и ждал этого с нетерпением. Мне казалось, чем дальше я зайду в лежащий предо мной лабиринт, тем быстрее пойму, в чем причина и суть происходящего.

Когда мы достигли границы, мы встретили другой отряд. Это была гвардия Фноссиса, и с ними один из соискателей трона, родом из этой страны. Мы не перекинулись ни словом, но сам факт, что мы встретились друг с другом, показывал, что он выполнил свое задание и спешил взяться за следующее.

Фноссис — земля неукротимой жестокости. По крайней мере, мне так показалось после спокойствия песчаной пустыни и скальных островов моей родины. Там тоже имелись скалы, но они закручивались в какие-то абсурдные формы, а из горных вершин, вырисовывавшихся на фоне неба, вверх поднимались клубы дыма. Спокойствия не было в этой земле. Внутренний огонь нашего мира все еще бушевал и то и дело прорывался наружу неспешными потоками расплавленного камня, струящимися по склонам гор. Небо было затянуто тучами, и солнце бледно светило сквозь дымку, а вдыхаемый воздух был настолько насыщен едкими испарениями, что вызывал приступы жестокого кашля.

Народ Фноссиса давно уже научился пользоваться и этим грозным неугасающим огнем, и металлами, которые находил в горах, где бушевало подземное пламя. И с их искусством работы по металлу не могли сравниться другие народы. Мой собственный посох с искусно спрятанными в нем смертоносными лезвиями был сделан здесь. А слитки золота, серебра, меди, в которых так нуждалась Кура для своих работ, добывались и выплавлялись в лежащих впереди холмах.

Это была действительно суровая земля, и люди в ней жили суровые и резкие, куда более враждебные, чем мои соотечественники.

Они гораздо меньше были склонны к ритуалам, и я знал, что в людях они ценят, прежде всего, силу и отвагу.

Через три дня мы достигли подножия гор. Мне было трудно ускользать из лагеря с едой для Мурри, и мне показалось, что кот голодает и дорога для него трудна. Почва стала каменистой, так что мои ботинки быстро снашивались, а насколько хуже было лапам Мурри? Но когда я предложил ему остаться, он решительно отказался, словно и сам должен был пройти какое-то испытание.

Наконец мы разбили лагерь у самого подножия одной из гор, извергавшей дым. Там нас ожидали женщина-канцлер этого королевства и ее личная гвардия. Черты лица канцлера были резки и суровы, и мало что в нем позволяло предположить, что она желает мне удачи.

Мне предстояло идти вперед к горе, у вершины которой находились руины очень древнего храма духа огня. Дважды потоки лавы чуть не поглощали его, и единственная дорога к нему сейчас угрожала огненными провалами и расщелинами, из которых вырывались клубы удушливого дыма.

Однако мне выдали снаряжение их собственных горных проходчиков, разведывающих новые месторождения руды и драгоценных камней. Так что я переобулся в гораздо более прочные ботинки и надел верхнюю одежду с капюшоном, который можно было натянуть на лицо, чтобы защититься от удушливого дыма. Один из мастеров-рудокопов кратко объяснил мне, как следует проходить самые опасные участки пути. Я знал, что должен сделать. В находящемся под угрозой храме находились фигурки кошек, каждая из которых была вырезана из огромного рубина. Одну из них я должен был добыть и принести сюда.

Хотя я был экипирован так же хорошо, как любой, кто осмелился бы на это восхождение, Мурри это не касалось, и, когда он присоединился ко мне после того, как лагерь скрылся за горным гребнем, я сказал, что этот подъем — не для него.

— Не так, — в ответ проурчал он. — Родичи ходили во Фноссис. Здесь огненные ящерицы — хорошая еда. — Он облизнул свои усы.

Старшие и более закаленные странствиями песчаные коты действительно могли осмелиться охотиться здесь, но Мурри такого опыта не имел, и это меня беспокоило, хотя я понимал, что не могу ничего сделать, чтобы его отговорить.

Потому мы пустились в путь по тропе, которую мне указали. Камни под ногами были не только острыми, но порой даже ломкими, Один раз я был близок к смерти, когда из трещины совсем близко ко мне вырвался клуб желтого дыма. Я едва успел натянуть капюшон на лицо.

Мурри! Я всмотрелся сквозь прорези для глаз в капюшоне, думая, что увижу его погибшим. Но он по-прежнему был впереди. Его шаги удлинились до прыжков, почти таких же легких и высоких, как у взрослых котов в танце. И складывалось впечатление, что он обрел почти сверхъестественную способность избегать опасных расщелин и огненных провалов.

Дважды мне приходилось идти в обход. Мне стало жарко в моей одежде — почти как если бы я шел под лучами полуденного солнца. Временами мне приходилось останавливаться на пару вдохов, чтобы справиться с головокружением. Меня мутило, и я подумал, что дым все же нашел дорогу под мое защитное снаряжение.

Мне казалось удивительным, что жители Фноссиса воспринимают такие рискованные путешествия как часть их повседневной жизни. Наконец я подошел к тому месту, где тропа обрывалась в образовавшейся расщелине, из которой поднимались ядовитые испарения. Однако они не скрыли силуэт Мурри, одним прыжком преодолевшего этот смертоносный туман. Хотя на мне были тяжелые защитные одежды, я понимал, что мне придется последовать его примеру.

Я слегка отступил и сосредоточил все внимание на той точке, откуда прыгал Мурри, затем разбежался и прыгнул сам, не решаясь думать о том, что находится там, внизу. Я растянулся на твердой скале, скользя по ней, словно моя одежда была влажным комком водорослей.

Мурри повернул голову, чтобы взглянуть на меня, и я увидел, какую защиту дала ему от пламени и дыма этой страны природа. Огромные глаза сузились в щелочки, а кожистые клапаны закрыли ноздри. Казалось, Мурри и его сородичи были специально экипированы для охоты в этих местах.

Он уже снова поднимался наверх. Я осторожно последовал за ним. Перепрыгивать через расщелины больше не приходилось, и наконец я увидел сквозь обдирающий глотку дым то, что должно было быть нашей целью.

Это было приземистое здание, один край которого нависал над широким и медленно движущимся лавовым потоком. Рано или поздно огненная река поглотит этот храм, но пока часть дверного проема еще сохранилась.

Проем, а точнее — дыра, предназначенная, наверно, для тех ящериц, о которых упоминал Мурри. Человеку туда придется ползти на четвереньках, и никаких признаков другой двери видно не было. Я задумался, каково будет оказаться внутри, если все это здание погрузится в лаву.

Мурри распластался на камнях и медленно пополз в эту дыру, как если бы он охотился. Я неохотно опустился на четвереньки, понимая, что не могу сделать меньше, чем он.

Я протиснулся внутрь. Там было темно, поскольку подземный огонь не разрушил стены. Я почувствовал, что Мурри толкает меня плечом, и протянул руку, больно ударившись о стену.

Затем маленький светильник, встроенный в мой капюшон, загорелся, и я смог кое-как видеть. Под ногами у меня лежали камни и что-то казавшееся осколками стекла, но сверкавшее гораздо ярче, чем могло бы стекло.

Эти обломки лежали преградой между мной и полкой, шедшей вдоль одной из стен. На ней сидели три кошачьих фигурки. Их было больше, о чем свидетельствовали зазубренные обломки, оставленные катастрофой (или, возможно, чьей-то злобой). Все три уцелевшие кошки были в дальнем углу комнаты. Они находились в той части здания, которая должна была нависать над лавовым потоком.

По осколкам на полу было опасно ступать даже в крепкой рудокопской обуви. Мурри отошел назад к двери. Было понятно, что он не осмелится так рисковать своими лапами.

В скудном свете я попытался отыскать наименее опасный путь. Осколки хрустели под ногами, и мелкие щепки вонзались в мои ботинки. Я добрался до полки. Теперь надо было продвинуться вдоль нее влево и забрать ближайшую фигурку,

Кошка была высотой с мою руку, и, когда я попытался взять ее, я обнаружил, что она прочно прикреплена к камню под ней, словно вырастая из него, Поскольку я не смог поднять фигурку прямо вверх, я попытался повернуть ее, как если бы пытался вывинтить, но она непоколебимо оставалась на месте.

С собой я не взял никаких инструментов, чтобы их можно было использовать как рычаг. Я наклонился поискать что-нибудь подходящее в мусоре на полу. Теперь, я подумал, я понимаю, откуда все эти осколки. Они были последствиями других подобных попыток.

Мурри шевельнулся, и я быстро взглянул на него.

— Подожди. — Даже сквозь капюшон я смог различить его голос.

Он наклонил голову, выпустил когти и зубами вырвал один из них. Я часто видел, как котти поступают так же, снимая со слишком длинного когтя верхний слой, чтобы дать нарастающему большее пространство. Так сделал и Мурри. Он выплюнул изогнутую оболочку когтя длиной примерно с мою ладонь.

В защитных перчатках мои руки были слишком неуклюжи, Я стряхнул перчатку и подобрал коготь. А он ведь, как и те, от которых избавляются котти, должен быть хрупким. Я не был уверен, что он окажется мне полезен, но решил попытаться.

Я снова вернулся к полке и с крайней осторожностью осмотрел основание фигурки. Она так плотно прилегала к камню, что я не смог заметить даже намека на трещину, хотя был уверен, что она никак не могла вырасти из самого камня. Я вспомнил, что один соискатель уже успешно справился со своей задачей здесь — я видел его на границе моей страны. Значит, сделать то, что я пытался, все же возможно.

Кончиком когтя я обвел основание фигурки, уверившись, что он прошел по месту соединения камня и рубина. Там не осталось ни царапинки, которая бы отметила мои усилия. Затем, глубоко вздохнув, я осмелился просунуть коготь между одной из передних лап и полкой.

Она шевельнулась! Я надавил сильнее, на этот раз подсунув коготь под другую лапу. В итоге я прошел по всему периметру основания фигурки. С осторожностью, с какой моя сестра работала над замысловатым узором из драгоценных камней, я обхватил рубиновую кошку обеими ладонями и медленно ее повернул — вправо не получалось, так что я решил попробовать влево.

Она неохотно подалась — совсем чуть-чуть. Но все же сдвинулась. Но, хотя она и поворачивалась на основании, я не мог ее поднять. Я задыхался. В этом конце комнаты было жарко. Громоздкое рудокопское облачение, бывшее моей защитой, давило на меня, и плечи мои ныли от усилий, причем работать надо было крайне осторожно, чтобы добиться успеха.

Могло возникнуть желание резко рвануть фигурку — и, возможно, таким образом сломать ее совсем. Нетерпение следовало сдержать, подавить.

Я снова подсунул коготь и держал его на месте, пока медленно проворачивал фигурку. Она наклонялась, встречая это препятствие. Внезапно сопротивление исчезло, и я почти потерял равновесие, пошатнулся назад, захрустел осколками, но красная кошка была в моих руках.

Обернувшись, я не увидел Мурри и ощутил укол страха. Неужели это испытание потребовало слишком многого от песчаного кота, хотя он хвастался, что его народ охотится здесь?

Прижав фигурку к груди, я выбрался из дверей, продвигаясь ползком как можно быстрее, пока не ощутил, что могу выпрямиться. Неподалеку из земли забил фонтанчик огня. Ядовитый туман был очень густым, и я понял, что не смогу найти дороги, по которой пришел сюда. Я слишком полагался на Мурри в качестве проводника и сам не запоминал никаких примет местности.

Сквозь недолго сохраняющиеся разрывы в дыму я видел, что местность справа от меня понижается. Поскольку сюда я поднимался, то закономерно, что назад надо будет спускаться.

Несмотря на испарения и жару, я осмелился расстегнуть рудокопское одеяние и сунуть фигурку за пазуху. Это было самое безопасное для нее место, которое я мог придумать. Затем я начал продвигаться вниз.

Мне приходилось постоянно быть начеку, чтобы избегать опасно острых камней, о которые даже самый осторожный может споткнуться, и полных огня и дыма провалов. Ноги у меня дрожали не только от напряжения, но и от страха сделать неверный шаг. И еще я искал Мурри…

Неужели огромный кот ослаб? Если так, то как мне спустить его вниз? Хотя он был намного меньше своего отца, все же нести его мне было бы не под силу.

Я осмелился остановиться и приподнять капюшон и громко крикнул:

— Мурри!

В дыму возникло какое-то движение, но это был не всполох огня. Я повернулся в ту сторону. Там стоял мой мохнатый друг, опустив голову и заметно дрожа. Я потянулся к нему и вцепился в густой мех на его загривке. Он чуть приподнял голову и повернулся ко мне. Я увидел, что его огромные глаза плотно закрыты.

— Не вижу…

В двух этих словах был панический ужас, который подстегнул и мой страх. Неужели Мурри ослеп от ядовитого дыма? Как мы теперь найдем дорогу вниз? Бросить его здесь для меня было невозможно.

Я потянул его за загривок, и он пошел за мной, шаг за шагом, спотыкаясь. Я старался постоянно описывать ему, что лежит впереди. Но вот мы дошли до расщелины, которую нам пришлось перепрыгивать по дороге сюда, И тут я понял, что ничем не смогу помочь Мурри.

— Иди… зови… много раз зови… Надеяться на это было просто невозможно. Он подтолкнул меня головой.

— Иди… зови… — Он тяжело закашлялся.

— Ты не можешь…

— Иди… зови! — На этот раз он оскалил клыки, и его слова завершились рычанием.

В конце концов я пошел, думая, что, возможно, это единственный шанс для нас обоих.

Я отыскал место, откуда, на мой взгляд, было легче всего прыгнуть, — противоположный край я временами различал сквозь пелену дыма, менее густую здесь. Так что я прыгнул и устоял на той стороне, хотя обеими руками прижимал к груди сокровище, добытое мной из храма, чтобы фигурка не разбилась. Каким-то чудом она уцелела. Затем я чуть отодвинулся от того места, на которое приземлился, снова поднял капюшон и позвал:

— Мурри!

Он перепрыгнул, хотя и не слишком ловко приземлился. Его задние лапы соскользнули с края расщелины. Я отчаянно вцепился в его загривок обеими руками и рванул его на себя.

Это было последнее серьезное препятствие, преграждавшее нам путь. Я смог обогнуть остальные ловушки, ведя за собой Мурри. Затем мы достигли последнего спуска. Между нами и лагерем еще оставался скальный гребень. Я не мог бросить Мурри здесь, а те, кто ждал меня впереди, встретят его сталью.

Пришло время открыто сказать всем, что Мурри — мой товарищ. Без сомнения, мое положение соискателя придаст вес требованию дать ему уход и лечение. То, что меня выбрал Голубой Леопард для этого круга путешествий, опасных для жизни, должно было производить какое-то впечатление на моих сопровождающих, как бы низко они меня ни оценивали.

Мурри не возражал, пока я вел его, придерживая за мех на загривке. Во мне усиливался страх, что кот ослеп навсегда. Для таких существ, как песчаные коты, это хуже смерти. Но в наших обычаях освобождать и отпускать к Высшему Духу тех, кто потерял последнюю надежду. Это я сделал для Биалле.

Хотя мне никогда не приходилось дарить подобный выход кому-то своего собственного вида, я понимал, что такое порой тоже приходится делать, и в таком случае, будь я Мурри, я только приветствовал бы быстрое милосердие ножа.

Но все же шанс оставался. Никто не станет странствовать в этих краях огня и ядовитых паров, не умея лечить ожоги и тому подобное. Я держался за надежду, что те, кто меня сюда привез, знали способ с этим справиться.

Мы поднялись на гребень и на мгновение остановились. Я отбросил капюшон, ограничивающий мне обзор, и внимательно осмотрел Мурри. Глаза его были по-прежнему закрыты, между веками застывала желтая корочка.

— Тебе больно… брат? —спросил я.

— Нет боли… сейчас. — Он высоко поднял голову, словно мог видеть, и я увидел, что колеистые клапаны в ноздрях снова спрятались и что он принюхивается к воздуху.

— Они ждут, — проворчал он.

Это я хорошо мог видеть. Те, кого я оставил в лагере, приближались к основанию гребня. Двое держали натянутые луки со стрелами на тетивах, и смотрели они на Мурри.

Я покрепче схватил кота за загривок и встал так, чтобы любой прицеливающийся встретил вместо мишени меня.

— Его нельзя убивать! — Я повысил голос так, чтобы он гулко отозвался от склона истерзанной горы у меня за спиной. — Он под моей защитой!

Имели ли мои слова какое-то значение для них? Я не мог быть в этом уверен. Однако предводитель отряда воинов махнул им рукой, и те опустили луки.

Мы вместе спустились вниз. Земля тут, к счастью, была довольно гладкой, и даже Мурри, хотя и ничего не видел, уверенно ставил лапы. Так мы спустились на настолько ровную землю, насколько возможно в этой стране.

Я остановился на расстоянии выпада клинка от тех, кто смотрел на меня. Сунув руку за пазуху, я достал рубиновую кошку и, когда канцлер не сделала попытки взять ее из моих рук, поставил ее на землю.

— У вас есть снадобья для ран, — сказал я. — Дайте их мне. Я выполнил ваше задание, так что вы, люди Фноссиса, не имеете более власти надо мной.

Канцлер сделала знак, и один из ее гвардейцев поднял рубиновую кошку, хотя все еще держал наготове обнаженный меч и смотрел на Мурри, словно боялся внезапного нападения.

Я протянул вперед руку и задрал рукав, показав запястье со шрамом от зубов.

— Он мой побратим по закону, знакомому всем воинам. Я ношу его знак. Дайте мне то, чем я смогу облегчить страдания моего брата.

Я твердо помнил две вещи. Во-первых, соискатель в промежутках между испытаниями всегда сопровождается охраной и любая помощь, о которой он может попросить во время пути, ему беспрекословно оказывается. Во-вторых, кровное побратимство было распространено среди воинов. И даже если они меня таковым и не считали, конечно, никто не мог отрицать боевых качеств Мурри.

Теперь я действовал так, словно это было самым обычным для меня делом. Я двинулся вперед, рукой все еще направляя Мурри, и воины расступались передо мной без единого слова, хотя у канцлера и ее гвардейцев был довольно мрачный вид.

Как бы то ни было, я привел песчаного кота в лагерь. Лекарь принес мне свой мешок, но всего лишь разложил свои запасы на земле и отступил, не став помогать мне. Я мог помочь Мурри только так, как много раз в прошлом делал для скота и котти. Среди содержимого мешка нашелся плотно закрытый горшочек с пастой, которую я опознал по запаху как средство первой помощи при ранениях. Подействует ли оно на глаза песчаного кота, я не знал, я мог только попробовать.

Зачерпнув кончиком пальца пасту, я размазал ее по покрытым желтой коркой векам. Затем из соседнего свертка вытащил мягкую тряпочку и, прикасаясь осторожно, как мог, стал снимать запекшуюся корку. Она сходила маленькими чешуйками, которые надо было осторожно удалять, чтобы они не попали в сам глаз, и это было нелегко. Но наконец я очистил веки Мурри от последней крошки. Песчаный кот все еще не открывал глаз. Я порылся в содержимом лекарского мешка, пока не нашел сверток, который был мягким на ощупь и откуда можно было отщипывать клочки пропитанных водой водорослей. Ими я дважды промыл веки Мурри и сел на корточки, все еще не избавившись от страха за его зрение,

— Брат, — тщательно выговорил я, — взгляни!

Глаза открылись. На мой взгляд, они, как всегда, казались круглыми драгоценными камнями с единственным штрихом тьмы посередине, который только и говорил о том, что они все же не просто камни, на которые так похожи.

Мурри дважды моргнул. Поднял лапу, словно чтобы умыться, но морды не коснулся.

— Вижу… немного…

Поскольку я не мог видеть этими пострадавшими глазами, я не знал, временное это ограничение или так останется навсегда. Я взял еще влажной пасты и размазал ее по длинной полосе ткани, явно предназначенной для перевязки. Мурри уже снова закрыл глаза, и я крепко завязал тряпочку с успокаивающей мазью на его глазах.

Только тогда я снял выданное мне одеяние рудокопа. Я был рад наконец избавиться от него. Теперь я остался в одних своих дорожных штанах. На моей груди покачивалась кошачья подвеска.

У меня за спиной послышалось какое-то движение. Один из слуг канцлера принес остальную мою одежду, но положил ее чуть поодаль. Я увидел, что мои спутники окружили меня кольцом, наблюдая. Они отложили луки, спрятали в ножны мечи, но я просто чувствовал всей кожей их взгляды, полные беспокойства не только из-за присутствия раненого Мурри в их лагере, но и из-за меня, поскольку я заявил о своем кровном родстве с их старинным врагом.

Когда я натянул остальную мою одежду, я посмотрел на канцлера.

— Я сделал то, за что брался, Голос правительницы, — формально обратился я к ней. — Это принято?

— Принято, — коротко ответил он и отвернулся, разомкнув своим уходом кольцо смотревших на меня. Я заметил, что два мечника не ушли, хотя и сохраняли дистанцию.

Мне принесли еду, и я разделил ее с Мурри, прежде чем отвести его к небольшой палатке, отданной в мое распоряжение.

Ту ночь мы спали вместе. Во Фноссисе путешествуют по большей части днем, поскольку почва его слишком ненадежна, чтобы ехать не под ярким, хотя и мучительно палящим солнцем.

Заснуть мне оказалось нелегко. Я не мог поделиться своими сомнениями с Мурри. Он лежал, свернувшись калачиком, положив перевязанную голову на передние лапы, и уже спал. Если утром зрение все еще не вернется к нему…

Я должен был отправляться в Азенгир, в эту опасную пустыню пересыхающих соляных озер. Страшную для любого, кроме, пожалуй, тех, кто живет в этой самой жестокой из всех наших земель. Ни один песчаный кот туда не заходил. Ни один зверь, за исключением вездесущих крыс. Я не осмеливался взять с собой Мурри, поскольку не верил, что те, кто едет со мной, позаботятся о коте, если я погибну. Не мог я и оставить его здесь слепым и беспомощным. Все теперь зависит от того, подействует ли лекарство.

Мое тело ныло от усталости, и сон поглотил меня, несмотря на все размышления и тревоги, осадившие мой разум.

Во сне я увидел свет. Не палящие лучи солнца — светильники, мягкие, каким-то образом даже успокаивающие после испытания в огненных горах. Я стоял на полированном деревянном полу, но шевельнуться не мог. Откуда-то сверху появились руки, ясно вырисовавшись в лучах ламп, достаточно большие, чтобы уместить в горсти все мое тело.

Они держали что-то покрытое золотистым мехом и поставили рядом со мной — это оказался Мурри. Глаза его, полные живого сияния, не были закрыты повязкой. Но когда его поставили здесь, он не шевельнулся, словно был фигуркой вроде той рубиновой кошки, которую я вынес из горного храма.

Теперь руки опустились на поверхность передо мной, и я рассмотрел их. На каждом пальце было надето кольцо, достаточно широкое, чтобы служить мне поясом. На каждом из колец был свой узор. На них были изображены голова мужчины в воинском парике, женщина в богато украшенной короне, ориксен со сверкающими серебром острыми рогами, яке, свернувшаяся во сне когти, само гибкое тело которой и образовывало кольцо. Эти были на одной руке. На другой было подобие кошачьей маски с моей подвески, рядом вторая женщина в короне, дальше нечто, что оказалось не головой или лицом, а замысловатым символом, затем кинжал, выдающийся в обе стороны вдоль пальца за пределы ободка кольца, и, наконец, что-то, могущее изображать только свиток высшего учения, какой каждая семья хранила в своих архивах.

Некоторое время эти руки лежали неподвижно, затем чуть приподнялись, и пальцы задвигались, не соединяясь вместе, как будто к ним были привязаны нити, которые следовало сплести в единый узор. Затем меня объяла тьма, а вслед за ней появились свет, звуки просыпающегося лагеря и тревожная барабанная дробь.

Мурри сидел у входа в нашу маленькую палатку. Повязка была на месте. Но он чуть повернул ко мне голову.

— Хочу увидеть…

Если только сможешь, подумал я, но не стал говорить этого вслух. Вместо этого я дернул узел, удерживающий повязку, и та упала с его глаз. Мне его глаза снова показались нормальными, но могли ли они видеть…

Мурри посмотрел долгим взглядом, так свойственным его роду, а затем издал звук, похожий на глубокий вздох:

— Я вижу!

Я обнял его и зарылся лицом в густой мех на его загривке. Это было куда прекраснее, чем возвращение с одной из рубиновых кошек из мест, осаждаемых огнем!

— Я ухожу. Тут мне не рады.

Мурри поднялся на лапы и потянулся, как потягиваются, пробуждаясь, его сородичи.

То, что он сказал, было правдой. Но насколько полным было излечение? Вдруг это только временное улучшение и, когда он выйдет из лагеря, слепота снова настигнет его там, где ему никто уже не поможет? Я не успел возразить ему, он заговорил снова:

— Не пойду в соляное место.

— Если ты… твои глаза…

— Мы снова встретимся. После соляного места. Он уже выбрался из палатки. Люди в лагере заволновались, но он двумя огромными прыжками исчез за его границей. Последний раз я видел его летящим в воздухе — или так могло бы показаться тем, кто не знает его сородичей, — прочь от лагеря. И по прямой линии его полета я понял, что он может видеть и что я должен в душе надеяться, что это навсегда.

Шесть дней мы ехали по этой земле непостоянной поверхности и огнедышащих гор. Как обычно, моя охрана обменивалась со мной разве что несколькими словами, да и то лишь по необходимости. Однако, к моему удивлению, в первое же утро после ухода Мурри канцлер подъехала на своем ориксене, поравнялась со мной и обратилась ко мне с такими словами:

— Кровный родич котам. И как ты добился такого отличия?

Ее речь была не слишком формальной, да и слова не были приказом. Но я был обижен на нее, хотя и постарался ничем себя не выдать. В конце концов, советник королевы Фноссиса, возможно, имела причины быть обо мне невысокого мнения.

Я изложил ей свою историю как можно более кратко. Она, как я видел, слушала мой рассказ столь же внимательно, как будто бы я делал важный доклад.

Под конец я снова показал ей мое запястье, чтобы она увидела шрам, который свидетельствовал о моей дружбе с теми, кто так долго был врагом людей.

Она чуть нахмурилась, когда я закончил.

— Это могло бы быть сказкой барда, — заметила она, — только ты показал нам, на что способен. Действительно странно, ведь между нами и песчаными котами всегда была война.

— Всегда? — Я припомнил полулегендарные истории, о которых говорила Равинга, — о временах, когда человек и песчаный кот вместе сражались против великого, но ныне забытого зла.

Она нахмурилась сильнее.

— Ты говоришь о вещах, которые предназначены не для всяких ушей.

Канцлер послала ориксена вперед, снова оставив меня размышлять над тем, что казалось незримой паутиной, в которую я попался.

Больше она не заговаривала со мной. На пятый день мы достигли границ Азенгира и встретили там ожидающую меня стражу и канцлера этой страны. На этот раз с ними не было удачливого соискателя трона, и я догадался о его провале в испытании, о котором еще не знаю.

24

Мы все очень похожи на земли, в которых родились. Их дух входит в нас, и никакое другое место в мире не может значить для нас столь же много. Я встретился с ужасами огненного Фноссиса, хотя он по-своему не показался мне столь же путающим, как Азенгир, в который я теперь вступил.

В нашей скалистой земле нет насекомых, не страдал я от их внимания и в Вапале, и во Фноссисе. Но над солеными озерами этой земли они клубились тучами. Они кусались, ползали по открытым участкам кожи, забивались в глаза, нос и рот, пока не доводили до безумного раздражения.

Даже Дух этой земли казался отталкивающим. Я ощущал его на каждом шагу нашей дороги в Азенгир, и все усиливалось чувство, что я здесь — незваный гость, которого следует прогнать, и что этот пустынный мир постарается избавиться от меня.

Однако для стражников, встретивших меня на границе, это была родина, пусть бесплодная и суровая.

Соляные озера сами по себе ловушки. Единственным предметом торговли Азенгира является соль, но ее не просто вычерпывают со дна. Сбор ее представляет собой серьезный риск. В соляные озера выходят подземные теплые источники, водоросли в них не растут, а если немногие растения и пускают здесь корни, то они ни на что не годны — ни как еда, ни как лекарство.

Однако в Азенгире в дно этих озер втыкают разветвленные палки, напоминающие деревья Вапалы. На этих ветвях со временем нарастают чистые кристаллы соли. Вот этот урожай они и обменивают на все необходимое для жизни.

Однако сажать эти кусты и потом собирать их обратно вместе с наростами — дело опасное. Сборщики вооружены длинными шестами, чтобы прощупывать перед собой путь, поскольку пенистая поверхность может скрывать трясину, которая быстро затянет любого, кто проломит соленую корку.

Они не могут полагаться на ориентиры, чтобы придерживаться безопасной тропы к озеру, сколько бы раз они ни проделывали этот путь. Скрытые под коркой ловушки меняют свое местоположение и глубину. Так что каждый сбор урожая становился испытанием проницательности и — не в меньшей степени — чистой удачи.

На четвертый день после того, как мы пересекли границу, мы въехали в одну из деревушек, прочно укрепившихся на том же скальном гребне, по которому пролегала и единственная в этих краях дорога.

Это было жалкое место. Жилища представляли собой убогие хижины, и, насколько я видел, никаких попыток их украсить никто и никогда не предпринимал. У дверей не стояли фигурки сторожевых котов, даже у самой большой лачуги — где обитал старейшина этой деревни. Ни один цвет не оживлял грязной серости стен, здесь не было ни одного знамени, разве что усыпанный кристаллами соли шест стоял перед этим вместилищем здешней власти.

Люди собрались приветствовать нас. Хотя я отмахивался от туч насекомых, уроженцы этой земли, похоже, даже не замечали, что по ним ползают эти твари, и лишь изредка поднимали руку, чтобы отогнать самых назойливых. Местные были темнокожими, но это была не здоровая смуглость, как у меня или рудокопов и кузнецов Фноссиса. Скорее, их кожа была темно-серой, того же неприятного цвета как стены их домов и даже жидковатые волосы вокруг их сухих лиц.

Ни один не стягивал редкие пряди какой-нибудь повязкой, их женщины не носили ярких металлических гребней и заколок, которые я привык видеть на родине. Я вообще видел у них очень мало металла.

Они бесстрастно взирали на нас, и, спешиваясь, я чувствовал, что рассматривают они в основном меня. Затем человек, такой же сухой и бесцветный, как остальные, стоявший перед хижиной старейшины, поманил меня к себе, не сделав даже шага навстречу. Как если бы в этом месте не знали даже законов гостеприимства.

Таким образом, меня проводили к Дару-За-То, Голосу деревни. Он был очень стар. Настоящий скелет сидел, ссутулившись, на табурете в хижине. Один глаз был затянут серовато-белым бельмом, точь-в-точь под цвет его спутанных волос.

За его спиной собралась, видимо, его личная охрана, хотя их единственным оружием (если это вообще было оружие) были длинные шесты выше их роста. Там были также мужчины и женщины — как я понял, главы различных Домов. Однако одеты они были ничуть не лучше толпы простолюдинов снаружи.

Посреди комнаты был очаг — едва ли больше, чем горстка красноватых углей. Над ней на треноге висел котел из бесцветного металла, из которого лениво поднимался дымок.

— Ты проделал долгий путь, чтобы умереть. — Приветствие, конечно, было не из тех, что способны ободрить. — Тот, кто был здесь первым, был из нашего народа, но все же погиб.

Похоже, ответа на это не подразумевалось. Старик уставился на меня сквозь спадающие на лицо волосы.

— Справедливо, чтобы тот, кто будет носить великую корону, сперва узнал, чем живут те, кем он будет править, разве нет?

— Да, — коротко ответил я. Цель этих испытаний была известна всем — будущий император должен познакомиться с жизнью всех народов.

Старейшина кивнул. Затем поднял руку. Стоявшие у него за спиной расступились, некоторые из них окружили меня. Мне это не понравилось. Вождь снова дал знак.

Одна их присутствующих, женщина, выглядевшая почти такой же старой, как и он сам, носившая первое встреченное мной здесь украшение (если это можно так назвать) — ожерелье из крысиных зубов и соляных бусин, — опустилась на колени возле лениво кипящего котла и зачерпнула оттуда бесформенной чашей тошнотворную зеленую жидкость. Когда она протянула чашу мне, я понял, что это огромный крысиный череп.

— Хочешь быть одним из нас, сборщиком соли, — сказал старейшина, — готовься, как и мы, пройти по вечно изменчивому пути. Пей, чужак! — Последние слова прозвучали приказом, с которым не спорят.

Жидкость отвратительно пахла, и я догадался, что ее вкус окажется еще хуже. Но выбора у меня не было. Я каким-то образом ухитрился проглотить ее, а затем справиться с тошнотой. Я был уверен, они ожидали, что я выплюну ее. Но я не доставил им такого удовольствия.

Тошнота не проходила, и к ней присоединилась грызущая боль в желудке. Яд? Нет, я был уверен, что они не осмелились бы отравить никого из соискателей. Женщина подняла поставленную мной на пол чашу, дважды наполнила ее заново и дала выпить еще двоим.

Это отчасти было ответом на мой вопрос. Должно быть, это обязательный ритуал перед походом к соляному озеру.

Я как-то выбрался из хижины, едва справляясь со спазмами, скручивающими мое тело. Мне сунули в руку шест, и я заставил себя крепко схватить его.

В сопровождении почти половины деревни мы стали спускаться вниз с твердого каменного гребня к краю озера. Старейшина с нами не пошел, но местная пророчица была уже далеко впереди, и я заметил, как она оглядывается на меня с неприязненной усмешкой.

Двое мужчин, что пили зелье вместе со мной, уже шли по корке, пробуя путь впереди себя шестами. Они уже достаточно далеко отошли от края, когда остановились и обернулись, издав странный крик. Провидица подошла ко мне.

— Иди, чужак. Наши люди показали тебе искусство хождения по корке, теперь твоя очередь делать так же. Прямо впереди соляной пруд, где кристаллы уже созрели для сбора. Мы вырастили их нарочно для испытаний. Но чтобы добыть их, тебе придется смотреть себе под ноги.

У меня все еще сводило желудок от питья. Однако, прощупывая дорогу шестом, я осторожно ступил на корку. Я не мог идти той же дорогой, что и кто-нибудь из тех двоих, поскольку они загораживали мне путь. Я должен был найти свою собственную тропу.

Я пытался сосредоточиться на поверхности у себя под ногами, хотя мне трудно было отвлечься от мучительной боли в желудке и туч насекомых, клубившихся надо мной. Дважды мой шест протыкал корку, и я еле удерживал равновесие, пробуя поверхность вокруг себя, чтобы безопасно шагнуть в другую сторону.

Наконец я прополз мимо места, где остановились оба сопровождающих, и передо мной открылась дорога к озеру. Никто из опытных сборщиков не составил мне компанию. Меня пробрало холодом от пришедшего понимания: они не станут спасать меня, если я сделаю ошибку. С этого момента я не мог рассчитывать ни на кого, кроме себя.

Я не оглядывался. Я сосредоточился только на том, что было у меня под ногами или прямо перед ними. Плечи от постоянного постукивания шестом начали ныть. Снова конец шеста провалился под предательски тонкую корку, и я чуть не упал следом, потеряв равновесие. Каким-то чудом я удержался на ногах, но надеяться на то, что мне продолжит везти, я не мог. Я заставил себя идти медленнее, стараясь внимательно смотреть под ноги глазами, постоянно атакуемыми насекомыми, чтобы поставить ногу на надежную основу.

Наконец я увидел соляной пруд. Из него торчали концы разветвленных палок, на которых собиралась соль. Меня это подбодрило, и я сделал очередной шаг.

Прощупав дорогу шестом, я понял, что впереди ловушка. Я двинулся в сторону, думая подойти к пруду под другим утлом. Снова шест подсказав мне, что это не выйдет. Так я пошел по кругу, пытаясь найти подход. Он должен здесь быть, ведь как иначе сборщики добираются до своего урожая? Теперь это казалось тщательно охраняемым секретом, которым со мной местные жители делиться не пожелали. Я оперся на посох, изучая пруд.

Ветки были воткнуты вдоль его края. Очевидно, не существовало способа поместить их в середину озера. Ближайшая? Я мог коснуться ее концом шеста, если собраться с силами и вытянуть его вперед до предела. Однако гладкий шест вряд ли позволит как-то зацепить ветку, скорее всего, прочно воткнутую в дно.

Я был в дорожной одежде. Веревки вроде той, что я брал с собой в соло, у меня не было. Но пояс на мне был, хотя его украшали тяжелые бляшки. Я расстегнул его и начал отрывать медные и золотые диски, чтобы он весил меньше. Наконец с пальцами, израненными в процессе, я получил полоску выделанной ориксеновой кожи, которая без украшений стала намного мягче.

Теперь мне понадобится вся моя ловкость. Поможет ли мне мое умение обращаться с пращой? Я закрепил пояс петлей на конце шеста, загнув две золотые бляшки, прежде украшавшие его, на концах так, чтобы он не слетел, и проверил прочность конструкции несколькими сильными рывками.

Затем я попытался зацепить петлей конец ближайшей ветки. Мне пришлось пробовать это четырежды, после каждого раза делая передышку, чтобы отдохнуло плечо и перестали трястись руки. Это не могло продолжаться бесконечно. Но мне не следовало позволять себе спешить — этим бы я ничего не достиг, только израсходовал бы так нужные мне силы.

Я стоял, тяжело дыша, и смотрел на ветку в пруду. Она чуть клонилась в моем направлении. Один раз моя импровизированная петля ударилась об нее, но не зацепила.

Теперь я снова смерил взглядом расстояние и перевернул шест, чтобы проверить корку справа от себя, К моему облегчению, он ударился о твердую поверхность, и я передвинулся в сторону. Мне показалось, что я действительно оказался ближе к ветке. Я перевернул шест и снова бросил петлю.

Пояс задел ветку, обвил ее, скользнул вниз, когда я стал потихоньку опускать шест. Я осторожно пошевелил шестом, делая круговые движения, вращая или пытаясь вращать пояс, который уже почти потерялся среди отростков, отходящих по всей длине ветки.

Глубоко вздохнув, я осмелился потянуть с усилием.

К моей радости, я почувствовал сопротивление! Пояс надежно запутался в отростках. Теперь оставалось посмотреть, сможет ли он выдержать достаточно сильный рывок, чтобы выдернуть ветку из воды.

Я потянул. Ветка не подалась, но, по крайней мере, пояс не сорвался. Оставалось только одно. Я понятия не имел, как сборщики достают ветки из озера, но они не могут быть всажены настолько глубоко, чтобы их было сложно вытащить. Слишком велика опасность потерять равновесие и, возможно, попасть в соляную ловушку.

Взявшись за шест обеими руками, я вложил всю силу в один резкий рывок. Ветка внезапно подалась, и я попятился. Одна нога соскользнула с безопасной поверхности, на которой я стоял. Я рухнул на колени, пытаясь всем весом упасть вперед. Усеянная кристаллами ветка пролетела у меня над головой, я вогнал другой конец шеста как можно глубже в надежную корку и подтянулся, надеясь, что она меня выдержит.

Какое-то мгновение я боялся, что мне никогда не хватит сил выбраться на безопасное место. Но вскоре я уже сжался в комок у основания воткнутого шеста, Ветка раскачивалась надо мной. В первый раз я осознал, что день почти закончился.

А смогу ли я найти дорогу назад к гребню в сумерках? Я с трудом поднялся на ноги, все еще опираясь на шест. Затем я выпутал ветку и поясом привязал ее к спине. Я повернулся в ту сторону, откуда пришел.

Те два сборщика соли, что провожали меня к этой трясине, ушли, но я различал какие-то фигурки на каменистом гребне. Ноги у меня дрожали не только от пережитого страха, но и от напряжения.

Но наступление ночи могло помешать мне отсюда выбраться, а этого я допустить не мог, Я буду не в большей степени готов к возвращению сюда, возможно, даже в меньшей.

Мой шест качнулся, нащупывая следующую опору для ноги, и я заставил себя идти вперед. Дважды я снова чуть не потерял равновесие, когда казалось, что корка выдерживает шест, а потом он вдруг проваливался. Все тело болело от напряжения. Единственным небольшим утешением было то, что с наступлением сумерек надоедливые насекомые исчезли.

Теперь я все внимание сосредоточивал на следующем шаге, не глядя вперед, и наконец, когда я уверился, что не могу идти дальше, мой шест глухо стукнул о поверхность, способную выдержать вес всего моего тела. Я не мог поверить, что вернулся, пока один из сборщиков соли не встал передо мной, и впервые я увидел на его лице след каких-то чувств.

Он протянул мне руку, но я выбрался сам, не приняв предложенной поддержки. Я, спотыкаясь, поднялся вверх на гребень и встал перед женщиной, носящей ожерелье из зубов и соли. Похоже, что здесь судить могла только она. Отвязав ветку, я бросил ее к ее ногам.

25

Я был не единственным чужаком, нашедшим этой ночью приют в деревне сборщиков соли. С той стороны, куда мне предстояло отправиться завтра, пришел странствующий торговец. Его громкие жалобы доносились из хижины вождя. На него дерзко напали крысы, загрызли двух из его яксов, а ему самому пришлось бежать, бросив тюки с товарами, которые они несли. Одному из его людей так покалечили руку, что он может никогда не оправиться от раны.

Кроме того, торговец привез с собой одну из напавших крыс, убитую искусным броском копья, чтобы доказать, что на него напал необычный враг. Как и те трупы, что я видел после наших столкновений на скальных островах, обмякшая туша, волочившаяся на веревке за ориксеном торговца, была большой — даже больше тех, которых я осматривал. Тварь почти достигала размеров Мурри, а то и слегка их превосходила.

Деревенские жители столпились вокруг трупа, и было совершенно ясно, что они потрясены увиденным, и бесстрастность, с которой они встречали меня и мою охрану, их покинула. Из их негромких разговоров я понял, что тварь, подобную этой, здесь уже видели и что она загрызла опытного сборщика соли, поскольку была способна каким-то невероятным образом преследовать его по корке соляного пруда.

— Таких паразитов много повсюду вокруг, — продолжал торговец, выходя из хижины и по-прежнему громко жалуясь. — Но эти способны уничтожить целый караван, если соберутся вместе для атаки! А что, если они это сделают? — Он медленно обвел взглядом собравшихся, словно пытаясь встретиться глазами с каждым из них. — Может ли путник выстоять против стаи таких тварей? А ваша деревня сможет от них отбиться? Я говорю вам — беда приближается, и лучше бы вам быть готовыми встретить многих таких у своего порога! — Он пнул труп и удалился.

Как бы то ни было, в ту минуту меня больше занимал процесс заползания на собственную спальную циновку. Желудок по-прежнему болел, и у меня не было ни малейшего желания сидеть у костра вместе с моей охраной. В голове вертелась только одна мысль — я прошел три из пяти испытаний и сознавал, что в глубине души и не предполагал, что смогу это сделать.

На следующее утро я смог что-то съесть на завтрак. Не было никакого объяснения, почему меня вчера заставили выпить этот отвар. Я мог только предположить, что это было сделано специально, чтобы моя задача стала еще сложнее, и я далеко не доброжелательно думал о жителях деревни и был весьма рад, когда она скрылась из виду.

Стража ехала, держась начеку, вперед выслали разведчика. Они были готовы к нападению тех тварей, что набросились на торговца. Но мы шесть дней ехали по унылой, негостеприимной земле, так и не встретив ни одного врага. Дважды мы ночевали в деревнях, и я слышал, как командир моей охраны расспрашивал местных жителей о таких нападениях. Получаемые им новости не слишком обнадеживали.

Торговец, который привез труп гигантской крысы в доказательство своих слов, был не первой жертвой нападения на этой дороге. Но другим далеко не так повезло. Двое деревенских жителей, шедших вдоль гребня, наткнулись на останки маленького каравана, и обглоданные догола кости людей и животных были всем, что им удалось найти. Даже их мешки были прогрызены, содержимое раскидано вокруг, перепачкано или попросту исчезло.

Последнее в наибольшей степени озадачивало и деревенских, и стражу. Понятно, что крысы сожрали все, что смогли найти съедобного, но почему они уволокли с собой товары? Наиболее вероятным казалось, что на место побоища позднее пришли изгои и забрали все, что могли. Хотя зачем изгои могли бы оставаться в этой стране, я не мог понять. В здешних деревнях нечего было красть, а их жители, я уверен, владели собственными смертоносными способами защиты. Даже я, кому очень не нравился этот народ, мог с этим согласиться.

Когда мы достигли границ Твайихика, наш разведчик сообщил, что нас там уже ждет сопровождение, причем вместе с удачливым соискателем престола под их охраной. Мы подошли к ним с наступлением ночи, и единственный раз оба отряда встали одним лагерем.

Отношение другого эскорта к их подопечному разительно отличалось от того, что встретил я. И посмотрев на него, я понял, в чем состояла разница. Это был Шанк-джи. Вместо тусклой дорожной одежды он носил пышное воинское облачение. Он смеялся и оживленно разговаривал со своими спутниками.

Мне стало интересно, как он выживет на предательской корке соляных прудов, как пройдет по огненным дорогам гор и наконец предстанет перед леопардом, чьи отметины я носил на своих ладонях.

Обычай предписывал нам держаться порознь. Возможно, для того, чтобы мы не обменивались советами по поводу предстоящих испытаний, хотя, по-моему, соперничество между претендентами было достаточно жестким, чтобы не допустить подобной возможности. Как бы то ни было, мы все же могли видеть друг друга издалека. На его лице легко читалось презрение, но там была и тень еще какого-то чувства — возможно, гневного изумления, что подобный мне мог зайти так далеко.

Наверное, он считал себя избранником судьбы. Вапальское испытание будет последним, и состоится оно только тогда, когда все выжившие соискатели соберутся в городе. Я знал только то, что еще, по крайней мере, один из нас успешно прошел несколько испытаний, а еще один провалился и, вероятно, погиб. Значит, нас осталось трое.

В ту ночь стража пировала, и Шанк-джи участвовал в празднике. Некоторые из его спутников готовы были биться об заклад, что он окажется победителем, но против них никто ставить не стал. Я наблюдал за ними издалека и наконец отправился к своей циновке, чтобы лечь и смотреть на звезды.

То, что у меня не было ни одного доброжелателя, внезапно показалось мне тягостным. Я переезжал из страны в страну со стражей, назначенной каждой из королев по очереди, но никто ни разу не проявил по отношению ко мне дружелюбия, не пожелал мне удачи и не высказал одобрения, когда я справлялся с очередной задачей, А Шанк-джи, который пока прошел только одно испытание, вел себя так, словно уже был победителем, и его спутники признавали его таковым.

Я посмотрел в лицо этой жалости к себе, постаравшись открыть свой разум Великому Духу, чтобы тот изгнал из него это чувство, ослаблявшее меня. И тут я понял, что все, что я слышал о Твайихике, — правда. Когда лагерь затих, над ним сомкнулась тревожная тишина этого края.

Тут не было шелеста песка — но впереди лежали те самые громадные дюны, которым местные жители нашли такое полезное применение. Так что единственным предназначением раскинувшейся передо мной сухой пустыни было служить местом для развлечений гостям из других земель, которых сюда влекли скольжение по пескам и прочие забавы. Города, заключенные в купола из зеленого стекла, выращивали некоторые из фруктов, встречающихся лишь в Вапале. Каждый город специализировался в чем-то своем, что он мог предложить гостям. Здесь проходили состязания музыкантов, трупп танцоров, разыгрывавших в лицах старинные легенды каждого из королевств, здесь были гостиницы, славящиеся своей кухней и игорными залами на верхних этажах. Здесь были женщины и мужчины, готовые предложить любое развлечение, какое только могли себе представить приезжие. Все желания юношей, соревнующихся друг с другом в опасном скольжении по дюнам, исполнялись в этих поселениях под куполами.

Однако сейчас я ощущал лишь пустоту в душе. Были ли здесь те, кто ищет уединения, чтобы открыть свой разум и сердце Высшему Духу, ожидая, что тот наполнит их блаженством, которое обретается лишь после долгих и упорных поисков? Я ничего не ощущал — словно между мной и осознанием моего единства с этой землей и всем, что живет в ней, оказалась плотно закрытая дверь.

Мы оставили лагерь. Те же сопровождающие, кто был столь сердечен с Шанк-джи, со мной оставались отчужденными. Мы обменивались только необходимыми формальностями, которых требовали насущные вопросы. И пустота, которую я ощутил в себе первой ночью в границах этой земли, продолжала угнетать мой дух, несмотря на всю мою борьбу с ней.

Я тосковал по Мурри. Действительно ли он пережил то испытание в огненных горах? Находится ли он снова на пути нашего отряда? Я начал пробовать каким-то образом дотянуться до него, рисуя его в своем воображении и пытаясь послать ему свой призыв.

И на вторую ночь я услышал ответ!

— Брат… — слабо, словно издалека, донесся его голос.

— Мурри! — В именах есть сила, и, возможно, она позволит нам сблизиться, если я назову его.

— Я… здесь… — Казалось, его ответ возник в моем разуме. Но где это «здесь»? Я не мог поверить, что он сможет выжить в голом краю огромных дюн — как и в краю соляных озер.

— Я жду…

Хотя я и пытался снова до него дотянуться, я больше ничего не услышал. Ждет — но где и чего? Я плохо спал той ночью.

Мы двигались вперед, пока за нами не осталось четыре дня пути. Однажды мы остановились в одном из поселений под куполом. Меня угостили как императора, уложили спать на мягкой постели, но я словно был отгорожен стеной от окружающих меня людей. И опять я подумал: а не преднамеренно ли это делается, не запрещено ли общение с любым, кто может помочь мне с моим заданием?

На второй день после того, как мы оставили этот роскошный приют, к нам присоединилась канцлер этого королевства. Она немедленно призвала меня, смерила взглядом с ног до головы, словно ориксена сомнительных достоинств, которого ей предложили приобрести, а затем резко заговорила.

— За этими дюнами, — она показала на высокие горы песка слева, — лежит твоя цель, человек из Кахулаве. Это деревня, в которой нет жителей, поскольку в ней обитает незримое зло, и почти все, кто пытается туда войти, исчезают. Но в ее садах растут дыни. Их природа такова, что за ними нужно внимательно наблюдать, поскольку они созревают внезапно. Их надо срывать сразу же, как только они созреют, поскольку если они останутся на лозе чуть дольше, они так же быстро сгниют. Тот, кто проходит испытание в нашей стране, должен войти в это опасное место, найти две дыни и принести их нетронутыми гнилью. Никто не скажет, что за опасности ждут тебя там, но они внушают ужас.

Я полагал, что она пыталась напугать меня. Но я понимал, что каждое испытание действительно чревато смертью и, без сомнения, с этим местом связано некое зло.

Она больше не сделала никаких указаний относительно места моего испытания. Мой эскорт тоже. Я постарался обойти дюну по краю, размышляя, что же такое ужасное может таиться в этом куполе, если они боятся даже приблизиться к нему на расстояние видимости? Но ведь другие соискатели престола — по крайней мере, Шанк-джи и кандидат от этого королевства — уже делали это, причем Шанк-джи явно справился с испытанием успешно.

Я повернул свой посох и посмотрел па солнечный блеск выдвинувшихся из его концов лезвий. Наверное, у Шанк-джи было лучшее вооружение, но к чему меч мне, тому, кто давно уже доказал свою неуклюжесть в обращении с ним?

Соскальзывая и оступаясь, я выбрался на другую сторону дюны. Там, как и обещала канцлер, возвышался зеленый пузырь купола. Он был меньше размером, чем я ожидал. Наверное, его изначальное население не превосходило численностью то, что мой собственный народ счел бы отдельным кланом или Домом. Зеленое стекло было матовым, хотя после посещения того города я знал, что это не мешает солнечным лучам проникать внутрь, а только защищает от чрезмерного жара и яркости внешнего мира.

— Брат… — Из песка, столь близкого по оттенку к его собственному меху, возник, отряхиваясь, Мурри.

Золотые глаза, обращенные ко мне, несомненно, были ясными, насколько я мог определить. Да, он был таким же, как и прежде, за исключением того, что, казалось, каждый раз, когда мы были порознь, он прибавлял в росте. Я отбросил посох, протянул ему навстречу руки, зарылся пальцами в мех на загривке, пока его шершавый язык теркой проходился по моим щекам. Вся внутренняя пустота, охватившая меня с той минуты, как я вступил в эту чрезмерно безмолвную страну, пропала. Какой товарищ еще может быть нужен мне, кроме того, которого я сейчас приветствую?

Он поднял огромную лапу, как сделал бы при встрече с сородичем, и опрокинул меня на спину с притворным рычанием, которому я попытался вторить настолько грозно, как только мог. В ту минуту я мечтал о способности взлететь в воздух гигантским прыжком, как танцующий кот, чтобы показать, как легко у меня на сердце.

Наконец Мурри сел и вопросительно посмотрел на меня:

— Куда идем?

Я показал на зеленый купол.

— Туда.

Затем я объяснил ему в меру своего ограниченного владения его языком, что я должен там сделать.

— Нетрудно, — заметил он.

— Должно быть трудно, — продолжил я, — иначе они не послали бы меня делать это.

— Если ждать, легче не станет, — разобрал я из сложной последовательности произнесенных им звуков, И это было правдой.

Я снова подобрал посох и, ощущая себя способным встретить любую ожидающую впереди опасность, пока Мурри рядом с мной, направился к куполу.

Здесь отсутствовал большой вход, как тот, что обеспечивал доступ в город. Вместо него был проем, через который могли войти бок о бок два пешехода, или одно животное со всадником или повозкой. Дверь была заложена металлическим засовом, таким широким, что казалось, будто то, что таится внутри, обладает силой больше человеческой.

Засов было трудно сдвинуть с места. Он прочно держался в скобах, и его явно не слишком часто снимали. Возможно, это делали только соискатели, что побывали здесь до меня. Он с глухим ударом упал на песок, которым высоко занесло проем, а я потянул дверь, выяснив, что мне придется применить силу, приоткрывая ее настолько, чтобы мы с Мурри смогли проскользнуть внутрь.

Первым, что я увидел, оказался спутанный клубок растений, почти полностью спрятавших несколько домов. Петли лиан местами достигали почти самой вершины купола. Вокруг стоял крепкий запах — не водорослей, к которому я привык, а похожий на тот, что я чувствовал в полях Вапалы.

Та, другая твайихикская деревня была полна ароматов — духов, специй, всего, что так привлекало посетителей. Здесь был только один. Через пару мгновений я решил, что он слишком резок и неприятен.

Вокруг не было ни следа дынь. Но зато виднелись отметины, уже почти скрытые здешней растительностью, которая, казалось, спешила спрятать повреждения, нанесенные ей кем-то, прорубавшим себе путь через эту путаницу. По крайней мере тот, кто был здесь до меня, оставил мне этот след.

Мурри с силой ударил по переплетению растений лапой, когтями разрывая листву и ветви. Это расширило вход в недавно расчищенную просеку, и я взялся за посох, выдвинув лезвия на всю их длину и ими прокладывая себе путь.

Мурри задержался, повернув голову влево, и я увидел, как раздуваются его огромные ноздри, пробуя воздух. Затем он взмахнул лапой и проделал в зарослях изрядную брешь, вырвав клок зелени с корнем. И я увидел, что там скрывалось — груда костей и среди них череп, который злобно смотрел на меня пустыми глазницами. Несомненно, останки одного из моих сородичей.

Хотя там не сохранилось ни следа одежды, ни оружия, у меня было чувство, что смерть его наступила не так давно, несмотря на то что кости вы глядели обнаженными. Один из моих сотоварищей-соискателей престола, уничтоженный неведомым злом, затаившимся здесь?

Мурри все еще принюхивался. Наверное, искал тропу. Единственное, что он сказал, было:

— Плохо… Опасность…

— Какого рода? — спросил я.

Будучи пастухом, я научился бдительности и сейчас вспоминал это умение. Я искал хоть какой-то намек на природу опасности, затаившейся здесь, и на то, откуда она может явиться к нам без предупреждения.

Здесь не было ни следа дынь среди лоз, почти окруживших нас, за исключением расчищенной нами дороги. Похоже, нам следовало идти дальше вглубь.

Мурри не ответил на мой вопрос, и я понял, что он тоже в недоумении, что за опасность нас ждет. Но он явно не был намерен поворачивать назад, а скорее, был готов решительно наброситься на заросли.

Мы миновали первое строение, настолько заросшее, что не видно было ни окон, ни дверей, а лишь маленькие участки стен. Внезапно Мурри вскрикнул — не только от неожиданности, но и от страха. Лапа, которую он протянул, чтобы прорвать себе путь, попалась в петлю какой-то толстой серой веревки, а вторая такая же поползла по нему, пока он зубами пытался разорвать первую.

Я взмахнул посохом. Клинки сначала отскочили от пут, быстро связывающих Мурри, но второй удар по образовавшейся засечке разрубил стягивающую его веревку, Она развернулась, упала на землю, подергиваясь и извиваясь, из разреза потекла густая желтоватая жидкость, испуская отвратительный запах.

Это не было какой-либо тварью, какую я знал, скорее оно напоминало усик растения. На спине Мурри, где эта штука опутала его, остался мокрый липкий след и шерсть местами была выдрана.

Он выплюнул обрывок того, что попало ему в рот, и лапой вытер клыки, с которых стекала желтая слюна. Я опасался, что прокушенная им штука могла быть ядовитой, поскольку он вел себя как котти, выкашливающий проглоченный комок шерсти.

Но наблюдал я за этим вполглаза, поскольку оставался начеку, высматривая другие петли лоз. Они словно выпрыгивали из клочка земли, который мы расчистили, и действительно были лозами, поскольку все еще оставшиеся в земле концы выпускали крохотные листочки того же самого тошнотворно желтого цвета с красными прожилками.

Я рубил, размахивался, снова рубил. Затем концы лоз, которые, извиваясь, выползали на поверхность из влажной почвы, исчезли. Наконец у нас появилось время передохнуть. Я погладил кожу, по которой прошелся один из этих ужасных, обдирающих кожу отростков. На ладони осталась кровь. Боль от прикосновения была куда мучительнее, чем от укусов насекомых на соляных прудах.

Дынь по-прежнему не наблюдалось. Но забираться глубже в эту массу растений было бы приглашением напасть, затаившемуся под землей ужасу. Я размышлял, потревожили ли его наши шаги, или оно чувствовало жертву иным способом? Может, даже окружавшие нас листья служили глазами, ушами или еще какими-нибудь органами чувств для того, что сидело под землей.

Но ведь кто-то сумел пройти дальше, как показывали почти поглощенные растительностью следы.

И я знал, что, по крайней мере, Шанк-джи принес добычу из этого недоброго места.

С огромными усилиями мы пробились мимо первого из опутанных домов и на время оказались в безопасности, поскольку выбрались из зарослей на круг чистого песка, такого же, как и тот, что лежал вне купола.

Я обследовал спину Мурри, но присоски лианы не ранили его, а всего лишь вырвали несколько клочьев шерсти. Тошнить его перестало. Моя рана была довольно мала, и я не замечал, чтобы она была каким-то образом отравлена, или я на это надеялся.

— Брат. — Я положил руку на голову Мурри.

— Я жив. Но тут плохо.

С этим я был полностью согласен. Затем я обследовал круг песка, в котором, видимо, не смогли укорениться растения. Справа от того места, откуда мы пришли, я снова обнаружил следы прорубленного пути. То, что это действительно было просекой, подтверждал отвратительный запах. Мне говорили, что испорченный или сгнивший плод дыни должен испускать такой же. Значит, «сад», который мы ищем, лежит в том направлении,

Но сейчас мы были довольны возможностью сидеть на нашем клочке безопасности и лишь думать, каким будет второй этап сражения, возможно, даже более трудный.

26

Стена дома, вокруг которого мы обошли, чтобы выбраться на этот островок безопасности, была чиста от лоз, в то время как остальные были густо ими оплетены. На стене виднелся вырезанный узор, который я видел и в том городе, куда мы заезжали, хотя этот не был ярко раскрашен, а скорее напоминал пятна, оставленные прицепившимися к поверхности, но позже отпавшими лозами.

Я забросил посох на плечо и подошел к стене, чтобы ощупать узор. Как я и предположил с первого взгляда, там были маленькие выступы для рук и ног, чтобы можно было взобраться на крышу. Сбросив обувь, я начал подъем, надеясь увидеть таким образом то, что ждет нас впереди. Крыша дома была закруглена, по ней кое-где ползли лозы. Я обошел их, чтобы оставаться по-прежнему на чистой поверхности.

Впереди были буйные заросли, но за ними снова тянулась полоска песка. Через прореху в зарослях я увидел полосу дынных лоз, поддерживаемых решеткой. На них висели округлые плоды, некоторые уже налились глубоким пурпуром полной спелости.

Я поделился с Мурри всем, что увидел. Он все вылизывался, пытаясь избавиться от последних следов нападения лоз. С ворчанием, полностью выражавшим его мнение об этом занятии в целом, он приготовился к сражению с садом, который я увидел впереди.

Хотя мы шли с осторожностью, мы не видели никаких признаков выползающих из влажной почвы верхушек корней. А когда мы выбрались на место, расчищенное под дыни, мы увидели, что песчаная полоска разделена на правильные квадраты, в каждом из которых росла дынная лоза.

Здесь стоял густой запах гниющих плодов. Почва вокруг каждой изгибавшейся петлями лозы была покрыта месивом из упавших дынь. Из еще висевших на лозах те, что уже налились цветом спелости, были бесполезны для меня, поскольку собирать дыни нужно было точно в тот момент, когда бронзовый плод окажется охвачен пурпуром.

На ближайших лозах я заметил три многообещающих плода. Сколько придется ждать до того момента, как они созреют, я не знал. Даже пока я стоял там, два других успели сорваться со стеблей и разбиться в жидкую кашицу.

Мы вышли на песок, держась подальше от тошнотворной жижи из гниющих плодов. Мурри лег, прикрыв нос лапами. Я тоже хотел бы поступить так, поскольку запах здесь был не менее густым, чем туман в огненных горах, и меня от него мутило.

Я сосредоточился на плоде, выросшем на самом конце лозы, который, как мне казалось, я без труда срежу концом посоха, и подошел к нему, насколько было возможно, чтобы при этом не наступить в жижу на земле.

И тут я заметил, как подрагивает гнилая дыня. Три других откатились в сторону от толчка снизу, и из жижи на мгновение показался заостренный кончик жуткой лозы-присоски. Наверное, гнилая дыня — их обычная пища. Но я был предостережен ее видом.

Дыня по природе своей такова, что последняя стадия спелости наступает так быстро, что плод темнеет прямо на глазах. Я ждал, держа посох наготове. Концом его я подтянул к себе лозу, пригибая ее вниз. Освобожденная этим движением дыня взлетела в воздух, и я поймал ее, уронив посох в гнилую кашу.

Удерживая добычу в руках, я очистил посох в песке и попытался поймать еще одну дыню — снова успешно. Вместе с Мурри мы повернули прочь, чтобы выбраться из места притаившейся угрозы.

Мы добрались до песчаного круга у здания. Путь, которым мы пришли сюда, уже заплетали кружевом молодые усики лоз. Однако мы усвоили урок и прорубились мимо останков того несчастного, кто провалил это испытание, достигли дверей и вышли наружу, в безопасность песчаных дюн, с дынями у меня за пазухой.

Если бы я ожидал поздравлений со своим подвигом, то я был бы разочарован. Командир моего эскорта вертел доставленные мной дыни в руках, словно выискивая в них какие-то недостатки. Но главный укор мне состоял в том, что я явился в сопровождении Мурри, и на этот раз я воспользовался невеликими правами соискателя, чтобы заявить, что он отныне будет моим спутником.

Поднялся шепот, на меня было брошено немало косых взглядов. Но обычай был крепок. Тот, кто искал престола, между испытаниями был неприкосновенен, и ему нельзя было возразить, пока он не потерпит поражение.

Возможно, если бы я был Шанк-джи, в мою честь устроили бы торжественный обед в столице Твайихика, представили бы меня королеве, засыпали бы пожеланиями удачи в последнем испытании. Но я был очень доволен, что мы сразу же, как только смогли, направились в Вапалу.

Когда несколькими днями позже стража, ждавшая меня на границе, сменила мой эскорт, я снова замолвил слово за Мурри. В этот раз песчаный кот входил в Алмазное королевство открыто, а не украдкой.

Я узнал, что я вернулся первым и что уже пришли известия о гибели двоих соискателей. То, что среди них не было Шанк-джи, приводило в восторг людей вокруг меня, и они открыто говорили, что корону получит он и никто другой.

Из разговоров по дороге в город я понял, что все младшие гвардейцы поддерживают сына императора. Только некоторые из стариков и самые консервативные Дома против такого нарушения обычаев. Я также понял, что он — человек честолюбивый, и притом сильная личность, что давало его амбициям крепкую основу. То, что он был еще и их соотечественником, делало его вдвойне желанным для них, тогда как вступление на престол «варвара» из Внешних земель вызвало бы скорое негодование.

Мы достигли Вапалы вскоре после полудня. Мурри рысил рядом с моим ориксеном. Странно, но мой скакун смирился с присутствием песчаного кота, хотя в других обстоятельствах они, естественно, были бы хищником и жертвой. И Мурри был со мной,

когда мы прошли по людным улицам, а реакция толпы наводила на мысль, что я был врагом государства, а не его возможным правителем.

Звон незакрепленных мобилен на ветру был почти невыносим для человека, привыкшего к тишине пустыни. Когда мы вышли на площадь перед дворцом, звук наибольшего из них почти оглушил меня. Я поднял голову и увидел блеск усеянной самоцветами короны в самой середине круговерти огромных пластин, которые, повинуясь рывкам веревок в руках слуг, ударялись друг о друга.

Это будет последним моим испытанием. Я должен пройти между раскачивающимися пластинами, острыми как ножи, чтобы добыть корону. Хотя пока я и смог выжить, наблюдая за хаотично сталкивающимися лезвиями, я думал — это невозможно. Не существует способа пройти между ними, не будучи разрезанным на куски. Но это случалось в прошлом, значит, и сейчас это можно сделать.

Шанк-джи куда лучше знаком с мобилями, лишь он один может знать, как к нему подступиться и завладеть драгоценной наградой. Но я должен был пройти это испытание. Не вполне осознавая, что я ищу утешения, я положил руку на голову Мурри, и от этого прикосновения в меня хлынула сила, которая позволила мне хотя бы внешне держаться хладнокровно.

Последнее испытание не будет отдельным для каждого, как прочие. Мы должны ждать, пока не вернутся все выжившие. А пока меня должны были проводить в комнаты в самом дворце, но я снова настоял на своем праве выбора. Я направлюсь в единственное место в этом городе, где я могу надеяться найти хотя бы намек на дружелюбие. Поскольку соискателям было дозволено искать приюта у родичей или друзей, я попросил крова у Равинги, хотя и не знал, примет ли меня кукольница.

Толпа расступалась, освобождая мне и Мурри дорогу, причем стражникам даже не надо было разгонять ее, хотя они и ехали со мной. В конце переулка, выходившего во двор кукольницы, я спешился, передав ориксена главе стражи. Затем подошел к двери, надеясь, что она гостеприимно откроется передо мной.

Равинга уже много часов сидела за рабочим столом. Но все материалы, лежавшие перед ней, давно были сдвинуты в сторону. Она поставила две лампы так, чтобы те освещали квадрат отполированной временем и местами исцарапанной доски, и внимательно на нее смотрела. С рассветом она задула светильники, но продолжала наблюдать — за чем, я не знала, хотя она и открывала мне как ученице некоторые из своих секретов.

Я принесла еду — только для того, чтобы она остыла нетронутой, хотя из графина с дынным соком, который я поставила на виду рядом с одним из светильников, Равинга дважды отпила. Однако даже тогда она не отвела взгляда от деревянной поверхности. Это было чем-то новым для нее, со времени моего прихода в ее дом я никогда не заставала ее за подобным занятием.

Вскоре после рассвета ее рука снова зашевелилась, в этот раз не дотягиваясь до графина, а просто слепо роясь в груде материалов для работы, поскольку она по-прежнему не отрывала взгляда от этого куска дерева. Она порылась на подносе и сперва достала какую-то золотую отливку. Форма все еще была грубой, но уже можно было опознать в ней силуэт песчаного кота.

Она поставила его в середину столешницы и в первый раз заговорила:

— Принеси шкатулку с драгоценными камнями. — Ее приказ был краток, и внезапно я ощутила передавшееся от нее чувство, что ей необходимо спешить с выполнением какой-то задачи.

Подхлестнутая этим, я быстро побежала в дальний угол комнаты и там открыла особый замок в стенном шкафу, где мы хранили такие ценности. Шкатулка была тяжелой — она была сделана из камня огненных гор, полированного и украшенного узором. И этот узор явно изображал песчаных котов.

Когда я поставила ее на стол перед Равингой, Ва, Виу и Вайна, котти ее дома, появились из ниоткуда, запрыгнули на стол, который всегда был для них запретной территорией. Я хотела было согнать их, но Равинга молча покачала головой, и я поняла это как приказ позволить им остаться.

Они сели в ряд, застыв как статуэтки, обернув передние лапы кончиками хвостов и немигающим взглядом следя за тем, что делает Равинга.

Она выбрала из своих инструментов тонкий нож и стала обрабатывать им мягкое чистое золото выбранной ею фигурки. Тонкие, как волосок, стружки металла падали из-под его лезвия. Наконец она завершила безукоризненную фигурку. Затем она повернулась к маленькому ларцу на столе. На нем тоже был затейливый замок, но с этим она справилась сама, поскольку эта особенная часть ее оснащения никогда раньше не открывалась при мне.

С маленьких полочек внутри она взяла маленький металлический флакон и погрузила одну из кисточек в тонкое горлышко сосуда. С величайшим тщанием она начала расписывать золотую фигурку. Используемая ею жидкость была бесцветной, но она трижды покрыла ею песчаного кота.

Потом она открыла шкатулку с драгоценностями. Сначала она расстелила кусок темной ткани, затем стала выкладывать на него камни. Прекрасные цитрины сияли ярко-желтым светом, и она тщательно подбирала их, пока не нашла совершенно подобную пару. Их она вставила в глазницы фигурки,

Закончив эту работу, она снова порылась в своих материалах и достала пластинку тусклого металла, настолько потемневшую, что я не могла определить, из чего она сделана. Она поставила песчаного кота прямо в ее центр и стала посыпать его крохотными, как пыль, кристаллами из другого флакона, пока над фигуркой не выросла горка,

— Свечу, — приказала она.

Я высекла искру и зажгла на столе тонкую свечку. Крепко сжав ее, она дотронулась пламенем до этого порошка. От точки соприкосновения распространилось свечение. Котти попятились. Впервые они подали голос — нечто среднее между мяуканьем и урчанием — почти как если бы запели. На пластинке что-то вспыхнуло, и от нее поднялся дымок.

Равинга со вздохом откинулась назад, ее руки безвольно упали на колени. Лицо казалось измученным, и я схватилась за ее плечо:

— Вы должны отдохнуть… Она медленно улыбнулась:

— У нас будет гость, даже два гостя, девочка. Да, я должна отдохнуть, поскольку предстоит много работы.

Дымок с пластинки металла клочьями поднимался вверх. Весь порошок исчез, остался только песчаный кот. Песня котти затихла. Одна за другой они вытягивали шеи, шумно принюхиваясь к голове фигурки, а затем издали вопль, какого я никогда прежде не слышала. Равинга кивнула:

— Хорошо сделано, не так ли? Пусть она будет тем, что больше всего понадобится в наступающие дни.

Она положила руки на стол и, опираясь на них, поднялась с кресла, словно силы покинули ее.

— Вот, — показала она на золотого кота, — бережно спрячь его, потому что теперь эту вещь надо хорошо охранять.

Она пошатнулась, и я бросилась поддержать ее, но она жестом отстранила меня.

— Мне просто надо отдохнуть, Алитта. Отдохнуть до прибытия наших гостей.

Гости явились в сопровождении такого эскорта, который в нашей части города редко увидишь, разве что между Домами возникнет серьезный разлад и какой-нибудь убийца решит здесь спрятаться. Это был отряд собственной гвардии королевы, который доставил к нашему порогу Хинккеля. А рядом с ним открыто шагал Мурри, песчаный кот, хотя я полагала, что, покажись он на глаза нашим гордым охотникам в других обстоятельствах, он поплатился бы за это жизнью.

Воины не последовали за Хинккелем в наш маленький двор. Мне очень не понравилась сама мысль, что они могли дойти до конца ведущего сюда пути.

У меня был доступ ко многим секретам Равинги, если не ко всем, и некоторые из них таковы, что лучше никому из власть имущих о них не знать. То, что она была занята осуществлением какого-то великого плана, состоящего из многих частей и касающегося многих, от представителей крупных Домов до тех, кто редко показывается при свете дня, — об этом мне было известно уже много сезонов. Мне также было понятно, что я являюсь частью ее плана, и меня это не возмущало.

Во мне всегда жила жажда знаний, и хотя по отношению к Равинге я испытывала благоговейный трепет, она была щедрым учителем. Выясняя, что под одним ее искусством скрывается другое, я копила знания, даже если меня допускали прикоснуться к ним только в силу ее плана.

Я увидела через нашу смотровую щель приближение Хинккеля и поспешила вниз, чтобы открыть дверь лавки прежде, чем он сможет постучать. Майкол неподвижно сидел на табурете за прилавком, Я в очередной раз задумалась, что этот старик знает и о чем догадывается. Однако он был искренне предан Равинге, и я поняла это с первого знакомства с этим домом.

Хинккель вошел, следом за ним — Мурри. Мимо меня, прошуршав моей юбкой, проскочили три наших котти. Я приветствовала человека, подняв руку, а они отправились тереться носами с песчаным котом.

На свету я заметила черное пятно, которое почти покрывало ладонь его руки, поднятой в ответном приветствии. Что-то словно выжгло клеймо в его плоти. Он и в остальном изменился. На его узком лице пролегли новые борозды, странное ощущение силы изведанной и примененной сохранялось в нем. Я поняла это из опыта моей жизни у Равинги. Он побывал в странных местах и хорошо себя там показал.

— Добро пожаловать в Дом. Иди же безопасно к очагу, Знай, под этой крышей все — друзья тебе, — машинально произнесла я формальное приветствие.

Он улыбнулся, и улыбка стерла с его лица часть отметин его новой силы.

— Да будет почет этому Дому. С радостью в сердце принимаю все, что он дает мне. — Этот ответ, особенно последние слова, показался мне большим, чем простая формальность. В нем была теплота, предполагавшая, что ему действительно уютно здесь.

Дверь теперь была плотно закрыта от всех любопытных глаз — хотя почему у меня в голове в тот момент возникла такая мысль, я сказать не могу. Меня почему-то радовало, что стража не видела нашей встречи, пусть она и была совершенно невинной.

Снова я провела его в комнату, приготовленную для него. Когда он отложил свой посох, я лучше рассмотрела клеймо у него на ладони — голову леопарда. Я не знала его значения, за исключением того, что это подтверждало, что он успешно прошел поставленные перед ним испытания.

Его кифонгг стояла у стены. Он наклонился и взял ее, провел пальцами по струнам.

— Хорошо и умело настроена. — Он посмотрел на меня, снова улыбнувшись. — Благодарю тебя за эту услугу, Алитта.

Я пожала плечами. Как обычно, я чувствовала себя с этим человеком неловко, он даже вызывал у меня подозрения, и я почти не верила, что Равинга так туго вплела его в свою сеть. Он был довольно хорош собой, хотя и хрупок сложением, без сомнения, не ровня любому молодому воину из великих Домов. Но что он значил для меня? Я знала людей куда выше по положению, гораздо более великолепных, чем он, но под их яркой оболочкой скрывалась пустота.

— Хороший инструмент требует внимания, — сказала я по возможности безразлично. — Моя госпожа присоединится к нам позже — она сегодня допоздна работала.

Он кивнул, когда я отступила с порога, пропуская Мурри. Потом я направилась на кухню, намереваясь приготовить такой ужин, который пришелся бы по вкусу Равинге после ее испытаний, а также удовлетворил бы гостей, чье место в нашей жизни по-прежнему оставалось для меня загадкой.

27

Свет лампы падал на стол, и мне он показался странно гостеприимным. В этой комнате я чувствовал себя дома — несмотря на то что девушка у очага всегда смотрела на меня так холодно. Но в остальном мне было радостно здесь, меня окутывало тепло, приходившее не снаружи, а изнутри.

Если Алитта не была любезна со мной, то Равинга приняла меня радушно, и в основном для нее я рассказывал о своих испытаниях. На скамье с другой стороны стола сидели три черных котти, и, казалось, они тоже слушали и понимали каждое произнесенное слово. Или каким-то образом им помогал Мурри, который вольно растянулся на полу, полностью расслабившись так, как могут только его сородичи.

Кифонгг покоилась у меня на коленях. То и дело кончики моих пальцев извлекали из нее одну-две ноты. И тут я осознал, что веду себя в точности как бард, передающий послание.

Рассказ мой кончился далеко за полночь. Я хорошо поужинал тем, чем угостила меня кукольница, да и теперь под рукой у меня стояла кружка фексового сока, чтобы можно было промочить горло во время рассказа. Я заметил, что Алитта покинула свое место у очага и села на лавку рядом с котти.

— Так я и добрался так далеко, — закончил я.

— Так далеко, — эхом отозвалась Равинга. — Остается последнее — добыть корону.

Я попытался на время выбросить это из головы, поскольку понимал, что последнее испытание действительно самое трудное и потребует от меня всего моего умения. Как может человек подпрыгнуть так высоко, чтобы достать корону, да еще среди этих раскачивающихся заточенных пластин, висящих на разном расстоянии от земли, я понять не мог. И теперь, несмотря на уютное тепло комнаты, меня пробрал холод.

Каждое испытание грозило смертью. Я думал, что уже свыкся с этим. Но теперь понял, что страх все еще следует за мной тенью.

Я положил арфу на стол и посмотрел на свои ладони, на которых шар оставил отметины. Затем, словно ведомый силой свыше моего понимания, я положил обе руки на подвеску у меня на груди.

Равинга встала и без единого слова оставила меня сидеть там, чтобы я мог лицом к лицу встретиться с тем, от чего пытался отрешиться весь вечер, с этим ослабляющим меня страхом. Шанк-джи и остальные, кто еще был жив, пока не вернулись. На протяжении некоторого времени я буду вынужден ждать, и если страх при этом окажется моим постоянным спутником…

Кукольница вернулась из тени на свет лампы. Она положила на стол посох — но он был совершенно не похож на тот, что сопровождал меня в моих странствиях. Этот посох не был пастушьим оружием и спутником. Это был жезл, символ власти, Власти..,

Жезл был золотой, украшенный узором, выложенным из маленьких драгоценных камней. Рубины Фноссиса, топазы Азенгира, сапфиры моего края, другие камни, служившие символами пяти народам, образовывали эти завитки и спирали. А навершием жезла служила фигурка сидящего песчаного кота, тоже золотая, с драгоценными глазами, горевшими ярче тех камней, что были внизу, на жезле. Он был достоин императора как знак его власти… императора!

Я смотрел на него, почти ослепленный. Работа была такой же тонкой, как и у моей сестры. Прежде я думал, что никто не может превзойти ее в мастерстве. Я протянул руку, но не решился коснуться его, ведь он был предназначен не для меня.

Равинга словно читала мои мысли.

— Он твой по праву, Клаверель-ва-Хинккель. Или скоро станет твоим.

— Но почему? — Меня снова, в сотый раз пробрала ледяная дрожь страха. — Кто я такой, чтобы стать императором? Я даже не воин. Скорее, пастух или слуга в доме своего отца, — Я не хотел заглядывать вперед. Я не решался рассчитывать на то, что, по моему мнению, никогда не окажется правдой.

Для вапаланцев я был варваром. Среди своего народа я считался человеком никчемным. Я был…

— Ты, — слова ее были похожи на приказ, — то, чем сам себя считаешь. Разве ты не стал побратимом повелителям пустыни? — Ее взгляд метнулся к Мурри и вернулся обратно. — Какой еще человек на протяжении поколений мог на это претендовать?

Мне показалось, что мои глаза обратились внутрь. Я не видел уже ни комнаты, ни сияющего жезла, а только скальный остров и танцующих котов. Даже словно бы слышал вдалеке странное звучание их песен. Я снова видел их невероятные прыжки, их полеты, их прекрасный распушившийся мех, воздух, который они вбирали в себя и который удерживал их над землей.

Тогда это казалось мне чудом, а сейчас — таинством и предметом восхищения. Грациозные тела, поглощенные всплеском своих эмоций. Я вспомнил свои попытки подражать им и свое участие в радостном выражении их любви к жизни.

— Да, — сказала Равинга, и голос ее рассек полудрему, вернув меня к действительности. — Помни об этом, брат мохнатых. А почему именно ты, — она помолчала, словно подыскивая нужные слова, как взрослый, пытающийся объяснить что-то сложное ребенку, — не жди от меня ответа, Хинккель. Я знаю только то, что уже много сезонов моим долгом было искать подходящего человека. И когда ты коснулся той чудовищной находки, запутавшейся в гриве моего якса, я поняла, что нашла того, кого искала.

Я поднялся на ноги и слегка перегнулся через стол, глядя ей прямо в глаза.

— Кто ты, Равинга? Какая цель заставила тебя искать кого-то?

Она помедлила, а затем мягко опустилась на табурет, на котором сидела раньше, и жестом указала мне на мое место.

— Я Равинга, изготовительница кукол… Она снова заколебалась, и я перебил ее:

— И не только их. Возможно, и императоров, кукольница? Но люди — это не то, что можно сделать — кроме как их собственными действиями.

— Все мы есть часть Духа нашей земли, а также Высшего Духа. Ныне заволновалось то, что уже однажды пыталось оборвать связь между людьми и их миром. Есть Воля, которая считает себя превыше всего. Я — одна из немногих, которых можно называть наблюдателями. Стражами. — Она вытянула руку на свет, и я ясно увидел шрамы, очень похожие на те, что были и у меня. — Я танцевала с мохнатыми в свое время, поскольку у них есть своя роль в действе, которое нам предстоит, как уже было давным-давно. Я не знаю, когда Тень надвинется на нас — сейчас она только испытывает свою силу. И нам нужен император, который в час нужды сможет призвать Дух не только своей собственной страны, но всех Внешних земель, мужчин, женщин, животных, самой земли.

— И ты уверена, что я могу это сделать? Она пробежала пальцами по жезлу, лежащему перед ней.

— Был бы он сделан, если бы я не была уверена?

— Я… я не тот, кого ты ищешь! — Все прожитые мной годы оспаривали ее правоту.

— Ты станешь тем, чем сам себя сделаешь, Хинккель. Подумай над этим. Иди спать, скоро уже утро.

Вот так резко она отослала меня. Она была бледна, данные мне объяснения лишили ее сил. Казалось, для нее это стало почти таким же испытанием, как те, что прошел я. Я взял арфу, пробормотал пожелание доброй ночи и оставил ее смотреть на жезл власти.

Я много думал над ее словами, и сон не скоро пришел ко мне той ночью. На этот раз Мурри не отправился прятаться, а разделил со мной комнату.

— Брат, — я провел пальцами по струнам кифонгг, приглушив звучание аккорда, — что нам теперь предстоит?

Он вылизывал переднюю лапу, но поднял голову, чтобы посмотреть мне в глаза.

— Многое, — коротко ответил он.

В тот момент я изо всех сил желал оказаться снова в маленькой хижине, которая была мне домом, прежде чем начались все мои приключения. Я был тем же, кем был, — как может подобный мне стремиться стать императором? Я никогда не хотел власти — пасти стада, собирать водоросли да ездить торговать в город — такой была вся жизнь, которую я знал, и на большее я не годился.

— Не так, — проурчал Мурри.

Я уронил руку на колено и посмотрел на клеймо на ладони. Воспоминания живо и ярко встали перед моим взором. Я слышал сквозь стены комнаты, видел за пределами дома, города…

Песчаные коты во всей своей грациозной красоте танцевали под ночным небом. Они пели свою урчащую, рычащую песнь. Там была такая свобода, такое единство с Высшим Духом… У меня свело мускулы. Мне хотелось броситься вон, снова стать одним из них, частью их мира.

Затем я снова встретил черного леопарда и его ревностно охраняемый шар. Я снова потер руки и посмотрел на оставленные на них отметины. Еще были огненные горы, предательская поверхность соляных озер, переплетение лоз…

Мне так хотелось вернуться на свое старое место на крыше собственного дома, где я мог смотреть на звезды, открыв сердце и разум Духу земли, в которой был рожден. Прикоснувшись к ним, я понял бы, кто я на самом деле.

Все рассказы Кинрра о Вапале касались двора, тайной борьбы Домов между собой, так что эта страна изобилует интригами. Как мне следует справляться с этим?

Впрочем, я и не был уверен, что именно мне предназначено этим заниматься. Я вспомнил о Шанк-джи и о том, что это его земля и что она в первую очередь ответит ему, а не мне.

Я отложил инструмент Кинрра и улегся на спальную циновку, на которой уже растянулся Мурри. Может, урчание моего друга так скоро усыпило меня, несмотря на то что у меня было достаточно запутанных мыслей, чтобы отпугнуть сон.

Ва, Виу и Вайна сидели у огня, который уже прогорел до углей. Они смотрели круглыми зелеными глазами на то, как я размешиваю в кружке питье для Равинги. Мои мысли были таковы, что я глубоко и резко воткнула ложку в смесь. Меня терзал страх.

Предположим, Равинга говорит правду, и этот пастух из варварской страны в итоге одержит победу. После этого он столкнется с лабиринтом ловушек, худших, чем когда-либо встречал. Может, он и станет императором, но очень скоро поймет, что есть силы, которые весьма упорно будут ему противостоять, А когда Тень расползется, распри при дворе нам нужны не будут.

У Шанк-джи много сторонников, даже те старики, которым не по нраву придется нарушение традиции, поддержат его, если он победит. Его мать из Дома Юран, одного из старейших и наиболее могущественных, И те, кто ныне носит это имя, охотно поддержат родича, А если он проиграет, гнев их будет велик…

Я прикусила губу. У Дома Юран в Вапале повсюду глаза и уши. Долго скрывать связь Равинги с этим чужаком не получится. Однажды у них возникнут подозрения, и что за этим последует?

Смерть может оказаться не худшим, а даже желанным концом. Да, Равинга обладает силами. Я видела их в действии, но их успех зависел главным образом от того, что пока ей никто не задавал вопросов. То, что этот самый Хинккель выбрал наш дом, что его сюда доставил эскорт, что он осмелился привести с собой зверя, бывшего ходячей легендой, — всего этого было достаточно, чтобы привлечь к нам излишнее внимание.

Я малодушна? Нет. Просто в прошлом мне был преподан жестокий урок. Где ныне мой Дом? Хотя некогда наши цвета гордо красовались в пиршественном зале императора… Не думать об этом, но эти мысли изводили меня, лишая сна, пока я не пошла в лавку. Серый свет раннего утра уже разгорелся в полную силу. Я отодвинула засов на двери и на мгновение вышла наружу. Манкол еще не пришел, котти тоже не последовали за мной. Я была одна в тот момент, когда услышала на главных улицах звон мобилей, снятых с ночных креплений. И звон их перекрывал лязг императорского.

Сегодня, завтра — когда они приедут, остальные, кто пережил все испытания? Пока тот, кто спит под нашей крышей…

— Светлого дня тебе.

Я быстро обернулась. Человек, о котором я думала, был здесь, Он стоял, слегка склонив голову набок, словно прислушиваясь к беспрестанному звону мобилей и пытаясь отличить звучание одного от другого.

— Светлого дня, — машинально ответила я. Он заговорил с прямотой, присущей его народу, столь отличной от учтиво-витиеватых речей Вапалы.

— Ты мне не друг, Алитта, разве нет?

— Я не знаю тебя, — ответила я.

— Ты можешь знать не меньше Равинги, но этого не достаточно…

Почему он меня в этом упрекал, я не понимала. Неужели он думал, что я пытаюсь настроить свою госпожу против него? Да, я занималась этим, сколько могла. Но мое мнение по этому поводу для нее ничего не значило.

— Я боюсь тебя, — ответила я прежде, чем подумать.

— Боишься меня? — Он выделил голосом последнее слово, словно не поверил мне. — Почему?

— Из-за того, что может случиться. — Все, о чем я думала у очага, выплеснулось наружу — то, что из-за него на мою госпожу могут обратить недоброжелательное внимание люди, которые могут и станут ей противодействовать,

— Понимаю, — медленно проговорил он. — Кинрр говорил о таких вещах, как зависть великих Домов и их тайные способы расправы с теми, кто навлек на себя их злобу. Ты думаешь, что подобное может обратиться против той, о ком ты заботишься, если каким-то чудом я получу корону? Император обладает всей полнотой власти, разве не так?

— Прислушиваясь к советам канцлера, — уточнила я.

— Но он может взять под свою защиту кого угодно…

— Если пожелает это сделать.

— Вот как. — Он нахмурился. Криво усмехнулся, посмотрев на меня. — Сдается мне, ты видишь лишь мрачное будущее, Алитта. Я еще не получил корону. Не думаю, что мои шансы велики. Но вот что я скажу тебе, Алитта: твоя госпожа знает больше, чем любой из нас. Я бы поставил на нее, выйди она с голыми руками против целого вооруженного войска. Она бы победила. Она — это куда больше, чем кажется.

28

Равинга не разделила с нами завтрак, да и Алитта не оказала мне такой любезности. Мы с Мурри ели в одиночестве, и невеселая была это трапеза, поскольку я ожидал вызова на испытание, а ожидание никогда не было для меня легким. Оно всегда тяжело для того, кто все время подсчитывает беды, поджидающие его впереди. И сколько мне придется ждать, я не мог даже предположить.

Алитта нагрузила две большие корзины изделиями Равинги, что казались попроще, или, может, даже своими собственными, и я поставил их для нее на ручную тележку. Я бы даже с удовольствием сам отвез их, проводив ее до рынка, но она прямо сказала мне, что мое дело — оставаться в укрытии, раз уж я пренебрег обычаем, выбрав для жилья дом кукольницы. Мое появление на рынке в качестве торговца только привлечет лишнее внимание, какого мне стоило бы избегать.

Таким образом, у меня образовался целый длинный день без какого-либо занятия. После всех моих странствий и усилий за последнее время такой покой казался мне тяжкой ношей. Старик, который принял дела в лавке и теперь суетился, переставляя кукол Равинги на полках и что-то бормоча себе под нос, то и дело поглядывал на меня из-под кустистых бровей, словно находил мое присутствие тревожащим. Наконец мне пришлось отступить в длинную комнату, которая была мастерской Равинги.

Я походил по ней, стараясь не прикасаться ни к чему, как ребенок, которому строго-настрого это запретили, рассматривая ее работы — от едва начатой до почти завершенной последней фигурки — и изумляясь тому, что среди маленьких кукольных лиц не было и двух одинаковых, Похоже, что она смотрела на свое искусство примерно так же, как моя сестра, и не желала повторять уже выполненный замысел.

Возле одной из полок я задержался подольше, чтобы рассмотреть то, что на ней стояло. Меня пробрала дрожь, объяснений которой я не находил, поскольку я смотрел на подобия двух женщин и мужчины, и рядом с ними — огрызающейся крысы! Почему Равинга тратила свой талант на изображение таких тварей, я не мог даже вообразить.

У женщин были серебристые вапаланские волосы, но оттенок кожи был темнее, чем у тех, кого я встречал на улицах. На них были не обычные платья и даже не придворные наряды, а скудные одежды кошачьих танцоров. Лица их были раскрашены, а пальцы миниатюрных, искусно выполненных рук имели ногти, удлиненные наподобие когтей. Они были поставлены так, словно готовились прыгнуть вперед в одной из замысловатых фигур охотничьего танца.

Их спутник был куда более мрачной фигурой. Голова его была покрыта плотно прилегающим капюшоном, натянутым так плотно, как если бы предполагалось, что под ним вообще не растет волос, даже обычного узла на макушке. Он был одет в мантию с рукавами, открывающую грудь, и видимый участок тела был покрыт узором из символов, впечатанных в саму кожу — или, по крайней мере, так казалось.

В дополнение он носил свободные кахулавинские штаны и ботинки, отороченные черной гривой ориксена. На нем не было ни перевязи с мечом, ни копья в руках. Он опирался на почетный жезл, увенчанный фигурой твари, подобных которой я никогда не видел и даже не слышал о таких — но было в ней что-то, предполагающее великую опасность.

Крыса — это была крыса, но в сравнении со стоящими рядом фигурками изрядно увеличенная в размерах — больше походила на тех недавно появившихся чудовищ, которых я сам убивал на скальных островах.

— Тебе интересны мои люди, Хинккель?

Я был так увлечен куклами, что даже вздрогнул. Рядом со мной стояла Равинга.

— Кошачьи танцоры — я однажды видел небольшую группу таких. Но человек… и крыса…

— Таких, как этот человек, ты никогда не видел, да и не мог видеть в своих дальних краях. Там нет хранителей древнего знания…

— У нас есть Помнящие, которые говорят на пирах, — возразил я. Это неявное обвинение в варварстве уязвило меня больше, чем когда-либо раньше.

— Да, и они хорошо обучены — истории вашего народа. Но ведь были и другие, до вас, а вот об этом ваши предания не упоминают ни словом. Он, — показала она на мужчину, — был искателем странного знания, некогда пересекшим Безысходную пустошь, еще до того, как первый император был коронован.

— Но никто — ни человек, ни зверь — не отважится вступить в сердце пустоши!

— Крысы могут, — ответила она. — Много знаний утрачено, Хинккель. Некоторые — умышленно. Есть еще поверье, что если начнешь думать о темных вещах из любопытства, то можешь пробудить нечто большее, чем хотелось бы. Да, этот человек владел огромной силой, не имевшей отношения к копью или мечу. А крыса была его символом.

От одной мысли, что кто-то может использовать эту мерзкую тварь в качестве эмблемы своего Дома, меня замутило. Но теперь я четко увидел, что знак, запечатленный на открытой груди этого человека, был контуром крысиной головы, таким же, как головы леопардов на моих ладонях.

— Откуда ты знаешь о нем? — Возможно, мой вопрос был дерзостью, но я не мог удержаться, чтобы не задать его.

— Я Страж, Хинккель. Из поколения в поколение, из царствия в царствие некоторые женщины передавали древнее знание. Возможно, что-то оказалось утраченным или непонятым, поскольку знания переходили из уст в уста, и порой бессознательно искажались тем или той, кто хранил их. Я не могу быть уверена, насколько истинно то, что я сама знаю ныне, но этого хватает, чтобы встревожить меня. Это Илантилин, когда-то происходивший из Дома Борее, — Она снова показала на фигурку. — Само его имя в свое время было проклятием. Он добивался многого, чего-то достиг, он разделял Дома и земли, стремясь к большему. Даже звери, кроме тех чудовищ, которых он собрал в свое стадо, были вовлечены в его войну. И в результате они тоже претерпели изменения. Хинккель, — теперь она посмотрела на меня, и в ее позе было нечто напоминающее моего отца, когда тот говорил о каком-то моем проступке, — все наши жизни идут по кругу. Мы рождаемся, выбираем себе дело по сердцу или по необходимости, умираем. Высший Дух забирает нас, переплавляет и включает в новый узор. Просто мы не сохраняем память о том, что было прежде, поэтому часто совершаем одни и те же ошибки. Такова и жизнь в наших королевствах — мы следуем узору, но порой этот узор искажается. Долгое время мы жили в подобии мира. Мы обучали воинов, но у них не было противника, против которого стоило поднимать копье, кроме изгоев и зверей, на которых они охотились. Да, в наших землях есть свои трудности — песчаные бури, огненные горы, предательские соляные озера. Да, все это представляет опасность, и многие из нас погибают от немилости окружающей нас природы. Но в прошлом были великие войны, и именно они определяли наши жизни. Эти войны грядут снова, и если мы не будем готовы, мы станем подобны яксам перед кланом Мурри — почти беспомощными.

Я видел, что она полностью уверена в этом. Но откуда придет эта опасность? Зависть ли великих Домов исказит и изорвет столь долго хранимый мир? Или другая опасность, вроде той, на которую она намекала, придет извне? И что делать мне, не воину, если придет война?

Алитта вернулась в полдень, когда закрыли рынок. Ее корзины были изрядно опустошены, но она принесла новости, и я понял, что именно за ними она и ходила на рынок.

— Люди Дома Трелек выступили. — Она держала в руке миску с мясной похлебкой, но даже не попробовала ее. — Ходят слухи, что Шанк-джи прошел испытания.

— Остальные? — осведомилась Равинга, когда Алитта взялась за ложку.

Девушка покачала головой:

— Ни слова об остальных. Их уже даже не ждут. Прибыл вестник сообщить об этом, и весь рынок гудит от его новостей.

Внезапно мне расхотелось есть. Никого больше? Только двое из нас дошли до последнего испытания?

— Они пытаются делать ставки в лавке Хавиффа. Но никто не берется спорить — все уверены, что Шанк-джи стоит только протянуть руку, чтобы взять императорский жезл, и он — его. — Она посмотрела прямо на меня, и в голосе ее был вызов. — Воины собрались за эти пять дней — еще четыре войска Домов приехали этим утром, а также и некоторые из других земель. Среди них Клаверель-ва-Каликку. — Она выговорила это имя медленно, словно чтобы быть уверенной, что я услышал и понял.

То, что мой брат вернулся, ничуть меня не удивило — такое событие привлекало многих из всех пяти королевств. Все королевы прибыли в Вапалу, готовые присягнуть на верность новому императору, и в их свите будет много представителей главных Домов их королевств.

— Говорят… — Алитта замолчала, чтобы проглотить еще ложку похлебки.

— Говорят, — уточнила Равинга, — о чем и кто?

— О нарушении традиции…

— Значит, Шанк-джи должен ответить? Алитта покачала головой.

— Нет, говорят, что это он нарушил обычай. — Она кивнула на меня. — Говорят, что его родной брат поклялся, что он не смог бы пройти испытания без чужой помощи, что он общается со зверями, а не с людьми, что он изгнан из своего Дома…

Я аккуратно зачерпнул ложку похлебки. Мог ли я ожидать иного? Но в чьей помощи они меня могли обвинить? Меня сопровождали войска. Каждый раз, когда я уходил и возвращался, я был под надзором. Что я дружу со зверями — правда. Что я изгой — возможно, это и так, поскольку я не вернулся в отчий дом после соло, но то, как меня в него отправили, удержало меня от возвращения. Могут ли эти слухи не дать мне пройти последнее испытание, освободив дорогу Шанк-джи? Хотя ему все равно придется добывать корону из круговерти качающихся, острых как ножи пластин.

— И этот слух, — продолжала настаивать Равинга, — как его воспринимают?

Алитта позволила ложке упасть в похлебку и подняла раскрытую ладонь, по пальцам перечисляя основные моменты.

— Прежде всего, — загнула она палец, — торговцы. Больше всего им хочется, чтобы торговля не прерывалась и чтобы сильная рука удерживала в узде Дома. Хабан-джи был вапаланцем, потому Дома относились к нему по большей части благосклонно. Варвары для них особого значения не имеют, потому что важнейшие купцы напрямую с ними дел не ведут. Они уверены, что император из чужих краев удержит в узде Дома не лучше, чем ребенок — необъезженного ориксена. Затем, — загнула она другой палец, — сами Дома. Они принесут присягу, пусть и неохотно, чужаку, но будут интриговать у него за спиной. Они уверены, что на человека из их среды можно будет влиять и что он быстро поймет и их, и их дела. Они даже предсказывают изменение традиции, при котором лишь старший сын Дома будет иметь право быть избранным для состязаний. У Шанк-джи много последователей среди молодежи разных Домов. Он щедр с друзьями, а Хабан-джи потакал ему и давал ему много. В-третьих, — она загнула очередной палец, — народ в целом. Как и торговцы, они хотят мира, а значит — сильного императора. Чужаку они не обрадуются, особенно такому, который, по слухам, обладает странными силами. То, что ты, — она обращалась напрямую ко мне, — имеешь некую связь с песчаным котом, дает повод для сплетен, причем, разумеется, не в твою пользу. Четвертое, люди других королевств. О тебе ходят и другие слухи, Хинккель, причем исходящие от тех, кто должен бы желать тебе добра, а не зла. Твой брат открыто присоединился к последователям Шанк-джи. Он много и долго говорил против тебя, и никто из твоего клана не встал на твою защиту. Мы слышали, что только твоя сестра Кура молчит и, похоже, неплохо к тебе относится. Но она одна против многих, и говорят, что она слишком мягкосердечна.

Я поморщился. Чего еще я мог ожидать от своего отца? Если бы я вернулся после соло — нет, я был уверен, что он никогда не принял бы меня как своего полноправного сына.

— Болтовни много, — заметила Равинга. — Но этого следовало ожидать. На рынке всегда полно слухов. Когда прибывает Шанк-джи?

— Наверное, через пару дней. — Алитта снова взяла ложку и принялась за похлебку.

Я отодвинул свою миску. Хотя я каким-то образом прошел через все испытания, я не мог избавиться от мысленного видения рубящих пластин мобиля, который изо всей силы раскачивают стражники, и короны, покоящейся в его середине. Мне не оставалось ничего, кроме как встретить еще и это испытание.

— Есть ли возможность увидеть подобие мобиля где-нибудь, кроме дворцовой площади? — спросил я.

— Конечно. — Равинга повысила голос, чтобы ее услышали в лавке: — Манкол, принеси сюда один из императорских мобилей. Мы делаем их в миниатюре, — пояснила она. — Сейчас они очень хорошо расходятся. Чужестранцы приобретают их в знак того, что видели последнее испытание. Покупателей будет много — каждая королева привезет с собой гвардию и домочадцев, а многие приедут сами по себе. Такое случается лишь раз в поколение.

Старик принес сверкающую, вращающуюся конструкцию из металлических пластин. Равинга встала и подвесила его на один из шнуров под потолком, на которых обычно вялились мясо или фрукты. Я откинулся на сиденье, чтобы понаблюдать, как он качается от одного ее прикосновения. Во время испытания его будут постоянно раскручивать за управляющие им веревки.

Среди лезвий виднелась настоящая маленькая корона, и я смотрел на нее безо всякого желания взять ее в руки. Разве не смерть по большей части была наградой тому, кто вступал в круговерть мобиля? Я знал, что это оставляли на долю преступников, чьи злодейства считались самыми ужасными. Однако этих несчастных загоняли туда насильно, и они с самого начала знали, что обречены.

Свет танцевал на мелькающих пластинах. В комнате стоял громкий мелодичный звон, хотя и не такой громкий, как от того, что изображала эта игрушка.

Свет танцевал… Я смотрел на раскачивающиеся пластины. Настоящие были острыми как ножи, покрытыми по краям алмазами, они могли рассечь неудачника на ленточки. И все же некоторые выживали. Бессчетные поколения у нас были императоры, и каждый из них добывал себе корону, проходя между этими лезвиями. Значит, это все же можно сделать.

Свет танцевал… Я закрыл глаза от его сверкания и снова оказался в другом месте и времени, среди танцоров — не гладкокожих, а покрытых пушистым мехом. За спиной я услышал урчание — Мурри пришел и растянулся позади меня.

— Тот дом, в котором во время нашего первого посещения скрывался Мурри, — это развалины, но там есть большой зал?

Равинга кивнула. Алитта вернулась к еде, словно сыграла свою роль до конца. Казалось, она даже не слушала.

— Позволишь ли ты мне пойти туда? — продолжил я. — Мне надо подумать…

— Иди. Тебя никто там не потревожит, — ответила кукольница. Она не выказала никакого удивления моей просьбой. Возможно, она полагала, что я собираюсь взывать к Духу в молчаливой медитации. Это я тоже намеревался сделать — но позже.

Вместе с Мурри я отправился к развалинам. Внутри они выглядели лучше, чем снаружи. Возможно, когда-то это была главная резиденция какого-то младшего Дома. Я сгреб мусор из центра зала и подвесил на панель, которую наполовину оторвал от стены.

Проделав это, я начал гортанно напевать себе под нос, и через мгновение услышал ответное урчание моего товарища. Хотя мое пение на кошачьем языке казалось довольно жалким, я хорошо помнил некоторые ритмы, под которые их племя танцевало на острове. Мурри начал танец. Он обладал способностью своего народа заглатывать воздух, распушать мех и планировать в воздухе так же долго и высоко, как песчаные корабли Твайихика. Этого я не умел, но я мог прыгать и кувыркаться и обнаружил, что с практикой мое умение растет. Мы плели узор — он изящно, как свойственно его народу, а я неуклюже, куда хуже его. Но я упорствовал и продолжал петь, поскольку эти звуки задавали ритм, который побуждал меня прыгать и кувыркаться.

Когда я устал, то уселся на пол, скрестив ноги, и постарался освободить свой разум, думая только о котах, какими я видел их на празднике, и пытаясь выделить суть этих воспоминаний и сделать ее неотъемлемо своей.

Второй день я тоже провел в том же зале, изо всех сил стараясь овладеть кошачьим танцем, насколько это возможно. Поможет мне это или нет, я не знал, но ничего больше я не мог призвать в свою поддержку.

Той ночью у дверей звякнул мобиль, и Алитта впустила офицера собственной гвардии канцлера. Он бесстрастно посмотрел на меня и сказал:

— Завтра после второго звона перед полуднем тех, кто избран, ждет испытание.

В этом прямом заявлении не было ничего ободряющего. Я даже подумал, что он был возмущен необходимостью доставить мне это сообщение. Однако это был призыв, и дороги назад не было.

Когда он ушел, я сперва заговорил с Мурри. Его защищало только то, что я был претендентом на корону, — очень хрупкое перемирие, которое рухнет, как только я потерплю неудачу.

— Уходи к безопасности, брат. Вскоре я уже не смогу заступиться за тебя. — Я посмотрел на Равингy. — Могу ли я сделать что-нибудь, чтобы Мурри точно не пострадал?

Она ответила мне ледяным взглядом:

— Ты настолько сомневаешься в себе, Хинккель? Сейчас ты не должен держать в голове таких мыслей.

— Случай действительно не благоволит человеку, — ответил я. — И если случай предаст меня, я хочу, чтобы Мурри был в безопасности.

Она поджала губы.

— Есть узы, к которым можно воззвать.

Я глубоко вздохнул. Протянул руку и зарылся пальцами в мех на голове Мурри.

— Да будет так. Большего от тебя я не прошу.

29

Как и во время отбора соискателей короны, площадь перед дворцом была забита толпой, хотя стража удерживала ее на некотором расстоянии от мобиля. На ступенях за ним находился императорский трон, чуть ниже стояла верховный канцлер, держа свой жезл, а у ее ног лежал Голубой Леопард.

Мобиль опустили почти до самой земли, и те, кто должен был удерживать его в движении, уже раскачивали пластины, звеневшие при столкновениях, и солнце зажигало яркие краски на их поверхностях. А в центре пылала огнем усыпанная алмазами корона, с кошачьими головами, украшенными рубинами, топазами, изумрудами и сапфирами, символизировавшими Внешние земли.

Корона висела на цепи. Тот, кто доберется до нее, должен будет суметь снять ее, а затем невредимым вернуться наружу. Чтобы пройти среди постоянно раскачивающихся и вращающихся пластин, одного звона которых было достаточно, чтобы оглушить человека, от тела требовалась такая ловкость, что даже подумать об этом было страшно,

Но все же мы стояли каждый со своей стороны мобиля, готовые попытаться совершить и этот подвиг. Шанк-джи вытянул жребий, посылавший его первым в эту смертоносную круговерть.

Он был раздет до набедренной повязки. Прекрасно сложен. Такой, какого ожидающим победителя хотелось бы видеть восседающим на престоле. Я знал, что он годами закалял свое тело воинскими упражнениями с мечом и копьем и стал известным бойцом. И сейчас он выглядел полностью уверенным в себе, И те, кто сопровождал его сюда и теперь стоял у него за спиной, были уверены в нем не меньше. Сыновья и главы великих Домов, дочери прославленных кланов, они по обычаю стояли позади того, кого избрали своим претендентом. В этой толпе я заметил и своего брата, и в тот же момент он посмотрел на меня, и в его взгляде и издевательском изгибе губ не было ничего похожего на поддержку.

За мной — да, за мной стояли люди с символикой некоторых кланов Внешних земель и ближе всех Мурри. Люди эти пришли не потому, что я был их избранником. Но Мурри был там по своей воле. Люди расступились, дав ему место, и он сел, выпрямившись, с подрагивающим от возбуждения хвостом, не сводя взгляда со звенящих на ветру пластин, как мог бы следить за поспешным бегством песчаных ящериц.

Дальше в толпе, должно быть, стояли Равинга с Алиттой, хотя они ничем не обнаруживали своего присутствия. Но я думал, что кукольница, как и Мурри, желает мне добра, хотя в хорошем отношении со стороны Алитты я весьма сомневался.

Верховный жрец вапаланского храма чуть повернулся. Один из его служителей держал гонг, а у самого жреца в руке был наготове его церемониальный жезл. Он размахнулся. Звон гонга был слышен даже сквозь лязг мобиля. Я увидел, как Шанк-джи весь подобрался.

Жрец второй раз подал сигнал. Воин прыгнул вперед. Он изгибался и кувыркался, один раз чуть не попав под неожиданный поворот пластины, которая снесла бы ему голову, не пригнись он вовремя. Он достиг внутреннего круга, протянул руки к короне. И тут…

Звон мобиля перебил более громкий звук. Одна из пластин повернулась так, словно по ней ударили жезлом вроде того, что держал жрец. Послышался вопль. Шанк-джи покатился по земле в брызгах хлынувшей крови, сжимая левой рукой запястье правой, с которой только что срезало кисть так чисто, словно удар действительно был нанесен для того, чтобы не позволить ему коснуться короны.

Послышались крики, его воины бросились было вперед. Но канцлер уже дала знак, и мобиль подняли вверх настолько, чтобы двое ее собственных гвардейцев смогли заползти под пластины и вытащить раненого.

Его понесли сквозь быстро расступающуюся толпу его сторонников, и, судя по тому, как обмякло его тело, он потерял сознание. На каменных плитах там, где он упал, растеклась лужа крови и лежала отсеченная кисть руки. Глядя на это, я с трудом боролся с подступающей к горлу тошнотой, Лучше умереть, чем остаться калекой.

Трое в драгоценных одеждах аристократии высшего ранга пробились к подножию ступеней, на которых стояла канцлер. Тот, кто казался главным из них, начал что-то горячо говорить, хотя шум толпы и звон мобиля мешали расслышать его речь с расстояния, на котором мы стояли. Он повернулся и указал на залитые кровью плиты.

Около руки лежало что-то еще, чего тут не должно было быть. Это была стрела, без каких бы то ни было особых отметин. И без сомнения, ее там не было прежде, поскольку эти плиты тщательно обследовали, прежде чем опустить мобиль.

Стрела, наполовину погруженная в лужу крови, пластина, рванувшаяся вдруг наперерез Шанк-джи, когда тот потянулся к короне. Сложить одно с другим…

Стороннее вмешательство, грязная игра! Но я тут был ни при чем, и друзей, даже среди соотечественников, способных на такое, у меня не было. Кто бы ни пустил эту стрелу, он должен был быть опытным лучником.

Мобиль рывками поднимали вверх, и, когда он оказался уже достаточно высоко, аристократы, излагавшие свой протест, и канцлер подошли к этому месту. По знаку канцлера один из ее гвардейцев поднял стрелу и медленно стал вертеть ее в пальцах под ее пристальным взглядом.

Один из аристократов с искаженным злобой лицом указал на меня. Я скорее почувствовал, чем увидел движение толпы за своей спиной. Там, без сомнения, были те, кто был бы рад уничтожить меня как недостойного, замаравшего честь народа Внешних земель.

Канцлер отдала приказ, и ее гвардейцы встали у меня за спиной, образовав стену между мной и толпой. Или они готовились взять меня под стражу как нарушителя традиции и возможного убийцу? Мурри! Они же повернутся и против моего брата, ведь только тонкая черта обещания удерживала их от того, чтобы уже сейчас вонзить копье в его шкуру.

Однако теперь канцлер указывала на пластину, которая раскачивалась у нее над головой к центру и наружу, к толпе на противоположной стороне площади, откуда вышел сам Шанк-джи. Поначалу аристократы не склонны были с ней соглашаться. Они по-прежнему бросали яростные взгляды в моем направлении. Тогда она властно взмахнула своим собственным жезлом, и я увидел, как несколько ее гвардейцев начали прокладывать себе путь через толпу к другой стороне площади. Но как они собирались обнаружить там преступника — я понять не мог.

Интриги великих Домов были хорошо известны, и можно было предположить, что Шанк-джи пал жертвой зависти или злобы. Несомненно, как и у всех, у него были враги, желавшие ему вреда. Высшему Духу известно, что сегодня здесь собралось достаточно тех, кто отнюдь не был на моей стороне. Может, кто-то боялся того, что Шанк-джи получит верховную власть, и того, что это будет означать для него самого или для его Дома. Другого ответа я не находил.

И тут я вспомнил, что мне говорила Алитта о тех, кто видел в моей победе приближение несчастий. Может, за всем этим стоит кто-то, готовый их навлечь? В моей памяти вспыхнуло видение фигурки из мастерской Равинги — человека, который носил как знак рода голову отвратительной крысы. Но ведь он давно уже мертв. Нет, это должно быть результатом интриг Домов.

Те, кто был под мобилем, вернулись на ступени, и канцлер снова взмахнула жезлом. И мобиль еще раз со скрипом стал опускаться. Я облизнул внезапно пересохшие губы. Значит, все продолжается и настала моя очередь проходить испытание. Мне будет трудно сосредоточиться на своих действиях.

Я не слышал, просто не мог услышать в непрерывном звоне мобиля и реве толпы вокруг, но я ощутил пение, пришедшее из-за моей спины, пение Мурри. Оно заставило меня ответить, и этот гул отозвался во всем моем теле, захватил меня, и я бросился вперед.

Сверкание пластин передо мной почти ослепляло. Моя рука бессознательно нашла подвеску на груди, и я сделал первый шаг. Для меня там не было прохода, не было пластин — скорее я видел кружащиеся, кувыркающиеся тела кошачьего народа, увлеченного восторгом собственного таинства, в которое они вовлекли и меня.

Внутрь — наружу — налево — направо. Я прыгал и вертелся, кувыркался, нырял, снова прыгал. И я крепко удерживал в уме видение кошачьего танца, смутно осознавая, что теперь это моя единственная надежда.

Сколько я кружился в этой пляске? Сейчас не могу вспомнить. Только перед глазами вспыхнуло сияние, и оно было тем, чем я должен был завладеть. Внезапно видение танцующих котов исчезло. Я уже достиг центра мобиля, и надо мной качалась корона, сверкая драгоценными камнями так, что, если смотреть прямо на нее, можно было ослепнуть.

Я задержался на один вдох и прыгнул. Сокровище, которое я должен был добыть, было закреплено на цепи. Я схватился за нее левой рукой и повис, правой пытаясь отцепить мой трофей, лишь теперь заметив угрожающее вращение пластин вокруг меня. Пока еще они не задевали цепи, за которую я так отчаянно цеплялся, хотя одна раскачивалась в опасной близости.

Корона была моя — по крайней мере, она была у меня в руках, снятая с удерживавшего ее крюка. Я спрыгнул на плиты, поскользнулся и упал ничком на камни. Рука, на которую я пытался опереться, тоже скользнула по липкой поверхности. Учуяв запах крови, я понял, что упал прямо туда, где закончилось испытание Шанк-джи.

Над моей головой со свистом прошла пластина, и я нырнул вперед. Теперь я был уверен, что поднялся ветер, и мое положение стало почти безнадежным. Я не мог ползти на животе, поскольку по крайней мере две пластины всего на палец отстояли от каменных плит и раскачивались взад-вперед, угрожая располосовать любого, кто попробует протиснуться под ними.

Я уже не мог вызвать в себе видение танцующих котов, которое привело меня сюда. Здесь были лишь заточенные раскачивающиеся пластины. Но на сгибе моей руки тяжело лежала корона, и я осмелился чуть приподнять голову, чтобы как можно лучше рассмотреть летающую вокруг меня смерть.

Теперь я припал к земле, воспользовавшись тем, что две ближайшие пластины, несмотря на то, как широко они раскачивались, имели между собой зазор. Затем вскочил на ноги. Прямо передо мной сейчас была другая пластина, которая образовывала вместе с соседними крут, находившийся сразу за внутренним, тот, в котором я теперь оказался заключен. Чтобы прорваться, я одновременно должен был прыгнуть и изогнуться. Я собрался и бросился вперед.

Ветер от прошедшей рядом пластины бросил меня плашмя на внешнюю и самую опасную линию. Моя голова дернулась от рывка за стянутые узлом волосы. Оставаться там, где в следующий момент меня рассекло бы, я не мог. Я снова прыгнул, имея лишь долю секунды на то, чтобы решить, куда перекатиться, чтобы вырваться наружу.

Я лежал лицом вниз на плитах, почти оглушенный звоном мобиля. Или не только им? Тут был еще какой-то звук — рев голосов, перекрывавших металлический лязг. Неровно срезанные пряди волос хлестнули меня по лицу, когда я пополз вперед, при каждом движении боясь почувствовать, как острый край пластины рассекает мое тело. Затем, с трудом веря в это, я понял, что вырвался из этого чудовищного сооружения, и, шатаясь, поднялся на ноги. Затем нагнулся и поднял корону, которую принес с собой.

Я ощутил, как ко мне прижалось пушистое тело, а шершавый язык прошелся по ребрам. Я схватил Мурри за густой мех на плече, словно одно это прикосновение вселяло в меня уверенность, что я действительно одержал победу.

Наконец я обернулся, как раз чтобы увидеть, что мобиль снова поднимается. За ним меня ждали канцлер и жрец, рядом с ними Голубой Леопард власти. Но я не сразу двинулся к ним, а сперва провел рукой по голове Мурри и сказал:

— Только благодаря тебе, брат, — прекрасно понимая, что говорю правду. Здесь не было никого — за исключением Равинги, которая стояла где-то в толпе у меня за спиной, — кто желал бы этого исхода. Никого, кроме Мурри.

— Благодаря твоей воле, — ответил он.

Я отпустил его, покрутил в руках корону, возможно для того, чтобы еще раз убедиться, что я действительно держу ее. Камни сверкали, великолепием своим резко контрастируя с моим окровавленным телом. Хотя, по величайшей удаче, вся эта кровь была не моей.

Мобиль уже поднялся достаточно высоко. Теперь я мог пройти к ступеням без страха. После пережитого напряжения я чувствовал себя слабым, голова кружилась, и фигуры канцлера и жреца казались мне колеблющимися.

Однако я переставлял по очереди ноги, пока вдруг не обнаружил, что Мурри рядом со мной уже нет. Какое-то внутреннее упрямство не позволяло мне идти вперед без него. Рев толпы стал еще громче. Гневались ли они на мою победу или приветствовали мой успех? Этого я не знал.

Оглянувшись в поисках Мурри, я увидел распахнутые рты и размахивающие руки. Гвардейцы, опустив копья поперек собственного тела, образовали заграждение, чтобы сохранить вокруг участок свободного пространства.

Я не мог задерживаться, хотя тревожился за Мурри — если толпа действительно объединилась против меня, он окажется в большой опасности. И все же, если я император, мне следует заявить о своей победе и показать, что «варвар» сумеет взять завоеванное и держаться при этом достойно.

Я подошел к ступеням. Жрецу я протянул корону, Хотя я честно добыл ее, до официальной коронации она не будет мне принадлежать. Но даже при том теперь я уже был императором — хотя мне было очень трудно свыкнуться с этим.

Канцлер протянула мне императорский жезл власти, леопард припал к земле и прорычал что-то, близкое к урчанию. Я знал, что теперь мне следует повернуться к буйной толпе моих подданных с жезлом в руке.

Я поднялся на пару ступеней. Высокий трон был все еще пуст, но я не сделал ни движения, чтобы усесться на него. Где-то, возможно, на одной из крыш вокруг, находился стрелок, сразивший Шанк-джи. Вполне возможно, что некий Дом сочтет нужным избавиться и от выскочки, чтобы устроить новые испытания с новыми соискателями. Все это вполне имело смысл.

И тут я увидел, как толпа качнулась, расступилась. Через один из барьеров из копий прыгнул Мурри, спланировав словно в танце. В пасти его был жезл, конец которого сверкал на солнце.

Жрец попятился, прижав к себе корону, на лице его был страх. Но верховный канцлер осталась на месте, потянувшись к Мечу Присутствия, висевшему на ее поясе, хотя это церемониальное оружие ничего не стоило в стычке с этим хищником из Внешних земель.

Одним прыжком Мурри оказался рядом со мной, и я взял из его пасти жезл, увенчанный изображением песчаного кота, который сделала Равинга. Но я не выпустил и другой, с фигуркой леопарда.

Слева от меня, припав животом к земле и прижав уши, зашипел Голубой Леопард. Справа стоял Мурри, повернув свои желтые уши к зверю, что противился его приходу, и не выказывая ни страха, ни вызова.

С двумя котами и двумя жезлами я встал лицом к людям, чьи крики уже стихли. Они смотрели на меня, словно онемев от изумления. Век кончился, начался новый. В одной руке я сжимал древний символ прошлого, в другой — то, что досталось мне моими собственными трудами. Я не мог предвидеть, чего потребует от меня в грядущем Высший Дух, но то, что я должен быть самим собой, я усвоил хорошо. И с этой мыслью, почти нагой, окровавленный, с волосами, освобожденными от узла и развевающимися на ветру, я потребовал своего, того, что я готов был удержать, — как если бы мои мохнатые братья потребовали причитающееся им по праву и до конца были готовы держаться за то, что получили.

ЭПИЛОГ

Равинга зажгла только один светильник, но мне хватало его света, чтобы хорошо рассмотреть ее лицо, и я увидела в его выражении силу целеустремленности.

— Он победил, — сказала я. И я была крайне изумлена его победой. Этот Хинккель, что же в нем такого? Мне было трудно изменить мнение о нем.

— Он только начинает, — поправила меня Равинга.

— Они должны принять его, таков обычай… — Я уловила по крайней мере часть ее намека.

— Ты так говоришь, зная то, что знаешь, что тебе самой пришлось испытать, девочка? Не изображай из себя простушку. Шанк-джи потерял руку, но не голову. Есть стрелок, которого надо найти — и как можно скорее. За этим таится куда большее…

Она перевела взгляд с меня на полку, где стояла фигурка Илантилина.

— Итак, — сказала она резко, как тот, кто закончил одно дело, чтобы тут же взяться за следующее, — начнем действовать. Ты, Алитта, имеешь теперь право потребовать свое наследство. Обычай говорит, что сделанное одним императором может отменить другой. Последняя из твоего Дома принесет присягу, как и все прочие аристократы, потребует все права и привилегии своего рода — все права. — Она повторила это как человек, которому никто не смеет перечить.

Былая горечь поднялась во мне с такой силой, что я почти ощутила ее вкус.

— Нет!

Но не об этом ли мечтала я сама, подумала я секундой позже. Если по странному стечению обстоятельств мне выпала такая возможность, то почему я должна ее отвергнуть?

— Да!

Я не могла ей противиться. Я не могла противиться даже той части себя, которая желала того, что Равинга так легко приняла как факт. Новая жизнь — опасная жизнь, но я давно уже жила среди опасностей, так что это не окажется для меня новым или пугающим.

— Будем действовать, — продолжала Равинга, — Даже под пластинами мобиля будем действовать.

Content

Андрэ Нортон
Знак Кота
(Знак Кота — 1)

ВВЕДЕНИЕ ВО ВНЕШНИЕ ЗЕМЛИ

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

24

25

26

27

28

29

ЭПИЛОГ