Лоуренс Норфолк

Словарь Ламприера

Barbarus hie ego sum, gui non intellegor ulli.

Варваром здесь я слыву: Никому мой язык не понятен.

Отплытие: 1600 год

Ш-ш-хлоп!

Книга шлепается под ноги. Молодой человек, ожидающий на пристани, сдвигает очки и трет уставшие глаза. Он сидит на дорожном сундуке, а перед ним качается на волнах корабль. На нем он вернется домой. Скоро корабль отплывает.

Все та же картина. Грязноватые воды Темзы, над самой поверхностью реки скользит чайка, подгоняемая ветром. Канат то и дело натягивается, удерживая пакетбот, готовый оторваться от берега. С дощатого настила пристани жалобно взирает упавшая книга.

Он смотрит на пакетбот. Матросы усердно таскают какие-то ящики, складывая их штабелем на корме, где натянутые снасти скрывают их из виду. Нагруженный корабль лениво ворочается в воде, напоминая навьюченную свинью. Утренние тени укорачиваются по мере того, как солнце поднимается все выше. Спину уже припекают солнечные лучи, но в душе — могильный холод. «Я потерял ее», — думает он обреченно. В глубине его души теснится бессильный гнев, и проклятия готовы сорваться с губ. Будто в ответ, с пакетбота доносится крепкая ругань матроса. Юноша с тоской поднимает лицо к небу, словно убеждая кого-то там, наверху: «Я не хотел. Меня принудили». Но только равнодушное солнце отражается в стеклах очков. «Я не хотел».

Чайка уже улетела, но на Темзе и без нее есть на что посмотреть. Лодочники, налегая на весла, так и снуют с одного берега на другой, осыпая ругательствами суда, появляющиеся вблизи. Пакетбот, совсем такой же, как тот, что перед ним, наверное, не рассчитал силу прилива и теперь стоит на якоре в сотне ярдов вниз по течению. Какой-то катер безнадежно спорит с ветром, пытаясь лавировать навстречу бризу. Под солнцем река нагревается, и от воды поднимаются вонючие испарения. Вскоре над ней повисает легкий туман. Он скрывает темную полосу грязи с Блэкуолла, которая делается все шире, пока длится отлив. Выше по течению из тумана медленно появляется «Ноттингем», его новые паруса похрустывают под слабым ветром. Рассекая черную воду, он минует причал, и вот уже юноша видит только корму, шум парусов становится все глуше и наконец совсем растворяется в плеске воды у причала.

Но одинокая фигура на пристани не хочет расстаться с кораблем. Юноша провожает глазами судно Ост-Индской компании, мерцающее в тумане в излучине реки. Вот уже дальний берег заслоняет собой, словно отрезав, нос корабля. Юноша следит за плавным движением величавого силуэта, но видит другие силуэты других кораблей, тех четырех, впервые уходивших той же дорогой так давно. Он никогда их не видел, он мог только читать о них, мысленно представляя себе их давно забытые маршруты, сопровождая их в своем воображении из порта в порт. Но Темза, ее воды и берега все еще помнят о тех четырех кораблях. Даже пристань, на которой он сидит, — та же самая. На этом самом месте все начиналось. Так давно. Он пытается проследить мысленным взором всю цепь событий, начиная с того самого дня, когда от этого самого места отплывали в далекий путь те корабли, самые первые. И все, что было потом. Он ушел в это прошлое, он достиг пылавшей Рошели, и от нее шли плач, и рыдание, и вопль великий, и он двинулся дальше — и путь к истоку всего привел его сюда, откуда много десятилетий назад отчалили те корабли. Теперь-то он знает, какой рок преследовал его род. Ему пришлось идти на ощупь, он не знал, что ищет. В смятении и ужасе он брел между потускневшими знаками и выцветшими от времени подписями на старых бумагах… Лицо его искажается гневом: «Потускневшие от времени! Как бы не так! За выцветшими подписями скрывались силы, которые играли мной, как марионеткой! Они играли не только моей жизнью и смертью, они играли судьбой моего отца, и деда, и прадеда. Они играли всем нашим родом с тех самых пор, как вспыхнула пожаром Рошель. Но начиналось все здесь, и отсюда я прослежу всю последовательность событий, от самых истоков. Я начну с тебя, Франсуа, мой проклятый предок, который мнил себя, властелином, а попал в свой собственный капкан, я начну с тебя и твоего завещания». И бессильный гнев опять захлестывает его, гнев на мертвеца, который как ни в чем не бывало наслаждается покоем в могиле. Глядя на Темзу, юноша шлет ему страшные проклятья, но только невозмутимое солнце отражается в темной воде, и река продолжает привычное движение к морю. Книга валяется под ногами. Юноша наклоняется, чтобы поднять ее, и, когда он берется за корешок, книга распахивается, и оттуда выскальзывает пергамент, сложенный пополам. Завещание человека, которого он осыпает проклятиями. Солнечный свет заливает пристань. Порыв ветерка подхватывает пергаментный лист и передвигает к самому краю настила, где он трепещет, как крошечный парус. «Ну и пусть, — думает юноша, — пусть его смоет прилив, пусть унесет его в море, туда, где в обреченной Рошели тщетно ждали послания, написанного этой рукой. Рошель — вот преступление, скрыть которое не удалось. Рошель — вечное клеймо».

И все-таки он наклоняется и подбирает пергамент. Жесткий, как парусина, он хрустит, когда юноша разворачивает его. Он поправляет очки, и в лицо ему смотрят аккуратно выведенные буквы.

«Я, Франсуа Ламприер, купец, обращаюсь к тебе, мой потомок, где бы ты ни прочел это, кем бы ты ни оказался. Привет тебе.

Быть может, ты — сын моего внука, но я не думаю, что это так. Боюсь, что потребуется больше поколений и пройдет гораздо больше лет, прежде чем счет будет оплачен. Но если ты уже читаешь это послание, значит, расплата близка, и, обращаясь к тебе отсюда, из города Лондона, места моего изгнания, ставшего моим пристанищем, я радуюсь, что ты наконец явился.

Я спрашиваю себя, сколько тебе известно? Думаю, больше, чем мне. Завтра я отправляюсь на поиски моих бывших партнеров, чтобы вернуть то, что они отняли у меня в Рошели. Я делаю это ради тебя. Я покинул Рошель, шестерых детей и Анну-Марию, их мать, носившую под сердцем седьмого. Теперь я должен покинуть и свою вторую семью на Джерси, чтобы уладить все дела. Я должен покинуть тебя, мой нерожденный потомок, и ныне, в час, когда я пишу тебе эти слова, я могу только надеяться на твой приход.

О моих партнерах и о нашей Компании я скажу здесь совсем немного. Если ты читаешь мое послание, тебе уже известно, как мы получили Компанию из британских рук. То были прекрасные времена, мы крепко держались друг друга в нашей борьбе. Но теперь все это позади, все окончилось вместе с Рошелью и предано забвению, как и рошельские мертвецы. Я не позволю отнять у меня потомков во второй раз.

Ты уже знаешь, что я бежал в Англию, чтобы решить нашу судьбу. С этих берегов я мог только наблюдать, как осажденная Рошель умирает от голода, как осада города завершается его гибелью и мое обещание вернуться победителем превращается в злую издевку. Мне оставалось только ждать, пока голодная смерть не настигнет мою семью, моих компаньонов и всех жителей злосчастного города. Я известил компаньонов о положении дел, о том, что им надо спасаться бегством. И они бежали. Но я не мог себе и представить, какой ценой был куплен побег. Вот этот долг им теперь и предстоит вернуть. Завтрашний день избран мною для того, чтобы заставить убийц заплатить по счету. Теперь, когда ты это читаешь, наступил день возмездия.

Ты прошел невероятный путь, чтобы разыскать и прочесть это мое послание к тебе. Этот путь усыпан трупами тех, кто пал до тебя. Он полон чудовищных трудов и испытаний. Скорее всего, ты прибыл с острова Джерси, возможно, из того самого дома, который я построил в Розели. Как и я, ты покинул дом и семью и, быть может, скорбишь по ним так же, как и я.

Но ты пришел, и теперь мы вместе. Вместе нам удастся выполнить задуманное. Быть может, нам все-таки суждено вернуться в Рошель победителями. Шлю тебе привет, мой наследник и потомок».

Юноша долго смотрит на завершающие слова послания. Все закончилось, подведены все итоги, но кому теперь предъявить счет? Мертвецам? Долг не оплачен. Все потеряно. Она уже не придет. Он складывает пергамент и сует его в книгу.

Издали юноша на причале кажется центром безмятежной картины. Пакетбот со своей расторопной командой, дощатая пристань, река, неспешно катящая свои воды, — все так обыденно и спокойно. Но в душе его бушует буря. Мысли о человеке, завещание которого он прочитал, распаляют его гнев. Не в тот ли день, когда отплывали те давние корабли, были посеяны семена этого гнева? «Ты был здесь, Франсуа, ты окидывал проницательным взглядом корабли и оценивал вложенные в них капиталы и предстоявший им путь. Затерявшись в толпе, ты взвешивал риск и прикидывал прибыли. Ты все предусмотрел, ты не ошибся в расчетах. Но знал ли ты, скольким людям и какою ценой придется оплачивать твою проницательность и удачливость? Мог ли ты знать, что сделают твои компаньоны, те, кому ты доверял? И все же именно ты все это начал. Пусть даже ты и не ведал о последствиях, но начал это ты».

Долгие годы тайной борьбы, которая не позволила умереть естественной смертью ни одному мужчине его рода, и страшный путь, который он прошел, чтобы найти ее исток, вдруг предстают перед его внутренним взором — череда серых лиц, череда мертвых тел, которые распадались при его приближении. А в самой глубине мрака пряталось омерзительное лицо, черты которого были так же знакомы ему, как черты собственного лица. Сквозь гнев и негодование в нем поднимается волна мрачного удовлетворения: «И все же я отыскал тебя, Франсуа. Я прошел, чтобы найти тебя, через каждый год этих долгих ста восьмидесяти восьми лет. Я утратил на этом пути все, что любил. Но я знаю теперь, как твой провал сказывался на каждом моем шаге. Я не понимал, что ищу, пока у самых корней, у истока, я не увидел тебя».

Его память восстанавливает цепь событий, и временами его охватывает бешенство, потому что тот, кому он мог бы предъявить свой счет, теперь мертв. Даже в этом его обманули. Хотя бы здесь с ним могли бы поступить справедливо. За твое невежество, Франсуа, за твое неведение, за то, что ты не предвидел всех последствий, за то, что она теперь уже не придет, и за моего отца я призываю к ответу тебя и твое время — исток всего, что я потерял!

Юноша бросает взгляд на темную зыбь воды, на лодки, упорно сражающиеся с отливом, который увлекает сонную речную воду вниз. Вода слепо мечется и бурлит, вращаясь и закручиваясь, незримое море тащит ее в свои сети. Отлив набирает силу, всасывает реку, как делал это испокон веков. Как и в тот день того давнего года, думает юноша, мысленно возвращаясь сквозь все предыдущие годы к тому дню, когда все началось. Он находит этот день и держит.

Солнечный день, ясный и прохладный, на заре только что народившегося столетия; воздух напоен обещаниями, и корабли, четыре корабля, мерно переваливаются с боку на бок на якорях, мачты раскачиваются в такт речным волнам, а неподалеку от них, на переполненной людьми пристани, на помост поднимается глашатай, разворачивает пергаментный свиток и, стараясь перекричать гул толпы, начинает читать:

«ГРАМОТА, ДАРОВАННАЯ КОРОЛЕВОЙ ЕЛИЗАВЕТОЙ ОСТ-ИНДСКОЙ КОМПАНИИ двадцатого дня апреля месяца сорок второго года Ее правления, annodomini , 1600. ЕЛИЗАВЕТА, милостью Божией Королева Англии, Франции и Ирландии, защитница веры и пр. и пр. Всех Наших сановников, чиновников и подданных, а также всех прочих людей как внутри Нашего английского королевства, так и за его пределами, которые находятся под Нашей властью и юрисдикцией или иным образом обязаны увидеть, услышать или прочитать эту Нашу жалованную грамоту, приветствуем».

И я приветствую тебя, отзывается через много десятилетий одинокий человек на причале. Finisexordiuminvocat .

Голос глашатая тонет в гуле толпы. Он продолжает кричать что-то с помоста, размахивая руками. Никто не смотрит на него. Все взоры прикованы к кораблям. «Гектор» и «Вознесение», «Сьюзен» и «Дракон», нок-рея к нок-рее, украшенные вымпелами, поднимающиеся из воды крутые бока. Свежепросмоленные шкафут и вельсы отделаны золоченой резьбой, зрители, которые находятся поблизости, чувствуют запах стокгольмского дегтя и пробивающийся сквозь него запах уксуса, которым моют палубы. Под палубами запахи смешиваются со зловонием балластной воды. Все готово к отплытию. Матросы снуют по вантам вверх-вниз, красуясь перед публикой, а младшие офицеры приосаниваются. Везде полный порядок. Толпа стоит уже целый час, и, хотя шум не умолкает, ее энтузиазм заметно поостыл. Люди на пристани ожидают сигнала, чтобы разразиться последним и самым мощным всплеском восторга, и стоящий на кормовой палубе «Дракона» капитан Джеймс Ланкастер вот-вот подаст его.

Он перегибается через борт, чтобы самолично отдать приказания людям, привязывающим канаты с весельных шлюпок к бушприту его судна, и криком подбадривает гребцов, которые изо всех сил налегают на весла, будто рабы-галерники. Мало-помалу, очень медленно нос корабля начинает поворачиваться. Капитан Ланкастер поднимает руку и подает команду матросам, ожидающим у лебедки на корме. Он чувствует легкую дрожь, пробегающую по корпусу судна, когда его подхватывает течение. Он опускает руку, матросы вытягивают якорь, а толпа на берегу разражается бурей восторга. Плавание началось. «Гектор», а за ним и другие два корабля следуют за «Драконом», который медленно выходит на середину течения. Ветер трогает их паруса, но пока что корабли набирают скорость за счет отлива.

Моряки застывают с поднятыми руками. С берега они уже кажутся марионетками, крошечными фигурками и продолжают уменьшаться по мере того, как удаляются корабли. Толпа, запрудившая берег, машет руками и платками им вдогонку. Крики уже не долетают до кораблей. Матросы едва различают голоса, пристань почти скрылась из виду. Они начинают снимать гирлянды флагов, увешивающие вельсы, и вот, сбросив с себя мишуру украшений, стройные тела кораблей, вытесанные из прочного дуба, выстраиваются в линию, нацеленную на Восток.

Зеваки, собравшиеся на берегу, начинают понемногу расходиться. Разочарование тем, что представление окончено, охватывает толпу, и она распадается на небольшие группки по два-три человека, которые бестолково топчутся и мало-помалу разбредаются в разные стороны. Остаются лишь те, у кого есть достаточно веские причины дожидаться, пока корабли окончательно не скроются за поворотом реки. На дальнем конце пристани стоит группа олдерменов, которые поздравляют друг друга с тем, как гладко все прошло. Почетные гости, приглашенные на церемонию отплытия, критикуют их вполголоса. Не безумие ли это? Оправдан ли такой риск? Лица безумцев, вложивших деньги в это рискованное предприятие, напряжены. Они и впрямь кинулись в авантюру, и денежки у них на глазах уплывают по реке, но они убеждают друг друга не волноваться. Небольшая тесная группа, человек восемь-девять, стоит в стороне, отдельно, и никто не слышит, о чем они говорят. Голос глашатая снова взлетает над толпой, единый гул которой разбился на гудение множества отдельных разговоров.

«… что все они и каждый из них, начиная с этого момента, являются и будут являться одним сообществом в торговле и в политике, единым в делах и в названии, каковое звучит как „Председатель и Компания купцов города Лондона, ведущая торговлю в Восточной Индии“, всецело и полностью, для Нас, Наших Наследников и Преемников. Мы приказываем, распоряжаемся, предписываем, постановляем и объявляем, что эти люди, под тем же именем „Достопочтенного председателя и Компании купцов города Лондона, ведущей торговлю в Восточной Индии“, утверждаются в праве наследования, и что их наследники являются и будут являться, отныне и впредь, лицами, наделенными и облеченными законной властью, а также сообществом в торговле и политике, наделенным и облеченным законной властью иметь, приобретать, получать во владение, использовать по своему усмотрению и хранить земли, недвижимое имущество, привилегии, вольности, права, льготы и наследственные права каких бы то ни было вида, характера, свойства и пр., которые будут принадлежать им и их наследникам».

Со стороны кажется, что девять человек, стоящие отдельной группой, отводя глаза друг от друга и вытягивая шеи, будто чтобы лучше ухватить каждое слово, с напряженным вниманием слушают глашатая. Но им пока не важно то, что он говорит. Они уже приняли решение, и смысл их долгого путешествия, которое началось в Рошели, стал им теперь яснее. Они тоже оценили риск. Они подсчитали все опасности только что начавшегося плавания. Цель, которая привела их на эти ненавистные берега, пока не совсем ясна им самим, но сам факт того, как далеко они, стоя единой молчаливой группой, находятся сейчас от своего дома, говорит о том, как глубоки их целеустремленность, самообладание и терпение. Ибо не они вкладывали деньги в это плавание. Они только предусмотрели все возможные опасности, подстерегающие корабли, и начинают свой отсчет. Они будут терпеливо ждать, пока экспедиция не потерпит крушение, пока корабли не встретят свою судьбу. Они будут ждать, пока нервы вкладчиков не дрогнут и пока Компания не лопнет. У них есть собственные соображения по поводу того, чем кончится торжественное отплытие, свидетелями которого они только что стали.

Все четыре корабля продолжают плавание, подхваченные течением ниже Грейвсенда, подгоняемые ветром все ближе и ближе к Востоку и его сказочным богатствам. Они идут вниз по реке к устью, оттуда — к якорной стоянке неподалеку от Даунса, чтобы запастись там провизией, а товарами для обмена с туземцами они уже запаслись. Затем корабли снова поднимают паруса, и с этого момента вести от них приходят домой все реже и реже. Отрывочные сведения об их долгом путешествии попадают в Лондон с редкими кораблями, которые встречаются с ними в открытом море, с торговыми судами, которые входят в те порты, где корабли экспедиции бросали якорь. Загадочные истории без конца и начала, часто без всякого смысла — вот и все, что доходит до Лондона, подтверждая, что они, возможно, еще существуют. Старший канонир «Вознесения» умер, свалившись с грот-реи, и к месту его падения подплыла стая летучих рыб. Французское судно доставило обратно его пожитки. Французский экипаж присутствовал при том, как его хоронили в море. А с ним еще двоих, погибших во время церемонии, поскольку стрельба из орудий производилась без соблюдения должных предосторожностей. Шальным выстрелом были убиты капитан и помощник боцмана.

Подлинные события превращались в морские рассказы, морские рассказы — в слухи, настолько же не похожие на правду, насколько вещи, упавшие за борт корабля, не похожи на то, что выбрасывает морской прилив на берег. Вначале вкладчики спешили на пристань встретить любой корабль, чтобы получить хоть какие-нибудь сведения, пока не пришлось признать, что собранные ими крупицы ровным счетом ничего не говорят о подлинной судьбе экспедиции. Им ничего не оставалось, кроме как утешаться разговорами, прокладывая на картах наиболее заманчивые с их точки зрения маршруты. Тщательно вычерченные ими линии вскоре достигли таких мест на карте, о которых можно было только строить предположения, и их опасения возрастали.

Им нечего было волноваться, думает из своего далека юноша на причале. Почти через два столетия он прочитает вахтенный журнал капитана Ланкастера, и скупой перечень происшествий и координат раскроет перед ним пространную историю преодолений и усилий небольшой флотилии. Сам Ланкастер рисуется ему человеком несгибаемой решимости завершить плавание и преодолеть все препятствия — либо умереть. По мере приближения к цели воодушевление охватывало все его существо, и каждый успех только укреплял его решимость.

Флотилия продвигалась к югу и достигла Канарских островов седьмого мая, а тропика Рака — еще через пять дней. Цинга не трогала их до самого августа, затем сразила сразу сто человек. Первого ноября они обогнули мыс Доброй Надежды. На Рождество 1600 года их захватил шторм, отнявший у них два якоря. Они выдержали этот шторм, как и последовавшие за ним, но их чуть не погубили огражденные скалами мели Аду едва четырех саженей в глубину; на поиски прохода была послана лодка. Слава богу, проход был найден. Май принес с собой благоприятные ветра, и вскоре с кораблей увидели Никобарские острова. Июнь подарил им Аче, который дал им первую лодку, груженную перцем.

Когда вечером последнего июньского дня флотилия вошла в устье Малаккского пролива, мореходы увидели свет сотни костров, протянувшихся вдоль берега. Костры горели всю ночь, и с наступлением утра капитан Ланкастер отправился на берег в гребной шлюпке. Султан Аче потчевал Ланкастера и его людей свежими фруктами и бараниной, жаренной на углях. Ланкастер подарил султану серебряный поднос и показал свою жалованную грамоту. В ответ султан передал приветствие Ее Величеству и подарил Ланкастеру слона. Голландцы такие неотесанные, думал султан, и слишком дотошно торгуются. Лучше он будет иметь дело с британцами. В августе Ланкастер обнаружил причину необыкновенно дружелюбного приема, который оказали ему в Аче. Все объяснялось тем, что в Бантаме, который лежал по ту сторону Малаккского пролива всего в нескольких днях плавания, тоже был перец, но султан Бантама продавал его за треть цены. Пришлось все пересмотреть, начав переговоры по снижению цены. Британцы оказались такими же неотесанными, как и голландцы, и султан Аче постановил отказывать в гостеприимстве всем торговцам, прибывающим в страну. Слона пришлось вернуть.

Четыре корабля плавали между Аче и Бантамом, выменивая свои товары на перец, а в крайнем случае пуская в ход деньги. Матросы наслаждались отдыхом, совершая легкие переходы от одной якорной стоянки к другой, тогда как торговцы жаловались на проволочки, набивали перцем трюмы и считали, день и ночь считали. Голландцы, которые изредка попадались им на пути, казалось, только радовались за них. Такая обходительность возбудила подозрения Ланкастера, но ему так и не удалось обнаружить в поведении голландцев злого умысла; кроме того, торговля шла хорошо. Так минули лето и зима. В Бантаме была основана торговая база, и в феврале следующего года, когда трюмы были заполнены перцем до отказа, капитан Джеймс Ланкастер решил, что пора домой. В двадцатый день апреля 1602 года четыре корабля подняли якоря, дали залп из орудий и взяли курс на Англию.

Лондонские вкладчики между тем впали в спокойствие безнадежности. Они не перестали ждать. Но их ожидание, после того как перестали приходить вести о кораблях, стало бесцельным и томительным. Встречаясь, они уже не говорили о своих кораблях. О них ничего не было слышно вот уже два года. Встречи вкладчиков совершались в напряженной атмосфере, и каждый из них понимал, что предприятие, по-видимому, потерпело крах. Их тяга к авантюрам значительно уменьшилась, и казалось, ничто не способно ее воскресить.

Однако их предчувствиям не суждено было сбыться, потому что за два океана от Англии перед четырьмя кораблями уже вставала Крыша мира, и, когда атмосферное давление упало, она втянула в себя ветра и бросила их через Индийский океан, где капитан Ланкастер распознал их природу и растянул на реях все имевшиеся в наличии паруса. Этот муссон должен был доставить их домой.

Первая весть о возвращении флотилии самым прозаическим образом прозвучала из уст французского купца, который прибыл в Лондон купить сала. Обычно Жюльен Бодегер салом не интересовался, да и Англия редко становилась ареной его торговых операций. Он покупал мавританские ковры, которые затем сбывал зажиточным провансальским буржуа. Салом занимался его кузен, но кузен заболел, а у него был подписан контракт на поставку сала для одной охотничьей гостиницы к северу от Арля.

Жюльен поддался на уговоры кузена. И теперь он был в Лондоне. Сало — скучный предмет для торговли, и его мавританские друзья не пришли бы в восторг, узнав о том, за каким грузом отправился Жюльен. Они предложили поставлять свои ковры морем в Лондон под присмотр Жюльена. Они слышали от своих торговых партнеров в Африке, что какая-то небольшая флотилия держит курс вдоль западно-африканского побережья. Жюльену следовало разузнать о ней в Лондоне на тот случай, если план сработает. Через три дня после появления в Лондоне Жюльен уже втолковывал то, что сказали ему мавританские друзья, каждому моряку, лодочнику, каждой портовой крысе, попадавшейся ему на пути. Но никто не мог понять толком фразу из четырех слов, которую он старательно повторял в порту, и, лишь достигнув ушей Филпота, де Вира и других вкладчиков, она зажгла в их душах, смирившихся с неудачей, слабый проблеск надежды. «"Эктор" э тре других», — вот и все, что Жюльен мог сказать по-английски.

Процесс исчезновения флотилии из виду и превращения ее сначала в объект неясных слухов, а затем и вообще в ничто стал разворачиваться в обратном направлении, поддерживаемый торговыми судами, которые приносили домой все более точные известия. За нечленораздельной фразой Бодегера последовали более вразумительные. Все четыре корабля целы и невредимы, говорилось в одном сообщении. Все три, говорилось в другом. Их трюмы полны, и их трюмы пусты. Их экипажи состояли из мертвецов, которые поддерживались на ногах каким-то странным светом, исходившим с топа грот-мачты, и корабли влеклись по морю русалками. Поползли слухи, что какой-то француз получил десять гиней от Филпота и де Вира за хорошие новости, и тут же в Шедуэлле расцвело прибыльное дело по сочинению правдоподобных историй на продажу ожидающим вкладчикам. Вкладчики насквозь видели людей, которые приходили к ним с этими фальшивками, но все равно платили.

При встречах они небрежно пересказывали друг другу эти байки, потешаясь над самыми фантастическими. История о том, как некий «Святой Антоний» был захвачен, а груз серебра, который он вез в своих трюмах, отобран, оказалась настолько удачной, что ее продали дважды. В последующие недели после появления в Лондоне Бодегера сообщения о приближающейся флотилии множились, причем количество самых очевидных противоречий и самых невероятных всплесков фантазии последовательно сокращалось. Да, речь шла о четырех кораблях. И трюмы их были полны под завязку. Двадцать первого сентября 1602 года их уже было видно из Даунса. Вкладчики больше не скрывали охватившего их ликования. Без сомнения, дерзкий проект окупил себя. Два дня спустя они узнали, что трюмы всех четырех кораблей загружены перцем, и поняли, что их изначальная отвага и неутомимые старания сохранить надежду ничего не значили по сравнению с коварным поворотом фортуны.

Четыре корабля вошли в Темзу с утренним приливом подобно женщинам строгих правил. Тысяча соблазнителей на протяжении всего пути пытались обольстить их тысячей смертельных опасностей, и в доказательство этого они гордо несли на себе шрамы отказов. Их мачты растрескались, паруса состояли из заплат, а борта представляли собой мешанину протекших и надставленных досок. Море — настойчивый влюбленный. Стоя на мостике «Дракона», капитан Ланкастер вел свои четыре судна туда, где их ждал лоцман, чтобы провести флотилию через речные мели. Они медленно двигались вверх по реке к Блэкуоллу, откуда пустились в плавание почти три года назад. Капитан думал о перце, который заполнял его трюмы, о миллионе фунтов перца и о цене, которую можно за них выручить. Восемь шиллингов за фунт. Во время обратного путешествия среди матросов чуть не вспыхнул мятеж, корабли буквально рассыпались на части, но все же капитан привел их в целости и сохранности, и теперь его сердце было занято только Англией. Их возвращение не собрало на пристани такой огромной толпы, какая провожала их в плавание, но Лондон почти не изменился. Почти не изменились и учредители экспедиции, вкладчики, которых, подходя к пристани, Ланкастер уже мог разглядеть на причале.

Филпот, Александр Смит, де Вир и остальные встретились в то утро и вместе направились в Блэкуолл. Когда три с лишним года назад их четыре корабля отправлялись в плавание, вкладчики представляли себе все возможные повороты судьбы, которые могли подстерегать экспедицию. Они готовы были узнать о кораблекрушении, мятеже, эпидемии, гибели от рук туземцев. Их сны были заполнены кораблями, которые шли на дно при разнообразных обстоятельствах: то они налетали на скалы, то сталкивались друг с другом в непроглядной ночи, то на них нападали киты, то они превращались в плавучие погребальные костры от вспыхнувшего на борту пожара. Вкладчикам казалось, что если корабли вернутся обратно да еще с полными трюмами, то уже не может быть опасностей и испытаний, заслуживающих внимания. Но теперь, когда капитан Ланкастер приказал свистать всех наверх, чтобы самому проследить за тем, как флотилия преодолеет последнее препятствие — вход в доки, — он заметил удрученное выражение на лицах вкладчиков, которого не мог различить, пока корабли шли по реке. Откуда ему было знать, что судьба подстерегала экспедицию не у предательских мелей Аду, не во время штормов у мыса Доброй Надежды и даже не в стране какого-нибудь смуглолицего царька? Попутный ветер и спокойное море, которые помогли экспедиции добраться домой в целости, сопутствовали не ей одной. Едва ли хоть одно судно потерпело крушение в тот год на пути из Индонезии; лишь поэтому в Лондоне не умирала надежда на возвращение кораблей. Голландская флотилия вернулась оттуда всего несколько недель назад с грузом, во много раз превосходящим груз Ланкастера. Случайно или, возможно, нет, но это тоже был перец, привезенный в количестве, для обозначения которого подходило только слово «прорва». Рынок держался неделю — колебался, шатался, а затем обрушился снежной лавиной. Восемь шиллингов за фунт? Шиллинг — максимальная цена, которую решались выставлять продавцы, но даже и так дешево перец не покупали. Когда капитан Ланкастер приказал спустить трап на берег, чтобы поздравить вкладчиков с триумфом, все, что смогла сделать группа людей на причале, — это посмотреть ему в глаза. Груз перца, который доставили четыре корабля, прибывшие в Блэкуолл, преодолев за два года двадцать две тысячи миль, стоил немногим дороже речного песка, а вся достопочтенная Ост-Индская компания — и того меньше.

Горькое разочарование вскоре сменилось беспросветным унынием. Цены продолжали падать, и немногие торговцы перцем, которые еще оставались в Лондоне, вскоре вынуждены были перебраться на континент. В сердца вкладчиков вкралась тревога, а следом за ней пришли кредиторы. Внесшие свой скромный пай корабельные плотники, свечные торговцы и трактирщики довольно быстро узнали о затруднениях, которые одолевали вкладчиков, и в свою очередь забеспокоились. Они ежедневно являлись к владельцам Компании, и их требования становились все настойчивее. Вкладчики уверяли, что покупатели на перец уже найдены и надо лишь немного подождать. Но кредиторы не хотели больше ждать, они хотели вернуть свои деньги. Миллион фунтов перца лежал невостребованным на складе в Попларе. Вкладчики встречались, чтобы придумать, как выпутаться из создавшегося положения, но ни на что не могли решиться. Они должны были крепко держаться все вместе и тем самым подтвердить, Что доверяют друг другу, как и положено добрым товарищам и смельчакам, достойным этого имени. Но солидарностью не оплатишь долги. Что было делать? Никто из них не знал.

Да, думает юноша на причале, никто из них не знал. Неведение и замешательство — вот исток всего, ситуация, которой дожидались предусмотрительные люди из Рошели. Но здесь след, который вел юношу в прошлое, обрывается. От дальнейших событий остаются только отрывочные сцены.

К весне следующего года вкладчики все еще не нашли выхода. Кредиторы стали появляться реже, даже совсем оставили их в покое, поняв, что из этого дела ничего не выжмешь. Вкладчики с облегчением перевели дух, хотя и отдавали себе отчет в том, что вслед за этой передышкой грядет судебное разбирательство. Александр Смит в марте объявил о банкротстве. Что им оставалось делать? Ждать конца, не питая ни иллюзий, ни надежд, понимая, что все пропало. Но они ошибались.

Никому и в голову не пришло обратить внимание на девятерых, которые сошли на берег в Лондоне в апреле того же года. Они беседуют между собой мало и вполголоса. Никто не слышит, о чем они говорят. Они остановились где-то за Ломбард-стрит, но там их почти не видели, как не видели и в соборе Святого Павла, и даже на рынке. Не были они и завсегдатаями трактиров. Они пробыли в Лондоне четыре дня, а затем уехали. С того самого дня, когда они наблюдали за отплытием флотилии Ланкастера из Блэкуолла, они терпеливо ждали. И вот теперь, через три года, дело, ради которого они приезжали в Лондон, оказалось быстрым и беспроигрышным.

Юноша на причале представляет себе их судно, уплывающее вдаль, подернутое туманной дымкой. Они всегда ускользали, они скрылись даже от английских вкладчиков, оставив их наедине с неожиданным спасением. Спасением, купленным ценой взаимного предательства.

Солидарность вкладчиков основывалась теперь только на общей неплатежеспособности. Им ничего не оставалось, как держаться вместе. Покупатели не могли разрушить их единство, потому что покупателей не было. И вдруг, как гром среди ясного неба, появились эти визитеры. Посредник, разговор о небольшом дельце, и каждый охотно встречается со своим гостем. Темноволосые, с иностранным акцентом, вежливые. Все похожи друг на друга, кроме одного, белокурого. Затем следует предложение продать свою долю акций, символическая цена, немедленное согласие, и девятая часть Компании в мгновение ока вместе с долгами переходит в другие руки. Чувство солидарности и общее дело никого не останавливают. Поодиночке, ничего не зная о других, точно таких же встречах, каждый из них подпишет соглашение. Бизнес есть бизнес. Они же не дети.

Идиоты со своими дурацкими деньгами, думает сидящий на причале человек. Даже сейчас, по прошествии многих десятилетий, он узнает скрытную осторожность Девятки. Это могли быть только они. Он вздрагивает на холодном солнцепеке.

Рошель! Судно скользит мимо пары сторожевых башен и входит в гавань. Конец долгого ожидания, замысел приведен в исполнение. Девять человек наконец нарушают молчание и разражаются хохотом, спускаясь с причала. Они получили что хотели. Их глава — Саморин, тот, чьи светлые волосы выделяются среди темных шевелюр его товарищей. Завершение одной кампании — начало следующей. Новый порыв, новый девиз, под которым они пойдут дальше; решение, принятое их тайным товариществом, и название для него. Возможно, все началось с какой-нибудь шутки. Которая позже станет серьезным и мрачным делом.

Юноша произносит вслух название, впервые услышанное несколько дней назад. Оно было так же неведомо мне, как и ты сам, Франсуа. А может, ты его и придумал? Новые владельцы достопочтенной Компании купцов, ведущей торговлю в Восточной Индии, назвали себя «Каббалой». Он снова трет глаза. На этом след обрывается окончательно, от него остается лишь несколько случайных штрихов.

Новые времена, новые плавания. Обросшие надежными агентами, принуждаемыми к молчанию предательством, к честности — страхом. И выгодой. Что ж! Все они действительно не дети. Богатство росло, как ты и предполагал. Превосходный расчет, Франсуа!

Тем временем матросы уже выстроили ящики таким высоким штабелем, что он высится на корме, как башня. Остальные, видимо, собираются разместить впереди, на носу. Один из матросов помогает подняться по сходням на палубу женщине, он поддерживает ее за руку. «Ноттингем» окончательно скрылся за поворотом реки. «Но ты, Франсуа, не скроешься от меня! Все или ничего», — думает юноша на пристани. Женщина на сходнях оступается, и матрос подхватывает ее, не дает упасть.

Лицо юноши мрачно. Он думает о несметных богатствах, которые они собрали. О власти, которой было больше, чем нужно. Девятка шла своим путем, не оглядываясь и никогда не задумываясь о том, что расплачиваться за них придется Рошели. Роковая ошибка.

Одинокое облако отбрасывает тень на воду, на судно и пристань. Движение отлива ускоряется. Юноша слышит, как скребется вода о деревянные сваи. Женщина уже поднялась на палубу. Он думает о той, которую потерял навсегда. Он гонит эти мысли. Не надо об этом, не сейчас…

Гнев охватывает его душу, накатывая медленными волнами. Возвращение гнева опять вызывает к жизни тех, девятерых. Они продолжают жить в его ярости, а ярость рождается из памяти о них. «Прости их. Они не ведали…» А отец? Еще один неотмщенный. Перед его мысленным взором предстают озеро, высокие деревья, задевающие вершинами край летнего неба, вода. Красное на сером. Ярость поверх забвения.

«Там мой исток, — вдруг понимает он. — Начало моей истории». Окаймленный морями гранит, красный остров на серо-зеленой глади моря, дом. Он так бесконечно далеко, дальше Индии. Сколько же столетий назад он его покинул? Год, говорит он себе, нет, меньше года. Но этот год длился вечность, он охватил собою века. Это кажется невероятным, но это так. Юноша следит, как уходит только что владевшая им ярость и под ней обнажается тревожное недоумение. Он узнает в нем то чувство, которое привело его сюда, которое руководило им, когда он шел через лабиринт, выстроенный ими, чтобы он в нем потерялся. Но вот растаяло и это чувство, и на его месте появился страх. Он наблюдает за ним, проникая все дальше в глубины своего существа. Он увидел страх слепоты, страх боли — эти детские страхи, и он преодолел их. Ужас перед неизбежностью видеть судорожно извивающееся на мелководье тело, поднимающуюся из воды руку, и сопряженный с ним ужас осознания своей вины. Далее явился страх смерти, может быть, он был осознан только тогда, на крыше. И страх потерять ее, свою любовь. Он пытается вернуть ее образ, но она ускользает, исчезает вместе со всеми страхами, которые он преодолел. Ее больше нет, и теперь он один, в полном одиночестве, в кромешной тьме, на самой нижней палубе, где нет ни проблеска света, ни тени звука. Одиночество. Последний шаг, отделяющий его от холодной пучины. Оно привычно ему с детства. Ребенком лет четырех-пяти он притворялся, что читает по-гречески, часами сидя неподвижно над раскрытой книгой, а на самом деле глядя внутрь себя. Потом, когда он стал старше, его окружили шелестящие голоса книг, их завораживающее бормотание. Ложь! Последняя переборка треснула, и он падает вниз, в холодные руки, которые ждут его, чтобы раскрыть ему тайну по ту сторону одиночества. Но он не готов, еще не сейчас, нет, он еще подождет, и в тот самый момент, когда вода готова сомкнуться над его головой, он выныривает на поверхность, с содроганием влезая в свою похолодевшую плоть и вновь становясь одиноким юношей, сидящим на пристани.

«Моя жизнь», — думает он отстраненно, не обращая внимания на слабый, далекий зов. «Мой исток», — думает он. Джерси по-прежнему принадлежит ему, даже если у него отняли все остальное. Он может вспоминать его, сколько захочет. Родительский дом, он помнит его до последней мелочи, те ночи, которые теперь казались ему зловещими, ибо прошедший год изменил его. Облако уплыло, и солнце бьет ему прямо в глаза. С пакетбота раздается крик матроса, и юноша вздрагивает. Торопят его, последнего пассажира. Но он не расстанется так просто со своими воспоминаниями. Он поднимается, ослепленный солнцем, и волна памяти снова захлестывает его. Он наклоняется за сундуком, поднимает голову и видит, как из слепящей белизны проступает пристань, на мгновение врываясь в его мысли, а затем вновь уступая дорогу джерсийской тьме, сквозь глубину и безмолвие которой машет ему рукой из невероятного далека легкая фигурка. Оттуда он двинулся в путь. Это его начало. Матрос снова кричит ему. Но воспоминание окутало его, и юноша его не отпустит. Ни ради всех богов, ни ради всех сокровищ Индии. Только разве что ради нее. Ушей его достигает последний призыв — в обратный путь, к острову его детства:

— Посадка заканчивается!

Цезарея

Высоко в небе носился ветер, разгоняя тучи, чтобы звезды могли озарить своим бледным светом остров Джерси, лежавший внизу. Его скалистые утесы, поросшие травами холмы и гладкие пляжи были едва различимы среди темных морских волн. Луна уже давно скрылась. В иные ночи при ее свете можно было читать, но сейчас за окном стояла непроглядная мгла. Масляная лампа освещала своим мягким желтым светом наваленные на столе бумаги и раскрытую книгу. К ней низко склонился, почти касаясь ее лицом, человек. Он сидел за столом в неудобной, напряженной позе. Локти упирались в стол, руки поддерживали голову, длинные ноги обхватили ножки стула. Голова медленно поворачивалась слева направо и обратно, следуя за строкой. Снаружи неумолчно бормотали волны, но в комнату их шум доносился, и то еле слышно, только когда они накатывали на утес в заливе Боули и разбивались о камни.

Человек в комнате оторвался от книги и выпрямился на стуле. Он был еще очень молод. Он потер кулаками уставшие глаза. Тело затекло от напряженного положения, и он вытянул свои длинные ноги и откинулся на спинку стула. Когда юноша отнял руки от лица и открыл глаза, перед ним предстала его комната. Теперь он видел ее так постоянно: там, где находилась кровать, было тускло-красное пятно, дверь выглядела светлым расплывчатым пятном. Пол не надо было видеть, он чувствовал его ногами, а о местонахождении окна знал по легкому дуновению ветерка, холодившего лицо. Все, что находилось не в дюймах, а хотя бы в ярде от него, терялось в сплошных тенях. Не что иное, как «воздух без света», вспомнил вчерашний школяр цитату из Лукреция. Его не утешила эта цитата. Когда вещи вокруг него сдвинулись, смазались и пропали друг в друге, Ламприер испытал уже известное ему неприятное ощущение где-то в желудке. Это было похоже на легкий страх или на предчувствие страха. Он знал это ощущение и старался притерпеться к нему. Вот и сейчас, стараясь вытеснить его своим любимым занятием, он опять склонился над книгой. Периодические нарушения зрения у Джона Ламприера начались лет в четырнадцать или около того, а к двадцати годам стали учащаться. Сейчас мир постоянно был окутан туманом. Предметы словно подернулись дымкой и сливались друг с другом. Их очертания ускользали и поглощались окружающим пространством. Близорукость растворяла мир в тумане вероятностей, расплывавшиеся формы которого служили площадкой для игр его фантазии. Страх, охватывавший его в отрочестве, со временем прошел, а затем на его место явилось чувство, похожее на удовольствие. Остался лишь едва уловимый след беспокойства, когда он предоставил полную свободу размышлениям, снам наяву и видениям. Весь остров, где он жил, не шел ни в какое сравнение с просторами воображения, которые юный школяр населял толпами полубогов и героев. Достаточно было поднять голову от страниц Туллия, Теренция, Пиндара или Проперция, чтобы увидеть, как самые изысканные или ужасные образы обретают плоть в колеблющихся сумерках за окном. В стране его видений Галатея забавлялась с Акидом. И Полифем развлекался с ними обоими. Там, в последней Пунической войне, сражались и терпели поражение финикийцы, Карфаген пылал в огне семнадцать дней, прежде чем рухнули его протянувшиеся на двадцать миль стены, погасив пламя. Сципион Африканский был всего лишь ловким обманщиком, но сумел добыть себе консульство, о котором так жадно мечтал. DelendaestCarthago . Именно так. Ахилл мрачнел и впадал в ярость при известии о смерти Патрокла, Елена ждала ночи, чтобы вкусить удовольствий в объятиях Париса. Важно ли, что она была самой красивой из смертных женщин? Парис был слаще любого золотого яблока. Деифоб слаще Париса. Древние цари, чьи жизни трепетали между естественным и сверхъестественным мирами; повседневные любовные истории пастухов, которых на мгновенье коснулись руки, способные превратить плоть в дерево; гамадриады и нереиды — какими глазами надо было смотреть на мир, чтобы различить в огне обычного афинского очага кровавые мучения Прометея, в песне соловья — насилие, совершенное над Филомелой, в каждом дереве — лицо, в каждом ручье — голос? И за всем этим стоят абсолютные законы с их непререкаемой властью, основанной не на разумных объяснениях, а на простой уверенности, что этот мир и есть место для их проявления. Кто знает, думал он, может быть, сами боги тоже были жертвами этой не обремененной рефлексией простоты? Жертвами этой ясности с ее железной логикой, с ее приговорами, не подлежащими обжалованию. Правители и герои, нимфы и сатиры шествовали по пространствам души юного знатока классической древности, забавляясь любовью и кромсая друг друга на части, играя и переигрывая сцены, за которыми он жадно следил, вчитываясь в творения древних.

— Он споткнулся о ведро, Шарль, а оно стояло на самом виду!

Встревоженный голос матери заставил его оторваться от Фукидида, и герои Древней Греции растаяли, вытесненные разговором родителей, обрывок которого из их спальни долетел до его ушей.

— Ну и что? Он не поранился?

— Неужели мальчик должен сломать ногу, чтобы ты хоть что-то заметил? Шарль! Ты не менее слеп, чем наш сын.

Они разговаривали в ночной тишине, предназначенной для тихого обсуждения семейных дел и супружеских объятий. Кончиками пальцев Ламприер погладил страницу. В трех футах от глаз он не мог различить ни единой строки, но стоило сократить расстояние до нескольких дюймов, и каждая буква становилась ясной и отчетливой. Сегодняшний разговор его родителей не кончится любовными объятиями.

— Он будет ученым, возможно самым знаменитым в поколении. Что за беда, если он не увидит какого-то ведра?

— Чтение сгубило его глаза. Оно сгубило нашего сына! — Последние слова были сказаны драматическим шепотом. Отец недоверчиво фыркнул.

— Он все больше и больше отдаляется от нас, Шарль, — продолжала мать, — и ты это знаешь.

— Просто он влюблен в науку. Со временем все образуется. Я в его годы был точно таким же, я отлично это помню.

— О да, все Ламприеры таковы, мне ли не знать! — В ее голосе послышалась горечь. — Ничто не меняется, да, Шарль?

Дальше Ламприер уловил несколько невнятных слов и тихие всхлипывания матери. Он привык слушать их беседы. Он наслаждался тем, что занимает в них главное место, и нередко в ожидании их бодрствовал по ночам. В такие минуты он чувствовал особую близость с родителями, которые, сами того не подозревая, сообщали ему обо всем, что их тревожило. В обычной жизни мать не показывала вида, что принимает всерьез его высказывания, а отец держался на расстоянии, пряча под внешней суровостью чувства, о которых сын мог только догадываться. Впрочем, на сей раз обсуждение волновавшего их вопроса оказалось последним, ибо на следующее утро выяснилось, что они приняли решение: отныне Джон Ламприер будет носить очки.

И вот через неделю каждый желающий мог бы видеть, как отец и сын Ламприеры начали четырехмильный переход от своего дома в бухте Розель до Сент-Хелиера. Более высокий, опережавший на полшага своего сына отец с привычной легкостью преодолевал неровности дороги. Изредка он бросал взгляд на небо, чтобы убедиться, что, даже если им предстоит по колено выпачкаться в грязи, они все равно доберутся до места назначения сухими. Его сын частенько спотыкался, и всякий раз, когда это случалось, Шарль запрещал себе оборачиваться, но напрягался и чуть заметно морщился. Конечно, его жена была права, совершенно права, однако у близорукости, физической и умственной, есть и свои преимущества. Она позволяет иногда видеть больше, чем думают. Тропа, по которой они шли, пересекала лес. Шарль пригнулся, проходя под низко нависшей веткой дерева, и поднял ее повыше перед сыном. Миновав Пять Дубов, они вышли на самый край склона, откуда Шарль увидел Сент-Хелиер, а за ним замок Элизабет, словно плывущий по волнам гавани. Всего-то пять лет назад Рюллекур, явившись на остров во главе семисот человек, вытащил из постели губернатора и заставил его подписать грамоту о капитуляции острова. Губернатор, наверное, еще толком не протер глаза, когда ставил свою подпись. Замок Элизабет тогда держался крепко. Бедняга Мозес Корбе перебежал рыночную площадь под градом мушкетных выстрелов. Теперь тут больше башен Мартелло, чем рыбацких хижин.

Близорукий сын Шарля услыхал Сент-Хелиер задолго до того, как увидел. Город набросился на него со своим шумным приветствием, и ему показалось, что громадные ладони хлопают его по плечам, со всех сторон его обступил нестройный гул голосов, которые торговались, бранились или здоровались, людской гомон вздымался и опадал вокруг них. Джон вцепился в отцовскую руку, и тот протащил его через толчею, прокладывая путь сквозь дела, сплетни и заботы Джерси. К краю рыночной площади толпа поредела. Миновав трактир под вывеской «Пирсон», они свернули в переулок и зашагали по улицам, которые показались им неестественно тихими после гама, царившего на рынке. Еще поворот, и вот они, тяжело дыша, достигли мастерской Икнабода Бонами, оптика и шлифовальщика линз. Шарль протянул руку к колокольчику, но изнутри уже слышался громкий голос:

— Входи, Ламприер!

Они вошли и оказались лицом к лицу с Икнабодом, который в одной руке держал совок для угля, а в другой — чучело совы.

— Добро пожаловать! Приветствую вас обоих. Как дела, Шарль? Я помню, что у мальчика неважно с глазами, верно? Прошу прощения за сову. — И он положил совок. — Приходится бороться с пылью.

Он обвел рукой стены. Там, усаженные на перекладины, подвешенные на веревках или прибитые гвоздями, рядами располагались совиные чучела самых разных размеров, с загнутыми книзу крючкообразными клювами, с выпученными стеклянными глазами, в которых застыло молчаливое презрение к своему жалкому положению. Шарль быстро учуял, что не все тушки должным образом обработаны.

— Мне предстоит выполнить кое-какие поручения, мистер Бонами. Вас устроит, если я вернусь часа через два?

— Превосходно, превосходно, — обрадовался тот, продолжая то тут протирать стеклянные глаза, то там смахивать пыль с когтей.

— Значит, увидимся через два часа, Джон. Сын промолчал, и Шарль поспешил выбраться на свежий воздух. Шлифовальщик линз повернулся к предоставленному его заботам юноше.

— Наследство от прежнего хозяина, — пояснил Икнабод и вновь обвел рукой комнату.

Но Джон Ламприер не слышал его. Вокруг горели тусклые огоньки совиных глаз. Сотни пар, они в упор смотрели на его бессильные попытки ответить им таким же решительным взглядом. Он был в растерянности. Что это, миниатюрный зал Кекропа? Может быть, когда свет в комнате погаснет, они начнут, тихо окликая друг друга, сматывать жилы мудрости в общий клубок? О-о-о, Афина! Колыбель Кекропа, запрет и зияющая рана, акт рождения. Икнабод, небывалое имя…

— Сюда, Джон Ламприер!

Он медленно прошел под пристальными стеклянными взглядами и увидел дверь в задней стене мастерской, откуда донесся зов. Комната была квадратная, стены сложены из камня, который в той комнате был скрыт деревянной обшивкой. В необыкновенно высоком потолке был люк, и через него солнечный луч падал прямо на кресло красного дерева. В глубине комнаты стояли большая печь, верстак и стенной шкаф, у которого склонился хозяин. В печи пылал жаркий огонь.

— Садись в кресло.

Он подчинился, нерешительно двигаясь в новой обстановке. Прихожая Паллады к кузнице Гефеста, мелькнуло у него в голове. Что там делает хозяин? Шлифовальщик линз, кажется, нашел то, что искал, и шагнул к своему подопечному, протягивая ему большой поднос:

— Держи.

Руки Ламприера оказались заняты подносом, полным стеклянных дисков.

— Теперь наденем оправу.

Икнабод наклонился над ним с большим деревянным приспособлением в руках.

Оказавшись зажатым в кресле, Ламприер почувствовал, как ледяная волна ужаса окатила его желудок и сдавила мочевой пузырь. У него возникло нестерпимое желание швырнуть поднос и выбить из рук шлифовальщика этот аппарат, который, раскрывшись двумя страшными челюстями, готовился сомкнуться вокруг его лица. Икнабод установил громоздкую оправу для примерки стекол у него на голове и защелкнул удерживающие замки.

— Мое изобретение, — с гордостью пояснил он. Оправа, представлявшая собой нечто вроде куба, полностью упрятала голову Ламприера. Ламприер ощутил свой череп, упакованный в эту деревянную клетку, совершенно беззащитным. Он уставил неподвижный взгляд в одну точку, подавляя желание вскочить и броситься на улицу, прочь от деревянной клетки и всего остального. Шлифовальщик линз не обращал никакого внимания на его волнение. Фокусное расстояние, динамизм, легкость аккомодации — вот что заботило его, пока он помещал одну за другой линзы перед расширенными от страха зрачками.

Линза была талисманом Икнабода — человека, не верящего в талисманы. Но! Разве не применил линзы Архимед, чтобы поджарить римские корабли у Сиракуз? И разве не линза, установленная на башне острова Фарос, помогла Птолемею разглядеть вражеский флот на расстоянии в шестьсот миль? О, этот стеклянный диск, гладкая поверхность которого плавно загибается к краям! Он практически не изменился на протяжении двух тысячелетий.

Икнабод затратил много лет, чтобы стать мастером изготовления линз. А если учесть, что это искусство уходит в глубины веков… О да, сэр Ньютон с его «Оптикой» — конечно, великий человек, но к чему были бы приложимы его законы, не будь мастеров, изготовляющих линзы? Казалось бы, ничего особенного — разделить обыкновенный стеклянный шар на диски с помощью стеклореза. Пожалуй, это смог бы любой тупица. Но уж далеко не всякий может вставить алмаз в бронзовую оправу с ручкой и закрепить его (лучше всего с помощью канифоли)!

А какой неуч расплавит стекло до нужной вязкости и выльет на железное блюдо?!

А процесс шлифовки! От одного воспоминания у Икнабода сладко заломило плечо. Сначала надо стекло нежно отшкурить, бережно, чтоб не оцарапать, а уж потом взять воду из Департа и порошок из Триполи. Ну и главное, конечно, руки. И вот она постепенно освобождается от шероховатого покрова и возникает из грубой стеклянной болванки во всей своей сияющей чистоте. Свойства ее скрыты в совершенстве пропорций. Вставляя линзу в паз перед глазами юноши, он заново переживал весь процесс ее появления на свет. Долгие ночи его руки ласкали каждую из них, пока холод скользкой поверхности не уступал теплу его рук, и тогда он откладывал ее и брал другую.

Что касается Ламприера, то линзы не столько помогали ему постичь окружающий мир, сколько открывали его бесконечное разнообразие. Не успевали глаза привыкнуть к новой картине действительности, представленной очередной парой линз, как она сменялась другой, уже претендовавшей на господство, чтобы затем, в свою очередь, быть отвергнутой. Он должен был оповещать о результатах проверки стекол словами «лучше» и «хуже». Икнабод, перепробовав, наверное, не меньше двух дюжин пар, устал и остановился. Он вглядывался в содержимое подноса, бормоча что-то, похожее на вычисления.

— Джон Ламприер, — наконец провозгласил он властно, — готовься прозреть!

Наклонившись над подносом, он выбрал одну из немногих оставшихся пар. Ламприер услышал, как линзы звякнули, сначала друг о друга, затем об оправу. В печи вспыхнул зловещий красный свет. Линзы с тихим щелчком встали на места. Суставы пальцев, сжимавших поднос, побелели.

— А-а! Отпустите меня! Отпустите!

Линзы схватили комнату и со скоростью света швырнули ее в лицо запертого в кресле пленника.

У него вырвался крик ужаса. Поднос с грохотом упал на пол. Линзы мгновенно высосали его зрачки и метнули их в первый попавшийся предмет. В печь. Вокруг были языки пламени. Они жадно облизывались, глядя на него. Он боролся с деревянной клеткой. Пламя жарко било в лицо, за огненными языками появились два глаза, впившиеся в его зрачки, это было ужасное, бесформенное лицо, скрюченное тело, глаза, почерневшие от древних ужасов, конечности, сворачивавшиеся и разворачивавшиеся подобно бьющимся туловам змей. Я вижу тебя, Джон Ламприер, неслось шипение из каждого рта Эрихтоний. Сворачивающиеся и разворачивающиеся огненные змеи. Подобные языкам пламени. Всего лишь языки пламени. Огонь в печи. Комната между храмом Минервы и кузницей Вулкана.

— Добро пожаловать в мир видимости, Джон Ламприер.

По полу валялись рассыпавшиеся линзы. На фоне серых плит они казались драгоценными камнями, безмолвно взиравшими на людей. Ламприер вздрогнул, и мурашки пробежали у него по спине. Печь оказалась всего лишь печью, комната — только комнатой. А Икнабод… Икнабод оказался просто хромым человеком, обладающим талантом шлифовальщика и большой коллекцией совиных чучел. Джон Ламприер прозрел.

* * *

Ледяные течения, незримые под покровом волн, устремлялись на восток, высылая на разведку отдельные щупальца, встречая сопротивление и откатываясь назад, чтобы снова собраться с силами, воспользовавшись приливом. Воды в своей слепой целеустремленности поднимались вверх из черных каменных чаш океанского дна и пронизывали безмятежную поверхность моря у берегов, а потом с новой силой бились о каменное побережье у Шербура и проскальзывали в Ла-Манш.

Навстречу им, на запад, через Дуврский пролив шли приливные воды из Северного моря. Они набирали мощь и, встречая восточные течения, выискивали обходные пути или прорывались прямо сквозь них, оставляя на поверхности моря крутящиеся воронки. От столкновения встречных потоков расходились во все стороны бурные волны. Воды двух морей боролись друг с другом, и в самом центре сражения высилась красная гранитная глыба, стойко терпевшая все удары, которые обрушивали на ее береговые утесы бушующие волны. Двенадцати миль в длину и шести в ширину, она взирала, как у ее подножия идет неистовая борьба встречных течений и сменяются приливы и отливы. Она казалась единственно незыблемой среди движения водных потоков. Водная масса сколько угодно могла подниматься вверх на сорок футов, скрывая под собой берег, или разбиваться о скалы у северной стороны острова, но древний красный гранит был несокрушим. То тут, то там он выходил на поверхность острова, красной полосой перерезая дерн, будто проглядывал едва зарубцевавшийся шрам, полученный в сражениях с непокорной стихией.

Густые заросли живой изгороди разделяли остров на участки, не нарушая общего вида его зеленой поверхности, где время от времени попадались вкрапления багряного вереска или темно-зеленого папоротника. На южной стороне холмов трава местами уже рыжела под поздним летним солнцем. Бесчисленные дороги и тропинки рассекали расстилавшуюся зелень, напоминая трещины на тонком слое глазури. Там, где дороги встречались, к перекрестку лепилось несколько бедных хижин, а иногда стояла церковь, новый особняк или замок-поместье, сохранившийся с феодальных времен. Двенадцать церковных приходов, начиная от прихода Святого Брелада до прихода Святого Кана и от прихода Святого Климента до прихода Святого Мартина, к которому принадлежали Ламприеры, протянули свои невидимые границы по всему острову, в свою очередь подразделяясь на более мелкие участки. Более явные следы исконного стремления человека метить населяемую им землю встречались по всему острову. Друиды оставили на нем свои менгиры, римляне — свои фортификационные сооружения, которые, впрочем, казались совершенно ненужными в глубине острова, где их когда-то закладывали. Опоясывавшие побережье башни Мартелло, наблюдательные площадки, замки и форты напоминали о недавней угрозе вторжения французов, чей берег, расположенный в каких-то пятнадцати милях отсюда, как раз начал вырисовываться вдали, освещенный встающим солнцем, рассеивавшим утренний морской туман.

Дом Ламприеров стоял на холме, и из распахнутого окна открывался широкий обзор окрестностей. Справа от Шарля находилась Розельская мельница. Через пару недель она примет под пресс яблоки из новых садов. На тропе, спускавшейся с холма, он видел удаляющуюся фигуру своего сына.

Холм распадался на террасы — «котили», разделенные тщательно вырезанными в траве полосами, которые теперь заросли пыреем. Этот склон не обрабатывался уже шесть или семь сезонов. На другой стороне холма стадо тонкорунных овец, внезапно испугавшись какой-то мимолетной, только им ведомой опасности, всей массой бросилось бежать и так же внезапно остановилось. Шарль перевел взгляд на картину, которая расстилалась перед ним. Южный бриз порой доносил до него аромат яблок; едва слышно каждая седьмая волна ударялась о берега заливов Боули, Розель и Флике. Этот звук разносился в воздухе и замирал, достигая его ушей в виде непрерывного свистящего шепота. Монотонное повторение, казалось, несло с собой намек на какое-то послание, которое однажды может обрести бытие, но пока говорило лишь об истощении и усталости.

«Пусть наш мерный шум не убаюкивает тебя. Не думай, что тебе удастся разгадать цель нашей работы, — казалось, говорили волны. — Не воображай, будто день, когда прибой сровняет твою каменную глыбу с океанским дном, будет днем нашей победы. Он станет только началом новой работы. Мы продолжаемся, мы длимся, вот и все». Море переливалось и пульсировало вокруг острова, поверхность его дрожала, как шкура какого-то неведомого зверя, который напрягает мускулы, собираясь кинуться на добычу.

Море не допускало возражений против своего вечного шепота: бытие оправдано только бытием, и ничего другого не нужно. Но человек в доме на холме не хотел подчиниться этой истине. Как и его дед, схватившийся рукой за горло и из последних сил прохрипевший «Рошель», прежде чем его язык распух от яда. Как и его отец, в ясный, безветренный день севший в лодку, чтобы морской прилив принес к берегу его труп. Скорбь только обостряла гнев, взывавший к мести. Но к гневу примешивался страх. Сколько суждено длиться этой схватке, в которой поражение неизменно терпел его род, род Ламприеров? Отыщет ли он своих тайных врагов, если даже не знает их имен? Он просто идет по следу, но вот-вот колесо повернется, нужен только легкий толчок, чтобы оно повернулось и выволокло их, ослепленных светом, на поверхность. Он должен спешить, иначе судьба предков не минует и его. Приближение к древней тайне убивало всех. Судьба не минет и меня, подумал он. Но нет, еще не сейчас, не в это прекрасное летнее утро, не на этом милом острове, знакомом с рождения. Он посмотрел вниз: ручей по-прежнему стремительно бежал по неглубокому руслу. Серебристо-черный, они запрудили его, когда были мальчишками, но для чего, он уже не помнил. Рыба в нем не водилась. За ручьем лежала рощица, в ней росли дубы и вязы, туда, он улыбнулся при этом воспоминании, решительная Марианна привела его, бесстрашно разделась и легла на твердые травяные кочки среди древесных корней. Слева была церковь, где две недели спустя они обвенчались. И там, на тропе, вьющейся между этими памятными местами, плод их союза, юный Джон, выписывал сейчас ногами нелепую траекторию, направляясь к той же церкви.

* * *

Отпрыск был занят попытками преодолеть крутой склон с тропы, по которой он благополучно шагал до сих пор. Он взбегал на холм, набирая ускорение, которое позволяло ему достичь почти самого верха, но всякий раз ему не хватало пары футов. Ему удавалось задержаться, замереть на секунду, прежде чем он возвращался на тропу, неуклюже балансируя руками, чтобы сохранить равновесие. «Зигзаг… вот подобающий способ приблизиться к своему богу», — подумал Шарль Ламприер, наблюдая из окна рабочего кабинета за маневрами маленькой фигурки вдалеке. Сын направлялся в церковь. Очки стоили потраченных на них денег, хотя и не были абсолютной гарантией от неудач, продолжал размышлять он, глядя, как сын потерял равновесие и растянулся во весь рост на тропе.

Джон Ламприер отплевался от пыли и с воодушевлением вскочил. Все в порядке, никаких повреждений. Это звонили во второй раз или в третий? Его одежда была в пыли. Он энергично отряхнулся и потрогал очки. Они превратили его зрелый двадцатидвухлетний возраст во второе детство. Бег, прыжки, крутые спуски к берегу моря и швыряние камней в воду; ему нравилось испытывать напряжение в мускулах, его тело будто пробудилось. Он остановился и с удовольствием потянулся. Церковь издали кивала ему, подавая знак приблизиться. Обычно мать и отец тоже ходили к утренней службе, но сегодня они остались дома. Мы должны кое-что обсудить, сказали они. Он шел, и нестройные звуки церковного оркестра, настраивавшего свои инструменты, становились слышнее с каждым шагом. Церковь Святого Мартина, которая была старой уже во времена Вильгельма Завоевателя, распахнула свои длинные нефы, чтобы вместить в себя всех желающих, шпиль ее упирался в небо. Amordei , родительный субъекта и объекта, урок Квинта эхом отозвался в дальнем уголке памяти. О чьей любви идет речь? О любви Бога ко мне или о моей любви к Богу? Он полной грудью вдохнул запах яблок и трав. Синева неба была бездонной. Или о любви к другому человеку? Он ощутил запретный привкус, которым отдавала эта мысль. «Другая»? Кто она? Божественная, непостижимая. Он спасет ее. Он задержался у входа на кладбище, пропуская вперед толстую матушку Уэллес. И будет ее боготворить.

Затерявшись в воображаемых пространствах, вчерашний школяр погрузился в привычные картины, которые безмолвным парадом шествовали перед его внутренним взором. Страдальчески заломленные белоснежные руки и золотые локоны перемежались со смутными героическими деяниями. Жуткие звери падали от его меча, изрыгая кровь из оскаленной пасти. Он осушал слезы большеглазых дев и разбивал цепи, которыми они были прикованы к черным скалам. Их развевающиеся подолы были ослепительно белы на фоне мрачного камня… Видения текли и текли, и он не увидел, как по дорожке к церкви катится закрытая коляска. Галька трещала и летела во все стороны из-под окованных железом колес. В душе его уже начала копиться ностальгическая печаль, как вдруг сладостные мысли прервались внезапным шумом. От видений остались только смутные силуэты, контуры их затрепетали, прежде чем исчезнуть на заднем плане новой картины, которая возникла перед взором мечтателя. Сияющее голубое небо бросало свет на расстилавшиеся внизу поля.

Колеса экипажа неспешно остановились, на этот раз более осторожно вторгаясь в его грезы. Сцены внутреннего и внешнего миров слились перед глазами Джона Ламприера, глядящего на то, как сама Афродита спускается из эфирных областей на землю в облике Джульетты Кастерлей. Почерневший на солнце рыбак-киприот, широко раскрывший глаза и позабывший про свои сети при виде рождения богини, обрел двойника в молодом Ламприере. Не отводя взгляда, с полуоткрытым ртом он следил за тем, как Венера Эпистрофия, окутанная пеной кремовых кружев, опускает изящную стопу на подножку кастерлеевской коляски.

Позолота на поручнях, сработанная по образцам двадцатилетней давности, вопила о 1760 годе каждому, кто дал бы себе труд услышать. Но все это ни на миг не обеспокоило Джульетту Кастерлей. Значение этой коляски состояло не в тех неудобствах, которые она причиняла своим пассажирам, даже не в откровенных следах все чаще и чаще выполняемого ремонта (проезжие дороги Джерси отличались изобилием рытвин и ухабов), но в том главенствующем положении, которое она занимала в собрании экипажей, съезжавшихся сюда каждое воскресенье, чтобы наглядно показать высоту ранга своих владельцев в обществе, где ценились даже такие свидетельства общественной значимости, которые стоили не больше фунта.

— Доброе утро, мисс Кастерлей.

— Доброе утро, пастор.

— Доброе утро, мисс Кастерлей, ваш батюшка не почтит нас сегодня своим присутствием?

— Доброе утро, мистер Картерет.

Кивок в сторону фермерских жен, чуть уловимое движение шляпки (и не более того) в сторону их сыновей. Сложная гамма приветствий и пожеланий сопровождает ее, пока она идет по центральному проходу к своей скамье, стоящей впереди всех, где Ламприер, следивший за ней обожающим взглядом, уже не может ее лицезреть. Опустившись на свое место, она думает о тех, кто остался за спиной, и решительно, как делала это каждое воскресенье, подавляет настойчивое желание обернуться и посмотреть на людей, которые неспешным потоком вливаются в храм. Оттуда до нее долетает джерсийская французская речь, смешанная с обрывками английских фраз. Под высоким рельефным потолком церкви Святого Мартина стоит несмолкающий гул голосов, в котором невозможно различить ни единого слова.

Внизу все по-другому. Начиная с передних скамей, в соответствии с островной табелью о рангах, верующие были отсортированы и зарегистрированы согласно своему состоянию и положению. Там землевладельцы, осторожно называющие себя фермерами-арендаторами и наследственными пользователями земель, вперемешку с наиболее удачливыми из ремесленников. За их спинами — основная масса прихожан: наемные работники, пастухи, собиратели водорослей, их жены и дети делятся новостями прошедшей недели. По всему помещению разносится эхо этого назойливого гудения, от которого Джульетта держится особняком. Она сидит на передней скамье, одинокая и молчаливая.

«Почему все это именно так, — спрашивает она себя. — Ведь я из такой же плоти и крови, как они, точно такой же. И все-таки они снимают передо мной шапки и шляпы, а их отродья делают неуклюжие реверансы и кланяются мне. Что они видят во мне? А если отнять у меня изящные туалеты, эту коляску, поместье и акры лежащей окрест земли? Что останется? Бедняжка, которой место в поле или на уличных задворках? Именно так».

Последние прихожане занимали свои места. Церковь постепенно смолкала. Она вспомнила, как однажды Лиззи Мэттс оскорбила ее прямо на улице в Сент-Хелиере. Эта сучка отпустила замечание в ее сторону, и подруги Лиззи захихикали. Не раздумывая и не колеблясь, Джульетта с размаху ударила ее по лицу. Кольцом на руке она задела за губу девчонки и раскровянила ее. Когда она рассказала о происшедшем papa , тот захохотал. Спустя несколько недель он напомнил ей о том случае. «Запомни, мое сокровище, — сказал он, — пастыри могут меняться, но овцы всегда остаются овцами. Пастырь может быть существом низким, даже хуже своего стада. Но для овец он — бог, они абсолютно уверены в этом. И если одна из овец убегает, то это случается не потому, что она не верит в своего бога. Как раз наоборот, она умоляет своего бога показать ей свое лицо, свое могущество. Мы играем на виду у галерки, моя любовь… Помни об этом». Тогда она рассмеялась, чтобы был доволен papa . Она должна серьезно обдумать то, что он сказал. «Потому-то я и принимаю перед ними важный вид, — подумала Джульетта. — И мне приятна их зависть».

Ей действительно завидовали, вся округа шепталась о невесть откуда взявшихся богатствах, точно легкая тень враждебности, заметная даже в том почтительном уважении, с каким жители острова относились к человеку, которого она называла отцом, не была той же тайной злобой, что вассал питал к своему сеньору, а сын вассала — к наследнику сеньора. Голос кастерлеевских богатств, чье происхождение было слишком туманно, чтобы говорить о нем с уверенностью, звучал ничуть не тише, чем жалобы любой пришедшей в упадок династии. Кто силен, тот и прав, разве не так?

Разве не так? Его холодная рука лежит на ее тонкой шее, пока он внушает ей эти мысли. О да, именно так. Другой рукой он показывает их земли на карте, разложенной на столе в зале. Его палец движется вдоль границ.

— Они стали нашими по праву завоевателя, моя Джульетта, моими — потому что я пустил в ход силу. Ты тоже сыграла в этом свою роль, и сыграла превосходно. Теперь тебе предстоит разучить новые роли. Сможешь ли ты сыграть их так, чтобы я гордился тобой?

— Конечно, papa . Зачем спрашивать?

Большим пальцем он нежно поглаживает ямку на ее затылке, и расписанный фресками потолок мелькает перед ее глазами, когда голова ее запрокидывается. Купидончики резвятся на потолке.

Шея Ламприера подвергается не менее серьезным испытаниям, когда он вытягивает ее и всячески изворачивается, стараясь со своего ряда разглядеть то, что скрывает от его взора ее шляпка. Однако Афродита в совершенстве знает свою роль, ее голова ни разу не повернулась больше чем на несколько градусов вправо или влево. За всю свою жизнь ему ни разу не доводилось видеть ничего и никого, способного сравниться красотой с Джульеттой Кастерлей, и теперь, изнывая от болезненных в своей несбыточности видений, он уже чувствует в сердце грызущую тоску, которая, как он полагает, и есть любовь. В конце концов, разве богиня не может иметь безвестных поклонников? Правда, он был не единственным, кто поклонялся ей, даже если фантазии сыновей зажиточных фермеров, разыгравшиеся вокруг Джульетты, замешаны на мотивах не столь возвышенного свойства. Проповедь все тянулась, лысина преподобного Кальвестона блестела от пота, и он уснащал свою речь излюбленными метафорами и иносказаниями.

— Все мы — пехотинцы в армии Иисуса… И грех, который есть наш внутренний враг… Ибо разве не так же происходит и в жизни?

Продолжая следовать практике, которую он усвоил в течение последних шести недель, Кальвестон, кажется, в продолжение всей проповеди не отвел взгляда от семейства Мэттсов. Ходили слухи, что Лиззи Мэттс заехала ему кулаком в глаз, хотя до сих пор никто не знал, за что. Ни у кого не хватало мужества спросить об этом священника. А Лиззи все равно не проболтается. Томительное ожидание все длилось. Джульетта не отрываясь смотрела в лицо преподобному. Ламприер вяло сопротивлялся наплывающим грезам. Желудок его соседа заурчал в предвкушении завтрака. Служба закончилась.

— Давай, Джон, выходи.

Он хотел бы остаться, чтобы увидеть, как Джульетта выходит из церкви, но аппетит Пьера Дюмореска и его семейства не мог ждать. Он выбрался из ряда и тут же в проходе был подхвачен волной обновленных раскаянием грешников.

Когда он, отчаянно моргая, вышел из сумрака церкви на ослепительное солнце, его встретили насмешки бывших одноклассников.

— А вот настоящий тритон.

— Расскажи-ка нам об Овидии, профессор Ламприер.

— Жаба пучеглазая!

— Доброе утро, Уилфред. Джордж.

Он попытался скрыть робость за вежливостью, но мучители не собирались с ним церемониться. Проходя мимо них по краю дорожки, он зацепился за что-то, потерял равновесие и растянулся во весь рост. Уилфред Фидлер убрал с дорожки подставленную ему ногу. Но через секунду ему пришлось поспешно убрать и ухмылку, которая уже готова была смениться издевательским хохотом.

— Браво, мистер Фидлер! — Ламприер услышал девичий голос, звучавший сурово. Насмешка на лице Фидлера сменилась растерянностью.

— Отлично, мистер Фидлер! Выиграть столь славное сражение, сам майор Пирсон позеленел бы от зависти. Позвольте мне пожелать вам успеха в предстоящей защите от кредиторов. И подите-ка прочь.

Получив столь решительную отповедь, Уилфред Фидлер удалился, размышляя, помимо прочего, над тем, как Фидлер-старший отнесется к тому, что его сын вызвал неудовольствие дочери его главного кредитора.

Пыль с церковной дорожки на вкус, если у пыли вообще есть вкус, была похуже пыли с лесной тропы. Ламприер водрузил на место свои очки как раз вовремя, чтобы увидеть, как его враги проворно покидают церковный двор. Он собрался встать, когда изящная ладонь легла на его руку повыше локтя и потянула вверх, помогая ему подняться. Еще секунду ее рука оставалась на его локте. Он почувствовал тонкий аромат, смешанный с еле уловимым запахом пота. Ее щеки еще горели гневным румянцем, черные глаза озабоченно смотрели ему прямо в лицо. Когда она спросила его, чувствует ли он себя достаточно хорошо, чтобы идти, он ощутил легкое дуновение ее дыхания на своей щеке.

— Ну-ка, пропустите меня. Теперь идите.

Толстая матушка Уэллес требовала прохода, отказать ей было невозможно. Вслед за ее величественной тушей по дорожке зашагала стройная фигурка его спасительницы. «Будьте осторожнее, Джон Ламприер», — небрежно бросила она через плечо, удаляясь. Откуда она знает его имя? Открыв рот и отряхиваясь, он смотрел, как она пригибается, входя в коляску. Краткое приказание кучеру, и коляска тронулась с места. Если бы Ламприер не подавил страстное желание броситься за экипажем и заглянуть в святилище своей богини, он увидел бы, что Джульетта Кастерлей сидит, наклонившись вперед, уперев локти в колени, с задумчивым выражением на лице.

Но он остался на месте. Он грезил о богине, и она явилась. Он упал у ее ног, и она подняла его. Он был окружен врагами, и она защитила его. Он был Парисом, который столкнулся лицом к лицу с яростью Менелая, чьи отделанные бронзовыми наконечниками рога обманутого мужа готовились пронзить его тело насквозь. Липкий страх перед болью, тупой стук в висках, набухших от крови, отнимающие силы судороги в желудке, предчувствие увечий; и затем Афродита с плащом из морской пены. Чтобы набросить на него свой плащ, спрятать его и тайно перенести в безопасное место; да, она владела им по праву завоевательницы. Он шел домой, лелея в воображении богиню, которая укрывает его облаком. От этих грез его пробирала дрожь, словно под одежду пробрались наэлектризованные пальцы и коснулись его спины. Если бы он заплакал, она утешила бы его, она прижала бы ладонь, которая была не чем иным, как туманом воображения, и все же это была ее собственная ладонь… к его губам. Он целовал бы эту ладонь, возносясь сквозь самые верхние эфирные сферы, в полной безопасности ее тесных объятий.

Весь отдавшись мечтам, он стал взбираться на холм, лежавший на пути к Розели. Облачка песчаной пыли вырывались из-под его подошв, радостно притоптывавших на ходу. Его длинные, тонкие ноги заплетались, как у марионетки, и издалека, подсвеченные отражавшимся от дороги светом, казались не толще булавок. Теперь они уже пританцовывали, подбрыкивали и подпрыгивали, потому что последние полмили до дома юный Ламприер в порыве чувств пробежал бегом.

У дверей его встретил отец:

— Доброе утро, Джон. В церкви заметили, что нас не было?

— Отец Кальвестон одним глазом все время следил за дочерьми Мэттса…

— Ха! А ты все время следил одним глазом за отцом Кальвестоном? Значит, у тебя оставался еще один глаз, чтобы следить за дорогой, — усиленные попытки сына очистить от пыли свою одежду не были до конца успешными, — Так на что, я спрашиваю, смотрел твой второй глаз, а? Неужто тоже на семью Мэттсов? Ха-ха! Ну, пошли, завтрак ждет, — воскликнул он с энтузиазмом.

Сын был совершенно ошеломлен этой вспышкой веселых подшучиваний. Обычно манеры Шарля Ламприера были более сдержанными. Когда он вошел в дом, непрестанное сопение матери в общих чертах объяснило ему причину притворного веселья отца. Так что же они тут обсуждали? За завтраком ничего не изменилось. Мать сидела молча, пока отец резал мясо, отпуская замечания по поводу овощей или погоды, игриво болтая о пустяках. Сын изо всех сил старался не отставать от отца и в течение часа наговорил вдвое больше слов, чем за весь прошлый год. Однако его недоумение росло с каждой минутой, потому что за загадочным весельем скрывалось напряжение.

Когда завтрак был закончен, Джон Ламприер поспешил в свою комнату. Бросившись на кровать, он опустил руку к стопке книг, лежавших рядом на полу, наугад взял одну из них и, не поднимая ее над краем кровати, держал в руке, как талисман. Твердая и прохладная ее весомость давала ему смутное чувство успокоения. Если он поднимет книгу и раскроет, то немедленно очутится — как бы это лучше сказать? — в каком-нибудь другом месте. Да, именно в другом, но при этом оно было здесь же, и оно было в нем самом. Там в любой момент у него есть причал для воспоминаний; вот точная мысль. Книга нагрелась в руке и, лениво выскользнув из влажных пальцев, с глухим стуком упала на пол. И почему он не сказал за столом, что обменялся приветствием с Джульеттой Кастерлей? В обычной обстановке он так бы и сделал. Тайны порождают тайны, которые также порождают тайны; тайные радости. Она спасла его — ощупью начал он пробираться к смыслу ее поступка, — возможно, с какой-то целью? Он оторвал себя от искусительных видений, к которым вела эта мысль, и стал шарить по полу в поисках книги. Согнув руку, он прочитал надпись на корешке: SextusPropertius, Opera . Римский Каллимах. Так его называют.

Он вспомнил, как впервые встретился с поэтом. Даже не встретился, а как бы обменялся понимающими взглядами, как на ходу переглядываются соотечественники на чужой земле. Классная комната всплыла в его памяти и принесла с собой ощущение томительной скуки. Тупые звуки монотонного чтения застучали у него в голове, стоило ему вспомнить эту душную комнату и ее унылых обитателей. Взгляды Квинта на творения древних были весьма странными, но он навязывал их ученикам как догму. Бесконечные дни, наполненные зубрежкой правил грамматики и заучиванием отрывков из латинской прозы, — других средств в арсенале Квинта, школьного учителя Джона Ламприера, не было. Квинт возмущался не по возрасту развитыми способностями ученика и высмеивал его юношескую тягу к лирическим поэтам. В свою очередь ученик торжествующе указывал на малейшие ошибки Квинта и до бесконечности мог оспаривать достоинства прозаиков, в похвальбах которым Квинт поднаторел и на защиту которых вставал, можно было сказать, с подлинно лирическим воодушевлением. Когда он говорил о Туллии, чья напыщенная, высокопарная риторика заполняла страницу за страницей, не сдерживаемая никакой пунктуацией, его восторгам не было границ. Туллий был «совершенным мастером ораторского искусства», в чьих сочинениях заключен «компендиум фигур, которые могут пуститься перед нами в пляс, если мы правильно произведем их разбор», и чье «красноречие безгранично». Юный Ламприер задавался вопросом, когда мистеру Квинту хотелось слушать господина Туллия. От пристрастия мистера Квинта ни Ламприер, ни Проперций не выигрывали. Проперций хотя бы «представлял некоторый интерес своими архаизмами, стоя как поэт значительно ниже Тибула», но бедняга Ламприер, в свои четырнадцать лет изучивший все тексты, которые Квинт мог бы предложить ученикам в обозримом будущем, быстро стал для учителя неприятной помехой. На следующий год Ламприер оставил школу, чтобы продолжать изучение NoviPoetae самостоятельно. Череда воспоминаний истощилась, и он долго лежал, не думая ни о чем. Снизу до него глухо долетали привычные звуки домашней жизни. В комнате все было неподвижно, лишь его рука, сжимавшая книгу, едва заметно покачивалась, свисая с края кровати. Как маятник, который ничего не отсчитывает и мимо которого текут пустые часы.

Солнце за окном садилось, и юноша снова обратился к книге. Он лениво читал, а огромный красный диск скрывался из виду. Пробегая глазами страницу за страницей, едва отмечая пробелы между концом одного стихотворения и началом следующего, он наслаждался поздним часом дня. Последний красный осколок исчез в сгущавшейся за окном сереющей синеве, и наступили сумерки. Он перевернул страницу.

Quimiraremeastotinunocorporeformas, accipeVertumnisignapaternadei .

Как бы это перевести? Ламприер подбирал глаголы, подлежащие и дополнения, подгонял друг к другу и перестраивал, наслаждаясь тем, как строки, которые он переводил, медленно раскрывали свой смысл.

Кто восхищается, нет, кто бы ни восхищался, или добавить местоимение, для большего эффекта… Ты, кто восхищается таким обилием форм, нет, лучше обличий, в одном теле, в едином теле, прими отцовские знаки, нет, родовые знаки бога Вертумна. Прими в свою память, выучи. Да, выучи, так правильно. Обличья, тело — подходящие понятия для позднего Рима, первого города обманов.

Золото потускнело и превратилось в свинец, небо потемнело. Тучи насекомых роились под покровом сумерек и жадно сосали кровь из мягких шей коров, дремлющих под навесом. Поля лежали, забытые до весны; свинец превратился в железо, потом стал ржавчиной на лемехе плуга, когда свет померк и проступили признаки ночи. Одинокий огонек в окне далекой хижины, казалось, снялся с якоря и поплыл во мраке, деревья отступили и слились с низким небом. Поля взволновались, по ним пробежала рябь. Взгляд Ламприера был прикован к руслу, которое ручей пробил в склоне холма среди деревьев: казалось, да нет, совершенно явственно он видел, как русло стало засасывать один за другим пласты дерна в свою утробу. «Выучи, выучи», — бессмысленно вертелось у него в голове, а волосы вставали дыбом от картины, к которой был прикован его взор. Последний огонек сплавлялся вниз по ручью, чтобы попасть там в ужасное встречное течение, и оно поволокло его к длинному, тонкогубому рту, змеившемуся во мраке. Этот рот волнообразно подергивался и (пальцы, вцепившиеся в раму кровати, побелели) начинал раскрываться. Широко распахнутый, чудовищный, бесформенный рот, как разверзнувшееся жерло какого-то отвратительного погребения, разлагавшееся лицо, переплетенное корнями, которые корчились и прорывались сквозь него, осыпаясь комьями земли. Лицо распадалось в слабом мерцании тусклого света. Ламприер пытался шевельнуть языком, но пересохшее горло перехватил спазм. Он мог только молча смотреть. Вот черная прорезь рта скорчилась в трагической гримасе, ужасающее лицо стало разваливаться на бесформенные части, и из-под них показался бронзовый лик. Он плавился и вновь застывал. Он возникал, чтобы сразу исчезнуть, и являлся вновь. Его черты менялись каждую секунду, и каждая новая метаморфоза предвещала следующую. Но среди всех изменений неизменно жили бронзовые глаза, в упор уставившиеся на юношу, который, не в силах оторвать от них взгляда, хватал воздух открытым ртом, застыв в оцепенении.

Но вот и глаза стали таять. Сверкающие капли собрались в этих скорбных глазах и беззвучно упали на землю. Огромные печальные глаза говорили. Они говорили пустоте, лишенной света, ночной мгле ночи они говорили о юности и любви, о Помоне, убегавшей через цветущие фруктовые сады от берегов Лаврента в глубь острова, и о нем, молодом и сильном, настигавшем ее, и о том, как она обернулась и увидела его, украшенного венком из цветов, и как венок упал на цветущую землю, и как виноградные гроздья блестели под солнцем. Как красив и силен я был, как изобильна была и прекрасна земля и люди слагали в честь мою песни, и они звучали повсюду, а потом песни стали слышны все реже и наконец совсем смолкли. Глаза бога плакали, жалуясь на забвение, на тягостное молчание. Черная земля призывала его вернуться, а он мог бы рассказать еще так много. Могильная тьма сковывала его память, слишком долго длилось молчание, слишком долго… И сквозь немую печаль падали слезы, и тьма набухала вокруг. Глаза обращались к печальным векам, прошедшим в забвении, они потухали и меркли, пока не исчезли безмолвно во тьме. Слезы забытого бога — тихий зов перед погружением в ночь.

Ламприер резко выпрямился: оцепенение разом отпустило его. Его била дрожь. Он подтянул колени к груди и обхватил их руками. Он порывисто дышал, шею ломило. «Я видел это своими глазами», — поразился он. Этого не могло быть, не могло… Он выглянул в окно: ручей, деревья и поля выглядели совсем обычно. Может быть, он сошел с ума? От того, свидетелем чего он только что был, не осталось и следа. Забытый языческий бог мог снова подняться из подземного мрака, и оплакивать свою судьбу, и вновь бесследно исчезнуть? И никто не узнал бы об этом? «Но я, я ведь видел, — подумал вдруг Ламприер. — Я только что думал о нем, я читал о нем… Неужели?» И уже настойчиво стучала ударами молота в голове его страшная мысль: «Это я его вызвал, я». Ему стало страшно. Он сжал голову руками. В висках стучало. Это было невозможно, но это было именно так. Он сорвался с кровати, подбежал к окну и, вдохнув воздух полной грудью, закричал в темноту:

— Я вызвал его!

Такой черной тьмы ему ни разу еще не доводилось видеть. Вслед за умолкнувшим голосом наступила абсолютная тишина. Но звуки молота внутри головы сохранялись, едва слышные, они были подобны каплям воды, он видел еще в детстве, как они падали со свода пещеры в Розельском заливе и образовывали через определенные промежутки времени приземистые сталагмиты на полу пещеры. Можно было перехватить сто, тысячу, миллион этих капель, они все равно образовывали сталагмит, на котором каждое крохотное отложение становилось новым слоем, пока верхушка не достигала свода пещеры. Он отошел от окна и вернулся к кровати. Лежа на ней, глядя в пустоту, он открыл все шлюзы своей памяти.

— Это я, — произнес он вслух, и ему захотелось усмехнуться над тем, какую простую и ужасную вещь он сказал. «Где-то во мне, — подумал он, — есть бог, который поднял свое лицо из земли, два тысячелетия он не ходил среди смертных, а сейчас прошел за моим окном. Затем он спросил себя: что еще бродит во мне?»

Потом в тишине послышались непонятные звуки, которые, повторяясь все чаще, превратились в однотонный смешок. Лежа один в темноте, Ламприер смеялся сам с собой, не отдавая себе отчета, зачем и почему он смеется. Приступы смеха постепенно делались реже, пока не исчезли совсем. Он погрузился в глубокий сон. За окном луна выглянула из-за облаков и осветила своим бледным сиянием его лицо, изредка он вздрагивал всем телом, освобождаясь от внутреннего напряжения; в лунном свете лицо казалось белым и спокойным. Он спал.

* * *

Смазывая топленым жиром свое новое изобретение, отец Кальвестон чертыхался про себя. Он совсем не хотел стать священником, пастырем этих своенравных овец. Он фыркнул. Вечные помехи, полоумные старухи, которых беспокоит, не попадут ли они в ад за то, что сорок лет назад барахтались с кем-то в сене, мизерное жалованье. Каждую неделю проповедь, каждые две недели — еще какой-нибудь геморрой, вопящие щенки, которые писают в купель, пока их тупые родители топчут грязь в проходе и настаивают, чтобы малютку назвали Иезекиилем, когда в приходе их и так четверо, а лучше бы и вовсе не было. Эта работа не подходила ему, у него было другое призвание. Об этом ему говорили еще в Оксфорде. «Кальвестон, — говорили ему, — вы когда-нибудь осознавали полностью тот факт, что много званых, но мало избранных?» Осознавал! Черт возьми, да он вообще не думал ни о чем другом. Разве еще о том, что его не звали, а послали, и поскольку пославшим был его собственный отец, то ему ничего другого не оставалось, как стать слугой Господа, хотел этого Сам Господь или нет. Если хорошенько поразмыслить, думал он, то Господь, пожалуй, и не хотел, но разве у него был выбор? Дорогой братец Майкл унаследовал землю да и продал ее вместе с зарытым в него телом отца, которое еще не успело остыть. А ему достался приход. Черт возьми! Он выругался вслух, не столько на братца Майкла, этого продувного коротышку-расточителя, сколько на собственную неловкость — он защемил большой палец в недрах сложного механизма, который чистил, и его никак не удавалось вытащить обратно. О-ох! Палец освободился, и он встал, чтобы обозреть предмет своих трудов.

Тот возвышался фута на четыре, его бока из литого железа тускло блестели. Он был похож на водяной насос, только цилиндр, по которому вода поступала бы наверх, был наполовину срезан. Сложный шестеренчатый механизм виднелся на конце похожего на поршень предмета, который проходил через цилиндр и заканчивался рукояткой. Это было его собственное изобретение, успешно одолевшее все стадии своего создания, от зарождения первоначальной идеи до воплощения в материале. К сожалению, приспособление для ощипывания цыплят получилось чересчур эффективным. Оно скорее потрошило цыплят, но потрошенные цыплята в перьях оказались товаром, который не нашел рынка сбыта на Джерси. С машинкой для стрижки волос тоже вышла накладка. Парнишка старого Кру поднял такой шум. Правда, сейчас волосы уже отросли и закрыли проплешины. Но его последнее и самое великое изобретение было совсем другого рода. А-ах! Он вытащил палец из вторично зажавших его зубьев и с горестным видом принялся сосать ноготь. Он мог бы прославиться как великий Изобретатель, как настоящий Муж Науки. Если бы только служба не отнимала столько времени.

Мысли преподобного Кальвестона вернулись к пастве, что не улучшило его настроения. Черт побери, вот совсем недавно этот самоуверенный юный олух разразился тут потоками слов, чтобы уговорить его изгнать бесов с поля за домом своего отца. Подумать только, он примчался чуть ли не с зарей требовать экзорцизма! Да об экзорцизме забыли на Джерси две сотни лет назад, и если Джону Ламприеру так уж приспичило, то, черт бы его взял, пусть занимается этим сам. Глупый юнец болтал о древних богах, которые встают из земли и не то ухмыляются, не то плачут, что-то там одно из двух. Если этому идиоту нужен Папа, пусть поезжает в Рим. Это должно было заставить его заткнуться, но в конце концов Кальвестон всучил ему один из этих памфлетов, «О Правильном Выведении Духов, Исходящих из Заднего Прохода», или как там. Старый Эли все еще печатает эти дурацкие вещицы и рассылает целыми ящиками. Бог его знает почему, но отец Кальвестон не следовал этим указаниям. Он также сомневался в том, что Эли следует, этакий болван, старый… Но машина ждала, у него были более важные дела, чем дурости Эли, и ими следовало заняться. Давно пришла пора опробовать изобретение.

Он взял в руку одну из лежавших на верстаке пяти картофелин, ощущая в ладони ее гладкую, холодную кожицу. Отец Кальвестон собрался и крепко ухватился за рукоятку. На лице у него появилось выражение предвкушаемого удовольствия, отчего он даже стал выглядеть моложе. Когда маленькие капельки пота просочились сквозь кожу, его лысина засияла, придав ее поверхности маслянистый блеск.

Ламприер возвращался от отца Кальвестона, и только изредка его мысли забредали в запретные области, о которых он рассказал священнику. Преподобный отец, кажется, был очень занят, когда Ламприер явился к нему, и скептически отнесся к просьбе о духовном руководстве, насмешливо встретив его рассказ о ночном видении, когда Ламприер заставил себя описать, что произошло этой ночью. Впрочем, Ламприер и не возлагал на свой визит слишком больших ожиданий.

В небе сияло утреннее солнце. Повинуясь внезапному порыву, он подбежал к старому солидному дереву, около которого тропинка делала почтительный изгиб. Без размышлений он вскарабкался по стволу и с разгона попал в подобие гамака из древесных ветвей, где и уселся, наслаждаясь новизной вида, открывшегося ему с высоты. Откуда-то издалека доносился лай собак, солнце плясало на листьях живыми бликами, легкий бриз шевелил зеленый покров, под которым приютился юноша. Длинная процессия муравьев медленно продвигалась по соседнему суку. Он перебрался поближе и несколько минут следил за ними. Он никогда не подозревал, что муравьи живут на деревьях. Какая сила заставляет их маршировать такой строгой колонной? Снизу послышался шорох легких шагов. Ламприер немного повернулся на своих ветках и потянулся рукой к суку для поддержки, наклонившись вперед, чтобы рассмотреть того, кто шел по тропинке. Сигналы тревоги и призывы к битве, смешавшие ряды муравьев, остались незамеченными Ламприером. Толстые белые гусеницы, которые ползли рядом с муравьями под корой, в мгновение ока теряют свой покров, когда рука Ламприера хватается за трухлявый сук и сминает его, как бумагу.

Искры сыплются из глаз Ламприера, приземлившегося на пыльную тропку. Пока он пытался понять, что случилось, чья-то неведомая рука крепко взяла его за воротник и помогла подняться на ноги.

— Ваше пристрастие к земле больше подходит фермеру, чем ученому, — услышал он голос.

Этот голос заставил Ламприера, который пытался устоять на ногах и одновременно стряхнуть пыль с одежды, резко вскинуть голову. Ему улыбалась Джульетта своей самой приветливой улыбкой. Прядь ее черных как смоль волос выбилась из-под шляпки и лежала на щеке, где от улыбки появилась ямочка. Ламприер был потрясен и утратил дар речи. Каким смешным, должно быть, выглядит он в ее глазах, он, который по меньшей мере на пять лет старше ее, а ведет себя словно проказливый школьник. Неудивительно, что она смеется над ним. Но ее улыбка была дружеской, а не насмешливой. Он кашлянул, и ему удалось улыбнуться в ответ.

— Доброе утро, мисс Кастерлей.

Это прозвучало вполне приемлемо. Затем наступило молчание. Они смотрели друг на друга. Он должен что-то сказать, может быть, комплимент?

— Ваши волосы… — и остановился. Что бы он ни сказал о ее волосах, это могло показаться неприличным, ведь они такие черные и густые…

— Ой! — Она подхватила вылезшую прядь и затолкала ее обратно под шляпку. — Я бы и не заметила. — Ее пальцы пробежали над ушами, голова чуть откинулась назад.

— Нет-нет, я не имел в виду… Я хотел сказать, что они очень красивы, по крайней мере, я подумал, что они очень… — Вот это уже никуда не годилось. Возможно, ему следует притвориться сумасшедшим и убежать. Безумцы могут совершать самые дикие поступки, и их за это прощают. Но Афродита, за плечами которой стоял опыт двух и еще одного тысячелетий, казалось, понимала Джона Ламприера очень хорошо.

— Ваше падение сэкономило мне время и силы, — весело заявила она. — Papa имеет честь просить вас…

Ламприер прислушивался не столько к тому, что она говорит, сколько к звукам ее голоса, пока Джульетта объясняла, что в библиотеке Кастерлеев, которая была целиком приобретена на континенте в каком-то разорившемся имении, имеются досадные пробелы.

— Там несколько тысяч томов… — Она легко произнесла эту цифру, но по выражению его лица поняла, что он проглотил крючок. Несколько тысяч! Ламприер даже вообразить себе не мог такого количества книг. — Там несколько тысяч томов, — повторила она небрежно, — и ни одного из тех, в изучении которых вы так отличились, доктор Ламприер.

— Пока я еще не доктор, — пролепетал Ламприер.

— Среди этих книг совершенно не представлены древние авторы. Papa полагает, что это серьезный повод для беспокойства, вы, должно быть, это понимаете, и что именно вы тот человек, который может восстановить этот пробел, — продолжала она. Ее papa будет благодарен Ламприеру, если тот укажет ему на несколько подходящих изданий; отец слышал о Ламприере как о молодом ученом, подающем большие надежды, и ценит его мнение. Ламприер сможет пользоваться библиотекой в любое время… Не мог бы он прийти в следующий четверг? Назначь она даже столетием раньше и в Восточной Индии, Ламприер не смог бы отказаться. Он покраснел от удовольствия и смущенно затеребил свои очки, когда Джульетта сказала, что они будут ждать его после завтрака. Она протянула ему руку, попрощалась и пошла по тропинке. Через десять шагов она обернулась.

— Джон Ламприер! — окликнула она его. — Скажите мне, отец Кальвестон сегодня дома?

* * *

Пять картофелин в ряд. Захочет ли он есть сегодня вечером? Сколько картофелин ему потребуется, чтобы утолить голод, — две или три? Двух будет достаточно, подумал он. Очень хорошо, значит, три можно использовать для его изобретения. Напевая про себя какой-то мотив и двигаясь большими, целеустремленными шагами, преподобный отец Кальвестон нежно сдавил в руке первую картофелину и сунул ее в цилиндр.

— Пошла, — произнес он вслух, надавив на рукоять. В недрах механизма сложная система поршней, зубьев и шестеренок пришла в движение, железные детали слились в едином мелькании. Они со стуком ударялись друг о друга, прежде чем вонзиться в волокнистую плоть картофелины. На блестящий железный поднос из нижней части цилиндра упала первая капля, а затем клейкий комок раздавленного пюре. Отец Кальвестон с гордостью смотрел на свое изобретение: это была картофелемялка. Но уже бежало по всей его чувствительной белой коже это шекочуще-покалываюшее ощущение… Просто при виде холодного липкого пюре. Он сунул в цилиндр вторую картофелину и с силой надавил на рукоять.

* * *

Какой глупый вид был у Ламприера, когда он свалился посреди дороги, разбросав руки и ноги в разные стороны. Зачем он залез на дерево? Papa сказал, что он очень образованный. Очень ученый, хоть и краснеет, как свекла, каждый раз, когда смотрит на нее. Как свекла. Но ей это даже нравится. Papa рассердился бы, если б узнал. Но papa все равно догадается, она знала. Papa знает все. Он заранее знал, что Джон Ламприер влюбится в нее без памяти, и вот пожалуйста — он падает, гримасничает и заикается, стоит ей лишь поднять руку, чтобы поправить волосы.

— Эгей, там!

Она небрежно вскинула голову. Этот фермер снова приветствовал ее. Дурацкий мужик в дурацкой шляпе с загнутыми полями. «Как они могут целый день гнуть спину в поле? Но каждом) порой приходится делать веши, которые не по душе, — подумала она. — По своей воле разве я пошла бы разговаривать с этим лысым, словно яйцо, надутым, как индюк, священником?» Дом Кальвестона уже виднелся из-за деревьев. Джульетта неохотно направилась к нему.

* * *

Холодный, хлюпающий, мятый картофель. Белый и липкий, серый и клейкий. Пригоршни и комки чавкающего, скользкого, перепачканного, перемешанного с потом картофельного пюре. Какое наслаждение размазывать его по телу огромными щедрыми пригоршнями. Отец Кальвестон, голый. С картофелем. Он корчился, он трепетал, он растекался в картофельных пароксизмах блаженства. Леденящий комок на шее тонкой струйкой растекся вдоль позвоночника и исчез между дрожащими полушариями ягодиц. Скользкая оболочка на груди, набухшие соски, напряженный пупок. Студенистая, вязкая масса, размазанная и разбрызганная по его голому-преголому телу. Как он любит ее, такую волнующую и омерзительную, как все соки поднимаются в нем, чтобы слиться с картофельными соками, чтобы слиться, пока поворачивается дверная ручка, невидимая из дальнего угла комнаты, чтобы слиться, пока скрипят петли, слишком поздно насторожившие его, он поворачивается, чтобы слиться…

— Доброе утро, отец Кальвестон.

Преподобный отец Кальвестон, лишенный покрова своего сана, замирает. Медленно, с терпением, которое свойственно лишь неживым вещам, скромный комок размятого картофеля соскользнул с его напряженного пениса и стек по правому яичку, беззвучно шлепнувшись на пол. Это движение обнаружило огненно-красную, лоснящуюся голову того, только что ликующего (а теперь поникшего) орудия, которое в иерархии красноты, представленной в эту минуту на обнаженном теле преподобного отца Кальвестона, уступало по силе сияния лишь самой макушке. Он покраснел от корней волос до пят, как будто само его унижение грозило расколоть границы его тела, как цыпленок — свою скорлупу.

— Сядьте, отец Кальвестон. Прошу вас — Однако сталь в ее голосе, прозвучавшая почти гротескно из уст столь юного создания, не оставляла и тени иллюзии в том, что это просьба.

— А теперь, — она сделала паузу, прислоняясь к верстаку и складывая руки на груди, — давайте поговорим.

Другого выбора у него, по-видимому, не было.

* * *

Он влюбился. Он больше не сомневался в этом, устремляясь по тропинке к дому. Она околдовала его, и теперь он будет следовать за ней повсюду. Он победит необъятные пространства, покорно исполняя ее желания, он преодолеет моря и океаны, земли, населенные невидимыми чудовищами. Он сразится с гирканцами, скифами и парфянами, вот они уже поворачиваются к нему на своих конях, прикрывая градом стрел свое бегство. Он спускается по голубому Нилу до самой дельты, где тот распадается на семь рукавов, окрашивающих своими желтыми водами Срединное море; поднимается на самые высокие альпийские пики, откуда обозревает памятные места своих побед и проникает взором дальше, к чужестранным морям, разбивающим свои волны у подножия далеких Британских островов. Впрочем, слабый шелест этих волн долетал до него и сейчас, когда ласковые объятия родного ландшафта бережно прижимали юношу к своей груди, пока воображение уносило его в самые опасные уголки земли, чтобы принести дань Афродите. Его Афродите. Эта мысль была сладостно-горькой, ее отравляла параллельная мысль, что его мечта никогда не осуществится. Но она пригласила его в поместье Кастерлеев, и это было кое-что. Впереди показалось семейное гнездо Ламприеров. Прежде всего надо рассказать матери о лестном предложении.

Входная дверь, впрочем как и все остальные двери в доме, была настежь распахнута. Мать «проветривала углы», как она это называла.

— Я встретил на тропинке Джульетту Кастерлей.

— Да, Джон? — Она прошла мимо него, держа за лапку огромного паука, которого выбросила за порог.

— Мы говорили о книгах.

Марианна Ламприер раздавила мокрицу, пытавшуюся проникнуть в дом по подоконнику через открытое окно.

— Ее отцу нужна моя помощь в библиотеке. Марианна схватила еще одного паука, смахнула муравья и поразила маленького коричневого жучка томиком Менандра, лежавшим на столе.

— И о чем именно он просит?

Она оторвалась на мгновение от своих трудов по уничтожению насекомых и улыбнулась ему. Ее сын, конечно, был необыкновенным ребенком. Она любила его.

Он улыбнулся в ответ и стал рассказывать о библиотеке и своей исключительно важной роли в деле ее комплектования. Мать притворилась, будто слушает невнимательно, потому что ей было приятны усилия сына заинтересовать ее. Но все же новость ей не понравилась, она вызвала у нее дурные предчувствия. Что-то было тут не так. Но он ощущал себя победителем. Случайная мысль поразила ее.

— А почему мистер Квинт не может сделать этого? — спросила она, внезапно вспомнив бывшего учителя своего сына. — Ведь он служит сейчас у Кастерлеев, верно?

Сын посмотрел на нее.

— Конечно, тебе следует пойти, — сказала она. — Но ты должен спросить у отца, Джон.

Шарль Ламприер, сидя наверху в своем кабинете, заваленном самыми разнообразными бумагами, слышал все. Он быстро писал на листе, лежавшем перед ним. «В ответ на Ваше письмо, учитывая возражения, которыми Вы встретили мои уверения в том…» Он остановился, перечеркнул последнюю фразу и написал: «Позвольте мне не согласиться с Вами. Судно такого водоизмещения действительно может войти в порт, как я Вам уже писал. Возможно, в Лорьян или в Нант, в Рошель или еще куда-нибудь. Нельзя ли справиться с картами? Предельное водоизмещение, не превышающее уровня осадки в гаванях, подтверждает рассказ Филипса…» Он снова остановился. Капитан Гардиан, его корреспондент, не верил в Филипса.

Именно Филипс искал тогда встречи с ним. Они сидели в тускло освещенном трактире Сент-Хелиера, глядя друг другу в глаза, и Филипс говорил о корабле. Он не знал ни его названия, ни цели плавания. По словам Филипса (на которые Шарль часто будет ссылаться в последующие годы), корабль этот дважды в год плавает вдоль западного побережья Франции в какой-то порт, где оставляет свой груз; это было понятно из того, что, возвращаясь обратно на юг, он имел малую осадку. Филипс представился судовым инспектором. Это был молодой человек с умным лицом, одетый в черное. Он настойчиво обращал внимание на две странные особенности этого корабля. Во-первых, рассказывали, что он имеет более четырехсот тонн водоизмещения. Значит, это большое судно, слишком большое для береговой торговли. И во-вторых, судя по конструкции, это был корабль Ост-Индской компании.

Филипс рассказал эту историю с подкупающей искренностью. Он хотел бы выяснить, по какому делу корабль Компании мог заходить во французский порт. Их беседа длилась не более часа. Джон, которому в то время еще не исполнилось и шести лет, сидел с ними, серьезный и важный. Сам Шарль сильно разволновался. Он молча слушал и кивал головой. Вернувшись домой, он принялся изучать те самые бумаги, которые сейчас лежали перед ним. В конце концов он нашел то, что искал, — записку, написанную рукой его отца. «Я обнаружил этот корабль, — писал отец, — Он ходит мимо Геркулесовых столбов на север, вдоль французского побережья, в неизвестный порт, который я должен отыскать». Но он не нашел этот порт. Меньше чем через год он утонул в спокойном море неподалеку от Джерси. А Шарль Ламприер после той встречи в трактире больше никогда не видел Филипса.

Он продолжил начатые отцом поиски судна, охватил перепиской всю Англию вдоль и поперек. Эбенезер Гардиан был первым из его корреспондентов, но Эбен не доверял таинственному Филипсу. У него было такое впечатление, что тот и появился лишь для того, чтобы разжечь любопытство Шарля, и, выполнив свою задачу, растворился в воздухе.

Тем не менее поиски продолжались, и, хотя «корабль» пока по-прежнему оставался фантомом, не больше чем набором разрозненных, ненадежных сведений, с тех пор выяснились некоторые факты, обнаруженные случайно, которых было достаточно, чтобы увлечь Шарля в его поисках дальше. Где-то в этой трясине расписок, счетов, закладных, подтверждений и распоряжений о приобретении, разбросанных по всей комнате, находился ключ ко всему. Все эти страницы, содержащие отчеты, дневники, письма и заметки, были связаны какой-то нитью. Но он не мог увидеть ее. Какая-нибудь незначительная с виду записка, несколько слов на пустом форзаце с загнутым углом могли открыть связь, стать ключом к разгадке. Этот ключ был здесь, похороненный где-то в комнате. Не исключено, что он уже натыкался на него и не понял его важности.

Голоса внизу на кухне умолкли. Шарль пробежал глазами наполовину написанное письмо и погрузился в мысли о корабле. Почему бы его сыну не заполнить этот пробел вместо пробела в библиотеке Кастерлеев? Нет-нет, он отбросил от себя эту мысль, вспомнив гнев и слезы жены в воскресенье. Пусть мальчик живет своей жизнью, пусть идет своим путем.

Шарль Ламприер потянулся к стопке бумаг на дальнем краю стола. Держи его подальше, подумал он. Держи его подальше от всего этого.

* * *

Papa будет доволен ею. Papa поцелует ее и похвалит. Он скажет, что она его сокровище, что ею можно гордиться, что она помогает ему, как никто другой не сумел бы. Papa ее любит. Papa умнее всех. Этот Кальвестон, такой глупый и жалкий, бедолага. Ну и потешный был у него вид, когда картофель стал засыхать и он весь покрылся мелкими трещинками. Как он пресмыкался! Она вдосталь поиздевалась над ним! Смешно вспомнить, как он полз на коленях и приносил ей в зубах платок, который она кидала ему, как собаке бросают поноску. Он столько извинялся, что она приказала ему замолчать. Он все-все рассказал, лишь бы ей угодить. Даже пуская слезу, он говорил о вещах, которые будут интересны papa . Она все-все перескажет papa , все, что узнала, и о том, как мерзок и гадок был отец Кальвестон, обмазанный этой картошкой. Но, может, не стоит papa знать о том, как ей было приятно, когда этот взрослый солидный мужчина испытывал страх перед ней. Пожалуй, не стоит ему знать об этом, это может его рассердить. Смешно, но отец Кальвестон, кажется, тоже испытывал удовольствие оттого, что она его так унижала. Когда она уходила, его штуковина опять поднялась. Вот об этом она расскажет papa . Она звонко смеялась, взбегая по лестнице в кабинет papa .

Солнечные лучи падали прямо в окно, и оно отбрасывало наклонную решетчатую тень на пол и белоснежную стену. Проем окна казался рамой, в которой в потоке света темнел мощный мужской торс.

Мускулистые руки упирались в крепкие косяки, казалось, он решил померяться силой с дубовой рамой. Какой-то первобытной силой он походил на каменное изваяние.

Легкая дрожь пробежала по плечам и лопаткам, когда он сильнее нажал на раму, словно собираясь высадить ее. Он медленно проверял в сознании все состыковки, так испытывают на разрыв канат перед покупкой — фут за футом. Неровная, шершавая связка мыслей. Но в тот день, когда пол провалится под твоими ногами, ты можешь ухватиться за нее и спасти свою жизнь. Как убедиться в надежности всех оснований и как их надежно защитить? Будто подтверждая важность этих вопросов, напрягались мускулы рук и плеч. Пришло время ответить на все вопросы, надо иметь ответы, а не довольствоваться отговорками. Принятые решения должны быть незыблемы, высечены на скале, и их осуществление должно вырвать с корнем саму возможность возникновения новых вопросов. На псарне лаяли и скулили собаки. Почему псарь задержался с кормежкой? Кастерлей раздраженно отвернулся от окна в тот самый момент, когда смеющаяся Джульетта, задыхаясь от бега, влетела в кабинет.

— Papa, papa , — возбужденно зачастила она, — садись, сейчас я тебе все расскажу по порядку! — Она подбежала, придерживая юбки, к нему.

Он взглянул на нее с раздражением.

— Тихо! — рявкнул он.

Она тотчас умолкла, и на лице отразилось смущение. Он увидел в ее глазах неподдельный страх. Это вернуло ему хорошее расположение духа. Он прислонился к письменному столу и сказал:

— Рассказывай о мальчишке.

* * *

Небо разносило весть о конце лета, собирая над Джерси темные тучки. Тяжелые, черные от скопившейся влаги, они казались неестественными на фоне глубокой, бесконечной синевы. Свежий зюйд-вест стегал верхушки высоких трав. Тучи плыли по небу быстро и безмолвно, их тени проносились над полями, дорогами и домами. Несмотря на сильный ветер и солнце, время от времени освещавшее своими лучами землю, утренняя роса еще держалась на стеблях трав, по которым шагал Джон Ламприер. Обувь его насквозь промокла, но он не замечал этого. Он достиг перелаза, взобрался на него и двинулся по тропинке, которая вела к дому Кастерлеев.

Дом стоял среди открытых лужаек, но два ряда деревьев скрывали его от случайных взоров. Ламприер обогнул второй ряд, и перед ним предстала усадьба Кастерлеев. Дому не было еще полувека; темно-красный обожженный кирпич, из которого он был построен, мог легко сопротивляться разрушающему воздействию морского воздуха. Цвет дома резко выделялся на фоне спокойной зелени окружающих лужаек, отчего дом казался больше, чем был на самом деле. Но, в любом случае, он имеет не меньше тридцати или даже сорока ярдов в ширину, подумал молодой человек. Все четыре угла дома были закруглены, и в них были устроены эркеры, что придавало зданию вид овала; многочисленные большие окна были отделаны выступами из ярко-красного кирпича, между ними во всю высоту здания проходили пилястры, которые оканчивались резными капителями, поддерживавшими антаблемент, тянувшийся вдоль всего дома насколько хватало глаз. Две пилястры поднимались выше остальных, образуя мансарду, и их вершины украшали затейливые фигуры, вырезанные из камня. Даже в очках юноша не мог как следует их разглядеть. Два каменных лестничных марша, установленных параллельно друг другу, вели на балкон, расположенный перед главным входом, двери которого широко распахнулись, словно кто-то сильно потянул их изнутри.

— Входи, Джон Ламприер, твоя судьба ждет тебя.

Судя по голосу, который произнес эти слова шутливо-торжественным тоном, в сумрачной прохладе вестибюля скрывалась Джульетта. Он поднялся по левой лестнице. Джульетта встретила его, молча улыбаясь, пока его глаза привыкали к полумраку вестибюля. На потолке мельтешили круглощекие купидоны, игриво метя друг в друга из луков.

— Идемте, papa желает видеть вас — Тревога, мелькнувшая на его лице, побудила ее добавить: — Не беспокойтесь. Он просто хочет поблагодарить вас.

В кармане у него лежал список древних авторов, составленный два дня назад. Он стиснул его в руке, словно амулет. Джульетта шла впереди, небрежно обращаясь к нему через плечо. Ее голос звучал легко и весело, и Ламприеру почудилось, будто он улавливает в ее речи интонации, не свойственные джерсийскому говору. Возможно, французские. Они миновали приемную и оказались в гостиной, расположенной следом за ней.

— Papa , доктор Джон Ламприер прибыл, чтобы привести наш мир в порядок! — И таким образом представив юношу, она вышла, оставив его наедине с виконтом.

Кастерлей возвышался над письменным столом в дальнем конце комнаты. Несмотря на то что он был одет в широкий сюртук, Ламприер сразу заметил, какие у него мощные плечи и толстые руки. Он производил впечатление силы, которая с трудом вмещается в окружающую обстановку. Когда он повернулся, чтобы приветствовать гостя, по его лицу пробежала молниеносная тень усилия, которое ему требовалось применить, чтобы контролировать свои движения. Его седеющие волосы были зачесаны назад, а глаза, на чем бы они ни останавливали свой взгляд, казалось, были лишены способности моргать. Большой римский нос придавал ему сходство с ястребом.

— Спасибо за то, что пришли нам на помощь, мистер Ламприер. Большая удача, что на таком маленьком острове, как Джерси, есть человек, способный справиться с подобной задачей. — Он поигрывал ножом для бумаги, который лежал на столе. — Я уже отдал распоряжения мистеру Квинту, с которым, я полагаю, вы некогда были знакомы.

Ламприер кивнул. Виконт смотрел ему прямо в лицо. У Ламприера начало возникать ощущение, что его изучают более пристально, чем того заслуживают обстоятельства.

— Тогда за работу. Увидимся позже, мистер Ламприер. — Он протянул свою большую ладонь.

— Да, — ответил Ламприер. Пожатие сомкнулось вокруг его руки, затем ослабло. Виконт следил взглядом за тем, как появилась служанка и вывела Ламприера через дверь, расположенную напротив той, через которую ввела его Джульетта. Они пересекли коридор, служанка постучала в следующую дверь и, не дождавшись ответа, распахнула перед Ламприером вход в библиотеку.

— Спасибо, — пробормотал он, когда она уже исчезла. Дверь закрылась с тихим щелчком.

Книжные полки заполняли стены от пола до потолка. Чтобы добраться до самых верхних, находившихся футов на шесть-восемь выше человеческого роста, имелась лестница, снабженная колесиками, которые передвигались по медным рельсам, вделанным в пол. Ореховый полированный стол протянулся почти во всю длину комнаты до большого окна, пропускавшего в библиотеку ясный дневной свет. На противоположном конце виднелись часы в высоком футляре из красного дерева, отсчитывавшие секунды. В библиотеке стоял сухой, чуть затхлый запах. Ламприер с наслаждением вдыхал его. Это был запах книг.

Он обвел взглядом комнату, и глаза его расширились. Сафьяновые переплеты красного, голубого, оливкового цветов, тщательно выделанные, с золотым и серебряным тиснением. Немецкие эмалевые в технике клуазоне; французские в технике пуан-тийе, возможно даже сделанные рукой самого Гасконца, подумал он. Потом его взгляд приковало к себе сияние вызолоченного изнутри серебра, может быть, арабской работы? Коллекционер, составивший такую библиотеку, был достойным соперником Гролье. Со слов Джульетты у Ламприера сложилось впечатление, что коллекция ее отца представляет собой остатки былой роскоши, подобранные в какой-нибудь деревенской усадьбе, не сумевшей справиться с трудными временами. Он не был готов к встрече с новой Александрией. Тут был прекрасный экземпляр Дероме и Дюбуиссона, несколько работ Паделупа, их учителя. Фантастические узоры и цветочные нагромождения Лемоньеров на мгновение привлекли его внимание, но он оставил их ради характерно отделанных кожей корешков Пейна. «Стормонт», «французская скорлупа», античная и тысячи других типов окраски «под мрамор» в сочетании с витыми орнаментами, замысловатыми картушами и форзацами всех мыслимых оттенков. Целая энциклопедия переплетного искусства разворачивалась вместе со страницами каждой новой книги, которую Ламприер снимал с полки лишь для того, чтобы тут же заменить ее на следующую, попавшуюся ему на глаза. Здесь стоял «Astrolabium » Иоганнеса Ангелуса, «Toxophilus » Эшема, часослов на латинском и голландском языках. Множество странных книг, о которых раньше ему не доводилось слышать, привлекли его внимание: «DecadesdeOrboNovo », принадлежавшая перу Пьетро Мартире д'Ангери, «О пользе животных» Ибн Бактишу, «NikolaiKlimiiherSubterraneum » Людвига Хольберга.

Казалось, каждый уголок земли, о котором он только мог подумать, был представлен где-то среди томов этой библиотеки. И каждая эпоха, начиная от Отцов Церкви и заканчивая новейшими авторами. Энциклопедии, духовные наставления, творения поэтов и ученые трактаты, руководства и справочники были выстроены на полках, окружавших его со всех сторон. Он передвигался вдоль них вверх и вниз, ошеломленный таким скоплением учености. Тома, казалось, были подобраны по тематике. За «Астрономией комет» Блайта Хэнкока довольно естественно следовал Коперников «DeRevolutionibusOrbiumCoelestium », а далее — «SciothericumTelescopicum » Уильяма Молинекса и «Новый трактат по астрономии» Банфилда. Затем шла очередь навигации, о чем свидетельствовали «Новый и простой путеводитель по обоим полушариям…» Даниэля Феннинга, «Опыт составления таблицы широт» Хардинга и стоявшие далее многочисленные описания путешествий. Но то и дело какая-нибудь резкая непоследовательность или странная причуда в расстановке книг неожиданно сводила на нет все попытки молодого человека обнаружить основной принцип, которым руководствовался составитель библиотеки. «ArgonauticaAmericana » Иоганнеса Бисселиуса хорошо смотрелась рядом с сочинением Примеле «От Гибралтара до Танжера» и четвудовскими «Путешествиями, опасными приключениями и чудесными избавлениями капитана Фальконера», но, обнаружив, что вслед за ними идут «Стихотворения» Марии и Гарриет Фальконар, он не знал, что и подумать. То, что имена на обложках перекликались, было ясно как божий день, но каким образом это влияло на порядок расстановки книг, он не мог себе представить.

Подобными капризами была наполнена вся библиотека.

«Описание острова Ямайка» Марсдена, «Система мер и весов, принятая в Восточной Индии» Брукса и «История британской торговли на Каспийском море» Хэнуэя гармонично сочетались друг с другом, окруженные прочими сочинениями о торговле и путешествиях. Но, натолкнувшись среди них на «Трактат об искусстве танца» Джованни Таллинн, он почувствовал, что поставлен в тупик. Ему казалось, будто он находится в присутствии какого-то разума, который хоть и согласился раскрыть перед ним механизмы своей работы, все равно остается непостижимым для его понимания, загадочным и полным презрения к его усилиям. Его вдруг осенило, что библиотека, какой бы принцип ни лежал в основе ее организации, была составлена по кругу. Он мог взять в руки любую книгу, и входящие в ее окружение тома неминуемо привели бы его обратно. Кругом, кругом и кругом, мрачно подумал он. Не имея ни А ни Я, ни Тогда ни Сейчас, он, словно злополучный Тесей, преследовал неспешного Минотавра, причем оба знали, что без начала и конца не будет ни входа, ни выхода. Остается лишь бесцельно бродить по этому лабиринту, то и дело возвращаясь к пройденному.

Ламприер мысленно вернулся к книге о земной и небесной сферах. Эта комната, эта библиотека — тоже сфера, размышлял он. Здесь собраны все времена, равно как и пространства. Если я протяну руку и сниму с полки Базиния, Рудольфа Агриколу или Энея Сильвия, что мне совсем не трудно, то кто скажет, что я не попаду при этом во Францию, Германию или Италию, откуда они были родом? Конечно, я не сдвинусь с места, но кажется, что я мог бы оказаться там. Я должен буду покинуть эту Библиотеку, чтобы сказать, что я никуда не перенесся, чтобы быть уверенным в этом. А если я справлюсь о чем-нибудь в «DeFabricaCorporisHumani » Везалия, то в чье тело я загляну? И если я возьму в руки «DeArteSphugmica » Струтия и начну читать о диагностике по пульсу, то чьего пульса коснутся мои пальцы? И если я стану отсчитывать удары этого пульса под тиканье тех часов на столе, то чей пульс я буду измерять: свой или часового механизма? Он затруднился бы ответить на этот вопрос. Ведь если часами меряется пульс, то чем тогда меряется ход часов? Мудрость библиотеки начала брезжить в его сознании, когда он принялся размышлять о времени как о тикании часов, как о всего лишь пустом звуке.

Молодой человек застыл, поглощенный своими странными мыслями. Он чувствовал себя так, словно он совершенно случайно оказался среди чуждой и одновременно захватывающей воображение местности и, открыв глаза, чтобы осмотреться кругом, увидел все и ничего не смог узнать. Он стоял неподвижно, спиной к окну, пока молчаливые ряды книг изучали его со своих полок. Он закрыл глаза и вообразил, будто слышит их бормотание. Гулкое, невнятное столпотворение языков и диалектов, сливающихся, неразличимых. И вдруг — он широко распахнул глаза — он действительно услышал их. Он услышал голоса! Но изумление его длилось недолго, поскольку этот странный феномен приблизился и вошел в комнату, приняв облик Джульетты и представшего вслед за ней мистера Орбилия Квинта.

Седой, слегка сутулый Квинт, с чопорным видом пересекавший комнату, движениями странно напоминал птицу. Джульетта не церемонясь уселась на край стола.

— Так-так, ведь это мой ученик вернулся, чтобы помочь мне в моих трудах. — Голос Квинта неприятно резанул слух Ламприера.

— Отлично, отлично, тогда за работу, так? Или мы будем стоять здесь и прохлаждаться, пока на нас не налетят монгольские орды? Ну, Джон…

Орбилий Квинт быстро нашел выход из неловкого положения, снова войдя в роль учителя, но его бывший ученик не собирался склоняться перед авторитетом, который порядком надоел ему десять лет назад и откровенно раздражал сейчас. Нет уж, мой дорогой Квинт, подумал молодой человек, я не собираюсь становиться вашим секретарем, эта библиотека — мое поле действия, теперь пришла ваша очередь ходить под ярмом. Но вслух он сказал, что не ожидал встретить здесь мистера Квинта, но с радостью примет его помощь (которую тот, по правде говоря, ему не предлагал) и что, конечно, чем скорее они начнут, тем лучше. Они оба занялись подготовкой перьев, писчей и промокательной бумаги, и именно Ламприер, приведя в готовность инструменты, взял инициативу на себя.

— Начнем с самого начала, — провозгласил он. — С Гомера.

— Вопрос, я думаю, заключается не в том, вносить его в список или нет, а в том, какое издание предпочесть, верно? — парировал Квинт.

— Лучшим изданием считается, разумеется…

— … издание Гейне, — перехватил Квинт.

— Нет, издание Евстафия Солунского, без сомнения, — самое лучшее. Но поскольку оно практически недоступно, то подойдет и Гейне.

Поделив почести приблизительно поровну, они перешли к Гесиоду, в споре о котором Ламприер отстоял преимущество пармского издания, появившегося всего год назад, причем победа досталась ему главным образом за счет того, что Квинт ничего о нем не слышал. Джульетта, хоть и не имела ни малейшего понятия о многообразных достоинствах издателей аскрийского мудреца, достаточно хорошо разбиралась в многообразных достоинствах их защитников. Она раздувала пламя их соперничества одобрительными или предостерегающими восклицаниями, пока они продолжали сражаться, забираясь в умопомрачительные дебри грамматики, упоминая недостоверные фрагменты текстов и пускаясь в самые сложные тонкости классической палеографии. Их списки были полны именами давно почивших авторов, а воздух, казалось, загустел от споров по поводу выбора наиболее достойных.

Ламприер упорно бился за сочинение Оппиана о рыбах. Квинт согласился на «Halieuticon », но стоял как скала за «Cynegeticon ». Квинт добился, чтобы его соперник выслушал цитату в двадцать строк из Вакхилида.

— Браво! — воскликнула Джульетта, когда он закончил. Ламприер ответил шестью возможными реконструкциями строчки из Анаксила и сорвал равную похвалу. Каждый был подчеркнуто вежлив по отношению к другому, но оба знали, что речь идет о том, в чем они были мастерами, о том, что в, определенном смысле было их сутью. Возбудительница их соперничества встряхивала локонами и хлопала в ладоши, поощряя их усилия, и вот уже сражение переместилось из Афин в Рим. Тщетно пытался Квинт умерить ее энтузиазм, она подливала масла в огонь войны, усевшись на край стола. Ламприер настаивал, что Цезарю нет места в литературном пантеоне.

— Либо это были просто записки для памяти, либо он не понимал основных принципов грамматики, — нетерпеливо доказывал он. Квинт был уже знаком с подобным ходом мыслей, но не желал уступать.

— Он заслуживает места как стратег, — категорически заявил он.

— А «Энеида» — как путеводитель для путешественников, — возразил более молодой из собеседников, выставляя напоказ слабость такого довода.

— Э-э, нет, но позвольте, это же совсем не одно и то же…

Но Ламприер уже явно брал верх. Сочинение Катона «DeReRustica » спровоцировало еще одно столкновение: Квинт отдавал предпочтение изданию Авзония Помпоны, Ламприер — более современному изданию Геснера. В конце концов Ламприер сдался, но зато остался непоколебим в полудюжине других случаев. Никогда еще его мысль не была такой ясной, его аргументы — такими острыми. Он с легкостью цитировал на память длинные отрывки, останавливаясь лишь затем, чтобы то тут пояснить трудное место, то там отметить недостоверное прочтение. Все было ясно, и пока он, доказывая одно положение и опровергая другое, не выпускал старика из виду, подлинный объект, истинная цель его стараний — Джульетта — теперь открыто была на его стороне. Это пришпоривало его еще больше.

За окном стало смеркаться, когда они добрались до Секста Проперция. Квинт обливался потом, в то время как на лице его оппонента блуждала полускрытая улыбка, словно он думал про себя о чем-то смешном.

— Издание Сантена, я слышал, замечательно. Сантен краток, учен…

— Я так не думаю, — коротко отрезал Ламприер.

— Ну, тогда издание Бартия…

— Нет, Проперций не стоит того, чтобы включать его в список.

Тут Квинт обнаружил, что попал в странное положение: он вынужден был защищать нелюбимого им поэта от обвинений человека, который был известен своей горячей к нему привязанностью. Но Ламприер не собирался сдаваться на этот раз: стихи Проперция похотливы, их стиль груб, их грамматика хромает, они полны неуклюжих архаизмов.

— … и если мы любим его за ученость, то в равной степени мы можем удовлетвориться Овидием, — пренебрежительно закончил он. Квинт чувствовал искушение присоединиться к этим обвинениям в адрес Проперция, но вместо этого, будучи поставлен в положение противоречащей стороны, принялся горячо оспаривать каждое из них. И все же ему не удавалось убедить Ламприера. Шумное возбуждение Джульетты нарастало.

— Ну, разве что, — уступил наконец молодой человек, — если взять одну только пятую его книгу, поскольку первые четыре кажутся совершенно неприемлемыми.

Квинт подскочил, чувствуя возможность компромисса.

— Именно, именно пятая книга, я именно это и… — От волнения он стал запинаться, слова сталкивались, так он спешил выразить согласие. Ламприер выждал подходящий момент и наклонился к своему бывшему учителю:

— У Проперция нет пятой книги стихов.

Он уронил свое замечание, словно бросил камень в спокойный водоем, и водоем поглотил его, и остались лишь круги на поверхности, которые мягко побежали к берегу и в молчании растворились, не достигнув его. В комнате вдруг стало очень тихо.

— Уже поздно, мне надо идти, — пробормотал старик. Не глядя на молодых людей, он повернулся и двинулся прочь из комнаты. Лишь когда он закрывал за собой дверь, Ламприер увидел написанное на его лице унижение. И в тот же момент он почувствовал стыд. Стыд и глубокое раскаяние в своем поступке, подкрепленное уверенностью в том, что он был не прав. Дверь затворилась, и несколько мгновений в библиотеке слышалось только тикание часов. Но Джульетта не считала, что он поступил дурно. Она подбежала к тому месту, где он стоял, повесив голову. Положила свою прохладную ладонь на его щеку и на крохотную долю секунды коснулась ее губами.

— Браво, мой воитель.

Ее горячий шепот над его ухом.

* * *

«Примите мою благодарность, мистер Ламприер, и это в знак того, что я удовлетворен вашими трудами. Вместе с вами мы дней десять будем наполнять карманы книготорговцев Англии деньгами».

Вместо подписи под запиской стояла только одна буква «К». «Кастерлей». Он перевернул книгу, которую держал в руках. Она была великолепна. «OvidiusPubliusNaso. Metamorphoses » было вытиснено серебром на черной коже ее переплета. Он раскрыл ее наугад:

Rumorinambiguoest ; aliisviolentioraequoVisadeaest …

Четыре дня прошли с тех пор, как он победителем вернулся из Библиотеки. Четыре дня, в течение которых он думал лишь о прикосновении губ к своей щеке. Он снова стал рассеянным, но более счастливым на вид, думала про себя его мать. Шорох бумаг, доносившийся из кабинета отца, стал беспрерывным, Шарль Ламприер теперь пропадал там день и ночь. В нормальном состоянии его сын непременно сделал бы эту активность предметом своего самого тщательного исследования в попытке подобрать еще один ключ к той загадке, которую представлял собой его отец, но теперь он был целиком поглощен собственными мыслями. Мысли о девушке, жившей в доме по ту сторону долины, больше напоминали молитвы, молитвы, которые больше напоминали любовь. Напоминали любовь, и все же что-то заставляло его держаться на расстоянии от нее. Когда он заглянул в ее глаза в первый раз, тогда, возле церкви, он увидел там образ всего, что было для него желанно, всего, что он мог бы полюбить. Но больше он не видел в них ничего. Что там, за этими глубокими черными глазами, он не знал. Они сбивали его с толку и одновременно волновали.

Лидийские женщины, фиванские и гемонийские девы, обращающиеся в деревья, птиц и быстрые потоки, чтобы избежать прикосновения грубых рук, пытающихся схватить их за лодыжки. Он наугад переворачивал страницы, знакомые истории Кеика и Алкионы, Юпитера и Европы, мести Алфеи своему сыну мелькали в его памяти. Вполне подходящий подарок, думал он. Но сама книга была странной. В тексте, насколько он успел заметить, не было ошибок, однако нигде не упоминалось имя издателя. Не было и года публикации, не было никаких отметок печатника, которые могли бы указать ее происхождение. Единственным ключом к этой загадке была, пожалуй, сама необычность издания. Посередине фронтисписа был оттиснут круг, который, судя по всему, служил каким-то символом, однако отпечаток был нечетким, в одном месте круг треснул. В других изданиях не только один какой-то круг имел бы трещины. В других изданиях это ни на секунду не остановило бы на себе его взгляда. Дефекты печати в книгах встречались нередко. Но в этом издании шрифт повсюду был превосходным, каждая линия, каждая точка были оттиснуты совершенно отчетливо. Он был озадачен. Однако он постарался, чтобы этот дефект не нарушил того удовольствия, которое он получал, перелистывая страницы. Почти каждый сюжет был иллюстрирован. По всему тексту были разбросаны небольшие литографии, которые удачно дополняли прекрасный латинский шрифт, но и не привлекали особенно его внимания. До тех пор, пока он не дошел до истории Актеона и Дианы.

Эта иллюстрация отличалась от остальных. Она занимала целую страницу, была сделана тщательнее других и выглядела так, словно художник лишь скрепя сердце придал ей стилистическое сходство с остальными иллюстрациями. Ламприер заметил, что эта страница не была включена в общую нумерацию. Очевидно, художник долго и старательно размышлял над глупостью Актеона. Бедный Актеон, приговоренный своей собственной несчастливой судьбой к тому, чтобы узреть жестокую девственность Дианы в ее наготе. Она всего лишь удивлена, стоя в своем озере, ее лук не натянут. Но это не спасает Актеона, его голова уже превратилась в оленью, а его собственные собаки вонзают клыки в его ноги и грудь. Одна рука простерлась в поисках опоры к стоящему позади дереву, другая в бессильной мольбе о помощи поднялась к небесам, из оленьей глотки вырывается рев боли, не способный облегчить его страдания. Диана кажется спокойной, ее тонкие руки, украшенные только кожаными, отделанными бирюзой браслетами, держат лук в стороне, словно показывают его какому-то спрятавшемуся, но допущенному к лицезрению наблюдателю. Одна ее грудь открыта взору. Два ряда деревьев, сужающихся в перспективе, уходят на задний план рисунка, и в тени их тонов и полутонов фигура, напоминающая человека верхом на лошади, наблюдает за этой сценой. Рисунок приковал к себе внимание молодого человека. Он не знал почему. Судьба Актеона прежде мало занимала его. Но теперь он задумался над этой историей, бессознательно стараясь понять, чем она его привлекает. Но и на сей раз ему удалось найти в ней лишь то же, что он находил и раньше. Мрачная ирония Овидия, странное сочетание красоты и жестокости и абстрактную жалость к внуку Кадма, низверженному crimenfortunae . Вопрос о том, заслужил Актеон свою печальную участь или нет, был избитой темой для дебатов ученых-классиков. Он вспомнил, как однажды сам спорил об этом с Квинтом, и под конец оба они поменяли свои взгляды и стали защищать точки зрения, противоположные первоначальным. Это было приятное воспоминание, и он внезапно снова ощутил неловкость, вспомнив свою победу над стариком. И все же Джульетта одарила его своей милостью, и даже более того. Она поцеловала меня, подумал он и снова вернулся к ярости Дианы, вызванной любопытными глазами Актеона.

* * *

Ключа не было. Во всяком случае, его не было здесь. И не было до сих пор… Шарль Ламприер оторвался от своих трудов. Время было против него. Тропа, по которой он шел, привела его к концу, и все же завершения пути все еще не было видно. Он был близок, это-то он знал, возможно, достаточно близок. Возможно, он потревожит их воды, даже если ему не удастся подвести их к поверхности, или, может быть, они вынырнут по собственному желанию? Он не улыбнулся при этой мысли. Ему предстояло забросить наживку для существ, о которых он не знал ничего, кроме того, что они ждут его в темных глубинах, куда не мог проникнуть его взгляд. Но пришло время выманить их на свет… Или время умереть? Он притворился, что сердится на себя за эту мелодраматичную мысль. Но где-то внутри него скрывалось знание, что эта мысль могла обернуться действительностью. Она ждала, пока он сорвет с нее покровы, и он не спешил сделать это. Когда он будет готов к этому знанию? Когда вообще кто-нибудь бывает к нему готов, подумал он. Бриз, влетавший в окно, загибал углы бумаг, наваленных в беспорядке на столе перед ним. Время от времени одна из них мягко опускалась на пол. Там их скопилось уже довольно много. «Сколько времени я здесь?» Они давно могли узнать об этом у Чедвика, его поверенного. Он должен допустить, что такая возможность существовала. Об остальном легко можно было догадаться. Хотел бы он, чтобы и ему было так же просто. Было уже поздно, звезды лили на него свой свет с летнего неба. Где-то за всеми этими светящимися точками лежал свой порядок, где-то, говорили богословы, находился образ, который объяснял все. «И возможно, я найду его», подумал он.

* * *

Если бы кто-нибудь, наделенный исключительно острым зрением и возможностью взобраться на верхушку розельской ветряной мельницы, посмотрел на запад в сторону дома Ламприеров, он увидел бы, с какой приятной для глаза симметрией две головы, погруженные в сон, лежат на столах, расположенных под окнами левого и правого крыльев дома. А если бы он был еще и совершенно глух и, следовательно, не мог слышать, как Марианна Ламприер устраивает побудку, ему показалось бы почти чудом, что обе головы внезапно подскакивают, руки стирают с лиц сонное оцепенение, рты зевают, тела потягиваются и исчезают почти одновременно — так, словно они куклы, управляемые веревками из одной связки. Однако такой наблюдатель вскоре должен был бы отказаться от подобного сравнения, если бы обнаружил, что на этом течение двух взаимосвязанных утренних ритуалов расходится, и оказывается, что каждая голова содержит совершенно особые представления о том, какие действия способствуют переходу от сонливости к состоянию бодрствования.

Пока Шарль Ламприер поливал голову водой из белого эмалированного таза, его сын разевал рот, чтобы увидеть в зеркале свои зубы. Джон Ламприер снял очки, чтобы стереть остатки сна с глаз, и робко плеснул немного холодной воды себе в лицо. Его отец насухо вытер шею полотенцем и надел хрустящую чистую рубашку. Совершив соответствующие омовения, они спустились вниз и снова сошлись за завтраком. Их ждала неприятная новость.

— Пожалуй, это последний солнечный летний день, — приветствовала их Марианна Ламприер.

— Пожалуй, Марианна, пожалуй, так и есть, — ответил ее муж с полным ртом, пережевывая яйцо. Ее сын кивнул. У обоих одновременно возникла одна и та же мысль.

— Нет, Марианна. В этом совсем нет необходимости.

— Наш дом никогда не выглядел, никогда не выглядел таким…

— … таким приятным, — на ходу придумал Шарль, закончив фразу, начатую сыном.

Марианна Ламприер ждала, пока они замолчат.

— Последний летний день — это день, когда дом прибирают к зиме, — провозгласила она, улыбаясь при виде того, как вытянулись их лица. — И я НЕ ЖЕЛАЮ, чтобы вы оба крутились у меня под ногами. Ты закончил завтракать, Джон? Хорошо. Шарль? — Он протянул ей пустую тарелку. — Я не желаю видеть вас обоих до пяти вечера самое раннее. А затем я хочу, чтобы вы оба были здесь. — Смеясь, она стала подталкивать их к дверям.

— В пять часов! — крикнула она им вслед, и дверь захлопнулась.

Оказавшись снаружи, они смущенно посмотрели друг на друга. За их притворными протестами против изгнания из дома скрывалось не часто посещавшее их ощущение близости, которое теперь, когда покров шутки был сброшен, смутило их обоих. Впрочем, ерунда. Они просто пошутили, как сделали бы на их месте любые отец и сын. Джон Ламприер усмехнулся.

— Думаю, я мог бы пройтись до долины Святого Лаврентия, — сказал он.

— А я схожу навестить Джейка Стоукса, — ответил его отец. Оба улыбнулись, это были их обычные места изгнания, когда Марианна принималась за генеральную уборку. Из дома доносился стук котлов и сковородок, служивший аккомпанементом к деятельности, совершавшейся внутри. Дом звучал словно кузница, и они знали, что Марианна скоро выйдет за водой.

— Тогда до вечера, Джон.

— Прощай, отец.

И на этом они расстались.

За полями прихода Святого Мартина, в двух или, возможно, трех милях от них, виконт Кастерлей вел коня под уздцы в обход псарни. Конь храпел и вскидывал голову, раздраженный внезапным лаем и рычанием. На лице виконта застыла решимость, смешанная с возбуждением. Их план принял окончательные очертания, когда к ним пришел тот поверенный. В свое время все они, даже Жак, поняли, что дело снова идет к этому. Как это было всегда. Как это всегда будет.

Куда запропастилась девчонка? Псы царапали когтями землю, чувствуя скорую свободу. Он поднял щеколду, и они хлынули во двор, налезая друг на друга в злобной свалке из хвостов и лап, щелкая зубами в попытке схватить друг друга за уши; тут и там возникали короткие, жестокие схватки, в которых каждая собака отстаивала свое место в иерархии своры. Виконт взобрался в седло, и нетерпение собак, предвкушавших скорую охоту, стало еще более неистовым. Где же эта чертова девчонка? Он позвал ее, чувствуя, как нарастает его раздражение, и она выбежала из-за угла. Прежде всего она должна была занять свое место. Проволочек здесь быть не могло.

— Залезай! — приказал он, пока она ждала, полная тревожных опасений, в соответствующем своей роли виде, прикрытая плащом.

Собаки никак не могли успокоиться. Сильные животные. Он почувствовал, как конь выровнял спину под легким весом девушки. Ее руки сомкнулись вокруг его торса. Она сыграет свою роль, как он учил ее, даже не зная смысла представления. Он улыбнулся про себя над иронией, которая скрывалась в этой мысли. Разработка всего сценария могла принадлежать и не ему, он даже мог негодовать при мысли о том, что ему поручено участвовать в нем, но сама его роль — в ней было чем полакомиться. Внезапно он бросил думать об этом, прочно ухватившись за мысль о том, что предстояло сделать. Конь, всадники и свора гончих сделали полный поворот, а затем вырвались за ворота, туда, где их ждали ограда и лежавшие за ней поля. Собаки веером рассыпались впереди в предвкушении погони и убийства.

После того как отец и сын расстались, Шарль зашагал по тропинке, которая вела к церкви Святого Мартина, а его сын направился прямиком через поле к скалистым обрывам, вздымавшимся вокруг залива Боули. Достигнув церкви, Шарль тоже свернул в поля, следуя вдоль живой изгороди на восток, в сторону Ла-Вале и дома Джейка Стоукса в Бланш-Пьер, куда он и направлялся. Джейк, должно быть, ждет его. Он знал не хуже Шарля, что генеральные кампании Марианны по приведению домашнего очага в порядок проходят согласно строгому расписанию. А пока Шарль шагал через поля, делалось все более ясно, что это был действительно последний погожий летний день.

Солнце поднялось высоко, и в неподвижном воздухе повисла жара. На юго-востоке он заметил гряду темных, пасмурных облаков, которые, казалось, набухали и чернели прямо на глазах. Джейк, должно быть, тоже заметил их и теперь гадает, как поступила Марианна. Воспоминание о жене внезапно кольнуло Шарля. Она была особенно красивой, когда прятала невольную улыбку за притворной суровостью. Она была такой желанной; ему вдруг пришло в голову, что они не делили ложа уже несколько недель. Сколько? Он не мог вспомнить, и его вдруг охватило желание немедленно вернуться домой, забыв обо всем. Вернуться, распахнуть дверь и поцеловать ей руку, и сказать, что только такое грубое животное, как он, мог так пренебрегать ею. И она, должно быть, рассмеялась бы и сказала, как это было однажды, что у нее страстная тяга к грубым животным, и она взяла бы его за руку и повела по лестнице наверх.

Но Марианна была занята и вряд ли одобрила бы его вторжение. Он знал это и поэтому продолжил свой путь. В зарослях живой изгороди пели птицы. Ему показалось, что он увидел сороку и услышал лай собак вдали. Он любил свою жену. Он надеялся, что у него еще будет время загладить свое пренебрежение, — именно так, подумал он, она должна расценивать его отношение к ней. Дерн, высушенный летним солнцем, не хотел пружинить под ногами. Поля на высоких участках покрылись трещинами, напугавшими кое-кого из крестьян. «Земля выпускает своих духов», — говорили они, сами в это не веря. Он снова услышал собачий лай. Кастерлеевские собачонки, подумал он. Только Богу известно, зачем он держит их. На Джерси и охотиться-то не на кого.

Он наугад выбрал тропинку через поля, следуя скорее общему направлению, чем определенному маршруту, и, вероятно, неудачное расположение живой изгороди было виновато в том, что он, вместо того чтобы отправиться на юг, двинулся к северу. А может, он просто заблудился. Но одно было определенно: как только он поворачивал на юг, то сразу слышал лай кастерлеевских собак. Во всяком случае, он полагал, что это были собаки Кастерлея.

На самом деле ему ни разу не доводилось их видеть. Он не любил собак, но его полуосознанные усилия обойти свору привели лишь к тому, что он вышел на некотором расстоянии к северу от кветивльской мельницы, тогда как рассчитывал оказаться в полумиле от Ле-Шасе. Сейчас он находился в трех или четырех милях оттуда. Чертовы животные. Но больше всего он был раздосадован собственной робостью. Он решил спуститься напрямик в долину Святого Лаврентия и идти вдоль ручья на юг до Бланш-Пьер.

Свора ускорила бег. Через Чэмпс-Клэрс, перерезав Чейпл-роуд у Андо, кружась и двигаясь вниз к Кветивлю и дальше в долину; гон вел их через кустарник и пастбища, заставлял преодолевать изгороди и канавы, стены и заборы, пересекать луга и вспаханные под пар поля и продираться сквозь подлесок, который вскоре стал переходить в лес, пока корни деревьев не вылезли из земли так высоко, что собаки начали спотыкаться о них, сбегая вниз по крутому склону. Всадник выбирал дорогу более осмотрительно, направляя коня к зарослям кустарника, которые, он знал, были внизу. Собаки запыхались, их языки вывалились наружу. Они больше не лаяли.

Крутые бока долины были покрыты черной землей, которую даже древесный шатер не сберег от высыхания. Она крошилась под ногами Шарля, пока он скользя спускался по склону. Несколько раз он чуть не упал. Деревья выставляли из-под земли толстые шишковатые корни, служившие ему опорой при спуске. По мере того как склон делался все более пологим, деревья становились тоньше, и их место заступали толстые стебли куманики. Шарль помнил этот гибкий колючий кустарник с детства, когда с другими детьми они ходили в лес за ягодами. Впрочем, здесь ягоды никто не собирал. Они сморщились и превратились в плотные коричневые комочки на ветвях. Он осторожно огибал густые заросли, когда обнаружил, к своему удивлению, хорошо различимую тропинку. Должно быть, ее протоптали недавно, подумал он. Но кто? Он двинулся по ней, на ходу вытаскивая колючки из одежды. Шум бегущей, а возможно, и падающей воды достиг его ушей, но заросли высоких папоротников полностью заслоняли место, где шумела вода. Он раздвинул папоротник и шагнул вперед. Это действительно был небольшой водопад, но затем его глазам предстало зрелище, от которого он сразу упал на колени, словно у него разом лопнули подколенные сухожилия. Горячий удар сердца разошелся по телу.

— Боже милостивый! — воскликнул он при виде открывшейся перед ним сцены.

Вот-вот пора начинать, да, подумал человек, сидевший верхом на коне. Его мозг работал очень четко. И мальчишка тоже. Скоро. Он собрал собак, когда они достигли берега ручья. Собаки знали, что цель их погони была близка. Он держал их, выжидая, выстраивая в голове путь, который должен был проделать мальчишка, оценивая расстояние и рельеф местности в пересчете на время. Сверху палило солнце. Скоро, вычислял он, мальчишка должен будет подойти к месту, отведенному для него, и сыграть свою роль в предстоявшем спектакле. Затем он почувствовал, что не может больше противиться желанию завершить представление. Он сбил собак в кучу и двинул коня вдоль ручья вверх по течению. Пора.

Джон Ламприер бесцельно брел среди скалистых обрывов залива Боули до самого Викард-пойнт, прежде чем свернуть в глубь острова к Камбраю, а затем на запад к каменоломням Мон-Мадо. Оттуда он направился к югу мимо уэслианской часовни в долину Святого Лаврентия. Теплый солнечный свет переливался в листве над его головой и испещрял пятнами землю вокруг. Благодаря очкам он совсем не боялся склона, да и в любом случае западная сторона долины была гораздо менее крутой, чем та, что лежала напротив. Он шагал вперед, ориентируясь на шум ручья, который бежал, невидимый для глаз, ниже и левее.

Он любил эту долину. Жилище человека еще не нарушило ее уединения, и в ней умещалось любое время; это было место, где античные герои могли бегать беспрепятственно, где можно было заметить их мимолетный промельк: солнечный блик на шлеме, быстрое движение, схваченное самым краем глаза. Его щека болела, пролежав всю ночь на книге, которую прислал ему в подарок Кастерлей. Дважды во время сна он вскидывал голову, охваченный паникой, оттого что сквозь сомкнутые дремотой веки ему казалось, будто фигуры на иллюстрации начинают двигаться по странице. Дважды он снова засыпал, убедившись, что это только сон. Но воспоминание об огромном лице со слезами из расплавленной бронзы все еще преследовало его. И о лавке Икнабода тоже, подумал он про себя. Он продолжал идти, приближаясь к своему любимому месту в долине — к водопаду, где быстрый поток падал со скалы и разливался неглубоким озером, прежде чем снова сузиться и двинуться дальше вниз через долину к Бланш-Пьер. Где-то здесь находилось то место, куда он не раз приходил, чтобы просто сидеть и слушать шум падающей воды.

Он услышал слабый рокот задолго до того, как увидел водопад, и, настроившись на него, как на сигнальный маяк, пошел на звук. Но когда он пробирался вниз, сохраняя равновесие под углом к склону, он услышал короткий вскрик и последовавший за ним громкий всплеск воды. Кто-то нашел его озеро. Кто-то был в его озере! Он гневно зашагал вперед, обогнул небольшую группу деревьев и на полном ходу замер при виде обнаженной Джульетты Кастерлей, стоявшей под струей водопада.

Он мог бы подбежать к ней. Он мог бы подбежать и упасть перед ней на колени, и целовать ее там, где целовал ее водопад. Ее живот и грудь, ее губы. Но лишь дышать — вот все, что он сейчас мог. Желание высушило его рот, и он почувствовал, как напрягся каждый мускул его живота. Сияюще-серебристая вода сияла на ее коже. Она отбросила назад свои длинные черные волосы, и сверкающие капли дугой взметнулись вверх. Зачерпывая воду сложенными ладонями, она омывала сначала ноги, затем живот и, наконец, грудь; крошечные капельки срывались с ее сосков, затвердевших от холода, обратно в темную воду, бурлившую у ее ног. Водопад обрушивался на нее сверху, и она протягивала руки, чтобы обнять его, ловила ртом, чтобы ощутить вкус, выгибала спину, чтобы почувствовать его ледяное прикосновение на позвоночнике, между ягодиц, на бедрах. Она стояла под взглядами, направленными к ней с обеих сторон озера, где скрывались в зарослях отец и сын. Пока она отдавалась холодным поцелуям водопада, взгляд Джона Ламприера упал на родимое пятно на ее плече, но прежде чем он успел его разглядеть, она повернулась к нему другим боком.

Алебастровая кожа, агатовые глаза, ее тело качалось от отца к сыну. Со своей стороны озера Шарль Ламприер видел все, что видел его сын. Все, кроме одной мелочи. Белое тело в черной воде и блеск капель, скатывающихся с ее кожи. И когда она повернулась, он увидел, как сверкающие капли разлетаются вокруг нее, как серебряная петля, поднимающаяся из озера. Он увидел черный треугольник внизу живота, ее груди и ее глаза, которые были еще черней. И пока ее тело поворачивалось перед ним, он увидел пятно, отметину, которая за секунду до этого мелькнула перед глазами его сына и которую тот не узнал. Но отец узнал ее, и горло его перехватило от ужаса, он понял, что перед ним знак, которого он боялся больше всего на свете, который горел в его душе с той же силою, с какой кто-то выжег его на белой коже. Разорванное кольцо, визитная карточка всего того, с чем он боролся. И тогда он понял, что его терпеливые, безликие враги перехитрили его, что все его усилия, и усилия его отца, и отца его отца снова ни к чему не привели. Сейчас ему будет предъявлен счет, и расплачиваться придется жизнью. Они нашли его. Еще мгновение он медлил на коленях, словно завороженный сознанием собственного поражения, затем выпрямился во весь рост, чувство протеста поднялось в нем и вылилось бессмысленным криком:

— Нет-нет! Не сейчас! Не здесь!

Затем он услышал свору. Он помертвел, крик замер в его горле, когда он понял, что это он был их добычей с самого начала. Но время для любых размышлений прошло.

Псы показались из-за кустов в сорока ярдах ниже по течению ручья, двигаясь быстро, низко стелясь над землей. Он взглянул на обнаженную девушку, которая теперь в упор смотрела на него, стоя в озере. Ее блестящие черные глаза погружались в него. Он приказал себе не бежать, храбро встретить все, что случится. Но сорвался с места, с бешеной силой сминая папоротники и кусты на своем пути, в то время как на другой стороне водоема, под покровом нависших деревьев, другая пара ног пыталась бежать и не могла. Другая пара рук пыталась разорвать возникающий ночной кошмар и не могла. Он пытался кричать, но слышал лишь вопли своего отца.

Солнце палило сверху, ослепляя бегущего человека. Первый пес кинулся на него, Меламп, зубы сомкнулись на его голени, первый крик боли, первая кровь, Ихнобат, вцепившийся в ребра, рубаха рвется, белое тело обнажается, Памфаг, вонзающий желтые зубы в запястье, поднятое в тщетной… Доркей хватает его за другую руку, тащит вниз, Орибаз выхватывает кусок кровавого мяса из икры жертвы, спазм ноги, он падает, и Неброфон находит горло, раздирает его, так что больше не слышно криков, лишь шум крови в трахее, предсмертный хрип, который побуждает Терона впиться в мякоть щеки. Лалапу — вцепиться в язык и трепать его. Птерел и Агра рвут зубами детородные органы, огрызаясь на Гилея, который грызет сухожилия сзади колена, окровавленная плоть все еще шевелится, пока Напа и Пемена не начинают рвать шею с двух сторон, Гарпия отскакивает назад, вздрагивая от громкого треска кости, жадно лижет теплый костный мозг, и вместе с нею Ладон, их оттесняет Дромад, тогда Канакея, Стиктея, Тигрид и вся свора набрасываются на труп. Алкея пробивает себе дорогу к серебряному озеру. Левкон задирает окровавленную пасть к склонам долины. Деревья шелестят, густая зеленая листва пляшет на ветру. Асбол яростно облаивает медленные движения листьев.

Юноша катается по траве, вжимая лицо в мягкую почву. Лакон скулит, его морда в крови. Аэлл скребет когтями землю. Истерзанное тело содрогается в последних мышечных конвульсиях. Фей играючи припадает к земле. Юноша царапает землю, ломая ногти. Ликиска вскидывает голову на плеск воды под копытами лошади, которая поднимается вверх по ручью. Киприй возглавляет свору, когда псы послушно подбегают к всаднику. Гарпал медлит у озера. Девушка смотрит на всадника, ожидая знака. Меланей оглядывается на труп. Всадник молча протягивает ей руку. Лахнея нюхает воздух. Юноша корчится на земле. Лабр носится кругами. Она бежит к всаднику, вода брызжет из-под ног во все стороны. Аргиод убегает с ее пути. На ней надеты ножные браслеты из мягкой коричневой кожи, отделанные бирюзой. Гилактор слизывает кровь у себя со спины. Меланхет соскакивает с берега. Девушка подбегает и запрыгивает в седло, прижимается влажной щекой к спине всадника. Теридамада задирает голову и лает на небо, в то время как конь с седоками медленно скрывается из виду.

Длинная, темная гряда облаков неспешно плыла поверху, закрывая от солнца холмы, поля и долины. Она накрыла тенью растерзанное, изувеченное тело отца у озера. Она накрыла тенью сына, обернув его в свой серый саван. Серая тень касалась его кожи холодными, словно туман, пальцами. Он чувствовал, как сухие, мучительные рыдания пытаются прорваться сквозь его горло. Сначала слов не было. Глубоко внутри него уже зрела мысль, прорастая сквозь его тело и медленно просачиваясь в чашу его мозга, подсказывая слова для его горя, и, когда она соединилась с ним, он принял ее. Перед его мысленным взором предстала раскрытая книга, Актеон был все еще жив, все еще ждал, когда псы набросятся на него. Здесь, наполовину погрузившись в воду, лежали останки его отца. Между двумя этими телами находилось его собственное тело, которое связывало их, превращая одно в другое.

* * *

В масляной лампе было девять фитилей. Она мерцала, испуская слабый свет. Из девяти фитилей горели три.

— Законопроект Дундаса, возможно, будет обсуждаться в следующем месяце. Говорят, его поддержат.

— Мы изучили этот вопрос. Никаких трудностей не предвидится, хотя…

— Небольшая смазка может помочь кое-кому примириться со своей совестью. Проследите за этим. Если будут какие-то сложности, мы вернемся к этому еще раз. — Он сделал паузу. — Что с тем, другим вопросом?

Наступило короткое молчание.

— Все прошло, как мы планировали.

— Тогда Жака можно посылать во Францию. Мы не можем больше тянуть. Девчонка поедет с ним.

Молчаливый кивок подтвердил согласие.

— Мальчишка?

— Все под контролем. Я не предвижу никаких трудностей, по крайней мере пока.

— Вы здесь именно для того, чтобы предвидеть. Постарайтесь справиться. Вспомните, что поставлено на карту.

Прозвучал третий голос. Глубже, медленнее, чем остальные.

— Все. На карту поставлено все.

* * *

Перегруженный пакетбот страдал от килевой качки. Каждый раз, когда его нос зарывался в мелкую зыбь, цыплята в ящиках, составленных штабелем в передней части судна, принимались верещать от ужаса, а пассажиры на палубе хватались за леера, чтобы удержаться на ногах. Похоже, его снова начинает тошнить. Он сидел на своем дорожном сундуке, расставив ноги для опоры, и глядел назад, на Джерси, все еще ясно видимый за кормой. Небо было свинцовым; и море казалось тусклым и мрачным. Оно кажется холодным, подумал он, хотя знал, что море бывает самым теплым именно в начале осени. Ему говорил об этом отец.

С тех пор прошло две недели. Он почти ни с кем не разговаривал. Он не плакал. Джейк Стоукс нашел его. Он отправился навстречу Шарлю, но наткнулся на его сына, потерянно бродившего по полям к северу от Бланш-Пьер. Лил страшный дождь. Он вымок насквозь, так ему потом сказали. Он не помнил. Его пальцы все еще ныли, ногти отрастали медленно. Когда они привезли тело в Сент-Хелиер, он опознал его.

— Это мой отец, — сказал он, хотя лицо было изуродовано до неузнаваемости.

Он опознал отца по одежде, точнее, по ее обрывкам, поправился он. От Джейка Стоукса он узнал, что, по словам коронера, смерть наступила быстро. От раны на горле. Кастерлей сам привел людей туда, где лежало тело, а затем перестрелял всех собак.

Ламприера действительно вырвало, он едва успел перегнуться через борт. Густая желтая слизь поплыла прочь от судна. Мать плакала в конторе у д'Обиссона.

— Полный текст завещания хранится в Лондоне, — сказал д'Обиссон. — Эти документы — лишь отсылка к нему.

Нотариус любил слова такого рода: «отсылка к завещанию», «второй душеприказчик», «кодицил»… Д'Обиссон говорил долго, но вся его речь сводилась к одному: Джон должен ехать в Лондон. Ламприер не возражал, но Марианна заплакала.

Впереди он разглядел Гернси, в получасе пути, не больше. «Это я, значит, это был я, я читал об этом, я стал свидетелем этого…» Но размышления снова и снова приводили его к мысли, которую он не мог вынести, к убеждению, которое преследовало его, словно тайный, невидимый враг. Он посмотрел вниз, за борт судна. Там, под обычной поверхностью волн, что скрывается там?

Мелкие волны бились о борт. Наверху кружили чайки. Судно, крохотная точка на огромном однообразном фоне, изъян на глади. Чайки, поднимаясь все выше, ловили теплый восходящий поток и двигались вместе с ним, пока им не становились видны оба острова, Джерси и Гернси, а вдали — побережье Франции. Но они летели еще выше, и наконец показывалась Англия, серое пятно на горизонте.

Далеко внизу пакетбот входил в гавань Сент-Питер-Порта. Молодой человек поднял сундук на плечо и понес его вниз по сходням. Дойдя до конца причала, он остановился и оглянулся, всего один раз, прежде чем зашагать вперед.

Прощай, Цезарея.

Лондон

Чайки хрипло кричат и кружатся так низко, что их голоса слышны в карете, которая, подпрыгивая и переваливаясь, тащится по грязи и навозным кучам. Косо посаженные колеса оставляют глубокие колеи на дороге к Лондону. От Саутгемптона до Гилфорда и Холмсдельской долины карета претерпела слякоть, дождь, лед, поломку дышла и невыносимое зловоние, которое висит в ноябре над Норт-Даунс. А сейчас небо чистое. Лошади с силой налегают на оглобли и всхрапывают, когда кучер щелкает над их спинами кнутом. Они тяжело дышат на холодном воздухе. Сквозь съежившиеся деревушки и пустые поля, мимо заброшенных ферм, мимо сверкающих, как старое серебро, потоков, мимо курящихся паром стогов сена, мимо церквей, выглядывающих из зарослей бузины, они держат путь к столице. Дорога перерезает долины, низкие холмы, болота и топи. Теперь она бежит через Джордж-филдз.

Лужайки и деревенские домишки сменяются более солидными заборами, скрывающими окруженные террасами коттеджи, крыши которых выложены красной желобчатой черепицей, а из труб густыми неровными клубами валит дым. Кучер поглубже натягивает шапку и снова нахлестывает усталых лошадей. Они прибавляют шагу, и карета через Саутворк въезжает в предместье Лондона, и дома по мере приближения к центру приобретают сперва один верхний этаж, затем другой, становятся выше и стройнее, и так до самого Лондонского моста, где запруженный народом город внезапно обрывается, уступая место реке.

— … плоть и кровь моей торговли, импорт-экспорт. Как-нибудь да заработаешь пенни, — втолковывает мистер Кливер своим попутчикам, пока они проезжают над медлительной водой. Его никто не слушает. Женщина с маленькой девочкой вежливо кивает, молодой человек спит, уронив голову на плечо. Кливер не обращает на него внимания.

— Никто не скажет, что Нед Кливер не любит реку! — заявляет он. Молодой человек просыпается от очередного толчка как раз вовремя, чтобы услышать последнее слово. Женщина согласно кивает.

— Реку? Где река? — спрашивает молодой человек, просыпаясь. Его голос звучит хрипло.

Но они уже миновали реку, и теперь колеса кареты грохочут по булыжной мостовой Ломбард-стрит.

— Вон там, сзади. — Кливер тычет большим пальцем через плечо. Карета замедляет ход, потому что толпа все прибывает и становится все более шумной, по мере того как они продвигаются по Чипсайду и огибают собор Святого Павла со скоростью улитки. Кливер чихает, не потрудившись прикрыть нос рукой.

— Нет, вы только посмотрите! — продолжает призывать он своих спутников. — Где вы еще найдете такой город! — Кучер натягивает вожжи. Лошади останавливаются.

— Приехали! — кричит кучер вниз. Кливер выкарабкивается наружу, стаскивает с крыши свой сундук и исчезает, не озаботившись даже словом на прощание. Женщина с девочкой выбираются следом за ним, а затем из кареты выходит и молодой человек, все еще нетвердо держась на ногах и не вполне проснувшись. Женщина перекладывает саквояж в другую руку и протягивает ему ладонь на прощание.

— Благодарю вас, миссис Джеммер.

— Всего доброго, мистер… — Она пытается припомнить его имя, которое слышала всего один раз, когда три дня назад они садились в карету. — Примите мои соболезнования, сэр, — говорит она наконец и уходит.

— Ваше? — спрашивает кучер, снимая сверху дорожный сундук. Молодой человек берет его и начинает рыться в карманах. Рука его наталкивается на медальон с портретом матери, который та вложила в его ладонь, когда он поднимался на борт пакетбота, чтобы покинуть Джерси. Со всех сторон его толкают прохожие. Он снова шарит в кармане и вытаскивает листок бумаги с планом, тщательно нарисованным рукой матери, на котором показано, в какую сторону ему следует идти от любого места на реке. Он должен только найти Темзу, и он не заблудится.

— Поберегись! — Он отскакивает в сторону, и мимо него по мостовой грохочет ручная тележка. Он вскидывает на плечо сундук.

— Ой! — Его относит вперед, когда дородный господин за его спиной требует освободить дорогу. Широкая улица, на которую он попал, запружена торговцами-разносчиками и покупателями, не уместившимися в пределах рынка Флит-маркет и выплеснувшимися на соседние улицы. Владельцы прилавков выкрикивают достоинства своих товаров в скопище народа, которое кипит вокруг. Возчики прокладывают себе путь среди тычков и проклятий, вслед за ними в толпу врезаются носильщики. Страшный шум заполняет уши — это домохозяйки выторговывают пенсы и фартинги у продавцов, которые протестуют против их скаредности. Мальчишки шныряют под ногами прохожих, уворачиваясь от пинков. Собаки протискиваются сквозь давку, спеша по своим собачьим делам.

На другой стороне улицы какой-то человек продает апельсины, по пенни за штуку, с висящего у него на боку лотка.

— Простите, сэр? — начинает молодой человек.

— Мы знакомы?

— Нет, я просто…

— Вам нужны апельсины? — Он протягивает один.

— Нет, я…

— Тогда не отнимайте у меня время.

Такой отпор несколько обескураживает молодого человека, но ничего. Тут множество торговцев, они стоят повсюду. Они должны знать, где Темза. Они и впрямь знают, но никто не слушает его. Они предлагают ему фрукты: хурму, яблоки и груши за четыре пенса, пенни и двухпенсовик. Он шагает вперед, держа на плече сундук, погружаясь в глубь рынка, где царит самая густая давка, где со всех сторон покупают и продают, обменивают и торгуются.

— Не могли бы вы показать мне, где находится Темза? — спрашивает он то у одного, то у другого. Все смотрят на него, словно он сошел с ума. Ему предлагают брюкву по шиллингу за бушель и репу за ту же цену. Торговки рыбой, на ходу предлагая свой товар, разложенный на лотках, оттесняют его все дальше, где какой-то мальчишка настойчиво навязывает ему коробку нюхательного порошка за шиллинг или три коробки за два. Один из покупателей прислушивается, с первого взгляда распознает хороший товар и тут же берет его, одновременно ухватив за локоть проходящую рыбную торговку, чтобы купить у нее палтуса за трехпенсовик. Три пенса с гинеи, гинея за погляд. Она продолжает кричать, на спине у нее висит корзина, которую она в шесть утра взяла на Биллинсгейтском рынке. Ее товарка продаст вам колбасу еще дешевле, но не притронется к палтусу и за шиллинг, кроме как за столом. Проходя мимо продавца спичек, она опускает в его коробку пенни, а спичек не берет. У бедняги нет обеих ног до колен, по ночам ему снятся зарытые сокровища. «Они спрятаны всего в тридцати шагах отсюда!» — кричит он, подпрыгивая на своих обрубках, молодому человеку, который наклонился к калеке, чтобы задать в сотый раз свой вопрос. Торговля идет неплохо у продавцов требухи, четыре пенса за фунт, и все, что вам нужно, это побольше уксусу. Уксус у бакалейщика, двухпенсовик за бутылку. Вонь из мыловаренных котлов забивает ноздри мистера Гипа, теперь он стал точильщиком ножей, а прежде был скорняком, если позволительно назвать так этого бездельника. Это он наточил нож, которым перерезали горло Кьерену Хейли, и ему пришлось предстать перед сэром Джоном и давать ему объяснения. Вдове Хейли только и досталась в наследство французская болезнь, а ее отпрыск только что стащил парик из корзины торговца, сделав вид, что усердно помогает поднять ее на спину. У каждого здесь свой бизнес. Парик украшает голову миледи Алисы де Вир, которую сейчас несут в кресле с высокими стенками носильщики, вялая рука держит поводок, рядом спешит спаниель, за шесть несчастных пенсов от Альбермарл-стрит до Пьяццы, по истертому пенни за каждые пятьсот два шага. «Куда прешь, парень? Еще очки нацепил!» Один из носильщиков леди Алисы на миг придерживает шаг, затем движется дальше. Женщины, доступные за гинею, облепили рынок так же плотно, как талию Миллисент Мартин стягивает новенький корсет на китовом усе, купленный у Стейпса на Пикадилли, целых двадцать три шиллинга, но зато ус прямо из Гренландии. Виноторговец и мясник души в ней не чают за ее пристрастие к мясному пирогу с портером, пенни за пинту, четыре с половиной пенса за окорок и бекон. Ее отец, владелец мастерской гравированных вывесок, получил триста фунтов прибыли в прошлом году, а в этом дела идут еще лучше, отчаялся дождаться жениха, поседел, собирая приданое, приглашается всякий, у кого начищены башмаки. Из кандидатов в зятья один шалопай Уиллем (неизвестного рода, бог весть какого прихода), единственный купец на его товар, сколько бы он ни давал в придачу. Щетки, которыми Уиллем надраивает свои башмаки, производства Саймона Киркби и «Сыновей Спитлфилдз». Сыновья бурно торгуют с разбойниками из Дептфорд-филдз, специализируясь на оловянной посуде, выручка проворачивается через кофейню Джонатана и растворяется в запутанных колонках цифр, с помощью которых за счетами своих бесчисленных клиентов следит Мармадьюк Оутс, тот самый, кто поспорил на тысячу, что обойдет за неделю все улицы Лондона, проиграл и добился высылки своего кредитора из города. Теперь он прохаживается по Чейндж-элли, спекулируя на бирже селитрой и китайским чаем, нет, юный сэр, реки не по моей части. Он смотрит на часы, уже почти четверть одиннадцатого. Он гладит пальцами их золотую крышку. 31 фунт 17 шиллингов и 10 с половиной пенсов, цена сегодня утром. Время бежит к полудню. Скоро комиссионеры аптекарей и бакалейщиков начнут проворачивать свои оживленные дела с турецкими купцами возле статуи Карла Второго во внутреннем дворе Королевской биржи. Они отчаянно торгуются, время от времени производя опустошительные набеги на прибыли, которые Западная Индия имеет на южной стороне, но настоящий бизнес делается на скамьях, которые тянутся вдоль Чейндж-элли. Обадия Уокер перехватил у Дьюкана выгодную сделку на двадцать тонн сахара, с учетом разницы в банке кондитеров Ламбета. Сегодня большой спрос на чай. Должен вернуться «Ноттингем», груз в полной сохранности. Те, кто поверил слухам, что девять десятых груза испорчены, и распродал свои акции, потеряли теперь от двух до двух с половиной пенсов на фунт. Впрочем, кому это теперь интересно, кроме какого-то придурка, который спрашивает, есть ли еще в Лондоне Темза, и после обеда они усядутся наверху в «Антверпене», где разговоров о чае не будет, разве что продавцы стекла задумают использовать сегодняшний день в своих интересах. Какой-то обеспокоенный торговец вздыхает, сбрасывает еще фартинг, чтобы привлечь покупателей, и, не встретив поддержки, с важным видом выходит через Нортгейт на Треднидл-стрит. Теперь группа торговцев, усердно занятая за столом в «Иерусалиме» обсуждением каботажной торговли на внутренних рейсах, навострила уши, когда хозяин дал от ворот поворот долговязому шутнику, который, нет, вы подумайте только, хочет узнать, где Темза, его сундук грохочет по лестнице вслед за ним, вот нахальный пентюх. Какая-то женщина бросает взгляд на эту суматоху, прикладывается к фляге и безумно смотрит, как ее спутник подходит к вопрошателю и говорит ему: «Ступайте на запад, молодой человек». Он указывает направление, тот кивает и движется дальше, продолжая соваться к прохожим со своим дурацким вопросом о реке, что ж, он так ничего и не понял? Но совет достался ему бесплатно, и молодой человек наконец внимает сказанному, проходя через запруженную париками Холборн-стрит на Оксфорд-роуд, вдоль которой какой-то деревенщина ведет на веревке огромных размеров свинью к месту ее ритуального умерщвления, которое состоится в следующую субботу, а его сестра гонит рядом гуся. К ним можно подойти, но они сами толком не знают, ни где лежит русло реки, ни какой дорогой можно пройти к нему. Все, что их интересует, — это свинья и гусь. Он поворачивает назад, туда, где лабиринт улиц примыкает с юго-запада к Черинг-Кросс-стрит. По его походке видно, как он устал. Ноги гудят. Сундук врезался в узкое плечо, и рука, придерживающая его, болит от напряжения. Он медленно шагает вперед по булыжной мостовой, едва видной из-под толстого слоя грязи. Из верхних окон многоквартирных домов визгливо кричат женщины, и здравый смысл подсказывает ему не оборачиваться, пока ноги влекут его через Шитэлли по направлению к Пьяцце. Найдет ли он когда-нибудь реку? Отчаяние охватывает его, когда он огибает площадь, осторожно пробираясь сквозь толпу, чтобы углубиться в небольшую улочку, ведущую к югу. Пройдя ее наполовину и уже совершенно выбившись из сил, он останавливается, чтобы передохнуть, поставив свой сундук на землю и прислонившись к дверям какого-то дома. Нетвердой походкой к нему приближается человек с большим синим мешком в руках. Ламприер сторонится, чтобы дать ему пройти. Человека ведет в сторону, он кренится. Они сталкиваются.

— А, черт тебя подери! — Вся усталость и отчаяние Ламприера внезапно выплескиваются на голову пьяного обидчика, который почти падает на него. Ламприер тычет своей картой ему в лицо.

— Река, — требует он. — Мне нужна река. Пьяный испуганно смотрит на него.

— Какое место на реке, сэр? Какое именно место вам нужно? — спрашивает он, трезвея от страха. Вычерченный от руки план угрожающе висит над его головой.

— Вот. — Молодой человек тычет в план пальцем. — Саутгемптон-стрит.

— Не насмехайтесь надо мной, сэр. Я, конечно, слегка под мухой и признаю это, но разве это причина, чтобы…

— Говори!

— Сэр, я вовсе не хотел толкнуть вас, поверьте… Молодой человек втягивает воздух, выпятив грудь.

— Говори, — медленно повторяет он, надеясь, что в голосе его звучит холодная угроза. Его пленник оглядывается по сторонам: неужели он провинился настолько, что заслуживает побоев?

— Но, сэр, вот же Саутгемптон-стрит. Вы же на ней стоите! — в отчаянии восклицает он.

— На ней?

— Ну да, сэр, это она.

Он узнал, где она, нет, даже лучше, он уже стоит на ней! Он отпускает свою жертву и медленно выдыхает воздух из легких, чувствуя облегчение.

— Спасибо, дружище, — говорит он, наскоро стряхивая грязь с одежды. Тот ничего не отвечает, и, когда молодой человек поднимает голову, чтобы узнать причину его молчания, оказывается, что его обидчик улизнул. Он смотрит вправо и влево, но незадачливого пьянчужки уже нет. Немного впереди, на противоположной стороне улицы, он видит дом с меблированными комнатами, который так долго искал. Он пересекает мостовую, перешагивает своими длинными ногами тротуар и стучит в дверь. Кто-то с грохотом спускается по лестнице, и задвижка отодвигается.

— Добро пожаловать, мистер Ламприер! — восклицает открывшая дверь пожилая женщина, пропуская его внутрь. Он входит со своим сундуком, сдаваясь таким образом на милость этой улицы. Темза? Это волнует его теперь меньше всего.

* * *

Морские течения бурно сталкивались неподалеку от стоялых вод, отмечавших вход в устье реки. Волны выбрасывали короткие белые гребни, и на неспокойной поверхности моря тревожно подпрыгивала чайка. Ее крылья хватали воздух, словно пробуя, удержит ли их на лету встречный ветер, в то время как прилив начал поднимать бездумные течения в русло реки и волнение моря уступило место глубокой целеустремленной зыби. Потоки воды, сперва волновавшиеся неопределенно, а затем подхваченные настойчивым притяжением, соединились в решительном порыве, устремившемся к городу.

На едва обозначенном горизонте был чуть виден сигнал, сообщавший о приближении корабля, который шел под всеми парусами, подгоняемый легким ветром, разрезая волны в стремлении оседлать прилив. По мере приближения к устью он вырисовывался все яснее, и воды начали затягивать его в распахнутый рот речного устья. Тамаза, темная река, Tamesis . Темза.

Тысяча двести тонн водоизмещения, первое плавание. На борту корабля ласкары быстро ослабили парус, когда прилив включился в работу. Он двигался вперед, этот ост-индиец «Ноттингем», еще помнивший Китай и мыс Кумари. Конопатчики, плотники и кузнецы с верфи Томаса Брауна поработали на славу, он выглядел и теперь как новенький, почти все тали упакованы, все порты запечатаны. Гордость ост-индского флота, «Ноттингем» низко, что предвещало богатый груз, сидел в воде, которая влекла его в глубь страны. Все шпангоуты, выстоявшие в бурях, были целы, все сочленения затянуты по-прежнему туго, помпы даже не вступали в дело. Корпус почти не повело, надстройки «Ноттингема» поднимались под прямым углом к воде. Корабль, гордый своей величиной, с молчаливым достоинством продвигался вверх по Темзе.

Но что за силуэт частью скрывается за корпусом «Ноттингема», частью сливается с тускло-серой поверхностью моря? Даже легко нагруженное, это судно с трудом ворочается на волнах. Имея вполовину меньше водоизмещения, оно воровато держало курс в кильватере большого корабля, словно промотавший состояние отец, плетущийся за своим наследником. На его борту нет ласкаров, но его молчаливых матросов, чья кожа выдублена солнцем и непогодой, можно принять за ласкаров. Видно, им приходилось несладко, и потому у них такие угрюмые лица, нелегко поддерживать жизнеспособность изношенного такелажа. Лоснящиеся канаты выдерживали лишь малое количество подъемных механизмов, быстро скользя вдоль блоков, истертых от долгого употребления. Отработавшие свое шпангоуты скрипели, и этот скрип, смешиваясь с гулом волн, ударявшихся о корпус, был единственным звуком, слышным на палубе. Корабли продолжали свой путь.

Капитан Паннел, стоя на шканцах «Ноттингема», уже предвкушал партию в покер в «Иерусалиме». Он собрал на палубе экипаж корабля, чтобы сделать традиционное наставление. Матросы и ласкары слушали почтительно, первые принимали слова капитана как нечто само собой разумеющееся, как часть ритуала прибытия домой. Ласкары, чье владение языком тросовых талрепов, перлиней и фор-марселей могло бы устыдить любого такелажного мастера, слушали, не понимая завуалированных намеков на опасности французской болезни и ловкости карманников, которые бесцельно текли вниз со шканцев. Лишь один из них представлял себе смысл этой речи, но для него она была совершенно бесполезна. Назим-уд-Долах держал свои мысли при себе и внимал речи капитана Паннела так же покорно, как и остальные. Ласкары дрожали на промозглом ветру, пронизывавшем палубу насквозь. Огромный корабль безмятежно рассекал воду, берега по обе стороны реки становились все более отчетливыми, и с палубы все яснее можно было различить поля и деревья. А вскоре показались и первые дома. У Грейвсенда «Ноттингем» встретил баркас, доставивший лоцмана, которому предстояло провести корабль на последнем этапе плавания через каналы Темзы к Дептфорду. А из-под акведука Ладзтаун уже высылал им навстречу и другие знаки своего приветствия: сломанные брусья, гнилые отбросы, рваные лохмотья. Проплывавший мимо кусок дерьма, похожий на небольшую тонзуру, покачивался на волнах, распространяя зловоние.

Даже в ноябре запах испарений Темзы был очень силен. Паннел принюхался и подумал о сыпном тифе. Они продолжали двигаться к Дептфорду, и поля по обе стороны реки становились все более испещрены домами, лачугами и машущими руками людьми. Назим отметил их приветливый вид. Лоцман решил направить корабль к левому берегу. Какое-то время они шли от него не дальше чем в пятидесяти ярдах. Уже можно было легко отличить мужские фигуры от женских. В это время на левом берегу велась оживленная дискуссия. Джеймс Бирс, получивший этим утром расчет на стекольном заводе Роулендсона, безуспешно пытался попасть в собственный дом через парадную дверь. Его жена, высунувшись из окна верхнего этажа, кидала в стоявшего внизу неудачника оскорбления и его пожитки. Глиняные чашки, кастрюли, штаны и прочие предметы домашнего скарба градом сыпались ему на голову. Некоторые из этих метательных снарядов перелетали через цель и оказывались в реке. Среди них была и брошюрка в дешевом переплете, подписанная всего одним словом «Asiaticus », страницы которой затрепетали, словно крылья порхающей бабочки, прежде чем она шлепнулась в речные волны, лишь мгновение потакавшие ее попыткам удержаться на плаву. Страницы, извиваясь брассом, пошли на дно, краска частично растворилась и тем внесла свой небольшой вклад в черноту окружающей воды. Поверхность реки между тем становилась все менее пустынной. Раздутые трупы — кошек, собак, свиней — встречались с маленькими островками покрытых пеной отбросов, неопознаваемых вещей, потерявших цвет и форму, которые лишь зловонием выдавали свое присутствие. Город высылал навстречу возвращавшимся путешественникам в виде приветствия щедрые дары из припасов своей любезной супруги — Клоаки.

«Ноттингем», сопровождаемый своей странной тенью, вновь выбрался на середину. Пакетботы, прогулочные катера и кечи, запрудившие верхние колена реки, узнали мощную осадку величественного ост-индийца и освободили для него самый глубокий канал. Когда «Ноттингем» приблизился к Верхним докам, лодочники, работавшие около ступеней Джордж-стэрз, придержали свои гуари, медленно подгребая против течения. Нетерпение сидевших в них пассажиров боролось с желанием полюбоваться на столь великолепное зрелище. Паннел думал о своей доле груза, который вез его корабль, пятьдесят тонн из общих полутора тысяч, по нескольку фунтов стерлингов за каждый фунт веса, теперь соотношение веса к объему, а корабль все плыл вперед. Вот поворот, и «Ноттингем» проскользнул в узкий входной канал дока, вода в нем заметно поднялась, объем вытесненной жидкости равен ее весу, или массе, что-то в этом роде. Если сопоставить судно и океан, то уровень воды в океане поднимется на ничтожную долю ничтожной доли. Интересно, сколько потребуется кораблей, чтобы вода в океане поднялась на один дюйм? Наверное, целого флота в девяносто, или даже больше, кораблей, водоизмещением общей совокупностью в восемьдесят семь тысяч тонн, будет недостаточно. А если тот же флот, но с людьми и грузом, общим водоизмещением… он считал… где-то в сто восемьдесят тысяч, все равно недостаточно.

— Отдать якорь!

Швартовы брошены на берег, и корабль крепко привязан к чугунным тумбам. Долгое плавание подошло к концу.

Вдоль дока уже бежала артель грузчиков. Они, как их отцы и деды, перевидали тысячи таких кораблей. Возможно, это их предки разгружали первое звено в той цепи, которая уходила в прошлое на несколько веков — к «Сьюзен», «Гектору» и «Вознесению». Люди, закаленные трудом, служители Копии, госпожи изобилия, проса, ржи и пшеницы. Рог Амалфеи — фрукты и изюм, цветы и жемчуг. Серебро и золото. Все товары и пряности легендарного Востока прошли через эти руки. Маршруты открывали португальцы, англичане и голландцы, все верно. Но именно здесь, внизу, в зловонии трюмов, портовые грузчики руками узнавали реальный вес историй, которые ходят об искателях приключений: соотношения массы к ценам, фунты за кубический фут, количественные параметры рога изобилия. Они обдирали ноги о ящики, расшибали головы о брусья. Они извергали проклятия. Масляные лампы раскачивались и отбрасывали странные тени.

Артель работала споро, каждый грузчик предвосхищал движение своего напарника. Если посмотреть сверху, то казалось, будто все их усилия устремлены в сторону квадрата света, через который в конце концов будет поднят последний ящик. Однако их старания были направлены совсем в другую сторону. Сложенные слоями товары были их рудником, и каждая группа разрабатывала свой пласт. Спросить их, что они ищут, закапываясь все глубже в недра корабля, — ни один не сумел бы ответить. И все же каждая новая разгрузка оборачивалась несбывшимся ожиданием, и это не имело ничего общего ни с долгими часами напряженного труда, ни с мизерной платой. По мере того как люди все больше потели в трюме, на палубе росла гора ящиков. Они работали в таких закоулках, которых капитаны кораблей никогда и не видели; впрочем, груз никогда не был их прямым делом. Раз за разом грузчики вычищали корабль дочиста и не находили ничего. Ни один корабль не хранил в себе тайн, это было доказано уже сотни раз.

И все же, когда они в горячке работы поднимали на свет то, что было сложено в трюме несколько месяцев назад, в их действиях было что-то от поисков. Словно они сбрасывали эти месяцы как оболочку, углубляясь во время работы в прошлое на годы и десятилетия. Даже на века. Взгляды тех, кто принимал и подавал, поднимал и носил, были неотрывно сфокусированы на чем-то, что всегда скрывалось за следующим ящиком. Что там? А под ним, внизу? Лучше, чем кто-либо другой, они знали, что груз может говорить только языком мертвого веса, и все равно они ждали, что он поведает им свою историю, свой древний сюжет, который они всегда ценили больше, чем его стоимость. Повествование, овеянное романтикой неведомых, далеких мест, о тех временах, когда первые искатели приключений только начали соскребать позолоту с сокровищницы мира, — вот что заставляло их углубляться все дальше в трюм. Глубже и дальше в прошлое, от ящиков, наполненных темным чаем, к ящикам с пряностями, минуя по пути Ормуз, Вавилон и Трапезунд. Минуя Каффу, Понт Эвксинский, Кабо Коррентес, Софалу и Мозамбик, а оттуда на север к Керинба, Момбасе, Малинди, на восток к Мусаладею, Асадею, затем весь Мадагаскар и наконец жемчужина, Гоа, омфал торговых путей португальцев. И из каждого места — золото, слоновая кость, негры, табак; первый ручеек обернулся потоком, воды Красного моря покрылись парусиной, когда рынки Адена, Аравийского полуострова, Египта и Палестины распахнули свои ворота перед светлокожими пришельцами с кровоточащими деснами, приплывшими из-за моря. Люди, везущие в подарок бусы и миткаль. Корабли и их экипажи, снабженные грамотами и каперскими свидетельствами. И они плывут дальше, на Коморские острова, к островам Мохилла и Маврикий, все глубже и все дальше, на Мальдивские и Малмалские острова, на Цейлон, богатый корицей, к Никобарским островам, на Суматру и Яву, на Молуккские острова и дальше, к островам моря Банда, и еще дальше, в Японию и Китай за сахаром, зеленым имбирем, жемчугом, квасцами и янтарем, кореньями, мускусом и шелком-сырцом — не достаточно ли, чтобы совершить путешествие в Индию и вернуться со всем этим назад, в суматошную Англию. Потому что миледи желает новые духи, а мистер Ост-Индская компания всегда был великим дамским угодником: цибетин, серая амбра, сандаловое дерево и мирра — все это необходимо миледи. А для ее прекрасной шеи — алмазы, рубины, жемчуга и шпинели, а также браслеты с аметистами и изумрудами и такие же кольца, а также с яшмой и лазуритом. А ее повару нужен перец. И мускатный орех, гвоздика и имбирь. И корица, и сахарная пудра… А стране требуется золото, серебро, медь и олово. И чай, селитра и шелк. И индиго, чтобы его красить. Мистер Ост-Индская компания — услужливый малый. Персия, Китай, Карнатик — все ему нипочем. Плавание туда, плавание обратно. Капитан, возглавляющий экспедицию, после пяти рейсов может отправляться на покой.

Еще три плавания остались Паннелу, который следит за тем, как верхний слой подстилки, на которую ставится груз — ворох бамбука и рафии, — поднимается из трюма. Выкрасить в черный цвет и отполировать — и за нее можно выручить восемьдесят гиней, не меньше, будь он проклят. Семьдесят ост-индийцев в год, в среднем по восемьсот тонн, значит, всего шестьдесят три тысячи тонн в год. И полторы тысячи из них мои, думал он, пока грузчики выносили из трюма ящики с чаем. Не мои, а Компании, поправился он. Ящики все прибывали и прибывали, их будут выгружать до конца недели. К тому времени уже прибудет «Альбион», а за ним «Бельведер», «Принцесса Шарлотта», «Граф Хоуи» и «Саливан» и восемьдесят шесть других кораблей. И каждый извергнет свой груз на пристань, на склады и на рынки города. Вдали, на другой стороне реки, собор Рена напоминал гигантский галеон, вокруг которого церкви образовали флотилию фрегатов, теснящихся на якоре. Паннел стал смотреть туда, но работа по разгрузке судна шла и без него. Ящик за ящиком с усилием перемещались из трюма «Ноттингема» на берег.'

Назим вместе с другими ласкарами покинул корабль, который в течение последних девяти месяцев был его домом, но он даже не бросил на него прощального взгляда. Все его внимание было приковано к тому непонятного вида судну, которое пряталось в тени их кормы до самого порта. Оно медленно тащилось вверх по реке, ведомое своим капитаном, по направлению к Ротерхиту. Назим следил за ним, пока оно не скрылось за поворотом реки. Оно продолжало неуклюже пробираться вверх по течению к своему месту у причала, где и вошло в док без всяких происшествий и встало на якорь, скрипом своего корпуса нарушив покой. Ни один грузчик не бросился приветствовать его, лишь какой-то седой и колченогий старый море-странник, с трудом ковылявший вдоль пристани, бросил на него внимательный взгляд. И чье-то лицо на мгновение мелькнуло в окне мансарды в стоявшем дальше по берегу доме капитана Гардиана. Команда вновь прибывшего судна шаркала ногами где-то под палубой. Что они делали? Корабль мягко качался вместе с волнами прилива, наполнявшего Темзу; день его возвращения был давно просрочен; давно истощились вера и терпение тех, кто в свое время мог ожидать его; «тук», «тук», «тук» звучало по причалу, будто тупая игла выбивала татуировку; «Вендрагон» вернулся.

Несколькими милями ниже Назим размышлял о длинном пути, который он проделал в поисках этого судна. Случай привел этот корабль под борт «Ноттингема», за которым он прятался в течение всего дневного перехода по реке. Не было ни официальной встречи, ни обмена приветствиями между капитанами.

Если это и удивило Паннела, то не удивило Назима. Он почувствовал острое разочарование, когда «Вендрагон» проплыл мимо него вверх по Темзе и скрылся из виду. Впрочем, теперь это не имело значения, сказал он себе, потому что теперь ему было известно место его назначения. И его цель. Это избавит его от необходимости пускаться на розыски корабля. Задача, стоявшая перед Назимом, и без того была достаточно сложной. Девять человек, девять безликих фигур. И только одно имя.

Его товарищи делали ему знаки, им не терпелось отправиться в бараки. Он приобрел их доверие за время плавания, а вместе с ним, он надеялся, и их помощь. Дело ведь вполне могло дойти и до этого. Их глаза открыто глядели на большой город с красивыми домами. Река катила свои волны, распространяя зловоние.

Теперь они вовсю махали ему руками. Он пошел вдоль пристани, лавируя между первыми ящиками чая, которые громоздились в импровизированные штабеля. Из трюма до него доносились голоса грузчиков, но он не обернулся.

— Назим! — торопили его товарищи. В это время один из грузчиков споткнулся, потерял равновесие, и ящик, грохнувшись с планшира на причал, раскололся и выкинул на кромку пристани черное щупальце рассыпавшегося чая. Но Назим даже не взглянул в ту сторону.

— Ну давай же! — кричали ласкары, и внезапно среди их голосов ему послышался знакомый голос. Этого не могло быть, но в тот момент Назим был совершенно уверен, что узнал этот голос, рожденный, быть может, капризом ветра, и это был голос его дяди. Тот произносил эти слова, в точности эти самые, но только в другом месте и много лет назад. Воспоминание, принесенное ветром, сказал он себе. Его не запугаешь. Он приблизился к своим товарищам по команде, которые сбились в кучу, дрожа и переминаясь с ноги на ногу. Он показал жестом, что можно идти, и они отправились к баракам. За спинами у них продолжали выстраиваться вдоль дока ящики с чаем.

* * *

«Сэр, покорнейше прошу Вас присутствовать утром двадцать второго числа сего месяца ноября утром в нашей конторе на Ченсери-лейн, где имущество Вашего отца, Шарля Ламприера, каковое хранится по его распоряжению в конторе „Чедвик, Скьюер и Соумс“, будет передано Вам как его сыну, наследнику и распорядителю всем его состоянием и проч. Примите мои заверения в искреннем сочувствии Вашему горю.

Юэн Скьюэр, поверенный».

Другая записка извещала, что некая заинтересованная сторона зайдет за ним следующим утром, чтобы проводить его до конторы поверенного. Под этим вторым текстом не было никакой подписи, и Ламприер стал гадать, кто бы мог быть этой заинтересованной стороной. Заинтересованной в чем?

Он снял очки и потер кожу на переносице. Комната, в которой он находился, в сумерках казалась серой. Она была обставлена лишь самой необходимой мебелью: стул, небольшой письменный стол, кровать, на которой он сидел, и комод с выдвижными ящиками. Рядом с ним на полу стоял открытым его дорожный сундук, а в нем — бумаги, в которых он только что беспорядочно рылся. Теперь предмет его поисков лежал перед ним, словно напоминая о чьем-то невидимом присутствии. Письмо. Переживания, связанные с приключениями сегодняшнего дня, уже успели растаять, уступив место усталости. Он хмуро посмотрел в окно на свинцовое небо.

— Лондон, — произнес он вслух, ни к кому не обращаясь. Снизу доносился уличный шум: торговцы и покупатели. Где-то залаяла собака.

За шесть дней, прошедшие с тех пор, как он оставил Джерси, он едва ли сказал хоть одну связную фразу. В течение всего путешествия он мучался морской болезнью, которая не оставляла его от Сент-Питер-Порта до Саутгемптона. Словно что-то прогнило в нем. И в карете он чувствовал себя не многим лучше. Какой-то краснолицый человек, от которого вовсю несло пивом, снова и снова повторял, что занимается торговлей, «экспорт-импорт»; каждый раз он так загадочно подмигивал, словно сообщал что-то очень важное. Напротив сидела средних лет женщина с ребенком, она постоянно кивала в ответ на слова торговца. Ламприера уже не тошнило даже на самых тяжелых переездах, но в душе его сгущалось смутное беспокойство. Он опять почувствовал его сейчас, глядя на лежавшее перед, ним письмо, письмо его отца. Ламприер вертел его в руках, погружаясь в мысли, которые преследовали его в течение последних двух недель. Скоро эти мысли догонят его — и не станут дожидаться, пока он приготовится противостоять им.

Прошло два часа с тех пор, как он постучал в дверь на Саутгемптон-стрит. Пожилая женщина, проводившая его наверх, в эту комнату, рассказала ему об остальных жильцах дома. Подвал занимали девушки из Уэльса, работавшие на рынке. Первый этаж пустовал, зато второй был полностью занят. Его комната была на третьем этаже, а над ним жил портной с женой и детьми. Женщина спешила по своим делам. Показав новому жильцу его комнату, она отправилась вниз по скрипучим ступеням.

Он подождал на площадке, прислушиваясь к ее шагам. Первый укол совести, угрызения которой мучили его со дня смерти отца и все больше вызывали в нем страх, он почувствовал в душе в тот же миг, когда услышал стук захлопнувшейся наружной двери. За прошедшие с тех пор два часа это ощущение превратилось в чувство, обрушившееся на него всей своей ужасной монотонно нараставшей силой. Он сразу узнал его медленное приближение, его упрямую зловещую настойчивость. Эти последние недели перед отъездом он проводил в долгих, изнуряющих прогулках среди скал. Иногда он вдруг замечал, что куда-то бежит, приходил в себя и не мог вспомнить куда. Но он знал от чего.

Воспоминания об ужасном событии порождали в нем чудовищные вопросы, то инквизиторски жестокие, то просительно настойчивые. Невидимой миазмой эти вопросы оскверняли его душу и пронизывали все закоулки его памяти. Какой ценой была оплачена жизнь Анхиса? Смертью других. Холодный ветер гнал в комнату приторный запах разложения с Темзы. Он задрожал и плотнее закутался в плащ, потом пересел на стул. Наверное, гордость не позволила бы старому отцу позвать уходящего сына, напомнить ему о долге крови. Он не уклонился бы от судьбы.

Ему хотелось верить в это. И все же, когда он старался поверить, перед его мысленным взором вставал разъяренный отец, кричавший вслед беглецу: «Ты можешь избежать мечей, ты можешь стряхнуть сознание вины, но моя кера будет гнаться за тобой, я буду преследовать тебя». Брошенный сыном троянец разинул бы беззубый рот в безмолвном крике, ожидая смертельного удара. И если бы меч упал на его голову, в тот же миг его кера обрела бы крылья и полетела над пылающим городом, по небу, озаренному огнем. Трепещущая бабочка, она губительным микробом прогрызала бы каналы в мозгу, одолеваемом ночными кошмарами и лихорадочными видениями. Ни одно жертвоприношение не успокоило бы ее, никакая цена не оказалась бы достаточно высока.

Постепенно до его сознания стал доходить быстрый лязгающий звук. Не хватило бы даже Дидоны, думал он, DelendaestCarthago , крушина и смола. Это лязгали его собственные зубы.

Ламприер поднялся и подошел к окну. Прижавшись лбом к оконному переплету, он смотрел на мужчин и женщин, толпившихся на улице внизу. Все они в один прекрасный день станут тенями, все оставят свои тяжкие земные заботы ради небесного эфира. Как мой отец, как гарпия, сирена или сфинкс. Различные воплощения керы. Она покидает тело через рот, она уносится на черных крыльях. У нее женское лицо. Миазма. Древние верили, что она насылает чуму и сеет сорняки на полях. Кера — ревностный кредитор, преследующий сверху забывчивых должников.

Наверху младший сын портного начал повторять урок: «Этельред Нерешительный, Эдуард Исповедник, Генрих Пятый…» «Неосторожный», — мысленно добавил Ламприер и вновь задумался над письмом, которое бросил на кровать, над словами отца. Curritefusi … Опять сверху: раз-раз, щелкают ножницы. Голоса из прошлого и будущего, «Генрих Седьмой», «Генрих Восьмой»… С улицы донесся крик: «Свежая говядина!»

Когда собачьи зубы сомкнулись на голени, раздался хлюпающий звук, удивительно, до чего громко, чмок, словно вытащили ботинок из жидкой грязи. Февраль был месяцем умиротворения, пожалуй, слишком раннего, подумал он. Или слишком позднего. Обряд нужно было выполнять со всей точностью. Когда человек умирал, его останки складывали в большой глиняный кувшин, пифос, после чего следовала церемония захоронения, во время которого семья совершала особые ритуалы, чтобы умиротворить керу, дух умершего. Порой соблюдение всех предписанных действий не приносило желаемого результата, но это не могло поколебать веру или страх афинян. Они знали, что кера — это испуганный дух, переживший травму смерти, и что, когда, значительно позже, дух отдавал свою монету Харону, пересекал Ахерон и достигал страны теней, этот страх оставался с ним. Это был горький вкус во рту у живущих, вкус неизбежного воссоединения. «Вы тоже последуете за нами», — шелестели бестелесные голоса.

Речное зловоние висело в воздухе. Слабый огонь в камине почти совсем потух. Он подошел и вяло поворошил золу, подбросив несколько кусков угля. Даже огонь горит здесь по-другому. Он присел на корточки и стал смотреть, как дрожащее пламя робко лижет свежий уголь. Письмо все еще ожидало его. Он был полон дурных предчувствий, когда повернулся, чтобы взять его, хотя чего ему бояться? Вопросы, на которые не было ответа, обвинения, которым нечего было противопоставить. Чепуха; но само присутствие письма в эту минуту было своего рода обвинением. Он потер все еще ноющее плечо и снова бросился на кровать. Держа конверт в руках, он думал о Гиппоное, он же Беллерофонт, посланном якобы из постели Стенобеи ко двору Иобата с лукавым письмом, в котором ничего не подозревающий герой нес свой смертный приговор. И все же Беллерофонт выжил, подумал он. «Карл Первый», — прозвучало сверху. Старательно выведенные рукой отца буквы смотрели ему прямо в зрачки. Он опять начал читать.

Назим с товарищами по команде добрался до рэтклиффских бараков. Они шагали рядом с ним, возбужденно болтая и показывая пальцами во все стороны. Со ступеней Пеликан-стэрз, где их высадил ялик, все вокруг было в новинку. Вот молодая женщина вела собаку на поводке. Усевшись на упаковочный ящик, седой джентльмен держал в руках два одинаковых шелковых отреза. К одному из них он обращался так, словно тот был его заклятым врагом. «Импорт!» — взвизгнул он и яростно плюнул на шелк. Маленький серый человечек с тонкими, будто нарисованными, усами обходил со шляпой в руках людей, стоявших вокруг него. Они бросали в шляпу мелкие монеты. Открыв рот, ласкары глазели на проституток, которые выглядывали из окон на Олд-Грейвел-лейн. Индусы постарше отводили глаза, но молодые быстро поняли, что за товар здесь предлагается, и уже помахивали женщинам кошельками, а те облизывались в предвкушении поживы. Скоро, Назим знал, новизна исчезнет и под ней обнаружится грубая правда, свойственная всем этим зрелищам, вроде представления фокусника, которого они только что миновали: настоящий бизнес там делал мальчик, потихоньку опустошавший карманы зрителей, пока они следили за тем, как его хозяин, Мастер Иллюзий, извлекает ниоткуда апельсины и жонглирует колодой карт. Нечто из ничего, ничто из чего-то; замечательное равновесие, подумал Назим. Что ж! Многим рукам сегодня ночью найдется работа. В трущобах Шедуэлла знают, как облегчить карманы ласкаров от заработанных денег.

Они быстро шагали вперед, приближаясь к месту своего назначения. Тогда, несколько месяцев назад, он понял обещание Паннела именно так, как и следовало его понимать: то была прекрасная ложь, призванная смягчить для матросов тяготы предстоявшего плавания. Но те, кто воспринял посулы о роскошных условиях и обильной еде всерьез, разочаровались при виде показавшихся впереди бараков. Чем ближе они подходили по Рэтклиффской дороге к длинному, низкому деревянному строению, тем очевиднее становилось, насколько оно ветхое. Отодранные доски хлопали по крыше. Окна глядели пустыми проемами. Сообразив наконец, куда они попали, товарищи Назима замедлили шаг, и к своему новому жилищу команда приблизилась в полном молчании.

В дверях строения их ожидал маленький очкарик; с обеих сторон его подпирали крупные субъекты грубой наружности. На столе перед ним высокой грудой были навалены одеяла. Каждый, кто проходил в двери мимо него, получал одеяло с кратким объяснением: «постель». Окончательно присмиревшие ласкары входили один за другим и исчезали в мрачных внутренностях барака. Назим пристроился в конец очереди, поспешно собираясь с мыслями. Получив одеяло, он потоптался перед чиновником и спросил заискивающим голосом, когда их переведут в более подходящее помещение. Он едва успел договорить, как громила, стоявший слева, выругался и неловко замахнулся, метя ему в лицо. Назим позволил его руке коснуться своей головы и отпрянул назад через дверной проем, почти выкатившись на улицу. Он ухватился за голову в притворном страдании и оглянулся на своего противника, который встал на пороге, заслонив собой дверной проем. Тот собрался было шагнуть вперед, но что-то в выражении лица индуса удержало его. Он вернулся в дом, выпятив грудь, гордый своей победой. Горло, подумал Назим, горло — вот его слабое место.

Это был неосторожный поступок, но, как он и предположил, напавший на него человек был неуклюжим и неподготовленным. Назим отыскал себе место в бараке и тихо опустился на пол. Если бы те, девять, знали про него, они прислали бы профессионалов или, по крайней мере, умелых людей. Следовательно, заключил он, они не знают. Тем не менее он бдительно следил за маленьким человечком, распределявшим одеяла среди последних ласкаров. Они занимали места на голых досках, сбитые с толку обманом своих надежд. Никто не заметил, как безмятежно отнесся ко всему этому Назим.

Когда наступил вечер, целая компания молодых индусов направилась согреться в приветливых объятиях Шедуэлла. Шедуэлл будет рад поддержать их иллюзии. Кое-кто из них, догадывался Назим, уже не вернется обратно, и, пока они собирались, он занимал себя тем, что пытался угадать, кто именно. Наверняка случится драка; людская злоба обратится на чужаков, которым неведома лингва франка прочих матросов, оказавшихся на чужой земле, а дальше понятно: разбитые лица, пустые карманы, а то и нож в груди.

Те, что остались, пожилые ласкары, скучились в группы, тихо беседуя между собой. Он чувствовал их подавленность, но, как всегда, не разделял общего настроения. Разумеется, эти бараки — мерзкое место; холодные, плохо освещенные, грязные. Но разве это важно? Он продолжал сидеть в одиночестве, не вступая в разговоры. Некоторые уже начали обсуждать, как бы получить место на каком-нибудь судне, которое доставило бы их обратно в Мадрас или Гоа. Компания не позволит им этого, он знал. Да и в любом случае редкий корабль отправится в Индию в ноябре; слишком велик риск. Назим смотрел на ласкаров, неторопливо выбивая пальцами дробь на досках пола — один, два, три, четыре, большой палец. Напрягая каждый мускул на руке, один, два, три, четыре, большой палец. Что ж! Как всегда. Кнут и пряник. Бывали места и похуже. И получше.

Ласкары продолжали сетовать на свое положение. Пальцы Назима замерли. Всего лишь другая сторона монеты: если бы вдруг Компания сдержала свои обещания, радость этих моряков была бы Назиму не ближе их теперешнего уныния. Никчемная монета. Возможно, он задумался бы над их поведением, если бы видел в этом смысл, но сам он давно жил в стороне от подобных мелочей. Он познал другую сторону жизни. Люди ослепляли себя тем, что считали своими заветными желаниями. Собственной суетностью. Много лет назад, когда дядя был еще жив, Назим в первый раз посетил дворец наваба. Он многое увидел в тот день, многого не понял, но целью этого визита — точнее, одной из целей, как он потом осознал, — была проверка на суетность.

Его мысли поплыли в прошлое. Вот он, еще мальчик, стоит рядом с дядей перед огромным зданием. Палящая жара, сверкающий красный песчаник. Потом — ни с чем не сравнимая прохлада мраморного дворца. Шаги гулким эхом отдаются от стен и высоких позолоченных потолков. Вот они проходят через большой зал, и дядя показывает ему музыкальный павильон, находящийся в глубине. Назим послушно смотрит. Они миновали просторный зал для аудиенций, множество роскошно убранных комнат и широких пустынных коридоров, прошли рядом с зенаной, миновали бани и сады, в которых журчали ручьи и сверкающие водопады обрушивались в бассейны. Купола и крыши павильонов настороженно следили за ними, пока они не скрылись во внутренних покоях, пока не закрылись за ними чеканные двери из меди и серебра. Они снова шли длинными, слабо освещенными коридорами, и из-за резных ширм доносились легкие шорохи и шепот. Наконец они вошли в комнату, стены которой были украшены причудливыми орнаментами и священными изречениями, выложенными из агатов и карнеолов, инкрустированными золотом, бирюзой и перламутром изумительных оттенков. Здесь их принял маленький, сморщенный человек, ограничивший на сей раз свою свиту только одним слугой.

Дядя почтительно приветствовал его. После непродолжительной беседы дядя представил его, двенадцатилетнего, маленькому человеку. Тогда он не мог и предположить, что в этот день, согласно наследственной преемственности, он навеки стал слугой наваба. Потом он покорно ждал несколько часов, пока наваб и его дядя тихими голосами обсуждали что-то. Затем они совершили церемонию прощания и удалились.

Прежде чем покинуть дворец, дядя повел Назима посмотреть Зеркальную комнату. Он уже слышал об этом чуде. Мириады крошечных стекол, вставленных в причудливые выступы и плоскости, образовывали странно блестящую, переливающуюся чешую. Он видел свое отражение в тысячах крошечных зеркал, существующих отдельно друг от друга. Чудесная комната, не так ли? Назим вежливо кивнул в ответ, хотя зрелище не тронуло его. Комната произвела на него точно такое же впечатление, как если бы он увидел просто белые стены. Что ему до всего этого? Дядя пристально наблюдал за ним, и только позже, гораздо позже, Назим понял, что это было в некотором роде испытанием. Ни малейшего проблеска удивления не промелькнуло на его лице, как и в душе.

Тогда дядя улыбнулся и повел его обратно через зал для аудиенций, где дворцовые слуги расступались перед ними, не смея поднять на них глаза. Назим никогда не думал, что его дядя такая важная персона. Он смотрел вокруг и видел на лицах слуг одно и то же выражение. Уважение? Бесспорно… но и что-то еще. Дядя укорил его за неуместное любопытство, но Назим все равно перехватывал летевшие им вслед быстрые взгляды и различил в глазах слуг отвращение и, совершенно точно, сильный, нескрываемый страх. Почему они боятся такого человека, как его дядя, — человека, который по крайней мере до сегодняшнего дня не обнаруживал значительного влияния на других людей? Позже он с улыбкой вспоминал, как недооценивал дядю, но в тот день его любопытству не было предела. Придворные, приближенные, слуги, ловкие притворщики, живущие во дворце, — все они внимательно и опасливо, стараясь не попадаться на глаза, следили за тем, как Назим с дядей медленно проходят мимо них. Назим с дядей: назначенный божественным соизволением ассасин, профессиональный убийца на службе у наваба Карнатика и назначенный сегодня его преемник — двенадцатилетний ученик. Они шли рука об руку, Бахадур-уд-Долах вел своего юного племянника домой…

Дверь в барак внезапно распахнулась, спугнув воспоминания Назима. Вернулись двое его соотечественников. Он расстелил на дощатом полу свое одеяло и лег, как всегда, повернувшись лицом к входу. Дверь распахивалась с неравными промежутками. Каждый раз он приоткрывал глаза и, убедившись, что опасности нет, снова закрывал их. Его товарищи возвращались по двое и по трое; никто не пришел в одиночку. Первый урок, подумал он про себя. Некоторые пытались сохранять независимый вид перед лицом неудач, но большинство вернулись с унылыми лицами, а иные и с синяками. Назим вздохнул и поудобнее устроился на жестких досках. То и дело его тревожный сон прерывался звуками шагов: заблудившиеся в ночи, запоздавшие ласкары ощупью пробирались к своим местам. Но завтра ему предстояло взяться за выполнение возложенной на него задачи.

* * *

«Сын мой, — так начиналось письмо, — когда ты прочтешь это первое и последнее мое письмо к тебе, я буду уже мертв. Если смерть моя окажется еще одним звеном в длинном ряду насильственных кончин, которые преследуют наш род, ты будешь пребывать в недоумении, осаждаемый сомнениями и вопросами, на которые не будет ответов. Джон, не пытайся искать ответа на них. Ты не удовлетворишь своего любопытства. Твоя месть никогда не осуществится. История рода Ламприеров так похожа на историю рода Атридов лишь потому, что совет, который я даю тебе, всегда запаздывал и ему никогда не следовали. Полагаю, что ты будешь читать это письмо в Лондоне или на пути к нему. Выполни все дела, которые предстоят тебе, и уезжай. Что касается моих бумаг… — Дочитав до этого места, Джон посмотрел в дальний угол комнаты, где стоял его дорожный сундук, наполненный этими бумагами. — … то просто сожги их. Не утруждай себя их чтением. Боюсь сказать тебе больше, просто сделай, как я прошу, и душа моя упокоится с миром».

Письмо было без подписи, но почерк, без сомнения, принадлежал отцу. Какую месть он имел в виду? И откуда он знал, что умрет насильственной смертью? Чем больше Джон думал о письме отца, тем больше осаждали его эти и другие вопросы.

Он откинулся на узкую кровать и уставился в беленый потолок, пожелтевший от каминного дыма. Мысли о смерти отца и событиях на Джерси мешались с бушевавшими в нем чувствами, он то вспоминал джерсийские леса и поля, то перед ним мелькал образ его матери. Над его головой семья портного, судя по долетавшим звукам, собиралась ложиться спать; уличный шум не умолкал, хотя и изменился. Голоса прохожих и рыночных торговцев, сливавшиеся в устойчивый гул купли-продажи, ругательств и приветствий, растворились, и место их захватили рваные ритмы вечернего города: внезапные крики и шум приближавшихся и удалявшихся шагов.

Ламприер перевернулся на другой бок, пытаясь отделаться от вопросов, которые вызвало отцовское письмо. Он хотел забыться сном, чтобы они оставили его в покое. Раньше ему бывало жаль тратить время на сон, но теперь он с нетерпением ждал его прихода и провала в небытие. Он плохо помнил свои сны. Иногда в сумеречном состоянии между сном и явью он преследовал этих беглецов, ускользнувших из-под контроля разума, но при каждой безуспешной попытке задержать их они таяли еще скорее — словно мыльные пузыри, лопающиеся от легчайшего прикосновения. Каждое утро он вел подсчет своим потерям, как будто с каждым растаявшим сновидением терялась частица его собственного «я». Своей неуловимостью сны намекали на то, что самое существо его постепенно истончается. Что прибывало днем, ночью шло на ущерб. Остаток мнился Джону Ламприеру точнейшей из возможных версий его сущности, но «я» его сновидений было заточено в темнице бодрствующего разума и сопротивлялось всем попыткам выпустить его на волю.

Над его головой опять раздалось: бум, бум, бум! Должно быть, портной со своей женой отмечали окончание дня благодарением Господу, а затем друг другу: бум, бум, бум. Они придерживались привычного ритма. Карл Второй, Оливер Кромвель, Вильгельм и Мария… Кромвель? Бум, бум, чмок. Ламприер думал об отце. Останься он молча лежать там, в кустах, и ничего бы не случилось. Выбери Кастер-лей другой день для охоты, и ничего бы не случилось. Если бы Джульетта не стояла под водопадом, если бы она не играла со струями, если бы Джульетта не… Если бы я не совершил актеонов грех… Нет, он отмел эту мысль. Не сейчас. Нет!

«Да! — сказал в нем другой голос — Да! Если бы ты не позволил другому расплатиться за твой грех…» Этого не должно было случиться, с тоской думал он. Сколько было способов избежать этого!

Шум над головой стал громче, темп ускорился, послышалось низкое довольное урчание. Затем наступила тишина. «Если бы я не читал накануне эту историю, если бы не вызвал ее к жизни, если бы та книга не попала мне в руки, если бы я не старался произвести впечатление в библиотеке… Сколько всего я мог бы не сделать! Хотя бы не подсматривать за ней на озере…»

Мысли его обращались к девушке вновь и вновь. Бодрствующий разум медленно покидал его, капля за каплей, как белый песок в песочных часах, а ночь все тянулась. Наконец глаза его закрылись и он уснул.

И наступило самое подозрительное время суток. Человек, идущий по улице, становится лишь помехой в той безмолвной драме, что разыгрывается в этот тайный час меж городом и ночью. Закутанная в плащ фигура пересекает улицу по диагонали, тень ее удлиняется с каждым шагом, уводящим ее прочь от фонаря. Кто-то медлит на углу с деланно безразличным видом. Кидает взгляды по сторонам, стараясь не выдать причину своего ночного караула. Город почти замер, но медленно плывущая в небе луна привносит в него некоторое подобие жизни. Странные тени на стенах, силуэты, выступающие из темноты и скрывающиеся во мраке, когда их минует лунный свет. Уголки города, что при дневном свете казались такими спокойными и обычными, обнажают теперь причудливо-гротескные, тайные стороны своей сущности. Резная каменная ваза с выщербленными краями отбрасывает тень, в которой легко узнается профиль изувеченного человеческого лица, на стену, которую так безмятежно украшает днем. Сломанные доски, небрежно наваленные в углу двора, кажутся напряженными руками двух тел, сцепившихся в борьбе, а тень от флагштока, пересекающая булыжную мостовую, образует прямой угол, встречаясь с противоположной стеной, и еще один, когда стена поворачивает за угол: виселица.

А луна все плывет по небу, и тени то удлиняются, то укорачиваются, то исчезают без следа, а то и вовсе преображаются до неузнаваемости. Кажется, будто город настойчиво стремится раскрыть магический смысл своего существа, тайну своего устройства, но о некоторых его секретах никто так никогда и не узнает. Подвалы, потайные лестницы, скрытые переходы, тянущиеся под самой поверхностью обыденного, неведомые коридоры и комнаты, проходы и каналы, ведущие в мир невидимого и неслышимого; все эти загадочные места освещаются лишь фонарями тех, кто хранит тайну их существования.

И вот что-то живое шевелится в этих подземных проходах. Что-то пульсирует. Что-то движется в этих окаменевших венах. Поначалу всего лишь небольшие завихрения холодного воздуха свидетельствуют о том, что здесь есть какой-то источник тепла. Каменные помещения и коридоры, непривычные к свету, на краткий миг озаряются слабым огнем, и хриплое дыхание едва слышно в длинных переходах и пещерах. Когда робкий свет соскабливает мглу со стен и полов, оказывается, что мгла скрывает удивительно плавные поверхности, закругленные контуры и мягкие изгибы, более похожие на сочленения, чем на углы. Обширные пустоты чередуются с узкими коридорами. Кажется, они принадлежат какому-то живому существу, так органически закруглены их своды и арки. Минеральные волокна, словно истончившиеся сталактиты, ниспадают с потолка к полу. Но это вовсе не сталактиты. Этот спутанный клубок напоминает окаменевшие артерии. Это, да и все переходы и пещеры, которые идущий освещает тусклым светом своей лампы, так похожи на полости живого организма, что ему приходит в голову, что его путь пролегает внутри трупа какого-то гигантского древнего Зверя.

Страшно давно, может быть еще до потопа, невообразимо огромный Зверь бродил по поверхности земли. Он накрывал своей тенью целые равнины и скалистые утесы. Чудовищно тупой, он был необуздан в единственном стремлении умерщвлять. Здесь он ступил на мягкую, податливую почву, и она не выпустила его. Она послушно уступала его громадной тяжести, пока не сомкнулась над его головой. И тогда Зверь умер, а земля все расступалась под его весом, пока его не остановило каменное ложе. Тогда в работу земли включилась вода. Гигантский труп долго — там, на поверхности, прошли тысячелетия — подвергался терпеливым натекам минеральных растворов, и они просочились сквозь его шкуру, сквозь мышцы и скелет, и органика превратилась в камень. Окаменевший Зверь стал памятником самому себе. Вот откуда эти подземные пустоты, эти тайные извилистые тракты, которыми движутся к месту назначения пятеро пришельцев. Молчаливый хозяин — древний Зверь — принимает их в своей утробе.

Глубоко внизу под спящим городом недра Зверя едва заметно оживляются. Внутри каменного трупа возникает движение. Пять человек пробираются сквозь окаменевшие артерии, адамантовые галереи и хрупкие кристаллические коридоры. Они движутся каждый по своему маршруту. Их пути петляют и кружатся, но никогда не пересекаются. Каждый из них совершал свое путешествие много раз. Но ни один не представляет, где пролегает путь других. Сообща они знают лишь конечную цель, и каждый в одиночестве пробирается сквозь путаницу туннелей. Порой их, возможно, отделяет друг от друга лишь тонкая, в несколько дюймов, перегородка осыпающегося песчаника, но они не догадываются об этом. Каждый идет собственной дорогой в центр огромного трупа. Возможно, это помещение было когда-то его сердцем. Проем ведущей в него двери был тогда, быть может, аортой, толкавшей его кровь по венам и артериям. Теперь в них живет лишь слабое эхо шагов тех пятерых, что вот-вот сойдутся у двери. Лампы, которые они несут, крепко прижав к груди, освещают им дорогу; тела их отбрасывают длинные тени, теряющиеся в темноте у них за спиной. При входе в центральный зал каждый тушит свой фонарь и зажигает один из фитилей в лампе, висящей на стене. Всего в ней девять таких фитилей. Пять из девяти фитилей загораются и отбрасывают прикрытые заслонками мерцающие блики на потолок и стены комнаты. Другого света это место не знает. Воздух тут холодный и неподвижный. «Каббала» собралась на совет.

Хотя лампа распространяет совсем тусклый свет, председатель избегает и его, укрываясь в тени своего кресла. За его спиной с обеих сторон возвышаются две фигуры, словно пара колонн. Немного поодаль человек с мощным телосложением занимает свое место за столом. Судя по всему, он привык к энергичному движению и беспокойно ворочается в кресле. Его компаньон, жилистый, худощавый человек, садится более проворно.

— Садитесь, пожалуйста, — говорит председатель, когда последний из вошедших опускается на свое место. В его голосе нет ни напряжения, ни ожидания, ни волнения. В этом старческом голосе лишь торжественная строгость, словно они собрались для окончательного подписания договора, условия которого были выработаны много лет назад. Он почти незаметно склоняется вперед, его лицо остается в тени. Это служит сигналом внимать, что собравшиеся и делают, каждый в соответствии с давно установившимися привычками. За их плечами множество подобных собраний. Мощный человек ставит локти на стол и складывает кисти рук, одну на другую. Подушечкой пальца он неслышно постукивает по кольцу на левой руке. Оно золотое, грубой работы, с выгравированным рисунком. Он рассматривает свои ногти, словно все происходящее занимает лишь малую частицу его внимания. Однако задумчивая поза вовсе не идет ему, и эффект получается почти комическим. Председатель отвечает ему приблизительно таким же безразличным видом и начинает:

— До нас дошло сообщение, что наваб отправил своего эмиссара… — Два человека-колонны за его спиной, словно поясняя последнее слово, эхом вторят председателю — поочередно, сначала один, затем другой, слева направо и обратно:

— Посланник.

— Глашатай.

— Дипломат.

— Глаза и уши.

— Посланец доброй воли.

— Агент-провокатор.

Председатель жестом водворяет молчание и продолжает:

— Это эмиссар, вот и все, что мы пока знаем, и пока этого достаточно. Мы установим, кто это.

Тогда можно будет принять решение. — Он делает паузу, переводя дыхание. — Позже. В любом случае, он — лишь часть проблемы…

— Зачем ждать? — Мощный человек размыкает руки. — Почему не расправиться с ним прямо сейчас? Разве мы что-то выгадаем от его присутствия? — Он оглядывает сидящих за столом, ожидая согласия, но лица их, как всегда, ничего не выражают. Председатель продолжает, отвечая на прозвучавший вопрос:

— Мы будем следить за ним. Мы можем кое-что выгадать, установив его личность, прежде чем мы… — Он помедлил. — … прежде чем мы начнем действовать. Отграничить одно от другого не так-то просто…

Люди-колонны тут же включаются — по-прежнему поочередно:

— Черное.

— Белое.

— Козы.

— Овцы.

— Дебет.

— Кредит.

Председатель жестом приказывает им замолчать и глядит через стол на того, кто сел последним:

— … но деталь все же можно выделить из общей картины, в которой она составляет только часть. Вы не согласны, monsieur ? — Эта реплика относится к прервавшему его мощному человеку, который снова принял привычную позу, вот только суставы его пальцев побелели — слишком уж сильно он сжал сомкнутые руки. Сидящий против него человек, на которого до того упал взгляд председателя, нервно ворошит стопку бумаг и быстро взглядывает на человека напротив. Но худощавый сосед последнего перехватывает этот взгляд и цепко держит его в плену своего неподвижного взора. Затем он произносит всего одно слово:

— Отчет?

Этот голос звучит первый раз за время встречи. Он звенит холодным металлом и совершенно лишен интонации. Тот, к кому он обращается, с трудом догадывается, что это вопрос. Он раскладывает бумаги перед собой и откашливается:

— Не учитывая наши собственные интересы, долги Карнатика делятся на три приблизительно равные части…

— Приблизительно? — осведомляется мощный человек напротив.

— Основные интересы всех трех участников взаимно перекрывают друг друга, равно как и более мелкие задолженности, которые в целом можно не принимать во внимание. Все станет яснее, когда я продолжу…

— Верно, — соглашается председатель. — Продолжайте, пожалуйста.

— Так вот… — Докладывающий снова опускает взгляд на бумаги. — Это деловые круги Аркота, партия Гастингса и, разумеется, Совет по контролю. Из трех этих кредиторов самыми влиятельными, хотя и самыми неорганизованными, являются деловые круги Аркота. Бенфилд представляет собой своего рода ключевую фигуру, но только для своих противников. Мы не считаем, что он сможет найти серьезную поддержку. Что касается Гастингса и его друзей, как ни странно, они все еще крепко держатся вместе. Но если что, высказанное ему недоверие лишь укрепит его позиции…

— Как это? — прерывает его металлический голос.

— Как он может выиграть, если потеряет даже то малое, что у него есть? И что выиграют его спонсоры? — мощный человек кладет руки на стол.

— То, что у него почти ничего нет, к делу не относится. — Невидимый председатель шевелится в тени своего кресла. — Он стоит на нравственных позициях. Гастингс — человек принципов.

Включаются люди-колонны:

— Образец добродетели.

— Катилина.

— Полубог.

— Василиск.

— Аристид.

— Нана Сахиб.

Докладчик переворачивает страницу.

— Как бы там ни было, интересы Гастингса надо учитывать. Совет по контролю преследует противоречивые цели, во всяком случае их действия не кажутся согласованными. В их рядах происходит раскол между сторонниками Питта и его ставленника, Дундаса.

— Питт обещал содействовать интересам Аркота в обмен на поддержку во время выборов, нам это известно. Но сам, как только был избран премьер-министром, сразу стал вмешиваться в дела Компании, это мы тоже знаем. Но теперь его деятельность приняла иное направление. Расследование..

— Расследование?

— Касательно злоупотреблений, главным образом в действиях деловых кругов Аркота. Похоже, Питт тоже становится человеком принципов.

— Но он же предал тех, кто его поддержал, — вмешивается мощный человек. Наступает короткое молчание.

— Питт — опытный политик, — слова звучат из тени в дальнем конце стола. — Продолжайте.

— Совершенно ясно, что наваб Карнатика занял огромные, конечно по его представлениям, суммы как у чиновников Компании или среди деловых кругов Аркота, так и у правительства, причем под весьма высокие проценты. Эти займы обеспечиваются доходами с земель Карнатика, правителем которых, во всяком случае номинальным, выступает наваб.

— Ну да, — усмехается мощный человек, — с тех пор, как мы возвели его на трон.

— К настоящему моменту Гастингс потребовал ликвидации задолженности любой ценой, что, в сущности, означало, что никакой цены и не будет, долги придется просто списать. Доходами с земель Карнатика нельзя покрыть даже процентов, не говоря уже об основной сумме. Дундас вмешался, когда требования Гастингса уже были одобрены, и добился для кредиторов наваба, то есть для деловых кругов Аркота, ежегодной выплаты четырехсот восьмидесяти тысяч фунтов в течение двадцати лет. Реакцией Гастингса стало, как мы знаем, начало его падения, но Дундасу этого показалось мало, и теперь он принимает меры, которые заставляют заподозрить, что он у Бенфилда в кармане.

— Или у Питта, — снова звучит металлический голос.

— Эти другие меры, — начинает мощный человек, — включают в себя перевод долгов Компании в Англию?

— Именно так, а также принятие на этих днях Декларативного билля. Дундас, по меньшей мере, приложил к этому руку.

— Декларативный билль — это скорее досадная неприятность, чем реальная угроза. Никак не вижу, почему он должен нас беспокоить.

— Главная проблема лежит в центре всей этой паутины, — слышится голос с дальнего конца стола. — Продолжайте.

— Так вот, сам наваб затеял более тонкую игру, чем можно было предположить. Согласившись вернуть все долги как правительству, так и деловым кругам Аркота, он играет на претензиях одной стороны к другой и не платит никому. Наваб показал себя очень уступчивым человеком: он уступает всем.

— А значит, не уступает никому. В сущности, у него нет никакой власти, но он держит все заинтересованные стороны в заложниках посредством собственных долгов.

— Верно, — прозвучал голос невидимого председателя. — Пустой центр, где сходятся все интересы.

— Включая и наши? — Мощные мускулы того, кто произнес эти слова, напряглись.

— Пока нет причин полагать, что наше соглашение с ним изменилось или вообще зависит от этого дела. И все же интерес, который это дело возбудило к себе… — Он взвешивает следующее слово. — … нежелателен. Необходимо принять меры предосторожности. В том числе надо дождаться эмиссара. Как бы там ни было, время для решений еще не настало. — Он улыбается про себя. — Пока что необходимо просто… сдержаться. Это будет выполнено?

Один за другим все присутствующие кивают. Пришлось поддержать решение председателя. Но уже заметны признаки нетерпения: то тут постукивание пальцев по столу, то там наклон головы. Председатель продолжает:

— Пришли известия от Жака. Он встретился с нашими коллегами во Франции. — Все собравшиеся немного напрягаются, когда речь заходит о миссии Жака.

— В течение месяца он вернется, тогда получим более подробные сведения.

— Девчонка? — спросил мощный человек, не поднимая головы.

— Девчонка, разумеется, тоже вернется. Она нам еще пригодится. — Эти слова направляют дальнейший ход его мыслей. — Что касается другого дела, то пока никаких осложнений не предвидится. По вашему молчанию я вижу, что мальчишка уже прибыл.

Человек мощного сложения смотрит на него с легким удивлением.

— Прибыл и помещен на место, — подтверждает он.

— Прекрасно, — отвечает председатель. — Ламприеры слишком долго были вне игры. Все только начинается, джентльмены.

Собрание переходит к обсуждению других, не столь настоятельных дел. Наконец все вопросы обсуждены, все решения приняты или отложены, направления определены. Участники собрания один за другим покидают комнату, и вот в лампе остается только два фитиля, а свет становится совсем скудным. Человек мощного телосложения беспокойно ходит по комнате, в то время как другой, невидимый в тени кресла, продолжает сидеть. Его глаза внимательно следят за каждым движением другого.

— Вам не нравится, как обстоит дело с мальчишкой, это же совершенно ясно, друг мой.

— Способ его уничтожения слишком театрален, — резко возражает тот. — Глупая возня, детские игры.

— Это единственное, что вас волнует? Мощный человек останавливается, кладет руки на стол, изо всех сил стараясь сохранить на лице безразличное выражение.

— Разве этого мало? — отвечает он. — Мы могли бы добиться того, что нам нужно, гораздо более простым путем. Необходимо действовать решительно.

— По-моему, создавать прецеденты уже поздновато.

— Меня волнуют только практические вопросы…

— Разумеется, но мы имеем дело не с крестьянином. Внешняя сторона здесь тоже имеет значение.

— Внешняя сторона. Что толку во внешней стороне? — презрительные нотки звучат в его голосе. «Осторожнее, друг мой, умерь свой пыл», — думает второй, но вслух говорит:

— Цицероны и Сократы мира сего редко оспаривают вынесенный им приговор, — он подчеркивает голосом последнее слово. — Не приговор их оскорбляет, а способ, которым они должны быть уничтожены, слова, которые при этом произносятся, и частности ритуала. Дело не в том, что мы делаем, а в том, в какую форму мы облекаем свои решения.

Крупный человек, кажется, соглашается с этим. Он кивает и направляется к лампе. Затушив свой фитиль, он с удивлением слышит голос председателя:

— Я старею, Николя. Я устал. Нужны перемены. Он замолкает. Николя Кастерлей поворачивается и выходит, ничего не ответив. Председатель остается сидеть в одиночестве во главе стола.

Он оглядывает каменные стены и своды пещеры и думает о других подобных ей помещениях. Уединенные святилища элевсинских мистерий, потайные храмы орфиков, ритуалы которых давно забыты, неведомые суды, перед которыми никогда не представали обвиняемые, другие каббалы, диктовавшие направления, по которым шло развитие мира. Тайные собрания, такие как сегодняшнее, которые незримо управляют правителями, дергая их, как кукол, за нитки. И владыки подчиняются приказам тайной воли. Неспешный ритм принимаемых здесь решений диктует ритм мирового пульса. Катастрофы, войны, гибель королей — все это лишь временные меры, краткие паузы в беззвучной музыке тайных совещаний и соглашений между теми, чьи лица всегда остаются в тени. Все это ему известно. Но, подумал он, изменения — тоже часть игры. Последняя его идея начала обретать предуготовленную ей форму, и грядущие месяцы простерлись перед ним как на ладони. Перемен не миновать, подумал он, глядя, как оплывает последний фитиль. Старый город встал перед его внутренним взором, башни-близнецы, словно часовые на посту у входа во внутреннюю гавань. Не миновать возвращения.

* * *

Назим проснулся с рассветом и стал готовиться к предстоявшему дню. Он лежал на спине, стараясь охватить мысленным взором окружавший его город. В воображении он поднялся высоко в небо и увидел его с высоты птичьего полета, так что город превратился в свой собственный план, уменьшенный, но очень четкий. Назим рассматривал аллеи, и улицы, и величественные магистрали. Он выполнял свою задачу методично, обыскивая внутренним взором скелет города, состоявший из широких дорог, затем от дорог переходил к прилегавшим улицам, от улиц — к переулкам, аллеям, проходам и тропинкам. Унесенный из родительского дома в день, когда в Патне началась бойня, Назим до сих пор сохранил смутные воспоминания, как его несут, привязанного к спине, через паутину северных кварталов города. Искусность и опытность его дяди провели их невредимыми сквозь мечи Мир Касыма за городские стены… Назим отбросил воспоминания и сосредоточился. Наконец он ясно увидел перед собой весь Лондон целиком и зафиксировал его в памяти, заготовив таким образом карту, которая поможет выполнить стоявшую перед ним задачу.

Развязав свой мешок, который служил ему подушкой, он нащупал широкополую шляпу и плащ, уложенные туда несколько месяцев назад. Он быстро оделся. Дыхание застывало в холодном воздухе крохотными белыми облачками. На улице Назим низко опустил поля шляпы, прикрыв лицо. Рэтклиффская дорога была еще пустынна, и он зашагал по ней на запад, по направлению к Смитфилду. Когда он обогнул Тауэр, его походка сделалась более целеустремленной, и к Минори он приблизился уже быстрым шагом. Небо было безоблачно. Солнечные лучи, отражаясь от мокрой мостовой, слепили глаза, не нагревая воздуха. Когда он пересекал Джордж-стрит, его окружила стайка уличных ребят. Он почувствовал, как чья-то рука скользнула у его кармана, и отбил ее небрежным ударом. Тот, кому она принадлежала, мальчишка восьми или девяти лет, выше всех остальных и тощий, словно жердь, на секунду заглянул ему в глаза. Назим двинулся дальше, но дети бросились следом, вопя:

— Черный Дрозд! Черный Дрозд!

Он прибавил шагу, но они бежали по мостовой рядом с ним, продолжая свою монотонную дразнилку. Тон задавал неудачливый босоногий воришка, который пританцовывал перед Назимом, пока его товарищи нестройным хором завывали за спиной ласкара. Торговцы-лоточники и прохожие уже начали поглядывать в его сторону, посылая вслед беспризорной ораве добродушные проклятия. Назим почувствовал себя в центре нежелательного внимания, и мозг его отчаянно заработал в поисках выхода.

Мальчишки тащились за ним, не желая оставить свою забаву. Он заметил в нескольких ярдах впереди узкую боковую улочку и заглянул в нее. Она была пуста. Пройдя по ней немного вперед, он замедлил шаг. Тут же он оказался в окружении вопящих детей. Их босой вожак был слева от Назима.

— Черный Дрозд! Черный Дрозд! — выкрикивал он.

Назим повернулся и настиг его с ускользающим от глаза проворством. Схватив мальчишку сзади за шею одной рукой, он ударил его открытой ладонью другой руки в нос. Тот был слишком перепуган, чтобы закричать. Треск хряща, раздавленного о кости, был единственным звуком во внезапно наступившей тишине. Назим подержал мальчишку в руках еще секунду, выставив вперед его голову, чтобы его приятелям была видна кровь. Онемев от ужаса, дети остались стоять на месте, а Назим повернулся и быстро зашагал вниз по улочке, пока не скрылся из виду.

* * *

Выспался Ламприер отлично. Он неохотно поднялся, надел очки и быстро, пока тепло постели не оставило его, влез в сапоги. Не будучи специалистом в разведении огня, он дрожал от холода, дважды неудачно пытаясь разжечь камин, пока наконец пламя от растопки не перекинулось на уголь и не начало вытеснять из комнаты утреннюю стылость. Он умылся, вздрагивая от холодной воды, и весь покрылся гусиной кожей, затем привел волосы в относительный порядок. Выглянув в окно, он увидел, что улица уже проснулась и заполнилась носильщиками и возчиками, которые передвигались по своим маршрутам, привычно работая локтями. Какая-то телега остановилась прямо напротив его дома, и женщина лет сорока или пятидесяти осыпала энергичными проклятиями возницу. Ближе к концу улица была запружена еще больше. Парики джентльменов, подумал он, выглядят сверху очень красиво.

Пока Ламприер глазел вниз, его внимание привлек человек, одетый во все черное, который уверенно прокладывал себе дорогу в толпе. Он прошел по улице до самого дома, где помещался Ламприер, и, круто повернувшись, шагнул к дверям, которые не были видны сверху, скрытые от взора молодого человека подоконником. «Заинтересованная сторона», о которой писал поверенный, подумал он. Скорее всего, это он и есть — кто еще может прийти в этот дом в такое время? Он остался у окна, каждую секунду ожидая стука в дверь. Но прошла минута, а он ничего не услышал. Может быть, этот человек прошел наверх, к портному? Ламприер подошел к двери и распахнул ее. За ней никого не было.

— Эй! — крикнул он, вытягивая шею, чтобы получше разглядеть узкую и плохо освещенную лестничную площадку. Никто не ответил. «Должно быть, я ошибся», — подумал он, возвращаясь в комнату и закрывая за собой дверь. Но в тот момент, когда в замке щелкнул язычок, ему почудился скрип, словно кто-то крадучись спускался или поднимался по деревянным ступеням. Ламприер приложил ухо к двери и прислушался. Тут же он услыхал еще один скрип, похожий на первый, но на этот раз громче. В нем вдруг поднялось раздражение. Он опять распахнул дверь и на этот раз оказался лицом к лицу с человеком, кулак которого был занесен для удара. Ламприер хлопнул дверью, не дожидаясь, когда кулак обрушится на него, отбежал к камину и выхватил пылающую головню. Он собрался, расставив ноги и подняв свое оружие. Стоя в центре комнаты, готовый к схватке, он ждал в боевой позе, весь сжавшись в пружину.

Но ничего не происходило. Ламприер не терял намерения отразить нападение незнакомца. Затем в дверь дважды постучали, и чей-то голос, слегка приглушенный, спросил: «Джон Ламприер?» Дверь отворилась примерно на фут, и в образовавшейся щели показалась голова.

— Здесь живет Джон Ламприер?

— Кто вы такой? — резко спросил молодой человек. — И что вы здесь делаете? — Он понемногу расслаблялся, оставляя свою гладиаторскую позу. Головня в его руках потухла и теперь наполняла комнату дымом.

— Септимус, — произнесла голова в дверях. — Септимус Прецепс. Я представляю Чедвика, Скьюера и Соумса. Поверенных. — С этими словами он вошел в комнату, протянув Ламприеру руку. Тот пожал ее, закашлялся и швырнул свою головню обратно в камин.

— А зачем вы на меня замахнулись? — спросил он уже спокойнее.

— Я всего лишь хотел постучать в дверь. Извините, если я напугал вас.

— Ничего, ничего.

Ламприер снова закашлялся, затем повернулся и осмотрел своего посетителя внимательней. Мистер Септимус Прецепс был выше его примерно на дюйм, и одежда его, как Ламприер уже заметил из окна, почти вся была черного цвета. Его волосы, коротко постриженные и слегка вьющиеся, были под стать его костюму, и лишь белое лицо, рубашка и носки нарушали черный облик посетителя. Лицо у него было запоминающееся, с высокими скулами и темно-карими глазами. Глаза самого Ламприера все еще слезились от дыма, и он, не снимая очков, неловко стал протирать их носовым платком.

— Вы пришли в себя? — участливо спросил Септимус.

Ламприер кивнул.

— Тогда мы можем идти?

Ламприер еще раз кивнул, набросил свой плащ и поспешил за гостем на лестницу. У дверей на улицу они секунду помедлили, прежде чем окунуться в толпу. Септимус шагал не спеша, в то время как Ламприер прилагал все усилия, чтобы избежать столкновения с прохожими, которые то и дело грозили оторвать их друг от друга. Ему вспомнились рыночная площадь Сент-Хелиера и отец.

— Осторожнее! — предупредил Септимус, подхватывая его под локоть. Башмак Ламприера чуть не угодил в изрядную кучу лошадиного навоза. Мимо них проносились экипажи. Стараясь не наступать на отбросы, валявшиеся под ногами, Ламприер держался вплотную к Септимусу, который шагал все быстрей и быстрей. Продвигаясь по Стренду, они миновали Сомерсет-хаус и вышли к воротам возле Темпля, где людской поток мчался уже не в таком неистовом темпе.

Ламприер начал собираться с мыслями, чтобы отпустить замечание о привычке горожан налетать друг на друга, но тут Септимус неожиданно вильнул влево, шепотом приказав ему следовать за ним. Путь Ламприеру загородил огромный субъект, державший в руках корзины с перепуганными цыплятами. Ламприер попытался обойти его со спины, но тут некий совершенно пьяный молодой человек закачался, стоя у него на пути и глядя вокруг посоловевшим взглядом.

— Септимус! — позвал Ламприер. Пьяный опасно качнулся в его сторону.

— Себдимус? — насмешливо передразнил он.

— Нет, я… Простите, это мой приятель. — Ламприер потерял из виду черную фигуру.

— Это мой приятель, — сказал пьяный. — Где он? — Они уже вдвоем стали тщетно вглядываться в толпу.

— Здесь, — раздался голос, и оба, повернувшись, увидели улыбку Септимуса. — Вы пьяны, Уолтер, — обратился он к человеку, столкнувшемуся с Ламприером. — Вдрызг, мертвецки, как зюзя.

— Немножко навеселе, — согласился Уолтер. — Одолжите мне гинею. Добрый вечер, — последнее было адресовано Ламприеру.

— Идите домой, Уолтер, — сказал Септимус.

— Спокойной ночи, всего наилучшего и скатертью дорога, — пробормотал Уолтер. — Не одолжите мне ваши очки? — Он захихикал и, шатаясь, стал проталкиваться сквозь толпу.

— Я не подозревал, что вы знакомы… — начал Ламприер.

— Уолтер Уорбуртон-Бурлей, пьяница, развратник и мой добрый приятель, но в столь ранний час мне еще не до веселья. Я пытался избежать встречи с ним.

Ламприер кивнул, и они продолжили свой путь по направлению к Ченсери-лейн, где размещалась контора «Чедвик, Скьюер и Соумс».

Когда они свернули на большую широкую улицу, Ламприер сразу заметил, что здания здесь отличаются от тех, которые он видел до этого. Более однообразные, более строгие. Белые стены домов, стоявших по обе стороны улицы, были испещрены маленькими зарешеченными окнами, за которыми что-то усердно выводили своими красивыми почерками переписчики, а с верхних этажей время от времени высовывались головы джентльменов в париках, словно желавших убедиться, не оторвались ли еще их одиночные помещения от всего дома. Одинаково одетые джентльмены составляли большую часть прохожих на этой улице, и двигались они оживленными группами по четыре-пять человек, хотя одинокие фигуры тоже были представлены здесь в изобилии.

Септимус, по-видимому, находил особое удовольствие в том, чтобы врезаться в самую середину групповых разговоров. Вслед ему летели гневные протесты, Ламприеру ничего не оставалось, как шагать за ним, стараясь, хотя по большей части безуспешно, делать вид, что он не имеет ничего общего с причудами своего спутника. Когда они почти достигли конца улицы, Септимус направился ко входу одного из домов. В дом вела каменная лестница, однако они обогнули ее и через такую же дверь, как на фасаде, вошли в маленький внутренний дворик. В нужную им контору можно было попасть, миновав еще одну лестницу в дальнем конце двора, которую Септимус преодолел, перешагивая сразу через две ступени. На верхней площадке он настойчиво постучал в дверь, которую открыл маленький круглый человечек с пером в руках.

— Да? — спросил он с отсутствующим видом, явно думая о чем-то другом, но тут же спохватился и пригласил их войти. Септимус был знаком и с этим клерком. Зайдя в прихожую, он похлопал его по плечу и представил Ламприеру как «почтенного Пеппарда».

Рабочий кабинет почтенного Пеппарда представлял собой короткий коридорчик с окном на двор. Посередине коридора стоял огромный письменный стол, за ним — стул Пеппарда. Вдоль всей противоположной стены тянулась скамья. Пеппард, таким образом, работал, сидя спиной к окну. В дальнем конце помещения виднелась дверь с табличкой, надпись на которой гласила: «Юэн Скьюер, поверенный». Септимус решительно шагнул к ней.

— У него посетительница. — Приподнявшись со стула, Пеппард успел остановить Септимуса, который уже взялся за дверную ручку. — Мне очень жаль, но, боюсь, вам придется подождать, — извинился он.

Септимус чертыхнулся. Ламприер опустился на скамью, а Септимус принялся мерить пол взволнованными шагами, явно взбешенный задержкой. Подойдя к двери, он приложил к ней ухо.

— Вы уверены, что он действительно занят? — раздраженно спросил он. Пеппард оторвался от своей работы.

— О да, абсолютно уверен. Видите ли, сегодня в десять он должен был принять двух джентльменов, но они пришли позже, поэтому даме, которая сейчас там, внутри, — она не извещала о своем приходе заранее, — ей тоже пришлось подождать, так что…

— Да-да, понятно, спасибо, черт возьми! — Септимус снова принялся ходить взад-вперед.

— Видите ли, вы пришли немного раньше назначенного времени, — продолжал Пеппард, обращаясь к Ламприеру, — так что из-за опоздания этих двух джентльменов и прихода этой дамы все пошло наперекосяк и с вашим визитом.

Это было сказано таким печальным тоном, что молодой человек, забыв о Септимусе, проникся некоторым сочувствием к трудностям почтенного Пеппарда.

— Мы все прекрасно понимаем, — сказал Ламприер. Однако Септимус не разделял его чувств.

— Чума вас понимает! — воскликнул он, но в ту же самую минуту неслышные до того обитатели дальней комнаты внезапно обнаружили свое присутствие.

— Вы — мерзкий негодяй! Вы — вор! Будьте вы прокляты! — выкрикивал разъяренный женский голос, а затем послышались громкие шлепки, будто кого-то били. — Чудовище! Я выколочу из вас правду!

Из-за двери слышался также и мужской голос, который сначала звучал в примирительном тоне, но затем внезапно переменился: видимо, женщина от слов перешла к делу и начала действием осуществлять свои угрозы.

— Пеппард! Бам-м!

— Пеппард, сюда… ой! Пеппард!

Пеппард уже бежал. Он распахнул дверь, и за ней обнаружилась женщина лет пятидесяти, которая одной рукой держала попавшего в переплет поверенного за воротник, а другой рукой била его по голове туфлей, снятой с ноги. Ее шляпка сползла набок, лицо пылало. Застигнутая врасплох за столь малопочтенным занятием, леди застыла на месте. Септимус следил за происходящим с холодным интересом, на лице его читалось убеждение, что этот нелепый фарс был еще самым меньшим из всего, чем Скьюер мог бы скрасить им ожидание. Наконец Септимус распорядился сам. Он подошел к женщине, которая все еще трясла туфлей над головой своей жертвы, явно не зная, на что решиться: утешить себя еще одним-двумя ударами или воздержаться и сохранить остатки достоинства. Ламприеру почему-то вдруг захотелось, чтобы она ударила поверенного еще хоть раз.

— Мадам? — Септимус самым вежливым образом предложил женщине руку, которую та приняла, и они направились к дверям. Все еще обутая только в одну туфлю, она прошла через комнату неровной походкой. Интуитивно почувствовав, что напомнить женщине о только что совершенном ею акте насилия — значит, возможно, спровоцировать ее на новый, Ламприер учтиво поднялся, когда она проходила мимо него. Она остановилась и повернулась к молодому человеку. Голос ее был спокойным, хотя глаза еще сверкали.

— Благодарю вас, сэр, — произнесла она. — Не подумайте, что я сошла с ума. Моя голова в полном порядке. Она ясная, как стекло, а что касается того человека… — Она не стала утруждать себя даже движением пальца в его сторону. — … так он лжец и вор, продавшийся негодяям еще худшим, чем он сам. Всего вам доброго, сэр.

Сказав это, она надела наконец вторую туфлю, открыла дверь и покинула контору. Они слушали, как она спускается по лестнице, пока ее шаги не растворились вдалеке.

Поверенный, казалось, не очень пострадал в перепалке и вел себя как ни в чем не бывало. Худой человек с острым, цепким взглядом; яркий румянец на щеках, который, впрочем, совершенно не шел ему, уже сменился более подобающей бледностью. Он стоял, потирая бровь, Пеппард приводил кабинет своего патрона в порядок. Толстые папки с делами были разбросаны по полу, стул лежал кверху ножками.

— Прошу прощения, джентльмены, — сказал поверенный. — Ужасно неловко, но бедная женщина выжила из ума. Она, видите ли, вдова и никак не может оправиться после своей потери. Пожалуйста. — Он сел и жестом пригласил их войти. — Мистер Ламприер, если я не ошибаюсь?

Ламприер кивнул. Поверенный предложил им стулья, и они уселись перед ним. Септимус несколько раз перекладывал ногу на ногу, прежде чем нашел удобное положение и успокоился. Юэн Скьюер смотрел на них через стол, поджав губы. Имитируя деятельность, он повозился с промокательной бумагой, перьями и печатями, лежавшими на столе. Ламприер заметил, что ни одно перо не было очинено.

— Вы сказали, она — вдова? — спросил он, все еще удивляясь поведению женщины.

— О да, это миссис Нигль. Ее муж был капитаном одного из кораблей Ост-Индской компании. Тот пошел ко дну со всей своей командой.

— Какой ужас! — воскликнул Ламприер.

— Что поделаешь, торговля сопряжена с риском, — заявил Скьюер с самым безмятежным видом, но затем, прочитав во взгляде Ламприера явное осуждение за бессердечие, пояснил: — Это случилось почти двадцать лет назад; но она так и не оправилась. Сначала горевала, а потом сошла с ума. Она всерьез думает, что существует какой-то заговор, направленный на то, чтобы очернить имя ее покойного мужа, и что я, точнее, наша фирма располагает доказательствами его невиновности — документами, картами или чем-то в этом роде.

— Какой заговор? — с неожиданной настойчивостью спросил Ламприер.

— Сказать по правде, я даже не знаю. — Скьюер помолчал. — Что-то такое с китами, что ли? Я же объясняю вам, она выжила из ума. Но мы собрались здесь не для того, чтобы обсуждать бред вдовицы.

Он поднялся и снял с полки за своей спиной большой конверт, пожелтевший с той стороны, где на него падало солнце, перевязанный лентой и усыпанный ярко-красными сургучными печатями. Скьюер сломал печати и развязал ленту. На стол перед ним вывалился целый ворох бумаг. Скьюер быстро порылся в них и вытащил второй конверт, поменьше, запечатанный точно таким же образом, как и первый.

— Завещание, — провозгласил он, ломая печати. Мысли Ламприера были заняты утренним столкновением с Септимусом, несчастьями вдовы Нигль и городом, по которому они с Септимусом только что прошли, но тут на него снова нахлынули чувства, пережитые накануне вечером. Предчувствие, любопытство и, где-то на заднем плане, чувство вины. Скьюер бегло просмотрел подписи, поднял голову и заявил, что никаких бросающихся в глаза нарушений завещание не содержит и является действительным, по крайней мере формально. Наконец он откашлялся и начал читать:

«Я, Шарль Филипп Ламприер, настоящим завещанием распоряжаюсь о правах наследования моего земного имущества, которым Господу угодно было меня наделить: прежде всего, я желаю, чтобы все мои долги и обязательства были выплачены и удовлетворены, а из остатков моего имущества я завещаю и отказываю моей жене, Марианне Роксли Ламприер, мой дом и прилегающие к нему земли, расположенные в приходе Святого Мартина, на острове Джерси; затем я завещаю и отказываю вышеозначенной женщине все содержимое этого дома, за исключением моих частных бумаг, не относящихся к правам владения и условиям распоряжения вышеозначенным домом и прилегающими к нему землями, обозначенными в документах на право владения и землемерных актах, с тем чтобы эти частные бумаги были переданы моему сыну, Джону Ламприеру, а в случае, если он умрет, не оставив потомства, то Джейкобу Ромийи Стоуксу, каковой проживает в Бланш-Пьер на острове Джерси…»

Завещание было составлено в длинных, запутанных фразах, смысл которых терялся в специальных терминах и повторах, и вскоре Ламприер оставил всякие попытки уследить за ходом заключенного в нем содержания и предоставил своим мыслям бродить где им вздумается. Монотонный голос Скьюера скользил поверх всех задуманных автором завещания логических и эмфатических ударений, и интонация его действовала усыпляюще. Лишь имена нарушали умиротворяющее течение его речи. Септимус подавлял естественное побуждение как-нибудь ускорить ход ритуала, то и дело обращаясь к своим карманным часам, и захлопывал их крышку с громким щелчком всякий раз, как поверенный доходил до конца очередной фразы. Текст завещания тек под аккомпанемент этих щелчков, пока Ламприер предавался снам наяву, не то слушая, не то ожидая, когда Скьюер закончит читать.

— «… подписано, скреплено печатью и утверждено в качестве его последней воли, каковой и должно считаться впредь, в нашем присутствии…»

Завещание было заверено его матерью и Джейком Стоуксом. Ламприеру смутно вспомнилась краткая деловая встреча, на которой присутствовали Джейк, его родители и еще один человек. Однако это не был мистер Скьюер. Сам он тогда был ребенком, и теперь ему стало любопытно, не на той ли встрече появились эти выцветшие подписи, которые он видел сейчас под завещанием отца. Он удивился, почему не вспомнил об этом раньше, но в глубине души знал, что еще не готов к решительным поступкам, а такие воспоминания часто предшествовали мыслям, которые ни к чему не вели. Чувство отстраненности от всего, что его окружало, было оборотной стороной той монеты, которой он откупился от прошлого, — оборотной стороной этого скупо отмеренного раскаяния и шатких обещаний: нет, не сегодня, когда-нибудь потом, завтра, послезавтра, еще один день… Но с каждым днем монета обесценивалась.

Поверенный оторвал его от этих мыслей.

— Они весьма старинные, — провозгласил он, осторожно передавая через стол кипу бумаг. Ламприер посмотрел на них с отсутствующим видом.

— Что это? — спросил он.

— Фамильное наследство, полагаю. История рода, в некотором смысле…

— Думаю, среди них вы найдете соглашение между одним из ваших предков и человеком по имени Томас де Вир, — сказал Септимус, вдруг вспомнивший, что он официально представляет на этой встрече «заинтересованную сторону».

— Да, вероятно, это оно и есть.

Ламприер осторожно развернул документ, написанный на пергаменте, который высох и пожелтел от времени. С одной стороны край пергамента заканчивался зубцами сложной конфигурации; лист опасно затрещал, когда Ламприер расправил его на столе. Затем, встав и склонившись над ним, он начал читать:

«В собрании персон ниже поименованных, каковое держалось двадцать пятого дня апреля месяца в одна тысяча шестьсот третьем году от Рождества Господня.

Соглашение между Томасом де Виром, четвертым графом Брейтским, и Франсуа Шарлем Ламприером, торговцем. Исходя из того, что первая из вышеназванных персон по великой милости всемогущего Господа нашего после королевской санкции из всех наших когда-либо царствовавших Особ самого непревзойденного Величества намерение имеет ради Отечества чести, торговли и коммерчества в пределах владений королевских развития свое отдельное предприятие учинить, основанное на паях с другими лицами в зависимости от ежелично внесенных каждым сумм и врученных в его собственные руки, передает ту часть своего пая, которая представляет собой первоначальные вклады и взятую с тех пор на них прибыль, а также те доходы и товары, что были взяты с них в результате плаваний морем к самым берегам Восточной Индии и других Островов и Стран неподалеку лежащих, а также денег, которые надлежит выручить в результате продажи имущества, каковое в результате дальнейших договоренностей установлено будет, чтобы устраивало вышеназванные или иные стороны, а также покупки или обмена товаров, запасов, драгоценных камней или иных ценностей, каковые можно будет получить или приобрести с означенных Островов и Стран, дабы принадлежало все это вышеназванной второй персоне, Франсуа Шарлю Ламприеру, торговцу, каковой обещается вознаградить усилия вышеназванного Томаса де Вира, четвертого графа Брейтского, исходя из размера в одну десятую часть всех тех денег и доходов, впредь получаемых с той доли недавно созданной Акционерной Компании, которая есть передана и отнята свободно от той части, которой обе стороны соглашаются, как своего промежуточного агента и представителя в делах вышеназванной Акционерной Компании, ведущей торговые дела в Восточной Индии, и что это соглашение сохраняет силу невзирая на срок давности или смерть одной из сторон или их обеих, а именно Томаса де Вира и Франсуа Шарля Ламприера, торговца. В свидетельство события, означенного в этом документе, каковой служит соглашением между нами.

Свидетельствуем наши собственноручные подписи, проставленные в городе Лондоне двадцать пятого дня апреля месяца в одна тысяча шестьсот третьем году от Рождества Господня,

ThomasdeVere …FrancoisCharlesLampriere …».

Ламприер оторвался от документа и взглянул на поверенного.

— Какой жуткий язык, — произнес Скьюер, — просто чудной.

— Довольно необычный, — согласился Септимус — Возможно, Пеппард сможет составить о документе какое-то однозначное мнение?

— Вряд ли в этом есть необходимость, — возразил Скьюер. — Любопытная древняя вещица, разумеется. Но ее ценность состоит лишь в ее курьезности…

— В чем заключается ваш интерес, мистер Прецепс? — спросил Ламприер.

— Никакого интереса…

— Но в письме было ясно сказано, что вы представляете «заинтересованную сторону»…

— Никакого личного интереса для меня в этом деле нет, — продолжил Септимус, — но вот двенадцатый граф Брейтский, то есть Эдмунд де Вир, заинтересован в приобретении этого документа. Попросту говоря, желает купить его… разумеется, на хороших условиях.

— Именно так я и советовал бы вам поступить с этим документом, — добавил Скьюер. — На меня как на поверенного вашего отца ложится некоторая ответственность за наилучшее помещение завещанного им имущества…

— Минуту, джентльмены, одну минуту. Ламприер выпрямился и призвал их к молчанию жестом руки.

— Прежде всего, не вы, сэр, были поверенным моего отца, поскольку его поверенным был мистер Чедвик, как об этом ясно написано здесь, — он показал на пакет, в котором хранились бумаги его отца. — Честно говоря, я хотел бы спросить, где сейчас мистер Чедвик? — потребовал он.

На лице поверенного появилось грустное выражение.

— С прискорбием должен вам сообщить, что мистер Чедвик скончался, вот уже почти восемь месяцев назад. — Он вздохнул. — Мне, право, очень жаль, что мои усилия не вполне вас удовлетворили, и если бы я мог…

Но Ламприер не дал ему договорить:

— Пожалуйста, примите мои извинения. Я вовсе не хотел вас обидеть. Ваши усилия заслуживают всяческих похвал.

— Предлагаю вам за него сто гиней, — бестактно вмешался Септимус.

— Мистер Прецепс! — воскликнул Скьюер.

— Двести.

— В завещании моего отца ничего не говорится о продаже, — твердо ответил Ламприер, не глядя на Септимуса.

— Но ничего не говорится и против, — прошептал Скьюер.

— Ну хорошо, значит, это мы решили, — подвел итог Септимус.

— Позвольте, что вы имеете в виду? — Ламприер уже готовился взорваться.

— Вы что — отказываетесь от сделки?

— Отказываюсь.

— Ну и хорошо.

Ламприер уставился на него в недоумении.

Грубая выходка Септимуса, который перевел разговор на язык цифр, разрушила торжественно-официальную атмосферу встречи, а то, с какой безмятежностью он принял отказ Ламприера, наводило на мысль, что первоначальная его заинтересованность была просто издевательством. Наконец Ламприер опомнился.

— Но зачем, скажите мне ради бога, графу Брейтскому понадобился этот документ? Чем он его привлекает? — спросил он.

— О, дело тут в семейном архиве, — ответил Скьюер. — Графство Брейт — не очень древнего происхождения. Те же, кто недавно пополнил книгу пэров, насколько мне позволяет судить мой скромный опыт, любят, как бы это сказать, обращать особое внимание на историческую сторону дела…

— Но этот вопрос исчерпан, — сказал Септимус.

— А откуда графу известно, что я, то есть мой отец владеет этим документом? Неужели ему рассказал об этом мистер Чедвик?

— Боже милостивый, конечно нет! — Скьюер возмущенно замахал руками, услышав такое предположение. — Между поверенным и его клиентом соблюдается полная конфиденциальность.

— Если не принимать в расчет заявлений вдовы Нигль, — ввернул Септимус. Поверенный не удостоил вниманием его реплику и продолжал:

— Это переходило бы всякие границы, если бы вы всерьез могли полагать, что…

Но Септимус опять не дал ему договорить:

— Граф знает, потому что у него есть точно такой же.

— Точно такой же? — удивился Ламприер.

— Ну разумеется. Их два, — продолжал Септимус, — один для графа, а второй для другой стороны, для вашего предка. Это же соглашение. Поэтому и два экземпляра, совершенно одинаковых, по одному для каждого участника.

Такое объяснение показалось Ламприеру убедительным.

— В любом случае, джентльмены, он не продается. Мои извинения графу.

Он был настроен решительно. Септимус посмотрел на него. Поверенный посмотрел на Септимуса.

— Остальное имущество вашего отца, я полагаю, в порядке. Вот в этой описи все перечислено по порядку. Разумеется, если вам будет что-то непонятно или потребуется иная помощь, пожалуйста, обращайтесь ко мне.

У Ламприера сложилось впечатление, что мистер Скьюер чувствует облегчение оттого, что встреча подходит к концу. Он просмотрел опись. Почти каждая новая статья начиналась словом «Документ…», а в нескольких вообще ничего не было сказано, кроме этого. Его палец остановился посередине описи.

— Здесь указана печать: «золотая печать нашего сословия», — прочитал он вслух.

Скьюер порылся среди бумаг и протянул Ламприеру искомый предмет. Он представлял собой золотое кольцо, массивное, грубой работы. Кольцо было с печаткой, на которой был выгравирован рисунок, изображающий разорванный с одной стороны круг. Сама печатка была квадратной формы, и все кольцо блестело так, словно было только что отлито. На его поверхности не было ни отметин, ни царапин. Очевидно, его надевали редко, а может, и вообще никогда не носили. Ламприер долго и внимательно рассматривал изображение на печати, но возникшее у него смутное ощущение, что он его уже видел, никак не хотело принимать форму отчетливого воспоминания.

— Кольцо, — бессмысленно сказал он.

— Кольцо-печать, — поправил его Скьюер.

Повинуясь какому-то импульсу, Ламприер приложил кольцо к печатям на конверте. Они не совпали.

— Им никогда не пользовались, — сказал Септимус.

— Да, — ответил Ламприер, думая о другом. Он сунул кольцо в карман и поднялся. — Спасибо, мистер Скьюер.

— Мои соболезнования, сэр. — Скьюер проводил его до дверей и там вручил ему конверт с бумагами. Септимус вышел следом.

— Ваш отец был прекрасным человеком, — добавил Скьюер вместо прощания.

«Ты его не знал, — подумал Ламприер, — но ты абсолютно прав».

— Спасибо, — произнес он еще раз и внезапно ощутил глубокую грусть, будто завершение ритуала встречи знаменовало собой конец чего-то еще, что, как оказалось, он ценил больше, чем мог предположить. Он проглотил комок, застрявший в горле.

— Пойдемте? — предложил Септимус.

— Да-да, конечно. — Он двинулся к выходу. — До свидания, Пеппард.

Клерк поднял голову от стола, словно удивленный тем, что к нему обратились.

— До свидания, мистер Ламприер, мистер Прецепс — И он снова усердно склонился над бумагами.

Их шаги гулко разносились по лестнице, когда они спускались во двор. Похоже, встреча с поверенным прошла гладко. Предчувствия, что голос отца из могилы начнет взывать о мести, не сбылись, а с назойливыми предложениями Септимуса и Скьюера он разделался так, словно был прирожденным юристом, подумал он. И все же в душе его оставались вопросы… Не столько даже вопросы без ответов, сколько ответы, требовавшие задаться новыми вопросами. Септимус так и не объяснил, почему его интерес к документу пробудился и исчез так внезапно. Кроме того, он заметил, с какой горячностью Скьюер поддержал предложение о его продаже, словно сам был как-то заинтересован в этом.

Были и всякие другие мелочи, мельтешившие на заднем плане его сознания. Что-то не так с этим Пеппардом… Они пересекли дорогу, обходя навозные комья, оставленные на мостовой проезжающими экипажами, и двинулись дальше. Септимус стал необычно молчалив. Ламприеру уже не составляло особого труда держаться с ним в ногу, хотя вопросы по-прежнему донимали его. Они возвращались не той дорогой, по которой пришли утром. Когда они обошли сзади гостиницу Линкольнз-Инн и достигли Португал-роуд, Ламприер повернулся к своему молчаливому спутнику.

— А почему вы хотели узнать, что думает об этом Пеппард? — Он показал конверт с бумагами.

Септимус остановился и посмотрел на конверт.

— Потому что Скьюер дурак, — коротко ответил он и снова пошел вперед, ускорив шаг. Теперь Ламприер с трудом поспевал за ним.

— А Пеппард — умный клерк на службе у дурака? — Втайне Ламприер согласился с оценкой, которую Септимус дал поверенному. Впрочем, он тут же молча укорил себя за это.

— Пеппарду не повезло.

— Но все-таки — зачем его спрашивать?

— Я его ни о чем не спрашивал.

— Однако вы собирались это сделать, — настаивал Ламприер. Септимус пнул ногой какое-то невидимое препятствие у себя на пути.

— Да, собирался, — признал он. — Скьюер вообще еле понял, что имеет дело с соглашением. А Пеппард… — И он остановился.

— Пеппард — что?

— Пеппард — это мозг конторы «Чедвик, Скьюер и Соумс». По крайней мере, так говорят. Мне кажется, это правда. — Он втянул носом воздух. — Черт побери, я умираю с голода.

— Так это правда? — напомнил Ламприер.

— Да. Было время, когда Пеппард считался одним из самых знающих юристов Лондона. Ему была открыта дорога к успеху, к высоким постам, но затем разразился скандал. Это было очень давно, около двадцати лет назад.

Ламприер вспомнил сдержанность клерка, которую он принял за робость.

— Какой скандал? — спросил он с нескрываемым любопытством.

— Этого я не знаю толком, что-то со страховкой. С морской страховкой, кажется. Это было так давно! — Септимус отмахнулся от всего этого раздраженным движением руки. — Я хочу есть, — заявил он с таким видом, словно по сравнению с этой проблемой вопросы Ламприера были сущей ерундой. — Так вот, мне нужно поесть и… — Он заметил впереди на углу таверну: — … и выпить.

Ламприер почувствовал, что тоже голоден. Таверна испускала соблазнительные запахи. Септимус повернулся к своему спутнику и затараторил:

— Послушайте, я понимаю, что все это… — Он сделал широкий неопределенный жест рукой. — … вам непонятно. Если вы хотите выяснить, почему Эдмунд, то есть граф, хочет приобрести этот обрывок пергамента, почему бы вам не спросить его об этом самому? Почему бы нам не встретиться всем троим? А?

Ламприер промолчал — это предложение застало его врасплох.

— Приходите в эту субботу. Мы собираемся в «Робких ручонках» часов в восемь или около того. Придете?

— Да, приду, — поспешно согласился Ламприер.

— Отлично. Ну, а теперь можно и перекусить. Но Ламприер остался стоять на месте.

— Боюсь, у меня есть еще дела. — Эти слова ему самому показались странными.

— Дела? В таком случае придется мне есть в одиночестве. — Казалось, Септимуса это нисколько не огорчило. Он широко улыбнулся, показав зубы. — Значит, до субботы, в «Робких ручонках», — напомнил он, повернулся, помахал рукой и быстрыми шагами направился к таверне. Ламприер проследил за тем, как Септимус скрылся в дверях, затем тоже повернулся и пошел по Португал-роуд.* * *Дед Пеппарда в юности мечтал играть на сцене, а потому, естественным образом, стал барристером. Мать Пеппарда мечтала выйти замуж за поверенного, а стала женой лавочника. Разрешившись через девять месяцев после свадьбы мальчиком, она, памятуя о неудаче с браком, решила наверстать упущенное в сыне. Пеппард чертыхнулся про себя: еще одна клякса, придется переписывать документ. Мать купила собрание потрепанных томов по прецедентному праву, переплетенных в красную кожу. Пеппард читал их с жадностью. К тому времени, когда он приехал в Кембридж изучать право, он мог сдавать выпускные экзамены. Его поступление под начало мистера Чедвика было простой формальностью.

По причинам, до сих пор не понятным ему самому, его особенно привлекало торговое право. Неспособность понимать цену деньгам, преследовавшая его всю жизнь, оказалась, как ни странно, истинным кладом для его профессии. Богатые купцы и финансисты чувствовали себя в безопасности с человеком, чьи глаза не загорались, когда речь шла о суммах в тысячи фунтов стерлингов, а менее удачливые клиенты ценили то, что те же самые глаза не сощуривались презрительно, когда дело заходило о шиллингах и пенсах. Клиенты толпами прибегали к услугам Джорджа Пеппарда, он был обласкан сразу в нескольких различных слоях общества, и про него уже пошли разговоры, что «право — слишком мелко для него». Впереди замаячила должность в казначействе. Он начал подумывать о женитьбе.

Но затем этому сладкому сну пришел конец. Воспоминания о последовавших за этим днях ранили его до сих пор, и он не любил задумываться о произошедших тогда событиях. Его перо быстро бежало по бумаге, выводя уверенные строки сложного документа. Он дописал последнее предложение, оставил большой пробел для подписей, затем вписал имена, промокнул весь документ и заботливо убрал его в ящик стола. Подняв голову, он увидел мистера Скьюера, который выглядывал из-за своей двери.

— Если хотите, можете идти, Пеппард.

— Хорошо, сэр. — Он был одновременно удивлен и обрадован. Такую щедрость Скьюер проявлял весьма редко. Он выглянул в окно и увидел, что уже начинает смеркаться.

На улице было прохладно. Покинув контору, Пеппард быстро зашагал через внутренний дворик к Ченсери-лейн. Там ему внезапно почудились чьи-то шаги за спиной. Он быстро обернулся, но никого не увидел. Он снова двинулся вперед, ускорив шаги. В обычных обстоятельствах он без колебаний выкинул бы этот случай из головы. Но события последних нескольких дней выходили за рамки того, что Пеппард называл обычными обстоятельствами.

Двадцать с лишним лет прошло с тех пор, когда разразился скандал, низведший Пеппарда до его нынешнего состояния. В ту пору ему часто казалось, что люди, которые так удачно смели его со своего пути, пристально за ним наблюдают. Тогда у него были веские причины так полагать. Лица в толпе непонятным образом становились все более и более знакомыми. Все более подозрительными казались ему люди, без всякой видимой цели околачивавшиеся на углу его улицы. Они занимали этот и другие пункты наблюдения на несколько дней, а затем исчезали, и больше он никогда их не видел. Трижды он обнаруживал в своей комнате следы тщательного обыска: книга, оставленная открытой, таз с водой, которую кто-то вылил, а затем налил снова, но не до прежнего уровня… Сколько таких мелочей он упустил? Поначалу эта слежка казалась бессистемной. Но позже Пеппард осознал, что все эти вторжения в его личную жизнь точно соответствовали того или иного рода переломам в положении дел его старого противника — Ост-Индской компании.

Повинуясь внезапному импульсу, он обернулся. Никого. Двор перед конторой был пуст. Хотя кто угодно мог скрываться в тени. Интересно, какое потрясение теперь угрожает мистеру Ост-Индской компании? Пеппард так и не избавился от врожденного любопытства. Что-то происходит, это точно. Три дня назад он столкнулся со своими противниками лицом к лицу, первый раз за все эти годы неясных подозрений. В сущности, случай был пустяковый. Он шел домой своей обычной дорогой, когда какой-то человек пристроился к нему сзади. У него было узкое лицо, одет он был в черное. Пеппард не показал виду, что заметил его. Возможно, это был какой-нибудь шутник или даже сумасшедший. Но спустя пару минут этот человек остановил его, положив ему руку на плечо, и заглянул ему в лицо. Пеппард ничего не сказал. Узколицый человек произнес всего одно слово: «Пеппард». Металлический голос. Всего одно слово, но смысл его был абсолютно ясен: мы знаем, кто ты такой, где тебя искать, ты наш в любой момент, как только мы захотим… Не сейчас, не в этот раз, хотел запротестовать Пеппард. Ему удалось смолчать. Человек смотрел ему прямо в глаза еще несколько долгих секунд, затем повернулся и пропал в толпе. Когда Пеппард добрался до дома, он был весь в поту, а руки дрожали еще целый час. Он получил предупреждение. Теперь, добравшись до Ченсери-лейн, он задумался, о чем его предупреждали: о визите Септимуса, или его спутника, или, может быть, вдовы Нигль? Он не знал. Чертово любопытство. Ему опять почудились шаги. Все это была чепуха, все-все, и вот перед ним улица. Тысячи тысяч шагов.

Ченсери-лейн в этот час была заполнена клерками и их хозяевами, которые, как и он, торопились по своим домам. Они толпились и сталкивались друг с другом, стараясь держаться подальше от вонючих сточных канав, и на Пеппарда немилосердно жали со всех сторон, пока он пробирался через толпу, не сбавляя шага. Притормозив, он оказался позади компании развязных молодых людей, которые прокладывали себе дорогу, не желая уступать ее никому и потешаясь над теми неудачниками, которые без долгих церемоний оказывались оттеснены в придорожную грязь или во что-нибудь похуже. Пеппард почувствовал себя в безопасности. Холборн был почти так же запружен людьми, но на Саффрон-хилл толпа стала редеть. Поворачивая на Вайн-стрит, Пеппард улучил момент и оглянулся, и тут же какая-то фигура ярдах в ста позади него застыла на месте. Секунду или две Пеппард смотрел на нее, а затем быстрым шагом прошел по Вайн-стрит и пересек Клеркенуэлл-Грин. С дальней стороны улицы он взволнованным взглядом поискал подозрительную фигуру, но на этот раз не заметил ее. Никто не следовал за ним. Да и зачем им это делать? Он пожалел, что не пошел домой своей обычной дорогой, через Чипсайд. В этой части города широкие мостовые пролегали с севера на юг, и безопасность, которую гарантировало их число, оказывалась недолговременной, так как, чтобы попасть с одной улицы на другую, все время приходилось углубляться в путаницу переулков, которыми пестрила северо-восточная часть города. Пеппард ругал себя за свою робость, но узкие проходы Клеркенуэлла были по большей части плохо освещены и так петляли, что он мог видеть едва на двадцать ярдов вперед или назад. Гордость не позволяла ему пуститься бегом, но каждый раз, как он замедлял шаг, ему начинали чудиться шаги неведомого преследователя, и тогда он снова, задыхаясь от напряжения, устремлялся на восток.

Выбравшись на Голден-лейн, он успокоился и даже почувствовал себя глупо. Теперь он был всего в нескольких сотнях ярдов от дома. Он отступил назад, когда мимо с громким шумом прогрохотала подвода, груженная досками. Он проследил за ней взглядом и тут увидел не далее чем в пятидесяти ярдах от себя, отчетливо и без всякого сомнения, ту же самую фигуру.

Пеппард запаниковал. Он сломя голову бросился через улицу; не упустив из виду его внезапный рывок, преследователь также перешел на бег. Пеппард нырнул в первый попавшийся переулок, а затем у следующего угла повернул направо. Теперь шаги за спиной звучали гораздо громче, чем раньше, и были быстрее его собственных. Лишь добежав до тупиковой стены в конце переулка, Пеппард вспомнил, что на Джерми-роу только один выход.

На мгновение наступила тишина, и он оглянулся в поисках спасения. Но в глухой стене тупика не было не только дверей, но даже окон. Лишь одинокий контрфорс мог послужить укрытием. Пеппард затаился в его тени, распластавшись по стене. Затем он снова услышал шаги. В спешке его преследователь пробежал мимо этого переулка, но теперь, возвращаясь обратно, нашел его. Громко скрипел гравий. Шаги замедлили темп. Пеппард пытался убедить себя, что вот сейчас он прыгнет на своего неизвестного противника, каким-то образом одолеет его и убежит. Шаги делались все медленнее и медленнее. Пеппард закрыл глаза. Шаги были слышны почти рядом. Затем преследователь остановился. Пеппард съежился в предчувствии удара. Затем до него донесся глубокий вздох. Его преследователь заглянул за контрфорс.

— Пеппард, — просто сказал он. Пеппард открыл глаза, и челюсть его отвисла.

— Мистер Ламприер! — воскликнул он.* * *Пять тысяч четыреста пятьдесят два судна, выстроившись в линию, бушприт к корме, проплыли перед мысленным взором капитана Гардиана и скрылись из виду за горизонтом. Триремы, барки, бригантины и буксиры; каравеллы, каракки и кечи. Капитан Гардиан строил все виды судов, известных человечеству, это было его хобби. С той поры, как пятнадцать лет назад он распрощался с морем и обнаружил, что в голове его пусто, как на покинутой им палубе, каждый вечер он садился перед весело трещавшим в камине огнем, закрывал глаза и принимался за строительство очередного корабля. Он прочел Бугера, Дюхамеля Дюмонкё и Леонарда Эйлера (хотя сам не стал бы доверять ни одному судну, рассчитанному каким-то там швейцарским математиком). Он посещал шлюпочные мастерские и беседовал там с корабельными плотниками. Он даже съездил во Францию.

В вопросе о корабельных червях он осторожно поддерживал тех, кто ратовал за медную обшивку днища, но никогда бы не отозвался пренебрежительно о достоинствах еловой доски, волоса и дегтя, смеси, которая, что бы там ни было, верой и правдой прослужила ему почти тридцать лет, и шесть из них — на западно-индийских трассах. Моделям он предпочитал планы (хотя репутация корабельного плотника перевешивала в его глазах и то и другое), а чертежам — вычисления. Небольшая гравюра Энтони Дина, висевшая над его каминной полкой, подтверждала его убеждения, и когда высокий весенний прилив разбивал ожидания кораблестроителей, капитан Гардиан позволял себе довольную усмешку.

Даже по прошествии этих долгих лет движение судов вверх и вниз по Темзе не утратило для него своего интереса. Море так и не отпустило его по-настоящему. Вот и вчера под вечер он следил за тем, как входит в док последний из прибывших в эти дни кораблей. Напрягая свои старые глаза, Эбен глядел в окно Вороньего Гнезда (так он именовал комнату в мансарде своего дома) и пытался рассмотреть в сгущавшихся сумерках сутолоку лодочников, разбредавшихся по своим делам. Огонь в камине, куда он подбросил угля, грел ему спину из угла крохотной комнатки. Вдоль стен стояли книжные шкафы, набитые уже порядочно замусоленными томами. Непропорциональных размеров стол, гораздо больший, чем дверь, через которую его некогда каким-то чудом внесли в комнату, был завален бумагами, картами и планами. Наконец-то капитан сумел различить очертания потрепанного корабля, пришвартованного у причала всего в сотне ярдов от его дома.

Что-то в нем было знакомое… Где-то он уже видел этот корабль… Он вытянул шею и наклонил голову, чтобы лучше видеть. Сегодня попозже или, возможно, завтра утром он спустится в док. В комнате стало тепло, и окно запотело. Эбен сел в свое кресло у стола, размышляя, как всегда в такие минуты, о том, как хорошо находиться в тепле, в сухом месте и на берегу.

Корабль прибыл еще вчера, а он до сих пор не собрался осмотреть его вблизи. Может быть, завтра утром. Сегодняшний вечер он посвятит своему любимому занятию — воображаемому строительству кораблей. В этот вечер ему предстояло построить шхуну-бриг.

Он уже установил киль на блоки, форштевень и корма подняты и сращены с килем, кильсон прикреплен болтами к флор-тимберсам. Концы последних он оставил пока свободными, готовясь обвести их кругом. Когда ему довелось увидеть подобное судно в первый раз, он рассмеялся. Чуть-чуть воображения, и кажется, что оно плывет задом наперед. Где-то раньше он уже… Усилием воли Эбен вернулся к своей задаче. Он прикрепил шпангоуты к флор-тимберсам, обвел их и удвоил в средней части судна. Внимание и осторожность — вот что главное. Скелет корабля начинал вырисовываться. Далее он вставил распорки и пяртнерсы, удерживавшие мачтовые основания, которые он поместил следом. Самым нудным делом было устанавливать кницы — стоячие, навесные и подвесные, все с правосторонней структурой волокна. Эбен задумался: быть может, его нелюбовь к многопалубным судам как раз и объясняется нежеланием возиться с кницами? Он забил их на место дубовыми гвоздями, а затем сосредоточился на корме, где сила нажимов и давлений якорных тросов и руля будет максимальной. Он всегда клал добавочный транец между половинным и основным и, чтобы предупредить возражения со стороны жадного до грузовой вместимости судовладельца, вызвал в памяти воспоминание о том, как ему пришлось лететь от подветренного берега на полных парусах с десятью матросами на руле и как стонали тогда, едва не лопаясь, брусья тимберсов. Это было во время охоты на китов. Тогда он подумал было, что пришел его черед… Так, теперь обшить досками и законопатить.

Сейчас-то он уже был далек от всего этого, чему и радовался, — от «ревущих сороковых», экваториального штиля, от прочих атрибутов морских баек. Он сбежал, не дожидаясь конца, понадеявшись, что экипаж справится без него, черт подери, ему прекрасно был известен финал, он уже видел его сотни раз, вдовы, банкроты, а ему — никакой выгоды. Они могли бы еще прислать вызов, но у них не оставалось ни одного свободного корабля, да и он уж больше не откликнется. О, как понимал нужду, что таилась за всеми этими подталкиваниями и подмигиваниями, которыми старый моряк добивается еще порции и, получив свой стакан пунша, начинает все сызнова: вокруг мыса Доброй Надежды, привязавшись к штурвалу, десять часов по Атлантическому океану в марте, потом в порт, в сухой док, и, вы только подумайте, мы потеряли киль. Его сорвало начисто! Но теперь-то уже ни черта, никакой разницы, так-то, и штурвал долой, а было это в тот раз около Антильских островов… И они будут хлопать в ладоши и веселиться и не поверят ни единому слову, а неделю спустя будут говорить: «Встретил тут одного занятного малого, так он рассказывал историю…» А еще через месяц: «Послушайте-ка, что я вам расскажу, небывалое дело, вы о таком и не слыхивали…», — и закончат словами: «Ну, дело ясное, и все это сущая правда, провалиться мне…» И пусть их. Ничего нет правдивей моря. Пусть их, потому что, не глядя, но думая, размышляя о море, забрасывая лот и вынимая оборванный конец, он, как никто, понимал эту нужду. Нужно было выставить что-то против бортовой качки, против подводных течений и встречных течений, против изнуряющих тропических штилей. Против факта, что в море ничто не держится вечно, и возвращает оно не тела, а лишь выбеленные кости. Поэтому он с сочувствием относился к историям об океанах, даже если на самом деле речь в них шла о суше, о твердой почве под ногами, где нет места непредвиденным случайностям. И с тем же сочувствием он относился к незадачливым морякам, мысли которых бродили по морям, пока тела пребывали в безопасности на берегу. Но на судне, построенном каким-нибудь женевцем при помощи угломеров, он ни за что бы не отошел от берега дальше чем на пару сотен миль. Нет, и сочувствие имеет свои пределы.

Он снова вернулся к своей задаче. Он обшил досками борта до самых планширов и настлал палубы. Тук, тук, тук, грохот деревянных молотков по гвоздям, вельсы на пристани… Где-то он уже видел этот корабль. Он знал это наверняка. Эта мысль свербила его, не отпускала. Он поворошил угли в камине. Тук, тук, тук, что-то он упустил — словно какую-то мелочь в игре на запоминание. Она будет стучать в нем, пока память или ярость не заполнят этот пробел. Капитан Гардиан вытащил себя из кресла, подошел к окну и, посмотрев вниз на пристань, осознал, что преследовавшая его мысль не имеет никакого отношения к игре: там, внизу, стоял реальный корабль, а в памяти его зиял реальный пробел. Корабль, привязанный у причала в сотне ярдов от его окна, назывался «Вендрагон». Что-то в этом корабле или в его названии беспокоило капитана. Что-то во всем этом было не так.

Корабль медленно покачивался на воде, и людям, которые носили на борт какие-то ящики, приходилось ступать осторожно. Они потели и ругались, но деньги были хорошие, и расчет тут же, на месте. Какой-то старик мучительно медленно тащился домой вдоль причала, обрубки болят, спички сыплются из карманов. Эбен снова бросил взгляд на грузчиков. Коукер, их старший, считал шаги от повозки с ящиками до сходней, один, два, три…

— Поставим пока, — приказал Коукер своему товарищу, державшему ящик за другой конец. Он размял руки и вытер пот со лба, прежде чем продолжить отсчет. Это была не первая его работа такого рода: двойная оплата — и никаких вопросов. Ему вспомнился лихтер, приставший к берегу неподалеку от Ричмонда и выгрузивший прямо на траву двадцать ящиков французского бренди, и как они провели там ночь, потягивая спиртное и травя анекдоты с довольным хозяином. Он мог бы поклясться, что то был герцог Мальборо. Но на этот раз клиент ему не понравился; узколицый человек с металлическим голосом. Пятнадцать, шестнадцать, семнадцать… работу, за которую дают тройную плату, он оставляет Кливеру и его парням: обычно такое дело бывает грязным, для человека женатого слишком рискованным. Он покривился, шагая по палубе, двадцать восемь, двадцать девять, тридцать шагов, все. Грузчики поставили ящик на палубу и отправились за следующим.

Стоя у окна, Эбен следил за тем, как работает людская цепочка. С корабля — на корабль, погрузить — разгрузить… ему ли не знать эту схему? Этот корабль назывался «Вендрагон»… но это не то имя, которое он искал в своей памяти. Ключ был в чем-то ином, но он пока еще до него не добрался. Он просмотрит свои планы, но он уже знал — ответа в них не найти, тук, тук, тук, что-то упущено. Раздражение схлынуло, словно волна прибоя, и он снова вернулся к своей бригантине.

Она стояла перед его мысленным взором, как живая: просмоленный корпус покоился на опорах, а серо-зеленые волны воображаемого океана уже рвались в схватку с серо-коричневым деревом. Крещение, все та же старая ложь, нахмурился Эбен при этой мысли. Крещение? Тогда уж дать имя, да. И нарекли ей имя Тередо… Нет, он не имел никакого права обливать презрением старых морских волков с их прибаутками: возводя хрупкие корпуса своих творений, что еще он делал, как не усыпал необъятную монотонность океана тщедушными точками координат? «Необходимые ограничения морских пространств». Плод его собственного ума, матросская песня из бессчетного количества стихов. Смажьте жиром слип, навалитесь на лебедку, подтяните провисший трос, и теперь все вместе… раз, два, три. О да, что-то упущено. Ну-ка, все разом… тук, тук, тук. И вот уже корабль движется к мраморной глади моря, созданного воображением Эбена, а та, взволнованная вторжением, велит кораблю перевернуться килем вверх — указ, подобный не вовсе бессмысленному утверждению о том, что настоящий бизнес делается внизу. Это знает любой, кому приходилось играть в макао или баккара. Когда имеешь дело с морем, второй акт всегда разыгрывается одновременно с первым. Не мог же забыть Эбен что-то настолько простое, настолько элементарное? Но уже слишком поздно задавать вопросы, развязка надвигается одновременно с первой встречей «Тередо» с морем и всеми следующими за ней перипетиями. Его корабль — плавучая мелодрама; предвидение неудачи написано на его лице. «И больше ему не увидеть ее никогда», слезы, покорно подступившие к глазам, туманят его взгляд — но лишь на мгновение, ибо на смену им тотчас накатывает приступ смеха. Как же я мог забыть? Корабль входит в воду, а Эбен думает о том, о чем ему следовало вспомнить гораздо раньше. Корпус бригантины крошит морскую поверхность, дрожит, шатается и валится, вода заботливо наблюдает за этим обреченным виртуозным представлением с невероятно кратким запасом плавучести — наблюдает в абсолютной уверенности, что конец его будет печальным. Капитан Гардиан думает о камнях, гравии, песке… о центре равновесия. И в тот момент, когда корабль опрокидывается, переворачивается кверху брюхом и уходит на дно, к той мозговой извилине, где скрываются все перевернувшиеся корабли и забытые воспоминания, он вспоминает, что же он упустил и о чем следовало бы помнить с самого начала. Проклятие! Он забыл о балласте.* * *— Вот, вот, вот и вот. И еще вот, и вот, и вот! — Судейский палец Пеппарда аккуратно стучит по разложенному на столе документу.

— А также вот, — добавляет он, передвигая палец несколькими строками выше.

Белый эмалированный таз, наполовину наполненный водой, грязноватой с виду, возможно из-за скудного освещения; потертые, припорошенные пылью переплеты из красной кожи; кровать, письменный стол, два стула. Камин не горит, и в комнате холодно.

— Но что же это? — спрашивает Ламприер, глядя на маленького человека напротив.

… Он не провел в ожидании у выхода со двора конторы и нескольких минут, как увидел в проходе невысокую фигуру Пеппарда. Но всего на секунду. Затем поток прохожих немедленно поглотил маленького человека, и Ламприер несколько раз пересек улицу в поисках его. Наконец он заметил его ярдах в пятидесяти впереди, а может, ему показалось. Он бегом пустился по улице, нацелившись на то место, где он был, быстро кидая взгляды по сторонам. Никого…

— Странно, очень странно. Составлено как будто не профессионалом… хотя и не факт, — Пеппард делает паузу. — Очень странно. — Пеппард ниже склоняется над документом, ладонями разделяя текст на абзацы и изучая слово за словом.

… Затем Ламприер увидел его снова, когда тот замер на секунду из-за людского столпотворения впереди, и сорвался с места. Тот, за кем он охотился, исчез за углом. Ламприер опять заметил место и устремился туда. Пеппард мог свернуть в любой из прилегавших к Ченсери-лейн переулков. Выбирать не было смысла — и он нырнул в первую попавшуюся улочку…

— Пеппард? — окликает он.

— Джордж, если вам угодно, одну минуту… — Он все еще читает.

… Жидкая грязь скользила под ногами, каменные плитки попадались лишь изредка, в виде исключения. Он поскользнулся, чуть не упал, но в последний момент успел сохранить равновесие. Выровняв дыхание, он понесся дальше легким галопом, стук его подошв по мостовой был едва ли громче, чем стук его сердца. Улочка, по которой он мчался, кружила и поворачивала, но возвращала его назад всякий раз, когда ему казалось, что он слишком далеко уклонился от курса. До его слуха доносился хриплый шум лежавшей впереди большой улицы…

— Скьюер полагал, что это просто диковинка, хотя и небезынтересная, — говорит он.

— Это уж точно, небезынтересная, — бормочет Пеппард, погруженный в изучение документа.

… Он знал, что следующей широкой улицы достигнет раньше того, кого преследовал. Он бросился вперед, огибая прохожих и высматривая Пеппарда.

Вот-вот он должен был появиться… Ага, вон он! Он позвал его, но Пеппард двигался слишком быстро. Испуская проклятия, Ламприер стал проталкиваться на другую сторону улицы и, очутившись там, кинулся вслед. Но тот, кого он преследовал, скрылся. Это было невозможно, Пеппард не мог ускользнуть так быстро. И тогда он заметил слева узкий переулок…

Пеппард откидывается назад, по-прежнему не спуская глаз с документа. Испуганное выражение, которое сохранялось на его лице, даже когда они вошли в эту комнату, теперь исчезло. Он снова находится в своем мире, и место за дирижерским пультом принадлежит ему, теперь у него вид человека, оценившего сложность предстоявшей ему задачи.

— Небезынтересная, хотя ценность ее еще предстоит установить, — изрекает он наконец.

Ламприер смотрит на него с недоумением.

— Простите, я неточно выразился. Может быть, вы скажете, что именно вы хотели бы узнать?

Что он хочет узнать? Мысли Ламприера слишком долго кружились за пределами этой комнаты, и теперь, когда вопрос Пеппарда возвратил их обратно, с языка у него чуть не рвутся не идущие к случаю вопросы. Он хотел бы узнать, почему человек с такими способностями, как Пеппард, находится на службе у такого человека, как Скьюер. Он хотел бы узнать все о том скандале, который, очевидно, был причиной этого факта. Он хотел бы узнать как можно больше о Септимусе. Вопрос Пеппарда воодушевляет его. Вещей, о которых он хотел бы узнать, — великое множество. Смысл, заключенный в сивиллиных книгах; местонахождение омфала. Почему Александр убил Гермолая? В чем природа связи между мертвыми и живыми, буде таковая существует. Которая из них самая прекрасная, любит ли она его, ее длинные, черные волосы, вода… И это еще не все.

— Что это? — спрашивает он. — Что это за соглашение?

… Ламприер заглянул в узкий переулок. Он был всего несколько футов в ширину, и стены домов, вздымавшиеся вверх с обеих сторон, словно стремились сомкнуться наверху, а лежавший между ними проход, казалось, затесался сюда по ошибке. Но переулок был совершенно пуст, и, озадаченный быстротой, с которой Пеппард исчез, он повернул обратно…

— Это зависит от того, с какой стороны на него смотреть, понимаете? — говорит ему Пеппард.

Он не понимает.

— Грубо говоря, это договор, контракт в двух экземплярах, даже, пожалуй, чартер-партия, которую можно использовать как средство шантажа, запугивания и угрозы с какой-то целью. — Он улыбается. — В различной степени и в различных пропорциях, конечно. Все это сразу. Или — ни то, ни другое, ни третье.

— Но по сути своей это соглашение, не так ли? — с надеждой отваживается сказать Ламприер.

— Абсолютно верно, — подтверждает Пеппард, — но только потому, что соглашением можно назвать почти любой юридический документ. Распоряжение о смертной казни — тоже соглашение, хотя одна его сторона находится в гораздо менее выгодных условиях, чем другая. Не думаю, что мы можем остановиться на таком определении. Закон, запомните, — это неточный инструмент, почему и существуют законники. Он действует в чью-либо пользу — или, конечно, наоборот, — избегая близости к реальным фактам жизни, насколько это возможно. Он стремится усложнять положение дел. Не желаете ли чаю?

… Пеппард Быстроногий, подумал он тогда про себя. На одной из стен было нацарапано название этого незаметного переулка, но большую часть букв смыло дождем, или что еще там лилось с небес в этой части города… «… эр… оу» — гласила теперь надпись…

Они сидят с горячими чашками в руках, согревая о них ладони. Пеппард предварительно смотрит, чтобы ему досталась чашка с выщербленным краем. Оба склоняются над столом, на котором разложен документ.

— Контракт в двух экземплярах — самое простое объяснение, — начинает Пеппард.

— Контракт в двух экземплярах?

— Вот. — Он проводит пальцем вдоль линии зубцов, вырезанных на одной из сторон документа. — Это означает, что существует еще копия, или несколько копий, хотя, скорее всего, одна.

— Та, что хранится у графа Брейта?

— Да, если она все еще находится в семье. — Он отхлебнул из своей чашки. — Это своего рода гарантия, понимаете? Если такие зубцы на двух документах не совпадают, то один из них — подделка. — Он принялся изучать линию зубцов более внимательно. — Определенно, отрезано четко, это, должно быть, верхняя копия, хотя это ничего и не значит. Разумеется… — Пеппард переворачивает документ. — … вырезы на бумаге юридической силы не имеют, это делается только для удобства обеих сторон. — Он делает паузу. — Довольно любопытно… Отрезали, видимо, в спешке, первым, что попалось под руку… — И он погружается в молчаливое раздумье, о содержании которого Ламприер пока может только догадываться.

… Ему пришлось прибегнуть к отчаянным мерам — вспомнить геометрию. Судя по длине переулка, Пеппард не мог скрыться с другой его стороны до того, как Ламприер заглянул в него; да и куда бы он мог скрыться? Линия, которую он мысленно провел через «ЭР» и «ОУ», имела конечную длину (последние остатки дневного света позволяли разглядеть стену, в которую упирался проход), значит, значит… Одна из начальных предпосылок была ложной. Иначе ситуация оказывалась необъяснимой. Он прошел несколько ярдов в глубь переулка, затем вернулся назад. И лишь тогда он заметил контрфорс…

— Видите ли, соглашение было заключено между двумя людьми, — объясняет Пеппард. — Необходимость подтверждать подлинность одной копии с помощью другой указывает на то, что в дальнейшем у этих людей должна была возникнуть необходимость узнать друг друга — если только они не действовали через посредников. Впрочем, последнее кажется мне маловероятным.

— Почему? — прерывает его собеседник.

— До этого мы еще дойдем. Если они были знакомы лично, то зачем документы должны были подтверждать это? Разве только один или оба сразу собирались изменить наружность… Возможно, они встречались очень редко. — Пальцы Пеппарда барабанят по столу. — В таком случае это имело бы смысл.

Ламприер чувствует, что какая-то часть загадки получила объяснение, однако вопрос его пока остается без ответа.

— Я знаю, — говорит Пеппард, читая его мысли. — Я как раз к этому и веду.

Оба отхлебывают из своих чашек.

— Как вы сказали, этот документ — соглашение.

— А как вы сказали, он означает сразу все на свете и ничего.

— Да, пожалуй. По сути своей он именно таков. Томас де Вир соглашается действовать в качестве представителя вашего предка в делах, которые точно не определены, но имеют какое-то касательство к торговле за рубежом, к торговле в Восточной Индии. — Пеппард опять углубляется в чтение документа. — Ваш предок станет получателем всего… ага, да, всего пая графа и заплатит ему десятую часть за его услуги. Но это только половина истории, если граф, конечно, не был идиотом. Судя по этому документу, бедняга граф просто отдал девять десятых своей доли…

— Доли чего? — настаивает Ламприер.

— Да что ж тут, акционерной компании, конечно! Старой доброй акционерной компании, которая была предшественницей этой достославной и великой организации, что блюдет наши интересы за границей. — В голосе Пеппарда слышится горечь. — Этого великодушного фонда вспомоществования для всех покинутых и обездоленных, этого, этого… — Он отхлебывает из чашки, губы его дрожат. — Будь она проклята.

— Кто она? — осторожно спрашивает Ламприер, недоумевая, какой обнаженный нерв здесь затронут.

— Компания, — наконец роняет в тишине его собеседник глухим голосом.

— Ост-Индская компания?

— Именно так. — Пеппард, казалось, с трудом сдерживает себя. Его лицо пылает. Сглотнув, он продолжает говорить, безуспешно делая вид, будто ничего не случилось. — В любом случае, ваш предок должен был нечто предложить графу, но что именно это было — нам остается только гадать.

Ламприер охотно выслушал бы эти предположения, но вовремя сдерживается. Голос маленького человека снова звучит ровно. Лишь легкая скованность в движениях напоминает о недавней вспышке.

— Вот этот параграф: «Исходя из того, что первая из вышеназванных персон…» — и так далее. В общем, не важно. Как была образована акционерная компания — совершенно безразлично. Ее грамота не имеет к этому документу никакого отношения. Я рискнул бы предположить, что у истоков ее лежал какой-нибудь предшествовавший документ; какой-нибудь словесный мусор, не более того. Что же касается остального, то здесь имеются четыре пункта, которые могут навести нас на след. — Пеппард забывает обо всем, кроме своей профессии. Его гость разрешает себе расслабиться.

… Он медленно шел вдоль домов, сердце его громко стучало, отчасти от волнения, отчасти от недавнего бега. Гравий скрипел под ногами. Он приблизился к единственному месту в переулке, представлявшему собой укрытие. Так и есть. Пеппард оказался там.

— Пеппард, — сказал он…

— Мистер Ламприер! — в удивлении воскликнул Пеппард.

— Что? — Ламприер поднимает отсутствующий взгляд. — Простите меня, Джордж, мои мысли были далеко, я… — но он не хотел смущать Пеппарда во второй раз и не стал объяснять, где именно были его мысли.

— Я говорю, что прежде всего здесь есть слова «плавания морем», «плавания морем к самым берегам Восточной Индии» и так далее; возникает вопрос, сколько было таких плаваний, и ответа на него здесь нет. В этом документе, во всяком случае. Во-вторых, речь идет здесь об «усилиях», которые прилагает в пользу вашего предка Томас де Вир, — продолжает Пеппард. — О том, какого рода эти усилия, здесь не упоминается, хотя я могу сделать некоторые предположения, исходя из пункта третьего, вот: «как своего промежуточного агента и представителя». Почему «промежуточного»? Точнее, почему возникла необходимость в слове «промежуточный»? — Ламприер не имеет ни малейшего понятия. Мысли Пеппарда уже складываются в какую-то картину, они ведут к определенной цели, это ему было ясно, но сам он чувствует, что заблудился.

— Пункт четвертый затрагивает все эти вопросы. Вот, смотрите: «невзирая на срок давности или смерть» — смерть, заметьте! — «одной или обеих», и так далее. — Пеппард останавливается и тут же продолжает: — На вечные времена? Но если это соглашение между двумя людьми, то почему же смерть не может прекратить его? Неопределенность присутствует здесь не в языке, а в самой сути того, о чем идет речь. — Пеппард раздраженно барабанит пальцами по столу.

… Он поддержал Пеппарда, который с трудом стоял на ногах, последовали взаимные объяснения, Пеппард был в полнейшем замешательстве. Потом они вместе шли обратно, Пеппард чуть слышно указывал дорогу, Ламприер вес время извинялся: он должен был махать ему энергичнее, громче звать. Он все время виновато прятал распиравшее его чувство торжества, удовлетворение от охотничьего азарта. Они были недалеко от переулка Синего якоря, где располагались меблированные комнаты, которые Пеппард называл своим домом…

— Продление, — говорит Пеппард решительно.

— Продление, — эхом откликается Ламприер.

— Сколько было плаваний? До какой степени представитель? Насколько «промежуточный»? Сроком какой длительности? Вот в чем заключаются вопросы, — энергично утверждает Пеппард.

— Вот так вопросы, уж…

— Видите ли, тут возникают два возможных предположения. Первое — будущее понимается как нечто само собой разумеющееся, и договор заключается навечно, «невзирая» и все такое, вот. — Он указывает строки в тексте, чтобы Ламприер мог убедиться. — Второе — все это потому, что дело, о котором идет речь, настолько неопределенное, что договор ничем не связывает участвующие в нем стороны. Ключевые места в нем остались неоговоренными. И стиль странный. Я повидал много юридических документов — главным образом, деловых соглашений и завещаний наподобие этого, — начерно составленных участвующими сторонами при помощи юридических руководств и обнаруживающих мало здравого смысла. Этим бедолагам приходилось нелегко. Все фразы на месте, но что-то главное оказывается упущено. Если говорить без обиняков, такие документы едва ли можно считать юридически законными. Вот в чем дело.

— И этот документ такой же; значит, это ошибка? — спрашивает Ламприер.

— Как раз наоборот. Этот документ — само совершенство. То, о чем они пытаются заключить соглашение, по моему мнению, невозможно, разве только они бессмертны, но форма ему придана совершенно законная. У меня складывается впечатление… — Он остановился и потер переносицу. — У меня складывается впечатление, что они прибегли к помощи какого-то законника, который получил от них указание скрыть следы своего участия, так чтобы документ казался плодом рук непрофессионалов.

— Но чего ради…

— Это связано со вторым моим предположением, с неопределенностью того, о чем идет речь в этом соглашении. Некий план на случай неких непредвиденных обстоятельств… Как бы это сказать…

— Непредвиденных? Что вы имеете в виду? — снова перебивает его Ламприер. Пеппард смотрит на него через стол.

— Да что ж еще, как не обвинение в государственной измене.

… Они шагали от Голден-лейн до Уайт-Кросс-стрит, Ламприер пересказывал Пеппарду замечания Скьюера, Пеппард никак не мог ухватить сути. Ламприер ввернул несколько юридических терминов. Пеппард механически стал поправлять его. Когда они миновали ряд домов, которые стояли неровно, словно валились друг на друга, наступила очередь Пеппарда задавать вопросы…

— Чему вы удивляетесь? — спрашивает Пеппард.

— Какая измена? Как это понимать?

— Вы из Франции, так?

— Нет, мы с Джерси.

Ламприер все еще ничего не понимает. К чему он клонит?

— Но до того, раньше, много лет назад, когда подписывался этот документ, ваши предки жили во Франции, насколько я понимаю?

— Возможно… я толком не знаю… и я все равно не…

— В то время, да, впрочем, как и сейчас, наше правительство вполне могло и может придерживаться точки зрения, что действия в качестве французского представителя несовместимы с долгом лояльного подданного, выполнения какового долга… — Он сверяется с датой. — … королева и страна ожидают от каждого англичанина. Разумеется, это измена. В этом и заключается обязующая сила документа. Достаточно очевидно.

— Джордж, это не очевидно. Это совсем не очевидно.

— Ну, смотрите сами. Условия этого договора так плохо определены, что они поддаются любому истолкованию, правильно?

Ламприер кивает.

— Следовательно, должен быть какой-то крючок, помимо юридического, который связывал бы участвующие стороны. Вы следите за моей мыслью?

Ламприер снова кивает.

— На тот случай, если бы де Вир вздумал отступиться, этот документ мог бы стать его смертным приговором, следовательно, он связывал его достаточно крепко. Я бы предположил, что неопределенность условий возникла из попытки графа, бесполезной, хочу отметить, застраховаться от возможных обвинений. — Он останавливается и внимательнее вглядывается в документ. Затем он усмехается. — Знаете, что является самой надежной связующей частью этого договора? — Не дожидаясь ответа, он тыкает пальцем в середину подписи предка Ламприера. — Вот, — говорит он, — чего было бы достаточно, чтобы повесить Томаса де Вира.

Ламприер рассматривает полустертую подпись «FrancoisCharlesLempriere », в первый раз обратив внимание, что почерк его предка сверхъестественным образом похож на его собственный.

— Вот это «с»?

— Даже не «?», а его хвостик: седиль. Неопровержимое доказательство, что этот человек был французом. Англичанин не написал бы с седилью. Это особенность французского языка. Бедняга Томас де Вир, этот крючок был крюком, на котором его могли повесить. — Пеппард перестал улыбаться. — Конечно, это все нам не объясняет, почему граф подписал соглашение. Мы не знаем, что было предложено ему взамен, но, видимо, что-то очень весомое. Он невероятно рисковал.

Собеседник Пеппарда размышляет не над столь отдаленным вопросом.

— Так вот почему Септимус хотел купить его: предательство… — говорит он. — Достаточно веский повод.

— Не совсем. Соглашение связывает только четвертого графа. Сегодня в худшем случае он может доставить лишь легкое неудобство.

— А «невзирая на смерть одной из сторон» и все такое прочее?

— Верно, но возбуждать иск по такому делу не возьмется никто. Если только соглашение каким-то образом не возобновлялось. — Пеппард чувствует искушение развить эту мысль дальше… но нет, Скьюер, возможно, прав относительно мотивов графа. К тому же стоит ли вселять надежду в этого юношу? Если бы документ по-прежнему имел юридическую силу и указанная в нем доля, или пай, реинвестировался бы каждый раз, когда Компания расширялась, тогда мистер Ламприер мог оказаться действительно очень богатым человеком… А Компания — на ту же сумму беднее, эта мысль доставила ему удовольствие. Они вновь задумчиво склоняются над старым пергаментом.

— Суть сводится к следующему, — говорит Пеппард. — Франсуа Ламприер получил девять десятых пая Компании и выплатил Томасу де Виру десятую часть его стоимости. За это Томас де Вир действует как его представитель, как ширма, скрывающая истинного владельца. Что выиграл от этого Томас? Я не знаю.

Ламприер мрачно рассматривает лежащий перед ним документ.

— За всем этим стоит что-то еще, — произносит он. Пеппард кивает.

Понемногу наступает ночь. Они продолжают беседовать, но Пеппард мало что может добавить к своим объяснениям. Наконец их разговор подходит к концу. Ламприер осторожно складывает пергамент и застегивает свой плащ. Пеппард открывает дверь. Ламприер благодарит его.

— До свидания! — кричит Пеппард вслед своему гостю. Ламприер машет рукой на прощание и пускается в путь по направлению к дому.

Спрятанный под рубашку пергамент хрустнул, когда он плотнее завернулся в плащ и зашагал по улице. Он задумчиво шел вперед, лелея ощущение, что силы его подвергаются испытанию неким бременем, которое приятной тяжестью давило ему на плечи. Людской поток на Голден-лейн не уменьшался, огромная масса, двигавшаяся с энергичной целеустремленностью, подхватила его, погруженного в раздумья, и понесла за собой. Перед Ламприером топал носильщик, по бокам его висели корзины, а спереди он держал в руках сундук.

Документ, лежавший на груди, представлялся Ламприеру маленьким осколком чего-то большего, что маняще сверкнуло на одну секунду и погасло. Подозрения его медленно кружили вдалеке от всех тех мест, по которым привыкло блуждать его воображение. Кто бы ни задумал весь этот хитроумный план, служивший неизвестно какой забытой цели, он ушел, оставив после себя лишь эти свидетельства, позволяющие понять только то, что за ними стояли другие, нераскрытые причины и мотивы, о которых можно было разве что гадать. Он шел следом за носильщиком, который, шаркая ногами, прокладывал дорогу. Слишком много ответов. Он представил себе, как они капают на мостовую, подобно бусинам крови Медузы Горгоны, и, обернувшись змеями, уползают в ливийские пески. Слишком много начал.

Но покамест на руках у него были только хрупкий осколок прошлого да проблема, как добраться домой. Он сжал в ладони миниатюрный портрет матери, лежавший в целом кармане его камзола, и попытался определить нужное направление. Было уже довольно темно, а фонари своим светом отмечали лишь собственное местонахождение, скрываясь из виду за очередным поворотом. Если Ламприер двигался не в полном мраке, то лишь благодаря свету, который лился из открытых дверей кабачков и трактиров, незамеченных раньше в пылу охотничьего азарта.

Дела там явно шли хорошо. Мужчины и женщины то и дело заходили внутрь, из-за дверей слышались громкий неразборчивый гул голосов и взрывы хохота, достигавшие ушей тех немногих прохожих, которые предпочли оставаться на улице, впрочем, казалось, лишь для того, чтобы все равно исчезнуть за дверями следующего шумного заведения. По всей улице отдавалось эхо от этих всплесков шума, и Ламприер с любопытством замечал на ходу, как внутри поднимают кружки, зажигают трубки и отсчитывают монеты, после чего у следующих дверей ему открывалась та же картина.

Да и сама улица была полна народа, причем, он не мог не отметить про себя, женщин было гораздо больше, чем мужчин. Они кружили по мостовой в пышных нарядах, иногда останавливались группами по две или по три, чтобы перекинуться парой слов, или задерживались на несколько секунд перед джентльменами, которые без всякой видимой цели расхаживали взад-вперед по тротуару. Вот еще одна тайна, которую надо разрешить; еще один зверь в лабиринте, который он изучал.

Некоторые женщины, казалось, просто ожидали свои экипажи: то и дело подъезжали кареты и увозили их. Возможно, к какой-то общей цели, рассудил он. Но своим поведением они повергали его в недоумение. Неожиданно они разражались приступами смеха, а через минуту могли прохаживаться с поникшим видом, словно на их плечи легла вся тяжесть земных забот. Туалеты их, в общем, были ярче, чем у тех женщин, которых он видел утром, и все же они, казалось, предпочитали прятаться в тени. Некоторые мужчины подходили прямо к ним и о чем-то заговаривали. Ведь не могли же они все быть знакомы друг с другом?

Он понимал, что именно разговор мог бы открыть ему смысл этого ритуала, но не решался последовать примеру других мужчин. Пока он смотрел и колебался, недалеко от него показался чернобородый мужчина довольно привлекательной внешности, если бы его не портил выпиравший живот, выдавая в нем любителя спиртного. Вокруг него порхало юное создание в темно-розовой, в английском стиле, шляпке, украшенной лентами, которые летали вокруг лица, стремительно возникая то слева, то справа от мужчины. Пальцы красотки то и дело задевали его рукава, однако он, казалось, не желал обратить на нее внимания. Наконец она, приподнявшись на цыпочки и приставив ладони ко рту, стала шептать ему что-то на ухо. Мужчина остановился, снисходительно наклонил голову и, когда она закончила шептать, взглянул туда, где на другой стороне улице две леди в голубом скромно прятали лица в больших букетах цветов. Видимо, что-то ему не понравилось, и, когда красотка повторила свою попытку направить его к двум одиноким леди, он внезапно обернулся, схватил ее и, не дав ей опомниться, швырнул на тротуар, так что она шлепнулась на мостовую. Это очень его позабавило. Удаляясь, он хохотал над своей шуткой.

Ламприер, подбодрив себя воспоминанием об успехах своей сегодняшней охоты, направился к прелестной незнакомке, которая барахталась в пышной пене лиловатого ситца, борясь с многочисленными складками и оборками, отороченными каким-то мехом; ее белые лодыжки нескромно мелькали в волнах колышущихся юбок. Кажется, ее башмаки были украшены серебряными пряжками…

Обтянутые перчатками руки призывно замахали: она наконец пришла в себя после неожиданного падения, глаза встретились с взглядом охотника. Должно быть, ей не больше семнадцати. Высокий, угловатый, в очках, довольно неловкий; добыча оценивала охотника, который приближался, полный решимости. Оба, каждый на свой манер, стремились навстречу друг другу. Он нагнулся, чтобы помочь ей подняться.

— Разрешите?

Р-раз… Она, кажется, совсем оправилась, вот только никак не может отряхнуть с платья кусок засохшей грязи, приставший сзади; но может быть, у него получится? У него получается, ну вот, конечно, все происходит так естественно, что со стороны кажется, что ни для кого из них тут нет ничего страшного. Охотник увлекает свою добычу в небольшой променад, но, по-видимому, одна из этих прелестных лодыжек вывихнута, и она хромает, оступается, болезненные гримаски сопровождают первые шаги, и наконец: «Вы позволите?» — и ее рука обвивается вокруг его талии, все виды эмоций от «помогите мне» до «благодарю вас» передаются при помощи разнообразных способов пожатий ее руки, кончики ее пальцев касаются клапанов его карманов, петель и шнурков его плаща. Может быть, сейчас уже можно спросить у нее, что здесь происходит? Они продолжали прогулку, Розали (так звучит ее имя) болтает об укусах морозного воздуха, о женщинах, мимо которых они проходят, — об этих нелепых кораблях, плывущих мимо в обрамлении атласных и муслиновых парусов пурпурного, нежно-розового и голубого цветов. Ее хромота совсем исчезает, чтобы через два шага вернуться с удвоенной силой. Охотник превратился в покровителя, который делает вид, что не замечает этих маленьких уловок, может быть, теперь пора спросить, что здесь происходит? Но нет, не сейчас, ведь ее болтовня омывает его такой прелестной волной, то и дело смутно напоминая другой шепот у его уха; а воодушевленное личико, сияющее от удовольствия, таит в себе сходство с другим лицом.:.

— А что здесь, собственно, происходит? — внезапно прерывает он кокетливое лепетание и тут же ощущает страх при мысли, что он напрасно разрушил чары, что каким-то иносказательным образом она только что дала ему все объяснения и что если сейчас она расскажет то же самое прозаичным, будничным голосом, то он сам поймет, что совсем не надо было спрашивать. Лучше было бы подождать, пока все не будет рассказано этим чарующим голосом в надлежащее время, и может быть, он вообще показался ей дураком? Ах нет, вовсе нет, ничего особенного, просто джентльмены приходят сюда встречаться со своими спутницами на этот вечер, только и всего. На этот вечер… А-га. А две одинокие дамы вон там, ее сестры (но им же должно быть лет за сорок каждой), они ожидают своих кавалеров, а она сама просто… направляет к ним подходящих джентльменов, понимаете?

Он понимает. Он ждет пугающего предложения, но ничего не следует. Теперь ее хромота окончательно прошла, они как-то даже не заметили этого. Изящным движением она освобождается от поддерживающей ее руки, осведомляясь, откуда он родом и чем занимается. Она уже составила о нем свое мнение. Ее азартный завоеватель, смелый и ловкий охотник, все отрицает и внезапно, словно это в порядке вещей, становится мишенью лукавых подшучиваний, в которые вкраплены точно отмеренные издевки по поводу молокососов, маменькиных сынков, деревенских увальней и так далее.

— Держу пари на полгинеи, что вы носите с собой золотой медальон с портретом вашей матушки в напоминание о том, что вы не должны разговаривать с такими особами, как я, — бросает она ему, заливаясь веселым смехом. Он краснеет под этим прямым намеком, стараясь не думать о том, что на самом деле можно получить здесь за эти полгинеи.

— Но мой медальон всего лишь медный, — отшутился он с вымученной улыбкой. Розали, сияя улыбкой, продолжает лепетать про то, «как же можно стесняться собственной матери?», затем спрашивает: «Всего лишь медный?», и он подтверждает. Тогда она доверительно шепчет ему, что тоже носит с собой медальон и не хочет ли он на него взглянуть? Конечно, он хочет, и она выуживает его из своего кармана, прячет в ладонях, принимает застенчивый" вид и манит его наклониться поближе, ей не хочется, чтобы другие увидели, лукавое хихиканье, уголки ее рта, приподнятые смехом… она раскрывает ладони, и вот он, пожалуйста.

Вот он, и кровь застывает в жилах удачливого охотника, лицо его сереет. Плоть его обращается в камень. На миниатюре, которую она подносит к его глазам, изображена его собственная мать. Но хихиканье превращается в раскатистый смех, опытные ручки не могут больше сдерживать своего веселья, и она с силой вкладывает портрет в его ладонь и сжимает его пальцы поверх него, и только тут догадка начинает брезжить в его голове, эти деловитые маленькие ручки, снующие вокруг его карманов… Возмутительно! Как она могла, как она посмела! Затем он снова задумывается и видит, что она улыбается ему, наслаждаясь своей кисло-сладкой шуткой.

— Мне надо работать… — сказала она и, предоставив ему самому оправдывать ее, удалилась. Ламприер все еще был вне себя от ужаса при мысли о том, как ловко она обработала его. Лишь позже он подумает о том, с какими чувствами она наблюдала за его столь очевидным испугом. Она попрощалась с ним, она вернула ему нечто, чем он очень дорожил, рискуя вызвать его ярость…

— Розали! — Она повернулась, и теперь он сам не знал, что собирается сказать.

— Мое имя… — Это было нелепо, но она ждала, что он скажет. — Меня зовут Джон.

— Конечно же, — бросила она и подошла к двум женщинам в голубом, которые терпеливо ждали окончания их разговора.

— Ну как? Что-нибудь удалось, Роз? — нетерпеливо спрашивали они, когда та приблизилась.

— Ни гроша. — Розали грустно улыбнулась. — У него не было даже кошелька.

— Так не пойдет, Роз, — сказала одна из них. — И ты, и мы. Мы же умрем с голода, если ты не… — Ее голос бессильно замолк. Голос второй женщины звучал тверже:

— Надо поработать, Роз. Это же так просто.

— Просто? — Розали оглянулась. — Это непростая работа, — сказала она.

Ламприер поцеловал портрет, возблагодарив свою мать за то, что она не починила в свое время другой карман его плаща. Он тайком похлопал по краю полы, и раздавшийся звон подтвердил, что кошелек и провалившееся туда же кольцо в безопасности. Распутница, сердито подумал он про себя. Но чувствовал он другое. Он уже осознал, что именно случайное сходство привлекло его к ней и вызвало в нем такую легковерную беззаботность. Однако не только это занимало его мысли, когда он снова двинулся в сторону дома. Он вспомнил, как когда-то, очень давно, он испытывал ощущение, подобное тому, что томило его сейчас. Его отец и еще один человек, скорее всего это был Джейк, сидели друг против друга за столом в кухне дома в Розельской бухте. Но место и люди были не важны, они были словно подернуты туманом, появлялись в памяти и вновь исчезали из нее. Внимание же его было сосредоточено на фигурках, стоявших между ними, которые они по очереди поднимали и переставляли через регулярные промежутки времени, проделывая все это в обстановке крайней сосредоточенности, которая исходила не столько от двух мужчин, сколько от доски, расчерченные клетки которой удерживали все фигуры на месте. Это были шахматы, конечно, и он уже почти забыл, что было время, когда он не был знаком с этой игрой. Он следил за ними, как ему сейчас казалось, часами, стараясь проникнуть в эту тайну, но каждый раз, когда ему чудилось, что он понял ее смысл, какая-нибудь неожиданная вариация разрушала все его догадки и грубая ткань его рассуждений разваливалась на глазах. Самой большой загадкой была рокировка.

Позже он узнал все правила, и для него стало немыслимым, чтобы они были какими-нибудь иными. Он начал ценить жесткую красоту этих правил. И тогда он понял оброненное как-то его отцом замечание, что настоящим шахматистом может стать только человек, не обладающий собственной волей. Это высказывание раздражало его; он регулярно выигрывал у своего отца все партии в шахматы. Теперь он снова ощутил то первоначальное смутное беспокойство, неясное понимание того, что перед ним велась игра по абсолютно точно определенным правилам и что он не знает даже основного ее смысла. А вот Розали, если это, конечно, было ее настоящее имя, играла, одержала победу и возвратила свой выигрыш. Часть его существа восставала против такого унижения, но другая часть хотела, чтобы эта девушка или кто-нибудь похожий на нее обучили его другим играм подобного рода, другим ритуалам, помогли разрешить другие загадки.

Например, такие загадки, как Септимус. Скьюер был ему понятен — по крайней мере настолько, насколько ему этого хотелось. Пеппард был ему не только понятен, но и симпатичен. А вот Септимус… Не то чтобы у него был слишком скрытный вид. Наоборот, слишком многое было на виду. И зачем ему нужно было соглашение? Соглашение! Нет… она не сумела бы! Его рука полезла за пазуху, так и есть, она не сумела, вот он… Но все-таки дело тут было не в самом документе.

И, говоря по правде, о том, в чем же было дело, он не имел ни малейшего представления. Размышления о том, почему его так заинтересовал Септимус, никуда не приведут и не помогут ответить на вопросы, которые поставил Пеппард. (Почему его так волнуют намеки Септимуса на прошлое Пеппарда?) Придется ждать до субботы. По крайней мере до субботы.

Так он и шел, спешащая точка в суетящемся муравейнике, то и дело попадаясь на глаза другим людям и снова исчезая. И только от взгляда молчаливых, настороженных зданий он укрыться не мог. Они ожидали его появления на сцене, сомкнувши плечом к плечу балконы и громоздящиеся друг на друга этажи, каждый из которых был высокомернее предыдущего, а самые верхние лишь холодно взирали на мозаику толкущихся внизу голов, не давая себе труда различать их. У гудящей улицы свои заботы, у ее обитателей — свои желания, отсюда, с высоты, все кажется таким незначительным. Возможно, накал уличных страстей, поднимаясь наверх, застревает где-то между этажами. Но сверху видно, что все это роение внизу может однажды стать движением в одном направлении, а беспрерывно изменяющийся узор — преобразиться в монолитное тело толпы. Здания видят, как прохожие сбиваются с намеченных маршрутов и возвращаются на круги своя. Они чувствуют дрожь в позвоночнике от холодной воды, запах уксуса, тысячи прочих отклонений от прямого пути. От прямого пути на ту дорогу, в конце которой ждет урок их древнего родича, зиккурата: на восьмом, самом верхнем его ярусе нет никаких образов — никого и ничего, кроме тебя да собственных твоих сомнений, пляшущих под дудку твоей самоуверенности.

Сомнения Ламприера роились и кружились вокруг него, не отставая ни на шаг. Неудача (и смехотворность) его карикатурного исполнения роли Персея делалась для него все более очевидной и давно перевесила в его представлении ту награду, которую он, возможно, и сорвал бы в случае успеха. Какая разница, что Андромеда обвела его вокруг пальца, что с того, что крылатые сандалии и зеркальный щит тщательно упрятаны от посторонних глаз и рук? Все равно для него существовал единственный наклон головы, только одна улыбка и эта легкая запинка в голосе, о которых напомнила сегодняшняя случайная встреча. Шепот над ухом: Браво, мой воитель. И она поцеловала его. Высшая похвала.

Он шел, окруженный своими мыслями, по Флит-стрит, устало продвигаясь на запад, к началу Стренда и по Саутгемптон-стрит. За ним следили. Следили всю дорогу, пока он не вошел в дом.

* * *

Узколицый человек наблюдал с дальнего конца причала, да, теперь это несомненно. Цепочка грузчиков, тянувшаяся на борт с ящиками, нет, также без всяких сомнений. Тот калека был слишком заметен, его можно не считать, а вот лицо, что уже дважды появлялось в окне мансарды дома в сотне ярдов вниз по пристани, следует взять на заметку. Нечто вроде плана обретало очертания в голове Назима. За «Вендрагоном» наблюдали, но корабль не охранялся — слабое место? Если первая часть его миссии потерпит крах, то во второй его ожидает триумф. Кто-нибудь на его месте мог бы возразить, что если уж необходимо остановить реку, то проще всего это сделать, поднявшись к ее истоку, что уловки, к которым прибегал Назим, могут лишь подорвать власть наваба. Но Назим знал, более того, сам наваб сказал ему об этом, что за внешней простотой его задачи стоит нечто большее. Секретность была превыше всего. За доверительным тоном наваба скрывался приказ — не высказанный вслух, но понятный обоим. Приказ, который следовало запомнить накрепко. Узколицый человек не смотрел в его сторону. Это была одна из условностей игры; Назим знал, что его уже заметили и запомнили. Но и тебя тоже, подумал он, мысленно обращаясь к узколицему. Он качнул своей широкополой шляпой в сторону узколицего, заметил, как блеснули его глаза. Тогда он, чувствуя на себе взгляд узколицего, повернулся и зашагал на восток вдоль пристани. Назим надеялся, что маневр его не слишком медлителен; если узколицый исчезнет раньше, чем Назим, заметя следы, вернется обратно, ему придется остаться ни с чем, если не считать того старика в окне, который вполне может и не иметь ко всему этому никакого отношения…

* * *

Несвоевременные анфестерии, горький плод не по сезону. Его воодушевление быстро иссякло, когда он, усевшись на жестком полу, принялся разбирать бумаги отца. Еще одна, более внушительная пачка бумаг лежала в дорожном сундуке, ожидая своей очереди. Карта мира с вопросительными знаками, усеявшими район Средиземноморья, стопка ежемесячных расписок в получении «recu par Mme К, 43, V. Rouge, Rue Boucher des Deux Boules, Paris», старые письма от людей, прибавления к именам которых (в отставке, экс-капитан, мисс) рассказывали крохотные истории разочарований. Здесь были рисунки кораблей, колонки цифр, планы зданий и карта какого-то сооружения, опознать которое он не смог. А также: блокнот, из которого были вырваны все страницы, вторая половина какого-то сонета, перечень десяти самых распространенных на Джерси бабочек с краткими описаниями и рисунками, краткая биография его деда и несколько листков, испещренных каракулями, машинально выведенными чьей-то рукой. Он прочел большую часть всего этого, размышляя над содержанием прочитанного, пытаясь сравнивать почерки, цвет чернил, типы бумаги, и все это в ожидании обнаружить какую-то мелочь, одну деталь, фразу, запятую, которая, он был уверен в этом, могла бы открыть ему предмет поисков, занимавших его отца. Но пока что ему не удалось найти ничего.

За день до этого к нему заходил Септимус, объяснив свой визит необходимостью нарисовать план пути до таверны «Робкие ручонки».

— Я бы сам зашел за вами, но мне как церемониймейстеру надлежит явиться раньше.

Ламприер поинтересовался, в чем заключаются упомянутые церемонии, но Септимусом внезапно овладел дух разрушения, и он принялся мастерить стрелы из наиболее хрупких на вид документов, лежавших в комнате, а потом сказал Ламприеру: «Давайте я научу вас боксировать». Когда же он, высунувшись из окна, стал предлагать проходившим внизу женщинам «подниматься сюда», Ламприер попросил его уйти.

— Значит, до субботы! — крикнул он на прощание, и было слышно, как, спускаясь по лестнице, он одновременно практиковался в ударе слева.

И вот суббота пришла, а Ламприер не выяснил ни на йоту больше того, что знал раньше. Он бесцельно переворачивал страницы, едва взглянув на них. Остатки. Да имели ли они вообще какое-нибудь значение? Вот инвентарный список с какого-то судна, вот отпечатанный на большом листе бумаги текст какой-то баллады, вроде той, что однажды дал ему отец Кальвестон (по ошибке?), вот еще что-то, измятое Септимусом. Он с раздражением отбросил бумаги. Когда они, пролетев несколько футов, упали на пол, ему вдруг пришло в голову, что эти листы были единственным, что он читал за несколько последних недель. Странно. Почему он не подумал об этом раньше? Конечно, он не взял с собой книг (конечно?), но все же…

С этим направлением мыслей он уже был знаком и сейчас не хотел ему следовать. Это Пеппард читал текст договора; сам он лишь бросил на него несколько невнимательных взглядов. Он вполне мог бы прочитать его, если бы хотел. Но он не хотел. Книги довели его до всего этого; он и так уже зашел дальше, чем ему хотелось. Но любые ли книги? Нет. Только те, которые он любил больше всего, — книги с золочеными буквами на корешках, с листами из плотной бумаги, книги древних, истории, которые оставались жить в нем. Истории о тех временах, когда деяния не означали ничего, кроме того, чем они стремились казаться, когда замысел всего мира можно было объяснить, исходя из его центра. Он увидел окровавленное тело отца на мелководье. Он вспомнил историю Актеона, которую он лениво перечитывал накануне. Низко стелясь над землей, псы бежали по следу. Ему никогда не приходило в голову, что это может обернуться реальностью. Но все же он разыграл тогда в воображении сцену гибели Актеона. Грезы эти принадлежали ему, и никому больше. Туча в небе накрыла воду серой тенью, кровь отца окрасила ее в красное.

Теперь слишком поздно думать обо всем этом. Пора идти. Становилось темно, уже поздно. Ламприер поднялся, надел ботинки и плащ и поспешил вниз по скрипучей лестнице, на улицу. Холодно? А отец? Нет, не думать об этом. Его подошвы стучали по булыжникам, улица была необычно пуста и ничем не могла отвлечь его от мыслей. Он спешил вперед, потеснее запахнув камзол, чтобы укрыться от начинавшегося дождя. Надо быстрее, опаздывать не хочется. Почему стопы при ходьбе поворачиваются вовнутрь? Должно быть, поэтому внутренняя сторона подошв стирается быстрее, хороший анатом мог бы оставить без работы всех сапожников Англии, но в строении скелета он разбирался неважно… Налево, направо, налево до улицы Генриха VIII и Севен-Беллз, вперед и вверх, почему мы все протестанты, быть может, это зародыш крещения в новую веру…

Его лицо отражалось в лужах. Опустив голову, он старательно обходил пилястры с дорическими основаниями и аляповатыми коринфскими капителями, взгляды кариатид и другие останки и реликвии. Еще прибавив шагу, он свернул на Хогг-стрит. Каменная кладка, отягощенная барочными украшениями, в любой момент может обрушиться, и он будет погребен под нею, нельзя сказать, что по улицам ходить безопасно, топ, топ, топ по булыжной мостовой. А отец? Нет, пока еще нет, лучше подождать, не то пролетающий мимо орел сбросит ему на голову, как Эсхилу, черепаху, лучше уж кружным путем, насильная вербовка во флот поставляет самых плохих матросов, триремы укомплектовывались свободными, рабы-галерники — дело далекого будущего… Так-так, это уже ближе… Что это за церемонии, о которых упомянул Септимус? Ему сейчас не помешает побыть в компании, да и спеть (хотя петь он не умеет)… нет… да… и выпить, возможно, тоже; он на грани истерики; он шагает все быстрее; он надеется, что этот другой голос потерялся где-то на задворках улиц и на следующее утро его найдут убитым черепаховой бомбой.

Неестественно серебряная луна плывет над головой, заоблачная иллюминация сегодня во всей красе. Далеко на заднем плане несколько разбухших от дождя туч движутся прочь, к востоку, чтобы продемонстрировать присущие облакам функции (затмение луны, дождь, знамения того или иного свойства) над городом, который случай определил им в качестве пункта назначения. Компактные ватные клубы (очень эффектные с виду) легкой иноходью пересекают небо, растворяясь на фоне лунного лика и обрамляя его на одно мгновение тонкой бахромой волос.

Взгляни Ламприер вверх, он мог бы провести аналогию между этим небесным феноменом и буйствующим в конце улицы оратором, чью голову обрамляла серо-стальная львиная грива. В ярости на какого-то невидимого оппонента оратор размахивает флагом и выкрикивает что-то о суетности, товарообмене и земле наших отцов. Пожалуй, думает Ламприер, слишком поздно для собраний такого рода, но вокруг оратора стоит толпа в пятнадцать или двадцать человек, простите, простите, Ламприер пробирается сквозь нее, «… а хуже всего то, хуже всего то, что…», еще взмах, и снова полотнище флага развевается на ветру… Но Ламприеру так и не удается узнать, что же хуже всего. Он уже не может разобрать слов, он миновал толпу, завернул за угол и готовится войти в таверну, вывеску которой уже разглядел всего в нескольких ярдах от того места, где стоит, теперь поспешить, он почти пришел, столько всего отвлекает, столько всего непонятного, так, ощупью найти дверь, все эти ответы, все эти вопросы… А отец? Не-е-т. Вот мы и пришли…

— Добро пожаловать в Поросячий клуб! — Септимус, фигляр, импресарио, весь в текучем движении, приплясывает на столе. Место, куда попал Ламприер, явно штормит. Мог ли он предположить это, когда соглашался? Вокруг него целая толпа парчовых щеголей всячески веселится с пьяными вдрызг и расхристанными красотками.

— Хрю! — Все как один поворачиваются к нему и хрюкают, чтобы поддержать приветствие церемониймейстера. На самом деле никто (за исключением Септимуса) не кричит, но шум стоит ужасный. Ламприер нервно мигает. Это ли он ожидал увидеть? Септимус, провозгласив во всеуслышание его появление, уже готовится прыгнуть к новоприбывшему через головы стоящих между ними членов Поросячьего клуба: так он сразу привлечет внимание к своему очкастому приятелю и объявит участником всеобщего веселья этот комок нервов, испуганных первым выходом в свет. Он уже приступает к своему маневру — и в этот самый момент какой-то визгливой девице и ее обожателю приходит в голову, что настало время сказать тост. Бутылка взлетает вверх и устремляется вперед вместе с Септимусом, тот в прыжке нечаянно задевает ее ногой и грохается в середину сборища, где наблюдавшие его полет красавицы и франты спасают его от падения.

— Ха! — Он вскакивает на ноги. Бутылка тем временем движется дальше вдоль покинутой Септимусом траектории, пролетает над толпой и заканчивает свой путь — шлеп! — в ладони Ламприера.

— Глотните-ка, — поощряет его голос откуда-то снизу, из-под бока. Он глотает.

— Так вы знакомы? — Септимус выпутался из свалки рук и ног, отмахнулся от восторженных приставаний очаровательницы, украшенной слишком большим количеством туши для ресниц, и приближается с выражением полного самообладания на лице, шаря одной рукой в кармане.

— Копченой грудинки?

— Что?..

Из внутренностей камзола Септимус извлекает самый длинный, самый красный и самый жирный кусок бекона, который Ламприер когда-либо видел. Должно быть, целый ярд в длину. Что это — первая из сегодняшних церемоний? Свинья, которую умертвили ради этого чудовищного куска, была величиной с лошадь, не иначе. Но ведь Септимус и не ожидает, что кто-то на самом деле станет его есть, не так ли?

Кажется, так. Бекон непристойно свисает из его руки, пока Септимус представляет гостей друг другу.

— Тедди, Джон Ламприер. Джон, Эдмунд де Вир. Так, значит, это и был граф. Первое впечатление — не всегда самое лучшее.

— Сегодня мы играем вместе, — продолжает он, обращаясь к Ламприеру, а затем, понизив голос, добавляет: — Не пейте слишком много. Поберегите себя на потом.

— Играем вместе? Во что?

— Дурачок, в игру кубков, конечно, — расплывается в улыбке Септимус.

— Э-э… Септимус?

Но Септимус уже исчез в толпе, чтобы разыскать ту рыженькую, которой он обещал показать один верный трюк при игре в пикет: надо спрятать трефового валета за подвязку…

— Все п-порядке… — Благородное бормотание у него под боком прорывается сквозь бултыхание чего-то спиртного, пары которого, будучи теплее воздуха, поднимаются к его дрожащим ноздрям, смешиваясь с ароматом дыма, камина и трубок, пота, полуподавленных ветров из кишечника, нюхательного табака с бергамотом, жасминового масла для волос и чего-то еще…

Септимус отошел (в данную минуту он занимается тем, что оборачивает свой вялый жезл вокруг шеи какой-то ничего не подозревающей девицы в дальнем конце комнаты, карточный фокус подождет), так что эти запахи исходят не от него. Нос Ламприера обшаривает обонятельную панораму, пока неожиданно не наталкивается на камин, из которого плывет наполняющий комнату аромат жареной свинины, возбуждающий в памяти картины бекона-на-завтрак и сосисок-на-ужин, обжигающих отбивных котлет и сверкающих копченых окорочков. М-м. Висящая над огнем — задние ноги касаются одной стороны очага — морда трется о другую, — тучная свинья истекает жиром, который капает в полыхающее снизу пламя. Вертел прогибается под ее лениво висящей тушей, а на ее морде (в пасть, однако, засунуто яблоко) застыло выражение иронического мученичества, напоминающее святого Лаврентия, который, пролежав двадцать минут на раскаленной решетке, попросил, чтобы его перевернули, из страха, что одна сторона может подгореть.

Свинья, несомненно, имеет для собравшихся какое-то особое, таинственное значение. Ближайшие к ней пирующие расположены к более спокойным видам непристойного поведения типа пикантных разговоров и курения трубок, отдав остальную часть помещения в распоряжение тех, кто проявляет склонность к гимнастическим упражнениям; к старухе, которая время от времени тычет в свинью своей клюкой, все относятся с величайшим почтением, вежливые кивки и джентльменское «добрый вечер» несутся к ней со всех сторон.

Тем временем голос у него под боком сменяет чья-то рука. Он поворачивается, видение в кремовом атласе и красных локонах уже объясняет: простите, я приняла вас за другого… прошу извинить, и ускользает, оставив лишь запах розовой воды и короткий шлейф игральных карт, которые сыплются на пол из своего укромного обиталища, скрытого где-то под ее передником.

— Очки! — К нему, пошатываясь, приближается с хитрым видом Уорбуртон-Бурлей. — Грогу?

— Спасибо, я не… — мнется Ламприер.

— Тогда не обессудьте, если я выпью.

С этими словами он хватает бутылку и снова ныряет в бурлящий водоворот голов, в котором Ламприер успевает заметить Септимуса, воодушевленно демонстрирующего pasdechat . В углу кто-то повесил на веревках, привязанных к перилам наверху, восемь бутылок и пытается налить в каждую из них «точно необходимое количество» пива, чтобы получилось до, ре, ми и так далее. Увы, то и дело он наливает слишком много, и приходится отпивать излишек до нужного уровня; дело движется медленно, и воркующая девица, полчаса назад выразившая желание услышать какую-нибудь старую добрую песню, исполненную на подобном инструменте, горько раскаивается, что вообще упомянула об этом; а вот уже месье Усы показывает ей свои сверкающие желтые зубы и подмигивает в ее сторону как раз так, как ей нравится.

Ламприеру кажется, что все происходящее совершается где-то там, тогда как он сам находится здесь. Не имеет значения, он здесь по делу. Он опускается на стул рядом с графом и сразу же понимает, что поступил неправильно. Граф играет на столе в «найди горошину», передвигая три высоких стакана, с поразительным равнодушием к происходящему вокруг. Горошина потерялась несколько раундов назад, партнер давно отошел от стола. К тому же стаканы из прозрачного стекла… Эта картина убеждает Ламприера, что граф не в том состоянии, когда ему можно было бы поверять какие-то тайны. Но с другой стороны, рассуждает Ламприер, позже графу будет еще хуже, а поэтому сейчас или никогда, и он приступает к разговору.

Правда, сразу же становится ясно, что отвечать ему граф не намерен. Ламприер трясет его, что лишь побуждает де Вира беспорядочно молотить вокруг себя руками и испускать обильное бормотание. Все без толку, но Ламприер не отступает, рассказывая графу о встрече, которая имела место между их предками, и все такое. Да, конечно, это было полтораста лет назад, сегодня дело не имеет никакого веса, но разве граф не хотел приобрести документ, фиксирующий этот тет-а-тет между их предками? Наконец, по разным мелким косвенным признакам, Ламприер приходит к убеждению, что если граф и знает, о чем идет речь, то нимало не заинтересован в этом деле, а интересует его только то, почему Ламприер не пьет.

— Выпивка — не самая сильная моя сторона, — объясняет он пьяному графу.

— Молодец, никогда не начинайте, — одобрительно говорит де Вир, протягивая ему одной рукой бокал тягучей зеленой жидкости, а другой рукой подпирая голову.

— Видите ли, это соглашение…

— Хотя глоточек вам ведь не повредит, не правда ли?

— Нет, в самом деле, спасибо.

— Вот, попробуйте. Это на самом деле очень, очень… — Граф ищет подходящее определение. — Это на самом деле очень, — убежденно заключает он. Ламприер снова отказывается, чем, по-видимому, расстраивает пьяницу. — Мне кажется, вы могли бы объяснить, почему вы не пьете, — произносит он обиженным тоном. — Простая вежливость, я бы сказал.

Локоть графа попадает в пятно свиного жира, по-видимому, оставленного здесь ранее тем огромным ломтем бекона, который таскал Септимус, и теперь каждый раз, когда граф хочет упокоить голову на ладони, локоть соскальзывает со стола, и голова графа клюет вниз, бам, стукаясь о столешницу. Разговор продолжается под аккомпанемент этих стуков.

— Конечно, вы совершенно правы. — Ламприер чувствует себя обязанным дать удовлетворительное объяснение. — Все очень просто. — Бам. — Меня предостерегли от этого… — Он делает паузу. — … мои родители. — Он опускает взгляд на секунду. — Теперь, что касается этого соглашения…

Бам!

Допрос становится взаимным, Ламприеру после каждого своего вопроса приходится приводить доводы в оправдание своей трезвости, но они почти не удовлетворяют графа, и, дойдя уже до предписаний врача, Ламприер наконец решает провести финальный гамбит (граф явно долго не протянет). Он предлагает графу купить означенный документ. Граф, в свою очередь, готов уплатить три пенса, но советует предложить документ «Себдимусу»: «… все равно он гораздо больше заинтересован…». Ламприер, втайне ожидавший чего-то подобного, не прочь вытянуть из собеседника еще что-нибудь, но отношение выпитого к весу тела графа теперь против него, и граф, кажется, начинает сползать со стула…

Однако умозаключения Ламприера хотя и основаны на самых точных законах индукции, на самом деле абсолютно ошибочны. Эдмунд де Вир не пьянеет, а только трезвеет, хотя внешний вид его и говорит об обратном. Есть в этих безобразных попойках что-то такое, что пробуждает в нем энергию. Вызывающая такой непорядок мутация (чей вирусный прародитель, может быть, имеет нечто общее с тем приватным совещанием, которое так интересует Ламприера) таилась еще где-то в лимфатической системе Томаса де Вира, а сейчас, отбивая между прочим спорадические атаки фагоцитов, струит по капиллярам и сквозь клеточные мембраны свое представление о счастье. Впрочем, симбиоз обманчив, равновесие неустойчиво: лейкоциты постепенно накапливают силы, чтобы вынести свой приговор.

Трудно сказать, что это такое и откуда взялось. Но во всем этом скрыта суровость самоотречения, заставляющая заподозрить нечто прусское; возможно, как и инфлюэнца, оно родом из Кенигсберга,. и мысль эта не оставляет, сколько ни заметай следов. Игру выдает то шепот какого-нибудь двоюродного родственника по имени Фридрих или Иммануил, даже не сам шепот, а слабый отзвук умляута, то сладостный запах братвурста, то смутное томление по сумрачным, омытым дождями лесам, где под утренним солнцем все такое свежее…

Есть также во всем этом что-то очень поступательное, подсознательно заложенная в самой глубине графской биохимии вера в то, что все происходящее так или иначе происходит к лучшему. О его способности пить ходят легенды, но она не имеет ничего общего с пьяной удалью. Когда он выпивает графин белого испанского вина, чтобы протрезветь, ему самому кажется, что он достигает совершенно противоположного результата. С точки зрения друзей графа, его обыкновение увеличивать количество выпитого и оставаться трезвым — всего лишь причуда, ему не нужны для этого особые мотивы, достаточно обыкновенной Schadenfreude .

Знай Ламприер все это, он, возможно, отложил бы свои вопросы позже на вечер, но его упорствующее в своих заблуждениях сердце стремится делать все как можно хуже. И действительно все становится хуже. Месье Усы заполучил наконец ту девушку, бывший ее спутник по-прежнему издает напрасные звоны, еще четверть тона, еще глоток отпивается от тоники, а люди, расхаживающие вверх-вниз по лестнице, то и дело опорожняют существенно важные части инструмента, старая карга покинула свое место у очага, чтобы показать Септимусу, как следует танцевать степ, пальцы внутрь и фъю-и-ть! — ее башмак, вращаясь в воздухе, летит через всю комнату и разбивает масляную лампу, та выбрасывает на пол извилистый язык огня, но все под контролем, в Поросячьем клубе воцаряется общая неразбериха, пожар заливается пивом, сидром и другими, более пахучими жидкостями (обладатели которых рады наконец избавиться от них), и вот уже все заняты не чем иным, как пением.

Все начинается сначала, но теперь весь зал захватывает постепенно некое общее сложное движение, смутный толчок расходится концентрическими кругами из центра разврата, а на самом-то деле — от Карги. Она прервала урок танцев как занятие недостойное и глядит теперь по сторонам, высматривая парочки целующихся, фыркающих и потягивающих вино, которые под ее свирепым взглядом начинают разъединяться. Руки благоразумно оставляют в покое корсажи, никто больше не осмеливается шлепать прельстительно отставленные зады, мужчины и женщины расходятся, словно волны Красного моря, и прощания влюбленных, воздушные поцелуи и клятвы верности создают мелодраматическую атмосферу, словно неуклюжие переводы из либретто Кальцабиджи. В воздухе нависает ожидание. Щеголи, грубияны, франты и важные персоны оказываются на той стороне комнаты, где сидит Ламприер, тогда как кокотки, нимфы, куртизанки и камелии занимают места на другой; некоторые лица кажутся как будто знакомыми, но вспоминать нет времени, потому что Карга уже трижды ударила по полу своей тяжелой клюкой и отступила к очагу. Сцена пуста, и на ней появляется Септимус.

У него торжественный вид. Он обращается к участникам вакханалии, и приближение чего-то серьезного слышится в его словах.

— Друзья мои, — начинает он, — уважаемые дамы, — обернувшись к ним, — в этом самом изысканном и компанейском из всех клубов (Крики: «Точно, точно!», «Лучше не бывает!») мы провели множество счастливых часов, которые мы если бы только могли вспомнить, то ни за что бы никогда не позабыли. Здесь мы пили (Бормотания: «Верно, верно», «Это уж несомненно»), здесь мы пели, здесь мы… (Следует пауза для пущего эффекта.) бесчинствовали! («Ха! Было, было!», «Лучшие бесчинства во всем городе». Присутствующие обмениваются взаимными: «Доброго вам бесчинства, сэр!») Но… (Септимус поднимает палец, и остальные уже знают, что он хочет сказать.) самое главное, здесь мы съели… (Слушатели затаивают дыхание.)… невероятное количество свинины!

При упоминании о свинине комната взрывается, отовсюду слышатся возгласы, в воздух летят шляпы, бесчинства пока приостановлены, и участники по-прежнему разведены по разным сторонам комнаты, ожидая праздничной вседозволенности. Со своего места у очага Карга отвечает на восторги присутствующих тем, что швыряет в середину ликующих участников собрания обжигающий ломоть свинины с поджаристой корочкой, на который те бросаются, бешено скрежеща зубами и истекая слюной.

— Мадам! — приветствует ее галантный Септимус, и компания поднимает в ее честь стаканы.

— Пейте до дна, мальчики мои, — поощряет она и пытается выполнить неустойчивый пируэт, который срывает шумные аплодисменты. Септимус пользуется всеобщим благодушным настроением.

— Друзья мои, — продолжает он, — сегодня здесь с нами находится один мой очень дорогой знакомый (собравшиеся с любопытством озирают комнату, кто бы это мог быть?). Молодой человек, брошенный в стремнину реки жизни. И если для сироты он еще слишком молод, то уже достаточно созрел для того, чтобы быть нашим другом. Поприветствуем вместе со мной моего партнера в сегодняшней игре, мистера Джона Ламприера!

Под поощрительные аплодисменты Ламприер предстает перед собравшимися. Септимус важно продолжает речь, пародируя интонации ученого лектора:

— А теперь, как известно всем знающим поварам, самый сочный, ароматный, самый великолепный, но одинокий свиной бок обречен на то, чтобы испытывать ущербность на пике своего совершенства, чтобы с шумом падать на землю с зенита своей славы в загонах Эвмея, если он лишен своей естественной спутницы, своей, так сказать, наложницы… Друзья мои, я говорю, конечно, о выпивке.

Поросячий клуб трижды ударяет стаканами по столу.

— Да, друзья мои, выпивка. Утешение покинутых жен, смазка нашего флота; и если она достаточно хороша для матросов и их бабенок, — призывно протянув руки, он продолжает заунывно, — то, разумеется, разумеется, она достаточно хороша и для нас?

Несколько реплик из зала: «Разумеется, хороша», «А то!» — подтверждают истинность сказанного.

— И поэтому мы играем.

Выговорив это, Септимус замолкает и меряет шагами пол, пальцы правой руки сосредоточенно прижаты к переносице, он весь погружен во внезапно нахлынувшие мысли. Интермедия.

— … возможно, это и не самая атлетическая из всех игр, она вполне может показаться скучной ученым мужам и даже hoipolloi , но зато у нее есть два неоспоримых преимущества. Первое, в ней участвуют ведра, нет, целые бадьи выпивки. — Поросячий клуб громким урчанием выражает одобрение, Септимус вдохновляет их. — А во-вторых, так или иначе, но это наша игра!

Ему отвечает обмирающий вздох — а-ах… Присутствующие обмениваются чувствительными взглядами, даже самые грубые и беспутные опускают взгляды долу. Кажется, на глазах у них наворачиваются слезы.

— Друзья мои, — окликает их Септимус, чтобы собрание не впало в полную слезливость, — нашим благополучием мы обязаны двум дорогим людям: нашей прелестной хозяйке, — приветственные крики в сторону Карги, — и тому, кто, возможно, сегодня вечером станет ее супругом, этому достойному прародителю… Архонту-басилею!

Видимо, это и есть интрига спектакля. Поросячий клуб шикает и свистит, со всех сторон летят ужасные угрозы, на лицах читаются явные признаки отвращения. Ламприер в замешательстве, он оглядывается в поисках объекта этой всеобщей ненависти.

— Вон там, вот он, — шепчет ему граф в промежутках между призывами: «Оторвать его сморщенные яйца!» и: «Разбить ему рожу!»

Старик, сидящий у камина с той стороны, где начинается лестница, пересекающая по диагонали дальнюю стену комнаты, и есть Архонт-басилей. Его когда-то величественное лицо хранит безжизненное выражение в дряблых складках. С отвисших губ по подбородку течет слюна, оставляющая длинный след на рубашке. Кажется, он не осознает, что стал предметом негативного внимания горланящего Поросячьего клуба. Годы выпили его жизнь изнутри, и сохранился лишь остов, но то, что всегда поддерживало его, по-прежнему восполняется сверх всех пределов, которые природе следовало ему отпустить; он вызывает отвращение, этот старый безобразник, он заслуживает смерти, но его пожизненное наказание в том, что эта скабрезная жизнь все длится, и это более жестоко, чем смерть. Омерзительный, непристойный обломок: да здравствует Король! Внимание его подданных, хотя и не в виде восхищения, поддерживает его жизнь, но сегодня ночью Король будет убит.

Септимус постепенно успокаивает толпу, подготавливая ее к началу игры. Карга хромает к середине сцены под шумное одобрение присутствующих, а кавалеры объединяются в пары игроков.

— Желаю удачи, — с азартом в голосе подбадривает граф Ламприера.

В дальнем углу две самые добропорядочные куртизанки открыли тотализатор, они деловито выкрикивают ставки и принимают пари в монетах и векселях разного рода. На Ламприера ставят не больше одного к шести (и то лишь благодаря Септимусу). Фаворитами при соотношении 13:8 становятся Уолтер Уорбуртон-Бурлей и Боксер (бочкообразный субъект с косящим взглядом). Ламприер медленно скатывается до одного к десяти. Настоящие деньги проплывают мимо него. Букмекерши кажутся ему знакомыми, но прежде, чем он успевает задуматься над этим, он видит, как Септимус протягивает им кошелек, полный монет, который после непродолжительного колебания принимается, и рейтинг Ламприера внезапно прыгает до одного к четырем.

Тем временем Карга раздает участникам игры ломти жареной свинины и выставляет на центральный стол целую батарею бутылок. Здесь бутылки всех видов, размеров и цветов, некоторые оплетены рафией, другие запечатаны воском, и перед каждой бутылкой она ставит маленький глиняный кубок с вытисненной на нем буквой. Всего кубков двадцать шесть. На другой стороне комнаты на маленький столик ставится чаша с черными бобами. Что-то шевелится в памяти Ламприера, какой-то смутный отклик на эту иконографию, но он не понимает какой, и прежде, чем он успевает вдуматься в это, к нему с торжественным видом приближается Септимус. Ламприер начинает шепотом излагать ему свои сомнения: что он здесь, собственно, делает, что здесь вообще происходит? Но его партнер по игре небрежно отметает эти вопросы как метафизические и не стоящие серьезного отношения.

— Но это совсем не то, что я думал, — шипит ему Ламприер.

— Просто руководствуйтесь тем, что делают другие, — советует Септимус, вгрызаясь в кусок свинины с тарелки Ламприера, — и перестаньте шипеть.

Почти все игроки нашли себе партнеров, последние пари заключены, и игра, кажется, вот-вот начнется. Карга вздымает свою клюку в полном молчании.

— Игра кубков! — визгливо провозглашает она.

— Хрю! — хрюкают Септимус, граф и прочие игроки.

— Приз ожидает победителя, так приступим же к игре!

— Пифойгия! — восклицают все присутствующие, за исключением Ламприера. «Пифойгия?»

— А каков приз? — спрашивает он Септимуса, когда шум смолкает.

— Сами увидите, — отвечает Септимус.

Карга отходит к камину. Первая пара игроков занимает свои места.

— Ешьте больше свинины, — советует ему Септимус, и граф согласно кивает.

— Чем больше свинины, тем выше шансы, — подтверждает он.

Первая пара уже приступила к первому раунду. Один из игроков осушает стоящие перед ним кубки по порядку: арак, бренди, вермут и так далее, тогда как его партнер занял позицию возле чаши с бобами.

— Следите за ритмом, — настойчиво говорит Септимус, — ритм — это все.

После того как осушается каждый третий кубок, игрок в дальнем конце комнаты вынимает один боб и запускает его по тщательно рассчитанной параболе в пустой кубок, который пьющий игрок держит перед собой, в то время как другой рукой тянется к следующему. Из девяти брошенных бобов только три долетают — динь! — до подставленного пустого кубка, которые тут же снова наполняются, для того чтобы в игру могла вступить следующая пара.

— Слабый раунд, — изрекает граф.

К тому моменту, как первые игроки заканчивают этот раунд, тот, который пил, уже шатается, и его скромные возможности вызывают у зрителей лишь презрительные смешки.

— Хоэс! — выкрикивает Карга.

Это служит началом второго раунда игры, и первая пара игроков опускается на колени, первый перед Архонтом-басилеем, а второй перед той самой Каргой. Кажется, они что-то просят у них, но безрезультатно. Тем временем свои места заняла вторая пара игроков, один пьет, другой бросает, бросает и пьет, зубровка, имбирное пиво — пс-с-т, динь! — коньяк, ликер, мадера и так далее, пока пять попаданий из шести возможных, довольно неплохо.

Внимание Ламприера приковано к первой паре игроков, которые упрашивают о чем-то Каргу и ее жалкий придаток, Архонта-басилея.

— Не надо слишком переживать из-за второго раунда, — говорит Септимус.

— Но что они делают?

— Один из них убеждает Архонта-басилея взять в жены Каргу, второй упрашивает Каргу выйти замуж за басилея; но не обращайте внимания, это просто интерлюдия, считайте, что они просто переводят дыхание.

— А мы не проиграем, если…

— Нет, ни в коем случае. За всю историю Поросячьего клуба еще никому не удавалось уговорить ни одного из них. Считается хорошим спортивным тоном попытаться, но поберегите свои силы для…

— Хютрой! — кричит Карга, как только игроки второй пары осушают последний кубок. Они поймали семь из девяти бобов, и тот, что пил, держится лучше, чем можно было ожидать. Первая пара переходит к заключительной части игры, к своего рода пантомиме.

— Что это? — шепчет Ламприер.

— Здесь определяется победа или поражение, — отвечает Септимус — Претенденты импровизируют какое-нибудь драматическое действие широкого трагического содержания; единственное жесткое и непререкаемое условие — действие должно окончиться смертью Архонта-басилея. Вот, смотрите.

Один из игроков до этого делал вид, что пытается установить лестницу, тогда как другой неистово отмахивался от воображаемых пчел. Внезапно оба они бросаются к Архонту-басилею с чем-то, что может быть котлом, делая вид, что держат его каждый со своей стороны, и вываливают его воображаемое содержимое на голову королю. На это раздается несколько разрозненных аплодисментов.

— Сыграно с подъемом, хотя и бестолково, — комментирует Септимус.

Игра кубков в полном разгаре. Страстные мольбы, хитроумно закодированные высказывания на языке жестов и бобы летают по комнате тут и там. Соперники, закончившие игру, жуют свинину и обмениваются комплиментами по поводу показанных ими представлений.

— Дорогой, я в восторге от того, как ты его убил.

— Сколько раз попал Джордж? Бог мой, да неужто?

— О-о, вы слишком скромны. Это был подлинный Плавт!

Те, кто бросал бобы, жадно пьют вино, спеша догнать своих партнеров, среди закончивших игру соперников царит дух товарищества. Граф отправился искать своего партнера. Игра идет своим чередом, и лишь когда Уолтер Уорбуртон-Бурлей и Боксер готовятся приступить к игре, Ламприер понимает, что они с Септимусом остались последними.

— Остались только мы! — говорит он своему партнеру, но Септимус занят обменом вызывающими взглядами с Боксером.

— Они здесь единственные, кого необходимо обставить, — доверительно сообщает он Ламприеру.

— Но вы же не думаете в самом деле, что мы победим? — Ламприер ошеломлен свалившейся на него ответственностью.

— Пожелайте, чтобы это случилось, — неожиданно наносит удар Септимус — Я поставил на нас все ваши деньги.

— Что-о?

Так и есть, пола его камзола пуста… видение в красных локонах и кремовом атласе, ловкие пальцы под боком, ох ты дурак…

Нет ничего неожиданного в том, что Ламприер бросается на Септимуса с кулаками. Но судьба против него: Септимус уклоняется. Ламприер взбешен. Он смотрит на своего партнера несколько долгих секунд. Может быть, попытаться еще раз? Он разъярен, но к тому же и удивлен самим собой, что-то близкое к азарту смешивается в нем со все еще сильным желанием разбить Септимусу нос, но воинственный пыл угасает, да и Септимус уже извиняется… черт, мы и впрямь можем выиграть! Новое, непреодолимое желание нарастает в нем — желание сделать что-нибудь по-настояшему дурацкое и преодолеть все трудности. Может, это и есть верная мысль?

Боксер и Уорбуртон-Бурлей работают как часы, раз, раз, раз, рука вытягивается, пс-с-т… Динь! Уорбуртон-Бурлей запускает бобы по кривым траекториям всех возможных видов: высокой дугой через всю авансцену, абсолютно ровным полукругом, прямым боб-в-кубок полетом пчелы, с язвительным выражением лица, мол, детская забава. Они заканчивают с девятью бобами из девяти.

— Помните — ритм, — сквозь зубы наставляет его Септимус, когда они встают со своих мест. — Пейте в каком угодно темпе, но пейте обязательно.

— Может быть, я лучше буду кидать бобы? — предлагает Ламприер. Он не помнит, чтобы соглашался на роль пьющего.

— Сейчас не время обсуждать тонкие тактические ходы. Взгляните на этих двоих! Знаете, почему они улыбаются? Они видели, как я держал пари, они хотят, чтобы мы проиграли, понимаете? Самодовольные ублюдки! Но мы утрем им носы. Ради бога, действуйте, Джон. В конце концов, это же ваши деньги…

Прочие участники игры еще аплодируют акробатическим номерам Уорбуртона-Бурлея, но все уже вполглаза следят за Септимусом: как-то ему удастся вытащить каштан из огня? Особенно с таким подслеповатым, неуклюжим щенком, как его партнер… От них не ждут ничего особенного, но все желают им удачи. На самом деле никому не хочется, чтобы приз достался Боксеру и Уорбуртон-Бурлею, а Септимус — последнее препятствие.

— Действуйте, Джон. За работу.

С этими словами Септимус поднимается, дожевывая свинину, Ламприер тоже встает, что-то бормоча за его спиной.

— Знаете, что делать? Ламприер кивает.

— Каждый третий кубок.

— Я знаю.

Ламприер занимает свое место у кубка с буквой «А», Септимус — у чаши с бобами, они обмениваются взглядами. Никаких «желаю удачи», это работа. Они приступают.

До сих пор переживания Ламприера в основном сводились к подспудному страху совершить какую-нибудь ошибку и тем навлечь на себя общее презрение. У него мелькали смутные мысли насчет трудностей, связанных с ловлей бобов, но возможность того, что он просто физически окажется не в состоянии проглотить все стоявшие перед ним дозы, не приходила ему в голову. По крайней мере, до сих пор не приходила — хотя сделанный им ранее большой глоток из бутылки мог бы послужить предостережением. Он подносит к губам первый кубок. Резкий запах арака бросается ему в ноздри. Его неуверенность уже вызывает несколько смешков. Если он проглотит это, если этот яд проникнет в его горло, его тут же вырвет. Смешки сменяются обидными выкриками. О нет! Это запах смерти… Он глотает, и каким-то чудом жидкость удерживается у него внутри. Бренди обжигает, но вкус уже не такой отвратительный. Вермут он мог бы выпить почти добровольно. Он чуть не забыл повернуться, как раз вовремя, пс-с-т… динь! Один из одного. Приободрившись, он старается помнить о ритме, имбирное пиво, пс-с-т… динь! коньяк, ликер, и он идет дальше, глотая, поворачиваясь, остальные игроки поощряют его, кто бы мог подумать, раз, раз? Пить решительно легче, хуже всего первый кубок, о да, рейнвейн, сидр, токай, повернись и лови, настойка на уссурийском корне, фалернское, херес, динь! Краем глаза он замечает Боксера и пытается изобразить на своем лице злорадную усмешку. Шампанское бежит по его подбородку, но это ничего, эль, повернись и, девять из девяти, юкка, протолкни ее, еще один. Он размашисто опрокидывает в себя последний кубок, расплескивая ямайский ром по горящему нёбу. Р-раз.

Ламприер со стуком ставит последний кубок на стол и поворачивается, чтобы принять поздравления Поросячьего клуба. От спиртного на глаза его навернулись слезы, но ему достаточно и ушей.

— Хорошая работа, — хлопает его по спине Септимус. Уорбуртону-Бурлею и Боксеру не удалось (как и следовало ожидать!) убедить Архонта-басилея и Каргу в их взаимном влечении, и они теперь ухмыляются друг другу через толпу. Септимус и Ламприер разминаются перед следующим раундом.

— Как вы себя чувствуете, Джон?

— Отлично. Девять из девяти, а? — На самом деле он чувствует, что лицо его немного горит, а в желудке происходит что-то не совсем обычное, но это вовсе не так уж неприятно.

— В следующем раунде не спешите, хорошо? Вы возьмете на себя короля, а я займусь Каргой. Это совсем не трудно, Джон. — Последней репликой он отвечает на беспокойство, которое выражает лицо Ламприера, — Просто опишите ее самыми красочными словами, какие только придут в голову. Если почувствуете, что неубедительно, то сочиняйте, врите!

— Ладно.

Ламприеру жарко, словно в комнате за несколько последних минут потеплело, и он расстегивает ворот. Септимус опускается на колени перед Каргой, его партнер — перед королем.

Боксер и Уорбуртон-Бурлей напряженно ждут начала следующего раунда, и Поросячий клуб разделяет их нетерпение. По сигналу Карги игроки приступают к делу: Боксер и Уорбуртон-Бурлей тут же вступают в захватывающий энергичный поединок на мечах, тогда как Септимус наступает на Каргу с матримониально-маниакальными заверениями в производительных способностях Архонта-басилея и прочих его многочисленных достоинствах, будто выдает брачную характеристику «темной лошадке»: «… наружность обманчива» — говорит он.

Но Ламприер завяз. Он переводит взгляд на Каргу, затем снова смотрит на Архонта. Ничего хвалебного не приходит в голову.

— Возможно, она будет хорошо кормить тебя, — неуверенно начинает он.

— Она и так его хорошо кормит! — визжит веснушчатая откормленная свинья у него за спиной. Его нерешительность привлекает к себе неодобрительное внимание, а Септимус бросает на него свирепые взгляды. Боксер теперь имитирует лодку, а Уорбуртон-Бурлей прыгает через нее и поражает кого-то не очень понятным способом — не слишком убедительно. Ламприер решает солгать.

— Ее глаза… ее глаза, у нее чудесные глаза, — выпаливает он. Несколько зрителей одобрительно кивают.

— Чудесные глаза и щедрое сердце, — продолжает он. — Сердце, полное… полное сострадания и добросердечия!

Уорбуртон-Бурлей в корчах и метаниях изображает предсмертную агонию аллигатора, бормоча «бо-бо-бо» в пульсирующем вальсовом ритме, в то время как Боксер представляет истребление титанов, не одного, но сразу сотен, расплющенных об пол, и каждый ростом с Чизелскую отмель.

— Она тебя любит, это уж точно, — врет Ламприер и снова взглядывает на Каргу, чтобы освежить, что ли, свое вдохновение. И вдруг он замечает, как что-то неуловимое порхнуло в грубых чертах ее лица, словно хотело сказать: «Да, это правда. Так оно и есть». Это невозможно, но… Он приступает к причудливому живописанию ее скул, что-то такое о вибрации звуков скрипки, колеблющей воздух («не слишком ли цветисто?» — гадает Поросячий клуб), и снова смотрит на Каргу. Нет, этого не может быть. Прямо под его взглядом, правда довольно смутно, но совершенно бесспорно, облик Карги претерпевает некоторую трансформацию. Точнее, изменяется форма ее скул, в этом нет никакого сомнения. Но что еще хуже, или лучше, они принимают плавные очертания музыкального инструмента. Тем временем Боксер и Уорбуртон-Бурлей очертя голову синхронно изображают Лиссабонское землетрясение, но что может сравниться с настоящей, хотя и не бросающейся в глаза метаморфозой? Ламприер оглядывается в ожидании восклицаний, изумления, даже проявлений испуга перед свершившимся чудом. Но Поросячий клуб толкует об изображаемом землетрясении: «Это что, вода уходит из гавани?», «Может быть, Альгамбра?» и «Что бы это могло быть?» — сыплются наугад предположения. Только Септимус смотрит на него. Они что, слепые?

— Взгляни на ее полные, алые губы, — горячо призывает он Архонта. — Бутоны ее щек, озера ее глаз.

Это должно возыметь действие, и, кажется, так оно и есть. Все это происходит на самом деле. Невероятно, но годы начинают слоями сползать с ее морщинистого лица, и времени следовало бы течь именно в этом направлении, другое направление было ошибкой, все должно улучшаться. Уж не ухудшаться, по крайней мере.

Карга обретает вполне приемлемый вид, она становится почти желанной, и это подстегивает красноречие Ламприера. Тугие риторические фигуры и пылкие обращения пожинают немедленную награду. Он выгребает тысячу образов из третьеразрядных сонетов, остается только немного сдувать с них пыль и освежать фразеологию, чтобы слова обретали ощутимую плоть в фигуре Карги: спелые плоды грудей и беломраморная шея.

— О счастливец! — поздравляет он Архонта-басилея, и, во имя Юпитера, именно так он и думает; Карга теперь способна привести в восторг, ее клюка потрескивает и вожделенно мерцает. Любой мужчина, достойный носить это имя, готов на любые безумства, лишь бы не упустить свой шанс сунуть рыло в ее кормушку. Он присовокупляет несколько строк из Анакреонта, и ее новообретенная красота слегка окрашивается в мальчишеские тона. Довольно мило, но лучше не продолжать. Спиной Ламприер чувствует, что Поросячий клуб в значительной мере утратил дар речи. Царивший вокруг гам превратился в неразборчивое ворчание и сопение. Оглянувшись, он видит, что несколько человек опустились на четвереньки и роются среди пустых бутылок, недоеденных хрящей и разбитых стаканов, которые устилают пол. Боксер и Уорбуртон-Бурлей подошли к кульминации своего действа: последний, стоя на плечах у первого и скрючив пальцы, изображает каких-то животных — кролика, мышь-полевку, большую змею, аллигатора (что, что означает эта иконография?), они отбрасывают огромные чудовищные тени на стену, пока Боксер приближается со своей ношей в ритме джиги, топ, топ.

Ламприер добавляет пару ямочек на щеки Карги и снова оглядывается. Превращения за его спиной продолжаются. Большинство участников пиршества, если не все, проявляют те или иные признаки свиных метаморфоз: носы расширяются и сплющиваются, животы выпирают вперед, бока округляются. Хрюканье и сопенье несутся изо всех углов, и вот уже несколько членов Клуба начинают жевать скатерть. Но он вовсе не желал этого, он даже не упоминал о свиньях… или это совпадение? В комнате решительно стало жарче. В довершение всего Карга принимает прежний облик, грязный и морщинистый, и в желудке он чувствует какие-то легкие перетекания, нежелательные воспоминания, другие превращения, другие места, он сдерживал их сегодня весь вечер, ведь это всего лишь игра, не правда ли?

Разумеется, игра. Боксер срывает голову Архонта-басилея с плеч и скармливает хрюкающему позади него стаду, а тем временем Уорбуртон-Бурлей стаскивает с себя парик, из-под которого выпархивают семь белоснежных голубей, поднимаются в пронизанный ароматами жареной свинины воздух и просачиваются в поисках убежища через потолок на верхний этаж. Где-то гогочет гусь. Септимус улыбается ему издалека, выставив большой палец вверх. Раунд закончен.

Граф трогает Ламприера за плечо:

— Неплохо. Помочь вам встать?

Ламприер, накренившись, поднимается с колен. Граф отнюдь не имеет в своем облике ничего свиноподобного, немного осоловел, может быть, но эта осоловелость совсем иного рода по сравнению с тем состоянием, в котором он был. Колени Ламприера ноют. До его ушей долетают обрывки разговоров о представлении Боксера и Уорбуртон-Бурлея. Единодушное мнение свелось к следующему: остроумно, прекрасно исполнено, но не слишком понятно и довольно претенциозно. Изготовленная из папье-маше голова Архонта-басилея признана достойным театральным реквизитом, хотя это и пахнет профессиональным театром. Несколько скупых поздравлений перепало и на его долю, но совсем не от свиней, и Карга снова стала такой же тощей старухой, как и раньше. Ламприер огорошен, неужели ему все приснилось? Нет, ему не…

— Нет, вам не… — объясняет ему Септимус: Карга и Архонт-басилей, несмотря на все прельщения, решили не связывать себя брачными узами, хотя его стихотворные увещания произвели благоприятное впечатление на тех, кто их слышал. Архонт-басилей сидит с тем же бессмысленным видом, но не стоит расстраиваться, это в порядке вещей. Все идет как положено.

Ламприер цепляется за эту мысль и за Септимуса. Его одолевают непроизвольные позывы к коленопреклонению, шум голосов усиливается. Комната начинает расплываться перед глазами. Вероятно, это из-за дыма, который слоями и облачками медленно перетекает в воздухе, затуманивая взор.

— Соберитесь, Джон. Ну, возьмите себя в руки, — отвлекает его Септимус от нежелательных мыслей.

— Может быть, он слишком много выпил? — спрашивает заботливый граф.

— Давайте, Джон. Нас ждет победа, вставайте! Пошли!

Он старается не обращать внимания на свинцовый ихор, растекающийся по его жилам.

— Щас мы их, — выпаливает кто-то его ртом.

— Вот это боец! Просто подыгрывайте мне.

Поросячий клуб уже переварил предыдущее зрелище и готовится к следующему. Любовницы воссоединились со своими спутниками после долгой разлуки, вновь приподнимаются брови, трепещут веера, сверкают многообещающие обворожительные улыбки. Предвкушение, царящее в комнате, становится почти осязаемым. Септимус прохаживается по сцене, время от времени бегом пускаясь на зрителей, а те, включаясь в игру, отшатываются назад — «У-ух!». Ламприер пребывает в замешательстве. Но вот Септимус приставляет руки себе к ушам и картинно шевелит растопыренными пальцами… что-то вроде щупалец… какое-то чудовище неизвестного происхождения! Ламприеру этого достаточно. Он начинает расхаживать с геройским видом (любое чудовище предполагает героя, и наоборот), потыкивая в Септимуса воображаемым копьем, а тот в ответ еще настойчивей шевелит пальцами. В этот момент копьеносца осеняет. Ну конечно! Пальцы — это змеи, а сверкающие глаза Септимуса — не что иное, как смертоносный взгляд Медузы Горгоны. Поросячий клуб тоже ухватил суть сценки и теперь подбадривает героя в перерывах между глотками из бутылок. Ламприер надеется, что Медуза-Септимус будет следовать версии Овидия. Так и есть. Осторожности ради пользуясь несуществующим щитом как зеркалом, он бьет и парирует, пока наконец не сражает чудовище — р-раз! и вот уже Септимус бьется в красочной предсмертной агонии.

Затем, однако, в действии начинается какая-то путаница. Септимус ни с того ни с сего принимается падать в обморок и заламывать руки, изображая персонаж, которого Персей-Ламприер опознать не может. Чтобы собраться с мыслями, он решает пуститься в Обратный Путь Героя и принимается наугад расхаживать по сцене, стараясь не обращать внимания на выкрики Поросячьего клуба: «Левее, левее! Нет, теперь вправо! Прямо!» Андромеда! Ну конечно! Но он уже потерял много времени. Скорее! Нужно успеть убить дракона и освободить девушку. Однако девушка почему-то не хочет, чтобы ее освобождали, и возникают новые трудности… разве только Септимус-Андромеда опирается на прославленный (хотя утерянный) иолийский фрагмент, в котором история Персея (по дошедшим отзывам) перевернута с ног на голову? Нет, едва ли. Но все равно действие должно продолжаться. Ламприер решается на смелый пропуск. Перескочив через историю с Финеем (в любом случае, она слишком сложная) и на лету расправившись с Атлантом, он прибывает прямиком на Ларисские игры. Септимус теперь волнообразно извивается — вероятно, изображает ларисскую толпу, думает его партнер. Подобрав с земли невидимый метательный диск, Ламприер изгибается с драматичным напряжением и машет рукой сначала высоко, а затем пониже, готовясь запустить диск в назначенный ему судьбой полет, конечной целью которого станет хрупкий череп Акрисия. Среди членов Поросячьего клуба разносятся аплодисменты — сначала отдельные хлопки, затем громче, громче, и когда они достигают пика, он выпускает свой метательный снаряд и следит, как тот улетает вдаль, неотвратимо приближаясь к своей конечной цели — голове Акрисия-Архонта.

Он выдерживает позу до тех пор, пока общая суматоха не сменяется потоком поздравлений.

— Браво, Тесей!

— Ур-ра!

— Победу афинянину!

Очевидно, часть членов Поросячьего клуба оказались в заблуждении относительно содержания и характера действующих лиц представления, но теперь все они сгрудились вокруг него, пожимая ему руку и хлопая его по спине.

— Замечательно, Джон! — Граф отделяется от толпы. — Решена существенная проблема, почему старый Архонт не участвует в действии, великолепная идея, просто чудная…

Некая Лидия (кремовый шелк, красно-рыжие локоны и умелые пальцы) виновато целует его, подталкивая к Септимусу. Все хорошо, и Септимус сияет улыбкой.

— Правильно ли я понял, что вы изображали Персея? — тихо спрашивает он, когда Ламприер приближается.

— Да, это был мой бросок диска. — Он показывает, стоящие рядом встречают репризу восклицаниями. — Недурно, а? Метательный диск! — Он стоит, держа перед собой вытянутую руку с открытой ладонью, но Септимус перебивает его.

— Мы изображали Тесея, — шипит он. — Шевелящиеся пальцы — это был Минотавр, а потом вы должны были покинуть Ариадну, а вовсе не жениться на Андромеде. А последняя сцена — ваше возвращение в Афины на корабле с черным парусом…

— Который престарелый Эгей должен был принять за знак моей гибели…

Недавние недоумения Ламприера начинают проясняться.

— … И совершить самоубийство, да. К счастью, ваше метание диска походило на то, как Тесей машет рукой с корабля, что даже добавило драматической иронии, ну и так далее. Одним словом, друг мой, все попались на эту удочку, но теперь держите вашего Персея в секрете. Ну, Джон… — (Ламприер поворачивается лицом к клубу.) — … мы победили. Вы молодчина.

Септимус улыбается и протягивает своему товарищу по игре бутылку. Боксер и Уорбуртон-Бурлей хмурятся, но мнение Поросячьего клуба единодушно: лавры присуждаются последней паре игроков. Септимус вытаскивает пробку и для себя, они пьют на пару, жидкость напоминает Ламприеру кубок с буквой «X » с легким оттенком буквы «Л», раз, раз, она проскальзывает в его горло, как сироп.

И тут Карга прокладывает себе дорогу через кольцо, образовавшееся вокруг победителей. Ламприер старательно пытается сфокусировать на ней взгляд. Бутылка в его руке наполовину пуста, и тут он начинает подозревать, что пить из нее, пожалуй, не стоило.

— Приз! Приз! — кудахчет Карга.

— Хрю! — подтверждает Поросячий клуб.

— Приз? — невнятно бормочет Ламприер.

— Приз, — поддерживает Септимус.

— Кто первый пойдет к кормушке, мои поросятки? — визгливо кричит Карга им обоим. Члены Поросячьего клуба начинают обсуждать это между собой. Септимус кладет конец колебаниям.

— Джон пойдет первым. — провозглашает он. — В качестве награды за вдохновенное любительское исполнение.

— За его морскую походку, — выкрикивает кто-то, потому что Ламприер теперь качается в такт со стенами, которые в свою очередь тоже начали раскачиваться.

— Не троньте его ноги, — орет Карга. — Скоро они ему понадобятся! — Несколько чертовски преувеличенных подмигиваний и непристойных взмахов руками обнажают суть едва прикрытого намека.

— Может, мне лучше немного обождать? Кажется, я слегка перебрал, — лепечет Ламприер.

— Вы в превосходной форме, Джон! — ревет Септимус — Вперед, Тесей!

— Как вы себя чувствуете, Джон? — спрашивает граф.

Ламприеру так худо, что он позволяет себе поддаться на призыв Септимуса. Да, в превосходной форме.

— Прекрасно. Лучше некуда, — отвечает он и, накренившись, бредет к лестничному маршу в дальнем конце комнаты. Когда он добирается до лестницы, она начинает валиться на него. С шендианской медлительностью они начинают танцевать кадриль (лестница танцует сразу за троих), а когда кадриль заканчивается, он оказывается на верхней площадке.

— Bonsoir , прекрасный царевич, — окликает Септимус рассеянного героя. Герой пытается ответить ему карикатурным реверансом. Шум толпы внизу напоминает звуки оркестра, свет накатывает на него волнами, все более настойчивыми. Вовсе не так уж и хорошо он себя чувствует. Пронзительный звук фагота парит где-то рядом на грани слышимости, а вся комната заполняется крошечными мыльными пузырями, которые лопаются со скоростью нескольких миллионов в секунду, их шипучее массовое самоубийство отбеливает воздух — вроде того, как небо бывает сплошь выбелено непроницаемой пеленой облаков, так что больно глазам, куда ни взгляни. Ламприер отчетливо ощущает, что с ним что-то не то.

Внизу в честь его победы уже поднимают тосты. Кто-то потихоньку засунул Лидии в вырез платья павлинье перо, и она заливается смехом. Уже и Боксер нашел себе подругу и держит ее над головой на вытянутых руках, а она опускает кусочки свинины ему в рот, сдабривая мясное порциями негуса, когда скорость жевания замедляется, а в промежутках сама припадает губами к горлышку бутылки. Общее побуждение вступить в тесные и страстные отношения, все равно с кем, охватило Поросячий клуб; если это и не совсем открытая похоть, то и невинным это желание тоже не назовешь. Возбуждение пронизывает все вокруг, даже мебель начинает выглядеть кокетливо; эти токи достигают Ламприера на верхней площадке лестницы, подтверждая его догадку относительно доставшегося ему приза.

Но это не значит, что сам он возбужден. Пока что он просто стоит, вытянувшись в струнку, что позволяет ему чувствовать себя более-менее сносно, хотя дела с желудком могли бы обстоять и получше. Какое-то недоброкачественное вино, объединившись с имбирным пивом, медленно выворачивает его наизнанку; в полной гармонии с ними действуют бренди и вермут, а юкка, ядовитым концентратом залегшая где-то на дне желудка, еще ждет своего часа. Жидкость, которую он выпил последней, все еже прокладывает себе путь вниз, но встреча их уже столь же близка, сколь и нежелательна. Тем не менее, пока он пробирается к дальней двери (разве, она ближе, чем минуту назад?), его мучит только один вопрос: правильно ли он выбрал направление? Что-то есть приятное в этой пугающей дезориентации — главным образом, ощущение, что все это исходит не от него самого. О метаморфозах Карги он уже и думать забыл. Он думает об истории, которую только что разыгрывал, о случайном совпадении сюжетов… Рассеянный герой… Знал ли Септимус заранее, предвидел ли это совпадение? Разумеется, нет. Слишком мудрено, профессор. Он делает еще шаг, решившись не думать ни о чем. Что это дверь так качается? Вот ручка, держись за нее, вот так, да… гляди в будущее — и вперед, Персей-Тесей, или как там его. Смотри вперед. Нет, не так. Прямо. Нет, он не выдерживает, шатаясь, раскачиваясь, поскальзываясь, но только не прямо, дверь открывается, и его бросает внутрь.

Под лестницей Джемайма объясняет, что она вовсе не хотела так делать. Нет, я нечаянно, извините, ох! Лопатка, которую Карга держит в руках, ломается об ее глупую башку, и еще раз, чтоб мало не показалось, Боже милостивый! Кто-нибудь еще подумает, что это она нарочно. Но откуда же ей было знать, что девчонка продаст ей такого зловредного гуся, который даст тумака самой хозяйке (хи-хи)? Джемми крепко держит гуся под мышкой — такой красивый и тугой гусище, клюв зажат в кулаке, — и глядит в открытые двери на графа, который терпеливо объясняет Лидии, почему для одного из них или даже для обоих сразу это кончится серьезной травмой, как минимум вывихом бедер. Какой же он прекрасный, добрый человек. И такой трезвый. «Женись на мне, — думает Джемми. — Сделай меня графиней Брейтской!» Кто-то стучит бутылками, динь, динь, вон там, позже нужно будет подмести пол. Гусятина никак не успокоится. И вымыть тоже — вон он какой жирный. Джемайма крепче прижимает к себе гуся. Динь. Гусь искусно изворачивается, пытаясь освободиться.

Дзинь. Наверху Ламприер смутно улавливает этот звук. Может быть, это серебряный фонтан роняет музыкальные струи в серебряное озеро, в котором плещутся и из которого пьют сказочные белые птицы? Нет. Грузные, хмурые псы возятся в озере, разбрызгивая воду, взбаламучивая грязь? Опять не то. Это спальня. Черное, красное, белое. Горит огонь, на полу ковры. Ламприер перестает скользить. В центре стоит кровать. Это от нее исходит дрожь предвкушаемого наслаждения. С этой целью она здесь поставлена. Горизонтали и вертикали. Ковер темно-красного цвета. Кровать из кованого черного железа. Столбики по углам поднимаются прямо вверх. Из того же черного железа. Подушек на кровати нет. Пошатываясь, Ламприер делает шаг вперед. Тишина этой комнаты и ощущение, что она ожидает его, приготовлена для него (но кем?), добавляют напряжения к перекрестному действию спиртного и занимающих его всецело мыслей о том, как бы обо что-нибудь не удариться. Стены и мебель выбиваются из сил, чтобы нанести ему решающий удар. Он сопротивляется. Пусть себе комната качается и кружится, навевая на него сонливость. Ламприер все равно хватается за ближайший к нему столбик кровати и смотрит вниз. Да, думает он, когда взгляд его фокусируется на призе, лежащем перед ним на кровати. Именно так и должно было быть.

На кровати лицом вниз распластана девушка, привязанная к черным железным столбикам. Она, разумеется, обнажена — на ней лишь красная лента, перехватывающая локоны на затылке. На нее наброшено покрывало из белого шелка-сырца. Хотя оно отчасти и скрывает ее наготу, понятно, что одежды на ней нет. Впрочем, не все тело девушки скрыто от взора. Из-под покрывала видны лодыжки и запястья, они пристегнуты к кроватным столбикам мягкими кожаными браслетами. Браслеты украшены бирюзой.

Ламприеру знакомы эти лодыжки. Он видел их раньше. Разбивающиеся о них сверкающие капли воды, и красная полоса, красный цвет на воде… Он наклоняется к изножию кровати, ноги его еще слушаются, но они ему больше не нужны, он держится рукой за столбик, этого не может быть, не может, так, медленно и осторожно, теперь сосредоточься. Он тянет к себе покрывало, одной рукой продолжая держаться за столбик, но лишь едва-едва, сперва показывается копна черных волос с красной лентой, словно черный янтарь на ее молочно-белой спине, слегка выгнутой, этого не может быть, он должен узнать, купание в озере молока, упругой и мерцающей, гладкие ягодицы, разделенные ложбинкой, ждущие бедра, нежные голубые жилки в подколенных сгибах, от которых по коже бегут мурашки, тело дрожит от нахлынувшей прохлады, сколько часов провела она здесь, лежа в такой позе в ожидании любовника? От белизны ее тела у него кружится голова, горячие струи текут по бедрам и ногам, напряжение оставляет его, он повисает на спинке кровати, пальцы медленно разжимаются.

— Джульетта? — голос его звучит неуверенно. Он знает, что в этой сцене чего-то недостает. Отец! Он делает неверный шаг в сторону, падает и остается недвижим.

Тем временем внизу гусь почуял-таки уготованную ему судьбу и ринулся на свободу, что не слишком удивительно, ведь Рождество не за горами. Когда дело доходит до трансконтинентальных путешествий (по неким необъяснимо точным навигационным приборам), общепринятое и единодушное мнение гласит, что гусь здесь непревзойден. Однако знаток непременно добавит к этому, что некоторые маневры гусю все же не по зубам, и в первую очередь — поворот. Под одобрительные выкрики Поросячьего клуба гусь летает под потолком с видом некоторого удивления, что само по себе тоже не удивительно, ведь он то и дело пытается пролететь сквозь стену. Просто чудо, что он до сих пор держится в воздухе, да еще в трех-четырех футах над головами. Хлоп! Ну вот, опять.

Однако Карга смотрит на это с иной точки зрения. Она кидает вверх подушки, пытаясь сбить гуся на пол. Пока у нее ничего не получается, но в стенах торчат гвозди, на которых когда-то висели довольно-таки дрянные акварели, написанные в манере Джона Опия, корнуоллского чуда, одним из прежних завсегдатаев таверны, ныне покойным. Гусь пока не встретился ни с одним из них (еще одно чудо), но пара подушек уже нашла свою цель, и гусиный пух, словно хлопья снега, летит на Поросячий клуб. Многие из присутствующих, перемазанные жиром от бекона и жареной свинины, представляют собой довольно липкие поверхности. Двуногие, обретшие перья, начинают подпрыгивать, подражая полету гуся, но гусь отнюдь не радуется тому, что стал центром всеобщего внимания. (К тому же понятно как дважды два, откуда взялось это таинственное белое вещество.)

Среди всего этого гама один лишь Септимус слышит донесшийся из верхней комнаты стук от падения. Возможно, он подозревал, что обязательно его услышит. Взлетев по лестнице и вбежав в комнату, он обнаруживает Ламприера растянувшимся на полу. Похлопывания по щекам извлекают из глубин его желудка бессвязные междометия. Легким рывком Септимус поднимает его с пола, перебрасывает через плечо и направляется к двери, но тут в комнату проскальзывает Уолтер Уорбуртон-Бурлей.

— Подумал, может, вам нужна помощь, — ухмыляется он. — Он ее не тронул?

— Разумеется, нет, — коротко бросает Септимус и, придерживая Ламприера, выходит из комнаты, обогнув двух женщин в голубом, которые заглядывают в глубь комнаты с хозяйской заинтересованностью. Ламприер почти в полный рост качается в воздухе, ноги, согнутые в коленях, перекинуты через плечо Септимуса, руки свесились чуть не до самого пола. Старшая из женщин останавливает Септимуса.

— Ваш выигрыш, — говорит она.

— Его, — кивает Септимус на перевернутое вниз головой тело. Женщина пытается впихнуть разбухший кошелек в руки Ламприера, но безуспешно.

Его ладони не способны ничего держать. Наконец она засовывает кошелек в его полуоткрытый рот. Уорбуртон-Бурлей тем временем извлек собственный кошелек и теперь выкладывает цепочку холодных монет вдоль теплой спины девушки, по одной на каждый позвонок. Она слегка ерзает.

— Лежи спокойно, Розали, — вкрадчиво шепчет он. — Вначале всегда тяжелее всего.

Ламприер приходит в себя, когда они спускаются по лестнице. Он что-то мычит, выигрыш, словно кляп, затыкает ему рот. Он плывет вниз головой по направлению к людям, чьи ноги приклеены к потолку. Внизу хрустальное дерево звенит листьями, а вокруг него неуклюжими кругами летает большая белая птица. Голова такая легкая, что поднимает за собой все его тело вверх, почти под самый потолок. Тут все ходят вверх ногами, бедолаги.

Поросячий клуб еще не утратил интереса к гусю. Они решили исполнить в его честь серенаду и для этого разделились на солистов и хор. Пока они выстраиваются друг напротив друга, словно две команды, собравшиеся состязаться в исполнении куплетов, кто-то замечает, что гусь летает кругами (если можно назвать кругами эти затейливые кренделя), и тут же кто-то еще вспоминает о музыке небесных сфер. Раздается мнение, что если спеть нужную песню, то гусь сам спустится вниз. Аргумент слабоватый, но всем хочется петь, и после неформального голосования они решают исполнить то, что по праву может считаться гимном Поросячьего клуба. Сия «Наследственная песнь» звучит примерно так:

Кто по вертепам грязным бродит? Кого зовут Карман Дырявый? Кто подает на бедность шлюхам И утешает вдов над гробом?

Твой отец! Твой отец! Твой родитель — безобразник. Твой отец! Твой отец! Первый в городе проказник.

Когда наследнику достались Долги, счета и кредиторы, Он пьет, блудит и куролесит. Ты узнаешь пример отцовский?

Твой отец! Твой отец! и т. д.

Ламприер выплевывает кошелек в широкое голенище Септимусова сапога.

— Унеси меня, Септимус. Ради Бога… — Он старается придать своему голосу настойчивость, хотя и не уверен, что его вообще слышно. Твой отец! Твой отец! Но Септимус расслышал или просто сам все понимает. Они бредут к дверям, которые граф уже распахнул перед ними. Септимус и граф обмениваются несколькими словами, после чего граф опускается перед Ламприером на колени.

— Сэр? — Граф трогает Ламприера за плечо. — Мистер Ламприер?

— Эгхмнн?

— Мистер Ламприер? — Перевернутое вверх тормашками лицо графа выглядит очень странно.

— То соглашение, о котором мы с вами говорили ранее… — Голос графа, впрочем как и он весь, переменился. Язык его уже ничуть не заплетается, взгляд сосредоточен. Внезапно приняв очень деловой вид, граф вкратце излагает Ламприеру суть их недавней дискуссии, указывая пальцем через комнату на то место, где она происходила, и напоминает, когда и каким образом протекала эта беседа, после чего пускается рассказывать какую-то очень запутанную историю, которая сейчас явно выходит за пределы понимания Ламприера. Зачем он это ему говорит?

— … между вкладчиками. Тысяча шестисотый год должен был стать для де Виров annusmirabilis , первое же плавание должно было принести огромные, доходы. Мы заняли… Ставка была очень высока; но прибыль, прибыль должна была быть такой огромной… Де Виры всегда были торговцами, всегда держали ухо востро, когда речь заходила о грузе, который можно продать. Когда предприятие провалилось, Томас, четвертый граф, остался ни с чем. Наш род ждало жалкое будущее, если бы не ваш предок. Франсуа Ламприер стал нашим спасителем, наша доля акций ровным счетом ничего не стоила, вы понимаете. Конечно, он продал ее. А когда Компания снова стала процветать, де Виры разбогатели благодаря оставшейся у них доле. Но ваш предок должен был разбогатеть вдесятеро больше против нашего. Тысячи на тысячи! Конечно, когда соглашение было разорвано, удача опять от нас отвернулась. Но мы так никогда и не узнали, почему это произошло. Осада, предательство, что-то в этом роде. Это все уже в прошлом… Но соглашение заключалось без ограничения срока действия, навсегда, я полагаю, вам это известно. Теоретически говоря, его действие должно продолжаться и продолжаться…

Предки, соглашения; совершенно очевидно, граф говорит о чем-то, что должно как-то касаться Ламприера. Вот только о чем?..

— … кто знает, где эта доля находится сейчас? Доля Ламприеров и де Виров… Это должны быть миллионы, накопленные за века, это просто трудно себе вообразить, — продолжает граф, обращаясь к Ламприеру, который пребывает в состоянии тошнотворного безразличия. Его глаза под очками начинают стекленеть.

— Миллионы! — кричит граф в лицо Ламприеру. Это уже последняя капля.

— Отвали, — говорит Ламприер, впервые в жизни прибегая к такому выражению. Лицо графа немного отшатывается, но по-прежнему остается в нескольких дюймах от лица Ламприера. И тут со дна памяти начинают всплывать смутные воспоминания о похожей сцене. Соглашения, предки, графы Брейтские. Но это было несколько часов, несколько лет назад, в любом случае с тех пор прошло время, что толку вспоминать? Все случилось слишком поздно, и в прошлом, и не имеет никакого значения, нет, не сейчас. Твой отец!

— Ваш предок! — взывает граф. Но Ламприеру уже не схватить сути его слов. Этот граф — очень шумный малый, думает он. Пьяный, наверное. Ламприер раздумывает — не наблевать ли ему на ботинки? Граф снова что-то кричит, но уже слишком поздно, слишком шумно, он слишком пьян, пожалуйста, уходите, оставьте меня в покое, наконец…

Но граф не уходит. Он требует ответа. Ламприер собирает последние остатки сил.

— Спросите Себдимия, — выдавливает он наконец. Граф на секунду отворачивается.

— Готов, — сообщает он Септимусу, затем снова поворачивается к Ламприеру.

— Значит, в другой раз, мистер Ламприер, — ревет граф. — Прощайте!

— Отвали! — делает еще одну попытку Ламприер. На этот раз, кажется, с большим успехом, потому что лицо графа исчезает из поля его зрения. Голос графа, впрочем, еще слышен где-то неподалеку, затем раздается голос Септимуса, но все теряется в шуме болтовни и этого ужасного пения. Над ним (или под ним?) что-то большое, белое и, по-видимому, крылатое — хлоп! — врезается в стену. Гусь все еще летает.

— До свиданья, гусь, — бормочет Ламприер. Септимус рывком ставит его на ноги и пинком распахивает дверь.

— Отцеубийца, — шипит гусь. Они вываливаются в ночь, царящую за порогом.

Тучу прорвало. Леденящий дождь заливает черные улицы, обрушиваясь палочными ударами на крыши и фронтоны. Он ложится полотнищем на шифер и черепицу, взрывает водосточные трубы и сдирает побелку со стен. Он пляшет по плитам тротуара и сбегает в водостоки и канавы. Он отдраивает булыжную мостовую, разжижая грязь, отбросы и отложения, и волнами несет это месиво через трущобы и переулки, широкие улицы и дворы. Он вгрызается в кучи конского навоза, хватает рыбьи головы, старые мясные объедки и дохлых крыс, утонувших в канавах, и гонит перед собой весь этот жирный вал жидкого компоста. Завтра все это застынет зловонным струпом. Но сейчас ливень обрушился на город во всей своей очистительной силе, и струи его пробуравливают себе дорогу сквозь каменную кладку дряхлых стен и обломки колонн. Хлещущая с небес вода размывает силуэты зданий, обращая их в неистощимые водопады, фантастические фонтаны и зыбкие минареты; только так и можно умиротворить голоса давно минувшего; вот и опять погода в самый раз для избранных, ибо ни единый грех небеса не отпускают задаром.

(дискант) (дискант)

Погода чужда этим наносам на теле земли, и нужды, царящие внизу, не поколеблют ее глубокого равнодушия. Неизменной чередой идут ее циклы, и один за другим исчезают города. Сегодня — дождь, завтра — ясное небо. И так было всегда, сколько ни вздымались постройки к небесам то со страстью, то с сумрачной надменностью. Семь горделивых холмов высились вокруг малярийного болота. Натиск, с которым империя простирала свою власть все дальше и дальше и с которым позднее рассеялся по лицу земли ее первообраз, был лишь маской, скрывавшей тайный недуг. Как из-под покрывала, накинутого на девушку на кровати, проступал чей-то другой облик, так и силуэт того древнего города проступает сквозь растекающиеся формы новой столицы и тянется к нему своими тонкими ледяными пальцами. Каждая капля — напоминание о старых долгах, каждая холодная капля прочерчивает в воздухе серебряный зигзаг, подобающий способ приблизиться к своему богу…

— Этот дождь… Так холодно. Спотыкаясь, они бредут вперед, Септимус тащит его, обхватив руками за плечи, Ламприер с трудом волочит заплетающиеся ноги. Дождь накатывает волнами, то затихая, то вновь оглушая его своим шумом. Вот и река. Ламприер пытается повернуться к своему другу.

— Что вам известно? — требовательно спрашивает он. — Черт возьми, что вам известно обо всем этом? — Он больше не в силах сдерживаться. — Что вам известно обо мне? О том, что я сделал? О том, кто я такой? — Наверное, по его лицу текут слезы, но не важно, их все равно не отличить от дождевых струй.

Лицо Септимуса каменеет. Ламприер впервые видит его таким — мраморное лицо изваяния.

— Расскажите мне, — говорит он, обнимая Ламприера за плечи, — расскажите мне все.

* * *

Но тут дождь полил как из ведра, заглушая все голоса своим монотонным шумом. Расслышать, о чем рассказывает Ламприер, усевшийся прямо в лужу на обочине, было нелегко даже его спутнику, а заметить обоих за пеленой дождя невозможно было даже с тянущейся в двух шагах от них размытой дороги, по которой брели сейчас домой две женщины в голубом, с трудом переставляя облепленные грязью, будто свинцом налитые ноги. Потоки воды неслись вслед за ними по улицам через Стренд и мимо Флит-маркет к Ладгейту. Небеса хлестали и буравили город. Дождь не стихал.

От Ладгейта до того места, куда шли эти женщины, ходьбы было больше часа; то был дом с темными окнами на Стоункаттер-лейн. Вода заливала крышу и переполняла водостоки, отыскивала сломанные черепицы и отмечала их беспорядочными лужицами на полу верхнего этажа. Здесь, растеряв всю свою очистительную силу, дождь проползал черными языками по уклонам половиц и просачивался на нижний этаж. Оттуда через щели в покоробленных досках пола вода проникала в угольный подвал, пропитывая влагой черный грунт в основании дома. Холодный сырой воздух, словно непрошеный жилец, гулял по перегороженным комнатам, распространяя запах тления. Дом стоял, выдерживая осаду проливного дождя, заброшенный, темный, но не вовсе пустой.

В подвал шум бегущей воды докатывался приглушенными, беспорядочными волнами. Через узкую решетку, открывавшую для обзора крохотный клочок тротуара и пустынной улицы напротив, Назиму было видно, как ветер гонит ее по мостовой. Капли воды срывались с крыльца частой дробью. Сквозь щели в досках над головой Назим различал тусклый свет в окне верхней комнаты. Голый земляной пол наклонно уходил из-под него; он лежал на спине, разглядывая дощатое перекрытие. Это была самая сухая часть подвала. Но вот прямо над ним повисла капля воды, набухла и сорвалась вниз, затем другая, и еще одна — шлеп! — прямо ему на лоб. Назим нехотя поднялся, чтобы в третий раз за ночь переместить несколько досок, заменявших ему постель. Случайная капля упала на шею, и он беззвучно выругался. Проклятый дождь.

Он оттащил доски подальше от капающей воды и снова лег. Его черные глаза глядели в пустоту, он тяжело вдыхал сырой воздух. Глаза закрылись. Он вытянул ноги на досках. Ему казалось, будто дождь просачивается в него и тело становится все тяжелее. Когда он проснется, то обнаружит, что насквозь пропитался водой и не в силах поднять свое разбухшее тело. Ерунда… Он просто растворится и превратится в ничто. Он заснет и проснется, и все начнется сначала. Снова в доки. «Заснуть, проснуться, действовать, заснуть, проснуться», — накатывало на него, словно волны. Мягкая земля немного подалась под его весом, доски съехали с места, и Назим вздохнул про себя, слушая, как тянется ночь.

Еще несколько часов оставалось до рассвета. Скоро он вернется в доки, на свой сторожевой пост. Он увидит на прежнем месте «Вендрагон», увидит всю бригаду распорядителей и грузчиков и опять будет смотреть, как холод поднимает облачками пар с потных спин. Снова увидит Коукера — так вроде его имя? Коукера, старшего в артели грузчиков, чьи слова он расслышал из своего тайника, из-под груды сваленных на причале снастей. А тот узколицый человек видел, как Назим, надвинув поглубже свою широкополую шляпу, медленным шагом удаляется за ближайший угол. Притворные уходы, тайные возвращения… Да, Коукер. Но он здесь ни при чем. Ровным счетом ничего не значит… Назим незаметно вернулся обратно и прокрался вдоль пристани, укрыться там проще простого, совсем нетрудно было подобраться поближе и расслышать, о чем говорят эти двое.

— … через несколько недель. Когда прибудет груз, вас оповестят. Вы будете готовы?

Это был не вопрос, скорее приказ. И все же голос узколицего звучал не слишком уверенно. Коукер потирал руки. Разумеется, он будет свободен, его люди тоже. Ящики, за погрузкой которых Назим следил несколько последних дней, прибывали нерегулярно. Откуда? И когда прибудут в следующий раз? Назим напрягал слух, чтобы уловить подробности, но говорившие их почти не касались. Где-то в Лондоне. Остановить реку, поднявшись к ее истоку? Назиму вдруг почудилось, что он заблудился где-то среди притоков и каналов, засмотрелся на поверхность гудящей машины, устройство которой по-прежнему ему неведомо. Вряд ли он сможет узнать что-нибудь новое, продолжая следить за «Вендрагоном». Ящики, люди, корабль… Все это складывалось в следы, уводившие его прочь от Девятерых.

«Мессир Мара» — так называл узколицего Коукер. «Мессир Мара» был одним из них.

Лицо старика, которое мелькнуло в окне мансарды в тот первый день, появлялось там еще несколько раз. Назиму показалось даже, что один раз их взгляды встретились, но до окна было слишком далеко. Даже если старик изучал его, пожалуй, не следовало придавать этому значения. Едва ли они послали бы двоих наблюдать за погрузкой. «Мара» отдавал распоряжения Коукеру металлическим монотонным голосом, почти лишенным всякого выражения. Тембр его поразил Назима.

— … по две гинеи на человека, ни больше, ни меньше, договорились? Только те же люди, ни одного нового, ни одного не испытанного, мы поняли друг друга, договорились? Через две недели, считая с сегодняшнего дня, в шесть утра, договорились? — Договорились, договорились, договорились, хотя Коукер не произнес ни слова и лишь нервно потирал большие красные руки, чтобы унять дрожь, хотя каждая ладонь была, наверно, размером с голову его узколицего, худощавого собеседника. Дело было в тембре, и Назим много раз слышал, как его собственный голос принимает точно такой тембр.

— Закопал сокровища! Всего в тридцати шагах! — Калека-моряк приближается к ним, размахивая костылем и тяжело стуча обрубками. Изо рта его вылетали бессвязные фразы, обращенные к ним обоим. — В тридцати шагах отсюда! — Коукер отмахнулся от него, но калека не умолк и не двинулся с места, даже когда Коукер угрожающе двинулся на него.

— Пошел. Вон.

Произнесенные тихим голосом слова заставили калеку тут же замолкнуть. Поворот костылей, и вот он повернулся и поплелся прочь, побрел домой вдоль пристани. «Пошел. Вон». Этот тембр, казалось, лишал воли и Назима. Да, Бахадур, твой урок… Словно тайный знак для Назима. Этот тембр появлялся и в его голосе; но он берег его лишь для последних моментов, для мгновений самой тесной близости, что случалась между ним и другими людьми… Не более чем средство заполнить промежуток, отделявший для них понимание от смерти; не более чем мост. Этот особый тембр изгонял и страх, и торжество, и удовольствие. Оставлявший только действие. Люди слышали этот голос только однажды, за мгновение до того, как ассасин наваба отнимал у них жизнь. Но сам Назим, услышав, как этим голосом говорит кто-то другой, на мгновение утратил самообладание. Он понял, чем занимается «Мара». Мара тоже был убийцей.

— Ле Мара, — снова раздался этот голос. Он поправлял своего собеседника.

— Мессир Ле Мара, — повторил Коукер послушно, как ребенок, и, продолжая бормотать про себя «Ле Мара», неуклюжей походкой двинулся к своим людям. Назим поднял голову и успел заметить краем глаза, как в окне мансарды задернулась занавеска. Калека удалялся в противоположном направлении и был уже ярдах в пятидесяти от них.

За последующие дни обстановка почти не прояснилась. Назим следил за тем, как Коукер и другие грузчики таскают ящики туда и назад; Ле Мара также наблюдал за их работой. Корабли проходили вверх и вниз по реке, солнце светило или пряталось за тучи, но Назим так ничего больше и не узнал. И теперь, прислушиваясь к тому, как вода сочится в подвал, а снаружи без умолку шумит дождь, он спрашивал себя, каким должен быть его следующий шаг. Незнакомая земля, и затем: «Ты не должен потерпеть неудачу». Простое и прямое указание наваба — знак большого доверия; доступ в святая святых тайных желаний наваба был большой честью. Наваб избрал Назима орудием для выполнения великой задачи. «Ты не должен потерпеть неудачу, ты не должен подвести меня», — сказал ему наваб. Назим не потерпит неудачу. Он не подведет. В этом и заключался смысл их встречи, состоявшейся за несколько месяцев до сегодняшнего дня: приказание и уверенность, что он справится. Наваб послал за ним, потому что иного выхода у него не оставалось. Назим шел по коридорам дворца, наслаждаясь их несравненной прохладой. Как всегда, ему показалось, что тишина внутренних покоев тонет в его собственном настроении, в ощущении покоя. Его провели в ничем не примечательную комнату, выкрашенную в разные оттенки бледно-розового. Здесь он должен был ожидать своего господина. Назим уселся и стер из своего сознания все мысли. Так могли пройти часы, он не пошевелился бы. В саду за окном пели яркие птицы, фонтаны мелодично шумели, играя брызгами на поверхности прозрачных бассейнов, но Назим ничего не слышал.

Наваб размышлял в свое время следующим образом: он станет их партнером, будет принимать караваны, прибывающие по ночам, закроет свои уши для советников (которые ничего не будут знать), пошлет запертые сундуки к месту назначения, которое находится где-то за сотни миль и которого он никогда не видел, чтобы их там погрузили на корабль и отправили дальше, через Средиземное море, которого он тоже никогда не видел. Неужели он поступил как дурак? Он превратил свой дворец в расчетную палату, он стал простым заимодавцем, не более того, легко представить, как насмехаются над ним его предки, вот из теней в коридорах и темных углов доносится их издевательский смех… Наваб, арендатор собственного титула, а впоследствии и должник британцев, чьи потеющие набобы, промокая платками брови, вежливо, но настойчиво требовали уплаты. Они точно придерживались всех предписаний церемониала и обычаев, но не знали пощады. А он не мог заплатить. Не мог.

Тогда-то ход его мыслей впервые принял иное направление. Он впервые подкрался к запертым сундукам, словно вор, и впервые подумал, что могло бы из этого выйти. Едва ли Компания заподозрит о масштабах обмана, о бесчисленных незначительных утечках из сокровищниц Индии и тех притоках, которые они составили, бессчетно стекаясь в подземелья его дворца. В Англии было девять человек, всего девять, и это они всем управляли такими ловкими, едва заметными ходами, которыми купленный ими наваб мог только восхищаться. Партнерство, да, за которое ему платили жалованье, и большое жалованье, но теперь они нарушают договор. Сундуки, постепенно накапливавшиеся во дворце, прибывавшие каждый раз иным путем и по иному маршруту и каждый год отправлявшиеся к его анонимным хозяевам, стали поступать реже. Он заподозрил, что если сорвет с них крышки и заглянет внутрь, то обнаружит там только камни и песок — издевательское послание. Надобность в нем уменьшалась, и теперь он в полной мере чувствовал вес сокровищ, прошедших через его руки и уплывших к тем девятерым за сотни и тысячи миль от него, — сокровищ, которые были неотделимы от утраченной им власти, которые были у него украдены, и кем он стал теперь? Марионетка, кукла на нитках, изжеванный окурок, выброшенный англичанами, захватчиками. Нет, он не должен скатиться до такого. Он снова и снова думал о сундуках и об их содержимом — о бесценных самоцветах, о чистых благородных металлах, серебре и золоте, и сокровища все росли в его видениях, становясь уже почти досягаемыми. Ибо ему было известно больше, чем они думали.

Они думали, что он полностью у них в руках. Они схватили Бахадура и вернули его изменившимся — чужаком. Но этот чужак явился с дарами, он принес навабу средство поправить свои дела, вернуть себе удачу. Бедный Бахадур, верный слуга… Он подвергся испытанию на вершине утеса и не выдержал его. Но его преемник, Назим, подхватит падающий факел. Он отыщет их, таящихся в своем убежище, всех девятерых, и они будут моргать от яркого света, как сейчас, идя через двор, моргает сам наваб от солнечных бликов, отсвечивающих на высоких белых стенах. Бахадур хорошо послужил своему господину… в отпущенных ему пределах. Наваб перелистал эти мысли и смахнул их нити, словно осеннюю паутину, вступив в прохладные коридоры дворца. Арабески мозаики на стенах складывались в сложный узор. Он представил себе, как его слуга Назим крадется в логове девятерых по потайным лестницам и колодцам, неожиданный, как муха, которая настигает паука, поочередно отщипывает его дергающиеся ноги и наконец прокусывает его раздутый мешочек с жидким шелком. Да, Назим. Назим сделает то, что не удалось его дяде.

Назим встал, когда наваб вошел в комнату. Он поклонился, и наваб жестом велел ему сесть. Как только он снова опустился на подушки, наваб заговорил. Слова сплетались в длинную невыразительную речь, один пункт вел к другому, один абзац подчеркивал другой, уже высказанные мысли пересекались и дополнялись новыми, и наконец в голове Назима начала разворачиваться цельная картина. Он слушал и эхом повторял про себя историю о навабе и его девяти торговых партнерах, об их дотациях за счет прибылей Компании, об их предательстве, о долгом путешествии, которое сокровища совершали из дворца, где он сейчас сидел, к далекому острову, местопребыванию Компании, откуда партнеры наваба, предавшие его, контролировали из своих тайных укрытий продвижение сокровищ; «Найди их!» — приказ пока еще не был высказан вслух, но все к тому шло, и Назим продолжал следить за историей, которая все лилась из уст наваба, — историей тайных передач и секретных поставок, нарушенных договоров и полагающихся за это наказаний, историей, в которой Назим уже стал действующим лицом и актером.

— Посылая Бахадура во Францию, я полагал, что их логово в Париже. Но я… ошибся. Они коварны и умны. Бахадур выяснил это и еще кое-что…

Упоминание о миссии, которую выполнял его учитель, пробудило в памяти Назима те времена, когда Бахадур отсутствовал, а сам он был еще юношей. Семнадцать лет назад… Забыть этот момент было невозможно, потому что Бахадур вернулся другим человеком. Он побывал в Париже.

— Он обнаружил мою ошибку. — Наваб немного покраснел. — Их логово — в Англии. Он натолкнулся на них совершенно случайно, и лишь благодаря своему уму и храбрости он сумел вернуться. Он был исключительным человеком. — Голос наваба обдал Назима теплом. — Как и ты, Назим-уд-Долах.

Бахадур превратился в нечто чуждое и холодное. По-настоящему он так никогда и не вернулся. О времени, проведенном в отъезде, он говорил мало; казалось, оно было пропастью, в которой он утратил какую-то часть себя. Они схватили его и отпустили обратно. Возможно, он потерял там свою гордость.

— Перед отъездом он дал мне слово… — снова заговорил наваб, — … что разыщет человека, который предал меня… Он сдержал свое слово.

Назим понял намек; в любом случае, ощущение было знакомое. Согласие — это уже действие, один из уроков, которые он усвоил много лет назад. Это значило, что навабу, со своей стороны, достанет малейшего намека на понимание. Наваб продолжал рассказывать о том, как мощный поток сокровищ через этот дворец стал слабеть, затем превратился в тонкую струйку и наконец, несколько месяцев назад, полностью иссяк.

— Они думают, что меня можно просто отшвырнуть с дороги, — вяло сказал он. Назим внутренне улыбнулся их безумию. — Они забрали все в Англию, и с того времени… Их необходимо остановить. Мы должны вернуть то, что они у нас взяли. Ты должен отыскать их и убить, всех девятерых. Ты должен найти то, что принадлежит мне, и вернуть обратно… — Назим с удивлением посмотрел на своего хозяина, который говорил это, вперив отсутствующий, взгляд в потолок, повернув голову так, словно ожидал увидеть там что-то, чего там не было.

— Их девять. — Он снова опустил глаза. — Они в Лондоне. Ты должен отправиться туда и отыскать их. — Он замолчал, затем неожиданно добавил: — И корабль! Корабль, он называется «Вендрагон». Это на нем они все увозили. Да! Ты должен найти корабль, ты понял? Через корабль ты найдешь их. — Наваб подергал себя за рукав, затем посмотрел Назиму в лицо. — Ты сделаешь это.

Только-то и всего? Да, господин.

— Да, — сказал Назим.

Дело было сделано. Аудиенция подошла к концу, и Назим поднялся, чтобы уйти. Но пока он вставал, наваб протянул руку и ухватил его за локоть, удивив Назима.

— Есть еще кое-что, — настойчиво сказал он. — Минуту, еще кое-что; имя. Возможно, один из этих девятерых. Бахадур не был уверен… но имя известно.

Назим ждал, что наваб произнесет его, но сперва он должен был приблизиться… ближе, еще ближе, да, вот так, чтобы шепнуть его на ухо. Назим наклонил голову, как просил наваб. Наваб подался вперед, Назим уловил сладковатый запах его дыхания, и вот имя скользнуло ему в ухо и впечаталось в его память, и тогда наваб отпустил его локоть и неожиданно отпрянул. Назим посмотрел в лицо своему господину. Имя это еще ничего не значило, но теперь он его знал. Он повторил его вслух. Это, казалось, доставило радость навабу: его рот беззвучно открылся, а руки сложились, словно наваб собирался хлопнуть в ладоши, но так и остановились на полпути, распахнутые, словно от удовольствия. Затем выражение его лица внезапно переменилось, он встал, развернулся и быстро вышел в дверь. Назим остался один в розовой комнате. Он долго стоял, глядя вдоль коридора. Когда наконец он тоже собрался выйти, с той стороны, куда удалился наваб, до него донеслось несколько пронзительных взвизгиваний, похожих на смех. Но звуки эти не мог издать наваб. Все знали, что наваб никогда не смеется.

В тот вечер Назим покидал дворец с единственной мыслью. Отыскать девятерых, отыскать корабль, отыскать сокровища его господина — и все это должно стать единым действием. Он дал согласие. Теперь он должен постичь сущность этого задания. А над этим главным предметом, занимавшим его мысли, витало имя, словно насекомое, приблизившееся к паутине, но пока еще не схваченное, еще не нашедшее своего места в общем узоре. Назим шагал домой, а за спиной его витал призрак Бахадура, нашептывая ему то же самое имя, рассказывая ему ту же историю, домогаясь исполнения тех же приказов…

— Не надо, черт тебя возьми, не надо! — резкий женский голос в одну секунду вернул Назима из царства воспоминаний в настоящее. Он вздрогнул и задержал дыхание. Тело его напряглось, уши насторожились. Он услышал другой голос:

— Что сделать, чтобы ты меня простила, Бет? Разве я знала, что так выйдет?

Две женщины стояли на улице, их ноги были как раз перед его головой. Вторая говорила с акцентом. Она не была англичанкой. Назим кинул взгляд через решетку, но женщины уже исчезли из поля зрения, он уловил только взмах чего-то голубого, наверно подол платья. Потом он услышал, как они нащупывают дверь. В доме не было мебели, окна заколочены досками. Он считал дом необитаемым. Сам он проник сюда через угольный люк. Женщины отворили дверь, и Назим услышал, как они прошли внутрь, скрипя щелястыми половицами. Они препирались. Назим прислушался, прикидывая, какие меры ему придется принять в случае необходимости.

— … это мерзкое место. У меня все кости ноют, — сердилась та, которую звали Бет. — Зачем ты заключала пари? У нас же были деньги, а теперь опять ничего. И вот мы снова здесь. — Голос был раздраженным, видимо, его обладательница была хорошо знакома с холодом и твердыми досками.

— Все что угодно в пределах разумного. Это ты сказала. Ты сама это сказала. — Голос с акцентом дрожал, казалось, сейчас она расплачется.

— «Ты сама сказала», — злобно передразнила ее вторая. Та и впрямь заплакала, до ушей Назима долетели тихие всхлипы. Вторая женщина смягчилась и стала утешать подругу:

— Ну не плачь, Карин. Сейчас разведем огонь, согреемся, высушимся. Не плачь.

Карин позволила себя уговорить и успокоилась. Там, наверху, зажглась свеча, и при ее слабом свете, припадая к щелям, Назим сумел различить две фигуры, несколько искаженные неудобным углом зрения. Обе женщины были в голубых платьях. Они собирали все, что могло гореть, какие-то обломки мебели, брошенные в доме, Бет шарила в дальнем углу, но топлива было совсем мало; и тут Карин сказала, что в подвале, наверное, остался уголь. Сейчас она пойдет посмотрит.

— Давай! — согласилась Бет, не поворачиваясь. Назим соскользнул со своего места и потянулся к сумке. Короткий нож подойдет. Крышка люка открывается наружу и наверх. Назим молниеносно оказался у люка.

— Бет! — жалобно позвала Карин. — Она не открывается… — Но стоило ей произнести это, как крышка подалась и распахнулась настежь. Потеряв равновесие, Карин покачнулась и упала на спину. Тусклый луч света проник в подвал. Пока она вставала на ноги, Назим подкрался ближе к люку. Бет окликнула свою подругу, но та не слышала. Она уже поднялась и с оханьем двигалась к открытому отверстию в полу. Назим ждал внизу, притаясь в тени. Карин неуверенно спускала ноги в проем. Вслед за ними показалось и тело. Назим встал поустойчивее. Бет снова окликнула ее, и Назим отдернул руку с ножом. Но Карин опять ничего не услышала.

— Здесь! — громко крикнула Бет. — Уголь здесь! Назиму пришлось резко пригнуться. Ноги Карин болтались в воздухе, она снова чуть не потеряла равновесие. Неужели упадет? Нет, выкарабкалась наверх. И тут же крышка люка захлопнулась с гулким ударом.

— Тише! — шикнула ее подруга, возвращаясь в комнату с углем и принимаясь разводить огонь. — Если нас заметят — вышвырнут на улицу.

Раз вспыхнув, пламя занялось быстро, сырой уголь трещал, огонь отбрасывал неверные отблески. Дым заползал в комнату, когда бушевавший снаружи ветер перекрывал тягу в трубе.

Внизу в подвале Назим снова вытянулся на своем ложе и обдумал новые сведения. Итак, они живут в этом доме незаконно, как и он. Возможно, их присутствие поможет ему скрыть свое собственное пребывание. Он привычно прислушивался к их разговору, приливы и отливы их речи убаюкивали его, пока ему не стало казаться, что он невидимо лежит в их комнате и, опершись на локоть, слушает, как они разговаривают, освещенные огнем.

— Кого мне жалко, так это бедную Розали, — говорила Карин. Когда она волновалась, акцент ее усиливался.

— И напрасно. Это мы теперь опять нищие. — Послышалось тихое позвякивание, похоже несколько монет встряхнули на ладони.

— … все по моей вине! — Карин опять всхлипнула.

— Кто же мог подумать, что мальчишка победит, даже если будет играть вместе с Септимусом, — рассудительно проговорила ее подруга, но это не утешило иностранку.

— Ведь Розали была… она была для меня почти дочерью, и что же теперь с ней будет? — Карин горестно плакала. — Мы продали ее, как кусок говядины, а она ведь была наша.

Голос ее подруги стал твердым:

— Она была не наша, она была ничья. Вот теперь она чья-то…

«Чья же?» — вяло подумал про себя Назим, поддаваясь овладевающей им дремоте.

— … но там ведь еще будет работа. Он хорошо платит, этот любитель шуток. Мальчишка тоже попался, он подумал, что это другая, правда?

Но Карин все еще переживала.

— Это все было игрой. Теперь будет другое. Бедняжка Розали! Пока они обсуждали, каждая на свой лад, роли, которые сыграли в каком-то спектакле, Назим, несмотря на одолевавший его сон, вполуха прислушивался к голосам над головой и привычно следил за нитью событий, которая вырисовывалась из диалога. Какая-то сделка, девушка, нанятая в качестве реквизита для какого-то маскарада, состоявшегося в честь какого-то молодого человека сегодня вечером в каком-то месте. Пари, по которому пришлось платить, и вот все деньги, заработанные на этой сделке, потеряны, такая беда. Но оставалась надежда, что тот же наниматель предложит новую работу и они получат еще денег.

— Мы завтра встречаемся в кофейне на Галлоуэйз, — втолковывала Бет своей подруге.

— На Галлоуэйз, — вяло повторила Карин. Ей было все равно.

Назим вернулся к своим прежним размышлениям о корабле, о Девятерых и об имени, которое Бахадур выведал много лет назад. Он должен проработать и осуществить тот давнишний план, в очередной раз прокручивавшийся в его усталом мозгу под звуки доносившихся сверху голосов. В полудреме ему чудилось рождение этого плана, а сквозь эти видения проступало огромное лицо Бахадура, то прижимавшееся к его лицу вплотную, то вдруг терявшееся из поля зрения, пока наконец перед его внутренним взором не всплыла знакомая сцена: они вдвоем с Бахадуром шагают по пустынной местности, в которой Назим узнает холмистое взгорье к северу от дворца наваба. Он видел этот сон много-много раз. Они стоят на краю высокого утеса из красного песчаника, уходящего у них из-под ног на сотню футов вниз, туда, где громоздятся выщербленные плиты белых скал. Они идут рука об руку — Бахадур и его племянник. Бахадур недавно вернулся из Парижа, название которого кажется Назиму каким-то магическим словом. Он слушает рассказы дяди об этом городе. Там были дома, гораздо выше и белее всех дворцов, которые ему приходилось видеть, а кругом вились целые толпы людей. Странные молчаливые девушки, выставлявшие напоказ свои тела, стояли на углах улиц, и тут же толпились лошади и экипажи, мужчины и женщины, богачи и бедняки. Все это перемешалось в беспорядке, спрессовалось и слилось в фантастический образ, называвшийся «Париж».

Они идут и идут, и Назиму почему-то кажется, что он раздвоился — стал одновременно и юношей на вершине утеса и кем-то еще, кто видит обоих путников сразу, словно птица, парящая высоко над их головами. Стоит полдень, Бахадур крепко держит его за руку. В другом месте и в другое время наваб прошептал ему на ухо имя. Это тайна. Бахадур любил его больше, чем он сам себя любит, но пусть, пусть. Он что-то объясняет, что-то произошедшее, пока его не было, но рука его сжимается, словно стальное кольцо, и Назим не может думать ни о чем, кроме этого. Женщины наверху рассмеялись. Утес бесшумно растворился в воздухе.

— Он даже идти не мог! Не смог бы даже помочиться в горшок…

Птица сжимается в крошечную точку, и он улетает прочь вместе с нею.

— Кто? — Карин рассеянно помешивала угли в камине.

Далеко-далеко внизу две фигуры на краю утеса пододвигаются ближе к обрыву. Одна пытается оторваться от другой.

— Да этот мальчишка, простофиля этот, — объяснила Бет. — Это была шутка, я тебе говорю. Может быть, у него завтра свадьба…

Назим уже почти не различал их силуэтов. Он пытался снова ускользнуть мыслями в прошлое, но на пути у него стояли эти женщины, их голоса.

— Кстати, а кто он такой? Я знаю, он друг Септимуса. Но все же кто он?

И тут внезапно Назим снова очутился и в подвале, и одновременно в розовой комнате, где наваб шепчет ему на ухо то самое имя, которое добыл Бахадур, чтобы позже он смог найти его обладателя. И вот он снова слышит это имя, которое прозвучало в ответ на вопрос: кто он? То самое имя; беззвучный радостный смех наваба. Назим широко раскрыл глаза, будто очнулся и увидал этот дар небес. Спасибо, думал он. Женщины перешли к другим сплетням, а образ Бахадура на одно мгновение затмился единственным словом, которое тот сам привез когда-то из Франции. Огонь трещал и плевался, пол скрипел под телами женщин, устраивавшихся спать. Проливной дождь уныло стучал по крыше и с шумом бежал ручьями по улице, вода просачивалась в подвал, и над домом завывал ветер. И во всех этих звуках Назиму чудились голоса, на разные лады повторявшие, нашептывавшие имя, прозвучавшее в комнате наверху.

— Септимус называл его Ламприером, — сказала Бет.

Это имя наваб шепнул ему на ухо. Ламприер. Он жив и живет в Лондоне. Его можно отыскать.

Тянулась ночь со своими тайнами и со своей ужасной погодой, рев воды снаружи истончался по мере того, как шли часы, и вот наконец в темноту вторглись первые лоскуты рассвета. Последние удары ливня обрушились наудачу; поднялось солнце, и крепчающий ветерок погнал остатки облаков к морю. Город сверкал глянцем дождевой воды, и тем, кто поднялся в это воскресное утро рано, приходилось прикрывать ладонями глаза от ослепительного блеска. Сердце Назима застучало, словно поршень, когда он услышал имя. Ламприер, жертва какого-то розыгрыша, пьяница, друг какого-то «Септимуса» — этого слова он не знал. Ламприер, чье имя проделало путешествие из Парижа в Индию, а оттуда — в Лондон, чтобы здесь возникнуть и предстать перед ним семнадцать лет спустя. Быть может, это один из Девятерых — тот, кто приведет его к остальным. Ламприер здесь, в Лондоне, и Назим разыщет его. Он пообещал себе это, лежа в подвале, и еще раз утром, когда проснулся, поднялся и выбрался через задний люк на улицу.

Дрожа от холодного утреннего воздуха, Назим занял пост в дверях дома напротив и ждал, когда появятся женщины. Час спустя он уже тихо ступал ярдах в двадцати позади Бет, которая вышла в том же измятом после сна голубом платье, что и вчера, и теперь шагала к месту условленной встречи через путаницу переулков и дворов, которые сбивали с толку следовавшего за ней Назима. Звон колоколов заглушал его шаги. Когда они подошли к кофейне на Галлоуэйз, он вспомнил это название из ночного разговора. Здесь Бет должна была встретиться с человеком, который оплатил шутку, сыгранную с Ламприером, который может заплатить еще за какие-то услуги, который заплатил за девушку по имени Розали. Возможно, это враг Ламприера. Возможно, его, Назима, самый главный союзник. Назим проследил за тем, как женщина вошла в кофейню, и через несколько минут последовал за ней.

Зал кофейни длинней, чем он думал. Вдоль стен его тянулись кабинки с высокими стенками, в каждой из которых стояли две скамьи и стол между ними. Интересовавшая Назима женщина выбрала кабинку в дальней части кофейни и уселась так, чтобы следить за входом. Она посмотрела на Назима, который пересек всю кофейню, чтобы занять последнюю кабинку рядом с ней, и снова устремила взгляд на двери. Назим сел спиной к дверям, прислонившись головой к разделяющей их перегородке. В эту минуту появился хозяин кофейни, и Назим заказал себе кружку кофе. Затем хозяин перешел к кабинке, где сидела женщина, и приказал ей уйти: «Женщин не пускаем». Последовал короткий спор, хозяин твердо стоял на своем, но неожиданно они, как показалось Назиму, пришли к пониманию. Женщина осталась сидеть на своем месте, а хозяин ушел за стойку в глубь кофейни. Назим услышал, как он ссыпает в ящик монеты.

Часы на задней стене зала отстукивали минуты. Назим терпеливо ждал того, кто условился здесь с Бет о встрече. За первой кружкой кофе последовала вторая. Минуты превратились в часы, и кофейня постепенно стала заполняться людьми. Уже миновал полдень, когда движение в соседней кабинке подсказало ему, что женщина поднялась, чтобы привлечь к себе внимание. Кто-то вошел в дверь, и, хотя кофейня была уже набита битком, Назим расслышал в общем шуме шаги, которые приблизились к соседней кабинке и остановились.

— Я подумала, вы про нас забыли, — раздался голос женщины.

Голова Назима находилась всего в нескольких дюймах от того, к кому была обращена жалоба, но ответа он не разобрал. Мужской голос, отраженный деревянной перегородкой, не долетал до Назима. Он слышал только Бет, и то не очень хорошо. От приветствий они быстро перешли к делам. В какой-то момент, видимо, были переданы деньги, затем они заказали еще кофе. Похоже, Бет расспрашивает о Розали, той девушке, о которой плакала другая женщина прошедшей ночью, но, видимо, Бет это не слишком занимало, и она скоро оставила эту тему. Теперь обсуждалось какое-то новое предложение. Она сама должна в чем-то принять участие, и это будет хорошо оплачено. Речь шла о каком-то маскараде, но Назим не смог расслышать подробностей, он понял лишь, что женщина согласилась. Назим был недоволен и едва сдерживал неотвязное желание заглянуть через перегородку, чтобы увидеть мужчину. Голос женщины стал обиженным; она хотела получить больше и утверждала, что в сочельник услуги стоят дороже. Сочельник, повторил про себя Назим. Место, молча твердил он, назови место.

— Прежде всего я должна думать о своей семье, — она пыталась набить себе цену. — Как я объясню своей семье, что буду работать в сочельник?

Но тут мужчина, видимо, потерял терпение, его голос прозвучал громче и яснее, чем прежде, так что Назим наконец хорошо его расслышал.

— У шлюх семьи не бывает, — резко произнес он и поднялся, чтобы уйти.

Назим узнал этот голос, и его рука дернулась от неожиданности, расплескав стоявший перед ним кофе. Это был тот самый низкий металлический голос, который он слышал в доках два дня назад. Спасителем женщины, этим плательщиком с безжалостным узким лицом был Ле Мара; Ле Мара был организатором проделок, которые устраивались над этим Ламприером. Услыхав, что его шаги удаляются по направлению к выходу, Назим поднялся, чтобы последовать за ним.

Анахарсис Скифский, изобретатель якорей, трута и гончарного круга, говорил, что каждая виноградная лоза приносит три грозди: гроздь наслаждения, гроздь опьянения и гроздь угрызений совести. Хлопала дверь, звонил колокольчик; на лестнице гремели сапоги. Спящего человека, который зарылся лицом в подушку, чтобы укрыться от стоявшего в комнате гама, обволакивало теплое постельное белье, насыщенное запахами его тела. Джон Ламприер проснулся и обнаружил, что глаза его залеплены коркой мертвецкого сна, а череп можно сравнить с хрупкой, ломкой бумагой. На глаза его навернулись слезы, размывая сон. Он разлепил веки, и солнечный свет ударил его в лицо. Под черепной крышкой стучала кровь, давя на мозг. Он перевернулся на спину и застонал. В обоих висках была свинцовая тяжесть, а кожу на лице, казалось, стягивала блестящая маслянистая пленка. Он попытался приподняться, но голову так заломило, что он снова откинулся назад и погрузился в состояние, которое походило на сон, но сном не было. Плод, который оставила после себя прошедшая ночь, был странным и горьким. Пока что, подумал он про себя, не надо делать вообще ничего. Но грохот сапог на лестнице все приближался, и вот дверь распахнулась. Топоча и ухмыляясь, в комнату ворвался Септимус.

— Подъем, подъем! — рычал Септимус, грохоча сапогами по комнате и швыряя на лежавшего Ламприера его одежду. Сияние солнечного света, казалось, усилилось и теперь жгло изнутри. Желудок Ламприера свело судорогой, и на мгновение ему показалось, что его вырвет. Но его не вырвало, и когда судорога ослабла, Ламприер понял, что очень голоден. В первый момент это его удивило, но затем он вспомнил, что ночью у него была обильная рвота. Прошедшей ночью… так вот почему пришел Септимус. Они о чем-то договорились ночью. Судорога вновь пронизала его, и он тоскливо схватился за живот.

— Завтрак, — тут же прописал лекарство Септимус, уже устроившийся у камина. — Сначала завтрак, а потом дела.

Ламприер сел на край кровати. Он что-то рассказал Септимусу прошлой ночью, и это была ошибка. Он стал натягивать на себя одежду, все еще сырую после дождя, и это тоже было ошибкой. После субботнего вечера наступило воскресное утро… Солнце светило вовсю, дождь прекратился. Все было ошибкой.

Через несколько минут они стояли на пороге дома, Септимус весь искрился восторгом по поводу прекрасного утра. Его спутник робко держался сзади, не решаясь окунуться в уличную сутолоку. Сапоги его тоже не успели высохнуть, отчего в желудке и на душе было еще тошнее.

Проливной дождь отмыл лондонские улицы не до конца: вдоль стен тянулись аккуратные грядки грязи и мокрого мусора. Ламприер неохотно шагнул вперед. В воскресенье в одиннадцать утра сквозь влажный пар, поднимавшийся от булыжной мостовой, толпы набожных людей спешили по Саутгемптон-стрит к своим храмам, топча разбросанные тут и там отбросы. Оглушительно звонили колокола. Септимус и Ламприер присоединились к общему потоку. Они не то что шли, а скорее их несло к Пьяцце.

Площадь была запружена лондонскими прихожанами, направлявшимися соответственно к своим высоким, низким, широким и нонконформистским церквям. Этот бурлящий котел разнообразных доктрин втянул в себя Септимуса и Ламприера, которых быстро разъединила безжалостная толпа кальвинистов, прокладывавших свой предначертанный свыше путь через уступчивых конгрегационалистов. Вторжение носителей веротерпимых взглядов лишь ухудшило положение Ламприера, тщетно пытавшегося докричаться до Септимуса, тогда как толпа уносила их все дальше друг от друга. Группа квакеров пыталась одновременно уступить дорогу гласситам, сандеманистам и отряду путешествующих ультрамонтанов. Какой-то антиномианец отдавил Ламприеру палец. Он присел и вынырнул уже среди кучки жизнерадостных супралапсариан, которые кружились на одном месте, никуда конкретно не направляясь и радуясь этому. Ему казалось, что голова его раздувается, как шар, накачанный горячим воздухом, и вот-вот оторвется от шеи. Методисты маневрировали среди англокатоликов, деисты оттесняли редких иудеев-сефардов. Зрелища этой задиристой, беспокойной толпы достало бы, чтоб обратить в прах былые мечты Георга Калликста, если бы они и так уже не были прахом. Каждая секта, свободно шагавшая по своему избранному свыше, единственно верному пути, поклонялась своему собственному золотому тельцу, резному кумиру, Джаггернауту или фетишу.

Прихожане роились, пихались локтями, огрызались, наступали на ноги и давили друг друга, призывая проклятия на всю эту толпу неверных, черт бы вас всех побрал и прочь с дороги… Глядя поверх прыгающих голов, Септимус осматривал толпу в поисках своего спутника. Ага, вон он, как раз за головами целой колонны тяжело обутых нидерландских гостей, прибывших потрудиться на благо всех братьев-фламандцев, вне зависимости от деноминации. Не обращая внимания на несущиеся вслед проклятия во имя двадцати смутно различных версий божества, Септимус ухватил Ламприера за руку и повлек его в безопасное место под прикрытие колоннады, откуда они принялись наблюдать за тем, как последние верующие разбредаются по своим храмам. Рядом с ними стояла и смотрела на толпу какая-то монахиня. Септимус с любопытством уставился на нее. Монахиня взглянула на него и улыбнулась. Септимус улыбнулся в ответ. Монахиня улыбнулась шире, у нее была красивая улыбка.

— Папистка! — неожиданно рявкнул на нее Септимус. Она перепугалась, плат затрепетал у нее за спиной, как огромная бабочка.

— Уж эта мне церковь, — добавил он с неприкрытым отвращением. — А вы кто? — резко обернулся он к Ламприеру. Тот на секунду задумался. Есть такое специальное слово.

— Гугенот, — ответил он после некоторых колебаний.

— А, ну конечно. — И Септимус снова сорвался с места. На этот раз он обогнул всю благочестивую свалку и устремился к востоку от Пьяццы через Боу-стрит к Линкольнз-инн-филдз.

— Сначала завтрак, а затем мы с вами навестим джентльменов, о которых я вам рассказывал сегодня ночью, — объяснял Септимус, старательно высматривая таверну и двигаясь к ней.

Сегодня ночью. Большая ее часть оставалась для Ламприера загадкой, особенно вторая ее половина. Они победили в игре кубков, это он помнил. Он завоевал приз, это он тоже помнил: белая спина, гладкая кожа и волосы цвета черного янтаря. Но это не могла быть она, нет, только не там, только не в таком положении, нет, это не Джульетта. Потом они добрались до Темзы. Он сидел на мосту. Септимус расспрашивал его.

— Сюда. — Септимус нырнул в низкую дверь и махнул ему, приглашая войти.

Он вспомнил свою ошибку.

— Замечательно! — воскликнул Септимус, обращаясь к Ламприеру и к месту, в котором они оказались.

Он все рассказал Септимусу ночью!

— Пирог и портер, — крикнул Септимус женщине в углу, которая ворошила огонь, еще более вялый на вид, чем она сама.

Он все рассказал; и теперь Септимус будет подшучивать над ним, сумасшедшим, которому чудятся демоны, соскакивающие с книжных страниц. И Джульетта! Что он наговорил о ней? Такого позора он не вынесет, он знал, что его неуклюжие попытки ухаживать за ней должны казаться смешными. Ламприер следил за Септимусом, пытаясь по его виду определить, что ему известно, но не мог разглядеть ничего определенного. Септимус был занят освоением новой обстановки и бодро обводил взглядом стены харчевни.

Харчевня располагалась в единственной комнате — эдакая пещера с низким потолком, неметеным полом и грязными столами; в воздухе стоял глубоко въевшийся запах капусты и лука; кислая вонь несвежего пива и дешевого джина наводила на мысль, что эти напитки вывернули кому-то желудок. Септимус хлопнул ладонями по коленям и опустился за стол, все еще озираясь с видом счастливца, попавшего на бал к лорд-мэру.

— Полностью соответствует вывеске, — с энтузиазмом произнес он. Ламприер не стал возражать. Его все еще подташнивало, а Септимус никак не желал угомониться. В харчевне никого не было, не считая их и еще двух джентльменов, в молчании сидевших в дальнем углу комнаты. Эти двое не проронили ни слова, даже между собой, и Ламприер, усаживаясь напротив Септимуса, подумал: интересно, вместе ли они пришли сюда или просто случайно оказались за одним столом, потому что тот стоял ближе других к камину?

— Завтрак? — напористо спросил Септимус, но Ламприер только покачал головой. Нет и еще раз нет. Не может быть и речи. Перед Септимусом появился пирог — неровный ломоть цвета желчи, из которого брызнул коричневый сок, когда к нему прикоснулся нож. Ламприер отвернулся, чтобы не видеть жизнерадостно жующего Септимуса, и опустил голову на руки. Перед его глазами оказалась крышка стола.

Один из джентльменов в дальнем углу комнаты угрюмым голосом спросил себе еще выпивки. У него был сильный шотландский акцент. Ламприер смотрел на стол и пытался определить, какого же он цвета. Сперва ему показалось, что тот коричневый, затем он всмотрелся — коричневато-зеленый, пожалуй с легким оттенком темно-красного, чуть тронутый оранжево-ультрамариновым, из-под которого проглядывали яркие пятна розовато-лилового; вдобавок обнаружились еле заметные мазки желтого, местами переходящего в черный. На этом, кажется, богатство палитры исчерпывалось. В сущности, подумал он машинально, стол вообще не имел определенного цвета, разве что тот был погребен где-то под слоями всей этой мешанины, но при более детальном изучении открылось множество царапин, росписей и записей счетов — плодов всевозможнейших актов вандализма и самовыражения, дурных шуток, оскорблений и туманных угроз. «Уилкс и Свобода!» — еще можно было разобрать в одном углу рядом с лозунгами неких менее прославленных кампаний — сального бунта 1777 года и Великого бунта чесальщиков. Центр столешницы был густо исписан непристойностями. Имена каких-то людей, имена их нынешних или бывших любовниц, сердца, пронзенные стрелами, кольца, скованные цепями, — всему нашлось здесь место. Последним приобретением стало начало какого-то слова — «БОСУ», процарапанное неглубоко, но занимавшее больше половины стола.

Глядя на эти орнаменты, Ламприер размышлял об их авторах, мужчинах и женщинах, которые убивали здесь бесцельные часы, в одиночку или в компании, одной рукой держа кружку, а другой вырезая и выцарапывая на поверхности стола следы, которые он теперь изучал. Конечно же, мятежники и агитаторы. Но и мечтатели, и прожектеры, и энтузиасты, и ценители искусства — всех объединила эта изрезанная поверхность. Чего они все хотели?

Чем больше Ламприер смотрел, тем отчетливей ему казалось, что все эти царапины и автографы складываются в какой-то единый контур. Он касается самых краев стола, но, подходя к углу, каждый раз закругляется… должно быть, это грубо нарисованный круг. Ламприер пошел по нему пальцем, и неровная линия, усеянная зазубринами, щербинами и отклоняющимися по касательной царапинами, привела его к краю Септимиевой тарелки.

— Пирог, — с усилием прочавкал Септимус и сделал движение, как бы приглашая Ламприера присоединиться. Но на тарелке уже почти ничего не осталось.

— Зайдем к Эрнсту и Элл и, — доверительно сообщил Септимус, — школо… — Он проглотил. — Скоро, я хочу сказать.

Ламприер кивнул. Его рука лежала на столе раскрытой ладонью вниз. Он чувствовал бугорки и канавки; запертые в дерево голоса, словно гамадриады. Септимус очистил тарелку и хлебнул из стоявшей перед ним кружки. К столу подошла женщина и взяла пустую тарелку. Она посмотрела на Ламприера, который по-прежнему держал ладонь на столе.

— Не испортите мне столешницу, — сурово предупредила она. Септимус наконец осушил свою кружку, и они поднялись. Они подошли к женщине, и Септимус начал хлопать по карманам в поисках денег, пока не вспомнил о забытом на столе кошельке, принадлежавшем, кстати, с прошлой ночи Ламприеру. Ламприер сходил за ним и вернулся со странным выражением на лице. Женщина ждала, нетерпеливо притопывая.

— Я нашел кошелек в своем сапоге, — объяснил Септимус, — вы его туда выплюнули. Вот, это ваш выигрыш. Пари, вы помните? — И, взяв из рук Ламприера кошелек, он открыл его, чтобы показать своему спутнику размеры его увеличившегося богатства и тем подтвердить свои слова.

— Выигрыш? Да, — ответил Ламприер с отсутствующим видом. Септимусу не стоило беспокоиться — он ни в чем его не подозревал. Просто, вернувшись за кошельком, он снова взглянул на стол и на тот контур. Тогда он не рассмотрел его как следует, но теперь, когда посуду убрали, контур проступил совершенно четко. Это и вправду был круг… точнее, круг с разрывом в одном месте и с массой извилин и зубцов напротив разрыва. Ламприер уставился на этот рисунок. Он был знаком ему… Эта грубо выведенная буква «С»… Но он никак не мог сообразить, где же он ее видел, воспоминание не давалось ему, да и женщина ждала.

— Благодарю.

Она взяла монеты, а Септимус с Ламприером двинулись к выходу мимо столика с двумя другими посетителями. Вдруг один из них схватил Ламприера за руку. Ламприер посмотрел на него. Тот невидяще глядел прямо перед собой, по щекам его катились молчаливые слезы. Он был абсолютно пьян. Ламприер попытался освободиться, но в этот момент человек заговорил голосом, хриплым от горя.

— Сэм мертв! — выкрикнул он.

— Уже много лет, — резко отозвалась женщина, не поднимая головы. Ламприер посмотрел на безумца, все еще сжимавшего ему запястье.

— Мне очень жаль, — сказал он с сочувствием.

— Мы часто сидели с ним вон там… — Человек указал на стол, из-за которого только что поднялся Ламприер. — У меня не хватает духа сесть туда. — Он опустил голову, и Ламприер почувствовал, что державшая его рука упала. Женщина жестом показала ему, что можно идти. Человек принял прежнее положение, печально уставившись перед собой.

Выбравшись на улицу, Ламприер нашел там своего нетерпеливого спутника.

— Вы никогда не думали о том, каково это — остаться одному? — спросил он у Септимуса, не отвечая на расспросы о том, что его задержало.

— Никогда, — ответил тот и тут же зашагал вперед яростными шагами, предоставив Ламприеру, спотыкаясь, бежать рядом. Колокола уже не звонили. Тошнота прошла, но головная боль усилилась.

— Эрнст и Элли — мои друзья… — таким заявлениям Септимуса Ламприер уже научился не доверять.

— Мы сейчас идем к ним?

— Да, к ним. Вы же сами согласились на это. В каком-то смысле это была ваша идея.

Его идея? Ламприер об этом ничего не помнил. Может быть, он и вправду согласился на это, когда разговаривал с Септимусом на мосту, или еще раньше, или позже, а может, не соглашался вообще, и это просто очередной розыгрыш, а то и что-нибудь похуже. Что он рассказал Септимусу? Все, абсолютно все.

— Они вам понравятся. Во всяком случае, вы понравитесь им. Эрнст совершенно замечателен, в своем роде…

— Да, но кто они такие? И зачем мы идем к ним? Они шли мимо ряда скромных домов. Внезапно Септимус резко остановился и громко постучал в ярко-красную дверь. Затем он повернулся, чтобы ответить:

— Они доктора, которые лечат расстройства ума, Джон. А мы здесь, потому что вы безумны.

Безумен. Лицо Ламприера застыло, но тут дверь начала открываться, и он едва успел взять себя в руки, чтобы предстать перед луковицеобразным улыбающимся человеком, который приветствовал Септимуса, словно давно потерянного сына.

Не торопясь с представлениями, их провели прямо в гостиную, служившую также и приемным кабинетом Элмору Клементи и Эрнсту Калькбреннеру, которые в разное время носили прозвища еретиков, содомитов, дилетантов, шарлатанов, бунтовщиков и в конце концов стали друзьями Септимуса.

— Жертвы клеветнических измышлений, — сообщил Септимус, когда они вошли в комнату. — Хорошие друзья, чертовски хорошие друзья.

Гостиная утопала в красном. На полулежали темно-малиновые бухарские ковры, окрашенные фуксином и киноварью стены были закрыты красными занавесями. Фортепиано в дальнем углу смотрелось ржаво-бурым пятном. Встретивший их человек стоял, ожидая, пока они обвыкнутся с обстановкой. Полосатая розовая рубашка с ярко-алой шелковой подкладкой, кружевными манжетами в морском стиле и пуговицами в виде черепов, поверх нее двубортный жилет из малинового бархата, расшитый оранжевыми лилиями, и сверх всего — роскошно возлежащий вокруг шеи шарф, отделанный кружевом. Напудренное и нарумяненное лицо обрамляли локоны тщательно причесанного парика. Покачивая головой, хозяин ожидал, когда ему представят гостя.

— Септимус? — вопросительно пропел он. Септимус взялся за дело.

— Джон, это мой ученый друг Элмор Клементи.

— Называйте меня просто Элли, — представилось странное создание.

— А я, — прозвучал голос у них за спиной, — Эрнст Калькбреннер. — В дверях появилась высокая худая фигура в сером. — Рады видеть вас снова, мистер Септимус.

Он протянул руку Ламприеру, тот ответил рукопожатием.

— Нам необходим ваш совет, — объявил Септимус.

— Чудесно, чудесно. Элли, чаю, я полагаю? При этих словах Клементи суетливо вскинул руки и исчез. Септимус и Ламприер опустились на розовато-лиловый диван в центре комнаты. Клементи вскоре вернулся с чаем.

— Я положил немного ромашки, — доверительно сообщил он Ламприеру. — Поможет вам очистить организм. Ужасное дело эта выпивка…

Ламприер втайне поразился мастерству диагноста. Он сидел, прихлебывая чай, который действительно немного подбодрил его. Красная комната стала меньше давить на него. Эрнст Калькбреннер занял позицию около фортепиано, предложив своему пациенту обитое бархатом кресло напротив, и повернулся к паре, сидевшей на диване.

— Было бы лучше всего, если бы вы объяснили мне точную суть проблемы, — начал он, глядя на Септимуса.

— Эрнст — ярый сторонник точности, просто ярый, — пояснил Элли.

— Элли!

— Простите. Пожалуйста, объясните нам все. Если, конечно, вам угодно… Это может быть непросто, я понимаю…

Ламприер повернулся к своему спутнику.

— Джон был довольно пьян, — начал Септимус. И шел дождь, подумал Ламприер. Они стояли на мосту. Ноги отказались идти, и он тяжело опустился прямо в лужу. Он слышал, как стучит по мосту проливной дождь, вода хлестала потоками из разверзшихся небес. Ступая неловко, словно тряпичные куклы, две женщины в голубом медленно исчезали из поля зрения на дальнем конце моста. Септимус произнес: «Расскажите мне все». И его собственный голос, пытаясь сделать это, двинулся вперед, качаясь, спотыкаясь, собираясь с силами, складывая из кусков свою историю, персонажи которой таяли, словно чернила под струями дождя, и смытые страницы вновь представали чистыми и снежно-белыми, нетронутыми и бесхитростными, абсолютно пустыми. Временами он останавливался. «Дальше», — повелевал голос рядом с ним. Тогда растворившиеся строки начинали проявляться снова, из серых становясь темно-синими, бессвязные обрывки возникали на чистой поверхности и, соединяясь, повторно разыгрывали очередную сцену, но место таинственных символов и знаков занимала теперь путаница рук и лап, живых клеток и тех, спущенных с цепи, мчащихся к цели, низко стелющихся над землей, чмок, кошмарная сцена просачивалась обратно не прирученной книжным изложением сказкой, а жуткой реальностью, чернотой, пропитывающей мягкую губку его мозга, чмок, история, прочитанная в книге, разыгрывается на плоти его отца голодным паразитом, вырвавшимся из тела своего хозяина, обескровленный труп катится в воду, а на дальнем берегу острова история возвращается на бумагу, вновь обретая безобидный облик типографского шрифта. Собачьи зубы вгрызаются в плоть. Чмок.

— Элли!

— Простите, прошу меня извинить. — Клементи вынул изо рта кончик большого пальца и вытер преступный палец насухо. Септимус уже закончил свое повествование. Эрнст Калькбреннер в задумчивости поджал губы.

— Он читает всякие вещи? — размышлял вслух Калькбреннер. — И они происходят? Не совсем понимаю. Как могут происходить вывески над магазином? Ну просто как пример. Или, например, ресторанные счета…

— О, они-то происходят… — пропищал Элли, но тут же был утихомирен.

— Не все, — сказал Септимус — Два раза это точно произошло. И, может быть, еще два раза.

Ламприер кивнул. Септимус, по крайней мере, выражался прямо; ему самому, вероятно, потребовался бы целый день, чтобы изложить все это.

— В первый раз это был какой-то афинский царь четырнадцатого века…

— Пятнадцатого, — поправил его Ламприер.

— … пятнадцатого века в пылающей печи на Джерси; затем одно местное божество, Вертумн, который бродил в полях за домом его родителей; потом Диана со своими собаками, также на Джерси. — При этих словах Ламприер отвернулся. — И наконец, мы имеем преображение ковент-гарденской мадам в Цирцею. Это было прошлой ночью.

Ламприер съежился в замешательстве при этом перечислении. Оно казалось нелепым даже ему самому. Калькбреннер, однако, глубоко погрузился в размышления, Клементи следил за ним с видом человека, втайне ожидающего сверхъестественного откровения. Септимус уже начал беспокойно ерзать на месте. Наконец славный доктор поднялся и принялся расхаживать взад-вперед у фортепиано, объявляя тем самым о своей готовности поставить диагноз.

— Я полагаю, — провозгласил он, — что мне удалось найти единую нить, которая проходит через все эти инциденты. — Клементи зажал рот руками, подавляя вопль восторга. — Поправьте меня, если я ошибусь, — продолжал Эрнст тоном, начисто запрещавшим его слушателям такую вольность, — но разве мы не вправе предположить здесь наличие некоего античного элемента? Влияние древних, не так ли?

Клементи просиял. Ламприер тут же заподозрил, что это просто увертка, — они дождутся, чтобы он расслабился, а потом захватят его врасплох. Но Септимус кивнул без малейшего намека на иронию.

— Весьма проницательно, — прокомментировал он.

— Конечно, мы могли бы описать это плачевное состояние. Мы в состоянии сделать это…

— Опиши его, Эрнст! — выпалил Клементи.

— … но это будет пустая трата времени. Нам надлежит начать с первого принципа: сопоставляй и противопоставляй. Классификацию симптомов оставим энциклопедистам.

Ламприер начал терять нить рассуждений Калькбреннера, но это, как ни странно, прибавило ему чувства безопасности.

— Ум существует лишь за счет тех свойств, которые являются общими для всех умов. Вот. — Он откинул крышку фортепиано и ударил по клавишам.

— Весело это или грустно?

— Грустно, — без раздумий ответил Ламприер.

— Вот именно. Все так отвечают. Но эту линию рассуждений мы оставим…

— … на крайний случай, — подхватил Клементи. — На основании одного этого Алкмеон объявил бы вас совершенно здоровым, но в Кротоне мы долго не задержимся, одной изономии тут недостаточно. Эмпедокл заключил бы, что вы — это часть фортепиано, и Протагор согласился бы с ним, добавив, разумеется, что фортепиано — это часть Ламприера. Это приводит нас к Аристотелю…

Тут Калькбреннер перебил его, и под аккомпанемент восторженных восклицаний Клементи продолжил развивать свою мысль в череде опровержений. Плотин, Августин и Аквинат — лишь случайные попутчики на избранной им столбовой дороге, Декартова приверженность шишковидной железе достойна только осмеяния, Линней — простой писака, сновидец, вообразивший, будто он бодрствует… Калькбреннер всем им знал цену, от всех этих вышедших из моды построек его тевтонская тяга к разрушению не оставила ничего, кроме обломков. Он признал некоторое свое восхищение Локком, но при этом попросил его извинить, сославшись на сентиментальную сторону дела. И лишь когда он коснулся имени Этьена Бонно, аббата де Кондильяка, его грозные тирады уступили место панегирикам. LeDivinAbbe (ибо именно так он называл его) оказал в свое время глубочайшее влияние на молодого Калькбреннера. От знакомства с его трудами Эрнста обуял истинный пыл еретика-неофита, и однажды он был замечен при облизывании пальцев стопы мраморной статуи в Дармштадте, но городские власти («Картезианцы все до последнего, черт бы их побрал вместе с их высокомерными „Суммами“») отказались понять его побуждения.

— Как они могли?! Я ведь доказал им, что система, на которую они опираются, насквозь фальшива! «Мятежник! Изгнать его!» — кричали они. Вот так и начались годы моих странствий по Нидерландам и Франции, в полном одиночестве, не считая присутствующего здесь дорогого Элли; это было еще до того, как начались неприятности, в результате которых имя LeDivinAbbe со мною вместе достигло ваших чудесных берегов. Нелегкие были времена, да, Элли? — Элли грустно кивнул. — Но мы сносим превратности нашей судьбы, как и подобает истинным путешественникам! — Он повысил голос; речь его явно близилась к кульминации. — И содействуем делу науки в силу наших скромных способностей!

— За дело науки! — приветствовал Элли своего компаньона чашкой с чаем.

— Спасибо, Элли. — Он прервал свою историю, его пальцы бесцельно прошлись по клавиатуре, сорвав два-три звука. Затем с полки позади фортепиано Калькбреннер снял сильно замусоленную книгу.

— Вот. «TraitidesSensations ». Ваш рассказ напомнил мне о предпосланном ему посвящении.

Возведя очи горе и прижав книгу к груди, как талисман, он провозгласил по памяти:

— «Мы не можем помнить о том состоянии невежества, в котором мы родились. Это состояние не оставляет по себе никаких следов. Мы вспоминаем о своем невежестве лишь тогда, когда вспоминаем то, чему научились. Чтобы понимать, что мы чему-то учимся, мы должны прежде уже что-то знать. Мы должны иметь некоторые представления, прежде чем мы сможем заметить, что когда-то таковых не имели». — Он вздохнул. — Великолепно…

И глаза его закрылись перед величием этих вызванных exnihilo строк.

— Разве не в такой же ситуации оказывается каждый доктор? «Мы вспоминаем о нашем невежестве лишь тогда, когда вспоминаем то, чему научились…» Именно так! Друзья мои, сохраните эти слова в своих сердцах, ибо смысл их всеохватен. Статуя обретает полное сознание и жизнь лишь благодаря знанию о прежнем своем небытии, благодаря наблюдению за тем, как в процессе ваяния она становится самой собой. Вот что нам предстоит прозреть в вашем случае, сэр, — сказал он, взглянув на Ламприера. — Нам предстоит взяться за вашу историю и добраться сквозь ее рычаги и шестерни до истоков поломки; нам предстоит подрегулировать ваши винты на ту решающую четверть оборота, которая приведет ход вашего механизма в порядок…

Однако, несмотря на эти пролегомены, доктор Калькбреннер не выказывал ни малейшего намерения выслушать историю жизни Ламприера. Он продолжал разглагольствовать о природе человеческого разума, петь хвалы к divinAbbedeCondillac и время от времени касаться случая Ламприера так поверхностно, словно тот имел лишь самое незначительное отношение к любимым его темам. Изредка он задавал Ламприеру вопросы. Тот отвечал, чувствуя, как возвращающаяся тошнота вытесняет головную боль, и подозревая, что виной тому окружавший его со всех сторон красный цвет. Посвятив еще некоторое время рассуждениям о некой беременной женщине и дельфине, об усохшей шишковидной железе, которую ему когда-то довелось наблюдать в Экс-де-ла-Шапель, и о некоем «мсье Сьенуа», чью хроническую задержку мочи удалось излечить лишь благодаря соседу, поджегшему его дом, славный доктор перешел наконец к диагнозу.

— … итак, из приведенных примеров ясно, что симптомы, которыми вы страдаете, — удивительно редкие, должен заметить, — вызваны не чем иным, как проективно-объективной палифразной эхопрак-сией. С палифразией мне впервые довелось столкнуться в Зальцбурге, где некий джентльмен читал руководство по родовспоможению. Задом наперед, разумеется. — Он показал жестом, что о последствиях этого он говорить не в силах, столь ужасны они оказались. — Эхопраксия обычно бывает связана с массовой истерией. Стремление подражать телесным движениям тех, кто находится поблизости, сплошь и рядом встречается в военных условиях. Вы, конечно, понимаете, что l 'AbbedeCondillac не рассматривает такие явления непосредственно… По-видимому, вы функционируете наподобие водяного насоса;, читаете, накапливаете и выпускаете, вот по такому примерно принципу… — Калькбреннер нахмурился.

— Может, нужно чем-нибудь отвлечься, — предложил Септимус.

— Именно к этому решению я и веду, — подтвердил Калькбреннер.

— О Эрнст! — Это был Элл и.

— Предположим, какое-нибудь хобби…

— … которое стало бы отдушиной для чрезмерного чтения, — закончил за него фразу Септимус.

— Отдушиной? Ах, ну да, отдушиной. Я как раз собирался предложить то же самое. Именно отдушина, да, выпускной клапан, отдушина. — Мало-помалу рецепт Калькбреннера облекался в подходящую форму. — Теперь о том, какой должна быть такая отдушина; хирургия предлагает нам на выбор несколько вариантов…

— … которые лишь человек с вашим опытом, доктор Калькбреннер, может иметь смелость отвергнуть. Как советует нам ваш изумительный Кондильяк, лишь разумом можно испытать разум, — вмешался Септимус.

— Именно так, именно так. Ага. Разумом. Разуму необходима умственная отдушина…

— Какая-нибудь умственная деятельность, — снова перебил Септимус — Занятие, что-то вроде экзерсиса для всего этого чтения.

— Экзорцизм? Не совсем так, но в общем это совпадает с требованиями моего диагноза, да, Септимус… — Калькбреннер пытался подобрать правильный ответ; «разум», «отдушина», «чтение» кружились в его голове, нужный образ проявлялся все отчетливей… — Писать! — воскликнул он. — Ему необходимо писать!

— Браво, Эрнст! Браво! — закричал Элли.

— Ну да, — сказал Септимус, словно ошарашенный тем, что рецепт Калькбреннера попал в самую точку. — Ответ лежал перед нами, но только вы один смогли увидеть его. Молодец, Эрнст. Молодец!

Калькбреннер вытирал пот с бровей и улыбался, чуть смущенный — не выглядела ли его гениальность чрезмерной? Внутренний голос подсказывал ему отрицательный ответ.

— Писать? — голос Ламприера потонул в потоке взаимных поздравлений. — Что писать?

Часом позже в той же самой комнате они вчетвером подбирались к ответу на этот вопрос при помощи того, что можно было бы назвать методом исключения. Все были согласны с тем, что главным критерием искомого сочинения должно стать следующее: оно будет строиться на любви Ламприера к древним, но в то же время перекроет все каналы, по которым эта любовь могла бы вернуться, чтобы снова преследовать Ламприера в часы его бодрствования, включая и те случаи, о которых было сказано ранее.

— Пусть духи античности успокоятся, — воскликнул Эрнст час назад.

— Сокрушите их прежде, чем они сокрушат вас, — поддержал его Септимус.

— Но как? — спросил Элли.

К настоящему моменту ими были отвергнуты: альманах (год уже заканчивается), бестиарий (бессмысленно), византийский сатирический диалог (только Ламприер знал, что это такое), глоссарий (и так их слишком много), дидактическая поэма (нет), евангелие (несовременно), жироприказ (слишком загадочно), завещание (слишком по-мещански), инкунабула (слишком поздно), «Красная Шапочка» (также слишком поздно), летопись (займет слишком много времени), мемуары (слишком рано), навигационный справочник (Ламприер ненавидел мореплавание), опера (чрезмерно претенциозно), памфлет (слишком скромно), роман (слишком вульгарно), трактат (возможно, но без особого энтузиазма), упанишада (слишком причудливо), философские письма (онанизм), хрестоматия (но чего?), цитатник (скучно), часослов (слишком просто), энциклопедия (излишне широко), Юстинианов кодекс (уже есть один).

Ламприер, Калькбреннер и Клементи были погружены в уныние, служившее неблагоприятной почвой для предложений Септимуса, темп поступлений которых замедлился до случайных догадок, высказываемых без всякого расчета на успех.

— Нет, — последовал ответ на заключительное (ямбические тетраметры), — слишком изощренно.

Даже Септимус, казалось, на мгновение потерял присутствие духа. Но внезапно выражение его лица изменилось. Он решительно шагнул к книжной полке у противоположной стены. Он отыскал там две большие, одинаковые на вид книги. На корешках золотыми буквами блестело имя автора.

— Я нашел, — сказал он, вытаскивая одну из книг. — Вот. Вот что вы будете писать, Джон. И вот еще один. — Имя на корешке смотрело ему прямо в лицо. «Сэмюэл Джонсон».

— Сэмюэл Джонсон, — прочитал он вслух.

— Сэмюэл Джонсон, — эхом откликнулся Калькбреннер. — Ну конечно! Как мы могли забыть? Вы абсолютно правы, мистер Прецепс: мистер Ламприер, вы должны потягаться силами со славным доктором Джонсоном, вот мой окончательный и решительный рецепт.

Септимус взмахнул книгой, будто битой, и бросил ее Ламприеру. Тот поймал ее и изумленно уставился на титульный лист.

— Что это? — спросил Элли.

— Вы ведь хотели такую работу, которая охватывала бы собой все? Вот она!

— Верно, — сказал Ламприер, не отрываясь от книги.

— Твой ум, как всегда, на высоте, Эрнст, но могу я спросить, что это такое? — проворковал Клементи.

— Ответ, который мы искали. Вы думаете, Джон, что вы справитесь? — спросил Септимус.

— Да, — ответил тот, все еще читая. Септимус гордо прошелся по комнате и пожал руку Калькбреннеру.

— Я знал, что мы найдем ответ.

— Молодец, Эрнст!

Клементи подпрыгивал, рассыпая поздравления и похвалы:

— Вы оба молодцы! В самом деле, все как будто совершенно устроилось. Могу ли я узнать теперь, простите мне мое дикое невежество, могу ли я теперь наконец узнать, что это такое?

Ламприер оторвался от книги.

— Это словарь, — ответил он.

Он напишет словарь. Но в ту минуту, когда он уже готов был провозгласить свое решение, у него вдруг возникло престранное чувство. Все события его жизни — его младенчество, детство, юность, его любовь к Джульетте, смерть отца, даже отрывочные воспоминания о прошлой ночи — все это внезапно предстало перед его глазами. События и переживания его жизни ринулись вперед, опережая друг друга, словно сотня колесниц с лошадьми и возничими завертелась перед ним в путанице мелькающих рук, ног и колес. Сам Ламприер был в эпицентре. Из своей неподвижной точки он наблюдал, как все это ускоряло свой бег, как все они внезапно помчались прочь, раскидываясь веером по гигантской равнине подобно спицам колес. Это были его эмиссары, агенты словаря.

— Ангелы словаря? — неожиданно резко переспросил Септимус. Ламприер, не заметив, пробормотал последнюю свою мысль вслух.

— Агенты, — поправил он друга. — Пустяки. Все трое смотрели на него в ожидании. Он понял это.

— Я напишу словарь, — сказал он им, и они сомкнулись вокруг него, соучаствуя в празднике его решения.

Через некоторое время, после взаимных поздравлений и продолжительных прощаний, Ламприер и Септимус возвращались прежним путем, проходя те же ряды домов и те же улицы в обратном порядке.,

Ламприер перебирал в памяти все, что перечислил его друг из признаний, сделанных им на мосту минувшей ночью. Да, он назвал все, что происходило с Ламприером, но Ламприер знал, что ночью он рассказал больше. Насколько больше? Он мучительно обдумывал это, пока они молча шагали вперед, Ламприер — до крайности взвинченный неуверенностью, Септимус — занятый размышлениями неизвестного характера. Наконец Ламприер почувствовал, что не в силах больше сдерживать нетерпение — или страх.

— Вы не упомянули о девушке, — попробовал он вызвать Септимуса на разговор.

— О девушке? Какой девушке? Когда?

Ламприер и вправду сформулировал вопрос слишком неопределенно. О Джульетте? Или о той, другой? О девушке на кровати, которую он с пьяных глаз принял за ту, в которую был влюблен, хотя это было бы невозможно. То была не она. Теперь Септимус вынуждал его проговориться.

— Я полагаю, я… ошибся.

— Да, я тоже так полагаю, — с готовностью согласился Септимус. Они прошли еще немного вперед, но молчание, которое прежде устраивало обоих, было теперь натянутым. Ламприер чувствовал, что должен снова заговорить.

— Я полагаю, они оба не поверили ни единому слову, — выпалил он.

— Эрнст и Элли? А какая разница? В конце концов, вполне возможно, что все, о чем вы рассказали, вам просто почудилось. Я не утверждаю, что это именно так, но это возможно. Чудища и боги, разгуливающие по полям, а в придачу — Цирцея в «Робких ручонках». Вы читали о них — вот они и появились. Но, вероятно, видимые только вам. Для вас они были совершенно реальны, но в то же время и вымышлены, понимаете?

Красное на сером, озеро, небо.

— Но не собаки, — сказал Ламприер. — Собак я не выдумал.

— Нет, — уступил Септимус — Собаки были реальны. И девушка, конечно.

— Девушка? — Ламприер резко повернулся к Септимусу.

— Девушка в озере, которая купалась, как Диана. Та девушка.

— Конечно. — Ламприер снова зашагал вперед. Та девушка. Джульетта, обнаженная, в озере.

Солнце уже давно перевалило за полдень, и пока они шагали по Холборн в сторону Ковент-Гарден, улицы постепенно заполнялись людьми. Компании подмастерьев и рабочих сновали взад-вперед между чайными и пивными, шумные толпы людей с дурными манерами бесцельно слонялись по улицам, разнообразные искатели развлечений в день отдохновения спешили своими разнообразными путями, на лицах их было написано равнодушие или легкое отчаяние. Воскресенье, делать нечего. Ламприер и Септимус протиснулись по самому краю запруженного народом переулка и оказались на более широкой улице. Группа из двадцати, а то и тридцати рабочих, удовлетворив свои желания в одном из кабаков выше по улице, выплескивалась наружу, заставив остановиться запряженную четверкой карету. Ламприер втянул носом воздух и уловил запах, который он запомнил со времен своих неудачных расспросов о местонахождении Темзы в «Иерусалиме» примерно неделю назад: кофе.

Головная боль и тошнота достигли неустойчивого равновесия, и хотя мысли о еде по-прежнему были ему неприятны, чай, заваренный Клементи, показал, что поглощение жидкостей вполне возможно, хотя и с некоторыми усилиями. Септимус, по-видимому, тоже учуял запах, даже более того: повернувшись спиной к карете и рабочим, он уже спешил на другую сторону улицы к кофейне на Галлоуэйз.

У дверей кофейни собралась целая толпа. Септимус приблизился к ней и оглянулся на Ламприера. Пока он подавал ему знаки над головами людей,, какая-то женщина в голубом платье, даже издалека явственно перепачканном, протолкалась между толпившимися в дверях мужчинами. Все посмотрели ей вдогонку, в том числе и Ламприер, узнавший в ней одну из незадачливых букмекерш прошлой ночи. Он попытался жестом привлечь к ней внимание Септимуса, но она была уже далеко. Ламприеру даже показалось, что она догоняет кого-то. Он вытянул шею, чтобы получше разглядеть, но в эту минуту на него налетел какой-то здоровяк. Последовали извинения, и когда Ламприер снова взглянул в ту сторону, женщина уже исчезла, как и объект ее преследования.

Тычки и толчки сыпались на Ламприера, пока он продирался на другую сторону сквозь мужчин и женщин, заполонивших мостовую. Он с трудом добрался до дверей и, надеясь найти убежище внутри, так заторопился, что сбил с ног одного из посетителей кофейни, который столь же поспешно выходил из нее. Ламприер хотел было помочь ему, но его жертва уже встала на ноги, поправила широкополую шляпу и проскользнула в дверь одним быстрым движением. Извинения Ламприера повисли в воздухе.

Зал кофейни был заполнен мужчинами, которые шумно спорили между собой, обсуждая чудовищное состояние дорог, запрет на танцы, здоровье короля, издевательства над кошками, общее ухудшение дел и положение бедных, и все это с шумным оживлением, движением дымящихся кружек с кофе и довольными отрыгиваниями в наполненный дымом воздух. Септимус пробрался в дальнюю часть зала и уже вступил в дискуссию с хозяином, который потел и, вытирая руки о грязноватый фартук, объяснял: «Это же кофейня…» Септимус настаивал на чае. Подошедший Ламприер устало прислушивался к спору, который Септимус вел все более нетерпеливо.

— Чай, чай, чай! Неужели Бодхидхарма лишился своих век просто так? И находчивого императора Шри Нона удача постигла вотще? Если человек устал от чая, значит, он устал от жизни. Это сказал доктор Джонсон…

— Нет, он такого не говорил, — перебил его хозяин.

— Ну, тогда он так думал, — парировал Септимус и выпалил в него серией длинных и неясных цитат из «Ця цин» Лу Ю и каких-то трактатов покойного Киття Ёдзёки, после чего внезапно перешел к Франции Жоана де Мовилье.

— «Размышления о китайском чае»! Звучит исторически, если я что-нибудь в этом смыслю, ха!

Но хозяин не сдавался, и Септимусу пришлось процитировать доктора Бонтеко о том, что двести чашек чая в день — это не излишество. Хозяин возразил, что сей славный доктор был на содержании голландской Ост-Индской компании, которая и по сей день остается главным поставщиком чая.

— Расчет здесь ни при чем! — Септимус отверг намек на то, что руки доктора были нечисты, но его оппонент уже переключился на другую тему. Ламприер слушал, как страстно он повествует о кофейных зернах и об их родословной, о способах их приготовления и использования. Он поведал длинную, бессвязную историю про арабских охотников за рабами, которые скакали трудным путем по каменистым землям Эфиопии и встретили достославного Кальди-козопаса, чьи козы первыми привлекли внимание человека к бодрящим свойствам этих зерен своей необычайной резвостью, а также об Али ибн Омаре аш-Шадилли, которому удалось вернуть себе милость султана (утраченную из-за некоторых знаков внимания султановой дочери) путем излечения зудящей лихорадки при помощи тех самых красных зерен, «которые я в эту минуту поджариваю, размалываю и кипячу, рискуя обжечься, и подаю вот таким вот неблагодарным личностям, как вы. Неужели и жертвы Матье Декленанта ничего для вас не значат?»

Септимус запальчиво возразил, что уж, разумеется, не значат, потому что он об этом ничего не, знает, побудив хозяина рассказать целую историю о том, как этот самый Матье похитил кофейное деревце из оранжереи французского короля, а затем перевез его в своей шляпе на Мартинику, причем были приведены даже такие частности, как пресная вода, которой Матье делился с кустиком, подвергаясь язвительным шуткам и насмешкам остальных пассажиров. «Тупицы! Невежественные тупицы, вот кто они такие!» — сплюнул хозяин в сторону и уже собрался было перейти к еще более экстравагантной истории о Франческо де Мельхо Пальхете, кофейном кусте и жене губернатора Мартиники (эта история обещала стать своеобразным развитием предыдущей), но тут Ламприер остановил дискуссию, сказав, что, спасибо, они с приятелем вполне обойдутся парой кружек кофе, каковой, кстати, пришелся ему по вкусу, когда кружки подали. Септимус был раздражен, что его прервали посреди спора, поэтому кофе ему не понравился. Ламприер виновато смотрел на него поверх кружки, осторожно отхлебывая горячую горькую жидкость.

— Тот человек из таверны, где мы ели утром, — заговорил он, чтобы прервать тягостное молчание, — помните? Грустный такой. Кто он?

— О, здесь так много грустных людей, — ответил Септимус, и Ламприер понял, что то, что он принял за раздражение, было скорее задумчивостью или чем-то в этом роде. — Кофе вызывает бесплодие, вам это известно? — добавил он. Ламприер пожал плечами и снова отхлебнул.

— Итак, словарь… — радостно начал он несколько минут спустя. На сей раз он добился большего успеха, побудив Септимуса рассказать долгую извилистую историю о том, как ему однажды довелось видеть справочник, в котором один из фламандских диалектов был расположен в соответствии с принципами нумерологии. История становилась все более анекдотической, фламандский язык сменился ассирийским, потом снова стал фламандским, пока наконец Ламприер не был вынужден осторожно выразить сомнение в ее истинности.

— Мне никогда не попадалось ничего подобного, — сказал он.

— Да? — Септимус на секунду задумался. — Возможно, я ошибся. Вас устроит такое объяснение?

Последовало короткое молчание. Септимус бесцельно смотрел по сторонам. Несколько раз Ламприеру казалось, что он сейчас заговорит, но его спутник хранил молчание. Он сильно надавил пальцем на стол и посмотрел, как палец обретает прежний цвет.

— Боюсь, мне придется вас покинуть, — наконец сказал он и поднялся. Ламприер тоже встал, несколько сбитый с толку. Они вместе дошли до дверей, Септимус остановился, чтобы заплатить хозяину. Тот попрощался с ним: «Приятного вечера, мистер Прецепс!»

— Мистер Прецепс, — повторил Ламприер. — Так вы знакомы?

Он и не догадывался об этом. Из их спора этого не было видно.

— Да-да, — ответил Септимус—Это…

— Это мой друг! — закончил за него фразу Ламприер и громко рассмеялся.

— Да, — невыразительно сказал Септимус. Ламприер перестал смеяться.

— Значит, словарь! — произнес он, будто поднял тост. Это, казалось, произвело на Септимуса впечатление.

— Словарь, да. Словарь очень важен. — Два последних слова прозвучали с особым ударением. — Вы должны начать его как можно скорее.

— Я начну уже сегодня вечером, — доверительно пообещал Ламприер. Септимус смотрел в сторону. У него вдруг стал какой-то потерянный, отстраненный вид. Прощание слишком затянулось.

— Значит, доброй ночи. — Ламприер похлопал его по руке.

— Да, доброй ночи, Джон, — ответил Септимус.

Ламприер улыбнулся, повернулся на месте и решительно зашагал по улице, уверенно направляясь к дому. Септимус еще немного постоял, затем огляделся и побрел в противоположную сторону.

Этим же вечером Ламприер сел за письменный стол. Перед ним лежали ручка, чернильница и одинокий лист бумаги. Он быстро окунул перо в чернильницу, затем подержал его неподвижно. Три черные бусинки бесшумно соскользнули по перу и сорвались обратно в чернильницу. Ламприер посмотрел на лист бумаги перед собой. Перо быстро заскользило над самой поверхностью бумаги, словно репетируя, затем на мгновение замерло. Ламприер аккуратно вывел в верхнем левом углу букву «А».

* * *

Теперь вниз сквозь плотную кожу города, лежащие под ней пласты земли и камня. Сквозь залежи серо-голубой и красной глины, рассыпчатые полосы осадочных пород, черный гранит и водоносные слои, очаги рудничного газа, сланец и пласты угля и еще глубже, сквозь вторую, более тщательно скрытую кожу, — в тело Зверя. Здесь длинные желобчатые коридоры то сворачиваются в соты, то, размыкаясь, ведут в пещеры размером с церковь, кварцевые ложа которых начинаются с хрупких известковых прожилок, гребней, кромок и платформ, застывших под городом в многовековом ожидании. Когда-то это было горой плоти, живой трепещущей плоти и мощных мускулов. Теперь это мертвый камень с высосанными досуха венами и опустошенными временем артериями, гигантский памятник, неведомо для себя приютивший когда-то Девятерых, а теперь восьмерых человек, которые ползают по его проходам, будто паразиты, и чьи представления о здешних комнатах, туннелях и переплетениях столь разительно отличаются между собой, что вполне понятно — на то есть множество причин.

Бофф, толстый и красный, энергично плескался в своей ванне и пытался вообразить себе каменное чудовище, которое окружало его со всех сторон. Сидя в воде, он, как обычно во время купания, размышлял обо всех этих помещениях, смутно осознавая, что поверхность земли, расположенная в сотнях футов наверху, давит на него миллионами тонн камней, земли и породы. Он был в дурном настроении. Чертов Вокансон назвал его, Боффа, «слабым звеном»! Да кем бы он сам был без него, императора зрелищ, кормчего иллюзий?! Бофф закончил омовение, разбрызгивая и вспенивая воду, затем вынырнул и насухо вытер свою тушу, от которой в холодной комнате шел пар. Вокансон раздражал Боффа, как чесотка, от которой не избавиться и о которой нельзя ни на минуту забыть. Все его великолепные театральные действа, его спектакли и спиритические сеансы, прекрасно задуманные, спланированные, отрепетированные и поставленные, зависели от изобретательности другого человека — этого самого Вокансона с его механическими ухищрениями. Бофф нуждался в машинах и механизмах, а время от времени и в актерах (впрочем, эти последние, которые не могли толком ни двигаться, ни говорить, всегда отнимали что-то от его замыслов, так что он постоянно напоминал себе, что любое великое произведение искусства требует победы над сопротивлением материала). Бофф! Он с удовлетворением посмотрел на свое отражение в зеркале. Он-то никогда не допускал ошибок, не то что другие.

Позади него на столе располагались его модели и макеты, маленькие купы деревьев, изготовленные вручную из губки и проволоки, фигурки из глины, механизмы Вокансона, склеенные из спичек и бечевок. Как он посмел назвать Боффа слабым звеном, если не кто иной, как Бофф, был создателем этого плана? Но Вокансон и не думал им восхищаться. Вокансону он не нравился, а Ка де Лиль — тот и я вовсе его ненавидел. И это отражалось на его таланте, как всякий гений, он был раним, он нуждался в признании и в восхищении, а его талант служил бездарям, не понимающим искусства, да еще этот Ле Мара шныряет вокруг, словно машина для убийства, и пещеры, эти ужасные пещеры, он ненавидел их, он едва их выносил, здесь было слишком страшно. Но что делать! Бофф с нежностью похлопал себя по животу и стал одеваться. В полной экипировке у него был весьма представительный вид, ноги, пожалуй, немного тонковаты, но ничего, они еще вполне послужат. Он подошел к столу и постоял, любуясь миниатюрным поместьем и садом, лужайкой (из натянутой байки), площадкой, поросшей низким кустарником (крашеная свиная щетина, воткнутая в папье-маше), деревьями и главным украшением — погребальным костром, на котором женщина будет сожжена в непереносимых мучениях, переживая невообразимую агонию, для продления которой еще хоть на пару минут даже гениальность Боффа не могла изобрести средств.

То, чем занимается сейчас Вокансон, будет установлено тут, за деревьями. Толстый палец легонько прижал лиственный навес, намечая место. Отсюда поднимется ослепительная вспышка расплавленного страдания, здесь она повернется и низвергнется, будто с небес, на незадачливую женщину, прямо внутрь ее плоти. Это будет великолепнейшее зрелище из всех возможных, оно создает впечатление неизбежности, свойственной только Богу.

Бофф погладил промежность, которая начала набухать от возбуждающих образов, затем переключил свое внимание на дом, из которого выйдет мальчишка. Его палец обозначил путь через лужайку, продрался сквозь деревья и вышел к месту огненной казни. Одновременно он мысленно обдумывал способы заманиваний и отвлечений, разработанных им с целью привести мальчишку к нужному месту в, нужное время, чтобы он сыграл там отведенную ему роль свидетеля и (в этом его заверил предводитель) косвенного участника. Пространство вокруг места сожжения Бофф представлял себе в виде своеобразного трона, на который можно было бы посадить этого мальчишку-короля, чтобы он одновременно наблюдал и находился под наблюдением. Бофф бросил быстрый взгляд на лежавшую сбоку книгу, открытую там, где шел рассказ об огненном зачатии Персея, о мифическом посещении девственницы Зевсом-тучегонителем, обрушившимся на нее коварным ливнем, золотым дождем. Разумеется, там будет настоящая бронзовая яма, и конечно, нужно подумать и о женщине, хотя активного участия от нее и не потребуется… Но больше всего Боффа волновал мальчишка. Его действия, конечно, невозможно отрепетировать, неизвестно, как он поведет себя, как бы не оказал сопротивления замыслу, хм-м. Но Бофф уже все продумал, все запасы времени, возможные препятствия, противовесы и предполагаемые столкновения, чтобы направить его куда следует, хотя свободу передвижения ему придется оставить… Что ж! Пускай и у скептиков будет пища для размышлений. Бофф отошел от стола и полюбовался издали своим созданием. Столько было мелких, так сказать, закулисных трудностей — но он для всех нашел решение! Конечно, он отдавал должное и грубой силе вокансоновских механизмов. Кран, безусловно, был удачен, и заводные собаки тоже хороши, замечательные штуковины.

Бофф собрал свои планы и подумал об остальных семерых — нет, Жак во Франции, значит, их будет шестеро, — как они изумятся, как будут поражены его умом и талантом, как взволнованно будут обсуждать самые уязвимые места (все эти их возражения commeci, commeca ), а потом восклицания, похвалы и затем аплодисменты, быть может перерастающие в овацию, и вот уже весь зал оперного театра встает на ноги, ярус за ярусом, осыпая его розами и славой, которая будет длиться дольше славы фараоновых надгробий. Бофф к Maitre , который напоминает вам о том, что жизнь — театр, но что такое жизнь без театра? Пустая скорлупа. Уже близок день, когда он выйдет из заточения, уже близок, и тогда он позабудет, что когда-то знал ответ на этот вопрос. Бофф протянул руку за лампой и шагнул к дверям своей комнаты. Скоро начнется заседание. Близится его выход.

Путь Боффа во внутренних пустотах Зверя занимал без малого час, хотя охватывал лишь небольшой срез окаменевшего корпуса. Отчасти это объяснялось извилистостью переходов, отчасти — величиной пещеры, простиравшейся от легкого, поверхность которого вдобавок была сплошь усеяна рытвинами и ухабами, до грудной клетки. Но главное, конечно, были размеры. Если бы все они ввосьмером собрали свои знания в одно идеальное представление, может быть, им удалось бы оценить истинные масштабы Зверя. Но в одиночку у них не было никаких шансов. Ведь дело было не только в длине — хотя тело Зверя простиралось от точки восточнее Ладгейта дальше, чем за Хеймаркет, что было немалым расстоянием. Нет, дело было еще и в толщине — вернее, глубине. Никто из восьмерых ни разу не проникал в самые нижние катакомбы. То, что все эти пустоты в нескольких точках имеют выход на поверхность, было хорошо известно, но на какую глубину уходит их убежище — этот вопрос, хотя и не имевший для них практической ценности, преследовал их своей неразрешимостью, словно вслед за утверждением принципа конечности неизбежно должен был последовать процесс измерения. Кроме того, имелась проблема воды.

Близкое соседство с Темзой было очевидным фактом, но с ним мирились как с неизбежностью. Наиболее уязвимые места укрепляли разными строительными ухищрениями вроде контрфорсов и глиняных затычек. Но не это было главное. Проблема воды, была связана с глубиной — вот в чем дело. Когда Бофф выпустит воду из ванной прямо на пол, она соберется в углах, подмочив мебель как обычно, затем немного постоит и начнет стекать… Но куда? Вот в чем был вопрос. Зверь был совершенно, сверхъестественно сухим, абсолютно и полностью обезвоженным. Не было ни единой поверхности, на которой могла бы собираться вода, ни единого скрытого в недрах резервуара, ни водоотводных каналов, ни достаточно объемных масс пористого камня, способного впитывать воду. Куда же она девалась? По-своему этот вопрос занимал каждого из восьмерых, но всех одинаково тревожила связанная с этим другая, более волнующая проблема. Что находится внизу, под Зверем? Под городом лежал слой почвы, под почвой — Зверь, но что под Зверем? Подземное море? Бездна? Дать уверенный ответ не мог никто, и эта неуверенность терзала всех восьмерых постоянным страхом того, что самая жизнь их утратила основание или, хуже того, может утратить его в любой момент. Не фатализм, а подавленная истерия — вот что представляло собой то неестественное спокойствие, в котором все они пребывали. Куда же все-таки уходит вода? Никто из них не знал. И каждый размышлял над этим.

Предводитель облекал эти раздумья в сложные теологические рассуждения о природе зла, разглагольствуя о хаосе и самоуничтожении, о ненависти вообще и о ненависти к себе, в которой зло нагромождается все тяжелее, чернее и гуще, пока однажды не обрушится само в себя, так что в конце концов от него не останется ничего, кроме текучих контуров, которые никогда полностью не рассеются. Он считал, что именно это в буквальном смысле и произошло там внизу, под Зверем: глубоко в недрах земли зло накапливалось до тех пор, пока вся эта прогнившая масса не была сметена в одночасье подобно тому, как мина, подведенная сапером, подрывает основания конструкции и целое здание со своими тайными мечтами рушится и проваливается в забвение. Если бывшие рядом с вожаком двое его подручных когда-нибудь и задумывались над этим вопросом, то никому не выдавали своих мыслей, хотя заведомо было ясно, что согласия друг с другом они не найдут. Сам Бофф, который как раз готовился войти в аорту, видел ответ в самом состоянии Зверя — состоянии безверия. Иллюзия была для Боффа обычным делом. Туго натянутая мембрана, почти умоляющая, чтобы ее прокололи, разорвали и открыли прячущихся за ней актеров без всякого грима, подсобных рабочих и закулисные механизмы. Короче говоря, трагедия, повторяющаяся в виде фарса. Жак был в Париже, и, разумеется, нельзя было предположить, чтобы он из такого далека ломал голову над этим вопросом. Существование Зверя он списывал на капризы природы. Ле Мара считал, что под Зверем ничего нет. Однажды все это рухнет, и он умрет, вот и все. Мысли Вокансона устремлялись не к концу, а к началу. Он рисовал в своем воображении стальных угрей, буравящих скалу: миллионы микроскопических челюстей выдалбливают огромные каверны, армии живых кусачек (со свинцовыми наконечниками, разумеется, чтобы предотвратить появление искр) суетливо выхватывают из воздуха легковоспламенимые пылинки и в совершенных, чуждых всему человеческому колоннах волокут к какой-то неведомой цели — куда-то вниз, далеко-далеко вглубь.

Куда-то вниз, да. Туда, где все и заканчивалось. Лишь Кастерлей смотрел этому прямо в лицо. Там, внизу, находился какой-то магнит, державший Кастерлея за воротник. Что-то тащило его вниз, сначала подталкивая лишь слегка, а затем все сильнее и сильнее. Когда-нибудь он перестанет сопротивляться и стремглав полетит головой вниз в подземную воронку, кончающуюся дырой во тьму. Именно туда уходила вода. Туда уходило все — в никуда, в ничто.

Однако пока что Кастерлей стоял на берегу озерца света, изливающегося от лампы у входа в зал собраний. Из-за двери в нескольких шагах у него за спиной не пробивалось ни полоски света. А перед ним далеко в темноту простиралось одно из обширных внутренних пространств Зверя. То была огромная полукруглая платформа, покрытая сухим гравием. Гравий громко хрустел под ногами, и звуки гулко отдавались от уходящего на сотню футов ввысь сводчатого потолка. Стена зала собраний делила это пространство пополам, оставляя посыпанный гравием пятачок, своего рода авансцену, на которую выходило несколько дорожек. С одной стороны ее ограничивала высокая наклонная стена, плавно переходившая в свод, с другой — отвесный обрыв. В ширину авансцена имела семьдесят или восемьдесят футов, и большая ее часть всегда оставалась неосвещенной. Кастерлей ждал. Почти все уже были внутри. Кроме Жака, который все еще находился в Париже, с девчонкой… Кроме Боффа, который вечно запаздывал, толстая туша, подумал Кастерлей. И кроме Ле Мара, которого он сейчас ждал.

Через несколько минут откуда-то спереди и слева донеслись из темноты шаркающие шаги. Это, должно быть, Ле Мара. Окликать его было бессмысленно. Акустика этого изрытого пещерами пространства была своеобразной. С того места около двери, где стоял виконт, источник любого звука в окружающем пространстве можно было засечь с безошибочной точностью. Ле Мара шел прямо на него, то есть прямо к двери. Зверь казался Кастерлею убежищем различных аномалий, вышедших за размытые границы всевозможных теорий, чтобы здесь предстать проблемами практического свойства. В других пещерах, наоборот, стояла полная тишина, стены впитывали звуки, как губка, и если произнесенные там слова не были обращены непосредственно в ухо слушателю, они рассыпались прямо на губах у говорившего, не достигая ничьих ушей. С температурой тоже были странности. От студеного, лютого мороза можно было перейти к знойной жаре всего за несколько минут. В некоторые части Зверя невозможно было попасть из-за раскаленного воздуха; в основном — но не всегда — такие места попадались в нижних отделах. Ле Мара приблизился и зашагал быстрее, как только вынырнул из темноты и заметил Кастерлея. Затем он остановился, привыкая к свету. Кастерлей подал ему знак приблизиться и попытался разглядеть на его узком лице признаки любопытства. Их не было.

— Первая партия погружена? — спросил он. Ле Мара кивнул.

— Индус все следит?

Ле Мара снова кивнул и добавил:

— Его надо остановить. Он следует за нами по пятам. Что-то ищет.

Кастерлей ненавидел монотонный голос Ле Мара, голос мертвеца. Он сделал шаг вперед и навис над ассасином, словно гора. Молчание стало гнетущим.

— Согласен. — Кастерлей знал, что вожак был против; более того, он был непреклонен как скала. Мысль об этом витала между ними, потенциальными заговорщиками. Оба молчали. Ле Мара резко обернулся и взглянул в темноту. Затем и Кастерлей услыхал шаги. Бофф шаркал по гравию к дверям, где собрались остальные.

— Идем? — Кастерлей указал на дверь. Пора. Ле Мара кивнул и двинулся было вперед, но остановился. Ассасин заговорил так, словно его слова были логическим выводом из мыслительного процесса, на завершение которого и понадобилось все это время.

— Индуса необходимо убить. — Ну вот, эти слова произнесены. — Клерка тоже.

— Пока нет, надо немного подождать, — охладил его Кастерлей. Ле Мара снова повернулся к двери. Кастерлей улыбнулся. Решение оставалось за ним. Теперь Ле Мара тоже у него в руках. Он подошел вслед за Ле Мара к двери.

Комната была освещена шестью свечами. Минуту спустя запыхавшийся Бофф прибавил седьмую.

Кресло Жака было свободно, и, как всегда, пустовало еще одно кресло слева от председателя. Председатель, как всегда, сидел, глубоко утонув в кресле, пряча лицо в тени. В отрывочных разговорах и планах протекли часы. Ле Мара сообщил о том, как идет погрузка на «Вендрагон». Коукер и его люди справились успешно. Было решено продолжить и грузить следующую партию.

— Остается этот индус…

— Его не трогать, — резко перебил Ле Мара председатель. Вокансон поднял глаза. Кастерлей перехватил его взгляд. Оба подумали об одном и том же. Этот индус был не первым шпионом, не первым «эмиссаром» наваба. Они допустили колебания в прошлый раз, пошли на компромисс. Бофф нервно перебирал страницы своего плана. Это была ошибка, и она была допущена по настоянию вожака. Шпиона отослали обратно. Изменившимся, конечно, — Вокансон с его пинцетами и серебряной проволокой позаботился об этом, — но тем не менее он вернулся к набобу с той малостью, которую сумел узнать. А теперь его преемник здесь, он знает больше, чем нужно, и это опасно.

— Его не трогать, — повторил председатель. Ле Мара посмотрел на него в упор, затем отвел взгляд, подчиняясь приказу. — Клерка тоже, — резко добавил председатель.

— Мальчишка виделся с ним, — сказал Кастерлей и описал встречу Пеппарда с объектом их внимания. — Он может заморочить мальчишке голову. Пеппард знает больше, чем показывает.

Мысли всех присутствующих обратились к воспоминаниям о скандале, связанном с делом Нигля. Да, риск был слишком велик.

Но председатель стоял на своем:

— Если они снова вступят в контакт, если их отношения не ограничатся поверхностным знакомством — вот тогда мы перейдем к действиям.,

Ле Мара кивнул. Кастерлей наблюдал за рождением еще одного компромисса. Сам-то он диктовал бы свою волю, не унижаясь до обсуждений.

— Мальчишку надо оградить от таких людей, — продолжал председатель отеческим тоном. — Он очень раним, впечатлителен… — Кое-кто из присутствующих улыбнулся. Кастерлей подумал о Джульетте.

— Готовы ли мы встретить его? — Вопрос не требовал ответа. Из тени, скрывавшей его черты, председатель изучал лица участников собрания.

— Женщина готова, — сказал Ле Мара. Кастерлей тоже кивнул. Они с Ле Мара переглянулись.

— Индус был там, когда мы взяли ее, он видел…

— Его не трогать! — голос председателя резанул воздух. Собрание замолкло. Бофф уже собрался было предъявить свои макеты, но председатель заговорил снова:

— Наш общий друг принес нам хорошие новости…

Кастерлей нахмурился. Эта часть плана была ему особенно ненавистна. Бесконечные приготовления и тонкости, не имеющие ни малейшего практического смысла, — от всего этого у него в голове и так копились сомнения. Но ввести в дело чужака и поместить его в самом центре событий — это был удар по самим основам. Не просто чужака, а человека, по всей видимости, без всякого прошлого. Все усилия были тщетны — они не смогли ничего узнать, абсолютно ничего. Они располагали лишь тем, что видели. Заключенный с чужаком договор отдавал поспешностью и неосторожностью. Рассказывая о бедламе, царившем в тот вечер, и о том, сколько ошибок наделал спьяну мальчишка, председатель ясно ' читал на лице Кастерлея недоверие. Прозвучало имя Джульетты. Рассказ вызвал улыбки, голос председателя стал почти что теплым.

— … девушку пока нужно сохранить. Это сходство может нам пригодиться.

Ле Мара кивком согласился на отсрочку, предоставленную Розали. Председатель перешел к описанию следующего дня, рассказал о передвижениях Ламприера по городу, о визите, который он нанес в тот день, и о принятом им решении.

— Он будет писать словарь, — объявил председатель, и в голосе его послышалось облегчение. Остальные одобрительно закивали. — Значит, можно продолжать… — Бофф понял, что пришел его час — Через две недели, считая от сегодняшнего дня, мы поселим в нем второго демона, — продолжал председатель. Бофф зашуршал лежавшими перед ним планами, передвинул свой макет.

— Две недели? — переспросил Вокансон. Бофф прочистил горло и поднялся, чтобы наконец приступить к своей речи.

— Да, — подтвердил председатель, — в сочельник.

* * *

За две недели, прошедшие с того дня, когда Ламприер принял решение писать словарь, его несколько раз посещал Септимус со своими друзьями, полезными для его начинания. Ламприер уже забыл о том рассеянном состоянии, в котором его друг пребывал в кофейне, так как теперь каждый его приход сопровождался сумятицей и суматохой. Септимус приводил гостей по одному и весело представлял Ламприеру.

Для начала некий мистер Стоун, раскрыв матерчатый саквояж, показал Ламприеру кипу бумаги — каких-то неряшливых клочков и листов большого формата с мятыми углами, которые он подбирал на улицах и в течение многих лет копил как раз для подобного случая.

— Это чтобы было на чем писать, — объяснил Септимус. Мистер Стоун бормотал что-то, выкладывая свое собрание из саквояжа на стол и располагая его в презентабельном виде.

Два дня спустя Септимус представил Ламприеру Тома Кейделла, книгопродавца. Мистер Кейделл провел больше часа за изучением уже готовых статей словаря Ламприера. Он нюхал табак и, тщательно изучив очередной клочок бумаги, всякий раз брал новую понюшку, смахивая невидимые крошки табака на пол. В результате всякий раз, когда Ламприеру доводилось в дальнейшем чихать в этой комнате, он вспоминал мистера Кейделла.

— А вам не откажешь в некоторой учености, — обратился он к Ламприеру, взяв со стола и очистив от табачных крошек последний листок. — Я бы с удовольствием купил вашу книгу и с удовольствием бы стал ее продавать…

Некое «но», подразумевавшееся этими «бы», разрослось в последовавшей за этим тишине до огромных размеров.

— Чуть больше житейского интереса, — сказал он наконец. — Прежде всего, ваша книга должна читаться. Читателям нужно показать не только свои знания, но и свое лицо. — Ламприер уставился на него с недоумением, — Вызовите румянец у них на щеках, заставьте их улыбаться.

— Иначе говоря, чтобы они смеялись? — спросил он.

— Иначе говоря, чтобы они платили, — ответил мистер Кейделл, поднимаясь. — И я с удовольствием куплю, напечатаю и продам вашу книгу, мистер Ламприер, — добавил он, и они обменялись рукопожатием.

Итак, решено. Заботу обо всех деталях и тонкостях возьмет на себя Септимус. Покидая вслед за мистером Кейделлом комнату Ламприера, он победным жестом вскинул руку, сжатую в кулак.

Следующим был Джереми Триндл из рода Порсон-Триндлов, который предложил Ламприеру предоставить на время необходимые для работы книги за умеренную плату. Обычно он не сбавлял цену, но ради друга готов был на это пойти. Септимус выглядел ужасно довольным собой.

— Спасибо, — сказал ему Ламприер, а спустя еще день или два «Спасибо, нет» он сказал Лидии, которая, глядя куда-то вбок, предложила оказывать ему некие неопределенные услуги долгими зимними вечерами. Септимус поцеловал ее перед тем, как она ушла, в ответ на что Лидия залилась привычным румянцем.

Последним и самым загадочным посетителем был некий не поддающийся описанию детина, высокий, одетый по сезону, с черными или темно-русыми волосами, возможно не такой уж и высокий, но, во всяком случае, не коротышка, с лицом скорее худощавым, чем толстым. Представляя его, Септимус ограничился минимумом церемоний, то есть поначалу не сказал вообще ничего. Ламприер с подозрением воззрился на гостя.

— Кто вы? — спросил он наконец.

— Это мистер О'Тристеро, — сказал Септимус. И снова наступило длительное молчание.

— Я — ваш соперник, — заявил мистер О'Тристеро. К этому сообщению сводились и все его последующие высказывания.

Когда он ушел, Ламприер повернулся к своему приятелю за разъяснениями.

— Чтобы вы держали ухо востро, — объяснил Септимус. В тот день он был особенно оживлен. — Напишите еще две статьи. — Он указал на стопку, уже возвышавшуюся на столе Ламприера. — На этих есть подпись и дата? — Он перелистал страницы.

— Подпись? Нет.

— И дата. Подписывайте и датируйте каждую статью. Это очень важно, понимаете? Подписывайте и датируйте все, это дело первоочередной важности.

— Конечно, — согласился Ламприер.

— Подтверждение, — пояснил Септимус — Кейделл не очень-то щекотлив в таких вопросах. Абсолютно все…

— Непременно, — сказал Ламприер.

— Еще две статьи, пока больше не надо. Я заберу и передам их вечером в день бала у Эдмунда. У вас есть соответствующий костюм?

Но Ламприер абсолютно ничего не помнил о приглашении Эдмунда, которое тот прошептал над забитой винными парами головой Ламприера в Поросячьем клубе две недели назад. Оно осталось где-то там, в водовороте лиц, канделябров, гуся, девушки, которая была и не была Джульеттой, выпивки, победы и проливного дождя — где-то за пределами его воспоминаний. Он не имел ни малейшего понятия, о чем говорит Септимус.

— Костюм?

Септимус объяснил, что оба они приглашены — как и подавляющее большинство членов Поросячьего клуба, а также множество других мужчин и женщин, молодых и пожилых. Их ожидали. Осенние приемы у де Виров проводились регулярно, хотя в последние годы и стали сдавать в роскоши.

— Но где это будет и когда? — не отставал Ламприер.

— У них огромный дом в Ричмонде, — сказал Септимус уже в дверях. Он куда-то спешил. — Будьте готовы к трем. — Его шаги загрохотали на лестнице.

— Но когда? В какой день? — крикнул ему вслед Ламприер.

— Через три дня, — донесся снизу голос Септимуса. — В сочельник. — И он ушел.

Ламприер сел за стол и задумался над этой новостью. У него уже появились дурные предчувствия. Он там почти никого не знает. От него будут ожидать, чтобы он хорошо сыграл свою роль, а он даже не знает, в чем она состоит. Но главное, чего он не мог понять, так это почему его вообще пригласили.

Шум с улицы беспорядочно врывался в комнату, но теперь он к нему уже привык. Когда он писал, он вообще ничего не слышал. Сам граф, как он помнил, был вполне приемлем. Только немного пьяный, пожалуй… Однако едва ли общительный. Но, может быть, он и ошибается. В любом случае, ему не найти ответа ни на один из этих вопросов до понедельника. В понедельник наступал канун Рождества.

Ламприер посмотрел на лежавшую перед ним стопку листов — его словарь. По крайней мере начало словаря. Он взял первую страницу, наверху которой уверенной рукой была выведена буква «А». «Аарасий, город в Писидии». Порой ему очень трудно было вообразить, что кого-нибудь еще могут заинтересовать такие сведения, не говоря уже о том, чтобы заставить кого-то смеяться или плакать. «Вероятно, именно его упоминал Птолемей под именем Ариасий», добавил он тогда в первый день. Так оно и было. Но кого это заботило? Ответ заключался в том, что это заботило его самого. Он вынужден был заботиться о том, что кружилось у него в голове. Он аккуратно подписал под статьей свое имя и поставил дату: «Декабря месяца двадцать первый день 1787 года». Приняв решение написать словарь и расставшись с Септимусом, который вел себя под конец очень странно, Ламприер вернулся в тот день домой и немедленно принялся за работу. Выпитый им кофе заставил его забыть про усталость и держал его в напряжении. Он писал всю ночь и упал в постель лишь на рассвете, не сняв очков, с затекшей спиной. После он пытался писать только днем, но его сон, который раньше был всегда регулярным, теперь сам начал выбирать для себя время и обстоятельства. Он мог проспать три часа после полудня и еще четыре под утро. То он засыпал и просыпался через каждые два часа, то не спал весь день или всю ночь и весь день. А потом спал целые сутки. От этого он чувствовал себя странно. Все чаще и чаще часы его бодрствования приходились на ночное время, и Септимус несколько раз во время своих визитов заставал его в постели или спящим прямо за столом. Казалось, будто словарь предпочитает писаться по ночам, и это наполняло Ламприера каким-то смутным беспокойством, с которым он, впрочем, ничего не мог поделать. Он проработал две недели за вычетом времени, которое отнимал у него Септимус, и вот перед ним лежали плоды его усилий: тридцать восемь густо исписанных страниц, пестрящих пропусками и ошибками, которые впоследствии ему предстояло заполнить и исправить, от Аарасия, города в Писидии, до Кизика, города на Мраморном море.

Теперь он, сидя за столом, подписывал и датировал, подписывал и датировал, как автомат, невольно возвращаясь к своим былым волнениям и мечтам: сюжеты, герои и географические названия снова одолевали его после двухнедельного перерыва, в особенности Актеон, что совсем его не удивило, как и страх перед ним, собаками и распростертым ниц телом. И все же перо быстро скользило по беспристрастной бумаге: «Джон Ламприер, декабря месяца двадцать первый день 1787 года». Вот. Он поставил под этим свое имя. Стоило закрыть глаза и отвлечься, как перед ним снова вставала все та же картина — темнеющая гряда облаков в небе и мертвое тело отца под ногами. И все же теперь он чувствовал, что Калькбреннер был совершенно прав. Записать это все, выплеснуть из себя на бумагу — вот в чем состояла его задача, и теперь истинный смысл ее становился все ясней. Первоначальный оптимизм, окрылявший его, когда он в волнении шагал домой из кофейни, наперед предвкушая удовольствие и составляя планы, уже испарился, и его место заняло что-то более суровое и стойкое — возможно, решимость, так как работа оказалась тяжелее, чем он предполагал, и потребовала от него больше усилий и внимания к таким областям, о которых он прежде и не догадывался. То, что две недели назад началось как простой список имен, мест и событий, с тех пор странно разрослось, пустило во всех направлениях ростки и побеги, переплетшиеся между собой в причудливые узоры и петли, и теперь извивалось под кончиком его пера, словно клубок червяков на булавке. Оно глядело во все стороны, говорило на всех языках и обращало к нему ужасные лики, стоглазый Аргус, многоязыкий Вавилон, химероголовый каталог подлинных событий, превратившихся в сны, и живых людей, когда-то эти сны переживавших. Все они теперь мертвы. «Джон Ламприер, декабря месяца двадцать первый день 1787 года». Еще раз.

Уже на этой ранней стадии словарь превратился в таинственное существо, трепещущее бесчисленными искрами собственной жизни. Возвращение главных и побочных персонажей вновь и вновь заставляло обращаться все к тем же сюжетам, географические названия повторялись снова и снова, наращивая и расширяя свой смысл, одни события вторили другим, то взаимно подтверждаясь, то противореча друг другу. Это был не просто словник, а какое-то змеевидное чудище. Ламприер помедлил над статьей, где говорилось об Акрисии, злосчастном деде, который встретил предначертанную ему смерть в Лариссе, а до того посадил в ящик и бросил в море свою дочь и внука, попытавшись откупиться ценой их жизни от собственной гибели (о чем см. Даная), но они выжили и вернулись в Аргос, и внук присоединился к списку, куда входили также Адраст, союзник Тесея, Эгисф, любовник Клитемнестры, и Агенор, отец Кротопа, — цари Аргоса, каковым подобало бы стать и Персею, второму «я» Ламприера в пантомиме в Поросячьем клубе, в его перепаде ошибок. Персей спас Андромеду («Джон Ламприер, декабря месяца двадцать первый день 1787 года»), женился на ней с благословения Кефея и благодаря жене последнего, Кассиопее, но Аргос позвал его обратно. Аргос, город алтарей и узурпаторов, где Адмета воздвигнула храм Юноне, а Данай отнял власть у Геланора, откуда, возможно, и произошло имя Данаи. Точно он не знал. Это ради Адметы ученик Хирона принес пояс Ипполиты, и это опять же он, уборщик конюшен Авгия, возвратил Алкесту из загробного мира, способствовал годичному заключению Харона и усмирил Кербера, трехголового пса. Алкеста же вышла замуж за Адмета, который завоевал ее с помощью колесницы, данной ему изгнанным Аполлоном, его пастухом и хранителем… Адмет, Адмета. Данай, Даная.

Время от времени Ламприер словно отступал и наблюдал со стороны, как случайности и совпадения неторопливо связываются в истории, а те петляют и вьются, то распадаясь на фрагменты, то сплетаясь снова в цепи еще более удивительных событий. Оставив позади Ахерон, убийца Антея бросал вызов судьям загробного мира, среди которых находился и Эак, зачатый Эгиной после того, как Юпитер взял ее, приняв вид языков пламени, что напомнило Ламприеру еще раз о Данае, и все тот же герой, сын Алкмены (Буфаг, как называли своего прожорливого друга аргонавты), отломил один из рогов Ахелоя, речного бога, который сражался с ним сначала в облике змеи, затем быка, а затем однорогого быка, потому что второй его рог был отдан Копии, чтобы она наполнила его зерном, и Ламприер еще больше запутался, когда Юпитер взял один из рогов Амалфеи, вскормившей его козы, и отдал его нимфам. Второй рог изобилия? или тот же самый? — гадал Ламприер. А имел ли он какое-нибудь отношение к Агротере, жертвоприношению коз в Афинах, такому щедрому, что после него начинался голод? Вероятно, нет, подумал он и подписал статью «Агротера» наравне со всеми остальными, затем поставил дату — «декабря месяца двадцать первый день 1787 года». Наверное, ему нужен секретарь. Хоть он еще и не дошел до буквы «Э», рассуждения о рогах напомнили ему об Электрионе, который был отцом Алкмены и дедом ее близнецов, зачатых ею от мужа и, на протяжении трех ночей (что соответствовало ее знаку тройной луны), от другого, опять-таки от Юпитера, чьи усилия произвели на свет убийцу Ахелоя, то есть опять-таки… Да, рога. Электрион был убит рогами (кстати, Кератон… храм, целиком построенный из оленьих рогов) — коровьими рогами, рогами тех коров, которых дал ему Амфитрион. Одну из отбившихся коров Амфитрион пытался вернуть в стадо, швыряя в нее метательными снарядами, но один такой снаряд отскочил от ее рогов и пробил Электриону голову. Так Амфитрион стал царем Аргоса, а Алкмена — его невестой. Мало того, Электрион был сыном Андромеды, а его бабушкой была женщина, плававшая по морю в ящике, куда заточил ее Акрисий, пока ящик не выбросило на берег на Кикладах; то есть опять Даная. Ламприеру казалось, что она каким-то образом всегда оказывалась в центре всего, хотя словарю еще только предстояло дойти до нее. Даная.

Смерть Электриона представлялась Ламприеру невероятнейшим событием, но потом он вспомнил Эсхила, убитого ударом по голове черепахой, сброшенной пролетавшим над ним орлом, а затем — известное высказывание Капанея, что в Каппадокии хорошего оратора можно встретить не чаще, чем летающую черепаху. По-видимому, не кто иной, как Капаней, изобрел злосчастное искусство осады, оставив тем по себе немало памятников: Карфаген, о разрушении которого вопил в сенате Катон, Вавилон с его сотней бронзовых ворот и стенами в двести локтей высоты, сцементированными битумом, и наконец, величайший из всех — Александрия, где сожгли книги… Стук шагов на лестнице за его дверью. Это портной. Он так еще и не видел этого человека. Ламприер вернулся к своему монотонному занятию, подписывая и датируя уже готовые статьи.

По прошествии двух дней он тщательно проверил законченные страницы и выкроил время, чтобы написать еще две статьи, как ему было сказано. Он не удивился, когда обнаружил, что оставшееся после этих трудов название следующей статьи, витавшее над страницей, статьи, которая стала бы третьей, если бы он ее написал, было именем Данаи.

* * *

— Перебирайтесь через Лидию, вон туда. Ламприер проскользнул на указанное место.

— Очки! — Уолтер Уорбуртон-Бурлей, казалось, был рад встрече. Боксер хихикнул. Они сидели напротив него в карете. Было уже почти четыре часа, канун Рождества, и наступали сумерки. Уолтер продолжил обмен любезностями: Розали шлет вам свой привет. Септимус забрался внутрь, хлопнул дверцей и ударил кулаком по деревянной раме.

— Все, — коротко сказал он, и карета тронулась.

— Она передала мне его самолично, — неестественным тоном заявил Ламприер. Только Септимусу хватило такта не сделать удивленное лицо, наверняка зная, что это неправда.

— Так где же она? — с нажимом спросил Боксер.

— Все, — повторил Септимус — Она исчезла, вам известно? В прошлую субботу. Я заходил к ней, но ее уже не было. Впрочем, у меня есть для вас сувенир. — И он полез в карман. Это оказался один из ножных браслетов. Ламприер увидел перед собой кожу и бирюзу, ее белую лодыжку, привязанную к столбику кровати.

— И где она теперь живет? — поинтересовался у Ламприера Уолтер. Ламприер пробормотал что-то невнятное, Лидия пристально взглянула на него, и он почувствовал, что каким-то образом предал Розали. Сестры по оружию. Но куда она делась? Тут Септимус сказал что-то о ее ногах, и Лидия как будто помимо воли расхохоталась. Атмосфера стала более дружественной. Боксер зажег трубку и стал выпускать клубы пахучего дыма. Уорбуртон-Бурлей выхватил трубку у него изо рта и выкинул в окно. После короткой дискуссии карета остановилась, и все вышли на поиски. Никто не знал наверняка, горит ли она еще. Септимус заявил, что сможет отыскать трубку по одному только запаху. Они отъехали от города уже на несколько миль. Небо было затянуто тучами, и уже почти совсем стемнело. Они разделились и стали обшаривать дорогу. Прошлой ночью шел снег. Остатки его еще заполняли канавы с обеих сторон дороги и, словно буруны прибоя, покрывали лежавшие за канавами поля, бледные и слегка фосфоресцирующие, какие-то неправдоподобные. Некоторые дороги до сих пор так и не расчистили; почта запаздывала. Им повезло, что у них на пути снега почти не было.

Ламприер абсолютно ничего не видел.

— Джон?

Он повернулся. Это была Лидия.

— Вы нашли трубку? — спросил он.

— Нет. Послушайте, Розали действительно приходила к вам?

— Конечно, а то зачем бы мне… — Но тут он заметил серьезное выражение ее лица. Наступило молчание.

— Нет, — сказал он тихо, затем добавил: — Извините. — И оба поняли, что это относится к предыдущему лихому ответу, а не к самой лжи.

— Кто-то ее похитил. Такой странный голос, — сказала Лидия. — Бет и Карин что-то знали об этом, но они тоже исчезли. Это все не слишком меня касается, но все же…

— Бет и Карин?

— Ага! — послышалось с другой стороны дороги.

— В голубых платьях…

— Да…

И он тоже видел одну из них, тогда, перед кофейней. Вот странно… Но Розали там не было. Он рассказал об этом Лидии.

— Разумеется, и какая разница… — начала она, но тут Боксер проревел, что он нашел свою трубку, что она сломана и что Уорбуртон-Бурлей — сукин сын. Все вернулись в карету, и путешествие продолжилось под угрюмое молчание Боксера. Впрочем, время от времени мрачность его рассеивалась, но Уорбуртон-Бурлей тут же принимался дразнить его поломанной трубкой, и он снова погружался в уныние. По-своему это всех развлекало. Но когда они подъехали к имению де Виров, Ламприера вновь охватили дурные предчувствия. На нем был новый сюртук и пальто нелепо розового цвета, которым незадолго до того снабдил его Септимус, взявший для этого случая их где-то напрокат.

— Очень хорошо, — заявил Септимус, когда Ламприер примерил сюртук, и повторил эту фразу еще раз, перелистывая готовые статьи. Собственно, он за ними и пришел.

— Даная? — Он читал последнюю страницу.

— Пока еще не… — Ламприер собирался привести себе в оправдание инструкции, полученные ранее от самого же Септимуса, но тот его не дослушал.

— Ладно, ладно… — сказал Септимус. Все проходило в очень деловой обстановке. Никаких следов загадочной рассеянности, как тогда, когда они расставались у кофейни.

— Так кто же там будет, я имею в виду, кто именно? — оживленно спросил Ламприер, когда в общем разговоре наступило затишье. Но тут карету сильно тряхнуло, и когда они оправились от потрясения, вопрос оказался забыт. Ему пришлось повторить его еще раз.

— Абсолютно все, — ответил Септимус — Друзья и знакомые Тедди и его матери.

По молчанию Ламприера Септимус определил, что его необходимо ободрить.

— Ну, там обычно бывает музыка, много еды, конечно, и зрелища всякого рода…

— Фейерверк, — добавил Боксер, и Ламприер кивнул.

— И жирная добыча, — сказал Уолтер Уорбуртон-Бурлей. Лидия театрально вздохнула. — Толстые дочки богатых папаш.

— Покойный граф занимался морской торговлей, там будет много моряков, служащих Компании, — продолжал Септимус — Военная кость… Тедди их всех знает. Его мать приглашает кучу всяких вдов и престарелых матрон, но все они приходят со своими друзьями. Поистине странное сборище; в прошлом году я видел там Дундаса…

— Скучнейший человек в Англии, — ввернул Уорбуртон-Бурлей.

— … и Бирна. Бирн был там, кто еще?

— Чедвик?

— В этом году нет, — сказал Боксер. — Он умер. Ламприер поднял удивленный взгляд, услышав имя старого поверенного своего отца.

— И тот жуткий типчик, что слова не произнес за весь вечер… — Уолтер Уорбуртон-Бурлей пытался вспомнить имя.

— А с кем он был? — спросил Септимус.

— Один, наверное, нет-нет, он был с Крезом.

— С Крезом? — Ламприер не успевал следить за этим калейдоскопом лиц.

— Да, он так же богат.

— Виконт Кастерлей, — расшифровал Септимус, взглянув на своего друга. Кастерлей.

— Ну и весь Поросячий клуб, — громогласно объявил Уорбуртон-Бурлей.

— Хрю! — завопили в ответ Септимус и Боксер, подняв воображаемый тост.

— Одним словом, все, — подвела итог Лидия.

— Ну конечно! Вы, должно быть, знаете Кастерлея. У него дом на Джерси… — внезапно обратился Септимус к Ламприеру, который сидел, откинувшись назад, с напряженно-спокойным лицом. Имя Кастерлея ошеломило его, но он успел также вспомнить о своей пьяной исповеди на мосту под дождем. Значит, он все-таки не рассказал Септимусу ни о Кастерлее, ни о Джульетте. На душе стало легко.

— Да-да! Я его знаю, — с готовностью признался он и объяснил, какую роль ему довелось сыграть в, совершенствовании библиотеки виконта. Уорбуртон-Бурлей посмотрел на него с новым интересом.

— Тогда вы, естественно, представлены его дочери? — лукаво спросил он. Ламприер подумал одно мгновение. Пожалуй, от этого он ничего не терял.

— Естественно, — согласился он.

— Ага, — только и сказал Уорбуртон-Бурлей, и Ламприер увидел по выражению лиц своих спутников, что они ему решительно не верят. Он запротестовал, убедительно принялся описывать в деталях ее внешность, манеры и привычные жесты, которые врезались ему в память вечным клеймом.

— Видели-то ее мы все, — проворчал Боксер.

— Он охраняет ее, словно Акрисий, — прибавил Септимус.

Ламприер бросил на него косой взгляд.

— Думайте что хотите, — сказал он. И тут же ему действительно стало совершенно безразлично, верят они ему или нет. Может быть, она тоже будет на сегодняшнем вечере. От такой перспективы у него закружилась голова. Он забыл про своих спутников.

В темноте за окном кареты засверкали огни, складывавшиеся в слово «Джульетта». Возможно, там будет Джульетта.

— Ну вот мы и на месте, — сказала Лидия, когда огни осветили их карету.

— И с опозданием, — добавил Септимус.

Он оказался прав. Двор был забит экипажами, а те, что не уместились, стояли вдоль дорожки, ведущей к зданию. Изгороди убегали в темноту, где скрывались деревья и низкие заросли чахлого кустарника, терновника, ежевики и прочей ползучей растительности; все это пряталось во тьме, невидимое, ожидающее и тайно-зеленое. Лидия, Ламприер, Уорбуртон-Бурлей, Боксер и последним Септимус выбрались из кареты, разминая затекшие члены, зевая и потягиваясь на холодном вечернем воздухе. Небо стало совсем черным.

Ламприер обогнул карету, и его глазам предстал, дом — деревянное оштукатуренное здание, высокий фасад которого украшали готические четырехлистники. Ограниченные по бокам двумя фронтонами неровные очертания крыши уходили во тьму, где терялись во всевозможных беспорядочных надстройках, балкончиках и флигельках. Но сам фасад производил солидное впечатление, в основном благодаря средневековым окнам и массивной дубовой двери с большим молотком. Септимус взялся за молоток и — раз, два… три удара эхом отдались в холле, словно ударили в огромный каменный барабан.

Все пятеро молча ждали, пока откроются двери, предвкушая каждый свое и думая о своем. Ламприер подумал о мистере Чедвике, которого он никогда не знал и уже никогда не увидит. «Морозит», — пробормотал Боксер сквозь стиснутые зубы.

Дверь открылась. Когда-то мистер Чедвик тоже стоял здесь и гадал по поводу причины своего приглашения. Маленький лысый человечек в красном, чуть не погребенный под ворохом пальто и плащей, обратился к Ламприеру: «Сэр?» Тот положил сверху свое пальто и двинулся вслед за остальными. С какой же целью сюда позвали старого поверенного его отца? — Сюда, сэр. — Ламприер кивнул. — Замечательный вечер, сэр.

Едва улавливая нить того, что быстрой скороговоркой пытался сообщить ему дворецкий, Ламприер следовал за ним по коридорам, пока этот голос не сменился общим гулом, целым клубком новых нитей. Шум становился все громче и постепенно слился в беспорядочную мешанину интонаций и акцентов, из которой, словно головы подпрыгивающих в толпе, выбивались отдельные голоса. И вот наконец дворецкий широко распахнул двойные двери, и все голоса собравшихся за ними будто разом вырвались на свободу.

Зал загрохотал и обрушился на Ламприера разноголосым лепетом и бормотанием, оглушительным ревом болтовни под аккомпанемент сталкивающихся стаканов и кубков. Открывшаяся перед ним сцена, была полна женщин, будто изваянных из мрамора; все они трещали о чем-то друг с другом; мужчины выстроились вдоль стен и вели споры небольшими группами; вереницы слуг прокладывали себе дорогу через переполненный зал, разнося подносы и графины, целые батареи бутылок, стулья, «… стите», «… стите» — слышались на каждом шагу обрывки извинений. Гнутые ножки стульев цеплялись друг за друга и мешали движению. Столики из кричащей золоченой бронзы сопротивлялись всякой попытке использовать их по назначению. Подносы с пустой посудой грудились на полу, порождая легкое недовольство пирующих и служа волнующей темой для женских разговоров. Мужчины, презиравшие их трескотню, предпочитали вести беседы о Годольфине Аравийском, о предстоящем бое Мендозы и загадочных взрывах на борту невольничьего корабля «Полли» на рейде в Бристоле, случившихся ровно через две недели после взрывов на пороховых заводах мистера Гервея в Батли, причем, заметьте, оба случая остались совершенной загадкой.

— Так похоже на этого негодяя! — вскрикивал какой-то нервический господин. — Никаких следов! — Он был на взводе, и неудивительно: до капитанского чина было рукой подать, а все ж таки вилами по воде писано.

— Дорогая, она была буквально в неглиже. Не понимаю, зачем они вообще одеваются…

Только это и успел уловить Ламприер, проталкиваясь вслед за Септимусом мимо целой горы турнюров к дальней стене зала. Там они наконец остановились и стали осматриваться в поисках остальных своих спутников, пропавших из виду. Под сводчатым потолком зала голоса звучали гулко, как в театре. Ламприер наблюдал, как женщины кружат по залу, постепенно захватывая пленников из неохотно распадающихся мужских групп и обмениваясь ими между собой. Осаждаемые maladesimaginaires пожилые дамы в разукрашенных цветами гигантских шляпках опирались на трости с серебряными набалдашниками; следом за ними вышагивали на негнущихся ногах их чопорные супруги. Гости помоложе торопливо прижимали к груди стаканы и закатывали глаза в насмешливом нетерпении, когда старики, в свою очередь выпучив глаза, пробирались мимо них черепашьим шагом. Молодые кавалеры рисовались перед дамами; девицы украдкой бросали на них взгляды из-за своих букетиков.

Ламприер узнавал членов Поросячьего клуба — зубастого малого с усами, бутылочного музыканта и других. Розали не было, но вон друзья Лидии, а вот и сам граф увидал Ламприера и замахал ему рукой. «Идите сюда», — крикнул он поверх скопища тел. Септимус исчез несколько минут назад, ухваченный пожилой самоуверенной матроной. Теперь он рассказывал ей о своих похождениях в каком-то сицилийском борделе, а ее кокетливые юные племянницы молча слушали, распахнув глаза.

— Омерзительно! — рявкнула матрона, когда Септимус завершил свой монолог. Кусочек пудры, покрывавшей ее лицо, откололся и упал ей в бокал. Племянницы, прикусив губы, отвели взгляды, Септимус подмигнул им обеим. Ламприер с трудом протискивался вперед. Он решительно пробивался к тому месту, откуда граф махнул ему рукой, но почему-то постоянно сбивался с курса. Внезапно он потерял графа из виду, а от разговоров, дружеских приветствий, сердечных объятий и холодных поклонов между вежливыми врагами в зале стало уже так тесно, что Ламприер вынужден был остановиться. Очень скоро он обнаружил, что поневоле подслушивает беседы гостей.

— … и вот повариха запирает собаку, как было сказано, чтобы заняться рубцом, а когда оглядывается, собаки и след простыл.

— Сбежала?

— Сбежала. Тогда она выскакивает на улицу и начинает звать собаку, но чертова тварь куда-то спряталась или удрала. Тогда она бросает на землю здоровенный кусок мяса, становится и ждет себе, когда у собаки разыграется аппетит и она прибежит.

— Ни аппетита, ни собаки.

— Ну да, и вот она бросает на землю здоровенный кусок мяса…

Какой-то смуглый человечек с поникшими усами и музыкальным пюпитром в руке прокладывает себе дорогу между Ламприером и историей, оттесняя его в сторону, где великолепный джентльмен в пышном лиловом шарфе выкрикивает слово, которое обрушивается на него, как давно ожидаемая дурная весть.

— … черепахи!

— Абсурд!

— Черепахи, говорю вам. Сотни гигантских черепах. Прочтите Ливия. Осада Спарты.

— Вы уверены, Мармадьюк?

— Конечно, уверен.

Ламприер тоже уверен. Он усмехается про себя. Ну как же можно перепутать боевое построение войска «черепахой» с самим пресмыкающимся?! А Мармадьюк уже принялся разыгрывать пантомиму, изображая массированное наступление черепашьих рядов. Смуглый человечек с усами вернулся с большим тяжелым ящиком, который он с трудом волок сквозь узенький проход, оставленный ему толпой. Ламприер отступил в третий раз, и его тотчас настиг рассказ Мармадьюка о том, как героические римские черепахи разбили построения спартанцев, чем обеспечили Риму великую победу.

— Никогда о таком не слыхали, а? Ну ничего, скоро все услышат об этом, все увидят это, всю историю целиком…

Его собеседник ошеломленно воззрился на него:

— Но вы же не собираетесь показывать это на сцене, Мармадьюк…

«Актер», — подумал Ламприер.

— Это моя сцена, — возразил ему Мармадьюк, но, увидев ужас на лице своего собеседника, тут же его успокоил: — Да нет, не на сцене. Над сценой.

— Над сценой?

«Театральный режиссер», — изменил Ламприер первоначальное мнение, и ему представились гигантские черепахи, раскачивающиеся над постановкой… чего? «Орестеи»? Псих.

— На крыше! — воскликнул Мармадьюк. — Я уже заказал их, их изготовят на фабрике Коуда, шесть футов в поперечнике, четыре гинеи за штуку, и еще меньше, если я закажу больше дюжины.

— Больше дюжины!

— Я думал, может быть, около двух дюжин, а одну установить на парапете, черепаха на задних лапах. Можно устраивать экскурсии на крышу перед каждым представлением, дать заметку в газеты и все такое… — Собеседник Мармадьюка качал головой и бормотал: «О боже, о боже, о боже», но очень тихо, пока Мармадьюк хлопал его по спине, а Ламприер подумал об Эсхиле и о той черепахе, для которой был предназначен его череп. Затем он отскочил в сторону, когда усатый снова прошел мимо, на этот раз держа в руках стопку бумаги и небольшую бронзовую отвертку. Ламприер следил за ним, пока тот не исчез из виду, а затем решил, что и ему стоит пойти следом и предпринять еще одну попытку найти графа, или Септимуса, или Лидию, или даже Боксера, даже, может быть, Уорбуртона-Бурлея.

— Джон! Молодец! — От сильного удара по спине у Ламприера перехватило дыхание, так что он закашлялся, брызгая слюной, после чего повернулся и увидел перед собой Эдмунда, графа Брейтского, с широченной улыбкой на лице и с каким-то воронкообразным предметом в руках, который он поднес к губам и проревел через него: «Рад вас видеть». Несколько человек обернулись, в том числе и Мармадьюк.

— Вы знакомы с Мармадьюком Столкартом? — Граф взял их обоих под руки и свел вместе. — Мармадьюк — владелец Хеймаркетского оперного театра, который, к сожалению, сейчас переживает не лучшие времена…

— Но вскоре он снова откроется. — Мармадьюк протянул руку, которую Ламприер пожал. Разговор тут же иссяк. Граф перевел взгляд с одного на другого.

— Должно быть, вы недоумеваете, зачем пришли? — весело спросил граф у Ламприера, шутливо извиняясь за свой вечер.

— Да, почему я здесь? — настойчиво спросил Ламприер.

— Вы здесь благодаря вашим достоинствам, — сказал граф. — А вообще-то, моя мать, леди де Вир, хотела бы поговорить с вами.

— Ваша мать? Но я с ней не знаком. Где она?

— Наверху. С тех пор как умер отец, она не посещает наши праздники. Честно сказать, я знаю обо всем этом не больше вашего. Она, видите ли, очень стара… — Граф то и дело оглядывался через плечо, а затем неожиданно прервал свои объяснения. — Джон, я должен объявить представление. Месье Майярде, кажется, наконец готов. Прошу простить меня, мы поговорим позже. Все это довольно глупо, я знаю… — Обойдя его, граф направился к маленькому человеку, который вместе со своими принадлежностями находился в дальнем от них конце зала около двойных дверей. Ламприер решился выстрелить наугад.

— Мистер Чедвик! — крикнул он графу вслед, и граф обернулся. На лице его отразилось усилие вспомнить это имя. — Мистер Чедвик — вот та причина, по которой я здесь! — повторил Ламприер громко и понял, что счет стал в его пользу. Он сам не знал почему.

— Потом, Джон, — вот и все, на что был способен испуганный граф.

Он протолкался сквозь толпу своих гостей к месье Майярде. Тот, встав на колени, низко склонился над своим ящиком и что-то ковырял внутри отверткой.

— Оно ни за что не заработает, — произнес тихий голос с шотландским акцентом. Ламприер обернулся и увидел, что к нему обращается высокий человек с копной иссиня-черных волос.

— Бирн, мистер Бирн, — представился человек, и Ламприер в ответ назвал себя.

— Этот Милардет — чертовски хороший игрушечный мастер; замечательный механик, но ему не справиться с управлением, если он останется с ней один на один.

— Да, возможно… Я не знаю, — пробормотал Ламприер, но тут его прервал громкий стук. Граф взгромоздился на стул и теперь призывал компанию к тишине.

— Счастливого Рождества всем вам, — довольно неожиданно начал он.

Не заладившись с самого начала, его речь так и не смогла войти в нормальное русло. После нескольких фальстартов, долгих самоопровержений и оговорок по разным поводам, перемежавшихся смущенными паузами, он принялся размахивать своим стаканом в радостном замешательстве. Аудитория одобрительно шумела и бормотала: «Верно, верно!» — в перерывах между особо сложными периодами.

— Гораздо лучше, — раздался над ухом у Ламприера знакомый голос. Это был Септимус. Мармадьюк и мистер Бирн кивками подтвердили свое согласие с похвалой. — В прошлом году было значительно хуже. Это тянулось несколько часов.

— … и далеко было мое намерение от того, чтобы не желать опровергнуть, но скорее, чтобы желать опровергнуть, то есть наоборот, пока мы все не будем готовы… — говорил граф, — каковыми, позвольте мне надеяться, без всяких привходящих сомнений, мы и являемся. — Последние слова были произнесены с нажимом, вызвав довольное ворчание у той части публики, которая восприняла эту фразу в утвердительном смысле. Остальные, уловившие в ней отрицание, забормотали: «Конечно нет» или: «Не беспокойтесь». Продолжения не воспоследовало, и оба лагеря в надежде, что речь закончилась, дружно, загомонили еще громче, в результате чего возникло вежливое состязание в мощности крика. Эдмунд между тем вернулся к своей фразе, тонувшей в гуле голосов, пока аудитория не поняла, что он начал снова. Они умолкли как раз вовремя, чтобы услышать: «… месье Майярде, и спасибо вам всем». Это уже и в самом деле был конец. Раздалось несколько сконфуженных хлопков. «Каппадокийцы», — подумал Ламприер.

— … Правы, как всегда, мистер Прецепс, — говорил в это время мистер Бирн. — Эта попытка заметно лучше.

Там, впереди, начиналось какое-то действо. Коротышка что-то говорил в рог (который Ламприер только что видел в руках графа), пропихивая сквозь его раструб иностранные гласные. Те устремлялись в потолок, расплющивались и странным эхом возвращались обратно. Затем он умолк.

— Подойдем ближе? — предложил мистер Бирн остальным троим и принялся расталкивать людей, пробираясь в первые ряды, нервно наблюдавшие за месье Майярде, который снова принялся за свою машину.

— Что это? — спросил Мармадьюк.

— Демонстрация, — сказал Септимус.

— Сущее любительство, — добавил мистер Бирн. — То ли дело мои машины.

Ламприер, вопросительно приподняв бровь, посмотрел на Септимуса.

— Соперник, — шепнул Септимус — Он устраивал демонстрацию в прошлом году.

Месье Майярде снова поднял рог и что-то сказал, указывая на свое изобретение. Это был ящик, на котором, преклонив колена, стояла кукла величиной в человеческий рост, одетая в форму французского солдата. Перед ней находился столик, на котором лежала писчая бумага. Одна рука куклы свисала вниз, другая была поднята и согнута в локте, словно кукла защищалась от удара.

— Довольно занятно, как вы думаете? — сказал Мармадьюк.

— Нет, — поморщился мистер Бирн.

Несколько стариков, каждому лет под семьдесят, — моряки, судя по виду, — шаркая ногами, пробирались вперед, чтобы лучше видеть.

— Что это? — спросил Ламприер.

— Часть нас с вами, — сказал Септимус.

— Автомат, — ответил ему мистер Бирн. — Движущаяся статуя. Имитация человека.

— Вот бы Эрнсту посмотреть, — шепнул Септимусу Ламприер. — Полностью соответствует его теории.

Септимус громко рассмеялся, вызвав сердитый взгляд месье Майярде.

— А ну тише там, — сказал старик из морской компании, с интересом следивший за происходящим.

Ламприер снова посмотрел на автомат и его творца, который опустился на колени за спиной у куклы, подкручивая там что-то и не переставая бормотать себе под нос. Еще несколько поворотов — и вот он встал сбоку от куклы, совсем рядом с мистером Бирном, который старательно изучал свои ногти. Взгляды всех присутствующих устремились на автомат. Первые несколько секунд ничего не происходило, и медленная улыбка уже начала растекаться по лицу мистера Бирна, как вдруг одна из женщин пронзительно вскрикнула. Автомат двигался. Месье Майярде бросил на мистера Бирна взгляд, словно только что заметил его. Голова куклы поворачивалась из стороны в сторону, заглядывая в лица собравшимся. Из-под шлема выбивались черные волосы, глаза были неестественно голубыми. На лице была вырезана застывшая улыбка. Кукла посмотрела на лежавшую перед ней бумагу, и ее рука дернулась, остановилась, дернулась опять и медленно стала опускаться, пальцы раскрылись и снова сомкнулись, ухватив перо. Ламприер заметил на столе отметку, л обозначавшую положение пера. В задних рядах толпы несколько человек захлопали. Когда аплодисменты смолкли, Ламприер услышал тихое жужжание, прерываемое нерегулярными щелчками. Потом к этим звукам добавились приглушенные и не столь частые скрипы из ящика. «Даже не смазал кулачковую передачу», — пробурчал мистер Бирн над ухом Ламприера.

Внутри машины управление переходило от ведущего двигателя к сервомотору, колесики настройки сообщали заложенную программу кулачкам, а запалы передавали точно отмеренные порции энергии через систему зубчатой передачи рычагам, неслышно переключавшимся в членах автомата. Кукла окунула перо в чернильницу, преодолела приступ тонкой механической дрожи, восстановила приток правильной информации и принялась писать. Рука двигалась очень напряженно, но Ламприер заметил, как легко скользит по бумаге перо. После того как кукла написала строчек двенадцать или четырнадцать, месье Майярде взял у нее листок и передал ближайшей из стоявших перед ним женщин.

— Любовное стихотворение! О, monamour ! — фальшивым голосом подыграла она машине. Ее подруги рассмеялись и захлопали. Месье Майярде принял эти комплименты на счет своего творения. Сама кукла застывшим взглядом смотрела прямо перед собой. Представление повторилось еще дважды, каждый раз вызывая то же оживление среди женщин, сравнивавших между собою плоды поэтических усилий автомата и соперничавших за право стать предметом его внимания. Далее месье Майярде поднял руки, призывая к тишине, и заговорил через свой рог так же неразборчиво, как и раньше. Затем он опять положил на стол перо и бумагу и подкрутил какую-то рукоятку в задней части ящика. Все молча следили за его действиями. Машина задвигалась, на этот раз быстрее, щелчки и гудение внутри стали громче.

— Он слишком разогнал мотор, — сообщил Ламприеру мистер Бирн.

Быстрыми, дергаными взмахами пера автомат набрасывал какой-то рисунок. Изображение корабля — трехмачтового, с полным парусным вооружением, выписанного до мельчайших подробностей, до леерных стоек и сучков на древесине. Моряки придвинулись еще ближе, чтобы лучше видеть. Один из них, крупный старик с волосами серо-стального цвета, подошел к машине вплотную, закрыв ее собой от Ламприера. У него было загорелое, выдубленное непогодой лицо, не привыкшее принимать необычных выражений. Но сейчас, когда старик смотрел на возникавший под пером рисунок, на его лице было написано изумление. Месье Майярде двинулся к своему детищу, которое в этот момент нарисовало последний фал корабля.

— Боже милостивый! — воскликнул старик. — Клянусь, я знаю этот корабль! — С этими словами он протянул руку и схватил бумагу, как раз в тот момент, когда кукла начала писать название корабля на его борту.

— Месье! — запротестовал изобретатель. Но было уже поздно. Как только рука старика коснулась бумаги, кукла подняла левую руку. Ладонь ее раскрылась и сомкнулась вокруг запястья старика.

— Черт, — пробормотал он и вдруг громко завопил: правая рука автомата неотвратимо опустилась и вывела стальным пером на мягкой коже его ладони название корабля. Брызнул фонтан крови и чернил.

— Боже, уберите его! — кричал старик, яростно раскачивая автомат. Его приятели пытались оттянуть металлическую руку.

— Господа! Пожалуйста! — умолял месье Майярде. Но тут в дело вступил мистер Бирн. Подойдя к своему сопернику, он выхватил из его застывшей руки отвертку, склонился над автоматом и точно рассчитанным движением воткнул отвертку в спину куклы. В тот же момент обе механические руки разжались, выпустив человека, а изнутри куклы донесся режущий уши дребезжащий визг. Руки разошлись в стороны. Затем медленным, точным движением левая ладонь легла на правую, обхватила ее и повернула. Ладонь отскочила у основания запястья. Кое-кто из зрителей отвернулся. Маленькие медные рычажки, выглядывавшие из обрубка, еще шевелились. Затем левая рука стала подниматься, словно собираясь почесать нос. Ламприер следил за тем, как механическая рука, достигнув носа, не остановилась, а продолжала движение, протыкая всеми пятью пальцами раскрашенное лицо. Пальцы сомкнулись вокруг чего-то внутри головы, и рука начала обратное движение. Раздался треск, затем громкий щелчок, и голова отскочила от шеи. Моторы внутри машины визжали, кулачки яростно клацали, но автомат двигался четко и слаженно. Он по-прежнему сидел прямо. Улыбающаяся голова болталась в его руке. Внезапно он начал колотить этой головой по столу — бум, бум, бум! Моторы взвизгнули громче, и невидимые механизмы развалились. Автомат резко дернулся и замер. Пальцы разжались, и голова покатилась по полу. Общее внимание обратилось на месье Майярде, который все это время стоял в театральной позе, зажав уши ладонями. Увидев, что все кончено, он бросился к своему разбитому творению. Он подобрал голову и руку и в отчаянии тяжело опустился на пол. Безголовый автомат упал вперед, навалившись грудью на стол.

— Зачем? — выкрикнул месье Майярде, обращаясь ко всем собравшимся, затем еще раз: «Зачем?» — мистеру Бирну, который протягивал ему отвертку.

— Ничто не вечно, — лаконично ответил ему мистер Бирн, — Так говорит наука.

С представлением было покончено. Гости графа оглядывались в поисках нового зрелища. Приятели окружили раненого старика и пытались зажать ему руку носовыми платками.

— Черт возьми, черт возьми этот корабль. Я знаю его, — повторял он, все еще в шоке от столкновения с несчастной машиной.

— Помолчите, Эбен, — сказала пожилая леди повелительным тоном.

— Я говорю вам, он встал на якорь прямо здесь, — не сдавался раненый. — Здесь, на Темзе.

Сочувственные советы сыпались на него со всех сторон. Самые молодые подталкивали друг друга. Было решено, что руку следует промыть и перевязать. Эбен принудил себя отправиться вслед за служанкой, все еще бормоча что-то о кораблях и неожиданных узнаваниях. Впрочем, он уже успокоился, сообразив, вероятно, что выставляет себя на посмешище.

— Это «Вендрагон», говорю вам, чертов «Вендрагон»… — твердил он, проходя мимо Ламприера.

— Зачем? — снова вопросил месье Майярде, сидя на полу. Но никто ему не ответил.

— Джон? — Это был граф, и мысли Ламприера снова потекли в уличительном направлении: он вспомнил ошеломленное лицо графа при упоминании Чедвика, собственные сомнения и сотню других вопросов, которые ему хотелось бы выяснить.

— Моя мать выражает желание видеть вас, — сказал граф.

Мистер Бирн присоединился к сидевшему на полу месье Майярде. Они вместе принялись собирать медные винтики, шайбы и осколки корпуса от мотора. Выдубленное непогодой лицо раненого человека исчезло за дверью в дальнем конце зала. Септимуса не было видно. Как и Кастерлея, подумал Ламприер. Как и его дочери.

— Как вам понравилась демонстрация месье Майярде? — спросил граф. Ламприер ответил, что она была уникальна.

Они вместе прошли в конец зала. Граф казался оживленным. Он кидал реплики направо и налево, смеясь чуть громче прочих.

— Сюда, — сказал он, и они прошли в длинный коридор. Шум зала остался позади, и только их шаги нарушали тишину.

— Как я уже говорил, она очень стара, — объяснял граф через плечо, указывая дорогу. — Ей хочется, чтобы все было как надо. Вы понимаете? — Ламприер покачал головой. — Она хочет, чтобы все было как раньше… или так, как ей кажется, все было раньше.

Они поднялись по лестнице и прошли через длинный зал, украшенный гипсовыми барельефами с мифологическими сценами: гидры, мужчины с мечами, женщины в башнях. Стены следующей комнаты были увешаны пустыми книжными полками. С каждым шагом география дома казалась все более запутанной и бессвязной. Комнаты странных форм, некоторые совсем без окон, чередовались с бесчисленными лестничными маршами, словно дом не возводился по продуманному плану, а обрастал частями наугад. Пока они шли, Эдмунд не прекращал давать кратких пояснений. Для начала он сообщил Ламприеру, что строить дом начал Томас, четвертый граф Брейтский, еще в елизаветинские времена, на деньги, вырученные от торговых операций.

— Но, должно быть, все это вам уже известно… — говорил он, а Ламприер в это время думал о соглашении, под которым стояли имена Томаса и Франсуа.

— Расскажите мне подробней, — попросил он, но граф в ответ лишь продолжил свою лекцию, рассказывая Ламприеру о недавних достройках, едва ли соответствовавших масштабам и величию первоначального здания, об углах, просевших под гнетом столетий, и о небрежности теперешних рабочих, следы которой кое-где бросались в глаза. Тем не менее Ламприер почувствовал себя обязанным сделать несколько одобрительных замечаний.

— О, здесь есть превосходные уголки, — с истинно светским изяществом откликнулся граф. — Очень жаль, что я не могу показать вам сад. Я как раз сейчас веду один проект по осушению земли, который мог бы показаться вам интересным. Это наши семейные традиции. Все поколения де Виров что-нибудь прибавляли к поместью… — Речь графа все больше сбивалась на бормотание, хотя слова еще можно было разобрать. — Мой отец перед смертью выстроил новые конюшни. Но нам, конечно, не под силу было содержать всех его лошадей. Только между нами, мы близки к тому, чтобы лишиться этого имения. Мать никак не может смириться с этим. Больше ее почти ничего не занимает. Постарайтесь ее понять, Джон.

Ламприер согласился на это с искренней готовностью. Они достигли крыла, где мебель была в лучшем состоянии, а на стенах, обшитых декоративными панелями, висели старинные портреты — замершие в величественных позах мужчины и женщины, одетые по старинным модам. Граф остановился перед одним из них.

— Томас де Вир, четвертый граф, в молодости, — сказал он. — Необычен, не правда ли?

Ламприер признал, что это так. Но если не считать желтоватого лака и кричаще-ярких телесных тонов, изображение вполне можно было принять за портрет самого Эдмунда. Сходство было пугающим.

— Вот сюда. — Граф отворил дверь, расположенную рядом с портретом четвертого графа де Вира, и они вступили в длинную гостиную с диванами, фортепиано и несколькими конторками, расставленными вдоль дальней стены. В очаге ярко горел огонь.

— Вас не затруднит подождать здесь несколько минут? — Граф пересек комнату и исчез за другой дверью. Ламприер принялся было осматриваться вокруг, но не прошло и нескольких секунд, как граф вернулся.

— Джон Ламприер, позвольте представить вас моей матери, леди Алисе де Вир, — сказал он. Пока он произносил эти слова, в дверном проеме показалась женщина, очень худая, одетая в голубоватое парчовое платье. Ее лицо было белым от пудры, на щеках горели пятна румян, волосы были уложены в очень высокую прическу, совершенно не похожую на прически дам в зале внизу. Она остановилась и в лорнет принялась разглядывать Ламприера. Ламприер слегка поклонился, и прибор для рассматривания был опущен.

— Итак, это и есть Ламприер. — произнесла она чистым голосом. — Де Виры приветствуют вас, мистер Ламприер, как приветствовали они Франсуа, вашего предка. — Ламприер заморгал. — Возможно, за полтораста лет наше положение изменилось, но гостеприимства, по крайней мере, мы не утратили.

— Благодарю вас, леди Вир, — сказал Ламприер.

— Снегопад не помешал вам приехать сюда?

— Нет, нисколько.

— Эдмунд! Вероятно, мистер Ламприер выпьет вина? — Все это время граф стоял около чересчур высокого, туго набитого стула, опираясь на него, словно в поисках поддержки. Он пошел за графином — походка его была неуверенной. Ламприер пригубил свой стакан. Граф выпил свой залпом и тут же налил еще. Мать взглянула на него.

— Мне надо вернуться к гостям, — сказал он. Речь его теперь звучала разборчивей. — Я скажу Септимусу, что вы здесь, — прибавил он, обращаясь к Ламприеру, и вышел в ту же дверь, через которую они вошли.

Ламприер остался один на один с леди де Вир. Та приблизилась к нему.

— Вы молоды, — сказала она. — Дети?

Шаги ее были хрупкими и нетвердыми. Ламприеру хотелось, чтобы она села.

— Нет, детей нет, — ответил он.

Вблизи она показалась еще более худой, какой-то даже впалой. Ее глаза, необыкновенно темные, не отрывались от Ламприера — точнее, от какой-то, точки у него за спиной.

— Это все Скьюер, — быстро произнесла она и села, жестом приказав Ламприеру сделать то же самое. — Вы недоумеваете по поводу своего присутствия здесь. Это Скьюер, а не Чедвик. Мистер Чедвик — человек старой закалки. Это мистер Скьюер сообщил нам о том документе.

— Был, — поправил ее Ламприер. — Мистер Чедвик был человеком старой закалки. Он умер некоторое время назад.

— Умер? — переспросила леди де Вир. — Да, конечно… — Последние слова она произнесла не столько для гостя, сколько для самой себя. — Ваш отец тоже умер. — Ламприер кивнул, чувствуя себя задетым такой прямой констатацией факта. — Ваш отец занимался какими-то делами с мистером Чедвиком год или более того назад. Скьюер был тогда его помощником. Это он рассказал нам о соглашении. Должно быть, вас удивит наш запоздалый интерес. Ровно год назад мы пригласили сюда мистера Чедвика, чтобы он рассказал нам все, что ему было известно. Он отказался, даже оскорбился, что мы вообще об этом спрашиваем, но мы должны были спросить: это было в ваших интересах, равно как и в наших. — В ходе этой речи леди де Вир становилась все оживленней. — Когда ваш отец умер, мистер Скьюер вновь пришел к нам…

— Так вот откуда вы узнали о договоре… — сказал Ламприер.

— Мы знали о нем и раньше, — отрезала она. — Как я вам уже сказала. Но обстоятельства переменились, и мы вынуждены были попытаться еще раз. Вот тогда в это дело и были вовлечены мистер Прецепс и наше предложение приобрести этот документ.

Ламприер вспомнил Скьюера, который, сочувственно глядя на него, говорил, что документ представляет собой всего лишь любопытную диковинку. И еще вдова Нигль, которая била его туфлей. «Вот ваша плата за подлость», — ее сердитые слова. Так все и есть.

— Приобрести документ… — повторил он. — Значит, вы хотите купить его? Он вам нужен?

— Нет, мистер Ламприер, — возразила она уже спокойнее. — В соглашении говорилось о вещах, о которых мы мечтали много лет назад… — Леди де Вир изучающе посмотрела на юношу. — Нам нужно, как вы выразились, совсем не это. На сегодняшний день, мистер Ламприер, предмет нашего разговора не соглашение, а вы сами.

Сказав это, леди де Вир поднялась и быстро подошла к конторке с выдвижными ящиками в дальнем конце комнаты. Несмотря на удивление, вызванное ее последними словами, Ламприер все же заметил, что походка ее стала гораздо тверже. Неуверенные шаги, хрупкость — все это было разыграно. «Для чего?» — подумал он, наблюдая, как женщина роется сначала в одном ящике, затем в другом. Наконец она вернулась с большой кипой бумаг и несколькими книгами в грубых переплетах.

— Подумайте сами, — сказала леди де Вир, передавая ему одну из бумаг, — зачем нам ваше соглашение, если у нас есть собственное?!

Это было соглашение, совершенно идентичное тому, которое находилось у него, вплоть до подписей и зубчатого края. Томас де Вир. Франсуа Ламприер.

— Мой сын рассказал вам, что оно означает, — продолжала между тем леди де Вир, но Ламприер лишь недоумевающе смотрел на нее. Речь ее мешалась с воспоминаниями о пьяном шуме Поросячьего клуба, о тошноте, о перевернутом вверх тормашками лице графа и его словах: «… десятая часть… миллионы к нынешнему моменту… навечно…». Было что-то еще, что-то гораздо большее… Но все ускользнуло от него, утекло, как вода сквозь пальцы. Он не мог вспомнить.

— Четвертый граф был акционером, одним из первых вкладчиков… — Слова падали из пустоты. — … Купцом. Первая экспедиция — вот ключ ко всему, что случилось с ним потом. Это было предприятие во всех отношениях рискованное. — Алиса де Вир раскладывала бумаги по порядку, пока говорила. Она протянула Ламприеру пожелтевшую от времени брошюру с загнутыми углами страниц, и юноша прочитал вслух: «Плавание к берегам Индии и приключения капитана Ланкастера на борту „Дракона“, вместе с „Гектором“, „Сьюзен“ и „Вознесением“. Доподлинное описание».

— Это было первое плавание.

Ламприер кивнул, переворачивая страницы лежавшей перед ним брошюры, читая наугад о тяготах и триумфах экспедиции. Леди де Вир заговорила снова, привычно излагая факты, следовавшие один за другим.

— Сначала вкладчиков было много. Корабли отплыли в тысяча шестисотом году. Все, что им было известно, — за мысом Доброй Надежды лежит неисчерпаемый источник восточных пряностей. Голландские купцы привозили их оттуда целыми трюмами. Этого им было достаточно. Корабли ушли в море, и два с лишним года никто о них ничего не слышал. Два года, мистер Ламприер. Почти все вкладчики потеряли надежду. Лишь немногие держались за свои акции, и, конечно, они скупили акции более слабонервных партнеров. Наконец их осталось всего девять.

— Включая Томаса де Вира, — сказал Ламприер.

— Разумеется. Все они по горло сидели в долгах. Де Виры были должны тысячи фунтов. Не было заплачено ни корабельным мастерам, ни поставщикам продовольствия. Вкладчики сохраняли свое домашнее имущество исключительно благодаря терпению заимодавцев. Но они одни владели всеми акциями Компании. И они не теряли веры.

Ламприер все еще листал описание.

— Корабли вернулись, — заметил он.

Даже сквозь высокопарный стиль и прошедшие с тех пор годы капитан Ланкастер представал со страниц брошюры необыкновенным человеком.

— О да, они вернулись. Первое сообщение пришло от какого-то француза, Бодегера. Затем все четыре корабля видели у западного побережья Франции. Стоимость акций поднялась вдвое, затем втрое. Томас де Вир мог продать их тут же. Предложений было достаточно. Но он так долго держался! Целых два года. Ситуация складывалась так, что только дурак мог отказаться от своей доли в такой момент. — Леди де Вир сделала паузу и вытерла губы.

— Трюмы были пусты? — рискнул спросить Ламприер.

— Нет! Они были набиты битком! Трюмы кораблей ломились от перца. Ланкастер выполнил все, чего от него ожидали.

— Так, значит, все разбогатели…

— Все обанкротились, — сказала женщина. — Голландцы затоварили рынок на месяцы вперед. Да, по сути говоря, не было никакого рынка. Перец тогда почти ничего не стоил. Покупателей невозможно было найти ни здесь, ни на континенте. Бог свидетель, Томас пытался продать свою долю акций, но… — Наступило короткое молчание. — Вот при каких обстоятельствах наши две семьи впервые встретились, мистер Ламприер.

Тихо тикали в своем футляре часы. Четыре масляные лампы заливали комнату ровным светом. Леди де Вир сидела очень прямо, сцепив руки на коленях. Пальцы правой руки беспрерывно вертели кольцо, украшавшее ее левую руку.

— Воистину тогда наступили самые трудные времена, с какими приходилось сталкиваться Томасу де Виру. Плавание прошло успешно, и все же оно не удалось. Его семья была уверена, что их ждет богатство, а оказалась перед лицом банкротства. Кредиторы начали преследовать его. Он знал, что никогда не сможет вернуть суммы, которые был должен. Хуже всего, он знал, что ни в чем не ошибся. Ланкастер точно выяснил, что Индия — это набитый кошель, в котором денег гораздо больше, чем он мог себе представить. Все богатства мира ждали его, а он не мог до них добраться. Никто бы не решился снабдить его деньгами на второе плавание. Он сел на мель, оказался в безвыходной ситуации; он, словно Тантал, не мог нагнуться и утолить жажду, чтобы вода не ушла из-под ног. Можете вы вообразить это себе, мистер Ламприер?

Ламприер подумал о своих мечтах, о делах, известных ему лишь наполовину, о самой истории, которую она ему рассказывала.

— Да, полагаю, что могу, — сказал он.

— Все девять вкладчиков оказались в сходном положении, все девять были в одной лодке, ха! — Она горько усмехнулась. — И все они были спасены одним и тем же способом.

— Франсуа? — догадался Ламприер.

— И другие. Их тоже было девять. Удивительно! Эдакое зеркальное отражение. То были купцы, любители смелых предприятий. Своего рода клуб. Они приплыли из Рошели через несколько месяцев. Но вот, взгляните сами, здесь все понятно. — Она протянула Ламприеру пачку бумаг, видимо, когда-то переплетенных в книгу, но переплет треснул, и листы не были скреплены. Ламприер взял пачку и просмотрел несколько листов. Колонки цифр, списки.

— Приходно-расходная книга? — спросил он.

— Пожалуй, так, — согласилась леди де Вир. — Но читайте же. — Некоторое время она смотрела, как Ламприер переворачивает страницы, затем указала на верхнюю часть одной из них. — Вот дата, видите? Зима тысяча шестьсот второго года, вскоре после возвращения кораблей.

Ламприер молча кивнул, продолжая читать. Это был перечень имен и расходов.

«Джон Бонвик старший, из расчета 3 фунта стерлингов жалованья в год и посева меры ячменя на глиноземе, еще 1 шиллинг я дал ему в качестве аванса. Уплачено за последний квартал».

«Джон Бонвик младший, жалованья 2 фунта стерлингов 10 шиллингов в год, и еще 1 шиллинг я дал ему в качестве аванса. Уплачено за последний квартал*.

«Уильям Кроссвуд, жалованья 2 фунта стерлингов 6 шиллингов 8 пенсов в год, и еще 1 шиллинг я дал ему в качестве аванса. Уплачено за последний квартал*.

«Эллин Сигстон, жалованья 1 фунт стерлингов 6 шиллингов в год, и еще я дал ей в качестве аванса… (Ламприер не смог разобрать цифру. Шесть?) Уплачено за последний квартал*.

Далее следовали другие имена: Саймон Хьюзон, Эллин Диксон; другие суммы.

— Жалованье слугам выплачивалось всегда, даже если возникала задолженность за несколько месяцев, — пояснила леди де Вир не без гордости.

Ламприер читал дальше, заметив про себя, что приход средств составила продажа нескольких овец в начале следующего года, потом участка земли, потом еще одного.

«Февраль 1603 года. Мистер Вудал приходил сегодня в седьмой раз, я не мог дать ему никакого залога. Томас Уилберт, то же самое».

— Его кредиторы, — сказала леди де Вир.

Записи в книге пошли чаще, среди которых «Собрание. Филп., См. и остальные» только в марте встречалось пять раз.

— Филпот и Смит, — объяснила леди де Вир, — а под остальными имеются в виду другие шесть вкладчиков. Они все были на мели.

Среди последних мартовских счетов лежала инвентарная опись:

«Приход. Имущество из Лонг-хаус.

Большая спальня: большая кровать с балдахином, одно покрывало, одна пара одеял, драпировки, одна перина, один матрас, один валик для подушки, две подушки, три занавеси, один сундук, два стула. Итого: 9 фунтов 9 шиллингов. Часовня…» — следовал перечень, и так далее. В списке значились малая и главная гостиные, зал, кладовая, кухня и еще две комнаты. Каждая опись вещей заканчивалась словом «Итого» и цифрой. Насколько Ламприер мог понять, никаких иных денег граф в том месяце не получил.

— Он продал всю мебель? — спросил молодой человек.

— У него не было выбора. Лонг-хаус — это главная часть здания. Его заперли, и семья перебралась в боковое крыло. Это были трудные времена.

Ламприер снова взглянул на страницы, но леди де Вир продолжала хмуро улыбаться:

— Иногда надо перебирать не только грехи отцов, мистер Ламприер, но и их несчастья.

Он почувствовал, что щеки его вспыхнули, но в следующий момент все мысли испарились из его головы. Через всю следующую страницу наспех было выведено всего одно слово: «Спасен». Ниже имелась запись, оставленная более спокойной рукой: «Познакомился сегодня с одним французом, купцом, по имени Франсуа Ламприер».

В последующие несколько дней было отмечено еще несколько встреч, хотя теперь о них говорилось лишь следующее: «Ф. Л. Встретились и говорили несколько часов» или: «Ф. Л. Говорили допоздна».

— Они обсуждали условия соглашения, — сказала леди де Вир.

— Конечно, — пробормотал Ламприер, которого уже захватило напряжение этой давнишней сделки, тайные встречи глухой ночью, охрипшие голоса, усталость.

«Взято нами в Норвич, апреля месяца восемнадцатого дня 1603 года от Рождества Господня гвоздики — 3 унции, по 6 пенсов за унцию, 1 шиллинг 6 пенсов; корица — 2 фунта 2 унции, по 3 шиллинга 3 пенса за фунт, 6 шиллингов 11 пенсов; белый крахмал — 12 фунтов по 4 пенса за фунт, 4 шиллинга; деревянные подносы — 2 дюжины, 11 пенсов». Продолжение списка занимало целую страницу, шелк, нитки, ленты, тесьма, булавки, розовая вода и пресная вода, длинный мускатный цвет и средний мускатный цвет, амбра, шафран и «конская пряность». Перец. Это была целая экспедиция. Затем Ламприер вспомнил последние слова соглашения: «Подписано этим днем в Норвиче».

— Томас поехал туда для встречи с Франсуа, чтобы подписать соглашение, — сказал он.

— Да, — кивнула леди де Вир. — Оно было подписано двадцать пятого апреля.

— А почему в Норвиче?

— Могло бы быть и любое другое место. Главное — не в Лондоне и не здесь. Они должны были хранить это в тайне. Обстоятельства тогда было совсем не такие, как сейчас. Франция была нашим врагом не только номинально, и это было бы…

— Изменой, — подхватил Ламприер, припомнив вечер, который он провел с Пеппардом, слушая, как маленький человек распутывает текст соглашения и сшивает его фразу за фразой.

— Да, изменой, — подтвердила леди де Вир и поглядела на него в упор.

— Скьюер о чем-то таком упоминал, — сказал он.

— Упоминал…

Это можно было понять как вопрос. Взгляды их встретились. Она знала, что он говорит неправду.

— Но я не могу понять, зачем это понадобилось, — сказал Ламприер. — Не в смысле секретности, а в смысле всего этого партнерства. Франсуа ведь мог отправить и свои собственные корабли. Зачем ему вообще понадобилось это соглашение? Томас должен был действовать в качестве его агента и получать за свои труды десятую часть всех прибылей. Это я понимаю. Но мне не понятно, зачем вообще понадобился агент. Почему, в конце концов, Франсуа и его друзья не отправили свою экспедицию из Рошели?

— У них были свои трудности. Не забывайте, они были протестантами, гугенотами. — Опять это слово, вопрос Септимуса посреди бурлящей толпы верующих на Ковент-Гарден. — Протестантами, — продолжала она, — а французский двор был и доныне остается католическим до мозга костей. Понимаете, у английской акционерной компании не было ничего, кроме конфискованных за долги кораблей и королевской грамоты, но именно этого рошельцам и недоставало. Их король никогда не даровал бы им такую грамоту, и они это прекрасно знали. Грамота же охраняла монополию на торговые пути. Либо обогнуть мыс Доброй Надежды на кораблях Компании, либо вообще сидеть дома — вот как стоял для них вопрос. Вот что приобрели рошельцы у Томаса де Вира, Филпота, Смита и остальных.

— Но ведь голландцы плавали по тому же маршруту! Или они пользовались каким-то другим?..

— Нет! Другого пути нет. Если бы он был, туда устремилась бы каждая посудина, способная держаться на воде, уж вы мне поверьте. Голландцы были досадной помехой, но у них ведь не было армии или военного флота, о которых бы стоило серьезно разговаривать. В случае прямого соперничества они не смогли бы удержать за собой этот маршрут.

— А такое соперничество было?

— О да. — И старая дама снова указала на бухгалтерскую книгу.

— Читайте.

Страницы после подписания соглашения решительно отличались от прежних. Кредиторам было уплачено, заложенные земли выкуплены, для одних проектов наняты мастеровые, в другие, не столь крупные предприятия, вложены деньги, количество слуг увеличено.

— Большая часть этого дома была построена для них, — снова заговорила леди де Вир. — Соглашение соблюдалось очень исправно на протяжении почти четверти века. Конечно, злые языки не умолкали, и, когда была снаряжена вторая экспедиция, люди ломали себе головы, на какие деньги она финансировалась, но действительность-то была невероятней даже самых фантастических сплетен. Наша семья разбогатела, как и семьи остальных вкладчиков. Экспедиции уходили одна за другой, открывались все новые торговые пространства. Конечно, до нынешнего состояния дел Компании тогда еще было далеко, но все равно прибыли были огромны. А уж ваша семья, должно быть, стала невероятно богатой, как Крез. Возникли даже кое-какие проблемы, потому что такое количество золота само по себе становилось грузом слишком заметным.

— Но что же они делали с этими деньгами, если все держалось в такой тайне? Я имею в виду соглашение…

— Этого я не знаю, — сказала леди де Вир. — Рошельцы как-то прибирали их к рукам. Это-то мне известно наверняка, но вот подробности… Четвертый граф никогда не писал об этом, а уж я искала, поверьте мне. Ваш предок платил Томасу десятую часть, но мне не известно даже, как им удавалось делать это. Томас никогда не записывал никаких сумм, но, судя по его расходам, это были тысячи тысяч.

— Такое трудно скрыть, — сказал Ламприер.

— Трудно. Но возможно, — ответила Алиса де Вир.

* * *

За окном комнаты, в которой они разговаривали, расстилалась окутанная снежным покрывалом земля. Сырой воздух тяжело давил на дом и на сад. Дальше, там, где начиналась не тронутая человеческой рукой природа, все звуки стихали и поглощались снегопадом. Машины будто уснули в снегу. Все следы ночной деятельности были скрыты. Нога Боффа запуталась в каких-то корнях. Другой ногой он сделал шаг назад и попытался высвободиться. Корни не поддавались. Тогда он наступил на них свободной ногой и перенес на нее вес тела. Что-то хрустнуло, и он рывком выдернул пойманную ногу, которая уже онемела до колена. «Не надо было здесь оставаться», — подумал он и быстро поковылял к стоявшему неподвижно человеку, который ждал его.

— Все готово, — объявил он, немного запыхавшись. Тот, другой, мощного телосложения человек молча повернулся и двинулся назад. — Я сказал, все готово, — повторил Бофф, спеша догнать второго, который внезапно обернулся.

— Я слышал, — рявкнул Кастерлей.

* * *

— Таким образом, рошельские купцы прибрали к рукам достопочтенную Компанию. Томас де Вир и другие компаньоны соблюдали соглашение. Все было хорошо, — рискнул подвести итог Ламприер.

— Да, Франсуа и остальные, как я полагаю, вернулись в Рошель. Все шло хорошо до конца первой четверти того века. Компания все росла и росла. А затем все лопнуло.

Огонь в камине угасал, и в комнату пробирался холод. Ламприер поежился. Ковер, лежавший на полу между ними, был украшен орнаментом из ромбов, красных и серых. Если Джульетта вообще собиралась приехать, то она уже должна была быть здесь. Возможно, ее задержал снегопад.

— Лопнуло?

— Осада. Началась осада Рошели.

Он ничего не знал об этом. Он смотрел, как голубой эльф мерцает между прутьями каминной решетки, пританцовывая по черному кованому металлу, то отбегая назад, то возвращаясь… Он отвлекал внимание, и взгляд Ламприера скользил мимо пожилой леди, которая обращалась к нему:

— … были обложены со всех сторон, с моря и с суши, мистер Ламприер.

— Да, я слыхал, я…

Рошель, осада Ла-Рошели. Вот что именно лопнуло. И они все оказались в ловушке. Они слишком увлеклись своими торговыми предприятиями — так увлеклись, что не предвидели беды. И беда захватила их врасплох.

— Это тянулось много месяцев. Год с лишним. Все выплаты были приостановлены. По-видимому, деньги шли через Рошель. В любом случае, они перестали поступать. В общем, Компания могла бы продолжать свою деятельность и сама, но дело было в прибылях. Может быть, они были потеряны. Может быть, нет.

— И Франсуа со своими компаньонами погибли во время осады? — перебил ее Ламприер.

— Все страшно запуталось, — сказала леди де Вир. — Осада сама по себе была ужасной. Французский король не собирался щадить их. Он хотел раздавить их полностью, уничтожить всех гугенотов, а город сровнять с землей. Ходили слухи о резне в окрестностях города, ужасные слухи… Англичане снарядили экспедицию — видимо, из религиозных соображений. Они ведь тоже были протестанты. Но экспедиция провалилась, а может, изначально была рассчитана на провал. Осада продолжалась до следующего, тысяча шестьсот двадцать восьмого года. Католики под руководством кардинала Ришелье выстроили что-то вроде стены в море, и тут Рошели действительно пришел конец.

— Город был взят?

— То, что от него осталось. Большинство рошельцев умерли от голода, а те, что еще оставались в живых, скоро последовали за ними.

— Их вырезали? — спросил Ламприер.

— Они покончили с собой… — Голос леди де Вир был холоден. — … чтобы не попасть в руки католиков.

— Но вы сказали, что Франсуа и остальным удалось бежать…

— Наверное, только им это и удалось. Я не знаю как. Это были находчивые люди. Но что-то случилось… что-то, мне кажется, произошло между ними. Дело было через несколько месяцев после падения Рошели, весной двадцать девятого. Выплаты по соглашению не производились вот уже почти два года. Лондонские участники считали, что их партнеры погибли. Томас, например, был убежден в этом. Но затем он второй раз встретил вашего предка. Не забудьте, они не виделись двадцать пять лет. Франсуа оказался в Лондоне, и встреча произошла там. Это очень странная история, судите сами.

Леди де Вир взяла из рук Ламприера растрепанную пачку бумаг и стала листать ее, переворачивая сразу по пять-шесть страниц.

— Он сделал запись об их встрече среди своих счетов, — говорила она, продолжая просматривать листы, затем всунула ему в руки всю пачку с открытой страницей. — Вот… — Она указала место, где начиналась запись Томаса де Вира. — Весна тысяча шестьсот двадцать девятого. Ламприер начал читать.

«Сегодня я стал самым богатым из когда-либо живших на земле людей или самым жалким нищим. Я еще точно не знаю, кем из них. Я повстречал человека, который однажды нашел меня в бедности и обременил богатством, и теперь он обещает сделать то же самое. Я говорю о Франсуа Ламприере, купце. Двадцать и еще пять лет прошли с того дня, когда мы познакомились, и с тех пор мы оба сильно изменились. Франсуа ходит с палкой, потому что нога его повреждена и никак не заживает. Он поседел, но внешность его по-прежнему не утратила выразительности, а речь его полна чудес и, я готов поклясться, правды, иначе я погиб, и семья моя, как милостыни, будет добиваться обеда у герцога Хамфри. Мы повстречались благодаря случаю, но как только оправились от изумления, сразу вступили в беседу и пообедали вместе говядиной и ветчиной. Тысячи вопросов смущали мой ум, но я удержал свой язык от бесполезной болтовни, и никогда еще терпение не было вознаграждено больше, чем когда речи полились из уст Франсуа, словно из лопнувшего пузыря, одна страшней другой. Он говорил об осаде и ее ужасах, так меня потрясших; его слова были такими живыми, а выражение его лица таким безумным, что я не желаю записывать его рассказы. Затем мы поужинали и распили бутылку негуса, и Франсуа поведал мне о злоключениях, преследовавших его с тех пор, как он бежал из обреченной Рошели. Он сильно повредил ногу и хромает; остался шрам. Его отправили в качестве посла к доброму герцогу Бэкингемскому и к английскому двору, но никакой пользы от этого для несчастных жителей осажденного города не было, потому что, как я знаю, герцог не прорвал осады, а когда вернулся обратно, Франсуа был с ним, притворившись, что покинул своих. Я спросил, оплакал ли он своих товарищей-купцов, ибо уже несколько месяцев миновало с той резни, и он ответил „нет“, ибо они до сих пор были живы, но, даже если бы они сгорели заживо вместе с остальными, он все равно бы ответил „нет“, ибо испытывал к ним такое же отвращение, как к птицам, пожирающим собственных птенцов, и даже большее. И все это было сказано в великом гневе и напоминало речи безумца. Но затем он успокоился и снова стал разговаривать как человек в своем уме. За месяцы, прошедшие после осады; он обосновался на острове Джерси. Он порвал со своими товарищами-купцами и стал их врагом. По какой причине, этого он мне не захотел сказать; говорит, что об этом знают духи Рошели и этого достаточно. Я не стал выпытывать, а рассказал ему о своих затруднениях, которые, однако, казались мелочью по сравнению с тем, что постигло его, ведь его жена и шестеро детей погибли. Франсуа воодушевился моим рассказом и заверил меня, что скоро я буду богаче всех на свете, за исключением его самого, ибо он заключил со мной соглашение и сдержит слово. Я думаю, он хочет нанести какой-то вред бывшим товарищам, тем восьмерым купцам, но сказал он лишь о том, чтобы пометить их бумаги, или о каких-то помеченных бумагах, со своим странным акцентом, и подмигнул. Я сохранил спокойствие, и мы заговорили о других вещах, а именно об этих нападках разных наивных писак на нашу Компанию. Когда я сказал ему об этом, мое негодование вызвало у него громкий смех, и мне показалось, что помешательство вернулось к нему, хоть и в другом, сардоническом виде. Я спросил его, как же получится, что мы станем богатыми, но он не ответил; так что верить ему или не верить — выбор за мной. Теперь уже поздно, я дома за своим маленьким письменным столом, и голова болит от выпитого вина и всех этих волнений. Пусть Господь направит меня в этом странном деле, пусть Он вразумит меня. Конечно, Франсуа — непонятный человек, но он мне не чужой. Я поверю ему. Таково мое решение».

— Но он ошибся, — сказала Алиса де Вир. — Потому что он никогда больше не видел Франсуа и не получил от него ни известия, ни пенни.

Взгляд Ламприера блуждал вверх и вниз по торопливо выведенным строкам: «… напоминало речи безумца… помешательство вернулось к нему… Я поверю ему…»

— Но что случилось? Если Франсуа замыслил какой-то план против остальных, какую-то месть…

— Если, если, — перебила его старая дама. — Мне так и не удалось узнать, что это могло быть. В любом случае, это ни к чему не привело. Я перерыла все бумаги четвертого графа и полагаю, что он знал не больше того, что сейчас известно мне. И даже меньше…

Но Ламприер думал о безумии Франсуа, рисуя себе его вытаращенные глаза, безудержный смех, его ярость. Что же довело его до такого состояния? Что же случилось там, в Рошели?

— А что это были за нападки? — спросил он. — И при чем здесь какие-то меченые бумаги? Когда Франсуа стал смеяться, над чем… — Ламприер заколебался. — Почему он смеялся?

— Под нападками граф разумел памфлеты, — сказала леди де Вир, опять принимаясь за поиски в стопке бумаг. Наконец она протянула ему какое-то потертое издание, на обложке которого, в центре, неровным шрифтом было отпечатано: «Азбука для мистера Ост-Индская компания, из которой он может подробно познакомиться с буквами и узнать в них свою подлинную природу».

— Они выходили серией, — пояснила она. — Этот памфлет — второй.

«Хищные паразиты, что преступают собственные клятвы, грабят и ослепляют простых людей разговорами о торговле, под каковым именем они понимают только собственную выгоду и собственное благополучие, и мы знаем их как Компанию…» На букву «И» там была «Инфекция», на «К» — «Кровавую войну я объявляю им, да истребит их, как заразу, очистительный Карающий меч Божий», и так далее, к буквам «Л», «М» и «Н». Все сочинение представляло собой набор неприкрытых оскорблений и инсинуаций в адрес Компании. Неоднократно упоминалось там и о необходимости сорвать с Компании маску, но никаких масок сорвано не было, как, впрочем, не было выдвинуто и конкретных обвинений. И лишь когда Ламприер увидел подпись-псевдоним на последнем листе памфлета, что-то слабо откликнулось в нем. «Asiaticus ». Он вскинул голову, словно потрескавшаяся штукатурка на потолке могла освежить его память. Сундук. Точно. В бумагах его отца был точно такой же памфлет. «Asiaticus ». Он заметил его в тот вечер перед походом в Поросячий клуб.

Он поведал об этом своей собеседнице.

— О да, — сказала леди де Вир, — тот самый таинственный Азиатик. — Она, казалось, собиралась добавить что-то еще, но сдержалась, — Дело в том, — начала она другим тоном, — что Франсуа бесследно исчез. Его семья погибла во время осады, и после той встречи, о которой вы читали, мы больше ничего не слышали о нем. Может быть, его убили, или он просто умер от своей болезни, или сбежал. Подобным образом, для Томаса осталось тайной, что он делал те несколько месяцев, что прошли от окончания осады до момента их встречи. По крайней мере, с точки зрения Томаса Франсуа появился как бы ниоткуда. Должно быть, большую часть этого времени он провел на Джерси. Четвертый граф никогда не думал о поездке туда, хотя, если бы он это сделал, он, вероятно, нашел бы вторую семью Франсуа, и все могло бы измениться.

— Вторую семью? Откуда вы знаете, что у Франсуа была вторая семья? Ведь он пробыл там всего… — Ламприер заглянул в записи Томаса, — … всего несколько месяцев.

— Вы пробыли здесь всего несколько часов, мистер Ламприер. Тем не менее я абсолютно уверена, что вы существуете. Сколько бы времени Франсуа Ламприер ни пробыл там, он успел завести вторую семью. Когда Скьюер пришел к нам со своими новостями, нас заинтересовало не соглашение, мистер Ламприер. Нас заинтересовали вы.

— Я? Но…

— Вы принадлежите к семье, которую Франсуа успел завести на Джерси за те месяцы. Вы — настоящий Ламприер, другая сторона в нашем партнерстве, понимаете? Соглашение не ограничено сроком давности. Мистер Ламприер, целая девятая часть Компании по праву принадлежит вам, а десятая часть от этой суммы — наша. Прочтите сами. — Ее пальцы подчеркивали ударами по низкому столику каждый нажим ее голоса. Кольцо ее постукивало по обложке памфлета, лежавшего на столе между ними.

— Соглашение заключено навсегда. Неужели вы не понимаете?

Теперь Ламприер увидел последнюю встречу Томаса де Вира и Франсуа в новом свете. Томасу так нужно было узнать, что случилось! И эти проклятые проволочки! Решалась вся его судьба — а Франсуа, заливался смехом, как безумный. Ту же нужду юноша читал сейчас в глазах Алисы де Вир, чувствовал в ее руке, которая легла на его руку. Но он знал, что это абсурд. Все эти люди давно мертвы, и все их безумные надежды умерли вместе с ними. «Миллионы миллионов», — говорила она, и рука ее, словно когтистая лапа, удерживала их обоих над соглашением: «Невообразимое, немыслимое богатство». Он услышал свой собственный голос, произносивший: «Нет, нет, это невозможно», — те же самые слова, которые сказал ему Пеппард, которые она наверняка слышала и раньше. Она и сама должна понимать. Это невозможно. Слишком поздно. Но, быть может, ей слышалось, как рушится ее дом, пока она кричит и не может докричаться? Нет, они все давно мертвы. Ламприер покачал головой и повторил то, что уже сказал:

— Кто бы ни владел сейчас Компанией, он никогда так просто от нее не откажется. Не откажется из-за этого. — И он протянул ей соглашение, которое леди де Вир внезапно выхватила у него из рук.

— Тогда пусть оно отправляется в ад! — Она быстро поднялась и подбежала к камину. — И вы вместе с ним! — крикнула она и бросила документ в огонь, где он в одну секунду был охвачен пламенем и превратился в пепел.

Пожилая женщина стояла перед камином. Ламприер внимательно посмотрел на нее, затем опустил глаза. Лоскуток пепла поднялся в воздух и опустился на бледную парчу ее платья.

— Я должна принести вам свои извинения, мистер Ламприер, — произнесла она после долгого молчания. Ламприер пробормотал что-то, поднявшись на ноги, мол, очень жаль. Леди де Вир тоже опустила глаза, затем повернулась к нему. Ее осанка не утратила ни грана величия. Она заговорила, и голос ее звучал ровно, словно ничего не произошло.

— Позвольте мне немного рассказать вам, если, это вас интересует, об осушении нашего западного выгона, — сказала она. Ламприер взглянул на нее, вздрогнув, когда она подняла руку, стремясь удержать его. — А потом вы вернетесь к гостям, мистер Ламприер.

— Конечно, — ответил Ламприер, хотя упоминание о гостях лишь усилило его нетерпение. Он хотел уйти.

— Наш дом стоит на слегка неровной местности, — начала леди де Вир. — Должно быть, вы заметили наклон, когда подъезжали. — Он не заметил, но кивнул в ответ. Все его внимание в тот момент было поглощено трубкой Боксера и разными другими мыслями. — Дом окружен садом, а за ним, с запада и с востока, находятся два выгона, каждый в несколько акров. Оба они во многих отношениях совершенно одинаковы, оба были расчищены во времена четвертого графа, состав почвы на них схожий, оба подвергаются действию одних и тех же погодных изменений, и оба расположены в низинах. Когда они были расчищены, на восточном выгоне образовался прекрасный упругий дерн, обеспечивавший корм скоту в течение круглого года. Но западный выгон оказался болотом, которое летом давало приют несметным полчищам насекомых, а зимой замерзало. Словом, толку от него не было никакого. Поэтому четвертый граф решил осушить его и, приложив некоторые усилия, справился с этим. Западный выгон покрылся сочной травой, предприятие увенчалось успехом. Но спустя несколько недель слуги Томаса заметили, что почва на восточном выгоне становится все более сырой, и не прошло и года, как он исчез, став такой же топью, какой до этого был западный.

— Они соединялись подземным каналом? — предположил Ламприер.

— Вполне возможно, — кивнула леди де Вир. — Уже в наше время Эдмунд, будучи гораздо более практичным, чем его мать, решил осуществить тот же самый проект и год назад действительно сумел осушить восточный выгон.

— И тогда залило западный?

— Разумеется. Теперь он обзавелся небольшой армией инженеров и машинами, которые стоят на западном выгоне. Когда погода установится, он откачает воду с западного выгона, затем, я предполагаю, с восточного, и опять с западного. Когда я спрашиваю его, почему он решил провести свою жизнь за передвижением какого-то болота на полмили взад и вперед, он отвечает мне, что это прогресс. Он возрождает заброшенные земли. Местные фермеры разделяют это безумие, мистер Ламприер; хвалят его и называют рачительным хозяином. Ни я, ни мой сын вовсе не собирались разыгрывать из себя дураков, и все же я ничего не понимаю. Я понимаю только, что обе наши семьи, Ламприеры и де Виры, были когда-то могущественны, а теперь мы находимся в упадке. Вот все, что я сейчас понимаю, мистер Ламприер.

Ламприер боролся с этой своеобразной историей, пытаясь проложить сквозь нее курс к теме их предыдущего разговора. Тут что-то связано с их нежеланием выставить себя дураками.

— Если Эдмунд, граф, осушит эту землю, то что тогда…

— Это будет очень хорошо, мистер Ламприер. — Голос ее внезапно стал твердым, как сталь. — Он продаст ее и рассчитается со слугами. Если нет, значит, нет. Мы все принимаем решения, исходя из своего видения ситуации.

Тут Ламприер понял, что вся эта история являлась объяснением недавней вспышки — своего рода извинением. Ему стало искренне жаль, что он не может выступить ее союзником. Но это невозможно, это было бы безумием.

— Спасибо, что вы меня выслушали, мистер Ламприер. — Она шагнула вперед, на ходу протягивая руку к нему… нет, к столу. — Возьмите это, мистер Ламприер. На память.

Она проводила его до двери и вручила ему памфлет Азиатика. Она держалась с достоинством, а он чувствовал себя побитым. Он еще мог передумать, сказать ей, что они дадут бой Компании в каждом английском суде и победят.

— Спасибо, — повторял он между тем. Может, ему следовало бы сказать что-нибудь еще? Но что? Дверь стала закрываться.

— Прощайте, мистер Ламприер.

Ее голос еще висел в воздухе, когда дверь затворилась с мягким звуком — щелк. Он остался один в коридоре. Томас де Вир глядел на него из своей золоченой рамы. Свет свечей в жирандолях тусклой желто-коричневой гаммой отражался от резного дерева, обтянутых тканью панелей, кушеток и непарадных стульев из гренобльского дерева, покрытых тонкой резьбой. Пол был покрыт ковром, и Ламприеру в его узоре вдруг почудилось лицо Франсуа: горгулья, смотревшая на него из венка позолоченных купидонов; купец, авантюрист, беженец, мститель. Безумец. Что-то случилось с ним такое, что отняло у него разум, что повернуло его против бывших компаньонов и друзей. Должно быть, это случилось в Рошели.

Ламприер миновал короткий лестничный пролет в конце коридора и проследовал дальше по неожиданно изгибавшемуся проходу. Что же за план, в котором таилось спасение четвертого графа, хранил в своей голове Франсуа? Какие мысли витали в его мозгу, подернутом тенью безумия? Может, и не было никакого плана — а только огромное, неведомое и беспредельное ожидание. Ламприер пересек помещение с высоким потолком и сверкающим мозаичным полом, а очередной лестничный пролет неожиданно увел его вниз, в ту часть дома, где коридоры были уже, потолки — ниже, а двери, выходившие в коридоры, — из неокрашенного дерева. Каменная кладка без следов штукатурки. Он не помнил этого места, но пошел дальше, заглядывая в комнаты, мимо которых он проходил и которые, видимо, предназначались для самых разнообразных целей.,

Одни были совершенно пусты, другие забиты кухонной утварью, в некоторых стояли упакованные ящики. Вокруг не было ни души, и Ламприер уже начал понимать, что заблудился, как вдруг откуда-то долетело мягкое «бом!». Потом еще и еще. Звуки накатывали на него то с одной стороны, то с другой. Он двинулся дальше, припомнив, что говорил Септимус о программе сегодняшнего вечера. Конечно же, это обещанный фейерверк. Но вот откуда долетали звуки — спереди, сзади или откуда-то сбоку, — оставалось загадкой. Сообразив наконец, что бродит по цокольному этажу, Ламприер решил вернуться наверх тем же путем, каким пришел. Он двинулся обратно, повернул за угол, затем за другой, ожидая, что вот-вот увидит лестницу, ведущую наверх, и наконец присоединится к Септимусу и другим гостям, к Джульетте. Он все шел, но за каждым поворотом открывал все то же самое: гулкие залы, пустые гостиные, длинные, мрачные коридоры и двери. Десятки дверей.

Обреченно преодолевая очередной невесть куда ведущий коридор, Ламприер с тоской вспоминал свою комнату и уютные объятия ожидавшего его дома словаря. И вдруг в тусклом свете в конце коридора он заметил какой-то предмет, похожий на пару гигантских ног. Он подошел ближе.

Это была стремянка. Прямо над ней в низком потолке находился люк. Он был закрыт. Ламприер всмотрелся. Ему казалось, что в бесцельных блужданиях по этим бесконечным коридорам и проходам он провел уже много часов. С каждой минутой он терял присутствие духа. Может быть, удастся покончить с этим путешествием одним рывком? Он стал взбираться по стремянке; та раскачивалась и подпрыгивала под ним. Наконец он почти достиг вершины и толкнул вверх крышку люка. Она не была заперта и подалась на несколько дюймов, но сверху, видимо, что-то стояло. Ламприеру пришлось согнуть шею и упереться головой в люк. Взгляд его скользил поверх очков, и действовал он практически на ощупь. Он сильно вспотел под взятым напрокат сюртуком, стремянка уже не просто тряслась, а вертелась волчком у него под ногами. В конце концов Ламприеру удалось вытолкнуть крышку люка и отбросить ее в сторону. Вверху раздался грохот. Он уперся головой в какую-то плотную материю, но упорно продолжал карабкаться наверх, толкая ее головой. Затем послышались чьи-то шаги… и лестница исчезла из-под его ног. «Почему?» — мелькнул в его голове вопрос, пока он летел вниз. Ага. Кто-то в комнате над ним ударил его по голове. «Кто бы это мог быть?» — пронеслось у него в голове в последний миг до приземления на радушно распростертое ложе из разломанной стремянки.

* * *

Опрокинувшиеся галеоны плыли вниз по Темзе, их днища были облеплены ракушками, а воображаемая толпа вопила: «Балласт! Балласт! Балласт!» Все это напоминало о его постыдной ошибке, и сэр Энтони, должно быть, переворачивался в гробу, когда он, оказавшись в центре всеобщего внимания, заливался пунцовой краской и переминался с ноги на ногу. Урок смирения — да, хоть и не слишком приятный. Но стать жертвой механической игрушки — это уж чересчур. Не говоря уже о внимании добросердечных матрон, которые столпились вокруг, кудахча и воркуя: «Эбен! Эбен!», пока ладонь его заливало смесью крови и чернил. Эти белоснежные платки впитали живую кровь человека, обратившегося в предмет насмешек, болтовни за чаем! Его имя будут повторять по всем гостиным и нарядным столовым в течение недель, месяцев, лет! Капитан Гардиан знал, что решение покинуть корабль является бесповоротным, что оно никому не дается легко и что теперь время для такого решения пришло. Слава богу, что там был мистер Бирн, черт бы побрал этого Майярде с его дьявольским созданием.

Его приятели тактично держались в стороне, даже Паннел. Страдая от унижения, прижимая к исписанной руке комок носовых платков и обещая направо и налево возвратить их, он позволил увести себя. Он проследовал через боковую дверь за суетливой женщиной в переднике и начал собираться с мыслями, но даже сюда долетало хихиканье попыхивавших трубками щеголей и неотесанных франтов. Ужасно. Он бы тоже потешился над старым клоуном, танцующим хорнпайп над грудой шестеренок, рычагов и дешевого грима. Ха! Это немного подбодрило его… ой! Женщина смочила его раненую ладонь холодной водой, кожа на ней давно загрубела, когда-то была как шкура акулы, но сейчас уже нет… ой! Опять. Есть что-то дряблое в жизни на берегу, достаточно посмотреть на этих юнцов. И это был тот корабль.

— Не шевелите рукой, сэр. Погодите.

На это надо было ответить ворчливой благодарностью, что он и сделал. Пока эта жуткая игрушка чертила своим пером, он проникался все большей уверенностью, мысленно сравнивая рисунок с образом «Вендрагона». Они были совершенно одинаковые. Ни малейшего отличия. Он мог бы и положиться на свое суждение, но все-таки подошел поближе, чтобы убедиться. Да, идентичны вплоть до деталей трюмных люков. Один и тот же корабль. При этом Гардиан знал наверняка, что уже где-то видел его прежде, и это тоже было странно, потому что перед ним был ост-индиец, чуть ли не единственный корабль, на котором он никогда не плавал. Но где же он его видел? Он крепче стиснул платки. Ладонь запульсировала. Да, перспектива возвращать владельцам эти пропитанные кровью трофеи его не прельщала. Смешки, скрытые улыбки… А то и новые соболезнования, упаси боже.

— Спасибо, — сказал он женщине, которая все стояла рядом, словно чего-то ждала. Она вышла, и капитан Гардиан решил, что недурно будет совершить краткий обход по дому. Присоединиться к остальным можно будет после фейерверка. Выдержать паузу, да. А тем временем исследовать территорию.

Так началось путешествие капитана Эбенезера Гардиана. Он тянул время всеми правдами и неправдами. Он перешел от кухонного звона в безмолвие прохладных, пустынных коридоров и окруженного модильонными колоннами внутреннего дворика, где слышались только его шаги, шаркающие по каменным плитам и деревянным половицам, и дальше, по длинным галереям, двоившимся в створках зеркальных шкафчиков. Все кругом было такое ветхое и запущенное — и потрескавшиеся, частично раскрошившиеся от времени гипсовые барельефы в гостиной, когда-то изображавшие античные сцены, и сама гостиная, и многочисленные комнаты непонятного назначения с грязной, изъеденной червями деревянной обшивкой. Кое-где реставраторы попытались восстановить гризайль ложных окон, но следы их усилий выглядели столь же неприглядно и лишь подчеркивали царящий кругом упадок. Если бы капитан придавал хоть какое-то значение всем этим свидетельствам заката династии де Виров, это могло бы окончательно повергнуть его в уныние. Но ему было все равно.

Как только было принято решение бродить по дому без всякой цели, капитан Гардиан предоставил своим мыслям червями-древоточцами бурить проконопаченную обшивку и тимберсы «Вендрагона», выползать наверх и выше, по связкам пеньковых канатов, пересекать зигзагами изношенные полотнища парусины до самой брам-стеньги и снова спускаться вниз на палубу, поддерживающую его, как хрупкое мысленное основание. Но оно все не приходило. Имя. Не «Вендрагон», а другое, настоящее название, таящееся где-то там, в очертаниях судна — копии какого-то ускользающего оригинала. Где? И когда? Капитан Гардиан заворчал и в раздражении ударил кулаком по очередной двери. Это было ошибкой. Он громко выругался, потому что боль всколыхнулась в его перевязанной ладони, поднял руку вверх и пошевелил плечом. Дверь от удара распахнулась настежь, открывая взгляду лежавшую за ней комнату. Лампы в комнате были зажжены.

— Прошу прощения, я, кажется…

Гардиан был смущен и сконфужен — вдруг его вспышка гнева была услышана? Он принялся извиняться, в то же время осторожно заглядывая в комнату. Но там, несмотря на зажженный свет, никого не было.

— Эй? — окликнул капитан. Никто не ответил. Он робко вошел в комнату и осмотрелся. Он чувствовал, что вторгается в чужие владения, но любопытство всегда было его слабым местом. Да и потом, кто об этом узнает? В комнате стояли конторка, письменный стол и стул, на полу лежал ковер, а в центре его был низкий столик, обставленный стульями. Стол побольше в дальнем конце комнаты был завален планами и картами, которые привлекли внимание Эбена. Он тихо закрыл за собой дверь и подошел ближе, чтобы получше их рассмотреть. Это оказался план поместья де Виров, перечеркнутый идущими с востока на запад пунктирными линиями. На некоторых листах были представлены подробные планы отдельных участков. Кроме того, здесь имелись чертежи каких-то машин — громоздких и непрактичных сооружений, по мнению несведущего Эбена, с нацарапанными поперек пометками о составе почвы и уровне воды. Видимо, перед ним был дренажный проект. Оглядывая все это, Эбен не мог не заметить полупустую бутылку вина, стоявшую на шкафчике позади стола. Секундное размышление убедило его, что одним глотком он никак не выйдет за пределы гостеприимства, и он открыл шкафчик в надежде найти там стакан. Но полки были забиты такими же бутылками, только пустыми. «Странно», — подумал он, прикладываясь к горлышку. Испорченный вечер стал выправляться. Капитан Гардиан откинулся на стуле, сделал еще глоток и возобновил работу по постройке воображаемой барки, киль которой он срастил еще утром. Честно сказать, постройка барки — довольно монотонное занятие, но он постарается как-нибудь его оживить. Может быть, какой-нибудь аутригер. Побольше вымпелов… гм-м.

За этим занятием прошел час с небольшим. Единственным достойным упоминания событием в течение его стало то, что бутылка закончилась, и в ящике стола Эбен нашел еще одну. Серия глухих выстрелов возвестила, что снаружи начался фейерверк. Окружающий мир постепенно окрашивался в розовые тона, а стул имел как раз такие углы и плавные изгибы, каких требовало его старое тело. Облик барки рос в его воображении. Королевской барки, где на небольшой платформе ближе к носу можно поместить горнистов, а сбоку будут болтаться какие-нибудь геральдические штуки. И побольше вымпелов. Барка, в конце концов, — неплохая идея, плывет себе вниз по реке под лиловым небом, вдалеке виден дождь, который так и не доберется до него, м-м-м, еще глоток, воодушевленные толпы вдоль берега, размахивающие флажками под цвет вымпелов на барке… Да, своего рода сигнальная система, передающая всего одно слово — «гармония», замысловато воплощенное во всех своих значениях тысячами счастливых махальщиков. Да, он был пьян, но все равно. Бум! И челноки! Разукрашенные челноки, которые тянутся на буксире за… Бум! На сей раз он услышал.

Эбен поднял голову, начиная репетировать про себя извинения и снимая ноги со стола. Он заблудился, укромное убежище и все такое. Но, оглядевшись, он увидел, что комната по-прежнему пуста. Нападение? Бунт на корабле? Эбен рывком вскочил на ноги и стал озираться в поисках оружия. Кофель-нагеля здесь, конечно, не найти, но вот пустая бутылка, по крайней мере одна из них, да. Так, теперь цель…

Он был, пожалуй, пьянее, чем предполагал. Пол в центре комнаты зашевелился. Стулья, расставленные вокруг низкого столика, поползли друг к другу, а сам стол закачался и, внезапно подпрыгнув, с грохотом завалился набок. Нет, не пол. Это ковер… он набухал в середине. Что-то пыталось выбраться из-под ковра.

Капитан Гардиан перешел к действиям. Он проворно подскочил к вздутию на полу, занес бутылку и обрушил молниеносный удар на то, что было под ковром. Выпуклость исчезла, и мгновение спустя раздался громкий треск. Затем стало тихо. Ковер опал в том месте, где до этого стоял стол. Теперь там была квадратная впадина, в которой он слишком поздно распознал люк. Вероятно, ему следовало подождать, прежде чем бить этого… кто бы там ни пытался проникнуть в комнату. Чувствуя, что винный туман в голове рассеивается, капитан принялся отодвигать стол и стулья, чтобы откинуть ковер с отверстия в полу.

Там и вправду обнаружился открытый люк. Гардиан заглянул вниз и увидел свою жертву — долговязого юнца, распростертого на остатках стремянки.

— Эй! — окликнул его Эбен и замахал руками, забыв про кровавый сверток носовых платков и одну из бутылок, которые он сжимал в обеих руках. Бутылка выскользнула из его пальцев и разбилась недалеко от его жертвы, не причинив вреда, а пропитанный кровью комок упал прямо на лицо молодому человеку.

Но Эбен не обратил внимания ни на бутылку, ни на платки. Все его мысли внезапно сосредоточились на собственной ладони, где он увидел название, начертанное там злосчастным изобретением Майярде и только сейчас открывшееся капитану. Неровно вытатуированное имя, которое он, конечно же, встречал… но когда? Двадцать — двадцать пять лет назад, а может, и того раньше. Он произнес его вслух, словно желая закрепить его в памяти. «Фолмаут».

«Эй!» Желтый туман, клубясь, расплывался, становился красным и мокрым. Что-то лежало на лице Ламприера. Кто-то наверху крикнул: «Фолмаут!» То, что лежало у него на лице, мешало ему дышать. Сейчас он уберет это. Сейчас, сейчас. На голове тоже что-то было. Ламприер выкарабкался из-под обломков стремянки, что-то мокрое и красное упало ему на колени, а сверху, с потолка, на него смотрело бородатое лицо и говорило, что «Фолмаут» пришвартован меньше чем в сотне ярдов от его дома.

— Вовсе не «Вендрагон». Я что-то такое предполагал… Только подумайте! Пропал двадцать лет назад, и вот он снова здесь. «Фолмаут», я знал об этом, знал. Никогда не забывал ни одного корабля…

Ламприер пощупал голову — там обнаружилась яйцеподобная шишка. Человек наверху ударил его по голове, а теперь толкует что-то о кораблях. «Фолмаут», «Вендрагон»… Он упал с лестницы, вот почему она сломана. Человек наверху протянул к нему через люк обе руки. На ладони одной из них было написано слово «Фолмаут». Больно. Затем он разглядел выдубленное непогодой лицо, которое спрашивало, как он себя чувствует.

— Автомат, — сказал Ламприер. Его язык ворочался с трудом. — На вас напал тот автомат. Ваша рука… — На большее пока сил у него не хватило.

— Держите руку, — сказал человек. — Я думал, вы — это, это… какое-то нападение, понимаете. Я вытащу вас наверх.

Ламприер поднялся, но между ними оставалось еще три-четыре фута, ему было просто не дотянуться.

— Подождите, — сказало лицо. — Я принесу веревку. — Лицо исчезло, а когда появилось вновь, на нем было написано разочарование. — Здесь нет никакой веревки, — сказало оно. — Должно быть, кто-то ее унес.

Положение было безвыходное.

— Я останусь здесь, — сказал Ламприер, немного подумав. Проблема, кажется, решилась. Он потер голову. — Кто вы? — обратился он к лицу.

— Приношу свои извинения, что ударил вас. Гардиан, капитан Эбенезер Гардиан, в отставке.

Это имя затронуло что-то внутри Ламприера. Лицо его все еще было мокрым. Он провел пальцем по щеке и увидел кровь. Нос? Нет, тряпка. Она лежала на полу под его ногами. Должно быть, это Гардиан бросил ее, чтобы привести его в чувство. Хорошая мысль. Он кинул ее обратно.

— Ламприер, — представился он, и лицо расплылось в улыбке.

— Ламприер! Ну вот, что же вы сразу не сказали? Я-то считал, вы должны быть старше. Боже милостивый, как поживаете?

Этот человек знал его, но откуда? И тут Ламприер вспомнил о письмах из сундука, адресованных его отцу, «капитан Эбенезер Гардиан (в отставке)», имя, которое он запомнил, когда просматривал их перед походом в Поросячий клуб. Гардиан принял его за отца.

— Джон, — уточнил Ламприер, — не Шарль. Мой отец умер несколько месяцев назад…

На лице над его головой появилось выражение глубокого сожаления.

— Ваш отец знал о западном побережье Франции больше любого из тамошних жителей, — тепло проговорил Гардиан. — Мы переписывались, вы знаете? Так Шарль умер? Действительно, это очень печально, молодой человек. — Его лицо стало горестным.

— Как ваша рука? — переменил тему Ламприер.

— Рука? А, очень хорошо, по-моему. Все это очень удивительно. Все дело в том корабле, «Фолмауте», или «Вендрагоне». Он ошвартован немного пониже места, где я живу, но это долгая история. Послушайте, нам надо бы поговорить. У меня есть письма вашего отца и книга, которую он хотел получить для своих занятий. Все, о чем он просил, имело какую-то цель.

Шея Ламприера затекла: во время беседы он все время стоял с поднятой головой.

— Мы могли бы встретиться перед домом, — предложил он.

— Превосходно, — ответил Гардиан. — Значит, до встречи.

Голова исчезла, и Ламприер услышал его шаги, направлявшиеся к дверям. Затем дверь с грохотом захлопнулась. Он осмотрелся и вдруг вспомнил, что заблудился. Часом позже — часом, который состоял из минут, тянувшихся как длинные, никуда не ведущие коридоры, возвращавшие Ламприера на то же место, которое он только что покинул, — он почувствовал, что его буквально тошнит от этого расползающегося лабиринта, который де Виры называли своим домом. Коридоры… Ламприер не успевал миновать их, как у этого здания, кажется, отрастали все новые и новые, с рядами сопутствующих комнат, которые выстраивались в анфилады и уводили к следующим комнатам и дальнейшим поворотам, и так далее, пока он наконец не оказался в большом пустом зале, который, по его мнению, мог находиться на любом из трех этажей дома. Там он остановился, проклиная Септимуса за то, что тот притащил его сюда против воли и бросил в таком положении, черт бы его побрал.

— Джон?

Септимус? Из-за той двери напротив. И шаги. Он услышал шаги.

— Септимус? — В ту дверь, там такая же комната, с такой же дверью, которая как раз закрывалась, когда он вошел.

— Септимус! — Он подбежал к двери и рывком распахнул ее, и за ней открылась еще одна комната, но на этот раз другая, больше похожая на короткий коридор, дверь из которого вела прямо на улицу. Она была открыта настежь. Он достиг задней стороны дома. Куда, черт возьми, направлялся Септимус? В распахнутом дверном проеме абсолютно ровным полукругом кружились снежинки, перед дверью намело снежный сугроб. Ламприер увидел следы, отпечатавшиеся на ровном хрустящем насте. Они уводили вдаль через газон.

— Септимус! — окликнул он еще раз, но никто ему не ответил.

Ламприер вышел наружу и двинулся по следам. Снег скрипел под его подошвами, свет из двери больше не освещал дорогу, различать следы в потемках было трудно. Да и сами следы становились все менее четкими, и, немного пройдя, он вообще потерял их из виду. Ламприер вдруг обнаружил, что стоит посреди абсолютно ровной снежной поверхности, словно какая-то невидимая сила подняла преследуемую им добычу в воздух. Невероятно, но на снежной глади не было никаких следов. Ничего не оставалось, как вернуться, что он и сделал, но обнаружил, что задняя дверь закрыта. И заперта изнутри. Из-за нее не доносилось ни звука. Какой-нибудь старательный слуга, или, может быть, Септимус, которого он упустил где-то в бледной мгле за домом, вернулся и недоумевает, куда это он, Ламприер, подевался. Ламприер забарабанил в дверь и закричал, но кругом стояла глухая тишина. На улице было довольно холодно. Воспоминания о назначенных встречах смешались в его голове: Септимус и другие люди, Гардиан, Кастерлей… Вдруг ему показалось, хотя это было полным абсурдом, что сам дом наделен неким смутным сознанием и отвергает его, словно какое-то чужеродное тело. Но теперь он хотя бы знал, где находится: на заднем дворе. Проще всего было обойти дом вокруг и войти через парадную дверь, постучать в нее молотком. А может быть, фейерверк все еще продолжается. Тогда все вышли и стоят сейчас снаружи. Лидия, Боксер, Уолтер и остальные. Джульетта.

После того как он вернулся к закрытой двери, дом как будто погрузился в темноту, и его смутный силуэт, сливаясь с окружающим мраком, казался еще более бесформенным. Покрытые снегом лужайки уходили куда-то к снежным холмам, под которыми скрывались аккуратно подстриженные живые изгороди. Ламприер подумал, повернулся к дому правым боком и отправился в путь сквозь снежную мглу.

Когда его глаза привыкли к темноте, оказалось, что сам снег испускает очень слабый свет и каждая снежинка, запертая в своей ледяной клетке, блещет крохотной искрой. Вокруг стояла полная тишина, лишь под сапогами Ламприера скрипел снег, да ветви невидимых деревьев как будто терлись друг об друга, издавая низкий скрипучий звук. Снежная пелена окутала все кругом — лужайку, изгородь, каменные украшения, подстриженные деревья. Дорожки, обрамленные теми же высокими зарослями живой изгороди, убегали вправо и влево через каждые несколько ярдов, и Ламприер свернул на ту, которая, по его расчетам, шла параллельно стене дома. Сам дом пропал из виду.

Ночной воздух, плотный от сырости, висел между стенами изгороди. Дорожка начала уводить Ламприера по касательной от места его назначения, где теперь, казалось ему, толпились гости, подняв к небу лица, красные, синие и зеленые в свете фейерверка. Сад хранил молчание. Ламприер прислушивался, как скрипит снег под его подошвами, и временами то подпрыгивал, то выворачивал стопы, чтобы хруст изменил тональность. За ним тянулась цепочка странных, неровных следов. Ровные линии ухоженного сада постепенно делались все более прихотливыми, аккуратная изгородь — все более раскидистой. Даже снег больше не походил на ровное одеяло, а лежал какими-то складками и морщинами, сводя на нет все старания садовников, проектировщиков и прочих приверженцев веры в идеал. Маленькие снежные грядки поднимали свои змеиные головки, словно вопрошая, как единое соотносится с многообразным, и завихряясь в дикие неэвклидовы пространства.

Занятый созданием своей снежной музыки, Ламприер поднял голову лишь тогда, когда под его ногами возник явный диссонанс. Снежный покров стал тоньше. Вокруг стояла тишина. Дом исчез из виду. Где-то за его спиной осталась заснеженная линия живой изгороди, но ее тоже не было видно. Снежная мгла смешала землю с небом, и перед Ламприером простиралась только белая пелена, вздымавшаяся от его ног прямо к небу. Лимб, подумал он. Или парадиз, персидский рай. Pairidaezo , огражденный вертоград. И вспомнилось, что Алиса де Вир говорила, что прямо от дома начинается низина. Наверное, он описал слишком большой полукруг, отошел в сторону, а сейчас по той же параболе вернулся обратно. Пока он смотрел вверх, белый склон стал как будто больше, и ему показалось, что дом скрывается за этим холмом. Он решил подняться на него и потом спуститься к дому. Но через некоторое время оказалось, что он не поднимается на холм, а спускается с пологой горы. Только однажды этот незаметный склон пересекла какая-то канава; Ламприер без труда преодолел ее, спустившись вниз и выбравшись наверх. Низкий белый бугор как будто приблизился, но простерся вдаль. Дорога становилась труднее, и приходилось смотреть под ноги, чтобы не запутаться в низком кустарнике, запорошенном снегом. Ламприер немного попрыгал с кочки на кочку, забавляясь новой игрой, потом пробрался сквозь целый кордон можжевеловых кустов, полукольцом окруживших выпуклое белое пространство. Это был совсем не холм. Это была рощица, спрятавшаяся под снежным покрывалом и выславшая вперед низкий кустарник и подлесок, которые он миновал. Ламприер шел вперед через участок старых, высохших деревьев, словно переходя вброд озеро, полное белых пушинок. Заснеженный лес постепенно поглощал его — ноги, талию, грудь, голову, наконец, пока он не обнаружил, что идет под пологом снежного шатра.

Тесно сцепившиеся ветки над его головой были покрыты толстым слоем снега. Зато внизу, под ногами, мокрая земля, казалось, сочилась жизнью. Дикий боярышник хватал его за ноги, а стволы кривых деревьев набухали наростами. От земли поднимался пар, почва под ногами делалась все более мягкой и скользкой, пока не захлюпала перегнойным месивом травы, листьев и веток. Казалось, вокруг него происходит медленное горение. Острый запах преющей чемерицы, лабазника и белены уступил место более ядовитым испарениям. Остатки лесной растительности курились маленькими вулканчиками. Крупные капли воды, образующиеся от конденсации пара, капали откуда-то сверху на скользкую, жирную землю. Снег над его головой приобрел непонятный оранжеватый оттенок. А склон продолжал увлекать его вниз. Земля под ногами чавкала, и скоро ему пришлось обходить целые лужи стоячей воды. Лес снова изменился, стал тише и холодней, царившая в нем скрытая жизнь замерла. Низкорослые орешники и дубы клонились друг к другу; некоторые еще стояли прямо, как будто по-прежнему держась корнями в земле, но все они были мертвы. Черные лужи гнилой стоячей воды изредка побулькивали, выпуская болотный газ. Сапоги Ламприера насквозь промокли, прежде чем он сообразил, что, должно быть, находится на затопленном выгоне с западной стороны дома. Алиса де Вир не упоминала о подлеске полуторавековой давности. Очевидно, его не расчищали со времен четвертого графа, и Ламприер задумался, знает ли она об этом вообще. Итак, он пошел не в ту сторону. Надо было возвращаться.

Но он не повернул назад. Он двинулся дальше, предполагая пройти лес насквозь и, обогнув его по краю, вернуться к дому, который находился, вероятно, у него за спиной… а может быть, сбоку… или вообще впереди. Можно было только гадать. И чем дальше он шел, тем отчетливей становился оранжевый оттенок снежного покрывала.

Отчасти упрямство его объяснялось кое-какими обидными для самолюбия обстоятельствами недавнего прошлого: деревенской растерянностью среди торговок и уличных разносчиков в день прибытия в Лондон, робкой зависимостью от решительного Септимуса в их рейдах по столичным улицам. Но самое главное, конечно, было в другом. Где-то далеко, в самой глубине таились чувство вины и укоры совести за то, что он остановился на тропе, которая привела его к озеру с водопадом на Джерси. Он не пошел Ю1да вперед. Его хватило только на то, чтобы трусливо смотреть, как извивается в предсмертных муках тело, которое было телом его отца. Он смотрел, как воплощается наяву история, которую он накануне читал и нарисовал со всеми подробностями в своем воображении. И сейчас эта картина, то и дело появлявшаяся перед его внутренним взором, толкала его вперед.

Болото делалось глубже, слой гнилой травы толще, но он решительно шел напролом. Оранжевый свет разгорался все ярче; послышался какой-то рокочущий звук. Грязь летела во все стороны при каждом шаге, Ламприер увязал в ней по колено. Зачем он ушел из дома? Зачем вообще сюда поехал? У него было столько дел, столько вопросов, столько встреч. Он замерз, этот гадкий лес все не кончался, он заблудился, это ясно. Он с тоской вспоминал свою комнату, свой стол, чистую страницу, на которой был выведен заголовок «Даная». Под этим именем лист был совершенно пуст: чистый, как алебастр, как голое тело, как снежное поле. Он напишет на нем своим тонким неровным почерком ее историю, он положит множество черных стежков: Даная в своей медной башне. Аполлодор говорит о подземной темнице, надо упомянуть и об этом. Даная, которую посетил Зевс, в своем неистовом желании обрушившийся на нее золотым дождем.

Оранжевое свечение было уже совсем близко — толстая светящаяся колонна поднималась из земли. Рокот замер. Ламприер пошел к ней, разбрызгивая грязную воду, прямо по черным лужам, перешагивая через поваленные деревья. Он рассмотрел, что это не колонна, а столб света, скорее желтого, а не оранжевого. Он ускорил шаг и едва не упал, споткнувшись о спрятавшийся у самой земли корень, но устоял на ногах. Он раздвинул заросли мертвых кустов и наконец увидел, откуда исходил странный свет.

Свет шел из-под земли: из ямы трех-четырех ярдов в поперечнике. Странно… заболоченная почва должна была бы затянуть впадину, но почему-то этого не произошло. Свет поднимался оттуда, из ямы, и она была абсолютно правильной формы — аккуратно вырезанный круг, безупречная четкость которого, казалось, издевается над распадом, царящим в окрестном пейзаже. В этом было что-то противоестественное, что-то, чего не должно было здесь быть. Во рту у него пересохло, дыхание сперло в груди. Он знал, что должен заглянуть внутрь. Ноги против воли двинулись к яме, глаза будто сами по себе уставились на то, что там было. Тусклое мерцание меди. В глубине медного цилиндра, освещенная светом, идущим откуда-то снизу, на дне ямы, стояла женщина. Его прошиб горячий пот. Голубое атласное платье было разодрано в клочья. Он узнал его — Поросячий клуб и еще раньше на улице возле кофейни. Что-то держало ее на дне ямы, и что-то было у нее во рту. Металлическое кольцо, оно не давало ей закрыть рот. Но страшнее всего были ее глаза, смотревшие куда-то мимо него вверх. Затем рокочущий звук заполнил его уши, он повернул голову, следуя направлению ее взгляда, и увидел там, наверху, огромную черную конструкцию, поворачивающуюся вокруг своей оси, опрокидывающуюся вниз на фоне черного неба и распахивающуюся. Небо уже не было черным, оно наполнилось светом. В лицо ему ударил жар, желтое пятно такой яркости, что он мгновенно ослеп и слышал лишь, как что-то с шипением проносится мимо него. Водопад расплавленного металла обрушился в яму.

Золото. До его ушей донесся треск лопающейся человеческой плоти; его глаза, готовые выкатиться из орбит, следили за ее конвульсиями: ее руки и ноги дергались как на шарнирах, а сверкающий поток падал на нее. Он слышал ужасный крик. Как она могла кричать этим распяленным ртом? Ее рот забит вместе с глоткой. Как это могло быть? Его руки и ноги молотили по болотистой земле. Вдруг он догадался, что слышит свой собственный крик, но и тогда не смог остановить его. Но постепенно другой страх овладевал им. Он услышал, как лопнул ее живот. Но ведь только что она была живой, там, на дне ямы, с остановившимся взглядом. Тебя обвинят в ее смерти. Придут и увидят тебя, тебя запрут в тюрьму. Он помчался прочь. Маленькие капли золота, как факелы, целыми гроздьями падали вниз, за много миль от него. Ночь была словно черный рот, она могла всех поглотить. Та женщина уже умерла, сгорела где-то за много миль от него. Он убегал, и сверкающие капли золота мелькали в глазах. Спасайся. Яркие капли золотых огней, как вспышки фейерверка, и факелы в милях за его спиной, и он убегал в ночь.

* * *

Поисковая партия уже начала терять надежду, когда послышался крик. Высокий жалобный звук звучал искаженно, словно ночной воздух был переполнен и уже не мог переносить все подряд. Септимус навострил уши.

— Вон там. — Он показал влево. Граф тяжело вздохнул.

— Это болото, — сказал он.

Отряд послушно повернул и стал продираться вперед по направлению к источнику звука. Пламя их факелов дрожало в сыром воздухе.

— Он сказал «встретимся перед домом». Неужели он в самом деле забрел так далеко? — Ноги Гардиана промокли насквозь, мысли были заняты «Фолмаутом».

— Да, — сказал Септимус, — он мог.

Они развернулись веером и, как и предсказывал граф, вскоре зашлепали по заболоченному западному выгону. Крики прекратились, и поисковый отряд продвигался в молчании. Единственным звуком был плеск воды под подошвами. Группа растянулась еще больше, затем кто-то, шедший впереди, сказал «ох», словно наступил на что-то живое. Остальные поспешили к нему и собрались вокруг. Все вместе они заглянули в яму.

— Боже милосердный, — произнес капитан Гардиан. Человек мощного телосложения, державшийся сзади, был единственным, кто не стал заглядывать вниз. Наступило молчание. Его нарушил граф.

— Мы должны вернуться, — сказал он. Остальным его решение показалось правильным. Граф повернулся к мощному человеку, который стоял рядом с ним.

— Спасибо за помощь, виконт, — сказал он. Тот шагнул вперед и посмотрел на тело, лежавшее внизу.

— Не за что, — ответил Кастерлей. Он оглядел собравшиеся вокруг лица, красные и желтые в свете факелов. — Кто мог такое сотворить?

Никто не ответил.

* * *

Он шел влево, затем вправо, затем опять влево. Снежный покров на холмистых участках был тоньше. Он спотыкался и падал, полз вперед, поднимался на ноги, падал снова. Он шел, не думая о том, куда направляется или от чего бежит. Он тяжело дышал. Кругом были только снег и тишина.

Легкие горели от холодного воздуха. Лицо до сих пор ощущало жар. Он не имел никакого представления, где находится. Он помнил, что бежал, а потом упал. Как долго он пролежал? Наконец он поднялся и опять пошел. Его собственные шаги казались ему чужими, сам способ, которым он переставлял ноги. Он шел вперед, он мог бы идти и идти так вечно. Он полез в карман за портретом матери, но тот остался в камзоле. Сюртук, что на нем, был чужим, взятым на время. Обнаружив, что медальона с ним нет, он почему-то испугался. Никто не знал, что он был здесь. Никто не узнает, где его искать. А если его даже станут искать и найдут, он убежит. Если он остановится, то замерзнет. Цепочка его следов уходила в темноту.

Через некоторое время он стал дрожать. Ему казалось, что голова его больших размеров, чем следовало бы. Руки тоже. Он начал топать ногами, и этот звук взбодрил его. Он не вернется. Он тащился вперед, чувствуя, как холод пробирает его до костей. Он задумался над вопросом, насколько он должен замерзнуть, чтобы перестать ощущать холод. На своем пути он натолкнулся на какое-то препятствие. Облака заволокли небо, стоял туман. Он перелез через преграду, затем ушей его достиг звук, глухой топот где-то впереди. Ламприер пошел вперед, напряженно вслушиваясь, затем различил другой звук, более тихий, чем первый, и узнал его. Колеса. Топот лошадей. К нему приближался экипаж. Еще несколько секунд ничего не было видно. Но вот он показался, черное пятно впереди, в тридцати или сорока ярдах слева, оно быстро двигалось по дороге. Ламприер бросился вперед, когда черная карета, запряженная четверкой храпящих коней, неожиданно вылетела из тумана. Они не заметят его, быстрее. Он закричал. Карета неслась прямо на него, ее обтянутые стальными обручами колеса повисли почти над его головой. Но она не собиралась останавливаться.

Он забарабанил по дверцам обеими ладонями, когда карета проносилась мимо, и из черноты за стеклом возникло белое лицо, обрамленное оконной рамой. Руки Ламприера упали, и он остался стоять, широко распахнув глаза, задыхаясь, с открытым ртом, глядя вслед карете, пока ночь и туман снова не поглотили ее, оставив его одного на дороге с образом лица, которое только что было всего в нескольких дюймах от его собственного, прежде чем его отшвырнуло назад в темноту, прочь от лица Джульетты.

* * *

Сэр Джон Филдинг, как всегда осанистый и с повязкой на глазах, вышел из дома этим рождественским утром по настоятельной просьбе мистера Раджа. Его мальчик-поводырь бежал впереди вприпрыжку.

— А ну прекрати, — прорычал сэр Джон, резко дернув за веревку.

— Да, сэр Джон, — голос мальчишки звучал робко. Должно быть, он мнет в руках свою шапку. Глупый мальчишка, но все же лучше, чем тот, что был до него, получивший по заслугам. Звонили церковные колокола. Улицы, конечно, запружены народом. Он почувствовал, что попал в давку, и поправил повязку, скрывавшую его глаза.

— Вперед! — скомандовал он, и они двинулись в путь. Сэр Джон навострил уши, прислушиваясь к обрывкам разговоров, неразборчивым словам, к множеству звуков, обычных в городском шуме. Он был начеку. Его старый враг появился в городе — сэр Джон получил верные сообщения. Стоя на ящике из-под апельсинов, он опять агитировал, выставляя в ложном свете знатных и богатых и, что еще более опасно, не очень богатых. Баламутил народ. Сэр Джон и сам чувствовал его присутствие в городе по возросшему количеству жалоб, по высказываниям против импорта, или Компании, или того и другого вместе, по скрытому недовольству, которое, начав кипеть, возбуждает уличных грабителей, бандитов, орудующих в лавках воров, шулеров, мошенников, карманников и мелких жуликов всех мастей из всех лачуг и притонов. Его враг возмущал заведенный порядок, защита которого относилась к компетенции сэра Джона, ибо он был главой полицейского магистрата на Боу-стрит. Негодяи называли его слепым кротом и другими глупыми прозвищами. Он знал их всех и не забывал ничего. В общем шуме чуткое ухо различило характерный звук: «вжик!» «Гип!» — окликнул он через улицу, на слух обнаружив его источник.

— Сэр Джон!

Да, это, разумеется, был Гип. Еще один глуповатый малый. Сэр Джон допрашивал Типа по делу Хейли, и он тогда ему не понравился. Слишком умничает для простого точильщика ножей, больно умен.

— Честной торговли, Гип! — напутствовал он точильщика, прежде чем двинуться дальше. Неприятный тип. Сэр Джон предпочитал иметь дело с закоренелыми преступниками, с законченными негодяями. Где-то в глубине души он даже любил убийц. Что ни говори, а воровство избавляло людей от корыстолюбия — и виновного, и жертву. Но убийство! Оно обладало завершенностью. Оно несло в себе смысл. Убийство представляло собой задачу, требующую решения. Сэр Джон славился своим талантом следователя и признавал, что эта слава заслуженная (в конце концов, кто еще мог узнать по голосу любого правонарушителя, имевшего неосторожность попасться ему навстречу?). Но слава была всего лишь приправой. Истинное удовольствие он получал от процесса расследования. Где-нибудь появлялся труп, какие-то сведения, один-два свидетеля, а то и вовсе ни одного — и из всего этого ему предстояло извлечь побудительные мотивы, обстоятельства убийства и убийцу, все три компонента вместе. Он воссоздавал их, медленно распутывая нити, отсекая бесполезные детали, ложные следы и заведомо лживые показания, пока очередной бедолага не попадал к нему на допрос. Это все и было любимым делом сэра Джона. Потом он отправлял беднягу на виселицу. В общем-то, убийство от начала до конца было пустым расточительством, но ничто не доставляло сэру Джону такого удовольствия, как убийство. Особенно ужасное убийство. Пусть оно даже казалось неразрешимым. Убийство походило на коитус. Нет, пожалуй, все-таки не совсем так, хотя в убийстве сливались воедино невинные и порочные удовольствия. Впрочем, удовольствия от смерти сэр Джон не получал. Это была его работа — работа отвратительная и страшная. Но ничего иного он не желал.

Они шли, слепой мужчина и мальчик на веревке, направляясь к мистеру Раджу. Глаза всех людей на улице следили за ними. Он чувствовал это.

— Фарина! — раздался крик в толпе, и сэр Джон замер. Это была приманка, наживка, и если он клюнет на нее, если отзовется резким: «Кто это сказал, подойди!» и никто не подойдет (а это уж точно), он внезапно окажется в нелепом положении — толстый слепец, ведомый мальчиком, рычащий на недоумевающих прохожих. Самообладание, великое самообладание удержало его, и он молча продолжал идти, изредка подтягивая к себе на веревке своего поводыря. Фарина был его врагом; он также был известен под прозвищами: второй Уилкс, Освободитель, Щит народа. По мнению сэра Джона, он был просто негодяй. Он не должен отвечать на провокацию, не должен превращаться в толстого слепца. В свое время он стащит этого Фарину с его ящика из-под апельсинов. Однако голос прозвучал где-то за его спиной, и это доставило ему удовольствие. Среди негодяев и возмутителей спокойствия бытовало тихое подозрение, что сэр Джон только притворяется слепым. Это суеверное подозрение превращало его в некое всевидящее око, которое внушало страх. Сэр Джон не стремился лишить их этого заблуждения. Фарина был в городе, где-то здесь, высовываясь из, толпы то тут, то там, угрожая тем, чем он обычно угрожал. Достойный противник, но блюдо, которое он готовил, было на вкус сэра Джона чересчур сложным, переперченным. Оно было замешано на политике. Оно и вполовину не было столь аппетитным, как убийство. Кроме того, Фарина имел свойство вызывать у народа любовь, а это наводило сэра Джона на мысли о Генри.

Генри, его сводный брат, также некогда возглавлял полицейский магистрат на Боу-стрит и был всеобщим любимцем. Сэр Джон пользовался уважением повсеместно. Во многих кварталах у него были по-настоящему преданные люди, но его почему-то не любили. Почему? По правде говоря, Генри вовсе не был хорошим главой магистрата — стоит вспомнить о казни Пьюлза согласно закону о мятежах. Боже мой, какая ужасная ошибка! — но поди ж ты! его все любили. Тень идеального Генри падала на сэра Джона как обременительный образец, с которым его постоянно сверяли. Он все время оставался младшим братцем Джоном, умелым работником, прирожденным исполнителем. Он мог бы негодовать по этому поводу, но был ли в этом смысл? В критические минуты он хватался за брата Генри как за талисман; в той или иной ситуации он всегда мог, подобно проигрывающему дело адвокату, спросить себя: а что бы сделал Генри? Что бы Генри сделал?

Мальчишка наконец угомонился, его шаги почти приноровились к тяжелой поступи сэра Джона. Они были у самого дома Раджа, и сэр Джон стал гадать, какую тайну приготовил для него в это утро патологоанатом.

— Пришли, сэр, — сказал мальчик.

— Молодец. — Сэр Джон поднялся по ступеням и вошел в дом. Его ноздри задрожали, втягивая запах химикалий.

— Доброе утро, сэр Джон! — Это Пирс, помощник Раджа, гений в области всякой черной работы. — Мистер Радж в лабораториуме, сэр Джон.

В лабораториуме?

— Благодарю вас, Пирс. — Сэр Джон оставил мальчика дожидаться, а сам спустился в морг.

Он любил встречаться с Раджем. Радж обладал методичностью, его разум работал методом исключения. В другом человеке этот способ мышления можно было бы назвать дедукцией, но Радж был дотошным практиком. Все, что бы ни высказал Радж, оказывалось верным. Поистине сверхъестественная способность, хотя надо признать, что по мере отклонения от суждений о трупах Радж терял полет мысли. Он был холостяком.

— Сэр Джон! Доброе, доброе утро.

В морге было холодно и тихо; вот приют, где все метания смертных находят покой, подумал сэр Джон.

— Мистер Радж.

На столе был труп, он чувствовал его запах, перебиваемый запахом карболки. Он позволил подвести себя к столу.

— Убийство, — сказал мистер Радж. — Удивительный случай, пожалуй, самый удивительный из всех, с которыми мне приходилось сталкиваться, сэр Джон.

Удивительный. В ограниченном лексиконе Раджа это могло означать жестокий, ужасный, омерзительный, грязный, необычный, сверхъестественный — любое из этих определений или все сразу. Но, однако, самый удивительный. Начиналась их игра.

— Ее принесли сегодня ночью, уже под утро. Сэр Джон осторожно положил руку на труп.

— Я еще не вскрывал ее, — продолжал Радж. Тело было холодным, холоднее воздуха в комнате.

— Ее нашли на улице, — определил сэр Джон.

— Верно.

Первое очко за сэром Джоном. Он начал со ступней, потом перешел к лодыжкам, на них имелись вздутия. Их чем-то пережали, хотя кожа осталась не повреждена. Вероятно, веревками. Ноги были толстые, крупная женщина. Сэр Джон помедлил около левого бедра, которое свободно ходило от прикосновения.

— Сломано? — спросил он.

— Вышло из сустава, — ответил Радж. — Никогда прежде такого не видел.

Сэр Джон добрался до живота и нащупал рваные края огромной раны. Однако Радж еще не вскрывал ее, к тому же такую рану невозможно нанести никаким ножом. Ткани были разорваны, зияющая прореха. Он обдумывал условия задачи, затем догадался. Живот разорвало изнутри, а значит, дело происходило с применением огня, большого количества жара. Сэр Джон быстро провел руками по коже. Она была гладкой, не обожженной. Несколько ребер было сломано. Выпуклости чего-то твердого и холодного были словно вклеены в бока, кожа вокруг сморщилась. Опять-таки жар. Выпуклости были из какого-то металла, и сэр Джон подумал о какой-то диковинной драгоценности, о каком-то вызывающем украшении публичной женщины. Но Радж, конечно, убрал бы все такое. Его мозг напряженно искал ответ. Жар, металл… Нет, это было бы слишком ужасно. Не то чтобы у него были слабые нервы, но это было бы слишком необычно, слишком удивительно. Он продолжал изучать тело.

Правила игры в диагноз допускали некоторые вольности. Так, однажды, довольно давно, Радж представил ему сердце, просто сердце, найденное у Поплара и врученное ему под болтовню о ритуальных убийствах, языческих обрядах и осквернениях могил. Сэр Джон все время чувствовал какой-то подвох, с недоумением крутя в руках липкий орган, чем доставил большое удовольствие Раджу, который позднее сказал ему, что сердце действительно принадлежало жертве ритуального убийства, а именно свинье. Со своей стороны, и сэр Джон однажды, придя в морг, после нескольких секунд ощупывания неестественно вспухшей талии молодой женщины решительно объявил, что она была заморена голодом и жаждой, вызванными тем, что ее привязали за талию к дверной ручке, так что она не могла ни сесть, ни лечь, в каковом положении и провела от трех до четырех дней. Более того, он сказал, что ее обнаружили в овраге, вероятно в окрестностях Чик-лейн или где-то неподалеку, и что смерть наступила в действительности несколько недель назад. Он скрыл от Раджа, что как раз в то самое утро некий мистер Рукер, торговец чаем, донес ему на работодателей этой женщины, ее убийц. Радж был потрясен и даже что-то заподозрил. Это было замечательное состязание, хотя вспоминать о нем сэру Джону было неприятно.

Его руки лежали на плечах женщины. Оба плеча были вывернуты. Ее конвульсии, должно быть, были ужасны. Так, лицо. Одного глаза не было. Сэр Джон провел по ее лицу кончиками пальцев и ощутил, что оно все усеяно твердыми металлическими узелками, словно гладкими шляпками гвоздей.

— Выражение лица искаженное? — спросил он.

— Сильно искаженное, — подтвердил мистер Радж.

Его первоначальное предположение оправдывалось, и все же он вздрогнул, когда пальцы коснулись ее рта. Радж, должно быть, сейчас ухмыляется про себя. Рот был забит, заполнен тем же холодным металлом, который выступал вперед, словно пень, укорененный где-то у нее в глотке. Сэр Джон убрал руки. Теперь он знал достаточно. Радж дал ему полотенце.

— Вы были правы, — сказал сэр Джон, вытирая пальцы. — Самый удивительный случай. Ее убили ужасным способом. — Он передал полотенце обратно. — Ее рот держали открытым. Если вы вытащите этот металл у нее изо рта, то конечно же обнаружите, как это было сделано. Ей залили в рот расплавленный металл, причем большое количество и со значительной высоты. У нее на лице брызги. — Он показал жестом в ее сторону. — От жара у нее вскипели внутренности, из-за чего взорвался живот. Более того, металл прожег ее органы и кожу изнутри. У нее следы этого на боках. Все раны тут же запеклись от жара, поэтому нет следов крови, все верно?

— Все, — сказал Радж.

— Более чем удивительно, — продолжал сэр Джон. — Пожалуй, самое чудовищное убийство из всех, что я знаю. Ее агония… — но он оставил фразу незаконченной.

— Есть и еще кое-что, еще одна загадка, — сказал Радж. Сэр Джон повернул голову: что еще? — Дело в металле…

— Ну?

— Это золото, — пояснил мистер Радж. — Этот труп представляет собой небольшое состояние.

Несколько минут спустя Радж записывал по просьбе сэра Джона обстоятельства, при которых нашли тело.

— Недалеко от Ричмонда? — уточнял сэр Джон.

— У де Виров, в миле или около того к западу от дома.

— Как ее нашли?

— Там был бал. Один из гостей потерялся. Поисковая группа наткнулась на труп в болоте на территории имения.

— Но она была убита не там?

— Судя по всему, там.

— Поисковая группа…

— У меня есть список. Эдмунд де Вир.

— Граф?

— Да.

— Я знал его отца, да и мать. Внушительная женщина, хотя в последнее время стала сдавать.

— Значит, граф, мистер Уорбуртон-Бурлей, некий мистер Септимус Прецепс, капитаны Паннел, Гардиан и Стоукли, трое слуг и виконт Кастерлей.

— Кастерлей, неужели? Странная компания для такого человека, как он. — Сэр Джон Филдинг стал фиксировать список у себя в памяти, но труп на столе снова привлек его внимание.

— Никто из них не знает, кто она, так они говорят.

Мертвая женщина. Золото. И то и другое — веши довольно обычные, но соединенные подобным образом, они превращались во что-то совсем странное. Как сера, селитра и древесный уголь. Сэр Джон Филдинг был в полной нерешительности. Он размышлял. Неизвестно было даже имя этой женщины, а защита общественного порядка стала для сэра Джона инстинктом. Он уже ощущал, как волнение охватывает город, пробуждая разрушительные стихии. Золото у нее во рту. Что бы сделал Генри? Скрой это, придай этому какое-то разумное объяснение. Фарина мутил город такими вот делами, толпа не внимает призывам к разуму, бунтовщики, факелы на улицах. Нет, это не станет достоянием гласности, пока он может держать это дело под контролем. Нет, до сих пор политика не могла похвастаться, что он находился у нее в услужении. Тело, набитое золотом. Он не допустит слухов.

— Мистер Радж?

— Сэр Джон.

— Кто, кроме нас двоих, знает о смерти этой несчастной?

— Та поисковая группа. Я попросил их молчать, чтобы не мешать проведению следствия.

— Очень хорошо. Я, пожалуй, поговорю с ними сам. Я полагаю, здесь нужны благоразумие и тайна, чтобы этот случай не раздули до невероятных масштабов. Это ужасное убийство, достаточно скверное само по себе, и все же я жду еще больших неприятностей, если о нем узнают. Внимание…

— Я понимаю.

Радж понимал. Разумеется, понимал. Как и сэр Джон, он наблюдал за страстями городской толпы со стороны, сохраняя необходимую дистанцию. Конечно, он понимал.

— А кого они искали? Де Вир и остальные? — резко спросил он. Мысли Раджа, видимо, точно следовали за мыслями сэра Джона, в ту же секунду он ответил:

— Я записал его имя. — Он заглянул в свои бумаги. — Некий мистер Ламприер.

— Ламприер, — произнес сэр Джон отсутствующим тоном, фиксируя имя в памяти. — Что ж, возможно, я поговорю и с мистером Ламприером. — Он направился к лестнице, раздосадованный. Затем внезапно остановился и настойчиво заговорил: — Мистер Радж, никому не говорите об этом. Любым способом спрячьте тело. Моя власть в вашем распоряжении. — Он помолчал. В нем копились дурные предчувствия. — Никому не говорите об этом, мистер Радж. Ни единому человеку.

Париж

Париж — пакетботом из Сент-Хелиера до Сен-Мало, потом почтовой каретой по перегонам Нормандской дороги. Грохочут колеса по булыжникам; впереди миля за милей, словно ковер, расстилается плоское серое небо. Убегают назад аллеи платанов и ломбардских тополей. С обеих сторон кареты скачут верховые, хотя непонятно, зачем этот эскорт, если на протяжении целых лиг им не встречается ни одного человека, только выпачканные землей крестьяне с серпами и косами, убирающие последние остатки урожая, поднимают к проезжающей карете свои изможденные лица.

Все дальше в глубь страны, к Иль-де-Франс, мимо безмятежных сельских пейзажей, проплывающих за окном: мирные стада овец; свиньи; заросли щавеля качаются под легкими вздохами ветерка, обдувающего пологие склоны; испуганные вторжением экипажа стайки цыплят тучами взлетают в воздух; тяжело склоняются яблоневые ветви, а низкорослые виноградные лозы, словно чьи-то узловатые темные руки, тянутся из-под земли; ровные лужайки, заброшенные оранжереи. Эти картины действуют умиротворяюще, даже свинцово-серое низкое небо, даже равнодушно глядящие на карету крестьяне. Такое равнодушие больше присуще горожанам; наверное, город уже близко, еще несколько часов — и они увидят красновато-серое дымное марево, окутывающее город в это холодное осеннее время.

Двое путешественников в карете чувствуют, как приближается, надвигается прямо на них Париж, поглощая их вместе с каретой. О этот город белых алебастровых стен, город убогих трущоб и великолепия Пале-Рояля! Они будут здесь гулять, любуясь резными шпалерами и конскими каштанами, останавливаться перед обычными с виду строениями, которые чем-то привлекут их, хотя каждое на свой лад, будь то школа трубачей, или бумажная фабрика, или же вход в катакомбы, которые изрешетили скрытую под землей часть города коридорами и каналами. Почва здесь известковая, и ходят слухи о целых домах, которые ночью, а то и среди белого дня проваливались под землю, и слухи эти, похоже, возникают не на пустом месте. Улицы бегут навстречу друг другу и сливаются в тесном объятии, будто старые друзья, сорвавшие наконец ненужные маски (позже выяснится, что они посланы враждующими монархами уничтожить друг друга). Таков этот город неожиданных крушений и внезапной гибели; геометрия с ее прямыми линиями и углами здесь не годится, здесь царствует случай, удивительные и неожиданные перспективы открываются за каждым углом, в соответствии с нарочитой прихотливостью. Здесь всегда ждут и всегда опаздывают. Но почему-то ужасная тоска ползет тяжелым облаком из переулков и улочек, и даже мысль о том, что город этот, должно быть, когда-то подняли над землей на огромную высоту и уронили, раздробив на тысячу кусков, не вызывает улыбки. Даже от этой шутки веет невыносимой тоской.

Дороги стекаются в столицу со всех сторон света, кроме северо-запада, и приносят особую, энергичную крепость провинции и грубоватое деревенское добродушие, без чего Париж, обреченный вариться в собственном соку, пожалуй, был бы окончательно ввергнут в хаос, сумятицу и лень и со временем обратился бы в кучу мертвых камней, как Финей со своими воинами на брачном пиру сына Данаи. Где-то в самых глубинах подсознания, готового вот-вот стать коллективным бессознательным, столица ощущает этот унизительный факт, переплавляя свою ущербность в надменное высокомерие. Артерии, по которым струится с окраин в центр города жизненная сила, постепенно сужаются, приближаясь к своей цели; все гуще толчея повозок, кабриолетов, карет; вот они уже начинают сталкиваться под раздраженную, злобную ругань возчиков и наконец ныряют в лабиринты улиц столицы. Центр окольцован настоящим крепостным валом из отбросов и мусора, который растет день ото дня, и город кажется обнесенным стеною очарованным садом, где бродят бледные юноши, томимые призрачной мечтой о греховных прелестях арабских ночей, и одичавшие апельсиновые деревья тщетно роняют огромные перезрелые плоды — протянутые руки и алчущие рты остаются пустыми: они не заметят, если все вокруг обратится в прах, они живут в миражах. Париж — город любовников. Карета въехала в столицу по Рю-де-Севр, замедлив ход, чтобы двигаться вровень с гуртовщиками и извозчиками. Джульетта прижала лицо к стеклу, стараясь рассмотреть внезапно обрушившийся на них город, упираясь взглядом в остроконечные крыши и шпили. Карета миновала высокие ворота и покатилась по улицам, на которых толпились цветочницы, сочинители писем, пирожницы, торговцы маринованной селедкой. Знакомый запах всколыхнул воспоминания. На Рю-Нотр-Дам-де-Виктуар карета поехала медленнее.

Дом в четверти мили отсюда, на той стороне Монмартра, во дворике Рю-де-Бу-дю-Монд. Чтобы войти в него, надо было пересечь двор. Карета въехала в массивные ворота, сразу затворившиеся за ней, и перед путниками предстал трехэтажный оштукатуренный особняк с низкими окнами, защищенными решетками, которые были вмурованы в каменные стены. Лакеи уже стояли наготове, чтобы разгрузить багаж. Джульетта ступила на землю, неожиданно оказавшуюся твердой и совсем настоящей, окончательно почувствовав себя в Париже: вот оно, возвращение.

Следом за ней из кареты неторопливо выбрался ее спутник. Они отправились в путь на рассвете, а теперь уже было далеко за полдень. Жак увидел, что девушка, обойдя экипаж, быстро отдает какие-то приказания по-французски, видимо, торопя людей, выгружающих чемоданы, и нетерпеливо постукивает по стенке кареты. Жак уже замечал, что бурная деятельность у нее резко сменялась периодами странного оцепенения, из которого вывести ее можно было разве что резким окриком. «Да, Кастерлей здесь поработал», — подумал он. А может быть, причина была в чем-то другом, в прошлом, о котором он мог только догадываться. Дорога утомила его до полного изнеможения, хотя по сравнению с предыдущим путешествием это прошло совсем гладко. Он устал, но это будет его последняя поездка — если все пройдет хорошо.

— Иди сюда! Ты забыла! — позвал он Джульетту, и та, повернувшись к нему, на миг застыла с таким выражением лица, будто ее поймали на месте преступления. Еще одно клеймо Кастерлея! Жак показал на ее дорожную сумку, оставленную на сиденье кареты. Старая холщовая дешевка. Всю дорогу от Сент-Хелиера она прижимала к себе эту сумку с выцветшими голубыми цветами. Она совсем не гармонировала с изящным дорожным костюмом девушки.

Конюхи распрягли лошадей. Джульетта вошла в дом, и служанки присели перед ней в реверансе. В воздухе висел тонкий запах пыли. Где-то в глубине дома звенели ведра и стучали швабры. Дом долго пустовал и вот наконец дождался жильцов.

Они с Жаком станут его обитателями, не считая прислуги. Жак куда-то исчез. Джульетта стояла в вестибюле рядом со своими чемоданами, и лакей молча ждал ее на нижней ступеньке лестницы. Это было так знакомо: десятки, а может быть, сотни таких же вестибюлей, холодные, пустые, гулкие залы с алебастровыми колоннами, черными лаковыми японскими вазами и замысловатой лепниной, где она так же стояла в ожидании слуги, который проводит ее в ее комнаты в тишине, нарушаемой лишь звуком их шагов.

На этот раз ожидала не она, а лакей, вот и вся разница. Лакей взял ее чемоданы и отнес наверх в комнату, где уже находилась горничная, присевшая в реверансе и тут же начавшая разбирать ее вещи. Джульетта стояла, прижав к груди холщовую сумку. Высокие окна ее комнаты выходили на юг, и отсюда открывался вид на город с уступами крыш, похожими на лестницы, вид на реку и шпиль Нотр-Дам, а дальше все терялось в сгущающихся сумерках. Между ее наблюдательным пунктом и шпилем лежал Рынок Невинных, а за ним — лабиринт улочек и переулков, ограниченный дорогой Сен-Дени и Пристанью Кожевников. Джульетта знала в этом квартале каждую улицу, каждое дерево и каждый закуток и все безымянные проулки между зданиями каких-то контор, ведущие в безлюдные запущенные скверики и на пустыри. Там прошло ее детство, там она с другими детьми облазала каждый закоулок, от них вечно пахло речной сыростью и тиной; тогда у нее были сбитые в кровь коленки, а волосы подрезаны коротко, как у мальчишки, но разве это ее заботило! Они пускали кораблики в канавах и бежали рядом, наблюдая, как они плывут по течению и наконец падают в реку, и громко кричали, когда суденышко расплющивалось о камни возле моста Неф. Мать частенько поколачивала ее, но она уже не помнила, за что ей доставалось. Давно исчезнувшая Maman .

— Мадемуазель?

— Да-да, идите!

Горничная закончила разбирать чемоданы и вышла. Джульетта бросила взгляд на свое отражение в трюмо между окнами. Конечно, ее привезли сюда с какой-то особой целью. Виконт, разумеется, знал, зачем ей нужно возвращаться в Париж, но их отношения так изменились, что Джульетта понимала, насколько бесполезно задавать какие-то вопросы. Она ничего не спросила уже в тот день, когда карета доставила их на пристань, где стоял уже готовый к отплытию корабль, и виконт беседовал с Жаком, а она смотрела на них в окно. Потом виконт направился к кораблю, а Жак отвез ее обратно домой. Отъезд виконта обострил в ней смутное ощущение предательства: она уже чувствовала, что их отношения вступили в новую фазу. Близился и ее отъезд: до нее уже доносились звяканье упряжи и стук колес. Джульетта опять вспомнила озеро. Вода была такой холодной, и она окрасилась кровью, и человек (тогда она не знала, кто он) перевернулся в мелкой воде, и всплыла кисть руки, окровавленная, разодранная в клочья, и ей показалось, что собаки сейчас бросятся на ее обнаженное тело, стоящее в воде, которая тянула ее вниз, словно на лодыжках были привешены гири. Кастерлей с того дня все больше становился просто виконтом, а не papa . Если бы он и дальше продолжал играть роль papa , она не посмела бы думать обо всем этом и продолжала бы барахтаться в паутине его настроений, всячески пытаясь заслужить его одобрение. Весь горький опыт жизни, который скрывался за обликом юной кокетки, не шел в сравнение с тем ужасом, который она испытала на озере. Потом виконт перестрелял всех собак. Джульетта сидела в своей комнате. Это длилось не менее часа, и с каждым выстрелом она вздрагивала и старалась взять себя в руки, но снова со страхом ожидала следующего раската грома, готового отбросить ее назад, к тому жуткому моменту, когда Кастерлей возвышался над ней на лошади и смотрел на нее сверху вниз, а она, глядя снизу, увидела на его лице печать беспощадной решимости. Джульетта была обнаженная и совсем одна в этом озере, как в ловушке, а собаки замерли в ожидании команды; затем то выражение на его лице сменилось другим. С каждым новым выстрелом воспоминания снова всплывали в ней. Потом оказалось, что псы задрали отца Ламприера, но тогда она еще не знала об этом. Позже виконт сказал ей, что мальчишка видел спектакль. Она ощутила это известие как болезненный удар, ей стало мучительно стыдно. Кастерлей тут же опять превратился в papa , ласкового или сурового, смотря по обстоятельствам. Точно таким он был, когда она передавала ему рассказ отца Кальвестона о разговоре с Ламприером.

— Видения? — переспрашивал papa .

— Он чувствует всякие вещи. Он верит в то, что это правда…

— Что за вещи? — уточнял papa .

Потом она позвала Ламприера в библиотеку. Потом было озеро. Человек переворачивается на мелководье, свора рвет его тело зубами. Потом, что было потом?

Письмо, полученное из Лондона. Papa снова превращается в виконта, он разъярен до бешенства. Детские игры! Он ведь хотел убить и мальчишку, но в письме было сказано «нет». Джульетта исподтишка наблюдала за ним, как он сгорбился над столом, словно хищный зверь, сжимая в кулаках листы, эти клочки бумаги, которые сказали ему «нельзя», — и вот, мальчишка до сих пор жив. Жак сказал ей об этом, еще когда они были на Джерси. Мальчишка уплыл в Англию по делам наследства. Она отправилась с Жаком в Париж двумя неделями позже. У всех их дел должно было быть объяснение. Ведь было же какое-то объяснение тому, что собаки вернулись к хозяину, не бросившись на нее, дрожавшую в воде, не обратив на нее внимания. Были какие-то причины вроде тех клочков бумаги в яростно стиснутых пальцах виконта, благодаря которым остался жив Ламприер. Эти люди в Лондоне, его партнеры, сказали ему «нет».

Возвратилась горничная. Она доложила, что по распоряжению месье Жака был подан обед. Джульетта вышла из задумчивости и направилась вслед за служанкой в столовую, где длинный обеденный стол был накрыт на одну персону. Месье Жак ушел. Джульетта обедала в одиночестве и тишине, которая нарушалась только шагами слуг, вносивших памятные ей блюда: баранину со специями и ветчину, сладкий белый лук. Она закончила, но Жака все еще не было. Совсем стемнело, и зажгли светильники. Джульетта стала бродить по дому, переходя из комнаты в комнату со все возраставшим любопытством, ибо то, что она видела, не давало ответа на ее вопрос. В комнатах стояли буфетные столики с изогнутыми ножками и стулья из палисандрового дерева со спинками в форме скрипок, покрытые алой камкой диваны и гладкие полированные комоды. Портреты на стенах изображали знатных вельмож — Рогана, герцога Орлеанского, Барри и принца Конце, чьи леса, как сказал Жак, они проезжали близ Шантильи. Географические карты в рамах, развешанные на стенах коридора верхнего этажа, превращали его в подобие западного побережья Франции: Гавр, Булонь, Кале, Шербур, Ла-Рошель. Все это ей ни о чем не говорило. В дальнем конце коридора находился кабинет, но на письменном столе не было никаких бумаг, ящики были заперты и, как ей показалось, тоже пусты. Заднюю стену кабинета занимали полки с книгами в кожаных переплетах. Корешки были такие новые и так блестели, что сначала Джульетте показалось, что это муляж. Но, подойдя ближе, она увидела, что они просто никем не открывались. Она медленно провела пальцем по кожаным корешкам, на которых были выгравированы красивыми позолоченными буквами имена авторов — только греки и римляне. Антологии, сборники фрагментов. Книги были расставлены в хронологическом порядке, и, пробежав глазами по полкам, Джульетта обнаружила, что все они были занесены в список в тот день, когда Ламприер посетил их библиотеку на Джерси. Они сражались с Квинтом за эти издания, как два сердитых барана, и Ламприер победил своего противника. Оказалось, что Ламприер может за себя постоять. Итак, вот его книги; он был тогда окрылен… или просто упрям?

«Он читает это. И верит, что в них заключена истина». Псы послушно повернулись и побежали к своему хозяину. А где же был Ламприер? Ей сказали, что он там, и ей казалось теперь, что он был везде — в деревьях, в воде озера, в собаках и даже в Кастерлее и в ней самой. Все его грезы делались действительностью, все они воплотились здесь. Тогда, в озере, она была средоточием его помыслов. Когда псы терзали тело того человека, злая воля виконта и грезы Ламприера заставили Джульетту играть эту роль, и она подчинялась им обоим. Она сама была в каком-то смысле ими обоими, воплощением их противоположных устремлений. Действительно, нечто случилось. Papa больше не было. Теперь оставались только виконт и Ламприер.

Осматривая дом, Джульетта добралась чуть не до крыши. Отсюда она услышала шум экипажа, въезжавшего во двор. Она быстро спрыгнула со стола, стоявшего у окна, и поспешила вниз по ступенькам в свою комнату.

Жак еще только входил в вестибюль, а Джульетта уже готовилась ко сну. Она сидела за туалетным столиком, вынимая шпильки из волос. Шпильки тихонько позвякивали, когда она роняла их одну за другой на стеклянный поднос. Она подняла глаза и увидела в зеркале Жака. Он стоял в дверях, не входя в комнату. Он был почти лыс, у него было мягкое, умное лицо. Джульетта удивленно взглянула на него: она не ожидала, что от нее потребуется еще и это. Гребень запутался в волосах, она потеряла шпильку и стала искать ее на ощупь, наклонив голову. Волосы разметались по плечам… хлоп! — Джульетта услышала легкий стук. Жак закрыл дверь. Шпилька упала среди других — динь! — на стеклянный поднос. Джульетта огляделась. Его не было. Жак ушел.

На другое утро они рука об руку гуляли по просторной авеню Кур-де-ла-Рэн. Она была его дочерью, воспитанницей, любимой племянницей — всем сразу. Они медленно прошли вдоль Порт-о-Пьер и поднялись к площади Людовика XV . Потом они любовались галереями домов, поднимавшимися с трех сторон Тюильри. Следующий день в Париже был почти таким же, как и этот: они гуляли по набережной Пеллетье, где повсюду сидели на складных стульчиках игроки в passedix и biribi .

Новые дни, новые виды Парижа. Когда ноябрьское небо заволокли тучи, Джульетта сделала новую прическу у Барона. Они обедали у Бери или Бовилье, смотрели, как искусные наездники падают с лошадей у Астле. Джульетте эта цепочка мелких случайностей казалась неопределенной и шаткой. По вечерам они играли в renteetun у мадам Жюльен или в домино в «Шоколаднице» или ходили в театр. Иногда Джульетта оставалась дома в одиночестве. Ее дни текли бессмысленной чередой — и в этой бессмысленности был некий особый расчет. Каждый новый день был слепком с предыдущего. Менялись только мелочи.

Дни превращались в недели. Их бессмысленные блуждания по городу не имели никакой цели, они ни о чем не договаривались и порой внезапно попадали в кварталы близ Центрального рынка или Куртиль, куда Джульетта ни за что не пошла бы по собственной воле, или оказывались на улицах, где сточные трубы были заткнуты соломой, а под ногами валялись кучи навоза и отбросы. В этих прогулках, казалось, и впрямь не было никакой системы, если не считать того, что они ни разу не приближались к району Рынка Невинных, который Джульетта украдкой высматривала из окна в день приезда. Казалось, они готовы на самый утомительный окольный путь, лишь бы избежать этого квартала, и ни разу они не приблизились к страшившему ее месту. Должно быть, Кастерлей предупредил Жака, кто же еще мог это знать? Papa , снова Papa .

За ними вели слежку. Джульетта не сразу в этом уверилась: всякий раз это были другие люди — она замечала их боковым зрением; они держались совершенно незаметно, Джульетта ощущала их присутствие не всегда, а временами, совершенно неожиданно и в ничего не значащих для нее местах. Она отнеслась к этому спокойно: что ж! еще один фрагмент мозаики, который надо спокойно оценить и найти ему нужное место в общем узоре, — вроде списка книг Ламприера, представшего перед ней наяву в кабинете. Она чувствовала себя чуждой всему, что ее окружало. Бессмысленные прогулки, ожидание чего-то, слежка — все это, видимо, объединялось какой-то главной целью, каким-то событием, но каким? Она не могла даже предположить.

Первые объятия, которые распахнул город, поставив на ней свою печать, когда она ступила на землю Парижа, остались позади. Теперь она плыла в потоке монотонного существования. Со временем даже наблюдатели куда-то пропали, может быть, научились лучше смешиваться с толпой. Может быть, в действительности это время было наполнено какими-то событиями, пока они блуждали бесцельно по улицам, избегая только одного места в городе. Может быть, некий смысл в этом был.

Наступил декабрь, но ничего не случилось. По-прежнему продолжались бесцельные прогулки; перед ними проплывали салоны, кулуары, просторные гостиные с канделябрами из тяжелого хрусталя. Джульетта чувствовала себя особенно неуверенно, когда ей приходилось говорить о пустяках со случайными знакомыми, она испытывала смятение в толпе, наводнявшей улицы, — но все это текло мимо, и в следующий момент они оказывались уже на другой улице, в другом салоне и опять дома в ожидании завтрашнего дня, чтобы снова влиться в нескончаемую череду однообразных встреч и снова видеть мелькающие мимо них незнакомые лица. Постоянным в этом калейдоскопе был только Жак. Он чего-то ждал, и Джульетта чувствовала это. Зима превратила лица в бескровные маски. Белые дома стали серовато-коричневыми, их покрывали сажа и грязь, летевшая из-под колес карет и повозок. Город начал замерзать. Люди двигались медленно, особенно в переулках и тупичках. Казалось, вся жизнь стала вязкой, застыла и замерла. Когда Жак с Джульеттой, как и все прохожие, дрожа от холода, бесцельно шли по бульвару Вздохов, жалкие существа с мертвыми глазами тянули к ним тощие руки. Несчастные пьяницы, должно быть, предчувствовали грядущие холода и заледенелые мостовые, когда дни их неотвратимо пойдут на закат.

Холод, мрачные провозвестия, тоскливый шепот в подворотнях, стеклянно-прозрачные лица — все это забывалось на Пале-Рояль. По улице Сент-Оноре медленно двигались экипажи, и улица заполнялась аристократами и простолюдинами, знатными дамами и обывателями, поденщиками и торговцами, сочинителями баллад и мушкетерами, семействами бродячих циркачей и продавцами непристойных картинок, банкирами и секретарями банкиров, их женами, их любовницами — танцовщицами и певичками в легкомысленных нарядах, пышных мехах, шелках и ярких ситцах, бархатных лентах, со сверкающими на пальцах перстнями. Здесь можно было увидеть представление с волшебным фонарем и актеров, выступавших перед публикой прямо на мостовой. Здесь вас ждали кафе, книжные лавки и забегаловки. Здесь прогуливались джентльмены в лимонных камзолах и полосатых атласных жилетах и разодетые в пух и прах дамы полусвета с подведенными глазами и легким итальянским акцентом, клубившимся в воздухе, словно дымок от свечи. Румяные щеки, взмахи белых перчаток, атласные подвязки и шелест шелков — прохожие скользили мимо и сталкивались друг с другом, и от болтовни их, казалось, нагревался зимний воздух.

Несмотря на холод, в садах и скверах стояли кучки людей, о чем-то говоривших между собой, — оркестр голосов, где басовые ноты перебивались кокетливым взвизгом, томным шепотом или булькающим нутряным смехом. Джульетта смотрела мимо них с холодным высокомерием, она шла с Жаком под руку: дикий зверек в дорогом ошейнике. Они пробирались через толпу по диагонали, слева направо, и Джульетте казалось, что ее вот-вот поймают, вот-вот заметят. Перед ними была лестница, на ступенях ее стояли в ожидании какие-то женщины. Джульетта бросила взгляд по сторонам и с ужасом увидела, что некоторые кавалеры при виде ее приподняли изящные шляпы. Она поспешно отвернулась и внезапно заметила мужчину в штатском. Он двигался через толпу параллельно им, в том же направлении, пересекая сад по диагонали. Джульетта не сводила глаз с его фигуры, мелькавшей между прохожими. На нем была маленькая черная шляпа. Потом наблюдатель исчез. Жак вел ее под руку сквозь Пассаж. Со всех сторон покачивались и кивали женские шляпки, бурлили водовороты высоких замысловатых причесок и разноцветных перьев. И вдруг наблюдатель снова появился — на сей раз он был впереди. Это было невозможно, и она так изогнулась, пытаясь разглядеть его, что Жаку пришлось дернуть ее за руку. Теперь наблюдатель двигался справа от них, но было непонятно, как он сумел так быстро протиснуться через толпу. Внезапно ее осенило, что их двое. А может быть, и больше. Она взглянула на Жака и увидела, что лицо его изменилось, сделалось жестче, взгляд стал решительным. Она уже собиралась привлечь его внимание к преследователям, но Жак поймал ее запястье и удержал.,

— Тише, ни слова! — прошипел он. Человек, находившийся справа, постепенно сокращал дистанцию; они могли бы ускользнуть от него через выход в дальнем конце галереи, но там был второй наблюдатель, уже замедлявший шаги. Жак с Джульеттой приближались к нему, пробираясь между прохожими и продавцами пирожных, и, когда они оказались у выхода, от незнакомца их отделяло лишь несколько ярдов. Джульетта услышала за спиной громкий стук каблуков другого преследователя, двигавшегося сзади в ногу с ними. Тот, что шел впереди, снова ускорил шаг. Жак тянул ее за собой за руку. Они почти бегом пересекли двор, Джульетта задохнулась холодным воздухом и тяжело дышала. Они уже по-настоящему бежали по улице, и шаги за их спиной все приближались. Тот, что был впереди, внезапно выскочил на середину мостовой; проезжавшая мимо карета замедлила ход, он распахнул дверцу, и Жак втащил Джульетту за собой в экипаж. Лица казались белыми кляксами, расплющенными о стекло. Сейчас они войдут, чуть не закричала Джульетта, но они уже были в карете. Дверца плотно захлопнулась, и лошади пустились галопом, карета рванулась с места, унося с собой всех четверых.

Двое незнакомцев сидели напротив Жака и Джульетты и пристально смотрели на них. Один из них слегка наклонился вперед, обменялся с Жаком рукопожатием. Второй оставался неподвижным и бесстрастным.

— Девять недель, — сказал Жак. — Мы здесь уже целых девять недель.

— Я знаю, — ответил незнакомец. — За вами наблюдали.

Внезапно Джульетта поняла, что встреча с этими людьми, кто бы они ни были, — это и есть то событие, которого ожидал Жак.

Экипаж с грохотом мчался на восток по улице Сент-Оноре. Джульетта смотрела в окно на скользившие мимо здания, на прохожих, рассыпавшихся по тротуарам.

Карета свернула налево перед Рынком Невинных — словно для того, чтобы пересечь реку по мосту Неф, — но нет, она просто замедлила ход и остановилась. У Джульетты похолодело внутри. Жак взглянул на нее, и они встретились глазами. Лабиринт бульваров и улиц, эта вражеская крепость, в которую они за все время пребывания в городе ни разу не посмели вступить, теперь находилась от них по левую руку. Опрокинутая подвода перегородила дорогу. Рядом лежала мертвая лошадь. Джульетта услышала, как лошади, впряженные в увозящий ее экипаж, неритмично зацокали копытами, меняя направление под кнутом кучера, и, даже не глядя в окно, она точно знала, какой дорогой они поедут в объезд. Потом она все-таки взглянула — когда карета повернула и въехала на Рю-Бушер-де-Дю-Буль — и почувствовала, как у нее засосало под ложечкой. Здесь были булочная и несколько дверей, ведущих в гостиницу, где когда-то в толпе других детей она глазела на маленького Ретифа, стоявшего на парапете, и восторженно визжала во весь голос вместе со всеми, а Ретиф писал на головы проходивших внизу людей. Дальше был узкий проход — они называли его «Черно-зеленым», за расцветку стен. Посередине улицы был поворот, она забыла о нем: промелькнул еще ряд домов; мгновение спустя карета резко вздрогнула и накренилась, затем ход ее снова стал плавным, и только тогда Жак протянул руку, чтобы задернуть занавеску.

Но Джульетта уже успела увидеть этот дом: свет в окнах был красным из-за красных портьер — все тот же красный свет, — и ее память нарисовала длинную, просторную комнату, которую она помнила совершенно отчетливо: диваны и плетеные кресла вдоль стен, а в глубине комнаты в камине пылает огонь. По утрам через высокие окна лились солнечные лучи, и она играла на полу, а Удэн, Пти Па, Мизет, Грор, Бон и другие девицы слонялись туда-сюда, болтая между собой, зевая и потягиваясь. И ее maman тоже.

Наверху были спальни, а еще выше — мансарда, где она звала на помощь и сопротивлялась каждой клеткой своего тела, но все было бесполезно. Затем, через год или два, она видела в окно, как maman идет по улице, размахивая своей холщовой сумкой, уходит прочь. Джульетта кричала и колотила кулаками по стеклу, но она даже не оглянулась. Пти Па побежала следом за maman и скоро вернулась. Она принесла эту холщовую сумку с голубыми цветами. Подарок на память. Потом Джульетте сказали, что maman никогда не вернется. Мадам Стефани не возьмет ее обратно. Она ушла искать свое счастье. Сумка была прощальным даром, и Джульетта долгие однообразные вечера вспоминала maman и ее историю, слагавшуюся из отрывочных историй о многочисленных мужчинах, одним из которых был отец Джульетты.

«Это порядочный человек. Человек слова». Maman говорила так потому, что он каждый месяц присылал деньги для Джульетты. В глубине души Джульетта лелеяла мысль о том, что где-то у нее есть отец, который знает о ее существовании. Потом много раз Джульетта твердила себе, что не надо мечтать, что он когда-нибудь приедет за ней. И клялась себе, что не станет разыскивать его. Мысли об отце вызывали в ней обиду и ярость, но она таила в себе свои чувства.

И вот теперь карета проезжала мимо массивной парадной двери, которая последний раз захлопнулась за ней четыре года назад, когда за порогом стояла прибывшая за ней карета виконта. Пока виконт улаживал дело с мадам Стефани, Джульетта сидела в карете. Она была бледна и сжимала в руках свою сумку.

Когда виконт сел рядом с ней в карету, она узнала, что покидает Париж. Они отправлялись на Джерси.

«Papa »? Эта призрачная возможность превратилась в зыбкую надежду, когда Джульетта услышала название острова. Деньги приходили с Джерси, значит, ее отец должен был жить именно там. «Papa »? Но она представляла его совсем не таким. Этот человек с бычьим телосложением не мог быть ее отцом. Ничто в этом лице не могло поддержать в Джульетте надежду, и нелепость ее предположения стала ясна сразу, как только карета тронулась с места. Он грубо овладел ею прямо на сиденье кареты. «Papa » — он потребовал, чтобы отныне она называла его именно так. У нее мелькнула мысль о том, чтобы сбежать, невзирая на беспорядок в одежде. Но когда она разразилась слезами и стала выкрикивать ему в лицо, что он не отец ей, что он над ней подшутил (хотя в действительности он ни в чем подобном ее и не заверял), виконт только расхохотался над ее несчастьем.

— Твой отец? Какая чушь! Твой отец на меня совсем не похож.

Джульетта почти физически ощутила силу этих слов. Они сомкнулись на ее горле, как ошейник. Теперь она не могла уйти от него, не могла не повиноваться. Он мог потребовать от нее чего угодно, и она должна была ему подчиняться. Это стало еще очевиднее, когда он по выражению ее лица понял, как эти слова подействовали на нее. Виконт знал ее отца. И поэтому Джульетта стала его собственностью…

Один из их спутников постучал по стенке кареты и крикнул: «Стой!» Джульетта с трудом понимала, где находится, полностью погрузившись в события четырехлетней давности. Она почувствовала, что Жак держит ее за локоть. Двое незнакомцев вышли вслед за ними из кареты. Они находились на какой-то безлюдной улочке; по одну сторону ее тянулась высокая стена. Карета проехала дальше, а перед Джульеттой и ее спутниками распахнулась низенькая калитка. Все четверо нырнули в открывшийся проход и очутились в просторном саду. Уже почти стемнело, и аккуратно рассаженные деревья походили на черные скалы на фоне ночного неба. Джульетта почувствовала под ногами подстриженную траву. Они в молчании пробирались через рощицу, и вот внезапно из темноты показался большой дом — он был даже больше, чем жилище виконта. В доме горели огни, и Джульетта увидела в окне, что в длинном зале на первом этаже идет банкет: двадцать или тридцать человек, сидя за столом, ели, пили и беседовали. Их четверка пересекла лужайку, и сцена банкета исчезла из вида. Двое незнакомцев провели Жака с Джульеттой к боковому входу. Неосвещенный коридор вел в гостиную; за гостиной была большая комната, где горели светильники.

Центр комнаты занимал длинный стол. Жак сел за стол и сделал ей знак последовать его примеру. Тот из незнакомцев, который показался Джульетте более бесстрастным, уселся напротив них. Пока второй закрывал двери, его компаньон обратился к нему:

— Дюлюк! Надо позвать Кардинала.

Дюлюк кивнул и вышел из комнаты. Они остались втроем. Джульетта заметила, что Жак, бывший рассеянным и отчужденным в те недели, что они провели в Париже, ставший жестким и собранным во время их путешествия в этот особняк, теперь надел третью личину. Он лениво развалился в кресле. Он был беззаботен и беспечен.

— Все в порядке, Протагор? — небрежно спросил он. Тот кивнул в ответ так серьезно, словно речь шла о деле первостепенной важности. Жак рассматривал комнату с таким видом, словно сидел на скамейке на Елисейских полях и глазел на прохожих. Дверь отворилась: возвратился Дюлюк, и следом за ним вошел человек в серой рясе и круглой алой шапочке.

— Кардинал! — Жак протянул ему руку, не вставая с места.

— Жак! — Они обменялись коротким рукопожатием. — Вы неплохо выглядите.

Кардинал оценивающе взглянул на Джульетту, которая застыла, выпрямившись в своем кресле.

— Я вижу, вы последовали моему совету. В отчетах, которые были мне представлены, она названа вашей племянницей — так ведь и было задумано?

— Ну разумеется. Мы — путешественники. Кардинал улыбнулся. У него были мелкие желтые зубы.

— Прошу прощения за задержку. За вами наблюдали вплоть до самого последнего времени. Дюлюк вам все объяснил?

— Естественно. Задержки неизбежны. Рисковать было бы недопустимо.

— Да-да. За вами наблюдали очень внимательно. — В голосе Кардинала послышались истерические нотки, он явно нервничал. — И даже сегодня вечером… Вы знаете, кто у меня сегодня в гостях?

— Мы заметили.

— Вот ирония судьбы. Он оценил бы эту шутку, если бы она не обошлась ему так дорого. — Кардинал снова улыбнулся.

— Вам следовало бы представить нас друг другу, — произнес Жак. Его тон был серьезным. Кардинал больше не улыбался. — Так или иначе, позднее мы увидимся с ним. Когда позволят обстоятельства.

— Не хотите ли поднять за это бокал? — Кардинал повернулся к Протагору, и тот двинулся в сторону графина, который стоял на буфетном столике.

— Видимо, не стоит, — сказал Жак. Протагор вернулся на место. Кардинал еще раз улыбнулся. Внезапно Джульетта поняла, что он готов был уступить Жаку, несмотря на то что был здесь хозяином. Неужели Кардинал боялся Жака даже в собственном доме?

— Очень жаль, что виконт не смог к нам присоединиться.

— Нам предстоит уладить другие дела, — отозвался Жак. — Мы приехали сюда не для переговоров; переговоры завершены, не так ли? — Кардинал согласно кивнул. — И мы здесь лишь для того, чтобы прояснить некоторые обстоятельства, входящие в наше соглашение; надеюсь, это понятно? — По-видимому, Кардиналу это было понятно. — Обращаясь к вам, Кардинал, я говорю от имени единой и неделимой «Каббалы». Вы, со своей стороны, представляете здесь в одном лице всех и каждого из членов «LesCacouacs », верно я говорю?

— «Совета Советов», — уточнил Кардинал. — Да, можете не сомневаться. Конечно, существует ряд мелких частностей, на которых кое-кто из членов нашего общества хотел бы заострить внимание, к примеру система вознаграждений…

Тон Жака резко изменился:

— Послушайте меня, Кардинал. — Он наклонился над столом, почти вплотную приблизив лицо к лицу Кардинала. — Разговор идет не о частностях. Когда вы пришли к нам вместе с прочими патриотами — на последнем слове Жак сделал оскорбительное ударение, — у вас на руках не было ничего, кроме простого факта: даже если вы продадите вашу страну со всеми потрохами, вы все равно не сможете покрыть своих долгов. Вы даже не представляете себе как следует, сколько вы задолжали! Месье Неккер считает, что ваша недостача составляет сорок миллионов ливров. Месье Калонн думает о восьмидесяти миллионах, а нам кажется, что эта сумма ближе к ста двадцати миллионам. Кто из нас прав, Кардинал? И вы, и я, и любой европеец, имеющий голову на плечах, понимаем, что Франция истекает кровью из сотни тысяч ран. Даже внутренние долги страны заведомо больше, чем принесут любые усилия, направленные на их возмещение. А внешние долги еще больше, и каждый голландский банкир понимает, что ваши долговые обязательства — просто бумажки, карточный домик. Вы висите над пропастью. Но «Каббала» готова принять на себя ваши долги и возместить их. Вам больше не придется платить дивиденды миллионам кредиторов: у вас останется единственный заимодавец — мы. Мы предоставляем в ваше распоряжение наши средства. Наш капитал ляжет гранитной опорой в основание Франции. И за это мы не просим ничего, кроме вашего соизволения принять нашу помощь, и вы дадите это соизволение, Кардинал. Вам не на кого больше рассчитывать. Франция — это блудница, торгующая своими прелестями слишком часто и слишком дешево. Видите ли, Кардинал, когда теряешь положение, то остаются только деньги.

Дюлюк и Протагор сидели с каменными лицами. «Слишком часто и слишком дешево». Эти слова продолжали звучать в голове Джульетты. Кардинал малодушно молчал. Первым решился заговорить Дюлюк:

— Мы принимаем вашу позицию. «Совет Советов» не имеет возражений против того, что вы сказали. Но когда ваши средства станут ресурсами Франции, что помешает вам в один прекрасный день отобрать их назад и превратить нашу страну в развалины?

— Ваша страна уже лежит в развалинах. Но чтобы ответить на ваш вопрос, позвольте узнать, по какой причине мы можем лишить вас своей поддержки, если уж решимся предоставить ее вам?

— Может быть множество разных причин, месье Жак, — политические мотивы, какой-нибудь указ, который вам не понравится…

— Значит, вы не должны издавать такие указы.

— Фактически вы будете управлять нашим государством.

Жак откинулся на спинку кресла.

— Фактически вы сами принудили нас к этому.

— Но мы даже не знаем, кто вы такие, — собравшись наконец с силами, произнес Кардинал. — За вашей спиной может стоять любая сила. Мы даже не знаем, насколько вы способны держать слово. Откуда у вас такие средства? Как вам удалось сохранить в тайне такие крупные суммы?

— Кардинал, нам известны все усилия, которые вы приложили к тому, чтобы установить, кто мы.

Но любые ваши усилия были и будут тщетны, вы не сможете установить ровным счетом ничего. Как нам удалось собрать капиталы — это наше дело, равно как и способы, позволившие нам сохранить наше состояние в тайне. Но немалая часть нашего капитала уже находится во Франции, и это все, что вам нужно знать. За нашей спиной никто не стоит, мы не представляем никакую нацию или группировку. Нас не интересует политика. Мы — вкладчики, ни больше и ни меньше. Вы никогда не сможете узнать о нас ничего, кроме того, что мы сочтем нужным рассказать вам. Мы будем такими же патриотами, как и вы, «Cacouacs ». Размер нашего состояния станет известен вам, также как и всей Франции, когда придет время, когда наступят необходимые перемены. И перемены эти нам с вами и надо обсудить, поскольку до тех пор, пока они не произойдут, мы с вами больше не встретимся.

— Эту задачу взял на себя Дюлюк, — ответил Кардинал, поглядев на своего товарища. Дюлюк что-то искал в шкафчике в дальнем углу комнаты, пока Жак произносил свою речь. Наконец он вернулся к собеседникам, разворачивая на ходу большой свиток, который оказался картой Франции. Дюлюк расстелил карту на столе и указал на несколько областей, помеченных лиловыми чернилами.

— Из этих городов любое беспокойство распространится с такой же скоростью, как и слухи о нем. В каждом городе у нас есть свои люди. Все, что им нужно будет сделать, — это воздержаться от действий в нужный момент. — Палец Дюлюка задержался на одном пункте, отмеченном более жирной линией, чем остальные. — Вот здесь, — постучал он по карте. — Здесь должно произойти восстание, и оно принесет нам победу или полный крах. Здесь, в Париже…

— Оно принесет нам победу, — спокойно сказал Жак. — Единственное, что нас беспокоит, — это срок, оставшийся до назначенного времени. За полтора года все может измениться. Если ваше восстание и провалится, то не сразу, а лишь в конечном итоге. Вам придется кормить своих партизан, одевать их и снабжать оружием. Вам предстоят тысячи статей расходов. И, по нашему соглашению, мы берем все эти расходы на себя. Уже сейчас, пока мы с вами беседуем, в Лондоне снаряжается судно. На его борту находится лишь малая часть наших богатств, но этого будет вполне достаточно. Плавание займет семь месяцев, считая от сегодняшнего дня, и тринадцатого июля корабль достигнет ваших берегов. Я буду на борту, чтобы проконтролировать сдачу груза. Вы, Дюлюк, будете ожидать меня в эту ночь, — Жак наклонился над картой и отметил пальцем пункт на западном побережье, — вот здесь. Нужны будут люди и пристань, куда сможет причалить корабль. Этот залив хорошо прикрыт, там есть только якорная стоянка. В назначенную ночь вы зажжете три зеленых огня на склоне холма слева от залива, вы хорошо меня поняли? — Дюлюк кивнул. — Огни на этом склоне будут заметны только с моря. Золото будет сгружаться в этом месте.

— Золото? — Дюлюк удивленно поднял бровь.

— Не беспокойтесь. Все будет тщательно замаскировано. Таможенное судно ничего не обнаружит. — Жак помолчал, а затем указал на графин: — Вот теперь мы можем выпить. У меня есть тост.

Протагор подал бокалы. Джульетте не наливали. Жак поднял свой бокал:

— За переворот и за новую Францию! Четверо мужчин выпили.

— Я должен вернуться к гостям, — произнес Кардинал.

— Мы увидимся в июле, — отозвался Жак, и Кардинал удалился, словно ему скомандовали «вольно!».

— Карета для нас готова?

Протагор утвердительно кивнул. Дюлюк уже стоял у дверей, все еще держа в руках карту. Все четверо прошли прежней дорогой через коридор и сад. Жак заметил, что Джульетта с любопытством вглядывается в освещенное окно, за которым все еще продолжался ужин; был виден Кардинал, с любезной улыбкой беседующий с высоким, роскошно одетым человеком в многоярусном парике. Дюлюк и Протагор проводили их до кареты. Когда Жак садился в карету, Дюлюк удержал его за руку:

— Постойте, Жак. Вы не сказали мне, как будет называться корабль.

Улица была пустынна, но Жак все равно понизил голос.

— Корабль называется «Вендрагон», — быстро ответил он. — Смотрите, вы должны прибыть точно в назначенный срок.

Когда карета тронулась с места, Жак подумал, что вовсе не обязательно было сообщать Дюлюку название корабля. Он поторопился. А Дюлюк оказался более ловким, чем можно было подумать. Карета поехала скорее. Джульетта сидела напротив Жака, погруженная в раздумья. Жак откинулся на спинку сиденья и облегченно вздохнул.

Этот вечер совершенно измотал его. Глядя в окно кареты на мелькавшие, как тени, дома с погашенными огнями, он вспомнил давешнюю оплошность с той улицей. Он всеми силами избегал ее, все маршруты их прогулок с Джульеттой были построены так, чтобы случайно не выйти к запретному месту. Но теперь улица Рю-Бушер-де-Дю-Буль призраком выползала изо всех щелей, из-за вычурных решеток и захлопнутых ставней, из узких, высоких дверных проемов, мимо которых катилась карета, и Жак чувствовал, как события семнадцатилетней давности возвращаются к нему, гонятся за ним по темным переулкам. Несколькими часами раньше он задернул занавеску, но девушка все равно побледнела. Дюлюк это заметил, но не подал вида. Когда они проезжали мимо заведения мадам Стефани, или «Красной виллы», как ее называли, карета внезапно накренилась, и Жаку показалось, будто его подбросили в воздух и так и оставили висеть между небом и землей. Он боролся с нахлынувшими воспоминаниями и заставил-таки себя сохранить невозмутимость под цепкими взглядами тех двоих, сидевших напротив. Но теперь воспоминания о той давней ночи возвращались неумолимо и настойчиво. Он был не в силах сопротивляться им.

Тогда был ужасный ливень. Он не ослабевал ни на минуту. Да, дождь шел всю ночь. Они с Шарлем приехали в Париж на неделю, чтобы осмотреть бумажные фабрики, одну из которых им предстояло приобрести на паях, а впоследствии продать с убытком, чтобы Шарль разорился. Таков был тайный план. Разорение должно было заставить его обратиться к ним, но итог этой аферы не привел к полному разорению. Шарль был слишком горд и слишком предприимчив. Ламприеры так и не столкнулись с нищетой. Поэтому в силу вступил другой план. Он завершился неподалеку от Бланш-Пьер на Джерси, и Жак предвидел возможность такого исхода уже семнадцать лет назад. Именно поэтому он и подбил Шарля ехать в Париж, поэтому лгал ему, водил его за нос, разорял его. И когда годы спустя он увидел на озерном мелководье растерзанный труп, он понял, что действовал правильно, но заблуждался касательно Шарля. Когда они бродили в ту неделю по Парижу и Жак таскал своего друга по бульварам и улицам, трактирам и скверам, он был убежден в своей правоте. Этот обман был на пользу. Он считал так тогда и продолжал верить в это сейчас. Но та дождливая ночь не прошла бесследно для Жака. Его вера стала сложней и мрачней.

Когда начался сильный дождь, они обедали у Пюи и просидели в ресторане дотемна, надеясь, что дождь прекратится. Фабрика, которую они осмотрели утром, вполне устраивала обоих. До вечера они пили за успех, наполняя бокалы «Ганетэном» и «Кондрье». Дождь не утихал, и, когда они наконец вышли из ресторана, он припустил еще сильнее. Оба были изрядно пьяны. Карманы Шарля были набиты зелеными грушами, которые он прихватил со стола, и они ели эти груши, пробираясь по улицам, затопленным потоками воды из водосточных труб. Они промокли до нитки, но, несмотря на это, были в хорошем настроении и распевали «Тодз Баклер», шагая по улице Сен-Мартен. Шарль дурачился, изображая клоуна, что было совсем на него не похоже. Жака это почему-то раздражало. Все было той ночью как-то не так.

Шарль первым заметил преследователя, хотя и не придал этому значения. Они были на Рю-де-Вениз и решили двинуться на запад. Но Рю-де-Вениз упиралась в церковный дворик, и им пришлось вернуться обратно и взять другое направление. Воодушевленный успехом дел и вином, Шарль толковал о сортах бумаги и водяных знаках. Жак молча брел рядом, надвинув шляпу поглубже. Дождь хлестал как из ведра. Наконец они оказались на углу Рынка Невинных, откуда на запад и на юг тянулись совершенно одинаковые ряды домов с плотно закрытыми из-за непогоды ставнями. Площадь была пуста, насколько можно было разглядеть за пеленой дождя. Они пошли через площадь по черным булыжникам среди грязных луж, Шарль слегка протрезвел и замолк.

Когда они перешли площадь, Жак обернулся и ему показалось, что, скрытый потоками ливня, кто-то шел за ними, и он сказал это Шарлю. Оба вглядывались сквозь дождевую завесу. В тридцати—сорока ярдах мелькнул неясный силуэт, похожий на мужскую фигуру. В темноте да еще под дождем это могло показаться. Шарлю пришла в голову мысль найти реку и сориентироваться по ней. Они вошли в лабиринт узких улочек, лежавших за рыночной площадью. На Рю-де-Дешанже они решили завернуть в винный погребок. Дуя на чашки с глинтвейном, они сидели в тишине и уюте, и вода капала с их одежды на дощатый пол. Именно тогда — а это было уже слишком поздно — Шарль сказал ему, что узнал человека, который следовал за ними от улицы Сен-Мартен, в одном из сидевших здесь, за столом, в погребке.

Это был высокий мужчина со смуглым длинным лицом, тоже промокший до нитки. Жак, покачиваясь, приподнялся, чтобы его разглядеть. Незнакомец был хорошо одет, хотя грязь покрывала его платье. Он сидел в одиночестве в дальнем углу. Он рассеянно смотрел в зал, ни к чему особенно не приглядываясь. Эта нарочитая незаинтересованность заставила Жака встревожиться так сильно, что он пулей вылетел из зала в какую-то боковую дверь. Шарль мог, конечно, и ошибаться, но предупреждение Ле Мара насчет «индуса» до сих пор стояло у Жака в ушах. Весьма вероятно, что за ними охотился человек наваба. А на Жаке висел Шарль, который ничего не знал и не должен узнать. Узкий коридор вел в служебные помещения, в нем была еще дверь, за ней оказался проход на кухню. Какая-то толстуха несла, держа высоко над головой, дымящееся блюдо с жареным луком, она попыталась было протиснуться мимо Жака, но, по-видимому, обнаружив, что позабыла что-то, вернулась на кухню. Жак отпрянул обратно в коридор. Индус уже поджидал его в конце прохода. Жак похолодел, все сомнения разом рассеялись. Индус медленно двигался ему навстречу. Жак, утратив способность соображать, застыл на месте, но тут женщина снова вышла из кухни, перегородив своей толстой тушей коридор между ним и его преследователем. Мозг Жака снова отчаянно заработал. Он пристроился к женщине, которая несла поднос с блюдами, опасно раскачивавшийся в поднятых руках. Индус растерялся. Женщина вытеснила его из коридора, и он отступил в зал. Когда они снова очутились в зале, Жак сразу скользнул в сторону, чтобы не потерять свое прикрытие, и заметил, что в руке индуса блеснул нож. Но теперь они были в комнате, полной людей, и бояться было нечего. Жак схватил Шарля за локоть и, подталкивая, вывел его на улицу.

Когда они оказались за дверью, Жак почти воочию увидел, как ему под ребро входит ледяная сталь, как течет кровь по коридору, а дождь все идет. Шарль что-то бормотал насчет реки и оказался куда пьянее, чем надеялся Жак. «Ну почему я его там не оставил?» — подумал Жак, и та же мысль гораздо позже пришла ему в голову еще раз и по более резонной причине. Спотыкаясь, они бежали по улице. Сворачивая за угол, Жак заметил, что позади снова распахнулась дверь погребка. Окна и двери домов, вдоль которых он тащил Шарля, были темны и заперты наглухо. Но надо было куда-то убраться с улицы. Жак слышал шаги почти за спиной и краем глаза видел резкие, угловатые броски преследователя. Еще поворот, и можно взглянуть через плечо. Индус все еще гнался за ними, вприпрыжку огибая последний угол, когда они выбежали на Рю-Бушер-де-Дю-Буль. Это была последняя надежда: из-за кроваво-красных портьер сияли огни. На деревянной вывеске было намалевано название — «Красная вилла». Шарль заплетающимся языком бормотал что-то о лодке, которую надо купить и дотащить до реки. Жак стучал молоточком в дверь в тот момент, когда индус вынырнул из-за угла, заметил их и припустил во всю прыть. Но теперь-то ему их уже не достать! Пожилая матрона в сиреневом платье отворила дверь и чуть было не захлопнула ее перед их носом, но Жак успел вложить ей в руку несколько монет. И вот они в доме, вошли в вестибюль, вода ручьями стекает с них на покрытый плитками пол. Почтенная дама предложила им свое гостеприимство и представилась: «мадам Стефани». Жак сообразил, что они попали в бордель.

Впоследствии, размышляя о событиях той ночи, Жак будет думать о Шарле как о какой-то выпавшей из поля зрения детали, о маленьком фрагменте большого узора, на который, казалось, не стоило обращать внимания, но который разросся потом до такой степени, что рядом с ним стало незначительным все прочее. Мадам вела себя весьма чопорно. Она попросила их расписаться в книге посетителей. Все ее жесты были карикатурно величественны. Жак мог только радоваться, что Шарль слишком пьян, чтобы сообразить, куда он попал. Жак двинулся в длинный салон, за которым находился зал с двумя ярко пылавшими каминами, и влажная рука мадам Стефани потянула его к одному из диванчиков. Он дал хозяйке заведения еще денег, мучительно соображая, что делать. Ле Мара и Вокансон со своими людьми были соблазнительно близко, на расстоянии нескольких улиц. Но индус ждет его за дверьми, и он будет терпелив. Жак заговорил с мадам Стефани о какой-то чепухе, мол, над ним подшутили, и он заблудился, а его друзья станут беспокоиться. Речь сводилась к тому, что ему нужен посыльный. Эта просьба оказалась вполне выполнимой, и Жак сделал усилие, чтобы мадам Стефани не заметила, до какой степени переполнили его радость и надежда. Индус упустил свой верный шанс в коридоре погребка, потом он позволил им слишком далеко оторваться на улицах. А теперь его умение терпеть и выжидать сыграет против него. Появился посыльный. Он был очень юн и не по годам угрюм. На вопрос о том, не попадется ли он кому-нибудь на глаза, он отрицательно покачал головой. Он пойдет через крышу, которая спускается почти до самой земли с задней стороны дома. Жак быстро нацарапал записку, и мальчик ушел. Жак в ожидании мерял шагами салон, ощущая, что события этого вечера разворачиваются уже не так головокружительно и принимают удачный оборот. Час или два спустя мадам Стефани отворила дверь низенькому коренастому человеку, и Жак понял, что приключение подходит к концу. Это был Вокансон. Индуса уже изловили на одной из окрестных улиц. Он оказался мастером своего дела и успел ранить Ле Мара в горло, но не слишком опасно. Индус находился в руках людей Вокансона, у которого уже созрел план по поводу пленника. Навабу отплатят его же монетой. Вокансон вскоре ушел, а Жак вернулся в салон выпить вина. Он слышал тихие голоса: девушки вели бессвязные разговоры с клиентами, Жак взял свой стакан и, громко прихлебывая, вернулся к огню. Шарля не было видно: когда он в последний раз попался на глаза Жаку, его уже обнимала какая-то красотка. Жак допил вино и спросил у одной из девиц, не знает ли она, где его друг. Та только пожала плечами в ответ, но другая сказала, что его приятель развлекается с «маленькой графиней». Они не очень давно уединились на втором этаже в ее комнате.

Жак поднялся по ступенькам и стал открывать двери, одну за другой, пока не дошел до конца коридора. В последней комнате на кровати сидела молодая женщина с обиженно-капризным лицом. У нее были густые черные волосы, заплетенные в косы. Рядом с ней лежал Шарль, почти раздетый и пьяный до полусмерти. Женщина тоже была голая и даже не потрудилась прикрыться, увидев стоявшего в дверях Жака. Все это были детали, мелочи.

Следующее утро началось для Шарля с тошноты и тяжелого похмелья, которые он принял с философским спокойствием. Он сидел в постели, и крошечные островки воспоминаний проплывали перед ним в океане ливня и выпитого вина. Индуса в них не было. Он помнил улицы и винный погребок, помнил кое-какие сцены в борделе и лицо той женщины. Он заставил Жака поклясться, что тот никогда не проговорится о случившемся. Через несколько дней они вернулись на Джерси и не забыли свое приключение. Но почти год спустя Шарль пришел к Жаку и прямо с порога протянул ему письмо из Парижа, в котором женщина из борделя сообщала, что забеременела от него в ту ночь, когда шел ужасный ливень. В книге посетителей Шарль написал свое настоящее имя: еще одна мелочь. И теперь женщина требовала денег для своей малышки. Жак был в ярости; он говорил, что нечего было писать свое имя, что Шарль должен пренебречь этим наглым письмом и пусть эта шлюха думает, что имя в книге не было настоящим.

— Заклей письмо и отправь его обратно, — так он советовал Шарлю. Но Шарль со своей настырной порядочностью все же послал ей денег. А потом еще раз. И так каждый месяц, без пропусков и задержек, выплаты Шарля поступали по адресу «Красной виллы» на Рю-Бушер-де-Дю-Буль, и целый бумажный хвост ассигнаций и квитанций протянулся между Парижем и Джерси. И, само собой, именно через этот хвост Кастерлей спустя годы и разыскал эту девушку, как и ее мать, проститутку, работавшую в том же борделе. С виду она тогда была еще ребенком, но душой была старше, чем они все. И теперь Жак смотрел на нее, а она сидела напротив него в карете — уже не ребенок, почти женщина.

Джульетта глядела в окно на мелькавшие мимо улицы и низкие облака, которые собирались и сгущались весь день, а теперь уже слились с потемневшим небом и наконец разрешились дождем.

На следующее утро дождь продолжался. Жак с Джульеттой наблюдали, как лакеи грузят их чемоданы в карету. Потом они сели в экипаж, и Джульетта начала устраиваться поудобнее, готовясь к долгому путешествию. Рядом с ней на сиденье лежала ее холщовая сумка. Когда карета тронулась, Джульетта вспомнила, как они ехали в Париж два месяца назад, и подумала о виконте. Город был теперь серым от дождя, и разносчики на мосту Неф сгрудились под навесом. Париж ускользал в прошлое под колесами экипажа и наконец совсем исчез вдали, подернувшись серо-зеленой дымкой рассеянных раздумий. Под шум дождя они катили мимо деревушек и почтовых станций, ночевали в неуютных гостиницах, и когда наконец судно понесло их по неспокойному морю от пристани в Кале и капитан, поднявши глаза к небу, понял, что вот-вот пойдет снег, Париж уже превратился в зыбкое воспоминание, неудержимо растворявшееся в небытии и разлетавшееся в прах под жерновами времени.

Плавание оказалось затяжным и небезопасным. Ветер налетал на суденышко резкими порывами, и по его прихоти команде приходилось то и дело менять курс. Джульетта, спокойно перенесшая путешествие на пакетботе в Сен-Мало, теперь страдала от морской болезни. Жак напоил ее каким-то приторным зельем из темно-коричневой бутылки, и через час ей стало легче. Мелкая зыбь на море напоминала ей полированное стекло, но оно все время шевелилось и перетекало с места на место, и движение это шло рывками, резкими и быстрыми, как вспышки молнии. Когда корабль менял курс, Джульетте становилось не по себе. Если она пыталась сосредоточиться на линии горизонта, этой темной, протянувшейся где-то вдали полосе, то ощущение движения вовсе пропадало. А когда она переносила вес тела с одной ноги на другую, стараясь попадать в такт волнам, то качка становилась сильнее. Ей казалось, что нужно совсем небольшое усилие, чтобы корабль перевернулся, и что, перекатываясь по воде, словно бревно, он, возможно, добрался бы до берега даже быстрее, чем обычным путем. Небо слегка окрасилось пурпуром. Солнце спряталось где-то за низкими облаками, но Джульетта обнаружила, что если выбрать определенную часть облака и прищуриться, то различишь бледный круг рассеянного света — не само солнце, но что-то вроде него. Или даже два круга, висящие в воздухе, словно гигантские очки какого-то великана. Она похолодела и задрожала, взглянув на творение собственной фантазии и представив себе, что владелец этих очков угрюмо бредет следом за кораблем. Ей снова стало дурно. Все было так непривычно. Потом она забылась.

Вот, опять. Нет. Кто-то трясет ее за плечо. Это Жак. Да, это он старался ее разбудить. Она чувствовала во рту отвратительный привкус и вся дрожала с головы до ног. Мимо нее проходили другие пассажиры. Джульетта с трудом поднялась и увидела пристань, ряд низких строений, носильщиков с чемоданами и крутой обрывистый склон, больше похожий на утес, чем на холм. Небо все еще хмурилось, но лицо с расплывчатыми чертами, глядевшее на нее из облаков, исчезло, хотя она и вспомнила о нем, когда Жак подвел ее к сходням и положил ее руку на перила. Она смотрела на все вокруг сквозь пелену тумана и как будто издали — как то юное лицо в небесах, с рассеянным взглядом. Потом она вспомнила о своей сумке. На пристани носильщики грузили чемоданы в повозку. Рядом с повозкой ожидала черная карета. А у кареты стоял виконт.

Дороги, колеи, тропинки, заставы, крутые подъемы и пологие спуски, две холодные ночи в номерах с зачехленной на зиму мебелью, снегопад, мили и мили, отделявшие Дувр от места их назначения, не известного Джульетте. Жак покинул их, отправившись в Лондон верхом, багаж тоже увезли в почтовой карете. Значит, ее везут не в Лондон, решила Джульетта. Виконт молча наблюдал за ней. Прошло много часов после того, как он расспросил ее о Париже. Сам он ничего не рассказывал. Париж был уже полузабытым сном. Миля за милей проходили в тишине, было почти темно. Они ехали все медленнее и медленнее, снег повалил гуще, и лошади тащились черепашьим шагом. Кое-где уже намело сугробы, и им приходилось останавливаться, чтобы отыскать дорогу, затем они продолжали путь, и так до наступления ночи.

Джульетта притихла, уйдя в свои раздумья. Виконт развалился и вытянул ноги, он часто менял позу, словно не мог найти себе места. Но для нее он был просто частью обстановки. Париж все еще преследовал Джульетту, и Кастерлей тоже был частью этого: то же молчаливое присутствие, заполнявшее пространство вокруг нее в последние четыре года ее жизни. Они сидели вдвоем в одной карете и были слагаемыми одной и той же системы, хотя перед ними стояли разные цели и от каждого требовалось свое. Окружающий мир скользил мимо них, словно пейзаж за окном. Карета сама по себе ничего не значила, просто ящик на колесах, вот и все. Но что можно сказать тогда о той давнишней сцене? В тот момент Джульетта мысленно закрепила за виконтом его характерные свойства — тупую чувственность, жестокость, угрюмость и ограниченность. Но и он, и она были пленниками одной и той же логики. Каждый из них вылепил по своему разумению образ другого, и эти статуи отбрасывали тени друг на друга. Пародия на отцовство, которую разыгрывал Кастерлей, вечно принимала разные формы: он становился то самодуром, то фамильярным шутником, то насильником, то еще кем-нибудь. Может ли все это входить в понятие отцовства? За те четыре года, что виконт пользовался ею, тело его разрослось и раздалось вширь, а внутренне он все больше пыжился и надувался от новых планов и перспектив. Все линии сходились на Papa , вокруг него воздвигалось какое-то новое здание, и Джульетта ждала, что же из этого выйдет. «Виконт» был в пути. Он перерастал сам себя. И Джульетта все лучше понимала, какая роль отведена ей в его замыслах: она была каким-то посредником, вроде того юноши, вокруг которого, казалось, вращались их последние интриги. Роль ее продолжала меняться. Ее отношения с виконтом действительно вступили в другую стадию, и Ламприер, несмотря на свое отсутствие, был частью этих перемен. Сам того не сознавая, Ламприер был теперь средоточием их планов и ключом к таинственному шифру, так что, когда виконт, наклонившись к ней, указал на светящийся огнями дом, к которому направлялся их экипаж, Джульетта почувствовала уверенность, что юноша должен находиться в этом доме. Когда они въехали во двор, там уже стояло множество карет. Кастерлей провел ее к двери, которую отворил коротышка в алой ливрее. Их повели через широкий холл в наполненный людьми зал. Кастерлей велел ей развлекаться и не выказывать удивления, а сам взял под локоть какого-то незнакомого ей толстяка и исчез вместе с ним за боковой дверью. Гости в зале стояли большим полукругом и смотрели на человека, назвавшегося «месье Анри», — мастера Философских Фейерверков. Он извинялся за то, что погода не позволяет устроить представление на улице, и обещал, что, несмотря на такую досадную помеху, публика не будет разочарована.

Гости переговаривались между собой. Джульетта протиснулась сквозь толпу, чтобы лучше видеть.

— Сначала, — вещал месье Анри, — я покажу вам «Отвесное солнце» и «Северную звезду», последовательно изображающие цвета Британского морского флота.

В толпе послышался одобрительный гул. За спиной Джульетты какой-то мужчина говорил о собаке и кролике. Потом до нее донеслось слово «черепаха».

— Позвольте мне заверить всех обладателей хрупкой конституции, что мои номера не сопровождаются ни дымовой завесой, ни запахом пороха; и разумеется, не будет никаких взрывов.

— Слава богу и на этом, — произнесла дородная дама, стоявшая слева от Джульетты. Ее маленькие питомцы, толпившиеся вокруг нее, радостно захлопали в ладоши. Первый номер прошел удачно.

— А теперь — «Вращающееся солнце» с двенадцатью лучами, поражающее изобилием красок, с преобладанием сиреневого и ярко-красного цветов, — продолжал месье Анри. — А теперь — два синих фейерверка, вращающихся в разные стороны; будьте любезны обратить ваше внимание на эту чудную золотую искорку…

Джульетте стало скучно. Она огляделась вокруг и увидела среди гостей множество знакомых, которым она была представлена в разное время и по разным случаям, причем рядом с ней всегда находился виконт. Она вертела головой по сторонам и размышляла об этой призрачной минутной свободе, но тут из боковой двери снова появился Кастерлей. Он подошел к небольшой группе молодых людей, столпившихся вокруг седовласого мужчины с перевязанной рукой. Давешнего собеседника Кастерлея нигде не было видно. Эта группа молодых людей что-то оживленно обсуждала. Отчетливо рассмотреть Джульетта могла только троих: человека с перевязанной рукой, молодого субъекта, размахивавшего руками с серьезным выражением лица, и еще одного, на три-четыре года старше, хорошо сложенного и одетого во все черное. Последний при приближении виконта повернулся и протянул ему руку. Виконт не обратил на это внимания. Он присоединился к дискуссии, которая продолжалась еще пару минут, после чего, казалось, собеседники пришли к окончательному решению. Вся компания направилась к боковой двери, которая оставалась открытой достаточно долго, чтобы Джульетта успела заметить стоявшего за ней слугу, который держал в каждой руке по нескольку факелов. Каждый из проходивших мимо него взял по факелу, а затем дверь закрылась.

Гости почти не обратили внимания на эту сцену или не придали ей значения. Большая часть публики до сих пор наблюдала за месье Анри, чья тусклая пиротехника вынуждала их придвигаться к нему все ближе. Теперь он показывал двойное огненное колесо. Джульетта стала выбираться из толпы, проходя между отдельно стоявшими зрителями, которые уже начинали собираться в небольшие группы. Следующий час прошел за болтовней с какими-то полузнакомыми женщинами. Когда она пыталась спрятаться за чью-то спину от назойливого взгляда курносого молодого человека, она внезапно ощутила тяжелую руку на своем плече. Обернувшись, она снова увидела высокую фигуру виконта. Лицо его раскраснелось от холода.

— Пойдем, пора уезжать. Поторопись, — сказал он Джульетте, когда она придвинулась к нему. Сапоги его были в грязи. Джульетта пошла за ним из зала и по коридору. В коридоре стояли те молодые люди, с которыми беседовал в зале Кастерлей. Они держали какой-то предмет, похожий на гроб, пяти-шести футов длиной, прикрытый их плащами. Груз был тяжелым, и видно было, как они напряглись под его весом. Джульетта быстро подошла к ним, стараясь не отставать от виконта. Проходя мимо молодых людей, Джульетта заметила мрачные гримасы на их лицах. Видно было, что они не привыкли к такой работе. Плащи не совсем скрывали их ношу. Она подумала о людях, которые замерзали на улицах по ночам каждую зиму, а наутро их, как бревна, складывали в повозку и вывозили за город.

Выйдя из дома, они прошли мимо других карет к своему экипажу.

— Сюда, — указал ей виконт. Он придержал дверцу, пока она забиралась в карету. Внутри уже кто-то сидел, дожидаясь их. Это был тот самый толстяк, с которым недавно говорил виконт, — тот, с которым он исчез в первый раз.

— Все в порядке? — спросил толстяк, когда карета выехала со двора. Виконт кивнул.

— А мальчишка?

Ламприер! Джульетта почувствовала, как ногти ее вонзаются в ладони.

— Никаких следов.

— Такая ночь не для прогулок. Этот проклятый холод заползает под кожу так незаметно, но потом…

— Будет он жить или подохнет — это не моя забота, — резко оборвал его виконт.

— Но главному это не понравится…

— Это не моя забота, — повторил Кастерлей еще жестче. Карета катилась вперед. Джульетта отвернулась от своих спутников, прижавшись щекой к стеклу. Она задремала, несмотря на тряску, и когда карета набрала ход, Джульетта уже блуждала в своих грезах где-то по заснеженным полям. Из-за снега свет был голубоватым. Джульетте казалось, что она бежит рядом с каретой длинными прыжками, невысоко взлетая над землей. Стали попадаться невысокие изгороди, через которые она легко перепрыгивала; потом они стали встречаться все чаще и чаще. Вокруг не было ничего, кроме снежной равнины, а взор ее простирался так далеко, как ей только хотелось. Затем в снегу стали появляться небольшие зубчатые трещины; иногда разлом возникал за секунду до того, как Джульетте надо было приземлиться, чтобы опять оттолкнуться от земли. Трещин становилось все больше и больше, но на дороге это никак не сказывалось, и карета продолжала мчаться вперед. Джульетта захотела заглянуть внутрь одного из разломов, но из-за этого начала отставать от кареты. Тогда она стала кричать кучеру, чтобы тот ехал помедленнее, но кучер не слышал, и Джульетта пыталась позвать пассажиров. Она не видела их, но знала, что они сидят в карете и смотрят на ее отчаянные рывки. Она начала стучать в дверцу кареты, потом заглянула внутрь, но увидела лишь бесцветное небо Дувра и бледно светящиеся круги, висевшие в небе, словно две гигантские линзы; потом за ними появилось лицо. Лицо наклонилось над ней, почти прижалось к ее лицу; стук стал глухим, словно дверца кареты была обита войлоком. Это было худое лицо Ламприера в совиных очках и с разинутым ртом, словно у рыбы, бьющейся об лед; лицо это надвигалось на нее, потом кто-то закричал: «Нет! Остановитесь!» Внезапно она пробудилась, лицо Ламприера растворилось в ночи. Это не было сном. Кричала она сама. Карета мчалась вперед, и Джульетта поглядела на виконта, на лице которого крик Джульетты отразился сперва удивлением, а затем яростью. Papa исчез, виконт сбросил ненужную маску. Джульетта представила, как где-то позади на обледеневшей дороге остался стоять одинокий Ламприер, глядя, как огни кареты исчезают во тьме, унося ее прочь от него. Она снова взглянула на виконта, потом — опять в окно. Теперь она действительно была между ними и абсолютно одинока.

Прошел час или два. Огни кареты превратились в крошечные сияющие точки, а потом и вовсе растворились во мгле. Ламприер передумал идти дальше. Он остановился, дрожа. Сидя на обочине дороги, он не давал себе труда повернуть голову на слабый шум, раздававшийся у него за спиной. Он долго брел, но не нашел ничего, кроме дороги и бескрайней тьмы кругом. И еще снег. Шум стал немного громче. Должно быть, это карета. «Вот карета», — подумал он. Холод отзывался тупой болью в костях. Лицо его онемело, голова клонилась набок. Да, теперь никаких сомнений: это карета. Ноги были непослушными, словно ватными. Карета приближалась к нему. Вот она остановилась. Из нее выходят люди. Септимус. Спрашивает: «Что ты здесь делаешь?» Что-то лежит на крыше кареты. Голубой свет. «Эй!» — окликают его. Он в конце концов должен что-то ответить. Его несут на руках. Голова его лежит у Лидии на коленях. Потом, когда он проснется…

— Он спит, — сказала Лидия.

— Он без сознания, — возразил Септимус.

— Пять против одного, что он отморозил пальцы на ногах. — Уорбуртон-Бурлей пытается стянуть с него сапоги. Карета угодила в рытвину, скрытую под снегом, все подскочили, и что-то тяжело громыхнуло на крыше кареты. Лидия подняла голову и побледнела.

— Неужели Кастерлей не мог увезти ее? — спросила она. — В конце концов, он уехал первым.

— Надо было привязать ее лицом вверх, — сказал Боксер. Карета снова дернулась, и снова раздался грохот.

— Это ужасно! — воскликнула Лидия, затыкая уши. Голова Ламприера моталась на ее коленях. Остальные трое промолчали. Карета продолжала свой путь по неровной лондонской дороге с привязанным к крыше трупом женщины. Каждый раз, когда карета попадала в яму, голова женщины подпрыгивала, и слиток металла, застывший у нее во рту, ударялся о крышу. Разомлевший в тепле Ламприер спал, и ему снились женщины, летящие над полями в потоках горящего золота. Карета катилась по полям, покрытым снегом и льдом, возвращаясь в Лондон.

* * *

— «Даная, дочь Акрисия, царя Аргоса, от Эвридики. Отец заточил ее в медную башню, потому что оракул предсказал ему смерть от руки Данаиного сына…»

Это был голос Септимуса, стоящего за столом. Ламприер знал, что уже не спит, и насторожился.

— «Однако его попытки помешать Данае стать матерью не увенчались успехом: и Юпитер, влюбившийся в нее, вошел к ней в спальню в образе золотого дождя». Гм-м… что ж, неплохо. Разве ты не убил Акрисия в клубе той ночью?

Септимус сделал шутливый жест, словно метнул диск. Но его друг еще толком не пришел в себя. Ночью он то и дело просыпался. Дрожа от холода, он вставал с постели и в несколько приемов написал статью о Данае. Сон его был прерывист и беспокоен.

— Как заканчивается эта история? — продолжал расспрашивать Септимус. Скоро начнется допрос. Он ведь мог замерзнуть насмерть.

— Плохо, — выдавил из себя Ламприер после долгой паузы. Септимус все еще стоял над столом.

— Мы искали тебя, ты знаешь? Отправили на поиски целый отряд с факелами… — Тут Ламприер вспомнил карету, дорогу, грохот на крыше.

— И вы нашли меня, — сказал он.

— Нет, мы нашли женщину… — Ламприер снова уронил голову на подушку. Нельзя, чтобы Септимус увидел его лицо. — Мертвую женщину…

«Расскажи!» — мысленно попросил его Ламприер.

— Мертвую женщину? — И прежде чем он смог удержаться: — Как она… я хочу сказать…

— Она лежала на западном выгоне, там такая трясина. Просто ужасно. Но ты был за несколько миль от того места.

Неужели он ни о чем не догадался, даже прочитав эту статью? «За несколько миль» — это что, совет?

— Я заблудился и думал, что иду в сторону дома. Было темно.

— Но ведь до того ты вышел из дома?

— Да, конечно… — Конечно, он вышел из дома и пошел по свежим следам в снегу на лужайке, мельком увидев Септимуса. — Мне показалось, что ты был в коридоре и вышел с черного хода, — сказал Ламприер.

— Да, — ответил Септимус.

— А потом я заметил тебя на лужайке.

— Ну да. Я прошелся по лужайке, завернул за угол и вернулся в дом. Я искал тебя. Ты мог пропустить фейерверк.

Завернул за угол. Фейерверк.

— Я попытался обойти вокруг дома, — сказал Ламприер. — Следы вели только в одну сторону. Отпечатки ног в снегу оборвались.

— Не возражаешь, если я возьму это? Ты ведь уже написал.

Септимус держал в руке статью. Забирай, забирай. Выкатившиеся глаза, разинутый рот — забирай все.

— Как хочешь, — ответил Ламприер. Септимус аккуратно складывал бумажку.

— Ты знаешь, что мог погибнуть? Ты чуть не замерз.

— Да, знаю. — Ламприер взглянул на Септимуса, направлявшегося к двери.

— Спасибо, — произнес он. Септимус уже уходил.

— Алиса де Вир — любопытная пташка, правда? — спросил он на ходу.

— Необычная женщина, — осторожно ответил Ламприер. ¦

— А девчонку Кастерлея ты упустил. — Это Септимус прокричал, уже спускаясь по лестнице. А потом добавил: — Ну и дурак!

Хлопнула входная дверь. Уходит Септимус, подумал Ламприер, cummeaculpa , за что ему большое спасибо.

В последующие дни Ламприер сражался с буквой «D ». Он сидел за столом, отделяя тринадцатого Домиция от всех прочих представителей этого рода. Дионисиями звали больше двадцати человек. Он нашел уже двадцать четыре разных Дионисиев и мучился предчувствием, что вот-вот появится двадцать пятый. Один был библиотекарем в Аттике — о нем говорил Цицерон; но еще какой-то Дионисий упоминается тем же Цицероном в связи с украденными книгами — возможно, это одно и то же лицо? По мере того как накапливались ссылки, дорога туда и обратно между письменным столом и грудой книг в дальнем углу комнаты превратилась в утомительный ритуал. Ламприер раскрывал по порядку все книги и раскладывал их на полу, так что получался своего рода книжный ковер. Он оставлял промежутки между книгами, чтобы можно было передвигаться по комнате. Такой способ был очень удобен. Ламприер держал в голове двадцать пять Дионисиев. Он перерыл всех стоиков и часть Еврипида, чтобы найти дополнительную ссылку. «Раб Цицерона, укравший из библиотеки хозяина несколько книг. Cic. Fam . 5. ер. 10 1.13 ер. 77», — небрежно нацарапал он последнюю статью, и с этим было покончено. Двадцать пять Дионисиев порядком его утомили. Ламприер работал бессистемно. Он позабыл, что Дедал соорудил механического человека, automata . И что он способствовал Пасифае в ее противоестественной страсти. О полете Дедала знали все; в своей книге Ламприер нашел маленькую картинку, изображавшую Дедала и Икара, летящего к солнцу. Вероятно, здесь как-то перепутались истории об автомате и о крыльях, и, в действительности имелись в виду не летающие люди, а летающие механизмы. Это было вполне возможно, хотя Ламприеру больше хотелось верить в летающих людей. Полет на крыльях: какая необыкновенная идея… Ух ты! Ламприер неуклюже взмахнул руками, словно пытаясь подняться в воздух. За окном по булыжной мостовой грохотали кареты. Ламприеру пришло в голову, что был еще и двадцать шестой Дионисий, но это уж слишком — в словарь ему не попасть. Он вернулся к доберам, добунам и дохам, народам северной Македонии, Глостершира и Эфиопии, которые в его словаре все были свалены в общую кучу: такая вот новая география. Доцимус принимал слишком много горячих ванн.

В эти дни и сменявшие их ночи сон его оставался тревожным: три часа сна, двенадцать часов бодрствования, и наоборот, и всякий раз в разное время. Казалось, словарь продолжает навязывать ему свой собственный неподвластный разуму распорядок жизни. Если Ламприер заставлял себя подняться с постели в семь или восемь утра, как положено, то потом весь день он бездумно слонялся по комнате, погрузившись в свои мечты, тупо глядя в пространство и предаваясь безделью. В один из таких дней он обнаружил, что размышляет об Алисе де Вир, точнее, леди де Вир, которую Септимус назвал любопытной особой и был совершенно прав. «Необычная женщина». Да; это хорошо сказано. Многозначительно и внушает уважение. С важным видом изрекать откровения, произносить фразы вроде: «Итак, подобный ход мысли приводит нас к убеждению…» или: «Если что-либо и способно убедить нас в правоте данного предположения, так это лишь один-единственный аргумент…» — и о тебе скажут: «Этот Ламприер знает больше, чем высказывает вслух». Алиса де Вир пообещала озолотить его. И что она просила взамен? Поддержи меня в этой безделице — и ты получишь все богатство и власть, которыми наслаждался твой предок. Да что там, ты получишь все, что только пожелаешь. Ламприер помнил, как запнулся Пеппард, произнося эти слова: «… на вечные времена…». Маленький человек мог бы сказать и больше, но что-то его остановило. «С теоретической точки зрения, это соглашение должно действовать и сейчас, и впредь…» Алиса де Вир предложила ему осуществить теорию на практике. Он был Ламприером и мог по праву войти девятым в Компанию купцов. Так было сказано в соглашении. Неужели над этой бумагой его отец долгими часами размышлял в своем кабинете? Мистер Чедвик вел дела отца, и поверенный знал о соглашении. Ламприер вспоминал рассказ Алисы де Вир. Она узнала о копии соглашения от Скьюера. Ох уж этот стряпчий по темным делишкам, Скьюер!

Значит, вдова не ошибалась, а Ламприер чуть не поверил, что она сумасшедшая! Пеппард должен был рассказать ему о скрытом смысле договора, даже если этот смысл и показался ему несущественным. А Скьюер! Скьюер лгал ему и, нарушая тайну завещания клиента, его отца, он тут же побежал к Алисе де Вир и продал доверенную ему информацию за гроши.

Ламприер поглядывал из окна на улицу, сражаясь со своим пальто. Когда оно высохло, он счистил с него поддавшуюся ему часть грязи. Нельзя сказать, что оно имело теперь приличный вид, — оно стало пятнистым: розово-серым. Ламприер натянул сапоги и проверил содержимое карманов: ключ, монеты, миниатюрный портрет матери, напомнивший ему о Розали и о том, как Лидия спрашивала его о ней. Тут же всплыли и кошмарные воспоминания о глухих ударах по крыше кареты, которые он слышал, даже находясь в полусне. С тех пор миновало немало дней. Но он не мог забыть, как голова стучала о крышу кареты… Впрочем, когда Ламприер вышел на улицу, его мысли опять вернулись к Скьюеру, к Пеппарду тоже, но прежде всего — к Скьюеру. Мистер Скьюер пригласил его заходить к нему в любое время, когда понадобится, «по любому делу, пусть даже самому мелкому». Именно так он и сказал.

Приближаясь к Саутгемптон-стрит, Ламприер размышлял об этом приглашении. Теперь у него действительно возникло небольшое дельце. Оно имело отношение к нарушению тайны между поверенным и доверившимся ему клиентом, и теперь Ламприер лишь желал поблагодарить Юэна Скьюера за то, что тот так щедро предложил ему свои услуги.

Ламприер шел в контору стряпчего той же дорогой, что и в первый раз. Вот здесь он чуть не влез в кучу лошадиного дерьма, но Септимус вовремя увлек его в сторону; на Стренде был этот верзила с цыплятами, потом им встретился пьяный Уорбуртон-Бурлей, потом они расстались с ним и двинулись дальше по Флит-стрит, потом вверх по Ченсери-лейн и наконец добрались до дворика, в который Ламприер вступил теперь в одиночестве, пересек его и поднялся по ступеням. Как в тот раз Септимус, он шагал через две ступени, но затем сходство нарушилось: в прошлый раз Ламприеру пришлось несколько минут потоптаться в прихожей, но теперь он даже не успел добраться до верхней ступеньки, как из-за двери донесся знакомый разгневанный голос. Дверь открылась, и вышла вдова Нигль. Для полного сходства с прошлым визитом ей следовало бы еще находиться в кабинете Скьюера. Ее туфля уже зависала над головой Ламприера, но затем вдова передумала, хотя на лице ее была написана ярость.

— Зачем вы пришли сюда? Разве я вас не предупреждала? — Она двинулась на Ламприера. По ту сторону двери Пеппард сейчас, должно быть, устало откидывался на спинку стула, все еще взволнованный. А Скьюер, наверное, еще рдеет румянцем. Ламприер улыбнулся.

— Здесь нет ничего смешного, молодой человек, — продолжала вдова. — Я сознаю, как может выглядеть пожилая женщина в гневе. Но вы пребываете в полном неведении относительно причин моего гнева, мистер Ламприер. И если вы не понимаете, что к чему, лучше думайте о себе. Вам хватает своих проблем.

Ламприер перестал улыбаться. Вдова оттолкнула его и спустилась по лестнице. Ламприер не стал стучать в дверь, а повернулся и побежал за нею. Вдова уже шла через двор.

— Каких проблем? — закричал он ей вслед, когда до него дошел смысл ее слов. — Я смеялся не над вашим горем. Видите ли, Скьюер…

— Не делайте ошибки, мистер Ламприер, и не старайтесь быть снисходительным.

Вдова хотела уйти, но Ламприер удержал ее, схватив за руку:

— Я не хочу быть снисходительным. Я не смеюсь над вами. Я просто пытаюсь объяснить.

Его охватило то же чувство, как тогда, в карете, когда ему не верили, что он знаком с Джульеттой. Вдова пристально посмотрела на него. Ламприер отпустил ее руку.

— Вы пренебрегли моим советом. Я сказала вам, чтобы вы не доверяли Скьюеру, а теперь, если вы убедились в этом, объясняйтесь с ним.

«Какие проблемы она имела в виду?» — вертелось в голове у Ламприера.

— Вы были правы, — быстро проговорил он.

— Что касается ваших проблем, то мне известно лишь одно, — сказала вдова. — Скьюер служит одному-единственному хозяину, и этот хозяин — не вы. Ничто из того, что он делает, не пойдет вам на пользу. А теперь, если вы позволите…

— Одному хозяину?

— Это длинная история, мистер Ламприер. Учтите это, если хотите услышать ее.

— Вы позволите мне зайти к вам? — спросил Ламприер. — Может быть, сегодня вечером?

— После того как вы встретитесь с мистером Скьюером? Боюсь, что вы не будете желанным гостем.

— Тогда в другой день. Завтра.

— Выбирайте, мистер Ламприер: или вы идете со мной сейчас, или больше меня не беспокоите, —

, сказала вдова и пошла прочь. Ее тон не оставлял места для сомнений. Предательство Скьюера. Один-единственный хозяин. Вдова выходила в ворота, когда Ламприер решительно направился за ней, разрываясь между любопытством и обидой. Вдова уже пропала из виду, слышны были только ее шаги.

— Постойте! — закричал Ламприер и побежал за ней следом.

* * *

— Когда они будут писать свои исторические книги, мое имя прожжет дыру в странице. Мое имя — Фарина!

Ламприер узнал этого воинственного оратора, когда они с вдовой Нигль огибали толпу, собравшуюся на улице перед трактиром. Они сели за столик у окна.

— Это они подожгли фитиль, друзья мои, а не я и не вы, — долетел до них голос с улицы. — Они думают о своих разжиревших дочках и своей заплывшей жиром удаче, когда вороны Сен-Жиля выхватывают кусок хлеба из наших ртов и матери из Спитлфилдз подбрасывают своих младенцев на церковную паперть… — Толпа вокруг оратора гудела. Ламприер видел Фарину у «Робких ручонок» в ночь, когда они с Септимусом были в Поросячьем клубе, тогда он размахивал шелковой тряпкой как флагом и выступал перед небольшой группой прохожих. Теперь толпа была больше. И слушатели были настроены более решительно. Вдова отвела взгляд от окна.

— Если вы так ненавидите Скьюера, то зачем же вы ходите к нему в контору? — спросил Ламприер.

— Разве я ненавижу его? — ответила вдова. — Я его презираю. Скьюер — просто жалкий человечек, он не стоит ненависти. Дело в том, что в конторе Скьюера находится не только Скьюер.

— У него какая-то ваша вещь; наверное, документ? — осмелился спросить Ламприер. Вдова улыбнулась и опустила глаза. ¦

— Да, в некотором роде, — ответила она. Ламприер ждал, что она скажет дальше, но она больше ничего не добавила.

— Скьюер говорил, что вы потеряли мужа, — сделал он еще одну попытку.

— И что я сошла с ума от горя, — подхватила вдова. Она произнесла еще что-то, но шум толпы за окном помешал Ламприеру расслышать начало фразы. — … об этом любят рассказывать в тавернах. До сих пор существует выражение «Кит Нигля». Даже балладу об этом сложили. С тех пор прошло больше двадцати лет. — Вдова улыбнулась каким-то собственным мыслям. — Моему мужу это понравилось бы: Кит Нигля.

— Так он действительно утонул?

— О да, насчет этого Скьюер не солгал. Вопрос только: как и почему? Может быть, Скьюер знает ответ на этот вопрос, а может быть, нет. Как бы то ни было, он знает больше, чем говорит; и страховщики — тоже, и адвокаты страховщиков, и те, кто работал вместе с моим покойным мужем, и в первую очередь Компания купцов. Может быть, вы тоже знаете больше, чем говорите, мистер Ламприер?

— Я знаю только то, что вы мне сказали… — начал оправдываться Ламприер, но вдова уже улыбалась тому, как поддразнила его.

— Я вышла замуж в восемнадцать, а в двадцать четыре года овдовела, — сказала она. — Алан был почти на десять лет меня старше. Но это не имело значения. Он был одним из самых молодых капитанов на кораблях Ост-Индской компании. Мы были красивой парой. Он победил всех своих соперников, он обожал меня и завоевал мое сердце.

Вдова неожиданно кокетливым движением поправила выбившийся из прически локон.

— Итак, мы поженились. Потом мы купили домик на набережной Темзы. Он и сейчас принадлежит мне. Следующую часть истории я знаю от Алана, точнее, от капитана Нигля. Я передам ее с его слов. В 1763 году его судно ушло в Мадрас; оно долго ремонтировалось, и сезон отплытия уже прошел, но Алан твердо верил, что наверстает упущенное время, и сумел убедить в этом Компанию. Он был опытный моряк, но плавание оказалось нелегким. В Лиссабоне им пришлось задержаться для нового ремонта — это вполне понятно, ведь плотники Блэкуолла очень спешили, — а несколько дней спустя после отплытия из Лиссабона их настигла буря. Все, что им оставалось, — это плыть по воле ветра и волн. Их отнесло на восток к Геркулесовым столбам, потом они прошли по Гибралтарскому проливу и попали в Средиземное море. Однако фортуна от них не отвернулась. Когда шторм утих, они обнаружили, что благополучно миновали Геркулесовы столбы и дрейфуют в открытом море в районе острова Альборан. Это было чудо. Алан собрал людей на палубе, произнес речь о том, как им посчастливилось, потом все вознесли благодарственную молитву и стали промерять лотом глубину. Особой необходимости в этом не было, скорее это был просто ритуал — ведь они находились в открытом море; но когда стали ясны результаты промеров, вся команда в ужасе притихла. Они в буквальном смысле слова стояли на суше. У Алана не было карт, но поверить в это было невозможно. Тогда стали измерять глубину по второму разу. На этот раз с правого борта лот не коснулся дна, но с левого борта глубина оказалась меньше осадки судна. Иными словами, они действительно стояли на суше — и в то же время свободно плыли. Команда забеспокоилась, матросы наклонялись через борт и заглядывали в воду, но ничего не видели. Алан не понимал, что происходит. Сделали еще промеры, но все результаты были разными. Кое-кто из матросов ударился в панику, и Алан расставил караулы по всему кораблю, но тут загадка внезапно объяснилась. Что-то ударилось о левый борт с глухим стуком, и в воде стали появляться большие воронки. Затем то же произошло с, правого борта. Ударила огромная струя воды, залившая всю палубу от кормы до грот-мачты, и почти в тот же момент на поверхность всплыла стая китов, окружившая корабль. Их было по меньшей мере десять или пятнадцать, и каждый в полкорабля длиной. Лот останавливался, когда касался китовых спин. На мгновение повисла тишина, потом все приободрились, потому что хотя опасность оставалась, но она была понятной. Киты покружили вокруг корабля еще несколько минут, а затем, не погружаясь в воду, поплыли на восток. Корабль остался цел и невредим.

Вдова наклонилась к Ламприеру:

— Алан вернулся на следующий год со всем грузом. Когда он рассказал мне эту историю, я почувствовала облегчение, но не удивилась. Но потом я поняла, что история эта очень странная. Почему киты не причинили кораблю никакого вреда, почему сразу уплыли?

Ламприер растерянно покачал головой.

— Я даже и не знал, что в Средиземном море водятся киты, — сказал он.

— Вот именно! — воскликнула вдова. — Считается, что их там очень мало, а то и нет вовсе. Однако самое удивительное в этом происшествии — направление, в котором поплыли киты. Ведь киты не плавают без определенной цели, а они поплыли на восток. Иными словами, они направлялись в противоположную сторону от входа в Средиземное море — в Аравию.

— В Аравию? А потом?

Вдова, не ответив на вопрос, продолжала:

— Мой муж сделал зарисовки этих китов и подробную запись о случившемся. Он показал эти рисунки своим друзьям из китобойной флотилии, но он был никудышным художником, поэтому все относили этих китов к разным видам до тех пор, пока Алан не упоминал об их величине, достигавшей сотни футов. Тогда все были единодушны: это могли быть только голубые киты, крупнейшие из всех известных видов. Однако, когда Алан говорил о том, где он встретил этих великанов, знатоки только фыркали. В западной части Средиземного моря голубые киты не водятся, а к востоку киты вообще не встречаются, даже более мелкие. Там им нечем кормиться. Ближайшее место, где для них есть пища, — это северная часть Индийского океана, а попасть туда они не могли, если, конечно, не предположить, что они перебрались по суше. Алан стал мишенью для шуток. Всякие нелепые выдумки вроде сухопутных китов стали звать китами Нигля. Но Алан был твердо уверен в том, что он видел, и, более того, понимал, что это означает. Он послал письмо в Совет директоров с рекомендацией провести тщательные исследования, но письмо его сначала проигнорировали, а когда Алан стал настаивать, то его предупредили, что его активность нежелательна. Один старый отчет о путешествии подтвердил, что Алан прав: в нем упоминалось то же самое место и те же киты. Этот отчет написал один капитан корабля Компании почти полвека назад, Алан нашел этот отчет.

— Но что же все это значит? — спросил Ламприер. — Куда плыли эти киты?

Вдова что-то сказала, но ее слова опять потерялись в реве толпы за окном. Он услышал лишь конец фразы:

— … видите ли, грамота, дарованная Компании, дает им монополию на маршрут. С Индией может торговать любой, но лишь в том случае, если его маршрут не пролегает через южную оконечность Африки. Понимаете, пока этот маршрут единственный, Компания в безопасности.

Вдова немного помолчала, а потом поняла, что Ламприер ее не расслышал.

— Индия, — повторила она. — Киты плыли на восток к Индийскому океану, туда, где для них нашлось бы пропитание. Алан открыл с помощью китов второй путь в Индию, возможно, через Красное море.

Вот поэтому Компании нужно было заставить моего мужа молчать.

Ламприер откинулся на спинку стула, пытаясь представить себе, как стаи китов невидимками проплывают через проливы между Средиземным и Красным морями — проливы, которых нет ни на одной карте.

— Это еще не все, — сказала вдова. — Эта история в действительности не настолько невероятна, какой может показаться, и на этом она не кончается.

Внезапно на их столик упала тень. Толпа настолько разрослась, что спины людей, стоявших в задних рядах, прижались прямо к окну.

— Не кончается? — переспросил Ламприер, но вдова отвлеклась и смотрела в окно. Толпа шумела все громче. Яростный голос Фарины был слышен даже за стенами трактира:

— … это за ткачей из Спитлфилдз…

Сквозь гул толпы до них долетел громкий вопль, за которым последовал оглушительный рев множества глоток.

— … а это за прядильщиц, которые не покладая рук работают, чтобы прокормить своих детей…

Снова вопль и рев толпы, еще громче, еще раздраженнее.

— Давайте продолжим наш разговор в другом месте, — сказала вдова Ламприеру. Он колебался, ошеломленный странным рассказом. Вдова нетерпеливо прикрикнула на него:

— Ну, поторопитесь же!

Ламприер поднялся, и вдова потащила его к двери, за которой перед ними открылась следующая картина.

Толпа, сначала состоявшая из пары десятков человек, теперь увеличилась по крайней мере до двухсот, если не больше. Ламприер, которого вдова тянула за собой вдоль стены трактира за спинами зрителей, увидел Фарину в самом центре на каком-то возвышении. Рядом с ним стоит лысоватый коротышка, к которому Фарина время от времени обращается: «Дай мне цифры, Штольц!»; или: «Верно я говорю, Штольц?» — и тот немногословно подсказывает или согласно кивает. Этот Штольц рядом с Фариной почти незаметен. Фарина снова держит в руке кусок красного шелка. Штольц на коленях делает что-то с другим концом этой тряпки.

— Сюда! — Вдова дернула Ламприера за руку, и он проскользнул за спинами стоявших людей, издавших громкий вопль, затем еще и еще раз. Ламприер был оглушен, рев толпы сотряс воздух. Фарина стоял, запрокинув голову, держа в руках свой красный лоскут. Толпа теснилась, люди почти лезли друг другу на спины, все больше зверея, и вдруг вспыхнуло пламя, охватившее красный шелк. Фарина резко разорвал лоскут надвое и застыл, откинув голову, разметав в стороны руки с пылающими стягами. В языках огня, взвивающихся к небу, он был похож на падшего ангела, жаждущего мести. Толпа все гудела. Внезапно раздался чей-то крик:

— Индийские шпионы! Затем еще один голос:

— Шпионы! Индийские шпионы!

Шелк превратился в пепел. Вдова оттолкнула с дороги двух дюжих поденщиков. Крики послышались и в других местах, Фарина вглядывался в толпу. Кое-где начались драки.

— Фарина! — властный голос перекрыл общий гул. Поодаль от толпы стоял человек, указывая тростью на оратора. Глаза его закрывала повязка. Потом он оступился, и толпа бросилась к нему.

— Пробивайтесь! — крикнула вдова Ламприеру.

— Нет! — вскричал Фарина, но потасовкой была охвачена уже вся толпа, словно шелковые лоскуты — огнем.

— Индийские шпионы!

Когда слепец снова властно возопил и ткнул тростью в сторону оратора, страсти в толпе разгорелись еще жарче. Ламприер угодил в самую гущу свалки.

Кто-то толкнул его, кто-то поставил подножку, и он упал под ноги толпы. В следующий миг он почувствовал, что на его запястье сомкнулись чьи-то стальные пальцы и кто-то выволок его из свалки. Краем глаза Ламприер увидел широкую шляпу с полями и плащ. Его вытолкнули на открытое место. Вдова обернулась, заметила его и помогла ему встать на ноги. Когда он огляделся, чтобы поблагодарить своего спасителя, незнакомец уже ушел. Ламприер запомнил только плащ и широкополую шляпу. И еще руку с загорелой, обветренной кожей. Наверное, моряк, подумал Ламприер.

— Пойдемте, — торопила вдова.

Ламприер ковылял следом. Ярость толпы за их спинами постепенно стихала. На земле остались лежать несколько человек. Слепец снова вскричал: «Фарина!» Трость его была направлена в гущу толпы. Но Фарина исчез.

— Ну, скорее же, — задыхаясь, спешила вдова. — Сейчас сэр Джон вызовет полицию, а нам не стоит встречаться с этими головорезами.

Ламприер повредил колено. Хромая следом за вдовой, он не уставал благодарить про себя своего таинственного спасителя. Шляпа его почему-то показалась Ламприеру знакомой. Они прошли по Шу-лейн, затем свернули на Стоункаттер-лейн, и тут Ламприер обнаружил, что его пальто разорвано возле кармана. Он все еще дрожал, не придя в себя от неожиданного нападения широкоплечих мятежников. В конце переулка он со страхом обернулся назад, но увидел лишь вполне безобидных пешеходов, кучку детей, двух женщин с корзинами, а за ними — неясный силуэт в той самой шляпе с широкими полями.

— Проклятье! — Вдова все ускоряла шаг, таща его за руку. — Взгляните туда.

Она указала в сторону Флит-маркет, и Ламприер сквозь толчею разглядел отряд красных мундиров. Он опять обернулся, увидел притихших детей и двух женщин, но человек в плаще и шляпе исчез. Улица была слишком длинной, чтобы незнакомец успел добежать до противоположного конца и скрыться, но прежде, чем Ламприер успел поразмыслить об этом втором исчезновении, вдова уже увлекла его через рыночную площадь, а потом — на юг и на восток по закоулкам Ладгейта. На набережной Темзы они увидели еще пятнадцать или двадцать полицейских с пиками и мушкетами. Этот отряд находился от них ярдах в пятидесяти и двигался им навстречу. Ламприер хотел уже повернуть обратно, но вдова настойчиво тянула его вперед. Наконец красномундирники промаршировали в каких-нибудь двадцати ярдах от них. Ламприер в страхе возносил в это время безмолвные молитвы всем богам о смирении и умиротворении.

— Сюда, — сказала вдова, достав из кармана ключ. Ключ повернулся, дверь открылась, и они оказались в помещении. Дверь захлопнулась за спиной Ламприера. — Вот мой дом, — сказала вдова. — Добро пожаловать. Думаю, вам надо немного отдохнуть.

— Пожалуй, — отозвался Ламприер.

— А потом вы должны встретиться с профессорами.

Через несколько минут они уже сидели в гостиной на втором этаже. Большие, просторные комнаты были обставлены богато и со вкусом.

— Мой муж отправился в плавание на следующий год, в тысяча семьсот шестьдесят шестом, — говорила вдова. — Мы очень тщательно все продумали.

Ламприер отхлебнул чай из фарфоровой чашечки.

— Алан собирался идти обычным маршрутом до Гибралтарского пролива, но затем, вместо того чтобы отправиться на юг вдоль западного побережья Африки, он должен был повернуть к Средиземному морю…

— И разыскать пролив, — закончил за нее Ламприер.

— Именно так. Ведь если по этому проливу могло пройти стадо китов, то прошло бы и груженое судно Ост-Индской компании. И тогда Алан оказался бы в Индийском океане на много месяцев раньше, чем его ожидали. И монополии Компании пришел бы конец.

— Так он нашел пролив?

— Не торопитесь. Я осталась в Лондоне, на меня тоже ложилось исполнение части нашего плана. Если Алан найдет пролив, то потребуются доказательства, что он и есть первооткрыватель. Ведь если обнаружить новый маршрут мог Алан, то это смог бы сделать и кто-нибудь другой. Поэтому как доказательство у меня остались все наброски, карты и записи, сделанные моим мужем. Мы сложили их в запечатанный конверт, вскрыть который мог бы только наш личный адвокат, и то при полной гарантии сохранения тайны. В строжайшей секретности адвокат мог приступить к составлению патентов, удостоверений и прочих документов; одним словом, он подвел бы законное основание под открытие, совершенное моим мужем. Но мы столкнулись с ужасным препятствием: ни один адвокат не хотел браться за это дело. Откровенно говоря, дело было и впрямь нелегким, как вы, вероятно, догадываетесь. Я обошла сотни контор, но каждый стряпчий в Лондоне уже знал, с какой идеей носятся Нигль и его жена. Некоторые презрительно фыркали мне в лицо, другие выказывали вежливое безразличие, большинство просто отвечало отказом. Те несколько адвокатов, которые согласились взяться за работу, неизменно возвращались ко мне через несколько дней с извинениями, уклончивыми объяснениями и отказом. Как только они узнавали, что противной стороной на суде будет выступать Ост-Индская компания, они пятились, поджав хвост. Я ничего не могла поделать. Я понимала, что мой муж бороздит Средиземное море, нанося на карту последний из великих торговых путей, — и не могла найти человека, который взялся бы помочь нам. И тогда я пришла к Чедвику и Соумсу — к вашим поверенным.

— И они согласились за это взяться?

— Нет, не согласились. Но они направили меня к одному из своих подчиненных. За несколько месяцев до моего визита он открыл собственное дело.

— Мистер Скьюер! — воскликнул Ламприер. Вдова удивленно взглянула на него.

— Что за вздор! — возмутилась она. — Скьюер тогда был служащим Чедвика и оставался простым клерком еще лет двадцать. Нет-нет. Это был не Скьюер. Тот молодой человек, которого порекомендовал мне Чедвик, был восходящей звездой: он очень быстро шел в гору. И я была с ним знакома еще до свадьбы с Аланом.

— Почему же вы не пошли к нему раньше? — спросил Ламприер.

— Это тоже длинная история, — тихо сказала вдова. — Возможно, я уже тогда понимала, что это дело обернется против нас. Одним словом, я отправилась к нему, рассказала ему о своем деле, и он согласился взяться за него. Я оставила у него конверт с бумагами и пошла домой. Тогда уже прошло три месяца со дня отплытия Алана, три месяца разочарований и неудач, но теперь я наконец почувствовала, что у нас есть шанс. Но, по правде говоря, это все еще были мечты. Алан был честолюбив, и он этого не скрывал. Тогда мне показалось, что раз я нашла адвоката, то победа близка. Но на следующий день всем этим мечтам, всему, чего мы желали, и всему самому дорогому в моей жизни суждено было погибнуть, рассыпаться в прах…

Вдова замолчала. Ламприер смотрел, как она заботливо подливает ему и себе еще чаю. Когда она опускала свою чашку на блюдечко, рука ее задрожала и чай слегка расплескался.

— Следующее утро стало началом конца. Адвокат, который только вчера согласился работать на нас, явился ко мне домой. Он всю ночь читал бумаги моего мужа, и заключение его было кратким и недвусмысленным. Он сказал мне, что не станет браться за наше дело. Но я знала его уже давно, и нас объединяло нечто большее, чем простое знакомство. Вдова повертела кольцо на пальце, и этот жест напомнил Ламприеру об Алисе де Вир, у которой была такая же привычка.

— Существуют такие сделки, которые заключать не стоит, но не заключить невозможно. Вы меня понимаете? Я знала этого человека до свадьбы. Он ухаживал за мной. И, видите ли, он до сих пор желал меня. Он не воспользовался бы тем, что я могла ему предложить, но я должна была предложить ему это. Он это знал, и я знала, что он знает. Таков был наш контракт. И все это ради мужа…

У вдовы вырвался горький смешок.

— Нет, — произнесла она, — все совсем не так страшно, исключая лишь то, что я знала, что он желает меня и что он слишком благороден, чтобы взять то, чего желает. Все не так страшно — исключая лишь то, что в этот самый день на другом конце света… но разве я могла об этом знать?., мой муж уже был мертв вместе со своей командой. На самом деле все не так страшно, не считая того, что адвокат взялся за наше дело уже тогда, когда оно было заведомо проиграно, и они стерли его в порошок, они опозорили моего мужа, заклеймили его как пошлого шантажиста, а его жену — как сумасшедшую женщину и любовницу стряпчего. Алан был мертв, погиб где-то в чужих морях, за много сотен миль от Анкары, а я до сих пор остаюсь на попечении Компании: как видно, они не сочли меня достойной даже того, чтобы враждовать со мной, хотя я, со своей стороны, уничтожила бы их без малейшего колебания, если бы получила такую возможность. Это, — она тщательно искала подходящие слова, — вполне удачный способ унизить меня.

— А как же адвокат? — спросил Ламприер. — Что с ним сталось?

— Но вы же знаете, — тихо ответила вдова. Ламприер покачал головой.

— Адвоката звали Джордж Пеппард, — сказала она.

Под дверью в задумчивости бродила служанка, ожидая, когда можно будет зажечь лампу. Перед внутренним взором Ламприера предстало лицо Пеппарда в тускло освещенной комнате в переулке Синего якоря, и теперь Ламприер припомнил, как напрягся голос стряпчего при упоминании о Компании купцов. Он взглянул на вдову, мысленно поместив рядом с ней Пеппарда, ее поклонника, посягнувшего на права ее мужа, но муж ее уже был предан, мертв и пошел на корм рыбам. Вдова тоже думала об этом. Мертвецы. Утопленники, дрейфующие по воле неторопливых течений океана. Их распухшие тела колышутся в воде. Они плывут в пучине моря, обглоданные рыбами и мечтами тех, кто остался скорбеть на берегу. В соленой воде они разлагались долго. Где-то высоко вверху громоздились бесформенными грудами обломки корабля. Гордый трехмачтовый парусник превратился в щепки и бревна, а паруса, разорванные в клочья, сбились в кучу, перепутавшись с обрывками снастей, и волны раскачивали эти жалкие останки над головами утонувших моряков. Вздымались пенные валы, ветер читал отходную над спящими вечным сном в глубинах вод. Мертвецы неторопливо переворачивались, когда приходили в движение глубинные слои воды. Иногда тела всплывали.

Зажглась лампа, и призраки отступили обратно во тьму. Служанка ушла, и Ламприер смотрел ей вслед, пока дверь за ней не закрылась.

— Они так и не обнаружили следов кораблекрушения, — продолжала свой рассказ вдова. — Ни малейших следов. И не забывайте, что Алан твердо решил отправиться в Средиземное море, Аракан же находится на побережье Индии. Или корабль где-то потерялся, или…

— Или он действительно нашел пролив в Средиземном море, — сказал Ламприер.

— Да, и это именно то, чего мы желали и чего Компания страшилась больше всего на свете. Я знала, что они мне лгут, что они каким-то образом уничтожили его. Им было известно куда больше, чем они сообщили мне, но я, как дура, стала биться лбом об эту стену. Я обезумела от лжи и полуправды и оттого, что Алан погиб. Джордж умолял меня остановиться, но я его не послушалась. Без Алана наше дело было безнадежным. Факты были известны только ему, а он утонул. В зале суда все над нами смеялись, и репутация Джорджа была загублена. Я толкнула его на это… Он стоял перед судом и говорил о китах и картах, о тайных проливах. Но без Алана все было бессмысленно.

Ламприер вспомнил, что сказал Септимус, когда они с ним вышли из конторы Скьюера. Морская страховка, какое-то мошенничество… Он спросил вдову, правда ли это.

— Это было уже после суда. У Джорджа были кое-какие свидетельства в нашу пользу. Он попытался оспорить решение суда. О том, что было дальше, я знаю очень немного, но в конечном итоге эта попытка тоже обернулась против него. Компания обвинила его и моего мужа в вымогательстве и шантаже. Я думаю, что именно этот позор и побуждал меня к действиям во все последующие годы. Мой муж погиб, и рано или поздно я докажу, что в его смерти виновна Компания. Вам может показаться, что ущерб, который они нанесли мне, столь огромен, что возместить его все равно невозможно. Может быть, и так, но тем не менее последние двадцать лет я потратила только на то, чтобы доказать их вину. Пойдемте, я покажу вам кое-что.

Вдова поднялась и подтолкнула Ламприера к двери. В конце коридора была комната с окнами на набережную Темзы, и уличный шум сменился криками лодочников, еле слышными с расстояния в сотню ярдов. Уже совсем стемнело.

— Взгляните сюда, — вдова указала на длинные ряды книжных полок, прогнувшихся под тяжестью гроссбухов, конторских книг, отчетов о судебных процессах, атласов, старых бумаг с записями легенд и действительных историй. — Это улики, — сказала она. — Здесь можно найти почти все жалобы и нападки, которым когда-либо подвергалась Ост-Индская компания. Каждый случай взяточничества, каждое нарушение закона, каждое преступление, включая и то, что они сделали с моим мужем. Она указала на толстую кипу пожелтевших бумаг.

— Вот дело Нигля, — сказала она.

Ламприер взглянул на собрание улик и испытал настоящее благоговение перед трудами вдовы. Вся эта комната была одним огромным обвинением.

— Вы знаете писателя по имени Азиатик? — спросил он.

Вдова с удивлением посмотрела на Ламприера:

— Ну конечно, знаю. Но я не понимаю, откуда он известен вам?

Ламприер рассказал ей о том, как он нашел среди отцовских бумаг первый памфлет, и о том, как леди де Вир подарила ему второй. О соглашении он упомянул лишь мельком.

— Вам случайно не попадался четвертый памфлет? — с надеждой спросила его вдова.

Ламприер отрицательно покачал головой.

— Как жаль. У меня есть первые три. В них полным-полно прекрасных чувств, но недостает доказательств. По идее, в четвертом памфлете тайна должна быть раскрыта, но он никогда не попадался мне. Я даже не уверена, что он вообще издавался.

— Может быть, все это пустые угрозы, — предположил Ламприер. — Возможно, ему просто нечего было сказать.

— Возможно, — согласилась вдова, — но я склоняюсь к противоположной точке зрения. Он тоже производит такое впечатление, словно говорит меньше, чем знает. Такой угрожающий тон, такие опасные откровения обещают многое. Мне положительно симпатичен этот человек.

— Кто он был? — спросил Ламприер.

— Это остается тайной, — сказала вдова. — По вполне понятным причинам в свое время ему приходилось скрывать свою личность. Первый памфлет появился некоторое время спустя после возвращения Бэкингема из Ла-Рошели, в конце тысяча шестьсот двадцать восьмого года или в начале тысяча шестьсот двадцать девятого. Второй и третий последовали несколько месяцев спустя, а дальше не было ничего. Азиатик — кто бы ни скрывался под этим именем — был погребен и никогда больше не возвращался на свет божий.

— Во всяком случае, под этим именем, — заметил Ламприер, и вдова кивнула.

— С ним могло случиться все что угодно, — сказала она. — Так же как и с любым, кто встал поперек дороги Компании.

Она многозначительно взглянула на Ламприера. Молодой человек стоял в окружении книжных полок, стонущих под тяжестью каталогов преступлений, напоминавших о тысячах безвинных жертв. Так же как и с любым… Вдова продолжала пристально смотреть на него. Она снова заговорила:

— Мне почти ничего не известно о ваших изысканиях.

Ламприер тоже взглянул ей в глаза.

— Конечно, я не собираюсь вмешиваться в ваши дела, — быстро добавила она, — но что бы вы ни разузнали, все равно этого будет недостаточно, чтобы вы смогли добиться своей цели. Я больше ничего не хочу знать, но когда вы дойдете до мертвой точки, вам придется вернуться ко мне, мистер Ламприер.

Она снова указала на полки:

— Я скажу вам все, что вы захотите узнать. Все, что вам может понадобиться, вы найдете здесь. Не забывайте об этом.

Второй раз за этот день вдова напомнила Ламприеру Алису де Вир. «Все богатство, которое вы можете себе вообразить…» — такое обещание было дано ему неделей раньше в обветшавшем особняке. А теперь — «все, что вы захотите узнать…» Ламприер молча ждал, пока две женщины с их щедрыми обещаниями сражались за его разум, и страшился сделать выбор, словно Парис с золотым яблоком в руке; невообразимое богатство, необъятные знания и где-то между ними — мерцающий третий соблазн, чуть дальше и более зыбкий, исчезающий в ночной тьме. Вдова смотрела в окно. Ламприер видел ее отражение в стекле. Потом она обернулась к нему и легонько похлопала его по руке, прервав нить его размышлений.

— Подумайте хорошенько, Джон Ламприер, — сказала она. — Пойдемте, вам надо встретиться с профессорами, прежде чем мы расстанемся.

Она взяла его за руку.

— Им не так уж часто выпадает возможность поговорить с образованным человеком.

Ламприер смутился от такого комплимента и покорно позволил провести себя из кабинета вверх по узкой лестнице, скрипевшей от каждого шага. Когда они добрались до двери, в которую упиралась лестница, из-за нее послышался грохот, а затем загудели голоса.

— О! — воскликнула вдова.

Ламприер с подозрением взглянул на нее.

— Они играют в игру под названием «Прыгай или умри», — сказала она и отворила дверь. Взору Ламприера предстали трое седобородых мужчин, склонившихся над большим столом, на котором лежало что-то вроде огромной стилизованной карты.

— Мистер Джон Ламприер, — объявила вдова. Игроки поднялись из-за стола.

— Профессор Ледвич, профессор Чегвин и профессор Лайнбергер, — представила их вдова, и профессора обменялись с Ламприером традиционными любезностями.

— Мы только что начали играть в игру, которая называется «Прыгай или умри», — сказал Ледвич Ламприеру. — Не хотите ли присоединиться к нам?,

Ламприер вежливо отказался. Он взглянул на карту, разделенную на сотни разноцветных квадратиков: красные, синие и розовато-лиловые по краям и менее яркие — хаки, оливковый и коричневатый — ближе к центру. В самом центре был начерчен план обнесенного стеною города, а в центре города стоял крылатый человек. Ламприер с любопытством всматривался в эту фигурку.

— Летающий человек, — пояснил Ледвич. — В нем вся суть игры. Каждый игрок старается стать летающим человеком.

— А как это делается? — спросил Ламприер. Он внимательнее рассмотрел карту и заметил, что в каждом квадратике содержится какая-то надпись, сделанная убористым неровным почерком; чем ближе к центру, тем неразборчивее были надписи, особенно те, что находились на темных квадратах, а вблизи городской стены они становились уже почти неразличимы.

Профессор Чегвин повернулся к Ламприеру.

— Бросая игральную кость, каждый игрок передвигается с квадрата на квадрат, — объяснял он. — Когда вы попадаете на очередной квадрат, вы читаете инструкцию. Например, если я выброшу двойку, то попаду вот сюда, — он указал на ярко-желтый квадрат и склонился над картой, чтобы прочесть надпись. — Здесь я должен заключить тактический союз с герцогом де Гизом. Теперь шестерка, — он снова наклонился над столом. — Значит, я вынужден выдержать осаду Монтобана в июле тысяча шестьсот двадцать первого года. Само собой, теперь я близко подошел к тому, чтобы стать герцогом Роганом, что дает мне защиту от насильственного отречения на три хода.

— Очень полезное приобретение, если вы станете Ла Тремулем в Рошели в тысяча шестьсот двадцать восьмом году, — добавил Ледвич.

— Вы продолжаете? — вмешался Лайнбергер. Но тут Чегвин выбросил пятерку, и оба его партнера застонали. Все трое взгромоздились на свои табуретки, а затем одновременно спрыгнули на пол с ужасным грохотом.

— Я приземлился в самой гуще резни в день Святого Варфоломея, — сказал Чегвин, указывая на темный квадратик.

— Это значит, что игру нужно начинать заново, — добавил Ледвич.

— Ла-Рошель? — спросил Ламприер.

— Вот она, — Лайнбергер показал на укрепленный город в центре поля. — Это Ла-Рошель. Она находится в осаде. Все эти яркие квадратики — то, что мы называем «политикой», а более темные — события во время самой осады, когда дела слегка запутались. Город в центре — это и есть собственно город. А Летающий Человек в центре города — это, само собой, и есть Летающий Человек.

— Чтобы добраться до осады, нужно сперва разобраться с политикой, — пояснил Ледвич.

— А через осаду нужно пройти к городу, — подхватил Чегвин.

— А в городе находится, э-э-э… сам Летающий Человек, — заключил Лайнбергер.

— Я вижу, — сказал Ламприер. Ледвич выбросил четыре очка.

— Железная Рука! — хором провозгласили Чегвин с Лайнбергером, и Ледвич поднял одну руку.

— Он стал месье Ла Ноном вскоре после того, как серебряных дел мастер Вокансон приставил ему искусственную руку, — объяснил Лайнбергер. — Это один из побочных эпизодов.

Сначала Ламприер следил за игрой с интересом, но вскоре это ему наскучило. Игра дважды начиналась заново, и никто из игроков так и не смог выбраться из «политики». Тогда Ламприер спросил, что происходит, когда играющий попадает в город.

— Он должен защищать его до последней капли крови, как мы полагаем, — сказал профессор Чегвин.

— Вы что, не знаете наверняка?

— Это на редкость сложная игра, — сказал Чегвин. — Пока что нам не удавалось дойти до города.

— Значит, Летающий Человек, — Ламприер указал на крылатую фигурку в самом центре города, — по сути дела, не имеет значения.

Это замечание вызвало шумные протесты игроков. Вдова присела на стул в сторонке, не желая участвовать в дискуссии.

— Летающий Человек — это самое главное, — возразил Ледвич.

— Он важнее всего, потому что он — единственный, кому удается выжить, — объяснил Лайнбергер. — Всем остальным приходится прыгать или умереть; так или иначе, умирают все, за исключением Летающего Человека.

— Вы хотите сказать, что, когда окончилась осада, из крепости спасся один летающий человек…

— Именно это мы и хотим сказать, — ответил Чегвин. — Это Дух Рошели. Это произошло в самый последний день осады. Его видели сотни человек. Цитадель уже пылала в огне, мужчины и женщины, охваченные пламенем, прыгали вниз с крепостной стены, грохотала канонада, рушились укрепления. И в самой гуще этой бойни один из рошельцев бросается вниз со стены, но не падает.

— Он летит, — подхватил Ледвич. — Осталось множество свидетельств. Это был ребенок.

— Дух Рошели, — повторил Ламприер почти про себя. — Летающий человек?

— Это вовсе не так невероятно, как может показаться, — сказал Чегвин. — В конце концов, это смогли сделать Дедал и Икар. Уж это вам бы следовало знать, мистер Ламприер.

— И персидский царь, Кай Кавус, который привязал себя к голодным орлам, насадил кусок мяса на пику и протянул ее так, что мясо находилось у них прямо перед глазами, и орлы, пытаясь достать пищу, полетели, вот так-то — Ледвич хлопнул в ладоши.

— Это же не вызывает сомнений.

— Тем же способом воспользовался Александр Македонский, — добавил Лайнбергер.

— То были не орлы, а грифоны, — сказал Ледвич. Ламприер упустил из виду этот эпизод, а теперь вспомнил, что его статья об Александре — уже у печатников.

— Ки-кун-ши изобрел летающую колесницу, — произнес Чегвин, — но неизвестно, как она была устроена.

— Однако все это было очень давно, — заметил Ламприер.

Профессора согласно закивали:

— Верно! Это справедливо подмечено!

— Царь Бладуд! — неожиданно выпалил Лайнбергер. — Он летал над этим самым городом. И, само собой, разбился насмерть.

— И все же у него хватило времени основать Бат, — мрачно добавил Ледвич.

— А как насчет Оливера из Малмсбери? — присоединилась к дискуссии вдова.

— «Я повелел сделать пару крыльев», — процитировал Лайнбергер.

— Ну, это был банальный прыгун с башни, — проворчал Ледвич.

— А что, прыгуны с башен не считаются? — парировал Лайнбергер.

Ледвич нехотя согласился с ним, и разговор переключился на Джамбаттисту Данти из Перуджи, на безымянного кантора из Нюрнберга и на попытку аббата Тунгландского прыгнуть со стены замка Стерлинг. Роковой прыжок Болори с вершины собора в Труа не задержал на себе внимания собеседников. Зато пружинный левитатор Бураттини был встречен дружными аплодисментами. Ледвич долго распространялся о полете Ахмеда Хезарфена и о его благополучном приземлении посреди рыночной площади в Скутари. Чегвин громко восхвалял прыжок Бенье с крыши дома в Сабле. Язвительным насмешкам подвергся Сирано де Бержерак за его совет привязать к летательному аппарату бутылочки, наполненные росой, чтобы с первыми лучами утреннего солнца роса, поднимаясь вверх, увлекла за собой и летуна.

— Остается только не забыть об ангелах, — сказала вдова.

— Это бездоказательно, — возразил ей Лайнбергер несколько брюзгливым тоном.

— Но разве Уилкинс не упоминает об ангельских духах? — задумчиво произнес Ледвич. — И у Духа Рошели, говорят, тоже были крылья. В последний раз его видели летящим над волнами, он направлялся в открытое море…

Но ангелы не вызвали большого энтузиазма. Единственным вкладом Ламприера в эту дискуссию было упоминание о Гермесе (не засчитанном как откровенно мифический персонаж) и о ком-то еще, кто летал на воздушном змее. Ламприер почувствовал, что ему пора уходить, и начал прощаться с профессорами, которые уговаривали его остаться и соблазняли очередными раундами игры «Прыгай или умри», но Ламприер не поддавался. Когда вдова вышла проводить его до порога, был уже двенадцатый час вечера. Она кратко объяснила, как ему добраться домой. «Не забывайте о моем предложении», — таковы были ее прощальные слова. Потом дверь за Ламприером закрылась, и он отправился домой.

Набережная Темзы была почти безлюдна. Ламприер выдыхал в морозный воздух облачка пара, торопливо шагая по Ладгейту и дальше, по Флит-стрит, где за случайной встречей с каким-то одиноким бродягой последовали более людные места. Стали попадаться веселые компании подмастерьев, хорошо одетые молодые женщины и общительные пьяницы, которые слонялись по улицам и предлагали друг другу выпить за наступающий Новый год, — только теперь Ламприер сообразил, что до Нового года осталось всего несколько минут. Но это открытие не отвлекло его мыслей, метавшихся между вдовой, леди де Вир и Джорджем Пеппардом, чьи печальные обстоятельства теперь стали для него куда яснее. Он снова задумался, почему все-таки этот человек ничего не сказал ему о той возможности, которую так недвусмысленно изложила Алиса де Вир. «Миллионы миллионов». Но Ламприер заставил себя признать, что в действительности эти посулы были не менее фантастичными, чем Кит Нигля, хотя в глубине души он чувствовал, что история, рассказанная вдовой, заключает в себе куда больше смысла, чем могло показаться на первый взгляд. Но ведь Джордж Пеппард не мог не знать о скрытых возможностях соглашения. И, само собой, Компания купцов. Бедный Томас де Вир и Франсуа, чье отношение к своим компаньонам так изменилось во время осады и после осады…

Вопросы так и вертелись в голове Ламприера, словно акробаты, кружащиеся в воздухе, едва касаясь ногами земли. Где-то что-то потерялось. Киты, исчезнувшие корабли. Неверные замеры глубины. Ламприер продолжал свой путь по Флит-стрит и Стренду и наконец добрался до дома. Он засунул руки в карманы, и тут раздался громкий треск; Ламприер понял, что дыра в пальто, взятом Септимусом напрокат, увеличилась еще дюймов на шесть. И тогда ему в голову пришла идея.

Ламприер вошел в свой подъезд и поднялся по лестнице, но, не останавливаясь у своих дверей, он прошел еще один пролет лестницы и постучался в двери комнаты, находившейся прямо над его жилищем. В этот момент последние секунды уходящего года сдвинули стрелки часов, и один за другим зазвонили колокола храмов Святого Павла, Святого Климента, Святой Анны, Святой Марии на Стренде и Святой Марии у Савоя и других церквей, разбросанных по всему Лондону. В воздухе стоял нестройный перезвон. Ламприер слушал эти бесконечные оглушительные раскаты. Потом он попытался закрыть ладонями уши, но звон все равно был слышен. Наконец дверь отворилась и перед ним предстал низенький человечек с приплюснутым носом и злым лицом.

— Ну? — крикнул коротышка.

— Вы — портной? — заорал в ответ Ламприер, стараясь перекричать колокола.

— Ну да, — ответил тот.

— У меня порвалось пальто, — басом проревел Ламприер и показал дыру. — Я подумал, что вы могли бы починить его!

Портной посмотрел на пальто, потом на Ламприера.

— Я шью брюки, — завопил он.

— Понятно! — прокричал Ламприер. — Но вы могли бы просто зашить дырку!

Портной покачал головой.

— Только брюки, — повторил он, сделал шаг назад и захлопнул дверь. Шум постепенно стихал. Ламприер стоял в своем розовом пальто, покрытом пятнами грязи, и внимательно изучал дыру. «Дин-дон!» — раздался последний одинокий удар колокола, и снова наступила тишина. Ламприер спустился в свою комнату, где его ожидал словарь. Начался новый год. Толпа у трактира, таинственный спаситель, вдова со своими китами, три профессора с их Летающим Человеком — все это еще раз пронеслось в голове Ламприера, когда он сел за стол, взял перо и снова начал писать.

* * *

Ламприер. Это имя вцепилось в Назима мертвой хваткой, словно пять стальных пальцев стиснули его череп, сминая кости и вгрызаясь в нежную мякоть мозга. Первым был Бахадур. Он нашел это имя в Париже и вдобавок привез с собой его цену: на столько, сколько стоило имя, уменьшилась цена его души. «Мы меняемся изнутри!» — этот голос его тайных грез всегда звучал по-разному, никогда не повторялся. Вторым был наваб. Он, как ребенок, повторял про себя в прохладных залах дворца: «Ламприер»; а после раздался приказ: «Найди его, найди их всех!» Всю Девятку. Потом две женщины жаловались друг другу на свои несчастья в дождливую ночь и протянули ненароком ему, словно путеводную нить, это имя. Но когда он вышел из кофейни, нить порвалась. В тот день он потерял и Ле Мара, застыв в нерешительности между черной каретой и этим убийцей; ему помешала толпа на улице, а потом — тот идиот в кофейне. Он, видите ли, еще извинялся. Мысли Назима продолжали идти по стертым следам и еле слышным отголоскам. Имя Ламприера раздразнило всех затаившихся в его душе чудовищ и демонов, и все погребенные доселе кошмары восстали из могил, словно притворяющиеся живыми мертвецы. «Мы меняемся изнутри».

Девятка перестала быть единым существом, единой волей, и Назим это понимал. Дело Ле Мара с той женщиной в голубом платье не было безвредной шуткой. Целью заговора был Ламприер. «Канун Рождества» — это Назим услышал сквозь деревянную перегородку, но место названо не было. Его мог привести туда след черной кареты, но карета ускользнула от него. На следующее утро он возобновил наблюдения на пристани. Ле Мара появился совсем ненадолго, но Назиму этого было достаточно: он последовал за ним по улице Рэтклиф до дома в извозчичьих дворах к югу от Тауэр-стрит, к двери которого Ле Мара подобрал ключи. Когда Ле Мара вошел внутрь и исчез, Назим обошел вокруг дома. Дом оказался ближе к Темзе, чем он предполагал. «Город обманов», — подумал Назим, но ход его мыслей прервался, когда он заметил, что во всех окнах опущены шторы. А ведь сейчас был полдень.

Несколько часов прошло в бесполезном ожидании, и наконец Назим отважился подкрасться к черному ходу и заглянуть в щелочку над дверью. Зрелище, открывшееся ему, убедило его в том, что можно безнаказанно проникнуть внутрь. Когда Назим оказался за дверью, он только утвердился в своих пред-' положениях. Весь дом, от выложенного изразцами вестибюля до помещений для слуг на верхнем этаже, был совершенно пуст. Если не считать штор на окнах, скрывавших интерьер дома от любопытных взоров, то во всем здании не было ни мебели, ни каких-либо вещей. Поиски привели Назима в подвал, где все его подозрения подтвердились окончательно: в полу подвала между огромными каменными плитами скрывалась крышка люка. Она была заперта изнутри, и Назим понял это, даже не попытавшись открыть люк. Под крышкой находится шахта, а где-то под ней — Ле Мара. Здание было всего лишь воротами, но куда вели эти ворота? Для прямого столкновения время было неподходящим, и Назима удерживало воспоминание об ошибке Бахадура. Его время еще придет, и он будет по-настоящему готов к бою. Назим стоял над люком, ощущая толчки собственного пульса. Они были там, внизу, — вся Девятка. И возможно, Ламприер тоже был с ними.

Дни, оставшиеся до Рождества, приносили Назиму одни только разочарования; он не выяснил ничего нового. Он понимал, что против Ламприера что-то замышляют, но не мог понять что. Распорядок жизни Ле Мара оставался неизменным, и это сбивало Назима с толку. Все было бесполезно. Когда наступил назначенный день, он был не в силах дальше следить за кораблями и бесцельно бродил по улицам, исполненный безмолвного гнева. Ему еще удавалось контролировать приступы ярости, но его охватило бешенство, когда Ле Мара сменил свой пост у пристани на другое место. Назим понимал, что нужно сдвинуть дело с мертвой точки, что он должен предпринять какое-то действие, чтобы найти Ламприера, но он даже не мог себе представить, как это сделать. Ему оставалось лишь гадать, сколько ошибок и упущенных возможностей допускают неписаные правила этой странной игры.

Новый пост Ле Мара находился в северной части города, ограниченной с запада Госуэлл-стрит, а с востока — там, где кончались людные улицы, окружавшие Голден-лейн, — открытыми полями Мур-филдз, за которыми стояла церковь Святой Агнессы. Назим снова взял этого человека под наблюдение; он следил за ним каждое утро, провожая его от дома близ Тауэр-стрит до постов, разбросанных по всему району; ни один из постов не повторялся дважды, и принцип их расположения оставался для Назима загадкой.

Изо всех сил стараясь не попадаться Ле Мара на глаза, Назим прекрасно понимал, что если бы тот обнаружил его слежку, то воспринял бы это как должное. И Ле Мара действительно принимал наблюдение за собой как нечто само собой разумеющееся, когда бродил своими причудливыми окольными маршрутами по району, находившемуся в его ведении. Лишним свидетельством тому были бесцельные блуждания по городу, которыми Ле Мара перемежал свои дежурства, — непостижимые здравому уму прогулки по Гайд-Парку, Саутуорку или Уоппингу, смысл которых заключался, казалось, лишь в том, что они были невообразимо сложными и запутанными. Назим считал эти ухищрения частью единоборства. Ему было несложно проследить за Ле Мара в его путешествиях по Клеркенуэллу или Поплару и даже по Ченсери-лейн, куда Ле Мара привел его в тот день, когда Назим недооценил его и чуть не поплатился за это жизнью. Ченсери-лейн, или, точнее, улочки, ответвляющиеся с обеих сторон от Феттер-лейн, находились слишком близко к собственному укрытию Назима.

Он терпеливо шел по пятам Ле Мара больше часа. Был канун Нового года, и на улицах царила суматоха. Это могло осложнить задачу Назима, но Ле Мара, казалось, отбросил все прежние уловки: он не бросался сломя голову в какие-то переулки, не застывал у витрин и не засиживался подолгу в кофейнях и трактирах, что в предыдущие дни доводило Назима до крайнего раздражения. Нет, на сей раз Ле Мара спокойно шел по улице, не глядя по сторонам и направляясь прямо к кабачку, перед которым собралась большая толпа.

Люди толпились вокруг высокого седого человека, стоявшего на перевернутом ящике из-под апельсинов и размахивавшего куском красного шелка. Он выступал с обличительной речью против импорта товаров, против ткацких фабрик, угнетения бедняков, алчности набобов и иностранных принцев и прежде всего — против Ост-Индской компании. Толпа заполняла всю улицу вплоть до дверей трактира, лицом к которому стоял оратор, и Назим увидел, как Ле Мара затесался в гущу слушателей, почти затерявшись среди чернорабочих и поденщиков. Назим последовал за ним, то и дело упуская его из виду, когда он скрывался за чьей-нибудь широкой спиной; потом толпа издала ужасающий рев, и Назим машинально переключил внимание на оратора; тот самозабвенно сжимал в руках пылающие красные тряпки. Когда Назим опомнился, Ле Мара уже исчез.

Назим метался то в одну сторону, то в другую, но все было бесполезно. Наконец он снова взглянул на оратора и увидел, что Ле Мара стоит прямо напротив него, без всякого выражения глядя в глаза оратору. Назиму ничего не оставалось, как застыть на месте и стараться не упустить его из виду. Вот Ле Мара наклонился к низенькому человечку, стоявшему рядом с оратором, и что-то сказал ему на ухо. Назима внезапно осенило: Ле Мара нарочно привел его сюда. Он видел, как по рядам слушателей прокатился шепот, как волна набирает силу, и когда толпа взорвалась воплем: «Шпионы! Индийские шпионы!» — Назим понял, что попал в беду.

Он надвинул шляпу на брови и начал пробиваться сквозь гущу народа, стараясь выбраться из толпы. Где-то уже началась потасовка. Человек, стоявший за его спиной, разглядел его лицо, когда он повернулся, и немедленно схватил его за плечо. Назим крутнулся волчком, ткнул двумя пальцами ему в глаз и спокойно отвернулся, когда несчастный взвыл от боли. Толпа бушевала все сильней. Какой-то здоровяк размахивал доской, разя направо и налево. Чуть ли не под ноги Назиму свалился худой юноша, немедленно нашаривший на земле упавшие очки и сжавший их в кулаке. Здоровяк уже вновь приближался к нему. Назим схватил молодого человека за плечи и прикрылся им, как щитом. Раздался крик: «Он умирает! Проклятье, он умирает!» Здоровяк услышал этот вопль и, колеблясь, остановился на мгновение, но Назиму хватило этой секунды, чтобы отскочить в сторону, отбросить свой живой щит и выбежать на открытое пространство. Он опять потерял Ле Мара. Очередная ошибка.

Назим прошел несколько ярдов, отделявших его от укрытия на Стоункаттер-лейн. Улица была почти безлюдна: две женщины с корзинами, стайка ребятишек и в отдалении еще два человека, которые удалялись от него, поминутно оглядываясь назад. Назим быстро скользнул в открытый угольный люк, и, когда один из тех людей впереди в очередной раз обернулся, Назим уже забрался в темный погреб, и последний луч полуденного солнца, осветивший его, сверкнул на стеклах очков молодого человека.

Новый год остался позади, этот эпизод забылся, и возобновился обычный распорядок с его ужасающей монотонностью. Район дежурств Ле Мара сузился и ограничивался теперь улицами, лежавшими за аллеей Чеквер к востоку от улицы Герми; главным постом теперь был переулок Синего якоря. Убийца все выжидал и высматривал кого-то, и Назим, вынужденный делать то же самое, ощущал, что теперь длинная цепочка минут и часов неумолимо приближается к некоему окончательному итогу. И Назим страстно желал этого завершения, хотя выжидал чего-то Ле Мара, а вовсе не он.

Проходила неделя за неделей. К середине января Назим решил, что ему уже известен предмет ожидания Ле Мара: это был человек ростом от силы в пять футов. Он снимал комнаты в переулке Синего якоря. Каждое утро около семи часов он уходил из дома и возвращался около семи вечера. Куда он ходил и чем занимался днем, для Назима оставалось загадкой, хотя Ле Мара, как думал Назим, это знал. Вероятно, днем за маленьким человеком наблюдали другие агенты, но в целом слежка за ним, казалось, была организована не очень тщательно. И почему Ле Мара выжидал? Он мог покончить с этим немедленно, если бы захотел. Но он, видимо, чего-то ждал, чего именно, Назим не мог догадаться.

Итак, сложился треугольник: маленький человек, за ним следит Ле Мара, за Ле Мара наблюдает Назим. Так и тянулись долгие вечера, холодные ночи, дождливые и солнечные дни, однообразные, лишенные событий и перемен. Иногда Назим чувствовал себя полностью опустошенным, возвращаясь к своему укрытию на Стоункаттер-лейн утром и обнаруживая, что не может попасть в подвал через свой люк из-за толпы, уже наводнявшей улицу. Тогда ему приходилось проникать в дом через черный ход, рискуя столкнуться с женщиной, которая все еще жила в комнате над подвалом в одиночестве, покинутая, по-видимому, своей подругой.

Ночи, которые Назим проводил в подвале, были наполнены молчаливой борьбой с грезами и дикими фантазиями. В эти часы охотника преследовала его добыча, скрытая под какой-нибудь странной маской: крылатый Ламприер, Ламприер с головой быка, подводный или подземный Ламприер. Но чаще всего ему являлся Бахадур, лицо которого буквально преследовало Назима в его беспокойных снах. Снова, как прежде, они гуляли по красной скале. Темнеют два крошечных силуэта на фоне необъятного синего неба. Их тени чернее земли. Ослепительно сияет солнце. Прогулка никак не кончается, и вот уже почва у подножия скал, поросшая низким кустарником, превращается в белые камни, которые Назим видит совсем отчетливо. Белые камни, и Бахадур держит его за руку. Они говорят о чем-то, и вот-вот будут произнесены те три слова, от которых Назиму делается жутко, и тогда они повиснут на самом краю скалы, раскачиваясь над пропастью. Он ощутит, как каждая пора его кожи истекает потом, и увидит, что лицо Бахадура остается сухим. Туда-сюда, туда-сюда, качаются они на краю пустоты. Его глаза мечутся под закрытыми веками. Как маятник. «… Меняемся изнутри». Лицо его было влажным от пота. Бахадур превращается в ребенка, потом в куклу, его руки и ноги начинают судорожно дергаться во все стороны, потом он растворяется, уходит в ничто.

Вернулась в комнату эта женщина, Карин. Сквозь щели в полу Назим время от времени видел ее; теперь ее голубое платье выглядит еще более грязным и потрепанным. Женщина тихонько мурлыкала какую-то французскую колыбельную. Внезапно Назиму пришло в голову, что с тех пор, как пропала подруга Карин, он ни разу не видел, чтобы она что-нибудь ела. Женщина бесцельно бродила по комнатам. Она стала реже выходить из дома. Назим подумал, что если она умрет, то возникнет множество проблем: мертвые всегда привлекают больше внимания публики, чем умирающие. Женщина что-то бормотала, интонация уличной торговки мешалась с детским лепетом; по ее акценту чувствовалось, что она из Франции. Из Парижа.

«Разве она не уйдет? Уйдет ли, уйдет ли, уйдет ли? Не-е-е-е…» Эта смесь полуслов и оборванных фраз складывалась в мелодию, ласкавшую слух Назима, пока он медленно уходил в свои видения, где его уже поджидали Бахадур и наваб. А где-то вдали маячили черты Ламприера, неразличимо-туманные для Назима.

Новое утро застало Назима на его посту у входа в переулок Синего якоря. Ле Мара тоже ждал в сотне ярдов от него и в сорока ярдах от двери, из которой пару часов назад уже вышел бодрым шагом маленький человек. Погода стояла прекрасная; небо было чистым и холодным. Дул порывистый северо-восточный ветер. Назим всю ночь провел в борьбе со своими кошмарами, ворочаясь на холодном полу подвала, и теперь, при свете дня, образы его видений снова стали возвращаться к нему. Ламприером мог оказаться любой. Даже маленький человек, возвратившийся домой через несколько часов после того, как январское солнце спряталось за крышами домов, показался Назиму подозрительным. Женщина, ведущая за руку ребенка, с любопытством уставилась на смуглого мужчину в широкополой шляпе, проходя мимо. Какой-то рабочий заглянул ему в глаза, прежде чем Назим успел отвести от него испытующий взгляд. Потом Назим увидел, что прямо к нему приближается высокий молодой человек. В его походке было что-то знакомое; потом Назим заметил блеск серебряной оправы его очков с толстыми линзами. Он узнал того самого юношу, которым он прикрылся в толпе перед трактиром, и отступил в тень, прижавшись к стене дома. Но молодой человек не смотрел по сторонам и все равно не заметил бы его. Назим увидел, как юноша вошел в дверь, за которой несколько минут назад скрылся маленький человек.

* * *

«А», «В», «С»… Ламприер чихнул. «D ». Он вытер нос и подумал, что неплохо бы протереть и очки. «Е». Он чихнул еще раз. В глубине души Ламприер слегка недолюбливал букву «Е». Ему не нравилось и то, как она выглядит, и в особенности то, как она звучит. В этой букве было что-то обманчивое. «И-и-и». Но разве эта буква когда-нибудь произносится именно как «и-и-и»? Ее причуды заставляли всерьез задуматься о том, что английскому языку не обойтись без новой гласной «э», «йэ», «йы»… В звучании этой буквы чувствовался какой-то дополнительный глухой призвук, все время подстраивающийся под соседние согласные (особенно если рядом была буква «R »), и Ламприер, размышляя об этом, всякий раз убеждался в том, что это на самом деле не буква, а маленький лживый иероглиф; «Е», э-э-э, иэыгх… Ламприер посмотрел на лежавшую перед ним страницу и понял, что левая линза его очков все еще грязная. Он снова протер очки.

Страница начиналась со статьи «Эврип» — узкий пролив между островом Эвбея (тремя страницами раньше) и побережьем Беотии (уже в типографии). Капризы его течения были настолько необъяснимы и неописуемы, что Аристотель даже вынужден был прыгнуть в этот пролив, чтобы изучить его как следует. Течение либо оставалось постоянным в первые восемнадцать дней каждого месяца (а согласно некоторым авторам — первые девятнадцать дней), а потом становилось неправильным, либо оно менялось четырнадцать раз за месяц. EuripioMobilior — «Я колеблюсь, словно воды Эврипинского пролива», — в смысле «я непостоянен»: эту фразу Ламприер помнил из писем Цицерона к Аттику. «Джон Ламприер. Двадцать третье января 1788 года», — вывел он в конце страницы.

От ветра, дунувшего в трещину оконной рамы, верхняя страничка лежавшей рядом стопки бумаг приподнялась и плавно спустилась на пол. Два дня назад Септимус, ободренный дифирамбами Кейделла, попросил Ламприера собрать законченные статьи. Воодушевление Септимуса передалось Ламприеру, и он наконец собрался с духом, чтобы приступить к букве «Е», и первое время даже наслаждался работой; но теперь вдохновение куда-то улетучилось. На разорванное пальто Септимус не обратил внимания. Ламприер рассказал своему другу о встрече с вдовой и о профессорах, снимавших у нее комнату. Он ударился в долгие разглагольствования о китах, тайных проливах между морями и загадочном исчезновении капитана Нигля; Септимус немного послушал его, откровенно заскучал и удалился, прихватив с собой пачку бумаг. Вскоре пошел дождь.

Ламприер водворил на место упавшую страницу, прикрыв ею статью об Эмпедокле. Невероятная история вдовы от пересказа не стала выглядеть более правдоподобной, особенно в том, что касалось китов, да и странного исчезновения Нигля вместе с кораблем и командой… Эмпедокл, почувствовав приближение смерти и пожелав, чтобы его считали богом, превратился в облачко пара, бросившись в огненную гору Этна. С точки зрения Ламприера, таинственный уход в небытие капитана Нигля был чем-то похож на смерть Эмпедокла. Нигль действительно покинул этот мир, но куда он ушел? Тайна гибели Эмпедокла была раскрыта благодаря сандалии, выброшенной из жерла вулкана. Ламприер попытался представить себе различные предметы одежды капитана Нигля и то, какая судьба могла их постичь: шляпа, выброшенная на побережье Аракана, сапоги, курсирующие между Средиземным и Красным морем, полосатая шерстяная фуфайка, всплывшая посреди Темзы… Снова дунул ветер, и стекла в окне задребезжали. Из разрезанного брюха голубого кита достают полусгнившие брюки…

Вдова полностью посвятила себя памяти погибшего мужа. Может быть, Компания и впрямь виновна в его исчезновении, но хотя ярость вдовы и была неподдельна, ею руководило не желание мести, а чувство вины. Где-то близко от этих раздумий блуждали воспоминания об отце, то наплывая, то откатываясь назад, как отлив, — легкая зыбь на озере. И еще — Пеппард! Этот небольшой человечек вошел в жизнь Ламприера почти как комический персонаж, извиняясь за то, что вдова колотила Скьюера туфлей. Но тот же Пеппард в холодной комнате в переулке Синего якоря помог ему разобраться с соглашением. Ламприер тогда никак не мог понять первое слово. Потом он припомнил все неловкие моменты того вечера, странные недомолвки этого человека, который когда-то был, по-видимому, любовником красотки Нигль, а теперь вынужден был примириться с ролью скомпрометировавшего себя адвоката, оставшегося не у дел, навсегда опозоренного и смешанного с грязью: старый мальчик на побегушках, потерянная фишка в игре, которую супруги Нигль затеяли против Компании.

Ламприер склонился над бумагой и снова взял перо. Однако Пеппард умолчал о своей связи с вдовой, и потом, оставалась еще проблема с соглашением. Пусть даже возможность стать наследником огромного богатства, предоставлявшаяся Ламприеру по этому соглашению, была совсем призрачной, но адвокат обязан был о ней упомянуть. Ламприер вспомнил, как вдова, разбушевавшись в конторе Скьюера, внезапно взяла себя в руки и успокоилась. Она сделала это не ради Септимуса и не ради Ламприера! Это было сделано для Пеппарда. Вдову продолжало что-то связывать с адвокатом, и хотя Ламприер понимал, что его подозрения во многом надуманны, он продолжал над ними размышлять, движимый скорее любопытством, чем страхом. Потом он устыдился собственных мыслей.

Он принялся обдумывать слово, которое собирался написать. Итак, Эврип. Снова Греция. Его перо медлило коснуться страницы, и наконец любопытство взяло в нем верх над неловкостью. Он поднялся из-за стола, натянул грязно-розовое пальто и покинул Эврипинский пролив на произвол судьбы.

Когда Ламприер постучался в дверь, Пеппард лежал в постели, прикрывшись концом матраса, и читал. Он поднял голову слишком резко и заворочался в проволочной сетке кровати, которая только с виду казалась упругой. Бумаги, которые изучал Пеппард, рассыпались и застряли в ячейках сетки. Сетка провисла под тяжестью матраса (слегка уменьшившейся за двадцать лет честной службы) и под весом барахтавшегося на ней Пеппарда, и хрупкие, пожелтевшие от времени бумаги при этом чуть не пострадали безнадежно. Пеппарду наконец удалось побороть кровать и подняться.

— Джон!

— Джордж!

Они радостно пожали друг другу руки и приступили к долгой беседе: ведь они не виделись целых три месяца. Во время этого разговора Пеппард тщательно старался скрыть свое беспокойство. Его мучили неприятные подозрения, касавшиеся двоих людей: эти люди были почти незаметны, но они и сейчас стояли на улице перед домом; Пеппард не знал, кто они такие, но чувствовал, что к нему тянутся щупальца Компании; эти люди чего-то ждали и наблюдали за ним… Зачем?

Ламприер, со своей стороны, не стал упоминать об убийстве у де Виров, и эти взаимные недомолвки, видимо, были расплатой за чрезмерную сердечность первых минут беседы. Ламприер подробно рассказал о происшествии со злополучным капитаном Гардианом и о встрече с Алисой де Вир — его рассуждения скрывали в себе тонкий упрек Пеппарду за то, что тот не раскрыл ему тайну соглашения. Ламприер говорил в основном об эксцентричности леди де Вир, но все время ходил вокруг да около давешнего упущения адвоката. Он то и дело упоминал о возможности неоднозначного истолкования различных законов и пересыпал дружескую беседу за чашкой чая разнообразными двусмысленными замечаниями, пока наконец Пеппард не догадался, в чем дело.

— Вы хотите знать, можете ли вы каким-то образом унаследовать девятую часть имущества Компании, — произнес он. — И если можете, то почему я вам об этом не сказал. Я верно уловил суть вашей проблемы?

Ламприер покраснел и утвердительно кивнул. Пеппард поерзал на стуле и устроился поудобнее.

— Отвечаю: это невозможно, — сказал он. — Это ответ сразу на оба ваших вопроса. Соглашение действительно было заключено на вечные времена, то есть навсегда, но его подписали конкретные лица. «На вечные времена» в данном случае означает, что соглашение должно действовать до тех пор, пока живы подписавшие его люди. Вот почему, в соответствии со строгой буквой закона, вы не можете владеть долей имущества, указанной в этом документе.

— А если говорить не о букве закона? — настаивал Ламприер.

— Я — адвокат, — сказал Пеппард. — Или, во всяком случае, был им. Я имею право давать советы лишь в том, что не выходит за рамки закона, но все же я отвечу на ваш вопрос. Ваше соглашение ценно лишь тем, что оно может раскрыть факты, которым Компания не желает давать огласку. И даже не само соглашение, а история его возникновения. Вот в чем ценность этого документа — и его опасность.

— А какова эта история? — спросил Ламприер, сгорая от любопытства.

— Господи, ну откуда же мне знать! — Пеппард рассмеялся, но затем одернул себя и заговорил серьезно: — А теперь послушайте меня внимательно. Если эти люди, то есть вкладчики, о которых говорится в соглашении, до сих пор управляют Компанией, то это значит, что им удалось продержаться почти двести лет. Таких людей опасно иметь врагами. И если вы станете бегать за ними, размахивая вашей бумажкой и требуя свою семейную долю, они будут защищаться и представят вас шантажистом. Все это будет сделано в рамках закона. Приобрести репутацию вымогателя — ужасно, но еще ужаснее — в одиночку противостоять Компании. Это просто безумие, и мы с вами оба хорошо это понимаем.

Ламприер виновато взглянул на Пеппарда, внезапно устыдившись того, что ему известны подробности, связанные с бесчестием адвоката.

— Ну, разве я не прав? — спросил Пеппард. Ламприер кивнул. — Аннабель, вдова Нигля, приходила в контору. Она сказала мне, что беседовала с вами.

— Но я не просил…

— Я знаю, — сказал Пеппард. — Но лучше, чтобы вы об этом знали. Это предостережение, — улыбнулся он.

— Мне известно лишь то, что были какие-то неприятности со страховкой, — сказал Ламприер.

— Морской страховкой, — уточнил Пеппард. — Но история началась несколько раньше, с этих китов…

Он стал рассказывать об открытии капитана Нигля почти в тех же выражениях, что и вдова, только на сей раз история эта выглядела еще более фантастической.

— Тайный маршрут, ведущий из Средиземного моря в Индию, и монополия на этот маршрут действительно могли бы стать великим открытием, — говорил он. — Алан Нигль мог бы войти в историю. И в каком-то смысле он и вошел в историю. И адвокат, который победил бы на суде Ост-Индскую компанию, — при том, что Компания боролась до последнего, уж вы мне поверьте, — этот адвокат тоже мог бы войти в историю. Я был молод и до крайности честолюбив; если бы я выиграл это дело, я получил бы все, к чему стремился. Алан Нигль запечатал в конверт свои записки и инструкции и ушел в плавание. Его жена должна была нанять адвоката. Дело было очень рискованным, но многие взялись бы за него с радостью. Я знал об этом деле задолго до того, как она пришла ко мне. Мне было известно и то, какими способами Компания заставляла других адвокатов отказаться от дела Нигля: подкуп, угрозы, запугивание или обещание награды. В общем, ничего оригинального. Ко мне тоже приходили с предложением синекуры на Леднхолл-стрит; я спустил этого негодяя с лестницы. — Ламприер заметил, как исказилось от гнева лицо маленького человечка. — Когда вдова обратилась ко мне, я был готов взяться за ее дело уже потому, что Компания попыталась купить меня, но чем больше вдова рассказывала, тем безнадежнее казалась мне эта затея.

— Но вы все-таки не отказались, — заметил Ламприер.

— Она знала, что я соглашусь, если она попросит… Было одно давнее обещание, — голос Пеппарда слегка дрогнул. — Видите ли, я был поклонником Аннабель еще до того, как появился Алан Нигль. Я не говорил вам, что она пришла ко мне в последнюю очередь? Это значило, что она уже отчаялась. Я прекрасно это понимал, и она предложила мне… Одним словом, я взялся за ее дело. Вот и все. Не важно, почему я это сделал. — Пеппард отхлебнул чаю. — Короче говоря, она оставила у меня бумаги капитана Нигля. Они были запечатаны в конверт, и сама вдова их не читала.

— Там были доказательства правдивости той истории о китах? — рискнул предположить Ламприер.

— Вы думаете, что там находились самые убедительные и надежные доказательства? Что ж, слушайте дальше. В ту же ночь я распечатал конверт и прочитал отчет капитана Нигля о том, что произошло в Средиземном море; сперва я был озадачен, затем удивлен. Его корабль действительно сбился с курса, как и говорила вдова, и все члены экипажа действительно были очевидцами происшествия. И то, что они увидели, было для всех настоящим потрясением, как и заявлял Нигль.

— Они и в самом деле видели китов? — Ламприер чувствовал, как в нем нарастает нетерпение.

— Никаких китов не было, — ответил Пеппард. — Ни в тот раз, ни когда-либо еще. Вся эта история — вздор чистейшей воды. Открытие капитана Нигля заключается в том, что в тот день он увидел корабль, который никоим образом не мог находиться там, где находился. Этот корабль вообще не мог существовать.

* * *

Постепенно стихал ветер. Воздух над городом стал почти неподвижным. В небесах беззвучно разворачивался звездный ковер, а мир, простиравшийся под звездами, казалось, застыл в неустойчивом равновесии.

Назим продолжал свое дежурство, несмотря на холод. Ле Мара тоже стоял на своем посту немного поодаль. А посередине между ними находился предмет их терпеливого внимания. Назим дрожал и натягивал шляпу все ниже и ниже на брови. Ле Мара выжидал. Взгляд его переходил с одного прохожего на другого, он тщательно следил за обстановкой. Он ждал.

* * *

— Когда начался шторм, капитан Нигль со своей командой оказался в Средиземном море в районе острова Альборан, как он и сказал впоследствии жене, и тут их взорам предстал корабль. Корабль был с виду вполне обычный, и матросы не придали этой встрече особого значения. Чужое судно находилось примерно в лиге от корабля Алана по левому борту; это был трехмачтовый парусник. И мало того: это был корабль Ост-Индской компании.

— Корабль Ост-Индской компании? Так значит, в Средиземном море действительно есть пролив!

— Кто знает? Этот корабль мог там оказаться по любой причине. Дело вовсе не в том, почему он оказался именно там: важно, что он вообще существовал на свете. Видите ли, Алан Нигль узнал этот парусник. Это была «София», хотя на борту ее значилось другое название.

— Значит, ее переименовали, — заметил Ламприер.

— Да, переименовали. И отремонтировали, как писал в своем отчете капитан Нигль. Но самое главное то, что этот корабль в свое время — более двадцати лет назад — объявили погибшим: было сказано, что он затонул вместе со всем грузом. Уже двадцать лет «София» должна была гнить на океанском дне, и тем не менее она как ни в чем не бывало ведет торговлю в портах Средиземного моря.

— Так это мошенничество со страховкой! — воскликнул Ламприер, припоминая слова вдовы и еще более давнее замечание Септимуса.

— Именно к такому заключению пришел и капитан Нигль; только это касалось не самого судна, а груза. Ведь Компания не строит собственных кораблей. Она заключает с верфями арендные договоры, но я опущу подробности, они достаточно сложны. А груз принадлежит непосредственно самой Компании, поэтому она может сразу потребовать страховку; кроме того, упомянутые в описании груза «тысяча рулонов ткани» с легкостью превращаются в «тысячу рулонов шелка», «цветные камни» — в «аметисты», и так далее. Вдобавок и сам корабль может оказаться проданным. Одним словом, весьма выгодное предприятие, как я предполагаю.

— Так вы не уверены в этом?

— Когда той ночью я читал записки Нигля, меня поразило, что прибыль от подобной аферы в действительности куда меньше, чем то, чем рискует Компания, в случае если обман будет разоблачен. В лучшем случае — прибыль в несколько тысяч, а на другой чаше весов — неслыханный скандал. Но Компания превосходно умеет лавировать между риском и выгодой. И я пришел к выводу, что на самом деле им нужен был именно корабль для каких-то своих целей. Иначе как объяснить, что он внезапно оказался там, где увидел его Алан Нигль?

— Но ведь они могли просто купить себе корабль!

— Безусловно, но когда судно просто исчезает без всякой видимой причины, обязательно возникают вопросы. А Компания, очевидно, стремилась избежать этого. Иначе говоря, у них могло быть какое-то тайное предприятие, для которого требовался корабль.

— Какое? — спросил Ламприер.

— Понятия не имею, — ответил Пеппард. — Когда той ночью мне стали ясны истинные намерения капитана Нигля, я понял, что не могу браться за это дело. Это был чистой воды шантаж, слегка завуалированный и приукрашенный, но не перестающий от этого быть шантажом. Мне предлагали стать вымогателем. Аннабель об этом практически ничего не знала. Она верила в байки Алана о китах и до сих пор в них верит. Я твердо решил не вмешиваться в это дело, запечатал бумаги обратно в конверт, как предписывал капитан Нигль, и на следующее утро явился к Аннабель, чтобы сообщить ей о своем отказе.

— Но ведь в конце концов вы же взялись за это дело. — Ламприер с трудом следил за нитью повествования, сбитый с толку переменами настроения Пеппарда.

— Да-да, конечно, взялся. Отказаться было просто невозможно… В общем, это длинная история, но суть в том, что я когда-то был поклонником Аннабель, еще до Нигля, понимаете? И я был влюблен в нее. — Пеппард проглотил комок в горле. — Но Аннабель предпочла капитана. Я знал, что ее выбор принес ей много горя и страданий, о которых она никогда бы не стала говорить мне. И в тот день, когда я пришел к ней с бумагами, мы… — Пеппард отвел взгляд от собеседника. — Нам обоим было совершенно очевидно, что Аннабель ошиблась в своем выборе. Она должна была выйти замуж за меня, а не за Алана Нигля. Ни она, ни я не сказали об этом ни слова, но позднее она написала мне о том, какие чувства испытывала в тот день. Я оказался прав; и сам я испытывал чувства не менее сильные. Мы оба были еще молоды, у нас еще было время. Но она тяжело переживала из-за Алана Нигля. Возможно, именно поэтому я в конце концов и взялся за ее дело. Мы оба прекрасно понимали, на что мы замахнулись. Наверное, нам казалось, что мы должны сделать что-нибудь для Алана. И получилось так, что мы сделали для него все, а сами остались ни с чем и потеряли даже друг друга. Начался процесс, но с первого же дня я понял, что мы обречены. Эти киты… Надо мной все смеялись. Поначалу Компания сопротивлялась вяло. Они стали рассматривать наши побудительные мотивы, которые Компания превращала во все, во что хотела превратить. Аннабель это не заботило. Ей было достаточно того, что процесс начался. Но когда наконец пришло известие о кораблекрушении, я понял, почему Компания тянула время. Они ждали, пока гибель капитана Нигля развяжет им руки. Без его свидетельских показаний процесс превращался в фарс. И тут на меня посыпались обвинения.

— Но в чем же вас обвиняли? — спросил Ламприер.

— Во всем сразу и ни в чем конкретно; обвинение могло оказаться любым: все, что было в данный момент удобно Компании. Содержание обвинений было не так уж важно для них. Вылейте на человека как можно больше грязи — что-нибудь да прилипнет! Я держался до тех пор, пока они не начали впутывать в это дело Аннабель, — она ведь была вдовой служащего Компании, понимаете? И тут я допустил ошибку.

— Подлинные показания Нигля…

— Да, мошенничество со страховкой. Я только хотел как можно скорее покончить с этим делом — и больше ничего. А взамен я предлагал им свое молчание. Но все это был шантаж, у меня не было никаких настоящих доказательств, и они это прекрасно знали. Они разделались со мной в два счета. Просто организовали встречу и спрятали свидетелей. Свидетели записывали каждое мое слово, а когда я высказал все, что хотел, мне преподнесли эту запись. Она была весьма красноречива. Теперь, если бы я хоть раз заикнулся об этом деле, меня бы судили и приговорили к тюремному заключению, если не хуже. Кроме того, от меня потребовали полностью отказаться от адвокатской практики. Ведь я был шантажистом, и каждого, кто согласился бы помочь мне, немедленно поставили бы об этом в известность. Это бесчестье до сих лежит пятном на моей репутации. Я — шантажист. А Алан Нигль для Аннабель остался человеком, который отдал за нее свою жизнь. Она не любила его, но он погиб, и теперь между нами лежал его труп. Мы потеряли все, и даже друг друга.

— А корабли?

— Ни о том, ни о другом больше ничего не было слышно, а между тем даже одного из них было бы достаточно, чтобы оправдать меня. Мое доброе имя меня больше не заботит, но Аннабель… — Его голос снова задрожал; адвокат погрузился в грезы о том, чему уже не бывать, и Ламприер, озабоченный тем, что еще могло случиться, едва ли сумел бы последовать за ним.

— У вас есть семья? — спросил его Ламприер, пытаясь сменить тему.

— Да нет, какая там семья, — фыркнул Пеппард. Ламприер засунул руку в карман пальто и достал медальон с миниатюрным портретом матери.

— «Марианна Ламприер», — Пеппард вслух прочитал надпись. — Она очень красива.

— Она уже немного состарилась, — сказал Ламприер. Он оставил медальон на столе, не закрывая крышку: Пеппард постепенно возвращался к своим прежним мыслям.

— Все же, несмотря на тот скандал, вы способны на большее, чем Скьюер, не так ли?

Для Ламприера оставалось загадкой, почему Пеппард остановил свой выбор именно на Скьюере и стал работать в его конторе. Ламприер подозревал, что Пеппарду Скьюер был не менее отвратителен, чем ему самому.

— Да-да, может быть. Мне платят жалованье. Перед Ламприером приоткрылась еще одна завеса: он понял, насколько глубоки были чувства адвоката, как тосковал он по своей утраченной любви.

— Вы до сих пор на стороне вдовы, — сказал он. Пеппард только кивнул.

— А знаете, она до сих пор думает о вас. Поэтому она и приходит в контору.

— Я так не думаю.

— Но это так! — Ламприер старался убедить его. — В конце концов, если вы оба сохранили прежние чувства…

— «В конце концов»… — задумчиво повторил Пеппард. — Теперь уже слишком поздно, — сказал он. — Мои надежды покоятся на дне морском, куда глубже, чем бедняга «Фолмаут». Нигль гниет в своей каюте, а я с ним за компанию… В чем дело, Джон? Вы могли бы обратить на меня внимание — хотя бы из вежливости?

Но Ламприер не слышал его. Он смотрел на Пеппарда, сидящего напротив за столом, но не видел его; взор его блуждал где-то далеко, и перед ним проплывали другие картины. Другая комната, другое лицо, а главное — рука… Когда Пеппард упомянул название корабля Нигля — «Фолмаут», — в голове Ламприера эхом прозвучали слова капитана Гардиана, сказанные им той ночью у де Виров; он вспомнил буквы, врезанные в ладонь капитана, и испытал настоящее потрясение. «Фолмаут»: «Пропал двадцать лет назад, и вот он снова здесь» — так сказал капитан.

— Он здесь, — медленно проговорил Ламприер. Он пристально взглянул прямо в лицо Пеппарду. — «Фолмаут» здесь, в Лондоне.

— «Фолмаут»? — Пеппард удивленно открыл рот, потом снова закрыл.

— Нет. — У Ламприера голова шла кругом. — Он переименован, как тот корабль, с которым встретился Нигль. Он называется… — Ламприер пытался припомнить слово. — Мне кажется, он называется «Вендрагон». — Ламприер вздохнул и резко выпалил: — Вы были правы, Джордж. Они снова провернули такой же фокус. Только на сей раз корабль не в Средиземном море. Он стоит на якоре прямо здесь, в Лондоне!

Пеппард не отводил глаз от Ламприера. Потом он заговорил, тщательно взвешивая каждое слово.

— На этот раз я не допущу ошибки, — сказал он. Потом он помолчал немного, размышляя. — Я тщательно соберу свидетельства, я буду ждать и наблюдать. Нам понадобятся описания этого корабля и показания очевидцев.

— Но как же мы сможем…

— Существует человек, который передо мной в большом долгу, я оказал ему в свое время неоценимую услугу. Он поможет мне.

— Кто это? — спросил Ламприер, но Пеппард уже вскочил со стула и выбежал за дверь.

— Я немедленно пошлю ему записку, — донесся до Ламприера его голос уже от входной двери.

Примерно через минуту Пеппард возвратился с каким-то рыжеволосым мальчишкой, который взялся отнести записку. Ламприер смотрел, как он сочиняет послание.

— Ты знаешь, где это находится? — спросил он посыльного.

Мальчик кивнул и ушел, унося с собой записку. Пеппард написал еще несколько строк.

— Это место и время, — сказал он. — Если вы сможете прийти, я буду вам очень благодарен. Моего друга будет не так-то просто уговорить.

Ламприер засунул записку в карман.

— Но с кем мы должны встретиться? — снова спросил он.

— Я не виделся с этим человеком двадцать лет. Вы сами все поймете.

— А вдруг вы его не узнаете?

— О нет, я уверен, что узнаю его, — ответил Пеппард, широко улыбнувшись.

Он больше ничего не сказал об этом человеке. Ламприер понял, что Пеппард снова вернулся к мыслям о вдове, и постарался продолжить беседу:

— Вам, наверное, следовало бы рассказать ей о выдумке Нигля насчет китов и так далее, — предположил Ламприер.

— Чтобы втереться к ней в доверие? — саркастически усмехнулся Пеппард.

Ламприер попытался зайти с другой стороны:

— Мне кажется, что в конечном итоге капитан Нигль был прав, — сказал он.

— М-м-м…

Пеппард лениво развалился на стуле. Подумав немного, он внезапно взорвался:

— Нет! Вовсе нет! Я думаю, что все это предприятие не имело ничего общего со страховкой на груз. Им нужен был именно корабль. Это же ясно как божий день. Готов побиться об заклад, что «София» в свое время исчезла так же бесследно, как «Фолмаут» или, если угодно, «Вендрагон». Они для чего-то используют этот корабль, у Компании есть какие-то планы, для которых необходимо судно, и эти загадочные дела тянутся уже как минимум двадцать лет, а то и гораздо дольше. Для чего им нужен этот корабль?

— Капитан Гардиан сказал, что судно пришвартовали прямо под окнами его дома. Мы можем просто пойти и взглянуть на него, хотя, по правде сказать, я не знаю, где он живет…

— Мы можем разыскать его, — сказал Пеппард. — Но через неделю мы поговорим об этом подробнее.

Ламприер кивнул, соглашаясь с ним. Было уже поздно, и прилив возбуждения, испытанный им несколько минут назад, сильно утомил его, хотя он и не обратил на это внимания. Пеппард, казалось, был все так же воодушевлен. Ламприер поднялся, собираясь откланяться, и одернул пальто. Пеппард тоже встал, лицо его погрустнело.

— Жаль, что я не смог вам помочь, — сказал он.

— Ах, это не важно, — отмахнулся Ламприер, но вдруг понял, что Пеппард имеет в виду что-то другое. — В чем дело? Что случилось? — спросил он.

— Да нет, возможно, ничего, — ответил Пеппард. Ламприер не сводил с него глаз. — Видите ли, просто… После того процесса я представляю для Компании угрозу, в общем-то достаточно пустяковую, но все же мне о них кое-что известно, понимаете? За эти годы вокруг Компании было множество всяческих скандалов и происшествий, против них выступали разные люди. Но и обо мне они не забыли. И когда у Компании начинаются неприятности, они немедленно устанавливают слежку за мной. Вот почему в ту ночь, когда мы встретились, я бежал и прятался.

— Слежку? Но кто за вами следит?

— Агенты Компании. Я надеюсь, что это простая мера предосторожности.

Ламприер начинал понимать, что к чему.

— Вы боитесь, что они попытаются заставить вас молчать насчет этого корабля! Но не бойтесь, — подбодрил он Пеппарда, — я буду нем, как могила. Ни единого звука! — улыбнулся он.

— Да нет, о корабле никто не может узнать. Это, само собой, останется между нами. Дело в вашем соглашении, Джон. Видите ли, на протяжении последних двух недель мне кажется, что за мной опять следят. Я не уверен, но…

— Так кто же следит?

— Их двое; одного я уже видел прежде, а другого я еще не встречал. У него такая странная шляпа, — Пеппард показал руками поля. — Вот такой ширины. Впрочем, я, конечно, могу и заблуждаться…

— Но ведь у Компании сейчас нет проблем. Зачем же им следить за вами?

— С виду у них действительно все в порядке. Если только не…

— Если что?

— Если не считать проблему, которую представляете для них лично вы.

— Я?

— Соглашение, Джон. О нем знают Скьюер, Аннабель, Алиса де Вир, ее сын, я — а еще кто?

— Септимус.

— Ну да, конечно. И вы сами. А семь человек уже не могут сохранить тайну. Ценность этого документа мне не известна, но он вызывает странные вопросы, Джон. И ответы на эти вопросы могут превзойти все наши ожидания. Опять же, я могу и заблуждаться. Наверняка я могу сказать лишь одно: если они следят за мной, то узнают и о вас. Через меня они выйдут на' вас. Будьте осторожны, Джон.

— Буду, — заверил его Ламприер. — До следующей недели.

— Увидимся через неделю! — ответил Пеппард, и Ламприер откланялся.

Оказавшись на улице, Ламприер с любопытством огляделся по сторонам, желая проверить подозрения адвоката. Ветер уже утих, и это очень его обрадовало. То, что Компания может испытывать какие-то неудобства из-за его соглашения, этого никчемного клочка бумаги, казалось ему невероятным. Он поглубже засунул руки в карманы и пошевелил пальцами, чтобы согреться. Улица была пустынна. Ламприер быстро шел по направлению к Голден-лейн. Он сжимал и разжимал кулаки в карманах пальто. Потом он понял, что карманы пусты. Ламприер остановился и ощупал все карманы. Бесполезно. Он обернулся и взглянул на переулок, ведший к дому Пеппарда, где он забыл на столе открытый медальон с портретом своей матери.

Для Пеппарда теперь звонили свадебные колокола, звон которых он тщетно жаждал услышать еще двадцать лет назад. Перед ним разворачивались картины будущего, необъятные и застывшие в неподвижности: колоннада Эфесского храма, воздвигнутого древними царями, испещренная письменами на языке любви, пустившей в его сердце такие глубокие корни. Да здравствует Ламприер, Ктесифон его новых надежд! Он ликовал. Лестница в шестьдесят футов высотой, увитая одной-единственной ветвью виноградной лозы, пробила ветхую крышу замка его желаний и низвергла с небес потоки событий и времен. Десятилетия стали мгновениями, а мгновения — пылинками, танцующими в солнечном луче, озарившем ту обетованную страну, которую он покинул много лет назад. Его корабль, — смеялся он про себя, беззвучно и счастливо, — его корабль вернулся. Глаза Марианны с портрета, лежащего на столе, смотрели, как он беспечно откинулся на спинку стула.

— Аннабель, — мысленно произнес Пеппард, а потом, заметив медальон: — Ламприер…

Его друг ушел всего пару минут назад. Пеппард поднялся со стула и взял медальон, собираясь догнать его владельца. Но, направившись к двери, он услышал легкие шаги: кто-то поднимался по лестнице. Значит, ему не о чем беспокоиться. Раздался стук.

— Джон! — радостно крикнул Пеппард. Он отодвинул засов и распахнул дверь.

* * *

Когда дверь дома в переулке Синего якоря захлопнулась за молодым человеком, на улице снова появились две тени. Назим расхаживал взад-вперед на своем сторожевом посту в пятидесяти ярдах от двери, за которой исчез юноша в очках. А еще в пятидесяти ярдах дальше ему почудилось какое-то движение: зашевелилась вторая тень — Ле Мара. Прошел час, и прохожих за это время стало гораздо меньше; лишь изредка появлялись случайные люди, мелькавшие в одиночку или парами в сгустившихся сумерках. Потом улица совсем опустела; осталась только стайка ребятишек, игравших в какую-то шумную игру, что заставило Назима насторожиться. Они носились по улице вшестером или всемером, что-то выкрикивая и гоняясь друг за другом.

Подул резкий северо-восточный ветер, через несколько минут, впрочем, утихший. Если не считать воплей мальчишек и беспокойства Ле Мара, издали угадывавшегося Назимом, воцарилось скучное, однообразное спокойствие.

Потом дверь дома открылась. На пороге появился маленький человек. Он постоял на крыльце, а потом стал жестом подзывать мальчишек. Один из них, долговязый и рыжеволосый, подошел к нему. Обменявшись несколькими фразами, они оба исчезли за дверью. Остальные ребятишки вернулись к игре. Прошла пара минут, и рыжеволосый мальчуган снова возник на пороге. Он закрыл за собой дверь и зашагал по направлению к Назиму. Он сжимал в руке письмо. Назим вышел ему навстречу из скрывавших его теней. Мальчик резко остановился и застыл на месте от неожиданности. Они столкнулись лицом к лицу. Хватило простого предложения, и обмен состоялся.

«Тео, двадцать лет — это слишком долго. Встретимся в пятницу в восемь вечера в „Корабле в бурю“. Дело первостепенной важности. Джо».

Назим прочитал записку, потом сложил ее и вернул посыльному. Мальчик пошел дальше. Джо. Тео. Назим вернулся в тень.

Ле Мара все еще стоял на своем посту и ждал.

Время шло; секунды слагались в минуты. Там, за дверью, эти двое, должно быть, беседуют или молча размышляют, спорят, строят планы, предаются воспоминаниям.

Медленно тянулись минуты; Ле Мара придвинулся немного ближе к дому. Дверь снова открылась, и вышел высокий юноша. Он тоже двинулся в сторону Назима, нервно оглядываясь по сторонам. Он прошел всего в нескольких ярдах от Назима. Назим покачнулся на каблуках и прижался к стене. Юноша внезапно остановился, моргая глазами за стеклами очков. Он ощупывал свои карманы. Назим неподвижно притаился в тени. Молодой человек, должно быть, что-то потерял. Он раздумывал, колеблясь, стоит ли возвращаться. Так ничего и не может решить. Назим молча наблюдал, и юноша наконец сдвинулся с места и пошел дальше, прочь от дома в переулке Синего якоря; потом он завернул за угол и пропал из виду.

Назим снова переключил внимание на дом. Какое-то мгновение ему казалось, что ничего не изменилось. Но потом он увидел тень. Ле Мара бесшумно бежал к дому. Одетый в черное с головы до ног, он был почти неразличим в темноте. Только Назим мог увидеть, как что-то блеснуло в его руке, и понять, что он недооценил визит, свидетелем которого только что был. Что бы ни обсуждалось там, за дверью, после этой встречи Ле Мара приступил к действиям. Сразу после прихода в этот дом молодого человека в очках дом посетил последний гость. Ле Мара исчез в доме. На это не потребуется много времени. Назим предполагал раньше, что маленький человек был незначительной фигурой, но он ошибался.

Спустя минуту или две дверь снова отворилась, черная тень выскользнула из дома. Ле Мара сделал свое дело. Ле Мара может уйти. И он ушел. Стояла полная тишина. Назим поспешил к двери и потянул за ручку. Дверь открылась. Он поднялся по лестнице. В мозгу его эхом звучал приказ наваба; мучительно повторялось имя, которое привело его сюда. Дверь в комнату оказалась не заперта. Назим толкнул ее и вошел.

Он увидел стол, стулья, книги и тело, лежащее на кровати. Бахадур учил его, как это делается. «Подойди к человеку сзади. Схвати его за волосы». Взгляд его дяди был совершенно спокоен, когда он произносил эти слова. «Ударь его ножом у основания шеи. Чем ниже, тем лучше. Не вытаскивай нож сразу. Оттяни голову назад. А потом двигай нож от себя». Такая последовательность имела объяснения. «Нож парализует горло, и человек не сможет кричать. Первые брызги крови на тебя не попадут. Это требует высокого мастерства».

Дальняя стена была забрызгана кровью. Тело на кровати изогнуто, словно убитый собирался встать. Назим заметил какой-то предмет в крепко сжатой руке мертвеца. Он разогнул пальцы и увидел, что последним его талисманом был медальон. Назим раскрыл его и прочитал надпись. Потом тяжело опустился на кровать. На миниатюрном портрете была изображена женщина с приятными чертами лица, мягкой линией рта и серо-голубыми глазами. Надпись гласила: «Марианна Ламприер». Назим молча смотрел на это имя. Потом он опустил медальон в карман и пошел к двери. «Ламприер», — подумал он и обругал себя на чем свет стоит. Теперь его задача станет намного сложнее. Имя, за которое Бахадур расплатился всем, что имел, теперь стало бесполезным. Ламприер был мертв.

Когда Назим поднялся с кровати, мертвое тело слегка сдвинулось и перевернулось. Кровать заскрипела. Застрявшее под матрасом в проволочной сетке письмо, которое убитый недавно перечитывал в последний раз, наконец рассыпалось окончательно; хрупкие кусочки бумаги упали на пол, и на них все еще можно было прочесть слова: «Мой дорогой, мой единственный Джордж»; «ибо когда наше время придет»; «с любовью, Аннабель». Назим вышел из комнаты и закрыл за собой дверь. Кровь постепенно просачивалась сквозь матрас, и тяжелые капли медленно падали на обрывки письма.

* * *

Было уже полвосьмого, а до места встречи пешком добираться не меньше часа. Ламприер быстрым шагом шел по Стренду, сначала на юг, потом на восток. По правую руку белой громадой высился Сомерсет-хаус. Ламприер пробирался через толпу. Памятуя о совете Пеппарда, он все время поглядывал по сторонам. Он вообще был очень осторожен всю эту неделю. Соблюдать осторожность стало необходимостью. Теперь, с появлением «Фолмаута», жизнь их должна измениться, и перемены эти зависят от Тео, адресата письма Пеппарда. Через дворы Темпл-Бар, вдоль рядов Флит-маркет, вдоль зловонного канала Флит-дитч, булькавшего под каменными плитами, вверх по невысокому пригорку к Ладгейту, вокруг собора Святого Павла и через Чипсайд путь Ламприера вел к Милк-стрит. Там находился трактир, где Ламприера ожидал его друг и загадочный Тео.

Расположенный почти в миле от реки трактир «Корабль в бурю» и впрямь, должно быть, претерпел жестокие шторма. И если причины, по которым он получил такое название, терялись в туманах времени, то уж архитектура этого здания подлинно соответствовала названию. Казалось, он весь состоял из карнизов и навесов. Этажи нависали друг над другом наподобие перекосившейся лестницы, а все сооружение громоздилось как памятник последнему крену корабля перед крушением. Впрочем, Ламприер не почувствовал, чтобы от этого не слишком образцового строения исходила угроза, в заведении царили скорее путаница и неразбериха, а не опасность. Многолюдные дома, окружавшие трактир, обеспечивали ему постоянных посетителей, которых этим вечером, правда, было несколько меньше из-за митинга рабочих шелкоткацкой фабрики. Войдя внутрь, Ламприер увидел слева от двери компанию ткачей, настроенных весьма решительно, они пили, стоя особняком от основной массы посетителей, и выразили легкое неудовольствие вторжением очередного постороннего.

Среди митингующих разгорался ожесточенный спор. «Я не буду есть ржаной хлеб! — кричал с энтузиазмом один из ткачей. — Скорее уж сдохну с голода!» Ламприер заметил, что более умеренно настроенные спорщики взывали к авторитету сэра Джона Филдинга, тогда как подстрекатели, которым хотелось не столько прийти к разумному решению, сколько разбить парочку оконных стекол или устроить какой-нибудь поджог, выкрикивали имя Фарины. Ламприер представил себе, сколько подобных собраний в этом городе колеблется между жалобами и мятежом. Толпа у трактира становилась все больше, люди ожесточались. Ламприер стоял, машинально ощупывая дыру в кармане. Пеппарда не было видно.

Ткачи заговорили о Фарине, и Ламприер, рассматривая зал и завсегдатаев трактира, невольно слушал обсуждение. Сообщались самые разные сведения по поводу прошлого Фарины; говорили, что он был побочным сыном капитана судна, возившего уголь, сиротой из трущоб Уоппинга и французским принцем из рода Меровингов, бежавшим в Англию еще в юные годы, он был солдатом-наемником, а также мошенником, самозванцем, шарлатаном, фигляром. Упоминалось о его смертельной вражде с Уилксом; о таинственной роли, которую он сыграл в мятеже Гордона лет двадцать спустя, о ссылке в Нидерланды или в Испанию, об убийстве какой-то женщины в Степни (само собой, недоказанном). И вот теперь он вернулся, призывая к борьбе, — их предводитель и обманщик, злобный мастиф, готовый вцепиться в глотки королей, аристократов и набобов. Кто-то произнес тост, ткачи дружно выпили за Фарину.

Ламприер нервно переминался с ноги на ногу. Потом он стал протискиваться в глубь зала подальше от ткачей и вдруг заметил за столиком одиноко сидящего человека.

Ламприер осторожно подошел к нему сбоку, прячась за спинами двух дородных горожан, беседующих между собой ворчливыми голосами. Черный плащ одинокого посетителя был переброшен через спинку свободного стула. Незнакомец рассеянно смотрел в зал, обеими руками сжимая кружку, и, казалось, был погружен в раздумья. В неверном желтоватом свете подвесных фонарей Ламприер разглядел длинный, с легкой горбинкой нос незнакомца и большие черные глаза на продолговатом лице. Возраст человека не поддавался определению: ему могло быть как тридцать лет, так и пятьдесят. Сначала Ламприер подумал, что незнакомец только кажется смуглым из-за тусклого освещения, но, сравнив его лицо с румяными и бледными, покрытыми пятнами грязи или сажи лицами других посетителей, понял, что ошибся. Короткие, прямые, черные волосы, светлые ногти… Это был ласкар — матрос-индиец. Одежда его чуть не ввела Ламприера в заблуждение: для матроса он был одет чересчур хорошо. Но Ламприер уже был во власти смутных ассоциаций по поводу хода мыслей Пеппарда: Индия, индусы, пропавшие без вести корабли, индийские матросы, служившие на кораблях Ост-Индской компании. Наверняка этот незнакомец и был Тео, которому послал записку Пеппард. Его уверенность росла по мере приближения к индусу, который повернул к нему голову и взглянул на него без всякого удивления, словно еще раньше заметил присутствие юноши. Ламприер протянул ему руку и спросил: «Вы — мистер Теобальд?» Индус поднялся из-за стола и пожал протянутую руку. Взгляд его скользнул вниз и остановился на дырке в пальто Ламприера.

— Пеппард — наш общий друг, — произнес Ламприер. Мистер Теобальд кивнул, убрал плащ со стула, стоявшего рядом с Ламприером, и переложил его на другой стул, слева от себя. Ламприер стал было присматриваться к его шляпе, но тут почувствовал на себе выжидающий взгляд индуса.

— Ах да, простите, я забыл, — спохватился он. — Я должен был сразу представиться. Меня зовут Джон…

Назим напряженно ждал, когда же молодой человек назовет свою фамилию, но в этот момент появился Пеппард; адвокат двигался прямо по направлению к ним, но, казалось, никого не узнавал.

— Джордж! — окликнул его Ламприер. Коротышка продолжал идти не оглядываясь.

— Мистер Джордж? — переспросил индус, снова пожимая руку Ламприера.

— Нет, я… простите, одну минутку. — Ламприер стал пробиваться между пьяными посетителями, пытаясь угнаться за своим другом. — Джордж! — снова позвал он. — Джордж Пеппард!

И тут Пеппард обернулся.

С первого взгляда было заметно, что его судьба резко изменилась к лучшему. Захудалый конторский служащий за неделю превратился в отменного щеголя с Бонд-стрит: сюртук с иголочки и рубашка с накрахмаленным воротником, изящно повязанный муслиновый шейный платок, начищенные до блеска кожаные туфли с сияющими медными пряжками. Но самая разительная перемена произошла с прической: вместо спутанной массы темно-каштановых волос голову адвоката теперь покрывали ровные золотистые завитки, волнами ниспадающие до плеч.

— Разве мы с вами знакомы, сэр? — насмешливо-надменно произнес Пеппард. Ламприер засмеялся и похлопал его по плечу.

— Превосходно, Джордж, — воскликнул он. — Честное слово, очень хорошо. Ну, пойдем, Теобальд нас уже заждался.

Он не оборачиваясь махнул рукой в сторону индуса.

— И в самом деле, превосходно, — согласился его собеседник, — Но теперь я вправе потребовать объяснений.

— Но Джордж…

— Я не Джордж, — ответил тот. — Я — Теобальд. Ламприер подумал, что игра зашла чересчур далеко.

— Я только что говорил с Теобальдом, — сказал он Пеппарду и оглянулся на индуса.

Но индуса уже не было.

— Он там был… — начал было Ламприер, и мозг его бешено заработал. Неужели он ошибся? Пеппард пристально смотрел на него, наморщив лоб и сощурив глаза…

— Но вы же обернулись, — сказал Ламприер. — Я позвал вас, и вы…

— Вы крикнули: «Пеппард», — перебил его собеседник. — А я — Теобальд Пеппард, брат Джорджа, и теперь я хотел бы знать, кто вы такой.

Ламприер подумал, что индус так толком и не представился и в действительности почти ничего не сказал. Возможно, он плохо понимал английский язык и воспринял обращение к нему Ламприера как обычное общение за столом. Потом он ушел по своим делам. Такое объяснение казалось единственно возможным, но с другой стороны, индус производил впечатление человека, полностью понимающего, что ему говорят. К тому же эта шляпа. Она показалась Ламприеру такой знакомой…

— … брат-близнец Джорджа, — говорил новоявленный Теобальд. — Неделю назад я получил от него записку.

Он показал Ламприеру письмо, которое Джордж отправил с посыльным в тот вечер.

— А где же Джордж?

— Вы должны извинить меня, — сказал Ламприер. — Вы с ним так похожи. Я имею в виду внешность.

— Да, — сухо ответил Теобальд. Он нервно оглядывался вокруг. — Впрочем, я больше не могу ждать, — посетители трактира явно не вызывали у Теобальда симпатий, — ведь уже прошло полчаса после назначенного времени.

— Но вы же только что пришли! — возразил Ламприер.

— Если бы я пришел вовремя, то потерял бы впустую целых полчаса, — парировал тот.

— Неужели вы, прождав целых двадцать лет, теперь можете уйти, так и не увидевшись с братом, из-за каких-то нескольких минут? — У Ламприера это не укладывалось в голове.

— Если бы Джордж действительно хотел со мной встретиться, он пришел бы вовремя. А какое вам дело до нашей встречи?

— Ему предоставилась возможность восстановить свое доброе имя, если мы с вами поможем ему.

— Восстановить доброе имя! Ну конечно! Корабль моего братца до сих пор цел и невредим? Знаете ли, я слышал эту историю задолго до вас, мистер…

— Ламприер, — подсказал Джон.

— Ну так вот, двадцать лет назад я отказался загубить свою жизнь ради сомнительного дела, в которое ввязался Джордж, — отказываюсь и сейчас.

— Нет-нет, все обстоит очень просто. У нас уже есть все свидетельства, нам нужно только небольшое подкрепление. — И Ламприер вкратце пересказал ему историю капитана Нигля и «Фолмаута», пропавшего без вести и снова объявившегося в Лондоне.

— Абсурд! — воскликнул Теобальд. — Вы что, хотите, чтобы я подтвердил всю эту чушь? Да знаете ли вы, кто я такой?

Ламприер покачал головой.

— Я — главный архивариус Ост-Индской компании, — провозгласил Теобальд, гордо выпячивая грудь.

Двадцать минут спустя Ламприер с Теобальдом шагали по тротуару Голден-лейн.

— Нам нужно не столько подтверждение этого факта, — говорил Ламприер, — сколько ваша позиция; «за» или «против»? Естественно, вы правы, все это кажется абсурдным. Но вы единственный человек, который способен так или иначе обеспечить нам доказательства. Джордж просто помешан на этом деле, ему надо во всем убедиться. Нам необходима ваша помощь, вы понимаете?

Теобальд Пеппард прекрасно понимал, что без его поддержки не обойтись. Несколько минут спустя он со скрипом согласился отправиться к Джорджу.

— Но я так и не понял, зачем это нужно лично вам, — продолжал расспрашивать его Теобальд, когда они повернули на север.

— Вы имеете в виду «Вендрагон»? Нет, это-то меня лично не касается, — ответил Ламприер. — Мне нужен был совет Джорджа относительно одного старого документа, доставшегося мне в наследство. Так мы и познакомились.

— Так, значит, вам безразлично, существует этот корабль или нет, и действительно ли он используется для каких-то тайных целей?,

— Вот именно, — сказал Ламприер. — Мне это важно лишь в той степени, в какой касается Джорджа.

— Ага, — скептически пробормотал Теобальд. Ламприер подавил острое желание сбить спесь с этого гордеца.

— А когда вы стали архивариусом Компании? — спросил он по возможности безразличным тоном.

— А вам что за дело? — огрызнулся Теобальд. Нервы у него явно пошаливали.

— Просто любопытно, — сказал Ламприер.

— Вскоре после того, как Джордж отколол свой номер, лет двадцать назад. Ну что, нам еще далеко?

— Уже почти пришли, — ответил Ламприер. Теперь ему стала понятна причина разногласий между братьями. Теобальд принял предложенную ему синекуру, когда Джорджа принудили замолчать.

— Нам сюда, — сказал он своему спутнику, указывая на переулок Синего якоря.

Они свернули в переулок и направились к дому. Впереди толпились какие-то люди, они собрались перед домом, где жил Пеппард. Люди глазели на окна, напирая друг на друга. Некоторые, видимо, выскочили второпях. Ламприер пробился сквозь толпу, но путь ему преградили два полисмена, охранявшие подъезд.

— Извините, — произнес Ламприер, пытаясь пройти.

— Вы родственник? — спросил полицейский. У Ламприера екнуло сердце от предчувствия беды.

— Друг, — ответил он, и полисмен пропустил его в дом. В прихожей стоял Скьюер. Он хотел было что-то сказать, но Ламприер уже прошел мимо него. Дверь в комнату Пеппарда была распахнута. Полицейский, сидевший возле дверей, даже не взглянул на Ламприера, когда тот тяжело оперся о косяк. В комнате были еще два человека. Один стоял между дверью и кроватью, заслоняя второго, склонившегося над постелью.

— … да, около недели, — говорил первый. — Это совпадает с показаниями его работодателя. Мистер Скьюер заявил, что он не приходил на работу с четверга, не так ли?

— Именно так, — ответил находившийся дальше, у кровати. — Я думаю, что все случилось вечером в среду. Вы, должно быть, захотите побеседовать с теми, кто был здесь в среду. Очевидно, работал профессионал: голова оттянута назад, удар нанесен справа…

Первый внезапно повернулся, и Ламприер увидел, что глаза его закрывает повязка. Это был сэр Джон Филдинг.

— Вы родственник? — резко спросил сэр Джон. — Друг?

— Друг, — подтвердил Ламприер.

— Нам нужен родственник, — сказал сэр Джон. — Мистер Радж, вы слышите? Нам нужен родственник, чтобы завершить необходимые формальности.

— Были ли вы в этом доме или поблизости на прошлой неделе в среду вечером? — спросил он Ламприера.

Ламприер не мог произнести ни слова.

— Кто вы? — требовательно спросил сэр Джон.

— Нет, — наконец выдавил из себя Ламприер, сообразив в последний момент, что они докопаются до правды и все узнают… — Смит, — пробормотал он.

— Джон Смит, я полагаю? — саркастически ухмыльнулся сэр Джон.

«Джордж, — подумал Ламприер. — Джордж». Радж возился возле кровати.

— Здесь какое-то письмо, разорванное на клочки, — он обращался скорее к себе, чем к сэру Джону. В дверях появился Теобальд.

— Джон, что здесь происходит… — Он умолк, уставившись на постель.

— Так и есть, Джон, — проворчал сэр Джон Филдинг.

— Это любовное письмо. — Радж подбирал обрывки бумаги, пропитанные кровью, которая просочилась сквозь матрас — «С любовью, Аннабель», — прочел он вслух. — Кто такая Аннабель?

— Запишите это, — сказал сэр Джон. — Запишите все.

Мертвое тело. Вот почему Джордж не пришел. Ламприер повернулся и пошел вниз по лестнице.

Оказавшись на улице, он стал жадно ловить ртом морозный ночной воздух. Руки его были сжаты в кулаки в карманах пальто, глаза крепко зажмурены.

— Почему? — послышался за его спиной голос Теобальда. — За что? Неужели кто-то поверил во всю эту чушь о корабле Нигля? Это ведь было так давно, прошло столько лет! — Теобальд был озадачен.

— Неделя, — произнес Ламприер. — Не столько лет, а всего одна неделя. И я докажу все, с вашей помощью или без нее. Я разыщу этот корабль, я выясню, зачем он здесь. Все узнают, что Джордж был прав, а все остальные, включая вас, ошибались.

— Ну что вы, что вы. Я помогу вам, — ответил Теобальд. — Насколько это в моих силах. Но позвольте напомнить вам, мистер Ламприер, что Джордж сейчас лежит мертвым именно потому, что совал свой нос куда не следует. И я уже сказал вам, что думаю по поводу этой истории с кораблем…

— Но ведь корабль не пропал без вести! — накинулся на него Ламприер. — Вы прожили двадцать лет в благополучии и довольстве, когда Джордж пошел на дно, но если за это время ничего не произошло, то это еще не значит, что ваш брат ошибался! Впрочем, счастье уже не улыбнется ему, потому что он мертв, а вы живы и даже не хотите помочь вернуть ему доброе имя хотя бы после смерти!

— А теперь послушайте меня, — перебил его Теобальд. — Мистер Смит, или Ламприер, или как вас там, я помогу вам, если пожелаю, но я ни за что не поверю, что вы стараетесь не для себя. Если Джордж погиб потому, что ему было что-то известно, то следующий на очереди — вы. А я не стал жертвовать своей жизнью ради Джорджа тогда и не сделаю этого сейчас. Всего хорошего вам, Ламприер, и скатертью дорога! — Теобальд повернулся на каблуках и зашагал прочь.

— Он стоил сотни таких, как вы, — крикнул вслед ему Ламприер.

Слова Теобальда уязвили его, хотя Ламприер понимал, что насчет корабля он заблуждается. У Джорджа просто не было возможности кому-то рассказать о возвращении «Фолмаута». Теобальд заподозрил Ламприера в своекорыстии. Молодой человек припомнил слова Джорджа, чуть ли не последние в жизни адвоката: «Если не считать проблему, которую представляете для них лично вы… Ваш документ вызывает странные вопросы, Джон… За мной опять следят». Джордж даже попытался предостеречь его: «Если они следят за мной, то узнают и о вас. Через меня они выйдут на вас». Но он ошибался. Все было наоборот. Это он, Ламприер, вывел убийц на Джорджа Пеппарда. И убили адвоката вовсе не из-за корабля. О корабле знали только двое — Джордж и Ламприер. А если причиной смерти адвоката был не «Фолмаут», то остается только что-то, связанное с соглашением.

В последующие дни установилась ясная и холодная погода. Всю первую половину февраля дул пронизывающий ветер. Каждый день Ламприер возвращался в мыслях к убийству Пеппарда, рассматривая его то с одной стороны, то с другой. Под грузом этих мыслей сознание его словно растягивалось, как упругая мембрана, и факт убийства постепенно сцеплялся с другими событиями. В своих раздумьях Ламприер постепенно добрался до вдовы, а потом по ассоциации и до лица за окном кареты, уносившейся прочь во тьму. «Да, той ночью, — думал он, — он мог бы встретиться с ней, ему предоставился последний шанс завершить круг и вернуться к началу». Но этот последний шанс ускользнул от него, растаял в снежной мгле. Неужели все потеряно? Или в конце концов все вернется на крути своя? Джордж Пеппард завершил свой круг, превратившись в окровавленный труп. Разорванный круг. Когда Пеппард наконец мог бы обрести женщину, любовь к которой он пронес через годы бесчестия, он утратил ее навсегда. Ламприер думал о своей любви, о Джульетте. Казалось, труп Пеппарда потревожил водную гладь и медленно уходил в глубину: утонувший матрос, в глазах которого все еще отражаются последние секунды кораблекрушения; маленький человечек, потрясающий разоблачительными бумагами; клочки письма на полу, конец. Но была и спокойная, равнодушная к чувствам правда. Она скрывалась под масками, ускользала в ночь, растворялась в потоках воды, струящихся с неба, — она молча ждала. Правда была в том соглашении, которое заключили между собой люди, умершие много лет назад; правда в пропавшем и вернувшемся корабле. Правда была в Джульетте.

После встречи с Розали и после того, как Ламприер осознал свою уязвимость, побывав в Поросячьем клубе, он хранил свой золотой перстень с печаткой на дне дорожного сундука. Утренние лучи солнца сейчас играли на его гранях. На печатке была выгравирована неровная буква «С». Перстень временно служил пресс-папье, прижимая письма и документы, которые Ламприер уже извлек из сундука, изучил и отложил в сторону за ненадобностью. Открытый сундук стоял рядом на полу. Перед Ламприером лежала груда еще не изученных бумаг, заметок и вырезок. Ламприер сидел на полу, подвернув ноги. Он листал брошюру Азиатика.

«Для буквы "А" — Алчность, что сожжет корабли мистера Ост-Индская компания, испепелит его лживые бумаги и повезет его слуг на виселицу на позорной телеге облаченными в отрепья — единственное, что им к лицу, да сгниют они на свалке. Для буквы "В" — Безумие, ибо они и есть безумцы, Ост-Индская компания, что продала свое право первородства за гроши чужеземной блуднице, и добро ее теперь расхищено и разграблено и предано поруганию…»

Азиатик был неистов в своем гневе против Компании; это был первый его памфлет, за которым следовал второй, врученный Ламприеру Алисой де Вир. Ламприера уносил стремительный поток яростных обличений. Действительно ли Азиатик понимал под «Ост-Индской компанией» и «чужеземной блудницей» настоящих купцов и вкладчиков из Рошели, а под «правом первородства» — дарованную им грамоту? Слова о «позорной телеге» наводили на мысль, что автор памфлета подразумевал небольшую группу людей. Едва ли на этой телеге смогли бы уместиться сотни и тысячи тех, кто работал на Компанию в 1620-х годах. Несомненно, какие-то сведения в памфлетах содержались, но второй памфлет, как и первый, становился совсем туманным как раз тогда, когда должны были начаться разоблачения, и казалось, что автор просто срывал злобу, вместо того чтобы ясно изложить обвинения. Личность загадочного Азиатика дразнила Ламприера не меньше, чем все эти туманные намеки, но и то, и другое в настоящий момент только отвлекало его от непосредственной задачи.

Ламприер продолжал перебирать документы, и груда уменьшалась по мере того, как он откладывал в сторону все больше и больше отцовских бумаг, которые ничем не могли ему помочь. Высокая пачка сложенных друг на друга бумаг дважды рассыпалась, и перстень с печаткой каждый раз закатывался под кровать. По полу гулял сквозняк. Данное сгоряча Теобальду Пеппарду хвастливое обещание разыскать корабль Нигля и вернуть покойному другу доброе имя теперь весило не больше дуновения ветра. И все же причину смерти Джорджа может раскрыть только соглашение. «И даже не само соглашение, а история его возникновения», как сказал Пеппард.

Поиски продолжались. Ламприер вскрыл толстую пачку писем, перевязанную пожелтевшей бумажной лентой, и начал торопливо перебирать ее содержимое. Он знал, что то письмо, которое он ищет, не может находиться в этой пачке, — он уже видел его раньше, еще до Поросячьего клуба. Но любопытство заставляло его вынимать из конвертов одно письмо за другим. На каждом письме выцветшими чернилами значился адрес: «Шарль Ламприер, поместье Розель, остров Джерси».

Корреспонденты, к которым его отец обращался со своими вопросами, являли собой крайне разношерстную компанию: священники, старые девы, банкроты, младшие сыновья аристократов, их наставники и учителя танцев, картографы и кораблестроители. Не представляя себе, какие вопросы задавал им отец, Ламприер мог только гадать, в какую картину могли сложиться сведения, сообщаемые этими людьми. Какой-то человек свалился в Собачий Ров и сломал лодыжку. В другом письме сообщалось, что, скорее всего, четыре года назад гавань в Сен-Мало предназначалась для кораблей с осадкой в пятнадцать футов, но точного подтверждения этой информации адресант не мог привести. Третий адресант изучил Гибралтарский пролив и прислал запутанную схему морских течений. Просмотрев с десяток подобных писем, Ламприер получил более подробное, но куда менее ясное представление о занятиях своего отца. Остальные письма он даже поленился вынимать из конвертов.

Среди этих писем, вероятно, случайно затесалось письмо без конверта. Даже не письмо, а черновик письма. Аккуратный почерк, который Ламприер мгновенно узнал, был обезображен многочисленными перечеркиваниями и исправлениями. Изо всех писем в пачке это было единственным, которое написал его отец. Прочитав первое предложение, Ламприер снял очки, протер их и снова нацепил на нос. Дочитав первый абзац, он заглянул в конец письма, чтобы проверить подпись. Потом он встал, подошел, к столу, уселся и продолжал читать. Несколько раз он прерывался и глубоко вздыхал. Дочитав письмо до конца, сын понял, что совершенно не знал своего отца. Письмо это гласило:

«Моя драгоценная Марианна!

Когда я пишу тебе эти строки в номере гостиницы Саутгемптона, я сознаю, что одновременно являюсь твоим мужем и предавшим тебя человеком. Больше всего на свете хотелось бы мне, чтобы я мог быть лишь этим последним, но это невозможно. Я — и тот, и другой.

Итак, это тебе уже известно, жена моя, хотя ты не знаешь, где и когда произошло мое предательство и как оно совершилось. Почему это случилось, я не могу понять до сих пор, но все остальное я поведаю тебе, дабы ты могла судить меня, как посчитаешь нужным, когда тебе станут известны все обстоятельства этого происшествия. Я расскажу тебе все с полной откровенностью, хотя знаю, что боль, которую ты испытаешь, будет для меня невыносима. Писать об этом поистине мучительно. Но я сделаю это. Я перед тобой в вечном долгу. Это случилось в Париже, когда мы с Джейком спустили все мои деньги, вложив их в бумажную фабрику (ну и дурацкая же затея!). В последний день нашего пребывания в Париже мы приобрели эту фабрику и весь день отмечали это событие. Мы изрядно выпили в одном ресторанчике—у Пюи (я не уверен, Марианна, что тебе хочется знать все эти подробности, но я должен рассказать тебе все). Ты знаешь, что это было в декабре 1769-го. За этим днем последовала ночь, более странная даже, чем я в состоянии описать.

Когда мы вышли из ресторанчика, я был в приподнятом настроении, а Джейк был угрюм, как всегда после выпивки. Шел дождь. Мы двигались по улице Сен-Мартен, потом пересекли площадь, которую французы называют Рынком Невинных, и слегка заплутались в переулках. Когда мы уже уходили с рыночной площади, Джейк обернулся и заметил, что вдали под дождем стоит какой-то человек. Он был достаточно далеко от нас, но я разглядел его, хотя был нетрезв. Я хотел разыскать Сену, но Джейк затащил меня в винный погребок, где мы выпили горячего вина с гвоздикой — еще два стакана. Потом в погребке появился тот человек, которого мы видели на рыночной площади; судя по всему, это был индус. Я показал его Джейку, и он почему-то очень испугался. Марианна, тебе может показаться, что я хочу оттянуть свое признание в самом главном, но я клянусь, что все это связано. Эти события стали причиной того, что последовало за ними; прости меня, если можешь. Итак, мы с Джейком убежали из погребка в страшной спешке. Почему — я не знаю. Дождь стал еще сильнее. Джейк был крайне взволнован, он буквально тащил меня по улицам. Я был изрядно пьян и почти ничего не соображал. Потом Джейк сказал мне, что индус хотел напасть на нас, но с чего он это взял, до сих пор остается для меня загадкой. Джейк искал, куда бы нам спрятаться, но все двери были заперты и окна темны. Я помню, как мы бежали по улицам. Я спотыкался и бранился, и индус, кажется, бежал за нами по пятам. Так мы и добрались до «Красной виллы». Это было нашим спасением. Я промок с головы до ног, меня шатало от выпивки. Теперь, когда я пишу тебе эти строки, жена моя, я могу припомнить лишь немногое из происходившего в ту ночь. Эта «Красная вилла» имела дурную репутацию, короче говоря, это был дом терпимости, и тамошняя Мадам приняла нас за клиентов, хотя в действительности нам нужно было только укрытие. В салоне прогуливались женщины, работающие в этом заведении. Я хорошо запомнил, как ярко горел огонь в камине. Было очень тепло. Я выпил еще пару стаканов. Следующее, что я помню, хотя и не очень отчетливо, как мы поднимались по лестнице на второй этаж с какой-то женщиной, которая назвалась «графиней». Что было потом, я не могу вспомнить. Наутро Джейк разбудил меня и увел из этого заведения. Женщина куда-то исчезла, и у меня не осталось никаких воспоминаний о том, чем мы с ней занимались. Правда ли, что индус гнался за нами, и куда он делся, я не знаю и поныне.

Конец истории тебе известен; последствия этой ночи настигли меня на Джерси, в моем собственном доме. Деньги, которые я регулярно посылал, должны были полностью обеспечить ребенка или, может быть, их обеих. Что касается этой женщины, то на том все и завершилось. Я никогда не видел этого ребенка, Марианна, и, никогда не захочу его увидеть. Вот я сижу в этой комнате, покрытый позором, вина за который лежит целиком лишь на мне. Ах, если бы я только мог смыть его с себя, но это невозможно. Если ты не захочешь меня больше видеть, я останусь здесь. Я не могу просить тебя забыть о моей вине, но умоляю простить меня, если можешь.

С любовью к тебе, твой муж, Шарль».

Конечно, она простила его. Шарль вернулся к жене, полный раскаяния и преображенный, а теперь он вернулся и к своему сыну, преображенный еще раз. Образ Шарля Ламприера — изменника развеялся полностью, когда Джон дочитал письмо, обнаружившее перед ним злосчастного изменника, любящего мужа, испуганного человека, одинокого и затерянного в чужом городе. Вдобавок Ламприер не мог не заметить некоторого комизма в том, как его отец со своим другом спасались бегством от индуса, как они плутали по улицам под дождем и оказались неожиданно в борделе. Ламприеру это чем-то напомнило дни, когда он ходил в Поросячий клуб. Септимус тащил его точно так же, как девятнадцать лет назад Джейк тащил его отца. Кроме того, он понял, несмотря на краткость упоминания об этом, что у Шарля остался ребенок, затерянный где-то в трущобах Парижа, его собственный брат или сестра. Однако, несмотря на это открытие, Ламприер продолжал ощущать себя единственным сыном своего отца, словно тот, другой, существовал лишь в абстрактном плане или был просто выдуман «графиней», чтобы вытянуть деньги из Шарля. Да, конечно же, деньги. Видимо, именно эти денежные переводы и открыли Марианне измену мужа. Ведь она вела все счета. Ламприер быстро пролистал оставшиеся бумаги. Да, так и есть. Квитанции и уведомления о вручении, «получено мадам К., 43, Виль-Руж, Рю-Бушер-де-Дю-Буль, Париж», — целая связка бумаг, месяц за месяцем, год за годом. Ламприер подумал, что со стороны отца было по меньшей мере наивным пред — ¦ полагать, что мать не обнаружит этих квитанций. Да, он вел себя так, словно в глубине души даже хотел, чтобы она их нашла.

В его матери как будто отражались некие особенности специфической жизни на острове, на котором она родилась и где жили ее предки. В ней угадывались очертания щедрой и безоглядной материнской и супружеской любви. Но когда мать что-то вынуждало покинуть их пределы, она превращалась в разъяренную фурию, непокорную, как морская стихия. Ламприеру приходилось видеть это не слишком часто, но он помнил эти случаи весьма живо. Он представил себе, как отец пытается заглянуть в ласковые серо-голубые глаза жены и вместо них видит горящие гневом раскаленные угли… Тут он привычно сунул руку в карман… и застыл от ужаса. Потом он сел и вспомнил вечер среды, когда он распрощался с Пеппардом, вышел из его дома, остановился недалеко от подъезда и ощупал карманы. Он оставил на столе у Пеппарда медальон с лицом своей матери. Он хотел вернуться за ним, но не решился. Ламприер вспоминал, как он пришел к Пеппарду в тот день, когда его нашли мертвым. Он восстанавливал в памяти все мелочи. Если бы медальон все еще лежал на столе, мог бы он его заметить? Конечно. Стол был прямо перед ним. Значит, медальон кто-то взял. Переложил в другое место. Может быть, сэр Джон? Наверное, нет, сэр Джон говорил с другим человеком, что надо опросить тех, кто был здесь в среду. Значит, они не знали имени. Может быть, Пеппард сам убрал медальон со стола, спрятал куда-нибудь. Но все эти домыслы были только лишь попыткой уйти от очевидного факта: медальон взял убийца. Кому еще он мог понадобиться. Итак, медальон у того, кто убил адвоката, а на медальоне написана фамилия — Ламприер. Джон с ужасом вообразил, как холодные глаза убийцы всматриваются в лицо и в надпись под ним.

Стоп, стоп! — остановил он себя. Ведь если он, Ламприер, то есть владелец соглашения, вывел убийцу на Пеппарда, то это значит, что его самого засекли еще раньше. На нем уже стояла метка. Но он был лишь разносчиком заразы: страдали только те, с кем он соприкасался. Тут Ламприеру вспомнилась первая ночь, которую он провел в этой комнате, когда ему представлялось, как взмывает в небо, взывая о мести, дух его отца, посылая знаки бедствия, дабы сын увидел скверну своей собственной души. От него шли ядовитые испарения! Ибо, несмотря на писание словаря, своей магией изгоняющее навязчивых демонов, демоны эти никуда не исчезли. Они затаились до поры до времени в глухих закоулках души Ламприера, а теперь вырвались на свободу и теснили его со всех сторон, заставляя его угрызаться за невинно пролитую кровь убиенных; среди них были и его отец, простирающий к небесам руки в тщетной мольбе, и женщина в яме, на которую падало расплавленное золото, и Джордж, его друг, с перерезанным горлом. Как смел Ламприер делиться с кем-то своими тайнами, если само его дыхание несло гибель? Правда, Септимус знает все и до сих пор жив. Что его защищало? «Ты можешь доверять Пеппарду». Эти слова наполнились новым, тягостным смыслом, но яснее не стали. Это был некий знак. Септимус подал ему знак, и Ламприер услышал его, но понял неверно. Ламприер ставил ударение то на одном из этих четырех слов, то на всех сразу, вертел их так и сяк, но постичь их тайного смысла не мог. Септимус дал ему ясный намек, что прежде всего он должен поговорить с Пеппардом. Септимус устроил обе встречи с де Вирами. Септимус с самого начала помогал ему со словарем. Все делал Септимус.

Утро перешло в день. Весь в своих мыслях, Ламприер не заметил полуденного перезвона колоколов на городских башнях. Он продолжал свои бессистемные поиски. Он перелистывал пачки бумаг, пробегая их глазами и безжалостно отбрасывая в сторону. Его отец превратился в некий центр, от которого во все стороны разбегалось множество путей: Ламприер открывал пути, пройденные отцом. Но он не мог понять общего смысла поисков — что именно искал отец? Но в половине четвертого он нашел кое-что, стоившее затраченного времени.

Шарль Ламприер из своего кабинета на Джерси рассылал своим корреспондентам письма с вопросами. Он обращался к людям, которые жили на западном побережье Франции, в частности в портовых городах. А вопросы касались в основном того, насколько пригодны местные гавани для судов водоизмещением в четыреста тонн.

Джон Ламприер в своем импровизированном кабинете на Саутгемптон-стрит взял в руки очередной конверт. На обороте неровным почерком значилось: «Отставной капитан Эбенезер Гардиан, Воронье Гнездо, Пиллори-лейн, Уоппинг». Путеводная нить, которую дали ему давние изыскания отца (в чем бы они ни состояли), теперь должна была привести его к кораблю Пеппарда, он же — корабль Нигля, он же — «Вендрагон», или «Фолмаут».

Итак, может быть, эти запутанные обстоятельства прояснит отставной капитан Эбенезер Гардиан? Может быть, он раскроет тайны всех морских портов к югу от мыса Аг и Шербура и объяснит, почему Шарль Ламприер интересовался этими гаванями и каким образом вернулся корабль, пропавший двадцать лет назад? Пока Ламприер думал об этом, натягивая пальто, засовывая в карман письмо и собираясь в путь, ему это казалось маловероятным.

* * *

Проблема представлялась весьма существенной. Ограничения, связанные с материалом (дерево), влекли за собой сложности уже на стадии проекта. Печально известные своей настырностью любекские таможенники взимали пошлину в соответствии с размерами палубы, следовательно, чем меньше палуба, тем лучше. Но, с другой стороны, чтобы благополучно миновать мели Зюйдер-Зее, осадка судна должна быть минимальной. Капитан Гардиан сидел у потрескивающего камина в Вороньем Гнезде и размышлял над оптимальным вариантом.

Очевидно, что для Зюйдер-Зее подойдет плоскодонное судно с утяжеленными бортами: оно сможет вместить достаточно груза, а любекская таможня обломает об него зубы. Спереди такой корабль должен напоминать треугольник со скругленными боковыми сторонами. Дополнительные проблемы: на чем будет держаться такая конструкция, если палуба окажется чересчур мала? А если все свободное место заполнить грузом под завязку, то как потом разгружать? Гардиан представил себе прикрепленные на петлях полубаки и подъемный механизм: такая конструкция слишком уродлива. Но, с другой стороны, почти не потребуется балласта. Впрочем, для этой конструкции понадобится куда больше обшивных досок. Капитан Гардиан вздохнул. Обшивку досками он просто ненавидел и уже почти начал жалеть о том, что взялся за этот проект. Но тут внезапно звякнул медный колокольчик, подвешенный на узкой лестнице перед входной дверью, что должно было означать приход посетителя.

Эбен на негнущихся ногах заковылял вниз по ступенькам, гадая, кто бы это мог к нему наведаться. Открыв дверь, он увидел высокого, угловатого юношу в пятнисто-розовом пальто и в очках. Молодой человек протянул ему руку и быстро произнес:

— Сэр, я…

— Я помню, кто вы такой, — сказал Эбен. — Вы — сын Шарля Ламприера. Джон, не так ли? — Он пожал протянутую руку. — Входите, входите. Знаете ли, мы искали вас тогда у де Виров. Паршивое было дельце. Пойдемте наверх.

Капитан Гардиан указал на узкую лестницу, которая по мере того, как они поднимались, все больше сужалась, и на последнем повороте капитану пришлось почти протискиваться между стенами, хотя гость прошел свободно; наконец оба они добрались до комнаты, заваленной бумагами, картами и потрепанными справочниками; в глубине пылал маленький камин, а четыре окна выходили на все четыре стороны света.

— Вот и Воронье Гнездо, прошу любить и жаловать, — объявил капитан Гардиан. Он предложил гостю садиться. Ламприер сел, вытянув ноги. Эбен разглядывал гостя. Нервная худоба; когда юноша карабкался по лестнице, в нем было что-то от паука—в общем, довольно комичная фигура. Но теперь в нем не было ничего забавного; он казался взволнованным и напряженным. Надо помочь ему расслабиться. Отец юноши был чем-то симпатичен Эбену — этакий весельчак. Проект может и подождать.

— Примите мои соболезнования по поводу смерти вашего отца, — произнес он, и молодой человек печально кивнул. — И как это его угораздило…

— Несчастный случай на охоте, — поспешно ответил Ламприер. — К сожалению, я так и не смог тогда встретиться с вами.

«Встретиться?» — озадаченно подумал Гардиан. Ах да, у де Виров, конечно.

— Нет, ну что вы, мы все равно вас разыскивали.

Мысли капитана Гардиана снова вернулись к проекту судна. Борта должны быть достаточно тяжелыми. Только так, и не иначе.

— Меня интересуют, — говорил молодой человек, — те письма, что писал вам мой отец.

— Конечно. Так и должно быть. Ваш отец был замечательным человеком. Его интересовали гавани.

В свое время Шарль Ламприер сумел пробудить в Эбене настоящее любопытство. Несомненно, строительство кораблей — это великое дело. Но на этом работа не кончается. Спуск на воду, управление кораблем, навигация, все, что помогает судну стать более быстроходным, порты, моря со всеми их причудами, ну и звезды, конечно. Все это было очень важно. Это была жизнь корабля. Да, корабль — это полное жизни существо, грудью бросающееся на камни мысов и осторожно лавирующее между песчаными отмелями; и гавань для этого создания — все равно что дом родной, а гавани отличаются друг от друга не меньше, чем городское здание от хижины из тростника и глины. Эбен рылся в бумагах, переполнявших книжные полки Вороньего Гнезда.

— Гавани западного побережья Франции. Причем те из них, которые способны принять судно весом в четыреста тонн. Ваш отец считал, что такой корабль ведет в этом районе береговую торговлю. А мне эта идея кажется неправдоподобной.

Молодой человек удивленно взглянул на него.

— Это слишком большой корабль, — пояснил Гардиан. — Береговая торговля подразумевает, что придется плавать и по рекам, а это вряд ли возможно. Дело в том, что здесь ветер преимущественно восточный, с материка к побережью.

Юноша все еще, казалось, не мог понять, в чем дело.

— Идти под парусом просто невозможно, — повторил капитан. — Приходится использовать течения. А для такого большого судна нужны сильные течения, и потом, осадка все равно слишком велика для реки. Кроме того, смотрите: Луара течет на запад, но не с западного побережья. Рона вполне приемлема до Арля, но потом… И карты здесь бесполезны, вот в чем проблема. Русла рек меняются. В этом году река может быть глубокой, а на следующий год от нее останутся только песок да камни. В общем, такая затея неосуществима.

— Так что же искал мой отец? — спросил Ламприер.

— Ему нужны были планы гаваней, — сказал Эбен. — Он искал гавань с подходящей осадкой.

— Простите, я не совсем понял, что значит «осадкой»…

— Это объем воды, которую вытесняет судно, иначе говоря, глубина, которая необходима для того, чтобы корабль держался на плаву. — Эбен указал своему гостю на гравюру, висевшую над камином. — Это Энтони Дин. Он сделал все это с помощью таблиц и тому подобного. Бесценная работа. Шарлю, вашему отцу, были нужны карты, чтобы найти гавань, которая могла бы принять такой корабль.

— И вы помогли ему?

— Ну, в общем, нет. Видите ли, мне пришлось обратиться в Голландию, к своим друзьям, потому что большинство нужных карт было у них… И я получил их только недавно, всего пару недель назад. На это потребовалось время.

Капитан Гардиан пошел в дальний конец комнаты, где рядом с планшетом, прислоненный к стене, находился предмет, сперва принятый Ламприером за столешницу. Капитан поднял его и раскачивающейся походкой двинулся обратно.

— Может быть, я что-то и перепутал… — бормотал он.

Он опустил огромную кожаную папку на пол. Гость и хозяин присели над ней на корточках. Эбен смотрел, как молодой человек раскрывает папку и перебирает карты Дувра, Шербура и Бреста. Шарль Ламприер вложил в расследование весь свой энтузиазм и всю свою любознательность. И тщательные изыскания покойного, казалось, были предназначены для какой-то более масштабной цели. Капитан не был в этом полностью убежден, но весь его опыт подсказывал ему, что корабль в четыреста тонн весом, плавающий вдоль западного побережья Франции, — это явление невероятное, а то и вовсе невозможное. Четыреста тонн: да это же годится только для океана! Мыслимо ли вести береговую торговлю на таком судне!

Лорьян. Нант. Этот мальчишка вряд ли поможет Эбену удовлетворить его любопытство. Сын Шарля, пожалуй, пришел сюда не только из-за писем покойного. Эбен искоса наблюдал за ним, когда тот разворачивал последнюю карту. Ла-Рошель. Юноша пристально вглядывался в эту карту. А ведь предыдущими он почти не заинтересовался! Значит, Рошель, подумал Гардиан. Неужели корабль-призрак находился в Рошели?

— Прекрасная гавань, и хорошо укреплена, — произнес капитан. Молодой человек оторвался от карты и рассеянно взглянул на него.

— Укреплена?

— О да, — сказал Эбен. — Здесь естественные укрепления. Для того чтобы получилась хорошая гавань, нужен подходящий залив. В Рошельской гавани удобные естественные мысы, — капитан указал на Миним и Шеф-де-Бэй. — Они защищают от непогоды. И войти в гавань не так-то просто. Вот два острова, здесь и здесь, а вот Пен-Бретон и Ла-Лонж. А дальше — эта нелепая башня Ришелье, позволяющая сохранить узкий канал.

Ламприер непонимающе смотрел на Гардиана.

— Когда подходит корабль, верхушку грот-мачты отсюда видно, но все остальное заслоняет башня. Впрочем, глубина неплоха. Остается только одно препятствие — мол…

— Мол?

— Его построили во время осады. Ришелье заблокировал гавань. Вот здесь повсюду он затопил корабли, — Гардиан обвел пальцем самое узкое место прохода. — А сразу за ними он построил мол, что-то вроде крепостного вала на море. Чтобы английские корабли не могли попасть в город и помочь осажденным. Это было много лет назад, но остатки стены до сих пор сохранились.

— Тысяча шестьсот двадцать седьмой год, — сказал Ламприер. Он вглядывался в план гавани.

— Да, думаю, именно тогда. По-видимому, Ришелье считал Ла-Рошель одним из лучших морских портов Европы. Естественно, это только мое личное мнение, — пояснил Гардиан. Юноша задумчиво обводил пальцем очертания гавани. — Сам порт расположен на дальнем конце гавани; корабли проходят между этими двумя башнями и разгружаются в самом городе. Прилив естественным образом доставляет судно в порт.

Ну и странный же субъект этот очкастый гость! Да слушает ли он?

— Форма гавани, — с отсутствующим видом произнес Ламприер, глядя на карту. — Она мне знакома.

— Да? Откуда?

— Простите, может быть, мне показалось… Должно быть, я ошибаюсь. — Молодой человек, казалось, пытался собраться с мыслями. — Так, значит, Рошельская гавань могла бы принять судно весом в четыреста тонн?

— Вне всяких сомнений. При хорошем приливе здесь глубина четыре-пять морских саженей. Более чем достаточно. Но в действительности вашего отца интересовало вовсе не это, как я полагаю.

— Не это? А что?

— А вы как думаете?

— Простите?

— Ничего страшного, — ответил Гардиан. Ну и твердолобый же этот Ламприер. — В действительности ваш отец интересовался кораблем, не так ли?

— О да. Да, я понимаю.

— Кораблем соответствующих размеров, который курсировал вдоль побережья, — продолжал Эбен. — Чем занимается этот корабль? Какие грузы он перевозит?

— Ну да, — произнес юноша.

— Ну, так что же?

— Не представляю себе. Я думал, что вам это известно.

— Вы что, не знаете, что разыскивал ваш отец?

— Ни малейшего представления, — ответил Ламприер с обескураживающей прямотой.

Эбен вздохнул и закрыл папку. Что ж! Останется еще одна загадка. Она тоже связана с морем. Но почему все-таки корабль? Почему любой вопрос всегда в конце концов упирается в корабль? Капитан, скрипя суставами, поднялся с пола и направился к восточному окну.

День кончался. Начинало темнеть. Взгляд капитана скользил по толчее судов, теснившихся на Темзе. У него почему-то испортилось настроение. Причалы, как обычно, были полным-полны. Трехмачтовые парусники, несколько угольщиков, маленькие бриги и шлюпы чуть не громоздились друг на друга.

Свободное место оставалось только в промежутках между пристанями. Баржи неуклюже тыкались в большие суда, стиснутые другими кораблями, словно сельди в бочке. И только «Вендрагон» держался особняком. К нему не приближался никто. Капитан Гардиан смотрел на весь этот набор причалов, пирсов, сходней и шлюзов, на мачты и снасти кораблей, новеньких и потрепанных, видавших виды, занимающих каждый свое место в сложной корабельной иерархии. Он видел все хитросплетения, касающиеся иерархической лестницы, и различал тайные знаки морей, которые заставляли дерево, холст и канаты повиноваться своим капризам. Каждое море предъявляло к судну свои особые требования, это знали все кораблестроители. Эбен разглядывал корабли зорким взглядом профессионала. Так много парусников и лодок. Да, много тайн…

— Сколько мачт, — юноша тоже подошел к окну. — А это хорошая гавань?

— Порт, — поправил его Эбен. — Да, порт этот был бы неплох, если бы они потрудились время от времени драгировать дно и не загромоздили реку сыромятными и мельничными колесами. По ту сторону моста уже выросла настоящая запруда. Видите пристань Дайса? — указал он.

— Ту, где стоит большая лодка? Эбен мысленно взмолился о пощаде.

— Да, корабль. За последние годы она обмелела на пять футов. А у других дела еще хуже. Прилив сюда уже не доходит, и приходится тайком сбрасывать балласт. Просто стыд и позор. Владельцы пристаней никому не позволяют строить новые причалы. Бристольский порт больше лондонского, а грузооборот вчетверо меньше, как вам это понравится?

Впрочем, капитан не столько обращался к собеседнику, сколько говорил сам с собой. Молодой человек глядел в окно, вертя головой по сторонам. Что ему нужно на самом деле?

— Ваша рука зажила? — Ламприер смотрел на следы давешнего происшествия.

— Проклятая татуировка, — отозвался Эбен. Автомат испещрил всю его руку паутиной чернил. «Фолмаут» теперь навсегда был врезан в его ладонь. Молодой человек снова взглянул в окно.

— У меня есть друг, вернее был. Джордж Пеппард…

Это имя показалось Эбену смутно знакомым… Ну да, конечно, дело Нигля. Пеппард был тем адвокатом, который проиграл дело о «Фолмауте». Капитан подумал, что Ламприер несомненно слышал его возглас, когда он пытался вырвать набросок у чертовой куклы Майярде. «Вендрагон». «Фолмаут». Одно и то же. Мальчишка хотел что-то сказать ему про дело Нигля, насчет китов… Гардиан все вспомнил.

— Из тех, кто что-то слышал о деле Нигля, в историю о китах не верил никто, — перебил Эбен Ламприера. — Это был прекрасный моряк, лучший в своем поколении, но его амбиции были просто непомерны. Он ведь обманул даже собственную жену, разве не так?

Молодой человек продолжал говорить, сообщая капитану и без того известные ему подробности. Корабль Нигля пропал без вести, отклонившись от курса на много миль; капитана Нигля заставили замолчать; иск о мошенничестве со страховкой не был удовлетворен за недостатком свидетельских показаний.

— Компания не могла допустить скандала, им пришлось принудить к молчанию и самого Нигля,

, и его жену, и ее адвоката…

Да-да, подумал Эбен, мошенничество со страховкой! Случались дела и похуже.

Но теперь доказательство находилось здесь, в Лондоне, пришвартованное всего в кабельтове от Вороньего Гнезда: «Вендрагон», он же «Фолмаут», корабль капитана Нигля. Гардиан знал об этом уже несколько недель; кроме того, он был знаком с Ниглем еще тогда, когда этот корабль был впервые спущен на воду. Эбенезер Гардиан отдавал должное Ниглю, но слегка недолюбливал его. Умный человек, но пустышка. У него была хорошенькая жена. Нигль был самым молодым среди капитанов кораблей Ост-Индской компании за всю ее историю. У него был чертовски хорошо подвешен язык. Нигля знали все, если не лично, то понаслышке.

— Мой друг Джордж навлек на себя бесчестье, несмотря на то что правда была на его стороне. Кроме того, вы сказали мне, что корабль здесь, а это доказывает его правоту. Они переименовали корабль, но от этого он не перестал быть кораблем Нигля. Разве же это «Вендрагон»? Это «Фолмаут».

— Рад, что сумел вам помочь. Если бы я что-то мог сделать, чтобы вернуть этому человеку доброе имя… — хрипло проговорил капитан.

— Вы ничего не можете сделать. И никто не может. Его убили две недели назад, в ту самую ночь, когда я сказал ему о том, что узнал от вас.

Убили? Эбен начинал кое-что понимать. Его убила Компания… да, в это можно поверить.

— Это не ограбление, у него ничего не взяли. И случайностью это тоже быть не могло. Я обещал, что помогу ему. В ту самую ночь я обещал ему, что помогу вернуть ему доброе имя.

Голос юноши дрогнул. Да, утрата друга, Эбен понимал, что это такое. Горе и боль утраты — это пошлина, которую море взимает со всех, кто связал с ним свою жизнь. Значит, они убили его друга, и этот долговязый чудак собирается призвать их к ответу и вздернуть на нок-рее. Что ж, прекрасно, прекрасно. Теперь Гардиан наконец узнал, зачем к нему явился сын Шарля. Доказательство, в котором нуждался молодой человек, стояло у него за окном, покачиваясь на волнах у причала.

— Вот он, — Эбен указал на пристань. — Вот «Фолмаут». Корабль Нигля.

Молодой человек подался вперед, прижав нос к стеклу. Грузчики на пристани поднимали на канатах какие-то ящики. Немного поодаль разгружали повозку с такими же ящиками. Капитан Гардиан не видел тех двоих наблюдателей, но знал, что они поблизости. Юноша неподвижно застыл, не сводя глаз с «Вендрагона». Он не мог понять, что там происходит, он видел то же, что и капитан, но не улавливал смысла.

— Если вашего друга, этого Пеппарда, убили, то не означает ли это, что вам тоже угрожает опасность? — спросил Эбен.

Грузчики потащили еще несколько ящиков от повозки к кораблю.

— Думаю, что нет, впрочем, это долгая история. — Ламприер был полностью сосредоточен на корабле и ящиках. — Почему они вернули сюда этот корабль? И именно теперь?

Эбен взглянул на него. На этом худом, нервном лице было написано нечто большее, чем простое любопытство.

— Он прибыл пустым, — сказал капитан. — Они только сгрузили балласт, и все. Им было известно заранее, что корабль прибудет сюда. Эта пристань была свободна еще за неделю до того, как он пришвартовался. Они выложили за это неплохие денежки.

— А он здесь уже давно?

— Несколько месяцев. А обычно хватает нескольких дней, чтобы произвести погрузку. Пристани никогда не пустуют, и приходится спешить.

— Так что же происходит?

— У меня есть одна идея. Там работают люди Коукера. Наемная рабочая сила. А если бы все дело было в погрузке, они обошлись бы постоянными грузчиками.

— Мне надо выяснить, что там происходит, — решительно сказал молодой человек, повернулся и уже направился было к выходу, но Эбен закричал:

— Нет, стойте!

Юноша остановился и озадаченно взглянул на капитана. Эбен размышлял, как же объяснить своему гостю, что он находится не на Стренде и не на Адельфи, а в доках, где законы, правила и уставы, принятые на суше, становятся как бы размытыми, наподобие того, как размывается земная твердь под ударами волн, превращаясь в мокрый песок. Для чужака эти места весьма небезопасны, там свои неписаные законы, свои правила и секреты, и с нарушителем этих правил не церемонятся. Его просто-напросто швырнут в реку или заколотят в ящик и утопят не долго думая. Этот простофиля обязательно допустит какую-нибудь оплошность — и тогда он пропал. Ведь он ничего не понимает. Надо как-то ему объяснить.

— Видите ли, это грубый народ, — начал Эбен. — Вам ничего не скажут. Более того, ваши расспросы могут для вас плохо кончиться, понимаете? Мой вам совет, молодой человек, держитесь подальше от доков…

В этот момент капитан замолк, прислушиваясь к доносившимся с причала грохоту и потоку проклятий. Оба собеседника рванулись к окну, чуть не столкнувшись друг с другом, и вытянули шеи, стараясь рассмотреть, что там случилось. Один из ящиков упал и разбился. Доски и щепки валялись на причале вокруг того, что скрывалось в ящике. Это была какая-то статуя с кувшином на плече, футов шесть высотой. Из-под статуи торчала упаковочная солома. Так вот что они носили в этих ящиках. Какой-то коренастый человек кричал на грузчиков.

— Это Коукер, — произнес Эбен.

Двое грузчиков сбегали на корабль и принесли большой кусок холста, поспешно завернули в него, статую, взялись за концы и понесли к кораблю; их ноша раскачивалась, как в гамаке.

— Смотрите! — Эбен ткнул пальцем в стекло, и Ламприер только теперь заметил невысокого, жилистого мужчину с непокрытой головой, одетого во все черное, который прохаживался за рядами подъемных кранов. — Видите? Он наблюдает за погрузкой.

— Кто это?

— Не знаю. Обычно их бывает двое, причем они все время прячутся друг от друга, — объяснял капитан, проведший у окна немало часов. — Грузчики уже прошли полпути до сходней. — Этот отдает приказы Коукеру, а что делает второй — непонятно.

Они снова взглянули в окно. Человек в черном уже исчез.

— Должно быть, это человек Компании, — сказал Ламприер. Эбен кивнул, но оба понимали, что в этом нельзя быть уверенными. Статую уже погрузили на корабль. Работы снова возобновились как ни в чем не бывало.

— Статуи, — произнес Ламприер. — В этом что-то кроется. Если бы я только выяснил, что это за статуи…

— Это Нептуны с урнами, — сказал капитан Гардиан. — Из урны должна литься вода, как из фонтана.

— Нептун? Но у него нет трезубца, и потом, как вы можете…

— Трезубец обошелся бы недешево, — сказал Эбен.

— Но, прошу прощения, откуда вы знаете? У меня плохое зрение, но…

— Я видел такие статуи уже раз пятьдесят. Каждый домовладелец средней руки не преминет поставить такого Нептуна в своем саду. Это подделки под античный мрамор. Коуд штампует их сотнями. Если мне не изменяет память, девять гиней три шиллинга и десять пенсов — и получайте своего Нептуна. Этот корабль набит дешевыми подделками. — Гардиан расхохотался. — Вот вы все и узнали.

Молодой человек улыбнулся только из вежливости.

— Мне нужно знать больше, — возразил он. — Они могут уплыть в любой момент, и я останусь ни с чем.

Он продолжал смотреть на грузчиков и корабль. Гардиан видел его насквозь.

— Я сказал вам: нет! Не ходите туда, — серьезно сказал капитан. — Если они задумали какое-то мошенничество, они разделаются с вами еще легче, чем с Пеппардом. С Компанией шутки плохи.

— Это просто гнусные подонки, — с горечью произнес молодой человек. — Низкие подлецы. И что же — мне сидеть сложа руки?

— Ну вылитый Азиатик, — добродушно проворчал Эбен. Надо отвлечь этого Ламприера, утихомирить его. Только дураки могут биться лбом о стену… Надо предостеречь его от рискованных поступков, иначе он плохо кончит. Но тут Эбен заметил, что гость глядит на него как-то странно: он не успокоился, но все же отвлекся. Почему?

— Откуда вам известен Азиатик? — решительно спросил молодой человек. Гардиан помолчал, озадаченный таким поворотом. Потом он рассказал Ламприеру о памфлете, несколько месяцев назад выброшенном рекой на отмель чуть выше пристани. Надпись «А. Бирс», тщательно выведенная на титульном листе, ярость и язвительные сарказмы автора — все было покрыто грязью и тиной, когда прилив бросил промокшие листы к ногам капитана. Эбен принес свою находку домой, высушил ее у камина, который и сейчас ярко горел в дальнем углу, и получил от чтения немалое удовольствие. Его позабавила такая ненависть к Компании. По правде говоря, он и сам недолюбливал ее. Памфлет помог капитану рассеять мрачные мысли, одолевавшие его в тот грустный осенний вечер. И теперь Эбен вручил свою находку Ламприеру, который привычно пробежал глазами по алфавиту гнева. Это был третий из четырех памфлетов. И снова обещания откровений вместо самих откровений. Обещания или угрозы.

— Возьмите, если он вам нужен… Ламприер взял покоробленные от воды и огня страницы. Да, ему нужен этот памфлет, хотя он сам еще не знает для чего, но все равно нужен. «Благодарю вас». Он снова взглянул на корабль.

— Послушайте меня, мой юный Ламприер. Я буду наблюдать за кораблем. Оставьте его в покое. Если они соберутся отплывать, я пошлю вам весточку. А если будет мало времени, я сам встану у штурвала, вы понимаете, что я имею в виду? Даю вам слово.

На лице его гостя уже появилась тень сомнения. Может ли он поставить все на карту, положившись только на честное слово капитана?

— Я ходил на кораблях, которые швартовались в этом порту, почти сорок лет, — добавил Эбен. — Если возникнет необходимость, я найду нужных людей, поверьте.

Сомнения постепенно рассеивались. Хозяин и гость пожали друг другу руки.

— Я перед вами в долгу, — торжественно произнес Ламприер.

— О, ну что вы, — отмахнулся Эбен.

— Вы сказали, что там их двое?

— Двое? Ах, ну да. Одного вы уже видели. А второй совсем странное существо. Черный плащ, шляпа…

— Как он выглядит?

— Трудно сказать. Его лицо все время скрывает шляпа. Вот такие широкие поля, — Эбен начертил в воздухе круг над головой. — А вы его знаете?

Ламприер подумал о шляпах.

— Нет, — сказал он.

— А теперь я тоже хочу кое о чем спросить, — сказал Эбен. — Что же на самом деле хотел найти ваш отец? Этот его корабль — в чем там дело?

— Я бы и сам хотел знать, но до сегодняшнего дня я даже не имел представления о том, что он разыскивал гавань, не говоря уже о корабле. Честное слово, мне известно не больше, чем вам.

Эбену ничего не оставалось, как поверить ему на слово. Он уставился в огонь. После недолгой паузы молодой человек снова заговорил.

— А какое водоизмещение у «Фолмаута»? — внезапно спросил он. Эбен улыбнулся.

— Конечно, — сказал он. — Четыреста тонн или около того.

— Мой отец хотел найти гавань именно для такого корабля.

— Только в этом порту сейчас находится тридцать или сорок кораблей с такими параметрами. Все старые корабли Ост-Индской компании имеют примерно такое водоизмещение.

— Значит, мой отец искал гавань для корабля Ост-Индской компании. — Ламприер буквально вцепился в свое предположение.

— Существует множество других кораблей с этими параметрами, десятки, сотни…

— Но большинство из них принадлежит Компании. Что, если корабль моего отца и корабль Нигля как-то связаны друг с другом?

— Вы хотите сказать, что это один и тот же корабль?

— Да.

— На том основании, что у обоих водоизмещение четыреста тонн?

— Да.

— И на том, что оба они, возможно, имеют какое-то отношение к Компании.

— Да.

— Если вас интересует мое мнение, — сказал капитан Гардиан, — то вероятность такого совпадения не больше, чем вероятность для торгового судна проскочить незамеченным мимо любекских таможенников. А это, — убежденно добавил он, — практически невозможно.

Практически невозможно. Спустя некоторое время Ламприер покинул Воронье Гнездо, унося с собой обещание капитана Гардиана, его предостережение и черную кожаную папку с картами, которая была такой большой, что ее пришлось нести двумя руками и при этом держать перед собой всего в футе от лица, положившись на милость лондонских улиц, где малейшего столпотворения было бы достаточно, чтобы сбить Ламприера с ног. Молодой человек размышлял о шляпах: широкополое сооружение на голове наблюдателя номер два, упомянутое Гардианом; еще одно, промелькнувшее над ним, когда стальная рука незнакомца вытащила его из толпы, слушавшей Фарину, еще больше разорвав при этом его пальто (до сих пор не зашитое!). Таща свой необъятный атлас в папке, хлопавшей на ветру, и двигаясь к набережной вверх по Пиллори-лейн, Ламприер припомнил индуса, сидевшего в трактире «Корабль в бурю»: взгляд, брошенный им на дыру в пальто, и его плащ (черный плащ!), перекинутый через спинку стула, на сиденье которого покоилась широкополая шляпа — точь-в-точь такая, какую описал Гардиан. Может ли быть, что это одна и та же шляпа? Или все же разные? Или одна и та же шляпа, которую носили несколько человек, передавая ее друг другу через определенные промежутки времени? Или существовало еще какое-нибудь неизвестное объяснение?

Резкий порыв ветра, неожиданно налетевший на Ламприера, когда тот вышел на набережную, протащил его за собой несколько шагов и утих. Ламприер пошатнулся и оступился, являя собой весьма комичное для прохожих зрелище. Папка, раздувшаяся черным парусом, не давала ему возможности как следует осмотреться вокруг. Небольшие выбоины и неровности мостовой превращались в непроходимые рифы, а встречные горожане ежеминутно грозили крушением. Сквозь тяготы путешествия и внутреннюю сумятицу в мысли юноши настойчиво пробивался однообразный мотив, тягучей нотой взмывая из головокружительных глубин, касаясь его на миг и снова пропадая в темной пучине, словно древний, давно рассыпавшийся в прах корабль с черными парусами, завидев который бросился со скалы в море Эгей, заплативший жизнью за оплошность своего забывчивого сына. Пальцы Ламприера онемели от напряжения и холода. Совсем стемнело.

На улицах были видны признаки жакерии. Стену стеклозавода Роулендсона украшала надпись: «Мы омоем кровью знамена». И рядом еще более красноречиво и просто — «Фарина». Спешивший домой под яростным натиском ветра Ламприер думал о том, сколько безжалостных ветров, и бурь, и дождей должно пронестись, чтобы страшные древние боги стали садовой скульптурой. Может быть, мощную грубость их черт время мельчит и стирает. И тогда, утончившиеся и смягченные, ослабевшие и покорные, они не пугают любящего красоту реставратора. Тесей улыбается бессмысленной улыбкой кретина. Нептун держит урну, из которой «должна литься вода, как из фонтана…» Но все равно, с этими коудовскими статуями что-то было не так…

Он думал о древних богах и героях, влекомый парусами с изображением морей и гаваней, — словно корабль, скрипящий и кренящийся набок, проплывая вдоль знакомых и чужих побережий. Судно, брошенное на милость тысячи ветров, скитающееся в океане старых заблуждений и новых ошибок; вот его грот-мачта уже еле видна над горизонтом; впереди его ждет, разинув зубастую пасть, последняя гавань, и бухта Ла-Рошели примет его в свое лоно.

Очертания гавани беспокоили Ламприера, пробуждая в нем смутные догадки. Быть может, в каких-то иных незапамятных временах он сам плавал в рошельской бухте, глядя на отроги скалистых извилистых берегов, а теперь, увидев у Гардиана чертеж, мертвую схему картины, некогда вживе представшей его глазам, невольно вернулся туда, в далекое прошлое, и словно наяву различил за условностью карты настоящую гавань с ее устьем — единственным входом в бухту, единственным разрывом круговой линии побережья, напоминавшей огромную и неровную букву «С».

* * *

Вымокший до нитки мальчишка-посыльный принес записку от Жака, и они немедленно отправились на дело. Вокансон помнил этот ужасный ливень. Окна «Красной виллы» горели красными огнями. Индус караулил на Рю-Бушер-де-Дю-Буль, перед домом терпимости. Он стоял под окнами, как часовой. Ле Мара подошел к нему сзади и после короткой борьбы вышиб из него дух; индус успел только полоснуть его ножом по горлу.

Вокансон сосчитал, сколько зим миновало с той ночи: семнадцать. Они втащили индуса в карету. Вокансону запомнилось повернутое к нему длинное лицо. Они отвезли его в Англию. Из Дувра — в столицу, а после, через потайные шахты и туннели, Вокансон доставил его сюда, в свою мастерскую, заваленную серебряной проволокой, медными стержнями, креплениями, регуляторами, крохотными храповиками и сетчатыми цепочками, инструментами часовщика и хирурга. Уединившись здесь, в одном из самых дальних закоулков Зверя, Вокансон, не теряя времени, надрезал индусу пальцы и вставил в них блестящие стальные стержни, а под кожу на лице поместил перфорированную пластину. Весь пол был залит жижей, руки Вокансона были по локоть в крови. Он заглянул в глаза индусу и увидел, как в оболочку человека проникает машина с ее шестеренками и крошечными винтиками, автоматическими разгибателями и сенсорами. Лицо приобрело выражение нечеловеческого спокойствия: это было спокойствие Нулевой Точки.

Затем он опустил крышку черепа, и стальная пластина вгрызлась в мозговые ткани, отсекая одни связи, освобождая другие, вводя совсем новые, одновременно возвращая к жизни временно угасшее сознание, находя нужные точки в коре мозга и укалывая их стальной иглой. Веки то поднимались, то опускались, отвечая на колебания игл; из разрозненных нейронов складывались циклы обратной связи и нервные узлы; творение Вокансона зависло где-то между «точкой 0» и «точкой 1», между жизнью и нежизнью, человеком и нечеловеком; но иглы продолжали двигаться, проникая все глубже, и вот наконец открылся рот, и новое существо произнесло свое первое слово — последний мостик, связывающий его с жизнью, которая теперь сведется только к пассивным воспоминаниям.

— Бахадур, — проскрипел человек-машина.

Вот так он поступил с последним «эмиссаром» наваба. Той ночью в Париже Жак выбрался из борделя с красными от бессонной ночи глазами и с тем пьяным простофилей, последним из Ламприеров, которого он таскал за собой, играя в опасную игру. И кому пришлось расхлебывать последствия этой нелепой игры семнадцать лет спустя? Кто в этой мастерской корпел столько месяцев над воющими зубастыми псами, заменяя их врожденные инстинкты и благоприобретенные пристрастия точной программой, вживляя в их мозги петли из серебряной проволоки и стальные волокна, чтобы они знали озеро и хозяина, чтобы не тронули голую девчонку и парня, прятавшегося в кустах? Кто превратил преданность домашней собаки в дикие волчьи инстинкты, чтобы его творения разорвали на части Шарля Ламприера?

Впрочем, эти собаки не были совершенством. Кастерлей перестрелял их, и правильно сделал. Но Бахадур, его раннее, более драгоценное создание, — это было нечто совсем особенное: в нем поддерживалось тонкое равновесие между необходимыми человеческими воспоминаниями и механизмом, сотворенным с помощью винтовой нарезки, скальпеля и пилы. Они отправили ассасина обратно к его хозяину, навабу. Это была настоящая бомба со стальным остовом под кожей и смертельным спусковым механизмом: теперь тот, кто послал этого человека в Париж, чтобы уничтожить своих врагов, сам падет его жертвой. Жужжание миллиардов крошечных переключателей, которые щелкнут перед тем, как нанести окончательный удар, а потом — тишина! Ничто.

Однако они потеряли его. После того как он вернулся к своему хозяину, они не имели о нем никаких сведений. Наваб продолжал свои делишки в прежнем духе. И вот теперь в городе находился преемник Бахадура, куда лучше подготовленный к своей задаче. Он был более опасен, чем Бахадур; для такого случая и существовал сын Шарля Ламприера.

Вокансон обернулся и обвел взглядом ряды человекообразных существ. В тусклом свете можно было различить стальные пластины, увешанные гирляндами проволоки, медные и цинковые узелки, переплетения металла с другими материалами. Руки и ноги — простые стержни на шарнирах, медные черепа, вместо глаз — линзы, соединенные с грубыми фоточувствительными пластинками, вмонтированными под металлической решеткой ребер. Потом появится глиняная плоть. Потом — немного амальгамы, и можно отправлять их на фабрику под видом садовых статуй. Тут Вокансон с отвращением вспомнил, как у де Виров ему пришлось вручную тащить через заросли к болоту расплавленный металл и сифон под видом дренажных приспособлений. Подумать только, дренажные приспособления! Безусловно, на фабрике Коуда были хоть какие-то условия, к тому же там все уже куплены и используются по назначению, но все же…

Вокансон снова оглядел свою мастерскую. Из полумрака на него безмолвно таращились автоматы. Он знал, что они погружены в свои грезы. Вокансон вздрогнул. Основные последовательности реакций выключить было невозможно; нужны раздражители.

Каждая машина должна совершить прыжок из пункта «А» прямо в пункт «Z ». Каждой нужно «свободное», нейтральное пространство, разрыв причинно-следственной цепи — Нулевая Точка. В этой точке они и предавались своим тайным грезам. Здесь к ним возвращалась память о разорванной плоти, о костях, извлеченных через точечные надрезы; о проводимых над мозгом истязаниях, о которых сообщали ему нервные окончания, когда мастер удалял из своего творения человеческие клетки и замещал их блестящими металлическими пластинами, стержнями и проволокой — здесь, на хирургическом столе, пропитанном болью. В Нулевой Точке находились все воспоминания о перенесенных муках.

Вокансон задумался об автоматах, выстроившихся за его спиной. Грубые, ограниченные создания, существующие ради единственной цели. Они играли роль в планах главы Компании, который вертел их так и сяк, примеряя к своим нуждам. И Вокансон должен был подчиняться меняющимся требованиям, кивать и молчаливо соглашаться с новыми параметрами. Интересно, оценил бы последний из Ламприеров доспехи и шутовские костюмы, за которыми скрывались восемь человек, словно кукловоды в черных костюмах на черном фоне, мастера камуфляжа и маскарада? Глава Компании заставил его оснастить этих марионеток такими немыслимыми схемами, что можно подумать, будто у самого предводителя в мозгу взбесился какой-то простейший механизм и теперь он, повинуясь его капризам, дергается из стороны в сторону и носится с бредовыми идеями. Зачем нужны сложные схемы, если предназначение этих механизмов самое элементарное?

Вокансон взял светильник со стола и, держа его высоко над головой, прошелся вдоль строя автоматов, словно генерал на параде. Один за другим автоматы открывали, закрывали и снова открывали глаза-линзы, когда на них падал свет, — щелк, щелк, щелк… Наконец Вокансон прикрыл свет, и снова воцарилась тишина. Автоматы стояли бесстрастно и неподвижно. Тысячи блестящих пластин искажали отражение мастера. О чем они думают в своем безмолвии, в глубинах Нулевой Точки? О чем думает каждый из них?

Зажужжали и пробили настенные часы. Вокансон вышел из мастерской. Он нес фонарь перед собой, осторожно пробираясь по краю выступа. Тусклого освещения было мало, чтобы хорошо видеть дорогу. Вокансон снова подумал об индусе и Ле Мара, о короткой схватке под дождем на парижской улице — эта сцена снова и снова прокручивалась в его мозгу, ее участники вновь и вновь, как заведенные, повторяли свои движения. Вокансон, при всей его гордости собственным мастерством, не имел с ними ничего общего. Даже жалкие кукольники вроде Майярде и другого Вокансона (его однофамильца), даже всякие посредственности обладали тем, чего он, истинный творец, по какой-то неведомой причине был лишен. Эти существа, при всех бурлящих в них потоках энергии, при всех взаимодействиях и сверхреакциях, яростных чувствах и контроле над дисфункциями, все же не оставались совершенно замкнутыми системами. Ле Мара боролся с Бахадуром, автоматы шептались о чем-то между собой и будут совместно играть свои роли в спектакле на фабрике, но сам Вокансон оставался абсолютно изолированным от них, словно у них были свои собственные ступени иерархий и свои пристрастия, к которым он, Мастер, не имел никакого отношения. Вероятно, его создания верили, что они тоже люди; они обладали иллюзией собственной смертности, не сознавая при этом, что кровь их струится по цепочкам системы из медных и цинковых, стальных и стеклянных конструкций жизненного механизма. Может быть, они и есть люди? Вокансон постоянно ловил себя на этой мысли и пытался похоронить ее в глубинах сознания, но она вечно возвращалась к нему. Если бы можно было отделаться от нее…

Металл сливался с плотью, проволоки соединялись с венами, пульс бился миллиардами беззвучных переключателей, единица ноль, единица ноль, единица ноль — стоит лишь вставить под кожу лицевую пластину. И вот в человека вторгается машина, связываются чувства и рецепторы, одна замкнутая система сливается с другой (Но как? Как это получается?), и все они не понимают, что изменились, до тех пор, пока не возвращается память о прошлом воплощении, — осязание, зрение, обоняние, слух, вкус, биение крови, функции желез, работа нейронов в черепной коробке, утерянный рай, сад Эдема, оставшийся за стеной метаморфозы. Вокансон пересек усыпанный гравием громадный вестибюль (Бофф, с его пристрастием к театральному жаргону, именовал это место авансценой). Его шаги отдавались эхом, когда крошечные сухие камешки осыпались под его ногами и звук ударялся о сводчатый потолок пещеры. Он вгляделся. Кто это, Кастерлей? Да, и с ним, конечно, Ле Мара. Их силуэты мелькнули в дверях.

— Они ждут только нашего корабля, — говорил Жак, когда вошел Вокансон. В лампе горело семь фитилей. Вокансон зажег восьмой. Не хватало лишь девятого. Пустовал лишь один стул, стоявший рядом с председателем. Все были в сборе: председатель, рядом с ним — Монополь и Антит, его неусыпные стражи, Бофф, Ле Мара, Кастерлей и Жак, отчитывавшийся за поездку в Париж.

— Дюлюк, Протагор и Кардинал уже расставили повсюду своих людей. Они понимают, что от них требуется. Они на все согласны. Первые волнения будут лишь репетицией, а Париж останется спокойным вплоть до последнего момента. Возмущения могут разогреваться неделями и даже месяцами, прежде чем все вскипит. Париж — это ключевая точка. Из Парижа восстание хлынет в провинции и докатится до самых границ. А может быть, и перехлестнет через границы. Вот тут-то мы и начнем действовать.

— Но хватит ли у нас средств на то, чтобы осуществить это? Ведь предприятие не из малых! — перебил его Кастерлей. — Ведь мы останемся ни с чем, если…

— Не будет никаких «если», — спокойно возразил Жак. — Париж не устоит. Франция не устоит и падет. А мы ее подхватим.

— А если нет?

— Жак говорит верно, — раздался из полумрака надтреснутый голос председателя. — Мы должны снова завладеть этой страной. Если мы потеряем ее, то потеряем все. Мы уже закрыли этот вопрос. Мы решили. Мы не можем вечно оставаться изгнанниками. И мы должны действовать как единое целое. Мы все, — подчеркнул председатель.

Вокансон разглядывал своих сообщников. Кастерлей замолчал. Жак перешел к сообщениям о корабле и о встрече у мыса Миним, о цветных огнях и назначенном времени, о сигналах.

— Дюлюк будет там со своими людьми. В указанный час они будут готовы к разгрузке.

Вокансон попытался представить себе возвращение, скрип снастей, плеск волн, корабль, плывущий домой… Но в голову ему лезли воспоминания о куда более давнем путешествии: постыдное бегство через подземный ход, липкий запах пота дрожавших от страха, притаившихся в лодке беглецов и отвратительный смрад пожарища над разоренным, покинутым городом. Смогут ли они вернуться к этому? Огонь, дым, жуткие вопли… Но все это было так давно, внушал он себе, все это погибло и осталось в далеком прошлом. Такова была плата за спасение. И теперь они должны выплатить долг, целиком, до последнего су, отдать все, что у них есть, чтобы вернуть свою землю. Выбор уже сделан. Кастерлей сидел молча, сгорбившись и набычившись от бессильного гнева. Разногласия возникали и по поводу этого адвоката, Пеппарда, который слишком много болтал о Компании, действовал им на нервы целых двадцать лет и подобрался слишком близко. «Сдерживайте его», — приказал председатель. Но Ле Мара покончил с ним, а за ним стоял Кастерлей. А теперь все сходилось на этом мальчишке, Ламприере. Они решили поместить его в искусственный мир мерцающих полуправд и туманных намеков, недомолвок и призраков — в их собственный мир. Они ходили кругами и медлили, вместо того чтобы применить старое средство, испытанное на всех этих упрямых потомках Ламприеров, — и кому, как не Ле Мара, знать, в чем оно заключалось. Тот стряпчий снюхался с последним из Ламприеров, и тем более не было смысла откладывать; давным-давно пора было покончить с мальчишкой. Под монотонный рассказ Жака Вокансон все больше уходил в раздумья. Ламприеры столько лет путались под ногами, словно змеи, возникшие из разрубленного на части дракона, и на месте убитой обязательно вырастала новая. Неравная борьба продолжалась, и казалось, что извивающимся врагам никогда не будет конца. Джон Ламприер не преминул бы ввернуть словечко о Лернейской гидре. И вот наконец последняя змея у них в руках, а председатель почему-то удерживает их. Председателя страшит угроза их вырождения, и это не дает ему разделаться с очкастым мальчишкой.

— Он подойдет вот отсюда, — Бофф разложил перед собой свой дурацкий план, призывая слушателей снисходительно уделить ему свое драгоценное внимание. Неровная прямоугольная коробочка должна была изображать фабрику. Бофф демонстрировал ход будущих событий, сняв крышку со своего макета.

— … вот сюда, и через дверь…

— А ее участие действительно так уж необходимо? — спросил Жак.

— Он должен будет пойти за ней, — начал объяснять Бофф.

— Она будет приманкой, — перебил его Кастерлей. — И я буду распоряжаться ею так, как захочу.

Джульетта, творение Кастерлея.

— Она сделает все, что я прикажу.

Вокансон заметил, что лицо Жака слегка исказила гримаса, хотя, казалось, он не испытывал к этой девушке особого интереса и не собирался вмешиваться в дела Кастерлея. Вокансон снова на мгновение вспомнил ту дождливую ночь и Жака, выходящего из «Красной виллы».

— Но ведь у вас уже есть девушка специально для этой цели — Розали, разве не так? — спросил Жак.

— Она в полном порядке, — ответил Кастерлей. — Нет нужды беспокоиться о ней, месье Жак, — виконт произнес это насмешливо-глумливым тоном.

— Нам все ясно, месье виконт, — раздался голос председателя. Вокансон заметил, что Кастерлей отвернулся, пытаясь скрыть раздражение. — Ламприер сыграет ту роль, которую мы ему хотим навязать, — продолжал председатель. — Наш друг нам это гарантирует, и теперь осталось мало времени, потому что он уже обнаружил корабль.

Остальные с удивлением переглянулись; Ле Мара был потрясен сильнее всех. Вокансон видел, как тот борется сам с собой, пытаясь соединить в голове факты, кажущиеся ему несовместимыми. Потом Ле Мара проговорил своим резким монотонным голосом:

— Это невозможно.

— Кроме того, он видел, как разбился один из ящиков. Наш друг сообщил нам, что Ламприер видел содержимое… — И снова в голосе председателя почувствовалась какая-то странная теплота и как бы гордость за Ламприера, который с такой ловкостью прыгал в подставляемые ему обручи. — Ему известно о корабле, ему известно о фабрике, или, по крайней мере, вскоре будет известно. Наш друг об этом позаботится. Все согласны? Нет возражений?

Последовали неохотные кивки. Вокансон уже внес свою лепту в это согласие: его работа стояла внизу, в мастерской, глядя на мир слепыми глазами, щелк, щелк, щелк…

Собрание окончилось. Вокансон двинулся обратно через вестибюль. Вскоре он услышал за спиной какой-то звук, остановился и обернулся. Из темноты возникли Кастерлей и Ле Мара.

— На одну минутку, месье…

Одна минута, и он снова двинется в путь, унося с собой их предложение. Потом он продолжит свое нисхождение по пустынным галереям и каменным анфиладам, вдоль узких выступов и трубчатых коридоров. Его выбор будет раскачиваться между «да» и «нет», «за» и «против», «вкл.» и «выкл.», когда он преодолеет зону между стимулом и реакцией, а потом вступит в зону напряженного бесстрастия, чтобы неуверенность наконец превратилась в «это» или «то». На острие скальпеля, в глубинах Нулевой Точки он ответит: да, я — на их стороне.

С небом творилось что-то неладное. Весь день угрюмые кучевые облака медленно захватывали дюйм за дюймом все стороны света. Где-то далеко за плотными скоплениями туч скрывалось невидимое солнце, усердно, но безуспешно пытавшееся пробить себе дорогу. И только теперь, на закате, пурпурные и золотые потоки света прорвались сквозь рваную рану, зияющую в темном небе, и упали на зеркало речной глади.

Ламприер смотрел с Вестминстерского моста, как столб ослепительного света соединил воду с небом. Бронзовый человек на пьедестале, должно быть, засверкал бы ярким металлическим блеском под лучами заходящего солнца, если бы кто-нибудь потрудился его заново отполировать и очистить от следов, которые оставили на нем нахальные голуби. Кривые буквы, выведенные зеленым мелом на пьедестале, утверждали: «Улицы зовут Фарину». Подобные лозунги множились с каждым днем, вызывая все новые городские толки и пересуды, недовольство и протесты, превращая даже законопослушных граждан в потенциальных бунтовщиков. Казалось, что мятежники в поисках выхода своему недовольству вот-вот начнут бить стекла, грабить церкви, нападать на кареты, поджигать театры… Ламприер взглянул на надпись и отвернулся, затем снова взглянул и нервно передернулся. «Могут подумать, что это моя работа», — мелькнула у него тревожная мысль, и он на всякий случай отошел подальше. На мосту он ждал Септимуса, с которым они договорились здесь встретиться. Но тот, как всегда, опаздывал, и Ламприер почти перестал надеяться, что он наконец явится. Торговка яблоками с надеждой наблюдала за его передвижениями. Редким прохожим было не до яблок. Но молодой человек в очках, не дойдя до ее лотка, остановился и поднял голову к небу. Оно стало почти свинцовым. Только на реке еще догорали красные блестки, напоминая стразы на дешевых украшениях.

Ламприер ждал Септимуса, чтобы сходить с ним вместе на фабрику Коуда. Ему казалось, что там он найдет что-то важное для своих не очень ясных ему самому изысканий. Статуи, которые грузились на таинственный корабль, изготовлялись на фабрике Коуда. Капитан Гардиан сказал ему об этом, и тут же Ламприер вспомнил, что уже слышал про фабрику Коуда, когда был на приеме у де Виров, — разговор еще шел о черепахах, которые якобы победили войско, а потом о гигантских черепахах, которые украсят какой-то оперный театр. Человек по имени Мармадьюк говорил, что заказал их на фабрике Коуда. Два дня назад Септимус легкомысленно пообещал ему пойти с ним в Ламбет, на фабрику Коуда. И не явился.

Вернувшись из Вороньего Гнезда, Ламприер прилежно трудился над словарем, остановившись наконец на «Ифигении»: это заглавие смотрело на него с укором, как, наверное, смотрела сама Ифигения на своего отца, Агамемнона.

«Принесите ее в жертву», — сказал прорицатель Калхас греческим военачальникам в Авлиде. Флот, безуспешно ждавший попутного ветра, был надолго прикован к побережью Беотии, и чем дольше тянулось это вынужденное промедление, тем упорнее велись разговоры о том, что удача отвернулась от ахейцев, тем больше спорили и ссорились военачальники, пока простые солдаты грелись на солнышке, предоставив вождям разбираться, кто в чем виновен. Может быть, Агамемнона не было при том решающем споре, когда все наконец согласились принести гневным богам подобающую жертву. Испуганные военачальники, наверное, сговорились без него, когда он отлучился на охоту. Ведь Агамемнон убил за свою жизнь столько оленей, что стал любимцем Дианы. Олени, Диана, привычные фишки собрались, начинается следующий раунд… Итак, с легкой руки Калхаса, по всеобщему согласию…

Агамемнон принял решение вождей с твердостью, осознав свою ответственность, и послал за дочерью. Он отправил, посыльного к Клитемнестре, чтобы передать ей невероятную весть: Ифигения должна стать женой Ахилла. Ифигения явилась к отцу и увидела зловещие приготовления; страх перед брачным ложем сменился ужасом перед смертным одром. Она умоляла отца пощадить ее, и глаза ее были полны слез — эти глаза Агамемнон будет потом вспоминать, ворочаясь без сна в палатке под стенами Трои. И все же нож Калхаса поднялся над жертвой и опустился, пронзив невинную плоть, и брызнула алая кровь, и затем… Затем все увидели, что на жертвенном алтаре блеет, моргая желтыми глазами, коза. Девушка исчезла. Люди не понимали, что произошло. Ее подменили? Или она превратилась в козу? Вероятно, тут не обошлось без вмешательства богов, заключили они. История Ифигении имела продолжение (правда, греки, отплывшие в Трою, о том не узнали). Однако в дальнейшей истории главная роль принадлежит не самой Ифигении, а ее родичам. Хотя в результате изменилась ее судьба… А что было потом?

Ламприер представлял себе Ифигению, и она послушно являлась, подчиняясь тайным подводным течениям длящейся войны, возникая в грядущем действе, еще более кровавом и страшном. Он воображал себе состояние Агамемнона: несчастный отец, которого толкают на убиение родной плоти и крови обезумевшие от страха товарищи. Он вынужден пойти на подлый обман, и вот он посылает своей супруге ложную весть. Заточенная в стенах Микен со своими женщинами, рабами, среди призраков аргосских царей — тени Акрисия, Персея, Электриона (отца, сына и внука Данаи, ставшей жертвой своего послушания и неумолимости рока) ждут от нее, разумеется, беспрекословного повиновения воле мужа, — что может несчастная Клитемнестра? И она отправляет Ифигению к отцу. Сколько таких дочерей легло на алтарь? Сколько избегло смерти благодаря случайности, удаче, судьбе или вмешательству богов? Ифигения казалась безвольною куклой, игрушкой в руках перепуганной шайки героев, которые много недель, ожидая у моря погоды, следили за равнодушным к их бедам ветром, пока не догадались, что кто-то очень сильный требует от них жертвы. А увидев на алтаре эту нелепую козу, которую преподнес им несоизмеримо более высокий разум, чем тот, каким мог бы похвастаться даже самый хитроумный среди них, почувствовали ли они его издевательский смех? А кроме того, как уже было сказано, у этой истории будет финал.

Щербатый рот в облаках закрывался, всасывая фиолетовый отсвет речной глади. Перед Ламприером был Ламбет. Старушка-торговка пыталась привлечь его внимание к яблокам.

— Ламбет, — сказал Септимус, забирая статьи на «G », «Н» и часть буквы «I ». — Все подписано?

Два дня прошли в кажущемся безделье. Ламприер грезил, как он кидается к алтарю в Авлиде, словно смеющийся плавтовский раб, глядя сверху на столпившихся славных воителей в церемониальных нагрудниках, хватает девушку в объятия и мчится к поджидающей его лодке. Когда он будет бороться с волнами прибоя, девушку настигнет шальная стрела (шальная стрела?!); потом последуют скорбь (так положено) и отмщение. Джульетта всегда присутствовала в мечтах Ламприера о прекрасном будущем, которое им суждено после тяжелых утрат и долгих лет скорби в разлуке. Утрата Джульетты была так романтична, что Ламприер почти верил в то, что завоевал ее сердце. Ведь был же в действительности тот поцелуй, первый в его жизни, который она подарила ему в библиотеке на Джерси. Она действительно коснулась его щеки губами, она почти обнимала его, помогая подняться, когда он упал тогда, у церкви. Разве этого мало? Эти незабываемые воспоминания заставляли его вновь и вновь строить свои воздушные замки; время от времени он встряхивался, протирал кулаками глаза, потягивался и опять слонялся по комнате. Ламприер жил в ожидании знаков, роковых встреч, знамения небес. Септимус и Лидия, Уорбуртон-Бурлей и даже Боксер — у всех была уверенность в себе, и, наверное, она их защищала. Казалось, все были уверены в себе. Это касалось и Джульетты. Но у него, у Ламприера, уверенности не было.

В сером небе громоздились черные тучи, похожие на затонувшие корабли, и Вестминстерский мост тонул в сгустившихся сумерках. Ламприер понял, что Септимус уже не придет и при этом его друга не замучают угрызения совести. Было уже полседьмого. Ламприер купил несколько яблок, перешел мост и направился к югу, к фабрике Коуда, машинально перебирая в памяти все, что он о ней знал.

— Эти садовые скульптуры — такие забавные штуковины, — сказал ему Септимус два дня назад. — Они украшают и дома, и сады по всему городу. Фабрика производит их уже двадцать лет. Их делают из камня Коуда.

— А я их никогда не встречал, — ответил Ламприер. — А что такое камень Коуда?

— Очень занятный материал: выглядит совсем как камень и такой же прочный. А стоит намного дешевле. Его изготовление — секрет владельцев. Говорят, что его получают из какого-то особого сорта глины, вроде каолина. Рецепт изготовления хранится в тайне. А для статуй делают формы, потом заливают в них эту массу, она твердеет. И в конце их еще обжигают в громадных печах на фабрике. И как же ты их не встречал? Ты должен был их видеть в саду у де Виров — такие милые дельфины. У Эдмунда их пара — стоят в начале аллеи. Ну так вот, они от Коуда.

Ламприер не припомнил дельфинов, но зато хорошо помнил, как из окна Вороньего Гнезда смотрел на развалившийся ящик и открывшуюся взорам статую Нептуна.

— Значит, они грузят на корабль такие статуи в ящиках, — говорил Септимус, доставая бутылку из кармана и озирая комнату в поисках стакана. — Ну и что? Что в этом особенного?

Ламприер вспомнил о своем обещании, которое он с вызовом выкрикнул вдогонку удалявшемуся Теобальду Пеппарду в переулке Синего якоря, о Джордже, нашедшем смерть в своей убогой постели. Он вспомнил о предостережении своего покойного друга и о предостережении капитана Гардиана. Он подумал, что убийце расправиться с ним ничуть не труднее, чем с Джорджем, и о том, как это ему самому пока удается избегнуть беды. Потом он взглянул на Септимуса.

— Мне нужна твоя помощь, — сказал он. Теперь река осталась у него за спиной, к северу от беспорядочно разбросанных улиц Нью-Роуд. В воздухе повисла зеленоватая дымка.

Розовое вино лилось в стакан. Септимус слушал довольно бессвязную историю о пропавших кораблях и кораблях, снова возникших из небытия, о китах, упаковочных ящиках и статуе Нептуна, о страховке и о глубине ла-рошельской гавани. Он выслушал все подозрения Ламприера по поводу соглашения и узнал, что этот старый документ уже стоил жизни человеку, а может быть, не ему одному.

— Пеппард знал, что корабль здесь, в Лондоне, но не знал зачем. Именно поэтому я должен попасть на фабрику и выяснить это, — завершил свой монолог Ламприер.

Должен? Раздражение, которое Септимус постоянно вызывал у Ламприера своим легкомыслием и беспечностью, постоянно боролось в нем с потребностью поделиться с кем-нибудь своими последними открытиями. Кому он мог рассказать обо всем? Кто его выслушает? Он снова перебрал все факты, которыми располагал. «Фолмаут» стоял на лондонской пристани, скрывшись под псевдонимом «Вендрагон». На него грузили статуи. Много десятилетий назад Франсуа Ламприер заключил соглашение с Томасом де Виром. Что-то очень давно произошло в Ла-Рошели. Джордж был убит. Эти факты не давали ему покоя. Как они были связаны? Но еще одна сцена постоянно прокручивалась перед его мысленным взором: его отец переворачивается на мелководье, приподнимая разорванную кисть руки, словно пытаясь защититься от опасности, которая уже настигла его. Кровь окрасила воду, озеро, тяжелые серые облака, свора собак и обнаженная девушка, выходящая из воды. Эта сцена с неуклонной последовательностью вспыхивала в нем так внезапно, будто какая-то упругая металлическая спираль вдруг резко раскручивалась в его мозгу. «Зубы вопьются собак в сердце твое». И еще: та женщина в сиянии бронзовой ямы, ее изуродованное лицо, корчащееся в конвульсиях тело, шипение расплавленного металла и этот невыносимый запах. Золотой дождь в медной башне. Давно погребенные вековечные легенды вырывались из древних гробниц и оживали в вещественной плоти земной… Повинуясь его бессознательной воле? Может быть, все эти жуткие вещи держались на нем, Ламприере? Может быть, Пеппард погиб не из-за корабля, а из-за кусочка бумаги, подписанного полтора столетия назад? И даже не из-за самого соглашения, а из-за того, что он, Ламприер, выпустил на свободу какие-то таинственные и ужасные силы прошлого, заставив своего друга разбираться в смысле этой старой бумаги? Тогда только он, и никто другой, виновен в смерти Пеппарда. И в смерти отца. И той женщины в яме…

Фабрика Коуда по производству искусственного камня находилась на Нэрроу-Уолл, близ лестницы Кингз-Армз. Два просторных двора, огороженных высокими кирпичными стенами, большой дом с тройным фронтоном, четыре высоких и узких сарая и длинный навес, чуть ли не вдвое увеличивающий размеры сооружения. Сараи стояли боком к улице, их застекленные крыши поднимались над стеной. Между сараями и домом тянулась мощенная кирпичом дорожка, которую было хорошо видно сквозь решетчатые ворота. В тридцати—сорока шагах от первых ворот были другие, более широкие, которые вели во двор, а над ними висела на железных кольцах вывеска: «Фабрика камня Коуда». Днем здесь кипела бурная деятельность: через одни ворота доставляли сырье, а через другие вывозили готовую, упакованную в ящики продукцию. Рабочие ввозили на тележках глину и кокс, кочегары подбрасывали в печи предварительно обожженные глиняные шарики, благодаря чему достигался исключительно малый уровень усадки — всего один дюйм на двенадцать. Рецепт, на котором покоилось благоденствие фабрики, включал в себя каолин, песок и стекло.

Но сейчас, когда Ламприер подошел к воротам, за которыми начиналась дорожка, вокруг никого не было. Он нащупал в кармане яблоко и сжал его в руке, как талисман. Потом он вошел в незапертые ворота. Дорожка привела его к высоким дверям сарая, которые оказались приоткрыты.

Ламприер перешагнул порог и подождал, пока глаза привыкнут к тусклому освещению, — свет едва пробивался сквозь стеклянную крышу. У одной стены стояли большие деревянные тачки с дерюжными мешками, набитыми коксом. На полке возле двери выстроился ряд светильников.

— Здравствуйте, — произнес Ламприер. Никто не ответил. Он взял один из светильников и прошелся по сараю в поисках спичек. Перегородка, отделявшая этот сарай от другого, оканчивалась, не доходя нескольких ярдов до дальней стены. Ламприер обнаружил, что двери сараев расположены в шахматном порядке. Чтобы найти выход, находившийся на противоположной от входа стороне, надо было пройти через весь сарай. Ламприер прошел зигзагом по второму сараю, который оказался таким же высоким и узким, как первый. Чувствовался запах сырой глины. Теперь Ламприер понял планировку этой части фабрики и уже более уверенно миновал ряд низких чанов, за которыми на стене висели черпаки. Он перепрыгнул через какую-то глиномешалку, споткнулся о другую и сильно ударился о последний чан; от падения его спасло лишь то, что он вовремя ухватился за черпак; расшатанный крюк выпал из стены, черпак опрокинулся, и в чан полилось матовое стекло. Так и не зажженная лампа с мягким всплеском упала в глину, а сам Ламприер зашатался на краю чана и наконец свалился на спину, припав к огромной печной заслонке. Некоторое время он сидел, переводя дух, а потом почувствовал запах паленой шерсти. Кирпичи, на которые он опирался локтем, потрескались от жара. Заслонка закрывала печь для обжига, и кирпичи еще не остыли. Ламприер подул на ладонь и осторожно достал светильник из чана — тот вышел из переделки в полном здравии.

Ламприер открыл заслонку, полюбовался на внутренность огромной печи и зажег свой светильник, прижав фитиль тлеющим угольком. Потом он вернулся к чану и тщетно попытался выковырять стекло из глины. Наконец он оставил свои бесплодные попытки и стал разглядывать все подряд. На боку чана зеленым мелом было написано: «Столкарт», а ниже — две буквы: «X. О.». Ламприер пошел дальше, пробираясь через сложенные тросы и лопаты; миновав цистерну с водой, он попал в четвертый сарай, где его ожидал сюрприз.

Со стен на него смотрели лица, на стеллажах были развешаны руки и ноги, на полках стояли диковинные животные, вывернутые наизнанку. Ламприер понял, что это формы для скульптур. Он стал поспешно пробираться по узкому проходу между их рядами. Выход из четвертого сарая привел его на склад.

Несколько форм словно выбрались из тесного сарая в более просторное помещение. Это были вместительные полые полусферы около пяти футов диаметром. На каждой из них тоже были надписи зеленым мелом. Снова «Столкарт», потом «М. Столкарт», а вместо «X. О.» — «Хейм. Оп.». Ламприер присмотрелся повнимательнее и понял, что это были черепахи — те самые, гигантские…

Помещение склада уходило в темноту, куда-то гораздо дальше, чем можно было разглядеть в слабом свете его светильника. Конец склада терялся во мраке. Все помещение было заполнено статуями с белыми, в полумраке, казалось, светящимися лицами. Слепые глаза смотрели мимо юноши со светильником. Сотни, может быть, тысячи статуй, каменный лес, выросший из зубов дракона. Купидоны и маленькие ангелочки, боги и богини располагались вдоль стен склада в живописном беспорядке. Ламприер обнаружил здесь Помону, Сатурна, Нептуна «с урной» и без нее, трех Граций, Самсона, Геркулеса, борющегося со змеями, Зевса с молнией — изделия из камня Коуда окружали его, как немые свидетели. Взоры статуй, казалось, были обращены внутрь себя. Перед Ламприером предстали три женщины с простертыми вперед руками; одна с головы до ног была закрыта покрывалом, вторая — в шлеме, а третья выходила из каменной волны: Юнона, Минерва и Венера ожидали решения Париса. Ламприер, засмеявшись, положил каждой из них в раскрытую ладонь по яблоку. Богини продолжали невозмутимо смотреть сквозь него.

Откуда-то сверху донесся негромкий лязг металла. Ламприер поднял светильник повыше и увидел, что с потолка свисают цепи, длинные цепи с крупными звеньями, подвешенные на крюках через каждые десять футов или держащиеся на массивных металлических балках, крест-накрест пересекающих потолок. Какой-то подъемный механизм. Статуи стояли на складе слишком тесно, поэтому, наверное, их…

Бум! Хлопнула дверь, видимо, в первом сарае. Ламприер почувствовал себя нарушителем, вором, шпионом, пришедшим похитить рецепт! Он похолодел, стал красться между статуями, в глубь склада, надеясь скрыться за ними. Щелк! — раздалось вдруг из гущи статуй, потом еще и еще — щелк, щелк, щелк… Во втором сарае что-то с грохотом упало на пол.

… щелк, щелк, щелк, — безупречные ментальные схемы одна за другой выходили из Нулевой Точки. Ламприер слышал, как камень касается камня, как статуи шевелятся во тьме. Шаги? Шаги! Они все ближе, вот уже в третьем сарае, а он не может заставить себя шагнуть в толпу статуй, где в полумраке шевелятся каменные конечности, издавая скрежещущий звук. Ламприер быстро огляделся в поисках спасения. Он погасил свой светильник. И хотя он испытывал полную панику, слыша приближавшиеся шаги, у него в голове прозвучал холодный отчетливый голос, и это не был его собственный голос: «Это опять началось, и тебе все известно; теперь требуется только твое присутствие…» Где звучал этот голос?

Он отодвинул с трудом от стены один край черепахи, которая была тяжелей, чем казалась на вид. Он втиснулся между панцирем и стеной, прикрывшись им, как громадным щитом, успев притаиться, едва дыша, ибо шаги слышались совсем близко. Ламприер до боли прикусил губы — не потому, что боялся, хотя он боялся, а потому, что сквозь щелку он увидал, что три богини, над которыми он посмеялся, сжали в каменных пальцах яблоки, которые он им дал, и мякоть сочилась сквозь пальцы, и капли сока падали вниз. Ламприер сдерживал дрожь, стараясь не дышать. Шаги стихли, и все началось.

Щелка для воздуха. Ламприер приник к ней глазом, скорчившись под черепашьим панцирем. Потом он услышал, что со всех сторон к нему приближаются шаги. Он видел, приникнув к щели лицом, бессмысленные лица статуй, освещенные желтоватым светом лампы. Это был не его светильник, он был погашен, а еще чей-то. Вот чья-то тень мелькнула совсем близко от его щелки, потом еще одна, вот кто-то прошел почти рядом: длинные черные волосы, юбки, лодыжки. Когда она удалялась, он смог различить ножные браслеты, кожаные полоски с бирюзой. Вот она повернулась вполоборота, он узнал ее и попытался освободиться от своего укрытия. Но страшная сила держала панцирь, казалось, его невозможно сдвинуть ни на дюйм.

— Джульетта! — закричал он. Девушка уходила в самую гущу статуй. — Уходи отсюда!

Ламприер услышал, что скрежет стал громче; потом раздалось легкое восклицание: «Ох!» — но тон не был удивленным. Скрежет стал еще громче, и Ламприер изо всех сил напряг спину, чтобы сбросить панцирь, но кто-то сопротивлялся его усилиям. Потом в крае панциря что-то треснуло: Ламприеру удалось сломить камень Коуда. Он подхватил черепок и начал отчаянно колотить по панцирю, но все было бесполезно. Он чувствовал, что обломок режет руку. Снаружи донесся еще один звук, более тихий, чавкающий, как ботинок, когда его вытаскиваешь из грязи, — чмок… Потом стали двигаться цепи, издавая однообразный лязг.

Щелк. Щелка для воздуха открылась. Статуи застыли в прежних позах. Ламприер снова попытался сдвинуть панцирь, он поддался, и Ламприер обнаружил себя на свободе. Он наконец мог выпрямиться. В нескольких ярдах от него на полу стоял горящий светильник.

— Джульетта? — нерешительно позвал он, затем снова, уже погромче. Цепи мягко раскачивались, позвякивая друг о друга. Ламприер взял светильник и, высоко подняв его, стал вглядываться в толпу каменных существ. Наверное, где-то поблизости протекала цистерна. Ламприер сделал шаг вперед и прислушался. Раздавался монотонный стук падающих капель.

— Джульетта?

Капли стали падать чаще. Ламприер поглядел по сторонам. Она осталась здесь? Или убежала? Несколько мгновений он думал о ней. Повернувшись, он увидел на полу что-то темное и блестящее. Кап, кап, кап… Он поднял голову и взглянул вверх, на цепи. В десяти футах над головой висело какое-то странное животное. Коза. Выпотрошенная коза, похожая на гамак, глядела на него мертвыми глазами. Ламприер почти наяву увидел, как грузчики тащат тело на корабль в этом «гамаке». Мертвая голова свешивается набок. Волосы, длинные и черные, волочатся по земле. Из-под холста виднеются лодыжки в кожаных браслетах. Лицо рассмотреть невозможно. Кровь из огромной раны в горле залила подбородок, глаза, нос и рот. Тут Ламприер понял, что глаза обманывают его. Дверь склада была открыта. За ней находился второй двор. Ламприер прошел к двери, сперва осторожными мелкими шажками, затем все быстрее, а когда он очутился во дворе, то уже бежал бегом; он промчался мимо сложенных штабелями ящиков быстрее, чем бегал когда-либо в жизни. За его спиной девушка продолжала раскачиваться в объятиях козы. Звенья цепей легонько, почти неслышно позвякивали: щелк-щелк, словно каблуки нервного офицера… Простые солдаты недоуменно переглядываются и фыркают, военачальники в замешательстве не могут сдвинуться с места, их лица, пепельно-бледны, коза постукивает сверкающим копытом по алтарю. Ифигения слишком долго ждала своего освободителя… Джульетта?

* * *

Назиму снова снился Бахадур — тот старый сон, но на сей раз в нем было что-то новое. Они гуляют рука об руку по скале и беседуют, слова Бахадура кружатся в воздухе, словно мечущиеся птицы, «мы меняемся»; они взбираются на разогретые солнцем уступы, «мы меняемся изнутри»; проходят между больших валунов, скользят, возвращаются на прежние тропинки. Может быть, это и в самом деле птицы? Дядя показывает ему на свою грудь, хочет что-то сказать, но не может. Они о чем-то спорят и сердятся друг на друга, потом начинают драться. Он внезапно понимает, что это не по правилам, когда эта грудная клетка прижимает его к земле, оказавшись холодной, как сталь; он чувствует стальные пальцы и видит лицо, которое затем куда-то проваливается… Сон всегда обрывался на этом месте, но теперь он продолжается. Изумленное лицо Бахадура исчезает далеко внизу, на сверкающих белых камнях у подножия скалы; тянутся долгие секунды, и наконец доносится глухой стук упавшего тела. Назим сбросил дядю Бахадура, своего учителя, со скалы, и это не было несчастным случаем. На скалу набегает тень; тело лежит внизу, распластавшись на камнях, разбросав руки и ноги. Тень покрывает Назима, он лежит, прижавшись к камням и свесив голову над обрывом, глядя вниз и размышляя, как просто теперь скользнуть вперед, в пустоту. Бахадур пытался убить его.

Случайность и точный расчет. Первая преследовала его по пятам, от второго он терялся. Темнота подвала наполнилась призраками, каждый из которых рассказывал Назиму свою историю на собственном языке. А за всем этим тихонько звучал странный игривый выговор Карин, лаская его слух и помогая ему успокоиться, хоть немного прийти в себя. Нет, еще совсем не все сделано. Девятка, которую он должен был разыскать, теперь стала восьмеркой. Они сами вступили в заговор против одного из своих в ту ночь, когда по улицам бежали потоки от проливного дождя и две женщины в голубых платьях беседовали у своего жалкого очага о девушке по имени Розали и о «шутке», которую намеревались сыграть с Ламприером. А три месяца спустя он уже был мертв, лежал с перерезанным горлом в комнате в переулке Синего якоря, «Ламприер» Бахадура и собственный Ламприер Назима: эта загадочная личность замыкала собой незримый треугольник. Теперь, со смертью Ламприера, треугольник был разорван, и Назиму стало немного легче — в нем ослабилась какая-то ниточка, привязывавшая его к данной ему задаче: «Найди их, — сказал наваб и добавил со странным нервным смехом: — Убей их».

Ламприер являлся к нему таинственным гостем; гость этот скитался по тропам его раздумий, то и дело теряясь из виду и снова возникая неясным силуэтом на горизонте, приходя всякий раз неожиданно и без предупреждения — словно стая птиц, кружившая над головой, внезапно превращаясь в стремительное облако. Снова некий расчет. Но Назим ощущал, что каждая из этих тысяч птиц летит сама по своей собственной, неповторимой траектории, каждая движется сама по себе: в центре облака — быстрее, по краям — медленнее, у каждой своя орбита, одни летят по большим дугам, другие — по меньшим, и все эти движения случайны. Облако представляло собой в действительности одну огромную случайность, и Назим был в самой гуще птичьей стаи, двигаясь, как все они, и не понимая, в каком направлении происходит это движение. И облако летело естественным образом к своей заданной цели, двигаясь по дуге собственной орбиты; и сама эта орбита была подвержена влияниям других, больших или малых кругов и сфер. Случайность и расчет.,

Назим перевернулся с боку на бок и почувствовал, как что-то твердое впилось ему под ребро: медальон с портретом синеглазой женщины. Мать Ламприера. Наверху по комнате слонялась Карин. Она снова не разжигала огонь. Уже почти рассвело.

Назим вспоминал давку перед трактиром, переулок Синего якоря в ночь смерти Ламприера и «Корабль в бурю» неделю спустя, где он почти выяснил имя того долговязого юноши в нелепом розовом пальто — «Джон…». Посетитель покойного Ламприера казался Назиму воплощением невезения: неприятности преследовали его по пятам. Когда этот Джон вступил в беседу с Теобальдом, Назим ускользнул и подождал их снаружи. Он честно проследил за ними до переулка Синего якоря, хотя знал, что они там обнаружат, и понимал, что открытие, предстоявшее этим двоим, ему самому ничего не даст. Еще один след, ведущий в никуда; Назим снова попал в замкнутый круг. Он вернулся в доки, но даже наблюдение за погрузкой «Вендрагона» теперь утратило для него интерес. Дежурства на пристани вылились в конечном счете в бездействие, и облегчение, с которым Назим его принял, его тревожило. Он думал о Бахадуре, о женщине, изображенной на миниатюре, и о Карин, женщине в голубом платье, которая расхаживала у него над головой и невнятно бормотала что-то на малопонятном языке. Дом наполнялся запахом разложения, и Назим поймал себя на мысли, что деградация этой женщины беспокоит его. Над скалой сгущались тучи. Назим предчувствовал наступление перемен.

Через неделю после того, как он вернулся к своим дежурствам в порту, на причале разбился упаковочный ящик. Большая статуя, изображавшая какого-то мужчину с кувшином, лежала у всех на виду, пока не принесли кусок холста, чтобы в самодельном гамаке отнести на борт. Ле Мара выскочил из своего укрытия, как угорь из норы, а потом снова спрятался. Назим остался стоять, никем не замеченный, и внимательно наблюдал за происшествием. Потом он бросил взгляд вокруг. В окне верхнего этажа были видны две головы. Дом стоял примерно в сотне ярдов от корабля и в пятидесяти от наблюдательного пункта Назима. Двух людей в доме интересовало то же, что и Назима: они разглядывали последствия события на причале. Первый был старик, которого Назим считал единственным обитателем дома; а из-за его спины поблескивали чьи-то очки, и догадка Назима подтвердилась, когда обладатель очков подошел вплотную к окну. Назим узнал знакомое лицо: давешний посетитель Ламприера пристально смотрел на корабль и на грузчиков, поднявших статую.

Назим внезапно ощутил незримое присутствие Ламприера, с усмешкой представляющего ему первого из своих двойников… Назим осторожно прокрался за штабелями ящиков и грудами досок, не спуская глаз с окна. Он хорошо запомнил, как юноша ждал в трактире назначенной встречи, гордо выпрямившись и запрокинув голову, а потом подошел к нему, втягивая голову в плечи, словно страус; дыра на его розовом пальто все еще не была зашита. В шуме разъяренной толпы едва ли кто-то услышал треск рвущегося сукна. Хотя Фарина и призывал к спокойствию, все же началась драка, и он, Назим, собственноручно вытащил юношу из свалки. Среди мятежников началась потасовка. Голос Фарины гремел громом. Этот оратор приобрел большой вес в городе, его присутствие ощущалось всюду — в лозунгах, испещривших стены города, в стычках, митингах и всяких уличных происшествиях, даже в дыре на пальто мальчишки. Под тонкой корой народного спокойствия зрел вулкан. Скоро начнется извержение вулкана, думал Назим. Но когда?

И снова перед ним предстал Ламприер — маленький человечек смеялся над ним, делал ложные выпады, что-то бормотал. Назим впервые услышал это имя из уст наваба. Теперь этот день удалился в пространстве и времени. Приказ наваба звучал как смутные, чуть слышные возгласы, как тихие жалобы. Назим должен найти восьмерых и убить их, но теперь это стало его личным делом. Личным делом Назима и Бахадура. Назима и Ламприера. И даже так: Назима и женщины, жившей над его подвалом, или жен-шины, изображенной на портрете в медальоне, или тех двоих женщин, которые уже пропали. Более того, даже так: личное дело Назима и Ле Мара.

Мальчишка в очках, этот Лжеламприер, позже ушел из дома у пристани, унося в руках огромную черную папку. Назим проследовал за Ле Мара к дому с подземным ходом, и в следующие дни стал свидетелем многих событий.

После происшествия на причале прошло три дня. Началось с появления черной кареты. Последний раз Назим видел эту карету, когда она увозила женщину в голубом платье с улицы возле кофейни. И вот теперь карета вновь появилась из-за угла Тауэр-стрит и остановилась перед домом Ле Мара. Дверца кареты открылась, из нее вышел мощный мужчина с ястребиным носом и направился прямо к дому. Назим видел, как за ним захлопнулась входная дверь. Близился вечер, стало темнеть, но огни в доме не зажглись. Назим помнил о люке в подвале. Мужчина покинул дом уже за полночь. Карета стремительно рванулась с места. Назим прислушивался до тех пор, пока стук копыт по булыжнику не затих и не воцарилась полная тишина. Еще один из девятки, подумал Назим. Вернее, восьмерки, поправил он себя. Он никак не мог избавиться от навязчивого Ламприера.

На следующий день все повторилось, и Назим снова ждал в тени кареты рядом с дремлющими лошадьми. После полуночи окно на верхнем этаже осветилось, и через несколько минут Назиму пришлось поспешно слиться с каретой, потому что всего в двадцати или тридцати ярдах от него возник молодой человек, почти неразличимый в черном пальто, черной обуви и чулках и двигавшийся по улице прямо к дому. Дверь приоткрылась, и молодой человек вошел внутрь. Спустя час с небольшим он вышел, и свет в окне сразу погас. То, что скрывалось под крышкой люка, очевидно, не предназначалось для глаз этого ночного гостя. Они ему не доверяют, подумал Назим, видимо, второстепенный игрок.

В последующие два дня Ле Мара снова торчал на пристани, где Назим увидел странную картину: сначала ему показалось, будто усилия всех предыдущих месяцев стараются как можно быстрее свести на нет. Ящики, которые раньше грузили на борт «Вендрагона», теперь грузили уже с «Вендрагона». Но вскоре Назим заметил, что грузчики носили их без усилий. Теперь ящики были пустыми. Назим видел, как их сложили в большой фургон, который медленно двинулся по улицам к дому Ле Мара.

Здесь Ле Мара и бригадир со своими грузчиками вышли из фургона. К прежнему грузу добавились еще два ящика, они были больше, чем остальные. Грузчики шатались под их тяжестью. Фургон снова тронулся с места, и Назим последовал за ним; колеса прогремели по набережной Темзы, потом фургон двинулся на запад, к Лондонскому мосту, и проехал на другой берег реки. Затем он вместе с неотступно следовавшим за ним Назимом направился на юг; широкая мостовая сменилась лабиринтом маленьких переулков, который вывел их к Нэрроу-Уолл и лестнице Кингз-Армз. Тут фургон повернул и въехал во двор через широкие двустворчатые ворота. Назим прочел вывеску над воротами: «Фабрика камня Коуда». Небо весь день было свинцово-серым. Теперь в тучах на северной стороне неба появился просвет, сквозь который холодно сияли лучи зимнего солнца.

Из фургона выгрузили два больших ящика и с первого сняли крышку. Назим хорошо видел, как оттуда извлекли молодую девушку. Она не могла идти сама. У нее было что-то не так с ногами. Она казалась удивленной и весьма миловидной; ее длинные черные волосы волной ниспадали до талии. Двое мужчин понесли ее на руках и скрылись со своей ношей за углом большого кирпичного строения, ограждавшего двор с одной стороны. За ним высились сараи. За сараями тянулось еще одно, более низкое и широкое здание, переходившее во второй двор, точно такой же, как и первый. Ле Мара шел следом за теми, что несли девушку.

Второй ящик остался на земле позади фургона. Назим слышал, что в ящике шевелится и стучит что-то живое. Через несколько минут Ле Мара вместе с другими вернулся. Девушки с ними не было. Лицо Ле Мара ничего не выражало. Но его помощники с явной нерешительностью переминались с ноги на ногу. Раздался приказ, и они приступили ко второму ящику. Под руководством Ле Мара они тащили содержимое ящика наружу, и наконец им это удалось. Теперь коза стояла на земле, часто хлопая глазами, хотя свет был неяркий. Ле Мара быстро опустился на колени рядом с ней, и коза отпрянула в сторону, зашатавшись. Ее задние ноги подкосились, она упала, дернулась и затихла. Из горла у нее текла кровь. Двое мужчин подняли ее и понесли к сараям. Рваная рана в облаках затягивалась, надвигался вечер.

События продолжали развиваться. Появилась черная карета; она стремительно пронеслась по улице и въехала в ворота. Ле Мара подал знак. Потом за решетчатыми воротами возникла еще одна фигура, нерешительно топтавшаяся, не осмеливаясь войти. Под внимательными взглядами Ле Мара и Назима сюда шел Лжеламприер. Потом он остановился поодаль, никого не заметив, постоял немного и шагнул в ворота, за которыми начиналась кирпичная дорожка. Из черной кареты тем временем вышла (Назим не поверил своим глазам!) та же самая девушка — то же платье, те же длинные черные волосы. Но возможно, она и отличалась от той, первой, чертами лица? В сгустившихся сумерках увидеть это было бы трудно. Лжеламприер прошел между кирпичным зданием и сараями. Ле Мара взял девушку за руку. У нее было такое изумленное выражение лица, она смотрела с недоумением, словно свалилась с луны. Карета проехала дальше, во второй двор. Ле Мара повел вторую девушку между строениями тем же путем, которым пронесли первую. Назим осторожно крался, прячась за каретой и приближаясь к дальнему двору; наконец он миновал ворота и оказался у дальней стены здания, располагавшегося за сараями. Он следил из своей засады. Появилась девушка, прижимая что-то к лицу. Дверца кареты открылась, и мощного сложения мужчина потянул девушку внутрь. Она сопротивлялась. Назим увидел, как он ударил ее и строго, свысока посмотрел на нее.

— Ты свое дело сделала, — холодно произнес он, схватив ее за локоть. Девушка вырывалась. Мужчина втащил ее в карету, которая немедленно рванулась с места и исчезла. Назим услышал приближающиеся шаги; они все ускорялись, и наконец дверь здания распахнулась. Лжеламприер выскочил из нее и побежал через двор. Назим, скорчившийся за ящиками, не отрывал от него глаз. Мальчишка споткнулся, но удержал равновесие, потом опять споткнулся, упал, вскочил на ноги, проскочил в ворота и помчался еще быстрее вниз по улице. Назим на мгновение задумался, а потом рванул за ним следом.

Позже, лежа в тишине своего подвала, Назим не мог понять, что побудило его бежать за мальчишкой. Слежка за ним ничего не дала, а ведь он мог остаться на фабрике и выяснить, как здесь будут разворачиваться события и что будут делать Ле Мара и другие. Наблюдение за Лжеламприером ни к чему не привело. Пробежав несколько сотен ярдов, юнец выбился из сил и остановился, задыхаясь. Прохожие с удивлением смотрели на парня, который мчался, будто за ним гнался джинн. Отдышавшись, с рассеянным видом он нетвердой походкой побрел к ближайшему кабачку. Назим наблюдал через грязное стекло, как он заказал стакан бренди, потом еще один. Кто-то невзначай задел его, проходя мимо, и он, будто сорвавшись с цепи, разразился бранью и вцепился обидчику в волосы. Тот мигом свалил его с ног, и вот уже несколько завсегдатаев подняли его и вышвырнули за дверь. Разъяренный, он тут же вернулся, и, наверное, его настырность привела бы к более серьезным бедам, если бы какой-то человек в черном, появившись из глубины зала, не встал рядом с юношей. Они и вдвоем, конечно, не устояли бы против обозленных завсегдатаев, к тому же, видимо, знавших друг друга, но человек в черном повел себя так умело, что остановил расправу. Спаситель помог Лжеламприеру подняться на ноги и приветствовал его дружеским тычком. Потом они уже вдвоем опять пили бренди. Когда человек в черном повернулся, Назим узнал в нем того самого ночного посетителя, что приходил два дня назад в дом Ле Мара, — тот, которому, как подозревал Назим, Ле Мара не очень-то доверял. И теперь, без всякой надежды глядя, как ночной визитер и Лжеламприер пьют бренди, Назим по привычке тренировал наблюдательность, находя в лицах приятелей сходство, которое, впрочем, исчезало по мере того, как Лжеламприер делался мрачней и печальней.

Приятели опрокидывали стакан за стаканом, и Назим все более ясно осознавал свою ошибку. Он должен был следить за каретой или за фургоном или уж остаться и обыскать фабрику. Он взял ложный след. Даже после смерти Ламприер ухитрился его обмануть. Назим повернулся и пошел домой. На Вестминстерском мосту какая-то назойливая старуха уговорила его купить яблоки. С карманами, набитыми яблоками, он пробрался в свой подвал. Было тихо. Карин спала на полу как раз над головой. Назим осторожно открыл люк и бесшумно скользнул в комнату. С неуловимой скоростью выхватывая яблоки по одному из кармана, он сложил их возле спящей. Потом он вернулся в подвал. Итак, он допустил очередную ошибку, избрав тупиковый путь вместо верного следа. Ему казалось, что он плывет по морю, сражаясь со встречным ветром и враждебными течениями. Сильнее, чем когда-либо, он чувствовал, что может потерпеть поражение из-за неожиданной потребности совершить хотя бы один-единственный добрый поступок. Женщина проснулась, и ее изумленное радостное лепетание сказало ему, что она обнаружила его подарок. Назим лежал на полу, глядя в темноту. Наконец взошло солнце, заглянув ослепительно белым лучом в подвал. Назим услышал, как женщина захрустела яблоком, и улыбнулся. А Ламприер удовлетворенно хихикнул где-то рядом.

* * *

И вот подули мощные ветры и развернулись широкие паруса. Весна покидала африканское побережье и двигалась к северу, к Средиземноморью и Адриатическому перешейку. Здесь, где резвые тунцы охотятся среди сверкающих косяков сардин, океанические течения, лишенные силы, почти замирают. Водам, бьющимся о побережье близ Триеста, Фиуме и Венеции, понадобилось сорок дней, чтобы добраться сюда, и еще сорок дней пройдет, прежде чем они вновь омоют берега Гибралтарского пролива. Весенние ветры, вздымающие пенные буруны на море, разбиваются об это кольцо суши и уходят ввысь, в облака. Снег все еще порошит над венгерскими степями, оседая в бассейне Клагенфурта, где теплый и сухой фён развеет тонкий белый покров, прежде чем пронестись над унылыми деревушками Боснии и иссушенными долинами Герцеговины и Далмации. Знаменитая венгерская зима близится к концу, а это значит, что вновь наступает время для военных кампаний. По долинам Савы, Дравы, Дуная и Уны, вокруг Белграда, Хочима, Вихаоза и трех таких несхожих между собой Градишек бродят друг за другом армии императора Иосифа и главы Высокой Порты, изредка делая неспешные ложные маневры и снисходительно подчиняясь тактическим причудам противника. Эти армии не уступают друг другу в силе, как и в обоснованности своих территориальных притязаний, которые решит война. Из Вены и Константинополя все это кажется важным, хотя с той высоты, где дуют теплые ветры и заоблачные просторы согреваются первыми лучами весеннего солнца, очевидно, что оба войска всего лишь две формы одной и той же имперской taediumvitae , а может быть, это просто гигантское двухголовое чудище: инертный, бесстрастный Север и вялый, разморенный Юг в узилище расслабленной дряблой плоти. Высокая Порта выступила с претензиями, и как только объявление войны, сделанное австрийским послом — верховным интернунцием в бывшем Константинополе, появилось в газетах Германии, генерал де Вене, убеленный сединами воитель, немедленно отдал приказ об уничтожении Дрезника. Турецкие пушки тщетно осыпали ядрами австрийские гаубицы: вскоре злосчастных последователей Пророка в цепях повели в Карлштадт, где они дождутся выкупа или попадут на галеры. Вот эта унылая процессия ковыляет по равнинам Хорватии, и кто-то поднимает взор к небесам и видит, как над его головой пролетает птица, сходная с чайкой по виду, но она парит так высоко, что в действительности должна быть гигантской величины. Они вглядываются в небо, и в рядах пленников слышен шепот, в котором повторяется имя мусульманского ангела, кое-кто тихо твердит молитву, стараясь не привлечь внимания сержанта Виттига, великого любителя забивать неверных до смерти своей деревянной дубиной, которую он для смеха называет «Имамом».

Тем временем верховный интернунций пропадает без вести, а венецианцы позволяют турецкому отряду действовать в округе Кастель Нуово. Император Иосиф лично отправляется в Триест. Венецианского посла в Вене вообще видят редко, а при дворе он не появляется вовсе. По городу сплетничают о его особых личных склонностях; вскоре эти сплетни, слегка завуалированные, просачиваются в германские газеты. Турецкие суда бороздят воды Адриатики. На суше военные действия развернулись в полную силу. Белград окружен (снова генерал де Вене: он заметно воспрял духом вместе с оживившейся кампанией), а верховный эфенди в ссоре с главным пашой, которому закрыт доступ в Диван. Тем временем трое егерей плыли по серо-голубым волнам Уны, в один прекрасный день их лодку прибило к правому берегу, и они попали в крестьянский дом, где в течение суток сдерживали осаду врагов, а потом к ним на помощь подоспели хорватские патриоты. За время осады эти трое уничтожили восемнадцать турок и получили награду за геройство. Восемнадцать янычаров недвижно лежат, навек погрузившись в свои гашишные грезы, и первая летняя муха приникает к широко раскрытым глазам, в которые смотрит безбрежное небо. Тьма застилает солнце, тени огромных птиц мелькают в мертвых зрачках. Крылатая тень, растянувшись на целое небо, улетает прочь от поля битвы, через баварские Альпы и швабские поля хмеля, на запад, во Францию. За сотни миль отсюда, в Константинополе, над сералем взвилось зеленое знамя, дабы пробудить в сердцах народа воинский пыл. О верховном интернунции до сих пор нет никаких известий.

В Париже если что и происходит, то подспудно. На поверхности столичной жизни ничего не видно. Но за каждым гласным распоряжением кроется чья-то тайная воля, и многие это знают. Однако король ничего не подозревает. Подписывая официальный отчет о годовых доходах, он вновь отказывается отменить lettredecachet и утихомиривает раздраженный парламент: «Мой парламент обязан с покорностью безусловно повиноваться тому справедливому решению, которое подскажет наша умудренность. Мы запрещаем дальнейшее обсуждение этой темы». На сей раз ему пришлось четырежды повторить это заявление. Он обеспокоен, но не поведением парламента, а состоянием своего здоровья: Его Величество и Монсеньор страдают водянкой. Ее Величество пообещала по возможности уменьшить траты, может быть, это сэкономит тысяч пятьдесят луидоров; это отрадно. Король упразднил ряд налоговых ведомств; в честь этого события заказана опера. Из Вандеи сообщают, что озлобленные контрабандисты, лишившиеся доходов из-за налоговых реформ, касающихся иностранных товаров, начали ввозить в страну оружие. Дворянское собрание объявило, что годовой доход составил сто восемьдесят пять миллионов франков. Король доволен. Сто восемьдесят пять миллионов франков дефицита. Король огорчен. И так далее.

Над Парижем веет легкий ветерок, ласковый и теплый, наступает весна. Нежный Зефир рассеянно блуждает в небесах над столицей… Но город, рассеченный надвое грязной рекой, похож на треснувшую глиняную тарелку, которая вот-вот расколется окончательно. Глухие подвалы, где собираются подпольщики на свои тайные сходки, где замышляется мятеж, покрыли тело столицы иссиня-черными и багровыми нарывами. Кардинал как будто невзначай встречается с месье Калонном, Дюлюк арендует целую анфиладу подвалов, тянущихся прямо к Дворцу Правосудия, а Протагор обследует катакомбы, изрешетившие город под землей и позволяющие незаметно пробраться в самые тайные уголки столицы… Что может быть сейчас более естественным, чем эта ползучая деятельность «LesCacouacs », их вкрадчивые приготовления? С заоблачной высоты, где парят крылатые воздушные существа, это так очевидно. Как можно не замечать этого? Особенно вон те хитрые переглядывания и липкие рукопожатия в самой гуще перешептываний и безмолвного сговора, на которых держится сейчас все происходящее в Париже. А кто это там пересаживает королевские апельсиновые деревья?

В Шербуре нет древесины. Возведение фортификаций (на официальном языке громоздящейся горами корреспонденции их называют «рефортификациями») отстает от плана на много месяцев, потому что нет материала. Холмы продолжают гостеприимно взирать на любого, кто пожелал бы пожаловать сюда с любой целью. А ведь они должны смотреть на гостей, особенно непрошеных, строго и страшно, по крайней мере хотя бы настороженно. Но работы почти остановились. (Потоки воздуха в вышине разгоняют тучи, и синяя бесконечность неба кажется такой мирной и безмятежной.) Над Ла-Маншем колеблются гигантские замки из белых кучевых облаков. Дальше, у побережья Дила, стоят на якоре корабли — сторожевое судно «Василиск» и два катера, «Оса» и «Проворный». Чарльз Митчелл, капитан корабля Ост-Индской компании «Уильям Питт», направляющегося в форт Сент-Джордж, глядит, как за горизонтом исчезает «Торговец», плывущий в Северную Каролину. Рыболовные смэки, груженные корюшкой и лососем, борются с волнами близ устья Темзы; северный мыс остался далеко позади, и впереди уже виднеются лесистые холмы Кента и целые акры болот, над которыми с криком поднимаются дикие утки. Ивы склоняют ветви к реке, березы и дубы тянутся к небу, и мощный прилив каждые пять-шесть часов влечет мимо них суда, спешащие вверх по реке к причалам Блэкуолла и Пула.

«Графиня Мексборо» должна уже плыть в Опорто, но вышла задержка, ничего не поделаешь — нарушение; и капитан Гардиан наблюдает, как на пристань Портера выгружают мешки с шерстью. Внизу, под его окнами, возится капитан Рой. Этим утром он собирался посетить Черинг-Кросс. Дело в том, что на Кокспер-стрит, в доме номер 10, Френсис Батталья по прозвищу Камнеед показывает представление по цене два шиллинга и шесть пенсов за билет (это для капитана и есть препятствие). Простонародье считает его чудодеем и глазеет, разинув рот, как камнеед глотает для удовольствия почтенной публики камешки, гальку и даже небольшие булыжники. В объявлении сказано: «Желающие могут принести камни с собой», — и любители проверять чудеса так и делают. Мало кто обращает внимание на крепенького толстячка, который проходит прямо наверх без всякой оплаты. Это мистер Бойл (хирург), он исследует экскременты Камнееда и уже обнаружил, что они обильны, бежевого цвета и содержат песок. Конечно, всех не убедишь, снобы с непомерными претензиями считают, что это фокус, а не феномен. Но даже сам Френсис (Камнеед) может лишь гадать о том, что за странный животно-минеральный симбиоз происходит в его утробе. На удивительной тайне желудка зиждется неповторимое искусство таких номеров, как «Каменные орешки», «Струйка гравия», «Канонада голышей» (для последнего номера он надевает специальную шляпу, украшенную крохотным австрийским флагом) и «Скала на обед». Есть камни совсем не просто, у него слезятся глаза, но Камнеед не может не слышать шаги людей, поднимающихся по лестнице вверх и спускающихся вниз, стоящих и бродящих по коридорам, и все прочие, с виду невинные действия приспешников Фарины. Впрочем, публика не обращает на них внимания даже тогда, когда кто-то из них невежливо толкнул калеку-моряка, пристроившегося в заднем ряду. Внимание публики — честь искусству и льстит самолюбию артиста, хотя немного обидно, что мятежники-конспираторы используют его представления для своих целей. Молодые люди и женщины в платьях из выцветшего миткаля и яркого ситца завороженно глядят на артиста. Шелк и атлас здесь встречается редко. Эти богатые ткани предпочитают золоченое горло синьора Марчези, недавно прибывшего в Лондон, чтобы спеть англичанам «Джулио, Сабино» Сарти. Знатоки утверждают, что его голос — такое же чудо, как голос Габриэлли: это теноровый баритон, который через контральто способен вознестись к высочайшим вершинам сопрано. Набирая с каждой нотой силу и выразительность, он проносится тремя октавами полутонов столь же стремительно, гладко и точно, как скрипка Креймера. Ставки были весьма внушительны: лорду Лэнсдауну, предложившему сто фунтов стерлингов за частный сольный концерт, уже отказали. Мармадьюк Столкарт, застигнутый врасплох счетами от Коуда, не смог поучаствовать в этой торговле. Ему пришлось довольствоваться синьорами Морелли, Кальвери и Мориги, возобновив излюбленную публикой комическую оперу «Рабы любви», чередовавшуюся в марте с «Лукавой горничной» Стораче. Зал почти полон, и танцевальные интерлюдии освистывают уже не так часто, как раньше. Только с черепахами неладно. Мармадьюк надеялся, что их установят не позднее марта, но фабрика из-за непредвиденных осложнений отложила его заказ, принеся извинения. Двадцать семь симпатичных черепашек уже давно бы должны лукаво усмехаться с крыши Хеймаркетского оперного театра, отвлекая театралов от Оперного дома Кобба. Но крыша до сих пор пустовала, и кошелек Мармадьюка тоже. Он даже хотел было отложить концерт Нового музыкального фонда (совершенно убыточное мероприятие), но побоялся, что публика разочаруется в нем. Если бы только привезли черепах, все пошло бы на лад. Что происходит у Коуда? И что за нелепые лозунги пишут на стенах театра? «Возьми врага живым, Фарина!» Что бы это значило?

Март в Лондоне холодный и дождливый. Большая часть Линкольншира затоплена, и в столицу стекаются мрачные беженцы, недовольство объединяет их с корнуоллскими рудокопами, уволенными в прошлом году из-за сокращения работ, и с все еще не утихомирившимися ткачами шелковых мануфактур. Продолжается череда самоубийств. На Грейт-Уайлд-стрит старуха утопилась в бочке с водой, а из Серпентайна выудили шляпу с кокардой, принадлежавшую генералу Карпентеру, который предпочел вместо надоевшей жизни прокатиться на кладбище на отличных вороных, достойных везти королевскую карету. Люди возились в Темзе с сетями, баграми и шестами до вечера, прежде чем нашли его посиневшее тело. В «Ковент-Гарден» премьера оперы под названием «Франкомания». Крукшанк вскрывает труп, в котором все органы наоборот — то, что должно быть слева, находится справа, а то, что справа, — налево. Муфтий выигрывает на скачках в Крейвен-Стейкс, а королева Неаполя на сносях.

В долинах Хорватии грохочет канонада, вьется дымок над стволами турецких орудий. Пушки тяжело вздыхают, выплевывая снаряды, ядра со свистом проносятся над равниной, шлепаются о землю и разлетаются на осколки: однообразны и унылы поля сражений…

Но март — месяц с причудами, и поэтому не так уж удивительно, что члены Поросячьего клуба, обычно поглощенные беседами о капризах парижской моды, за стаканом «Задарского мараскина» в этот день обсуждают убийство. Они все собрались в «Робких ручонках».

— Коза? — удивляется Уолтер Уорбуртон-Бурлей, отрываясь от статьи об австро-турецком конфликте. Впрочем, газета не сообщила ему ничего нового о судьбе пропавшего интернунция, а вместо того восхваляет подвиги трех егерей, которые невозмутимо плывут себе по серо-голубым волнам Уны…

— Именно коза, — подтверждает месье Усы и зачитывает вслух из «Ладз Таун Монитор»: «Труп девушки пятнадцати — двадцати лет, темноволосой, в дорогом платье, был обнаружен третьего дня ночью лодочниками возле лестницы Кингз-Армз неподалеку от фабрики камня Коуда. Тело было засунуто в подобие гамака из убитой козы…»

— Козы! — восклицает граф. — Ужасно!

Септимус отчаянно рыщет по колонкам «Уорлд», отыскивая сообщение об этом происшествии. Ламприер сидит неподвижно.

— «… горло перерезано от уха до уха…», — читает месье Усы дальше.

— Чудовищно!

— «Мистер Радж, коронер, основываясь на обследовании трупа, высказал мнение, что девушка была убита накануне вечером…», — продолжает читать месье Усы.

Ламприер резко встает со стула.

— «Личность девушки до сих пор не установлена, равно как и личность убийцы». Ха!

Ламприер, споткнувшись о стул месье Усы, поспешно идет к выходу.

— Джон? — Граф приподнимается со стула. Септимус поднял глаза от газеты.

— Это Джульетта, — произносит Ламприер глухо. — Эта девушка — Джульетта.

Он выходит из комнаты, и за ним хлопает дверь. В Поросячьем клубе воцаряется напряженная тишина. Наконец Боксер нарушает молчание:

— «Состоялся концерт леди Йонг, — читает он вслух, водя жирным пальцем по газетным строкам, — его удостоили своим посещением виконт Кастерлей с дочерью». Она не умерла.

— Она всего лишь спит… — проникновенно договаривает Уорбуртон-Бурлей.

— Что же имел в виду Джон? — озадаченно спрашивает граф, устремив взор на Септимуса, который выглянул из-за своей газеты.

— Только Джону известно, что имеет в виду Джон, — рассеянно отвечает Септимус — Это его дело. Из-за этого словаря с ним творятся престранные вещи. — Септимус явно увлечен этой темой и хотел бы ее развить. — Третьего дня вечером он подрался в Ламбете с лодочниками, и мне пришлось разнимать их.

На членов Поросячьего клуба эта новость не производит впечатления.

— Никак не могу найти сообщения об этом ужасном случае, — говорит человек, сидящий у камина.

— И я, — подтверждает другой, безуспешно обшаривая столбцы газеты. Их поддерживает целый хор разочарованных голосов: ни в одной газете об убийстве не было ни слова — ни в «Морнинг Кроникл», ни в «Уорлд», ни даже в «Универсал Дейли Реджистер», который в этом месяце сменил название, чтобы вызывать у читателей больше доверия, и превратился в само воплощение рассудительности и здравого смысла; правда, время от времени позволяя себе самую малость поразвлечь публику, но не преступая границ дозволенного…

Лодочники нашли страшную упаковку на лестнице Кингз-Армз за час до прилива и отнесли на Боу-стрит. Их было пятеро, но по дороге к ним присоединилось немало народа. Прибывший сэр Джон оказался перед толпой в сотню человек, жаждавших крови убийцы. Он умиротворяюще поднял руки и принялся увещевать разъяренных горожан: «Успокойтесь, пожалуйста, — говорил он. — Вы все поступили правильно». Но сэр Джон видел неудовлетворенность толпы: люди испытывали нетерпеливое желание принести кого-нибудь в жертву. Сэр Джон почувствовал себя в Авлиде в окружении доблестных воинов, и коза смотрела на него желтым глазом. Что же делать? Что делать?

— Правосудие восторжествует, — мощным басом провозгласил сэр Джон, и в голосе его люди услышали ту неутолимую жажду возмездия, которая владела и ими. Сэр Филдинг понимал, что стоит только однажды дать волю их кровавым инстинктам, как правосудие тотчас же будет похоронено заживо, четвертовано или распято. Великий Боже, что за роль выпала на долю сэра Джона — быть Пандаром, на глазах у толпы преклоненным перед жертвенной блудницей! Но вот они наконец разворачиваются и уходят. Прилив не поглотит сэра Джона Филдинга. По крайней мере, не в эту ночь: этой ночью он был путеводной звездой, высоким маяком, в слепоте своей дарующим свет затерянным в ночи кораблям. Но дела были плохи. Все говорило об одном: коза, золотая проволока, грубо скрепляющая небрежно выпотрошенную утробу животного, девушка — труп внутри трупа, брошенный на лестнице у реки на волю прилива, ветра и волн. Символы…

— Не моложе пятнадцати лет и не старше двадцати, — позднее сказал мистер Радж, распутав проволоку, и сэр Джон услышал, как оболочка козы сползла, обнажив свое ужасное содержимое. — Хорошенькая. Волосы черные, длинные. Она слегка недоедала.

Горло перерезано: убийца всадил нож сбоку, глубоко вонзив его, провел в глубине через все горло и выдернул обратно с другой стороны. Весьма умело, профессионально. Сэр Джон подумал о Пеппард — тоже профессиональное убийство. Одна и та же рука?

— Да, думаю, что это вполне вероятно. — Вода струилась в таз, мистер Радж тщательно отмывал руки. Но эти символы… убийство было непростым. Оно всколыхнуло чувства толпы и самого сэра Джона; даже Радж не остался равнодушным. А в холодном подвале покойницкой женщина в голубом платье единственным глазом вглядывалась во тьму; золото, мерзким наростом торчавшее у нее изо рта, прорвавшееся через бока, теперь стало золотым слитком и ожидало лишь часа, когда бренная плоть распадется и отпустит его на свободу. В холодном воздухе повис сладковатый запах, труп разлагался, и Радж хотел бы похоронить его. Но сэр Джон не мог на это решиться. Он, конечно, хотел сохранить это убийство в тайне, и на молчание молодого графа можно положиться. И все же в событиях той давней ночи концы не сходились с концами. Прежде чем поисковая партия обнаружила тело, один из них видел следы, оставленные Ламприером. Гнилостный запах стал еще сильнее; казалось, весь мир разлагается, приходит в упадок. Радж скользил на мокрых плитах, сэр Джон слышал его неуверенные шаги. Он должен найти убийцу. Толпа требовала крови. И он должен утолить ее жажду. Повсюду был Фарина — в подворотнях и трущобах, в закоулках и тупиках; он только того и ждал, чтобы сэр Джон ошибся. Может быть, он уже узнал о девушке, и если выяснится, что это последнее убийство как-то связано со смертью Пеппарда, да еще выйдет на свет история гибели первой женщины, то Фарина воспользуется яростью толпы для своих целей. Он направит по нужному руслу гнев, и страх, и жажду крови, томившую недовольных. Атмосфера в городе уже менялась, сгущались тучи, мятежные настроения горожан готовы были выплеснуться через край. Все больше нелепостей творилось в Лондоне. На прошлой неделе пошел третий раунд состязаний между лордом Бэрримором и герцогом Бедфордом в поедании кошек, в том числе живьем. Сэра Джона беспокоило самоубийство Карпентера, да, по правде говоря, и все другие самоубийства теперь случались гораздо чаще, чем раньше. Государство будто выворачивалось наизнанку, похотливо подставляя внутренние органы пальцам всех, кто желал пощупать и потыкать в них. Срочно требовались образцы подлинно высокой нравственности, но, увы, даже самые отборные из имеющихся образцов походили в лучшем случае на подмастерьев кожевника или завсегдатаев кофейни Ллойда. Необходима была преграда, щит, который можно было бы выставить против той заразы, что сеял в столице Фарина. Что бы сделал в такой ситуации Генри? Он-то изобрел бы что-нибудь изящное и поистине великолепное. Сэр Джон погрузился в мрачные раздумья. Его собственный девиз — быстрая реакция и погоня — в данном случае, казалось, не подходил. Быстрая реакция — на что? Погоня за кем? Город уже лихорадило. Может быть, сам город и был болезнью?

Зловоние еще больше усилилось. Отвратительные манипуляции Раджа, звуки распиливаемых хрящей и разрезаемых мышц заполнили сэра Джона мыслями о трупах. Затем раздались быстрые шаги — это мальчишка.

— Сэр?

— Да?

Наверху его ожидала какая-то женщина, она сидит уже больше часа, она шла следом за ними от Вестминстерского моста.

— Одну минуту.

Сэр Джон отослал мальчишку и подумал, что тот уже неплохо справляется со своими обязанностями. Скоро можно будет обходиться без веревки.

— Радж! — позвал сэр Джон.

Его коллега отскребал от трупа присохшую козью кровь, методично обрабатывая поверхность кожи.

— У меня для вас есть одно имя, совершенно неправдоподобное имя…

Радж сделал легкий мазок кисточкой, потом еще один и наконец поднял голову и взглянул на приосанившегося сэра Джона.

— Самое заурядное имя, и при этом абсолютно неправдоподобное.

— Джон Смит, — автоматически сказал Радж.

— Вот именно.

Оба тут же подумали о ввалившемся в комнату Пеппарда молодом человеке, который, казалось, был до глубины души потрясен и убит горем, и о Теобальде, вошедшем следом за юношей и подтвердившем только его имя — Джон.

— Не Смит? — рискнул предположить Радж.

— Конечно, не Смит. Но кто?

— Этот брат Пеппарда, Теобальд, наверняка должен знать. Они пришли вместе. И потом, в любом случае его легко будет узнать по пальто. Грязно-розовое пальто. Очень заметно.

— Разумеется, эле… — Сэр Джон хотел было сказать «элементарно», но осекся и задумчиво пробормотал: — Мистер Смит…

— И еще — очки, — добавил Радж.

Сэр Джон стал подниматься наверх, стараясь не вдыхать невероятно сгустившийся запах гнили. Мальчик провел его к ожидавшей женщине, которая немедленно начала что-то говорить, торопливо и бессвязно, да еще с французским акцентом, мешая здравые суждения с каким-то бредом.

— Помолчите, — приказал сэр Джон. Женщина приподнялась со стула. — Теперь говорите как следует.

— Я ее видела, сэр, когда ее несли. Видите ли, я была там, видите ли, я думала, что она заблудилась, сэр, она была тоже… — Сэр Джон начинал кое-что понимать.

— Вы хотите сказать, что знали эту девушку, которую убили сегодня ночью?

— О да, я знаю ее, сэр, наверняка. Это Розали, видите ли, сэр…

— Накормите эту женщину, — приказал сэр Джон. — И приведите ее ко мне через час.

За дверью, переговариваясь вполголоса и переминаясь с ноги на ногу, уже толпились газетчики с сальными волосами и чернильными пятнами на пальцах; они хмурились, предчувствуя, что в этой мутной воде им не удастся поймать рыбку: суровость сэра Джона сразу бросалась в глаза.

— Ни слова, — произнес сэр Джон, приблизившись к заволновавшимся газетчикам. — Ни единого слова…

Это заявление (приказ?) было встречено глухим ропотом, но «Ладз Таун Монитор» все-таки не удержался. Впрочем, остальные издатели скрепя сердце ограничились заметками о самоубийствах и петушиных боях Лэйдза и Баллока, об увольнениях на рудниках Корнуолла, о происшествиях в торговом мире и о всадниках с Блэкфрайрской дороги, на которых напал бульдог, а также развернутой рекламой уэльских пилюль против женских неприятностей и трудностей, на которые в особенности жалуются девицы, и, помимо всего прочего, — отчетом о концерте леди Йонг…

«… удостоили своим посещением виконт Кастерлей с дочерью».

Септимус взял у Боксера газету и поспешил догнать своего друга.

— Что бы ты ни видел там, у Коуда, это была не Джульетта Кастерлей. Позавчера вечером она была жива-здорова, слушала Генделя и… — Септимус вчитался в газетные строки, — и «Похоронный марш» Клементи.

Ламприер, ссутулившийся за своим столом, поднял голову и горько рассмеялся.

В ту самую ночь, когда произошло убийство, они с Септимусом возвращались из кабачка через Вестминстерский мост. Ламприер тяжело висел на руке Септимуса: он был пьян, его совсем развезло после драки с лодочниками. Он бормотал что-то невнятное, не замечая ни моста, ни реки, плескавшейся внизу. Но старуху-торговку он сразу узнал и, оторвавшись от Септимуса, схватил с лотка яблоко. Он торжественно поднял его вверх и так же торжественно провозгласил:

— Это — пища богинь!

Потом он пытался вручить свое яблоко каждой попадавшейся ему по пути женщине, пока Септимус, заплативший старухе за яблоко, тащил его к дому. Он бушевал всю дорогу и только возле Саутгемптон-стрит немного притих. У дверей дома он совсем успокоился.

— Значит, они убили ее, — равнодушным тоном произнес он. — Сегодня они убили Джульетту.

— Кто? — спросил Септимус. Но Ламприер не ответил. Лицо Джульетты таяло в ночной тьме, лошади мчались прочь, гасли огни кареты.

Эти образы не оставляли его уже два дня.

«… концерт имел большой успех, и публика осталась довольна», — завершил Септимус. Вначале Ламприер не поверил, затем появилась надежда. В глазах у него помутилось от избытка чувств. Два дня, прошедшие после ее смерти, он будто ходил по тонкому льду, который становился с каждым часом все более ломким и опасным. Ледяная вода внизу ожидала, когда тонкая ледяная корочка даст первую трещину, чтобы хлынуть на поверхность и поглотить Ламприера. Но нет, Джульетта была жива. Тогда кто же, кто был ее двойником? Чей труп в этом жутком гамаке раскачивался на цепях? Ламприер рухнул на свою постель, закрыв лицо руками. Потом возникла смутная догадка, и она уже не оставляла его, вытесняя все мысли.

— Это Камнеед… — Септимус продолжал читать вслух газету, но Ламприер не слышал его. Если не Джульетта, то кто же? Кто умер вместо нее? Свесившаяся голова, залитое кровью лицо. Капала кровь, позвякивали цепи, когда двойник Джульетты, распростертый на шкуре убитой козы, раскачивался в жутком полумраке. Ифигения.

Да, у этой истории было продолжение. На алтаре в Авлиде появилась коза, а Диана перенесла Ифигению в Тавриду. Она сделалась жрицей в ее храме и сама научилась заносить нож над безвинной жертвой. Каждый чужеземец, прибывший в страну, должен был стать жертвой на алтаре Дианы, и так продолжалось, пока перед ней не предстали два грека, неразлучные друзья, аргивяне. Она тоже была аргивянкой. Неудивительно, что долгое изгнание разожгло в Ифигении любопытство, и она стала расспрашивать пленников о том, что происходит у нее на родине. Она написала письмо своему брату Оресту и решила отпустить одного из чужеземцев, чтобы тот отвез ее послание. Крепкая дружба заставила каждого из пленников предлагать свою жизнь в обмен на свободу друга; в конце концов один из них, Пилад, согласился доставить письмо. Но, узнав, кому надо его передать, он сказал Ифигении, что ехать в Аргос нет нужды. Другом Пилада и был Орест, родной брат Ифигении. За много лиг от Тавриды, далеко за Эгейским морем, в доме атридов устояла еще одна опора. Все трое бежали из Тавриды. Статуя Дианы, которую беглецы прихватили с собой, «позднее была помешена в роще Ариции в Италии». Затем — несколько ссылок, Павсаний, Овидий и Вергилий (хотя последний не упоминал о жертвоприношении в Авлиде). Ламприер подписал статью и поставил дату: «Пятница, 14 марта, 1788 г.».

Орест и Пилад, Тесей и Пирифой: дружба, вошедшая в пословицу. Пирифой в своем страстном желании встретиться со знаменитым Тесеем и испытать мужество убийцы Минотавра дошел до того, что вторгся в его страну. Тесей и Пирифой встретились на поле битвы и тотчас стали друзьями, и даже муки ада, которые они впоследствии испытали, не смогли разлучить их. Дружба. А есть ли друг у него самого, у Ламприера? Когда Септимус попросил назначить день, в который он сможет получить следующую порцию статей, Ламприер не сразу его услышал, погруженный в мысли о своей собственной дружбе с Септимусом. Синяки после той драки в кабачке на лице Ламприера уже исчезли, ссадины на ноге не болели. На память о том ужасном вечере остались глубокие порезы на ладони от осколков камня Коуда, которые Ламприер заработал, пытаясь выбраться из черепахи. На следующее утро оказалось, что осколок камня застрял в ране на руке. Септимус тут же пришел на помощь. Рану тщательно обработали, осколок знаменитого камня лежал на каминной полке. Септимус спас Ламприера от больших неприятностей. Но все же, стал бы Септимус настаивать, чтобы он доставил письмо Ифигении, стал бы ему другом между двух враждующих армий? Ламприер подозревал, что нет, и, пожалуй, Септимус сумел бы найти неотразимые и чувствительные оправдания своему отказу. Он часто ускользал от серьезных проблем.

— Может быть, ты просто сочинил всю эту историю, — говорил легкомысленно Септимус, отрезая себе кусок ветчины. Но нет, Ламприер ничего не выдумал, мертвая девушка была на самом деле —

Джульетта или какая-то другая. Его мучил еще один вопрос, Ламприер ходил на фабрику в поисках ключа к загадке «Вендрагона» и не нашел его. Однако, беспрерывно размышляя над событиями, свидетелем которых он был той ночью, за эти два дня он осознал, что есть и другая загадка, заключающаяся в нем самом. Септимус навел его на эти мысли.

— Что ты хотел этим сказать: «Они убили ее»? — спросил Септимус, глядя, как Ламприер перебирает законченные статьи. — Кто такие «они»?

Ламприер не мог ничего ответить. Он не знал, но он чувствовал опасность. Он не мог забыть, как Пеппард сказал ему, что за ним следят, и его труп в комнате в переулке Синего якоря, он не мог забыть перерезанное горло девушки на цепях и охвативший его панический страх.

— «Они» — это значит «не я», — медленно произнес Ламприер, вдумываясь в смысл своих слов лишь по мере того, как проговаривал их. — Это значит, что не я убивал ту девушку. Не я упаковывал ее в козлиную шкуру и не я подвешивал на цепях, как мясник. Это сделали они. И еще я думаю, что они же убили Пеппарда.

Он опустил глаза, зная, что если продолжит развивать эту мысль, то придет к неизбежному выводу, но пока что этого было достаточно.

— Я не сумасшедший, — отчетливо сказал Ламприер и взглянул на Септимуса, который на мгновение замер и, казалось, не находил слов.

— Превосходно, — наконец произнес Септимус — Отличная будет книга. А теперь, если ты не претендуешь на этот остаток ветчины…

Ламприер почувствовал, что расстояние между ними внезапно увеличилось. Ему показалось, что они говорят словно на разных языках.

В последующие недели Ламприер засел за свой словарь. Точнее, он буквально набросился на него. Если прежде он работал методично, продвигаясь от «А» к «Z », то теперь беспорядочно метался, хватаясь то за одну букву, то за другую. Ламприер не следовал никакому распорядку, а его статьи не подчинялись никакому образцу. Он выхватывал персонажей из историй, которые вызывали в нем интерес, потом уставал от них и брался за других. Он раскрывал книги наудачу, выбирал заголовки как бог на душу положит, под влиянием сиюминутной прихоти. Статьи не преследовали определенной цели, подчиняясь только игре его чувств. Ламприер мог взяться за работу в любое время суток и писать при любых обстоятельствах. Такой причудливый ритм приносил облегчение, позволял избавиться от навязчивых мыслей и в то же время давал возможность мучившим его вопросам отлеживаться, набирая силу, где-то в глубинах подсознания. Ламприер перестал биться над деталями испорченных текстов в попытках восстановить пробелы. Исправления и уточнения больше не волновали его. Перекрестные ссылки становились все более хаотичными, и Септимус передал Ламприеру множество мелких претензий от Кейделла, которые, впрочем (поспешил добавить он), тускнели на фоне приятности осознания того, что с такой скоростью словарь, пожалуй, будет окончен уже к июлю. Септимус теперь приходил гораздо чаще, и Ламприер не успевал даже как следует проверить статьи. Нередко с ним вместе являлась Лидия. Они непрестанно соблазняли Ламприера принять участие в разнообразных увеселениях, но тот воспринимал гостей как досадную помеху. Их настойчивость раздражала его. Ну к чему, например, присутствовать на состязании в поедании кошек или глазеть на экзотические деревья у Берджесса?

— Апельсиновые деревья, лимонные деревья, жасминные деревья… — Септимус потрясал рекламным листком.

— Арабские и каталонские, — завлекательно читала Лидия, глядя через его плечо.

— Нет, — сказал Ламприер.

Лидия находила его творческий азарт нездоровым, а то и самоубийственным. Этот словарь был сущей болезнью. Она уговаривала его вместе с Септимусом и даже злилась на его упрямство, что, по мнению Ламприера, ей очень не шло. Он упорно не желал видеть деревья и не интересовался лордом Бэрримором и его аппетитом. Он не нуждался ни в чем, кроме своего словаря. Однако дружеские приглашения не прекратились и даже участились. И вот они пришли к нему прямо с выставки Берджесса с апельсиновым деревом, которое Септимус покорно тащил всю дорогу. Сопротивление Ламприера дало трещину.

По правде говоря, зрелище было прискорбное: из желтой кадки торчал ствол пяти футов высотой с растопыренными во все стороны ветками. Апельсиновое дерево страдало всевозможными древесными заболеваниями, оно было все в пупырышках и наростах; хрупкие и ломкие, как плохая бумага, листья, к счастью немногочисленные, были испещрены какими-то рубцами и пятнами. Листва, несмотря на убогость, кишела насекомыми, которые, компенсируя недостаток жизненного пространства, стали осваивать комнату.

— С ним тебе будет светлее, — сказала Лидия. — А когда оно вырастет, ты будешь есть апельсины.

Глядя на жалкого пленника в кадке, Ламприер внезапно ощутил и себя пленником, заточенным в четырех стенах. Он с тоской подумал об апельсиновых рощах, привольно раскинувшихся на родной земле под жарким южным солнцем, о ветвях, отягощенных спелыми плодами, и так далее… как они далеко, и насколько счастливее был бы вторгшийся к нему изможденный пришелец в тех краях. И все же Ламприер был тронут подарком, и когда Септимус предложил ему сходить в Черинг-Кросс посмотреть на человека, глотающего камни, он ответил уже не просто «Нет», а «Не в этом месяце».

— Превосходно, — сказал Септимус — Сходим туда через две недели.

Лидия выразила такую бурную радость, что Ламприер даже смутился.

— Да, через две недели, — подтвердил он.

Ламприер трудился с ожесточением, и впервые с тех пор, как он взялся за словарь, он почувствовал, что сам поглощен работой, а не работа поглощает его. Он исписывал горы бумаги, но как только статья была написана, она переставала интересовать его. Он не перечитывал то, что написал. И в его подсознании вертелся все тот же вопрос. Если не Джульетта, то кто же? Вопрос был знакомым, но каждый раз он появлялся как бы под новым углом. Стоило ли ломать над этим голову? Ламприер был озабочен словарем и старался не отвлекаться. Но когда месяц близился к концу, этот вопрос внезапно развернулся, подобно тому как корабль разворачивается за мгновение перед тем, как пойти ко дну, и обнажил совершенно новую грань. Прежде это не приходило в голову Ламприера, и сердце его сжалось от ужасного подозрения, и тоска, томившая его все эти дни, стала невыносимой. Если та девушка не была Джульеттой, то почему они были так похожи? И прежде чем накатил последний роковой вал и воды безвозвратно поглотили вздыбившуюся корму, Ламприер спросил себя, какую же роль играла Джульетта в жутком спектакле.

Бесконечно далеко от людских страхов и забот, в тенистых парках и городских садах, кротко отступающий март усыпал душистыми цветами миндальные деревья. В последний день месяца крыжовник уже покрылся зеленой листвой, и появились первые летние мухи. И март почти неожиданно превратился в апрель.

* * *

Императора Иосифа мучили кошмарные сновидения. Много недель ему снились границы, фронты, линии обороны, безликие враги и Екатерина Великая — русская императрица, его союзница в смертоносном безрассудстве войны. Он пробудился, как обычно охваченный смутными тревогами и с мошной эрекцией, и принялся яростно бранить себя за собственную недальновидность. Он надеялся, что турецкие войска растают вместе со снегами, но этого не произошло. Он надеялся, что Белград упадет ему прямо в рот, как спелая хорватская слива, но не произошло и этого. По крайней мере, мог бы вернуться интернунций, но этого тоже не случилось. Армии императрицы прохлаждались под Очаковом. А солдаты императора болели, дезертировали и голодали. Безрадостная картина; но даже этот тупик был хорош по сравнению с маячившей в отдалении мрачной тенью — планом Герцберга.

В прусских письмах, направленных в Высокую Порту тамошним агентам и перехваченных и расшифрованных в Вене, сообщалось о плане провести в самом сердце Европы кардинальные реформы. Прусско-турецкий альянс подразумевал взаимовыгодный обмен: пруссы получали Данциг и Торунь, поляки — Галицию, а император Иосиф — Молдавию. Но за этими приятными обещаниями крылось одно неприятное обстоятельство: Пруссия была готова пойти на уступки, чтобы удовлетворить претензии турков, которые при случае могли подкрепиться угрозой военных действий. План Герцберга был приманкой, подброшенной к границам императора Иосифа, и был предназначен для того, чтобы на нее кинулись все враждующие армии. В дурных снах, досаждавших императору, границы под давлением этих сил прогибались и искажались, как изломанная трапеция, внутри которой сам император, распластанный на земле, с привязанными к чему-то руками и ногами, извивался, словно червяк, и сам сжимался по мере того, как сужались границы; а Екатерина глядела на него холодным взором и мерно говорила о растянутых линиях обороны, о неурожае на Украине и неизбежных отсрочках. Рука императрицы привычными движениями опускалась и поднималась у нее между ног; потом он услышал щелчок, и на пол упал обломок ногтя. Она сделала шаг вперед, и император увидел, как она щелкает зубами; ее алчные кровавые губы раскрылись, и член императора начал восставать с самоубийственной покорностью, отвечая безмолвному приказу Екатерины: вложить налившийся соками плод Австрии в широкие уста России. Императрица присела над ним на корточки и стала двигаться вверх-вниз, и он не мог оторвать глаз от ее наготы, пока все сжимавшиеся границы не стиснули его голову, словно клещами, и не сдавили чресла…

Император проснулся и увидел, что серебристые струйки стекают у него по бедрам и шаловливыми змейками ползут по простыням. Он поднялся, дрожа, и расшифровал для себя это яркое видение: военные действия идут из рук вон плохо.

Сокровенная слизь. С помощью камеры-обскуры ночное семяизвержение австрийского императора могло бы дать точную натурную зарисовку самого сердца турецкой военной машины. Это странно, но влажные узоры на постельном белье Иосифа отражали собой точную схему внутренних дел Высокой Порты, в них можно было бы увидеть краткие стенограммы меморандумов и официальных сообщений, распоряжений и оставшихся без подписи грамот, карту самых тайных и мучительных размышлений истанбульского Дивана. Окиньте взором продвижение австрийских армий через границы Молдавии и Валахии, мародерские набеги на села из укрепленных гарнизонов и внезапный налет молдавского «господаря». Посмотрите, как венецианские суда под предводительством адмирала Шевалье Эмо нападают на турецкую эскадру между Лиссой и Анконой и вытесняют ее из Адриатики к Эгейскому архипелагу. Обратите внимание на отважных стрелков генерала де Венса на берегах Савы под Белградом, на эпидемию тифа, свирепствующую в лагерях на Уне, на груды мертвых тел, не удостоившихся погребения, на безголовые трупы, обнаруженные партизанскими отрядами в деревушках к западу от Дравы, на истребление колонны турецких военнопленных всего в двух днях ходу от Карлштадта, на раненых, что лежат на чужой земле под белградской канонадой и чьи крики мешают людям спать по ночам: и христиане, и мусульмане прислушиваются к воплям и одинаково молят своих богов даровать смерть несчастным. Стоны раненых и зловоние от трупов, к которым слетаются вороны, куски мяса вперемешку с комьями земли: на будущий год здесь взойдут тучные травы. Такова война в апреле. Не сбивайтесь с пути, спускайтесь постепенно вдоль Золотого Рога, а затем ступайте над сверкающими водами Босфора, вслед за тайными посланиями, что стремятся к своим адресатам, уворачиваясь от пушечных ядер, — туда, к остроконечным шпилям истанбульских башен. Следуйте по следам сокровенной императорской слизи.

Послеобеденный Диван уже направил множество посланников со специальными поручениями касательно некоего серьезного вопроса. Внутри верховной службы Имперского Дивана уже образовался чреватый треугольник: «Бейлик», «Руус» и «Тахвиль». Казначеи этих служб избегают встречаться друг с другом в узких коридорах и изобретают способы обрести полный и единоличный контроль над разрастающимся кризисом. (Группа «Бейлик» действует под девизом: «Привилегии, которые будут дарованы иностранным государствам, решившимся на капитуляцию»; и мелкие чиновники, привыкшие к бездумному перекладыванию бумаг и проверке качества каллиграфии, начинают беспокоиться по мере того, как растут груды корреспонденции.) Верховный эфенди тоже заинтересовался этим делом, а великий визирь назначил доверенного лейтенанта-каймакама защищать свои интересы в предстоящем судебном разбирательстве. Всевозможные дворцовые распорядители, слуги и секретари поставлены перед, почти неразрешимой загадкой: как разобраться во всей этой запутанной ситуации, чтобы угодить всем соперничающим сторонам? Собственно же проблема сводилась к тому, в каком виде осуществить содержание под стражей верховного интернунция, Петера Раткаэля-Герберта. В качестве компромисса была избрана клетка.

Во вторую неделю апреля в истанбульскую гавань вошел двухмачтовик с прямыми парусами. «Тесрифати» принадлежал Эгейской эскадре. Его капитаном был свежеиспеченный выпускник навигационной школы Гази Хассана в Мидилли, его звали Халил Хамит. Он принял командование своим первым в жизни кораблем, ожидая, что получит отличную боевую машину, готовую при случае разразиться мощным залпом из четырнадцати бортовых пушек и умеющую ловко маневрировать в узких проходах между островами архипелага. К тому же молодой капитан надеялся, что, пока появится первый противник, пройдет много дней и недель и он будет наслаждаться недавно обретенной свободой. Но вопреки своим наивным чаяниям капитан получил под начало продырявленное корыто, укомплектованное командой недовольных матросов и груженное полусгнившей рыбой и сырым порохом. Впрочем, последнее обстоятельство уже не играло роли, поскольку из двадцати восьми пушек «Тесрифати» только три были способны выстрелить, не взорвавшись при этом. Капитан рассчитывал иметь дело с подчиняющейся приказам командой, но он ежедневно сталкивался в лучшем случае с пассивностью, а в худшем — с привычкой к открытому неповиновению. Команда состояла из должников, новобранцев, карманных воров и любителей опиума. Вот и теперь с нижней палубы доносился сладкий запах дымка. Входя в гавань, Хамит перечитывал свой рапорт. Рапорт был немногословным. «Два месяца — плавание между Лиссой и Анконой. Никаких происшествий». «Тесрифати» причалил к пристани, и Хамит наблюдал, как его матросы, волоча ноги, спускаются по трапу. Ему было противно даже смотреть на них. Вопреки здравому смыслу в нем теплилась надежда, что они дезертируют с корабля.

Но два дня спустя вся команда вновь оказалась на борту. Все до одного. Предыдущую ночь они провели в кандалах: их поймали всех вместе, когда они садились на корабль, идущий в Трабзон. Теперь они лежали в трюме, закованные в цепи. Хамиту пришлось самому следить за тем, чтобы их вовремя кормили. Капитан наблюдал, как с корабля выгрузили бочки с вонявшей рыбой и погрузили на их место новые. Вся нижняя палуба была завалена селитрой, предназначавшейся для арсенала в Мидилли; как понял капитан, именно ради этого груза его и вызвали в Константинополь. Название места, куда направлялся груз, заставило его вспомнить времена, когда целые дни он карабкался вверх-вниз по веревочным лестницам, а потом ночи напролет просиживал над учебником тригонометрии под суровым, но справедливым надзором сержантов с их необычным и на удивление утешительным способом наказывать провинившихся грубыми ласками при свете луны на берегу Эгейского моря…

От своих воспоминаний Хамит был неожиданно отвлечен зрелищем клетки, раскачивавшейся над бортом «Тесрифати». Квадратная клетка примерно пять на пять футов была с грохотом водружена на шканцы. Чиновник из службы «Бейлик» Имперского Дивана подал капитану на подпись какую-то бумагу.

— Планы слегка изменились… — говорил чиновник, пока Хамит подписывал документ.

Через час погрузка завершилась; матросы, освобожденные от оков, немедленно впали в привычную леность, и «Тесрифати» на всех парусах под попутным ветром прошел Босфорский пролив. Хамит стоял в трюме, рассматривая клетку. Ее надлежало как можно скорее доставить в Ливерру. Таков был приказ командования, и капитан не собирался размышлять над его скрытым значением. После этого задания Хамиту предстояло вернуться к патрулированию в Эгейском море. Матросы слонялись по кораблю со зловеще-угрюмым видом. Снимая с них цепи, капитан был вынужден заглушить в себе желание извиниться перед ними. Они казались голодными и отводили глаза. Будто бы ожидали какого-то бедствия. Хамит ободряюще похлопал ладонью по стенке клетки. Оттуда немедленно раздались крики:

— Я требую освобождения! Я требую встречи с венецианским послом! Я требую переводчика и требую, чтобы мне вернули мое имущество! Я требую аудиенции у Дивана…

Некоторое время пленник продолжал перечислять свои требования. Хамит слушал, как они становятся все менее грозными и наконец окончились почти безнадежным возгласом:

— Я — верховный интернунций, посланник императора, меня направили в Высокую Порту как официальное лицо, и я требую воды!

Потом еще один возглас:

— Воды! Потом:

— Пожалуйста!

И снова наступила тишина. Халил Хамит обдумал возложенные на него полномочия и отправился за ломом и кувшином чистой холодной воды для своего гостя.

Клетка в свое время вызвала бесконечные дискуссии. Одни предлагали отправить на родину обезглавленное тело интернунция в джутовом мешке, другие — сопроводить его до границы со всеми приличествующими почестями, чтобы компенсировать пленнику тяготы заключения и объяснить содержание посла под стражей ужасной ошибкой, за которую допустившие ее младшие чиновники понесут наказание. В конце концов стороны сошлись на промежуточном варианте. Само собой, вопрос был очень важным. Обезглавленный посол означал бы. бесповоротную решимость продолжать войну, что смотрелось бы неплохо в одном ряду с недавними победами в Трансильвании и удачной операцией на Драве и подтверждало бы, что турецкое командование готово к войне до победного конца. А почетный эскорт подразумевал бы молчаливую готовность к примирению и неотвратимый конец войны. В пользу последнего варианта говорила зашедшая в тупик ситуация под Белградом и участившиеся антиоттоманские мятежи в Сербии. Что же касается клетки, она представляла собой шаткую возможность компромисса. Если интернунций перенесет это заключение и выживет, то и прекрасно. Если же нет — так тому и быть, в конце концов, он тоже был врагом. Эта клетка означала поворотную точку во всей войне. На ней сходились все «за» и «против», раздававшиеся в стенах Дивана, все попытки сбалансировать политические планы и практические действия, и мерцающий пенный след в кильватере «Тесрифати» был таинственно связан с влажным узором на простынях императора Иосифа. И «Тесрифати» был всего лишь сигнальным огнем на поверхности моря. Мятежное суденышко, покачивавшееся на безбрежном морском просторе, тоже являлось всего лишь одним из множества сигнальных огней, вспыхнувших в эту ночь в Европе. Крестьяне, роптавшие на изнуряющий труд; взбунтовавшиеся против директора лилипуты в магдебургском цирке; анабаптистская закваска, бродившая в Тюрингии, — эти огоньки тоже зажигались и гасли в ночной тьме, сигнализируя о своем существовании. В апреле расстановка сил еще оставалась неясной, но подспудные движения усиливались, прорываясь на поверхность все чаще, маяков и сигнальных огней будет все больше, пока вдали не покажутся долгожданные очертания последнего пролива перед гаванью. Так послание, отправленное с помощью гелиографа, проходит вспышками огней через многочисленные пересыльные станции, с вершины горы — на колокольню, со сторожевой башни — на скалу, сверкающими линиями между точками X и Y , направленными по четко выверенной дуге в точно установленное время, согласно расписанию приема и передачи. По сравнению с этой широко раскинувшейся сетью, с ее яркой жизнью, не ведающей ни ошибок, ни сбоев, само послание кажется малозначительным, как ничтожное письмецо — в сравнении с могущественной системой почтовых служб, или весточка, привязанная к ноге птицы, — в сравнении с захватывающим дух полетом почтового голубя. Так и это послание, плывущее по морю апрельской ночью, — ничто в сравнении с породившей его системой. Вся проблема—в масштабе, в том, насколько сопоставима одна крошечная личность с гигантской системой единой европейской политики. Извержения вулкана покажутся простому смертному случайными и совершенно непредсказуемыми, вопреки целым зонам, уходящим в недрах земли на их подготовку, вопреки непрестанным сейсмическим сдвигам земной коры, — но разве в человеческих силах соотнести яростную мощь взрывной волны и град расплавленных камней, извергающихся из жерла вулкана, преодолевая за секунду тысячи футов, — с тем незаметным тектоническим движением — дюйм за век, — что подготовило и вызвало этот взрыв? Промежуточного состояния не существует, и разве что примитивное гадание рискует заполнить пропасть между созреванием и свершением. Могут ли простыни императора Иосифа впрямь служить предзнаменованием путешествия «Тесрифати», начавшегося в эту апрельскую ночь? Такие загадки и плодят бесчисленных шарлатанов. От невозможности выбрать подходящую точку зрения на мировые события гаруспикам приходится гадать по внутренностям животных, авгурам — по полету птиц, иным прибегать к геомантии и другим разнообразным способам предсказания судеб. И казалось бы, вполне невинные вещи внезапно обретают необъяснимое могущество, становясь предвестниками катастроф. Взять, к примеру, хотя бы апельсиновые деревья.

В изначальном плане Ле Нотра это просматривалось совершенно отчетливо. Апельсиновые деревья располагались стройными рядами, начинаясь с двух сторон террасы, которой заканчивалась задняя стена дворца, и доходили до искусственного озера. Первый в жизни Людовика учитель математики говорил ему, что параллельные линии встречаются в точке, бесконечно удаленной от наблюдателя, то есть, что само собой разумеется, — у подножия престола Господа Бога; Людовику больше нравилась эта метафора, чем точное определение, и он часто вспоминал ее, смутно ассоциируя с собственным троном, освященным божественной властью. Сидя на террасе после дневного официального приема, он находил некоторое утешение в созерцании длинных, ровных рядов апельсиновых деревьев, посаженных в квадратные деревянные горшки и аккуратно подстриженных. Они убегали к озеру. Стоило только прищуриться, как линии встречались, и Бог оказывался в озере.

Изменения начались месяц назад: какие-то незначительные перестановки, которые, впрочем, стали еще больше бросаться в глаза к концу марта. В апреле их уже невозможно было не заметить. Апельсиновые ряды теперь сходились в одну точку. Сначала Людовик подумал, что какой-нибудь чересчур усердный лизоблюд потихоньку переставляет их по ночам при свете луны, ожидая только монаршего знака, чтобы раскрыть свою преданность. Естественно, король заулыбался во весь рот в сторону деревьев, захлопал в ладоши и, приглашая на террасу, приветливо воскликнул: «Ха-ха!» Но никто не появился. Тогда Людовик решил, что это куролесят садовники. У деревьев расставили караул, но стражники никого не поймали. Итак, к заботам короля добавилось еще и непонятное поведение апельсиновых деревьев, некогда служивших ему самым явственным символом нерушимого порядка вещей.

А забот у Людовика хватало. В Вандее вероломные таможенники занялись разбоем, установив свою собственную систему пошлин через организацию, которую король на всякий случай упразднил. Офицеры, посланные для подавления негодных ослушников, подверглись жесточайшим преследованиям; угрожали даже их семьям. Мятежный парламент несколько поутих, когда Его Величество объявил об отмене lettredecachet , и на какое-то время Людовик почувствовал себя в безопасности. Но теперь его решение обернулось против него. При словах «налоговая реформа» он всякий раз испытывал приступ острой депрессии и начинал гадать, какие бедствия разразятся после его очередного указа. Когда он ничего не предпринимал, события разворачивались вокруг помимо его воли. А когда он предпринимал что-то, весь мир кругом застывал в неподвижности. К тому же его беспокоили эти апельсиновые деревья.

Конечно, его план возобновления торговли женскими часами не вызвал особых осложнений, как и утверждение нового состава чиновников Управления морских дел. И все же обстоятельства словно сговорились действовать королю наперекор. Отчеты банковских директоров на генеральном собрании вызвали скандал, который просочился в прессу и еще больше был раздут газетчиками, а отставка месье Кабура только усилила скандальную ситуацию. Самые разные ведомства, кажется, находят удовольствие в том, чтобы пересчитывать суммы задолженностей, приведенные Неккером, и дефицит в еженедельных публикациях оказывается все выше и выше. Кроме того, король утвердил новые налоги, а парламенты Тулузы, Руана и Монпелье отказались их признать. Небольшие мятежи прокатились не только по этим городам, но и по некоторым другим, где новый указ встретили с уже привычной враждебностью. Работы в Шербуре почти остановились, а расценки, достигшие уже четырех, а то и пяти миллионов, в течение месяца продолжали расти. Впрочем, это была уже забота Управления морских дел. Водрэй и Бугенвиль направили подкрепление в свои секретариаты, чтобы проект был выполнен к сроку и удалось уложиться в отведенные суммы. Это было на прошлой неделе. Итак, месье Дюлюк и месье Протагор по поручению Службы Финансов, где их хитроумная деятельность по преодолению дефицита уже вызвала всеобщие похвалы, хотя и несколько приглушенные, должны будут проехать из Шербура в Ла-Рошель. Здесь их ожидало другое задание. Водрэй возлагал на них большие надежды; даже сам Кардинал дал им свои рекомендации. Дефицит, естественно, до сих пор оставался огромным, но насколько хуже могло бы быть, если бы не усилия месье Дюлюка и месье Протагора? Королю было даже страшно об этом подумать.

Солнечный луч упал на скат крыши у него за спиной, осветил террасу и самого Людовика, сверкнул на озерной глади, согрел лениво пробуждающиеся коридоры дворца и задержался на крошечных, сморщенных апельсинах, украшавших деревья, которые в последнее время добавили королю новых хлопот.

И то же солнце в эту минуту освещало его доверенных помощников, стоящих на холме над Шербуром.

— Какая глупость! — произнес Протагор. Его товарищ, утомленно взиравший на разворачивающуюся внизу картину, кивнул в знак согласия. Путешествие из Парижа в Шербур заняло у них целую неделю. Могло бы хватить и трех дней, но по дороге не раз приходилось кое-куда завернуть, и времени ушло гораздо больше. Эти мелкие задержки едва ли вызвали подозрения в озабоченной своими проблемами столице, но и объяснить причину такого промедления было бы трудно. Ведь широта предоставленных Дюлюку и Протагору полномочий вряд ли была совместима с личными встречами с мелкими чиновниками из парламентов Тулузы, Руана и Монпелье. А какова была цель пребывания под покровом ночи в деревушке близ Аржантана? Даже принимая во внимание почти безграничную власть, которой были облечены посланники короля, все же контакты с находившимися вне закона таможенниками из Вандеи выходили за пределы их полномочий. Итак, Дюлюк и Протагор то и дело задерживались в пути, чтобы переговорить с нужными людьми, вплоть до вчерашнего вечера, когда в трактире в нескольких милях от Шербура наконец состоялась встреча, для обеспечения которой Кардинал приложил множество усилий.

Никаких предварительных переговоров не потребовалось. Тот человек уже ждал, потом все трое сидели в комнате на верхнем этаже за столом, заваленным бумагами. Разговор шел на английском. Дюлюк и Протагор смотрели, как их собеседник выписывает длинные колонки цифр, подчеркивая и помечая итоговые суммы в сложной системе перекрестных ссылок.

— Это можно сравнить с множеством прудов внутри одного водохранилища, — произнес он, когда Дюлюк и Протагор перевели взгляд с этих выкладок на своего собеседника. — Уровень воды в каждом отдельном пруду может повышаться и понижаться, Но общий объем воды в водохранилище остается постоянным. Различия только в распределении. Именно так и происходят события в Европе, да и во всем мире. Каждый пруд — это страна, более или менее богатая. Вот, к примеру, Франция, у которой нет ничего, — это отрицательная ценность. Но Франция до сих пор способна вести дела, потому что если продать ее всю целиком, с потрохами, то доходы от этого во много раз превысят дефицит. Теперь, если уравновесить импорт и экспорт, сопоставить иностранные долги с капиталовложениями и добавить для полноты картины богатства всех подчиненных стран, то можно «оценить» само государство, то есть получить цифру, соответствующую его стоимости. Это понятно. Далее, если сложить все эти цифры, то мы получим вместимость всего водохранилища, то есть цену всех государств. Однако в настоящее время нас интересуют отдельные пруды.

— Пруды? — переспросил Протагор.

— Отдельные государства. Это можно подсчитать, если вычесть выплаты и расходы на займы и в счет заработной платы, а также разницу между импортом и экспортом. Окончательная цифра и будет представлять собой богатства нации. В теории все это просто. А на практике, — он выразительно указал на стол, ломившийся от бумаг, — весьма трудоемкое дело. Впрочем, ваш Кардинал неплохо заплатил за…

— Кардинал? — резко перебил его Дюлюк. — Мы не знаем никакого Кардинала.

Собеседник на мгновение опешил, но тут же к нему вернулось самообладание.

— Ну конечно, — поспешно ответил он. — Я хотел сказать, что ваш друг заказал обзор состояния дел в Англии за последние три финансовых года. Как я уже заметил, подсчеты никогда не бывают абсолютно точны. Честно говоря, эта задача весьма утомительна. Обязательно вкрадываются ошибки. Кроме того, существуют факторы, которые учесть просто невозможно: контрабандные товары, неофициальные займы, транзитные перевозки и тому подобное. Но в целом этим можно пренебречь, а если нет, то возможны приблизительные оценки. Итак, я уверен в точности подсчетов до двух-трех процентов. И эти цифры меня удивляют. Я дважды перепроверил все подсчеты. В каждый из последних трех лет получается расхождение почти в четыре процента. Это означает несколько миллионов фунтов. Такое впечатление, словно кто-то управляет национальным банком, оставаясь при этом вне банковской системы. Но еще более странно то, что эти деньги так и не возвращаются в банковскую систему и ни в какой другой стране не наблюдается соответствующее возрастание капитала. Эти деньги не используются. В той или иной форме они просто где-то оседают. Я не знаю где и каким образом. Но это так и есть, джентльмены, я убежден.

Он поднял глаза на Дюлюка и Протагора, ожидая прочесть на их лицах удивление или по меньшей мере любопытство. Но те просто понимающе кивнули.

— Есть и еще кое-что, — продолжал он. — Я произвел такие же подсчеты по соответствующим годам в прошлом веке. Результаты оказались аналогичными, и я готов побиться об заклад, что и промежуточные годы показали бы такой же дефицит. Тот, кто контролирует этот процесс, распоряжается гораздо большей суммой денег, чем любая столица любого государства во всем мире.

Когда этот человек сложил свои бумаги и спешно удалился, чтобы не опоздать на утренний пакетбот, Дюлюк написал две короткие записки. Первая предназначалась Кардиналу. Она гласила: «Все, что Жак говорил о себе и своей ассоциации, — чистая правда. Мы получили доказательства. Мы отправляемся к последнему пункту путешествия, в Ла-Рошель. Наше дело в безопасности». Вторая записка была адресована Жаку. В ней просто указывалось имя недавнего их собеседника и приводились итоги его подсчетов. Этого вполне достаточно. Жаку или его партнерам все станет ясно. В конце Послания Дюлюк приписал: «До тринадцатого» — и аккуратно запечатал письмо. По всей вероятности, оно отправится тем же пакетботом, что и его жертва.

Когда наступило утро, Дюлюк и Протагор наблюдали, как пакетбот раздраженно протискивается между «нововведениями» и выходит из гавани. Проход в порт стал воплощением самых страшных ночных кошмаров лоцмана большего, чем это, судна. Причина была проста: в шербургской гавани барахталось деревянное чудовище. В длину оно составляло двести метров, ширина была в разных местах разной, повсюду торчали какие-то острые штыри и причудливые выступы; вдобавок поверхность этого монстра была волнообразной, поскольку местами мокрое дерево подгнило и деформировалось. Первая секция была до некоторой степени прямой, вторая — до некоторой степени изогнутой, а третья — до некоторой степени и то и се. Чудище перегораживало по диагонали гавань, упираясь одним концом в приземистую башню, которая напоминала груду сваленных в воду тачек. На канцелярском жаргоне корреспонденции (которая заполонила даже конторы директоров Управления морских дел и продолжала там разрастаться до тех пор, пока директора не добавили к ней заявления об отставке) все это сооружение называлось «Новая Пристань». Это был священный крокодил Управления морских дел, который в конце концов сожрал своих жрецов.

— Потрясающая глупость, — повторил Протагор. Укрепления выглядели более скромно: по большей части строительные леса и груды досок. Вся проблема была в пристани. Жители Шербура утверждали, что корабли, последние десять—двадцать лет пользовавшиеся их гаванью, теперь перебрались в порты к северу и к югу от шербурского. Трактиры пустовали, причалы простаивали без дела. Город медленно умирал. Горожане уже собирались писать петицию самому королю. Недостаток строительных материалов был ужасающим. Дюлюк и Протагор исполнят возложенную на них официальную роль, с фальшивым сочувствием выслушав все жалобы.

Они закроют глаза на все мелкие акты саботажа и заткнут уши на сообщения о том, что все сараи в округе ломятся от древесины, перехваченной по дороге к месту назначения. Официальный отчет будет содержать предложение при первой же возможности отменить проект. Минуя Шербур, на северо-восток направлялся фрегат, который позднее тоже будет фигурировать в петиции. Дюлюк и Протагор покинули свой наблюдательный пост и направились к поджидавшей их карете. В мыслях они уже находились в Ла-Рошели, где им предстояло заняться совсем другим проектом.

Под мощным дыханием бриза фрегат «Тисифона» поднимался вверх по Ла-Маншу по направлению к Дилу. Командир судна, груженного порошком древесного угля, все еще не терял надежды поймать завтрашний прилив. Попутный ветер дул до полудня, но потом утих. Так что, когда на следующий день в четыре часа пополудни фрегат добрался до Дила, уже начался отлив. Сторожевой шлюп «Василиск» и катер «Оса» стояли на якоре у побережья. На ночь «Тисифона» составила им компанию, а на следующее утро двинулась вверх по Темзе к Пулу. Кильватерные следы кораблей, прошедших впереди, и поперечные течения, перекатывавшиеся от одного берега реки к другому, слегка покачивали трехмачтовик, увлекаемый волнами прилива к городу. В трюме, в плотно закрытых бочках, угольный порошок пересыпался и складывался в невидимые узоры и причудливые завитки, каруселью черного на черном, в медленном вращении, волнообразными переливами втайне повторяя движение вод. В шесть часов вечера трехмачтовик причалил к Пристани Королевы, и бдительный взор капитана Гардиана, прикованный к «Вендрагону», стоявшему на якоре в пятидесяти ярдах вверх по течению, упал на новоприбывшее судно.

— «Тисифона», — объявил он капитану Рою, разглядывавшему каминную решетку. — Из Лиссабона через Шербур. Гружена древесным углем. — Месяц назад капитан Гардиан прочел в газете о ее отплытии. — Быстро обернулась.

— Наверное, она не стала заходить в Шербур, — предположил капитан Рой.

— А-а-а.

Известия о строительных работах в Шербуре уже были у всех на слуху. Эбен снова взглянул на «Вендрагон». Выполняя обещание, данное Ламприеру, он внимательно следил за кораблем Ост-Индской компании, хотя ничего особенного не происходило.

Несколько недель назад погрузка приостановилась, и, если не считать одинокого наблюдателя, пристань перед «Вендрагоном» опустела. Несколько раз капитану казалось, что в трюме зажигаются огни и вспышки света пробиваются сквозь доски обшивки, но за прошедшие недели на борт корабля никто не поднимался. Для безбилетных пассажиров это судно казалось неподходящим. Соображения, на которые наводили Гардиана его наблюдения, были не столь прямолинейны: он не мог бы внятно описать сущность своих мыслей, но за эти недели его душу охватила смутная тревога. Как бы объяснить это? На причалах что-то происходило. Там было уже не так, как прежде. Изменения было трудно определить, но смутное чувство подсказывало ему, что они не к добру.

Конечно, в доках всегда царили неписаные грубые законы, свои правила и свои обычаи вражды и мести. Но с недавних пор Эбену начало казаться, что правила и обычаи стали совсем неопределенными, а вражда и ненависть проявлялись куда более жестоко. Доказательств тому было множество. Капитан видел, как какого-то человека избили и бросили умирать на пристани Батлера. Ходили слухи, что на южном берегу докеры поймали таможенников и прогнали их сквозь строй. Обычные споры тут же перерастали в потасовки, а потасовки — в смертельные схватки. Впервые в жизни капитан Гардиан почувствовал исходящую от порта угрозу, и капитан Рой представлял собой важное свидетельство этих перемен.

К капитану-калеке на всех пристанях Темзы было всегда особое отношение. Защищенный от всяких случайностей как слухами о надежно спрятанных несметных сокровищах, так и почтением к его несравненному знанию всех портов мира, приобретенному в молодые годы, и сочувствием к его увечью, капитан Рой на своих культях ковылял по докам еще до того, как Эбен поселился в своем Вороньем Гнезде. По утрам он торговал вразнос спичками на городских рынках. А после полудня и по вечерам он неизменно приходил к реке. Никто не посмел бы и пальцем коснуться капитана Роя. Это был закон. Но вот две недели назад, первого апреля, Рой натолкнулся на шайку уличных мальчишек. Они грузили ящики на какую-то баржу. Капитан Рой подчеркнуто проигнорировал их воровские дела и двинулся дальше вдоль пристани. Это тоже был закон. Но не успел он преодолеть и нескольких ярдов, как услышал за спиной торопливые шаги. Внезапно его оторвали от земли и швырнули в реку. Вокруг были лишь высокие борта кораблей, и ухватиться было не за что. Капитану Рою оставалось только барахтаться в воде и дергать культями. Он тонул, и никому не было до него дела.

К счастью, какой-то лодочник увидел его и вытащил, промокшего, дрожащего от холода и на чем свет стоит поносящего своих обидчиков. Капитан Рой был потрясен. Не могло быть сомнений: подростки действительно попытались убить его, причем преднамеренно. А это уже было не по закону.

Услышав о происшествии, капитан Гардиан выяснил местонахождение капитана Роя и разыскал его под коротким волнорезом близ лестницы Тауэра. Эбену хватило одного взгляда на до сих пор дрожащего капитана Роя, чтобы понять, что пора положить конец своей двадцатилетней одинокой жизни. В тот же день капитан Рой перебрался в Воронье Гнездо. Доки изменились, а вместе с ними изменилась и жизнь Гардиана. Капитан Рой оказался приятным компаньоном. Их объединяли общие интересы, они говорили на одном языке. Рой продолжал торговать по утрам спичками, а Эбен — наблюдать за «Вендрагоном». Этим вечером им впервые предстояло вдвоем отправиться на прогулку. Это был эксперимент и, как понимал Эбен, некоторое вознаграждение за гостеприимство. За счет капитана Роя и по его настоятельному приглашению они собирались посмотреть представление Камнееда.

Спустя два часа, четыре мили и пять шиллингов, два капитана оказались в переполненном зале на Кокспер-стрит в ожидании явления мистера Баттальи, Камнееда. Капитан Рой уже успел ввязаться в перебранку, увидев, что четверо каких-то крепко сбитых парней под предводительством пятого — бесцветной мелкой личности — растолкали очередь и прошли бесплатно. Рой был возмущен: почему он должен платить, а они нет? Но ему объяснили, что в зале, где будет зрелище, этих парней все равно не будет; и действительно, оглядевшись по сторонам, Эбен не увидел ни одного из них. Наверное, они поднялись по лестнице на верхний этаж. Основную массу зрителей составляли молодые мужчины и женщины, судя по виду из простонародья. Взгляд Эбена остановился на хорошенькой девушке с рыжими кудрями, и, присмотревшись, капитан заметил, что ее сопровождали двое молодых людей. Эбен не мог поверить своим глазам: слишком неподходящим показалось ему это место, где он встретил своих знакомых. Рыжая девушка что-то сказала, и молодые люди повернулись к ней. Узнав очки и единственное в своем роде пальто, капитан Гардиан понял, что не ошибся. Он замахал руками и прокричал: «Ламприер!» Молодой человек начал оглядываться. Эбен снова помахал ему. «Идите к нам!» — крикнул он и увидел, как все трое стали проталкиваться сквозь ряды зрителей к нему.

— Будьте знакомы: Лидия.

Эбен пожал протянутую ему руку.

— И мистер Септимус Прецепс, — представил Ламприер своего спутника. Эбен в свою очередь представил всю троицу капитану Рою и обратился к молодому человеку, которого Ламприер назвал Септимусом.

— Мы с вами уже где-то встречались? — прямо спросил капитан Гардиан. Лицо юноши показалось ему знакомым. Смутно, но знакомым.

— У де Виров, в Рождество, — сказал Септимус.

— Ах да, конечно… — Но воспоминания Эбена не ограничивались только этой встречей. Он точно видел этого юношу когда-то раньше, задолго до Рождества. Капитан напряженно пытался вспомнить, где же это было.

— Какие новости о «Вендрагоне»? — спросил Ламприер.

Гардиан хотел было рассказать ему о том, как все изменилось в доках, о капитане Рое и своей растущей тревоге и смутных страхах, но вместо этого сказал:

— Сквозь доски обшивки я несколько раз замечал свет, вот и все. Погрузка завершилась, и судно готово к отплытию. А вы нашли что-нибудь у Коуда?

Ламприер тоже хотел рассказать капитану о своих странных приключениях, но поддался навязчивой подозрительности и произнес лишь:

— Ничего такого, что помогло бы мне лучше понять намерения владельцев «Вендрагона».

— Статуи, — вмешался капитан Рой. — Они загрузили судно статуями.

— Он знает, — сказал Эбен.

Ассистенты уже начали гасить светильники в зале. Взгляд Эбена снова упал на лицо Септимуса.

— Сент-Хелиер! — внезапно воскликнул капитан Гардиан. — Мы встречались на Джерси.

— Джерси? — Ламприер озадаченно переводил взгляд с Эбена на Септимуса.

— Думаю, нет, — отозвался Септимус.

— Я отлично помню ваше лицо, — сказал Эбен.

— Это невозможно, — возразил Септимус — Я никогда не бывал на Джерси.

— Ш-ш-ш! — зашипела на них женщина, стоявшая перед ними.

— Здесь слишком темно, — произнес Ламприер, пытаясь примирить спорщиков.

Толпа зашевелилась и расступилась, чтобы пропустить невысокого полного человечка, который прошел между зрителями и поднялся на сцену. Он повернул к публике некрасивое умное лицо.

— Я — Френсис Батталья, — громко произнес он, — известный под прозвищем «Камнеед». Первый номер, который я покажу вам сегодня, называется «Струйка гравия».

С этими словами он набрал пригоршню мелких камешков, набил ими рот и откинул голову назад. Щеки его раздулись, затем втянулись, и фокусник выпустил изо рта струю гравия; камешки взлетали вверх один за другим ровным столбиком, а затем осыпались и падали ему обратно в рот. Затем все повторилось сначала, только на сей раз струйка была тоньше. Ламприер с удивлением глядел, как сжималось горло Камнееда, пропуская кусочки камня в желудок. С каждым разом струйка становилась все тоньше и тоньше, по мере того как фокусник проглатывал очередную порцию камней, и наконец остался один-единственный камешек. Батталья зажал его между зубами и дунул; камешек взлетел в воздух, ударился о деревянный потолок, упал обратно в рот и был немедленно проглочен. На мгновение все притихли, а потом толпа взорвалась бурными аплодисментами.

— Благодарю вас, — сказал Камнеед. — А теперь, для номера под названием «Канонада голышей», я должен надеть свою шляпу…

Эбену представление понравилось больше, чем он предполагал. Только Септимус не давал ему покоя. Поглядывая время от времени на молодого человека, капитан только утвердился в своей первоначальной догадке. Они действительно встречались на Джерси, теперь он был в этом уверен. Если бы он только мог вспомнить, при каких обстоятельствах или хотя бы в каком году. Казалось, накрепко застрявшее в памяти лицо этого юноши напрочь стерло все остальные воспоминания о встрече с ним.

— Для следующего номера я вынужден попросить помощи у публики, — говорил Камнеед.

— Ну, давай же, — понукала Ламприера Лидия.

— Ты же притащил сюда эту чертову штуку специально, — подхватил Септимус.

Ламприер нерешительно достал из кармана молочно-белый обломок камня.

— Чтобы показать вам номер «Скала на обед», я попрошу вас дать мне большой камень, — продолжал Камнеед.

— Ш-ш-ш! — шикнула соседка на Ламприера, который внезапно заупрямился, передумав предлагать свой камень. Септимус подталкивал Джона вперед.

— Сами вы — ш-ш-ш! — зашипел на соседку капитан Рой. Ламприер, нерешительно продвинувшийся к сцене, был встречен взрывом аплодисментов. Он пошел дальше, сжимая в руке камень.

— Какой мерзкий коротышка, — заметила женщина своему спутнику. Тот опустил глаза и увидел капитана Роя.

— Благодарю вас, — сказал Камнеед, взяв у Ламприера кусок камня Коуда. Он повертел камень в руках и нахмурился. В этом камне было что-то странное. Но Френсис Батталья запрокинул голову, положил камень в рот и принялся работать мышцами горла. Медленно, дюйм за дюймом, камень исчезал у него в глотке. И когда снаружи оставался только самый кончик, Камнееда охватила паника: он не должен был глотать этот камень! А затем внезапно и одновременно произошло три события. За спинами зрителей появился сэр Джон Филдинг и приказал всем оставаться на своих местах; капитан Рой стукнул надоедливую соседку по ноге; а Френсис Батталья проглотил камень, которому было суждено положить преждевременный и бесславный конец его карьере. И с этого момента началась неразбериха.

Женщина взвизгнула и разразилась бранью. Несколько офицеров вбежали в зал, а еще несколько поднялись по лестнице на верхний этаж. Лидия привалилась спиной к стене. На пол упал светильник, и Септимус отпрыгнул в сторону от вспыхнувшего пламени. Капитан Рой снова стукнул женщину по ноге. Четверо парней, прошедших бесплатно и без очереди, помчались вниз по лестнице, а вдогонку за ними — помощники сэра Филдинга. Септимус тоже прижался к стене. Женщина попыталась лягнуть капитана Роя. Ламприер оттащил Лидию от разбитого светильника. По деревянному полу побежал длинный язык пламени. Офицеры настигли четверых беглецов. Зрители и не думали оставаться на своих местах. Капитан Гардиан увидел, что Ламприер пристально смотрит на бесцветного типа, протолкавшегося в начале представления без очереди вместе с четырьмя парнями. Сэр Джон Филдинг не видел, что этот тип подает Ламприеру какие-то знаки. Септимус словно прилип к стене. Констебли, занятые усмирением четверых парней, не обратили внимания на бесцветного типа, спокойно двинувшегося к выходу. Капитан Рой по ошибке стукнул Лидию. А Лидия в ответ стукнула назойливую соседку — уже нарочно. Камнеед тяжело сглотнул и попросил тишины. Констебли уволокли четверых парней. Сэр Джон Филдинг поблагодарил всех присутствовавших за посильную помощь, и зрители ответили ему аплодисментами.

— Септимус? — Ламприер переступил через угасающие язычки огня и потряс друга за плечо. Септимус не реагировал. Он стоял, вжавшись в стену и крепко зажмурившись. Лицо его было бледным как мел.

— Оставь его, — Ламприер услышал сзади голос Лидии. Она старательно затаптывала последние тлеющие искры. Когда огонь погас, Лидия обняла Септимуса за плечи и повела его к выходу.

— С ним ничего страшного не случилось, — говорила она на ходу, подталкивая к двери Септимуса, так и не открывавшего глаз. — Это огонь, — добавила она. — Не волнуйся, с ним бывало такое и раньше.

Ламприер почувствовал себя лишним и вернулся к капитанам.

— С тех пор как я перестал плавать на китобойных судах, я ни разу не видел настолько перепуганного человека, — сказал капитан Рой. Капитан Гардиан кивнул.

— Это огонь, — сказал Ламприер. — Он смертельно боится открытого огня.

Раньше Ламприер не замечал такого за своим другом. Но капитан Гардиан принял это как должное и еще раз кивнул.

— Я ошибся насчет него, — сказал он. — И все же он — точная копия одного человека, с которым я встречался в Сент-Хелиере.

Эбен наконец вспомнил обстоятельства той встречи: это была знатная попойка.

— Это было по меньшей мере лет двадцать назад.

— Копия того человека? — переспросил Ламприер. — Каким образом?

— Он необыкновенно похож на человека, внешность которого я помню совершенно отчетливо, но этот ваш Септимус тогда был еще младенцем, если, конечно, ему не удалось за двадцать лет ничуть не состариться.

— Я думаю, что Септимус рассказал бы мне о встрече с вами, — ответил Ламприер, — если бы она действительно произошла.

Ламприер и капитаны продолжали стоять среди зрителей, раздумывавших, уходить им или подождать продолжения. На верхнем этаже у них над головами доносились шаги полицейских.

— Думаю, им стоило заплатить за вход, как и всем остальным, — сказал Ламприер, имея в виду четверых парней, влезших без очереди. Эбен искоса взглянул на него. Он думал о пятом — бесцветном человечке, слегка помахавшем рукой Ламприеру, хладнокровно покидая здание. Неужели этот человек тоже был из той шайки? Трудно поверить, но все же…

— О господи, да ведь их вовсе не за это схватили, — снисходительно фыркнул капитан Рой. — Они даже и не входили в зал.

— А за что? Кто они такие? — Но, еще не успев как следует задать вопрос, Ламприер вспомнил невзрачного ассистента на улице перед трактиром в тот день, когда они беседовали с вдовой. — Штольц? Значит, эти четверо, схваченные сегодня… Эбен закончил его фразу:

— Это люди Фарины, — сказал он.

* * *

— Пять тюфяков, пять стульев, стол, карта города, пять полупустых стаканов, пять тарелок, пять недоеденных порций…

— Сколько вы взяли человек, сержант? — прервал сэр Джон этот инвентарный список.

— Четверых, сэр Джон.

— Повторите.

— Четверых, сэр Джон.

— Благодарю вас, сержант.

Штольц сбежал в суматохе, или затерялся в толпе, или, возможно, вовсе не приходил туда… Впрочем, нет, информация была надежная.

— Держите в тайне истинные причины ареста; скажите, что они виновны в нарушении общественного спокойствия, или что-то в этом роде…

Сэр Джон устало махнул рукой и отпустил сержанта. Нельзя было упускать Штольца. Он был правой рукою Фарины, он распоряжался всем его сбродом и платил этим разбойникам. Штольц мог бы даже вывести его на Фарину, который оставался неуловим, как призрак. Люди сэра Джона всегда прибывали на место слишком поздно, Фарину всегда кто-то успевал предупредить, и на долю полиции оставались лишь не успевшие еще остыть простыни, хлопнувшие двери, только что погашенные свечи и молчаливые слуги, которые «ничего не знали и ничего не видели». И вот сегодня вечером сэр Джон чуть было не схватил его помощника, и снова ничего не удалось. Фарина продолжал вести в столице свою подрывную работу, возбуждая в горожанах недовольство и собирая все новые силы.

А город, в свою очередь, питал Фарину. В Лондоне происходило множество преступлений с неизвестными мотивами, и Фарина пригревал под своим крылышком этих негодяев. Вот, к примеру, дело против Клэри явно через несколько дней потерпит крах. Сэр Джон знал, что Клэри — поджигатель, но мотивы его преступления были никому не известны. То же самое касалось Гэрроу и Лича. Тюрьмы и так ломились от дезертиров и проклятых заговорщиков. На прошлой неделе они подпалили Савойскую тюрьму, схватили надзирателя в заложники и собирались прогнать его сквозь строй. Теперь они были надежно заперты в Тилт-ярд, но на их стороне были симпатии общественности. А на южном берегу Темзы офицера-таможенника действительно прогнали сквозь строй, а потом еще заставили бежать вдоль всей пристани. Среди белого дня зарезали до сих пор не опознанного человека, высадившегося из дуврской кареты. Сэру Джону удалось выяснить только то, что накануне он прибыл из Шербура, — и это все. Саквояж убитого был полон каких-то бумаг с цифрами и выкладками, но ни одна из бумаг не пролила свет на личность пострадавшего. Даже форзац в его Библии, на котором обычно стоит имя владельца, был вырезан.

Такова была картина всего происходящего. Все туманно, загадочно, ничего конкретного. И все эти тревожные события были каким-то образом связаны и переплетены между собой, а как именно — сэр Джон не знал, хотя и подозревал, что Фарине это известно. Самоубийств тоже становилось все больше, и что бы это значило? Мистер Вьятт изобрел передвижную больницу. Ее установили на террасе у Сомерсет-плейс: остроумное сооружение с окошками и вентиляционными люками. Когда больницу разбирали, она помещалась в два вагона. Остроумно — но сэра Джона это изобретение беспокоило. Больница должна стоять на одном месте, как суд, парламент, дворец или тюрьма. Эти вещи должны стоять на месте даже тогда, когда все остальное колеблется. Генри понял бы это и знал бы, что делать. А сэр Джон, как он сам понимал, безнадежно отставал от ускоряющегося течения событий. Иногда ему казалось, что он даже движется против течения. И его поводырь-мальчишка опять отбился от рук: снова приходилось держать его на веревке. Единственной надеждой сэра Джона оставались его расследования в области странных убийств (которые он про себя называл «ритуальными убийствами»); впрочем, даже здесь он продвигался с трудом. Когда женщину по имени Карин накормили и снова привели к нему, сэр Джон допросил ее, мягко и настойчиво, оставляя в стороне некоторые вопросы, к другим же возвращаясь по нескольку раз; наконец он вытащил из нее последнюю крупицу сведений, и теперь картина была ему более или менее ясна.

В последний раз Карин видела жертву пять месяцев назад в трактире под названием «Робкие ручонки», который сэр Джон знал давно и хорошо. В ту же ночь Розали пропала, и ее местонахождение оставалось загадкой вплоть до самой смерти. Сэр Джон посетил это заведение и задал ряд вопросов, но суть дела это не прояснило. Здесь регулярно встречались члены клуба, называвшие себя поросятами, свиньями или чем-то вроде того. В основном они проводили время в пьяных пирушках. Хозяйка заведения была невероятно древней старухой, которую сэр Джон впервые увидел лет двадцать назад, и уже тогда она показалась ему очень старой. Ее муж был инвалидом. О своих завсегдатаях она отозвалась в целом как о неплохом народе. Конечно, они могли вести свинский образ жизни, но, по существу, все это были очень молодые люди, которых интересовали хорошая выпивка и вкусная еда. Старуха посвятила сэра Джона в тонкости игры кубков: как в нее играют и кто выигрывает.

— В ту ночь призом была Розали, — сказала старуха.

— Призом?

— Победитель получал ее на всю ночь — если, конечно, был в состоянии воспользоваться своей победой.

— И кто же в ту ночь победил? — медленно спросил сэр Джон.

— О господи, да это был новичок, я его прежде никогда не видела, а с тех пор он приходил всего один раз. Как же его звали… он приходил еще раз, с месяц тому назад… скорее всего, француз… — Мимо прошла служанка, которая несла на кухню зарезанного гуся.

— Джемми! — окликнула ее старуха. — Как звали того парня, новенького, что выиграл в кубки? Помнишь — того, с французским именем?

Джемми на мгновение задумалась.

— Пьер, — произнесла она. — Такой тощий тип. Как же они его называли, дайте подумать… кажется, Длинный Пьер.

— Да, вроде так, — неуверенно сказала старуха. — Длинный Пьер.

Сэр Джон неторопливо повернулся к старухе. На его губах заиграла легкая улыбка.

— Ламприер, — тщательно выговорил он.

— Да! — уверенно подтвердила старуха. — Именно так его и звали. Ламприер.

В полумиле от трактира обладатель французского имени, не подозревающий о том, что его кто-то обсуждает, сидел, погрузившись в раздумья. Ласковый месяц апрель, спокойствие которого было нарушено только визитом к Камнееду и снежной бурей пятого числа, Ламприер провел в бесконечных странствиях по королевству своего словаря.

Словно призрак из будущего, он кочевал между исаврами и воинственными лакедемонянами, лестригонами, которые поедали моряков, высаживавшихся на их побережье, и мандурийцами, которые ели собак. Он продирался сквозь заросли жестколистных лавров в Лации, где позднее поднимутся стены гордого Рима, и терялся в толпе раскрашенных куртизанок предместий. По дорогам Месопотамии, Паннонии и Самарии он проводил линии, которые потом станут границами, и отмечал селения, которые превратятся в города. Он видел точки, которые время сделает соперниками Рима и Вавилона: Лютецию, Олисипию и Лондиниум, — и странные места, которые уйдут под землю, оставив о себе память лишь в невероятных легендах: Офиодес, топазовый остров, появлявшийся лишь по ночам; лабиринты Лемноса, Крита и Лесиной, где глубоко под землей, в одной из трех тысяч комнат, лежат забальзамированные мумии священных крокодилов; Самофракию, где рождаются все тайны мира. Неутомимый путник достиг Трапезунда на берегу Понта Эвксинского и двинулся дальше, по морю, к треугольному острову Левка, где по одному из вариантов предания Ахилл взял Ифигению в жены. Но здесь ее не было. Дальше — через Киммерию и Боспор Фракийский, к Средиземному морю, на север, в Либурнию, на юг, через песчаные побережья Сиртов к Мелите и Утике, куда бежали карфагеняне, когда их сопротивление было сломлено, а город сожжен. Вдоль скалистых берегов Серифа, к которым волны прибили ящик с Данаей и ее сыном, через плодородные холмы Наксоса, где Ариадна тщетно призывала покинувшего ее Тесея; и в глубь континента, к Скамандру, который был назван Ксанфом теми богинями, что купались здесь еще до рокового суда Париса: Минервой, Юноной и Венерой. Путник искал всех троих.

Но Ксанф оказался лишь грязной речушкой, Карфаген лежал в руинах, а почва у Замы насквозь пропиталась кровью воинов Сципиона и Ганнибала. Путник с трудом пробивался сквозь многообразные сведения. Он узнал, что Либурния опустилась до какой-то постыдной войны. На берегу была Квиза — странное поселение, вроде мавританское. В Онеуме вообще не происходило ничего примечательного.

Тенар располагался на южной оконечности Европы. Велин — это стоячий пруд, а в Умбрии шли частые дожди. Кто-то упоминал город Ксиленополис — возможно, Плиний? На берегах Зираса почти ничего не росло.

По мере того как неделя за неделей проходил апрель, Ламприер все больше убеждался в том, что всем этим городам, царствам, островам и морям чего-то стало недоставать. Мертвая хватка, которой они когда-то вцепились в него, теперь ослабела, и привычные представления Ламприера постепенно менялись. В общих чертах древние города оставались прежними, но они как будто засохли и стали прозрачны, как дым. Если бы он попытался коснуться пальцем знакомых образов, то, казалось ему, кожа и плоть тотчас разошлись бы, обнажив такой же бесплотный скелет. Этот мир не мог быть предан забвению, но все же его скалы и горы уступили упрямым ветрам, его моря и реки обмелели и высохли, и сама плоть этого мира истончилась и стала почти неуловимой для мысли. Его вещественность утекла, словно песчинки в песочных часах, под напором грядущего, захлестнувшего прошлое. Ламприер понимал, что за недоверчивость и критическое отношение надо платить. Цветущие поля, на которых некогда резвилось его воображение, высохли и покрылись трещинами. Дорогим его сердцу героям пришлось отказать от дома. Ламприер спрашивал себя, где же теперь их царство. Они блуждали в пространстве, пустом и без света, бесцельно сбиваясь в кучки; мужчины и женщины сновали по призрачным улицам города, не видя друг друга, каждый шел по своим делам. И Ламприер блуждал среди них, в этом городе изгнанников; он вглядывался в их лица, переходил от одной группы к другой, не прекращая искать ту, единственную. Ифигения бежала из Тавриды со своим братом и его спутником. Куда же она потом подевалась? Их добыча, статуя Дианы, позднее оказалась в Комане, а может быть — в Спарте или в Ариции (в этом источники противоречили друг другу). Орест и Пилад возвратились в Аргос. Но о ней не было никаких сведений. Ифигения присоединилась к тем тысячам затерянных, чье начало забыто и неизвестен конец. Кроме города не было ничего — лишь плоские равнины да тусклые небеса. Лица — маски, снятые с трупов, шелуха воспоминаний. Только город оставался прочным и незыблемым — будь то Троя или Карфаген, Первый Рим или Второй, — стены цепко держали память о прошлом. Запах пожара, первая брешь в стене. Он должен ее разыскать прежде, чем толпы вражеских солдат ворвутся на городские улицы и станут взламывать двери и поджигать дома, ища награду Париса — бесценное сокровище, поглотившее их всех безвозвратно. Лица, одно за другим, всплывали из небытия, но все они не были тем лицом, что он искал. Даная, Ифигения, Елена… Джульетты среди них не было.

* * *

Пребывая в целебной праздности, навязанной докторами, император Иосиф следил за ходом военного конфликта по нерегулярным донесениям и сомнительным коммюнике, докладам, попавшим к нему из третьих или четвертых рук и сообщавшим то о вынужденных задержках, то о явно преувеличенных успехах. Никто не хотел сказать ему всей правды о войне. Май ознаменовался жестокими стычками у Хочима и Клевика, где князь Лихтенштейнский поднял турецкие дивизионы. Глава защищавшихся янычаров — ага — был схвачен и отправлен на судне в Богемию вместе со своими людьми. При всем этом было проявлено невероятное милосердие: детей и женщин целыми и невредимыми доставили в Зворник. Взрывы, прогремевшие у Ясс и у Шабаца, заставили турок отступить на восток, а принц де Лин стал полковником инженерных войск. Но потом у Дубицы прорвали оборону князя Лихтенштейнского, и его отряды вынуждены были снова уйти за Уну. В донесениях говорилось о набегах на лагерь императорских войск в Хорватии и о тяжелых потерях у Хочима. Судя по сообщениям информаторов из Порты, по слухам, интернунция вскоре должны были освободить, но больше ничего известно не было.

В мрачных картинах, преследовавших императора, Славония представлялась ему сплошной унылой равниной, поросшей чахлым кустарником и дубами. Полноводный Дунай катил свои волны из убежища императора прямиком к Белграду, где осада продолжалась уже третий или четвертый месяц. Генералы императора впали в уныние, близилось лето, а вместе с летом, как подумал Иосиф, глядя на солнце, нежившее его своими целительными лучами, вместе с летом придут болезни. Послания, которые император отправлял своим русским союзникам, теперь отличались краткостью и тяжеловесной иронией. Кто-то предложил назначить награду «любому, кто разыщет армию, крупную и достаточно лохматую, потерявшуюся в этом году между Петербургом и Белградом», — но Иосифу не было смешно. Императрица Екатерина и Эвальд Фридрих фон Герцберг ушли из его снов, чтобы тревожить его наяву: нерадивая союзница и ее приятель со своим Планом. Прусский посланник был в Высокой Порте на хорошем счету. План Герцберга, это орудие пытки, предназначенное специально для Иосифа, постепенно входил в силу, нанося зияющие раны вдоль границ империи, лишая императора всякой возможности защищаться, превращая его в тряпичный мячик, который могли пинать и враги, и союзники, кому вздумается. На дальнем берегу Дравы неожиданно атаковали фуражную партию и перебили всех до единого. Тела убитых были чудовищно обезображены. Иосифу чудился скрежет длинных ножей о точильные камни. Он почти наяву видел, как палачи вершат свою ужасную работу, и ему хотелось остановить их. Он хотел положить конец этой войне, зашедшей в тупик. Информаторы из Порты сообщили ему о мешке. Он висел под аркой у входа в сераль. Длиннее человеческого роста, завязанный веревкой, стонавшей под огромным весом, мешок был сшит из рыбацких сетей. Император содрогался, думая об этом мешке. Конечно, и его солдаты не были святыми. Император знал, почему переполненные лагеря у Семлина внезапно оказывались готовыми принять новую большую партию пленников. Но мешок — это совсем другое дело. Сначала он казался черным, но когда по нему стукнули палкой, все объяснилось. Мешок был черен от мух, которые взвились над ним тучей, прежде чем усесться обратно. Мухи питались. Этот мешок был набит ушами, носами, языками и глазами императорских солдат.

Все это казалось ужасным и бессмысленным. Иосиф думал о том, какие же усилия надо было приложить, чтобы все люди в городе считали такое положение дел естественным. Он подумал о старой Византии и о том, как в распахнутые ворота Константинополя вломилась толпа варваров» глазевших на спокойных чиновников, на замкнутые конторки, на стопы бумаги с приказами и записями древних событий. Он подумал о том, как два мира медленно прорастали друг в друга: дикие завоеватели сделались более организованными, в изношенные механизмы древнего города вливалась свежая струя. И вот — снова варвары. Что с того, что теперь у них были свои чиновники и организованное государство? Несмотря на все их законы, тарифы, бюрократию и систему управления, в самом сердце столицы висел мешок с гниющими кусками мяса, облепленный мухами. В хорошие дни, когда в город прилетал сирокко по пути на северо-запад, Иосиф выходил на балкон из своих апартаментов, чтобы вдохнуть сухой воздух Сахары. После сирокко обычно шел дождь, а когда снова показывалось солнце, от земли поднимался белый пар. Именно в такие дни император очень живо представлял себе город своих врагов.

Сосредоточиться на мешке — это потерять из виду другое, главное: анфилады прихожих и коридоров были так же уклончивы и извилисты, как и обитавшие в них трусливые чиновники. Младший писец в Высокой Порте, случайно направивший не по адресу какую-нибудь докладную записку в первый день своей работы, должен был потратить пятьдесят лет, чтобы, преодолев необъятную лестницу чиновников, младших офицеров, переводчиков и администраторов, добраться до своей цели, то есть среди груды неоконченных бумаг, оставленных его предшественниками, второй раз в жизни увидеть ту самую первую докладную записку. Прихожие вели в другие прихожие, коридоры разветвлялись на множество других коридоров. Исходящие директивы, пройдя через множество рук, представляли собой воплощенную ошибку. И эти чиновники и писцы находятся в средоточии огромной империи, простирающейся далеко за пределы досягаемости их слуха и зрения и известной им не лучше, чем сераль тем самым мухам, что роятся, кормятся, плодятся и умирают в мешке, вывешенном за его воротами, не видя ничего, кроме этого мешка. Но империи они необходимы; ей нужны все эти крючкотворы и бюрократы, все отписки и задержки — без них невозможно оттянуть то, чего не избежать. Здесь, в сердце империи, самое главное — это потерять из виду главное. И в результате ничто не доставляет администрации такого удовольствия, как неожиданности.

Знойные дни поздней весны уже наложили свой отпечаток на город; от земли уже поднимался пар; и моря за проливом разомлели под солнцем, когда «Тесрифати» входил в константинопольскую гавань. Под безоблачным небом судно с рваными парусами на покривившихся мачтах причалило к той же пристани, от которой отошло всего месяц назад. Слух о возвращении «Тесрифати» быстро разлетелся среди разносчиков воды, торговок рыбой, продавцов табака, горшечников и старьевщиков. Натурализовавшиеся греки, обитавшие в квартале Пера и порой служившие прусскому посланнику случайными осведомителями, передали эту новость недоверчивым паломникам, состоявшим в австрийской тайной службе, а те в свою очередь отправили известие срочной почтой в Вену, откуда сторонники Высокой Порты вернут его на восток, чтобы там его использовали в очередной кампании дезинформации. В Константинополе его снова подхватят сплетники и продадут информаторам, и это станет жизненно важным звеном для второго цикла жизни «свежей новости»; итак, на долю сторонников заключения мира выпало взволновавшее их событие — дурные известия о возвращении «Тесрифати».

В порту с корабля сгружали бочки с рыбой. Матросы, снова закованные в кандалы, угрюмо сидели на причале. Мелкие чиновники из отдела «Бейлик» и младшие помощники верховного эфенди с ожесточением что-то царапали на бумаге, собираясь сделать опись прибывшего груза. В воздухе висело зловоние тухлой рыбы. В общем, сцена была бы точно такой же, как месяц назад, если бы не три маленькие детали. В прошлый раз судно глубоко сидело в воде, а сейчас оно гордо возвышалось над пристанью. Потрепанные снасти были срублены и валялись грудами на палубе. А капитана и вовсе не было видно. Чиновники спустились в трюм и обнаружили, что бочки с селитрой исчезли. И клетка с Петером Раткаэлем-Гербертом, посланником австрийского императора, тоже исчезла. Совершив такие открытия, чиновники немедленно подумали о команде корабля. Начальство потребует объяснений. И очень скоро, в подвалах и казематах Крепости Семи Башен, объяснения были получены.

В течение первых пяти дней путешествия матросы сидели в трюме и посасывали смолистый дымок из своих трубок или безуспешно пытались ловить тунцов с кормы «Тесрифати». Хамит видел, что ничего не изменилось. Они по-прежнему были хуже свиней, они воняли и постоянно скреблись, ругались и затевали драки друг с другом и смеялись над капитаном у него за спиной. Они называли его «мальчишкой», и он их ненавидел. Он часто вспоминал Мидилли, своих товарищей и сержантов. А потом он окидывал взглядом свою посудину, кишащую паразитами, и сердце его замирало от отвращения. В минуты отчаяния единственным убежищем капитана становилось потайное местечко в трюме, где он регулярно поил и кормил таинственного человека в клетке. Каждый день Хамит приносил пленнику кувшин воды и мешочек с корабельным печеньем. Сидеть в клетке в средиземноморскую жару было ужасно. И капитан был не прочь развлечь своего гостя. Когда Хамит мог отвлечься от капитанских обязанностей, он подолгу беседовал с пленником: капитан жаловался на бесчинства матросов, а гость отвечал на смеси невероятно плохого турецкого и какого-то другого языка, которого Хамит не понимал. Он знал на нем только одно слово, и оно означало «вода». Это всегда было первым словом, которым гость его приветствовал. Капитан усаживался на пол, прислонившись спиной к клетке, интернунций подползал к нему, и оба слушали, как скрипят мачты «Тесрифати», как плещется вода о борта судна и крысы бесстрашно снуют между бочками селитры. Оба были изгоями, каждый был по-своему несчастен, и это сдружило их.

В первую неделю погода была ясная, установился попутный ветер, и корабль бодро продвигался на запад, к месту назначения. Хамит решил, что через Мессинский пролив идти не стоит, а лучше обогнуть Сицилию и попасть в Тирренское море с юга, пройдя между Марсалой и Карфагеном. Песчаные побережья Сиртов были как нельзя лучше приспособлены для стоянки кораблей, а устоявшаяся погода означала, что команде не придется много работать, а это было кстати: матросов заботили только демоны и ангелы из наркотических грез, и они могли целый день напролет пялиться на морскую гладь пустыми и круглыми, как блюдца, глазами, набив свои трубки и выпуская сладкие клубы голубого ароматного дыма, пеленой висевшего над палубой. На восьмой день подул сирокко.

Целый день горячий ветер сносил корабль к северу. Хамиту почудилось, что по правому борту от них проскользнули Эгадские острова. Когда стемнело и спустили паруса, Хамит прошелся по кораблю, чтобы сообщить матросам, что ожидается туман. От горячего ветра с поверхности воды поднимутся испарения, и, как только сирокко утихнет, туман сгустится. Но матросам было все равно. Некоторые валялись без сознания в подвесных койках, другие сидели, замерев в напряжении и глядя перед собой стеклянными глазами. Кое-кто стонал и беспомощно бился в силках кошмарных видений, другие что-то бормотали несуществующим собеседникам. Корабль плыл по воле ветра и волн, как брошенная в море колыбель. Единственными огнями на «Тесрифати» были тусклые искры трубок, единственными звуками — стоны и невнятное бормотание курильщиков. Спустилась ночь. Одна за другой зажигались звезды. Утро, как и предсказывал капитан, началось с тумана.

Хамит одиноко стоял на шканцах. Из-за тумана мир неожиданно совсем сузился, ограничившись полоской воды вокруг корабля шириной в несколько ярдов. Со всех сторон возвышались белые скалы и бесформенные гиганты, таявшие, когда корабль проходил сквозь них или они наплывали на корабль: Хамит не мог понять, движется судно или стоит на месте. Он бросал в воду кусочки дерева, и те медленно уплывали прочь, но все двигались в разных направлениях, некоторые возвращались, некоторые, тонули в тумане. Капитан едва мог различить дальнюю мачту. Он думал о том, что корабль может оказаться где угодно, наскочить на скалы или на рифы или течение может отнести его во враждебную гавань. Белая пелена спадет, и тогда… Впрочем, нет, тогда он услышал бы треск снастей, шум воды, бьющей сквозь пробоины, крики матросов — а туман, окружавший судно, оставался беззвучным. Тишину нарушал лишь плеск волн о борта. Хамит стоял неподвижно, глядя на серо-белые стены; туман ничуть не менялся, не становился ни плотнее, ни реже, и только накатывал волна за волной на застывший корабль. И после полудня все оставалось по-прежнему. Солнца не было видно. Капитану казалось, что мимо «Тесрифати» проплывают огромные странные фигуры. Матросы равнодушно бродили по верхней палубе, но Хамит не обращал на них внимания. Замерший корабль и неподвижный капитан все глубже погружались в туманные покровы.

А потом появился черный мираж. Сначала это просто была тень «Тесрифати». Затем странное преломление нездешнего света породило темного двойника этой тени по левому борту. Потом у капитана разыгралось воображение; долгие часы, прошедшие в безмолвном полугипнотическом трансе, не прошли для Хамита даром, и вот у него перед глазами возник фантастический образ. И наконец из тумана выплыл и надвинулся прямо на «Тесрифати» незнакомый черный корабль. Хамит отвернулся и закричал. Темная фигура теперь двигалась бок о бок с его кораблем, совсем близко к «Тесрифати». Хамит сбежал по ступенькам, нырнул в люк, промчался по продольному мостику, крича и раздавая затрещины матросам. Пушки не были готовы к бою. Капитан слышал, как струится вода в узкой щелке между бортами двух кораблей. Два-три матроса зашевелились. Чужой корабль уже нависал над «Тесрифати». Хамит судорожно рванулся к пушке и принялся забивать в нее заряд. Два матроса из команды потянулись к капитану, но он оттолкнул их. Чужой корабль, огромный и черный, как ночь, уже заполнил собой почти все небо и разогнал туман. Капитан зажег фитиль. Матросы закричали, отступая назад. Хамит протянул руку к запалу, обернулся и увидел, что матросы, обхватив головы, бегут от него прочь, подальше от пушки. Запал зашипел, и капитан услышал, как первый абордажный крюк с глухим стуком упал на палубу «Тесрифати». А потом пушка взорвалась.

В докладах, которые впоследствии будут циркулировать между службами «Руус» и «Бейлик» в Константинополе, будет особо отмечено, что Халил Хамит, капитан «Тесрифати», с честью сражался до конца. Всевозможные записки, рекомендации и указания, предназначенные для внутреннего пользования и основанные на разноречивых сведениях, извлеченных из членов команды во время допросов в Крепости Семи Башен, не совпадут почти ни в чем, кроме одного несомненного факта — подлинного героизма, проявленного юным капитаном. Единственным официальным подтверждением несчастного случая станет короткая директива литейному заводу в Гераклее, но слухи о «деле „Тесрифати“», как его позднее назовут, не будут умолкать еще несколько лет. Честолюбивые младшие чиновники изобретут остроумное и оригинальное объяснение произошедшим в тот день событиям, которое не сможет нанести вреда их карьере. Людей, которые проявят себя с лучшей стороны в одном из периодических административных кризисов, в шутку будут называть «истинными работниками „Тесрифати“». Документация будет расти по мере поступления дополнительных сведений, доклады будут пересматриваться, и все происшествие в целом будет получать разные оценки, чтобы приспособиться к колебаниям и изменчивым настроениям начальства. В конце концов «Тесрифати» окажется погребенным под грудой бумаг и дело будет исчерпано.

Но в константинопольской гавани, где корабль только что разгрузили и где сидели в цепях матросы, младшим чиновникам еще предстояло нажать на спусковой крючок всех грядущих метаморфоз «Тесрифати». Перед ними был корабль, а за ним тянулась цепь событий, заставивших его вернуться домой. И теперь администрация начнет распутывать эту цепь, звено за звеном, пока не поймет, что же произошло с кораблем, и пока происшествие с «Тесрифати» не найдет себе место в докладе младшего особого помощника Службы Переписки, временно прикрепленной к Дивану; доклад этот будет гласить:

«Дрейфуя в тумане в двадцати лигах к западу от Сицилии, корабль „Тесрифати“ был атакован неизвестным судном. Черный корабль появился из тумана, застав капитана и команду врасплох. Капитан Халил Хамит успел произвести единственный выстрел из пушки, после чего ствол пушки взорвался и капитан погиб. После смерти капитана команда прекратила сопротивление, и пираты взяли „Тесрифати“ на абордаж. С корабля забрали весь груз, припасы и единственного пассажира, известного нам как Петер Раткаэль-Герберт, Посланник императора Иосифа, Нашего Врага. Со срубленными снастями и несколькими бочками рыбы, оставленной матросам, дабы те не умерли с голоду, „Тесрифати“ вернулся в порт. Черный Корабль, сделав свое дело, снова пропал в тумане. По этой причине невозможно установить ни название корабля, ни его местонахождение, ни государственную принадлежность».

В серии приложений перечислялось несколько последствий инцидента. Без селитры, составлявшей груз «Тесрифати», запасы древесного угля и серы в арсеналах Мидилли превращались в бесполезный порошок. Случай самопроизвольно взорвавшейся пушки подлежал дальнейшему разбирательству. Большинство дополнительных распоряжений касалось верховного интернунция. Похищение Петера Раткаэля-Герберта означало конец всем деликатным компромиссам и тонким стратегическим построениям, связанным с его отправкой на родину. Среди всех неудобоваримых для турецкой администрации элементов этого происшествия труднее всего оказалось проглотить исчезновение интернунция, Петера Раткаэля-Герберта.

* * *

Из своей клетки интернунций слышал сдавленные крики, стук абордажного крюка о палубу, заглушённый переборками взрыв, еще удары, отвратительный скрежещущий звук и топот матросов, разбегающихся во все стороны. Корабль взяли на абордаж. Интернунций слышал, как бочки катят по сходням и тащат по палубе. Отверстие, через которое его юный друг подавал ему пищу и воду, позволяло смотреть только прямо вверх. И это ничего не давало. Потом настала и очередь интернунция: клетку вытащили на палубу, на несколько мгновений она зависла в воздухе, а потом оказалась на палубе противника «Тесрифати». Интернунций услышал английскую речь. Снова раздался скрежет. Петер наконец догадался, что это судна терлись друг о друга бортами. Потом корабли разошлись. Интернунций слышал, как матросы снимают крышки с бочек. Он поднял было голову, чтобы оповестить людей о своем существовании, но крик застрял у него в горле. Его клетку поместили прямо под грот-мачтой. Выглянув в отверстие, Петер увидел клубящийся туман, голые снасти и рангоут. На верхушке мачты болтался потрепанный флажок, на котором были нарисованы череп и скрещенные кости. Матросы продолжали работать, вскрывая бочки ломами. Петер Раткаэль-Герберт скорчился в своей клетке, дрожа от страха и ожидая без надежды на спасение, когда его обнаружат. И вот пришла его очередь. Дерево над его головой треснуло, на голову интернунция дождем посыпались щепки и обломки, и он сжался, закрыв лицо руками. Крышку сняли, и над головой посланника каркающий голос произнес:

«Ага!» — а потом чьи-то сильные руки вытащили Петера из его убежища и поставили на палубу. Скрючившийся от боли в костях и суставах, измученный Петер Раткаэль-Герберт поднял глаза и увидел, что над ним стоит седеющий пожилой мужчина с обветренной кожей. Он наклонился над ним и протянул верховному интернунцию руку.

— Я — Уилберфорс ван Клем, — представился он Петеру. — Добро пожаловать на борт «Сердца Света».

Снова подул сирокко, и туман начал рассеиваться.

На борту «Сердца Света» Петер Раткаэль-Герберт впервые за две недели увидел солнечный свет. Глядя, как команда готовится поднимать парус, интернунций не мог не заметить, что все матросы были весьма пожилые. Ни один из них не выглядел моложе пятидесяти лет. Уилберфорс ван Клем стоял у штурвала.

— Выпейте чаю, — указал он на дымящийся чайник, стоявший рядом с ним на походном столике. — Уилкинс! — крикнул он. — Будьте добры, принесите чашку для нашего гостя.

Уилкинс, маленький и проворный шестидесятилетний старичок с длинными седыми усами, бросился выполнять приказ.

— Вы… пираты? — рискнул спросить Петер Раткаэль-Герберт, глядя, как пожилые матросы ползают вверх-вниз по снастям.

— Пираты? О да, мы — пираты что надо, настоящие пираты. Правда, парни?

— О да! — раздались возгласы со всех сторон.

— Но мы — пираты-пантисократики, — продолжал Уилберфорс ван Клем. — Мы никогда не хотели стать пиратами, — он сделал паузу и отхлебнул чаю. — В том, какими мы стали, виновато только общество.

— Общество? — Это замечание позабавило Петера Раткаэля-Герберта. — Но почему?

— Ага! — воскликнул Уилберфорс второй раз за этот день. — Эту историю стоит рассказать. Уилкинс! Стул для моего друга!

Итак, сидя на стуле с великолепной мягкой обивкой и подкрепляясь чаем, верховный интернунций слушал Уилберфорса ван Клема, излагавшего историю пиратов-пантисократиков.

— Впервые мы сошлись вместе в пятьдесят третьем году в Лондоне, — начал Уилберфорс — Это было после Великого бунта чесальщиков, и по Указу о мятежах должны были интернировать всех иностранцев, чей образ мысли внушал подозрения властям. Мы подпадали под действие указа. Среди нас были поляки, пруссаки, сербы, далматы и представители множества других национальностей. Даже один француз. Итак, мы все сидели в Ньюгейтской тюрьме и ждали, не пройдет ли гроза стороной. Но она не прошла. Еще чаю? — Петер Раткаэль-Герберт покачал головой. — Ну что ж, значит, мы дожидались, пока очередь дойдет до нас. В общем, стандартная процедура, вы понимаете. Вас вызывают, обвиняют, вывозят из страны, три дня вы проводите в Булони, а через неделю вы уже снова в Англии. Но время шло, и нас так и не вызывали. Чтобы убить время, мы вели всякие беседы, политические дебаты, дискуссии, малость диалектики… Теперь мы оглядываемся на эти дни как на рождение Пантисократии. Это был единственный возможный компромисс. Понимаете, когда в ваших рядах оказываются одновременно твердолобые анабаптисты и тюрингские ультрамонтаны, волей-неволей приходится смотреть на вещи широко. А Пантисократия дает такую возможность.

Уилберфорс потянулся за трубкой и начал набивать ее каким-то клейким веществом.

— Все люди равны, — произнес он, зажегши трубку, и Петер Раткаэль-Герберт почувствовал сладковатый аромат, знакомый ему по плаванию на «Тесрифати». — Вот в чем суть. Вся эта чушь насчет права на землевладение теряет всякий смысл на борту корабля. Ну вот, в конце концов мы поняли причину задержки. Та часть указа, которая касалась нас, еще не была утверждена, а поскольку в стране сложилась серьезная угроза переворота, то ее и не спешили утверждать. Без суда освободить нас не могли, и судить нас тоже не могли, поскольку закона еще не существовало. Мы гнили в тюрьме больше года, пока наконец судья, засадивший нас, не зафрахтовал судно. На этом судне мы с вами находимся и сейчас; тогда оно называлось «Алекто».

Уилберфорс выпустил облако сладкого голубого дыма, поплывшее по направлению к его гостю.

— Идея была такая: инсценировать побег, навлечь на себя обвинение, добиться высылки во Францию и через несколько дней вернуться обратно. Единственную проблему представлял собой судья. На той неделе он ушел в отпуск и оставил нас на борту «Алекто». Поэтому получилось, что мы сбежали от правосудия, и теперь перед нами была единственная дорога — на виселицу. С технической точки зрения, мы уже стали пиратами. Быстренько обсудив наше положение, мы решили довести дело до конца. Мы посадили хозяина и его матросов на полубаркас, подняли Веселого Роджера, поставили паруса и в ту же ночь отправились к берегам Берберии. Это было тридцать с лишним лет назад, и скажу вам честно, что ни один из нас не пожалел о случившемся. Я до сих пор вспоминаю того судью и нередко, поднимая стакан, произношу тост: «Счастливого отпуска, Генри Филдинг!» Если бы не он, мы до сих пор жили бы под каблуком у Англии, но теперь мы здесь, здесь и останемся. Мы родились для пиратской жизни, и она нам чертовски по душе, верно, парни?

— Верно, кэп! — отозвалось со шканцев трио седовласых моряков.

Уилберфорс ван Клем протянул трубку интернунцию:

— Затянись-ка, мой мальчик.

Горло Петера Раткаэля-Герберта наполнил горячий сладкий дым. Ему показалось, что в коленных чашечках у него забегали крохотные металлические сороконожки.

— М-м-м… — пробормотал он, выдохнув дым, и вернул трубку Уилберфорсу.

Небо таращилось пустым ярко-голубым глазом. Солнце уже перевалило за полдень и клонилось к закату. Петер откашлялся и поблагодарил капитана.

— Я только сегодня капитан, — объяснил ему Уилберфорс — Завтра будет Уилкинс, потом Шелл. Мы меняемся по очереди. Мы равны во всем. Впрочем, иногда выходит небольшая путаница.

Петер крутил головой по сторонам, и корабль раскачивался на волнах, из-за чего странное судно с его престарелой командой казалось еще более фантастическим.

— Пираты, — пробормотал он. Стул был таким мягким, он ласково обнимал его изможденное тело.

— Можете взглянуть на это с финансовой, моральной, политической точки зрения — с любой, одним словом, — наклонился к нему капитан ван Клем, — и поймете, что мы — самые удачливые пираты на свете.

— Один бар, — к собеседникам приблизился «Мидия» Уэбли Уилкинс.

— А? — Теперь колени интернунция превратились в огромные деревянные пещеры. В них перекатывались сотни маленьких металлических шариков…

* * *

— Корабль Ост-Индской компании — не пиратское судно, — возразил ван Клем.

— Они пиратствуют на суше, но все же это пиратский корабль, прошу принять к сведению, — парировал Уилкинс.

— Благодарю, — интернунций взял трубку, глубоко затянулся и передал ее Уилкинсу. — Какой корабль Ост-Индской компании?

— Не корабль, а корабли, — сказал капитан. — Когда мы только начинали, он назывался «София».

Его тайна была раскрыта. Первым нас предупредил о ней Гази Хассан. Это было еще в те далекие дни, когда он был вольной птицей. Потом он поступил на службу султану, начал основывать морские академии, реорганизовал турецкий флот и натворил еще массу всякой всячины.

— Турецкий флот! — сплюнул Уилкинс.

— В общем, он сказал нам, что еще никому не удалось приблизиться к этому кораблю на лигу и остаться в живых, чтобы поделиться впечатлениями. «Обходите его стороной!» — сказал он нам, и мы его послушались. Никто не знает, где этот корабль стоит на якоре, никто не видел его команду, и никому не известно, почему он плавает в этих водах.

— Он совершает два плавания в год, — подхватил Уилкинс — Каждый год он появляется близ побережья у Яффы, всегда в разных местах, но неизменно в юго-восточной части Средиземного моря. Никто не видел, как его грузят, но когда он появляется, осадка у него глубокая. Он плывет на запад, через Гибралтарский пролив, а потом на север. Что происходит потом, неизвестно, но через два-три месяца он возвращается. Возможно, он совершает рейсы в Испанию или к западному побережью Франции, а может быть, и в Англию; можно сказать лишь, что куда бы он ни направлялся, там он и оставляет свой груз. С запада на восток он возвращается практически пустым.

— Вы сказали: корабли Ост-Индской компании.

— Корабли, м-м-м. Их два. Сначала была «София», про которую я вам уже рассказал, а потом появился другой. Мы плавали в здешних водах уже лет семь-восемь, когда поползли слухи о втором корабле. Тоже корабль Ост-Индской компании, прекрасно оснащенный, со множеством пушек, но, судя по виду, старый корабль, перекроенный на новый лад. Примерно в то же время «София» пропала, словно в воду канула. Но кораблекрушения не было. Второй корабль взял на себя обязанности первого,, и это было впечатляюще. Не знаю, кто им управляет, но кажется, что эти моря известны ему лучше, чем всем нам, вместе взятым. Этот чертов капитан водит судно, что твой аргонавт.

Интернунций расслабленно слушал рассказ моряков. Небо заволновалось, голубой глаз слегка прикрылся веком наползающей тени. Петеру хотелось узнать, зачем совершались эти рейсы, он ждал, когда ему поведают тайну кораблей Ост-Индской компании. По-видимому, он спросил об этом, и, кажется, ван Клем начал рассказывать о караване, который прибывал на побережье Яффы и грузил корабли редчайшими металлами и драгоценнейшими камнями. Уже засыпая под безоблачным небом, интернунций, вероятно, спросил, как назывался второй корабль, — моряки избегали произносить его имя, точь-в-точь как древние боялись упоминать имена фурий из страха, что прозвучавшее имя привлечет его ужасную владелицу. Но опасения пиратов были беспочвенны: страшившее их судно находилось сейчас за много миль от них и не собиралось возвращаться в Средиземное море; сквозь сон интернунций расслышал произнесенное по слогам имя корабля.

— «Вендрагон», — с дрожью проговорил Уилберфорс — И спаси нас господь, если нам приведется столкнуться с тем, кто носит это имя.

— «Мегера!» — Крик дозорного разбудил интернунция на следующий день, когда солнце уже стояло высоко. Престарелые пираты ползали по снастям, бродили по палубе, хлопали крышками люков.

— «Мегера!» — На горизонте показалась крошечная черная фигурка. Интернунций почувствовал, как «Сердце Света» делает поворот, меняя курс по приказанию капитана.

— Они везут серу, — бросил через плечо Уилкинс. — Видите ли, у нас кончаются запасы пороха. Эй, там, у левого борта! Поднажмите! Потому нам и понадобилась селитра, которую вез «Тесрифати». Несколько бочек серы и древесного угля — это все, чего нам не хватает.

Солнце поднялось еще выше, и Петеру Раткаэлю-Герберту показалось, что пираты приближаются к своей цели. К полудню «Мегера» была уже на расстоянии не больше пяти лиг.

— Прибавить парусов! — прорычал Уилкинс. На горизонте замаячила узкая серая полоска суши.

— Проклятье! — взорвался капитан. Они догоняли «Мегеру», но слишком медленно. Она успеет раньше достигнуть берега.

— Третий раз за этот год мы ее упускаем. Она уходит, вы только посмотрите! — Уилкинс погрозил ей кулаком. — Ну, погоди до следующего раза, ты, корзина с червяками!

«Мегера» и впрямь спаслась, и когда матросы на «Сердце Света» ослабили паруса, чтобы отойти от берега, корабль, груженный серой, благополучно вошел в гавань, чтобы в третий раз за этот год вызвать у марсельцев шквал проклятий по поводу отсутствия хорошей эскадры, которая могла бы защитить законопослушные суда от посягательств каперов.

В тот же день марсельцы сочинили письмо и отправили его в Париж. Это была петиция к королю. Хозяин «Мегеры» чувствовал, что с него довольно. Перевозки кальтаниссеттской серы между Кале и Лондоном должны стать обычным безопасным делом. «Флота» двести лет назад справлялась с этим куда проще. А сейчас где-то в открытом море «Мегеру» поджидает этот ужасный черный корабль, «Сердце Света». Ему нужен был эскорт, желательно с пушками, чтобы отправить «Сердце Света» ко всем чертям.

— Нет, — произнес Людовик в ответ на просьбу хозяина «Мегеры» о трех двадцатичетырехпушечных корветах.

— Нет, — произнес он в ответ на просьбу месье Неккера опровергнуть оценки, произведенные его предшественником, месье Калонном. Людовик пробудился на рассвете, в лучах солнца, полный решимости. Он уже успел выслать в Либурн бордосский парламент, отказать в отставке тулузскому полковнику и подвергнуть критике нападки бретонцев на Его Католическое Величество.

— Нет, — сказал он в ответ на просьбу выдать оплату швейцарцам, охранявшим его дворец. Сегодня его не запугать. До завтрака он успеет принять еще десяток решений, а до обеда еще двадцать. Он знал, что дофин опять болеет. Такой хилый ребенок. А его жена… Его жена не пользовалась всеобщей любовью, и отрицать это было невозможно. Сегодня как раз подходящий день для того, чтобы взглянуть правде в глаза.

— Петиция из Шербура, сир, — подошел к нему секретарь. — По поводу заблокированной гавани.

— Нет, — ответил Людовик, — нет и еще раз нет. Если им нужна заблокированная гавань, пускай строят ее сами.

— Боюсь, что она уже у них есть, сир. Они хотят разобрать заслоны…

— Они хотят того, они не хотят этого… А мне что делать? Мое решение остается в силе. Нет, погодите, отошлите эту петицию к… — Размышляя о шербурском прошении, Людовик встал из-за стола.

— Ваше Величество? — Секретарь приготовил перо и вопросительно смотрел на короля, который теперь подошел к окну и выглянул в сад. Утренние лучи солнца сверкали на глади искусственного озера.

— Ваше Величество? — повторил секретарь, но Людовик был занят: он рассматривал апельсиновые деревья. Ряды деревьев снова были нарушены, ящики стояли в беспорядке, словно их как попало сбросили с воздушного шара, а не расставляли ровными линиями. Где была стража, когда здесь такое натворили? Или стражники тоже участвовали в заговоре?

— Насчет оплаты швейцарцам, — бросил Людовик через плечо своему секретарю. — Удвойте ее.

— А шербурская петиция, Ваше Величество?

— В Управление морских дел, — рявкнул Людовик, отворачиваясь от оскорбительной картины. —

604

Пускай они разбираются. — Он помолчал. — На сегодня хватит, — добавил он тише. — Я устал от всего этого.

Так и вышло, что шербурская петиция вместе с другой официальной корреспонденцией была отправлена в Париж, в Управление морских дел, где, переходя по инстанциям из одной груды бумаг в другую, кочуя по ящикам красного дерева с аккуратно наклеенными ярлыками, по письменным столам, лакированным шкатулкам и конторкам времен Людовика XV , отделанным золоченой бронзой, среди забытых заявок, вежливо отклоненных предложений, отчетов о давным-давно отмененных проектах, планов и схем, относящихся к такому отдаленному будущему, что технология для их осуществления еще не была изобретена; среди коротких набросков и рассуждений, столь милых сердцам директоров прошедших лет и настоящего и даже будущего времени (ребяческие измышления, написанные цветными карандашами, существование которых поддерживалось благодаря процветавшему в Управлении морских дел кумовству); и все это было тщательно расклассифицировано, подшито в папки и снабжено перекрестными ссылками по уникальной системе, возникшей из-за постоянно сменявшихся секретарей, которые вносили все новые и новые ссылки, так что каждый пункт в конце концов расширился до целой категории, единственным представителем которой оставался он сам, и вся эта мешанина бумаг теперь больше всего напоминала прекрасно сервированный для китайской чайной церемонии столик, который уронили с огромной высоты на кусок гранита; и так она (петиция) вскоре попала в поле зрения месье Бугенвиля, который немедленно понял, что это дело предназначено для его доверенных подручных, месье Дюлюка и месье Протагора, в эту минуту находившихся на пути из Шербура в порт Ла-Рошель, где, если погода окажется благоприятной, петиция уже будет дожидаться их прибытия. На том дело и кончилось.

Двадцатого мая по равнине в направлении Ла-Рошели медленно и устало тащился конный экипаж. Карета посерела от пыли, покрывшей ее во время путешествия по дороге Брессюир. Она миновала Маран и теперь катилась по ровной местности, хотя дорога извивалась и петляла, стремясь обогнуть даже малейший пригорок, открывая самые разнообразные виды перед двумя пассажирами, которые в конце концов почти потеряли надежду когда-нибудь добраться до цели. Дюлюк любовался из окна на равнину, полтора века тому назад сыгравшую злую шутку над красными плащами солдат Ришелье. Тогда здесь раскинулся целый палаточный город, за траншеями и мортирами, вдали от городских стен, то появлявшихся, то исчезавших с поворотами дороги. За этими стенами сражались и голодали рошельцы, которые в конце концов предпочли сжечь себя заживо, лишь бы не попасть в руки драгунов кардинала. Как давно это было. Дюлюк подумал: быть может, в грядущие годы путешественники, подъезжая к Ла-Рошели, будут глядеть на эти стены, бормотать его собственное имя и, закрыв глаза, представлять себе те сцены, которые ему предстояло разыграть здесь в ближайшие несколько недель. Когда карета наконец въехала в город, Дюлюка поразило, как мало строений сохранилось здесь с тех времен. Конечно, он знал это теоретически, но здесь была не теория, а настоящие камни и дерево, плоть и кровь, превратившиеся в ничто за минувшие годы. Внезапно Дюлюк осознал, что город так и не пришел в себя после осады.

Невысокий прилив не скрывал остатков мола, блокировавшего гавань. Сама гавань представляла собой разомкнутый круг: разрыв находился там, где был выход в море. За ней находился остров Ре, а к югу — остров Олерон, где вода казалась темнее, чем в других местах. Море посередине волновалось от перекрестных течений и странных водоворотов, происхождение которых легенда приписывает полету ребенка над этими водами в последний день осады. По должности офицеров Управления морских дел Дюлюк и Протагор знали, что истинная причина заключалась в сложной системе песчаных отмелей, которые незаметно перемещались под поверхностью воды под действием приливов.

Вход во внутреннюю часть гавани отмечали две башни. Бросив взгляд на скромные рыболовные суденышки и лихтеры, теснившиеся у причалов, Дюлюк подумал, что трудно поверить, что именно с этой гавани и началась деятельность могущественных партнеров «LesCacouacs ». Ведь именно отсюда бежали члены «Каббалы», и сюда они собирались вернуться. Нет, никто не вспомнит Дюлюка. Ле Мара, Ка де Лиль, Ромийи, Вокансон, Бофф, братья Бла, Ламприер и их предводитель, чью личность Дюлюк так и не установил. Это их имена будут начертаны на стенах Рошели, подобно тому как на стенах Трои — имена греческих полководцев, а на стенах Карфагена — имя Сципиона. Дюлюк же будет предан забвению — жалкий мальчик на побегушках у могущественных повелителей моря. С их возвращением он исчезнет.

В последующую неделю обитатели деревушки Лозьер к северу от города с постепенно утихавшим любопытством наблюдали за двумя приезжими, возившимися с веревками, шестами, компасами и картами на узком мысе, оканчивавшемся мысом дю Плом. Они прибыли из Парижа и, судя по всему, были инспекторами. Приезжие расхаживали взад-вперед по берегу, что-то записывая в маленькие голубые блокноты, что-то измеряя отвесом; они даже наняли лодку, чтобы сделать замеры глубины моря у берега. Результаты тоже были занесены в блокноты.

Два дня спустя по Лозьеру, Ньель-сюр-Мер и Марсийи прошел слух, что господа Дюлюк и Протагор из Управления морских дел хотят завербовать рабочую силу. На мысе дю Плом собирались строить пристань. Она должна была иметь пятьдесят ярдов в длину и оканчиваться причалом, достаточно прочным, чтобы выдержать судно водоизмещением в четыреста тонн. Крестьяне буквально разрывались от любопытства и одновременно чуть не лопались со смеху. Зачем кораблю причаливать у мыса дю Плом, если есть гавань в Ла-Рошели? Эти люди из Парижа со своими картами и расписанием приливов, со своими измерениями и подсчетами, видно, и впрямь потеряли голову. Зачем им нужен такой причал? И почему именно здесь? Одним словом, через день Дюлюк и Протагор набрали ровно столько рабочих, сколько требовалось.

Измерения и подсчеты производились только для вида. Все действия Протагора и Дюлюка были прикрытием. На самом деле план пристани и место ее расположения были продуманы уже полгода назад — когда в парижской резиденции кардинала Жак склонился над столом, а девушка угрюмо смотрела, как он отмечает место на карте. «Вот здесь. Судно водоизмещением в четыреста тонн, вы хорошо меня поняли?» Кардинал кивнул в знак согласия и передал дело в руки своих доверенных помощников. Управление морских дел было идеальным прикрытием.

— Вот здесь есть канал, очень узкий, в ширину человеческих плеч. Там, где он углубляется, берега смыкаются сверху, и канал превращается в пещеру, туннель. — Лицо Жака стало очень серьезным. — Длинный туннель. — Теперь его голос звучал совсем отстранение — Постройте пристань там, где канал впадает в море.

Дюлюк обнаружил канал на второй день; русло его заросло молодыми деревьями и кустами. Вдвоем с Протагором они пробирались через подлесок. Они шли друг за другом, потому что канал действительно оказался очень узким. Постепенно берега канала становились все выше, потом сомкнулись у них над головами, растительность поредела и сменилась каменистой почвой; гравий хрустел под ногами. Они шли все дальше, пока свет у них за спиной не угас, и тогда Дюлюк зажег свечу. Еще несколько шагов, и вот коридор расширился и окончился длинной низкой пещерой. Здесь тропа обрывалась.

Они стояли на берегу озера, и в свете свечи можно было разглядеть потолок пещеры, но ни справа, ни слева, ни впереди не было видно ничего, кроме воды, уходящей в темноту. И тут внимание Дюлюка и Протагора привлекла к себе лодка. Это была маленькая шлюпка, футов десять в длину, стоявшая на каменистом берегу озера. Кто-то уже переплывал этот водоем. Дюлюк достал компас и увидел, что стрелка указывает прямо на него. Они стояли лицом на юг, к городу. Глядя на темное озеро, в мыслях Дюлюк и Протагор вернулись туда, на юг, в Рошель, и на сто шестьдесят лет назад, когда город пылал в огне, а девять человек, которые теперь стали их партнерами, бежали, оставшись незамеченными в общей панике. Стоя на берегу, которого никогда не касались лучи солнца, глядя на шлюпку в неверном мерцании свечи, Дюлюк и Протагор одновременно поняли, что произошло здесь полтора века назад.

— Вот так они и спаслись, — сказал Дюлюк.

* * *

Невдалеке от Вороньего Гнезда, ниже по течению, «Вендрагон», вытеснив четыреста тонн воды, терпеливо дожидался возвращения своих хозяев. Капитан Гардиан сидел на своем посту у окошка и переводил взгляд с газеты на стоящее под окном судно и обратно. Он ждал, когда вернется посланный им разведчик.

— Юному Ламприеру нечего делать на кораблях, — обронил он.

— Приятный парень, — Рой припомнил вечер у Камнееда, представление которого они посетили месяц назад. — А дружок его порядком перетрусил.

Эбен как наяву снова увидел Септимуса, при виде безвредных язычков пламени прижавшегося к стене, побледневшего и зажмурившегося.

— Это огонь, — сказал он, и оба капитана согласно кивнули друг другу, вспомнив похожие сцены, которые им доводилось наблюдать на кораблях. У каждого человека есть свои собственные страхи, и нередко море заставляет их выйти наружу.

— Должно быть, это было его последнее представление, — в следующей колонке Гардиан наткнулся на упоминание о Камнееде. — Теперь за этим зданием наблюдает сэр Джон, а король считает, что Кокспер-стрит неважно выглядит по сравнению с соседними улицами. Он хочет ее снести.

— Камнеед болен, — отозвался Рой. — Вот в чем все дело. Я слыхал, что он консультировался с Бульвером по поводу непроходимости кишечника.

Эбен вспомнил последний номер Камнееда, вспомнил, как в его глотку скользнул молочно-розовый камень, протянутый Ламприером в тот момент, когда люди сэра Джона боролись с приспешниками Фарины. И Ламприер обменялся странными знаками с предводителем этих смутьянов, Штильцем, Штольцем, или как там его… одним словом, с тем, кто считался правой рукой Фарины. Рой стукнул женщину по ноге, да и не раз, и весь вечер превратился в скандал. Сегодня же они собирались пойти в театр. Эбен не мог подавить в себе растущее предчувствие беды. Он снова взглянул на корабль, но ничего не изменилось. Они пойдут в оперу. Он надеялся, что капитану Рою опера понравится не меньше, чем Камнеед. Эбен внимательно разглядывал корабль, но не замечал ни малейшего признака жизни.

В то же утро, сидя рядом с герцогом Камберлендским и герцогом Куинсбери, лордом Браднеллом, леди Креймер, сэром У. У. Уинни и прочими ценителями искусства, Мармадьюк Столкарт мрачно взирал на синьоров Морелли и Мориги, обменивавшихся перед ним на сцене ариями из «LaFrascatana ».

— Добавьте канатоходца, — приказал он Болджеру. — Скажите Рихтеру, или как там его зовут.

Болджер кивнул и записал распоряжение.

— Йоо-ооо-ооо! — тянул синьор Морелли.

— Мээ-эээ-эээ! — отвечал ему синьор Мориги. Леди Креймер помахала носовым платочком мужу, который играл в оркестре первую скрипку. Заметив ее, он помахал в ответ. Музыка умолкла.

— Превосходно, Мориги, — обратился Столкарт к тенору. — Очень хорошо у вас получается.

Мориги пожал плечами и направился за кулисы.

— Можем мы на сегодняшний вечер добавить аллегро? — спросил Столкарт у Болджера. — Какое-нибудь коротенькое?

— «Seserce, sedice », — подсказала леди Креймер.

— Что-нибудь более жизнерадостное, — проворчал герцог Камберлендский.

— Слишком поздно, — ответил Болджер. Столкарт вздохнул.

— Ну что ж, тогда перерыв, всем собраться к одиннадцати!

Он хлопнул в ладоши, поднялся и взял Болджера под локоть. Они прошли вдвоем через полуосвещенный зал.

— Этот театр через месяц прогорит. Взгляните сюда, — Болджер указал на колонки цифр в своей записной книжке. Мармадьюк опустил глаза.

— У Морелли чудесный голос, вы слышали? — Свет упал на страницу блокнота, выхватив из темноты столбик цифр.

— Погасите эти лампы! — крикнул Болджер осветителям, уже поднимаясь с Мармадьюком по лестнице. — Вы что, не поняли меня, Мармадьюк? Еще один месяц, и все, — он провел пальцем поперек горла. — Занавес.

Мармадьюк поднимался по лестнице, не останавливаясь. Он уже наизусть знал все, что скажет Болджер.

— Пора остановиться, я вас уверяю. Мармадьюк спокойно слушал.

— Ваши проклятые черепахи нас угробят. Они разорят ваш театр, и пострадаете не только вы…

Вот в чем было дело. В черепахах. Конечно, Болджер был прав, но ему не хватало дальновидности. Мармадьюк давно взвалил на свои плечи обязанность открыть глаза своему слишком прозаическому партнеру. Само собой разумеется, что публика быстро потеряла интерес и к «Рабам любви», и к «Лукавой горничной», а теперь и к «LaFrascatana ». Это не вызывало сомнений. Людям хотелось чего-нибудь новенького, и Мармадьюк вставлял в программу канатоходцев, фехтовальщиков, отрывки из концертов и балеты. И все же пустые места стали появляться даже в оркестровой яме, а на галерке и вовсе не было никого. Мармадьюк не мог угнаться за растущими аппетитами публики. Иногда, наблюдая за посетителями, он замечал на их лицах жадное выражение. Даже когда они кричали и ссорились со своими соседями, при взгляде на сиену весь мир переставал для них существовать. Эти люди жаждали зрелищ, и эта жажда становилась все острее, и старый репертуар уже не утолял ее. Вот, например, в театре «Сэддлер-Уэллс» (театре?! Да это лавка бакалейщика с тремя свечами и четырьмя скамейками!) в программу вставили драку на палках. Человек, который глотал камни на Кокспер-стрит, неплохо зарабатывал до тех пор, пока три недели назад публике не понадобились канатоходцы, а после канатоходцев они захотели полюбоваться на чудеса верховой езды, и так далее, и тому подобное. Поэтому Мармадьюк и цеплялся за своих черепах, словно оплеванный пророк; до черепах было еще далеко, но ему пообещали, что их обязательно доставят, и тогда он будет торжествовать.

— Отмените этот заказ, — сказал Болджер. Нет, ни за что, ни в коем случае, даже если театр взлетит на воздух.

— Они уже частично оплачены, — ответил он, и Болджеру осталось только прикусить язык. Черепах должны были доставить от Коуда три месяца назад, но Мармадьюк все время получал новые объяснения и извинения (последним объяснением была якобы треснувшая форма).

— Все равно их никто не увидит, — сказал Болджер, зная, что разубеждать Мармадьюка в его глупостях всегда было очень тяжело.

— Ах нет, видите ли… — И Мармадьюк принялся объяснять ему, как главную черепаху установят на крышу театра на задних лапах, вручив ей боевой штандарт с изображением Минотавра, означающим секретный боевой план. А за ней выстроятся рядами остальные черепахи. Конечно, большую часть их никто не увидит. Но Мармадьюк еще не сошел с ума. Ведь именно эти невидимые черепахи и станут тем самым новшеством, которое будет привлекать публику не только в этом сезоне и в следующем, но и еще много лет подряд. Они будут тайной, в самом прекрасном и волнующем, в самом интригующем смысле этого слова.

— Что ж, оставляю вас с вашими мечтами.

Болджер поднялся и пошел искать Рихтера. Мармадьюк молча проследил за ним взглядом. Конечно, даже черепахи не смогут спасти театр за один-единственный месяц. Он не был таким дураком, чтобы на это рассчитывать. Ему нужно было чудо, потрясающий сюрприз, который собрал бы публику со всего Лондона. Одним словом, ему был нужен Марчези.

Кобб уже подписал с ним контракт, но о знаменитом теноре до сих пор не было ни слуху ни духу. Горло Марчези осаждало множество разнообразных инфекций, возникали проблемы с репетициями, со сценарием, с коллегам и певцами… Мармадьюк без труда понимал эти знакомые признаки. Марчези хотел больше денег, и он, Мармадьюк, решился заплатить их ему. К черту всех канатоходцев, всадников, танцоров, камнеедов и прочих шарлатанов! Одна только репутация Марчези уже наполнит кассу. И все же с деньгами были проблемы. Болджер об этом напоминал по два-три раза в день. Денег не было. Денег не было совсем.

Мармадьюк откинулся на спинку стула и улыбнулся. Сидя здесь и вертясь в порочном кругу своих мыслей, он услышал из коридора какие-то скребущие звуки. Мармадьюк выглянул за дверь; перед ним стоял Тим, подсобный рабочий, поставивший на пол ведро при виде хозяина. Мармадьюк опустил глаза и увидел плескавшуюся в ведре мутную серо-зеленую жидкость.

— Эти мазилы опять поработали?

Тим утвердительно кивнул и пошел дальше. Мармадьюк заметил лозунги на стенах театра два месяца назад. Сперва таинственные послания заинтриговали его, потом он решил, что все это чепуха, и послал Тима стереть их. Но теперь он уже начинал беспокоиться. Казалось, что люди Фарины избрали театр Мармадьюка для каких-то своих, особых целей, что они нарочно стараются как-нибудь испортить эту цитадель высокого искусства. Но когда Мармадьюк пожаловался сэру Джону, тот повел себя с ним резко, почти до грубости.

— Чепуха, Столкарт. Вы когда-нибудь выглядываете на улицу из своего драгоценного театра? Эти надписи повсюду…

Мармадьюк посмотрел и убедился, что сэр Джон прав. Лозунги были по всему городу. Фарина. Фарина…

Тима больше не было слышно, и Мармадьюк закрыл дверь. Через несколько минут раздался стук, возвещавший о приходе посетителей. С одним из них Столкарт был смутно знаком; он радушно приветствовал гостей.

— Мы встречались у де Виров?

Старший из двух посетителей принялся мерить шагами кабинет Столкарта, а его огромный мускулистый спутник молча стоял в дверях с таким видом, словно ожидал нападения. В своем роде это было смешно, но Мармадьюк не улыбнулся. Он внимательно выслушал предложенные условия и расценки. Он думал только о Марчези и понимал, что жирный кошелек с золотом поможет развязать его жирное золотое горлышко.

— … доступ во все помещения и ко всему оборудованию, гардероб, реквизит, механизмы… — говорил высокий.

— Прекрасно. Оркестр будет…

— Оркестр не понадобится.

— Конечно, конечно, — согласился Мармадьюк.

— Мы нанимаем ваш театр на одну ночь. Больше вам не нужно ничего знать.

А потом Мармадьюку назвали сумму, которая помогла ему одним махом избавиться от смутного недоверия к предложению, а в будущем развеет и все подозрения Болджера, хотя мысль о том, что все эти деньги пойдут на предварительный гонорар Марчези, сделает болджеровские изъявления радости несколько неискренними.

— Это вполне приемлемо, — спокойно сказал Мармадьюк, в ушах которого уже раздавался звон золота, — порочный круг размыкался: черепахи, Марчези и деньги становились на свои законные места.

— Остается только назначить дату, виконт, — сказал Мармадьюк своему гостю.

— Через два месяца. Десятого июля, — ответил Кастерлей.

Виконт и Ле Мара ушли, оставив Столкарта в полном восхищении и несколько озадаченного (хотя и не озабоченного) тем, для какой цели этим господам понадобился его театр. Закрыв глаза, он уже видел своих вожделенных черепах, выстроившихся на крыше здания.

* * *

Да, сэр Джон ничуть не обеспокоился из-за жалобы Столкарта. Имя Фарины было нацарапано и намалевано на каждом общественном здании от Грин-парка до Шедуэлла. Надписи делались зеленым мелом — может быть, это тоже был какой-то шифр, тайна, которую следовало разгадать? Этого сэр Джон не знал. Компания Фарины ушла в подполье. Его прислужники, в том числе и Штольц, бесследно исчезли, а о самом предводителе ходили разнообразные и противоречивые слухи. Говорили, что он поехал за оружием в Париж, Амстердам или Лиссабон; что он принял духовный сан, стал наемным работником в Тотил-Филдз, уплыл в Индию, умер или восстал из мертвых, словно ангел возмездия или приспешник дьявола; что он сам распускает о себе все эти слухи. Говорили, что череп Фарины сделан из цельного слитка серебра, что он пьет яд без всяких дурных последствий, что он сражался с корсарами под началом Гази Хассана. Он, дескать, помнил свое рождение и знает, когда и как умрет. Одним словом, это был Фарина.

Для сэра Джона, который кожей чувствовал, как напряжены нервы возбужденной столицы, Фарина был чудовищем, рыщущим по канализационным трубам и подземным ходам, таящимся в подвалах и погребах, в темных укрытиях под мостовыми и домами. Однажды он уже высунул голову на свет Божий, проревел, что жаждет свежей крови, и исчез из виду. Но он обязательно появится вновь, этот ненасытный хищник, и снова потребует кровавой пищи. Он стоял за всем, что нарушало спокойное течение жизни города. Фарина был грязью, зловонием, мерзостью и распадом. Он был всеми теми необъяснимыми смертями и непредсказуемыми крушениями, и сэр Джон не мог его поймать.

Сэр Джон попросил дать ему больше констеблей, но в ответ ему лишь вежливо улыбались. Он пытался объяснить свои требования настоятельной необходимостью, говорил о закрытии ткацких фабрик, о том, что улицы наводнены безработными, о жестоких нравах, царящих в притонах и трущобах, о женщине, которая вскрыла себе вены и истекла кровью прямо на улице, и о мальчишках, плясавших вокруг нее, обмазав свои лица ее кровью, — возможно, они не понимали, что делают, и поступали так по своей невинности, но сэр Джон в это не верил. Ему отказали. Если случится беда — что ж, казармы не так далеко. Сэр Джон возразил, что тюрьмы переполнены дезертирами, сбежавшими из этих казарм, но ничего этим не добился. Тогда он понял, что они не хотят давать ему людей, потому что боятся слепого человека и его констеблей не меньше, чем собственных солдат или разъяренных толп. Они не доверяли ему. Что бы сделал на его месте Генри? Сэр Джон вспомнил, как после бунта чесальщиков шерсти Генри собрал иностранцев да и отправил их подальше от Англии. Впрочем, это решение проблемы не увенчалось особым успехом. К тому же бунт чесальщиков был почти пустяком по сравнению с нынешним положением в городе. Сэр Джон не мог бы поручиться даже за собственных людей. Даже мальчишку-поводыря коснулся мятежный дух. Этот недавний случай мог кончиться катастрофой. Настроение толпы переменчиво — от смеха до расправы очень близко, дай только повод! Мальчишка развязал веревку, которую сэр Джон надевал ему на шею, и прицепил на шею бродячей собачонке. И сэр Джон, ни о чем не подозревая, двинулся за ней по Боу-стрит, к рынку. Его спасло лишь то, что мистер Гип, точильщик ножей, проходя мимо, шепнул ему на ухо: «Ваш поводырь, сэр Джон, превратился в собаку». Ситуация была такой забавной, что народ не преминул бы обратить внимание на то, как главного следователя столицы ведет по рынку уличная псина. Сначала шутка, потом насмешка, там тычок, здесь толчок, подножка — и вот уже беспомощный слепой человек падает под ноги разнузданной толпе, и она пинает его, словно мяч, на булыжниках мостовой. Да, Гип спас его от многого, Гип спас его авторитет. Сэр Джон пожалел, что прежде думал о нем плохо. Мальчишку теперь приходилось держать на цепи. Сэра Джона раздражал лязг железа.

Расстроенный донельзя, сэр Джон уволил за небрежность полицейских, дежуривших в тот день на Боу-стрит. Явные признаки надвигающейся бури и предвестия катастрофы тревожили его все больше и больше, равно как и рапорты о поджогах и драках, громоздящиеся на столе в его кабинете. Он хотел спрятаться от всех этих ужасов, и желанным убежищем для него стало холодное помещение мертвецкой Раджа. Радж почти не замечал растущего в городе беспокойства. Ведь, насколько понимал сэр Джон, он почти не выглядывал за двери своей мертвецкой. Под предлогом расследования «ритуальных убийств» (он уже отчасти пожалел, что поделился с Раджем этим кодовым названием) сэр Джон провел много часов, обсуждая детали смерти неизвестной женщины и Пеппарда, — для него это было возможностью хоть ненадолго уйти от своих беспросветных забот. Вообще-то это расследование было единственным успехом в огромном перечне всех его неудач. Возле этого дела маячила фигура Ламприера, не связываясь с ним однозначно, но и не исчезая. Ламприер был у де Виров в ночь первого убийства, и, возможно, именно он последним видел Розали в живых. Но это случилось пятью месяцами ранее…

Сэра Джона мучали сомнения. Он чуял след, но не более того. Укрепившись в своих подозрениях после визитов в «Робкие ручонки», он вспомнил лодочников, нашедших тело Розали, и их рассказ о драке с каким-то сумасшедшим в кабачке у Кингз-Армз. Драка была в ночь убийства, а на сумасшедшем были очки и розовое пальто. Сэр Джон спросил Раджа, помнит ли он юношу, который пришел к Джорджу Пеппарду вместе с Теобальдом Пеппардом в день, когда обнаружили труп. Радж подтвердил, что он назвал себя «Джоном Смитом» и что его же видели в Кингз-Армз в ночь убийства Розали. Это был один и тот же человек — «Джон Смит».

Сэр Джон ждал в своем кабинете свидетелей, приглашенных повестками. Он не находил изъяна в логике своих рассуждений. В причинно-следственной цепочке, связывавшей все убийства, казалось, не было разрыва. И все же что-то мешало ему согласиться с этой складной логической схемой, что-то подсказывало ему, что все эти улики ведут следствие по ложному пути, что он лишь безвольно подчиняется своим рассуждениям, которые работают не на него, а на других хозяев. Сомнения клубились в его мозгу, все больше запутывая дело об убийствах и добавляя ему новых хлопот. В дверь постучали.

— Войдите! — ответил сэр Джон.

Он услышал, как дверь отворилась и раздались суетливые шажки.

— Садитесь, мистер Пеппард, — сэр Джон указал ему на стул перед собой.

— Сэр Джон, — усевшись, произнес вместо приветствия Теобальд.

— Вы Теобальд Пеппард, брат покойного Джорджа, служащий Торгового дома Ост-Индской компании на Леднхолл-стрит?

— Главный архивариус и хранитель корреспонденции. Да, это я, — ответил Теобальд. Сэр Джон подался вперед.

— В тот вечер, когда было обнаружено тело вашего брата, вы пришли к Джорджу в обществе некоего джентльмена. Вы помните это?

— Естественно, сэр Джон, разве могло случиться, чтобы я забыл смерть своего родного брата?

«Ведь случилось же, что, когда доброе имя вашего брата пошло на дно за компанию с „Фолмаутом“ и его капитаном, вы забыли о нем на целых двадцать лет», — подумал сэр Джон.

Но вслух он сказал:

— Вы помните имя вашего приятеля, который был с вами тем вечером?

— Он мне не приятель! Ни в коей степени! Я впервые увидел его только в тот вечер, и он пытался втянуть Джорджа в отвратительную аферу. Представляете себе, он хотел вовлечь его в шантаж! Должен сказать, что у меня есть определенные подозрения насчет этого джентльмена…

— Это само собой разумеется, — попытался прервать поток его красноречия сэр Джон. — Но как его зовут, мистер Пеппард?

— Ламприер, — с готовностью ответил Теобальд, — Лам-при-ер, с ударением на последнем слоге… — Теобальд взмахнул рукой, изображая. ударение. — … ер.

Сэр Джон тихо вздохнул.

* * *

Гость из будущего блуждал по призрачному городу, бродил среди теней богов и героев, по узким сумеречным улицам. Здесь некогда могущественные боги превратились в местных божков, ларов и лемуров из забытых могил. Гость видел неудачливого прорицателя Лаокоона, чьи предупреждения теперь уже ничего не предотвратят, потому что предупреждать некого. Он видел обладавших даром прорицания Нерея и Энону, которая предсказала Парису, чем закончится его приключение и как он найдет свою смерть, но и ее пророчество было бесполезным, как всегда; Ларга и Лайда шли рука об руку, насмехаясь над тенью Ликурга, а тот ковылял на своих обрубках по совершенно одинаковым улицам: высокие стены, ровные плиты, настолько чистые, что, казалось, здесь беспрерывно трудятся невидимые подметальщики улиц, стремясь уничтожить малейшие следы обитателей города. Макко что-то бормочет, а Мандана искоса поглядывает на своего конюха. Манто молчит, потому что здесь уже нечего предсказывать. Гордыня Ниобы тащится за ней шлейфом, теряющимся в тенях. Одатида роняет горчайшие слезы, и они падают на плиты мостовой и тотчас испаряются, а рядом с ней стоит Пасифая, ожидая своего любовника с терпением, порожденным уверенностью, что он никогда не придет; Минотавр не родится и не будет убит в лабиринте Тесеем, который никогда не спасется ради того, чтобы оставить свою сообщницу на пустынном берегу Наксоса. Он никогда не вернется. Она никогда не будет ждать его. Пенелопа будет день за днем ткать свое покрывало и ночь за ночью расплетать дневную работу, и так будет вечно, ибо ее супруг никогда не достигнет берегов Итаки. Он бродит здесь, пепельно-бледный и бесплотный, как и все вокруг, серый призрак на призрачных улицах, по которым бесконечной вереницей ходят тени. Тесей и Пирифой пройдут мимо и не узнают друг друга; Волумний и Лукулл забыли старую дружбу. Ксенодика со своей матерью тоже проходили где-то здесь, поблизости; здесь же была и Зенобия, знающая, что ее дитя затерялось на однообразных улицах бесконечного города, замкнутого в точке пересечения пространства и времени, города, который был и первым Римом, и вторым, и третьим, и четвертым, и всеми Римами сразу, и Карфагеном, и всеми городами, слившимися в одно целое так, что каждый камень на мостовой принадлежат сразу тысяче городов, каждая стена рушилась тысячу раз, каждые ворота вели к одному и тому же унылому виду — в каменистую пустыню, раскинувшуюся в бескрайнем пространстве, лишенном света.

Гость из будущего продолжал здесь свои поиски, ибо этот призрачный город материализовался в его словаре, пополнявшемся за счет этих улиц и этих прохожих. Гость был посредником, связующей нитью между двумя отражениями одного и того же прошлого: городом и книгой. Лица делались все более прозрачными, улицы сближались, образуя невидимый центр, путь становился все круче. Теперь прохожих стало меньше, они двигались на ощупь, как слепые, потому что света стало больше, расступились нависавшие крыши, и стали видны широкие плиты серого камня. Гость порой еще замечал еле видные, съежившиеся тени, но они таяли даже от легкого прикосновения. Гость видел, как они превращаются в ничто, но знал, что они покоятся в, безопасности в ровных строках книжных страниц, как тела, выброшенные морем после кораблекрушения, лежащие рядами вдоль длинного побережья. В центре города была крепость, и гость уже издали видел, как запираются ее двери и с лязгом задвигаются тяжелые железные засовы: ведь она была там, внутри, там было все, что он искал, за этими огромными воротами, и гость колотил кулаками по железным дверям: бабах! бабах!… бабах! бабах!

— Джон! — Бабах! — Ты здесь?

Рука Ламприера дрогнула, и статья о Ксенодике украсилась кляксой.

— Джон!

— Да! Минутку… — Он промокнул кляксу и бросился к двери. Септимус, бесцеремонно отодвинув его, прошел в комнату.

— Ах! — воскликнул он, добавив свои усилия по промоканию кляксы, и она наконец высохла. — Чудесная работа!

Он перебрал статьи, вытащив одну наугад.

— Еще не подписал?

Ламприер поставил подпись и дату, пытаясь собраться с мыслями.

Он работал и грезил наяву, перенося тени и призраки на страницы словаря. Септимус потряс толстой стопкой законченных статей в знак одобрения такого трудолюбия. Словарь близился к концу. Еще месяц — и призрачный серый город опустеет, все его обитатели превратятся в заголовки статей. Септимус тем временем уже рассказывал ему о каком-то странном происшествии, в котором были замешаны Боксер и Уорбуртон-Бурлей. С Лидией тоже все было в порядке. Потом Септимус перешел к тому, с каким энтузиазмом относится Кейделл к изданию словаря, потом к погоде, к какой-то путанице в репертуарах оперных театров, об апельсиновом дереве Ламприера, которое ухитрялось одновременно цвести и болеть всеми возможными болезнями. Ламприер хотел бы расспросить Септимуса о том вечере, когда они были на представлении Камнееда, — с тех пор они не виделись недели три или четыре. Но бесконечная болтовня Септимуса о мертвой рыбе, плавающей в Ла-Манше, о передвижном госпитале, построенном в Сомерсет-хаус, о бегстве лилипутов из магдебургского цирка все дальше уводила Ламприера от его вопроса.

— Их видели в Перпиньяне на прошлой неделе, этих лилипутов, — сказал Септимус.

Но перед глазами Ламприера до сих пор стояло его бескровное лицо с крепко зажмуренными глазами. Чего он так испугался? Лидия сказала, что такое состояние вызвал маленький безобидный огонек. Ламприер никогда не считал Септимуса особым героем, но трусость как-то не вязалась с его образом. Септимус утихомирил лодочников в Кингз-Армз. Он никогда не терял головы. И не потому ли он пропал почти на месяц, что хотел избежать щекотливых вопросов? Обязательно надо его обо всем спросить. Сейчас же, не откладывая.

— Септимус, — перебил он его, и вопрос уже готов был сорваться с его губ, как в дверь постучали.

— Это, должно быть, Лидия, — сказал Септимус, открывая дверь.

Но это была не Лидия. На пороге стояли три профессора — Ледвич, Лайнбергер и Чегвин, ворвались в комнату и немедленно заговорили.

— Мистер Ламприер! — сказал Ледвич. — Мы поспешили к вам сразу же, как только узнали.

— Мы все время помнили о ваших изысканиях, — добавил Чегвин.

— Летающий человек! — Лайнбергер решил и Септимуса втянуть в разговор. — Все наконец точно подтвердилось.

— О чем вы говорите? — спросил Ламприер, и профессора дружно расхохотались.

— Кто эти люди? — спросил Септимус.

Через час Ламприер, Септимус и три профессора сидели в комнате, где Ламприер некогда узнал от вдовы Нигль о ее муже и любовнике, о корабле и голубых китах. Ледвич, потрясая номером «Утренней хроники», рассказывал о турках-военнопленных, которых вели на север из Баната и которые стали свидетелями полета летающего человека. Септимус сидел молча, соединив кончики пальцев и выдавая своей позой откровенный скептицизм.

— Сначала они подумали, что это чайка, — говорил он.

— Но это была не чайка, — перебил его Чегвин. — Чаек величиной в человека не бывает.

— Это не было чайкой, — продолжал Ледвич.

— Мы вспомнили, как вас заинтересовал Дух Рошели, — обратился Лайнбергер к Ламприеру, — и этот феномен так похож на него, так разительно похож…

— Они видели его лицо, — продолжал возбужденно Ледвич. — Оно было почерневшим, как у Духа. Лицо ребенка…

— Раньше вы мне об этом не говорили, — сказал Ламприер.

— Ничего удивительного, — вставил Септимус.

— Обожженное лицо ребенка, — проговорил Ламприер, скорее про себя, чем обращаясь к собеседникам.

— Разумеется, ведь был пожар, — сказал Ледвич. — В крепости был ужасный пожар, и рошельцы погибли в огне. Естественно, турки приняли его за мусульманского ангела…

— А что они еще говорят?

— Ничего, — ответил Ледвич. — Они мертвы. Их всех нашли в двух днях пути от Карлштадта с проломленными черепами. Сержанта Виттига арестовали.

— Значит, больше нет никаких сведений. Летающий человек, почерневшее лицо, лицо ребенка… — сказал Ламприер.

— Это наверняка Дух Рошели. Он именно так и выглядел. Сохранились записи. Люди Ришелье видели… — горячился Ледвич.

— Я имею в виду карлштадтский феномен. Вы говорите, обожженное лицо ребенка? — спросил Ламприер.

— Лицо мавра, мусульманина. Если бы это был мусульманский ангел, как они утверждают, разве его лицо не должно было быть черным?

— Но как же он вдруг оказался Духом Рошели, если, конечно, такой вообще существовал? — возразил Септимус — И потом, в публикации ничего не говорится о ребенке, о лице ребенка; а ведь публикация сделана на основании венских сообщений, не так ли? — Он повернулся к Ламприеру. — По-моему, австрийцам на руку такое чудо: разве оно не отвлечет внимание публики от резни, устроенной сержантом Виттигом? А убийство пленных австрийским ренегатом в тот самый момент, когда император всеми силами старается прекратить войну, наверное, сильно осложнит дело. К тому же его посланник, как говорят, находится в плену у турок. Поэтому убийство пленных наверняка хотелось бы замять, не правда ли? Что же касается вашего духа, — Септимус даже сморщился от презрения, — то подумайте, как удобна была для Ришелье и его людей такая легенда! Как же — ангел, летающий человек! Куда красивее, чем грязные подробности осады. Кто станет помнить о голоде и о сожженных заживо женщинах и детях, когда рассказывают занятную историю о Духе Рошели? Неужели ты можешь в это поверить, Джон? — голос его звучал одновременно обиженно, удивленно и раздраженно.

Профессора приумолкли, встретив такую отповедь. Ламприер быстро пробежал глазами газетную статью.

— Здесь в основном говорится об убийстве пленников, — сказал он. — Вы могли бы рассказать мне все это у меня дома.

— Нет такого существа, — отрезал Септимус — Нет, и все тут. Ни в Карлштадте, ни в Рошели, ни у черта на рогах. Зачем вы отнимаете время у моего коллеги? Он и так достаточно занят без всей этой чепухи. Пойдем, Джон. В конце концов, Лидия ждет…

— Нет, погодите! — внезапно воскликнул Ледвич.

Ламприер, уже поднявшийся и начавший надевать пальто, обернулся.

— Подождите, пожалуйста, — повторил Ледвич просительно. — Если бы вы могли…

— Джон? — Септимус уже стоял на пороге.

— Мы вовсе не хотели вводить вас в заблуждение, — сказал Лайнбергер.

— Вводить в заблуждение?

— Нам нужна была ваша помощь, мистер Ламприер. Мы должны были с помощью какой-то хитрости привести вас сюда. — Он сделал паузу, взглянул на своих друзей, и те утвердительно кивнули.

— Это касается вдовы Нигль, — продолжал Лайнбергер. Была какая-то странность в том, что профессора до сих пор не обмолвились ни словом о вдове, и еще большая странность в том, что Ламприер о ней не спросил. Сидеть в ее доме, беседовать и не сказать о ней ни слова — это была маленькая странность, за которой скрывались большие недомолвки.

Конечно, Ламприер помнил о вдове. Он думал о ней в ту ночь, когда выкрикивал свои обличения вслед Теобальду Пеппарду в переулке Синего якоря, — в ту самую ночь, когда вдова навсегда потеряла Джорджа, еще не зная об этом. Они могли бы быть вместе. Вопреки всему у них еще оставался шанс. Вопреки всему их надежды воскресли с возвращением корабля, стоявшего у причала под окнами капитана. Но Джордж был мертв, и с этим ничего нельзя было поделать. И вот теперь его призвали к ответу. Конечно, профессора ничего не знали о его связи со смертью Пеппарда и о том старом документе, который привел убийцу в комнату Джорджа.

Когда Ламприер спросил, чем он может помочь, и Ледвич ответил, что он был среди них единственным, кто знал «некоего мистера Пеппарда», Ламприер ощутил в своем сердце тяжесть, лежавшую бременем все эти месяцы.

— Она так изменилась, — сказал Ледвич, — с тех пор, как узнала о его смерти. Теперь она редко выходит из комнаты, и мы не знаем, что делать. Мы подумали, если вы поговорите с ней, то, может быть…

— Конечно, — ответил Ламприер и начал спускаться по лестнице, думая о том, что нужно сказать вдове и что должно остаться тайной.

Позже, попрощавшись с профессорами и попросив их не принимать близко к сердцу свою вынужденную маленькую ложь (думая при этом о своей лжи, которая была намного больше), двигаясь к дому по шумной, запруженной людьми набережной Темзы рядом с Септимусом, который, как обычно, будет являть собой его полную противоположность и пребывать в жизнерадостном настроении, Ламприер угрюмым молчанием будет отвечать на все шуточки Септимуса, пока тот наконец не спросит, как ему удалось утешить вдову, на что Ламприер просто ответит, что не сказал ей правды. Но сейчас, когда он стучался в дверь комнаты вдовы, он все еще думал, не подлить ли ему масла в угасший огонь: тогда вдова воспрянет духом и преисполнится яростным гневом, который подменял собою ее тайные надежды все эти долгие годы. Однако ему хватило одного взгляда на пожилую женщину, сидевшую в кресле с высокой спинкой, отвернувшись от окна, чтобы понять, что этого делать не нужно.

Когда он вошел, вдова даже не взглянула на него. Ламприер затянул долгую утешительную литанию, стоя перед ней в полутемной комнате. Потом он умолк, переминаясь с ноги на ногу. Он снял очки, и комната расплылась в тумане. Он не видел ни ее побледневшего лица, ни ее глаз, которые ни разу не взглянули на него с осуждением. Он знал правду, и правда должна была заставить ее освободиться из добровольного заточения в постылой комнате, которую она теперь так редко покидала, ибо не осталось ничего, что составляло ее жизнь. Ни яростных набегов на Скьюера, ни бесед с незнакомцами о своей истории, потому что возлюбленный на другом берегу реки больше не ждал, когда она его позовет. Ламприер мог бы сказать ей, что он любил Джорджа и считал его другом, что он тоже скорбит, и все это было бы правдой. Он мог бы сказать ей, что Джордж любил ее, что, будь он жив, он женился бы на ней, потому что нашел способ вернуть себе доброе имя. Ламприер мог спрятаться за всеми этими истинами. Он снова надел очки и взглянул на бедную женщину.

— Джордж любил вас—сказал он. — Но вы не могли быть вместе, он это понимал. Слишком многое было против вас — Ламприер вспомнил о ликовании Пеппарда при упоминании о корабле, вернувшемся, чтобы спасти их обоих. — Он никогда не смог бы жениться на вас, — закончил он и внутренне содрогнулся от этой лжи. Вдова застыла в неподвижности. Ламприер подождал еще несколько мгновений, показавшихся ему вечностью, но потом все же пошел к двери.

— Мы всегда теряем близких людей, — сказала она.

— Это неправда, — возразил Ламприер, думая о Джульетте. — Не всегда правда, — добавил он, но вдова не ответила.

* * *

В предрассветный час первого июньского дня он оставил свои бесплодные попытки и поднялся в воздух. Ночное небо звало его к себе звездными россыпями и тонким серпом месяца, и он летел все выше над городом и рекой; небесные боги тянули его на юг и на восток, темная земля исчезала внизу, воздух вокруг него становился холодным и неподвижным, и он весь был окутан серебристо-белым светом. Он посмотрел вниз и увидел, как море бьется о скалы, как волны прибоя вздымаются ввысь. и откатывают назад. Он быстро двигался на юг, кружась и скользя, и ночной воздух свистел у него в ушах. Теперь внизу со всех сторон простиралось лишь стеклянное море; на западе слабо светились в тумане огни портов, а на востоке тянулась серебряная лунная дорожка. На море крошечными точками мерцали корабельные огни.

У побережья сновали смэки и лихтеры. Дальше виднелись большие суда со спущенными парусами. Солнце невидимкой катилось под горизонтом по своей дороге, которая вот-вот выведет его к восходу, чтобы оно вновь засияло над городом. Слишком долго, подумалось ему. Слишком много лет.

Далеко внизу скользили огни Шербура, Лорьяна и Нанта. Лунный луч неотвратимо увлекал его к югу. Он видел под собой сине-зеленые водоросли и движение морских течений, сталкивающихся у побережья Ла-Рошели, а на склоне холма, к северу от города, светился зеленый огонь. На корабле, плывущем на север в нескольких лигах ниже от города, огней не зажигали вовсе. Когда корабль пересек лунную дорожку, серебристый свет блеснул на парусах. Пролетев немного дальше к югу, он понял, почему на этом корабле стояли паруса, но не было света. В ночной мгле за ним по пятам гнался другой корабль. Это был трехмачтовик, тоже с поднятыми парусами; корпус его, черный на черной воде, был неразличим, и казалось, что паруса свободно летят над водой под легким ветерком, наполняющим их и влекущим на север, вслед за первым судном.

Он хотел было опуститься ниже, к самым волнам, чтобы раскрыть тайну этого черного корабля, но по левую руку на фоне светлеющего неба уже показалась темная громада европейского континента, и солнце уже было готово взойти. Пора повернуть на север и снова возвратиться в город. Рошель скользнула мимо, и он отвернулся от цитадели и башен-близнецов, стороживших вход в гавань, от островов Ре и Олерон. Месяц сиял за спиной, впереди по воде тянулась дорожка, а звездные просторы, манили подниматься все выше и выше, забыть обо всем и никогда больше не возвращаться, предать забвению старый долг. Но цитадель тянула его вниз памятью о прошлом — как океанские бездны тянут на дно корабли. Внизу одна за другой катились волны, и шепот их достигал его слуха, словно дальние всхлипы. Рошель сияла огнями, но ему казалось, что он видит живые факелы, летящие со стен, мужчин и женщин, сгоревших в крепости много лет назад. Слишком долго, снова подумал он. Звезды ослабили свои ледяные объятия, и он обратил лицо на север, к городу, где ему надлежит дать покой мятущимся призракам, и к Лондону, где виновных ожидает правосудие Рошели.

На востоке небо вспыхнуло розовыми и золотыми лучами. Рассвет затопил весь горизонт. Утренний свет выхватил из сумерек вершины холмов; протянулись длинные тени; потом они стали короче и вовсе исчезли, когда солнце поднялось выше. Море сверкало и переливалось в солнечных лучах, а месяц побледнел и растворился в сиянии голубого неба.

Петер Раткаэль-Герберт на борту «Сердца Света» открыл глаза навстречу заре и подумал, что нет на свете ничего лучше, чем плавать по морю в июне и быть пиратом.

— Эге-гей! — приветствовал императорского посла Уилберфорс ван Клем. После освобождения Петера из плена на «Тесрифати» прошло двадцать три дня, и сегодня должность капитана снова принадлежала Уилберфорсу.

— Где она? — спросил Петер.

Сначала пираты стояли на якоре близ марсельского порта в ожидании «Мегеры». Когда хозяину «Мегеры» окончательно отказали в просьбе о вооруженном эскорте, он вывел судно из порта под покровом тьмы, надеясь, что преследователи его не заметят. Когда наступил рассвет, верхушки мачт «Мегеры» едва виднелись впереди на горизонте. Если бы темнота продержалась еще хоть один час, то пираты уже не смогли бы ее догнать. Но солнце взошло, и погоня продолжалась.

— Лиг десять—пятнадцать, — Уилберфорс указал вперед, по курсу корабля. — Сейчас она пройдет мимо РОИ 1С III.

В пикше за «Мегерой» пираты покинули Средиземное море, миновали Геркулесовы столбы и вышли на широкий простор Атлантики. Теперь «Мегера» двигалась на север, к западному побережью Франции, а «Сердце Света» неотступно следовало за ней.

По правде говоря, пиратское судно было куда более быстроходным, чем «Мегера», но среди его матросов не все были хорошими рулевыми. Когда наступил мертвый штиль, пришлось потерять несколько дней. Паруса тщетно ждали ветра, но ветра не было. И «Мегера» неумолимо отдалялась от «Сердца Света», пока не настал черед хорошему рулевому встать за штурвал. Лишь тогда разрыв начал сокращаться. Теперь погоня продолжалась днем и ночью уже целую неделю, и вот оба корабля находились в десяти милях от западного побережья Франции и в одном дне пути друг от друга. Несмотря на то что «Мегера» шла с полным грузом, она мастерски лавировала, и однажды вечером в беседе с верховным интернунцием, сидя с ним рядышком на палубе, выпуская клубы голубого дыма и любуясь на небо, залитое оранжевыми лучами закатного солнца и зеленоватой мглой, Уилберфорс даже заметил, что капитан «Мегеры» «кое-что понимает в галсах». И Петер понял, что это высочайшая похвала.

Итак, солнце поднималось все выше, и старые пираты один за другим выходили на палубу. Хайнрих Винкель, некогда простой баварский янсенист, потянулся, осторожно распрямляя спину, неторопливо подошел к борту, откашлялся, сплюнул и поприветствовал братьев де Фин — Ойса и Лобса. Вот и Амилькар Баскаллопет, мистик из Смирны, появился на палубе, подволакивая хромую ногу. Вот и Джим Петт по кличке Хитрец.

— Чудесно! — воскликнул он при виде палубы, залитой июньским солнцем, зевнул и выгнул спину. — Ах, как прекрасно…

— Иди-ка сюда, — окликнул его Герст Краевич. Постепенно на палубе собрались все пираты. Они тяжело вдыхали прохладный утренний воздух, а Уилберфорс и Петер поглядывали на них из-за штурвала. Пираты почесывались и ворчали, похрустывая ревматическими суставами. По утрам старым костям нелегко разгуляться.

Мидия-Уилкинс выбрался из корзины дозорного, спустился и подошел к штурвалу.

— Я видел ее около трех склянок, — пропыхтел он. — Она пересекала лунную дорожку. Она ближе, чем мы думали. — Уилкинс сделал паузу, чтобы отдышаться.

— Насколько близко? — спросил Уилберфорс.

— Близко. Восемь—десять лиг. Я ее заметил, когда лунный свет блеснул в парусах. Они не зажигают огней. Уверен, что она… ой! — раздался чей-то крик с нижней палубы. Все трое взглянули вниз и увидели, что Герст лежит на спине, болтая в воздухе короткими конечностями, тщетно пытаясь подняться.

— С кем такое бывает? Когда падают на спину и не могут перевернуться? — спросил Уилкинс — С улитками?

— Нет, с черепахами, — ответил интернунций. Лобс и Ойс де Фин потянули Герста за руки, и он поднялся. Уилберфорс снова взглянул на север.

— Уверен, что она сейчас подходит к Рошели, — договорил незаконченную фразу Уилкинс.

* * *

— «Мегера», — вслух прочитал Дюлюк. Он опустил на землю тяжелую подзорную трубу. Корабль шел примерно в миле от берега на всех парусах. Протагор взял подзорную трубу и тоже взглянул.

— М-м-м… — пробормотал он и взглянул влево, на остров Ре и на море между двумя островами. Темное пятно на воде, которое они заметили в первый же день своего пребывания в Рошели, оказалось водорослями. Местные рыбаки жаловались, что эти водоросли травят рыбу и целые косяки в широком проливе между островами плавают брюхом вверх. По ночам море мерцало призрачным зеленым светом, когда течение проносило вдоль берега крошечные одноклеточные существа. Свет отражался в белесых животах мертвых рыбин, вокруг которых водоросли сбивались в кучу, словно нуждаясь в центре тяготения, некоем тотеме, подкрепляющем силы. Прошлой ночью Протагор стоял на борту лихтера, сообщаясь импровизированным кодом по лунному гелиографу с Дюлюком, который устанавливал специально заказанные зеленые стекла перед устройством из масляных светильников и регулируемых заслонок, пока наконец оба не убедились, что система сработает и условленный сигнал легко можно будет заметить с корабля, движущегося к берегу по указанному курсу. В долгих промежутках, пока Дюлюк отдавал приказ своим немногочисленным рабочим переместить ту или иную заслонку или укрепить фланец, Протагор смотрел на водоросли, колышущиеся у низкого берега острова Ре. Над черным морем висел запах гниющей рыбы. На берегу время от времени вспыхивал зеленый огонь, и Протагор мысленно умолял своего товарища поторопиться и скорее покончить с этим делом. Ему казалось, что водоросли почуяли его лодочку и медленно-медленно начали приближаться к ней, смыкаясь кольцом вокруг своей добычи.

Но сейчас, направив подзорную трубу на море, Протагор обнаружил, что светящийся ковер водорослей исчез. Видимо, их унес прилив. Если водоросли отнесло течением на противоположную сторону острова Ре, как подозревал Протагор, то «Мегера» пройдет прямо через них. Он вернул телескоп Дюлюку.

Внизу, под холмом, в густом подлеске, тянувшемся полосой вдоль берега, нанятые ими работники вовсю трудились на пристани. За те две недели, что Протагор и Дюлюк пробыли здесь, на мысе дю Плом вырос простой, но прочный причал, являвший разительный контраст с шербурским монстром. Поднимаясь из воды на двенадцать футов, двойной ряд свай уходил в море на двадцать ярдов, напоминая аллею, обсаженную стройными деревьями. Сейчас прилив был низкий, но когда вода поднимется, она окажется выше свай на три-четыре фута. Тринадцатого июля в три часа утра, согласно далеко идущим подсчетам Дюлюка (проверенным его личными непосредственными наблюдениями и сверкой с таблицами), прилив поднимется на шесть футов над верхушками свай и на восемь футов — над широким мостом, покоящимся на сваях. Это было предусмотрительно: воды вполне достаточно, чтобы поддержать на плаву ожидавшийся корабль, а с другой стороны, если осадка судна будет достаточно большой, вода окажется вровень со сходнями. Скорость разгрузки — вот что было важно. Если корабль сядет на мель… Дюлюка это беспокоило, и он проверял и перепроверял свои расчеты.

Он был доволен причалом и даже немного жалел, что после одной-единственной ночи, пускай даже решающей, переломной, но все же единственной, плоды всех трудов будут брошены на произвол ветра и волн. Естественно, его отчеты Кардиналу содержали лишь голые факты, сообщавшие о ходе работ: завершена та или иная стадия, требуются такие-то материалы и тому подобное. «Совет Советов» не интересовался энтузиазмом Дюлюка и даже отнесся бы к этому с подозрением. Что касается его коллеги, Протагора, он вел более свободный протокол, но тоже был осторожен. Он по мере сил старался украсить пристань, но делал это потихоньку, даже как-то стыдливо. Он был сильный, превосходный работник, умевший зажечь энтузиазм в своих сотрудниках.

Внезапно раздался грохот, отвлекший Дюлюка от размышлений. Повернув голову, Дюлюк не без удовольствия увидел две связанные вместе повозки, запряженные четырьмя быками; возница что было сил погонял быков, пробираясь через густой кустарник. Потом упряжка исчезла за холмом. Даже издали чувствовалось, с каким напряжением тянули быки свой груз. Это была причальная стойка: тридцать футов в длину и сорок футов в диаметре, цельное дубовое бревно. Дюлюк спустился с холма к рабочим, ожидавшим его на берегу. Предстоял хороший денек.

Позже, когда солнце уже низко спустилось к горизонту, а работники отдыхали после тяжелого трудового дня, повалившись на землю, и грязь на их ногах подсыхала под заходящими лучами солнца, Дюлюк наконец увидел причальную стойку, гордо возвышавшуюся над водой. Ее хватит лет на сто, подумал он. Скользнув взором по аллее свай, он вдруг заметил на горизонте еще один корабль, так идеально вписавшийся в рамку причала, что, казалось, вся работа делалась только ради этого момента. Между Дюлюком и дальним кораблем суетились рыбацкие смэки: рыбаки отправлялись на отдых, а на смену им приходили те, кто расставлял сети по ночам.

Корабль был очень похож на «Мегеру», но первое судно миновало северные мысы несколько часов назад. Снова подняв подзорную трубу, Дюлюк прочел название второго корабля. Как и первый, он двигался на север на всех парусах. Взор Дюлюка скользнул по палубе, где стояли несколько пожилых матросов. Корпус судна был черным. Не иссиня-черным, не серо-черным, а просто абсолютно черным. В нем ничего не отражалось — ни море, ни красный огненный шар заходящего солнца. Даже вода у бортов корабля казалась темнее, чем обычно. Дюлюк поднял подзорную трубу еще выше и взглянул на верхушку грот-мачты. Потом он моргнул, взглянул еще раз, снова моргнул и позвал: «Протагор!» На мачте развевался флаг, на котором был изображен череп со скрещенными костями.

— Протагор! — еще раз окликнул Дюлюк. — Там «Веселый Роджер»!

Он собирался позвать в третий раз, но Протагора нигде не было видно, и Дюлюк догадался, что он снова спустился в подземелье, в пещеру, к черному озеру.

— Пираты, — пробормотал он, а потом, не веря своим глазам, снова взглянул на корабль в подзорную трубу. Очень старые пираты…

Проходя в двух-трех милях от Рошели, Уилберфорс указал на башни-близнецы, охранявшие вход во внутреннюю гавань, цитадель, в которой сгорели рошельцы, и линию поперек внешней гавани, где при низком приливе до сих пор можно было увидеть остатки заградительного мола Ришелье. Петер Раткаэль-Герберт увидел город, где в ограниченном городскими стенами пространстве дома будто вынужденно тянулись ввысь и угловатыми зигзагами вздымались серые шиферные крыши, вознося к небесам слабый дымок. Солнце уже садилось, и город, окутанный серыми тенями, казался призрачным. Петер смотрел на гавань и попытался представить, как выстроившийся полумесяцем флот Бэкингема с гордо развевающимися боевыми стягами и сигнальными флажками разлетается в щепки, наткнувшись на хитроумную преграду Ришелье. Им оставалось преодолеть каких-нибудь триста ярдов, отделявших их от дружественных башен-близнецов и внутренней гавани, лежащей за ними. А для рошельцев, умиравших от голода, эти триста ярдов оказались бескрайним океаном, который не переплыть до скончания века.

Вот уже остров Ре остался за кормой «Сердца Света». Петер с Уилберфорсом сидели у левого борта. Согласно очередности, в полдень Уилберфорса сменил на посту Мидия-Уилкинс. Теперь солнце уже почти зашло. От мыса к северу города тянулась недостроенная гавань, а за ней по склону холма шла бригада рабочих. Дальше были леса и несколько низких холмов; за холмами виднелся дымок печных труб небольшой деревушки. Петер Раткаэль-Герберт наблюдал, как Уилберфорс слегка трясущимися руками набивает трубку. Потом он зажег ее, три-четыре раза глубоко затянулся и передал товарищу.

— Так они все умерли? — спросил Петер, принимая трубку. Дым был горячим и поднимался из чашечки густыми клубами. Плеск волн о борта корабля сделался громче.

— Умерли? Да, умерли. Некоторые. В конце концов они умерли все.

Море стало темнее и посинело. У Петера пересохло во рту, он сплюнул, и слюна оказалась густой и очень белой. Он проследил за полетом плевка через борт: тот сильно сплющился и набрал скорость, прежде чем шлепнуться в воду, брызнув во все стороны сине-зелеными каплями.

— Бедная Рошель, — сказал интернунций. Внезапно он почуял странный запах, знакомый по пребыванию на «Тесрифати». Он снова глянул за борт и обнаружил источник зловония: в воде кверху брюхом плавали сотни мертвых рыб. Там, где нос «Сердца Света» разрезал волны, виднелось слабое свечение.

— Я свое получил, — он вернул трубку Уилберфорсу.

— Гм-м-м?..

— Хватит. С меня пока хватит. Море как-то странно себя ведет…

Уилберфорс перегнулся через борт, чтобы самому взглянуть.

— Водоросли, — спокойно сказал он. — Они светятся, если их потревожить. Мерзость невероятная, но скоро они останутся позади.

Успокоившись, Петер снова взял трубку и через час уже плыл среди чудесных грез, где он возглавлял судебную комиссию и вел процесс по обвинению в государственной измене своего бывшего повелителя.

Уилберфорс смотрел на водоросли, мерцавшие голубым и зеленым. Рядом с ним дремал интернунций. Время от времени из глубин его видений доносились слова и обрывки фраз. Уилберфорсу ван Клему послышалось восклицание: «Виновен!» — а чуть позже: «На рею императора!» Водоросли все не кончались. Должно быть, это самое большое скопление морской травы из всех, что ему доводилось видеть в семи морях за много-много лет. Это была его последняя отчетливая мысль, прежде чем трубка с опиумом выскользнула из бесчувственных пальцев и веки Уилберфорса сомкнул сон.

Когда еще через шестнадцать дней пути «Сердце Света» достигло Шербура, водоросли по-прежнему сопровождали корабль. Матросы уже поняли, что миллиарды крошечных существ, составлявших этот сине-зеленый ковер, плывут следом за ними. Надо было придумать какой-то способ очистить воду вблизи корабля. Выдвигались разнообразные теории, чтобы объяснить загадочную привязанность водорослей к «Сердцу Света». Ковер простирался на пятьдесят—шестьдесят ярдов по левому и правому борту, а за кормой тянулся еще более длинным шлейфом. Время от времени от ковра отрывались лоскутья, уплывавшие прочь, чтобы нарушить жизненный цикл обитателей моря где-то в других местах, но ковер быстро восстанавливался и через несколько часов разрыв уже заполнялся миллионами новых светящихся существ. Причина их привязанности к «Сердцу Света» была чрезвычайно проста: их привлекала трава, которой поросло днище судна.

Когда Уилберфорс со своими товарищами захватил «Алекто», названное впоследствии «Сердцем Света», а это случилось в 1752 году, корпус корабля был чист, как свежевымытая колода мясника. Шестью неделями раньше его как следует отчистили в Блэкуолле. Но двадцать шесть лет, проведенные в море, не прошли бесследно для днища «Сердца Света». Над ватерлинией налипли бесчисленные плотоядные моллюски; они настойчиво карабкались вверх, к вельсам, пока не начали понимать, что животное, на которое они напали, несъедобно; тогда они умирали от голода. И вот теперь мертвые, но до сих пор покрывающие борта корабля моллюски и были причиной матово-черной окраски «Сердца Света». Пираты частенько благодарили судьбу за этих моллюсков, за то, что их массовое самопожертвование позволило кораблю незаметно подкрадываться в ночи к своей добыче. Однако ниже ватерлинии картина была не столь утешительной. Морская трава, проклятье для любого кормчего, сделала днище «Сердца Света» скользким, и корабль плохо слушался руля. При отливе течение увлекало за собой густые подводные заросли, и корабль кренился на бок. Рыбы резвились среди стеблей, радуясь неожиданному изобилию корма. Богатое протеином и питательными веществами днище «Сердца Света» представляло собой идеальную среду обитания для водорослей, которые яростно рвались к кораблю, громоздились необычно толстыми слоями под ватерлинией, цепляясь за каждый выступ до тех пор, пока все днище не покрылось желеобразной слизью. Водоросли наслаждались новым домом и весело мерцали в ночи между морем и небесами, между воздухом и водой, между своими собственными «точкой 0» и «точкой 1», пока искорки, заполнявшие десять тысяч сияющих квадратных метров, не сложились в один сплошной узор — пространное любовное послание от водорослей к их невольному владыке. Погоня за «Мегерой» для них ничего не значила: водоросли твердо решили распрощаться с вольной неприкаянной жизнью и осесть навсегда в этом гостеприимном месте. Решение это не подлежало отмене. Водоросли влюбились в «Сердце Света».

Любовь, безоглядная страсть. Если бы они знали, что их упорная привязанность станет косвенной причиной гибели «Сердца Света», они, возможно, уплыли бы прочь, безропотно отправились бы на поиски новых тучных пастбищ. Впрочем, и без того в этой смертельной для жителей моря колонии, продвигавшейся к северу вдоль западного побережья Франции, царила смутная, полуосознанная меланхолия: водоросли не были лишены сострадания. Но откуда им было знать грядущую судьбу «Сердца Света»? Когда корабль со своим эскортом добрался до Шербура, находясь по-прежнему все в тех же десяти часах ходу от «Мегеры», водоросли продолжали колыхаться на волнах вокруг пиратского судна, как просторный синий плащ любовника, мерцающий зелеными искрами, протянувшись на сотню ярдов по морю вслед за кораблем, который они уже научились называть своим домом.

Итак, любовь, безнадежное поклонение. Глядя с кормы, Уилберфорс ван Клем бранил на чем свет стоит этих незваных ухажеров. С их стороны было порядочной глупостью уплыть так далеко от привычных мест обитания. А для «Сердца Света» теперь было бы полным безумием стать на якорь близ Шербура с поднятым «Веселым Роджером» и в океане мерцающих огоньков. К счастью, гавань оказалась такой замусоренной, что едва ли шербурцы смогли бы послать в атаку на пиратов военные корабли; но все же… Амилькар Баскаллопет посвящал свои вечерние молитвы исключительно проблеме водорослей, а Мидия-Уилкинс с помощью Лобса и Ойса предпринимал тщетные попытки разогнать назойливых поклонников веслами из шлюпок. Но у них ничего не получалось, а «Мегера» неумолимо отрывалась от них, приближаясь к спасительному устью Темзы. Столкнувшись одновременно с проблемами водорослей, морской травы, которой поросло днище судна, ускользающей «Мегеры» и кончающегося запаса пороха, пираты понимали, что попали в отчаянное положение. Обстоятельства вынудили Уилберфорса ван Клема в четвертый раз за всю двадцатишестилетнюю историю плавания «Сердца Света» собрать высший законодательный орган корабля, в котором каждый член команды имел право голоса, — «Парламент Света» Пантисократиков. Когда все пираты собрались, Уилберфорс предложил простой, но дерзкий план.

План заключался в следующем: «Сердце Света» вернет себе прежнее имя и под маской «Алекто» (что, в сущности, было даже не маской, а изначальным названием) поднимется следом за «Мегерой» вверх по Темзе, а потом устроит настоящий пиратский набег прямо в лондонском порту. Пополнив запасы серы, они спустятся по реке под своим истинным флагом, разграбив по дороге парочку прибрежных сел, и вернутся к прежней счастливой жизни на богатых торговых путях Средиземноморья. Уилберфорс особо подчеркнул играющий на руку пиратам элемент неожиданности и намекнул на то, что в случае успеха команда «Сердца Света» покроет себя бессмертной славой. Как того требовал регламент «Парламента Света», все молча выслушали его предложение, а когда он умолк, Герст Краевич вскочил на ноги.

— Идиотизм! — воскликнул он, крутя пальцем у виска. — Чистой воды безумие!

Желудок Герста бурчал от возбуждения, пока старый пират перечислял все известные ему прецеденты подобного рода и все возможные ловушки, говорившие против плана Уилберфорса. Но Уилберфорс хорошо подготовился. Казалось, миновало много часов, прежде чем он наконец поднялся и заговорил спокойным, уверенным тоном, предлагая компромисс, представлявший собой второй план действий.

— Водоросли, — произнес он и умолк, предоставив аудитории как следует прочувствовать смысл этого слова. Седовласые пираты, с трудом сидевшие на корточках (этого тоже требовал регламент), глубокомысленно закивали.

— Водоросли, — повторил Уилберфорс, — и морская трава. Водоросли привлекает трава, которой поросло днище. Так или иначе, нам придется закренговать «Сердце Света» и отчистить днище от травы.

— И от ракушек, — раздался чей-то голос.

— И от ракушек, — согласился Уилберфорс — Далее, я разделяю все ваши страхи относительно лондонского порта. Все мы когда-то бежали из этих мест. Но каждому из нас приходилось мучиться за рулем, когда наша старушка принималась без причины вертеться на месте, переваливаться с боку на бок или задирать нос.

Менее опытные рулевые, которые мучились от всех этих несчастий и без морской травы, оживленно закивали.

— Я предлагаю второй план. Если угодно, приложение к первому. Если мы прибудем на место и обнаружим нашу «Мегеру» под защитой фрегатов ее величества королевы — что ж, тогда все очень просто. Мы становимся на якорь в Блэкуолле с единственной целью — отчистить корпус корабля. И это будет чистая правда. Если нам надо отчистить корпус, то почему бы не сделать это в Лондоне? И если мы хотим когда-нибудь избавиться от этих гостей, — рука Уилберфорса описала широкий круг, указывая на водоросли, доверчиво жмущиеся к кораблю, — то наше судно необходимо поставить в док, поднять и как следует отскрести от всякой дряни.

Четвертое заседание «Парламента Света» будет продолжаться еще три недели, с пленарными заседаниями и представительными комитетами, которые будут вырабатывать поправки на уровне подкомиссий; затем будут обсуждения, обсуждения обсуждений, торги, закулисные махинации в трюме, несколько бессовестных попыток обструкции и даже нелепая попытка скупить голоса; но в конце концов Уилберфорс ван Клем увидит свой двойной проект одобренным большинством в два голоса, и лишь тогда все еще преследуемое влюбленным эскортом фитопланктона пиратское судно «Сердце Света» поднимет паруса и направится в сторону Дила, вслед за «Мегерой» и к славным докам Блэкуолла, где на очистку корпуса уйдет всего неделя; впрочем, Уилберфорс в глубине души был убежден, что на решение пиратов повлияли вовсе не политические дебаты и ухищрения, а сами водоросли. Их постоянное безмолвное присутствие не давало покоя колеблющимся, убеждало сомневающихся и невероятно угнетало людей, привыкших к открытому морю; пираты глядели на мерцающие огоньки своего эскорта и подсознательно ощущали некую обширную и расплывчатую цель, стоявшую за присутствием этих существ, некий непонятный расчет, призванный поменять местами команду корабля и водоросли, плывущие следом за ним: словно это команда была эскортом, а водоросли — главными действующими персонажами; и по крайней мере с точки зрения самих водорослей так оно и было. Так, в защите своего плана возвращения «Сердца Света» на родину Уилберфорс обрел самую мощную поддержку именно со стороны водорослей. Без их молчаливого вмешательства Уилберфорс проиграл бы свою битву за сердца и умы матросов; «Сердце Света» по решению большинства повернуло бы на юг, и катастрофа, которой теперь суждено разразиться, была бы предотвращена.

А Уилберфорс? Интернунций наблюдал, как он убеждает сомневающихся, разводит долгие речи в защиту своих планов, теряет напрасно выстраданные аргументы, снова отвоевывает свои позиции, часами ходит взад-вперед по палубе, устремив взор туда, где за долгими милями морских вод покоилась Англия, лондонский порт и, превыше всего, тайна, вбитая гвоздями в самое сердце «Сердца Света»; а позже, после окончательного голосования, интернунций смотрел, как этот человек рванулся с кормы к борту и принялся отбивать стамеской шляпки гвоздей, пока дощечка с названием корабля не отвалилась с треском и «Сердце Света» не отправилось в гущу водорослей, где его покрыла живая пленка из крошечных сине-зеленых существ и оно стало частью колонии, окутывающей и баюкающей корабль. На месте этой дощечки Петер Раткаэль-Герберт увидел темную табличку с прежним названием, которая все эти годы была защищена от непогоды и любопытных глаз новой личиной, — до тех пор, пока эту личину не сняли, дабы явить миру первое название корабля, «Алекто», которое теперь само стало маской и приведет пиратов в самое сердце Лондона, в лондонский порт, и к новой истории Рошели.

Хозяин «Мегеры» решил, что оторвался от своих преследователей в Шербуре. «Мегера» пересекла Ла-Манш и оказалась у побережья близ Дила; устья Темзы она достигла тринадцатого июля. Баржа провела ее через песчаные отмели до Грейвсенда, а там на борт корабля взошел опытный лоцман и повел «Мегеру» вверх по реке, между приземистых поселков Шедуэлла и Ротерхита, мимо пристаней на южном берегу, туда, где возвышался Тауэр и где река заполнилась лодками, лихтерами, яликами и баржами, которые сновали среди больших кораблей, стоявших на якоре в Пуле и ждущих разгрузки, задерживавшейся из-за «трудового конфликта». У Пристани Королевы было особое столпотворение; здесь стояла «Тисифона», до сих пор дожидавшаяся рабочих, чтобы разгрузить угольный порошок.

— «Мегера», — заметил капитан Гардиан, взглянув в окно на следующее утро. — Из Кальтаниссетты.

— Ставлю гинею на то, что она привезла серу, — отозвался капитан Рой.

— Идет, — поддержал пари Гардиан, а позднее в тот же день заплатил проигранную гинею своему товарищу, убедившись во время неторопливой прогулки вместе с ним вдоль освещенного солнцем причала, что догадка Роя была верной.

— Это могла быть только сера, — сказал Рой, принимая выигрыш. — Что же еще, как не сера?

Было уже далеко за полдень, и стояла невероятная духота.

Лондон кипел от июльского зноя. Солнце раскалило улицы и крыши домов. Аллеи и дворики накапливали жар и изливали его на горожан днем и ночью, а горожане каждое утро пустыми глазами смотрели на все то же палящее солнце, поджидавшее их и на этот раз. И на следующий. Эбен поднялся на рассвете и сразу же приступил к своим обязанностям. После восьми или девяти утра начали вонять отбросы, солнце стало слепить глаза, капитан вспотел и разозлился, но продолжал вглядываться в сгущающееся знойное марево, где мужчины и женщины появлялись и исчезали, словно блики на морской ряби. Пристани замерли в неподвижности, хотя этому виной была уже не жара, а «трудовой конфликт».

«Конфликт» начался в первую неделю июня. Никто не знал наверняка, чем он был вызван и между кем происходил, но это было удобное объяснение на все случаи упущений и недочетов, не испытывавшее поэтому недостатка в желающих его сохранить. Если на пристани Батлера были свалены в кучу тюки с шерстью, то виной этому был «трудовой конфликт». Если «угольщик» три месяца простаивал в Пуле неразгруженным и товар исчезал с него каждую ночь мешок за мешком, пока всякое отребье шлялось по его палубам, оставшимся без охраны, — да и вообще то, что он никем не охранялся, — это, естественно, тоже относили на счет «конфликта». Шли митинги. Происходили встречи между владельцами пристаней и владельцами кораблей, между владельцами кораблей и владельцами складов, между владельцами складов и портовыми грузчиками, между грузчиками и владельцами пристаней. Но спорные вопросы оставались нерешенными, а «конфликт» тем временем разрастался и расползался к северу и югу по пристаням, словно какой-то заразный паралич. Люди приходили на работу, но не приступали к своим обязанностям. Товары гнили в трюмах и переполняли пристани, постепенно подвигаясь вверх к набережной и загромождая дороги. И вечерняя прогулка Эбена и Роя стала напоминать тяжелый поход с препятствиями, в котором капитаны усердно пробирались мимо завалов из ящиков, мешков, тросов, цепей, досок, брусов и сброшенного балласта. Хитрую тварь, стоявшую за всем этим беспорядком, поймать было просто невозможно, у нее не было имени и цели, хотя Эбену казалось, что в «трудовом конфликте» чувствуется рука Фарины. Его имя красовалось даже на стенах оперного театра, о котором сейчас вспомнил Эбен Гардиан.

— Какое сегодня число? — спросил он Роя, когда они возвращались в свое безопасное Воронье Гнездо. Услышав, что сегодня тринадцатое, он яростно выругался сразу по двум причинам. Рой вопросительно взглянул на него.

— Черепахи, — сказал Эбен.

— А-а-а, — отозвался Рой.

Они ходили в оперу. В ответ на организованное капитаном Роем посещение Камнееда (который, согласно последним сообщениям, все еще страдал от загадочной болезни желудка) капитан Гардиан пригласил своего гостя на «LaFrascatana » в Королевский оперный театр в Хеймаркете. Вопреки нескольким объявлениям конкурирующих театров Эбен был убежден, что Марчези Золотое Горло, о котором столько писали газеты, будет петь партию Камбио. Но вечер оказался неудачным.

Последний раз Эбен был в опере пятнадцать лет назад. Он еще немного помнил владельца театра. Старк, Столкарт… что-то в этом роде. Он вспоминал неторопливый подъем по широким пролетам лестницы, торжественное вступление в зал, приветствия полузнакомых зрителей, всеобщее оживление. Представление, название которого он уже не помнил, было вполне приятным: сладкозвучная итальянская речь, полные певицы в красном бархате, в ответ которым пели мужчины, потом пели все вместе, потом был занавес, потом — домой в карете, к стакану портвейна у жарких угольков камина. Все это было так мило и ненавязчиво. Надо бы сходить в театр хотя бы еще разок. Да, точно, Столкарт…

Но повторное посещение прошло совсем иначе. Войдя в фойе, Эбен немедленно понял, что этот вечер — не для ценителей искусства. В фойе толпилась какая-то деревенщина. Вынужденно медленное продвижение Роя по ступеням лестницы навлекало нетерпеливую брань тех, кто напирал сзади. Их толкали и пинали до тех пор, пока Рой не начал ругаться и ворчать в ответ. Добравшись наконец до своих мест, капитаны оказались в окружении подмастерьев и служанок, которые вели себя совершенно неприлично: вставали, ходили, садились, снова вставали — словно до начала представления им требовалось перепробовать все зрительские места. Затем объявили, что «золотое» горло Марчези «страдает от узелковых утолщений» и знаменитый певец не осчастливит сегодня вечером публику своим присутствием. Партию Камбио будет исполнять синьор Мориги.

Публика засвистела. Свист продолжался и тогда, когда занавес поднялся, открыв взорам зрителей декорацию из ложных перспектив и зеркальных пилястров, за которыми была нарисована огромная черепаха с псевдоримским солдатом на спине. Кто-то из публики бросил что-то на сцену; потом появились певцы и началась история несчастной любви — вернее, она началась бы, если бы капитаны могли хоть что-то разглядеть за спинами зрителей, которые поминутно вскакивали, чтобы выкрикнуть проклятие, хлопали сиденьями, уходили, возвращались и вели между собой нескончаемые громогласные беседы. Во время финальной арии Камбио пропали невесть куда целые ряды; зрители вернулись только затем, чтобы выкрикнуть новые оскорбления, когда все актеры вышли на сцену после занавеса. Потом зазвучали ирландские мелодии, которые встретили более благосклонный прием. За ними последовали выступление канатоходца и пантомима, сорвавшие жидкие аплодисменты.

Капитан Рой сидел, безмолвно глядя на все это безобразие. Эбен чувствовал себя униженным и знал, что Рой это понимает. Когда канатоходец вышел на «бис», они поднялись, чтобы уйти, и Рой заметил, что ожидал от театра совсем другого.

Выходя из театра, они встретились на ступеньках со Столкартом. Взъерошенный, небритый, красноглазый владелец театра схватил Эбена за локоть.

— Вы видели? — спросил он, уставившись на капитана.

— Мы так поняли, что он нездоров… — сдержанно начал Эбен.

— Не его! Черепаху! Видели?

Эбен с трудом припомнил фрагменты декораций, которые ему удалось рассмотреть в просветах между спинами.

— Ах, да…

— Их двадцать семь! Представьте себе! Погодите, погодите, вы увидите! Все увидят! Представляете себе, черепахи! И где, как вы думаете? Где? — Эбен покачал головой. — На крыше! Мы поставим их туда, — Мармадьюк указал на потолок, — на крышу. На этой неделе, вот увидите. Каждая весом в тонну, просто красавицы! Приходите смотреть, как мы их поднимем, приглашайте всех, и… — Он огляделся по сторонам и продолжал заговорщическим шепотом: — … когда они окажутся наверху, ни одна живая душа их больше не увидит. Понимаете? Это будет тайна! — И он тихонько рассмеялся.

Эбен внимательно смотрел на него. Успокоившись, Мармадьюк спросил Эбена, понравилось ли ему представление, и, услышав отрицательный ответ, потянул за собой капитанов вниз, в фойе, и быстро нацарапал что-то на листке бумаги.

— Вот, — он протянул листок Эбену. — Приходите оба. И никому ни слова, понимаете?..

Эбен взглянул на листок и прочел: «Тайное гала-представление. Тринадцатого июля. На два лица». Дальше стояла подпись: «М. Столкарт».

— Через пять недель. Только для знатоков, понимаете? Марчези будет петь на представлении… — Мармадьюк слегка дернулся от разочарования. — Больше я ничего не могу сказать, это тайна, понимаете? Да, тайна. Но черепахи, — он снова стал серьезен, — вот это будет настоящий спектакль. Их начнут поднимать в два часа. Приходите! — увещевал он. — Наслаждайтесь! — Он продолжал махать им вслед рукой, когда Эбен и Рой уже выходили из фойе. — Приходите, приходите все!

Он все еще махал, когда они выбрались на улицу. Большую часть обратного пути Рой хранил молчание, но, свернув на набережную, он наконец откашлялся и произнес:

— Забавная штука с этими черепахами. Эбен удивленно воззрился на него.

— Что ж, тогда пойдем поглядим, — ответил он, радуясь, что можно хоть скрасить другу неудачный вечер.

И вот, восемь дней спустя, прогуливаясь по пристани и услышав, какое сегодня число, Эбен от души выбранился, во-первых, из-за черепах Мармадьюка. Они прозевали черепах.

— Ничего страшного, — сказал Рой.

Они как раз проходили мимо «Вендрагона».

— Дело не только в этом, — сказал Эбен, ужасно злясь на самого себя. — Мне сегодня нужно было прийти на похороны.

В другой части города, залитого слепящим солнцем и полурасплавленного от зноя, за Флит-стрит, между Стрендом и изнемогающими от духоты трущобами Черинг-Кросса, в театре Столкарта поднимали черепах. Неуклюжие, широкие, бело-розовые черепахи, дважды испеченные в печах фабрики Коуда, раскачивающиеся на канатах, словно какие-то невероятные маятники, пока их дюйм за дюймом поднимали к небесам и кровлям, туда, где на крыше оперного театра рабочие вращали подъемный ворот, потели, ругались и втаскивали неповоротливых животных через парапет (еще около ярда, каждая черепаха в полтонны весом), — а люди, стоявшие внизу и державшие тросы, двадцать шесть раз падали на колени, услышав, что очередное исполинское изваяние приземлилось на крышу. Этим утром фабрику Коуда покинули двадцать семь фургонов; они проехали друг за другом по Нэрроу-уолл, пересекли реку по Вестминстерскому мосту, преодолели крутой, но короткий подъем Кокспер-стрит и прибыли на место назначения, к Хеймаркету. В каждом фургоне находился ящик, плотно набитый соломой, а в соломе лежала черепаха с самодовольной ухмылкой травоядного существа и приземистыми ножками, сотворенными, как и все прочие детали, вплоть до пластинок панциря, из молочно-розового камня Коуда.

Солома и разломанные ящики валялись неряшливой грудой у оперного театра. Двадцать шесть фургонов уже были пустыми. Мармадьюк Столкарт забегал туда-сюда в возбуждении, когда последнюю черепаху извлекли из упаковки, перевязали канатами за подбрюшье и медленно вознесли к парапету: ведь это была предводительница батальона, первая среди равных, единственная, которую смогут узреть бесчисленные толпы зевак, которые теперь наверняка сбегутся к театру Столкарта. Болджер со своей записной книжкой не давал ему покоя, но Мармадьюк отмахивался от него. Его не волновало и то, что Марчези обдирал его как липку, изобретая разнообразные болезни и выискивая лазейки в контракте, чтобы не появляться перед публикой. Не волновало его и то, что деньги Кастерлея уже кончились, что других денег не было и что настоящие ценители искусства редко заглядывали в его театр. Мармадьюк не понимал беспокойства Болджера по поводу договора с виконтом об аренде театра, хотя Болджер был убежден, что десятого июля случится нечто такое, что приведет к окончательной катастрофе и он, Мармадьюк, будет разорен, а значит, будет разорен и сам Болджер. на котором лежит ответственность за ущерб. Столкарта не беспокоили ни лозунги, ни Фарина, ни головорезы, слонявшиеся по улицам в поисках приключений и ни за что ни про что избивавшие мирных прохожих; ни жара, ни похороны, на которых он, как и Эбен, должен был присутствовать этим утром (она же должна понимать!), ни мучения наемных рабочих фабрики Коуда. Единственное, что заботило Мармадьюка, глядящего на то, как последнюю черепаху ставят на место и поднимают на задние лапы, чтобы она приветственно улыбалась публике из-за парапета, — это его черепахи. «Приходите, приходите все, — торжествующе думал он. — Приходите все, друзья и враги, и мои черепахи покорят вас всех!»

Джеймс Бирс, обвязанный за талию страховочным канатом, залил раствором цемента крепление двадцать седьмой и, слава богу, последней черепахи. Солнце било ему в затылок и блестело на спине черепахи. Камень Коуда сверкал сотнями крошечных искр. Бирс быстро огляделся по сторонам, но его товарищи ничего не заметили. Один из них — Бирс не знал, кто именно, — уже знал. Двадцать шесть черепах смотрели ему в спину. Он снова наклонился, замазывая цементом трещины и уминая раствор большим пальцем. Цемент продержится лет сто. Но не эта нога. Он думал, что утром изъян могут обнаружить. Он с деланным спокойствием смотрел, как Хэнли, за плечами которого были долгие годы опыта, приложил ухо к каждой статуе и простукал черепах молоточком. В ответ раздалось двадцать семь глухих ударов. Хэнли кивнул, и Джеймс Бирс с облегчением перевел дух.

Это произошло на следующую ночь после случая с девушкой на лестнице Кингз-Армз. Джеймс Бирс обнаружил, что рядом с одной из цистерн стоит ведро с глиной, перемешанной с битым стеклом. Он увидел, как оно поблескивает на солнце, и понял: это не случайность. Бирс огляделся по сторонам. Никого не было видно. Он вспомнил, как восемь месяцев назад Роулендсон уволил его со стекольной фабрики, как его жена швырнула в Темзу памфлеты, которые собирал его отец, как какой-то разошедшийся молокосос швырнул его наземь на Саутгемптон-стрит и попытался переехать своим фургоном. Он подумал о Фарине и его призыве к оружию. «Да, — подумал он, — а вот и мой собственный призыв, моя проверка…»

Он наклонился и насыпал битого стекла в цистерну с глиной. В последующие дни он ждал, не проявит ли себя как-нибудь его товарищ-саботажник. но никто не подавал виду. И он подумал, что только тогда, когда его маленький бунт осуществится в полной мере, когда фронтон действительно обвалится, — только тогда он станет человеком Фарины. Он растер остатки цемента и спустился следом за другими рабочими.

Вместе с жалкой горсткой людей, собравшихся поглядеть на установку черепах, рабочие задрали головы и уставились на единственное видимое свидетельство своих трудов. Джеймс Бирс взглянул на черепаху, гневно вздымающую две короткие верхние конечности и поднявшую одну ногу, как бы переступая через парапет. Высоко вверху, за парапетом, вся тяжелая масса этой черепахи держалась лишь на одной ноге, и Джеймс Бирс знал, что под тонким слоем коудского камня эта нога просто стеклянная. Двадцать семь пустых фургонов собирались возвращаться на фабрику. Возницы на мгновение придержали лошадей и сняли шляпы в знак соболезнования: мимо проехал катафалк, но, повернув голову, Джеймс Бирс, так же как и его товарищи, кучка зевак, возницы фургонов, Болджер и Мармадьюк Столкарт, увидел, что катафалк был пуст. В полумиле к северу начали звонить колокола церкви Святой Анны на Дин-стрит.

* * *

— Черт побери!

Радж с удивлением взглянул на сэра Джона. Он не понимал причины этой внезапной вспышки. Колокола снова зазвонили.

— Похороны! Черт бы побрал мою забывчивость! — воскликнул сэр Джон. Радж подождал, пока его коллега успокоится, а потом повторил свой вопрос:

— С ударением, говорите?

— Вот с таким, — сэр Джон черкнул в воздухе диагональ слева направо и сверху вниз. — Понимаете: Лампри — и с ударением… — он повторил свой жест, — … ер.

— Шантажировал Джорджа Пеппарда?

— У этого Ламприера есть какое-то соглашение, заключенное его предком с Ост-Индской компанией. Оказывается, часть Компании принадлежит ему, девятая доля…

— Девятая доля? О небо! — Раджу это показалось невероятным.

Сэр Джон кивнул:

— Я тоже так думаю. Но Теобальд настаивает. Он говорит, что Джордж должен был взяться за это дело, потому что в противном случае Ламприер… и тут Теобальд начинал выражаться весьма туманно. Он предполагает, что это связано с каким-то новым поворотом дела Нигля.

— Это было черт знает сколько лет назад, — фыркнул Радж.

Он вытирал пол. Сэр Джон слышал, как мокрая тряпка скользит по мрамору и как Радж слегка пыхтит от усердия. Капли воды падали на каменный пол.

— Короче, Джордж отказался, и Ламприер убил его, чтобы заткнуть ему рот. Так считает Теобальд, — последние три слова сэра Джона повисли в воздухе. Радж и сэр Джон молчали. С улицы наверху раздавался приглушенный шум. Больше не было слышно ни звука. Казалось, в этот самый глубокий подвал мертвецкой может проникнуть только колокольный звон.

Сэр Джон хотел бы, чтобы Теобальд оказался прав. Он хотел бы, чтобы Ламприер был неоспоримо виновен. Или так же неоспоримо невиновен. Но сердцем он чуял, что брат Джорджа Пеппарда — лжец. Возможно, он сказал правду, но даже если и так, то эта правда была лишь частью какой-то более обширной, всеобъемлющей лжи. Каждый раз, когда сэр Джон начинал расспрашивать Теобальда подробнее, тот смущался или становился забывчивым. Кем бы ни был этот Ламприер, но на шантажиста он не похож. Далее, оставалась загадка женщины. Какую роль играла она во всем этом деле? Насколько понимал сэр Джон, убийства Джорджа Пеппарда, Розали и старшей женщины, чье тело сейчас разлагалось в гробу в соседнем подвале, были связаны между собой только личностью предполагаемого убийцы. В них не было единого образца, а сэр Джон в последнее время был одержим страстью выискивать во всем образцы. В конце концов, Генри поступал бы именно так.

— еще одно, — внезапно заговорил Радж. — Если до того вечера, когда они встретились, Теобальд ни разу не слышал о Ламприере, откуда ему знать, как пишется его имя?

— Имя? Что ж, это не так сложно… — Но тут сэр Джон уловил движение Раджа. — Ударение! — воскликнул он, в третий раз повторив свой жест. — Вы правы. Он должен был видеть это имя написанным на бумаге. Трактир, путешествие в переулок Синего якоря… Не было никакой возможности.

Петля, узел и веревка, уже сжимавшиеся вокруг шеи молодого человека, немного ослабли.

— В таком случае, — продолжал сэр Джон, — если они не встречались прежде, зачем Теобальду понадобилось изобретать такую клевету? — размышлял он вслух, — Здесь замешан кто-то еще, — сказал он.

— Как минимум один человек, — подтвердил Радж.

Возвращаясь в свой кабинет на Боу-стрит, сэр Джон продолжал обдумывать эту мысль. Дело Ламприера было трудным и серьезным, но вполне цельным. Безусловно, в нем были и противоречия, и сложности, но в самой своей основе оно было весьма однозначным. Сэру Джону необходимо было в это поверить. Ему было нужно одно-единственное подозрение, а не сотни. Он чувствовал, как дело ускользает у него из рук, пытаясь влиться в общее течение путаницы и туманных несообразностей. Беспорядок. Все может катиться к чертям, но сэр Джон страстно желал, чтобы это не коснулось дела Ламприера, а еще лучше — чтобы все остальное приобрело хотя бы некоторые черты этого дела.

Но в июне «все остальное» его не послушалось. Беспорядки в городе усилились. Казалось, будто летний зной прожигает дыры в самой ткани столичной жизни. Дети: они тонули, двое при купании в Темзе; они горели — когда вспыхнул магазин тканей на Юнион-стрит; они попадали под повозки — когда на ламбетской заставе перевернулся фургон; они кончали жизнь самоубийством, насмотревшись на повешения осужденных на Палтни-стрит; они падали замертво с проломленном черепом — всего лишь цветочный горшок, уроненный неосторожным слугой с третьего этажа на Бервик-стрит. Катастрофы: летний шторм размыл фундамент здания Службы измерений угля; появились трещины в мостовой на набережной Флит-ривер и на Леднхолл-стрит; за одну ночь в Уоппинге бесследно пропали целых четыре дома, причем без всякого урагана, землетрясения или извержения вулкана. Зато небольшое землетрясение в Норвуде поглотило два здания, а в Дептфорде смерч унес коттедж и четыре сарая, разметав повсюду их содержимое, и упавшая бочка убила человека. И помимо всего, конечности: лорд Четхэм поранил ногу пряжкой от туфли, и у него началась гангрена; в доке Белого Монаха море вынесло на берег женскую, судя по туфле, ногу, отрезанную до бедра: из бортовых иллюминаторов брига, стоявшего в Блэкуолле, торчали человеческие руки, и обнаружилось, что трюм корабля битком набит рабами, из которых более трехсот уже были мертвы, а шестидесяти отрубили руки, чтобы скрыть их существование; сэру Джону предоставили для осмотра один-единственный палец, не присовокупив к нему никаких объяснений.

Так прошел июнь и часть июля. Помимо всех этих событий в доках усугубился «трудовой конфликт», рабочие шелкоткацких фабрик продолжали выступать, жара все усиливалась, по суше и морем в столицу прибывали все новые недовольные, приходили донесения о новых агитаторах и чужеземных баламутах, слетавшихся в Лондон, словно мухи на гниющее мясо, и сэр Джон снова вспоминал старую ошибку (которую совершил не он), но самой большой неприятностью была даже не эта ошибка и даже не жара, а Фарина.

Итак, сэр Джон цеплялся за Ламприера как за единственную твердую почву в океане хаоса. Он бесконечно говорил о деле Ламприера с Раджем и миссис Филдинг, которая видела в этом нездоровое пристрастие и покупала ему успокоительные лекарства, пытаясь окольными путями выведать что-нибудь у мальчика-поводыря. А затем, десятого июля, даже эта последняя опора была выбита у него из-под ног, словно крепежные леса в подземном ходе, вырытом жителями осажденного города. Это произошло в тот момент, когда в кабинет сэра Джона вошел молодой человек, чей голос показался следователю смутно знакомым, который знал об убийствах и о Ламприере больше, чем сам сэр Джон, который назвался «закадычным другом» Ламприера, рассуждал об убийствах с удивительными подробностями и вышел из кабинета, так и не назвав своего имени. Имя его сэр Джон вспомнит лишь несколько часов спустя и поймет, что этот молодой человек был в числе тех, кто перевозил первую жертву от места убийства в Лондон на крыше кареты полгода назад. Естественно, это был Септимус.

Он пришел слишком поздно; слишком поздно для сэра Джона и слишком поздно для города. Сэр Джон сильно отставал, пока поводырь, лязгая цепью, вел его по Боу-стрит. Он отставал почти на месяц. Поводырь внезапно остановился.

— Что еще? — проворчал сэр Джон. Он надеялся, что сможет снять цепь и ошейник. С этой цепью они выглядели не очень-то красиво.

— Похороны, сэр, — ответил мальчик. Сэр Джон еще раз выругался.

— Катафалк пуст, — сказал он поводырю, очередной раз подкрепив свою репутацию ясновидца.

— Да, сэр, — ответил мальчик. — Но мы не можем перейти на другую сторону, сэр, из-за фургонов.

Сэр Джон стоял и слушал, как двадцать семь фургонов медленно проезжают мимо.

— Хороший мальчик, — сказал он. Пожалуй, можно будет снять цепь. Снова вернуться к веревке.

Когда фургоны проехали, сэр Джон и его поводырь пошли дальше. Сэр Джон думал о катафалке и на мгновение даже почувствовал укол совести за то, что не пришел на похороны. Потом он вспомнил о разговоре в мертвецкой, из-за которого опоздал. Эти две мысли слились в одну, и сэр Джон насладился мимолетным чувством спокойствия от одной маленькой определенности, которую породило это слияние. Убийство Джорджа Пеппарда, история Теобальда, Ламприер и эта чушь насчет старинного соглашения были такой безумной путаницей полуправд, с которой Алиса де Вир уж точно не согласилась бы иметь дело.

* * *

Дон-н-н!

Алиса де Вир, леди Брейтская, вдова покойного 11-го графа и мать 12-го, мирно скончалась во время инспекции дренажного проекта своего сына в пятницу, девятого июля, в три часа пополудни.

Дон-н-н!

Все попытки привести ее в чувство оказались бесплодными, и ее убитый горем сын Эдмунд стал готовиться к похоронам, которые должны будут состояться пятью днями позже в церкви Святой Анны на Дин-стрит.

Дон-н-н!

И вот, разослав извещения, заказав носильщиков и катафалк, Эдмунд де Вир стоял в церкви и слушал, как викарий, чей предшественник пятьдесят лет назад венчал покойную с графом де Виром, детально припоминал жизнь графини длиной в семьдесят два года. Рядом с графом стоял Джон Ламприер. Эти двое и составляли всех провожавших графиню в последний путь.

Викарий обращался к ним, стараясь не глядеть на пустые ряды, протянувшиеся у них за спинами. Кроме Ламприера, никто не посчитал нужным прийти на похороны.

Позже Ламприер сидел с графом в трактире на Бервик-стрит. Граф заказал стакан портера, потом еще один. Ламприер смотрел, как к Эдмунду возвращается самообладание и речь его становится четче с каждым глотком пива.

— Это произошло так внезапно, — сказал он. — Мы осматривали дренажную систему в западном выгоне.

— А-а-а, — отозвался Ламприер, припомнив этот проект, упоминавшийся при его единственной встрече с Алисой де Вир.

— Думаю, она была удивлена эффективностью. Или ее недостатком. Дыра в земле, кран… Не на что смотреть.

— Так это был дренажный проект? — Ламприер подался вперед, вспомнив черную руку, качавшуюся на фоне ночного неба, и сверкающую яму. — Это он и был?

— Да, — граф откинулся на спинку стула. — Я и сам ожидал большего. Мне обещали нечто большее. Вообще-то я сегодня зол на Септимуса по нескольким причинам.

— Септимус? А что он…

— Порекомендовал мне инженеров, представил их, дал гарантии. А теперь они бесследно исчезли. Впрочем, сейчас это едва ли имеет значение. Моя мать возражала против этой затеи с самого начала; у нее были свои слабости.

Ламприер молча переваривал новости о Септимусе.

— Она говорила о вас за несколько дней до смерти.

Ламприер снова поднял голову.

— Все те же навязчивые идеи. Тайное соглашение, четвертый граф, сказочное сокровище, спрятанное бог весть где, вы, Компания… — Граф отхлебнул большой глоток портера.

Ламприер наморщил лоб. В трактире стояла удушающая жара. Внезапно граф взорвался:

— И никто из них даже и не подумал прийти! Ни один!

Ламприера застали врасплох. Он все время думал об этом в пустой церкви. И вот наступил момент, которого он страшился с той секунды, как закончилась служба. И вот теперь он выслушивал свои собственные извинения за тех людей, о которых он не знал ничего, кроме факта их отсутствия на похоронах. Он говорил о жаре, о сломанных каретах, о заторах на дорогах, о «трудовом конфликте», о неверно понятых извещениях и даже о Фарине, хотя те люди, которых он оправдывал, были известны ему лишь мельком: случайно брошенная фраза Столкарта, разочарование Майярде, повелительный взор герцогини, хихиканье племянниц, прикрывающихся веерами. Все они ошиблись, были введены в заблуждение, не смогли добраться до церкви или были задержаны неотложными делами. Но когда Ламприер дошел до общих друзей, его изобретательность истощилась.

— Я-то думал, по крайней мере, придут члены клуба, — голос графа дрожал. — Я сказал Уолтеру позавчера. Он должен был известить всех. Я думал, по крайней мере, Септимус придет или Лидия, ты же знаешь, она такая заботливая. Я думал, она… — Выражение лица графа немного смягчилось. — Я просто думал, что могу рассчитывать на Лидию, понимаешь? Я вправду думал…

Ламприеру немедленно стало ясно, что Уолтер Уорбуртон-Бурлей не сказал в Поросячьем клубе ни слова о похоронах, и он тут же высказал свое предположение Эдмунду де Виру. Граф покорно кивнул, но Ламприер видел, что его мысли уже блуждают где-то далеко.

— Лидия не могла знать, — добавил он, и граф снова кивнул. Потом он поднял голову и взглянул в открытое окно за спиной Ламприера. Ламприер повернулся и обвел взглядом верхние этажи здания на другой стороне улицы, где находилась булочная. Окна были открыты, в одной из комнат прибиралась служанка.

— Красивая герань, — произнес граф, указав на ряд цветочных горшков на подоконниках, выставленных на солнышко, и теперь Ламприеру настал черед кивать. — Но как это невежливо с моей стороны! — внезапно воскликнул он.

Ламприер быстро повернулся к нему в удивлении.

— Я здесь сижу и жалуюсь на свои несчастья. А вам, должно быть, противно. Лучше расскажите, как продвигается ваш великий труд. До какой буквы уже дошли?

Где-то перед буквой «А» и где-то после буквы «Z », прикованный к центру своей книги и цепляющийся за ее самые дальние края, Ламприер был рассечен надвое и четвертован близящимся к завершению словарем. Это был его чудовищный монумент самому себе, продолжение Джона Ламприера. Словарь поглотил Ламприера, подменил его собой и высосал из него все соки. Ламприер поднимался с постели на рассвете и сидел за письменным столом, потихоньку плавясь от июньской жары и глядя на рукопись, лежащую перед ним, то с гордостью и радостью, то со скукой. Бывали дни, когда ему хотелось бегать по улицам и кричать от счастья, а в другие дни он был готов сжечь всю свою работу. Теперь он начинал видеть смысл в том, что Септимус так быстро забирал готовые статьи.

Септимус приходил дважды перед похоронами и дважды — после. В оба последние визита Ламприер корил его за то, что он не явился в церковь, но потом ему пришлось оставить свои упреки, потому что Лидия, все четыре раза приходившая вместе с Септимусом и, к неудовольствию Ламприера, каждый раз поливавшая апельсиновое дерево, восприняла эту критику и на свой счет, принялась плакать и уверять Ламприера в своей симпатии к графу, который, на ее взгляд, был самым вежливым и воспитанным среди разношерстных приятелей Септимуса. Септимус для приличия пошмыгал носом и пробормотал извинения, упирая на грехи Уолтера, но при этом выражение лица у него было совершенно отсутствующее, и Ламприер заметил, что Лидия время от времени искоса поглядывает на него, словно желая убедиться, что он все еще тут. Его вспышки неадекватной веселости и сокрушительной энергии стали реже; говоря, он, казалось, смотрел сквозь Ламприера. Если ему задавали вопрос по существу, он принимался рассуждать о погоде.

В первый визит Септимуса Ламприер вручил ему более тонкую, чем обычно, стопку листов, а во второй — еще тоньше. В третий визит Септимус получил всего четыре страницы, а в четвертый — одну-единственную статью. Ко второй половине июня Ламприер, просиживая за столом целые дни, так и не прикасался к перу. От жары высыхали чернила в чернильнице, а в голове беспрерывно вертелись какие-то мелочи, неотвязные, как насекомые, что облюбовали его апельсиновое дерево, или мухи, слетавшиеся к оставленным на столе объедкам. Когда июньская жара сменилась июльским пеклом, Ламприер стал понимать, что задача, за которую он взялся почти восемь месяцев назад, выполнена, и по мере того, как заполнялись страницы и лакуны словаря, город, по которому он мысленно блуждал в поисках персонажей, окончательно опустел.

Теперь город был едва виден, сливаясь с каменистой бесплодной пустыней, окружавшей его. Улицы не изменились, но окна и двери домов стали меньше, а интерьеры — темнее. Ламприер знал, что в домах нет жильцов. Он ходил по каменным плитам мостовых, и звук его шагов уходил в пустоту. Никакого отзвука. Никакого движения на улицах. Он находил только эмблемы на серых камнях. Змеиная кожа, сброшенная Пифоном, которого Юнона послала преследовать беременную Латону, подсказала гостю из будущего, что все это исчерпано. Это было; ему казалось, что он видит останки детей, которых пожирала Ламия. Воздух был напоен горьким запахом, учуяв который Лайлапс будет вечно бежать к своей цели и не вернется к хозяину. Запах огня и пожара, запах гари. Тени, сгустившиеся на улицах, были той темнотой, которая обманула Левкиппа, и он убил своего отца; красный мох в трещинах между плитами мостовой оказался кровью жертвенного козла, пролитой на Луперкалии и говорившей о том, что жертву уже принесли. Это было. Он нашел драконий зуб, который уже не станет воином, и черепаху, на которую не ступит Меркурий. Но это тоже уже было. Колодезная вода показала ему отражение лица, в сто раз более прекрасного, чем его собственное, но в воду смотрел не Нарцисс, а он сам! Туманный образ, утонувший во мгле, как только гость потянулся к нему, был письмом, которое Орест никогда не получит от Ифигении, и она никогда не узнает, что чужестранец был ее братом, и бегства не будет, они не спасутся. Это тоже было. Но куда же девалась она… Его сестра. Ее брат. Теперь воздух был пропитан зловонием шкуры Несса. В центре площади, перед железными воротами цитадели, лежали грудой тысячи щитов. Гость подумал о Рутулии, первом из римлян, о сабинянах, которые смешались с римлянами. Тарпея указала на их золотые браслеты: «Украшения с вашей левой руки за вход в город». Они согласились и дали награду, но не одну — они забили ее до смерти своими щитами, которые тоже носили на левой руке.

Но если бы гость разобрал эту груду, щит за щитом, он не нашел бы ровным счетом ничего. Тарпея исчезла вместе с другими, ее поглотил словарь, как Утика поглотила Карфаген под детские крики, достигавшие дальнего берега Вагитана, тонувшие в его водах. И воды внимали этим крикам, не поморщившись, оставаясь такими же спокойными и недвижными, как воды Велина, по которым Алекто спустилась в преисподнюю. Как Сагунт, где закинфийцы предпочли сжечь себя заживо, чем покориться Ганнибалу. Это была Зама, где Сципион сокрушил Ганнибала и где началась долгая история падения Карфагена.

Гость приблизился к воротам цитадели. Он увидел длинные отметины, бегущие вверх по стенам, черные на сером камне. Потом он увидел, что они тянутся вверх от высоких стрельчатых окон, и снова почувствовал запах гари. Только он поднял руку, чтобы постучаться в дверь, как тяжелая железная створка распахнулась, пропустив его внутрь. Он слышал порывы ветра, но движения в воздухе не было. Здесь кончался город, это была последняя страница словаря. Он так далеко путешествовал, чтобы похоронить свои призраки или снова вызвать их к жизни. И вот он дошел до конца. Его отец был мертв, женщина в голубом была мертва, Розали была мертва. Призраки, требовавшие жертвоприношений, являлись персонажами его прошлого, и они ушли в прошлое, как и жертвы. Может быть, с этим покончено?

Гость прошел в двери и оказался в гигантской разбитой башне. Вместо крыши зиял квадрат серого неба. На обгорелых стенах висел клочьями пепел, под ногами оседала зола. Из стен выступали обуглившиеся деревянные остовы — когда-то они служили перекрытиями верхних этажей, но огонь уничтожил и этажи, и сами перекрытия. Стрельчатые окна зияли черными щелями, из которых тянулись струйки дыма. В башне царил запах гари. Казалось, от стен и каменного пола еще исходит слабое тепло, но как бы ни полыхал здесь огонь, сколько бы людей и вещей ни стало его жертвой, сейчас он потух. Остались только его следы: зола, пепел, дым. И безмолвие.

В середине июля Ламприер отложил перо. Он завершил работу. Он оглядывался назад — на те восемь месяцев, что прошли со дня его прибытия в Лондон. Но, складывая стопкой исписанные страницы, он вспоминал не тех богов и героев, которые силами его души явились из прошлого, чтобы от «А» до «Z » населить пространства его словаря.

Он вспоминал события этих лондонских месяцев. Он снова видел, как Септимус протягивает ему бутылку шампанского в Поросячьем клубе в честь победы в игре кубков. Он слышал треск рвущегося пальто, когда сильная рука вытаскивала его из уличной свалки. Он видел, как привычная горечь на лице Джорджа сменяется робкой радостью при вести о «Вендрагоне», и тут же видел мертвое тело друга в той же убогой комнате. Он снова видел конвульсии женщины в сверкающей яме. Он видел цепи, и страшный гамак, и залитое кровью лицо, похожее на лицо Джульетты. Он видел потухшие глаза Анна-бель Нигль, застывшей в сумраке комнаты в доме около Темзы. Он слышал отчаянный монолог Алисы де Вир, ее безнадежный призыв. И опять перед его мысленным взором проносилась карета с мелькнувшим на миг бледным лицом Джульетты. Она умчалась в беспросветную ночь, и мгла донесла ее зов. События, свидетелем которых он стал, взывали к нему. Они требовали от него действия. Он вспоминал город, сожженный дотла, обугленные трупы, запах гари. От него требовались действия, но какие?

Ответа на этот вопрос не было в словаре, даже если бы он вновь совершил свое долгое путешествие по призрачным городам от «А» до «Z ».

* * *

Преодолевать сопротивление воздуха было особым удовольствием, точнейшим из всех балансов и равновесий. Он поднимался в слепящее голубое небо на восходящих воздушных потоках. Он наслаждался плавными перепадами встречных течений, ощущая самые тонкие различия их температур и плотностей. Крылатое тело черпало силу, общаясь с родной стихией, которая то нежно баюкала его и ласкала, то играла с ним, приглашая померяться силами. Эта игра начиналась с шутливых толчков и постепенно становилась почти серьезной борьбой, вызывая азарт состязания. На него налетали злые вихри, якобы желая вырвать с корнем его мощные крылья и отправить его кувыркаться вниз, к земле. Он то сопротивлялся им и проходил их насквозь, то делал вид, что падает. Эта игра не могла надоесть. Воздух свистел, обтекая его тело, шепча ему слова привета. Воздушная стихия любила свое дитя и тоже наслаждалась игрою. Он не мог упасть на землю — она была чуждой стихией.

Но, наслаждаясь полетом, он помнил о тех, кто скрывался под каменной шкурой. Он знал, что должен вернуться. Это была судьба, и он избрал ее сам. Сверху город был похож на муравейник, и существа, ползавшие на ощупь по каменным тесным проходам, вызывали жалость. Бедняги!.. С таким убогим кругозором, скованным каменными тисками, им никогда не увидеть громадных пространств, открытых его взору. Июльское солнце озаряло небеса, воздушные волны покачивали его и ласкали нежной прохладой. Он видел шеренги маленьких черепах на коробочке оперного театра, а чуть правее — миниатюрный госпиталь на колесах, едва различимый на террасе Сомерсет-хаус.

Река извивалась змейкой мимо крошечных квадратиков лондонских трущоб, пробегая через набережные мимо игрушечных дворцов и памятников, мимо крохотных причалов и пристаней, мимо чуть заметных деревушек, шалашей и сараев. Баржи и катера теснились в Пуле, и среди сотен судов стояли на якорях «Вендрагон», «Мегера» и «Тисифона». И за всем этим приглядывал страж — приземистый Тауэр. Корабли Ост-Индской компании (людям они казались огромными) освобождались в доках от грузов, которых уже поджидали разинутые рты ненасытных рынков. Доки, товарные склады и конторы извивались, напоминая какой-то пищеварительный тракт, в центре которого на Леднхолл-стрит высилось каменное чудовище. Там была пасть омерзительного Зверя, одна из них. Склонив к земле обожженное лицо, он смотрел, как к этой пасти по малюсенькой улочке движутся крохотные человечки — два пятнышка, розовое и темное, — медленно приблизились к каменному зверю и исчезли в недрах Торгового дома Ост-Индской компании. Итак, все началось. В свой срок все свершится. Он повернулся и взмыл еще выше, играя в воздушных потоках.

* * *

Когда Ламприер сложил в стопку последние страницы (и сразу его охватили сомнения, не упустил ли он что-нибудь важное), он растерялся. В последние месяцы он занимался только словарем, забросив все дела, и теперь не мог сообразить, как собрать утерянные нити. Он думал о соглашении, которое так и лежало в его дорожном сундуке, и о «Вендрагоне», все еще стоявшем на якоре у дома капитана Гардиана под надежным присмотром капитана. Если бы что-то изменилось, он бы сообщил Ламприеру. Ламприер думал о Джульетте, о том, где она сейчас, не увезли ли ее из города. Наконец он надел пальто и сапоги и вышел на ночную улицу.

Город изменился. Он понял это с первой же минуты; не увидеть перемен мог разве слепой. Улицы освещались только луной, фонари не горели. На каждом углу валялись кучи мусора. Груды гнилых овощей и фруктов, разбитые ящики и грязная бумага вперемешку с соломой. Все это шевелилось под слабыми порывами редкого ветерка. Дома и магазины облекало знойное марево. Мостовую покрывала сухая грязная пыль. Несмотря на уверенную походку, Ламприер шел без всякой цели. Сначала он двигался на север, через рынок, потом свернул на восток и на юг. Навстречу ему попадались какие-то компании: казалось, они шли бесцельно, устремив взоры в какую-то невидимую точку. Ламприер всякий раз поспешно уступал им дорогу: что-то в группах вызывало страх, словно это были натасканные собаки, вынюхивающие свою добычу. В этих компаниях можно было насчитать человек десять—двадцать. Некоторые двигались очень быстро, почти бежали. Все были одеты похоже, словно у них была принята какая-то униформа, по которой они узнавали друг друга: одинаковые шарфы, кушаки, угловатые шляпы. Некоторых отличали явные опознавательные знаки: хлыст, легкая трость, короткая шпага. Ламприер встречал их все чаще. Они шли напролом на прохожих, словно те вовсе не существовали. Иногда они переговаривались между собой вполголоса, а когда Ламприер проходил мимо, они немедленно умолкали и мрачно смотрели, дожидаясь, пока он скроется из виду. Они нигде окончательно не останавливались, и было непонятно, куда движутся эти отряды. Ламприер избегал их, при встречах поспешно переходя на другую сторону улицы. Среди них были даже дети. Мимо Ламприера прошли шесть или семь ребят с горящими глазами, и когда Джон набрался смелости спросить одну девочку, куда они идут, девочка посмотрела на него, как на свалившегося с Луны, и ответила: «К Фарине».

Тогда он понял, что эти компании были наследниками ткачей, которых он видел в трактире, где, должен был встретиться с Джорджем, а встретился с Теобальдом и с темнолицым самозванцем; это были наследники тех головорезов, что шумели под окнами, когда он беседовал со вдовой. Они беспорядочно двигались по улицам, находя друг друга, чтобы сплотиться и сражаться. Ламприер вернулся домой в тревоге, и ночью ему снились пожары.

На следующий день, около полудня, в дверь постучали. Ламприер был уверен, что это Септимус, и ошибся. Когда дверь распахнулась, Джон увидел рыжеватые волосы и знакомое лицо.

— Вы были правы, — сказал Теобальд Пеппард. — Я ошибался.

Эти слова дались ему нелегко; он с трудом скрывал раздражение.

— Все, что говорил Джордж… — Теобальд сделал паузу, и Ламприер жестом пригласил его войти, — все было правдой. Я нашел бумаги, которые это доказывают. Целиком и полностью. Джордж был прав с самого начала.

— Я знаю, — сказал Ламприер. Четырехэтажный Торговый дом Ост-Индской компании возвышался на Леднхолл-стрит. Ламприер пытался убедить Теобальда рассказать ему о том, что он узнал, но тот отказался делать голословные заявления и потащил его через весь город: через Флит-стрит, мимо собора Святого Павла и через Корнхилл, к месту своей работы. Группы людей, попадавшиеся Ламприеру прошлым вечером на каждом шагу, были тут как тут; они и днем бродили по раскаленным улицам. При свете дня они казались менее опасными, но ощущение, которое Ламприер испытал, увидев их вчера, не проходило.

Теобальд, казалось, тоже нервничал, но им удалось добраться до места спокойно. Под впечатлением гневных тирад против Компании, произнесенных в свое время Джорджем и вдовой, Ламприер ожидал увидеть мрачную тюрьму, угрюмую крепость с башнями и бастионами, логовище зла; но здание Ост-Индской компании оказалось невыразительным и безликим, почти незаметным, несмотря на большие размеры, среди соседствующих с ним домов и магазинов. Ужасно вспотев на жарких улицах в своем пальто, Ламприер нетерпеливо рванулся следом за Теобальдом в прохладный коридор.

— Это приемные владельцев и директоров. Теобальд указал на просторную комнату справа, где Ламприеру бросился в глаза стол в виде подковы — такой огромной, что ею можно было бы подковать самого Пегаса. После яркого солнечного света глаза Ламприера медленно привыкали к полумраку интерьера.

— Это торговые залы.

Столь же просторные пустые помещения располагались по левую сторону коридора. В длинном центральном коридоре толпились клерки и служащие Компании; все тащили в разные стороны стопки бумаг и папки. Когда Теобальд с Ламприером проникли в здание глубже, людей стало меньше. Теобальд показывал своему гостю комнаты, где заседали комитеты, и помещения на задворках Торгового дома Ост-Индской компании, где располагались различные службы, отвечающие за хранение товара и торговые склады. Теобальд, очевидно, гордился количеством всех этих служб и учреждений и собственной осведомленностью относительно их работы, тонкости которой он на ходу объяснял Ламприеру.

— Правление — это народный совет, — говорил он. — Правление не делает различий между христианином, турком и иудеем, не знает ни национальных, ни половых различий. Владельцы выбирают директоров, а директора назначают комитеты. Вот, — указал он, — самый важный комитет, Комитет по корреспонденции. А я — хранитель корреспонденции, понимаете? Вот Комитет по казне, а здесь — Комитеты судебных процессов и военных фондов.

Они повернули и продолжали свой путь по новым длинным коридорам, где Ламприер узнал о Комитете торговых приобретений и Комитете по складам, торговым домам и расчетам. Об этих службах Теобальд отозвался с меньшим уважением. По короткой лесенке они спустились в коридор, как две капли воды похожий на предыдущий, только находившийся этажом ниже.

— Здесь находится третья группа комитетов, — объяснил Теобальд.

И снова Ламприер выслушивал анекдоты и рассказы о медлительности Комитета по торговому флоту, о ядовитой злобе членов Комитета частной торговли, о мелочности Комитета правительственных отрядов и об отвратительной тупости Комитета по имуществу. В каждом из комитетов был свой председатель, свои директора, главный чиновник и штат служащих, чьи разнообразные грешки и бюрократические повадки были известны Теобальду как свои пять пальцев.

— Но, как я уже сказал, самый главный из них — Комитет по корреспонденции, — не без тайной гордости проговорил Теобальд, указывая вверх. — Прямо над нами, — добавил он.

— А что, корреспонденция действительно так важна? — с притворной наивностью спросил Ламприер, и Теобальд принялся объяснять, как распоряжения, которые предстоит отправить в Индию, сперва готовятся в конторе ревизий и отсылаются в департамент по контролю, где их аннотируют красными чернилами. Тут Теобальд сделал лирическое отступление о кровной вражде между этими соперничающими службами и в качестве примера привел какую-то старинную историю борьбы за цвет чернил, после чего перешел к рассказу о том, как аннотированную корреспонденцию переправляют в Совет директоров, где ее читают, а потом секретарь распределяет ее между ревизорами соответствующих отраслей, извлечения, выдержки и копии извлечений посылают директорам, тогда как ревизоры собирают все материалы и документы, необходимые для ответов, после чего весь процесс начинается заново.

— И что, со всей корреспонденцией поступают таким образом? — спросил Ламприер, не в силах поверить в рассказ Теобальда. Теобальд колебался; казалось, в душе у него происходит тайная борьба.

— Не со всей, — наконец ответил он. — Существует еще тринадцатый комитет, который может посылать распоряжения непосредственно в Индию исключительно своей властью. Его называют Тайным комитетом.

— Но ведь вы знаете о нем? И другие тоже, наверное, знают. Какой же он тайный?

— Он тайный, — ответил Теобальд, — потому что никто не знает, кто в нем заседает, где он заседает и чем он вообще занимается.

Они двигались дальше, мимо длинных рядов застекленных книжных шкафов, полных бумаг и папок, мимо бесчисленных комнат, где чиновники сидели рядами и что-то с ожесточением строчили. Теобальд объяснял, в чем именно состоят функции каждого из чиновников и какое место каждый из них занимает в сложной иерархии служащих Компании, неизменно помещая прочих чиновников где-то между собой и самым основанием служебной лестницы, а себя, хранителя корреспонденции, — недалеко от самой верхушки. Коридоры были почти пусты. Теобальд коротко кивнул нескольким попавшимся навстречу клеркам. Они снова поднялись наверх, очутившись, казалось, даже выше, чем вообще могло простираться это здание; потом по заброшенным лестницам спустились чуть ли не ниже фундамента. Преодолев последний лестничный пролет, Теобальд остановился в самом низу, перед маленькой дверью без надписи и номера.

— Только мне одному из многих тысяч служащих Компании предоставлен в распоряжение целый этаж, — с этими словами он открыл дверь, и перед Ламприером оказалось помещение с двумя письменными столами, одним-единственным стулом и масляной лампой. — Контора хранителя корреспонденции! — объявил Теобальд.

— Кажется, ваш этаж поменьше остальных, — сказал Ламприер, когда Теобальд зажег лампу и полез в ящик письменного стола. Вместо ответа из ящика появился большой ключ, и Ламприер увидел на дальней стене крошечных владений Теобальда низкую дверцу, закрытую маленькой решеткой. Теобальд долго сражался с тугим замком, заржавевшим от редкого употребления. Потом он наклонился и толкнул дверцу; дверные петли оказались еще более тугими. Когда дверь открылась, в комнату проник запах плесени. Теобальд взял лампу и знаком пригласил Ламприера следовать за ним. Они прошли в дверь по одному — она была не только низкой, но и узкой. Теобальд поднял лампу так высоко, как только позволял его рост, и Ламприер выпрямился, чтобы оглядеть новое помещение.

Выяснилось, что владения Теобальда в действительности превышают длину и ширину Торгового дома. В свете лампы Ламприер увидел, что стены огромного зала уходят в полумрак на сотню футов и теряются там под низким потолком, в сплошной, непроницаемо-черной тьме. Это был гигантский подвал.

Между сотнями широких тумб тянулись длинные коридоры. Каждая тумба была шириной футов в десять и поднималась от пола до самого потолка. Ламприер принял их за приземистые колонны, поддерживавшие свод подвала. Здесь запах плесени оказался еще сильнее; воздух был прохладным от сырости. Потом Ламприер обнаружил, что «колонны» были бумажные: огромные стопки бумаг, сложенные штабелями. Подвал оказался чудовищных размеров архивом. Теобальд шел впереди, сворачивая то туда, то сюда между заплесневелыми стопками, пока наконец не пропала из виду дверца, в которую они, вошли, и боковые стены; дальний же конец подвала так и не появлялся. Ламприер услышал, как где-то в темноте падают капли воды. Его окутал запах отсыревшей бумаги.

— Вот, — произнес Теобальд, остановившись у неприятно пахнущей кипы бумаг, заляпанных пятнами зеленой плесени, и махнув рукой в темноту, окружавшую их со всех сторон, — это и есть корреспонденция. Все, что есть. Абсолютно все. От самого основания Торговой компании до сегодняшнего дня. — Теобальд сделал паузу и огляделся по сторонам. — Здесь есть разгадки всех тайн для тех, кто может их отыскать, — проговорил он вполголоса. — Делам, которые проворачивает Компания, повредила бы огласка и через тысячу лет. Кое-какие из них настолько ужасны… — Ламприеру послышалась нотка сожаления в голосе Теобальда, словно архивариус намекал на своего брата и несчастных участников дела Нигля. Но затем тон его изменился, и Теобальд снова превратился в бюрократа.

— Только у меня есть право входить в архив, — заявил он. — Даже директора должны обращаться с прошением. А теперь смотрите, — он вытащил лист откуда-то из середины стопки и вручил его Ламприеру. — Это счета с «Фолмаута», корабля Нигля, — сказал он.

Ламприер увидел колонки цифр, списки провизии, счета от корабельных плотников и прочие расходы.

— Вот где они кончаются, — сказал Теобальд. Ламприер увидел, что колонки цифр внезапно обрываются на 1766 годе. Страница пожелтела от времени и покрылась пятнами плесени, но, кроме этих пятен, на ней больше не было ничего.

— И что? — спросил Ламприер. — В этом году он утонул?

Теобальд кивнул.

— Нет общего итога, — сказал он. — И нет документа об уплате. Страховку так никто и не потребовал. Ни на груз, ни на сам корабль.,

Ламприер начал понимать, что это и было то «доказательство», ради которого Теобальд потащил его через весь город, и он уже был готов взорваться, когда увидел, что плечи архивариуса трясутся, а по щекам его катятся крокодиловы слезы.

— Джордж был совершенно прав, — всхлипнул он, и Ламприер, вынужденный присоединиться к этой пантомиме, стал дружески похлопывать его по спине. Но тут его рука застыла в воздухе, а слезы Теобальда в одно мгновение высохли: дверь, в которую они вошли, снова открылась.

Они повернулись и увидели, как в архив входят два человека, освещенные светом лампы, которую держит за их спинами третий, большой и широкий, с трудом протиснувший плечи сквозь узкую дверцу. Теобальд погасил свою лампу и увлек Ламприера в глубь сумрачного архива. Ламприер быстро бросил взгляд на Теобальда, ожидая прочесть на его лице ужас, но архивариус был собран и хладнокровен. Позади маячили три черные фигуры.

Двое почти потерялись из виду, третий на расстоянии шестидесяти футов превратился в темное пятно в свете лампы. Ламприер и Теобальд бесшумно пробирались между заплесневелыми стопками бумаги, преследуемые по пятам приглушенными голосами; слова беседы расслышать было невозможно. Они видели отблески лампы и того, кто ее держал, а двое других стали уже совсем невидимы.

— Что они делают? Кто они такие? — прошептал Ламприер. Теобальд только покачал головой и потащил его дальше. Но в каком бы направлении они ни двигались, казалось, что свет лампы все время следует за ними: незнакомцы словно прочесывали архив, отрезая им путь к отступлению. Время от времени они слышали звуки шагов тех двоих невидимок; тогда Теобальд с Ламприером пятились назад, в темноту, и звуки пропадали. Таким образом они бродили по архиву достаточно долго; по крайней мере, так показалось Ламприеру, для которого минуты сейчас растягивались в часы. Потом Ламприер шагнул за угол, и там, в нескольких шагах от него, стояла чья-то фигура. У Ламприера перехватило дыхание, фигура повернулась; тогда он схватил ее, зажав ей рот рукою, чтобы она не закричала, прижал к себе и стиснул изо всех сил. Лампа приближалась, теперь она находилась от него футах в двадцати. Желтый свет крадучись двигался по коридору. Наконец луч света коснулся схваченного Ламприером тела, и он тут же услышал знакомый ему голос. Он не ошибся — силуэт в дверях был ему знаком. Силуэт и голос принадлежали Кастерлею. Девушка, которую он сжимал в объятиях, была Джульеттой. Виконт звал ее и двигался по направлению к ним. Глаза ее расширились от ужаса. Кастерлей снова окликнул ее.

— Ответь ему! — прошипел Ламприер ей в самое ухо. Она покорно взглянула ему в глаза, и Ламприер убрал ладонь с ее рта. Тянулось долгое мгновение. В душе Ламприера мелькнуло безумное желание продлить его хоть немного. Лампа была всего в футе от них, и шаги виконта приближались.

— Подожди! — крикнула Джульетта и шепнула Ламприеру: «Завтра». На ее лице застыл ужас. Потом она исчезла в темноте.

— Пойдем! — приказал ей виконт, и Ламприер услышал, как она слегка упирается, а виконт тащит ее за собой. Тогда юноша понял, кого она боялась.

Он хотел было двинуться за ними, но Теобальд остановил его. Они смотрели, как удаляется лампа Кастерлея, желтый свет которой выхватывает из темноты стопки бумаг, как все трое движутся к дальней от выхода стене. Когда от них осталось лишь слабое мерцание футах в семидесяти, Ламприер медленно пошел следом. Потом он услышал скрип, похожий на звук открывающейся двери, свет лампы качнулся и исчез. Раздался скрежет ключа. Ламприер вскочил и побежал вперед в кромешной тьме.

Теобальд снова зажег свою лампу и пошел за юношей. Гигантская тень с дальней стены ринулась навстречу Ламприеру, чтобы слиться с ним, когда он добрался до конца архива. Архив заканчивался стеной с сотнями ниш, тянущимися направо и налево. В каждой нише была дверца, еще более низкая, чем та, в которую они вошли.

— Где она? — Ламприер стоял, уставившись на ряд дверей, когда Теобальд наконец догнал его. — Где дверь, в которую они вышли?

Он потянул к себе ближайшую дверь. Она была из тяжелого дуба, толщиной в несколько дюймов, окованная железом. Петли заскрипели, и дверь открылась. Бумага. Как бы далеко ни простиралась эта комната, открывшаяся за дверью, она вся была битком набита стопками бумаг. Ламприер распахнул другую дверь. То же самое.

— Нет, — сказал Теобальд. — Это просто кладовочки. Дополнительные хранилища для архива. Эти двери никуда не ведут.

— Вы сами проверяли? — Ламприер открыл еще одну дверь, и еще одну.

— Здесь нет другого выхода.

Ламприер открывал последовательно одну дверь за другой, а Теобальд, вопреки своему скептицизму, помогал ему, освещая лампой каждую кладовую. Наконец Ламприер потянул ручку очередной двери, и та не открылась. Он потянул еще раз, но дверь не сдвинулась ни на дюйм.

— Эта дверь, — сказал он Теобальду, и оба увидели свежие царапины от ключа вокруг замочной скважины. — Ключ! — потребовал он, но Теобальд покачал головой:

— Я не знал, что здесь есть выход. Я вообще не подозревал, что тут есть дверь с замком, а тем более о том, что существует ключ.

Ламприер повесил голову. Но очень скоро он воспрял духом и потянул следующую дверь. Как и прочие, она открылась с некоторым усилием и, как прочие, была набита бумагами. Но сложены бумаги были небрежно.

Груда бумаг посыпалась на голову Ламприеру, и он оказался среди кучи маленьких заплесневелых книжонок. Он с раздражением вытащил ноги из бумажного хлама и снова подергал запертую дверь и потряс ручку, но все было тщетно. Он яростно пнул ногой эту преграду, и из-за двери донеслось гулкое, раскатистое эхо. Теобальд и Ламприер переглянулись.

— Я не знал, — сказал Теобальд. — Я думал, что… Я никогда не подозревал…

Архивариус наклонился подобрать бумаги, вывалившиеся из соседней кладовой. Большая часть была увязана в пачки, что облегчало задачу. Ламприер тоже наклонился помочь ему. Но стоило ему взять первую же пачку, в глаза Ламприеру бросился знакомый фронтиспис. Молодой человек замер.

— Что вы увидели? — спросил Теобальд, но Ламприер продолжал молча разглядывать памфлет. — Что это? — снова спросил он.

— Азиатик, — ответил Ламприер.

Он наклонился и подобрал другие брошюры. Это был целый тираж: сотни, тысячи экземпляров.

— Четвертый памфлет, — объяснил Ламприер и добавил про себя: — Где бы еще я мог его найти…

Далеко внизу, в сотнях футов под ними, у подножия лестницы, спускающейся вдоль стены шахты, трое остановились и взглянули вверх; тонкий лучик света пробился сквозь замочную скважину. Ле Мара отвернулся первым. Виконт тащил за собой Джульетту. Когда они уже шли по пологому склону пещеры, раздался глухой удар в дверь, отозвавшийся эхом; отголосок прокатился по широкому туннелю. Кастерлей улыбнулся, представив себе этот бурный порыв. Услышав шум, девушка, казалось, хотела остановиться.

— Вперед! — пролаял Кастерлей. Окрик его слился с замирающим отголоском удара в дверь, и оба звука рикошетом отразились внизу от глотки Зверя. Виконт подтолкнул вперед Джульетту. Она отбилась от рук, виконт знал это и гадал, до какой степени ей можно доверять. Впрочем, послезавтра это уже не будет иметь никакого значения. Как и все остальное.

* * *

«Для буквы "U " — выпотрошенная Утроба Великого Королевства Англии, к которой присосался мистер Ост-Индская компания, словно Дикий Вепрь, словно Тайный Враг, сидит на его спине, выпивающий силы мистера Ост-Индская компания, а через него и силы Королевства. И я, Азиатик, знаю, что язва эта — чужеземный нарост, тайно пробравшийся в это Королевство, — «Каббала»…»

Ламприер прекратил колотить по двери и помог Теобальду сложить памфлеты обратно в кладовую, взяв себе один экземпляр. Они закрыли дверь склада и вернулись через архив в кабинет Теобальда. Теобальд выдвинул все ящики своего письменного стола, чтобы показать Ламприеру, что он не прятал ключ. Ламприер поблагодарил архивариуса за труды. Теобальд выглядел весьма довольным собой и, казалось, вовсе не тревожился из-за совершенного только что открытия. Отголоски медленно замирали.

«Для буквы "V " — VenialSins , «простительные грехи» «Каббалы», по выражению папистов, ибо они верят им, но они смертны, и триста тысяч раз смертны, и они — Вампиры, ибо они сосут кровь там, где прежде проливали ее; но во мне тоже есть частичка этой крови, и я окрасил ею свой стяг, ибо для буквы "V " — также Возмездие, о котором я вопию здесь. Я пойду на них Войной, и подземелья их станут моими…»

Ламприер шел домой как в тумане. Он снова упустил ее там, среди груд гниющей бумаги, как и тогда, на снежной дороге. Горячий ветер медленно крался по улицам, раскаленный воздух смещался тяжелыми пластами. Луна была почти полной. Сборища стали более многочисленными, отдельные прохожие попадались реже. Ламприер увидел женщину с ребенком на руках, но младенец был неподвижен, и от него шел запах разложения. Несколько человек на углу составили круг и хлопали в ладоши. Встречающиеся люди обменивались между собой какими-то сигналами, жестами, кивками.

«Для буквы "W " — Волк, которого я держу сейчас за уши, и Червь, что обвился вокруг моего языка. С ними иду я на битву, и слова подходят к концу. К Паутине, что соткали они из кишок мертвецов, добавятся теперь их собственные кишки, ибо теперь с ними, с этими новыми лондонскими Избранниками, — Бледные Дамы, что предвещают смерть. Скоро, скоро приду я, чтобы сказать им больше…»

Ламприер пришел наконец домой и достал памфлет из рваного кармана. Теперь гнев Азиатика казался несколько более целенаправленным, чем раньше, а Ламприер еще больше утвердился в своих догадках. Мишенью Азиатика была не только Компания, но и вкладчики, «чужеземный нарост», «Каббала», как он их называл. Было похоже на то, что Азиатик отважился на решительные шаги. «Избранники»; их было девятеро, как и вкладчиков, если считать Франсуа. Ламприер с трудом сосредоточился, дочитывая памфлет. (Она обещала… что «завтра»?)

«Для буквы "X " — Ксеркс, что стоял невредимым за спиной своего войска и проливал крокодиловы слезы перед сражением с греками, говоря: «Кто сможет сказать, сколько вернется назад из этого множества воинов?» Он — их учитель и наставник, ибо только они одни вернулись, когда все войско погибло. У евреев есть один праздник — Йом Кипур, и это для буквы "Y ", и означает он День Отмщения для них для всех, а превыше всего — для одного, для тебя, Zamorin , ибо ты — мой конец, или я — твой, и ты—для моей последней буквы, "Z "».

На этом памфлет кончался. Ламприер попытался представить себе вкладчиков — членов «Каббалы»,, скрывшихся за спинами своих товарищей-рошельцев, словно те были живым щитом; но Азиатик обвинял вкладчиков в еще более серьезном предательстве. В конце концов, Ришелье ведь отрезал город от суши и моря и бомбардировал его обитателей до тех пор, пока те не предпочли смерть пленению. Ярость Азиатика заставляла предположить, что вкладчики совершили куда более страшное преступление, чем побег из умирающего города. Но каким бы ни было это преступление, четвертый, последний памфлет завершал словарь ярости, ненависти и угроз, так и не раскрыв, в чем состояла вина вкладчиков.

Ламприер вертел страницы памфлета и так и сяк, размышляя, каково же было участие самого Азиатика во всех этих событиях. Вероятно, он и вправду пошел войной против тех, кого обличал, но само наличие памфлетов в архиве Торгового дома Ост-Индской компании ясно говорило о поражении памфлетиста. Он был мертв давным-давно. Они разыскали его вместе с его памфлетами и разделались с тем и с другим. А может быть, это сделал сам Саморин — один из них, как предположил Ламприер. Их предводитель.

Внимательно разглядывая страницы, Ламприер заметил, что бумага не тронута плесенью, в отличие от прочих бумаг, хранящихся в архиве. Памфлет был напечатан в 1629-м или 1630 году и пролежал в кладовой больше ста шестидесяти лет. Правда, бумага пожелтела, но никаких повреждений больше не было. Ламприер поднялся и снял стопки книг с крышки своего дорожного сундука, а потом принялся рыться в его содержимом, пока не разыскал три предыдущих памфлета. Беглое сравнение немедленно разрешило загадку. Бумага четвертого памфлета была значительно лучше. Первые три были напечатаны на грубой шероховатой бумаге, а четвертый — на более тонкой, мелкозернистой. Кроме того, маленькие кладовые, должно быть, были более подходящим хранилищем для бумаг, чем огромный сырой склад архива. Ламприер в задумчивости перекладывал по столу четыре памфлета. Он чувствовал, что где-то на задворках его сознания бродит интересная мысль, но никак не мог ее уловить. Эта мысль прорывалась наружу, но Ламприер все не мог отвлечься от воспоминаний о Джульетте. Он ждал ее. Он видел, как удаляется ее лицо за окном кареты, чувствовал, как она ускользает из его рук в сумрачном подземном архиве. Он все еще слышал единственное слово — «Завтра!» — и торопил это «завтра», чтобы увидеть ее.

Яркий солнечный свет пробудил его. Он заснул прямо за столом. Утренние лучи падали на его голову, лежавшую на руках. Ламприер поднялся, надел очки, потом снял их, чтобы протереть, снова водрузил на нос и опять уселся за стол. В комнате было жарко, и он взмок от пота. Начался день ожидания.

Позже в газетах скажут, что одиннадцатое июля было самым жарким днем этого года. К полудню в комнате уже было невозможно дышать. Ламприер открыл окна, но не было ни малейшего движения воздуха. Улица превратилась в раскаленную топку. Солнце медленно ползло с востока на запад, отражаясь в стеклах дома напротив. Ламприер попытался отвлечься и стал перебирать книги, в которых больше уже не нуждался, так как словарь был завершен. Он начал было читать рассуждения Оппиана о рыбе, но мысль о прохладных океанах только усугубила пытку, и, отложив книгу, Ламприер растянулся на постели, думая, что он мог упустить в своем словаре. Насколько он мог вспомнить, все было на месте. Септимус приходил на прошлой неделе и унес последние страницы. Ламприера мучили сомнения. Несколько раз ему чудились легкие шаги на лестнице, и он вскакивал с постели, чтобы открыть дверь, но за дверью никого не было. Было только ожидание.

Возможно, она имела в виду что-то другое. Приходи за мной «завтра». Разыщи меня «завтра». Может быть, это было предупреждение и к ночи он уже будет лежать на постели недвижным и бездыханным, как лежал на своей постели Джордж. Но мысль о том, что она может прийти и не застать его дома, не позволяла ему выйти на улицу. Тень от его дома медленно удлинялась и накрывала дом на противоположной стороне Саутгемптон-стрит; улица была безмолвна, словно удушающий зной поглотил все звуки и шорохи. Время от времени Ламприер глубоко вздыхал, но легкие его наполнялись не воздухом, а жаром. Из угла на его мучения с тайным злорадством смотрело апельсиновое дерево.

К концу дня жара начала меняться. Она стала более тяжелой, удушливой, вездесущей. Когда зашло солнце, Ламприер поднялся с кровати и выглянул в окно, но воздух оставался по-прежнему вялым и неподвижным. Ламприер плеснул в лицо водой и снял очки. И тут раздался незнакомый стук в дверь: один-единственный негромкий удар. Ламприер глубоко вдохнул, взял себя в руки и пошел открывать.

— Ах, Джон…

Ламприер сделал шаг назад; плечи его поникли от разочарования, смешанного с облегчением. Это был Септимус. Казалось, он колебался, стоит ли входить в комнату. Обычно он барабанил в дверь весьма внушительно, а если у него была при себе трость, то он мог бы своим стуком разбудить и мертвого. Обычно он проходил в комнату сразу, не спрашивая позволения. Но Ламприер видел на лице его отсутствующее выражение — такое же, как в предыдущие два визита.

— Входи, — сказал он, и Септимус переступил через порог и застыл на середине комнаты. Повисло молчание.

— Что? — спросил Ламприер. Септимус повернулся.

— Ах, Джон, — произнес он, словно только что заметив его.

— Да?

— Да.

— Что? — У Ламприера и до того бывали подобные беседы с Септимусом. Обычно они раздражали его, но на сей раз Септимус казался искренне растерянным.

— Я думал о статьях. Если ты закончил последние, как я надеялся, то неплохо было бы собрать их.

— Да, — сказал Ламприер, — но я отдал тебе последние две недели назад. — Он с любопытством вглядывался в лицо Септимуса. — Где ты был? Где Лидия?

— Ох… — Септимус неопределенно махнул рукой. Ламприер снова пригляделся к своему другу. Он разрывался между желанием выяснить причину его растерянности и необходимостью выставить Септимуса прежде, чем придет Джульетта. Септимус оглядывался по сторонам, словно в поисках чего-то, что едва ли могло бы здесь найтись.

— Ах, Джон… — повторил он.

Взгляд Септимуса остановился на розовом пальто, переброшенном через спинку стула. Это вроде бы помогло ему вернуться к обычному, шумному и суетливому состоянию, и он принялся укорять Ламприера за то, что он привел пальто в такой плачевный вид. Рваный карман сейчас особенно бросался в глаза.

— Я ходил к портному, что живет наверху… — начал было Ламприер, застигнутый, можно сказать, врасплох. Он хотел рассказать о необычно узкой сфере деятельности портного, но тут Септимус, по-видимому, снова обрел бодрость духа.

— Не вздумай больше ходить к этому мерзавцу! — взорвался он. — Он мне однажды зашил рубаху. Потрясающая работа! Однорукий пьяница, и тот сделал бы лучше… — Он продолжал крыть портного на чем свет стоит, пока Ламприер наконец не расхохотался. — Знаешь, как он работает? Засовывает иголку себе в задницу, потом глотает брюки…

— Брюки?

— Пардон, рубаху… Хотя, впрочем, после этого назвать ее рубахой трудно. Держись подальше от этого негодяя, мой тебе совет.

— Ты прав, — ответил Ламприер, продолжая смеяться.

— Ах, Джон, — Септимус похлопал его по спине. — Я был не в духе. Прости меня, пожалуйста. — Он направился к двери, которую Ламприер так и не успел закрыть. — Я знаю, что приходил сюда с какой-то целью, — произнес он, уже уходя, — но будь я проклят, если это не вылетело у меня из головы.

Ламприер помахал ему рукой на прощание и полюбовался, как он прыгает по лестнице через две ступеньки. Потом он закрыл дверь и перестал смеяться. Сколько, интересно, на это понадобится времени? Минуты две-три.

Ламприер взял пальто, вывернул его наизнанку и плотно свернул. Затем он поднялся на верхний этаж и тихонько постучался в дверь. Из-за двери послышался скрип стула и быстрые шаги.

— Вовремя… — Дверь открылась. — Я уже ждал… Ох! — Портной поднял голову и увидел Ламприера. Раздражение на его лице сменилось удивлением, потом снова раздражением. — Я вам уже говорил, — проворчал он. — Только брюки. Если вы не возражаете… — И он попытался закрыть дверь.

— Брюки, — сказал Ламприер, протягивая сверток и переступая одной ногой через порог.

— Я слишком занят! — закричал портной.

— Брюки! — потрясал Ламприер своим пальто. Он навалился на дверь и толкнул. Портной отшатнулся, и Ламприер прошел в комнату.

— Где ваши дети? — невинно спросил он. — И ваша жена?

Портной молчал.

— Где ваша работа, которой вы так заняты? Ваши иголки? Нитки?

Но портной продолжал хранить молчание. Ламприер оглядел комнату. Узкая койка, стол, стул, книги, сваленные на полу у дальней стены.

Комната была точь-в-точь такая же, как его собственная.

— Кого вы ждали? — спросил он, хотя ответ ему был известен уже в тот момент, когда портной по ошибке принял его за того, кто был должен явиться к нему в это время. Он был того же роста, в такой же темной одежде. — Что выделаете?

Ответ лежал на письменном столе. Последние статьи его словаря, сложенные аккуратной стопкой, а рядом с ними — такая же стопка. Точная и тщательная копия. Ламприер молча смотрел на страницы.

— Вы копировали мой словарь, — сказал он. «Портной» кивнул.

— Весь?

Еще кивок. Ламприер немного подумал.

— Подписи, — произнес он. — Как вы…

— Я их опустил. И даты тоже. Не понимаю, почему они были перед подписями.

— Авторские права, мистер Копировщик, — резко бросил Ламприер.

— Это несущественно. Никакой разницы, — сказал копировщик.

Ламприер переварил это сообщение и попытался зайти с другой стороны.

— А мистер Прецепс неплохо платит, верно? Цель сегодняшнего визита Септимуса теперь была более чем ясна, даже если для самого Септимуса она оставалась загадкой.

— Вполне достаточно. Послушайте, мистер Ламприер, — «портной» заговорил задушевным тоном, — нет ничего странного в том, чтобы скопировать словарь. Я имею в виду, для надежности. У Кейделла не так-то безопасно…

— Без моего ведома? Втайне? За моей спиной? Мысль о том, что, пока он писал свой словарь, переписчик, сидящий у него над головой, следил за каждым движением его пера, копируя каждое слово, раздражала его до невозможности. Ему казалось, что его передразнивают, высмеивают. Ламприер взял со стола обе стопки.

— Я не знаю, зачем ему это понадобилось.

Переписчик попытался смягчить его, но Ламприер оттолкнул его, крепко сжимая в руках окончание словаря. Он вышел из комнаты и затопал вниз по лестнице, сбитый с толку и обуреваемый одновременно гневом и любопытством. Но, спустившись на свой этаж, он немедленно забыл и о бумагах, и о скомканном пальто. Его растерянность улетучилась, гнев испарился. Любопытство стало воспоминанием о любопытстве. У двери его комнаты стояла Джульетта. Она была одна.

На ней было кремовое льняное платье. Ламприер вспомнил, что в этом платье Джульетта была в то утро, когда выходила из кареты в приходе Сен-Мартин. Тогда она была сказочным, волшебным существом, до которого, казалось, было невозможно дотронуться. Чудесное видение. Ламприер приближался, и она повернулась к нему. Холмы и опаленные солнцем равнины острова Джерси остались далеко в прошлом, это лето было новой эрой. Но Джульетта была по-прежнему прекрасна.

— Вы пришли, — сказала она.

Джульетта села на кровать. Ламприер смотрел на нее, сидя на стуле. Поначалу у него отнялся язык. События последних месяцев сгрудились в одну запруду. Ему казалось, что если он вытащит одно, то обрушится сразу весь поток и погребет его под своей тяжестью. Джульетта напомнила ему вечер в библиотеке, они дружно рассмеялись, но потом резко умолкли, потому что воспоминание оказалось только вступлением. Она слышала о его работе, о словаре. Ламприер заметил, что до сих пор сжимает в руке последние страницы словаря, и положил их на стол рядом с пальто.

— Так он уже закончен? — спросила Джульетта, и Ламприер кивнул. Они сидели не шевелясь и глядели друг на друга.

— Вы могли бы уехать домой…

— Да, должно быть… — машинально ответил он, даже не задумавшись над смыслом ее слов. Взглянув на Джульетту, он почувствовал призыв в ее глазах. — Поедемте со мной! Мы вернемся вместе, — быстро проговорил он. Теперь он точно знал, чего хочет. — Мы могли бы бросить все это…

— Нет! — перебила Джульетта. — Я не могу, и не могу сказать вам почему. Потому-то я и пришла. Уезжайте, Джон, просто уезжайте теперь же.

— Ваш отец…

— Что вам известно? — Самообладание внезапно покинуло ее. — Расскажите мне! — В голосе ее послышалась мольба.

Ламприер был озадачен. Он начал рассказывать, что Уолтер говорил, будто ее держат в буквальном смысле слова как пленницу; что он сам видел, как она была испугана накануне, в архиве. Но когда он заговорил о виконте Кастерлее, умоляющее выражение ее лица сменилось обреченной покорностью. Голова ее поникла.

— Виконт мне не отец, — сказала она. — Он всего лишь мой опекун.

— Тогда давайте уедем, — настаивал Ламприер.

— Он знает, кто мой отец, — ответила Джульетта. — Скоро он мне скажет… — Но в ее голосе звучала безнадежность. — До тех пор я должна оставаться с ним. Я знаю, он скажет. В конце концов он должен сказать…

Она продолжала повторять это на разные лады, скорее убеждая себя, чем его. Наконец она смолкла. Ламприер снова стал уговаривать ее вернуться с ним на Джерси. Джульетта затрясла головой.

— Не понимаю, как вы вообще можете смотреть на меня! — взорвалась она.

Ламприер запнулся на середине предложения. Его щеки начали заливаться краской.

— Я узнала обо всем гораздо позже, — сказала Джульетта. — Поверьте, я не обманываю вас.,

Ламприер отвел глаза. Перед его внутренним взором — две части одной картины: окровавленное тело его отца, бьющееся в предсмертных судорогах, и обнаженное девичье тело под водопадом, тело той, которая сидела сейчас перед ним.

— Я думаю, — начал он, откашлявшись, — я думаю, что это случилось по моей вине, понимаете? Поэтому я и написал вот это, — он указал на последние страницы словаря. — Были и другие вещи: у де Виров, на фабрике Коуда… — На миг он замолчал. — Но я виноват поневоле. Видите ли, это непросто объяснить…

Он взял себя в руки.

— Да, — сказала Джульетта.

— Эти собаки… они, конечно, знали вас, но не знали отца. Может быть, если бы он лежал спокойно, как я, ничего не случилось бы. Иногда происходит такое, и приходится с этим смириться… — Теперь уже Ламприер говорил сам с собой. Подняв на нее глаза, он увидел, что на лице Джульетты одновременно были написаны изумление и ужас — В чем дело? — спросил Ламприер. — Что с вами?

— Я знала, что вы это видели. Но это не важно, — быстро проговорила она.

— Тогда что же?

— Ничего, — ответила Джульетта. — Джон, вас здесь ничто не удерживает. Уезжайте как можно скорее, прошу вас, уезжайте! — Она поднялась, и Ламприер тоже встал.

— Поедемте со мной, — повторил он безнадежно.

— Не могу. Разве вы не понимаете, почему я здесь? Мне пора возвращаться.

— Тогда я пойду с вами.

— Нет! — воскликнула она.

Но Ламприера было нелегко разубедить.

— Нет, — твердила она, когда Ламприер попытался последовать за ней. Он открыл рот, чтобы что-то возразить, но Джульетта внезапно поцеловала его. Потом он почувствовал, что она увлекает его за собой. Они упали на кровать.

— Будь ты проклят, — Джульетта стягивала с него рубашку. Ламприер гладил ее волосы.

— Мы прокляты оба, — выдохнул он. Джульетта прикрыла его рот ладонью.

— Да, — прошептала она…

Воздух в комнате сгустился и превратился в зной, накрывший их тяжелым одеялом. Дважды Джульетта прошептала: «Ты спишь?» — и дважды услышала в ответ тихое бормотание. Она лежала рядом с ним, полураздетая. На третий раз он промолчал. Джульетта прошептала: «Неужели ты ничего не знаешь?» Ламприер пошевелился во сне. Она осторожно поднялась и встала в изножье кровати, глядя на него. Он спал, подтянув колени к груди. Джульетта наклонилась за своей одеждой, и он снова заворочался. Она на мгновение застыла, потом бесшумно оделась и вышла. Неведение Ламприера было чудом. Он может спастись, он уедет. Если бы он знал, что на самом деле произошло с его отцом, он бы не сдался. Но он не знал, и, тихо спускаясь по лестнице, Джульетта думала о своем отце — кем бы он ни был. Ее ждет виконт со своими партнерами. Джульетту привязывало к нему ее собственное неведение. Она подумала о спящем юноше. Его неведение удержит его в этой комнате.

Ступени лестницы скрипнули, и Джульетта замерла, прислушиваясь к темноте. Затем она двинулась дальше и очутилась на улице. В этот момент наверху, в комнате, Ламприер открыл глаза и пошевелился. Он еще чувствовал, как сливаются их тела. Ее дыхание стало медленным. Он слышал ее шепот. Тело ее было горячим даже в знойном воздухе комнаты. Потом он лежал на спине, задыхаясь, опустошенный и усталый. В окна влетел слабый ветерок и закружился вокруг них. Должно быть, Джульетта снова что-то шепнула, но на этот раз голос ее звучал словно издалека. Ее легкое дыхание слилось с его дыханием, и они закачались в волнах дремоты.

Скрип вернул его к действительности. Но дело не в звуке. Ламприер открыл глаза, потому что ее уход отозвался странным беспокойством во всем его теле. Он протянул руку, чтобы убедиться, что она тут, что это ему не приснилось. Он открыл глаза, уже точно зная, что Джульетта ушла. Тогда он вскочил с постели и кинулся к окну. Он увидел, что она сворачивает за угол.

Ламприер моментально оделся, натянул пальто и сапоги, спотыкаясь, бросился по лестнице вниз, не совсем проснувшись, он промчался по Саутгемптон-стрит, свернул на Стренд и увидел ее светлое платье в свете полной луны, почти в сотне ярдов от себя. Он кинулся по безлюдному бульвару следом за своим маяком. Она опять может исчезнуть! Ее еще можно вернуть. Луна висела низко над горизонтом, ветер слегка усилился. Джульетта оглянулась, увидела Ламприера и побежала бегом. Из темноты верхней площадки лестницы кто-то медленно поднялся, расправил затекшее тело и сбежал вниз по ступеням, бесшумно и быстро следуя за Ламприером и Джульеттой.

Ламприер бежал под лепными арками и стрельчатыми окнами, мимо оград и кирпичных стен, испещренных тенями и игрой лунного света. Он перепрыгивал через небольшие кучи мусора и огибал высокие насыпи на рынке, попавшемся ему по дороге. Джульетта мчалась впереди, и Ламприеру казалось, что он ее вот-вот настигнет, но всякий раз, сворачивая за угол, она оказывалась дальше от него, чем прежде, словно сами улицы удлинялись, как только он терял ее из виду. Джульетта выбирала узкие аллеи и улочки, змеившиеся к западу через вечерний город, а Ламприер бежал за нею следом, то приближаясь к ней, то отставая, и черные дома высились вокруг них безмолвными свидетелями погони. Свернув с Кокспер-стрит, Ламприер подумал, что потерял след Джульетты. Он оказался в Хеймаркете; по улице медленно брели запоздалые прохожие. Джульетты не было видно. Справа от него начинались широкие ступени оперного театра; внезапно Ламприер услышал лязг захлопывающейся двери. Он посмотрел по сторонам, но ничего не увидел. Тогда он остановился и прошел несколько шагов в обратном направлении. Сбоку от театра тянулся узенький проход. Здесь было абсолютно темно, как в угольной яме. Ламприер принялся на ощупь пробираться, держась за стену. Внезапно каменная кладка под его пальцами кончилась, он протянул руку, толкнул, и распахнулась дверь. Он вошел в извилистый коридор. Из глубины шел слабый свет. Ламприер закрыл за собой дверь и двинулся на него. Он услышал тихий шорох, превратившийся скоро в глухое рычание. Очередной поворот завершился лестничным пролетом. Шум стал еще громче, целая какофония криков и воплей. Ламприер заглянул за занавес и отпрянул, прикрыв глаза рукой.

Зал сиял ослепительными огнями. Повсюду горели свечи и светильники. Ламприер оказался за занавесом бокового входа, между первым рядом и оркестровой ямой. Зал был полон людей в театральных костюмах, которые кричали друг на друга и бранились, ползали под сиденьями и прыгали через спинки кресел; сцена и оркестровая яма тоже представляли собой сплошную мешанину дерущихся тел. Они размахивали мечами и пиками, стоял оглушительный грохот. Ламприер прижался к стене, когда мимо него пронеслась в обнимку компания молодых людей, сжимавших в руках бутылки и какое-то оружие. Его, казалось, никто не видит. Джульетты в зале не было.

Ламприер продолжал стоять на месте. Вскоре он обнаружил, что в разворачивающемся перед ним действе есть какой-то неуловимый порядок. Сперва Ламприер решил, что это разгар неудачного маскарада. Наверное, это был костюмированный бал, начавшийся со светских бесед и благопристойных развлечений, но потом условности сдались на милость бутылки-победительницы, остроумные насмешки превратились в площадную ругань, веселье уступило место разнузданности. Все присутствующие были в домино, черных и белых, и в грубых деревянных масках с отверстиями для рта и глаз. В оркестровой яме разразилась настоящая драка между черными и белыми домино; пьяные маски не на шутку колотили и пинали друг друга. Потом Ламприер увидел, как черные домино попятились, а белые стали решительно теснить их, лупя отступающих бутафорскими мечами (должно быть, деревянными); у дальней стены зала, глядя на битву, стоял человек в черном со скрещенными руками. Это был настоящий великан. Ламприер снова стал озираться в поисках Джульетты, но ее не было ни в зале, ни в оркестровой яме, ни на сцене, где столпились белые домино (кое-кто из них, казалось, не обращал внимания на продолжавшуюся драку). Ламприер невольно отступал к сцене, пока белые домино теснили черных. Кажется, у них наступило перемирие. Черные домино, что-то выкрикивая, выстроились в линию перед первым рядом кресел. Белые точно так же построились на краю сцены. У них тоже был свой великан, правда, не такой огромный, как у черных. По-видимому, это был предводитель белых домино. И вдруг те, что стояли возле Ламприера, вытащили его, несмотря на сопротивление, на сцену и подвели к великану, который вручил ему деревянный меч и покровительственно похлопал его по спине. Белые под приветственные возгласы подхватили его под руки и бросили в оркестровую яму. Ламприер мучился, сознавая, что его безобразное розовое пальто оказалось у всех на виду. Но белые домино продолжали выкрикивать что-то ободряющее, и перед ним уже стоял противник в черном домино, сжимавший в руках меч, с виду точь-в-точь такой же, какой дали Ламприеру, за исключением того, что когда противник ударил мечом по скамейке, стоявшей между ним и Ламприером, та разлетелась пополам, а стальное лезвие ушло в пол на шесть дюймов. В отличие от другой бутафории, этот меч был настоящим, а у противника, как только что заметил Ламприер, была маска с рогами, и рот его открылся, чтобы прореветь вызов рогоносца: «Парис!»

Ламприер выпрямился. Какое-то мгновение он сжимал в руке деревянный меч; потом в его мозгу пронеслось: «Надо быть безумцем, чтобы поверить в это!» Менелай наступал. Ламприер бросил свое бесполезное оружие, чтобы вернуться обратно на сцену, где белый великан осыпал его оскорблениями и обзывал трусом и соблазнителем. Но Ламприер не обратил внимания на упреки. Он стал срывать маски со своих товарищей-троянцев. Перед ним появлялись лица, нарумяненные помадой, измазанные красками, рябые, пятнистые, с беззубыми ртами и мутными от пьянства глазами. Ламприер подумал о мече, расколовшем деревянную скамейку, и спросил про себя: «Где же была Афродита со своим туманным облаком? Почему она не поспешила перенести меня в безопасное укрытие?» Но ответ на этот вопрос остался в прошлом, в часе времени назад и в миле погони по темным улицам. На его узкой кровати она раз и навсегда доказала ему, что, как и он сам, она состояла из плоти и крови, была таким же земным человеком, как и он, — если, конечно, это все не показалось ему. Он закричал: «Джульетта!» Но крик утонул в общем шуме, и никто не обернулся на зов.

Троянцы в белых домино у него за спиной снова принялись теснить черных греков, и те отступили за баррикады кресел, швыряя в противников пустыми бутылками, деревянными копьями и спинками сидений. Вот предводитель троянцев, Гектор, пробивается вперед, швырнув одного грека о стену, другого — через плечо, третьего — в гущу его товарищей в черных домино. Черный великан, задумчивый Ахилл, стоит неподвижно. Гектора окружают и оттесняют обратно к сцене, но тут ему-удается схватить за горло главного из нападающих и бросить его на пол, где тот и остается лежать. Черный Ахилл наконец сдвигается с места. Прорвавшись сквозь ряды воинов в белых одеждах, он добирается до Гектора, бегающего взад-вперед по сцене. Трапеция с олимпийцами раскачивается у него над головой, боги шепчут ему: стой и сражайся. Гектор принимает совет — и напрасно. Ахилл хватает его и сбивает с ног одним мощным ударом. Слева в зале появляются две бутафорские лошади и колесница с треснувшим колесом, выкрашенная золотой краской; не доехав до сцены, колесница разваливается, и Ахилл собственноручно ташит Гектора вокруг зала. (Убитые горем троянцы издают вопли, Гекуба обнажает грудь.) Ахилл устает, останавливается и начинает откупоривать бутылку, а в это время на сцене Парис видит свою Елену, пробегающую за кулисами, и кричит: «Джульетта!» Она оборачивается, шепчет: «Уходи отсюда!» — и он устремляется за нею.

Погоня возобновилась. За сценой уже вовсю трудились над починкой сломанной колесницы. Из бутафорских лошадей вышли актеры, раскрасневшиеся и вспотевшие, и стали освежаться холодным пивом. Со стульев свисали театральные костюмы, яркий ситец и марля, лежали маски животных и деревянное оружие. Ламприер поднял голову и увидел, что потолок уходит к самой крыше театра. С потолка свисали веревки и канаты, веревочные лестницы тянулись к ненадежным платформам, качающимся в сотне футов над сценой. Откуда-то сверху свисали старые декорации: триумфальная арка, гора, несколько деревьев и какие-то трубы неправильных форм, раскрашенные в голубой и белый цвета, трубы кончались ручками, вероятно, их можно было вращать (Ламприер вдруг догадался, что они должны были изображать бушующее море).

Джульетта была уже высоко вверху: смутное светлое пятнышко в полумраке. Ламприер увидел, как она открыла люк, ведущий на крышу. Показался квадратик ночного неба, на его фоне — силуэт Джульетты, а потом люк закрылся. Ламприер полез по веревочной лестнице следом. На середине пути он остановился и взглянул вниз. Земля была гораздо дальше, чем он думал; чересчур далеко. Ламприер продолжал подниматься, медленно взобрался на самую высокую платформу, качавшуюся на канатах, и оказался у крышки люка. Он откинул ее, протиснулся в отверстие и упал на спину, задыхаясь. Небо, звезды, ночь. Ламприер лежал на крыше оперного театра.

Дул теплый ветер. Плоская крыша простиралась вперед футов на сорок. Когда-то она была покрыта свинцом, но от долгого воздействия дождя и воздуха сияла теперь в лунном свете странной белизной. Ламприер стоял лицом к фронтону в задней части крыши. Он заметил, что плоская поверхность перед ним усыпана какими-то странными холмами или непонятными существами. Их было штук двадцать—тридцать. Черепахи! А над самым фронтоном склонялась над низким парапетом еще одна, одинокая черепаха, привставшая на задних лапах. Черепахи были большие, не меньше чем в две трети человеческого роста. Казалось, кроме Ламприера и странных изваяний, на крыше никого нет. Он снова позвал: «Джульетта!» Сначала никто не отвечал, но вот Ламприер увидел, что с противоположной стороны крыши поднялась чья-то фигура и зашагала ему навстречу.

— Добрый вечер, Ламприер! Ты пришел за тем, что принадлежит мне, — произнес виконт. Его сапоги грохотали по свинцовой крыше. Ламприер отпрянул в сторону.

— Она не ваша! — крикнул он в ответ. — Она сказала мне… Вы ей не отец!

Виконт подошел ближе.

— Верно, Ламприер… Ах, как это верно… — Он коротко рассмеялся. — Дело не в ней. Меня занимает нечто более важное, и это тяжелее понять.

Виконт остановился и оказался лицом к лицу с Ламприером. Их разделяло несколько ярдов. В лунном свете лицо Кастерлея казалось уродливым. Ламприер искал Джульетту, ему была нужна только она. В чем же еще было дело?

— Твоя доля, Ламприер! Девятая доля имущества Компании! — проревел ему в лицо Кастерлей. — То, что искал твой отец!

— Мой отец! — выдохнул Ламприер. Ламприер вспомнил, какое было выражение лица у Джульетты, когда он упомянул собак, — удивление, ужас…

— Твой отец, твой дед, и отец твоего деда, и его отец, все они искали то, что ищешь ты. Как только мы отрубали эти головы, они вырастали вновь. Вырастали вновь, Ламприер. И твой отец… Ты что, и вправду поверил, что это был несчастный случай?

Ламприер снова увидел, как псы, низко стелясь по земле, устремляются по следу, как отец пытается убежать, падает, катится в озеро, переворачивается на мелководье, и его рука…

— Ты и вправду решил, что это были несчастные случаи, Ламприер? — Виконт сделал еще шаг к нему.

— И Франсуа? — Кастерлей остановился. Ламприер опять отпрянул в сторону. Теперь он стоял спиной к парапету. Виконт шагнул к нему. Его огромная туша башней нависла над Ламприером.

— Всему свое время, — он издевательски рассмеялся. Ламприер сделал шаг назад и стукнулся пяткой о черепаху. Виконт снова приблизился. Он надвигался на свою жертву как бы ненамеренно, огибая черепах и заставляя Ламприера отступать к парапету.

— Настало время и для тебя, Ламприер. Виконт вытащил короткий кинжал. Ламприер снова отступил. В памяти его всплыли отрывки отцовского письма. «Если я покину этот мир так же, как и наши предки… сомнения и вопросы без ответов… Джон, не преследуй их больше». Виконт подступил ближе. «Ты не сможешь удовлетворить свое любопытство». Ламприер чувствовал, что парапет за его спиной уже совсем близко, а за парапетом — пустота… «Не сможешь осуществить свою месть». Какой же я дурак, подумал он. Кинжал со свистом прорезал воздух, заставляя его опять отступить. Ламприер попятился и понял, что дальше отходить нельзя. Виконт ухмыльнулся и снова взмахнул кинжалом. Ламприер отшатнулся назад и оказался на парапете. «Что касается моих бумаг, сожги их». Какая непростительная глупость, о дурак! Кастерлей сделал последний рывок, нож мелькнул в дюйме от лица Ламприера. Молодой человек шевельнул губами, словно хотел что-то сказать, парапет ушел у него из-под ног, и центр тяжести уже покинул его тело, уже был у него за спиной, уже мчался навстречу камням мостовой в сотне футов от крыши театра. Он готовился к смерти, подобно всем другим Ламприерам, и к небытию, ибо он был последним.

Лицо Кастерлея застыло в неподвижности.

Впоследствии Ламприер будет неоднократно возвращаться к тому, что произошло в эту секунду, но так и не сможет восстановить последовательность событий. Ламприер почувствовал у себя за спиной мощный порыв ветра. Он увидел, как Кастерлей падает на спину, пошатнувшись, словно его ударили, неотрывно глядя в одну точку где-то у себя над головой. Ламприер ощутил на губах привкус соли. Чья-то твердая рука толкнула его в спину… да, это точно была рука, и она толкала его вперед с необыкновенной силой. И в этот момент Ламприер почувствовал запах гари.

Но в действительности ветра не было, и виконта никто не бил. Соль? Рот Ламприера был полон слюны — должно быть, от страха, предположил он. Огня тоже не было… и все же рука, поддерживающая его спину, наверняка была рукой, в этом он был абсолютно убежден, но как это могло случиться? Рука Бога? Ламприер с усилием качнулся вперед и упал на крышу. Свинцовый лист рванулся ему навстречу и, казалось, растаял и рассеялся в легком тумане, пока голова юноши клонилась вниз и силуэт черепахи за спиной виконта, крышка люка за спинами черепах и небеса сменились в его глазах сплошным куском свинца, сначала белым, потом серым и наконец совершенно черным.

— Джон! — Чьи-то руки держали его за плечи, тянули его вперед, вверх. «Не преследуй…» Кто-то хлестал его по щекам. Он попытался дать сдачи.

— Джон.

Волны серой пустоты откатывали назад и светлели. Он подумал, что спит, и получил новую пощечину.

— Джон! Очнись!

В глазах у него прояснилось. Он увидел, что над ним склонилось лицо. Лицо было перевернутое. Ламприер застонал и попытался приподнять голову.

— Вставай, ради бога, вставай! Нам надо идти, пойдем, Джон! — Это был Септимус.

Ламприер лежал в аллее у театра. Септимус стоял рядом с ним на коленях.

— Джон, нам надо идти! Ты должен встать. Ламприер попытался встать. Голова его раскалывалась.

— Хорошо, а теперь иди.

— Септимус, что ты… Как ты здесь оказался? Ламприер потер лоб, и ему показалось, что кости черепа стали мягкими.

— Когда я пришел к тебе, то увидел девушку возле двери и подождал на лестнице, пока она уйдет…

— Джульетта! Где она?

— Не знаю. Я бежал за вами следом и нашел тебя на крыше… У нас нет времени. Смотри, — он указал на аллею, ведущую к Хеймаркету, где с огнями и криками шла толпа. — В городе волнения, видишь? Мы должны спешить!

Они шли теми же улицами, по которым Ламприер недавно бежал, догоняя Джульетту. Но теперь вместо одинокой девичьей фигурки, убегавшей от него, он видел толпы мужчин и женщин с палками и факелами в руках, с ярко раскрашенными лицами, то и дело громко кричавших: «Фарина!» Толпы двигались в разных направлениях, сталкиваясь, перемешиваясь и объединяясь, но общее движение было нацелено на восток. Ламприер и Септимус продолжали свой путь, и как только в голове у Ламприе-ра немного прояснилось, он с удивлением стал поглядывать на своего друга. Чем дальше они шли, тем больше Ламприеру казалось, что Септимус забыл, куда они идут и зачем. Когда они очутились на Стренде, уже не Септимус торопил его, а, напротив, Ламприер тащил своего друга, прокладывая дорогу через толпу. Они добрались до Саутгемптон-стрит целыми и невредимыми, Ламприер втолкнул Септимуса в дверь и помог ему подняться по лестнице. Септимус тяжело перевалился через порог, словно все его внутренние резервы на этом исчерпались. В открытое окно дул теплый ветерок, шелестя страницами памфлетов, лежащих на письменном столе, освежая застоявшийся воздух. Здесь была Джульетта, в воздухе еще сохранилось ее дыхание. С улицы доносились чьи-то крики и гулкие шаги по мостовой. Септимус обессиленно рухнул на кровать. Ламприер расхаживал по комнате, бросая взгляды на Септимуса, который, казалось, был в глубокой задумчивости.

— Значит, ты спрятался на верхней площадке? — наконец спросил Ламприер.

Септимус приподнялся на локтях и устало кивнул.

— У двери переписчика?

Септимус взглянул на него с удивлением, сменившимся покорностью, и снова кивнул.

— Почему? — спросил Ламприер. — Если ты хотел скопировать словарь, ты мог бы не скрывать этого от меня.

Септимус открыл было рот для ответа, но Ламприер поднял руку, призывая к молчанию.

— Значит, ты ждал, а потом пошел за мной и, должно быть, видел все представление. Я должен был поверить во все это? Я должен был поверить в то, что я — Парис? Я не сумасшедший, ты это понимаешь? — Ламприер возвышался над лежащим на постели Септимусом, и тот помахал рукой, пытаясь отодвинуть его, но Ламприер не собирался так просто сдаться и отказаться от этой темы. — Все это было спектаклем, не правда ли? И сегодня, в театре, и до того… — Он вспомнил прошлые события, и голос его внезапно стал холодным и решительным. — Почему ты опоздал в тот вечер, когда мы собирались пойти на фабрику Коуда? — спросил он. — А что было у де Виров? Кто приказал выкопать яму и установить сифон посредине болота? Ну, ну, Септимус? Помнишь ли ты дренажный проект?

И Септимус начал выдавливать из себя бестолковые объяснения: Ламприер помешался на Джульетте, надо было что-то сделать. Вечер на фабрике Коуда? Ему кто-то помешал, его отвлекли, он забыл и пришел слишком поздно, а что касается сифона и ямы, то он ничего не знает. Он просто порекомендовал кого-то графу, а если тот парень оказался мошенником, то ему очень жаль, но это не его вина. Вываливая все эти объяснения, Септимус понемногу приходил в себя. Он сел на постели и продолжал отвечать на расспросы Ламприера уже спокойнее. Но ему приходилось импровизировать, каждое объяснение стоило ему большого труда, и для настороженного уха Ламприера все звучало вымученно и неправдоподобно. Прежде Септимус расшумелся бы, разбушевался, и Ламприер поверил бы ему очень быстро. Но сейчас он колебался и запинался на каждом слове, заставляя Ламприера насмешливо фыркать. Однако вдруг он понял, что Септимус просто не может сосредоточиться и с трудом понимает, о чем идет речь. Это встревожило Ламприера, и он, забыв о своих вопросах, закричал на своего друга, пытаясь привести его в чувство:

— Что с тобой происходит? В последние недели с тобой творится что-то странное, и даже раньше… —

Он вспомнил о внезапном страхе, охватившем Септимуса на представлении Камнееда, когда какой-то крошечный безвредный огонек заставил его скорчиться от ужаса. И еще раньше, в кофейне, когда Септимус, казалось, уплыл куда-то далеко-далеко, оставив за столом лишь свою бренную оболочку, которая и была Септимусом, и не была им.

Ламприер снова имел дело с этой пустой оболочкой.

— Я… я не в себе, Джон, это верно. Я мог бы оставить тебя там, но я хотел привести тебя домой. Сюда, в эту комнату… здесь мы встречались с тобой чаще всего. Я думал, что после сегодняшней ночи… — Он запнулся. — Ты только подумай, подумай хорошенько. Мне показалось, что тебе угрожает опасность, и я побежал за тобой. Я думал, что мы были друзьями. Мы ведь были друзьями, правда?

— Кастерлей пытался меня убить, — сказал Ламприер. — Он хотел сбросить меня с крыши.

Он стоял спиной к Септимусу, смотря в окно, луна поднялась выше, свет ее падал через окно на письменный стол. Ветер усилился. Страницы на столе зашелестели.

— Это из-за дочери, — проговорил у него за спиной Септимус — Я же говорил тебе.

— Нет, — ответил Ламприер. — Она ему не дочь, и дело вовсе не в ней. Все заключается в той бумаге, из-за которой мы с тобой встретились.

Септимус пошевелился.

— Это соглашение, — сказал Ламприер. — Джордж все-таки ошибался. Оно до сих пор остается в силе, хотя я не понимаю, каким образом. Оно было проклятием для всех нас, Ламприеров. Даже для Франсуа. Я думаю, они хотели лишить его причитавшейся доли, после того как бежали.

Порыв ветра перевернул страницу одного из памфлетов. Лунный луч просветил страницу насквозь, и на мгновение Ламприер увидел одновременно текст на обеих страницах листа. Он думал о Франсуа и Томасе де Вире, об их случайной встрече после осады. Запись в дневнике Томаса де Вира, которую ему показала Алиса де Вир, запечатлела все ее подробности, он, Ламприер, принял ее за выжившую из ума старуху — точно так же, как ее предок принял за безумца Франсуа Ламприера. Они расстались, и обещание Франсуа вселило в него надежду: «… скоро я буду богаче всех на свете, ибо он заключил со мной соглашение и сдержит слово». Четвертый граф записал эти слова, хотя и сделал пометку: «Все это было сказано в великом гневе и напоминало речи безумца…» А потом Франсуа исчез.

Ламприер думал о том, что Кастерлей говорил ему на крыше. Конечно, они нашли Франсуа и заставили его замолчать, и обещание его превратилось в завещание. Девятая доля Компании принадлежала Ламприерам, и они, один за другим, рано или поздно пытались вернуть ее себе, даже отец Джона Ламприера, даже он сам, Джон Ламприер. И одного за другим их постигала судьба Франсуа. Надежда не умирала, и наследники девятой части один за другим гибли в погоне за своей долей. Было ли это последней тайной? Было ли это истинной причиной войны между вкладчиками и родом Ламприеров? Но нет, этого было недостаточно. Ни для его отца, ни для деда, ни для прадеда. Этого было недостаточно и для Франсуа. Он вспоминал врезавшуюся ему в память запись де Вира:

«Я спросил его, оплакал ли он уже своих товарищей-купцов, ибо уже несколько месяцев миновало с той последней резни, и он ответил „нет“, ибо они до сих пор были живы, но даже если бы они сгорели заживо вместе с остальными, он все равно ответил бы „нет“, ибо он испытывал к ним такое же отвращение, как к птицам, пожирающим своих птенцов, и даже большее. И все это было сказано в великом гневе и напоминало речи безумца…»

Что-то произошло во время осады. Ветер усилился, и страницы четвертого памфлета на столе стали переворачиваться, открывая последние статьи словаря Азиатика.

«Для буквы "X " — Ксеркс, что стоял невредимым за спиной своего войска и проливал крокодиловы слезы перед сражением с греками, говоря: «Кто сможет сказать, сколько вернется назад из этого множества воинов?» Он — их учитель и наставник…»

Наставники, гадкие птицы, пожирающие потомство, короли, избивающие свой народ. Компания, богатеющая год за годом. Луна засияла еще ярче, словно всосав опаляющий жар солнечных лучей, но ее холодные лучи леденили душу, падая на гневные строки Азиатика. Для Франсуа девятой доли было бы недостаточно.

«Я думаю, он хочет нанести вред своим бывшим товарищам, тем восьмерым купцам, но сказал он лишь о том, чтобы пометить их бумаги, или о каких-то помеченных бумагах, со своим странным акцентом, и подмигнул. Я сохранил спокойствие, и мы заговорили о других вещах…»

«У евреев есть один праздник — Йом Кипур, и это для буквы "Y ", и означает он День Отмщения для них для всех…» Нанести вред Компании… месть, отмщение. За что? За воровство? Этого было недостаточно. Было нечто большее за словами на странице, озаренной лунным светом, и когда холодный луч снова просветил страницу насквозь, Ламприер понял ответ. Теперь он знал все.

Когда луч пронзил бумагу, Ламприер обнаружил, что страницы четвертого памфлета и были теми «помеченными бумагами», которые так озадачили Томаса де Вира. Он поднял страницы к свету и перелистал их одну за другой. На каждой стоял водяной знак — неровный полумесяц.

— Деньги тут были ни при чем, — произнес он, обращаясь отчасти к себе, отчасти к Септимусу.

Ламприер разглядывал водяной знак. Символ, представший его глазам, раскрывал Ламприеру свою тайну. Он уже знал этот символ, уже видел его по крайней мере дважды: изображенным в крупном плане на плотной бумаге как маленький тайный символ. Если отвлечься от деталей, этот знак повторял очертания залива…

— Септимус, — сказал Ламприер, — в моем сундуке лежит перстень, а рядом с сундуком — большая папка. Не мог бы ты…

Он услышал шаги Септимуса у себя за спиной. Когда перстень Франсуа оказался у него в руке, он поднес его к бумаге и увидел, что шероховатая буква «С» на печатке в точности повторяет форму водяного знака на страницах памфлета Азиатика. «Великий гнев» Франсуа и ярость Азиатика оказались одним и тем же чувством, Франсуа и Азиатик были одним лицом. Ненависть обоих была направлена к одной и той же цели. Септимус стоял рядом с ним и переворачивал плотные листы в большой папке. Здесь были планы гаваней западного побережья Франции: Гавр, Шербур, Брест, Лорьян, Нант, — все это заказал его отец, собрал Эбенезер Гардиан и принес домой сам Ламприер.

— Вот, — Ламприер остановил его руку, — вот этот знак.

Снова появился тот же круг, на сей раз больших размеров. Это были очертания гавани, круг, разорванный в месте входа в порт. Прочитав легенду карты, Ламприер понял истинное значение водяного знака на страницах четвертого памфлета. Вот каким разоблачением Франсуа угрожал вкладчикам! Не оскорбления в адрес «Мистера Ост-Индской компании», не алфавит ненависти, но этот знак, посланный вкладчикам, — вот где крылась настоящая угроза. Франсуа грозил раскрыть преступление, совершенное бывшими партнерами и вызвавшее его безумную ярость. Его угроза напугала их до такой степени, что они убили и Франсуа и убивали всех Ламприеров, которые близко подходили к тайне. Все три образа — кольцо, водяной знак и карта гавани — слились теперь воедино. Корни старинной ненависти следовало искать в городе, карта которого лежала перед ним.

— Мне понятно, — пробормотал он про себя. Септимус отступил от него на шаг.

— Здесь, — указал Ламприер на карту. — Все началось здесь, в…

Он не успел договорить. Быстрый и точный удар, нанесенный сзади, отключил его сознание. Септимус осторожно опустил обмякшее тело на пол.

— Да, — прошептал он прямо в ухо потерявшему сознание Ламприеру. — Все началось в Рошели.

Рошель

Антициклон, двигавшийся с Азорских островов на восток, к Португалии, тринадцатого июля на рассвете повернул на север. Уравнивая давление атмосферы, новые ветры прокладывали себе дорогу с моря в глубь континента, на север и на восток. Струясь воздушными потоками в высоте, над плоскими равнинами и грядами гор, антициклон достиг Дуная, когда солнечные лучи коснулись его вод, а берега еще прятались в ночных тенях. Солнце поднялось, и сердце антициклона сжалось и окрепло, и ветры подули сильнее. Застывшая над Центральной Европой атмосфера всколыхнулась в ответном движении, порождая новые вихри, которые тоже порождали другие, поменьше. Движение все повторялось и усложнялось, в нем участвовало все больше крупных, и мелких, и совсем маленьких завихрений, вращавшихся по часовой стрелке и против, и границы каждого нового вихря становились все более неопределенными, разветвляясь новыми потоками и усложняя движение. Круговые течения все смещались к северу и востоку, постепенно передвигаясь всей массой. Слабые отголоски мощных движений, происходивших в высоте, шелестели листвой в верхушках деревьев на пути от Золотого Рога до заливов Голландии. Мистраль, сирокко, трамонтана, разные фены и другие местные ветры, встречая мощное дыхание антициклона, дробились, сплетались с попутными и поперечными струями, меняли свое направление, и все это складывалось в непрерывно двигавшуюся и изменяющуюся систему, сложность которой не могли бы постичь самые совершенные инструменты, изобретенные самым изощренным умом смертного человека. Далеко-далеко вверх уходил бездонный колодец, вобравший в себя все тайны земли и воды. Каждый легкий ветерок, пробегавший по крохотным лезвиям трав, игравший с пылинками, уносил их секреты в бесконечные воздушные пространства. И если бы существовал на свете прибор, способный зарегистрировать все влияния этой системы, от мельчайшей пылинки до гигантского вихря, то размеры его превзошли бы весь массив Европейского континента. Стрелки его уже вращались, дверцы были широко распахнуты, схемы и проводки мурлыкали мелодию, настолько запутанную и сложную, что она, казалось, вся звучала на одной ноте. Но только для идеального наблюдателя, для единственного полномочного надсмотрщика за этой системой.

Император Иосиф смотрел с балкона, как прачки в саду развешивают его постельное белье. Большие белые простыни хлопали на ветру; каждую простыню тщательно отстирывали до тех пор, пока не исчезли следы, оставленные императором ночью. Иосиф угрюмо размышлял о крымских татарах: в последних донесениях говорилось, что они, вооружившись русскими мушкетами, засели в нескольких стратегически несущественных горных крепостях, решив, что это лучше, чем голодать в Банате за компанию с регулярными войсками императора. Возможно, они были правы. Возможно, правы были турки, или граф Ивальд фон Герцберг, или интернунций, который, как вспомнил император, несколько месяцев назад советовал прекратить войну.

Теперь интернунций пропал без следа. Высокая Порта заявила, что посланника захватил австрийский капер в море близ Сицилии, где его и держат теперь ради выкупа. И это произошло всего лишь неделю спустя после нашумевшей казни сержанта Виттига, виновного в «карлштадтской резне», — казни, которая должна была бы стать знаком примирения. И вот теперь императору доносили, что его драгуны под турецкими обстрелами кричат: «За Виттига и Австрию!» — а среди передовых отрядов ходят стишки про императора Иосифа и русскую императрицу. По ночам Иосиф оправдывал их насмешки, представая перед Екатериной в своей жалкой наготе, тогда как она возвышалась над ним в сапогах и шпорах и препарировала императора на части стальными ножами, части его тела лежали возле нее на столике, а она брала по очереди то кончик пальца, то мочку уха и, крепко восседая верхом на императоре, отправляла их в рот, точно спелые виноградины. Иосиф просыпался и смотрел на следы кошмарного сна на простыне. Иногда он проводил пальцем вдоль влажных широких струй, замечая их изгибы и необычные траектории, глядя, как один поток внезапно отклоняется в сторону, чтобы слиться с другим или пересечь его, образуя более явственный комок слизи; а иногда император задумывался: если продолжить все эти случайные линии и продлить их в бесконечность, то найдется ли точка, центральный узел, в котором они все сольются? Существует ли точка, с которой можно отчетливо увидеть смысл всего? Император услышал глухой удар, и на мгновение ему почудилось, что это выстрелила гаубица. Внизу под балконом ветер трепал простыни. Иосиф удивленно огляделся по сторонам. Слышалась веселая болтовня прачек. Император искал точку слияния и гадал, куда же ведут все следы. Смех в саду стал громче. Что они хотели сказать ему, эти тайные послания императору от самого императора? Ветер усилился, и простыни громко захлопали. Видимые и невидимые следы пересеклись где-то в воздухе, образуя какую-то невероятную сеть. Куда же ведут все эти блестящие потеки? Прачки снова захихикали, смех был все громче и громче, потом раздались взвизги и вопли, и император Иосиф зажал уши руками, пытаясь не слышать, но безудержный хохот не смолкал. Император продолжал спрашивать себя: в чем тайный смысл этих знаков?

Антициклон надвигался. Сердце его стремилось к северу. Высоко над материком и морским побережьем клубились вихри. Солнце поднялось выше, и томительная жара предыдущих дней сменилась горячим ветром. В идеальных сферах и цилиндрах искусно подстриженных деревьев, в четких очертаниях кустарников блестящие листья отражали солнечные лучи, каждый из них стал зеркалом гелиографа, и они то показывали свою матовую светлую изнанку, то поворачивались блестящей стороной, чередуя сигналы. Зеркало озера подернулось рябью, ветер разорвал натяжение воды, и неровная поверхность тоже передавала какие-то противоречивые коды. Лужайки то и дело вспыхивали сигналами, передавая не подлежавшие расшифровке послания. Травинки и листья поворачивались под ветром в разные стороны, сигнализируя об общем порыве вырваться из правильных прямоугольников и квадратов газонов.

Деревья, кусты, травы сигналили в пространство о стремлении вырваться из прямолинейной логики сада на свободу иного предназначения.

Проводя прием, Его Величество следил взором за скользящими движениями напомаженных и напудренных фигур, стремившихся к нему по паркетному полу. Поклон или реверанс, шелест плотного шелка. Еще один, еще одна, бесконечная череда, замкнутый круг.

— Ах, Ваше Величество! — Подобострастная фигурка подплыла, замерла на мгновение и исчезла, сменившись новой. Все кружатся, кружатся, как Земля вокруг Солнца, как Луна вокруг Земли. Когда король поднялся и пошел к двери, все тоже встали и выстроились живым коридором, сомкнувшимся у него за спиной, как только он вышел. Взять, к примеру, Солнце, думал король. Оно излучает сияние и движет вокруг себя свиту планет. Не будь Солнца, планеты разлетелись бы кто куда по неведомым путям, возможно ведущим к гибели. Таким образом, власть, которой обладает Солнце, — это щедрый дар. Солнце отдает команды и приказы. Планеты и их спутники ведут себя определенным образом, летят по определенным орбитам, с определенной скоростью, возникают то там, то здесь через определенные промежутки времени… В этом заключалась верность вассала сюзерену, и она необходима, заключил король, чтобы Солнце оставалось на своем месте.

Ступив на террасу, Людовик ощутил на своем липе знойные солнечные лучи и горячий ветер. День был прекрасен. Садовников не было видно. Итак, планеты движутся вокруг Солнца, пути их никогда не скрещиваются между собой, и все их силы (центробежная, центростремительная, сила гравитации, тяготения соперничающих масс — короче говоря, сумма всех сил) заключены в Солнце. Иначе говоря, линии, проходящие через диаметры их орбит, пересекаются в Солнце. Да, так проще. Все они пересекаются в Солнце.

Король спустился по ступеням и приблизился к апельсиновым деревьям. У него за спиной, не дойдя нескольких шагов до цветника, остановилась свита. Вдали заманчиво поблескивало озеро. Король махнул на свиту рукой, и придворные отступили назад, на террасу. Все линии встречаются в Солнце, даже расходящиеся между собой. Ряды апельсиновых деревьев придвинулись ближе. Король шел мимо деревянных кадок, любуясь лепными сферами крон, изваянными для него умелыми садовниками. Поднялся ветер, и, хотя внешние очертания деревьев продолжали ровными рядами тянуться куда-то вдаль, сходясь в неведомой точке, листья внутри этих пышных шаров затрепетали, встопорщились и пришли в беспорядок. Людовик нахмурился. Придворные исчезли за углом террасы, последовав за каким-нибудь бледным подобием солнца. Листья громко шелестели. Король пристально вгляделся в убегающую к озеру аллею: ему почудилась какая-то неровность в линии. Он сделал еще несколько шагов и нахмурился. Он уже решил было, что его апельсиновые деревья пережили время невзгод, но оказалось, что их ряды снова перекосились и вид на озеро был совершенно испорчен. Старая история повторялась. Однако если уж он зашел так далеко…

Людовик повернулся и пересек соседний ряд, ему пришлось протиснуться, потому что кадки с деревьями стояли слишком близко друг к другу, и король обнаружил, что и этот ряд был в полном беспорядке. Людовик снова двинулся вперед (по крайней мере, так ему показалось), но, оглядевшись, понял, что просто вернулся туда, откуда начал свой путь. Он постоял немного, а затем снова отправился в путь. Да, так уже гораздо лучше. Теперь перед ним вот-вот должно показаться озеро. Но вот он свернул под прямым углом, потом дорожка изогнулась дугой, сузилась, и король снова оказался на прежнем месте. Объяснить это было невозможно. Он сделал еще одну попытку, но на сей раз не успел пройти и нескольких шагов, как деревья на его пути сгрудились так тесно, что ему пришлось остановиться. Солнце радостно сияло, но ему от этого легче не становилось. Листья продолжали шелестеть со всех сторон. Людовик занес было ногу, чтобы сделать новый шаг, но сопротивление было слишком сильным. Он остановился. За спиной у него апельсиновые деревья в кадках тихонько переползали с места на место. Людовику очень хотелось сделать еще шаг, немедленно, сию же секунду. Листва, невидимые морщинки на глади искусственного озера и зеленые лезвия трав на газонах согласно раскачивались в такт порывам ветра. Сейчас он сделает шаг. Апельсиновые деревья двигались вокруг него по орбитам, как планеты вокруг солнца. Солнце застыло высоко над головой. Сейчас-сейчас. Людовик продолжал стоять на месте. Гелиографы лужаек вспыхивали и гасли, переговариваясь отрывистым двоичным кодом, на озере поднимались и опускались крохотные гребни, листья трепетали и замирали, все быстрей и быстрей, пока наконец послание не превратилось в расплывчатую кляксу; все дверцы и окошки гигантского механизма с безумной скоростью распахивались и захлопывались, разница между «точкой I » и «точкой 0» исчезла, и обе эти точки слились в одну сплошную Точку, в которой все следы и траектории пересекались и смешивались между собой, взаимодействовали и противодействовали друг другу, так что поле деятельности превратилось в поле вероятностей, а сетка следов — в облако, в котором любое событие могло произойти с такой же вероятностью, как и не произойти; и теперь, по крайней мере с этой точки зрения, вся беспорядочная мешанина происходящего оказывалась предельно и ослепительно ясной.

Антициклон постоял над Пиренейским полуостровом, с любопытством заглянул в Бискайский залив и двинулся к северу. Пролетев над побережьем Атлантики и миновав устье Жиронды, он направился к острову Олерон. Впереди и позади него мчались свежие ветры. В самом сердце его продолжали царить спокойствие и тишина. Сидя на склоне холма и глядя с высоты на причал, Дюлюк и Протагор почувствовали, как в спину им дышит ветер с востока. Они сидели лицом к солнцу, все еще высоко стоящему в небесах. Они терпеливо ждали. Скоро прибудут повозки. Потом опустится ночь. Через некоторое время после захода солнца они зажгут сигнальный маяк, а еще некоторое время спустя получат ответ на сигнал. И тогда изо всех их напряженных усилий и усилий их заморских партнеров, изо всех тщательно продуманных и спланированных встреч и случайных столкновений, когда для каждого аргумента находился контраргумент, а почти любая сила наталкивалась на другую, направленную в противоположную сторону, изо всего этого хаоса выявится одна-единственная данность, которая превзойдет все противодействующие силы и задаст движение в одном-единственном возможном направлении. В тот момент, когда «Вендрагон» причалит к их пристани, эта единственная сила тоже уравновесится суммой всех прочих, и последняя траектория завершится в точке финала.

Ветер начинал утихать, и Дюлюк с Протагором обнаружили, что на них снизошло странное спокойствие. Они переглянулись, а потом снова обратили взоры к морю. Механизмы достигли взрывоопасной стадии, и на море взирало с небес око надвигавшегося шторма. Недвижный центр антициклона остановился прямо над Рошелью.

* * *

По мере того как тянулись и уползали прочь летние месяцы, Назим все отчетливее понимал, что теряет почву под ногами. Он стоял на солнцепеке у пристани Батлера и смотрел, как «Вендрагон» покачивался на волнах. Так проходили дни и недели. Иногда, исключительно ради разнообразия, Назим принимался бродить по набережной Темзы, глядя на темные окна дома Ле Мара. Но «Вендрагон» был уже загружен товаром и позабыт своими хозяевами, а Ле Мара, казалось, просто растворился в воздухе.

У Назима даже не возникало сомнений в том, что враги знают о его существовании. Он с самого начала дал понять Ле Мара, что наблюдает за ним в порту. Он был чужеродным телом, песчинкой, затесавшейся в отлаженный механизм их работы. Назим старался убедить себя, что само его присутствие в качестве наблюдателя создаст своего рода давление, под влиянием которого деятельность его врагов хоть как-то проявится и Назим обнаружит хоть какой-то след, любую зацепку. Но он глубоко заблуждался. По правде говоря, действия его врагов сейчас для него были ничуть не более понятными, чем девять месяцев назад, когда он ступил на землю Англии с трапа «Ноттингема». Они готовились, наверняка к чему-то готовились. Но к чему?

Вечер, который он провел в наблюдении за фабрикой Коуда, конечно, кое-что прояснил, однако все события остались загадочными. Две девушки, похожие на сестер-близнецов, в одинаковых платьях; черная карета, Ле Мара и его партнер-здоровяк; и в кабаке — юноша в черном. Казалось, события, очевидцем которых стал Назим, не имели отношения ник чему выходящему за пределы самих этих событий. Он будто наблюдал какую-то сложную настольную игру или механизм, который собрали, а потом разобрали на части. В центре же всех этих бесцельных действий стоял Лжеламприер. Игрок? Перводвигатель? Пешка? Этого Назим не знал, но настоящий Ламприер был мертв, был убит в комнате в переулке Синего якоря.

Назим порылся в карманах в поисках талисмана, доставшегося ему в ту ночь. Знала ли эта женщина, чьи серо-голубые глаза смотрели на него с миниатюры, что ее сын мертв и замещен каким-то сомнительным двойником? Враги Назима не могли не знать, что ему все это известно, но тем не менее они не обращали на него внимания, и это пренебрежение сводило его роль к какой-то незначительной помехе на самой периферии их деятельности. И сфера влияния наваба, соответственно, уменьшилась, его приказы Назиму превратились теперь в неуверенные предположения, в общие тенденции поведения эмиссара. Назим прекрасно помнил свою изначальную задачу. «Найди их, убей их, верни мне то, что принадлежит мне…» Но теперь спешить было некуда, и Назиму казалось, что он смотрит длинный сон, вращаясь между двумя обманными спиралями и не включаясь целиком ни в одно из этих круговращений.

Итак, он плыл в потоках летнего зноя, и вялые месяцы старились и умирали на его глазах. Обратив внимание на «трудовой конфликт», повергший в оцепенение шумные причалы, Назим подумал о сходстве этого внешнего оцепенения с его собственным внутренним параличом. Мир его теперь ограничивался темным сводом подвала, где он лежал, прислушиваясь к слабым шорохам, доносившимся с верхнего этажа, где медленно двигалась Карин. Назим отступил в свои сновидения, где ослепительный солнечный свет и красные скалы давали ему другую перспективу и другую точку зрения на понимание смерти. Там его всегда ожидало лицо Бахадура, не ведавшее удивления. Он просыпался от запаха разложения, вторгавшегося в чистую тишину сновидения. Медленное угасание и быстрая смерть; разные виды человеческого конца. Что-то подсказывало Назиму, что эти две формы проявления смертности противоположны друг другу. Слишком человеческая бренность и слабость женщины были именно тем, чего недоставало Бахадуру, летящему вниз со скалы; в лице его дяди чувствовалась необычная холодность, когда тот указывал на свою грудь. «Мы меняемся изнутри…» Что же с ним случилось? Что случилось с ними обоими?

К концу июня стало жарче, и Назим начал замечать, что в городе что-то происходит. Казалось, что вся энергия городских улиц бесцельно вращается по замкнутому кругу. Горожане при всем их разнообразии будто натянули на себя одинаковые маски; отличить их друг от друга можно было с большим трудом. На всех рынках столицы происходили одинаковые сделки и велись одинаковые переговоры. Город словно неустанно кружился вокруг своей оси, бесконечно повторяя каждое движение.

Но с приближением июля Назим заметил кое-что новое. Лозунги пестрили чуть ли не на каждой стене. У города появилась новая особенность, хотя с виду она пока что выглядела простой небрежностью, выражаясь в том, что на мостовых не убирали мусор, а по ночам перестали зажигать фонари. Ночные патрули проходили над подвалом все с меньшей регулярностью, а в конце концов и вовсе исчезли. Теперь Назим чаще отваживался выйти из своего укрытия и бродил по ночным улицам, незаметно проскальзывая в трактиры и кабачки и прислушиваясь к городским сплетням. Он видел, как вокруг уличных ораторов собираются толпы слушателей. В июле на улицах и площадях умножились голоса, говорившие с иностранным акцентом, и сразу появились компании, подозрительно оборачивавшиеся на него, когда он проходил мимо в своем плаще и широкой шляпе, скрывающей лицо. Их недоброжелательное внимание ползло за ним следом, пока он не исчезал из виду. Во вторую неделю месяца начал дуть горячий ветер, а толпы на улицах стали более многолюдными. Группы людей бродили по главным проспектам с таким видом, словно обрели некую цель, подавленную, неясную, но уже ощутимую. Назим чувствовал, как с каждым последующим днем эта цель становится более отчетливой; множество разнообразных желаний сливались воедино, в некое общее стремление, жаждущее удовлетворения. Все повторялось… Это было знакомо. Откуда знакомо — этого Назим не понимал. Но он чувствовал, что ему тоже удалось сконцентрироваться. Он возобновил дежурства у дома Ле Мара и у заброшенных доков; оказалось, что доки не бездействуют, а просто выжидают, точно так же, как и сам Назим. Улицы гудели от сдерживаемых намерений, подобных его собственной цели, и по мере того как в городе росла напряженность, Назим чувствовал, что он узнает что-то ему знакомое. Предчувствие перемен собралось внутри него в тугой узел, сжимавшийся все туже до тех пор, пока вечером двенадцатого июля не лопнула первая нить.

Назим стоял у дома Ле Мара. Вокруг не было ни души. Мертвенно-бледный закат покрывал западный горизонт розовыми и темно-синими пятнами. Жар, словно мельничный жернов, катился по улицам, Назим весь взмок под своей шляпой, и вялый знойный ветер не приносил облегчения. Он уже наблюдал за домом больше часа, когда подъехала черная карета. Назим отпрянул глубже в свое обычное укрытие и подождал, пока карета остановится. Никто не выходил. Карета простояла у дома несколько минут; кучер не двигался с места — несмотря на жару, на нем были кожаные перчатки. Потом дверь дома распахнулась без всякого предупреждения — ни звука, ни света, — и на пороге по очереди появились четыре фигуры. Назим узнал их по тому вечеру на фабрике Коуда. Первой вышла девушка, сейчас она была в белом платье; она двигалась неохотно, и ее подталкивал к карете широкоплечий партнер Ле Мара, один из Девятки. Следом шел сам Ле Мара; лицо его, как всегда, было лишено всякого выражения. Последнего из четверых Назим видел до того только дважды — до и после наблюдения на фабрике: в первый раз — здесь, когда он входил в этот дом, а во второй — в кабачке у Кингз-Армз, где он утихомирил громил, собиравшихся избить Лжеламприера. Этого молодого человека называли Септимусом.

Первые трое сели в карету, и она медленно тронулась с места. Назим сперва хотел было последовать за ней, но Септимус продолжал стоять у дома, вертя головой по сторонам. Назиму оставалось только смотреть в отчаянии, как экипаж сворачивает за угол, направляясь на запад, к набережной Темзы. Молодой человек помедлил еще пару минут, а потом неторопливо двинулся вверх по улице. Назим пошел следом за ним. Как и карета, молодой человек повернул на запад. Он дошел до Боу-стрит и остановился перед дверью какого-то внушительного здания. Несколько секунд он, казалось, колебался, но потом принял решение, поднялся по ступенькам и вошел внутрь.

Когда дверь за ним закрылась, Назим подошел ближе и прочитал табличку: «Главный следователь Лондона», — а под ней: «Сэр Джон Филдинг». Назим огляделся по сторонам. На улице было тихо, почти безлюдно. Довольно странно для такого часа. Назима снова захлестнуло радостное ощущение узнавания в настроении города своего настроения. Город изменился, он чего-то ждал. Под именем сэра Джона кто-то нацарапал мелом: «Фарина». Прошло всего несколько минут, и дверь снова распахнулась. Назим увидел, как сам сэр Джон с повязкой на глазах, повернув голову к своему осведомителю, благодарит молодого человека за информацию, пожимает ему руку и произносит: «Да, это окажет нам помощь, мистер Прецепс, поистине большую помощь. Это поможет нам отыскать неизвестное звено…» Продолжения этой фразы Назим не расслышал, за исключением одного-единственного слова, за которое он мог бы поручиться, хотя все предложение прозвучало не очень внятно, — «Ламприер». Назим так и не понял, кто именно, следователь или информатор, произнес эту фамилию. Дверь закрылась, и Назим снова двинулся следом за Септимусом — через базарную площадь и вниз по Саутгемптон-стрит. Здесь он обнаружил, что зря беспокоился о карете. Она была уже здесь, ожидала в начале улицы. Назим заметил, как мистер Прецепс кивнул сидевшим в карете, прошел дальше по улице и исчез за дверью одного из домов.

Назим остановился, не доходя до кареты, слившись со стеной, недалеко от угла, откуда открывался хороший обзор всей улицы, и застыл в ожидании. Было по-прежнему тихо. Через час с небольшим дверца кареты открылась, и из нее вышла девушка. Она двинулась вниз по Саутгемптон-стрит и вошла в ту же дверь, что и Септимус. Карета направилась на запад. И снова Назиму был предоставлен мучительный выбор между погоней и ожиданием. Он предпочел остаться. Становилось все темнее, и он уже начал было думать, что ошибся в своем выборе, но тут дверь открылась, девушка на цыпочках выбралась из дома и бесшумно пошла по мостовой. Дойдя до конца улицы, она оглянулась. Дверь с грохотом распахнулась еще раз. Тогда девушка бросилась бежать, забыв обо всех своих предосторожностях. Следом за ней мчался растрепанный преследователь, и в лунном свете Назиму сперва показалось, что это Септимус. Но он узнал розовое пальто. Молодой человек пробежал мимо, и Назим припустился за ним. Почему-то Назим вовсе не удивился, обнаружив, что гонится вовсе не за своим прежним подопечным. Ведь Лжеламприер так любил впутываться в разные неприятности!

Началась странная погоня: три пары ног быстро бежали по мостовой. Назим тенью следовал за Ламприером, зная, что тот, в свою очередь, тенью следует за девушкой. Они зигзагами мчались на запад, к Хеймаркету, где и девушка, и молодой человек в розовом пальто пропали. Назим прошелся вверх по улице, глядя налево и направо. Черная карета снова поджидала в аллее, ответвлявшейся от главной улицы и тянувшейся вдоль северной стороны театра. Точно такая же аллея проходила с другой стороны, но она была пуста. В Хеймаркете было больше людей, чем на маленьких улочках, по которым Назим бежал от Саутгемптон-стрит. То здесь, то там мелькали мужчины и женщины, прогуливавшиеся по двое или по трое. Луна поднялась выше, и в холодном свете ее лучей лица прохожих казались выбеленными мелом. Назим ходил взад-вперед по аллее за театром. Он помнил, что на фабрике девушка сыграла роль приманки, завлекшей Лжеламприера, точно так же, как этой ночью она завлекла его в театр. А этот Септимус… он появился чуть позже, словно ангел-хранитель, защищающий хороший товар от порчи. Но сегодня ночью девушка, может быть, хотела предупредить Лжеламприера; а Прецепс проник в его дом без труда. Лжеламприер явно доверял ему, хотя Септимус, несомненно, работал на Девятку. По крайней мере на двоих из девяти… Теперь только восьми, поправился Назим, напомнив себе о трупе настоящего Ламприера в переулке Синего якоря.

Прошло больше часа. Справа послышался шум, чьи-то шаги, направляющиеся к карете, и голос девушки; Назим свернул за угол и увидел, что дверца кареты закрылась, заглушая голос. Он подошел ближе и услышал, что внутри, в карете, происходит какая-то борьба; голос девушки звучал резче, чем обычно:

— Отпустите меня, отпустите! Вы обещали мне, что ему не причинят вреда! Вы же поклялись, будьте вы прокляты!

Назиму показалось, что она хочет выйти из кареты, а ее не пускают.

— Прекрати! — раздался через минуту-другую монотонный голос Ле Мара, и еще раз: — Прекрати!

Какая бы угроза ни прозвучала затем в темноте кареты, она оказалась действенной, так как голоса сразу умолкли и все затихло. Назим подкрался почти вплотную к экипажу, думая, что тот может тронуться с места в любой момент, но лошади продолжали стоять. Назим услышал где-то в высоте шумный порыв ветра. Горячий ветер усиливался, люди все прибывали к театру, они расхаживали перед его фасадом взад-вперед небольшими группами. Внимание Назима обострилось, ему снова почудилось что-то знакомое в этих группах. Тяжелые шаги были слышны почти рядом, когда Назим отвернулся от заинтересовавшего его зрелища и узнал мощную фигуру партнера Ле Мара, двигавшегося к карете.

Сначала Назиму показалось, что его нельзя не заметить в ярком лунном свете, но великан шел, словно во сне, и голова его была запрокинута кверху, к ночному небу. Лицо было мертвенно-серым, он жадно глотал ртом воздух, словно хотел что-то сказать, но внезапно онемел. Бескровное лицо с пустыми глазами проплыло мимо Назима, и карета слегка покачнулась под тяжестью его тела. Назим приник ухом к стенке кареты и услышал вопрос Ле Мара:

— Все кончено, виконт?

Но тот не ответил, и Ле Мара повторил свой вопрос.

— Нет, — наконец ответил виконт. — Он жив. Девушка радостно вскрикнула.

— Я покончу с ним, — сказал Ле Мара.

— Нет! — сказал виконт.

— Я найду его… — Но виконт, видимо, удержал Ле Мара. Голос его звучал совсем тихо.

— Прошлое вернулось. Я видел это там, наверху. Оно меня нашло. Ты знаешь, о чем я говорю…

— Прецепс поступит с мальчишкой так, как мы сказали, если мы сейчас его не найдем.

— Оставь это, я сказал. Пойми, его надо пока оставить в покое. Сейчас нам на крючок идет рыбка побольше, а если мальчишка появится, они разделят судьбу. Поехали.

Когда карета двинулась с места, Назим вышел на Хеймаркет и увидел, что она свернула на север. Потом он без труда нашел юношу. Лжеламприер лежал на земле с другой стороны театра, и с ним был Септимус Прецепс. Хеймаркет был полон людей, бродивших по улицам, и Назим смешался с толпой. Вскоре появились и эти двое: сперва Прецепс, а за ним, опираясь на него, Лжеламприер, моргавший за стеклами очков. Его нельзя было не заметить, его розовое пальто так и бросалось в глаза. Они пробирались через столпотворение прохожих. Назим пошел следом. Подходя к Саутгемптон-стрит, они словно обменялись ролями, и теперь уже Лжеламприер вел Септимуса мимо воинственных групп. Горожане повсюду возникали, словно ниоткуда, сбиваясь в толпы и снова разбредаясь, но постепенно стало очевидно, что общее движение направлено к востоку. У некоторых лица были раскрашены. Какая-то компания размахивала дубинками и хлопала в ладоши. Повсюду повторялось имя Фарины.

Когда Септимус со своим спутником скрылись в доме на Саутгемптон-стрит, Назим ощутил, что людские толпы обрели некую напряженную целеустремленность. Итак, это началось, думал он, продолжая дежурить у дома.

Через некоторое время Лжеламприер и Септимус снова появились на улице, они опять поменялись ролями. Теперь Септимус Прецепс поддерживал своего товарища, словно тот был пьян и еле стоял на ногах. Толпы на улице становились все многолюднее. Назим увидел, как Прецепс останавливает карету, двигавшуюся со Стренда, и усаживает в нее почти бесчувственного Лжеламприера.

— Леднхолл, Торговый дом Ост-Индской компании!

Карета направилась в гущу толпы, и Назим не стал ее преследовать. Если этот Лжеламприер и шел каким-то своим, параллельным путем в борьбе с Компанией, то он, видимо, уже добрался до его конца. А путь Назима продолжался, и он не мог остановиться теперь. Город уже стоял на краю скалы, и послезавтра будет поздно.

Назим отправился в доки и взломал дверь склада на пристани Хайза. Разыскав нужный инструмент, он вернулся в свой подвал. Весь последующий день он пролежал в тяжелом оцепенении с открытыми глазами, глядя в темноту и размышляя о том, что он в конце концов собрался предпринять. Когда опустилась ночь, он двинулся через толпы прохожих к дому Ле Мара. Окна его были, как обычно, темны. Назим вошел через черный ход и спустился в подвал. Крышка люка в полу оказалась заперта, как он и предполагал. Назим снял с пояса лом и вставил его в щель между крышкой и полом. Потом он навалился на инструмент всем весом своего тела, крышка заскрипела, треснула и раскололась. Назим собрался с духом, отбросил ее прочь и заглянул в отверстие люка. Шахта уходила вниз и терялась в темноте. Вперед, сказал он себе, там его ждут.

Ламприер чувствовал, как тугой канат мускулов змеится вверх по спине и свивается в петлю где-то у основания черепа. Крошечный оранжевый огонек превратился в желтый, затем раскалился добела и начал разрастаться, пока беззвучный взрыв не заполнил все вокруг белым светом, потом свет погас, и он полетел под землю; тело его было плотней и тверже камней и скал, крошившихся в пыль на его пути, пока непреодолимая сила увлекала его все глубже. Он не мог ни видеть, ни слышать, не чувствовал ни вкуса, ни запаха, и ощущал лишь, как рассыпаются и расступаются перед ним пласты известняка. Он ощущал широкие извивы и волнообразные полосы пространства, проходя сквозь синклинали и антиклинали слоев горных пород и преодолевая спуски и подъемы их разрывов. Его голова была алмазом, конечности — закаленной сталью. Он чувствовал, как дрожит земля у него за спиной, и знал, что это Септимус. Он не останавливался и не оборачивался. Он скользил вдоль свинцовых жил, окутанных кальцитом, и через пласты ископаемых, мимо окаменевших морских лилий и кораллов. Холодная гладкая глина, красная от окисей, обтекала его со всех сторон, пока его тело разрезало один за другим слои напластований. Вокруг сочилась и капала вода из расщелин и разломов. Он чувствовал на себе ее живительные струи, тело его шипело и извергало клубы пара. Он был раскален добела. Полосатый мрамор, доломит и вкрапленный в породу периклаз крошились, как мел, на его пути, и он летел сквозь пласты глинистого сланца, мимо валунов и тяжелых залежей глины, через гнезда гремучего газа и колодцы с мертвым воздухом, в гранитную тьму, которая длилась и не кончалась, и он уже едва мог понять, движется он или уже остановился. Нисхождение замедлялось, камень становился все тверже и неподатливей. Дрожь за его спиной прекратилась. Он был внутри скалы.,

Камень давил на него со всех сторон, тысячи тонн камня, прижавшиеся к коже, лицу и глазам. Он был совершенно один. В сплошной тьме. Он попался в ловушку.

Ламприер открыл глаза, и в первую секунду ему показалось, что это длится его кошмар. Он лежал в сухой, как мука, пыли. Вокруг было темно. Он был тут один. Он повернул голову, и глухая боль поползла по плечам и отдалась в черепе. Во рту чувствовался отвратительный привкус. Ламприер поднес руки к лицу и проверил: очки были на нем. Он лежал на спине, голова и ноги его были слегка приподняты каким-то изгибом. Он был под землей. Немного полежав, вглядываясь во тьму, он понял, что темнота, окружавшая его, не была полной тьмой могилы. Поднеся руку к лицу, он мог сосчитать пальцы. Откуда-то просачивался слабый рассеянный свет, источник которого был непонятен, и в этом тусклом свете Ламприер разглядел, что лежит в туннеле, уходящем в обе стороны. Он заставил себя приподняться. Голова раскалывалась от тупой боли. Но он, как ни странно, был абсолютно спокоен.

Ему все стало ясно. Септимус с самого начала, еще в конторе Скьюера, вел с ним нечестную игру. Он был и остался предателем. Кастерлей был одним из членов «Каббалы», из тех, кто бежал из Рошели. Кастерлей был убийцей его отца, а может быть, и деда, и прадеда. С помощью Септимуса (он тоже один из них? или был нанят?) Кастерлей управлял им, как марионеткой. А Ламприер верил всему, что ему внушали. Смерть отца, смерть той женщины в яме у де Виров, смерть девушки на фабрике Коуда — эти убийства он связывал со своими фантазиями, он готов был поверить, что он в них виновен. Актеон, Даная, Ифигения. Ему навязывали роль Париса, о котором он сам написал в своем словаре, что он «сражался как трус». Причиной осады Трои и гибели троянцев была «безрассудная страсть» Париса… Пожалуй, Ламприер мог бы и раньше увидеть истину за этим маскарадом, если бы не… Но нет, он не Парис. И чувство его к Джульетте больше, чем просто безрассудная страсть.

Воздух в туннеле был теплым и неподвижным. Хотя он был в очках, в тусклом свете Ламприер улавливал только общие очертания места, где он находился. В нескольких ярдах слева от себя он различил какую-то темную фигуру — Ламприер пополз к этой фигуре, но стоило ему сдвинуться с места, как все вокруг исчезло в плотном черном облаке. Пыль 'была такой сухой и тонкой, что при малейшем движении она взлетала в воздух огромными клубами. Вдохнув, Ламприер закашлялся, и облако стало еще гуще. Пыль ослепляла и мешала дышать. Он замер на месте с закрытыми глазами. Когда через несколько минут он открыл глаза, пыль осела, и вновь появился слабый свет. Он осторожно смахнул с лица и очков слой пыли. Свет стал теперь ярче и имел желтоватый оттенок. Темная фигура оставалась на том же месте, теперь Ламприеру казалось, что это человек, который лежит в таком же положении, как и он сам. Но ее уже скрывали от его взора невысокие завихрения пыли. Она поднималась под ногами человека, который с фонарем в руках двигался по направлению к Ламприеру. Теперь он уже слышал мягкое шуршание шагов, свет приближался, и вместе с ним облако пыли. Глаза Ламприера слезились, ноздри были забиты. Он ничего не видел за этой мерзостью. Шаги умолкли, фонарь повис над его головой. Ламприер хотел заговорить, но только закашлялся. Наконец пыль улеглась, и он посмотрел наверх и увидел того, кто подошел к нему. Он ожидал увидеть Септимуса, Кастерлея, даже Джульетту, но никак не этого человека. Он не мог оказаться здесь, он был на Джерси, в том невероятно далеком мире, где был его родной дом. Он увидел знакомое с детства лицо. Это был лучший друг отца. Это к нему в тот последний летний день направлялся отец, это он не дождался Шарля и пошел ему навстречу и нашел в полях у Бланш-Пьер обезумевшего от страшного зрелища отцовской смерти, почти невменяемого сына. Сколько веков прошло с этого дня…

В желтом свете фонаря лицо друга и компаньона отца было спокойно, он глядел на Ламприера без всякого удивления.

— Джейк! — только и смог сказать Ламприер.

— Жак, — поправил его Жак и наклонился, чтобы помочь Ламприеру подняться.

В голове Ламприера завертелось множество серьезных и важных вопросов, но Ламприер ничего не спросил.

Они шли вдвоем по извилистым переходам и сводчатым пещерам Зверя, и вопросы замирали на губах, словно одно присутствие здесь Джейка давало исчерпывающий ответ на любые вопросы. Как еще он мог бы здесь оказаться, если не…

Потом пыль улеглась, и Ламприер окончательно онемел, отчетливо увидев темную фигуру, которую заметил еще раньше, но не смог разглядеть. В свете лампы поперек туннеля, всего в десяти ярдах от него, лежало мертвое тело. Ламприер медленно подошел. Черная пыль снова поднялась клубами, скрывая труп. Ламприер стоял над ним и ждал, пока облако пыли осядет. Затем из вихрей пыли появилось лицо, похожее на лицо утопленника, всплывающего из воды. Ламприер увидел белые зубы и тонкие, словно ниточки, губы. Глаза превратились в горошины, а кожа так туго обтягивала череп, что казалось, будто безводный туннель высосал из тела всю жидкость, оставив только кожу, сухую, как бумага, натянутую на фарфоровые кости.

Руки и ноги трупа были раскинуты в разные стороны. Ламприер различил клочки белых волос, что-то вроде рюша вокруг шеи и пуговицы плаща, но одежда была такой же высушенной, как и ее владелец, и теперь ее было трудно отличить от кожи. Ламприер вспомнил о ярости Азиатика, которую он принял было за пустое разглагольствование, и о безумных речах своего предка, сохраненных в записях Томаса де Вира. Ламприер взглянул в мертвое лицо и понял, что гнев и ненависть остались здесь, в темноте и одиночестве. Его враги нашли Франсуа, или он их нашел. Они убили его и бросили здесь. Ламприер посмотрел на своего предка и подумал, не уготована ли ему такая судьба.

— Джон, — окликнул его Жак, — нам надо уладить кое-какие дела.

Ламприер бросил прощальный взгляд на своего предка и повернулся к человеку, стоявшему рядом с ним в ожидании.

— Так вы — один из них, Джейк, не так ли? Вы — один из Девятки? — спросил он.

— Да, — ответил Жак. — Как и вы, Джон.

* * *

Назим опустился на колени возле люка и заглянул вниз. Длинная вертикальная шахта уходила в темноту. Назим заметил, что на протяжении первых двадцати футов стены шахты сложены из кирпича, а дальше представляли собой сплошной камень. В кирпич была вмурована железная лестница. Назим засунул за пояс лом, вынул из ножен короткий нож и зажал его между зубами. Потом он пошарил по карманам, чтобы убедиться, что не забыл прихватить свечи и спички, поднял с полу какую-то деревяшку и бросил в шахту. Прежде чем раздался глухой удар, он успел досчитать до шести. Сухой теплый воздух поднимался из отверстия и смешивался с сыростью подвала. Назим надвинул на брови шляпу и начал спускаться в шахту.

Шахта была узкой и, казалось, бесконечно длинной. Железные скобы одна за другой тянулись вниз. Отверстие люка над головой сузилось до размеров монеты, но шахта продолжала уходить в глубину. Назим задержался, чтобы перевести дыхание, и почувствовал, как сильно колотится в груди сердце.

Взглянув вниз, он увидел сплошную тьму. Где-то там, внизу, его уже ждали. Назим продолжал спускаться, перебирая руками, все дальше в глубь земли. Он вошел в ритм и спокойно нащупывал очередную скобу. Зубы его сжимали нож. Прошло несколько минут. Потом скобы внезапно кончились. Назим повис на последней скобе, болтая ногами, затем пнул ногой стену шахты и нашел-таки еще одну скобу. Он запрокинул голову и увидел, что отверстие шахты превратилось в булавочную головку. Внизу не было ничего. Назим зацепился одной рукой за скобу, а другой принялся нащупывать спички в кармане. Когда он вытащил коробок, центр тяжести его сместился, нога скользнула, и ему пришлось схватиться за скобу второй рукой. Назим подтянулся на скобе и выругался сквозь зубы. Он уронил спички. Несколько мгновений он отдыхал и раздумывал, что делать дальше. Наконец он решился. Напружинив ноги, он отпустил скобу и прыгнул в темноту.

Как он и рассчитывал, пролетев три-четыре фута, он приземлился. Лестница лишь немного не доходила до дна шахты. Назим стоял на земле. Здесь шахта изгибалась, превращаясь в широкий горизонтальный туннель. Спички его лежали рядом с местом его приземления, и Назим уже собирался зажечь свечу, как внезапно заметил в темноте две неясные тени. Это были его руки. По мере того как он всматривался в темноту, абсолютный, казалось, мрак становился проницаемым. Призрачное свечение как будто шло от каменных стен. Диаметр туннеля в несколько раз превосходил рост Назима. Стены закруглялись толстыми каменными ребрами в полу. Назим обнаружил, что расстояние между ребрами соответствует длине его шага, и уверенно двинулся вперед, шагая по ребрам. Наверное, Ле Мара тоже соответствовал этим промежуткам.

Чувства его постепенно обострились. Теперь он уже мог видеть ярдов на двадцать вперед. Примерно через минуту он заметил, что туннель слегка поднимается вверх под углом, а вскоре путь ему преградил дощатый заслон. Тот поднимался до самого потолка, но доски казались сухими и ломкими. Назим достал лом, выбил пару досок и проскользнул в образовавшееся отверстие. Он оказался в значительно большей пещере, в которую переходил туннель, словно внезапно расширившись и распахнувшись в открытое пространство. Назим оказался на длинной каменной платформе, казалось, висевшей в воздухе без опоры. В двадцати футах под ним собралось маленькое озерцо черной воды. Это было странно, но еще более странно, чем озерцо, выглядели ряды изогнутых и заостренных обелисков, выступавших из воды и тянувшихся по обеим сторонам пещеры, доходя до потолка; эти камни около тридцати футов высотой напоминали какие-то гигантские зубы.

Впереди, ярдах в тридцати, высился еще один барьер, и Назим осторожно двинулся к нему по каменному языку. Вторая преграда была сделана точь-в-точь так же, как первая, только дерево было не сухим, а как бы влажным, словно в испарине. Он выломал одну из досок, и за ней обнаружилась глиняная стена. На его глазах сыроватая красная поверхность слегка вздулась, а потом заблестела; капля воды просочилась сквозь красную глину. Назим понял, что допустил ошибку. Он подумал о шахте, о местонахождении дома Ле Мара, о направлении, куда вел туннель, и понял, что, двигаясь на юг, в сторону Темзы, он очутился прямо под рекой. Вода за глиняной затычкой, которую он потревожил, была водой Темзы. Редкие капли превратились в тоненькую струйку, побежавшую по прогнившим доскам. Этот путь никуда не вел. Назим повернул не в ту сторону! Он поспешно пошел обратно, через «рот» и вниз, по «глотке» Зверя, к началу своего пути. У него за спиной осталась глиняная стена с трещиной, ручеек, первая дощатая преграда. Назим теперь шел быстрее, чем раньше, дорога была знакомой, и он думал о том, что ждало его впереди.,

— Где мы находимся? — спросил Ламприер.

— Под городом, — ответил Жак у него за спиной. — Вы пробыли без сознания часов пятнадцать, если не больше.

Они прошли через ряд пещер, таких высоких, что свет от фонаря не достигал потолка. Глядя на эти величественные соборы, созданные природой, Ламприер был почти не в силах поверить, что у него над головой тянутся шумные улицы, полные обычных людей, которые идут по своим делам, даже не подозревая, что твердая почва у них под ногами испещрена огромными туннелями, коридорами и просторными залами. Он вспомнил раскатистое эхо, прозвучавшее, когда он ударил ногой в запертую дверь архива, и подумал, что звук удара, должно быть, прокатился тогда именно по этим залам.

— Вы знали, что мой отец должен был умереть в тот день, — не оборачиваясь, бросил он через плечо обвинение.

— По правде говоря, нет, — раздался ответ. Повисла тяжелая тишина. — Но когда он не пришел, я уже знал, что это случилось. Вы не можете этого понять, Джон. Пока что не можете.

— Он верил в то, что вы — его друг, его компаньон. Вы всегда лгали ему.

— Я старался спасти его, отвлечь от его поисков. Разве вы не поняли, что я действительно делал все, чтобы его разорить? Неужели вы думаете, что я не сделал всего, что было в моих силах, чтобы остановить его и помешать ему разыскать нас?

— Но он нашел вас…

— Все вы находили нас. Каждому из Ламприеров доставалась в наследство тайна, и каждый раскрывал ее или подходил слишком близко к разгадке. И тогда он погибал, а тайна переходила к следующему. Мы не знаем, почему вы все были так настойчивы, почему каждый из вас шел одним и тем же путем. Это — ваша тайна. Могу сказать лишь, что некая сила тянула Шарля к нам, точно так же, как и его отца и деда…

— И меня.

— Нет. Обстоятельства изменились. Мы сами притянули вас к себе. Видите ли, мы знали, что вы появитесь, Джон. Мы ждали вас.

Они пересекали хрупкие мостики из кальцита и гранита, проходили под иглами сталактитов по гладким наклонным плитам, скользили но крошившемуся камню между скал, вздымавшихся ввысь полыми шпилями и ноздреватыми минаретами. В стороне от их пути разверзались глубокие шпуры, какие-то волокна падали им на плечи, когда они начали подниматься вверх по склону, окончившемуся просторной пещерой. В свете фонаря видна была лишь узкая тропа впереди, висевшая, казалось, в центре беспроглядной тьмы. Носком сапога Ламприер сбросил в сторону камешек, лежавший на тропе, и стал прислушиваться в ожидании звука падения. Но не услышал ничего. Они продолжали подниматься по петлявшей в темноте тропе, и в конце концов Ламприер смог разглядеть подошву скалы, нависавшей над головами путников, но так и не увидел, на чем эта скала держалась. Они приблизились к скале, и, когда край выступа оказался на уровне глаз, Ламприер увидел широкий плоский козырек, усыпанный гравием и мелкими камешками. Свет лампы наконец добрался до потолка самой большой пещеры; потолок уходил на сотню футов вверх и закруглялся там, образуя стены, невидимые в темноте. Когда они свернули с тропинки, гравий захрустел под ногами и стали видны стены: сплошной камень и слева и справа, а прямо перед глазами Ламприера — странные колонны, сужавшиеся в центре. Жак знаком показал, что надо свернуть влево, и тут Ламприер увидел в стене массивную дверь. Путники направились туда, скрипя гравием, и, когда они остановились перед дверью, Ламприер обернулся к Жаку. Он подумал о высохшем трупе человека, который нашел, смерть во мраке подземного туннеля полтора столетия назад, и о городе, преданном огню задолго до его рождения.

— Что же такое знал Франсуа, чего вы настолько боялись? — спросил он.

Жак посмотрел в его лицо без всякого выражения. Потом он протянул руку к двери, толкнул ее и распахнул настежь. Там было довольно светло. Ламприер слышал голоса. Но как только открылась дверь, наступила тишина, и Ламприер понял, что люди, сидевшие за столом, ждут его.

* * *

Мысли Назима бешено метались, ноги торопливо перепрыгивали через выступавшие в полу туннеля ребра. Из темноты на него надвигалось лицо Бахадура. Спокойствие этого лица пугало его: нечеловеческая покорность, холодная, как и его тело под руками Назима во время смертельной схватки на вершине скалы. Назим смотрел вниз, лежа на животе и склонив голову над пропастью. Назим ждал в прохладе дворца. Он сходил с трапа «Ноттингема», и матросы кричали что-то вслед. Белые лохмотья летели вниз со скалы высотой в сотни футов. Назим говорил «да», и коридоры дворца эхом повторяли смех наваба. Бахадур летел вниз и вниз, навстречу смерти. Почему он не слышал удара?

Вскоре после того, как Назим миновал то место, где кончалась вертикальная шахта, пещерный коридор начал уходить вниз. Он извивался и кружился, сворачивал то влево, то вправо. Назим погружался все глубже в недра Зверя. Примерно в полумиле от шахты он внезапно остановился, потому что безумный голос внутри него произнес: «Здесь он упал, здесь и лежит». Посередине коридора белела груда лохмотьев. Но, подойдя ближе, Назим увидел, что это не одежда, а куча бумаг. Какие-то маленькие, книжки валялись посреди туннеля. Прямо над ними начиналась еще одна шахта, такая же, по какой он спустился. Книжки упали на дно шахты, наверное, их кто-то сбросил через люк сверху. Назим запрокинул голову и вгляделся в темноту шахты, но не увидел и не услышал ничего. Видимо, он находился где-то под зданием биржи, в сотнях футов под его фундаментом. В конце концов, подумал он, входов может быть несколько и они могут быть где угодно. Назим уже хотел было продолжить путь, как внезапно он вспомнил адрес, который Прецепс назвал кучеру кареты накануне ночью. Леднхолл-стрит. Торговый дом Ост-Индской компании. Назим снова взглянул вверх, в темноту, и подивился, что такая огромная организация, как Ост-Индская компания, управляется через такой узкий канал. У него не оставалось сомнений в том, что приказы Девятки поступали наверх через эту самую шахту.

Теперь туннель пошел резко вниз, и Назим спускался по ребрам пола, как по ступеням. Воздух стал теплее и суше. Наконец пол снова стал горизонтальным. Дальше коридор так расширился, что стены стали не видны. Ребра выступали не так отчетливо. Из каменистого пола поднимались какие-то конические выступы, а с потолка свисали зеркально повторяющие их сталактиты. Дальше выступы стали выше, а потолок опустился ниже, и Назиму приходилось огибать эти препятствия. Потом конусы начали сливаться друг с другом, сталактиты, сужаясь, соединялись со сталагмитом, хрупкими волокнами, такими тонкими, что Назим мог разрушить их, просто проведя рукой. Эти колонны с осиной талией, казалось, отгораживали друг от друга сотни пустых пространств, напоминавших соты. Потолок снова ушел ввысь и потерялся из виду. Каменные ячейки простирались высоко вверх, слева и справа, спереди и сзади. Соты кончились так же внезапно, как и начались, и вскоре Назим уже снова огибал приземистые пирамиды. Мягкая пыль под ногами стала песком, и Назим теперь двигался очень тихо. Наконец он выбрался на плоскую поверхность, усыпанную гравием. Со всех сторон высились утесы. Назим хотел было обойти один из них, как вдруг послышались шаги двух пар ног, хрустящие по гравию на дальней стороне площадки.

Назим притаился. Шаги приблизились, прошуршали мимо и свернули вправо. Назим вгляделся в темноту и обнаружил, что гравий кончается футах в шестидесяти от него. Дальше была темнота и пустота, бездна. Шаги смолкли, и Назим увидел, что вдалеке, по правую руку, блеснула полоска света. Потом щель расширилась и оказалась дверным проемом, за которым было помещение, откуда шел свет. Назим увидел два силуэта, помедлившие на пороге, прежде чем войти, а затем дверь затворилась. Назим повернулся и двинулся обратно, к сотам, где решил ждать. Он не мог взять в толк того, что увидел. Очки, розовое пальто… кто еще мог это быть? В результате Лжеламприер все-таки оказался одним из Них.

* * *

Свечи мерцали, тени метались по потолку. Джульетта стояла, повернувшись спиной к стене. Ее лицо казалось матовым в неярком свете. Она не отводила глаз от язычка пламени. Казалось, она не видит ничего, кроме этого огонька. Ни лампы с семью горящими фитилями, ни Ламприера, ни даже восьмерых людей, разместившихся за столом и бесстрастно взиравших на молодого человека, словно именно он должен был нарушить тишину. Ламприер молчал. Он бросил взгляд на лампу. Один фитиль не был зажжен.

Формой стол напоминал подкову. Ламприер стоял между ее концами и глядел на сидевших. Рядом с ним, по левую руку, занял свое место Жак. Возле Жака сидел узколицый человек, глядевший прямо перед собой без всякого выражения, а дальше громоздилась тучная фигура краснощекого толстяка, тяжело хватавшего воздух ртом. Его шумное дыхание было единственным звуком в этом молчании. Кастерлей расположился напротив Жака, за его спиной у стены стояла Джульетта, а рядом с ним сидел пятый, чье лицо Ламприеру было незнакомо. В центре стола, напротив Ламприера, возвышалось самое массивное и внушительное кресло, по сторонам которого стояли два человека с бесцветными неподвижными лицами. Они напоминали кариатиды. В кресле, глубоко утонув в нем, кто-то сидел, но Ламприер видел только кисти рук, словно выраставшие из темноты и покоившиеся на столе перед креслом. Возле этого кресла тени лежали гуще, и лицо председателя невозможно было различить. На столе возле него лежала книга в черной кожаной обложке. Ламприер взглянул на книгу и на людей, в молчании разглядывавших его. Он заметил, что края стола, отполированные с внешней стороны, были удивительно неровными внутри, со множеством выступов и зазубрин. Форма стола напоминала ему знакомый символ: гравировку на кольце, водяной знак и карту гавани. Конечно, стол превосходил по масштабам все эти знаки, уступая лишь своему прообразу — ла-рошельской гавани. Фигура в кресле пошевелилась. Это их предводитель, подумал Ламприер и, припомнив конец последнего памфлета Франсуа, мысленно присвоил этому человеку имя Саморин. Тени на потолке метнулись, и председатель заговорил.

— Итак, добро пожаловать, Джон Ламприер, — сказал он. Голос его напоминал скрежет трущихся друг о друга камней. — Мы тебя ждали.

Пальцы его рук пришли в движение. Кастерлей смотрел на него со скрытой ненавистью и еще каким-то неуловимым чувством, напоминавшим то выражение лица, которое Ламприер увидел вчера на крыше: разочарование, изумление, ужас. Виконт увидел нечто, напугавшее его, но, глядя на него сейчас, Ламприер знал наверняка, что это нечто не было им, Джоном Ламприером. Председатель снова пошевелил пальцами, взял книгу и открыл ее. Ламприер вытянул шею, вглядываясь. Он узнал записи, сделанные от руки, помарки, кляксы и пометки на полях. Даты, и на каждой странице — одна и та же подпись. Его подпись. Это был словарь.

— Неплохая работа, — проскрипел из теней голос председателя.

Ламприер нарушил молчание:

— Мой словарь! Почему он у вас? Почему он… Почему я здесь?

Председатель неспешно переворачивал страницы рукописи.

— Всему свое время, Джон Ламприер. В конце концов, мы прождали очень долго. Я даже не мог себе представить, что на это потребуется столько времени, но все же ты наконец здесь, и твой словарь с тобой…

— Кто вы? — перебил его Ламприер. Руки председателя замерли.

— Ты знаешь, кто мы, Джон Ламприер. Мы — вкладчики, о которых ты узнал у де Виров, мы — беженцы из города, разрушенного полтора века назад, мы — те люди, за которыми охотился твой предок, загнавший нас сюда, в этот угол. Мы — твоя добыча, Ламприер, ты наконец нашел нас. Мы — «Каббала». — Руки снова пришли в движение, указывая на людей, сидящих вокруг стола. — Жака и виконта ты уже знаешь по тем личинам, которые они носят среди людей, наверху. Справа от меня — месье Ле Мара и Бофф, слева — месье Вокансон, а у меня за спиной — Монополь и Антит Бла.

Твой словарь находится здесь, — председатель сделал паузу и тяжело вздохнул, — по ряду причин. Некоторые из них тебе уже известны, но в действительности причин очень много, Джон. Все причины ты ни за что бы не смог понять. Ведь ты думал, что твой разум тебе неподвластен, ты считал себя сумасшедшим. Ламприеры очень долго искали дорогу к нам, а теперь нам понадобилось найти тебя. Все это — причины, по которым твой словарь находится здесь. Но есть и другие причины, они касаются событий такой многолетней давности, что даже нам они кажутся далекими. Пожалуй, можно сказать, что твой словарь начался задолго до твоего рождения, Джон, задолго до того, как ты или мы задумали его создание. Он начался с одного путешествия. С путешествия и осады.

— Рошель.

— Да, Рошель. А путешествием, о котором я говорю, была первая торговая экспедиция достопочтенной Компании купцов в Ост-Индию, окончившаяся крахом.

Ламприер незаметно посмотрел на Джульетту. Казалось, от нее осталась лишь тень. Она стояла неподвижно, глядя вдаль потухшими глазами. Она ушла так далеко в свои мысли, что не замечала его взгляда. Казалось, ей было безразлично его присутствие. Оторвав от нее глаза, Ламприер заметил, как переглянулись Кастерлей и Ле Мара, сидевшие напротив друг друга.

— Шел тысяча шестисотый год, начиналось новое столетие, и мы были здесь, в этом городе, когда корабли подняли паруса, — заговорил председатель. — Мы слышали, как с помоста огласили грамоту королевы, и видели, как четыре корабля двинулись вниз по реке, полные надежд и дерзаний. Мы смотрели на них с завистью и думали о том, что наш монарх нам не дал бы такой грамоты. Мы думали о том, что все это могло бы происходить в Рошели, что эти корабли могли бы быть нашими, а команда состоять из рошельских моряков, а груз, с которым они вернулись… Впрочем, об этом ты уже кое-что знаешь.

— Экспедиция окончилась неудачей, — сказал Ламприер.

— Естественно. Иначе бы здесь не было ни нас, ни тебя с твоим словарем. Мы уже тогда прозревали плачевный исход этого путешествия, уже тогда, когда корабли отплывали. Мы сразу составили план, чтобы осуществить свои намерения. Мы были купцами и торговцами, корабелами и банкирами. Девять человек, видевшие то же, что увидели наши соперники-англичане, и в чем голландцы уже убедились. Восток был настоящим котлом с золотом, и все, что нам требовалось, — это корабли, люди и разрешение. Грамота. Мы знали, что это возможно, но король и весь католический двор не дал бы нам возможности начать это дело. Ведь мы были другой веры, мы были гугенотами. Рошель была нашим оплотом. Если бы мы снарядили такую экспедицию — а это было нам по силам, — то королевские фрегаты подступили бы к нашим берегам, а королевские драгуны — к стенам нашей крепости. Вероятно, мы могли бы рискнуть… в конце концов, военные корабли и драгуны так или иначе появились… но мы этого не сделали, мы были осторожны. Мы предпочли ждать. Прошло два года, и ничего не изменилось. Мы продолжали вести свои дела, как обычно, торговали на побережье, в приречных городах. Мы были богаты, но недовольны. Мы хотели большего, и, когда в конце тысяча шестьсот третьего года те четыре корабля вернулись с грузом, который был уже никому не нужен, мы получили то, что рассчитывали получить.

Ламприер во второй раз выслушал историю про перец и переполненный рынок, но в тех местах, где голос Алисы де Вир дрожал от сочувственной печали, голос председателя возбужденно повышался. И снова Томас де Вир сгибался под тяжестью своей ошибки, и снова по его следам ходили кредиторы, как голодные псы, и снова он оставался ни с чем. Повествование продолжалось, и снова товарищи по несчастью четвертого графа сражались со своей бедой, олицетворенной горами никому не нужного перца, все глубже и глубже засасывавшего их в долговую бездну. Они поставили все на карту и проиграли, и Ламприер уже знал, что они будут проигрывать и впредь. Не только четвертый граф, но и пятый, шестой и седьмой. Все они, вплоть до Эдмунда, двенадцатого графа, которому, в свою очередь, суждено пожинать плоды ошибки Томаса де Вира. Казалось, эта бессмертная ошибка плодилась и множилась с каждым последующим поколением, и теперь, когда изначальный просчет уже был давно забыт, все еще остался безгранично огромный долг, который предстояло выплачивать снова и снова. Предприятие окончилось неудачей, вкладчики остались без единого пенни в кармане, а грамота их превратилась в бесполезную бумажку.

— Но не для нас, — продолжал председатель. — Нам была необходима такая грамота, и мы бы могли ее добиться, но это было сопряжено с большими трудностями. Мы видели в английских вкладчиках родственные души… Филпот, Смит, де Вир и другие… Они действовали правильно. Но голландские конкуренты опередили их, и это помогло нам получить их Компанию. Снарядить экспедицию было нам по силам, и, когда мы подсчитали возможную прибыль, все наши прежние предприятия показались нам пустяком по сравнению с этим. Мы собрали все наши средства и в мае следующего года отправились в Лондон. Прибыв на место, мы сразу же убедились, что Компания разорена. Вкладчики были должны чуть ли не каждому кораблестроителю, поставщику и лавочнику от Пула до Дила. Во всем Лондоне не нашлось бы человека, который рискнул бы вложить хоть пенни во вторую экспедицию. Мы сразу же поняли, что они у нас в руках.

Мы навестили поодиночке всех вкладчиков. Сначала никто из них не знал, что другие тоже получили такое же предложение. Но все они должны были это подозревать. Мы предложили им такие условия, от которых было невозможно отказаться: погашение долгов, восстановление Компании, вторая экспедиция. Взамен каждый из нас получал бы девятую долю всех прибылей или потерь и выплачивал каждому вкладчику десятую часть этой суммы. В результате они превращались в наших агентов. Естественно, все эти переговоры велись в строжайшей тайне. Мы были протестантами, но не переставали быть французами, а Франция воевала с Англией. Это обстоятельство связало нас с английскими вкладчиками лучше любого договора. Ни одна из сторон не могла выйти из предприятия, не подвергаясь огромному риску. Соблюдение тайны требовалось от обеих сторон, дело шло о жизни и смерти. Для англичанина продать грамоту королевы было не просто торговой сделкой, а предательством. А наши действия тоже представляли собой государственную измену. Естественно, этот факт был замаскирован в договорах всяческими красивыми фразами, но все мы прекрасно знали, что стоит за этой болтовней.

Несколькими днями ранее Филпот уже подписал договор с Жаком, Смит — с Кастерлеем; Ка де Лиль тоже выполнил свою задачу. Другие покончили с делом еще раньше. Четвертый граф продержался дольше остальных. Он понимал, что означает такой договор. Но в конце концов, в апреле, в Норвиче, Томас де Вир тоже подписал договор, и Компания стала нашей. Мы вернулись в Рошель как короли-триумфаторы и целый месяц праздновали свою победу. Мы образовали своего рода клуб единомышленников. Мы стали смотреть на свою тайную сделку как на остроумную шутку, великолепную шалость и назвали свой тайный клуб «Каббалой», считая это тоже своего рода шуткой. Мы даже и не подозревали, что в один прекрасный день эта шутка станет реальностью.

В голосе председателя послышалось удивление и даже страх. Ламприер смотрел на его пальцы, перебиравшие страницы словаря. Это были старческие пальцы, бесцветные, с обвисшей складками кожей. Ламприер подумал о жрецах таинственных культов, которых он разыскал в мрачных закоулках подземных светлиц, провел по серым улицам призрачного тающего города и поместил в свой словарь как экзотические трофеи. Они напоминали ему сов со стеклянными глазами, украшавших стены мастерской Икнабода. Эти жрецы были не более загадочны, чем тот, что сейчас прятался в высоком кресле. Пальцы его переворачивали страницы словаря. Члены «Каббалы» смотрели на Ламприера. От этих взглядов у него пробежал мороз по коже. Естественно, шутка стала реальностью. Они получили тогда то, чего хотели. Они стали хозяевами своих грез, как и Ламприер. А теперь они хотели отречься от этих грез. Ламприер не испытывал по отношению к этим людям никаких чувств. Это удивление и этот страх — все было ложью. Из тени донесся вздох председателя, а затем снова зазвучал голос:

— Шли годы, и все наши планы исполнились. Мы снарядили несколько экспедиций. Голландцы недолго могли конкурировать с нами, а наши торговые операции превратились в настоящий рог изобилия. Мы вывозили из Ост-Индии специи, шелка и драгоценные камни, редкие металлы, серебро и золото. Стоило только зачерпнуть — и деньги сами текли к нам в руки. Мы стали богаты, как крезы, и продолжали богатеть с каждым годом. Корабли Компании возвращались домой груженные под завязку, и каждая тонна груза приносила стократную прибыль.

Наши партнеры в Англии тоже не оставались внакладе. Де Вир, Филпот, Смит и прочие стали представлять собой значительную силу, с которой считались все в этом городе. Суммы наших доходов были просто фантастическими. Каждый год в нескольких милях к северу от Рошели причаливал один из наших кораблей с грузом из Индии. Мы перегружали товар на кечи и складывали его в пещере неподалеку от мыса. Слитки золота и драгоценности. Жертвоприношения «Каббалы». Все очень просто. Раз в год девять десятых всей прибыли Компании втайне перевозили на берег с корабля. Должно быть, мы были безумцами, но никто о нашей тайне не догадывался. Никто так и не узнал об этом. Наши сокровища росли, и вскоре мы уже не в силах были подсчитать размеры своего состояния, настолько оно превосходило все возможности человеческой фантазии. Мы хотели бы вложить деньги в какое-нибудь предприятие, но любой проект, который мог остаться незамеченным, не сократил бы нашего богатства и на тысячную долю, а более крупное вложение неизбежно привлекло бы к себе внимание, и мы могли пострадать. Мы были несметно богаты, но у нас были связаны руки. Эту проблему в полной мере нам так и не удалось разрешить, разве что в последнее время произошли некоторые реальные сдвиги. Впрочем, в те времена это нас не особенно волновало. Соглашение неукоснительно соблюдалось, тайна была гарантирована, Компания росла и процветала. Море приносило нам все, о чем мы только могли мечтать. Но нас подстерегал неожиданный удар в спину, которого мы не ожидали. Мы жили, не оборачиваясь назад, не слишком интересуясь королем и католическим двором. Мы смотрели на море. Возможно, если бы мы были меньше увлечены своим делом или были дальновиднее, мы смогли бы предвидеть катастрофу заранее, ибо она настигла нас не с моря, а с суши.

— Осада, — сказал Ламприер.

— Да, — ответил председатель. — Осада Ла-Рошели. Вот где мы допустили ошибку.

В гавани перекатывались невысокие буруны, здесь утихали могучие волны Атлантики. Побережье тянулось неровным швом, пристегнувшим Арморику к Аквитанскому бассейну, отмечая границу моря и суши. Город на побережье смотрел на море и на сушу птолемеевскими линзами, установленными на верхушке цитадели. Наблюдатели со сторожевых башен увидели бы приближение вражеских армий и шторма, наступление засухи и даже сорные травы, пробирающиеся на поля. Но мелкие соленые топи плавно разбегались в разные стороны от ла-рошельской крепости в глубь материка, образуя огромный естественный гласис. За этим укрытием и подступили к стенам Рошели королевские войска, незаметные для наблюдателей, как волки в овечьих шкурах. Это было неумолимо и неотвратимо, как смена погоды.

Подобно тому, как свора псов, мчащихся в зарослях, предвещает скорое появление егерей и за всем происходящим проглядывает замысел охотника, так и погодные явления представляют знаки иных, более масштабных событий. Так безмолвное мертвое сердце циклона, которое может казаться всего лишь плотным горячим воздухом, в действительности обещает мощные перепады давления, за которыми стоит, в свою очередь, инерция вращения земного шара. Периодические вспышки на Солнце отмечают те дни, когда далекая фиолетовая полоса горизонта становится багровой зияющей раной, предвестницей бедствий, и ее увидели осажденные рошельцы, в тщетной надежде взывавшие к разгневанным небесам. Дождь — не всегда просто дождь, как и солнце — не всегда просто солнце.

В системе наступления всегда есть свои пристрастия и вероятности, остающиеся разрозненными, проявляющиеся лишь от случая к случаю, когда вяло ползущий прилив ржаных колосьев и виноградных лоз на полях и склонах вокруг Рошели внезапно набухает и взрывается под мощным импульсом неведомой энергии. Все потерянное понапрасну время сжимается в одно невероятно насыщенное мгновение, все пространство стягивается в одну точку, энергия собирается на гребне вздымающейся волны. Все становится очевидным сразу же, без всяких объяснений. Гектор внезапно видит, что он одинок, обманут и беззащитен. Ахилл поднимает копье. Приходит самое страшное.

Мелкие топи расступаются, и разворачивающееся пространство открывает ряды палаток, зигзаги траншей, огневые позиции, подступившие к самым бастионам крепости, тысячи и тысячи крохотных багровых точек, крадущихся к стенам, и пушечный дым — предвестник разрушения. Еще мгновение — и первые ядра пробьют первую стену и обрушатся на улицы города, и первые рошельцы падут под обломками, летящими с раскаленных небес, которые уже обрекли жителей этого города на смерть от клинка или мушкетной пули, пороховой мины или факела, на безнадежную оборону, предательство и гибель. С началом осады исход ее уже был предрешен. Но настоящие победители уже покинули стены города.

В подземном зале стояла тишина. Ламприер заметил, что Ле Мара смотрит через стол на Вокансона. Жак глядел туда, откуда доносился голос председателя, а потом внезапно повернулся, словно услышав сигнал.

— Осада была средством покончить с нами, — сказал он. — Ришелье хотел лишить нас всех привилегий, в частности торговых. Он хотел дать разрешение на торговлю другим, новым компаниям. Король тоже хотел так или иначе прибрать Ла-Рошель к рукам. Может быть, он знал, что мы собирались отречься от него. Было и кое-что еще, но…

— Расскажи ему, — вмешался Кастерлей. — Расскажи ему всё, все остальные причины.

— Причины чего? — Ламприер вглядывался в лица сидящих за столом. Заговорил Вокансон:

— Рошель не была обычным французским городом, это был центр Реформации. В ней были свои законы, свой совет, своя церковь. Рошель была образцом для гугенотов всей Франции. Идеалом, понимаете? Людовик это знал, и Ришелье — тоже. Каждая протестантская конгрегация королевства обращалась к Рошели за руководством. И постепенно вероучительное руководство стало руководством политическим. Это был почти заговор. Мы не замышляли убить короля, но король был монархом иезуитов и католических святош, он стоял на стороне всех наших врагов во Франции и за границей. А мы бы хотели, чтобы наш король был с нами, а не против нас. Вы следите за моей мыслью? Ламприер покачал головой.

— Наши блестящие удачи! — перебил Бофф с упоением. — Наше потрясающее везение! Ах, как это было великолепно…

— Но все это привело врагов под стены нашей крепости, — подхватил Жак более спокойным тоном, — что мы должны были предвидеть. Причинами осады были торговые и государственные дела, а мы основательно запустили руку и в то, и в другое. И в конце концов в первую неделю августа тысяча шестьсот двадцать седьмого года войска короля появились под Ла-Рошелью. Неделей ранее из Англии прибыл флот Бэкингема, высадившийся на острове Ре. Добрый герцог уже бросил свои силы против Туара и остатков гарнизона форта Сен-Мартен. Мы наблюдали, как королевская армия окопалась под стенами Ла-Рошели и восстановила форты к востоку от города…

— Такой поразительный спектакль, месье Ламприер, — Бофф затрясся всей своей тушей. — Люди, лошади, пушки. Декорации тоже были хороши — эти тысячи траншей, эти земляные укрепления — грандиозное зрелище. И мы, в такой впечатляющей роли. Осажденные рыцари, защитники, герои. Вся Европа смотрела на наше мужество.

— И вся Европа наплевала на него, — фыркнул Кастерлей. — Англичанам так и не удалось взять форт Сен-Мартен, а даже если бы удалось, это ничего бы не изменило.

— Рошель осаждали и раньше, — заговорил Вокансон. — Но прежние осады были всего лишь формальностью. Обмен мнениями, переговоры. Спорные вопросы всегда удавалось уладить, и все оставалось по-прежнему. У нас было не так уж много оснований поверить в то, что теперь мы оказались в куда более затруднительном положении и что эта осада совершенно особенная.

— Да, эта осада действительно была не похожа на предыдущие, — сказал Жак. — Вероятно, король подозревал, что наши планы заходят гораздо дальше, чем предполагают даже самые злобные наши враги. Возможно, наша официальная торговая деятельность представляла в их глазах значительно большую ценность, чем в наших, по понятным причинам. Но так или иначе, к сентябрю Рошель была окружена уже двадцатитысячной королевской армией. Мы же продолжали безмятежно наблюдать со стен за происходящим. Наш собственный флот и корабли англичан позволяли нам удерживать контроль над морем к западу от города, и трудностей с доставкой продовольствия не возникало. Естественно, на мысах внешней гавани располагались огневые позиции, но стреляли оттуда не очень метко, устье было достаточно широким, наши корабли — быстрыми. Но затем, к середине октября, мы обнаружили, что они возводят какое-то странное заграждение. Постепенно, день ото дня, мысы внешней гавани, казалось, сближались, тянулись друг к другу через устье.

— Ришелье начал строить мол, — произнес Кастерлей. — Чтобы перекрыть гавань.

— Своего рода заградительный вал, — пояснил Вокансон. — Два барьера из камней и свай. Руководил работами инженер Метезо. Я наблюдал, как это делалось, но не понимал, на что он рассчитывает. Ведь достаточно одного-единственного шторма или даже просто мощного прилива, чтобы смыть разом весь этот барьер. Но потом они с обеих сторон затопили корабли, груженные камнями, а промежутки заполнили валунами. Посередине они оставили брешь, чтобы не получилось запруды. Если бы этот стол был гаванью, то брешь находилась бы как раз в том самом месте, где вы стоите, Джон. Но и тогда мы думали, что эта преграда ни за что не выдержит зимних бурь. Потом они установили новую батарею на Пуэнт-де-Курэй и принялись изводить наши корабли вовсю. Но работы по сооружению мола не слишком продвинулись, и конец того года не принес нам новых страхов.

— К востоку, — сказал Жак, — линии короля были неприступны. Со стороны суши нам было не на что рассчитывать. Но море всегда выручало нас, и теперь оно превратилось в единственный источник жизни. Мы начали понимать, почему армия короля не пошла на штурм крепостных стен, несмотря на то что в городе было всего двадцать пять тысяч человек. Они хотели уморить нас голодом. Мол сооружался именно с этой целью.

— Мы послали прошение, чтобы нам позволили вывести из города наших жен и детей, но король остался глух к этой просьбе, — сказал Кастерлей. — Мы должны были сдаться все, иначе никто не смог бы покинуть город.

— Бэкингем отплыл в Англию в ноябре, — снова заговорил Жак. — Он оставил Сен-Мартен в руках людей короля, но пообещал вернуться.

— И вернулся? — спросил Ламприер.

— В конце того года ему было суждено встретить смерть от руки убийцы, но англичанам была нужна Рошель, потому что она давала возможность английским судам безопасно проходить вдоль западного побережья Франции. Англичане прекрасно понимали, чего хочет Ришелье, и мы знали, что они вернутся. Мы воображали, что, когда это произойдет, мол Ришелье и королевский флот разлетятся в щепки. Но в один из первых дней нового года с юга налетел ужасный шторм. Он бушевал всю ночь, а когда мы наутро взглянули на гавань, то первый раз осознали серьезность нашего положения.

— Почему? Что изменилось?

— Ничего. Совершенно ничего. Было ли это случайностью, удачей, выпавшей на долю кардинала, но мол стоял на прежнем месте. Он остался невредим, хотя мы предполагали, что его обломки уже лежат на глубине пяти саженей. Тогда-то мы и поняли, что город может не выдержать осаду. И тогда мы послали Франсуа в Англию. — На протяжении всего этого монолога Вокансон не сводил глаз с лица Жака. Потом он повернулся к Ламприеру.

— Если мол устоял против шторма, он мог выстоять и против натиска кораблей. Мы должны были точно знать, что собираются предпринять англичане, и действовать в соответствии с их планами. Мы должны были узнать, придется ли нам бежать и когда. Вот зачем мы послали Франсуа.

— Он отправился в путь на ялике в последний день января, под покровом ночи, — продолжил Жак рассказ Вокансона. — Он собирался пересесть на голландское судно, груженное солью, которое шло вдоль побережья. Но когда он миновал мол, его заметили. Мы смотрели сверху, как шквал мушкетных выстрелов обрушился на одинокий ялик. Мы ничего не могли предпринять. Мы даже не знали, жив ли он.

— Однако он остался жив, — заметил Ламприер.

— О да, он остался жив, — подтвердил Кастерлей. Жак искоса взглянул на него и откашлялся.

— Мы остались в стенах города. После этого ни одно судно величиной больше полубаркаса не могло преодолеть преграду. Люди кардинала затопили еще несколько кораблей, чтобы перекрыть брешь, и мачты их частоколом торчали из воды. Мы понимали, что оказались в ловушке.

Ламприер вглядывался в тени, скрывавшие председателя, который продолжал хранить молчание. Остальные несколько воодушевились, припоминая события осады и словно переживая их заново. Но председатель не шевелился, так же как и две живые колонны, возвышавшиеся по бокам его кресла. Даже не проронивший ни единого звука Ле Мара казался более оживленным, чем они.

— Нас было восемь человек, — продолжал Жак. — Мы ждали вестей от Франсуа, нашего посланца, который был, может быть, уже мертв. Город тоже ждал, отрезанный теперь и от суши, и от моря. Мы знали, каким образом спасемся из осажденной крепости, если это будет необходимо, но это было очень рискованное предприятие. Некоторые вещи мы были не в состоянии предусмотреть… Ламприер прервал его:

— Как же вы могли спастись? Ведь если вы были отрезаны…

— Терпение! До этого произошли кое-какие события. Рошельцы начали понимать, что могут проиграть. Город стал меняться. Сгорел купеческий квартал; сперва мы думали, что пожар вспыхнул в результате обстрела, но оказалось, что нашлись поджигатели среди самих горожан. Все, что могло гореть — солома, сено, хворост, порох со складов, — пришлось перенести в цитадель и сложить в подвалах. Были схвачены солдаты, пытавшиеся пересечь линию фронта, и у них были бумаги, подписанные самим Ришелье. Десятки разоблаченных предателей болтались на виселицах на городской площади. Мы пытали их, и они называли нам имена сообщников. Мы пытали тех, кого они нам называли, и те называли других. Были и лжесвидетельства, и со всем этим нам приходилось разбираться. В конце января в городе вспыхнула эпидемия цинги, от которой чернели губы и кровоточили десны. Запасы продовольствия подходили к концу. Начали есть лошадей, потом — ослов и мулов, кошек и собак и, наконец, мышей и крыс. В кварталах бедняков случалось и людоедство. Убивали и ели все живое. В пищу шло все, что хоть немного напоминало еду: воловьи шкуры, кожаные ножны и сапоги, сваренные в свечном сале, аптечная корица и лакричный корень. Мы делали подобие хлеба из соломы с сахаром или из толченой древесины, штукатурки, навоза. У нас уже не было сил радоваться, когда в мае к гавани подошли пятьдесят кораблей Денбига. Но батареи, установленные на молу, не дали им приблизиться, и нашим брандерам пришлось вернуться в порт. От Франсуа все еще не было никаких известий. К концу мая в городе не было ничего, похожего на еду, и некоторые горожане рисковали собирать моллюсков на побережье под вражеским огнем и копать портулак между стенами и линией фронта. Старики и младенцы начали умирать первыми.

Лицо Джульетты оставалось абсолютно неподвижным, в свете свечи она казалась мраморным изваянием. Воодушевление членов «Каббалы» постепенно угасло. Ламприер следил, как Жак вызывает призраки последних месяцев осады: бескровные лица, истощенные тела, похожие на скелеты, смрад разлагающихся на улицах трупов, плоское небо, глухие удары канонады, остававшиеся без ответа, несмотря на обильные запасы пороха, потому что рошельцы были уже не в силах справляться с орудиями. Совсем мало детей. Затихшие улицы. Караулы, которые выставляли на ночь, к рассвету уменьшались вдвое. Большой колокол молчал. Не было сил звонить. Внешние стены были уже наполовину разрушены, и люди, похожие на привидения, сбивались к центру города. Они жались к кованым воротам цитадели. Город умирал, они чувствовали это, но еще не знали, какова будет смерть. Ходили слухи о том, что король задумал ужасную месть ослушникам. Это заставило горожан из последних сил тащиться через вымершие улицы и укрываться в цитадели; ворота крепости закрывались за ними и запирались на засов. Высокие стрельчатые окна бесстрастно взирали на столпившихся внизу горожан. Этим людям было нечего терять.

— К октябрю люди уже умирали сотнями. Делегации ходили туда и обратно между мэром Рошели Житоном и Ришелье, стараясь договориться о примирении. Из двадцати пяти тысяч жителей в живых оставалось не более восьми тысяч. В последнюю неделю октября мы получили послание Франсуа, зашифрованное в донесении, адресованном мэру Житону. Перед отъездом Франсуа мы договорились о коде: читались только седьмые буквы, затем — девятые. Семь и девять были любимыми числами Франсуа. Мы прочитали пространное донесение мэру, в котором обещались новые корабли из Англии, перечислялись осведомители Ришелье и содержалось требование продержаться любыми средствами еще месяц. Но когда из этого донесения буква за буквой возникло настоящее послание, послание к нам, мы поняли, что обещание мэру — ложь. Письмо Франсуа гласило: «Кораблей не будет. Пощады не ждите. Спасайтесь». Город отдадут на разграбление, стены сровняют с землей. Мирные переговоры могли только оттянуть час неизбежной гибели. Какие могли быть переговоры, если город ничего не мог предложить, и все в городе понимали это. Рошельцам было нечего терять. Итак, мы решили бежать.

Ламприер вопросительно взглянул на Жака, но Жак не смотрел ему в глаза. Вокансон тоже отвел взгляд.

— Чего вы ждали? — спросил Ламприер. — Почему вы не бежали раньше?

— Там была наша жизнь. — Жак наконец встретился с ним взглядом. Тени в кресле председателя слегка пошевелились, словно в знак подтверждения. — Все, что мы создали, и все, над чем мы трудились, было в Рошели: корабли, стены, наши дома… Мы знали, что со всем этим придется расстаться. И наше главное богатство, доходы от Компании, собиравшиеся и скрывавшиеся в течение двадцати пяти лет, мы надеялись спасти, пока не получили письмо Франсуа. Мы прождали слишком долго, и теперь речь уже могла идти только о спасении собственной жизни. — Жак снова умолк, и Ламприер увидел, как председатель опять пошевелился в темноте. Заговорил Вокансон:

— Существовал подземный ход. Суша и море были для нас закрыты. Из Рошели можно было выбраться только двумя путями — по воздуху и под землей. Под цитаделью находился вход в туннель, ведущий от подвалов цитадели к подземному озеру. Только мы знали это место, а в центре его был маленький островок, на котором мы хранили свои богатства. Озеро тянулось под землей к северу мили на две или больше, а с противоположной стороны протянулась полоска гравия. Оттуда, от этого потайного берега, второй туннель вел к мысу дю Плом…

— Где вы разгружали свои корабли…

— Мы не собирались прежде использовать этот путь для бегства, но теперь нас вынудили к этому обстоятельства. И даже подземный туннель был очень опасен, поскольку он мог вывести нас прямо в лагерь королевских войск.

— Этот лагерь тянулся вверх и вниз побережья на целые мили! — Бофф развел руками в стороны, желая продемонстрировать протяженность линии осады.

— Мы знали, что неподалеку находится полевой госпиталь и, вероятно, казармы. Мы могли бы столкнуться нос к носу с драгунами короля, выйдя на поверхность, и они сами могли бы обнаружить туннель и озеро…

— И золото, — сказал Ламприер.

— Золото приходилось оставить в любом случае. Мы не могли увезти его с собой. Прежде всего нужно было отвлечь внимание, поэтому мы передали настоящее послание Франсуа горожанам. Слух о предстоящей резне прокатился по городу, как… Одним словом, так, словно все рошельцы хотели в это поверить. В ночь на тридцатое мы созвали в цитадели собрание. Горожане приходили тысячами. Мужчины, женщины, наши собственные семьи — жены и дети. Мы заперли двери… — Голос Жака надломился. — Мы верили Франсуа, мы были убеждены, что Рошель и все ее жители обречены. — Он умолк, словно добравшись до главного момента в своем повествовании, и обвел взглядом своих товарищей. Никто не произнес ни слова.

— Итак, вы бежали по туннелю, ведущему из крепости… — подсказал Ламприер.

— Да! — быстро заговорил Жак. — Мы бежали той же ночью. По туннелю, потом переплыли озеро в лодке. Мы ослабели от голода и еле двигались, это путешествие потребовало много времени… Когда мы вышли из туннеля у мыса дю Плом, уже почти рассвело. В лагере никто не спал, казалось, все бросили свои дела, лошади бродили без присмотра, солдаты собирались в кучки, говорили и спорили между собой, с недоумением и смехом тыкая пальцами в сторону Рошели. Этот сброд не заметил бы нас, даже если бы мы открыли по ним огонь. Мы тоже смотрели на Рошель, как и они. В рассветном небе над городом поднимался столб густого дыма, тянувшийся из цитадели. Из окон вырывался дым и языки пламени. Мы молча смотрели, как горел наш город. Потом мы увидели, что люди, охваченные пламенем, начали прыгать со стен. Живые факелы падали на землю, но этого нам уже не было видно. Это продолжалось почти целый час. Даже с такого расстояния все можно было отчетливо разглядеть. Это напоминало беззвучный фейерверк. Каждый раз, когда летело новое тело, солдаты вокруг нас радостно кричали. Они готовились войти в город. Было понятно, что осада окончена. Но тут крики внезапно прекратились…

— Это его не касается, — грубо перебил Кастерлей. Бофф встревоженно переводил взгляд с Жака на Кастерлея и обратно. Но Жак не обратил внимания на эту вспышку.

— Крики прекратились, — повторил он, — и мы оглянулись на город. Мы увидели, как из окна, кувыркаясь, вылетел огненный шар, горящая фигура, она была меньше других. Может быть, это был ребенок. А потом мы увидели, как его падение замедлилось и он начал подниматься вверх. Потом он немного снизился и полетел к морю, и морская вода погасила пламя.

— Иллюзия, обман зрения, — проворчал Кастерлей.

— Затем он вновь поднялся и полетел прочь, он казался не больше чайки, потом — не больше мухи, а потом и вовсе исчез.

— Я знаю о нем, — сказал Ламприер. — Это был Дух Рошели, летающий человек.

— Он был меньше человека, — пробормотал Жак, — насколько я видел.

Остальные промолчали и лишь заерзали на своих сиденьях.

— Люди говорили, что его лицо было обожженным, обгоревшим, а крылья большие, как у ангела.

— Черный ангел, — произнес Ламприер. Жак, казалось, взял себя в руки.

— Он тоже выжил, как и мы, — сказал он. — Все остальные горожане погибли, либо спрыгнули вниз, либо сгорели в стенах цитадели.

Казалось, Жак снова дошел до кульминационной точки повествования и остановился.

— Франсуа… ошибся, — с запинкой продолжил он. — Король не собирался отдавать город на разграбление. Правдой было только то, что англичане отказались посылать в Рошель новые корабли. Но город не собирались стереть с лица земли. Ни у короля, ни у кардинала не было такого намерения. Но мы были уверены в обратном, понимаете? Наши собственные жены и дети, сотни, тысячи других людей… Мы были уверены, что они погибнут в любом случае, что им нечего терять. Сначала цитадель, потом весь город. Мы не понимали, почему мы должны погибнуть. Но в том, что все рошельцы уже покойники, мы не сомневались.

Истина начинала проясняться. Ламприер увидел, как Жак опустил глаза и уставился на собственные стиснутые пальцы.

— Вы собрали рошельцев в цитадели, — решительно сказал Ламприер. — Вы заперли двери на засов. Вы спаслись сами, оставив их погибать в пламени пожара. Вы вышли из туннеля у мыса дю Плом, обернулись и увидели, как они выпрыгивают из окон, а над цитаделью поднимается столб дыма.

Жак медленно кивнул. Ламприер продолжал:

— Город не был сдан, но цитадель и люди, закрытые в ней, сгорели. Королевские войска не вошли в Рошель, но пожар в цитадели начался. Почему?

Тут заговорил Ле Мара, и Ламприер в первый раз услышал его голос.

— Мы сожгли их, — сказал он.

— И совершенно напрасно, — добавил Жак. Ламприер взглянул на Джульетту и не прочел на ее лице ничего. Восемь тусклых огней продолжали гореть, отражаясь на поверхности огромного стола. Жак бормотал что-то бессвязное о жертве и необходимости, о том, что их собственные жены и дети погибли в пламени ради высшей цели.

— А Франсуа? — спросил Ламприер.

Когда Жак кивнул в знак подтверждения, Монополь и Антит слегка пошевелились возле спинки кресла председателя, словно отвечая на какое-то движение в кресле. Жак смотрел на Джульетту.

— Мы бежали, — подхватил рассказ Вокансон, — и к концу ноября мы уже осели здесь, в Лондоне, в этом подземелье. Мы осушили эти пещеры и начали снова копить богатства.

Но мысли Ламприера продолжали возвращаться к пожару и последним часам жизни рошельцев. На расстоянии двух миль от города восемь человек стояли и спокойно, быть может даже не переставая радоваться собственному спасению, смотрели, как их сограждане горят заживо в цитадели, а девятый, Франсуа, был далеко, хотя все это случилось из-за его письма.

— Так что же произошло с Франсуа? — спросил Ламприер, прервав Вокансона на середине фразы. Никто не ответил. — Ведь вина лежала на нем? В конце концов, вы были не виноваты. Вас ввели в заблуждение, — Ламприер пытался вызвать их на откровенность, но все молчали. Вокансон взглянул на председателя, и голос из кресла раздался впервые за последний час.

— Расскажите ему о Франсуа, — приказал председатель.

— Мы встретились с Франсуа в Лондоне в конце ноября, — сказал Вокансон.

— Когда он выбирался в ялике из осажденной Рошели, его ранило в ногу пулей из мушкета, и рана все еще не зажила. Мы не виделись с ним больше года, но с первого взгляда было очевидно, что он изменился. Мы рассказали ему все — об осаде, о голоде, о том, как мы получили его сообщение. Франсуа честно ответил нам, что его ввели в заблуждение, но больше с ним никогда такого не случится. Тогда мы рассказали ему о своем побеге и о судьбе, постигшей его жену и детей. — Вокансон умолк.

— Дальше, — прохрипел председатель. Казалось, Вокансон обращался к нему столько же, сколько и к Ламприеру:

— Он обезумел от этой вести. Он стал кричать, что всегда знал, что мы бессердечные торгаши и убийцы. А потом он поклялся, что Ламприеры нам отомстят.

— Вот так это и началось, — пробормотал про себя Ламприер.

— После этой встречи он исчез. Нам было известно лишь то, что он переселился на Джерси и завел новую семью — это была ваша семья, мистер Ламприер. В то время мы столкнулись с большими трудностями. Ведь почти два года Компания оставалась без руководства. Наши дела были в полном беспорядке. С падением Рошели пропала наша главная база, а для того, чтобы вновь получать прибыли, нам были нужны новые корабли, новые экспедиции. Насколько мы знали, наша сокровищница не была открыта и нетронутой сохранилась под Рошелью (мы проплыли на лодке мимо островка, покидая город), но мы не представляли себе, как до нее добраться. Все эти тяжелые проблемы заставили нас совсем забыть о Франсуа. Он исчез. Мы занимались своими делами. Его доля сохранялась в неприкосновенности, и мы не думали о нем и его угрозе. Но в январе тысяча шестьсот двадцать девятого года появился первый памфлет.

— Азиатик, — произнес Ламприер.

— Сперва мы не догадались, кто его автор, но, когда в феврале появился второй памфлет, у нас зародились подозрения. В марте вышел третий, и подозрения превратились в уверенность. Нашим врагом был Франсуа. В памфлетах были намеки на такие события, о которых кроме нас мог знать только он: приобретение Компании, соглашение с вкладчиками, система посредников, способ разделения доходов, и не только это. Вы видели эти памфлеты и знаете, как они построены. Четвертый памфлет включал буквы от «Т» до «Z », он должен был быть последним и содержал угрозу разоблачить нас как настоящих хозяев Компании и рошельских палачей. Мы знали, что в конце марта Франсуа встречался с Томасом де Виром, а несколько дней спустя мы получили от него письмо. Франсуа собирался покончить с нами.

Ламприер вспомнил о высохшем мертвеце, оставшемся лежать во мгле и черной пыли, и попытался представить себе столкновение, произошедшее перед тем, как убили этого человека. Ламприер вообразил себе мстителя Франсуа, подлинного Духа Рошели, крадущегося через подземные коридоры и галереи, чтобы найти своих бывших партнеров, терпеливо поджидавших его. Теперь Франсуа явится вовремя. Все будет теперь вовремя. Они встретятся, и брызнет фонтан крови, и наступит конец этой смертельной вражде… или все было гораздо сложнее? Возможно, они пытались уговорить Франсуа снова стать их партнером.

— Это был совсем не тот человек, которого мы знали прежде, — заговорил Жак, с очевидной осторожностью подбирая слова. — Казалось, он способен только на вражду, понимает только ненависть. Он видел в нас убийц своей семьи — жены и детей. Кроме этого, он не хотел ничего видеть.

— Но ведь он знал, что следом за ним придут другие, что Ламприеры будут продолжать бросаться в эту яму до тех пор, пока тела их не заполнят ее доверху… — сказал Ламприер.

— Да, — резко оборвал его голос председателя. — Да, он это знал.

Руки председателя снова переворачивали страницы словаря. Но на сей раз движения его пальцев выглядели более целенаправленными. Под взглядом Ламприера председатель извлек из книги сложенный вдвое листок пергамента и вручил его Монополю, который передал пергамент Боффу, тот — Жаку, Жак — Ле Мара, а Ле Мара — Ламприеру.

— Это было написано незадолго до нашей встречи с Франсуа. Мне думается, что оно предназначалось тебе.

Ламприер развернул документ и скользнул глазами по странице, почти целиком исписанной убористым почерком. Над основным текстом было обращение: «Я, Франсуа Ламприер, купец, обращаюсь к тебе, мой потомок, где бы ты ни прочел это, кем бы ты ни оказался. Привет тебе».

Ламприер поднес пожелтевший пергамент ближе к огню и начал читать.

«Быть может, ты — сын моего внука, но я не думаю, что это так. Боюсь, что потребуется больше поколений и пройдет гораздо больше лет, прежде чем счет будет оплачен. Но если ты уже читаешь это послание, значит, расплата близка, и, обращаясь к тебе отсюда, из города Лондона, места моего изгнания, ставшего моим пристанищем, я радуюсь, что ты наконец явился».

Ламприер оторвал взгляд от завещания.

— Он уже знал, что сделает?

— Он знал, — подтвердил председатель. Ламприер снова углубился в текст.

«Я спрашиваю себя, сколько тебе известно? Думаю, больше, чем мне. Завтра я отправляюсь на поиски моих бывших партнеров, чтобы вернуть то, что они отняли у меня в Рошели. Я делаю это ради тебя. Я покинул Рошель, шестерых детей и Анну-Марию, их мать, носившую под сердцем седьмого. Теперь я должен покинуть и свою вторую семью на Джерси, чтобы уладить все дела. Я должен покинуть тебя, мой нерожденный потомок, и ныне, в час, когда я пишу тебе эти слова, я могу только надеяться на твой приход.

О моих партнерах и о нашей Компании я скажу здесь совсем немного. Если ты читаешь мое послание, тебе уже известно, как мы получили Компанию из британских рук. То были прекрасные времена, мы крепко держались друг друга в нашей борьбе. Но теперь все это позади, все окончилось вместе с Рошелью и предано забвению, как и рошельские мертвецы. Я не позволю отнять у меня потомков во второй раз».

Ламприер прочитал об осаде и о миссии Франсуа в Англии. Английские корабли так и не смогли пробиться через заграждение. Члены «Каббалы» спаслись, а рошельцы сгорели в цитадели, в том числе жена и шестеро детей Франсуа. Франсуа считал своих бывших партнеров убийцами и хотел расквитаться с ними. Счет, который Франсуа предъявил им, вовсе не казался Ламприеру бредом безумца. В послании говорилось: «Завтрашний день избран мною для того, чтобы заставить убийц заплатить по счету. Теперь, когда ты это читаешь, наступил день возмездия».

Далее Ламприер обнаружил еще одно непосредственное обращение к себе:

«Ты прошел невероятный путь, чтобы разыскать и прочесть это мое послание к тебе. Этот путь усыпан трупами тех, кто пал до тебя. Он полон чудовищных трудов и испытаний. Скорее всего, ты прибыл с острова Джерси, возможно, из того самого дома, который я построил в Розели. Как и я, ты покинул дом и семью и, быть может, скорбишь по ним так же, как и я.

Но ты пришел, и теперь мы вместе. Вместе нам удастся выполнить задуманное. Быть может, нам все-таки суждено вернуться в Рошель победителями. Шлю тебе привет, мой наследник и потомок».

И тебе привет, подумал Ламприер, мысленно обращаясь к мертвецу во мраке подземелья. Он аккуратно сложил пергамент и почувствовал на себе взгляд председателя.

— Как вы это нашли? — спросил Ламприер. Завещание Франсуа глубоко тронуло его. Это послание раскрыло ему тайные надежды и предчувствия его предка, которым не суждено было воплотиться.

— Письмо было написано ночью накануне встречи — в ту ночь, о которой говорилось в последнем памфлете. Надеюсь, ты прочел об этом.

— Вы для меня положили там, в архиве, памфлеты? — Ламприер вспомнил о своем открытии в архиве… Само собой, стопки памфлетов подпирали изнутри дверь кладовой, и, когда дверь открылась, брошюры вывалились. Вот как исчезли Кастерлей, Джульетта и их спутник. Там была дверь.

— Конечно, — ответил председатель. — Ты зашел так далеко не без нашей помощи. И в этом отношении ты отличаешься от своего предка.

— Он пришел из-за своей жены и детей. А я пришел из-за своего отца, и из-за Джорджа, и из-за других моих предков…

— И из-за женщин, Джон. Не забывай о женщинах. — Тон председателя стал более язвительным и резким. — И из-за всех прочих невинных душ, избравших тебя своим заступником. Спроси себя, почему они мертвы, а ты все еще жив. Почему это так, Джон? Почему Джордж мертв? И твой отец? И те женщины? Ты не из-за кого-то другого пришел. Тебя привели. Ты — не Франсуа. Франсуа пришел за расплатой, и мы уладили дело…

— И после расплаты он остался здесь навсегда, — закончил за него Ламприер. — Он стал трупом, мимо которого я прошел по дороге сюда. Это дело ваших рук, не так ли?

— Никто не собирается ничего отрицать, Джон, но ведь ты не дослушал до конца наш рассказ, — голос председателя снова звучал спокойно и мягко. — Подожди, послушай. После этой расплаты наша жизнь вошла в новую фазу. Мы поселились в этом подземелье и сократили до минимума всякие сношения с внешним миром. Как ты уже догадался или заподозрил по намекам Теобальда, мы образовали Тайный комитет. Из этого подземелья мы руководили величайшей Компанией мира. Мы копили все новые богатства. Мы оказывали денежную поддержку индийским царькам и тиранам, открывая им кредит за счет Компании. Деньги Компании оказывались в наших руках, даже не попадая в Англию. Каждый год из владений одного такого царька отправлялся караван на восточное побережье Средиземного моря. Каждый год мы посылали за грузом корабль, способный вместить все эти сокровища. Этот корабль, приняв на борт груз, отплывал на запад, через Средиземное море, а затем на север, вдоль западного побережья Франции, к нашей рошельской сокровищнице. Говорить об этом очень просто. Но на практике мы сталкивались с серьезными трудностями и однажды чуть не потерпели полный крах. Необходимость иметь корабли, совершавшие свои плавания в полной тайне, заставляла нас прибегать к фальсификации кораблекрушений, ведь для охраны особого груза каждый раз требовалась маленькая флотилия с армией охранников, а лояльность наших посредников в Индии всегда оставалась под вопросом и требовала контроля. Как бы тщательно мы ни организовали эту деятельность, любое упущение могло выдать тайну нашего существования. Поэтому мы использовали те корабли Ост-Индской компании, которые считались давно пропавшими, вероятнее всего, погибшими. Мы переименовывали их. «Вендрагон», которым так интересовался ты, и не только ты, — это лишь один из целого ряда подобных кораблей. Более двадцати лет назад капитан Нигль случайно наткнулся на его предшественника и хотя ошибочно объяснил свое открытие мошенничеством со страховкой, все же его чрезмерный интерес к этому обстоятельству мог бы привлечь нежелательное внимание к нашим делам. Но, как известно, мы заставили Нигля замолчать, и его «Фолмаут» превратился в «Вендрагон», и золото снова потекло рекой. В настоящий момент этот корабль здесь, в Лондоне, он уже загружен и ожидает только нас. Впрочем, я забежал вперед… Итак, однажды поневоле избранный нами покров тайны превратился в наш тяжкий крест. При желании мы могли появляться среди людей, но ни разу не представали в своем истинном обличье. Мы стали настоящими изгнанниками, и телом и душой, принадлежа этому миру лишь по видимости. И мы начали меняться с годами. Джон, меняться вот здесь…

Рука исчезла в густой тени, и Ламприер услышал, как председатель постучал себя по груди. Вокансон пристально поглядел на председателя, словно хотел что-то добавить, но тут старческая рука снова вынырнула из мглы и задержалась на обложке словаря Ламприера.

— После осады и после расплаты за все происшедшее мы снова поставили Компанию на ноги, несмотря на многочисленные препятствия, и нам казалось, что вражда с родом Ламприеров наконец окончена. Но мы ошибались. Это было только начало. Один за другим твои предки подбирались к нам, искали нас, и мы уничтожали их одного за другим. Мы не могли понять, что заставляет Ламприеров разыскивать нас? Как ты думаешь?

Ламприер потряс головой, вспоминая, с чего все началось. Перед его мысленным взором снова предстал отец, корчащийся в судорогах на мелководье, его всплывающая окровавленная рука.

— Соглашение, — сказал он.

— Нет. Этот документ мы дали только тебе, у них его не было. Что-то другое, Джон. Чья-то рука управляла Ламприерами. Но чья? Чья это рука, Джон?

Члены «Каббалы» все как один обернулись к Ламприеру и уставились на него. Он подумал: «Значит, мы, Ламприеры, не одиноки? Неужели у нас есть союзник?» Он изо всех сил пытался припомнить какое-нибудь замечание, оброненное отцом, которое могло бы дать подсказку.

— Франсуа ничего не говорил о нас своей семье, — произнес председатель. — Ни единого слова. И все же вы, поколение за поколением, отправлялись разыскивать нас, и как только мы останавливали одного, уже подрастал новый противник. Сначала все вертелось вокруг Рошели. Первые Ламприеры знали об осаде и о нашей роли в гибели рошельцев гораздо больше, чем могли обнаружить собственными силами. Следующие подкрались к нам еще ближе, подобрались к самой Компании, и с тех пор, когда в завесе тайны, окутывавшей нашу деятельность, проявлялся хотя бы крошечный разрыв, очередной Ламприер уже был тут как тут, поглядывая в щелочку и пытаясь разорвать эту завесу. В случае твоего отца таким разрывом было дело Нигля. Откуда Шарль мог узнать о его чрезвычайной важности? Что заставило его изучать западные порты Франции? Если бы он прожил дольше и нашел ответы на свои вопросы, он, вероятно, обнаружил бы нашу сокровищницу в Рошели. Но откуда он мог это знать?

Прошло несколько секунд, прежде чем Ламприер сообразил, что от него ждут ответа.

— Отец никогда не посвящал меня в свои дела, — сдержанно произнес он.

— Ну да, — обреченно отозвался председатель. — Впрочем, теперь это уже, должно быть, не имеет значения. Какие-то вопросы неизбежно остаются без ответов.

— Так вот почему я здесь? Вы хотели получить ответ на этот вопрос? — в голосе Ламприера послышалась горечь.

— Твой отец был важнейшим звеном, Джон. Привести сюда тебя с твоим словарем было нелегко…

Снова словарь. Пальцы председателя мяли уголки обложки, слегка приподнимали ее и роняли обратно. Внезапно книга распахнулась, и невидимый обладатель надтреснутого голоса начал читать вслух:

— «Аарасс. Аба. Абадир. Абай…»

Он все читал и читал вслух заголовки статей, и это уже начинало походить на издевательство над трудом Джона. Словарь… Быть может, именно словарь — причина того, что Ламприер оказался здесь?

— «Абагар. Абала. Абали. Абалус…» Ламприер попытался вспомнить, как начинался словарь, вспомнить тот день, когда он принял решение взяться за этот труд, когда Калькбреннер навел его на эту мысль… Там был Септимус, а Септимус — их наемник. Или это был не Калькбреннер?

— «Абана. Абандус. Абанны…»

Голос председателя сменился голосами его охранников, Монополя и Антита, словно передразнивавших своего хозяина. Калькбреннер, Септимус или кто-то еще до них? Ламприер вспомнил Джерси, обманные сумерки, вид из окна на поля Розели, покачнувшиеся во мгле и вернувшиеся вспять во времени, и древнее божество, возникшее из-под корней и цепкого дерна… Вертумн. Первый признак надвигающегося безумия… Но откуда они могли узнать об этом?

— «Абант. Абанта. Абантиды…»

Вторым был Актеон. Потом — Даная в яме на болоте. Ифигения на фабрике Коуда.

— «Абанты. Абаорт. Абараза. Абарафа…» Парис. Ламприер снова взглянул на Джульетту и вспомнил, как она выходила из кареты в приходе Сен-Мартин. Как далеко в прошлое надо вернуться? Неужели к тому мгновению, когда они смогли каким-то образом разглядеть явившееся ему видение? Ламприер снова попытался припомнить тот вечер, и все, что он увидел из окна, и беспокойный сон, сменивший видение. Он что-то кричал тогда. Неужели кто-то подслушал его и понял? Ламприер не мог в это поверить. Проснувшись, он пошел к пастору, а тот выгнал его. Потом он залез на дерево и упал, высматривая Джульетту, которая шла по тропинке к церкви… Да, церковь.

— Кальвестон, — произнес он, и председатель прекратил читать. Ламприер снова почувствовал тупую боль в шее. Ему хотелось сесть. — Отец Кальвестон сказал вам, что я видел демонов, призраков тьмы. Он сказал вам, что я — сумасшедший.

Джульетта ушла по тропинке, к дому пастора, оставив его в полном замешательстве. Он отправился домой. Потом его пригласили в библиотеку, а несколько дней спустя он получил издание Овидия в награду за труды. В книге была одна, особенная, специальная иллюстрация: Диана в эффектном неглиже и Актеон, бьющийся в агонии. Они все рассчитали и предусмотрели. Сверкающие красные пятна. Стальная вода озера. Всадник повернулся и двинулся вверх, к истоку.

— Прекрасно, прекрасно.

Растерзанное тело его отца осталось лежать на мелководье. Голос председателя звучал словно откуда-то издалека. Кальвестон рассказал девушке, девушка — виконту, а виконт — тому человеку, который сейчас говорил с ним.

— Ты думал, что сошел с ума, превратился в беспомощную игрушку в руках невидимых сил. Ты забросил свои книги и зажмурился, но ты уже был наш. Когда ты приехал в этот город, мы дали тебе Септимуса, верного проводника в предстоявшем тебе длинном путешествии, и ты пошел за ним следом. Пошел к Калькбреннеру, где тебе подсказали идею твоего словаря. К де Вирам, где образы твоей книги стали явью. На фабрику Коуда, где мы подвесили Ифигению. Это наш словарь, Джон, смерть Данаи была делом наших рук, а Ифигения была моим подарком тебе.

Председатель продолжал переворачивать страницы:

— Вот все твои чудовища. Ты заточил их в своей книге. И под каждым стоит дата и твоя подпись. Всякий раз, когда ты подписывал свое имя под статьей, мы придвигались к тебе чуточку ближе. Точные описания, точные даты, твое имя. Как ты думаешь, почему Септимус заставлял тебя ставить дату и подпись под каждой статьей?

Теперь у Ламприера уже раскалывалась от боли вся голова. Удар, нанесенный Септимусом, казалось, до сих пор сковывал его тугим ошейником. Он пробормотал: «Септимус?»

— Молодой работник Компании. Он проявил инициативу в трудной ситуации, предложил свою помощь…

Ламприер едва мог уследить за речью председателя. «Обязательно ставь под каждой статьей дату и подпись, это самое главное. Заставь их смеяться, заставь их плакать…»

— … жертвы были настоящими, Джон. С твоей помощью или без нее, все равно все они мертвы.

«Заставь их платить…»

— Убиты, как сказал бы сэр Джон.

Имя сэра Джона вернуло Ламприера к действительности. Септимус и Кейделл канули в прошлое, обратились в ничто. Сэр Джон, который ловит и вешает убийц и воров. Его имя прозвучало так неуместно в этом обществе, которое всегда презирало закон. Сэр Джон, которому Ламприер солгал в комнате Пеппарда, который провел следствие в заснеженных владениях де Виров, который теперь искал молодого человека, бежавшего с фабрики Коуда в ночь убийства. Сэр Джон искал его, Ламприера.

— Ты — убийца, Джон. Твой словарь доказывает твою виновность.

Ошейник затянулся еще туже, сжимаясь вокруг шеи.

— Ты сам подписал свое признание.

Ламприер схватился руками за края стола. Судьи никогда бы не поверили в это, никогда бы не сочли его убийцей, если бы… Но доказательства были налицо: он был в то время в тех местах, где произошли убийства, он скрывал это, он обманул сэра Джона. («Зачем вы назвали себя Смитом, Ламприер?») И конечно, словарь. Ламприер представил себе, что стоит перед судом — близорукий, нерешительный, нелепый. Конечно, виновен!.. Вероятно, леди и джентльмены, подсудимый был выведен из равновесия внезапной гибелью отца и подозрительными обстоятельствами этой гибели, которую он наблюдал воочию, он был затерян один в огромном городе и решил выместить свою обиду на женщинах, отвергавших его ухаживания… Его повесят. Они повесят его, и вражда между Ламприерами и Компанией будет окончена. Привет тебе, Франсуа. Привет, Джон.

Он снова пережил то ужасное ощущение, когда ему показалось, что парапет на крыше театра уже выскальзывает из-под ног. И лицо Кастерлея снова запрокинулось вверх, словно за спиной Ламприера возник какой-то призрак, наводивший трепет и страх. И снова, уже во второй раз, Ламприер ощутил, как чья-то рука подталкивает его вперед.

— Но ты не будешь болтаться на виселице, Джон.

Кастерлей хотел его смерти. Он попытался убить его на крыше и может опять попытаться. Человек, притаившийся в глубоком кресле, тоже угрожал ему смертью, но в этот момент угроза, бьющая точно в цель, казалось, застыла на месте, сдерживаемая неким мощным давлением… Если бы они хотели его смерти, он был бы мертв уже давным-давно… Но они сохранили ему жизнь ради какой-то цели, которую он теперь пытался понять, отступая все дальше от опасного обрыва, начиная различать слова. Говорили Жак и председатель. Кастерлей мрачно молчал. Эти воспоминания не остановились на рошельской катастрофе, а двинулись дальше, в прошлое, к Пасторо и Адептам Свободного Духа, к поискам второго Шарлеманя; затем еще дальше, к Дюплесси-Морнею, и «VindicaecontraTyrannos », и к другим очагам ненависти, тянувшимся к своему единственному маяку, имя которому Рошель. Казалось, все эти запутанные революционные устремления соединились в этом обреченном городе и продолжали стремиться туда под новыми и новыми именами: Кавалеры ордена Союза Радости, Семья Любви Плантэна, Рыцари Ликования…

Ламприер погрузился в океан тайн, слушая, как перечислялись все эти секты и их деяния: Жан Руссе де Мисси и Проспер Маршан, контрабандой распространявшие «договор трех вкладчиков» через почтовую контору в Лилле, тайные чтения вольтеровской «Eurania » в секретной библиотеке барона Гогендорфа, Гольбах, оказывавший помощь Уилксу, а позднее — Фарине, культы Минервы, шифрованные гравюры Пикара, враждующие группировки в свите Евгения Савойского. Волны энциклопедистов и республиканцев вздымались одна за другой и падали в сточные трубы еретиков и эмигрантов, смешиваясь между собой и сливаясь в уродливые гибриды; но чаще других и в первую очередь упоминались «LesCacouacs » или «Совет Советов», создавшие обширную сеть посредников и агентов, связавшую воедино все эти разрозненные течения, подобно поверхностному натяжению воды; и где-то здесь, на поверхности этого океана тайн, плавала отмена приговора. Ламприер не будет повешен. С этими водоворотами и перекрестными течениями предполагалось что-то сделать, и это было одной из причин, по которым Ламприер до сих пор остался в живых и находился здесь, в подземном убежище «Каббалы». «LesCacouacs » подготовили почву и будут «выступать от нашего лица перед чернью», и плод уже не только созрел, но и сгнил. Плодом была Франция. «Каббала» все предусмотрела, она собрала воедино то, что было рассеяно, созвала недовольных и обиженных и определила им надлежащее место в своих планах. На сей раз стороны поменяются местами. В осаде окажется не Рошель, а Франция.

— Сердце этой страны изъедено изнутри. Карманы ее пусты, — сказал председатель.

Потом речь зашла о дефиците, излишках и кризисе доверия, и Ламприер понял только то, что «Каббала» собиралась нашпиговать труп Франции своим золотом, так же как она в свое время поступила с Ост-Индской компанией, и труп этот снова оживет и станет дышать, но уже в другом ритме. Теперь это был уже всего лишь вопрос времени, так же как при осаде Рошели. Но там время уже вышло, а здесь — еще нет. Ламприер не должен быть повешен.

— Много лет назад я дал клятву, — произнес председатель, обращаясь только к Ламприеру. — Я поклялся, что вернусь победителем. И сегодня, этой ночью, я собираюсь исполнить свой обет. Я рассчитываю на то, что ты исполнишь его вместе со мной. Ты хорошо потрудился, Ламприер. Ты зашел уже далеко. Так не останавливайся же на достигнутом. «Вендрагон» ожидает девятерых пассажиров, чтобы доставить их в Рошель. Страна, из которой мы бежали полтора века назад, сейчас ожидает в неведении нас, своих повелителей. Присоединяйся ко мне, Джон. У тебя нет другого выбора. Стань таким, как я… — С этими словами председатель наклонился вперед, к свету, и Ламприер увидел, как тени отхлынули от его лица, обнажая все черты и детали, подобно тому, как кровь отливает от кожи. — Или отправляйся на виселицу!

Что-то в лице председателя было не так. Дело было не в коже и не в плоти, но в чем-то, что таилось между ними. Кожа и плоть, казалось, были скреплены грубыми стежками, приподнявшими скулы и уголки губ; нос и подбородок тоже были вздернуты. Рот выглядел совершенно бесформенным, и Ламприер увидел, что, когда он говорит, шея его надувается и звук доносится словно бы из желудка. Мускулы на этом лице, казалось, совершенно усохли. Лицо обвисало неровными складками, словно кожаный мешок кое-как набили кусками мяса.

— Фитиль, Джон. — Легким движением головы председатель указал на лампу. — Восемь фитилей для нас восьмерых и один незажженный. — Ламприер заметил, что Кастерлей отвел от него взгляд и подал едва уловимый знак Жаку или Ле Мара. — Девятый фитиль — для тебя, Джон. Зажги его.

Краем глаза Ламприер поймал взгляд Вокансона, обращенный на Кастерлея, но никто не пошевелился и не произнес ни слова. Вокансон и Кастерлей. Жак или Ле Мара. Один из двух возможных треугольников. Все они, не подавая виду, внимательно разглядывали председателя, словно они тоже видели его лицо в первый раз, и Ламприер подумал о бесконечном одиночестве этого человека, пронесенном через полтора века в ожидании последнего из Ламприеров, которому надлежало занять девятое место. Но почему? Этот вопрос был буквально написан у Джона на лице, и председатель слегка улыбнулся, прочитав его.

— Почему именно ты, Ламприер? Потому что ты был частью той расплаты с нами, которую совершил Франсуа. Тогда мы не знали твоего имени, знали лишь то, что это будет один из Ламприеров. Больше века прошло, прежде чем ты родился, но я знал, что рано или поздно ты придешь. Мы удерживали для тебя место. Мы сберегали твою долю. Если ты захочешь, ты получишь эту девушку, а со временем — и мое собственное место за этим столом. Все это станет твоим, если ты присоединишься ко мне. — Председатель не сводил с него глаз в ожидании ответа. Кастерлей тоже повернулся к Ламприеру. Он напряженно ждал. Но Ламприер молчал, так до сих пор и не получив ответа на свой собственный вопрос: почему именно я?

— Разве ты не догадываешься, Джон? Неужели ты не понял, какую расплату получил Франсуа в ту ночь? — Ужасное лицо председателя приблизилось к лицу Ламприера.

Перекрестные потоки скрестились над обломками старинного кораблекрушения, и одна-единственная дощечка оторвалась и, переворачиваясь, всплыла на поверхность. Она стала знаком того, что там, внизу, в незрячих водах, до сих пор скрывается все затонувшее судно. Ламприер наблюдал за ней в течение какой-то доли секунды, пока не погрузился в воду сам, взвивая целые тучи ила над килем и рангоутами. Он посмотрел на человека, хотевшего уподобить его себе. Он отыскал взглядом тонкий нос и высокие скулы, почти затерявшиеся под складками дряхлой плоти. Председатель снова заговорил:

— Труп, который ты видел внизу, — это не Франсуа.

Ламприер наконец смог сфокусировать взгляд на лице председателя.

— Франсуа — это я. И ты, Джон Ламприер, — ты мой, моя плоть и кровь. В ночь расплаты я предложил свое молчание за жизнь Саморина. Это его тело ты увидел, когда пришел в себя. Четвертый памфлет уже был напечатан. Если бы мои партнеры убили меня, как они и собирались сделать, то весь мир в тот же день узнал бы о них всю правду. Разве могли они отказаться от моего предложения? Они убили мою жену, шестерых детей и, наверное, седьмого, если он родился, а я получил взамен их Компанию и жизнь их предводителя.

Остальные члены «Каббалы» взглянули на него и отвели глаза, словно их до сих пор мучило то, что они оплатили свое существование жизнью одного из своих товарищей, хоть это было так давно. Кастерлей поднял глаза к потолку, затем посмотрел на Ле Мара. Ламприер изо всех сил старался осознать то, что сказал председатель. Он думал о том, какова же была истинная цель Франсуа в ночь расплаты.

— Вы пришли не затем, чтобы отомстить, — осторожно произнес Ламприер. — Вы пришли не ради своей жены, своих детей или рошельцев. Вы пришли ради Компании.

— Нет!

— Вы уничтожили свою первую семью и предали вторую ради Компании. Я не ваша плоть и кровь. Вы не человек.

Ле Мара перевел взгляд с Кастерлея на Франсуа и обратно. Лицо Кастерлея было неподвижно. Франсуа пристально посмотрел на Ламприера, и Ламприер выдержал его взгляд. Когда Франсуа снова заговорил, голос его уже звучал иначе, теплые нотки исчезли, осталась лишь холодная констатация факта. Все увертки были отброшены.

— Да, я хотел Компанию и получил ее. Я хотел тебя и получил тебя. Тебе не дарована роскошь вершить суд, Ламприер. Но у тебя есть выбор. Сегодня ночью мы отправляемся обратно в Рошель и во Францию, чтобы наказать тех, кто изгнал нас. Присоединяйся ко мне или отправляйся на виселицу.

С этими словами Франсуа взял словарь и толкнул его через стол:

— Бери свой словарь, Ламприер. Пойдем с нами, — он указал на лампу: — Зажги последний фитиль.

Ламприер взял книгу и вложил завещание своего предка между страниц. Словарь оказался тяжелее, чем он думал. Поза Ле Мара осталась прежней. Но лицо его изменилось. Ламприер двинулся к лампе, не выпуская словаря из рук. Он заметил, что выражение лица убийцы стало озадаченным, словно произошло нечто необъяснимое или, напротив, нечто предполагавшееся им не случилось. В лампе мерцало восемь огоньков. Ламприер на мгновение отвернулся от лампы. То же выражение было написано на лице Вокансона. Ламприер взял спички. Вокансон и Ле Мара не сводили глаз с Кастерлея. Они чего-то ждали. Огоньки горели, пожирая масло. Ламприер поднял глаза и увидел, что Джульетта напряженно смотрит на него. Справа, там, где сидел Ле Мара, где уже заканчивалась линза очков и мир расплывался в сплошное пятно, Ламприеру почудилось какое-то движение. Лампа была совсем близко от Ламприера, и, когда он протянул руку, чтобы потянуть девятый, последний фитиль, он услышал, как Кастерлей сказал: «Да», словно отвечая на чей-то вопрос, а Жак одновременно сказал: «Нет», — словно вопрос прозвучал в действительности. Ламприер увидел, как Ле Мара привстал и выбросил вперед правую руку, его нож погрузился в живую плоть по самую рукоятку. Жак дернулся, на лице его было изумленное выражение. Рукоятка ножа билась о кресло: тук, тук, тук… Казалось, прошли часы, прежде чем к Франсуа вернулся дар речи:

— Как ты посмел?!

Вокансон тем временем поднялся и схватил Боффа за руки. Ле Мара обвил голову толстяка руками и внезапно рванул ее назад; по каменному залу прокатилось эхо от громкого хруста сломавшихся позвонков.

— Как ты посмел?! — Франсуа был вне себя от гнева. Два стража у него за спиной продолжали стоять неподвижно. Франсуа тоже не шевелился, хотя руки его заметно напряглись. Ламприер догадался, что председатель вообще не может встать, что ноги его парализованы. Жак пытался что-то сказать, но из горла его доносились невнятные хрипы и бульканье. Ламприер застыл от ужаса.

— Зажги фитиль, Джон, — небрежно бросил Кастерлей, не вставая с места; он произнес эти слова, передразнивая интонации Франсуа. Джульетта продолжала стоять у него за спиной, не сводя расширившихся глаз с Ламприера. Казалось, она хочет что-то подсказать ему. Ламприер пытался понять, что говорит ее взгляд.

— Ты мой, Джон, — насмешливо передразнил Кастерлей председателя. Но намерения его были серьезны: виконт поднимался с кресла, и Ламприер вспомнил огромную физическую силу этого человека и свой страх на крыше театра. Жак выплюнул сгусток крови.

— Джульетта… — Он хотел говорить, но не мог, потому что его рот снова наполнился кровью. Джульетта напряженно смотрела на лампу, пытаясь незаметно подать Ламприеру какой-то знак. Кастерлей отодвинул в сторону кресло и встал. Ламприер переводил взгляд с Джульетты на виконта, приближавшегося к нему. Огоньки мерцали, потрескивая, Кастерлей ухмыльнулся и расставил руки в стороны, надвигаясь на Ламприера: Джульетта шевельнулась, и тут Ламприер наконец понял. В то же мгновение Кастерлей бросил взгляд на Джульетту и тоже понял. Ламприер со всей силой взмахнул своим словарем и ударил по лампе, прихлопнув все огоньки. Виконт бросился на него, но не успел. Наступила полная тьма.

* * *

Распрямляя по привычке поочередно то одно, то другое колено, выгибая и выпрямляя спину, разминая шею и каждый сустав вплоть до мизинцев рук и ног, Назим поджидал в темноте. Когда ЛжеЛамприер со своим спутником исчезли за дверью, Назим уселся там, где кончалась площадка, усыпанная гравием. Конечности его ритмично сгибались и разгибались, проходили минуты и часы. Мысли его судорожно метались в новой погоне за ЛжеЛамприером. Назим припоминал все свои встречи с этим юношей: это был победитель, выигравший в Поросячьем клубе молодую подругу женщин в голубых платьях; потом, Назим натолкнулся на него в разбушевавшейся толпе у трактира, слушавшей речь Фарины; потом, когда юноша пришел к настоящему Ламприеру в переулок Синего якоря в ночь его убийства; неделю спустя юноша принял Назима за какого-то Теобальда в трактире «Корабль в бурю». Назим припомнил безумный бег Лжеламприера по улицам и потом его погоню за девушкой, пропавшей возле театра прошлой ночью. А несколько часов спустя его, бессознательного, усаживал в карету мистер Прецепс — тот самый, что тем вечером говорил с сэром Джоном, причем темой их беседы был «Ламприер», хотя Ламприер был мертв уже несколько месяцев, погиб от руки Ле Мара. Казалось, все сговорились против очкастого преемника Ламприера: сперва он стал мишенью для грубой шутки в Поросячьем клубе, затем едва не пал жертвой приверженцев Фарины. Кем же приходился настоящему Ламприеру этот близорукий дурак в «Корабле в бурю», безумец на фабрике Коуда, отвергнутый влюбленный в оперном театре, товарищ Прецепса, бесчувственное тело на Саутгемптон-стрит? Слугой или предателем? Вдобавок теперь походило на то, что Лжеламприер был союзником по меньшей мере одного из Девятки, которую Назим собирался наконец уничтожить.

Назим пытался разобраться во всех этих образах Лжеламприера, свести их к единству, но образ врага не вырисовывался. Этот растяпа, худой и нескладный, в своих очках казался настолько нелепым в могущественной Девятке, что Назим оставался в недоумении. Он не был темным, не был и светлым, а Назиму требовалась ясность. Назим страстно желал определенности, но подземелье, в котором он притаился, было столь же двойственным, как и эта личность в очках, или вероломная, виновная, или невиновная. Тусклый свет, сочившийся со стен и потолка пещеры, лепил из выпуклостей и впадин сводчатой залы странные облики, то и дело привлекавшие взор Назима. Если бы темнота была абсолютной, Назим, вероятно, счел бы их обманом зрения, бессмысленными образами, вроде тех, что рождаются порой под плотно зажмуренными веками из-за причуд праздной работы мозговых механизмов. Но смутные силуэты и существа, казалось, жили в этом полумраке своей собственной, независимой жизнью.

Раза два Назиму казалось, что он чувствует движение воздуха, дуновение ветра где-то высоко над головой, в черном провале, из которого больше часа тому назад появился Ламприер со своим спутником. Ему чудились призраки… Подземелье насылало на него свои темные порождения, чтобы сбить его с толку. Назим вспомнил широкий ребристый туннель, по которому он добрался до пещеры, загороженной дощатым щитом, вспомнил сталактиты, похожие на зубы, и каменный язык, тянувшийся над озерцом и прижимавшийся к глиняной стене. Назим вспомнил капли, просочившиеся сквозь глину, когда он бездумно ее потревожил, — набухавшие капли, потом — тонкая водяная струйка, словно круглая пещера превратилась в нижнюю часть гигантской клепсидры, которая начала отсчитывать время своего существования. Капля, струйка, ручеек… Время ускорялось?

Тревога Назима облаком взвилась ввысь, в тьму, уходившую к потолку пещеры. Он опять услышал какое-то движение, теперь наверху, словно шум ветра, прорывавшегося сквозь туннели. Это был особенный шум… где-то Назим уже слышал его… Быть может, летучая мышь? Ему даже показалось, что он видит широкие крылья. Но созданная его воображением крылатая тень была больше самой большой летучей мыши… Потом густые тени метнулись куда-то влево, и Назим услышал отчетливый хруст, словно кто-то опустился на гравий в пятидесяти—шестидесяти ярдах в стороне от него. Театр, он следил за каретой, через несколько минут появился компаньон Ле Мара — вот где он слышал похожий шум! Назим вглядывался в темноту. Он не видел ничего. Ничего не было. Только хруст щебенки, легкое дыхание ветра, слабое движение воздуха, порожденное теплом тела Назима, и больше ничего. Но он не мог избавиться от ощущения, что на дальней стороне площадки, вдали от двери, кто-то наблюдает и ждет в темноте, как он сам.

Минуты скользили мимо, и больше ничего не было слышно. Постепенно Назим снова переключил внимание на дверь. По давней привычке он опять разминал мускулы и суставы, спину, шею, плечи… Потом темноту пронзил какой-то звук, дверь распахнулась, но за ней не было света, оттуда слышался нестройный гам голосов. Назим различил лающий мужской голос, выкрикивавший приказы; слышался чей-то хрип; затем зазвучал другой, более низкий голос, и наступила тишина, потому что дверь снова захлопнулась. Из тишины возникли неуверенные шаги, двигавшиеся по направлению к Назиму от двери. Было по-прежнему темно. Когда шаги приблизились, Назим разобрал, что идут две пары ног. Дверь снова открылась. Из проема блеснул свет. На фоне светлого прямоугольника двери он увидел два силуэта тех, чьи шаги он услышал. В дверном проеме он увидел еще две фигуры. Помедлив несколько мгновений, эти двое пустились в погоню за первыми. Дверь закрылась, темнота воцарилась вновь, и теперь он слышал лишь приближающиеся шаги. Назим зажал в одной руке медальон, в другой — нож и бесшумно двинулся им навстречу. Первые двое были уже совсем близко, их шаги были так отчетливы в тишине, что их невозможно просмотреть. Вот из мрака появились два испуганных лица: немного впереди шла девушка, а за ней — дрожащий Лжеламприер. При виде Назима оба застыли на месте. Глаза Лжеламприера за очками расширились:

— Вы! — выдохнул он.

Шаги их преследователей смолкли. Несколько мгновений стояла полная тишина, пока они вглядывались друг в друга. Преследователи тоже остановились, сбитые с толку внезапной тишиной. А потом в молчание проник какой-то новый монотонный шум, и следом за ним — что-то вроде движения воздуха, но на сей раз более вещественное и осязаемое, и Назим понял, что там, за каменными сотами, за широким туннелем, под растревоженной запрудой, глиняная преграда уступила напору Темзы, водяные часы пришли в действие, и поток хлынул через горло часов. Девушка и юноша держались за руки. Их глаза встретились, когда Назим с занесенным ножом сделал шаг вперед.

* * *

Все произошло очень быстро. Когда Кастерлей рванулся вперед, Ламприер своим словарем прихлопнул сразу все огоньки в лампе, и комната погрузилась во тьму. Виконт врезался в кресло и тяжело рухнул на пол. Знакомая рука крепко сжала запястье Ламприера и потащила его к двери.

— Сюда, — шепнула Джульетта.

Увлекая его за собой, она уверенно двинулась к двери, дверь захлопнулась, и Ламприер услышал хруст гравия под ногами. Они побежали прочь, и эхо шагов отдалось от сводов пещеры пушечными залпами. Когда глаза Ламприера привыкли к слабому освещению, исходившему от самого подземелья, он разглядел светлое платье Джульетты, колыхавшееся чуть впереди. Он слышал, покидая комнату, как за спиной чиркнула спичка. Теперь было слышно, как сзади открылась дверь. Лампа снова горела. На пороге мелькнули две фигуры: одна — мощная и высокая, другая — пониже, более стройная. Потом наступила темнота. До беглецов донеслись уверенные шаги преследователей. Кастерлей и Ле Мара пустились за ними в погоню.

У них было преимущество ярдов в сорок. Они поспешно двигались по хрустящей щебенке, по ней было трудно бежать, рука Джульетты по-прежнему сжимала его запястье. Ламприер задыхался. Ему казалось, что земля уходит у него из-под ног, не выпускает его. Дыхание Джульетты тоже участилось, и шаги Кастерлея и Ле Мара слышались ближе. Он бежал за Джульеттой, и вдруг она остановилась как вкопанная. Ламприер тоже замер, рука Джульетты стиснула его пальцы, словно ища поддержки. Шаги сзади тоже смолкли. Ламприер вгляделся: их путь преградил человек в черном плаще и шляпе, под поднятыми полями которой он узнал лицо. Он видел его в «Корабле в бурю»: индус, которого он принял за Теобальда, пока не появился настоящий Теобальд.

— Вы! — только и мог он сказать. И шляпа… Эта шляпа принадлежала тому, кто вытащил его из свалки перед трактиром. Это был его спаситель. Все трое не двигались. Потом Ламприер услышал где-то впереди непонятный негромкий звук, словно хлопнула пробка, вылетая из бутылки. Джульетта взглянула на Ламприера, и они еще крепче сжали руки. Индус двинулся к ним. В руке его блеснул нож. Но взгляд его был прикован куда-то в глубь тьмы, он смотрел мимо них. Позади снова раздался шум шагов их преследователей. Ламприер бросился в сторону, увлекая с собою Джульетту. Шаги приближались. Индус бесшумно скользнул к тому месту, где только что стояли Ламприер и Джульетта, словно они еще оставались там, и двинулся дальше, навстречу шагам их преследователей. Только миг Джульетта и Ламприер видели движение Назима к своей добыче. Джульетта опомнилась первой, надо было спешить, туда, к каменным сотам. Когда они кинулись вперед, а фигура в плаще бесшумно двинулась навстречу их преследователям, в игру вступил шестой игрок. Невидимый и неслышимый никем из всех пятерых, он покинул свой наблюдательный пост на дальнем конце площадки и обратил взор к двери, за которой скрывалась его добыча.

Преодолев усыпанную гравием площадку, Ламприер и Джульетта бежали по ровному камню. Затем на пути стали возникать подобия каменных пирамид, их приходилось огибать. Сзади не слышалось звуков погони, наверное, индус наконец встретился лицом к лицу с теми, кого искал. Зато нарастал впереди гул воды. Потом сзади опять послышалось шуршание ног по гравию. Шаги становились все громче, а затем внезапно замолкли, когда преследователь ступил на ровную каменную поверхность, по которой сейчас бежали Джульетта и Ламприер.

Пирамиды стали выше, они походили на шпили, каждый ростом с человека, разделявшие полость пещеры на ячейки, через которые они пробирались, обходя пирамиды. Джульетта стремительно двигалась впереди, находя дорогу в этих сотах. Шум воды становился все громче. Ламприер думал на ходу, кто последовал за ними — Кастерлей или Ле Мара. Вероятнее, что Кастерлей. Они бежали вперед, и глухой рев доносился оттуда, куда они стремились, и вскоре за ним было уже ничего не расслышать.

Перетянутые в талии колонны опять сменились пирамидами, потом — бугорками и, наконец, едва заметными неровностями в каменном полу. Соты остались позади, и перед беглецами выросла сплошная стена, уходившая ввысь и терявшаяся в темноте. Посередине зияло отверстие, это был вход в широкий туннель, из которого явственно слышался рев воды. Ламприер осматривался в поисках другого пути, но Джульетта решительно увлекала его вперед.

— Там вода, — шепнул он, но подчинился.

— Река прорвалась, — ответила она на ходу. — Сейчас вода хлынет сюда. Нам надо добраться до шахты, прежде чем это случится.

— Может быть еще какой-то путь, — Ламприер с отчаянием взглянул на Джульетту.

— В подземелье ведут только три входа. Два находятся там, — она указала на туннель, в глубине которого шумела вода.

— А третий?

— До него идти несколько миль. Он под оперным театром, там, далеко, — Джульетта указала в том направлении, откуда они пришли. — Ле Мара будет там сторожить, когда покончит с индусом.

Говоря это, Джульетта, не отпуская его руки, бежала вперед.

В первый раз после того, как Ламприер покинул логово «Каббалы», до него дошло, что он все еще сжимает в другой руке словарь. Он засунул его в свой рваный карман и поспешил за Джульеттой. Как только они оказались в туннеле, Ламприер почувствовал, что ноги его промокли. Пол туннеля был покрыт ровными лужами: вода была в каждой впадине. Они шагали через них, ступая по ребрам пола. Шум воды, эхом раскатывающийся по туннелю, был уже такой громкий, что беглецы не слышали своих шагов. Джульетта то и дело оглядывалась назад через плечо, чувствуя, что преследователь может настичь их в каждый миг. Она двигалась первой, подобрав юбки, чтобы их не намочила вода. Вода уже заливала ребра, по которым они бежали. Ламприер ощутил сопротивление воды, стремившейся им навстречу. Туннель теперь поднимался вверх, и ручейки превратились в широкий поток, каскадами низвергающийся вниз по ребрам, по которым они, как по ступеням, карабкались вверх уже по колено в воде.

От воды исходило омерзительное зловоние. Нащупывая ступени, Ламприер внезапно наткнулся на что-то мягкое. Оно устремилось к его ногам, мешая ему пройти. Это было что-то белое, какие-то мокрые лоскутья. Они мчались с потоком воды откуда-то сверху. Ламприер узнал в них размокшие памфлеты Франсуа. Он отбросил их ударом ноги. Джульетта обернулась к нему на ходу.

— Уже недалеко, — выдохнула она. Она шла наполовину в воде. И тут они оба услышали в туннеле за спиной страшный рев. Это было рычание зверя, полное невыразимой злобы. Их догонял виконт. Они удвоили свои усилия, но течение делалось все сильнее, а гул воды впереди — еще громче, чем рычание Кастерлея. Поток сбивал с ног, и они двигались по краю туннеля, цепляясь за стены. Вода поднималась все выше, и Ламприер думал, что из всех смертей, постигших его род по вине «Каббалы», эта будет самой постыдной: утонуть в канализации, словно крыса. И тут он услышал короткий радостный вскрик Джульетты.

Он поднял глаза и увидел всего в каких-то десяти ярдах от них лестницу, уходящую вверх, к потолку. Он не слышал, что говорила Джульетта, — стоял оглушительный шум. Беглецы сделали последнее усилие и уже были возле лестницы, как вдруг внезапно шум прекратился. Вода по непонятной причине стала отступать.

Насквозь промокшие беглецы в недоумении переглянулись. Ламприер ободряюще улыбнулся ей и собирался заговорить, но она остановила его. Они разом услыхали быстрые неритмичные всплески и неразборчивые проклятия. Кастерлей был уже близко, хотя еще вне поля зрения, и двигался он очень быстро.

Джульетта пропустила Ламприера вперед. Когда он начал карабкаться вверх, сапоги его загремели по металлическим ступенькам. Джульетта взбиралась следом, и Ламприер старался двигаться как можно скорее. Шум воды смолк, ленивый водоворот едва кружился внизу, у основания шахты. Наверху было совершенно темно. Потом Ламприер услышал какой-то треск, и ему показалось, что это скрипит лестница под их весом. Но треск нарастал. Он звучал откуда-то снизу, отдаваясь в стволе шахты, и наконец достиг кульминации в ужасном скрежещущем звуке, и вода снова хлынула в туннель, словно разбив последнюю преграду и вырвавшись на свободу. Джульетта крикнула Ламприеру, торопя его. Вода у основания шахты вспенилась и поднялась. Поток снова ринулся в туннель, и вода вдруг засветилась фосфоресцирующим белым сиянием, сменившимся голубовато-белым, а потом желтоватым свечением. Ламприер зачарованно глядел вниз, пока Джульетта не толкнула его ногу. Ярко-зеленый блеск… и в этом свете далеко внизу Ламприер увидел какой-то смутный силуэт. Джульетта что-то кричала ему, подняв к нему лицо.

— Зеленое свечение! — прокричал ей Ламприер. Но Джульетта говорила о другом. Свет засиял ярче, и внезапно Ламприер увидел, что фигура внизу была совсем не так далеко от них. Кастерлей карабкался вверх по лестнице мощными рывками, следом за ними. Но Ламприер все медлил, зачарованный зеленым сиянием: в круглом отверстии шахты, на самом дне, появился другой, совершенно невероятный образ. Зеленый свет окутывал контуры этой фигуры, высвечивая ее силуэт. Ламприер внезапно узнал его, хотя его стремительно влекло вниз по туннелю. Это был корабль, трехмачтовое судно со сломанными мачтами и бортами, сплющенными цепкими объятиями туннеля. Потом все снова сразу смолкло. Вода остановилась. Снова раздалось ужасающее скрежетание, и Ламприер понял, что Зверь пытается проглотить еще один корабль.

* * *

Этой ночью в Лондоне сосредоточились, казалось, все гибельные процессы, разворачивающиеся в Европе. Наверное, здесь может повториться Рошель. Троя, Карфаген, первый и второй Рим давно пали и погребены. Где разыграется старинная вечная драма — быть может, в осажденном Белграде или в Париже, чей фундамент источен невидимыми червями. Может быть, местом действия станет Истанбул, бывший Константинополь, или Вена, над которой, как туча, повисла нерешительность императора Иосифа. Нет, это Лондон. Этой ночью местом действия избран Лондон, но подражать ему готовы повсюду. Отголоски и отклики возбуждения множатся в портах и на окраинах. Они усиливаются под воздействием всех потайных механизмов Европы, которые крутятся и жужжат изо всех сил. Вечный сюжет до последних своих мелочей переносится из старого города, из неподвижного центра антициклона, сюда, в молодую столицу.

Ценители искусства уже заполняют фойе и зал оперного театра, сбиваясь в толпу, так же некогда рошельцы сбивались толпой в своей цитадели. Улицы освещены факелами, на востоке Лондона горят тысячи огней, словно костры завоевателей. Близ Рошели, как и было условлено, сияет над темным морем зеленый свет маяка, и может быть, это его отражение опрокинутым эхом поднимается теперь на свои места, как над землей, так и в подземных убежищах. Лондон готов стать Рошелью.

Закат был необыкновенно яркий и зловещий. Эбен смотрел из окна Вороньего Гнезда, как гаснущее дневное светило вплетает разноцветные ленты в темнеющую синеву неба. Небо этим летом было на редкость эффектным. И капитан вдосталь налюбовался красками, желтыми и розовыми закатами, но такого буйства красок, как в этот вечер, он никогда не видел. На этой сумасшедшей палитре сегодня появился еще и зеленый цвет. Свечение верхних слоев воздуха породило этим вечером даже такой необыкновенный оттенок, занесенный в Лондон бог весть откуда (наверное, из Африки, подумал Эбен), и цвет этот не был унылым, грязно-зеленым. Это была яркая молодая зелень.

— Небо зеленое, — произнес Эбен.

— Зеленое, — согласился капитан Рой. Он стоял у противоположного окна, глядя на восток.

— Наверное, как в Африке, — продолжал Эбен.

— Не буду спорить, — отозвался Рой. — Но что сегодня творится в Шедуэлле! — Он указывал вниз, на реку, и Эбен подошел к восточному окну, чтобы увидеть все своими глазами. Извивы Темзы кружили по восточным кварталам темными петлями, но дальше, в Шедуэлле, куда показывал Рой, петли реки были ярко-зелеными, словно это ползла огромная зловещая змея в поисках нового Лаокоона; а головой этой змеи, темным силуэтом выступавшей на фоне радужного мерцания, был корабль. Корабль поднимался вверх по реке на последнем дыхании прилива, а следом за ним тянулся зеленый шлейф, широко раскинутый по воде.

— Потрясающе, — пробормотал Эбен.

— Это водоросли, — сказал Рой.

Так оно и было: верные поклонники преданно следовали за «Сердцем Света». Трехмачтовик под именем «Алекто» медленно двигался вверх по Темзе, окруженный мерцанием. Близ Тильбюри водоросли уже касались обоих берегов реки. Река светилась и переливалась сверхъестественными зелеными всполохами. Петер Раткаэль-Герберт наблюдал с мостика, как лихтеры и смэки, заполнявшие причалы ниже по реке, с приближением к лондонскому порту постепенно уступают место большим судам, бригам и угольщикам, затем — фрегатам, трехмачтовикам Ост-Индской компании и военным кораблям.

— Прощай, внезапность, — глядя вперед, буркнул стоявший рядом Герст Краевич по кличке Колбаса. Их корабль утопал в мерцающем блеске зеленых огней, тянувшихся следом насколько мог увидеть глаз. Прилив продвигал судно к городу вместе с его сверкающим эскортом. Цели их неудачной погони, ускользнувшей «Мегеры» (а в частности, и ее груза — сицилийской серы), они до сих пор не видели. Главный интернунций шагнул вперед и сделал пробный выпад недавно захваченной в схватке саблей.

— Совсем неплохо, Петер! — ободряюще крикнул ему со шканцев Уилберфорс ван Клем. — А теперь руби! Резко руби! Да-да, вот так!

В окутавшем корабль светящемся ковре всплывали кверху брюхом рыбы. Петер не мог привыкнуть к зловонию тухлой рыбы, и по ночам ему снились кошмары о днях заключения на «Тесрифати», они были пропитаны запахом гниения. Уилберфорс помахал ему, поощряя продолжать упражнения с саблей, но интернунций уже утратил боевой задор.

— Дай-ка мне трубку, — он потянулся к Герсту, и тот вручил ему трубку. Петер затянулся, и голубой дымок перебил запах гнили. Водоросли покачивались возле корабля, мерцая будто рябь на море; голос Герста прозвучал для интернунция словно откуда-то издалека:

— Да вот же она, Уилберфорс! «Мегера» прямо по курсу!

Пираты столпились вокруг Уилберфорса на шканцах, повязывая головы цветными платками и обвешиваясь пистолетами. Почти все сжимали сабли в зубах. Петер Раткаэль-Герберт попытался сделать еще один выпад. Ничего не получилось.

— Где? — спросил он Герста и взглянул в указанном ему направлении, туда, где среди частокола мачт и толчеи корпусов, знаменовавших Верхний Пул, его взору предстал привязанный причальными канатами к длинному причалу или барже видавший виды трехмачтовик; за ним — грузовое судно, называвшееся то ли «Тифон», то ли «Тисифона», а за ним и долгожданная «Мегера». Лобс де Вин уже примеривался бросить абордажный крюк. Петер Раткаэль-Герберт глубоко затянулся зельем. Порт казался совсем пустынным, заброшенным. На причалах валялись груды хлама. Первые крюки, пролетев над мерцающей водой, вцепились в палубу «Мегеры». «Алекто» развернулась и двинулась к своей добыче. Корабль слегка вздрогнул, когда Петер соскочил с мостика, чтобы присоединиться к своим товарищам-пиратам; затем толчок повторился.

Нос «Алекто» мягко ткнулся в корму «Мегеры», канаты натянулись, и Петер бросился вперед вместе со всеми, громко топоча по палубе взятого на абордаж корабля, сжимая в руке саблю и держа наготове пистолет. Теперь уже оба корабля вздрагивали, словно от каких-то ударов. Петер Раткаэль-Герберт взглянул за борт, нахмурился и снова взглянул. Водоросли вокруг кораблей сияли зеленым светом. Некая сила завладела кораблями, перлини натянулись. Река забурлила в водовороте. Уровень воды стал понижаться. Не может этого быть, подумал Петер и повернулся к товарищам.

— Бегите скорее с этого корабля! — закричал он. — Уилберфорс! Герст! Взгляните на воду! О боже, нет…

Мерцающая поверхность реки пошла зелеными бурунами; огромные волны вздымались вокруг корабля, словно со дна старушки Темзы поднимался разгневанный речной бог. Пиратов отбросило вниз по палубе к носу «Мегеры», когда вода разверзлась, словно зияющая рана, пытающаяся поглотить корабль. Пираты отчаянно карабкались вверх, цепляясь за выступы, напрочь забыв о грабеже в толчее рук, ног, голов, шпаг, сабель, дубинок и пистолетов, и, охваченные паникой, спрыгивали на причал. «Мегера» начала вращаться.

Зияющая пасть открылась шире, и раздался жуткий чавкающий звук. Зеленые огоньки вспыхивали и гасли вокруг корабля, слепо кружащегося вокруг своей оси. Перлини лопнули, как нитки, и «Мегера» стала раскачиваться обезумевшим маятником, то взмывая на поверхность воды, то ныряя в глубину, ни на секунду не прекращая кружиться. Казалось, вся река превратилась в гигантский водоворот, засасывающий в свое жерло корабль, который вздымал пальцы мачт к пустым небесам в безответной мольбе. В трюме перекатывались бочки с грузом. Река сомкнула цепкие объятия вокруг «Мегеры», водоворот закружился быстрее. Вращение ускорилось, и корабль скрылся под водой, громко изрыгнув остатки высвобожденного воздуха. Когда «Мегера» исчезла, послышался приглушенный вой, стон ломающегося дерева, словно корабль был живым страдающим существом. Потом все умолкло. На мгновение воды замерли, прежде чем окончательно поглотить корабль, а потом жуткий водоворот снова забурлил. Стоя на причале, Петер Раткаэль-Герберт и пираты с ужасом смотрели, как их собственный корабль, оставшийся без управления, обреченно приближался к водовороту. Река разинула голодную пасть навстречу новой добыче.

Что они могли сделать? Пираты молча стояли на причале, беспомощно наблюдая, как их корабль постигает участь «Мегеры» и как зеленые воды смыкаются над ним, увлекая его в глубину.

И снова наступила передышка, мгновение покоя, и раздался новый вопль сокрушаемого дерева. А потом от дальнего причала оторвалась «Тисифона» и, как обезумевшее животное, рванулась вслед за своими сестрами-фуриями. И водоворот поглотил третью сестру, всосав заодно еще один обрывок гигантского любовного послания зеленых водорослей. Должно быть, они не сопротивлялись и по доброй воле последовали за предметом своей безнадежной страсти, озаряя пылающим зеленым мерцанием и двух других сестер, ибо им тоже понадобится этот мертвенный ореол, увенчавший «Алекто». Одного лишь бича из скорпионов и змей не хватило бы для осуществления того возмездия, которое задумали разгневанные фурии.

Последние мерцающие зеленым светом ручейки скрылись из виду. Вода теперь стала черной, водовороты превратились в мелкие завихрения, завихрения — в легчайшую рябь, и наконец река успокоилась, лениво и томно раскинувшись перед взорами ошеломленных пиратов. Петер Раткаэль-Герберт, Уилберфорс ван Клем, Амилькар Баскаллопет, Хайнрих Винкель, Джим Петт, Мидия-Уилкинс, Лобс и Ойс де Вины и прочие матросы «Сердца Света», вся убеленная сединами команда, безмолвно стояли над рекой.

Герст повернулся к Уилберфорсу.

— И что же теперь? — требовательно спросил он капитана.

* * *

— Потрясающе! — вынес свой приговор капитан Гардиан, стоявший у восточного окна Вороньего Гнезда. — Никогда за всю свою жизнь…

— Однажды я видел нечто подобное в Малакке, — подхватил капитан Рой. — Случилось так, что…

Рой умолк. Теперь он стоял у северного окна, весь подавшись вперед.

— Что? Что случилось?

Но Рой не слышал вопроса. Он вглядывался в короткий переулочек, соединявший причалы с набережной.

— Помнишь вечер у Камнееда, Эбен?

— Что? Камнееда?

— Тот вечер. Когда люди сэра Джона…

— Ах, ну да! Конечно.

— Помнишь, как тот хитрец незаметно ускользнул в суматохе? Он еще подал знак юному Ламприеру, спускаясь по ступенькам. Вот он.

Эбен помнил. Помнил он и скоропалительное обещание, данное Ламприеру в этой самой комнате, и свои дурные предчувствия в тот вечер, когда их крошечный союз, казалось, расширился до такой степени, что включил в себя помощника Фарины, а может быть, и самого Фарину, да и бог весть кого еще… быть может, и мятежные толпы. Да, видимо, и мятежников тоже, если уж так обернулось… Но так или иначе, а их союз уж точно включил в себя этого человека, который двигался сейчас вдоль пристани во главе компании человек в сорок—пятьдесят, не больше, нестройными рядами тащившимися следом за ним, чуть поотстав. Они направлялись к удрученной команде пиратов. «Вендрагон» стоял на месте, по-прежнему надежно привязанный причальными канатами и, казалось, оставивший без внимания недавнюю причуду реки. Помнил ли Эбен? Конечно, он все прекрасно помнил.

— Штольц, — произнес он.

Рой серьезно кивнул и на мгновение задумался.

— А где же Фарина? — спросил он.

* ¦ *

— … И что теперь?

— Будем теперь защищаться, — ответил Уилберфорс, и голова Герста повернулась в том направлении, куда указывал ван Клем: на пиратов надвигалась толпа каких-то головорезов во главе с предводителем, то и дело нервно поглядывавшим через плечо, словно желая убедиться, что его армия, собранная лишь полчаса назад, все еще готова к действиям, не разбежалась и, главное, не передралась между собой. Штольц вызывал у своих людей скорее тихое уважение, чем самоубийственную жажду крови. Бесшабашные авантюры, пропитанные кровью поля сражений, столь любимые генералом де Венсом, были не для него. Любая кампания, руководи ею Штольц, отличалась бы надежным обеспечением, тщательной подготовкой снаряжения, четкой связью, логикой и тому подобным. Люди должны быть сыты, лошади — напоены. Если бы Штольц взялся за руководство военными действиями, никто не стал бы жаловаться на отсутствие теплой зимней одежды. Письменный стол его был бы завален открытыми учебниками и справочниками, свет в его кабинете горел бы допоздна, пока Штольц выстраивал бы свою стратегию на испытанных и проверенных моделях. Кампании великого Кунктатора обрели бы вторую жизнь. Никаких марш-бросков, никаких переходов через Альпы, ночных атак и молниеносных ударов. Девизом второго Кунктатора стали бы медленное продвижение, сплоченность и осада. Сила врага всегда оказывалась бы преувеличенной, и враг всегда бы осознавал это и ускользал бы от громоздкой военной машины Штольца, не понимающего, что упускает лучшие возможности, что война затягивается, что она никогда не окончится, — разве что сама собой угаснет и сойдет на нет из-за лени, потери интереса или эпидемии. Солдаты бы жили, взрослели, женились и умирали, на их место становились бы их сыновья, повторяющие судьбу отцов. Лагерь стал бы Лагерем с большой буквы, война — Войной. И сегодня все это могло начаться. Это было возможно. Сегодня Штольц пришел топить корабли. — По двое на одного. Шансов мало, Уилберфорс, — пробормотал Герст, вытаскивая саблю и поправляя на голове яркий платок. Хорошо бы у него была повязка на глазу, подумал он про себя и тут же поморщился от внезапной боли в спине. Лобс и Ойс де Вины достали пистолеты. Петер Раткаэль-Герберт за их спинами без особого энтузиазма сражался с воображаемым противником. Он сделал выпад и шаг вперед, и у него получилось уже лучше, чем прежде. Он повернулся к Уилберфорсу, ожидая одобрения, но тот не обращал внимания ни на него, ни на Герста, ни даже на сброд, выстроившийся в идеально ровную шеренгу всего ярдах в десяти от пиратов.

— Они не похожи на полицию, — пробормотал Амилькар. — Может, вступить с ними в переговоры? Как ты думаешь, Уилберфорс?

Но взор Уилберфорса был прикован к востоку, к дальнему причалу, туда, где за последним пристанищем «Тисифоны», «Мегеры» и «Алекто» возвышался корабль, который устоял против водоворота, хотя, вне всяких сомнений, должен был разделить судьбу злосчастной троицы.

Уилберфорс двинулся вдоль причала, минуя толпу, влекомый страстным любопытством. Этого не может быть, думал он. Головорезы Штольца придвинулись ближе и с готовностью подняли палки. Петер Раткаэль-Герберт сжал саблю в дрожащей руке. Но ведь это есть! — подумал Уилберфорс. Он обернулся назад, взглянув на своих людей, и увидел, как какой-то длинный тип в сопровождении другого, совсем маленького (безногого?), торопливо идет по пристани к толпе, сохранявшей пока что спокойствие, так же как и пираты… да, так и есть, он безногий, убедился Уилберфорс, когда поднялась первая сабля… он снова взглянул на корабль и прочел название этого исчадия ада.

— Это проклятый «Вендрагон»! — проревел Уилберфорс, но никто не услышал его — ни Герст, ни Амилькар, ни интернунций, ни Штольц со своей ватагой, ни даже капитан, ковылявший по пристани (хотя «Вендрагон», за которым Эбен пусть и неохотно, но все же обещал присматривать, безусловно, был главной причиной спешки капитанов), ибо в эту секунду сама земля, на которой они стояли, содрогнулась, и из недр ее донесся ужасный демонический вопль. Все изумленно уставились на поверхность реки, снова разверзшуюся, словно Харибда, поглотившая корабли, намеревалась теперь изрыгнуть их.

* * *

Любовь, это была безоглядная любовь. Трижды Ламприер слышал скрежет изуродованных кораблей о несокрушимые скалы, трижды воды замирали в неподвижности и снова вскипали, вздымая на гребне проглоченные водоворотом корабли и бросаясь наверх по стволу шахты. Клейкие водоросли тщетно пытались защитить возлюбленный корабль от безудержного гнева Зверя, от сокрушительных ударов, разбивавших в щепы обшивку, от неумолимого нисхождения в ад. Отравленные воды взмывали ввысь, и в зеленом сиянии Ламприер увидел, как виконт карабкается за ними по лестнице: стальной механизм под маской плоти, ревущий и изрыгающий ужасные проклятия.

— Быстрее! — торопил Ламприер Джульетту. Ее движения замедлились, она очень устала. Беглецы преодолели уже больше сотни футов. Легкие Ламприера пылали, руки онемели. Уши его наполнял гул воды, а над головой висела лишь абсолютная темнота шахты. Ламприер взглянул вниз и увидел, как вода в очередной раз ворвалась в шахту, захлестнув виконта, и ядовитое сияние чуть не коснулось Джульетты, изо всех сил спешившей следом за Ламприером. Потом вода схлынула, но виконт по-прежнему цеплялся за скобы, тело его теперь тоже мерцало призрачным зеленым светом, и он продолжал подниматься. Джульетте стали изменять силы.

— Я не могу! — выдохнула она. Ламприер протянул руку вниз и нашел ее пальцы. Он тянул ее вверх за собой, обмякшую, словно тряпичная кукла, и мышцы его рук и плеч стонали от напряжения. Он уже не чувствовал скоб, каждая ступень давалась с трудом. Они приближались к выходу. Но виконт лез с прежней силой и был близко. Ламприер не осмеливался взглянуть вниз, каждая скоба шептала ему: остановись, переведи дух, отдохни, поспи… словно транс вперемешку с болью… выше, еще выше… и вот его руки погрузились в какие-то бумаги и коснулись сухой земли. Он добрался. Он перевалился через край шахты и втащил за собой Джульетту. Теперь они должны закрыть люк тяжелой железной решеткой, которая была поднята. Беглецы заглянули в проем и увидели, что виконт уверенно карабкается по скобам, а вода прибывает. Вдвоем навалившись на решетку, они толкнули ее, и она с грохотом упала, закрыв отверстие. Джульетта рухнула на колени.

Ламприер кинулся вперед, в подвал. Он увидел дверь, которую он недавно пинал от отчаяния с противоположной стороны, а рядом с ней — другую, за которой лежала груда памфлетов — памфлетов Франсуа, которые Ламприер сейчас ожесточенно расшвыривал, стараясь добраться до двери. На миг ему показалось, что она заперта; Ламприер яростно ударил по ней ногой, и старая деревяшка повернулась на ржавых петлях и распахнулась. Ламприер слышал, как у него за спиной в шахте поднимается вода.

Сквозь прутья решетки Джульетта увидела лицо виконта. Сейчас их отделяло друг от друга лишь несколько ярдов. Виконт стал карабкаться еще быстрее, но вода доходила ему уже до лодыжек. Теперь Джульетта смотрела на его приближение спокойно, и, когда он добрался до самого верха, она поднялась и решительно двинулась к железной решетке, чтобы добавить к ее тяжести свой собственный вес. Темный силуэт внизу, под решеткой, преодолел последние скобы лестницы. Руки виконта уперлись в железные прутья. Вода добралась до его талии. Кастерлей толкнул решетку, и она закачалась; толкнул снова, но все же не смог поднять. Напряженное лицо его прижалось к прутьям. Теперь вода поднималась немного медленнее. Сквозь прутья своей клетки виконт отыскал взглядом глаза Джульетты.

— Своего отца? — В его голосе звучал почти искренний упрек. — Ты убьешь своего собственного отца?

На мгновение лицо его пропало, а затем появилось вновь.

— Ты мне не отец, — ровным тоном произнесла Джульетта, глядя на него сверху вниз.

Вода поднялась ему до груди и продолжала прибывать. Когда виконт почувствовал, что она доходит уже до шеи, казалось, самообладание покинуло его.

— Помоги мне, — зашептал он. Джульетта быстро опустилась на колени.

— Скажи мне, — прошипела она. — Назови имя. Назови мне имя моего отца.

— Я скажу тебе. Ближе, прошу тебя. Я хочу сказать… — Кастерлей безуспешно пытался поймать ее за руки. Потом он что-то шепнул ей на ухо.

Ламприер услышал ее крик: «Нет! Ты лжешь!» Он подбежал к шахте, когда Джульетта отпрянула от решетки и бегом бросилась к двери. Вода уже достигла прутьев. За решеткой виднелось искаженное лицо виконта, он часто открывал рот, глотая воздух. Но вода неумолимо поднималась, закрывая его рот, глаза, нос. Ламприер увидел, как тело виконта беззвучно оторвалось от прутьев и стало опускаться вниз по затопленной шахте, в черные глубины Зверя.

Ламприер отвернулся и, перешагнув через брошюры, вышел в архив. Он посмотрел по сторонам, скользнув взглядом по рядам заплесневелых бумаг, ища Джульетту. Ее не было, и он услышал стук захлопывающейся двери в дальнем конце архива.

— Джульетта! — закричал он. — Джульетта!

Он бросился следом за ней в темноту архива, но опоздал. Джульетта ушла. Она снова сбежала. Почему?

* * *

О великий Зверь, о глубочайшая из клоак, позволь ныне всем соперничающим темам слиться воедино в твоих недрах; позволь прозвучать им всем на просторах твоего каменного нутра. Открой этой ночи все разнообразные версии ее прошлого, все ее истоки…

Самые зоркие глаза видели, как покидают подземный зал его обитатели. Самые чуткие уши слышали, как хрустит древесина, стиснутая скалами, как визжит слабая плоть, стиснутая суровыми, неумолимыми, узкими, как лезвие, истинами. Некоторые раны могут исцелить только высшие истины, истины неземного порядка. Обладатель широких крыльев охватил своей мыслью сразу все широкое полотно событий, истины складывались слоями, одна на другую. Белые простыни в саду императорского дворца хлопали на ветру; решетка ложилась на другую решетку… вздымались дикие травы, и светящийся след тянулся за кораблями в обманчивых морях… Нет, нет, скоро очистится воздух и станет прозрачным, тонкие лучи солнца будут струиться вниз, и резкая тень морской чайки упадет на человеческую драму, которая сейчас совершится. Зоркие глаза видели, как бежали влюбленные и как двое бросились им вдогонку, как индус встал наперерез преследователям. Тот, кто был на посту, расправил руки и ноги, затекшие от долгой неподвижности, встал и двинулся к двери. Перед его внутренним взором привычно предстали языки пламени, лижущие стены цитадели. Сокровенные слова, он скажет их наконец тому, кто был за дверью. Ожидание кончилось.

Жак слышал, как трижды смолкал рев воды. Трижды вспыхивала надежда, что он не утонет. Ему казалось, еще есть время, чтобы найти ее, чтобы добраться до корабля, спастись, остаться в живых. Но вода снова начинала прибывать, глухой шум возобновлялся, катился по туннелям и пещерам, неотвратимо направляясь к подземному залу, жестокая истина разбивала в прах его пустые надежды. Он не успеет найти ни ее, ни мальчика. Их найдет виконт. Может быть, виконт пожалеет их. Может быть, он поведает им ложь, сочиненную Жаком, которую Кастерлей считал правдой, и поведает ее с таким искренним убеждением, что они тоже поверят. Ведь поверили все. Даже Шарль.

Жак почти не почувствовал боли, когда Ле Мара вонзил в него нож. Теперь он ощущал лезвие как кусок льда. Жак наклонился вперед и услышал, как рукоятка стукнулась о спинку кресла, пленником которого он стал. Ниже пояса он вообще ничего не чувствовал. Голова Боффа снова дернулась на столе слева от него. Франсуа что-то бормотал в своем кресле. Монополь и Антит продолжали стоять у него за спиной, неподвижные, как статуи. Вокансон подошел к ним и что-то поменял внутри. Потом Вокансон сбежал, а они остались ждать, а Джульетта и Ламприер тем временем пробирались через туннели, а за ними шел виконт, размахивая ложью, которую он обрушит, как дубину, на все их надежды. Отец и лжеотец. Все кончилось, все было поздно.

Живот его напрягся, кровь снова хлынула в горло. В любой момент его партнеры могут вернуться и спасти его, явиться к нему ангелами милосердия, ангелами-избавителями, как явились в ту ночь, когда Жак положил начало своей лжи. Скоро, скоро, успокаивал он свои страхи. Они придут, как тогда. Или, может быть, мальчик! Он вернется, чтобы помочь старому Джейку, старому другу отца, как сделал бы это Шарль. Шарль не покинул бы его. Кто угодно, но не Шарль с его неизлечимой порядочностью, с его упорной верностью долгу — ведь он мог бы отречься от своего тяжкого бремени, когда пришло письмо и он, Жак, так настойчиво советовал ему не обращать внимания на известие из Парижа. Женщине нужны были деньги, только деньги, и Жак, окажись он на месте Шарля, не дал бы ей ничего. Жак был уверен, что живот ее набухает обманом. «Заклей это письмо и отправь его обратно!» — Жак снова услышал свою собственную отчаянную мольбу. Он сказал бы больше, но Шарль верил, что ребенок был от него, и принял ответственность. Итак, он стал платить, а виконт навел своих соглядатаев на след, и те привели его к тому парижскому дому, назад в прошлое, в ту ночь, когда окна сияли красными огнями и струйки дождевой воды стекали на пол с двух людей, искавших убежища.

Кастерлей нашел ее в этом доме двенадцать лет спустя, он вылепил ее по тому образцу, какой был ему нужен, и рассказал о ней своим партнерам здесь, в этом подземном зале. Ему казалось забавным, что побочная дочь Ламприера будет орудием в игре против отца и против брата. Виконта веселил идеальный треугольник из трех Ламприеров. Жак мог бы тогда сказать правду, но он предпочел промолчать про ту ночь, когда они с Шарлем укрылись от индуса на Рю-Бушер-де-Дю-Буль, в «Красной вилле», когда шел ужасный ливень, всю ночь.

С индусом было уже покончено. Вокансон упаковал его в карету. Дождь лил по крышам, грохоча, как эти потоки воды за дверью зала. В доме горели свечи, и женщины порхали прелестными призраками, кружась вокруг него, сверкая раскрашенными ногтями и дешевыми побрякушками. Уже почти рассвело, когда Жак поднялся по лестнице на второй этаж в поисках Шарля…

За дверью подземной залы раздался первый громкий треск.

… Жак открывал двери, заглядывая в каждую комнату, в поисках своего друга…

Снова треск, еще громче. Жак почувствовал, как в его горле закипает кровь. Фитили в лампе горели ровным огнем.

… Она сидела обнаженная на смятой постели. Рядом храпел в стельку пьяный Шарль. Комнату заливал красный свет. У Жака голова пошла кругом, и женщина слегка шевельнулась. Она что-то сказала, но дождь шумел слишком громко — как вода за дверью. Шарль шевельнулся, и женщина холодно взглянула на него. Тело ее было красным, словно в доме полыхал пожар. Она призывно раздвинула ноги. Жак подошел, и потолок закружился над ними темным кругом. У стены ворочался Шарль: но вот распахнулись двери, и на него взглянуло лицо младенца. Оно было черным. Обожженным. Лицо ребенка… Обожженные губы двигались, глаза моргали под шелушащимися веками…

Казалось, будто время застыло на мертвой точке и все эти годы не двигалось, а сейчас наконец вырвалось на свободу и помчалось вперед. Дверь зала с грохотом разлетелась в щепы. В проеме двери стояла фигура. Голова Жака разрывалась от рева воды. Глаза застилала кровавая пелена, но он видел, что яростный поток за дверью мерцает зеленым светом, и это свечение пробивалось сквозь багровую дымку. Потом Жак увидел три корабля, кружившиеся в потоке воды за дверью залы. Существо, стоявшее в дверях, обратило к Жаку обожженное лицо, и ангел мщения шептал у него в голове о том, что оба они уже знали. Корабли сталкивались друг с другом, корпуса их сплющивались, груз летел в воздух, с бочек падали крышки, и целые тучи удушающего порошка кружились над разбитыми кораблями. Ангел мщения отвернулся от Жака и взглянул на того, кто сидел во главе стола. Жак увидел, как он опустился на колени перед Франсуа и что-то говорит, ему, но Жак не мог разобрать слов из-за грохота ломающихся снастей и громкого стука своего сердца. Он задыхался. Он еще боролся, но смерть была рядом, и никто не спешил ему на помощь. Свет уходил из глаз. Джульетта? Дочь? Теперь он утратил ее навсегда. Ангел поднялся, и губы Франсуа шевельнулись, будто он пытался что-то сказать, но черное крылатое существо уже схватило лампу. Облака стали гуще: огромные тучи желтого и серого порошка ждали крохотной искры, чтобы прогремел взрыв. «Тисифона», «Мегера», «Алекто». Щепки, разбитые корабли. Жак попытался поймать ртом воздух, но горло ему залила кровь. Черный ангел взглянул на него, и лицо засияло младенческой улыбкой. Франсуа визжал что-то непонятное. Ангел мести отвернулся. Жак увидел, как он поднял руку и с размаху швырнул лампу с восемью пылающими фитилями в самую гущу пороха.

* * *

Европа в замешательстве. В дверцы и окошки механизмов, которыми она управляется, ломятся послания, запоздало копирующие друг друга; но никакого соответствия, сигналы сбивчивы. На склоне холма к северу от Рошели мигает маяк, но луч его отклонился от цели на какие-то доли градуса, и результат искажения здесь, на улицах Лондона. В оперном театре злосчастные ценители искусства жадно ждут выхода Марчези. На пристани воцарился мир: вирус «Пираты» скрестился с вирусом «Штольц», чтобы произвести на свет новую, более выносливую разновидность. Подземные пути разбегаются в стороны друг от друга, не желая соединиться, как планировалось. Двое убийц отступают в темноте на запад, каждый выпад встречает ответный бросок, схватка продолжается. Виконт мертв. Ламприер мчится по гулким коридорам в поисках утраченной любви, по замкнутым петлям, спиралью уходящим в глубину и дрожащим от гула подземных вод. Тем временем груз трех кораблей смешивается в одно гибельное облако, и самый сильный игрок, самый терпеливый наблюдатель, берет в руки лампу, собираясь дать последний сигнал, перевести стрелки и пропустить вперед даму, перед которой не устоит величайший из всех земных игроков. В сотнях футов над этой вспышкой на Леднхолл-стрит собралась толпа.

Ослепительный зной угасающего дня, жар всех оставшихся позади летних дней иссушил эту жирную землю. Взволнованная река заполнила расщелину в русле, и сытая мульча бурлила пузырями и сгущалась в кипящую пену, кристаллами застывавшую под палящим солнцем. Обширный слой природной селитры лежит под паром в ожидании дополнительных элементов — серы и угля. Пропорции составляющих правильной смеси неустойчивы, доля каждого элемента колеблется, и вот уже отношение масс селитры, серы и угля составило 75:10:15 и приближается к магическому 75:12:13, при котором компоненты могут вступить друг с другом во взаимодействие и взорваться. Порох совершенно сух, пропорция достаточно точна. В недрах Зверя уже зажжена спичка. Под городом притаилась гигантская пороховая мина, и, быть может, город об этом знает: дома буквально выгоняют своих обитателей на улицы, и улицы заполняются теми, кто бежит от старого порядка, и теми, кто ищет нового. Бульвары и улочки пульсируют, то сжимаясь, то расширяясь, словно кишки подземного Зверя обрели собственную жизнь и прорвали каменную кожу, чтобы образовать на поверхности дополнительный экзоскелет. Люди теснятся на улицах, свет факелов отбрасывает багровые блики на потемневшие декорации, когда Ламприер возникает на сцене и мчится вниз по ступеням Торгового дома Ост-Индской компании, смешивается с толпой на Леднхолл-стрит, протискивается между выжидающими мятежниками в своей безнадежной, погоне, ибо он снова потерял ее, и зовет: «Джульетта! Джульетта!» — но она не слышит его, она исчезла, и на пути Ламприеру попадаются лишь бунтовщики.

Лица людей, оранжевые и желтые в свете факелов, переполняют улицу и тянутся гигантской змеей куда-то вдаль; все они обращены к западу, в сторону дрожащих от страха полицейских, держащихся от них на безопасном расстоянии в дальнем конце улицы. Тело этой неповоротливой гидры пока что пребывает в бездействии, а голову ее представляет собой Фарина. Дует ветер, горячий ветер, крепчающий с каждой минутой. Волосы Фарины развеваются, падая ему на лицо. Он говорит с толпой.

Ламприер прокладывает себе путь локтями через толпу, вслед ему летят брань и тумаки. Ламприер вытягивает шею, продолжает звать Джульетту. Толпа смыкается у него за спиной. Одни группы слушателей кричат, другие хранят молчание и размышляют. Фарина — указующий перст. Настроение толпы понемногу начинает меняться. Ламприер оглядывается по сторонам, всматриваясь в лица, горящие жаждой перемен. Четыре человека, стоящие во главе толпы, наклоняются и что-то поднимают с земли. Внимание толпы переключается на этих людей. Ламприер выглядывает поверх голов и видит, как четыре человека выходят вперед и высоко поднимают над головами толпы Это. Ламприер испуган до полусмерти. Может ли это быть?

Голос Фарины возвышается над гулом толпы, перекрывает вой ветра.

«… И это, это они скрывают от нашего правосудия!»

Толпа смотрит на четверых, которые предъявляют свою ношу для всеобщего обозрения. Ламприер потрясен. Перед ним снова предстает часть его давнего кошмара; застывший кусок металла все еще торчит у нее изо рта, лохмотья голубого платья развеваются на ветру. Внезапный порыв ветра доносит до Ламприера запах разложения. Он снова у де Виров, смотрит в ту ужасную яму, точь-в-точь как сейчас этот труп, кажется, смотрит на него одного. Но это длится одно мгновение. Где-то у него под ногами, под ногами всей толпы, раздается рокот. Земля трясется. Ламприер в панике оглядывается по сторонам, а звук все нарастает и нарастает, и наконец звук превращается в силу. А потом, где-то у него за спиной, откуда-то из глубины, на улицу вырывается потрясающая всё мощь подземного взрыва.

* * *

«Итак, началось», — подумал сэр Джон среди начищенной меди и лакированного дерева своей конторы на Боу-стрит.

— Вооружайтесь, — велел он своим констеблям тоном, в котором чувствовались решительность и спокойствие. — На Флит-стрит к нам присоединятся отряды полиции.

Мальчишка-проводник вертелся где-то поблизости. Констебли нервничали под своими плащами. До сэра Джона доносился запах их пота. Целый день приходили сообщения о том, что люди собираются в восточной части города. Дул горячий ветер, и на улицах было необычно тихо. Сэр Джон думал о своем старом противнике. Фарина. Мальчик зашаркал у него под боком, звякнув цепью.

— Вперед! — скомандовал сэр Джон и услышал, как констебли повернулись и двинулись следом за ним на войну.

Сэр Джон шел во главе отряда, двигаясь к востоку от Боу-стрит. Он пересек Друри-лейн и направился дальше, через Линкольнз-инн-филдз, по Португал-роу и на Кэрситал-стрит; чуть впереди, соединенный с ним цепью, шел мальчишка, а за спиной раздавались торопливые шаги констеблей. На Флит-стрит к ним присоединилась полиция, пристроившаяся в хвосте. Теперь они старались идти незаметно. Отряд миновал Элларден-стрит, достиг северной стены собора Святого Павла и, преодолев Чипсайд, оказался у Корнхилла. Согласно замечаниям поводыря, комментировавшего продвижение, улицы были пустынны. Сэр Джон приободряется.

— За нами идет полиция, — говорит он поводырю. — Их, должно быть, около тысячи человек, верно?

— Тысяча, сэр Джон? Я не очень-то хорошо считаю, сэр. В тысячах я вообще не уверен, сэр.

— Ну, тогда несколько сотен. Несколько сотен надо сложить вместе, понимаешь, мой мальчик?

— О, сотни я знаю, сэр. Я не уверен только в тысячах. Сейчас я взгляну, сэр… — Сэр Джон чувствует, как натянулась цепочка, когда мальчик повернулся. — Да, примерно так, сэр.

— Несколько сотен?

— Около сотни, сэр. Может быть, немножко меньше. Этого хватит, чтобы разделаться с Фариной, правда, сэр?

Но сэр Джон не отвечает.

— Сэр?

— Да! — огрызается сэр Джон, про себя думая: «Нет, тысячу раз нет!» Мальчик умолкает, ошарашенный этой вспышкой. Цепь кажется сэру Джону очень тяжелой, сильный ветер дует ему прямо в лицо.

Мальчик вскоре приходит в себя.

— Вот они, сэр! Прямо перед нами, сэр!

— Стой! — Сэр Джон поднимает руку, и отряд останавливается. — Стройся!

Раздается нервное постукивание каблуков. Слишком мало, думает сэр Джон. Слишком мало.

— Эти мятежники, — сэр Джон заговорщически наклоняется к своему поводырю, — их, я думаю, здесь несколько сотен?

— Сотен, сэр? О да, насчет сотен я уверен, сэр. Но больше похоже на тысячи…

Сэр Джон слышит какие-то перемещение впереди и сзади. Впереди — глухое ворчание толпы, позади — беспокойные перешептывания, словно решимость полицейских начала таять.

— Стоять спокойно! — кричит он через плечо, но понимает при этом, что уже слишком поздно. Поздно было уже несколько месяцев назад. Снова поднимается ветер, и сэр Джон слышит голос Фарины, несущийся к нему вниз по Леднхолл-стрит.

«… И это, это они скрывают от нашего правосудия!»

Сэр Джон думает о том, что было действительно скрыто, и вспоминает подвалы Раджа. Мальчик говорит: «Они что-то поднимают, сэр Джон», — и сэр Джон уже знает, что использовал Фарина, чтобы довести толпу до белого каления. Голос Генри у него в душе молчит, цепочка звякает, и поводырь говорит:

— Они поднимают ее, сэр Джон. Ту женщину, о которой вы все время говорили, убитую.

Сэр Джон уже все знает, перед его внутренним взором предстает голубое платье, посиневшая плоть, которую не защитили от разложения даже самые холодные и глубокие подвалы мертвецкой Раджа, и глаз его врага, Фарины, подглядывающий в щелочку. Ее поднимают перед толпой, как фетиш. Это — то преступление, которое легко поймет толпа.

— Го-товсь! — командует сэр Джон громоподобным голосом и ждет, что у него за спиной сейчас послышатся резкие вдохи, шуршание форменной одежды, щелканье затворов. Но вместо этого раздаются совсем другие звуки.

Откуда-то снизу доносится глухой гул. Булыжники мостовой трясутся, где-то впереди, на улице, грохочет взрыв. Сэр Джон слышит шум воды, а затем все смолкает.

— Целься! — на фоне грохота и взрыва голос его кажется тихим и робким. Сэр Джон выжидает какое-то мгновение, воображая поднятые мушкеты, а затем командует: — Пли!

Тишина.

Сэр Джон начинает оборачиваться, но его останавливает голос поводыря:

— Они идут на нас, сэр Джон.

— Пли! — командует он снова. И снова тишина. Сэр Джон чувствует, как в желудке тугим комком сворачивается ужас. Он натягивает цепь, но та повисает свободно в его руке. Он слышит шаги, тысячи и тысячи шагов, идущих на него. Внезапно он становится просто толстым слепым человечком. Он ушел далеко от дома. Он так одинок. Рядом с ним раздается слабый шум.

— Мальчик?

— Я еще здесь, сэр Джон.

— Хороший мальчик. Ты снял ошейник?

— Да, сэр Джон.

Теперь он слышит их голоса, топот приближающихся ног.

— Мы остались одни, мой мальчик?

— Люди разбежались, сэр Джон. — (Одни.) — Те, другие, они уже совсем близко, сэр Джон. — (Близко. Он проиграл, а Фарина победил.)

— Не бросай меня здесь, — прошептал он. Он подождал. — Мальчик? — Тишина. — Мальчик. Мы должны…

У него из рук берут свободный конец цепи.

— Не волнуйтесь, сэр Джон.

* * *

Когда труп подняли перед толпой, ветер разнес запах гниения ярдов на сорок—пятьдесят вниз по улице. Где-то у него за спиной женский голос крикнул: «Бет!» — и толпа отпрянула от женщины, рухнувшей наземь. Он увидел перед собой Фарину с развевающимися на ветру волосами, подставившего лицо ветру и требующего правосудия. Красные мундиры куда-то исчезли, остался один сэр Джон. Земля тряслась и вздрагивала, а потом фурии приступили к возмездию, и земля раскололась.

Ожидание было слишком долгим; за годы, минувшие после осады Рошели, оно превратилось в тяжкое бремя, и слишком долго сдерживавшаяся сила теперь наконец вырвалась на волю.

Вдоль всей Леднхолл-стрит ползет зияющая рана. Толпа распадается на левую и правую сторону, а разлом в земле, казалось, указывает прямо на Фарину, вызывающе взметнувшего руки. Щербатый рот разрывает улицу прямо перед ним, расширяется, желая поглотить его, но Фарина продолжает стоять на месте, гордый, одинокий и обреченный… Но нет. Трещина останавливается в нескольких дюймах от ног своего неукротимого соперника. Фарина внезапно превращается в победителя, вождя, чудотворца, и толпа начинает понемногу продвигаться вперед, снова зажигая факелы, погашенные брызгами воды. Теперь все они следуют за Фариной, даже Ламприер, хотя у него для этого есть свои причины. Сэр Джон незаметно крадется по обочине улицы, мальчик ведет его за собой на цепочке. Толпа подается вперед, и внезапно все срываются с места и бегут навстречу своему вождю, а тот кричит: «К оперному театру!» Яростная волна бунтовщиков катится на запад, вслед за полицией.

Клочки и обрывки толпы, колеблющиеся и неуверенные горожане идут вслед за этим могучим валом по сторонам от наполненной водой трещины, протянувшейся вдоль всей Леднхолл-стрит. Вскоре улица становится пустынной. В трещине бурлит вода. Сила подземного взрыва разорвала почву и завернула края трещины, образовав выступы. Пузырьки всплывают на поверхность воды, и ветер гонит рябь по каналу. Вода начинает волноваться. Из глубины всплывает мертвое тело. Оно плывет, кружась и переворачиваясь в темной воде, ударяясь о неровные края трещины. Наконец оно лежит на поверхности воды, руки беспомощно колышутся. Улица безмолвна и безлюдна. Над провалом зависает здание Ост-Индской компании. Воды снова начинают бурлить. Чуть дальше, вниз по улице, на поверхность всплывает второе тело. На мгновение кажется, что и оно повисает в воде, но затем голова его поднимается, и руки тянутся к воздуху.

Он был не в силах поверить в масштабы всего случившегося: безграничное расширение света за долю секунды и ослепительная вспышка, черная пелена силы, высвободившейся при взрыве, когда корабли вспыхнули, словно рождающиеся звезды, превращая подземный зал в мешанину дерева, воды и плоти.

Прощай, Франсуа.

Его старинный страх ринулся навстречу пламени, но пламя победило, как всегда. Трон его жертвы превратился в щепки, тронный зал — в хаос. Франсуа стал куском расплавленной плоти. Наконец с этим покончено. Земля и камни увенчали ангела возмездия лаврами, и он поднялся вверх по разлому под рукоплескания призраков Рошели. Земля расступилась, над ним было открытое небо. Чего еще ждать? Зачем он колеблется между водой и воздухом? Огонь погас, и вопли горящих людей стали тихим шелестом, шепчущим ему: поднимайся, лети, покинь эту землю, соединись с нами наконец. Стоит ли думать о Ламприере?

Он выбирается из воды. Голова трупа тихонько покачивается. Он узнает своего товарища, своего спутника в путешествии через расщелину, из-под земли к небу. Но пока он смотрит на мертвое тело, вода начинает уходить. Тело Жака постепенно исчезает из виду. Вода течет все быстрее. Горбатая луна повисла над горизонтом. Он видит лицо Жака, вторая луна смотрит в небо из черной воды, и серебристая дорожка тянется мимо него, но даже эти крошечные знаки исчезают, когда тело уходит во тьму расщелины.

* * *

Запах дыма от восковых факелов, запах пота и возбуждения. Толпа движется на запад, вслед за отрядами полиции. На пути толпы кучи сухой соломы, мертвые деревья и прочий хлам вспыхивают таинственным огнем. Носятся с воплями стайки беспризорных ребятишек. Ткачи и рудокопы, уволенные после недавних сокращений, размахивают стягами. Парикмахеры, портные, сапожники, столяры-краснодеревщики, модистки, портнихи, изготовители искусственных цветов, седельщики, каретники, кузнецы, повара, кондитеры и кебмены — все объединились здесь, в этой толпе, все остались без работы, и оперный театр, символ роскоши, в котором утопают предавшие их наниматели, влечет их к себе с неодолимой силой.

Окруженный своей преторианской гвардией, состоящей из ткачей, Фарина возглавляет эту жакерию. Фигляры и шуты, владельцы игорных домов усердно делают свое дело, пока толпа катится на запад, через Феттер-лейн и Линкольнз-инн-филдз. Среди марширующих колонн снуют разносчики пива и портера. Рыбу тоже можно купить по дороге. Вопли праведного гнева и лихорадочные проклятия мешаются с криками торговцев, и вся эта какофония воспаряет ввысь, к висящей на городом луне. В окнах отражаются факелы. Четыре с половиной миллиона булыжников мостовой встречают удары ботфорт, сапог, деревянных башмаков, и если бы начертить карту, соединяющую шаги бесчисленных ног толпы, она покрыла бы всю Европу запутанной решеткой линий, сходящихся в Лондоне, и весь город почернел бы от пересекающихся следов, стремящихся в едином порыве к «цитадели культуры» Столкарта…

Ламприер выглядывает поверх голов, неуклюже переминаясь с ноги на ногу и подпрыгивая. Он явственно выделяется среди группы низкорослых людей, примерно в сотне ярдов от головы колонны. Ламприер видит тянущуюся впереди толпу, авангард уже прокладывает себе дорогу по Флит-стрит и Стренду, выкрикивая ругательства вслед бегущей полиции. Город готов к войне. У Черинг-Кросса толпа разделяется, чтобы просочиться через мелкие улочки окрестностей, но затем воссоединяется вновь и движется дальше как единое целое к Хеймаркету, где настигнутые остатки полиции в ужасе прячутся за дверьми большого здания по правой стороне улицы. Группы мятежников объединяются в единое целое — непрочный, неустойчивый сплав. Ламприера толкают и теснят со всех сторон. Он хочет сообразить, куда же он идет. Он снова зовет Джульетту, но толпа уже запрудила все подходы к оперному театру, уже ломится в двери, по-видимому запертые изнутри на засов. Смутному шуму, доносящемуся изнутри здания, вторят завывания ветра. Толпа расступается, образуя небольшой свободный полукруг, тянущийся от дверей театра до нижней ступеньки. Ламприер протискивается в этот полукруг и с возвышения озирает толпу. Он видит вокруг запрокинутые лица, и под его взглядом они отступают назад, в бурлящую толпу, и наконец все взоры мятежников обращаются вверх, к крыше театра. Ламприер пытается понять, что привлекло внимание этих людей там, наверху, и тут кто-то ударяет его в спину и выталкивает вперед. Ламприер падает и катится по земле, успев сжаться в комок, потом, задыхаясь, оглядывается вокруг. Все еще обнимая руками колени, он видит своего обидчика.

За спиной Ламприера, на ступенях театра, валяется с дурацкой ухмылкой на морде, распластавшись всей своей розовой тушей, черепаха-предводительница. Но Ламприер не обращает на нее внимания. На спине черепахи лежит тело. Грудь его рассечена, и видно, как под кожей двигается нечто, не похожее на человеческие органы. Крошечные поршни среди разорванных лохмотьев плоти и гладкий медный овал среди обломков механизма. Ламприер оглядывается по сторонам, но толпа продолжает смотреть вверх, на крышу. И тогда Ламприер тоже поднимает голову.

* * *

От преддверия каменных сот, глубоко в недрах Зверя, где началась их битва, Ле Мара и Назим, обмениваясь ударами, то схватываясь, то разлетаясь в стороны друг от друга, отступали на запад по галереям, туннелям и пещерам, и направление их движения под землей в точности вторило пути толпы, движению сотен пар ног наверху. Они сражались молча. Лишь резкий выдох или короткий вскрик порой выдавал их присутствие. Они напоминали двух злобных насекомых, сошедшихся в кровавом брачном ритуале, намертво сцепившихся крошечными усиками, царапающих невидимую землю членистыми ножками в поисках опоры. Движения их почти в точности повторяли друг друга, на каждый вопрос немедленно приходил ответ. Короткий выпад, обманный финт, отступление — шаг за шагом теснил Назима его неусыпный, немигающий противник. С виду эта схватка происходила на равных, но только с виду. Лишь однажды Назим отважился противопоставить свою силу мощи врага-убийцы, навалясь всем весом своего тела на руку Ле Мара, сжимающую нож. Рука была холодна и тверда, как металл. Сила ответного толчка ошеломляет Назима, отшвырнув его на землю, как куклу, но он встает и возобновляет борьбу. Он ждет проявлений слабости, ошибок, неконтролируемых движений своего противника. Но их нет, и битва продолжается. В ушах у них стоит рев воды, глаза их неотрывно смотрят друг на друга. Противник Назима ни разу не моргнул, ни разу не споткнулся; он продолжает теснить Назима, заставляя его отступать все дальше и дальше.

В мертвенном свете подземелья к Назиму снова являются его призраки: Бахадур и Лжеламприер. Назим крепко сжимает в свободной руке медальон — противовес кинжалу. Серо-голубые глаза, нежная улыбка… мать поддельного сына. Настоящий сын уже нашел свою смерть от этой руки, что сейчас занесена над индусом, а преемник этого настоящего сына живет второй, призрачной жизнью в мыслях Назима, проступая даже в контурах его тела, отступающего во тьму под натиском убийцы. Бахадур возникает лишь время от времени, изредка направляя руку Назима: наставник снова обучает своего юного племянника: «Вот так, да, целься в бок…» Лжеламприер хихикает и гримасничает, шепча на ухо дурацкие советы. Хамелеон, противоречивейшее из существ, которого Назим совсем недавно пощадил, отпустил, позволил ему бежать. Почему? Почему он так поступил? Быть может, что-то пробудило в нем жалость — то, как рука девушки сжимала его руку, взгляд, каким он смотрел на нее? Назим не мог не пропустить их. Что-то настоящее должно сохраниться после всех неурядиц и дрязг его беспокойной жизни. «Глупость, чепуха», — перебил его холодный, настойчивый голос Бахадура. Бахадур вернулся из колдовского Парижа, поддавшись его нечеловеческим чарам. Он изменился, стал другим. Вот они снова идут по вершине скалы. Лжеламприер ушел, растаял в темноте за спиной Назима. Снова появился Ле Мара. Бахадур летит вниз с обрыва, Назим подползает к самому краю скалы и смотрит вниз, но ничего не видит и не слышит. Осталось лишь холодное давящее прикосновение тела Бахадура и рука его, указывающая на грудь: «Мы меняемся…» Туннель медленно уходит вниз. Бесстрастное лицо Ле Мара. «Меняемся изнутри».

Внезапно земля вздрогнула, и по туннелю раскатилось гулкое эхо взрыва. Всего лишь на миг Ле Мара отвел взгляд от лица Назима. Назим бросился вперед, вонзая нож в грудь убийцы и уже поворачивая лезвие, прорвавшее кожу и плоть, наваливаясь на противника всем своим весом. Однако нож проникает в тело Ле Мара лишь на дюйм, а потом останавливается, соскальзывает, упершись во что-то гладкое и твердое, и срывает огромный лоскут плоти с того, что скрывается под кожей. Назим отскакивает назад, ошеломленно глядя на то, что открылось его взору. Ле Мара наступает на него, словно тот и не прикоснулся к нему. На мгновение Назим холодеет от ужаса. Потом он видит, как позади Ле Мара вздымается облако пыли. За спиной убийцы в туннеле поднимается черная туча, измельченная в порошок порода окутывает и накрывает с головой обоих противников: взрывная волна прокатилась по всем коридорам, щелям и скважинам подземелья. За мгновение до того, как пыль ослепляет его, Назим поворачивается и бросает взгляд на потолок туннеля, где серые стены расступаются, изгибаясь, и сверху что-то свисает. Назим обращается в бегство. Пыль набивается ему в нос и рот. За спиной его звучат глухие шаги Ле Мара, топчущегося на месте: убийца потерял из виду своего противника. Но вот пыль оседает, взрывная волна помчалась дальше, и Назим раскрыт, враг заметил его и почти настиг. Что-то свисает с потолка… Лестница!

Крышка люка открывается, Назим вылезает из шахты и оказывается среди старых театральных декораций и побитых молью париков и костюмов. Повсюду свисают веревочные лестницы, словно снасти на корабле. Откуда-то доносятся приглушенные разговоры, музыка, кто-то поет, слышен девичий голос… Они попали в оперный театр. Назим начинает карабкаться вверх по веревочной лестнице, а Ле Мара — за ним: два бьющихся не на жизнь, а на смерть паука в паутине. Вверх, по канатам, через люк, на крышу. Огромная луна. Дует теплый ветер, внизу, на улице, собрались люди — кипящая страстями толпа; в последние недели и месяцы Назим наблюдал, как сгущается напряженность в городе, и вот наконец это началось. В сотне футов внизу копошатся крохотные насекомые. Крышка люка хлопает у него за спиной. Его противник уже здесь — что ж, прекрасно, прекрасно. Назим поворачивается и глядит на приближающегося к нему Ле Мара. Теперь он знает, как все закончится. Он снова поворачивается спиной к своему врагу и идет вперед, к краю крыши. Над низким парапетом нависает статуя черепахи. По всей крыше разбросаны холмики других черепах. Ле Мара идет следом, шаги его звучат тяжелее, чем должны. Назим не обращает на это внимания. Бахадур понимает, что он задумал. «Да, хорошо, вот так». Лжеламприер озадаченно молчит. Ле Мара движется вслед за Назимом, наудачу прокладывающим путь между каменными тушами черепах. Осторожней, теперь надо быть внимательным. Шаги убийцы убыстряются, Ле Мара переходит на бег. Не поворачивайся, жди, жди, вот так…

Внезапно парапет оказывается прямо перед ним, а шаги все ближе. Назим поворачивается в тот момент, ко1да Ле Мара бросается на него, тут же пригибается, чувствует, как что-то обожгло его лицо, — и вот убийца проносится мимо него, мчась к парапету и статуе, а Назим отскакивает в сторону и становится за спиной Ле Мара, тесня его к парапету.

Черепаха, стоящая на задних лапах, спасает Ле Мара. Стальная рука цепляется за статую, тело повисает в воздухе без опоры. На мгновение вид этого израненного, распростертого в сотне футов над землей тела останавливает Назима, и Ле Мара хватает этой секунды, чтобы взобраться на парапет. Толпа далеко внизу безмолвно наблюдает за этим спектаклем. Что-то горячее стекает по его лицу, и Назим ничего не видит на один глаз. Он заносит нож, и жертва его начинает судорожно извиваться. Назим наносит удар и чувствует, что лезвие проникло в незащищенную плоть. Шея, молится Назим, поворачивая нож, пусть это будет шея. Плоть под его рукой тверда и холодна. Но это не шея, а челюсть. Нож его разыскал челюсть. Рот Ле Мара разинут. Назим видит, как лезвие вонзается в этот рот снизу вверх и рассекает язык. Ле Мара прижимается лицом к лицу противника, рука его скользит вниз. Назим проиграл. Он понимает это еще до того, как кинжал убийцы находит его живот и начинает прокладывать себе путь вверх, к груди Назима. Боль захлестывает обоих черной волной. Зубы Назима скрежещут, ногти вонзаются в ладони, руки стискивают нож и медальон. «Да, теперь, вот так…» Назим засовывает медальон в разинутый рот Ле Мара, стараясь протолкать поглубже в глотку. Откуда-то из груди убийцы исторгается дикий вопль. Назим отступает назад, на один шаг. Убийца начинает трястись, конечности его дергаются во все стороны. Руки и ноги Назима наливаются свинцом. Ему очень холодно. Одна рука Ле Мара продолжает крепко держаться за нелепую статую. Вторая пытается вырвать из челюсти нож Назима. Нож выходит на удивление свободно, и Назим с ужасом видит, как убийца медленно погружает лезвие в свою собственную грудь. Лезвие исчезает под стальной пластиной. Ле Мара ищет внутри какую-то отскочившую деталь. Раздается кошмарный скрежет. Ле Мара тут же перестает трястись. Голова убийцы поворачивается к Назиму. Кажется, будто черепаха слегка покачнулась. Черепаха и Ле Мара наклоняются вперед, на мгновение зависают над бездной, а затем основание статуи раскалывается и оба они летят вниз, к ногам толпы. Назим видит, как Ле Мара взмахивает прямыми, словно палки, руками и ногами и обрушивается вниз. «Теперь ты видишь…» Бахадур? Далеко внизу грудь Ле Мара разбивается о землю, и зияющая рана открывает медные и стальные стержни, металлические сцепки и крохотные клапаны. Теперь Назим видит те перемены, о которых говорил Бахадур, понимает, что они сделали с Бахадуром. «Меняемся изнутри…» Назим стоит на парапете и глядит на освещенные лунным светом крыши домов. Головы стоящих внизу людей для него ничто, наполненное никчемными грезами. Он прижимает руку к груди и чувствует, как холод охватывает все тело. Голова кажется тяжелее, небеса — еще чернее, чем раньше. Назим видит улицу далеко внизу. Черное небо, город с блестящими под луной крышами. Назим перегибается через парапет и чувствует, как тяжесть тела увлекает его вперед, в открытое пространство.

* * *

Толпа безмолвна, все зрители завороженно глядят на фигурку, стоящую вверху на парапете. С виду он очень спокоен. Он остался один. Возможно, именно в этот момент Фарина потерял своих последователей. Они так притихли, так взволнованы тем, что происходит с человеком на крыше. Человек медленно сгибается пополам, словно кланяясь зрителям. Он подается вперед. Он падает. Разочарование и печаль охватывают толпу. На мгновение полиция позабыта. Тело индуса с глухим стуком падает рядом с телом его противника на ступени оперного театра. Назим, Ле Мара, черепаха: три соперника в борьбе за внимание публики. Безмолвные лица, занавешенные клубами дыма от горящих факелов, окружают тела, лежащие на ступенях. Ламприер поднимается на ноги, его оттесняют к распластанному трупу Ле Мара. Туловище Ле Мара рассечено спереди от шеи до низа живота. Ламприер наклоняется, чтобы подобрать предмет, привлекший его внимание: маленький медный овал, не входящий в детали искореженного механизма. Почему-то Ламприер не удивлен, обнаружив его здесь. Он открывает медальон. Его взгляд через стекла очков встречается со взглядом других, серо-голубых глаз.

— Мама…

Он говорит это вслух, словно портрет может отозваться. Глаза Назима еще видят. Что побуждает Ламприера в эту секунду повернуться, чтобы встретить взгляд индуса? Между ними смутные невыплаченные долги, связующие их незримыми узами: толпы людей, ворота, распахивающиеся перед влюбленными, пылающие огни, повисшие в бессолнечном пустом пространстве… Но слишком поздно. Слишком много ошибок. «Вот так да…» Глаза глядят на открывающуюся перед ним тайну. Губы его слегка шевелятся.

— Ламприер?..

Ламприер наклоняется над ним, но глаза индуса уже застыли, прикованные к покидаемому пространству, к неясному контуру, едва наметившемуся на фоне клубов пыли, вздымающихся под вздохами ветра, и багровых отблесков пламени факелов. Смутный силуэт склоняется над ним, касается рукой продолговатого лица и немигающих глаз. Дыхание остановилось. Ламприер закрывает мертвые глаза и распрямляется. Медальон захлопнут и опущен в целый карман. Из другого кармана торчит угол словаря…

Тело виконта уплывает во мрак, Ламприер оборачивается, но Джульетта уже исчезла…

Ламприер расталкивает стоящих поблизости людей и возобновляет свои поиски.

Энергия толпы начинает искать новую точку приложения: толпа не создана для пассивного сострадания. Восемь или девять крупных мужчин пробираются вперед через плотно сомкнутые ряды зрителей, пытаясь пробраться к черепахе. Под общий одобрительный ропот они взваливают черепаху на плечи. Потом они поднимаются по ступеням к двери и начинают бить в нее этим самодельным тараном. Гулкие удары словно гальванизируют толпу, и она начинает колыхаться в такт движениям тарана. Двери трясутся, уступая мощному натиску. Да, индус их интересовал некоторое время, но настоящей толпе нужно кое-что повеселее: толпа должна шуметь, кричать, быть многочисленной и всепобеждающей. Когда дверь задрожала под ударами, внимание мятежников переключилось на необычный таран — неровное молочно-розовое яйцо с самодовольной улыбкой, крушащее прочные порталы театра. Ухмыляющаяся черепаха-предводительница поведет их на бой с трусливыми спартанцами, засевшими в своей твердыне.

* * *

Когда рошельцы, повинуясь коварному зову, собирались в цитадель, которая станет местом их огненной смерти, вряд ли кто-то мог предположить, что опыт этой ночи окажется весьма полезным в будущем. Оставленное предателями выжженное пространство заполнят новые жизни, тени прошлого отступят, огненная ночь будет предана забвению. Но зарево над обреченным городом будет вспыхивать вновь и вновь над другими цитаделями других городов.

Оплывающие желтые свечи собираются в благоприятное созвездие под темным потолком оперного театра — предвещая удачу Столкарту. Там, наверху, наконец, присутствуют боги, огромные, тяжелые боги, опустившиеся на крышу в обличье черепах. Черепахи! О да, оперный театр сегодня полон жизни, светильники горят, и оркестр играет веселую мелодию, и все места в партере, на галерке, в проходах и на лестницах заполнены настоящими ценителями прекрасного. Лорд Бруднелл сегодня здесь, и герцог Камберленд, и герцог Квинсберри, мистер Эджкамб и сэр У. У. Уинни, леди Хэрроубай и леди Фосетт в пурпурном крепе, расшитом зелеными и серебристыми цветами, и почтенная мисс Петр в своем ортопедическом корсете. Герцог Норфолкский не разговаривает с маркизом Лэнсдауном после ссоры по поводу Декларативного Билля, а Чарльз Фокс, лорд Лавборо, мистер Грэй и мисс Шеридан знакомы между собой, но весьма поверхностно: считается, что, кроме увлечения оперой и собаками, между ними нет ничего общего. Из-за миниатюрных бокалов со сливками де Канэй и барбадосской лимонной водой леди Франсис Брюс и леди Кланбрэссил наблюдают за мистером Хэнуэем, чье богатство, как известно, превосходит казну любого провинциального городка. Посвежевший от своего триумфа, как полковник Даунрайт в «Я вам скажу что», мистер Эйки утешает вдову купца Морриса, скончавшегося сегодня после полудня.

— Я не знаю, почему я сюда пришла, — томно говорит она. — Я ужасно себя чувствую!

— Ну, ну… — поглаживает ее по руке заботливый полковник Даунрайт.

Столкарт носится туда-сюда, пожимая всем руки и приветствуя своих гостей. Он купается в лучах всеобщего оживления, слушая изысканные сплетни этого блестящего общества. Какая опера будет сегодня? Нет-нет, он не скажет никому, даже мисс Мэннерс, подарившей ему самую очаровательную из своих улыбок, даже мистеру Эджкамбу, отозвавшему его в сторонку для частной беседы, даже племянникам капитана Джеймса Хэя, столпившимся вокруг Мармадьюка и слегка утомившим его своими расспросами.

— Это тайна, — улыбается он и ускользает от любопытных, устремляясь навстречу графу Траутмансдорфу, который продолжает созывать гостей к себе на обед в брюссельскую резиденцию. Потом Столкарт замечает Болджера, машущего ему поверх голов леди Вилье и леди Дигби.

— Еще одно, — шепотом говорит ему Болджер, показывая последнее суровое послание от сэра Джона. Эти письма приходили целый день. Столкарт скользнул глазами по аккуратным буквам, выведенным рукой главного следователя. «Ждите неприятностей», — говорилось в послании.

— Я поставил Тима в фойе, — говорит Болджер, и Столкарт кивает в знак согласия.

«Ждите неприятностей». Чего еще ждать? Неприятности случаются каждый день: неприятности с декорациями Маринери (которые не хотят подниматься), неприятности с сопрано синьоры Шинотти (которое не хочет опускаться), с воинскими костюмами Лупино (которые не хотят застегиваться), но прежде всего — с синьором Марчези, который не хочет выходить на сцену. Морской ландшафт из папье-маше, грозный окрик Мармадьюка, нитка с иголкой и дополнительная плата темпераментному тенору помогли уладить, соответственно, все эти маленькие кризисы. Теперь морской ландшафт уже установлен, Шинотти в слезах, воинов зашили в греческие туники, а Марчези обязательно появится сегодня вечером, пусть даже не с первой секунды, но появится. Да, сегодня будет не одна, а две оперы: двойной билет. И что же? Креймер поворачивается к Стол-карту, и Столкарт кивает. Креймер поднимает скрипку—и звучит музыка. Столкарт запрокидывает голову и глядит в мерцающее пространство под потолком, где сияющие созвездия свечей рассказывают ему сказку о непринятой жертве и жестокой, гибельной любви. Столкарт думает о Трое и Спарте и об их судьбах. Он думает о деревянных конях. Перед ним скорбно проплывают беззвучные струны. Столкарт грезит о летящих черепахах.

Когда вступительное анданте сменяется несколькими тяжеловесными пассажами, за которыми следует отчаянный спор между гобоем и флейтой в соль-миноре, сэр У. У. Уинни откидывается на спинку кресла и вспоминает ночь в Париже, четырнадцать лет назад, когда звучала та же музыка, и замирает от восторга, когда раздается первая строка отвратительного либретто Дю Руйе.

— Ах, — бормочет он. — Глюк. Припоминаю, как в Париже…

Чарльз Фокс громко советует ему заткнуться. Из-за кулис выходит синьор Мориги.

— «О беспощадная Диана, зачем ты возжелала этой жертвы…» — поет он, стоя перед хором греков в красных плащах. Его перебивает хор во главе с синьором Морелли в жреческом одеянии и с мясницким ножом в руке. Потом Морелли и Мориги поют дуэтом (струнные pianissimo , слышны лишь благородные звуки гобоя и фагота), а затем появляются две женщины, мать и дочь. Дочь волнуется по поводу предстоящей свадьбы, но жених (синьор Форливези, полный и любвеобильный) быстро успокаивает ее, и кажется, что все в порядке. Но на заднем плане виден синьор Морелли, размахивающий своим ножом. У него за спиной жадно рычат греческие солдаты.

— Что-то знакомое… Я уверена, что знаю эту оперу… — задумчиво обращается к леди Хэррубай леди Фосетт.

— Ммм… — соглашается та.

Сэр У. У. Уинни, сидящий перед ними, снова откидывается на спинку кресла.

— «Ифигения в Авлиде», — шепотом сообщает он дамам.

— А-а-а…

На сцену выходит хор, который поздравляет Ифигению, удачно избравшую жениха. Вступает Ахилл, потом следует короткий балетный эпизод, вызывающий бурные аплодисменты галерки. Когда Ифигения и Ахилл подходят к алтарю, служитель останавливает их, и ужасные предчувствия Ифигении подтверждаются: она слышит, что отец хочет принести ее в жертву. Под крики и свист из оркестровой ямы появляется виновник ее страданий. Греческие солдаты теряют терпение, и Ахилл громко поет о том, что убьет всех, кто встанет ему поперек дороги. Но Ифигения покоряется судьбе. Влюбленные должны расстаться. Воля богов должна быть исполнена. Музыка звучит все громче, становясь в этом месте несколько беспорядочной, и это не ускользает от чуткого слуха ценителей.

— Насколько я понимаю, Креймер здесь немножко ускорил, — шепчет герцог Камберлендский.

Леди Бруднелл кивает.

И это верно. Голова Креймера бешено вертится по сторонам. Волосы его растрепались, несмотря на то что смазаны медвежьим жиром, и летают по плечам, как львиная грива. Он весь в поту. В поту все, даже музыкант с треугольником, а музыка мчится вперед: allegro, vivace, prestissimo ! Пальцы дирижера слились в сплошное пятно, палочка порхает в воздухе, как рапира. Ифигения в танце поднимается к жертвеннику, навстречу своей смерти. Ахилл со своими людьми ломится на сцену, чтобы перебить греков, завязывается яростный бой между обезумевшим контральто и меццо-сопрано, отвечающим ему на таких высоких нотах, что удержать контроль над голосом уже невозможно. Калхас заносит нож над алтарем, Ифигения возносит пронзительную жалобу к богам, и вдруг… БУМ! Мощный удар потрясает основание оперного театра, заставляя вздрогнуть сцену, колонны, зрительный зал, галерку и стены, вплоть до самой крыши, где двадцать семь пузатых розовых черепах улыбаются друг другу и поеживаются под луной, близящейся к полнолунию.

Все замирает. Зрители вцепляются в подлокотники кресел. Певцы застывают в позах убийцы, застигнутого на месте преступления. Ифигения приподнимает голову, ожидая удара. Ахилл нависает над беззащитным греком. Все превращаются в неподвижные статуи. Горе Ифигении внезапно кажется таким бессмысленным, таким абсурдным… О чем ей горевать? Что может с ней случиться? Ровным счетом ничего. Это ничего не значит. Публика смотрит вверх, так же как и актеры, ждущие, что же последует за этим подземным толчком.

Морелли выпрямляется. Поднимая свой нож в ответном приветствии, он обращается к певцам и публике.

— Боги заговорили! — восклицает он, стоя у алтаря. — Ифигения должна быть освобождена!

Голос его проникнут абсолютной убежденностью. Креймер подкрепляет его длинным, протяжным «до» средней октавы. Это великолепно.

— Ифигения! Должна быть освобожден-а-а! — отвечают греки. К протяжной ноте присоединяются остальные струнные, потом вступают деревянные духовые, медные, и наконец раздается хрупкое «дзынь!» треугольника, крещендо набирает силу, публика вскакивает на ноги, и бешеные аплодисменты взлетают к мерцающему потолку; рукоплескания продолжаются так долго, что в конце концов даже певцы принимаются хлопать друг друга по спинам.

— Просто великолепно, Мармадьюк, — произносит герцог Норфолкский, когда торжествующий Столкарт проплывает мимо него.

— Полный триумф, — шепчет маркиз Лэнсдаун. Столкарт добирается до сцены. Он становится перед собравшимися актерами, аплодирует им, затем поворачивается к своей обожаемой публике и просит тишины.

— Благодарю вас, благодарю вас, — он запинается и, изображая смущение, хихикает. — Огромное, огромное вам всем спасибо… Друзья мои!

Публика рукоплещет. Все получили истинное наслаждение. Все благодарны ему. Он купается в лучах славы. Кто-то трогает его за плечо, но Столкарт принимает это за дружеское поощрение и не обращает внимания. Но движение руки делается настойчивым. Столкарт оборачивается. Это Тим.

— Что случилось? — раздраженно спрашивает Столкарт.

— Здесь полиция, сэр. Они хотят проверить подвалы.

— Подвалы? — Столкарт чувствует, как публика ускользает от него, внимание рассеивается. — Хорошо, хорошо… Ступай, Тим. И скажи им, чтобы не шумели, слышишь?

Тим кивает и послушно направляется в фойе.

— Друзья мои, — снова начинает Столкарт. — Наше тайное гала-представление еще не окончено, и я прошу вас занять свои места. Через несколько минут вы услышите одного из… нет, самого прекрасного тенора в Европе. Имя его на устах всего города. Вы знаете, о ком я говорю. Этот тенор пел в театре «Сан-Карло» в Неаполе и в мюнхенском театре на Гартнерплац. Сегодня я представляю вам искуснейшего мастера sostenuto …

В своей гардеробной, где-то в недрах оперного театра, Марчези слышит крики и аплодисменты публики и начинает потеть. Все отговорки уже использованы, откладывать больше нельзя. Марчези заламывает руки и смотрит в трюмо, стоящее у стены. Из зеркала на него глядит высокий, худощавый мужчина, сильно нарумяненный и напудренный. Под гримом он очень бледен. Марчези знает, что скоро начнется дрожь, дыхание участится. Мышцы живота стянутся тугим узлом, и к горлу подступит тошнота. Когда гример, которого Марчези отпустил (никто, никто не должен видеть его таким!), постучится в дверь, он подпрыгнет на месте от неожиданности. Он всегда подпрыгивал. И в Неаполе, и в Мюнхене, и в Вене, и еще раньше, в Риме. И с каждым разом ему все хуже. Марчези уже почти не мог контролировать страх ожидания. В Лондоне все будет так же, как и везде: ряды бессмысленных лиц, неотрывно глядящих на него из темноты зрительного зала. Он будет одинок. Музыка затягивается петлей вокруг горла.

Рот его откроется, и звук, странный и прекрасный, поплывет со сцены в зал. Этот неземной голос снова окажется здесь, снова будет принадлежать ему. Но откуда он берется? Откуда он приходит? Когда-то давно Марчези наградили талантом, но это была ошибка, недосмотр судьбы. И теперь этот дар приходится возвращать. А потом, однажды, когда Марчези снова откроет рот, первые ноты застрянут у него в горле и с губ его сорвется ужасный хриплый визг. Тяжелая рука постучится в дверь, на пороге встанет черная фигура в плаще с капюшоном и потребует от Марчези то, в чем он не сможет отказать. Он в ужасе ждет этого момента и даже торопит его, не в силах вынести ожидания: иди же, иди скорей…

Тук-тук-тук…

— Да! Ради бога, войдите наконец! — кричит Марчези. Он слышит тяжелые шаги, уходящие прочь от его двери.

Наверху, в зрительном зале, Мармадьюк подает знак Креймеру, стоящему в оркестровой яме, и уходит влево, за кулисы. Первые спокойные такты увертюры умиротворяюще плывут навстречу восхищенной публике.

— О да, — бормочет про себя сэр У. У. Уинни. — Просто великолепно.

Он вполуха слушает ускоряющуюся музыку. Ифигения выходит на сцену и исполняет свою вступительную арию на фоне декораций, изображающих штормовое море. Теперь она уже в Тавриде, стала жрицей Дианы, которая спасла ее от жертвенного ножа Калхаса в Авлиде. За спиной у нее сцену постепенно заполняет хор воинов в красных туниках. Сэр У. У. Уинни хмурит брови. Столкарт одобрительно поглядывает на представление из-за кулис, а рядом с ним стоит сияющий Болджер.

— Ну, Мармадьюк, в конце концов вы оказались правы. Ни одного свободного места.

Столкарт улыбается.

— Самое лучшее впереди, — говорит он, и тут из-за противоположной кулисы появляется Марчези. Часть публики уже видит его, и аплодисменты начинают распространяться по часовой стрелке: остальные зрители догадываются о причине рукоплесканий своих соседей. Хор продолжает стоять на сцене, справа. Столкарту кажется, что хористов гораздо больше, чем он нанимал. Снова кто-то трогает его за плечо. Опять Тим.

— Небольшие осложнения, мистер Столкарт…

— М-м-м?

Жрица призывает совершить жертвоприношение, и ей сообщают, что уже поймали двух чужеземцев. Сцена почти вся заполнена актерами.

— Там, на улице, сэр. Они пытаются войти в театр. Их довольно много…

— Без приглашений никого не впускать! — строго приказывает Столкарт. — Ни при каких условиях!

Столкарт замечает, как Марчези глубоко дышит, готовясь к своему выходу.

— Это все?

— Нет, сэр. Еще полиция, мистер Столкарт.

Мармадьюк обводит взглядом лица актеров, столпившихся на сцене. Он хмурится и на мгновение отвлекается от Тима, размышляя о другом. Но сразу же он спохватывается:

— Что там у них?

— Полицейские пропали.

Столкарт смотрит на хор, заполнивший почти всю сцену и придвинувшийся к самому краю. Почти все лица ему незнакомы. Марчези выходит на сцену, и зрители встают, приветствуя знаменитого тенора так шумно, что тот пропускает свою реплику. Креймер дает музыкантам знак сыграть заново. Но Марчези снова не успевает. Два хориста не удерживаются на краю и падают в оркестровую яму. Публика в ожидании умолкает. Креймер кивает тенору, и Марчези начинает петь: ангельски прекрасные звуки, изысканные серебристые ноты струятся из его золотого горла, и аудитория обращается в слух…

— БУМ!

Глиссандо прерывается глухим ударом.

— БУМ!

Зрители оборачиваются назад, не вставая с мест. Что происходит?

— БУМ!

Марчези стискивает рукой горло. Это начнется сейчас?

— БУМ! БУМ! БУМ! БАБАХ!

На сей раз шум трудно с чем-либо перепутать. Дверь театра выбита, и толпа с криками и грубой бранью врывается в зал и рвется на сцену вместе со своими палками, факелами и лозунгами. Столкарт в ужасе смотрит, как неотесанная чернь набивается в проходы между креслами; эти головорезы рыщут по зрительному залу, словно кого-то разыскивая. Музыка обрывается, хористы на сцене в испуге сбиваются в кучу. В гуще мятежников мелькает легкая фигурка, не совсем подходящая для этой толпы: людская волна подхватила ее и унесла с собой еще на Леднхолл-стрит, когда она в задумчивости бродила по улице. Джульетта оказалась в театре, не вполне понимая, как это случилось, ничего не ожидая, ни о чем не думая: ей было все равно.

Зрители вскакивают с мест, и все новые и новые бунтовщики врываются в зал. Еще больше осталось снаружи, на подступах к театру и на окрестных улицах. Ткачи еще помнят, зачем они сюда ворвались и кого ищут (полицейских), но все остальные просто безобразничают, оскорбляют гостей Столкарта и толкаются в проходах и на лестницах театра. Какие-то конюшие разражаются бранью, и начинается драка.

Потасовка перекидывается в театральные ряды. Две костлявые карги вцепляются в воздушный шейный платок леди Бруднелл, а граф Траутмансдорф принимается по-джентельменски увещевать их. Том Уиллис дает тумака почтенной мисс Петр, но сбивает костяшки пальцев о ее ортопедический корсет, вертится на месте от боли, и в конце концов его утихомиривают с помощью тактического альянса между герцогом Норфолкским и маркизом Лэнсдауном, которые, убедившись в победе над общим противником, с облегчением награждают друг друга полунельсонами. Виноторговец Альберт Холл валится на пол, получив в ухо носком, набитым уэльскими пилюлями «против женских неприятностей и трудностей, на которые в особенности жалуются девицы», и вскоре все как один ввязываются в драку. Люди вываливаются с балконов, катаются в переходах, падают на пол с театральными стонами, потом встают и принимаются колотить своих противников, как только те повернутся к ним спиной.

Сбитый с толку всеобщим умопомешательством, Ламприер, пригибаясь и виляя из стороны в сторону, пробирается среди дерущихся, стараясь отыскать лучшую точку для обзора. Ближе к сцене битва еще не развернулась в полную силу (сцену она пока еще не затронула), она кажется не такой уж безумной, похоже, она продумана и рассчитана. Потом драка у сцены совсем затихает, противники расходятся, с опаской поглядывая друг на друга. Когда Ламприер приближается к первым рядам, большинство уже опомнились и стоят, глядя на сцену, где столпились дрожащие хористы. Ламприеру кажется, что откуда-то со сцены тянет дымом. Хористы оборачиваются и видят языки пламени, лижущие задник. Поджигатели, оставшиеся незамеченными, крадутся прочь из зала по правому проходу. Пламя охватывает декорацию с морским пейзажем, и внезапный рев огня на мгновение оглушает всех. Изумленные и потрясенные люди глядят, как пламя взлетает вверх, по канатам и веревочным лестницам. Внимание публики приковано к этой части зала. Хор медленно отступает, каблуки армейских сапог нервно цокают по дощатому полу… Эти костюмы слишком реалистичны для столкартовских постановок, лица хористов встревожены несколько больше, чем полагалось бы. И потом, их так много…

Первая лестница рушится, охваченная пламенем, и полицейские разбегаются в стороны. Они бросаются вниз со сцены, насмерть перепуганные, забывшие про всякую дисциплину, а внизу, в зале, их уже поджидают кулаки и сапоги толпы. Густой черный дым поднимается к самому своду, и верхние ярусы устремляются вниз, к партеру. Полицейские бегут сквозь толпу мятежников, сцена пустеет, из-за кулис валят огромные клубы дыма. Неожиданно огонь охватывает стену напротив сцены. Мятежники, полицейские и публика начинают понимать всю степень опасности.

Кому-то приходит в голову мысль о воде, и он кричит:

— К реке!

Этот крик понимается как новый призыв к оружию.

— К реке! К реке!

Начинается ожесточенная борьба у дверей. Сверху вниз спускаются удушающие густые волны дыма. Мужчины и женщины кашляют и прижимают к лицам платки. Весь зал и сцена уже в огне, воздух пышет жаром, повсюду кружится пепел, летят куски декораций, охваченные пламенем. Ламприер пробивает себе дорогу в гуще перепуганных людей, заглядывает в лица, измазанные пеплом и сажей, почти неотличимые друг от друга. Джульетты нигде нет.

С потолка с треском обваливается штукатурка, сыплется дождем на остатки жмущейся публики.

Гипсовые ангелы слабеют и не могут больше удерживать стропила: слишком тяжело. Дым волнами накатывает на Ламприера, он задыхается, но продолжает пробиваться к сиене. Там, в языках огня, в самом сердце ослепительного жара, мелькает какая-то фигура. Ламприер быстро идет мимо Столкарта, из оркестровой ямы воздевшего руки к крыше театра и призывающего: «Летите! Летите!» Крыша уже пылает. Ламприер не задерживается, он спешит. Глаза слезятся, кожа шелушится от жара. Слева и справа от него вспыхивают все новые очаги пожара. Прямо перед собой он видит белое пятно. Время от времени, когда расступаются волны дыма и пепла, он видит его отчетливо. Ламприер приближается, легкие его разрываются, он обнимает ее и прижимает к себе. Но лицо ее бесстрастно и лишено всякого выражения. Над их головами обрушивается балка и падает в зал. Ламприер, обхватив Джульетту, ведет ее перед собой к выходу, он тащит ее, но она не хочет уходить, она оглядывается назад, в пылающее инферно, и безвольно, бессильно сопротивляется.

— Оставь меня, — говорит она. Ламприер поворачивает ее к себе лицом.

— Почему? — кричит он, перекрывая голосом рев пламени.

Джульетта отводит глаза.

* * *

Взрыв вздымает огромный столб воды, в пятьдесят—шестьдесят футов высотой. Вращающаяся колонна зависает над рекой, затем рассыпается и обрушивается обратно в реку. Пираты и бунтовщики на пристани как зачарованные смотрят на этот водяной столб. Приготовления к битве забыты, обе стороны застыли на месте, не отводя глаз от этого последнего знамения. На поверхность реки всплывают обломки дерева; щепы обшивки, бочарные доски, куски «Сердца Света», покрытые панцирями моллюсков. Почти все эти останки кораблей обуглены до неузнаваемости. Снизу, со дна реки, доносится какое-то глухое ворчание…

Возвращаясь к своим матросам, Уилберфорс ван Клем бросил взор на эти жалкие остатки былого великолепия, всплывшие из водоворота, и снял шляпу. Пираты последовали его примеру. Петер Раткаэль-Герберт опустил свою саблю, а люди Штольца расслабились.

Пыхтя и отдуваясь, к бывшим противникам подошел капитан Гардиан, за которым на небольшом отдалении следовал капитан Рой.

— Вы — Штольц, — обратился Эбен к самому трудноописуемому человеку из всего собрания.

Штольц кивнул.

— Прекрасно, прекрасно, — продолжал капитан. — Итак, я уже переговорил с юным Ламприером, и план таков…

— План? Какой план? — вмешался Уилберфорс, уже присоединившийся к безутешным пиратам.

— И кто такой «юный Ламприер»? — добавил Штольц. — И вообще, кто вы все такие?

Уилберфорс достал из кармана трубку и принялся набивать ее.

— Ну что ж, — произнес он, — эту историю и в самом деле стоит поведать. Возможно, вы еще помните бунт чесальщиков пятьдесят третьего года. — Уилберфорс похлопал себя по карманам. — Есть у кого-нибудь спичка? — Ему протянули целую пригоршню спичек. — Благодарю вас.

— С вас два пенса, — уточнил капитан Рой. Примерно час спустя трубка успела совершить пару кругов, и никто уже не был ни в чем уверен. Люди Штольца и пираты сидели на пристани вперемешку друг с другом, небольшими компаниями. Время от времени кто-нибудь поднимался на ноги и переносил трубку в соседнюю компанию, ронял пару слов и задумчиво брел обратно. Ветер ослаб, река успокоилась, начался отлив. На западе над городом повисло оранжевое зарево. О причал легонько бились обломки «Сердца Света». Они упокоились с миром. Вдалеке громоздились мачты и снасти кораблей, стоящих в Пуле. Огромный «Вендрагон» мягко покачивался на волнах отлива.

— … и вот мы здесь, перед вами, — завершил свой рассказ Уилберфорс.

Штольц лениво кивнул. Петер Раткаэль-Герберт затянулся и передал трубку Эбену, который в третий раз отклонил это предложение. Уилберфорс взглянул через плечо на темную громаду «Вендрагона». Эбен проследил за его взглядом.

— Вы знаете этот корабль?

— Понаслышке, — ответил Уилберфорс. Капитан Гардиан и Уилберфорс осторожно посмотрели друг на друга.

— Думаю, что неплохо было бы заглянуть ему на палубы, — наконец произнес Уилберфорс. Эбен кивнул. — Нам, в общем-то, необходим корабль. Наш собственный, гм-мм… засосало.

— Мы видели, — сказал Эбен.

Уилберфорс поднялся и обратился к пиратам, развалившимся на причале.

— Ребята, — произнес он. — Мы опять попали в отчаянную ситуацию… — И он вкратце обрисовал положение. — … Итак, я предлагаю следующий план… — Несколько пиратов подняли головы, проследив за жестом Уилберфорса, указывающего на корабль. — В конце концов, что мы теряем?

Герст приподнялся на локтях и с трудом сфокусировал взгляд на Уилберфорсе.

— Уилберфорс, — проговорил он, — хватит, а? — и умолк.

Остальные трясли головами. Слишком поздно, они устали, они стары. Эбен обвел взглядом отставную команду.

— Похоже, что мы остались вдвоем, — сказал он Уилберфорсу.

— Втроем, — возразил Рой.

Эбен поднялся и огляделся по сторонам. Черная башня Вороньего Гнезда высилась на фоне оранжевого неба. Откуда-то издалека тянулись густые клубы дыма. Крыши домов пестрели разноцветной мозаикой.

— Пожар, — сказал он.

— Оперный театр, — отозвался Штольц откуда-то из глубины своих грез.

Ну, это ради бога, подумал Эбен. Уилберфорс ходил среди своих товарищей, наклоняясь к ним, тряся за плечи, дергая за руки. Наконец он выпрямился и кивнул Эбену и Рою.

Три капитана двинулись по пристани к кораблю. Когда они подошли к сходням «Вендрагона», за спиной послышались шаги. Все трое одновременно обернулись. Перед ними стоял Петер Раткаэль-Герберт с туманным взором, слегка пришедший в себя.

— Я подумал, что мне лучше… понимаете, пойти с вами. Если вы не против…

— Молодец, — сказал Эбен.

Уилберфорс похлопал Петера по спине. Четверо смельчаков улыбнулись.

— Ну, пошли, — произнес Рой.

Палубы корабля были пустынны. Разведчики прокрались по корме и спустились на шканцы.

— Может быть, нам разделиться, — предложил Рой, — и…

— Нет! — Уилберфорс чуть не кричал. Эбен удивленно взглянул на него. — Я хочу сказать, что нам надо держаться вместе, ладно? — добавил он уже тише.

Рой кивнул:

— Как хотите.

Петер Раткаэль-Герберт поднял крышку люка, и все четверо заглянули вниз, в темноту. Эбен почувствовал запах стокгольмской смолы и теплого застоявшегося воздуха. Он подумал о прошедших месяцах и о людях, за которыми он наблюдал из безопасного Вороньего Гнезда, о своем поспешном обещании юному Ламприеру. Ящики, статуи… Что-то здесь было неладно. Они спустились вниз, подождав под лестницей Роя, не позволившего перенести себя на руках. В открытый люк падали лучи лунного света, в которых была четко видна огромная грот-мачта. За ней в обоих направлениях тянулись только каюты и аккуратно сложенная оснастка. Разведчики осторожно двинулись вперед, поднимая на своем пути крышки люков над головами, но средняя палуба была пуста, так же как и верхняя. Они спустились на нижнюю палубу. Сюда лунный свет уже не проникал. Уилберфорс на ощупь пробирался вперед между корабельными пушками, загромоздившими палубу так, что она превратилась в узкий коридор. Он ударился головой о доски верхней палубы, а потом еще обо что-то, свисавшее с потолка. Это был светильник.

— Дайте спички, капитан Рой, — прошептал он, обернувшись через плечо.

Вспыхнула спичка, и внезапно Рой вскрикнул, и крик показался особенно громким в этом безлюдном месте. Все четверо смотрели на освещенную палубу. С каждой стороны тянулись ряды пушек настолько, насколько простирался свет от лампы. А у каждой пушки стоял человек, и когда свет падал на лица, глаза людей открывались: щелк, щелк, щелк… Со всех сторон на разведчиков смотрели загорелые, обветренные лица моряков.

Затем к ним стали приближаться тяжелые шаги, и из темноты появился еще один человек. Лицо его тоже было загорелым и бородатым, глаза — так же мертвы и пусты, как у всех прочих. Эбен посмотрел на него, отвел взгляд и снова взглянул. Это было невозможно. Эбен оттеснил Уилберфорса и вышел вперед, когда этот человек остановился перед ними. Невероятное оказалось возможным.

— Алан? — неуверенно позвал капитан Гардиан. — Капитан Нигль? Это…

— Приказ! — произнес человек. Он не сводил глаз с Гардиана. Голос его был ровным и бесстрастным, почти металлическим. Четверо разведчиков переглянулись, ошеломленные и онемевшие.

— Я думаю, это вопрос, — пробормотал Петер Раткаэль-Герберт.

Рой взглянул на Нигля и матросов, выстроившихся у пушек.

— Отдать швартовы! — скомандовал он и поспешно отступил назад, когда команда «Вендрагона» сменила вынужденное бездействие на долгожданную работу.

* * *

Джульетта была неживым предметом, безжизненной куклой в руках Ламприера, тащившего ее через языки огня и клубы дыма. Крыша полыхала над головой, ярко освещая горевшую оркестровую яму. Театр стонал и корчился в агонии. Ламприер поднял голову и увидел, что крыша начинает рушиться. Что-то тяжелое падало на верхние ярусы, сокрушая их в щепки, и удары не прекращались. Черепахи летели вниз, увлекая за собой остатки крыши, разбивая на своем пути перила и балконы. Уворачиваясь от этих бомб, Ламприер чувствовал, как пламя лижет ему спину. Лестница превратилась в пылающий коридор, над ней спиралями клубился дым. Ламприер тащил Джульетту, задыхаясь и кашляя, ни разу не обернувшись, пока наконец не оказался на улице. Тогда он упал на колени как подкошенный, чувствуя только страшную слабость и стеснение в груди. Где-то за спиной слышался звон бьющегося стекла. Мятежники преследовали полицейских. Ламприер закрыл глаза, и ему показалось, что черный дым закружился над ним и заботливо накрывает его темным-темным плащом…

Джульетта стояла рядом и смотрела на него сверху вниз. Ламприер медленно поднялся и начал выкашливать дым из легких. Когда их глаза встретились, Джульетта отвернулась.

— Джульетта?

Она не ответила. Ламприер обнял ее, собираясь повернуть лицом к себе, но, угадав его намерение, она высвободилась.

— Мой отец… — Голос ее звучал очень тихо. Ламприер почти не разбирал слов.

— Что ты говоришь?

— Умер. Он мертв. — Голос превратился в шепот.

— Но ты же говорила… Ты говорила мне, что он для тебя ничего не значит, ровным счетом ничего…

Джульетта повернулась к нему, лицо ее исказилось.

— Я говорю не о виконте, неужели ты не понимаешь? Ты что, не понимаешь? Мой настоящий отец! Неужели ты не понял? Неужели ты не догадался, что мы с тобой натворили?

Обуглившиеся стены оперного театра начали осыпаться вовнутрь. Высокие арки фасада обрушились, и из проломов вырвались наружу языки пламени. Казалось, оперный театр тает, плавится, оседает и съеживается, выбросив напоследок в небеса грибообразное облако пепла и пыли в знак своей окончательной гибели.

* * *

Вниз по течению, на волне отлива, мимо Шедуэлла, мимо Собачьего острова, мимо дворов Блэкуолла и мерцающих огней Грейвсенда, через отмели и банки устья Темзы в открытое море. Матросы «Вендрагона» молча трудились над поскрипывавшими снастями, когда паруса корабля поймали поток ветра, увлекшего судно на юг, через Ла-Манш, к ожидающей их Ла-Рошели. Эбен, Рой, Уилберфорс и Петер Раткаэль-Герберт стояли на шканцах и смотрели на работу матросов. Нигль расхаживал взад-вперед по палубам, проходя мимо четверых пассажиров и никого не узнавая. Море было как черненое серебро, лунный свет выхватывал из тьмы гребешки волн, вдалеке мерцали маяками огни западных портов, но корабль не обращал на них внимания, проплывал мимо, устремляясь дальше, на юг. Нос корабля неутомимо рассекал волны, и капитан Гардиан вспомнил, какие бывают ночи в Южно-Китайском море. Воздух такой спокойный и теплый, небеса такие чистые…

Команда «Вендрагона» ставила парус. Полотно раздулось под ветром, корабль мчался вперед, оставляя позади пенистую дорожку. Уилберфорс смотрел, как по левому борту мелькают знакомые ландшафты. Словно в зеркальном отражении повторялось последнее путешествие «Сердца Света». Над низким побережьем сверкнули огни Шербура и Лорьяна. Мысы и скалы расплывались во мгле, но Уилберфорс помнил в подробностях каждый из них. Он думал о том, какие странствия выпали на долю несущего их корабля, о его однообразных маршрутах с востока на запад, с юга на север и обратно. Он представлял себе воды Средиземного моря там, где они смыкаются с Атлантикой, там, где море превращается в океан, и перед его мысленным взором они представали испещренными многочисленными следами и линиями, словно лед на катке, — следами, которые «Вендрагон» год за годом оставлял в этих водах. Какое еще море на свете выдержало столько путешествий, какие воды так утомлены и изношены? Гигантские зигзаги тающих кильватерных следов пролегли на поверхности океана. Светящиеся ковры водорослей и водяные смерчи — вот истинные координаты, меняющиеся с каждым мгновением, никогда не застывающие в неподвижности. Стая китов — это остров; обломки кораблекрушения — невидимые знаки пересечения долгот и широт. Главная тайна — не у полюсов, а повсюду, рассеянная, растворенная в бескрайних океанских просторах. Уилберфорс взглянул назад, за корму, и еще раз убедился в том, что последний путь «Сердца Света» повторяется в мерцающем и гаснущем кильватере «Вендрагона».

По левому борту промелькнула темная Вандея, и земля отступила в изгибе береговой линии. Маленький островок, казалось, поднял якорь и отплыл от берега, когда «Вендрагон» приблизился к нему. Петер Раткаэль-Герберт искоса взглянул на Уилберфорса и показал ему на слабый огонек, блестевший на одном из мысов. В эту секунду корабль резко повернул влево, меняя курс, и направился к этому мысу. Четверо пассажиров смотрели, как слабый огонек, приближаясь, делается все ярче. Зеленый маяк подавал сигналы «Вендрагону», маня его к берегу.

— Здесь мы остановимся, — убежденно произнес Эбен.

— А где мы? — спросил Петер Раткаэль-Герберт.

— Это остров Ре. — Уилберфорс указал на темный островок, оставшийся теперь по правому борту. — Значит, мы где-то лигах в четырех от Рошели.

* * *

Оперный театр превратился в груду тлеющих углей. К нему бежали люди с ведрами. Но было уже слишком поздно. Мятежников не стало. По улицам бродили только кучки перепуганных людей с дымными факелами. На лицах их было удивленное выражение, словно они ожидали от своих усилий совсем других результатов. Туча пепла, поднявшаяся в воздух, постепенно оседала, черные конфетти осыпали Ламприера и Джульетту.

— Виконт сказал тебе? Он назвал имя? — спросил он ее.

Джульетта кивнула.

— Кто он?

В воздухе над их головами кружились и пропадали обрывки бумаги. Висел запах гари. Крохотные бумажные клочки складывались в строки, расписка — «вручить мадам К.»… «Прости меня, Марианна…»

Вся короткая жизнь Джульетты замкнулась петлей, возвращая ее назад, в Париж, на улицу Рю-Бушер-де-Дю-Буль, в ту ночь, когда шел ужасный ливень. Точно ли Кастерлей выследил ее прошлое?

Джульетта снова видела, как она выходит из кареты, как кладет ладонь на стол в библиотеке. Они бродили во тьме незнания. Неведение. Они спаслись из подземелья, но Ламприер отпустил ее тогда, в архиве, и навсегда потерял. Ее лицо уносилось прочь от него за окном кареты, растворяясь во тьме. Джульетта лежала рядом с ним на узкой постели, голодными устами прижимаясь к нему, так неожиданно ставшему ее возлюбленным. Его так просто было сделать счастливым. Шарль в чужой комнате за столом писал письмо жене. Значки, буквы, строки собирались в чудовищный механизм, шифр, ключ и к нему, и к ней, но против их союза, и механизм Кастерлея в конце концов загнал их в эту точку, где Джульетта с помертвевшим лицом повернулась к Ламприеру и ответила:

— Твой отец. Твой, как и мой.

* * *

Мальчик, спотыкаясь, тащил его бегом на север, мимо Епископских Ворот, потом на запад, через лабиринт переулков под Лондонской Стеной, и где они шли потом, сэр Джон перестал понимать. Он чувствовал под ногами слякоть, затем твердую землю, булыжники мостовой, каменные плиты и доски. Он слышал легкие шаги поводыря, бегущего впереди, и время от времени до него доносился далекий рев толпы. Он не различал поворотов и петель избранной поводырем дороги и не мог понять, то ли они пробираются по какой-нибудь узкой безлюдной улочке, то ли бегут у всех на виду посередине Стренда. Когда сэр Джон обращался к своему проводнику, тот отвечал, но так, что слепой ничего не мог понять. Они приближаются к такому-то переулку по Мэгпай или заворачивают за угол от Сильверо. Мэгпай. Сильверо. Топография, которой пользовался мальчишка, была совершенно незнакома сэру Джону.

— Подождите здесь, сэр Джон.

Он остановился и перевел дыхание. Мальчик пробежал немного вперед. Прошла минута или две; сэр Джон прислушивался к ударам своего бешено колотящегося сердца. Потом поводырь вернулся.

— Впереди все чисто, сэр Джон.

Сэр Джон позволил завести себя за угол и окунулся в тишину соседней улицы. Мальчик снова остановился.

— Мы пришли, сэр Джон. Здесь вы будете в безопасности.

Они преодолели короткий лестничный пролет, и сэр Джон почувствовал, как его пальцы положили на дверную ручку.

— Где мы? — спросил он, толкнув и открыв дверь. Когда он переступил порог, навстречу ему рванулся холодный воздух. — Мальчик, ты где? — Молчание. — Ты здесь?

Из погребов внизу до ноздрей сэра Джона донесся знакомый слабый запах карболки. Мальчик ушел. Сэр Джон остался один в мертвецкой.

— Хороший мальчик, — пробормотал сэр Джон, спускаясь по знакомым ступеням. Месяцы ожидания остались позади. Сэр Джон наконец встретился лицом к лицу с Фариной, и хотя он потерпел поражение, но все же чувствовал теперь, как с плеч его упало тяжкое бремя. Сэр Джон повел своих людей на битву, и они бежали. Только мальчик остался с ним и довел проигравшего войну генерала до убежища.

Ступени сменились гладким каменным полом. Сэр Джон знал, что у дальней стены анатомической комнаты Раджа стоит кресло с высокой спинкой. Он начал пробираться к креслу между столов. На долю Генри никогда не выпадало ничего подобного, но если бы такое все же произошло, что бы он стал делать? Ничего, подумал сэр Джон. Ровным счетом ничего.

Как он подсчитал впоследствии, прошло два часа, прежде чем входная дверь снова отворилась. Сэр Джон услышал треск зажигавшейся спички на верхнем этаже, а потом раздались шаги: кто-то спускался по лестнице знакомой походкой.

— Радж?

Шаги остановились.

— Сэр Джон.

— Ты видел их, Радж? У них был ее труп. Как они смогли…

— Я видел, сэр Джон.

Сэр Джон молчал. Что-то в голосе Раджа ему не нравилось.

— Скажи мне, Радж. Зачем ты сюда пришел?

— Я пришел к вам, сэр Джон.

Сэр Джон поднялся и встал лицом к своему гостю.

— Ты мог найти меня раньше, — осторожно произнес он, прислушиваясь к движениям посетителя.

— Я вас потерял, — ответил тот. Голос его был другим — более глубоким, с какими-то новыми модуляциями. Неужели сэра Джона можно было так долго водить за нос?

— Я чувствовал, что нам надо встретиться, сэр Джон. По крайней мере еще один раз.

Теперь он все понимал: почему каждый шаг его оказывался предугадан, почему невидимый враг отвечал ударом на каждый удар сэра Джона. Он всегда опаздывал, враг всегда опережал его на шаг. Но теперь игра окончена.

— Ты победил, — сказал сэр Джон. — Город твой. Хочешь — оставайся, хочешь — уходи. Мне нечего сказать тебе.

Сэр Джон услышал, как со светильника поднялся стеклянный колпак, потом раздались глубокий вдох и резкий выдох. Пламя погасло, и сэр Джон почувствовал запах дыма от фитиля.

— Нет, сэр Джон, — ответил Фарина. — Я проиграл. Мои люди предали меня. Сегодня ночью победили вы.

Когда «Вендрагон» приблизился к маяку, матросы засуетились, убирая парус. Три капитана и Петер Раткаэль-Герберт смотрели, как на них надвигается из темноты береговая линия. Зеленый огонь светился на середине склона холма. От мыса в море уходил причал. За причалом Эбен разглядел длинный ряд повозок — штук двадцать или даже больше, — и возле повозок расхаживало множество людей с ломами и молотками на длинных ручках. Причал приближался быстрее, чем Эбену показалось вначале, и на мгновение он подумал, что корабль обязательно врежется в него, но он ошибся: широкий трап скользнул с левого борта, перлини натянулись над битенгами, и причальные канаты, пойманные на берегу, надежно закрепили «Вендрагон» у пристани. Люди с молотками и ломами двинулись к кораблю. Впереди шли двое, одетые лучше прочих. Уилберфорс окинул взглядом все это общество и повернулся к Эбену:

— Не очень-то мне это нравится. Эбен кивнул.

— Вступим в переговоры, — отозвался он.

Все четверо спустились по трапу навстречу приближавшейся парочке; те остановились, повернулись друг к другу и стали о чем-то шептаться.

— Добрый вечер! — приветствовал их Эбен. Они снова пошептались, потом тот, что был пониже ростом, протянул руку.

— Добро пожаловать, — сказал он. — Месье Жак еще на борту?

— Жак? Кажется, я не знаю никакого Жака. Мы здесь по поручению юного Ламприера, — решительно заявил капитан Гардиан.

Это утверждение вызвало новые перешептывания. Причал заполнился людьми, столпившимися за спиной совещающихся начальников. В конце концов Дюлюк отвернулся от своего товарища и обратился к помощникам. Он говорил очень взволнованно, то и дело указывая в сторону четверых гостей, но говорил только по-французски, так что только Петер Раткаэль-Герберт получил некоторое представление о смысле его речи.

— Они приветствуют нас, — объяснил он своим спутникам. — Они говорят, что без нашей великой жертвы. все было бы потеряно. И еще что-то… Мы с вами — невоспетые герои… герои революции.

— Превосходно, — сказал Эбен.

— А теперь он говорит что-то о повозках. Кажется, они хотят разгрузить корабль. Да, именно так. Груз…

Он еще не успел договорить, как первый из двоих начальников двинулся вверх по трапу и к люку, ведущему в трюм.

— А какой груз? — спросил Уилберфорс.

— Статуи, — ответил Эбен.

Нигль и его матросы исчезли под палубой. Четверо друзей смотрели, как из трюма достают первый ящик, перебрасывают его через борт и несут по причалу к повозкам, ожидающим на берегу. Люди с молотками и ломами приступили к работе, и вскоре все вокруг было завалено щепками и обломками дерева. Из разбитых ящиков доставали статуи и выстраивали вдоль берега. Грузчики работали без перерывов, и вскоре вокруг повозок собралась целая толпа статуй: Минерва, Юнона, Венера, Диана со своими нимфами, Геркулес, борющийся со змеями, Юпитер с молнией, Нептун с урной, сатиры, дриады и гамадриады. Все они глядели слепыми глазницами друг на друга и на других богов, богинь и героев, появляющихся следом из разбитых ящиков.

— Почему они не грузят их на телеги? — спросил Петер Раткаэль-Герберт. Уилберфорс, сам ничего не понимавший, пожал плечами, но в этот момент завеса над маленькой тайной начала подниматься.

По знаку того невысокого человека, что говорил с ними, когда они сошли с корабля, рабочие с молотками собрались вокруг неподвижно стоящих статуй и принялись махать этими молотками, как топорами. Руки, ноги и головы статуй полетели во все стороны. Туловища падали на землю, их тоже разбивали, и вскоре над всей этой бойней взвилось огромное облако белесой пыли. По кругу пошел кувшин с водой. Каждый сделал по глотку, и работа возобновилась. Лица и пальцы разлетались под ударами молотков, и в конце концов все статуи превратились в осколки. Пыль начала оседать. Эбен увидел, как один из людей наклонился и достал что-то тяжелое из груды осколков. Потом к нему подбежал другой человек и помог ему перетащить извлеченный предмет в ближайшую повозку. Все работники стали рыться в обломках статуй и переносить их содержимое в телеги. Телеги загружались последовательно, одна за другой, и когда очередная заполнялась, ее увозили наверх по невысокому холму за пристанью.

Какой-то работник опорожнил кувшин с водой над неровной глыбой, лежащей перед ним, и, когда пыль была смыта, в лунном свете засиял знакомый блеск.

— Золото, — сказал капитан Рой. Последние повозки двинулись вверх по холму.

Люди, сидя возле горы осколков, переводили дыхание. Двое начальников снова подошли, и первый из них опять обратился к Эбену.

— Теперь подготовка завершена. Передайте Ламприеру, Жаку и остальным нашу благодарность и наши поздравления. Мы ждем их через год, — и оба вскинули руки в торжественном салюте. — Четырнадцатого!

— Четырнадцатого! — согласились четверо друзей, ответив точно таким же салютом. Потом они повернулись и увидели Нигля, молча стоявшего у них за спинами.

— А что теперь? — спросил Уилберфорс. Перед ними протянулся во тьме огромный массив континента. Зеленый маяк погас. «Вендрагон» покачивался высоко над водой, слегка ударяясь о причал. Восточный горизонт начинал светлеть, до рассвета оставалось не больше часа. Капитан Гардиан взглянул через перила правого борта, туда, где безмолвным часовым стояла Рошель, стерегущая границу между сушей и водой. Петер Раткаэль-Герберт вспоминал рассвет в Истанбуле, первые лучи солнца, сверкавшие высоко над городом на константинопольских золоченых куполах. Рядом с ним дрожали от холода Уилберфорс и Рой. С севера потянуло холодным ветром.

— На юг, — сказал Эбен, и остальные трое согласно кивнули. На юг.

* * *

Утром четырнадцатого июля над Лондоном взошло яркое солнце. Но с северо-запада дул холодный ветер. На Леднхолл-стрит уже приступили к работе, и рабочие вовсю суетились со своими тачками и тележками, заделывая трещину в мостовой. От груды тлеющих углей в Хеймаркете все еще поднимались струйки дыма. Сэр Джон Филдинг в конторе на Боу-стрит отчитывал своих констеблей и выслушивал рапорты. Полицейских преследовали от оперного театра по всему Сент-Джеймс-парку, загнали к реке и побросали в воду. Безжалостные лодочники взимали с них по полгинеи за спасение. Были грабежи и аресты, но в целом толпа осталась без руководства и выдохлась. Мелкие группы бесцельно бродили всю ночь. Но перед рассветом исчезли и они, и на улицах стало спокойно. Город стал таким же, как позапрошлой ночью.

Сэр Джон, двигаясь с Боу-стрит через рынок Ковент-Гардена к Тилт-Ярд, прислушивался к шуму и болтовне торговок рыбой и разносчиков. Точильный камень Типа слегка жужжал на восточном углу. Какая-то женщина продавала тюрбо. Сэр Джон чувствовал запах рыбы, овощей, немытых тел. Ничего не изменилось. Теперь, в утренней прохладе, все его страхи казались преувеличенными, почти смешными. Что он себе навоображал?

Надзиратель встретил его у ворот тюрьмы и проводил через двор в подвалы. Сэр Джон услышал лязганье ключей, скрип отпирающихся и запирающихся дверей. Ворота за его спиной захлопнулись.

— Разношерстная компания, сэр Джон, — произнес тюремщик, подведя главного следователя к первой камере, в которой в угрюмом молчании сидел Штольц со своими людьми. — Мы нашли их на пристани Батлера.

— Прекрасно. И за каким же занятием вы их там застали? — полюбопытствовал следователь.

— Сэр Джон?

— Что они делали?!

— О, я вас понял, сэр. Они спали, сэр Джон. Я не мог никого разбудить. Пришлось погрузить их на телегу, как мешки с углем.

Сэр Джон глубокомысленно кивнул.

— Дальше, — сказал он.

Вторая камера была забита под завязку, как и первая.

— Этот сброд был вместе со Штольцем и теми, остальными, — заявил тюремщик. — Они утверждают, что они — пираты, сэр.

— Пираты? В Лондоне нет пиратов…

— Но мы-то есть, сэр… — донесся голос из подвала.

— И кто же вы такие? — спросил сэр Джон.

— Герст Краевич, — отозвался тот же голос, — и команда «Сердца Света», некогда известного под именем «Алекто»…

«Алекто». Пираты… Нет, это было невозможно. Тридцать лет — словно один день…

— Скажите, мистер Краевич, как случилось, что вы стали пиратом?

— Ах, сейчас расскажу, сэр. Эта история достойна того, чтобы поведать ее вам. Должно быть, вы помните Великий бунт чесальщиков пятьдесят третьего года. Ну вот, там был один судья…

— Благодарю вас, мистер Краевич, — перебил его сэр Джон. — Я все понял. Надзиратель, освободите этих людей.

— Сэр Джон, но как же? Пиратство — это же серьезно…

Но сэр Джон не слушал его. Вот по меньшей мере одна головоломка не его собственного изобретения. Настоящие пираты. Вот по крайней мере одна вина, не лежавшая на его собственных плечах. Сэр Джон думал о своем сводном брате и его мудрых решениях спорных вопросов. Он обратил слепые глаза к подвалу, в котором пираты уже начали собираться на свободу. Нет, это не его вина. Это сделал Генри.

Сэр Джон подождал, пока пираты пройдут мимо, и проследовал за тюремщиком к последней камере.

— А здесь кое-что необычное, — произнес надзиратель.

— Преступник?

— Драка, поджог и убийства, сэр Джон. Он сам сознался. Между прочим, он просил о встрече с вами.

— А мотив всех этих преступлений?

— Ну, сэр, он побил нескольких ваших констеблей, которые пытались утихомирить его при аресте, потом заявил, что поджег оперный театр в Хеймаркете, а потом сказал, что убил тех женщин, и все-все рассказал. Это было ужасно, сэр Джон. Он заливал их расплавленным металлом, оборачивал в шкуры животных…

Сэр Джон незаметно вздохнул.

— Он носит очки?

— Ну да, а что?

— И розовое пальто?

— Да, сэр Джон, носит. Такое отвратительное…

— А что конкретно он делал в момент ареста?

— Ну, он пытался войти в оперный театр, сэр Джон. Здание уже вовсю пылало, и ваши ребята решили, что лучше будет оттащить его оттуда…

— Мистер Ламприер!

Сэр Джон обратился к обитателю последней камеры. Последовала пауза, а потом из дальнего угла раздался знакомый голос, звучащий обреченно и тоскливо:

— Я убил их, сэр Джон. Все это есть в словаре: даты, способы убийства, моя подпись. Я расскажу вам и то, как…

Сэр Джон услышал шелест страниц. Переведя дыхание, Ламприер начал читать. Сэр Джон поднял руку, требуя тишины.

— Мистер Ламприер, я говорил с человеком, который сопровождал вас в те две ночи. Он убежден, что вы находились в нескольких милях от того места, где произошло убийство. Что касается фабрики, вас видели и запомнили в кабачке у лестницы Кингз-Армз, причем не только ваш друг, но и дюжина лодочников. Ваш друг пришел ко мне позавчера и предупредил о том, что вы одержимы. И вот теперь я понимаю…

Юноша внезапно взорвался:

— Вы, слепой идиот! С чего бы я стал признаваться, если бы это была неправда? Я убил их. Я! Я это сделал! Вы что, не понимаете?

— Мистер Ламприер, насколько мне известно, вы приехали в наш город, чтобы уладить вопрос с завещанием, и остались, чтобы написать словарь. Вы никого не убивали, и теперь не имеет значения, подозревал я вас когда-либо или нет. Ваш друг мистер Прецепс оказал вам огромную услугу, придя ко мне. А теперь забирайте свой словарь, мистер Ламприер, и идите домой.

И с этими словами сэр Джон жестом велел тюремщику освободить заключенного.

* * *

Юноша сидит на причале на дорожном сундуке и держит в руках раскрытую книгу. Он сидит здесь с самого утра. Он часто поднимает глаза, словно ожидая, что на пристани кто-то появится, но вокруг безлюдно, и юноша продолжает читать.

Рэдли, капитан пакетбота «Виньета», смотрит с кормы, как молодой человек в —надцатый раз снимает и протирает очки. Внешность его совершенно необычна: встрепанные волосы, измазанное сажей лицо, пальто, которое было когда-то розовым, но теперь испачкано и изорвано до неприличия. Под взглядом капитана юноша плотнее укутывается в эти лохмотья. С моря дует холодный ветер. Норд-вест, несколько странно для июля. Солнце ярко освещает палубу пакетбота. За спиной капитана стоят клетки с цыплятами, и цыплята ведут между собой шумные битвы.

— Осторожнее! — кричит капитан Рэдли женщине, идущей по сходням. Она робко ступает на палубу, а капитан Рэдли снова смотрит на молодого человека. Тот уже уронил свою книгу, и она лежит под ногами. Очки его зажаты в кулаке, губы слегка шевелятся: юноша что-то бормочет про себя.

Выше по течению от пакетбота в поле зрения появляется «Ноттингем». По сравнению с огромным трехмачтовиком Ост-Индской компании все прочие суда кажутся карликами. Лодочники ожесточенно гребут, чтобы успеть отплыть от «Ноттингема». Капитан Рэдли отворачивается и видит, что его матросы грузят на корму последние клетки с цыплятами. Он слышит, как вода плещется о борт «Виньеты». Уже начался отлив. «Ноттингем», подчиняясь своему лоцману, проходит мимо и начинает сворачивать по излучине. Блеснул дальний берег. Женщина устраивается за рубкой рулевого.

— Он тоже едет? — спрашивает капитан пассажирку, указывая на одинокую фигуру на пристани. Женщина пожимает плечами.

— Посадка заканчивается! — кричит капитан. Но юноша, кажется, не слышит его. Капитан кричит еще раз, и на сей раз юноша вздрагивает, будто от испуга. Капитан Рэдли наблюдает, как тот поднимает свой сундук на плечо и тащит его по причалу, к сходням.

— Сент-Питер-Порт? Молодой человек кивает.

— Учтите, свободных кают нет.

Юноша снова кивает и молча протягивает капитану деньги за проезд.

— Отдать швартовы! — кричит капитан Рэдли. Пакетбот готовится отчалить.

— Погодите! — юноша указывает на пристань. — Мой словарь! Я забыл его.

— Держать канат! — кричит Рэдли. — Поторопитесь, — предупреждает он пассажира. Юноша спрыгивает. Капитан поворачивается к женщине:

— Забыл свою книгу.

Женщина снова пожимает плечами. Капитан Рэдли смотрит на чаек, носящихся над рекой, скользящих над волнами, почти касаясь поверхности воды. Три чайки гонятся за четвертой, двигающейся в нисходящем потоке воздуха, а потом все четыре, пронзительно вскрикнув, взмывают высоко в небо и поднимаются все выше и выше, пока не превращаются в крошечные черные точки на голубом полотне. Капитан опускает голову и смотрит на пристань, но его пассажир уже ярдах в пятидесяти от пакетбота и от своей чертовой книги, которая так и валяется там, где он ее уронил.

— Эй! — кричит капитан и машет ему рукой. Молодой человек оборачивается и машет в ответ. Теперь возле него стоит какая-то девушка. Они оживленно говорят между собой и жестикулируют. И вот они уже вдвоем бегут к пакетботу.

— Ваша чертова книга! — рычит капитан, поняв, что легкомысленная парочка даже не думает о книге, из-за которой задержано отплытие. Девушка бежит за книгой. Молодой человек неуклюже прыгает на палубу, угодив в самую гущу цыплят. Девушка оказывается более ловкой. Рэдли замечает, что настроение юноши переменилось: молодой человек улыбается. Девушка тоже.

— В чем дело? — раздраженно спрашивает капитан. — Ну что смешного? Вы тоже едете?

Девушка кивает. У нее еще более жалкий вид, чем у ее спутника.

— Учтите, свободных кают нет, — повторяет капитан.

Они не обращают внимания. Юноша спрашивает, держа ее за руки:

— Как ты узнала? Кто тебе сказал? Девушка отвечает:

— Септимус…

— Отдать швартовы! — во второй раз орет Рэдли и пригибается, чтобы поймать канат. Пищат цыплята, вскрикивают чайки, и «Виньета» медленно уступает течению широкой реки. Начинается путешествие домой.

Возвращение: 1788 год

Стихия воздуха, колыбель бесплотных душ, вторая из стихий, над которыми владычествует Юнона, и, как считали древние, женская стихия, приняла его в свои объятия и долгие годы качала и нежила его, прижимая к груди, омывая прохладными потоками, позволяя ему бродить по невидимым лестницам и нырять в воздушные колодцы, ошеломляя его великими тайнами полюсов, укрывая в безопасном небесном убежище от зубастой пасти земли, к которой его тянуло бремя тяжкого долга. Долг увлекал ее дитя к земле и морю, а дитя так нуждалось в воздухе, и свете, и солнечных лучах. Долг заставлял его стремиться к темной цели, и ему пришлось обуть железные сапоги, в то время как ему были нужны лишь крылья чайки и молитва о вознесении. Долг велел ему предпочесть сияющему эфиру темные склепы, куда не падал луч солнца, по доброй воле он спустился вниз, ибо за его спиной осталась пылающая Рошель и те, кто ее предал, и он знал, что тихий жалобный плач и стоны умирающих не смолкнут никогда, ибо воздух — это колыбель бесплотных душ. Он должен был находиться здесь, с ними, до тех пор, пока они не смогут все вместе подняться выше, и это восхождение зависело только от него. Его привязывали к земле незримые узы, они были прочнее, чем стальной трос, на грубом земном языке это называется местью, возмездием, расплатой — и сейчас эта расплата свершилась. Теперь он мог подниматься, мог и помедлить над испещренной рубцами и шрамами землей и сверху смотреть, как продолжаются там, внизу, извечные неистовство и суета. Он выполнил то, что должен был выполнить, и теперь узы, которые привязывали его к земле, спали с него, и он мог подняться ввысь, к яростному желтому оку, вдыхающему жизнь в бесконечные бесстрастные небеса… Подожди, сказал он себе, подожди, ибо это последние мгновения. Он повис над израненным ликом столицы и проследил за меандром голубой реки, извивами уходящей на восток, в открытое море, — жирная змея в блистающей чешуе, распахнувшая челюсти устья навстречу кораблям и лодкам, кажущимся крошечными щепками, которые подгоняет крепчающий ветер; причал, который он отыскал прощальным взором, был словно спичка, молодой человек на причале — крохотная бегущая фигурка, а девушка — столь же крохотное белое пятнышко, к которому юноша приближался, мчась вдоль берега; а сам он, глядящий с высоты, был чайкой, уносимой еще выше, прочь из виду, теплом июльского дня, которому так радовались те двое, внизу; он был черной точкой в синеве, исчезающей подробностью рошельской бойни, ускользнувшей из горящей цитадели в ту далекую ночь и известной молодому человеку и девушке на пристани под именем Септимуса.

Сейчас, далеко внизу, среди багажа, сваленного за рулевой рубкой, он увидел, как обнимаются эти двое, услышал свое собственное имя и подумал: «Да, это мое имя. Чье же еще, в конце концов?» Прохладные струи воздуха кружились вокруг него, свивались спиралями и падали вниз огромными петлями, ловящими обрывки их разговора и доносящими их до его слуха. Колесницы безмолвия… Он пришел, когда было уже поздно, и нашел ее бродящей вокруг горящего театра. Ослепительно пылающий пожар втягивал в себя темный ночной воздух и выбрасывал языки пламени, бросавшие зловещие отблески на лица толпы, но его лицо, несмотря на жар огня, оставалось холодным и смертельно бледным. Когда он приблизился к ней, она словно очнулась от транса. Огонь вырывался из окон театра и тянулся к нему. Он не мог находиться так близко к огню. Он позвал ее по имени, повернулся и отошел в темноту, и рев огня преследовал его по пятам, становясь громче с каждым шагом, словно языки пламени не хотели отпускать его, и казалось, он может лететь, мчаться, как ветер, но огонь все равно будет гнаться за ним, пробуждая воспоминания о старинном городе, о другом пожаре, о ноябрьской ночи, с которой начался его полет. И вот (казалось, миновало целое столетие) она повернулась и взглянула на него, но толпа, собравшаяся на пожар, стояла плотной стеной, и она видела только однообразные чужие лица, озаренные уже безвредными языками умирающего огня. Но эта сцена, в которой она должна сыграть роль Энея, а затерявшийся в толпе Ламприер — роль Анхиса, — эта сцена для покидающего ее ныне ангела все еще в будущем: минует еще полтора века, прежде чем это случится. Улицы, по которым он идет, потом бежит, улицы, которые он покидает, чтобы никогда не вернуться вновь, — это улицы другого города, всего лишь тень, подобие, остов другого города, плоть которого опадает и уносится прочь, так же как его собственная плоть растворяется в воздушной колыбели, когда он поднимается над землей, чтобы взглянуть с высоты на пылающее око пожара и темные дома вокруг, когда древний ужас, от которого он когда-то летел прочь, возвращается к нему вновь, описав полный круг, ибо здесь, в этом водовороте лондонского воздуха, угадывается намек на возможность повторения Рошели, и в суетящихся толпах горожан его собственное крошечное тело — единственная частичка, которой суждено спастись из затягивающейся на горле этого города петли, и под закрытыми веками он снова крошечное существо, зарывшееся спящим личиком в грудь женщины, которая несет его через сонмы обреченных и проклятых к их огненной могиле полтора столетия тому назад.

Цитадель, темница бесплотных душ. Изможденные люди толпятся, они окружают женщину со всех сторон. Она пытается собрать своих детей возле себя. Младенец у нее на руках просыпается, и тоненькие всхлипы несутся в ночь. Вокруг острые локти, плечи, ребра, обтянутые кожей скулы и подбородки, впавшие от голода щеки. Вот все ее потомство выстроилось перед ней, и медленная волна рошельцев, катясь вперед, уносит их с собой. Уже далеко за полночь. Самый младший снова начинает плакать, и женщина крепко прижимает его к груди, чтобы успокоить. Она — знатная, богатая дама, она не привыкла обходиться без посторонней помощи в хозяйстве и воспитании детей, но осада положила конец всем различиям, а хозяин дома, ее супруг и отец этих детей, их защитник, бежал. Его партнеры тоже готовятся к побегу. Они ожидают внизу, под цитаделью. Завтра город падет. Цитадель у всех на устах, в ней единственная надежда рошельцев, единственное безопасное место, где гугеноты скроются от врага их веры. Они соберутся в цитадели, чтобы спасти свои души. И снова пронзительный плач ребенка перекрывает ропот толпы. Факельный свет отражается в потемневших окнах, впереди высится цитадель. Этой ночью сотни, тысячи душ колоннами вливаются в ее ворота. Тяжелые створки ворот распахнуты, и темная масса тел колышется в гигантском зале с ярусами балконов и высокими стрельчатыми окнами. Потолок бесконечно высоко, рошельцы копошатся внизу, как насекомые, все новые и новые волны жителей катятся от ворот в центральный зал. Они вынуждены пробиваться все дальше и дальше, сбиваться все теснее и плотнее. Осада приучила их к терпению. Ворота за ними закрыты и заперты на засов. Они внутри цитадели, они ждут. Ребенок поднимает личико к лицу женщины. Он видит, как она всматривается во что-то поверх голов. Она хмурит брови, она замечает что-то у дальней стены цитадели, ропот толпы становится громче. Внезапно раздается первый тревожный крик. Как он потом подсчитал, ему было тогда пять месяцев от роду. Мать смотрит на него. У нее серо-голубые глаза. Ужас пробегает дрожью по телу толпы. Люди начинают ломиться к дверям. Появляются первые клубы дыма, их видят все: каждый из них, только что исполненный неясных надежд, каждый ребенок, каждая мать. Но двери заперты на засов снаружи, и первые люди, добравшиеся до ворот, тщетно пытаются подать знак остальным, отчаянно машут руками напирающей на них объятой ужасом людской волне, и медленно оседают под ноги своим собратьям, громоздящимся на них в кучу у ворот. От дальней стены зала доносится женский визг. Его братья и сестры цепляются друг за друга, мать крепко сжимает его в объятиях, словно надеясь защитить его взор от этой страшной картины. Он извивается у нее в руках и смотрит вокруг в младенческой немоте, все еще безучастно, широко распахнув глаза. Из щелей между досками пола пробивается дым, мужские и женские крики становятся громче. Те люди, что собрали их сюда, исчезли. Первые языки огня прорываются сквозь доски у дальней стены, а потом некоторое время ничего не происходит. Волна рошельцев откатывает от ворот, тихо горят маленькие огоньки. Это были странные минуты. Рошельцы чувствуют, что должна начаться паника, но паники нет. Те, кто стоит на балконах, молча смотрят на столпившихся внизу. Те, что внизу, смотрят друг на друга. Огонь разгорается немного ярче. Люди начинают отворачиваться, кашлять в платки. Они чувствуют через подошвы обуви, что пол становится все теплее. Огонь горит внизу, в подвалах. Младенец тоже кашляет, глаза его начинают слезиться. Дети окружают мать, и она что-то им шепчет. По всему переполненному залу другие семьи тоже сбиваются теснее; где-то не хватает матери, где-то — отца, где-то — ребенка. Но никакие слова уже не могут ничего изменить. На мгновение в цитадели воцаряется тишина, все понимают, что сейчас произойдет.

Младенец видит, как огонь неожиданно взмывает ввысь, стоящие поблизости люди отшатываются назад, дым становится гуще. Занимается весь ярус. Люди пытаются спуститься вниз, но пол уже прогорел, начал оседать и отделяться от стены. Внезапно он проваливается, и рошельцы видят пылающий ад подвалов. Люди, цепляющиеся за балконы, отрываются по одному, падают на прогнувшийся пол и медленно-медленно скользят вниз, в ревущую раскаленную топку. Рычит пламя, мужчины и женщины в ужасе кричат, но громче всего слышны вопли тех, кто скользит вниз, в разверстую пасть пожара. Окна с треском разбиваются. Клубы дыма валят из окон наружу, и снаружи просачивается прохладный воздух. Младенец слышит едва различимый вдалеке шум моря. Пламя лижет доски пола, дым клубится под потолком черными волнами. Падает первый балкон, увлекая за собой в огонь десятки тел. Воздух густеет от пепла и золы. Младенец прижимается к матери; она все еще крепко сжимает его, поворачиваясь, чтобы подозвать остальных детей. Пол начинает стонать и вздуваться пузырями. Люди толпятся в проемах окон, втягивают к себе других, и его мать пытается подойти к ним. Ревущее пламя заставляет их отступить. Из огня навстречу им выступает какой-то человек. Он шатается, как слепой. Тело его пылает, он перебегает от одного человека к другому, и хотя его рот открывается и закрывается, из него не вылетает ни звука. К нему подбегает другой человек, они поворачиваются и пропадают в клубах дыма и толчее тел. Мать снова пытается подойти к окну. Младенец видит, как плавятся от жара ее волосы, как ужасно меняется лицо. Юбки ее уже загорелись. Огонь пылает все жарче, выпивая дыхание, иссушая лицо; ему кажется, что кожа на лице начинает лопаться. Мать наклоняется, чтобы сбить огонь с платья. Но уже слишком поздно, остальные дети куда-то исчезли. Теперь имеет значение только младенец. Она прижимает губы к его уху и шепчет свое послание. Чьи-то руки передают его все выше, и последние короткие слова мать уже кричит ему, и крик ее звенит у него в ушах, когда руки отпускают его из стрельчатого окна. Воздух, полет к земле, ожидающей в сотнях футов внизу… он кувыркается в воздухе, ныряет и с плачем летит прочь, через темный воздух, оставляя позади горящую Рошель, свою мать, братьев, сестер, друзей, соседей и всех рошельцев… Он видит, как приближаются море и скалы. Он видит, как отражается в воде его тело, словно пылающая комета.

Падая, он увидел стену цитадели, охваченную пламенем, лицо матери, мелькающее, кружащееся вверху и пропадающее из виду, и крик ее продолжал звучать у него в ушах. Его пеленки развернулись и летят вслед за ним пылающими лентами. Кожа его почернела, тело его пронзают тысячи крохотных игл, как будто самый воздух, очистившись и утончившись, превратился в пламя. Воздух увлекал его вниз, вдоль темного туннеля, и он услышал, как приговор матери обвился спиралью вокруг его тела, и вектор движения был задан этими последними словами: «Твой отец…» — этими последними словами: «Найди его. Скажи ему». Предательство было столь ужасно, оно так широко простерло свои объятия той ноябрьской ночью… Кто мог спастись, чтобы рассказать об этом? «Скажи ему». И воздух стал таким густым от вылетевших на свободу душ и таким черным, как его обугленная кожа или морская вода, что неслась ему навстречу… Как он мог разыскать его? «Найди его». Скалы, на которых блеснуло тусклое отражение ослепительного метеора, скрывались в волнах прибоя и появлялись вновь, чтобы опять уйти под воду. До сих пор были слышны последние вопли и удары о землю падавших тел. Его собственный слабый плач был лишь крохотным протестом, вынесенным вздымающейся волной несметного сонма протестантских душ на вершину пенного гребня, волной, что вздыбилась в момент его падения, надломилась и не нашла иного выхода для переполняющих ее сил, кроме одной-единственной души, зависшей между жизнью и смертью, между воздухом и грубой землей; волной, излившейся в один-единственный доступный ей сосуд — душу и тело пятимесячного младенца, чей гибельный полет в это мгновение отклонился от вертикали, вытянувшись в дугу гигантского эллипса, и над темными водами гавани пронесся он, Септимус, седьмой из семи, единственная преодолевшая смерть частичка обреченной цитадели, отягощенная грузом тысяч загубленных душ и последними словами своей матери; он промелькнул над волнами моря, и истинная цель его полета пока еще была неясна, пока еще дремала до поры до времени, а восемь пар глаз смотрели на этот полет на фоне серого рассветного неба. Восемь человек, которые отныне будут дожидаться возвращения этого существа, пока что безымянного для них, восемь человек и девятый, которого здесь не было, но которому суждено узнать его ближе других. Оставляя горящую цитадель, младенец уносил с собой имя—Дух Рошели, Летающий Человек.

Чайки над лондонским портом превратились в черные точки на безоблачном небе. «Виньета» плыла вниз по реке. Септимус парил высоко в небесах над пакетботом. Он ощущал дыхание ветра и, взглянув вниз, увидел, что влюбленные дрожат от холода и капитан Рэдли бросил им одеяло. «Но почему? — спрашивал Ламприер. — Почему он сказал тебе? Ведь он работал на них». Девушка качала головой. «Я должна была догадаться, я должна была понять, что Жак мой отец…» Нет, она не могла бы это узнать, подумал тот, кто глядел на них с высоты. Чтобы добраться до истины, она должна была проникнуть в мысли Жака, который теперь покоился глубоко под землей вместе со всеми своими тайнами. Нет, она ни за что бы не догадалась. Даже Шарль обманулся. Жак неуверенно поднимается вверх по лестнице «Красной виллы», распахивает дверь и видит обнаженную женщину, разочарованную пьяным гостем, уже погрузившимся в забытье. Возможно, именно присутствие Шарля подстегнуло их, пробудило в них желание сразу, как только Жак появился в дверях, и женщина посмотрела на него, пожимая плечами. Почему бы и нет? Никто и не подумал о последствиях. Все было так быстро: несколько коротких вздохов, сдавленные восклицания, серый рассветный свет, легкая дрожь спящего в неведении Шарля. А утром, когда приятели уйдут, женщина заглянет в книгу мадам Стефани и найдет имя Шарля… А потом, поняв, что должен появиться на свет плод этой мимолетной связи, женщина вспомнит имя своего случайного любовника и напишет письмо. Так и зародится ложь, результат которой превзойдет все расчеты Жака, ложь, которая коснется и Шарля, и Кастерлея, и сына Шарля, и даже девушки — до тех пор, пока Септимус не найдет ее у горящих развалин театра и не расскажет ей правду. «Но почему?» Молодой человек был озадачен, в его вопросе звучало не просто любопытство. «Почему он решил помочь тебе?» — спросил он девушку. Нет, не ей, подумал глядящий с высоты, а тебе, Джон Ламприер. Всем Ламприерам. Дух-гелиотроп, летящий следом за солнцем, ноябрьский метеор, поднявшийся над восточным горизонтом, скатившийся к западу и пропавший в ночи: он мчался над волнами, пока Рошель у него за спиной не обратилась в тлеющие угли. Катящийся следом за ним вал исторгнутых душ заполнил все пространство между поверхностью моря и высочайшим эфиром небес; тысячи крохотных черных крыльев, обремененных жаждой мести, окружили его со всех сторон, и лепет их смешался с шепотом матери, поглотил ее последние слова и заставил их звучать по-новому: «Найди их, скажи им, убей их, скажи им…» Он пытался бежать, но они преследовали его с тихими воплями и жалобными криками, они не отпускали его до тех пор, пока он не принял решение. Перед ним встала тяжелая миссия. Эти души были брошены, принесены в жертву, преданы. Но наступит час возмездия. Придет расплата. Восемь пар глаз оторвались от горящего города и обратились к морю. Восемь человек видели, как горящее тельце выпало из окна, как его падение превратилось в полет, как он летел ослепительно пылающим шаром по направлению к гавани, как погасло пламя и как таинственное крылатое существо помчалось по широкой дуге в открытое море. И был еще один, девятый, который ничего этого не видел… Дух кружился высоко в небе над Рошелью и видел, как восстают из праха ее стены и бастионы. Он видел колонны людей, устало бредущих на восток, через топи; видел инженеров, трудившихся в гавани, разбирающих мол. По мере того как он выходил на более широкую орбиту, он начинал чувствовать какое-то притяжение, словно Рошель не желала его отпускать. Но он преодолел сопротивление И поднялся высоко-высоко в небо и почувствовал другой источник тяготения. Его влекло к северо-востоку, и когда Дух Рошели ощутил этот второй источник, замкнутый круг его орбиты стал понемногу вытягиваться в широкий эллипс. Дух не был полностью свободен двигаться по собственной воле. Души рошельцев томились в темнице, и он тоже был прикован незримыми узами к погибшему городу. Но солнце поднималось и заходило, кружась вокруг земли, и с каждым днем его все сильнее тянуло к северо-востоку, ко второму фокусу его эллиптического царства. И однажды он увидел неровную береговую линию, за которой обрывалась стеклянная гладь моря и начинались высокие утесы и зеленый остров, изрезанный изгородями, трактами и дорогами, поросший травами и покрытый пятнами красного гранита. Это был остров Джерси, который римляне некогда называли Цезареей; здесь Дух Рошели отыщет исполнителей своей миссии — Ламприеров. В безмолвие джерсийской ночи ворвутся странные шепоты, слухи, дьявольские истории. Отныне много десятилетий подряд Дух Рошели будет являться сюда в разных обличьях, спускаясь с небес к своим помощникам. Будут намеки на то, что уже произошло, предсказания того, что может случиться в будущем: бегство Девятки из горящего города, жизнь в изгнании, Компания и ее скрытые пружины, таинственные корабли, что пропадают без следа и появляются вновь, потерянное наследство, право на наследование, о котором давно пора заявить… и даже в те минуты, когда Септимус будет бросать эти крохи откровений своим избранным заместителям, в его ушах порой будет снова звенеть жалобный плач страдающих душ рошельцев. И в такие минуты лицо его будет мрачнеть, деланно-небрежные манеры — сменяться задумчивостью, а самые убедительные слова будут казаться лживыми. Не однажды очередной Ламприер наклонится к нему и заботливо справится о его здоровье, прежде чем напомнить ему предмет обсуждения, «… да, корабль водоизмещением в четыреста тонн…», или пожар, или сокровища, или любая другая зацепка, которая может привести к общей картине. Почуяв разоблачение, Девятка вылезет из подземного логова наружу, к свету, сияющему зловещим заревом над Рошелью. Девятка надежно спряталась под землей, а Дух Рошели — создание воздуха, и люди были нужны ему для исполнения миссии. Собеседник, сидящий напротив него за столом, всего лишь человек, и он попятился бы в страхе, открой ему Септимус правду. Септимус наделял Ламприеров полномочиями как своих представителей, посылая их в погоню за Девяткой, как некогда послала его мать за своим возлюбленным супругом — его отцом. Ламприеры отправлялись на битву под его знаменем как воины, разведчики, шпионы, провокаторы, искатели истины и мстители. И они возвращались мертвыми: прибитые к земле волной прилива, сжимавшие горло, обожженное ядом, заколотые кинжалом, изувеченные до неузнаваемости, застреленные, разорванные на куски. Септимус смотрел на очередной труп, пережидал время и отправлялся к преемнику. Он никогда не напоминал новому Ламприеру о том, что случилось с его предшественником. Стоит только на секунду усомниться в возможности исполнить миссию, и тут же беспокойные души начнут метаться и кричать от боли, а небеса широко распахнут свое огромное, полное укора око, и оно будет смотреть на него, не мигая, до тех пор, пока Дух Отмщения не утвердится в том, что миссия будет неизбежно выполнена, и не станет готовить нового Ламприера и круг не начнется заново. Септимус был настоящим проклятием для всех Ламприеров. Порой он вспоминал о последнем памфлете Азиатика и узнавал себя в образе Ксеркса, генерала, трусливо прячущегося за спинами своих воинов и вопрошающего, сколько же из них выйдет живыми из битвы.

Правосудие должно было достать Девятку своей длинной рукой. Правосудие являлось к предателям регулярно, под разными масками, в разных обличьях. Угол атаки всегда менялся: осада или корабли, Компания или цитадель — направление нового удара всегда отличалось от предыдущих. Только имя оставалось неизменным: Ламприер. Из каменных коридоров и туннелей своего логова Девятка отсылала обратно к Септимусу всех его эмиссаров, одного за другим, мертвыми. Но Септимус упорно продолжал свое дело: сын сменял отца, шло поколение за поколением, десятилетие за десятилетием, насильственная смерть стала родовым проклятием, и Ламприеры проходили перед Септимусом в прошлое и будущее длинной чередой мертвецов: они еще не успевали родиться, но уже были обречены сыграть роль мстителя-неудачника и погибнуть. И за всеми приговоренными к смерти Ламприерами теснились бесчисленные души рошельцев, жаждущие свободы, и цитадель продолжала пылать, и слова матери тянулись единственной нитью, связавшей воедино все жизни, оборвавшиеся в ту далекую ноябрьскую ночь. Дух Рошели взлетел высоко над землей и взглянул в бескрайние звездные пространства, которых он был еще не в силах достигнуть. Холодные огни сияли на пересечениях невидимых линий, сеткой координат покрывающих иссиня-черный купол ночного неба. Там, в небесах, был начертан путь его грядущего восхождения в высшие сферы эфира. Он хотел подняться выше, но тело его налилось свинцом, воздух оказался слишком разреженным и не выдерживал его тяжести. Далеко внизу волновались воды океана. В их однообразной ряби не было никакого маршрута, никакого возможного направления: только Ламприеры и Девятка, а между ними — он сам. Он полетел дальше, но дневное небо подталкивало и подгоняло ночь пальцами света, и пальцы эти сжимались в круглый огненный кулак, встающий из-за горизонта. Пламя раскаленной топки било ему прямо в лицо, и старинный страх вздымался навстречу пламени. Он снова видел разверзающийся пол цитадели и рошельцев, скользящих вниз, в огонь. Пламя всегда будет мучить его. Море, блестевшее внизу светоносным покрывалом, неожиданно успокоилось. Перед ним простирался остров, где его ждал очередной эмиссар. Чтобы рука не дрожала, нужна была особая сноровка. Он пришел слишком рано и теперь дожидался очередного помощника в сент-хелиерском трактире. Рыночный гомон, донесшийся снаружи, на мгновение встревожил его. Но он быстро успокоился, вытянул руку, поднял кружку и начал делать первый глоток. Жидкость полилась в горло, глаза стали слезиться, и вот он уже кашляет и плюется, вручает опустошенную кружку человеку, сидящему напротив, а тот хлопает его по спине и передает кружку дальше, чтобы ее снова наполнили. «Молодец, молодец». Он рыгнул и усмехнулся. Тело его было высоким и стройным, избранное им лицо — чисто выбритым, смуглокожим. Он был судовым инспектором. Его собутыльник, узнав об этом, завел изобилующий профессиональным жаргоном долгий монолог о естественных гаванях. Этот приветливый человек лет сорока был капитаном на судне, разгружающемся сейчас внизу, в гавани. Стояло позднее утро, в трактире было тихо. Септимус и капитан не сошлись во мнениях по поводу волноломов и, чтобы решить спор, затеяли состязание: кто кого перепьет. Теперь настала очередь пить капитану, но на сей раз кружка с элем словно вытянулась, удлинилась… и капитан, чертыхнувшись, стукнул недопитой кружкой об стол, признавая свое поражение. Септимус принес свои соболезнования, и беседа продолжилась. Вскоре дверь трактира распахнулась и на пороге показался высокий мужчина. Он постоял немного и огляделся по сторонам. Септимус извинился и встал, чтобы приветствовать нового гостя. «Мистер Филипс?» Филипс, Филпот, Филби… не важно, какое имя он тогда назвал, но под этим именем он тогда появился. Разве это было важно? Оба уселись, и только тогда Септимус заметил мальчика, стоявшего рядом с мужчиной и молча глядевшего на него задумчивым взглядом. Септимус вполголоса говорил о глубине гаваней и водоизмещении кораблей, о странном судне, перевозящем неизвестный товар вверх вдоль побережья, от Рошели. Мужчина уже кое-что знал. Он сказал о своем отце, у которого были какие-то подозрения на этот счет, но теперь его отец мертв, и он думал, что вопрос можно считать закрытым. Мальчик серьезно смотрел сквозь Септимуса. Да, то, что вы сказали, — очень интересно и подтверждает догадки его отца. Ламприер займется этим, когда вернется из Парижа. Он хочет приобрести в Париже бумажную фабрику; он хочет вложить в нее деньги на паях с одним своим другом. Потом они попрощались, и мужчина поднялся, но мальчик оставался на месте, не отрывая глаз от Септимуса. Отец позвал его: «Ну, пойдем, сынок…» Но мальчик его не услышал, он был погружен в свой собственный мир. Отец снова окликнул его: «Джон!»

Сейчас на «Виньете», приблизившейся к устью Темзы, Септимус видел этого странного ребенка, ставшего взрослым. Лицо младшего Ламприера запомнилось ему еще в трактире. Он смотрел не по-детски пристально, словно догадывался, кто такой на самом деле незнакомец, говоривший с его отцом. Ведь именно он, незнакомец, привел всех его предшественников к смерти от рук Девятки, а теперь он толкал на этот же гибельный путь его отца. Возможно, Септимус уже тогда предчувствовал, что Шарль проиграет, и уже начал оценивать, насколько годится его сын для предстоящей задачи. Септимус смотрел в лицо мальчика; взгляд его остановился на зрачках ребенка, расширившихся в полутьме трактира, превратившихся в черные зияющие провалы. Этот мальчик может оказаться именно тем, кто ему нужен. Септимус снова взглянул и утвердился в своих предчувствиях. Он не может, не должен проиграть. В глазах малыша мелькали крошечные фигурки, похожие на тени бесплотных душ, но только здесь все разрозненные черты их слились в единое целое. Они были насыщены жизнью и силой, они бились, метались, сцеплялись между собой. Души погибших рошельцев почувствовали их присутствие и подняли горестный плач и жалобы, такие настойчивые, что Септимус с трудом мог держать себя в руках. Лицо мальчика было серьезным и важным, взгляд совершенно спокойным, и Септимус опустил глаза. Шарль Ламприер в дверях звал своего сына, но мальчик либо решил не обращать внимания на отца, либо заблудился в своем тайном внутреннем мире, так не похожем на реальный. Септимусу тогда и в голову не пришло, что ребенок просто близорук. Шарль снова окликнул сына. Мальчик повернулся и послушно двинулся к отцу. В дальнем углу трактира давешний собутыльник Септимуса, капитан Гардиан, пришел в себя и звал официантку. Девушка, покачивая бедрами, вышла из-за прилавка и направилась к нему. Септимус тоже должен пойти к нему и продолжить, беседу. В голове Септимуса свирепствовали демоны, эвмениды и жаждущие возмездия фурии. Забытые божества забытых рошельцев. Но мальчик Ламприер был знамением, Септимус еще раз взглянул на дверь, однако Шарль с сыном уже ушли.

Метаморфозы: Септимус превращается в Летающего Человека, посланника скорбящих душ, ангела возмездия и памяти, Духа Рошели; Рошель превращается в пепел, а пепел — в ядовитый туман, под завесой которого Девятка бежала в Лондон; ничего не ведающий Лондон становится легкой добычей Девятки… После событий на Джерси Септимус становится работником Компании, рьяным энтузиастом, старающимся показать тем незримым силам, что управляют Компанией, на что он способен. Он превращается в молодого новобранца, подающего ложные сигналы, чтобы заставить адмиралов приблизиться. Адмиралы оказываются Девяткой, но Девятка превращается во что-то иное, новое… Когда виконт с своим партнером расспрашивали его, Септимус почувствовал в них это новое, нечто не вполне человеческое. Он не возбудил в них подозрений. Септимус становится их сообщником в обширном заговоре против очередного и последнего из Ламприеров. Шарль превращается в растерзанный труп на берегу озера, Септимус превратится в доверенного прислужника для Девятки, в лицемерного Ахата — для обреченного Ламприера, в предателя — для обоих лагерей. Позже, когда они расскажут Септимусу о своем плане и о том, какая роль в этом плане отведена ему, он вспомнит глаза мальчика, которого он видел с отцом в трактире. Они сплетут вокруг Ламприера паутину лжи с помощью своих актеров, приспособлений и механизмов, они воплотят в жизнь всех его демонов. Они пошлют его в хаос безумия и вернут обратно, когда он станет одним из них. Это был последний из Ламприеров, не похожий на других. Сперва Септимус подумал, что они знают, что они увидели в глазах этого мальчика тех же демонов, которых когда-то разглядел он. Но это было не так. Они пытались убедить этого мальчика в том, что и, так было правдой. Они и не подозревали, как может измениться их жертва.

Метаморфозы Ламприера: Ламприер становится отцеубийцей, безумцем, искателем правды. Септимус видел, как он приехал в Лондон, как заблудился на рынке, как бестолково искал гостиницу. Септимус заглянул в незанавешенное окно и увидел спящее лицо, выбеленное лунным светом. Он поднялся выше над спящим городом, различая в сплетениях улиц и аллей проступающие следы другого старинного города. Ламприер превращался в мстителя.

Септимус не был готов к встрече с повзрослевшим Ламприером. На другой день Ламприер стоял перед ним, нелепо размахивая дымящейся головешкой, неловко расставив длинные ноги, что-то лопоча, моргая глазами за совиными стеклами очков. Скьюеру он задавал глупые вопросы и грезил наяву. В Поросячьем клубе он попался на удочку первого спектакля, разыгранного по сценарию «Каббалы», и, напившись, сидя на мосту под проливным дождем, рыдая, рассказывал о воплощающихся в реальность видениях, о собаках, рвущих тело его отца, о самоуверенном Актеоне и мести Дианы. Едва ли он был похож на хозяина своих демонов, а Септимус так на это надеялся! Ламприер оказался слабым и неуклюжим, ему не хватало здравого смысла и уверенности в себе, у Калькбреннера он проявил невероятное легковерие, а в морозную ночь у де Виров чуть было не загнал себя в гроб. Септимус, его «верный друг», подарил ему идею словаря, как и замыслила Девятка; Септимус заманил его на западный выгон, чтобы Ламприер увидел смерть женщины в голубом платье. Септимус водил его по улицам города, направляя по следам, которые оставляла за собой Девятка: плавание «Вендрагона», памфлеты Азиатика, Соглашение, связавшее Ламприеров с де Вирами, слухи, клубившиеся дымкой морского тумана над Рошелью и сгущавшиеся в плотную пелену, которую могло разогнать только пламя пожара. А тем временем петля заговора сжималась все туже вокруг жертвы, то бросая Ламприеру новый намек, новое откровение, то ослабляя хватку, и Ламприер ловил эти намеки, схватывал разрозненные сведения, но не мог понять, что скрывается за ними. Септимус окружил его загадками и ключами к разгадкам, но Ламприер оставался слеп. Словарь пополнялся, расследование сэра Джона шло своим ходом и неизбежно должно было привести к Ламприеру. Септимус наблюдал за ужасно медленным прогрессом своего подопечного и втайне предавался отчаянию. Септимус пролетал над каменной макушкой столицы и окрестными кварталами, над рекой и морем, в которое впадала река, над равнинами и оврагами, укрытыми серой дымкой и черной пеленой теней, он мчался на юг вдоль зазубренных побережий полуострова и на запад, над чашей Средиземного моря. Воздух был прохладен и чист. Внизу спотыкался и блуждал Ламприер, с готовностью засовывая голову в подставленную ему петлю. Воздух был единственным утешением Септимусу. Внизу раскинулась темно-зеленая Европа, изрезанная великими реками и горными хребтами. Септимус смотрел на отряды мусульманских воинов и их бледнокожих врагов; разглядывал полевые укрепления под Белградом. Весенний теплый воздух был напоен сладковатым запахом гниения, проникавшим даже в прохладные потоки верхних слоев атмосферы. Колонна турок под конвоем двигалась на запад, и, когда он пролетал над нею, несколько человек подняли к нему лица и успели его увидеть, прежде чем он вернулся на старую орбиту, услышав знакомый зов. «Найди его, скажи ему…» Он хотел бы остаться здесь, но Ламприер со своими недостатками требовал его присутствия. Все было так сложно. Сигналы стали прерывистыми и неточными. Септимус нуждался в просторе и свободе, чтобы прийти в себя, и он искал успокоения в этом бескрайнем пустом небосводе, в своей собственной Нулевой Точке. Он размышлял. Вот Ламприер. Вот те, кто предал Рошель. Между ними он, Септимус. Сэр Джон подозревает Ламприера. Он уже стал частью замысла Девятки. Индус тоже мог сыграть какую-то роль: он был весьма неоднозначным существом. Эмиссар, убийца, мститель за свои личные обиды… Тайный комитет передал Септимусу инструкции и распорядился, чтобы он сыграл свою роль в спектакле для Ламприера, — точь-в-точь как Рошель послала его сыграть роль в спектакле для Девятки, точь-в-точь как его мать когда-то отправила его исполнив свою последнюю волю. Сколько ролей! Септимус был энергичным противовесом Ламприеру, погруженному в задумчивое самокопание. Он был добровольным агентом Тайного комитета, он был сыном своей матери, отправленным на розыски беглого отца! Он был актером, играющим множество разнообразных ролей, сменяющихся одна за другой; и лишь стенания беспокойных душ оставались неизменными. Он был посланником, изнемогающим под тяжестью бесчисленных поручений, и ему этого было более чем достаточно. Он совсем не просил, чтобы Ламприер одарил его своей дружбой.

Пилад предложил свою жизнь на алтарь в Тавриде, чтобы была спасена жизнь его двоюродного брата. Орест ответил ему таким же щедрым даром. Септимус взглянул на «Виньету», огибающую мыс, и подумал: могли бы они с Ламприером. такие непохожие, стремящиеся к таким различным целям по разбегающимся в разные стороны осям, хоть когда-нибудь встретиться и понять друг друга? Есть ли на свете точка, соединяющая восхождение Септимуса с перпендикулярным ей горизонтальным курсом Ламприера? Бывали такие моменты, когда завеса тайны соскальзывала и Септимус мог бы открыться своему товарищу. Его застали врасплох три профессора со своими разговорами о Летающем Человеке, о Духе Рошели. Он почувствовал, как души рошельцев встревожились в своей темнице, и на какой-то миг он был совершенно выбит из колеи апокрифической версией собственной судьбы. Второй раз это было, когда всю его браваду и привычный юмор как рукой сняло на представлении Камнееда. Увлекшись рассказом Ламприера о каких-то древностях, он не заметил, что рядом с ним среди зрителей стоит его давнишний собутыльник. Гардиан наверняка узнал его и был в этом убежден. Единственное, что оставалось, — стоять на своем и все отрицать. Джерси? Попойка? Ну уж нет, это не я. Наверное, кто-то другой, похожий на меня, двойник… Так появлялись на свет все новые облики в череде его бесчисленных «я». Уходя вперед, он оставлял позади длинный след двойников, случайных подобий, сброшенных шкур, частиц своего настоящего «я». Быть может, они продолжали жить без него, занимая места, предназначенные для этих подобий, тоже двигаясь вперед. В тот вечер они оба, и Ламприер, и Септимус, попались в ловушку. Ламприер неуверенно выступил вперед, сжимая в руке свой нелепый обломок камня Коуда. Где-то позади послышался шум. Горящий светильник внезапно покачнулся и упал, разбившись о дощатый пол; язычок пламени потянулся к Септимусу, и Септимус в ужасе кинулся в темный угол, спасаясь. Его обуял не только привычный страх, но страх перед его последствиями. Разве Ламприер не придет с расспросами к своему трусливому Оресту, разве он не засомневается и не догадается ни о чем?

Вопросы туманили лицо его друга, словно облака, которые вот-вот выжжет дотла знакомый лик палящего солнца. Обычно небеса бывали чисты. Но когда голубая бездна темнела и покрывалась серой пеленой, это означало лишь отклик на какой-то другой, более значительный сигнал. Небо было только зеркалом земли, отражавшим все ее треволнения, хотя и в искаженном виде, подлежащем расшифровке. Септимус смотрел на Ламприера, отделенного от него пространством комнаты, длиной стола, незримой стеной прозрачного воздуха. Они беседовали в кофейне и, позже, в комнате Ламприера, и Септимус чувствовал, как на него накатывают волны тумана, какая-то странная рассеянность. Ламприер заметил, что с ним происходит неладное, и стал задавать вопросы. Септимус не мог ничего ответить.

Его состояния менялись внезапно, и с приближением лета все чаще. Понимая это каждый по-разному, оба подошли к переломной точке. Однажды Септимус посмотрел на свое орудие мести и ощутил, как взволновались души рошельцев. В этом шуме, шелесте и тонком звоне, которые слышал он один, утонули все чувства, связующие его с миром и собеседником. Он смотрел на лицо Ламприера. За линзами очков глаза его казались необычно огромными. Эти глаза тянули его вглубь, туда, где во мгле зрачков притаились тени крошечных существ, которых Септимус впервые разглядел в трактире на Джерси. Ламприер не расстался со своими демонами. Они тоже кричали и рвались наружу, они искали выхода, тоже заключенные в своей цитадели. Души рошельцев почуяли их и тоже пришли в неистовство. Септимус почти не видел сидящего перед ним юношу. Головы их превратились в два соперничающих города, жители этих городов жаждали войны. Они что-то кричали друг другу, угрожая страшными карами, и в конце концов Септимусу пришлось встать, пробормотать *какие-то извинения, повернуться и покинуть своего товарища. Ламприер удивленно посмотрел на него, озадаченный внезапностью ухода. Демоны его притихнут, и души рошельцев тоже успокоятся в ответ. Ламприер был его братом, он был таким же, как он. Септимус думал: если бы мы обменялись ролями, вел бы себя Ламприер так же, как я?

Перед его внутренним взором снова предстал горящий человек, вырвавшийся из пламени в пылающей цитадели и слепо бредущий в сторону его матери, державшей на руках младенца. К нему подбежал другой, толкнул его на пол и прижался к нему своим телом, чтобы погасить пламя: руки — к рукам, лицо—к горящему лицу. Когда мать подняла его над головой и передала наверх, он успел увидеть, как эти двое, сомкнув объятия, покатились вниз в пылающий костер, и пламя охватило обоих. Пожертвовал бы Ламприер жизнью ради него, случись им оказаться в Тавриде? Стал бы своим телом тушить огонь? Но каков бы ни был ответ, они накрепко связаны друг с другом: творение воздуха и порождение земли, стремящиеся по разным, но родственным путям; каждый из них — отражение другого. С каждым новым днем наступившего лета коварная петля затягивалась вокруг шеи его подопечного все туже. Безумные, кровавые спектакли Девятки запутывали Ламприера в паутине подозрительных совпадений. Расследование сэра Джона все сужалось вокруг жертвы, словарь Ламприера близился к концу, погрузка «Вендрагона» завершилась. Жалкая пародия на Олимп лежала в ящиках в трюме корабля, ожидая явления Девятки. Когда июнь сменился июлем, беспорядочные изыскания Ламприера, казалось, совсем замедлились. Теперь Септимус постоянно летал по ночам. Он поднимался задолго перед рассветом, чтобы ощутить, как прохладные струи воздуха разворачивают покрывало ночи и несут его на широких крыльях над мерцающей поверхностью земли. Он видел белые паруса, медленно движущиеся по равнине океана; огни западных портов влекли его на юг, к неровному полукругу рошельской гавани. И темный силуэт Рошели каждый раз безмолвно приказывал ему вернуться. Он поднимался над старинным городом и чувствовал, как влечет его сила тяготения — лишь затем, чтобы направить на верный путь, который приведет его обратно. Лондон был маяком севера, сверкающей сетью портов и окраин, пульсирующих жизнью, а где-то внизу, под землей, скрывалась Девятка.

Что-то с ними произошло. Спутник сбился с орбиты и затерялся во тьме. Осталось только Восемь, и они воссоздали свой союз, желая восполнить отсутствие девятого, но сумма составляющих утратила равновесие, и векторы сил внутри этого союза пришли в противоречие. В некоторых речах виконта Септимус уловил какие-то упоминания о старинном соглашении, о жертве, принесенной ими после побега из Рошели. Один из партнеров откололся от союза и привел остальных в замешательство. Один из партнеров исчез, и осталось только Восемь. Но прежнего равновесия добиться уже было невозможно. Партнеры утратили связь между собой, и союз их теперь держался на одной-единственной тоненькой нити. Этой нитью опять же был Ламприер, случайный элемент, не учтенный в их обширных планах. Он не поддавался никаким расчетам, они не могли справиться с этой проблемой. Септимус чувствовал, что за теми ловушками, которые они расставляли для последнего из Ламприеров, стоит какая-то более важная цель, чем просто уничтожить противника. Масштабы заговора оказались больше, чем думал Септимус, и, может быть, больше, чем представляли себе его враги. Однозначно ясны были только цели Кастерлея. Быть может, то, что именно его избрали для наблюдения за последним эпизодом плана, было испытанием, проверкой, предназначенной для того, чтобы заставить все противоречия внутри «Каббалы» проявиться. Быть может, Ламприер был только приманкой. В ту ночь они прислали к нему девушку, чтобы она привела его на запад, к театру. Девушка мучилась сомнениями. Она уже была на стороне Ламприера. Септимус знал, что конец близок. Он пошел к сэру Джону и вывалил перед ним целый мешок неоспоримых алиби. Он проследил за ним, спрятавшись на лестнице в подъезде Ламприера. Он пошел за ними к театру. Души рошельцев тоже чувствовали приближение развязки и напряглись в ожидании. Развязка была совсем рядом, она висела в воздухе, она колебалась, как Джульетта, как Септимус, как все персонажи драмы, один из эпизодов которой сейчас разворачивался на крыше театра. Замыслы Кастерлея теперь были как на ладони, его цель стала предельно ясна в тот момент, когда Ламприер отступил на край парапета. Души рошельцев в страхе взвизгнули. Ламприер опрокинутой цитаделью качался над темной бездной… еще мгновение — и он рухнет навзничь и ринется навстречу небытию… Выбора не было: Дух Рошели столько раз оставался в долгу перед Ламприерами, столько раз молча стоял за спиной очередного бойца в ожидании смертельного удара. Но сейчас все было по-другому.

Поднялся ветер. Примостившись за рулевой рубкой «Виньеты», Ламприер склонил голову на плечо девушки и следил взглядом за чайками, взлетающими с мыса. Капитан Рэдли отхлебнул из фляги, спасаясь от холода, и протянул напиток своим пассажирам. Когда Ламприер взял у него из рук флягу, капитан встретился взглядом с молодым человеком и лукаво подмигнул. Джульетта рассмеялась. Она вытащила словарь из кармана его пальто и рассеянно перелистывала страницы. Септимус видел, как ее палец скользит по строкам. Всякий раз, когда она переворачивала страницу, тело ее на миг отодвигалось от Ламприера, и юноше казалось, что она снова покидает его. Ветер свистел, раздувая паруса. Вода, окружавшая пакетбот, была темнее просторной синевы открытого моря; свет преломлялся под разными углами, играя всеми цветами морской палитры. В ту ночь, на крыше театра, виконт застыл на месте, не в силах оторвать взгляд от существа, парящего в воздухе за спиной его жертвы. Парапет ускользал из-под ног Ламприера, юноша падал. Потом — запах гари, свист ветра, как сейчас, в парусах, привкус соли на губах. Виконт попятился с перекошенным ртом и пепельно-бледным лицом. Сильная рука толкнула Ламприера в спину… Или все было иначе? Вкус соли на губах, свистящий порыв ветра, потом сильная рука и запах чего-то горелого за спиной, в угольно-черной бездне, распахнувшейся под ногами, — и толчок, падение, свинцовый лист крыши, застилающий ночное небо. Этого не могло быть. Это было необъяснимо. Почему Септимус сказал Джульетте, кто был ее отцом? Почему он вернул ее Ламприеру? Темные волны и упрямый ветер гнали «Виньету» вперед. Рэдли кричал на матросов. Джульетта толкала его под бок, указывая на чистую страницу, завершавшую словарь, и на лице ее был вопрос: это пустое место оставлено для последней статьи?

Внизу, под городом, погруженным во мрак, под толпами людей, огнями факелов и обманными горизонтами ночного неба, вздымалась и тряслась земля. Из пылающих руин восставала Рошель. Септимус торопливо шагал по улицам, Ламприер то цеплялся за своего спутника, то, в свою очередь, поддерживал его. Знакомая комната. Знакомые подозрения. Души рошельцев волновались и трепетали, Ламприер засыпал его своими вопросами. Потом — передышка: Ламприер наконец собрал воедино последние обломки мозаики, разбросанной вокруг него усилиями Девятки. Огромная белая луна сияла в окне. Ламприер соединил символ на перстне с водяным знаком, водяной знак — с гаванью и гавань — с заветным именем… Септимус попытался предложить ему ответный дар. Он перебирал в уме формулировки, потянувшись в этот последний миг к родственной душе, но Ламприер был слишком неловок, Девятка была слишком близка, наступило время расплаты. Признания, которые приходили на ум Септимусу, запоздали… брат, родная душа, — слишком поздно. Ламприер уже стоял перед пастью Зверя, все еще ничего не понимая, повернувшись спиной к Септимусу, и с губ его вот-вот должно было слететь имя города. Септимус оказался неважным режиссером. Он забыл, что это последняя сцена, в которой они должны играть вместе. Кукловоды ждут его, и он не должен вызвать никаких подозрений. «Это началось здесь, в…» Да, подумал он и нанес удар своему другу. Все это началось в Рошели. В лунном свете лицо юноши казалось спокойным и умиротворенным. Теперь можно было начинать эндшпиль. Пора спуститься под землю — им обоим. Септимус проберется по тайным туннелям в недрах осажденного города, сжимая в руках пороховую мину. Подземный Зверь откроет перед ними свои ужасные глубины, свои зловещие цели, но его собственный замысел был еще глубже, а цель его — предельно ясна. Дуга гигантского эллипса замкнулась, и, оставляя Ламприера неподалеку от трупа, который он сочтет телом своего предка, Септимус снова вспомнил свой первый полет далекой ноябрьской ночью. Тогда он только начал свой путь, который приведет его сюда, в эту конечную точку, через долгие годы испытаний. Души в своей темнице принялись метаться кругами, трепетать и вскрикивать. Ламприер остался лежать в туннеле, а Септимус двинулся дальше к огромному аванзалу.

Возмездие. Души рошельцев сбились теснее, собрались и устремились к заветной цели. Септимус ждал перед дверью, пока соберутся все игроки. Он видел, как мимо проходит Ламприер; его ведет Жак. Он чувствовал присутствие некоего существа, находящегося там, за дверью, и это существо влекло его к себе неодолимо. Собрались все его тени, все двойники, сливаясь наконец с оригиналом. Септимус — это армия, осадившая тех, кто скрывается за дверью. Чернокрылые души рошельцев вьются вокруг него, громоздясь в огромную фигуру, и вот он уже узнает это лицо — лицо своей матери, только оно как будто вывернуто наизнанку, тени падают там, где должен быть свет, и наоборот. Ореол пламени над ее головой угольно-черен. Глаза ее — пылающие огни. Когда она открывает рот, Септимус вспоминает о том, как в полу цитадели раскрылась пасть, в которой пылал огонь. Хрустит гравий, чьи-то шаги торопятся прочь от двери, мимо него. Потом — снова шаги. Дверь на мгновение вспыхивает, как желтый глаз. Лицо матери то исчезает, то возникает вновь, меняется, оставаясь неизменным. Септимус слышит шум воды, только сейчас это уже не дальний рокот моря у стен цитадели, а бурный поток, мчащийся вниз по гравию, навстречу дальней двери, ведущей в их главный зал. Потом раздаются стенания фурий. С визгом и грохотом по подземным туннелям мчатся древние богини возмездия, Тисифона, Мегера и Алекто, в ореоле мертвенного света. Утробы их разверзаются с оглушительным треском, и ядовитые пары заполняют воздух, содержимое трюмов трех кораблей смешивается под сводами аванзала. Лицо матери искажает ужасная судорога, губы медленно повторяют предсмертный приказ: «Найди его». Души рошельцев О1чаянно кричат, их последнее послание накладывается на слова матери, и вот уже обе задачи сливаются воедино, как гибельные облака, исторгшиеся из трюмов разбитых кораблей. «Скажи ему». Септимус движется к двери сквозь хаос кораблекрушения. Все личины сброшены, осталось лишь его настоящее лицо, обезображенное огнем лицо младенца. Души захлебываются в рыданиях, и Септимус чувствует, что решился. «Убей его».

Кого ожидал он встретить здесь, за последним порогом? Монстра? Притаившегося Люцифера? Жалкое существо беспомощно корчилось в своем кресле. Рот его превратился в бесформенную яму, черты лица были почти неразличимы. Когда дверь раскололась и рухнула, пламя свечей вспыхнуло ярче. За спиной ангела возмездия кружились и сталкивались корабли, в воздухе повисло удушливое облако. Существо в кресле пыталось приподняться, но руки не могли выдержать вес его тела. Септимус схватил лампу и поднес к лицу существа. Франсуа отчаянно задергался. Неужели столько лет он искал этого человека? Души рошельцев стонали, завывали. Ослепшие фурии бились друг о друга. Он зашел так далеко, он прошел такой долгий путь… неужели он искал это жалкое, трясущееся создание? Но души рошельцев не позволили ему усомниться. Они твердили ему, что, даже если спичка, от которой вспыхнули костры в подвалах рошельской цитадели, находилась за сотню лиг от этого существа, все равно это его руки развели огонь. Это тот, кто предал Рошель. Существо отвернулось и зажмурило глаза, ибо оно не могло смотреть на Септимуса. Септимус все еще колебался. Души приутихли, потом умолкли совсем, и снова перед ним появилось лицо матери, обрамленное черным ореолом. Губы зашевелились. «Убей его». Но этого было мало. Только этого существа, дрожащего в кресле, было недостаточно. Душ было слишком много, противовес слишком тяжел. Рошельцы не успокоятся на этом. «Да, — пронеслись у него в мыслях ее слова, — и ради них тоже, но прежде всего — ради нас. Ради нас, сын мой. Он предал в первую очередь нас…» Септимус увидел, как мать тянется к окну, остальные дети уже исчезли среди огня. В эту секунду он больше, чем когда-либо, рвался на вольный воздух, в просторное небо. Он предал в первую очередь нас… Но как? Как это могло случиться? Существо в кресле бессильно хныкало. Септимус взвесил на руке лампу и взглянул на тучу пороха, кружащуюся за дверью. «Ты знаешь, кто он». Септимус уже занес руку, чтобы швырнуть роковое пламя в это облако, но он все еще не понимал. Существо в кресле взмахнуло руками, а лицо матери превратилось в пылающее пророчество взрыва, готового прогреметь в аванзале. И в тот момент, когда огни лампы метнулись навстречу гибельной смеси, глаза матери вспыхнули ярче и губы ее наконец шевельнулись, отвечая на последний вопрос: «Он — твой отец»…

Ось X и ось Y , перпендикулярные векторы двух Ламприеров, каждый движется по своему пути, один поднимается в небо, другой плывет на запад через бескрайний простор океана. Септимус Прецепс Ламприер узнал это существо, съежившееся в кресле, узнал этого Лжеламприера, предавшего огню свою жену и детей, но позабывшего об одной-единственной крохотной частичке, промелькнувшей ослепительным метеором на фоне рассветного неба Рошели; он узнал этого человека, жившего так долго лишь для того, чтобы увидеть, как сын его вернется к нему, разыскав его здесь, в самом центре лабиринта, ставшего теперь его могилой: это был Франсуа. Септимус видел, как тело его отца погружается в стремительный поток, как его охватывает пламя, извергнутое яростными фуриями, как темное бремя земли крошит его на части, когда подземный Зверь забился в предсмертной агонии. Лицо матери померкло, огонь в ее глазах сменился иным, прозрачным светом; небо распахнуло перед Септимусом свои долгожданные объятия. Слишком долго он блуждал между двух стихий. По сторонам от него выстроились в две шеренги отмщенные рошельцы. Крылья его покрылись крохотными тенями отлетающих душ; души цеплялись за него и порхали трепетными бабочками, раскачивая его, словно гирю возносящегося в небо маятника. Воздух волнами накатывал на него, и он мчался вперед через полые извивы и спирали, стремящиеся к единственной неподвижной точке. Он поднимался вместе с маятником, взлетающим все выше и выше с каждым взмахом. Души рошельцев вырвались из темницы, и Септимус прощался с ними, прощался со всеми своими двойниками, ни одним из которых он так и не стал, прощался с Ламприером, и благодарил их всех, и прощался, atqueinperpetuum, frater, aveatquevale … Он поднимался, пронзая слои воздуха, прогибающиеся и рвущиеся, пропуская его дальше, и гигантские дуги разворачивались восходящим зигзагом, необъятной улыбкой аллигатора, бесконечными ступенями зиккурата, на вершине которого нет никакого бога, а есть только ты сам, конец всего, цепочка неизвестных величин, низвергающаяся с небесных высот лестницей испытаний для претеритов, толпящихся внизу.

«Твой отец…» В последний раз в мозгу Ламприера прозвучал знакомый голос. Бреши, в которые врывались древние призраки, надежно замурованы. Стены снова целы, он укрыт за ними в безопасности. Внезапно пакетбот покачнулся, развернулся и снова нацелился носом на оставшееся позади побережье. Ламприер тоже покачнулся, не удержав равновесия, и услышал плеск воды о борт судна, снова ложащегося на верный курс. Ветер был встречный, но пакетбот продолжал упорно стремиться вперед, повернув на правый галс. Джульетта выронила книгу от толчка и наклонилась, чтобы поднять ее. То, что Джульетта была здесь, рядом с ним, оставалось для Ламприера чудом. Когда он ожидал на пристани, он пытался вообразить себе ее появление, но ничего не мог придумать. Она возникла словно ниоткуда, и единственное, что привело ее к нему, — вмешательство Септимуса. Почему он так поступил? Ламприер припомнил свою последнюю встречу с Септимусом. Это было в его комнате, Септимус смущался и бормотал что-то невнятное, пока Ламприер собирал воедино последние обломки мозаики. Поглощенный разворачивающимися перед ним откровениями, он почти не обращал внимания на Септимуса. Случайное знакомство, бестолковые беседы, своего рода дружба… Но дружба ли? Разве дружба бывает такой? Сперва этот друг подхватывает бесчувственное тело Ламприера, оседающее на пол, и передает его в руки его врагов, на которых он все это время работал. И, само собой, он придумал бы для себя простое оправдание. Какое ему дело до дружбы? Капитан Рэдли крепко держал штурвал, «Виньета» продолжала свой путь. Джульетта подобрала словарь и снова стала перелистывать страницы. Ламприер смотрел на нее, и перед его мысленным взором проносилась долгая череда дней, проведенных в Лондоне. Джульетта вернулась, но ведь этого могло бы и не случиться. В ту ночь открывались и другие возможные пути, сотни маршрутов и троп, разбегающихся прочь друг от друга. И все же они встретились, и Ламприер послал безмолвную благодарность Септимусу. Джульетта была рядом с ним, она снова открыла последнюю чистую страницу, опять задавая тот же безмолвный вопрос: почему оставлено место для заключительной статьи? Ламприер уже знал, что вспомнит ответ на этот вопрос. Когда Ламприер открыл рот, чтобы ответить, капитан Рэдли снова что-то прокричал матросу, взобравшемуся на мачту.

— … — ответил Ламприер в тот самый момент, когда траверз повернулся, заглушив последние слова, — … это было одно из имен Юноны, которое она носила тогда, когда возглавляла брачные церемонии.

«Виньета» делает поворот, и Септимус видит, как она снова меняет галс. С высоты его полета Джульетта и Ламприер — лишь случайные путники в лодке, ловящей ветер в паруса; кильватерный след змеится на поверхности океана: норд-норд-ост, зюйд-зюйд-вест, нелегкий путь домой. Неофит стал избранником. Скользящие дуги его круженья повторяют очертания острых углов зигзагообразного курса пакетбота, а гребни этих двух волн пересекаются и стремятся к вертикали, вершина которого — Септимус. Маятник раскачивается, и кружится, и взлетает все выше и выше. Неподвижные точки в конце каждой дуги складываются в завитки спирали, уходящей ввысь вместе с ним, застывающей в ледяном эфире путем восхождения. Там, наверху, небо — потемневшее око, зрачок его — раскаленная топка. Септимус взглянул вниз и увидел, что крохотное суденышко уже цепляется за самый край океана. Он поднимается выше с каждым взмахом маятника, и океан становится все меньше и меньше, а земля под ним скользит то на восток, то на запад. Просторный бассейн Атлантики сжимается до размеров Средиземного моря, Срединного моря, где «Вендрагон» и его капитанская команда разыграют последнюю метаморфозу загадочного корабля. Септимус поднимается еще выше, еще ближе к лютому солнечному оку, и Срединное море становится меньше своего соседа, Понта Эвксинского, прозванного Черным морем за его обильные туманы, а корабли, ползущие по его поверхности, превращаются в крошечные щепки, блики на морской глади. Мысы, заливы и полуострова сливаются в сплошное пятно и пропадают в сплошном контуре береговой линии. Теперь «Виньета» уже не видна. Огненный шар увлекает его еще выше, и океан снова уменьшается. Черное море устремляется через Керченский пролив в мелкий северный бассейн, который массагеты называли Темарендой, Матерью Вод, а римляне, пришедшие после них, — Меотийским морем. Здесь течения поворачивают против часовой стрелки, и в море вливаются свежие струи Дона, Ей и нескольких мелких речушек. К востоку яростные июльские штормы проносятся над лабиринтом песчаных карьеров в низинах кубанской дельты. К западу Арабатская Стрелка отрезает их от гнилых болот и лагун Сиваша. Турки называли это место Балык Дениз — Море Рыбы, потому что в этих водах раньше водились осетры. Но теперь рыба ушла, а Темаренда, Мать Вод, отпустила своих сыновей, устремившихся каждый к своей цели, не похожей на цель другого, как и на ее собственное предназначение. Теперь эти воды называются гораздо проще: одни зовут их Азовским морем, другие — Морем Забак.

Примечания

С. 5. Овидий, «Скорбные элегии». 5, 10, 37—38 (перевод С. В. Шервинского).

С. 8. Ост-Индская компания (1600 — 1858) — компания английских купцов, первоначально организованная в основном для торговли пряностями с Ост-Индией (название территории Индии и некоторых других стран Южной и Юго-Восточной Азии). Постепенно превратилась в государственную организацию по управлению английскими владениями в Индии и их эксплуатации. Имела армию и аппарат колониального управления.

С. 9. Рошель (Ла-Рошелъ) — город во Франции, в XVI в. важнейшая крепость гугенотов на Атлантическом побережье. В ходе войны с гугенотами (1621 — 1629) пала после долгой осады.

С. 11. Розель — бухта на острове Джерси, окруженная лесистыми склонами холмов, обращенная на северо-восток.

С. 13. Finisexordiuminvocat (лат.) — «конец взывает к началу».

Шкафут — пространство на верхней палубе корабля между фок-мачтой (передней) и следующей за ней грот-мачтой.

Вельсы — надводные брусья наружной обшивки деревянных судов (выше ватерлинии).

С. 14. Ланкастер, сэр Джеймс (ок. 1544—1618) — английский купец, капитан торгового судна «Красный дракон», на котором совершил первую экспедицию Ост-Индской компании, в действительности начавшуюся не в 1600, а в апреле 1601 г. Основал первую торговую факторию англичан в Юго-Восточной Азии, на острове Ява. По возвращении в Англию в 1603 г. был возведен в рыцарское звание и возглавил Ост-Индскую компанию. В дальнейшем снарядил несколько экспедиций на поиски северо-западного морского пути из Атлантического в Тихий океан.

С. 15. Олдермен — в Англии: член совета графства и городского совета, который не избирается населением, а кооптируется (назначается в состав совета без выборов).

Они и впрямь кинулись в авантюру… — Снаряжение морских экспедиций в Ост-Индию было дорогостоящим, рискованным делом, и купцы были вынуждены объединять свои капиталы. На первых порах купеческая компания по торговле с Ост-Индией представляла собой достаточно аморфную организацию, состав участников которой был случайным и непостоянным.

С. 18. Ане — область на севере острова Суматра, с XIII по начало XX в. — независимое государство (султанат).

Голландцы такие неотесанные… — После первой торговой экспедиции к индонезийскому архипелагу (1595 — 1597), принесшей известие о возможности получения баснословных прибылей, голландцы снарядили еще ряд экспедиций в этот район. В 1599 г. братья Корнелис и Фредерик Хоутманы, купцы из Амстердама, участвовавшие в первой экспедиции, вернулись на Суматру и попытались установить торговые отношения с султаном Аче. Потерпев поражение на переговорах, они вступили в сражение с войском султана; Корнелис погиб, а Фредерик был захвачен в плен и вернулся на родину лишь в 1602 г. В том же году была создана Единая Нидерландская Ост-Индская компания, получившая монополию на торговлю со странами Востока.

Бантам — в нач. XVI-XIX вв. султанат на западе острова Ява. В 1602 г. английская экспедиция основала здесь первую торговую факторию.

Британцы оказались такими же неотесанными, как и голландцы… — Английская экспедиция под командованием Дж. Ланкастера попыталась установить торговые отношения с султаном Аче в 1602 г., но потерпела неудачу, как и голландцы.

С. 19. Крыша мира — центральная часть Тибетского нагорья, возвышающаяся в среднем более чем на 5000 м над уровнем моря.

С. 24. Ломбард-стрит — улица в лондонском Сити, на которой традиционно размещаются банковские конторы.

С. 25. Саморин — «говорящая» фамилия: саморин — титул правителя Каликута, являвшегося главным торговым центром Малабарского берега Индии во времена первых торговых экспедиций.

Каббала — религиозно-мистическое иудаистское учение. Возникло в XII—XIII вв. в еврейской среде в Испании и Провансе. Содержит ряд гностических, пифагореистских и неоплатонических идей. Базируется на иудаистском представлении о Торе как книге абсолютного знания, выраженного в символах. Каббалистическая методика строится на соответствии двадцати двух букв еврейского алфавита определенным числовым значениям. Практическая каббала направлена на вмешательство в естественные и исторические процессы с помощью соответствующих магических средств.

С. 29. Цезарея (вар.: Кесария — Caesarea ) — считается, что такое название когда-то носил остров Джерси, поскольку на нем, согласно местным преданиям, побывал Юлий Цезарь; некоторые исследователи, однако, утверждают, что Цезарь никогда не бывал на Джерси и высаживался на другом острове в проливе Ла-Манш.

Боули — скалистый залив на острове Джерси.

С. 30. Лукреций (Тит Лукреций Кар, ок. 96-55 до н. э.) — римский поэт и философ-материалист, крупнейший представитель теории атомистики в Древнем Риме.

«… воздух без света»… — В IV книге поэмы «Dererumnatura » («О природе вещей») Лукреций рассуждает о природе зрения и других ощущений; в частности, речь идет о природе теней: «То ведь, что тенью мы все называем обычно, не может/Что-то иное собой представлять, как не воздух без света» (368—369; перевод Ф. Петровского).

Туллий — Марк Туллий Цицерон (106-43 до н. э.), римский оратор, политический деятель и писатель.

Теренций — Публий Теренций Афр (ок. 195-159 до н. э.), римский комедиограф.

Пиндар (ок. 518-442 или 438 до н. э.) — знаменитый древнегреческий поэт-лирик, сочинял эпиникии (хвалебные песни в честь победителей общегреческих спортивных игр), гимны, дифирамбы и др. поэтические произведения.

Проперций — Секст Проперций (р. 55-43 до н. э. — ум. после 16 до н. э.) — великий древнеримский элегический поэт.

С. 31. Галатея — в греч. миф.: морское божество, нереида; в нее влюбился чудовищный циклоп Полифем, а она, отвергая его, в свою очередь была влюблена в Акида, сына лесного бога Пана и нимфы. Полифем подстерег Акида и раздавил его скалой. Кровь убитого юноши превратилась в реку, названную его именем.

Карфаген (от пунийск. KartHadst — «новый город») — с 600 г. до н. э. важнейший торговый и портовый город Западного Средиземноморья, господствовал над всеми финикийскими поселениями побережья Северной Африки, Южной Испании, Сицилии и Сардинии. Карфагенские купцы блокировали западную часть Средиземного моря и не допускали туда никого. Попытки греков проникнуть в эту область пресекались карфагенянами. В начале V в. до н. э. началась жестокая борьба между карфагенянами и сицилийскими греками за Сицилию; борьба эта велась с переменным успехом, пока в нее не вмешались римляне. В ходе трех Пунических войн римляне одержали победу над Карфагеном, который в 3-й Пунической войне (149-146 до н. э.) был захвачен и сожжен, жители обращены в рабство, а земля объявлена римской провинцией Африка.

Сципион Африканский… сумел добыть себе консульство… — Публий Корнелий Сципион, 235-183 до н. э., представитель римского патрицианского рода, принимал участие во 2-й Пунической войне; после изгнания карфагенян из Испании стал консулом, в 204 г. руководил высадкой римлян в Африке (отчего получил прозвище «Африканский»), в 202 г. решил в пользу Рима исход битвы при Заме и тем самым — всей 2-й Пунической войны. В 194 г. вновь стал консулом. Сципион подвергался многочисленным нападкам со стороны своих врагов, в частности Катона Старшего (234-149 до н. э.), которые утверждали, что Сципион нарушил республиканскую конституцию: вместо того чтобы создавать новые провинции, он образовал несколько независимых от Рима государств и содействовал карьере представителей своего рода.

DelendaestCarthago (лат.) — «Карфаген разрушен», парафраз высказывания «Карфаген должен быть разрушен», приписывавшегося Катону Старшему.

Ахилл (Ахиллес) — в греч. миф.: один из храбрейших греческих героев, осаждавших Трою. Когда на десятом году осады Трои предводитель ахейцев Агамемнон отнял у Ахилла пленницу Брисеиду, тот в гневе отказался воевать дальше и уединился в своем шатре. Но, узнав о гибели своего друга Патрокла от руки Гектора, сильнейшего героя троянцев, Ахилл вновь бросился в битву, чтобы отомстить за друга; их поединок закончился гибелью Гектора.

Елена ждала ночи… Деифоб слаще Париса. — В греч. миф. Елена — прекраснейшая из смертных женщин, дочь Зевса и Леды. Многочисленные женихи Елены дали клятву, что признают ее выбор мужа и всегда будут защищать ее. Елена стала супругой спартанского царя Менелая. В споре трех богинь за золотое яблоко Елена была обещана Афродитой троянскому царевичу

Парису и увезена им в Трою. Верные своей клятве, греческие цари и герои развязали Троянскую войну, чтобы вернуть Елену Менелаю. После гибели Париса Елена стала супругой его брата Деифоба. Когда Троя была захвачена ахейцами, Менелай убил Деифоба и вместе с Еленой возвратился в Спарту.

Гамадриады — в греч. миф.: нимфы деревьев, которые рождаются вместе с деревом и гибнут вместе с ним.

Нереиды — в греч. миф.: морские нимфы, 50 дочерей морского божества Нерея.

… кровавые мучения Прометея… — В греч. миф. Прометей — титан, обладавший даром провидения, покровительствовавший смертным. За то что Прометей похитил у богов огонь и передал его людям, Зевс покарал его, приковав к скале Кавказа и послав чудовищного орла, пожиравшего печень Прометея, которая каждый день отрастала заново. Впоследствии по воле Зевса Геракл убил орла и освободил Прометея.

… в песне соловья — насилие, совершенное над Филомелой… — В греч. миф. Филомела — дочь афинского царя Пандиона; была обесчещена Тереем, мужем своей сестры Прокны; Терей вырвал ей язык, чтобы она не смогла рассказать о его бесчестном поступке. Но Филомела поведала об этом сестре с помощью вышивки. Сестры решили отомстить Терею и, убив сына Терея и Прокны, накормили его мясом Терея. Спасаясь от преследования Терея, Филомела была превращена в соловья, а Прокна в ласточку; Терей стал удодом.

Нимфы — в греч.-римск. миф.: многочисленные низшие божества в облике прекрасных дев, олицетворявшие силы и явления природы: лесные (дриады), горные (ореады), речные (наяды), морские (нереиды) и пр.

Сатиры — в греч. миф.: низшие божества, отличавшиеся похотливостью; развратные спутники бога вина и веселья Диониса.

Фукидид (460-396 до н. э.) — афинский историк, автор «Истории Пелопоннесской войны». Считается основателем прагматической историографии, которую он противопоставил описательной историографии Геродота.

С. 33. Сент-Хелиер — столица Джерси. Назван в честь св. Хелиера, французского миссионера, по легенде, принявшего на этом острове в 555 г. мученическую смерть.

Замок Элизабет — замок, построенный в 1551 — 1590 гг. на маленьком островке у южного побережья острова Джерси.

Рюллекур… вытащил из постели губернатора… — Рюллекур — командир французских отрядов, в 1781 г. предпринявших последнюю попытку завоевать остров Джерси и подчинить его Франции. Ему удалось занять Сент-Хелиер, взять в плен лейтенанта-губернатора Мозеса Корбе и заставить его подписать капитуляцию под угрозой разрушения Сент-Хелиера. Однако начальник гарнизона замка Элизабет капитан Малкастер отказался сдаться противнику, время было выиграно, и военные силы джерсийцев под командованием майора Пирсона успели подойти к столице и с легкостью разбили немногочисленное войско французов. Штурм длился всего полчаса и окончился полным поражением немногочисленного французского войска. Во время штурма Сент-Хелиера Корбе удалось невредимым перебежать на сторону джерсийцев; лишь в его шляпе застряла пуля. Рюллекур был смертельно ранен в челюсть, умер в тот же день и был похоронен в углу церковного дворика сент-хелиерской церкви.

Башня Мартелло — укрепленная башня с артиллерийскими орудиями наверху.

С. 34…. трактир под вывеской «Пирсон»… — Фрэнсис Пирсон, майор (1757-1781) — командующий вооруженными силами джерсийцев в сражении с французскими войсками, предпринявшими в 1781 г. попытку захватить остров Джерси. Пирсон был убит при штурме Сент-Хелиера, занятого французами, однако благодаря его своевременному наступлению на столицу джерсийцы выиграли решающее сражение. Пирсон был похоронен в приходской церкви Сент-Хелиера. В его честь был назван паб (пивной бар) в Сент-Хелиере. О подвиге майора Пирсона напоминала надпись на стене паба: «Здесь пал Пирсон»; однако местные жители утверждают, что владельцу этого питейного заведения то и дело приходилось отвечать на расспросы остряков-посетителей, интересовавшихся, сколько же выпил этот Пирсон, прежде чем его угораздило пасть. Поэтому через некоторое время надпись сменили, и теперь на стене паба значится: «Сражение на Джерси, 1781».

С. 35…. миниатюрный зал Кекропа… Афина, колыбель Кекропа, запрет… акт рождения… — В греч. миф. Афина — вечно девственная богиня, дочь Зевса, почиталась как богиня-воительница, покровительница ремесел, а также богиня мудрости и разума. Культовыми животными Афины были сова (отсюда прозвище богини «совоокая») и змея. Сова Афины считалась символом углубленного познания и мудрости. Кекроп — афинский царь, автохтон (рожденный Землей), прародитель жителей Аттики, получеловек-полузмея. Согласно мифу, три дочери Кекропа получили на хранение от Афины ларец со спрятанным там младенцем Эрихтонием, которого родила Земля от семени бога-кузнеца Гефеста. Несмотря на запрет Афины, сестры открыли ларец и в ужасе увидели там ребенка, часть туловища которого была змеиной. В безумии, насланном Афиной, они бросились с Акрополя и погибли. Другой миф повествует о том, как Кекроп решал спор между богом морей Посейдоном и Афиной за обладание Аттикой и решил его в пользу Афины; отсюда — связь Кекропа с символикой Афины (совы, змеи).

Прихожая Паллады к кузнице Гефеста… — В греч. миф. Ламада — эпитет богини Афины. Гефест — хромой, но могучий бог огня и кузнечного ремесла, покровитель кузнецов и ремесленников, сын Зевса и Геры, муж Афродиты.

С. 36. Фокусное расстояние — расстояние от главного фокуса до оптического центра линзы; от этого показателя зависят ее увеличение и светосила.

Аккомодация глаза — приспособление глаза к ясному видению предметов на различных расстояниях.

… Архимед… у Сиракуз… — Архимед (ок. 272—212 до н. э.) — античный математик и физик, уроженец Сиракуз, сын придворного астронома Фидия. Во время обороны Сиракуз от римлян во время 2-й Пунической войны конструировал боевые машины. Согласно легенде, создал сложную систему линз, отражавших и усиливавших солнечный свет, с помощью которой был сожжен флот неприятеля.

Фарос — остров под Александрией (Египет), где находился знаменитый Фаросский маяк, одно из «семи чудес света», построенный в 283-247 гг. до н. э. в царствование Птолемея II Филадельфа. Маяк был оборудован не линзой, а сложной системой металлических зеркал, которая усиливала свет огня, зажигавшегося на вершине сооружения, и позволяла вести наблюдения за пространством моря; сам маяк был еще и крепостью с большим военным гарнизоном.

… сэр Ньютон с его «Оптикой»… — Ньютон, Исаак (1643—1727), великий английский математик, механик, астроном и физик, создатель классической механики. Совершил ряд важных открытий в области оптики; в частности, продемонстрировал неоднородность белого света и показал, что дальнейшее усовершенствование телескопа ограничено не столько трудностями вытачивания линз, сколько разной преломляемостью лучей разных цветов, не позволяющей сфокусировать пучок белого света в одной точке. В 1688 г. построил зеркальный телескоп, в 1704 г. издал фундаментальный труд «Оптика».

С. 38. Эрихтоний — в греч. миф. царь Афин, сын Земли и Гефеста (см. выше).

… между храмом Минервы и кузницей Вулкана… — В римск. миф. Минерва и Вулкан — аналоги греческих божеств Афины и Гефеста.

С. 40. Менгиры (бретон. menhir — «длинный камень») — мегалитические памятники в виде отдельных, вертикально поставленных камней, образующих иногда параллельные ряды длиною в несколько километров.

С. 43. Вильгельм Завоеватель (ок. 1027—1087) — норманнский герцог (с 1035); в 1066 г. завоевал Англию и стал ее королем.

Amordei (лат.) — «любовь Бога» (или «любовь к Богу»).

С. 44. Афродита — в греч. миф.: богиня любви и красоты; отождествлялась с римской богиней Венерой. В споре между тремя великими богинями Афродита оказывается самой прекрасной.

… рыбак-киприот… — Согласно одной из версий мифа, Афродита родилась у берегов острова Кипр из морской пены и крови Урана-Неба, оскопленного его сыном Кроносом.

Венера Эпистрофия — «имя, которое носила Венера в качестве покровительницы разгульных и запретных наслаждений» («Lempriere 'sClassicalDictionary …»).

С. 49. Менелай — в греч. миф.: царь Спарты, первый муж Елены Прекрасной…. он был Парисом… Афродита с плащом из морской пены… — единоборство Париса, похитившего Елену, с Менелаем окончилось поражением Париса; троянский царевич был спасен лишь благодаря вмешательству Афродиты, накрывшей его волшебным туманом и унесшей с поля боя.

С. 51. SextusPropertius, Opera (лат.) — «Секст Проперций, Сочинения». Проперций создал четыре книги элегий. В 3-й и 4-й книгах Проперций демонстрирует прекрасное владение различными литературными формами. Многие стихотворения несут влияние александрийских поэтов, в особенности Каллимаха (ок. 305 — ок. 240 до н. э.), греческого поэта и ученого, наиболее представительного из поэтов александрийской школы, отличавшегося высокой эрудицией, утонченностью и сложностью поэтики. Проперций признавал это влияние; в его 4-й книге особенно заметно стремление стать «римским Каллимахом»: итальянские мотивы стихотворений Проперция выражены в барочной александрийской манере.

С. 52. Тибул Альбий (50-19 до н. э.) — римский поэт, выдающийся элегик, воспевавший любовь и простую сельскую жизнь, выступавший против войн.

Предшественник Проперция в ряду великих элегических поэтов Древнего Рима.

NoviPoetae (лат.) — «новые поэты», пренебрежительное название, которое Цицерон дал школе неотериков — римских поэтов I в. до н. э., во главе которой стоял Публий Валерий Катон. «Новые поэты» отвергали «тяжеловесность» национальной эпической поэзии и отдавали предпочтение эпиллиям (кратким поэмам на мифологические сюжеты), элегиям и изысканной лирике в александрийском стиле. Некоторые исследователи причисляют к школе неотериков великого лирического поэта Катулла (ок. 84 — ок. 54 до н. э.).

С. 53. QuimiraremeastotinunocorporeformasaccipeVertumnisignapatemadei (лат.) — начало 2-й элегии в 4-й книге Проперция.

Вертумн — в римск. миф.: божество превращений и сменяющегося года. Существовало предание, что Вертумн обратил вспять воды разлившегося Тибра и преуспел в сватовстве к богине плодов Помоне благодаря искусству принимать любые обличья.

С. 54. Помона — в римск. миф.: богиня плодов и фруктовых деревьев; Вертумн захватил ее вопреки ее воле.

Лаврент — город в центральной Италии близ устья Тибра; политический и религиозный центр племени латинян.

С. 57…. много званых, но мало избранных… — неточная цитата из Евангелия от Матфея (20:16): «ибо много званых, а мало избранных».

С. 58. Экзорцизм — церковное заклятие, имеющее целью изгнать нечистую силу.

С. 64. Гирканцы — жители Гиркании, древней провинции Персидской империи, к юго-востоку от Каспийского моря.

Скифы — общее название степных племен, кочевавших или живших оседло за несколько веков до н. э. в северном Причерноморье и прилегающих к нему областях.

Парфяне — иранская народность, кочевники; вторглись в провинцию государства Селевкидов — Парфию, распространили свою власть на Бактрию и Месопотамию. Воевали с римлянами.

… прикрывая градом стрел свое бегство… — Парфяне считались искусными лучниками и не гнушались стрелять в спины отступающим врагам (откуда пошло выражение «парфянская стрела»).

Срединное море — древнее название Средиземного моря.

С. 65. Менандр (342/341-293/290 до н. э.)—древнегреческий комедиограф, автор свыше 100 пьес.

С. 70. Эркер (фонарь) — полукруглый или многогранный выступ в стене, освещенный окнами и проходящий через несколько этажей.

Пилястра — четырехгранная полуколонна, одной гранью вделанная в стену. Капитель — верхняя часть колонны или пилястры, расположенная между стволом опоры и антаблементом — завершением стены.

С. 72. Суазоне — перегородчатая эмаль, в которой краски разделяются металлическими ленточками, припаянными ребром к украшаемому изделию.

Пуантийе — вытисненные на переплете сложные геометрические узоры из золотых точек, пунктирных линий и переплетающихся полос. Эта техника была популярна во Франции в первой половине XVII в.

Гасконец (LeGascon ) — псевдоним знаменитого французского переплетчика начала XVII в., работавшего в технике пуантийе; предполагают, что под этим именем скрывался герцог Гастон Орлеанский.

С. 73. Гролье де Сервьер, Жан, виконт д'Агизи (1479-1565) — знаменитый французский библиофил и покровитель библиофилов. Его великолепная библиотека содержала около 3000 томов в отделанных золотом переплетах.

… к встрече с новой Александрией. — подразумевается знаменитая Александрийская библиотека (III в. до н. э. — V в. н. э.), крупнейшее в древности собрание рукописных книг (от 100 до 700 тысяч томов), основанное в начале III в. до н. э. при Александрийском Мусейоне.

Дероме, Николя Дени (расцвет 1761—ок. 1789) и Дюбуиссон, Пьер-Поль (расцвет 1746-1762) — выдающиеся французские переплетчики, преемники Антуана Мишеля Падыупа (1685—1758), одного из величайших мастеров переплетного дела.

Лемоньеры — семейство французских переплетчиков, работавших с первой половины XVII до середины XVIII в. Отличительная особенность их стиля — пышные цветочные композиции и фантастические узоры, не всегда отличавшиеся тонкостью вкуса.

Пейн, Роджер (1738—1797) — самый выдающийся и влиятельный английский переплетчик XVIII в. Обычно прошивал книги шелковой нитью и отделывал корешки кожей.

«Стормонт» — разновидность окраски «под мрамор», применявшаяся преимущественно английскими переплетчиками второй половины XVIII в.; отличительная особенность — красные прожилки на голубовато-сером фоне. «Французская скорлупа» — разновидность окраски под мрамор, излюбленная французскими мастерами того же периода; чаще всего с коричневыми и оранжевыми прожилками на лазурном фоне. Античная раскраска «под мрамор» отличается изобилием цветов и разнообразием узоров.

Картуш — лепное или графическое украшение в виде не совсем развернутого свитка или щита, обрамленного завитками, на котором помещаются надписи, эмблемы, гербы и пр.

Форзац — двойной лист бумаги, соединяющий книжный блок с переплетной крышкой.

Иоганнес Ангелус (1463-1512) — австрийский астроном; в 1494 г. написал статью о применении астролябии.

Эшем, Роджер (1515-1568) — английский педагог, ученый и писатель, наставник английской королевы Елизаветы, латинский секретарь при короле Эдуарде VI . Его сочинение «Toxophilus » (1545) — первый в Англии трактат о стрельбе из лука.

Пьетро Мартире д’Ангери (1459—1526) — итальянский гуманист; проявлял особый интерес к деятельности Колумба; в письме, датированном 1494 г., впервые использовал оборот «Западное полушарие». Его труд «Deorbonovo » («О Новом Свете») вышел в трех изданиях: 1511, 1516 и (первое полное) 1530. Эта первая полная хроника путешествий первооткрывателей; благодаря этой работе по Европе распространились знания об исследованиях испанцев; точность и компетентность ее смутили даже испанских ученых авторитетов, которые предпочли бы сохранить кое-какую информацию в тайне.

Ибн Бактишу, Джабраил — арабский врач VIII в., автор трактата «О пользе животных».

Людвиг Хольберг, барон (1684 — 1754) — выдающийся скандинавский литературный деятель эпохи Просвещения; считается основоположником норвежской и датской литературы. В сатире «NikolaiKlimiiHerSubter —raneum » («Подземное странствие Николая Клима», 1741) Хольберг описывает приключения норвежского студента Клима, попавшего через горную пещеру в фантастический мир иной.

С. 74. «DeRevolutionibusOrbiumCoelestium » — знаменитый трактат Н. Коперника «Об обращении небесных сфер» (1543).

Уильям Молинекс (ум. 1698) — ирландский государственный деятель, философ и астроном, «SciothericumTelescopicum » — астрономический трактат, вышедший в 1686 г. в Дублине.

«Новый и простой путеводитель по обоим полушариям…» — учебник географии, изданный в Лондоне в 1754 г.

Иоганнес Бисселиус — географ XVII в., в трактате «ArgonauticaAmericana » (1647) описал побережья Северной Америки.

… четвудовскими «Путешествиями… капитана Фальконера»… — Книга У. Четвуда издана в 1720 г. в Лондоне.

Фальконар. Мария и Гарриет — шотландские лирические поэтессы второй половины XVIII в.

«Описание острова Ямайка» Питера Марсдена вышло в свет в 1788 г.

«История британской торговли на Каспийском море» — четырехтомный труд английского исследователя Джонаса Хэнуэя, впервые опубликованный в 1753 г.

«Трактат об искусстве танца» Джованни-Андреа Галлини (1728 — 1805) был впервые опубликован в Лондоне в 1762 г.

С. 75…. словно злополучный Тесей преследовал неспешного Минотавра… — В греч. миф.: Тесей — герой, сын афинского царя Эгея. Эгей платил дань критскому царю Миносу, раз в семь лет посылая на Крит семь афинских юношей и семь девушек на съедение Минотавру. Минотавр, чудовище с головой быка и телом человека, родившееся от связи критской царицы Пасифаи с быком, был заточен в Лабиринте, откуда еще никто не находил выхода. Тесей вызвался отправиться на Крит вместо одного из обреченных на смерть афинян. Он убил Минотавра и сумел выбраться из лабиринта с помощью клубка ниток, данного ему Ариадной, дочерью Миноса и Пасифаи.

Базиний, Базинио (Базиний Пармский) — итальянский писатель XV в.

Рудольф Агрикола (1443/44-1485) — нидерландский гуманист; провозглашал необходимость свободы личности и развития всех потенциальных способностей человека. Оказал влияние на Эразма Роттердамского.

Эней Сильвий де Пикколомини, Пий II (1405-1464) — блестящий писатель-гуманист, автор многочисленных церковно-политических и географических трудов, с 1458 г. — Папа Римский.

Везалий (Андреас ван Везель, 1514-1564) — анатом, уроженец Бельгии. Автор самого обстоятельного за всю эпоху Возрождения, прекрасно иллюстрированного анатомического текста «DeFabricaCorporisHumani » («О строении человеческого тела», 1543).

С. 76. Орбилий. — Бывший наставник Ламприера — тезка древнеримского учителя Орбилия. Гораций, посещавший в юности школу Орбилия, отзывался о нем как о поклоннике телесных наказаний.

С. 77. Гейне, Кристиан Готлоб (1729-1812)—немецкий археолог и специалист по классической древности, директор библиотеки Геттингенского университета.

Евстафий Солунский (ок. 1115 — ок. 1193) — архиепископ Солуни (Салоник) с 1178(?) г., ученый-гуманист, один из образованнейших людей средневековой Византии. Автор обширных комментариев к сочинениям античных авторов (Гомера, Аристофана и др.).

Гесиод (ок. 700 до н. э.) — первый исторически достоверно установленный греческий (и следовательно, европейский) поэт. Автор поэм «Теогония* („Происхождение богов“), „Труды и дни“. Как основатель жанра назидательных поэм, служил образцом для последующей дидактической поэзии.

Аскрийский мудрец. — Гесиод родился в местечке Аскра у подножия горы Геликон в Беотии.

«Halieuticon » — поэма греческого писателя Оппиана (ок. 200 н. э.), посвященная рыбной ловле.

«Cynegeticon » — поэма римского поэта Граттия (I в. н. э.), посвященная охоте.

Вакхилид (505 — ок. 450 до н. э.) — греческий поэт, писал заказные песни в честь победителей всегреческих спортивных соревнований, а также дифирамбы на мифические мотивы. Соперничал на литературном поприще с Пиндаром, в поэзии которого значительно ярче выражено лирическое начало. Автор знаменитого греческого трактата I в. н. э. «О возвышенном» высоко отзывается об изяществе Вакхилида, но все же отдает предпочтение Пиндару с его непредсказуемым блеском и оригинальностью.

Анаксил — греческий сатирик V в. до н. э.

С. 78. Цезарь, Гай Юлий (100—44 до н. э.) — римский политический деятель, великий полководец, в 45 г. до н. э. был объявлен пожизненным диктатором и получил от сената титул «императора» с правом передачи его потомкам. Известны его «Записки о галльской войне» («DebelloGallico ») в семи книгах, в которых Цезарь описывает военные действия римлян по захвату Галлии под своим предводительством.

Катон (Марк Порций Цензорий, прозванный Старшим, 234-149 до н. э.) — консервативный римский политический деятель. Стремясь к возврату прежней строгости римских правил и обычаев, очистил сенат от недостойных, продажных членов и провел в жизнь закон о налоге на роскошь. Автор трактата о земледелии и сельской жизни. Издание Авзония Помпоны датировано 1620 г.

Геснвр, Иоганн (1-я пол. XVIII в.) — первый библиотекарь университетской библиотеки в Геттингене (Германия), предшественник К. Г. Гейне; трактат Катона «DeReRustica » издал в 1735 г.

С. 79. Ван Сантен, Лаврентий (1746-1798) — голландский ученый, специалист по классической филологии.

Бартий, Каспар — немецкий специалист по классической филологии XVII в.

… у Проперция нет пятой книги стихов… — Любопытно, что некоторые издатели разделяли 2-ю книгу элегий Проперция на две, и таким образом в общей сложности получалось пять книг (а 4-я книга оказывалась 5-й).

С. 80. OvidiusPubliusNaso — Овидий Публий Назон (43 до н. э, — 18 н. э.) — великий римский поэт. Главные труды Овидия — «Метаморфозы» и «Фасты». В 15 книгах «Метаморфоз» Овидий последовательно излагает около 250 мифов о превращениях греческих богов и героев, начиная с возникновения мира из Хаоса и кончая апофеозом Цезаря. Версии мифов, содержащиеся в «Метаморфозах», оказали сильное влияние на литературу и искусство.

Rumorinambiguoest ; aliisviolentioraequo /Visadeaest (лат) — «Разно судили о том; одни почитали богиню/ Слишком жестокой…» (Овидий. Метаморфозы. III, 253 — 254. Перевод С. Шервинского).

С. 81…. гемонийские девы… — Гемония — другое название Фессалии.

Кеик и Алкиона. — В греч. миф. Ашиона — дочь бога ветров Эола, супруга фессалийского царя Кеика. Кеик утонул, а Алкиона с горя бросилась за ним в море. Боги превратили любящих супругов в чету зимородков.

Юпитер — в римск. миф.: верховный бог, громовержец, аналог греческого Зевса. Европа — в греч. миф.: дочь финикийского царя Агенора. Зевс (Юпитер), превратившись в ручного белого быка, увез на себе игравшую на берегу Европу через море на Крит. Там Европа родила от него трех сыновей — Миноса, Радаманта и Сарпедона.

Алфея — в греч. миф.: жена царя Калидона Ойнея, мать Мелеагра. Когда Мелеагру исполнилось семь лет, Мойры (богини судьбы) предсказали Алфее, что ее сын умрет, как только догорит пылавшее в этот момент в очаге полено. Алфея выхватила полено из огня, погасила и спрятала. Во время калидонской охоты на вепря Мелеагр убил брата Алфеи. Мстя за гибель брата, Алфея бросила в огонь спрятанное полено, и, когда оно догорело, Мелеагр умер. Позднее, охваченная раскаянием, Алфея покончила с собой.

Фронтиспис — иллюстрация на левой стороне разворота титульного листа.

С. 82. Актеон — в греч. миф.: сын Аристея и Автонои (дочери фиванского царя Кадма), знаменитый охотник. Во время охоты Актеон неожиданно застал девственную богиню охоты Артемиду (римск. Диану) и ее нимф купающимися. Разгневанная Артемида превратила его в оленя и вселила ярость в свору его собак. Собаки, не узнав Актеона, растерзали его. пиана (римск.; греч. Артемида) — богиня, дочь Зевса и Лето, сестра-близнец Аполлона. Целомудренная покровительница охоты и живой природы. К культовым животным Дианы относились в основном лань и медведь, а божественную свиту ее составляли нимфы.

С. 83. Внук Кадма — Актеон; crimenfortunae (лат.) — «виною судьбы» (Овидий, «Метаморфозы», III, 141).

С. 90. Уэслианская часовня — часовня методистов, протестантской церкви, основанной в 1729 г. английским проповедником Джоном Уэсли.

С. 93—94. Меламп… Теридамада. — Перечислены клички собак Актеона, согласно «Метаморфозам» Овидия (III, 206-233).

С. 95. Дундас, Генри, 1-й виконт Мелвилл (1742-1811) — шотландский юрист (адвокат), политик, член палаты общин с 1775 г. Начиная с 1781 г. занимался делами ост-индских колоний и вплоть до 1800 г. контролировал деятельность Ост-Индской компании, хотя и не стоял во главе Совета директоров.

С. 96. Коронер — в Англии: особый судебный следователь, в обязанности которого входит расследование смерти лиц, умерших внезапно при невыясненных обстоятельствах, когда есть основания предполагать наличие насильственной смерти.

С. 97. Кодицш1 — дополнительное распоряжение к завещанию.

Гернси — второй по величине (после Джерси) остров среди островов в проливе Ла-Манш.

Сент-Питер-Порт — столица Гернси.

С. 106. Тамаза (предположительно, от санскр. Та-masa — «темная вода») — название Темзы у британских кельтов. Tamesis — латинизированное название Темзы во времена римского завоевания Британии.

С. 107. Ласкар — матрос-индиец (на европейских кораблях).

С. 108. Тросовые талрепы — приспособления для натягивания штуртросов (тросов, идущих от штурвала к румпелю); перлини — корабельные пеньковые канаты; фор-марсель — второй снизу парус трапециевидной формы на передней мачте.

Шканцы — часть верхней палубы судна между средней и задней мачтами.

С. 109. «Asiaticus » — псевдоним, по-видимому, взят в честь римского консула Децима Валерия Азиатика (? — 47 н. э., казнен в правление Клавдия), ради славы присвоившего себе сомнительную честь убийства Юлия Цезаря.

Кеч — небольшое двухмачтовое парусное судно.

Гуари — здесь: длинная легкая лодка для перевозки пассажиров через реки.

С. ПО. Копия — в римск. миф.: богиня изобилия, изображалась с рогом, наполненным виноградом и фруктами.

Амалфея — в греч. миф.: коза, вскормившая младенца Зевса. Рог Амалфеи считался рогом изобилия.

С. 112. Каффа — древнее название города-порта Феодосия в Крыму, на берегу Черного моря.

Понт Эвксинский — древнегреческое название Черного моря (букв, «гостеприимное море», скорее всего, эвфемизм от PontosAxeinos — «негостеприимное море»; последнее название восходит к древнеиранскому «Axeinos » — «черный», которое греки восприняли как «негостеприимный»),

Гоа — в прошлом район в Португальской Индии, центр португальской торговли и колониальной политики в Индии с начала XVI в.; ныне индийский штат; расположен на Аравийском море.

Омфал (греч. «пуп») — древний культовый объект в Дельфах, считавшийся центром («пупом») Земли. Здесь — в переносном смысле.

С. 113. Карнатик — историческая область на юго-востоке Индии; ныне в штате Мадрас. С начала XVIII в. — навабство (независимое княжество), правителем которого во второй половине XVIII в. стал английский ставленник.

С. 117. Миазма (греч. miasma ) — в др. — греч. религиозных представлениях: скверна, которая навлеклась на человека различными отклонениями от нормального хода жизни, в первую очередь убийством, и требовала ритуального очищения.

Анхис — в греч. — римск. миф.: властитель дарданов в Троаде; Афродита полюбила красавца Анхиса и родила от него сына Энея. За то что Анхис поведал людям о любви богини, он был поражен ударом молнии, парализовавшим его. При падении Трои Эней вынес его на себе.

С. 118. Кера — в греч. миф.: дух, связанный со смертью и иногда идентифицирующийся с эриниями, богинями возмездия. Слово «кера» употреблялось также как имя нарицательное в значении «несчастье», «болезнь», «гибель».

Трепещущая бабочка… — Древние греки ассоциировали душу умершего с бабочкой.

Дидона — в римск. миф.: царица Карфагена. После того как ее покинул Эней, заколола себя мечом на куче дров, приготовленных для костра на стене Карфагена.

… крушина и смола. — В Древней Греции в день поминовения мертвых было принято жевать листья крушины и смазывать двери смолой, чтобы отпугнуть вредоносных покойников.

Гарпия — в греч. миф.: крылатая женщина-чудовище, богиня вихря.

Сирена — в греч. миф.: полуптица-полуженщина, своим пением завлекавшая моряков в опасные места, где они гибли.

Сфинкс — в греч. миф.: крылатое чудовище с туловищем льва и головой женщины.

Этельред Нерешительный (Этельред II, 968 (?) — 1016) — английский король с 978 г. Был прозван Нерешительным за неспособность устранить угрозу набегов датчан. Ввел налог для выплаты им дани.

Эдуард Исповедник (1002 (?) — 1066), сын Этельреда Нерешительного (см.), король Англии с 1042 г. Объединил англосаксонские земли, построил первое аббатство в Вестминстере. Канонизирован как святой.

Генрих Пятый (1387-1422) — король Англии (1413-1422); в его правление Англия стала одним из сильнейших королевств в Европе, победив Францию в решающей битве Столетней войны (1415, битва при Азенкуре); известен, однако, тем, что слишком мало внимания уделял внутренним делам государства, посвящая почти все время и силы военным действиям; умер в военном лагере от лихорадки, не дожив до 35 лет; отсюда — «неосторожный».

Curritefusi … (лат.) — «поспешайте, веретена» (Catullus, Carmina . 64:327 и далее; обращение к веретенам богинь судьбы, сестер-парок).

Генрих Седьмой (1457-1509) — король Англии (1485 — 1509); положил конец войне Алой и Белой Розы, основал династию Тюдоров.

Генрих Восьмой (1491 — 1547) — король Англии (1509-1547); стоял у истоков английского Ренессанса и английской Реформации.

С. 119. Пифос — в Древней Греции: большой яйцевидный сосуд для хранения зерна из обожженной глины, металла, дерева; часто заостренной формы. Пифосы могли служить для помещения праха сожженного покойника при погребении.

Ахерон — в греч. миф.: болотистая, медленно текущая река в подземном царстве, через которую души умерших, чтобы достичь потустороннего мира, переправлялись в челне перевозчика Харона.

Гиппоной — в греч. миф.: сын коринфского царя Главка. После того как он убил коринфянина Беллера, его стали называть «убийца Беллера» — греч. Беллерофонт. Замешанный в убийстве соотечественника, Беллерофонт бежал в Аргос к царю Прету. Там его пыталась соблазнить супруга Прета Стенобея. Отвергнутая Беллерофонтом, она оклеветала его перед своим супругом. Прет отослал Беллерофонта к ликийскому царю Иобату с письмом, в котором просил погубить посланного. По приказу Иобата Беллерофонт совершил несколько подвигов, однако вопреки ожиданию не погиб.

Карл Первый (1600-1649) — английский король из династии Стюартов, на престоле с 1625 г. Низложен и казнен в ходе революции.

С. 122. Лингва франка — общепонятный смешанный язык из элементов романских, греческого и восточных языков, служащий для общения в Восточном Средиземноморье.

С. 123. Наваб (набоб) — титул правителей индийских провинций, отколовшихся от империи Великих Моголов; в Англии в XVIII в. набобами называли также разбогатевших служащих Ост-Индской компании.

Зенана — инд., перс: женская половина дома, гарем.

С. 125. Атриды — в греч. миф.: потомки микенского (по др. версии — аргосского) царя Атрея, несущие на себе родовое проклятие.

С. 127. Карл Второй (1630-1685) — король Великобритании и Ирландии с 1660 г., восстановленный на троне после изгнания, последовавшего за революцией в Англии.

Кромвель, Оливер (1599-1658)—деятель английской буржуазной революции XVII в., вождь восставших, лорд-протектор Англии (с 1653).

Вильгельм и Мария — Вильгельм III (1650-1702) и Мария II (1662-1694) совместно правили Великобританией с 1689 г.

С. 133. Аркот — город в области Карнатик, на северо-востоке современного штата Тамилнад (Юго-Восточная Индия), укрепленная столица мусульманских навабов.

Гастингс, Уоррен (1732-1818) — губернатор Бенгалии в 1772-1773 гг. и первый генерал-губернатор Индии в 1773-1785 гг. Правитель бенгальского княжества Ауд был союзником Ост-Индской компании; отношения укрепились после того, как Гастингс направил войска против племени рохиллас, терроризировавшего население Бенгалии. Однако политика бомбейского правительства спровоцировала войну с марат-хами — индусской федерацией западных и центральных областей Индии. Гастингс занял Гуджарат и Гвалиор, а тем временем мадрасское правительство вступило в конфликт с Хайдаром Али, правителем Майсура, и вновь решение Гастингса послать сэра Аира Кута командовать военными действиями в Мадрасе принесло победу. Все это стоило денег, и для покрытия расходов Гастингс вынудил поднявшего мятеж раджу Бенареса выплатить дополнительные суммы Ост-Индской компании, а замешанную в мятеже бегуму Ауда расстаться с частью своего состояния. В 1784 г., в первое министерство Уильяма Питта Младшего, палата общин приняла закон об Индии, передававший владения компании под контроль короны. Гастингс ушел в отставку и вернулся в Англию, где был обвинен в злоупотреблениях. Его дело было использовано как орудие против Ост-Индской компании, но в конце концов Гастингс был оправдан по всем пунктам.

Совет по контролю — специальный совет, которому подчинялась Ост-Индская компания, с 1784 г. назначался королем Англии.

Бенфилд, Пол — купец из Ост-Индии, выступавший против мадрасского губернатора Джорджа Пигота (1719-1777); это противостояние в конечном счете привело к отставке и аресту последнего.

Каталина, Луций Сергий (108-62 до н. э.) — обедневший римский патриций; потерпев несколько раз неудачу на консульских выборах, организовал заговор с целью свержения олигархии и овладения единоличной властью. С помошью красноречия и обаяния Катилина привлек на свою сторону множество сторонников, но Цицерон, избранный консулом в 63 г. до н. э., получил сведения о намерениях Каталины и произнес в сенате речь против заговорщика. После неудавшегося покушения на жизнь Цицерона Каталина бежал в Этрурию, собрал войско и выступил против Рима, но был побежден в сражении и пал в бою.

С. 134. Аристид (ум. ок. 468/467 до н. э.) — политический деятель в Афинах, стратег, архонт. Выражал интересы крупных землевладельцев, был командующим греческим флотом и инициатором создания Афинского морского союза. Слыл образцом справедливости и неподкупности

Нана Сахиб — прозвище Дхонду Панта (ок. 1820 — 1859), выдающегося вождя сипаев (туземных солдат в Британской Индии) во время восстания 1857 г. Нана Сахиб не планировал начинать восстание, однако согласился возглавить сипаев, взбунтовавшихся против владычества англичан в Индии.

Питт, Уильям Младший (1759-1806) — английский политический деятель, премьер-министр, прославленный парламентский оратор. В 1784 г. внес законопроект об управлении Ост-Индской компанией и британскими владениями в Индии, который был принят парламентом. Именно по закону Питта Совет по контролю за деятельностью Ост-Индской компании стал назначаться королем.

С. 137. Цицерон в 43 г. до н. э. был казнен по приказу Марка Антония. Сократ был приговорен к смерти по ложному обвинению в растлении юношества и поклонении «новым божествам»; его заставили выпить чашу с ядом.

С. 138. Элевсинские мистерии — мистериальный культ в честь богини плодородия Деметры, центр и святилище которого находились в г. Элевсины недалеко от Афин.

Орфики — последователи мистического течения в Древней Греции, распространенного с VI в. до н. э. Орфики учили о переселении душ, проповедовали аскетизм и воздержание от мясной пищи и практиковали сложную систему мистических обрядов и посвящений, направленных на блаженство в загробной жизни.

Патна — древняя Паталипутра, столица Бихара на северо-востоке Индии, на р. Ганг.; в 1765 г. попала во власть англичан и была присоединена к Бенгалии. Резня в Патне 1763 г. была следствием ссоры между местным навабом Мир Касымом и руководством Ост-Индской компании. Войска наваба перебили всех англичан, оказавшихся на тот момент в Патне.

С. 151. Де Виры — старинный и знатный английский род; Брейт — вымышленное графство.

С. 159. Барристер — один из двух типов юристов в Англии; другой тип — поверенный. В целом барристеры занимаются адвокатурой (участвуют в судебных процессах), а поверенные — конторской работой, хотя многие функции у этих двух разновидностей юристов одинаковы. Барристеры, в отличие от поверенных, имеют право выступать в высших судах Англии.

С. 163. Контрфорс — вертикальная выступающая часть стены, способствующая ее устойчивости.

С. 164. Трирема — судно с тремя рядами весел у древних римлян (у греков — триера); барка — деревянная баржа; бригантина — легкое двухмачтовое судно с прямыми парусами на грот-мачте и косыми — на бизани; каравелла — трех — или четырехмачтовое морское парусное судно со сложной системой парусов; каракка — вооруженное торговое судно, тяжелое и с плохой маневренностью.

Бугер, Пьер (1698-1758) — разносторонний французский ученый, известен как один из основателей фотометрии (измерений интенсивности света). Гидрограф, математик. Составил таблицы атмосферной рефракции, измерил дугу меридиана близ экватора в Перу и использовал полученные данные для нового определения формы Земли. Писал труды по навигации; в кораблестроении вывел формулу для подсчета т. н. метацентрического радиуса — меры устойчивости судна.

Дюхамель Дюмонкё — кораблестроитель середины XVIII в., автор первого в своем роде учебника по кораблестроению (1758). После выхода в свет этого труда корабли стали строить по предварительно вычерченным планам.

Леонард Эйлер (1707-1783) — швейцарско-русский ученый, математик, механик и физик, автор более 850 научных трудов, в том числе нескольких книг по кораблестроению.

С. 165. Шхуна-бриг — двухмачтовое судно с прямоугольным парусным вооружением на фок-мачте и косым — на грот-мачте.

Киль — продольный брус, проходящий по всей длине судна в середине его днища. Форштевень — массивная носовая оконечность судна, являющаяся продолжением киля. Кильсон — днищевая продольная связь, идущая параллельно килю поверх шпангоутов (ребер корпуса судна, служащих опорой для обшивки). Флор-тимберс — нижняя (днищевая) часть шпангоута.

Пяртнерс — отверстие в палубе, через которое проходит нижний конец мачты. Транец — кормовая стенка. Тимберсы — ветви шпангоута.

С. 168. Лихтер — грузовое несамоходное судно типа баржи, употребляется для погрузки и разгрузки больших судов, для местных перевозок.

С. 169. Тередо — Teredo , род моллюсков класса двустворчатых, корабельный червь, проникающий в древесину и питающийся ею. Считается, что среди всех разновидностей корабельных червей представители рода Teredo наносят наибольший ущерб.

Слип — сооружение для подъема и спуска небольших судов в виде наклонной плоскости, по которой ходит специальная тележка.

Макао и баккара — азартные карточные игры.

С. 172. Сивиллины книги — три книги пророчеств, которые, согласно римской легенде, кумская сивилла продала римскому царю Тарквинию Древнему. Книги сивиллы тайно хранились в Риме, находясь под государственным контролем в храме Аполлона, и могли изыматься только специальной коллегией по решению сената в случае крайней необходимости.

Гермолай — юный македонец из числа спутников Александра Македонского. Однажды, охотясь вместе с царем, Гермолай убил дикого вепря, приближавшегося к ним. Александр остался недоволен, т. к. хотел сам убить этого вепря, и приказал высечь Гермолая. Тот затаил обиду на царя и организовал заговор с целью покушения на жизнь Александра, но один из заговорщиков предал своих товарищей. Узнав о заговоре, Александр спросил у Гермолая, почему он пошел против своего царя. Гермолай ответил, что царь обращается со своими друзьями так же, как с рабами. Разгневанный Александр приказал убить Гермолая.

С. 173. Чартер-партия — контракт, по которому владелец корабля передает его другим лицам для транспортировки груза.

С. 183. Медуза — в греч. миф.: старшая из трех чудовищных сестер-горгон, обитавших на крайнем Западе. Всякий, кто встречал взгляд горгон, обращался в камень. Горгоны изображались чудовищами со змеями в волосах. Герой Персей отрубил голову Медузе, глядя в зеркальный щит, чтобы избежать ее ужасного взгляда. Капли крови, падавшие из ее отрубленной головы, обращались в змей.

С. 190. Зиккурат — культовое сооружение в древнем Вавилоне, ступенчатая пирамидальная башня. Зиккурат состоял из семи ступеней, каждая из которых была посвящена одному из семи главных божеств, соотносящихся с пятью видимыми планетами (Меркурием, Венерой, Марсом, Юпитером и Сатурном) и двумя светилами (Солнцем и Луной).

С. 191. Персей — в греч. миф.: сын Зевса и смертной женщины Данаи. При помощи Афины, давшей ему медный зеркальный щит, и Гермеса, одолжившего крылатые сандалии, Персей отрубил голову горгоне Медузе.

Андромеда — дочь эфиопского царя Кефея и Кассиопеи. По предсказанию оракула, для избавления страны от ужасного морского дракона Андромеда была прикована к скале на берегу моря, где чудовище должно было растерзать ее. Персей спас Андромеду, и она стала его женой.

С. 192. Анфестерии — в Древней Греции: весенний праздник «пробуждения природы», отмечавшийся особенно широко в Афинах. Последний день трехдневных торжеств посвящался душам умерших.

«RecuparMme К, 43, V. Rouge, RueBoucherdesDeuxBoules, Paris » (фр.) — «получено мадам К., 43, Виль Руж, Рю-Бушер-де-Дю-Буль, Париж».

С. 195. Эсхил (525-456 до н. э.) — первый ставший известным трагик мировой литературы, старший из классических греческих трагиков. Согласно одной из легенд, погиб из-за того, что ему на голову упала черепаха, которую нес в когтях пролетавший над ним орел.

С. 199. Pasdechat (фр.) — «кошачьи па» (танц.).

С. 202. Фагоциты — клетки многоклеточных животных организмов, способные захватывать и переваривать посторонние тела, в частности бактерии.

Умляут — характерное для немецкого языка смягчение коренного гласного в слове под влиянием суффиксального гласного.

Братвурст (нем.) — тушеные или жареные свиные сосиски с пряностями.

Schadenfreude (нем.) — здесь: «зловредность».

С. 203. Кальцабиджи, Раньери (1714-1795) — итальянский поэт, либреттист и теоретик музыки; оказал существенное влияние на реформы К. В. Глюка в области оперы. Написал либретто для опер Глюка «Дон Жуан», «Семирамида», «Орфей и Эвридика», «Алкеста» и «Парис и Елена». Либретто Кальцабиджи отличаются простотой и натурализмом.

С. 205. Эвмей — в «Одиссее» Гомера: верный свинопас Одиссея.

Hoipolloi (греч.) — «толпа».

С. 206. Архонт — высшее должностное лицо в древнегреческих Афинах. Басилей — в гомеровскую эпоху в Древней Греции: вождь родовой знати; в некоторых древнегреческих государствах — царь.

С. 208-209. Пифойгия… Хоэс… — Раунды игры кубков именуются по названиям трех дней афинского праздника Анфестерии (см. выше). Первый день, пифойгия («pythoigien »), букв, «день открытия бочек», и второй день, «кружки» («choen »), посвящались богу виноделия Дионису, статую которого привозили в город на колесах.

Хютрой (греч. «chytren » — «горшки») — третий, последний день праздника Анфестерии, посвящался душам умерших, для которых выставлялись горшки с угощением.

С. 215. Лиссабонское землетрясение… — В 1755 г. Лиссабон был разрушен землетрясением; заново отстроен в конце XVIII в.

С. 216. Анакреонт — греч. лирик из Теоса (Малая Азия), живший в сер. VI в. до н. э. В своих изящных стихотворениях Анакреонт воспевал мирские наслаждения: любовь (в т. ч. гомосексуальную), вино, пиры.

С. 218. Ихор — в греч. миф.: жидкость, заменяющая кровь в жилах богов.

С. 220. Финей — в греч. миф.: брат эфиопского царя Кефея, дядя Андромеды. Когда Персей получил в жены Андромеду, ранее обрученный с ней Финей составил против Персея заговор и напал на него во время брачного пира. Но Персей, показав Финею и его воинам голову Медузы Горгоны, обратил их в каменные статуи.

Атлант — в греч. миф.: титан, поддерживающий небесный свод на западной окраине мира. По одной из версий мифа, Персей в наказание за негостеприимство превратил Атланта в каменную гору с помощью головы Медузы.

Ларисские игры… — По греч. мифу, в Ларисе во время игр Персей случайно убил метательным диском своего деда Акрисия и стал владыкой Аргоса.

С 221. Мы изображали Тесея… — После победы над Минотавром Тесей увез с собой Ариадну, пообещав взять ее в жены, но по приказу влюбившегося в нее Диониса вынужден был оставить ее спящей на острове Наксос.

… на корабле с черным парусом… — При возвращении в Афины Тесей должен был сменить траурные черные паруса корабля на белые. Но, опечаленный потерей возлюбленной, он забыл об уговоре. Эгей, увидев издали черные паруса, решил, что его сын погиб, и в отчаянии бросился со скалы в море, которое получило в память о нем название Эгейского.

С. 222…. с шендианской медлительностью… — Имеется в виду гротескная неторопливость, с какой разворачивается действие в романе Л. Стерна «Жизнь и мнения Тристрама Шенди, джентльмена» (1760—1767).

Bonsoir (фр.) — здесь: «приятного вечера».

С. 227. Джон Опий (1761-1807) — английский художник родом из Корнуолла, портретист и баталист, был весьма популярен в Англии в конце XVIII в. Прославился в Лондоне под прозвищем «корнуоллское чудо», считался гением-самоучкой.

С. 229. Annusmirabilis (лат.) — здесь: «особенный, замечательный год».

С. 232. Дискант — здесь: верхний солирующий голос, исполняющий импровизируемый подголосок.

С. 251. Анахарсис Скифский (VI в. до н. э.) — скифский царевич, согласно Геродоту прибывший в Грецию во времена Солона. Позднее включался в число «семи мудрецов» Эллады.

С. 253. Высокая церковь — направление в англиканской церкви, тяготеющее к католицизму. Низкая церковь — направление в англиканской церкви с евангелическим уклоном. Широкая церковь — направление в англиканской церкви, пытающееся примирить высокую и низкую церкви. Нонконформисты — здесь: английские протестанты, несогласные с учением и ритуалами государственной английской церкви; протестанты, отколовшиеся от англиканства (баптисты, конгрегационалисты, методисты, квакеры и т. п.).

Кальвинисты — последователи протестантского вероучения, названного по имени Жана Кальвина (1509 — 1564), сторонники упрощения церковной обрядности, признающие только Священное Писание и доктрину предопределения. Конгрегационалисты — последователи возникших на позднем этапе английской Реформации (в конце XVI в.) радикальных общин (конгрегации) и церквей, активно боровшихся за очищение английской церкви от епископата и всех элементов католической обрядности и доктрины.

Квакеры — религиозная секта, возникшая в лоне английского протестантизма; основана в Англии Джорджем Фоксом (1624-1691) в 1650 г. Отличается простотой жизни, отвергает церковные обряды, выступает против роскоши.

Гласситы — последователи Джона Гласса (1695 — 1773), шотландского священника-пресвитерианца, отвергнутого своей церковью за то, что он противостоял идее установления национальных религий. Гласе рассматривал Царство Христово как духовное по своей сути и считал, что национальные договоренности и гражданские учреждения не имеют никакой ценности для церкви. Сандеманисты — другое название гласситов, по имени Роберта Сандемана (1718-1771), зятя и преемника Гласса. Ультрамонтаны (от лат. ultramontes — «за горами», т. е. за Альпами, в Риме) — последователи направления в католицизме, поддерживающие притязания папства на вмешательство не только в церковные, но и в светские дела любого государства.

Антиномиане (от греч. and — «против» и nomos — «закон») — последователи доктрины, согласно которой христиане по милости Божьей освобождены от необходимости повиноваться законам Моисея.

Супралапсариане (от лат. supra — «над» и lapsus — «грех») — гомаристы, последователи голландского кальвиниста Франциска Гомара (1563-1641), утверждавшего, что Бог не является творцом греха, но грехопадение человека совершилось с божественного соизволения.

Методисты — протестантская церковь, основана в 1729 г. английским проповедником Джоном Уэсли (1703—1791) и его братом Чарльзом; придерживаются более строгой методики соблюдения религиозных обрядов и предъявляют повышенные требования к проповеди. Англо-католики — сторонники направления, подчеркивающего скорее католическое, нежели протестантское наследие англиканской церкви. Деисты — последователи деизма, распространенного в XVII-XVIII вв. религиозно-философского учения, которое допускало существование бога лишь как первопричины мира и отрицало существование бога как личности и его вмешательство в жизнь природы и общества.

Сефарды — евреи, жившие в Испании и Португалии начиная со Средних веков и подвергшиеся массовому изгнанию в XV в.; бежали в Северную Африку и другие части Османской империи; многие из них осели во Франции, Голландии, Англии, Италии и на Балканах. Главные места их расселения — город Салоника (Фессалоника) в Македонии и Амстердам.

Калликст, Георг (1586-1656) — немецкий теолог, добивавшийся воссоединения течений, на которые раскололся протестантизм.

С. 254. Джаггернаут (искаж. санскр. Джаганнатха — «Владыка мира») — одна из ипостасей индийского бога Кришны; в Индии во время праздника в его честь изображение Джаганнатхи возили на колеснице, под колеса которой бросались фанатики, желавшие принять смерть от божества.

Гугеноты — приверженцы кальвинизма во Франции XV 1-XVIII вв.

С. 257. Уилкс, Джон (1725-1797) — популярный лондонский журналист и политический деятель XVIII в.; считался жертвой правительственных гонений и поборником свободы; несколько раз его изгоняли из парламента за чересчур откровенные высказывания. Уилкс завоевал многочисленных сторонников в народе, и некоторые историки считают движение в его поддержку началом английского радикализма.

С. 260. Фуксин, киноварь — красные красители.

С. 263. Цирцея — в греч. миф.: волшебница, дочь бога Солнца Гелиоса, жила на острове Эея. Она превратила спутников Одиссея в свиней, однако тот заставил ее снять заклятие.

С. 264. Энциклопедисты — группа французских мыслителей XVIII в., объединившихся вокруг «Энциклопедии», издававшейся в 1751-1780 гг. Д. Дидро и д'Аламбером и боровшихся против феодализма, абсолютизма и церкви.

Алкмеон (ок. 500 до н. э.) — греческий философ и филолог из академии в Кротоне (Южная Италия). Первым произвел вскрытие человеческого тела в исследовательских целях. Утверждал, что центром ощущений и интеллекта является мозг, а здоровье определял как равновесие (изономию) составляющих тело противоположностей (сухого — влажного, теплого — холодного и т. д.).

С. 265. Эмпедокл заключил бы, что вы — это часть фортепиано… — Древнегреческий философ Эмпедокл из Акраганта (ок. 495-435 до н. э.) полагал, что все вещи испускают те элементы, из которых они состоят, а воспринимаются они такими же элементами в органах ощущения: «подобное воспринимается подобным».

Протагор (ок. 480-410 до н. э.) — греческий софист, читал за высокую плату лекции по всей Греции, писал по вопросам государственного устройства, риторике, этике, грамматике. Ему принадлежит знаменитое утверждение: «Человек — мера всех вещей: существующих — что они существуют, несуществующих — что они не существуют». Согласно Протагору, не только разные индивидуумы, но и те же индивидуумы в различных ситуациях считают истинными различные данные.

Декарт, Рене (1596-1650) — французский философ, физик, математик, физиолог. Полагал, что человек представляет собой союз разума и тела — двух различных субстанций, областью взаимодействия которых является шишковидная железа, «седалище души». Придерживался теории, согласно которой различные тела окружающего мира действуют на те или иные участки организма. Освобождающиеся при этом «животные духи» (понимаемые Декартом как тончайшая материя) передвигаются по нервам к шишковидной железе, порождая в ней колебания того или иного свойства. Эти колебания вызывают различные эмоции и страсти, а также по другим нервам передаются к различным мышцам. Это приводит к раздуванию мышц, изменению их формы, что сопровождается двигательными актами.

Линней, Карл (1707—1778) — шведский натуралист, создатель систематики животного и растительного мира. Был сторонником креационизма (учения о сотворении мира Богом из ничего), полагал себя избранником, призванным истолковать план Творца.

Локк, Джон (1632-1704) — английский философ, основатель либерализма, основоположник ассоциативной психологии. Разработал эмпирическую теорию познания. Отвергая существование врожденных идей, утверждал, что все человеческое знание проистекает из опыта.

Этьен Бонно, аббат де Кондильяк (1715—1780) — французский просветитель, философ-деист, сторонник сенсуализма (философского учения, признающего ощущения единственным источником познания), популяризатор идей Локка во Франции, один из создателей ассоциативной психологии. Сотрудничал в энциклопедии Д. Дидро и д'Аламбера.

LeDivinAbbe (фр.) — «божественный аббат».

… при облизывании пальцев стопы мраморной статуи… — аллюзия на знаменитую аналогию, при помощи которой Кондильяк иллюстрировал свое учение об ощущениях, — статую, у которой постепенно возникает сознание, по мере формирования новых способностей.

Картезианцы все до переднего… — Декарт был сторонником учения о врожденных идеях.

С. 266. «TraitedesSensations » (фр.) — «Трактат об ощущениях» (1754), главное сочинение Кондильяка.

Exnihilo (лат.) — «из ничего».

С. 267. Пролегомены — предварительные рассуждения, введение в изучение чего-либо.

Палифразия — повторение отдельных фраз; разновидность заикания или тика; эхопраксия — повторение движений других людей.

С. 270. Сэмюэл Джонсон (1709-1784) — английский критик, лексикограф, журналист, поэт, прозаик, законодатель классицистического литературного и языкового вкуса, автор фундаментального «Словаря английского языка» (1755). В 1791 г. его друг и биограф Джеймс Босуэлл (1740-1795) опубликовал классический труд «Жизнь Сэмюэла Джонсона».

С. 2 74…. Бодхидхарма лишился своих век… — По преданию, буддийский мудрец Бодхихарма (V —VI вв.), вырвал себе веки, когда его стало клонить в сон во время длительной медитации, и бросил их на землю, после чего из них вырос чайный куст. Традиционно Бодхидхарма считается основоположником китайского искусства чайной церемонии.

Шри Нон — Имеется в виду легендарный китайский император Шэнь-нун (ок. 2700 до н. э.), который считается основоположником китайской медицины и первооткрывателем целебных свойств множества растений, в том числе чая. Согласно одной из легенд, он оценил по достоинству аромат листьев чайного куста, случайно упавших в его горшок с кипящей водой, гревшийся на костре.

С. 275. «Ня цин» Лу Ю — китайский трактат о чае IX в.

Бонтеко, Корнелий — врач XVII в., опубликовавший в 1678 г. «Трактат о достоинствах чая», в котором действительно утверждается, что в день можно выпить до двухсот чашек чая без вреда для здоровья.

Кальди (ок. 850) — легендарный арабский пастух. Заинтересовавшись странным поведением своих коз, он попробовал ягоды вечнозеленого кустарника, в зарослях которого они паслись, и так открыл возбуждающие свойства кофе.

Али ибн Омар аш-Шадилли (XIV в.) — мусульманский шейх, святой, который, по преданию, ввел в Аравии традицию кофепития. Считается, что он открыл знаменитый сорт кофе «мокко».

С. 276. Нумерология — оккультная дисциплина, основанная на мистических соответствиях букв алфавита определенным числовым значениям.

С. 281…. об огненном зачатии Персея… — В греч. миф. мать Персея, Даная, заточенная в темницу, зачала от Зевса, проникшего к ней в облике сверкающего золотого дождя.

Commeci, comme са (фр.) — «так себе».

С. 282. LeMaitre (фр.) — «мэтр, маэстро».

С. 295. Аргус — в греч. миф.: многоглазый великан.

Даная — в греч. миф.: дочь аргосского царя Акрисия. Когда Дельфийский оракул предсказал царю смерть от руки собственного внука, Акрисий заключил Данаю в подземную темницу. Однако Зевс проник к Данае в виде золотого дождя, и она родила Персея. Посаженная вместе с сыном в заколоченный сундук, Даная по приказу Акрисия была брошена в открытое море. Но ящик выбросило волной на берег острова Серифос, царь которого, Полидект, пожелал взять Данаю в жены, а потому отправил подросшего Персея с поручением добыть голову Медузы. После возвращения Персея Даная была освобождена от Полидекта и вместе с Персеем возвратилась назад в Аргос.

Аргос — город в Арголиде, был населен еще во II тысячелетии до н. э., воспевался в легендах как значительный дорийский центр.

Адраст — в греч. миф.: царь Аргоса; предпринял вместе со своим зятем Полиником знаменитый поход Семерых против Фив, после которого единственным остался в живых. Т. к. фиванцы не хотели выдавать тела погибших под городом вождей, Адраст, придя в Афины, умолил Тесея помочь вернуть из Фив тела погибших, которые затем были сожжены. Спустя десять лет Адраст возглавил т. н. поход эпигонов на Фивы, в результате которого город был разрушен.

Эгисф — в греч. миф.: племянник Атрея (по одной из версий — царя Аргоса), был изгнан сыновьями Атрея, Агамемноном и Менелаем. Во время Троянской войны, в отсутствие Агамемнона, вступил в связь с его женой Клитемнестрой и вместе с ней убил вернувшегося домой царя. Впоследствии был убит сыном Агамемнона, Орестом.

Агенор и Кротоп — легендарные цари Аргоса.

… каковым подобало бы стать и Персею… — Нечаянно убив своего деда, Персей отрекся от прав на аргосский престол.

Кефей — в греч. миф.: царь Эфиопии, отец Андромеды.

… благодаря его жене Кассиопее… — Эфиопская царица Кассиопея чрезмерно кичилась своей красотой и объявила, что она прекрасней всех морских нимф. В наказание за это Посейдон и наслал на Эфиопию чудовище, которому была отдана на съедение Андромеда.

Адмета — в греч. миф.: дочь аргосского царя Эврисфея. Юнона — римское имя Геры, царицы богов в греческом пантеоне. Аргос был одним из главных культовых центров Геры.

Геланор — в греч. миф.: царь Аргоса, уступивший власть египетскому царевичу Данаю. Данай оспаривал царские права у Геланора, и судьей выступил народ, отложив решение на следующий после разбирательства день. В тот день на стадо быков у стен города напал волк, и этот случай был истолкован в пользу Даная, который подобно волку, победившему быка, одержал победу над Геланором. Позднее Данай был убит своим зятем Линкеем, который, в свою очередь, стал царем Аргоса.

С. 296…. ученик Хирона… — здесь: Геракл, самый могучий и прославленный среди героев греческих мифов, сын Зевса и фиванской царицы Алкмены; на службе у аргосского царя Эврисфея совершил знаменитые 12 подвигов. В юности был учеником мудрого кентавра Хирона, впоследствии случайно ранил его отравленной стрелой.

… ради Адметы… принес пояс Ипполиты… — По приказу Эврисфея Геракл добыл для его дочери Адметы пояс Ипполиты — царицы амазонок.

Авгий — в греч. миф.: элидский царь, владевший несколькими тысячами голов скота, хлев которого не очищался десятки лет. Геракл очистил Авгиевы конюшни за один день, перегородив плотиной реку и направив ее воды на скотный двор.

Атеста (Алкестида) — в греч. миф.: жена фессалийского царя Адмета, добровольно отдавшая жизнь ради спасения мужа от гибели. Геракл, восхищенный ее любовью к Адмету и супружеской верностью, вырвал Алкесту из рук Таната-смерти и возвратил ее семье.

Харон — в греч. миф.: грязный, седой, угрюмый старик, переправляющий души умерших через Ахерон в загробное царство и получающий за это обол (мелкую монету), который клали в рот умершему. Упоминание о годичном заключении Харона, которому якобы способствовал Геракл, скорее всего, имеет отношение к другому божеству подземного мира — Танату, исторгавшему души мертвых, которого хитростью поймал и продержал в плену целый год царь Коринфа Сизиф.

Кербер — в греч. миф.: чудовищный трехголовый пес, охранявший вход в загробное царство. Усмирение Кербера — один из знаменитых двенадцати подвигов Геракла.

Адмет — в греч. миф.: фессалийский царь. Зевс приговорил Аполлона за совершенный им проступок находиться в услужении у Адмета. Когда Адмет посватался к Алкесте, Аполлон помог ему выполнить условие отца невесты — запрячь в колесницу львов и вепрей. Позднее Аполлон уговорил богинь судьбы Мойр продлить жизнь Адмету в случае, если в его смертный час кто-нибудь согласится умереть вместо него. Алкеста решила пожертвовать жизнью ради мужа, но ее спас Геракл.

Антей — в греч. миф.: сын Посейдона и Земли-Геи, великан. Антей вызывал всех чужестранцев на поединок и всегда побеждал, обретая в прикосновении к матери-Земле новые силы. Наконец он был побежден Гераклом, который поднял великана над землей и задушил его раньше, чем Антей успел коснуться земли.

Эак (Aeacus ) — в греч. миф.: сын Зевса {Юпитера) и Эгины (Aegina ), дочери речного бога. Прославился своим благочестием и справедливостью; после смерти стал одним из трех судей в подземном царстве.

Алкмена — в греч. миф.: дочь аргосского царя Электриона, жена царя Фив Амфитриона, мать Геракла (от Зевса).

Буфаг (греч. «пожиратель быков») — в греч. миф.: одно из прозвищ Геракла.

Аргонавты — в греч. миф.: герои, отправившиеся на корабле «Арго» в Колхиду за золотым руном; часть пути вместе с ними проделал и Геракл.

Ахелой — в греч. миф.: бог одноименной реки, оспаривал у Геракла руку калидонской царевны Деяниры, но был побежден. Во время поединка с Гераклом Ахелой превратился сначала в змею, а затем в быка, которому Геракл отломал один рог. Позднее Ахелой выменял этот рог на рог Амалфеи (козы, вскормившей Зевса), считавшийся рогом изобилия. Рог, наполненный плодами, был также атрибутом Копии, римской богини изобилия.

Электрион — в греч. миф.: сын Персея и Андромеды, отец Алкмены, царь Аргоса. Был нечаянно убит своим племянником Амфитрионом.

… дедом ее близнецов… — Согласно мифу, незадолго до возвращения Амфитриона из военного похода Зевс явился к его супруге Алкмене в его образе и провел с ней ночь, которая, по повелению Зевса, продлилась втрое дольше обычного («… на протяжении трех ночей…»). От Зевса Алкмена зачала Геракла, а от вернувшегося вскоре Амфитриона—Ификла, которые родились как близнецы.

С. 297. Капаней — в греч. миф.: один из семи вождей, участвовавших в походе Семерых против Фив и в длительной осаде этого города; за то что хотел приступом взять стены Фив, был поражен молнией Зевса.

Карфаген, о разрушении которого вопил в сенате Катон… — Во внешней политике Катон неизменно требовал разрушения Карфагена, видя в нем главного политического и экономического конкурента Рима. Сохранилось предание, что Катон, о чем бы ему ни приходилось высказываться в сенате, прибавлял: «А кроме того, я полагаю, что Карфаген должен быть разрушен».

Александрия, где сожгли книги… — Часть книг Александрийской библиотеки сгорела в 47 г. до н. э., часть уничтожена в 391 г., остатки погибли в VII—VIII вв. С. 304. Годольфин Аравийский, 1-й граф Сиднея (1645-1712) — английский государственный деятель и финансист.

Мендоза, Дэниел (1764-1836) — английский боксер-профессионал, чемпион в тяжелом весе.

Maladesimaginaires (фр.) — «воображаемые болезни».

С. 307. «Орестея» — трагедия Эсхила.

С. 330. Ришелье, Арман-Жан дю Плесси, кардинал и герцог де (1585—1642) — главный министр при французском короле Людовике XIII (с 1624 по 1642 г.). Главными целями его политики было укрепление абсолютной королевской власти во Франции и окончание испано-габсбургской гегемонии в Европе. Главную причину внутренних проблем Франции Ришелье видел в религиозных разногласиях. Он считал, что гугеноты образовали своего рода «государство в государстве», захватив контроль над основными городами и сосредоточив в своих руках значительную военную мощь. Летом 1627 г. Ришелье осадил главный оплот французских протестантов, Ла-Рошель; чтобы подавить сопротивление местных жителей, ему потребовалось больше года (осада Ла-Рошели окончилась 28 октября 1628 г.).

С. 332…. к доброму герцогу Бэкингемскому… — Бэкингем Джордж Вилльерс, 1-й герцог (1592—23.08.1628), фаворит английского короля Якова I и государственный деятель; фактически управлял государством в последние годы жизни Якова I и первые годы правления Карла I . В июне 1627 г. герцог Бэкингемский принял командование восьмитысячным английским флотом, ведущим военные действия в гавани Ла-Роше-ли, осажденной французскими правительственными войсками. После четырех месяцев ожесточенных сражений, в которые Бэкингем проявил как отвагу, так и невежество в области военного искусства, его армия была вынуждена отступить. 17 августа 1628 г. Бэкингем прибыл в Портсмут для организации новой военной экспедиции в Ла-Рошель, однако спустя пять дней он был убит.

С. 339. Жирандоль — фигурный подсвечник для нескольких свечей.

С. 343. Модильонные колонны — колонны с консолями в форме буквы «S », поддерживающей выносную часть карниза.

Брам-стеньга — рангоутное дерево, служащее продолжением стеньги, надставки составной мачты; третье колено составной мачты, считая стеньгу вторым, а мачту — первым.

С. 345. Аутригер — здесь: деталь судна, выступающая за борт.

Кофель-нагель — металлический или деревянный стержень, вокруг которого крепится снасть.

С. 352. Лимб — в католической традиции: преддверие ада, где пребывают невинные, но не просвещенные благодатью христианской веры души, свободные от наказаний.

Pairidaezo (авестийский термин; европеизированная форма — парадиз) — в иранск. миф.: место блаженства и успокоения духа, образ рая; у ранних иранцев представлялось охотничьим парком в квадратной ограде.

С. 359. Сэр Джон Филдинг (1721-1780) — реальное историческое лицо, глава полицейского магистрата на Боу-стрит в Лондоне, сводный брат великого английского писателя Генри Филдинга (1707-1754), занимавшего тот же пост с 1748 г. Джон Филдинг ослеп в результате несчастного случая в 19 лет, но, несмотря на это, в 1750 г. был назначен помощником своего брата и вскоре прославился под прозвищем «Слепого сыщика». Ходили слухи, что он знает и различает по, голосам три тысячи лондонских воров. Джон и Генри

Филдинги основали в своем магистрате отдел профессиональных детективов (т. н. «Агенты с Боу-стрит»). Кроме того, сэр Джон приложил немало усилий к искоренению профессиональной преступности и провел реформу уголовного судопроизводства. Историки признают братьев Филдингов самыми выдающимися лондонскими следователями XVIII в.

С. 367…. сера, селитра и древесный уголь — компоненты пороха.

С. 386. Кардинал — очевидно, имеется в виду Ломени де Бриенн, Этьен-Шарль де (1727-1794), французский священник и министр финансов в 1787-1788 гг., с 1788 г. — кардинал.

С. 388. Неккер, Жак (1*32-1804) — швейцарский банкир; генеральный директор финансов во Франции при Людовике XVI с 1771 по 1781 г. Частичными реформами пытался спасти государство от финансового краха. После увольнения впервые в истории Франции опубликовал королевский бюджет, полностью развеяв тем самым любые иллюзии по поводу состоятельности монархии.

Калонн, Шарль Александр (1734-1802) — французский государственный деятель, министр финансов, назначенный на смену Неккеру. Автор ряда реформ, при помощи которых он стремился вывести страну из кризиса, но не сумел по разным причинам осуществить их в полном объеме.

С. 410. Cummeaculpa (лат.) — «с моей виной».

Домиции — римский (с 29 г. до н. э.) патрицианский род.

Дионисий — собственное имя, принадлежащее множеству реальных и вымышленных античных персонажей; в словаре «Lempriere 'sClassicalDictionary …» описаны 20 персонажей под именем «Dionisius » и 5 — под именем «Dionisia ».

Еврипид (485/84 или 480 — 406 до н. э.) — знаменитый древнегреческий трагедийный поэт. Автор трагедий «Алкестида», «Медея», «Ипполита», «Геракл», «Гекуба», «Троянки», «Электра», «Орест», «Ифигения в Авлиде», «Ифигения в Тавриде» и множества других.,

Дедал — в греч. миф.: искусный художник, скульптор и архитектор из Аттики, изобретатель столярных инструментов. Дедал позавидовал таланту своего племянника Тала и убил его, сбросив с высоты. После этого убийства Дедал был вынужден бежать из Афин на Крит к царю Миносу, где построил по поручению царя лабиринт для чудовища Минотавра и помог Пасифае, супруге Миноса, удовлетворить ее страсть к быку. За это Минос разгневался на Дедала и приказал заточить его в построенном им лабиринте. Чтобы бежать от гнева царя, Дедал сделал крылья, склеив воском птичьи перья, и улетел с острова Крит вместе со своим сыном Икаром; Икар погиб в пути, поднявшись слишком высоко к солнцу: солнечный жар расплавил воск, и сын Дедала потерял крылья; Дедал же, оплакав Икара, добрался невредимым на Сицилию. В словаре «Lempriere 'sClassicalDictionary …» миф о Дедале, изобретателе крыльев, рационализируется следующим образом: «Полет Дедала с острова Крит на крыльях объясняется тем, что он изобрел паруса, которые в ту эпоху на далеком расстоянии могли сойти за крылья». Далее в этом словаре о Дедале говорится: «Он создавал статуи, которые двигались сами по себе и казались наделенными жизнью». Помимо известной истории о том, как Дедал развлекал Миноса и его семью движущимися деревянными куклами, легенда о том, что Дедал изготовил «механического человека», вероятно, имеет отношение к мифу о медном великане Тале (Талосе), охранявшем остров Крит; согласно более распространенным версиям мифа, Тал был создан божеством (Зевсом или Гефестом), однако созвучие имени великана с именем племянника Дедала заставляет некоторых исследователей включать миф о великане Тале в корпус сюжетов, связанных с Дедалом.

С. 411. Доберы — «население Пеонии, области Македонии к западу от Стримона» («Lempriere 'sClassicalDictionary …»).

Добуны — древнее британское племя, обитавшее в районе у стечения рек Северн и Эйвон; заключили мирное соглашение с римским императором Клавдием (правил в 41—54 н. э.).

Доцимус — «муж из Тарента, лишенный воинского достоинства Филиппом, сыном Аминтаса, за то что он злоупотреблял горячими ваннами» («Lempriere 'sClassicalDictionary …»).

С. 432. Де Гиз, Генрих, герцог Лотарингский (1550-1588) — глава Католической партии во время Гугенотских войн и один из организаторов Варфоломеевской ночи. Стал во главе Католической Лиги 1576 г., стремился занять французский престол при поддержке Папы Римского и Испании. Однако он не решился использовать народное восстание 1588 для свержения короля Генриха III и вступил с ним в переговоры. Убит по приказу Генриха III.

С. 434. Кай Кавус — в иранск. миф.: царь из династии Кейянидов, богоборец. Соблазненный дьяволом-иблисом, Кай Кавус пожелал подняться с помощью орлов, несущих его трон, на небеса, но потерпел неудачу и вместе с обессилевшими орлами упал на землю.

С. 435. Ки-кун-ши — легендарный китайский изобретатель, по преданию в 1766 г. до н. э. построивший по приказу императора Чэн-тана летающую колесницу. Позднее император велел уничтожить эту машину, опасаясь, что она попадет в дурные руки.

Бладуд — легендарный британский король (IX в.), отец короля Лира; по преданию — основатель города Бат на месте древнего поселения у горячих целебных источников. Согласно «Истории Бриттов» Гальфрида Монмутского, «король Бладуд был человеком больших дарований. Он научил Британию колдовству и был тароват на всевозможные выдумки, пока не попытался, изготовив для себя крылья, воспарить высоко в небо, но упал в Тринованте на храм Аполлона и разбился так, что от него ничего не осталось» (30).

Оливер из Момсбери (XI в.) — английский монах-бенедиктинец, механик, математик и астролог. Согласно преданию, сконструировал крылья для полета, но пролетел лишь 125 шагов, после чего упал на землю и сломал обе ноги.

Джамбаттиста Данти — итальянский математик XV в.; по преданию, спрыгнул на самодельных крыльях с башни в Перудже. Он продержался в воздухе некоторое время, но затем рама одного крыла треснула, Данти упал и сломал себе ногу.

Аббат Тунгландский — Иоанн Дамьен, итальянский алхимик, приближенный шотландского короля Якова IV. В 1507 г. прыгнул со стены замка Стерлинг (старинный замок в шотландском графстве Стерлинг, в прошлом резиденция шотландских королей) на огромных крыльях из куриных перьев, намереваясь совершить перелет до Франции, но тут же рухнул вниз и сломал себе ногу.

Ахмед Челеби Хезарфен — турецкий изобретатель XVII в.; успешно перелетел на самодельных крыльях с башни Галата в Константинополе на противоположную сторону Босфора и приземлился в городе Скутари (ныне Ускудар).

С. 436. Сирано де Бержерак, Савиньен (1619-1655) — французский писатель, участник Фронды; автор поэтических и драматических произведений, а также фантастических романов, в одном из которых («Иной свет, или Комическая история об империях и государствах Луны») предложил описанный здесь летательный аппарат.

Гермес — в греч. миф.: вестник богов, бог торговли, покровитель странников, воров и обманщиков, а также красноречия и мышления. Изображался с крылатыми сандалиями.

С. 447. Эврип (Эврипинский пролив) — «узкий пролив, отделяющий остров Эвбею от побережья Беотии. Его приливы и отливы, регулярные на протяжении 18 или 19 дней, а в остальную часть месяца бывшие обыкновенно беспорядочными, вызывали у древних большой интерес; говорили, что Аристотель бросился в этот пролив, обнаружив, что не в состоянии выяснить причины его удивительного поведения» («Lempriere 'sClassicalDictionary …»).

Эвбея — большой, вытянутый в длину гористый остров у восточного побережья Центральной Греции, отделенный от нее узким проливом Эврип.

Аттик, Тит Помпоний (110—32 до н. э.) — богатый и влиятельный римский всадник, получил имя «Аттик» вследствие того, что более 20 лет жил в Афинах. Аттика, бывшего высокообразованным и просвещенным человеком, связывала с Цицероном многолетняя дружба и переписка. Жизнь его подробно описана его другом Корнелием Непотом.

С. 448…. бросившись в огненную гору Этна. — По преданию, пожелав исчезнуть бесследно, Эмпедокл бросился в кратер вулкана Этны, но вулкан выбросил его сандалию; в действительности умер на Пелопоннесе.

С. 463. Эфесский храм — монументальный храм Артемиды в г. Эфесе, одно из Семи чудес света.

Ктесифон — столица Парфии (III в. до н. э. — III в. н. э.)и персидских царей династии Сасанидов (III-VII вв.) на реке Тиф, одно время — главный торговый город Месопотамии. От той эпохи сохранились развалины замечательных архитектурных сооружений.

С. 469. Меровинги — первая королевская династия во Франкском государстве (кон. V в. — 751 г.).

С. 487. Зюйдер-Зее — в ХШ-ХХ вв. — название моря, омывающего Англию с юга и дающего выход в Северное море.

С. 508…. другого Вокансона, его однофамильца.. — Вокансон, Жак де (1709-1782) — знаменитый Французский механик, сконструировавший ряд автоматов с часовыми механизмами («Флейтист», «Игрок на бубне», «Утка» и др.), а также механический шелкоткацкий станок, управляющийся при помощи перфокарт и усовершенствованный в начале XIX в. Жозефом-Мари Жаккаром.

С. 511. Лернейская гидра — в греч. миф.: многоголовое чудовище, обитавшее в ручье неподалеку от г. Лерна в Арголиде. На месте отрубленной головы гидры сразу же вырастали две новые. Геракл убил чудовище, прижигая ее шеи огнем.

С. 514. Ифигения — в греч. миф.: аргосская царевна, дочь Агамемнона и Клитемнестры. Когда греческий флот, направлявшийся под Трою, задержался в беотийской гавани Авлиде из-за отсутствия попутного ветра, жрец и прорицатель Калхас объявил, что богиня Артемида (Лиана) гневается на греков за оскорбление, нанесенное ей Агамемноном, и требует принести в жертву Ифигению. Уступая настойчивым требованиям ахейского войска, Агамемнон вызвал Ифигению в Авлиду под предлогом ее бракосочетания с Ахиллом; в момент жертвоприношения Ифигения была похищена с алтаря и заменена животным (в различных версиях мифа упоминаются разные животные, чаще всего — лань). Артемида перенесла Ифигению в Тавриду и сделала ее жрицей в своем храме.

С. 518. Каолин — белая глина, применяющаяся, в частности, для выделки фарфоровых и фаянсовых изделий.

С. 522. Сатурн — в римск. миф.: бог земледельцев и урожая, отец Юпитера.

Грации — в римск. миф.: три сестры, богини красоты.

Самсон — герой ветхозаветных преданий, наделенный огромной физической силой.

С. 535. Фён — теплый и сухой ветер, дующий с гор.

С. 536. Taediumvitae (лат.) — «пресыщенность жизнью».

С. 537. Диван — совещательный орган в бывшей султанской Турции, состоявший из министров и высших сановников.

Lettredecachet (фр.) — подписанный королем и государственным секретарем приказ об аресте.

С. 539. Смэк — одномачтовое рыболовное судно.

С. 540. Сарти, Джузеппе (1729-1802) — итальянский дирижер и композитор, автор литургической музыки и более 50 опер. Опера «Джулио Сабино» написана в 1781 г.

С. 541. Стораче, Стивен (Джон Сеймур, 1762 — 1796) — лондонский композитор, комические оперы которого были весьма популярны в Англии в конце XVIII в.

С. 542. Серпентайн (Змейка) — узкое искусственное озеро в лондонском Гайд-парке.

С. 544. Пандар — в греч. миф.: союзник троянцев. Искусный стрелок из лука, побуждаемый Афиной, он ранил Менелая и тем нарушил договор о перемирии, заключенный перед поединком Менелая с Парисом.

С. 550-551…. Диана перенесла Ифигению в Тавриду… в роще Ариции в Италии… — В Тавриде Ифигения должна была приносить в жертву всех попавших в эти края чужеземцев. От руки Ифигении чуть было не погиб ее брат Орест, прибывший в Тавриду, чтобы вернуть в Элладу деревянный кумир Артемиды. Верный друг Ореста, Пилад, сын фокидского царя Строфия, в доме которого воспитывался спасенный после убийства Агамемнона малолетний Орест, вызвался пожертвовать жизнью ради спасения друга. Но брат и сестра узнали друг друга, и Ифигения спасла Ореста; они вместе возвратились в Грецию, забрав с собой статую Артемиды.

Павсаний — греческий писатель и историк II в. н. э. из Малой Азии; автор «Описания Греции» в 10 книгах, основанного на собственных наблюдениях и других источниках.

Тесей и Пирифой — в греч. миф.: неразлучные друзья, вместе совершившие множество подвигов.

… муки ада, которые они впоследствии испытали… — Имеется в виду легенда о том, как Тесей и Пирифой, задумав похитить царицу подземного мира Персефону, спустились в Аид, царство мертвых, но потерпели неудачу и были в наказание прикованы к камню у входа в Аид. Согласно древнегреческому мифографу Аполлодору, Тесей впоследствии был освобожден Гераклом, а Пирифой так и остался в Аиде.

С. 556. Герцберг, Эвальд Фридрих (1725—1795) — прусский государственный деятель, граф.

С. 562…. анабаптистская закваска… — Анабаптисты — строгая протестантская секта, сторонники которой настаивают на вторичном крещении тех, кто крещен без понимания сущности доктрины. Анабаптисты отрицали церковную иерархию, требовали уничтожения собственности, общности имущества.

Гелиограф — светосигнальный прибор для связи, работающий зеркалами, отражающими солнечные лучи на большие расстояния.

С. 564. Ле Нотр, Андре (1613-1700) — французский архитектор, создавший Версальский парк.

С. 566. Бугенвиль, Луи-Антуан де (1729-1811) — французский мореплаватель, исследовавший южные области Тихого океана. С 1772 г. — секретарь Людовика XV и командующий эскадрой.

С. 571. «Тисифона» — судно носит название в честь одной из эриний, греческих богинь возмездия. В греч. миф. три сестры-эринии, Мегера, Тисифона и Алекто, обитательницы подземного мира, карали всякую несправедливость, в особенности убийства, наказывая виновного безумием, насылая на него порчу и смерть. Алекто («Непрощающая»), Мегера («Завистница») и Тисифона («Мстящая за убийства») изображались в облике, внушающем ужас, со змеями в волосах, факелами и бичами. В частности, выступали как защитницы материнского права и мстили за обиды, нанесенные матери. Широко известен сюжет о преследовании эриниями Ореста за убийство матери. Эринии отождествлялись с римскими фуриями.

С. 583. Длинный Пьер — англ. LongPierre , созвучно с фамилией «Ламприер».

Исавры — жители Исаврии, горной области на юге Малой Азии; считались воинственными разбойниками.

Лакедемоняне — жители Спарты (Лакедемона), древнегреческого государства на территории Лаконии.

Лестригоны — в греч. миф.: племя великанов-людоедов.

Мандурийцы — жители Мандурии, «города в Калабрии недалеко от Тарента, население которого прославилось тем, что питалось мясом собак» («Lempriere 'sClassicalDictionary …»).

Лация — древняя область в Центральной Италии, сравнительно поздно заселенная латинянами. Завоевание Римом Италии привело к установлению гегемонии Лации.

С. 584. Паннония — римская провинция между Восточными Альпами, Дунаем и Савой.

Самария — город, переименованный позже в честь Августа в Себасту (греч. Sebaste ), ныне Себастия (арабск. Sebastije ), и местность в Центральной Палестине.

Лютеция — древнее название Парижа.

Олисипия — древнее название Лиссабона.

Лондиниум — древнее название Лондона.

Офиодес — «остров у побережья Аравии, названный так вследствие того, что на нем водилось множество змей. Принадлежал египетским фараонам и считался очень ценным, ибо там добывали топазы» («Lempriere 'sClassicalDictionary …»).

Самофракия — гористый остров у побережья Фракии, известный мистериями святилища Великих богов — кабиров, покровителей плодородия и мореплавания. В эллинистическую эпоху Самофракия стала центром мистериальных действ наряду с Элевсином.

Трапезунд Ормуз Вавилон (ныне Трабзон в Турции) — древний город на юго-восточном побережье Черного моря, милетская колония, лежал в начале важного торгового пути на Восток, пережил свой первый расцвет во времена Римской империи, в 257 г. разрушен готами.

Левка — небольшой островок на Черном море между устьями Дуная и Днепра, имеющий треугольную форму. Согласно древнегреческим поэтам, души убитых героев попадали на этот остров и наслаждались здесь вечным блаженством, пожиная плоды своих благих деяний и подвигов. По этой причине остров Левка часто называли «островом блаженных». Согласно некоторым источникам, Ахилл заключил здесь брак с Ифигенией (по более распространенной версии — с Еленой).

Киммерия — древне греческое название восточного Крыма.

Боспор Фракийский — пролив, соединяющий Черное море с Пропонтидой (Мраморным морем).

Либурния — заселенное либурнами побережье в северной части Далмации со множеством примыкавших к нему островов, в древности пользовавшееся дурной репутацией из-за активности пиратов в этом районе.

Сирты (вероятно, от семит, sert — «пустыня») — два залива Средиземного моря у северного берега Африки; пользовались дурной славой у мореходов античности из-за своих мелей, приливов и штормов.

Мелита — принятое в античном мире название Мальты.

Утика — город, основанный финикийцами ок. 1050г. до н. э., позднее попавший в зависимость от Карфагена. Во время Пунических войн завоеван римлянами. Со 146 г. до н. э. — столица римской провинции Африка Проконсульская.

Сериф — остров в Эгейском море в группе Кикладских островов.

Наксос — самый крупный остров Кикладского архипелага. Здесь, по греч. мифу, Тесей покинул спящую Ариадну, повинуясь велению влюбленного в Ариадну Диониса.

Скамандр (Ксанф), ныне Мендерессу, — река, берущая начало в горах Иды, протекающая по долине Троады, где находилась Троя (Илион), и впадающая в Эгейское море около юго-восточной оконечности Геллеспонта. В античности русло Скамандра пролегало вблизи Трои.

Зама — город к юго-западу от Карфагена, близ которого в 202 г. до н. э. римляне под командованием Публия Корнелия Сципиона одержали победу над карфагенянами Ганнибала. Это сражение было единственным военным поражением Ганнибала и решило исход 2-й Пунической войны в пользу римлян.

С. 585. Тенар — один из трех мысов на Южном Пелопоннесе. На мысе Тенар в античности находился храм Посейдона — место убежища илотов (спартанских рабов). Согласно легенде, под храмом находилась дыра, через которую Геракл вытащил чудовищного пса Кербера на землю из царства Аида.

Велин — «озеро в стране сабинов, образованное стоячими водами одноименной реки Велин между холмов близ Реаты» («Lempriere 'sClassicalDictionary …»).

Умбрия — местность в Италии между Этрурией и побережьем Адриатического моря.

Ксиленополис — «город в устье Инда, построенный Александром» («Lempriere 'sClassicalDictionary …»).

С. 597. Пантисократики. — В буквальном переводе с греч. пантисократия означает «власть всех», и термин этот ассоциируется в первую очередь с Сэмюэлем Тейлором Кольриджем (1772-1834), предполагавшим в начале 1790-х гг. учредить под таким названием коммуну абсолютно равноправных интеллектуалов и художников (на реке Саскуэханна в Пенсильвании).

С. 599. «Алекто» — судно носит название в честь одной из эриний, древнегреческих богинь возмездия (см. выше, примеч. к Тисифона).

С. 602. «Мегера» — судно носит название в честь одной из эриний, древнегреческих богинь возмездия (см. выше, примеч. к Тисифона).

С. 620. Лары — римск. миф.: божества, охранявшие домашний очаг и семью, а также хозяев дома во время полевых работ и путешествий.

Лемуры — в римск. миф.: злобные призраки мертвецов, которые преследуют людей.

Лаокоон — в греч. миф.: троянский жрец Аполлона; убеждал троянцев не вносить в город деревянного коня. За это два змея обвились вокруг него и двух его сыновей и задушили их. Троянцы восприняли их смерть как божественное знамение и внесли коня в город, уготовив тем самым себе погибель.

Нерей — в греч. миф.: морское божество, обладал даром прорицания.

Энона — в греч. миф.: нимфа, первая супруга Париса. Энона, обладавшая даром прорицания, старалась удержать Париса от путешествия за Еленой Прекрасной, так как знала, что новый брак будет причиной гибели Париса; однако Парис не прислушался к уговорам Эноны.

Ларга — известная куртизанка, жившая в Древнем Риме во времена Ювенала (I —II вв. н. э.).

Лайда — знаменитая афинская куртизанка V —IV вв. до н. э., «Лайда смеялась над мнимым аскетизмом тех, кто заявлял, будто достиг превосходства над своими страстями, и утверждала, что убеленные сединами мудрецы и философы стоят вовсе не выше остального человечества, ибо она находила их у своих дверей не реже, чем любых других афинян» («Lempriere 'sClassicalDictionary …»).

Ликург — здесь: «афинский оратор, живший во времена Демосфена (т. е. в то же время, что и Лайда. — А. Б.), прославившийся своей справедливостью и беспристрастием в тот период, когда стоял во главе правительства» («Lempriere 'sClassicalDictionary …»).

Мандана — мать персидского царя Кира II (? — 530 до н. э.).

Манто — в греч. миф.: дочь слепого прорицателя Тиресия, его поводырь; сама обладала пророческими способностями.

Ниоба — в греч. миф.: дочь малоазийского царя Тантала, жена царя Фив Амфиона. Гордая своими детьми (обычно считается, что у Ниобы было 7 дочерей и 7 сыновей), Ниоба смеялась над богиней Лето (Латоной), родившей только двух — Аполлона и Артемиду. В отмщение за стыд, причиненный матери, Аполлон и Артемида поразили стрелами всех детей Ниобы. От горя Ниоба окаменела и была превращена Зевсом в скалу, источающую слезы. Образ Ниобы стал символом надменности, а также невыносимого страдания.

Одатида — в иранск. миф.: дочь царя Омарта, считавшаяся самой красивой женщиной Азии. В книге античного автора Атенея (II —III вв.) «Обед софистов» приводится рассказ о любви Одатиды и героя Зариадра. Зариадр направил к Омарту сватов, но тот не захотел отдавать единственную дочь иноземцу. Спустя некоторое время Омарт устроил пир, привел туда свою дочь и приказал ей выбрать себе из присутствующих жениха, подав ему в золотой чаше вина. Однако она, плача, отказалась. Одновременно Одатида дала знать Зариадру, что предстоит ее свадьба с другим. Тогда Зариадр прокрался ночью во дворец, Одатида подала ему чашу, и он увез с собой возлюбленную царевну.

С. 621. Пенелопа — в греч. миф.: прекрасная верная супруга Одиссея (царя острова Итака), которая ожидала его возвращения 20 лет. Она отклоняла предложения добивавшихся ее женихов под предлогом, что прежде, чем выйдет замуж вторично, хочет выткать погребальное покрывало своему тестю Лаэрту. Однако ночами она распускала то, что было соткано днем.

Волумний — «римлянин, прославившийся своей дружбой с М. Лукуллом, которого Марк Антоний приказал казнить. Волумний так громко причитал из-за смерти друга, что его привели к триумвиру; Волумний потребовал у Антония, чтобы его отвели туда, где лежало тело его друга, и тоже лишили жизни на этом месте. Антоний без труда исполнил его просьбу» («Lempriere 'sClassicalDictionary …»).

Ксенодика — в греч. миф.: критская царевна, дочь Миноса и Пасифаи.

Зенобия Септимия — вторая жена правителя Пальмиры Одената, после его убийства в 267 г. объявившая Пальмирское царство независимым. Была регентшей при своем сыне Вабаллате и расширила пределы своего царства вплоть до Малой Азии, Аравии и Египта.

С. 631. Янсенизм — религиозное течение в Голландии и религиозно-общественное движение во Франции в XVII—XVIII вв., близкое к кальвинизму.

С. 662. Пифон — в греч. миф.: дракон, рожденный Землей-Геей, который по приказанию Геры преследовал Латону, беременную от Зевса; когда Латона родила Аполлона, он убил Пифона стрелой.

Ламия (греч. «пожирательница») — в греч. миф.: чудовище в облике женщины, похищавшее детей.

Лайлапс — в греч. миф.: чудесная собака охотника Кефала, обладавшая способностью всегда настигать свою добычу.

Левкипп — в греч. миф.: потомок Беллерофонта; воспылал страстью к собственной сестре и стал ее возлюбленным. Отец Левкиппа, узнав о том, что некто втайне посещает по ночам его дочь, решил подстеречь любовников. Но в спальне было темно, и отец нечаянно убил собственную дочь, приняв ее за ее соблазнителя. Левкипп поспешил на помощь сестре и, не узнав отца, заколол его мечом.

… драконий зуб, который уже не станет воином… — Имеется в виду греч. миф о фиванском царе Кадме, посеявшем драконьи зубы, из которых выросли воины.

… черепаху, на которую не ступит Меркурий… — На некоторых изображениях Гермеса (Меркурия) присутствует черепаха, на спине которой покоится стопа божества. Это, по-видимому, связано с преданием о том, что Гермес изготовил первую семиструнную лиру из панциря черепахи.

Несс — в греч. миф.: кентавр, пытавшийся овладеть женой Геракла Деянирой, за что Геракл убил его стрелой, отравленной желчью Лернейской гидры. Умирая, Несс решил отомстить Гераклу и посоветовал Деянире собрать его кровь, т. к. она будто бы поможет вернуть любовь Геракла в случае, если тот охладеет к ней. Позднее Деянира, узнав, что Геракл собирается жениться на другой женщине, применила это средство, подарив мужу хитон, пропитанный отравленной кровью Несса. Геракл, надев хитон, испытывал такие страшные мучения, что предпочел сжечь себя заживо на костре.

С. 663. Сабиняне (сабины) — италийское племя, жившее в Центральной Италии севернее Рима. Согласно легенде о «похищении сабинянок», в недавно основанном Риме царила нехватка женщин. Ромул устроил игры, на которые пригласил соседних сабинян вместе с их семьями. Во время игр римляне похитили незамужних сабинянок. Это послужило причиной войны. Но во время битвы сабинянки, ставшие уже женами и матерями римлян, бросились между сражающимися и тем самым принудили их заключить мир. После этого сабиняне переселились в Рим.

Тарпея — согласно римскому преданию, дочь Спурия Тарпея, оборонявшего Римскую крепость от сабинян. Желая получить украшения сабинских воинов, Тарпея открыла ворота крепости. Сабинские воины выполнили свое обещание подарить ей то, что они носили на левой руке, т. е. золотые браслеты, но, выполняя обещание, забросали Тарпею щитами, которые тоже носили на левой руке. Ее именем названа Тарпейская скала, с которой в Риме впоследствии сбрасывали преступников.

Сагунт — город на востоке Испании, недалеко от побережья. «Он был основан колонией закинфийцев… Сагунт… известен более всего как причина 2-й Пунической войны; его обитатели были привержены интересам Рима. Ганнибал взял его после восьмимесячной осады; жители города, чтобы не попасть в руки врага, сожгли себя вместе со своими домами… Впоследствии завоеватель отстроил город… Некоторые считают, что он назвал его Спартагеной» («Lempriere 'sClassicalDictionary …»).

Закинфийцы — жители Закинфа, острова в Ионийском море напротив северного берега Пелопоннеса или одноименного города на берегу этого острова.

С. 679. Ксеркс — персидский царь, правивший в 486-465 гг. до н. э. Выступил против Греции, сперва успешно, но в конце концов потерпел целый ряд сокрушительных поражений.

Йом Кипур — День Искупления, Судный день; иудейский праздник.

С. 694. Гекуба — в греч. миф.: жена троянского царя Приама, мать Гектора и Париса.

С. 707. Мистраль — сильный и холодный северный или северо-западный ветер, дующий с гор в Южной Франции (Провансе). Сирокко — теплый, сильный, сухой южный или юго-восточный ветер в Средиземноморье. Трамонтана — холодный северный и северо-восточный ветер в Италии и Северной Испании.

С. 723. Синклиналь — складка слоев земной коры, обращенная выпуклостью вниз; в ядре ее залегают более молодые породы, чем на крыльях. Антиклиналь — складка земной коры, обращенная выпуклостью вверх, в ядре которой находятся более древние слои.

С. 731. Шпур — круглое отверстие, пробуриваемое в горных породах и наполняемое взрывчатым веществом при взрывных работах.

С. 742. Арморика (от кельтск. Ar — «на» и mor — «море») — латинское название северо-западной оконечности Галлии, ныне Бретань.

С. 743. Гласис — земляная пологая (в сторону противника) насыпь перед наружным рвом укрепления.

С. 768. Пасторо (фр. pastoreaux — «пастухи») — течение, спровоцировавшее два известных всплеска мистико-политического энтузиазма в Северо-Восточной Франции в 1251 и 1320 гг.

Шарлемань (Charlemagne ) — Карл Великий (742-814), франкский император.

Дюплесси-Морней, Филипп (1549-1623) — французский дипломат, один из наиболее выдающихся и известных публицистов, выступавших на стороне протестантов в период религиозных войн во Франции в 1562—1598 гг. Некоторые ученые приписывают ему авторство самого знаменитого протестантского политического трактата того времени — «VindiciaecontraTyrants » («В защиту свободы и против тиранов», 1579), другие утверждают, что этот трактат написан его другом Юбером Ланге.

Д'Гольбах, Пауль-Генрих Дитрих, барон (1723 — 1789) — французский энциклопедист и философ, известный защитник атеистического и материалистического мировоззрения. Унаследованное крупное состояние дало ему возможность принимать у себя многих выдающихся философов того времени.

Пикар, Бернар — художник XVIII в.

Евгений Савойский, принц (1663—1736) — французский маршал и государственный деятель. После смерти к его славе военачальника добавилась репутация человека с обширными научными, художественными и литературными интересами.

С. 790. Кунктатор — «Медлительный»: прозвище Квинта Фабия Максима, римского полководца (ум. в 203 г. до н. э.), который прославился своей медленной, но искусной борьбой с Ганнибалом.

С. 817. «Я вам скажу что» (1785) — комедийная пьеса Элизабет Инчбодд (1753-1821).

С. 819. Глюк, Кристоф Виллибальд (1714—1787) — австрийский композитор. Обновил оперу, стремясь к правдивости изображения и величию греческой трагедии. Оперы Глюка разделены на монументальные узлы, фундаментом которых служит хор по образцу античного. Наиболее известные оперы Глюка, написанные на сюжеты древнегреческой мифологии: «Орфей и Эвридика» (1762), «Алкестида» (1767), «Ифигения в Авлиде» (1774), «Ифигения в Тавриде» (1779).

С. 840. Битенг — морск.: вертикальная стойка (тумба), служащая для уменьшения скорости движения якорной цепи при отдаче якоря; на речных судах битенг применяется для крепления буксирного каната.

С. 852. Эней — греч. — римск. миф.: сын Анхиса и Афродиты, после захвата Трои покинул горящий город с сыном и родственниками, вынес на своих плечах парализованного отца, но при этом потерял жену.

С. 865. Эвмениды (греч. «благожелательные богини»)—другое обозначение эриний (римск. фурий), которые со временем перестали считаться богинями мщения и стали божествами благодати, предотвращающими несчастье.

Ахат — в «Энеиде» Вергилия: друг Энея, чья верность была настолько образцовой, что «верный Ахат» («fidusAchates ») вошел в поговорку.

С. 878. Atqueinperpetuum, frater, aveatquevale (лат.) — «И навеки теперь здравствуй, мой брат, и прощай» (из стихотворения Катулла, посвященного памяти покойного брата).

Претериты — те, кто не достоин, в глазах Бога, вечного спасения; довольно точный антоним слова «избранные».

С. 880…. это было одно из имен Юноны… — Имя Юноны во время брачных церемоний, согласно словарю «Lempriere 'sClassicalDictionary …», — Зигия (Zygia ); в этом реальном словаре-прототипе после статьи «Zygia » следуют еще три статьи.

С. 881. Забак (итал. Zabaccho . искаженное «Сиваш») — название Азовского моря, бывшее в ходу у генуэзцев в XIII в.

Послесловие переводчика

Произведения современного английского писателя Лоуренса Норфолка малоизвестны российскому читателю, несмотря на то что впервые в русском переводе роман «Словарь Ламприера» был опубликован еще пять лет назад — под рубрикой «Любовный роман», и, разумеется, прошел абсолютно незамеченным. Зато на родине Норфолка, в Великобритании, этот шедевр постмодернистской прозы, вышедший в свет в 1991 году, был сразу оценен по достоинству. Автор его, которому в то время было едва за тридцать, из скромного составителя справочников превратился в признанного мастера интеллектуальной прозы, и в глазах читателей и критиков его имя встало наравне с такими выдающимися новыми именами в английской литературе, как Уилл Селф, Ханиф Курейши и Джанет Уинтерсон.

За прошедшее с тех пор десятилетие Норфолк утвердил за собой репутацию оригинального и талантливого романиста книгами «Носорог для Папы» (1997) и «В обличье вепря» (2000). Но отправной точкой в его литературной карьере стал именно «Словарь Ламприера», завоевавший премию имени Сомерсета Моэма и выдержавший девять переизданий за три года. Он продолжает издаваться до сих пор, переведен к настоящему времени на два десятка языков и повсеместно пользуется популярностью. Безусловно, свою роль играют в этом захватывающая детективная интрига, драматическая история предательства, возмездия и любви, мистическая подоплека, блестящая интеллектуальная игра, оригинальная интерпретация событий мировой истории, юмористические и гротескные элементы — все то, что неизменно привлекает читателя. Но сказать, что содержание этого удивительно многопланового романа исчерпывается лишь запутанными сюжетными линиями и своеобразной историко-философской концепцией, означало бы вынести лишь поверхностное суждение. «Словарь Ламприера» — это роман-загадка, роман-лабиринт (вспомним, как настойчиво повторяется и разнообразно варьируется в нем мотив знаменитого Критского лабиринта). И попытка проследить таинственные «подводные течения» и скрытые пружины действия — задача еще более увлекательная, чем наблюдение за сюжетными перипетиями романа.

Действие «Словаря Ламприера» разворачивается на фоне исторических событий нескольких эпох. Однако, в соответствии со спецификой постмодернистского романа, перед читателем предстают не голые факты как таковые, а их восприятие с точки зрения самых разных людей. Разумеется, такого рода восприятия далеко не всегда согласуются друг с другом. Автор — всего лишь хронист, добросовестно воспроизводящий некое переплетение голосов, дошедших до нас из прошлого. Важны не события сами по себе, а их репрезентация в сознании персонажей: ведь наша история именно такова, какой ее донесли до нас очевидцы. «От бесчисленных событий, в совокупности своей составляющих прошлое, — пишет Норфолк в статье „Проблема истории“, — не остается почти ничего. Вздох улетает, мысль проносится мимо, жизнь проходит, и стоит чему-то соскользнуть из настоящего в прошлое, как в тот же миг оно с почти неотвратимой неизбежностью исчезает. <…> Я попытался воссоздать мир восемнадцатого столетия с нуля и досконально, опираясь на дошедшие до нас от той эпохи личные дневники, таблицы приливов и отливов, декларации грузовых судов, охотничьи журналы, газеты, дипломатическую корреспонденцию, политические памфлеты, гравюры, карты, полотна живописцев и так далее, не пренебрегая ровным счетом ничем».

При этом чем более разнообразные точки зрения будут представлены автором, тем лучше. Отсюда берет начало поиск не совсем обычных героев — персонажей, обладающих правом на свое, особое мнение: женщин, чей голос в анналах истории обычно не сохраняется, парий общества, людей с физическими недостатками (главный герой «Словаря Ламприера» столь близорук, что его взгляд на мир отличается от «обычного» не только в переносном, но и в буквальном смысле), а то и вовсе странных существ. Так, собственный голос могут получить животные, неодушевленные предметы, автоматы, фантастические обитатели потустороннего мира.

Но и это еще не все: проявляя необычайную скрупулезность в отношении общепризнанного фактического материала, включенного в роман, Норфолк тем не менее щедро смешивает его с фантастическими домыслами. Перед нами уже не просто история, поданная через множество «голосов»: привычные нам представления о силах, действующих в истории, полностью отрицаются и заменяются другими, на первый взгляд совершенно неправдоподобными.

К примеру, реальную власть над английской Ост-Индской компанией — крупнейшей торговой организацией Британской империи, обслуживавшей государственные интересы на протяжении двух с половиной веков, автор передает в руки кучки никому не известных да к тому же практически бессмертных французов (мастерство одного из них продлевает им жизнь, но, по существу, превращает их в автоматы). Эта тайная организация, Девятка компаньонов, взявшая себе красноречивое имя «Каббала», правит судьбами едва ли не всего мира из своего подземного убежища под Лондоном. Разумеется, в этом мотиве узнаются привычные схемы. Многие писатели-фантасты задолго до Норфолка разрабатывали варианты сюжета, в котором диктаторы, возомнившие себя хозяевами Земли, навязывают из подземных бункеров свою волю миллионам людей. А мотив превращения живых людей в бездушные автоматы — как в прямом, так и в переносном смысле — развивали не только классики научной фантастики, но и такие прославленные английские мастера антиутопии, как Джордж Оруэлл, Олдос Хаксли или Энтони Берджесс. Но у Норфолка эти мотивы, каждый из которых мог бы стать основой целого произведения, не выходят за рамки «обыденных» элементов повествования (никто из персонажей романа не выказывает удивления по поводу того, что люди и животные могут превращаться в машины; исключение составляет, пожалуй, индийский убийца Назим — но ведь его удивляют и прочие реалии, на самом деле совершенно обыденные для всякого англичанина).

Эти фантастические мотивы вплетаются в причудливую сеть, сотканную из множества подобных элементов полуправды-полувымысла. Все они достаточно легко узнаваемы: захватывающая интрига роднит роман с детективными произведениями; кровавые сцены воспринимаются как фрагменты классического романа в жанре «ужасов»; Летающий Человек — Дух Рошели — «гость» из жанра мистического романа. Немаловажно, что ужасы и мистика — атрибуты «готического» романа, возникшего и обретшего популярность в Англии как раз в тот период, к которому относится сновное действие «Словаря Ламприера», — во второй половине XVIII века. Данью английской литературной традиции — от шекспировской «Бури» и Джона Донна, уподоблявшего человека острову в океане, через Дефо и Стивенсона и вплоть до Джозефа Конрада — является также насыщенность романа морской тематикой.

Возвращаясь к проблеме смешения исторических фактов и вымысла, можно выделить в романе четыре хронологических среза, известные исторические события каждого из которых получают весьма специфическую трактовку. Прежде всего, основное действие романа, как только что было сказано, относится ко второй половине XVIII века. Точнее, это вторая половина 1787-го — первая половина 1788 г. «Мы ждем их через год», — говорит один из персонажей, француз-заговорщик, принимающий золото от посланцев таинственной Девятки в обмен на власть над Францией. В романе эта сюжетная линия обрывается. Но читателю, знакомому с европейской историей, известно, что «через год», 14 июля 1789 года, в Париже пала Бастилия, и это событие возвестило начало Французской революции и начало кардинальных перемен в Европе. Кроме того, автор вводит в роман на правах второстепенных персонажей целый ряд реальных исторических лиц, действовавших в тот период: мы встречаемся и с австрийским императором Иосифом II, и с российской императрицей Екатериной II, и с французским королем Людовиком XVI (впоследствии павшим жертвой революции). Упоминаются английские политики Питт и Дундас, а также действительные исторические события — русско-турецкая война 1787—1791 гг., битва за остров Джерси 1782 г.

Наконец, фигурируют в романе и менее известные, но реально существовавшие лица, к числу которых принадлежит и главный герой. Некоторые из таких персонажей позволяют продемонстрировать, сколь виртуозно обращается Норфолк с историческими фактами, позволявшими ему вплетать новые нити в паутину таинственности, окутывающей события романа. К примеру, сэр Джон Филдинг был главой полицейского магистрата на Боу-стрит в Лондоне не только на страницах романа, но и в реальности. Он на самом деле был слеп, и сводный брат его, о котором он то и дело вспоминает с завистью, действительно носил имя Генри. Это был не кто иной, как Генри Филдинг — один из крупнейших английских писателей XVIII века. Впрочем, в воспоминаниях сэра Джона Филдинга его сводный брат предстает не как писатель, а исключительно как его предшественник на посту главы магистрата — но и эта деталь соответствует действительности. Однако вся эта стройная система фактов рушится, стоит лишь обратить внимание на то, что сэр Джон умер в 1780 году — т. е. задолго до начала основной сюжетной линии романа.

Второй хронологический пласт в романе — события, разворачивавшиеся во Франции в 1628 году: борьба кардинала Ришелье, сторонника абсолютистской власти, с гугенотами на юге и западе Франции, осада Ла-Рошели — важнейшего оплота гугенотов, завершившаяся взятием крепости и гибелью почти всех ее жителей. На протяжении романа мы встречаемся с описанием падения Ла-Рошели несколько раз — с различных точек зрения. Но в самое натуралистическое из них, данное с позиции очевидца в рядах защитников, введен совершенно неправдоподобный элемент — «рождение» Летающего Человека, бессмертного Духа Рошели, который затем на протяжении полутора веков ищет способ отомстить вероломным членам «Каббалы», поджегшим осажденную цитадель, и собственному отцу — главе Девятки, Франсуа Ламприеру. «Каббала», в свою очередь, все это время ищет способ отомстить французской монархии — и также преуспевает: согласно версии Норфолка (на которую, как уже говорилось, в романе содержатся лишь намеки), именно на деньги Девятки в 1793 году был обезглавлен представитель королевской власти, которую огнем и мечом укреплял Ришелье. Представляется, что такая фантастическая трактовка хорошо известных исторических событий — завуалированная пародия на небезызвестный миф о мести тамплиеров (прямая или опосредованная через другой постмодернистский роман — «Маятник Фуко» Умберто Эко).

Третий хронологический срез расположен на четверть века раньше и посвящен событиям, разворачивавшимся в Англии и на просторах Атлантики и Индийского океана. Действительно, в 1599 году достопочтенная компания купцов города Лондона получила королевскую грамоту, удостоверявшую ее монопольное право вести торговые дела в Индии и Индонезии. Действительно, в 1600 году была снаряжена экспедиция, которую действительно возглавил капитан Джон Ланкастер и в которую вошло, по разным источникам, от трех до пяти кораблей (Норфолк останавливается на цифре четыре, что может показаться случайным выбором, если бы не особая роль числовой символики в романе, к которой мы еще вернемся). Но о том, так ли бесславно, как повествуется в романе, закончилась эта первая экспедиция, источники умалчивают. По версии Норфолка, отцы-основатели Ост-Индской компании разорились и вынуждены были уступить права на реальное владение компанией все той же вездесущей «Каббале» — для которой это событие и стало основой грядущей власти. Более того, именно в этой точке завязывается вся интрига романа.

Но существует и еще один хронологический план. Он почти не связан с реальной историей, но в структуре романа играет исключительно важную роль. Это время богов, полубогов и героев классической древности — «золотой век» на заре европейской цивилизации, когда люди были возвышенны и благородны, боги — внимательны к тому, что творилось у подножия Олимпа, а персонажи античной мифологии еще не боялись открыто бродить по земле. Именно на этот мир античной ясности духа и олимпийского спокойствия проецируются события истории и псевдоистории, о которых идет речь в романе. И именно с ним теснее всего связан образ главного героя — Джона Ламприера, реального лица, на долю которого в романе выпали самые серьезные искажения фактического материала. Не останавливаясь подробно на всех расхождениях между подлинной и романной биографией этого ученого, отметим лишь, что героя романа и настоящего Джона Ламприера (ок. 1765-1824) связывают лишь два обстоятельства: жизнь на острове Джерси и создание новаторского для своей эпохи словаря античности (этот труд — «Полный словарь классических имен и названий, упомянутых древними авторами», впервые увидевший свет в 1792 году, — переиздавался вплоть до нашего времени в обшей сложности несколько десятков раз и служил источником вдохновения для многих английских поэтов XIX века).

На этом сходство кончается. Но все расхождения и несообразности, которые допускает автор в своей трактовке этого персонажа, сознательны и преднамеренны. Дело в том, что именно благодаря им фигура главного героя приобретает особое значение не только как связующее звено всей запутанной интриги романа, но и как структурная основа других элементов текста — прежде всего интертекстуальных и интеркультурных. Ламприер Норфолка — это ходячая энциклопедия всевозможных вопросов и ответов; именно через его сознание читатель получает доступ к малоизвестной или давно забытой информации.

Характерно в связи с этим нежелание автора прибегать к тонкому психологическому анализу. Внутренний мир героев раскрывается не с точки зрения их тайных переживаний, а с точки зрения заложенной в их сознание информации. Именно поэтому любовная линия в романе, являясь важным сюжетным звеном, психологически почти не разработана: трудно понять, как зародилось и чем питалось чувство Ламприера к Джульетте, не говоря уж о ее чувствах к нему. Все эмоции статичны и холодны: это всего лишь «знаки» душевного состояния, включенные в ту же игру, что и знаки культуры. Прошлое и настоящее ускользнули от современного человека, а вместе с ними исчезла и придававшая им цельность и связанность истина. Мир привычных представлений рассыпался, оставив взамен лишь огромное количество знаков ушедшей культуры, которые уже ничего реального не отражают. Все уже в прошлом, ничего нового придумать невозможно. Иными словами, естественный вывод из положения о том, что историческое прошлое доступно нам лишь опосредованно, — это идея недоступности настоящего. В результате возникает традиционное для постмодернизма понятие симулякра — отсутствия реальности, которое прикрывается маской, завуалированной под реальность. С таким явлением мы сталкиваемся, к примеру, в конце третьей части «Словаря Ламприера»: герой попадает в театр, где ради него одного разыгрывается целое действо по мотивам античного мифа. Правда, в этом эпизоде герою удается отличить подлинную реальность от мнимой (подробнее об этом речь пойдет ниже), однако на совмещении этих двух планов в сознании Джона Ламприера построена не только философская основа романа, но и в значительной мере его интрига.

В связи с этим одним из существенных принципов построения текста является «обман ожидания». Ключевой стимул поведения персонажей — многократно подчеркиваемое в романе «неведение», непонимание истинного смысла происходящего. В неведении пребывают все основные участники событий: и в первую очередь Джон Ламприер, реакции которого «Каббала» просчитывает в соответствии с его ложными убеждениями; и Джульетта, стремящаяся узнать имя своего отца ценой повиновения Кастерлею; и почти всемогущая «Каббала», не сумевшая учесть «неизвестную величину» в своих хитроумных планах; и Назим, лишь за мгновение до гибели успевающий раскрыть для себя тайну «Лжеламприера»; и сэр Джон Филдинг, не распознающий в собственном помощнике столь упорно преследуемого им возмутителя спокойствия; и капитан Гардиан, так и не поверивший в искренность намерений «юного Ламприера»; и вдова капитана Нигля, обманутая дважды — сказкой Алана Нигля о китах и «ложью во спасение», которую преподносит ей Ламприер после гибели Пеппарда. Мармадьюк Столкарт, «Камнеед», «женщина в голубом», Розали, команда «Вендрагона», в одном из заключительных эпизодов доставляющая золото «Каббалы» во Францию, — все они в той или иной мере становятся жертвами недоразумений, обманов, иллюзий. В неведении остается и читатель относительно целого ряда деталей: судьбы мастера автоматов, Вокансона, исчезающего из поля зрения перед самой гибелью остальных членов «Каббалы»; истинных намерений Франсуа Ламприера, так и не получивших однозначной трактовки; поведения Штольца на спектакле «Камнееда» и т. д. Эту разветвленную и запутанную систему «неизвестных величин» венчает латинский эпиграф к роману: «Варваром здесь я слыву: никому мой язык не понятен».

Итак, мир неисчислим, не поддается адекватному описанию, какие-то детали постоянно ускользают из поля зрения. Из-за этих «выпадающих» деталей представление о мире у каждого персонажа оказывается ложным, и сюжетные линии строятся именно на столкновении этих заведомо неверных концепций. И в связи с поголовным ощущением неполноты знания о мире возникает сквозная для всего романа идея ликвидировать эту неполноту, «охватить» мир целиком, — идея Словаря, предстающая в самых разнообразных обликах. Словарь — каталог имен и названий — является здесь не только важным сюжетным элементом, но и одним из основных художественных принципов, по которым возводится здание романа.

Образы библиотеки («энциклопедии переплетного искусства»), лабиринта, собрания географических карт, театра — все это варианты попыток свести воедино «дурную бесконечность» явлений мира, классифицировать их, уничтожив тем самым хаос неупорядоченной стихии. Но все явления, включаемые в Словарь, равноправны, они не выстраиваются по иерархической лестнице, и это ведет к принципиальной незавершенности Словаря, разомкнутости его в мир; так, события жизни и видения Джона Ламприера «перетекают» на страницы его словаря античности, а словарные статьи становятся событиями его жизни. Словарь как «описание мира» и мир превращаются друг в друга, замыкаясь в новую «дурную бесконечность», только уже на следующем уровне. Изучая библиотеку в доме Кастерлея, Ламприер понимает, что она «составлена по кругу. Он мог взять в руки любую книгу, и входящие в ее окружение тома неминуемо привели бы его обратно. Кругом, кругом и кругом, мрачно подумал он. Не имея ни А, ни Я, ни Тогда, ни Сейчас, он, словно злополучный Тесей, преследовал неспешного Минотавра, причем оба знали, что без начала и конца не будет ни входа, ни выхода. Остается лишь бесцельно бродить по этому лабиринту, то и дело возвращаясь к пройденному. Ламприер мысленно вернулся к книге о земной и небесной сферах. Эта комната, эта библиотека — тоже сфера, размышлял он. Здесь собраны все времена, равно как и пространства».

Зеркальная комната во дворце наваба, «список кораблей» в лондонском порту, алфавитные перечни литературных жанров и спиртных напитков, «словари» церковных течений и улиц Лондона — все это, наряду с подчеркнутой «энциклопедичностью» речи многих персонажей, отражает и подкрепляет три ключевых словаря, на которых основана композиция романа: собственно словарь античности Джона Ламприера, «алфавит гнева» Франсуа Ламприера (организованные по алфавитному принципу памфлеты) и третий, скрытый в тексте книги и проявляющийся лишь в последней фразе эпилога «словарь» географических пунктов (на языке оригинала первые буквы названий Азовского моря у разных народов — А и Z , первая и последняя буквы английского алфавита). Этот третий «словарь», по видимости остающийся без автора, может быть соотнесен со многими персонажами романа, но в первую очередь — с единственным из героев, способным охватить взглядом всю географию, Летающим Человеком — Септимусом Прецепсом.

Три словаря, стержневые для композиции произведения, как бы задают три основных «измерения» в романе: временное (словарь античности), пространственное («словарь» Септимуса) и психологическое («словарь» Франсуа). Каждое из этих «измерений», в свою очередь, раскрывается в трех «ипостасях». Временная шкала, к примеру, предстает в видениях Джона Ламприера о «прошлом», запечатлевающихся на страницах словаря в «настоящем» и как бы формирующих или предсказывающих эпизоды «будущего». Тройственность психологического плана проявлена в ключевом мотиве «двойного предательства», положения персонажа между двумя враждующими лагерями (Жак, Франсуа, Септимус).

Что касается тройственности пространства, она подводит нас к обнаружению еще одного «алфавита» — своего рода сверхструктуры в тексте романа. Автор неоднократно использует образ сетки координат, позволяющей «описать» мир в его географическом или астрономическом аспекте. В эпилоге возникает представление о двух осях, по которым, удаляясь друг от друга, движутся два главных действующих лица, Септимус и Джон Ламприеры: «Ось X и ось Y , перпендикулярные векторы двух Ламприеров, каждый движется по своему пути, один поднимается в небо, другой плывет на запад через бескрайний простор океана». Третье измерение пространства, ось Z , «зашифровано» в восклицании Эбена Гардиана: «На юг!» — указывающем вектор движения «Вендрагона». Буквы «X », «Y » и «Z », появляясь в конце книги Лоуренса Норфолка, превращают ее из «романа о словаре» в собственно словарь восхождения человеческого духа к свободе.

Джон Ламприер завершает свой труд над мифологическим словарем, освобождаясь от измучивших его «демонов». Символический смысл этих «демонов» задан еще в первом видении Джона — явлении древнего божества Вертумна, владыки превращений и метаморфоз, известного своим искусством принимать всевозможные обличья. Мотивы античной мифологии, пронизывающие весь роман, концентрируются вокруг нескольких сюжетов, определяющих движение событий и переплетающихся друг с другом, порой как бы «выворачиваясь наизнанку» по отношению к изначальному мифу. Первый ряд мифологических эпизодов — сиены, которые «Каббала» разыгрывает для Ламприера: истории Актеона, Данаи, Ифигении. Воплощение этих историй в жизнь, согласно жестоким и дальновидным планам Франсуа, ведет к все более глубокому отчаянию его потомка и приближает осуществление надежд председателя Девятки.

Замыслы «Каббалы» этим не ограничиваются: за этими сценами следует четвертая — миф о Парисе, с театральной постановкой которого Кастерлей связывает свою мечту об убийстве последнего из Ламприеров. Однако здесь наступает перелом: Джон Ламприер, сумев наконец отграничить реальность от подделки, чудом спасается от гибели, Кастерлея охватывает мистический ужас при воспоминании о Летающем Человеке, а история Париса открывает второй ряд античных сюжетов, смысл которых — подспудное приближение крушения Девятки. Сюда входят мотивы мифа об Одиссее и Пенелопе, сосредоточенные вокруг капитана Нигля и его вдовы, прождавшей его двадцать лет (столько, сколько Пенелопа ждет возвращения своего мужа с Троянской войны), и, соответственно, вокруг таинственного «Вендрагона». Несмотря на победу «Каббалы» над Аланом Ниглем, надеждам Франсуа, возлагавшимся на этот корабль, так и не суждено осуществиться. Третий миф, стоящий в этом же ряду, — история Тесея и Пирифоя. Вопреки однажды уже удачно разыгранному сценарию этого мифа («дружба» Жака с Шарлем Ламприером, отцом главного героя) вторая попытка оказывается неудачной: Септимус, до конца выдерживая роль, предложенную ему «Каббалой», тем не менее спасает своего подопечного и даже возвращает ему Джульетту (нарушая тем самым сюжет античного мифа, в котором попытка Тесея и Пирифоя похитить Персефону оборачивается поражением для обоих героев).

Этот намек на «новое прочтение» мифа полностью реализуется в последнем ряду сюжетов, порой остающихся без прямого упоминания и все же, по-видимому, ключевых для интерпретации романа. Первый из них — миф об Эдипе (имена персонажей этого мифа полностью отсутствуют в тексте романа). Тема отцеубийства возникает дважды: в моменты гибели Шарля и Франсуа Ламприеров. Однако, в отличие от мифологического сюжета, убийство Франсуа его сыном оказывается не случайным: это справедливое возмездие, которое освобождает Септимуса от лежащего на нем долга. Что касается гибели Шарля, то Джон Ламприер, невольно чувствующий себя виновным в ней, в конце концов понимает, что это чувство вины призрачно. С мифом об Эдипе связаны и мотив слепоты (близорукость главного героя), и, ассоциативно, «комплекс Электры» (Кастерлей, заставляющий Джульетту называть его «Papa »), и в особенности образ Сфинкса, символизирующий основную для всего романа идею — идею непостижимой тайны.

Второй миф, прочитывающийся «наоборот», — история Орфея и Эвридики (также не упомянутых в тексте романа ни разу). Джон Ламприер подобно древнегреческому певцу «спускается в ад» за своей возлюбленной. Но вопреки сюжету античного мифа ему удается вырвать Джульетту из лап Девятки; мало того, автор со свойственной ему иронией предоставляет, по большому счету, самой Джульетте спасать Ламприера.

И третий, наиболее значительный для понимания романа миф — миф о Дедале и Икаре. В образе Икара предстает Септимус Прецепс, Летающий Человек, в образе Дедала — мастер Вокансон. В прочтении этого мифа «наоборот» заложена основа этической подоплеки романа: в конечном итоге торжествует не расчетливый, вероломный и бесчеловечный Дедал, заключенный в центре своего лабиринта — подземного Зверя, а стремящийся к солнцу Икар, который освободился от приковывавших его к земле цепей.

Так же избавляется от преследующих его «демонов» и Джон Ламприер, «заключая» их в словарных статьях. Идея освобождения разворачивается и по двум другим упомянутым выше «векторам». Путь «Вендрагона», последнего обломка хитроумных планов Девятки, на юг символизирует для капитана Гардиана и капитана Роя, пирата Уилберфорса ван Клема и австрийского посла Петера Раткаэля-Герберта окончательную свободу от власти денег, социальных условностей и политических интриг.

Третий «вектор», направленный вертикально вверх, можно интерпретировать не только как освобождение Духа Рошели от связывавшего его долга перед погибшими в цитадели, но и как избавление души от властвующих над ней в этом мире стихий. Тема четырех стихий, известных античной философии, неоднократно появляется в романе, соотносясь с самыми разными персонажами. Огонь — первое, что отчетливо видит Джон Ламприер, надевая очки, и первое, что врезалось в память младенцу-Септимусу в пылающей ро-шельской цитадели. Вода уносит в эпилоге пакетбот с Ламприером и Джульеттой и «Вендрагон» с его необычной командой и пассажирами; вода — последнее, на чем останавливается взор поднимающегося ввысь Септимуса. Стихия земли предстает в романе в облике подземного Зверя, пристанища Девятки. Воздух, «колыбель бесплотных душ», всецело принадлежит Летающему Человеку. Все четыре стихии объединяются в момент гибели Франсуа, неся возмездие предателю. Но кульминацией темы стихий является финальная сцена освобождения Септимуса из-под их власти, прорыв к божественной «пятой стихии» древних, «квинтэссенции», вечному нематериальному эфиру: «… небо распахнуло перед Септимусом свои долгожданные объятья. Слишком долго он блуждал меж двух стихий. <…> Воздух волнами накатывал на него, и он мчался вперед через полые извивы и спирали, стремящиеся к единственной неподвижной точке. Он поднимался вместе с маятником, взлетающим все выше и выше с каждым взмахом. <…> Он поднимался, пронзая слои воздуха, прогибающиеся и рвущиеся, пропуская его дальше, и гигантские дуги разворачивались восходящим зигзазом, необъятной улыбкой аллигатора, бесконечными ступенями зиккурата, на вершине которого нет никакого бога, а есть только ты сам, конец всего, цепочка неизвестных величин, низвергающаяся с небесных высот лестницей испытаний для бесчисленных претеритов, толпящихся внизу».

Подробно проанализировать в объеме послесловия все мифологические, исторические, библейские и литературные аллюзии, присутствующие в тексте романа, к сожалению, не удастся. Невозможна здесь и исчерпывающая интерпретация весьма значимой для адекватного понимания романа символики имен и чисел. Приведем лишь несколько любопытных деталей, связанных с именами персонажей.

Во-первых, имена героинь «старшего поколения», так или иначе соотносящихся с материнским образом, представляют собой, по сути, вариации одного и того же имени: Марианна (мать Ламприера) — «зеркальное отражение» имени Анна-Мария (мать Септимуса); имя вдовы Нигля — Аннабель — происходит от той же основы. Казалось бы, из этого ряда выпадает Алиса де Вир; но если вспомнить о том, что роман Лоуренса Норфолка построен на многочисленных литературных аллюзиях, то можно проиллюстрировать это имя следующей цитатой:

«Вскоре Кролик заметил Алису.

— Эй, Мэри-Энн, — сердито крикнул он, — а ты что здесь делаешь?» (Л. Кэрролл, «Алиса в Стране чудес»)

Еще один пример исключительно важной смысловой нагрузки имен персонажей «Словаря Ламприера» — имя Септимус Прецепс. У слова «praeceps » в латинском языке выделяются следующие значения: 1) вперед или вниз головой; 2) стремительный, быстрый; 3) склоняющийся (к закату); 4) необдуманный, опрометчивый; 5) крутой, обрывистый; 6) круча, обрыв, пропасть; 7) крайняя опасность, критическое положение; 8) покатый, стремительно спускающийся; 9) высшая точка, вершина; 10) высшая степень, предел. Очевидно, что все эти значения расставляют дополнительные акценты в характеристике Летающего Человека.

Имя Септимус, означающее по-латыни «седьмой», не только сообщает о том, что Септимус Прецепс был седьмым по счету ребенком Франсуа Ламприера, но и включается в пласт сложной числовой символики романа. В ряде нумерологических систем смысл числа 7 соотносится с двумя последними значениями имени

Прецепс, олицетворяя собой идею завершенного цикла с единством материальных и духовных качеств.

Помимо семерки особую смысловую нагрузку в романе несут числа 3 (три корабля с именами фурий; три богини в эпизоде с судом Париса; три профессора, одержимых идеей Летающего Человека, и т. п.); 4 и 5, часто взаимосвязанные и как бы «перетекающие» друг в друга (4 и 5 стихий; 4 памфлета Азиатикуса; 4 или 5 книг Проперция; ср. также следующий диалог:

«— Пять тюфяков, пять стульев, стол, карта города, пять полупустых стаканов, пять тарелок, пять недоеденных порций…

— Сколько вы взяли человек, сержант? — прервал сэр Джон этот инвентарный список.

— Четверых, сэр Джон».); числа 8 и 9, отличающиеся той же взаимосвязью, что 4 и 5 (наиболее отчетливо это проявлено в структуре Девятки-«Каббалы»); число 22, весьма значимое во многих символических системах (22 пирата на судне «Сердце Света»; ассоциации с учением каббалы, основанном на двадцатидвухбуквенном еврейском алфавите); число 27 (27 черепах на крыше оперного театра), связанное с лунной символикой (ср. сквозной для романа знак в виде «неровного полумесяца»); и, наконец, ключевое число 26. 26 — количество букв английского алфавита, и не удивительно, что книга-Словарь построена именно на этом числе. Стоит отметить особую связь числа 26 с упомянутой каббалистической традицией: в каббале сумма числовых значений букв, составляющих имя Бога, равна именно 26, что помещает данное число в ряд особо священных. Есть все основания полагать, что автор был знаком с принципами этого мистического учения, тем более что сам выбор основной «точки отсчета» в романе определился, по всей вероятности, аллюзиями на историю еврейской диаспоры (как реальную, так и вымышленную, которая отразилась в мифе о мировом «еврейском заговоре»). Дело в том, что дата начала главной сюжетной линии в романе — лето 1787 года — находится на хронологической шкале в точности посередине между датой падения Ла-Рошели и датой основания государства Израиль (1947 г.). Принимая во внимание, с какой тщательностью просчитывал Норфолк все детали романа, этот выбор нельзя считать случайным. Можно предположить, что, по замыслу автора, перед читателем, догадавшимся самостоятельно произвести этот подсчет, откроется еще одна из множества тайн «Словаря Ламприера».

В завершение хотелось бы привести слова, вложенные автором в уста Шарля Ламприера: «Настоящим шахматистом может стать только человек, не обладающий собственной волей». Словно в подтверждение этой сентенции Лоуренс Норфолк шаг за шагом стремится подвести читателя к мысли о том, что лишь отказ от эгоистической личной воли, ничтожной по сравнению с глобальными процессами, разворачивающимися в мироздании, дает возможность гармоничного единения с ритмом и закономерностями бытия. А это, в свою очередь, означает освобождение от власти слепой случайности, которого достигают многие персонажи романа — каждый по-своему.

А. Блейз Июль 2002

Content

Лоуренс Норфолк
Словарь Ламприера

Отплытие: 1600 год

Цезарея

Лондон

Париж

Рошель

Возвращение: 1788 год

Примечания

Послесловие переводчика