Юрий Никитин

Трехручный меч

Предисловие

Много воды утекло и немало лет миновало со дня выхода романа «Зубы настежь», где впервые появилась Корчма. Многие ее завсегдатаи оказались персонажами. Затем «Уши в трубочку», и вот наконец-то «Трехручный меч», завершение трилогии, но не приключений главного героя. Старые и новые персонажи этих романов по-прежнему обитают в той же Корчме по адресу: http://nikitin.wm.ru]

Часть первая

Глава 1

Гигантская темная воронка, захватив половину неба, неотвратимо опускалась к земле. Массы воздуха разгоняются по исполинскому кругу, тугие, как силовые поля. Повеяло космическим холодом, мы все ощутили острый запах озона. Я с ужасом понял, что смерч не только коров и конных рыцарей швырнет в стратосферу, но опустится и пойдет по планете, как чудовищный бульдозер, сдирая саму землю, пока не дойдет до базальтового слоя. Будет великий треск, планетный катаклизм, обломками коры взметнется чудовищный вихрь, а дальше смерч начнет, как чудовищный пылесос, высасывать магму.

Кто-то прокричал в бессильном страхе:

— Мы не можем объяснить этот феномен!.. Это какая-то вырожденная материя!

Урган сказал резко:

— Объяснения потом! Как остановить?

— Сэр, это невозможно!

Торкесса вздрагивала, прижималась ко мне, я погладил ее по голове. Урган обернулся, лицо белое, виноватое, в глазах отчаяние.

— Это за мной, — сказал я невесело.

Он вздрогнул:

— Вы уверены, Ваше Величество?

— Сам понимаешь, за мной. Есть на чем взлететь? Одному?

Он смотрел непонимающе.

— Авиатка, антигравитационный пояс с управлением… Но, Ваше Величество, что вы задумали?

Торкесса вскрикнула тонким голосом:

— Не бросай меня!

— Извини, дорогая, — ответил я мужественно, — но мужчины рождаются для битв и красивой гибели. Я же, прежде всего, как и было предсказано в Древних Рукописях, — Защитник, Спасатель… или Спаситель, вечно путаю. Похоже, это неведомый зов… или угроза.

У входа в наш маленький звездолет в великолепной небрежной позе расположился на страже воин, красиво облокотившись о двуручный меч, воткнутый острием в землю. Он отсалютовал нам с Урганом, забрало поднято, красивое мужественное лицо, короткая черная бородка и такие же усы, а когда улыбнулся, блеснули ровные белые зубы. Доспехи сияют, новенькие, хорошо подогнанные, усиленные сервомоторами, где за каждой пластинкой следит отдельный микро-чип, равный по мощи ста компам, что обслуживают ядерный центр в Пентагоне. На широком титановом поясе сверхмощные аккумуляторы, бластер в кобуре со шнурком, что значит, сам прыгает в ладонь, два каменных ножа для ритуальных целей.

— Инженеры у вас еще те, — сказал я Ургану.

Урган отмахнулся:

— Мы прежде всего воины… Сюда, Ваше Величество.

В большой комнате за трехмерным монитором работала девушка, на звук наших шагов резко обернулась. Я увидел безукоризненно чистое лицо, очень правильное, как у кукольной Лары Крофт. Голова выбрита, отчего казалось, что уши сильно торчат в стороны. Я присмотрелся, нет, уши идеальны, как идеальны глаза, нос, губы, шея. На ней нечто вроде кожаного передника, что оттопыривается на крупной груди. Сбоку видно, что грудь, несмотря на размеры, тоже идеальной формы и тоже с изумительно чистой кожей. Да и сверху такое декольте, что я только сглотнул слюни.

Работает всеми десятью на клавиатуре, а на коленях покоится стволом в мою сторону тяжелый автомат. Или скорее ручная пушка. Выглядит именно скорострельной пушкой, я еще подумал про легкие сплавы, из которых это чудовище.

— Оставь автомат, — велел Урган. — Его Величество знает, что мы регорны. Быстро найди десантный поясок.

— Есть, — ответила она четко, не задавая лишних вопросов, и метнулась к шкафчику, все еще держа автомат в другой руке.

Корабль чуточку встряхнуло, я представил себе, что творится за его стенами, стиснул челюсти. Хотя бы торкесса укрылась в своем огромном звездном крейсере…

Девушка очень быстро и ловко открыла замки, через мгновение в ее руках блеснул металлом широкий пояс. Урган выхватил и указал мне глазами на дверь. В коридоре попадались встревоженные, но не испуганные люди, регорнов испугать трудно, с каждым шагом рев урагана громче, а когда мы приблизились к открытому люку, пришлось кричать друг другу, широко разевая рты.

Ветер подхватил, попытался утащить пока что по широкому, диаметром в сто километров, кругу. Торкессу уводят в ее крейсер, я махнул телохранителям, чтобы поторопились, быстро надел пояс.

— Как взлететь?

— Пряжка!..

Мы уже кричали, дико выкатывая глаза и раздувая шеи. Грохот рожденного в межзвездных безднах урагана раздирал уши. Я торопливо ухватился за пряжку. Ноги мои оторвались от поверхности. Урган успел крикнуть с жалостью:

— Ну почему сейчас, когда так близко к полному счастью?

— Полное счастье, — прокричал я в ответ, — это некоторая крайняя форма идиотизма!.. Судьба знает, что делает… Я вернусь… со щитом или под щитом…

Вдогонку мне долетел крик:

— Но как?

Ветер оборвался, я не сразу сообразил, что подняло в воздух и несет в мощной струе шириной с Гольфстрим. Пальцы стиснули пряжку, я уже направлял полет, стремясь в самый эпицентр, снова ветер, внесло в тучу сухих листьев, по лицу больно ударил ком травы. Поверхность планеты быстро скукоживается, я мчусь по сужающейся трубе межзвездного силового вихря, а там, в самом куполе, жутко блещут звезды на абсолютно черном небе.

Я напрягся, задержал дыхание и, заставив пояс нести с максимальной скоростью, устремился в самый центр. Стены вихря быстро сближаются, начало задевать щепками, вырванными с корнем кустами, задушенными вихрем степными зверьками. Черный купол надвинулся, я сжался, не зная, чего ожидать, то ли удара, то ли вот-вот разорвет, как положено в открытом космосе.

Вращение в самом зените понесло с такой силой, что едва не оторвались руки и ноги. Я сжимался в ком, барабанные перепонки рвет грохот урагана, конечности налились свинцом…

* * *

Снизу ударило жестким, я завалился в бессилии, чувствуя себя выпотрошенной рыбой на столе повара-садиста. Не сразу сообразил, что вокруг тишина, только шелестят листья, а после паузы снова заверещали птицы. Я осторожно открыл глаза. Прямо перед лицом гигантские травинки, странно суставчатые, будто бамбук, только очень уж карликовый. По одной такой бамбучине побежал черный с металлическим блеском муравей, похожий на киборга из высокопрочной стали, когтистые лапы легко охватывают цилиндрический стебель.

Я не двигался, вокруг все ожило, испуганные было моим падением, заверещали кузнечики, разбегались жужелицы, на соседнюю с муравьем травинку взобралась божья коровка. Потопталась неуклюже, надкрылья поднялись, обнажая нежнейшие, как у молодой женщины, бока, развернулись тоненькие прозрачные крылышки, и коровка взлетела с неожиданной стремительностью.

Вокруг лиственный лес, могучие раскоряченные дубы со страшными дуплами, небо еще голубое, но уже наливается предвечерней синью. Могучие громады облаков. В них смутно поблескивает, небесные горы озаряются изнутри золотистым светом небесной кузницы.

Я настороженно прислушивался, воздух наполнен теплым запахом дуба, муравьиной кислотой, сладким ароматом живицы. Подо мной захрустели сочные стебли, это я оперся на локоть.

За спиной фыркнуло, я оглянулся, сердце подпрыгнуло. Конь, огромный белый конь на том краю поляны, уже под седлом, справа огромный двуручный… нет, у меня же был трехручный!.. меч, слева — лук с колчаном стрел, а за седлом небольшой дорожный мешок, в котором явно всякие мелочи, вроде трута и огнива.

— Мой конь! — сказал я и прислушался к своему голосу. Прибавилось грубоватой хрипотцы, такой красивой и мужественной, вообще голос звучит как мощный боевой рог, как воинская труба, зовущая на подвиги. — Мой Рогач!

Имя, конечно, грубое, простое, но с середины лба могучего жеребца торчит такой же белый, как он весь сам, свирепо загнутый рог. Это, значит, не просто конь, а единорог, а я, на взгляд нынешнего народа, буду выглядеть девственником. Не знаю, как здесь, но в моем мире я бы лучше пошел пешком, чем чтоб на меня смотрели как на девственника. Это еще хуже, чем на непьющего или не прогуливающего уроки.

Конь снова фыркнул, обнюхал мои плечи, широкие, вздутые мышцами, похожие на огромные головки сыра, коричневые от солнца. Руки мои снова длинные, толстые, перевитые жилами и хорошо проступающими под кожей группами продолговатых мышц, боевые браслеты на запястьях и предплечьях, а грудь настолько широка, что я сам вынужден поворачивать голову, чтобы рассмотреть правую и левую половинку, где вздуваются твердые, как щиты из гранита, грудные мускулы.

— Ну что же, — сказал я, любуясь своим звучным мускулистым голосом, — отправимся спасать мир!.. Кто, как не я? Что, вообще-то, понятно.

Медленно испарялась тоска, только что стал императором Вселенной, но не успел поимператить, а очень хочется, одно утешает, что вернусь в ту же минуту, что и отбыл. Разве что с двух — или трехдневной щетиной на мужественном, потемневшем от солнца лице. Или с четырехдневной, если не уложусь в три дня.

Единорог напрягся, я запрыгнул, как и прежде, пренебрегая стременем, а это значит, обрушился всем немалым весом, а уже там, в седле, разобрался с оружием, перевесив меч в ножнах за спину, широкая перевязь со странным орнаментом красиво легла через плечо. В том месте, что над плечом, перевязь в три слоя, к тому же с металлическими шипами, понятно, дополнительная защита от рубящих ударов сверху.

Через поляну по головкам цветов и верхушкам трав промелькнула широкая угловатая тень. Тяжелая туша дракона плывет по небу ровно, без рывков, не проваливаясь. Взмахи мощных крыльев не подбрасывают тело вверх, словно те помавают просто для эстетического эффекта, сами по себе, а дракон на них посматривает даже с некоторым удивлением.

Как же летает — мелькнула мысль из прошлой жизни, но я взял ее за горло, потряс, придушил, бросил под ноги и слегка потоптал подошвами варварских сапог. Жук, как говорят знатоки, по всем законам аэродинамики, тоже летать не может, но он этих законов не знает и потому летает. Хотя это вряд ли самый весомый аргумент, ведь я тоже не знаю этих законов, но не летаю же? А я еще тот жук, да и драконом меня уже называли.

В стороне над деревьями раздалось торопливое хлопанье крыльев. Верхушки кустов затрепетали, как зеленая ряска в старом озере под порывом сильного ветра, пронеслось крупное черное тело, подобно гибкому дельфину в погоне за рыбой, через мгновение огромный ворон красиво и грозно пролетел по кругу, выбирая, где бы сесть, но деревья в стороне, да чтоб еще на удобной ветке, каркнул недовольно, на голову не сядешь, да и на плечо вряд ли пущу, хоть и варвар, не фиг когтями дырявить мою варварскую кожу.

Я охнул, когда он все же спикировал на плечо, защищенное перевязью, а один из когтей, промахнувшись, вогнал в не такую уж и дубленую кожу.

— Привет, — сказал я, — старый друзьяка!

Ворон счастливо каркнул:

— Ур-р-ря!.. Снова спасать мир?

Я ответил с некоторым стыдом:

— Хуже…

— Что случилось?

— Увы, на этот раз… совестно сказать, но всего лишь собственную шкуру.

Ворон посмотрел сочувствующе, но не смолчал, не утерпел, злорадно каркнул:

— Ага, мой лорд, и вы изволили о сверхценности всякой жизни вспомнить?

— Да на фиг мне всякая, — возразил я с истинным чувством демократа. — Пусть хоть все друг друга поубивают, лишь бы не было войны… Или я это уже говорил? Да ладно, зато красиво. Кто-то ж мог не услышать мои мужественные речи в прошлых квестах?

— Ну-ну, — сказал ворон саркастически. — Еще скажите, мой лорд, насчет Екклесиаста.

— А что с Екклесиастом?

— А у него все возвращается на круги своя. Это я вежливо насчет повторов.

— Во-во, — сказал я, приободрившись. — Если даже у Екклеси… как, говоришь, этого яйцеголового звали?

— Склероз? — спросил ворон сочувствующе.

— Да пусть хоть и склероз, но лучше два раза умную мысль сказать, чем один раз — дурость.

Ворон кивнул.

— Да, мой лорд, да. Вы совершенно правы. Лучше два раза умное, чем один раз дурость. Даже три раза умное… Но десять, гм…

Затрещали кусты. В сторонке раздался топот, это сорвалось с места стадо свиней, с другой стороны над зелеными зарослями мелькнули ветвистые рога: олени зачуяли что-то страшное, спешат из опасного места. Я потянулся к мечу, краем глаза увидел, как игривые белки торопливо взбежали по стволу чуть ли не на верхушку.

Ветки распахнулись, на поляну выбежал огромный волк. Крупноголовый, лобастый, с широко расставленными узкими желтыми глазами. Пасть смеется, мой запах услышан и распознан, еще когда я рассматривал муравья, сел у ног Рогача, глядя на меня снизу вверх с радостным ожиданием:

— С возвращением, мой лорд!

— Рад тебя видеть, — сказал я с облегчением, хорошо, когда в друзьях волк, который может разведать, что ждет впереди, и ворон, который сверху видит еще больше. Если не в лесу, конечно.

Ворон вздохнул:

— Сколько волка ни корми, все равно придет к обеду.

Волк даже не посмотрел в его сторону, буркнул:

— Разве я к обеду? Я на зов новых приключений!.. Это ты ищешь, где бы пожрать, пасть ненасытная!

— Не ссорьтесь, — сказал я. — Раз уж судьба снова свела нас, попробуем решить загадку, что нам подсунули. Ворон спросил важно:

— А в чем суть загадки?

— Не знаю, — ответил я. — Но меня перенесли сюда в момент, когда в том мире я готовился жениться и вступить на вселенский престол. И чувствую, что не выберусь, пока не пойму нечто. А потом надо как-то обратно.

Волк поинтересовался:

— А вселенский престол, это как? Больше или меньше, чем в нашем королевстве?

Ворон переступил с лапы на лапу, вздохнул горестно:

— Сколько волка ни корми, а все равно дураком смотрит. Мой лорд, когда отправляемся?

— Сейчас, — ответил я.

— В какую сторону? — спросил ворон. — На восток? На запад?

— Ты еще про юго-восток скажи, — огрызнулся я. — Умные люди не умничают, а пальцем показывают. Прем пока что из леса, а там увидим. Где-нить населенные пункты поблизости есть?

Волк поинтересовался громко:

— А что, где-то и умные есть?

— Не будем показывать пальцем, — сказал я милостиво.

— Правильно, — согласился волк. — Сразу врежем по наглой морде! В смысле, по клюву.

Конь мой сам отыскал тропку, справа и слева навстречу поплыли, покачиваясь величаво, огромные деревья. На протоптанной дорожке следы копыт, но не конские, не конские. Я бы сказал, что лоси, но какие здесь могут быть лоси, а вот единороги — наверняка, это еще те лоси, если дикие, не укрощенные девственницами.

Над головой верещат птицы, по деревьям двигаются отряды крупных жуков, муравьи тащат добычу, крупные бабочки порхают как пьяные, зато элегантные стрекозы шмыгают из стороны в сторону красиво, целеустремленно, зависают неподвижно, как вертолеты, хватают добычу на лету.

Лес расступался, дорога все шире, появилась колея от тяжело груженных телег, а затем и следы вырубки: пни, свежесрубленные деревья, груды зеленых веток. Мощно пахнет древесным соком. Постепенно распахивался простор, с небес донеслись серебристые курлыкающие звуки, я вскинул голову, ожидая увидеть, как по синему безбрежному небу медленно плывут, мерно взмахивая крыльями, косяки… нет, клинья журавлей… или гусей, не помню, но точно какие-то из этих крупных пернатых, если верить классикам, курлыкают во время полета по синему и безбрежному.

По синему безбрежному медленно плывут, мерно взмахивая крыльями, косяки… нет, точно клинья! — драконов. Отсюда похожи на журавлей: такие же вытянутые вперед, как у бегунов перед ленточкой, шеи, поджатые к брюху лапы, работающие как у птеролетов крылья. Впереди крупный самец, на его голове не то сверкающая корона, не то гребень в виде короны. Рассекает плотный воздух красиво и мощно, за ним пристроились два самца чуть помоложе, но тоже могучие бойцы, а дальше, на крыльях расширяющегося клина летят вперемешку самцы и самки, подросшие дракончики.

Пока я размышлял над свойствами зрения в этом мире, когда из такой позиции могу рассмотреть корону на макушке пролетающего прямо над моей головой дракона, справа в лесу затрещали кусты. Волк насторожился, а ворон, тяжелый, как кабан, как только крылья держат, беспокойно завозился на плече. Когти соскальзывали с широкой кожаной перевязи, больно царапали кожу.

— Кыш, пернатое, — сказал я.

Моя рука привычно потащила из-за спины знаменитый трехручный. Кусты раздвинулись, оборванные бородатые люди бросились нестройной толпой.

— Кошель или живот! — закричал один.

— А меч не нужон? — спросил я.

Он остановился, распахнув варежку, больно умный. Мой меч с радостным ревом распорол воздух. Голова полетела в сторону, тело еще постояло, подумало, эти всегда думают не головой, а я рубил и крушил все остальное. Меч счастливо звенел, заглушая крики и вопли. Теплая кровь брызгала, как дождик в июльский тихий вечер. Пятеро тут же рухнули под копыта моего коня, а шестой завопил и бросился прочь, не разбирая дороги.

Сгоряча я погнал за ним Рогача, сверкающая полоса развалила бегущее тело надвое, лишь тогда я вспомнил о милосердии, о неадекватности наказания, подумал еще, это называется остроумие на лестнице, и повернул коня.

На месте схватки исчезли тела, высохли кровавые лужи, растворились вывалившиеся внутренности, испарилось расплесканное по кустам и траве серое вещество из черепов. Блестят пуговицы, змеей свернулся добротный кожаный ремень с металлическими бляшками, в траве вяло трепыхается клочок бумажки.

Судя по всему, мой меч сработал как нейтронная бомба: живые объекты уничтожил начисто, зато материальные ценности в том виде, в каком были к концу схватки. Однако волк перехватил мой ликующий взгляд, покачал лобастой головой:

— Нехорошо это…

— Хорошо, — возразил я.

— Нехорошо, — повторил он. — Это были не совсем люди.

— Тупые, — согласился я. — Ну и что? Если все тупые, то кто будет работать?

— Они исчезли, — растолковал он мне, чуть не объясняя на пальцах. — Вы еще не заметили, мой лорд, что они исчезли? Ни одного трупа. Это значит, созданы Тьмой. Это нехорошо.

Я подобрал и осмотрел щит главаря разбойников, достаточно побитый. Если все это от моего меча, то я, вообще-то, сама круть во плоти.

Волк нехотя брал в пасть палицы и самодельные луки, что остались от шайки разбойников, совал в мешок. Я спросил брезгливо:

— Зачем?

Он удивился:

— Как зачем? Кузнецу можем продать. Он все скупает. А на вырученные деньги что-то прикупим.

Ворон каркнул над ухом:

— Или погуляем в корчме.

Я с сомнением посмотрел на собранные пузырьки с неприятного вида жидкостями:

— Он и это покупает?

— Там есть ведьма, покупает.

— Все-то вы знаете, — сказал я.

Ворон каркнул самодовольно:

— Это потому, что я мудер!

— Это потому, — буркнул волк, — что везде одно и то же. Уже поднадоедать начинает. В другие края бы податься…

Я сказал невесело:

— Вселенная прет к унификации. Это называется глобализацией. Скоро везде будет еще одноитожее.

Волк пригорюнился, ворон сердито молчал. Лес отступал, мы выехали на простор, синее небо с лиловыми облаками, красный шар солнца опускается к горизонту, кровавые отблески по всей земле. Я шарил жадным взглядом по сторонам, ну где же замки, должны попадаться один за другим, вообще, должны быть, как грибы, как гуси в стае: много и разные, однако за простором снова далекий лес, совсем темный, зловещий.

Не люблю открытые пространства, весь как на ладони, Рогач понял и двинулся вдоль кромки леса. Все равно, как сказала одна путешественница, если долго идти, то куда-то да придешь. Земля тянется зеленая, плодородная, черноземистая. Я нутром чую чернозем, подзол, он в лесу, а там впереди — только чернозем, потому никак не могу врубиться: как функционирует здешнее государство, ведь не видать самой многочисленной прослойки, даже основы любой державы, — крестьянства, которое кормит, поит, одевает и снаряжает все это скачущее и дерущееся воинство, то самое крестьянство, которое возводит, кстати, красивые величественные замки.

Глава 2

Дорога зачем-то начала отдаляться от леса, просто так, без всякой причины. Я знаю, ничего не бывает без причины, перестал дремать, огляделся зорко, вскинул руку к рукояти меча, на месте ли, кончики пальцев пробежали по жесткому оперению стрел. Там дальше довольно широкая зеленая долина. Волк и ворон нахохлились, тоже не любят простора, как, видать, не любят и быстрой езды, здесь все уменьшенное, всего лишь Европа, нет размаха, нет раззудежности.

— Ложись! — крикнул волк.

Я, не раздумывая, скатился с коня. С мечом в руках встал в боевую стойку, ноги чуть шире, чем на ширине плеч, а плечи у меня ого-го, руки с мечом повернуты сильно налево, в то время как корпус скручен вправо, довольно дурацкая поза, но, надо признать, красивая, сам как-то смотрелся в зеркало и долго отрабатывал стойку, двигая мышцами и подрагивая ляжками.

По земле пронеслась черная растопыренная тень. Я в самый последний момент догадался взглянуть вверх, идиот, все ожидал нападения из леса, что за версту отсюда, за волосы больно дернуло, а в уши вонзился жуткий нечеловеческий крик.

Я упал, откатился в сторону. Рядом шлепнулась и забилась в красивых судорогах молодая женщина с крыльями. Крылья как у огромной летучей мыши, а тело, прекрасное и чувственное, сейчас распорото, как рыба ножом деловитой хозяйки: от головы и до конца брюха. Наверное, засмотрелась на мою эффектную стойку и напоролась на меч, кишки вывалились такой огромной сизой кучей, что я вытаращил глаза: как столько помещается в миниатюрном, нежном, хрупком теле с одухотворенным лицом?

Вторая гарпия пронеслась так низко, что едва не вырвала из моей головы клок волос. Пахнуло зловонием. Я мгновенно выронил меч, пальцы сами рванули лук, быстро натянул тетиву. Гарпия уходит по широкой дуге, там развернется иммельманом и зайдет снова…

Стрела сорвалась со змеиным шипением. Глаза у гарпии, как у вальдшнепа, видят и то, что за спиной, успела уйти в довольно неуклюжий пируэт, но стрела уже схватила тепловой след и тоже слегка вильнула в стремительном полете.

Гарпия красиво каркнула в смертельном страхе, перепончатые крылья трещали от усилий, заметалась, но стрела настигла и ударила в белое, как у рыбы, брюхо. Брызнули перья и почему-то клочья мяса. Гарпию разнесло вдрызг, словно в нее попала ракета «земля — воздух». Вниз с немалым ускорением понесся пузырек с синей жидкостью.

Я приготовился к звону стекла, пузырек падает на голые камни, но тот опустился совершенно беззвучно, застыл, словно прилип.

— Магия? — сказал я понимающе.

— Синий — магия, — подтвердил волк. — Красный — жизнь.

Я подозрительно посмотрел на синий пузырек.

— Где эта птеродактильная ворона его прятала?

Волк брезгливо промолчал, а грубый ворон каркнул:

— Колдунье говорить не обязательно.

— Как будто не знает, — фыркнул волк.

— Все равно вслух не обязательно, — каркнул ворон — Грубый ты! Сказано, хыщник. Да еще и серый.

Я молча взобрался на коня. Ворон остался было подолбиться в черепах жертв, что он в этих глазах находит, хотя красивые, не спорю, особенно у первой: миндалевидные, с длинными пушистыми ресницами, но мы с волком уходили быстро, так что вскоре за спиной послышались настигающие хлопки крыльев, хриплое карканье.

Ворон тяжело плюхнулся на плечо, снова захватив когтями вместе с толстой перевязью и мою кожу. Я предупредил быстро:

— О меня клюв не вытирай! Не вытирай, говорю!

— Да что вы, мой лорд, — ответил ворон обидчиво, — разве я позволю такое кощунство…

Он сделал вид, что теряет равновесие, хотя конь идет, как балерина, ткнулся липким клювом в шею. Через минуту уже спал, сытый и отяжелевший, жесткие перья царапали шею. Скоро там кожа огоровеет, но пока я невольно пытался отодвинуться от пернатого, а он, напротив, во сне прижимался теплым боком.

Волк вскинул морду к небу. Выразительные ноздри затрепетали.

— Хороший запах, — сказал он мечтательно. — Очень даже…

На поляну выскочил огромный лесной кабан. Я сразу уловил, что кабан молод, нагулял жирок на лесных желудях, мясо сочное, не испоганенное тугими жилами, и моя рука потянулась за луком.

Волк зарычал, забежал сбоку, выставил клыки. С таким зверем не справится, зато развернет левым боком, умница, стрела войдет в сердце по самое оперение…

Кабан всхрапнул, взглянул на волка, на меня, снова на волка. И вдруг с огромной скоростью понесся на меня! Я уже знаю, какую скорость развивают эти чудища, сшибут слона, поспешно выронил лук и ухватил меч. Лучше бы копье, но я варвар, копье не положено, так что поспешно развернул коня, выставил меч острием вперед и напряг кисть. Если рука станет твердой, как дерево, и если сдержу удар, кабан сам нанижет себя на лезвие, как жук на булавку…

Кабан несся, как транспортер. Я изготовился, окаменил мышцы. Кабан как-то странно подпрыгнул, избегая лезвия, передо мной мелькнуло белое тело. Я ощутил мощнейший удар, сильные руки схватили меня за горло.

Небо и земля поменялись местами. Я грохнулся так, что искры разлетелись, как при фейерверке. Надо мной обезумевшее от ярости белое человеческое лицо, сильные пальцы сжали мне горло. Я хрипел, мои руки попытались перехватить его кисти, оторвать, но враг оказался не слабее меня, к тому же сверху, а главное — умеет и любит драться, в то время как я только ношу красивые пляжные мышцы.

Я хрипел, мой язык вывалился, перед глазами потемнело. Потом пальцы разжались, человек захрипел тоже, из рта хлынула кровь и плеснула мне в лицо. Я завопил, кое-как сбросил его с себя, откатился в сторону и сел, весь дрожа.

Из бока этого оборотня торчит рукоять моего кинжала. Как хорошо, что у моего организма нет двух высших, как у меня, нет рефлексий, зато есть рефлексы: когда разум затуманился и утратил контроль, мое неинтеллигентное «я» сумело постоять за себя. А заодно и за меня.

Волк сидит, скотина, смотрит с интересом. Ворон качается на ветке, тоже недоволен, только-только сумел сесть поудобнее, как все кончилось. Конь щиплет молодые листья с кустов, даже не оглянется. Тоже, значит, уверен во мне, я ведь герой, спаситель, освободитель, даже все с прописной.

Я кое-как поднялся, спина болит и не гнется, шарахнулся позвоночником. Да и в голове все еще затихающий звон и мелькающие огненные мухи.

— Привал, — велел я хриплым голосом. — Солнце уже вот-вот скроется.

Оборотень хрипел, кровь изо рта хлещет сильнее, чем из раны в левом боку. Глаза все еще горят неистовой злобой. Он даже сделал движение, как будто хотел подползти и снова вцепиться в горло, но только вздрогнул, вытянулся, дважды дернул ногой и затих.

Пошатываясь, я остановился над ним, в затруднении посмотрел на волка, на ворона, даже на коня.

— Трудный вопрос… как поступить?

Волк поинтересовался:

— А что не так?

— Можем ли мы его есть?.. Хоть он и кабан, но убили его в людской личине. А есть человека… гм…

— Не позволяют ритуалы? — догадался волк. — Меня всегда это забавляло. Бывало, перебьют на поле брани массу молодых и сильных, а затем… уходят! И ни одного не съедят. Ну, идиоты, думаю. И такое существо претендует править миром! Три ха-ха на такого царя природы без царя в голове. Я с некоторым усилием перевернул сраженного на спину. Широк в плечах, молод, но, несмотря на молодость, на боках уже наросли широкие валики упитанной плоти, которые одни именуют французскими ручками, другие — карбонатами.

— Если бы он был худым и старым, — сказал я нерешительно, — я бы сказал, что раз этот кабан погиб в человеческом облике, то его надо считать человеком. Но так как он молод и очень сочен, то предлагаю рассмотреть вопрос непредвзято.

Я чувствовал, как в желудке беспокойно повернулась, чтобы удобнее слушать, одна из голодных кишок. Я сразу ощутил себя на знакомой родной почве русского интеллигента.

— Вопрос стоит поставить в философской плоскости, — сказало из меня. — Что делает человека человеком?.. Платон заявил, что человек — это двуногое существо без перьев. Диоген тут же принес ощипанного петуха: вот, мол, человек Платона! Тогда Платон поспешно добавил: «…и с плоскими ногтями». А кто-то, не помню, вообще договорился до мыслящего тростника!.. В то же время, с другой стороны, и некоторых людей называют свиньями. Так что грани между людьми и свиньями нет. Если исходить из этого бесспорного принципа…

Волк и ворон зачарованно переглянулись. Похоже, они никогда не слышали русскую интеллигенцию.

— Это кабан, — определил я. — Он вел себя как лесной кабан!

— Значит, едим, — сказал волк обрадовано. — Как жаль, что вам, мой лорд, нельзя.

Я удивился:

— Мне? Почему это?

— Но ведь вам нельзя есть не только человечину, но и свинину, — сказал волк с лицемерным сочувствием, а сам поближе придвинулся к оборотню. — Ведь заповедь гласит, что нельзя поедать части тела живущего… Хотя нет, мы ж пожарим… Но все равно свинину нельзя?

— Нельзя, нельзя, — подтвердил ворон и сел на тело оборотня. — Нельзя!

Я сказал раздраженно:

— В основе вашего «нельзя» лежат чисто экономические принципы! Надеетесь сами сожрать, морды. А наш Аллах сказал, что в пути или в чужих странах правоверный иудей может не соблюдать некоторые заповеди Мухаммада.

Волк сказал скептически:

— Да? А мне кажется, что в ваших возражениях, мой лорд, тоже лежат экономические, а вовсе не этические мотивы.

— Да-да, — сказал ворон, — да, ты прав, хоть и серый!.. Наш лорд готов предать свои этические императивы за чечевичную… ладно, за хорошо прожаренный кусок мяса.

Я сказал мрачно:

— Друзья познаются в еде. Вот вы и познались… Мне стыдно за вас!

Я быстро развел костер, с чувством собственного достоинства взял лук и ушел на охоту. Сейчас, когда наступает вечер, солнце уже опустилось за темный край, звери забиваются в норы, птицы прячутся в гнезда, а крупные звери укладываются спать под деревьями. Обязательно наступлю на какого-нибудь хряка, что выметнется с диким визгом прямо из-под ног…

* * *

Я вошел в лес, лук наготове, уши прислушиваются к любому шороху. Вскоре понял, что прислушиваюсь не потому, что стараюсь увидеть зверя раньше, чем он меня, а потому, что в этом лесу с толстыми деревьями, покрытыми слоем зеленого мха, с вылезающими из-под земли корнями попросту страшновато, озлился на себя, тоже мне герой, пошел напрямик через кусты, ибо осторожность дает безопасность, это верно, но никогда не дает счастья. Или крайне редко.

Поляны встречаются часто, обычно на них ведьмины цветы, на одной даже выложены по ровному кругу камни. Глубоко процарапанные руны пророчествуют о наступлении плохих лет, когда Зло воцарится на земле, но придет герой и всех спасет. Я расправил плечи и выпятил грудь, всегда приятно, когда все пророчества говорят обо мне, и только обо мне. Как и вообще, когда на тебя надеются. Конечно, я не понимаю, что там нацарапано, как курица лапой, но понятно же, что там может быть, не дети, знаем, читали не раз, наизусть помним, эти руноцарапатели друг у друга дерут предсказания и пророчества, как, что и где случится.

Из-за деревьев донеслось протяжное пение. Люди в одеяниях до земли и в капюшонах, это обязательно, ходят по кругу вокруг черного камня. Не надо быть особым специалистом, чтобы понять: культ запрещенного и свергнутого бога все еще сохранил немногих поклонников. Или же бойкие ребята надеются, вовремя подсуетившись, стать первыми апостолами.

Я осторожно отступил, кто знает их обряды, обошел поляну стороной. Если встречу крестоносцев, обязательно и укажу дорогу, и скажу, что это сатанисты. Те ребята простые, неграмотные, правую руку от левой не отличают, для них все сатанисты, кто не принадлежит к реформаторской католической церкви протестантского крыла кальвинистского течения суннитского толка.

Свистнула стрела, через кусты проломился молодой олень и упал, прежде чем я успел поднять лук. Короткая стрела торчала из шеи. Вслед за оленем проломился массивный, поперек себя шире, рыжий лохматый гном с неухоженной бородой и взъерошенными волосами. Ростом мне до пояса, но в плечах, пожалуй, не уступит. А если и уступит, то ненамного.

Лицо его сразу налилось гневом, побагровело, в глазах засверкала ярость.

— Чего уставился на моего оленя? Это я убил!

— Вижу-вижу, — ответил я торопливо, гномы отличаются буйным нравом и раздражительным характером. — Прекрасный выстрел!

— Сам знаю, — отрубил гном. — Вали отсюда, это мой лес!

— Уходю-уходю, — ответил я еще торопливее. — Вовсе не собирался бить твоих оленей в твоем лесу. Я так…

— Что?

— Прохожу мимо.

— Вот и проходи!

Я попятился, хоть гном и мал ростом, но воины Они бесстрашные, дерутся охотно, а я не вижу просто, из-за чего драться. Это гномам по фигу, могут подраться и просто так, а мне обязательно нужен повод, ну вот такой я интеллигент, даже эстет, мадам, народный интеллигент даже, что не только может понять тонкий намек, но и дать за него в глаз. Однако даже народный интеллигент не станет драться из-за какого-то оленя, это же презренные экономические мотивы, но вот если кто-то при мне назовет Сергея Адамыча, нашу совесть нации, колабом или продажной шкурой…

В сторонке слышался сухой треск, расщелкивание, будто медведь драл щепу. Я тихонько раздвинул ветки, выглянул, пригибаясь. С дерева с массивным, как у бабо… тьфу, баобаба, стволом до самой земли свешиваются ветви, листья хилые, зато стручки, похожие на гороховые, длинные, в человеческий рост. Одни еще зеленые, как у молодого горошка, другие посерели, подсохли, два вовсе раскрыты…

Я пошарил взглядом по земле, горошины должны быть с теннисные мячи, если не с волейбольные, трава слегка примята, но поляна пуста, только в двух местах землю вздыбили выпирающие корни.

Пока я осматривался, треск повторился. Один из сухих стручков дрогнул, между плотно сомкнутых половинок возникла крохотная щель. Треснуло еще громче, затрещало чаще, половинки стали раздвигаться, просунулась тонкая рука, размером с детскую, слепо пошарила по воздуху. Внутри стручка задвигалось, показалась голова, плечи. Затаив дыхание, я наблюдал, как человечек выползает, щель узка, застрял, упирается ручками с таким усилием, что я привстал, собираясь выйти и помочь, но я человек благоразумный, вспомнил про импринтинг, это же я буду первым, кто попадется ему на глаза, сочтет меня мамой и будет ходить следом, а на фиг оно мне надо? Многодетность присуща малообразованным народам, а русскому интеллигенту и одного ребенка много.

Человечек вывалился из стручка, створки так и остались полураскрытыми, хотя только что вроде бы удерживали в своем лоне. Возможно, это такой тест на выживание: у кого не хватает сил выбраться, пусть мрет, и без него земля заполнена хилыми да слабыми, пусть потомство дают герои… да-да, особенно те, у кого за плечами трехручный меч!

Полежав минуту, человечек набрался сил, тихонько пополз прочь с поляны, потом приподнялся на четвереньки и добрался до стены деревьев. Там встал на задние конечности, почти нормальный человек, только мелковат, но еще чуть подрастет, пропорции указывают на детскость, даже голова великовата, шагнул уже на двух, ручкой придерживается, чтобы не рухнуть, молодец, все схватывает, или генетическая программа предусмотрела и это, в следующее мгновение зеленые листья скрыли его от моих глаз.

Я вздохнул с облегчением, поднялся, разминая затекшую спину, шагнул на поляну с этим бабо… баобабом. Затрещали сразу два стручка, на одном появилась узкая полоска. А на другом половинки стали расходиться. Я поспешно отпрыгнул обратно, не хватало еще двух импринтированных, обошел странное дерево по широкой дуге.

Справа шуршит, чавкает, хлюпает, хрустит. Я отступил, чтобы, прячась за густыми кустами, не подобралось это шуршащее, и через минуту на поляну выскочил ящер ростом с меня, показавшийся мне металлическим. Во всяком случае, весь синий, кожа отливает металлом, спина вообще как будто шалашиком две танковые гусеницы, рога точно железные, прямо трехгранные штыки.

— Эй-эй, — сказал я предостерегающе, — ты ведь травоядный, раз у тебя рога!.. Иди себе, я твоих ящерок не трону.

Он глухо зарычал, узкие глаза начали наливаться кровью. В отличие от привычных динозавров передние лапы вовсе не лапки, как даже у тираннозавров, а могучие, мускулистые и весьма бойцовские руки. На пальцах желтоватые мозоли, словно тренируется в ударах кулаками по дереву.

Еще я заметил между пальцами тонкую перепонку, но это говорит только о том, что умеет драться и в воде. Даже под водой. Я же не очень-то умею драться и здесь, в лесу, я нормальный образованный человек с двумя «высшими» из эпохи консенсусов и гомосеков, то бишь компромиссов. И хотя уже помахал однажды в этих краях мечом, однако же привычка махать языком в поисках компромиссов и консенсусов все же сильнее.

— Ладно-ладно, — сказал я примирительно. — Я ухожу, это твой участок леса.

Он зарычал громче, танковые траки на спине вздыбились потрясающее зрелище, мои колени стали ватными. Я попятился, стараясь не смотреть ему в глаза, кингконгов это, по словам зоопсихологов, весьма раздражает.

На следующей поляне меня прогнали какие-то лесные люди с лыковыми бородами и бледными, как деревья с содранной корой, лицами.

— Ладно-ладно, — повторил я поспешно. — Вижу, место занято. Ухожу-ухожу.

Только перешел чуть дальше, и там занято, на этот раз эльфы соревнуются в стрельбе из луков, свидетели их-де раздражают. Да что это я, мелькнуло в голове. Там волк и ворон жрут в три горла, у них нет никаких интеллигентских мерехлюндий насчет приоритета и суверенности. У кого меч длиннее, у того и суверенитет выше. Вот у США даже на арабском Востоке суверенитет появился и свои интересы откуда-то взялись, что в переводе на наш язык: буду охотиться, где захочу. А я сопли жую, опять меня обойдут… уже обошли.

Озлившись, я подвигал плечами, укладывая меч за спиной получше, чтобы рукоять на виду, пошел, громко топая и нарочито наступая на сучья. Деревья расступились, но не простор впереди. Вернее, простор, но совсем не тот, какой ожидал, а обширное и довольно противное болото. Конечно, с виду очень красивое: лилии, кувшинки, чистенькие такие лягушечки на толстых мясистых листьях, живописная коряга посреди болота — угрожающе вздыбленные к небу корни, блестящая слизь, однако же мне, похоже, придется идти через это болото, а я такой, что этой живописности предпочел бы заурядное и примелькавшееся до тошноты асфальтовое шоссе.

С первых же шагов к ногам присосались жадные и липкие, как сборщики налогов, пиявки. Я взвыл от омерзения, увидев их раздутые жирные тела. Одну попытался оторвать, она лопнула в моих пальцах, руку окрасило кровью по локоть. Меня едва не стошнило, к противоположному берегу несся, как бронетранспортер по мелководью.

Мелькнула мимо коряга, на нее взобралось нечто мокрое и блестящее, как тюлень, и провожало меня удивленными глазами, проскрежетало вслед что-то призывное. Наверное, у него период спаривания, но я не герой западного толка, что копулирует все, что двигается и что не двигается, я же разборчивый, мадам, я же эстет, мне надо обязательно тоже с высшим образованием, чтобы и на рояле, и на фортепиано, и вообще везде, где захочу, так что промчался до берега, выбрался из теплой жижи, и почти сразу напоролся на оленей.

Прямо передо мной оказалась семья: папа-олень, мама-олениха и чудесный олененок, вылитый Бемби, хоть сейчас в мультик или на конфетную обертку. Я торопливо сорвал с плеча лук, пальцы дрожат, только бы успеть, наложил стрелу, а они все трое подняли головы и воззрились на меня в безмерном удивлении: чего это, мол, так торопился, запыхался?

Рывком оттянул тетиву, отпустил, с такого расстояния промахнуться трудно, стрела ударила олененка в левый бок. Он подпрыгнул на месте на всех четырех, стрела погрузилась по самое оперение, что значит хорошенькое дельце — молоденькое тельце. Взрослые олени еще мгновение смотрели дикими глазами, наконец сообразили, что они не в зоопарке, а я не зеленый, с сопением ломанулись через кусты, только затрещало по лесу.

Олененок упал на бок, большие коричневые глаза смотрят умоляюще: помоги, спаси, что-то мне делает больно.

— Потерпи, малыш, — сказал я ласково.

Вытащил нож, аккуратно перерезал горло, стараясь сделать это как можно быстрее и безболезненнее, мог бы, наверное, подрабатывать, поставляя кошерное мясо, кровь хлынула широкой струей. Олененок подергался и затих. Я вскинул нежное тельце на плечо, развернулся и пошел обратно.

На этот раз, когда хорошая добыча на плечах, даже болото не болото, а так, фигня какая-то.

Глава 3

Когда вышел из лесу, они двое уже жрякали или, точнее, все еще жрякают сочное жареное мясо. От багровых углей сухой жар. Ворон, не отходя от костра, монотонно долбится в черепе, уже расширив глазные впадины, как шахты. Клюв по затылок стал красным, перья слиплись, отемнобагровели и блестят.

Я разделал олененка, насадил на длинный прут и пристроил над раскаленными углями. Волк и ворон, уже отяжелевшие, с раздутыми брюхами, оба умеют жрать в запас, посматривали на меня одобрительно, но и с победным блеском в глазах: сумели объегорить, отпихнуть от добычи.

Мой олененок исходил паром, вытапливается лишний жир, вся компактная тушка блестит, как огромная почка каштана, одиночные капли привычно срываются на красные угли, там сочно шипит, стреляет сизыми дымками, что растворяются сразу же. Расседланный конь неторопливо двигался по краю поляны, за ним от зеленых кустов остаются голые веточки, на остром роге зловеще блестит багровый кончик, словно раскаленный в невидимом горне. Волк и ворон, нажравшись, тут же уснули. Вообще, постоянно спят, а человек, выходит, как известно, самый малоспящий зверь на свете…

На небе высыпали первые звезды, над вершинами абсолютно черных деревьев показался узкий серп луны. Я встал, чтобы подбросить в костер веток, насторожился. Послышался легкий шорох, из-за деревьев появилась очень красивая молодая девушка. Рядом с ней зверь, напоминающий льва, только потолще и с крыльями, как у летучей мыши. Оба голые, у девушки вместо трусиков зачем-то железная цепь. Я не успел рассмотреть, есть ли там замочек, сразу обалдело уставился на вызывающе торчащие груди, высокие и с алыми широкими кончиками.

Ну, Валеджи, мелькнула мысль, ты, конечно, великий Творец, но уже достал этими голыми бабами. Малолеткам в самый кайф, но я не малолетка, к тому же такую доступную вещь, как голые бабы, стоит ли так уж везде и всюду? Того и гляди волк снова съехидничает, что у меня глюки на какой-то почве. А ворон, зараза, подкаркнет.

Девушка улыбнулась, а я некстати подумал, что ей будет очень неудобно в такой… такой одежке на широкой мохнатой спине зверя, где к тому же торчит острый хребет.

Она, должно быть, уловила мою мысль, нахмурилась и отвернулась, капризно выпятив губы. Я подумал с раскаянием, что я, как истинно русский интеллигент, беспредельно умен, мне постоянно приходят мудрые мысли, даже в такое вот некстатейное время, но это уж бремя истинно мыслящего человека, это горе от ума, которого не спрятать, хоть бороду сбрей, хоть мускулы отрасти.

Не придумав, что спросить, не узнавать же, как пройти в библиотеку, я упер сжатый кулак в ладонь, так лучше вздуваются мышцы плеч, выпятил грудные пластины и улыбнулся ей красивой белозубой улыбкой.

Она посмотрела с интересом, сделала шажок как бы в мою сторону и в то же время чуть мимо: так, в три четверти, ярче линия ее безукоризненной девственной груди, полной и провокационно подрагивающей, за ярким красным вытянутым кончиком остается в воздухе быстро затухающий след, как на фотопленке от лазерного прицела.

Я шагнул в сторону, тут багровый свет костра лучше озаряет мою блестящую здоровую кожу, словно смазанную или даже умащенную маслами, все мышцы и мускулы вырисовываются до предела рельефно. При этом я улыбнулся еще шире, пусть видит, что у меня все сто или сколько их там зубов, белые и безукоризненно ровные, гланд нет, сердце бьется ровно, я молод, силен и весь в тугих шарах мускулов.

Улыбка тронула ее губы, стройные ноги подали тело вперед, начиная с бедра, при этом легком толчке работают все мышцы, движение начинается с красивой волны, когда плечи как бы запаздывают, грудь приподнимается еще выше и острыми сосками смотрит тебе прямо в рот, а в твои растопыренные пальцы приглашающе идут покачивающиеся бедра.

Да, это класс, я пошарил взглядом: лом бы найти, я бы его согнул, при этом движении хорошо работают бицепсо-трицепсоидные, а также вся плечевая группа предплечий и заплечий, когда вся масса приподнимается, вздувается, по ней пробегают справа налево и обратно шары и утолщения, а потом все застывает в красивой мужественной скульптуре атлета, гнущего лом!

Черт, нигде нет лома, почему всегда так, когда не надо, шагу не ступить, чтобы не запутаться в разной и всякой арматуре, целые заброшенные, но исправно работающие металлургические комбинаты-гиганты, а сейчас нет самого завалящего лома, это ж какой момент я упускаю, ну что же делать…

Она замедленно прошла мимо, пахнуло теплом уже разогретого тела. Со спины так и вовсе отпад, отведенные назад плечи кажутся совсем детскими и беспомощными, зато зад по контрасту вдвое шире, ягодицы вздернутые, нежно-белые, попеременно приподнимаются, как поршни в моторе, а красивые ноги спортсменки покрыты тем самым необходимым слоем жирка и нежного мяса, чтобы мышцы и сухожилия не выступали чересчур резко.

Кусты раздвинулись, девушка с недоумением оглянулась на меня, помедлила, потом зеленые ветви сомкнулись за ее спиной. Лев скрылся еще раньше, тихий при такой женщине, как пугливая тень. На поляне осталась ясно ощутимая в неподвижном прогретом воздухе струя зовущего запаха. От такого сходил с ума мой Рекс, обрывал поводок и уносился, держа нос по следу долго не тающих феромонов.

Я вздохнул, мышцы сразу поползли вниз, подчиняясь закону всемирного тяготения. И тут мой взгляд упал на нечто блеснувшее под последним лучом заходящего солнца. Чертов лом затаился среди коряг и сухих веток, сволочь! Какой я шанс упустил, какой шанс, идиот чертов…

Злой, подбросил хвороста, оранжевые языки огня становятся все заметнее в темнеющем мире. Небо еще не чернильно-черное, но серпик луны начал наливаться зловещим блеском.

Совсем близко послышался конский топот. Прямо через кусты на поляну проломился на могучем черном жеребце не менее могучий орк. Орк как орк, зеленый, уродливый, с бессмысленно распахнутой пастью с острыми зубами и длинными клыками. Одной рукой держит поводья, другой прижимает золотоволосую красавицу. Красавица в легкой накидке, очень легкой, что ничего не скрывает, длинные красивые ноги грациозно дергаются в воздухе.

Орк взглянул на меня злобно, ухмыльнулся и поехал шагом. Красавица всхлипывала и умоляюще смотрела в мою сторону. У нее миндалевидные, очень красивые глаза, умело подкрашенные синим, с длинными ресницами, тонкий аристократический нос и яркий маленький рот с крупными чувственными припухшими губами.

Волк и ворон бесстыдно спят. Надо принимать решение, потому я сидел и молча смотрел, как он неспешно проехал мимо, у самого края поляны остановился, посмотрел на меня через плечо. Было видно, что ему неудобно держать красавицу в такой нелепой позе, а та всхлипывала и, выворачивая голову, оглядывалась на меня.

Орк грозно засопел, повернул коня и поехал обратно. Я посмотрел, где лежит мой длинный трехручный меч, потом на волка и ворона. Волк даже похрапывает, а ноги дергаются. Бежит во сне, значит. Убегает или, скорее всего, догоняет, так как волк всегда берет добычу гоном, в то время как кошки, к примеру, только из засады.

Орк проехал мимо, постоял у кустов, а затем тем же неспешным шагом проехал совсем рядом с костром, едва не наступив на спящего волка, снова посмотрел на меня, уже озадаченно. Щас, подумал я злорадно. Думаешь, раз в мускулах, так сразу кинусь драться? Да у нас все эти, которые с мускулами, только на пляже перед бабами! То так пройдут из конца в конец, то этак. Для них нет хуже, чем дождь или холодный ветер, когда на пляжах пусто… А зимой им вообще хоть вешайся от тоски и непоказывания мускулов.

Конь орка помедлил на краю поляны, оглянулся. Орк почему-то сердито плюнул на землю, дикарь зеленый, с треском вломился в кусты. Некоторое время слышно было, как ломаются ветки, фыркает конь, потом все затихло. Примятая трава распрямлялась, в тишине мелодично запели крохотные кузнечики.

Не мое это дело, подумал я, вмешиваться в чужие семейные отношения. Может быть, у них умыкание по сговору. У него не нашлось чем заплатить выкуп за невесту, бедный, значит, вот и бегут тайком. Или родители против межрасового брака, все-таки орк что-то вроде негра. Хоть и лучше негра, но все же орк, знаете ли. В таком случае я, как подлинный интеллигент, могу только приветствовать и поощрять, так сказать, движение прогресса и гуманизации отношений в сторону бесспорных и общечеловеческих.

Мои веки начали потихоньку слипаться. По темному небу сдвинулся и поплыл, как узкий кораблик, сверкающий серп. Там, прямо на нем, расположилась пузом кверху обнаженная женщина. В красивой изысканной позе, провоцирующей и зовущей, словно только что прочла «Кама-Сутру». Чертов Валеджи, подумал я сердито, и туда бабу…

— Какую бабу? — спросил ворон сонным голосом.

Я понял, что говорю вслух, кивнул на луну. Ворон посмотрел внимательно на луну, потом на меня, снова на луну.

— Никакой бабы там нет, — сообщил он.

— Как же нет, — возразил я, — вон там…

— У меня зрение острее, — сказал он. — Где именно?

Я поднял палец, но серпик плывет по темному небу уже пустой и острый, как лезвие ножа для разделки рыбы. Никакая женщина, разве что с железным задом, там бы не усидела. Тем более не улежала в эротичной позе.

— Только что была!

— Милорд, — сказал ворон доверительно, — если вам даже на луне бабы мерещатся, то средство есть только одно.

Я не стал слушать его грязные намеки, заснул с чистой совестью настоящего русского интеллигента.

Утром волк проснулся, повел носом:

— Чую странный запах… Ого, да тут и следы! Милорд, здесь кто-то проезжал?

— Глюки, — ответил я. — Глюки.

— А-а-а, — протянул волк. — Ишь, разъездились…

Следов-то сколько! Хотя глюки, понятно, чаще всего по ночам и ездиют.

Ворон сонно каркнул, не открывая глаз:

— Глюки?. Вкусные?

— Очень, — ответил я. — Только не питательные.

Волк поднялся, встряхнулся. Взгляд обратился к обугленным остаткам дерева. Ветерок колыхнул серый пепел, но красных искорок нет, костер погас надежно, можно не затаптывать.

— И не мечтай, — сказал я. — Я тоже люблю все делать по-русски: не спеша, с перекурами, перерывами, и чтоб еще один работал, а десять стояли вокруг, опершись на лопаты, и смотрели, но мы сейчас не в России, так что отправляемся в путь немедленно.

— Без завтрака? — спросили они в один голос.

— Завтрак по-казацки, — отрезал я, — на ходу. Всухомятку. Мы же герои, верно?

* * *

Солнце только поднимается, в небе, как стога сена, полыхают облака, но горящие клочья еще не падают в долину, не озарили ее небесным огнем. Далеко справа тянется почти черный лес, а слева горизонт подпирает горная цепь. Я засмотрелся на причудливые горы, там прямо на горной цепи лежит вверх лицом ослепительно красивая женщина. На ней что-то вроде туники, я вообще-то не знаю, что это такое, но это явно туника, легкая и ничего не скрывающая, к тому же даже ее чуть приспустила, самую малость, всего лишь до пояса. Сама в тени, хотя я различил каждую черточку ее соблазнительного тела, подол туники приподнят до уровня трусиков, на запрокинутом к небу лице блуждает легкая улыбка.

В этот момент сверкающее солнце высветило, конечно же, именно торчащую кверху обнаженную грудь. У меня перехватило дыхание. Полная могучая грудь сразу налилась светом, а красный кончик победно вспыхнул пурпуром. Я чувствовал, как мои губы заплямкали, а рот наполнился слюной.

— Женщина… — прохрипел я перехваченным горлом.

— Где? — обрадовался волк.

А ворон переступил у меня на плече, каркнул над ухом спросонья:

— Вкусная?

Я указал пальцем, потому что не знаю, как этот волк, где тут зюйд-зюйд-вест. Волк всмотрелся, протянул разочарованно:

— Опять глюки?

— Да вон же, — сказал я безнадежно.

С запада надвигались облака, редкие, перистые, и, хотя женщина еще видна в разрывах, я чувствовал, что мой голос звучит неубедительно.

Волк впереди остановился, шерсть встала дыбом. Впереди облачко пыли, оттуда вынырнули трое всадников, все в легких кожаных доспехах, несутся по направлению к дальним холмам. Солнце светит с нашей стороны, я различил щиты за спинами, узкие мечи в ножнах. Они сперва не заметили нас, я даже подумал отступить и укрыться за деревьями, но один что-то прокричал, они чуть придержали коней, а затем повернули в нашу сторону.

— Этого еще не хватало, — вырвалось у меня. — Я же не янки из Коннектикута, я так не зарабатываю.

— А как? — спросил любознательный ворон.

Не отвечая, я напустил на себя самую беспечную улыбку, расслабился и, когда все трое подскакали ближе, крикнул весело:

— Мэйк лав, но во!.. Как погодка, ребята?

Они придержали коней, все трое всматривались очень пристально, я их тоже рассматривал, не убирая глуповатой улыбки демократа и общечеловека, который мэйк лав, но только не во. Один даже в стальном панцире поверх кожаного доспеха обидно выше и мощнее меня, к тому же в шлеме с опущенным забралом, что вроде бы не в тон остальным частям боевого доспеха.

— Ты кто? — спросил он. Голос звучал глухо, но я разобрал, что человек этот немолод, просто так в драку не полезет, слегка воспрянул духом. — Откуда ты?

— Да как и все люди, — ответил я дружелюбно. — Откуда явился, туда и стремлюсь… ха-ха!

Они не засмеялись, его дружки, что с открытыми лицами под простыми войлочными шапками рассматривают с недружелюбной интенсивностью. Думаю, и вожак сквозь узкую щель забрала смотрит тоже без обязательной к исполнению политкорректности.

— Ты похож, — проговорил он медленно, — на того, за голову которого объявлена награда.

— Ого, — сказал я по-прежнему дружелюбно, — и во сколько же монет меня оценили?

Вожак ответил громко:

— В мешок золота и королевский трон!.. Ребята, это он. А если даже и не он…

Меня осыпало морозом. Одно дело, если в самом деле какой-то из обиженных в прошлый раз пообещал заплатить за мою жизнь пару серебряных монет, другое… Да такой цены не может быть!

Они заехали с трех сторон, выдернули мечи. Я торопливо потянул из ножен свой трехручный, вожак пустил коня вперед, в руке меч, замахнулся, я парировал, с ужасом подумал про двух гадов, что заехали с боков, нанес удар, несколько поспешный, однако длинное лезвие тяжелого меча разрубило подставленный щит вожака. Он отшатнулся запоздало, острие разрубило щеку. Он выронил остатки щита, взвыл, а я торопливо развернулся в седле направо. Второй всадник с проклятиями пытался успокоить лошадь, та подпрыгивала, спасая ноги от юркого волка.

Я успел подставить щит под удар третьего, замахнулся, тот уклонился, но, как и вожак, недооценил длины моего меча: самый кончик ударил в шею. Брызнула тугая красная струя, я ринулся на второго, он пригнулся в седле и пытался достать мечом волка. Мой меч обрушился ему поперек спины, разрубил, как мясник рубит коровью тушу, обнажились кости хребта и даже белые красиво выгнутые ребра.

Над головами раздался радостный крик:

— Победа!.. Победа!

Я едва успел отпрянуть, заслушался, идиот, раненый вожак превратился в берсерка, налетел, как буря, осыпал меня ударами со всех сторон, его легкий меч рубил и крошил мой щит, как капусту, кровь из разрубленной щеки брызгала во все стороны, я не мог отвести глаз от страшной раны: края разошлись, обнажая зубы, руки похолодели, вот уж не думал, что не выношу вида крови…

Мой единорог пятился, чувствовал мой страх, но едва я взъярился на самого себя за дурацкий страх, крови испугался, тургеневец, как меня качнуло назад, я едва не завалился на круп, это Рогач прыгнул, меня слегка тряхнуло, а вожак вместе с конем опрокинулись в пыль.

Рогач умело сместился, подставив мне позицию для удара, я лихо взмахнул мечом. Вожак откатился в сторону, умелый боец, вскочил на ноги, весь в серой пыли, на лице жуткая грязевая маска из. крови и пыли, в глазах ярость, меч в обеих руках.

Я нанес удар сверху и чуть наискось. Вожак вскинул свой меч, парируя удар, звякнуло, мои руки тряхнуло, а в плече отозвалось болью. Под ярким солнцем больно сверкнули обломки меча, а сверкающая полоса стали в моих руках глубоко врубилась в плечо противника.

Он вскрикнул, глаза стали белыми от боли, прохрипел:

— Да, это о тебе говорил…

— Плакали ваши денежки, — сказал я сочувствующе.

— Нам повезло, — произнес он с трудом, — что первыми встретили… но не повезло…

Он упал на колени, из жуткой раны брызжет кровь и торчат срезанные кости. Из грязевой маски лица бешеной ненавистью горят глаза.

— Обман, — сказал я. — Не верю в такие большие награды.

— Была великая клятва, — просипел он. — Ее не нарушают…

Он завалился на спину, одну руку откинул, вторая легла вдоль туловища, держась на одних сухожилиях и остатках кожи. Сверху прозвучало хвастливое:

— Я одного долбанул в темя! Надеюсь, это не слишком умалило вашу победу, мой лорд?

— Не слишком, не слишком, — ответил я, поморщившись.

Волк сидел на заднице, язык высунул, дыхание вырывается частое, с хрипами. По сути, он спас мою шкуру, кусая коней за ноги, из-за чего те искатели приключений не могли никак нанести прицельный удар.

— Мой лорд, — выговорил он сквозь частое дыхание, — тут осталась добыча…

Я посмотрел на отбежавших в сторону трех коней, на распростертые тела, которым не повезло, сказал многозначительно:

— Всадник без лошади — уже не всадник. Лошадь же без всадника — все еще лошадь.

— Ого, — ответил волк с уважением, — как мудро. А что это значит?

— Что для жратвы у тебя есть зайцы, олени, кабаны, поросята. А коней возьмем с собой. Вдруг что-то придется везти тяжелое?

Ворон прокаркал:

— Сокровища, сокровища!

— Никаких тебе пиастров, — отрезал я. — Может быть, впереди голодный край? А я не стану просить экономическую помощь, за нее надо платить сменой режима. А режим мне ндравится!

Но, несмотря на уверенный тон, сраженных противников рассматривал с тревогой и опаской. Не юные искатели приключений, опытные и зрелые ребята. Самое опасное сочетание, ибо зрелость — это когда человек прожил достаточно, чтобы осознавать сделанные ранее дурости, но еще достаточно молод, чтобы делать новые. Если они приняли предложение принести мою голову, то явно награда в самом деле велика и явно же, что награду эту надеются получить. К этому возрасту уже понимают, когда собираются кинуть, а когда в самом деле заплатят. Но что за гад, который пообещал мешок золота и свой королевский трон?.. Мешок золота — ладно, могу поверить, я же знаю, что мне вообще цены нет, но… королевский трон? А сам куда уйдет?.. Если в пещеру искать истину, то явная брехня, я слышал только про одного такого человека, да и то не очень-то верю. Это он другим говорил, что истину ищет, а сам наверняка по борделям…

Я вздохнул, возвращаясь в реальный мир, сказал громко:

— Друзья познаются в беде, если, конечно, их удается при этом найти. Спасибо, волк!

— А я? — донеслось из-за спины. Ворон уже уселся на одного сраженного и с жадностью долбил глаза, опровергая ложь, что вороны питаются мертвечиной. — Я тоже одного прямо в темя!

— И тебе спасибо, — сказал я. — Вы просто герои. Что ты там долбишься?

— Надо успеть, — ответил ворон, — пока не остыло, пока живое!.. Сыроедение — такая тонкая штука, что все полезное содержится только в живом. Вы проростки еще не пробовали?

— А что это такое? — спросил я обалдело.

— Темнота… Простите, мой лорд, просто с возрастом мудрые обычно переходят на здоровую пищу. Я еще не перешел, но уже присматриваюсь, пробую. Вообще-то вкусно.

— А-а-а, — протянул я, — что-то и я слышал. Ты с уринотерапии начни. Волк тебе поможет, снабдит для долгой жизни.

— Снабдю, — ответил волк с готовностью. Он переворачивал убитых, рассматривал пояса, прорычал разочарованно: — Если и есть у них золото, то зашито в седлах. А пояса пустые.

— Проверим, — пообещал я. — На привале.

Коней удалось поймать легко, к Рогачу все кони чувствуют доверие, я взял их на длинный повод, ворон попытался взлететь, но только поцарапал мне щеку жесткими перьями, заявил, что отяжелел, пока что не может, пока не облегчится.

— Тогда пересядь на одного из их коней, — сказал я, озлившись. — Только седла когтями не порви!

Глава 4

Пока выехали из леса, еще дважды нападали разбойники, но уже пожиже, хлипкие. Что удивило, так это отвага: одно дело броситься на проезжающих крестьян, другое — на такого вот мордоворота, как я. Нужен очень уж большой стимул, чем просто пограбить.

На опушке налетали противные крылатые твари с крыльями летучих мышей и мордами старух, одновременно из кротовьих нор вылезали толстые жуки и пробовали утащить под землю. Уже в поле прибил еще двух, один, умирая, успел сообщить, что на меня покушаются по приказу Властелина Тьмы… Нелепость какая-то, я с ним пока что не ссорился.

Дальше ехали чистым бескрайним полем. Я глубоко вдыхал свежий воздух, напоенный запахами полевых и луговых трав, как вдруг ворон на плече встрепенулся, угрожающе заскрежетал клювом. Я очнулся от дум, к тому же волк, что несся рядом с конем большими стелющимися прыжками, вздыбил шерсть и угрожающе зарычал.

В чистом поле из-за поворота выехали на могучих рыцарских конях двое. Кони фыркают и мотают головами, оба в боевой броне и покрыты яркими попонами, тоже боевыми, а рыцари с головы до ног в блистающем железе. Забрала опущены, длинные копья смотрят в мою сторону. Кони и сами рыцари настолько похожи друг на друга, что мне почудилось, будто вижу одного рядом с зеркалом. На щитах намалеваны страшные рогатые драконы с оскаленными пастями и плюющиеся огнем. Такими же драконами размалеваны боевые конские попоны. Даже на шлемах выдавлены маленькие фигурки разъяренных драконов.

Один заговорил медленно и торжественно, сильный суровый голос прогремел, как далекие раскаты грома:

— Меня зовут сэр Оуэне Недремлющий. Во имя Великого Дракона, я — страж этих кордонов. Назови себя, путешествующий через наши земли!.. И скажи цель, ради чего идешь по земле.

А второй добавил медленно и тоже торжественно, его сильный суровый голос прогремел, как далекие раскаты грома:

— А меня зовут сэр Люцкес Неспящий. Я истинный страж этих кордонов во имя Величайшего из Драконов! Назовись, а мы решим, как поступить с тобой.

Мне, варвару, это как ножом поскрести по стеклу, я мгновенно вскипел, всегда ненавидел этих, в мерседесах, медленно, даже очень медленно поднял руку к рукояти моего заплечного меча, давая возможность рассмотреть мои могучие предплечья, ответил нагло:

— Я за мир без границ!.. А изволю ехать потому, что здесь находится сфера моих жизненных интересов.

Мои пальцы коснулись рукояти меча. Я сжал ее в ладони покрепче, чтобы мускулы красивой волной прокатились по могучей длани, подняли шар на плече и орельефили мускулатуру на груди.

Второй сказал первому торопливо:

— Он говорит о сфере!

Первый спросил его:

— Полагаешь, он и есть Избранный?

У меня на слово «избранный» уже рефлекс, как у всякого живущего под гнетом общечеловеческих ценностей, я зло засопел, еще чуть — и фашистом или евреем обзовут.

— Вы мне лапшу не вешайте, — сказал я, — на ус ее мотать не стану. Как у вас тут с правами человека? А может быть, я тут с инспекцией от известных международных организаций! Заодно и насчет запасов нефти узнаем…

Волк посмотрел на меня, на ворона, предложил деловито:

— Я беру правого. А ты, пернатое, бери левого!..

Я поинтересовался ядовито:

— А что делать мне, млекопитающему?

— Ловить коней, конечно, — удивился волк. — Они почему-то меня как-то сторонятся. Дурные! Я лошадей как раз люблю.

Он облизнулся. Рыцарские кони попытались пятиться, но длани сэра Оуэнса и сэра Люцкеса держали повода крепко. Сами рыцари переглянулись, разом вскинули руки. Железные ворота на шлемах поднялись с металлическим стуком. Оба и без скорлупы оказались похожими, разве что один явный скандинав, а второй чернейший из негров, черный до синевы, настоящий негр афроазиатского происхождения.

Этот второй высился на рослом, естественно, белом коне. Негры вообще обожают брать слугами белых. Я понял, что это напарники, связанные совместной работой. К концу их совместного патрулирования станут не разлей вода, но сейчас, судя по враждебным взглядам, что бросают друг на друга, король их только что заставил работать совместно под угрозой изъятия их рыцарских блях.

Первый, который сэр Оуэне, сказал почтительно:

— Благородный герой! Похоже, вы тот, приход которого нам предсказан. В древних хрониках колдунов и магов, подтвержденных новыми поколениями чародеев и волшебников, сказано, что однажды явится странный человек, который упорно будет скрывать свое имя…

Ни фига, подумал я обозленно, что у них за пророчества? Да в России не найти человека, который бы назвался сразу, как на их занюханном Западе. У нас все говорят друг с другом, не зная имен и не понимая, как обращаться. А по телефону вообще никто не представляется, уроды…

Второй, который как обугленная головешка, но тоже сэр, величественно повел в сторону черной, как империя Зла, дланью:

— Соблаговолите, герой, пройти со своими спутниками через городские врата…

Я уставился на него с подозрением, что еще за приколы, однако за его спиной в самом деле медленно появился, словно перед мордой моего коня торжественно подняли тяжелый бархатный занавес в театре, огромный замок из красного кирпича. Он показался огромным домом под одной крышей, настолько все компактно, сбито в одну кучу, плотно. В глаза бросились высокие смотровые башенки, на вершинках трепещутся без всякого ветра ярко-красные флажки, а затем только рассмотрел, что все это хозяйство состоит из множества слитых воедино башенок.

Исполинский замок, как я сразу определил, выстроен добротно, надежно, с двумя рядами высоких крепостных стен, сторожевыми башнями, навесами для арбалетчиков. Чувствуется, что в самом замке масса залов, больших и малых, кроме того — тронный зал, зал для приемов гостей и послов, а также множество комнат для прислуги, охраны и не меньше трех оружейных: для короля, баронов и самая большая — для дворцовой охраны.

Нас уже разглядывали со стен, я поспешно выпрямился в седле и надменно выпятил нижнюю челюсть. От волнения я чуть вспотел, что к лучшему, под увлажненной кожей мускулатура выглядит рельефнее, круче.

— Извольте сюда, — приговаривал сэр Оуэне, — а теперь сюда, сэр варвар…

Волк и ворон предпочли остаться обследовать кухню, а меня сэр Оуэне повел через анфиладу залов по направлению к большому тронному. По дороге попадались придворные, пялились, я на ходу выпрямлял спину и картинно вздувал мускулатуру.

Стены прекрасного дворца проплывали мимо меня, как раскрашенная декорация, все-таки главное — человек, а главный среди человеков — я, ессно, кто же еще, так что пусть пялятся, как мыши из нор на кота. Только и осталось в памяти обилие драконов в барельефах и, как их, горельефах. Горельефы — это такие вмятины, как если бы драконами, ухватив за хвосты, били с размаха по еще не высохшим глиняным стенам. А барельефы, естественно, это как если бы драконы начали вылезать из стен, они здесь отовсюду лезут и лезут, лезут и лезут… тьфу, но увидели, что уже и так дракон на драконе и драконом погоняет, остались наполовину вылезшие. Наверное, назад тоже не пустили.

Придворные в длинных роскошных одеяниях, ессно, расписанных драконами, туфли с носками в форме драконьих голов, а сзади шнурочки в виде драконьих хвостов. Я наступил одному на хвост, бедолага тут же по-жабьи плюхнулся на брюхо, словно в юсовской интеллектуальной комедии, а за стенами с готовностью утробно загоготало, видать, это на автомате.

Наконец впереди огромные врата, отделанные серебром и золотом. Богато и страшновато одетые воины отступили, створки поползли в стороны. Я отшатнулся, ослепленный блеском и ярким светом. Огромная люстра с множеством свечей, сильный яркий свет, как от вольтовой дуги, из стен медные головы драконов, сильные выдвинутые вперед нижние челюсти служат светильниками. Масло там сгорает, как я заметил, очень ароматное, а свет распространяется чистый, оранжевый, близкий по спектру к солнечному.

Вдоль стен на роскошных диванах, кушетках и лавках сидят и весело общаются молодые прекрасные женщины. Десятка два бродят по залу. Все до единой голые, так мне показалось вначале на мой простой и даже очень простой варварский вкус. Потом, присмотревшись, заметил, что иные все же одеты в ожерелья, серьги, а некоторые даже с легкомысленными ленточками вокруг бедер. Этих, видимо, надо рассматривать, как будто они в допотопных старинных платьях прошлого века. Или самые что ни есть застенчивые скромницы. Две-три женщины встретились с налепленными на самые кончики груди металлическими конусами. Или не металл, а блестящая фольга, не рассмотрел. Возможно, стараются ввести эту моду ультраскромности потому, что у самих соски плоские, а то и втянутые, я сам встречал пару таких женщин, они жутко стеснялись и обнажали грудь только ночью, в то время как все остальное хоть на Тверской при ярком солнце…

На том конце громадного зала блещет величием трон. Я сразу понял, что это трон, хотя ни разу не видел чтоб уж совсем настоящий королевский трон а-ля Луи: ровное и не очень удобное кресло с прямыми плоскими подлокотниками и спинкой метра в три ввысь, если не три с половиной. На троне грузный мужчина с седыми волосами до плеч, массивным лицом, словно вырубленным из камня топором, глубокие морщины на лбу, одна по-дьявольски заламывает седую бровь, на щеках удалось зацепиться двум продольным морщинам благодаря глубине залегания, а те, что помельче, так и не сумели продавить толстую дубленую кожу, выделанную жгучим солнцем, ледяным ветром, исхлестанную снежными бурями, ливнями, сухими ветрами. Скипетр и держава на широком подносе, его обеими руками почтительно держит приземистый рыцарь, а сам король в этот момент изволил осушать золотой кубок.

В двух шагах от трона небольшой стол, пара добротных обеденных кресел, но на столе — как в украинской хате после набега половцев.

Сэр Оуэне дождался, когда король поставит посуду на поднос, вот его королевское величество взяли скипетр и державу, сэр тут же громко топнул задней ногой и провозгласил в пространство зала:

— Ваше Величество! В наши земли прибыл благородный варвар, который не сказал своего имени. Так как мы не можем допустить даже мысли о таком невежестве, то полагаем, что это именно тот, о ком гласит Древнее Пророчество Великого Дракона!

Человек на троне сделал мне знак приблизиться. Я вздул все, что можно, подошел к трону несколько деревянными ногами, так как напрягал и ноги, там у меня есть эффектные группы мышц, что классно смотрятся при таком освещении.

Король всмотрелся в меня, явно не дурак, такие, как он, не получают королевства по наследству, завоевывают мечами, вон шрамов куда больше на роже, чем морщин, на лице монарха отразилось сомнение. Вздохнул, широким жестом указал на стол.

— Садись, благородный герой, не называющий имени. Сперва попируем, потом поговорим.

Я сел за стол напротив трона, подумал раздраженно, что достали с этим неназыванием имени. Спросили бы, я разве не сказал бы? Но назваться самому, как это делают они, нас в школе не учили. Родителей, похоже, тоже.

В сторонке через зал прошел, громко топая задними ногами и звякая золотыми шпорами, огромный рыцарь в полных доспехах. Забрало опущено, в одной руке длинное турнирное копье, в другой треугольный мальтийский щит с эмблемой летящего дракона. Его блестящий шлем отражал блики от роскошной люстры, а начищенные латы красиво контрастировали с каменными блоками, из которых сложена стена замка, вдоль которой шел.

Слуги к нашему с королем столу набежали целой стаей, подали филе из дракона, а также жаркое из дракона и драконьи ягоды. Я не совсем понял разницу, но дворецкий сообщил шепотом, что филе из водяного дракона, он причислен к рыбным, а жаркое из горного, мерзавец два года успешно воровал скот. Кроме того, сообщил он тем же сдержанным шепотом, при восьмой перемене блюд могут подать пернатую дичь, там тоже драконье мясо, а на десерт подадут драконьи яйца…

— Учту, — ответил я тоже шепотом. — Но драконьи яйца все-таки убери. Я, конечно, верю, что это правильные яйца, но…

Я запнулся, дворецкий спросил почтительно:

— Да, сэр варвар?

— Чтобы не было иных истолкований, понял?

Он удивился:

— А какие еще?

Я огрызнулся, видя, что начинают прислушиваться:

— Щас, буду перечислять! И так сразу Фаберже да блендомед в голову лезут… Считай, что это мои рыцарские обеты… тьфу, варварские предрассудки.

— Понимаю, — ответил он с поклоном. — Человек без предрассудков — не человек.

— А кто?

— Монстр, конечно.

— Или демократ, — пробормотал я. — Хотя, если без предрассудков и комплексов женщина, это дело другое…

Тяжелый лязг прервал мои глубокомысленные рассуждения. Через зал обратно двигается тот же огромный рыцарь. Теперь в руке угрожающе покачивается боевой топор с узким лезвием, левый бок закрывает щит с эмблемой спящего дракона. Светильники в медных пастях бросают яркие блики на выпуклое железо: возникают блестящими точками на лбу над забралом, медленно перемещаются на макушку, а оттуда сползают на такой же блестящий затылок.

Король снова положил на поднос канцлера скипетр и державу, то есть дубину и булыжник, с которыми первый питекантроп узаконил власть над другими питями, крякнул, засучил рукава и сказал бодро:

— Приступим. Надеюсь, благородный варвар, тебе у нас понравится.

Я покосился вправо, бросил взгляд влево, обнаженные женщины ведут светские беседы, но я чувствовал пару сотен пар заинтересованных взглядов на своей коже, мускулы уже стонут от перегрузки выказывать себя во всей красе.

— Уже нравится, — сообщил я.

И мы принялись жрать. Музыканты на помосте тут же задудели, застучали, завопили, и я понял, откуда пришел обычай играть в ресторанах как можно громче: даже я не услышал свое могучее варварское чавканье.

На роскошном королевском столе недоставало только жареного молодого кабанчика с хрустящей ароматной корочкой, вообще-то, этот кабанчик уже достал, но варвар просто обязан есть кабанчиков и целиком зажаренных оленей, в крайнем случае — гусей, закатанных в глину и запеченных на углях костра.

Король ел профессионально смачно, много и с удовольствием. Я, как странствующий герой, тоже могу съесть бесконечно много, как и выпить, совершенно не пьянея. Перед нами ставили как части драконов: жареные, печеные, тушеные, маринованные, соленые и вареные, так и всякие всячины, вроде сушеных муравьев, вымоченных в вине улиток или отжатые в собственном соку уши нетопырей.

— Ну как, — спросил король, — как мой повар?

Пока я прожевал и проглотил ляжку дракона, прежде чем ответить, у самой двери возник мерный лязг, усилился. В трех шагах от стола, где мы пировали, опять медленно прошел рыцарь. На этот раз доспехи погнуты, от щита отколот краешек, а от рыцаря пахнуло крепким потом. Но блики от люстры все так же отражались от блестящего железа, а тени по дальней стене метнулись еще причудливее и угловатее.

— Чудесно, — ответил я. — Нет слов. Мы, варвары, немногословные.

Музыканты увидели, что наши челюсти перестали перетирать мясо и кости, изволим-с поглощать напитки, на помост вышел лохматый и провозгласил жирным голосом:

— А сейчас бард Уленруж Сладкоголосый споет песнь! Новую песнь о драконе, пребывающем на замке Кенг.

Я почувствовал приступ тошноты. Еще когда подъезжали к замку, слышал песнь о драконе замка Цукен, на входе во дворец пели о драконе замка Фыва, в прихожей — о драконе замка Вапр, на ступенях дворца — о драконе замка Пролд, я чувствовал какую-то странную связь этих диковинных слов с житейски привычным именем американского шпиона — Смит — и все никак не мог уловить этот колдовской смысл, эту ускользающую закономерность, разгадка которой совсем близка и угрожающе проста.

Король тоже хмурился, но терпел, монархи не всесильны, с масс-медиа приходилось считаться уже тогда, будь она неладна. На помост вышел певец, длинноволосый и без перхоти, мрачный взор, не предвещающий ничего хорошего, набычился и хватил пятерней по струнам. Я поспешно схватил что-то мясное, челюсти заработали, из-за ушей пошел хороший смачный чавк. Король, глядя на меня, тоже взял заднюю лапу дракона обеими руками и вгрызся с остервенением, будто это горло певца. Как я понял, король действительно может съесть профессионально много, ведь все важные дела решаются не за картой в кабинете, а вот на таких пирах да еще в банях.

Рыцарь, погромыхивая доспехами, снова прошел через зал. Теперь в руках поблескивала странная алебарда с тремя жуткими рогами. Я наконец врубился, это для антуража, иначе могу забыть, что я в старинном рыцарском замке, а когда провожаю его взглядом, то попутно зрю узкие готические окна-бойницы, зарешеченные толстыми железными прутьями, а также замечаю массивные медные светильники, вбитые в щели между массивными камнями, толпу придворных, это дает ощущение многолюдности, заодно слышу их сдержанный говор. Вообще-то, должен бы слышать и тогда, когда не смотрю на них, но в этом я эксгибиционист… нет, солипсист, для которого существует только то, на что смотрит. А вообще-то, на свете есть даже солипсисты в квадрате, это хохлы, для них существует только то, что щупают.

Король внезапно рыкнул с набитым ртом:

— В шею!

Я не понял, к кому относился королевский гнев, хотел уже было привстать, наверное, не в той руке вилку держу, тем временем двое молодцеватого вида придворных подхватили певца под руки, а третий с удовольствием… дал крепкий подзатыльник, который, вообще-то, можно называть иначе, так как пришелся ниже спины. Этот подзатыльник получился профессиональный, как в балете, со смаком, чувствуется фактика.

Дворецкий тут же оказался возле короля, сообщил доверительно:

— Приема добивается известный бард Цнард Сладкопевчий.

— Зачем? — спросил король подозрительно.

— Он споет песнь о драконе, пребывающем в замке Кенг.

Король взбеленился:

— Только что выгнали!..

— Ваше Величество, — мягко укорил дворецкий, — как вы можете?.. Это две большие разницы!.. То был дракон на замке, а этот в замке!..

Король прорычал затравленно:

— Не вижу разницы! Я простой король, из простых. Гнать! Да в шею, в шею!!!

Трое придворных, что только что вернулись, вытирая руки и поводя плечами, переглянулись и опрометью ринулись к парадной двери. По дороге им пришлось разминуться с рыцарем, что тупо и с красивой непреклонностью шел через зал наискосок, доспехи погнуты, по ним били вроде бы гигантским молотом, щит во вмятинах, но светильники обрисовывают фигуру выпукло, тени бегут впереди и сзади, укорачиваясь в нужных местах и удлиняясь в других, не менее нужных.

Я подождал, пока грохот и лязг стихнут, заметил сочувствующе:

— Вы недооцениваете роль СМИ. Это сила! Любого короля с дерьмом смешают, а дерьмо объявят общечеловеческими ценностями.

— Да знаю, — ответил король уныло. — Но что делать?

— И кто виноват, — поддакнул я, чувствуя родную почву. — На этот счет у меня имеются интереснейшие соображения…

Глава 5

Меня прервал нарастающий грохот, со спины пахнуло свежим маслом, которым смазаны доспехи и кожаные ремни, что крепят тяжелые металлические латы. Рыцарь двигался через зал, обходя наш стол, на шлеме на этот раз колышется красивый гребень из павлиньих перьев. Блеск выпуклых, как мои мышцы, доспехов стал невыносимым, но лязг удалялся, а сверкание на его спине собралось в одну точку, прежде чем погаснуть.

Я снова раскрыл рот, но в этот момент к нам подбежал дворецкий и прокричал ликующе:

— Бард Хряндль Неутомимый!.. Он обещает исполнить новую песню и уступить на нее почти все права в течение сезона пира благородному королю! Песнь называется «Дракон, который умел летать»..

Король с мукой взглянул на меня:

— Они что?..

Я осторожно заметил:

— Мне тоже показалось, Ваше Величество, что на драконов в вашем королевстве хороший урожай.

— Да драконов у нас до фига, — уныло заметил король. — Всегда… Вот только с певцами что-то не то… Или это я не тот? Ведь я король не наследственный. Ну, как это водится, жил в селе, волам хвосты крутил. Звали меня тогда просто Гариком, иногда полностью — Гарторикс, но не Вашим Величеством. Однажды ехал через наши края один знатный воин, попросил у отца напиться… Тот послал меня за кувшином к соседу, наш разбился, мы прямо из ручья пили… Станешь, бывало, на четвереньки и пьешь без забот… Я встретил того рыцаря прямо на дороге, напоил, тот посмотрел на меня, говорит: нужен слуга, а если буду себя хорошо держать, то и оруженосцем сделает. Я подумал, осточертела жизнь в навозе, взял да и смылся с ним. Поскитались, я научился владеть мечом, скакать на коне… Ну, некоторое время промышляли вдвоем, потом расстались. Я сколотил ватагу таких же отчаянных ребят, пошли по свету промышлять грабежами. Ну, так лет десять, а может, и больше, я развлекался, а потом отыскали подходящее королевство… Словом, старого короля я, как водится, зарезал, дочь и жену обесчестил, как ни противно было: обе страшилы и никогда не мылись, своих разбойников сделал баронами, графами, маркизами и сэрами. Поцарствовал годик, как-то засвербило повидать родителей. Оставил здесь прирученную обезьяну, придворный маг дал ей мой облик, а сам потихоньку покинул замок, помчался в родную деревню. Смотрю, все как и было, отец плетень починяет… Я соскакиваю с коня, весь в малиновом плаще, пальцы веером от колец золотых, на голове корона, подхожу к отцу, говорю: ты типа что же, не узнаешь меня? Я ж сынуля твой! Помнишь, ты послал меня за кувшином, чтобы напоить проезжавшего рыцаря. Я вот стал королем, у меня армия, дворец, подвалы с сокровищами, сад с райскими птицами… А он посмотрел так это на меня мутным взором, сплюнул под ноги и говорит хриплым голосом: так где же кувшин?

Король горестно умолк. Я посочувствовал:

— Крепкий у вас батюшка.

— Еще какой, — вздохнул король. — Вернулся я, но уже совсем не тот, что был. А тут еще моего отсутствия не только никто не заметил, но даже довольны, как никогда! Взял я ту обезьяну за хвост да об стенку. С тех пор из королевства ни ногой… Теперь я — король Гарторикс Первый, великий и справедливый. По крайней мере, так говорят, а я не раз переодевался и тайком ходил в народ, чтобы проверить: сильно ли брешут? Чудны дела твои, Господи, оказалось, что и между собой называют меня добрым и справедливым! Это я-то добрый, а?.. Ладно, герой, давай продолжим разговор в другом месте.

— Ага, — согласился я довольно, — ага!

Но король почему-то двинулся мимо всех этих голых баб, за нами пошли двое молчаливых рыцарей. Ступеньки повели вверх, я удивился, что сауна так высоко, начал оглядываться, все знатные девки остались, значитца, в сауне будут другие, а эти только для аперитива…

Миновав еще три зала, король подошел к невзрачной двери, украшенной всего лишь большой медной ручкой в виде головы дракона. Дверь распахнулась беззвучно, у меня даже возникло желание отодвинуться и снова приблизиться, всегда интересовал механизм открывания этих дверей.

Никакой сауны, всего лишь просторный кабинет, заставленный шкафами с книгами, на трех столах кипы старых фолиантов, листья желтые, края изгрызены крысами и мелкими драконами. За столами, склонившись над книгами так, что водят носами по бумаге, сидят престарелые мудрецы: с белыми, как у луней, волосами, такими же белыми длинными бородами, согнутые, старые, в теплых халатах, разрисованные драконами всех видов.

— Вот, — сказал король грустно. — Те мудрецы, которые создают… Но знают не их, а тех… которые про драконов!

В кабинетной тиши скрип его зубов раздался не тише, чем треск жерновов, между которых попал валун размером с человеческую голову.

— Увы, — сказал я.

— Садись, — пригласил король. — Сбрось вон те книги на пол и садись. Мудрецы, вы можете дать нам совет?

Мудрецы оказались разные: если один просто кивнул, второй кивнул головой, третий — своей головой, четвертый — своей собственной головой, пятый — своей собственной головой в знак согласия, а шестой вообще ухитрился кивнуть своей собственной головой в знак своего собственного согласия, соглашаясь со сказанным.

— Вот этот, — шепнул я королю. — Посоветуемся с ним…

…и поступим наоборот, решил про себя, однако для короля и мудрецов напряг мускулы и не доверчиво-надменно посмотрел на всех свысока.

Король откашлялся, сказал медленно и печально:

— Когда все умные средства испробованы, остается… сам понимаешь, что остается! Ты — наша последняя надежда, великий герой!

Я вскинул предостерегающе ладонь, покосился краем глаза на мутноватое зеркало в дальней стене, слабовато, но можно контролировать осанку, прервал без всяких церемоний, ибо какой спрос с варвара:

— Прежде всего мои проблемы! А потом ваши. Договорились?

Король вздохнул печально:

— А разве у нас есть выбор?

— Итак, — сказал я, — только на последней версте… это такая миля с гаком, уже почти в виду замка, на меня трижды бросались разбойники, налетали гарпии, из-под земли вылезали толстые жуки и пробовали утащить в свои норы… На выходе из леса прибил неудачника, что и голову потерял, и проговорился, что на меня покушаются по приказу Хозяина Тьмы.

Мудрецы молча согласно кивали, кивали головами, кивали головами в знак согласия, даже кивали своими собственными головами, только король спросил непонимающе:

— Кто успел сообщить, жук?

— Да нет, — поправился я, — я ж говорю, неудачник… Хотя скажу вам, Ваше Величество, жук был еще тот! Но все сказал, мерзавец… все, что успел.

Мудрецы переглядывались, в глазах видна работа мысли. В окошко заглядывает косой солнечный луч, по толстым балкам вдоль окна тянется зеленая веточка вьюнка. Тонкий стебель просвечивает на солнце, я различил, как поднимаются крохотные струйки полупрозрачного сока.

Со двора на прогретый камень окна вскарабкалась крохотная ящерица. Замерла, нежась под лучами солнца. Мой желудок начал подбираться к горлу, эти пресмыкающиеся достали, бедную ящерку могу прибить только за то, что чересчур похожа на дракона.

Король не стал садиться, прошелся взад-вперед, выставив королевское брюхо. Горностаевая мантия красиво подметала пол. Я никогда не видел горностаев, но мантия у короля горностаевая, это точно.

Он внезапно остановился, вперил в меня пристальный королевский взор.

— А можно подробнее о покушении?

— Каком именно? — спросил я. — Я вижу, здесь все только и делают, что покушаются на мою варварскую жизнь.

— Которое по приказу Властелина Тьмы, — сказал он. Голос стал тверже, уже не короля, а вожака отчаянных парней, что рушили баронства, герцогства, а потом и захватили королевство. — Одно дело, когда просто нападают с целью пограбить…

Я сдвинул плечами:

— С меня что возьмешь?

— Тогда с целью показать свою удаль. Таких дурней тоже хватает.

Мне почудилось в королевском голосе неодобрение, усмехнулся про себя, говорят же, что, когда черт в старости грешить уже не смог, он в монастырь пошел, святошей заделался. Стареет король, сказал бы ему кто-нибудь такое, когда отправился выказывать удаль, вместо того чтобы пахать подручным у отца!

— Да, — согласился я, — те точно не собирались грабить, это я их пограбил… потом. И удаль выказывать им было по фигу, морды больно расчетливые. Такие обычно скитаются по свету, раскапывают старые могилы, грабят одиноких путешественников, а когда нет добычи, то и нанимаются в чье-либо войско. Но что меня несколько встревожило… Я замялся, не решаясь брякнуть цену за свою голову, не поверит, но король спросил требовательно:

— Говори, я ведь не родился королем!

— То-то и оно, — сказал я несчастным голосом. — Значит, вы знаете цену деньгам, Ваше Величество.

— Еще помню, — ответил король кисло. — А что?

— За мою голову предложено ни много ни мало, а мешок золота и, вы будете смеяться, королевский трон!

Он нахмурился, взглянул с подозрением. Я развел руками, зря такое брякнул, король посопел, пробурчал:

— Дурь. Даже если ты идешь убить того короля… в смысле, Властелина Тьмы, с чего бы стал отдавать трон? Надует, точно надует.

— И я так решил, — поддержал я охотно, — но те трое клялись, что обещание закреплено какой-то особой клятвой. А они ребята ушлые, Ваше Величество! Таких на мякине не проведешь.

Он нахмурился, походил взад-вперед по комнате. Я наблюдал за его поистине львиным лицом, царственной осанкой, грозным видом отважного воителя, что наконец-то завоевал себе королевство, теперь может расслабиться и оттянуться на старости лет.

Он повернулся к мудрецам. Те притихли под острым взглядом человека, Рожденного Отдавать Приказы.

— А что скажете вы?

Они переглянулись, наконец один проблеял дрожащим голосом:

— А вы уверены… э-э… что не представляете… э-э-э… какой-то особой ценности?

Я замялся. Конечно же, я знаю, что я и есть самая что ни есть уникальная ценность, потому что это и есть я, любимый и единственный, а все остальные… они совсем не ценные уже тем, что они — не я, но что-то все еще мешает говорить об этом вслух, хотя другие уже об этом говорят и пишут без всякого стеснения, мужчины ходят, распустив животы, а женщины не разгибают коленей, полагая, что приоткрытые яйцеклады все компенсируют.

— Не уверен, — ответил я честно. — Не уверен.

— А особой ценности для Хозяина Тьмы?

Я ответил на этот раз быстрее:

— Да я его в глаза не видел!

По их лицам видел, что брякнул глупость, для ненависти вовсе не надо кого-то видеть, ненавидели же мы британских колонизаторов, проклятых юсовцев, римского полководца Красса, испанских инквизиторов, Гитлера, Буша, сволочного Яго и хохлов, что воруют газ и нефть из труб.

— А он вас? Через магическое зеркало?

— Ну и что? — буркнул я. — Неужели за мою замечательную фигуру можно возненавидеть настолько? Мешки с золотом на дорогах не валяются! Да и трон… гм…

Король предположил:

— Может быть, вы и есть наследник их престола? Истинный?.. Ну там Властелин Тьмы силой и предательством устранил законного императора, благородного… как его там, но было известно точно, что настоящий император успел оставить наследника… Это случается на каждом шагу!

Я ощутил приятное щекотание. В засыпальных грезах иногда представлял себе, что я — потомок Александра Невского, Дмитрия Донского, а то и вовсе самого Рюрика, так что почему не предположить, что моя родословная тянется до самого Тамонхаима?..

В тиши раздался дребезжащий голос:

— Ваше Величество, это можно узнать только одним способом.

Король кивнул, ему было все понятно, только я спросил довольно глупо:

— Каким?

Он взглянул без удивления, ведь я варвар, а кто ждет от варвара умничания, за это нас и любят, хотя стараются близко за столом не садиться, а в темных переулках не встречаться.

— Квест, — обронил он просто.

— Квест, — повторил я, — какой квест? Я квесты не люблю! Я — экшенник, фрагист, эртээсовец. В крайнем случае эрпэгэ, если не слишком много умничают с разговорами. Да и нужен ли он?

Король развел руками:

— В последнее время этот человек… если он человек, которого именуют Властелином Тьмы, Мастером Ужаса, Владыкой Зла, начал активно расширять свои пределы. Уже захватил соседние королевства, собирает армии для движения в наши края. Нам будет трудно дать ему отпор… Стыдно сказать, но я почти забыл, с какой стороны браться за боевой топор. Армию давно распустил, с соседями живу не разлей вода, друг на друга не нарадуемся. Вообще мечтаем, что неплохо бы как-то объединиться в одно большое королевство тихо и незаметно…

— Общий Рынок, — обронил я понимающе. — Интеграционные процессы, а то и вовсе глобализм на марше… А Черный Властелин тоже глобалист, только по-своему, по-юсовски. А Юсландию, эту империю Зла, надо остановить, вы правы. Но только не понимаю, какого хрена она на меня взъелась? Я хоть юсовцев и не люблю, но живу, стыдно сказать, как юсовец. И ничего не могу поделать. Даже чешусь после бани. Слаб человек, а я местами так вообще общечеловек, хоть обычно не признаюсь, чтоб не приняли за демократа. Я им что, дорогу перешел?

— Или заступил, — сказал король.

В комнату вошел прихрамывающий немолодой мужчина в длинном халате до пола и с капюшоном, скрывающим лицо. Откинувшись назад, нес перед собой большую медную посудину с колыхающимся маслом. Мудрецы опасливо прикрыли ладонями и локтями книги, когда он начал зачерпывать ковшиком масло и подливать в светильники. Правая рука вздрагивала и не разгибалась в локте, явно плохо срослось сухожилие. Молодец король, всем дал работу, старый воин не выброшен на помойку, чувствует себя нужным обществу. Даже обществу мудрецов. Огоньки тут же вспыхивали ярче, веселее, даже черные тени стали полупрозрачными и прижались к полу.

— Узнать бы, — произнес я с неудовольствием, — в чем заступил…

Мои глаза продолжали следить за этим хромым, я старался понять, почему появился в такой важный момент. То ли шпион Черного Властелина, а это значит, что мое положение гораздо хуже, то ли соглядатай соседних королей: дружба дружбой, а разведки работают, то ли человек клана магов, что хотят подчинить короля свой власти, чтобы им приносили в жертву девственниц… но вполне может быть, появился для того, чтобы я не забывал, что не в поле ведем беседу, а находимся в королевском замке, в большой библиотеке, просторном каменном помещении с множеством книг, горят светильники, так как уже вечер, что всего два окна, узких, стрельчатых, с цветными стеклами.

— Ты знаешь, — сказал король и взглянул мне в глаза, — как можно выяснить.

Я поморщился, у меня фигура варвара, но варваром я себя чувствую, только когда настроюсь или когда совсем уж забалдею или расслаблюсь, все-таки интеллигентность не спрячешь даже под мускулами.

— Всегда одно и то же, — ответил я с неудовольствием. — Снова бить зад о конский хребет… Пусть даже между хребтом и задом комфортное седло, но передвигаться со скоростью восемь миль в час, под солнцем, ветром, дождем, лягушками с неба, а из придорожных кустов будут через отмеренные промежутки времени выскакивать довольно жалкие разбойники…

— Жизнь есть жизнь, — философски заметил король.

— Я хотел бы, — пожаловался я, — чтобы моя жизнь была более гладкой! Но чтоб не стала, конечно, задницей.

— Жизнь, — проговорил король, — сложная штука. Сделать сложную жизнь простой может только хороший меч. Или боевой топор. Что и хорошо для нас, верно?

Он улыбнулся, глаза сверкнули огнем. Я увидел на миг в этом стареющем льве некогда грозного хищника, сердце дрогнуло, то был еще тот дядя, не хотел бы с ним встретиться, когда он был лет на сорок моложе.

— Жизнь прекрасна, — пробормотал я, — что и удивительно! Я вот только боюсь, что жизнь — это то, что происходит, пока мы строим другие планы.

— Ну, — сказал король успокаивающе, — это же все мелочи…

— Если жизнь из мелочей, а мелочи постоянно не хватает, то что это за жизнь!

— Жизнь слишком длинна, — проговорил король, — чтобы быть незначительной. К тому же слишком коротка, едва успеваешь ее испортить.

Я промолчал, ведь мне положено тут же хвататься за меч, дико вращать глазами и рваться на бой с Властелином Тьмы, но что-то очень не хочется, я знаю и то, что если серого вещества в голове мало, то жизнь становится серой, а если, как вот у меня, много — жизнь становится черной.

Мудрецы шептались друг с другом, разворачивали длинные грамоты, свитки, рулоны пергамента, указывали один другому, в нашу сторону посматривали с боязливой осторожностью. Король взглянул на меня оценивающе, во взгляде промелькнуло обидное для меня понимание.

— Надо, — произнес он веско.

— Кому? — спросил я.

— Человечеству, — объяснил король. — Ведь это именно на него надвигается Тьма. А заодно спасешь наше королевство, мой народ, наших коней, коз, кур, хомячков, а также и свою жизнь, ибо Тьма… о, я это хорошо знаю!.. сжирает все, не оставляя даже костей!

Я не успел ответить, с треском распахнулась дверь. В проеме появился шатающийся человек в иссеченных доспехах, кровь струилась из множества ран, несколько стрел торчат из спины, а одна высунула окровавленное острие из середины груда. Король вскричал страшным голосом:

— Что? Что стряслось?

Гонец сделал шаг на подгибающихся ногах, лицо покрыто смертельной бледностью, прохрипел сорванным голосом:

— Ваше Величество… Королевство Филидония пало…

Король вскрикнул, изогнувшись и приподняв плечи, будто ему самому в спину вонзили раскаленное лезвие:

— Как?.. Там неприступные крепости!

— Колдовство, — прохрипел гонец. — Известно только, что войска Властелина остались на местах, а вперед он пустил армию колдунов.

Он пошатнулся, упал лицом вниз. Подбежали стражи, подхватили и унесли. Я обратил внимание, что кровавых следов не осталось. Один из мудрецов, не самый старый, проговорил осторожно:

— Сомневаюсь…

— Что, — спросил король зло, — что покорена Филидония?

— Насчет армии колдунов сомневаюсь, — проговорил мудрец упрямо. — Колдуны — товар штучный. Как и мудрецы. Из них не то что армию, отряд не составишь. Если у Властелина Тьмы наберется десяток колдунов, это уже много. В каждом его королевстве — по одному, по два. Ну, при нем еще один-два, не больше. Так что не колдунами покорена Филидония, не колдунами…

Король спросил яростно:

— А чем же, как не колдовством?

— Я не сказал, — возразил мудрец, — что не колдовством. Я сказал, не колдунами. Но колдовство… что-то новое, куда более страшное, убивающее.

— Ты все старые книги просмотрел?

Мудрец поднял на него очень серьезные глаза, усталые, покрасневшие, с темными мешками.

— В старых книгах этого нет, — ответил он так тихо и жутко, что у меня холод прокатился по телу и остался в сердце. — Это что-то новое… Боюсь, еще никто не знает, как выстоять против этого нового колдовства.

Маги расстелили перед королем карту. Одна половина была светлой, другая совершенно черной. Я сразу догадался, что там территория Тьмы. На глазах чернота наползала, отгрызала по миллиметрику, по микрону, по ангстрему, но я замечал, хотя не умом, конечно, умом что поймешь, а вот классовое чувство говорит отчетливо, что Штаты наступают, этого не скрыть никакими отвлекающими колдовскими штучками.

Король сказал невесело:

— Там самые плодородные земли. По ту сторону реки, помню, были два города… Где они теперь? А дальше земли благородного барона Пемпла… Что с ним?.. Чуть левее владений Пемпла идут обширные угодья герцога Кантантейского… Совсем недавно с ним гоняли вепрей и других птиц… Куда его? Дальше начинаются земли племени лемков, гуцов, хотичей, липовян… Все эти несчастные народы стонут под игом Властелина Тьмы и ждут не дождутся своего Спасителя… Надеюсь, благородный варвар, скрывающий имя, ты знаешь, кого они ждут!

— Спасителя — хреново, — сказал я твердо. — Не согласен!

— Почему?

— Был у нас один Спаситель, — объяснил я. — После него всех дурачков иисусиками звали. Давай лучше — Избавитель. Или Освободитель!

— Хорошо, — согласился он с настолько неожиданной легкостью, что я сразу ощутил себя обутым. — Освободитель. С чего начнете, благородный герой?

Я удивился:

— Как с чего? Явлюсь и скажу, бия себя в грудь: братцы, так вот же я! Спаситель ваш… Тьфу, Освободитель!

Он печально покачал головой:

— Увы, благородный герой. Не так все просто. Сперва надо показать себя. Ну, что ты в самом деле тот, кого ждут эти стонущие под игом народы…

Он рассказывал, но странным образом я уже знал наперед, что он скажет и что мне предстоит делать. Все укладывается в привычную схему: получить лэвэлы, набрать пойнты, распределить бонусы, выполнить добавочные квесты, заслужить репутацию, чтобы под мои знамена встал народ… а также колеблющиеся бароны, герцоги, королишки и всякие там конты. Вообще-то я не знаю, зачем это, все равно решится все в поединке с боссом, всегда так, но почему-то и всю мелочь должен перебить сам.

— Как насчет отдельных личностей? — спросил я. — Если кто-то уцелеет, мне что, искать по всей карте? А если еще туман войны, то вся эта затея — гиблое и муторное дело…

— Да нет, — сказал он. — Главное — побить их Императора Тьмы.

— Хорошо, — сказал я с облегчением. — Один — это хорошо.

Король сказал задумчиво:

— Только ты, великий герой, сможешь его побить. Ведь он, подлец, бессмертен!

Глава 6

Не знаю, почему это на ночь есть вредно, но я если не поем, то вообще не засну, мучаясь ужасными муками голода. Ну, во всяком случае, есть будет хотеться. А ночью что-нить приснится съедобное вместо привычных голых баб. Так что я ел, пил, слушал песни и бородатые анекдоты, здесь они самый свежак, дивился, что половина приколов уже известна, только компьютерные еще не в ходу

Мне предоставили богатые покои, кровать с обеденный стол на двенадцать персон, восемнадцать перин одна на другой, золотые светильники на стенах. Дворецкий тихо осведомился, сколько девственниц прислать на ночь, я подумал, ответил с некоторым колебанием, чтобы показать, сколь сильно искушение, что верен донне Изольде и сегодня ночью собираюсь бороться с искушением плоти.

Дворецкий ушел несколько озадаченный, да и я ощутил, что где-то перехлестнул вожжи. Такие обеты давали не варвары, а рыцари, да и те не простые, а бла-а-ага-а-ародныя, что значит, совсем уж быстро вымершие. Как известно, динозавры и рыцари вымерли, а тараканы и простолюдины уцелели, даже весь материк за океаном заселили, расплодились, ничего их там не берет, гадов.

— А я — варвар, — заявил я вслух, чтобы укрепить себя в благородном варварстве, не дать соскользнуть в гнилую интеллигентность. — Куда хочу, туда и… ладно-ладно, ворочу.

Пусть воспринимают как настоящего варвара, героя, а не юсовца, что косит под героя. К герою-юсовцу у нас приучили каждого дурака, а дураками, как известно, заполнен мир. Именно юсовцы спасли мир от фашизма, разгромив в одиночку из сострадания к остальному человечеству, а сейчас не меньше ста раз в сутки спасают мир от русских мафиози, русских генералов, русских сумасшедших ученых, русских террористов, русских мафиози, русских генералов… ну и что, если по второму разу, они все время крутятся, как белки в колесе, по одному и тому же треку одних и тех же тем и сюжетов, иногда разбавляют арабскими террористами, а теперь, конечно, добавят малость еще и французов, что отказались пристегнуться к их бронетранспортеру, как английский пудель…

Они же спасают мир и все человечество от пришельцев со дна океана, пришельцев из будущего и прошлого, инопланетян, астероидов и комет, хакеров, крекеров, вирусов, эпидемий, годзилл и больших обезьян, а также пауков, скорпионов, мумий, ведьм, вампиров, взбесившихся овощей, крокодилов, анаконд, муравьев, цунами, вулканов, черных звезд, мыслящей плесени и всего-всего, что есть на свете и чего нет на свете, а также и того, что никогда не будет.

Я направился к кровати, вот прямо щас на все эти восемнадцать перин заберусь прямо в сапогах… и тут обнаружил, что держу в руке куриную лапку. Попытался выбросить, но как приклеилась, старался понять, в чем дело, потом сообразил, что не помню, чтобы доел или положил обратно. А раз так, то вот она, в руке, как и была, все вроде бы верно, но это же идиотизм, нельзя же помнить о таких мелочах, многое совершается на автоматизме, рефлексах, алгоритмах, и если, скажем, утром встал, наскоро умылся и побежал на работу, то это вовсе не значит, что прохожие увидят бегущего по улице голого человека. Дурак — да, прицепится: если не сообщил подробно, как одевался, что именно и куда надел, то, значит, иду голым, но, если на дураков ориентироваться, куда придем?.. Понятно, к демократии. Уже, кстати, приплыли.

Озлившись, хотел зашвырнуть куриную лапку подальше, но обнаружил, что ладонь пуста. Вот что значит разозлиться. Или твердо стоять на своем — уверенность в правоте передается и другим.

Повеселев, я расправил плечи, посмотрел по сторонам орлом, разве что не закукарекал, но все-таки стащил сапоги, надо меру знать и в варварстве, забрался по лесенке на постель.

Надеюсь, волк и ворон устроились не хуже меня.

* * *

Я падал прямо в Солнце, вздрогнул, открыл глаза и тут же зажмурился, ослепленный: яркий луч бьет прямо в лицо. Закрылся рукой, я в той же спальне, на рукояти меча блещут искры, все так, как и поставил, и все, что случилось ночью, можно тоже счесть сном… если бы не потемневшая лужа на полу вокруг острия моего трехручного. Сам меч чист, умница, кровопускающий, но и кровоотталкивающий, не придется чистить. Да и не заржавеет, наверное.

Через окно видно, как в дворцовом саду над цветами вьются крохотные дракончики. Солнце блестит в слюдяных крылышках, мелкие чудовища сталкиваются в полете, обозленно гоняются друг за другом. Один на моих глазах жадно вцепился в головку цветка, тот даже слегка накренился под тяжестью, а дракончик суетливо принялся собирать длинным язычком сладкие капли с внутренней поверхности лепестков, расталкивал мохнатые тычинки, перемазался пыльцой весь, как шмель, и когда наконец отлепился и взлетел, вокруг него взвилось золотое облачко.

Через другое окно видно, как во дворе перед конюшней моют, чистят и готовят моего рогатого жеребца к дальней дороге. Я отодвинулся, вспомнил, что снилось всю ночь, разозлился, начал ходить взад-вперед по спальне, тут же от напряженных раздумий голова затрещала, как деревья в мороз. Но под черепной коробкой я чувствовал жар, а когда приложил руку ко лбу, с криком отдернул руку. На кончиках пальцев подушечки побелели, вздулись.

Я, конечно, варвар, но я варвар с двумя «высшими», так что слыхивал о неуязвимых героях, даже о бессмертных и неуязвимых больше, чем эти, живущие с ними бок о бок. И хотя всегда о таких говорили именно как о бессмертных и неуязвимых, но потом выяснялось, что у каждого есть нечто уязвимое. Больше всех знают, ессно, про Ахилла, которого в пятку, еще помнят о Бальдуре, которого можно было только стрелой из омелы, почти не знают о таких замечательных героях, как Сослан или Батарадз. У Сослана уязвимыми были колени, а у Батарадза — одна-единственная кишка во всем теле!

Увы, все эти герои погибли. Как и доблестный Зигфрид, у которого на спину в процессе обессмерчивания прилип кленовый листок, и там осталось уязвимое место, так и неустрашимый Исфандиар, бессмертный и непобедимый, пока не встретил Рустама, который попал стрелой в левый глаз, единственное уязвимое место героя…

Даже толпы вампиров, бессмертных и все возрождающихся, гибнут от стрел с серебряным наконечником, а теперь — от серебряных пуль! А для надежности еще если и осиновым колом пронзить грудь, то вообще не колыхнется.

Круче всех на свете придумал русский антигерой по имени Кащей. Он вообще свою смерть ухитрился отделить от тела, спрятал на каком-то Буяне на вершине дуба в несокрушимом сундуке или сейфе, а там еще в утке, а утка в зайце!.. А в утке яйцо, в яйце — игла, которую хрен сломаешь! Но если даже Кащея все время бьют и мертвят, то вывод один: бессмертия в чистом виде не существует. Всегда есть возможность, к примеру, самому герою покончить с собой, если вдруг бессмертие разонравится и герой перестанет считать его для себя ценным. Чтоб, значит, бесценный подарок не превращался в наказание.

Но задолго до того, как самому счастливчику взбредет в голову такая безумная мысль, многие ловкачи стараются поторопить события.

— Значит, — прошептал я измученно, — есть уязвимое место и у этого… мерзавца. Есть! Но где, где?..

Со двора донеслось призывное ржание. Я выглянул, ворон уже важно прохаживается по седлу, а волк неотрывно смотрит в окно. Я помахал им и, не желая долго блуждать по длинным коридорам, ухватился за толстые железные прутья в окне, отогнул, а потом и вовсе вырвал из стены, грубому варвару можно все.

По стене такие виноградные лозы, слона выдержат, я спускался неспешно, чувствуя восхищенные взоры челяди. Сегодня будет разговоров о грубом и могучем варваре, все видят мою обнаженную спину с трехручным мечом в ножнах,

видят, как играют и перекатываются шары мускулов, как вздуваются мышцы, как мышцы вздуваются, а шары перекатываются, как… неважно. Красиво перекатываются!

Когда до земли осталось с полметра, я красиво соскочил, присел и распрямился, огромный и блистающий, ибо слегка вспотел, от этого рельеф просто обалденный, каждая мышца как вылепленная, даже как выкованная!

Мне захлопали, я вскочил на коня, раскланялся. Снова покричали, похлопали, в воздух взлетели чепчики, а я недрогнувшей дланью развернул коня. Дорога нам на север, Рогач понес резвой рысью не к далекому выходу из дворца, а прямо через роскошный сад. Он видел, как я сократил себе путь из дворца, точно так же сокращал и себе со двора.

Между розовыми кустами, несмотря на ранний час, двигаются с лейками садовники и садовницы. Садовники — в длинных халатах до пола, сгорбленные, с низко наброшенными капюшонами, а садовницы — с легкой гирляндой цветов на обнаженных бедрах, что сваливаются при любом движении.

Дальше потянулся личный сад принцессы, никто не смеет входить и нюхать или ухаживать за ее цветами, мы неслись вчетвером в полной тишине, раздвигая телами ароматные стены. Волк присвистнул на бегу, я увидел в дальнем уголке сада самую прелестную девушку из тех, которых видел. Юная, золотоволосая, с нежным лицом, она со смехом отбивалась от крохотного дракончика с цветными крыльями стрекозы, что швырял в нее цветами.

Естественно, она тоже голая, но с ее чистотой и целомудренностью смотрится вовсе не голой, а всего лишь обнаженной. Мы на бегу, все четверо, повернули головы, ворон даже что-то каркнул одобрительное, хотя что он понимает, пернатое.

Вдруг, когда готовы были проломиться через цветочную стену и вырваться из сада на простор, в трех-четырех метрах от того места, где я уже наметил выход, разлетелись листья и цветы, словно с той стороны ударили обломком скалы.

В сад, проломив высокую каменную стену, вломился огромный свирепый монстр. Я даже подумал, что это вернулся вчерашний орк. За другой, значит, но со второго взгляда понял, что этот повыше на две головы, в плечах пошире, а из доспехов только широкий кожаный ремень почти до колен. И тоже прямо к принцессе, скотина! Я не знаю, что у них за чувство прекрасного, ну ни одна же тварь не сворует кривую или старую, а все самых что ни есть лучших и поспевших. Сами уроды, но женщин им подавай только лучших. Бывает, и не разберешь, какая из двух лучше, но монстр обязательно схватит ту, что краше. И никогда не ошибется.

Я взял меч обеими руками. Во всем теле взыграла мощь, кровь вскипела в предчувствии жаркой схватки. Мои группы мышц задвигались, устраиваясь поудобнее, сухожилия затрепетали в боевой готовности. Рукоять как прикипела к моим шершавым ладоням, а узкий луч солнца упал на лезвие моего трехручного, красиво и страшно раздробился на множество узких стрел, ранящих глаза.

Из-за кустов поднялось пятеро рыцарей в полных доспехах, с мечами и топорами в руках. Тайком охраняют, значит. Вот и верь про неприкосновенность сада принцессы… У каждого рыцаря на левой руке треугольный щит с изображением красного дракона, на шлемах выдавлена морда дракона. Когда выхватили мечи, я успел заметить, что рукояти выполнены в форме драконьих голов.

Они сшиблись, я приготовился перед отбытием на подвиги немного понаблюдать за схваткой, однако монстр разметал всех пятерых, как сухие листья. Пока они ворочались, размазывая внутри шлемов кровавые сопли, монстр перешагнул через их тела и схватил принцессу. Она отчаянно завизжала и начала колотить его по морде крохотными кулачками.

Волк в возбуждении крикнул:

— Вот оно!

— Что? — спросил я, не поняв.

— Самое время показать себя!

Я уже повернул к монстру своего бестрепетного рогоносного коня, меч в обеих руках, сила и мощь перекатываются по всему телу, наполняя ликующей дрожью, но в этот момент я ощутил, как в моем теле проснулся тот, с двумя «высшими». Этот сразу усомнился, заколебался и этими колебаниями отравил мне душу. Волк рычал, ворон каркал, наконец уже ворон заорал в самое ухо:

— Да помоги же, придурок!

Я затравленно вскрикнул:

— Кому?

— Ну не монстру же!

— Почему нет? — возразил я потерянно. — Откуда знаете, по какому пути пойдет цивилизация, если я спасу эту… красавицу? Вообще имеем ли моральное право вмешиваться в судьбы развития других цивилизаций?

Монстр оглянулся на меня, выпустил красавицу из лап и принялся добивать охрану, но было видно, что этой забавы хватит ненадолго: доблестные рыцари сплющивались, как консервные банки.

Волк взорвался:

— Да ты дурак, что ли?

— Наоборот, умный, — возразил я с достоинством. — У меня два высших образования! Я не какой-нибудь Тарзан, что не думает!.. Я везде думаю. Иногда даже по два раза. А это сложный философский вопрос…

Монстр закончил расшлепывать охрану, снова схватил принцессу Она визжала и царапала его ногтями.

— Так ты поможешь или нет? — проорал волк.

Я застонал, чувствуя, как на мои плечи обрушивается вся тяжесть судьбы будущей цивилизации этой планеты:

— Но если спасенная принцесса нарожает злодеев? Ведь она красивая, а красивые что-то не спешат выходить замуж за умных! Как раз красивых расхватывают мускулистые дебилы и дяди с толстыми кошельками. А она не просто худосочная красавица, посмотри, какие у нее бедра!

Волк простонал:

— Да вижу, вижу!

— Сочныя, — каркнул ворон. — нежныя.

— Широкие, — поправил я с отчаянием. — Не какая-нибудь Нефертить. Эта нарожает дюжину, а то и две. Тут не Китай, до ограничения рождаемости еще как до свистящего в четверг под дождем на горе рака! И что тогда? Ее здоровенные дети пойдут нагибать соседние народы, образуется империя, за политическое устройство которой я уже вот прямо сейчас несу ответственность?

Монстр оглянулся на меня с недоумением, замедлил шаг. Тупой волк все пытался броситься на вторжителя, я нагнулся с коня и запустил пальцы в теплую густую шерсть, тянул на себя, чувствуя толстую добротную кожу, у меня когда-то была куртка из такой кожи, только уже выделанная. Ворон возбужденно каркал, но мою голову распирали сложнейшие этические вопросы, которых эти двое простых и даже чересчур простых не понимают, а вот я, с двумя «высшими», понимаю на всю катушку

Монстр споткнулся, выронил принцессу. Она с визгом выскользнула из его лап и бегом вернулась на прежнее место. Монстр заревел, грозно побухал себя в широкую мохнатую грудь длинными мускулистыми лапами, там загудело и застонало, как в огромном дупле, снова посмотрел на меня, я показал ему, чтобы постучал по своей дурной голове, но он не понял, дубина, повернулся и замедленно двинулся к принцессе

— Но ведь красота, — прокричал волк, — это великая сила?

— Великая, — крикнул я в тоске, — но где сказано, что добрая? И что есть Добро? Хотя на фиг мне добрая, нужна циви.. цивилизиру… нет, цивилизуюсчая, вот! Но как раз циви… словом, чаще прогрессу помогают те, кто рылом не в калашный ряд!

Монстр опять ухватил принцессу. Она визжала, царапалась, даже попробовала укусить, я видел, как она с омерзением выплюнула клок шерсти размером со стог сена, зубы у нее тоже явно белые, красивые и крепкие.

— Нет, — сказал я с отчаянием, — почему я должен решать такое? Почему на мне такая ответственность?

Монстр понес красавицу, она все еще визжала, не переставая, великолепные легкие, колотила его, не уставая, а монстр шел уверенно и победно, смотрел на меня с вызовом. Он не заметил небольшой ямки, оступился, охнул и, чтобы удержаться, красиво раскинул лапы в стороны. Принцесса выпала, грациозно подхватилась и, не переставая визжать на той же прекрасной отчаянной ноте меццо-сопрано, бросилась обратно к своим цветам.

Мне показалось, что монстр грязно выругался, но вполголоса, и снова пошел к принцессе. Лапы он раскинул заранее, большие, толстые и мускулистые.

— Промедление смерти подобно, — заявил волк. — Ты должен ее спасти из рук этого отвратительного монстра!

— Ни фига, — возразил я. — У меня два высших! Я настоящий русский интеллигент. Я подожду, пока найдется баран и спасет, а потом задолбаю его сложными вопросами общечеловеческих ценностей: а имел ли он моральное право вмешиваться, а по каким критериям решил, что имеет право определять, кому жить, кому умереть… Ведь если ее дети кого-то прибьют, кого-то зарежут, тот, спасший ее придурок, в ответе и за все будущие жертвы!..

Монстр снова ухватил принцессу, вскинул на руки или мускулистые мохнатые лапы. Принцесса визжала и отбивалась. Монстр посмотрел на меня уже с недоумением.

— Нет, — сказал я решительно, — такие сложные вопросы… можно с полным правом сказать, жизнеутверждающие, нельзя решать вот так с кондачка. А того барана, который ее спасет, я забодаю! Ты хочешь, чтобы я сам себя довел!

Волк изумился:

— Так не доводи!

Я ахнул от такого невежества:

— Как это? Я ж настоящий русский… Да чтоб не покопался в своей темной мохнатой душе? Да мы ж всю жизнь роемся в этом дерьме, как золотари, в то время как другие спасают, воруют, строят, ломают, гребут, отдают, имеют! Но зато мы не такие приземленные, понимаешь? Мы зато одухотворенные. От нас такой дух идет…

Волк спросил осторожно:

— Какой… дух?

— Национальный, — ответил я гордо. — Здесь тоже все монстры будут со страхом и непониманием говорить: ого, русским духом запахло! И побегут, побегут во все стороны, ломая ноги в колдое… словом, нанося себе травмы. Ибо с нами связываться опасно. Что русскому по фигу, монстру — смерть.

Монстр проломился сквозь живую изгородь в прежнем месте, мы протаранили в трех шагах правее. Некоторое время мы еще двигались параллельным курсом под углом градусов в сорок пять, затем его скрыли настоящие деревья леса.

Конь шел бодрый, потряхивал ушами. Седельный мешок набит отборным ячменем на неделю вперед, конь это подсмотрел, идет весело. Ворон, устав орать, переступил с лапы на лапу на перевязи и приготовился задремать.

Волк бежал рядом с конем взъерошенный, клыки все еще не мог убрать, глаза красные. Прорычал, не глядя в мою сторону:

— А по-моему, мой лорд, вы здорово сглупили.

Но теперь, когда конфликт разрешен сам собой, я ощутил себя намного увереннее, ибо в вопросах «если бы да кабы», это называется альтернативной историей по-русски, нет круче нации, чем моя, лучшая в мире. Я не стал вдаваться в сложнейшие вопросы, здесь все свои, просто огрызнулся:

— Я не мог сглупить.

— Почему?

— Потому что я — настоящий русский интеллигент! Все виноваты, кроме меня. А я виноват не бываю. Никогда.

Единственное, в чем могу признаться, так это в лени, которая не дает в полной мере развиться моим замечательным способностям. А также в моей беспредельной честности, которая не позволяет стать богатым в этом волчьем мире… А я, конечно же, мог бы стать легко и запростяру! Понял?

— Понял, — ответил волк и на всякий случай отодвинулся в беге. — Как не понять. Не такой уж я и серый.

Ворон каркнул сонно:

— Я полагал, что это святая обязанность героя — умереть за Родину.

— Ни фига, — возразил я. — Наша обязанность, чтобы они там все умерли за свою проклятую Америку! Хотя со своей общечеловечностью тут же сдадутся! И постараются сразу же расслабиться. Они ж все демократы, а это значит, что… ну, словом, иной ориентации.

Ни волк, ни ворон ни фига не поняли, а я объяснять не стал, как будто и сам, побывав в том мире и ничего в нем не изменив, немножко стал иной ориентации или приобрел более гибкую совесть.

Глава 7

Мы не проехали и полукилометра, как из замка выплеснулась погоня, так я решил, стал спешно думать, куда смыться. Не драться же, в самом деле, дикость какая, общечеловеки не дерутся, они других посылают или нанимают, но ворон прокаркал:

— Король!.. Сам король впереди под красным знаменем!.. Машут, просят остановиться.

Я похлопал по карманам, озабоченно огляделся:

— Никто ничего не забыл? Особенно кошельки? Или ключи от квартир, где девки лежат?

Волк покрутился на месте, проверяя, при нем ли хвост, ворон насмешливо каркнул. Я повернул коня, немножко не по себе, а кавалькада несется с таким напором, вот прямо щас сомнет, разотрет, вобьет в землю по ноздри. К счастью, в последний момент одни пустили коней в стороны, охватывая меня в полукольцо, другие придержали. Король тоже придержал, подъехал ко мне, я поразился резкой перемене в лице этого царствующего монарха, у которого в королевстве ничего не происходит. Сейчас он выглядит, как будто с креста сняли.

— Что-то случилось, Ваше Величество? — поинтересовался я.

Король подъехал ближе, стремена наши соприкоснулись, в глазах короля я впервые увидел страх.

— Доблестный варвар, — сказал он тихо, голос вздрагивал и колебался. — Я верю, что у тебя настолько серьезная и ответственная миссия, что ты не остался даже на завтрак… потому даже неловко обращаться с просьбой, которая тебе покажется пустяковой, но… для нас она не пустяк, уж поверь.

Я кивнул благодушно:

— Не жмись. Если по дороге, то почему не зайти?.. Что надо? Письмо кому передать?.. Сказать, что ты жив и здоров?..

Он отмахнулся:

— Я не стал бы тебя оскорблять такими пустяками. Ты ведь воин, варвар, сверкаешь очами, жаждешь крови, готов рвать плоть врага зубами, верно? Ликуешь при виде вздувшихся от потоков крови ручьев, твое свирепое сердце мужчины взвеселяется, когда цветущее поле вытоптано, сады вырублены, колодцы засыпаны, а среди горящих домов разбросаны трупы, трупы, трупы… Со вспоротыми животами, с вывалившимися кишками, сизыми внутренностями… Твой слух ласкают хрипы и стоны умирающих… Да как бы я осмелился на такое кощунство, как предложить тебе передать письмо?

— Гм… мэ… — промямлил я. — Для хорошего человека почему бы и не передать?.. Хотя горы трупов… э-э… да, ласкают взор на фоне горы Фудзияма. Или Эверест, не помню.

И чтоб легкий бриз на младые перси… Так что за пустячок, что еще за письмо по дороге?

Король сказал еще тихо, хотя, судя по лицам придворных, уж это точно не секрет:

— Сегодня утром в мои владения вторгся тролль, посланный самим Властелином Тьмы. Он похитил мою любимую дочь, свет очей моих… прекрасную Амелию! Я не говорил тебе о ней, старался держать в секрете, что у меня есть дочь, надеялся, что не говорю — значит оберегаю. Я прошу, умоляю, заклинаю, дам тебе любую награду… но, конечно же, не наглей, это всего лишь женщина, много они не стоят!.. Ты будешь проезжать мимо замка Генриха Синеглазого, это жених моей дочери. Сообщи ему, что дочь похищена! Пусть немедленно отправляется ее спасать. Если выручит, я даже не буду с него требовать…

— Калым? — догадался я. — А я думал, тут у вас сами дают приданое.

Один из советников взглянул остро, тут же спрятал взгляд, король кивнул:

— Да, за многими дают приданое, да и то не берут… Но когда спрос велик, то, сам понимаешь…

— Понимаю, — ответил я. — На конкурсной основе!

— Передашь?

Я раздвинул плечи пошире, взор мой стал стальным.

— За женщин… на какую только дурь не шли! Все передам, не беспокойся.

— И еще скажи, что мою дочь, полагаю, выкрали неспроста.

— Ого, — сказал я. — А в чем суть киднепинга?

Король помялся, один из советников подъехал вплотную, сказал вкрадчиво:

— Есть мнение, что хотя принцесса сама по себе бесценное сокровище, однако же это вызов именно вам!

— Мне? — переспросил я с недоумением.

— Да, — сказал советник с торжеством. — Ведь, узнав о таком дерзком похищении, вы, без сомнения, взъяритесь, будете кусать щит, пускать пену, брызгать слюнями и нехорошо ругаться, как принято у берсерков. А потом вскочите на верного коня и… в погоню!

Они смотрели так, как будто говорили в самом деле обо мне. Я на всякий случай кивнул:

— Ну да… конечно.

Король сказал грустно:

— Боюсь, в этом и есть расчет Властелина. Он уверен, что вы помчитесь сломя голову и попадете в лапы тролля. Он будет где-нибудь в засаде. Как вы слышали, Властелин Тьмы сам никогда не берет в руки меч или топор, он — полководец. Но у него слишком много таких слуг, как тот тролль. Опасаюсь, что даже когда вы с ним справитесь, а вы с ним справитесь, вон какое у вас сложение, троллю не уступите, то вернуться с принцессой могут помешать другие…

Не знаю, хотел же отказаться, в глубине души мы все еще те демократы, но что-то заставило меня распрямить плечи, взглянуть соколом, и я услышал свой дурацкий голос:

— Другие?.. Пусть подходят, за рупь — кучка. Я все скажу жениху вашей дочери! А сам поеду дальше. Мне со всякими троллями да орками драться как-то не с руки.

Король слегка поклонился:

— Спасибо, доблестный варвар!.. Удачи тебе!

— Вот придурки, — сказал я как можно тише, чтобы не услышали, нехорошо обижать даже полных дураков. — Удачи… Как будто я без рук. Или в лотерею играю. Удача нужна дуракам и придуркам, а мы, сильные, берем не удачу, а успех!

* * *

Мы выехали утром, я придирчиво проверил, все ли на месте, оказалось, что все, порадовался за себя, какой умный, какой предусмотрительный и как все хорошо получается. А хорошее начало, как известно, половина конца.

Волк убежал далеко вперед, ворон поднялся в небесную высь, дракона изображает, даже крылья раскинул по-драконьи и застыл в восходящем потоке. Некоторое время я прикидывал, сколько придется ехать, где останавливаться, потом мысли сами ушли вперед или в сторону, скорее в сторону, потому что я уже прибыл на место, рублю в капусту гнусные полчища орков и троллей, а также примкнувших к ним гоблинов, прыгаю по скалам, как горный эльф, разбиваю врата крепостей, вламываюсь, убиваю, спасаю…

Ну да, обязательно спасаю. Толпы народа — не в счет. Их спасаю походя, главное же, спасаю необыкновенной красоты дочь короля… нет, лучше сразу императора. Она необыкновенно добрая, красивая, скромная, девственница, в этом мире это обязательное условие, а я не из тех, кто станет спорить о такой деликатной мелочи, я ее, значит, спасаю, хватаю на коня и уношусь в сверкающую даль навстречу утренней заре.

Хотя, конечно, можно и на стороне Темного Властелина бороться против обнаглевших сил Добра, совсем оборзели, обвешали весь мир красными флажками: туда нельзя, то не тронь, учиться, учиться и еще раз учиться, потому что работу таким все равно поручать опасно, все завалят.

Когда на стороне Черного Властелина, то дышишь воздухом свободы, на ногах не звенят кандалы правил, ограничений, хороших манер и прочего комильфо. На шее не висит тяжелая гиря с надписью «Надо», напротив — ты волен, ты на воле, у тебя нет обязанностей, так что вполне могу отважно сражаться на стороне справедливости, что, конечно же, на стороне Тьмы, несправедливо оболганной и униженной. И тогда у меня будет больше власти, у меня будет множество женщин-рабынь…

Я призадумался чуть, но разогретые солнцем вялые мысли поплыли дальше, перед глазами замелькали женщины-вамп, лихие амазонки, распутные придворные дамы, жены герцогов, лесные ведьмы, у которых нет комплексов… Затем все это потускнело, возник образ скромной девушки из лесной деревушки, милой, тихой, покорной, в простом стареньком сарафанчике, с длинной косой до пят. Сперва она ужасается мне, ведь я — на стороне Тьмы, но я с нею небрежно ласков, беру на седло, она не смеет противиться, увожу к себе в замок… да-да, у меня замок и куча покорных слуг.

В замке она еще больше страшится меня, но я терпеливо объясняю ей, что не сожру, и постепенно она начинает привыкать к моим грубым рукам, к моей бесцеремонности, перестает меня бояться. При всей ее дикости у нее быстрый, живой ум, она на лету схватывает все, что объясняю. Я учу ее читать и писать, математике… нет, на хрен математику, сам терпеть не могу, учу манерам, обхождению…

* * *

Ворон плюхнулся на плечо, когти впились в кожаную перевязь. Мне показалось, что приземлился, вернее, приплечился слишком поспешно, задрал голову. В небе медленно плывет крупный дракон, изящный, похожий на золотую змею, крылья не перепончатые, как у наших драконов, а разноцветные и блестящие, будто из слюды. Такие же у стрекоз, только у этого намного шире и, главное, ярко-красные с оранжевым, а прожилки серебряные, радующие глаз. И ведь дракон радовал глаз, такой вряд ли хищник, скорее всего, питается цветами и яблоками, да всякими экзотичными хейфуа и кечуа.

Волк тоже посмотрел в небо, хмыкнул, сказал мне громко:

— Наш пернатый просто не захотел с ним связываться. А то бы он его сразу задолбал!

— Думаешь? — усомнился я.

— Задолбал бы, — ответил волк с убежденностью в голосе. — Меня же задолбал?

Я спросил дипломатично:

— Что-нибудь высмотрел?

Ворон сказал торжественно:

— Да, мой лорд!.. Ты не поверишь…

Я отмахнулся:

— Здесь же не рыночная экономика? Поверю на слово.

— Мой лорд, только что произошел то ли оползень, то ли землетрясение… словом, обнажился странный слой земли. Очень древний, как мне показалось. А там видна полузасыпанная дверь…

— Врешь, — сказал ворон с убеждением. — Следы заметаешь.

— Какие следы?

— Дракона струсил, вот и брешешь теперь всякое!

— Сам ты… Мой лорд, если меня память не подводит, а она никогда не подводит, то здесь располагается гробница самого короля Атулейна! А это был величайший король и маг древности!.. С ним, по легендам, спрятано несметное количество сокровищ. Мы просто обязаны… во имя сохранения культурных ценностей посетить эту гробницу, поклониться праху основателя современных королевств и…

Волк закончил саркастически:

— …Что-нибудь спереть.

— Грубый ты, серый, — сказал ворон, но сказал, как я заметил, достаточно нейтрально, понятно же, что спереть — не то слово, правильнее — изъять, завладеть законной добычей. Ведь все, что не чье-то, уже ничье, и вещи мертвого — ничьи, даже если они положены ему в гробницу для пользования в другом мире. — Там знаешь сколько может быть алмазов, изумрудов, рубинов, сапфиров, топазов..

Он поперхнулся слюной, перечисляя, а волк спросил ехидно:

— А зачем тебе эти блестящие камешки?

Ворон ответил философски:

— А людям зачем? Но ведь за эти блестящие камешки, как ты сказал вульгарно, люди отдают жизни, совершают клятвопреступления, теряют троны, завоевывают новые земли!

Волк не слушал, уши приподнялись, сдвинулись, улавливая направление пока неслышимого нам с вороном звука.

— Тихо, — шепнул он. — Сюда крадутся.

Я вытащил меч, волк покачал лобастой головой, хотя я знал, что из-за некоторых анатомических особенностей волки вообще не могут поворачивать голову, вынуждены разворачиваться всем туловищем, а этот вообще покачал головой и сказал:

— Их много.

— Ерунда, — сказал я бодро, хотя сердце екнуло.

— У многих луки, — предупредил он. — Я полагаю, лучше…

— Ты прав, — прервал я. — Отползаем.

Попятились, как можно тише пробрались сквозь кусты и понеслись через редкий лес. Ворон летел над нашими головами, тоже не любит стрельбу из луков, и только за двумя высокими деревьями, что дадут защиту от стрел, круто пошел вверх, ввинтился в синее небо, как будто бегом вознесся по винтовой лестнице на высокую башню.

Мы с волком уже за стеной кустов припустили во всю мочь, но скоро пришлось темп снизить, пошла свежая осыпь, камни влажные, расползающиеся под ногами. Даже волк начал оскальзываться, оглянулся, остановился, поджидая меня.

Ворон внезапно пошел вниз, пронесся над нашими головами с истошным криком:

— Левее!.. Еще левее!.. Там впереди целый отряд!

Мы свернули левее, и тут я увидел далеко впереди идущих плотной цепью людей, человек сорок, все вооружены топорами и копьями. У трети — луки с изготовленными к стрельбе стрелами. Справа и слева над зеленью кустов тоже мелькают серые и красные шапки, а сзади, как уже знаю, по нашему следу идут головорезы, явно посланные Властелином Тьмы.

Волк прорычал зло:

— Неужели придется лезть?

У его ног виднеется щель, а ворон пролетел еще раз, крикнул:

— Да быстрее же! Вас сейчас заметят!

Волк оглянулся на меня, я кивнул, он протиснулся в щель. Я соскочил с Рогача, забросил поводья на седло, отпихнул его, а сам упал на живот, кое-как пролез следом, дальше чуть просторнее, извернулся и заложил выход большими камнями. Стало темно, я слышал только частое дыхание волка, потом оно удалилось, я прислушался, голос волка прозвучал издалека:

— Сюда можно спуститься, тут есть ход…

Я пополз на голос, потом встал на четвереньки, а когда спину перестали царапать камни, вскинул руку. Свод стал выше, но в полный рост еще рано, однако лучше идти на полусогнутых, чем на четвереньках, так продвинулись еще, а дальше я ощутил, что могу выпрямиться. Под ногами вроде бы ровные плиты, издали донесся голос волка:

— Мой лорд, осторожно!

— Что там? — спросил я и ухватился за рукоять меча.

— Ступеньки!

Но я уже оступился, раскинул руки в стороны, надеясь ухватиться за стены, это вместо того, чтобы вытянуть перед собой или сгруппироваться, меня бросило в пустоту, как мне показалось, а на самом деле, как начинающий пловец, плюхнулся пузом, однако там, на финише, оказалась совсем не гладь воды в бассейне, а каменные ступени. Меня пронесло, как белье по стиральной доске, в конце дважды перевернуло через голову, неужели у меня такая задница тяжелая, должны быть плечи, плечи, настоящие рамена, а не просто плечи, а в темноте я как будто забыл, что я — герой, главный герой, а теперь растянулся на каменном полу, разжабился весь…

— Мой лорд, — раздался довольный голос волка над головой, — раз уж вы там, посмотрите, прямо над вами светильник! И огниво на полочке.

— Волки в темноте не видят! — сказал я зло. — Это только совы.

— В темноте даже совы не видят, — возразил волк. — Но запахи, какие здесь запахи…

Я осторожно приподнялся, нашарил полку. Несколько ударов кремня, вспыхнул светильник, тут же послышалось хлопанье крыльев, до этого ворон благоразумно сидел на верхней ступеньке.

— Красотища! — заорал он восторженно. — Я ж говорил, говорил!..

Подземный ход превратился в красиво вырубленный коридор, идеально ровный пол, почти гладкие стены, сводчатый потолок. Я взял приготовленный факел, зажег от светильника. Снова пришлось спускаться по ступенькам, я насчитал две сотни, по дороге зажигал светильники, а когда оглянулся, под углом в сорок пять градусов назад и ввысь уходят светящиеся точки, похожие на фонари на эскалаторе.

Ворон унесся вперед, через пять минут вернулся с воплем:

— Там дверь!..

— Открыта? — спросил волк жадно.

— Заперта, — ответил ворон.

— Отопрем, — твердо пообещал волк. Посмотрел на меня и добавил с сомнением: — Наш лорд отомкнет.

— Поглядим, — ответил я с сомнением, но постарался, чтобы это прозвучало загадочно и многозначительно.

Еще двести ступеней, в самом деле дорогу дальше преграждает массивная металлическая дверь. С первого же взгляда я понял с железной обреченностью, что такую ни сломать, ни открыть. Она не просто выглядит как в подземном банковском хранилище — намного толще, это чувствуется, еще в воздухе, плюс еще и неуловимый аромат магии, она тоже не даст открыть…

Я приблизился, уже подумывая о том, что пора возвращаться, подниматься наверх куда труднее, мы ж опустились на уровень где-то двадцать четвертого этажа, если какой небоскреб перевернуть и воткнуть в землю.

Дверь вздрогнула, массивные половинки поехали в стороны. Я замер, створки в самом деле из литого или кованого металла, такие ничем не сломать, если между ними попасть, останется мокрое место, да и то не между ними, там все выжмет досуха, за спиной восторженно каркнул ворон:

— Мой лорд!

— Знак свыше, — произнес волк почтительно.

— Признание, — согласился ворон.

Я спросил тупо:

— Что за признание?

— Вы — Избранный, — заявил ворон торжественно, я сразу ощутил тошноту, ну сколько можно, а ворон добавил, как будто вбивал гвоздь в темя: — Тот Самый, знаете?

— Он самый, — подтвердил волк и взглянул на меня с уважением. До этого тоже, правда, уважал, но сейчас посмотрел вот с добавочным уважением. Даже с уважительностью в волчьем взоре. — Тот Самый Избранный, знаете?

Я молча шагнул в открывшийся проход. Вспыхнул свет, я оказался в средних размеров зале, на стенах по светильнику, горят ярко, видимо, как-то соединены с механизмом отворяния двери. В помещении три колесницы, конские кости, а также два человеческих скелета, явно возницы, а то и конюхи, но я уже заметил на противоположной стороне еще дверь.

Волк и ворон следовали сзади, а я, страшась услышать что-нибудь еще про Избранность, про Предначертание, Руку Судьбы, Предопределенность, про то, что я отмечен еще до сотворения Мира, как какая-нибудь дрозофила до начала опыта, подошел к двери и не очень-то удивился, что отворилась так же тихо и услужливо, как двери на фотоэлементах при входе в супермаркет.

В этом зале сложены, как понимаю, боевые трофеи, потому зал побольше, но на той стороне еще дверь, а раз уж мы здесь, надо посмотреть, мы такие…

За третьей или следующей дверью зал с мебелью, правда, все сразу рухнуло и рассыпалось в пыль, едва раскрылась дверь, но я успел восхититься красотой, изысканностью и дорогими украшениями, что посыпались на пол в виде золотых пластинок, драгоценных камней, фигурок из слоновой кости, а затем увидел на той стороне следующую дверь.

За ней еще одну, а потом еще и еще. И все открывались с той же загадочной услужливостью. Едва вступали в зал, с треском вспыхивали светильники, оранжевые язычки освещали ярко часть стены вокруг себя, оставляя остальное в полумраке, но света хватало, чтобы двигаться через залы, держась настороже, вздрагивая при виде собственной тени, вдруг перескочившей со стены на стену, дура, всматриваясь в темные углы, в картины на стенах, в каменные статуи древних богов, а вдруг оживут, напрягаясь перед следующей дверью.

Я потерял им счет, очень уж бдю насчет безопасности, дитя века, волк устал и опустил уши, хвост вообще волочится на каменным плитам, а ворон, что сперва летал над нами кругами, вдруг раскаркался, что не дело гордых птиц лазить по норам, как презренные мыши и всякие кроты, зря он поддался на уговоры, хотя, как я хорошо помню, мы оба отговаривали, но ворон, понятно, полез в нору, чтобы не давать серому хыщнику преимуществ.

Когда после множества парадных, буквально королевских дверей вдруг на той стороне очередного зала высветилась в обрамлении двух светильников небольшая дверь, вызывающе скромная, я напрягся, поудобнее взял рукоять меча в обе ладони, а подошел боком, прислушался.

Тихо, дверь открыться не пожелала, я набрал в грудь воздуха, заставил адреналин, что стекал в ботинки, вернуться в кровь, сказал хрипло:

— Будьте готовы!

— К чему? — уточнил ворон.

— Ко всему, — огрызнулся я. — Откуда я знаю?

— А-а-а, — сказал ворон, — ко всему мы готовы всегда.

— Вот только к чему-то определенному, — прорычал волк, — редко.

Я толкнул дверь ногой, не поддалась, ударил сильнее, тот же результат, некоторое время бил ногами, плечом, наваливались вместе с волком, потом мелькнула мысль, что и в этом мире могут знать про правила пожарной безопасности, по которому все двери должны открываться наружу, потянул за ручку. Дверь послушно открылась.

— Колдовство! — заявил ворон значительно и гордо посмотрел на волка.

Тот помедлил, согласился:

— Да-да, подлое колдовство. Иначе наш могучий лорд давно бы открыл.

— Колдовство, — сказал и я зло, не хватило сил признаться в дури, — но мы его перемогли!

Глава 8

В помещении вспыхнул свет, по глазам ударило множество крохотных разноцветных солнц: множество сундуков с откинутыми крышками, все доверху заполнены драгоценными камнями. На одном из столов груда старинных книг в кожаных и латунных переплетах, все с металлическими застежками и с висячими замками, но, главное, конечно, сундуки, ларцы и широкие вазы с рубинами, сапфирами, топазами, бриллиантами и множеством других драгоценных камней, которым даже не знаю названия.

Волк от изумления сел на зад, а ворон ликующе каркнул:

— Камешки!.. Блестящие!.. Да в округе все от зависти сдохнут, когда я…

Он поперхнулся от избытка чувств, закашлялся, плюхнулся на пол. Волк наступил одной лапой на крыло, другой постучал по спине, вплющивая пернатого соратника в каменный пол. Ворон вырвался, прохрипел:

— Ты чего… на меня напал?

— Это вместо спасибо? — спросил волк.

— Ты меня… пытался убить!

— Не мечтай, — возразил волк. — Я тебя мучить буду долго.

Я прошелся вдоль ряда сундуков, осмотрел стены. Все, приплыли, дальше ходу нет. Это и есть, оказываецца, генеральная цель путешествия по анфиладе залов. Как будто из предыдущих залов все самое дорогое вывезли, а отсюда не успели. Даже дверь отперли, а вывезти не успели. Потому и скелеты по всем залам, герои пришли за содержимым последней комнаты, а тут их что-то и схавало. А потом, наверное, от голода или скуки издохло. Или голову разбило о стены, раз черепа нет.

Ворон суетливо прыгал, каркал, перья топорщились, от них шел сухой треск, как от заряженных батарей. Я на драгоценные, если это драгоценные, камни смотрел тупо. Что драгоценные, не сомневаюсь, кто бы стал прятать так глубоко стекляшки, но для меня, простого и бесхитростного демократа, мать его, что алмазы, что стекляшки под алмазы — одно и то же. Под угрозой расстрела через повешение за борт не отличу драгоценные камни от недрагоценных, но тоже блестящих. Ну абсолютно ни хрена в них не смыслю, как в черном квадрате или пикассе. Никогда в жизни не видел драгоценных камней… нет, конечно, видел у некоторых бабе серьги, в которых якобы драгоценные камни, но все они так говорят, а попробуй отличи, они ж знают, что мы, настоящие мужчины, горды тем, что ни хрена не смыслим в операх, балетах и классической музыке, а это включая и такую хренотень, как любование драгоценными камнями.

Я взглянул на левое запястье, где совсем недавно были часы, буркнул:

— Насмотрелись? Поворачиваем.

Волк ничуть не удивился, тоже в камнях ни в зуб ногой, настоящий мужчина, свой в доску, но ворон возмущенно каркнул:

— Ка-а-ак?.. Не возьмем с собой это все?

Я кивнул:

— Да. Не возьмем с собой это усе. Даже одного сундука не возьмем. Сказать по правде, даже карманы у меня заняты. Не стану же выбрасывать такие нужные кремень и огниво или трут, чтобы положить вместо них бесполезные камешки?

— Бесполезные? — прокаркал ворон, снова закашлялся, но благоразумно взлетел на горку камней самого высокого сундука. Драгоценности разъезжались под жадными лапами, переливались огоньками, как в детском калейдоскопе. — Бесполезные?.. Мой лорд, как вы… можете?

— А вот так, — отрубил я твердо. — Я не знаю, что нам предстоит. Если даже набью карманы алмазами, я не смогу их продать в деревнях, что попадутся по дороге. А таскать их с собой в надежде, что когда-нить у меня будет свое королевство и я заведу у себя казну… нет, я так далеко планы не строю.

Волк поинтересовался:

— Даже не заглядываете, мой лорд?

— Заглядывать заглядываю, но это называется мечтать, грезить даже, но вовсе не строить планы. Так что поворачиваем. Эта пещера Аладдина хороша уже тем, что нам удалось укрыться от тех гадов. Чего вам еще? Но, думаю, пошарив по окрестностям, они уже ушли.

Волк с готовностью пошел к выходу, ворон горестно запричитал, попробовал брать в клюв, волк сказал злорадно:

— А ты глотай, глотай!.. Пудика два наглотай, а там наверху опорожнишься…

Я предупредил сухо:

— За собственные дурости каждый отвечает сам!.. Это к тому, что каждый выбирается сам по себе. С грузом он или без груза.

Волк засмеялся по-волчьи, первым выбежал из сокровищницы. Мы были уже в третьем от казны зале, когда нас догнал ворон. Он летал над головами, без камней, и костерил за бездушность, за неуважение к красоте, к высокой эстетической ценности, что еще малость и переползет в категорию нравственных ценностей, обзывал нас дикарями, варварами и гуннами. Последнее включило у него цепь ассоциаций, и еще шесть залов он называл нас татаро-монголами, обрами, ацтеками, вандалами, вестготами и будденброками, а также скифами, сколотами и прочими русскими, русичами и даже россиянами. Хоть москалями ни разу…

Когда поднялись из последнего зала и двигались подземным ходом, сперва пригнувшись, потом на четвереньках, а затем и вовсе ползком, я велел обоим заткнуться, подполз к камням, которыми закрывал дыру изнутри, меч в руке, приложил ухо к валуну. Долгое время ничего не было слышно, потом невдалеке прокричала чайка, ей ответила другая. Я тихонько отодвинул камень, чайка в двух шагах, увидела меня, взмахнула крылами, исчезла с резким, пронзительным криком

Я выдвинулся. С жадностью вдыхая свежий воздух, какой внизу, оказывается, спертый, сказал тихо:

— Выбирайтесь. Кажется, никого…

Ворон молча взлетел в воздух, что значит, презирает нас, волк вышел тихонько, сразу принюхался.

— Мой лорд, — шепнул он негромко, — они совсем близко!

— С какой стороны?

— Они…

По ту сторону кустов раздался хриплый крик:

— Ворон! Это его ворон!

Две стрелы взлетели одновременно, ворон вильнул, стрелы пролетели мимо, одна лишь слегка скользнула по перьям. Он раскаркался злобно, сокровищ лишился, а тут еще и стреляют, как по простой вороне, но благоразумно пошел по спирали вверх. Поглядывая одним глазом вниз, когда взлетела еще одна стрела, вовремя взял в сторону, стрела блеснула наконечником и ушла вниз, в кусты.

Затрещали ветви, я наконец сообразил, в какую сторону броситься, волк не отставал, кусты распахивались, как зеленая болотная тина, мы неслись вниз, а потом снова вверх, на долгое время стали видимыми и беззащитными. Моя спина окаменела, все время ожидая удара длинной стрелы с острым, как игла, наконечником из закаленной стали, но крики быстро стихли. Мы забрались на вершинку перевала, рухнули оба с высунутыми языками, а сверху захлопали могучие крылья.

Ворон тяжело рухнул на камень поодаль, все еще сердится, буркнул язвительно:

— Они заметили наконец-то дверь… кто-то из вас закрыть не соизволил!.. и все ринулись, как голодные собаки за зайцем.

Волк подумал, предположил:

— Возможно, слыхали, что где-то поблизости сокровище?

Ворон сказал горько:

— А вот теперь выйдут, шатаясь от ящиков с драгоценными камешками… такими яркими, блестящими…

— А мы отнимем, — неожиданно сказал волк. Посмотрел на меня за поддержкой: — Что скажете, Мой лорд?

— И ты, Брут? — спросил я горько. — Зачем тебе эти яркие да блестящие?

— Мне камешки не нужны, — объяснил волк с достоинством. — Я не ворона. Но как приятно одурачить существ… простите, лорд!.. царей природы, что едва выползут, изнемогая под тяжестью, уже неспособные сражаться. А мы их побьем и…

— …И все заберем! — каркнул ворон. — Должен заметить, ты хоть и серый, но кое-чему у меня научился.

Я подумал, идея показалась неплохой. Не в том смысле, что нам наверх вытащат камешки, а что можно будет избавиться от изнуряющей погони. Если даже не дожидаться выползающих, чтобы лупить по одному, а просто подпереть двери камнями или колом. Ведь и здесь дверь по правилам пожарной безопасности открывается наружу.

— Лети посмотри, — попросил я ворона, — не остался ли кто там на страже. А то подойдем и напоремся…

— Там никого, — заверил ворон, — я видел!

— А еще раз посмотреть в лом?

— Мой лорд, — ответил ворон с видом оскорбленного достоинства, — мне почему-то кажется, что вы усомнились в моих словах?

— Что ты, что ты, — заверил я. — Просто один древний мудрец по имени дядюшка Джо учил: доверяй, но проверяй.

— Но, мой лорд…

Волк поднялся на ноги, желтые глаза недобро блеснули:

— Мой лорд, стоит ли общаться с этим комком в перьях? Я сбегаю туда и обратно быстрее, чем он оторвет жирный зад от этого камня.

Ворон от великого оскорбления взмахнул крыльями и чуть не свалился на землю. Замахал крыльями. Стараясь удержать равновесие, из-за этого настолько напомнил мне петуха, пытающегося взлететь, что я засмеялся. Волк тоже хохотнул очень обидно, бросился в кусты, зеленые ветки сомкнулись за ним без шума.

Мы ждали от силы четверть часа. За это время ворон не проронил ни слова, оскорбленный и негодующий, а я слишком был занят мыслями о загадочном Черном Мастере, он же Властелин Тьмы и все такое, чтобы выводить пернатое из пернатой депрессии. Волк примчался запыхавшись, глаза блестят, как плошки.

— Мой лорд, — выпалил он. — Там никого!

— Идем, — сказал я, решившись.

— До чего довела жадность, — сказал волк и посмотрел на ворона. — Хотя бы одного оставили сторожить двери! Нет, все ломанулись. Значит, слыхали про эту сокровищницу, только найти не могли…

Мы начали спускаться обратно по склону, ворон сказал раздраженно:

— При чем здесь жадность? Я эстет, мадам, могли бы уже и запомнить. А если и жадность, то лишь к искусству. К произведениям искусства. Тебе этого не понять.

— Это почему же?

— Потому что ты — серый.

— А ты вовсе черный!

— Черный, — отпарировал ворон с достоинством, — благородный цвет. Это цвет мудрости!..

Волк подумал, сказал с чувством:

— Не люблю черных. Наглые они очень. А мудрость… откуда у них мудрость?

Ворон, не отвечая, полетел вперед, волк тоже умолк, берег дыхание, уже начали карабкаться на холм, мы оба пыхтели, торопились, надо успеть к дверям раньше, чем враги начнут выносить сокровища.

* * *

Послышался треск щебня, мощное всхрапывание. Из-за кустов показался Рогач, на ходу дожевывая толстую ветку с ягодами и широкими зелеными листьями.

— Жрешь всякую гадость, — сказал я ему ласково, — ладно, жри-жри! Ты лучше знаешь народную медицину.

Просидели час, два, изнывающий от нетерпения волк вызвался сбегать и посмотреть. Очень неохотно я отпустил, волк исчез, ворон сперва отпускал ехидные замечания, потом умолк, забеспокоившись, наконец предложил идти его искать, а то, мол, мало ли чего с дураком может случиться.

Волк появился, едва мы сунулись в дверь, язык на плече, сказал хрипло:

— Все… до одного… мертвые!

— Кто их убил? — каркнул ворон. Посмотрел подозрительно: — Ну сбреши, сбреши, что это ты всех одной левой! Волк проигнорировал пернатое, обратился ко мне:

— Мой лорд, полагаю, их убили эти камни. То ли зачарованные, то ли пропитаны ядом, но едва те начали набивать карманы, как все и попадали. Я застал уже трупы.

— Понятно, — произнес я, холодный ветер пронизал тело. — Потому все двери и открывались так охотно перед нами. Кто-то приготовил ловушку, мы послушно вошли в нее, но… приманку так и не тронули.

Волк сказал громко:

— Да, все трое! И никто и не собирался, верно, мой лорд?

— Верно, — подтвердил я, стараясь не смотреть в сторону ворона.

Мы не продвинулись и на сотню шагов, как ворон встрепенулся, рывком взметнул себя в воздух, а волк зарычал, ринулся вперед, но тут же попятился.

Деревья расступились, Рогач вздрогнул и захрипел, словно его давят за горло, а по мне прошла холодная волна. Все бескрайнее поле загородили зеленые рыломордые, ростом с тираннозавров, но в кольчугах из колец размером с якорные цепи, с правой стороны надвигаются бронированные чудовища, несокрушимые, как горы. Слева подходит угрюмая рать воинов-мутантов, загородив дорогу. Я оглянулся, но за спиной трещат и с треском падают деревья, слышится тяжелая поступь каменных великанов.

Под ногами вздрогнула земля, нас слегка тряхнуло, потом толчки пошли чаще, сильнее. Некто огромный и страшный рвется к нам из недр земли, чувствую голод и нетерпение древнего зверя, из глубин доносился скрип перемалываемых камней, скрежет зубовный, а когда я вскинул глаза горе, небо потемнело от неисчислимой стаи гарпий, что не уязвимы ни для какого вида оружия, а перья у них попадают в путников с невероятной точностью, все до одного железные с булатными наконечниками.

Я оглядел прижавшегося к земле волка со вздыбленной шерстью, дрожащего Рогача, а ворон плюхнулся мне на плечо, каркнул обреченно:

— Все! Мы в ловушке. Даже мне, замечательному, не уйти, небо перекрыто.

— И не надо, — сказал я убежденно. Зевнул, повел плечами, пусть рукоять меча выглядывает покрасивше, выпрямился во весь рост и заставил дрожащего Рогача сделать шаг навстречу чудовищам.

— Волк испугался, подпрыгнул, ухватил зубами за сапог:

— Мой лорд! Затопчут, разорвут, забодают, растерзают…

— Может, и так, — согласился я. — Есть такая вероятность, хоть и малая… Но совсем уж невероятно, чтобы такое случилось в начале квеста! Если я правильно понимаю законы этого мира…

Я заставил Рогача сделать еще шаг, перед нами прямо из воздуха появилась девушка необыкновенной красоты. Ее огромные глаза со страхом и непониманием смотрели на меня.

— Доблестный герой с трехручным мечом! — произнесла она серебристым нежным голосом. — О тебе говорят все Древние и даже Очень Древние пророчества, а также Самые Древние, что дошли до нас из эпохи…

Я отмахнулся, прервал:

— Не продолжай. Уже слышал.

— Герой, — сказала она, запнувшись, — на этот раз твое беспримерное мужество и отвага не помогут! Ты погибнешь, погибнешь, погибнешь!

Я бесцеремонно оглядел ее с головы до ног. Необыкновенно красива, хоть и несколько нестандартной красотой: рот чересчур большой, глаза широко расставлены, носик задиристо вздернут, скулы высоки, но в глазах такое очарование, что как-то не замечаются такие несущественные мелочи, как длинная шерсть, чешуйчатый хвост и толстые козлиные ноги с раздвоенными копытами.

Она смотрела преданно и жалобно, я нагнулся с седла, молча обнял ее за плечи, с удовольствием чувствуя волнистую шерсть.

— Но спасет твое колдовство, не так ли?

Она в тревоге оглянулась на чудовищ, но те остановились, терпеливо ждали. Я понимал, что простоят столько, сколько нужно, а бросятся лишь в последний миг, чтобы чуть-чуть не успеть, а потом будут в бессилии озлобленно реветь и кинутся друг на друга.

— Не знаю, — ответила она тихо. — Нам запрещено помогать низшим существам… Но ты так прекрасен, так мужественен, что я готова нарушить все запреты и быть изгнанной на Остров Забвения, где меня в наказание превратят в какую-нибудь простую принцессу… Ты и твои друзья, возьмите меня за руки, закройте глаза… Ах да, руки есть не у всех, ладно, встаньте поближе…

Вспыхнул и быстро погас зеленый свет, наши ноги все на такой же земле, трава шелестит под ногами, цверенчат кузнечики. Знакомый лес отодвинулся почти на линию горизонта, оттуда тоскливый рев, чудовища потеряли нас и сейчас начнут уничтожать друг друга. Козлоногая спасительница превратилась в очаровательную девушку, естественно, обнаженную, с прелестными ногами фотомодели, гладкой кожей, красиво вылепленными ступнями.

— Спасибо, — сказал я до того, как она успела раскрыть рот, а то еще попросит взять ее с собой. — Спасибо, дорогая!.. Не грусти, по моим следам пройдут еще герои, они спасут тебя из этого состояния и снова вернут в подлинный облик, а вдобавок завоюют для тебя королевство достойных размеров, с богатыми и толстыми крестьянами!

Я торопливо пустил Рогача вскачь, волк и ворон метнулись вперед, как же… спешат разведать дорогу, и когда я оглянулся, на том месте, где стояла прекрасная девушка, ради нашего спасения ставшая простой принцессой, лишь колыхалась зеленая травка.

Ворон все ввинчивался, как опрокинутый штопор, в синее небо, волк исчез в густой траве по направлению к дубовой роще, мы стараемся ни одну не пропускать по дороге: это и тень от палящего солнца, и холодная вода ручья, и нередко подстреленный заяц или косуля…

Задумавшись, я не обращал внимания, как из-под копыт прыгали толстые, как лягушки, кузнечики, выскакивали рассерженные суслики, наконец деревья приблизились, приглашающе расступились, гордые, что могут похвастаться ажурной тенью, густым ковром зеленого мха, свежестью воздуха.

Я покачивался в седле, расслабленный, умиротворенный, и жутко вздрогнул, едва не свалился с седла: затрещали кусты, выметнулся волк, шерсть вздыбилась, глаза горят, из горла яростное рычание.

Почти сразу же с неба донесся далекий голос:

— Назад, дурни!.. Они по всей долине!

Рогач сделал еще пару шагов, мы почти проехали рощу наискось, деревья начали расступаться, я ощутил, как и у меня зашевелились по коже мурашки, а шерсть встает дыбом. За неимением такой шерсти, как у волка, обращаем больше внимания на кожу и говорим, что «побежали гусики», что значит, стала пупыристой, как у гуся.

В нашу сторону ползет полчище огромных, в рост крупного пса, скорпионов. Тысячи, если не больше. Вся долина, как запоздало предупредил ворон, заполнена ими.

Захлопали крылья, ворон сел на камень, от усталости почти лег. Глаза затуманились, дышит тяжело, с хрипами. Волк сказал сварливо:

— Ты уж признайся, пернатый, на чьей ты стороне?

Ворон устало каркнул:

— О чем ты речешь, серый?

— Мог бы и раньше сказать, — прорычал волк обозленно. — А то предупредил, ишь!.. Когда мы сами увидели! И вообще все твои предупреждения какие-то странно запоздалые. Мой лорд, не находите?

Я кивнул:

— Послушаем, что ворон скажет.

— В свое оправдание? — спросил ворон горько. — И это мне награда? Мне, великому мыслителю, мудрецу?

Он смотрел на нас обоих с великой обидой.

Я сказал утешающе:

— Что делать, если жизнь несовершенна? В ней приходится заниматься и такими черными делами, которыми бы не хотелось. Я имею в виду черную работу, а вовсе не морально-этический оттенок, о чем вы оба сразу подумали, философы!.. Я вот тоже мыслитель, да еще какой!.. Когда лежу на диване, закрыв глаза, то о таком великом мыслю!.. Но приходится вставать и исполнять супружеский долг: выносить мусорное ведро. А это обидно, я ведь даже не женат! Представляете, еще не женат, а долг уже исполняю!.. Так что не ропщи, всем приходится, кроме великих дел, еще чем-то заниматься, чтобы прокормиться. Кайзер Вильгельм, изобретатель «дворника» для автомобилей, вынужден был править Германской империей, принц де Бройль, лауреат Нобелевской премии по ядерной физике, вынужден был принцевать, а изготовитель великолепных чемоданов Менделеев подрабатывал преподаванием химии…

Ворон вздохнул, буркнул:

— Ладно, извинения приняты. Я поднялся как можно выше, чтобы сразу общим взором, что здесь изменилось за последние пятьсот лет моего отсутствия…

— А ты помнишь? — спросил волк саркастически. — В таком возрасте склероз гарантирован!

— Умолкни, серость, — ответил ворон устало. — С той высоты, мой лорд, я видел только изменившиеся русла рек, крохотные замки, крепости да едва заметные домики новых и старых сел. Должен признаться, люди живучи! Что бы с ними ни случалось, все равно приходят на пепелище и отстраиваются. Но только всякий раз заборы выше, стены толще, а мечи длиннее…

Я прервал с беспокойством:

— Об этом потом. Что со скорпионами?

— Я не спешил, — признался ворон, — даже когда заметил. Вы с волком, хоть и не очень мудрые, не полезете сами, а они на камни к вам не полезут. Это долинные скорпионы. У них лапы так устроены, что за камни цепляться не могут.

— Как кони? — спросил волк.

— Да, примерно. Я думаю, стоит устроить привал на ночь… Солнце уже садится, а я отдохну от трудов праведных по спасению мира.

Волк фыркнул:

— Мы всего лишь идем спасать одну молодую самочку.

Ворон всхрапнул, просыпаясь, каркнул сонно:

— Да? Извини… Я так привык постоянно спасать мир, что это вошло в привычку.

— На этот раз ошибся!

— Не думаю, — каркнул ворон. — Вот увидишь, идем спасать самочку, а попутно спасем мир.

Я поинтересовался:

— А самочку спасем?

— Это неважно, — буркнул ворон и захрапел, разинув клюв и вздрагивая всем телом.

Волк сердито рыкнул, глаза нехорошо блестели. Я примирительно улыбнулся:

— Успокойся. Проверим старую народную мудрость насчет утра, что вечера мудренее. Разведем костер, ты расскажешь, как охотился на горгон, а утром посмотрим, что изменится.

Волк рыкнул хладнокровно:

— А ничего не изменится.

Мы начали собирать хворост, ворон очень натурально храпит и вздрагивает, волк ворчал, что пернатый прикидывается, хотя бы щепочку принес, а вот когда разведем костер и будем жарить мясо, тут же первым пристроится, а еще мыслитель…

Солнце зависло над вершинками далеких гор, облака сперва заалели, потом покраснели, а когда стали лиловыми, наш костер запылал ярче. Красные ломти мяса медленно становятся коричневыми, ноздри вздрогнули, уловив первую струю ароматного запаха. В животе сразу же беспокойно задвигалось, сообщая, что готовы принимать, уже давно готовы, изготовились, ну давай скорее, не тяни, что вы там наверху все такие медленные, спите на ходу…

Поленья рассыпаются на крупные багровые рубины, те оживают от малейшего движения воздуха, становятся алыми, а затем снова обретают богатый благородный цвет солидной и скрытой мощи.

Я любовался костром, разрешение тысяча шестьсот на тысяча двести восемьдесят, true color, поддержка светотеней… Надо отметить и хорошее управление юнитами, повышенный AI противника. Раньше всегда перли дуром, даже если я был в полном доспехе и с мечом, способным рубить скалы, а они в тряпье и с дубьем, теперь же отдельные единицы способны удирать и приводить с собой целые группы, что значительно осложняет задачу…

Глаза начали слипаться, но я замечал за деревьями гномов, эльфов, даже кобольдов, хотя вроде бы гор близко нет, промелькнул дикий единорог, наверное, самка, пытается привлечь внимание моего Рогача, прошел за деревьями орк, блеснул лунный свет на блестящем крупе кентавра…

Ночью началась гроза, свирепо дул ветер, в небе грохотал гром и страшно блистали ветвистые, как корни дерева, длинные молнии, однако из дождя упало несколько капель, туча ушла, гром постепенно затих, а молнии превратились в слабые зарницы.

Глава 9

Холод заставил поджать ноги и совсем не героически скрючиться, подобно младенцу в утробе. Я вздрогнул, открыл глаза. Прямо перед глазами округлый камень, на нем блестящие бусинки росы. Вообще-то, я считал, что роса выступает только на траве, на цветах, но чтобы потел камень, гм…

Бусинки заискрились, в каждой нестерпимо ярко засияло крохотное солнышко. Я прищурился от неистового блеска, посмотрел из-под руки в другую сторону. Непоседливое летом солнце приподняло краешек над вершинами гор, яркие лучи осветили темную долину, а тьма поспешно разбежалась по углам, скорчилась за высокими камнями, просочилась в пещеры и звериные норы.

Зимой в это время еще глубокая ночь, подумал я с тоской, но, вспомнив, что если я не герой, то мне здесь кранты, куры лапами загребут, а герою, напротив, даже злодеи подыгрывают, я сделал лицо солдатушки — бравого ребятушки, напряг мышцы и выдвинул челюсть и лишь тогда поднялся, держа плечи разведенными, спину прямой, а взгляд орлиным, огляделся.

Ворон все еще дрыхнет, не ворон, а сова, волк в исполненной благородства позе возлежит высоко на камне. Оттуда, как я помню, вся долина как на ладони.

— Доброе утро, — сказал я.

— Утро доброе, — ответил он и добавил почтительно: — Мой лорд.

— Как спалось?

Он кивнул, не стал рассказывать, как спалось и что грезилось, пригласил:

— Мой лорд, вы что-то говорили насчет утра вечера…

— …мудренее, — подсказал я. — А что?

— Взгляните.

Я вскарабкался наверх, сердце счастливо подпрыгнуло. Огромная зеленая долина пуста, спокойно колышутся сочные травы, кое-где из норок высунулись суслики и, привстав на задних лапках, осматривают свои владения.

— Наверное, их гроза спугнула, — предположил волк. — Ушли вот туда, за лес. Сперва в лес, чтобы укрыться от дождя, а потом и вовсе… Я видел, как уходили последние.

— Но к лесу подходить не будем, — сказал я. — Так, на всякий случай.

Волк смотрел на меня со странным выражением:

— Странный вы, мой лорд.

— В чем?

— Герои должны рваться в бой! А вы как будто радуетесь, что обошлось без драки.

— Это я прикидываюсь, — объяснил я. — Скромный я, значит. Конечно же, я горюю, что не могу ворваться в эту огромную толпу, сея смерть направо и налево своим смертоносным трехручным мечом, это так естественно! Но мужская сдержанность не позволяет выражать эмоции столь явно открыто. Я адекватно выразил свои мысли?

Волк посмотрел на меня с явным уважением:

— Вполне, сэр.

Мы вернулись к костру, я засек затаившуюся в углях искорку и раздул ее в оранжевый огонек. Волк с удовольствием принес сухих веток, вот откуда собаки любят бегать за палками. Я подбросил веточек в пламя. И через пару минут мы уже жарили мясо. Ворон проснулся, приковылял к костру, прихрамывая и волоча крыло.

— Подвернул, — объяснил он.

— Крыло?

— Лапу. А крыло вывихнул. Или подвывихнул, когда высматривал с высоты путь для нашего отряда.

— Это он так хвастается, — объяснил мне волк, — что только он один летает! Расист.

— Ничего не хвастаюсь, — возразил ворон. — А довожу до сведения… Это все еще козлятина?

— Да, а что? Ты, конечно же, есть не будешь?

— Просто я видел зайцев. Толстых, молодых, жирных!..

— Ну и закогтил бы парочку, — сказал волк недружелюбно. — А указывать все умеем.

* * *

Конь пошел споро, волк бежит рядом, поглядывает испытующе. Ворон, отоспавшись за ночь, предпочел ширять в поднебесьях, опускался редко, да и то сообщал всякое непотребство: слева за барханами, мол, купеческий караван, хорошо бы разграбить, а совсем близко справа разбивает на постой лагерь семья богатейшего шейха, можно потрясти на предмет алмазов, а всех жен изнасиловать, а то еще в озере неподалеку купаются сорок небесных дев, сбросив крылья, и если подкрасться и спрятать крылья, то потом… Ворон закатывал глаза и прищелкивал клювом, намекая на то, какие услуги можно потребовать за возвращение крыльев.

Дорога шла по опушке, что значит — с одной стороны дремучий лес, с другой — зеленая равнина, где далеко-далеко мужчины мерно взмахивают косами, а гораздо более близкие к лесу женщины низко нагибаются, собирая и связывая снопы. А вот благородных девиц, чтобы приучить нагибаться, приходится с детства учить собирать всякие цветы.

От широко распростертых ветвей на землю падает густая тень, и хотя воздух уже прогрелся, но зной почти не чувствуется, конь идет бодро, а волк с вороном то и дело исчезают в чаще, я слышу треск, словно сквозь заросли несется танк с крыльями, иногда доносится злое карканье, кричат испуганные птицы.

Волк дважды выскакивал, слизывая с морды капли крови, глаза довольные, пасть до ушей. Ворон тоже не выглядел обиженным и оскорбленным, хотя, будучи птицей благородного происхождения, чувств так открыто не выказывал, держался солидно и каркающе.

Однажды видел строящийся замок, там была уйма народу, все тащат бревна, тяжелые блоки камней, мотки веревок, стоит рев скота, скрипят подводы, но едва положили последний камень, как все это ненужное людство враз исчезло. Только что передо мной тащились обозы с бревнами, а тысячи людей, впрягшись в толстые веревки, тянули по грязи тяжеленные баальбекские плиты, как вдруг все испарилось, трава снова зеленая и свеженепримятая, как английский газон, а замок высится всеми башенками на фоне неба красочный, картинный, свеженький, блистающий, уже до глубин земли древний, полный загадок и тайн, с глубокими подземельями и тайными ходами, где бродят привидения давно погибших в этом замке королей, ухают по-совьи замогильными голосами и звенят цепями.

Вообще-то, все верно, мелькнула трезвая мысль. Только кажется, что жизнь состоит из ежедневного просыпания, хождения в туалет, ванную, где каждый раз одинаково бреешься, чистишь зубы, потом завтрак наспех, одевание по дороге к лифту, бег трусцой к троллейбусной остановке, давка, духота, невыносимо долгие часы ненавистной работы… На самом же деле жизнь состоит из редких встреч с неожиданными людьми, из двух-трех драк, переезда на другую квартиру, вспыхнувшей любви, от которой трусливо отступился, а теперь на всю жизнь чувство стыда и потери…

Потому надо не замечать эти серые будни, этих простолюдинов, как не замечаем официантов и никогда не говорим о кухне. Если мы чего-то стоим, то должны вычленять главное, к нему и двигаться. Если понадобится — всю жизнь.

Это было красиво, возвышенно и гордо, я даже выпрямился и раздвинул плечи, чувствуя, что я, вообще-то, стал в чем-то лучше. Кто-то сказал, о чем человек думает, таков он и есть. Если это я сам придумал, тоже неплохо, временами я бываю ужас каким умным, самому страшно. Умный варвар — это такой же нонсенс, как честный политик, благородный американец или бескорыстный адвокат.

Ворон спустился ниже, прокаркал:

— Мой лорд, возьмите чуточку левее!

— А что там?

— Не пожалеете!

— Я человек подозрительный, — предупредил я. — Если в говно вступлю, я тебя самого…

— Да нет же, мой лорд, как вы могли подумать?

— Я все могу, — буркнул я. — Ты еще не знаешь, в каком я мире живал.

Волк ринулся вперед, долго не возвращался, а мы с Рогачом проломились через лес и выехали на открытое место, волк сидел на опушке и неотрывно смотрел на гордо вздымающийся утес, даже высоченную отвесную скалу, куда не взобраться и муравью. На самой вершине мускулистый мужчина потрясал обеими руками, вскинув их к небу. Ветер донес воинственный крик, нечто вроде тарзаньего. В одной руке блистало под лучами скупого солнца лезвие громадного меча, в другой — щит. И то и другое, как я сразу оценил, достойно героя. Меч — прямой, длинный, благородный, с дивным орнаментом по железу, а на треугольном щите даже издали различил выпуклый герб древнего рода.

Волк оглянулся на стук копыт, в желтых глазах играет пламя, прошептал с благоговейным почтением:

— Это же сам… Кен Келли!

— Красавец, — сказал я невольно.

— Да, — согласился волк, — мускулатура еще та…

Я как можно сильнее напряг все свое мускулистое мясо, набрал в грудь побольше воздуху, чтобы поширше, согласился снисходительно:

— Да, хороша. Только пластика подкачала.

— Это не так важно, — сказал волк убежденно. Добавил: — Для мужчины.

— Ладно, — ответил я, — надо быть толерантным, — он же герой, ему можно быть и без пластики.

Ворон каркнул сверху:

— Герр-р-рой, Гер-р-р-рой!

Волк сказал с огромным уважением:

— Да, он сразил дракона, вон лежит дохлый внизу.

— Да нет, — сказал я, — как он взобрался на вершину такой скалы?

Зачем взобрался, спрашивать не стал, герои не обязаны поступать разумно, сам по себе героизм — неразумен, но как?

— Дракон мог уронить, — предположил волк, но сразу заткнулся, ибо дракон явно бескрылый. Громадный, как бронетранспортер, но бескрылый. Вместо крыльев бронированная спина, шипастый гребень от затылка и до кончика хвоста.

И самое главное, когда мы подъехали вплотную, дракон всхрапнул, кожистое веко на правом глазу приподнялось, обнажая крупный выпуклый глаз. Конь подо мной захрапел, дракон спросонья всматривался в нас, вид у него был крайне недовольный.

— Эй-эй! — крикнул я торопливо. — Мы не враги!.. Мы просто едем мимо.

Дракон открыл оба глаза, сперва смотрели, как у хамелеона, в разные стороны, наконец поймали меня в фокус. Я сразу ощутил себя на перекрестье оптического прицела. Волк вздыбил шерсть, белые клыки страшно заблестели на солнце, а ворон взметнулся в воздух и пошел красивыми кругами, в предвкушении драки потирая крылья.

— Р-р-р-р, — ответил дракон и выдохнул клуб черного дыма.

— Это значит, — крикнул я, — мир и дружба?

— Р-р-р-р, — сказал дракон громче, из пасти вырвался синий дым, воздух стал жарче.

— Я за равенство, — крикнул я еще громче, — даже юсовцы и то — люди, так почему ж не быть ими пресмыкающимся?

— Р-р-р-р! — прозвучало грозно, синий дым пошел уже из ноздрей, а между зубов пробились языки красного пламени. Ворон пролетел над моей головой и каркнул шепотом:

— Мой лорд, драконы — не пресму… не пресмны…

— Тем более, — сказал я с воодушевлением, — если ты не пресмыкающийся, а рептилия.

Ворон пролетел над головой и каркнул в ухо:

— Драконы… не рептилии…

— Или вообще ящерица, — поправился я находчиво.

Дракон взревел, приподнялся на всех четырех. Из раскрытой пасти вырвалась оранжевая струя огня, подожгла чахлую траву, докрасна накалила камни. Ворон прокричал рассерженно:

— Ты его еще желтым земляным червяком назови!

— Ты желтый земляной… — начал я автоматически, но сообразил, что это подстава, а расплачиваться мне, а не подстрекателю, торопливо развернул Рогача. Тот прыгнул, не дожидаясь команды, словно дракон уже дал пинка. В лицо свирепо задул ветер, простучала быстрая дробь, я оглянулся на быстро удаляющуюся скалу. Дракон, сделав пару прыжков за нами, вернулся к скале сторожить добычу.

— Свинья ты, — сказал я ворону, — даже не свинья, а настоящий свинец!..

— Надо критически относиться к услышанному, — огрызнулся ворон. — Что за народ, сразу вот так на веру? А своя голова на что?

— Для прически от Баскова, — сказал я зло. — И для кепи. Мы привыкли доверять мнениям экспертов, понял?.. Своей головой некогда! Кто думает своей, тот всегда опаздывает. Кто не думает, успевает раньше.

Волк на бегу прокричал:

— Куда успевает?

— Везде, — ответил я. — Куда ведут, туда и поспевает!

— А если там пропасть?

— Для демократа важно, чтобы пропадать не одному.

* * *

Деревья расступились очень почтительно, даже на цыпочках, я присвистнул пораженно. Простор, окруженный лесом, небольшой зеленый холм, а на нем сверкающий, как высеченный из чистейшего льда, высокий замок, именно высокий, устремленный ажурными башенками, главным зданием и даже стенами ввысь, к небу. Да что там стены: мостики и арки изо всех сил вздыбливали горбатые спинки, чтобы стать повыше, словно на небосводе прикреплен гигантский магнит.

Крыши замка острые, тоже стремящиеся ввысь, длинные воздушные мостики между башнями и между головным зданием и башнями выглядели сотканными из морской пены. Когда замок приблизился, ажурные мостики показались мне составленными из сосулек, нет, даже из морозного узора на стекле, разум отказывался верить, что способны выдержать тяжесть человеческого тела.

Никаких рвов и подъемных мостов, хотя, правда, ворота заперты, но только я о ней подумал, как решетка ворот неслышно поползла вверх, выехали трое на поджарых стройных конях. Мы наблюдали молча, как они резво спустились с холма, зеленая коротко подстриженная травка прекрасно терпит копыта, никаких безобразных ям.

Все трое остановились у нас на дороге. Впереди высокий рослый эльф с длинными белыми волосами до плеч, я его сразу узнал по длинным заостренным кверху ушам, лицо снежно-белое, высокомерное, приподнятые скулы и выступающий подбородок Гогенцоллернов, рядом еще более крупный эльф с круглым лицом, черный, как сажа, нос картошкой, широкие монгольские скулы и толстые выпяченные губы, что значит, эльф-негр или эльф афроамериканского происхождения. Третий, как я уже и сам догадался, эльф с бронзовой кожей, то есть мексиканского происхождения, теперь их тоже для политкорректности надо в паре, то есть впаривать. Хошь не хошь, а надо, Федя.

— Привет, — сказал я как можно приветливее. — Мир, дружба, лучше трахаться, чем воевать!.. Демократия и общечеловечность на марше. Кто из вас гомосек?

Эльф с белыми волосами взглянул на меня внимательно и оценивающе:

— Почему это вас интересует?

— Расслабьтесь, ребята, — посоветовал я. — Я из мира, где полная демократия, что значит, трахаются, не обращая на пол, возраст или биологический вид. Даже рыб имеют!

Эльф с бронзовой кожей посмотрел брезгливо, явно из деревни приехал на заработки, получил вид на жительство и сразу же в конную полицию. Но, судя по морде, демократией еще не испорченный, и хотя против гомосеков не вякнет, но сам прибьет всякого, кто начнет щупать его за задницу.

— Ты кто? — спросил он.

Я ответил нагло:

— Ты из России, что ли? Сперва надо называться самому.

Он скрипнул зубами, но я прав, этому его учили, а он по-деревенскости все забывает, сказал злым голосом:

— Фернандо Родригес Диего Гарсия Мунделла Хуан Педро Гонсалес Хуанянтес Межелайтис де Борхес Квадро Жуан Гаметос Хименес… если вас устраивает сокращенный вариант моего имени.

Я сказал поспешно:

— Устраивает, еще как устраивает! Спасибо, что не назвались расширенным. Я — император Гакорд, властелин Вселенной, искатель приключений. Здесь я, разумеется, инкогнито. Вас послали пригласить нас… Мы с боевыми друзьями, волком и вороном, на обед?

Светловолосый переглянулся с эльфом негритянского происхождения, ответил после паузы за эльфа мексиканского или пуэрто-риканского происхождения:

— Да, у нас за последнее время мало было новостей.

Я кивнул:

— А нам, наоборот, некому было похвастаться. Только пошли кого-нить вперед баньку истопить, стол накрыть. Чтоб уже было, когда прибудем.

Они поморщились, но Фернандо Гомес и все такое пришпорил коня и пустил его галопом на холм. Мы же поехали шагом, светловолосый что-то спрашивал, я засмотрелся на сказочный замок, переспросил:

— Че?

— Меня зовут Джон Норманн, — повторил светловолосый, — а это мой напарник Мухаммед Хоттаб. Мы охраняем ворота. Так что теперь придется оставить там меч. Не беспокойся, ничто не пропадет.

— Да кто вас знает, — проворчал я. — У вас же рыночная экономика? А Маркс говорит, что нет такого преступления, на которое не пойдет рыночник, если светит прибыль… Эй, волк, ты слышал? А тебе придется оставить зубы.

Ворон испуганно вскрикнул:

— А мне?

— Клюв, — заявил я безапелляционно.

Норманн кисло поморщился:

— Зубы и клюв пусть оставят.

— Вам повезло, ребята, — сказал я своим соратникам. — А то с этим таможенным контролем на взлете… Тем более с нынешней напряженкой в межэтнической сфере… У вас с этим как?

— Прекрасно! — сказал Норманн громко. — Никаких проблем!

— Замечательно, — ответил Мухаммед еще громче. — А что это?

— Только гимна не хватает, — пробормотал я, расчувствовавшись.

Когда мы приблизились, над воротами эльф в блестящих доспехах вскинул трубу с прикрепленным красным полотнищем и звонко протрубил что-то знакомое и торжественное, но не гимн. Да и звезды или серпа с молотом я на знамени, если это такое знамя, не рассмотрел.

На ворота высыпали эльфы, через каждые три светлых встал один черный и половинка бронзового, я понял правильно, нельзя допускать, чтобы в одном месте стены оказались белые эльфы, а на другом — черные, наверняка есть службы, что следят за этими делами очень тщательно. Нам махали руками, кто-то бросил цветы, но я ловить не стал, вдруг кто насрал в букет, а я сдуру поймаю, кто знает этих эльфов. Вроде бы шутники, если верить легендам. Или это гномы шутники, не помню. А может, и вовсе гоблины, я с истории убегал играть в футбол.

Глава 10

Коня я отдал слугам, ворон крепко сидит на плече. Даже лег пузом, чтобы не колыхаться взад-вперед, волк несколько робеет, хоть и старается показать, что не так, жмется к ногам.

— Следуйте за мной, — сказал один из эльфов, видимо, попроще.

— Веди, Сусанин, — ответил я и на всякий случай гоготнул.

Странно, за стеной никакого гогота. Наверное, для юмора надо дать эльфу пинка в зад, чтобы он пробежал шагов десять, а там еще и поскользнулся на банановой кожуре… Ладно, повременим пока.

Мы шли по длинному сводчатому коридору, из окон бьет яркий свет, в стенах искрятся и переливаются всеми цветами вделанные в них драгоценные камни. Коридор пересекали другие коридоры, я успевал увидеть такие же, уходящие вдаль, высокие стрельчатые своды, широкие окна, в стенах массивные светильники.

В одном из пересекающихся коридоров, совсем близко, я заметил странную пару: бронзовотелый, очень мускулистый молодой варвар с длинным прямым рыцарским мечом крался вдоль стены, перебегал от колоны к колонне, затаивался. За ним кралась очень юная и нежная девушка с длинными распущенными волосами. Одеждой ей служила легкомысленная ленточка на месте трусиков да татуировка в виде цветка под левой не по возрасту развитой мощной грудью. При каждой остановке, а варвар замирал часто, она падала на колени и, красиво изогнувшись, простирала к нему длинные тонкие прекрасные руки. Стройные ноги вытягивались, она красиво заваливалась на бок, но варвар снова трогался в путь, и она бежала за ним красиво и грациозно, крупная грудь подпрыгивала до подбородка.

Мой провожатый не заметил, я с облегчением перевел дух, пусть удача сопутствует герою. Все-таки похитить женщину из дворца эльфов, полного магии, — это что-то.

Эльф привел в просторные апартаменты, указал рукой:

— Ваша комната для отдыха.

— Спасибо, — сдержанно поблагодарил я.

Вспомнил, что я ж варвар, нахмурился, выпятил нижнюю челюсть, хотел было даже плюнуть на пол, но два высших во мне слишком уж воспротивились, и как я ни старался, но что-то во мне ну никак не плевалось.

— Надеюсь, — сказал эльф, он бросил короткий взгляд на волка у моих ног и ворона на моем плече, — вам здесь понравится.

— И я надеюсь, — ответил я церемонно, как на дипломатическом приеме. Нет, в самом деле, надо бы высморкаться на пол, что-то я совсем уж коллаборационист, нет своего «я», слишком легко сдаюсь развращающим человека обычаям

Эльф ушел, а я, не сходя с места, повел взглядом по стенам, где пышные гобелены, витражные окна, под ногами толстый ковер, сама комната размером с теннисный корт, а в стене три двери, наверное, спальня, ванная и бильярдная.

Волк пробежался вдоль стен, принюхивался, а ворон изволил слететь с плеча и немного полетал с ленивой грацией пресыщенного такими апартаментами пернатого.

— Могли бы и получше, — заявил он нагло. — Им же это ничего не стоит! Колдун на колдуне, все нечистой магией.

Я увидел зеркало в стене, крупное, широкое, в мой рост, немедленно напряг мускулы. В гладкой поверхности отражается статный красавец-культурист, фигура чудовищно переразвита, одни мышцы, но лицо красивое, благородное по-своему, хотя и несколько свирепое. Глаза — голубые, нет, даже синие, нежные и чистые, однако способны в минуты гнева становиться холодными, как два куска льда. Или острыми, как обнаженная сталь клинка.

Грудь широка, руки перевиты мускулами, сразу видно, что владею мечом, топором, копьем, луком, ножом как простым, так и метательным, знаю все приемы восточных и западных единоборств, знаком с элементами борьбы жрецов Атлантиды. Правда, презираю магию, хотя кое-чему обучили, но предпочитаю не пользоваться, для воина постыдно прибегать к колдовству, а я не простой воин, а герой, что обязывает, увы. Однако слабость в магии компенсируется моим блестящим от природы умом, хотя я учился понемногу чему-нибудь и как-нибудь, однако этих знаний хватает, чтобы побеждать во всех спорах мудрецов, решать сложнейшие загадки.

Не знаю, может быть, баньку в самом деле истопили, но какой мужчина любит мыться. Я наскоро отряхнул пыль странствий, велел волку и ворону развлекаться тут по-своему, а если жрать вот прямо щас не принесут, сделать набег на кухню. С их носами быстро отыщут, где тут что лежит, как хорошо, так и плохо.

— А вы, мой лорд? — спросил волк.

— В банкетный зал, — сообщил я. — Надеюсь, в честь моего прибытия.

— Да-да, — согласился волк поспешно. — Как же иначе!

— Вы абсолютно правы, мой лорд, — поддержал и ворон с преувеличенной готовностью. — Кто, кроме вас…

— То-то, — сказал я сварливо. — Только не спалите здесь все.

На этот раз провожатого не оказалось, я побрел сам, тут же заблудился, ощутил раздражение. Они там жрут и пьют, а я ходи голодный?

* * *

Крепко сложенный мускулистый воин, обнаженный до пояса, интересный блондин, с узким мечом в мускулистой длани, крался вдоль стены, осторожно выглядывая в окна. За ним торопливо семенила мелкими шажками черноволосая юная красотка с очень развитой фигурой, ну просто созданной для утех и наслаждений. Длинные волосы черным водопадом струились по голой спине до самых ягодиц, конечно же, оттопыренных по самое некуда.

Варвар бросил на меня настороженный взгляд, но не проявил ни признаков враждебности, ни дружелюбия, даже не воззвал о помощи. Я понял, что он в сингловом режиме, у него свой трудный квест, у меня свой, мы просто на одной локации, но во всем остальном у нас все разное, у него даже как будто графика послабее, хоть и триколорная, но разрешение не больше чем тысяча двести восемьдесят на тысяча двадцать четыре, а у меня тысяча шестьсот, антиальястинг, поддержка множества теней и прочие прибамбасы.

На выходе из коридора он напрягся, все мускулы вздулись, я тоже чиста инстинктивна вздул свое мышцастое мясо и прикинул ревниво, не уступаю ли, проводил их взглядом. Девушка послушно скользила следом, нежная и воздушная, но торчащая крупная грудь покачивается очень весомо, ягодицы при каждом шаге провоцирующе сдвигаются вправо-влево, а также поочередно приподнимаются, как поршни в мощном паровом двигателе.

— Давай, выводи, — пробормотал я злорадно, — слишком уж тут чистенькие да сытенькие буржуи. Всех баб-с украдем, а здесь все изосрем…

В банкетном зале уже собрался народ, все одеты изысканно, в шелк, панбархат, крепдешин, все украшено золотом и платиной, на женщинах тяжелые ожерелья, уши оттягивают массивные серьги с бриллиантами в натуральную величину не меньше двадцати карат, а руки не могут поднять из-за толстых, как гайки, золотых колец.

* * *

Все рассаживались с элегантными шутками, веселые, но как-то высокомерно веселые. Никто никому не давал пинка под зад, что как-то странно, словно сюда еще не пришла демократия, не кидались тортами, и почему-то не слышно подсказывающего гогота за стеной. Еще не начали веселиться, понял я, усмотрел свободный стул возле самого большого блюда, поспешно устремился туда, по дороге наступая дамам на шлейфы, самцам на ступни задних ног.

За столом эльфы тоже разместились по расовому признаку, то есть через каждые трое белых сидит один черный, а бронзоволицые так и вовсе через каждые полдюжины. То же самое с самочками, и даже во главе стола, где сидит очень высокий и надменнолицый мужик, свита смешана в строго политкорректной пропорции, ибо здесь власть, очень важно для соблюдения все более шаткого равновесия.

Я жрал в три горла, всматривался в лица, очень красивые, надменные, благородные, мудрые, величественные, тонкие, одухотворенные, прекрасные, утонченные, изысканные, музыкальные, обладающие, ценители прекрасного, знатоки, эстеты, эстеты со вкусом, эстеты с изысканным вкусом и эстеты с универсальным вкусом, что это я несколько не понял, на всякий случай решил от таких держаться подальше.

Рядом со мной вяло ковыряется в тарелке эстет с лицом, исполненным холодной гордыни, уши и скулы высокие, нос тонкий, губы-щелочки, глаза вытянутые к вискам, как у гейши, кожа просто вампирья, настолько белая и чистая, а белоснежные волосы, как у поп-звезды, — до лопаток. Интересно, когда сбросит пурпурную мантию, что за татуировка на эльфячьей коже: просто непристойности или извращения, столь обязательные для загнивающей богемы?

* * *

После роскошного обеда я вышел, довольно покачиваясь и взрыгивая, в коридор, повертел головой, что-то не вижу привычных комнат с буквой М, что означает вовсе не метрополитен, или хотя бы с простонародными двумя нулями, наконец спросил пробегающую мимо эльфину-служаночку. Та в ужасе застыдилась, убежала. Наконец я вышел во двор и стал спрашивать эльфов-конюхов и прочих, которые попроще. Один, самый древний, наконец понял, о чем речь, объяснил, что я говорю о неблагородном, а здесь живут благородные. Неблагородного в этом замке не существует.

— А вы? — спросил я с глубоким сочувствием.

Старик ответил с печалью:

— Увы… мы тоже соприкоснулись с прекрасным, и потому вот…

— Ничего себе усваиваемость, — пробормотал я. — С другой стороны, это и неплохо с таким метаболизмом, но все-таки это такое удовольствие, когда срешь вволю, когда… эх!

Я не стал продолжать, потому что и лицо старика скривилось в мучительной гримасе зависти, должно быть, пытался вспомнить, как это, да и мой кишечник предупредил, что еще одна такая провокация, и он мне достойно ответит, штаны мои сзади потяжелеют на полпудика, на зависть всем простолюдинам замка, воинам, а то, возможно, и самим благородным эльфам.

— Ладно, — сказал я торопливо, — я сам не местный, так что мне можно… на меня здешние порядки не распространяются. До леса не добегу, тут хотя бы сад есть?

— Есть прекрасный розарий…

— Давай показуй розарий! Только быстро. Розарию тоже нужны свежие натуральные, а не всякие там вредные нитраты да пестициды. Еще и спасибо мне скажете… Большое!

Я умчался в сторону розария, мои ноздри уже уловили аромат множества роз, в самом деле нежных, прекрасных, утонченных, аристократичных, тургеневских, а когда выскочил из-за угла, открылся сад из множества клумб, все кусты отделены друг от друга затейливыми дорожками, дабы любоваться со всех сторон, но кусты в половину моего роста, это достаточно, достаточно…

* * *

В саду, как убедился, растут дивные цветы и ходят животные невиданной красы. Пока я трудился под прекрасным кустом роз, я видел не только огромных удивительных бабочек, стрекоз и дивных полупрозрачных кузнечиков, похожих на изделия из драгоценных камней, но и муравьев, что быстро хватали этих прекрасных и дивных, умело обрывали лапы и крылья, с торжеством волочили в темные норы.

— Молодцы, ребята, — прошептал я. — Так им и надо… На фиг прекрасные дворцы из хрусталя Веры Павловны… Мы с Федором Михалычем булыжником в такой дворец…

Муравьи, как я догадывался, живут далеко в лесу и эльфам не подчиняются, просто подземными ходами пробираются в этот сад непуганых дураков и охотятся, как в заповеднике ничего не понимающие в Красных книгах неграмотные варвары.

Вдали между кустами прогуливаются прекрасные лани и олени с золотыми рогами, носятся крохотные дракончики, самые крупные — с воробья, даже по земле бегает и скачет все только самое дивное и прекрасное, ни одной жабы, хотя бы маленькой, не самой противной. Меня начало подташнивать, во рту возник привкус залежалого повидла.

Застегнув штаны, я побрел через сад, зорко всматриваясь в заросшие плющом стены из белого мрамора. Дворец слишком хорош, вызывающе хорош, кричаще и просто нагло хорош, так и хочется плюнуть и нагадить, это же все равно что элитный дом в окружении хрущевок, вот, мол, смотрите и завидуйте, какие мы крутые и сытые, какие морды у нас широкие, а жопы круглые и упитанные.

Кусты зашелестели, я насторожился, привычно вскинул руку, но пальцы пощупали воздух вместо рифленой рукояти меча. Между кустами, низко пригибаясь, крался свирепого вида полуголый варвар с изогнутым мечом в руке. Лицо и тело в шрамах, голые ноги в сандалиях, ременные завязки охватывают до колен, там торчат рукояти двух ножей. За варваром спешит миниатюрная рыжеволосая красотка с пышной прической, вся из себя, из одежды только поясок на бедрах, крупные сиськи, как же без них, а все красотки, у которых размер ниже третьего, остались невыведенные, так эльфам и надо…

Я злорадно ухмыльнулся, прошел мимо, буквально в двух шагах, но варвар и красотка меня в упор не заметили. Во дворе рабочие эльфы набирают воду из колодца, кормят свиней, я затаился среди кустов роз, не хочу выказывать себя раньше времени, а то вдруг поведут учиться или мыть уши, дождался, когда все смотрели в другую сторону, проскользнул за их спинами к малозаметной двери в одну из башен. Подалась довольно легко, не скрипнула… ну да, чтобы в замке эльфов что-нибудь вульгарно скрипнуло!.. я очутился у подножья крутой винтовой лестницы.

Стараясь громко не топать, взбежал наверх, открылась просторная комната, толстые старинные книги в шкафах, что вдоль стен и до потолка, книги на столах, на креслах, а за столом, тоже заваленным книгами, старый-старый эльф, не просто с белыми, как у всех, волосами, а седой весь: брови, ресницы, даже волосы на груди, насколько видно через расстегнутый ворот рубашки.

— Слава труду! — сказал я. — И науке!.. Да здравствуют труженики магии, колдовства и волшбы!.. Ура, товарищи!

Маг оторвал взгляд от книги, я ощутил пронизывающий взор, но лишь бесстыдно улыбнулся, я весь на виду, ничего не скрываю, демократы говорят, что в человеке нет ничего стыдного, все мы от Фрейда с обезьяной, одни инстинкты и подавленные желания.

— Гм, — произнес он холодновато, — хороший девиз… Вы, конечно же, рискнули, молодой человек, очень даже… Я испепеляю всех, даже эльфов высшей гильдии, кто осмеливается вот так… но вы настолько бесстыдны, что просто даже очаровательно…

Я нагло улыбнулся:

— Я же понимаю, что умные люди всегда найдут общий язык!..

Он продолжал сверлить меня взглядом:

— Умные?

— Ну да, — заверил я. Спросил встревоженное — Вы не считаете себя умным?.. Ничего, это пройдет, у вас столько книг!.. Читайте, и вы будете готовы к умной беседе со мной.

Он еще несколько мгновений рассматривал меня, потом кивком указал на самый дальний подоконник:

— Там книга, принеси.

Почему не уважить старого человека, я отправился с готовностью, приходилось лавировать между сундуками, на крынках которых стопки книг, и просторными кожаными креслами, где книгами завалены сиденья так, что поднимаются выше спинок. Книга на подоконнике — как все книги, но, едва я приблизился, прямо из пола выросли человеческие скелеты и протянули ко мне руки.

Не дрогнув, я встретил их ударами могучих кулаков. Кости с сухим треском ломались, рассыпались в труху, я пробился сквозь их редеющий строй и схватил книгу. Переплет слегка сверкает, кончики пальцев уловили приятное тепло. И хотя из окна светит солнце, нагрелась, но это другое тепло, не солнечное, собственное, как у большого толстого кота.

Я раскрыл книгу, прочел первое слово. В помещении раздался громкий серебристый звон, словно зазвенели сто тысяч мелких валдайских колокольчиков. Все тело передернуло в сладкой судороге. В ясном небе блеснули молнии, светло и радостно прогрохотал гром. Я чувствовал сильнейшее желание вскинуть руки к небу и с искаженным лицом подрагивать в экстазе, чувствуя, как ветер энергии шевелит волосы, а неведомые силы и странная мощь наполняют тело от пяток до кончиков ушей.

Все же удержался, представил себе, каким придурком увидит меня маг, на общественное мнение реагируют даже демократы, сколько бы ни уверяли, что это не так.

— Прекрасно, — произнес маг несколько озадаченно. — Признаться, не ожидал. В самом деле грамоте обучен?

— Было дело, — ответил я нехотя. — Но я не развивал ни intelligence, ни wisdom, предпочитаю прокачивать strong и vitality. Мне этого хватает.

Маг покачал головой:

— И что же, никогда в квестах не попадались магические книги?

— А я продавал, — объяснил я. — В любом городе маги за них хорошо платят. За одну книгу можно купить хороший доспех, меч, а то и колчан стрел в придачу.

Он смотрел на меня с брезгливой жалостью:

— Меч, доспех, стрелы… и это за книгу, в которой, быть может, власть над миром? Эх, варвары, удивительный народ… Как только еще и существуете… Мечом махать может каждый дурак…

— Да, — согласился я и добавил смиренно: — Но не каждый умный!

Он слегка опешил, потом покачал головой:

— Знание — сила, слышал такое?

— А сила есть — ума не надо, — согласился я. — Преимущество силы в том, что ей ум не помеха. Или, говоря доступно: ум хорошо, а дураком лучше. Был у меня один знакомый, что выбрал дорогу мудреца, и что хорошего? Страстно впитывал все новое, обдумывал и… переводил в дерьмо. Нет уж, меня вот постоянно преследуют умные мысли, но я всегда быстрее!

Он слушал с растущим удивлением, глаза зажглись, потом погасли, спросил утомленно с пониманием взрослого, слушающего лепет ребенка:

— Вы, варвары, не любите мудрецов?

Я пожал плечами:

— Не то чтобы так уж не любим, но люди, которые думают, что знают все на свете, раздражают нас, людей, которые действительно все на свете знают.

Он смотрел оторопело, наконец совладал с собой, кивнул:

— А я уж, грешным делом, подумал….

— Надо думать головой, — посоветовал я доброжелательно, — а не грешным делом! Вы сюда пришли не после женитьбы?

Он спросил настороженно:

— А женитьба при чем?

— Люди, которые женятся по дурости, как правило, начинают очень быстро мудренеть.

Он помрачнел, сухо буркнул:

— Это тебя не касается.

— Конечно, конечно, — поспешно согласился я, ведь он хозяин, возьмет и выгонит взашей. — Зато теперь покой, досуг… А человек на досуге думает себе о том и о сем, но все-таки чаще о том… С другой стороны, умный человек и среди дураков кажется своим. Это я о себе, конечно, по скромности, чтобы не указывать прямо пальцем, а все так это иносказательно, с аллегорией. У меня получается?.. Это у вас все книги — магические?

Он хотел было ответить что-то другое, я уже видел, как бледное старческое лицо побагровело, как у пьяного боцмана, но я коснулся интересной темы, он ответил все еще сердито:

— А что, бывают другие? Все книги на свете — магические! Знания — это магия! Вот ты сколько сюда добирался?.. А если овладеть заклятиями из этой книги, смотри, даже не самая толстая!.. то смог бы переноситься через пространство в любое место!..

— Ух ты, — сказал я поражение. — Как птица, да?

Он отмахнулся с великим пренебрежением.

— Куда там тихолетной птице! Не желаешь попробовать?

Я хотел было тут же согласиться, но посмотрел в его оживившееся лицо, почему-то вспомнил дрозофил и собачек лейтенанта Павлова, а еще кино про остров доктора Моро, который не маршал Наполеона, а совсем наоборот, и спросил с осторожностью:

— А что, генетический материал закончился?

Он сказал досадливо:

— Да просто наша этика не позволяет нам самим, подобно диким варварам, покидать свои лаборатории! Раньше меня это не касалось, но вот наткнулся на одно любопытное заклятие… Заклятие перемещения! Но как только воспользуюсь, маги узнают. Я буду окружен всеобщим презрением, как опустившийся до… применения, есть такое отвратительное слово.

— Да, — согласился я, — очень отвратительное. Даже отвратное. Прям жуткое. Но как это зрите в своей перспективе? Даже в проекции?

Он указал на середину комнаты, единственное место, чуточку свободное от столов и кресел.

— Стань там и не шевелись. Я попробую перенести тебя в одно место…

Я вскинул руку, ладонь у меня шире лопаты, обратил ее к магу, слова ударились о нее и отскочили, как от стенки горох.

— Погоди, — сказал я внушительно, — я задурно не работаю. Не говоря уже о том, что, когда посылают в одно место, у нас, варваров, сразу всякие странные ассоциации. Конь и то за овес пашет, а пес за сладкую кость гавкает. А я человек, что значит, мне нужен и овес, и кость с мясом, и все остальное. Если ты в самом деле маг, а не коперфильд какой, то должен знать, как выбраться из этого мира.

Он взглянул остро, с недоумением, сдвинул плечами:

— Ты не отсюда?

— Да, я, можно сказать, инопланетянин.

Он поморщился:

— Понимаю, понимаю… Что-то слышал. Довольно мерзкое у вас место, не правда ли?

— Верно, — согласился я от всего сердца. — Хуже не придумать! Так как нащот…

— Это же так просто… — ответил он. — Ты не знал?

— Как? — потребовал я.

Он усмехнулся:

— Проверь заклятие, тогда скажу. Более того, можешь выбраться сразу же по возвращении.

— Правда? — спросил я, не поверив.

— Клянусь мантией мага, — ответил он серьезно. — Это место здесь, в замке.

— Давай, — сказал я решительно. — Где встать, здесь? Эх, только дураки повторяют свои ошибки! А умные, вроде меня, совершают новые.

Глава 11

Он только взглянул на меня, сделал движение руками и выкрикнул длинное-длинное слово, кажется, из одних согласных, вокруг меня сгустился воздух, перед глазами поплыли пятна, словно с закрытыми глазами смотрю на солнце, тут же пелена исчезла, передо мной возникли блистающие ворота, похожие на вырубленные из гигантской глыбы хрусталя. Пока я глазел на них оторопело, на воротах появился красавец-эльф в сверкающих доспехах, воззрился на меня удивленно.

Я не успел крикнуть, чтобы нижнюю челюсть подобрал, воздух сгустился снова, перед глазами поплыло, я очутился снова в комнате на том же месте. Маг выглядел расстроенным.

— Да, — пробормотал он, — этого я не учел…

— Что случилось? Бензину не хватило?

Он с досадой хлопнул по столу:

— К сожалению, отправить можно только туда, где уже побывал. А я в этом замке родился, здесь прожил пять тысяч лет, но дальше тех ворот не выходил. Для мага это обычно предмет гордости, но сейчас…

— Понятно, — согласился я. — Обычно нам образование и на фиг не нужно, даже мешает, но иногда без него как без штанов, верно? А нельзя отправить в те места, где побывал я?

Он покачал головой:

— Я не могу, но можешь ты сам.

— Как?

— Для этого надо всего-навсего овладеть телепортацией.

— Ага, — согласился я. — Всего-навсего. Так и сказал бы сразу, а то думаю, думаю, представляешь?.. Из-за таких пустяков мохнорылых еще и думать, мозги трудить! Для нас, героев, думать вредно. От думанья голова растет, а это мишень для вражеского оружия. Так как, говоришь, овладеть этим пустячком, что всего-навсего?

Маг посмотрел на меня удивленно:

— Очень просто. Можно свиток с заклинанием найти. А еще лучше — отыскать и суметь прочесть книгу. Только они штуки редкие. И попадаются редко.

Я постучал себя кулаком по голове. Когда бил всяких гадов, а также посещал разные локации, иногда по делу, иногда от нефига делать, то во всякого рода склепах, могилах, руинах, заброшенных лабораториях алхимиков часто находил всякие книги, по большей части — бухгалтерские, но попадались и такие, от которых шел жар, даже пальцы обжигало. Такие я складывал в мешок и таскал до ближайшего города. Там сразу же продавал хоть колдунам, хоть встречным-поперечным, те почему-то покупали охотно, платили даже выше, чем колдуны. Что значит, рассчитывали раньше других что-нибудь огрести на халяву. Или почти на халяву.

Я подумал о своих книгах, вспомнил колдунов, спросил сокрушенно:

— А купить такую книгу?

Он посмотрел на меня с уважением:

— Тоже можно. Но такая книга стоит целое состояние. Потому что какой дурак, у которого такая книга, ее продаст?

— Да, — подтвердил я горько, — в самом деле, какой дурак?

Маг посмотрел на меня остро, в глазах блеснуло ехидство:

— Довольно просто сказать: «Ну и дурак же я!» — и как трудно заставить себя поверить в то, что это действительно так. Ладно, все делают ошибки, только мудрецы — новые, а дураки — старые. Только дураки преодолевают все трудности, умные их обходят.

Я сказал с благодарностью:

— Никто друг друга лучше не поймет, чем два дурака! Что делать, акселерация доказала, что дураки бывают не только круглыми, но и длинными. И хотя дураком может быть каждый, но злоупотреблять этим не надо… так что, может, попытаться с амулетами, кольцами?.. Ну, которые прибавляют магии. Или маны, не помню. Если их нацепить на себя, то, может быть, и мне удастся прочесть какие-то книги?.. Из тех, которые с первого наскоку были не по зубам?

— Хуже дурака, — ответил маг задумчиво, — только дурак с инициативой… Но пара амулетов у меня есть. Однако же с какой стати я буду их расходовать на тебя?

Я сказал настойчиво:

— Предлагаю сделку. Совершенно серьезно. Вы, господин маг, даете мне во временное пользование амулеты, что повысят мой лэвэл в магии. И заклятие перемещений. Я читаю и попробую перенестись в одно место…

Он слушал скептически, на лице полнейшее отрицание.

— Я что, похож на дурака?

— Ну-у, — сказал я медленно. — как бы вам сказать… Как вы думаете, способен ли я бросить здесь двух своих друзей и коня-единорога?

Его глаза стали внимательными, я чувствовал ощупывающий взгляд, наконец маг сказал с неудовольствием:

— А что за место намереваетесь посетить?

— Я побывал в одном захоронении, — сказал я. — Там груды золота, драгоценных камней… но там еще и два десятка книг. Судя по тому, что они спрятаны в самой потаенной комнатке, полагаю, чего-то да стоят. Кстати, говорят, что это гробница самого Атулейна…

Он насторожился.

— Атулейна? А ты как туда попал?

— А так же, как размножаются некрасивые девчонки. По дури, по пьяни… Словом, искал бы — век бы не нашел. А так сам свалился.

Он подумал, снова подумал, встал и походил взад-вперед по комнате, признак сильнейшего волнения, сказал все еще с колебанием:

— Ладно, я обучу тебя заклинанию перемещения. Учти, это очень могучее заклинание! Чтобы его заполучить, многие короли отдали бы полжизни!.. Но я в самом деле рискну, ибо в гробнице Атулейна могут находиться настоящие сокровища. Ладно, встань здесь…

Из ларцов и сундуков появлялись кольца, амулеты, все это вешал на меня, дал в руки книгу и велел читать, но я даже не различал букв, снова вешал кольца, уже не помещаются на пальцах, добавил амулетов, на бумаге наконец проступили смутно буквы. Но понадобилось еще с полдюжины сильнейших талисманов, чтобы буквы стали четко различимыми.

— Ну ты и пень, — произнес он в сердцах. — Я еще не встречал человека, столь невосприимчивого к магии!

— Я же герой!

— Герой должен быть неграмотным?

— И толстокожим, — подтвердил я. — Иначе какой тогда я герой?.. Не получается?

Он сказал измученно:

— Уже не осталось ни одного кольца, добавляющего ману. И все амулеты на тебе… Ах да, есть еще браслеты!

Из дальнего сундука, заваленного книгами и рулонами, появились старинные браслеты, сплошь усеянные выпуклыми значками древних рун. Маг надел два из них на мои бицепсы. Остальные оказались слишком малы, их кое-как надели на запястья. От браслетов, как и от колец, идет бодрящее покалывание, эдакая стимуляция.

Мне почудилось, что буквы складываются в понятные слова. Почти понятные… Маг, заметив интерес в моих глазах, сумел надеть на руки еще по браслету, больше не осталось, вздохнул, спросил с отчаянием:

— Ну? И сейчас не можешь?

Я прошептал:

— Кажется, понимаю смысл… Но это же бессмыслица!

— Читай, — вскрикнул маг. — Читай скорее. Как только прочтешь всю страницу, ты сможешь перемещаться по своей воле. Правда, только по тем местам, где ты уже бывал, но…

Я стал торопливо читать, глаза бегали по строкам. Все это напоминало детскую считалочку, но, наверное, не зря говорится, что гениальность в простоте, а здесь все проще некуда. Маг следил за мной напряженно и, едва я умолк, сказал торопливо:

— Все, теперь снимай все амулеты, кольца, браслеты!

Я спросил опасливо:

— А не понадобятся в… перемещении?

— Нет, они нужны лишь для того, чтобы усиливать восприятие мага при обучении. Как только ты понял и выучил, можешь перемещаться сам. Снимай, снимай!

Я снял, он спрятал в сундуки, я спросил с сильно бьющимся сердцем:

— А что теперь?

— Встань вот здесь, посредине… Помни, вернешься именно сюда… если точно выберешь это место. Если же промахнешься хоть на пару шагов, раздробишь все кости вот об этот стол. А если сдвинешься сюда, от тебя останется мокрое место, ибо стена здесь покрепче твоих костей. А если сюда…

Я взмолился:

— Не надо!.. Я все понял. Сейчас я должен вообразить с великой точностью то место, куда я хочу попасть?

— Да, — сказал маг и предупредил: — Молись своим богам, чтобы это было не многолюдное место. Или чтобы там не передвинули за это время мебель. Ты понял, о чем я?

— Понял, — ответил я. — Похоже, я зря в это ввязался.

Маг посуровел:

— Другого пути нет. Ты обучился искусству перемещения. Теперь оно с тобой на всю жизнь. А плату я все еще не получил!

— Не давай никому становиться на это место, — попросил я. — И сам не передвинь сюда ничего, ладно? У тебя выпадения памяти нет?

Перед глазами мелькали то сцены скачки, то проклятые гарпии, но все никак не мог сосредоточиться на последней из пещер, потом подумал, что там слишком тесно, вообразил себя снова стоящим перед последней дверью, тогда еще ворон что-то каркал злорадное, ах да, он сказал тогда, что…

Я произнес заклинание, перед глазами поплыло, комната потеряла резкость, все затянуло густым туманом, а когда рассеялся, я стоял перед дверью, где по обе стороны фигуры великанов с львиными головами.

* * *

В теле сильнейшая слабость, сердце стучит так, что вот-вот выскочит. Голова закружилась, я привалился к каменному великану, почти теряя сознание. Давление двести на сто пятьдесят, мелькнуло в голове. Инфаркт заработать проще простого, если вот так, без тренировки. Сперва надо было попробовать прыгать до ворот или до розария, одно место там запомнил очень хорошо, а не вытворять такие штучки.

— Сработало, — прошептал я, боясь поверить. — Дык я теперь маг… Хоть только с одним заклятием.

Воздух холодный, влажный, чувствуется давление, словно я на глубине в сотни миль и миллиарды тонн камня сжимают воздух. Я толкнул дверь, торопливо вбежал в комнату сокровищ. Мешки с золотом распороты, золотые монеты на полу, зато книги… у меня вырвался вздох облегчения, книги лежат, как и лежали. К ним даже побрезговали прикасаться: что такое книги, которые можно продать за пару золотых момент, когда этих монет мешки?

— Спасибо, — прошептал я. — Все-таки хорошо быть грамотным в стране дураков!

Все книги затолкал в мешок, мелькнула мысль, что стоило бы отдохнуть, набраться сил, а то вообще голова и сердце лопнут, но подумал, что там маг, а он не даст мне загнуться, это же неэтично, вот так ухайдакать гостя.

Как можно тщательнее вообразил место, выкрикнул заклинание, в голову ударила кровь с такой силой, что череп взорвался, я потерял сознание… и обнаружил себя полулежащим в одном из кресел, откуда маг уже убрал книги.

Сам маг торопливо перелистывал одну из книг. Заметив мое шевеление, вскинул голову. Глаза блестели азартом.

— Очнулся? Да, ты рисковал, но здесь я, так что все теперь в порядке. Ты проспал не так уж и долго. Просто на будущее распределяй силы получше. А с книгами ты не промахнулся!

Я напомнил слабым голосом:

— Ты обещал мне указать способ, как убраться из этого мира. Как догадываюсь, мое умение перемещаться имеет некоторые пределы.

Он уже одним глазом заглядывал в книгу, отмахнулся:

— Когда выедешь из замка… если сумеешь, конечно, там дальше, на перекрестке дорог, увидишь корчму. А корчма…

Я воскликнул:

— Корчма? Перекресток миров?

— Да, — ответил он отстраненно, — она самая…

Глаза его не отрывали взгляда от книги. В отличие от меня читает без всяких амулетов, читает с легкостью и с жаром, как домохозяйка глотает любовный роман или подросток — порнуху. Я вылез из кресла, усталости в самом деле ни на грамм, адреналин стекает в сапоги, поблагодарил и распрощался, на что маг даже не поднял головы.

* * *

В нашей комнате волк гонял ворона, тот перелетал с места на место, наконец ворон уселся на раскачивающуюся люстру и орал на соратника, обзывая серым неучем. Волк сел посреди комнаты и пригрозил, что повыдергивает все перья.

— Нашли себе развлечение, — сказал я утомленно, хотя утомленным себя не чувствовал, но надо же показать, что потрудился в их отсутствие, пусть проникнутся и ощутят вину за безделье, — я тут с магами общаюсь, про умные вещи слушаю, терплю, а вам все хаханьки, оттягиваетесь, скинхеды беззаботные…

В дверь постучали, я крикнул: «Открыто», вошел эльф-слуга, напомнил, что в банкетном зале продолжается пир. Я поинтересовался:

— А сюда что-то подать можешь?

Он пробормотал:

— Вообще-то, у нас принято, что все пируют за общим столом…

— Это пируют, — согласился я. — А мы изволим перед пиром нагнать аппетит, перекусить червячка в тесной компании. У меня друзья больно застенчивые пировать за общим столом!

Слуга посмотрел на них и решил, судя по его задумчивому лицу, что им действительно лучше попировать отдельно.

— Что подать на ужин? — спросил он.

Я отмахнулся:

— Что-нибудь мясное, а на десерт яблок или груш. А лучше то и другое. И винограду выбери без косточек.

Он не уходил, с несчастным видом топтался возле двери, мялся, разводил руками. Я спросил раздраженно:

— Что не так?

— Благородный воин, с мясом нет проблем, хоть быка сейчас на стол, жареного, печеного, маринованного, засоленного — только скажите! А вот яблоки, виноград, груши… увы, не сезон.

Я удивился:

— Ну и что?

Он переступил с ноги на ногу, развел руками. В глазах его росла тревога, не слишком ли сильно меня стукнули по голове молотом.

— Яблоки созревают только в конце лета, — объяснил он терпеливо, — вы, наверное, в своей задумчивости не заметили, что сейчас только начало. Лета начало. То же самое с грушами и виноградом. Деревья только-только отцвели!

Я стиснул зубы. В моей бедной квартире в холодильнике всегда водятся яблоки, словно там и растут, хорошо очищают зубы, можно сэкономить на зубной пасте. Да и груши, как и виноград или любые другие хрюкты, в любом занюханном магазине навалом. Черт, как могут люди жить без холодильников? Тоже мне, эльфы!

— А как насчет магии? — поинтересовался я. — Здесь же маг на маге и магом погоняет! Пусть наколдуют.

Он снова развел руками:

— Благородный варвар, никакие чародеи не могут менять законы природы. Это горами потрясти или замок создать мановением длани — только свистните! Но яблоки весной или зимой…

Я сказал угрюмо:

— Ладно, неси только мясное. Или вообще, что у вас там есть. Дикие здесь люди. То есть эльфы.

Когда дверь за ним закрылась, волк спросил тихонько:

— Здорово вы его… пусть теперь думают, что есть такие страны.

— Да, — ответил я, — пусть думают. Так им и надо.

Двое слуг принесли огромную корзину, запахло вкусно, хоть только мясо, да еще сыр, но зато мясо всех зверей и птиц, а с сыром как только не изощрялись, что только не выделывали… от бедности, ессно. Едва разложили на столе, на золотых и серебряных блюдах, мы втроем с энтузиазмом принялись за дегустацию. Ворон с набитым клювом начал рассказывать, как готовят мясо из райских птиц в Северном Королевстве, волк тут же ревниво заметил, что это все брехня, никто в том Северном Королевстве не был, значит, все брехня, даже само королевство — брехня.

Ворон не успел возразить, дверь отворилась без всякого стука. Вошла женщина, я едва не поперхнулся, ноги сами воздели меня, я едва не вытянулся, а руки почти что по швам. Если это не сама королева эльфов, то я ни фига не понимаю ни в королевах, ни в женщинах. Такая осанка. Такая фигура может быть только у королевы.

— Э-э… — сказал я и поперхнулся. — Э-э… вы не…

Женщина надменно взглянула в мою сторону. Ее фигура, ессно, безукоризненнее безукоризненной, обнаженные груди торчат торчком, даже торчками, идеально круглые чаши, полные, белоснежные, с пурпурными, словно светящимися изнутри острыми кончиками. Вообще-то, как вижу, обнаженная грудь в этом мире некий узаконенный стандарт, я скорее удивлюсь, если увижу женщину с хотя бы чуть прикрытыми сиськами.

— Вы и есть тот варвар, — произнесла она серебряным голосом, — который…

Она нарочито помедлила, я поспешил указать на стол:

— …который предлагает вам разделить с ним его скромную трапезу! Простите, что делать, но здесь такой бедный люд, такая нищета, что мне просто нечем угостить вас согласно вашему достоинству, красоте, внешности, уму, сиськам и благородному происхождению.

Она чему-то поморщилась, чему бы это, удивляюсь просто, но приблизилась к столу. Я отодвинул стул, она вошла между столом и стулом, я так же заученно придвинул. Она грациозно села, но в удлиненных глазах появилось нечто вроде сдержанного, истинно королевского удивления.

— Говорят, — произнесла она, — вы тот самый герой, которому суждено добыть Камень Мудрости?

— Что обо мне только не говорят, — пробормотал я. — Вы ид больше слушайте! Я очень скромен и потому не даю интервью, вот и распространяют всякие порочащие меня слухи.

— Разве это порочащий слух?

— Вы кушайте, — предложил я. — Мясо, правда, без перца, но вы же здесь Америку еще не открыли? Хорошо, хоть соль знаете… Я, если честно, ни про какой камень не слыхивал. Может быть, где-то по дороге попутно и добуду. Или уже добыл, кто знает? Надо в мешке посмотреть.

— Я посмотрю, — вызвался ворон.

— Сиди, — велел я. — Сразу сопрешь. Надо будет, волк посмотрит. Он честный.

— А я, — возмутился ворон, — значит, какой?

— Дальновидный, — сказал я дипломатично. — Запасливый. А волк он… простодушный.

Королева произнесла с легким презрением в мелодичном голосе, к еде так и не прикоснулась:

— Сто двадцать королевств вели кровопролитные войны, чтобы завладеть Камнем Мудрости… иные называли его философским, кто-то — Жемчужиной, хотя какая жемчужина может сохраниться больше сотни лет, а только последняя война велась три тысячи лет… И вы о таком Камне не слышали?

— А он в самом деле дает мудрость? — спросил я.

Она пожала плечами:

— В Империи Рорнура утверждают, что это особый артефакт, дарующий абсолютное бессмертие и абсолютную власть, в Содружестве Клинденов говорят, что с ним можно видеть будущее и менять его, а регорны, конечно же, уверены, что это оружие невероятной мощи…

Я услышал знакомое слово, переспросил:

— Регорны?.. Их знаете?

Она удивилась:

— Знаем ли мы?.. Да это самое драчливое племя во всем свете!.. Сейчас их, правда, осталось мало.

— Почему? — спросил я с интересом.

— Говорят, ушли куда-то. Нашли какую-то щель и ушли. Врут, наверное. Куда можно уйти, чтобы не обнаружили? Это не кошелек спрятать. Ведь их были тысячи и тысячи, а потом вдруг осталось меньше трети. Только старики да дети…

Я замедленно кивнул. Регорны сумели найти щель, перебрались в те места, которые занимают сейчас. Если не закрыли за собой щель, то ею могу воспользоваться и я. То, что щель все еще не нашли другие, ни о чем не говорит. Другие не такие настырные, непоседливые, авантюрные. Да и, скорее всего, не в компетенции регорнов открывать и закрывать такие двери. Самое большее, что мы все можем сделать, это воспользоваться такими дверями, прошмыгнуть, пока не прищемило причинное место, как в метро. Ладно, буду иметь это в виду. Хотя мне ближе вариант уйти через Корчму. И знакомо уже, и как-то уютнее. Через Корчму не ходят племенами, как явно ушли регорны.

Королева взглянула призывными глазами:

— Вы разве не собираетесь на ночной банкет?

— А там что-то особое?

Она загадочно усмехнулась:

— В какой-то мере…

— В какой?

— Вы будете главным блюдом, — произнесла она с намеком. — Разве этого мало?

— Звучит таинственно, — проговорил я. — Приду, конечно.

Она поднялась, кивнула с величественным видом:

— Там и поговорим.

Я вовремя убрал стул, очень гордый, что помню что-то из школьных уроков по этикету, волк и ворон проводили королеву уважительными взглядами.

— Пойдете, мой лорд? — спросил волк.

— Как я такое пропущу? Правда, завтра с утра в путь. Кто знает, есть там впереди на развилке дорог Корчма?

Оба задумались, ворон сказал нерешительно:

— Я видел там постоялый двор. Наверное, при нем и Корчма. А что, там нечто особенное?

— Особенное, — сказал я наставительно, — всегда скрывается под личиной обыденного. А всякое пустое и пустопорожнее напяливает кучу павлиньих перьев!.. Ладно, давайте сделаем так. Соснем часок, потом я схожу на ночной банкет, а затем поутру отправимся дальше.

Волк подумал, сказал решительно:

— Тогда мы с вороном сразу спустимся во двор

— К Рогачу, — добавил ворон. — А вы, мой лорд, набирайтесь сил!

Я в самом деле ощутил себя разбитым корытом, все-таки перемещение в пещеру и обратно выкачало все силы, а старый маг восстановил, как мог, что значит — хреново, что он понимает в нашем варварском здоровье.

Волк сам открыл лапами дверь, исчезли, а я без сил завалился на постель, даже не потрудившись разуться, мне можно, я должен поддерживать имидж, раз уж не могу это… ну, рукав в говне.

Сон пришел сразу, я как в пропасть рухнул и сразу же очутился на середине бескрайнего поля. Надо мной купол неба: вся западная часть — синее и безоблачное, а восточная часть — звездное, со зловещим серпом луны. Поле тоже освещено: одна половинка — серебристым лунным светом, другая — оранжевым солнцем, а я стою как раз посредине.

С востока наступает огромная черная рать. Впереди на великанском коне огромный черный воин, страшный и уродливый, в руках огромное черное знамя, там огромными черными буквами трепещет страшное слово «ЗЛО». За ним возвышаются на массивных черных конях настоящие темные великаны, на рогатых шлемах темным огнем горят эмблемы Зла, а на щитах, где места побольше, тоже эти ужасные руны, что складываются в жуткое слово «ЗЛО».

С запада навстречу двигается блистающее светлое войско, над головой предводителя трепещет полотнище, где золотыми буквами вышито слово «Добро». Рыцари едут ровными рядами, моего слуха коснулось торжественное пение.

Глава 12

Я вздрогнул, очнулся, обалдело смотрел по сторонам, вспоминая, где нахожусь. В единственное окно льется слабый лунный свет, во дворе тихо, даже во дворце вроде бы тишина, хотя в нижнем зале пора вроде бы начинаться ночному пиру. Я повернулся на другой бок и, не успел закрыть глаза, застыл в страхе.

Из каменной стены медленно выплывает полупрозрачная светящаяся тень. Я вздрогнул, но заставил себя не двигаться. Тень качнулась легко взад-вперед, словно от легкого ветра, хотя полная ночная тишь, поплыла в мою сторону, не касаясь пола. Вообще в нижней части призрака размытый туман, что истончается, не достигая земли, довольно необычно, ибо вверху вылеплено плотно, почти непрозрачно, а ниже все проще и проще, словно краски или тумана не хватило на всю фигуру…

Я подобрал ноги, рука протянулась к рукояти меча, я ругнул себя за дурость и так же тихонько утащил обратно, чтобы не позориться даже перед призраком. Светящееся тело медленно перемещалось вдоль стены, однажды по рассеянности вдвинулось наполовину в камень и так двигалось, я понял с завистью, что призраку все равно, в какой среде перемещаться, что-то там с межатомными связями.

Перемахнув через невысокий стол, призрак снизился и остановился. Я рассмотрел очень старого человека в старинном, очень старинном костюме, что-то времен еще Римской империи, если не египетской, лицо в глубоких морщинах, аскетическое, глаза посажены глубоко, все выражает волю и настойчивость, лицо человека, который в свое время значил много.

— Редко встретишь здесь отважного человека, — произнес он ровным замогильным голосом, но у меня кожа все равно пошла пупырышками. — Я Зарт Хоган, правитель этих земель…

— Приветствую, — ответил я почтительно. Встал, поклонился вежливо и снова сел. — Но сейчас эти земли почти пусты.

— Да, — ответил он, — потому очень хорошо, что ты прибыл!

— Я не прибыл, — поспешно сказал я. — Мы идем мимо и дальше.

Призрак произнес непреклонным голосом:

— Все блажь и суета. Эти земли заслуживают того, чтобы их обустроить. Здесь некогда жили многочисленные народы, вон за теми лесами колосились необъятные хлеба, здесь пролегал канал, а по обе стороны шумел многолюдный город. Ты займешься тем, что снова призовешь сюда народ!.. А город следует начать строить между этих холмов, тогда он упрется в излучину реки, получив дополнительную защиту, река здесь достаточно глубокая…

Я прервал торопливо:

— Извините, Зарн Коган…

— Зарт Хоган, — поправил он с достоинством.

Мне показалось, что он слегка поморщился, что-то я не слишком впечатлен и даже не спрашиваю, где он зарыл горшок с золотом, но больше ничего не сказал, а я пояснил:

— Строить город, а потом еще и создавать целую державу — не для меня. Я человек простой…

— Ты сильный и свирепый, — перебил он. — Неужели думаешь, что державы и народы создают умные или… ха-ха!.. мудрые? Их создают чаще всего самые тупые, у которых не хватает ума понять, что берутся за непосильную задачу. И потому они создают племена, народы, государства, империи, завоевывают другие королевства и поворачивают колесо истории так, как угодно им, властелинам.

— Я, конечно, тупой, — сказал я с достоинством, всем видом показывая, что я никак не тупой, — но я еще и недостаточно сильный, чтобы ставить такие глобальные задачи. У меня и цели попроще, и радости попроще, и награда меня ждет очень примитивненькая и маленькая… если смотреть с крыши имперского творца или точки зрения вечности.

Призрак сказал настойчиво:

— Ты — сильный. Я избрал тебя.

— Нет, — ответил я тверже. — У меня свой путь.

Призрак покачал головой, в его белесых глазах я уловил недоверие.

— Как ты можешь так говорить? Священные традиции этой земли требуют…

— Я не местный, — возразил я.

Далеко за спиной призрака из пола поднялось небольшое облачко, похожее на медузу в ночи, поколебалось, принимая форму человеческой фигуры. Снова хорошо вылепленная верхняя часть, слабее — грудь, едва видно живот, а ног нет вовсе. Однако поплыл второй призрак в нашу сторону на такой высоте, словно его несут вполне реальные ноги.

— Человек, — произнес он радостным голосом вампира, — наконец-то человек… Как хорошо…

Я взглянул на первого, перевел взгляд на второго, поинтересовался настороженно:

— А что хорошего?

— Ты явился вовремя, — сообщил второй призрак. — Сейчас как раз время снова возродить веру в истинного бога Икегунда и построить в его честь грандиозный храм…

Я потряс головой:

— Вы ошиблись, я не строитель.

— Но я вижу в твоем лице решительность и отвагу, — сказал второй призрак уверенно. — Ты должен, ты обязан…

Я развел руками:

— Я не должен и не обязан. Ни строить здесь город, ни идти проповедником.

Оба призрака смотрели на меня, как мне почудилось, с недоверием и даже ужасом. Похоже, им в голову не приходило, что им можно отказать. То ли власть у них была столь велика, то ли в те времена старших слушались беспрекословно, но они произнесли в один голос:

— Ты должен…

— Я не… — начал было я и осекся. От пола поднялась еще одна фигура, одетая чуть ли не в звериные шкуры, прямо Чингачгук, направилась в нашу сторону. — Я предлагаю выслушать третьего.

Третий призрак подплыл к нам, двое посторонились, ведь третий явно старше на несколько тысяч лет, а третий сказал голосом, подразумевающим, что я вот сейчас все брошу и побегу жаб давить:

— Я вижу, что давно забыт обряд посвящения первого ребенка богине воды. Я облачаю тебя привилегией восстановить обряд. Река близко, нужно только прорыть канал в эту котловину, а потом каждого первого ребенка от каждой семьи…

Я помотал головой:

— Извините, извините. Я еще понимаю — топить уродов или гомосеков, но… ребенка? А вдруг он даже не станет демократом?.. Нет, эта миссия не по мне. И вообще я заказов не принимаю.

Они все трое задвигались, я услышал тихие шелестящие голоса:

— Ты должен…

— Ты обязан…

— Твой святой долг…

— Священная обязанность…

Я подумал с тоской, что все родители одинаковы. Учат, учат, требуют, чтобы все получалось по-ихнему, чтобы я каждый шаг соизмерял с их желаниями, а не понимают, что время изменилось, пришли другие боги, другие взгляды, другие песни.

— Я не могу, — сказал я как можно тверже, — у меня свой долг.

Призраки заговорили вразнобой, но снова их голоса сплетались в одну песню:

— Традиции священны..

— Надо в жертву первенцев, дабы омытый их кровью алтарь…

— Отстроить город и объявить войну проклятому Трагз Мегану…

— Запретить нечестивые пляски горгангов!.. Запретить и уничтожить…

— Нельзя…

— Ты должен…

— Ты обязан…

— Твой долг…

— Нерушимые традиции…

— Ты в вечном долгу…

По-моему, они повторялись, хотя я понимал этот трюк, чтобы я проникся, получше запомнил, чтобы засело накрепко, но, пока засаживают мне это по самые гланды, это несколько раздражает, если не сказать круче, а почему не сказать, если засаживают вот так напористо, я же не совсем еще демократ и общечеловек, что проглотит, да еще и облизнется..

— Дорогие мои… предки, — сказал я с усилием, потому что какие это, на хрен, мои, — вы, конечно же, правы, человек, только родившись, уже в долгу. Хотя бы потому, что бежало к цели триста миллионов сперматозоидов, а успел ворваться в яйцеклетку и захлопнуть перед другими дверь только один. Он в долгу перед остальными, что погибли… Да и перед остальными бегунами, что напрасно бегали раньше и напрасно потом, когда… Словом, я осознаю долг перед человечеством, ибо раз уж я родился, то я обязан свершить… да, свершить! Но что свершить, как свершить, я получаю указания от самого Бога. Его голос неявен, но желающий услышать — услышит. Вы поняли, надеюсь, дорогие товарищи предки. Для разговора г Богом и получения от него инструкций мне не нужны посредники, толмачи, переводчики, курьеры. Тем более что толмачи что-нить да переврут. Это так и называется: перетолмачат.

Они слушали в недоумении, колыхались из стороны в сторону, что-то мешает им застыть неподвижно, как памятники, а потом снова заговорили разом:

— Молодежь еще не понимает…

— Если бы молодость знала, она бы и в старости могла…

— Молодежь ужасная. Но еще ужасней то, что мы к ней не принадлежим…

Хоть он проговорился, подумал я сердито. А то старики поучают молодых: так глупость становится дуростью! Ишь, предостерегают от ошибок молодости, а не было бы их, ошибок, и нас всех было бы на свете меньше. Их тоже. Молодость дается лишь раз. Потом для глупостей нужно подыскивать какое-нибудь другое оправдание, а они все о том же: традиции, обязанность, долг… Я же не отказываюсь, но только у меня иное понятие о долге, да и обязанности другие.

— Молодость проходит быстро… — прошелестело в воздухе.

А старость длится всю жизнь, закончил я мысленно. Почему-то старики убеждены, что они всегда мудрее. Но если это так, то мы так бы и остались в пещерах. Однако же Билл Гейтс даже сейчас все еще совсем не старик, а как двиганул прогресс! Нет, ребята тех времен, цивилизацию развивают молодые, яростные, новые, вам непривычные и непонятные… Но спорить и доказывать — бесполезно, я для вас по определению — придурок, раз моложе, так что лягу лучше спать, а то волк и ворон снова надо мной улыбаться будут.

— Благодарные потомки…

— Ты должен…

— Ты обязан…

Мужчины делятся на достойных и недостойных, подумал я. Женщины — на молодых и старых. А вот старики все одинаковы и все говорят о священном долге блюсти традиции. Сейчас набросились на меня, а когда меня нет, вот тот в шкуре наверняка убеждает того, что в камзоле, в необходимости выбросить богомерзкий железный нож и пользоваться только каменным, а вместо всяких этих новомодных штучек вроде шелка ходить в освященных традицией шкурах, как ходили отцы-прадеды…

Я вздохнул, соснуть так и не дадут, да и полночь уже, поднялся, хотел одеться, но вспомнил вовремя, что и так уже одет и даже обут, вышел из покоев и отправился в банкетный зал на полуночный пир.

* * *

В зале почти ничего не изменилось, разве что в противоположной стене появилась арка, ее раньше не было, за ней звездная ночь, пролетающие частые кометы и метеориты, но я все-таки вспомнил, что за этим залом другой зал, а там еще один, ну никак не может арка выводить отсюда наружу, это чиста колдовские штучки…

Меня встретили аплодисментами, королева подошла и собственноручно надела мне на голову венок из цветов с сильным пряным запахом. Я ощутил себя сразу весьма глупо, словно на языческом празднике в Подмосковье, сказал что-то вроде: ну что вы, это слишком, ну не надо, я же стесняюсь, но меня хлопали по плечам, поздравляли, хотя я не понял, с чем именно, а королева взяла меня под руку и повела к арке.

— Красиво, — признал я. — А что там?

— О, — сказала она загадочно, — ты такого еще не видел, герой! Ты ведь герой?

— Герой, — согласился я.

— Ну так это и есть дорога героя!

— Я герой, — повторил я, — но это не значит, что я обязательно дурак. И среди героев не все дураки набитые. Я вот — умный.

Я остановился в двух шагах от арки, однако королева с одной стороны и ее принц-консорт с другой, веселые и хмельные, подхватили меня под руки и потащили с веселым аристократическим смехом. Холод пронзил мне грудь, оба только что едва держались на ногах, но сейчас стоят крепко, в руках сила, оба знают четко, что делают…

Арка надвинулась, еще миг, я окажусь по ту сторону, мои руки как будто сами ухватились за края. Консорт внезапно выругался и начал отрывать мои пальцы. Лицо стало абсолютно трезвым и злым. Еще до конца не веря, что это ловушка, я оттолкнул его, развернулся и дал подножку второму гостю, что подталкивал меня сзади. Тот удержался, что непросто и для трезвого, я ухмыльнулся, пытаясь все превратить в шутку.

Консорт заорал:

— Быстрее!.. Всего один шаг!

На меня, нагнув голову, бросились еще двое гостей. Похоже, они намеревались просто вбить меня в проем арки. Я торопливо сдвинулся, консорт влетел и пропал, а двое его дружков успели ухватиться за столбы. Еще несколько человек торопливо обнажили мечи. Лица у всех стали серьезными, я понял с холодком, что шутки кончились, им зачем-то надо, чтобы я обязательно прошел через ту арку, но они еще не знают, что я из племени самых виртуозных избегателей и увиливателей, как насчет налогов, так и насчет исполнения любых распоряжений.

Я зарычал, нагнетая в себе злобу, на меня навалились со всех сторон, я старался двигаться как можно быстрее, бил кулаками, локтями, ногами. Один пробился с поднятым мечом, я уклонился и тут же перехватил его за кисть. Он охнул и выпустил меч.

— Спасибо, — крикнул я. Меч в моей руке описал полукруг, один отшатнулся с рассеченной головой, в воздух взлетела половинка ладони с тремя пальцами. — Спасибо… за радость!

Я ревел, гримасничал, они поверили, что я превратился в берсерка, а это значит, что мне все до гениталий, отшатнулись, зато из других дверей выбежали стражи в доспехах, с копьями и мечами.

— Оглушите! — прокричал кто-то визгливым, совсем не эльфиным голосом. — Только оглушите!.. Его надо туда живым!

Ах так, сказало во мне, тогда еще не все потеряно, я заорал диким голосом, вытаращил глаза и сделал вид, что весь трясусь, тут же бросился на толпу влево, там от ужаса попадали, я помчался, прыгая через упавших, кого-то сшиб, кого-то срубил, неплохой трофей, вышиб плечом входную дверь и вывалился вместе с нею в прохладную звездную ночь, где на востоке разгорается нежная алая заря рассвета.

Возле конюшни с колоды поднялись заинтересованные эльфы-мужики, всматривались, приложив ко лбу ладони козырьками, что же такое происходит у господского дворца. Завидев меня, опасливо расступились, я ворвался в конюшню, мой единорог преспокойно жрет овес, как будто впервые его видит, брюхо едва не до пола.

— Уходим! — крикнул я ему.

К моему удивлению, он уже оседлан, кто же это постарался, я убрал запорную доску, вывел в проход между яслями В распахнутых воротах показались бегущие люди. Я вставил ногу в стремя, эльфийский меч все еще в руке, толчок от земли, мы ринулись навстречу светлому четырехугольнику выхода.

Во дворе уже крик, волк прыгает во все стороны и разгоняет собирающуюся толпу. Сверху носится посланником смерти ворон и кричит истошно:

— Пожар!.. Спасайся!.. Гунны похитили королеву!.. Все в банкетный зал!!!

Размахивая мечом, я послал единорога к воротам. Там вышли навстречу непонимающие стражники, волк прыгнул на ближайшего, тот замахнулся копьем, но рухнул от удара эльфийским, а теперь моим трофейным. Я оглянулся в ожидании погони, но там пока только выводят из конюшни неоседланных коней, вбежал в караульное помещение. Ухватил свой трехручный меч, дождался хозяина, молодецким ударом обрубил цепь, решетка ворот загремела, освобожденная от груза, и взлетела вверх.

Мы выметнулись на простор, копыта застучали часто и победно. В последний раз я оглянулся на эльфийский замок. По заросшей виноградом стене спускается широкоплечий молодой гигант с длинным мечом за спине. Плечевой пояс развит, как у Григория Новака, руки толстые и мускулистые, а миниатюрная женщина висит на нем, крепко вцепившись в широкий кожаный с металлом пояс и крепко-крепко зажмурившись. Длинные волосы цвета молодого меда красиво рассыпались по узкой прямой спине, достигая оттопыренных ягодиц. Варвар опускается быстро, плавно, однако у женщины все равно покачивается и подпрыгивает высокая полная сочная налитая горячая грудь, а ягодицы двигаются вверх-вниз и в стороны.

Волк тоже оглянулся в прыжке, рыкнул завистливо:

— Сколько же он их навыводил!

— Врага надо бить в самое уязвимое место, — ответил я на скаку. Ветер ревел и свистел в ушах, в носу и забивал дыхание. — Без женщин эти гады быстро превратятся в… что-нибудь непотребное!

— Да, конечно, — каркнул сверху ворон злорадно, — но согласитесь, мой лорд, что его миссия выглядит интереснее, да?

Глава 13

Мы скакали навстречу утренней заре, впереди появилась роща, уклоняться от встречи не стали, ворон уже прокричал, что там все чисто, мы с волком достигли первой же полянки, ворон плюхнулся на пень и всем видом показывал, что здесь самое то место для отдыха, словно мы в пути уже десятую неделю.

— Ладно, — сказал я, — переведем дух, но только на несколько минут. Рогача не расседлывать!.. Итак, что имеем?

— Краденый меч, — сказал ворон с восторгом.

— Красивый, — согласился и волк. Добавил: — Наверное, дорогой.

— Камешки могу повыковыривать, — предложил ворон. — Для своей фамильной коллекции.

Меч в самом деле великолепен, как будто держу длинную полоску стекла, настолько меч прозрачен, а когда поворачиваю, на какое-то мгновение исчезает вовсе. Я пару раз взмахнул, проверяя баланс, конечно, великолепно, то есть хорошо сбалансированный меч, даже замечательно сбалансированный меч, ну просто идеально сбалансированный меч, хотя, на мой взгляд, коротковат, нет в нем страшного великолепия трехручного рыцарского меча, пусть не такого острого, зато грубо надежного, как настоящая мужская дружба.

— Прекрасная добыча, — одобрил волк. — Я уж начал было тревожиться за вас, мой лорд.

— Зря, — каркнул ворон.

— Почему?

— Героев не убивают, — объяснил ворон. — Я имею в виду, в начале или середине квеста. Но в плен взять должны, иначе что за квест?.. А потом мы из плена убежим, это тоже ясно как нам, так должно быть ясно им тоже…

Волк прорычал:

— Ага, убежишь, а если тебе руки-ноги отрубят?

— Не отрубят, — возразил ворон хладнокровно. — Разве что пытать будут… Но опять же никаких увечий. Разве что по морде дадут, но все равно даже прическу не испортят. Пусть хоть кувалдой в зубы, все равно широкая улыбка нашего лорда должна сиять безмятежно и незамутненно. И ни одного кровоподтека…

Он посмотрел на меня, голос слегка поколебался. Я потрогал себя за челюсть, остро сожалея, что нет со мной зеркала.

— Ты уверен?

— Ну, — ответил ворон уклончиво, — что для вашего лордства пара синяков? Или пустяковые царапины?

Я спросил угрюмо:

— Насколько пустяковые?.. Плечи ободрали, как будто шкуру старались спустить.

Волк сказал с солдатской прямотой:

— Отделали вас, мой лорд, здорово. Места живого нет. Но что это для настоящего мужчины?

— Да, — согласился я. — Что это для настоящего? Как жаль, что возвышенное и духовное всегда что-то отщипывает от настоящести… Ладно, у нас теперь цель — достичь перекрестка и отыскать там Корчму.

Ворон приподнялся, растопырил крылья.

— Я взлечу повыше, высмотрю?

— Давай. А мы с волком будем выбираться потихоньку.

* * *

Корчма, как и водится, на перекрестке, одна дорога ведет на запад, другая на восток, третья на юг, четвертая — на север. Что-то во мне подсказало, что можно бы и с прописной: Запад, Восток, Юг, Север, а то и вовсе назвать чиста конкретнее, но это будет совсем уж чересчур, нужно оставить хоть малость недоговоренности, так принято. Мол, из уважения. Даже из уважения к… Старомодные идиоты, уже дожили до подсказывающего хохота за сценой, а все еще говорят об уважении и обязательности недоговоренности!

Я оставил Рогача во дворе у коновязи, волк уселся у колодца и с удовольствием смотрел, как его обходят опасливо, а ворон принялся летать над конюшней и делать вид, что бросает в сухое сено горящие угли.

Я толкнул дверь, остановился, узнавая Корчму и не узнавая, она всегда разная, в то же время остается Корчмой. Зал вроде бы стал еще просторнее, воздух пропитан бодрящими запахами крепкого кофе, крепкого пива, крепкого слова, но, конечно же, без мата, Хозяйка следит строго. Ноздри уловили зовущий аромат жареного мяса, узнаю запах жареного кабанчика, а также гуся, испеченного в глине, фирменный рецепт Мрака, за тяжелыми дубовыми столами завсегдатаи и робкие новички, хотя видны и нахальные, тех сразу же с охотой бьют табуретками, кружками, лавками, кричат хором: «Читай FAQ, дурило, и ставь (-), если вякнуть нечего», рыжая псина смотрит со стойки строго и требовательно, а когда видит, как какой-то жлоб, объев мясо, начинает грызть и сахарную косточку, бежит к нему и требовательно стучит лапой по колену, напоминая, что вообще-то Творец и Карл Маркс велели делиться.

Справа в стене за спинами пирующих две двери, над одной надпись «Старая Корчма», над другой все те же загадочные буквы «ОР». Из того, где «ОР», дверь распахнулась, выскочил решительного вида вьюноша в дорогой одежде. Он вытирал слезы, бледное лицо преисполнено оскорбленного достоинства, узкие губы плотно сжаты. «Ничего не понимают…» — услышал я горькое, дальше он пронесся через зал, как метеор. Я ожидал, что выскочит из Корчмы, но он уже у двери передумал, плюхнулся на свободное место между стариком в фуфайке и высокомерным офицером в мундире полковника Рамзеса Второго, жестом велел ему на стол всего и побольше, побольше…

Дверь так и осталась приоткрытой, оттуда яркий свет, искрятся и блестят изящные светильники, подсвечники в виде нимф и дриад, голосов из того зала не слышно, все заглушает мощное чавканье со всех сторон, но в щель видно, как на стол вскочил красивый изящный мужчина, похожий на эльфа в серебристом одеянии стратосферного летчика, на поясе тонкая шпага с затейливо украшенной гардой, он вскинул руку, слов я не услышал, но догадался, что не рубленый призыв взять и поделить, а что-то ритмичное…

Да это же стихи, мелькнула мысль. Заинтересовавшись, я попытался прислушаться, но рядом возник спор, нервный худой юноша быстро-быстро доказывал детине с бычьей шеей

— …а как православному, рекомендую вам почитать святого Максима Грека «О принципах мирного сосуществования религий».

Детина в задумчивости почесал в затылке:

— Гм… А у меня другая книжка есть, Библия называется, там тоже написано. И вот думаю я, которую из них считать первоисточником. Думаю, думаю…

В голосе его звучало некое обещание, я не стал разгадывать, поспешно взял тарелку с мясом и пошел по проходу, где меня пихал всяк, кто нечаянно, а кто нарочно, и, хотя у меня в руках не тарелка, исполненная борщом до краев, пришлось придерживать кусок мяса рукой и прикрывать локтем. Наконец отыскал свободное место за столом поближе к полуоткрытой двери в благородное, как уже догадывался, собрание, однако эльф уже покинул стол, а собравшиеся аплодировали милой женщине в малиновом берете. Она смущалась, мило опускала глазки, краснела и благодарила, благодарила, причем — очень бойко, уверенно. Чувствовалось, что хвалят ее часто.

Спиной ко мне крупный монах, поперек себя шире, с выбритой тонзурой, массивные плечи, зад еще шире, но спина-то, спина, куда там хомяку, что запасает зерна на зиму, вот это спина, на месте хребта вертикальная впадина, а по бокам две огромные массы… ладно, это под сутаной, а сам монах лениво увещевал невидимого мне за косяком собеседника:

— Что-то мрачно очень. Декаданс. У автора, кажется, растет мастерство. За декаданс пороть.

Я слышал горестный вскрик, шум борьбы, кого-то схватили и увели, я слышал, как он загребал шпорами каменный пол. Монах сказал с сомнением:

— А это хорошая строчка… Не у Ларионихи ли взята, случайно? А то ведь вот она, плетка, семь хвостов… Гм, «перемешалось со спиртом вино». Хм-м… Спирт вроде в вине присутствует изначально. Измеряется в градусах. Ежели хорошее, то обычно двенадцать. Ладно, потом решим, пороть или не пороть…

Я все вытягивал голову, стараясь угадать, что же за масонская ложа там, или составляют Великую Хартию Вольностей? За спиной возникла драка, оглушил звон посуды, мимо пролетела табуретка, я услышал голос монаха:

— …я долго думал, чья же это мама. Полосатая. Додумался. Отпраздновал с шиком, в окружении соратников и дам легкого поведения…

Вторая табуретка срикошетила о спину массивного золотокопателя и ударила в дверь. Та с мягким стуком захлопнулась. Я с разочарованным видом отвернулся и хотя ел с аппетитом, здесь всегда все с перчиком и жгучими специями, но теперь начал присматриваться и прислушиваться к происходящему в этом, главном, как понял, зале Корчмы.

На одном из столов явные аристократы: высокомерные, все с моноклями, один так и вовсе в пробковом шлеме не то плантатора, не то охотника на львов, двое в форме немецких войск. Не то бронетанковых, не то воздушных, но, скорее всего, бронетанково-воздушных. Или воздушно-бронетанковых, неважно. Рядом с ними убого накрытый стол, где трое в черных шляпах и с пейсами, а четвертый явный эллинист, поддакивает, но на морде ехидная улыбочка, предатель чертов, но, увы, здесь полиции нет, все должны справляться своими силами.

За моим столом двое ведут вялую беседу о том, как лучше ловить рыбу, на мормышку или блесну, и стоит ли отдавать Саудовскую Аравию юсовцам. На меня посматривали искоса, сперва настороженно, готовые дать отпор, едва влезу в беседу, но я помалкивал, и тогда один поинтересовался:

— А ты как сюда попал?

— По ссылке, — ответил я коротко.

Через зал прошел, держа взглядом дальний столик, высокий, могучего сложения человек в простых кожаных доспехах.

Седые волосы свободно падают на плечи, коричневое от солнца и ветра лицо изборождено шрамами и морщинами. Еще с момента его появления некоторые из пьянствующих начали приподниматься и торопливо швырять в него ножи, молоты, а двое-трое выхватили луки и начали торопливо выпускать стрелы.

Старый воин не замедлил шага, ножи и стрелы звякали о его доспехи, что выглядели собственной кожей, падали со звоном на пол. Пару стрел он с небрежностью перехватил и швырнул обратно, я видел, как мерзавцы падали на свои сиденья, ухватившись за пораженные места.

Мужик, что напротив меня, с укоризной покачал головой:

— Не терпят сильнее себя… Шакалы.

— Почему шакалы, — вступился я. — Инстинкт.

— Да уж очень как-то… не так, — проворчал он. — Погляди, он с открытым лицом, а они в масках, а сверху еще и капюшоны, чтобы их не узнать. А как их иначе назвать, как не трусами?.. А туда же — жаждут быть первыми. Всякий, кто сильнее, — враг. Но что уж делать, если ему Бог дал, а им только показал, да и то издали?

— Кому не дал, — возразил я, — тот может развить сам. Он бросил на меня недобрый взгляд:

— Вижу, и тебе не нравится старый воин?

— Не нравится, — признался я. — И у меня инстинкт — быть первым.

— Ну, ты еще молод… Когда-то да получится. Но не сейчас, не сейчас…. Пока жив этот, остальным с ним не равняться. Но всех тянет именно в эту Корчму, потому что у всех в душе подленькая задумка: свалить его и сразу стать сильнейшим!

— Почему подленькая?

— Ну ладно, расценивай как хошь… Они еще не знают, что для того, чтобы стать лучше, нужно не швырять ножи в спину, а как минимум тоже набить столько же драконов, сколько набил он, освобождая города и веси, нанести рану Повелителю Тьмы, перебить сто дюжин Кровавых Демонов, двести Ледяных Чудищ и помирить враждующие сто тысяч лет королевства Клаты и Пеги!.. Я уж молчу про Битву у Трех Мостов и в Долине Ледяной Смерти…

Один из завсегдатаев, что сидел за тазиком с горячей похлебкой и жадно орудовал ложкой, вскочил и выплеснул содержимое всего тазика на старого воина. Я содрогнулся, но варево странным образом ничуть не испачкало, даже не коснулось, а стекло на пол. Одежда незнакомца осталась чистой и опрятной.

Он ушел в дальний угол, отворил дверь под надписью «Старая Корчма», я на миг увидел небольшое помещение, намного более тихое, и дверь закрылась.

— Ничего, — проворчал мужик, — ему и там достается. Каждый старается возразить, поспорить, швырнуть костью… Утверждаются у нас так!

Слева через два стола один толстый монах с бычьей шеей сидел в окружении женщин-амазонок и вальяжно декламировал стихи, а еще через стол двое неимоверно худых гномов с завистливыми глазами постоянно прерывали ехидными репликами. Мне показалось, что одного из них уже где-то видел, повернул голову, как раз открылась дверь в «ОР», кого-то вытолкали в шею, я успел заметить этих же двух гномов локоть к локтю, тоже морды завистливые, губы шевелятся, шпильки, значит, бросают, но там оба покрупнее малость, а тот, что с рыжей бородой, крупнее другого почти вдвое, хотя до размеров человека не дотягивает.

Я тупо дивился, как это может быть, а мужик, который ловит на мормышку, верно истолковал недоумение на моем лице, сказал понимающе:

— Что, зацепило?

Я указал кивком:

— Как это может быть?

— В Корчме все может быть, — сообщил он загадочно. — В двух залах?.. Эка невидаль!.. А если в одном подают изумительное мясо волшебного оленя, а в другом Техасец читает стихи, принесенные из далеких земель? Ведь надо же успеть сказать, что и мясо — говно, и стихи — говно, и сам Техасец — говно. Вот и раздваиваются…

Я указал на совсем уж мелких человечков, что суетливо пробегали под ногами завсегдатаев, норовя укусить за лодыжку, нагадить, плюнуть:

— А это кто?

Он усмехнулся:

— Еще не узнал?

— Нет.

— Присмотрись, — посоветовал он с несерьезной серьезностью.

Человечки кого-то смутно напоминали, хотя все разные, иные вовсе не человечки, а не то клубки шерсти, не то клочья гнилого тумана. Я всматривался в то общее, что уловилось, это прежде всего мелочность и жажда укусить тайком, ахнул:

— Неужели?

Он довольно кивнул:

— Точно. Еще больше распахнешь варежку, когда узнаешь, что это дерьмецо, вольно бегающее здесь с попустительства чересчур доброй Хозяйки, вовсе не рыжий гном, а вполне себе рыжий великан!.. Да-да. Только душа у него, увы, гномья. А то и намного мельче. Видишь, до чего измельчился…

Он с брезгливостью пнул рыжую мышь, что на бегу пыталась вцепиться в его сапог. Я ошалело покрутил головой, со всех сторон нарастает говор, голоса становятся напористее, громче, злее, это у нас вместо аргументации.

Справа от меня один проворчал с высокомерием:

— Но как он предсказуем!.. Как предсказуем, вы только посмотрите!.. Сперва ставит впереди себя одну ногу, потом вторую… и так все время! А сейчас вот сядет за стол… Ага, видели, видели?.. Я ж говорю, что абсолютно предсказуем!.. Сейчас же вот подзовет домового и что-нить закажет…

С другой стороны:

— Нет, эту вещь читать вообще невозможно…

С другой:

— Что вы, невозможно все остальные…

Я помотал головой, с набитым желудком чувствую себя намного увереннее даже в таком странном месте, поднялся и постучал в дверь под вывеской «ОР». Никто не ответил, дернул на себя, дверь подалась легко, я застыл на пороге, ослепленный великолепием множества красивых людей, даже мужчины здесь не вызывают неприязни, больно морды умные, а мы не любим только сильных, умные нам не соперники, мы сами умнее всех, это же козе ясно, я сделал шаг, вслушиваясь. Толстенный монах развалился в кожаном кресле эпохи Луи все так же спиной ко мне, я услышал его назидательный голос:

— Господа, господа, в наше время даже в христианском мире весьма превратно понимается любовь. Очевидно, это пережиток языческих эпох, где мир был черно-белый, как эти… ну как их… картины Эйзенштейна, любимца дядюшки Джо и Стивена… нет, не того, который дерется, то было бы еще понятно… То есть — добро, мол, это сю-сю, зло — гав-гав, а любовь — что-вы-что-вы, зарделась стремглав. Этот подход неверен в корне. Проще говоря, для того, чтобы искусство было искусством, людей следует по-христиански любить. И не только сю-сю. То есть следует любить и противников, даже врагов, как завещал нам Христос… Все перекрестились? А то моя плетка вот она, под рукой. Так вот, нам всем легче любить своих врагов в молитвах, чем в жизни. Да. Но без любви искусства не бывает. То есть на персонажи и на людей можно злиться, их можно критиковать, ругать, припечатывать, разделывать — но так, чтобы нехристианской злобе места не было. Как, чтоб далеко за примером не ходить, Дюма любит своих Рошфора, Миледи, Мордаунта, Людовика Четырнадцатого, Кольбера и Арамиса, причем Арамиса больше всех. Все они — явно отрицательные персонажи, особенно последний. И автор это многократно подчеркивает. А сам — любит. И без этого искусству — не быть…

Он проследил за взглядом дамы в малиновом берете, попытался обернуться, но шея такую непозволительную операцию проделать не позволила, тогда монах поднялся, чудовищная туша развернулась на месте. На меня взглянули маленькие злые глаза, коричневые, нижняя челюсть, как у бульдога, воинственно выдвинулась, тяжелая, как крепостная стена.

Я таращил на него глаза, наконец оглянулся. Через оставленную благоразумно щель видно, что за первым столом, где я сидел, двое уже сцепились, тонкие руки юноши ухватились за пиратскую куртку бычешеего, тот с брезгливым видом удерживал вьюношу на вытянутой руке. Я повернулся к загородившему вход. Тот же с бычьей шеей, только в сутане католического монаха, не то бенедиктинца, не то франксиканца. В талии, это место такое, чрево подпоясано толстой веревкой с намыленной петлей на конце. На другом конце веревки я рассмотрел железный крюк ниндзя.

— Э-э… — сказал я обалдело, — э-э… не столько я вроде бы и пил…

— Че возжелал, человече? — поинтересовался бычешеий. — Бисера стало не хватать, не взыщи…

Я указал пальцем через плечо:

— А там… э-э… вон там…

Он прогудел зычно:

— Орлам случается и ниже кур спускаться…

— …но курам никогда до облак не подняться, — сказал я машинально, — дык вон там…

— Грамотный? — удивился бычешеий. — То-то тебе вина мало, захотелось чего-то ишшо, цыпленок?.. Какая свадьба без драки?..

Я оглянулся, бычешеий пират уже ухватил оппонента за ногу, раскрутил его с лихим посвистом над столами, как Илья Муромец Калин-царя, а потом сделал шаг в сторону и с размаха хрястнул головой об опорный столб. Кровля вздрогнула, на поперечной балке каркнул ворон, а гигантская летучая мышь беспокойно задвигалась во сне.

Бычешеий наконец выпустил жертву, тот улетел в дальний угол, стену тряхнуло. Оппонент сполз по ней, как разбитый помидор, с усилием поднялся, отряхнулся и сказал с обидой:

— А вот это не довод, знаете ли!

Пират сказал весело:

— А я всего лишь проверял, пустая у вас голова или цельнолитая!.. Ладно, оставим эту тему, поговорим лучше о…

Вконец ошалевший, я повернулся к монаху, на крупном багровом лице уже нетерпение, проговорил как можно убедительнее:

— Там слишком шумно… Нельзя ли мне перебраться в ваше благородное собрание?

— Ты хто? — прорычал бычешеий.

— Я?.. Я сын и внук короля… императора тоже… а также наследник престола Трех Королевств…

— А почему грамотный? — удивился монах.

— Да так, по недосмотру…

— А ты христианин или язычник? — спросил монах.

Я подумал, как ответить половчее, подсказка лежит на поверхности, монах явно не из варварской обители, но уж слишком простая подсказка, такие обычно означают ложные пути, тупики, а то и ловушки в конце и по дороге, так что я бодро выпятил грудь и ответил с грубой прямотой истинного дипломата:

— Мне ли кланяться и выпрашивать милости?.. Конечно же, я сын природы!

По лицам в роскошном зале я понял, что ответ не совсем. Амазонки и дамы отвернулись, что самое обидное, оживленно беседовали с хлыщами, у которых и спины колесом, и ростом не удались, и руки спичечные, а монах взял меня за плечо, приблизил лицо, чтобы речь звучала доверительнее, я услышал запах коньяка, хорошего коньяка, а монах проговорил проникновенно:

— Ответ неверен. Христианская культура отличается от остальных еще и тем, что постоянно проявляет интерес к другим культурам. Один из проявляющих такой интерес — ты, представитель именно христианской культуры, как бы тебе лично этого ни хотелось. Любовь к экзотике — это наше, законное, давнее, ах, какие дивные они, эти аборигены. Прям слезы умиления на глазах. Аборигены всех остальных, включая нас с тобой, варвар с мечом за плечами, в гробу, естественно, видели, и это хорошо и почтенно — их вероисповедание к любопытству не располагает. А только бывают времена, когда они начинают завидовать и, используя нашу жадность, продают, чего у них растет и произлеж… живает, ну, в общем, искапывается, просто так, ибо производить они не умеют, опять же, не располагает вероисповедание… на выручку покупают у нас мечи и копья, и вперед, а мы их за это с низко летящего дракона огнем и напалмом, и так далее. Короче, тупизм, и, в общем, пора называть вещи своими именами и отчествами. Если тебе кажется, что еще не пора, — это твое право, но смею заметить, что и это твое мнение, отличное от моего, — тоже продукт именно христианской культуры, ибо в культурах нехристианских наличие более чем одного мнения среди собеседников не приветствуется, если только речь не идет о постройке сарая… это потому, что не имеют в этом случае мнения никакого значения, все равно потом приедут христиане и построят. Все понял, отроче?

— Да! — воскликнул я воспламененно. — Теперь я сяду с вами за стол с новыми взглядами на жизнь…

Он прервал:

— Никуда ты не сядешь.

— Но ведь… гм… наличие более чем одного мнения…

Он кивнул:

— Да, конечно. Но когда подставляем левую щеку, то бьем в печень. Иногда и ниже. Будь здоров, герой!

Мощные руки повернули меня, я ощутил крепкий пинок, потолок и пол трижды поменялись местами, сзади гулко захлопнулась дверь. В шумном зале все так же пили, ели, мальчишки разносили еду и вино, я поднялся и на всякий случай сказал громко:

— Не ценят, набитые дураки, настоящих бардов!.. Молитвы им подавай…

Махнул пренебрежительно рукой и сел за ближайший стол, не решаясь вернуться за прежний, где уже знают, что бард из меня как из зайца велосипед. Напротив меня оказался тот самый старый воин, которого встретили так недружелюбно. Правда, некоторые и сейчас смотрят восторженно, но все же больше тех, кто и сейчас время от времени прицельно бросал нож в спину. На полу быстро росла горка блестящих лезвий.

Он взглянул остро:

— Проблемы?

— Мне бы убраться отсюда, — сказал я честно. — Я уже знаю, что в Корчме пересекаются все миры.

Он подумал, кивнул:

— Если ты это уже понял, то в самом деле можешь уйти в любой. Подумай, который нужен, куда жаждешь, и…

Я сказал с жаркой благодарностью:

— Спасибо. Прости, но я прямо сейчас. Можно?

Он благодушно отмахнулся:

— В Корчме можно все. Кроме мата.

— А что так?

— Да хозяйка Корчмы — женщина, она его не переносит. Так что давай, тужься…

Последние слова я слышал как в тумане, по телу разлилось блаженное тепло расслабления, фигуры начали расплываться, как и сами стены, проступили другие очертания, золотые пески пустынь, цепочка верблюдов под палящим солнцем, темные силуэты нефтевышек и бегущего яростного шахида с надписью на груди «Farid» и автоматом израильского производства в руках, тут же наплыли колеблющиеся, вот-вот упадут, силуэты темных небоскребов, там сейчас ночь сменилась густым туманом, откуда знакомые басовитые удары старинных часов на древней башне…

Глава 14

Усилием воли я вызвал знакомые и такие родные заплеванные и загаженные улицы, переполненные мусорные баки, с которых ветер разносит бумажки, разрисованные матюками стены, засранные лифты, запах мочи в подъездах и обгорелые почтовые ящики с выломанными дверцами, пьяненьких мужичков на загаженной детской площадке с разбитыми бутылками, эти мужички твердо знают, что не в деньгах счастье и что все деньги не заработаешь, так что неча и начинать работать…

Все ярко, зримо, все досягаемо, я слышал и нашатырный запах мочи, и раскатистый мат, которым обмениваются мамаша с коляской и мужички на сломанной качели, чувствовал приторную вонь из забитого мусоропровода, оставалось только очутиться там, вот просто даже не шагнуть в тот мир, а, как уже проделывал, всего лишь ощутить себя там и… оказаться там. Ощутил себя, да, ощутил очень четко, резко, однако я все еще нахожусь здесь, а старый воин сидит за столом напротив.

— Что, — спросил он хмуро, — не получается?

— Да, — ответил я растерянно, — не понимаю…

Он хмыкнул, припал к кружке. Кадык задергался, чисто выбритые худые щеки чуть-чуть порозовели.

— Разберись, — посоветовал он, отдышавшись. — Ничего не бывает спроста.

Я попытался снова, вспомнил и вообразил в пикантных подробностях последних побывавших у меня женщин, должно бы подействовать, говорят, примитивные позывы — самые мощные, но и голые бабы остались по ту сторону, а я по эту. Воин следил с иронической ухмылкой, потом потерял интерес, рядом спорят о волновой структуре пространства и демократии, отвернулся, а я сидел как пришибленный, придавленный, затем постепенно начала всплывать отгадка…

Похоже, я сам не хочу отсюда шагнуть, пока не выполню нечто. Умом хочу шагнуть, даже чувствами хочу. Но это тот ум, который простенький, да и чувства тоже такие же, простенькие и поверхностные, которыми живу, как живет все человечество. Но где-то во мне на глубине есть и другие чувства, глубинные, которые не дают о себе знать, вообще обычно не выказывают признаков существования, и только в редких… редчайших случаях вмешиваются.

Я даже не хочу их называть, меня коробит от высоких слов, я же демократ, хоть и понимаю, что демократы — говно, но что делать, вот такое и я говно, сейчас уже не стыдятся признаваться, что говна, а вот быть честным, верным и любить работать — все равно что обосраться в троллейбусе. Но что делать, это глубинное вылезло и молча, вот зараза, преградило дорогу к тому, чтобы вернуться в привычный мир к доступным бабам, непыльной работе, простенькому кайфу.

— Ладно, — произнес я со злостью. — Пойду бить Черного Властелина. Тогда-то отпустишь?

Воин оглянулся, во взгляде вопрос сменился пониманием. Я поднялся из-за стола, кивнул, он помахал рукой.

— Увидимся.

* * *

Равнина медленно и величаво вздымалась красивыми пологими холмами. И хотя они от основания до макушки в деревьях, солнце пронизывает насквозь, я видел тяжелые серые валуны у подножья, дважды миновали веселые ручьи, низвергающиеся с самой вершинки вниз, снова я начал ломать голову, что за дурная вода, что сперва забирается на гору, чтобы потом сбежать вниз, никогда этого не понимал, но вон целый водопад, крохотная радуга, ветерок донес облачко мельчайшей водяной пыли…

Птицы перекликаются в ветвях деревьев, выпархивают из кустов и даже из-под копыт, красными комочками по деревьям носятся белки. Когда я вскинул голову, высоко в небе молодой дракон неумело преследовал стаю гусей, они уворачивались нехотя и лениво, почти не ломая строя, из-за деревьев выглянул некто огромный и серый, то ли гризли, то ли хозяин леса, но я вскинул правую руку, показывая на торчащую над плечом рукоять меча, заодно демонстрируя глыбы мышц, так и проехали, а дальше попадались только олени, лоси, изюбры и сайгаки, да еще разок мелькнули за кустами серые спины крупных кабанов.

Огромные массивные деревья посматривали упорно и злобно, наконец потеряли терпение и начали пытаться оттеснить нас к востоку. Впереди выдвинулась настоящая крепостная стена, дорожка смиренно и вроде бы покорно начала огибать массив, но внезапно озлилась, отыскала в стене щель, а то и сама прогрызла, вломилась, понеслась, пока не поймали и не вернули, виляя хвостом прошлогодних листьев между огромными, как горы, стволами.

Сразу стало еще прохладнее, воздух повлажнел. В деревьях чувствуется движение подземных вод, что поднимаются до самой вершинки, охлаждают листочки, а какой листик не удается напоить, тот скрючивается, как червяк на солнце, засыхает. Земля тоже чуть ли не влажная, копыта не стучат, как было на опушке, а оставляют глубокие следы.

Волк и ворон унеслись на разведку, как объяснили, мне сразу стало неуютно. Деревья слишком огромные, кора в трещинах и наростах, ветки покручены ревматизмом, в узлах и наплывах, опускаются чересчур низко, могут голову сорвать, если вдруг вздумаю полихачить. Но, с другой стороны, на душе отлегло: значит, здесь не ходят слоны или носороги, иначе бы обломали.

Конь начал уставать, оглядывался. Я сказал с досадой:

— Привал!.. Вон ручей.

Он кивнул, мол, волк отыщет по запаху, а ворон увидит сверху, если, конечно, расположимся на полянке, а мы расположимся на полянке обязательно, там светит солнышко, можно лечь в тени и смотреть, как прыгают и блестят в солнечных лучах кузнечики.

* * *

Волка все не было, я расседлал коня, сбросил на землю мешок. Рядом под зелеными листиками блестели округлыми боками ягоды. За годы и годы я привык, что все вещества в том мире, через который я постигал мир, имеют свои четко определенные цвета, например, кислота или яд — зеленые, а лекарство — голубое. Так что это, которое розовое, явно полезно, надо жрать, чтоб цинги не стряслось.

Я сорвал горсточку, начал жевать, ощущая приятный кисло-сладкий вкус. Над головой захлопали крылья, ворон приземлился неподалеку, отяжелевший, наеденный. Каркнул испуганно:

— Мой лорд, это же волчьи ягоды!

— Да пошел он, — ответил я. — Другие себе найдет… Что вы там искали?

Он посматривал одним глазом, как я пожираю ягоды, их тут видимо-невидимо, а другого способа овитаминиться нет, прокаркал:

— Дорогу попрямее.

— Нашли?

— Нет, но зато видели впереди избушку Бабы-Яги.

— Объедем, — сказал я поспешно.

— …пещеру лесного тролля…

— Тоже объедем, — сказал я. — У нас дела поважнее.

— Чуть левее будет яма с трехголовым драконом.

— А он может вылезти?

— Вряд ли, — ответил ворон с сомнением в голосе, — но, правда, хватает, как муравьиный лев, всех, кто едет по тропке. Когти у него как у спрута Спиридона. Кто знает, что такое спрут?

— Объедем всех, — сообщил я диспозицию. — Незачем растрачивать молодость в непотребных драках с непотребными… Хочешь ягод?

Ворон взлетел и пересел на ветку повыше.

— Ни за что! Перья лучше, чем шерсть.

— Как знаешь, — сказал я. — Мне больше останется. Вообще-то сперва была чешуя, потом из нее получились перья, а из перьев — шерсть. Так что…

Договорить я не успел, в кустах затрещало, на полянку выметнулся волк. В глазах плясало красное пламя.

— Вот вы где!.. А я вас обыскался! Там впереди широкая река, придется искать брод. Мой лорд, что вы жрете, как травоядная коза? Это же яд.

— Все есть яд, и все есть лекарство, — изрек я. — Тем или иным его делает доза и наше отношение. Я вот считаю, что ты просто пожадничал. Значит, это витамины.

Ворон спросил волка:

— А ты знаешь, что такое спрут?

— Заткнись, пернатое, — буркнул волк. — Тоже мне, грамотный, а не линяешь, урод.

На обед у нас был молодой гусь, укатанный в мокрую глину и в таком виде помещенный на угли костра. Глина высохла, спеклась, превратилась в красные пластинки черепицы. Когда я выкатил горячий ком и разбил рукоятью, горячие комья осыпались с сухим треском, аромат ударил с такой силой, что волк захлебнулся слюной и закашлялся, а ворон едва не упал с ветки.

— Запах! — вскричал он восторженно. — Вот это рецепт! Ни капли аромата не пропало! Мой лорд, где вы такое узнали?

— Сам придумал, — пояснил я гордо. — И пока еще никто не сумел повторить по моему рецепту.

Ехали спокойно, до замка Генриха Синезубого еще двое суток, волк рыскал по окрестностям, иногда выскакивал на дорогу, проверяя, здесь ли мы, снова вламывался в кусты. Ворон показывался ненадолго, сообщал о разбойниках, о странствующих орках, о заброшенных склепах, скифских курганах, где могут находиться клады, ябедничал насчет отбившихся от стада коров, волк тут же бросался проверять, но в целом путешествие идет прекрасно, мы уже выехали на берег огромной реки, противоположный берег едва виден, волны катятся медленно, величаво.

Закат великолепен, солнце опускается в воду красиво, полнеба полыхает в пурпуре, расплавленном золоте и раскаленной киновари. Я начал оглядываться по сторонам, пора подумать о ночлеге, неплохо бы под густым деревом поблизости от воды, чтобы хорошенько искупаться на ночь…

Взгляд упал на высокую, почти днепровскую кручу, там черный обелиск в человеческий рост и, почудилось или в самом деле, возле камня стоит в задумчиво-поэтической позе женщина. Голая. Нет, раз в поэтической позе, то не голая, а обнаженная. Как натурщица, которые голыми не бывают в принципе.

Волк потянул ноздрями воздух, сказал одобрительно:

— Спелую выбрали!

— Для чего? — поинтересовался я.

— Для жертвы, как для чего? — удивился волк.

А ворон торопливо каркнул, спеша положить и свою копеечку:

— Богу речных волн!

Я засмеялся:

— Кому вы брешете? Я сам таких наколок могу придумать тысячу. Девица, как Сафо, вышла набраться вдохновения.

— Голая? — спросил волк саркастически.

— Обнаженная, — поправил я. — Чтобы всей кожей чувствовать поэзию, разлитую в сферах… Чтобы в унисон с Мировой Гармонией, воссоединиться с высшей Поэзией, ощутить, прочувствовать, впитать, переконвертировать в буквы алфавита… или иероглифы, что там у них? Пусть даже руны или черты и резы!

Волк смолчал, в глазах глумливый огонек, ворон спрятал голову под крыло. Я рассердился, сказал надменно:

— Сейчас я схожу к ней, побеседуем о высокой поэзии. Возможно, подкину тему. А вы ждите здесь!

Волк сел на задницу, ворон взлетел, а когда я соскочил на землю, сел на мое нагретое место, тут же задремал. Я покарабкался на кручу к камню, волк крикнул насмешливо:

— Только тему подкидывай, мой лорд, не слишком высоко!

— Не поймаешь, — добавил ворон.

Женщина испуганно вскрикнула. Ее золотые волосы блестели в лучах заходящего солнца, чисто вымытые и распущенные пышными локонами по спине. На лбу их придерживает узкий золотой обруч. Это, собственно, вся ее одежда, не считая нитку ожерелья и дорогие серьги. Руки ее оказались прикованы к камню толстыми цепями, могучие болты всажены в каменную глыбу, словно в теплое масло.

— Ни фига себе, — пробормотал я, — поэзия… Мазохистка, что ли?

Река, конечно, вовсе не ручеек, однако такие широкие не бывают глубокими, а на мелководье какие крупные рыбы? А у мелких рыб и боги не морские слоны. В природе все гармонично, даже боги.

Цепь загремела в моих руках, женщина завизжала.

— Заткнись, — сказал я зло. Сейчас, когда оказалось, что это вовсе не поэтесса, я ощутил себя обманутым, а девка в самом деле не обнаженная, а попросту голая. — Не ори, дура.

— Господин, пощади…

— Дура, — повторил я, — разве я похож на чудовище?

— Похож, — ответила она сквозь рыдания.

— Дура!

— Зато красивая…

Вода захлюпала, на середине реки показался острый гребень, как у плывущей в нашу сторону касатки. Исчез, снова приподнялся, уже у самого берега. Я задержал дыхание. Зверь поднялся из воды, вода стекает с его спины водопадами по обе стороны. Посредине в самом деле гребень, от головы и до кончика хвоста, а сам зверь походит на большого крокодила, но с сильно укороченной мордой.

Зверь увидел нас, пополз торопливо по камням. Короткие лапы скользили, срывались, он рычал, приближался все ближе и ближе. Я отступил на шаг, выбирая позицию. Зверь устремил взгляд, на диво осмысленный, на женщину, пасть распахнулась, блеснули два ряда острых мелких зубов. Глотка показалась мне широкой, как туннель.

Руки думали за меня, я опомнился, только когда мгновенно оказался перед зверем и вонзил длинный меч ему в пасть. Зверь взревел, выгнулся, зубы бессильно стиснулись на холодном металле. Я поспешно выдернул меч, готовый рубить и отражать удары, но зверь повалился на спину, открыв нежное белое брюхо, и застыл.

— Ничего себе, — сказал я почти разочарованно, — так быстро? Я уж изготовился драться…

— Господин! — вскрикнула женщина страстно. — Теперь я твоя добыча! Возьми меня, возьми меня поскорее… ах-ах, возьми меня отсюда!

— Ага, — ответил я. — Всего лишь отсюда? А то я уж возликовал.

Пока осматривал цепи, раздумывая, как лучше расклепать, или же надо начинать с болтов, женщина вскрикнула, а от воды послышался плеск. На берег выползали два зверя, точные копии убитого, наверное — братья, а дальше высунулись из воды и быстро приближались к берегу острые, как кили, гребни чудовищ.

— Об этом ничего не говорилось! — вскрикнул я.

— Где?

— В Пророчествах, — огрызнулся я. — Где же еще? Или у вас другие авторитеты?.. У, инфиделы, гяуры нечестивые…

Я торопливо бросился вперед, там встретил атаку, рубил как можно быстрее этих озверевших дельфинов. Меч с легкостью рассекал их тела, мне нужно только успевать наносить удары, попадать по головам или по спинам, но они надвигались, я отступал, когда же кончится этот нерест, наконец спина уперлась в камень. Девушка шумно тряслась, так что камень гудел, как телеграфный столб в непогоду.

— Не бросай меня, — прохныкала жалобно.

— И рад бы, — откликнулся я, — но как?

Меч мой мелькал как молния, рубил и рубил, отступать некуда, мы окружены, я задыхался от усталости, рыбьей слизи и ошметков чешуи, когда заметил, что река уже очистилась от острых плавников, скоро эти тупые дельфины кончатся, а еще ищут у них разум, чего же лезут, как лемминги, уже ведь понятно, что если я не упаду — украду сковороду, в смысле, победю…

Хрипя и задыхаясь, я дождался последнего тупаря, воткнул в него меч и повис на нем, как мокрая тряпка. В груди хрипит и клокочет, как порог Ненасытец на Днепре, горло раскалилось от частого дыхания, легкие горят и дымятся. Над головой ликующе прокаркало:

— Осанна герою!

— Не сломай меч, — донесся голос волка.

Я отлепился от меча, в спину ударила каменная глыба, я привалился, жадно хватая воздух широко распахнутым ртом астматика. Девушка с ужасом смотрела на побоище. Некоторых я распластал так, что выпали даже молоки, но ни одна рыбина не вывалила икру. Впрочем, это понятно, чего это я разудивлялся, мудрец.

Спасенная шумно дрожала, жалась ко мне обнаженным бедром, пышным и горячим. Я кое-как отклеился от камня, ее бедра сейчас не заводят, уж не знаю почему, доковылял до Рогача, волк с сочувствием смотрел, как я с третьей попытки сумел взобраться в седло.

— Это было зрелище, — сказал он мне.

— Правда?

— Правда, — подтвердил он. — Вы дрались красиво, мой лорд!

— Главное, чтобы красиво, — согласился я. — А то есть идиоты, что не понимают… Им правду жизни подавай! Откуда они только и берутся…

Девица смотрела на огромного рогатого коня глазами, полными ужаса, даже волка так не боится, что странно, я протянул руку, однако спасенная отпрянула:

— Боюсь!

— Волка? Или ворона?

— Этого… с рогом…

— Да не трясись, — сказал я с легким нетерпением, дыхание мое восстановилось, я заметил снова, что фигура у нее еще та, не зря выбрали для взятки тамошнему богу реки.

Ворон каркнул подозрительно:

— Она не девственница.

А простодушный волк счел своим долгом пояснить простодырому варвару, то есть мне:

— Единороги позволяют к себе притрагиваться только девственницам.

Я спросил подозрительно:

— А как же я?

Волк замялся, посмотрел в сторону, мне почудился в его желтых глазах стыд за мою явную непорочность, я вспыхнул, хотел начинать спорить, доказывать, но ворон закаркал громко:

— Нам можно, нам можно!.. На мужчине все та же шапка, как говорит народ.

Я поймал женщину за руку и вздернул к себе на луку седла. Волк подпрыгивал, стараясь разглядеть, как это я ее усаживаю. Когда есть повод поизгаляться, куда и солидность пропадает. Конь пошел шагом, потом рысью. Я спросил:

— Где твоя деревня? Вон те домики?

— У нас село, — возразила она обидчиво, потом, всмотревшись в мое лицо, добавила нерешительно: — Но ты ведь… Ракорд?

Я подумал, сдвинул плечами.

— Да вроде бы нет. Вообще-то я Гакорд. Она просияла:

— Ну да, конечно же, Гакорд!.. Это я сама спутала! Гакорд, конечно же, Гакорд!.. Младший сын Нибедунгов, из Малых Овражков!.. Тебя искали какие-то в капюшонах, когда ты исчез в позапрошлом году, и совсем недавно приходили снова.

Я насторожился, хотя речь не обо мне, но что-то встревожило, я переспросил:

— Кто приходил?

Рогач пошел галопом, тоже любит быструю скачку, копыта загрохотали, как частая барабанная дробь. Девушка прижалась ко мне, ветер растрепал ее волосы и стегал по моему лицу, но весьма приятно, приятно. Она подняла голову от моей груди, всматриваясь в нависающее над нею лицо.

— Да те же самые, в капюшонах!.. Сказали, что ты снова объявился. Посулили всем в селе награду, чтобы сразу донесли о твоем возвращении. Представляешь, десять золотых монет только за то, чтобы сообщили!

— Представляю, — ответил я медленно, — а сколько за саму голову?

Она оторопела, над головой прошелестели крылья, голос с неба каркнул:

— Нисколько. Знают, что и всем селом тебя не схватить!

Глава 15

Девица отстранилась, я уловил в ней колебание, словно бы и узнает меня и не узнает, мол, слишком изменился за полтора года. Деревья проносятся мимо со скоростью телеграфных столбов на Окружной, конь идет ровным галопом, даже не галопом, а черт знает чем, дробный стук копыт слился в ровный шелест шин по бархатному после ремонта покрытию. Ветер свистит в ушах и старается выдрать волосы. Моя спасенная наверняка пожалела, что не села за спиной, конечно же, широкой и надежной, я ведь герой с трехручным мечом, не черт-те что и пряжка сбоку… хотя и здесь приспособилась, так сумела вжаться в меня, что это я ее, как жемчужину створками раковины, укрываю от ветра, от солнца, вообще от наглых взглядов волка и ворона.

Холм уплыл, как занавес в оперном театре, среди синевы и зелени проступили оранжевые грибки соломенных крыш. Домов не меньше двух десятков, крупная деревня, почти село, живут вольготно, судя по тому, что гуси огромной стаей перебираются от одного озерка в другое, побольше, а за агромадным стадом топает один-единственный мальчишка-пастух

Волк начал притормаживать, сказал с неудовольствием:

— Мой лорд… мы с этой пернатой лучше подождем вас во-о-он на той стороне села. Мы — романтики, разве ночь под крышей сравнится с ночью под звездным шатром у костра?.. И мясом можно назвать только то мясо, которое недавно бегало, а сейчас на вертеле над углями!

Я отмахнулся:

— Да вы вообще сыроеды, малаховцы! Здоровье бережете, как не стыдно? Хорошо, я не задержусь надолго.

Оба разом взяли в сторону, волк даже ноги забрасывал набок при беге, а ворон заложил вираж, обходя по дуге дома, сараи, конюшни, где мог затаиться мальчишка с луком, а то и взрослый, решивший проверить умение стрелять по движущейся цели. Конь перешел на рысь, дома впереди выстроились по обе стороны дороги, я спросил у пригревшейся спасенной:

— Ну, и где твой дом?

Она вздрогнула, подняла набрякшие веки, лицо уже сонное, одуревшее, вяло ткнула пальцем в линию горизонта:

— Вон там… За Малыми Овражками будут Серые Мхи, а через два оврага — Болотище. Я из Болотища.

— Ого, — сказал я. — Что-то тебя далековато везли. Что, не сумели на месте утопить?

Она содрогнулась:

— У нас речка мелкая.

— Тогда понятно, — рассудил я. — Ты вообще-то для крупных дядей.

У первых же домов я пустил коня шагом, чтобы не стоптать детей, из двора третьего дома выскочил крупный парень скандинавского типа, золотоволосый и голубоглазый. Я не успел опомниться, он подбежал, ухватил за стремя. Лицо его было таким счастливым, что я не нашелся ни с готовой шуточкой, ни с приколом, ни вообще, только смотрел на него сверху вниз, а он прокричал счастливо:

— Братишка, ты вернулся!.. Как здорово!.. Скорее слезай, я сам поставлю твоего коня. Да слезай же скорее, дай тебя обнять…

Я слез, чувствуя себя самым подлым обманщиком. Парень налетел, обнял, прижался, а когда отодвинул на вытянутые руки, я увидел в его чистых честных глазах слезы. Сердце мое дрогнуло. Хотя знаю, что в Средние века мужчины плакали часто и по любому поводу, а в серьезных случаях с рыданиями рвали на себе «белокурые кудри», но все равно сердце защемило нежностью к этому здоровенному парню.

— Пойдем домой, — сказал он торопливо. — А это кто с тобой?.. Я ее где-то видел…

Девушка сказала живо:

— Меня зовут Мелея, я из Болотища. Я тебя тоже видела в прошлом году на ярмарке. Ты — Хески, да? Твой брат спас меня от морского чудища!..

Парень, которого она назвала Хески, отмахнулся:

— Да-да, он всегда ввяжется в какую-нибудь драку. Снова в селе прибавится сломанных рук, выбитых зубов, сорванных дверей и разбитых лбов… Ты сама сумеешь добраться домой? Вот и славно. Беги, обрадуй родителей. Хотя тебе могут и не обрадоваться… Брат, что за дивный конь у тебя?

— Единорог, — ответил я.

— Да это вижу, — ответил он восторженно, — но как… ты же не…

— У нас другие критерии, — сообщил я недавно узнанную новость. — По каким-то нормам я еще девственник.

— Здорово! Как ты окреп, еще больше поздоровел… Пойдем в дом!

Я повернулся и помахал спасенной, объясняя, что никаких прав на нее не предъявляю, не Персей какой-нибудь, свободна, а Хески, всхлипнув, пошел со мной рядом, продолжая обнимать одной рукой за плечи. Я не отстранялся, хотя и бросал вороватые взгляды по сторонам: в моем мире такие мужские объятия оцениваются однозначно, как говорят депутаты, хотя еще моему отцу не пришло бы в голову оценивать их по нынешним стандартам.

Конь шел следом, мы подошли к низкой калитке. Помню, за рюмкой коньячка какой-нибудь идиот начинает жаловаться, что он родился не в своем времени, а его время — Средние века, что он бы там жил счастливо, почему-то полагая, что если в прошлые века, то обязательно — графом, бароном, герцогом или лордом. Но графьев по одному на десять тысяч, а все остальные живут вот так: в глиняных мазанках под крышей из соломы, все человечество в своей массе простые люди, простолюдины, которые трудом своим содержат графов, баронов и прочих лордов, а у самих ни прав, ни человеческой жизни.

Хески толкнул калитку. Дальше просторный двор, колодец, двое загорелых парней тащат доски на крышу сарая, юная девушка-подросток гонит длинной хворостиной стайку откормленных гусей. Те шипят и огрызаются, как будто мечтали остаться на воде и на ночь, а без хозяйки ни за что не пришли бы в теплый уютный гусятник. Из коровника донеслось короткое довольное мычание. В дверях появилась немолодая женщина, в руках ведро с кружевной пеной свежесдоенного молока.

Увидев нас, она побледнела, ведерко начало выскальзывать из слабеющих пальцев. Хески успел подхватить почти на лету, поставил на скамеечку.

— Мама, — сказал он счастливо, — Гакорд вернулся!..

Я стоял дуб дубом, потом заставил себя виновато развести руками. Из дома выскочил парень помоложе, бросился меня обнимать, появилась из ниоткуда та юная девчушка, что длинной хворостиной сгоняла гусей, радостная и визжащая, копия братьев, только в стареньком ветхом платьице, повисла у меня на шее.

Женщина, которая мать некоего исчезнувшего Гакорда, смотрела на меня со счастливыми слезами, наконец опомнилась, сказала слабым голосом:

— У меня поспел обед… Все мойте руки и быстро к столу. Я двинулся в дом, девчонка счастливо верещала и все время вешалась на шею. Куда все-таки делся настоящий Га-корд? Тот самый, для которого именно это привычный мир с детства, привычные запахи, привычные краски? Которому все знакомо, вся деревня его знает, как и он знает всех? И даже знает, что на следующий год ему брать в жены Марфушку или Горпинку. Можно, конечно, не только их, но тогда придется ждать, так как входят в возраст только эти две, а еще через три года достигнут сразу четыре, хотя те совсем некрасивые, но говорят, что к моменту замужества девушки успевают расцвести и покрасиветь… А что, если он сейчас стоит в растерянности в моей квартире, тупо смотрит на комп и шарит взглядом в поисках молота, чтобы раздробить это дьявольское наваждение?

Я отряхивал одежду, мыл руки, смочил и пригладил торчащие волосы, а в большую комнату вошел так, как будто ничего там за порогом не случилось, как будто все там привиделось, пригрезилось, солнце-то жаркое, я всегда жил здесь, а пригрезился не только выдуманный мир большого города с его компьютерами, но даже странное поручение от короля насчет его украденной дочери.

Крупный мужчина вышел из соседней комнаты, я ощутил тепло его взгляда. Он снял фартук столяра, помолчал.

— Так вот ты какой стал, сынок… За эти два года еще больше покрупнел, возмудел, раздался в плечах. Только глаза все такие же…

— Добрые, — сказала девчонка, — все такие же добрые!

— Добрые, — вздохнул мужчина. — Ладно, садитесь за стол. Я только сполосну руки.

Я слышал плеск воды за перегородкой. Отец, это отец исчезнувшего Гакорда, ухал и фыркал, словно страшился утонуть в пригоршне воды, а когда появился на пороге освеженный, с чистым лицом, в комнату уже входили его сыновья, что значит — мои братья.

Заслонка печи стукнула, в спину пахнуло жаром. Мать поставила на середину стола чугунок с наваристым супом, все чинно ждали, пока разольет по мискам огромным половником, потом смотрели на отца. Тот прошептал благодарственную молитву, опустил ложку в миску, попробовал, взял щепотку соли с блюдечка. Посолил, размешал, попробовал снова, сказал благосклонно:

— Прекрасно, мать!.. Ты готовишь все лучше и лучше.

Он кивнул детям, все разом застучали ложками. Вполголоса переговаривались, в этом доме нет правила: пока я ем — я глух и нем, такое лишь в домах, где из одной миски, там болтливый останется голодным, а здесь можно не спеша, не обжигаясь, переглядываясь с братьями.

Я ел с трудом, никогда еще не ел ничего подобного безвкусного, где мало соли, совершенно нет перца, аджики, где не знают лаврового листа и прочих пряностей, которых я и сам не знаю, но от которых еда становится удовольствием. Справа от меня Хески, сильный и крепкий Бифун, старший брат, справа — Говард, так его назвал Хески, Говард моложе меня, а дальше Шерт, самый младший. По ту сторону отец и единственная сестра, Исиглаза, красивая, бойкая, смешливая, возможно, даже самая озорная в деревне.

Моя ложка двигалась все медленнее и медленнее. Странно, дико, но я в самом деле ощутил, что я дома, что это моя семья. Там, в прежней жизни, с этим не повезло: родители развелись рано, я жил то у них по очереди, то у бабушки, потом пошли члены семьи, которых здесь называют отчимами и мачехами, а там принято вежливо именовать по имени-отчеству. Мелькали, как доски в заборе, я вскоре стал путать их лица, но еще в школе с облегчением узнал, что только у одного на всю огромную школу родители сохранились подлинные, а все остальные дети — дети более продвинутых родителей.

И вот сейчас я ощутил, что эта женщина и этот мужчина — настоящие родители этих здоровенных парней и девушки, что дети с ними с момента рождения, что никогда других людей им не приходилось называть родителями. И что я… я тоже их сын, а это мои братья… как я всегда хотел, чтобы у меня были братья! — это моя сестренка, это мой дом, мой мир…

И вот надо сказать этим добрым людям, что я только проездом, поем и покину деревню, больше не увижу их добрые спокойные лица, всегда уверенные, исполненные доброты и ласки.

Мать собрала пустые миски, на столе появились высокие глиняные чашки с цветочками на боках. Исиглаза выскочила и принесла из подвала большой кувшин с охлажденным отваром из яблок, на что мать сказала ласково: спасибо, доченька

Сердце заныло. Мир рыцарей и принцесс тает, кажется все призрачнее, а вот это — реальность, здесь все добротное, весомое, все можно потрогать, это мой мир, а за стенами дома — родная деревня, всех здешний Гакорд знает, его все знают, даже за пределами деревни мир все еще не чужой: оттуда появляются торговцы, странники…

Повеяло холодом. Я поежился, еще не понимая, что так заледенило кровь. Потом в голову ударило как обухом: король, орки, драконы, колдуны и маги, а также всевозможная нечисть. Они тоже из этого привычного мира. И вот сегодня я столкнулся с неким налоговым инспектором, но сам не дал взятку и не дал ее дать бедным крестьянам. Эти существа — реальность.

— Отец, — сказал я с усилием, — у меня к тебе разговор.

Отец испытующе посмотрел в побледневшее лицо, как он считал, родного сына. Кивнул:

— Хорошо. Пойдем ко мне в мастерскую.

Я поднялся, в спину уперлись встревоженные взгляды братьев и сестры. Я с чувством вины подумал, что никто не обиделся, что от них что-то скрывают, все просто встревожились за меня.

На пороге отец обернулся:

— А матери твои тайны можно? Мне бы не хотелось без нее.

— Да-да, — ответил я торопливо, — да, мама… да…

В сарайчике вкусно пахло стружками. Кроме столярного верстака и множества оструганных досок, в мастерской широкая лавка, пара табуреток, ведра со столярным клеем, полки с рубанками, стамесками, пилами всех размеров, мотками бечевки…

Я видел встревоженное лицо отца, а мать даже побледнела, чувствуя беду.

— Давайте сядем, — взмолился я. — Ничего особенно страшного не произошло… Но я не знаю, что делать…

— Говори, — велел отец.

— Я не могу сказать всего. Сейчас я уеду, так надо. Так уж получилось, я не смог отказаться, когда меня попросили об одной услуге. Мог бы, но меня поймали на «слабо», так что приходится спешить. К тому же слышал, обо мне уже расспрашивали какие-то люди. Неприятности могут задеть и вас…

Пока я рассказывал, перед глазами снова ожили и налились красками скачущие всадники, доспехи рыцарей, гневный крик орка, я услышал, как наяву, конский храп и топот, зловещий лязг покидающего ножны меча, злые голоса людей, привыкших повелевать, а также хруст меча, когда рассекал черепа и хребты морских чудовищ.

Мать охнула и стала белой, как полотно. Отец встал, хотел что-то сказать, но рухнул на лавку, будто его ударили под колени.

— Так что, — закончил я несчастным голосом, — мне придется… Если останусь, то и сам не сохраню голову, и на вас наведу беду. Меня будут ждать до утра.

Отец вскинул голову:

— Кто?

— Волк и ворон, — объяснил я с неловкостью. — Вечные спутники героев. Ну кто еще потащится со мной в такую даль? А все эти волшебники, гномы, эльфы и переодетые принцессы — брехня.

Мать всхлипнула:

— Сынок…

Отец сказал тяжело:

— Ладно, мать. Ты же знаешь, рано или поздно это произошло бы.

Я не понял, почему так, посмотрел на мать, а та вытерла платком слезы, покорно кивнула:

— Да, час пришел… Но так хотелось, чтобы это… отодвинуть как можно на дольше. А то и вовсе чтоб…

Отец перевел на меня печальный взгляд.

— Сын мой, — сказал он тепло, — наверное, пришло время сказать тебе правду.

У меня почему-то похолодели внутренности.

— Правду? Какую?

— Ты жил в любви, — ответил отец тепло. — Разве ты чувствовал, что тебя любят меньше, чем братьев? Или сестру? Разве был чем-то обделен?.. И все-таки знаешь, что от братьев отличаешься.

Я лихорадочно вспоминал рослых парней за обеденным столом. Все такие же, как и я: крепкие, рослые, светловолосые, белозубые. Такие умеют и любят работать, старшим оказывают уважение, слабых защищают, жрецам не прекословят… Правда, я не такой уж и светловолосый, скорее наоборот. Правда, если я правильно понимаю намек отца, то как-то получалось, что в драки встреваю чаще всего я. Но в любой большой семье кто-то спокойнее, кто-то злее, кто-то вообще на все машет рукой и ни во что не вмешивается.

Отец как будто прочел мои мысли. Покачал головой:

— Нет, Гакорд, ты всегда был больше воином, чем землепашцем. Мы всячески это скрывали, а в разных стычках, в которые ты ввязывался, братья старались брать вину на себя… Но сейчас… мне горько, сын мой, но время пришло…

Он умолк на полуслове. Я с неподдельной болью увидел, как дрогнуло и сморщилось лицо этого сильного человека. Глаза предательски заблестели. Но отец не опустил голову, смотрит прямо, только подбородок чуть вскинул. Выглядело это вызывающе и надменно, но я видел, что отец просто старается не выронить слезы.

Волна горячего сочувствия захлестнула с головой. Я оказался у ног отца, голову положил ему на колени. Широкая теплая ладонь опустилась на затылок, а пальцы перебирали волосы, почесывали, гладили, успокаивали.

— Ты наш сын, — прозвучал над головой надломленный голос, — хотя тебя принес в холодную зимнюю ночь неизвестный… Была снежная буря, мужчина весь обледенел, с волос и бороды свисали сосульки, а лицо было обморожено. Но он не стал задерживаться, только сунул нам в руки сверток, в котором был ты, взял с нас клятву, что позаботимся о тебе, а сам выбежал снова в ночь… Мы успели увидеть, как он вскочил на огромного черного коня, и тут же буря замела его следы.

Я слушал в странной полудреме. Это уже чересчур. Мало того, что я попал в этот мир, так еще и чей-то незаконнорожденный сын. Никак не получается остаться сыном простолюдина. Правда, в старину этих баронов было как собак нерезаных. Если есть деревня из трех хаток, то есть и барон. А то и король. Но если я оказался властелином Галактики в далеком будущем, то даже как-то обидно будет, если тут окажусь меньше чем императором. А то и того выше — странствующим варваром? Самое время добиваться престола в тех краях, которые сперва присмотрю.

Отец не видел моей горькой усмешки. Его пальцы гладили, успокаивали, молча говорили о надежности и незыблемости именно этого мира. А другого нет.

Сбоку донесся голос матери, я уловил отголоски старого страха:

— Буря длилась неделю. А потом еще три дня люди не могли выбраться из засыпанных до самых крыш домов. Зима была лютая, и только весной, когда сошел снег, на краю поля нашли много новых костей…

Ее голос прервался, я услышал над головой тихий голос отца:

— Да, неизвестный явно погиб, но он взял с собой и всю погоню. Или большую ее часть. Их трупы растерзала волчья стая. А мы воспитали тебя как своего сына.

Я спросил, уткнувшись лицом в отцовские колени:

— А как же… я? Никто не спросил, откуда я взялся?

— А как ты думаешь, — сказал отец, — откуда у тебя близнец?..

Я с трудом поднял голову, возвращаясь в реальный мир, встретил прямой взгляд отца.

— Значит, мама ждала ребенка?

— Да. Через два дня родила, кормила вас двоих. И когда буря утихла и соседи стали ходить друг к другу, твою мать поздравили с двойней!

Странно, хорошо понимаю, что это не мои родители, но признание отца наполнило странной горечью. Не хочется терять этих людей, не хочется, чтобы такое говорили.

Я сказал с надеждой:

— Отец… Я не знаю, зачем такое рассказываете. Чтоб не так горько уходить? Но даже если это правда, то все равно вы — мои родители!

Мать сказала жалобно:

— Гакорд, мы тоже… ты наш, ты сын! Все эти годы мы потихоньку пытались разузнать, не случилось ли где что-то у соседей, у знатных господ поблизости, во владениях соседних баронов, рыцарей… Но, похоже, тебя привезли из очень дальних земель! А здесь у нас тихо, мирно. У кого корова падет, так об этом говорят в десяти деревнях…

Отец сделал матери глазами знак, она кивнула и вышла, тихонько прикрыв дверь. Отец молчал, я сел рядом, прижался, обхватил его плечи обеими руками.

Мать вернулась не скоро, в руках чистая тряпица. Развернула, там узелок. Развязала, там еще один, зато какой! Я невольно задержал дыхание. Даже в Звездной Империи не видел такой дивной материи, хотя там помешаны на красивых тряпках, новых материалах, сверхновых красках и покрытиях. Эта ткань переливается всеми цветами радуги, искрится, просится в руки. Быстрые пальцы матери долго старались безуспешно развязать застывший, просто окаменевший за годы узел, наконец взялся отец, даже побагровел от натуги, и вот блистающий лоскут распустился, а посредине…

На тонкой цепочке блистает серебряный крестик. Простой серебряный, однако чувствуется рука мастера. Я напряг зрение, сумел разобрать множество мельчайших значков по всем четырем отросткам креста.

— Это твое, — тихо произнесла мать.

— Это было у меня на шее? — спросил я.

В горле першило, в глазах щипало. Я чувствовал странное желание заплакать, хотя такое было последний раз во младенчестве.

— Да, — ответил отец и нежно улыбнулся, — твоя шейка была слишком тонкая, но все же цепочка была на ней, а этот крестик — на груди. Это твое.

Мать привстала на цыпочки, я чувствовал ее теплые пальцы, крестик трепыхался, щекотал кожу. Легонько щелкнуло, мать отступила на шажок. Я скосил глаза, крестик смирно лег на груди. От него, казалось, пошло тепло, но я напомнил себе, что крестик попросту был в теплых ладонях этой чистой ласковой женщины, моей матери в этом мире.

— Ты вырос, — сказала мать печально. — У тебя отросли крылышки… Не сейчас, так позже, но ты бы улетел, я знаю. Дональд и Ринуальд, наши соседи, старше тебя, но ты вылетаешь из гнезда раньше всех.

Она всхлипнула, отец привлек ее к себе, обнял. Я сел к ним, обнялись все трое. Я чувствовал слезы на глазах.

— Иди с Богом в душе, — сказала мать, — и молитвой в сердце. Пусть светлые ангелы защитят тебя, сын мой!.. от всех бед и напастей.

— Да будет Господь с тобой, — произнес отец тихо, — а ты с ним.

Глава 16

Хески показался из конюшни с Рогачом в поводу, мы встретились посреди двора. За седлом мешок, а накормленный и напоенный Рогач весело помахивает гривой.

— Я положил еды на пару дней, — сообщил Хески. — Ну, на три от силы. Береги себя. Хоть и глупо такое говорить, но… в самом деле побереги! Нам уже не хватает тебя.

Мы обнялись, я вскочил в седло, взял повод, мои пятки привычно ткнули под конские бока. Загремела сухая земля, откуда ни возьмись ветер навстречу, но на этот раз я даже не обратил внимания, как красиво треплет мне волосы. Есть же люди и в этом мире, мелькнула мысль, от которых не хочется отлепляться, с которыми хочется делить последний кусок хлеба, с которыми хорошо, уютно, надежно, тепло…

Из кустов выметнулся волк, в глазах довольный блеск.

— Мы уж думали, лорд, изволите заночевать…

— Вы хоть костер бы развели, — буркнул я.

Над головой захлопали крылья, гнусавый голос произнес назидательно:

— У костра спят только неженки!.. Настоящие мужчины презирают грошевой уют. Мы пьем за яростных и непокорных…

— Непохожих, — поправил волк.

— Не спорь, серость! Даже если ошибаюсь, я все равно прав, потому что я мудер в целом. Впрочем, мой лорд, я заприметил местечко для ночлега. Хоть еще рано, но, пока доедем, как раз солнце опустится. Дуб такой, что прямо я не знаю, сухих веток целые завалы, вам обоим таскать — не перетаскать, а ручей из-под корней холоднее зимнего льда! Как бы не из подземного мира, так что ты, волк, пей первым, а мы посмотрим…

* * *

Рогач шел экономным галопом, не уставая, вот так может мчаться с утра до ночи, я щурился от встречного ветра, инстинктивно пощупал крестик на шее, скоро привыкну и перестану воспринимать, волк несется длинными стелющимися прыжками, морда довольная, все-таки волк зверь стайный, ему нужно общество… Да и ворон тоже из таких же существ, что и люди: предпочитает общение, а не одиночество

От Рогача внезапно пролегли три тени, причем только одна тень как день серая, две цветные: лиловая и зеленоватая. В страхе вскинул голову, в небе нещадным блеском сияют три огромных солнца! Самое крупное — зеленое, чуть ли не размером с Юпитер, видимый с Ганимеда, а самое мелкое, лиловое, мельче Луны, но видно, что это солнце, то есть звезда, а не планета. Ну, а третье, самое обычное солнце, оранжевое, разница с нашим лишь в том, что буквально выпрыгнуло из-за горизонта, стремительно бежит по небу и через две-три минуты нырнет, как лягушка в воду, за горизонт…

Волк посмотрел на меня внимательно, оскалил зубы:

— Что, пробирает?

— Еще как, — признался я. — Что за калифорнийский феномен?

— Мы проезжаем близ Грани, — сообщил он.

— Какой Грани?

— Или Завеси. Некоторые еще называют Занавесью или… тысячью других имен, каждый придумывает в меру своей… словом, в свою меру.

Я спросил настороженно:

— А что за той Гранью?

Ворон летал над нашими головами, выбирая место, где сесть, каркнул:

— Там миры, миры, миры… В одних власть захватили злые колдуны, теперь мечтают прорвать все истончающуюся ткань Стены и хлынуть на эти беззащитные земли, в других живут невообразимые чудища, что мечтают поработить наш мир, изнасиловать всех женщин, в третьих живут тролли, орки и всякие темные эльфы, что истребили тамошнее человечество и вот-вот пробьют Стену, чтобы истреблять и здесь…

Волк добавил ревниво:

— Этих миров, как известно даже пернатым, тысячи, миллионы!.. Бесчисленное множество. Потому вашему длинному мечу, мой лорд, всегда будет кровавая работа, а вам всегда ступать среди горящих домов по колено в крови, оскальзываясь на вывалившихся внутренностях стонущих трупов, отбиваясь от нежити, нечисти, живых мертвецов и неживых людей… вот счастье-то привалило!

Я огрызнулся:

— Кому? Мне или тому, кто наблюдает?

— Ну, — сказал волк с некоторым сомнением, — а вам самому что, не счастье?

— Когда одно и то же, — ответил я честно, — начинает поднадоедать. Если честно, уже надоело. Два-три одинаковых квеста — и уже тошнит. Не понимаю, как можно десятки, а то и сотни…

Он вздохнул, признался:

— Я тоже не понимаю.

Ворон каркнул с плеча:

— Закон рынка!

— А что это? — спросил я.

— Не знаю, — ответил он обиженно. — Да и никто не знает, хотя делают вид, что знают все.

— Нелепость, — прорычал волк.

— Вся жизнь — нелепость, — обронил я.

Хотел, чтобы получилось философски, но вышло обиженно, сам понял, какой из меня философ, зато расправил плечи и посмотрел по сторонам гордой птицей: у кого такие мускулы, на фиг тому философия?

Вскоре вместо трех теней осталась привычная серая, мы постепенно удаляемся от настолько истончившейся перемычки между мирами, что еще пару дней, и услышали бы грохот от отбойных молотков, или чем там еще прокладывают дорогу к нам тамошние маги-чудища.

Ворон почистил клюв о плечо и каркнул прямо в ухо, полагая меня глухим, как все человечество:

— Дык они ж не сговариваются!.. А думают все одинаково.

— Все от Адама и Евы, — подсказал волк. Подумал и добавил, очень довольный, что может вспомнить такое мудрое слово: — Клоны.

— Не клоны, — возразил ворон наставительно, — а дети!.. Серые дети, мой лорд, как вон то четвероногое, что бежит рядом с вашим благородным конем.

Волк зарычал и сделал вид, что готовится подпрыгнуть. Ворон посмотрел надменно, с высоты положения, но чуть присел в готовности оттолкнуться и швырнуть себя в небо. Я намотал себе на ус, волк, видимо, на такую высоту все же допрыгнет.

— Все равно, — возразил я, — короли ревниво следят друг за другом. Подсчитывают, кто прирастил территорию, кто больше нахапал золота и драгоценных камней, у кого олень с золотыми рогами, у кого дома золотой змей с тремя головами… так что знают, кто с каким поручением отправляет своего героя! Или отправлял. Но все как клоны… как зерна из одного стручка, ну прямо до тошноты! Да и злодеи…

Волк переспросил с интересом:

— А злодеи что?

— Да как сговорились с героями, — ответил я уныло. — Будто в опере партию на два голоса… Или заранее сговорились, узнав ставки, кто на какой минуте победит и в какой позе это произойдет!

Ворон каркнул предостерегающе:

— Не накаркайте, мой лорд.

— Что?

— Изменения, — многозначительно ответил ворон.

Я сдвинул плечами:

— Да пожалуйста!

Даже челюсть выпятил, я же герой, но по шкуре пробежал совсем не геройский холодок. В этом мире все-таки все понятно, заранее расписано, узнаваемо, противники ведут себя, как им положено, говорят те же слова, что уже много раз от них слышал, в поединках размахивают мечами строго по указанным амплитудам и вроде бы замысловатым кривым, некоторые уровни мог бы проходить с закрытыми глазами, так стоит ли отказываться от такого нетрудного и приятного бытия героя? А рисковать по неизведанной тропке… пусть сперва другие сходят, проверят. Шанс, конечно, есть, что найдут сокровище, но еще больше — упасть в пропасть, утонуть в болоте, сорваться с высокой башни, наступить на ядовитую змею, на полном скаку задеть башкой толстую ветку, попасть под камнепад, нажраться в лесу не тех ягод…

Ворон, налетавшись, устал, догнал нас и с такой силой плюхнулся мне сзади на плечо, словно крылья сложил еще в поднебесье. Я почти достал носом конской гривы, осердился, но ворон каркнул в ухо, сказал многозначительно:

— А нет ли связи с Черным Гагеном?

— Что за Гаген? — спросил я.

А волк рыкнул:

— Одурел? Ну какая может быть связь? Еще скажи — со Светлым Хехеном!

— Насчет Хехена не скажу, — заявил ворон, — но насчет Гагена ты не прав, и мы тебя поправим…

— Что за Гаген? — повторил я.

Волк посмотрел на меня с удивлением, как если бы я сказал, что не знаю, кто такой Чубайс, а ворон каркнул важно:

— О, Гаген — это Гаген… Ах, вы не знаете, кто такой Гаген? Я вам сейчас расскажу все за Гагена, про его происхождение и династию…

— Про это не надо, — прервал волк, — ближе к телу.

— Ближе так ближе, — каркнул ворон. Повозился, устаиваясь и защемляя мне кожу, скоро все плечо будет в дырочках, как дуршлаг, сказал важно: — Тогда начну, пожалуй, с последней главы…

— Даже с последнего абзаца, — уточнил волк мстительно.

— Да хоть и с последней строчки, — ответил ворон надменно. — Итак, когда Черный Гаген пошел войной на Светлого Хехена, вспыхнул страшный бой. Как жаль, мой лорд, что вы не поучаствовали, верно? Вам с мечом кровавым и щитом звенящим самое бы место… Битвы распространились на Верхний мир, Нижний и Средний, а также захватили веерные миры, так что война шла уже за власть над всей Вселенной и всеми мирами. Основные битвы разразились, конечно же, здесь, на Земле, что и понятно, кроме того, сам Черный Гаген родом, естественно, с Земли, как и его противник — Светлый Хехен, так что именно здесь сошлись основные силы в самой страшной и кровавой из битв, когда-либо происходившей во Вселенной. И участвовать в ней, понятно, большая честь, потому на нее сошлись все мыслимые и немыслимые люди, звери, птицы и даже насекомые.

— Хорошо, хоть микробы остались в стороне, — буркнул я.

Ворон сообщил:

— Думаю, никто не остался вне великой битвы. Даже величайшей в истории! На стороне Светлого Хехена выступили объединенные королевства людей, эльфов, гномов, дварфов, а на стороне Черного Гагена — тролли, орки, драконы, баньши, гоблины, огры, великаны и, наверное, неведомые мне пока микробы… Битва длилась тысячу лет, все это время не только ручьи, но и реки выходили из берегов из-за потоков красной, зеленой и лиловой крови, хищные птицы перестали летать, так обжирались трупами, а трупные черви размножились и увеличились от постоянной сытной пищи в размерах, став крупнее ящериц. Вот бы вам поучаствовать, мой лорд? Небось сердце сжимается от зависти?

— У меня другое место сжимается, — ответил я сердито. — Что дальше?

— Когда все завершилось, земля почти обезлюдела, зато силы Тьмы были истреблены, Хехен наложил на поверженного Гагена заклятие, что тот уйдет на десять тысяч лет под землю и не покажет свой лик, а все, кто шел за ним, будут наказаны: у драконов отнял огонь и крылья, великанам запретил покидать горы, тролли и гоблины должны жить в особо отведенных для них местах…

— Резервациях, — кивнул я, — знакомо. Продолжай, продолжай!

— Словом, — закончил ворон уже не так важно, — был недолгий период счастья. А потом, как обычно, пошли слухи, что Черный Гаген шевелится под землей, вот-вот освободится раньше срока…

Я прервал:

— По амнистии? А сколько тысяч лет прошло?

Он удивился:

— Тысяч?… Лет?.. Пара месяцев, мой лорд!.. Великаны начали спускаться с гор, тролли и гоблины понемногу выходят за установленные им границы, драконы рискнули снова обзавестись крыльями, а кое-кто даже строго запретным огнем…

Я вздохнул:

— Хорошо, хоть не пара недель! А то и дней.

— Память человеческая коротка. — сказал важно ворон. — Вот я, например, все помню… Э-э… о чем это я?

Волк гулко с подвыванием захохотал, сказал мне доверительно:

— Мой лорд, на самом деле Черный Гаген сидит под землей, как и сидел. Прошло уже девять тысяч лет, осталась еще тысяча. А освободится скоро не Гаген, а Ульмарк…

— А это кто? — спросил я.

Покосился на ворона, тот нахохлился и сделал вид, что спит. Волк сказал важно:

— Ульмарк был когда-то величайшим богом во Вселенной, но миры множились, раздвигались, в каждом Ульмарк оставлял свою тень, чтобы присматривала и мудро правила. Так шли тысячи лет, в каждом мире жизнь развивалась по-своему. Ульмарк, навещая миры, всякий раз что-то поправлял, перестраивал, что не нравилось его теням, уже обретшим самостоятельность. И вот однажды они, сговорившись, не позволили ему вмешиваться в их дела…

Ему трудно было рассказывать на бегу, но старался, несся длинными плавными прыжками, чтобы не сбивать дыхание, а я, помогая ему, сказал, чтобы он мог взять паузу:

— Правильно! Не фиг ему лезть в дела суверенных государств.

— Ульмарк отступил, хотя мог бы сокрушить их, ибо сила его была велика, а мощь теней все еще слаба. Но шли тысячи лет, Ульмарк видел, как в иных мирах вспыхивают войны, начинаются эпидемии, горят леса и гибнут целые страны и народы, он снова вмешался, и на этот раз произошла битва с его бывшей тенью, а теперь могучим богом

Трендом. Ульмарк легко победил, низверг в глубины, а сам восстановил мир и тишину. Однако другие боги, убоявшись

за свою власть, объединили силы и неожиданно напали на своего создателя. Произошла величайшая из битв, она длилась всего сто тысяч лет, Ульмарк был побежден и отступил.

— Ура, — сказал я.

Ворон каркнул, а волк сказал строго:

— Не стоит радоваться. Пока боги ликовали по случаю победы, Ульмарк страдал от ран и нанесенного оскорбления. Никто и никогда с ним так не поступал, никто и никогда не осмеливался… Собравшись с силами, он снова вызвал богов на битву, и, когда та началась, боги устрашились: некогда светлый бог Ульмарк почернел от сжигающей его ненависти, чистые голубые глаза побагровели, а сам он стал воплощением Зла! В этой битве боги были разгромлены, а Ульмарк, ворвавшись в их владения, стал жечь и уничтожать их миры. И тогда боги, не в силах это видеть, снова ударили на него с удвоенной силой, снова битва, и на этот раз Ульмарк был побежден, скован несокрушимыми заклятиями, низвергнут в пучины тверди.

Я кивнул:

— Что значит, нельзя доводить до такого состояния даже интеллигента. А почему освободится вот-вот?

— Ничто не вечно, — вздохнул волк. — Заклятия, сковавшие его члены, слабеют, магические стены истощаются, а каменная твердь стареет и превращается в песок. Зато сам Ульмарк копит силы и злобу. Скоро выйдет, преисполненный ненависти ко всему живому…

— Скоро, — согласился ворон.

— …но еще раньше, — сказал волк неожиданно, — освободится, пожалуй, Ледяной Бог.

— О Господи, — сказал я.

Волк вскинул морду к звездному небу и, продолжая стелиться в плавном беге, заговорил напевным голосом на тягучей волчьей ноте:

— Ледяной Бог, как ни странно, был рожден не в пустынях Севера, а на Мировом Дереве. Но в отличие от других древесных богов он был наделен страстью к дальним странствиям…

Голос его звучал сравнительно ровно, лишь возвышался чуть, когда приходилось перепрыгивать широкую трещину, высокую корягу или преграждающий дорогу камень, а я мерно кивал, делая вид, что слушаю очередной вариант битвы Тьмы и Света, из накаркивания на ухо ворона уже знал, что долина, по которой стучат копыта Рогача, называется Кровавым Полем, а до этого была Урочищем Черных Мечей, слева от нас Холмы Пролитой Крови, а справа — озеро Битвы Водяных Королей… И все места, через которые проезжаем, названы в честь или память битв, сражений, войн, все они великие и величайшие, такими представлялись современникам, не знающим, что придут потомки и сумеют пролить еще больше крови, убить еще больше себе подобных, отсечь больше голов, сжечь больше сел и городов, разрушить каналов, вырубить садов…

И почти под каждым камнем лежит, спит или дергается заключенный Темный Бог, Властелин Ада, Потрясатель Миров, а то и просто гад с труднопроизносимым именем, который одним мизинцем способен разрушить Вселенную, если освободится… а он обязательно освободится, надо только успевать оказываться в той точке, торопливо поражать мечом или магией этого Темного Бога и спешить к следующей, чтобы ударить между ушей следующего, еще более темного.

Даже не под каждым камнем, это я размечтался, чтобы только под камнями, а на каждом квадратном метре заключен в толщах земной коры какой-нибудь злодей неслыханной мощи. Даже если этот квадратный метр приходится на леса, болота, реки, озера и даже моря с океанами. И не просто на каждом квадратном метре, а в несколько ярусов.

Весь небосвод на западе медленно наливается красным, багровеет, облака сонно застыли. Я посмотрел на распухшее, как после жаркой бани, багровое солнце, спросил ворона:

— Ну где тот твой дуб с родником?

Он каркнул с плеча:

— Мой лорд, мы ехали так быстро, что я не счел себя вправе останавливать на ночлег, когда едва-едва миновали полдень!

— Вот свинья, — сказал волк и добавил с чувством: — Свинья с крыльями.

— Он просто забыл, — предположил я, — куда мы едем.

Ворон поспешно оттолкнулся от плеча, вжав меня в седло, ударил крылом по голове и крикнул уже с высоты:

— Я щас что-нибудь подберу!

Глава 17

В полночь волк разбудил нас, под покровом темноты к нам пытались подобраться какие-то бродяги. Несчастные пытались увести втихую Рогача, он двоих стоптал, одного пронзил рогом, а когда мы разобрались с остальными, я увидел, что не совсем бродяги, у бродяг такого оружия и таких доспехов не найти, а у двоих в поясах отыскались золотые монеты и даже пара драгоценных камешков.

Камешки я отдал ворону, сохранит лучше, чем я, прям Скупой рыцарь, когда касается блестящих штучек, куда и мудрость девается, ну прям влюбленный Шекспир, сразу дурак дураком.

Помародерничав всласть, волк и ворон углубились в теоретический спор о конце света, заспорили о точной дате, а мотом и способе, каким мир будет уничтожен. Спорили с азартом, я прислушивался недолго, какие-то садисты, мало им геенны огненной, хлябей небесных и огня с неба, что уже привычно нам, пережившим и потоп, и Тунгусский метеорит, и демократию, так еще и такие страсти, что я даже не знаю, кто это все придумывал, извращенец какой-то. И не один, это ж сколько Вселенных должно погибнуть так жутко…

Голоса отдалились, это я, сидя у костра и глядя в огонь, сам углубился в более насущные размышления о нашем квесте. С самым главным злодеем, или даже лучше — Самым Главным, мне встретиться не придется, он просто не снисходит до таких масштабов. В смысле — масштабов планеты или Солнечной системы. Самый Главный — это вселенское зло, для него Вселенная — свой огород, он даже богов давит, как слон тараканов, не всегда их и замечая, так что мне придется иметь дело со злодеем попроще. У этого титул Владыки Тьмы, Властелина Зла, Хозяина Ночи, ему подчиняется все зло, какое есть на Земле и во всех параллельных мирах. Естественно, во всех параллельных мирах правит только магия, это в моем мире только странный вывих, нелепое увлечение наукой и техникой, так что мы по эту сторону Добра и Зла, а во всех параллельных мирах, понятно, ожесточенно бьются силы Тьмы и силы Света. Или силы Добра и силы Зла.

У моего противника может вообще не быть имени, настолько его привыкли именовать по титулу, это как если бы у нас в старое доброе время упомянули о генералиссимусе, то вовсе не требовалось бы уточнять, о ком речь, понятно же, что генералиссимус есть только один, дядюшка Джо. Так и Властелин Тьмы, как его ни назови, но он единственный на Земле и во всех доступных и недоступных землянам мирах. Скорее всего, я встречу его в облике гигантского скорпиона или огромной отвратительной змеи, но, может быть, в виде динозавра или другой вымершей рептилии.

Правда, последнее время он начал появляться, по слухам, в виде огромного человека с содранной кожей и весь сочащийся слизью, так выглядит еще отвратительнее, чем если бы в облике гигантской жабы. Ладно, справимся, но только придется идти в самые экологически неблагополучные районы планеты, там он среди болот и пустынь, жары и холода, вечных льдов и кипящей магмы. Там его зловещий замок, цитадель Зла. Не понимаю только, при таких вкусах на фиг ему молодые красивые девки, да еще обязательно королевских кровей? Пользовал бы гигантских жаб, рептилий, огромных скорпионих…

Я вздохнул, все идет странно, но если странно, то истинно. У нас только так, а логику ищут только самые тупые, что ни фига не понимают. Основная наша трудность будет не в схватке с Главным, там хоть и на пределе сил, но один раунд, а нот эти чертовы силы Тьмы крови попортят, попортят… Хотя бы потому, что их не поймаешь и не дашь в лоб, чтоб ухи отпали, не сразишься в честном бою, ибо я — герой, воин, честный и не признающий магию, а против меня будут всякие там «летающий ужас ночи», «багровая мощь пророчества», «ночная сила Зла»… Немногим лучше конкретные исполнители, потому что с отдельными прислужниками Властелина Ночи я справлюсь сравнительно легко… ну, постараюсь, а вот с отдельными народами, гм…

Да, племена и народы, ставшие на путь служения Злу, эти да, эти крови попортят. Не считая троллей, орков, гоблинов, баньши, гномов, эльфов, кобольдов и прочих дварфов, мне будут противостоять всякие зомби, выкопавшиеся скелеты, мумии, гарпии, великаны, но хуже всего — обыкновенные люди, что так любят собираться в войска. Конечно, эти берут только числом, все они непроходимо глупы, что естественно, раз уж не на стороне Добра, отвратительны на вид, все как один кривоногие, горбатые, косоглазые, лохматые, немытые, с нечищеными зубами, все поклоняются Властелину Тьмы в виде козла, совершают перед ним отвратительные оргии, в жертву приносят пленников, а когда пленников нет, то и друг друга.

Хуже всего, что они большими отрядами рыщут по всем дорогам и чащобам, опускаются в овраги и поднимаются на холмы. Избежать их никакой возможности, а это значит, что продвигаться будем медленно, с огромными трудностями.

Ворон вызвал побдить остаток ночи, но я понимал, что это от переизбытка энтузиазма, вызванного неожиданной добычей, велел обоим спать, сам дождался утра.

Сытно позавтракав, мы же герои, двинулись в путь, едва солнце взошло над далекими горами. Под конскими копытами трава искрится мириадами жемчужин на травинках, воздух свеж, чист, Рогач сразу перешел в галоп. Ворон сделал ритуальный круг над головами, на что волк проворчал ревниво, что старый ворон не какнет мимо, крылья захлопали чаще, черное тело пошло ввинчиваться в синеву.

Волк мчался рядом с Рогачом. Я смерил взглядом расстояние до гор, взглянул на солнце, крикнул волку:

— Привет!

Волк посмотрел на меня на бегу осторожно, оглянулся, даже пошарил взглядом по сторонам, ответил еще осторожнее:

— Ну, как скажете, мой лорд…

— Как дела?

— Терпимо, — ответил он с некоторым недоумением.

— Да?

— Да…

— Уверен?

— Ну…

— Значит, не уверен?

— Ну…

— Говори!..

— Мой лорд…

— Что?

— С вами все в порядке?

— Все. А что?

— Да вы как-то странно себя ведете. Не наваждение ли?

— Нет, а что?

— Да вроде ступор у вас, не обессудьте.

Я поморщился, привстал на стременах, но по обе стороны все та же степь, лес далеко впереди, а горы как маячили на горизонте далеко слева, так и маячат.

— Проверял одну фигню, что если вот так короткими бессмысленными репликами обмениваться почаще, то все идет быстрее. По-моему, брехня. Солнце как жарило, так и жарит, не сдвинулось, значит, время не ускорилось. Лес все так же далеко, значит, расстояние тоже не сократилось. Однако какой-то червячок скребется, подсказывает, что какая-то нехорошая правда в этой дури есть, есть…

Волк сказал просительно:

— Если нехорошая, то ну ее, а?

— Не беспокойся, — успокоил я, — это был эксперимент в полевых условиях. Отрицательный результат — тоже результат. А дальше будем вести настолько умные и насыщенные беседы, что у тебя либо голова треснет, либо всего стошнит. Мы же с вороном умные! Даже местами мудрые. Во всяком случае, нахватанные, это в нашем мире вполне заменяет мудрость.

Я все оглядывался, волк наконец поинтересовался с ревностью в голосе:

— Еще кого-то ждете?

— Да нет, — пробормотал я, вспомнив, как они с вороном спорили за место в команде, — нет, просто так…

На самом же деле остается незанятым самое главное место… после меня, конечно. Обязательно, просто аксиомно, что со мной должен идти мудрый маг, старый, высокий и костлявый, одетый в мантию, это такой плащ, еще — в остроконечной шляпе, из-под которой на плечи длинные седые волосы. И борода, конечно, тоже длинная, седая, лохматая, неухоженная, с застрявшими колючками. Это обязательно, ибо если борода ухоженная, то к такому надо еще присмотреться, не враг ли, это же все равно, как если бы в моем мире человек любил классическую музыку, пил хорошие вина, предпочитал костюмы помятому свитеру… Ясно, что это маньяк или шпион, а ухоженный маг — вот-вот перейдет на службу к Темному Властелину. А то и к Властелину Тьмы.

Этот маг и наставник просто необходим, он не только спец по операциям с потусторонними силами, он еще и придаст драйв, просто буркнув что-нибудь о запретности размышлять на данные темы, а это значит, что снова на коней и вперед-вперед, без всяких объяснений, состыковок, связок и логики, ведь сама жизнь на Земле появилась вне всякой логики, так чего уж тут выпендриваться!

Солнце жгло спину, хоть она у меня и дубленая, в воздухе замелькали элегантные стрекозы и простоватые бабочки. Из-под копыт несется победная песнь бесстрашных кузнечиков, им все нипочем, главное — застолбить участок, разбегаются зайцы и прочие грызуны. В низине еще густой утренний туман, но жгучие оранжевые лучи достают и сюда, начинают жечь, возгонять, чистить.

Когда мы спустились и мчались в направлении убывающего тумана, там вдали начали проступать холмы. Все одинаковые, очень правильные, а когда мы приблизились, я рассмотрел, что холмы образуют правильное кольцо. С высоты выглядело бы как гигантское ожерелье. В самом центре еще один холм, самый огромный, величественный, поросший кустарником и деревьями.

Я поежился, не люблю такое чувство, словно бы идем мимо кладбища, а волк перехватил мой взгляд, объяснил на бегу

— Это курганы вождей, что пали в последней Великой Битве Магов.

— Я так и понял, — пробормотал я. — А в середине?

— В середине? В середине, наверное, тоже курган.

Ворон, как чуял, где можно проявить эрудицию, поспешно опустился из поднебесий, даже не сделал церемониальный круг, показывая, что он умеет летать, а мы нет, сразу же плюхнулся на плечо, вцепился покрепче и замахал крыльями, удерживая равновесие, снова расцарапав мне ухо жесткими перьями.

— Что?.. Где?.. Когда?.. Ах, курган, курган в серединке уцелел от самых первых Битв. Неведомо каких и с кем, но разве это важно? Важен азарт, дух сражений, рев боевых труб, яростно стучащее сердце и нарастающая жажда убивать, убивать, убивать, что так омолаживает душу, сердце и другие внутренности.

Волк рыкнул:

— Тебя омолаживает не рев труб, а возможность нажраться после битвы!

— Серый ты, — ответил ворон с достоинством, — как и все дикари, не учитываешь эмоционального фактора. Так вот, мой лорд, возле того великого кургана с тех пор так и хоронили великих вождей.

— Понятно, — кивнул я с видом знатока. — Кладбище есть кладбище.

— Да, более поздние поняли, что раз такой курган, то лучше хоронить рядом. К тому же там, на том, самом древнем, каменная плита с пророческой надписью, над ней все наши маги бьются с момента, как начинают заниматься магией.

— Что там написано?

— О!.. «Дыл был щур вознесется, огненные небеса да… а жаждущий снова… но никогда не… а Познающий да пребудет в… однако никогда не…» Эти слова приводят в священный трепет, верно?

— Да, — признался я, тоже впечатленный, — внушает!

Волк вслушивался ревниво, тут же вставил:

— Есть и другой вариант прочтения. «Гав терк угр низвергнется, болотные хляби нет… но спящий никогда… и вечно в… а Незнающий не станет… и всегда и…»

Ворон сказал недовольно:

— Это почти то же самое. Другое дело тулургийская или салямская трактовка, там в корне другие методы, потому и другие результаты!

— Да, — согласился волк, — их трактовки весьма-весьма…

Они углубились в теоретический спор о вариантах правильной методики по расшифровке старинного предсказания, даже Предсказания, а что это именно предсказание, то сомнений быть не могло, что же еще могло быть выбито на камне, не счет же за обед в Корчме или имя и подвиги убитого?

Темная стена леса под оранжевыми лучами позеленела, но осталась все же мрачноватой, со зловещим бурым оттенком. Толстые стволы теснятся слишком близко один к другому, неприятно, да и не протиснуться с конем. Ворон слетал на разведку, вернулся с сообщением, что рядом есть неплохая тропка.

Мы углубились в лес, ворон уселся на плечо, каркнул в ухо, будто подозревал у меня старческую глухоту:

— Дальше лес, в котором прозябает некогда великий повелитель этих земель Мудрый Глаз. Увы, гонимый и униженный…

— Что с ним стряслось?

Ворон хмыкнул:

— Извечная зависть младшего брата к старшему. Ревность, соперничество… К тому же старшего за его успехи в мудрости нарекли Мудрым Глазом, а младшего за силу — Дуболомом. И вот, презрев силу ума, младший всю жизнь стремился превзойти старшего… Уходя глубоко в лес, он упражнялся в боевых приемах, бегал и бился с деревьями в три обхвата, а когда научился ломать их с одного удара, то бросил своему старшему брату вызов. Несчастный, тот был слишком уверен в себе!.. А ставка была на все лесное королевство. И вот старший брат побит, изгнан с позором, а лесным двором, всеми женами и богатствами завладел торжествующий младший. Теперь он наверстывает упущенное, при его дворе постоянно толкутся мудрецы, знахари, волхвы, маги, ученые и прочая шобла.

— Что, — спросил я с интересом, — теперь он стал Мудрым Глазом?

— Нет, остался Дуболомом, но теперь это Мудрый Дуболом.

Я насторожился, поднял руку сперва к рукояти меча, потом нащупал лук. Волк спросил поражение:

— Мой лорд!.. Ветер с другой стороны!.. Как вы могли что-то учуять?

— Интуиция, — ответил я внушительно, — шестое чувство, которым наделены только люди. Располагается она в районе седалищного нерва.

Волк принюхался:

— Теперь и я чую.

— Что? — всполошился ворон. — Что чуете?.. Почему я не знаю?

Он торопливо взлетел, исчез за вершинками высоких деревьев. Рогач замедлил шаг, я держу ладонь на колчане со стрелами, Рогач остановился без команды. Навстречу на тропку вышел огромный лось, благородный и красивый. Взгляд его коричневых глаз показался мне исполненным самой глубокой мудрости.

Пальцы мои стиснули стрелу, я машинально достал лук и наложил стрелу, но выстрелить не смог. Волк сел по-собачьи и смотрел то на меня, то на величественного лося.

— Стреляй же, — попросил лось глубоким, исполненным достоинства голосом. — Я давно хотел броситься в пропасть, да их поблизости нет, а бежать далеко — несовместимо с моими понятиями о величии.

Я спросил напряженно:

— А вот так удобно?

— Да, — ответил он. — Это почти что в бою.

— Ни хрена, — сказал я и опустил лук. — Это то же самое самоубийство, только с использованием подручных средств. Но я не собираюсь быть подручным, я всегда и везде ручный!

Он смотрел на меня пытливо:

— Но почему бы вам, благородный герой, просто не застрелить меня?

— У самоубийц мясо ядовитое, — брякнул я первое, что пришло в голову. — Порченое. Это все равно что есть интеллигента или демократа. Отравиться можно, а оно мне надо в цвете лет?.. Ты хто? И чего вдруг такие странные мысли? Ты ведь еще тот лось!

Волк посмотрел на него, на меня, прервал:

— Осмелюсь напомнить, мой лорд, что уже близко к ночлегу. Может быть, я пока насобираю палок?

— Давай, — одобрил я. — А мы пока что с мудрым лосем побеседуем о чем-нибудь более веселом и приятном. Как, к примеру, лучше жарить шашлыки, как готовить отбивные…

Волк исчез, я соскочил с коня, кивнул лосю:

— Мы остановимся здесь на ночлег. Никого не побеспокоим?

Он устало тряхнул головой:

— Лес принадлежит Дуболому. Он не терпит чужих, но не в состоянии следить за всем хозяйством. Так что, если не собираетесь оставаться на годы, ничего не грозит. Вас никто и не заметит.

— Утром тронемся дальше, — пообещал я. — Разделите с нами скромную трапезу?

— Я вегетарианец, — сообщил он угрюмо. — В любом случае благодарю.

— О вегетарианстве как-то догадываюсь, — сказал я. — В моем мешке есть отборный овес. Рогач полагает, что он весьма и даже весьма.

— А Рогача не объем?

— Мы в каждом селе пополняем запасы.

— Тогда принимаю с благодарностью.

Когда волк вынырнул с первыми палками, а он набирает их в пасть по десятку, я уже развел костер из подручных щепочек, оба с гостем расположились у огонька: я сидя, он — возлежа на брюхе, неторопливо жевал овес, разделенный по справедливости с Рогачом. Бросив хворост, волк снова унесся, ворон все еще не появляется, я вытащил хлеб и сыр, решив, что при вегетарианце как-то неловко жарить мясо, предложил:

— Насчет сыра — не знаю, но хлеб хорош, рекомендую…

— Я предпочитаю только сырую пищу, — ответил он кротко. Вздохнул, потупился, проговорил тихо, будто стыдился каждого слова: — Мне это крайне неприятно… вы можете истолковать мое появление в дурном свете, но я в самом деле в отчаянии и временами просто не хочу жить. Этот лес, как я уже сказал, принадлежит Дуболому…

Я вставил:

— Дуболому Мудрому?

Он не заметил провокации или сделал вид, что не заметил, сказал устало:

— Да, он преуспел, его почти можно называть и так. Однако же развитие ума и даже мудрости далеко не всегда идет копыто в копыто с высокой нравственностью. Стыдно признаваться в родстве с таким чудовищем, запятнавшим все самые священные и незыблемые права, но этот бесчестный — мой младший брат…

Я сделал вид, что безмерно удивился:

— Как же так получилось?

Он тяжело вздохнул:

— Наш великий отец, долгие годы мудро и справедливо правивший этим лесом, оставил эти края мне во владение. Младший же брат должен был слушаться меня и почитать как старшего, как правителя. Я правил мудро и справедливо, у меня был богатый двор, жены меня любили, потомство мое радовало наставников успехами и прилежанием… но мой младший брат, постоянно ревновавший меня к моей силе и могуществу, втайне стремился, увы, не к знаниям и мудрости, а всего лишь к власти!

Я заметил осторожно:

— Как теперь выяснилось, это совсем не мелочь.

— Увы, я это познал на своей шкуре. Однажды он собрался с силами и сумел изгнать меня из моего леса! Он отнял мою лучшую поляну, где я любил возлежать со своими любимыми женами, где я неспешно размышлял о Высоком, докапывался до высоких истин и низких… низин. Увы, именно на той поляне этот… этот… у меня язык не поворачивается назвать его братом, сумел одолеть меня, после чего изгнал навсегда…

Захлопали крылья, ворон сделал круг, заметил лося, сел сперва на ветку, потом слетел, широко растопырив чернющие крылья, на землю. Лось вежливо приветствовал его звучным хлопаньем ушами, даже мотнул головой.

— «Навсегда», — произнес он весомо и несколько напыщенно, — это не всегда навсегда.

Мудрый Глаз повернул голову, печальные глаза взглянули на важную птицу с некоторой надеждой:

— Вы хотите сказать, что есть какая-то надежда?

Я показал втихую ворону кулак, тот увидел, поперхнулся, умолк. Однако с другой стороны появился волк, с грохотом вывалил сухие палки, ворон отпрыгнул, а волк сказал покровительственно:

— Героям свойственно вступаться за обиженных.

Лось посмотрел на него с некоторой растерянностью:

— Героям?

— Ну да, — сказал волк. — Разве не понятно? Герои для того и существуют. Одни работают, другие учатся, третьи лечат, а герои… ну, герои ходят с мечами в недрогнувших руках и льют кровь. Это называется героизмом. Кто прольет крови больше, тот героичнее. Кто убьет других героев, тот считается самым великим героем. Вот перед вами великий герой Гакорд Блистательный, Гакорд Спаситель, Гакорд Освободитель, а также известный еще и под другими именами, некоторые столь ужасны, что их не стоит на ночь… им же видите по его горящим отвагой глазам, что он готов иступиться за справедливость!

Лось посмотрел на меня со смешанным выражением отвращения и надежды:

— Вы в самом деле?..

Я поморщился, даже с такими мышцами я чувствую себя нормальным человеком, которому все по фигу, а не героем прошлых веков, но ворон снова каркнул вместо меня:

— Конечно! Справедливость надо восстанавливать.

Я пробормотал:

— Да, гм… суверенитет… легитимность… но как же насчет невмешательства?

Ворон каркнул с укором:

— Мой лорд! Вы же говорили про какую-то Империю Зла, что постоянно вмешивается, плюя на суверенитеты!.. Ей можно, а вам нельзя?

— Вообще-то, она создала прецедент, — сказал я нехотя, — если ей можно, то и всем можно. Хорошо, я готов в какой-то мере помочь. В некоторой. Но как мы это насчет помощи?

Глава 18

Утром под деревьями еще сумрак, остатки ночи, а верхушки озарило золотом, там запели птицы, в то время как любители поспать благоразумно устроили гнезда пониже, а самые ленивые — вовсе в кустах. Перекусив наскоро, мы все четверо двинулись через лес, а когда прошли где-то с милю, Мудрый Глаз сказал негромко:

— Вы спрячьтесь вон за теми кустами.

— Думаешь, — спросил я, — он откликнется?

— Лоси всегда откликаются, — ответил он с некоторой долей гордости. — Для нас вызов на бой — священен!

— Хорошо, — сказал я, — герой, значитца. Давай… бросай вызов.

Мудрый Глаз вышел на середину огромной поляны, вскинул горбоносую голову к небу, заревел громко и так страшно, что травы пригнули вершины, а с ближайшего дерева посыпались листья. Эхо долго металось между деревьями, проникло в самую чащу, оттуда что-то хрюкнуло, но, как оказалось, это прореагировало стадо диких свиней.

Подождав малость, Мудрый Глаз заревел снова. Ворон каркнул шепотом:

— Спорим, никто не явится?

— Спорим, — ответил волк азартно. — На что?

— На то, что будешь возить меня всегда, когда я восхочу!

— А если явится?

— Тогда… тогда позволю почесать меня за ухом. За средним ухом.

Я цыкнул:

— Тихо! Кто-то идет!

Мудрый Глаз тоже прислушивался, на морде и во всей фигуре столько надежды, что мне стало неловко. Затрещали кусты, на поляну вышел медведь, равнодушно посмотрел на Мудрого Глаза, почесался и пошел себе по опушке. Когда за ним сдвинулись ветви, Мудрый Глаз в тоске и тревоге заревел в третий раз. Заревел настолько мощно, что от напряжения лопнули жилы на висках и алой кровью окропили светло-оранжевую кожу.

— Не придет, — сказал ворон злорадно. — Он же поумнел, разве не слышали?

— А как же честь? — спросил волк обеспокоено.

Ворон хотел было сказать, куда засунуть честь, но посмотрел на меня и смолчал. Далеко в лесу раздался треск. Взлетели испуганные птицы, треск приблизился, на поляну выскочил могучий разъяренный лось. Налитые кровью глаза сразу отыскали нашего приятеля. Нагнув рогатую голову, он подозрительно уставился на Мудрого Глаза:

— Что-то ты храбрый слишком… Забыл, что я тебя дважды бил?

— Дважды не считается, — ответил Мудрый Глаз высокомерно.

— Будет и трижды, — пообещал Дуболом. — Или у тебя появились сильные друзья? Я слышал, что через наш лес предназначено пройти каким-то великим героям, после чего здесь многое изменится.

Мудрый Глаз выпрямился, сказал, грозно раздувая широкие ноздри:

— Я предлагаю тебе оставить этот лес, моих самок… твой приплод я тоже оставлю себе… воспитаю, не беспокойся. За это я оставлю тебе жизнь, презренный.

Дуболом расхохотался:

— Так сразимся же!

Земля дрогнула, а деревья задрожали от сухого треска. Сцепившись рогами, они некоторое время ходили по кругу, сперва по часовой стрелке. Потом обратно, это чтоб голова не закружилась, так я понял. Устали, остановились, глядя налитыми кровью глазами друг в друга, пересиливали, шеи налились кровью, стали толстыми и побагровели.

Волк жарко шепнул в ухо:

— Ну стреляйте же, мой лорд!… Стреляйте!

— А который из них наш? — спросил я шепотом.

— А-а-а, да, вы правы, нам бы их пометить, покрасить бы… Даже запах одинаков, братья же…

Я то оттягивал тетиву, прицеливаясь то в одного, то в другого, то отпускал, не решаясь стрелять наугад, я не священник, который уверен в результатах Божьего суда: в кого стрела попадет, тот и виновен. Ворон затих, тоже не может отличить одного от другого.

Огромный лось наконец сбил наземь второго огромного лося. Тот рухнул на колени, морда в крови, с толстых губ срываются наземь хлопья желтой пены. Победитель, едва переводя дыхание, прохрипел:

— Ну… вот теперь и третий раз…

Побежденный лось пытался подняться, но ослабевшие ноги разъезжались, он ткнулся мордой в землю.

— Еще… не… все…

— Все! — взревел победитель. — Богатыри бьются до трех раз!

Я сделал поправку на ветер, на возможность земного толчка и отклонение на лунную гравитацию, что вызывает морские приливы и отливы, оттянул стрелу за ухо. Бок лося-победителя оказался на расстоянии протянутой руки, и, когда я отпустил тетиву, стрела воткнулась и задрожала у меня перед глазами.

Дуболом взревел трубно. Его огромная рогатая голова повернулась красиво и печально, а в глазах было понимание своей участи. Мудрый Глаз с трудом поднимался, его трясло, раскачивало, ноги разъезжались.

Завидев меня, выходящего из кустов, сказал с упреком:

— Дорогой друг, ты мог бы выстрелить и раньше!

— Если бы вы не были так похожи, — ответил я виновато.

Ноги Дуболома разъехались, он рухнул на колени, потом медленно завалился на бок. От стрелы виднелся только оперенный кончик. Печальные глаза лесного правителя обратились в мою сторону.

— Я слышал предсказания… древние… начертанные старинными рунами, чертами и резами, а также негасимыми феромонами… что меня сразит великий воин… но разве великие убивают из засады?

Я ответил с неудовольствием:

— Лося бьют в осень, а дурака всегда. Сейчас осень… вроде бы… я не нарушил никаких законов. Ты не человек, а дичь. А дичь бьют из засады.

За моей спиной волк торжествующе взвыл и ухватил ворона зубами за крыло. А Мудрый Глаз пробормотал:

— Мне жаль, мой благородный брат, но злые деяния должны быть наказаны.

Дуболом сказал с трудом, медленно и печально роняя слова:

— Я вел себя недостойно… за что и поплатился. Прими без суровости моих… жен, не наказывай их. Они вели себя так согласно природе всех женщин… Прими детей моих…

— Приму, — пообещал Мудрый Глаз. — Кто их различит, какие из них твои, какие мои. Ты ходил к моей жене, я к твоей. А оба мы шастали к новым женам своего батюшки. Прощай, великий брат! Наши споры на земле окончены. Встретимся в Вечном Лесу!

— Прощай, — прошептал Дуболом. — Но про жен батюшки не говори моим… бывшим женам.

— Не скажу, — пообещал Мудрый Глаз. — И детям не скажу. Родители должны в детских глазах быть незапятнанными.

Глаза Дуболома закрылись, а Мудрый Глаз, поблагодарив нас за помощь, галопом вломился в кусты. Недолго мы слышали треск кустов и гулкий топот: новый лесной властелин спешил вступать в законные права владения лесом.

Ворон сказал сварливо:

— Ну и молодежь пошла! Ни волку здрасьте, ни мне до свиданья… А как же отблагодарить? Всегда ведь благодарят! Волк сказал с упреком:

— Помогать надо бескорыстно.

— Еще скажи, — огрызнулся ворон, — анонимно!

— Самая правильная помощь, — согласился волк. — Исполненная, как сказал бы наш лорд, истинного благородства. Верно, мой лорд?

Он посмотрел на сраженного, облизнулся, бросил быстрый взгляд на меня. Я кивнул, волк тут же вскрыл яремную жилу на толстой шее Дуболома. Кровь стала темно-красной, хлестала свободно. Вся поляна оказалась залитой горячей дымящейся кровью. Сапоги чавкали, почва здесь оказалась глинистая, впитывает плохо.

Совместными усилиями оттащили огромную тушу на сухое место. Там я умело надрезал кожу на задних ногах и начал стягивать как чулки. Толстая кожа отделялась с сухим треском. Волк тем временем со сладострастным рычанием отделял рогатую голову. Когда она рухнула на землю, та вздрогнула, как при небольшом землетрясении. Орудуя ножом, я вскрыл живот, оттуда полезли осклизлые сизые внутренности, из брюха шипело и пузырилось.

Я запустил руку вовнутрь, там все еще тепло, мокро, влажные внутренности шевелятся, живут, еще не зная, что произошло, жизнь затухает, но все еще длится, наконец мои пальцы уперлись в горячее и дрожащее, я засунул обе руки по самые плечи, там трещало и рвалось, наконец на свет появилась огромная печень, еще трепещущая, живая, восхитительно вздрагивающая.

Рыча от восторга, мы кромсали ее на огромные ломти и совали в пасти, жрали так, что за ушами трещало. Жизнь возвращалась в наши усталые тела, затем наполнила до ушей. Я снова чувствовал в себе невероятную мощь, снова готов на коня и вскачь, готов от избытка силы встать на уши…

Волк нажрался так, что взрыгивал, сильные толчки раскачивали его тело изнутри. Я кое-как разжег костер, воткнул в землю две толстые рогатины с уже острыми концами. Искать в лесу и вырубать их не пришлось, всегда оказываются под руками.

Вскоре на огне уже жарились крупные ломти темно-красного лосиного мяса.

— Мудро, — прорычал волк счастливо. — Сперва поели, как воины, а теперь поедим мудро и степенно, коротая время за неспешной ерундой, что набрешет ворон.

Часть вторая

Глава 1

Полдня проехали без особых приключений, если не считать трех стычек с разбойниками и одного спасенного от стаи львов каравана. Солнце уже перешло на западную часть неба, когда под алыми лучами заблистал гордый замок, как ни странно — выстроенный в низине. Правда, с трех сторон его защищает река с обрывистым берегом.

Рогач наддал ходу, любопытный по молодости, глаза блестят, хвост трубой, даже копыта застучали звонче. Ворон полетел вперед, благоразумно набирая высоту, волк тоже устремился по хорошо укатанной дороге, пугая редких крестьян на подводах, обогнал, но потом остановился: решетка ворот медленно и со скрипом полезла вверх, подъемный мост опустился через ров на эту сторону, из-под арки ворот выехало шестеро всадников в блистающих, как солнце, доспехах.

Я проехал мимо волка, бросив коротко:

— Жди пока здесь. Потом видно будет.

— Как скажете, мой лорд!

Всадники выехали на дорогу и остановились плечом к плечу, загораживая дорогу, как к замку, так и вообще дорогу. И хотя дорога почти ничем не отличается от почвы рядом, такая же сухая и твердая, разве что со следами тележных колес, но во мне сразу проснулась и подняла змеиную голову злость. К тому же чересчур богатенькие буратины: все в прекрасных доспехах, один в позолоченных, остальные в серебряных… нет, посеребренных, чутье подсказывает, что под тонким слоем серебра прочнейшая сталь. На шлемах перья, забрала опущены, у каждого в руке длинное копье. Правда, держат остриями кверху, но опустить — секундное дело.

У всех с плеч спадают, нет, даже ниспадают роскошные красные плащи с золотым шитьем.

Кони крупные, могучие, укрыты попонами и даже кольчугами, но всадники, на мой взгляд, мелковаты, субтильны. Передний, что в позолоченных доспехах, с ленивой грацией приподнял забрало. Дрожь прошла по моему телу, когда я рассмотрел исполненное гордыни холодное лицо, удлиненное, с выступающей нижней челюстью. Он смотрел на меня с брезгливостью, а когда заговорил, в голосе прозвучало презрение:

— Кто таков?

— Не твое собачье дело, — ответил я грубо. — Если хочешь получить по рогам, только подойди!

Гнев уже раскалил тело, воспламенил кровь и погнал ее по жилам. Ненавижу, когда со мной так разговаривают. Попроси вежливо, я цыпленку уступлю дорогу, но, когда хамло загораживает дорогу… пусть даже не загораживает, но считает себя вправе учинять допрос…

Моя рука как будто сама по себе поднялась к плечу, пальцы сомкнулись на рукояти. Я медленно потащил стальную полосу из ножен, мне видно глаза только одного, но, думаю, все шестеро щупают взглядами мои мышцы.

— Ну что, — сказал я еще злее, — кто из вас, придурки, хочет узнать мои анкетные данные?

Они не переглядывались, смотрели только на меня, но мне показалось, что как-то обменялись мнениями. Рыцарь в золоченых доспехах сказал тоном ниже:

— Я — герцог Фландрский Королевства Истгаллия. Мы защищаем свой замок. Но если едешь мимо… у нас нет к тебе вопросов.

— Еще бы, — сказал я нагло. — Когда сопли до полу, какие еще вопросы?.. Эй, ребята, вы уже здесь? Не стоит рассматривать этот сарай. Для мужчин нет лучше ночлега, чем в лесу под сенью ветвей и под журчанье ручья.

Единорог мой зло смотрел на коней из замка, явно жаждет подраться, конь героя, даже геройский конь, я похлопал по шее, успокаивая, он всхрапнул грозно и, подчиняясь движению моего колена, двинулся прямо на них. Я вытащил наконец меч. По жилам пробежала молния, я страшно перекосил лицо, вгоняя себя в состояние берсерка… и тут все шестеро поспешно раздвинулись и съехали на обочину. Я как можно более незаметно перевел дыхание, поиграл мечом, словно страшно, ну просто жутко сожалею, что приходится в ножны, никак не пролью достаточно крови, чтобы насытить свой лютый нрав варвара-кроволивца.

Мы не проехали и пяти шагов, как сзади раздался все тот же голос:

— И все-таки… Мне бы этого очень не хотелось, но моя госпожа, королева Корнелия, восхотела изволить пригласить тебя, варвар, на ужин.

А второй добавил совсем упавшим голосом:

— И даже соизволила изволить… предложить ночлег. Я оглянулся, помедлил, герцог фыркнул и опустил забрало. Рука его стиснула древко копья. Я сказал нагло:

— Ночлег?.. Ну, если она не храпит и пообещает не стягивать одеяло…

Я даже сквозь герцогские доспехи ощутил, как он побелел в ярости. Копье медленно наклонилось в мою сторону. И герцог, и его конь готовились ринуться на меня, когда второй спутник герцога сказал строго:

— Варвар, нам не нравится, как ты отвечаешь! Я сказал еще наглее:

— Что ж сразу не провякал, что я вам не по ндраву?.. Конечно же, приму предложение вашей королевы.

А ворон, летая кругами над головами, нагло прокаркал:

— Если, конечно, не храпит!

Они поехали, взяв меня в полукольцо, это выглядело, как будто я взят под стражу, но можно считать, что это всего лишь лакеи, что заносят за мной хвост на поворотах. Все подняли забрала, я косился на их лица, гнев уже прошел, зато по телу прокатился холодок. Лица у всех удлиненные, холодно-красивые, как будто все близнец-брат, с гордо приподнятыми скулами, разрез глаз восточный, только сами глаза вдвое крупнее, с не по-мужски длинными ресницами. Аристократично вырезанные носы, красиво вылепленные губы. Не сомневаюсь, что, когда снимут шлемы, уши окажутся удлиненными кверху.

У самых ворот герцог сказал требовательно:

— Сожалею, но, по правилам, чужакам нельзя въезжать в наш замок с оружием.

Я фыркнул:

— Может быть, мне еще и с коня сойти? И монашескую рясу одеть?

— Таковы правила, — настойчиво сказал герцог.

— Впервые о таких слышу, — заявил я нагло, хотя, конечно, такие правила есть, но кто их выполняет, — не думаю, что в замке, где десятки мужчин, должны страшиться одного гостя. Но если вы такие бюрократы, то я лучше заночую в лесу…

Я начал поворачивать коня, один из рыцарей нарушил молчание:

— Арнольд, для варваров остаться без оружия — оскорбление! Уступить должен тот, кто умнее.

Герцог нахмурился, но кивнул, мы проехали через ворота. Я подмигнул говорившему и сказал негромко:

— А настоять на своем — тот, кто сильнее, верно?

Он поморщился и отвернулся, а я, довольный победой, выпрямился, расправил плечи и осматривался с наглостью настоящего варвара.

Едва миновали массивную каменную арку, на которой располагался взвод лучников, распахнулся залитый солнцем двор. По широкому кругу сомкнулись боками высокие каменные дома, в середине двора на том месте, где обычно колодец, а то и большое корыто с водой, возле которого спит толстая грязная свинья, вздымает струи настоящий фонтан.

Ветерок донес искристое облачко, моя кожа покрылась пупырышками, зато мышцы стали смотреться куда рельефнее, я видел злые завистливые взгляды этих эльфийских рыцарей. Весь двор вымощен плотно подогнанными крупными булыжниками, копыта моего коня выбивали искры. Воздух чист и свеж, что и понятно, фонтан бьет мощно, струи поднимаются на высоту в два моих роста, слышится аромат хороших цветов, не лесных или полевых, а именно выращенных в саду. Окна открыты, я видел женские и мужские головы, кое-кто из челяди выскочил навстречу, но от дверей не отходят, осторожничают, только один рослый парнишка нерешительно протянул руку к узде моего коня.

— Не укусит, — успокоил я.

Он ухватил под уздцы, я легко соскочил на землю. Рыцари спешились, я видел недовольство на их лицах. Явно самые рослые, отборные, все равно мало кто из них достает верхушкой шлема мне даже до уха. А если учесть, что сложение у них такое, словно всю жизнь сидели в библиотеках, то понятно, почему с такой ненавистью смотрят на мои мышцы. И понятно, почему предпочитают доспехи, а не облегающие тело майки.

Замок выстроен добротно, как и у Тарторикса, надежно, но, конечно, поменьше, и народу не столько.

Конечно, в замке я не заметил не то что сортиров, но даже кухни, но когда меня провели мимо пиршественного зала или палаты, я их не очень-то пока отличаю, да и кто отличает, если честно, то запахи жареной птицы я уловил отчетливо.

Герцог кивком подозвал еще одного, сутулого и угнетенного, но одетого чисто и опрятно, у которого в каждом движении читалось, что он раб, рожден рабом, бросил холодно:

— Отведи гостя в свободную комнату.

— Ваша светлость…

— Ах да, позовешь его к обеду. Сигнал прежний: дважды пропоет труба.

Я проследовал за рабом, из холла открылась анфилада комнат, везде мягкий свет из потолка, ряды статуй под стенами, в глазницах поблескивают то рубины, то изумруды, а то и вовсе яшма. Раб двигался легко и красиво, словно танцуя, я хмуро подумал, что это понятно, в гаремах плохих танцоров не бывает.

В отведенной мне комнате спартанская простота, но на стене зеркало во весь рост, а на столике всякая недостойная мужчины фигня, вроде щипчиков и ножничек, баночек с мазями. Впрочем, отыскался и крохотный нож, острый, как бритва. Кремами пользоваться не рискнул, смочил морду и, кривясь, кое-как выскоблил подбородок и щеки. Здесь мужчины все выбритые, так пусть же не примут за попа.

Труба пропела, когда я ополаскивал разгоряченное лицо. Вода в бадье ледяная, кожа заскрипела под пальцами. В дверях появился слуга, уже другой, этот двигался медленно и чуточку враскорячку, я сочувствующе подумал про геморрой или чирей в заднице, но перед обедом это не самые лучшие картинки, заставил себя сказать одобрительно, что хоть и плохой танцор, зато хороший папа, дальняя дверь в это время распахнулась, оттуда хлынул свет.

Зал показался огромным, стены и потолок в золоте, в чересчур ярких картинах, словно в церкви. Я потянул ноздрями будоражащие запахи хорошо прожаренного нежного мяса. В животе голодно квакнуло, ноги сами понесли меня навстречу ароматам. Во главе стола на приподнятом кресле с высокой спинкой, что и не кресло вовсе, а трон, сидит…

Издали мне показалось, что в кресле столб света, а когда проморгался, решил, что там статуя девушки из жидкого золота, ну не может быть человек настолько совершенен! Приблизились, я рассмотрел золотые волосы, падают солнечными потоками на плечи и спину, загорелое, очень красивое юное лицо, оранжевый плащ ниспадает с плеч и до самого полу, и только ноги не то в ослепляюще белых чулках, не то в туго обтягивающих панталонах, но и они производят впечатление разогретых добела. Даже кресло, темно-багровое, словно бы накалилось от ее тела, начинает наливаться жаром, светиться пурпурным огнем.

Она сидела спокойно, выпрямив спину, руки лежат на широких подлокотниках, лицо с вопрошающими глазами повернуто в нашу сторону.

— Моя королева, — произнес я и чуть-чуть поклонился, стараясь делать это как можно неуклюжее. — Я — Гакорд, еду мимо. Но теперь рад, что твои рабы пригласили меня отъесть… э-э… отожрать, словом, отобедать в твоем обществе.

Она некоторое время смотрела изучающе, затем, когда я начал терять терпение, легонько повела дланью в сторону свободного кресла рядом. Я сел, лишь тогда она произнесла тихим серебряным голосом:

— Это не рабы, а лучшие в этом королевстве воины… Тебя пригласили не для того, чтобы отобедать в моем обществе, а потому, что ты ехал из королевства Филидонии. Я просто хотела узнать новости.

— Ладно, — ответил я. — С чего начинать?

— С главного, — проговорила она.

Я довольно потер руки.

— Это хорошо. Наливай!

Она мило наморщила носик.

— А вы не хотите сперва откушать?

— Кушать, — сказал я свирепо, — я хотел два часа назад, есть хотел — час назад, а сейчас — жрать! И пить, конечно.

Она повела бровью, перед нами поставили стол и стулья с высокими спинками. Я пересел, не дожидаясь приглашения, я же варвар, слуги моментально заставили всю плоскость столешницы блюдами, у меня потекли слюнки, запахи и ароматы сшиблись, заставили ноздри трепыхаться, а в животе кишки встали по кругу под стенками, готовясь на лету хватать падающие куски мяса.

Передо мной опустили огромного прожаренного гуся на серебряном подносе. От гуся шел восхитительный пар, я схватил нож и вилку, сделал надрез. Из ущелья выстрелило с ума сводящим ароматом, я зарычал, отрезал кус, отшвырнул нож и вилку, ухватил обеими руками. Горячий сок побежал по пальцам к самому локтю, я перехватил его на пути языком

— Да, — произнесла она медленно, взгляд ее был задумчивым, — у вас и манеры…

— Вы такая красивая! — сообщил я. — Вам, наверное, этого никто еще не говорил.

Она кивнула:

— В такой манере — нет.

— Я просто чудо, — похвастался я, — какой оригинальный!

Мясо тает во рту, мелкие косточки трещат на крепких зубах. Королева смотрела с брезгливым интересом, но я так чавкал и плямкал, что она сглотнула слюну раз, сглотнула другой, ее глаза все еще не отрывали от меня взгляда, а руки сами по себе взяли гуся за крылышко, отломили… Опомнилась, когда на ее зубах хрустнула косточка, вздрогнула, но уже поздно, дорогая, только и осталось, что косточка, да и та разгрызенная, хорошие зубки, хорошие…

— Хороший у вас повар, — похвалил я. — Покупаю!

— Кого? — переспросила она.

— Повара, — объяснил я, — сколько за него хотите? Я его научу на углях жарить.

Она поморщилась:

— Боюсь, у вас слишком сложные рецепты.

— Я знаю, — согласился я великодушно. — Все, кто пытался испечь гуся в глине по моему рецепту, лажанулись!

— Может быть, — сказала она невинным голоском, — что-то не так в самом рецепте?

Я сказал наставительно:

— В приличном обществе у женщины всего три обязанности: первая — быть красивой. Вторая — хорошо одеваться. Третья — никогда не перечить.

— И где вы такое место увидели?

— В мечтах, — вздохнул я. — Каждый мужчина — мечтатель, не знали?.. Красота требует жертв, и, глядя на вас, понимаешь, что немалых… А каждый из нас хотел бы на халяву, понимаете? Нет, не понимаете… Впрочем, не йоги горшки обживают, так что можно научиться и подвигам. Что это столько народу у вас здесь собралось, яблоку плюнуть негде!

— Мы часто обедаем вместе, — объяснила она. — А у вас каждый тащит в свою нору и там жрет, жрет, жрет?

Я посмотрел внимательно. Она ела спокойно, на губах ироническая улыбка, в глазах опасный огонек. В самом деле королева, ничем не смутишь, держит ситуацию под контролем. По крайней мере, уверена, что держит.

Я поднял кубок:

— За вас, Ваше Величество! Чем больше мы пьем, тем красивее вы, наши женщины. Сила женщин — красота, как сила — красота мужчин, верно?

— Полагаете, — отпарировала она, — мужчине красивым быть не обязательно?

— Расхожее мнение гласит, — ответил я, — что мужчина должен быть чуть красивее обезьяны… и чуть богаче Рокфеллера. И вообще, мол, женщине все равно, какой породы рядом с нею обезьяна… Это правда?

Она сдвинула плечиками, мне показалось, что за спиной у нее на миг блеснули прозрачные крылышки.

— Не знаю. Я — королева, а это значит, что мне есть о чем думать поинтереснее, чем о всего лишь обезьянах, как вы говорите.

— О, — воскликнул я, — вы ж политик! Демократ пли… нет, вы ж королева, что значит — роялистка? Нет, монархиня?.. А подданные кричат «ура» и в воздух чепчики бросают?

— Чепчики, — сказала она сурово, — это неприлично.

Голова женщины должна быть прикрыта. А мужчина должен быть одет. Голыми ходят только животные.

Я перехватил ее взгляд на моем могучем торсе, напряг мышцы и поинтересовался:

— А если полуголый?

— Тогда получеловек, — мило объяснила она, — полуживотное. Короче, варвар. Вы это хотели услышать?

— Демократией и не пахнет, — определил я довольно. — Эт хорошо… Люблю злых.

Она дождалась, когда от гуся остались только косточки, и те я изгрыз, с наслаждением высасывая сладкий костный мозг, поинтересовалась осторожно:

— Ничего не случилось у моего любезного соседа… короля Гарторикса?

Что-то в ее голосе насторожило, я переспросил:

— Любезного? Вы его не очень любите?

— Так что случилось? — спросила она.

Я развел руками:

— Пустяк, Ваше Величество. Почему-то Властель Тьмы заинтересовался крохотным королевством вашего соседа. Дурак, наверное. У него ж другие и ближе, и богаче… Словом, он послал одного из своих слуг… или воинов, тот умыкнул, как узбек какой, у короля единственную дочь…

Она ахнула, щеки разом стали белыми, словно мрамор.

— Амелию? — переспросила она. — Как… как ее не уберегли?.. Бедная моя…

Она поперхнулась, но вино еще не затуманило мне голову, я спросил живо:

— Вы ее знали?

Она сказала резко:

— От Истгаллии до Филидонии всего три конных перехода!.. Мы соседи, как не знать друг о друге? Но как это случилось?

— Гм… — проговорил я важно, — киднепинг продумывается во всех деталях, так что вряд ли остались свидетели.

В смысле, живые. Мы столкнулись с фактом. Теперь вот я преследую этого тролля. Условий он пока никаких не выдвинул. Ну, в смысле, выкупа, пересмотра союзного договора Или освобождения террористов из тюрем. Может быть, легализации наркотиков или вывода войск… В любом случае мы должны настигнуть похитителя. И вступить в переговоры. И еще найти Генриха Синеглазого, это жених такой. Да не мой, а киднепинговой.

— Эта грязная тварь, — простонала она, — это животное похитило мою нежную трепетную сестру!..

— Похитители не имеют национальности, — одернул я сурово. — Неполиткорректно делать упор, что он тролль, а не человек. Ведь люди тоже и убивают, и воруют, и прелюбодействуют. Вообще, подчеркивать слово «тролль» — недемократично. Можно звать его, к примеру, афротролль. В смысле, гомотролль. Или — афрогенный американец.

Она слушала вполуха, взгляд отсутствующий, только на миг окрысилась:

— Да заткнитесь же!.. Тоже мне, варвар…

— А что не так?

— Болтливый больно.

— А может, я демократ? Или варвар-интеллигент?..

Она красиво заламывала руки, щеки стали белее мрамора, в глазах метались боль и сострадание. Я сказал дружески

— Да чего там дергаться? Сколько ехать до того гада?

— Недели две, — ответила она.

— Усего? — удивился я. — Тогда не о чем беспокоиться!

— Почему?

— Дык ему ж хуже!

— Троллю?

— Властелину Тьмы, если это для него! Или троллю, если воровал для себя. Непонятно? Давай на пальцах объясню, я-то вижу, что с уроков бегала. Хотя ты правда красивая, тебе можно быть такой… непонятливой.

Она сказала сердито:

— Говори же!

— Я не могу без разбега, — пожаловался я. — Мысль должна течь плавно, а ты ее порожишь, водопадишь… Словом, сейчас он привез ее в замок, а потом что…. Ну, подумай?

Она подумала добросовестно, даже намек на морщинку появился, но тут же исчез.

— Он запрет ее в самой охраняемой башне, — ответила рассерженно, — а сам пошлет гонцов во все края, созывая соседей на свадьбу.

— Вот-вот, — сказал я с торжеством. — Это две недели в один конец, две недели в другой. Приглашенные не смогут сразу же все бросить и пойти жаб давить… в смысле, отправиться на свадьбу, даже не сменив штаны. Им тоже на подготовку к отъезду понадобится пара недель, чтобы расставить управляющих так, дабы до их возвращения ничего не рухнуло и не сгорело. Словом, любая свадьба обычно откладывается на пару месяцев. Самое главное, что на это время всегда откладывается и свершение Главного Злодейства! Так что можно быть спокойным, в ближайшие два месяца Конец Мира не настанет.

Слуга по моему жесту налил вина в золотую чашу. Я лихо опорожнил, здесь очень легкое вино, у нас пиво крепче. Королева смотрела на меня испытующе, в глазах появлялось нечто похожее на уважение. Не совсем, конечно, уважение, такого хрен от женщин дождешься, но, похоже, увидела и безумно сверкающий блеск моего неповторимого интеллекта.

— Ладно, — сказала она, поднимаясь, — можете соснуть остаток ночи. Утром у вас нелегкий путь.

— Соснуть? — удивился я. — А ночные приключения?

Она посмотрела с подозрением:

— Это по бабам, что ль?

Я оскорбился:

— Герои не ходят по бабам! Разве что так, вскользь, не снимая лыж. Но этой ночью на меня должны напасть не меньше трех раз, ко мне явятся привидения, заговорщики с предложением сместить вас и возвести на трон меня с условием некоторых вольностей и шалостей… ну, и разное по мелочи. Так что ночка у меня будет еще та!

Глава 2

Утром я седлал Рогача, он никому не позволил к себе приблизиться с уздой, народ пугливо глазеет из углов. Все, как один, — эльфы, даже непонятно, как эта красотка сумела стать у них королевой, воздух чист, вода в колодце холодная, я готовился вскочить в седло, как вдруг народец дружно ахнул, все взгляды отклеились от моей развитой фигуры и вперились за мою спину.

Я ревниво оглянулся. По мраморным ступеням спускается одетая в дорожный костюм молодая красивая женщина. Я не сразу врубился, что это королева, сверкающее золото волос спрятала под изящный шлем из металла, поверх камзола легкий стальной панцирь. Лицо оставалось таким же бледным, за ночь еще и похудела, но в глазах блеск стал еще ярче.

— Я поеду с вами, — отрубила она.

Я проблеял обалдело:

— Но…

Она отмахнулась:

— Не надо бурных криков радости. По дороге я расскажу все. И вы поймете, что у меня без вариантов.

— Но… ваше королевство?

Она горько усмехнулась.

— Мое королевство — этот замок и две крохотные деревни. Вон за тем лугом — уже чужое. Мои советники справятся не хуже.

Я наконец промямлил:

— Кажется, я догадываюсь… почему вы с батюшкой врозь.

Она кивнула:

— Два медведя в одной берлоге не уживутся. Даже если один — медведица. Но я, как и отец, люблю Амелию, эту трепетную лань, мою бедную сестренку! А сейчас особенно чувствую вину, отец остался совсем один…

Ей подвели красивую белую лошадь, стройную, тонконогую, с подрагивающей кожей. Она покосилась на меня огненными глазами, оскалила зубы. Я погрозил пальцем. Принцесса вставила носок сапожка в стремя, я сделал движение помочь, однако она с легкостью взлетела в седло. Лошадь не сдвинулась с места.

Рогач смотрел на нее оценивающе, он явно и выше и крупнее, успокоился, фыркнул с доброжелательным презрением, мол, не соперник, а если будешь за мной хвост заносить, то, так и быть, бить не буду. Женщина, подумал я, это как открытая книга на китайском языке: вроде бы все видно и можно прочитать, но абсолютно ничего не понятно. Поедет она, видите ли, со мной. Меня даже не спрашивает. Как будто я не смогу отказать!.. А ведь права, не смогу.

— Едем, — сказал я. — Но только…

— Что?

— Ничего, — ответил я, — ничего, Ваше Королевское Величество.

* * *

Я выехал через ворота, не обращая внимания на то, что она едет следом, чем королева явно недовольна, да что там недовольна — взбешена. Я должен был долго и красочно отговаривать ее, стращать трудностями, зверями ночными и дневными, разбойниками, драконами, волками, лягушками, летучими мышами, пауками, а она бы долго и страстно клялась в любви к родному отцу, которого, оказывается, все еще тайно и пламенно любит.

Ни фига, если это обречено на неудачу, а это обречено, козе понятно, то буду ли разыгрывать красочный спектакль на две роли, чтобы показать, какая она самоотверженная и заботливая и какой заботливый и чуткий я? Я и так знаю, что и просто чудо и золотце.

Волк и ворон показались, едва за нами поднялся подъемный мост. Я бы не сказал, чтобы обрадовались, скорее — возревновали, женщина всегда старается оттереть даже такого верного друга, как собака, хотя известно, что собака в отличие от женщины никогда не предаст, но женщина настолько хитрый зверь, что умеет заморочить голову даже самым-самым…

Я украдкой шепнул волку, что я женщин вижу насквозь, ни одной не верю, он чуточку повеселел. Ворон тоже взбодрился, пообещал разведать дорогу и взмыл в небо. Наши кони шли ноздря в ноздрю, постепенно принюхались, познакомились, на скаку обменивались коротким ржанием, сплетничали, перемывали нам кости.

— Увести женщину несложно, — сказал я глубокомысленно, — сложно вернуть ее обратно.

Она покосилась в мою сторону, брови приподнялись в брезгливом удивлении:

— Это у вас мудрая мысль?

— Нравится? — спросил я, польщенный. — Вот еще: счастье, как и здоровье, пока есть — не замечаешь. Ушли — кричим караул и бросаемся в погоню.

Она хмыкнула:

— Ах, это мы умничаем, да? Предупреждать надо. Я не знала, что вы и такое можете. Рядом с вами я кажусь немного глуповатой, верно?

— Нет, Ваше Величество, — возразил я. — Что вы! Вы не кажетесь мне «немного глуповатой». Вы — немного умноватая!..

Она нахмурилась:

— Как это?

— Ум дан женщине для того, чтобы скрывать свой характер. Ну, а раз вы даже не скрываете…

Она фыркнула:

— Средняя женщина предпочитает быть красивой, а не умной, потому что средний мужчина видит лучше, чем соображает. А вы даже не средний.

Я напряг мышцы, довольный, что солнце светит чуточку сбоку, так мои мышцы рельефнее.

— Вы меня засмущали своими комплиментами. Но я тверд, как рыба. Так просто не дамся затащить себя в вашу постель. Вам придется попотеть, Ваша Королевскость.

Она ахнула, ротик открылся для крика, даже для визга, возможно, истошного, задохнулась на миг, вспомнила, она же королева, а это обязывает, напустила на себя надменности выше крыши.

— Вы… Вы… вы хоть слышите, что вам говорят?

Я отпарировал:

— Если мужчина слышит все, что говорит ему женщина, значит, она не красавица.

Она ахнула, открыла и закрыла ротик, как рыбка на берегу:

— Вы просто мерзавец!

— Ага, — согласился я. — Мужчина — это такая сволочь, хуже которой только… женщина. И вообще, мужчинам свойственно ошибаться — особенно в том, что касается женщин. Женщинам, кстати о птичках, это тоже свойственно.

Волк и ворон слушали с вниманием, я впервые показал себя воспитанным мужчиной, который, посоветовав кривоногой девушке идти в кавалерию, не стал уточнять мотивацию своего совета. Таким они меня не знали, таращили глаза, пока я величественным взмахом длани не услал на разведку.

* * *

Мы мчались до полудня, потом наши взмокшие кони начали всхрапывать, стонать и пошатываться. Мой Рогач, правда, притворялся, подыгрывал лошадке королевы, но против объединенных профсоюзов не попрешь, пришлось свернуть в лес под сень ветвей. Волк порыскал и вернулся с сообщением, что вон там прямо преогромнейший дуб на роскошной поляне, но тут же прилетел ворон и гордо сообщил, что совсем близко есть поляна, на ней дуб еще больше, а из-под дуба, как водится, родник такой чистый, что рыбу видно

насквозь.

Волк недовольно зарычал, но вызвался отвести нас сам, а то если следить за этим дурным пернатым, то глаза выколешь о ветки, а конь переломает ноги о пни и валежины.

Поляна и в самом деле засветилась издали в темном лесу, как подсвеченная мощными прожекторами. Солнечный свет падает сверху, зеленая трава светится, как из драгоценной ткани, а полумрак за деревьями, откуда мы только что приехали, кажется настоящей тьмой глубокой ночи.

Я расседлал коней, немного поводил вокруг дуба, чтобы остыли, волк исчез, а когда я уже поил коней, притащил молодого олененка. Ворон недовольно закаркал, его карта бита, сел на пень и, нахохлившись, сделал вид, что спит. Принцесса разобрала дорожные мешки, расстелила скатерть и раскладывала по ней еду, захваченную из дворца. Я присвистнул, девушка явно изготовилась в очень дальнее путешествие.

— Путь к сердцу мужчины лежит через его желудок, — сказал я с чувством, — это я к тому, что всецело и даже полностью одобряю вашу тактику, Ваше Величество! Но предупреждаю, этот путь должен быть хор-р-рошо протоптан. Так что приступайте к разделыванию добычи.

— Думаете, не смогу? — ответила она с вызовом. — Хотя разделывать — это, вообще-то, мужское дело, но я могу преподать вам урок.

— Преподайте, — согласился я лениво. — Люблю, когда мне вот так уроки преподают. А меня пусть совесть замучает!

Она озлилась, сверкнула глазами, но сдержалась с немедленным ответом. Немедленное — не всегда самое удачное, вместо этого она скользнула пренебрежительным взглядом по моей культуристской фигуре, произнесла нежно-ядовито:

— Гордость женщин — шарм, а мужчины — шрам. Но что-то у вас, такого с виду мужественного, кожа чище, чем у юной девушки.

Разожгли костер, искры поднимаются в темноту, развесили кусочки мяса на жердочках, через несколько минут пошел одуряющий запах.

— Шрамами теперь гордятся те, — ответил я, — кто встречался со мной. Кому удалось выжить. Представляю, что нарассказывали вам и сколько раз меня убили!

Она фыркнула, взяла ломтик мяса, я взял после нее, запоздало понял, что выказываю благовоспитанность, этого еще не хватало, с этой дури все начинается, тут же зачавкал, пока не заметила, какой я джентльменистый. Она ела спокойно, привычно, значит, уже бывала в таких поездках, хотя бы на охоте, не ахает, что муравей забежал на скатерть и пытается уволочь крошку сыра.

— Мясо ваше, — сказала она. — Мне хватит этого меда.

— Желание женщины — закон, — сказал я. — Если совпадает с желанием мужчины.

Она нахмурилась, промолчала с высокомерностью высокорожденной, а я, шумно и со смаком обсасывая косточку, предложил:

— Может быть, расскажете, Ваше Величество?.. Что именно вас побудило лично принять участие в такой авантюре? Можно было послать вместо себя десяток крепких ребят в железе. Или считаете, что вы круче? Я, конечно, понимаю, что потаенной причиной был я, такой замечательный, вы уже без ума от меня, хоть и не признаетесь пока даже себе, но для общего употребления есть же и другая причина, понаряднее? Кстати, как вас называть проще, ведь здесь нет придворных, что пеняли бы вам за нарушение этикета?

Она бледнела, синела, лиловела, испепеляла меня взором, но я сам затянул тираду, и Ее Королевское Величество сумело взять себя в свои нежные ручки, думаю, такое брать в руки приятно даже ей, выпрямилась в положении сидя и спросила ледяным тоном:

— А зачем отказываться от этикета?

— Да просто длинно выговаривать, — объяснил я. — У нас в селе один утонул, пока выговаривали его длинное имя.

— Нарушение в одном, — произнесла она ледяным голосом, — ведет к ослаблению в другом. Я предпочитаю, чтобы вы всегда обращались ко мне как к Моему Величеству.

Я пожал плечами:

— Да мне, вообще-то, по фигу. Помню, был такой Джавахарлал Неру, а еще — Межелайтиускаускас Константинодопопулос… И ничего, как-то жили. Я, вообще, одного вообще двухголового знаю! А еще рассказывали про женщину с четырьмя грудями и… густыми волосами на животе. Так что «Ваше Величество» в лесу — это еще не самое то…

Она нахмурилась, долго старалась сообразить, где же это я ее уел, а что уел, видно по честной гнусной роже варвара с дурацкой мужской улыбкой полного и безоговорочного превосходства.

— Тролль похитил мою младшую сестру, — сказала она наконец. — Теперь у отца никого!.. Сперва ссора со мной, я ушла и живу, как хочу, хотя теперь уже понимаю, сглупила… Но сестренку люблю, она у нас тихая и нежная, отцу никогда не перечила. Словом, та самая идеальная женщина, о которой все мужчины говорят с таким придыханием в ваших суровых голосах! Отец не должен оставаться один, хватит и того, что я с ним так… нехорошо.

Она отвернулась и долго рылась в мешке, я рассматривал ее неторопливо, не натыкаясь на колючий взгляд, подумал, что если женщина называет мужчину сволочью, значит, он все сделал правильно, так что у нас все в порядке.

— Ладно, — буркнул я и, красиво рыгнув, отшвырнул в сторону кустов обглоданную кость. Волк тут же подпрыгнул и, поймав на лету, схрумал. Не потому, что голоден, а из любви к искусству. — Ладно, хоть путь к сердцу мужчины лежит через его желудок, это не значит, что туда нужно гонять многотонные грузовики… Считайте, что вы меня ублажили кормом.

Ворон каркнул с куста:

— Путь к сердцу героя проходит через желудок, а потом дальше, дальше, дальше…

— Заткнись, — сказал я беззлобно. — Королева не знает, на что ты намекаешь. И я уверен, она не пойдет вскоре в кусты. Вообще!

Она повернулась с рулоном пергамента в руке, наткнулась на мой взгляд. Спросила неожиданно:

— А что вы, варвары, вообще-то цените в женщинах?

Если она ждала, что я отвечу честно насчет крупных tits, то ошиблась, я сказал самым правдивым голосом:

— Душу, конечно же — душу!

— Да? — переспросила с сомнением. — А куда при этом смотрите?

— В душу, — ответил я нагло.

Она фыркнула, как мой Рогач, даже еще громче, мой Рогач со своим фырканьем вообще интеллигент, расстелила рядом со скатертью карту. Муравьи тут же ринулись растаскивать крошки, королева хотела свернуть скатерть, но я не дал, сперва вытряхнул остатки муравьям, а потом кивнул на карту:

— У вас вроде бы чуть подробнее, чем у вашего бати.

— Неудивительно, это наши места. Смотрите, нам надо слегка налево…

— Это я с великим удовольствием! — воскликнул я.

Она одарила меня ледяным презрением:

— Следите за картой. Если прямо, то сперва река с бурным течением, а потом пропасть. Если же взять левее, там переправа, а через пропасть переброшен мост.

Я внимательно рассматривал карту, она для тупого варвара вела пальчиком по извивам дороги. Потом ее пальчик дрогнул и застыл. Похоже, одна и та же мысль пришла нам в головы. Вот здесь будем ссориться, пикироваться, но на горном перевале нас встретит холодный ветер, придется заночевать… а плащ у нас один. Возможно, даже посовокупляемся, но нашей враждебности это не отменит. Вот здесь придется идти через бурную реку… Я ее успею подхватить раньше, чем унесет бурный поток. Или она меня успеет, это неважно, теперь роли уравнялись. После чего вынужденно будем пикироваться меньше. Что и понятно: спасший напарника — чтобы тот не подумал, что теперь пользуется положением, другой из чувства благодарности не сумеет ответить колкостью… Вот здесь гостиница, поедим вволю, выпьем вина. И хотя на этот раз будет возможность взять отдельные постели… Гм, возьмем или нет?..

Я посмотрел на нее, она в тот же момент вскинула на меня злые глаза и тут же опустила. В них было бессильное бешенство. Похоже, знает тоже, что за версту до цели будем повязаны так крепко, что станем кидаться друг за друга на выставленные копья.

Я сказал сухо:

— Мы пройдем до логова Властелина Тьмы, но это ни к чему нас не обязывает. Да, на перевале будем спать под одним плащом, но у меня есть невеста… самая лучшая девушка на свете, и я ее ничем не обижу.

Она выпрямилась, в глазах на миг мелькнуло недоверие, а голос прозвучал вызывающе:

— У меня есть жених.

— Ага, — сказал я. — Лучше его ты не встречала человека.

— Точно, — подтвердила она настороженно.

— И ты ему никогда ничем не сделаешь больно, — договорил я. — Так?.. Закрой рот, страус влетит. Я на твое целомудрие ставлю все деньги, так что давай, не подведи. Учти, когда будешь лезть ко мне под плащ, буду отбиваться.

Она фыркнула, ожгла меня негодующим взглядом:

— Мечтай, мечтай! Сколько дурака ни бей — умнее не будет. Но хотя бы стал опытнее…

Я смолчал, подумал в бессилии, что не надо спрашивать, почему женщины так красивы и вместе с тем так глупы! Красивы для того, чтобы их любили мы, а глупы для того, чтобы они могли полюбить нас. Все мы предпочитаем вот таких золотоволосых блондинок, потому что брюнетки вроде бы умнее и потому опаснее, а мы все хотим покоя. Хотя бы с женщинами.

Волк лежит рядом, прижавшись теплым боком, тихонько сопит, лапы вздрагивают. Ворон нахохлился на ветке, спит крепко, но, когда ветер покачивает ветви, чуть растопыривает крылья, не просыпаясь, удерживает равновесие.

— Ну и друзей ты выбрал, — сказала она язвительно. — Дикари разве не знают, что звери спят две трети суток?

— Самый хороший и здоровый сон у совести, — объяснил я. — А вы, Ваше Величество, спите мало? Что-то вам сладкий сон поганит? Угрызения какие-то?

Она ожгла меня взглядом, как плетью:

— Я к тому, что пора ехать дальше!

— Ну, если ваша конячка отдохнуть успела…

Королева оглянулась, ответила после недолгих колебаний:

— Она устала не настолько, чтобы не ехать до заката, больше не останавливаясь на отдых.

Я поднялся, протянул руку.

— Тогда едем.

Ее зрачки чуть расширились от удивления такой галантностью, но поднялась, не подавая мне руки, это было бы милостью мне, грубияну, легко пошла к своей лошадке. Я вспомнил старый совет насчет того, чтобы послушать совет женщины и сделать все наоборот, чтобы потом от нее услышать, что она так и хотела сделать, в то время как ты херню какую-то порол. С этой избалованной красоткой только так и надо себя, я же умственно горазд!

Кони пошли резво, ворон высоко в небе ходит кругами, старается, чтобы черная тень чаще мелькала на дороге перед конскими мордами. Напоминает, что бдит, несет службу. Волк куда скромнее, несется могучими прыжками в сторонке, иногда исчезает в кустах, в другой раз делает рывок и уносится далеко вперед, а потом поджидает нас, обливаясь, подхватывая капли свежей крови длинным языком.

Однажды прорычал насмешливо:

— Мой лорд, там впереди трое разбойников!..

— Что делают? — спросил я.

— Ждут вас.

Королева насторожилась, взглянула на меня с вопросом в прекрасных глазах. Я пожал плечами:

— На что они надеются?

Волк равнодушно хмыкнул:

— Они что-то сказали, но я не понял. Вроде бы их послали, так нужно для какого-то Экшена.

Я поморщился, прикинул расстояние, значит, нам еще ехать и ехать, если попадаются мужички с дубинками, потом должны дорогу загораживать все время парни покрепче, пока не дойдет до прекрасно вооруженных рыцарей, опытных и умелых бойцов, победителей разных турниров и чемпионатов, а в самом конце перед финальным боем вообще придется драться с одними монстрами в три человеческих роста.

— Ладно, — сказал я, — пойду разгоню, чтобы под ногами не путались.

Королева спросила надменно, но я ощутил в ее голосе неуверенность:

— Может быть, проще объехать? Пусть сидят в засаде дальше.

— Надо, — ответил я с чувством.

— Зачем?

— Женщине это не понять, — ответил я ласково. — Сложные проблемы всегда имеют простые, легкие для понимания неправильные решения. А вкус и цвет — хороший повод для драки!.. На всякий случай приотстаньте на пару десятков шагов, это продлится недолго.

Рогач пошел быстрым скоком, взыграл, что-то в нем есть хищное, а еще единорог, я всегда считал их толстовцами и гандистами, в смысле — мирными вегетарианцами, этот же рвется в драку, хыщник, еще и меня всякий раз в драку втягивает.

Зеленые кусты зашевелились, на дорогу вышли трое оборванных мужиков с жуткими перекошенными рожами злодеев. У двоих в руках топоры, у одного копье, он сразу встал посредине. Он же и крикнул зычно, как ярмарочный зазывала:

— Слезай с коня!.. Скидывай усе!..

— И что потом? — спросил я с интересом.

Он подумал, почесал в затылке, ничего не пришло в голову, махнул грязной волосатой лапой:

— Отпустим!.. На что еще годен?

— Неиспорченные вы, — сказал я почти ласково. Пальцы мои коснулись рукояти меча, я потащил его из ножен, по их лицам забегали зайчики от стального лезвия. — У нас бы придумали… Вот что, ребята, вы поумнее предыдущих, раз уж разговаривать умеете. Те вообще дуром перли молча. Так что идите, идите, идите… Отпускаю.

Они заворчали, проблески интеллекта погасли на их харях, полезли все трое, я перерубил сперва древко копья, потом ударил по разу каждого из топороносителей, но и тогда вожак с обломком копья не бросился наутек, дождался, пока лезвие сверкнуло над головой и рассекло до пояса.

— Жизнь не удалась, — подвел я итог, — но попытка, увы, засчитана.

Не останавливаясь, я пустил Рогача вперед, меч не убирал. Слишком легкие противники, это либо удаляемся от конечной цели, либо впереди что-то еще. Господин Экшен такой пустяковой схваткой будет недоволен, так что…

Глава 3

Земля в стороне от дороги быстро забурлила, словно из преисподней прорывается могучий смерч, камни разметало, песок и землю выбросило на высоту дерева, из широкой ямы вылезло ярко-красное чудовище. Страх холодной волной прокатился по телу, я стиснул челюсти, выпрямился, сейчас главное — выглядеть героем, а там все приложится, чудовище разогнулось, стряхивая комья земли, на меня взглянули узкие желтые глаза, похожие на расплавленный металл, морда размером с телевизор, ростом выше меня на коне, а в ширину так и вовсе нам с конем делать нечего.

— Наше дело правое, — сказал я. — Враг будет!

Чудовище медленно двигало головой из стороны в сторону, как сова, хотя у обоих вроде бы бинокулярное зрение. Я слез с Рогача, с мечом в обеих руках сделал пару шагов к чудовищу. Наглость — второе счастье, пока этот динозавр осматривается. Соображает, куда же попал…

Красное метнулось с такой скоростью, что я едва успел увидеть красную полосу, в тот же миг меня сбило с ног, я покатился, хватая ртом песок, загребая левой рукой землю.

Подхватился, чудовище двинулось за мной, а за ним тащится огромный хвост, который я не заметил, им меня и сбил с ног, огромный хвостище, весь в твердых костяных пластинках и с толстым костяным шаром на конце вместо легкомысленной кисточки.

— Наше дело правое, — повторил я ошарашено, сплюнул песок, добавил: — Враг будет доволен…

Чудовище снова взмахнуло хвостом, но я уже следил, подпрыгнул, красная молния пронеслась по земле, срезая траву. Динозавр поневоле развернулся боком, я одним прыжком оказался рядом и с силой всадил острие меча, как шпагу, под ребро. Огромная лапа метнулась к моей голове, я упал и откатился обратно.

— Ну что, — крикнул я, — не все йогурты полезны?.. Не спеши, а то успеешь!

Над динозавром летал на благоразумной высоте ворон, каркал, указывал мне на встопорщенный гребень подземной рептилии.

— Это все шито по воде белыми вилами, — прокричал я, — сам туда клюй!..

— Я не знаю, как должно быть, — каркнул он, — но вы делаете неправильно! Там у него уязвимое место…

— Сам ты матадор…

Чудовище двинулось на меня тяжелыми медленными шагами, однако передние лапы двигались со скоростью ветряной мельницы. Это мы стерпим, на всякий ветряк найдется свой Дон Кихот, если бы не взбесившийся хвост этого гада…

— Мадам, — крикнул я чудищу, — у вас давно закончился срок годности. И вообще, секс — не повод для знакомства!..

Я отступал, мимо меня промелькнул волк, попытался вцепиться чудищу в лапу, но едва успел избежать удара хвоста. Мастера говорят: не зная брода, пропусти вперед друга, но я все еще не мастер, потому заорал:

— Брысь!.. Не лезь попэрэд батька Лукашенко!..

Волк послушно отступил, что значит человек коллектива, чтит вождя и слушается, за что и люблю это племя, а кошек удавил бы вместе с кошатниками и демократами. Я размахивал мечом, увертывался, выбирал позицию, крикнул чудищу:

— Что, не родись красивым, а родись массивным? Давай договоримся, ниже пейджера не бить?!

Зверь взревел и пошел на меня, ступая чаще и быстрее. Я чуточку струхнул, чудовище явно понимает, так что ай-кью какое-то есть, воздух идет вихрем вокруг размахивающих лап размером с бревна, а кулаки уже не кулаки, а растопыренные пятерни, так скорее меня зацепит, ему бы только ухватить…

Извернувшись, я упал на колено, успевая пропустить над головой пронесшуюся лапищу. Выставленный меч тряхнуло, барабанные перепонки едва не взорвал громоподобный вой. Чудовище остановилось, прижало одну лапу к груди. По ней обильно стекала кровь, а на землю шлепнулись два пальца с колбасные батоны размером.

— Не играй с пианистом! — выкрикнул я. — Стреляет как умеет…

Чудовище шагнуло ко мне, огромный кулак взлетел в воздух. Я отпрыгнул в последний момент, хотел было подставить меч, но устрашился, что чудовище, наколов руку, унесет с нею и меч.

Удар по земле был таков, что подпрыгнул участок в шесть, а то и двенадцать соток, камни сдвинулись с мест, а там, где я только что стоял, образовалась яма. Когда лапа поднималась, я ударил мечом, отпрыгнул от метнувшегося в мою сторону хвоста, покатился, а вдогонку ударил страшный рев.

Чудовище стояло и нянчило уже обе лапы, прижимая к груди.

— Одна капля никотина убивает лошадь, — прокричал я ему, — а триста — трактор «Кировец»!

Ворон пролетел на опасно низкой высоте, осведомился:

— Мой лорд, вы там ол райт?

— Плох тот солдат, — ответил я, поднимаясь, — который упал и не отжался. В тихом омуте кулаками не машут!

Чудовище, не сводя с меня яростного взгляда желтых глаз, попятилось. Я двинулся за ним, поигрывая мечом, стараясь держаться так, чтобы солнечные лучи рельефнили мускулатуру, королева же смотрит, а я, похоже, переломил ход схватки, хотя этот зверь все еще может убить меня одним ударом хвоста, да и лапы у него всего лишь раненные, а не отрубленные…

— Что, — спросил я, — чуть в обморок не наложил? Шутки шутками, а могли быть и дети!

Зверь допятился до огромной ямы, затем, я не поверил глазам, не отрывая от меня взгляда, вытянул назад одну заднюю лапу и попробовал пустоту. Убедившись, что там яма, внезапно рухнул туда всем телом.

Я сделал два быстрых шага вперед, зверь провалился в яму до шеи, дальше застрял, над поверхностью земли осталась только громадная голова. Мои руки сами взметнули мой трехручный, я сделал красивый размах…

…в последний момент удержал смертельный удар, призванный отделить голову от шеи, воткнул острие в землю и смотрел, как зверь судорожно дергается, разгребая задними лапами неожиданно возникшее препятствие.

Из ушей моих словно вату выдернули, чуть не оглушили дикие кровожадные крики:

— Бей!

— Руби!

— Секи!

— Всего один удар!

Я оглянулся, ворон летает над головой, орет, сжимает крючковатые лапы, каркает так громко, что закаркивается, волк подбежал ко мне, весь трясется от боевого возбуждения, глаза полыхают таким огнем, что вот-вот вспыхнет окружающая среда, а там и четвергу достанется, даже королева сумела заставить приблизиться свою трепещущую, как бабочка на ветру, лошадку, смотрит то на зверя с ненавистью, то с недоумением на меня.

— Давай быстрее, — посоветовал я чудовищу, — желтая рыба… безногий червяк… А то мои приятели докажут тебе, что ноги — дело откидное…

Голова все опускалась, наконец оказалась ниже поверхности, ворон сел на край воронки, прокричал хрипло:

— Да бей же, не тяни!.. Вот именно сейчас…

— Что? — спросил я.

— Тот знаменитый удар острием точно в темечко!..

Простучали копыта, королева, бледная и все еще вздрагивающая, смотрит на меня с седла тревожными непонимающими глазами. Я самодовольно ухмыльнулся, красиво и картинно выпятил мышцы. Пусть все говорят о непостижимой женской логике, но пусть поймут нашу мужскую!

Плоская голова с пульсирующим темечком, единственное место, не прикрытое костями и куда с такой легкостью войдет узкое лезвие меча, все опускалась, даже волк не выдержал, сказал с мольбой:

— Он же уходит…

Я широко улыбнулся, эффектно вскинул меч, предварительно развернувшись, дабы солнечные лучи обрисовали рельеф плечевого пояса, и опустил лезвие в узкую щель ножен. При этой постановке особенно эффектно смотрятся трицепсы и косые мышцы, а широкие пластины груди приподнимаются и собираются в тугие выпуклые шары.

Меч щелкнул рукоятью, войдя в ножны, я опустил руки и отыскал взглядом Рогача. Тот преспокойно щипал траву на обочине, абсолютно уверенный, что не понадобится с его сокрушительным рогом.

— Эй, — сказал я, — ко мне, жрун! Поехали дальше.

Ворон снова полетел высматривать дорогу с высоты, серая волчья спина некоторое время скользила рядом, затем растворилась в кустах. Королева долго держалась сзади, мы с Рогачом красиво несемся впереди, ветер треплет мне волосы, солнце играет на блестящем навершии рукояти меча, наконец копыта ее лошадки застучали чаще, догнала, Рогач игриво пихнул ее лошадку боком.

— Зачем? — произнесла королева.

— Что? — переспросил я.

— Зачем вы это сделали?

Я принюхался, удивленно вскинул брови, поднял руки, понюхал поочередно под мышками, взглянул на нее удивленно:

— Нигде не пахнет…

Она поморщилась:

— Не стройте из себя скомороха.

— Я просто не понял вопроса, — ответил я невинно-нахально.

— Я спросила, — повторила она, чуть повысив голос, — зачем вы отпустили это… это?

— А-а-а, — протянул я, — вы об этом… А что надо было сделать?

Она почти выкрикнула, сердясь:

— Конечно же, нанести разящий удар!

Я скривился в презрительной жалости врожденного аристократа, за которым гремит длинный хвост из сотен предков императорской крови и нет даже королишек:

— Эх, как же это заметно, что некоторые королевы совсем недавно были пешками… Нет-нет, я ни на кого не указываю. Ни пальцем, ни взглядом, ни взмахом ресниц, а они у меня длинные и густые, как у моего коня, заметили?.. Ну как я могу ударить, а то и вообще — у меня язык не поворачивается сказать насчет лишения жизни — бедного подземного зверя, который наверняка в Красной книге? Он только там и выжил, а на поверхности давно истребили всякие гады-люди. Я лучше бы прибил ту сволочь, что выгнала его из теплой норы, раздразнила и заставила наброситься на первых же, кто попался на глаза. Нет в вас женственности, Ваше Величество!

Она вспыхнула, лицо пошло пятнами, но смолчала. Некоторое время слышался только перестук копыт, наконец она произнесла, стараясь, чтобы это звучало с прежним королевским холодком и отстраненностью:

— Не понимаю вас… варваров.

Я отмахнулся:

— И не надо, Ваше Величество. Плюньте в глаза тому, кто сказал вам, что вы умная. Брешут сволочи, обидеть хотят!.. У вас есть обязательные признаки красивой: мания величия и мания преследования. Умным может стать и простолюдин, а вот красивой надо родиться. Красота — от Бога!

Она презрительно фыркнула:

— Вы не понимаете, что такое быть королевой!

— Почему? — возразил я. — Достаточно просто расчесать волосы, помыть руки, почистить зубы, смачно пукнуть и высморкаться — вот и все, чтобы снова чувствовать себя королевой!

Она поморщилась:

— Чувствовать и быть — не одно и то же.

Я подумал, согласился:

— Пожалуй, вы правы, Ваше Величество. Но все-таки в эту ночь я вам еще не поддамся.

Снова послышался фырк, на этот раз в мою сторону презрительно посмотрела ее лошадка. Королева же скачет молча, смотрит прямо, давая возможность любоваться ее точеным профилем. Я подумал, что, оказывается, женщины делятся не только на умных или красивых. Бывают еще и королевы.

— Ваше Величество! — крикнул я. — Беру свои слова взад насчет неженственности!.. И вообще, дико извиняюсь! У вас сиськи — во!

Она не оглянулась, но, думаю, комплимент понравился.

* * *

Во все стороны простирается до горизонта зеленая равнина, разбегается, все это накрыто огромным синим куполом, яркое оранжевое солнце заставляет дышать чаще, глубже, радостнее, а грохот конских копыт резонирует с учащенными ударами сердца.

В сотне шагов из зелени торчит красноватая скала, голая, безжизненная, а на самой вершине, как на постаменте памятника, красивый мускулистый варвар и юная нежная женщина с очень чистым, но суровым лицом, красиво вздувая мышцы, рубят воздух. Он — громадным топором, она — тонким синим мечом, похожим на длинную сосульку. Это было похоже на демонстрацию боевых приемов, а также рекламу поднятия тяжестей, ибо все группы мышц у мужчины работают, перекатываются, вздуваются, блестят, словно облитые оливковым маслом.

Женщина рубила даже чаще, всякий раз эффектно замирая в конце каждого выпада. Я залюбовался ее дивной фигурой. В самом деле, эти восточные единоборства — искусство, теперь вижу.

Королева, как будто вчера родилась, спросила с недоумением:

— Чего это они?

— Ах, Ваше Величество, — ответил я, — ну что вы на все ищете ответы? Вы кто — умный человек или женщина? Женщина должна не понимать, а чувствовать!.. Спросите еще, зачем у бабочки красивые крылья?

Она подумала и спросила:

— А зачем у бабочки красивые крылья?

Я ахнул:

— А не почудилось ли мне? Выехал в квест с красивой — оказалась умной?.. Ваше Величество, они же двое просто красивы, этого достаточно!

Она покосилась на эффектные позы, поморщилась:

— Мужчина хорош, но женщина… гм… переразвита, на мой взгляд.

— Красивый женский вид радует мужской глаз, — пояснил я, — а некрасивый — женский, это понятно. Но вообще-то женщины гораздо красивей, чем они выглядят. Кстати, к вам это относится тоже, Ваше Величество.

Она ядовито осведомилась:

— Вы не пьяны?

— Трезв так, что голова кружится!.. У чужих жен редко встречаются некрасивые ноги, хотя вы, конечно же, с этим не согласитесь…

Она задрала носик, хлестнула лошадку и унеслась вперед. Я нагонять не стал, там впереди маячит серая шкура волка, а сверху надменно парит ворон. Место открытое, если что — предупредить успеют. Лес далековато, хотя дорога как ни виляет, но упорно стремится к его темной стене. Сейчас можно сказать, что старается уйти от зноя в тень, но, когда прибудем, солнце уже зайдет, а я так не люблю ночевать в лесу.

Впрочем, в голой степи люблю ночевать еще меньше.

Я привстал на стременах, во все стороны одинаковая степь, отдельные группки деревьев, мелкая речушка впереди, стадо диких коней пасется на краю, а с десяток оленей спускаются к воде, то ли на водопой, то ли нацелились перебраться на ту сторону и просить политического убежища.

— Нич-ч-чего не понимаю…

Волк спросил сочувствующе:

— А что случилось?

— Где подсказки? — спросил я. — Куда идти? Что искать?..

— Ка… кие подсказки?

— Как победить, — сказал я раздраженно. — Черный Властелин, упиваясь своим могуществом, должен всюду оставлять всякие там загадки. Желательно не очень трудные, мы ведь не в шахматы с поклонами, раскланиваниями и пристукиванием хвоста! У нас скорее крестики-нолики. При решении загадок мы должны получать путь к победе над этим мировым Злом.

Волк подумал, кивнул:

— Я как-то об этом не подумал. Но теперь вспоминаю, что в самом деле всегда так. И что, подсказок нет?

— Да ни одной!

— Может быть, плохо смотрим?

Я сказал зло:

— Уже под ноги не смотрю, все подсказки высматриваю! То ли он не уверен в своем абсолютном всемогуществе, то ли…

— Что?

— Не знаю, — огрызнулся я. — То ли ведет себя не так, как… как надо.

Волк посмотрел на ворона, тот на волка, оба сказали в один голос твердо и уверенно:

— Этого не может быть, потому что… потому что быть не может!

Я оглянулся на королеву, не в ней ли ключ, Властелин Зла вполне может оказаться таким злокозненным, что попытается использовать для своих целей женщину, надо быть начеку, не волка же с вороном подозревать.

Глава 4

Солнце нависло над верхушками деревьев, огромное и багровое. Я слышал его тяжелое надсадное дыхание, мечтает завалиться за ширму горизонта, распустить мышцы, отдохнуть за тяжелейший день, ведь жарило с утра и до сей минуты, ни на минуту не закрывалось тучами или даже легким облачком.

Деревья раздвинулись неохотно, сразу потемнело, мы проехали не больше сотни шагов, сказал голосом прирожденного полководца:

— Привал всей армии. Отдых до утра.

Ворон уже загодя приметил кучу сухостоя, я расседлал коней, а когда притащил сухое дерево с множеством веток, королева уже раскладывала на скатерти хлеб, сыр, ломтики мяса. Волк задрал морду, выразительные ноздри дернулись пару раз.

— Мой лорд, я чую близко стадо свиней…

— А я видел оленей, — перебил ворон. — Могу показать!.. И бобров видел, тут близко речка. И медвежью берлогу…

Я кивнул волку:

— Показывай свиней. Я варвар, а варвар должен есть жареного кабанчика. Это обязывает, так сказать!

Не оглядываясь на королеву, я взял лук и поспешил за волком. Ворон полетел тоже, я начал беспокоиться о королеве, но отошли в самом деле не дальше соседней поляны. Огромное стадо свиней, сыто хрюкая, копали рылами землю уже из чисто спортивного азарта: кто выкопает глыбже. Я присмотрел самого толстого подсвинка, помоложе, с нежной шкуркой, откуда еще не ушли полностью детские полоски, спустил стрелу.

Ворон хрипло каркнул:

— Точно под левую лопатку!

— Хороший выстрел, — сдержанно похвалил волк.

Я подобрал добычу, потревоженное стадо тут же вернулось докапывать лабиринт, мы вернулись на полянку. К моему удивлению, там уже полыхал костер, королева подбрасывала в оранжевое пламя лоскутки бересты с ближайшей березы.

— Ваше Величество, — сказал я с чувством. — Я думал, что вы только дура и стерва! Охотно беру свое мнение взад.

Кабанчик рухнул у костра с таким шумом, словно я принес буйвола. Королева, не морщась, смотрела, как я вскрыл, выпотрошил, разделал, самые лакомые ломти нарезал и насадил на прутья, а те, что побольше, разложил на плоских камнях и положил поверх углей. Немногие поленца, что еще дымили, выгреб, яркие крупные угли пурпурного цвета распространяют только сухой нещадный жар, от которого приходится закрываться ладонями, но где так хорошо и быстро жарится нежное сочное мясо.

Волк первым уловил изменения в воздухе, начал беспокойно ерзать, оглянулся с тоской на ворона. Ворону не до костра, долбится, как Рэмбо на каменоломнях, с черепом кабанчика, уже массивным, как у вепря, но с еще нежнейшим сладким мозгом, который так трудно добывать через крохотные глазницы.

Я кивнул ему на внутренности:

— Разве это не предпочтительнее, чем жареное мясо?

— Конечно, мой лорд, — ответил он с готовностью, — мы, волки, сыроеды! Но я подумал, не нарушу ли общее правило…

— Не нарушишь, — заверил я. — У нас нет жестких тоталитарных правил. Хоть мы и не демократы, но мы свободные… э-э… волки. Свободные, спаянные общими целями и верностью, да-да, красивое слово, верно?.. А теперь давай жри, не жмись.

Волк одним прыжком оказался на остатках разделанной туши, с рычанием вгрызся в самое вкусное и полезное, что все звери съедают в первую очередь: внутренности, ливер, селезенку, почки. Королева посмотрела на него, на меня, сдержанно улыбнулась:

— Неплохо умеете разделывать дичь. Чувствуется рыцарская выучка.

— Разве?

— Да. Вы проделали все по ритуалу. Если не секрет, за что вас лишили рыцарского звания? За какие-то позорнейшие поступки?

Я фыркнул:

— Ах, Ваше Величество…

— Вам стыдно о них говорить?

— Ах, Ваше Величество, — повторил я. — Помню, у английской королевы было три сына — двое умных, а третий — наследник… Так вот эти двое ни за что не захотели становиться рыцарями.

Она посмотрела на меня пристально:

— Вы хотите сказать, что вы… сын английской королевы?

— Я хочу сказать, что вот этот ломтик уже можно изволить кушать. Он такой тонкий, что прожарился насквозь. А эти повернем, повернем, повернем…

В ноздри бил одуряющий запах, волк оглянулся с чувством полнейшего превосходства, хотя и с некоторым недоумением, трудно понять этих людей, которые прекрасно знают пользу сыроедения, однако же жрут прожаренное мясо, откуда выпарилась вся сладкая живая кровь. Наверное, у людей это нечто ритуальное, не иначе.

Я переворачивал ломтики, аромат все сногсшибательнее. Но глазом косил по сторонам. Беспокоит сама полянка, маловата, стена деревьев слишком близко. Если что-то выскочит, этому «чему-то» хватит двух прыжков, чтобы оказаться у любого из нас на загривке. За это время не успеешь меч выхватить, я одной рукой вытащил оружие из ножен и положил рядом. Королева приподнялась, огляделась беспокойно:

— Я отлучусь на минутку.

— Нет, — возразил я, — в лесу опасно.

— Но мне надо!

— Я пойду с тобой.

Она выпрямилась, щеки окрасились в темно-багровый цвет. Вообще-то, при таком освещении цвета искажены, но я все равно увидел румянец… ну видел же взрывы в космосе и сверкающие лазерные лучи?.. Глаза свернули, как клинки.

— Еще чего?

— Там опасно, — сказал я настойчиво. — Сделаем так, я зайду дальше в темноту, чтобы у вас с одной стороны был костер, с другой — я.

Она фыркнула, спорить не стала, просто ступила к деревьям и растворилась во тьме за опасной стеной. Я поспешно оставил длинный прут с ломтиками мяса, поднял меч и пошел тихонько следом.

* * *

Когда королева вернулась и уже сидела у костра, я выбрался с другой стороны, вытер окровавленный меч и тоже подсел ближе к огню. Волк и ворон сделали большие глаза, метнулись в чащу.

Королева спросила с недоумением:

— Чего это они?

— Хыщники, — объяснил я. Поморщился, пососал ссадину на запястье. — У них инстинкты. А также рефлексы. Вот у вас, королев, одни рефлексии.

Она фыркнула и больше в разговор не вступала. Волк и ворон вернулись не скоро, оба сыто взрыгивали. Волк улегся так близко к костру, что того и гляди проснется с опаленным боком, ворон уныло посмотрел на дерево, обычно он взлетал повыше и выбирал там ветку потоньше, чтобы не подобрался никакой зверь, но сейчас подумал и заявил, что разделит с нами тяготы сторожевания и всю ночь не сомкнет глаз.

С этими словами он сунул голову под крыло, опустился брюхом на теплую землю и захрапел, вздрагивая всем телом.

Королева, наклевавшись, как мелкая птичка, осталась сидеть у огня сгорбившись, изредка вздрагивает, когда в темноте хрустнет ветка, над поляной пролетит что-нибудь крупное или раздастся далекий протяжный крик пойманного зверя. Оранжевый колеблющийся свет вырывает из тьмы деревья, сучья потрескивают в жарком огне, мы натаскали достаточно сухостоя, чтобы не особенно беречь щепочки, зато вся поляна в красном победном огне.

За деревьями мелькнула тень, я насторожился, инстинктивно приготовился к протяжному вою, но прогремел могучий отвратительный хохот, словно во весь телеэкран гоготал ведущий телешоу. Холод пробежал по телу, там во тьме грубое опасное животное, тупое, но огромное, если выползет, то всей культуре в моем лице придется… тьфу, что за проклятая двойственность, имманентно присущая русской интеллигенции, я же сейчас не культура, а скорее контркультура, нечто оздоравливающее нацию мускулами и здоровым антидемократическим духом.

Я поднял меч, багровые отблески пробежали от рукояти к истончающемуся, как сосулька, узкому кончику лезвия, сорвались и ушли в нависающую над нами листву. Я невольно проследил взглядом, оттуда тоже можно подкрасться, прыгнуть… И ветки как будто бы поскрипывают под немалой, все увеличивающейся тяжестью… Королева подняла голову, взгляд тоже прикован к мечу.

— Пусть хохочет, — произнесла она ледяным голосом, но краска покинула щеки. — Это Яншун, демон ночи.

— Не вылезет к костру?

Она покачала головой:

— О таком не слыхали. Значит, не может.

— Все когда-то происходит впервые, — ответил я и посмотрел на нее. Она покраснела и отвернулась, я поспешно добавил: — Но у нас достаточно веток, чтобы костер горел всю ночь.

В кустах раздался треск, я до рези в глазах всматривался в темноту. За деревьями тени, вроде бы что-то двигается, перемещается, но, когда я тряхнул головой и перевел взгляд на костер, эти пятна все еще двигаются и перемещаются перед глазами. Королева подкладывала свежие веточки в пламя, ворошила угли длинным прутиком. С другой стороны поляны раздался гнусный утробный хохот, заскрипел, словно огромная когтистая лапа поскребла по закованному в непробиваемую чешую животу.

— Яншун, — повторила она уже увереннее. — Пугает, чтобы мы ослабели за ночь. А днем нападет кто-то другой.

— Тогда поспим? — предложил я.

Она бросила пытливый взгляд, я старался выглядеть до такой степени честным, что просто лох, сказала с нерешительностью:

— Могут напасть и под утро… Когда тянет в сон особенно.

Далеко за деревьями раздался многоголосый волчий вой. Мурашки пошли по коже, потом побежали врассыпную. Похоже, огромная стая волков перегородила дорогу, даже обложила нас со всех сторон. Но из-за деревьев не выходят, словно ждут босса или кого-нибудь посильнее и пострашнее.

Я сунул в огонь длинный шест, алые языки ухватили жадно, затрещало. Королева смотрела с испугом, я шагнул к границе с темнотой, трепещущий свет вырвал из тьмы сразу позеленевшие ветки, зашелестело, на меня быстро взглянули резко сузившиеся от огня желтые глаза, и тут же затрещало, зашумело, звери попятились, я услышал раздраженный и разочарованный вой.

Мне сильно хотелось постучать обеими кулаками по груди и поорать по-тарзаньи, вдруг да испугаются, но так истыкаю горящим факелом морду, передумал и вернулся к костру. Королева смотрела с почтительным страхом, волк с интересом, а ворон бесстыдно спал, всхрапывал и дергался, звучно скобля когтями по коряге.

— Можем выбраться даже сейчас, — объяснил я. — Эти твари боятся огня!

— А… кто там? — спросила она слабо.

Я отмахнулся:

— Жабокрокодилы не крупнее слонов. Ерунда с крыльями.

— Они даже с крыльями?

— Крыльев я не заметил, — признался я. — Это я так на ходу рождаю метаста… в смысле, метафоры. Или афоризмы, что получится.

Она поморщилась, но не сказала, что у меня получилось, а волк спросил недовольно:

— Идти ночью?

— А что? — спросил я бодро. — Мы от тропы ушли недалеко. Впрочем, а оно нам надо: выкалывать глаза в темноте? Утро вечера мудренее.

Королева подсела к огню ближе, плечи передернулись, сказала тоненьким пугливым голоском, будто вернулась в детство, когда страшишься опустить ноги с кровати, а то некто из-под ложа ухватит за щиколотку:

— Это слуги ненасытного Гакована… Их магия всесильна, она может сделать с человеком все… Потому и захватывают целые королевства… начиная вот так, сперва леса, овраги, глубокие омуты… Говорят, их чародейство бессильно только перед еще более великим чародейством любви… Вот почему иногда из захваченных королевств приезжают благородные рыцари, уцелевшие, израненные в боях, но не покорившиеся…

— Стоп-стоп, — прервал я. Сердце мое застучало громче. — Отмотай назад, давай снова. Значит, магия действует не на всех?

— На всех, — возразила она. — Исключений совсем немного. Это люди, которые… чисты. Но даже чистых можно совратить, потому выстаивают только те, кто уже охвачен другим огнем. Понимаешь?

Я подумал, кивнул:

— Да, нам тогда ловить нечего. Вас, может быть, такая магия и не тронет, вы же девственница, да?.. Ах да, простите великодушно! И чего, я вот тоже не совсем девственник. И в карты играю. Правда, на компе, девок в стриппокере можно… гм… А меч, говорите, Ваше Величество, против магии — слабо?

— Даже стрелы, — сказала она, — против могучего чародея ничто. Хотя мелкого, наверное, поразить можно. Чем он слабее, тем ближе должен подойти для совершения заклятий. Но все равно меч короче…

— Достану стрелами, — пообещал я. — Хотя и магия, гм, действует, как я думаю, только на интеллигентов. Они чувствительные. Помню, у нас один гипнотизер выступал, так загипнозил всех, кто книжки читает, а вот трактористов да слесарей — ни одного! Так что у меня есть шанс подойти вплотную и плюнуть в глаза. А потом и дать в этот лоб недрогнувшей рукой.

С другой стороны из-за высоких языков пламени послышался храп. Волк бесстыдно спал, догоняя ворона. Королева сказала с виноватой улыбкой:

— Счастливые… Невинные дети!

— И вы спите, Ваша Королевскость, — предложил я, — а когда наступит это опасное время предутренья, лягу я. А вы, думаю, отобьетесь!

Она поморщилась, такого юмора не понимает, сказала враждебно:

— Я не привыкла спать в таких условиях.

— А придется, — сказал я. — Нам еще ехать и ехать. Это только первая наша ночь.

Я лег у костра, повернувшись к нему спиной, честно настроился бдить, но заснул почти сразу же, как будто кто выключил свет у меня перед глазами.

* * *

Утром мы после короткого завтрака двинулись через лес. Королева выглядела измученной, невыспавшейся, лицо побледнело, хотя, когда я на рассвете открыл глаза, она крепко спала в опасной близости к прогорающему костру, явно озябла и, не просыпаясь, придвигалась к теплу. И королеве не чужд тропизм, как всей юсовской экономике.

До полудня тянулась могучая дубовая роща. Затем пошел жидкий березняк, сменился болотом, мы прошли по самой кромке, дальше смешанный лес, оборвался неожиданной пустошью, а дальше снова открытое пространство на десятки, если не сотни миль, далекие горы в стороне, а впереди все та же зеленая степь с редкими островками леса.

В степи мелкая сухая трава, с каждым шагом нас сильнее изжаривало на сковороде раскаленной земли под кроваво-красным солнцем. Земля тоже красная, от копыт поднималась удушливая пыль, скоро мы все окрасились в красный цвет, а ворон выглядел летающим куском окровавленного мяса, но, правда, виной не пыль, а красные лучи, словно наступил ранний закат.

В западной части неба нависало тяжелое громадное и многоэтажное облако на полкупола, снизу угольно-черное, серое по краям и блистающее, как металлическая вата, сверху. Кое-где блеск превращался в оранжевый огонь, словно там растекалось горящее масло. Я засмотрелся, по телу прошел трепет, даже я чувствую нечто особое, а что же говорить про остальных, куда более близких к природе, чем я, дитя асфальта?

Королева взглянула на меня с некоторым удивлением, с просила язвительно:

— Что за восторг на челе? Неужели и варвары могут любоваться облаками?

— Лучшее, — ответил я, — что может предложить природа, — это женщины… так я думал. Теперь вижу, что возможности природы безграничны.

Она нахмурилась, стараясь понять, спросила с подозрением:

— Это вы о каких возможностях?

— Красота требует жертв, — объяснил я, — и, глядя на нас, понимаешь, что немалых. А вот природа расточает красоты бесплатно.

Она нервно дернула плечиком:

— Подумаешь! Так же можно и с женщиной.

— Любить женщину за красоту, — сказал я нравоучительно, — все равно что любить шоколад за обертку.

Она нахмурилась, демонстративно приотстала, но я потакать не стал, аллюр моего Рогача все тот же, а королева, любопытная, как белка, не утерпит, уже знаю, найдет предлог, чтобы догнать и прицепиться с какой-нибудь женской глупостью. Красота требует жертв, это аксиома, в основном эти жертвы — мужья, так что я могу спокойно встречать ее капризы, не муж, что значит, и не жертва.

Ворон полетал впереди, заскучал без общения, но мы с королевой вроде бы заняты друг другом, прицепился к волку с вопросом, трудно ли ему бывает заснуть, считая овец, все-таки волк, овцеед…

— У меня сон всегда крепкий, — прорычал волк на бегу, — но чуткий. Тоже всегда.

Ворон распростер крылья, поймав теплые потоки над дорогой, и шел так на малой высоте, укрывая волка тенью широких крыльев.

— Да? А вот говорят, что с волками жить — по-волчьи выть, с лошадьми жить — по-лошиному ржать, а как насчет человеков?

Волк буркнул с достоинством:

— Я не обсуждаю качества своего сюзерена!

Ворон летел некоторое время молча, потом прокаркал задумчиво:

— А вот одни говорят, что человека создал Творец, другие — что природа. Но самые мудрые объясняют, что совсем не важно, кто из них ошибается. Главная ошибка уже в самом создании человека.

Волк оскалил зубы, прорычал:

— Еще одно такое слово, и я вырву твой хвост, пернатое!

— За что? — воскаркал ворон.

— За измену! — рыкнул волк.

Он подпрыгнул, ворон поспешно взлетел выше.

— Это не измена, — закричал он в возмущении, — а свободное изъявление мыслей! Мы вправе критиковать и сомневаться!.. А ты, ты — тупой, ограниченный, узколобый…

— Это у меня узкий лоб? — ахнул волк. — А ну иди сюда, померяем лбы!

— Я не в том смысле, — каркнул ворон, — я в аллегорическом толковании…

Я посматривал на небо, с севера наползают темные тучи, подул внезапно холодный ветер. У природы нет плохой погоды, но у нее есть плохое чувство юмора: возьмет и накроет ливнем, да еще влупит градом размером с куриное яйцо, а когда доберемся под крышу, все стихнет и разом засияет ласковое солнышко.

Волк и ворон вроде бы на чем-то помирились, углубились в теоретический спор насчет скрытого смысла в мудрости «И волки сыты, и овцы целы». Кажется, пришли к выводу, что волки сожрали пастуха и собаку, затем ворон спросил, что значит «Волка ноги кормят», волк объяснил, что там мяса больше, ребра не такие сытные.

А с южной стороны, где небо синее-синее, проступают на его безмятежности жутко и нечеловечески мертвые каменные башни. Ливни и снегопады не смыли въевшуюся копоть, не изгладили навсегда вкипевшую жуть. Сердце мое стиснули невидимые пальцы. Остатки высоких башен, городских стен, почерневшие остовы добротных каменных домов…

Под конскими копытами перестала чавкать размокшая земля, послышался сухой короткий стук, словно давний пожар настолько иссушил землю, что стала каменной. Городская стена из массивных каменных глыб почти везде уцелела, только на месте ворот жуткий пролом, словно выбито тараном размером с сами створки, снеся заодно и края стен. От домов только каменные короба, земля кое-где заросла сорняками, жесткими, озлобленными, живучими.

— Что за напасть здесь побывала? — пробормотал я. Настороженно огляделся, но городок мертв, десятка два каменных домов — руины, от остальных, деревянных, остались только каменные печи или камни очага. — Что-то страшное… Если просто пожар, то сразу же отстроили бы!..

Волк бежал впереди, все слышит, но не оглянулся. Ворон каркнул над ухом:

— Здесь был славный и богатый город! И люди жили мирно и счастливо. Но прошел Черный Убийца…

— Это кто, — спросил я, — чума или сап? Или холера?

Ворон буркнул:

— При чем здесь холера? Так звали одного знаменитого разбойника. Он не знал жалости, а людей убивал просто так, чтобы позабавиться. Нравилось ему слышать крики и стоны. И город сжег просто так, без причины. Захотелось посмотреть на большой пожар. И проверить, много ли людей успеет выскочить за городские стены, если город поджечь со всех сторон.

Я спросил невольно:

— И… много?

— Мало, — ответил ворон. Подумав, добавил: — Но и тех он велел прибить живыми к деревьям вон той рощи, что тянется вдоль дороги. Чтобы их видели все, кто будет ехать… потом.

Дома остались позади, звонкий стук копыт сменился мягкой поступью по влажной земле. Я оглянулся на город, пальцы стиснулись в кулаки. Я не садист, но, попадись мне этот убийца, самого бы прибил за руки и ноги к дереву, распорол бы брюхо, и пусть смотрит на свои вывалившиеся кишки, и как их начинает жрать мелкое лесное зверье. И пусть это нерационально, но смертная казнь — вовсе не высшая мера. Высшая мера — заставить пережить все то, что испытали его жертвы.

Глава 5

Ближе к полудню вдали показался город, настоящий город, обнесенный стеной, пусть и деревянной, так что город. Будь он в сто раз крупнее, но не огорожен хотя бы изгородью — уже село, а не город. Так же точно деревня, будь в сто раз больше села, но если нет в ней церкви или дискотеки, то все равно деревня-раздеревня…

Королева все норовила пустить коня вперед, я взмахом длани бросил ввысь своего чернокрылого и вообще черно-мастного сокола, он каркнул недовольно, но цель захвачена, послушно пошел в нужную сторону, благоразумно набирая высоту во избежание нежелательных случайностей.

Волк бросил ревниво:

— А я пробегусь вдоль стены, хорошо?

— Действуй, — одобрил я и добавил важно: — Это просто необходимо знать, как у них со стенами.

Волк умчался, очень довольный, королева посмотрела критически, но смолчала. Однако в глазах выражение изменилось, начинает присматриваться ко мне так, будто я не тот громила, за какого себя выдаю, а нечто такое, что даже книжки всякие читает. Ни фига, случай подвернется, я такое выдам, что сразу в ни разу не грамотные запишешь.

Оранжевое солнце вгоняет раскаленные гвозди прямо в темечко, даже тень юркнула под конское брюхо и там семенит потихоньку, страшась высунуть хотя бы кончик носа. Вообще едем в бестеневом мире. Ворон вернулся, сложил крылья где-то на высоте пролетающих уток и плюхнулся на плечо со свистом авиационной бомбы. Я пошатнулся, но не вылетел из седла, уже привыкаю, да и понял, что для ворона это все равно что для меня вздуть мускулы и гордо выпрямиться, он тем самым тешит свой комплекс неполноценности, все время доказывает, что на самом деле тяжелый, как слон.

— Все тихо, — доложил он буднично. — Еще не ночь, а все лавки закрыты. Базар пуст, народ сидит по домам.

— В жару все прячутся, — сказал я знающе, — но, когда жара спадет, выползут, куда денутся.

Волк встретил нас у самых ворот, открыты настежь, хотя мне казалось, что — когда только увидели город издали, на месте этого зияющего прохода были сомкнутые створки. Проехали под аркой, ни одного стражника, что собирают мыто за въезд, тихо и на прилегающей улице. Я насторожился, слишком пустынно, а в тихом городе черти водятся, королева ахала, восторгалась архитектурой и деревянными мостовыми. Палящее солнце злобно нависает и над городскими кварталами, по улицам как будто жаровни с углями носили весь день, все высушено, все спряталось от жары.

Инстинктивно я старался ехать по освещенному солнцем, избегая теней. Королева сказала щебечуще:

— Вон там на перекрестке хороший постоялый двор!

Я осмотрелся:

— Чем он лучше остальных?

— Окнами на площадь! Я люблю видеть людей утром.

Я буркнул:

— Тоже мне — королева!

— А что не нравится?

— Королева должна смотреть на цветы. И еще на порхающих бабочек над цветами, что занимаются опылением. Опыление — это такой способ размножения у цветов и вообще растений, даже у деревьев. По этому поводу даже анекдоты есть…

Она прервала:

— Избавьте меня от ваших варварских анекдотов!

— Хорошо, — сказал я, — но этот постоялый двор пропустим.

— Почему?

Я сдвинул плечами, постаравшись, чтобы мускулы красиво пришли в движение, орельефнили мышцы и снова застыли блестящими глыбами, похожими на обцелованные солнцем камни на берегу моря.

— Не нравится мне…

— Постоялый двор?

— Нет, вообще…

Она фыркнула, повернула коня к распахнутым воротам.

Я сказал грозно:

— Мы едем дальше!

— Мы останемся здесь, — заявила она упрямо. — Дальше кварталы кожевников, булочников, оружейников, там не будет ни постоялого двора, ни гостиницы. А сам город не так велик.

Я буркнул:

— Как хотите, Ваше Королевское Величество. Я вам не указ, вы — мне. Но мы поехали дальше. А за вашими косточками я возвращаться не стану.

Мы уже отдалились шагов на десять, когда в спину догнал ее злой крик:

— Что вы имеете в виду?

Не оборачиваясь, я ответил громко:

— Если пока что не встретил ни одного человека, то в этом городе что-то неладно. А у меня нет желания ввязываться в выяснения… У меня есть дело, я поеду дальше. А вы оставайтесь ночевать в этом странно опустевшем городе.

Мы проехали еще квартал, дома по обе стороны все такие же молчаливые, не слышно даже рева ослов, конского ржании или блеянья коз, все тихо, хотя бы одна курица закудахтала… и тут сзади послышался стук копыт. Я напрягся только на мгновение, но рука не успела метнуться к рукояти меча, узнал перестук копыт лошадки королевы.

* * *

Солнце краснело, разбухало, пыхтело, стараясь, как Сизиф, вкатить свое полнеющее тело на вершину небосвода, там перевело дух и уже с победой начало опускаться на другую сторону. Обратный путь тоже нелегок, недаром же говорят, что спуск труднее подъема, раскраснелось до багровости, пыхтит, сопит, к блистающему красным огнем горизонту опускается уже сверхтяжеловес, что закончил карьеру.

В густом синем небе появилась черная точка, разрослась, превратилась в птицу с распростертыми для планирования крыльями. Ворон снижался по дуге, я огляделся по сторонам, поблизости ни дерева, напряг плечо, ворон плюхнулся опять же с размаху, будто пытался выбить меня из седла. Дышит спокойно, все-таки последние полмили возвращался, не двигая крыльями, но для солидности сделал вид, что устал, отдыхает, а заговорил важно, будто выиграл битву за Месопотамию:

— Впереди город. Не очень большой, но есть рынок, караван-сарай, просторный постоялый двор…

— Постоялый двор, — вырвалось у королевы. — Наконец-то умоюсь горячей водой!

— Горячей вредно, — сказал я. — Морщинки будут.

Она фыркнула:

— А это откуда знаешь?

— Да это все знают, — заверил я. — Это нам, мужчинам, по барабану, можем вообще не умываться, потому у нас лица такие… юные.

Ворон сказал сварливо:

— Так мне продолжать или нет?

— Извини, — сказала королева. — Извини, ты мудрый и чуткий!.. И очень хорошую доставил весть.

— Так вот в том городе, — сказал ворон все еще с некоторой обидой в голосе, — большой рынок, хоть сейчас и пустой, однако народу в городе немало. Я бы сказал, что достаточно тихий, ни одной драки не усмотрел, хотя люблю, когда дерутся…

— Там и заночуем, — заявила королева.

Я смолчал, не нравится, когда вот так решают через мою голову, все-таки я здесь генералиссимус, но смолчал, в самом деле там и заночуем, заодно пополним запасы, узнаем новости

Кони пошли быстрее, тоже услышали про отдых, про постоялый двор, где свежий овес и холодная ключевая вода, ворон остался дремать на плече, волк унесся вперед, а через полчаса на горизонте заблистали в лучах вечернего солнца красные стены и крыши. Я сперва решил, что все из обожженного кирпича, но это оказался лишь отсвет закатного солнца, хотя крыши в самом деле крыты красной черепицей.

Дорога стала шире, но пустая по-прежнему. Городская стена приближалась, добротная, хоть и деревянная, ворота широко распахнуты, я не заметил стражей, мы приблизились, я въехал первый, огляделся. В густой тени у ворот деревянная будочка, в окошке что-то мелькнуло, высунулось бородатое лицо.

— Добрый вечер! — крикнул я. — Гостей принимаете?

— Заезжай, — ответил дребезжащий голос. — Сегодня плату не берем, не берем…

Я усмехнулся, махнул рукой своим. Королева и волк миновали арку. От закатного солнца пролегли густые тени, разделив улицы острым частоколом. Постоялый двор оказался близко, да и городок невелик, ворота тоже распахнуты. От городской ратуши во дворе густая тень, там в прохладе толстая баба вытаскивает из колодца бадью с водой, хлипкий мужичок, пригорюнившись, восседает на дубовой колоде для рубки дров, отдыхает после жаркого трудового дня.

Королева начала было слезать, я обратился к парню, подбежавшему взять повод:

— Скажи-ка, любезный, на третьем этаже есть свободные комнаты?

— Есть, — ответил он не задумываясь, — они там все свободны!

— Это хорошо, — ответил я медленно, сердце лихорадочно стучит, в голове сотни мыслей, я рассчитывал на другой ответ, пришлось самому внимательнее всмотреться в здание, потом вроде бы с удивлением воскликнул: — Что же ты врешь, любезный! У вас же нет третьего этажа!

Парень оглянулся, замер на мгновение, обернулся ко мне с виноватой улыбкой:

— Да, верно, я даже не подумал!.. Знаю, что верхний свободен весь, вот и сказал…

Королева смотрела на меня с недоумением, я выпрямился в седле, произнес с сильным сокрушением в голосе:

— Очень жаль. Обет не позволяет мне останавливаться на постоялом дворе ниже, чем на третьем этаже.

Я начал поворачивать коня, парень обеспокоился, вскрикнул:

— Благородный господин, но не будете же ночевать у костра?.. Здесь нет дома с тремя этажами!

Я ответил надменно:

— Тогда мы устроимся у костра на городской площади. Бывай!

— Там нет костра!

— Разведем, — заявил я.

Этот ответ, как ни странно, успокоил, зато взъярилась королева, от нее полетели искры, как от хорошо вымытой и просушенной кошки, по шерсти которой в темноте водят щеткой. Глаза вообще метнули молнию, даже две, шипящие и колючие.

— Ты как хочешь, — заявила она, — а я никаких дурацких обетов не давала! Я остаюсь здесь. Встретимся утром.

— Нет, — отрезал я. — Или мы все вместе, или уезжаю сейчас же. Насовсем. И занимайтесь сестрой сами, а я, освобожденный от просьбы короля Гарторикса, еду по своему делу.

Она топнула ногой, забыв, что еще в седле, получилось очень мило:

— Это нелепо!

— С точки зрения женщины, — сообщил я. — А вот с точки зрения человека…

— Ты еще и дерзишь?

— Кто в походе старший? — спросил я. — Если бунт на корабле… то как хотите, Ваше Величество. Я не буду подавлять революцию аристократии против трудового народа. Я — гуманист.

Я повернул коня, волк и ворон на этот раз последовали беспрекословно. Уже за воротами постоялого двора я украдкой оглянулся, стараясь проделать не слишком явно. Королева, что уже покинула седло, в бессильной ярости смотрела вслед, но затем — до чего женщины практичнее мужчин! — спрятала жало до подходящего случая, кивком велела подвести ей коня. Как я и ожидал, парнишка, принимающий коней, совсем не возражал, как должен бы. Я покосился на волка, тот ответил понимающим оскалом, шерсть на загривке встала дыбом. Ворон нахохлился, втянул голову в плечи, держится вроде бы как обычно, но я заметил, что инстинктивно жмется ближе, царапая ухо жесткими перьями.

Когда подъезжали к городской площади, нас догнал стук копыт. Королева поравнялась с нами, разъяренная, как кошка, которую ударили палкой по голове, а потом еще и пнули.

— Что это значит? Я не буду ночевать у костра на площади.

— Ну?

— Всем на посмешище! Люди в домах, на постоялых дворах, а мы с какими-то бродягами на площади?

Я огляделся, заметил равнодушно:

— Здесь нет никого.

Она вскипела еще сильнее:

— Вот, даже бродяги здесь спят в гостинице!.. Спать у костра в лесу — понятно, но в городе? Ты куда едешь, дурак?

— От дурака слышу, — ответил я хладнокровно. — Ваше Величество, вы поклялись слушаться меня. И что это за выбрыки? Что за коники?

Мы уже миновали городскую площадь, впереди тесная улочка, я насторожился, пальцы сами приподнялись и проверили рукоять меча. Конь всхрапывал, тревожно прядал ушами. Королева смотрела то на меня, то на волка, у того шерсть дыбом, жмется к конским ногам, чуть ли не путается между ними, проговорила наконец чуть спокойнее:

— Но в чем дело?.. Почему из-за твоих дурацких обетов мы все?..

— Обеты ни при чем, — пояснил я. — Вы, Ваше Величество, слишком много нюхали благовоний. И прочих марихуан. У вас нюх отбит на опасности, остался только на комплименты. А вот я в комплиментах не нуждаюсь, и так знаю, какой я замечательный, ведь все люди как люди, а я само совершенство, потому сразу зачуял…

— Что?

— Неладное, — ответил я шепотом. — Неладное, Ваше красивое Величество!

Она в недоумении оглянулась. Дома проплывают чистенькие, светлые, залитые багровостью заходящего солнца, все тихо и мирно. Чересчур тихо и мирно. Даже нет привычного галдежа на улицах. Люди иногда выглядывают из окон, два-три раза видели группки мирно беседующих в тени деревьев. То ли обедают, то ли пьют чай. Нам помахали руками, я вежливо помахал в ответ.

— А в чем неладное?

Я указал на волка:

— Он тоже чует. Верно, волк? И ворон чует. Так что нас трое против одного.

Она выговорила надменно:

— Я — королева!

— А у нас здесь демократия, — сообщил я. — Все равны. Даже гомосеки… нет, это я перегнул, гомосеки и кошатники все-таки не люди, но остальные, даже лесбияны, — люди с правом голоса.

Она задыхалась от гнева, глаза метали молнии. Впереди показались противоположные ворота. Волк насторожился еще больше, ворон тревожно каркнул. Я как можно шире развернул грудь, сделал морду ящиком, глаза мои зыркнули на лук справа, на щит слева. Королева умолкла в недоумении.

Ворота приблизились, створки закрыты. Из будочки выглянул стражник, я сказал издали:

— Открывай ворота!

— Что случилось? — спросил он.

— Просто еду дальше, — сообщил я.

Он удивился:

— Не отдохнув в нашем городе? У вас конь устал, одежда женщины покрыта пылью…

Я прорычал:

— Отворяй ворота!

Королева сказала раздраженно:

— Что плохого, что эти люди хотят заработать несколько монет, предоставив нам отдых в их городе?

Я потащил меч из ножен, недобро ухмыльнулся.

— Буду рубить ворота, — сообщил им буднично. — С кем о заклад, что с трех ударов продырявлю?

Стражник заколебался, взглянул на меня, на меч, глаза стрельнули взглядом на залитую жгучим солнцем площадку перед воротами. Оставаясь в тени, пробормотал:

— Ладно, сейчас открою…

Исчез в будочке, загромыхало, ворота медленно поднялись. Мы уже отъехали на сотню шагов, я оглянулся, ворота так и остались с поднятой решеткой. Шерсть на загривке волка медленно опустилась, он прерывисто вздохнул. Ворон перестал топорщить перья. Королева переводила непонимающий взгляд с одного на другого, спросила с откровенной враждебностью:

— Ну и что все это значит?

— Это не люди, — ответил я коротко. Взглянул на волка: — А ты что почуял?

— То же, — прорычал он. — Не совсем люди…. хотя немножко и люди. Но и не звери — точно.

Королева ахнула, а ворон взлетел, сделал над нами круг, широко растопыривая крылья под солнцем, что уже наполовину погрузилось за край земли, прокаркал:

— Я думал — вампиры, но те вообще днем спят… Говорят, в гробах!

— Полувампиры, — сказал волк. — Такие бывают? Эти только под прямое солнце не выходили, заметили? А в тени могут сидеть без страха. Или со страхом, но, чтобы заманить свежее мясо, на какие только неудобства не пойдешь?

Королева ахнула снова, сказала торопливо:

— Так зачем же уезжаем?

— А что делать?

— Надо было предупредить отцов города! Пусть соберут стражников, очистят от вампиров, пока те не начали уничтожать жителей!

Я покосился на ее раскрасневшееся возмущенное лицо:

— Во-первых, нам никто не поверит.

Я замолчал, пустил коня вскачь. Королева отстала, но тут же сзади послышался перестук копыт, ее кобылка зашла с правой стороны, она, королева, а не кобылка, спросила требовательно:

— А во-вторых?

— Во-вторых, отцы города и стражники тоже вампиры, — сообщил я сочувствующе. — Разве не видно, как тот не хотел нас выпускать за ворота? Но на солнце не вышел!

Волк напомнил на бегу:

— А на постоялом дворе сразу успокоился, когда узнал, что никуда не уедем, а останемся ночевать на городской площади! Ночью бы пришли за нами.

Королева зябко повела плечами:

— Это значит… что власть Хозяина Тьмы достигла уже и сюда. Прости меня, что я накричала.

Я ответил с некоторой неловкостью:

— Пустяки. Это вы меня удивляете, Ваше Величество.

— Дуростью?

— Нет, дурость для вас норма, вы же красивая женщина, даже очень красивая, а вот что признали свою неправоту, это ж ни в какие ворота не лезет! У мужчин есть негласное правило: когда женщина не права, нужно у нее попросить прощения и замолчать. А женщина права всегда, у нее есть интуиция, а это такое поразительное чутье, которое подсказывает женщине, что она права, независимо от того, права она или нет.

Она слушала сперва с интересом, даже с удовольствием, я же в чем-то даже похвалил, наконец рассердилась:

— Бред какой-то!.. Когда я не права, я говорю это сразу. Просто это бывает очень редко!

— Если женщина сердится, — сказал я кротко, — значит, она не только не права, но и понимает это. Так что извините, Ваше Величество, ах-ах, извините!.. Однако ночевать придется все же в открытом поле.

Она зябко передернула плечами:

— Я предпочла бы в лесу.

— Не страшно?

— Уже привыкла. Там хоть ветки вместо крыши. И деревья как стены.

Я посмотрел на догорающий закат, сказал оптимистично:

— Скажите спасибо, что ночью не будет дождя… хотя не уверен.

— А что, может быть дождь?

Я снова посмотрел на пылающее небо:

— Скорее ливень с градом. А град размером с кулак. Такой полностью выбивает скот, если застанет в поле, пробивает крыши в хлеву и все равно убивает скот, а ураган уносит мясо и кости… Впрочем, я в приметах не Копенгаген. Я герой, а не метеобюро на палочке.

Глава 6

Заходящее солнце светило в спины, от нас протянулись тени, длинные, как продовольственные реформы. Мы были еще в полумиле от рощи, ее я наметил для ночлега, когда тени достигли деревьев и сунули головы в темноту. О том, что солнце опустилось, возвестила полная тишина, дневные кузнечики стрекотать перестали, а ночные еще не начали, одновременно на мир лег торжественный полумрак, а в небе красиво и величаво возгорались багровые громады облаков, целые горы, хребты с оранжевыми вершинками.

Отыскав подходящую полянку, я расседлал коней, волк сообщил, что неподалеку стадо свиней, я поинтересовался:

— Это называется азарт?

— Мой лорд!

— Полагаешь, нам не хватит этого оленя на четверых? — спросил я, выпустив стрелу.

Волк сказал с неудовольствием:

— Мой лорд, еду надо разнообразить. Все колдуны рекомендуют.

Я отмахнулся:

— Но не другим же мясом? Поешь листьев, очень полезно, кстати. Колдуны в восторге.

Он фыркнул, убежал за хворостом. Я взялся разделывать оленя, королева разожгла огонь, ворон взлетел повыше и зорко бдил, чтобы к нам никто не подкрался и не обидел. Когда костер разгорелся, а рядом высилась гора хвороста, мы смаковали ритуал приготовления жареного мяса на камешках, на прутиках, на вертеле, потом долго и смачно жевали, наслаждались ароматным соком, дивными запахами, облизывали пальцы, сыто взрыгивали, даже королева пару раз изволила, но мы все трое сделали вид, что не заметили, из чего я втихую сделал вывод, что и волк где-то потерся среди интеллигентов, если вовсе не стихийный интель, интуитивно угадывающий правила этикета.

После ужина он с чувством зевнул, получилось хорошо, протяжно, с подвывом.

— Вот что, — предложил он, — давайте без этих дележек, кому когда на страже. Вы, мой лорд, и вы, Ваше Величество, спите, а мы с этим пернатым посмотрим, чтоб везде тихо… Он обещал рассказать, что подсмотрел в монастырских кельях.

— В женских? — поинтересовался я.

— В мужских тоже бывает всякое, — сказал ворон туманно, — монахи — народ изобретательный. Завтра вам серый перескажет, если Ее Величество позволит.

— У нас пока что нет цензуры, — ответил я надменно. — Я варвар, что значит — свободный!

Королева смотрела с отвращением, человек без цензуры — даже не дикарь, а животное, но смолчала, только губки изволила поджать, а я сказал, как подобает вождю, что строг и справедлив, но тоже близок к простому народу:

— Не разбудите лес радостным воем и счастливым карканьем. Я тоже знаю с десяток анекдотов про монахов, как-нибудь расскажу. И про монахинь помню.

Королева облила всех троих ледяным презрением, отвернулась.

* * *

Ночь прошла как обычно: две банды разбойников подкрадывались в надежде увести Рогача, передрались, а последнего затоптал острыми, как у лося, копытами сам Рогач, я зря примчался, пылая праведным гневом. Да еще ближе к утру приходило что-то темное и мохнатое, но на страже был ворон, он рассказал чудищу кое-что обо мне, чудище уменьшилось и умчалось на цыпочках, страшась меня разбудить, я утром зря расспрашивал, ворон скромно умалчивал о своих фантазиях.

После короткого завтрака двинулись дальше, волк забежал вперед, мы услышали его предостерегающий крик:

— Ого!.. Да тут была битва!.. И немалая…

Кони выехали из рощи, королева ахнула, а кони захрапели и попятились. На стыке леса и степи прямо от копыт в утреннем солнечном свете, когда легкий бриз на младые перси, а теплые ласковые лучи на ланиты, — лежат в жутких позах изрубленные тела в лужах запекшейся крови! Я подумал с раскаянием, что можно бы объехать, но если бы я знал, с какой стороны была ночная схватка, но главное — как иначе сумел бы молча и небрежно со всей глубиной моей скромности показать свой героизм, бесстрашие, отвагу, беспримерное мужество и бдительность, силу крепких мышц и длину хорошо сбалансированного меча, свои исключительные морально-волевые качества, когда всегда по-мужски на страже, всегда в оберегательности сирых, молодых и слабых, всегда беря на себя основной груз по защите мира и стабильности во всем мире, а также в отстаивании прав женщин и малых народов.

Ворон каркнул и сделал торопливый круг над павшими, безошибочно выбрал вожака орков и плюхнулся на лобастую голову, раскроенную мечом вместе со шлемом.

— Спасибо, мой лорд! — вскричал ликующе. — Именно в этом месте и надо пробивать кость… Не желаете ли отведать?

Я посмотрел на королеву, покачал головой:

— Увы, я уже отягощен высшим. Даже диплом есть.

— Жаль, — буркнул ворон, он с силой запустил клюв в глубокую расщелину. — Помню, герой Ахинеи… или Охуней… не помню, это было при взятии Фив, вот так же раскроив череп врага, отбросил меч и с жадностью пожирал мозг убитого!

Я сдвинул плечами:

— Старые боги одобрили добрую традицию, но вот молодое поколение… гм, Афина из-за этого решила не давать этому своему хахалю бессмертие. А сейчас миром правят молодые, совсем молодые, прямо зеленые… Скоро вообще от мяса откажемся, на травку перейдем.

Ворон не слушал, торопливо долбился, выхватывал еще не застывшие комья, глотал, я только услышал что-то насчет травки, что травка тоже бывает хороша, смотря из какого региона, волк пробежался по всему полю битвы, рассматривал, некоторых переворачивал, покачивал лобастой головой.

— Мой лорд, — сказал он с восхищением, — смотри слезку не вырони по уходящему мясу. Люди — хищники!.. Никогда от мяса не откажутся… раз уж убивают даже просто так, а потом столько еды бросают! Так даже волки не делают

— Ну да, — буркнул я уязвленно, никто не восторгается, не называет меня героем, освободителем, сокрушителем, не говорит с восторгом о моих грудах мышщ, — вы прямо лапочки! Поехали-поехали, ворон потом догонит.

Ворон глухо каркнул:

— Догоню-догоню… Не сегодня так завтра…

Волк пояснил королеве:

— Он нажирается так, что пузо поднять не может. Слабый он у нас. Стареет.

— Я слабый? — спросил ворон. — Сегодня же к обеду догоню.

Королева ехала молча, но я заметил, что нет-нет и поглядывает с некоторым недоумением и странным вопросом в голубых, как у сестры, глазах. Я вздувал мышцы, выпрямлял спину, ибо по городской привычке время от времени начинаю сутулиться, а это уже не герой, что опасно: тут же побьют и куры лапами загребут, зато герою все как с гуся вода в жаркий день.

И все-таки королева, когда вздумала пообщаться, явно спросила совсем не то, что вертелось у нее на языке при виде поля ночной битвы, слишком уж заносчивый вид и язвительный голос:

— Доблестный герой, а позволено мне будет спросить?..

Я кивнул:

— Позволено.

Она окрысилась, я перехватил инициативу и нанес упреждающий удар, сказала еще ядовитее:

— Так чего еще, по-вашему, надо бояться?

Я пояснил очень внятным и серьезным голосом:

— Многого, Ваше Величество.

— Например?

— Всего не перечислить. Жизнь преподносит сюрпризы.

— Но есть какие-то базовые признаки?

— Есть.

— Мне что, клещами вытаскивать из вас каждое слово?

— Ваше Величество, — ответил я с достоинством. — Я же варвар!

— И что?

— Я должен быть суров и немногословен. Вы видите, как я еду?.. Нет-нет, смотрите в профиль, так заметнее, что я непреклонен, взор мой прям, я смотрю на горизонт и даже дальше, а мои мускулы, мускулы! Вы их замечаете?

Она скривилась, как будто хлебнула уксуса, сказала с гримаской сильнейшего отвращения:

— Как их не заметить, когда вы их носите постоянно и все время поправляете… как женщина прическу?

Я бесстыдно ухмыльнулся:

— Дык они же есть, Ваше Величество!.. А у кого нет, тот носит раздутые панцири. Думаешь, ну бык повстречался, прямо Паваротти, а когда свалишь и снимешь с погибшего трупа доспехи — там унутри червяк заморенный… Ну ладно, насчет воинской предосторожности вы меня уломали, расскажу, предупредю, как военный штатского. Правило первое: никогда и ни за какие пряники туда не ходите, Ваше Величество.

Она спросила язвительно:

— Туда — это куда?

— А туда, — ответил я твердо и посмотрел на нее строго и значительно, — на чердак, в подвал, в сарай, в темный лес, в темный угол, темную башню, вообще — во все темное, а также не ходите в кладовки, в ночной сад, за угол, а днем запирайте все двери и окна, а дверь подпирайте столом. И обязательно — ножку стула в дверную ручку. Монстр, конечно, все равно влезет, но хоть задержится на пару минут…

Она смотрела холодно, подозревая насмешку.

— И это все?

— Нет, конечно, — объяснил я. — Нельзя трогать ничего, абсолютно ничего! Все, до чего дотронетесь, либо вызовет монстров из ада, либо перебросит нас самих в ад! Прямо в котлы с кипящей смолой. Или В застенки.

Она фыркнула и придержала лошадку, не желая общаться. Я поехал вперед, глядя в далекую линию горизонта все так же решительно и непреклонно. Плечи мои широки, спина пряма, а нижняя челюсть выдвинута вперед, это и встречных пугает, и мне самому добавляет решимости бить всех встречных между ушей, как бьют котиков, несмотря на все протесты «зеленых».

По дороге встретили маленький городок, там затевался некий праздник. Нас пытались задержать, уговаривали отпраздновать с ними, королеву и меня хватали за стремена, льстиво уверяли, что мы — самые что ни есть почетные гости, без нас не получится настоящего жаркого. Королева размякла, милостиво улыбалась и уже начала притормаживать, пришлось ухватить ее коня за узду, пришпорить и вскачь выбираться на свободное место.

Она указала на заходящее солнце, голос от возмущения стал визгливым:

— И что?.. Мы не остановимся среди этих милых людей? Будем ночевать в лесу?

— Да, — отрубил я.

— Я знаю, — сказала она обвиняюще, — я знаю, зачем тебе это надо!

Я набычился, окинул ее ледяным взглядом, как если бы мне вытащили из болота ведро отвратительных лягушек и уговаривали перецеловать на том смехотворном основании, что какая-нибудь из них вдруг да окажется заколдованной принцессой.

— Ну и зачем же?

— Это понятно зачем! — ответила она с вызовом.

Я смерил ее взглядом с ног до головы, не спеша раздел и уже намного быстрее и с некоторым испугом одел, поморщился и переспросил:

— Так зачем же?

Она покраснела, правильно истолковав мой взгляд, фыркнула и отвернулась:

— Варвар!

Я сказал спокойно:

— Кроме того, не советую оборачиваться.

Она спросила враждебно:

— Это почему же?

— А чудовище только того и ждет, — объяснил я. — Оно всегда находится там, сзади. И стоит только обернуться, наткнуться на него взглядом, тут же и набросится…

Она вздрогнула, выпрямилась, щеки заметно побледнели. После долгой паузы, когда отъехали уже достаточно далеко, проговорила совсем другим тоном, скорее примирительным, чем драчливым:

— И что у вас есть еще?

— На что намекаете? — спросил я. — Я не поддамся соблазнению.

Ее щеки вспыхнули гневным румянцем, голос тут же прозвучал саркастически:

— Я говорю о ваших запретах!

— А-а-а, — сказал я, — ну тогда вот, к примеру… Никогда-никогда, ни при каких обстоятельствах, что бы ни случилось, не ходите купаться голенькой, особенно ночью.

Она покосилась в мою сторону с недоумением:

— Это что же, вы так шутите?

— Нет, — сказал я, — очень часто чудовища как раз и подстерегают ночью в морях юных красоток. И в реках. И в озерах. Днем можно увидеть, когда подкрадываются, а вот ночью…

Она долго ехала молча, а когда я уже забыл, о чем говорили, вдруг поинтересовалась:

— И что, в вашей стране женщины могут вот так… купаться обнаженными?

— Купаются же, — ответил я равнодушно. — А что здесь такого? Вернее, не такого?

— Не знаю, — сказала она неуверенно, — но как-то это не совсем…

— Не совсем, — согласился я. — Совсем — это когда… ах да, вы же так невинны, что вообще можете подумать черт знает что!

Мелькнула мысль, что правило, вообще-то, универсальное: запретить любые купания в морях, заливах, океанах, реках, прудах и озерах, а оставить только купание в бассейнах, там мелко и вода прозрачная, всегда видишь, что в воде появилось еще помимо тебя. Однако всегда найдутся хакеры, что изговнякают любую программу и распишут стены матюгами, так и в этом нерушимом правиле обнаружились баги, через которые хлынули чудища. Я сам видел, как в закрытом бассейне хватали женщин и пожирали, только кровь расплывалась по поверхности, более того — даже в обычной ванне, где и сам целиком помещаешься с трудом, иногда из воды высовываются страшные крюгерные лапы и уволакивают молоденьких женщин.

К счастью, у монстров старые добрые консервативные вкусы: хватают только хорошеньких женщин. Плохо, если и в тот мир придут либеральные ценности и демократические взгляды. Тогда будут хватать и мужчин, сволочи.

— Никогда, — сказал я веско, — никого не дразните. Дразнимые вами либо приобретают сверхъестественные способности, либо становятся маньяками…

Она настороженно посмотрела на меня, я привычно вздул мускулатуру, потом понял, отмахнулся:

— Меня можете. От меня как от стенки горох.

* * *

На следующий день пути на горизонте начала медленно подниматься гора, достаточно крутая, со всех сторон окруженная зелеными холмами. На вершине, четко вырисовываясь на невинно голубом небе, появился среди пушистых облаков могучий замок. Если у королевы эльфов замок из белого мрамора, маленький, изящный, весь в ажурных башенках, балкончиках, висячих мостиках и переходах, то здесь гнетущее ощущение несокрушимой мощи: замок лишь продолжение горы, сплошной кусок огромного камня, не различишь, где кончается гора, где начинается замок, узкие бойницы смотрят прямо из камня, гора вся источена ходами, как сыр желтыми муравьями.

Королева сказала с великим облегчением:

— Наконец-то мы добрались!

— Это крепость ее жениха?

— Да, — сказала она, — замок доблестного сэра Генриха Синеглазого!

— Прекрасный замок, — отметил я.

— Он удивительно красивый, — сказала она восхищенно. — Он настолько вписывается в окружающий мир, что сознание его не отторгает, как нечто чужое, созданное человеком!

— Да это фигня, — сказал я, — зато такой замок хрен возьмешь приступом! Десяток человек сможет отбиться от целой армии!

Королева вздохнула:

— Иногда смотрю на тебя, человек с мечом, и думаю, что, вообще-то, ты неплохой человек… для простолюдина. Только сердце у тебя размером с вишневую косточку.

— Да? — спросил я уязвленно. — Что ж, тем труднее в него попасть.

Насчет красот и вписываемости в окружающую среду это дело десятое, но главное: к такому замку не приблизиться, гора окружена двойной стеной, часть домов по ту сторону, а самые новые — по эту, и так по всем склонам зеленых холмов. На верхушках сторожевых башен блестит металл, стража бдит, а на квадратных воротах за невысоким бортиком несколько человек придирчиво рассматривают въезжающих.

Решетка поднята как на внешней стороне ворот, так и на внутренней, под нею безостановочно тянутся в обе стороны груженые подводы и даже телеги. Впереди шум, гам, толчея, по обе стороны лавки с множеством товаров, воздух тяжело колышется под напором пряностей, острых специй, вызывающих аппетит горьких трав, а когда мы подошли ближе, со всех сторон нахлынули запахи жареных колбас, ветчины, вареной, печеной, сушеной и жареной рыбы…

Стены не в состоянии вместить всех, часть лавок расположена по эту сторону, торгуют рыбой, говядиной, телятиной, птицей, чуть дальше воздух содрогается от рева приведенных на убой коров, кричат гортанными голосами овцы, прилавки ломятся от огромных желтых голов сыра, отдельно ряды для торговцев медом, знатные горожане покупают прямо в бочонках, в сотах, а кто победнее — в глиняных горшках, но торговля идет бойко, город богатый, монеты переходят из рук в руки, народ не обходит вниманием ни ряды, где продают овощи, ни лавки с фруктами, ни выставленные на улицу столы, где продают только что испеченные, прямо из печи, горячие пирожки.

В воротах стражники сразу насторожились, подобрали слюни и взялись за копья и топоры: мы четверо выглядим опаснее этих десятков крепких мужиков с топорами за поясом, даже если из нашей четверки один — ворон, другой — волк, а третий — хрупкая женщина.

— Кто такие?

Я протянул руку к мечу, всегда лучше разговаривать, касаясь рукояти, так и плечи шире, и голос громче, и слова весомее, но королева подала лошадку вперед, произнесла звучным и достаточно надменным голосом:

— Я королева Корнелия. Мое дело касается лично сэра Генриха Синеглазого.

Стражник перевел взор на меня, я подумал, ответил вежливо:

— Мое тоже касается сэра. Но если ему неинтересно, могу и вернуться. Только отвечать будешь ты, лопоухий.

Стражник поспешно отступил с дороги, мы проехали, королева сказала с упреком:

— Можно бы и повежливее! Что у вас, мужчин, за манера провоцировать друг друга?

— Рефлекс, — согласился я.

— Варварство!

— Мужество, — поправил я и напряг плечи, едем через базарные ряды, пусть смотрят, надо нести культуру в массы. — Идет отбор, надо улучшать породу.

Она смерила меня взглядом, но смолчала, впереди на громадном здании красуется вывеска с надписью «Постоялый двор Гангнуса», ворота гостеприимно распахнуты, оттуда выезжают богато одетые всадники в сопровождении богато одетых слуг.

— Пожалуй, — произнесла она, — стоит остановиться здесь.

— А не лучше ли сразу к сэру?

— Так не принято, — сообщила она. — Надо ждать официального приглашения, я ведь королева! Поставим коней, снимем комнаты и сразу же сообщим ему о себе.

Постоялый двор распахнул гостеприимные объятия сразу же, едва миновали арку ворот: коней взяли под уздцы. Нам помогли слезть, коней увели в конюшню, нас проводили под белы руки в просторное помещение с низким потолком. Мои ноздри жадно хватали ароматы жареного мяса, горячей похлебки с луком и чесноком, а когда вышли в большой зал, я быстро оглядел столы, почти все пустые, только за самым близким к кухне сидит рослый рыцарь с двумя не то слугами, не то оруженосцами.

Королева бросила взгляд на их стол, щеки зарумянились от удовольствия, у меня самого раздулись ноздри: накрытая чистой белой скатертью столешница заставлена блюдами с хорошо приготовленным мясом, запах отпадный, кувшин с вином во главе стола, кружки не глиняные, а из хорошо выкованного металла.

Подошел хозяин, тоже чистенький и аккуратный, спросил, даже не спросил, а осведомился учтиво:

— Что-нибудь изволите? Или просто посидеть, отдохнуть?

Я поинтересовался:

— А что, и такая услуга есть? И сколько стоит?

Королева дернула меня за пояс, а трактирщик развел руками:

— Благородный варвар шутить изволит, я понимаю. У нас это бесплатно, отдыхайте на здоровье.

— Мне лучше отдыхается за хорошо накрытым столом, — сообщил я. — Тащи все, что у тебя есть самого вкусного. Плачу не я, а вот эта королева, так что не скупись, неси побольше.

Он поклонился, улыбка стала еще шире, хотел было исчезнуть, но королева остановила повелительным жестом:

— Погоди. Нужно срочно сообщить благородному сэру Генриху, что прибыла сестра его невесты… с сопровождением. Сообщишь сегодня, получишь награду.

Трактирщик поклонился, отступил и растворился между столов. Королева оглянулась по сторонам и сердито прошипела:

— Ты в самом деле настолько дик? Или прикидываешься?

— Я еще дичее, — сообщил я доверительно, — а че?

— Да иногда кажется, что ты переодетый принц в изгнании.

— Упаси Господи, — испугался я.

Ее глаза округлились, она отшатнулась на резную спинку стула.

— Тебе этого мало? Значит… имперский принц?

— И чем же я себя выдал? — поинтересовался я. — Нет-нет, ни в чем не признаюсь, просто интересно. Любопытный я с детства.

Она посмотрела по сторонам, прошептала:

— Варвар никогда не подаст руку женщине, когда она сходит с коня, не пользуется ножом и вилкой, речь его груба и отрывиста, он не может объясняться длинными периодами с множеством метафор и аллегорий, варвары понятны с первого взгляда…

Глава 7

Со стороны кухни повалили ароматные запахи, я ощутил, что снова голоден, удивительное свойство варварского организма: проголадываться всякий раз, когда можно поесть снова и снова. Двое молодых и опрятных ребят начали таскать на стол блюда с жареными гусями, рябчиками, тетеревами, я все ждал, когда же подадут жареного кабанчика, без него и еда не еда, и я не варвар, но свободные места позатыкали тарелочками со сладостями, кувшин с вином приткнуть негде…

Вдруг говор по всему помещению затих, как отрубленный тяжелым ножом мясника. В проеме распахнутой двери появился высокий статный рыцарь в полном доспехе, но без шлема. За ним вдвинулись двое крепких и широких в плечах латников. Рыцарь окинул помещение быстрым взглядом, я ощутил, как он вычленил нас, мои мышцы непроизвольно напряглись, грудь вздулась, а рыцарь тем временем направился к нам.

Пока шел, огибая столы, хотя по праву сюзерена все-все мог бы порасшвыривать, я рассматривал этого жениха с ревнивой придирчивостью. В самом деле достойный рыцарь: рослый, изящный, худощавый и в очень хорошо подогнанном доспехе, что сидит как привычная одежда. Лицо серьезное, глаза по-ястребиному выпуклые, выглядит опасным противником: жилистый, смуглый, с крючковатым носом, из-под нагрудного панциря струится дорогая кольчуга, руки укрыты по самые запястья, на широком поясе два ножа, один из них — мизерикордия, которым добивают поверженных рыцарей.

Не доходя двух шагов, остановился, поинтересовался сильным, чуть хрипловатым голосом человека, который привык отдавать приказы воинам на холодном ветру, в жару и в снежную вьюгу:

— Имею ли я честь видеть достославную королеву Корнелию?

Королева милостиво улыбнулась и протянула ему руку. Он согнулся в поклоне, поцеловал длинные тонкие королевины пальчики. Она сказала приветливо:

— Не разделите ли с нами трапезу, дорогой барон?.. Это мой спутник, варвар по имени Гакорд.

Барон кивнул мне, опустился рядом с королевой. Над бровью у него белесый шрам, два таких же шрамика на щеке и подбородке. Да и на доспехах я заметил острые царапины, а кое-где и погнутости, выровненные не абсолютно точно. Под глазами темные круги, как у крупного государственного деятеля, хотя барон еще очень молод и здоров, судя по всему, как молодой бычок.

— Что привело вас в мои пределы?

Королева взглянула на него с сочувствием:

— Вы уже знаете… или еще нет?.. что мою сестру, а вашу невесту, гнусный тролль похитил прямо из королевского сада?

Он кивнул, лицо помрачнело.

— Вчера узнал. Я как раз вернулся с кордона, где усмирял не в меру развеселившегося соседа. На этот раз сжег его замок, а самого повесил, слишком уж часто он повторял эти набеги… а когда вернулся, меня чуть удар не хватил! Меня едва удержали. Помню, все пытался вскочить на коня и мчаться на спасение…

— И что сейчас? — спросила она осторожно.

— Мой капитан собирает отборный отряд, — отрывисто сказал он, — с ним поскачу завтра утром. Остальное войско выступит сразу, как будет готово.

Я брал руками мясо, а когда очистил тарелку и придвинул к себе жареного гуся, с треском разорвал его пополам, выдрал ногу. На меня посматривали с ожиданием, я сказал с набитым ртом:

— Прекрасно сказано, сэр!.. Да, вы правы, это ваше дело. Передаю его вам!.. А у меня есть пара друзяк, один — серый, другой — пернатый, сегодня же отправимся по своим личным делам. Нам пора и отдохнуть, верно?

Королева смотрела на меня почему-то с некоторым недоумением, а я крикнул хозяину:

— Вина и еды еще!.. Мы празднуем завершение… и передачу полномочий.

Сэр Генрих смотрел на меня, онемев и выпучив глаза, слишком красивый, гад, мне такие безукоризненные не нравятся, а где же обязательная для настоящего мужчины привычная аристократическая небрежность, королева проговорила с некоторым раздражением:

— Знаете, доблестный Гакорд, я никогда не привыкну к вашему варварскому юмору. Вы говорите так серьезно, что я на какой-то миг в самом деле поверила, что повернетесь и со своим зверьем отправитесь обратно.

— Гм… — сказал я, — гм… У нас, варваров, тонкий юмор. Очень тонкий. Чтоб больше в голове укладывалось.

Сэр Генрих слегка поклонился мне, не как феодал варвару, а как воин воину, встреченному в темном лесу или на перекрестке пустынных дорог:

— Меня зовут сэр Генрих. Леди Корнелия подтвердит, что я тот, за кого себя выдаю. Принцесса Амелия — моя невеста. Наш брак был назначен через два месяца. Как я понял, леди Корнелия считает вас важным союзником. Я, со своей стороны, просил бы вас принять участие в восстановлении справедливости и наказании отвратительного животного…

К столу подошел хозяин, склонился в низком поклоне, предварительно отвесив самый низкий поклон Генриху:

— Что именно прикажете еще?

Я не успел ответить, сэр Генрих вмешался:

— Мой замок достаточно просторен, чтобы поместилось даже ваше войско. Но раз уж мы здесь, продолжим наш невеселый пир. Однако кто так заказывает: «Еды и вина»?.. Здесь не простая харчевня, а благородная Корчма. Я чую аромат хороших вин. Не так ли, хозяин?

Корчмарь еще раз склонился перед ним в низком поклоне:

— Да, благородный сэр! Прикажете… лучшего?

— Да, — согласился сэр Генрих, — но сперва принеси из разных бочек. Я выберу.

Королева поморщилась:

— Неужели даже в такой день нельзя отказаться от вина?

Генрих ответил медленно:

— От вина отказаться несложно… — Он бросил взгляд на меня, закончил: — Сложно понять, зачем это нужно.

Он в самом деле отпил по глотку из каждого кувшина, оставил один и велел принести еще, так же тщательно выбирал мясо, сыр, рыбу, даже в зелени поковырялся, как свинья в желудях, велел унести недостаточно на его взгляд свежую, потребовал самой свежей, прямо с грядки.

А потом нам подавали на стол окорока, ветчину, шейку, карбонады, жареных лебедей, печенных в своем соку гусей с множеством рябчиков внутри и обжаренными куропатками вокруг, карасей в сметане, скворцов с острой подливой и тысячи разных блюд, которых не упомнил, но наелись всласть, и после такого обеда, отяжелевший настолько, что едва не поддерживал живот обеими руками, я вышел за ворота, выбрал уединенное место, и словно из-под земли появился волк, над головой захлопали крылья, черный с металлическим отливом птах красиво снизился на свежесколотую гранитную глыбу.

— Ну, — сказал я бодро, — какие новости? Со своей стороны, сообщаю, не дожидаясь расспросов масс, что завтра с утра выступаем в поход на крепость тролля.

Волк прорычал:

— Прекрасно…

Ворон каркнул, почистил перья, заговорил важно, даже не усидел на месте, а начал прохаживаться взад-вперед для солидности по плоской вершине камня:

— Я в первую очередь изучил местоположение замка. Так, на всякий случай. А вдруг мы восхотим его взять штурмом?.. Словом, земля этого барона является, можно сказать, островом. Или полуостровом. Мы подъехали с единственной стороны, откуда можно приблизиться, а с юга берега скалисты и обрывисты. К тому же из воды в часы отлива высовываются острые зубья подводных скал, но и во время прилива их не миновать, пробьют дно любого корабля, и самые отборные войска пойдут на дно, как стада баранов.

Он прошелся еще пару раз уже молча, держа театральную паузу. Волк оскалил зубы, посмотрел на меня, я ответил едва заметным кивком, чтобы ворон не увидел, пусть один тешит артистическую натуру, а второй видит, что я все замечаю.

— Но, — заговорил крылатый стратег, — если высадить десант в единственно возможном месте, на севере… это где мы шли, то чем поить армию, чем поить могучих быков, а ведь им тащить осадные боевые машины, катапульты, баллисты? Вы сами видели, что последние десятки верст ни одной речушки, ни одного колодца, даже родники остались позади! Если же доставлять воду в бочках и бурдюках из ближайших портов империи, то малейшая задержка из-за бури, штиля или нерасторопности местных властей приведет к бунту страдающей от жажды армии.

Я слушал-слушал, волк первым начал позевывать, ворон смотрел сердито, я сказал наконец с чувством:

— Прекрасная работа!.. Уверен, что, задумай взять замок сэра Генриха, по твоему плану бы взяли. Но так как завтра с утра в поход, я просто надеюсь, что и замок проклятого тролля сумеешь так же хорошо изучить из поднебесья.

Ворон пыжился от похвал, каркнул во все вороново — не воронье, не путать, ка-азлы! — горло:

— Сделаю!.. Ничто не ускользнет от моих зорких очей. А то все орлы, орлы, орлы… тем горбоклювым ума не хватит, чтобы понять, что видят!

Мимо нас по дороге к замку проезжали телеги, подводы и даже повозки, однажды из замка выметнулись легкие всадники, поскакали в разные стороны, что понятно, надо народ собирать. Еще проехал один весьма надменный рыцарь, по крайней мере, он мне показался таким. Естественно, я отреагировал, я же мужчина, да еще и варвар.

Волк спросил с удивлением:

— За что вы его возили мордой по земле?

Я буркнул, восстанавливая дыхание:

— Сам знает.

А ворон сказал с укором:

— Мой лорд, вы его не поняли. Этот молодой и хорошо воспитанный человек всего лишь показал вам знаками, что его зовут Хуан.

Я подумал, почесал в затылке:

— Да? У меня по языкам всегда была тройка. Ладно, отправляйтесь спать, утром выступаем.

* * *

Солнце еще не озарило стены замка, всего лишь подожгло облака в небе, а это проделало из-за темного края земли, как в замке отвратительно громко проревела боевая труба. Я сонно похлопал по столику, стараясь приглушить звонок, но труба орет, а ладонь шлепает по мягкому и теплому.

Рядом со мной молоденькая девушка, пышненькая, сочная, хоть так кусай, хоть на хлеб намазывай, таращит сонные глазки. Я приподнялся на локте.

— Ты кто?

— Сандра, — ответила она застенчиво и покраснела.

— Ага, — пробормотал я, — а чего ты здесь?

Она покраснела сильнее, прошептала:

— Хозяин прислал меня, чтобы я постелила и согрела вам постель…

Я покосился на скомканную простыню на полу, насмерть запинанную, пробормотал:

— Да, похоже, ты ее хорошо согрела.

Краска растеклась по ее ушам и шее. Она пыталась натянуть на себя несуществующее одеяло, но какое одеяло в такую жару, я сказал сонно:

— У вас всегда так рано встают?

— Всегда, — ответила она стыдливо. — Но господин Генрих уже давно во дворе, осматривает отряд рыцарей. Слышите его звучный голос?

— О Господи, — простонал я. — Угораздило же попасть в мир сплошных «жаворонков». Где мой меч?

— Вон там, за пустыми кувшинами.

— Это все я?

— Вы же герой!

Пошатываясь, я кое-как облачился в боевую одежду, благо для полуголого это нетрудно, а вот с боевой формой пока непросто, но я заставил себя спускаться во двор, не особенно хватаясь за стены.

Генрих велел отряду не отставать, но особенно и не приближаться, так что мы неслись впереди втроем, а волк и ворон по-прежнему бдили и сообщали о всяких и разных интересностях. На третий день отряд сопровождения заметно отстал, хотя там отборные из отборных на лучших конях. Естественно, самые быстрые кони у нас: у Генриха по праву феодала, у королевы — потому что королеве попробуй не дай лучшее, а у меня попросту единорог, для которого все кони — медлительные коровы.

Дальше мы неслись уже трое, волк и ворон держались впереди, а пыльное облако позади постепенно уменьшалось, пока не растворилось в сухом жарком воздухе. Я велел ехать скрытно, не надо, чтобы о нашем вторжении знали все на свете. Сэр Генрих поскрипел в неудовольствии, но признал мою правоту, чему я весьма удивился.

Во второй половине дня увидели впереди облако пыли, на всякий случай объехали, долго пробирались по каменистой гряде, едва не ломая ноги коням, а когда ветерок слегка сдвинул пылевое облако, оказалось, что по дороге два оборванных пастуха гонят большое стадо коров. Я выругался, и без того устали, снова выбрались на дорогу, проехали не больше часа, как далеко впереди показалось такое же пыльное облако. Первым моим побуждением было свернуть, но Генрих сказал презрительно:

— Опять прятаться от коров? За мной скачет сто сильнейших воинов!

Я хотел выматериться, но взглянул на серое от пыли и усталости лицо королевы, буркнул:

— Как скажет Ее Величество.

— Поедем прямо, — прошелестела она, голос у нее тоже серый, бесцветный, едва живой.

— Прямо так прямо.

Мы сближались, облако разрасталось, донесся сухой перестук копыт, уже и королева выпрямилась в седле, в это время в пыльном облаке тускло заблистал металл. Проступили очертания всадников, дорога позволяла ехать по четверо в ряд, я рассмотрел коней песочного цвета, всадники в оранжевых башлыках, кони укрыты оранжевыми попонами, все практично: не так заметна пыль, да и самих всадников издали разглядишь только по облаку пыли, но после дождя они наверняка просто невидимки, зеленые береты…

— Это я виновата, — пробормотала королева.

— Женщина всегда права, — буркнул я. — А я в самом деле дурак…

Впереди всадников ехал настоящий гигант, он сам и конь не покрылись пылью, так как держался впереди, выше остальных на голову, в плечах шире, на кончике шлема трепещут три крупных пера. Панцирь на груди украшен вензелями, на шлеме золотая насечка, даже на плечах латы украшены серебром. Еще я рассмотрел руку, что держала поводья, пальцы как поленья, а рука — целое бревно. Всадник смотрел холодно и бесстрастно, тяжелую челюсть украсили два белых шрама, еще один, багровый, шел от уха по щеке.

Генрих покрепче стиснул копье, опустил шлем. Острие копья смотрело прямо в грудь всаднику. Тот вскинул руку в приветствии:

— Сэр желает помериться силой?

— Да, — отрубил Генрих зло.

— Но тогда условие…

— Какое?

— Если сбросите меня с седла, вам позволено будет проехать. Если сброшу я, вы все становитесь моими пленниками.

Королева ахнула, я проверил, на месте ли меч, но мои груды мышц почему-то гиганта не повергли в ужас. Генрих подумал, произнес бесстрастно:

— Не кажется ли вам, доблестный сэр, что условия поединка несколько… неравны?

Гигант проревел трубным голосом:

— Сэр, я просто даю вам шанс. Если вы отказываетесь…

— Нет, — ответил Генрих. — Не отказываюсь. Но не пожалейте, сэр!

Они разъехались, разом пустили коней навстречу друг другу. Я не поверил глазам своим, не думал, что тяжелые рыцарские кони в тяжелых доспехах, да еще с тяжеленным рыцарем на спине могут развивать такую скорость, но, видимо, они, как бегуны на сто метров, выкладываются полностью, а потом останавливаются в изнеможении.

Бешеный грохот копыт, очертания коня и всадника размазались в сверкающую полосу, как они могут видеть, куда ударить копьем, это же лотерея…

Удар, на землю обрушился такой грохот, словно прямо над головами сверкнула молния и ударил гром. От металлического лязга зазвенело в ушах, а на зубах появился вкус меди. Конь Генриха остановился как вкопанный, а конь гиганта вместе с всадником рухнул в пыль. В руке Генриха остался обломок копья. Он отшвырнул, я чувствовал, что движение далось с трудом, неверной рукой вытащил меч из ножен.

С той стороны к упавшему спешили трое из его воинов. Я выхватил трехручный, пустил единорога навстречу:

— Эй-эй, ребята!.. Я вас пропущу, конечно, но только без голов. Кто первый?

И улыбнулся как можно зловещее, я же варвар, мы же с рыцарей шкуры снимаем на свои варварские боевые барабаны войны. Они остановились, побледнели. Я вытянул меч лезвием им навстречу, знаком велел вернуться. Не споря, попятились, страшась повернуть коней и ускакать.

Генрих слез с коня, подошел, слегка прихрамывая, к поверженному. Тот силился встать, но руки подламывались, он падал в придорожную пыль. Изо рта текла густая темная струйка, смешивалась с пылью.

Я сказал громко:

— Оставь его мне, сэр Генрих. На моем барабане прохудилась шкура. А у этого должна быть хорошая, дубленая…

Генрих взглянул на меня, лицо бледное, явно сдерживает боль, минуту раздумывал, затем кивнул:

— Да, сэр Гакорд, я же у вас в долгу за проигранного в карты коня. Берите этого пленника себе.

Гигант кое-как воздел себя на руках, прохрипел:

— Но мы ведь договаривались…

— Вы ставили свои условия, — ответил Генрих. — Теперь ставим их мы.

— Это даже не условия, — добавил я с гнусной улыбкой. — Горе побежденным! Всем — русским, югославам, иракцам, французам…

— Ка… какие, — прохрипел он поспешно, — условия?

Генрих подумал, ответил с предусмотрительностью не рыцаря, а умелого хозяйственника:

— А сперва посмотрим, что везете. Может быть, ничего не возьмем. А может быть, используем право первой брачной ночи. Даже в полдень. В походе допускаются мелкие отступления от молитв и ритуалов.

Гигант сказал хрипло:

— Мы… мы принимаем… все ваши условия…

Генрих со слабой улыбкой посмотрел на меня. Я обернулся к троим воинам, прокричал:

— Ладно, забирайте своего… неудачника. Изволю разрешить!

Сам подошел к Генриху, он незаметно оперся о мой! плечо, шепнул:

— У меня, кажется, все ребра слева сломаны… И голова кружится.

— Сотрясение, — ответил я шепотом. — Надо проблеваться, полежать в тишине.

Он слабо улыбнулся:

— Это нам не светит. Придется терпеть и делать вид.

Выпрямившись, он повернулся в сторону своего коня. Тот подбежал на неслышный свист, а я, делая вид, что выполняю вассальный долг, помог взобраться в седло. Только я услышал тихий стон, когда он плюхнулся на конскую спину.

* * *

В караване оказалось шесть верблюдов и пятеро из охраны. Один вырублен начисто, молодец Генрих, честно говоря, не ожидал, но и четверо оставшихся, вообще-то, выглядят очень крепкими ребятами, очень. Правда, слишком уж привыкли полагаться на несокрушимость их вожака. Мы с Генрихом, а сзади королева, проехались вдоль повозок, все смотрели с ужасом не столько на Генриха, он выглядит скорее красивым, чем ужасным, а больше на меня, указывали на мою переразвитую мускулатуру, шепотом пересказывали мрачные пророчества о варваре с черным вороном на плече и серым волком у стремени. Мол, хорошо, что я послал впереди себя благородного рыцаря, тот не так жесток, а вот если бы сам, то что бы осталось от всего каравана…

Я старательно делал зверскую рожу, смотрел свирепо и надменно, раздувал ноздри и вращал глазами, как хамелеон. Товары нас не интересовали, и, если честно, нас ничто не интересовало, просто едем в ту сторону, откуда топает караван, но пусть боятся, пусть знают, что хамить опасно, а вежливость еще никому не вредила.

Последняя повозка оказалась крытой, не столько повозка, сколько паланкин на колесах. Сопровождали ее два жреца на осликах. Один поклонился испуганно, сообщил сразу, не дожидаясь грозного оклика:

— Мы перевозим Великого Оракула на освящение нового храма.

Я собирался проехать мимо, но, поддавшись наитию, спросил:

— Какую оракул берет плату?

— Он не берет плату, — ответил жрец с достоинством. — Боги запрещают брать плату, ибо устами оракула говорит сам Бог. Правда, он разрешает отвечать только на один вопрос, что и понятно. Иначе бы…

Королева ехала со мной рядом, спросила высокомерно:

— А если заплатим?

Жрец покачал головой:

— Это наложено Богом. Ни золото, ни сила не в состоянии обойти или сломить этот запрет.

Королева нахмурилась, а я сказал с сожалением:

— Не настаивайте, Ваше Величество, бесполезно. Как вы думаете, отказались бы жрецы получить несколько лишних золотых монет? Но у меня и есть один вопрос. Куда нынешний Властелин Тьмы поместил свою смерть?

Из-за занавески раздался тихий старческий голос:

— В магический ларец, но он очень далеко отсюда.

— А где сам этот ларец?

Оракул молчал, как мертвый, жрец взглянул на меня с испугом, покачал головой:

— Это уже второй вопрос.

— Извини, — сказал я виновато, — моя вина.

Королева взглянула на меня с горячим сочувствием.

— Тогда мой вопрос, — сказала она чистым голосом. — Где этот ларец?

Из-за шелковой занавеси донесся тихий надломленный голос:

— В западном море есть удивительный остров, куда не могут приставать корабли. Там среди пальм и виноградников высится отвесная скала, куда не взобраться ни человеку, ни зверю. На той скале руины волшебного корабля, что плавал как по воде, так и по воздуху. На палубе того дивного корабля лежит этот ларец… Могу добавить, что стерегут его огненные драконы. По самому острову бродят двухголовые тролли, а весь остров окружен рифами и водоворотами.

Он умолк, я присвистнул озадаченно. За спиной раздался тихий голос Генриха:

— Ответь и мне, мудрый оракул, и я осыплю тебя золотом. Меня ничто на свете не интересует, кроме проклятого всеми небесами тролля по имени Катарган.

Жрец быстро взглянул в его лицо, мне почудилось, что морщинистое лицо дрогнуло, взгляд чуть ушел в сторону, в следующее мгновение жрец прямо взглянул в лицо рыцаря и произнес бесстрастно:

— Ты ранен, великий воин… Стоит ли умножать тебе свои печали?

Генрих прорычал:

— Ты прав, я ранен и оттого зол. Твой оракул ответит?

Из повозки раздалось тихое:

— Тролль по имени Катарган — ключ к зачарованным воротам Властелина Тьмы.

Взгляд жреца померк, плечи опустились, он чуть приподнял занавеску и пошептался с сидящим внутри. Прибежала женщина с толстым одеялом в руках, жрец, судя по его движениям, укутывал оракула, высвободившего слишком много жара на мистическое видение. Мы проехали мимо, Генрих побледнел, покачивался, процедил сквозь зубы:

— В той роще свалюсь… Не хочу, чтоб видели…

Глава 8

Деревья приближались слишком уж замедленно, Генрих пошатнулся, едва за нашими спинами сомкнулась листва. Я поддержал, пока он покидал седло, ладони мои окрасились кровью, поспешно усадил под деревом. Королева торопливо развела костер, я снял с рыцаря доспехи, присвистнул. Рана глубокая, кровь все еще струится, вязаная рубашка промокла, острие копья гиганта пробило стальной доспех, прорвало кольчугу и вонзилось в бок, после чего копье сломалось. Обломок вырвало из раны, сломав при этом пару ребер. Стойкий этот Генрих, я бы уже орал, как свинья в огне.

Захлопали крылья, ворон опустился на ближайший пень, прокаркал:

— Мы нашли волшебную живицу!

— Что это? — спросила королева.

Ворон проигнорировал ее, не его сюзерен, да еще женщина, вообще не человек, а так, вроде муравья, сообщил:

— Волк уже несет! Это я вперед, чтобы ничего не делали, только рану промыли!

— А где вода?

— И эту высмотрел, — гордо сообщил ворон. Поправился: — Высмотрели. Вернее, волк отыскал, мне за ветками не видно сверху… Всего десяток деревьев дальше, там ручеек, даже рыба вроде бы…

Затрещали кусты, волк выбежал с пучком крупных зеленых листьев в пасти. Желтая живица растекалась, как мед, сразу же заклеила мне пальцы. Королева, оглядываясь на меня, торопливо и очень неумело обихаживала Генриха, охала, стонала от жалости, в то время как он терпел молча, только побледнел еще больше.

Обнаженный до пояса, он поражал бледностью кожи, никогда не видавшей солнца, но зато лучше видно атлетическое сложение, несколько глубоких шрамов и множество мелких. Несмотря на молодость, повоевать уже успел, успел…

— Терпи, — предупредил я, — эта зараза может быть кусачей.

Королева спросила с тревогой:

— Вы уверены в… этой смоле?

— В народных средствах? — переспросил я. — Я тоже предпочел бы столичную клинику!

Генрих стиснул зубы, я накладывал желтую смолу слишком грубо, сам понял, переложил в подставленные ладони королевы:

— Ваше Величество, у вас пальчики должны быть помягче, а мои привыкли больше к рукояти меча!

Королева, краснея до ушей, бережно покрывала, смазывала, нежно втирала в мелкие порезы, в ее прекрасных глазах заблестели слезы. Я посмотрел на них, попробовал вытереть ладонь о ствол дерева, но лишь оторвал кусок коры, а когда поскреб еще, насобирал на пальцы мусора, кусочков коры.

Чертыхаясь, пошел искать ручей, уже понимая, что и вода не поможет, надо будет ждать до утра, когда жировая смазка ладони отслоит эту лечебную, как уверяет ворон, гадость.

* * *

Утром Генрих выглядел еще более осунувшимся, измученным, однако приветствовал меня вялым взмахом обнаженной длани:

— Как спалось?

— Отлично, — сообщил я и сбросил наземь молодого оленя. — Наглец, хрустел ветками прямо над головой! Совсем звери обнахалели, что уж говорить о людях?

— Помогу разделать, — сказал он.

Я изумился:

— А как же рана?

Он улыбнулся с неловкостью, в глазах некоторое удивление, бросил взгляд на зарумянившиеся щеки королевы.

— Благодаря вашей чудесной мази и волшебным пальчикам Ее Величества я чувствую себя хоть и слабым, но будто родившимся заново.

— У народной медицины еще есть резервы, — признал я. — Так еще чуть — и в астрологию поверю, а то и в демократию… Что ж, доставайте ваш нож, а я принесу еще хворосту.

Когда вернулся с огромной охапкой, да еще и приволок целиком небольшое высохшее деревцо, на поляне уже полыхал костер, волк с рычанием копается во внутренностях, с края поляны мощные удары кирки, но это не Томас с Олегом в каменоломнях, а ворон смачно долбит череп неосторожного оленя.

— Прекрасно, — сказал Генрих, — Ее Величество, оказывается, прекрасно разбирается в способах свежевания дичи. Оказывается, в методах разделки туш оленя и лося много общего. Признаюсь, я узнал много интересного…

Королева сказала светским голосом, но глаза ее блестели:

— Я тоже узнала немало нового. Мой отец никогда не разделывал оленя с таким изяществом и мастерством.

— Спасибо, Ваше Величество, — произнес Генрих с поклоном.

Я подбросил толстых веток в огонь, пусть прогорают быстрее, чтобы дали крупные угли, разложил на плоских камнях тонкие ломти нежного мяса. Волк вскинул голову, посмотрел снисходительно и снова принялся пожирать вкусное и полезное, пренебрегая извращениями с нормальной здоровой едой.

* * *

За обильным завтраком королева чуть ли не насильно засовывала Генриху в рот самые лакомые куски оленины, ведь ему поправляться надо, восстанавливаться, заращивать жуткую рану, он такой сильный и мужественный, образец для всех рыцарей, Генрих смущался, но ел, мне показалось, что пальцы королевы всякий раз вздрагивают, когда касаются его твердых губ, оба замирают, я еще подумал, что так бравый рыцарь еще и подавится, забывая проталкивать в нужное горло.

— Жаль, — сказал я, — что оракул может только на один вопрос… Хотя иначе сколько бы народу ломанулись на халяву! С расположением смерти Черного Властелина еще как-то понятно, хотя и не конкретно, а вот при чем здесь этот проклятый тролль… как его…

— Катарган, — подсказал Генрих, голос его сразу потвердел, глаза заблистали гневом. — Я вобью его в землю по ноздри!..

— Да-да, — согласился я, — по самые-самые.

Королева произнесла задумчиво:

— А нет ли в словах оракула некоего иносказания?

Я не успел ответить, Генрих с небрежностью отмахнулся:

— Да какие иносказания? Когда удается понять просто, надо понимать просто.

— Бритва Оккама, — сказал я, этот парень мне нравится все больше, хоть и барон. — Хорошо бы понять просто…

Королева слегка обиделась, а Генрих, не замечая, рубанул воздух левой рукой, скривился, сказал уже тише:

— Полагаю, что проклятый тролль знает волшебное слово, которым отворяют зачарованные двери крепости Хозяина Хаоса. Это и понятно: он же доверенный слуга!

Я подумал, кивнул:

— Да, это самое правдоподобное. Впрочем, оракул так и сказал.

Генрих сказал со свирепой радостью:

— Как хорошо, что можем помочь друг другу!.. Мы схватим тролля живым, я каленым железом сам развяжу ему язык… а если понадобится, то с перебитыми ногами приволоку к зачарованным вратам, чтобы сам проблеял это нужное слово!

Я посмотрел с уважением. Этот молодой барон быстро все схватывает, в обстановке разбирается мгновенно. Королева вздохнула:

— А мне главное — освободить мою милую сестру…

— Она будет освобождена, — пообещал Генрих.

На следующий день Генрих после обильного завтрака уже сам сумел взобраться в седло. Глаза горели нетерпением, королева вскочила, как урожденная пани амазонка, на свою красивую лошадку, деревья разбежались в стороны, как вспугнутые птицы, конские копыта застучали по сухой, прокаленной солнцем земле.

С севера клубится пыль по всему горизонту, Генрих оглянулся, в улыбке блеснули белые зубы.

— Это только моя отборная сотня рыцарей, — сообщил он. — А на недельку поотстав, идет основное войско. Или вот-вот выступит!..

— Быстро идут, — согласился я. — Может быть, подождем хотя бы сотню?

— Нет, — отрезал Генрих, — я слишком горю желанием поскорее оказаться под стенами проклятого замка!

Мы ехали днем и даже ночью, останавливаясь только на короткий сон, даже есть умудрялись в седле, через трое суток встретили небольшую деревушку, где от жителей узнали, что отсюда начинаются владения тролля Катаргана. До замка еще сутки, так что доберемся туда только завтра. Если мы друзья, то вышлет навстречу почетную охрану, а если недруги, схватят еще по дороге к замку.

— Почему? — насторожился Генрих. — У него здесь военные отряды?

— Да, он держит по пять человек в каждом пограничном селе, — пояснил крестьянин. — А еще и самим поселянам раздал оружие…

Я удивился:

— А это зачем?

Теперь уже удивился он:

— А как же иначе? Чтобы могли защитить себя от разбойников, если не успеют люди господина Катаргана.

Мы переглянулись с Генрихом, он стиснул челюсти так, что заиграли желваки, а королева помрачнела. Тролль, по нашим представлениям, должен быть тупым и жестоким правителем, сам должен грабить и убивать своих же крестьян, а он оказался тварью хитрой и предусмотрительной, сумел крестьян привлечь на свою сторону.

— Налоги большие? — спросил я.

— Большие, — вздохнул крестьянин. — Но куда податься? В других землях дерут больше. А здесь хоть видно, куда уходят. Господин Катарган велел управляющим собирать раз в год старост всех сел и отчитываться, куда и на что пошло сколько денег. Мы видим, сколько затрачено на постройку мостов, у нас они самые лучшие, на прокладку дорог, на дома для стариков… Он разрешил знахарям селиться на его землях бесплатно, даже велел построить им дома, так что у нас теперь скотина никогда не хворает, саранча нас обходит, река за последние двадцать лет еще ни разу не вышла из берегов, а засухи не знаем тоже…

Генрих выглядел озадаченным, но, как я понял, не умелым планированием тролля, а прикидывал, как обходить мелкие отряды, чтобы не обнаружить себя раньше времени.

— Ладно, — решил он. — Когда подойдет моя отборная сотня, все внимание будет приковано к ней. А мы приблизимся скрытно.

— И что будем делать? — спросила королева с опаской. — Мне бы очень не хотелось, чтобы, освобождая мою дорогую сестру, погиб или получил смертельную рану ее жених!

Генрих кивнул.

— Мне бы тоже не хотелось, — ответил он серьезно. — Но если будет выбор: спасти ее и или погибнуть, то для мужчины просто выбора нет.

* * *

Эти сутки мы пробирались уже тайком, а ворон и волк высматривали скопления людей. Приходилось объезжать даже стада с пастухами, крестьян в поле, лесорубов и рыбаков, даже одиноких охотников. Последнюю часть пути проделали ночью, волк сообщил, что замок уже рядом, вот эта дубовая роща подходит совсем близко, между нею и замком всего лишь вырубленное и вычищенное пространство, чтобы не подобрался незамеченным враг, а утром мы хорошо рассмотрим…

Остаток ночи вздремнули, вздрагивая при каждом стуке, треске веток или крике лесного зверя. Рассвет окрасил облака, мы уже все на ногах, греемся у костра, который сэр Генрих благоразумно развел в яме, а в пламя бросал только самые сухие веточки, что не дают дыма.

За это время мы настолько приблизились к горам, что вот они прямо перед нами, их вершины упираются в небо, вожак-гора выдвинулась вперед, принимая на себя удар ветров, рассекая пополам, раздвигая само пространство, как ледоколом, а на этой горе…

Я нервно сглотнул, протер глаза. Часть высокой горы не гора вовсе, а умело выстроенный замок. Вершину горы, почти две трети, то ли срубили, то ли там и была такая ровная площадка размером с футбольное поле, но строители умело достроили, местный Корбюзье постарался вписать очертания замка в силуэт горы, так что на первый взгляд казалось, что в самой горе насверлили множество мелких дырок.

Подобраться к такому замку трудно, с высоты увидят издали, а карабкаться придется по одной-единственной тропке, узкой, извилистой, простреливаемой с длинной стены.

— Да, — раздался за спиной голос Генриха, — это будет непросто…

Вид у молодого барона озадаченный, но выглядит жених неплохо, глаза горят предвкушением схватки. Я оглянулся, махнул рукой, чтобы королева не выдвигалась, сказал Генриху

— Если заметят блеск доспехов, что будем делать?

— Разве не отобьемся?

— Не сомневаюсь, — согласился я, — но мы пришли выказать удаль или освободить женщину?

Он на мгновение призадумался, больно сложный вопрос, хорошо бы и то и другое, да еще и пограбить, но опытность военачальника победила, буркнул:

— Вы правы, сэр Гакорд. Из чащи без надобности лучше не высовываться… пока не поймем, что делать дальше.

— Вернемся, — предложил я. — Нужен расширенный военный совет.

— Расширенный?

— Ну да.

— А кто еще?

— Волк и ворон, — сказал я. — А вы что, на королеву подумали?

— Упаси Господи, — испугался он. — У вас и шуточки, сэр Гакорд! У меня чуть сердце не остановилось.

— Если даже подойдет все войско сэра Генриха, — начал я, как только мы вернулись, но Генрих сразу нахмурился, прервал:

— Что значит «если», сэр Гакорд?

— Я оговорился, — сказал я, — прошу прощения. Когда подойдет войско доблестного и благородного во всех отношениях сэра Генриха, известного своей храбростью, отвагой и мужеством, а также многими воинскими доблестями и личными подвигами, не считая командных зачетов, то все равно это храброе и отважное войско все же не сумеет ни с наскоку взять этот замок, ни умелым штурмом, ни долгой осадой…

Королева поинтересовалась уязвленно:

— А почему нельзя даже долгой осадой?

— Потому что тролль сумел умелой экономической политикой привлечь на свою сторону этих продажных крестьян!.. Они за налоговые льготы и прозрачность расходования их денег готовы поддерживать это чудовище! Да-да, они не понимают, что мы освободители.

Генрих заворчал, королева воскликнула патетически:

— Я в это никогда не поверю!

— Придется, — сообщил я. — Я и не такое видел.

— Но как это возможно?

— Возможно, — заверил я. — Все это называется общим понятием свободного рынка. Или стихийного. Эти простые люди продали свои высокие принципы… о которых, правда, и не слыхали… за чечевичную похлебку, за жареных кабанчиков, за хорошие урожаи и тучные поля, за счастливую безбедную жизнь и здоровье, как свое, так и всех близких… Продажные шкуры, ничего не скажешь! Но, увы, с этим придется считаться. Они будут доставлять троллю продовольствие, ковать в своих кузницах оружие, часть опять же троллю, а с остальным начнут партизанскую войну, нам мало не покажется, вспомним и Наполеона, и Гитлера, и Фиделя с Хаттабом…

Генрих нахмурился, заворчал, но лишь стукнул кулаком по колену, а королева сказала растерянно:

— Но сестру спасти надо?

— Вот и подумаем, — ответил я, — как это сделать. Видимо, я отправлюсь на переговоры…

— Что-о-о-о? — вскрикнули они в один голос.

— Переговоры, — повторил я раздельно, как и надо разговаривать с весьма далекими от причуд демократии людьми. — Начнем с самого почетного и уважаемого в демократическом обществе занятия: торговли. Будем выторговывать, как принято, у террористов жизни наших людей. Заодно постараемся узнать их намерения, состав гарнизона, расстановку сил, их политические убеждения, есть ли латентные гомосексуалисты, это скрытые союзники, ибо все гомосексуалисты — демократы, попытаемся прощупать, не удастся ли кого-то склонить на нашу сторону, дабы тайком открыл врата…

Лицо Генриха, что слушал со все возрастающим непониманием, чуть посветлело.

— Да-да, — сказал он быстро. — Подкупить! Пообещать отмену первой брачной ночи!

— Это они и так имеют, — возразил я. — И льготы всякие. Разве что возвести предателя в дворянство?

— Предателя? — возмутился Генрих. — В дворянство?

Королева тоже посмотрела на меня так, словно у меня не только рукав в этом самом, но я весь в нем с головы до ног. Да еще и пахну.

— Дык он же предаст не нас, — объяснил я. — Вы что, не знаете разницу между разведчиком и шпионом? Террористом и борцом за свободу? Продажной СМИ и СМИ с постоянно совпадающими взглядами?

Генрих ни черта не понял, буркнул упрямо:

— Кто предал одного, тот предаст и другого.

— Все верно, — согласился я. — На этом и построено самое совершенное общество! Все знают, что все — предатели, потому никто не обманывается. А служат тому, кто больше платит. Все понятно, предсказуемо. Ведь самое страшное в развитом обществе, чем всегда пугают депутаты, — это непредсказуемость! А какая предсказуемость, когда в дело вмешиваются гордость, честь, достоинство, которые жабьими шкурками не измеришь?

Они долго молчали, вконец обалдевшие, говорить я умею, не одну уболтал, наконец Генрих проворчал:

— Ни черта не понял, но… стоит попробовать. Только я пойду тоже. Все-таки это моя невеста.

— И я пойду, — заявила королева. — Это моя любимая сестренка!

Я мысленно взмолился святому Адамычу, дай мне терпение переговорщика, сказал терпеливо:

— А рационально ли?

— Что? — спросил Генрих свирепо. — Ты будешь говорить за нас, а мы прятаться в лесу?

Я вздохнул, сдался:

— Хорошо, но только дайте отдохнуть коням и не покидайте седел. Если вдруг сделают вылазку, чтобы захватить и вас, то не надо проявлять геройство! Нужно мчаться навстречу нашему войску. Кони у всех у нас хорошие, хрен нас догонят.

Глава 9

Через час, взяв с них торжественные клятвы, что вести переговоры доверят мне, мы все трое выехали из леса. Волк остался, я велел ему не засвечиваться, а ворон взмыл повыше, чтобы рассмотреть замок врага с высоты орлиного полета.

Мрачная скала приближалась, я рассмотрел, что наверху не просто замок, там хватает места для двора перед головной башней, есть задний двор и, похоже, даже небольшой сад, хотя, как туда земли нанесло, не представляю. Разве что проклятый тролль велел устроить и у себя сады Семирамиды.

Мы приблизились к воротам на достаточное расстояние, чтобы можно перекрикиваться, но в то же время, чтобы не стать жертвой умелого лучника. Генрих сразу опустил забрало, королева хмурилась и старалась выглядеть понадменнее, с противником только так, с недостойным — вдвойне, я велел им остановиться, сам проехал вперед и звонко протрубил в рог.

Ничего не произошло, я протрубил снова, а потом еще раз, как можно громче. Над каменными воротами появился человек, всмотрелся из-под руки, прокричал сонным голосом:

— Ну чего тебе, букашка?

— От букашки слышу, — ответил я громко, но достаточно весело, чтобы можно истолковать и как дружеский обмен приветствиями. — Я послан на переговоры от славного короля Гарторикса, правителя Филидонии!

С ворот меня прервали:

— Мы не признаем его правителем!

Я слышал, как, разъярившись, ахнула королева, раздался звон покидающего ножны меча. Обернувшись, увидел, как выпрямилась разгневанная королева, а сэр Генрих тащит из ножен длинный меч. Глаза в прорези забрала метнули длинные ветвистые молнии, по земле разбежались коричневые дорожки сгорающей травы, из-под шлема вырвался разъяренный рев:

— Да как они смеют!

— Мерзавцы! — выкрикнула королева.

Я раскинул руки, не давая им броситься вдвоем на штурм ворот:

— Вы с ума сошли? Хотите погубить свою сестру и невесту?

Королева спросила резко:

— Что значит погубить?

— Если пойдем на приступ, — объяснил я, стараясь говорить тихо, — нам пришлют сперва отрезанный пальчик вашей сестры… а вашей невесты, сэр, потом ухо… а потом и голову. Могут, конечно, растянуть удовольствие, ведь ухов у нее два, а пальцев еще больше… Не поняли? Если мы хотим получить живой, мы должны идти на уступки!

Сэр Генрих прорычал:

— На уступки? Этим бесчестным ублюдкам?

— Да, — ответил я. — Придется сперва играть по их правилам. И все выполнить. Ну а потом, когда леди будет в наших руках…

Я нарочито сделал паузу, Генрих проревел:

— Я разнесу их замок по камешку голыми руками!

— Вот и прекрасно, — одобрил я. — Но это потом, когда ваша невеста будет в безопасности. Хорошо?

Он дышал яростно, кровь прилила к лицу, несколько мгновений пожирал меня ненавидящим взором, наконец прохрипел через стиснутое яростью горло:

— Хорошо… Но вы — человек такой же бесчестный, как и эти… похитители!

Королева фыркнула и, стегнув по мне взглядом, полным презрения, надменно отвернулась. Я снова подъехал к замку, прокричал:

— Ладно, вопрос насчет правителя с повестки снимаем. Вообще вычеркиваем на фиг, идя навстречу… Я с посланием от просто короля Гарторикса…

С ворот нагло заявили:

— А для нас он не король!

Из-за спины послышался яростный вопль Генриха:

— Что? Не король?.. Ах вы ублюдки, да я вас разотру по всему королевству, сдеру с вас шкуры и наделаю барабанов, я… я…

Он поперхнулся, стал слышен визг королевы, все нарастающий, я вовремя обернулся, чтобы перехватить их обоих: королева, обезумев от ярости, неслась с кулаками в сторону замка, а Генрих уже вытащил меч.

Мышцы мои вздрагивали от усилий, не только Генрих, но и королева рвется драться, прямо как два берсерка. Я заорал им прямо в лица:

— Хотите им досадить? А если сейчас пришлют мизинчик вашей сестры и невесты? И скажут, что за пальчиком пришлют ушко?

Оба содрогались от злобы и ненависти, я оттеснил их, снова вышел к воротам, разулыбался, как сам Дейл Карнеги, прокричал торопливо:

— Ладно-ладно, зачем спорить о терминах? Я от гражданина Гарторикса. Так устроит?

С ворот прокричали со смехом:

— Устроит. Ты, как видно, не совсем дурак… Подожди малость.

На воротах появились еще несколько человек, это я назвал бы уже первым успехом в переговорах. Все рассматривали меня с интересом, но без страха. Я тоже за такой каменной стеной даже огнедышащего дракона называл бы бесстрашно желтым червяком и земляной рыбой. Другой человек, в доспехах получше, крупный и осанистый, ну прямо вице-спикер, крикнул сильным густым голосом:

— Что он хочет?

— У него ряд вопросов, — сказал я.

Он отмахнулся:

— Начинай с главного!

— Коро… гражданин Гарторикс хочет узнать, какой выкуп желает получить хозяин замка за его похищенную дочь?

Вице-спикер подумал, снова подумал, почесался, наконец сплюнул в мою сторону и велел одному из стражников:

— Передай копье Вислоуху, а сам сбегай в замок. Расскажи все, с ответом жду здесь.

Страж запротестовал:

— Вислоух?.. Он его пропьет или сломает! Я лучше с копьем…

— С копьем в замок не пустят, забыл? Ну тогда оставь Жаболупу.

— И ему нельзя, этот сразу в карты проиграет! Можно оставлю просто так?

— Можно! — гаркнул вице-спикер, сердясь.

А стражник не дурак, отметил я. Теперь за копьем будут ревниво следить все, кто на стене, никто никому не даст украсть.

Долгое время ничего не происходило, Генрих ярился, хватался за рукоять меча, клялся разнести замок по камешку за такое оскорбление, его-де заставляют выстаивать перед воротами, как последнего нищего, королева вторила звонким голоском, не успокаивала, дура, а только плескала в огонь бензинчика, я места себе не находил, разрываясь между воротами и эти двумя чрезмерно честными.

С ворот неожиданно крикнули:

— Эй, варвар!

— Здесь! — крикнул я браво, как на утренней перекличке.

Над воротами показался все тот же вице-спикер, к его уху как прилип стражник, что-то нашептывал. Вице-спикер посмеивался, сказал зычным голосом, особенно внушительным с такой высокой трибуны:

— Да будет тебе известно, хлопец, что наш доблестный хозяин, сэр Катарган, изволил взять в жены девицу по имени Амелия. Если это та, о которой ты говоришь, то опоздал, опоздал… А теперь убирайтесь, а то придется выходить и гонять вас, а тут такие крутые ступеньки… Да и стена высокая чересчур.

Я перехватил королеву и сэра Генриха До того, как они ринулись ломать ворота, ухватил их коней под уздцы и галопом заставил пронестись до самого леса. Волк вскочил, глаза горят от любопытства, я затащил коней королевы и Генриха вместе со всадниками на прежнее место, прокричал зло:

— Погубить все хотите? Они нам дезу подбрасывают, а вы и ловитесь, как лохи? Вы забыли, что мы запустили воздушного наблюдателя? Все увидит, рассмотрит, вернется и доложит. Этот ворон настолько хитрый, что и вашу сестру и невесту постарается… да-да, постарается увидеть во всех подробностях! Ну, пусть не во всех, это чересчур, но главное увидит. Надо только чуточку подождать.

Генрих выхватил меч, с силой рубанул по дереву в два обхвата. Лезвие прошло с такой легкостью, словно перерубило картонную коробку. Дерево изящно соскользнуло, воткнулось рядом, чуть постояв, упало.

— Ждать!.. Я не могу ждать!

Я с опаской посмотрел на красиво распростертый ствол. Лезвие оставило такую ровную полосу, какую не сумел бы никакой остро заточенный топор умелого дровосека. Еще десяток таких ударов взбешенного рыцаря, и от рощи ничего не останется.

— Давайте займемся приготовлением к обеду, — предложил я. — Возможно, это наш последний обед перед боем?

Глупое предложение, но это подействовало. Вообще, чем проще и понятнее лозунг, тем сильнее воздействует, неважно, насколько он идиотский, вот так и побеждают на президентских и губернаторских выборах, а также в Думу и прочие райкомы.

* * *

Верхушки деревьев окрасились в оранжевый цвет, словно осенью, а здесь, внизу, быстро темнеет, воздух сгущается. Бледное и почти прозрачное пламя костра налилось сочным золотом, потяжелело, легко швыряло по сторонам все более яркие блики, а тени хоть и становятся тоже плотнее, но пугливо уползают по ту сторону кустов.

Над головой послышалось хлопанье крыльев. Сэр Генрих вскрикнул ликующе, я испугался, что в нетерпении подпрыгнет и схватит ворона, но рыцарь усидел на месте, а ворон сделал красивый круг над поляной, понимает, гад, что все глаза прикованы к нему, тянет паузу, выпендривается, наконец бухнулся на корягу возле самого костра, оглушив нас хлопаньем крыльев. Пошел вихрь, взлетели соринки, поднялся мусор и завертелся в недолгом смерче. Ворон важно огляделся. После полета выглядит еще огромнее, перья встопорщены, абсолютно черный, массивный, с огромным несокрушимым клювом, которым может пробить любые доспехи, но предпочитает долбиться в черепах свежепавших.

Генрих вскрикнул:

— Ну?.. Какие новости?

Ворон и глазом не повел, не его вассал, поклонился мне чуточку преувеличенно, намекая рыцарю, что дает отчет только перед сюзереном, каркнул:

— Дорога была близкая, но проникнуть в замок оказалось непросто…

— Рвы, — спросил Генрих быстро, — ловушки?

Ворон сказал, обращаясь ко мне:

— Что мне рвы и прочие опасности бескрылых? А вот магией замок окружен в три стены. И даже в землю на глубину всадника на лошади. Но полностью стены сомкнуть в купол не смогли, я отыскал там вход и проник в замок.

— И что? — спросил Генрих, не обижаясь на полное игнорирование его персоны. — Что с Амелией?

— Да-да, — сказал я. — Ты, конечно же, совершил ряд достойных подвигов, устрашил всех местных ворон и даже воронов, но удалось ли проникнуть в святая святых?..

Ворон удивился:

— На конюшню?.. Или в оружейную?

— Да на фиг мне его конюшня, — вырвалось у меня. — Простите, Ваше Величество, это не вам. Пернатый, принцессу Амелию видел?

Он кивнул, спросил, обращаясь в пространство:

— Здесь что, неурожай?

Королева первой поняла нехитрый намек, стала снимать с вертела ломтики жареного мяса, спохватилась, поняв, какую дурь сморозила, самое лучшее блюдо для ворона — поле битвы с множеством еще теплых голов для расклевывания, однако ворон снизошел и до чисто человеческой еды, только вином побрезговал, предпочел чистую воду из золотого кубка с сапфирами.

— Как ни странно, — заявил он, снова обращаясь только ко мне, — но принцессу я увидел первой. Она кормила свиней…

Генрих вскрикнул страшным голосом, ухватил себя за пышные золотые кудри и выдрал целые пряди. Из чистых синих глаз неудержимым потоком хлынули скупые мужские слезы.

— Как?.. Она?.. Чистая и нежная?.. Ее приставили кормить свиней?

Ворон кивнул:

— Да, кормила свиней. Надо сказать, делала с большим удовольствием.

— Это… это поклеп! — вскрикнул Генрих, рыдая. Опомнился, сказал торопливо: — Нет, я понимаю, она предпочла эту жалкую участь грязным домогательствам ужасного чудовища… Она сменила королевское платье на грязное рубище… моя прекрасная, чистая, непорочная святыня!..

Мы с королевой смотрели с ожиданием. Ворон прошелся по коряге, демонстрируя сильные мускулистые лапы, гордый профиль и широкую грудь, сказал с сомнением:

— Я бы не рискнул назвать ее платье рубищем. Да еще грязным. На нем одних бриллиантов столько, что мое гнездо не вместит! Пришлось бы арендовать места у соседей. Двух-трех. Яркое, чистое, красное с голубым платье…

— Но свиней? — вскрикнул Генрих. Он снова выдрал прядь и залился горючими слезами, еще более скупыми. — Она кормила… свиней!

— И делала это с удовольствием, — подтвердил ворон. — Одного поросеночка подняла на руки и чмокнула прямо в розовый пятачок. Свиненок даже завизжал от счастья!.. Должен заметить, что они довольно милые, пока маленькие.

Генрих вскрикнул горестно:

— Не надо меня утешать!.. Этого не может быть…

— Потому что, — сказал я, — уже знаем почему. Но теперь давайте пойдем дальше. Извините, что распоряжаюсь в вашем военном лагере, но мои боевые соратники выполняют приказы только своего сюзерена. Сейчас же я предлагаю приступить ко второй части операции.

Королева взглянула очень внимательно:

— Какой?

— Поручить завтра с утра нашему пернатому герою проникнуть еще дальше. В смысле, лично встретиться с принцессой. Желательно наедине, чтобы никто не видел.

— Да-да, — сказал Генрих торопливо, — и пусть выяснит количество войск, лучников, расположение арсенала…

— Простите, — прервал я, — но нас с Ее Величеством больше интересует принцесса, чем возможность красиво биться лбом в ворота крепости.

— Это вы простите, — сказал пристыженный Генрих. — Умоляю вас, продолжайте!

— Наш крылатый друг лично встретится с принцессой и выяснит, не в состоянии ли она скрытно бежать из замка? Ведь, судя по всему, она пользуется относительной свободой. Тролль уверен, что одинокая женщина никуда не исчезнет, даже если каким-то чудом окажется по эту сторону стен. Пока ваша армия еще не подошла, тролль уверен, что все в области в его полной власти. Надо воспользоваться шансом, пока он не растаял!

— Тролль?

— Шанс, — объяснил я громко, как глухому. — Куй железо, пока рожа крива! Пришло время разбрасывать камни, завтра будем собирать пришибленных.

* * *

Эту ночь все трое спали беспокойно, только ворон всхрапывал, раскачивался на ветке, но автоматическое сцепление лап удерживало на ветке. Волк бдил, пару раз даже брал в пасть ветки и швырял в огонь, чтобы королева согрелась, ее он выделил и начал жалеть, как шелудивого щенка.

Утром сэр Генрих нацарапал на клочке пергамента несколько слов, королева выдернула из платья шелковую ниточку и привязала записку к лапе. Ворон капризничал, то бумажка жесткая, то нитка холодная, королева подлизывалась, почесывая ему брюшко, там не перья, а нежный пушок, ворон разомлел, закрыл глаза, потом часто задышал, громко каркнул и дико посмотрел по сторонам.

— Проснулся? — спросил я. — Надо бы дымовую завесу, — указал на синее небо. — Пора. Лети с приветом, возвращайся умным.

Ворон непривычно тяжело отклеился от коряги, крылья неверно ударили по воздуху, на выходе с поляны зацепил верхушку дерева. Кружась, на землю опустилось черное перо. Стараясь не думать как о плохом предзнаменовании, я же не демократ, чтобы знать гороскопы и знаки Зодиака, да еще всерьез называть себя козлом или обезьяной, я указал на костер:

— Не знаю, как вы, но я продрог за такую собачью ночь. Кто следил за огнем?

Королева сказала нежно:

— Дорогой Гакорд, вы и должны были следить! Но вы спали, как бревно…

— Но ведь огонь не погас?

— Это благодаря сэру волку.

Сэр волк скромно, но польщено улыбнулся. Я сел у костра на корточки, руки протянул к огню. Теплый воздух давит на лицо с мощностью работающего калорифера, по коже скользят ласковые волны, из тела медленно вытесняются сырь и ночная холодрыга. Сэр Генрих, присаживаясь у костра, спросил нетерпеливо:

— Что-то задерживается… Не заблудился ли?

И королева, умащиваясь рядышком, подхватила:

— Да-да, что-то он слишком медленный!

— Сэр Генрих, — сказал я укоризненно. — Леди королева!.. Дело даже не в том, что еще не долетел до замка… даже не вылетел из леса!.. а что ваша сестра и невеста спит без задних ног. Если же окно зарешечено, это разумная предосторожность, чтобы ромео не лазили, то придется ждать, пока выйдет в сад.

Генрих вскрикнул, как раненый лев:

— А вдруг не выйдет?

— А цветочки собирать? — напомнил я. — Ворон сказал, что там есть небольшой садик… Сказал?

Королева помедлила, ответила с затруднением:

— Да вроде бы не сказал…

— Это неважно, — отмахнулся я. — Есть сад, нет сада — девушка должна уметь… собирать цветы! И ворон своего не упустит. Так что давайте ждать. Он обязательно вернется и побахвалится победами.

Генрих спросил с подозрением:

— Какими победами? Он что, собирается драться?

Я отмахнулся:

— У разведчиков своя профессиональная честь. Для них больше заслуги в том, чтобы незаметно проскользнуть мимо стражей, чем тупо ломиться напролом. Ворон у нас же мастер по части stealth-actions.

Генрих пробурчал уязвленно:

— Не понимаю, что героического в трусливом проскальзывании мимо противника…

— Так не просто мимо, — втолковывал я с чувством умелого stealth-иста, — а в укрепленную крепость врага! Пробираетесь мимо стражей, где в тени, где по карнизу над их головами, откуда, кстати, можно плюнуть им в суп, иногда по стене на самую крышу, а оттуда в сердце крепости, где и воруешь самое драгоценное… или ломаешь защиту, чтобы при нападении на крепость не могли защищаться… Это же так здорово, когда в одиночку обеспечиваешь победу целой армии! Помню, когда был Залешанином, я выкрал из вражеской столицы охраняемый как зеница ока щит князя Олега, из-за чего Царьград лишился защиты, делающей его неуязвимым… Правда, этим воспользовались не русичи, а турки… Но, вообще-то, первым мастером стелсэкшена был знаменитый Одиссей с его троянским конем…

Сперва морщились, только волк слушал с раскрытой пастью сразу, для него эти экшены ближе, понятнее, в кошару к овцам пробирался мимо собак именно так, Генрих и королева хмурились и кривились довольно долго, но я рассказывал и рассказывал, сам побывал в шкуре стелсиста не раз, хотя предпочитаю, грешен, по-варварски напролом, так проще, да если еще прокачался в побочных и бонусных квестах, то переть и рубить направо-налево самое то для не обремененного интеллектом варвара. И хотя я несколько обременен, но все мы с великой радостью засовываем интеллект если даже не в задницу, то в тряпочку, чтобы не мешал наслаждаться простыми радостями жизни простого и даже очень простого и в самом деле не обремененного.

Я рассказывал и рассказывал, иногда украдкой посматривал на синеющий клочок неба между зелеными ветками, Генрих наконец проговорил:

— В самом деле удивительный мир… Но никогда бы не подумал, что вы, сэр Гакорд, тоже… Я скромно улыбнулся:

— Я не привязан к хозяйству, как вы, благородный сэр. Хотя я понимаю свою прелесть в реал-таймовских стратегиях, но я человек действия, а не планирования, я по духу не переношу быть полководцем, мне нравится лично врываться в чужие крепости, рубить стражу, очищать помещение за помещением, сражать все более крутых воинов и чужих, а потом — о, счастье! — сразиться с самим хозяином, Властелином Зла…

Он спросил осторожно:

— Вы… уже с ним встречались?

Я улыбнулся скромно, очень скромно:

— Вы мне не поверите, сэр Генрих, но я с ним действительно… и не раз. Ведь Мировое Зло само по себе не имеет облика. Это нечто непобедимое всемирно-вселенское. А вот его различные воплощения на земле — да, эти имеют. Это они получают от нас звучные титулы Властелина Зла, Черного Мастера, Хозяина Ада, Темного Хозяина, хотя у каждого есть и свое имя. Пусть даже некоторые постепенно забывают и сами. Кем он был раньше?.. Почему не выбрал путь Добра?.. Кто он был — могущественный маг, что восхотел еще большего, уже не считаясь со средствами, или некогда благородный рыцарь, возжелавший власти любой ценой?.. Но теперь это абсолютно черное исчадие Тьмы, навеки погубившее свою бессмертную душу, это злобная черная тварь, что не только сеет смерть, но и загаживает все вокруг. И в конце концов мне, именно мне, придется с ним сойтись один на один.

Похоже, это прозвучало просто и одновременно торжественно-возвышенно, у костра воцарилась минута молчания. Я первый, как и положено, задвигался, после чего послышались вздохи, в костер полетели палочки, сэр Генрих изволил взять прутик и пошевелить угольки, а королева привычно достала мешок и выкладывала на расстеленную скатерть хлеб, сыр и ломти холодного мяса.

Волк вскинул морду, ноздри задвигались, я видел, как он втягивает длинную струю запахов, анализирует, воссоздает облик всего леса на полмили вокруг.

— Два оленя в сотне шагов к северу, — сообщил он. — И небольшое стадо свиней чуть дальше…

Королева сказала живо:

— Здесь пока хватит!.. Пока разогреем, наш милый ворон вернется.

— Да-да, — сказал и сэр Генрих торопливо. — Сейчас не стоит.

Я отложил лук, все верно, ворон никому не отдаст записку, ревниво следит за соблюдением вассальных отношений, а сэр Генрих для него не является даже спутником героя. На этой высокой должности они с волком.

Глава 10

Мы закончили завтрак, королева заботливо вытряхнула скатерть в кусты, демонстрируя хорошие манеры, Генрих не находил себе места, изорвал все волосы, разодрал на себе дорогие одежды, а слезами залил всю рощу, ворон пролетел над деревьями, как крылатая ракета, уже освоился, сделал стремительный круг, не столько по необходимости, сколько бахвалясь умением закладывать виражи, но вниз пошел косо, задевая ветви, сразу плюхнулся на корягу.

— Наконец-то! — воскликнул Генрих.

Правая лапа ворона от сустава забинтована в тонкий пергамент, хорошо, подумал я с облегчением, что мы не в Шумеро-Вавилонии, пришлось бы ворону таскать каменные стелы. Генрих уже протянул руку, ворон изготовился раздробить пальцы наглеца мощным клювом, я сказал торопливо:

— Всем спокойствие!.. Письмо сниму я, и только я. Но прочтет его сэр Генрих, это послание личное, как я понимаю. Пользуясь случаем, хочу выразить негодование по поводу тех сволочей, что публикуют личные письма Пушкина, Толстого, Хэма и даже Васи Пупкина. Личное, оно и есть личное!

Я поклонился и ножом осторожно прикоснулся к ниточке, на этот раз хоть и по-прежнему шелковая, но красного цвета. Ворон обеспокоено следил одним глазом за огромным ножом в моих руках, которым я вчера одним взмахом распорол брюхо оленя от и до. Генрих выхватил клок пергамента из моих рук, облился горючими слезами, зарыдал, вырвал клок волос, снова зарыдал и стал покрывать написанное жаркими поцелуями.

Мы все смотрели с болью и состраданием, сердца наши, естественно, разрываются, но я все-таки промолвил осторожно:

— Сэр Генрих, еще одна слеза, и мы хрен прочтем написанное. Уже и так иные слова придется читать отпечатанными на ваших губах.

Он спохватился, опустил взор, потом взглянул подозрительно, наклонился с посланием к костру, мол, так виднее. Мы в нетерпении смотрели на его бледное измученное лицо. Сперва глаза разгорелись дивным пламенем, это он признает ее почерк, на бледных щеках проступил румянец, значит, сердце застучало чаще, а вот брови поползли наверх, застыли там ненадолго, опустились и сдвинулись над переносицей, отчего глаза заблистали странным огнем.

Внезапно он вскрикнул страшным голосом, выпрямился, разом смертельно побледнев, и… упал навзничь, как подрубленное дерево. Мы с королевой опешили, затем подбежали, подняли и уложили рядом с костром. Королева сама побледнела, смотрит в ужасе, если бы знала о приведении в чувство искусственным дыханием рот в рот, уже бы присосалась, как пиявка, но сейчас только сложила руки на груди ковшиком и возвела очи к проплешине синего неба.

— Господи, — пролепетала она. — Не дай умереть этому славному рыцарю, который умеет так чисто и преданно любить! Это такая редкость среди мужчин…

— Не умрет, — заверил я. — Всего лишь простой обморок! Обычное дело для героев-рыцарей.

— Но он весь бледный и холодный, как мертвец!.. Колдовство…

— Сейчас узнаем, — ответил я быстро. — Я в таких колдовствах тоже умелец.

Размокший пергамент едва не расползался на ладони, я всмотрелся в полустертые буковки, прочел, не понял, прочел еще раз:

— «Свадьба была неделю назад. Он взял меня в жены».

Королева, склонившись над рыцарем, повернула ко мне голову:

— Что?.. Что там написано?

— Не понимаю, — ответил я растерянно.

— Но писала моя сестра?

— Гм, скорее невеста этого барона. Правда, бывшая.

— Что… что это значит?

— Здесь написано, что Катарган взял ее в жены. Свадьба уже состоялась.

Королева побледнела, как и Генрих. Мне показалось, что вот-вот рухнет в обморок.

— Это… невозможно, — прошептала она.

— Да, — согласился я растерянно, — просто немыслимо.

— Этого не могло быть, — повторила она. — Как это без полугодовой подготовки к свадьбе?

— Хотя бы двухмесячной, — сказал я горько. — мы бы как раз успели!.. Прямо во время венчания за миг до… ключевого момента, когда будет уже нельзя вспять, вырвали бы ее из-под венца! А сейчас… я просто не понимаю… Все как-то кувырком, вверх тормашками, карты спутаны.

* * *

Верхушки деревьев зашумели под внезапным порывом ветра. Я вскинул голову, над вершинками промелькнул зеленый хвост пролетевшего дракона, посыпались листья и мелкие сучья, сердито прокричала белка, и снова все стихло. Генрих вздрогнул, приподнялся на локте, лицо непонимающее:

— Что… что случилось?

Королева залилась слезами, я сказал успокаивающе, хотя у самого мозги плавились от бешеных раздумий:

— Пока ничего не известно. Может быть, обыкновенная деза. В этом мире, как и в остальных, правда, возможна любая хрень. Все надо перепроверить. Наш крылатый друг отдохнет, поест, снова отдохнет, а потом попробует еще разок… Верно, дорогой друг?

Ворон, заглатывая кус мяса с лапоть размером, прокаркал задушенно:

— Да, раз уж надо… Понимаю, долг… для нас, мужчин, превыше…

— Ты ешь, ешь, — сказал я заботливо. — Мужчины должны есть много, а ты клюешь, как воробышек!

— Ем, — ответил польщенный ворон. — Это я хорошие манеры выказываю.

Он рыгнул, ухватил второй ломоть и, вскинув морду выше, распахнул клюв, как пеликан, заглатывающий молодого дельфина. Мясо провалилось, как в нефтетрубу, что идет по Украине, королева заботливо подала еще ломтик. Ворон вежливо поклонился и схрякал тоже, я подумал с завистью, куда это все влезает, даже при ускоренном метаболизме, которым пернатые отличаются от нас и волков, все равно жрет как военно-промышленный комплекс.

Генрих поднялся, тупо смотрел в огонь, вдруг с силой ударил кулаком по земле. На красивом надменном лице было столько горя и недоумения, что я спросил невольно:

— Что-то еще?

— Тролль, — промычал он. — Тролль, проклятый тролль… Он… Он просто… чудовище!

— Мы это знали, — утешил я. — Раз мы — герои, то чудовище — он, а не наоборот. А что в этом нового?

Он вскричал яростно:

— Нового? Да ты понимаешь, что он совершил с похищенной принцессой?

— Нет, — признался я. Вообще-то я догадывался, что можно с нею совершить, но вряд ли тупой тролль решится на нормальный, с моей точки зрения, поступок, о котором лучше промолчать. — Что?.. Под ногти?

— Он… — сказал Генрих, глаза сверкнули, по красивому лицу пробежала мимолетная судорога, лицо стало надменным и суровым, но тут же перекосилось снова. — Нет, этого я просто не понимаю! Вместо нормальной королевской свадьбы, на которую надо было пригласить соседних королей, феодалов, баронов, графов и разных контов, что в течение месяца-двух собирались бы со всех концов материка, он… он… вот сволочь!..

— А, это, — протянул я, признался: — У самого кругом идет голова, а мозги так и вовсе друг на друга лезут, хоть уже и не весна.

— Но как он мог? Как он мог просто-напросто сыграть свадьбу в присутствии народца, что был при нем?

Снова я ощутил холодок некой космической тревоги, что ли. Обычная тревога — это обычная, когда из-за кустов выглядывают оборотни, вурдалаки, дорогу загораживают зловещие рыцари Тьмы, а сверху бросаются драконы. Но сейчас снова коснулось нечто новое, необычное и совсем-совсем иное, от чего по всему телу мурашки, а холодок пробирается уже во внутренности. Тролль почему-то поступил не так, «как надо». А это грозный и очень пугающий симптом, ведь события могут и дальше развиваться не комильфо.

Холод разлился в груди, превращаясь в жидкий гелий. От внезапного страха я зажмурился. А что, если события вдруг пойдут не так, как условлено Законами, а… по простейшей логике? Как выжить в мире, где вдруг воцарятся разумные отношения?

* * *

В мучительном ожидании прошел остаток дня, наступил вечер. Небо стало страшным от потоков разлитой по нему крови. На землю пала зловещая черная тень, в лесу засверкали глаза хищных зверей. Выступили первые звезды, из-за дальних гор поднялся и выплыл на середину неба сверкающий серп луны, уже заметно раздобревший, сытый.

Наконец послышалось хлопанье крыльев, ворон упал на поляну почти камнем, с трудом уцепился за сук на коряге. Пасть его широко раскрылась, он хрипел, глаза мутные.

— Вина, — произнес он сипло. — И еще… вина…

Генрих первый поднес ему наполненную чашу, ворон благосклонно испил из рук барона, а я осторожно снял клочок пергамента. На этот раз он оказался привязан черной ниткой. Генрих схватил дрожащими руками, я едва успел перехватить на лету чашу, быстро прочел, вскрикнул и упал бездыханный.

Королева с плачем бросилась на его тело, я поставил чашу на землю, ворон тут же слетел к ней довольно бодро, а я подобрал записку. Слова расплывались в красном свете прыгающего пламени, но смысл я уловил сразу: я вас люблю, к чему лукавить, но я другому отдана и буду век ему верна. Хорошие слова, исполненные достоинства, и в то же время как бы несут в себе легкий упрек: что же ты хлебалом щелкал, я же ходила девственная и поспевшая, мог бы первым запустить в меня свое семя, я бы вынашивала твоих детей, но ты все откладывал, воевал, а нашелся мужчина, что предпочел взять сперва меня, а потом — войну, мне это даже льстит, так что смирись, я уже не твоя…

Когда Генрих начал приходить в себя, я сразу же заявил:

— Сегодня нас догонит ваша отборная сотня. Через недельку подтянется войско. Уверен, сумеем заставить тролля выдать нам вашу невесту!

— И мою сестру, — добавила королева.

— И вашу сестру, Ваше Величество.

Генрих, бледный и осунувшийся, спросил тупо:

— Но… как? Как я могу нарушить святость брака? Они успели, успели обвенчаться!..

— Да, — ответил я легко, — но что повенчано, то можно и развенчать, это раз плюнуть.

Они отшатнулись от меня, как от прокаженного. Глаза королевы расширились, смотрит с отвращением, а Генрих попросту не понял, переспросил:

— Но как же… Они же успели…

— Да кто теперь смотрит на печать ЗАГСа? — спросил и жизнерадостно. — Или изволите беспокоиться о деликатной стороне вопроса дефлорации?.. Так еще крепче вас любить будет после этого грязного, вонючего и грубого тролля!.. Увидит разницу.

Они молчали и смотрели на меня как на говорящую обезьяну. Грязную, вонючую, грубую, отвратительную обезьяну. Королева покачала головой, Генрих все еще не врубился.

— Сдаюсь, — сказал я. — Вы подумайте сами, а я пока схожу проверю насчет оленя.

Волк буркнул:

— А надо ли?

У его ног лежали с десяток толстых жирных зайцев. Томясь от безделья, переловил, похоже, на несколько миль вокруг все живое.

— Надо, — ответил я. Оглянулся на королеву и Генриха. — Ты тут побудь с ними.

И трусливо смылся за деревья, где бродил долго, давая обоим прийти в себя и осознать, что вообще-то пустячок все эти венчания и даже постельные сцены. И она дура, написала такое. Прикалывается, а он же шуток не понимает, всерьез принял! Я когда читал или смотрел в кино, как удалой гусар ворует дочь помещика, увозит в ближайшую церковь и там венчается, то папаша тут же опускает руки и вынужденно признает их брак. Да я бы на его месте тут же велел слугам выпороть гусара, пусть не думает, что церковный ритуал дает ему депутатский статус неприкосновенности, а дочь выпорол бы собственноручно. И никакого признания этого церковного брака, мало ли что пьяный попик там набормотал, он мне не указ.

Олени попадались трижды, на четвертый раз я выпустил стрелу, попал, пора, уже начинает темнеть, поднял на плечи и поскорее пошел обратно. Но чем ближе к костру, где волк и ворон остались с растерянными и непонимающими сестрой и женихом, тем больше становлюсь таким же. Что-то уж очень идет не так, совершенно не так. В любом случае Властелин Тьмы должен был объявить грандиозную свадьбу, на которую созвал бы королей окрестных земель, самых знатных баронов и герцогов. Те прибудут с личной охраной и придворной знатью, словом, не только дворец злодея, но и весь город был бы полон приезжими, среди которых так легко затеряться. К тому же в таких случаях приглашают сотни музыкантов, фокусников, жонглеров, мимов, клоунов, скоморохов — еще одна возможность проникнуть в крепость, а потом и во дворец незамеченными…

Еще издали услышал яростные проклятия сэра Генриха, журчащий голос королевы, я не вслушивался, в голову нахлынули еще более страшные мысли. Дело не только в самой свадьбе, что по всем канонам должна была состояться только через два-три месяца. Самое главное, что на такой же срок откладывалось и завоевание всего мира, исполнение Пророчества, Исход Зверя, столкновение кометы с Землей, открытие Врат Ада, президентские выборы!

Я вышел на поляну, олень с плеч рухнул на землю, я сказал резко:

— Боюсь, что нам не удастся им полакомиться!

Генрих умолк, повернулся ко мне:

— Почему?

— Надо спешно седлать коней, — сказал я твердо. — У нас не осталось времени. Хрен с ним, чертовым троллем, теперь наша забота — Черный Хозяин! Он вот-вот выступит на захват всего мира! Если уже не выступил. Наш долг — остановить…

Генрих покачал головой, королева вскрикнула испуганно:

— Наступает ночь!

— И восходит луна, — огрызнулся я. — Вам ничего не подсказывает, что она… почти полная?

Она посмотрела на луну, на меня, снова на луну, а когда повернулась ко мне, в глазах блеснуло понимание.

— Скоро полнолуние… это время оборотней. Также и вампиров. Вы хотите сказать… что вы оборотень? Или намекаете, что… вампир? Сэр Генрих, доставайте поскорее серебряный кинжал! А я возьму осиновый кол.

Я сказал зло:

— Полнолуние — это значит, будем двигаться и ночью!.. Света достаточно. А торопиться надо. Я просто уверен, что этот гад уже выступает со всем войском.

Королева открыла ротик, глаза огромные, темные, в них отражаются звезды. Лицо застыло, в испуге оглянулась на Генриха, тоже вспомнила, что завоевания мира и Вселенной всегда откладываются до свадебной церемонии с плененной принцессой, но если такое непонятное случилось с ее сестрой, в смысле — немедленная свадьба в узком кругу, то Темного Владыку ничего не держит, выступит без промедления, а мы можем и не успеть спасти мир.

Генрих смотрел на меня мрачно, лицо осунулось еще сильнее, плечи повисли, он походил на снеговика, постоявшего ночь под теплым дождем.

— Я не поеду, — выговорил он мертвым голосом.

Королева ахнула, но смолчала, я изумился:

— Но ведь там ваша невеста!

— Уже не невеста, — сообщил он. — Теперь жена барона троллей.

— Ну и что?

Он взглянул на меня, поморщился, кивнул на меня королеве:

— Объясните нашему другу-варвару. А я пойду в самом деле седлать коня. Но только я поеду обратно. Для меня поход окончен.

Я закрыл рот, волк посмотрел на Генриха, на меня, поспешно опустил голову и прикинулся спящим. Ворон уже похрапывает, навалившись на сук брюхом. Королева не сводила с Генриха вопрошающего взгляда, голос ее дрогнул, наконец произнесла очень тихо, все еще колеблющимся голосом:

— Я, наверное, тоже…

Генрих бросил на нее короткий взгляд, тоже поколебался и сказал негромко:

— Я сочту своим долгом проводить вас к вашему замку. Она по-королевски наклонила голову, но даже при слабом свете костра я видел, как жаркий румянец залил ее щеки.

— Благодарю, сэр Генрих. Это очень благородное предложение.

— Это мой долг, — ответил он чопорно.

— Но мне неловко пользоваться вашим великодушием, — произнесла она. Он гордо выпрямился:

— Ваше Величество, я… я… просто счастлив! Счастлив, что буду сопровождать вас.

— Ну, — сказала она, словно раздумывая, — если это в самом деле вас не затруднит…

— Я буду счастлив, — повторил он с жаром, начиная выходить из ступора, — буду счастлив… кстати, будем проезжать через мои владения, я умоляю воспользоваться моим гостеприимством хоть на сутки! Это также скрасит мне горечь потери, я не так буду бросаться на стены и расшибать лбом двери в своей спальне…

Он запнулся, королева подошла вплотную и опустила тонкие, белеющие в полумраке пальцы на его локоть.

— Бедный сэр Генрих, — произнесла она с глубоким участием, — вы не один в отчаянии. Вы потеряли невесту, я потеряла любимую сестру. Мы оба несчастны…

Я отвернулся, все понятно, пошел седлать им коней, пусть вполне предсказуемый дуэт на два голоса исполняют для волка и ворона. Кони несколько удивились, я пожал плечами, это не моя идея — ехать прямо сейчас, но что делать, если барону приспичило ехать прямо сейчас, с другой стороны — пусть едет, а то начнет бросаться на замок тролля с мечом в героической длани.

Глава 11

Генрих помог королеве взобраться в седло, она приняла его услуги с королевским достоинством, я взял горящую головешку и пошел вперед, волк бежал рядом. Темные деревья выплывали навстречу из темноты, расходились в стороны и уходили в такую же темноту за нашими спинами. Сонный ворон дремал на моем плече, королева и Генрих тихо переговаривались, в темноте очень похожие друг на друга.

Впереди блеснул серебристый свет, по ту сторону деревьев открылось бескрайнее поле, залитое от края и до края. Кони королевы и Генриха выехали из леса, копыта после мягкой лесной почвы сразу застучали суше, жестче. Генрих обернулся и вскинул руку в прощании, королева милостиво кивнула.

Ворон проснулся, сонно каркнул. Волк смотрел на меня в молчаливом ожидании. В странном лунном свете, призрачном и нереальном, далекий горизонт размылся, стал похожим на длинное облако, надвигающееся в нашу сторону широким фронтом. Мне показалось, что иногда поблескивают искорки. В солнечный день так играют блики на рыцарских доспехах, шлемах, на конской сбруе. Хорошее войско у сэра Генриха, двигается по его следам даже ночами, опережая график, спешит встать под знамена отважного барона.

— Ну вот и все… — проговорил я.

— Все? — переспросил волк. — Возвращаемся?

— Нет, — сказал я, — все со всякими попутчиками. Теперь только втроем вперед и к полной победе!

Ворон каркнул сонно:

— Я что-то пропустил?

— Да, — ответил я. — Сэр Генрих и королева встретят войско и поведут его обратно.

Ворон спросил въедливо:

— И королева поведет?

— Похоже, — согласился я. — Сэр Генрих даст ей порулить. Все-таки друзья по несчастью. Надеюсь, королева сумеет его утешить в безудержном горе. А он — ее. И потом он снова ее. В конце концов, что одна сестра, что другая — какая разница? Все бабы одинаковы.

Волк вздохнул:

— Да, люди — не волки. Это у нас любовь на всю жизнь.

— Легче всего, — объяснил я, — выбросить из сердца то, что еще не успело как следует поудобнее там обустроиться. Ты лучше думай, как нам придется искать этот проклятый остров в океане. Как там сказал оракул?

Ворон откашлялся, заговорил нараспев, как Гомер, даже глаза закрыл:

— В западном море есть удивительный остров, куда не могут приставать корабли. Там среди пальм и виноградников высится отвесная скала, куда не взобраться ни человеку, ни зверю. Ха-ха, я вот не человек и не зверь, так что мне этот закон не писан, прошу понять меня правильно, без улыбочек! На той скале руины волшебного корабля, что плевал как по воде, так и по воздуху. Ну, видали мы такие корабли, видали. На палубе того дивного корабля лежит этот ларец… Еще оракул сказал, что стерегут его огненные драконы. Не понял, не то ларец стерегут, не то сам остров. А еще там по суше бродят двухголовые тролли. К тому же остров окружен рифами, водоворотами и прочими страстями для всяких бескрылых.

Я взглянул на небо. Звезды как звезды, одни яркие, другие тусклые. Есть еще мелкие, есть покрупнее. Говорят, как-то складываются в созвездия, хотя для меня это просто множество светлых точек на черном небе. И никаких тебе больших или малых медведиц, орионов или утиных гнезд с лосями

— Ты грамотный, — сказал я ворону обвиняюще, чуть не добавил «а еще в шляпе», — в какой стороне, по-твоему, запад?

Ворон без колебаний ткнул клювом в направлении одной звездочки, я посмотрел на волка, тот указал лапой. Как мне показалось, на соседнюю звезду, между которыми, правда, не больше нанометра.

— Брешете, наверное, — сказал я в сердцах. — Что-то уж слишком сразу, без колебаний и вычислений! Как будто в самом деле знаете… Ладно, я оседлаю коня, сейчас выступим.

Оба спросили в один голос:

— Сейчас?.. Ночью?..

— Сейчас, — отрезал я, — ночью. Мы целый день сидели у костра, на жопах мозоли натерли. Наотдыхались, а сейчас, возможно, Темный Властелин весь белый свет к пропасти подталкивает!

Волк подумал, сказал рассудительно:

— А что, луна светит ярко. И ночью не так жарко.

Ворон смолчал, снова дремлет, вцепившись в перевязь когтями. Толстое теплое пузо лежит на моем плече, удивительно мягкое, если сравнить с теми жесткими перьями, которыми как нарочито задевает при взлете по уху. Я вернулся к коню, волк задумчиво смотрел на оставленную нам дорогую скатерть, даже дорогой кубок оставили, раз уж они возвращаются, а я один продолжаю поход.

В бесконечно далеком темном небе среди неподвижных звезд нечто сдвинулось, я всей кожей ощутил неладное, хоть и не смотрел, поспешно вскинул голову. Одна звездочка медленно двигается, словно искусственный спутник, а это нехорошо, так в этом мире не должно быть. Не столько набирает скорость, как становится все ярче…

Волк тоже вскинул морду, в глазах отразилось звездное небо. Ворон бесстыдно спит, ссылаясь на вечернюю слепоту, которую упорно отказывается называть куриной.

— Демон?.. — предположил волк. — Или дух Добра?.. Нет, демон, духи Добра ночью дрыхнут.

— Ночью Добра не бывает? — спросил я.

Волк задумался, глаза следят за звездочкой, я тоже засмотрелся, это не звездочка, а комета, проходит достаточно близко, но это не страшно, ведь комета — это видимое ничто, она почти вся из газа, так что динозавры не погибнут, если они тут есть…

Звездочка стала крупнее, обрела оранжевый цвет, разрослась, пронеслась по небу со скоростью курьерского поезда, перечеркнув черноту, теперь уже не звездочка, а огромный шар размером с барана, а следом горящий хвост, раздался сильный удар, земля вздрогнула. Сверху ударила запоздалая волна, грохот прижал нас к земле. Ворон проснулся и пронзительно закаркал.

В сотне шагов вспыхнул огонь и тут же погас, однако с той стороны слышалось потрескивание, словно горела земля или лопались камни. Я торопливо бросился к коню.

— Загасите костер, — бросил через плечо, — уходим!.. Быстрее уходим!

Волк не двинулся с места, пасть от безмерного удивления отвисла. Ворон суетливо переступал с лапы на лапу, спрашивал хриплым со сна голосом:

— Что случилось? Что вы без меня натворили?

Я торопливо седлал коня, тот пытался надуть пузо, я сердился, дурак не понимает, какой опасности подвергаемся, вот-вот могут из кратера, выбитого метеоритом, вылезти боевые треножники, а пока микробы их пожрут, они нас тепловыми лучами… А то и вылезет что-нибудь пострашнее, со времен боевых треножников нечисти расплодилось всякой и разной.

— Уходим, — повторил я. — Со всех ног!

Из леса выметнулись, как будто нам подожгли хвосты.

Волк огромными прыжками несся впереди, указывая дорогу, ворон снова заснул, а я не отличу по звездам западную часть неба от восточной или северной. Если честно, то и по солнцу не отличу, но не стыжусь, а извозчики тогда на что, у меня другая специализация, узкая, не скажу какая, настолько узкая.

* * *

Небо на востоке посветлело, край земли заискрился, словно железо в горне, а небо порозовело. Птицы начали орать еще до восхода солнца, а когда оно выглянуло, мы уже отмахали с десяток миль, разогрелись, кое-кто подо мной даже вспотел.

Дальше курс держали по солнцу, вернее, ворон держал, а мы с волком неслись наперегонки, я на Рогаче, он на своих четырех. Над головой покрытое облаками небо, во все стороны простор, встречный ветер навстречу, постепенно ушла горечь, что нас так неожиданно оставили доблестный барон сэр Генрих и королева, вообще-то, неплохие компаньоны в дороге, хотя в сердце по-прежнему ворочалась тревога. Уж очень непредсказуемо повел себя барон троллей Катарган, своей дурацкой свадьбой сразу нарушил все планы.

Хотя, конечно, это с нашей точки зрения по-дурацки или даже не с нашей, а с общепринятой, а вот со своей так поступил очень даже правильно. Конечно, свадьбу бы можно и отложить, чтобы попышнее, но ясно же, что за это время и невеста сделает все, чтобы сбежать, и жених будет выкладываться, чтобы выручить, и всякая оппозиция постарается воспользоваться нарушившимся равновесием… А так, раз-два — ив дамки: все вопросы решены, можете возвращаться.

Впереди появился и начал разрастаться лесок, мы ворвались под сень ветвей, лишь чуть снизив скорость: деревья стоят редко, земля сухая и твердая, проскочили насквозь, лесок быстро поредел, превратился в чахлый кустарник. Дорогу начали перегораживать отвесные скалы, приходилось объезжать по дуге, ибо под скалами кучи камней, не успевших рассыпаться в пыль. Волк и ворон почти не показывались, но однажды я увидел их вместе: ворон на вершине высокого камня, а волк прилег под ним, оба оглядывались в мою сторону.

Я приблизился, сердце болезненно сжалось. Дикое пространство, вздыбленная земля, торчащие, как острые зубы, оголенные скалы, сколы остро блестят, еще не изгрызенные ветрами и дождями. Везде только камни, застывшая магма, жуткие трещины в земле. Ветерок лениво перегоняет с места на место серую кучу пепла, над далекой горой поднимается дымок. Земля чуть-чуть подрагивает, словно совсем близко к поверхности проносится электричка.

— А совсем недавно, — каркнул ворон, — здесь были поля… Даже город. И стада коров, сады…

Волк прорычал:

— Это когда было? Что-то не помню.

— Да лет сто тому, — ответил ворон самодовольно. — Ты не знаешь, что мы, вороны, живем по тысяче лет?

— Враки, — рыкнул волк. — Ты, пернатое, моложе шерсти на моих лапах! У тебя рот желтый.

— Это я чьи-то яйца выпил, — признался ворон. — Дуры, прямо в кустах сложили! Не я, так другой бы… Дураков надо учить.

Я сказал с укором:

— Помог бы перенести на дерево!

— Так запомнят лучше, — ответил ворон хладнокровно. — Кнут действует лучше, чем пряник. Правда, серый?

Я промолчал, на душе тоскливо, конь двигался осторожно, выбирая место, куда поставить копыто. Земля как будто сожжена, вообще нет того, что называем землей, то есть на чем росла хотя бы трава, а только голые безжизненные камни, базальтовые плиты, сколы гранита, пепел, которым засыпаны трещины.

Дни сменялись ночами, а ночи днями, мимо нас когда проплывали, а когда и проскакивали деревья, скалы. Мы переходили вброд мелкие реки, а через большие переправлялись на пароме или больших лодках. Я потерял счет дням, но все верно: мы живем не все дни, а только те, когда происходит то, что остается в памяти, а остальные, как вот эти, так… мимо, мимо.

Однажды деревья все-таки остались за спиной, а впереди распахнулись желтые поля пшеницы, ячменя, овса. По равнине кое-где округлые холмы, их облюбовали под виноградники, так жадные к солнечным лучам, на лугах тучные стада коров, множество овец, в озерах и прудах плещутся гуси, утки, иной раз их столько, что почти закрывают всю воду.

Мы ехали, осторожно расспрашивая о дороге к морю, купили коня для вьюков, ночевать старались в лесу, не привлекая внимания. Поля выглядят ухоженными, дома сперва тянулись глинобитные, затем и вовсе из добротных бревен. Дважды видели настоящие замки, правда — деревянные, всего из одного здания, но зато вокруг настоящий частокол, ворота, двое стражников. Это и есть замок, а каменные замки — это уже шик, блеск, это богатство и мощь, это верхняя ступень могущества. Такие замки встречаются не часто, это настоящие крепости, из ничего не вырастают, строят их десятки лет, такое возможно только на давно и прочно захваченных землях.

Солнце опускалось, я завертел головой, выискивая место для ночлега. Деревья мелкие, а я уже привык к люксовой роскоши огромного дуба, под могучими ветвями которого в самом деле, как в гостинице для королей. К тому же из-под дуба всегда, именно всегда бьет родник с чистой прозрачной водой, насыщенной необходимыми минералами в нужной концентрации и без всяких нитратов и пестицидов, а вокруг бродят напрашивающиеся на вертел молодые зайцы, жирные кабанчики и нежные сочные олени.

Волк потянул носом, буркнул:

— Дымом пахнет…

— Дракон тренируется в прицельном огнеметании? — спросил я.

— Нет, человеческий дым.

Я не стал поправлять, что из человека дым не идет, мы не драконы, вдруг да кто в самом деле с сигарой гуляет по лесу, а ворон торопливо каркнул:

— Я еще раньше заметил, но не стал говорить…

— Почему?

— Мой лорд, не станешь же ты освящать своим высоким присутствием какую-то лесную хибару?

Я подумал, согласился, но что-то уж слишком часто мои спутники подсказывают, что делать и как думать, это почти то же самое СМИ, что руководит нами пожестче дядюшки Джо, и после такого согласия повернул коня.

— Едем. Посмотрим на хибару.

— Мой лорд…

— Едем, — оборвал я. — Или требуешь смены лидера? Волк проворчал:

— Нет, мой лорд, субординация есть субординация… Не знаю, кто ее установил и зачем эта нелепость, но таков Закон, так что мы с наглым пернатым почтительно следуем, не возражая даже и не обсуждая…

— …Что само по себе удивительно, — каркнул ворон.

Лапы сильно толкнули в плечо, этот пернатый взлетает, как будто кузнечик какой, обязательно надо лягнуть меня копытами, скоро плечо превратится в сплошной синяк даже под перевязью. Волк проводил его завистливым взглядом, проворчал:

— А мне не надо летать, у меня — нюх!.. Отсюда вижу в запахах.

— И что видишь?

— Народ живет бедно, мой лорд. Ни одного коня!

Я сдвинул плечами:

— А что с конями в лесу? Разве что бревна подволакивать ближе… А если одной охотой живут, то кони ни к чему…

Деревья расступились, посреди просторной, залитой солнцем поляны аккуратный домик на высоких столбах. Я решил было, что здесь бывают наводнения, не зря же домик так высоко, но реки поблизости не видно, да и место не в низинке, потом предположил, что здесь когда-то была река, но высохла, однако домик все тот же…

Покрутил головой, от усталости мысли совсем путаются, реки за год-два не высыхают, а вот древесные домики в труху рассыпаются быстро. В это время домик качнулся, послышался скрип бревен, бревна чуть сдвинулись, я с изумлением увидел, что это вовсе не бревна с неснятой корой, а толстые птичьи ноги. Широкие трехпалые лапы стоят крепко, вогнав в землю толстые загнутые когти.

— Господи, — вырвалось у меня, — наконец что-то родное!

Волк взглянул на меня остро:

— Здесь ваши родственники?

— В какой-то мере, — ответил я с умилением. — В какой-то…

Волк оглянулся на руины старинного замка.

— Не понимаю, — проворчал он. — Если уж выбрать для житья лес, то почему здесь, а не в замке? Там можно отстроить, привести в порядок…

— Не понимаешь, — ответил я с чувством полнейшего превосходства. — Умом Россию не понять, аршином общим не измерить…

— Но в замке удобнее!

— А здесь к природе ближе, — объяснил я. — И вообще…

— Да, милорд?

Я сказал, осердясь:

— Вообще! И однако совсем не то же самое, что отнюдь!

Рогач послушно остался на месте, когда я покинул седло, а я, поигрывая плечами, чтобы напомнить себе о трехручном мече за спиной, пошел к избушке. Скрип повторился. Избушка явно развернулась чуть-чуть, держа меня на прицеле двух окон. Я сказал громко:

— Избушка-избушка, повернись к лесу анусом, а ко мне… а, ты уже все правильно, молодец, все понимаешь… Хозяйка дома?

Избушка не двигалась, но я был уверен, что молча рассматривает меня и туповато решает, запрягать или погодить еще, как с реформой ВПК. Я повторил громче:

— Ау, хозяйка дома?.. Или хотя бы кот, что ее замещает?

За спиной ощутил приближение волка, хотя тот не хрюкал и не топал, разве что трава шелестит, чуткий я стал что-то, скоро в ночи буду просыпаться с криками. Волк проговорил:

— Там нет никого.

— Как это? — удивился я.

— Да так. Пусто, мой лорд.

— Не может быть, — сказал я твердо. — Должна быть! Как это, избушка есть, а бабы нет? Спит, наверное. Старые люди спят долго.

— А старые волки как раз мало.

— Да? Ну, может, и люди в старости мало спят. Но тогда… ах да, в старости все глухие, как тетери. Щас я покричу погромче…

Он сказал настойчиво:

— Мой лорд, можете кричать хоть до скончания веку, но там пусто. Я же чую! Мы, волки, чуем запахи в сто пятьдесят тысяч раз лучше, чем вы, люди.

— Здорово, — восхитился я. — А собаки, что от вас пошли, уже только в пятьдесят тысяч… Значит, в запахах ты видишь пустую комнату?

— Нет, — ответил он. — Там еще на поперечной балке сидит филин. Спит, что и понятно — день. Старый филин, сытый, на крыльях перья потерты, а на брюхе пух свалялся. На правой лапе плохо гнется средний палец… Я покрутил головой:

— Здорово. А где кот?

— Нет никакого кота, — объяснил он. — Откуда кот в лесу?

— А летучие мыши?

— Мыши, как ни странно, есть, — признался волк. — Не пойму, почему филин их еще не пожрал…

— Это как раз понятно, — сообщил я, — а с кем ему общаться? Если в доме кошка с собакой дружит, то филину с мышами сам бог велел… Гм, как же туда залезть?

— Зачем?

— Помародерничать по законам военного времени.

— А сейчас военное время?

— Оно всегда военное, — огрызнулся я, что заподозрили в неблагородном желании пограбить, когда это можно назвать благородным словом собирания военных трофеев. — Вся жизнь — война, а люди в ней — патроны. В смысле, и стрелы, и мишени.

Глава 12

С высоты раздалось мощное карканье. Ворон спускался стремительно, крылья сложил, будто сокол-сапсан бьет на лету дуру-утку, на лету прокричал:

— Ведьма! Сюда ведьма на помеле!

Я расставил ноги шире, напрягся, ворон ударил в плечо, как двухпудовая гиря. Волк благоразумно отступил и встал за спиной. Как зверь честный и открытый, он не любил магию, колдунам не доверял и, будь это в его власти, всех бы извел начисто.

Спустя пару минут из-за верхушек деревьев выметнулось нечто на помеле, солнце ударило в глаза, не рассмотрел. Объект вроде бы сразу собирался идти по дуге на посадку, а то и попросту влетел бы в открытые двери, вот она, разгадка, как ведьма туда попадает, однако же, увидев незваных гостей у ее дома, ведьма сделала по всей поляне широкий круг, рассматривая нас, а мы, в свою очередь, успели рассмотреть ее. Она приземлилась в трех шагах, старая, согнутая, с длинными седыми космами, но с моложавым подвижным лицом и острыми глазами. Из одежды отрепья, так постепенно начинает одеваться всякий, кто живет в лесу и не ходит в гости в приличное общество. Помело легко перехватила и держит на отставленной руке, обыкновенное с виду помело.

— Здравствуйте, — сказал я первым. — Извините, я уж было решил, что дом покинут.

— И сразу решил пошарить по закуткам, — добавила женщина. Голос выдавал возраст, в нем почти незаметным резонансом звучали прожитые годы. — Ладно, дело обычное… Человек ведь. Что привело в наш лес?.. И что такое удивление в глазах? Что-то во мне дивное?

— Да, — ответил я честно. — Вот эти полеты на метле.

— А что дивного? — удивилась она. — Умение летать на метле — это то, что отличает ведьму от обыкновенной женщины. Других отличий нет.

— Я о другом, — пояснил я. — На таком древке жестко же. И неудобно. Даже не представляю, как так можно на таком деликатном месте.

Она посмотрела остро, с некоторым уважением:

— Ты первым о таком спросил. Другие не задумываются. Сидит, мол, ведьма на метле и сидит, как будто на ней можно усидеть!.. Не только из-за равновесия, но и… больно же!

— Так как же?

— А мы летаем и без метлы, — объяснила она словоохотливо. — Метла — это признак ведьмы. Как вон ты всегда таскаешься с мечом. Есть ведьмы, что летают в ступах. Это старшие ведьмы. Есть такие, что на свиньях, быках, петухах, спящих человеках, — это великие ведьмы.

Глаза заблестели, я ощутил, что, несмотря на добровольное одиночество, наверняка скучает иногда, только иногда по людям и хотела бы поболтать в свое удовольствие.

— А есть, наверное, — сказал я мечтательно, — еще и величайшие…

— Есть, — согласилась она. — Но и над ними есть… Да что мы тут стоим? Заходи, гостем будешь, чаем угощу. И друзей своих зови, я в лесу не делаю различий.

Избушка присела, слегка наклонившись вперед, так что порог двери коснулся земли. Ведьма вошла первой, я перешагнул порог, с трудом чуть прошел по наклонному в мою сторону полу, сзади захлопали крылья ворона, волк вскочил балеруньим прыжком, и тут избушка выровнялась, меня по инерции швырнуло на противоположную стену. Еще чуть правее, вылетел бы в окно, а это чревато боком, как так избушка одновременно поднялась. А ноги у нее даже не куриные, а какие-то цаплины или фламинговы.

— Хорошо иметь домик в деревне, — сказал я, чтобы подольститься к хозяйке. — Хуже, когда домик… Нет, еще лучше — иметь домик в лесу.

Ведьма удивилась:

— Чего это?

— Чистый воздух, — сказал я, — единение с природой. Подальше от вонючего города с его нечистотами, вонью кожевенных цехов, помоями под окнами, смрадом отхожих ям… Бр-р-р-р!

Она улыбалась, донельзя довольная. Похоже, я один говорю ей такое. К счастью, читать мысли не умеет, ведь как ни хорошо иметь домик в деревне, но лучше — небоскреб в мегаполисе. Иди хотя бы элитную квартиру в районе Нового Арбата.

Ворон сел к филину, негромко толковали на своем языке. Волк лег у порога и прикинулся спящим. Ведьма повела ладонью над столом, там мгновенно возникли на грубых деревянных тарелках обжаренные птичьи тушки. Ноздри задрожали от упоительного запаха, пальцы сами по себе задвигались, представляя, как хватают и засовывают в пасть это все великолепие.

— Прости, — сказала ведьма, — хлеба нет. Я могу пользоваться только тем, что в пределах мили.

— В задницу этот хлеб, — ответил я ликующе, опомнился, сказал быстро: — Простите, матушка. В хлебе канцерогены, пусть жрут городские, подавятся, а нам и этого мяска хватит! О, даже с травами?

— Здесь и лечебные, — пояснила она словоохотливо, — и дающие силы, и разжигающие аппетит. А эти для запаха, эти вот для аромата…

Я слушал краем уха, хватал и жрал в три горла. Я знал, что проголодался, но не думал, что до такой степени. Ведьма наблюдала с хитрой усмешкой, сама ела мало, шаталовка, я видел по ее лицу, что если себя ограничивает в еде, то все еще любит угощать других. А на человека, который жрет в три горла, хозяйке смотреть всегда приятно. Если она, конечно, не стеснена в средствах.

— И что тебя заставило идти через этот лес? — спросила она. — Здесь неспокойно, очень неспокойно.

— Разбойники?

Она отмахнулась:

— Какие разбойники, когда грабить некого? Но зверья дикого хватает. Особенно такого, что просто не ведаешь, откуда и взялось…

Я вытер рот, сказал честно:

— Один оракул открыл секрет, где находится смерть, точнее, жизнь Властелина Тьмы. Я хочу добраться до этого острова… это на острове, а там уж как-нибудь сумею, надеюсь суметь. Хотя и там немалая охрана, честно говоря. Но кто-то должен остановить мерзавца! Я, конечно же, предпочел бы, чтобы это сделал кто-то другой, я из такого мира, где все стремятся не быть героями, где быть героем — это быть придурком, где выживают только те, кто всегда готов… эх, не стану так о своем мире, но все-таки я здесь, и я постараюсь добраться до ублюдка и разбить или разломать его жизнь.

Поев, я готов долго вот так о своей великой скромности и чувстве внутреннего долга, что толкает меня, такого тихого и мечтательного поэта, на совершение беспримерных подвигов, но ведьма кивнула, произнесла со странным оттенком:

— Да, ты из очень странного мира… Довольно мерзкое место, верно?

Я кивнул, вскинул голову. Ворон и филин все еще совещаются. Волк спит, уже не притворяясь. Ведьма аккуратно обглодала косточку.

— Есть у меня такая вещица, — проговорила она в раздумье. — Не знаю, еще годна ли на что, сколько веков лежит в моем сундуке. Я никогда не воспользуюсь, она годится только на море, а я из этого-леса ни ногой… Я даже степи не выношу, а уж море… гадость какая!..

Я с волнением наблюдал, как она поднялась, снова удивила легкость движений, жилистая бабка, встает без кряхтенья, руками о лавку не опирается, за стены не держится, хотя проговорилась насчет веков, это уже не по Брэггу, это бери выше, подошла к сундуку. Я думал, скажет какое-то заклятие, но она одной рукой ухватила крышку, приподняла и, перегнувшись, шарила там. Слышно, как звенит то металлом, то керамикой, то стеклом, иногда и деревянный стук, словно падают шары в кегельбане, я некстати вспомнил такой же сундук в одной церкви в Баварии, там при бракосочетании невеста должна вот так же одной рукой поднять крышку, а другой пошарить внутри. Если невеста не сможет, то жених даже в этот момент может отказаться от брака, и по всем законам будет прав: не нужна слабая жена в хозяйстве, не нужно плодить слабых детей, что все равно умрут от болезней.

— Вот она, — с торжеством произнесла старуха в сундук, выпрямилась, глаза горят торжеством, кровь даже не прилила к лицу, крепкая старуха, здоровое сердце. — Я уж думала, совсем затерялась!

На ее ладони блестела лаком крохотная деревянная ящерица. Фигурка вырезана настолько искусно, что, если бы не покрытие лаком, подумал бы, что живая.

— Красивая, — признал я. — Мастер делал.

— Великий мастер, — ответила она с чувством. — Теперь таких не делают.

— Да, — поддакнул я. — Сейчас все ширпотреб. Все для нужд сельского хозяйства, а вот так просто для искусства, увы…

Она протянула руку к моей груди:

— Бери. Ею можно любоваться всю жизнь, она для того и предназначена, чтобы нести красоту в жилище. Но в ней есть и одна особенность. Великий мастер, его звали Кайнар, каждую вещь, что выходила из его рук, наделял каким-нибудь волшебным свойством. Но он не хотел, чтобы они исчезали, чтобы использовались… не для красоты, потому всегда устраивал так, что они попадали в руки тем, кто не мог воспользоваться. Степнякам или лесовикам, как вот я, дарил вещи, что действуют только на море, жителям высоких северных гор — безделушки, что могут вызвать ливень, а жителям пустынь — волшебные статуэтки, которые в состоянии призвать песчаные бури. Таким образом уже прошла почти тысяча лет, а большинство его игрушек все еще радуют глаз…

Я спросил осторожно:

— А не жаль расставаться?

Она горько усмехнулась:

— Думаешь, раз живу в лесу, то и сама как зверь?

— Нет-нет, — запротестовал я. — Напротив, все великие уходили в леса, а потом приходили с новыми идеями: Будда, Иисус, Мухаммад, Ленин… нет, Ленин, правда, уходил в Цюрих, но это все равно что лес, так что это тупые собираются в города, как тараканы, они должны касаться боками друг друга, им не так страшно, а сильные и мудрые всегда в лес, в лес, в лес…

Она пристально смотрела мне в глаза:

— Иногда кажется, что брешешь, но вроде бы и не брешешь. Или в твоей стране очень уж умелые брехуны. Словом, эта ящерица живет только на земле, как догадываешься. На море ей делать нечего. Если ее бросить в воду, оживет и побежит к берегу. К ближайшему.

Я удивленно присвистнул:

— Дивная вещица. Если придется пробиваться через туман, самое то…

— Нет, — возразила ведьма. — В тумане сразу потеряете. Все иначе. Ведь ее вырезал сам Кайнар, а это значит многое! В ящерице заложена великая мощь, она может с легкостью тащить за собой целый корабль.

Я ахнул:

— Такая крохотная? В ней атомный двигатель, что ли? Значит, если ее привязать…

— Привязывать не надо, — отрезала ведьма, голос стал суше, то ли дивилась моей тупости, то ли жалела, что отдает такую антикварную штучку. — Она уже привязана. Да-да, незримой колдовской нитью, что крепче любых корабельных канатов. Но едва ящерица коснется земли, она превратится в обычную ящерицу. Волшебство исчезнет. Все понял?

Я почтительно поклонился:

— Я потрясен, матушка. От имени всего человечества, всех конфессий и направлений благодарю за этот щедрый дар, за достойный вклад в борьбе с Империей Зла… в смысле, с Властелином Тьмы.

Ее глаза заблестели, помолодела даже, выпрямилась, я уж ждал чего-то вроде «Служу Советскому Союзу!», но, видимо, и сюда докатился грохот от обрушившегося кампанелловского Дворца Солнца, кивнула только и предупредила:

— Помни, она команд и заклятий не понимает! Это просто ящерица.

— Буду помнить, — ответил я торжественно. — Я просто не нахожу слов…

Она кивнула:

— А ты и не должен их знать. Ты же варвар, забыл?

— Стараюсь помнить, — ответил я сокрушенно. — Вы-то уже привыкли к этой жизни? Но сперва было непросто без кафедры, ученых диспутов, словесных баталий, пусть и пустопорожних?.. Привыкну и я. Ладно, с вашего позволения, я отбуду. Как говорится, снова спасать мир.

Ее улыбка стала грустной.

— Да, конечно… Снова и снова. Так погоди, дай мне сосредоточиться. Спрячь ящерицу понадежнее, вдруг да пригодится. А теперь помолчи, не мешай.

Я все порывался спросить, что она задумала, сердце тревожно тукает, подсказывает, что сейчас ведьма затевает нечто, касающееся и меня, даже напрямую касающееся, а я страсть как не люблю колдовства, если только не подает на стол жареных птиц или зайцев.

— Великий и Всезнающий… твоей волей и твоей мощью…

В глазах потемнело, по барабанным перепонкам ударил резкий визг. Справа и слева замелькали и сразу погасли какие-то странные световые эффекты. В пятки больно ударило, я едва не упал, взмахнул руками. Рядом тревожно заржал Рогач, я успел ухватить его за повод раньше, чем он прыгнет в сторону. К ноге прижался теплым боком волк, взвыл тревожно и растерянно.

Перед нами широкая степь, ни следа деревьев, пожухлая трава. В небе кружится одинокий ястреб. Над головой прокаркало:

— Вот так ведьма… Вот так…

Я оглянулся, сердце снова сбилось с ритма. Лес в сотне шагов за спиной, а нас вынесло за его пределы. Почти бездумно я вскочил в седло, повернул Рогача к западу, переспросил на всякий случай:

— Ворон, ты уверен, что запад там?.. Точно?.. Ну тогда двинулись, чтобы до захода солнца успеть еще хотя бы пару миль оставить за спиной.

Волк спросил растерянно:

— Как это она… Проклятая ведьма!

— Вернись и скажи ей, — предложил я. — Она недалеко. Ее власть, как ты слышал, если не дрых, всего на милю. Но и то хлеб, как говорится, мы на милю ближе к цели!

Рогач, нервно дергая ушами, с охотой перешел в галоп. Волк с еще большей охотой вырвался вперед, а ворон ввинчивался в высоту, спеша первым увидеть неведомое.

* * *

Во второй половине дня справа и слева начали сдвигаться темные клинья леса, захватывая нас в клещи, как Гудериана под Прохоровкой, ворон высмотрел дорожку через чащу, улетел вперед, мы проехали совсем немного, как волк потянул носом, сообщил:

— Едой пахнет.

— Твоей или моей?

— Для меня все еда, — сообщил волк гордо. — Но и для тех, у кого слабые зубы, там варится суп… та-а-ак, сейчас… ага, из зайчатины… И много всяких трав…

— Травы — это хорошо, — сказал я. — Это витамины и прочие нитраты. Только при варке витамины разрушаются.

— А при жарке?

Я подумал, про жарку не слышал, все наши знания обрывочные, зато их неимоверно много, ответил с неуверенностью:

— При жарке, наверное, нет, при варке все в воду выпадывает, а при жарке остается в мясе. Да и вкуснее, значит — витамины уцелели.

Темнота сгущалась, волк бежал впереди бодро, у него глаза видят и в темноте, к тому же мир запахов тоже дает очертания, мы с конем доверились, как поводырю.

Деревья раздвинулись, тропка вывела на обширную поляну, бывшую поляну, а теперь все перекопано в огороды, грядки, даже загон для скота есть. Сейчас, правда, за изгородью пусто, но в просторном доме горит свет, из трубы поднимается дымок. Дом, помимо крепких стен из толстых бревен, окружен еще и частоколом из толстых кольев, не повалить даже медведю. Ворота массивные, но вросли в землю, высокая трава говорит, что давно не отворялись. Я пошарил взглядом в поисках калитки, вот она, но… то ли в потемках вообще ничего не вижу, то ли и здесь трава… Как же они там живут, не через забор же сигают, или у них там полный круговорот веществ, безотходная система?

Ворон вынырнул из темноты, я вздрогнул от неожиданности. Острые когти впились в перевязь, привычно защемив кожу, хриплый голос прокаркал прямо в ухо, будто я уже страдаю старческой глухотой:

— На сто верст вокруг — это единственное живое место!

— Ну так уж и на сто верст, — усомнился я.

— Ну, может, меньше, — согласился ворон нехотя. — Я высматривал костры!

— А если кто без костров спит, — согласился я, — то уже и не люди. Вороны какие-то…

Дубовые ворота отозвались на мой стук глухо, я взял меч и принялся колотить рукоятью меча. Грохот разносился вялый, я колотил уже и ногой, высвободил из стремени, волк прорычал глухо в нетерпении, а ворон каркнул:

— Пока весь суп не вылакают, не откроют!

Я разозлился, такой грохот только мертвый не услышит, лупил по воротам уже так, будто брал приступом. Наконец там вдали скрипнула дверь, мне с высоты седла видно поверх ворот, как на темной стене дома появился светлый прямоугольник. Со свечой в руке показалась сгорбленная фигура. Мне она показалась непропорционально великовата, а когда человек, если это человек, разогнулся, я охнул тихонько и вспомнил маму.

— Хто там? — раздался могучий голос.

Рогач вздрогнул, отступил на шаг. Я ощутил инфраудар, диапазон голоса захватывал и частоты, недоступные моему уху, зато организм мой услышал.

— Э-э, — проблеял я. — Вы не скажете, как проехать в библиотеку?

Голос великана, теперь я уже видел, к чьему дому вывела тропа, прогремел:

— Дуй налево, там будет тропа!.. Никуда не сворачивай.

— Спасибо, — пискнул я. — Большое спасибо! Вы нас выручили. Ученье — свет, а неученье…

Рогач все отступал, я наконец разобрал повод трясущимися руками и послал коня по тропке налево, а когда скрылись из виду, поспешно повернул, объехал дом по широкой дуге и послал коня вправо.

Ворон уже сидел на плече, каркнул в ухо:

— Ничего не перепутали, мой лорд?

— А зачем нам библиотека? — огрызнулся я. — Глаза портить? Герои мы или не герои? Герои в библиотеки не ходят. От грамотности голова большая. Везде встречают по одежке, а провожают шибко грамотных…

Едва выехали из леса, волк задрал морду, подвижный нос смешно задергался.

— Что там? — поинтересовался я. — Думаешь крылья отрастить да гусей погонять по небу?

— Там и без гусей, — ответил он серьезно, — есть… кое-что. Но не пойму…

Я поднял голову, долго всматривался, но небо темное, пара овечеобразных облачков, кудрявых и легкомысленных, как Мерилин Монро, везде пусто.

— Спроси ворона, — посоветовал я.

— Пернатый не увидит. Он прост, как… как вы, мой лорд. А здесь надо не столько увидеть, сколько ощутить. Нечто огромное и злое двигается на большой высоте… Не знаю, видит ли оно нас. И вообще, что это…

Я передернул плечами, озноб, произнес с бравадой героя:

— Может быть, большая стая летучих мышей.

— Днем?

— Ну, ворон. Или саранчи. Я слышал, на тепловых потоках они поднимаются почти в стратосферу!.. Через океаны перелетают.

— Тогда их переносит, а не перелетают, — возразил он с убийственной логикой. — Нет, это летит само… К счастью, мы для него слишком уж мелкие… На один зуб вместе с конем.

* * *

Воздух постепенно свежел, я инстинктивно чувствовал, что приближаемся к океану. Появилась некая соленость, что ли, может быть, в ноздри попала пара молекул ароматов гниющих водорослей, выброшенных на берег, но я чувствовал, что еще сегодня выйдем на берег океана. В крайнем случае завтра.

Даже лес стал другим, по-моряцки раскорячистым, словно тоже старается удержаться на качающейся палубе, деревья с виду огрубели, вся кора в наростах, наплывах, в трещинах, корни вылезают, вспучивая мох, на каждом шагу, конь забодался перешагивать, а вскачь не пойдешь, все корни покрыты зеленым мохом, сразу рвется, а ты, поскользнувшись, падаешь так, что обязательно треснешься башкой о другой корень.

Между деревьями просторно, все на одинаковом расстоянии друг от друга, словно высажены квадратно-гнездовым, но на самом деле каждое растопырилось ветвями и не подпускает другие близко. А под землей такая же драка идет за участки корма: как я помню из школьных уроков, корни выглядят зеркально в отношении кроны…

Ворон внезапно снялся с плеча, как боевой сокол с перчатки, унесся, волк тоже насторожился, принюхался:

— Мой лорд, пахнет подвигами!

— Уступаю, — ответил я поспешно.

— Нет, — сказал он еще поспешнее, — это по вашей части. Я должен чтить субординацию.

Рогач ускорил бег, вскоре и я заметил массивный каменный столб, а к нему с той стороны тяжелыми цепями прикована обнаженная женщина. Кого-то очень боятся, раз выбрали очень красивую, сочную, в самой поре, да и столб изрезан жуткими мордами, харями, рылами. Добро бы драконьими или звериными, но все морды — человечьи, что как раз и есть самое страшное, ибо нет морды страшнее, чем у рассвирепевшего человека.

— Как думаешь, — спросил я, — опять речному богу жертва?

— А у него харя не треснет? — спросил волк подзадоривающе.

Ворон каркнул над ухом:

— У речного шлем с двумя рогами.

— Всегда? — спросил я.

— Всегда. Никто никогда не видел без шлема. Говорят, даже в спальню к своей супруге он тоже…

— Наверное, лысый, — предположил я.

Женщина смотрела в нашу сторону с надеждой. Я пустил коня мимо, уже исчерпан лимит по спасению приносимых в жертву. Нельзя слишком часто, повторы приедаются, никто повторы не любит, меня за эти повторы просто достали, так что пусть ждет либо бога, либо другого освободителя, их как собак нерезаных. Да и устои веры могут серьезно пошатнуться, если вот так всякий раз отнимать жертву, кто таким богам будет воскурять фимиам, а народ без религии — это стадо, даже хуже, чем стадо — стая. Опасная и непредсказуемая, как говорят депутаты, стая атеистов. А этого ну вот совсем не надо, не надо.

За спиной раздался отчаянный крик. Женщина рвалась в цепях, глаза стали отчаянными, красивые волосы растрепались, а крупные груди напряглись, смотрели в мою сторону красными бутонами. Конь запрядал ушами и начал останавливаться.

Я стегнул его меж ушей.

— Прежде всего долг, — сказал я сурово, — а уж потом личные чуйства.

— Когда выполним долг, — напомнил волк, — ее уже сожрут.

— В чужой монастырь со своим уставом не ходят, — возразил я. — Мы должны уважать чужие обычаи!

Мы свернули, за спинами раздался долгий тоскливый крик, истончился и затих.

Глава 13

На берег мы выбрались к обеду, волк с уважением посматривал на огромные волны, подбегал понюхать, отскакивал, увидев грозно надвигающуюся волну, убегал позорно, поджав хвост, волны здесь такие, что ломают камни, прибрежные скалы точат, как бобры мягкое дерево. Ворон с удовольствием начал пересказывать приключения Синдбада, выдавая за свои, я промолчал, я же читал Дейла Карнеги, а там сказано насчет, как удержать друзей. К тому же неиссякаемый источник мудрости, это я про народ, ставший теперь электоратом, давно заметил, что лучше придержать острое словцо, чем потерять друга.

Даже небо над морем не такое синее, а с зеленоватым оттенком, как и огромные волны бесконечного моря. На отмель навыбрасывало морских звезд и даже медуз, волк осторожно и с опаской нюхал странных обитателей этой странной реки. Ворон важно прохаживался взад-вперед и все рассказывал, рассказывал…

— Идем дальше, — велел я. — Вон там, если глаза не врут, что-то вроде населенного пункта. А если так, то там и порт… ну, хотя бы рыбаки.

Ворон сказал с готовностью:

— Сейчас узнаю!

Крылья захлопали, волк проводил его взглядом, сказал виновато:

— Слишком много незнакомых запахов. Пока не привыкну…

— Привыкнешь, — утешил я. — Вперед, нам все равно надо к людям.

Держа взглядом далекие домики на берегу, помчались, поглядывая и на ворона. Тот несся, как стратегический бомбардировщик, острый клюв рассекает воздух, лапы, подобно шасси, поджаты к брюху, глаза держат взглядом цель.

* * *

Домики оказались рыбацким поселком, я не понял сперва, что насторожило. Даже не насторожило, чувство опасности как раз спит крепко, а показалось неверным, а потом понял, что две лодки — маловато для прокорма целого поселка. Да и семьи тоже странные: пятеро мужиков и только две женщины, на домохозяек совсем непохожие, а больше на тех, которых рисуют во главе пиратских банд.

В одном доме отыскалось что-то вроде корчмы, одна комната дадена под питейное заведение, там мне, после осторожных расспросов и пояснений, что мне всего лишь нужно на один из дальних островов, и клятв, что я не налоговый инспектор, не шпион короля, про их дела знать не знаю и знать не желаю, вообще ничего не вижу, ничего не слышу, никому ничего не скажу, один из мужиков сказал после недолгого колебания, зато долгого угощения пивом:

— Завтра мимо будет проходить корабль. Попробуй договориться…

— А что за корабль?

Он смолчал, выразительно посмотрел на пустую кружку. Я взмахом попросил хозяйку принести новый кувшин, выложил серебряную монету.

— Да просто корабль, — проговорил он нехотя. — Других тут не водится. Если хочешь выбирать, то придется миль сто сорок вдоль берега, встретишь большой порт. Но вдоль берега идти не удастся, там будут обрывы, горы, завалы, надо в обход, а потом еще в обход…

— Извини, — сказал я искренне, — это я спросил так… Понимаешь, последние дни ехал с бабой. Очень красивой, а это сам понимаешь… Тарахтит, рот не закрывается, вот и начинаешь тоже брякать лишнее.

На другой день с утра был на берегу, готовый зажечь сигнальный костер, орать и прыгать с факелами, однако корабль и сам повернул к берегу. Якорь бросили вблизи берега, там глубоко, с борта спустили шлюпку, а в нее долго сгружали мешки и ящики. Наконец шлюпка, едва не зачерпывая бортами воду, направилась к берегу.

Волк с уважением смотрел на отважных людей, что боролись со свирепыми волнами. Лодку то подбрасывало высоко вверх, то почти исчезала в пропасти между высокими волнами.

Чем ближе подходила лодка к берегу, тем лучше я рассматривал этих людей, как и догадывался уже, то ли пиратов, то ли контрабандистов, то ли очень свободных купцов, что одновременно и то, и другое, и третье. Все увешаны оружием, как опереточные злодеи, коричневые от морского солнца, прокаленные и просоленные, гребут умело, слаженно, даже весело.

Последний рывок веслами, тут же приподняли, а лодка заскрипела днищем по крупнозернистому песку, вылезла на берег и замерла. Дальше эти же ребята профессионально быстро таскали груз за дома, я заметил охрану, они тоже меня заметили и посматривали недружелюбно. Я подходить не решился, не в моих интересах ссориться, а когда все закончилось и начался пир, я подошел к тому же знакомцу, шепнул:

— Отведи к капитану.

— Он на корабле.

— Но мне надо!

— Мало ли чего надо. К тому же он, полагаю, не в духе.

— Почему?

— Я видел двух раненых.

Я с беспокойством посмотрел на далекий корабль, нет, не доплыву, хоть я и северный варвар, что подразумевает — викинг, но на самом деле из викингов почти никто не умел плавать, северные моря к этому не располагают, а сражения между кораблями они затевали, когда по уговору подъезжали к берегу, где днищем по песку, и там берсеркировали, стоя по колено в воде и не заходя глыбже.

— Ты же сам сказал, — вырвалось у меня тоскливое, — на рассвете уйдут!

— Да, но… ладно, вон помощник капитана. Если с ним не договоришься, то дела твои плохи.

Помощник капитана, крепкий и быстрый парень с цепким взглядом, показался мне из тех молодых и быстро растущих менеджеров, что берутся за любую работу, сулящую прибыль, умеют ее организовать, в чем бы она ни выражалась. А то, что занят явно пиратством, вряд ли смущает, ведь, по Марксу, нет такой деятельности, на какую не пошел бы нормальный цивилизованный житель рыночного мира, и, если, скажем, кому-то потребуются для пересадки печень или почки, он тут же наладит производство из встреченных на море, расширит, поднимет на новую экономическую ступень, снизит цены, захватит новые рынки сбыта, закажет специалистам отзывы о гуманности и необходимости для общества такого бизнеса, проплатит журналистам… в смысле, распустит необходимые для успешного бизнеса слухи, словом, вполне современный парень рыночного мира.

Золотую монету взял спокойно, без торопливости, разглядел, попробовал на зуб, подкинул в воздух, та несколько раз перевернулась, он точным движением поймал ее и положил в карман, не чувствуя себя ни официантом, ни должником, любой чиновник имеет право на взятку уже за то, что разрешает войти в его кабинет, я это понимал и дал вторую монету. Он взял и поинтересовался:

— Какие проблемы?

— Обоюдовыгодные, — пояснил я на понятном ему языке. — Мне надо всего лишь попасть на один из островов в этом море.

Он окинул меня внимательным взглядом:

— До какого, говоришь, острова?

Я объяснил как мог подробно, он смотрел на меня как на сумасшедшего, однако смотрел, как я сразу отметил, уважительно. Как на Кассиуса Клея, который в конце концов начал дергаться и заговариваться после чересчур сильного бития по его черепу, но к тому времени уже заработал сто миллионов долларов.

— Ничего не обещаю, — сказал он наконец, — все-таки я не капитан. Но могу доставить тебя на борт, а там постарайся убедить капитана. Но это рискованно.

— Почему?

— Он не в духе, — сказал он с таким видом, словно выдал военную тайну. — Мы повстречали по дороге один нехороший кораблик… Словом, троих недосчитались, а четверо ранены. Я бы взял тебя уже потому, что сможешь заменить тех троих. Но… как решит капитан…

— Я рискну, — сказал я. — Но со мной волк, ворон и единорог.

Он покачал головой:

— Тут ясно и без капитана. Волка и ворона еще кое-как взять сможем, волк тоже боец, ворон может летать и высматривать врага, а единорог на корабле ни к чему.

— Но я без него как без ног!

Он оскалил крупные желтые зубы в усмешке:

— Разве тебя кто-то неволит?

— Да, — вздохнул я, — вы правы. Рынок — это свобода выбора.

Помощник капитана поклялся, что за единорога капитан доставит меня к зачарованному острову, хотя, конечно, не его дело возить самоубийц так далеко, проще сразу спустить за борт, но для бизнеса невыгодно обманывать клиентов: налицо короткая прибыль, дальше пойдут убытки из-за подмоченной репутации. Рогача оставили в деревушке родне капитана, а мы погрузились на лодку. Волк быстро залег на дно, через борт на волны старался не смотреть, ворон уселся на моем плече. Гребцы посматривали на меня с интересом, но уважительно, эти ребята попроще, ай-кью оценивают по ширине плеч и длине меча, а с этим у меня как раз полный порядок.

Ступив на палубу, я быстро осмотрелся, не сходя с места. Волк присел слева у ноги и нюхал воздух, ворон рискнул взлететь, поднялся до кончика самой высокой мачты и сел там, рассматривая все сверху. Палуба, как ни странно, вымыта настолько, что блестит, связки канатов уложены ровными кольцами, на носу расположилась на массивном станке гигантская такая штука, похожая на лук, она и стреляет стрелами, только стрелы эти размером с рыцарское копье, а то и с бревно, рядом лежит как раз десяток стрел.

Корабль явно купеческий, но быстроходный, переделанный из грузового под боевой. Впрочем, места в трюмах всегда хватит для трофейного груза, а когда заполнятся, можно и продать в нейтральных портах, а золотишко привезти и спрятать в таких вот рыбацких поселках, что созданы только для охраны.

Лодку тщательно закрепляли на тросах, я смиренно ждал с волком у ноги и вороном на плече, а меня придирчиво рассматривали двое: маленький плюгавенький мужичок, а за ним гора из мяса и тугих мускулов, мужик на голову выше меня, в плечах шире вдвое, с массивными длинными руками до колен, бычьей шеей и крохотной головкой. На поясе с десяток кинжалов, а через плечо перевязь, на которой самый широкий меч, какой я только видел.

— Это и есть тот варвар, — спросил плюгавенький, — который отдал единорога за проезд? Помощник угодливо кивнул:

— Да, господин капитан!.. Очень уж ему нужно.

Боцман, а за капитаном мог возвышаться только боцман, скептически хмыкнул, капитан же спросил меня остро:

— И зачем же тебе на тот остров?

— Можно бы соврать, — ответил я, — но вы, как вижу, пираты, а пираты, как понимаю, лучшие в мире книги в своих рюкзаках хранят, так что мы на одной стороне, а зачем соратникам врать? На том острове спрятана смерть Властелина Тьмы. Как только я туда доберусь, прихлопну, как муху… Или его, что вернее.

Боцман за спиной капитана гулко хохотнул, это было похоже на выброс лавы Везувия, однако сам капитан хранил молчание. Острые глазки буравили меня насквозь, за глазками чувствуется острый мозг, вот такие маленькие да плюгавенькие поневоле развивают то, что силачам без надобности, — мозги, потому и становятся вожаками.

— Хорошо, — проговорил он после долгой паузы. — Ты в самом деле… чокнутый. Но мы тоже не совсем правильные. Так что в мешок и за борт, как собирались… отставим.

Боцман буркнул с неудовольствием:

— Мы что, в самом деле его повезем к тому острову?

— Повезем, — отрезал капитан таким голосом, что великан сразу подтянулся, умолк, разве что руки не по швам. — Нам всего лишь малый крюк в сотню миль, а доброе дело сделаем. Не бесплатно, конечно, но сейчас и ангелы бесплатно крылом не шелохнут!

Я кивнул:

— Да, им то ладан кури, то жертвы на алтарь… Я все понимаю. А если кто-то встретится на морской дороге, на меня тоже рассчитывайте.

Капитан хмыкнул:

— Это я даже не ставил условием. Ты же герой?

Я расправил плечи:

— Еще какой! Освободитель!

Он хмыкнул:

— Это посмотрим, посмотрим. Но ты в любую драку встрянешь, это как пить дать. Да и звери у тебя… я бы их в команду взял. Морды у них самые что ни есть наши.

* * *

Корабль вышел рано утром, на палубе странно пусто, только трое матросов, что еще в состоянии передвигаться, подтягивали канаты, посматривали на паруса, у всех на лицах жажда поскорее убраться вниз, но на корме за штурвалом стоит непреклонный Ирунга, помощник капитана, лицо свирепое, глаза красные, как у разъяренного быка, темные мешки и сухость во взоре, словно ведет корабль не по морю, а через знойную пустыню.

Я посматривал опасливо на волны, на мачты, все три отчаянно скрипят, расшатываются, паруса напоминают очертаниями задницы снежных великанш, ветер свистит в переплетении снастей.

— Это мы на самом полном… галопе? — спросил я, так как не знал, как этот аллюр зовется на морском языке.

— Почти, — буркнул Ирунга.

— А не стоит ли… ну, убрать чуточку парусов?

Он пробурчал сквозь зубы:

— Зачем?

— Такой ветер… если сорвет мачту, поплывем на веслах?

Он хмыкнул:

— Да ты остряк, парень. Не боись, может быть, и не сорвет. А если сорвет, то не в этот раз.

Я зябко передернул плечами:

— Ты умеешь успокоить.

— Да, — согласился он. — Будь я мрачным человеком, команда бы уже разбежалась.

С полудня ветер изменился, подул сбоку, но эти жуки что-то там сделали с канатами, паруса сильно развернулись, мы двигались по волнам в том же направлении и почти с той же скоростью. Но теперь волны били в борт, корабль раскачивало страшно, он уже не прыгал, как утром, носом с высокой волны, а потом карабкаясь на следующую, а его раскачивало… даже не раскачивало, а гадко трясло с боку на бок. У меня начало мутиться в голове, впервые ощутил тошноту.

Следующий день проходил спокойно, корабль идет резво, без жутких прыжков с волны на волну, красиво разрезает форштевнем ажурные, как в мультипликации, волны, и только на четвертый день небо затянули тучи, волны пошли огромные, как горы, но спокойные. Корабль неторопливо взбирался на такой холм, там замирал на миг, затем стремительно соскальзывал с водяной горки. Всякий раз сердце у меня замирало, там впереди пропасть между горами воды, и если не удастся задрать нос…

Но корабль всякий раз начинал вползать на следующую, наконец я просто устал бояться, не привык, а смирился, отупел, а на пятый день плавания снова море успокоилось, волны пошли мелкие, частые, с белыми кружевами, как на чепчиках горничных.

Я устал сидеть без дела в крохотной каюте, на палубе хоть могу созерцать работу матросов, тоже занятие, так и созерцал, пока не услышал вопль с клотика, это такая плетеная корзинка на верхушке самой высокой мачты:

— Змей!.. Морской Змей!

Я содрогнулся всем телом, о Морском Змее наслышаны все. Это святых своих не помним, такая вот мы христианская страна, а Йормунганда из Мидгарта, сына Локи, знаем все, как и всю его родню.

В километре слева по борту из волн высунулись две головы, похожие на черепашьи, разве что размером с туши взрослых бегемотов. Шеи приподняли их, как перископы. Я встревожено оглянулся на Ирунгу, тот с двумя матросами быстро разворачивал нечто блестящее, еще один вертел ворот, натягивая тетиву толщиной с тросик, которым вытягивают застрявшие автомобили. Головы мощно вспенивали воду, похожие на глиссеры, корабль догоняют с легкостью, я с трепетом старался представить, какие же у этих чудовищ тела, побольше нашего корабля, и даже если не плотоядные, то могут перевернуть корабль и затопить просто так, чтобы ничто не плавало в их водах, не охотилось, не распугивало вкусную рыбу.

— Он что, — крикнул я, — двухголовый?

Мне никто не ответил, капитан заорал, указывая на плывущие головы:

— Быстрее! Ирунга, целься в мужика! В мужика целься!

— Да я не разберу, — выкрикнул Ирунга. — У меня что-то с глазами…

— Не надо было заливать вчера, идиот!.. Вон тот слева!

— Ах да, ну конечно же, который слева…

Я хотел напомнить, что Ева создана из левого ребра, так что баба может оказаться как раз слева, но капитан, похоже, исходит из того, что любой мужик и в любом виде старается увильнуть налево. Ирунга нажал рычаг, тетива соскочила, раздался сухой щелчок. В ушах зазвенело, будто рядом умелый пастух звонко ударил кнутом.

Стрела исчезла, я не успел проследить ее полет, две головы чудовищ разом дернулись. В одной из шей появилась торчащая стрела. Я зябко ежился, ну что даст эта стрела, просто комариный укус, чудовище тоже так вроде бы думало, а потом опомнилось и жутко взревело. Что значит, нервный импульс быстро добежал до головы, все доложил, но, чтобы взреветь, пришлось бежать до легких, а они кто знает на какой километровой глубине.

— Что-то не получилось… — проговорил капитан встревожено.

— Не должно, — ответил Ирунга, но в голосе прозвучала неуверенность.

Капитан смолчал, лишь посмотрел на него недобрыми глазами. Двое поспешно положили вторую стрелу, такое же рыцарское копье, вставили тетиву в желобок на торце. Ирунга бешено завертел рычаг, тетива медленно поползла, натягивая стальные пластины лука.

Я посмотрел на стрелу, а со стороны моря раздался хлопок, будто откупорили бутылку шампанского размером с купол Святого Петра. Донесся страшный крик, это орал второй зверь, а от второго торчал над водой обрубок. Голова взлетела высоко вверх, описала крутую дугу и шлепнулась рядом. Из обрубка шеи ударила мощная струя полупрозрачной жидкости. Это было как нефтяной фонтан, с которого сорвало заглушки, шея торчит над водой все так же, зверь еще не сообразил, что он мертв, лапы все еще подгоняют огромное туловище к кораблю, я попятился, а через минуту первые капли упали на палубу, а следом обрушился настоящий водопад.

Матросы орали, как мне показалось, восторженно, орал капитан, один Ирунга остался за гарпунной пушкой средневековья, а остальные примчались с ведрами, тазиками, котелками, подставляли даже тарелки. Капитан заорал:

— Ирунга, что со второй?

— Думаю, — прокричал тот, — сейчас набросится на труп… пока теплый.

— Все бабы такие! — крикнул он с удовлетворением. — Ладно, наблюдай, тут и на твою долю хватит.

Я бочком-бочком приблизился к Ирунге, он с завистью смотрел на прыгающих под падающей сверху кровью Морского Змея. В этот время сильный удар сотряс корабль. Я не удержался на залитой слизью палубе, упал, меня откатило к борту.

— Штурман, — донесся крик капитана, — держи руль!

— Уже ушли, — прокричали с кормы. — Он задел только чуть-чуть!

А если бы не чуть-чуть, мелькнуло у меня в черепе, кое-как поднялся, весь в слизи, пощипывает в ссадинах. Ирунга посматривал одним глазом на второе чудище, что в самом деле принялось рвать огромной пастью шею супруга, фонтан крови изменил направление и поливал море. Мы быстро отдалялись, обрубок все еще мотало из стороны в сторону, а выброс крови не уменьшился, как я подсознательно ждал, а стал мощнее, будто только сейчас подключилось огромное сердце, печень и прочие органы.

Да какое же у него туловище, подумал в который раз, это же прямо не знаю что… Ирунга подмигнул, крикнул:

— Ну как выстрел?

— Волшебный, — признался я. — Так всадить с двигающегося корабля в такую же двигающуюся цель… Ты мастер из мастеров!.. А чего они все тазы вытащили?

Он изумился:

— Не знаешь? Откуда ты такой свалился?.. Это же кровь Морского Змея!

— Ну и что в ней?

Он расхохотался:

— Самое главное! Две-три капли в стакан вина — и ты всю ночь сможешь с бабы не слезать! За склянку такой крови знаешь сколько можно получить? Шкатулку с золотом! Вельможи и колдуны платят любые деньги.

Я кивнул, вернулся на форштевень. Ну да, конечно же, это самое главное. Если бы кровь Змея делала умным, кто бы хоть монетку заплатил? Ну разве что медный грошик. А вот за такое действо, конечно же, любые деньги. Как и у нас, где всякие там йохимбе стоят в сотню раз дороже, чем необходимый для жизни инсулин или валокордин.

— В мире редко кому удается тратить деньги с умом, — сказал я, — потому что редко у кого есть и то и другое.

Он посмотрел на меня с уважением:

— Золотые слова, варвар!

Я приосанился:

— Да, я же умный..

— Я тоже, — признался он. — Потому и мыкаюсь вот по морю.

* * *

Вечером небо удивительно ясное, над горизонтом остановились громады облаков, целые воздушные замки, башни, окрасились алым, затем алость сменилась красным, багровым, перетекла в лиловость и наконец стала темно-синей, словно перекаленный металл, однако верхушки — удивительное дело! — горели победным оранжевым огнем, словно их освещает сверху еще одно солнце, невидимое, ведь то, старое, багровое и тяжело дышащее, сползло вниз и сегодня уже ни за какие пряники не выползет.

Голубое небо стало пронзительно синим, ярким, с лиловостью, затем еще на синеве проступил лунный диск, налился отраженным светом, появились звезды. Незаметно наступила ночь, я долго стоял вот так на носу корабля, рассматривая мир, как вдруг вдали блеснула крохотная красная искорка. Исчезла на миг, затем появилась снова, как будто планета Марс опустилась на горизонт.

С клотика донесся крик:

— Держи штурвал крепче!.. А то врежемся…

Ему ответили веселой бранью, я поморщился, но вспомнил, что слова их порою грубы, но «пожалуйста извините» с усмешкой они говорят, так что все путем, это у них обмен любезностями. Матрос с клотика просто похвалил Ирунгу за точность, это комплимент с одной стороны, вежливая благодарность за комплимент — с другой.

За спиной послышались шаги, рядом со мной появилась фигура капитана. Он постоял, всмотрелся, в полумраке лицо его казалось суровым и непроницаемым, как у индейского вождя чингачгуков. Над головой в снастях захлопали крылья, послышалось недовольное бурчание.

— Ты никак филином стал? — спросил я.

Сверху недовольно каркнуло:

— Не спится. Это волк дрыхнет, овец во сне считает.

— Что это впереди? — спросил я. — Маяк?

— Да, — ответил ворон. — Короля Гедеойла.

Капитан зашевелился, сказал веско:

— Это маяк Горящий. Так он всегда назывался.

Ворон каркнул саркастически, он это умел даже в карканье, но умолк, ведь на чьем корабле плывешь, тому и поддакиваешь.

Корабль, как мне казалось, шел прямо на маяк, потом понял, что проходим левым бортом. В небо бьет огненный столб оранжевого пламени, в самой середке — почти белого, дальше огонь становится красным, багровым, а сам дым я угадал только по темному небу, где исчезли звезды. Это выглядело так, словно в недрах горят все нефтяные запасы Ирака.

Когда подошли совсем близко, маяк поплыл у борта, я рассмотрел освещенную пламенем высокую башню из белого камня, наверху расширение с крышей, словно обычный дом какой-то шутник вознес на высоченный каменный столб…

Сама колонна маяка горит могуче, страшно, жутко. Налетающий порывами ветер колыхал оранжевый с черным столб, мне почудилось, что даже отсюда слышу треск горящего камня и торжествующий рев пламени. В самом деле ветер на миг изменился, я услышал сильный запах гари, в холодном мире неприятно скользнула струя перегретого воздуха.

В самой башне где-то из крыши вырывается струя оранжевого пламени, все смешалось в жаркий столб огня, что упорно старается добраться до неба, но ветер всякий раз раскачивает столб, иной раз вообще почти пригибает к земле.

— Жаль, — произнес я.

— Чего? — спросил капитан.

— Такой хороший был маяк.

Капитан хмыкнул.

— Он и будет. Этот маяк горит… не скажу, что вечно, но все летописи говорят, что он горел… всегда. Конечно, это брехня, сперва должны ж были построить сам маяк, как думаешь?.. Вот-вот! Но одно верно, сам могу подтвердить, что я здесь двадцать лет плаваю, а он сейчас горит так, как и тогда, когда я его увидел первый раз…

Со снастей раздалось саркастическое, не утерпел все-таки:

— Двадцать лет!.. Ах, как много!

Капитан спросил грозно:

— А что, мало?

Ворон каркнул поспешно:

— Да нет, я ничего, ничего…

Капитан переспросил:

— Нет, ты скажи, этого мало?

— Нет-нет, — сказал ворон еще торопливее, — я же понимаю, специфика моря! Тут и год проплавать — полиняешь. В смысле, поседеешь. А двадцать так ваще…

— А если без специфики? — спросил капитан, отвергая лесть. — Ну что?

Ворон ответил осторожно:

— Последний раз я здесь пролетал… лет четыреста… Нет, пятьсот. Да, пятьсот. Его тогда уже звали Горящим. Но лет так эдак тыщу тому еще называли маяком короля Гедеойла.

Я видел, как капитан открыл и закрыл рот, глаза его с опаской уставились на моего пернатого спутника. Я спросил тупо:

— И что же… он и тогда горел?

— Точно так же, — ответил ворон хвастливо, словно сам построил маяк, а потом поджег из вредности. — Ни больше ни меньше.

Глава 14

Утром, когда я поднялся на палубу, со всех сторон лишь водная гладь, покрытая гребешками мелких волн, корабль мчится легко и быстро, в борта успокаивающе плещут волны, команда по большей части играет в кости, один время от времени пытается учится играть на мандолине, на клотике всегда кто-нибудь торчит, подозреваю, что просто так, мы вроде бы несколько отдалились от накатанных морских путей.

Я засмотрелся на облачко, показавшееся из-за горизонта. Обычное вроде бы облачко на бесконечной голубой глади. Попутный ветер гонит корабль резво, облачко разрастается, я понял, почему рассматриваю с таким интересом и подозрительностью: единственное, что не меняет формы. Потом наступила ночь, а утром следующего дня я обнаружил, что облако уже совсем близко, только уже не облако, а исполинская гора, что вырастает прямо посреди моря.

Обомлевши, я стоял на палубе, глазел. Капитан благочестиво перекрестился. Я перехватил его взгляд, всмотрелся, мороз пошел по шкуре. Гора выглядит древней, похожей на исполинскую глыбу мела, в трещинах, с навесами и кавернами, на одной из плит видна фигура, которую я принял сперва за каменный столб, присмотревшись, сперва не поверил глазам.

Во-первых, размеры: фигура превосходит все мыслимое подобного сорта — наш корабль не больше пальца на руке этой статуи, во-вторых, сама статуя изображает словно бы Венеру Милосскую, принявшую христианство. Безукоризненное лицо, чувственная фигура, но задрапирована в тяжелые одеяния, голова покрыта капюшоном, из-под которого выбиваются крупные локоны. Глаза смиренно опущены, голова чуть набок, а руки сложены на животе в христианском жесте смирения и покорности.

— Кто? — прошептал я. — Кто… мог сотворить такое?

Корабль двигался, подгоняемый попутным свежим ветром, капитан вел его уже под углом к белой скале, намереваясь обогнуть, и тут меня тряхнуло снова: за поворотом начали выступать колонны, белоснежные, чистые, каждая колонна в поперечнике с небоскреб, но видно, что сплошной камень… Какие силы вытесали из цельной горы?

Корабль двигался над огромной глубиной. Взгляд легко проникал в глубь чистейшей воды на десятки метров, если не на сотни, гора уходит отвесно, там дальше постепенно темнеет, мне начало казаться, что это чудовищное образование поднимается чуть ли не с самого ядра планеты.

Впереди из синевы проступил камень синего цвета, в нем отверстие, вода плескалась там и лизала стены. Мне камень показался камешком рядом со статуей христианской Венеры и чудовищными колоннами, но мы приближались и приближались, капитан был невозмутим, эти дороги знает, сердце замерло, когда я осознал истинные размеры и камня, и дырочки в нем.

Корабль прошел свободно, от верхушки мачты до свода можно было бы поставить еще два таких корабля, а справа и слева одновременно с нами прошел бы десяток кораблей. Я оглядывался с потрясенным видом, сердце стучало, а дыхание вырывалось из моей груди хриплое, словно я побежал от этой горы бегом.

На краю камешка, справа от дыры, через которую мы прошли, как кот на солнышке устроился, огромный дворец из белого камня. Он красиво контрастировал с синевой основной глыбы, сказочно отражался в прозрачной воде.

— Дворец Искандара Двенадцатого, — прошептал капитан благочестиво. — Чтобы его построить, с той белой горы туда семь тысяч лет возили камень… Но какое чудо выстроили!

— Семь тысяч лет, — повторил я. — Значит, был здесь период стабильной экономики. Семь тысяч лет без потрясений, падений курса, смены династий… Нет, человеку из моей страны такого и представить невозможно!

Капитан сказал сочувствующе:

— Твоя страна довольно мерзкое место, не правда ли?

— Мерзкое, — кивнул я. — Черт бы ее побрал.

Хотя династии могли меняться, мелькнула мысль, это ерунда, у нас вот сменились Рюриковичи на Романовых, никто не заметил разницы, но все прошло без смены религий, внешнеполитического курса, и сейчас идем тем же, хотя уже давно не с Романовыми.

* * *

Кораблик немилосердно раскачивало, сперва мы увидели впереди рассеянный свет, будто море светилось, а потом, когда приблизились, матрос с клотика испуганно закричал. Я поднялся на мостик, долго всматривался, не веря глазам.

В середине круга рассеянного света, даже не круга, а будто из рваной тучи падает большое светлое пятно неправильной формы, виднеется нечто абсолютно черное, круглое, что на первый взгляд показалось туннелем, уходящим вертикально вниз. Подгоняемый ветром, корабль приблизился еще, я тоже ахнул, вскрикнул, ибо на второй взгляд и на третий разглядел… настоящая широкая дыра с гладкими стенками, уходит вниз, как будто вокруг не вода, а твердый камень…

Капитан орал, парус снова приподняли, в то же время не давая его сорвать ветру, корабль неумолимо двигался в сторону черной дыры, потом его начало медленно сносить в сторону. Я затаил дыхание. Мы прошли совсем близко от края. Стены в самом деле уходят далеко вниз, похоже на трубу нефтепровода, но только в эту трубу свободно прошел бы и океанский лайнер…

И жуткое и чудовищное в том, что нас даже не пробовало затянуть водоворотом. Его просто не было, хотя это немыслимо!

* * *

Я еще глазел на уплывающую гору во все глаза, как услышал возбужденный галдеж, моряки оставили игральные кости и тыкали пальцами куда-то в пространство. Я обогнул парус, остановился, словно о стену ударенный. Вдали, порядка двух миль, по волнам легко, даже очень легко скользит параллельным курсом красавец клипер под всеми парусами. Я всмотрелся, обводы корабля смутно что-то напомнили, но память упорно выворачивалась, как скользкая рыба, а за спиной недовольный голос протянул:

— Ну вот, еще и «Летучий Голландец» на наши головы…

Капитан подошел к борту, даже спина выражала неодобрение, сплюнул за борт. Я не отрывал глаз от чайного клипера, спросил:

— А что он нам может сделать?

— Сам ничего, — буркнул капитан. — Но примета плохая…

— Это для слабых, — заверил я. — Вот у нас слабые боятся черных кошек, тринадцатых чисел и тринадцатых этажей, а сильным это как раз на руку. Слабак даже кошелек с деньгами не подберет на улице тринадцатого, а несуеверному все в масть!

Корабль-призрак красиво и легко несся по волнам, только сейчас я понял, что меня сразу смутило: волны не пенились под разрезающим их острым килем, да и не разрезал их вовсе, скользит, как облачко, хотя с виду плотный корпус, надежные мачты, вздутые паруса. Присмотревшись, различил на палубе людей в старинной одежде…

Капитан вдруг ругнулся в сердцах:

— А вот еще один!

Почти на том же курсе показался еще корабль, тоже под всеми парусами, но покрупнее, то ли фрегат, то ли вовсе линейный корабль. В высоком борту чернеют три ряда математически ровных отверстий. Явно военный корабль, торговый не станет таскать столько пушек, когда можно загрузить больше опиума.

Я, дитя асфальта, молча любовался красавцем кораблем. Пока он проходил мимо, донеслись звуки духового оркестра. Но не удалое матросское «Эх, яблочко…», а нечто строгое, суровое, мне захотелось встать навытяжку и отдать честь чужому флагу. Ругнув себя за недостаточность патриотизма, я заставил себя расслабиться и смотреть критически, как и подобает относиться к любому забугорью.

Капитан разразился длинной многоэтажной руганью. Следом за линейным кораблем появился длинный, похожий на баржу, странный корабль с высокими трубами и шлепающими по воде огромными колесами, похожими на мельничьи. Из труб поднимался дым, тоже призрачный, а широкие лопасти колес не шлепали по воде, а только имитировали погружение, хотя и достаточно артистично.

— А это что за… — крикнул он и снова добавил крепкое слово, — откуда такое чудо?

— «Катти Турк», — сказал я.

Он оглянулся разозленно:

— Знаете?

— Сам не плавал, — ответил я скромно, — но прапрадедушка мой… мог бы, да… Если бы, конечно, пошел в моряки.

Капитан поперхнулся, лицо побагровело. Из-за горизонта выдвинулись трубы и продолжали выдвигаться. Корабля еще нет, а трубы ползут в небо, и наконец начал подниматься сам корабль, огромный, массивный. Ветер снизился до минимума, мы не мчимся уже, тихо скользим, призрачные корабли легко обгоняют и уходят, как я с холодком догадываюсь, к тому самому недоброму острову.

Исполинский корабль, несмотря на планетарную массу, двигался быстро, и, хотя проходил в миле от нас, нам показалось, что заслоняет половину неба, настолько огромен. Ближе к корме отчетливо виднелась почти не поблекшая надпись, но солнце светит в глаза, я так и не сложил буквы.

— А что… это? — прохрипел капитан в ужасе. — Разве могут такие корабли быть?

— Был, — ответил я. — Только жаль, что айсберг встретил его, а не «Аврору». Какие актеры погибают вон в тех акулах, что отплыли от этого корабля… Да, если уж тонуть, то на «Титанике».

Подошел Ирунга, лицо белое, как выбеленное ветрами и ливнями полотно паруса. Проговорил, лязгая зубами:

— Капитан, я не трус…

— Мы все не трусы! — рявкнул капитан.

— Но слишком уж много призраков, — договорил Ирунга. — Никогда такого не было… Может, вернуться?

Я сказал поспешно:

— Но мы же договорились! Я уплатил.

Капитан отмахнулся:

— Да ты-то при чем?.. Мы плывем в порт Гданра, это на том берегу моря, а тебя так, по пути… Нет, Ирунга, нас там слишком многое ждет!.. Ох, мать…

Он застыл, даже не ругался, просто превратился в соляной столб. Через океан двигался настоящий стальной остров с хищными обводами атомного авианосца. На палубе я рассмотрел сотню самолетов-истребителей, башни утыканы параболическими антеннами, радиолокаторами.

— Это просто глюк, — сказал я капитану, пока он не свихнулся. — Бред то исть. Такого нет и быть не может. И никогда не будет!..

— Но… — проблеял он, — как такое могло быть… никакие колдуны…

— А это просто туман, — объяснил я. — Мало ли что видим в облаках или тумане. Я еще в детстве в темноте всегда видел в комнате чудовищ, а когда зажигал свет, там оказывались стулья, торшеры, сундуки… не бери в голову.

С верхушки мачты раздался протяжный крик:

— Земля!

Капитан задрал голову, всмотрелся.

— Ты там не спишь?

— Капитан, всеми морскими чертями клянусь, это тот заколдованный остров Спящих Драконов!

Сердце мое застучало чаще, пальцы невольно коснулись кармашка с фигуркой деревянной ящерицы. Нет, рано. Это с мачты видно остров, а я не вижу, тем более ящерица не увидит, брошенная в воду. Кто знает, куда она тогда побежит. Вдруг да вздумает нырнуть, земля на морском дне может оказаться ближе.

Боцман отдавал приказы, матросы забегали по мачтам, корабль дрогнул и чуть изменил курс. Вскоре и я увидел, как из-за горизонта, доказывая наглядно шарообразность Земли — как этого не видели до Коперника? — поднимается небольшая темная масса, а когда приблизились еще, темнота сползла, превратилась в зелень с коричневым оттенком.

С мачты матрос прокричал:

— Там у берега полно Морских Змеев!.. Вода прямо бурлит! И большие кальмары затеяли игры!.. Их нам не пройти!..

Капитан буркнул:

— А мы не пойдем. Я не буду рисковать кораблем. Вот что, дружище, мы довезли тебя до острова, как я и обещал. Но дальше нам опасно… Мы дадим тебе лодку, поплывешь дальше сам. Ты здоровый, как-нибудь догребешь.

Я с ужасом смотрел на бескрайнее море. Остров кажется на другом конце планеты, а я что-то не помню, чтобы умел грести. Да еще мимо Морских Змеев, драконов и гигантских кальмаров, что с легкостью топят большие корабли.

— Это нечестно, — сказал я. Закашлялся, пошел к борту, а там, перебирая руками, перебрался на самый нос, свесился, будто собирался проблеваться, вытащил незаметно ящерицу и, опустив руку, разжал пальцы. Фигурка исчезла, ничего не произошло, сзади подошел капитан, сказал хмуро:

— У тебя свои обязательства, у меня — свои. Понял?

— Да, но… мы так не договаривались?

Он ухмыльнулся:

— Именно так. Я обещал довезти до острова, но не обещал высаживать. Это сделаешь сам…

Корабль дернуло с такой силой, что палуба выскользнула из-под ног. Затрещала мачта, сверху донесся вопль, но мачта, к счастью, уцелела. Корабль дернуло еще раз, уже слабее, я ощутил, что мы движемся намного быстрее, чем раньше. Посмотрел за борт, волны проносятся с такой скоростью, будто мы мчимся на глиссере. Похоже, ящерица упала в воду, ее затянуло под корабль, магический канат провис, а потом ящерица выплыла и ринулась к острову, канат выбрал слабину и дернул с набранной инерцией.

На палубе раздались крики. Палуба под ногами дернулась еще разок, совсем слабо, но я был не готов, пошатнулся, сделал два шага назад. Волны несутся навстречу быстро, намного быстрее, чем с утра, корпус корабля прямо вспахивает их, как плуг, а теперь еще быстрее и еще… Похоже, даже начинает выползать из воды на такой бешеной скорости, приподнялся, как скоростной катер.

Ветер сильнее и отчетливее дул в лицо, хотя я прекрасно помню, что идем по ветру. Послышался треск, я вскинул голову, ахнул. Паруса надуты в обратную сторону. С кормы послышался крик боцмана:

— Паруса!.. Быстро убрать паруса!

Люди стремительно, как мартышки, покарабкались по мачтам. Паруса свернули и подвязали, однако корабль все так же мчится в сторону бесконечного горизонта, ветер ощутимо бьет в лицо.

Капитан с посеревшим лицом беспомощно сыпал многоэтажными проклятиями в адрес всех орских чудовищ, богов, драконов и кальмаров.

Я спросил бодро:

— А чего так всполошились? Вы же хотели меня доставить сюда? Вот и доставите чуть-чуть ближе, чем собирались. Или тут по дороге что-то особенное, что хотели бы обойти?

Капитан посмотрел на меня с ненавистью, боцман буркнул:

— Да особенного ничего. Все те же Морские Змеи, только здесь они свадьбы играют да яйца откладывают, так что, эти воды ими кишмя кишат, еще рыбьи девы с волшебными голосами, спрут Спиридон, названный по имени… нет, не вспомню, но зверь ужасный, не один корабль потопил, летучие рыбы, что пробивают корабли насквозь, а если стая пролетит, то весь корабль станет как решето… Еще водовороты жуткие, что возникают ни из чего, хотя говорят, что там на дне Морской Старик с боку на бок поворачивается, а здесь сразу тайфуны, цунами, водовороты, куда поместится целый город…

— Хороший набор, — прервал я. — Можно не продолжать, уже хватает. А это только первая линия обороны? Представляю, чего ждать на берегу!

Боцман покачал головой:

— Нет.

— Что нет?

— Не представляешь. И никто из нас не представляет.

Капитан прокричал штурману:

— Обойти не можешь?

— Руль не слушается!

Я сказал быстро:

— Ничего страшного, я слышал о таком колдовстве. Это все проклятый остров. Но как только корабль подойдет близко, вот увидите, все чары рассеются.

Капитан посмотрел с ненавистью:

— Это все из-за тебя! Смотри, если вот так и врежемся в камни, я успею тебя насадить на свой кортик!

* * *

Остров вырастал слишком быстро. Я перевесился через борт, стоя на носу, волны несутся навстречу и с щелканьем кнута разбиваются о борт, ящерицу не видно, слишком мала, тем более не видно магическую веревку. Раз ящерка тащит корабль с такой скоростью, то лучше бы на длинной веревке, иначе мы врежемся в скалистый берег со скоростью автомобиля, когда на спидометре не меньше сотни миль.

Команда перестала галдеть, капитан и боцман разогнали всех по местам, остров растет, волны разбиваются о гранитные обрывистые берега, нас же всмятку…

— Штурман! — дико завопил капитан. — Давай!

Я уловил некоторое изменение в движении. Корабль как бы слегка осел, волны плещут о борт громче, и хотя двигаемся все еще к острову, он совсем рядом, но…

Я увидел место, куда наверняка бежала, а сейчас уже убежала ящерица. Сейчас точно уже мчится на песку и камням, я крикнул волку:

— Прыгаем!

Он прорычал:

— Но там акулы…

— На корабле тоже, — ответил я.

Нас прижало к борту, корабль разворачивается по широкой дуге, каменная стена вырастает, приближается, деревянный корабль разлетится вдребезги, я взглянул вверх, но черная тень уже понеслась, суматошно размахивая крыльями, к острову. Корабль развернуло в двух шагах от гранитной скалы, волны разбиваются с чудовищным грохотом.

Я прыгнул, на секунду запоздав, корабль начал уходить от берега, волк все же успел: могучим толчком с борта послал себя так далеко, что хоть и плюхнулся в воду, но почти сразу выбрался на берег, а меня унесло под воду, ногами ударился в дно, вынырнул, волны захлестывают, сразу же нахлебался воды, судорожно погреб к берегу. Волна пыталась унести в сторону, там отвесная стена, я рванулся из последних сил, уцепился за камни, выволок тяжелое тело, словно пропитанный водой тюк ваты.

— Мой лорд!

Оба вскрикнули одновременно, я инстинктивно подгреб ноги. Что-то цапнуло за подошву, я рванулся и отполз на четвереньках. В воде мелькнули зубатые пасти, при взгляде на их зубы стало дурно.

— Мой лорд, берегитесь! — прокричал ворон.

Он летал кругами, а волк стоял в красивой гордой позе на высоком камне и тоже обозревал сверху. В волнах мелькнуло огромное гладкое тело, словно резвился кит, потом я понял, что кит — мелкая рыбешка, а это что-то наподобие затонувшего аэростата, а в следующее мгновение аэростат с большой скоростью мощным толчком послал себя к острову. Я с ужасом увидел огромные щупальца, толщиной с заводские трубы.

На четвереньках, так я спешил, а потом и на своих двоих, я понесся в глубь острова, ворон каркал и барражировал в небе, волк против обыкновения не стал обгонять, бежит рядом, мокрая шесть дыбом, пасть оскалена, вид затравленный.

Часть третья

Глава 1

— Ничего, — прохрипел я на бегу, — ни… че… го!.. Зато мы уже здесь! Мы — добрались!

Волк рядом рыкнул испуганно:

— Что и дивно… Неужели мы такие… могучие?

Я счастливо засмеялся:

— Придется поверить!.. Мы — на острове Спящих Драконов!.. Сейчас возьмем смерть Властелина Тьмы…

— Жизнь, — прокричал сверху крылатый педант.

— Жизнь так жизнь, — согласился я охотно, сейчас я со всем соглашался охотно, — раздрызнем ее… и мир и благоволение в человецех!

Ноги подкосились, я упал, подо мной уже не мокрые камни, а мягкая трава, а еще выше по склону целый розарий: прекрасные цветы, дивный аромат. Я жадно дышал всей грудью, усталое тело быстро оживает, наливается прежней мощью.

Над цветочными кустами, трепеща радужными крылышками, взвились сотни крупных стрекоз. Солнце ликующе искрится в слюдяных крылышках, я с облегчением перевел дух и тут с изумлением рассмотрел, что это не стрекозы, а крохотные человечки с крылышками. Один подлетел ближе, миниатюрная женская фигурка размером в половину моего мизинца, абсолютно голенькая, крупные сиськи, осиная талия, широкие бедра, золотистые волосы трепещут под частыми взмахами крылышек, их четыре, а не два, как у стрекоз…

Я изумленно таращил глаза, а женщина улыбнулась очаровательно, обернулась к своим, пропищала что-то и помахала крохотной ручкой. Те сдвинулись и сверкающим облаком двинулись в мою сторону. Я засмеялся счастливо:

— Сказочные феи!.. А я, дурак, терзал себя страхами…

— Вот так и верь людям! — каркнул ворон.

Волк угрюмо помолчал, но посмотрел на меня с укоризной, словно это я распустил страшные слухи про этот остров. Что, собственно, было и правильно: если что-то спрятал на таком острове, то надо всего лишь рассказать, что на нем живут вампиры, на которых не действует ни серебро, ни чеснок, и что всякого, кто ступит на остров…

Крохотные человечки закружились вокруг, я протянул руку ладонью вверх в ожидании, что кто-то, старший или главный, сядет и обратится с мудрой прочувственной речью, но они кружились все сильнее, потом вдруг разом бросились, облепили, как пчелы мед. Я поежился, вскрикнул:

— Защекочете!.. Я из чувствительных варваров, хоть и толстокожий…

На вытянутую руку опустилось не меньше десятка удивительных существ, я засмотрелся на пышную блондинку, что плюхнулась на сгибе локтя, сразу же припала губами к коже. Вообще-то приятно, когда начинают сразу с поцелуев, хотя для них я мог бы придумать что-то и поинтереснее для меня, чем целовать в таком месте, где у меня никаких эрогенных зон…

В сторонке раздалось злое рычание:

— Мой лорд, да сделайте же что-нибудь!.. Вас же жрут!

Я всмотрелся, крохотная блондинка припала ртом прямо к вене, я осторожно притронулся к ней пальцем и увидел, что ее нежное полупрозрачное тело медленно розовеет, наполняется кровью, как медицинский шприц, которым берут кровь на биохимию. Ахнув, я ухватил ее за талию, попытался оторвать, но вцепилась зубами и руками в кожу крепко. Зарычав, рванул, отшвырнул в сторону.

— И остальных! — прорычал волк. — И… оста… льных…

Он подпрыгивал, хватал на лету, проглатывал и прыгал за другими. Ворон жутко каркал и носился как вихрь, сбивая крыльями и всем телом, хватая клювом тех, кого не доставал волк. Впервые действуют слаженно, как спаянная команда. Опомнившись, я начал сгребать их с тела, жутко пожалел, что не в стальном панцире, хотя бы кожаный доспех, а так повисли на мне, как пиявки, целые гроздья, отрываются плохо, жадно сосут кровь. Наконец я просто с силой хлопал по телу, расплющивая их, как крупных комаров, ломая прекрасные крылья и все остальное.

Тело покрылось кровью, мелкие тельца осыпаются на землю, уже расплющенные, красные, как вымазанные киноварью, все еще прекрасные, как произведения искусства, побывавшие под сапогом оккупанта.

Несколько крылатых существ улетели, а часть, как я заметил, вообще оставалась там, на месте, время от времени ныряя к цветам, а на меня не обращали ни малейшего внимания. Я провел ладонью по груди, тоже покраснела, кровь сочится из мелких прокусов. Видимо, подобно крылатым летучим мышам-вампирам, выделяют такую слюну, что анестезирует, жертва даже не замечает, что ей прокусили вену и выкачивают кровь…

— Чертовы бабы, — сказал я потрясенно. — Ну и бабы…

Волк спросил настороженно:

— Вы о чем, мой лорд?

— Говорю, что самцы вон цветочками питаются, нектар собирают. А самки… У комаров тоже только самки пьют кровь, не знал?

Волк пробурчал:

— Да я как-то не рассматривал половую принадлежность комаров. Меня, кстати, не кусают.

— И меня, — каркнул ворон довольно.

Клюв у него окрасился красным по самый затылок, да и крылья блестят, смазанные моей же кровью, когда он лихо рассекал вампиров жесткими перьями, хватал когтистыми лапами или успевал проткнуть клювом.

— Мой лорд, вы потеряли много крови, — сказал волк угрюмо.

Я прислушался к себе, отмахнулся, стараясь, чтобы голос прозвучал небрежно и не выдавал моего страха:

— Это даже полезно. Раньше вообще отворяли кровь, чтобы омолодить человека, придать ему… э-э… бодрости. А сейчас прописывают пиявки. Лучше начинают работать селезенка, спинной мозг…

Ворон вставил саркастически:

— Да и головной тоже. Не так ли, мой лорд?

Раздался жуткий рев. Я не задрожал только потому, что превратился в соляной столб, этот рык что-то сделал с моими внутренностями, моим сердцем, что жалко трепыхнулось и остановилось, и даже с кровью, она вообще похолодела и застыла, как смола на морозе. Рык не оглушающий, зверь еще далеко, но в нем царственная мощь, уверенность в силах и своем коронном праве карать и миловать…

— Лев?.. — прошептал я замороженными губами.

— Он самый, — подтвердил волк угрюмо. — Но не простой…

— Волшебный?

— Именно, — ответил волк.

— Как его зовут? — спросил я зачем-то.

Волк промолчал, взглянул на ворона. Тот трепыхнул крыльями, признался:

— Я острова не знаю. Но лев, ты прав, не простой. Если бы не здесь, у него было бы грозное имя.

Я лихорадочно старался сообразить, как же уцелеть. Есть звери простые, как просто львы, вепри, медведи, орлы, а есть особые, получившие за свою ужасающую мощь имена, пусть даже по имени местности, где свирепствуют, как, к примеру, Немейский лев, Каледонский вепрь, Лернейская гидра. Все эти особые звери обычно сыновья либо титанов, либо самого Зевса, зачатые по пьяни, как у него нередко бывало, убить такое чудовище — подвиг, даже Гераклу засчитали убийство каждой из таких кошмарных тварей за отдельный подвиг, вообще герои становятся героями не столько за подвиги в рукопашной, сколько за убийство Змея Горыныча, Тугарина, Огненного дракона, Медузы и прочих таких вот… особых, удостоенных личных имен. Вернее, прозвищ.

Из чащи выметнулось длинное тело, похожее на поток расплавленного золота. Я вскрикнул и бросился бежать по направлению к скалам. За спиной послышалось тяжелое жаркое дыхание, я прыгнул на скалу и торопливо, быстрее самой проворной обезьяны, взобрался на самую вершинку. Лев набежал и ударился о скалу грудью, она чуточку вздрогнула, а массивный камень под моей ногой треснул и едва не свалился. Лев распахнул жуткую пасть, лучше бы я зажмурился, чем увидел этот жуткий красный, как жерло адовой печи, туннель за двумя частоколами, сверху и снизу, длинных и острых, как ножи, зубов!

Чудовищный, вжимающий в камень рык начался на неслышной в инфразвуковом диапазоне ноте, но я услышал, душа затрепетала, а тело расползлось, как у медузы на жарком берегу. Рык длился, размазывал меня по камню, напоминал разницу в нашей мощи, я закрыл глаза и с тоской думал, что на фиг мне все это спасательство человечества, что мне, больше всех надо. Другие сейчас развалились в мягких креслах и пивко пьют, а я весь и так искусанный, сижу здесь и понимаю, что на этом островке уж точно никуда от этого зверя не денусь…

Рев длился целую вечность, а оборвался все такой же низкой царственной нотой, властной и подавляющей всякое возражение. Я с трудом открыл испуганные глаза. Лев отступил на пару шагов и рассматривал меня желтыми хищными глазами. Если это лев, то понятно, почему их нет на материке. Если бы такие появились там, материк бы обезлюдел. Размером с коня, лев обладал массивным телом, могучими толстыми лапами, а голова, и так у львов крупнее некуда, вообще размером с кухонный стол.

— Ну что, — сказал я дрожащим голосом, — давай разойдемся, а? Тебе сюда не влезть…

Лев присел, я застыл, вдруг да скакнет, не так уж я и высоко, но лев побыл в таком положении с минуту, место удобное, да так и остался, обдумывал неспешно. Добыча никуда не денется, а он царь зверей, даже не простой, а царь царей, то есть простых львов.

Я тоже рассматривал его во все глаза, он все больше напоминал великолепную статую, отлитую целиком из золота. И лежит так, как львы Эрмитажа, величественно и царственно, прекрасно осознавая, что никто не посмеет их побеспокоить во время их царственного отдыха. Роскошная грива, истинно царская, широченная грудь, толстые лапы, одним ударом легко сломает спину слону, а в пасти унесет носорога, как собака носит щенков.

Он перехватил мой взгляд и слегка приподнял верхнюю губу, показывая длинные клыки. Желтые, немигающие, как у змеи, глаза изучали меня очень внимательно, как будто впервые видел человека. А может, и впервые, какой сумасшедший сюда забредет, все берегут жизни, да что там жизни, здоровье берегут — подумать стыдно!

Над головой пролетел ворон, каркнул:

— Мой лорд, не пора ли спуститься?

— На фига?

— Сразить этого зверя вашим доблестным мечом!

— Мой меч для сражений, — огрызнулся я.

— А сейчас что?

— Там просто животное, — сказал я еще злее. — Что я буду позорить меч? К тому же оно, может быть, в Красной книге.

Ворон сделал круг, подумал и сел рядышком, замахал крыльями, удерживаясь на крохотном уступе.

— Но ведь топора у вас нет?

— Нет, — ответил я.

— И копья…

— И копья нет.

Он подумал-подумал и заключил глубокомысленно, доказывая свою редкостную мудрость:

— Придется голыми руками. Я видел, как один льву пасть разорвал. Потом всегда ходил с той львиной шкурой на плечах.

— Спасибо, — сказал я саркастически, — вот щас спущусь и буду давить его голыми руками! Я вообще, как истый собачник, кошек не люблю.

— Лев не кошка!

— Но и не собака, — буркнул я.

— Но по размерам…

— По размерам тигр крупнее льва, — возразил я. Уточнил: — Наш, уссурийский. Но все равно кошка. И лев ближе к кошачьим, чем к собачьим. С собачьим я бы договорился!

Лев приподнялся, потянулся, с ленивой грацией двинулся к скале. Внезапно с легкостью поднялся на задние лапы, голова оказалась всего на метр-полтора ниже края. Передняя лапа поднялась и достала когтями до вершинки. Камень снова зашатался. Я инстинктивно придержал его обеими руками, лев распахнул пасть для громоподобного рыка, от которого я сам точно слечу в пасть, как перышко. Я с натугой поднял камень и швырнул…

Рык начался на знакомой низкой инфразвуковой ноте… и тут же оборвался. Когти соскользнули со скалы, лев опрокинулся навзничь, как игривый кот, что играет с подвешенным на ниточке бантиком.

Ворон заорал ликующе:

— Вот это да!.. Мой лорд, вы побрезговали даже задавить его вручную!..

Из зарослей выметнулся волк, взвыл:

— Я все видел!.. Чтобы не осквернять благородного меча, вы изволили сокрушить его простым камешком!

Выждав малость, это я делал вид, что просто задумался о чем-то Очень Высоком, начал спускаться, все еще присматриваясь к гигантскому зверю с опаской. Он завалился в последней судороге на бок, из широко разинутой пасти все еще вытекает красная струйка. Тяжелый камень с острыми краями влетел в глотку, что уже могло убить зверя, но камень, похоже, еще и задел мозг, так что лев подох быстро. Или околел, все-таки лев, царь зверей. Нет, даже опочил. Преставился.

Ворон сделал острожный круг над трупом, еще осторожнее сел на круп, готовый сорваться в воздух при малейшем признаке жизни, потом осмелел, повернулся задом и пару раз лягнул, приговаривая:

— Пусть знает он вороновы копыта!

Впереди каменная гряда, поросшая лесом. Сам остров, как догадываюсь, невелик, а скала с жизнью Властелина Тьмы должна быть в центре. А до него, вообще-то, рукой подать.

— Пошли, — сказал я. Поправился: — Пойдемте. Пока не сделали последний шаг, мы все так же далеко от цели, как вначале.

Ворон посмотрел на меня уважительно, мудрость все-таки, взлетел с трупа царя царей, крикнув, что еще вернется, а волк сразу ринулся вперед. Я вытащил меч, хоть и неудобно двигаться с оружием в руках, но… словом, береженого меч бережет.

Глава 2

Я начал карабкаться по скалам, стоит одолеть, и распахнется вид на одинокий утес, что стоит, обросший мохом, вокруг пусто, чтобы подчеркнуть его уникальность, а на самой вершине блестит тот самый ларец. Сил прибавилось, я подтянулся на последнем уступе и перекатился через гребень. В глаза, как иголочками, кольнуло блеском.

В паре сот шагов высится одинокая скала, величественная, древняя, что значит, потрескавшаяся, кое-где даже в щелях видны зацепившиеся и пустившие корни травы, а на самой вершине под лучами яркого солнца… я прищурился, прикрыл глаза ладонью… ларец, желтый, как само солнце!.. но никаких руин корабля.

— Наконец-то…

Я устремился, вернее, качнулся вперед, и тут из соседней скалы, испещренной, как гигантская головка сыра, дырами, вылетели огромные летучие мыши, их еще называют летучими собаками, летучими лисицами, хотя с виду это летающие кабаны. Воздух наполнился отвратительным писком, в черепе зазвенело. Пахнуло отвратительным запахом и шерстью. К счастью, меч в моей руке, вот так трусость спасает шкуру, я сразу же начал вертеть им, как мельница крыльями при хорошем ветре. Первых трех рассек молодецкими ударами, зато следующие успели впиться зубами, царапались, вцеплялись, запоздало сообразил, что не фиг разрубывать, как Ричард Львиное Сердце, от макушки и до задницы, достаточно задеть крыло, а я, к счастью, на уступе…

Меч мой завертелся с утроенной скоростью. От вони стало трудно дышать, я сразу взмок, крылатые твари налетают скопом. Меч рубил сразу двух-трех, внизу земля уже покрыта визжащими телами, что дергаются, стараются подпрыгнуть на искалеченных крыльях, оскальзываются в крови убитых.

Ворон спрятался, только волк отважно бросился на помощь, но он только прыгал внизу и добивал тварей, что и с разрубленными крыльями пытались ползти по скале к моим ногам. Я размахивал мечом, выстроив защиту, через которую не смогли бы пробиться твари и помельче, чем эти крылатые кошки, но меч тяжел, а я не киборг, руки вскоре начали тяжелеть, потом вовсе налились свинцом. Я все еще вращал мечом, рассекая тела, повреждая крылья, срубывая протянутые когтистые лапы, как и все, что попадало под лопасти моего стального вентилятора, но двигатель слабел, в груди хрипы, стоны, в голову ударила жаркая волна, в висках заломило.

— Гады… — сказал я со стоном, — когда же вы… кончитесь?..

Сверху долетело карканье:

— Мой лорд, их еще миллионы!.. Так что держитесь!

— Ага, — прохрипел я. — Держись… и помощь придет…

Ворон на самой высокой скале выглядывает из-за камня, прокричал жизнерадостно:

— Нет, мой лорд, честь победы будет всецело ваша!

Я широким взмахом рассек сразу штук пять крылатых тварей, почти рекорд, просипел раскаленным горлом:

— …ни бог, ни царь и не герой… Добьемся мы освобожденья своею собственной рукой…

Ворон проорал в восторге:

— Да он как Эгиль Скаллагрим!.. Тот тоже стихи складывал в самой кровавой сече!.. И еще Сирано…

Руки уже очугунели, пот заливал глаза. Я хрипел и шатался, меч уже выписывал совсем не те кривые, что я ему велел, пальцы разжимались на рукояти. Одна тварь, чуя близкую победу, подобралась поближе и стремительно ринулась, стелясь над самой землей. Я ударил с размаху, промахнулся, тварь впилась зубами и когтями в щиколотку.

От сильнейшего удара о камень руки и плечи занемели, а меч чуть не вырвало из ладони. Твари словно опешили на миг, но тут же ринулись все разом. Под ногами затрясся камень, я пошатнулся под ударами мерзких тел, рухнул, камни раздвинулись, я ощутил невесомость, а потом страшный удар в спину. Дыхание вылетело со свинячьим всхлипом, я распластался, как жаба под колесом тяжелого грузовика. Надо мной жарко фукнуло, словно открылась заслонка плавильной печи, оттуда вырвалась струя оранжевого пламени, ударила в дальнюю каменную стену, тут же поднялась к своду, подобно широкому лучу прожектора, выискивая фашистские самолеты

Из дыры, пробитой ударом моего меча, вылетел столб огня, сжигая эти самые тысячи и миллионы крылатых тварей. Струя пламени на миг прервалась, а затем ударила с новой и такой устрашающей силой, что края дыры в своде покраснели и повисли багровыми сосульками, а тела огромных летучих мышей вспыхивали и сгорали, как мотыльки в пламени автогена. Воздух наполнился тошнотворным запахом горелого мяса, я, вообще-то, люблю запах жареного мяса, даже чуть подгорелого, но когда в таком количестве, то я восхотел стать вегетарианцем.

Подо мной раздавленное тело крылатой твари, что так и не разжала челюсти, зато смягчила удар, по бокам раскатившиеся камни, вывалившиеся из свода, а в трех шагах…

Огромный массивный дракон привстал, пасть распахнута, из горла вырывается огненный столб, словно внутри дракона вспыхнуло нефтяное месторождение. Если дракону приходилось прилагать усилие, чтобы сжечь летающих по пещере тварей, струю выдыхал с огромной силой, то врывающиеся через дыру в потолке легионы жег без усилий, всего лишь подняв голову и направив столб огня вверх.

— Ни фига себе, — пробормотал я. — Это же… И спасибо не скажешь… Вдруг он демократ…

Осторожненько, стараясь не привлекать его внимание, начал отползать, пока еще не соображая, куда двигаюсь, но что-то вроде антитропизма, что значит, хоть куда, лишь бы подальше от слишком теплого места.

Вдали слабо блеснул свет, я сперва пополз, потом оглянулся на схватку и побежал на четвереньках. Перед самым выходом поднялся, не годится, чтобы волк и ворон увидели, что передвигаюсь, как гордый лев, на четвереньках, он всего лишь царь зверей, а я — царь природы, сзади раздался рев, похоже, я поторопился с двуногостью, дракон ее не одобрил…

Я выбежал, теряя гордую осанку, в небе ни одной крылатой твари, хорошо, даже ворона не видно, а внизу промелькнула серая шкура.

— Мой лорд, — вскрикнул волк, — вы все ол райт?

— Олрайтее не бывает, — прокричал я. — Щас я…

Сзади раздался раздраженный рев. Я поспешно отпрыгнул от выхода в сторону, оттуда вырвался поток огня, расширился красным цветком и загнулся к небу. Я с мечом в руке озирался ошалело, куда бы спрятаться, везде камни не крупнее спящего барана, только в сотне шагов такая же дыра, нет, поменьше, дракон туда вряд ли пролезет, но голову просунет точно.

Внезапно захлопали крылья, ворон несся торопливо, неуклюже даже, словно петух, перелетающий с плетня на плетень, я услышал хриплое карканье:

— Мой лорд, берегитесь с другой стороны!

Я начал озираться, ворон поспешно скрылся, тяжесть меча в руке что-то не придает уверенности, дракон чересчур велик, это все равно что на быка с перочинным ножиком, ноги вздрагивают, в животе что-то противно трясется и подкатывается.

На той стороне горы в небо взметнулся дракон, я смотрел ошалело, откуда второй дракон, самка, что ли, не сообразил даже, что в эту дырку ему не пролезть, вход у него с другой стороны, а дракон расправил крылья, развернулся и по дуге, словно с невидимой горки, понесся в мою сторону.

Мои ноги стали совсем ватными. С неба раздался настоящий грохот, крылья дракона звенели, как железные. Налетел со звуком железнодорожного состава. Я отпрыгнул, не оглядываясь, волк и ворон сумеют о себе позаботиться сами, дракон тяжело ударился о землю в трех десятках шагов от меня, перекрывая дорогу к отступлению, земля вздрогнула, дракон лишь на миг распластался, придавленный гравитацией, в следующее мгновение поднялся на всех четырех лапах, пасть распахнута, я похолодел при виде трех рядов зубов, каждый размером с мой кинжал, а клыки — с меч. Дракон повел головой в мою сторону, напрягся, по горлу пошло вздутие, я все понял и, едва из пасти вырвался огненный шар, сразу метнулся в сторону, упал, перекувыркнулся, меч в обеих руках, вскочил уже в боевой стойке.

— Ну что, — крикнул я, — драться трусишь, плевака несчастный?

Дракон выстрелил снова, я ушел в прыжке еще дальше, и тогда зверь неторопливо пошел в мою сторону. Двигался медленно, но каждый его шаг — десять моих, так что можно сказать, несся галопом. Я стоял в героической позе, жаль, никто не видит, это же мечта всех рыцарей: сразить дракона, да еще такого громадного, взглядом держал горло, на этот раз удалось заметить приближение плевка еще раньше, по напряжению грудной мускулатуры.

Огненный шквал пронесся мимо, волна перегретого воздуха всколыхнула мне волосы. Дракон приближался, я ощутил неуютность, сокращается дистанция, могу не успеть отскочить, надо менять тактику.

Дракон уже в десятке шагов, морда широченная, крылья держит в полурастопыренном виде, выглядит устрашающе, опомнился, встащил на спину, сразу став горбатым, но я смотрел не на крылья, у дракона настоящие змеиные глаза, змеино-кошачьи, с такой же вертикальной щелью зрачка, тупые, но беспощадно злобные, нерассуждающие, как у кадрового военного.

С большой высоты донесся далекий крик:

— Его можно поразить в затылок!

— Бабушке своей скажи, — крикнул я.

— Правда, мой лорд!.. На этот раз не вру!

Я отступал, подошва скользнула на гладком камне, едва удержался на ногах. Дракон не преминул тут же плюнуть ярко-оранжевым сгустком. И хотя я метнулся в сторону, но вскрикнул от боли, огонь зацепил кисть, волосы на тыльной стороне ладони исчезли, а кожа покраснела, как ошпаренная. Запахло паленой кожей.

Вот она, та гора, где природа проделала такую подходящую по размерам дыру, я быстро юркнул туда, тут же затаился у самого входа. Сердце бешено колотится, слишком рискованно, но против такого дракона у меня вообще шансов нет…

На пол легла темная тень, в следующее мгновение массивная голова просунулась в отверстие. Я вскочил с камня на затылок и с силой, моля судьбу не дать промахнуться, всадил меч острием, как будто вбил кол, в то место, где даже у людей остается «родничок», место, где края костей не смыкаются, а мозг защищен только кожей.

Дракон краем глаза успел заметить меня, взревел и судорожно дернулся обратно. Звякнул меч о камень, меня сбросило, я покатился, больно ушиб локоть. Дракон исчез.

Я затаился, чувствуя себя совершенно беспомощным без меча. С высоты донесся ликующий крик:

— Точный удар!.. Вот что значит меня послушаться!.. Вот какой я умный и замечательный!.. Это я, я — победитель драконов!

Я осторожно выглянул, дракон в самом деле издох сразу же, едва успев выдернуть голову из нехитрой ловушки. Огромная туша раскинулась на треть гектара, одно крыло смято чудовищным весом, второе торчит кверху, слабый ветер колышет его, как парус.

— Да, — согласился я, — ты стратег, а я… только исполнитель. Да и то туповатый.

Ворон плюхнулся на камень рядом.

— Да что вы, мой лорд, — сказал он великодушно, — вы тоже держались неплохо. Я имею в виду те кувырки!.. А как вы ощутили мой совет спрятаться в той дыре? Я кричал… гм… совсем тихо. Можно сказать, очень даже…

— А я телепатически, — пояснил я, выдергивая меч.

Грудь моя все еще бурно вздымалась, слишком много пожираю кислорода, так и в обморок недолго, я постарался взять себя в руки, но не успел отдышаться, с жутким визгом налетели кабаны с крыльями. Меч мой тяжело поднялся, я отмахивался, рубил, волк в сторонке подпрыгивал, хватал и стаскивал на землю, даже ворон нападал сверху и обрушивал крылатых тварей на землю, стараясь попасть волку на голову.

Тело занемело, я покрылся кровью из царапин, однако твари уже заканчивались, слишком тупые, чтобы повернуться и удрать. Я неловко зацепил последнюю по крылу, зверь с пронзительным писком упал, волк прыгнул и ухватил за глотку. Как у всех летающих, кости оказались легкие и пустотелые, волк раскусывал их, как сухие соломинки.

Ворон проорал победно:

— Их больше не осталось!.. Ура!

— Уря-я-я, — прохрипел я, покачнулся и сказал колеблющимся голосом: — До цели уже близко…

Отсюда, чтобы попасть к виднеющейся скале с блестящим ларцом, нужно пройти небольшую рощицу неприятного вида деревьев, слишком болезненных с виду, будто стоят на гнилом болоте, я перевел дух и пошел твердыми, как у киборга, шагами. Деревья расступились, кустов нет, хорошо, не люблю кусты, за ними что-то может спрятаться, шагнул снова…

В недоумении посмотрел по сторонам, что-то слишком быстро темнеет, взглянул на небо. Сердце стукнуло чаще, потом остановилось вовсе. Вершины деревьев смыкаются, впечатление такое, что глубокие сумерки, а впереди вообще глубокая ночь. Деревья покрыты толстым слоем мха, когда-то зеленого, а сейчас почти черного, а где мох отвалился, там не кора, а голый мокрый ствол, покрытый толстым слоем слизи.

Всюду гниющие мхи, разлагающиеся валежины, а вокруг крупные, недобро светящиеся пни. Деревья тоже облеплены светящимися жуками, к тому же гнилые внутренности тоже излучают болезненное свечение. Я сделал несколько шагов вперед, тело осыпало холодком, в самом деле вошел в ночь среди бела дня: надо дать глазам привыкнуть к этой зловещей темноте.

Деревья только дряхлые, гниющие, мертвые, однако каким-то образом и живые, ведь растут, не рассыпаются, хотя не все ветви голые, есть с листьями, но листья черные, тоже блестящие от слизи, будто долго лежали в теплой болотной воде. Я, чтобы себя подбодрить, с силой стукнул плашмя мечом по стволу дерева, мимо которого шел, сталь провалилась, словно сквозь мокрый картон, в гнилое дупло. Я ожидал, что выметнутся тысячи муравьев, но внутри ствола только мертвая труха, нет даже привычных мокриц.

Все деревья — кривые, скрюченные жуткими болезнями, так и не сумевшие распрямиться. За ними то и дело мелькали тени, я с холодком в душе понимал, что, если набросятся разом, от меня останутся только косточки, да и то вряд ли. К счастью, эти звери, как и кошки, не ведут стайный образ жизни, охотятся поодиночке.

За гнилыми стволами мелькнул силуэт, слишком бесшумный, чтобы я застыл в страхе, но чересчур огромный, чтобы не встревожиться. Мелькнул и пропал, даже сучок не треснул, ветер донес запах сильного и свирепого зверя. Однако фигура, если я успел заметить правильно, передвигалась на двух ногах, что, как я догадываюсь, не всем зверям привычно, разве что птицам. Только запах совсем не птичий, совсем…

Я выставил перед собой меч, вдруг да зверь испугается, уйдет. Я такой герой, что предпочел бы свое получить без драки. Есть герои, что живут именно для драк, им даже неважна награда, им подвиги подавай, а я вот такой бездрачный, меня не тронь, и я никого не трону, даже демократов, пусть живут, хотя, понятно, их надо уничтожать раньше всяких троллей, гоблинов и Морских Змеев.

Ворон что-то каркнул, я не расслышал, сильнейший удар в спину тараном бросил меня ничком на землю. Мне почудилось, что позвоночник хрустнул, я растянулся, растопырив руки, в одной зажата рукоять меча, другая шлепнула пятерней с такой силой, словно показывал, что сдаюсь. Зверь насел на спину, тяжелый, как налоговая реформа, лапы ухватили за подбородок. Я этот прием уже видел, в кино всегда так сворачивают головы всякие там спецназовцы, потому как можно поспешнее перехватил за кисти рук, застыли в схватке, кто кого, зверь сопел и хрипло рычал, наконец я лягнул ногами по земле, перевернулся и оказался лицом к лицу с противником. Или морда к морде.

От ужаса разжал руки, зверь с медвежьей мордой вскочил первым, отпрыгнул, еще не решив, бежать или напасть снова. Я поспешно встал, пальцы правой руки саднят, ударенные костяшками о камни.

— Тролль? — спросил я, задыхаясь. — Или гоблин?.. Да кто вас, гадов, разберет… Ты дашь мне пройти?..

Зверь прыгнул на меня, я встретил ударом меча, но зверь умело увернулся, молниеносно выбросив вперед лапу, оказавшись сбоку. Я уже промахнулся с молодецким ударом, теперь просто ткнул мечом, как пикой. Тролль завизжал просто несолидно, отскочил, обеими лапами ухватился за рану на животе.

Не давая ему опомниться, я сделал два быстрых шага вперед. Тролль вскинул голову, отрывая взгляд от раны, в этот момент сверкающее лезвие обрушилось ему на голову. Он опрокинулся навзничь, за спиной послышалось одобрительное:

— Прекрасный удар, мой лорд!

Я оглянулся:

— А, это вы, верные спутники… Я уж думал, потерялись.

Волк сказал с неловкостью:

— Мы с вороном решили прикрывать арьергард.

— И ворон плетется сзади?

— Нет, он летает вверху, — объяснил волк с ухмылкой. — Но вперед не залетает.

— Мудрый, — проворчал я.

Еще два шага, между деревьями наметился просвет, уже видна поляна со скалой в центре, волк вскрикнул:

— Мой лорд, берегись!

Я едва успел повернуться, меч в моей руке просвистел и врубился в нечто мохнатое, массивное, похожее на огромного медведя. Зверь заревел, зажал обеими лапами рану, бросился наутек и через десяток шагов упал. Под ним растеклась красная лужа. Волк снова вскрикнул, я повернулся и побелел в ужасе.

Вокруг скалы вовсе не валуны, это лысые головы и блестящие плечи каменных гигантов. Сейчас они зашевелились, поднимаются, слышится треск, стук, земля начала подрагивать. Волк сказал быстро:

— Мой лорд, зато это последняя преграда!

— Спасибо, — прохрипел я перехваченным горлом.

Я попятился, оглянулся на стену черного леса, ноги мои вросли в землю. Нет, второй раз через эту жуть не пройду. Деревья как будто сдвигаются, ветвей стало вдвое больше, переплели все пространство… Нет, в самом деле сдвигаются!

Великаны сонно приподнимались, кто уже сидел, кто привстал на колени. Я торопливо подхватил булыжник побольше, широко размахнулся. В плече хрустнула косточка, с таким усилием зашвырнул, волк озадаченно молчал, ворон взлетел повыше, маячил в синем небе на высоте кудрявых облачков.

Булыжник ударил одного в висок, великан не качнулся даже, однако рассерженно всхрапнул, его здоровенный кулак выметнулся с неожиданной ловкостью, послышался треск, голова второго великана отдернулась. Он рыкнул, замахнулся, задел локтем еще одного, снова каменный треск, злое рычание, затем удары стали чаще, еще чаще. Я притаился за низкими камнями, сонные великаны, свирепея, лупили друг друга. Драка стала всеобщей, ворон снизился и носился кругами, выкрикивая:

— Как он, сволочь, тебя ударил! За что?.. Дай ему! Дай сильнее!.. А ты что стоишь, когда твоего друга бьют двое!!!.. Эй, тебя сейчас ударят сзади, бей первым!..

Грохот длился с полчаса, ворон охрип, помогая великанам в справедливой защите, из двух десятков гигантов на ногах оставалось трое, они шатались, но продолжали отстаивать свое мужское достоинство, вариант нашего русского «кто кого перепьет». Я счастливо повизгивал, правда, про себя, чтобы волк не заметил, держал морду ящиком: так и должно быть, они ж все так себя ведут, вон и Язон это знал, когда бросал камень в середину воинов, и братья Гримм знали, и все наши многочисленные иванушки, от дурачков до царевичей. И я чем не иванушка с двумя «высшими» образованиями? Все равно ведь иванушка…

Удары становились все замедленнее, ворон снизился и следил, чтобы всем доставалось поровну, а когда один оказался сильнее, умело натравил двух, они его забили, затем сцепились сами.

Крадучись я побежал вперед, ворон полетел навстречу, каркнул:

— Один еще дышит!..

Волк прорычал:

— Еще?.. Сейчас исправлю.

Я с мечом с руке прибавил шаг, вдруг да гигант очнется раньше, но волк опередил, я видел только, как он осатанело дергает головой, упершись всеми четырьмя лапами. Брызнула тугая струя крови, я отшатнулся и обошел по дуге, волк прыгнул ко второму и тоже, уже без особой надобности, перегрыз сонную артерию.

Умирая или засыпая, великаны превращаются в камни, в одном месте нападали хорошей такой горкой прямо у скалы, я взбежал по их телам, как по нескольким крупным ступенькам, а там подпрыгнул с ходу, уцепился за выступы, полез вверх, цепляясь где за щели, где за самолюбие, напоминал себе, что я — герой, главный герой, а это значит, что не могу сорваться, это будет прежде всего некрасиво.

Сердце колотилось, однако, как у старушки, руки слабели, пальцы разжимались, в последнем усилии встащил тяжелое тело, чтобы не сказать о заднице, на ровную площадку, там всего шагов пять в поперечнике, рухнул без сил, глаза не отрывают жадного взгляда от сверкающего ларца. Солнце играет на блестящих гранях, переливается на металлических полосках, охватывающих его крест-накрест.

Душа моя возликовала.

Глава 3

Захлопали крылья, рядом приземлился ворон.

— Мой лорд, — сообщил он, — я мог бы сесть раньше, но я же понимаю, что честь первого топтания ногой принадлежит…

Снизу послышалось царапанье. Волк все не мог одолеть последний рубеж, я свесился и протянул руки, он прыгнул, я ухватил и встащил наверх. Все трое отдыхали, таращили глаза на ящик. В моей голове шум и треск, словно кости черепа пытаются встать на прежние места и трутся друг о друга, как черепахи панцирями, а глаза заливает соленый пот, крепкий и горький, словно раствор магнезии.

Волк отдышался, сказал жадно:

— А ключ?.. Как же без ключа? Эй, ворон!

Ворон каркнул раздраженно:

— Что «ворон», что «ворон»? Как что не так, так сразу «ворон»!.. Я мудер, а не ворюга!.. Я знаю, как зовут черепах, на которых Земля стоит, а не замкооткрывательство!

— Кому нужны твои черепахи, — рыкнул волк озлобленно. — Ты еще скажи, что знаешь, как звезды зовут!

Ворон задрал голову, всмотрелся, каркнул:

— В какой стороне?

— Да хоть вон там!

— Знаю!

— Ну и кому это надо?

Я осмотрел ларец, висячий замочек не выглядит таким уж несбиваемым. А особые сплавы из легированной титановой стали еще не освоили, раз еще нет космических кораблей.

— Не спорьте, — велел я. — Наш великий мудрец Александр Македонский показал, что некоторые узлы надо не развязывать, а поступать с ними иначе. То же самое справедливо и в отношении замков.

— Что за метод?

— Революцьенный!.. — пояснил я. — Метод шоковой терапии.

От ударов рукоятью петли слегка погнулись, но замок удержали. Ворон и волк умолкли, следили с напряженным интересом. Озлившись, я дважды ударил лезвием, замок устоял, в третий раз я замахнулся и рубанул со всей дури. Промахнулся, сверкающий меч попал в позолоченную крышку, драгоценное дерево хрустнуло, ларец распался на две половинки. Ворон горестно каркнул, волк зарычал и подался вперед, шерсть встала дыбом, в глазах кровавое пламя.

Я застыл, меч наготове, не зная, выплеснется ли из волшебного ларца голубое пламя, что охватит нас, разверзнется ли земля, или же обломки ларца превратятся в новых огромных драконов.

Стояла полная тишина, даже волк и ворон застыли, словно их превратило в камни. На дне ларца белеет клок бумаги. Чувствуя странное разочарование, не таким я представлял источник силы Черного Властелина, я медленно нагнулся, осторожно коснулся бумажки. Ничего не произошло, я взял ее в руку.

— Что там? — спросил волк шепотом.

— Ага, — сказал ему ворон злорадно, — а еще не хотел учиться грамоте!.. Что там написано, мой лорд?

Я поднес бумагу к глазам. Прочел, не понял, прочел еще дважды. Не поверил, начал читать снова. Буквы прыгают и пляшут перед глазами. Простые буквы, написанные весьма небрежно, но даже в их написании вижу презрение, насмешку, могу представить себе издевательский хохот, что сопровождал каждую букву.

— Что случилось, мой лорд? — спросил волк обеспокоено. — Вы так побледнели…

Я прочел, едва шевеля деревянными губами:

— «Только полные придурки хранят источник своей мощи на краю света на Острове Смерти, под защитой Каменных гигантов и драконов Огня. Я решил хранить его в более надежном месте. Намного более надежном. И в таком ящике, который мечом не расколешь».

Волк сел на зад, будто его толкнули в грудь. Ворон каркнул и поперхнулся собственным карком. Я выронил листок, схватился за голову. Все напрасно, все напрасно, но не это самое страшное, не это самое роковое, что наполняет с головы до ног леденящим ужасом. Чудовищное ощущение, что все неправильно, все не так, пронзило меня, словно холодным ветром.

Он просто не мог так поступить, это неправильно. Барон-тролль Катарган не должен был сразу жениться на похищенной Амелии, это неправильно, как неправильно и то, что до сих пор мы не встретили ни одной из загадок, которые нам должен подбрасывать Властелин Тьмы, чтобы поглумиться и побахвалиться всемогуществом. А теперь вот это! А что, если и это не последний сюрприз? Что, если Властелин Тьмы и дальше будет поступать не по правилам? Но тогда я просто не знаю, вот не знаю, что делать. Тогда я, возможно…

Страшная мысль пронеслась через мозг, как будто вспыхнула молния и обожгла все нервные окончания. Возможно ли, что и я тогда не главный герой и даже… вообще не герой? Если правила нарушены, то тогда кто я?

Волк наконец задвигался, сказал негромко с великим сочувствием:

— Да, Властелин Тьмы на то и Властелин Тьмы. Это ж в какую ловушку он нас поймал…

Мы с вороном угрюмо молчали. На этот остров я заставил пиратов доставить себя, используя подкуп и хитрость, но не вижу пути, как выбраться обратно. Правда, я могу попробовать заклинание, но это значит — бросить волка и ворона, а я хоть и демократ, но, наверное, не до конца еще демократ, недодемократился еще до полной общечеловечности, ну не могу вот бросить, хотя, конечно же, моя жизнь бесценна, а на всех остальных плевать с высокого дерева. Да вообще-то, если честно, в самом деле плевать, если иметь в виду человеков, но волк и ворон — не люди, они не виноваты, что мы в демократическом порыве всю планету застраиваем Содомами и Гоморрами, людей бы я бросил в охотку, не задумываясь, здесь я уже демократ, своя шкура дороже, а вот волка и ворона — не могу, просто не могу…

Ворон, даже не задумываясь, как же выберемся обратно, сказал голосом стратега в генштабе:

— Теперь нам, видимо, надо отправляться на восток?

— Зачем? — спросил я безнадежным голосом.

— Так же, — напомнил волк, — в оазисе Нижнего Зла, который стерегут недремлющие джинны, хранится источник силы Темного Властелина. Надо всего лишь добраться до нее, схватить и разбить! Или сломать. И тогда он, хоть и бессмертный, будет слабее ребенка!

— Сломить, — поправил ворон.

— Сломать, — рыкнул волк.

— Сломить! — возразил ворон. — Если это игла, то ее сломливают, а не сламливают!

Я поморщился:

— Тихо, тихо. Никуда мы не поедем. Во всяком случае, искать оазис Нижнего Зла.

Оба спросили в один голос:

— Поче…му?

— Если он перепрятал источник своей жизни, то перепрячет и свою силу, если не дурак. И тоже спрячет где-то в другом месте. Может быть, на противоположном краю света. А он, судя по тому, что забрал… забрал это, не дурак… У меня все надежды были, что это дурак, ведь все они ведут себя по-дурацки, просто дебил на дебиле, критические идиоты, но этот… гм…

Я чувствовал такое отчаяние, что готов был шагнуть прямо со скалы на острые камни. Пока сюда добирался, даже не приходило в голову, как же обратно, к этому острову никто и никогда не пристает. Но вот сейчас, когда мордой о камень, когда надо мной посмеялись, плюнули в глаза, обозвали идиотом, а уж я-то надеялся, что как раз это я, красавец и умница, буду иметь дело с идиотом… вот только сейчас и долбила голову одна-единственная мысль: как обратно?.. Как обратно?.. Как обратно или, говоря по-русски, взад?

* * *

Над головой послышались хлопки, ворон покружил надо мной, но на плечо садиться не стал, а то вдруг да упаду, очень уж удрученный вид, сел на камень, клюв раскрыт, дышит тяжело.

Волк спросил хмуро:

— Ну и что высмотрел?

— Не видишь? — каркнул ворон сипло. — Пить хочу!

— Я тоже, — ответил волк. — Но тебе проще.

— Как?

— Полети и напейся.

— Куда? — ответил ворон раздраженно. — На острове нет ни одного родника! Думаешь, я не искал? А соленую воду сам пей.

— Не ссорьтесь, — попросил я. — Что ты еще видел? Что там за большие птицы пролетели выше облаков?

Он зябко поежился:

— Да это птицы Рух. Я им вроде мухи. А вы, ваша милость, навроде мыши…

Я подумал, спросил:

— Ты сможешь такую птичку раздразнить так, чтобы погналась за тобой?

Ворон огрызнулся:

— А зачем ее дразнить? Я не мальчишка. Я мудер, я не могу вести себя непристойно или легкомысленно, как какой-нибудь… скажем, ни разу не грамотный волк.

Волк зарычал, я сказал торопливо:

— Тебе придется это сделать.

— Зачем?

— От этого зависит, выберемся мы отсюда, — пояснил я, — или сгинем. У тебя скорость выше?

— В начале — в полтора раза!

— А потом?

Ворон буркнул недовольно:

— Потом, конечно, у нее. Вы не видели ее крылья!

— Тогда действуй, — велел я. — Иначе мы все здесь умрем.

Ворон каркнул недовольно:

— А нельзя ли как-то использовать нашего героя-волка?

— Было бы возможно, — ответил я с сожалением, — уже бы сделали… И еще — постарайся не дать этой птице разогнаться при отбытии.

Ворон потоптался на месте, повздыхал, перья топорщатся, я предпочел думать, что от воинственного настроения, потом он отпихнулся от камня и метнул себя в воздух. Мы с волком проводили взглядами, сомневаясь, решится ли мудрец на такой весьма рискованный поступок. Наконец ворон превратился в точку, а потом исчез вовсе. Я торопливо резал ремни, связывал, волк следил за небом, предостерегающе рыкнул, мы оба легли и прикинулись мертвыми.

Из-под приспущенных век я посматривал на небо, не сразу заметил, как одна из двигающихся по небу черточек начала увеличиваться. Волк тихонько зарычал, я зашипел сквозь зубы, он умолк. Тень в небе все увеличивалась, увеличивалась, это не птица, а настоящий трамваи с крыльями, лапы толще, чем фонарные столбы.

Ворон с громким карканьем пролетел мимо скалы и спрятался внизу. Но птица, похоже, уже не обращала на мелочь внимания, раскинула крылья над нами с волком. Я задержал дыхание, сейчас счет идет на секунды. Скала дрогнула под массой огромного тела, я скосил глаз, ура, все точно, с силой потянул за ремень. Петля захлестнулась на лапе, птица с оглушительным криком забила крыльями, тяжело оторвалась от скалы.

Нас с волком рвануло с такой силой, что я взвыл громче волка. Ремни держат крепко, но уж слишком врезаются, я прокричал:

— Ворон!.. Ворон!.. Кончай прятаться…

Волк рыкнул:

— Трус!

— …а то на последний трамвай опоздаешь! — докричал я.

Птица в панике месила крыльями воздух, нас едва не разрывало на части, ускорение настолько сильное, что ветер свистит в ушах. Уже отдалился не только утес, остров стал с овчинку, а затем и вовсе отодвинулся к краю. Внизу на огромной высоте проплывала, как под крылом огромного воздушного лайнера, водяная гладь.

Ворон догнал на последнем издыхании, когда уже покидали остров, плюхнулся мне на грудь, клюв широко распахнут, я одной рукой придержал его, чтобы не сдуло ветром, другой погрозил птице, она время от времени посматривала злобно и опускала голову с огромным загнутым клювом. Дважды я довольно удачно ударил, птица закричала и ускорила полет.

Запасным ремешком я привязал и ворона, предупредил:

— Кто знает, сколько мы проведем в таком вот подвешенном состоянии!.. Хоть она и летит быстро…

— Я буду бдить первым, — вызвался волк. — Если что, разбужу.

Свирепый ветер продувает насквозь, я подумал, что вряд ли заснем, даже если она будет тащить нас двое или трое суток, хотя если судить по этой скорости, то с такими крыльями любое расстояние пересечет за неполные сутки. Усталый ворон, на чью долю выпало такое испытание, пригрелся на моей груди и заснул. Во сне вскаркивал, дрыгал лапами, пытаясь освободиться от веревки, царапал мне грудь сильнее, чем летающие собаки.

* * *

Вдали показалась темная полоска земли. Я встрепенулся, получилось, почти получилось, ворон тоже радостно взвыл, и тут мудрый ворон каркнул:

— Ну а как вниз?

— Не станет же она летать вечно? — спросил волк резонно.

Конечно, подумал я, крылья же не на фотоэлементах, а волк сказал саркастически:

— Да, не станет. Сейчас прет в гнездо. Там не только с десяток голодных птенцов, каждый с буйвола, но и второй Рух… самец, как я понимаю. А уж он сумеет защитить супругу от нахалов!

Мороз прошел по коже. От таких птиц не отбиться, как отмахался от летающих псов. Да и то с помощью дракона. Голос дрогнул, когда я спросил:

— Но ведь они ж чуточку понимают?..

— Вряд ли, — возразил ворон с негодованием. — Они такие огромные!

— Это верно, — согласился я. — Сила есть — ума не надо. Но я слышал, что, когда сила не помогает, тогда волей-неволей пробуждаются мозги.

Внизу промелькнула береговая полоса, море осталось позади. Я вытащил меч и, преодолевая сопротивление ветра, протянул к огромному, как аэростат, брюху:

— Эй, давай вниз!.. Вниз, я тебе говорю!

Птица испуганно крикнула, крылья забили по воздуху чаще. Я стиснул зубы, ткнул кончиком в брюхо. Мягкий подшерсток легко пропустил острую сталь, птица завопила от боли, крылья ударили вразнобой, нас швыряло из стороны в сторону.

Ворон каркнул испуганно:

— Рассчитываете, что раненная, обессилев, снизится?

— Да, — крикнул я, — это в худшем случае!

— А в лучшем?

Птица, продолжая хлопать крыльями, устремилась к земле. Я стиснул челюсти, птаха может избавиться от нас, пролетев над лесом. Если протащит нас над верхушками деревьев, сучья изорвут нас на клочья. В гнездо притащит один скелет. От силы, два.

— Отпусти нас на землю! — заорал я птице. — Вон туда, поняла? Живыми!.. И мы сразу уйдем. Ты будешь свободна…

Она все так же неслась по крутой дуге к земле, сердце похолодело, волк напрягся, будто готовился разорвать ремни, а ворон сам попытался развязать клювом узел.

— Опусти на землю, — прокричал я птице. — Сядь!.. Мы тебя не тронем. Мы уйдем!

Земля стремительно приближалась, а потом, когда я уже считал гибель неизбежной, птица растопырила крылья и пошла над землей, будто выбирая место. Лапы ее попытались выставиться вперед, смягчая посадку и принимая на себя вес тела, но только одна приняла нужное положение, другая висит, едва не выдергиваясь из сустава под нашей тяжестью.

Нас тряхнуло, птица упала, не удержавшись, я мигом перехватил ремень, она тут же оттолкнулась от земли и освобожденно взмыла. Я торопливо перерезал ремни, волк отпрыгнул от нас, расставил все четыре лапы широко в стороны, словно не может прийти в себя от морской болезни, шумно встряхнулся.

Ворон взлетел, сразу же сел на корягу и прокаркал:

— Об этом будут слагать песни!.. Я ведь показал себя героем, верно?

Волк понюхал свой бок, проворчал брезгливо:

— Да, конечно… Вот на мне твоя кровь. Только почему-то желтая. И пахнет как-то странно…

Ворон холодно промолчал, отвернулся. Клюв все еще распахнут, да я и сам чувствую, что полдня бы просидел с высунутым языком. Все тело ноет после такого перелета, не говоря уже о том, что на острове меня вовсе не гладили.

— Поднимаемся, — велел я. — Мы даже не знаем, где мы, в какой стране. И какие здесь порядки.

Волк сказал утомленно:

— Мой лорд, а оно вам надо?

— Ну, так полагается…

— Плюньте, — посоветовал он доброжелательно. — Когда у вас такой длинный меч, то до этнографии ли? Да и не поймут вас.

Я вздохнул:

— Ты прав. Нам нужен трехмерный экшен с хорошей графикой и разрешением не меньше чем тыща двести восемьдесят на тыщу двадцать четыре. А повезет, так и на тыщу шестьсот. Пойдемте!

— Навстречу экшену?

— Навстречу!

Со всех сторон полупустынная местность, издали доносится слабый шум океанских волн, местность каменистая, явно море сюда наступало не раз, а вон там дальше нетронутая зелень, небольшая роща, из земли торчат глыбы старинных развалин, в двух шагах от нас заросшая травой дорога.

Я отважно ступил на эту тропу, куда-то да приведет, волк понесся впереди, а ворон ввинтился в небо. Впереди медленно оседала мелкая едкая пыль, поднятая, как догадываюсь, ногами и копытами. Я шел быстро, иногда переходил на бег, ведь бег — естественное состояние человека, волк остановился на краю обширного пространства, слышно только карканье, небо черное от налетевших ворон, наконец проступило все кровавое поле, широкое и необъятное. Павшие закрыли всю землю, часто лежат друг на друге с оскаленными в крике ртами. Повсюду горы мертвых тел, блестят топоры, мечи, ножи, косы. К небу вздымаются обломки копий в застывших кулаках, торчат руки, ноги, конские копыта.

Страшное поле, уже кладбище, ибо немыслимо собрать всех павших и похоронить, тянется во все стороны в бесконечность, смыкается с горизонтом, уходит за край земли. Изредка виднеются челядины, собирают оружие, сносят охапками в огромную кучу, возвращаются к самым знатным из павших, снимают доспехи, шарят в карманах, стаскивают дорогие сапоги.

Высоко в синем небе звонко кричит жаворонок, но над полем кружат, оглушая мир радостным карканьем, совсем другие жаворонки: огромные, черные, ликующие.

— Идем мимо и дальше, — сказал я торопливо.

Волк покачал головой:

— Да, битва прогремела кровавая… Мой лорд, разве вам это не в радость?

Я огрызнулся:

— А вот представь себе, совсем нет.

— Почему?

— Потому что у меня два высших! И вовсе не в университете Патриса Лумумбы получены.

Захлопали крылья, ворон плюхнулся на плечо, сложил крылья, чуть не отрезав мне ухо жесткими перьями.

— Мой лорд, я присмотрел впереди неплохое место для ночлега. Да и гроза собирается.

Я тоже посмотрел на багровое солнце, туча черная, ливневая, но пока далековато.

— Что, опять?

Ворон ответил с неудовольствием:

— Мой лорд, это повтор, но что делать?.. Жизнь состоит из таких вот повторов. А что же, не спать вовсе? Идти день-ночь, день-ночь, день-ночь, как по той же Африке?

— Ладно, — сдался я. — Только проследи, чтобы не остановиться на заброшенном индейском кладбище.

— Индейском?

— Ну да. Их духи не любят, когда вторгаются в их резервации. Антиглобалисты.

У меня на поясе уже тушки трех зайцев, подстрелил по дороге, у волка кровь на морде, кого-то сожрал попутно, пусть не перебегают на красный свет, даже ворон летит тяжело, явно сожрал чьих-то птенцов, не страдает от избытка гуманизма и, как и Штаты, может бомбить нужную цель, не обращая внимания, сколько там рядом «ни в чем не повинных младенцев с чугунными слезками».

Глава 4

Ворон хорошо рассмотрел тучу, потому для ночлега выбрал местечко в сухой и просторной пещере. Там, в оставленном снаружи мире, темнота ночи время от времени разрывалась яркими вспышками, глухо рокотал гром, потом вспышки стали слепящими, а гром не рокотал, а грохотал, затем грохот сменился сухим треском. Молнии блистали непрерывно, выглядело так, что мы сидим в полумраке, а там, по ту сторону входа, слепящий день, даже не день, а что-то небывало яркое, трепещущее, свет не просто свет, что значит — привычно оранжевый, а белый до абсолютности, до первозданной чистоты, до того мига, когда был создан белый свет и окружающая его Вселенная.

Жутко завывал ветер, донесся скрип дерева. Затрещали ветви, волк прислушался, сказал с сочувствием:

— Верхушку сломало.

— Сломило, — поправил ворон.

— Сломало, — прорычал волк.

— Сломило! — каркнул ворон. — Пень неотесанный!

— Сломало, — повторил волк упрямо. — Это называется рябиновая ночь. Не то рябина цветет в этот день, не то завязывается или поспевает…

Ворон сказал раздраженно:

— Во-первых, сломило, а не сломало, я лучше знаю, я — ворон! Мудрый ворон. Во-вторых, не рябиновая, а воробьиная ночь, потому что в эту ночь воробьи… что-то делают. Или с ними что-то делается.

— Воробьи ни при чем, — заявил волк. — В такую ночь черт в виде ворона летает и поджигает кровли. Кстати, мой лорд, к этой странной птице тоже надо присмотреться. Что-то в ней не то, не то… Умничает больно. Не пора ли ее на костер за поджоги?

Я спросил:

— К черту?

— Да, — ответил волк и посмотрел на ворона, — к черту.

Ворон ответил высокомерно:

— В стране рожденных ползать к рожденным летать относятся как к незаконнорожденным.

Волк сказал сочувствующе:

— Да-да, я тоже заметил, что рожденный ползать летает как-то боком.

— Рожденный ползать летать не может, — возразил ворон, — но порой залетает очень высоко.

— Мы такие, — согласился волк, не заметив двойного дна. — Не то что некоторые, что всегда на высоте… полета зеленой мухи над навозной лепешкой… Иначе бы, заметив приближение противника, мы не прятались бы, как барсуки.

— Барсуки в пещерах не живут.

— Я не сказал, что живут, — сказал волк, — я сказал, прячутся!

Я подбросил пару веток в огонь, сказал сонно:

— Вы договоритесь, кто из вас сторожит с вечера, а кто под утро, а я уже отключаюсь. Только не подеритесь, хорошо?

Волк ответил:

— Да куда уж драться, тут только и гляди, чтобы рожденный летать не накакал на голову.

* * *

Утром я проснулся от шума, карканья, пальцы сжались на рукояти меча раньше, чем я открыл глаза. Вскочил, в зияющий проем бьет свет, с той стороны стучат копыта, а когда я выметнулся, готовый рубить и колоть головы, как дрова, ахнул. Белоснежный жеребец мотает головой, волк прыгает перед мордой, пытаясь ухватить за оторванный повод, а сверху ходит кругами ворон, орет:

— Ну ты маладец, рогатый!.. Ну ты вааще даешь…

Пальцы разжались, меч звякнул о камни, я бросился навстречу Рогачу, обнял за шею. Он шумно дышал и наконец лизнул мне лицо. Выглядел он худым, чуть ли не изможденным, только рог на середине лба остался прежним, как будто покрупнел даже, я поцеловал в горячие бархатные ноздри.

— Как ты… сумел?.. Это же сколько пришлось бежать?

Ворон каркнул:

— Судя по азимуту, не так уж и много пробежал. Мы высадились всего в сотне миль от того рыбацкого поселка.

— Это он не жрал с тоски, — объяснил волк серьезно. — Мы, волки, такое благородное чувство понимаем. Это пернатым оно недоступно, что и понятно, с них разве что пучок перьев…

Я сказал решительно:

— Сегодня никуда не двигаемся! Кормим Рогача, ублажаем, пусть отдохнет, а завтра с утра…

Ворон каркнул бесчувственно:

— А как же спасение мира?

— Подождет, — ответил я.

— Но если Черный Властелин выступил, это ж каждый день новые невинные жертвы, спаленные города и деревни, сотни нанизанных на пики, тысячи повешенных… кха-кха, простите, слюной поперхнулся, мильоны обескровленных, в смысле, оставшихся без крыши…

— Плевать, — ответил я. — Мильон туды, мильон сюды, все равно в остатке семь миллиардов А вот Рогач у меня один!

На другой день Рогач выглядел заметно посвежевшим, отдохнувшим, даже поправился чуть. Мы выступили после плотного завтрака, с ходу переправились через довольно широкую реку, две трети удалось вброд, только ближе к берегу вода промыла русло на хорошую глубину, я соскользнул с Рогача и плыл рядом, волк обогнал нас и первым выбрался на берег, где раскорячился на всех четырех и шумно отряхивался. Брызги летели и летели веером, словно вынес на шерсти пару цистерн воды, уши мотались, как привязанные.

Ворон каркнул насмешливо, надо же выказать свое превосходство над бескрылыми, полетел вперед, пообещав разведку боем. От реки потянулась довольно широкая, хоть и безлюдная дорога. Мы не проехали и часа, как встретили перекресток, небольшой постоялый двор. Я преодолел соблазн остаться, мужчина должен привыкать ночевать у костра и питаться с шампура, а не со сковородки, как едят женщины, дети и мужчины с расшатанными зубами.

Волк, как и ворон, часто уносился вперед, чему я всегда радовался. Ворон осуществляет, так сказать, общую разведку, стратегическую, сообщает больше о ландшафте или передвижении больших групп людей, на основании его доклада я мудро выбираю путь, а волк уточняет особенности этого пути, успевает отыскать удобное место для ночлега, в то время как ворону не по зубам заметить крохотный родничок, тайком выбивающийся из-под корней могучего дуба.

По обе стороны дороги шумят нехоженые леса, часто прерываемые обширными участками степи И в лесу, и в степи видимо-невидимо всякого зверя, больше всего в поймах рек. Но и проезжая леса, то и дело приходилось давать дорогу стадам могучих туров, встречали множество медведей и чуть ли не на каждой поляне натыкались на кабанов, огромных и жутковатых.

На деревьях мелькали рыжие молнии белок, за ними порой проносилась куница. Дважды пускал стрелы в рысей, что чересчур нагло укладывались на ветках, нависающих над дорогой, и рассматривали по-хозяйски оценивающе проезжающих. Когда проезжали по участкам степи, там не столько паслись, сколько носились от избытка сил табуны диких коней, яростных и неукротимых. Я старался не приближаться, вожаки табунов могут расценить как вызов и броситься драться.

Когда переходили вброд даже самые мелкие речушки, под ногами шныряло столько рыбы, что порой закрывала дно. Однако человек здесь почему-то не селится, это заметно. Мы встречали следы одиночных стоянок охотников. Видно же, здесь можно прокормиться одной охотой или рыбной ловлей. Хотя и земли богатые, черноземные. Воткни оглоблю, к утру телега вырастет.

Однажды задули сильные горячие ветры, воздух наполнился раскаленным песком, небо стало цвета расплавленной меди. Ворона сносило напором встречного вихря, в конце концов я ощутил толчок в плечо и крепкие когти на перевязи. Рогач пригибал голову, но шаг не замедлил, так двигались некоторое время, затем ветер утих, я ошалело оглядывался.

Я знаю, что Сахара наступает со скоростью пять километров в год, время от времени появляются обнадеживающие данные из институтов, что создали растение, способное укрепиться на песках и удержать их передвижение, но вскоре обычно появляется сообщение, что на этот раз пески поглотили такой-то древний город, в котором царица Савская получала диплом, и вплотную подступили к городу, откуда Баурджед вывозил ебонитовое дерево… однако на этот раз Сахара, похоже, в одни сутки выполнила месячную норму, как у нас в Москве бывает с дождями или снегом.

Барханы подернуты дымкой, как бы в тумане, очертания размыты, это так ветер передвигает их, срывая песчинки и складывая на новое место. Судя по направлению, скоро вон тот огромный цветущий город станет Содомом и Гоморрой… да что эти города извращенцев ко мне привязались, Геркуланумом и Помпеей, я хотел сказать. Кому-то очень повезет, когда начнет рыть колодец и наткнется на вершинку вон того гордого, вознесенного к небесам минарета…

Впереди из песка высунулось темное горлышко, я пустил было коня мимо, однако взгляд ухватил знакомые очертания. Я натянул поводья, всматриваясь. Волк оглянулся:

— Что там?.. О, мой лорд, вы нашли кувшин с джинном!

— Ну так уж и с джинном, — возразил я на всякий случай. — А может быть, с простым вином? За сотни лет уже уксус…

Ворон слетел с плеча, сел на песок рядом с кувшином. Вид у птахи озадаченный, посмотрел одним глазом, потом другим, это всегда потешно, хотя только сова смотрит двумя глазами по-человечьи, пора бы привыкнуть, ворон каркнул:

— Печать самого Самийла… э-э… Сулеймана… То бишь Соломона!

— Ну и что? — спросил я.

— Доказательство подлинности, — важно каркнул ворон. — Только царь Соломон тысячами запихивал джиннов в кувшины и бросал в море. К нему ежедневно привозили три телеги кувшинов, а корабль от его дворца отплывал четырежды в сутки. Я эту печать знаю хорошо, он однажды по царской щедрости и на мое крыло поставил печать, а на голову промахнулся, я успел вылететь в окно…

Я нагнулся, взял в руку кувшин. Маловат, вряд ли больше литра поместится, видимо, для джинна это не играет роли, так что для вина готовили большие кувшины, красиво именуемые амфорами, а для камер-одиночек вот такие карцеры, чтобы сидел тысячи лет, согнувшись.

— Открывайте! — сказал волк хищно.

— Открывайте, мой лорд, — каркнул ворон. — Ну открывайте же!

Я рассматривал печать внимательно. Эти дети природы еще не знают, что есть такие кувшинчики, что взрываются. Некоторые так взрываются, что оставляют кратер с оплавленными краями и озером кипящей магмы на дне.

— А не рискованно?

Волк изумился:

— Да вы что, мой лорд? Вон Аладдину джинн из кувшина разрешил набрать столько сокровищ, сколько может унести!

— Знаю, — ответил я. — Аладдин не только набрал драгоценностей полные горсти, но и наложил себе в штаны. Однако не все джинны, полагаю, такие…

— Почему?

Ворон рассерженно каркнул:

— Все выпущенные джинны что-то да предлагают человеку!.. Либо три желания, либо вечное служение… на худой конец — кучу сокровищ!

Я покачал головой, продолжая рассматривать кувшин.

— Соломон забрасывал их на дно моря тысячами. Если не миллионами, И на берег выносило сотни, если не тысячи. Однако знаем только две-три истории, когда выпущенный на свободу джинн награждал освободителя. Что это значит?

Они переглянулись, волк прорычал:

— Остальные держат язык за зубами.

— Вот-вот, — сказал и ворон. — Помалкивают. Не иначе и богатые тоже плачут!

Я сказал задумчиво:

— А у меня другая версия. Стоит сорвать печать, как освобожденный джинн мигом все уничтожает вместе с кувшином, чтобы не запихнули обратно. И тут же смывается. Это вроде взрыва… Да это и есть взрыв, джинн — чистая энергия? А когда джинн не успел рвануть, где-то один к тысяче… Нет, я при таком раскладе не играю.

— Неправильная версия, — рыкнул волк, но без уверенности.

— Есть разные версии, — согласился я, — моя и… неправильные. Я выбираю верную.

Волк вырыл лапами ямку, я уронил туда кувшин, волк зарыл, повернувшись задом и бросая землю задними лапами. Ворон, обидевшись, полетел далеко впереди, не снижаясь к нам до самого вечера. Уж он-то в любом случае остался бы цел: обычно от опасности держится подальше, да и не стал бы джинн обращать внимание на птицу, но если бы джинн взялся выполнять желания, то и ему что-то да перепало бы.

Наконец ворон вроде бы сменил гнев на милость, снизился, пошел над нашими головами. Я рассмотрел, что впереди среди деревьев возвышается мрачное строение из темного камня. Глыбы слишком велики, явно не жилище, что-то ритуальное, конь мой замедлил шаг, стараясь подольше побыть в тени: впереди нещадное пекло раскаленного песка, солнце палит с высоты и отражается в каждой песчинке, сделав и ее крохотным солнцем.

Волк тоже посматривал на массивное сооружение из камня, ворон сделал над ним пару кругов и сел на вершину. Волк оглянулся, в глазах вопрос, я отмахнулся. Он прорычал:

— Мой лорд, но как же…

— Мимо и дальше, — пояснил я.

— Но это же, — сказал он, — если не ошибаюсь, гробница самого Крематогастера!

В его рыке слышалось неимоверное почтение, я не успел ответить, ворон тут же злорадно каркнул:

— Во-первых, не гробница, а склеп!.. Во-вторых, не Крематогастера, а короля Дитриха Благородного!.. В-третьих, молчал бы, серость!

Я отмахнулся:

— Да хоть и мавзолей! Почтение к предкам надо иметь, поняли?

Ворон каркнул протестующе:

— Но там могут быть сокровища!

— Эх ты, Лара Крофт в перьях, — укорил я. — Знаю, что твои сородичи поворовывают блестящие камешки из спален графинь, за что служанок обвиняют в воровстве и вешают, но ты же мудрый, на фиг тебе алмазы, сапфиры, рубины?

У ворона глаза заблистали, как алмазы, потом загорелись, как сапфиры и рубины, прокаркал перехваченным голосом:

— Сто тысяч лет лучшие люди искали короля Дитриха…

Волк стоял перед входом и принюхивался, прервал:

— Говорю же, это гробница Крематогастера!.. По запаху чую.

— Дитриха, — каркнул ворон, — Дитриха, Дитриха!.. Все искали, изучали старые рукописи, карты, собирали сведения… а мы сами наткнулись! И что же, пройдем мимо?

— Ага, — ответил я. — Пройдем, проедем. А кто-то и пролетит.

— Мой лорд! Но там же, помимо сокровищ, — древние мечи, амулеты, талисманы, шлемы, щиты, копья, поножи…

Я уже проехал, они некоторое время оставались позади, волк наконец догнал, а ворон еще долго оставался на крыше склепа. Волк посматривал с укором, я огрызнулся:

— Есть правило для героя: вообще не приближаться к местам упокоения. Скорее всего, пришлось бы там в подземельях прыгать через ловушки, повисать на решетках, сражаться с толпами оживших мертвецов, с мумиями, полчищами огромных скорпионов, а потом и с самим Царем Скорпионов… может быть даже, с Царем Скорпионов-2, а потом я на последнем издыхании выползу наверх… кстати, потеряв вас обоих в неравной битве…

Волк сказал с неудовольствием:

— Ну почему обязательно терять?

— Да, — сказал ворон обидчиво, — хорошо бы как-то без этих крайностей!

— Чтобы было видно, — объяснил я, — какая трудная была задача!.. И какими нечеловеческими усилиями добились желаемого. Но на хрен нам это желаемое? Мы ведь едем спасать принцессу из лап Повелителя Тьмы?

Ворон напомнил ехидно:

— Уже нет. Принцесса вышла замуж. И, как мне кажется, не очень-то и сожалеет. А в том письме она просто язык показывала.

— Мне тоже так показалось, — сказал волк. — Женщина, что с нее возьмешь.

Я подумал, сказал с сомнением:

— Да, конечно, это людей из числа напарников надо потерять всех, а потом на последнем издыхании… нет, просто последнем дыхании сразить Главного Босса, дабы победа выглядела Великой Победой во Спасение Мира! А про волков и ворон ничего не сказано.

Волк перевел дыхание, а ворон сказал рассудительно:

— Тогда все зависит от нас.

— Многое, — поправил волк.

— Вы уж постарайтесь, мой лорд, — каркнул ворон. — Ну и что, если я в перьях? Может быть, Диоген ошибался!..

* * *

Несколько раз встречали караваны, расспрашивали также рабочих на поле, лесорубов, пока один из угольщиков не рассказал, что в соседнем селе на отшибе живет известный колдун. Если сумеем заинтересовать, то расскажет нам все, что с нами было, что есть, разве что не скажет, что будет, но это совсем пустяк, зато его можно выпытать еще о разном, он любопытный, поговорить любит…

Ворон ликующе каркнул:

— Наконец-то пошла карта, мой лорд!.. Узнаем, где на самом деле жизнь этого мерзавца, разломаем, а потом… пойдем грабить замок!.. А у него там сокровищ, сокровищ…

— Камешки, — прорычал волк.

— Да, — подтвердил ворон, — камешки! Тебе не понять сущности красоты.

— Да, — согласился волк, но в голосе звучала насмешка, — куда уж нам, серым.

Я не слушал их пререкания, привычно. Рогач идет галопом, дорога пошла на холм, а оттуда увидели разбросанные домики, ровные квадраты полей, огромный заливной луг, стада коров. И в то же время мой взгляд сразу же отметил дом, как сказал угольщик, на отшибе. Не хату, а именно дом, крепкий, кирпичный, без огородов, но с большим садом, колодцем.

Волк все понял, понесся короткими торопливыми скачками, ворон ревниво заерзал, каркнул:

— Ну чего суетится, чего? Все ведь понятно… Эх, серость!

— Нехорошо так про отсутствующего, — упрекнул я. — Лучше подумай, как с колдуном будем разговаривать. Ворон каркнул:

— Как? Мечом по голове!

— Ты чего? — удивился я. — Озверел?

— Мой лорд, разве вы не герой?

— Герой, — ответил я с готовностью, — даже главный герой, что самое важное, даже жизненно важное. Нет, я не интеллектуальный герой, я такой хрени не понимаю, но в то же время и не полный дурак, понял?.. Я говорить пришел, а не бить по голове, как младших братьев. И мы поговорим. Если не согласен, подождешь за дверью.

Ворон сказал поспешно:

— Мой лорд, я только ярче обрисовываю ваш героический образ.

— Ладно, — сказал я. — Будешь допущен.

Колдун оказался на диво крупным мужиком, загорелым, жилистым, хоть и с животиком. Он колол дрова за домом, проделывал все это с удовольствием. Я ощутил раздражение и смутное беспокойство, что-то слишком многое не укладывается в знакомые и такие удобные схемы.

— Бог в помощь, — сказал я. — У меня такой пустячок, что я мог бы и не слезать с коня.

Колдун посмотрел на меня с хмурым интересом, поколебался, с силой воткнул топор в колоду.

— Говори, — предложил он. — Знаю, что после такого вступления да еще таким небрежненьким тоном обычно собирают Великую Лигу Магов. Проверим.

Я вытащил две золотые монеты, подбросил в воздух, поймал.

— Они твои. Как только ответишь. У меня, повторяю, пустяковый вопрос… Мне нужно знать, где прячет свою жизнь Властелин Тьмы.

Колдун несколько мгновений смотрел выпученными глазами, потом голова его запрокинулась, я увидел могучий кадык, из распахнутой пасти вырвался могучий рык, это он так смеется, возможно, даже просто хихикает, так что лучше не провоцировать на хохот, могу оглохнуть.

— И это все?

— Да, — согласился я. — Правда, пустячок?

Он покачал головой, губы все еще трясутся от смеха.

— Великую Лигу Магов, возможно, созывать не придется… но я не уверен, что вообще кто-то сможет ответить. Ладно, пойдем в дом.

Глава 5

В доме этот великий колдун часа два всматривался в волшебные зеркала, бросал в огонь щепотки диких трав, те начинали вопить, извиваться и пытались выпрыгнуть из языков пламени, приносил жертвы… ну, когда надо, то пусть, это же для меня, для меня можно, шептал заговоры и призывал души умерших. Наконец подземный гул затих, дым вытянуло в окно, а чародей в изнеможении откинулся на спинку испещренного рунами кресла.

— Ну что? — спросил я жадно. — Рисуй карту!

Он медленно открыл глаза. Я содрогнулся, глаза красные, в них полыхает пламя.

— Карта не понадобится.

— Так близко?

— Ну, не совсем…

— А где, я знаю это место?

— Узнаешь…

Он медленно ронял слова, то ли от усталости, то ли важничает, нагоняет цену. Я спросил нетерпеливо:

— Так где же?

Он опустил взор. Мне на миг показалось, что чародей малость не в своей тарелке.

— Его жизнь хранится…. Его жизнь хранится там же, где и его источник колдовской мощи. Это место — его собственный замок.

Он не поднимал взора, я вдруг понял, что колдуну просто неловко взглянуть мне в глаза. И не потому, что не смог ответить, смог, но этот Властелин Тьмы ведет себя совсем не так, как ведут, как вели все остальные Властелины Тьмы, Хозяева Ужаса, Владыки Ада, Черные Мастера и прочие генералиссимусы Бездны и Хаоса. Потому колдун все это время привычно шарил по ледяным пустыням, охраняемым великанами Имира, по недоступным смертным горным вершинам Черных Гор Ада, по дну самых глубоких океанских впадин, где спит Морской Змей, по пещерам, что тянутся через владения троллей, гномов, кобольдов и кудов до Огненных Озер, где так удобно спрятать на одиноком острове как источник своей удивительной мощи, так и драгоценную жизнь.

Я тяжело рухнул на широкую лавку. В голове все кругом, даже в ушах затрещало, будто перекись выжигает пробки.

Это не лезет ни в какие ворота. Этот гад, Властелин Тьмы, ведет себя не по правилам. Он должен был, просто обязан спрятать свою жизнь если уж не на том острове, где мы лопухнулись, то где-нибудь на краю света среди ледяных пустынь. Я прошел бы долгий путь, побивая ледяных чудовищ Вечного Мрака, отыскал бы этот гребаный утес, срубил бы ледяной дуб, а затем, как по писаному: ящик, зайца, утку, Фаберже, иглу… Или так же точно бы через жаркую пустыню, побивая огненных чудовищ Вечного Пламени, отыскал бы… и так далее. Но этот гад играет нечестно, не по правилам.

Колдун прокашлялся, в неловкости нарушил молчание:

— Я даже не знаю… Как поступишь, герой?

Я буркнул:

— Не знаю. Как вообще положено поступать с теми, кто нарушает законы?..

Он ответил осторожно:

— Это зависит от того, как нарушить… Если по мелочи — таких в темницу или на плаху. Если по-крупному — то в короли, спасители человечества.

Я подумал, кивнул. Это знакомо, в каждой стране правительство и депутаты именно из таких, а у нас так и вовсе самые отпетые, самые что ни есть паханы, воры в законе.

— Деньги твои, — сказал я. — А мы пошли, пошли, пошли….

Я уже садился на Рогача, когда колдун окликнул:

— Эй, герой!

Мы все четверо обернулись, затем Рогач застеснялся и снова устремил взор в линию горизонта, а волк и особенно ворон с вниманием таращили глаза на колдуна, будто обращается именно к ним, а я так, сбоку припеку.

— Слушаю, — ответил я очень вежливо.

Колдун приблизился тяжелой походкой дрессированного медведя. На лице по-прежнему смущение, лопухнулся с поисками, а всякий профессионал не любит, чтобы клиенты видели такие катастрофические промахи, заговорил густым ворчливым голосом:

— Возможно, тебе понадобится вот такая штучка…

Он вытащил из кармана узелок, дунул, тряпочка развязалась сама по себе, вот бы мне такие шнурки, на ладони тускло заблистал камешек, похожий на антрацит.

Я посмотрел туповато, мне можно, в этом преимущество варвара, спросил честно, что постеснялся бы сделать с двумя «высшими»:

— А что это?

— Артефакт, — проговорил он, с трудом вспоминая неместное слово. — Так он называется. Говорят, где-то за него даже шли войны. А потом один из магов спрятал его здесь. А потом из рук в руки… так вот и оказался у меня. Это очень ценная вещь… говорят.

Сердце мое забилось чаще, ведь это одно из сокровищ, которое все галактические и метагалактические цивилизации ищут на Земле, теперь вот так просто попадает мне в руки? Ничего не понимаю, что за нелепость, все поменялось, все встало с ног на голову.

— А он правда, — спросил я с надеждой, — дает возможность видеть будущее?

— Абсолютно, — заверил он. — Все, что захочешь! И о ком захочешь! Любой клочок пространства.

Артефакт на ощупь теплый, настоящий уголек, легкий, я взвесил его на ладони, спросил:

— А как это делает?

— Да просто скажи, — объяснил колдун.

Я сказал громко:

— Хочу увидеть, где прячет свою жизнь Черный Властелин Тьмы!

Ничего не происходило, колдун покачал головой.

— Ты не понял, — сказал он сочувствующе. — Артефакт показывает все-все. Но только не ближе чем за миллион лет. Дальше — сколько угодно, но не ближе. Такова его особенность. Но в остальном — абсолютно точно, сразу, моментально!

Я стоял, чувствуя себя дуб дубом. Конечно, для буртазов или как их там, которым по десять миллионов лет, это не так уж и далеко, для них такой артефакт, даже Артефакт весьма ценная штука. А для меня, вообще для землян? Смотреть на то место во Вселенной, через которое миллион лет назад пронеслась как пуля Земля? Или заглядывать в такое будущее, что просто в голове такие цифры не укладываются?

— Выходит, — спросил я горько, — не удастся узнать завтрашние выигрыши на скачках? Номера победивших лотереек?

— Артефакт пустяками не занимается, — сказал колдун значительно. — От миллиона и выше! Можете посмотреть, что будет через миллиард лет. Через два, три, пять… Это артефакт! Но я вижу, великий герой, что вы несколько… огорчены?

Я буркнул саркастически:

— Вот именно, несколько. Совсем несколько.

Он кивнул благожелательно:

— Это в вас говорит извечная мудрость. Глубинная, что сосредотачивается не в головном мозге, что совсем недавно нарос на верхнем конце спинного мозга, а в самом спинном — древнем, хранящем великие тайны и великие знания… Я тоже только здесь, в уединении, узнал еще одну великую мудрость… Даже — Великую Мудрость! Она гласит, что дорога к цели важнее самой цели. Что важно не достижение цели, а стремление к ней…

Я сказал уныло:

— Да, знаю-знаю. Главное — не побеждать, а участвовать. Догнал — не догнал, зато хоть погрелся… Только я не настолько мудр.

Он сказал уважительно:

— Героям не мудрость важна.

— Да, конечно… А что?

— Идущесть, — сказал он. — Только идущий осилит дорогу. А у нас все… сидящие. Мудрые, но сидящие.

Я сунул артефакт в карман, поблагодарил, Рогач с удовольствием пошел быстрым наметом, стелясь над землей, как низколетящая птица. Волк и ворон помалкивали, деликатные, ворон на всякий случай слетел с плеча, чтобы я в благородной задумчивости не свернул ему шею за внезапный карк над ухом, а я смотрел бараньим взглядом поверх ушей Рогача, но ничего не видел. Череп от напряженных раздумий трещал.

Я слыхивал о неуязвимых героях, даже о бессмертных и неуязвимых. Так говорили, но потом выяснялось, что всякий раз у них оставалось нечто уязвимое.

Волк насторожил уши, бежит рядом с Рогачом.

— Чем-то могу помочь, мой лорд?

— Не мельтеши перед глазами, — буркнул я. — И сбоку тоже. У меня вот такая безумная мысль пришла…

Волк прокричал на бегу:

— Гениально, мой лорд!

Я подумал, переспросил с подозрением:

— Ты в самом деле так думаешь?

— Конечно, — ответил волк преданно. — Говорить о правах человека можно до бесконечности! Меня ворон этими правами совсем задолбал, будто не ворон, а долбатель какой-то, чтобы не сказать короче…

Он посмотрел в небо, темная точка на уровне парения орла сизокрылого, вздохнул, но не стал топтать оппонента в его отсутствие.

— Да, конечно, — согласился я. — Это о правах… А вот про уязвимость Властелина Тьмы, гм… К примеру, если он в самом деле уязвимым бывает только раз в сутки, да еще и сам не знает, когда именно… Это для того, чтобы его нельзя было схватить и под пытками узнать тайну.

— А как же сам себя?

— А сам, к примеру, может сидеть и тыкать ножом в горло. Когда-то да порежется!

Волк подумал, сказал с оживлением:

— Задачу можно еще усложнить!.. Это уязвимое место двигается по телу! Иногда голова, иногда бок, иногда — пятка. Как вам такое?

— Не нравится, — ответил я твердо. — Правда, в этом мире начинают происходить какие-то странности. Не всегда случается то, что нравится, к тому же все время какие-то подвохи. И все еще нет подсказок от самого Властелина Тьмы, как его победить на самом деле. Странно это. И даже как-то вообще непонятно. Неправильно даже.

Волк не ответил, задрал голову, взгляд желтых глаз устремлен в небо. Оттуда стремительно падал ворон, все увеличиваясь в размерах. Прокаркал страшным голосом:

— Куда прете, куда прете?.. Там же засада!.. Все в черных доспехах!

— Люди Черного Властелина, — вскрикнул я. — Как далеко?

— Да вон за теми кустами! — заорал ворон. — Ладно я задумался о проблемах бытия, не заметил, но вы-то куда? Волк, где твое нюхло?

Я беспокойно вертелся в седле, Рогач всхрапывал и прядал ушами. Кусты совсем близко, хорошие стрелки уже могли бы попытаться достать стрелами. Правда, если сами прем им в руки…

— Обойти можно? — осведомился я.

— Да куда обойти? — прокричал ворон. — Куда обойти?..

Волк задрал голову и нюхал воздух. Судя по взглядам, что бросал по сторонам, перед нами дуга размером с Курскую, а справа и слева по Мажино и Маннергейму, я повернул коня, спиной ощущая лютые взгляды врага, никто не останется в кустах, видя, как добыча вдруг попятилась, я крикнул:

— Удираем!.. Ворон, высматривай!

Рогач понесся, как стрела, я никогда не видел его таким напуганным, явно в кустах сидят не самые белые и пушистые, копыта выбивают дробь, как на плацу при подготовке парада, волк унесся тоже вперед, я лопатками ощутил незащищенность спины, а меч даже в ножнах больно узковат, спина все-таки пошире, даже намного шире, а ведь в этом месте интеллигент с двумя «высшими».

Ворон снизился, прокричал:

— Левей, левей!.. А то напоретесь…

— Там же ничего не было! — крикнул я.

— А теперь есть!

Волк оглянулся в прыжке:

— Мой лорд, они пытаются сомкнуть кольцо!

Рогач послушно менял направление еще до того, как я подавал команду, я наконец сообразил, что он перешел на прямое управление ворона, тому виднее, мы втроем сдавали то влево, то вправо, обходили выставленные заслоны, местность больно открытая. Хотя кустарник попадается густой, кроме того, овраги, низины, наконец впереди показалась речушка, уходящая в лес. Рогач наддал, вода приблизилась и разлетелась в стороны серебряными брызгами. Из-под копыт шарахнулись испуганные рыбешки. Я прокричал:

— По течению!..

Ворон с высоты каркнул:

— Вверх или вниз?

— Не умничай, — рыкнул волк.

Мы понеслись вниз, ибо вверх — это оставить пахучие следы в самой воде, опытный следопыт только опустит морду, чтобы определить, когда мы ушли, сколько нас, голодные или сытые и сколько у нас монет в карманах.

Рогач иногда проваливался в ямы, вымытые прямо посреди отмелей, где воды по щиколотку, волк вырвался вперед, показывая дорогу, Рогач понесся следом, а над головой не прекращалось мощное хлопанье крыльев.

— Лучше поднимись повыше! — крикнул я. — Расскажешь, сколько их! И как далеко.

— Мой лорд, — прокаркал ворон, — если меня увидят, сразу поймут, где вы.

— Ладно, — прокричал я, — лети на бреющем.

— На бреющем? — переспросил ворон. — А что это… а, какое точное слово! В самом деле, надо занести его в словарь. Брр-р-реющий полет — красиво…

Волк затормозил, Рогач едва не оттоптал опущенный в воду хвост. Я ощутил, как на моем загривке шерсть встала дыбом, из горла вырвалось глухое рычание. Впереди река разлилась широко, это, вообще-то, неплохо, значит — везде мелко, но я с ужасом увидел острые плавники над водой, словно к берегу идет стая акул или касаток.

Передние уже начали высовываться на отмели, некоторые буквально выбрасывались на пологий, залитый солнцем берег, мокро шлепают жабры, некоторые из рыб тяжело пытались двигаться вперед, опираясь на жабры и плавники. Самые бойкие доползли до деревьев, одни остановились передохнуть в тени, спасшись от жгучего солнца, другие начали карабкаться на деревья.

У тех, что остались внизу, быстро пересыхала чешуя, они начали неуклюже зарываться во влажный песок. На глазах плавники становились крепче, видоизменялись в лапы ящериц, и вот уже рыбоящеры попрятались в норах, а те, которые взобрались на деревья, приняли окраску серых веток и зеленых листьев.

Я не успел досмотреть, часть рыб повернула в нашу сторону. Волк вскрикнул:

— Мой лорд, у них зубы!

— Скачи за мою спину, — велел я.

— Щас, — ответил волк оскорбленно. — Обижаете… сэр.

Я выхватил меч, вода прозрачная, особенно вблизи, веретенообразные тела метнулись к моим сапогам. Рогач начал подпрыгивать и бить копытами. Я ощутил толчок, рыбина ухватила зубами за сапог и старалась стащить, видимо, в нору. Упереться не во что, песок взрыхлился, я поспешно ударил мечом, еще и еще, вода окрасилась красным, на поверхности забили кровавые бурунчики, словно прорвало проложенную по дну реки трубу с контрабандным вином из Молдавии.

Рыбы подпрыгивали и глупо тыкались в ноги, пока еще неумело, зубы отращивают на ходу, часть вымрет в наших водах, часть обеззубеет и превратится в мирных сомов, но пока что внезапная мутация делает отбор, кого куда, я изо всех сил помогал эволюции, рассекая зубоносов, волк крутился и хватал сверху за черепа, раскусывал и прыгал на следующую.

Когда вся река окрасилась кровью и вроде бы начала выходить из берегов, я крикнул:

— Довольно, пробиваемся дальше!.. Они и так нас задержали!

Последние уцелевшие рыбины трусливо бросились наутек. Я даже успел увидеть, как одни превращаются в толстых карасей, зарываются в ил, другие расплющиваются по песку так, что оба глаза на одной стороне, третьи быстро-быстро, вибрируя всем телом, опускаются в песок, выставив только отросток на морде, имитирующий червячка.

Волк снова мчался впереди, я едва поспевал, но все равно дивился эволюции, что сотнями, миллионами лет идет неспешно и величаво, а потом в отдельных критических точках и в критические дни срабатывает механизм перехода количества в качество, происходит мутация, вот так и человечество появилось, вот так и вся Вселенная в результате некой вселенской мутации, что выбила в необъятном хаосе странную упорядоченную структуру из галактик, пространства-времени, измерений, иерархии элементарных частиц, и все это начинается, естественно, в Корчме, в таинственной Корчме, откуда все идет…

На ходу оглянулся, с уже отдалившихся деревьев неумело перепархивает через поляну на верхушку соседнего дерева парочка первых археоптериксов, еще даже не ящериц почти что рыб с примитивными крыльями-плавниками. Ворон снизился, прокаркал:

— Все, от рыцарей Зла вроде бы оторвались… Ох, Кости Небесные…

Он умолк, я выждал, прокричал раздраженно:

— Ну что там? Чашечку кофе на белые брюки уронил?

Ворон каркнул растерянно:

— Жуки…

— Ну и что?.. Майские или какие-нибудь колорадские?

— Нет, но… да вы сами увидите!

На пологом берегу Рогач задрожал, волк обогнал, но на гребне застыл, шерсть дыбом, зарычал, попятился. С треском ломая кусты, в нашу сторону прут, как тяжелые танки, жуки. Самые мелкие — с барана, крупные — с бычка. Блестящие металлом, с механически странными движениями, треск ломаемых ветвей, приподнятые щеточки усов, как называют сяжки, у одних сяжки длинные и суставчатые, как бамбук, у других жесткие, негнущиеся, у третьих вообще швабры, но жуки, как я понимаю, звери тоже хищные и плотоядные…

Ворон прокаркал с высоты:

— Да там их море!.. Это лемминги, да?.. лемминги?.. Никогда их не видел…

Я оглянулся в тоске и страхе, отступать некуда, позади река, вверху по течению Черные рыцари Зла, внизу тоже какая-то дрянь, как и на оставленном берегу, так что придется лишь вперед…

Мой меч вылетел из ножен с ликующим звоном, победной песней, поперхнулся и сконфуженно умолк, увидев впереди всего лишь жуков, пусть и слегка переразвитых, словно объевшихся нитратов, пестицидов и прочих биологически активных добавок.

— Надо! — заорал я.

Один из жуков слишком уж выбился вперед, резвый очень, я понесся к нему, меч блеснул в солнечном свете и красиво отсек голову. Вообще-то, мне чуть кисть не вывернуло, хотя ударил точно между сочленениями, догадываюсь, что надкрылья прочнее титановой стали, ухватил за лапу, Рогач послушно развернулся и вскачь вернулся к самой кромке воды.

Я торопливо спрыгнул на землю, обезглавленное тело еще дрыгает лапами, пытается идти дальше, как Россия по пути капитализма. Я поспешно раскромсал брюхо жука, там показалась тщательно упрятанная и тут же лопнула под лезвием меча плотная, почти пластмассовая бутылочка. Запах вырвался сильный, резкий, приятный.

— Быстро! — велел я. — Натирайтесь!

Сам я быстро зачерпнул в обе пригоршни, пальцы защипало на месте содранной кожи. Волк брезгливо понюхал, я плеснул себе на грудь и плечи, одной рукой ухватил волка за шерсть, другой намазал ему на голову. Волк зарычал, попытался пихнуть меня лапами. Я цыкнул, провел пахучей жидкостью по спине.

— Мой лорд, зачем?

— Теперь ты — свой, — сообщил я. — Теперь ты еще тот жук!

Волк вскричал:

— Мой лорд, но они все видели!

— И что?

— Их не обманешь!

— А мы попробуем, — ответил я. — Эй, ворон!..

С высоты раздалось торопливое:

— Нет-нет, я лучше тут попорхаю, как воробышек. Мне не надо, такие жуки не летают.

Я усомнился, у этого обнаружились под жестким панцирем надкрыльев тонкие, свернутые пакетиком крылышки, но убеждать некогда, жуки уже вскарабкались на вершинку, огромные жвалы жутко блещут легированной сталью, щеточки мохнатых усиков двигаются взад-вперед с механичностью автоматических дворников, все шесть лап царапают твердый камень, оставляя глубокие зазубрины.

Рогач дрожал, но не спорил, я натер его от копыт до ушей, шерсть блестит, как от хэдэншолдерса, за спиной волк рычит, пятится к самой воде. Бесполезно, с той стороны речушки тоже показались жуки, мелкие остановились, крупные смело вошли в воду. Я задержал дыхание и, ведя Рогача в поводу, шагнул навстречу наступающим танкам. Ноги трясутся, внутри все дребезжит, как стаканы на столике поезда Москва — Владивосток, в горле пересохло. Еще два шага, справа и слева два жука, я попытался вдвинуться между ними, но оба молниеносно повернули ко мне жуткие бронированные головы, ощущение такое, что на меня смотрят две танковые башни.

Жесткие щеточки бесцеремонно ощупали, я скривился, надо терпеть, у жуков сяжки больше похожи на железные скребки для коней. Да и понятно, все в панцирях… Таможенный досмотр длился мгновение, жуки двинулись дальше, я пошатнулся, едва не сомлев от великого облегчения, взобрался в седло и сиплым голосом воззвал:

— Эй, волк… давай сюда!

Волк застыл, судорожными движениями ушей, лап и умоляющими глазами показывал мне, чтобы заткнулся, не называл его волком, он же теперь жук, а если жуки услышат, что он все-таки волк, от него и клочка не останется, разве что ветер унесет шерстинку…

— Да они ни хрена не понимают, — сказал я уже громче. — Они разговаривают запахами!..

Волк решился наконец двинуться в мою сторону, жуки и его ощупали, волк на шатающихся ногах протиснулся ко мне, а передние жуки, взобравшись на пятачок, где мы раньше стояли, растерянно забегали взад-вперед, сталкиваясь, сцепляясь челюстями, а то и в ярости вцепляясь один в другого.

— Пойдем, — сказал я волку, ноги еще вздрагивают, но в груди ликование, что все-таки царь природы — я, я, а не какие-то жуки с размахом крыльев три на четыре.

Сверху раздалось потрясенное:

— Удалось!.. Удалось!.. Вот так и везет дуракам.

— Это не удача, — поправил я автоматически, самому надоело, но приходится поправлять идиотов, не понимающих разницы между успехом и удачей, — это успех. Заслуженный! А вот ты…

Глава 6

Я поперхнулся, один из жуков рядом с нами поднял надкрылья, став похожим на фольксваген с поднятым капотом и крышкой багажника, выметнулись тончайшие крылья, прозрачные, сразу заблестевшие на солнце мириадами искр. Это чудо часто-часто завибрировало, жук приподнялся на кончиках лап, пробежал, как балерина, на цыпочках и вдруг с надсадным ревом поднялся в воздух.

— Удирай, дурило! — заорал я. — Он твой запах чует..

Ворон, что безмятежно парил на распластанных по воздушной подушке крыльях, вздрогнул, судорожно забил ими по воздуху, а жук налетел, огромный и страшный, как истребитель Второй мировой войны. Я услышал что-то вроде удара, полетели перья, жук пронесся дальше и заложил крутой вираж, немыслимый для такого грузного тела, а тело ворона пало вниз, там жуки приподнялись на передних лапах и шарят по воздуху сяжками.

— Ворон! — зарычал волк. — Соберись, пернатый!

Крылья ворону удалось растопырить над самыми головами жуков. К счастью, никто не догадался подпрыгнуть, а он замолотил перьями, набрал высоту. Летящий жук пошел в его сторону, растопырив все шесть лап, на всех блестят страшные крючья, ворон торопливо набирал высоту, буквально ввинчиваясь в небосвод, жук пошел вдогонку. Ворон заложил крутой пируэт и ловко ускользнул от жвал и лап.

На земле пара жуков принюхались, тоже разбежались один за другим и взмыли в воздух с короткого разбега. Мы с волком заорали, предупреждая, ворон заметил и, похоже, учел, начал выделывать над нашими головами рывки, перевороты, петли, иммельманы, бочки, кобры, рывки в стороны, ложные цели. Жуки гонялись остервенело, несколько уступая в скорости, зато превосходя в размерах, в размахе растопыренных страшных крыльев.

— Это он старается показать себя, — сказал мне волк ревниво. — Обгадился, когда проворонил!

— Как он спасся?

— Да просто сам сдуру да сослепу шарахнулся на жука. Тот и схватить не успел. Хорошо, в обмороке недолго. Но сотрясение мозга заработал… надеюсь.

Мы проскользнули мимо последних жуков, те в нашу сторону не повели и щеточками. На просторе волк перевел дух, отряхнулся, шерсть встала дыбом и так осталась, слипшись.

— Найдем ручей, — сказал я, — смоешь.

Волк вздрогнул, спросил нерешительно:

— А может, пусть?

— Что, запах понравился?

— Лучше волчьего духа нет на свете, но вдруг еще жуков встретим?

— Это дело, — согласился я. — Но вдруг волков?

Волк посмотрел на меня долгим взглядом, вздохнул:

— Пора искать ручей.

Ворон показывал чудеса высшего пилотажа, доказывая преимущество пернатых над насекомыми, однако с земли взлетели еще два жука. А потом сразу три. Я прокричал:

— Набирай высоту!.. Набирай высоту!

Ворон в самом деле оказался мудрым: увидел новых охотников, тут же пошел по крутой дуге вверх. Жуки бросились следом, но постепенно отстали, а когда ворон поднялся на уровень жаворонка, один за другим начали опускаться: то ли пахучий след потеряли, то ли такие высоты не для насекомых.

Рогач несся, как ветер, грива трепещет по ветру, словно полотнище боевого прапора. Волк на ходу задирал морду, после долгой скачки наконец сами отыскали небольшое полулесное озерко, с ходу пронеслись по нему наискось, сильный запах жуков ушел вместе со струями воды, но все равно на том берегу я вымыл Рогача, а волк даже нырял с головой, освобождаясь от остатков запаха.

Ворон догнал нас не скоро, пристыжено помалкивал. Далекая горная цепь, что дразнила нас последние дни, наконец-то приблизилась, всего в двух-трех милях. Мы остановились перевести дух в лесу, по наводке ворона выбрав поляну с раскидистым дубом и обязательным родником. Расседланный Рогач сразу же отправился искать самые сочные побеги, ворон напился, покритиковал вкус, слишком много жестких солей, от них кости тяжелеют, на что волк пробормотал что-то ехидное, но не стал слушать ответ, унесся в заросли, а буквально через пять минут вернулся с задранным олененком.

Я к тому времени уже разжег костер, вместе освежевали, волк лег и задумчиво уставился в огонь, пытаясь разгадать его великую тайну, а я нанизывал ломтики мяса на шампуры и готовил угли. Внезапно волк насторожился, прорычал:

— Сюда идут!

— Лежи тихо, — предостерег я.

— Чувствую кошку, — прорычал он еще злобнее.

— Да хоть негра или демократа, — отозвался я. — В лесу все мы одной крови… хоть я что-то и сомневаюсь. Это с тобой я одной крови — точно, но чтобы с демократами…

Кусты раздвинулись, вышла полненькая обнаженная женщина с копной белых, как снег, волос и сама с таким нежным белом телом, словно из молока и сметаны, что я сразу понял, что никогда не загорала на солнце. Нет, обнаженная все-таки не полностью, есть что-то вроде лохмотьев от платьица, такой покрои, крупные сиськи наружу, красиво колышутся из стороны в сторону, вверх-вниз, из стороны в сторону, вверх-вниз, из стороны в сторону, вверх-вниз…

Послышалось свирепое рычание. Вслед за женщиной вышел огромный тигр, усы в стороны, глаза лютые. Я попятился раньше, чем сообразил, что я, оказывается, уже встал и пру к женщине с протянутыми руками.

Женщина сказала весело:

— Да что вы. Он не тронет! Он совсем ласковый…

Ей явно нравится, какими жадными глазами я смотрю на ее торчащие дойки, сперва коричневые, а теперь внезапно воспламенившиеся и увеличившиеся вдвое-втрое. Тигр посмотрел на меня, прищурился, оскалил огромные, как сосульки, зубы. Я попятился еще дальше, споткнулся и сел на прежнее место.

— Извините, — сказал я нервно, — если бы у вас была собака… пусть хоть со слона…

Она вспыхнула, глаза свернули гневом, сощурились, как у кошки.

— Так вы, оказывается, собачник?.. Предпочитаете собак?

Я торопливо показал глазами на волка, изобразил мимикой, что сам-то я кошатник, еще какой, всегда котят подбираю и выращиваю в здоровенных толстых и наглых котяр, но не могу же при волке сказать такое, неприлично, он же друг, соратник, сочеловек…

Она презрительно скривилась, обдала меня ледяным взглядом, мол, и не надейся, что на мне утолишь жар своих чресл, это позволено только кошатистам, прошествовала дальше, выразительно двигая ягодицами.

Когда за нею сдвинулись зеленые ветви, я сказал охрипшим голосом волку:

— Ну что, не верил?

— Дык это в лесу, — протянул он. — Но чтоб на Луне…

Ветка над головой закачалась, ворон выпростал крылья, удерживая равновесие, добавил:

— Или на горных пиках! Там тоже… обман зрения.

— Мой лорд, — сказал волк прямо, — против этого средство только одно…

— Заткнись, — велел я. — Знаю твои средства.

— Я уж и не знаю, что вы такое подумали, — сказал он обидчиво. — Я же не ворон, чтобы предложить какую-нибудь гнусность?

* * *

Обед взбодрил всех, даже Рогача, хотя, что он там ел в кустах, молчит, но если учесть, что мы за отряд, то, может быть, он там кого-то убивал тайком и грабил, пил смародеренное вино, съел семью барсуков или сусликов, вдруг да бывают и лесные суслики, мы выступили в поход чуть ли не с песней, вскоре деревья разбежались, спрятались, а ближайшая гора возникла во всей красе: старая, изъеденная временем, у подножья масса камней, что постепенно отваливаются, падают, а уже здесь рассыпаются в пыль. Справа и слева такие же горы, и так в обе стороны, похоже, до бесконечности.

— Есть какие предложения? — спросил я. — Надо как-то перебраться на ту сторону. Если объезжать, то сколько лет уйдет! Задурно, как говорят депутаты.

Ворон сказал поспешно:

— Я не перелечу! Больно высоко. Да и вас не перетащу. Один Рогач чего стоит!.. А волк так и вообще… У меня на шерсть аллергия.

Землю тряхнуло, послышался далекий подземный гул. Рогач испуганно попятился, ворон взлетел, а волк отбежал в сторону. Посыпались камни, а затем сдвинулась целая каменная осыпь.

— Землетрясение два балла, — определил я. — Ничего опасного…

Я осекся, в каменной стене зияет темный проход. Горный обвал открыл либо пещеру, либо некий тайный ход. Я предпочел думать, что тайный ход, прикинул размеры, толкнул Рогача:

— Вперед, вперед! Я сначала пригнусь, а потом ход расширится, а свод уйдет ввысь.

Волк спросил почтительно:

— Откуда знаете, мой лорд?

— А это всегда так, — ответил я уверенно. — Бывали, знаем.

Рогач опасливо вступил в темный проход, оттуда веет сухим воздухом с привкусом каменной пыли. Волк снова побежал впереди, ворон сперва ехал на крупе Рогача за моей спиной, а когда свод в самом деле ушел вверх, взлетел мне на плечо и поехал, как обычно, царапая ухо перьями.

Откуда-то проникал свет, то ли в высоком своде мелкие щели, то ли светится плесень или мох, но глаза постепенно привыкли, даже Рогач приободрился, копыта уже стучат по каменному полу звонко и уверенно. Мои глаза начали замечать на стенах следы зубила, и тут наконец стены разошлись в стороны, воздух стал дивным и свежим, Рогач радостно ржанул.

Впереди открылся дивный сад, озеро, чудесные деревья с огромными плодами, мы вышли из пещеры, под ногами золотой песок, волны набегают чистые, прозрачные, словно вода прошла двойную дистилляцию с дополнительной обработкой серебром, в воде резвятся золотые рыбки, толстые, нежные и наверняка очень вкусные. Некоторые высунули головы и рассматривали нас с удивлением.

Я направил Рогача в воду, чтобы прямо с седла хватать их за толстые головы, это же какая уха будет, как вдруг среди деревьев показалась фигура в белом. Человек шел к нам, я сразу выпрямился, напряг мышцы и сделал лицо свирепым и глупо воинственным.

Хозяин дивного сада остановился, вскинул руку:

— Приветствую тебя, кто бы ты ни был… Хотя не могу понять, как ты сумел через магический купол?

Я взглянул на небо, в самом деле блещет искрами нечто серебристое, похожее на купол жука-серебрянки, ответил в небрежной манере героя:

— Да кому он нужен, если можно через пещеры?

Хозяин приблизился, по длинным седым волосам и узаконенной бороде до пояса я сразу признал мага, старого и опытного, что ушел от превратностей жизни, от баб, ростовщиков, дурных королей, тупых приятелей, которым бы только в карты да по пиву, словом, бросил все и, аки Гаутама, уединился в таком вот волшебном месте.

— Как же вы все-таки прошли?

Я нагло ухмыльнулся:

— Долго ли умеючи?

Он не ответил привычным, что, мол, умеючи долго, что значило — совсем дикий, давно ушел из цивилизации, нет словесных заготовок, что позволяют нам выглядеть крутыми и нахватанными.

* * *

За неспешным ужином и еще более неспешной беседой он долго рассказывал нам о небесных девах, что опускаются в это озеро, для них купол проницаем, а также о том, что никто и никогда из попавших сюда не выбирается обратно. Я насторожился, он все понял и объяснил, что никто просто не желает выбираться, здесь же рай, но мы слушали весьма невнимательно, я всякий раз перебивал и невпопад спрашивал либо дорогу к Черному Властелину, либо как прибить гада раз и навсегда, чтобы Добро победило Зло.

Наконец хозяин дивного сада заметно рассердился:

— Вы все трое не понимаете дивной музыки сфер!.. И красоты уединенности!.. Думаете, я жажду вас здесь оставить? Как бы не так!.. Да на хрен вы здесь вообще-то нужны? Не хотите, свиньи поганые, счастья, так и катитесь к чертовой матери!..

Я с облегчением перевел дыхание. Маг-отшельник, оказывается, умеет говорить и по-человечески.

— Но как?

— Если закроете глаза… нет, я лучше завяжу… то смогу вывести отсюда. Так, чтобы не видели и не нашли дорогу обратно.

Я спросил опасливо:

— Дать завязать глаза? Может быть, лучше я дам честное слово?

— Это я у других брал, — огрызнулся он. — Но с вашими рожами…

Когда-нибудь я расскажу подробно, что он рассказывал и как мы провели остаток дня, но потом завязал всем четверым глаза, даже Рогачу, долго водил по камням, я уже начал подозревать, что таскает по одному и тому же месту, потом некоторое время двигались без его руки, наконец издали долетел его крик:

— Все, можете снять повязки!

Я поспешно сдвинул плотную тряпку на лоб, вокруг мир залит серебристым лунным светом, на небе крупные звезды и узкий серп луны, а земля черна и таинственна, в тиши громко стрекочут кузнечики. В десятке шагов, заслоняя звезды, темнеет громада гор. За моей спиной послышался преисполненный сдержанной гордости голос волка:

— Вообще-то, на всякий случай я пропунктирил дорогу.

— Ого, — сказал ворон, — я тоже хотел было бросать по перышку, но подумал: а как найду к ним вход?

— А я отыщу и с закрытыми глазами, — сообщил волк.

Я отмахнулся:

— Герои не отступают! Взад дороги нету. Мы должны думать, как найти Черного Властелина, до основанья все разрушить, ну а затем… затем подумаем. Сейчас же осторожно двигаемся до ближайшего удобного места, где поспим до утра. Этот трус побоялся оставить нас до рассвета!

— Утром крылатые девы прилетают, — напомнил волк. — Побоялся, что помешаем подсматривать.

— Вуайерист, — каркнул ворон. — Волчара, ты пробегись, осмотрись. У меня, знаешь, куриная слепота. У гениев это иногда бывает. Как компенсация за остальные несомненные достоинства!

Волк зарычал, но чувство долга победило, исчез, порыскал, а когда вернулся, сообщил, что совсем рядом, в низине, есть ручей. Раскидистого дуба нет, вообще кустов даже не обещает, но там хорошая трава для Рогача, а нам до рассвета всего-то поспать пару часов, летом ночи короткие.

Рано утром, озябшие и продрогшие, мы таращили глаза, звезды уже погасли, небо белесо-серое, на востоке алая заря. Рогач смачно хрумает траву, возле родника в самом деле сочная, молодая, мясистая.

* * *

Мы отыскали протоптанную дорогу, волк принюхался, буркнул:

— Заплевано здесь, что ли…

— Тогда это дорога в рай, — сказал я. — Значит, нам в другую сторону.

Волк посмотрел в недоумении, морда стала забавной, а любознательный ворон каркнул:

— Почему дорога в рай? Откуда видно?

— По разбросу плевков, — объяснил я. — Плевали, не глядя, через левое плечо. Да еще и в кармане фигу, чтобы не сглазить. Пошли, пошли, не отставайте!

Вынырнувший со следующего пригорка городок показался крупным, процветающим, расположенным, как водится, на изгибе реки, с трех сторон защищен самой рекой, есть большой причал, сейчас пустой… но чем ближе мы приближались, тем запущеннее выглядел город. Чувство тревоги и опасности щекотало нервы, я хватался за оружие, ерзал в седле, приподнимался в стременах и осматривался, однако конь идет спокойно, волк бежит впереди и тоже не дыбит шерсть, но чувство страха и безнадежности заползало под шкуру все глубже.

Приблизились первые дома, пустые, с выбитыми рамами и дырами вместо дверей. Я пустил коня строго посреди улицы, если кто выскочит из такого дома, успею схватиться за меч, и так пальцы дрожат, готовые метнуться к рукояти при каждом чихе. Дома одинаково зияют пустыми окнами, будь это лачуги бедняков, дома людей среднего достатка или даже добротные каменные дома в два-три этажа. Последние пострадали даже больше, а так как нет следов пожаров или домов, разбитых камнями из катапульт, то понятно, что грабили местные, как вон в Ираке после падения режима Хусейна. Если заглянуть вовнутрь, то наверняка даже сантехнику и унитазы поснимали, дубовый паркет повыковыривали, изразцовую плитку ободрали…

Проехали половину города, и тут я увидел, куда все это награбленное перетекло: один район все еще живет, над домами дымки, слышится стук молотков из оружейных мастерских, ну да это понятно, для оружейников золотое время, да и кузницы наверняка работают круглые сутки, ведь остались только те, кто собрался драться, а им нужно хорошее оружие. И много.

Я вскинул руку, заранее напряг мышцы, пусть видят, с кем имеют дело, сказал звучным голосом героя:

— Приветствую!..

Трое у кузницы, что явно ждут починки оружия, смотрели с хмурым интересом. Один отозвался вяло:

— И тебе исполать. Спутники у тебя… интересные.

Волк показал клыки, ворон сердито каркнул, обоим не понравилось, что они всего лишь интересные. Я спросил:

— Здесь есть где перевести дух, подкормиться?

— По этой улице и до конца. Там, ближе к воротам на север, небольшой постоялый двор.

— Спасибо.

— Не за что, — ответил он с той же пренебрежительной ленцой. — Там сейчас тоже пусто.

— А я не люблю шумных сборищ, — заявил я.

Когда мы приблизились к указанному месту, из распахнутых ворот медленно выезжал крупный мужик на такой же крупной костистой лошади, с широкой грудью и мускулистыми ногами. Я взглянул на него и понял, что это не герой, хотя и дядя из себя очень мощный, герой должен быть только на коне, а этот на лошади, так что в лучшем случае спутник героя или просто обычный мужик, неважно — простолюдин или даже король в изгнании, но в любом случае не герой.

Он взглянул на меня с ревнивым прищуром, все еще не понял, но он на лошади, а я на коне, уже это говорит о том, кто из нас герой, но этот дурак такой бросающейся в глаза разницы никак не понимает, остановился и тупо смотрит на меня, продолжая загораживать дорогу.

Конечно, ворота широки, можно протиснуться, даже не задев его стремени, но все равно это оскорбительно, это нарушение, я вздохнул, это же меня уважать перестанут, надо вести себя соответственно. Здесь вежливость понимают как проявление слабости, ну прямо как в России.

— Давай, Рогач, — сказал я. — Можно.

Мой боевой конь всхрапнул, я думал, что наклонит голову и воспользуется рогом, однако Рогач ударил грудью, лошадь вместе со всадником влетела обратно на середину двора. Волк весело взвыл, ворон закаркал, делая непристойные жесты, мы остановились у коновязи. Я бросил повод в руки мальчишки, волк спросил у ворона:

— Ты со мной?

— Конечно, ты же пропадешь без меня.

— Мой лорд, — обратился волк ко мне, — мы с пернатым предпочитаем обедать на свежем воздухе.

Я слез на землю, ноги затекли, кивнул:

— Я распоряжусь, чтобы вам поставили столик под деревом.

Несмотря на бодрый голос, я все же чувствовал нервозность, хотя и старался убедить себя, что это все фигня насчет пятницы и тринадцатого числа, но тут еще эта чертова табличка, гласящая, что это «улица Вязов», совсем не по себе, я предпочел бы оказаться на Заречной, там вечная весна и черемухнутые девки.

Хозяин вышел навстречу, скривился.

— Что-то не так? — спросил я.

Он буркнул:

— Здесь был город магов.

— Понятно, — сказал я. — Воинов здесь не было?

— Бывали, но… здесь не любят этих… ну, с мускулами!

Я молча усмехнулся. Пусть говорят. Сколько бы ни вещали, что не любят, не терпят, презирают, но сами полжизни бы отдали, чтобы вот так… но не дал Бог свинье крыльев, чтобы небо не перекопала поганым рылом, и потому сколько бы ни бурчали за спиной, но это мелкая зависть неудачников, все равно женщины будут грезить о нас, и только о нас…

Слуга отвел меня в свободную комнату, я угрюмо и с подозрением рассматривал богато убранные комнаты, чересчур богато, если на мой вкус. Вещей не должно быть много, а здесь даже простые светильники и то сделаны вручную с таким мастерством, что возле каждого надо останавливаться и рассматривать дивную работу.

Второй слуга принес и расставил по столу мясо, сыр, хлеб и несколько луковиц, а также кувшин вина и большую медную кружку.

— То же самое, — велел я, — отнеси во двор. Мои спутники предпочитают обедать на свежем воздухе.

Слуга смотрел несколько туповато:

— И лук?

— Ворон любит острое, — объяснил я.

Глава 7

После сытного обеда вышел во двор проверить, как устроились волк и ворон с Рогачом. Во двор вкатила роскошнейшая повозка, несколько всадников в дорогой одежде следуют справа и слева. Хозяин выскочил навстречу, кланялся низко, чуть ли не стукался лбом. Один из всадников соскочил на землю, распахнул дверцу, из повозки вышла самая роскошная женщина, какую я только видел. Снежная королева, мелькнула в моем черепе мысль. Настоящая Снежная королева, натуральней не бывает. Я смотрел на ее великолепное холеное тело, безукоризненные девственные груди, полные и высокие, на снежно-белой коже пурпурные альвеолы горели особенно ярко, вызывающе, а затвердевшие от холода соски торчат, как драгоценные рубины, мои пальцы начали подергиваться от вполне понятного желания.

Она посмотрела на меня холодно, на то и Снежная королева, я ответил прямым взглядом, в котором она могла прочесть, что я понимаю ее неприятие неуклюжих мужчин, туповатых и прямых, но я знаю, что нет некрасивых женщин, в этом убедился лишний раз здесь, знаю и то, что нет и не может быть фригидных, все это брехня собачья. Раскачать можно даже Снежную королеву, я вот уже сейчас могу прикинуть, где у нее эрогенные зоны, пусть даже в самых неожиданных местах, я их найду и заставлю проснуться…

На ее щеках неожиданно проступил нежный румянец. Она все не могла оторвать взгляда от моих говорящих глаз, алый румянец перешел в пурпур, сполз по шее, я уже видел линии, по которым потекут горячие будоражащие волны возбуждения, но тут она сделала усилие и с трудом отвернула голову. Однако по спине ее пробегала дрожь, выдавая те самые важные точки, вон они идут ровным строем, как солдаты на марше вдоль хребта, как муравьи формика руфа по феромоновому следу.

Чтобы не выдать себя, она быстро поднялась по ступенькам, перед нею распахнули двери. Недалеко от входа, на лужайке, на большой колоде мясо и головка сыра на большом деревянном подносе, волк и ворон пируют, из конюшни несется мощное хруманье, челюсти Рогача перемалывают овес с таким звуком, словно перетирают в муку.

— Готовьтесь, — предупредил я шепотом, — уходим в полночь.

— Что-то случилось? — спросил волк тоже шепотом.

— Видели, кто прибыл?

— Да.

— Так вот, не верь глазам своим.

* * *

За час до полуночи я уже со всех ног убегал от монстра, облепленного слизью, он едва ковылял, но я знал, что, хотя мчусь как быстроногий олень, а монстр едва ковыляет, все равно догонит, к тому же я должен дважды споткнуться, это обязательно, никогда этого не понимал, но уже смирился с этими странными законами, только заранее высматривал место, где упасть. В прошлый раз это получилось в красиво освещенном квадрате.

Через пролом в крыше на пол падает яркий свет в виде неровного квадрата, я выскочил на середину, запнулся и красиво рухнул, театрально раскинув руки и повернув к невидимым зрителям искаженное ужасом лицо. Монстр оказался в двух шагах, я вскочил, едва успел избежать его отвратительных лап, несущих смерть, понесся изо всех сил, монстр заметно отстал. Я торопливо шарил глазами по огромному помещению, нет, не в поисках своего меча, рано, мне предстоит упасть еще хотя бы раз, а если бы на моем месте была прекрасная молодая девушка в прозрачном пеньюаре, упала бы раза четыре, мне же…

Ага, вот хорошее место, сочетание странного черного механизма с жуткого вида колесом и бликов лунного света на стене создают прекрасный фон, в самом деле прекрасный.

Мои ноги наткнулись на невидимую веревку на уровне колен, я обрушился всей тяжестью, успев, однако, принять вес на обе ладони, но сделал вид, что от страшного удара расшиб кости всмятку.

Монстр тут же оказался в двух шагах, я начал подниматься, он заревел и, вращая глазами, воздел отвратительные лапы-клешни. Я отчаянно шарил руками по каменным плитам пола, пусто, и вдруг пальцы нащупали нечто твердое. Я стиснул рукоять своего меча, ну конечно же, он оказался здесь, на полу. Монстр взревел и прыгнул, протягивая руки к моему горлу.

Я поспешно повернул меч, уперев рукоять в пол. Лезвие тряхнуло, тело монстра нанизалось, как кусок сырого, но тяжелого мяса на острие длинной иглы.

— Ну вот и все, — прошептал я.

Заклятие или какая-то иная хрень, что сковывала мои могучие мышцы, испарилась, я напряг и распустил груды мускулов, все верно, снова могу с прежней стремительностью варвара, не скованного высшим образованием, дитя природы, хоть и весьма пропестициденной, даже очень пропестициденной, и сам потому напестициденный и пропестициденный, но все же быстр, как пентиум на три гига, и силен, как мотор КамАЗа.

Проклятые половицы скрипят, я пробежал на цыпочках и поближе к стене, двор залит лунным светом, двери конюшни закрыты. Подкравшись, прислушался, донесся сонный вздох Рогача, а волк и ворон, которым я велел бдить, бессовестно спят.

Сняв запоры, я тихонько скользнул вовнутрь.

— Ш-ш-ш-ш!.. Тихо! Выходим, удираем. Пока здесь не спохватились.

Волк сказал виновато:

— Простите, мой лорд, но это пернатое уговорило вздремнуть…

— Ябеда, — каркнул тихонько ворон. — Я же оставался на страже!.. Ну, большую часть времени…

Мы проскользнули вдоль забора, держась в тени, к ворогам, я отпер, некоторое время крались вдоль стен, а когда здания оказались за спиной, понеслись во всю прыть.

— К утру здесь будут настоящие охотники, — объяснил я. — Кольцо вокруг нас сжимается все туже.

— Это значит, что мы совсем близко, — каркнул над ухом ворон.

— Точно, — подтвердил и волк. — Я зло в воздухе чую!

Встречный ветер приятно холодил разгоряченное схваткой с монстром тело. Я на мгновение вспомнил роскошное тело Снежной королевы, мелькнуло сожаление, что вот так женщины превращаются в… неженщин, но ладно, чего уж жалеть, это случается со всеми женщинами, а большинство мужчин даже отпора не дают, терпят, разве что на стороне иногда оттягиваются, но это трусость, надо выбирать простые и действенные способы…

* * *

Теперь, когда на землях врага, на всякий случай передвигались рощами, оврагами, костры не зажигали, а то, что зажигали, — какие костры, фигня какая-то, костер — когда дым до неба.

Заметили караван из трех верблюдов и четырех повозок, схоронились, выждали, пока те подошли совсем близко, охраны совсем нет, странно, я перевел дыхание, расправил плечи пошире и выехал из-за кустов навстречу, гордый и надменный, с торчащей из-за плеча рукоятью трехручного меча, огнем в глазах и предостережением во взоре.

Караванщики подтвердили, что замок Черного Властелина совсем близко, он тут иногда даже охотится, что меня удивило и встревожило: поля по обе стороны дороги тучные, стада ухоженные, а женщины, убирающие урожай, все с толстыми ляжками и румянцем на обе щеки. Даже дома выпендриваются друг перед другом то новенькой черепицей, то высокой трубой, то затейливой резьбой на ставнях, на столбах крыльца и даже резными коньками. Везде достаток, изобилие, а на полях никакой потравы от стаи борзых и скачущей свиты Властелина Тьмы.

Сделали привал, я оставил всех троих у костра, а сам взял лук и отправился на поиски свежего мяса. Лес здесь каргалистый, слишком много валунов, каменистых холмов, что совсем недавно были горами, но за какие-нибудь жалкие сотню-другую миллионов лет постарели, одряхлели и начинают рассыпаться под натиском укоренившихся в щелях трав, кустов, а кое-где и деревцев.

Я прыгал по камням, поднимаясь все выше, подстрелю какую-нибудь горную козу, заодно осмотрюсь с высоты, как вдруг услышал легкий смешок, быстро повернулся.

В десяти шагах от меня на выступе скалы крепкий мужик в легких кожаных доспехах, широкоплечий, загорелый, с красивым и, понятно, порочным лицом. В руках лук с натянутой тетивой, острие стрелы смотрит в мою сторону.

— Ну что? — спросил он с интересом. — Добегался?

— Ты кто? — спросил я. Мой лук за спиной, глупо карабкаться по камням, держа его в руках, а этот гад уже держит меня на прицеле. — Чего бьешь дичь в моем лесу?

Он коротко хохотнул:

— Я Богарт, здешний лесничий, так что это мой лес, дурачина. А ты тот, которого наш хозяин давно ждет?

— Тот, — подтвердил я. — Вот я и пришел.

Он натянул тетиву чуть сильнее, послышался щелчок стрела исчезла. Я без труда отклонился, поймал стрелу на лету. Легковата, я с пренебрежением переломил ее пальцами, как соломинку, посмотрел вызывающе:

— Тебе лучше сдаться. Может быть, и не убью.

Захохотав, он быстро наложил на тетиву вторую стрелу.

— А что сделаешь, надругаешься?.. Посмотрим, повезет ли во второй раз…

— Не повезет, — сообщил я.

— Это хорошо, — ухмыльнулся он. — Я ведь имел в виду тебя.

Щелкнула тетива, я снова отклонился и перехватил стрелу в полете. Хруст, обломки вновь упали мне под ноги. Я переступил, сделал шаг вперед.

— Сдавайся, — повторил я. — Убью быстро, мучить не буду.

Не дрогнув, он наложил третью стрелу, улыбаться перестал, но голос прозвучал почти весело:

— Повезло. Но не на этот раз…

— Давай до трех раз, — предложил я.

Он делал вид, что отпускает тетиву, но я следил за кончиками его пальцев, все время слегка двигался, это помогает сохранять мобильность, щелчок, стрела сорвалась с тетивы, я сделал хватательное движение, будто ловил муху. Лицо Богарта стало еще напряженнее, в моей пятерне оказалась снова зажата его стрела.

— Повезло, — сказал он неуверенно.

— Да, — согласился я. — Вот такой я везучий. Попробуй еще, я даже подойду ближе.

Он нахмурился, быстро вытащил стрелу. Острый кончик смотрит мне прямо в грудь, я подошел еще на пару шагов, опасно, могу не успеть среагировать, но и лесничий рискует, только об этом еще не подозревает…

— На этот раз я тебя достану, — прошипел он. Одну стрелу взял в зубы, тоже понятно, попробует пустить одну за другой, но это совсем не то, как если бы стрелу пускали одновременно два лучника. Тогда я, возможно, и не успел бы перехватить. На таком вот расстоянии…

Нервы мои на пределе, в ушах противный звон, я неотрывно смотрел за его пальцами, он трижды пытался обмануть, а я сделал еще шажок, на его лице уже откровенное беспокойство, слишком уж нацеленный у меня взгляд. Щелчок, я взмахнул рукой, загребая пустоту, пальцы сжались на скользком, что едва не выскользнуло. Острый кончик уперся мне в грудь.

В это же самое мгновение я продолжил начатое секундой ранее движение и сделал громадный прыжок в сторону Богарта. Он выхватил стрелу из зубов и торопливо наложил на тетиву, но я уже преодолел эти несколько шагов, в его глазах мелькнул ужас, руки с силой бросили мне в лицо лук. Я отшатнулся и… промахнулся, хватая его за рукав.

Он взмахнул руками и прыгнул с камня. Я подбежал к краю, моля всех святых, чтобы в нем проснулась совесть и он решил покончить с собой, но гад приземлился метрах в трех внизу, упал, перекатился через голову, вскочил и, чуть прихрамывая, ринулся между камнями вниз с горы. Я бросился следом, через пару шагов споткнулся, полетел вниз головой, выставил вперед руки и собрался в комок, меня перевернуло через голову, но успел увидеть, что и лесничего несет вниз по принципу «голова-хвост», переворачивает быстрее, чем колобка голодная лиса, так что оба катились с обрыва, оба кувыркались через головы, трещали кусты, камни, наши кости, наконец меня с разгону бросило в щель между острыми глыбами, я повис, как лягушка в узкой пасти цапли, кое-как выдрался, оставляя полоски кожи. Снизу донесся мощный всплеск. Я попытался спускаться на заднице, скользил метров тридцать, меня подбросило, равновесие в воздухе не удержал, перевернулся, а через мгновение тело охватил лютый холод, я заорал, вода хлынула в рот, кое-как вынырнул.

Воды по колено, небольшая горная речка мчится по камням, прыгает, сверкает крохотными радугами. Впереди, шагах в двадцати, убегает Богарт, оскальзывается на мокрых камнях, падает, ворочается, как засыпающий сом, но упорно стремится… нет, не на берег, с той стороны отвесная стена, но выше по течению в сотне шагов песчаная отмель, а дальше густые заросли орешника.

— Не уйдешь, — проскрипел я. — Колхоз — дело добровольное…

Присмотревшись, чтобы не напороться на острые камни, я соскочил на подходящую площадку, огляделся торопливо. В трех шагах красивой стеклянной струей падает водопад, внизу пенится неглубокая речка, камни разбросаны там и сям в красивом художественном беспорядке, за ними разве что мышь спрячется. Но где лесничий, ведь до ближайших кустов бежать с полкилометра, а речка круто поворачивает еще дальше…

— Черт, — сказал я со злостью, — упустил…

Камень в руке оттягивал ладонь, со злостью запустил им в водопад. Исчез, пробив хрустальную струю, послышался странный звук, совсем не удар камня о камень, а словно бы стена охнула от боли.

Я всмотрелся в водопад, сердце радостно прыгнуло, я подобрал второй камень, медленно подошел ближе, делая вид, что смотрю совсем в другую сторону. Камень этот еще крупнее, только бы попасть, интересно: видно ли через тонкую завесу воды? Хорошо бы, чтобы не видел, тогда такой приятный сюрприз…

Я замахнулся коротко, но вложил в бросок всю силу, чуть сам не улетел вслед за камнем. Прозрачная струя проглотила без звука, тут же раздался сухой треск. Я бросился к водопаду, с другой стороны выскочил Богарт, заорал:

— Идиот, в детство впал?.. Кто ж камнями бросается?

— Не понравилось? — спросил я злорадно.

— Да ты трус, а не воин, — крикнул он. — В схватке грудь в грудь дрожишь!

И пока я стоял, онемев от неслыханного нахальства, он круто повернулся и ринулся по головоломной тропке вниз, прыгая, как горный баран. Я оглянулся, все больше удаляюсь от места нашего привала, ну да ладно, как-нибудь найду дорогу, бросился вдогонку.

Богарт наконец сбежал вниз, я с ужасом увидел, что там, в сторонке, среди кустов пасется некрупный оседланный конь черного цвета под непристойно яркой попоной.

— Рогач! — закричал я во всю глотку. — Рогач!.. Давай сюда, ты мне нужен!.. Да побыстрее!..

Богарт ринулся к вороному коню, я все еще спускался, уже хватаясь за камни, наконец соскочил, присел, придавленный собственной тяжестью, а Богарт подбежал к коню, тот шарахнулся. Богарт орал и пытался вставить ногу в стремя. Конь отпрыгивал, я воспрянул духом, побежал к ним. Богарт оглянулся, я увидел страх в его глазах, представляю, какое у меня лицо, дернул за повод с такой силой, что едва не оторвал коню голову. Тот сразу же смирился, Богарт вскочил в седло как раз в момент, когда я подбежал к ним.

Конь прыгнул с места, мои пальцы соскользнули с гладкого, как у тюленя, крупа. Богарт издевательски захохотал:

— Все приметы к счастью — только одни к чужому, а все остальные к моему!

— Самый известный лохотрон, — прокричал я вдогонку, — это вера в себя!

Но это крик бессилия, я понимал, смирился, и тут за спиной раздался грохот копыт. Из-за поворота вылетел белоснежный конь, грива и хвост развеваются по ветру, белый рог во лбу блестит, как обнаженный меч.

— Рогач! — прокричал я счастливо. — Ну ты и конь!.. Ну ты и умница… Не останавливайся, не останавливайся…

Я запрыгнул на ходу, Рогач всего лишь притормозил чуточку, копыта снова загремели часто и дробно, встречный ветер в лицо, частый стук сердца, а когда обогнули гору, оба увидели удирающего далеко впереди всадника.

Конь Богарта мчался, вытянувшись в струнку, сам лесничий пригнулся к гриве, вообще зарыл в нее лицо, конские копыта сухо бьют в твердую землю. Я понукал Рогача, уговаривал, просил, умолял, обещал золотые горы и ясли, полные овса, стыдил, указывал на его соперника, что, оказывается, умеет быстрее. Рогач захрипел от ярости, на удилах повисла пена, но сделал усилие, расстояние начало сокращаться.

Богарт оглянулся, лицо перекосилось ужасом. Я растянул губы в зловещей ухмылке. Он вскрикнул, резко повернул коня, тот перемахнул канаву и понесся через поле. Рогач без моей подсказки понял, чего я добиваюсь, совершил красивый длинный прыжок. Я едва удержался в седле, да и конь едва не упал, колени от усталости подогнулись, но выровнялся, мы понеслись за Богартом.

Комья жирной земли летели из-под копыт в нашу сторону. Теперь черный конь Богарта двигался втрое медленнее, однако комья тяжело били меня по голове, попадали в лицо, затормаживая, замедляя наш бег. Богарт снова оглянулся, я прохрипел люто:

— Вон там хороший дуб впереди… Ударься с разбегу головой — может, хоть спинной мозг в нее попадет.

— Скачи, скачи, — крикнул он. — Твердая рука — признак окоченения.

— А женитьба, — крикнул я, — трусливое бегство от холостяцких проблем! Остановись, будь мужчиной!

Он ехидно бросил через плечо:

— Ты не в моем вкусе. Так что и не мечтай!.. Лучше сверни вон на то поле!

— А что там?

— Бабы ушли обедать, а грабли оставили.

— Бег по граблям, — крикнул я, — не мой вид спорта. Я ведь — освободитель!

Наши кони уже идут рядом, я все пытался протянуть руку и ухватить гада за плечо, но Богарт всякий раз уворачивался, а наклониться сильнее я не рисковал, не джигит, чтобы на полном скаку свешиваться с коня под конское брюхо. Кони хрипели, у моего пена уже не белая, а желтая, наверное, внутри все горит, потому такой цвет, а конь Богарта уже не в мыле, а в шампуне, кожа блестит, как намазанная самым дорогим гелем.

Крестьяне на поле останавливались, опускали косы и наблюдали за нами, приложив ладони козырьками к глазам. Иногда на дороге встречались подводы, но, заслышав частый стук копыт, испуганно съезжали на обочину. Но колесница, что резво мчалась навстречу, не прижалась к бровке, места всем хватит. Богарт пронесся совсем рядом, как мне показалось, я почти догонял, уже протянул руку…

…и тут увидел, что в седле пусто. Оглянулся, с колесницы от могучего удара вылетел, кувыркаясь, богато одетый парень, а лесничий ухватил вожжи и дико заорал на коней. Те помчали еще шибче.

— Вот сволочь, — прохрипел я, — это же неспортивно…

Измученный Рогач развернулся, земля снова отозвалась сухим стуком на удары копыт, я шептал умоляющие слова, единорог из последних сил наращивал скорость. Богарт остервенело настегивал коней, легкая колесница не мчится — летит, почти не касаясь земли колесами. Я всячески понукал скакуна, обещал ему льготы, отдых, отборный овес, но расстояние почти не сокращается, озлился, начал хлопать по толстому жирному крупу, что значит, по заднице. Рогач увеличил прыть, стараясь уйти от этого позорного напоминания, не соображая, что стегатель вовсе не гонится за ним, а угнездился у него же на спине.

И хорошо, конечно, что не понял.

Колесница начала приближаться. Богарт оглянулся и, не выпуская вожжей, прокричал:

— Иногда единственным выходом из ситуации является подвиг, верно?

— Предлагаю сдаться, — крикнул я. — Тебе зачитать права?

Он захохотал:

— Сдаться? Это невозможно!

— Невозможно, — прокричал я, — это когда нельзя и как-то не очень хочется.

— Вот и мне как-то не очень…

— А жить хочешь?

Он коротко оглянулся на меня, красивое хищное лицо перекосилось в злой усмешке:

— Вскрытие покажет.

— Вскрытия не обещаю, — сообщил я. — Хотя мой напарник с крыльями и крепким клювом мечтает стать хирургом и любит делать трепанацию черепов.

Я осторожно свесился набок, протянул руку к разукрашенному бортику. Богарт затравленно оглянулся, поспешно дернул за вожжи, кони послушно сдали чуть влево. Я едва не сверзился, пытаясь ухватиться. Богарт злобно ухмыльнулся, заметив испуг на моем лице.

— Если руки не оттуда растут — значит, это ноги!

— Что посмеешь, — отрезал я, — то и пожмешь.

— Что-то у тебя пальцы… коротковаты! Особенно — на левой.

— Живем только раз, — отрубил я, — да и то не каждый день! Ты вот уже зажился.

Он хлестнул коней и внезапно дернул вожжи, резко подавая колесницу вправо.

— Жизнь коротка, потерпи немно…

Я едва удержался в седле, конь испуганно ржанул, прыгнул через канаву. Будь это на шоссе в авто, я бы уже летел вверх тормашками, небо и земля десятки раз менялись местами, а в конце концов грохнуло бы, как будто, ну да, взорвалась цистерна с бензином.

Колесница умчалась вперед, Богарт не оглядывался, настегивал коней. Рогач почти остановился, здесь не поскачешь, я повернул мордой к дороге, он фыркнул, я похлопал по шее. Вздрагивая, все-таки прыгнул, сухая утоптанная земля застучала под копытами. Колесница удаляется, мой конь боится догонять, я начал хлестать, а когда не помогло, вытащил нож и сообщил свирепо:

— Не догонишь, зарежу, трус поганый. Зачем трусливые гены передавать в потомство? Нужен отбор, отбор… А глядя на вас, коней, и люди поздоровеют.

Стук копыт стал чаще, Рогач хрипел, вытянулся в струнку, большой испуганный глаз косился на холодное лезвие ножа. Колесница начала приближаться, на этот раз я решил прыгнуть сзади, самое удобное место, да только непонятно, как это сделать, не через конскую же голову, я не совсем циркач, да и конь вряд ли поскачет с такой ношей на голове

В какой-то момент колесница оказалась рядом, то ли Рогач постарался, то ли Богарт допустил ошибку, я прыгнул, на долгий страшный миг завис в воздухе, потом ноги тянулись по земле, но кое-как забрался вовнутрь, Богарт оглянулся, бросил вожжи и встретил меня могучим ударом в челюсть. Я тряхнул головой.

— Это все?

— Не все, — пообещал он и в прыжке ударил ногой туда же, в нижнюю челюсть. — Получи!

Я посмотрел на него с удивлением:

— Ну?

Он спросил затравленно:

— Что «ну»?

— Ты вроде бы собирался ударить, — напомнил я.

Он несколько мгновений смотрел озлобленно, вдруг вскрикнул, подпрыгнул. Колесница на бешеной скорости пронеслась дальше, я даже не сообразил, куда же делся враг, оглянулся и не сразу рассмотрел, как Богарт подтянулся на высокой ветке дерева, залез повыше, а оттуда прыгнул на отвесную скалу.

Я с криком ухватил вожжи, с трудом остановил коней, развернул, погнал обратно. За колесницей скакал чуть повеселевший Рогач, все-таки моя тяжелая задница не бьет по хребту, я прокричал:

— Следуйте за мной, сержант!

У дерева я тоже подпрыгнул, ухватился за ветку, затрещала, сволочь, все-таки я потяжелее, но я успел подтянуться и ухватиться за следующую прежде, чем решила обломиться. Когда я прыгнул на скалу, Богарт карабкался выше, я упорно гнался следом, и лишь когда тот взобрался наверх, волна жидкого гелия прокатилась по спине.

На ровной площадке лежит, подремывая, огромный дракон. На загривке мелковатый мужичок с багром в обеих руках, похож на погонщика слонов, тоже дремлет. Богарт добежал до дракона, сильно хромая, взобрался на спину, наездник медленно повернулся к нему за разрешением на взлет. Богарт сильным пинком сбросил его с драконьего загривка, заорал бешено:

— Взлет!.. Быстро! Без всяких фокусов!..

Дракон начал подниматься, расставил все четыре лапы и мощно встряхнулся, мотая головой из стороны в сторону. Богарт упал, ухватился руками, ногами, похоже, даже зубами за все выступы. Дракон сделал шаг, второй, третий, все быстрее и быстрее, со спины пополз серый ворох, разделился на две неопрятные горки из толстых жил и кожи, начал раздвигаться в широкие могучие крылья.

Горло мое горит как в огне, легкие пылают, я хрипел и стонал, но заставлял себя бежать, почти догнал дракона, однако тот наконец оттолкнулся от земли, могучим рывком воздел себя в воздух. Из последних сил я подпрыгнул, ухватился за лапу, повис, сильный ветер попытался меня сдернуть, но лишь отклонил, я застонал, кое-как подтянулся, с неимоверным усилием заполз выше. Перевел дух, лежа пузом на крючковатых пальцах и держась обеими руками, потом начал подъем по лапе.

Труднее всего пришлось, когда перебирался из-под живота по скользкому боку на спину, а там уже и гравитация на моей стороне, да и чешуйки уже не чешуйки, а плотные роговые пластинки с широкими щелями, уступами, выпуклостями. Богарт скорчился на загривке, ладонь козырьком у глаз, то ли всматривается в даль, то ли закрывается от мощного встречного ветра.

Я старался подкрадываться незаметно, но из горла вырываются такие хрипы, словно еще один дракон подбирается сзади. Богарт ощутил неладное, оглянулся. Рот открылся, ветер тут же с крученой подачи вдул мяч, Богарт закашлялся, спросил, кривясь:

— Меня что-нибудь от тебя избавит?

— Скажу, — пообещал я, — что ты убит при попытке покончить с собой.

Его рука в бессилии хлопнула слева по бедру.

— Оторвись!.. и выбросись!

— Мечтай, мечтай, — прохрипел я люто. — Тоже мне Кампанелла.

— Мне ничего не надо — лишь бы у тебя ничего не было!

— Одна голова — хорошо, — ответил я, — но олени лучше…

Он замахнулся, я блокировал удар локтем. И он, и я другой рукой держались за иглы гребня, ветер дует свирепо, ревет и воет, срывает слова прямо с губ. Иногда нас прижимало к спине дракона так, что расплющивались, как жабы, это наш крылан набирает высоту чересчур резво, и мы тогда лежим нос к носу, смотрим с бессильной яростью.

Я попытался приподняться и ухватить врага за волосы, Богарт предупредил:

— Лежи-лежи, целей будешь. Ты молодец, что успел запрыгнуть… Босс будет доволен такой добычей.

— Да, — прошептал я, — на запах добычи слетятся все ваши рожденные ползать?

Он вскинул глаза к небу, взмолился:

— Господи! Смерти прошу у тебя! Не откажи мне, Господи, ведь не для себя прошу!

— Бога нет, — сообщил я ему новость. — Это опиум для народа.

Он попытался ткнуть меня пальцами в глаза, я отшатнулся, ногами обвил самый толстый шип на спине, ухватил обеими руками, подмял и бил и бил сверху в его морду, расквасил пальцы, зато сломал этот красивый с горбинкой нос, оттуда хлещут красные струи, губы сперва превратил в толстые оладьи, потом расплющил, как если бы бейсбольной битой лупил по мокрой глине, наконец сумел оторвать от гребня его намертво сомкнувшиеся пальцы, толкнул, тело начало сползать, ветер почти утих, я всхлипнул от изнеможения, когда Богарт вскрикнул, соскользнул вниз и исчез.

— Чем больше шкаф, — прошептал я, — тем громче падает.

Снизу больно ударило в копчик. Почти сразу же я ощутил толчок, дракон малость пробежал и лег на пузо. Даже глаза закрыл, старая потрепанная рабочая скотина, равнодушная к человеческим разборкам, крылья опустил к земле, а там они поползли на спину, шурша мелкими камнями. Я поспешно перебрался на загривок, чтобы не прищемило, вовек не вырвешься, если дракон не захочет снова взлететь. Оглянулся, далеко виднеется полоска примятой травы, где все еще катится тело лесничего…

Я уже отворачивался, когда движение привлекло мое внимание. Богарт поднялся и, хромая на обе ноги, заковылял в сторону близкого темного леса.

— Стой, сволочь! — заорал я.

Из-за горизонта начинает подниматься массивная крепость, при одном взгляде я похолодел от ужаса, все разом поняв. Это цитадель Черного Властелина, дракон не дотянул совсем немного. Поняв, что проигрывает, Богарт дал команду снижаться, а я сбросил слишком поздно. Ему до стены леса шагов двадцать, а мне отсюда больше сотни, если не двух.

— Ну что за… — сказал я в бессилии. — Что за хрень.. Не так все должно быть, не так…

Я торопливо слез, побежал было к деревьям, азарт догнать и добить, однако хоть Богарт и еле ковыляет, но уж слишком близко он к замку, я могу ухватить его за шиворот в момент, когда нас увидят. А зачем гнаться, Богарт и так сделал то, чего я добивался: указал путь к замку моего врага. Даже привел чуть ли не к воротам.

Укрывшись за камнями, я пытался рассмотреть замок, но слишком уж далеко. Лук потерян, колчан со стрелами — тоже. Одна надежда, что Рогач все-таки прибежит и сюда, меч остался притороченным к седлу. А ворон наверняка проследил наш путь на драконе, только волк отстанет, это понятно…

Глава 8

Я задремал, дважды просыпался от ночного холода, а утром вздрогнул от мощного карка над самым ухом:

— Кто рано встает, тому Бог дает!

— Кто рано встает, тот всех достает, — пробормотал я сонно, — кто рано встает… тому ночью… нечего было делать… Почему так холодно?

— Потому что утро, — радостно каркнул ворон, — свежее, морозное! Ну, почти морозное. Мой лорд, поздняя птичка глазки продирает…

— …а ранней уже клювик начистили, — отрубил я, вздрагивая от сырости. — Кто рано встает, тот рано помрет, а я хочу в долгожители, как Конан. И чтоб свое королевство с правом первой брачной ночи.

— Кто рано просыпается, тому бакс улыбается, — возразил ворон наставительно.

Я насторожился, сон как рукой сняло:

— А это откуда знаешь?

— От вас, мой лорд!

— Я такое говорил?

— В прошлый раз, — напомнил ворон. — Когда мы сбивали рога Самому Главному.

— Ах да, — сказал я, — что-то помню… но смутно. Сколько их было? И все одинаковые, как доски в заборе. Ладно, если пипл хавает, прибережем жемчуг для знатоков… Рогач еще не добрался?

— Уже внизу. Пасется у подножья.

— А волк?

— Тоже прибежал. Всю ночь мчался, теперь отсыпается. Я сказал с нежностью:

— Мои верные друзья, что бы я делал без вас? Да и поговорить не с кем. А монологи — некрасиво. Как будто старая бабка, что заговаривается. Тихо! Кто там гремит железом?

Ворон попятился, а затем, используя выступ скалы, как щит, спорхнул вниз, расправил крылья и бесшумно убрался подальше. Я отползал с большим усилием, а голоса приближались, кто-то громко чертыхнулся, оступившись на камнях, железо доспехов загремело громче. Наконец я побежал, пригибаясь, уже был на середине расстояния к пасущемуся Рогачу, когда сзади внезапно раздались голоса:

— Вот он!

— Стреляй, Пурнель, стреляй!..

Я прыгнул в сторону, останавливаться и ловить стрелы некогда, две стрелы прошли мимо, что значит, и помимо Пурнеля, есть стрелки, камни загремели, потревоженные, покатились, обгоняя меня. Рогач услышал, вскинул голову, попятился.

— Это я, — заорал я, — ворон, сколько их там?

С высоты раздался далекий крик:

— Много! Связываться не стоит…

Я набежал на Рогача, с ходу запрыгивать не рискнул, обнял за голову и торопливо поцеловал, он брезгливо фыркнул в ответ на мою горячую благодарность, волк проснулся и потягивался, глаза красные от усталости. Я взобрался в седло, сказал твердо:

— Отступаем!

Волк удивился:

— Без драки?

— А мы как Барклаи де Толли, — объяснил я. — Заманим в русскую зиму.

По склону уже сбегали люди в доспехах, с мечами, топорами, копьями, а лучники сразу же начали осыпать нас стрелами.

* * *

Этот день начинался настолько хреново, что я даже боялся думать, чем закончится. Они не отставали, преследовали, стреляли, сбрасывали камни, метали дротики, ножи и даже топоры, наконец я, совершенно измученный, заорал из укрытия:

— Вы что там, офонарели?

С той стороны донеслось:

— А чем вы, сэр, недовольны?

— Так же и убить можно! — прокричал я с яростью. — Идиоты!

Из-за камней раздался дружный издевательский хохот. Потом голос, в котором еще не отгремело веселье:

— А вы чего, благородный лорд, ждали?

Я искренне, в самом деле искренне, изумился:

— Как чего? Вам же дан приказ взять меня живым! Непременно живым!

Голос поинтересовался издевательски:

— И почему же такой странный приказ?

— Как почему? — переспросил я. — Ты там дурак совсем?.. Чтобы привезти меня в цепях… тяжелых цепях, что будут звякать и волочиться по каменному полу. Я войду со скованными руками в зал к вашему Властелину Тьмы, а он разразится сатанинским хохотом, от которого у всех у вас похолодеет кровь, но только я не дрогну и буду смотреть ему в лицо смело и бесстрашно! А потом он велит бросить меня в темницу…

На той стороне воцарилось долгое молчание, я затаил дыхание, но тут же раздался сатанинский хохот из десятка глоток. Я похолодел, отчаяние заставило сердце стучать мелко и дробно, как у полевой мыши. Что-то пошло неправильно, где-то сбой, ну не может же этот Черный Властелин вести себя так… неожиданно, это же кем мне надо тогда быть, чтобы вывернуться, а я, честно говоря, всю жизнь как-то вполсилы, это если говорить вежливо, а на самом деле… нет, лучше промолчать, иногда и в зеркало смотреть не хочется, я ведь придерживался старой истины, что настоящие мужчины на дороге не валяются, а сидят дома перед жвачником, силы копят для подвигов, но вот теперь я на дороге…

— И что же вам велели? — крикнул я.

Из-за камней ответили с жутким смехом:

— Догнать и уничтожить!..

— Не может быть, — вырвалось у меня.

— Может! — ответили с победным ревом. — А уничтожив, расчленить и во избежание воскрешения, такие случаи бывали, хоть и в древности, сжечь. Пепел — развеять!

Что за гад, подумал я в отчаянии. Откуда такой взялся? Почему нарушает Правила? Ведь мы могли бы красиво и слаженно исполнить захватывающий дуэт, умело подыгрывая друг другу, как нормальные борцы-реслингисты или боксеры-профессионалы, у которых на десять схваток вперед расписано, кто победит и на какой минуте, даже каким приемом, об этом договариваются заранее менеджеры и нанятые имиджмейкеры, зрелище должно быть красивым и привлекать народ… Главное — зрелищность, в угоду зрелищное™ приносится все, даже смысл, историческая точность, идеология, мораль, верность любимой, а главный герой, даже получив кувалдой в зубы, продолжает улыбаться красиво и ослепительно.

Я похолодел от внезапной мысли: а что, если в угоду зрелищности решили пожертвовать даже главным героем? Нет, такого быть не может, простой народ не терпит трагедий, ему нужен обязательный хеппи-энд, чтобы все хорошо, благополучно, свадьба, выигрыш главного приза и поездка на Канары…

Череп начал быстро разогреваться, мысли бьются в черепной коробке с такой силой, что температура крови поднимается до кипения. Похоже, в духе времени Правила изменили, сейчас уже я не Белый герой, а Черный… нет, не так, я все еще белый, все еще на стороне Добра и Света, но объявлено, что истина в победе Тьмы над зажравшимися силами Добра, над осточертевшей Правильностью и Праведностью, над моралью и правилами поведения: даешь дорогу оркам, зергам, террористам, расписанным матерными словами стенам, засранным лифтам, выбитым стеклам в троллейбусах, узаконим мат в чатах, на форумах, в разговорах, станем демократами с головы до ног, что значит — освободим человечество от остатков всякой морали, высвободим инстинкты, пусть они правят миром!

Челюсти мои сжались до хруста в висках. Я сам вообще-то, если честно, такое же говно, и хотя стены матюгами не расписываю, но не люблю правил, даже правил этикета, достали меня все эти учителя, воспитатели, тренеры, духовные вожди. Я хочу быть таким, каков я есть, и еще хочу, чтобы все воспринимали меня таким, какой я есть… и даже принимали меня таким, какой я есть. Это и есть свобода… По крайней мере, я так считаю…

…считал, потому что сейчас вот — времечко нашел для рефлексий! — усомнился несколько, самую малость. Все мы сползаем в эту свободу, я вот уже даже рыгать и пердеть в обществе научился, все так начинают делать, еще немного — Начнем срать на улицах посреди тротуара. Все бы хорошо, но это когда буду срать я, но не хочется вляпываться в чужое сранье. А какому-то идиоту не захочется вляпываться в мое… ладно, стерпит, мы же пердим в обществе? Ничего, нюхаем, еще и ржем, кто громче. В смысле, кто громче заржет. Да кто раскатистее и дольше пропердит.

Над головой прогрохотало. Тучи двигались черные, тяжелые, как горные цепи, давящие. В них грозно потрескивало, словно лопался камень, треск катился внизу по камням, сшибая углы и превращаясь в обкатанный рокот, все еще грозный, но не такой свирепый. Края туч из черных вдруг стали алыми, по ним прошел отсвет, словно раскрылись двери кузницы, а когда огонь погас, края остались грязно-серыми, словно пена на удилах загнанного коня.

Грохнуло сильнее, пронесся свежий ветер. Вдали встала стена ливня, что приближался в нашу сторону с большой скоростью.

— Отлично, — прошептал я. — Как только гроза разразится… как следует, попробуем прорваться!

Волк спросил недоверчиво:

— В дождь?

— В ливень? — каркнул ворон.

Даже Рогач посмотрел на меня как на умалишенного, я ощутил снисходительную жалость, они из мира, когда еще надевали яркие мундиры и шли в атаку колоннами. Зимой и в плохую погоду, ессно, не воевали. А я из мира, где даже обыкновенный ОМОН вымазывается в гуталине, когда разгоняет старушек у метро, торгующих семечками.

Ветер налетел холодный и режущий лицо, а следом с небес обрушились сотни тонн воды. Я вытащил меч, молча указал направление. Грохот падающей воды заглушал все звуки, хотя Рогач, как нарочно, топал по камням, едва не высекая искры.

Мы прошли буквально по спинам вжавшихся между камней героев, что даже головы понакрывали одеждой, спасаются, видите ли. Было бы желание, всем бы перерезал глотки, как хорь курам ночью, когда те ни черта не видят.

Рогач пустился вскачь, едва я позволил, но, как я подозревал, спасался не от врагов, а от ливня. Волк и ворон, мокрые и сердитые, добрались наконец до леса, вместе влетели под самое раскидистое дерево с густыми ветвями, его видно по обширному кругу сухой земли, прижались к стволу, растерянные и ошалелые.

— Ну и что, — сказал я, спрыгивая с Рогача, — зато живые

Волк спросил:

— Но как же… бой?

— Дадим, — пообещал я — Но дадим на своих условиях!

Прозвучало гордо и красиво, сам заметил, даже грудь выгнулась и плечи пошли вширь, но на самом деле внутри трусливо дергается жалкий червячок моей все уменьшающейся отваги.

* * *

Ливень прошел, небо очистилось, только там, на западе, все те же угольно-черные тучи, даже синеватые, объемные, а в недрах слабо поблескивают зарницы. Я вывел Рогача из-под веток, волк и ворон уже высохли, деревья расступились, далеко-далеко на покатой горе темнеет огромный замок. Тяжелые тучи над ним проседают под неимоверной тяжестью, в недрах уже не зарницы, а непрерывные молнии, иные прорывают ткань туч и свирепо бьют в землю.

Отдохнувший за время ливня Рогач пошел галопом, я всматривался изо всех сил, различил наконец, что молнии бьют вокруг замка, но ни одна не попадет в высокие башни, хотя те сами напрашиваются под удар.

Волк тоже заметил, проворчал на скаку:

— Не нравится мне это…

— А вот я ликую, — ответил я саркастически.

— Правда? — удивился он.

Я не ответил, издевается, чувство юмора у него повыше, чем даже у мудрого ворона. Копыта стучат звонко, будто подковы, что значит, единорог, не какой-нибудь простой боевой конь, тем более — лошадь, ветер в лицо, затем я ощутил, что ветер вроде бы сильнее, резче, хотя мы вовсе не мчимся, как ракетные снаряды. Плечи сами по себе передернулись зябко, будто на морозе, я вслушался и ощутил, что похолодало на самом деле.

Ворон держался впереди, а когда мы его догнали, прокричал сверху:

— Мой лорд, не переждать ли встречный ветер?.. Больно холодный!

Я помотал головой:

— Вряд ли стихнет. Впереди — замок Черного Властелина.

А волк рыкнул:

— Взгляни на тучу, пернатое!

Ворон каркнул:

— И что?

— Она не уйдет.

* * *

Продолжая укрываться за деревьями, мы приближались к замку, я уже видел, что высокий холм явно насыпан вручную, замок сложен из таких огромных глыб серого гранита, что просто не понимаю, как и встащили на холм и откуда привезли. Сам замок возвышается победно над необъятной равниной, где ни единого холмика, возвышается над всем миром. От нашего укрытия и до стены, окружавшей замок, все вырублено, выжжено, вытоптано, мышь не подберется незамеченной.

Замок на вершине холма, три стены вокруг, все три толстые, высокие, с укрытиями для стрелков, высокими каменными башнями по углам и даже по длине стен. Из-за того, что стены опоясывают холм, каждая выше предыдущей, что очень удобно для защитников: если на первую сумеет враг взобраться, его можно обстреливать с двух внутренних, а если заберутся на вторую, то подключатся лучники на крыше и башенках замка.

Захлопали крылья, ворон опустился на пенек, почистил клюв, придирчиво осмотрел лапы, переступая с одной на другую.

— Цену набивает, — объяснил мне волк уязвлено. — Артист, видите ли! Аплодисменты ждет. Перья повыдергивать надо, а не аплодисменты!

Ворон посмотрел надменно на серую лесную тварь, обратился ко мне:

— Там глубокий ров, сэр. От реки сделали отводок, так что ров заполнен водой до краев. Хуже того, еще один ров между внешней стеной и первой внутренней. Такой же глубокий, а в дно вбиты колья, обломки кос остриями вверх. Через такой ров никому не перебраться, сэр.

Я невольно передернул плечами, на холм подняться просто невозможно, уже заметил, что даже ворота в стенах поставлены не друг против друга, а устроены таким образом, что, как только минуешь их, приходится поворачивать и двигаться между двух высоких стен под прицелом лучников на стенах. Когда минуешь вторые ворота, тоже с обязательным подъемным мостом и подниманием железной решетки ворот, поворачивай и езжай точно так же между двух стен к третьим воротам. А там тоже надо дождаться опускания подъемного моста, поднятия железной решетки.

Но больше всего бил по нервам вид самого замка: огромная кубическая гора из серого гранита. Никаких ажурных лесенок, башенок, переходиков — голая функциональность, настоящий арсенал, крепость, место для неприступной обороны, но вовсе не жилье. Правда, вокруг этой чудовищной башни виднеются небольшие пристройки, но они выглядят как наросты и ничуть не снижают жуткого впечатления от вида самого замка.

— Бр-р-р, — едва выговорил я. Попытался улыбнуться, но замороженные страхом губы отказались растягиваться. — Как он здесь живет… Сюда ни одна женщина не согласится приехать!

Волк одобрительно рыкнул, но ворон проговорил с сомнением:

— Я смотрел с большой высоты, дабы у лучников не возникло соблазна, однако…

Он замолчал и начал чистить перья. Волк прорычал:

— Говори, что там за «однако», иначе все перья выдеру!

Ворон взглянул в мою сторону:

— Вот видите, мой лорд, какой это дикий и грубый зверь! И как мы его только терпим?

— Ты забыл, — напомнил я, — что и я жду подробного рассказа. Что там за «однако»? А то мы вдвоем будем выдирать перья.

Я постарался, чтобы слова прозвучали шутливо, но волк взглянул с великой благодарностью, а ворон насупился, сказал недовольным голосом:

— Однако там есть и женщины, сам видел. Не рассмотрел, молодые или ведьмы, но что женщины — не сомневаюсь. Все вторичные половые признаки на месте.

Я ощутил некоторое облегчение. Женщины — мои союзники, ведь Черный Властелин заставляет служить себе побоями и жестокостью, а я любую перевербую комплиментами ее внешности, ее молодому облику и сексуальности. Отдохнув и пообедав, ворон, преодолевая ветер, вновь мужественно слетал к замку. Обратно его несло ветром. Плюхнулся, клюв распахнул, виден красный язык и широкое, как у пропойцы, горло.

— К замку не подойти, — сообщил он, задыхаясь. Заметив мое недоумение, повторил: — Не подойти, вот просто так не подойти! Властелин Зла не только силен, но и очень осторожен. Все подходы к замку… да что там подходы!.. начиная от этой вырубки и дальше все усеяно ловчими ямами, столь искусно упрятанными, что самый умелый следопыт не заметит, пока не напорется на острые колья. Когда я говорю «все», то значит — все, а единственная тропка, по которой можно пройти к стенам, окружающим замок, виляет, сворачивает, только специально посланный проводник может провести гостя и не дать тому угодить в западню.

— Здорово, — пробормотал я. — Если секретный объект, то уж секретный…

— И еще, — продолжил ворон, — хорошо охраняемый! Часовые здесь не дремлют. Если кто заснет на посту, того вешают прямо на стене, чтобы всем пример местного негативного значения. Но жалованье у них высокое, так что никто не уходит, службу несут исправно.

— А пароли? — спросил волк деловито.

— Пароли сменяются ежедневно, — сообщил ворон гордо, будто это он сам придумал такую фичу. — Всякий, кто приблизится без пароля, получит десяток стрел. И неважно, кто он такой… хоть прынц!

— Спасибо, — сказал я. — Ты в самом деле узнал много. Но как?

Он сказал нехотя:

— Я так устал бороться с ветром, что просто плюхнулся на крышу угловой башни. А там под навесом трое стражей… болтливые, однако. Бдят хорошо, только наверх не догадались посмотреть. Правда, все равно бы ничего сквозь крышу не увидели.

Глава 9

Волк исчез на полдня, а когда вернулся, морда сияла гордостью. Ворон забеспокоился, посматривал с опаской, а волк расправил грудь, плечи широки, уши торчком, ну прямо я в его облике, когда чувствую себя героем.

— Что-то разузнал? — спросил я жадно.

Волк свысока посмотрел на ворона:

— Может быть, послушаем сперва нашего мудреца?

Ворон каркнул:

— Ну чего сразу на меня перстом тыкать? Как только начинаете пускать пузыри… я не о мыльных… так сразу: ворон, ворон, ворон!.. Разрешаю и серому хоть иногда что-нибудь сделать. В смысле, полезное, уж молчу про доброе, мудрое, вечное.

Волк сказал одобрительно:

— Вывернулся. Вот никогда не признается, что растяпа!.. Ладно, я бегал насчет подземного хода, без этого не бывает замков, так и получилось. Не скажу, что подземным ходом часто пользуются, последний раз по нему прошли две недели назад, но запах все равно остался.

— Какой ты молодец, — сказал я жарко. — Уверен, что ход ведет в замок?

— А куда же еще? — удивился волк.

Через полчаса мы уже стояли перед россыпью камней, волк вскочил на один камень, подпрыгнул, но валун даже не дрогнул. Ворон каркнул злорадно:

— Не тот, не тот!

— Поднимите камень, мой лорд, — обратился ко мне волк. — А потом этот… И два соседних… А затем вытащите еще ряд.

Я послушно вытаскивал камни, уже усомнился сам, как вдруг по ногам потянуло сквозняком. Очень осторожный здесь хозяин замка, если так тщательно упрятывает подземный ход. Только волчий нюх позволил найти, а люди сто лет бы искали, кто же догадается снимать два ряда камней, это же сколько их в этой местности….

— Я пойду первым, — решил я. — А вам, думаю, лучше остаться. Рогача посторожите.

Волк ответил хмуро:

— Рогач уже не младенец, умеет травку жрать. Я пойду с вами, мой лорд.

— И я, — сказал ворон поспешно. — Вы ж без меня пропадете!

Я протиснулся в щель, прополз на брюхе, затем ход расширился, я встал сперва на колени, потом во весь рост. По ноге провело как будто ковром, а чуть погодя спереди донесся тихой голос волка:

— Идите за мной. Если будет яма или ловушка, я скажу.

— Хорошо, — прошептал я. — Только не торопись. И предупреждай, если надо нагибаться. Я уже пару раз лбом стукнулся.

— Это опасно, — согласился волк. — Своды здесь могут быть непрочными.

Около часа мы двигались в тишине, потом волк начал указывать, что надо прижаться к левой стороне хода, а теперь к правой, снова к левой, а вот здесь нечто перепрыгнуть… так, хорошо, а теперь снова можно идти спокойно…

Спокойно идти не удавалось, нервы на пределе, все равно ежесекундно ждешь, что шарахнешься лбом о камень, выколешь глаза, рухнешь в глубокую яму. Ворон за нами не последовал, то ли струсил, то ли решил рискнуть по воздуху, так легче.

Прошла вечность, прежде чем волк сказал тихонько:

— Мой лорд, через три шага будет дверь.

— А за нею?

— Судя по запахам, это уже внутренние помещения замка. Там ход раздваивался, одна ветка пошла вниз, но та, как я понимаю, для сбора войска, а этот ход ведет в чистые покои. Возможно, в комнаты самого хозяина.

— Ты все выбрал правильно, — сказал я.

С мечом в руках я сделал несколько глубоких вдохов, нагнетая ярость схватки, ударил дверь ногой, она лишь вздрогнула, тогда я, уже опытный, нащупал ручку и дернул на себя. Дверь послушно отворилась, я стремительно ворвался в зал, дыхание вырывается с жуткими хрипами, обвел безумным взглядом помещение. Трон на возвышении, покрытом красным дорогим ковром ручной работы, круглый стол на двенадцать персон с выложенными золотом именами на каждом сиденье, гобелены на стенах и картины маслом в дорогих рамах, огромные светильники из серебра и меди, но зал пуст, как фуршетный стол после набега журналистов.

За спиной послышалось тяжелое дыхание, мимо мелькнуло серое тело, тут же захлопали крылья, ворон сделал круг по залу, все-таки как-то пробрался по этому жуткому туннелю, но сесть на плечо не решился, благоразумно брякнулся на огромную люстру. Люстра закачалась, угрожающе разбрасывая огромные тени по стенам.

— Где? — вскричал я. — Где же гунны?

Ворон злорадно каркнул:

— Это сами гунны кричали: где, мол, Рим могучий?.. Когда эта… тучей! Попрятались, я в призраков не верю.

Волк вскинул морду, ноздри быстро-быстро раздувались и схлапывались. В желтых глазах росло недоумение.

— Что-нибудь чуешь? — крикнул я.

— Да…

— Где?

Он обвел зал непонимающим взором. Честный и прямой зверь, он тоже полагал, что в зале нас встретит ощетинившийся копьями и мечами отряд головорезов.

— Близко, но…

Ноздри затрепетали, он даже привстал на цыпочки, пошел по залу, подпрыгивая нелепо, как подстреленный орел, не потерявший надежды взлететь, дабы умереть на скаку. В смысле, ну понятно.

— Где, говори?

— Они вон там… и вон там…

Я сперва не врубился, куда он показывает мордой, к тому же весьма неуверенно, сконфуженно, потом как молотом в голову стукнуло: за этой же решеткой вентиляция, а что такое вентиляция, знает всякий: нет лучше места, чтобы спрятаться. Никому и в голову не приходит искать героя там, зато по ней легко попасть хоть в оружейную, хоть в спальню королевы, хоть в подземную конюшню.

Остро кольнула мысль, что нечто пошло вроде бы не так, это же я должен был прятаться, а меня там не найдут, а теперь эти гады опередили. Что же делать, должен ли я ходить, как придурок, не замечая их, а они будут висеть прямо над моей головой, чихать и зажимать носы, или как-то вести себя адекватно герою, но как…

— Давай, — сказал я, — подсажу.

Волк попятился:

— Зачем?

— Пролезешь по трубе, — объяснил я. — Посмотришь, проверишь все… Если там враги, мы с вороном тоже, верно, ворон?

Люстра пошла раскачиваться сильнее: то ли ворон устроил себе аттракцион, то ли чтоб не слышать такого опасного предложения. Волк покачал головой:

— Мой лорд, эти трубы достаточно широки, чтобы любой герой протиснулся там, не слезая с боевого коня. Я оскорбился:

— Это только коммунисты сразу начали строить светлое будущее, не испытав его сперва на собаках, но я демократ…

— Я не собака, — прорычал волк, глаза блеснули злым огнем, а верхняя губа приподнялась, показывая длинные клыки. — Я не собака, мой лорд!

— Прости, — сказал я с искренним раскаянием. — Понимаю, что между волком и собакой пропасть больше, чем между плотником и столяром или юзером и админом, но… если я полезу, вы меня не бросите?

Ворон промолчал, люстра едва не стукается о потолок, а волк после паузы ответил глухо:

— Мой лорд, для нас с пернатым это большое испытание… Я привык к простому, и этот комок перьев почему-то тоже.

Я молча подпрыгнул, ухватился за решетку. Мускулы напряг заранее, готовясь упереться ногами в стену, однако прутья заскрежетали, я рухнул на пол вместе с решеткой. В стене открылась широкая темная дыра.

— Ушли этим путем, — каркнул ворон с раскачивающейся люстры, — а выломанную решетку просто приставили!

— А то без тебя кто бы понял, — буркнул я, поднимаясь.

— Вот я и просвещаю…

Снова подпрыгнул, подтянулся, в трубе ветерок, словно работают мощные кондишены. Быстро пополз на четвереньках, потом сообразил, что проще идти, просто пригнувшись. Труба ведет вроде бы на север, в той стороне головная башня, я не сразу заметил в стенках трубы небольшие дырочки, на ходу заглянул, пустая комната, в другую — тоже, в третью — чья-то спальня, но везде пусто, куда же делись, неужели все спрятались в вентиляционных трубах…

Впереди вместо уже привычных дырок для подглядывания темнеют по бокам трубы гигантские ниши. Я добежал, ахнул, никакие не ниши, а такие же трубы, вернее — одна перпендикулярная труба, саморегулируемый перекресток, что значит, без светофора, кто наглее, тот пролезет первым. Поколебавшись, я продолжил путь, но через десяток шагов встретил еще один перекресток, а потом еще, на этот раз вертикальный: в стенку трубы вделаны довольно толстые металлические скобы, рассчитанные на мужчин в полном облачении.

Я стиснул зубы, помычал, не зная, куда двинуться, рассудил, что спальня Темного Властелина должна быть на самом верху, полез по ступенькам и уже через десяток высунул голову на очередном перекрестке, самом сложном: кроме горизонтального, еще два наклонных под углом в сорок пять градусов, какое же здесь разветвленное хозяйство, с одной стороны, Темный Властелин молодец, следит за экологической чистотой воздуха, но для меня добавочные сложности…

Прикинув, что моя цель, скорее всего, на верхнем этаже западного крыла, я выбрал наклонный ход и пополз на запад, в смысле, в ту сторону, где, по моим представлениям, мог быть запад. Я помнил, что мох на дереве с северной стороны, а с южной чисто, и еще муравьи любят насыпать кучи тоже только с южной, так вот если встать к муравейнику спиной или лицом, точно не помню, то в одну сторону будет запад, а в другую восток. К сожалению, ни одного муравейника не встретил… а может быть, к счастью, хрен бы я пролез через муравейник лесных формиков, да и мох что-то так и не нарос на стены.

Когда я начал беспокоиться, что пора бы уже куда-то да выползти, туннель начал разветвляться, я глазам не поверил, восхищенный: настоящий клеверный лист, прекрасная развязка, никто ни с кем не столкнется, удивительное инженерное решение местного умельца, не все придумано в нашем двадцатом веке, во многом умельцы Средневековья опередили, строил же Леонардо вертолеты, а Архимед — архимедовы винты, так и здесь просто чудо, намного опередившее свое время, хотя востребованное и сейчас, но все же в полный рост развернувшееся только при наших скоростных хай-веях.

Я восхищался, ахал, бурчал, снова восторгался, потом начал всерьез тревожиться, что так никого и не встретил: это говорит прежде всего о том, что система вентиляции гораздо сложнее и разветвленнее, чем я думал. И, кроме того, уже чувствую, этот дворец внутри гораздо больше, чем кажется снаружи. Возможно, строители интуитивно применили четырехмерное конструирование, которое позволяет, к примеру, втиснуть вовнутрь планеты Земля, где пустота, еще одну Землю, но только гораздо больших размеров.

Наконец, изрядно измучившись, я обратил внимание наконец на крупную стрелку на стене тоннеля. Такие попадались и раньше, все время попадаются, но я, занятый делом, не обращал внимания, а сейчас подумал, что, в принципе, они должны указывать верное направление, то есть на выход.

Волк из-за моей спины видел, как я рассматриваю стрелку, но смолчал, однако, когда я потащился в направлении, куда указывает острый кончик, сказал с облегчением:

— Ну, наконец-то вылезем из этой трубы. Главное — совсем близко к кухне!

— Гм… — ответил я, вспомнил запоздало, что, вообще-то, нюх у волка таков, что не нужны чертежи всех этих подземных и внутристенных коммуникаций, — таков стратегический замысел!

— Каков?

— Ты умеешь хранить стратегические тайны?

Ворон, трепыхая крыльями и царапая нас жесткими маховыми перьями, пробрался вперед:

— Я умею, я!

— Я тоже, — гордо ответил я исторической фразой Суворова, довольный, что могу поумничать, отпихнул пернатого и устремился к выходу, там впереди свет, даже я ощутил запахи факелов, горящего масла и несвежих постелей.

Когда осталось пару шагов, я предупредил шепотом:

— Со мной ни в коем случае!..

— Почему? — спросил ворон

— Если окна закрыты, куда вылетишь?.. Я осмотрюсь, а если все благополучно, подам знак.

— Какой?

— Три зеленых свистка, — ответил я сердито. — Просто позову, понял? Все, умолкни.

Я осторожно приблизился к решетке. На стенке трубы пламенеет жирно намалеванная стрела, краска еще свежая, пахнет, даже пачкается. Вздохнув с облегчением, все верно, я ухватился за прутья, напряг железные мускулы. Прутья слегка прогнулись, но тут зашевелилась кладка, посыпались крошки окаменевшего цемента, решетка еще чуть прогнулась, прутья выскользнули из щелей между глыбами.

Осторожно поставив ее за спиной, я выглянул, довольно заурядная комната, вся словно бы высечена из цельного камня, ничего лишнего, из нее ведет одна-единственная дверь.

Удерживая меч обеими руками, я пошел легкими шагами бывалого охотника наискось, прямо к двери. Что-то шелестнуло, я не понял, откуда звук, на меня обрушилось холодное, легкое, показавшееся мне рыболовецкой сетью, разве что сплетенной для охоты на акул, способных мигом изорвать любую сеть, если она не из стальной проволоки.

Мой меч с усилием поднялся, я попытался разрубить сеть, но в спину толкнули, я сумел каким-то чудом удержаться на ногах, одновременно сзади кто-то прыгнул. Догадавшись поднять голову, я увидел, как с небольшой галереи, опоясывающей помещение со всех сторон, на меня скачут здоровенные мужики, а еще двое держат наготове другую сеть.

Я заорал, нагнетая боевую ярость, но меня свалили, били и пинали, одновременно укутывая в сеть. Меч выдрали из пальцев, я барахтался, ревел, как разъяренный лев, за что пинали сильнее, а окованные металлом сапоги зверски били по ребрам.

Все тело стонало, плакало, выло, хрипело, рыдало. Я чувствовал, что во мне не осталось ни единой целой косточки, все мышцы и все связки порваны, все тело — сплошной кровоподтек. Никогда еще меня так не избивали, так что явно подошло время последней схватки, это самая явная примета, я стиснул челюсти, глотал солоноватую кровь и ждал, когда меня бросят в темницу, там познакомлюсь с таинственным узником, что даст мне ключ, подскажет, как выбраться, останется только ждать, когда по ту сторону железной двери послышатся тяжелые шаги, загремят засовы, а в мою темницу проникнет узкий луч света от дымного факела, что покажется сверкающим лучом боевого лазера.

Сейчас же я лежал вниз лицом, глотая кровь из разбитых губ, руки скручены за спиной, ноги связаны вроде бы настоящей якорной цепью, при каждом вздохе больно колет под ребрами. Надо мной раздался грубый голос:

— Готов!.. Доложите господину!

Другой голос, помоложе, крикнул:

— Вызовите господина де Жюрминеля!

Я повернул голову, прямо у лица топчутся толстые ноги в грубых, но добротных сапогах. Этих ног множество, всех не перекусать, да и не прокушу такую толстую кожу, это под силу лишь особой змее, что ухитрилась грызануть князя Олега через сапог, да еще в пятку, через двойной слой.

Меня ухватили за волосы, под руки, приподняли, поставили на колени. Дверь распахнулась, вошел высокий, хоть уже и немолодой, рыцарь в светлых доспехах. Шлем на сгибе левой руки, длинные золотистые волосы красиво падают на плечи. Испещренное шрамами лицо дышит суровым мужеством, красоты в нем нет, но такие лица называют прекрасными, синие глаза смеются, от них побежали мелкие морщинки, уголки рта вздернулись в усмешке. Массивный подбородок раздвоен не то шрамом, не то генетикой, высокие скулы кричат об аристократичности, щеки чисто выбриты, хорошо видно, что кожа загрубела от постоянной встречи с холодным ветром, зноем, вьюгами. Такими выглядят аристократы, сбежавшие от дворцовых интриг и ставшие либо вожаками наемных отрядов, либо командирами дворцовой стражи у пограничных феодалов.

Рыцарь оглядел меня внимательно.

— Та-а-ак… Хорошо связали? А теперь отыщите его собаку и убейте.

Один из стражников сказал льстиво:

— Повелитель, у него не было собаки.

— Тогда кошку, — сказал он твердо. — Хотя не представляю кошку, которая пыталась бы спасти хозяина, развязывая ему веревки, но слышал в детстве про кота, что принес узнику ключи… Найдите и убейте!

Стражник низко поклонился:

— И кошки с ним не было.

— Да? — изумился рыцарь. — Ну, неважно. Отыщите тех, кто был с ним: обезьянку, попугая, ворону, даже воробья: хрен знает, что он может сделать своим клювом, — и убейте! А труп сожгите. Мне не надо, чтобы его ручная тварь подползла на последнем издыхании и все же освободила хозяина.

Стражники проверили мои путы, пришел кузнец и навесил мне на ноги пудовые цепи, а потом еще и гири. Я изогнулся от боли, когда руки завернули за спину, холодное и тяжелое охватило запястья, а когда руки отпустили, они повисли под тяжестью железа. В довершение всего явились два угрюмых плотника с толстыми досками в руках, соединили их штырями на моей шее, так что я не видел даже своих рук. Меня раскачивало от тяжести, отверстие для шеи оказалось таким тугим, что я едва мог дышать.

Рыцарь наблюдал за мной холодными немигающими глазами. Один из придворных громко расхохотался:

— Мой господин, не чересчур ли? Что один человек может сделать?

Рыцарь перевел на него взгляд. Все затихли. Рыцарь проговорил отчетливо:

— Вот что!

В его руке блеснуло, в следующее мгновение красивая расписная ручка кинжала появилась в правом глазу придворного. На затылке роскошные холеные волосы раздвинулись, пропуская окровавленное острие.

Рыцарь проговорил с нажимом:

— Все тела моих противников сжечь, а не бросать умирать у подножья скалы! Сперва всем отрубить головы, а потом сжечь.

Один из стражников больно ткнул меня в спину:

— На колени, дурак!.. Может быть, хозяин не станет тебя казнить… очень уж люто.

Я остался на ногах, однако двое заломили мне руки с такой силой, что я вскрикнул от острой боли в суставах и рухнул на колени. Рыцарь остановился в трех шагах, синие глаза с веселым недоумением оглядели меня одним коротким цепким взглядом.

— Молодец, — сказал он поощрительно. — Ты сумел попасть даже в замок… Эй, Осман! Где он? Разыщите Османа. Пусть захватит свой длинный палаш. Надеюсь, он не разучился рубить головы.

Я вовсю таращил на него глаза, даже не сразу понял, что он сказал стражникам.

— Ты… Ты и есть… Темный Властелин?

Он слегка усмехнулся:

— Я. Но если думаешь, что я буду одеваться в черное, ошибаешься. Я предпочитаю светлые тона и достойный покрой. И бреюсь чисто, а не оставляю козлиную бородку, как ты, конечно же, надеялся увидеть. Верно?

— Верно, — согласился я растерянно. — Но… почему?

— Что почему? Почему нет козлиной бородки? Это когда-то выглядело очень эффектно, напоминало дьявола, а теперь буду больше смахивать на вечно брюзжащего интеллигента… А что же ты один? Ах да, королеву отправил домой?

— Пришлось, — ответил я.

— Правильно сделал, — одобрил он. — У меня, знаешь ли, здоровый скептицизм в крови. Если вдруг заявила бы, что восхищена моей властью и моей внешностью и что с радостью предаст тебя, как думаешь, я ей поверил бы?

Я пробормотал:

— А если в самом деле будет так? Ведь ты и сам не урод, и хозяйство наладил так, что твои крестьяне живут богаче помещиков в других землях.

Он сдвинул плечами:

— Такова цена власти. Поневоле всякого подозреваешь, что хочет лишь возвышения, что мечтает урвать, хапнуть, поживиться. Я нанимаю вообще только тех, кто работает за деньги. Идейные, знаешь ли, ненадежный народ. Сегодня идут за мной, а завтра могут польститься на другие идеи. А наемники служат тому, кто больше платит. С ними все предсказуемо, надежно, демократично. Надеюсь, ты догадываешься, что это я тебя выдернул в этот мир? Не догадался? Куда тебе, герой с трехручным мечом! Но ты почему-то единственный, кто может помешать мне захватить Вселенную!.. Конечно, шансы помешать крохотные, но я, как ты заметил, человек очень осторожный и весьма предусмотрительный. Потому я принял меры, чтобы исключить даже самую крохотную возможность помешать моим великим планам.

— Здорово, — сказал я ошеломленно, что ему явно польстило, — но… как? Как ты сумел?

— Все миры взаимосвязаны, — сказал он, а я подумал, что слышал это тысячи раз, осточертело, прямо попугаи какие-то, — но только тропки потеряны, забыты, затоптаны. А то и перегорожены несокрушимыми заборами. Но в старину одну отыскали… Сюда перенесли камень Силы, а отсюда, воспользовавшись возможностью, переселилось племя регорнов.

— Есть такие, — ответил я, — они там… неплохо устроились. Совсем неплохо. Не жалуются.

— И вот когда я отыскал этот камень Силы, а потом еще и тропку в тот новый мир… что я должен был делать?

— Козе понятно, — ответил я. — Конечно же, готовить вторжение.

Он сказал с удивлением:

— Хоть с виду ты и полный дурак, даже дурак дураком, но соображаешь…

— Наверное, потому, — ответил я, — что решение дурацкое.

Его брови грозно сдвинулись:

— Сомневаешься?

— Ладно, — сказал я, — ты сумел как-то наслать тот пространственный смерч, но что ты смог бы против человека с абсолютным оружием в недрогнувшей руке?

Он покачал головой:

— А что ты смог бы против бессмертного? Ведь я сумел отделить свою жизнь от тела и спрятать ее в надежном месте. Согласись, в надежном!

Я сказал вынужденно, отдавая дань справедливости даже противнику:

— Слушок насчет Острова Смерти был хорош, хорош. Даже если смельчаки не гибли по дороге, то выживших брали на заметку, верно?

— Точно, — ответил он. — Тебя вели всю дорогу. Конечно, по пути старались убить, но тебе просто везло. А здесь для тебя приготовили встречу, даже экскурсоводов приготовили, везде указатели расставили, стрелки намалевали… Все мы ждали, затаив дыхание, и ты нас не подвел! Явился точно в определенный час, только насчет трубы у нас заключались пари, но ты вылез из той, на которую ставило большинство, так что выигрыш у ребят оказался невелик.

Глава 10

Через дверной проем шагнул, пригибая голову, чтобы не расшибить лоб, огромный детина. Обнаженный до пояса, как и я, только еще шире, толще, огромнее и даже выше на полголовы, отчего я, несмотря на избитость, переломанные кости, тяжелые цепи по ногам и рукам и колоду на шее, ощутил себя уязвленным, ну не любим мы, мужчины, тех, кто выше нас ростом, не любим.

В толстой волосатой лапе зажат эфес широкого палаша, настолько широкого, что это уже не палаш, а нож гильотины. Я зябко поежился, сказал быстро, видя, как этот гигант двигается к нам:

— А в какую темницу меня поместят?

Он ехидно улыбнулся:

— Надеешься на соседа? Мой благородный брат, чей трон я узурпировал, пал от моего меча сразу же, понял, дурачок? Я его попросту убил, а не бросил под надежную стражу в самую дальнюю камеру моей подземной тюрьмы.

Я запнулся, спросил довольно глупо:

— А его… сторонники?

Он кивнул:

— Хороший вопрос. Но для его сторонников плаха была достаточной, не так ли? Зачем людей мучить в подземельях?

Осман подошел и встал рядом с Темным Властелином, я его все-таки предпочитаю называть де Жюрминелем. Я не отрывал взгляда от широчайшего лезвия, для которого явно не существует ножен, такой палаш предназначен быть носимым в обнаженном виде. Де Жюрминель перехватил мой взгляд, ехидно усмехнулся.

— Но я все-таки уверен, — пробормотал я тупо, — что темница… гм… обязательна…

Он перебил:

— Что заставляет тебя думать такую глупость, что я брошу тебя в темницу?

Я удивился:

— А как же? Как иначе торжествовать, бахвалиться победой, чувствовать себя победителем? Убил — и все, нет длящегося ощущения победы, когда знаешь, что лютый враг наконец-то повержен, наконец-то в цепях, в любой момент можно прийти и плюнуть на него, вытереть ноги?.. Да только осознание, что в подвалах в цепях враг, придает вкус еде и вину, поднимает тонус и улучшает цвет лица! Кроме того, продляет жизнь, дает долголетие, улучшает сон, способствует лучшему усвоению пищи и процессу выделения, захвату свободных радикалов и поднимает общий иммунитет, который с годами, увы, слабеет!

Слушал он с интересом, призадумался на миг, тут же помотал головой:

— Все верно, но я как-то буду спать еще спокойнее, зная, что тебе отрубили голову. На моих глазах! А труп сожгли. А мелкие радости, что не буду видеть тебя в цепях… ладно, хрен с ними, безопасность выше.

Я потряс цепями:

— Да какая от меня может быть опасность?

Он пожал плечами:

— Сейчас нет. А вдруг появится? Не скрою, мне приятно смотреть на тебя в цепях. И приятно видеть, что ты видишь меня победителем. Да, это сладкое ощущение, его будет недоставать… Но, что делать, я не дурак, ты уже заметил? Эй, Осман!

Я сказал торопливо:

— Да разве можно приносить удовольствие в жертву целесообразности?

— Нужно, — ответил он.

Осман широко улыбнулся, рот стал как у гигантской жабы, глаза превратились в узенькие щелочки. Широкое лезвие ярко заблистало в свете факелов, а зубы Османа тоже блеснули в нехорошей усмешке. Он начал поднимать палаш, я вскрикнул торопливо:

— Ты сказал, будешь спать спокойно, если я буду казнен?

— Да, — ответил де Жюрминель.

— Но ты еще не отправляешься спать?

Он кивнул, глаза стали внимательными.

— Нет, а что?

— Ну тогда можешь насладиться торжеством хотя бы до конца дня, — предложил я с отчаянием. — Пока бодрствуешь, уж точно ничего не случится!

Он ухмыльнулся:

— Вообще-то, и, когда я сплю, ничего не случается, народ мне предан, но я не люблю рисковать.

— А когда-то любил! — сказал я с вызовом.

Он неожиданно кивнул:

— Откуда знаешь? Ах, догадываешься… Конечно, без риска не захватить эти владения, но вот удерживаю их я уже без риска. Но ты прав, тебя казнят ближе к вечеру. Я не хочу засыпать, зная, что мог бы избавиться от врага и не избавился. Напротив… сон мой будет несколько… беспокойным.

— Трус, — сказал я с чувством.

— Трусость, — ответил он спокойно, — свойственна высоким организациям. Только примитивы не понимают, что теряют, когда расстаются с жизнью. Я, к примеру, в своем королевстве наладил образцовый порядок. А всех повивальных бабок выслал из страны. Я построил хорошие больницы, теперь все дети рождаются только там. Сам понимаешь, от чего я обезопасился!

— Еще бы, — сказал я горько. — Если сирот помещать в приюты, тебя будут называть благодетелем. И никакие звери не подберут в лесу и не вырастят ребенка, что станет твоим убийцей.

Он повернулся к двери, бросил стражникам повелительно:

— Взять его покрепче! Ведите за мной. Если не сможет идти — убейте.

Я вздрогнул, сделал торопливый шаг, цепи жутко загремели на каменном полу. Тяжелая толстая доска пригибает к земле, я страшился упасть, тогда уж точно не сумею подняться, а это сочтут за попытку к бегству, здесь такие, им только дай повод, я собрался с силами и потащился за сверкающим рыцарем, кто бы мог подумать, что под такой блестящей личиной такой темный гад, еще он наверняка Вагнера слушает, балет смотрит, французские коньяки пьет, Набокова полистывает, сволочь извращенная, мне бы только выбраться отсюда, я бы научил тебя свободу любить и Головачева читать, гад…

Мы долго двигались бесконечным коридором, из комнат и кухонь выглядывали любопытные морды, но, наткнувшись на мой горящий взор героя, испуганно вспикивали и пропадали. Цепи громыхают при каждом шаге, а те, что на ногах, еще и грохочут по плитам, звякают, стражники придерживают меня за локти, но вовсе не затем, чтобы не дать упасть, они и сейчас меня страшатся, уроды, как будто я что-то могу, измученный, избитый, жадно хватающий ртом воздух.

Впереди на порог лег яркий солнечный свет. Я преисполнился надеждой, но, когда меня вывели из здания, сердце упало: солнце давно миновало зенит и двигается к закату. Де Жюрминель сделал несколько шагов, картинно развернулся. За мной вышел Осман, гильотинный тесак в кингконговой лапе колышется при каждом шаге, солнце зловеще скачет с широкого лезвия на стены, словно отражается от ряби на воде.

Двор просторен, но напоминает внутренний двор тюрьмы: такие же высокие каменные стены, даже выше, намного выше, под ногами плиты из гранита подогнаны так плотно, что травка не пробьется. В дальнем углу несколько человек упорно рубится на тупых мечах, бьют по чучелу копьями.

Де Жюрминель посмотрел на меня с наслаждением, упиваясь моим видом:

— Ну как тебе мои владения?

— Владения Зла, — ответил я. — Крепко вросло в землю, но… все на свете может быть разрушено.

Он коротко хохотнул:

— Ты прав, я — самое великое Зло на свете… возможно, самое великое.

Я уловил заминку в голосе, спросил быстро:

— А что, был конкурент?

— Нет, не конкурент, — ответил он с удовольствием, — учитель! Вот он был настоящим воплощением Зла, ипостасью Хаоса, аватарой насилия, бесчинств и разбоя, а звали его по праву Темным Властелином, Черным Мастером, Хозяином Смерти… Я им сперва только восхищался, потом долго и неуклюже подражал. Где я просто рубил голову, там он распарывал живот и набивал камнями, где я мог велеть просто повесить, он приказывал вешать так, чтобы жертва чуть-чуть доставала до земли… несчастный старался как можно дольше выстоять на цыпочках, а мы хохотали… Честно говоря, скучаю по своему наставнику. Расстались давно, где он сложил свою буйную голову? Больно свиреп был, нещаден, лют, а пытки такие придумывал, что иной раз волосы даже у меня вставали дыбом.

Я содрогнулся, представив себе то чудовище.

— Встретил бы, ему не поздоровилось бы.

Он оживился:

— Его? Если бы встретил, тебя больше не увидели бы. Живым… Хотя он мог отпустить и живым, выколов глаза, обрезав уши, вырвав язык и переломав руки. Это был такой шутник!.. Эх, были времена… А как мы травили крестьян собаками…

— За недоимки?

— Когда за недоимки, а когда… просто так. Едем, бывало, с охоты, видим в сторонке какого-нибудь простолюдина, он и говорит: спорим, что не добежит вон до того дуба? Выпускали борзых, смотрели.

— И что, собаки рвали насмерть?

— Если успевал добежать, собак отзывали. Если успевал, конечно. Это он называл улучшением людской породы. Чтоб выживали только быстрые, ловкие, сильные. Шутник был!

— Шутник, — пробормотал я. — Надеюсь, где-нибудь мне в моих прошлых скитаниях повстречался. Я многих таких зарыл… А потом уже и зарывать перестал.

Он взглянул на меня внимательно, мечтательная улыбка сошла с хари:

— Да, ты таков… И он таков, что обязательно должен был нарваться. Не на тебя, так на другого дурня с мускулами и помешанного на дурацкой идее справедливости для всех. А я вот, более умеренный, выжил, обзавелся замком, охраной. Ко мне не подойти, не подступиться. Теперь я жизнь свою ценю, ценю!

Я вперил взор в дальний угол, где воины, уже наупражнявшись с мечами, бегали, изнемогая от усталости, с мешками камней на плечах, в то время как другие швыряли дротики в цель, дрались на дубинах. Я насмешливо скривился:

— Не понимаю.

— Чего?

— Имея в руках камень Силы, вызвавший такой пространственный смерч среди звезд, стоит ли тратить время на эту ерунду с мечами и топорами? Камень Силы, как я понял, способен насылать бури, что погубят целые континенты?

— И многое другое, — ответил он с удовольствием. — Но я человек предусмотрительный…

— Уже слышал, — напомнил я.

— А я хочу, чтобы ты это усвоил. Я предусмотрительный, потому предусматриваю всякое разное. Вдруг по какой-то невероятной случайности мощь камня Силы истощится? Или чужой колдун сумеет ее заблокировать? А старые добрые мечи да топоры никогда не подведут!

Я с тоской вспомнил про свой верный меч, проговорил тоскливо:

— Это верно, но пока они в руках…

Он самодовольно усмехнулся:

— А мой в моих руках.

Я оглядел его с головы до ног:

— Что-то не вижу на тебе камня. Или он настолько мал, что помещается в перстне?

— Увы, — ответил он с усмешкой, — камень великоват. Размером почти с барана, потому я держу его в своей личной спальне, куда нет входа никому.

— Даже женщинам?

— Никому — это значит, что никому. Женщин можно пользовать и на кухне, на конюшне, в прачечной или в поле на сене. В крайнем случае в чулане. Я не настолько глуп, чтобы допустить женщину даже к краешку тайны.

Он раздувался от бахвальства, хохотнул, посмотрел на меня с видом собственника, которому привели в жертву барана, что, если признаться, так и есть, попал я сюда, как последний баран, а Осман дышит в затылок и время от времени поднимает свой жуткий палаш. Де Жюрминель взглянул на мое помрачневшее лицо, с удовлетворением потер ладони:

— Если бы не ложка дегтя, то в бочке меда чего-то бы не хватало, верно?

— Это у тебя мед? — изумился я.

Он ухмыльнулся:

— А разве нет?.. Мое королевство процветает.

— Ты называешь это процветанием? Царство Зла?

Его глаза изучали меня с нескрываемым интересом.

— Да. А у тебя другие критерии процветания? Мой народ сыт, пьян и нос в табаке!.. Он пьет, жрет и беспрерывно трахается. Что еще народу надо?

— Телешоу, — ответил я зло. — И тогда картина будет закончена. Можно закапывать.

— Что такое теле… а, наверное, скоморохи? Ты прав, это было некоторое упущение, но я уже пригласил из других стран лучших клоунов, фокусников и жонглеров. А также искусных сказителей, чтобы могли одну сказку тянуть по несколько лет. Впрочем, раз ты у нас такой уж герой, даже благородный герой, то я тебе кое-что покажу…

Взгляд его показался мне чересчур недобрым, сердце захолонуло, я сказал торопливо первое, что пришло в голову, чтобы как-то выиграть время:

— А ты всегда такой серьезный?

Он сдержанно улыбнулся:

— У меня ровные красивые зубы, но я никогда не стану хохотать во весь рот… или во всю пасть, как бы ты сказал.

Хохотать так, что запрокидываешь голову, закрываешь глаза и весь трясешься, не замечая, что именно твои противник проделывает именно в этот момент.

По моей спине пробежал холодок.

— Здорово, — признал я. — Слушай, мы с тобой не сидели за одной партой?

— Вряд ли, — ответил он холодновато. — Просто я не картонный, не замечаешь? И советники у меня не полные идиоты. Более того, я к их советам иногда прислушиваюсь! Представляешь такое?

— С трудом, — пробормотал я. — Погоди, а где твой сын? Он покачал головой:

— У меня нет сына. Хотя его слабые попытки захватить власть и проваливались бы постоянно, но это бы отвлекало… особенно в такой момент, верно?

— Верно, — признал я. — Ну… а дочь?

Он кивнул:

— Ах да, дочь… Безумно красива, как и безумно зла, однако стоит ей взглянуть на тебя, и она мгновенно предаст собственного отца! На это рассчитывал?

По кивку его головы ко мне с двух сторон подошли крепкие амбалы, ухватили за руки. Я вскрикнул в отчаянии:

— Но;.. погоди! Ведь все равно ты обречен! Не усугубляй!.. Все ведь рухнет, зачем лишняя кровь?

Он усмехнулся холодно и остро:

— Уверен?

— Да, — ответил я, но в теле предательски дрожала каждая жилка. — Добро победит бобро…

— А вот я не уверен, — ответил он. — В последнее время в мире многое переменилось, верно? Как и эти замшелые понятия. Очень многие скажут, что это ты — Зло. Даже не потому, что это так, просто Добро осточертело, от него тошнит, всяк хотя бы в мечтаниях дерется на стороне Зла… а потом вообще перестает считать его Злом. Собственно, всякий человек Добром называет то, что ему нравится. А Злом, соответственно, то, что не нравится. Или что ему противно. Так что, если не оглядываться на вчерашний день, можно почти с уверенностью сказать, что это я на стороне Добра… Я не дурак, я сразу бы срубил тебе голову, рассек бы на куски, а потом все это сжег бы, а пепел развеял по ветру. А уже потом объявил бы о твоей гибели. Не делаю лишь потому, что я в самом деле неуязвим, и не брошу тебя в темницу, не брошу…

Он махнул рукой, мне заломили руки с такой силой, что затрещали кости, в глазах потемнело, я едва слышал, как с грохотом волочатся по каменному полу тяжелые цепи.

— Еще не вечер! — вскрикнул я отчаянно.

Он мельком взглянул на небо, губы чуть изогнулись в насмешливой улыбке:

— Трусишь? Это хорошо, люблю, когда трусят. Я, кстати, не обещал хранить тебе жизнь до вечера. Попадет вожжа под хвост, зарублю сейчас же. Но тебя зарубят не сейчас, а чуть попозже. Сперва кое-что покажу, посмотрю, как будешь корчиться.

Меня повели через двор, де Жюрминель посматривал с презрительным покровительством, обронил легко:

— Ты многого обо мне не знаешь. Например, я никогда не произнесу: «Прежде, чем я убью тебя, я хотел бы узнать одну вещь»…

— Почему? — спросил я.

Он скривил губы в язвительной усмешке:

— Потому что в этом случае моя гибель будет неизбежной. Я трезво оцениваю свои возможности, они велики, хоть и не безграничны. Зато мне не придется кричать: «Этого не может быть! Я непобедим!» Я тоже, как и ты, знаю, что после этого моя гибель не просто неизбежна, но и придет практически тут же.

Я сделал слабую попытку сменить тему:

— А почему у тебя воины упражняются на заднем дворе с мечами и топорами? Некоторые вовсе с дубинами! При такой непомерно магической мощи…

Он отмахнулся:

— Я же сказал, магия может и подвести, а вот топор и дубина никогда не подводят. Зато мой замок не возьмет приступом кучка грязных дикарей с палками в руках. Или это какой-то хитрый прием? Мол, я отвечу как-то по-другому на прежний вопрос, а тут ты меня и подловишь?

— Нет, — ответил я честно. — Просто с перепугу не помню, что и спрашивал. На самом деле я хотел узнать, гонец, которого ты убил, конечно же, сообщил тебе, что мы сумели уничтожить все твои заслоны, пройти горный хребет насквозь и подойти к твоему замку вплотную?

Он кивнул:

— Верно. Мне сообщили. Но откуда ты взял, что я впаду в ярость и убью гонца, принесшего дурную весть? Для чего, чтобы всем показать, какой я негодяй?.. Да кто же мне тогда служить будет? Нет, хороших гонцов найти трудно, как и верных помощников. Я обращаюсь со всеми дружески, плачу хорошо, а их детям дарю игрушки. Меня в моих землях обожают все: от самых бедных крестьян… хотя не такие уж они и бедные, если сравнивать с соседскими… до баронов и знатных помещиков. Я даже не стал заставлять дожидаться гонца, хотя я пировал и смотрел, как танцуют обнаженные девушки из дальних восточных племен. Он явился в самый неподходящий момент, но я тут же принял его!

Я сказал с горечью:

— Я заметил, что и на постоялых дворах ты провел кое-какие изменения.

— Верно. И во всех тавернах, трактирах. Раньше там были, как на подбор, наивные грудастые красотки, все девственницы, все праведные. Пришлось помучиться, пока заменил их на угрюмых бабищ, что не верят ни богу, ни черту. Зато я гарантировал, что у тебя по дороге не отыщется неожиданного подкрепления. Верно?

— Верно, — прошептал я раздавлено. — И весь край ты привел в порядок, чтобы я не мог найти союзников?

— Пришлось поработать, пришлось… Почистил от преступности, поднял уровень благосостояния, старикам обеспечил спокойную и сытую старость, укрепил границы, так что никто не рискнет с набегом. За это на меня молятся даже те, кто в первый год называл меня узурпатором, братоубийцей, воплощением Зла. А ты вместо поддержки получал пинки, прятался по лесам. Все равно мне сообщали о каждом твоем шаге! Простые крестьяне сообщали, которых ты шел освобождать.

Мы повернули за угол головного здания, эта часть двора отдана под спортивную площадку, так я понял, ее окружают десятка три зевак. В основном воины, но немало и челядинцев из числа дворовых: кузнецы, конюхи, водоносы. На середину круга как раз вышла женщина, ее тонкие руки поднялись в горлу, едва слышно щелкнула застежка, и плащ полетел в сторону, отброшенный небрежным жестом. На женщине остался хорошо выкованный шлем, перья развеваются яркие, длинные, блестит широкий металлический пояс… тонкие перчатки по самые локти, сапоги — чудо, что можно сотворить из простой кожи, но в остальном совершенно голая.

Некрупные тугие груди смотрят на меня красными сосками, изящный животик с едва заметной прослойкой жира, красиво круглится внизу, там треугольник светлой шерсти.

Что за мода, подумал я тоскливо, сражаться голыми? Или расчет, что мужчины сразу ослабеют?.. Во всяком случае, со мной такой номер не прошел бы. Я из мира эмансипации, у нас женщин принимают всерьез. Острее всего чувствуешь себя мужчиной, получив от такой вот раскрепощенной удар в промежность.

Де Жюрминель спросил с интересом:

— Ну как?

— Нормально, — ответил я равнодушно.

Его глаза расширились, он вгляделся с беспокойством, переспросил с недоверием:

— И что же… не резануло по душе?

— А должно резануть?

— Ну да, ведь ты же варвар! А варвары, как я слышал, при внешней грубости в душе чисты и непорочны.

Я замедленно кивнул и чуть не упал под тяжестью толстой доски и якорных цепей.

— Да, это про меня. Я вообще-то чистая овечка.

Он нахмурился, сделал знак стражам тащить меня дальше. За спортивным кругом, куда вышел угрюмый мужик и сразу вступил с голой амазонкой в схватку, собрался другой кружок народу, побольше, в основном женщины из числа прачек и кухонных работниц, а в середине круга черномазая обезьяна, явно только что с дерева, объясняла, вертя задом, благоговейно внимающей публике, как совокупляться на пальме, пользуясь еще и бананами. В этом случае, как получалось из ее слов, человек становится ну совсем уж счастлив, ибо снимает с себя остатки ограничений, обретает истинную свободу.

Де Жюрминель поглядывал на меня с живейшим интересом. Я понял, что должен как-то себя проявить, а то разочаруется и велит срубить голову прямо сейчас, спросил вежлива

— А если еще и посрать с дерева — совсем будет здорово, верно?

Черномазая обезьянища быстро окинула взглядом мои цепи. Ничуть не удивилась, даже улыбнулась поощрительно, все понятно, дура решила, что мне ндравится таскать это железо, металлист чертов, хуже того — мазохист, у меня не стоит без того, чтобы меня кто-то не отп… не отлупцевал по всей программе, не повозил мордой по битому стеклу, не втоптал в дерьмо. А раз я мазохист, то, понятно, демократ, все мазохисты — отъявленные демократы, иначе им нельзя.

Широко улыбаясь во весь натренированный понятно как и чем рот, она объяснила с чувством:

— Во время коитуса? Да, это великолепно! Лучше нет красоты, чем посрать с высоты! Это полное освобождение от всего, что пытался навязать человеку наш противник! Так исчезают комплексы, так человек обретает полное психическое здоровье! Когда испытываете оргазм — не сдерживайтесь! Кричите, извивайтесь, царапайтесь, кусайтесь, испражняйтесь — наслаждайтесь телом. И старайтесь испытывать оргазм везде и со всем, что может встретиться на пути: женщиной, мужчиной, животным, стулом, камнем… Чем чаще оргазмы, тем вы полноценнее, здоровее, раскованнее и свободнее! А разве не к свободе стремились лучшие люди? Фратерните, эгалите… э-э… словом, мир и дружба, трахайтесь во все дыры, но не воюйте!

Но не воюйте, повторил я мысленно. Вот оно и есть Настоящее Зло, вот так и наступает с помощью самой темной магии, исторгающей из человеческих глубин самое скотское. Но та сторона таких методов войны не поняла, для нее сражение — это конная атака с опущенными навстречу врагу копьями. Можно еще под прикрытием лучников и арбалетчиков, хотя в оружии стрелков есть нечто неприличное, не мужское — убивать и ранить вот так на расстоянии. Рыцарям и в голову не приходит, что война против них уже идет, война на истребление, их уже осыпают тучей отравленных стрел, забрасывают грязью, стараясь сделать смешными — эта операция называется шуточками и приколами, мол, безобидное снижение образа.

Де Жюрминель с великим удовольствием наблюдал, как я изменился в лице, он просто упивался моим страданием, а я спросил обезьяну:

— Но, простите, человек ведь не только из половых органов?

Она вскликнула с глубоким сожалением:

— Да, это очень жаль, ведь стрекоза может совершить пятьдесят половых актов в сутки, а человеку такое, увы, не дано! Но наши колдуны работают в своих алхимических лабораториях с полной нагрузкой, создают эффективные мази, кремы, настойки и напитки, в несколько раз повышающие силу мужчин!

Я напряг мускулы, цепи громко зазвенели.

— Я, к примеру, на мужскую силу не жалуюсь.

Она покачала головой, голос стал поблажливым, словно разговаривала с малолетним идиотом:

— Да кому такая сила нужна? Здесь, когда говорят о силе, имеют в виду совсем другое. Как и слова «достоинство», «мужское достоинство» употребляются совсем в другом значении, чем в примитивных королевствах, которые наш великий Властелин Зла берется окультуривать. И мы ему поможем.

Де Жюрминель кивнул, глаза его не отрывались от моего лица. Мне почудилось разочарование, словно ожидал, будто упаду и начну кататься по земле, рыча и кусая себя за руки.

— Ну как?

— Опоздал, — ответил я честно. — Там уже хватает таких… Сперва побеждали, потом их начали бить.

Он нахмурился, быстро взглянул наверх. Я напрягся, все тело ноет, как это калики перехожие таскают такие тяжести всю жизнь, с такими цепями не побегаешь, не попрыгаешь, даже ходить удается с великим трудом.

Но сейчас хуже всего то, что и с колодой на шее видно, что небо краснеет на западе, солнце налилось багровостью, распухло, дышит тяжело, словно не спускается, а поднимается с мешком камней на двадцать четвертый этаж.

Де Жюрминель посмотрел в мое лицо, губы раздвинулись в усмешке:

— Страшно? Да, это великая радость — вот так поглумиться над противником! Понаслаждаться властью… Однако же я все равно не сделаю дурость и не брошу тебя в темницу, пусть даже самую что ни есть надежную. Эй, Осман! Пора.

Глава 11

В поле моего зрения появился все тот же Осман, заходящее солнце играет красными лучами по его мощной фигуре, обнаженной до пояса, выпуклые мышцы груди блестят, словно выкованные из старой красной меди, отблески играют на могучих мышцах рук, плеч, даже зубы блестят красным, будто уже напился моей крови. В руке подрагивает в готовности широкий палаш. Лезвие блестит, а тонкая бороздка для стока крови кажется глубже и темнее.

Я вперил взгляд в лицо де Жюрминеля, стараясь сделать взгляд как можно более оскорбительным:

— Ты ложишься спать с курами?

Он ухмыльнулся:

— Ни с курами, ни с петухами, хотя курочки… в моей постели бывают, бывают!

— Мужчины всю ночь в покер играют, — сказал я торопливо, следя за мечом в руках Османа. — А ты спать вместе с детишками? Не стыдно?

Он посмотрел на меня с недоброй усмешкой. Потянул паузу, у меня сердце остановилось, ибо Осман взял палаш в обе руки и уже изготовился, сказал нарочито медленно:

— Ну… почти убедил… Я в самом деле ложусь ближе к полуночи… но тебе так долго ждать не придется. Мне ведь еще надо проследить, чтобы тебя сожгли и пепел развеяли! Во избежание, так сказать. А потом выпью стакан хорошего вина и пойду спать.

Я перевел дыхание, стараясь делать это незаметно, но этот гад, конечно же, заметил, усмехнулся понимающе. Осман отступил на шаг, меч опустил, выпуклые глаза преданно следят за обожаемым хозяином.

— Вот-вот, — проговорил я наконец, — надо же продлевать удовольствие?

— По крайней мере, — ответил он, — можно. В разумных пределах.

— Что есть разумное?

Он покачал головой:

— Вижу, к чему клонишь. Нет-нет, никаких темниц. У меня будет неспокойный сон, если останешься, пусть и в темнице, еще хоть на сутки. Эй, ребята! Тащите его на ту сторону.

Меня ухватили, я нисколько не притворялся, в самом деле не в состоянии передвигать достаточно быстро ноги с такими цепями, а де Жюрминель довольно улыбался и потирал ладони. Похоже, оставил мне жизнь только потому, что вспомнил про какую-то великую гадость, покажет мне напоследок, от вида которой я должен буду упасть, проклясть Бога и долго-долго биться в конвульсиях.

С той стороны головного здания оказался, как ни странно, довольно приличный костел. По крайней мере, с виду в полном порядке, закатное солнце отражается в цветных витражах, нижняя половина костела уже в тени, густая тень пролегла по двору. От костела еще издали повеяло прохладой. Я настроился на торжественный лад, подходим медленно, как и положено, хотя дело в тяжелых цепях, а не в переизбытке почтительности. Широкие двери распахнуты, из церкви вывалилась группа пьяных подростков, в руках кружки с крепким элем, определил по резкому запаху, все ржут, как кони, один высморкался на стену и вытер пальцы о длинные блестящие волосы соседа. Тот пьяно загоготал.

Через пару шагов донесся грохот железа, стук молотков. Я в недоумении покосился на стражников, уж не кузницу ли разместили в костеле, грохот с каждым шагом громче, ритмичнее, мы подошли к воротам, мои волосы зашевелились и начали подниматься. Я круглый атеист, однако волосы встали дыбом сперва на загривке, потом и на руках встопорщились, а кожа вовсе огусинела: на паперти или аналое… или как называется это место, два голых до пояса попа, толстых до безобразия, как борцы сумо, наяривают на саксофонах, один лихо работает на ударниках, а рядом сисястая девка крутится у шеста, выгибается эротично» зазывно досматривает в зал на собравшихся гопников и панков.

— Ни фига себе… — пробормотал я потрясенно.

Де Жюрминель самодовольно улыбнулся:

— Что, шарахнуло?.. Смотри, смотри!

Двое ухватили меня за плечи, третий цепко захватил голову, заставляя смотреть на сцену. Попы трясут телесами и нательными крестами размером со сковороды, мокрая от пота кожа блестит, я от входа уловил смрад от немытых тел, девица во время одного из пируэтов ухитрилась сбросить платье, теперь вертится в крохотном лифчике и полоске трусиков, народ поддержал вялыми аплодисментами.

— Ну как? — спросил де Жюрминель торжествующе.

— Круто, — пробормотал я.

Он всмотрелся в мое лицо, мне показалось по его взгляду, что он ожидал большего. Попы и девица у шеста заметили у входа хозяина, попы замолотили по железу еще неистовее, а девица, сокращая программу, поспешно сорвала лифчик и зашвырнула в толпу прихожан. Могучее налитое вымя заходило из стороны в сторону, в толпе аплодисменты раздались громче.

На эстраду вышел четвертый поп, тоже голый до пояса и тоже сумо, борода лопатой, в цветных татуировках с головы до пояса, а дальше не видно, серьга в ухе, кольцо в носу, крест на якорной цепи на уровне пуза. Трое музыкантов ударили с такой силой, что у меня поехала крыша, обалдел, ну и попы, а новый поп заорал про утехи и благодать, пританцовывал, а после первого куплета вообще тяжело пустился в пляс. Могучие телеса колышутся, как желе, но я чувствовал, что поп относится к своим проповедям с профессиональной добросовестностью: каждое движение рационально, отточено, доведено до совершенства умелыми имиджмейкерами. У нас такие разве что в команде президента.

Стражники, сжимая меня горячими телами, смотрели неотрывно, морды забалдевшие, глаза остекленели, из полуоткрытых пастей потекли слюни. Третий все еще держит мою голову, заставляя смотреть на бесчинствующих попов, но пальцы ослабели, а горячее дыхание обжигает мне затылок.

Попробовать бы вырваться, мелькнула мысль, они все в трансе, есть шанс… но краем глаза увидел жадно наблюдающего за мной де Жюрминеля. Рука Черного Властелина на рукояти меча, не спускает с меня взгляда. А если учесть, что мои руки скованы, как и ноги, то ага, самое время вырываться, лучшего времени просто не бывает.

— Смотри, смотри, — сказал он злорадно, — ну как тебе такое?

Девица сорвала трусики, тоже швырнула в толпу, вызвав одобрительные аплодисменты. Поп гнусно завывал:

— Я душу дьяволу за ночь с тобой отда-а-а-ам…

— Ну-ну, — сказал я, — ничего. Акустика слабовата. Усилители бы не помешали… Этот под фанеру поет или как…

Он дернулся, посмотрел на меня остановившимся взглядом:

— И что, — почти прошептал он, — ты не… не сходишь с ума от такого богохульства?

Я добросовестно подумал, еще подумал, снова подумал, двигая складками на лбу, ответил честно:

— Да вроде бы нет. По крайней мере, если и схожу, то по-тихому. Без берсеркизма и пускания пены. Не буйный, значит.

Его глаза шарили по мне с великим разочарованием. Девица на сцене, одной рукой держась за шест, начала заниматься мастурбацией, а когда рычащий песню поп оказывался в пределах досягаемости, хватала его за причинное место. Я поморщился, это все, чего от меня дождался де Жюрминель, хотя рассчитывал, похоже, на жуткие предсмертные корчи с посинением лица и пеной на губах.

— Ты не понял? — спросил он с нарастающим бешенством. — Ты отказываешься видеть?

Я заново всмотрелся в сцену, никто не любит упреков в непонимании искусства. Все мы большие знатоки в этом деле, в охотку беремся учить жену щи варить, врачей — лечить, политиков — политничать, а писателей — писать. Конечно, все мы знаем, кому что петь, в каких платьях выходить на сцену и за кого Пугачевой выходить замуж.

— Ну, — проговорил я в затруднении, — вроде бы он недотягивает ноту ля. Или си… да, пожалуй, си. И ударник слегка сбоил в перетактовке на два пальца… А так ниче, крест только надо бы закрепить на пузе. Приклеить или скобочками, а то не в такт движениям болтается, асинхронно, а здесь важнее слаженность… Можно еще бы световые эффекты…

Он спросил ошалело:

— Что-о-о?

— Световые, — повторил я. — Ну там добавить танец с факелами. Или дым пускать перед сценой…

— Дым?

— Ну да. А в дым бросать красители, чтобы дым то кроваво-красный, то синий, то вовсе тошнотворно зеленый… Там под сценой пусто? Вот туда посадить пару ребят с кузнечными мехами, пусть раздувают.

Его лицо вытянулось, а я увлекся, продолжал развивать тему, как это будет здорово, когда эти попы как будто бы прямо из ада, из адского пламени, девицу выкрасить красным, будто дьяволица в свежей крови невинных младенцев…

Его лицо начало синеть, в глазах появилось отвращение, прервал резко:

— Хватит!.. Ты с ума сошел!.. Как такое можно?

— А что? — удивился я. — Везде так делают.

Он поперхнулся, смотрел на меня, отшатнувшись, так, что образовалось два подбородка. До этого их как бы и не было, красивое мужественное лицо сильного волевого человека на склоне лет, а сейчас складки как у шарпея, сразу волевая каменномордость потерялась, а это не есть гут. Для него, а вот для меня самое то, только не знаю еще, что с этой гутью делать.

К нам робко приблизился молодой священник, поклонился, спросил виновато:

— Великий Властелин Зла, тут один прихожанин на исповеди признался, что виновен в анальном грехе с нашими мальчиками из певчего хора… А я, как на грех, не успел спросить у настоятеля, что за это причитается.

Де Жюрминель гнусно ухмыльнулся, посмотрел в мою сторону. Глаза блеснули молодо, он каркнул:

— Ну как? Слышал?

— Слышал, — подтвердил я.

— И как тебе это?

Я пожал плечами:

— Я не силен в этом, но знаю точно, что пастор Шлаг в таких случаях давал мальчикам шоколадку и стакан кагора.

Священник застыл с открытым ртом, а де Жюрминель быстро посинел, как спелый баклажан. Дыхание его прервалось, глаза вылезли из орбит, я пожал плечами. Подумаешь, да у нас все священники — педофилы. Вон даже половина кардиналов призналась, а вторую половину, что не признались, уличили. Тоже мне, придумали комнату пыток! Сводил бы я вас на концерт наших звезд, вас бы там от омерзения вывернуло, такие вы силы Зла.

— Ну, — выдохнул де Жюрминель, — ну ты и… Ты, оказывается, еще опаснее, чем я ожидал!

— В не ту среду попал кристалл, — пояснил я, — но растворяться в ней не стал. Кристаллу не пристало терять черты кристалла. Это сказал человек, побывавший в дерьме раньше меня.

Он смотрел на меня почти со страхом:

— И он уцелел?

— Я тоже уцелел, — ответил я туманно. — Просто переболел… теперь у меня иммунитет, как к свинке. Но много наших полегло, ты прав.

— Осман! — проговорил он, опомнившись, я уловил в его игривом голосе нотку сожаления. — Он твой… Увы, Га-корд, все хорошее когда-то кончается. Мы и так чересчур затянули, не находишь? Как жаль, что не увидишь, как я создаю несокрушимую армию, а потом вторгнусь с нею в те миры, откуда ты прибыл!

— Брось меня в темницу, — предложил я, — и я буду свидетелем твоих побед.

Он покачал головой:

— Предложение отменяется.

— Разве не хочешь увидеть, как я в бессилии грызу цепи, как завидую тебе?

Он вздохнул:

— Хочу. Не человек я, что ли? Но такие послабления своим слабостям чреваты… Осман!

— Да, мой господин!

— Руби.

Сильные пальцы заломили мне руки, я выгнулся от резкой боли в суставах, рухнул на колени. Грубые пальцы ухватили меня за волосы. Я чувствовал, как тянут, стараясь сделать мою шею тоньше, чем у гуся. Один из стражников слева от меня сказал торопливо:

— Только не промахнись, дурило.

— Не боись, — раздался зычный голос Османа. — Я всегда делаю чисто. И красиво…

Я прохрипел с отчаянием:

— Погоди, погоди! Я же имею право на последнее слово? Он покачал головой:

— Ни последнего слова, ни последнего поцелуя, ни даже последнего взгляда. Осман! Приступай. Чтоб через пять минут голова этого дурака торчала на колу над воротами.

Я сказал в отчаянии:

— Да, ты победил, победил!.. Но больше всего я жалею, что никто, увы, никто так и не узнает тайного слова, что открывает твой Камень Силы…

Он вскинул руку, останавливая палаш Османа, с жадностью всмотрелся в мое искаженное мукой лицо. Проговорил медленно, еще раздумывая и подбирая слова:

— Я придумал, как заставить тебя страдать еще больше… Эй, Гастон!

Стражник подбежал, вытянулся:

— Слушаю!

— Принеси тряпку да попрочнее! Быстро.

Стражник исчез, буквально через минуту уже протягивал де Жюрминелю дурно пахнущую тряпку, которой явно вытирали коней. Де Жюрминель сделал всем знак отодвинуться, тряпку деловито скатал в ком, приблизил губы к моему уху и тихо сказал очень отчетливо:

— Камень Силы, где, кстати сказать, спрятана и моя смерть, открывается словами: «Во имя бога Кокацетля, его детей и потомства!»

В следующее мгновение его лицо хищно изменилось, одной рукой ухватил меня за челюсти, сдавил, челюсти разжались, он буквально вбил в рот туго свернутую тряпку, превратив в кляп. Я задыхался, глаза полезли на лоб, тряпка не только закрыла рот, не давая даже замычать, но наполовину перекрыла дыхалку.

Он отодвинулся, заулыбался, в глазах дьявольское веселье. Я чувствовал, что на моем лице в самом деле глубочайшее отчаяние, ведь не могу даже выкрикнуть вслух, дабы хоть кто-то запомнил, сохранил, а потом найдется смельчак, что все же доберется до этого гада, разобьет двери сокровищницы и выкрикнет заметное слово…

— Вот-вот, — сказал он с удовлетворением, — наконец-то я заставил тебя страдать!.. Наконец-то в твоих глазах настоящая мука. Ты бы видел свою рожу! Это же надо такое отчаяние, а? Умираешь, унося с собой величайшую из тайн! И не можешь выкрикнуть в надежде, что услышат хотя бы стражники!

Я с трудом замычал, руки дернулись с намерением выдернуть кляп, но тяжелая цепь не пустила. Де Жюрминель впервые захохотал, широко раскрывая пасть с дивными, в самом деле белоснежными зубами. Захохотал всласть, до слез, даже головой замотал, а когда совладал с собой, слабо махнул Осману, показал жестом, что голову мою срубить и насадить на пику. А потом все сжечь, а пепел развеять.

Осман грубо ухватил меня за голову, пригнул. Я упал на колени. Он, держа одной рукой за волосы, другой широко замахнулся. Свиста палаша я не услышал, зато донесся другой свист, он показался мне знакомым, тут же справа и слева послышались крики страха и боли. Я инстинктивно рванулся в сторону, больно дернуло за волосы, и в деревянную колоду с неприятным стуком вонзилось лезвие. Сам Осман изогнулся, обе руки задрались в красивом жесте, словно вынимал меч из-за спины, но на самом деле пальцы скребли оперение толстой деревянной стрелы, просадившей его шею насквозь, острие вылезло почему-то из середины груди.

Я догадался взглянуть наверх. В лиловом закатном небе нарезают круги крупные драконы, едва-едва размахивая крыльями. Десятки лучников торопливо выпускают стрелы, а воины в тяжелых доспехах швыряют дротики. Те щелкают по каменным плитам, отскакивают от статуй, но еще чаще с чмоканьем вонзаются, как в мокрую глину, в мечущихся, подобно испуганным и разъяренным муравьям, людей.

Де Жюрминель зарычал от ярости, рука метнулась к кинжалу. Меня сейчас прирезать проще, чем цыпленка, но кто-то из стражников самоотверженно вскрикнул:

— Они высаживаются, мой господин!.. Уходите, не теряйте времени!.. Мы их задержим!

Сильный порыв ветра опрокинул меня на задницу, а де Жюрминеля заставил отступить на два шага. С опустившегося дракона соскочили с десяток рыцарей, ринулись, гремя доспехами, в нашу сторону. Де Жюрминель зарычал в бессильной ярости:

— Зачем я тянул?..

Он метнулся к стене здания, ладони с разбега шлепнули в крестики на каменных плитах. Часть стены легко повернулась боком, де Жюрминель проскользнул молниеносно, стена тут же повернулась и встала на место. И дело не в том, что края кладки так подогнаны, что не отыщешь зазор, а что я услышал металлический щелчок. Это значит, задвинуты все запоры.

* * *

Ко мне подбежали, подхватили под руки, кто-то с силой выдернул кляп. Могучие крепкие рыцари, отборный отряд, я все еще не понимал, кто так вовремя пришел на помощь, но рыцари расступились, в проходе показался крупный человек в полном рыцарском доспехе, но с непокрытой головой. Седые волосы красиво падают на блестящий металл, лицо в глубоких морщинах, я с изумлением узнал короля Гарторикса.

По властному движению его длани подбежал кузнец. Один из рыцарей положил на колоду боевой молот, на нем натянули цепи, кузнец могучими ударами быстро расплескал звенья. Цепи осыпались с тяжелым звоном, даже грохотом.

Я вздохнул с облегчением:

— Спасибо… А теперь, Ваше Величество, надо спешить, иначе опоздаем…

К моему удивлению, он кивнул:

— Знаю. Пойдем.

— Побежим! — крикнул я.

За нами метнулось с десяток крепких рыцарей. На бегу я спросил осторожно:

— Вы… знали?

— Откуда? — спросил он сердито. — Ты уж извини, но без знания магического слова воевать с де Жюрминелем бесполезно. Мы надеялись, что сумеешь выудить тайное слово.

Я поежился, вспомнив, как близко к моей шее был палаш Османа.

— Вы рисковали… Рисковали, Ваше Величество.

— Мы верили, что ты будешь бороться до конца.

Я вздрогнул, повел плечами, сказал:

— Ладно, все выгорело удачно. Но как узнали, что уже выведал тайное слово?

— А твой ворон следил за тобой. Как только понял, что знаешь волшебное слово, тут же полетел к нам. А мы ждали рядом, в соседнем лесу. Не слезали с драконов!

В главном здании на полу тела убитых, челядь попряталась, а мы взбежали на второй этаж. У дверей трое павших стражей, один, правда, пытался отползти, оставляя за собой кровавый след. Его тут же хладнокровно дорезали. Мы ворвались в тайную комнату, я вскрикнул:

— Успели!

Король в изумлении смотрел на черную глыбу металла:

— Здесь?

— Да, — ответил я. — Именем бога Кокацетля — отворись!..

Огромная монолитная масса как будто бы слегка шелохнулась. Один из рыцарей вскрикнул:

— Вон там щелочка!

— Где? — спросил король.

— Ваше Величество, да вон же…

Теперь и я увидел тонкую, словно длинный женский волос, пересекающий глыбу посредине, щель. Один из рыцарей попытался вставить лезвие меча, но щель слишком узка, а меч в сравнении с нею толще бревна. Я набрал в грудь воздуха, готовясь выкрикнуть заклятие целиком, но стена затрещала, камни знакомо повернулись, а из черноты прохода торопливо выбрался де Жюрминель. Он был бледен, хватал ртом воздух. Увидев нас возле глыбы, издал крик ярости, хотел было броситься вперед, но рыцари выхватили мечи, сперва загородили короля, настолько велик страх перед Черным Властелином, но затем осмелели и осторожно двинулись вперед, изготовившись к схватке.

Де Жюрминель отступил, наши взгляды встретились, я все еще чувствовал страх перед этим чудовищем, но он понял, что проигрывает, с проклятием снова нырнул в темный тайный лаз. Рыцари, сразу осмелев, торопливо полезли вслед за ним.

Я чувствовал что-то неладное, де Жюрминель тоже из тех, как и я, кто борется до последнего, он многое предусмотрел, это еще не все…

— Лаз! — вскрикнул я.

— Что с ним? — спросил король с недоумением.

— Он не закрыл за собой лаз!

— Да просто не успел…

Я повернулся к глыбе металла и прокричал торопливо:

— Во имя бога Кокацетля, его детей и потомства!

Глыба вздрогнула и распалась на две половинки, словно расколотый мечом гигантский арбуз. В середине зияет пустота, а в одной половинке холодно и страшно заблистал неведомый камень, похожий на кусок льда размером с куриное яйцо.

За спиной раздался скорее удивленный, чем встревоженный голос короля:

— А лаз-то захлопнулся.

Я схватил кристалл, король оглянулся, глаза расширились:

— Это?

В комнате заскрипело, в другой стене появилась щель, оттуда вышел де Жюрминель, усталый, с комьями паутины на плечах. Сразу же выхватил меч и сказал зло:

— Твои тупые рыцари сейчас в комнате без окон и дверей. А я с вами… Во имя Тьмы, кого я вижу? Гарторикс, Властелин Тьмы?

Я опешил, ибо на лице де Жюрминеля непомерное изумление, глаза выкатываются из орбит, а смотрит на короля. Тот нахмурился, я уловил на красивом стареющем лице сильнейшее смущение. Не глядя на него, сказал мне быстро:

— Уничтожь кристалл.

— Нет! — вскрикнул де Жюрминель.

С поднятым мечом он ринулся на меня, король встал на его пути. Де Жюрминель обрушил на него град ударов, абсолютно не заботясь о защите. Зазвенело железо, полетели искры. Я сжал кристалл, не понимая еще, что надо делать, но король отступает под яростными ударами де Жюрминеля, тот неуязвим и бессмертен, и если прорвет оборону короля…

Я быстро положил кристалл на половинку черной глыбы, за спиной лязг металла, тяжелое дыхание, рукоять моего меча ударила по кристаллу. За моей спиной раздался крик боли. Оглянувшись на миг, я увидел, как де Жюрминель, что уже занес меч для разящего удара по шатающемуся королю, зашатался сам. Лицо перекосилось, как от сильной боли.

— Заработало! — вскрикнул я.

Ударил, еще, еще, с третьего раза кристалл треснул и тут же рассыпался на песчинки. Меня толкнуло в спину, я быстро обернулся, успел поддержать падающего короля. Плечо и правая рука обагрены кровью, лицо смертельно бледное, он выдавил с трудом:

— Ты не спешил…

— Как и вы, — огрызнулся я.

Де Жюрминель выронил меч, а сам с белым как мел лицом отступил на шаг, попробовал опереться о стену, однако ноги не удержали, сполз по стене. Послышался топот, в проеме распахнутой двери показались бегущие рыцари. Всех опередил громадный, поперек себя шире, воин в легкой кожаной кольчуге. Я думал, он в боевой маске, но эта маска гримасничала, я узнал тролля, что похитил дочь короля.

За троллем спешила молодая женщина, одетая в дорожный костюм. Тролль остановился посреди комнаты, озираясь, в руке громадный меч, а из необъятной груди вырывается злобное рычание. Девушка с плачем бросилась к королю:

— Ты ранен? Отец, ты ранен?

Король ответил хриплым голосом:

— Жить буду… Зря вы, мы справились бы сами.

Она оглянулась на де Жюрминеля, тот сидит на полу, прислонившись к стене. Изо рта бежит тонкая струйка крови, на смертельно бледном лице выглядит особенно яркой, вызывающей. Взгляд затуманивался, блуждал, останавливаясь то на короле, и тогда в нем проступало прежнее безмерное удивление, то на тролле, на которого дочь короля смотрит влюбленными глазами.

— Черный, — сорвалось с его губ, — Гарторикс, Черный Властелин… Теперь ты хозяин всего мира…

Он дернулся и затих. Тролль рычал все тише, налитые кровью глаза озирали помещение. Дочь спросила отца с недоумением:

— Что он сказал? Ты теперь хозяин… всего мира?

Земля под ногами дрогнула, из глубин донесся предостерегающий рокот. Я не успел раскрыть рот, как следом раздался страшный грохот, земля затряслась с такой силой, что со стен срывались картины, статуи падали и разбивались на мелкие, блещущие на изломах куски. С потолка посыпалась пыль, мелкие камешки. Затрещало, потолок пошел жуткими глубокими трещинами, начал проседать, пыль и камешки посыпались чаще.

— Уходим! — заорал я.

Массивная глыба тяжело рухнула перед дверью, куда я намеревался броситься, мозаичный пол вздрогнул, подпрыгнул. Глыба развалилась, а мелкие осколки брызнули, как шрапнель, иссекая немногие уцелевшие картины, мебель.

— Надо уходить…

Сверху страшно треснуло, словно молния расколола камни. Потолок задвигался, глыбы просели ниже, все еще удерживая друг друга, одни выдвигаются, как широкие поршни с неровными краями, другие отстают, еще толчок… Одна глыба выпала, и весь потолок освобожденно рассыпался, устремился вниз.

Я сжался, ожидая страшные расплющивающие удары, жуткий грохот разламывает череп, пахнуло ветром, в глаза бросило горсть пыли, а в рот вбило ком из шерсти и песка. Я зажмурился, напрягся, одновременно выплевывая гадость, на зубах скрипит, ветер стал сильнее. Некоторое время я ждал, когда же меня раздавит, наконец открыл слезящиеся глаза.

Вокруг простерлась зеленая равнина, мы все стоим на вершине пологого холма с плоской верхушкой. От наших ног убегают дороги на четыре стороны до самого горизонта, чти значит, мы на самом перекрестке, а чуть в сторонке небольшой постоялый двор, который показался мне смутно знакомым. Черные тучи быстро тают в стремительно набирающем голубизну небе. Брызнуло яркое оранжевое солнышко, моя кожа ощутила ласковые лучи. От черного замка ни следа. Тролль взревел, глаза снова налились кровью, но королевская дочь обняла, что-то пошептала, и он успокоился.

— И что теперь? — спросила она у отца.

— Эти земли дарю вам, — ответил он хмуро, вид у него оставался несчастный. — Будьте мудрыми и справедливыми правителями… А вот я…

Я кашлянул, сказал громко, прерывая его на полуслове:

— Черный Властелин погиб. Перед смертью он успел понять и сказал вслух, что теперь король, ваш отец, — хозяин этого мира. И он, конечно же, останется справедливым правителем!

Король вздрогнул, на его лице отразились страх и недоверие. Дочь со счастливым визгом поцеловала родителя, ухватила тролля и утащила к группе рыцарей, что попали было в ловушку, а теперь внезапно оказались на зеленой траве посреди бескрайнего поля.

Король взглянул исподлобья.

— Ты мог уничтожить меня, — произнес он хмуро. — Достаточно сказать, что… ну, что Черным Властелином звали в молодости меня. А также Князем Зла. Иногда — мастером Тьмы. Я им, увы, и был.

— Да, — ответил я. — Можно было, но… зачем?

Он остро посмотрел на меня из-под нависших седых бровей:

— Но как же… справедливость?

Я сдвинул плечами:

— А что это? Как и эта… истина? Все меняется, и мы тоже. Я тоже одно время, стыдно вспомнить, кошку держал… потом понял, что с собакой просто заниматься не хочу, а выводить на улицу вообще боюсь. Вдруг да насрет на тротуаре? Да… еще пионером был, негров рвался освобождать… за демократов голосовал… И что ж мне теперь себя, нынешнего, за того, прошлого дурака, убивать?.. Нет, то был один человек, а я — другой. Я за того дурака отвечать не хочу.

Король схватил меня за руку, благодарно потряс. В глазах блеснули слезы.

— Ты… единственный, — сказал он жарко, — кто все понял! Кто понял все, я даже не знаю, как глубоко все! Даже глубже, чем я сам. Я только чувствовал, как бессловесный зверь, а ты все объяснил.

Я не слушал, сделал пару шагов в сторону постоялого двора. Оттуда доносится слабый шум драки, песни, через разбитое окно со звоном стекла вылетела табуретка. Сердце мое счастливо дрогнуло, я узнал это место.

Content

Юрий Никитин
Трехручный меч

Предисловие

Часть первая

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Часть вторая

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Часть третья

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11