Наталья Некрасова

Исповедь Cтража

ПРЕДИСЛОВИЕ

Число и день не указаны.

Написано на маленьком листке пергамента

Я не верю в правду победителей. Я не верю в правду побежденных. И те и другие равно лгут. И тем и другим свойственно преувеличивать свои добродетели и отказывать в них своим врагам, даже если они и стремятся описывать все по возможности бесстрастно и справедливо.

Я не верю в то, что древние обиды, причина которых уже забылась, могут заставлять людей браться за меч сейчас.

Я не верю в то, что человека можно назвать врагом лишь потому, что он поклоняется не тому же, что и ты.

Я верю в просто истину. Я ищу ее. Наверное, я никогда ее не найду, но в этом смысл моей жизни — если не искать истину, то зачем жить? Каждый ищет в жизни свою истину, кто совсем маленькую, кто великую. Я тоже ищу — свою. Не знаю — может, другим дано будет ее отыскать, но я надеюсь хотя бы приблизиться к ней. Потом придут другие.

Я верю в то, что человек должен быть судим не по тому, путем какого божества он следует, а по деяниям его. Твори добро во имя своего бога — в это я верю.

В какого бога верю я? Это дело мое и Единого. Перед Ним я и буду отвечать, когда придет мой час.

Зачем я взялся писать этот дневник? Наверное, потому, что я таков, каков я есть. Так случилось, что мне выпало жить в то время, когда древняя Тень снова восстает из небытия. Я не могу сказать, то же это самое зло или иное, но это — Зло, и я не намерен уступать ему. Я не один. Пусть те, кто стоит вместе со мной, верят в иных богов — насколько я понимаю, все мы верим в то, что должны творить добро во имя того, во что верим. А верим мы, в сущности, в одно и то же.

Я верю в правду.

Я верю в людей.

Я верю в честь.

Я верю в отвагу.

Я верю в дружбу.

Пусть те, кто не верит в это, посмеются надо мной — мне наплевать. Если эти насмешники, отрекаясь от всего этого, сумеют сохранить свои души от Тени, то пусть им повезет.

Я пишу это, чтобы оградить других от сладкого соблазна слепо идти за другими, за теми, кто скажет — «только я знаю, как надо, идите за мной». Я хочу, чтобы и другие искали свою истину, а не слепо следовали чужим словам. Я хочу, чтобы люди шли не путем, некогда кем-то указанным, а своим собственным.

Читайте книги между строк — но не забывайте и о строках! Ищите смысл слов за словами. Слушайте речи — но смотрите на деяния.

А я ухожу своей дорогой. Я, Галдор, сын Дуйлина, Страж.

ЧАСТЬ I

ГЛАВА 1

Год 279 от Падения Черной Башни, он же от начала правления государя Элессара Тэльконтара, месяц хитуи, день 18-й

Утром меня неожиданно изволил посетить господин Линхир. Точнее, поздним утром. Еще точнее, почти в полдень. Сие было немного неожиданно. Неожиданно не то, что в полдень, а что сам господин Линхир снизошел до того, чтобы удостоить меня своим посещением, а не вызвал к себе, что весьма обычно в случае начальника и подчиненного. Однако подчиненному не пристало задаваться вопросом, почему начальник ведет себя так или иначе. Подчиненный должен подчиняться — меня отучили удивляться странностям в поведении начальства за пятнадцать лет службы, и сначала на южной границе, потом здесь, потому я встал было из-за стола, чтобы поклониться, но он махнул рукой и тяжело опустился в скрипучее старое кресло напротив меня. Я мимоходом подумал — забавно, обычно так принято у нас располагать, так скажем, наших подопечных. То есть — их лицом к свету, а допросчик сидит к свету спиной. Сам я допросчиком ни разу не был — не мое это дело, хотя присутствовать приходилось. Но господин Линхир, как ни сядь, всегда будет главным.

Бывают такие люди, от которых прямо-таки веет значительностью, и собеседник невольно трепещет. Правда, я-то уже давно отвык трепетать, но его есть за что уважать. Когда я еще носил дурацки-изысканное поэтическое имя Менельрандир и баловался стишками на званых вечерах в доме госпожи Айлинель, он уже был известен — точнее, известен только тому, кто должен знать. Когда я усердно постигал науки на пятом году обучения в Аннуминасском университете, он без лишнего шума и быстро, одним ударом уничтожил всю верхушку умбарских заговорщиков, вознамерившихся было снова отделиться от Королевства. Никто ничего и не заметил. Кроме тех, кому положено замечать и знать.

Меня он забрал из подчинения Элмира Воронвэ, Стража Рубежа, — думаю, не без совета моего командира. Правда, почему господин Линхир выбрал именно меня — остается загадкой. Я не спрашивал, а он обычно не поясняет своих действий, если не считает это нужным. Меня это не очень обрадовало. Я уже подумывал о спокойной жизни в нашем родовом имении, о женитьбе, о библиотеке, о своих старых замыслах написать исследование по истории Северного Королевства от Второй Эпохи до нынешних времен… Но меня взяли за шкирку и напомнили о долге каждого истинного потомка Нуменора. Я вздохнул и пошел служить.

После границы моя новая служба показалась мне странной. Хотя для меня — лучше службы и не надо. Я должен был читать книги и документы и составлять отчеты. Обычно мне давали задание, а я работал с донесениями и делал выводы. Иногда давал советы. Не знаю, насколько эти советы были весомы, но это уже не мое дело. Раз не было нареканий — значит, все в порядке. Но все это не сразу. Поначалу мне долго пришлось привыкать к новому месту, к сослуживцам, к новому начальству… Великие Валар, как же я тогда не любил господина Линхира! Прошение об отставке подавал раз шесть — но каждый раз он садился напротив меня, начинал говорить вроде бы ни о чем, тихо и неторопливо, — и я, к своему удивлению, вдруг осознавал, что именно здесь мое место и что без меня Королевству ну просто никак…

Сослуживцы поначалу тоже относились ко мне, мягко говоря, настороженно. Я был для них чистоплюем. Конечно же, это им приходилось возиться в лучшем случае с контрабандистами и вражескими подсылами, а то и совсем с отребьем. А я сидел в своем кабинете, аки книжный червь, в окружении ветхих и не совсем ветхих пергаментов, занимался невесть чем, однако и жалованье получал, и был в милости у господина Линхира. Мало того — я был из знати. Пусть не самого высокого ранга, но по матери я в родстве с князьями Итилиэнскими, и отец мой из древнего арнорского рода. Да и не в тюремном замке я тружусь, как все они, а несколько на отшибе, в нарочно построенном доме. Тут богатейший архив нашей службы, а кроме того, сюда доставляют из Королевской библиотеки любой нужный документ или книгу. Словом, я был несколько наособицу. Так что было мне нелегко. Однако военная служба научила меня уживаться, почитай, с кем угодно, кроме полных подонков. Да и я давно отвык задирать нос. Прижился и здесь. Мало-помалу к моему присутствию привыкли, а когда мне довелось разобраться с одной тайнописью, меня зауважали. Окончательно же я стал своим, когда по одним лишь донесениям, картам и разговорам вычислил контрабандную тропу, которую давно и безуспешно искали пограничники.

Надо сказать, я старался не вникать в то, чем занимаются другие. Но в случае чего мне было у кого выяснить важные для меня подробности.

Последнее поручение было по так называемому Мордорскому делу. Собственно, касалось оно отмечаемого в последнее время увлечения всем потусторонним. Как я понимаю, человеку всегда было любопытно узнать — а что там, за пределом обыденного? И есть ли там что? Книжной мудрости всегда недостаточно. И ничто так не манит, как соблазн узреть неведомое. Страшно — и притягательно. В последние годы много подобного пришло из Харада. То есть из восточных княжеств Ханатты, из Кханда и прочих. А там вопрошение духов, поклонение мертвым предкам процветает — насколько это нам известно, я не утверждаю. Впрочем, и у нас такого хватало всегда — вспомнить только, как гондорские государи в свое время искали способ продлить жизнь. Но никогда это поветрие не расползалось так, как сейчас… Заниматься вызыванием духов, устраивать различные обряды стало чуть ли не признаком истинно изысканного поведения среди нашей знати. Конечно, это все дурь от пресыщенности жизнью, но любая дурь, особенно вошедшая в моду, может как заглохнуть, так и вылиться в нечто куда менее безобидное. Особенно после того вопиющего случая, когда стареющая дама из очень знатной семьи принесла в жертву Морготу черного петуха на развалинах Барад-Дура, дабы тот вернул ей молодость и чуть ли не девство. Старуху взяли под опеку и посадили под замок ввиду явного сумасшествия оной. Скажете — выжила из ума на старости лет. Я тоже так сказал бы. Но господин Линхир просто так никогда не обеспокоится. А я уже привык доверять его чутью. Да и мне было неуютно — сначала петуха зарежут, потом припомнят недоброй памяти времена Ар-Фаразона и начнут убивать людей. К тому времени я тоже научился… чуять. И только усмехался, когда нас называли «охотничьими псами». Пес — зверь благородный и хозяину верен. А мой хозяин — Королевство.

Ну что же, вашему покорному слуге и было поручено заняться этим. В моем распоряжении достаточно донесений, книг и хроник. Вплоть до пресловутой «Книги обрядов хвалы Черному». Любопытнейше творение. Не дурак писал. Ну да это так, к слову.

После не слишком долгой работы мне удалось обнаружить, что существуют как бы два ответвления. Одно я бы назвал «поверхностным». То есть существует немало людей, которые ищут в поклонении Тьме развлечений, острых ощущений — от пустоты жизни, от пресыщенности и вседозволенности. А вот другие… Я назову их «истинными». Их немного. Это искренне верующие в возвращение Моргота люди, считающие его не Врагом Мира, а оболганным Творцом, призванным привнести в мир Великую Справедливость. Или что-то вроде этого. Это люди в жизни очень честные, искренние, подчас наивные, стремящиеся любыми способами вернуть своему богу доброе имя, ждущие его пришествия и готовящиеся к его встрече. Самое любопытное, что, по нашим данным, «истинные» горячо восставали против того, что вытворяют наши знатные бездельники, а уж убиение ни в чем не повинного петуха в Мордоре было воспринято как святотатство. Естественно, не само убиение петуха, а именно то, что оного прирезали во славу их божества, да еще и в Мордоре, осквернив таковым деянием священные камни. Любопытные люди. Не простые. Тихие. Обрядов не вершат, жертв не приносят, у новообращенных подписи кровью не требуют… Их даже не назвать сектой — скорее нечто вроде круга… Существует у них некий канон или что-то вроде него, который называется просто Книга. Любопытно было бы заглянуть в эту самую Книгу… Любопытно было бы побеседовать с кем-нибудь из «истинных». Честное слово, я бы предпочел иметь дело с искренне верующими людьми, чем с высокородными сопляками, которым от безделья жизнь надоела так, что не могут уже и придумать, как поизощреннее ее себе испортить. Насколько связаны две эти ветви темной веры? И кто или что за ними стоит? Это все мне предстояло выяснить. Но господин Линхир, как всегда, меня хоть в чем-то да опередил…

В тот памятный день он, как всегда, грузно сел на стул напротив меня — тот жалобно заскрипел — и так же грузно грохнул о стол здоровенный, донельзя потрепанный фолиант, обтянутый черной кожей.

— Вот, — пропыхтел он, — почитай. Это, понимаешь ли, у них святая книга, что ли. Или вроде. Оттуда поймешь. Доверяю твоему уму, мне некогда. Да и университетов ваших Аннуминасских я не кончал. — Он прищурился. — Человек я простой, грубый солдат. Беру здравым смыслом. А ты у нас умный, языки знаешь.

Ну-ну, подумал я. Уж кто бы говорил. Такой ум бы каждому ученому. Пусть голова у него не так наполнена, как у нашего образованнейшего декана, зато в ней только нужные вещи. А уж устроена она на зависть.

— Ну вот. А кроме сего фолианта, предоставляю в твое распоряжение носителя и хранителя оного, которого мои ребята взяли не далее как сегодня ночью. Человек на редкость любопытный. Сам увидишь. Ладно, у меня дела.

Он ушел, а я, как пьяница к хмельному наутро после попойки, кинулся к фолианту. Поначалу я только рассматривал книгу — листал, выхватывал какие-то куски текстов, постепенно понимая, что мне в руки попало бесценнейшее сокровище. Это было собрание летописей, повестей, преданий. У меня аж руки затряслись от волнения. Некоторые были написаны на непонятном мне языке, хотя руны были знакомыми, другие письмена я вообще не понимал или даже впервые видел. Рисунки, какие-то записи, что-то вроде глоссариев, какие-то карты — вроде и знакомые, и непонятные. Что-то на пергаменте, но кое-какие тексты на незнакомом мне материале, похожем на ткань, белом, шелковистом и прочном. Словом, беспорядочное с первого взгляда собрание. Этакая богатейшая свалка, лакомый кусочек для любителя древностей. Позже мне доставили незаконченный список с Книги — поначалу там шел краткий перечень документов с их кратким же изложением, упорядоченное переложение части фолианта, озаглавленное «Истина о Творении и войнах Времени Скорби», с многочисленными вставками, содержащими толкование различных темных мест в тексте. Сделано было это совсем недавно и, может, даже тем самым арестантом, который дожидался знакомства со мной, сидя в сухой и достаточно теплой комнате ныне, увы, не пустующего тюремного замка. Короче, на второй день моего знакомства с фолиантом я решил познакомиться и с этим человеком. Мне не было дела, за что, собственно, он оказался у нас. Вряд ли его схватили из-за Книги — это не преступление. Вряд ли господин Линхир нарочно изобрел причину для того, чтобы схватить его. Скорее всего он все же в чем-то замешан. Но это уже не мое дело.

В нем не было ничего особенного. Лет сорока, среднего роста, не слишком запоминающаяся внешность. Так, человек как человек. На левой скуле багровая ссадина, глаз заплыл. Видимо, сопротивлялся… Ну вот и одна из причин, почему он здесь. Наверное, съездил кому-нибудь из стражей — ну и тот в долгу не остался.

Я предложил ему сесть. Он сел. Не слишком быстро, без угодливости. Хорошо. Не испуган, но и не изображает из себя героя. Значит, можно будет поговорить. Я долго смотрел на него — он моего лица рассмотреть не мог, я сидел спиной к свету. Смотрел он на меня хмуро и явно был готов к бою. Но я молчал. Затянувшееся молчание он перенес не слишком хорошо, забеспокоился. Впрочем, кому приятно, когда на него пристально смотрят. А я просто не знал, с чего начать. Допросы я видел, расспросные листы писал, иногда вставлял вопрос-другой по ходу дела, но сам никогда никого не допрашивал.

— Мое имя Галдор. Ваше? — деловым тоном осведомился я.

— Борондир, — буркнул он. — Называйте меня так. Разве вам не все равно?

Я немного помолчал. Значит, не хочет называть имени. Ну зря. Я же не спрашивал прозвания его рода и откуда он. А имя — обычное гондорское имя — вряд ли многое скажет. Неожиданно заговорил он сам.

— Я понимаю, что вы пригласили меня сюда не для дружеской беседы, а чтобы кое о чем у меня узнать. Должен заранее вас предупредить, что есть вопросы, на которые я отвечать не стану. Ни при каких условиях. — Голос его слегка дрогнул.

— Они касаются определенных людей?

— Вы верно поняли.

— Хорошо, — ответил я. Похоже, его это удивило. — Я не собираюсь вас расспрашивать о людях. О ныне живущих людях. У меня есть кое-какие вопросы, касающиеся этой книги — я показал на раскрытый фолиант, лежавший на столе, от которого он просто не мог оторвать глаз. По его лицу я понял, что он очень страдает оттого, что Книга может пропасть или быть уничтоженной. — У меня есть вопросы касательно того, что написано в этой книге. Я не отвечу на ваш невысказанный вопрос — зачем, вы сами понимаете, что здесь вопросы задаю я. Привыкните к мысли, что достаточно долгое время мы с вами — только мы с вами — будем много общаться и рассуждать. Представьте себе, что мы — два философа. Надеюсь, такое времяпровождение вас устроит?

— Долго ли оно будет продолжаться? — Он испытующе глянул на меня.

— Достаточно долго, — сухо ответил я. Мне не хотелось бы давать ему надежду. Этот человек, по-моему, не был достоин обмана. Я за время службы научился более-менее разбираться в людях.

— А потом? — все так же резко спросил он.

— Не мне решать, что будет с вами. Но мое слово все же будет кое-что значить. Так что вам прямая выгода быть откровенным со мной. Прошу понять — я не знаю, по какой причине вы оказались здесь. Это не мое дело. Мое дело — работа с документами. — Он смотрел на меня все более удивленно. — Ко мне попала вот эта книга, и мне доверено ее изучить.

— Зачем?

— Я не задаюсь подобными вопросами, когда получаю приказ. И не стал бы отвечать на ваш вопрос, даже если бы знал ответ. Но я уже успел заглянуть в нее, и, признаюсь, меня одолело чрезвычайное любопытство. И я говорю с вами не только потому, что мне приказали, а еще и просто как обычный человек.

Он смотрел на меня прищурившись — не то из-за солнца, не то пытался разглядеть меня получше.

— Хорошо, — спокойно, даже почти легко после некоторого молчания сказал он. — Пока я буду видеть, что из-за моих ответов никому ничто не грозит, я буду говорить. Собственно, это мое призвание — говорить. — Он вдруг улыбнулся. У него была на редкость хорошая улыбка — добрая, обезоруживающая. Мне даже стало как-то неуютно оттого, что я допрашиваю его. — Так что я, пожалуй, буду с вами разговаривать. Силой заставлять не придется.

— Помилуйте, откуда такие ужасные подозрения? Мы не в Хараде. Разве вас плохо содержат?

— О нет, вполне хорошо.

— Ну, так чего ж вы выдумываете себе всякие ужасы? — Я помолчал, перелистывая страницы. Потом резко спросил: — Ханаттанна айта ?

— Йи, ганадаринна аме, — удивленно посмотрел на меня он. Говорил он правильно, произношение было как у человека, который знает язык хорошо, но говорит на нем крайне редко. Как я, например.

— Вот и хорошо, — сказал я. — Сейчас вас проводят в вашу камеру. А завтра мы начнем наши почти дружеские беседы.

Завтра началось для него несколько раньше, чем принято у обычных людей. То есть задолго до рассвета. А для меня — для меня день вообще не кончался, так что я даже и не заметил, когда началось это самое завтра. Что поделаешь, служба такая.

Честно говоря, меня уже не задевали намеки насчет того, как мы добываем сведения у взятых под стражу. Странно, как люди любят смаковать кровавые подробности и описания жестокостей и страданий. Какая-то болезненная ненасытность. Господин Линхир говорит, что все это от мирной и спокойной жизни. Не знаю, прав ли он, но ленивое спокойствие и благополучие иногда бывают рассадником самых страшных болезней, от которых погибло не одно государство. Недавно некий умник вполне серьезно выспрашивал меня, действительно ли пережила гибель Нуменора такая ценная книга, как «Описание различных способов допроса», написанная, как говорят, чуть ли не самим государем Ар-Фаразоном, через Умбар попавшая в Средиземье и таким путем сохранившаяся. Что тут скажешь? Господин Линхир, наверное, сказал бы, что сам бы с удовольствием прочитал таковую книгу и с не меньшим удовольствием воспользовался бы парой советов из оной, дабы лишь только доставить удовольствие вопрошающему. Бездельников поразвелось — девать некуда. Если бы всех их на границу, служить, сколько бы средств государству сохранить удалось… Впрочем, судя по всему, скоро нас ожидают великие перемены. Ходят слухи, что государь согласился принять харадское посольство. Правда, насколько это верно и когда все это будет, я не знаю. Кое-кто в нашей Тайной Страже наверняка знает, я даже догадываюсь, кто именно, но вряд ли этот человек будет откровенничать со мной.

Ну да ладно. Это все мысли не в строку. В тот день, покончив с другими, более простыми и срочными делами, я остался в своем кабинете, запасся свечами и занялся смакованием этого любопытнейшего свода документов. Любопытно было посмотреть, чем разнится то, чему учили меня с младых ногтей, с тем, во что верил этот человек. И не только он. И почему.

Поначалу я сумел только разобраться в порядке расположения документов. Некоторые, насколько я понял, были созданы еще в Первую Эпоху или, по крайней мере, в самом начале Второй. Интересен материал, на котором сделаны записи. Похоже, что это чем-то пропитанная ткань, я даже не знаю, из чего она была сделана. Возможно, из волокон какого-то растения, которое нам неизвестно. Может, его даже и нет теперь в Средиземье. Конечно — сколько с тех пор было потрясений. Теперь нет уже тех деревьев, и трав, и цветов, которые некогда произрастали в Нуменоре. Возможно, и этого растения уже не существует. Надо бы поспрашивать знающих людей. Это получше пергамента. Я буду называть это тканью. Судя по тому, как расположены были записи, прежде эту ткань не резали на страницы, а свертывали в свитки, наматывая на палочки. Такой обычай, насколько я знаю, распространен в некоторых землях Харада. Ткань бывшего свитка сложили в несколько раз и прикрепили к чистому листу плотного пергамента. Любопытно. Дальше я заметил листы из этого же материала, исписанные уже обычным образом.

Письменность была мне незнакома. Чем-то похожа на тэнгвар, но иная. Конечно, я и прочесть ничего не мог. Пришлось заглянуть в незаконченный список Книги, где уже вполне современным четким почерком на хорошем гондорском пергаменте были приведены перечень и описание документов, а также краткое содержание. Как я понял, это было изложение версии Творения. Ох, как же мне хотелось все прочесть! Может, именно там я найду корни этой странной, упорной веры…

Я встал и подошел к одной из полок. Я давно уже бился над этим вопросом — почему, откуда и зачем. Здесь у меня был полный свод всех документов по этому вопросу. Впрочем, разве такое назовешь полным сводом?.. От Нуменора остались жалкие крохи. Но что подобные верования существовали еще в Нуменоре — и задолго до пресловутых государей-отступников, — я знал. А уж в Средиземье такого было еще больше. Разве что Север был свободен от этой червоточины. Вот забавно — на холоде вообще все меньше гниет. Впрочем, не стану торопиться с выводами. Мое дело — разобраться. Вера — одно, люди — другое.

Темновато стало. Я закрыл окно еще и ставнями. Вряд ли спасет. Ночью довольно холодно — все же горы. Зажгу свечи, кликну стражника, потребую жаровню. И прикажу вызвать моего подопечного. Если он уж изложил содержание, то и язык разбирает. Пусть пока прочтет мне. Заодно и поучит этому странному языку. Я к языкам способный, схватываю легко.

А что ночью — так, по всем каноническим слухам, задержанных нам полагается допрашивать именно по ночам. И если мой подопечный сочтет себя жертвой произвола власть предержащих, то он не слишком ошибется. Наверное, это было не слишком хорошо с моей стороны, но мне не терпелось начать работу. И пока я не овладею основами этого нового наречия, я, увы, не смогу оставить Борондира — или как его зовут на самом деле — в покое. Если, конечно, в его положении можно вообще оставаться в покое.

Я встал, открыл дверь и крикнул в коридор, подзывая стражника.

Ждать мне пришлось недолго. Мой подопечный, который так и не пожелал назваться по имени, что, впрочем, для меня было неважно, пришел заспанный и встревоженный. Однако быстро успокоился. Я придвинул к нему книгу.

— Читайте и переводите. Кстати, не будете ли так любезны преподать мне основы данного наречия? Как оно называется? Где в ходу? Кто это писал? Откуда происхождением сей документ? Что это за материал?

— Столько вопросов сразу, — усмехнулся он, протирая глаза. — Я отвечу вам. Охотно. На такие вопросы я охотно отвечу. Только дайте мне, пожалуйста, попить, а то говорить мне, видно, много сегодня придется.

Я подал ему вина. Придвинул блюдо с холодным мясом и хлебом. Он немного отпил, очень аккуратно поставил оловянный стакан, отодвинул блюдо и придвинул к себе фолиант. Бережно разгладил страницы. И начал читать.

Звучание чужого наречия было странно-чарующим. Красивый, звучный язык. Да и голос у Борондира был очень приятный. Такой голос легко слушать.

Он прочел несколько строк, помолчал. И начал переводить.

Я хотел спросить — почему вы сразу не переводите, зачем читаете сначала на этом — кстати, как он называется — языке? Но потом — потом я просто слушал.

АЛЛО ЭРТ-ЛЛИЭН — РОЖДЕННЫЙ ПЕСНЕЙ

…Никто не знал, не знает и вряд ли когда-нибудь узнает, откуда пришел он, кто он и почему возжелал создать мир, покорный его воле, отгороженный от иных миров, что светились в черных глубинах Эа среди бесчисленных звезд.

И имя ему было — Эру.

Таков был Замысел: Мир будет новым, непохожим на другие. И будет этот мир правильным и неизменным, ибо так хочет Эру, ибо это нравится ему. И будет в мире все так, как он сказал, и все, что будет в мире, будет возносить хвалу Единому.

Тогда создал он в Эа замкнутую сферу, и была в ней Пустота, что должна была стать преградой, отделяющей мир от Эа. Но силу для творения пришлось черпать извне, и изначально в сферу не-Эа проникло ее бытие. Ибо если есть в Сущем замкнутое не-Сущее, то это не-Сущее обретает сущность хотя бы потому, что существует внутри Сущего…

— О! — встрял я. — Славное построение. Помню, мы как-то веселились — можно ли ничего не делать, если само «ничего не делать» есть ответ на вопрос «что делать». Стало быть, ничегонеделанье тоже есть дело. Вот и здесь вроде этого что-то. Школяры развлекались. А уж для них ничего не делать — самое любимое дело.

Он мрачно посмотрел на меня — прямо как школьный учитель на непоседливого ученика, и я замолк. Я не хотел его обижать, просто на ум пришло. Ну проснулся во мне школяр, так что же делать, извините. Я снова стал слушать, тем более что было весьма любопытно.

…И вошел Эру в не-Эа, и были там чертоги его, где не было Тьмы, но не было и Света, ибо не было там ничего. «Здесь, — сказал он, — создам Я новый мир». Но чтобы мир этот был иным, самому Творцу нужно было стать новым, не ведающим ни о других мирах, ни об Эа. А этого он не мог. Он мог лишь заставить себя ослепнуть, забыть о том, что лежит за пределами его чертогов. И сказал он: «Да станет этот мир слепым, да не увидит вовек Тьмы Эа. И будет мир этот знать лишь то, что Я — Творец и Господин его. Да будет так».

Изначальная Тьма покоила в себе миры Эа, и чертоги Эру были — замкнутое Ничто среди бесчисленных звезд. Тьма лежала вокруг — великая, всепорождающая, полная безграничной силы. Она словно смеялась над тем, кто пытался не видеть ее, хотя сам был рожден ею. И тогда сказал Эру: «Да будет в чертогах Моих не-Тьма!» И не стало Тьмы в чертогах его, но был это и не Свет, ибо Свет рождается лишь во Тьме. И все силы Эру ушли на творение Пустоты и не-Тьмы, он растратил их в борьбе с Эа и Тьмой, с памятью своей и со зрением своим. Тогда вновь вынужден был он взять силы из Эа, и снова Бытие проникло в Пустоту. Из Эа и Тьмы силой разума своего и воли своей создал Эру первого из тех, кого нарек он Айнур. Но, взглянув на него, ужаснулся Эру, ибо увидел в нем воплощение всего, о чем хотел забыть, чего не желал видеть. Не был первый из Айнур ни частью разума, ни частью замыслов Эру.

Тогда взял Эру Свет и смешал его с Тьмой, ибо Свет не только гонит Тьму, но и поглощает другие огни. И так создал он остальных Айнур, и в каждом из них была часть Тьмы и часть силы Эа. Все они могли видеть и знать Тьму, но не-Свет Эру слепил им глаза, и воля их была покорна воле создавшего их. И чтобы подчинить себе первого из Айнур, старшего сына свое-то, Эру отнял у него имя и нарек его — Алкар…

Я слушал. Пока это была вполне себе тяжеловесная хроника вроде тех, что я знал с юных лет. Правда, звучало это по-другому, я наизусть помню: «Был Эру, Единый, которого в Арде называют Илуватаром, Отцом Всего Сущего; и первыми создал он Айнур, Божественных, что были порождением мысли его, и были они с ним прежде, чем было создано что-либо иное. И говорил он с ними, и давал им канву Песни, и пели они перед ним, и радовался он. Но долго пели они поодиночке, или немногие — вместе, в то время как прочие внимали, ибо каждый из них постиг лишь ту часть разума Илуватара, которой был рожден, и медленно росло в них понимание собратьев своих. И все же чем больше слушали они, тем больше постигали, и увеличивалось согласие в музыке их…» Но вот как это можно — создать существо силой своей воли и оно вдруг не часть твоего разума и замысла — я не понял. Уж что-то наверняка останется… И что еще за миры, кроме Эа? Эа ведь и есть все сущее, и нет иного. Насколько я понимаю.

И как можно отнять имя у того, кто еще не имеет имени? Или оно было? Тут не говорится.

Но я продолжал пока молча слушать. Однако далее пошло совсем по-другому. Это была уже не хроника. Я даже затрудняюсь определить — что. Больше всего похоже на… ну, как бы сказать… на запись видения или сна. Или из чьего-то дневника.

…Имя — не просто сплетение звуков. Это — ты, твое «я». А он, непохожий на других, лишен даже этого. Алкар, Лучезарный. Имя — часть его силы, его сути — отняли. Дали — другое. Кто сделал это? Зачем? Алкар. Алкар. Чужое, холодное. Мертвое.

Айнур должно ощущать имя частью себя, своим я-есть. Он повторяет их имена, и лица Айнур на миг становятся определенными. Это радость — слышать, как тебя окликают музыкальной фразой, ставшей выражением твоей сути. Глубокий пурпурно-фиолетовый аккорд: Намо. Серебряная струна, горьковатый жемчужный свет: Ниенна. Прохладно мерцающее серебристо-зеленое эхо: Ирмо. Медный и золотой приглушенный звон: Ауле.

Эти — ближе всех, чем-то похожие — и иные. А его имя лишено цвета и живого звука. Алкар. Ал-кар. Мертвый сверкающий камень. Невыносимая мука — слышать, но иного имени помнить не дано. Чужой. Иной. Почему? Кто ответит?

В песне Айнур звучит отголосок иной музыки, но откуда он знает ее? Он спрашивал. Ответа нет. Может, это — его дар, особый, отличающий его от других? Нет. Почему? Другие видят прекрасный лик Эру, он не различает черт лица в изменчивом сиянии. Почему? Или он слеп? Он. Кто — он? Алкар. Стук падающих на стекло драгоценных камней. Алкар, Блистательный. Алкар, Лучезарный. Алкар, Лишенный Имени.

А там, за пределами обители Единого, — Пустота и вечный мрак. Так он сказал, всеведущий единый Творец. И в душе Айну — Пустота. Не лучше ли уйти туда, в Ничто, составляющее его суть, чтобы не видеть светлых и радостных лиц Айнур, чтобы не слышать этого имени — Алкар… Чужой. Иной. Он не знает радости — первым даром бытия для него стало одиночество и отчужденность. Лучше — не-быть, вернуться в Ничто, навсегда покинуть чертоги Эру…

Темнота обрушилась на него мягким оглушающим беззвучием. Значит, это и есть — Ничто? Но почему так тяжело сделать шаг вперед — словно огромная ладонь упирается в грудь, отталкивает?.. Если он — часть Ничто, почему же и пустота не принимает его? Неужели — снова чужой?..

Тогда он рванулся с силой отчаянья вперед сквозь упругую стену — и внезапно увидел.

«Разве здесь, во мраке, можно видеть? — растерянно успел подумать он. — И звуков нет в пустоте — почему я слышу? Что это?.. Музыка… слово… имя… Имя?!»

Мелькор.

«Мое имя. Я. Это — я. Я помню. Мелькор. Я. Это — мое я-есть. Бытие. Жизнь. Ясное пламя. Полет. Радость. Это — я…»

И все-таки даже это показалось незначительным перед способностью видеть. Он не знал, что это, но слова рвались с его губ, и тогда он сказал: Ахэ, Тьма.

А ясные искры во тьме — что это? Аэ, Свет… Гэле, Звезда… Свет — только во Тьме… откуда я знаю это?.. Я знал всегда… Он протянул руки к звездам и — услышал. Это — звезды поют? Он знал эту музыку, он слышал ее отголоски в мелодиях Айнур… Да, так… Он понял это и рассмеялся — тихо, словно боясь, что музыка умолкнет. Но она звучала все яснее и увереннее, и его «я» было частью Музыки. Он стал песнью миров, он летел во Тьме среди бесчисленных звезд, называя их по именам — и они откликались ему… Тогда он сказал: «Это Эа, Вселенная… Но ведь он говорил — Пустота, Ничто… Неужели он не знает об этом? Не видел? Он, всевидящий Эру?..»

Эру. Эрэ. Пламя.

«Это его имя?.. Да… но почему же — Единый? Кто сказал это? Или он тоже — Лишенный Имени? И почему я смог вспомнить свое имя только теперь? Неужели Эру — Эрэ сделал так? Зачем? Почему — со мной? Я должен понять… Но если он не помнит своего имени — я скажу ему! Я верну ему имя, я расскажу об Эа — они должны увидеть! Я вернусь, я скажу: я видел, я слышал, я понял…»

Так вновь обрел Айну имя, и более воля Единого не сковывала его. И не были разум и замыслы его частью разума и замыслов Единого.

Так Единый перестал быть Единым, ибо стало их — двое.

И вернулся Айну Мелькор в чертоги Эру: изумленно и смущенно встретили его собратья, ибо увидели, что иным стал облик его. И был он среди прочих Айнур как дерзкий юноша в кругу детей. Ныне не в одеяния из переливчатого света — в одежды Тьмы был облачен он, и ночь Эа мантией легла на плечи его. И — лицо. Словно озаренное изнутри трепетным мерцанием, неуловимо изменчивое — и все же определенное. Взгляд — твердый и ясный, глаза светлы, как звезды.

Смело и спокойно предстал он перед Илуватаром и заговорил:

— Ныне видел я бесчисленные звезды — Свет во Тьме — и множество миров. Ты говорил — вне светлой обители твоей лишь пустота и вечный мрак. Я же видел свет, и это — Свет. Скажи, как теперь понять слова твои? Или ты хотел, чтобы мы увидели сами и услышали Песнь Миров? Наверно, каждый сам должен прийти к пониманию…

— Я рек вам истину: только во Мне — начало и конец всего сущего и Неугасимый Огонь Бытия.

— Да, я знаю, я понял: Эрэ — Пламя!

Он сказал — Эрэ, и в этот миг облик Илуватара стал четким и определенным. И болезненно изумил Айну гнев, исказивший черты Творца. Как же так? Разве не радость — вспомнить свое имя? Или Илуватар хотел забыть его? Но почему?

— Ты дерзок и непочтителен. Мятежные речи ведешь ты и не ведаешь, что говоришь. Нет ничего более, кроме Меня и Айнур, рожденных мыслью Моей. Твое же видение — лишь тень Моих замыслов, отголосок музыки, еще не созданной…

— Но я видел, я услышал Песнь Мироздания… Быть может, ты никогда не покидал своих чертогов? Тогда, если пожелаешь, я стану твоими глазами. Я расскажу тебе о мирах… — Айну улыбнулся.

— Замолчи. Слова твои безумны. Или ты усомнился в Моем всемогуществе и всеведении — ты, слепое орудие в Моих руках? Или смел подумать, что способен постичь всю глубину Моих замыслов? Я не желаю более слушать тебя.

Айну ушел. Он пытался понять, чем же навлек на себя гнев Эру, — и не находил ответа. «Но ведь я же видел», — в сотый раз повторял он себе. Тусклыми и бесцветными казались ему теперь блистающие чертоги. То, что некогда поражало величием, оказалось ничтожным, напыщенным и жалким, ему было тесно здесь, и вновь покинул он обитель Илуватара. Так начались его странствия в Эа, и размышления его все меньше походили на мысли прочих Айнур…

Вот оно что. Это, стало быть, их (правда, кого — их?) истолкование следующих строк: «Среди Айнур даны были Мелькору величайшие дары силы и знаний, и в дарах всех собратьев своих имел он часть. Часто уходил он один в Пустоту в поисках Неугасимого Пламени; ибо возросло в нем желание дать бытие собственным созданиям, и казалось ему, что мало думает Илуватар о Пустоте, и нетерпением наполняла его Пустота. Но не нашел он Пламени, ибо оно пребывает с Илуватаром. И в одиночестве задумал он несходное с мыслями собратьев его…» Так. И что же он, по их мнению, то есть вере, задумал?

Я начинал потихоньку распаляться. Все было слишком непохоже на то, к чему я привык. И иные миры в Эа — откуда? Очень хотелось перебить Борондира — тянуло спорить. Наверное, эта привычка — с ходу ввязываться в спор — так и не угасла во мне с университетских лет. А я думал, что уже стал холоден и суров…

…И возник у Айну Мелькора замысел создать свой мир, и родилась в душе его Музыка, мелодией вплетавшаяся в Песнь Миров. Таков был замысел: мир будет новым, непохожим на другие…

— Борондир! — не удержался я. — А другие миры — какие они? У вас есть их описания, названия?

Он сердито посмотрел на меня.

— Вы сначала бы выслушали. Затем уже будете спрашивать.

Я извинился и умолк.

…Будет он создан из огня и льда, из Тьмы и Света, и в их равновесии и борьбе будут созданы образы более прекрасные, чем видения, рожденные музыкой Айнур и Илуватара. В двойственности своей будет этот мир непредсказуем, яростно-свободен, и не будет он знать неизменности бездумного покоя. И те, кто придет в этот мир, будут под стать ему — свободными; и Извечное Пламя будет гореть в их сердцах…

И показался этот мир Мелькору прекрасным, и радость переполняла его, ибо понял он, что способен творить.

Тогда вернулся Мелькор в чертоги Илуватара, и музыка была в душе его, и музыкой были слова его, когда говорил он Эру и Айнур о своем замысле. И была эта музыка прекрасной, и, пораженные красотой ее, стали Айнур вторить Мелькору — сначала робко и поодиночке, но потом лучше стали они постигать мысли друг друга, и все согласнее звучала их песнь, и вплетались в нее их сокровенные мысли.

И хор их встревожил Илуватара, ибо услышал он в Музыке отзвук Песни Миров, о которой хотел забыть. И в гневе оборвал их песнь Эру, и не пожелал он слушать Мелькора, но решил создать свою Музыку, дабы заглушить Музыку Эа…

И попытался Илуватар проникнуть в мысли Мелькора, но понял с изумлением и страхом, что более не способен сделать этого. Мысли прочих Айнур были для него открытой книгой, в Мелькоре же видел он ныне что-то чужое, непостижимое, а потому пугающее. Он понял одно: Мелькор — Творец; и нужно торопиться, пока не осознал он своей силы…

В то время пришел к престолу Эру Манвэ, тот, кто был младшим братом мятежному Айну в мыслях Илуватара; и так говорил он:

— Могуч среди Айнур избравший себе имя Мелькор — Восставший в Мощи Своей. Но гордыня слепит глаза ему и мятежные мысли внушает ему, будто может он сравняться с Великим Творцом Всего Сущего. Верно, недаром скрывает он от нас мысли свои; должно быть, недоброе задумал он…

И милостиво кивнул Илуватар, и сказал он себе: «Вижу Я, что нет в душе Манвэ мятежных мыслей. Потому в мире, что создам Я, да станет он Королем, ибо покорен он Мне и станет вершить волю Мою в мире, который создам».

Слепы были Айнур, и страшила их Тьма; но все же были среди них те, кто видел во Тьме, однако видел и желания Илуватара. Поэтому пришла к престолу Эру Айниэ Варда и сказала:

— О Великий! Я вижу то же, что и Мелькор. Но, если такова воля Твоя, прикажи — и я не буду видеть.

И рек Илуватар:

— Ты вольна видеть, что пожелаешь. Но прочие должны видеть лишь то, что желаю Я. Да сделаешь ты — так.

И, склонившись перед ним, так сказала Варда:

— Могуч Айну Мелькор, и мысли его скрыты от нас. Но думаю я, что мысли эти опасны нам, потому и таит он их. Не нам, слабым, совладать с ним. Но Ты всесилен: укроти же его, дабы не смущал он прочих мятежными речами своими и не делал зла. И так ныне скажу я: я отрекаюсь от него навеки, ибо нет для меня ничего превыше великих замыслов Твоих. И если сочтешь Ты отступника достойным кары, да свершится над ним Твой правый суд. Да будет воля Твоя.

И милостиво кивнул Эру; и с поклоном удалилась Варда. Тогда так подумал Илуватар: «Вижу Я, что постигла Варда мысли Мои, и покорна она воле Моей. Потому в мире, что создам Я, да станет она Королевой, дабы изгнать из душ прочих мятежные мысли».

И было так: созвал Эру всех Айнур, и поднял он руку свою, и зазвучала перед Айнур Музыка — та, что хотел дать он им. Но она была частью Музыки Эа, ибо и Единый пришел из Эа и, как ни старался, не мог создать нечто иное. Одно лишь мог он — исказить Музыку Эа по воле своей. И показалось Айнур — открыл им Единый в этой Музыке больше, нежели открывал ранее, и в восхищении склонились они перед Эру.

Все, кроме Мелькора.

И сказал им Эру:

— Ныне хочу Я, чтобы, украсив Песнь Мою по силам и мыслям каждого, создали вы Великую Музыку. Я же буду сидеть и слушать и радоваться той красоте, которую породит музыка сия.

Тогда Айнур начали претворять Песнь Единого в Великую Музыку. И, слыша ее, понял Мелькор, что хочет Эру создать мир прекрасный, но пустой и бесцельный. Но бесцельность обращает красоту в ничто, а безукоризненная правильность и равновеликость делает лицо мира похожим на мертвую застывшую маску. Тогда решился Мелькор изменить Музыку по собственному замыслу, не по мысли Илуватара. И говорила песнь его: «Видел я Эа и иные миры, и прекрасны они. Слышал я Мироздание, и слышу я нерожденный мир — да будет он прекрасен, да украсится им Эа». И были среди Айнур те, что вторили ему, хотя и немного было их. И Музыка Творения вставала перед глазами Айнур странными и прекрасными образами.

Гордо и спокойно стоял Крылатый перед троном Эру, и взгляд его говорил: я видел.

«Ты ничего не видел и не мог видеть!» — ответил взгляд Илуватара.

И увидели Айнур, что улыбнулся Единый. И вознес он левую руку, и новую Песнь дал им, похожую и не похожую на прежнюю: радостной и уверенной была эта музыка, и обрела она новую красоту и силу. Тогда понял Крылатый, что музыка Эру творит мир, где Равновесие будет принесено в жертву Предопределенности, и неизменный покой мира убьет красоту его. И зазвучала вновь Музыка Крылатого — несозвучно песне Илуватара. И в буре звуков смутились многие Айнур и умолкли. И Музыка Мелькора была — стремительная черная стрела. И поднималась Песнь горько-соленой волной, и полынные искры вспыхивали на гребне ее — над золото-зелеными густыми волнами музыки Эру летела она ледяным обжигающим ветром, и вспарывала, как клинок, блестящую, переливающуюся мягкими струнными аккордами глуховатую неизменность. И вот — гаснет музыка Единого, и только бездумно прекрасный больной голос одинокой скрипки эхом отдается в светлых чертогах: Время рождается из Безвременья, огнем вечного Движения пульсирует сердце неведомого…

«Слишком много ты видишь», — ответил Эру, но Крылатый не опустил глаз.

Тогда помрачнел Илуватар. Поднял он правую руку, и вновь полилась музыка, прекраснее которой, казалось Айнур, никогда не слышали они.

Мелодия Эру — изысканно-красивая, сладостная и нежная, оттененная легкой печалью — шелковистой аквамариновой прозрачностью арф струилась перед глазами Айнур — медленно текущие меж пальцев капли драгоценных камней.

Но музыка Мелькора также достигла единства в себе: мятежные и грозные тревожные голоса труб — тяжелая черная бронза, острая вороненая сталь, горькое серебро. Мучительная боль — звезно-ледяная спираль натянутых струн; молитвенно сложенные руки — мерцание темных аметистов — горьковатый глубокий покой — скорбное величие, холодная мудрость Вечности; рушащиеся горы, лавины, срывающиеся в бездну… Временами Музыка словно боролась сама с собой — глухие красно-соленые звуки; временами взлетала ввысь — и, неведомо откуда, возникала печальная, пронизывающая серебряной иглой трепещущее сердце родниково-прозрачная тема одинокой флейты. И глухой ритм — биение сердца — связывал воедино тысячи несхожих странных мелодий. Казалось — сияющие стены чертогов тают, растворяются, исчезают, и тысячами глаз смотрит Тьма, и черный стремительный ветер рвет застывший воздух.

И две Песни сплелись, но не смешались, дополняя друг друга, но не сливаясь воедино. И сильнее была Музыка Мелькора, ибо с ней в Пустоту врывалась сила Эа, та Песнь Миров, которой рождена была Музыка Крылатого, дающая бытие, изгоняющая Ничто. И увидел Эру, что Крылатый победит в этой борьбе, что велика сила его, и не в Едином источник этой силы.

…Так в гневе оборвал Музыку Эру, и последний аккорд ее говорил: «Того, что будет дальше, ты не увидишь». И опять Мелькор не опустил глаз. Но и сам Илуватар не мог видеть того, что будет дальше.

И когда он увидел то, что создала Музыка, понял он, что сила Эа победила его. И возненавидел он Мелькора и проклял его в душе своей. Но воля прочих Айнур была еще подвластна ему. Тогда так изрек Илуватар:

— Велико могущество Айнур, и сильнейший из них Мелькор, но пусть знает он и все Айнур: Я — Илуватар; то, что было музыкой вашей, ныне покажу Я вам, дабы узрели вы то, что сотворили. И ты, Мелькор, увидишь, что нет темы, которая не имела бы абсолютного начала во Мне, и никто не может изменить музыку против воли Моей. Ибо тот, кто попытается сделать это, будет лишь орудием Моим, с помощью которого создам Я вещи более прекрасные, чем мог он представить себе.

И устрашились Айнур, и не могли они еще понять тех слов, что были сказаны им; лишь Крылатый молча взглянул на Илуватара и улыбнулся. Но печальной была улыбка его.

Тогда покинул Эру чертоги свои, и Айнур последовали за ним. И рек им Эру:

— Воззрите ныне на музыку свою!

И было дано Айнур то, что показалось им видением, обращавшим в зримое бывшее раньше Музыкой; но никто, кроме Мелькора и Эру, не знал, что не видение это, а бытие. И мир в ласковых руках Тьмы увидели Айнур, но, не зная Тьмы, они боялись и не понимали ее. И вложил им в сердца их слепые Эру: Мелькор создал Тьму; ибо скрыть Тьму Эру уже не мог, лишь не позволить понять и принять ее было еще в его силах. И боялись Айнур смотреть во Тьму и ничего не видели в ней, а потому не знали и не видели Света.

Но пока с изумлением смотрели Айнур на новый мир, история его начала разворачиваться перед ними. Тогда вновь сказал Илуватар:

— Воззрите — вот Музыка ваша. Здесь каждый из вас найдет, вплетенное в ткань Моего Замысла, воплощение своих мыслей. И может показаться, что многое создано и добавлено к Замыслу вами самими. И ты, Мелькор, найдешь в этом воплощение всех своих тайных мыслей и поймешь, что они — лишь часть целого и подчинены славе его.

И увидел Крылатый, что хочет Эру устыдить его этими словами; и снова улыбнулся он, и странной была эта улыбка, и ни собратья, ни Илуватар не поняли его.

И увидел Крылатый, что, хотя воплотил он в мире замыслы сердца своего, не окончены еще его труды. И изумились Айнур, увидев, что пришли в мир новые существа, которых не было в замыслах их…

Тогда увидели Айнур приход эльфов, Старшего Народа; и возлюбили их, ибо могли понять их. Потому мало думали о пришедших следом — о Людях.

Но Мелькор смотрел на Людей и видел, что они — воплощение его замысла, странные и свободные, непохожие ни на Айнур, ни на Перворожденных. И дары, непонятные Айнур, были даны им: свобода и право выбора. Могут они изменять не только свою судьбу, но и судьбы Мира, и воля их неподвластна ни Могучим Арды, ни даже Единому. И, умирая, уходят они на неведомые пути, за грань Арды, потому Гостями и Странниками называют их.

Ни сущности, ни смысла этих даров не ведали ни Айнур, ни Эру, ибо то были дары Мелькора. Но позже дар Смерти назвали Айнур Даром Единого, ибо воистину был тот великим и непостижимым для них…

И преклонили сильнейшие из Айнур помыслы свои к тому миру, что видели они, и Мелькор был первым из них.

Ну, с какой любовью Мелькор взирал на Арду, это нас учили. Это сейчас называется более приземленным словом. Похоть или вожделение. Пока помолчу, а то бедняга Борондир еще обидится. Как же это все же любопытно! Язык так и чешется что-нибудь вставить. Похоже, сегодня мне спать не придется, ему, впрочем, тоже. И вот уж о Даре Смерти мы поговорим особо.

…С изумлением и радостью смотрели Айнур на новый мир; и в то время Маленьким Княжеством, Ардой назвал его Илуватар. Древние слова Тьмы, слова Эа были речью Эру и Айнур, ибо иных слов не знал Илуватар. Но как не-Свет затемняет иные огни и гонит Тьму, так Эру затуманил смысл языка Эа, и значение слов было утрачено и заменено, забыто и выдумано вновь. Потому не многие знают и помнят, что имя, данное миру, было на языке Эа — Арта, Земля.

Разное влекло души Айнур в новом мире. И ближе всего Айну Ульмо была вода, что зовется Эссэ на языке Тьмы. И, видя это, так думал Мелькор:

«Бегущая река уносит печаль, шум моря навевает видения, вода родника лечит раны души… Воистину, прекрасна вода… И союз воды и холода сотворит новое и прекрасное… Взгляни, брат мой, на ледяные замки, словно отлитые из света звезд; прислушайся — и услышишь, как звенят замерзшие ветви деревьев на ветру, как распускаются морозные соцветия на стеклах — неуловимые, как неясные печальные сны; и легчайшее прикосновение теплого дыхания заставляет их исчезнуть. И звездный покров снега укроет землю в холода, чтобы согреть ростки трав и цветов, которым суждено распуститься весною… Видишь ли ты это, брат мой? Да станем мы союзниками в трудах наших, да украсится мир творениями нашими!»

Но заговорил Илуватар, и так рек он Ульмо:

— Видишь ли ты, как в этом маленьком княжестве в глубинах Времени Мелькор пошел войной на владения твои? Неукротимые жестокие холода измыслил он и все же не уничтожил красоты твоих источников, ни озер твоих. Воззри на снег и искусные творения мороза!..

И думал Мелькор:

«Дивные новые вещи породит союз воды и огня. И будут в мире облака, подобные воздушным замкам, вечно изменчивые и недостижимые; и те, что придут в мир, будут видеть в них отголоски своих мыслей и мечтаний, и Песнью Неба назовут их. Над ночными озерами будут рождаться туманы, неуловимые и зыбкие, как видения, как полузабытые сны… И дожди омоют землю, пробуждая к жизни живое. Да будет прочен союз наш, да украсится мир творениями нашими, да станет он жемчужиной Эа!»

И улыбался Крылатый.

Но так сказал Илуватар:

— Мелькор создал палящую жару и неукротимый огонь, но не иссушил мечтаний твоих, и музыку моря не уничтожил он. Взгляни лучше на величественные высокие облака и вечно меняющиеся туманы; вслушайся — как дождь падает на землю! И облака эти приближают тебя к Манвэ, другу твоему, которого ты любишь.

И так подумал Ульмо:

«Сколь же жесток Мелькор, если возжелал он убить музыку воды! Воистину, не творец он, а разрушитель; и предвижу я, что станет он врагом нам».

А разве тогда уже было понятие — враг? И вообще, тут слишком много непонятного. Стало быть, люди — не Эрухини? Они — дети Мелькора?

Я уже не в силах ждать. Слишком много вопросов. Слишком много.

…И в тот же час отвратил Ульмо душу свою от Мелькора. И так ответил он Единому:

— Воистину, ныне стала Вода прекраснее, чем мыслил я в сердце своем, и даже в тайных мыслях своих не думал я создать снега, и во всей музыке моей не найти звука дождя. В союзе с Манвэ вечно будем мы создавать мелодии, дабы усладить слух Твой!

И когда услышал это Крылатый, печальной стала улыбка его, ибо понял он желания Илуватара и мысли Ульмо.

Но в то время, как говорил Ульмо, угасло видение, и стало так потому, что Илуватар оборвал Музыку.

И смутились Айнур; но Илуватар воззвал к ним и рек им:

— Вижу Я желание ваше, чтобы дал Я музыке вашей бытие, как дал Я бытие вам. Потому скажу я ныне: Эа! да будет! И пошлю Я в пустоту Неугасимый Огонь, чтобы горел он в сердце мира, и станет мир. И те, что пожелают этого, смогут вступить в него.

Так именем Мироздания — Эа — назван был мир, и отныне Существующий Мир значило это слово на языке Верных.

И первым из тех, кто избрал путь Валар, Могуществ Арды, был Мелькор, сильнейший из них. Тогда так сказал Илуватар:

— Ныне будет власть ваша ограничена пределами Арды, пока не будет мир этот завершен полностью. Да станет так: отныне вы — жизнь этого мира, а он — ваша жизнь.

И говорили после Валар: такова необходимость любви их к миру, что не могутони покинуть пределы его.

Но, глядя на Крылатого, так думал Илуватар: «Более никогда не нарушишь ты покой Мой, и никогда не победить тебе — одному против всех в этом мире! Да будетв нем воля Моя, и да будешь ты велением Моим навеки прикован к нему».

И Илуватар лишь бросил Крылатому на прощание:

— Слишком уж много ты видишь!

Но ничего не ответил ему Крылатый и ушел. И тринадцать Айнур последовализа ним.

И позже, видя, что не покорился Мелькор воле его, послал Илуватар в Ардупятнадцатого — Валу Тулкаса, нареченного Гневом Эру, дабы сражался он с отступником.

…И увидел он — мир, и показалось ему — это сердце Эа; волна нежности и непонятной печали захлестнула его. И Крылатый был счастлив — но счастье это мешалось с болью; и улыбался он, но слезы стояли в его глазах. Тогда протянул онруки — и вот, сердце Эа легло в ладони его трепетной звездой, и было имя ей Кор, что значит — Мир. И счастливо рассмеялся Крылатый, радуясь юному, прекрасному и беззащитному миру.

Казалось, здесь нет ничего, кроме клубов темного пара и беснующегосяпламени.Только иссиня-белые молнии хлещут из хаоса облаков, бьют в море темного огня. И почти невозможно угадать, каким станет этот юный яростный мир. Потому и прочие Валар медлят вступить в него: буйство стихий слишком непохоже на то, чтооткрылось им в Видении Мира.

Он радовался, ощущая силу пробуждающегося мира. Разве не радость — когданеведомые огненные знаки обретают для тебя смысл, складываясь в слова мудрости? Разве не радость — почувствовать мелодию, рождающуюся из хаоса звуков? Тысячи мелодий, тысячи тем станут музыкой, лишь связанные единым ритмом. Тысячи тем, тысячи путей, и не ему сейчас решать, каким будет путь мира, каким будет лик его. Только — слушать. Только если стать одним целым с этим миром, можно понять его.

Он был — пламенное сердце мира, он был — горы, столбами огня рвущиеся в небо, он был — тяжелая пелена туч и ослепительные изломы молний, он был — стремительный черный ветер… Он слышал мир, он был миром, новой мелодией, вплетающейся в вечную Песнь Эа.

Отныне так будет всегда: нет ему жизни без этого мира, нет жизни миру без него.

Арда, Княжество. Арта, Земля. Кор, Мир.

«Я даю тебе имя, пламенное сердце. Я нарекаю тебя — Арта; и пока звучитпеснь твоя в Эа, так будешь зваться ты».

Он окончил читать, неторопливо отодвинул книгу и посмотрел на меня. Я не знал, какое выражение придать своей физиономии. С одной стороны, это была ересь такая, что даже и обвинять-то человека в ней было бесполезно. Можно сразу отправлять под надзор и опеку, как ту старуху. Но, с другой стороны, — это все же ересь. И раз ей верят, то в грядущем это может стать опасным. Я не знал, что сказать и с чего начать. Решил начать с безобидного.

— Это что, хроника? Странно написано.

— Это не совсем хроника.

— Я уж заметил. Так что же это?

— А суть вас не волнует?

— Даже более, чем вы предполагаете. Но я предпочитаю сначала выяснить кое-какие другие вопросы. Итак? Где это написано, кем, когда, что это за наречие?

— Где у вас список с Книги? Он ведь у вас? — спросил он.

Я кивнул. Открыл сундук для особо важных документов и достал список.

Он вздохнул, раскрыл список, сверился с текстом.

— Это ваши записи?

— Да, — ответил он, настолько быстро и резко, что я сразу понял — врет. Не хочет выдавать других. Глупец, мне достаточно было попросить его написать пару строчек, чтобы определить, его это почерк или нет. Да и вряд ли стал бы он тогда заглядывать в список. Ладно. Сделаем вид, что я поверил. Правда, он, похоже, понял свой промах. Но никто из нас не подал виду. Это была игра по негласно установившимся правилам, и пока я не собирался их нарушать. Не время.

Пока не время.

Он немного помолчал. Погладил страницы. Вздохнул.

— Я могу только предположить. Это особая манера письма, старинная. Понимаете, было принято в каждом случае писать особым почерком. Это начертание использовалось для написания стихов, писем другу, философских бесед и притч. Свитки были в ходу в Аст Ахэ с самого начала, но запись сделана незадолго до последней Войны Скорби. Ее еще называют Войной Гнева. Наверное, писал кто-то из Видящих. К тому времени как раз очень хорошо научились развивать Дар. Но до конца так и не довели. Не успели. А потом все было утрачено. Человек, который это писал, явно чувствовал приближение беды. Скорее всего он либо выжил, либо сумел передать список ученику. — Он перевернул несколько страниц. — Вот тут уже на более грубом листе, сделанном наспех, не из эссэйо, из того, что сумели найти на замену… Но почерк тот же, да и манера письма та же самая, хотя содержание другое…. Стало быть, Аст Ахэ, незадолго до… Войны Гнева, кто-то из Видящих. Наречие — Черная Речь, вы так это называете.

— Ну, Черная Речь — это «эш назг», гхаш и прочее. Да и письменности у них нет… — Я осекся, услышав смех. Да, он тихо смеялся.

— Забавный вы человек. Чем больше «з» и «ш», тем чернее, так, что ли? А наш адунаик? То, что вы сказали, чушь полная. Не так там надпись читалась. Ну потом, когда освоите, сами поймете. А называется это наречие ах'энн. А письмо — тай-ан.

— И кто же его выдумал? — Я с трудом удержался от небольшой лекции по языкознанию в духе почтенного господина Арагласа, моего незабвенного наставника, знатока всех языков и наречий, которые только были и есть от Кханда до Энэдвайта и от Форохэля до Дальнего Харада, со времен от Гондолина и Нарготронда до Воссоединенного Королевства.

— Языки не выдумывают. Они рождаются.

— Хорошо. Но с чего-то должно было начаться. Есть сведения, правда отрывочные, что существует и язык Валар. Хотя я сомневаюсь. Их язык — мысли и образы.

— Откуда вы знаете? Вы говорили с Валар?

— Ну, из эльфийских…

— Вот! Из эльфийских. Тысячи лет назад услышанных преданий о том, что они лишь частично поняли и по-своему истолковали. И вся ваша вера — то, что недопоняли эльфы и рассказали людям, а те, в свою очередь, недопоняли и перетолковали. И это — истина?

— Значит, у вас истина, надо полагать?

Он улыбался, с каким-то лукавством глядя на меня.

— Так-так. Стало быть, вы сами разговаривали с одним из Валар и он вам лично рассказал о Творении?

— Не я, конечно же. Да и единственный Вала, который был с людьми, давно… изгнан. — Голос его неуловимо изменился. — Но это писали те, кто слышал его слова.

— Вот-вот. Слышали его слова. Так какая же разница? Эльфы тоже слышали слова Валар.

— Сударь мой, для меня эльфийские пересказы мало что значат. Эльфы и люди — разные, одно и то же они понимают по-разному. То, что изложил мне человек, пусть и тысячи лет назад, мне куда понятнее, ибо я сам человек. Эльфам не понять многого из того, что способен понять человек.

— А вы уверены, что тот человек, который это писал, сам верно понял?

— Извините, если вы верите тому, что слыхал некий человек от некоего эльфа, который что-то слышал от другого эльфа, а тот от Валы, то почему мне не верить тому, что человек слышал от Валы напрямую?

— Да; но от какого Валы?

— От Мелькора.

— От Восставшего в Мощи, Черного Врага? И вы — верите?

— От Возлюбившего Мир, сударь мой. Меня поражает, как вы смотрите — и не видите, слушаете — и не слышите. «Мель-Кор», Возлюбивший Мир.

— Или «Мульк-Хэр», Черный Угнетатель? Вот уж точно нашли источник истины! Кстати, есть еще один Вала, не менее могучий, который тоже беседовал с Эрухини. Ульмо, Владыка Вод.

— Как же, как же! Насколько мне помнится, он не столько говорил с Туором, сколько заставил его стать своими устами. Знаете ли, когда волю человека вот так подчиняют, то тут поневоле начнешь подумывать — а вдруг не Мелькор создавал тех неодушевленных тварей, в которых вселял свою волю, а именно светлые Валар? Припомните еще, как Мелиан Майя обошлась с Хурином, заставив его чуть ли не прощения просить у тех, кто не уберег его сына! Вот уж действительно нашли источник истинного знания!

Я раскрыл было рот — но так и не нашел ответа. Я понял вдруг, что, если начну сейчас пересказывать «Повесть о Туоре и Падении Гондолина», он не станет слушать.

Мы оба замолчали, не слишком дружелюбно глядя друг на друга. Созвучие действительно можно истолковать двояко. Как и те примеры, что он привел. Было бы желание. Кто же сидит передо мной? Блаженный? Полный дурак? Враг? Я начинал злиться. Я поймал себя на том, что мне просто необходимо заставить его понять свою ошибку. Он же верит ! Искренне верит! Но для этого мне нужна хоть какая-то зацепка, хоть какая-то точка совпадения… Но сейчас ничего в голову не приходило. Молчание затягивалось.

— Ну хорошо, — промолвил я, — но чем ему имя-то «Алкар» не понравилось?

Он пожал плечами.

— Не знаю. Это — Его решение. Разве Он не вправе? Вы же не станете отрицать, что Он свободное существо?

— Не стану. И что зло он по доброй воле выбрал — тоже не стану.

— А откуда злу взяться, если, по-вашему, Илуватар от начала благ? Ведь сказано — «нет ничего, что не имело бы своего начала во мне». Значит, и зло Мелькора, если он — Зло, тоже от Илуватара идет. Или, может, его Зло — на самом деле не такое уж и зло? А? Не так ли? Ведь «не может быть помыслов, кроме тех, что идут от меня»? — Он с усмешкой смотрел на меня.

— Упрощаете, сударь мой, упрощаете. Сказано было так: «Ибо я — Илуватар, и то, что вы пели, ныне я явлю вам, дабы узрели вы то, что сотворили вы. И ты, Мелькор, узришь, что нет ничего, что не имело бы своего начала во мне, и что не изменить никому Песни вопреки мне. Ибо тот, кто попытается это сделать, лишь откроет, что он суть орудие мое в создании вещей еще более прекрасных, чем он способен представить». Если вы не понимаете, то я вам разъясню. Эру говорит — «я Илуватар», то есть отец всего сущего, так что начало всего действительно в нем. И он вовсе не говорит, что они не смогут преступить пределов его замысла, он ведь прав! Ибо его замысел — это дать Айнур возможность творить. И ведь Илуватар не уничтожил ни одного из творений Айнур — даже творений Мелькора.

Он снисходительно улыбался.

— Все это прекрасно, сударь мой, если бы это было так. Замысел — это то, что Илуватар показывает Айнур в Видении. Это Предопределение, и преступать его никто не смеет.

Я сидел, онемев от растерянности, возмущения и беспомощности. Я не смогу с ним спорить. Ведь любое деяние можно истолковать как угодно, все зависит от того, с какой точки зрения ты рассматриваешь деяние. Для того чтобы убедить Борондира, нужно поначалу выбить у него опору из-под ног, чтобы он смотрел САМ, а не так, как ему вбили в голову. И я не был уверен, что у меня получится…

Я ничего ему не докажу. Ничего. По крайней мере, сейчас. И, чтобы не казаться окончательным болваном, я сказал:

— Ладно, оставим это. Не будете ли вы столь любезны… хм… научить меня сему неизвестному языку? Любопытно, понимаете ли. Кстати, кто все-таки говорил на этом языке? Или говорит?

Он немного помолчал, раздумывая. Затем кивнул.

Так мы расстались в первый день. Я был зол. Я был раздосадован. Я же знал, что прав, — но что я могу ему доказать? Здесь у нас разные правды. На одно и то же мы смотрим по-разному, и ни одно из объяснений нельзя опровергнуть. Как же он поднаторел все извращать! А чего же еще ждать, если их учитель зачинатель Искажения и Хозяин Лжи? А что правдивее умелой лжи? Ох, что же мне с этим блаженным делать? Задел за живое. Нет, я должен, обязан найти слабое место и доказать…

Как всегда, хорошие мысли приходят поздно. Правда, мое «поздно» имело место где-то ближе к полудню. Я спал всего часа три. Но я привык спать урывками, так что не особенно страдал.

Я сидел за своим любимым, до отвращения знакомым рабочим столом в архиве и пытался набросать свои мысли по поводу прочитанного, чтобы потом посрамить Борондира.

«Если естьHe—Свет иHe—Тьма, которые, собственно, и существуют в Арде, ежели верить Книге, то где же истинные Свет и Тьма? Где мы можем их узреть? Или если Мелькор есть владыка истинной Тьмы, то кто даст нам истинный Свет?»

— Именно так, — отвечает Борондир. — Свет и Тьму мы видим сейчас. И именно благодаря тому, что Мелькор открыл истинную Тьму, бывшую прежде Света, и именно в этой Тьме мы познаем Свет истинный.

— То есть вот то, что я вижу вокруг?

— Грубо говоря, да.

— Так. А Дерева Света?

— Это как раз и есть Не-Свет.

— Не понял. Представьте, что я совсем дурак. Свет должен светиться?

Он хихикнул.

— Короче, не все ли мне равно, Свет это или Не-Свет, если я в нем, в конце концов, вижу?

— Дело не в том, светится там что или не светится. Истинный Свет открывает зрение, Не-Свет — закрывает его.

— Ага. Стало быть, в He-Свете я вижу не то, что есть, а нечто ложное?

— Именно. И Мелькор, дав нам истинный Свет, дал нам узреть истинную Арду.

— Простите, но если я, к примеру, не приемлю вашего толкования…

— Это все равно. Мелькор дал людям дар — видеть. А уж как мы им воспользуемся — это наш выбор. Можно видеть, можно не осознавать, что видишь и что именно ты видишь, можно быть добровольно слепым.

— Хорошо. Я понял о He-Свете. А Не-Тьма?

— Мне трудно объяснить… ну, представьте, что это в прямом и переносном смысле Мрак, в котором ничего нет. Вторая составляющая Пустоты. Если истинная Тьма заключает в себе Свет и является источником и хранителем Бытия, то Пустота есть то, что отгораживает от первоосновы — от истинной Тьмы. То, что поглощает ее, поглощает истинный Свет, подменяя его He-Светом и Не-Тьмой.

— Хорошо, — проговорил я, уже начиная немного сходить с ума от слов и понятий, которые в его устах обозначали совсем не то, что в моих. — Но ведь Мелькор видел Эа — стало быть, он прошел сквозь Пустоту?

— Да. Раз Пустоту создал Эру, то почему бы самому могучему из его творений не оказаться способным проникнуть сквозь Пустоту? Вы называете ее преграду Стеной Ночи.

— Так. Я вижу звезды? Вижу. Они где?

— Они — за Пустотой. Нам, Людям, дано зреть сквозь нее. И нам дано преодолеть ее, дабы Арта не была отторгнута от Эа. И тогда Потаенное Пламя, которое скрыл Эру от Айнур, будет дано нам. Людям. И мы сможем сравняться с Творцами.

Я не знал, что спрашивать и о чем говорить. Просто все это настолько разительно не совпадало с тем, что я знал с детства, что, кроме как возмущаться и кричать: «Все не так!», я ничего не мог. А что толку кричать? Это еще никогда и никого не переубеждало… Я мог пока только принимать к сведению его слова.

Короче, с посрамлением у меня ничего не выйдет. Я уже начинал это потихоньку понимать.

После нашей беседы я опять сидел, стискивая голову руками. Шли уже вторые сутки с тех пор, как я не был дома. Но я совершенно утратил понятие времени.

«…кто сотворил Эру, если Эру не есть Творец Всего?

Если есть Добро и Зло, если одно не существует без другого, если это две противоположные силы, противостояние которых есть основа нашего мира, то как может быть, чтобы слуги Тьмы и приверженцы Света могли находить общий язык? Насколько я понимаю, Борондир живет по тем же жизненным правилам, что и я, — он знает понятие чести, поскольку страшится выдать других (правда, я ничего бы им не сделал, если они не изменники или убийцы), понимает такие вещи, как справедливость и милосердие, тогда, что есть Зло? Мы привыкли равнять Зло и Тьму — а получается, что это нечто совершенно различное…

Мы вроде бы хоть как-то понимаем друг друга. И если я считаю себя способным к созиданию — то есть Свет считаю способным к созиданию, а Борондир наделяет этим же Тьму, то есть себя, то не означает ли это, что наши верования проистекают все же из некоего общего начала, равно как и сущность Тьмы и Света?

И получается, что все же все от Эру…»

Так. Надо отдохнуть. Выспаться. Домой. Борондир спит, наверное, сейчас у себя в камере. Хорошо ему…

ГЛАВА 2

Месяц гиритрон, день 23-й

Зима — нудное время, которое хорошо коротать с книгой у очага, с кувшином хорошего вина в дружеской компании, за хорошей беседой. В ту зиму я не замечал хода времени. Книга. Единственным препятствием в работе было то, что я не знал языка, на котором были написаны многие из документов. Это страшно бесило меня — учить язык долго, а ждать я просто не мог. Терпения не хватало.

Этот язык был мне невероятно любопытен. Еще бы — нечто совершенно новое, мне не известное. Честно говоря, я и на гномский набросился бы — до сих пор сведения о нем крайне отрывочны и скудны, но все же о его существовании было известно, и давно, а этот язык был как ключ к некоей запертой двери, за которой… что? Я не знаю. Я предпочитал не задумываться. Главным во всем этом было то, что этот язык вообще существовал. Чем-то он напоминал эльфийские, что подспудно наполняло меня каким-то нехорошим предчувствием. Почему нехорошим?.. Трудно объяснить. Я и теперь вряд ли отвечу. Как будто потянуло среди лета черным холодным ветром, и время остановилось на миг, а потом медленно повернулось назад, чтобы среди невнятного, приглушенного шепота прозвучали слова на непонятном и чем-то знакомом языке — Илтэ хэльдо… Серебро зимнего льда…

Борондир — или тот, кто так себя называл, — знал этот язык примерно так, как мы сейчас знаем квэнья. То есть как язык мертвый, но использующийся учеными, законниками и летописцами. Да, мы прилежно изучаем основы стихосложения на квэнья, читаем исторические тексты, но все равно, при всей поистине чародейской красоте, этот язык — мертв. Помню, в детстве я все донимал отца своими вопросами — есть ли эльфы еще в Средиземье и как бы их увидеть. А отец улыбался и говорил — наверное, есть. Когда они совсем уйдут, мы поймем. Я спрашивал — а как поймем? «Поймем, — немного грустно отвечал он. — Не знаю как, но сразу поймем…» Вот и в этом странном языке слышалось чувство невозвратимой утраты. Какой-то мудрой, покорной печали — как и в квэнья. Или, может, это я, человек, так все понимаю? Я человек поздних времен, когда из мира постепенно уходит, истаивая, как туман поутру, все волшебство иных эпох?

— …Но язык не живет сам по себе. Должен быть кто-то, кто говорит или говорил на нем. Так кто же?

— Вы сами уж могли бы попытаться прочесть, сударь мой, — наставительным тоном произнес он, слегка усмехаясь. — Вот. — Он перевернул несколько листов вперед, оставив за бортом наших споров изрядную часть повествования о первых веках Арды. — Читайте. Читайте о тех, кто говорил на этом языке.

— Лучше уж вы. Читайте фразу, а потом переводите, я хочу научиться воспринимать на слух.

— Ну нет. Давайте сами.

— Ну ладно, — вздохнул я. Это замедлит чтение, а я жаждал поскорее разобраться во всем. Однако он прав. Что ж, не станем торопиться.

Снова те же летящие письмена, так напоминающие тэнгвар, но несколько иное начертание. Тот же белый и гладкий, несмотря на время, материал. Любопытно — даже наиболее новые страницы доброго пергамента казались куда более потрепанными, чем эти. Жаль, что больше нет такого растения… Хроники были бы куда долговечнее, книги — легче, и не приходилось бы корпеть над затертыми строками, восстанавливая их по другим документам…

— «Век Дерев Света; от Пробуждения эльфов до 487 года», — прочел Борондир.

— Это что, тогда написано? — изумился я.

— Да нет, события относятся к этому времени. Я помню, я же переводил. — Он замялся. — Простите, господин Галдор, не позволите ли вы мне продолжить мою работу? Я бы хотел успеть закончить…

Я понял, о чем он умолчал. Я тоже не знал, чем все это закончится для него, и предпочитал не думать. Мне чем-то нравился этот человек. Сейчас мы с ним были как бы вырваны из нынешнего времени и находились в каком-то нигде и никогда. И это мне нравилось. Я мог искать, исследовать, размышлять и спорить. Только сейчас я понял, как же за все последние годы мне этого не хватало. И я был благодарен этому человеку. И господину Линхиру.

— Думаю, это можно устроить, — ответил я. — Я подумаю, чем вам помочь. А сейчас — продолжим.

КЪАЛЛИЭ — ПРОБУЖДЕНИЕ К ЖИЗНИ

…Медленно освобождались эльфы от оков сна. Слабые и беспомощные в этом огромном мире, они держались вместе. И проснулось в них желание говорить друг с другом и давать имена всему, что окружало их. Казалось иногда, что это подсказывает им неслышный голос. И называли они себя Квонди — Те, Кто Говорит…

Пришло время, когда захотелось эльфам покинуть долину Озера Пробуждения и взглянуть на мир за ее пределами. Но некоторые из ушедших во тьму не вернулись, и впервые в душах эльфов проснулся страх, отныне неразрывно связанный для них с темнотой и тьмой. Говорили — Охотник увез их с собой, и никогда не вернуться им. «Бешеный конь несет страшного всадника тьмы, стая чудовищ — свита его… Грому подобна поступь коня, вянет трава, где ступает он, смертоносное пламя — всадника взгляд. Тот, кто встретит его, не вернется назад. Огненный ветер — дыханье его, ужас — оружье в руке его, смерть — его знамя, чертоги — огненная бездна… Тот, кто встретит его, не вернется назад». Но не только Черный Всадник страшил эльфов. Всадник на белом коне — Оромэ — являлся к эльфам, и таково было грозное величие его, и так громогласно было ржание коня егоНахара, что и от светлого Валы в ужасе бежали многие. И страх родился в душах беглецов.

Мне сразу же вспомнились слова из «Квэнта Сильмариллион»: «Но о несчастных, которых заманил в ловушку Мелъкор, доподлинно не известно ничего. Ибо кто из живущих спускался в подземелья Утумно или постиг тьму замыслов Мелькора? Однако мудрые в Эрессэа почитают истиной, что все те из Квенди, которые попали в руки Мелькора прежде, чем пала крепость Утумно, были заключены там в темницу, и медленными жестокими пытками были они извращены и порабощены; и так вывел Мелькор отвратительное племя орков — из зависти к эльфам и в насмешку над ними; и не стало позднее более жестоких врагов эльфам, чем они. Ибо орки были живыми и умножались, подобно Детям Илуватара, но ничто, живущее собственной жизнью или имеющее видимость жизни, никогда после своего мятежа в Предначальные времена Музыки Айнур не мог создать Мелькор: так говорят мудрые. И глубоко в сердцах своих орки ненавидели Господина своего, которому служили из страха. Может статься, это деяние — самое низкое из свершенных Мелькором, и более прочих ненавистно Илуватару».

Любопытно, что же будет здесь. Кто же, по их вере, творец орков? Или орки в их верованиях тоже благородные и прекрасные существа? Приходилось мне такое слыхать. Только вот эти люди сами-то с орками встречались хотя бы раз? Я раз встречался. И никакие слова не убедят меня в том, что в орках хоть что-то хорошее есть. Хотя сейчас их очень редко можно увидеть — ну и хвала Валар.

Но было так: те, кто, устрашившись и Тьмы и Света, рассеялись по лесам, стали эльфами Страха. Ужас неведомого сковал их души, отныне и Свет, и Тьма равно страшили их. Страх изменил не только облик, но и души их, ибо слабы сердцем были они. Страх гнал их в леса и горы, прочь от владений Черного Валы, чью мощь и величие чувствовали они, а потому страшились его, прочь от тех, кто был одной крови с ними. Из этого страха родилась ненависть ко всему живущему. Красота эльфов, Детей Единого, изначально жила и в эльфах Страха — но совершенная красота сходна с совершенным уродством. Так стало с эльфами Страха. Все в облике их казалось преувеличенным: громадные удлиненные глаза с крохотными зрачками, слишком маленький и яркий рот, таивший почти звериные — мелкие и острые — зубы и небольшие клыки, слишком длинные цепкие паучьи пальцы… При взгляде на них в душе рождался неосознанный, непреодолимый ужас, и ныне страшились они не только других, но и самих себя… И назвали их орками, что значит — Чудовища.

Меняли облик орков и их темные скитания в лесах. Дикая жизнь сделала их сильными и яростными и научила охотиться стаями, подобно хищным зверям. Привыкшие к вечному сумраку пещер и лесов, они возненавидели свет и стали бояться огня; даже мерцание далеких звезд было нестерпимо для их глаз. Получивших тяжелые раны на охоте добивали или бросали в лесу; иногда — когда было голодно — и поедали: жалость была неведома оркам. Сильнейшие и беспощадные становились их вожаками: только Силе поклонялись они. Милосердие казалось им слабостью, сострадание — чувством чуждым и неведомым, и в муках живых существ находили они лучшую забаву для себя.

Был у орков и свой язык, в котором — искаженные до неузнаваемости — жили отзвуки Языка Тьмы. Ни песен, ни сказаний не было у них; грубыми стали голоса их, и хриплый вой был их боевым кличем. Им незачем было оттачивать разум, но прорастали в них чувства, свойственные ночным хищникам: острый слух и обоняние, умение видеть в темноте, неутомимость в охоте и жажда крови. И не было спасения от них, порождений страха и темноты…

И было так: старшие из эльфов, охваченные изумленной радостью при виде нового, юного мира и жаждой познать его, ушли далеко за пределы Долины Эльфов и странствовали при свете звезд — ибо Солнце и Луну не дано было еще видеть им — в сумрачных лесах. И однажды встретился им всадник на вороном коне. Эльфы изумились, ибо не знали, что есть в мире и иные живые существа, подобные им. Но не было во всаднике ничего угрожающего, бледное лицо его было прекрасным и мудрым: в эльфах не возникло страха перед ним.

Всадник спешился. Он не был огромен ростом: просто очень высок, выше любого из эльфов. Одеяния его казались сотканными из тьмы, и плащ летел за его плечами, как черные крылья, а глаза его были — звезды.

Дальше шла умилительная история про немую девочку. Честно говоря, меня чем-то это все раздражало. В свое время доводилось мне читать официальные хроники королевского Гондора. Тактам подобных умильных историй было полным-полно.

Борондир продолжал читать. Я, похоже, изрядно прослушал.

… — несколько дней.

— Как ты сказал? День… что это?

— Ах да… Вы же не видите… Видишь — звезду? Когда в седьмой раз она встанет в зените, девочка вернется. И я обещаю: твоя дочь будет здорова.

— Благодарю тебя, Крылатый.

— Поедешь со мной, маленькая?

Девочка обернулась к матери, потом кивнула.

— Это как это? «Вы не видите»? Извините, что перебил вас, но я не понял…

Он спокойно поднял на меня взгляд.

— Очень просто. Они не могли видеть солнца. Только звезды. Да и то не такими, какие они есть на деле.

— Почему?

— Такими сотворил их Единый.

— Но зачем, сударь мой? Это же чушь какая-то. Ну, увидели бы они солнце — и что? Что случилось бы тогда с ними? Зачем было их делать слепыми?

— Иначе они слишком много увидели бы, — сурово отрезал он. — Как Мелькор.

— Не понимаю. Мелькор, насколько я понял, увидел в звездах иные миры. Эльфы тоже могли догадаться об их существовании. Да и догадались, насколько я понимаю, хотя и считают Арду главным среди миров. Если Эру не хотел, чтобы эльфы увидели иные миры, ему как раз звезды не надо было давать им видеть!

— Дело не в том. Они должны были увидеть мир только тогда и только таким, каким хотел им его представить Эру. Если бы они увидели все как есть, они усомнились бы в словах Валар и не стали бы им повиноваться. И потому Не-Свет застилал им глаза — Мелькор же помог им пробиться сквозь эту пелену.

— Ну предположим… Хотя все равно не понимаю. Что бы Илуватару было не пробудить эльфов тогда, когда все было бы уже готово предстать перед ними таким, как он хотел? Ладно, примем, что замыслы Высших нам, смертным, не понять. Хотя я считаю иначе. Продолжайте.

… — Ты говорил — ты один из Творивших Мир… Кто они? Как был создан мир? — допытывался Гэлеон.

Мелькор прислонился к стволу дерева, скрестил руки на груди и начал:

— Был Эру, назвавший себя Единым, которого в Арте стали именовать Илуватаром, Отцом Всего Сущего…

Когда рассказ был окончен, некоторое время все молчали. Потом снова заговорил Гэлеон:

— Значит, мы — Дети Единого?

— Да, так…

— Скажи, а где же другие Творцы? Почему мы никогда не видели их? Ты говоришь: вы пришли в Арту, чтобы приготовить этот мир к приходу эльфов и людей: почему же только ты пришел к нам? Разве другие не знают того, что знаешь ты?

— Знают. Но они покинули эту землю и ныне пребывают в Земле Бессмертных, Валиноре. Здесь я один.

— Почему же ты не среди них?

— Мой путь иной, чем у них. Не зная Тьмы, они изначально отвергли ее и могут жить только в Свете. Теперь Тьма и темнота равно страшат их.

— Разве Бессмертным ведом страх?

Мелькор промолчал.

— Тебе известны судьбы мира. Скажи, какова судьба эльфов?

— Вам предопределено бессмертие — таков дар Единого. Вам суждено уйти в Землю Бессмертных.

— Но мы не хотим уходить! — горячо воскликнул тот, кому предстояло стать Художником.

— А я хотел бы взглянуть на Валинор, — задумчиво промолвил кто-то. — Увидеть и вернуться…

— Вы не сможете вернуться. Такова воля Единого.

— Но если нам суждено уйти, зачем же ты говоришь с нами? — спросил Гэлеон.

— Вы не испугались Тьмы, а значит, способны понять ее, и тогда вам откроется суть Великого Равновесия Миров. Вы сможете освободиться от оков Предопределенности, и вам будет дано право выбора.

— Ты говорил — выбор дан только людям… Значит, мы станем людьми?.. Бессмертие… А что такое смерть?

— Только Смертные могут уйти из этого мира, найти свой путь в Эа.

— Это тоже дар Илуватара?

— Нет. Это мой дар тем, кто разорвет замкнутый круг Предопределенности.

— Я не все еще понимаю в твоих словах. Нужно думать. Ты останешься с нами?

— И я тоже не понимаю! Что за Великое Равновесие? Почему вы считаете, что эльфы ДОЛЖНЫ уйти в Валинор?

— А разве Валар не повелели им идти в Валинор?

— Не «повелели», а позвали. Разница огромная. И разве потом не было сказано, что это, может, даже было ошибкой? К тому же как все любопытно выходит — Мелькор рассказывает эльфам о мироздании, о других Валар, о Валиноре, но не дает им судить самим. Не дает им увидеть! Валар поначалу привезли в Валинор трех вождей, чтобы они сами увидели и решили, куда им уходить и где им лучше будет. Мелькор же оставляет эльфов без выбора. Это по меньшей мере нечестно, Борондир.

— А может, вы все же дослушаете до конца?! У вас еще много будет времени меня расспрашивать, — рассердился он. Видимо, не привык, чтобы его перебивали. Я замолчал. Мне и правда не хочется, чтобы он считал меня допросчиком. Только-только он стал хоть немного доверять мне — и разрушить это доверие? Нет уж. Еще успею, он прав.

— Мне нужно покинуть вас ненадолго. Но я вернусь.

— Мы будем ждать тебя, Крылатый.

…Когда Черный Всадник скрылся в сумраке леса, глядя ему вслед, Гэлеон тихо сказал:

— Кажется, я понял его… Если бы не было Тьмы, мы никогда не увидели бы звезд…

Он вернулся к ним. И снова говорил с ними, объяснял, отвечал… Дети привязались к нему, а он рассказывал им прекрасные истории о травах и звездах, о зверях и камнях… Первые дети в этом юном мире, они были удивительные существа — доверчивые, открытые, восхищенные, удивительно нежные, как хрупкие цветы. Наивные, чудесные создания, которых невозможно было не любить. И казалось Мелькору — все, что творит он сейчас, — творит для них. Так появились в мире удивительные существа: огромные черные бабочки с крыльями, отливающими зеленью и золотом; летучие рыбы; единороги и дельфины; стрекозы с огромными глазами, похожими на драгоценные камни; водяные паучки-серебрянки и морские змеи… И не было для Валы радости большей, чем видеть изумленные глаза детей и слышать: «Что это? Какое чудо…»

Эльфы полюбили Крылатого. И однажды Гэлеон сказал ему:

— Чем дольше говорю с тобой, Мелькор, тем яснее понимаю, сколь многого мы еще не знаем… Но так скажу я: довольно нам скитаться по земле без цели. Если позволишь, пойдем с тобой.

— Идите. Я покажу вам путь.

Я едва удержался, чтобы не перебить его. «Я покажу вам путь». Какая гордыня! Ни Эру, ни Валар не указывали пути ни людям, ни эльфам. Мы — выбирали сами. Опасаюсь, что эти его воспитанники, которым он указал путь, оказались в жизни беспомощными, неспособными жить без него.

Повесть о падении Того, кто хотел блага, но пал в гордыне своей. Я опасаюсь, что даже Эру не до конца все знает, и потому был не вправе кому-то что-то указывать… Впрочем, я понимаю, насколько способен понять. Я могу и ошибаться…

…Они удивлялись, как дети, всему, что видели, вокруг, — да, по сути, они ведь и были детьми. Они любили давать имена новому: они видели Солнце и Луну, но больше любили ночь и звезды — Свет во Тьме. Не сознавая этого, они уже шли путем Людей, и Мелькор не удивился, когда Гэлеон сказал:

— Мы понимаем, какой выбор ты предлагаешь нам. И принимаем твой путь.

— Все ли вы обдумали? Не торопитесь с ответом; дар смерти — великий и страшный дар. Не проклянете ли вы меня за этот выбор?

— Нет. Мы сами выбрали путь; другого ныне для нас нет.

— Загляните в себя. Нет ли в вас страха и сомнений?

— Нет, Мелькор. Мы с открытыми глазами выбираем дорогу, и никто из нас никогда не скажет, что лживыми словами ты привлек нас на свою сторону. Я знаю сердцем, что ты говоришь правду. Мы сделали свой выбор, Крылатый.

Он называл их Эльфами Тьмы, Эллери Ахэ, и своими учениками. Для них он был Учитель и Аэанто — Дарящий Свет. На Севере, в Долине Гэлломэ — там, где была обитель Мелькора, — построили они свой деревянный город, и Мелькор часто покидал свой черный замок и жил среди них. Для Ортхэннэра они стали друзьями и братьями; ему радостно было ощущать себя одним из них. На своем языке они произносили его имя как Гортхауэр, и сам он вскоре стал считать это своим именем. Гортхауэром начал называть его и Учитель; толькоиногда в минуты задумчивости он называл своего Ученика по-прежнему — Ортхэннэр.

— Это кто — Ортхэннэр?

— Вы называете его Гортаур Жестокий, — не отрываясь от книги, бросил он и продолжал читать.

Я не осмелился далее его перебивать.

В комнате было тихо-тихо. Только потрескивала толстая восковая свеча да шелестели угли в жаровне. Сквозь закрытые ставни тянуло ночным холодом. Но мне было холодно не от этого. И не оттого, что я услышал повесть о неведомом мне народе, небольшом племени эльфов, добровольно пошедшем за Мелькором. Дело было не в этом…

— Значит, — выговорил наконец я и не узнал своего голоса, — вы поклоняетесь… смерти? И считаете ее даром Мелькора и высшим благом?

Он вздрогнул, словно внезапно пробудившись ото сна. Заморгал, не сразу поняв, о чем я. Похоже, он при чтении так глубоко погружался в то, о чем читал, что мой вопрос вызвал у него досаду, разрушив хрупкие, невесомые образы, возникавшие у него перед глазами.

— Смерть? Нет. Разве вы сами не считаете смерть Даром Единого — даром, не карой? Освобождением от кругов бытия?

— Да, но Дар Смерти был дан людям в первую очередь как избавление от Тени Мелькора, которой он осквернил Арду. А краткость их жизни, страдания, которые заполняют ее, — вот это и есть Тень Мелькора.

— Ну да. Эльфов забрать под свое крылышко в Валинор, людям — смерть. Только бы не отдать Мелькору победу!

— Знаете ли, в таком случае куда легче было бы Единому просто истребить людей. Считается, что изначально люди должны были быть почти бессмертны, — просто с течением лет их фэа должна была начать стремиться за пределы Арды, потому человек по своей воле в избранный час отпускал бы ее. Как было в ранние годы Нуменора.

— Считается… — усмехнулся он. — Кем считается? Тем, кто был при Творении, слышал Песнь и разговаривал с Валар?

— А, простите, вы же напрямую знаете, — обиделся я. — Ну так растолкуйте мне.

— Простите, — снова усмехнулся он. — Видите ли, мы считаем, что Мелькор при Творении не просто участвовал в создании людей, но и многое вложил в них. И они стали не такими, какими замыслил их Эру. Люди в грядущем должны стать Творцами, подобными Валар, — потому Эру, не имея сил их уничтожить, укоротил им жизнь.

— Ах, так это Эру, стало быть, злодей? И куда же потом, по-вашему, уходят люди?

— Ну, если бы Мелькор не дал им способность уходить из кругов Арды, то они возвращались бы к Единому, и души их были бы уничтожены или лишены памяти.

— А эльфы?

— Эллери Ахэ получили Дар Смерти, подобный людскому. Только свой час они выбирали бы сами…

Он немного помолчал, вздохнул. Посмотрел куда-то в сторону, словно в тенях, клубившихся по углам нашей комнаты, можно было найти ответ или подсказку.

— Видите ли, смерть для эльфа есть освобождение от Предопределенности. Смерть, которую даровал им Мелькор, — это не та смерть, после которой фэа уходит в чертоги Мандоса. Она уходит за круги этого мира, освобождается. То же и для людей.

— Стало быть, вы считаете, что смерть — это дар Мелькора, мы — Илуватара. И даровал он людям Смерть именно после того, как Несозвучие Мелькора исказило Песнь, в которой было Творение Эльдар. То есть то, что, по нашему понятию, сделал с людьми, эльфами и всей Ардой Мелькор, вы приписываете Эру. Любопытно. Я могу понять, что, даруя людям смерть, Эру спасал людей от того, что приуготовил им Мелькор. Именно это и называем мы Предопределенностью — то, что сотворил Мелькор. А именно — лишил людей выбора. Мы умираем не тогда, когда закончены наши труды, не когда фэа осознает, что пришел ее час, — а когда роа ветшает. Фэа Мелькор изуродовать не сумел — но вот все, что ощутимо, он таки исказил. Вот что мы называем Предопределенностью — лишение нас выбора. И сделал это Мелькор. А что называете Предопределенностью вы?

— А разве вы сами не поняли? Все же у вас перед глазами. Разве все не предопределено замыслом Эру? Разве все не предопределено Видением Арды?

— Ну, я так не сказал бы. По-моему, здесь не все так просто. Ведь Видение Арды развертывается перед Валар и доныне. Даже они не все поняли в нем сразу и лишь позже стали осознавать его все лучше и лучше, это познание будет продолжаться и продолжаться, тем более что Эру постоянно создает что-то новое. То же и с нами. То, чего мы не понимали или не знали прежде, открывается со временем, когда мы становимся мудрее, с опытом поколений. Так что теперь я, в отличие от того же Финрода Фелагунда, лучше понимаю судьбу людей и эльфов. Я живу позже. Я знаю то, до чего он не дожил, о чем не знал ни он, ни говорившая с ним Андрет. Еще раз повторю — по Замыслу люди имели право выбора, сударь мой. Они не должны были умирать так скоро и стареть. Они должны были жить во плоти до тех пор, пока фэа не уставала от существования в кругах Арды и не уходила на иной путь. То есть люди сами определяли бы свой смертный час. Как это было в первые века Нуменора, чистого от зла, как полагали Валар. Но они ошибались. Видите — я признаю, что Валар могут делать ошибки. Зло проникло и в Нуменор — люди принесли его в душах своих. И снова смерть победила их. Даже нуменорцы стали жить все меньше — дальше сами знаете. То есть дар, как вы говорите, Мелькора лишил людей именно выбора. О какой же свободе тут речь?

Он с усмешкой смотрел на меня.

— Наш спор проистекает прежде всего оттого, что хотя мы оба считаем смерть Даром, но у нас разная причина этого Дара и даритель тоже не один и тот же.

— Не просто разные, а все совершенно вверх ногами! У вас на месте Эру везде — Мелькор. Просто все перевернуто.

— Это кому как, — усмехнулся он и сложил руки на груди, победно глядя на мое бессилие.

— Любопытно получается, — сквозь зубы сказал я. — Получается, ваши Эллери Ахэ — именно люди. Причем именно в таком виде, как их задумал Единый…

Он молча смотрел на меня, словно ожидая от меня какого-то решения.

— Итак, он облагодетельствовал небольшое племя эльфов, превратив их, считай, в людей. Дал им право выбирать — бессмертие или свобода в смерти. Они выбрали сами. Но люди-то не выбирали…

— Но ведь и вы считаете, что люди не выбирали. Эру их тоже не спрашивал.

Я рассмеялся.

— Мы все время ходим по кругу. Я говорю — мы считаем, что Мелькор виноват в несчастьях людей и эльфов, вы — что Эру. И кто же станет судьей в нашем споре? Кого призовем?

Он пожал плечами.

— Остается ждать пришествия… кого-нибудь. Мелькора либо Эру. Или своего часа. Пусть и не избранного. Тогда сами узнаем.

Мы не пришли к согласию — ни к какому. Но семя сомнения он мне в душу заронил-таки. И все из-за этого проклятого неизвестного мне языка. Он не мог быть выдумкой. Он — был. И на нем говорил и, может, говорит какой-то народ. И в хрониках этого народа Мелькор — добрый и милосердный учитель. Но как же так может быть?.. Впрочем, почему нет? Разве мне не приходилось держать в руках повести Харада, точнее, Ханатты, где с благоговением рассказывалась история одного из их принцев — не помню точно, как его звали, — который стал не кем иным, как назгулом? И обрек он себя на это ради собственного народа — в ту пору Нуменор теснил Ханатту со страшной силой… Так что для них он — герой, полубог. И Саурон для них тоже грозный, но благосклонный владыка… Может, и здесь вышло так? Не знаю. Все же Мелькор — Вала, изначально ярчайший свет среди равных. А сколько дурного начинается с желания доброго? Стоит только сказать: «Я знаю, как нужно» — и падение началось…

Его тихий голос вывел меня из раздумий.

— Я боюсь смерти. Даже если мне тысячу раз будут говорить, что там — не конец, я все равно буду бояться переступить через этот порог. Нет, я не поклоняюсь смерти. Мне много приходилось странствовать, и я бывал в племенах, где смерть обожествляли и приносили ей жертвы, только бы она не трогала их. Но никто к ней не стремится добровольно. Мы все же созданы для жизни. А смерть как дар… Знаете ли, дар может быть настолько огромен и непостижим, что пугает. Так и здесь. Для нас смерть — это дверь из этого бытия в иное, возможность перейти этот порог. Но не каждый на это способен. Жизнь в Арте — это как бы колыбель для фэа, души, которая потом уходит в самостоятельный путь, в конце которого сама становится творцом. Но если фэа слишком слаба или слишком низко пала, то вряд ли она сумеет существовать за Гранью самостоятельно. Она либо исчезнет бесследно, что означает окончательную смерть, либо будет поглощена.

— Кем?

— Пустотой, — слегка вздрогнув, произнес он.

Я не хотел разговаривать дальше. Но что-то прозвучало в его словах, я не могу определить, что именно, от чего мне стало его жаль. Как будто за дверью притаилась неведомая опасность, и услать его сейчас означало бы погубить его. Я налил нам вина, густого и крепкого, чтобы прогнать холод и страхи из сердца.

— Вы сами понимаете, — сказал я, когда согрелся. — Все это слишком противоречит всему, что я знаю с детства. Я не могу не верить нашим книгам, нашим хроникам, всей нашей истории. И пока, честно говоря, я не вижу веских оснований верить вам. Если бы все было именно так, как говорите вы, то хотя бы отголосок этого остался бы в наших хрониках и преданиях.

— А вы не знаете, как вымарывают из хроник нежелательное? — усмехнулся он.

— Положим, так. Но по моему опыту я могу вам сказать, что до конца это никому никогда не удается. Хоть какие-то прорехи да останутся. Ведь существует множество легенд и преданий, которые не совпадают с, так скажем, каноном. Но нигде — поймите, нигде нет и намека на то, что все было именно так, как считаете вы.

— Конечно. Хроники пишут победители. И некому сказать, как все было на самом деле, когда побежденных просто не осталось.

— Но ваша Книга — это тоже не хроника. Это что-то другое. Словно записано с чьих-то слов, обычный рассказ, со всеми его чувствами. Странное изложение. Проповедь, что ли… Или как в дневнике, когда не скрываешь чувств.

— Это и есть запись со слов.

— Но тот, кто это рассказывал, насколько я понимаю, должен был прожить очень долго? Не так ли? Или это сам Мелькор?

— Нет, — покачал он головой. — Что-то писалось с его слов, что-то со слов Ортхэннэра. Мелькор не слишком любил рассказывать… сами поймете о чем. Это больно.

— Ортхэннэр? — Я чуть не поперхнулся. Пролил вино на стол, ругнулся, вытер рукавом. — Хозяин Лжи? И вы… этому… верите?

— А почему нет?

— Да потому. Хорошо, Мелькор вам все поведал. И Саурон. А вы все верно поняли? Вы же даже эльфов, как говорите, до конца не понимаете. Куда уж вам понять Валу и майя! И где уверенность в том, что они не обманывали вас?

Наверное, я говорил слишком резко. Разговор и так все время ходил по кругу, мы оба устали, оба уже были злы, а тут я еще и затронул святое для него. Грубо затронул.

Он впервые разозлился. На скулах загорелись красные пятна, глаза сузились, ноздри раздувались.

— Это моя вера, подтвержденная веками, — тихо, хрипло произнес он.

— А это моя вера, подтвержденная веками, — ответил я. Я тоже был зол. — И вы не убедили меня. Спокойно, спокойно. Вы верите в свое, я в свое. И если вы хотите доказать свою правоту — найдите то, что заставило бы меня усомниться.

— Хорошо, — слегка охолонул он. — Вот. Вот здесь. Вы прочтете историю Эллери Ахэ. И вы увидите — Он дал им свободу.

— Может быть. Но эльфы и без его помощи обрели свободу. Или обретут. Если вы, конечно, считаете истинной историю Берена и Лютиэн. Когда любовь к Берену дала ей возможность изменить сам путь эльфов — выйти за круги Арды. И смею сказать, Мелькор не больно-то им помогал.

— У меня другое мнение.

— Я уже понял. У вас на все другое мнение. Вас так учили. Хорошо. Во всяком учении должна быть хотя бы крупице правды. Хотя я и знаю, что ложь может быть ужасающе достоверной — или когда она слишком правдоподобна, или когда лжет одаренный человек, или когда ложь так огромна, что просто невозможно вообразить, чтобы все это было ложью. Но сейчас я не об этом. Согласен — могли быть несчастные эльфы, которые поверили Мелькору. Не сомневаюсь, конец их был ужасен. Не сомневаюсь, что в вашем учении это тоже будет истолковано во славу Мелькора. Кстати, вам не напоминает это кое-что? Вас раздражают слова, что все в конечном счете обернется во славу Илуватара, а сами вы точно так же все толкуете во славу Мелькора?

Я не могу сказать, что за выражение было у него на лице. Обида, гнев, растерянность, — я понял, что должен сдержать себя и извиниться. Мы слишком в разном положении. Он узник — я допросчик.

— Прикажите увести меня, — хрипло и отрывисто проговорил он. — Я не желаю с вами больше разговаривать.

— Прошу простить меня, — вздохнул я. — Я не вправе вас заставлять. Простите, я не сдержался. Но вы, думаю, меня понимаете. Наверное, вы чувствуете то же, что и я. Тут затронуто святое. Простите.

Он помолчал и коротко кивнул. Похоже, то, что разговор на сегодня кончен, обрадовало его. Наверное, потому же, что и меня. Мы не видели общих точек, на которые можно было бы опереться. Мы словно бились о стену и бесились от отчаяния и бессилия. Так что он был рад передышке.

ГЛАВА 3

Месяц нарвайн, день 8-й

Изучаю ах'энн. Борондир сейчас для меня что-то вроде живого словаря. Но я быстро схватываю, да и язык в основе идет от того же корня, что и квэнья.

Поначалу мне просто было любопытно читать Книгу. Теперь я начинаю задумываться. И не нравятся мне мысли, которые начинают меня временами посещать.

Помоги мне, Единый, разобраться в сомнениях моих. Я не верю в правоту веры Борондира. Но я не могу не признать, что многое в его Книге и в его речах имеет смысл. Особенно если я поменяю местами Мелькора и Эру. А ведь правда — кто знает, как на самом деле было в самом начале? Я привык думать так, он — иначе. И никто не может сейчас ничего подтвердить или опровергнуть.

И еще — ах'энн. Этот язык, будь он проклят. Эллери Ахэ. Неужели все же это было? Но почему не осталось ни намека? Ни отзвука, ни отблеска? Или, может, на самом деле все было именно так, как написано в его Книге? Или вообще все было не так, как думаем мы оба?

И чего мне надо? Может, просто махнуть на него рукой — пусть хоть в рудники отправляют, а Книгу сохранить у себя как любопытный курьез? Постой, что это ты — в рудники? Я до сих пор не знаю, за что его, собственно, схватили. Может, его вообще держат здесь ни за что. Вряд ли, конечно. А может, ему так и так — в рудники?

Что-то мне этого не хочется.

Ночные мысли во время бессонницы — страшная штука. Я задумался о Пустоте — вот она, пожалуйста, пришла и ухмыляется. Нет уж, я тебя сильнее, я — живой. И пока я есть в тебе, живой или мертвый, — тебя нет. Ибо ты — не пуста. То-то. Я умный. Я в Аннуминасе учился.

На другой день я решил устроить себе отдых. Я ночевал дома. В уютной постели. Провалялся до полудня, ответил на кучу писем, после обеда снова спал, затем велел слуге оседлать коня и поехал прогуляться вдоль Андуина. Там, за рекой, стоит Белый Замок моего дальнего родственника Берегонда, Наместника Обоих Королевств, князя Итилиэнского. Мне ужасно захотелось уехать туда, снова ничего не делать, проводя время в беседах с родичем, — а он человек, каких мало сыщешь на свете. Начитанный, умный, веселый и невероятно добрый. Иногда эта доброта даже делает его каким-то беззащитным… Ладно. Все равно мне туда сейчас не попасть. У меня есть мое Дело. Да, дело… Дело, которое пытается расшатать мою веру. Помню, как-то я ненароком спросил у господина Линхира:

— Верите ли вы в Единого и Валар?

Он усмехнулся своей обманчивой улыбкой доброго старого дядюшки и ответил:

— Я верю в Королевство и ему служу, а остальное — дело мое и Единого, и когда мой черед придет, только перед ним я и буду отвечать.

Вот так.

Несколько дней я разбирался с Книгой без Борондира. Вернее, пытался разобраться. Мне во многом помогало его переложение, то, что было в списке, который он так и не закончил. Чтение продвигалось нескоро, но труды того стоили. Я решил читать все по порядку — то есть не сразу браться за Эллери Ахэ, а еще поразбираться в сказаниях о Творении.

Эта страница была обычным пергаментом.

…Кто-то написал наверху страницы одно слово -

ТХАСС — СТРАХ

В ту пору они не были врагами — не было и самого слова «враг». Мир был юн, и не было радости большей для юных богов, чем создавать новое.

…Ауле стоял и смотрел в огонь; перед глазами вставали еще неясные образы нового замысла. Черный Вала неслышно подошел и встал рядом.

— Пламя танцует…

— Ты… что-то видишь в нем?

— Да. Смотри — потрескавшаяся лава похожа на чешую, черную и золото-алую, а языки огня — крылья…

— Как ты угадал? — Ауле был обрадован. — Ну да, конечно! Знаешь — я только сейчас понял до конца, я же только что думал как раз об этом! Но разве живое может жить в огне?..

— Попробуй…

Старший из Айнур задумчиво чертил в воздухе какие-то странные фигуры.

— Что это? — заинтересовался Ауле.

— Танец пламени. Тебе тоже показалось, что это похоже на… письмена…

— Что это?

— Знаки, чтобы записывать слова, мысли, образы…

— Зачем?

— Чтобы сохранять знания. Ведь не все из тех, кто еще придет в мир, будут такими же, как Айнур. Им пригодится. Это будет называться — Къат-эр. Или — Къэртар…

Ни Вала, ни майя не сказал бы — «боги». И человек, писавший со слов Валы или майя, тоже так не сказал бы. Тот, кто писал, считал Валар именно богами — то есть теми, кому приносят жертвы и возносят молитвы в нарочито построенных для поклонения храмах… У нас и наших предков все же не так было. Нигде не говорится, чтобы Валар приносились жертвы и возводились храмы… А вот из «Речей Финрода и Андрет» известно, что до встречи с эльфами, в глубокую старину, у людей было такое. И поклонялись в том страшном храме скорее всего Мелькору. Значит ли это, что и позже Мелькору его последователи поклонялись как богу? Живому богу, который здесь — с тобой рядом, и ты приносишь ему жертвы… Не очень могу представить. Но слово — оно иногда куда как много может рассказать…

Все же это красиво…

…Гибкое чешуйчатое ящеричье тело он создал из огня, меди и черненого золота, крылья — из пламени, а большие удлиненные глаза — из обсидиановых капель. Черно-золото-алое существо с его ладони скользнуло в огненную круговерть, и Ауле ахнул и застыл в изумлении: существо танцевало, и в танце огня он узнавал те знаки, что чертил Мелькор. Основой танца была руна Ллах — Пламя Земли, и он подумал, что танцующая-в-огне так и должна зваться — Ллах.

Ауле счастливо улыбался, глядя на новое существо, представляя себе, как будет изумлен и обрадован Мелькор — он удивительно умел радоваться творениям других… Улыбка так и застыла на его лице, обернулась больным оскалом, когда что-то жгучее, похожее на незримый раскаленный обруч, сдавило его голову. Багровые и черные круги заплясали перед глазами, и со стоном он медленно повалился на землю, без голоса шепча — «за что, за что, за что…»

«Этого не было в Замысле».

Больше он уже ничего не слышал.

— Ауле… брат мой! Что с тобой… Очнись… что с тобой?!

Глаза цвета темной меди с крохотными точками зрачков. Неузнающие. Слепые. Мертвые.

Он приподнял Ауле — тело Кузнеца безвольно обвисло на его руках, — сжал его плечи, заглянул в глаза, повторяя, как заклинание: «Очнись…»

Медленно, медленно взгляд Ауле становился осмысленным, но теперь в его глазах появилось новое выражение — страха, всепоглощающего безумного ужаса.

— Что с тобой случилось? Тебе больно?

— Больно… — бессмысленно-размеренно, по слогам. — Значит, это и есть — боль. Я так больше не могу. Не могу.

Он повторял эти слова бесконечно — ровным неживым голосом, медленно раскачиваясь из стороны в сторону. И Мелькор начал понимать, что произошло.

— Это… из-за твоего замысла? Руки Ауле дрогнули:

— Этого не было в Замысле. Этого не должно быть.

— Брат!..

Мелькор сильно тряхнул его за плечи. Ауле отчаянно замотал головой — и вдруг сбивчиво и горячо зашептал:

— Не могу это видеть, больно… Не хочу убивать… это ведь живое, — я умоляю тебя, сделай что-нибудь, ведь заставят уничтожить — это не должно существовать, а я не хочу, не могу…

— Идем со мной. Увидишь, у меня достанет сил защитить тебя.

— Нет, не поможет, ничего уже не поможет… я не хочу, чтобы — снова, чтобы так стало — с тобой… ты же не знаешь, как это больно… Поверь мне… знаю, ты сильный, ты знаешь и умеешь больше нас всех…

«Ты» — и «мы все». Это было странно и болезненно — Мелькор еще не отделял себя от всех.

— …но он сильнее… я прошу тебя, Мелькор, брат мой, — покорись. — С каждым словом в глазах Ауле все яснее читался — тот, недавний, непереносимый ужас, он говорил все быстрее и быстрее, захлебываясь словами: — Или — уходи, прячься, огради себя — пойми, все, все будут против тебя, все, даже я — да, да, и я тоже, потому что я не выдержу, не сумею — против всех, пусть ты проклянешь, пусть будешь презирать, но мне страшно, я знаю, что это — страх, я знаю, знаю, я понимаю все, но — останусь с ними… уже все равно, нет меня, пойми, нет, это — только оболочка, а в ней — ничего, кроме страха, нет; ты не поймешь, ты не знаешь, что это… А потом, когда-нибудь, — тебе не хватит сил, так спеши творить, ты все равно не умеешь по-другому, потому что тебя все равно настигнет эта кара, ты погибнешь, но все равно — пока можешь…

Он внезапно остановился, с побелевших губ сорвался стон — рухнул навзничь, тело его выгнулось — забилось на земле — затихло.

Орки — эльфы Страха. Не следует ли ждать появления Валар Страха? Что такого свершит в грядущем Ауле, если сейчас, в самом начале Творения, могучий Кователь Мира так жалок, подавлен и ничтожен? Если отбросить, конечно, то, что я не верю в ТАКОГО Ауле.

Это было новое чувство — как волна темного пламени: гнев. Мелькор поднялся, сжимая кулаки, выпрямился во весь рост и, запрокинув голову, крикнул:

— Оставь его! Вот я — я сильнее. Ты сам говорил это, так попробуй, сломи меня!

И услышал слова из ниоткуда, из мертвой ледяной пустоты:

«Ты сказал».

Он ждал удара, боли — ничего не было. Бросив короткий взгляд в небо, опустился на колени рядом с распростертым на земле телом, положил руку на лоб Ауле и замер неподвижно…

— …Иди сюда, маленькая, — тихо и печально, протянув руку сквозь пламя. — Видишь, как с тобой обернулось…

Огненная ящерка скользнула к нему на ладонь, сложила крылья и свернулась клубочком — маленький сгусток остывающей лавы, только темные глаза смотрят грустно и виновато.

— Будешь жить у меня, что ж поделаешь… Только лучше бы и он с нами ушел, как ты думаешь?

Саламандра шевельнулась и моргнула.

— Может, он все же решится…

Да, это человек писал, и не со слов, скажем так, богов. Человек всегда рисует богов похожими на себя.

Но как же эти боги похожи на подростков.

Но не подросток же такое писал!

Или, может, очень впечатлительный человек? Всегда приходит время, когда юное существо осознает себя и говорит — не учите, я сам знаю как. Но ведь Валар если и дети Единого, то все же это не так, как у людей… Или Борондир прав, когда говорит, что Мелькор лучше всех понимал людей? Наверное, именно поэтому его рассказ таков, чтобы именно люди легче понимали. И юным этот рассказ наверняка запал бы в душу…

Эльфы не прокладывали нам легких путей — потому мы познавали все сами. То есть не мы — наши предки. И если бы кто-нибудь так же страстно, с болью, рассказал о трудах и страданиях других Валар… Впрочем, тут есть и о других Валар — но как же все опять оборачивается во славу Мелькора! Неужели, чтобы возвеличить одного, нужно обязательно опорочить других?..

Что же получается — Эру замыслил Творение, сотворил Валар и не дает им творить? Зачем они тогда? Зачем давать свободу воли и разум орудиям? Ведь всегда есть опасность бунта. Непонятно.

Да и не верится.

Следующая повесть была написана на хорошей выделки тонком пергаменте, на синдарине.

ГАУЛ АХ ИВАНЫ — ОБ АУЛЕ И ЙАВАННЕ

— Послушай, разве тебе никогда не хотелось создать что-то свое, совсем новое?

Глаза Йаванны удивленно расширились:

— Зачем? Разве можно создать что-либо прекраснее задуманного Единым? И разве не высшее счастье — вершить Его волю, воплощать Его Замыслы?

— Неужели не любопытно создать крылатого зверя или существо, которое сможет жить и в воде, и на суше?

— Зачем? Ведь это значит — нарушить Замысел Творения.

— Но ведь и мы созданы Илуватаром, а значит, не можем сотворить ничего, противного его воле.

Йаванна заговорила наставительно, словно объясняла что-то непонятливому майя-ученику:

— Звери должны жить на земле, быть четвероногими и покрытыми шерстью. В воздухе живут птицы, в воде — рыбы, покрытые чешуей. Таков был Замысел. Разве может быть иначе?

— Конечно! Идем, я покажу тебе!

«Разве это не красиво?» — спрашивал Мелькор. Йаванна неуверенно кивала, но все больше омрачалось ее чело, и наконец, нахмурившись, она сказала:

— Это не должно существовать. Мы можем лишь исполнять волю Единого; такое же противоречит Его воле. Мы — орудие в руках Его, никто из нас не может постичь всю глубину Его замыслов.

— Видишь, ты и сама говоришь… Быть может, эта часть Видения неведома тебе.

— Нет. Все келвар и олвар должны стать моими творениями. Никому из нас не дано вмешиваться в то, что делают другие. Вот ты: тебе дана власть над огнем и льдом. Ты не должен творить живое. Делая это, ты нарушаешь волю Единого. Одумайся, — мягко сказала Йаванна. — Пойми, то, что ты делаешь, — грех. Откажись. Нет ничего выше воли Единого.

А если его воля как раз и была — нате, творите? Он им дал лишь пример Песнью своей. Дальше уже каждый творил сам.

Не думаю, что Творение есть грех. Другое дело, что Творение всегда опасно. Но ко злу или к добру приведет Творение, это уже зависит от творца. А само Творение — вряд ли греховно. Даже если его и нет в Замысле.

Жаль, что я в свое время не уделял должного внимания философии — мне по душе была больше история да языки…

— Посмотри.

Ауле пожал плечами:

— Камни как камни, ничего особенного…

— Прислушайся. — Мелькор улыбнулся.

После недолгого молчания Ауле удивленно спросил:

— Что это? Песня… или музыка… не пойму. Откуда?

— Это Песнь Камня. Тебе нравится?

Кузнец как-то странно взглянул на Крылатого:

— Такого не было в Замысле Эру.

— Теперь будет. Разве тебе не хочется, чтобы так было? Разве это не красиво?

Что-то непонятное творилось с лицом Ауле. Оно застыло, как маска, но временами по нему пробегала судорога, а голос звучал хрипло, когда он сказал:

— Никто не смеет менять Замысел-Творения!

— Но ты ведь знаешь, что мы сами создавали Музыку…

— Нет! Она рождена мыслью Единого, и против воли Его никто не может изменить ее!

— Видишь, ты же сам говоришь. Ведь Эру хотел, чтобы этот мир стал прекрасным, — разве не дано украсить его по мыслям нашим? И что в этом дурного, если мы…

— Замолчи! — с отчаяньем выкрикнул Ауле. — Неужели ты еще не понял: все должно быть по воле Единого, а не так, как хотим мы!..

Он осекся.

— Что? — потрясение спросил Мелькор. — Что ты сказал?

Ауле в ужасе посмотрел на него.

— Ничего… — Голос его дрожал. Он судорожно вздохнул и добавил отчетливо и резко: — Ничего. Я. Не. Говорил. Тебе показалось.

— Повтори.

— Мне нечего повторять!

— Не бойся. Я понимаю. Я помогу тебе, обещаю.

Мелькор хотел взять Ауле за руку, но тот отшатнулся, заслоняясь, словно от удара:

— Что ты понимаешь?

— Да, у Эру есть еще силы карать тех, кто не повинуется ему. Я знаю, что это. Переступи через страх. Я помогу тебе. Поверь, все вместе мы сильнее его. Мы свободны. Он увидит это. Он поймет — должен понять. Не бойся. Поверь себе. — Мелькор говорил мягко и успокаивающе, но в глазах Ауле были только ужас и отчаянье.

— Уходи, — выдохнул он наконец.

— Идем со мной. Тогда Эру не сможет помешать тебе.

Лицо Ауле мучительно исказилось:

— Уходи, — хрипло выдохнул он. — Я прошу тебя. Я еще приду к тебе, приду, только уходи сейчас.

Мелькор покачал головой:

— Ты никогда не придешь. А когда мы снова встретимся…

Он отвернулся и повторил глухо:

— Когда мы снова встретимся…

— Уходи! — крикнул Ауле.

Теперь он сидел на земле, стиснув голову руками, раскачиваясь из стороны в сторону. Потом поднялся, и Мелькор увидел его пустые глаза. Голос Кузнеца был ровным и безжизненным:

— То, что противоречит Замыслам Единого, не должно существовать.

Он поднял руку.

— Остановись! Если ты сделаешь это, тебе больше никогда не услышать голос Арты… Выслушай меня, я умоляю!

«Силой ничего не сделать, нельзя… Насилие рождает зло. Он должен понять!..»

— Не нужно бояться, слышишь? Поверь мне, никто не может запретить творить. Но если ты начнешь разрушать, оправдывая это тем, что так велел Эру, грань добра и зла исчезнет для тебя. Останется только воля Эру, и ты воистину станешь слепым орудием в руке его… И ты перестанешь быть Творцом! — яростно выдохнул Мелькор.

— Замолчи… я не должен слушать тебя! Уходи! Слышишь, уходи!

…И все же где-то есть она — Долина Поющего Камня. Люди Востока рассказывают о ней, и были эльфы, видевшие ее и слышавшие Песнь Камня. Впрочем, предания эльфов не говорят об этом.

А откуда тогда известно, что эльфы вообще бывали в этой долине?

Но отголосок памяти живет в имени эльфийского королевства Гондолин — Земля Поющих Камней…

…И все-таки еще один раз Мелькор пришел к Валар. К Валиэ Йаванне. Она встретила его настороженно.

— Выслушай меня, — попросил Мелькор. — Вы хотите создать мир, не знающий смерти?

— Да. Волей Единого будет этот мир цветущим садом, и прекрасные животные будут бродить под сенью деревьев… — мечтательно улыбнулась Кементари.

— Допустим. Не знающие смерти, звери будут плодиться и размножаться, и очень скоро, поверь мне, им перестанет хватать пищи. И что тогда?

Йаванна вздохнула:

— На это есть Великий Охотник Оромэ…

— Верно. Охота — отрада и забава для него, он не знает усталости… И все же — вряд ли ему удастся управиться со всем зверьем. А потом — вон видишь двух оленей? Как ты думаешь, которого из них убьет Оромэ?

— Не знаю.

— Я тебе отвечу. Того, кто сильнее и быстрее: какая же радость в том, чтобы затравить слабого и больного зверя? Слабый — оставит потомство; выживут — слабейшие из слабых, а это вырождение.

А вот это уже явно писалось совсем недавно! Очень напоминает лекции нашего магистра естественной истории, даже слова те же самые! Вообще мне это очень напоминает распространенные на юге философские трактаты, написанные как беседы. «Беседа такого-то с таким-то о том-то». Обычно некоего учителя со своим учеником. Очень удобно для объяснения. Кстати, в том же духе написаны «Речи Финрода и Андрет». Так что и у нас подобная традиция есть.

— Да… — растерянно протянула Йаванна.

— А если попробовать по-другому?

— Это — как?

Существо, вышедшее из-за деревьев по неприметному знаку Мелькора, двигалось мягко и бесшумно, плыло над землей; только мышцы перекатывались под мягкой серебристо-серой в темных мраморных разводах шкурой. Зеленые глаза, казалось, мерцали собственным светом. Снежный барс.

— Красив?

— Да… какое чудо… — восхищенно вздохнула Валиэ.

Мелькор усмехнулся:

— Только ведь он не травкой питается. Ему нужно мясо, чтобы выжить. Смотри, какие клыки!

— Какой ужас! — Йаванна отшатнулась.

— Не более чем забавы Оромэ. Только этот убивать будет не ради забавы. Столько, сколько нужно, чтобы выжить самому. И в первую очередь — слабых и больных. Выживет тот, чьи ноги крепче, а дыхание чище, чье сердце бьется ровнее — чтобы уйти от погони. Выживет тот, чье зрение острее, а слух тоньше — он вовремя заметит врага. Выживет тот, чьи рога острее, а копыта тверже — он сумеет защитить себя. И хищник, что не сумеет подкрасться к добыче или догнать ее, не сможет существовать. Равновесие.

— Но… это жестоко!

— Снова говорю тебе: не более чем забавы Оромэ.

— И ты хочешь, чтобы такие жили везде?

— Нет. Такие — в горах; в лесах и на равнинах — совсем иные.

— Ты… ты жесток! Да, да, жесток! Ты хочешь привести в мир смерть!

— Смерть и жизнь — две стороны бытия. Смерть сама придет в мир. Впрочем, уже пришла. Ни вины, ни заслуги моей в этом нет. Неужели ты не видишь?

Йаванна резко поднялась:

— Замолчи. Уходи отсюда. Я не хочу тебя слушать.

Мелькор тоже встал:

— Я прошу тебя, подумай. Выслушай…

— Я жалею, что позволила тебе говорить. Уходи прочь! Верно говорят о тебе: ты — враг, безжалостное слепое зло!

— Ты увидишь сама, что я говорил правду, — глухо ответил Мелькор.

— Я не желаю ничего видеть! Уходи! Уходи, слышишь?!

Борондир снова сидел передо мной. Стоял ясный день, в небе над горизонтом тянулись почти прозрачные, еле заметные облачка, словно перышки неведомой чудесной птицы плыли по воздуху. Если вплотную приблизиться к стеклышкам в свинцовом переплете, можно разглядеть. Хотя стекло и неровное.

Ясный — стало быть, холодный день. До весны еще далеко. В кабинете потрескивает жаровня.

Как решителен я наедине с собой, как я громлю своего соперника речами — и как теряюсь сразу при нем. Воображаемый собеседник — это так просто, а вот говорить с живым человеком…

Которого я так опасаюсь обидеть.

— А вам не кажется, что в замысле Единого не должно было быть места смерти как таковой — я не говорю о той, что дарована людям? Ни деревья, ни звери не должны были умирать и убивать друг друга? Есть и такое мнение.

— Ну, мнений можно иметь сколько угодно, но будут ли они истинны? В этом случае Эру следовало создать людей и животных, да и эльфов тоже, которые питались бы воздухом и ступали бы, не приминая травы. Человек — как вы говорите, он создан только Илуватаром — каждым шагом своим творит убийство. Я знавал на Востоке народ, где мудрецы пытаются достичь совершенства, отрицая всякое убийство. Но, увы, им все равно приходится есть хотя бы траву — а стебель травы, как вы понимаете, этого не переживет. Да и размножаться тогда ничего не должно было бы. Разве не так?

Здесь он меня поймал. Сказать нечего.

— Смерть ведь и в Валиноре появилась куда раньше, чем в ваших хрониках записано. Ведь, если помните, Оромэ имел псов, которых натаскивал на травлю тварей Моргота. Причем в Валиноре. А вам не любопытно, на кого же он там охотился?

— А вам не кажется, что в Валиноре пес мог натаскиваться на то, чтобы только настичь, но не убить?

— Не кажется. Иначе он никогда не станет охотником.

— Верно. Только вот псы Оромэ — не простые псы. Они разумнее обычных собак, точно так же как майя мудрее человека. Можно сказать, это майя среди зверей, майя низшего ранга. И не как простого пса его натаскивают. Вы ведь сами же понимаете, что прячетесь за слова. Нет, я не скажу, что все это непонятно, — отец-бог желает, чтобы его дети-боги делали то, что задумал он, не преступая границ его Замысла. Но вам не кажется, что его Замысел как раз в первую очередь и состоял в том, чтобы дать им самостоятельность? Да, он дал им как бы толчок, направил — но разве то, что он прервал Песнь, означает, что он велел Мелькору замолкнуть? Нет. Песнь не была спета до конца. Она была лишь начата — но не закончена.

— Тогда зачем же было прерывать Песнь Мелькора?

— Он же не единственный. Почему Единый должен был жертвовать Песнью других своих детей ради Песни Мелькора? Или, если бы все остальные стали лишь вторить Мелькору, было бы лучше? Только его Песнь? Без участия других? И все, кто не так поет, должны либо подчиниться, либо замолкнуть?

— Вот именно так и считал Эру.

— Эру вашего писания. Но не моего. И вообще, почему я должен верить в ТАКОГО Эру? Пока ничто еще меня не переубедило.

— Ну и не переубеждайтесь. Но, может, вы хотя бы попробуете посмотреть на Песнь Мелькора немного по-другому? Не принять — так понять попытаетесь?

— Валу, который разгневался и обиделся, что другие решили петь не так, как он: Попробую. Хотя вряд ли могу вам обещать, что сумею понять. Ну, и что же там создала его Песнь?

— Слушайте. Слушайте…

ХЭЛГЭАЙНИ — ДУХИ ЛЬДА

…Люди сюда не придут — в ночную землю вечных льдов, в бессмертное царство холода, куда он ушел, измученный болью Арты. Живого и юного мира, которыйВалар усмиряли, переделывая по воле и замыслу Эру. Он пытался говорить — его не слышали. Он пытался показать им — вот, смотрите, ведь мир — есть, он ждет лишь прикосновения ваших рук, вы же рвете живое… Они не видели. Он говорил — вы убиваете вашу песню, ведь эта музыка — ваша Музыка! Они не понимали. Он умолял — кому в угоду, чему в жертву приносите вы ваши замыслы, святая святых ваших душ?! Но они ожесточились против него. Война, в которой не было победителей. И у него почти не осталось сил.

Сюда не придут и Валар — к горам на границе царства зимней ночи. Только звездный Венец горит в небе: семь звезд — осколки льда, одна — светлое пламя.

Хэлгор — Ледяные горы. Хэлгор — горький лед. Хэлгор, печаль.

Горы, венчанные башнями, — словно высечены изо льда вечной ночи. Это позже первое убежище Черного Валы назовут Утумно; сейчас о нем не знает никто, и в одиночестве бродит он по подземным залам. Снова — один.

Они стали созданиями его одиночества — те, кого позже северяне назовут Духами Льда. Он дал им плоть морозного тумана и крылья метели, одеяния из мерцающего ледяного пламени и холодные звезды глаз, кристальную чистоту мысли и голоса, похожие на шорох хрупких льдинок и звон заледеневших ветвей. Все-таки они были похожи на людей, хотя и облик, и сущность их были иными.

— Что-то я не помню, чтобы наши северные предки упоминали о Духах Льда. Вот о Балрогах говорили, это точно.

— Не одни эдайн жили на севере.

— Согласен, но даже самые северные народы, что зовутся лоссхот, не знают никаких Духов Льда.

— Самые северные? — прищурился он.

— А что, есть на севере еще народы? — У меня сердце заколотилось. Вот сейчас откроется еще одна тайна…

Но он улыбнулся, словно перехватив мою мысль, и продолжал читать.

Если Духам Льда ведома любовь, должно быть, любили они своего создателя. Они редко появлялись в его обители — чаще он приходил к ним, и странный мерцающий мир, который творили они и частью которого были, дарил ему недолгие минуты покоя, и не так мучило одиночество.

Они были мудры и прекрасны. Но они не были людьми.

Он перевернул еще страницу. Эта была чуть желтее, с каким-то золотистым отливом. Поднял взгляд на меня.

— Вы сами предпочтете читать? Или опять мне?

— Сам, — улыбнулся я. — Это красиво. И любопытно. Несчастный, непонятый, обиженный Мелькор удаляется от всех и творит ради своего удовольствия. Прямо как ребенок маленький — вот вы плохие, нехорошие, уйду от вас!

Как ни странно, он не обиделся. Он смотрел на меня с улыбкой.

— Да, он был похож на ребенка. Представьте себе существо, сразу рожденное взрослым. Разве оно даже при всем своем разуме, понимании и умении не остается ребенком?

— Не путайте Валу и человека. Понимаете, вы все меряете как бы по себе. А разве вы — мерило всего? Не одни люди живут в Арде, не для них одних она создана.

— А разве Валар не приняли обличье Детей Единого, чтобы лучше понимать их? Почему же тогда и не мерить их людской меркой?

— Да, но люди и эльфы куда ближе друг другу, чем Валар и люди. Так почему же вы считаете, что людям легче понять Мелькора, чем эльфов?

Он помолчал.

— Мне трудно это объяснить, — сказал он наконец, — но все предания говорят — да и вы сами прочтете, — что он умел говорить так, что его было легко понимать. Конечно, вы сразу же истолкуете, что он умел совращать души. Но это не так! — Он смотрел на меня какими-то тревожными глазами. Я, конечно же, сразу сказал, что я ничего подобного сказать не хотел. Но мне в голову пришла совершенно чудовищная мысль — что он сам говорил с Мелькором. Впечатление было именно такое… Потому я быстро сменил предмет беседы.

— Продолжим?

Он явно испытал облегчение. Кивнул.

И мы продолжили читать повесть о Творении.

АРНИ — СОТВОРЕННЫЕ

Велико могущество Валар, но и бессмертные могут устать от трудов своих. Потому было так: собрал Король Мира Могучих Арды и рек им:

— Подобно тому, как сотворил Единый Айнур, что были плодом мысли Его, создадим и мы ныне помощников себе, и будут они частью разума Великих. И как Айнур суть орудия в руке Единого, призванные вершить волю Его, так и они станут орудиями в руках наших, и наречется имя им — майяр. Да станут они слугами и учениками нашими, народом Валар. Пусть же сотворит каждый себе майяр по образу и подобию своему. И вложил мне в сердце Эру, что это деяние будет угодно Ему, и даст Он жизнь творениям нашим, как некогда дал Он жизнь Айнур.

И было по слову его.

Любопытно. Мне приходилось читать предания, в которых говорилось, что майяр происходят не из младших Айнур и сотворены не Единым, а уже самими Айнур и в Арде. Хотя эти предания не входят в число канонических, но все же любопытное совпадение.

Майяр Королевы Мира были схожи, как одинаково ограненные сапфиры в одном венце: лазурноокие, золотоволосые, отмеченные печатью совершенной завершенности. Сотворенные же Повелителя Ветров — грозовые облака, похожие на распахнувших крылья огромных орлов, — лишь иногда принимали обличье, подобное облику Детей Единого; так и майяр Ульмо чаще являлись в облике морских волн, увенчанных гребнями белоснежной пены.

Майяр Намо были его иными «я»: вряд ли среди них можно было найти похожих. Изменчивы видения и сны — и изменчивыми были майяр Ирмо — Ткущего Туманы. А к прозваниям Валиэ Ниенны тогда прибавилось еще одно: Одинокая. У нее единственной не было продолжения в Сотворенных-майяр — она не пожелала этого.

Майяр Йаванны Кементари, стройные и гибкие, как юные деревца, подобные духам лесов, способны были принимать облик кэлвар и олвар; схожи с ними были Сотворенные Ваны, Девы-Весны, и Нэссы, Индис-Невесты.

Ну, уж Валар и майяр понятия не имели ни о каких Духах Лесов! Даже наши древние предки в своих преданиях не упоминают о таком. А вот племена иные, не эдайн, часто духов поминают. Правда, может, наши предки духами лесов считали друэдайн? Да вот только они не на стройные деревца, а на коряги да булыжники моховые похожи…

Оромэ, Великий Охотник, беспощаден к Искажению, воплощенному в мрачных тварях, поселившихся во тьме Средиземья. Не ведомы ему ни сомнения, ни страдания. И мысли его, способные найти и затравить то, что было против Замысла Единого, стали Сворой и Загонщиками. Мощные, молчаливые, непреклонные, никогда не теряющие следа псы мчались серыми тенями за белым конем хозяина, и не было спасения от них, и ужас в сердца тварей Тьмы вселял дальний звук рогаОхотника. Мрачные, молчаливыеЗагонщики летели на серых конях следом за кипенно-белым, сверкающим Нахаром — конем своего хозяина…

Ячуть ли не оттолкнул Книгу от себя. Оромэ, Великий Охотник, Таурон, не тем славен, что кого-то травил или убивал. Он — покровитель диких лесов и диких зверей, как Йаванна — садов и зверей домашних. Мне показалось, что за этими строками сквозит какая-то детская обида — вот ведь, Мелькор уничтожал неправильные творения других, а они, нехорошие, посмели ответить ему тем же. Он полагался на то, что они ни в коем случае не посмеют причинить боль Арде, и потому он может творить что пожелает. Но они восстали на него только тогда, когда боль Арды от деяний Мелькора стала уже нестерпимой, — так лекарь отсекает загнившую плоть от здоровой, чтобы человек не умер.

Один вопрос меня мучил всегда. Если Арда Алахаста — Арда Неискаженная — была задумана не такой, какой она является ныне, то зачем нужны были в ней Владыка Судеб — Владыка Мертвых, Ниенна-Скорбящая, Эстэ-Целительница? Ведь там не должно было быть страданий… Может, изначально они должны были быть другими? И Искажение — которое иные называют Несозвучием — сделало их такими? Тогда они и вправду не слишком должны любить Мелькора.

…не слуги, не орудия мои — мое продолжение, иные, чем я, — фаэрнэй, дети духа моего… Ночь Эа даст вам разум, Арта — силу и плоть, Пламя Творения — жизнь…

Мелькор пел, и сплетались в ладонях его нити звездного света и языки пламени, шорохи листвы, пение трав под ветром, шепот ломких льдинок, шелест дождя и звон ручья, и глуховатая песнь камня. Каждому из Начал — то, что изменяет его: Дереву — Вода, Металлу — Огонь, Камню — Ветер. Средоточием их — Арта…

…сила моя — ваша сила, радость моя — ваша радость, боль ваша — моя боль…

Из пламени и темного льда, из живой плоти Земли и вечной изменчивости бегущей воды, из призрачного тумана, из глубины видений явились они, его Сотворенные, в ком была часть души и сердца его, разума и силы его — сути его.

Таирэн Ортхэннэр, крылья Пламени, непокойное огненное сердце.

Сэйор Морхэллен, темный лед Ночи, в котором мерцают вечные звезды.

И старший из двух открыл глаза и, увидев лицо склонившегося над ним, — улыбнулся, потянувшись к Крылатому, как ребенок. Изначальный заглянул в глаза Сотворенному, положил руки ему на лоб и на грудь. Фаэрни сомкнул веки.

…вы будете подобны мне — но не такими, как я… не отражением, не тенью — иными… не орудиями, не слугами — Учениками…

…Оглушающая волна чужой ненависти обрушилась на него, подобно гневу Эру; сейчас он был — душа без защиты плоти, сердце, распахнутое миру: он не успел заслониться, и клокочущая ярость сбила его с ног, швырнула в воющую воронку стремительной пустоты, лишая сознания и сил. Он перестал видеть и слышать, он терял себя; он не помнил ни что было с ним, ни сколько длилось это. Только когда все кончилось, тьма мягко коснулась его пылающего лба, и звезды взглянули ему в лицо…

…Два неподвижных тела в золото-огненном сумраке кузни Ваятеля Ауле. В недоумении он смотрит на них, не понимая, как эти двое Сотворенных оказались здесь, откуда, что ему делать с ними.

Зачем?

Отныне они — твои, Ваятель, зазвучал внутри него голос. Да помогут тебе эти орудия исправить искажение Замысла, что привнес в мир Отступник.

Слишком знакомы острые и тонкие черты лиц Сотворенных: не им созданы, не для его рук эти орудия — из тьмы и пламени, из огня и льда.

Зачем?

Таково решение Великих. Так станет во исполнение Замысла. Они — твои. Аулендили — отныне. Навеки. Да будет так.

У Мелькора были свои майяр? Такого в преданиях я не встречал. Говорилось о тех, кого он переманил, ибо в гордыне своей он считал, что ему нужны не помощники, а слуги… Здесь же все наоборот…

А это имя — Ортхэннэр — я уже встречал. Стало быть, Гортаур изначально был майя Мелькора, а потом был отдан Ауле?

Как же любопытно все это читать! Спорить тут смысла нет — спор может быть на какой-то общей основе, тут же общего только имена…

…Тот, кого в Сфере Мира нарекли Тулкасом Астальдо, пришел в мир не по велению души: такова была воля Всеотца. Так Он сказал своему Сотворенному: ты низойдешь в Арду, дабы сразиться с Отступником. Но часть Айну — та, что была призвана творить, — воспротивилась этому.

Он не умел сражаться и разрушать.

Но так повелел Единый.

И та часть его, что подчинилась велению Илуватара, воплотилась в мире, став Тулкасом Астальдо, Гневом Эру.

Что-то я не понял. Они что, считают, что можно вот так разделить личность? Да это деяние превосходит, на мой взгляд, все то, что натворил Мелькор. Ну понятно. Надо же показать, какой злодей и негодяй Эру…

Единственный из всех Изначальных, Гнев Эру ненавидел Отступника.

Единственный из Валар, он не мог создать себе помощников — не может быть продолжения у того, кто сам лишен цельности. Вместо живого творил Вала Тулкасгрубые статуи со смазанными чертами — словно скульптор с силой провел по лицу едва вылепленного изваяния. А он пытался — снова и снова; не потому даже, что так было сказано, скорее эти лишенные мысли и воли истуканы были для негонадеждой наизбавление от одиночества: прочие Валар сторонились его, как века спустя люди будут сторониться сумасшедших и прокаженных. В конце концов, не вынеся этого безумия, Нэсса Индис воззвала к Аратар, и Намо силой своей дал завершенностьдуши двоим из майяр Тулкаса. Махар и Мэассэ звались они.

Да, такие имена есть в одном из древних-древних преданий. Там эти двое в своем чертоге привечают павших в бою, и те вечно рубятся, пируют и травят бессмертного кабана. А Мэассэ с руками по локоть в крови подает особо ярым кровавое вино. И даже Тулкасу не по себе в их чертогах.

Весь чертог кажется одной огромной пиршественной залой — а может, так оно и есть. Могучий Тулкас восседает на золотом престоле с тяжелым, червонного золота кубком, усыпанным алыми камнями, в руке.

А перед ним рубятся насмерть, пронзают друг друга воины, и кровь их, как багряное вино, льется по полу.

Льется багряное вино из червленого кубка.

Воины рубятся — но их лица мертвы и неподвижны. Ни боли, ни страданий нетна них. Они падают — чтобы встать, когда воинственным кличем Тулкас поднимает их к подобию жизни. И льется по кубкам вино, алое, как кровь…

И Махар, чуть раньше сестры ступивший на порог, останавливается.

Потому что у всех пирующих — их лица.

Вала поворачивается к дверям. Брат и сестра чувствуют, как тянется к ниммыслью Могучий, но почти невозможным кажется остаться здесь, среди этих подобий живого…

Даже их, Сотворенных, невыносимо видеть Гневу Эру — тому, кто не сознает, но чувствует, что лишен цельности, тому, кто утратил большую часть своего «я». Даже они, которым назначено быть его орудиями, сторонятся его. И бежит МогучегоИндис-Невеста, та, что знала его в Безначалье, та, у которой не достало сил вернуть ему цельность: один пирует в своем чертоге непобедимый Воитель Валар. Он ждет своего часа. Так изрек Единый: ты будешь сражаться с Отступником и выйдешь как победоносный, чтобы победить. Когда свершится победа, ты будешь свободен.

Опять все с ног да на голову! Мне доводилось читать списки с преданий, записанных в первые годы Нуменора, чудом сохранившиеся в колониях. Там Махар и сестра его Мэассэ такие неукротимые воины, что даже Тулкасу тяжко в их чертогах. Значит, вот каков, по их мнению, Тулкас? Ну, тут он не Гнев Эру, а прямая Ненависть. Разные вещи.

И Эру… Расщепить надвое Айну — до такого даже Мелькор в наших преданиях не додумывался. Это уж не просто Искажение, а Всем-Искажениям-Искажение!

В преданиях часто так бывает — смещаются события, меняются имена. Слишком много прошло времени, и былое стало слишком похоже на сказку. На то, чего никогда не было… Или — было?

Я не верю в то, во что верит он, потому что моя вера — это вся наша история. Так же как его вера — его история. Но мы оба — нуменорцы. Так откуда у него-то все это взялось? Откуда? Почему? И почему те, кто веками был нашими врагами, в этой книге стали героями? Бунтарями, восставшими против тупых и ограниченных собратьев и жестокого отца? Неужели для кого-то Мелькор и Саурон были добрыми учителями?

А почему, собственно, нет?

Почему бы и нет?

А вдруг… а вдруг все, что в этой книге, — правда? А?

Нет-нет. Даже если то, во что я веками верил, не правда, то и это тоже правдой быть не может.

Не может!

Истина где-то посередине…

Я не стал спрашивать сейчас Борондира. Я даже почти не слушал того, что он читал, — странно, я начинал все больше понимать этот язык, и все сильнее он мне нравился. Я вообще всегда любил языки — любопытно было сравнивать их, прослеживать их изменения на протяжении веков. А здесь — нечто новое и вто же время — слишком похожее на то, что я знал раньше.

Звучание этого языка вызывало странные образы — я почти видел то, о чем мне читали. Почти. Может, это мое воображение? Оно у меня всегда было сильным…

ТАИРНИ — УЧЕНИК

…Прикосновение. Другой. Кто? Сила. Пробужденный открыл глаза. Склонившийся над ним -

— Кто?..

Глаза — темное золото и медь, даже зрачки отливают золотом.

Создавший тебя, тот, кто властвует над всем, что есть плоть Арды. Ваятель. Ауле.

— Но где…

…тьма, и из тьмы — иное лицо, глаза — сияние, свет, ласково и тепло мерцающий, сила…

Глаза Ауле потемнели, чуть расширились зрачки — он отвел взгляд.

Этого не было. Забудь.

Мысли — ударами молота отдаются в мозгу надтреснутым глухим звоном.

…прикосновение — рука ложится на лоб, на грудь, сила — Сила, поднимающееся из глубин существа искрящееся тепло — отблеск света, скользнувший по лицу…

Этого не было. Забудь. Забудь. Забудь. Ты — создан мыслью моей. Ты — орудие в руке моей. Майя. Аулендил.

Я…

Сквозь тяжелый звон, сковывающий все существо Пробужденного, он потянулся мыслью к тому, иному, тающему невозвратно…

…сплетение хрустальных нитей и лепестков пламени в бархатной черноте, сгусток души в руках сильных и осторожных, имя — искра, мерцающая во тьме, искра, разгорающаяся в ладонях ясным огнем, все ярче — он назвал — имя…

Серебряная нить оборвалась с мучительным звоном. Стало почему-то холодно. Нареченный приподнялся, сел, упираясь ладонями в холодное и влажное — не зная, что это называется «земля». Вокруг было пусто. Сумрачные очертания непонятных сущностей, иных, чем он. Тепло и ощущение ласковой силы ушло. Совсем.

Майя Аулендил.

Мое орудие.

…Братья — но так непохожи друг на друга и душой, и обликом… Лучший — Артано, искуснейший — Курумо. Один — насмешлив и дерзок, другой — молчалив, спокоен, усерден. У старшего — глаза Мелькора, душа Мелькора; младший — словно орудие, пытающееся приспособиться к руке мастера.

Артано был нетерпелив и порывист, его мысли часто обращались в вопросы, отточенной сталью скрещивавшиеся с мыслями Ваятеля.

А из глаз Курумо смотрела непроглядная Извечная Ночь, и не понять было его мыслей. И все, что передавал ему Ваятель, словно погружалось на дно бездонного колодца, чтобы лежать там, подобно скрытому сокровищу. Он никогда не возражал. Часто Кузнец ловил себя на том, что рядом с ним чувствует себя не менее неуютно, чем под пронизывающим взглядом Артано.

С Артано Ваятель был зачастую суров и неприветлив. Он страшился странных, почти кощунственных вопросов майя, на которые не смел искать ответа, страшился его сомнений, стремительности мыслей и решений. Рожденный Пламенем и сам — пламя, ярое и непокорное: Артано Аулендил, Артано Айканаро… Страшно предчувствовать, что когда-нибудь проснется память, дремлющая в глубине холодно-ярких глаз. И тогда он уйдет — и кара Единого настигнет его, как и его создателя…

Однажды Артано принес ему кинжал — первое, что сделал сам; и снова страх проснулся в душе Ваятеля. Гибкие огнеглазые существа, сплетавшиеся в рукояти, мучительно напомнили — то, крылатое, танцующее-в-пламени. Ауле не мог справиться с собой — Валар не забывают, даже если хотят забыть. Он закрыл глаза. Огненные змеи извивались перед ним в тихом, чарующем танце — он услышал тихий вскрик. Артано. Майя смотрел на змей на рукояти, лицо мучительно исказилось — вот сейчас, сейчас оно возникнет…

— Этого не было, — глухо проговорил Ваятель. — Забудь.

Но, глянув в глаза майя, Ваятель понял — не забудет.

Больше Ваятель никогда не видел кинжала Артано.

Сам Ауле давно смирился со своим предначертанием. Он старался не вспоминать — и, наверно, это даже удалось бы ему, если бы не Артано…

А майя все не мог забыть того, кого первым увидел при пробуждении. Тщетно искал черты Крылатого в лицах Валар; и тогда странная мысль родилась в его душе — мысль, показавшаяся ему безумной. Гнал ее — но мысль не уходила; и однажды он решился.

Мастер. Ступающий-во-Тьме — кто он? Почему он — иной?

В глазах Ауле метнулось — непонятное, и снова звучание его мысли напомнило майя о треснувшем колоколе. Из клубящегося мрака соткалась чудовищная в своей неопределенности черно-огненная фигура, излучавшая недобрую силу — огонь, поглощающий деревья и травы, вздымающий жгучий пепел, чудовищный жар, иссушающий моря и заставляющий рассыпаться в прах горы, опаляющий живых сотворенных, до мучительной неузнаваемости искажающий их облик…

Образ стерся — Ауле уловил сомнение в мыслях Артано. Видение, сотканное майя, было похоже на Великую Музыку не больше, чем тень ветви — на живую цветущую ветвь, но и в этом отзвуке не было, не могло быть того, что нарисовал Ауле. И снова проступило полустертым воспоминанием: лицо — взгляд — отголосок Силы — образ ладони и мерцающей на ней живой искры…

И со всей мощью всколыхнувшегося в душе ужаса и предчувствия потери Ваятель обрушил мысль-молот на паутинно-тонкое стекло запретного воспоминания, разбивая его в пыль.

Нет. Не смей. Ты. Майя. Орудие. Аулендил.

Мыслью. Моей. Создан. Больше. Ничего. Нет.

Тишина.

Он больше не слышал мыслей майя: всколыхнулись тяжелые волны — исчезли, оставив незамутненной гладь темного бездонного озера.

Забыто. Нет. Не было. Есть — Ауле. Господин. Сотворил орудие. Артано. Аулендил.

Глаза Артано были похожи на полированную сталь, в которой не увидишь ничего, кроме своего отражения. Холодные. Лишенные прежней родниковой прозрачности. Больше не будет вопросов, не будет иных мыслей. Не будет — для Ауле. Не создателя. Не мастера. Господина.

…Кто поймет эту непонятную, тревожную боль — сладкую и страшную, — что никак не отпускает Мастера? Никто не задумывается, почему он так упорно, усердно трудится, не оставляя себе ни мгновения на то, чтобы остановиться, — потому, что во мгновения покоя эта боль сразу же заполняет все его существо, потому, что он не хочет, не хочет думать — что это, почему… Потому, что он знает — это запретно, он ничего не забыл — но все более неодолимым становилось жгучее желание создать живых: не майяр, не орудие свое — иных, чем он, тех, чьи замыслы будут новыми, не имеющими своего истока в нем, Ауле…

А разве такое возможно? Все, что я могу измыслить, идет из моей жизни, моего опыта, из моего «я». Я не могу представить такого, что было бы совершенно не похоже ни на что из того, что я знаю. Изобретения — и те основаны на уже известном.

Кстати… А Эру-то откуда замысел взял? Или он и вправду не первый в Эа Творец?

Или?..

И не об Отступнике были его мысли, когда начал он творение: творил новых по образу и подобию своему. Обликом новые существа были похожи на его майяр — широкоплечие, сильные, приземистые, словно бы созданные для жаркой работы у горна…

А что же, Курумо и Артано так и не догадались, глядя на других майяр Ауле, что они — не такие? Тут и вспоминать нечего — одни высокие и стройные, другие… как там… приземистые, широкоплечие…

Аулехини. Да, так они будут зваться: Дети Ауле. Кузнец произнес это вслух, словно пробуя слово на вкус — Аулехини… — и замолк в испуге, виновато и смущенно улыбаясь. Это было открытием, новым, незнакомым чувством: он гордился ими, как ни однимсвоим творением, он восхищался ими, и это не было смиренным восхищением пред величием замыслов Творца — он любил их…

Не понимаю. Валар пришли в Арду из-за любви к ней, ко всему, что здесь должно появиться. Так что не могло чувство любви быть для Ваятеля новым.

Вообще-то, я придираюсь к мелочам. Точно так же, как придирался в свое время к мелочам в «Сильмариллионе». Это уж у меня в крови.

А как иначе напишешь, чтобы люди поняли? Только по-людски. И никак не иначе.

Один за другим они открывали глаза — темные, как глаза их создателя, поднимались, изумленно оглядывая сверкающий драгоценными кристаллами высокий свод пещеры, подобный звездному небу. И тот, что пробудился первым, остановив взгляд на Кузнеце, медленно, неумело улыбнулся, словно хотел что-то спросить.

— Я… — выговорил Ауле на том языке, который сам сотворил для них, на языке камня и гор, пещер и подземных рек, — я Махал. Я создал вас.

Его лицо пылало он даже не заметил того, что сказанное им — святотатство, потому что «Создатель» прежде звался лишь Всеотец..

— Махал, — повторил Новый и опять улыбнулся. Ткнул себя пальцем в широкую — только мехи раздувать! — грудь, потом обвел жестом других пробудившихся: во взгляде читался вопрос.

— Кхазад, — кивнул Ауле; глаза Кузнеца сияли теплым золотым светом, неожиданно он рассмеялся, не в силах больше держать в себе это огромное невыразимое счастье. — Вы — Подгорный народ, властители камня и металла, Кхазад. Ты… понимаешь меня?

— Кхазад, — повторил Новый и тоже кивнул, запоминая…

О! Если Ауле создал язык для гномов, почему бы Саурону не создать некий язык, который он назвал Языком Тьмы, и не приписать ему целый никогда не существовавший народ? Впрочем, почему бы и Мелькору не создать Язык Тьмы и не научить говорить на нем своих приверженцев… Нет, это уж слишком изощренно.

Но как же получается — любой, кто хоть что-то смеет творить, — сразу становится врагом Единого! Однако!

А если Валар просто НЕ СПОСОБНЫ были создавать истинно живое? Разумное? Конечно, не хочется признавать, что Мелькор, которому ты беззаветно поклоняешься, просто не мог никого создать… Нет-нет… Если Валар — создания мысли Илуватара, а твари Моргота жили лишь потому, что ими управляла воля Моргота… а почему тогда драконы не вымерли? И все орки тоже после изгнания Моргота? И тролли?

А вдруг все же Валар тоже творят живое?

А вдруг и они — подобно направляемым волей Мелькора тварям — тоже действуют лишь потому, что их направляет воля Эру?

И тогда Мелькор воистину — Даритель Свободы?

А может, я просто теряю разум?

Но ведь то, что я с детства учил…

Меня всегда несколько коробила история создания гномов. Как это — сотворить и потом уничтожить живых существ, испугавшись нарушить какие-то запреты? Но я утешался тем, что только Эру мог вдохнуть в гномов истинную жизнь. И все равно — уничтожать свое творение… Если представить, что Валар и вправду могут творить живое — то, выходит, прав-то все же Мелькор.

Самое тяжкое, что сейчас мне НИКТО на это ответа не даст. Разве что когда отправлюсь по Пути Людей. А мне еще хочется пожить и узнать истину, не дожидаясь встречи с Владыкой Судеб.

Неужели правду мы узнаем лишь ТАМ, когда она так нужна нам ЗДЕСЬ?

Создатель раскинул руки, запрокинув лицо к сияющим сводам — счастье переполняло его, все — золотое сияние и звонкая медь, хотелось смеяться, хотелось взлететь, распахнув крылья, хотелось…

…Артано увидел только, как внезапно замер Кузнец, как страх удушливо-темной волной затопил его глаза, как с побелевшим лицом, искаженным болью и тоской, он, словно повинуясь чужой воле, поднимает молот…

Майя вцепился в руку Кузнеца, повис на ней — молча, стиснув зубы.

Ваятель… ведь ты создал живое… зачем ты…

Не выдержав пронзительно-светлого вопрошающего взгляда, Ауле отвернулся.

Таково веление Единого.

Майя выпустил Ваятеля, сощурил дерзкие глаза.

В треснувшей форме отлито! Ты покорился Эру, как воск — молоту! Почему?

Ауле все ниже клонил голову.

Всеотец — Творец Мира.

Но и ты — творец! Ты — Мастер!

Он создал нас. Нет своей воли у молота, не измыслит нового наковальня: мы — лишь орудия Замысла Единого.

А ты создал меня — значит…

Майя остановился: мысли Кузнеца склубились в туман, на миг в них проступил и исчез образ — больше ничего понять было невозможно, и Артано спросил снова, уже угадывая ответ:

Ты создал меня — или?..

…Из глубин непроглядного темного озера рванулся столб ослепительного пламени — явилось вспышкой пламени тонкое яростное лицо, мучительно искаженное — лицо — незнакомое и виденное когда-то, то же — иное — обожгловоспоминанием -

Он?

Кто он?

Кто?!

Ваятель опустил тяжелые веки. Ничего не сделать. Артано — вспомнил. Голос Ауле звучал ровно, слова падали свинцовыми каплями, глухо и тускло:

— Ты… пришел из тьмы… и… несешь в себе… тьму. Уходи, айканаро. Ты…сожжешь меня… и сгоришь сам. Большего… я… не скажу. Уходи.

Он отвернулся и медленно побрел прочь, еще ожидая, что Сотворенный остановит его. Но бесшумные шаги позади не были шагами Артано, и Кузнецу не нужно было оборачиваться, чтобы понять, кто следует за ним.

Курумо. Курунир. Саруман? Вполне возможно. Слишком похожее созвучие. И к тому же — он майя. Неужели я прочту не только историю Падения Валы, но и падения Сарумана? Падения тех, кто хотел как лучше, но слишком был уверен в своей непогрешимости?

…На мгновение майя показалось — он видит перед собой Властителя Изначальных; даже головой тряхнул, отгоняя наваждение, — но стоило вглядеться, и он уже не понимал, как мог ошибиться.

И дело было не в том, что стоящий перед ним был в черном и черными были его волосы, тяжелыми волнами спадающие на плечи. Весь он был как-то легче, тоньше, стремительнее — хотя и стоял неподвижно, даже шага не сделал навстречу вошедшему. Резче и острее были черты его лица, и какая-то неуловимаянеправильность в них — незавершенность, которой живое дерево отличается от попытки изобразить его. Асамое странное — глаза, на мгновение ледяным сиянием напомнившие майя снегаВершины Мира: глаза, цвета которых он не мог угадать, как ни старался.

Майя так и остался стоять посреди подземного зала, не зная, с чего начать.

Подземный зал? Никак он пришел в Утумно!

Стало быть, получается так: Мелькор создал своих майяр еще в Средиземье, потом их увели в Валинор — после падения Столпов Света, и оттуда уже Артано пришел снова к своему создателю. Вроде бы так.

Кажется, Ступающий-во-Тьме вовсе не намеревался помогать ему: просто рассматривал его — спокойно, внимательно — и еще было в его глазах что-то странное, то, что прежде майя читал иногда во взгляде Одинокой.

Что же, ты собираешься объяснить, зачем пришел сюда, или предоставишь мне самому догадаться?

Мысль, коснувшаяся его сознания, оставила ощущение глубокого мягкого голоса. Майя кивнул, но так ничего и не сказал.

Ты станешь говорить словами?

Снова майя не ответил, и Вала повторил:

— Ты станешь говорить словами?

Голос у него оказался именно такой, какой и ожидал услышать майя. Слова были иными — по-другому говорят в Валиноре, когда выбирают говорить — как Те, Кто Придет; но смысл был внятен.

— Да.

— Так говори.

— Был среди Народа Валар. Ушел.

— Зачем?

— Хотел видеть. Хотел понять.

— И что же ты увидел? — Еле уловимая усмешка в голосе — как искорка.

Говорить словами было непривычно, тяжело, и майя немного помолчал, прежде чем ответить:

— Чего не увидел — сказать легче. Говорили — ты искажаешь Замысел. Говорили — извращаешь кэлвар и олвар. Говорили — бездны огня и пустыни без жизни создаешь. Этого — не видел. Теперь — вижу тебя.

— И что понял?

— Что не вернусь.

Вала помолчал: задумался. Тени и блики скользили по его лицу, неуловимо меняя облик.

— Вижу — ты был среди майяр Ауле. — Странно он подчеркнул слово «майяр». — Как имя тебе?

— Имени больше нет, Ступающий-во-Тьме. Называли — Артано. Артано Аулендил. — Во взгляде майя вспыхнул мрачноватый упорный огонек — и словно в ответ в глазах Валы заплясали огненно-золотые искры, черты лица стали острее и резче:

— Так — не стану называть, айкъе-нээрэ. Вижу — тебе это имя не по нраву. Чего хочешь от меня?

— Знать. Знать все.

Вала пожал плечами: странный его из тьмы сотканный плащ колыхнулся, словно ветер хотел распахнуть его — только ветра не было.

— Ты создал меня?

— Ты только это хотел знать?

Майя ощутил какую-то затягивающую холодную пустоту внутри; и этот, самый главный вопрос, который собирался задать с самого начала, показался вдруг неважным.

— Нет. Хочу остаться с тобой — позволь! Возьми — это все, что есть. — Снял с пояса кинжал, протянул — резко, порывисто. — Только — прими к себе!

— Разве ты считаешь, что за это нужно платить дарами?

Затем внезапно, почти резко:

— Камни — твоя песнь?

— Видел — огонь. Хотел сохранить. Не застывшее — живое.

— А что Ауле?

— Сказал: твой замысел — мой замысел. Иного в тебе нет. Непонятно. Я ведь сам увидел…

Чуткие пальцы Валы скользнули по рукояти кинжала — двум сплетенным змеям, серебряной и черненой, с отливом в синеву:

— Это?..

— Не знаю. Не мое. Не его. Другая песнь. Услышал. Красиво. Словно — знак. Сделал — а понять не могу.

— Почему решил отдать мне? — Вала все еще разглядывал клинок.

— Не знаю…

Вала медленно провел рукой по клинку — железо вспыхнуло льдистым бледным пламенем, потом чуть потускнело, словно остывая, но свет, холодный и прозрачный, остался внутри самого металла, — и коротким движением протянул кинжал майя.

— Это твое. И не нужны дары для того, чтобы остаться со мной, если таково твое желание… фаэрни. — Снова глаза подернулись задумчивой дымкой. — Возьми. Идем. Майя медленно пошел следом.

— …Смотри.

Сначала он не видел ничего, кроме привычной темноты. А потом рванулось над головой ослепительным светом — раскаленное, огненное, сияющее… Майя тихо вскрикнул и прикрыл глаза рукой:

— Что это? Откуда?

— Сай-эрэ.

— Твоя песнь…

— Нет. Оно было раньше, прежде Арты. Смотри.

И майя смотрел и видел, как огненный шар, темнея — словно остывал кипящий металл, — скрылся за горизонтом. И стала тьма, но теперь он ясно видел в ней свет — искры, мерцающие холодным светом капли.

— Что это?

— Гэлли. Тоже — сай-эрэй, как то, что видел ты. Только они очень далеко. Там — иные миры…

— Тоже — Песнь Единого? Как и Твердь-в-Ничто?

— Они были и до Эру; и он — не единственный творец.

— Почему прежде не видел этого? Не знал?

— Не только ты. Другие тоже. Смотрят, не видя…

Вала надолго замолчал, потом проговорил тихо:

— Ты станешь — моим таирни, если таково твое решение.

Это был миг рождения слова, но майя понял — тайрэ-ирни, сын души.

— Тано… — только и сумел выговорить он, — благодарю, Тано…

И почему-то ему показалось, что привычное это слово — «Мастер» — сейчас обрело иной смысл: в нем было все, что успел испытать майя — тревога и ожидание, страх и радость — огромная, невероятная, и счастливое изумление — словно вот тут, на его глазах, с ним — произошло необъяснимое нежданное чудо.

— А имя твое — Ортхэннэр. — Вала улыбнулся светло и спокойно. — Тебе многое предстоит узнать, ученик…

Слова для Народа Валар — то же, что одежды плоти для Изначальных; они не нужны — можно просто соприкоснуться мыслью. Потому майя недоумевал немного — почему Ступающий-во-Тьме выбрал говорить словами? Но теперь это казалось ему правильным; то, что в Земле-без-Тьмы было игрой с сочетаниями новых звуков, здесь обретало какой-то особенный смысл, и он уже не мог понять, как прежде обходился без слов.

Он учился словам: гэлли — это серебряная россыпь поющих бубенцов в бархатно-черной торжественной вышине ночи — орэ; а одна — гэлэ — искра света, она может лечь в ладонь и нашептывать видения… Сай-эрэ — это высокое и ясное пламя в прозрачно-синем, звонком — айантэ; ласковое, золотисто-зеленое, с шорохом набегающее на песчаный берег, соленая глубина, колышущиеся блики — тэлле. Водяная кисея, сплетение тончайших прохладных нитей — тилле…

— Откуда берутся имена сущему, Тано?

Вала улыбнулся — и в душе Ортхэннэра поднялась теплая солнечная волна:

— Разве ты сам не слышишь?..

Шепот осыпающегося песка — тхэсс. Дыхание ветра в сломанном стебле тростника — суул. Глубокая чаша долины, наполненная туманом, — лаан. Легкий вздох в сумраке — хэа. Свобода и полет, душа, распахнутая ветрам, — раэнэ…

— Почему тогда у тебя и у других Изначальных разные имена сущему?

— Разве все ветра поют одним голосом?

Вала помолчал; его глаза в тени длинных ресниц казались сейчас почти черными:

— А я давно один…

Ортхэннэр помолчал, не сразу решившись задать вопрос.

— Ты сказал странно: фаэрни. Почему?

Неуловимая ускользающая улыбка, золотые искры в зеленых озерах глаз:

— Потому что — не майя. Не рука моя, не орудие в руке. Иной, чем я. Новый. Идущий своим путем. Фаэрни.

— …И чему ты думаешь научиться?

— Всему. Всему, что не знает Ауле.

— Зачем тебе это?

— Чтобы создавать новое. Чтобы знать. Почему ты спрашиваешь?

— Я не хочу, чтобы ты торопился. Сначала разберись в себе. Убедись, что не употребишь знания во зло.

— Но разве знание может быть злом?

— Конечно. Вот, смотри.

Вала поднял руку, и Ортхэннэр увидел на его запястье странный черно-золотой браслет. Нет, не браслет — гибкое, прекрасное существо обвивало руку Учителя.

— Что это?

— Ллисс.

— Я не знал, что такое бывает…

— Рукоять твоего клинка — помнишь?

— Да… Но мне казалось — я просто услышал. Как видение Ткущего Туманы. А тут — живое…

— Протяни руку.

Ортхэннэр повиновался, и чешуйчатое холодное тело змеи обвилось вокруг его запястья.

— Красивая… Твоя песня?

— Да… Ты говоришь — красивая? И все же она опасна.

— Разве такое может быть опасным?

— Да. Ее яд — энгэ.

Слово отозвалось в душе тяжелым звоном, глухим и темным.

— Что это, Тано?

— Ты знаешь, что такое одиночество?

Фаэрни сдвинул брови и глуховато ответил:

— Да.

— А страх? Забвение?

— Я видел страх… Забвение — меня пытались заставить забыть…

— Представь себе, что ты — одинок. Ты — душа без защиты тела, обнаженная и беспомощная. И ты знаешь, что можешь утратить память обо всем, что пережил, что знал и умел, что видел, кем был; ты — один на один с собой, со страхом перед забвением, страхом потерять себя… мне тяжело это объяснить, таирни. Ведь я сам — Бессмертный…

— Но и я бессмертен! Значит, я никогда не забуду тебя…

Смутился, опустил глаза. Мелькор положил руку ему на плечо.

— Ты говорил, Тано…

— Да. Этот же яд может продлить жизнь — если знать, как использовать его; нам это не нужно — но пригодится Детям… Двойственность. Потому во многих мирах существа, подобные этому, — знак знания: оно равно может нести и жизнь, и смерть. И так же опасно оно в неопытных руках, ибо может обернуться злом. Первым твоим творением был клинок. Потому я и спросил.

— Но и у тебя — меч, Тано…

— И меч не всегда служит смерти.

Я не помню случая, когда меч служил чему-нибудь еще. Разве что могилу другу вырыть, когда больше нечем. Но ведь и это — служба смерти…

А о Творении — очень, очень любопытно…

Они остановились.

— Прислушайся. Что слышишь?

— Ветер поет скалам. Трава растет — слышу…

— Слушай душой, таирни.

Ортхэннэр молчал долго. Потом сказал, словно сам удивляясь своим словам:

— Мне кажется: что-то бьется — живое, хочет вырваться… и почему-то не может…

— Ты умеешь слышать. Смотри.

Вала мечом очертил в воздухе странный знак, на мгновение вспыхнувший, но почти в тот же миг рассыпавшийся голубоватыми искрами, и коснулся клинком земли. И тихо дрогнула земля: там, где коснулся ее черный меч, забил родник. Опустившись на колени, Ученик зачерпнул ладонью ледяную воду и поднял сияющие глаза на Учителя:

— Как ты сделал это?

— Узнаешь. — Мелькор улыбнулся в ответ.

Вообще-то это и проще можно — лозой, к примеру, да лопатой. И выйдет куда легче, чем мечом землю ковырять. Впрочем, кто поймет замыслы Валар! Но это я придираюсь. Ну что поделаешь, таков уж я.

— Тано… иногда мне кажется — мир так хрупок…

— Потому я и хочу, чтобы ты был осторожен, таирни. В тебе — сила; одно неверное движение, шаг с пути — и ты начнешь разрушать.

— Я понимаю. — Фаэрни обернулся к Мелькору — и замер.

«Крылья?!»

Вала смотрел на ночное небо, тихо улыбаясь — то ли своим мыслям, то ли чему-то неслышимому пока для Ортхэннэра.

Огромные черные крылья за спиной.

«Конечно… если Валар могут принимать любой облик, кому же и быть крылатым, как не ему?..»

— Почему… — тихо, почти шепотом, боясь спугнуть видение, — почему в твоейпесне нет крылатых?

Вала улыбнулся тихо каким-то своим мыслям, задумчиво ответил:

— Это не только мой мир. Я жду…

Помолчал.

— Иди. Теперь иди — смотри на мир сам. Своими глазами. Потом возвращайся. Я… буду ждать, таирни.

Итак, они нашли друг друга. Не Предатель, искавший покровительства еще большего Предателя и Врага, а непокорный ученик, не переживший пресмыкательства учителя, и гордый непонятый Творец. Что ж…

Понимаю — все можно истолковать как угодно, особенно если дело касается тех времен, когда еще не было людей. Все знания о той поре мы получили через десятые руки, причем не от своего народа. Так что тут не поймешь, что истина, а что нет. Но ведь мы дойдем и до тех времен, которым наши предки были свидетелями. Что тогда?

Или это правда, или настолько огромная ложь, что в нее даже хочется поверить. Если бы я не был таким, каков я есть — а именно сомневающимся, если бы я настолько не верил в то, что тысячи лет вело моих отцов, — я, может, и уверовал бы. Уж очень привлекателен этот бунтарь Вала, и порывистый, как подросток, и такой же непокорный майя.

Привлекательный своей неудержимостью в поисках знания и творении. Конечно, мы всегда стремимся к знаниям, какие бы они ни были. Знание — за ним идет творение. Но творение всегда содержит в себе опасность. И кто может сказать, сумеешь ли ты не переступить ту грань, за которой может начаться нечто необратимое? Потому все это — вещь обоюдоострая.

Все время думаешь — ну мне-то можно, я ничего дурного совершить не могу, я взрослый человек… А как рассчитаешь последствия? Даже последствия самого обычного, ничем не примечательного поступка могут быть гибельны, даже самое простое слово может отозваться потрясением… А уж если ты творишь что-то новое — то тем более. И я вполне могу понять Эру, который и знает, и видит, и предвидит куда больше всех Валар, вместе взятых, когда он не даровал им сразу Неугасимое Пламя, Потаенное Пламя. Наверное, предвидел, что, дав ребенку огниво, можно дождаться пожара.

Наверное, потому и должны были изначально Манвэ и Мелькор быть вместе. Один — неудержимое творение, второй — сохранение и устойчивость сотворенного. И каким бы получился наш мир, если бы не был искажен Замысел?

А может, и это ко благу? И Искажение — тоже в Замысле?

Этот вопрос мы долго в свое время терзали, но так к окончательному мнению и не пришли. Ученые мужи и доныне копья ломают в многомудрых словесных баталиях…

А нас, просто людей, всегда влечет необузданность бури и ветра, грозы и битвы. Необузданность творения — и разрушения. Необузданность нрава.

Когда смотришь со стороны.

Но не тогда, когда все это тебя настигает…

Меня это тоже помимо воли и доводов разума влечет. Хотя я уже не юноша. Смешно…

ГЛАВА 4

Месяц нарвайн, день 10-й

Новый лист был уже обычным пергаментом.

Насколько я понял, здесь рассказывалось о Весне Арды — как они это себе представляли. То есть о том времени, когда созданные Мелькором майяр пребывали во власти его собратьев, а он сам был изгнан.

Это было написано уже на хорошем синдарине. Начертание букв указывало на Вторую Эпоху — так писали в скрипториях Пеларгира во дни его расцвета, когда он перестал быть форпостом, постепенно становясь столицей колонии.

Но почему не сохранилось ничего подобного в наших библиотеках?

И вообще, как попал мне в руки оригинал Книги? Это великая ценность, ее нужно было хранить как зеницу ока и в лучшем случае распространять ее списки. Впрочем, начало копии — вот, передо мной. В основном — твердый, четкий почерк Борондира, хороший перевод. Как все это случилось?

И кто писал вот эти отрывки — которые на синдарине?

Или это было потаенное знание, или все копии, да и сам оригинал, были изъяты? Кем? Когда? Зачем? Борондир не стал мне отвечать. Сказал только, что да, в старину существовала истинная Книга, от которой ныне мало что осталось. А я подумал — это учение и вправду уходит корнями в глубокую старину и его хранители всегда были среди нас…

Тень всегда была рядом. Я знал это. Но никогда не думал, что она была так близко…

Мне стало страшно.

ЭКУИР АРДО — ВЕСНА АРДЫ

…За гранью мира ныне пребывал он, и на время братья и сестры его получили власть над Ардой.

И была ночь, но они не увидели ни Луны, ни звезд.

И был день, но они не увидели Солнца.

Казалось им — темнота окружает их; ибо до времени волей Единого были удержаны глаза их.

Тогда-то Ауле, Великий Кузнец, создал то, что назвали Валар Столпами Света.Золотые чаши поместили на них, и Не-Тьмой наполнила их Варда, и Манвэ благословил их. И поместили Валар Столпы Света: Иллуин — на севере и Ормал — на юге. Созданные из Пустоты и He-Тьмы, в скорлупу Пустоты замкнули оничастицу Эа — Арду.

В то время дали ростки все те семена, что посадила в Средиземье Валиэ Йаванна, и поднялось множество растений, великих и малых: мхи и лишайники, и травы, и огромные папоротники, и деревья — словно живые горы, чьи вершины достигали облаков, чье подножие окутывал зеленый сумрак; и яркие сочные цветы-сладким тягучим соком напоены были их мясистые лепестки.

И явились звери, и бродили они по долинам, заросшим травами, и населили реки и озера, и сумрак лесов.

И нигде не было такого множества растений и цветения столь бурного, как вземлях, находившихся там, где встречался и смешивался свет Великих Светильников. И там, на острове Алмарен, что в Великом Озере, была первая обитель Валар — в те времена, когда мир был юным и молодая зелень еще была отрадой для глаз творцов. И долгое время были весьма довольны они. Радостно было Валар видеть плоды трудов своих; и назвали они время это — Весной Арды; и, дабы ничто не нарушило покой мира, не всилах повелевать пламенем Арды, попытались они усмирить его, и под землей заключили его.

Но неведомо было им, что не-Свет отворил Врата в Арду Пустоте, и твари ее проникли в мир. Поселились они в непроходимых лесных чащах и в глубоких пещерах. Временами покидали они свои убежища, и в ужасе бежали от них звери, иувядали растения там, где проходили они, — как клубится ползучий серый туман. Так Пустота вошла в мир.

Все же я не понимаю. Как Пустота может быть населена? Если в ней кто-то обитает — то она уже не Пустота. Или Пустота здесь означает нечто иное? Надо будет спросить Борондира.

Очень любопытно здесь излагается Творение. Впрочем, я и не такое слыхивал и читывал. Вот, к примеру, за морем Рун обитает народ, который все сущее считает лишь сном Великого Дракона, который и есть мир.

…А вдруг этот дракон проснется и скажет — «Эа»? А? И будем мы жить в бреде дракона…

Если начало этого листа напоминало все же хронику или канон, то потом снова пошло как в дневнике или как запись живого рассказа. Все-таки жаль, что не указано, кто рассказывает. Кто говорит о Мелькоре, кто так переживает за него?

Или — вместо него?

Не думаю, что это Гортаур, — все же даже оправдатели Моргота вряд ли станут отрицать, что его любимый ученик в конце концов предал его…

…Он задыхался; каждый вздох причинял ему боль — острые мелкие горячие иглы кололи легкие изнутри. На лбу и висках его бисеринками выступил пот. Ему казалось — он дышит раскаленным, душным, влажным сладковатым туманом…

Что это?

Незачем было спрашивать. Он знал: Арта. Жизнь Арты была его жизнью, боль Арты — его болью.

Он снова вступил в Арту. Это было нелегко: словно какая-то упругая, пружинящая невидимая стена не пускала его; словно огромная ладонь упиралась ему в грудь, отталкивала настойчиво и тяжело. Он с трудом преодолел сопротивление.

И страшен был мир, встретивший его, ибо мир умирал; но даже в мучительной агонии своей был он прекрасен.

Вечный неизменный день пробудил к жизни семена и споры тысяч и тысяч растений. Огромные деревья тянулись к раскаленному куполу неба, и поднимались травы в человеческий рост на холмах. Но в лесах плющи и вьюны медленно, ноупорно ползливверх, впиваясь в бугристую шершавую кору, и ни один луч света не пробивался сквозь тяжелую листву. И под сенью исполинских деревьев кустарники, травы и побеги душили друг друга, рождались и умирали, едва успев расцвести. В душномжарком воздухеумершие травы, увядшие цветы, опавшие листья быстро начинали гнить, и запах тления смешивался с запахом раскрывающихся цветов. Пыльца — золотистое марево — была повсюду; все было покрыто ее мягким теплым налетом, и медовый приторный привкус не сходил с языка, и губы были липкими и сладкими, и отгустого тяжелого аромата цветовкружилась голова. Влажный теплый воздух наполнял легкие. Растения давили и пожирали друг друга и в агонии распада цеплялись за жизнь; и хищные плющи высасывали жизнь из деревьев, и деревья упорно тянулись вверх, стремясьопередить друг друга…

Равновеликий мир, где царит вечная Не-Тьма.

Равновеликий мир, где нет ни гор, ни впадин.

Совершенный в своем мертвом равновесии. Мертвом — но не живом.

Здесь некуда течь рекам, и озера становятся болотами, затянутыми тиной и ряской, и буйным цветом цветут они, и в них копошатся странные скользкие мелкие твари, и тяжелый золото-зеленый туман ползет с болот, стелется по земле:удушливый запахгниения и густой, почти физически ощутимый аромат болотных трав…

Растения сплетаются, движутся, ползут, стискивают друг друга в смертных объятиях; и в сумеречных чащах темные мхи разъедают стволы деревьев, какпроказа; ипятна ядовито-желтой плесени на их скрюченных корнях похожи на золотые язвы, и деревья гниют заживо, становясь пищей для других, и животные сходят с ума…

Такой была Весна Арды.

Такой увидел Арту Мелькор.

Может быть, в этом и есть вся суть? Такой — увидел? А верно ли увидел? Недаром все время упоминается, что он видел все как-то не так. Или он разучился понимать — все и всех, кроме самого себя и того, что он сам задумал?

Как это назвать? Что-то вроде слепоты… да. Тогда я понимаю, почему Илуватар говорит — «слишком много ты видишь».

Несуществующего.

Как странно получается — он видит все — В СЕБЕ. Видит лишь то, что в его мыслях. Лишь настолько, насколько способен понять, — но считает это окончательной истиной? Да это на самом деле ценнейшая книга! История падения того, кто хотел лучшего, но в своей гордыне счел, что знает, как надо. А что не по его замыслу, что вне пределов его понимания, — уничтожить, ибо это разрушает ЕГО замысел.

О, тогда я понимаю, откуда такая обида, такие страдания из-за того, что его собственный замысел не приняли!

И все же… все же я могу понять его страдания и разочарования. Пусть он и не понимает — но он творец.

…Он стиснул виски руками.

Мир кричал: первый крик новорожденного переходил в яростный вопль — и в предсмертный хрип. Арта глухо стонала от боли, словно женщина, что не может разрешиться от бремени; огонь, ее жизнь, жег ее изнутри.

Крик бился в его мозгу в такт вместе с биением крови в висках, не умолкая, не умолкая, не умолкая ни на минуту.

Боль стиснула его сердце, словно чья-то равнодушная рука.

He-Тьма враждебнее Тьме, чем Свет.

He-Тьма царствовала в мире.

На мгновение Властелину Тьмы показалось — все кончено.

Ему показалось — это гибель.

Для Арты.

Для него.

И тогда он поднял руку.

И дрогнула земля под ногами Валар.

И рухнули Столпы Света: Тьма поглотила не-Тьму.

В трещинах земли показался огонь — словно пылающая кровь в открывшихся ранах.

По склонам вулканов ползла лава, выжигая язвы, оставленные не-Тьмой на теле Арты, и с оглушительным грохотом столбы огня поднимались в небо.

Из глубин моря поднимались новые земли, рожденные из огня и воды, и белый пар клубился над неостывшей их поверхностью.

И была ночь.

…И над ночной пылающей землей на крыльях черного ветра летел он и смеялся свободно и радостно.

И чем же тогда так дурен Илуватар? Он всего лишь Песнь прервал — еще не воплощенную. А здесь — уже существующее уничтожается.

А остальным Валар разве гибель сотворенного ими не причинила боли?

Конечно, я мыслю не как Вала, а как человек, но если ты наносишь удар, то будь готов к ответному.

Кто знает — может, каждое упавшее дерево было как раскаленная игла в сердце Йаванны, а каждый провал среди равнины такой же болью взламывал виски Ауле…

…А Мелькору — радостно…

…С грохотом рушились горы — и восставали вновь, выше прежних. И кто-то словно шепнул: оставь свой след…

Он спустился вниз и ступил на землю. Он вдавил ладонь в незастывшую лаву, и огонь Арты не обжег руку его, ибо он был одно с этим миром.

И на черной ладье из остывшей лавы плыл он по пылающей реке, и огненным смехом смеялась Арта, освобождаясь от оков, и счастливым смехом вторил ей Мелькор, запрокинув лицо к небу, радуясь своей свободе и осознанной наконец силе.

…И был день. И в клубах раскаленного пара, в облаках медленно оседающего наземлю черного пепла встало Солнце, и свет его был алым, багровым, кровавым.

И было затмение Солнца. Оно обратилось в огненный, нестерпимо сияющийсерп, а потом стало черным диском — пылающая тьма, и корона огненных косм окружала его, и в их биении, в танце медленных хлопьев пепла слышался отголосок темной, мятежной и грозной музыки, в нее вплетался печальный льдистый шорох и тихийзвон звезд какмучительная, болезненно нежная мелодия флейты, и стремительный ветер, ледяной и огненный, звучал как низкие голоса струнных, и приглушенный хор горныхвершин — пение черного органа…

…Теперь он стоял на вершине горы. Он протянул руки к раскаленному черному диску, и темный меч с черной рукоятью из обсидиана лег на его ладони, и огненная вязь знаков змеиным узором текла по клинку: Меч Затменного Солнца.

Красиво.

Да, ужасная разрушающая стихия в своем гневе может быть прекрасна. Я помню, как в отрочестве часами стоял на берегу — там, в Арноре, в Новой Гавани, и смотрел на бурю. Хотя это был всего лишь залив Лун, но и там буря была страшна — и притягательна. Мне все казалось — я что-то слышу в реве волн, я что-то сейчас узнаю…

Да, это красиво. Но пусть это и обновление, оно же есть гибель. И в радостном реве бури — отчаянный вопль умирающего живого.

Мне не казались прекрасными дикие визгливые вопли смертельно раненных лошадей и вой того харадца, которому я в бою отрубил руку. Это была первая пролитая мною кровь. Мне было радостно и страшно — до боя. Потом мне было просто худо. А теперь — что ж, привык…

Но зачем Мелькору — меч? Или именно тогда он решил начать войну? Больше — нет примирения? Значит, это было еще тогда…

…Он шел по земле, вслушиваясь в прерывистое дыхание Арты. Он говорил, и музыкой были его слова. И произносил он заклятия, исцеляющие и изгоняющие боль, — тогда ровно и уверенно стало биться огненное сердце Арты и спокойным стало дыхание ее. Настала тишина в мире, и услышал Крылатый тихий шепотнерожденных растений, скрытых слоем пепла. И произносил он заклятия, обращающие смерть в сон, дабы в должный час пробудились в новом мире деревья и травы. Слова его были Музыкой, что дарит жизнь, что творит живое из неживого. Но пока говорил он, вновь рванулось в небо пламя вулкана, и расступилось, и вышли из него новые неведомыесущества, пугающепрекрасные. Пылающая тьма была плотью их, и глаза их — как озера огня. С изумлением смотрел на них Крылатый; и понял он, что, не желая того, сам пробудил их к жизни, ибо были они рождены из пламени земли силой заклятий его. И увидел он, что живут онисвоей жизнью и пришли они в мир, чтобы остаться в нем. Тогда подумал Крылатый: «Не по моей воле, но благодаря мне явились они, и я в ответе за них и не могу оставить их». И стали новые существа свитой его и войском его. Имя он нарек им — Ахэрэ, Пламя Тьмы.Были они иной природы, чем майяр; огонь был их сущностью, и ни смирить, ни укротить их до конца не мог никто. Дети Илуватара, Перворожденные, назвали их Валараукар, или балрогами — Могущественными Демонами. Жизнь их могладлиться вечно, но, еслиудавалось убить их, обращались они в пламя и растворялись в огне земли, ибо не было им дано бессмертной души, но были они воплощением стихии огня, и огонь был сущностью их.

Да, этого следовало ожидать…

Снова — случайно получилось живое. Странно, что творец так плохо умеет управляться со своею силой… Что еще раз подтверждает правоту Илуватара, когда он не стал давать Потаенное Пламя кому попало.

Ну, положим, он еще только учился творить. И сохранил случайно сотворенному бытие — хотя извел творения своих братьев и сестер…

Но разве балрог не приносит живому еще более страшной смерти, чем та смертоносная Весна, которую ТАК увидел Мелькор?

Однако любопытно будет посмотреть, как он поступил со своими новыми творениями. К чему-то ведь приспособил, как и орков потом. А именно — к войне. К истреблению всего, что было «не от мысли его».

Сейчас мне легче было все воспринимать. Все мысли и чувства, которые вызывал у меня этот отрывок, были сходны с теми, которые я испытывал прежде, читая «Хронику Сильмариллов». Пусть другими словами — но суть та же.

Или я не так понимаю?

Да нет, так. Радость разрушения. Разрушить все, а потом создать — свое. Но будет ли лучше то, созданное после Разрушения?

И заслужило ли смерть все то, что было уничтожено?

Как хорошо было здесь видно начало Падения…

Любопытно, что скажет мне Борондир? Неужели он все же почитает своего бога правым во всем? Не знающим ошибок? Безгрешным? Ведь мы — по крайней мере, нынешнее поколение — видим и ошибки, и страдания, и труды Валар. И тем выше почитаем их за то, что этим они близки к нам, за то, что они умеют познавать и преодолевать себя…

Конечно. Поклонники Тьмы просто ОБЯЗАНЫ признавать слабости и ошибки своего Валы. Не ошибающийся, не знающий слабостей, не страдающий бог — такого трудно полюбить.

А тот, кто писал, — он любил Мелькора.

…И было имя первому из Ахэрэ — Нээрэ, Огонь; но под другим именем знали его Смертные и эльфы. Стал он предводителем воинства Демонов Темного Пламени, когда пришло время войны, и Готмог, Воин-Ненависть, нарекли его эльфы. Не знали бессмертные в земле Аман, как пришли в мир эти духи огня, и сочли их — майяр.

Они были могучи и прекрасны. Но они не были Людьми.

А почему бы им и не быть майяр? Раз уж Мелькор сумел создать майя Саурона и еще его братца Курумо, то что же ему не создать так же свободно майяр помельче? Тут бы я толковал по-иному.

…Когда утихла земля, и пепел укрыл ее, словно черный плащ, и развеялась тяжелая туманная мгла, Мелькор увидел новый мир.

Нарушено было равновеликое спокойствие вод и земель, и более не было в лике Арты сходства с застывшей маской. Горные цепи вставали на месте долин, море затопило холмы, и заливы остро врезались в сушу. Пенные бешеные неукрощенные реки, ревя на перекатах, несли воды к океану; и над водопадами в кисее мелких брызг из воды и лучей Солнца рождались радуги. Так мир познал смерть — и вместе с Артой на грани смерти был Возлюбивший Мир.

Как это — на грани смерти? Он ведь бессмертен, как и все Валар. Он не может умереть, покуда есть Арда, ибо он часть ее. И, уничтожая Арду, он уничтожает и часть себя. Видимо, отсюда и берет начало ослабление его силы.

Кстати, все Валар тоже — Возлюбившие Арду. Именно потому они и вступили в нее и добровольно связали судьбу свою с ее судьбой. Любопытно — тут об этом как-то ни разу не упоминается. Что заставляет сомневаться в честности рассказчика — а уж в пристрастности его я не сомневаюсь нимало.

Так мир возродился; и вместе с Артой обрел силы Возлюбивший Мир.

Мелькор глубоко, всей грудью вдохнул воздух обновленного мира. И улыбался он, но рука его лежала на рукояти меча.

Бой был еще не окончен…

С кем — бой? С Ардой?

Здесь листок был оборван и обожжен. Первая строка на следующем листе была без начала.

…и чтобы бороться с тварями из Пустоты, новые существа были созданы Мелькором. Драконы — было имя их среди Людей.

Из огня и льда силой Музыки Творения, силой заклятий Тьмы и Света были созданы они. Арта дала силу и мощь телам их, Ночь наделила их разумом и речью. Велика была мудрость их, и с той поры говорили люди, что тот, кто убьет Дракона и отведает от сердца его, станет мудрейшим из мудрых, и древние знания будут открыты ему, и будет он понимать речь всех живых существ, будь то даже зверь или птица, и речи богов будут внятны ему.

И Луна своими чарами наделила создания Властелина Тьмы, поэтому завораживал взгляд их.

Первыми явились в мир Драконы Земли. Тяжелой была поступь их, огненным было дыхание их, и глаза их горели яростным золотом, и гнев Мастера, создавшего их, пылал в их сердцах. Красной медью одело их восходящее Солнце, так что, когда шли они, казалось — пламя вырывается из-под пластин чешуи. Из рода Драконов Земли был Глаурунг, которого называют еще Отцом Драконов.

И был полдень, и создал Мастер Драконов Огня. Золотой броней гибкой чешуи одело их тела Солнце, и золотыми были огромные крылья их, и глаза их были цвета бледного сапфира, цвета неба пустыни. Веянье крыльев их — раскаленный ветер, и даже металл расплавится от жара дыхания их. Гибкие, изящные, стремительные, как крылатые стрелы, они прекрасны — и красота их смертоносна. Из рода Драконов Огня известно лишь имя одного из последних — Смауг, Золотой Дракон.

Вечером последней луны осени, когда Льдистый шорох звезд только начинает вплетаться в медленную мелодию тумана, когда непрочное стекло первого льда сковывает воду и искристый иней покрывает тонкие ветви, явились в мир Драконы Воздуха. Таинственное мерцание болотных огней жило в глазах их; в сталь и черненое серебро были закованы они, и аспидными были крылья их, и когти их — тверже адаманта. Бесшумен и стремителен, быстрее ветра, был полет их; и дана была им холодная, беспощадная мудрость воинов. Немногим дано было видеть их медленный завораживающий танец в ночном небе, когда в темных бесчисленных зеркалах чешуи их отражались звезды и лунный свет омывал их. И так говорят люди: видевший этот танец становится слугой Ночи, и свет дня более не приносит ему радости. И говорят еще, что в час небесного танца Драконов Воздуха странные травы и цветы прорастают из зерен, что десятилетия спали в земле, и тянутся к бледной Луне. Кто соберет их в Ночь Драконьего Танца, познает великую мудрость и обретет неодолимую силу; он станет большим, чем человек, но никогда более не вернется к людям. Но если злоба и жажда власти будут в сердце его, он погибнет, и дух его станет болотным огнем; и лишь в Драконью Ночь будет обретать он призрачный облик, сходный с человеческим. Таковы были Драконы Воздуха. Из их рода происходил Анкалагон Черный, величайший из Драконов.

Порождением Ночи были Драконы Вод. Медленная красота была в движениях их, и черной бронзой были одеты они, и свет бледно-золотой Луны жил в их глазах. Древняя мудрость Тьмы влекла их больше, чем битвы; темной и прекрасной была музыка, творившая их. Тишину — спутницу раздумий — ценили они превыше всего; и постижение сокрытых тайн мира было высшим наслаждением для них. Потому избрали они жилища для себя в глубинах темных озер, отражающих звезды, и в бездонных впадинах восточных морей, неведомых и недоступных Ульмо. Мало кто видел их, потому в преданиях эльфов не говорится о них ничего; но легенды людей Востока часто рассказывают о мудрых Драконах, Повелителях Вод…

Ну, я уже говорил о Снах Великого Дракона, который есть Мир. Так что в этом есть частица истины, есть. По крайней мере, это любопытно и изящно. Правда, вряд ли сия наука о драконах пригодится — последнего дракона, а именно Смауга, прикончил Бард, предок нынешнего государя Бранда Бардинга, лет пятьсот назад. Если они еще где и сохранились, то уж не в Королевствах и не в Хараде.

…Мы с Борондиром беседовали уже часа два. И, надо сказать, был мой собеседник — мне не хочется называть его узником — решителен и боек. Он, видимо, не раз сталкивался с неверием — не просто с неверием и непониманием, а с полным неприятием. Мне нелегко было с ним. И в то же время — о, Единый, благодарю Тебя за умного человека! Как мало в последние годы доводилось мне встречать именно таких людей. И как нечасто выпадали мне такие беседы…

— И все же без разрушения нет обновления. Стало быть, смерть все же была необходима.

Я сложил руки на груди.

— Знаете, но я могу дать этому иное истолкование. Что, если эта самая чудовищная Весна Арды как раз и получилась после того, как Мелькор стал вмешиваться в Творение всех своих собратьев? Так что он получил то, что сам и создал. Да, теперь я могу согласиться, что смерть — это от Мелькора. Только вот великим даром ее — не назову.

— Любопытно, — усмехнулся он, — а как вы себе представляете движение жизни без смерти?

— Да никак, — устало ответил я. — Никак не представляю. Мы не можем этого представить, потому что теперь ход вещей именно таков. Но кто ведает, каково бы все было, если бы Мелькор не вмешался?

Он промолчал. Затем усмехнулся.

— Я не люблю слова «бы».

— Я тоже, — пожал я плечами. — Но все ваше писание так и пронизано этим «бы». Все время говорится о том, что Мелькора не понимали, что, если бы его поняли, отступились и дали бы творить то, что он задумал, вышел бы ну прямо наипрекраснейший мир… Но я вижу то, что вышло после его вмешательства. Так что не слишком верю в это «бы».

Он ничего не говорил, только сидел, задумчиво глядя на пляшущий огонек свечи.

Я тоже молчал.

Может, я все же заставил его усомниться?

Может быть. Я тоже начинаю сомневаться в полной правоте всего, что почитал доныне непререкаемой истиной. Но я пока не понимаю, что в этой Книге может заставить обычного человека вроде меня отречься от своей веры.

Отречься от своей веры — почитай, умереть. Я бы не смог. Это было бы крушение всего моего мира.

Но как же он-то уверовал? Почему именно это стало его миром? Что он за человек? Что сделали с ним, как заставили поверить?

Наверное, мы оба сойдем с ума…

ГЛАВА 5

Месяц нарвайн, день 11-й

Написано было снова на синдарине. Я начал ловить себя на мысли, что если бы я не знал, что все это пишется о Враге, то и сам бы проникся сочувствием к нему и его последователям. Такие чистые, юные, невинные, искренние — а их не хотят понимать и преследуют черствые, косные, жестокие… взрослые.

Валар.

Я-то не поддамся чувственному очарованию этих повестей, но иные найдут там именно подтверждение правоте своих стремлений, и Враг станет их кумиром… Вот в чем опасность этой Книги… Она опасна для юных, которые еще не научились отличать дурное зерно от доброго, или для тех, кто обижен сильными мира сего, кто не нашел в жизни дела, кто считает себя несправедливо обойденным судьбой…

Мне не хотелось сейчас разговаривать с Борондиром. Прежде я считал его просто запутавшимся человеком, добрым и искренним, теперь же начал подозревать его в злонамеренности…

ЭФУИР Э-БЕЙД БЕЛАЙН — ОТКАЗАВШИЕСЯ ОТ ПУТЕЙ ВАЛАР

…Имен не осталось.

Приказано забыть.

Только следы на песке — на алмазном песке, на острых режущих осколках: кровавые следы босых ног. Но и их смыло море, но и их иссушил ветер…

Ничего.

Когда Светильники рухнули, по телу Арты прошла дрожь, словно ее разбудило прикосновение раскаленного железа. Глухо нарастая, из недр ее рванулся в небо рев, и фонтанами брызнула ее огненная кровь; и огненные языки вулканов лизнули небо.

Когда Светильники рухнули, сорвались с цепи спавшие дотоле стихии. Бешеный раскаленный ветер срывал с тела Арты гнилостный покров неживой растительности, выдирал из ее недр горы, размазывал по небу тучи пепла и грязи.

Когда Светильники рухнули, молнии разодрали слепое небо, и сметающий все на своем пути черный дождь обрушился навстречу рвущемуся в небо пламени. Трещины земли набухали лавой, и огненные реки ползли навстречу сорвавшимся с места водам, и темные струи пара вздымались в небо. И настала Тьма, и не стало неба, и багровые сполохи залили тяжелые низкие тучи, и иссиня-белые молнии распарывали дымные облака. И не стало звуков, ибо стон Арты, бившейся в родовых муках, был таков, что его уже не воспринимало ухо. И в молчании рушились и вздымались горы, срывались пласты земли, и бились о горячие скалы новые реки. Словно незримая рука сминала мир, как глину, и лепила его заново. И в немоте встала волна, выше самых высоких гор Арды, и беззвучно прокатилась — волна воды по волнам суши… И утихла плоть Арды, и стало слышно ее прерывистое огненное дыхание.

Когда Светильники рухнули, не было света, не было тьмы, но это был миг Рождения Времени. И жизнь двинулась.

Когда Светильники рухнули, ужас сковал Могущества Арды, и в страхе страхом оградили они себя. И со дна Великого Океана, из тела Арды вырвали они клок живой плоти и создали себе мир, и имя дали ему — Аман. Отныне Эндорэ значило для них — враждебный ужас, и те, кто не отвратился от него, не были в чести у Валар…

Когда Светильники рухнули, не стало более преграды, что застила глаза не-Светом. И он, забытый, потерянный в агонизирующем мире, увидел темноту. Ему было страшно. Не было места на земле, которое оставалось бы твердым и неизменным, и он бежал, бежал, бежал, обезумев, и безумный мир, не имеющий формы и образа, метался перед его глазами, и остатки разума и сознания покидали его. И он упал — слепое и беспомощное существо, и слабый крик о помощи не был слышен в реве волн, подгоняемых бешеным радостным Оссе.

…И в немоте встала волна выше самых высоких гор Арды, и на гребне ее, как на коне, взлетел, радостно хохоча, Оссе. Долго мертвый покой мира тяжелым грузом лежал на его плечах, но он не смел ослушаться господина своего Ульмо. И теперь великой радостью наполнилось сердце его, когда увидел он, что ожил мир. И не до угроз Ульмо было ему — он почуял свою силу. Волна вознесла его над миром, и на высокой горе увидел он Крылатого Валу. Мелькор смеялся — и смеялся в ответ Оссе, проносясь на волне над Ардой. И в тот первый День майя Оссе стал союзником Черному Вале.

Хвала Единому, ненадолго стал он ему союзником. Что еще раз подтверждает, что ни буйство натуры, ни желание разрушать и воссоздавать само по себе не грех — грех считать, что ЗНАЕШЬ, КАК НАДО, и презирать в слепой гордыне своей деяния и замыслы других.

…Вода подняла его бесчувственное тело, закрутила и выбросила на высокий холм, и отхлынула вновь. И много раз перекатывалась через него вода — холодная, соленая, словно почему-то негустеющая кровь или слезы, омывая его, смывая с тела грязь. Ветер мчался над ним, сгоняя с неба мглу, смывая дым вулканов, протирая черное стекло ночи. И когда открыл он глаза, на него тысячами глаз смотрела Ночь. Он не мог понять — что это, где это, почему? Это — Тьма? Это — Свет? И вдруг сказал — это и есть Свет, настоящий Свет, а не то, что паутиной оплетало Арду, источаясь из Светильников. Вечность смотрела ему в лицо, он слушал шепот звезд и называл их по именам, и, тихо мерцая, они откликались ему. Тьма несла в себе Свет бережно, словно раковина — жемчуг. Он уже сидел, запрокинув голову, и шептал непонятные слова, идущие неведомо откуда, и холодный ветер новорожденной Ночи трепал его темно-золотые длинные волосы. И именовал он Тьму — Ахэ, а звезды — Гэле, а рдяный огонь вулканов, тянущий алые руки к Ночи, — Эрэ. И казалось ему, что Эрэ — не просто Огонь, а еще что-то, но что — понять не мог. И полюбил он искать слова и давать сущему имена — новые в новом мире.

И сделал он первый шаг по земле, и увидел, что она тверда, и пошел в неведомое. Он видел и первый Рассвет, и Солнце, и Закат, и Луну; удивлялся и радовался, давал имена и пел… И думал он: «Неужели это — деяние Врага? Но ведь это прекрасно! Разве может быть так прекрасно зло? И разве Враг может творить, тем более — такое? Может, это ошибка, может, его просто не поняли? Тогда надо рассказать, иначе не окончится никогда раздор, и снова придет погибель». Кто ведает — может, Единый предназначил ему стать гонцом мира, стать той песчинкой, которая перетянет чашу весов в сторону мира и совместного созидания? Разве не счастье — стать такой песчинкой? Он не решался искать Мелькора сам, страшась могучего Валы, потому решил вернуться и поведать о том, что видел.

Манвэ и Варда радостно встретили его.

— Я думала, что ты погиб, что Мелькор погубил тебя! — ласково сказала Варда. — Я счастлива, что снова вижу тебя!

Он сначала удивился — разве может погибнуть майя, которому жить, доколе жив этот мир, но потом решил, что Владычица права — ведь Вала Мелькор достаточно могуч, чтобы лишить его воли. А разве не это — гибель? Он помотал головой, словно отвечал своим же мыслям, и улыбнулся. Высокий, хрупкий, тонкий, он был похож на свечу, и темно-золотые волосы были словно пламя. Тому, кто видел его, почему-то казалось, что он быстро сгорит, хотя был он майя, и смерть не была властна над ним. И когда пел он перед троном Короля Мира, его огромные золотые глаза лучились, словно закат Средиземья отражался в них. Он пел о том, что видел, о том, что полюбил, и те, кто слушал его, начинали вдруг меняться в сердце своем, и что-то творилось с их зрением — сквозь яркий ровный свет неба Валинора они различали иной свет, и это был — Свет. И боязнь уходила из душ, и к Средиземью стремились сердца, и уже не таким страшным казался им Мелькор. Светилась песнь, и создавала она — мысль. Но встал Манвэ, и внезапно Золотоокий увидел его страшные глаза. Король Мира схватил майя за плечи, и хватка его была жестче орлиных когтей. Он швырнул Золотоокого наземь и прорычал:

— Ты! Ничтожество, тварь… Как смеешь… Предался Врагу! — Наверное, Манвэ ударил бы Золотоокого, но Варда остановила его.

— Успокойся. Он только майя, и слаб душой. А Мелькор искушен во лжи и злых наваждениях. — Ласковым был ее голос, но холодным — ее взгляд.

Манвэ снова сел.

— Иди, — сурово сказал он. — Пусть Ирмо целебными своими снами изгонит зло из души твоей. Ступай! А вы, — он обвел взглядом всех остальных, — запомните: коварен Враг, ложь его совращает и мудрейших! Но тот, — он возвысил голос, — кто поддастся искушению, будет наказан, как отступник! Запомните это!

О да. Враг коварен. И оболгать своих собственных врагов умеет. И весьма искусно. Нет, Борондир, этому я не поверю. Да, я могу поверить тому, что не радостно было Манвэ слышать слова золотоокого своего майя, но чтобы он ТАК набросился на него — никогда. Как и ты никогда не поверишь в то, что Мелькор был именно врагом, злодеем, предателем и убийцей.

Впрочем, это записано куда как позже Первой Эпохи. И, видно, много претерпел писавший в жизни от верных Свету, если с такой злобой отзывается он о Валар. Да, для него они уже точно подлые враги. Могу предположить, что этот человек записывал свою повесть после какой-то страшной потери, причем претерпел он все это от тех, кто верен Валар. Стало быть, либо после Войны Гнева, или еще много позже — после нуменорских походов в Средиземье. Все же сдается мне, что Книгу в основном составляли где-то во Вторую Эпоху, по уцелевшим преданиям, по обрывкам рукописей, переосмысляя прошедшее уже по-новому. Вот и еще одно проявление Тени — когда Враг в мыслях людей становится страдающим божеством, ибо имя Валар осквернено неправедными деяниями во имя Света.

Манвэ тут прямо нуменорский государь где-то начала Падения. Ну один в один!

…В мягкий сумрак садов Ирмо вошел Золотоокий. Ему было горько и больно; он не мог понять — за что? Не мог поверить словам Манвэ: «Все это наваждение; Тьма — это зло, и за Тьмой — пустота». «Но я же видел, я видел!» — повторял он, сжимая руками голову, и слезы обиды текли по его щекам. Кто-то легко коснулся его плеча. Золотоокий обернулся — рядом стоял его давний друг, ученик Ирмо. Его называли по-разному: Мастер Наваждений, Мечтатель, Выдумщик, Чародей. И все это было правдой. Он такой и был, непредсказуемый и неожиданный, какой-то мерцающий. И сейчас Золотоокий смутно видел его в сумраке садов. Только глаза — завораживающие, светлосерые, ясные. Казалось, он улыбался, но неуловимой была эта улыбка на красивом лице, смутном в тени темного облака волос. Его одежды были мягко-серыми, но в складках они мерцали бледным золотом и темной сталью. Золотоокий посмотрел на него, и в его мозгу вспыхнуло новое слово — Айо, и это слово значило все, чем был ученик Ирмо.

— Что случилось? — спросил он, и голос его был глубок и мягок.

— Мне не верят, — со вздохом, похожим на всхлип, сказал Золотоокий.

— Расскажи, — попросил Айо, и Золотоокий заговорил — с болью, с обидой, словно исповедуясь. И когда он закончил, Айо положил ему руки на плечи и внимательно, серьезно посмотрел в глаза Золотоокого, и лицо его в этот миг стало определенным — необыкновенно красивым и чарующим. — Это не наваждение, поверь мне. Это не наваждение. Я-то знаю, что есть наваждение, а что — истина.

— Но почему тогда?..

— Я не знаю. Надо подумать. Надо увидеть мне самому…

— Но я… — Он не договорил.

Айо коснулся рукой его лба и властно сказал:

— Спи.

И Золотоокий тихо опустился на землю; веки его словно налились свинцом, голова упала на плечо… Он спал.

Сказала Йаванна, горько плача:

— Неужели все, что делала я, погибло? Неужели прекрасные Дети Илуватара очнутся в пустой и страшной земле?

И встала ее ученица по имени Весенний Лист.

— Госпожа, позволь мне посетить Сирые Земли. Я посмотрю на то, что осталось там, и расскажу тебе.

На то согласилась Йаванна, и Весенний Лист ушла во тьму.

Почва под ногами была мягкой и еще теплой; ее покрывал толстый слой извергнутого вулканами пепла. Как будто кто-то нарочно приготовил эту землю, чтобы ей, ученице Йаванны, выпала высокая честь опробовать здесь, в страшном, пустом, еще не устроенном мире, свое искусство. Соблазн был велик. С одной стороны, следовало, конечно, вернуться в Валинор и рассказать о пустоте и сирости Арды, а с другой — очень хотелось сделать что-нибудь самой, пока некому запретить или указать, что делать… Очень хотелось. И она подумала — не будет большой беды, если я задержусь; совсем немножко, никто и не заметит. Она не думала, что сейчас идет путем Черного Валы — пытается создать свое. Она не осознала, что видит. Видит там, где видеть не должна, потому что в Средиземье — Тьма, и она знала это, а во тьме видеть невозможно. Но сейчас ей было не до того. Она слушала землю. А та ждала семян. И Весенний Лист прислушалась, и услышала голоса нерожденных растений, и радостно подумала — значит, не все погибло, когда Светильники рухнули. То, что было способно жить в новом мире, — выжило. Она взяла горсть теплой, мягкой, рассыпчатой земли, и была она черной, как Тьма, и, как Тьма, таила в себе жизнь. И Весенний Лист пошла по земле, пробуждая семена. Она видела Солнце и Луну, звезды — но не удивлялась. Почему-то не удивлялась. Некогда было. Да и не могла она осознать этого — пока. А все росло, тянулось к небу, и вместе с деревьями и травами поднимался к небу ее взгляд. И забыла она о Валиноре, захваченная красотой живого мира.

И все же скучно было ей одной. И потому появились в мире поющие деревья и говорящие цветы, цветы, что поворачивали свои головки к Солнцу всегда, даже в пасмурный день. И были цветы, что раскрывались только ночью, не вынося Солнца, но приветствуя Луну. Были цветы, что зацветали только в избранный день, — и не каждый год случалось такое. Ночью Колдовства она шла среди светящихся зловеще-алых цветков папоротника, что были ею наделены спящей душой, способной исполнять желания. Но такое бывало лишь в избранный час. Со дна прудов всплывали серебряные кувшинки и мерно покачивались на черной воде, и она шла в венке из мерцающих водяных цветов. Она давала души растениям, и они говорили с нею. И духи живого обретали образы и летали в небе, качались на ветвях и смеялись в озерах и реках.

И вырастила она растения, в которых хотела выразить двойственность мира. В их корнях, листьях и цветах жили одновременно смерть и жизнь, ибо полны были они яда, который при умелом использовании становился сильнейшим лекарством. Но более всего ей удавались растения, что были совсем бесполезны, и смысл их был лишь в их красоте.Запах, цвет, форма — ей так нравилось колдовать над ними! Она была счастлива, и с ужасом думала о возвращении. Ей казалось: все, что она создала, будет отнято у нее и убито… Но она гнала эти мысли.

В тот день она разговаривала с полевыми цветами.

— Ну, и какая же от вас польза? Что мы скажем госпоже Йаванне в вашу защиту, а? Никакой пользы. Что же мы будем делать? Как нам оправдать наше существование, чтоб не прогнали нас?

— Наверное, сказать, что мы красивы, что пчелы будут пить наш нектар, что те, кто еще не родились, будут нами говорить… Каждый цветок станет словом. Разве не так?

Весенний Лист обернулась. Кто-то стоял у нее за спиной — высокий, зеленоглазый, с волосами цвета спелого ореха. Одежда его была цвета древесной коры, а на поясе висел рог охотника. Сильные руки были обнажены до плеч, волосы перехвачены тонким ремешком. Весенний Лист удивленно посмотрела на пришельца.

— Ты кто таков? — спросила она. — Зачем ты здесь?

— Я Охотник. А зачем — зачем… наверное, потому, что надоело смотреть, как Оромэ воротит нос от моих тварей.

— Как это? — засмеялась она. Смешные слова — «воротит нос».

— Говорит, что мои звери бесполезны. Он любит лошадей, собак любит — чтобы травить зверей Мелькора. Да только есть ли эти звери? А в Валиноре он учит своих зверюг травить моих тварей… Я говорил ему — не лучше ли натаскивать собак все же в Эндорэ, на злых зверях… А он убивает моих. Тогда я дал им рога, зубы и клыки — защищаться. А он разгневался и прогнал меня. Вот я и ушел в Средиземье. Вот я и здесь. — Он широко улыбнулся. — Зато тут никто не мешает творить бесполезное — так он зовет моих зверей. А я думаю — то, что красиво, не бесполезно хотя бы потому, что красиво. Смотри сама!

Нуменор, Нуменор и еще раз Нуменор! Таким языком писали чувствительные светские повести времен Тар-Ванимельдэ. Слишком непочтительное отношение майя к своему Вале, слишком человеческое. И мировоззрение как раз тех времен, когда всюду процветало неверие, презрение к низшим, когда люди начали отдаляться от эльфов и досадовать на то, что слишком рано умирают, — а ведь еще столько развлечений впереди… Да, тогда Тень исподтишка, незаметно начала окутывать Нуменор.

Кстати, именно тогда короли и перестали быть столь священными особами — еще до начала отступничества. Так что писать на них сатиры стало в порядке вещей. Кто только ни изощрялся! От высшей знати до школяров. Здесь как раз такое. Нет, если бы я писал сатиру на государя, я такой предмет и выбрал бы для своей повести. Очень подходяще. Очень. Просто лучше некуда — священная власть королей плоха, поскольку идет от таких же дурных господ — Валар, которые эту неправедную власть освящают и прикрывают.

Кстати, как-то непонятно — «красивое бесполезно». Никогда ни Валар, ни эльфы так не считали. Красота полезна уже сама по себе, потому что она — красота. Тут я согласен.

…И она видела оленей, лис — ярких, словно язычки пламени; видела волков — Охотник сказал, что они еще покажут собакам Валинора. И отцом их был Черный Волк — бессмертный волк, волк говорящий. И они ехали по земле: она — на Белом Тигре, он — на Черном Волке. И не хотелось им расставаться — они творили Красоту. Охотник сотворил птиц для ее лесов и разноцветных насекомых — для трав и цветов; зверей полевых и лесных, и гадов ползучих; и рыб для озер, прудов и рек. Все имело свое место, все зависели друг от друга, и все прочнее Живая Красота связывала Охотника и Весенний Лист.

И случилось так: в ночи они увидели что-то непонятное, тревожное ипрекрасное.Две гибкие крылатые тени парили беззвучно в небе, кружась в лучах луны. Это был танец — медленный, колдовской, и они стояли, завороженные, не смея и не желая пошевелиться, и странная глуховатая музыка звучала в их сердцах.

— Что это? Кто это? — изумленным шепотом спросила Весенний Лист, глядя огромными глазами в лицо Охотнику.

— Не знаю… Это не мое. Оромэ тоже такого не создать…

А, собственно, почему? Потому, что все красивое и новое — только от Мелькора? Или потому, что противники Мелькора — бездари и негодяи именно потому, что они противники Мелькора?

…И они переглянулись, пораженные внезапной мыслью: «Неужели Враг?» Но разве он может создавать, тем более — такое? И Отцы Зверей помчались на северо-восток, унося своих седоков в страшные владения Врага.

Как раз именно в этом месте Борондир и указал мне в эльфийской хронике «Квэнта Сильмариллион» на ту фразу, где говорится о совращенных Врагом майяр, кроме Саурона и Валараукар. Вот, значит, какие они были. Добрые, наивные дети. Познавшие правоту и величие Мелькора.

И, конечно, поплатившиеся потом. Или я — не я.

…Золотоокий спал, но сон его был не совсем сном. Ибо казалось ему, что он в Арде — везде и повсюду одновременно: в Валиноре и в Сирых Землях; и видит и слышит все, что творится. Он видел все — но ничего не мог. Не мог крикнуть, что звезды — гэле — не творение Варды, что это и есть Свет… Он видел, как ушел Артано; он даже позавидовал ему, ибо знал, что у самого не хватит силы духа уйти к Врагу… А Врага он уже не мог называть Врагом. И слова, идущие из ниоткуда, дождем падали в сердце его, и он понял смысл имени — Мелькор…

А потом он увидел над собой прекрасное лицо Айо. Он знал, что это — сон. Но Айо мог входить в любые сны, и сейчас он выводил из сна Золотоокого.

— Все, что ты видел, — истина, — тихо говорил Айо. — Истина и то, что Король Мира и Варда не хотят, чтобы это видели. Иначе они потеряют власть. Просто.

Золотоокий молчал. Терять веру всегда тяжко. Наконец он поднял голову.

— Я не могу больше, — с болью проговорил он. — Надо уходить.

— К Врагу?

— Нет. Просто уходить. Не «к кому» — «откуда».

— Тебя не отпустят.

— Все равно. Иначе лучше бы не просыпаться…

— Хорошо. Постараюсь помочь. Но тогда уйду и я… Как же отпустить тебя одного — такого, — грустно улыбнулся Айо.

Книга эта весьма противоречива. К примеру, говорится, что Валар создали себе послушные орудия. Но если майяр имеют свободу воли, то они уже не орудия. Орудие не может усомниться в правоте своего хозяина, тем более уйти от него. Стало быть, создавали Айнур вовсе не орудия, а помощников себе.

Были ли то чары Айо, или действительно Манвэ и Варда больше не желали видеть Золотоокого здесь, но его отпустили. Правда, он уходил под предлогом встречи эльфов, и ему было строго приказано с ними вернуться. Ирмо же легко отпустил Айо, и друзья ушли вместе.

ЭКУИР О НЭН ЭКУИ — ПРОБУЖДЕНИЕ У ВОД КУИВИЭНЕН

…Они выходили из озера Куивиэнен — слабые, беспомощные, испуганные, совсем нагие. А земля эта не была раем Валинора. И они дрожали от холодного ветра и жались друг к другу, боясь всего, боясь этого огромного чудовищного подарка Эру, что упал в их слабые, неподготовленные к этому руки, — боясь Эндорэ. Ночь рождения была безлунной, непроглядной, и в темноте таился страх. И только там, вверху, светилось что-то доброе и красивое, и один из эльфов протянул вверх руки, словно просил о помощи, и позвал:

— Эле!

Эльфы — слабые? Нет, я понимаю, новорожденный — что эльф, что человек — конечно, слаб. Но Перворожденные — не новорожденные. Это все равно как если бы взрослый пробудился ото сна. И владение телом, и речь были даны им изначально! И что бы там ни говорил Борондир, мои предки видели их своими глазами, говорили с ними, слышали их предания — почему я должен думать о них так, как написано в этой Книге?

Почему?

Это ведь не повести о том, чего никто не мог видеть, не сказания о том, что не дано нам понять до конца, а просто память поколений. И если Борондир верит в память своих предшественников, то почему я-то должен от памяти своих предков отрекаться?

Эльфы — слабы… И это существа, которые во много раз выносливее и сильнее людей, которые не болеют, не умирают от ран, смертельных для человека, которые могут подолгу не есть и не пить… Странная слабость.

…Тот, кто пришел к ним первым, откликнувшись на их зов, носил черные одежды, и те, что ушли с ним, стали Эльфами Тьмы, хотя им было дано ощутить и познать радость Света раньше всех своих собратьев. Ибо было им дано — видеть.

Тот, кто пришел к ним вторым, был огромен, громогласен и блистают, и многие эльфы в ужасе бежали от него в ночь, и ужас сделал из них орков. Те же, кто ушел с ним из Средиземья, стали Эльфами Света, хотя и не знали Света истинного.

Те, кто пришли к ним третьими, были очень похожи на них, но гораздо мудрее. И эльфы, слушавшие песни Золотоокого и видевшие наваждения Айо, полюбили Средиземье и остались здесь навсегда. Они разделились на разные племена, и по-разному говорили они, но в Валиноре их звали Авари, Ослушники.

Вообще-то я неплохо знаю квэнья и синдарин — настолько, чтобы понимать смысл прозвания «Авари». «Аборо» означает — отказаться, оставаться, в противоположность «аута» — идти. Так что Авари — те, кто остался, а вовсе не те, кто ослушался.

Вольно же они обращаются со словами. «Мелькор», по их мнению, происходит от «мель» и «кор», причем «кор» по-эльфийски означает «круг», а вовсе не «мир». Я, как-никак, в университете именно языки и историю изучал, пренебрегая философией. А зря. Со словами-то я разберусь, а вот спорить мне трудновато.

Так Золотоокий нарушил приказ Короля Мира, ибо остался в Средиземье. Так остался в Средиземье Айо. Так не вернулся Охотник, ибо хотел он творить. Так не вернулась Весенний Лист, ибо остался в Средиземье Охотник. А Оссе не покидал Средиземье никогда.

Бродил по земле Золотоокий, и эльфы чтили его и любили его песни, хотя и не все понимали. Пел он и о Валиноре, и о Творении, и о Светильниках, но если бы все это слышал Король Мира, то вряд ли Золотоокий сумел бы спеть потом хоть одну песню. И только Эльфы Тьмы, что жили на севере, понимали его так, как он сам понимал себя. Потому любил он бывать среди них, но тайно — он боялся мощи и величия Мелькора.

…Так и зародились у эльфов Средиземья предания о добрых богах, что жили среди них и учили их Красоте…

НЕТ У ЭЛЬФОВ БОГОВ, БОРОНДИР, НЕТ! И слова такого нет! И у Авари нет, даже если к ним и приходили эти майяр. Оно и в нашем-то языке заимствовано из какого-то эриадорского наречия. И здесь оно — чужое. То самое, заимствованное.

Чем дальше я читаю, тем сильнее я уверен в том, что эта Книга все же ведет свое происхождение из Второй Эпохи. Эта страстность повествования скрывает отчаяние и безнадежность писавшего. А в обликах Валар, думаю, современники узнавали королей и других владык Нуменора, забывших о том, кем они должны были стать для всего Средиземья.

Но была ли она просто выдумкой неизвестного писателя? Кем он был? Что с ним сталось?

Я вынужден признать, что все же основа у этих повестей была. По крайней мере, у многих. Иначе откуда этот язык Эльфов Тьмы?

Было. Было, Галдор, это было. Пусть во многом не так, как здесь сказано, но было…

ГЛАВА 6

Месяц нарвайн, день 16-й

Надо сказать, не скоро снова взялся я за чтение. Сначала просто не хотелось. Меня начала раздражать эта книга. И я не понимал почему. Мне надо было разобраться в себе.

К тому же дни настали ясные и звонкие. Ни капельки не хотелось торчать в каменном мешке и копаться в старых рукописях, пусть и таких любопытных. Сейчас мне больше всего хотелось уехать в Итилиэн. Бродить по серым мокрым зимним лесам, по суетным улицам Арненоста, Города Наместников, что вырос тут после Последней Войны. Можно нанять лодку и переправиться на тот берег или проехаться по мосту до Осгилиата, а потом по другому — до Города Наместников. Помню, как мы с Берегондом в детстве рыскали по лесам, пытаясь отыскать эльфов, — казалось, вот-вот увидим… Что там, за поворотом, слышен голос, звук флейты… Что кто-то смеется за спиной, а вон там промелькнула чья-то тень.

Потом я понял, что эльфа не найдешь, если он сам того не захочет. Но после наших детских вылазок я совершенно уверился в том, что они существуют.

Я лежал в постели, закинув руки за голову, и смотрел в широко распахнутое окно. Слуга нарочно раскрыл его, чтобы холод заставил меня выбраться из теплого гнездышка. Я сам так велел. Было позднее утро, а мне не хотелось вставать. К чему думать о мрачном? О том, что было давным-давно, — ведь ничего этого уже нет.

…А мой странный собеседник сейчас сидит за решеткой. И ясный день вряд ли радует его. Надо бы распорядиться, чтобы его хоть погулять выпускали. Правда, крепостной двор — не самое подходящее место для прогулок.

Какого назгула я об этом подумал? Теперь никакого Итилиэна не будет. Я не могу заставлять человека страдать из-за того, что мне надоело с ним возиться. Из-за того, что я отдохнуть хочу. Ему тоже солнца хочется, пусть он и Тьме поклоняется. Стало быть, придется идти на службу… Ох. Даже если сегодня я его не вызову, совесть моя будет чиста.

Что же за беда такая, все на волю — я в тюрьму? Ну не в тюрьму, если честно, а в замок.

Итак, очередной урок ах'энн.

— Язык ах'энн предназначен для выражения в первую очередь чувств и движений души, не действий, потому в речи глагол «быть» опускается практически всегда, прочие глаголы могут заменяться прилагательными или безглагольными конструкциями, — вещает Борондир, расхаживая из угла в угол моего кабинета. Я сижу за столом и прилежно слушаю. — Например: Арта фойоллэ — Арта в молчании. Иннирэ иммэ хэлгор — Горы-темный-лед увенчаны серпом луны.

У меня сразу возникает вопрос — а почему?

— Вы же не станете отрицать, что строение языка отражает образ мышления говорящих на нем? — спрашивает Борондир. — Эллери стремились к пониманию тончайших оттенков чувств, единению с миром, отсюда все и следует.

— Но ведь в эльфийских языках хватает слов и для выражения самых разных чувств, и для действия, — возразил я.

По моему мнению, которое я мог доказать на примере восьми языков, таковое свойство ах'энн свидетельствовало о существенном изъяне в отношениях Эллери с миром. Какого рода этот изъян, я пока сказать не мог. И Борондиру об этом говорить не стал. Наставник мой, как я обнаружил, хорошо знал еще несколько языков, но в науке языкознания был не силен и потому не замечал иногда совершенно очевидных вещей.

Его восхищала многозначность фраз и названий — а я видел в этом большое препятствие для определенности. Ведь если ты не можешь точно что-то назвать, то, стало быть, не можешь этого понять. И сама образность, расплывчатость этого языка мне мешала.

Мне казалось, что те, кто говорил на этом языке, не способны были к решительным действиям, к выбору и переменам. Эльфийские языки способствуют точности именований, и оттого мы продолжаем писать на них хроники и важные документы — язык словно оберегает подлинность. Правильная фраза на квэнья или синдарине звучит музыкой, а ошибка режет слух, как неверная нота.

И тем не менее ах'энн мне нравился. Приятная, певучая речь, похожая на шепот ветра в ветвях, на перелив речных струй…

…Следующий лист был уже другим. Это был старый пергамент, прекрасно выделанный и покрытый каким-то составом, отчего, хотя и по-прежнему гибкий, он не мялся складками и не вытирался, хотя за долгие века он явно не через одни руки прошел. Опять хороший синдарин времен расцвета Нуменора. В самом Нуменоре или в колониях было это написано — не знаю. Почерк, правда, необычный — я такого прежде не встречал. Да и писали не обычным стилом или пером, а чем-то вроде тоненькой кисти, ровно срезанной на конце. Текст был не просто отрывком — это была новелла, с красиво написанным заглавием. Но повесть сама была странной — такое впечатление, что писал не нуменорец, но для нуменорца. Мне почему-то представился Борондир — или кто-то на него похожий. Он сидит за столом и пишет тонкой кистью, глядя в распахнутое окно, за которым медленно гаснет, прорастая звездами, вечернее небо. Он улыбается, смотрит на Серп Валар и снова опускает взгляд к пергаменту. Он в доме своего друга. Нуменорца. Он хорошо знает и его, и эти места, и все, что может знать чужой о Нуменоре и его традициях, о его языке, о его истории, невзгодах и славе. Он в гостях здесь — скоро он уйдет неведомо куда, продолжать свои странствия… Я поймал себя на этой мысли и удивился — с чего я взял, что это писал странник? И почему у возникшего в моем воображении человека светлые, почти пепельные волосы? Борондир темноволос, как и я, даже еще темнее.

НАРНАТ ИН ИМЛАД ХИТ-ЭН-ГИАИАТ — ПОВЕСТИ О ДОЛИНЕ ЗВЕЗДНОГО ТУМАНА

Здесь начинается Повесть о Крылатых Конях.

Прошло три десятка лет от Пробуждения эльфов.

…Осенняя ночь была живой. Сторожко прислушиваясь к шагам времени — звуку мерно падающих с ветвей капель росы, — она застыла в ожидании чего-то, ведомого только ей. Ночь слушала Время. Двое слушали ночь. Медленно струился серебристыми лентами вечный туман Долины Гэлломэ. Весной, летом и осенью травы здесь казались серебряными, словно подернутыми инеем; лишь здесь по весне расцветал тихо светящийся в ночи звездоцвет, что весенним колдовством мерцает в венках в День Серебра… Ортхэннэр улыбнулся. Сейчас звезды цвели в небе, даже в ярком свете луны видны были знакомые очертания созвездий, а время от времени небо чертили белые молнии падающих звезд. «Наверно, и они теперь станут цветами…» Фаэрни смотрел в небо, чувствуя, как овладевает им волшебное очарование ночи. Казалось, ночь была и будет всегда, а он так и остается в ней — вечно смотрящий в звездное небо. Там, наверху, летел ветер, скользили легкие полупрозрачные облака, иногда на мгновение скрывавшие темной вуалью драгоценные нити созвездий.

Внезапный порыв ветра взметнул волосы Ортхэннэра вихрем — серебряным в свете луны.

— О чем ты думаешь? — тихо спросил Учитель, коснувшись его плеча.Ортхэннэр вздрогнул, словно просыпаясь.

— Я видел… или мне показалось? — растерянным полушепотом заговорил он. — Эти облака… наверное, они обманули меня… Знаешь, мне вдруг показалось, что там, в небе, — конь. Облако, сгусток лунной осенней ночи — тело его, крылья — ветер небесный, грива — из тумана и росчерков падающих звезд, глаза — отражение луны в ночном озере… Я слышал его полет, его дыхание — словно порыв осеннего ветра… Тано, как я хотел бы, чтобы это не было лишь видением…

— Это больше не видение. Смотри!

Учитель указал куда-то в туман — и вот, плавно, бесшумно скользя над землей, возник крылатый конь, приблизился, неслышно переступая, и остановился рядом с ними, кося звездным глазом. Фаэрни улыбнулся:

— Это ты сделал? Снова подарок?

— Нет. — Учитель не улыбался. Только глаза тихо светились. — Это ты сам. Просто — очень захотел…

Здесь кончается Повесть о Крылатых Конях.

Здесь же я расскажу о том, как они жили в пору мира, когда все были юны и не ведали того, что их считают злом.

…То было лучшее из времен: время надежды, время веры и мудрости. То было время рождаться и время строить; время сеять и время растить; время смеяться и время говорить; время искать и время любить; время миру…

Они поселились в горном замке — Вала называл его прохладно-печальным словом «Хэлгор»; но это, говорил он, на первое время — у тех, кто придет, должен быть дом.

Странники нашли их долину через несколько месяцев. Странники эти называли себя — Эллери, звездные. Тот, кто вел их, звался Гэлеон, Сын Звезд.

Потом они назвали себя — Эллери Ахэ. Эльфы Тьмы.

Долина эта между двух рек, бегущих с гор, заворожила их чуть печальной красотой и мерцающей тайной тумана, поднимавшегося от воды, полумраком леса и песней тростника в заводях, и колдовскими цветами, прохладой мхов на каменистых склонах и кристальной чистотой ручьев.

Здесь, говорили они, мы останемся.

Здесь, говорили они, будет наш дом.

И Учитель улыбался.

…Он жил — на одном дыхании, на счастливом вздохе; юным ветром над пробуждающейся в улыбке снежных и золотых первоцветов землей — он пел и смеялся, и смеялись духи лесов, и танцевали в ветвях, осыпая с едва раскрывшихся листьев медвяные капли росы, и танцевали с ними Дети Звезд; и он был — одним из них, и он был — ими, и жизнь была переплетением тончайших легко-звонких нитей, пронизанных солнцем, искрящейся радостью полета — так бывает, когда вдыхаешь хмельной воздух рассвета, и весь мир бьется сердцем в твоей груди, и хочется петь, смеяться и плакать, и не можешь найти слов, сам становясь песнью: истаивали слова, становясь ненужными, — был порог счастья, когда сердце рвалось в небо стремительной птицей, и душа не вмещалась в хрупкий хрусталь фраз -

Гэлломэ, Лаан Гэлломэ…

Крылатый юноша, танцевавший в поющем небе с драконами, смеявшийся и певший вместе с весенними ветрами, он был — Арты, а Арта была — его: по праву распахнутого сердца, распахнутых небу ладоней.

Эллери назвали его тогда — Айан'суулэй-йоллэ, Повелителем Весенних Ветров.

…и мир его был в их ладонях.

…Они до рассвета засиживались с Къоларом над картами земель: Тано вычерчивал их легко и уверенно — изломанные линии побережий, плавные изгибы рек, леса и горы, — а потом долго пытался объяснить что-то о Сфере Мира — Къолар пытался понять, но так и не мог поверить — как это может быть, ведь мир — плоский! И тогда Учитель соткал видение, в котором вокруг огненного шара Саэрэ вращались девять Сфер Миров, а вокруг Арты, в свой черед, — жемчужина Иэрэ, и убедил-таки: странник наконец поверил, расспрашивал про далекие острова в Море Восхода и о том, можно ли сладить такую ладью, чтобы до этих островов добраться, и почему нельзя плыть в Аман — эта земля ведь гораздо ближе…

…Тано уже давно поглядывал на своего первого ученика с легкой ласковой усмешкой, видя — все, и все понимая; но, поразмыслив, вслух решил ничего не говорить.

Как изменила его Арта…

Фаэрнэй — майяр — рождены взрослыми — если можно так сказать: у них нет детства, как у арта-ири, рожденных в Арте. Но здесь, в Смертных Землях, Ортхэннэр словно бы стал ребенком — стоило только посмотреть, как отчаянно старался Ортхэннэр выглядеть серьезнее и старше — все-таки первый Ученик, положение обязывает! — и как сквозь эту напускную серьезность прорывалась временами совершенно мальчишеская порывистость и восторженность. Здесь его называли немного иначе — Гортхауэр, и ему нравилось это имя.

…К ночи все собрались в доме Мага Гэллора — греться у огня и сушить вымокшую после веселой возни в снегу одежду.

Слушали песни Гэлрэна, пили горячее вино с пряностями. Мелькор, разглядывая окованную серебром чашу из оникса — дар Мастера, — вполголоса говорил Гортхауэру:

— Конечно, простого заклятия довольно, чтобы прогнать холод, высушить одежду; Бессмертные могут вообще не ощущать стужи. Но разве не приятнее греться у огня в кругу друзей, пить доброе вино — хотя, по сути, тебе это и не нужно, — просто слушать песни и вести беседу?

— Ты прав, Учитель, — задумчиво сказал фаэрни. — И я не могу понять: почему в Валимаре тебя называют Врагом? Почему говорят, что добро неведомо тебе, что ты не способен творить? Ведь всего-то и надо — осмелиться посмотреть своими глазами и попытаться понять. Так просто. Я же — вижу. А я ведь не самый мудрый в Арте, всего-то майя.

— Я понял тебя. Беда в том, что они не хотят понимать. Тебе, конечно, не рассказывали, что я предлагал им союз?

— Нет…

— Неудивительно. — Мелькор грустно усмехнулся. — Что доброе может сделать Враг? Валар страшатся нарушить волю Эру. А союз со мной означает именно это. И чтобы никто и помыслить не мог о таком, меня именуют врагом и отступником. Значит, ничего доброго не может быть ни в мыслях, ни в деяниях моих. Ведь не станешь считать врагом того, кто умеет любить, как и ты; кто хочет видеть мир прекрасным, как и ты; кто умеет мыслить и чувствовать, как и ты; кто так же радуется способности творить? Кто, по сути, желает того же, что и ты? В том-то все и дело. — Мелькор отпил глоток вина.

— Тано, — после некоторого молчания проговорил Гортхауэр, — а я ведь был привязан к Ауле. И до сих пор мне тяжело вспоминать о том, как я покинул его. Мне казалось — он тянется ко мне, но он почему-то вытравливал из себя и эту приязнь, и стремление творить… Я и поныне помню, какие у него были глаза, когда он занес молот над сотворенными им живыми…

— Когда-нибудь я расскажу тебе, что сделало Ауле таким…

— Странник!

Къолар обернулся.

— Слушай, Странник, что с твоими глазами?

Тот недоуменно пожал плечами: да вроде ничего особенного… Художник тихо рассмеялся:

— А глаза у тебя золотые…

— Что? — не понял Къолар.

— Золотые, как мед, как восходящее солнце. Посмотри сам!

Странник хмыкнул:

— И ничего смешного. И нечему удивляться. У тебя вон — синие, у Мага — зеленые, как листва на солнце…

— Правда? — Художник вдруг посерьезнел. — Послушай, а почему?

— Разве не всегда так было?

— Нет… Были — серые, и у тебя, и у меня, и у него… Не понимаю. Может, Учитель объяснит?

— Раньше как-то не до этого было…

— Мы только сейчас поняли…

— Может, ты знаешь? Глаза разные становятся, и волосы… Почему?

Вала улыбнулся. Какими разными они стали… Непокорные волнистые пряди темно-золотых волос разметались по плечам Странника, весь он какой-то светлый, ясный и тонкий, как солнечный луч. У Художника взгляд цепкий и острый, но глаза — бархатисто-синие, как темный сапфир, а иссиня-черные волосы перехвачены узким кожаным ремешком. Он кажется старше: Странник в сравнении с ним — мальчишка совсем, хотя оба — из Пробудившихся. Но всем давно известно, что синеглазый Мастер Орэйн теряет и смелость, и уверенность, и суровость свою, стоит лишь появиться рядом маленькой хрупкой Халиэ — искусной вышивальщице и ткачихе.

— Почему, Учитель?

— Просто вы — Люди. А люди все разные, непохожие друг на друга, как листья дерева, как звезды…

«Вы — Люди. Такие, какие виделись мне, когда я слышал Песнь Эа. Только они волей Эру будут недолговечны, как искры костра, и смогу ли я вернуть им то, что отнял он? Или дар свободы обернется для них карой и горем? Неужели в этом Эру окажется сильнее?»

Снова то же самое — Эру укоротил людям жизнь. Почему? За что? Видимо, ОНИ считают, что это кара за свободу? За то, что после смерти они становятся неподвластны воле Эру? А зачем тогда вообще было Эру создавать людей? Или — какими он тогда их задумал? Непонятно. Здесь я пока ответа не нахожу. Зачем Мелькор наградил всех этой странной свободой? Я не понимаю. Но зачем Эру вообще создал людей? Это вот Борондир мне объяснить сможет или как? Что отнял Эру у людей и за что?

И не поверю я в то, что все светлые эльфы — на одно лицо. Я даже черномазых из Дальнего Харада различу, так как же люди в старину отличали одного эльфа от другого? Ведь тогда они куда чаще с ними встречались, чем ныне. И как-то не путали.

А вообще, все это мне напоминало сказки для детей, вроде тех, с помощью которых им простенько пытаются объяснить великие истины. У меня тоже книжка есть, с детства любимая. Там примерно так же описывались подвиги наших предков в Средиземье. Где они просвещали темных людей и все такое прочее. Наверное, темным людям наши предки-просветители тоже хорошими не казались…

А рисунки там, право же, замечательные были. Вот родится у меня сын, читать ему эти сказки я не стану, сам расскажу, чтобы ребенку голову шелухой не забивать, а картинки использую.

Разговор получился неожиданным.

— Скажи, Гортхауэр, а другие Творцы Мира, те, что живут в Валиноре, они красивы?

Он надолго задумался, в первый раз с изумлением осознав, что теперь безупречные лица Валар вовсе не кажутся ему прекрасными. Ни одной неверной черты, словно кто-то задался целью изобразить безупречную красоту, и это ему удалось, но в погоне за точностью и чистотой линий исчезло что-то главное, столь важное, сколь и неуловимое, и в этих лицах не было жизни. Все Валар были разными и — схожими, хотя отличались ростом и чертами лица, цветом волос и глаз. Впрочем, почти все…

Нет, те, кого видел он вокруг теперь, стократ прекраснее. И смуглый золотоглазый мечтатель Къолар, и широкоплечий насмешливый Орэйн, Гэллор, всегда задумчивый и сосредоточенный, и порывистая Аллуа, и царственная Оннэле Кьолла…

— Послушай, Гортхауэр… я только сейчас подумал… — Странник выглядел смущенным. — Какого же цвета глаза у Учителя?

А правда — какого? Светло-серые? Зеленые? Голубые? Разве различишь цвет звезд?.. Ему приходили в голову только сравнения: небо, море, звезды… Но ведь небо не всегда голубое, не всегда зелеными кажутся воды моря… Молния?.. Лед?..Сталь?..

— Не знаю. Я не знаю.

Разными были они — Ученики Мелькора, Эллери Ахэ. Были те, под чьими руками начинал петь металл и оживал камень. Были понимавшие язык зверей и птиц, деревьев и трав, и те, кто умел читать Книгу Ночи…

И тот, кто лучше прочих умел слагать песни, звался Черным Менестрелем. Девятилучевая крылатая звезда была знаком его: совершенствование души, путь крылатого сердца. Похожи и непохожи были его баллады на те, что пел золотоокий майя; может, потому, что жила в них неведомая печаль. И туманились глаза тех, кто слышал песни его.

Не будем спорить о красоте. Не будем спорить о бесчувственности Валар.

Но почему менестрель-то Черный? Вроде войны черного с белым, Тьмы со Светом пока еще нет. Стало быть, уже поздняя вставка. Как и вообще эти листки. И все же — кем был писавший это? Откуда он был родом?

И тот, кто видел знаки Тьмы, нашел способ записывать мысли. Он создалруны, чтоможно было писать на пергаменте пером и кистью, и те, что можно было высекать на камне и вырезать на дереве. И среди Эльфов Тьмы носил он прозвание Книжника, а имя его было Къертир.

И тот, кто слышал песни земли, облекал их в форму сказок — странных и мудрых, радостных и печальных. Так говорил он: «Наши дети полюбят эти сказки; когда начинаешь открывать для себя мир, он кажется полным чудес и загадок — пусть же будет так в тех историях, что будут рассказаны им…» Мелькор улыбался, слушая его; и называли его — Сказитель, а имя его было Айолло.

Разными были они, но схожими в одном: все они называли себя Людьми, ибо, хотя и были изначально эльфами, избрали они путь Смертных; но жизнь их была столь же долгой, сколь жизнь Перворожденных, и усталость не касалась их — разве успеешь устать, когда вокруг столько неизвестного, нового и прекрасного? И мир ждет прикосновения твоих рук и радуется тебе, и твое сердце открыто ему…

И радовался Учитель, видя, как растет мудрость и понимание учеников его.

И был в Арте мир. Но недолго длился он.

Я не очень понял, что значит в этом случае Путь Смертных. Если жизнь их столь же долгая, что и жизнь эльдар, то нет смысла в выборе Смерти, ибо Смерть эта так и так настанет в Конце Времен, когда придет срок Арде исчезнуть. И если усталость не касалась их — то это не смерть смертных. Смертный — как сейчас считают — должен был умирать, когда душа уставала жить в теле, и тогда человек сам отпускал ее на волю, в дальнейший путь. А к чему же смерть, если ты не устаешь и жизнь твоя бесконечна? В этом случае выбор Смерти — только слова, и ничего более. Я боюсь, что Мелькор просто обманул своих учеников, как и многих других.

Мне жаль их.

А эта повесть и вправду похожа на грустную сказку. Правда, в основе каждой сказки лежит истина, хотя и обрастает она потом вымыслом, как дно заброшенного корабля — ракушками. Хорошо. Что-то начинает проясняться. Если я пойму мысли этих Эллери, я смогу понять и все остальное.

И откуда все же эта Книга? Кто собрал все эти листки воедино, разложил их по времени событий… Борондир? Кто-то другой? Откуда она сюда попала? Зачем? Когда?

Похоже, кто-то пытался сделать свод сказаний. Но они такие пестрые, что Книга напоминает плохо сшитое лоскутное одеяло. Тут необходим толкователь. А это может быть только в том случае, если черные верования — не просто верования, а хорошо проработанное учение. А если так, то должны быть и учителя, не просто проповедники, как мой Борондир…. Где? Кто?

На эти вопросы я пока не находил ответа. Борондира спрашивать не стану. Я постараюсь поначалу разобраться сам. Не люблю истин на блюдечке.

Тут было еще много небольших повествований о жизни этого народа, Эллери Ахэ. Часть была написана на синдарине, часть на ах'энн. Рассказы о повседневной жизни, о разговорах с Учителем, о веселых забавах, обо всем. Как будто кто-то с тоской утраты вспоминал мельчайшие подробности прошлого, нарочно растравляя рану. Какой-то надрыв во всем, какая-то чрезмерность — и в описаниях, и в чувствах…

В этом есть какая-то неестественная привлекательность. Та же самая, которая собирает толпы во время публичных казней или человеческих жертвоприношений в дальнем Хараде — люди жалеют жертву, поскольку она страдает, но, если казнь будет отменена, люди будут разочарованы, поскольку лишатся будоражащего душу зрелища.

Все это как перетянутая струна. И звучит фальшиво, и в любой миг может лопнуть.

Вообще все это чрезвычайно любопытно и странно — ведь Мелькор делает то же самое, что и Валар. Те уводят эльфов в Валинор, чтобы укрыть их от мира, — так же поступает и Мелькор. Создает себе избранный народ, уводит их в некую землю, где учит их так, как считает нужным. Кто более прав?

Если в Валиноре эльфы могут не слишком заботиться о хлебе насущном — хотя откуда нам это знать? — то здесь, в Эндорэ, этот хлеб достается весьма тяжким трудом. В Эндорэ земля не течет млеком и медом. А здесь они живут без забот — или Мелькор сделал так, что земля давала им все? И как же они могли тогда выжить сами по себе?

Эльдар ушли из Валинора против воли Валар. Им никто не помогал. Никто не указывал им Путь и не подносил знания на блюдечке. Их никто не опекал — но они выжили, несмотря на то, что остались одни против всего мира.

А что стало с этими?

И как же Борондир? Так и будет сидеть и мучиться неизвестностью, пока я корплю над Книгой? Нужно отвлечь его каким-то занятием… Или дать все же ему возможность продолжать переложение Книги на современный всеобщий?

Нет, есть кое-что более полезное… Пускай-ка сделает мне полный словарь ах'энн, с основами языка, с правилами построения фразы, с историей языка, если сможет. И дело полезное — для меня, и скучать не будет. Надо еще приказать, чтобы беднягу почаще гулять выводили и передавали мне все его просьбы. Вообще, надо ему устроить кое-какие послабления. Нравится он мне чем-то. Не знаю чем — но нравится.

ГЛАВА 7

Месяц нинуи, день 6-й

Приходится заниматься не только Книгой, других дел тоже хватает. Снова заговорили о харадском посольстве. Похоже, все же сие событие состоится. Что означает очередные немалые хлопоты для Тайной Стражи.

Одно хорошо — я изрядно продвинулся в изучении ах'энн и читать теперь могу и без помощи Борондира. Он составил неплохой глоссарий, что весьма помогает в прочтении многих текстов. Язык чрезвычайно символичен, и, видимо, подобная символика была весьма в ходу даже в обыденной жизни. Это затрудняет прочтение, но я все же справляюсь.

Вчера я передал Хамдиру свои выписки, сделанные для него. Не помню, чтобы Хамдир хоть когда улыбался, — вид у него вечно мрачный и кислый. Как будто этот человек давно уже разуверился в том, что в жизни есть вообще что-нибудь хорошее и что стоит этого хорошего ожидать. Он всегда готовился к худшему. От него я и выяснил, как попал к нам Борондир. Когда я упомянул о нем, Хамдир мгновенно сменил унылый вид усталого сторожевого пса на свирепый охотничий оскал и зарычал — в переносном смысле.

— Этот? — Ноздри его раздувались. — Уж он мне попортил крови, мерзавец! Я его спрашиваю: «Как ваше имя?», а он мне в ответ выдает: «Ежели считать имя обозначением определенной личности, то мое имя вас занимать не должно, поскольку вам любопытна не моя личность, а деяния, оной личностью совершенные, потому я делаю вывод, что вам мое имя знать не обязательно, поскольку полезных вам сведений оное не содержит». Это вместо простого «не скажу» или «пошел ты»! И так все время. А что? — Он посмотрел на меня с затаенной надеждой, что мне тоже досталось.

Я пожал плечами.

— Да ничего, столковались. А почему он вообще оказался у нас? Или это тайна?

— Да какая тайна… Любят у нас из всего делать тайны. И между прочим, от тебя тайн у меня нет. Почти.

Это было с его стороны великим доверием. Я оценил.

— Короче, такое имечко, как Топырь, тебе что-нибудь говорит?

— О!

Замешанный чуть ли не в сотне преступлений, подозреваемый в контрабанде, шпионаже, участии в заговоре с целью покушения на особу государя, связанный с Харадом и умбар-скими заговорщиками неуловимый Топырь! И мой Борондир с ним связан?

— Твой мудрила пару раз попадался нам на глаза в связи с Топырем. Сам знаешь, мы следили за всеми домами, которые хотя бы раз, хотя бы случайно посещал этот Топырь, за каждым человеком, который хотя бы раз с ним встречался. И твой подопечный был одним из них. Как я понимаю, тут встреча была совершенно случайной и совсем не по тем делам, за которые мы точим на Топыря зубы, но все равно. Короче, мы ждали появления Топыря. Вот в этом самом доме — у твоего мудрилы — мы его и взяли. Твой так и не понял, за кем пришли, кстати. Дрался отчаянно. Мы, конечно, прошарили весь дом и забрали две подозрительные книжки — в одной слишком много было не на нашем языке, другая была какая-то странная. Ну я допрашивал его. Мне всего-то нужно было выяснить, что он знал о Топыре. Но это тип возомнил себя невинной жертвой и начал, и начал! Я быстро понял, что тут пусто — ну случайно они пересеклись. Извини, но я обрадовался, когда наш медведь передал его тебе. А что, он тебя не довел еще до бешенства? Ни разу?

— Ну, как сказать. Похоже, мы оба в этом преуспели.

Хамдир посмотрел на меня уважительно.

Я вернулся к себе и наконец снова занялся чтением. Снова эти шелковистые листы. Тот, кто писал этот отрывок, сделал наверху небольшую пометку:

«Это повесть об Ученике и Учителе, написанная мною, Веллем Видящим, со слов Гортхауэра, Повелителя Воинов, но без его позволения на то, ибо рассказ был слишком сокровенен и тяжка была для него сия повесть. Это было одно из редких мгновений его откровенности, и лишь потому, что сейчас, в Аст Алхор, его терзает та же тоска, что и в ту пору. Он мрачен и страшен сейчас даже для нас, верных ему не из страха, а из-за привязанности.

Повесть сию я называю Повесть о Чаше, ибо каждый выбрал свое, и каждому предстояло испить свою чашу.

А было сие четыре сотни с лишним лет спустя Пробуждения Эльфов».

НАРЭНЭ КОИРЭ — ПОВЕСТЬ О ЧАШЕ

Так случилось, что из учеников Ауле лучшим был Курумо, хотя не было у Мастера к нему приязни. Курумо привык смотреть на себя как на орудие в руках Ваятеля. Орудие, рукоять которого сделана для иной руки. Почему? — этого он не знал. Сначала думал, что так и должно быть, пытался приспособиться. Потом — начал сомневаться. Он не задавал вопросов, как Артано: наблюдал, сопоставлял, взвешивал, зачастую замечая больше, чем первый подмастерье Ваятеля. Заметил и странную стесненность, которую Ваятель явно ощущал в их присутствии, и то, как темнел его взгляд, когда он смотрел на Артано…

Он выжидал. Знал, что рано или поздно ответ будет найден. Осознавал странное родство между собой и Артано — единственными среди орудий Ваятеля. Не в одной форме отлиты — но подобны творениям, вышедшим из-под рук одного мастера: разные — и неуловимо схожие в чем-то.

…Ты пришел из тьмы, говорил Ваятель, и голос его был неживым, как тусклый стылый металл, ты пришел из тьмы и несешь в себе тьму.

Уходи, айканаро, говорил Ваятель, и глаза его, как металл — патиной, подернулись безналеждной тоской, ты сожжешь меня и сгоришь сам.

Большего я не скажу, говорил Ваятель и, отвернувшись, пошел прочь — как плети повисли руки, на плечи навалилась неведомая тяжесть.

Ты пришел из тьмы, сказал Ваятель.

Бесшумно ступая следом за Ваятелем, Курумо размышлял, вслушиваясь в эхо этих слов.

…и несешь в себе тьму.

Артано не вернулся — канул во тьму Сирых Земель и растворился в ней, словно и не было его никогда. И с недоумением, со странным непокойным чувством Курумо осознал, что ему недостает — этого, яростного и порывистого, стремительного в мыслях и решениях. Слишком непохожего на Ваятеля. Как будто лишился цельности, которую едва начал осознавать.

Это было странно. Это было непривычно: непокой. Он размышлял и взвешивал. Приглядывался к другим майяр, все более осознавая свою непохожесть на них.

Ты пришел из тьмы.

Разные — но сотворенные одним Мастером…

Теперь он хотел слушать о Преступившем — но не задавал вопросов, пытался угадать. И только однажды, встретившись взглядом с Той-что-в-Тени, решился.

Кто я?

Сотворенный. — Золотистые насмешливые искры в сумраке.

Он протянул к ней руки жестом мольбы.

Чей я, Высокая?

Ее глаза потемнели — он отступил на шаг, вглядываясь в сотканное из прозрачного сумрака видение: черный вихрь, распахнутые стремительные крылья, ветер — взгляд — протянутая рука -

Кто он? — почти с отчаяньем.

Валиэ отступила в тень — тонула в ней, растворяясь в сумраке и шелесте листвы, — только глаза мерцали, и призрачным звоном-шорохом его коснулось:

— Ты… пришел из тьмы.

Это — Преступивший? Ступающий-во-Тьме? Я — его? Скажи мне!..

Той-что-в-Тени уже не было — только покачивались темно-листные ветви.

И когда непонятное, неуютное чувство, поселившееся в душе Курумо, стало невыносимым, когда он уверился в правильности своей догадки, — майя решился.

Он вплетал камни в золотое кружево. Ему было странно — ожидание какого-то чуда, озарения: наконец он обретет себя. Он не будет больше чужим. Он не будет один. Орудие перестанет быть бесполезным и неудобным. Найдет свое назначение.

И Мастер должен увидеть, увидеть сразу, что орудие это достойно его рук.

Теперь он примет меня. Не может не принять. Я принесу ему в дар — это, ведь это лучшее, что мне удавалось… Я приду и скажу — я твой, орудие твое, творение твое. Я твой — прими меня…

…И вот — долгий путь позади. Он — в огромном прохладном зале, полном теней и бликов. У дальней стены стоит кто-то. Погружен в созерцание непонятного свитка вроде бы белой ткани… Тут по стенам на деревянных полках много этих свитков и еще каких-то предметов, которых майя еще никогда не видел. Тот, у стены, вдруг поднял взгляд. Несколько мгновений смотрел на вошедшего, а потом майя безмолвно опустился на колени, низко склонив голову, не смея поднять глаза.

Великие Валар, что же он сразу на колени-то падает!

Ступающий-во-Тьме, Высокий — в смирении приветствую тебя.

Мгновение Мелькор ошеломленно смотрел на него, потом — нет, не сделал шаг — просто оказался рядом, сжал плечи майя, поднял:

— Встань, прошу тебя.

Он говорил словами — Курумо не умел так, но смысл был ему внятен — он понял, что чем-то прогневал Высокого. Еще не понимая чем, поднял голову, неуверенно заглянул ему в лицо, ища объяснений.

И — оцепенел, не в силах пошевелиться, не в силах сказать хотя бы слово. Он умел понимать и ценить красоту — но это лицо потрясло его больше, чем совершенные лики Валар, больше, чем все, что видел прежде. Что в нем было? — может, какая-то неуловимая неправильность — тень ощущения, которое он еще не мог понять… Была — красота. Чужая. Иная. Непохожая на все, что он знал прежде. Завораживающая и пугающая своей непонятностью.

— Что же ты молчишь?

— Высокий, — с трудом подбирая слова земли Аман, проговорил Курумо, — ты не спросил — кто я…

— Я помню. Ты хочешь знать свое имя?

— Я — Курумо, Высокий…

Гортхауэра он с самого начала отпугнул холодом. За что же он так радушно встречает Курумо?

Борондир ответил мне — представь, что это к отцу пришел с самого младенчества утраченный сын, взращенный и воспитанный чужими людьми. Отец же не бросится к нему сразу же с распростертыми объятиями?

Не знаю. Наверное, не бросится. Но и не станет так надменно с ним говорить, а постарается все же расположить к себе. Да и Гортхауэр явно тянулся к своему отцу — а Мелькор с ним так суров… Так почему же по-иному он встречает Курумо? Ведь он еще дольше пробыл в Валиноре.

Но Гортхауэр не падал на колени… Может, поэтому? Гордый — отпугивает, смиренный же более по нраву Мелькору?

Я — твой. Позволь быть с тобой. Позволь быть — рукой твоей, орудием твоим. Я — твой, твердил он про себя с отчаяньем, а руки его — почти против воли — уже протягивали Преступившему чашу, и все ниже клонил голову Сотворенный, повторяя — прими мой дар, позволь быть с тобой, прими меня, Создатель, прими…

— Для того чтобы быть со мной, не нужны дары, — тихо сказал Вала. Он задумчиво разглядывал чашу — червонное золото, изумруды и рубины, тонкий узор, ножка обвита лентой из алмазов…

Какая-то тень скользнула по лицу Мелькора, и майя, жадно вглядывавшегося в черты своего Создателя, захлестнуло странное неуютное чувство; он сжался под пристальным задумчивым взглядом Валы — и вдруг вскрикнул отчаянно:

— Не гони… Тано!..

Это было — как удар молнии: нежданное, непонятное, неведомое прежде чувство, от которого странно щемило внутри. Он вдруг понял, что не может, никогда не сможет расстаться с Тано. Не сможет быть — без него. Не мог понять, что с ним, почему с ним — так. И все это было — одно слово: Тано.

Он качнулся, словно хотел снова опуститься на колени — Вала удержал его: смотрел в лицо — странно, чем-то похоже на Ту-что-в-Тени; сказал только:

— Как же я тебя прогоню, фаэрни…

Неужели Мелькору приятно такое унижение? И что же это за обожание сразу? Если отец не знает, каким стал его сын, то сын, наверное, тоже не знает, каков сейчас его отец… Эльфы почитали Валар, но никому из них не пришло бы в голову падать на колени и кричать — не отвергай меня. Может, потому, что Валар не «показывали путь», а позволяли эльфам и людям искать самим, лишь помогая в поисках, но не указывая?

Здесь — ломались все каноны. Здесь было странное, чарующее мастерство, невозможное в Валиноре, были — знания, неведомые и запретные, была — сила.

А вот разумно ли неведомые и запретные знания давать всем и сразу? Если неразумный ребенок возьмет огниво, не спалит ли он дом? Да и не сумеет он верно понять то, чего еще не способен понять. Думаю, в этом одна из причин падения Мелькора. Не всегда плохи каноны, и не всегда благо их нарушение. Все хорошо ко времени.

И страшно было: созданное им — совершенное, соразмерное, выверенное до мелочей — здесь казалось мертвым и грубым. Творения его рук, то, во что он вложил все знания, все умение, все силы свои, были неживой и косной материей. А то, что создавали Эллери, нарушало все законы, ломало каноны, но — жило. Не могло жить, не могло быть прекрасным, ибо прекрасно лишь соразмерное и совершенное — он знал это, — и все же…

А Учитель улыбался с едва заметной печалью и терпеливо объяснял — в десятый, в сотый раз, и снова показывал — смотри, ведь все это возможно, попробуй…

Ну, совсем дураком надо быть, чтобы после сотого раза не понять. Или Учитель был плохим учителем. Хороший учитель сначала выяснит, к чему склонен его ученик, и лишь потом станет развивать его дар и давать те знания, которые помогут тому идти вперед самостоятельно. А учить всему подряд — бессмысленно. И не понять этого с сотого раза… Благороднее было бы сказать — ты не можешь сделать того-то, но у тебя дар вот к этому, чем пытаться втолковать то, чего ученик не воспримет. Это же калечить его — да и только. Немудрено, что Курумо после этого счел себя несчастным.

Да и не сказал бы я, что только совершенное и соразмерное прекрасно. В этом я согласен. Но я видел творения эльфов, то, что пришло еще из Валинора, и не сказал бы, что это — не прекрасно. И не в одной соразмерности красота эльфийских творений.

Он хотел быть первым. А оказался — даже Учителю, именно Учителю он не смог бы признаться в этом — неудачливым учеником. Это было больно. Это было непонятно. И он ушел с головой в книги — он хотел знать все, жажда знаний пожирала его изнутри, как жгучее жестокое пламя, а цепкая память Бессмертного впитывала все до капли — вот, кажется, он уже понял все, с трудом смирял нетерпение, заставлял себя ждать, прежде чем вновь приняться за работу…

И снова — что бы он ни делал, все было мертво. И снова — непонимание, обида, боль; почему? Ведь он же теперь знает все, что знают Эллери, он помнит все, он все понял… С болезненным недоумением разглядывал свои руки — гибкие, сильные… неспособные творить живое.

— Но почему, Тано? Укажи мне ошибку, скажи, где я не прав, что я делаю неверно?

— Таирни… прости мне — я не вижу ошибки. Все правильно. Только — в этом нет живой крови.

Этого он не мог понять.

Вижу, что и Мелькор не мог понять. Не сказал бы я, что он великий Учитель. И, сдается мне, не к добру его наставничество обернулось для его учеников.

Вот он идет. Смеется. Волосы растрепались, весь — ветер, весь — полет. Он никогда не думает о Замысле — просто творит, и всему находится свое место. Каждому его творению. Кроме меня.

Смеется… Броситься навстречу, за руку взять, в глаза заглянуть… мне — хоть бы крупицу этой радости… Кто мне не дает? — Тано! Тано…

Увидят ведь. Все. Эти маленькие даже. Смешно. Я — буду — смешон. Нельзя, нет…

Бедняга. Как же Мелькор не видит, что творится с его сыном?

Он преклонялся перед Учителем, боготворил его, любил — безумно, ревниво, отчаянно. Он должен был заслужить любовь Учителя — не по праву творения, по праву ученика: завоевать эту любовь — любой ценой, любой ценой — стать первым, стать лучшим — единственным среди всех.

Он начал сторониться Эллери — Младших, Детей, с которыми он, майя, не мог сравниться. Он замкнулся от них в раковине глухой отчужденности.

Он избегал всех, даже Учителя; непереносимо было слышать это ничем не заслуженное: «Таирни».

И глухое отчаянье подсказало ему выход.

Если Эллери дороги Учителю — значит, он должен стать таким же, как они, — пусть и против воли. Уподобиться им. Научиться всему, что умеют они.

…«Учитель — скажи, объясни, что мне сделать? Я не понимаю, в чем моя ошибка… Прикажи — стать другим, прикажи — измениться, я исполню все — мне нужно только слово твое, Учитель!.. Я сумею — научи меня, укажи мне путь… Я буду жить — во имя твое, все творения мои, все силы мои, все, все — твое, все — возьми, только — научи, подскажи, что мне сделать… я слаб и неразумен, я не могу понять тебя, постичь замыслы твои — но прикажи, я изменюсь, я стану иным — первым хочу я стать в глазах твоих — не ради себя, нет, нет, ради тебя, потому что никто не будет так верен тебе, никто не сумеет любить тебя так, как я, вся жизнь моя — в том, чтобы быть рядом, и я хочу быть достойным тебя, не мальчишкой неразумным — первым среди учеников твоих, по праву — первым!., скажи, что мне сделать для этого, научи меня — я знаю, я верю, ты можешь — ты всесилен, ты знаешь все — загляни в душу мою, разберись, пойми… Учитель…»

Как же просто можно было все это исцелить! Разве Мелькору нужны были только те, кто что-то мог? А просто так — нельзя быть при нем? Что, он не мог сказать — ты дорог мне как есть? Нужно было учить, показывать ему тысячу раз, что он — бездарь, доводить до отчаяния…

Как же трудно, невыносимо смирять гордость — даже перед Учителем…

— Тано… — с трудом выталкивая слова, — я знаю, ты хочешь, чтобы я был другим… Скажи, что мне сделать? Как измениться, Тано? Каким я должен стать?

Учитель посмотрел на него — с печальным удивлением, улыбнулся грустно и как-то неловко; ответил не сразу:

— Просто… будь собой.

…После, обдумывая этот разговор, Курумо вдруг во внезапной вспышке озарения понял — вот оно! Не нужно ломать себя, не нужно быть похожим ни на кого — он будет собой, он осознал свое предназначение!.. Его захлестнула волна жгучей радости — он даже прикрыл глаза, словно боялся, что радость эта опалит, как пламя, как ослепительно яркий свет.

Ну, долго же Мелькор медлил с такими простыми словами! А подсказать? Путь указать, так скажем? Почему он своему сыну не указал Путь? Почему он довел его до такого ничтожества? Неужели ему не хватило малой толики времени на того, кто был готов от себя отречься ради него? За что такое пренебрежение? И после этого он — Учитель?!

Кстати, он так и не открыл ученику — то есть сыну — истинного его имени. Он так и остался с тем, что ему дали в Валиноре.

За что?

«Я буду собой. Ты прав, Тано, ты тысячу раз прав — я понял, я обрел себя, я знаю теперь, в чем мое предназначение! Я стану щитом твоим, мечом твоим, ты будешь непобедим — и они отступятся, весь мир будет в твоей воле, весь мир станет твоей Песнью, плотью замысла твоего, воском в руках твоих, глиной под пальцами твоими… я сделаю так! И это будет мой дар тебе!»

Он ушел. Ушел, чтобы вернуться нескоро — с новым Даром.

Курумо вернулся. И не один.

За спиной Курумо стояли орки, вооруженные, в доспехах. Глядят со страхом и преданностью. По знаку Курумо пали на колени.

— Что это… — выдохнул Мелькор.

— Это твои охранители, Тано. — Глаза майя сияли гордостью и с трудом сдерживаемой радостью.

— Зачем? — Во взгляде Учителя — растерянность и ужас.

— …Это — мой дар тебе, Тано!

— И что же мне делать с твоим даром? — очень тихо. — От кого они станут оберегать меня? У меня нет противников.

— Разве Валар — не противники твои? Когда они снова поднимутся против тебя, нам будет что противопоставить им! Они не смогут сражаться с Детьми Единого. Не посмеют. А вот Дети Единого смогут противостоять им — и победа будет наша.

— А что же будут делать эти… мои охранители, пока не наступило твое «когда»?

— Это неважно! — чуть досадливо отмахнулся Курумо. — Они должны быть готовы. Они — только начало! Я приду к другим…

— Чтобы их сделать — такими же?

— Да! Их клинки, их сила помогут воплощению твоих замыслов, они будут биться за тебя. Во имя мира, который станет — твоим!

Мелькор поднял на него потемневшие глаза:

— Уходи. Сейчас. Уйди.

— Что?

— Иди, — ровно повторил Мелькор.

— Тано!

— Иймэ. Иди.

Курумо медленно попятился, словно ждал, что Тано передумает, остановит его, — но тот даже не пошевелился, так и остался стоять, прикрыв глаза.

— Господин! — хриплый, подобострастный голос. — Господин!

Он открывает глаза. Орк, угодливо склонившись, с плотоядным ожиданием крови смотрит снизу вверх на хозяина.

— Господин, прикажи…

И Мелькор в ужасе понимает, что теперь он в ответе за дела этих тварей. Они признали его господином. Если он прогонит их — что они сделают, став вольными, эти признающие только силу, жаждущие убивать, обученные убивать? И уже не отнять у них этого страшного знания — истреби этот отряд, останутся остальные, уже вкусившие этой отравы. Они уже начали грызню в своих племенах. Они уже знают оружие, они уже знают, как убивать, они знают, как подчинить себе сородичей. Уже не остановить. Теперь ему придется стать вожаком этих тварей, хотя бы для того, чтобы не давать им воли. Уничтожить их всех? Он стиснул голову руками. Он был уверен, что есть еще надежда сделать их не такими, изгнать уродующий их страх из их естества… Но теперь это стало почти невозможно…

— Господин, прикажи!

Стая. Стая, и он теперь — ее вожак. Дверь распахивается.

— Учитель, это что? Это кто? Зачем?

Он поднимает голову.

— Это моя Стая. — Страшная усмешка на лице. — Дар твоего брата. Моего ученика. — Он смеется. Гортхауэр никогда не слышал ТАКОГО смеха. И ему становится страшно.

А Стая ждет. И Гортхауэр поворачивается к ним. Какое-то новое чувствоподнимается в нем — Мелькор видит, как неуловимо изменилась осанка ученика, сделав его в чем-то схожим с хищным зверем. И орк пятится, и в глазах его животный ужас.

— Ты. Ты пойдешь сейчас за мной, — глухо рычит ученик и быстро, по-рысьи выскальзывает в раскрытые двери. Орки пятятся за ним.

Мелькор сидит совершенно опустошенный, безразличный ко всему.

Даже будучи таким же верным последователем черного учения, как Борондир, я на его месте все равно сейчас бы понял, каково было Эру увидеть, что его творение вышло, мягко говоря, не таким, как он задумал. Если считать, что Мелькор имел право быть таким, как выбрал, и это хорошо, поскольку у каждого есть свобода выбора, так нечего и Валар осуждать. Они тоже сделали свой выбор. Как сделал его и Курумо.

Правда, тут у Мелькора есть дельные мысли. Насчет орков. Хотя я не уверен, что с ними можно было хоть что-нибудь сделать. Правда, имеется мнение, что и у них есть надежда на спасение.

О, если бы Мелькор был таким на самом деле, он сумел бы найти общий язык с собратьями… Так почему же не нашел? Может, я наконец пойму, чья тут вина? Ведь это и вправду неправильно, чудовищно неправильно, что такой могучий Вала, такой творец — изначально — пал в такую бездну злодеяний… Может, и вправду не только его вина?

Серая скала, кое-где поросшая хиленькими сосенками. Ветер. Словно продолжение скалы, неподвижный, сидит на скале майя Курумо. Ему все равно. Он погружен в свои размышления. Первоначальная буря чувств и сомнений, отчаянье и обида улеглись. Теперь он был способен размышлять спокойно, хотя жгучая боль осталась. Несправедливость — вот было верное имя тому, что произошло.

Он хотел быть первым. Зачем? Чтобы быть первым. Он способен быть первым и достоин этого. Он знал это. Он знал и то, что вряд ли кто сейчас среди Сотворенных мог сравниться с ним знаниями. Что он пытался сделать? Он пытался повторять других. Не выходило. Он страдал. Он еще не знал имени этому чувству, но потом его назовут — зависть. Он не мог того, что могли другие, хотя знал то же самое, даже больше. И умел больше. Учитель говорил ему — будь собой. Он — стал. Он нашел то, в чем он не просто был первым — единственным. И что он получил взамен? Холод и презрение. За что? За то, что сделал так, как считал нужным? Сделал то, чего хотел от него Учитель, — стал собой? Это было несправедливо. Так же несправедливо, как отношение к нему Ауле.

И куда теперь? К кому идти?

А почему — к кому-то надо идти? Почему не… стать собой?

Он рассмеялся. Как просто. Он — сам по себе. Мелькор сильнее в творении, чем прочие Валар. Что же, он взял знания ото всех. Он нашел то, в чем он лучше остальных. Он сумел подчинить орков. Он сумел заставить их слушаться. Он нашел их суть и вылепил из нее то, что нужно сейчас. Он нашел — Силу. Силу, которая могла защитить и Учителя, и Эллери. Он — не хочет. Пусть. Больше он не станет унижаться ни перед ним, ни перед Валар. Теперь он сам хозяин своего Пути — разве не так говорил Учитель? Каждый свободен выбирать Путь. Его Путь — отойти в сторону. Валар придут сюда — он не сомневался. И тогда будет видно, кто был прав. Валар или Мелькор. А он будет смотреть. Он будет честен. Он вернется в Валинор, он ничего не станет скрывать. Он не скажет ни слова во вред Мелькору. Пусть будет то, что должно быть. Он был уверен, что окажется прав.

Ведь Учитель сказал — будь собой. И хотя Учитель поступил с ним несправедливо, Курумо благодаря ему осознал себя. И теперь он будет поступать так, как ему велит его суть.

Это было легко.

Он был благодарен Мелькору за это.

Но Учитель был несправедлив. Он любит Эллери. Но он не любит его.

Он не знал имени этого чувства — зависть, но что такое ненависть, он знал. Он видел Тулкаса и его майяр. Раз ненависть родилась в нем — пусть будет.

Будь собой, говорит Учитель.

Разве не так?

Он легко расстался с Учителем. Теперь, когда он разобрался в себе, он даже с какой-то жалостью смотрел на Мелькора. Улыбнулся.

— Учитель, я ухожу от тебя. Мой Путь — не с тобой, я наконец понял это. Но я благодарен тебе. Ты помог мне понять себя. Теперь я — буду собой. Прощай.

Мелькор не стал останавливать его. Право выбора — священно.

Священно…

Взгляда Мелькора никто бы не выдержал в этот день — слишком много боли. Но он и сам не выдержал бы чужого взгляда…

…В кругу Маханаксар стоит Курумо, спокойно и смиренно. Прекрасные лики Валар неподвижны. Здесь нет нужды говорить словами. Мысли.

Ты видел. Он искажает Замысел.

Не мне судить. Не я зрел Замысел Единого.

Ты видел его творения. Ты видел Валараукар.

Да.

Ты видел урулоки.

Да.

Ты видел его избранных, тех, что исторг он из числа Эрухини, дабы и их обучить созданию Зла, сделать орудиями своими?

Видел. «Я видел все. Зло это или добро — мне безразлично. Он предпочел их мне».

Ты видел орков.

Да. Видел.

Скажи — ты видел. Ты можешь судить. Скажи, это — зло?

Зло? Не знаю. Но зло он причинил мне. Он заставил меня страдать из-за того, что любил Эллери больше меня. Стало быть, это — зло, и они тоже зло. Что же, я не солгу.

Это — зло.

…Это чувство — у него нет имени. Но оно порождает иное — у него есть имя. Воплощение его — Тулкас. Оно дрожит, приглушаемое, но все равно рвется, рвется вверх… и эту нить чувствуют те, кто неподвижно восседает в Маханаксар. Он слышит их мысли.

Это нарушение Замысла. Значит, это зло.

Зло должно быть уничтожено.

…Есть и иные мысли — но они слишком робки, чтобы пробиться через это тяжелое и уверенное — это Зло.

Зло должно быть уничтожено.

Тогда брат наш будет исцелен.

Нет! Он потеряет то, что дорого ему! Это не исцеление!

Он уничтожил то, что дорого другим. Пусть узнает сам, — уверенный гнев.

Пусть узнает. Пусть отречется.

Отречься от себя — невозможно. Мы изуродуем его сущность.

Он изуродовал сущность Эрухини.

Они не стали орками.

Они стали иными. Он дал им — Смерть.

…Молчание. Полная тишина, страшная, гнетущая.

Он не имел права это делать.

Они не имеют права существовать.

Искаженные должны быть уничтожены.

Но если их можно исцелить?

…Курумо усмехается. Время его слову.

Их нельзя исцелить. Ни Искаженных, ни совращенных Эрухини. Они не захотят меняться.

Мы не можем нарушить их право выбора.

Их не было в Замысле.

Тогда они должны быть уничтожены.

Он должен быть заточен, дабы более не мешал осуществлению Замысла.

Изгнан.

Уничтожен.

…И Курумо вдруг ощущает прилив еще одного чувства, сходного с радостью. Только в нем есть нечто нечистое, и Курумо прячет его в глубь сути своей. Это какое-то странное осознание своей правоты. Этому чувству еще нет имени, но его назовут — злорадное торжество. Он не сказал ничего. Все решилось само. Он будет ждать.

Честно говоря, я злился все больше и больше. Ну хорошо, пусть во всем виноват один Курумо. Он стравил Валинор и Мелькора, он сделал из орков войско — но разве потом Мелькор этим войском не пользовался? Еще как пользовался! Или и это потом будет пристойно объяснено? Если уж Мелькор так благ, мог бы и отказаться, по-другому воевать, по-честному.

…Как будто меня упорно хотели уверить, что всего, что было, на самом деле не было никогда…

Мелькор много дней не выходил из замка. И однажды под вечер вернулся Гортхауэр. Вошел тихо, по-звериному, осторожно ступая. «Зверь. Вожак Стаи».

— Я увел их, Учитель. Приказал им быть там, где обитают Ахэрэ. Они не посмеют нарушить приказа. Ахэрэ не дадут им разбежаться.

— Все равно уже не остановить. Он дал им умение делать оружие. Он дал им умение убивать. Они познали вкус безнаказанного убийства, вкус силы. А виноват я. Не разглядел. Не понял. Может, я успел бы, сумел что-то сделать с ним, направить его…

— Каждый выбирает свое, Учитель. И даже укажи ты ему Путь — если он не сумеет идти по нему, то какая польза от знания Пути?

Мелькор поднял тяжелый взгляд на Ученика. Страшное откровение — Курумо. Часть души. Часть своего «я». Ведь сам создавал это совершенное тело, любовно творил каждую черточку лица, вливал в неподвижное еще существо душу и жизнь, отдавал ему часть своего живого сердца…

«И это — я? И все, что мне ненавистно, я вложил в него, пытаясь избавиться от самого себя? А теперь изгнал прочь? Это слишком ужасно, слишком похоже… Или я — такой же, как Эру? Или его так искалечили там, в Валиноре?»

Поздно.

Но ведь Гортхауэр совсем иной, хотя и брат ему…

Он вздрогнул, пораженный внезапной мыслью.

«Он ведь тоже принес мне свой дар. И не чашу — кинжал. Орудие смерти. Да, он был со мной. Он способен творить. Но — ведь орки послушались его. И как он тогда изменился — стал похож на зверя… Или я не знаю, что у него внутри? Я так настороженно встретил его, когда он пришел ко мне из Валинора… может, я был прав, я не должен был доверять ему? Нет, он же был со мной, он же любит Эллери…»

Но сомнение уже зашевелилось в его душе. И словно лавина, хлынули воспоминания, но теперь он видел все совсем по-другому…

«Он учит Эллери ковать оружие и сражаться… Курумо обучил орков. Нельзя, нельзя этого позволить. Нет! Я не позволю калечить их души! Он сделает из них тварей, подобных тем оркам… Нет, нет… Кому верить?.. Я один, я совсем один… Лучше и остаться одному. Верить себе — такому, какой я есть. Но как я прогоню его? Может, я ошибся? Может, он — то, чем кажется?»

— Ты учишь Эллери делать мечи. И сражаться. Зачем?

— Я страшусь за них. Они должны уметь защитить себя.

— А если они не для защиты воспользуются твоим знанием?

Гортхауэр покачал головой.

— Я люблю их. Я доверяю им. Они — не такие.

— Откуда ты знаешь, какими они станут, если ты научишь их убивать?

— Я учу их не убивать. Защищаться.

Мелькор молчал.

— Иди, Гортхауэр. Ступай. Оставь меня одного сейчас.

Гортхауэр, как обычно, коснулся руки Учителя на прощанье и пошел прочь. Он не заметил, как чуть дрогнула рука Учителя, словно прикосновение было ему неприятно.

Его ждали Гэлеон и Орэйн. Курумо? Да Эру с ним, пусть идет, куда ему угодно. Гортхауэр передернул плечами. Неприятно было вспоминать об орках. Он бежал по улицам деревянного города, среди украшенных затейливой резьбой домов, приветливо улыбаясь Эллери, которые хорошо знали и любили его. А там, у реки, была кузница, где они с Орэйном работали. Немногие из Эллери учились у Гортхауэра; им пока оружие и искусство боя казалось не более чем увлекательной игрой. Да он и надеялся, что это игрой и останется. Он не говорил этого Мелькору, не считая это важным, хотя и не стремился этого скрывать.

У Гэлеона ярко блестели глаза — так было всегда, когда он задумывал что-либо новое. Гортхауэр не успел ничего сказать, как тот схватил его за руки и заговорил возбужденно:

— Я понял, понял!

— Что понял? — опешил Гортхауэр.

— Да я все не могу забыть чашу Курумо. Я мучился, сам не понимая почему, а потом понял — я хочу открыть красоту золота. Истинную красоту. Мы считали золото тяжелым и надменным металлом, но ведь нет дурных и хороших камней и металлов, надо лишь уметь слушать их! И я понял, я сделаю!

Орэйн посмеивался, щуря ясные синие глаза. Он хотел что-то сказать, но не успел — вошел Эллеро и сказал:

— Учитель зовет тебя, Гортхауэр.

Голос Мелькора был сух и холоден, как зимний ветер, что несет с севера секущую ледяную крупу. Глаза смотрят отстраненно.

— Я решил вот что. Что случилось, то случилось. Время обратно не повернуть. Но орки послушались тебя. Ты сумеешь держать их в узде. Ты сумеешь укротить и прочих, еще более диких. Ступай. Я надеюсь на тебя.

— Ты отсылаешь меня? — еще не веря, спросил Гортхауэр.

— Я больше ни на кого не могу в этом положиться. В тебе есть то, что заставляет других повиноваться.

Гортхауэр покачал головой.

— Это не лучшее во мне. И если я стану только укротителем орков, то не буду ли я таким же, как они?

— А ты не подумал, что именно поэтому они и подчинились тебе? Именно потому, что в тебе есть понятное им? И что я вправе приказать тебе сделать то, о чем сейчас прошу?

Гортхауэр был ошеломлен. Он не мог представить себе, что Учитель, которого он — сам из народа создателей — боготворил, мог оказаться неправым или несправедливым. Как ребенок в детстве верит в непогрешимость своих родителей, так он верил Мелькору. И, значит, виноват во всем он сам. Но в чем? Что он сделал? Понять он был не в силах. Просить объяснения — не осмеливался. «Может, его гнев утихнет и он скажет мне? А может, он действительно только мне может доверить это дело».

И он схватился за эту мысль, как за соломинку, и принялся убеждать себя…

— Хорошо, — через силу выговорил он. — Я повинуюсь.

Вот оно. Не мог представить, что окажется несправедливым или неправым. Вот и с Борондиром то же самое. Честно говоря, и я так же уверен в справедливости Эру. И мне тоже ни-че-го не докажешь. Неужели правды — две? «Как ребенок в детстве верит в непогрешимость своих родителей, так он верил Мелькору. Понять он был не в силах. Просить объяснения — не осмеливался».

Вот в этом-то все и дело. Слепое обожание. Даже мы, нуменорцы, Верные, и то проклинали Валар и Эру, когда погиб наш остров. Эти же готовы простить все, что он делает и с ними, и с другими. Какая-то болезненная радость и готовность к мукам… Не понимаю. Не понимаю!

Правда, кто знает, каким бы был я, если бы меня воспитывали по-другому. Когда я был юн, мне тоже хотелось красиво умереть на глазах у всех за нечто великое, и чтобы еще самому посмотреть, как все будут убиваться над моей могилой и восхвалять меня, такого юного, но великого душой. Попади я в это время не под суровую руку моего отца, а к такому же воспитателю, каким здесь описывается Мелькор, то и я бы, наверное, тоже боготворил его и рад был бы от него претерпеть любое унижение. Но мне все же не приходилось переживать такой влюбленности в наставника. Уважал — да. Любил — но не так. Хотя, наверное, это очень даже возможно. Могу даже понять тех, кто мучит себя ради своего божества — особенно в наше время, когда кажется, что все слишком спокойно. Как в болоте. Дела нет, ищешь какой-то выход, душа рвется. Вот и выворачиваешься наизнанку ради чего-нибудь…

Он был совсем спокоен, прощаясь с Орэйном и Гэлеоном, даже улыбался.

— Ты надолго? — спрашивал мастер. — Я хотел бы, чтобы ты был рядом. Ты хорошо понимаешь в этом деле.

— Да. Только мне мечи лучше удаются, — невесело усмехнулся Гортхауэр. — Что же, каждому свое.

— Ты когда вернешься?

— Не знаю.

Здесь было дикое место. Высокая стена черных зубчатых гор, прорезанная широким ровным ущельем, похожим на след от удара меча. Дома он не стал себе строить. Хватит и пещеры. Ахэрэ предпочитают глубокие подземные обиталища. Они изрыли недра здесь, как черви точат дерево. Но по любому зову они являлись к Гортхауэру.

Орки слушались его, как собаки — Оромэ. А он ненавидел их. Они и память о Курумо стояли между ним и Учителем. Он не пытался исцелить орков, вернуть им прежнюю суть, искореженную Страхом. Он просто знал — на это ему не хватит сил. И никому не хватит. Что же, остается только взять этот самый страх, как плеть, как узду, и этим страхом держать орков в повиновении. Это было настолько против егожелания, что иногда хотелось обрести этот непонятный дар, который Учитель дал Эллери. Дар смерти. Он думал о смерти как о свободе. Свободе от долга перед Учителем.

«Учитель сказал — это можешь сделать только ты. Наверное. Наверное, во мне и правда есть то, что орки признали своим. Признали меня за вожака. Но если бы я был таким, я не ненавидел бы их так. Но иначе он не отослал бы меня сюда. Не удалил от Эллери. Он знает лучше. Я, наверное, вправду добра им не принесу…

Я боюсь послать ему весть о себе. Не обрадуют его эти вести. Да и сам он не посылает мне вестей. Наверное, я противен ему… Если бы не Гэлеон, не друзья — я совсем ничего не знал бы о том, как они живут.

Как там Учитель?»

…А он уговаривал себя, пытался убедить доводами разума — ничего не помогало, и все не утихала тревога, и горечь переполняла сердце; и в тишине ночи, меряя шагами бесконечные коридоры и высокие залы замка Хэлгор, он вел нескончаемый спор с самим собой — самым жестоким и страшным собеседником…

Он был прежним со своими учениками. Говорил с ними, слушал их, улыбался, а сердце все жестче сжимали ледяные когти. Ему не нужен был сон, и он завидовал тем, кому ночь приносила забвение и избавление от печалей. Для него каждая минута одиночества превращалась в пытку, каждая ночь становилась цепью изматывающих, болезненных и бесполезных размышлений. Он пытался заставить себя не думать об этом. И не мог.

«Я пожертвовал им ради Эллери. Он увел орков. Он может ими повелевать. Даже те, дикие, и то уже слышали о его власти и страшатся ослушаться его слова. Он сумеет не дать им начать кровавые распри и войну против всех, кто не из их рода…

Да нет, ты пожертвовал им ради своего спокойствия. Ты просто испугался, что он станет именно вожаком этих тварей. И — отдалил его. Изгнал туда, где Ахэрэ — если ты прикажешь — обуздают его.

Ты с самого начала оскорблял его недоверием. И тогда, когда он пришел, и теперь.

Ты — боишься его?

Я боюсь за Эллери.

Ты не уверен в том, кого ты сам сотворил?

Да…

Не уверен в себе?

Да.

Почему же он за это должен расплачиваться? Отвечай сам. Ты несправедлив.

Я боюсь себя. Боюсь того, кого создал…

Я хочу видеть его. Я хочу говорить с ним — но я боюсь его. А второй раз я не смогу оттолкнуть его. И, что бы он ни сказал, я поверю. Я не сумею понять, где правда, а где ложь. Воистину, мы слепы с теми, кого любим… Нет, пусть все останется как есть…»

А разве благородно ради собственного душевного спокойствия мучить другого? Правда, как сказал Борондир, они — люди, со всеми их пороками и страстями. Тогда какого же балрога принимать Мелькора правым во всем? Он и сам вроде бы сомневается и раскаивается. Тогда уж и остальным все простить нужно. Не только тем, кто идет за тобой, но и тем, кто против тебя. Если он все понимает, то почему не смог понять своих собратьев?

Вообще-то человека легче понять и простить, тут он прав. А Валар не люди. То есть когда-нибудь люди, может, и станут такими же, как они. Но Борондир считает, что тогда человечеству конец… Вот как.

Но душа его не знала покоя, и сердце рвалось надвое. Он старался чаще бывать со своими учениками, и их радовало это — но жить среди них уже не мог. И затемно седлал он крылатого коня или черным ветром летел к деревянному городу. Город спал, и он долго блуждал без цели по улочкам между медово-золотых домов…

По-прежнему дети приходили к нему. Только истории, что рассказывал он, становились все печальнее.

«Что происходит с тобой, Учитель? Для всех ты такой же, как прежде, но я вижу — ты стал иным… Ты улыбаешься, но глаза твои печальны; ты с нами, но мысли твои далеко, и кто знает их? Я вижу, печаль на сердце у тебя, но как спросить?

Почему твой Ученик покинул нас? Дом его пуст, и высоко поднялись печальные травы у стен его… Учитель, почему он не возвращается к нам?

Кто мог, кто смел ранить сердце твое, почему ты таишь эту боль — ведь мы любим тебя, каждый из нас отдал бы и саму жизнь, чтобы помочь тебе… А ты словно стеной отгораживаешься от нас — зачем? Ведь когда болит сердце, это видно, а я рождена Видящей…

Скажи, что с тобой, Учитель? Что мучит тебя, Учитель? Стремителен полет крылатого коня, звездный свет родниковой водой омывает лицо всадника — горе в твоих глазах, и нет тебе покоя… Что гонит тебя, что мучит тебя? Скажи мне, ответь мне — я не смею спросить… Чем помочь тебе, Учитель? Учитель…»

А это кто еще? Непонятно. Хотя мотивы все те же — любимый Учитель, за которого сладко умереть. Вот зачем, видимо, был дан им дар Смерти — чтобы умереть за Мелькора! Кто-то, видимо, из его эльфов, Эллери Ахэ. Наверное, потом прояснится. Вот только кто мог знать эти мысли? О таком обычно другим не рассказывают. Гортаур-то знал, что переживал сам. Он откровенничал, каясь. Может, так же каялся и Мелькор, пусть записавший эту историю и говорит, что Учитель об этом распространяться не любит. Так что же, и все участники тоже на исповедь ходили? Сомнительно. Но — красиво. Я полагаю, что многое тут домыслено, хотя наверняка в основе лежит истинное происшествие. Я решил пока верить всему. Всем событиям, хотя истолковать их, наверное, я мог бы иначе, чем здесь. Но тогда я уподоблюсь поклонниками Тьмы, которые объясняют все только в пользу своего бога…

В самом начале осени Гортхауэр вдруг получил весть от Гэлеона. Тот звал его посмотреть на свой осуществленный замысел. Он писал, что решил устроить праздник по этому поводу. Звал Гэлеон — не Мелькор. И Гортхауэр отважился. Ведь никто ему не запрещал покидать эту пустынную землю…

Он так долго жил среди Эллери Ахэ, что во многом стал похож на них. Он научился понимать и ценить тепло и холод, радость огня в очаге в морозный день, костра в зябкую осеннюю ночь, искры факела в ночь весеннего праздника. Он научился любить звенящий мороз и черный лед зимнего ночного неба, мягкое сонное величие заснеженного леса, отблеск зари на замерзших озерах, и падение шапки снега с ветки в тишине лесной чащи. Он полюбил радостную усталость доброго труда — после дня в кузнице, среди раскаленного металла, шумных вздохов мехов и звенящего стука молота, когда он смотрел на искусную свою дневную работу и наивная радость и гордость распирали грудь. Усталость не была властна над ним — но он все равно ложился, погружая себя в омут мыслей и мечтаний о чем-то новом, что он сделает, обязательно сделает завтра, только настанет день. Он научился получать удовольствие во вкусе еды и питья… Ему ничего этого не нужно было — он был майя. Но он хотел знать то же, что и они. И он переделывал себя, становясь почти одним из них. Он понимал, что это скорей игра, чем превращение, но играл он честно. И все же он не знал сна. Он не знал боли. Он не знал очень многого, и это еще не было ему дано.

В Дом Пиршеств он пришел самым последним, чтобы, смешавшись с толпой гостей, не попадаться на глаза Мелькору. Гортхауэр отчаянно хотел быть одним из этой радостной толпы, но не мог — они были веселы, и сердца их были легки. Он сел в дальнем углу зала, в тени, подальше от того конца стола, где уже сидел Мелькор рядом с виновником торжества. Мелькор улыбался и что-то говорил своим соседям, и все смеялись, и сам Вала смеялся в ответ… «Какая улыбка… Совсем прежний. Учитель, что же я сделал такого, что погасла твоя улыбка? Почему так тяжел был твой взгляд, когда ты говорил со мной? Чем виноват я перед тобой?» Ему страстно захотелось, чтобы его увидели, подойти, заговорить… Но он представил, как эта улыбка погаснет, и все это увидят, и все, все будут думать, что он виноват… А если и правда виноват?.. Гортхауэр еще глубже спрятался в тень.

Творение Гэлеона лежало на черном деревянном простом подносе, и каждый брал в руки это чудо, и постепенно тишина наполняла зал, и лишь изумленный шепот и вздохи слышались среди золотистого колыхания пламени свечей. Это был венец из двух переплетенных гибких ветвей с распустившимися листьями и цветами. Золото жило. Игра теплого света на поверхности — где-то полированной, где-то шероховатой или прочеканенной — заставляла листья шевелиться тихо, словно на ветру. У золота был разный цвет, видимо, Мастер брал металл разной чистоты, и цветы были светлей листьев, а листья — ветвей. При каждом повороте венца живые ветки играли, и, если долго смотреть на них, казалось, что слышится тихая музыка. Это не был надменный тяжелый металл — золото было мягким и ласковым, и блеск его стал тихим теплым светом.

Венец осторожно передавали из рук в руки, и каждый, отдавая его соседу, словно оставлял себе частичку того странного наваждения, что источал венец. Гортхауэр держал его на кончиках пальцев, будто боялся смять трепетные живые листья. Казалось, капельки росы ползут по листьям, и, хотя он знал, что это лишь игра света, созданная волшебной рукой Гэлеона, он никак не мог понять, почему влага не падает вниз, на его руки. Он не замечал, что уже стоит и все видят его. Его пальцы слегка дрожали, и, как под ветром, дрожали листья. Он не видел и не слышал никого вокруг. Он смотрел.

— Почему ты здесь? Почему пришел тайком?

Руки его дрогнули, и венец упал на пол… Жалобный вздох разнесся по залу, кто-то вскрикнул. Гортхауэр стоял, в ужасе глядя то на потерянное лицо Гэлеона, то на то, что мгновение назад было чудом. Он не осмелился посмотреть на говорившего. Он повернулся — медленно, как поворачиваются смертельно раненные, перед тем как упасть, — и бросился прочь…

— Гортхауэр, постой! — он вскочил и бросился следом — но поздно. «Что наделал я, слепая жестокая тварь… Даже простые мои слова так оскорбили его. Как же я измучил его…»

И что ж было не пойти, не поговорить, не извиниться? Истинное великодушие не в том, чтобы запереться и страдать, а в том, чтобы признать перед всеми свою неправоту и попросить прощения.

Но все же задевает. Ох, задевает… Хотя и непривычны мне такие писания, но все же трогает. Если, конечно, забыть, что это Враг и его последыш…

Когда Гэлеон наконец решился подойти к дому на окраине, он увидел лишь распахнутую дверь и груду обломков на полу. Дом был пуст. Гортхауэр ушел — навсегда…

«Когда-то Эру испугался своего творения, потому что Мелькор был сильнее его. Он счел его злом. Вот и я испугал своего создателя. Хотя я вряд ли сильнее его. Нет, не это его испугало. Что-то злое есть во мне — иначе почему орки признал меня за вожака?

Но зачем же он не изгнал меня сразу, зачем заставил полюбить его?! Может, думал, что меня можно переделать, ведь надеялся же он исцелить орков…»

Уйти от всех. Уйти.

«Учитель, почему же мне ты не дал дара смерти? Почему?»

А вот любопытно — если бы Мелькору хоть раз в голову пришли такие мысли? И бросился бы он с рыданьями на грудь Манвэ? Все так хорошо кончилось бы — и благополучно, и красиво, и чувствительно… А Гортаура мне прямо-таки жаль. Надо же — так получить. Я бы на его месте, если бы мне лет семнадцать было, может, вообще утопился бы или повесился. А он тут по мыслям аккурат лет семнадцати. Молодой майя, одно слово…

Он шел не останавливаясь. Куда — сам не знал. Наверное, найдется где-нибудь место, где он сумеет успокоиться. Разобраться в себе.

Дней он не считал. Просто шел. И однажды остановился и огляделся вокруг. Холмистая равнина без единого деревца, травы, валуны да ручьи…

Одиночество не показалось страшным. Просто время вдруг остановилось тоже. Нет ни былого, ни грядущего. Безвременье. И уже не хочется никуда идти, уже нечего искать…

— Ортхэннэр! — долетел однажды откуда-то зов. Время вернулось.

Он вздрогнул. Вскочил на ноги.

— Ортхэннэр! Где ты? Не прячься, где ты?

Бежать. Бежать, скорее…

— Ортхэннэр, подожди! Почему ты бежишь? Выслушай!

Он обернулся. Равнодушное спокойствие вдруг охватило его.

— Я уже и так все понял. Ты отдалил меня от Эллери потому, что во мне есть нечто, роднящее меня с орками. Иначе они не слушались бы меня. Так?

Мелькор молчал.

— Я подчинился твоему приказу. Я держу орков железной хваткой. Но я все же не орк. Я устал. Я больше не могу. Для иного я создан. Не только для того, чтобы повелевать орками. Некогда ты дал Эллери дар Смерти. Дай и мне этот дар. Или я не заслужил?

— Я не могу…

— Не можешь? Или — не хочешь?

— Не могу! Ты — не Эллери. Ты — иной. Мы — творцы, мы сами — часть этого мира, и если любой из нас уйдет из этого мира… погибнет… что-то в Арте тоже умрет — безвозвратно. Мы можем разрушить — и создать заново, но если не будет создателя, то кто вернет погибшее?

— Стало быть, — после некоторого молчания промолвил Гортхауэр, глядя в лицо Учителю, — ты жертвуешь мной — Арте? Считаешь, что вправе, раз сотворил меня?

Мелькор молчал.

«Неужели и этот покинет меня?»

— Но, может, там, в Валиноре, сочтут, что меня лучше уничтожить, и Арта от этого мало потеряет… Может, они правы.

— Изменившего простят, изменившегося — никогда. Они… да, они уничтожат тебя. Но ты не уйдешь. Я не отпущу тебя.

А чего бояться? С чего Мелькор вообразил, что с Гортауром вообще что-то сделают? Не люблю «если бы». А вдруг все было бы не так — вдруг Манвэ признал бы, что не прав, захотел бы встретиться с братом своим? Только тот, кто сам замыслил злое, может подозревать зло в других, вот что я скажу.

— Опять опасаешься за свое спокойствие? Почему ты снова не даешь мне сделать выбор?

— Потому что я люблю тебя. Потому, что я был не прав, а ты — прав. Я прошу у тебя прощения, Гортхауэр. Я повторю это перед всеми. Прошу тебя — останься.

Гортхауэр долго смотрел в глаза Учителю. Взгляд его был непроницаем. Затем он медленно кивнул.

— Я останусь с тобой. Но я уже не свободен. Если я оставлю орков делать то, что им вздумается, — что будет? Кто сможет, кроме меня?

Мелькор опустил голову. Этого уже не исправить.

— Я не знаю ответа, Гортхауэр. Не знаю…

— Я тоже…

Здесь была еще одна приписка — явно более поздняя, потому как и почерк был другим, да и язык был не ах'энн, а синдарин времен начала образования нуменорских поселений в Средиземье.

«Эта запись поколениями передавалась в нашем роду, и ныне, отдавая ее Страннику, разыскавшему нас, потомков воинов Аст Ахэ, еще живущих на лике Арты, я выполняю завет своих предков — помнить. Да поможет судьба ему создать Летопись, дабы стала она досто…»

Дальше ничего не было. Наверное, утрачен или оборван лист. Что же, теперь я начинаю понимать, как все это создавалось. И Странник — не имя, не прозвище. Это что-то вроде звания, как в каком-нибудь ордене, вроде нашей Гильдии Мореходов. Примерно понятно, чем он, этот орден, занимается. Но где он? Откуда все пошло-то?

Я поймал себя на мысли, что начинаю верить этим записям. И не потому, что они убеждают меня, — именно потому, что они так отличны от всего, что знаю я, потому что временами то, что я в них читаю, кажется мне либо нелепостью, либо ложью. Если бы это была полностью выдумка, то сочинитель уж постарался сделать свою повесть наиболее достоверной и непротиворечивой…

Единый, укрепи меня в вере моей, мне страшно…

Ох, Борондир… Я не уподоблюсь твоему богу. Я не стану молча переживать в одиночку. Я пойду к тебе и попрошу прощения. А потом мы снова станем спорить и ругаться до хрипа, чуть ли не до драки. И снова все будет повторяться. Снова и снова. Но мы все же найдем хоть что-то общее. И ты, и я. Иначе Свет и Тьма воистину будут враждовать до Конца Времен. Кто-то должен начать. Может, как бы это самонадеянно ни звучало, это будем мы с тобой?

ГЛАВА 8

Месяц нинуи, день 9-й

Некоторое время я с Борондиром не встречался. Подспудно меня, конечно, мучила совесть, ведь для человека вроде него нет ничего хуже, как сидеть взаперти и не иметь возможности хоть что-нибудь делать. Не думаю, чтобы работа над глоссарием отвлекла его надолго. Но чем быстрее я разберусь с Книгой, тем скорее решится его судьба.

Я поймал себя на мысли, что в любом случае я отвечаю за его участь. Впервые человек, чья судьба зависит и от моего решения тоже, был для меня не именем на бумаге — я видел его лицом к лицу. И было мне очень не по себе.

А Книга действовала на меня странным образом. С одной стороны, меня с детства учили, что все было не так. С другой стороны, я не мог не признать, что у противников моих предков могло быть на этот счет совсем иное мнение. И Мелькор для них был могучим и милосердным богом-покровителем, а Валар и эльфы — врагами и несправедливыми карателями. Я мог допустить, что действительно существовали эльфы, которые вполне уживались с Морготом. Я вынужден был это признать — язык свидетельствовал за это со страшной неумолимостью. И, стало быть, в Книге слишком многое могло оказаться правдой.

А еще — меня привлекала страстность образов. Я видел и пылкого Гортхауэра, и мудрого смятенного Мелькора, и наивных чистых Эллери Ахэ — и лишь потом, отрываясь от чтения, хватал себя за шиворот — Галдор, ведь это же враги…

Именно потому я старался сейчас не встречаться ни с Борондиром, ни с Линхиром, ни с другими моими знакомыми и сослуживцами. Мне казалось — я совершаю предательство. И я прятался от всех, прятался в эту проклятую Книгу…

Тут стояла четкая дата. А написано-то было сразу на двух языках. Ах'энн и, как ни странно, харадский. Харадский жреческий. На нем записывали в основном хроники и священные тексты. Но, судя по языку, запись очень старая. А в начале и в конце текста начертана руна ах'энн — Эрт. Как сказал мне Борондир, это знак земли, огня и жизни. Словно кто-то поставил подпись.

КЭННЭН ГЭЛИЭ — ЗВЕЗДНОЕ ИМЯ

Год 476 от Пробуждения эльфов

Я помню.

Выбор Звездного Имени — кэннэн Гэлиэ — праздник для всех. И даже среди зимы, она знала, будут цветы. Тем более сегодня — в День Звезды: двойной праздник. Она выбрала именно этот день, а с нею — еще двое, оба двумя годами старше. На одну ночь они трое — увенчанные звездами, словно равны Учителю: таков обычай. Но это все еще будет…

А сейчас — трое посреди зала, и Учитель стоит перед ними.

— Я, Артаис из рода Слушающих Землю, избрала свой Путь, и знаком Пути, во имя Арты и Эа, беру имя Гэллаан, Звездная Долина.

— Перед звездами Эа и этой землей ныне имя тебе Гэллаан. Путь твой избран — да станет так.

Рука Учителя касается склоненной темноволосой головы, и со звездой, вспыхнувшей на челе, девушка выпрямляется, сияя улыбкой.

— Я, Тайр, избираю Путь Наблюдающего Звезды, и знаком Пути, во имя Арты и Эа, беру имя Гэллир, Звездочет.

— Перед звездами Эа и этой землей…

Последняя — она. И замирает сердце — только ли потому, что она — младшая, рано нашедшая свою дорогу? Как трудно сделать шаг вперед…

— Я, Эленхел…

Она опускает голову, почему-то пряча глаза.

— …принимаю Путь Видящей и Помнящей… и знаком Пути, во имя Арты и Эа, беру…

Резко вскидывает голову, голос звенит.

— …то имя, которым назвал меня ты, Учитель, ибо оно — знак моей дороги на тысячелетия…

Знакомый холодок в груди: она не просто говорит, она — Видит.

— … имя Элхэ, Полынь.

Маленькая ледяная молния иголочкой впивается в сердце. Какое у тебя странное лицо, Учитель… что с тобой? Словно забыл слова, которые произносил десятки раз… или — я что-то не так сделала? Или — ты тоже — Видишь?

Ее охватывает страх.

— Перед звездами Эа и… Артой… отныне… — он смотрит ей в глаза, и взгляд у него горький, тревожный, — и навеки, ибо нет конца Дороге… имя твое — Элхэ. Да будет так.

Он берет ее за руку — и это тоже непривычно — и проводит пальцами по доверчиво открытой ладони. Пламя вспыхивает в руке — прохладное и легкое, как лепесток цветка.

«Сердце Мира — звездой в ладонях твоих…»

Несколько мгновений она смотрит на ясный голубовато-белый огонек, потом прижимает ладонь к груди слева.

Учитель отворачивается и с тем же отчаянно-светлым лицом вдруг выбрасывает вверх руки — дождь звездных искр осыпает всех, изумленный радостный вздох пролетает по залу, где-то вспыхивает смех…

— Воистину — Дети Звезд…

Он говорит очень тихо, пожалуй, только она и слышит эти слова.

— А ты снова забыл о себе.

Он переводит на Элхэ удивленный взгляд. Та, прикрыв глаза, сосредоточенно сцепляет пальцы, потом раскрывает ладони — и взлетает вокруг высокой фигуры в черном словно снежный вихрь: мантия — ночное небо, и звезды в волосах…

— Где ты этому научилась? — Он почти по-детски радостно удивлен.

— Не знаю… везде… Мне… ну, просто очень захотелось. — Она окончательно смущена. Он смеется тихо и с полушутливой торжественностью подает ей руку. Артаис-Гэллаан и Тайр-Гэллир составляют вторую пару.

…А праздник шел своим чередом: искрилось в кубках сладко-пряное золотое вино, медленно текло в чаши терпкое рубиновое; взлетал под деревянные своды стайкой птиц смех, звенели струны и пели флейты…

— Учитель, — шепотом.

— Да, Элхэ?

— Учитель, — она коснулась его руки, — а ты — ты разве не будешь играть?

— Ну, отчего же… — Вала задумался, потом сказал решительно: — Только петь будешь — ты.

— Ой-и… — совсем по-детски.

— И никаких «ой-и»! — передразнил он на удивление похоже и, уже поднимаясь, окликнул: — Гэлрэн! Позволь — лютню.

Все умолкли разом: Учитель сам будет играть… Странный выдался вечер нынче, что и говорить!

Только что — смех и безудержное веселье, но взлетела мелодия — прозрачная, пронзительно-печальная, и звону струн вторил голос — Вала пел, не разжимая губ, просто вел мелодию, и тихо-тихо перезвоном серебра в нее начали вплетаться слова — вступил второй голос, юный и чистый:

Андэле-тэи кор эме

Эс-сэй о анти-эме

Ар илмари-эллар

Ар Эннор Саэрэй-алло…

О ллаис а лэттп ах-энниэ

Андэле-тэи кори'м…

Два голоса плели кружево колдовской мелодии, и мерцали звезды, и, даже когда отзвучала песня, никто не нарушил молчания — эхо ее все еще отдавалось под сводами и в сердце…

…пока с грохотом не полетел на пол тяжелый кубок.

Собственно, сразу никто не разобрался, что происходит; Учитель только сказал укоризненно:

— Элдхэнн!

Дракон смущенно хмыкнул и сделал попытку прикрыться крылом.

— И позволь спросить, зачем же ты сюда заявился?

Резковатый металлический и в то же время какой-то детский голосок ответствовал:

— Я хотел… как это… поздравить… а еще я слушал…

— И как? — поинтересовался Вала.

Дракон мечтательно зажмурился.

— А кубок зачем скинул?

Дракон осторожно подцепил помянутый кубок чешуйчатой лапой и со всеми предосторожностями водрузил на стол, не забыв, впрочем, пару раз лизнуть тонким розовым раздвоенным язычком разлитое вино.

— Так крылья же… опять же хвост…

Он таки ухитрился, не устраивая более разрушений, добраться до Валы и теперь искоса на него поглядывал, припав к полу: ну как рассердится?

— Послу-ушать хочется… — даже носом шмыгнул — очень похоже — и просительно поцарапал коготком сапог Валы: разреши, а?

— Ну, дите малое, — притворно тяжко вздохнул тот. — Эй!., а эт-то еще что такое?

Элхэ перестала трепать еще мягкую шкурку под узкой нижней челюстью дракона — дракон от этого блаженно щурил лунно-золотые глаза и только что не мурлыкал.

— А что?., ну, Учитель, ну, ему ведь нравится… смотри!

Однако! Любопытно, а такая изощренно-жестокая тварь, как Глаурунг, тоже из такой милашки выросла? Нет, я понимаю, что драконы разные — судя по сказанию «О драконах», но не может же быть такого, чтобы наши предки не знали ни единого «доброго» дракона, если таковые были. Или на них выпускали других, «недобрых»?

Начинаю понимать. Мелькор любил только тех, кого воспитывал сам, и тех, кто, так сказать, «принимал его Путь». Иначе не выходит. В таком случае справедливым я его вряд ли назову.

Но, стало быть, он все же был способен любить…

…Здесь было так холодно, что трескались губы, а на ресницах и меховом капюшоне у подбородка оседал иней. Она уже подумала было — не вернуться ли, и в это мгновение увидела их.

Крылатые снежные вихри, отблески холодного небесного огня — это и есть?..

— Кто вы?

Губы не слушались. Шорох льдинок, тихий звон сложился в слово:

— Хэлгэайни…

Она улыбнулась, не ощущая ни заледенелого лица, ни выступившей в трещинах рта крови.

Она не смогла бы объяснить, что видит. Музыка, ставшая зримой, колдовской танец, сплетение струй ледяного пламени, медленное кружение звездной пыли… Она стояла, завороженная неведомым непостижимым чудом ледяного мира — мира нелюдей, Духов Льда.

«Откуда же вы…»

Она уже не могла спросить — только подумать. Не знала почему — время остановилось в снежной ворожбе, и не понять было, минуты прошли — или часы. Была радость — видеть это, не виданное никем.

Они услышали.

«Тэннаэлиайно… спроси у него…»

Шесть еле слышных мерцающих нот — имя. Она повторила его про себя, и каждая нота раскрывалась снежным цветком: ветер-несущий-песнь-звезд-в-зрячих-ладонях. Тэннаэлиайно. Она смотрела, пока не начали тяжелеть веки, и звездная метель кружилась вокруг нее — это и есть смерть?.. — как покойно… Уже не ощутила стремительного порыва ветра, когда черные огромные крылья обняли ее.

— Элхэ… вернись…

Как тяжело поднять ресницы… Ты?.. Тэннаэлиайно… Нет сил даже улыбнуться. Как хорошо… Он погладил ее серебристые волосы:

— Все хорошо. Теперь спи. Птицы скажут, что ты у меня в гостях, никто не будет тревожиться.

Она прижалась щекой к его ладони и снова закрыла глаза.

— Учитель… Ты так и просидел здесь всю ночь?

— И еще день, и еще ночь. Как ты?

— Я была глупая. Мне так хотелось увидеть их… Хэлгэайни. Они… они прекрасны. — «И похожи на тебя…» — Я не сумею рассказать… Но я бы… я бы умерла, если бы не ты. Прости меня…

— Сам виноват. Я знаю тебя — не нужно было рассказывать. После той истории с драконом…

На щеках Элхэ выступил легкий румянец.

— Ты не забыл?

— Я помню все о каждом из вас. Конечно, тебе захотелось их увидеть.

Она опустила голову:

— Ты не сердишься на меня, Тэннаэлиайно?

— Не очень. — Он отвернулся, пряча улыбку. — Подожди… как ты меня назвала? Они — говорили с тобой?

— Я не уверена… Я думала, мне это приснилось. Просто это так красиво звучит…

— Они редко говорят словами… — Поднялся. — Я пойду. Есть хочешь?

— Ужасно!

Он рассмеялся:

— В соседней комнате стол накрыт. Потом, если хочешь посмотреть замок или почитать что-нибудь, — спроси Нээрэ, он покажет.

— Кто это?

— Первый из Духов Огня. Ты их еще не видела?

Она склонила голову набок, отбросила прядку волос со лба:

— Не-ет…

— Они, правда, не слишком разговорчивы, но ничего. Я скоро вернусь.

— Нээрэ!..

Двери распахнулись, и огромная крылатая фигура почтительно склонилась перед девочкой. Она ахнула, заворожено глядя в огненные глаза.

— Это ты — Дух Огня?

— Я. — Голос Ахэро прозвучал приглушенным раскатом грома.

Элхэ протянула ему руку.

— Осторожно. Можешь обжечься. Руки горячие. Эрраэнэр создал нас из огня Арты…

«Эрраэнэр — Крылатая Душа Пламени…»

— …Я понимаю его, когда он говорит, что любит этих маленьких.

— Ты знаешь, что такое — любить?

Валар не знают чувств, не знают, что такое любить, а балрог — знает. Очень любопытно. Стало быть, они убивали любя. Есть еще такая «Песнь о Хурине», сложенная еще в Белерианде, в которой говорится о том, что балроги своими огненными бичами истязали пленников, дабы развязать им язык. Тоже, наверное, любя…

Нээрэ долго молчал, подбирая слова.

— Они… странные. Я бы все для них сделал. — Он запахнулся в крылья, как в плащ, в огненных глазах появились медленные золотые огоньки; задумался. — Такие… как искры. Яркие. Быстрые. И беззащитные.

На этот раз он умолк окончательно.

— Проведи меня в библиотеку, — попросила Элхэ.

Балрог кивнул.

Едва увидев того, кто — в расшитых золотом черных одеждах — стоял у стола, она почувствовала, как по спине пробежал неприятный холодок. Понять причину этого она не могла, потому всегда упрекала себя за смутную неприязнь к Курумо.

Фаэрни Курумо. Но ведь Гортхауэр — просто Гортхауэр, хотя — тоже фаэрни, а вспоминаешь об этом мимолетно, когда видишь, что даже раскаленный металл не причиняет его рукам вреда…

— Что ты здесь делаешь?

Вопрос, хоть и заданный голосом мягким, почти ласковым, заставил ее смешаться; она беспомощно пролепетала:

— Я?.. Я в гостях… у Учителя…

— Зачем?

Она с трудом справилась с собой:

— Просто… Ничего особенного. А что ты читаешь?

Он снисходительно улыбнулся:

— Тебе еще рано, девочка. Ты ничего не поймешь.

Голос Элхэ дрогнул от обиды; никто и никогда еще не говорил с ней так.

— Я избрала Путь. Уже две зимы минуло, ты забыл?..

Снова равнодушно-снисходительная улыбка:

— Не могу же я помнить всех.

Она порывисто шагнула к дверям, но вдруг испугалась, что этим обидела Курумо.

— Я обидела тебя? Я не хотела, правда…

Курумо удивленно приподнял брови и, снова принявшись за книгу, бросил:

— Вовсе нет.

Только выйдя из библиотеки, она почувствовала, что дрожит, словно от холода. Страх. Не страх опасности, а что-то неопределенное, душно-липкое, похожее на щупальца серого тумана… а это откуда? Кажется, Учитель что-то говорил… или нет?

«Учитель, Тысячу раз произносишь про себя его имя — это имя, единственное, и никогда вслух. Не смеешь. Тысячу раз — безумные слова, и никогда не скажешь их. Лучше не думать об этом. И — ни о чем другом. Скорее бы ты вернулся, Учитель. Учитель».

По этому замку можно просто бродить часами. Просто ходить и смотреть, вслушиваясь в еле слышную музыку, стараясь унять непокой ожидания.

Она поднялась на верхнюю площадку одной из башен, словно кто-то звал ее сюда…

…Он медленно сложил за спиной огромные крылья, все еще наполненный счастливым чувством полета, летящего в лицо звездного ветра и свободы. И услышал тихий изумленный вздох. Девочка протянула руку и, затаив дыхание, словно боясь, что чудо исчезнет, коснулась черного крыла. Тихонько счастливо рассмеялась, подняв глаза:

— Учитель… у тебя звезды в волосах, смотри!

Он поднял было руку, чтобы стряхнуть снежинки, но передумал.

— Пойдем. Так ты никогда не поправишься — без плаща на ветру…

«Это как сон. Или сказка. Но сны и сказки длятся недолго и быстро забываются… Это — когда сказки счастливые. А моя, видно, — горше полыни. Или ты чувствуешь это, поэтому дал мне такое имя… Все это закончится. Все это скоро закончится. Ненавижу себя, лучше бы мне не родиться Видящей… И если бы знала, что произойдет… Чувствовать — но не знать, не предупредить… Я увижу — но тогда будет поздно».

…Девушка свернулась калачиком в кресле, подобрав ноги: огонь в камине догорал, и в комнате было прохладно. Вала невольно залюбовался ею.

Эленхел. Имя — соленый свет далекой звезды. На языке Новых, Пришедших, оно прозвучало бы — Элхэле, звездный лед: зеленоватый прозрачный лед, королевской мантией одевающий вершины гор, цветом схожий с ее глазами. Он сказал как-то — Элхэ. Имя — горькое серебро полынного стебелька. И вправду похожа на стебель полыни — невысокая, хрупкая, тоненькая; а волосы — серебряные, водопадом светлого металла. Огромные, на пол-лица, глаза — то прозрачные, как горные реки зимой, то темные, зеленые зеленью увядающей травы…

Она редко плакала, но смеялась еще реже. Она была — мечтательница, умевшая рассказывать чудесные истории: только иногда взгляд ее становился горьким и пристальным — тогда вспоминались невольно те слова, что сказала в день выбора имени: избираю Путь Видящей и Помнящей…

Непредсказуемая, она могла часами беседовать с Книжником или Магом, расспрашивать Странника об иных землях, и они забывали за разговором, что ей только шестнадцать, — а потом вытворяла что-нибудь по-мальчишески лихое и отчаянное. Ну кто, кроме нее, отважился бы летать в полнолуние в ночном небе, оседлав крылатого дракона? Дети восхищались и втайне завидовали, Учитель хотел было отчитать за хулиганство, но был совершенно обезоружен смущенной улыбкой и чуть виноватым: «Но ведь он сам позволил… Знаешь, Учитель, ему понравилось…»

— Тано!..

Он мгновенно оказался рядом. Девушка с ужасом смотрела на его руки; дрожащими пальцами коснулась запястий, коротко вздохнула и прикрыла глаза.

— Что с тобой? — Он был встревожен.

— Ничего… прости, это только сон… Страшный сон… — Она попыталась улыбнуться. — Я тебе постель застелила, хотела принести горячего вина — ты ведь замерз, наверно, — и, видишь, заснула…

Он провел рукой по серебристым волосам девушки; в последнее время они все чаще забывают, что он — иной.

— Но ведь ты не за этим пришла. Ты хотела говорить со мной, Элхэ?

— Да… Нет… Я не хочу этого, но я должна сказать… Тано, — совсем тихо заговорила она, — он страшит меня. Не допускай его к своему сердцу — или сделай его другим… Я не знаю, не знаю, мне страшно… Тано, он беду принесет с собой — для всех, для тебя… Он — морнэрэ, он сожжет и себя, и…

— О ком ты, Элхэ? — Вала был растерян; он никогда не видел ее такой.

— О твоем… — Она не смогла выговорить таирни. — О Курумо. Я не должна так говорить… я и сама не понимаю, почему мне видится это…

Помолчали.

— Учитель, я принесу вина?

Он рассеянно кивнул.

— И огонь почти погас… Сейчас я…

— Не надо, Элхэ. — Он начертил в воздухе знак Ллах, и в очаге взметнулись языки пламени.

Она вернулась очень быстро; он благодарно улыбнулся, приняв из ее рук чашу горячего и терпкого вина: вишня? Терн?..

— Тано…

Он поднял голову: Элхэ стояла уже в дверях — тоненькая фигурка в черном; и необыкновенно отчетливо он увидел ее глаза.

— Тано, — рука легла на грудь, — береги себя. Знаю, не умеешь, и все же… Ты неуязвим, ты почти всесилен — но только пока не ранено твое сердце. Я боюсь за тебя.

Он хотел спросить, о чем она говорит, но Элхэ уже исчезла.

… Что со мной? Не надо, я знаю…

Покачивается в темной воде венок: ирис, осока и можжевельник связаны тонкими корнями аира. Файар, смертные, верят, что несбыточное, непредсказанное, невозможное — сбудется, если в сплетении цветов отразится луна.

Но я знаю…

Что со мной?

Не смотри мне в глаза. Не говори — так не может быть. Это — во мне.

Не тот горчащий вздох весеннего ветра, который рождает светлые, как росные капли, летящие, по-детски простые и трогательные строки и мелодии — нет, яростно-прекрасное в силе своей, огненное чувство, сжигающее слова, как палую листву, оставляющее только: я люблю.

А отражение луны в темной заводи — ускользает, скрывается в опаловой дымке облаков, и высоки травы разлуки по берегам.

Корни аира прочны,

но скрыты от глаз:

чаще видишь острые листья…

И снова — руна Эрт. Похоже, что это написано кем-то, кто близко знал эту самую Элхэ. И, несомненно, любил ее. И кто бы это мог быть?

А что девочка влюблена в Мелькора — так это просто видно. Что же, не редкость, когда все юные дамы по уши влюблены в неженатого государя или наследника престола. Так и здесь.

И что же сделает Мелькор? Тоже отринет ее ради спокойствия своего, как и своих сыновей? Или нет?

И не надо мне говорить, что такое невозможно. Ведь от любви Мелиан Майя и Тингола родилась прекраснейшая среди эльфов, та, которая своей любовью сумела связать судьбы Эрухини и дать надежду эльдар…

Я понимаю, что девочка скорее всего считала такую любовь почти преступной — он так велик, а я так ничтожна…

А Мелькор?

Я поймал себя на мысли, что если раньше я мог слегка насмешничать над Книгой, то теперь мои мысли становятся все злее и злее. Что хуже всего — именно потому, что я начинаю — верить…

…Стало быть, это произошло еще до изгнания Курумо.

А какие же тут миленькие балроги и драконы! Ну прямо зверюшки из детской книжки! Любопытно, когда дойдет повествование до благородных псов Валинора, то это, наверное, окажутся мерзостные тварюги… А вот про этих… как их… хэлгэайни… ну не бывал я на севере, не видел. Надо бы просмотреть донесения нуменорских разведчиков и наших путешественников — вдруг кто-нибудь что-то упоминает об этих странных существах? И если они есть, то это окажется лишним подтверждением того, что это все же правда. Почему-то я хотел этого подтверждения…

Наверное, мне хочется верить в то, что зло не изначально и не вечно, что это некая болезнь, которую все же можно излечить. Я не вижу зла в Борондире — а должен бы. Для него олицетворение истины, творения и добра — этот Учитель. Мелькор. Моргот. Враг. И все же — как бы мы поняли, что есть добро, что зло, если бы этого самого зла не существовало? Или тогда любое деяние было бы добром?

Или тогда мы просто не способны были бы творить зло?

Я не слишком валаробоязненный человек, но сейчас я чувствовал себя таким беспомощным, что позавидовал нашим южным соседям, у которых целая куча богов и божков, на которых можно свалить свои тяготы. Наши же Валар далеки. Может, и правильно, что они оставили нас решать самих, но как же иногда хочется побыть слабым… Хотелось пойти в какой-нибудь храм, покаяться, не сдерживаясь и не скрывая чувств, порыдать вдоволь, попросить совета, чтобы думал и решал кто-то другой…

Я нуменорец. Я человек. Я должен и решать, и выбирать сам.

ГЛАВА 9

Месяц нинуи, день 9-й, глухая ночь

Перед следующими листами был вшит один почти чистый лист пергамента, явно более позднего происхождения, на котором был рисунок, вроде тех миниатюр, которыми принято украшать светские повести. Мастер был очень искусен, хотя изображенное на рисунке было слишком непривычно для меня. Это были не фигурки людей, не изображения животных или замков и кораблей, а что-то тревожное, похожее на горящий цветок. И нарисован он был черной тушью, сдается, опять кистью.

Первая повесть была написана на хорошем синдарине и имела название и дату — хотя вряд ли это была дата написания повести. Вернее всего, опять Нуменор или колонии — причем скорее колонии времен начала Затемнения. На то указывает само название — в синдарине, использовавшемся в ранние времена Нуменора, слово «хир» означало вождя, правителя, но никак не господина. То есть сразу видно, как язык приспосабливали для новых понятий. Забавно все же быть «языковым рудознатцем»… Не думаю, чтобы автор покушался на основы. Скорее он оспаривал несокрушимость и божественность королевской власти. Кто знает, может, именно тогда обращение в сторону Тьмы и стало ответом на падение государей? Но ведь зло, совершенное во имя Света, и зло во имя Тьмы — все равно зло, дело-то не в цвете. Нет, сначала я прочту сам, затем уже поговорю с Борондиром. Кстати, он упорно сейчас составляет словарь и руководство к изучению ах'энн, основы стихосложения и символики языка… Я думаю, он терзается неизвестностью и так пытается заглушить свои страхи. Чувствую себя полной сволочью, но, наверное, он все же хоть немного благодарен мне за то, что я не даю ему копаться в себе. Да и дело он делает полезное. И не только для него самого полезное. Это мы оба понимаем.

ХИР АХ ЭДУР — ГОСПОДИН И СЛУГА

В Маханаксар, Собрании Великих, перед тронами Владык Арды предстал Курумо — с измученным лицом, в изорванных одеждах — и простерся перед троном Манвэ, обняв его колени и оросив слезами ноги его:

— Наконец-то, господин мой! Наконец-то я пришел к тебе!

Король Мира взглянул на майя с плохо скрытым недоверием:

— Откуда же ты пришел?

— Нет мне прощения, о Великий! Лживыми речами и предательскими дарами склонил меня Враг к черному служению, и страшными карами грозил он мне, если посмею я ослушаться его. Но я прозрел, я увидел истинный свет; и тогда он заточил меня в подземелье, устрашив чудовищными муками, какие способен измыслить лишь Враг Мира. Но хотя внешне я покорился, в сердце моем жила память о Благословенной Земле, и ждал я удобного случая, чтобы бежать. И вот — я здесь. Да, я был слаб, я виновен перед тобой, о Владыка Мира, и перед вами, о Великие. Со смирением приму я, ничтожный прах у ног ваших, любую кару, каков бы ни был ваш приговор… О, как же я счастлив быть здесь! Как же я рад, что постиг наконец истину! Но чем искуплю я вину свою?

— Встань, — изрек наконец Манвэ с явным удовольствием. — Каково будет решение ваше, о Могучие Арды?

— Пусть поведает о деяниях Мелькора, — молвил Намо. — Все, что знает.

— Язык отказывается служить мне, о Великие, едва вспомню я о чудовищных злодеяниях Врага. Все, чего касается он, становится извращенным, гнусным, источающим зло. Леса, дивное творение Владычицы Иаванны, наполнил он мраком и ужасом, и страшными тварями, жаждущими крови, населил их в насмешку над созданиями Ороме, Великого Охотника Валар.

Не смог покорить он воды Средиземья, но, отравленные злом, горьки, как отрава, стали они, и молчат голоса их, как ведомо Повелителю Вод Ульмо. Разрушает он все, что может, и уродливым становится лик Арды, ибо глумится он надо всем, что сотворил ты, о Ауле, Великий Кузнец, милостивый господин мой. И отвратительные наваждения, туманящие разум, измыслил он, о Ирмо, Повелитель Снов, так, что каждый видящий их может сойти с ума. И ты, о Намо, знай, что называет себя Враг Владыкой Судеб Арды, нарушая волю Единого. И прекрасных Детей Единого пытками и черным чародейством обращает он в мерзостных орков, кровожадных чудовищ, полных ненависти ко всему живому, принуждая их служить себе, и готовит войну против вас, о Могучие. Приносят они кровавые жертвы, терзая невинных тварей живых, и гнусные пляски устраивают они во время этих сборищ, о прекрасная Нэсса; и птицы избегают владений его, где никогда не бывает весны, о вечно юная Вана.

Плачь, о Целительница Эстэ: чудовищны муки любого, кто отдан во власть Врага! Плачь, о милосердная Ниенна: страшны раны, что наносит он Арде!

Но даже это не самое страшное из деяний Врага. Ибо есть среди слуг его те, кто сохранил несравненную красоту эльфов, но их души отравлены злом. Черными эльфами называют они себя, и гораздо опаснее они, чем орки, ибо облик их прекрасен и благороден, но искусны они во лжи. И всю историю Арды искажают они, о мудрая Вайре, и возносят хулу на Единого, и почитают Врага — да будет он проклят навеки! — Творцом Всего Сущего. И ведут они еретические речи о множестве миров, и говорят, что не ты, о пресветлая госпожа Варда, зажгла звезды, но что были звезды прежде Арды и не Единый создал их. А Хозяин их, Мелькор, в гордыне своей Владыкой Арды провозглашает себя, и повелителем всего в Арде, и сильнейшим среди Валар…

— Довольно! — взревел Тулкас. — Пора покончить с гнусным мятежником!

— Помедли, о могучий Тулкас, — сказал Манвэ. — Это брат наш… Да и сила его велика.

— Прости, о Великий, что смею говорить без твоего позволения…

— Говори, — тут же разрешил Король Мира.

— Мощь его не столь велика, как думает он. Он не ждет войны, ибо уверен, что никто не осмелится напасть на него. Слуги его слабы и неискушенны в деле военном, орки же покуда немногочисленны. Собери войско, о Король Мира, и да возглавит его могучий Тулкас, неодолимый воитель. Я же знаю укрепления Врага и укажу вам дорогу.

Тогда восстал с трона Манвэ, Король Мира, и молвил:

— Ты, Курумо, получил прощение Великих, и ныне ждем мы, чтобы деяния твои стали порукой словам твоим. И будешь ты в чести среди народа Валар. А об остальном — решать Великим. Мы будем держать совет. Ступай.

И, пав на колени, припал младший брат Гортхауэра к руке Манвэ. И младший брат Мелькора не отнял руки.

Ого! Совершенно отличается от того первого повествования об уходе Курумо! Стало быть, существовало несколько различных преданий об этом. Трудно сказать, которое было написано раньше, а которое — переосмысление более ранней повести. Но суть одна — именно Курумо виновен в начале войны против Мелькора и Эллери Ахэ.

И если этот Курумо и есть Курунир, то есть Саруман, то понятно, почему из него в конце концов получилась такая мерзкая тварь… Но — кто мог рассказать? Не Курумо же поведал о себе такие гадости. Кто знал его мысли там, в Валиноре? Кто мог поведать? Или домысел?

Я перевернул плотный лист пергамента. За ним шел пустой лист, на котором кто-то вывел черной тушью на синдарине:

ЛУ-ЭН-НИРНАЭТ — ВРЕМЯ СКОРБИ

Дальше шли листы тонкого прочного пергамента. Почерк был мне незнаком, язык — ах'энн. По тому, как любовно, с болезненными подробностями неизвестный описывал все события, можно было предположить, что он видел это своими глазами и сам пережил…

АЙЛЭМЭ-ЛЭЭ — ЦВЕТУЩАЯ ВИШНЯ

…Дом стоит над рекой у обрыва, и в вечернем сумраке от порога стелется зыбкая дорожка света — горят в наполненных хрустальной водой чашах дымчатого стекла белые свечи-лодочки: алт'оллэ — тишина леса, нежный, чуть печальный свет-раздумье. Тихо звенят струны — в доме кто-то играет, и вторит семиструнной льалль приглушенным голосом ветра в тростниках флейта-хэа, и тихо звенят вплетенные кем-то в еще не распустившиеся сливовые ветви, усыпанные розовато-лиловыми жемчужинами бутонов, аметистовые и хрустальные крохотные колокольчики…

Водопадом над темным омутом — тонкие ветви вишни в белоснежной пене цветов, и прозрачные лепестки падают в черную воду, как в чашу с густым вином.

Она осторожно срезает надломленную ветром ветвь и что-то шепчет дереву — и вишня, кивнув, осыпает серебряные волосы девушки каплями недавнего светлого дождя.

Кто-то тихо подходит и останавливается рядом у края обрыва: она знает — кто, но не оборачивается — только вздыхает тихонько, стараясь успокоить стремительно забившееся сердце.

«Ты похожа на цветущую вишню, Элхэ…»

Она все же оборачивается, улыбаясь тихо и робко, — легкая и тоненькая в черном своем узком платье: нитка вечернего жемчуга тихим мерцанием обвивает шею, в переплетенных жемчужными нитями длинных волосах — ветвь цветущей вишни:

Жемчуг вишневых цветов

в наше моей:

первые звезды.

Он улыбается, принимая из тонких рук серебряный кубок: терпкое, чуть горчащее вишневое вино, и покачиваются, как в воде омута, белые лепестки. И шепотом почти неслышным, одним дыханием, она завершает песню:

В ладонях сердца -

жемчуг молчания…

СООТ-СЭЙОР

…Он был спокойным малышом — почти никогда не плакал, хотя и улыбался редко; за это и назвали — Соото.

Эллери рано выбирали Путь, а ему уже минуло восемнадцать — но он не торопился; да и избранного, взрослого имени у него еще не было. Один из лучших во всем — он ни в чем не был первым; сам о себе он иногда в шутку говорил — равновеликий.

Соот-сэйор — совершенной огранки кристалл, где каждая грань равна прочим. Ему удавалось все в равной мере — и все же было то, что влекло более всего: тайны Сил и Начал и странное искусство, которому ныне нет названия — ибо самого его не стало в мире, — только осколки, что разбросаны по другим наукам, и некому ныне собрать их воедино. Люди даже думают, что такого и вовсе не может быть, что только боги наделены этим даром, — люди часто не верят себе. Эллери называли это «зрением души». Любой овладевший им мог бы подчинить себе другого — но такое просто никому не приходило в голову. Да и к чему? Ведь Дар твой должен служить другим, не тебе самому…

Соото был красив. Темноволосый, темноглазый, стройный, он невероятно походил на Курумо. И не только внешне. Его так же влекли знания, так же точны и совершенны были его движения, так же он был сдержан в чувствах.

Днем Звезды он выбрал пятый день знака Хэа: а было это в двадцатый год его жизни. В дымчато-серых одеждах спокойно стоял он — один — посреди зала, и ровно звучали его слова — без тени волнения, уверенно и весомо.

— Эйр'Соото, мэй антъе эл-Къон Эннор. Мэй антъе къатта эл-Къон, дэй эртэ а гэлли-Эа, эл-кэннэн Гэленнар а къонэн Соот-сэйор.

Я, Соото, принимаю Путь Познающего и знаком Пути беру, перед этой землей и звездами Эа, имя Гэленнар и имя Пути — Соот-сэйор.

— Перед этой землей и звездами Эа отныне имя тебе — Гэленнар Соот-сэйор, — ответил. — Да станет так.

Все было правильно. Иначе и быть не могло. Кроме одного — Учитель не сказал: «Путь твой избран». Почему?

— Почему?

— Это не Путь, Соото. Все мы — Познающие; ты не назвал сути Дара…

— Я не хочу выбирать что-то одно. Я хочу знать все. Как ты. Разве у тебя нет Пути?

— Есть. Только я — не Эллеро. — Тень скользнула по лицу Валы. — Да и каждый из вас — ведь не в одном чем-то одарен. Но у каждого один Дар — главный. Не спеши. Ищи себя. Мне кажется, что твоему Дару еще нет имени.

— Учитель. Я хочу стать таким, как ты. Это мой Путь.

— А ты знаешь — каков я?

Гэленнар хотел ответить — знаю. Но — промолчал. А Учитель больше ничего не прибавил.

Он хотел стать подобным Учителю. С самого детства. Он жаждал быть столь же любимым.

И Гэленнар Соот-сэйор думал: если я буду знать и уметь столько же, сколь и Учитель, все сердца обратятся ко мне…

Что-то я не понимаю. Если его влекло это самое «зрение души», если он преуспевал сразу во многом, то разве это значит, что у него не было Дара? Может, его Дар как раз и был — в познании именно всего. И почему же это — не Путь? Может, это и есть его главный Дар? Вторично Мелькор не в состоянии распознать Дар ученика. И опять его искалечит, ей-же-ей!

И, честно говоря, я не вижу особого греха в том, чтобы хотеть быть всеми любимым. Он же не просто так этого хочет, он же хочет стать достойным этого — он к знаниям стремится. Может, потом Мелькор мог бы его научить радоваться своему труду, и тогда любовь других была бы для Соото еще более приятной наградой?

Аллуа.

Похожая на цветок пламени, быстрая, порывистая, сильная, то взрывающаяся смехом, то вдруг мрачневшая Аллуа. Костер в ночи, одаряющий всех своим теплом и светом. И красота ее делала других красивее: так один светильник зажигается от другого.

Аллуа.

Он хотел, чтобы она была — его. Только его. Навсегда. На всю вечность. Даже такая — беззаботная, беспечная, никого не дарившая любовью сердца, знавшая только мимолетную весеннюю радость влюбленности—айири. Чтобы, когда придет срок, она не дарила своим смехом, своей улыбкой, своей радостью никого другого — только его.

Аллуа — лайни, алый мак.

Она не избегала его — но и не искала встреч. Не принимала от него венков в дни весны, смеясь, ускользала, как живое серебро меж ладоней. Нельзя сказать, чтобы Соото ей не нравился, — просто в глубине души она считала его слишком невозмутимым, слишком спокойным и чуточку скучным. Он иногда ловил себя на мысли, что она любит его не больше, чем бельчонка или детеныша лани. Но, наверно, и не меньше. Он пытался удержать ее — но как?

— Нельзя же любить всех, Аллуа… когда-нибудь тебе придется выбрать кого-то одного…

— И этим «одним» непременно должен быть ты, да? Да? — она рассмеялась. — А почему ты, почему не Гэлрэн? Почему не Альд или Наурэ?

Здесь она слукавила; Наурэ казался ей таким же скучным, как и Соото.

— Потому что я люблю тебя, Аллуа! Я! И я хочу, чтобы ты была со мной, чтобы ты была моей, только моей!

Она посмотрела на него — словно замерла, не окончив движения.

— Пойми меня, — сказала откровенно, как умела только она, — я не могу принадлежать… Огонь не запрешь. И свет лишь тогда свет, когда его видят. Твоя любовь тяжела для меня.

— Но ведь ты нужна мне! Почему ты не хочешь идти со мной?

— Ты хочешь, что я шла не с тобой, а за тобой. Ты же не видишь меня равной. Ты никого не считаешь себе равным. И не хочешь стать другим. Но хочешь переделать меня. А я так не могу…

— Нет, Аллуа, нет! Нет, это не так… я… я сделаю все, что ты захочешь, я изменюсь… Это правда, поверь мне! Я ведь люблю тебя…

Она покачала головой.

— Нет. Не меня — себя. Ты думаешь, что я жестока сейчас с тобой, несправедлива — но лучше ты будешь знать все сразу. Я не хочу давать тебе напрасной надежды. Я не хочу мучить тебя. Я не люблю тебя, Соото. И не полюблю никогда. Прости меня.

ГЭЛЕОН АР ИЭРНЭ — ГЭЛЕОН И ИЭРНЕ

…Мастер сбросил промокший плащ и вошел следом за хозяином. Дом был просторный, из крепких дубовых бревен, весь изукрашенный резьбой: на большую семью строили — а вышло так, что жили здесь только двое, отец и дочь. В большой комнате ярко пылал в камине огонь, на столе лежала книга: до прихода гостя хозяин расписывал затейливыми буквицами и заставками тонкие листы снежно-белой — гордость тарно Ноара — бумаги. Рядом на отдельных листах были разложены уже готовые рисунки.

— Красивая книга будет, — сказал Гэлеон, рассматривая искусную работу. — Гэленнар рисунки делал?

Къертир кивнул. Туманные, словно подернутые дымкой рисунки Гэленнара невозможно было спутать ни с чем. Къертир любил его работу и часто просил помочь.

— Хочешь, я сделаю к ней оклад и застежки?

— Кто же откажется от твоей работы, Мастер Гэлеон! Думаю, Сказитель Айолло будет рад, что и ты поможешь ему.

— Так… — задумался Гэлеон. — Хризопраз, халцедон, вечернее серебро… или все-таки аметист-ниннорэ?.. Нет, наверно, хризопраз…

Къертир усмехнулся:

— Однако же!.. ведь не за этим ты пришел, Мастер?

Гэлеон невольно покраснел. Не зная куда девать глаза, он протянул Книжнику небольшой ларец резного серебряного дерева-илтари.

— Вот. Это свадебный дар. Для Иэрне.

Тот рассмеялся.

— Это для меня не новость. Разве я не знаю, что у вас уговор? И я рад, хотя и тяжко мне будет расстаться с дочерью — больше ведь никого у меня нет…

Гэлеон склонил голову; промолчал. Ему и мысль о том, что он может потерять свою къели-мэльдэ была — шагом в омут; будь она Смертной, он не сумел бы, наверно, жить после ее ухода… А вот Къертиру суждено было пережить свою возлюбленную — краток срок Смертных…

Къертир вздохнул тяжело — видно, понял мысли Мастера.

— Ну что ж, — сказал, вставая, — если дочь согласна — да будет так. В конце лета начнем готовить свадьбу, и в день Начала Осени будет у нас большой пир. Идем же, выпьем меду по случаю нашего уговора!

…В сплетении тонких серебряных нитей сгустками тумана мерцали голубовато-туманные халцедоны: осенний туман и звенящие нити дождя, легкие паутинки снов-видений… Кто видел дар Мастера, говорил, что драгоценный эл-коиримэ — «венец нареченной» — будет очень красить Иэрне в свадебном танце.

И говорили еще, что красивая будет пара — ведь хотя Мастер и из Старших, Пробудившихся, но вдохновение хранит его юность. А Иэрне была красавицей, и немного было равных ей и в танце, и в айкъо иллэн — пляске светлой стали…

Здесь было еще много повестей о жизни Эллери Ахэ. Написаны они были с щемящей тоской, которая обычно сквозит в воспоминаниях тех, кто потерял все. Мучительно-болезненное описание мелких подробностей жизни, милых сердцу, незначительных случаев, отрывки из стихотворений и песен… Мне почему-то показалось, что тот, кто это писал, был слегка безумен. Слишком много боли.

ГЭЛЛИЭ-ЛЛАИС — ЗВЕЗДНОЕ КРУЖЕВО

…Такая сумасшедшая выдалась весна — никогда раньше не было такой. Он-то видел все весны Арды и помнил их все. Сумасшедшая весна — кровь бродит в жилах, как молодое вино. Как-то получилось, что он оказался совсем один — всех эта бешеная круговерть куда-то растащила. Утром он столкнулся с Гортхауэром — глаза у того были огромные и радостно-безумные. Он смотрел на Тано и словно не видел его — а может, никак не мог понять, кто перед ним.

— Что с тобой? — изумленно спросил Вала.

Гортхауэр ответил не сразу. Говорил медленно, и голос его снизился почти до шепота.

— Но ведь весна, — непонятно к чему сказал. — Ландыши в лесу…

А потом ушел, словно околдованный луной.

Мелькор засмеялся. Чего уж непонятного — весна, и в лесу ландыши. Конечно. Что может быть важнее? Весна. Ландыши. Брось думы, иди — весна, в лесу ландыши. Ведь пропустишь всю весну! И ему стало вдруг так хорошо из-за этого простого ответа — весна, ландыши… — что он распахнул дверь рывком и вылетел под теплые солнечные лучи. Чего еще нужно? Вот она, эта жизнь, и не ищи ее смысла — просто люби и живи.

Лес был полон весеннего сумасшествия. Даже лужицы меж моховыми кочками неожиданно вспыхивали на солнце, словно смех, доносившийся с реки. Неужели купаются? Ведь вода еще холодная… Он пошел на смех. Здесь берег был самым высоким и лес подходил вплотную. На камне под обрывом кто-то сидел. Он раздвинул ветви. Совершенная неподвижность, бледно-золотые волосы — конечно, Оннэле Кьолла. Даже в этот яркий день. У нее бывали такие часы — ничего не замечая, она замирала, погруженная в свои мысли, и, если удавалось пробудить ее, говорила: «Я слушала». А что слушала — не могла объяснить. Однажды она почти весь день просидела так под холодным ветром и мокрым снегом — после того, как он пытался зримо изобразить Вечность. Но сейчас — сейчас ему не хотелось мудрых бесед. Хотелось сотворить что-нибудь… За волосы дернуть, что ли… Не успев задуматься толком, раскрыл ладони, шепнув Слово, — и вихрем ярких разноцветных искр закружились вокруг девушки невесомые пестрые мотыльки.

Оннэле медленно обернулась. Она улыбалась, а на коленях у нее он увидел венок.

— Задумалась?

— Мысли не выбирают часа, Учитель.

— Сейчас ведь весна. — Он улыбнулся. — Ландыши в лесу… Вот и венок тебе кто-то подарил…

— Да. — Девушка улыбнулась. — Гортхауэр.

— Да-а?

— Я поняла, о чем ты подумал. Все не так. Просто у меня не было венка.

— Неужели?

— Ну, наверное, я не так хороша, — улыбнулась она, и сразу стало понятно — она прекрасно знает, что очень хороша. — Впрочем, меня трудно найти. У Аллуа тоже нет венка — а ведь если бы она принимала все, то утонула бы в цветах! И Элхэ отвергает все подарки.

— Почему?

— Я не читаю мыслей… О, смотри — видишь? Только тихонько, Тано!

Он осторожно отвел ветки и посмотрел туда, словно боялся спугнуть. Моро и Ориен.

— Смотри, делают вид, что не знают друг друга, что им все равно! Даже когда никто не смотрит… Учитель, какой сегодня хороший день…

— В чем дело? — Он почти инстинктивно ощутил какую-то тревогу в ее словах.

— Я слушала. — Она промолчала. Затем, стремительно вскинув ярко-зеленые глаза, спросила: — Что такое смерть? Как это — умирать? Почему? Зачем? Это — не быть? Когда ничего нет? Значит, когда меня не было, это тоже было смертью? Или смерть — когда осознаешь, что это смерть, что ничего больше не будет? И в чем этот Дар, который ты дал нам? Мы ведь не говорили с тобой об этом. Наши отцы сделали за нас этот выбор, они не вслепую выбирали. Так и я хочу знать.

— Ты… хочешь говорить о смерти в такой день?

— Мысли не выбирают часа. — Взгляд тверд. Он знал — она не отступит.

Мелькор помолчал, потом заговорил медленно, глуховато:

— Я еще не говорил с тобой об этом… От начала подобные вам — их называют там эльдар — не в силах покинуть мир. Для них Арта — ларец, от которого выброшен ключ: души их остаются в мире до его конца. Пройдут тысячи тысяч лет, и мир погибнет, ибо он не вечен. У всего есть конец и начало. Что будет с душами, заключенными в пределах мира? Смерть для людей — продолжение пути, они могут остаться в Арте — или уйти в иные миры, начать все заново… Они вольны выбирать. Не скованы предопределением.

— Значит, смерть — это благо?

— Нет — если нить жизни прервана до срока. Да — если Свободный делает выбор сам. — Голос Изначального звучал все глуше и тяжелее. — Жизнь людей не должна была быть так коротка, от начала они были подобны вам… Тот, кто ушел, не успев завершить начатого, может вернуться. Кто пожелает, сможет писать свою жизнь заново, с чистого листа. Душа не знает смерти, Оннэле. Душа не знает смерти…

— Не надо больше, Тано. Не сегодня.

— Мысли не выбирают часа.

— В такой день… — Она улыбнулась.

— Хорошо, сдаюсь. Ну, и кому же ты подаришь венок?

— Гортхауэру. Он сделал приятное мне, почему же мне не ответить тем же? А ты?

— Не знаю… — пожал он плечами.

Девушка задумалась.

— Мне кажется, — проговорила раздумчиво, — я знаю, кто ждет от тебя весеннего дара, Тано. Только… прости, я этого я не скажу.

…Сейчас все в мире казалось Ортхэннэру новым, непривычным, неизведанным, все вызывало в нем радостное изумление. Прав был Учитель, назвав тот весенний день — днем его рождения. Он жадно впитывал в себя красоту мира, словно знал уже — это последняя весна и никогда не суждено ей повториться…

Он бродил по лесу, когда вдруг — услышал песню. И замер, не решаясь подойти ближе, словно боялся спугнуть трепетную чуткую птицу. Человек поет так, лишь когда он один, и нет ему дела до того, что подумают о его песне другие.

Постепенно он стал различать слова:

Прозрачно-зеленая льдинка — печаль, легкий вздох белокрылой зимы -

тебе не увидеть высоких вершин, не услышать северный ветер,

недолог твой век…

Надломленный стебель полыни, тебе не быть вплетенным в венок,

родниковой водой серебристых лучей не омоет тебя луна;

ты останешься горечью памяти на губах…

И мне из цветов и звезд венка уже не сплести:

горькие воды моря таят жемчужины скорби,

не дойти до светлых долин, где встречи трава растет…

Серебряной нитью жизни цветы перевить не сумею -

легче, чем тонкую паутинку, западный ветер ее разорвет.

Лишь трава разлуки так высока…

Он слушал затаив дыхание. Было мучительно неловко — словно случайно подслушал чужую тайну, — но уйти не мог: заворожил летящий голос.

Он узнал поющую — по длинным серебряным волосам. Он не понимал, что с ней, что происходит с ним самим, — просто было горько и светло, словно пришло знание неизбежного, словно нашел ответ на давно мучивший его вопрос.

Она умолкла, подставив лицо свету первых звезд. Нужно было уходить. Теперь он не имел права оставаться. Ортхэннэр бесшумно растворился в сгущающихся сумерках.

…Чуть позже он решил, что должен принести Элхэ что-нибудь в дар об этой встрече. Конечно, он не скажет ей, что слышал. Просто так.

Слева, где-то далеко-далеко, догорал закат. Ортхэннэр медленно брел домой, когда увидел звездчатку-гэллаис — хрупкую, снежно-белую, почти светящуюся в сумерках. Он замер. Как вышло, что раньше он не замечал этих цветов?.. Наклонился, чтобы получше рассмотреть их, — маленькие белые звездочки без запаха, вплетенные в пышную путаницу тонких и ломких разветвленных стеблей с крохотными узенькими листьями. Сейчас зелень звездчатки казалась почти черной. Он осторожно сорвал три стебля, и в его ладонях оказался ажурный ворох зеленых нитей, в котором запутались звезды. Как в том уборе, что Гэлеон сделал для Иэрне. Он улыбнулся. Вот и подарок от этого неповторимого дня…

Огни в окнах домов были такими уютными, что у него стало тепло на душе. Он шел домой, вертя в руках цветы. Он еще не осознавал до конца свой замысел, но вот-вот что-то возникнет…

…Уже в сумерках она подошла к реке и, вздохнув, бережно опустила на воду венок из цветов-звезд.

Думала — хватит смелости отдать. Ему никто никогда не дарил венка… Смешно даже. Вот — не сумела. Даже подойти не смогла. Как же глупо все вышло… Было бы, наверное, красиво — белые цветы-звезды на черных волосах… Чего страшилась? Он, наверно, решил бы, что это просто весенний дар… обрадовался бы… улыбнулся бы, наверное, — а может, и венок бы ей подарил — отдал же Гортхауэр свой венок Оннэле…

Кто-то легко коснулся ее плеча. Она стремительно обернулась — имя готово было сорваться с губ…

И Гэлрэн умолк, прочитав это имя. Не его имя.

Гэлрэн смотрел теперь мимо нее, на венок, покачивавшийся в черной заводи. Три звездных цветка — белоснежные, жемчужно мерцающие бутоны мэлла, ломкие звезды элленор, кружево гэллаис… и — темный можжевельник-тъирни , лучше всяких слов сказавший ему, для кого был сплетен этот венок.

Любовь, нежность, открытость, память и ожидание, ученичество…

Юноша опустил голову, потом, шагнув к берегу, резким коротким движением швырнул свой венок в воду. И улыбнулся ей в лицо — бесстрашно и безнадежно.

Элхэ опустила голову…

КЪОНЭ — ДЕВЯТЕРО

— Ортхэннэр! Вот удача — тебя Учитель разыскивал. Он тебя давно ждет, иди скорее!

Фаэрни кивнул и быстро пошел к дому Гэлеона — Мелькор сейчас гостил у него.

С первого взгляда стало ясно, что Учитель тоже странно угнетен. Он хотел было спросить, но тот заговорил первым:

— Тебе не кажется, что сегодня что-то тревожное в воздухе?

— Да. Как-то все неясно — такой день, а тяжело…

— Знаешь ли, я хотел поговорить с тобой. Помнишь, я говорил тебе о тех девяти детях?

Ортхэннэр кивнул. Он знал их всех очень хорошо. Не то чтобы они были любимцами Учителя — он равно любил всех Эллери, — но наедине с учеником он чаще всего говорил именно о них.

— …У каждого из них свой дар. Он пока еще не развит, но я чувствую в них такую силу, что мне иногда становится страшновато. Просто потому, что я не могу предвидеть их мощи и кажусь себе глупцом… Мне кажется, что вместе они сильнее всех Валар. Знаешь, я очень хочу развить их способности, как могу. Мне кажется, что они смогут противостоять Пустоте и здесь, и… там. Может, ТАМ как раз и есть их истинная цель?

— Но другие разве менее одарены?

— Нет. Вовсе нет. Может, в других еще проснется это, или родятся новые, но они — первые. Может, они и не самые сильные. Я должен их научить понимать друг друга, должен развить их дар. Подожди, лет через пятнадцать Дэнэ и Айони подрастут, и к тому времени… даже трудно представить, что тогда будет! Ортхэннэр, они сильнее меня, это правда!

Сейчас он опять говорил о них.

— Сегодня меня спросили — какова смерть. А я не смог ответить. Оннэле Кьолла. Это словно предсказание. Я не могу долее ждать. Завтра же поговорю с ними всеми. Пора объяснить им все.

— Да, так. Мне тоже тревожно. И нечего ждать, пока подрастут. Они и так в дружбе, так пусть единство скрепит их уже сейчас, Учитель. Пусть так будет.

Они — все девять — сидели перед ним, притихшие, враз повзрослевшие. Как же красивы… Все — совершенно разные, но — ни одного незапоминающегося лица… С чего начать? Как объяснить? Он опустил голову, собираясь с мыслями. Дети молчали.

— Я выбрал вас, — медленно, мучительно-трудно текли слова, — чтобы вы стали Хранителями и Учителями. Сейчас начинается ваше ученичество. Но я немного могу дать вам. Ваша сила — в вас самих, я могу лишь помочь разбудить и понять ее. А вы должны понять друг друга, чтобы потом вершить и творить. Каждый из вас имеет свой собственный великий дар, но и часть в дарах других имеет каждый. Потому вместе — вы сильнее даже меня. Это так. Просто вы еще не поняли друг друга до конца. Вот в этом и есть главная часть вашего ученичества. А потом… Потом придут Люди…

Так что же он не был так же мудр и добр с Курумо? Что бы ни случилось потом — прежде всего виноват в этом сам Мелькор. Не надо было приручать, а потом бить. Даже собаки отнюдь не все и не всегда такое терпят…

— А мы — разве не Люди? — Это Наурэ.

— Люди. Но вы ими стали, выбрав свободу. А они будут обладать ею изначально. Вас я мог вести. Их — нет. Не вправе, да и не в силах. Они тоже будут сильнее меня. По крайней мере, сердцем. Но вы сможете быть с ними, ибо вы — Люди. Вы поймете их лучше, чем я. Я же не человек… — Он грустно и неловко улыбнулся. — Вот и все. Пришла пора учиться.

Учиться. Чему? В чем был дар этих девяти избранных? Что он хотел им передать? Что они должны были совершить? Может, дальше об этом будет…

ИЭЛЛЭ — ПРАЗДНИК ИРИСОВ

Праздник Ирисов — середина лета. Здесь, на Севере, поздно наступает весна, и теплое время коротко. Праздник Ирисов приходится на пору белых ночей: три дня и три ночи — царствование Королевы Ирисов…

…Испуганный ребенок закрывает глаза, думая, что так можно спрятаться от того, что внушает страх; но она давно перестала быть ребенком, и — как закрыть глаза души? Видеть и ведать — и не отречешься от этого…

На три коротких дня — забыть обо всем. Это праздник — и во всех лицах — радость, и свет — во всех глазах

Не думай. Не вспоминай. Забудь.

…Вот и Учитель улыбается — видишь?..

А кому — стать последней Королевой Ирисов?

— Элхэ, мы решили, Королева — ты!

На мгновение замерло сердце — ударило гулко, жаркая кровь прихлынула к щекам.

Потому что с той поры, как празднуется День Ирисов, Королева должна называть имя Короля. Хотя и было так несколько раз: та, чье сердце свободно, называла Королем Учителя или его первого ученика; может, никто и не подумает…

Решение пришло мгновенно, хотя ей показалось — прошла вечность.

— Нет, постойте! Я лучше придумала! — она тихонечко рассмеялась, захлопала в ладоши. — Йолли!

Мягкие золотые локоны — предмет особой гордости девочки; глаза будут, наверно, черными — неуловимое ощущение, но сейчас, как у всех маленьких, ясно-серые. Йолли — стебелек и детское имя — ей, тоненькой, как тростинка, удивительно подходит.

Что же — разве Королева не вправе уступить свою корону?

Йолли со взрослой серьезностью принимает, словно драгоценный скипетр, золотисто-розовый рассветный ирис. Элхэ почтительно ведет маленькую королеву к трону — резное дерево увито плющом и диким виноградом.

Глаза девушки улыбаются, но в голосе ни тени насмешки — пусть даже доброй:

— Госпожа наша Йолли, светлая Королева Ирисов, назови нам имя своего Короля.

Йолли задумчиво морщит нос, потом светлеет лицом и, подняв цветочный жезл, указывает на…

«Ну конечно. А согласись, ты ведь и не ждала другого. Так?»

— Госпожа королева, — шепотом спрашивает Элхэ, золотые пушистые волосы девочки щекочут губы, — а почему — он?

Йолли смущается, смотрит искоса с затаенным недоверием в улыбающееся лицо девушки:

— Никому не скажешь?

Элхэ отрицательно качает головой.

— Наклонись поближе…

Та послушно наклоняется, и девочка жарко шепчет ей всамое ухо:

— Он дразниться не будет…

Праздник почти предписывает светлые одежды, поэтому в привычном черном очень немногие, из женщин — одна Элхэ. А Менестрель — в серебристо-зеленом, цвета полынных листьев. Словно вызов. В черном и нынешний Король Ирисов: только талию стягивает пояс, искусно вышитый причудливым узором из сверкающих искр драгоценных камней.

— Госпожа Королева… — Низкий почтительный поклон. Девочка склоняет голову, изо всех сил стараясь казаться серьезной и взрослой.

Праздник Ирисов — середина лета. Три дня и три ночи — царствование Королевы и Короля Ирисов. И любое желание Королевы — закон для всех.

Каково же твое желание, Королева Йолли?

— Я хочу… — Лицо вдруг становится не по-детски печальным, словно и ее коснулась крылом тень предвиденья. — Я хочу, чтобы здесь не было зла.

Она с надеждой смотрит на своего Короля; его голос звучит спокойно и ласково, но Элхэ невольно отводит глаза.

— Мы все, госпожа моя Королева, надеемся на это.

Поднял чашу:

— За надежду.

Золотое вино пьют в молчании, словно больше нет ни у кого слов. И когда звенящая тишина, которую никто не решается нарушить, становится непереносимой, Король поднимается:

— Песню в честь Королевы Ирисов!

Гэлрэн шагнул вперед:

— Здравствуй, моя королева, — Элмэ иэлли-солли,

Здравствуй, моя королева — ирис рассветный, Йолли:

Сладко вино золотое, ходит по кругу чаша -

Да не изведаешь горя, о королева наша!

Смейся, моя королева в белом венке из хмеля,

Смейся, моя королева, — твой виноградник зелен;

Полнится чаша восхода звоном лесных напевов -

Дочь ковылей и меда, смейся, моя королева!..

Шествуй в цветах, королева, — ветер поет рассвету;

Славься, моя королева, в звездной короне Лета!

В светлом рассветном золоте клонятся к заводи ивы -

О ллаис а лэтти-соотэ Йолли аи Элмэ-инни…

Здравствуй, моя королева,

Смейся, моя королева,

Шествуй в цветах, королева, -

Славься, моя королева…

Пел — для Йолли, но глаз не сводил — с лица своей мэльдэ айхэле.

— Ты хотел говорить, Гэлрэн?.. — шепнула сереброволосая.

Менестрель не ответил — сжал руку в кулак, разглядев в ее волосах — белый ирис, листья осоки и все тот же можжевельник; все было понятно — кэнни йоолэй для того и существуют. И все-таки с надеждой отчаянья провел рукой по струнам лютни:

Льдистые звезды в чаше ладоней долины -

В раковине души слова твои — жемчуг;

Дар мой прими, любовь моя, — песню и сердце:

Кружево звезд и аир — венок моей песни,

нежность и верность…

Элхэ побледнела заметно даже в вечерних сумерках — сейчас, перед всеми?!.. Но льалль под ее пальцами уже отзывалась тихим летящим звоном:

Слезы росы в чаше белого мака — дар мой,

Листья осоки и ветви ивы в ладонях.

Стебли наших путей никогда не сплетутся:

Вместе вовек не расти тростнику и полыни.

Горечь разлуки.

Теперь две лютни согласно пели в разговоре струн — она уже знала, куда выведет их эта песня, начавшаяся, кажется, просто как состязание в мастерстве сплетания трав:

Дар мой прими, любовь моя, — песню и сердце.

Дар мой прими, о брат мой, — белые маки,

милость забвенья.

Кружево звезд и аир — венок моей песни,

Листья осоки и ивы в моих ладонях:

Час расставания.

Низко и горько запела многострунная льалль — предчувствием беды, и затихли все голоса, побледнел, подавшись вперед, Король, и глаза его стали — распахнутые окна в непроглядную тьму.

Ирис, любовь моя, — радости нет в моем сердце,

Недолговечна надежда, как цвет вишневый:

ветер развеет…

Ветер-клинок занесен над этой землею:

Ветви сосны — защитят ли стебель полыни?

«Зачем ты, т'айро…» Но, откликаясь, зазвенела льалль пронзительной горечью:

— Радости нет в моем сердце, о названый брат мой,

Слышу я ветер заката, поющий разлуку

сталью звенящей,

Вижу я гневное пламя — боль в моем сердце,

И не укрыться сосне на ладони вершины…

И снова — две мелодии, как руки в безнадежном жесте несоприкосновения:

Ирис, любовь моя, — радости нет в моем сердце,

Вишни цветущей ветвь — надежда, о брат мой,

недолговечна.

Ветви сосны — защитят ли стебель полыни?

Что защитит сосну на ладони вершины…

Я отложил Книгу. Свеча на столе уже отчаянно трещала, догорая, почти не давала света, но я все равно видел строки. Я затеплил еще одну свечу. Странно было у меня на душе. Светло и печально, и в то же время какое-то болезненное, неприятное чувство, схожее с досадой, терзало меня. Почему? Может, я пенял самому себе за то, что поддался обаянию повести? Или — или я в душе негодовал на Мелькора за то, что он создал этот народ, но не сумел его уберечь, потому что создал его похожим на перетянутую струну — она лопнет при любом прикосновении.

Душа моя была в смятении. И в сомнении. Прости меня, Единый…

Стояла глухая ночь. Наверное, скоро уже и предрассветье начнется. Голова была на удивление легкой — настолько легкой, что даже немного кружилась. Я вдруг заметил, что мелко дрожу — камин давно погас, даже угли прогорели. Наступал предрассветный час, который наши древние предки называли недобрым, волчьим часом. Да, чувствовал я себя очень неуютно. Надо было отдохнуть.

Я запер комнату изнутри, забрался в закуток, где у меня на дощатой койке лежала пара теплых плащей, и попытался заснуть. В конце концов удалось.

Спал я недолго — привык. Поутру, умывшись на дворе прямо из колодца ледяной водой и перехватив кой-чего на кухне у охраны, я приказал привести Борондира.

— Я бы хотел поговорить с вами о символах, — сказал я, отыскав нужную страницу. — Вот это стихотворение, которое я просто не понял. Образно, красиво, но очень уж насыщено символами…

Борондир даже удивился.

— О, а я-то думал, что мы с вами снова будем рычать друг на друга.

— Успеем, — заверил его я. Я заметил, что глаза его засияли, — он, несомненно, почувствовал, что я охвачен сомнениями.

— Хорошо, — улыбнулся он. — О символах так о символах. Видите ли, это немного не то, к чему мы привыкли. У Эллери Ахэ — да и потом тоже — был своеобразный язык… Даже не так. Не язык — способ выражения, способ общения. Это называлось кэнни йоолэй — слова трав. Мне трудно объяснить, я сам не владею этим искусством. Тут нужен иной образ мышления… Я могу только толковать.

Он оживился, глаза заблестели — все же он был из тех людей, которые любят делиться знанием. Я сам такой, и необходимость хранить в тайне полученные на службе знания иногда доводит меня до отчаяния. Борондир продолжал:

— Я могу пояснить на примере. В ах'энн Эллери не было слова «клятва». Даже понятия такого не было. «Обет» у них прозвучало бы как кэнни айанти, слова неба, или высокие слова, «клятва» — кэнни орэ, слова силы, «клятва верности» — кэнно къелла, слово аира. Аир в кэнни йоолэй и означает верность, защиту, обещание. Потом, уже в ах'энн Твердыни, говорили — мэй антъе къелла, «я принимаю клятву». А нарушить клятву — сломать аир, киръе къелла. Белый ирис, иэллэ, — это признание в любви, глайни, красный мак, — сватовство.

— Понял, — сказал я, вспомнив, что насчет лайни что-то там уже было. Кто-то кому-то его дарил, а потом женился. — Давайте все же разберемся с этим стихотворением.

— Читайте, — велел Борондир.

Гэллиэ-эйлор о лаан коирэ-анти -

Кэнки-эте гэлли-тииа о антьэле тайрэ:

Андэле-тэи, мельдэ, ллиэнн а кори'м -

Гэллиэ-ллаис а къелла о иммэ-ллиэнн.

— А теперь переводите.

— Н-ну… «Ледяные звезды в чаше ладоней долины — как в створках души жемчуг слов твоих. Прими мой дар, любимая, — песню и сердце. Звездчатку и аир я сплетаю в венок».

— Это признание в любви. Гэллаис, звездчатка, — нежность, аир — верность. Раскрытые ладони — это очень часто встречающийся образ. Дар, подарок. Даритель. Доверие.

Андэле-тэи нинни о коирэ лонно -

Энъге а ниэнэ-алва о анти-эме.

Йоолэй къонни-ирэй им ваирэлли ойо,

Фьелло а элхэ им итэи аили арта.

— Так, а она ему что в ответ дарит? — Я повел пальцем вдоль строчек. — Мак, иву, осоку, тростник, полынь. Ну, полынь — это она сама.

Борондир посмотрел на меня с насмешливым видом учителя, дождавшегося от способного лентяя правильного ответа.

— «Слезы росы в чаше белого мака» значит — «дарю тебе забвение». Листья осоки и ветвь ивы в ладонях — «нам не быть вместе», печаль и память. Тростник, фъелло, — это менестрель, то есть сам Гэлрэн, а полынь — Элхэ, это вы верно отметили. Им вместе не расти. Но полынь означает еще и добровольно принятую горькую судьбу. Теперь читайте дальше, господин Галдор, только не забывайте сдвоенные гласные произносить именно как сдвоенные, а не как долгие.

Я прочел:

Им-мэи Саэрэй-алло, ай иэллэ-мельдэ:

Астэл-эме алва айлэме-лээ.

Эйнъе-мэй суулэ-энге дин эрто Хэле -

Тхэно тэи-ийе танно, аи элхэ-йолли?

— Здесь все просто. Ирис — любовь, вишневый цвет — мимолетность, недолговечность, здесь — недолговечность надежды. Сосна, танно, однозначно соотносится со словом «Тано», Учитель.

— Ясно. Дальше я и сам могу, — заявил я. — «Любовь моя, радости нет в моем сердце. Недолговечна надежда, как вишневый цвет. Клинок ветра занесен над этой землей. Защитят ли ветви сосны стебель полыни?» И они это при всех пели и никто ничего не понял?

— Чего не понял? — недоуменно спросил Борондир.

— Ладно. — Я решил пока с ним не спорить, к тому же от стихотворения оставалось совсем чуть-чуть, хотя про травы там уже почти и не было.

Радости нет в моем сердце, о названый брат мой.

Слышу я, ветер поет о разлуке, словно сталью звенит.

Вижу я гневное пламя — боль в моем сердце,

И не укрыться сосне на вершине горы…

Ирис, любовь моя, — радости нет в моем сердце…

Как вишни цветущей ветвь — надежда, о брат мой,

недолговечна.

Ветви сосны — защитят ли стебель полыни?

Что защитит сосну на открытой вершине…

— Ну вот, вы уже неплохо знаете ах'энн, — похвалил меня Борондир.

Я пожал плечами — когда знаешь восемь языков, выучить девятый не так уж и сложно. И что бы ни говорил Борондир, язык символов в ах'энн весьма прозрачен. Половина основана на созвучии. Сосна, танно — Учитель, тано. Можжевельник, тъирни — ученик, таирни. Папоротник, лээнэ — тайна, лээно. Ива, ниэнэ — скорбь, ниэн. Осока, энгъе — клинок, энгэ. А вишневый цвет действительно облетает очень быстро…

Но Борондиру я ничего доказывать не стал, а потребовал списки этих символов. И не только трав, но и самоцветов и металлов. Он охотно согласился.

Я заметил, что он очень внимательно, почти испытующе рассматривает меня. Это понятно — он искал во мне признаки сомнений, колебаний. Я разозлился и тут же состроил каменную физиономию. Борондир хмыкнул.

— Позвольте все же осведомиться, — спросил он, — что вы там говорили, когда мы разбирались в стихах? Я не уловил.

— А, да. — Я уселся поудобнее. — Они совершенно откровенно, при всех говорят о такой тонкой вещи, как любовь. Перед всеми напоказ выставляют то, что обычно хранят как величайшую тайну! Более того, эта девушка, получается, открыто говорит о своей любви к Мелькору — а он не понимает?

Он покачал головой. В глазах его была печаль.

— Боюсь, нам, нынешним, не понять их до конца. Они никогда не могли бы оскорбить чужие чувства, смеяться над ними. Это было священно для них. Они умели ценить превыше всего дружбу и любовь, ценить как величайший дар… Они были чисты, добры и наивны, может быть…

— Охотно верю. Но, увы, от смерти это не спасало еще никого. Разве что в сказках.

— Да. Но кто знает, может, сказки вырастают не на пустом месте?

— Это уж точно. Знаете сказку о Морготе Бессмертном, коте Тевильдо и Берене-разбойнике?

ГЛАВА 10

Месяц нинуи, день 10-й

С Борондиром мы расстались мирно, даже посмеялись вместе. Он согласился написать для меня значения трав, растений, цветов и камней в ах'энн, когда покончит с глоссарием. А я принялся читать дальше. Мне не хотелось, чтобы кто-то был рядом. Эта повесть слишком затрагивала мою душу, и я не хотел, чтобы кто-нибудь мешал мне.

Я продолжал читать повесть «Гэллиэ-Ллаис».

…Днем Ортхэннэр ковал мечи, обучал Эллери Ахэ воинскому искусству. По ночам со странным смущением — будто делает что-то недозволенное — подбирал камни и плавил серебро.

И вот — ожерелье, сплетенное из почти невесомых, осыпанных росой веточек полыни, лежит в его ладонях.

— Учитель, взгляни…

Мелькор перевел взгляд с ожерелья на лицо ученика.

— Я понимаю, сейчас не время, но мне кажется, что не хватает какой-то самой малости, чтобы оно стало завершенным. Посоветуй.

— Пусть останется пока у меня. Я подумаю.

«Не время, ты сказал? Нет, именно теперь. Девять знаков, девять рун, девять камней. Девять вас будет, как девять лучей звезды…»

В сплетении серебристых соцветий мерцает осколок зеленого льда — прохладный невиданный камень, придающий всей вещи завершенность.

— Думаю, Элхэ это понравится.

Ортхэннэр рассмеялся.

— Угадал, это для нее. Ты и вправду всевидящ. Я просто хотел отблагодарить за песню. Я был в лесу и услышал… — Он замолчал, не зная, как продолжить.

«…Надломленный стебель полыни, тебе — остаться горечью памяти на губах…»

— Я понял.

— Что это? — вдруг тихо вскрикнул Гортхауэр.

Искрящимся очерком блеснул в камне знак.

— Ниэн Ахэ. Руна Тьмы, Скорби и Памяти. Девятая. Передай Элхэ — времясобираться в путь.

Ну, тут особым провидцем быть не надо. Только слепой не увидит, что бедная девочка влюблена. Впрочем, это мне, читающему книгу, все ясно — тут мне просто разжевывают и в рот кладут. А те, может, и вправду не понимали. Не сейчас же живут, когда все сразу видно.

А здесь совсем иной почерк… И не кистью, а тонким жестким пером. От этого все написанное казалось четче и резче, как будто тот, кто скрывался за знаком, похожим на два соединенных круга, положенных набок, хотел отстраниться от того, о ком писал сейчас. Как будто он проводил между собой и ним резкую границу, отделяя его окончательно и навсегда.

Когда Учитель призвал к себе девятерых для какого-то важного дела — впервые скрывая это от прочих, — Соото неприятно удивился. Почему не его? Почему — уж этого он никак не мог понять — доверяли этим неразумным детям: Айони, Дэнэ, этой глупышке Эленхел, но не ему? Тайна — даже от него? Он должен был знать. Поначалу он пытался прямо спросить у Мелькора.

— Учитель, ты не доверяешь мне?

— Почему ты так решил? Другие так не считают.

— Но почему тогда ты не открыл всем той цели, для которой выбрал этих девятерых?

— Тебе я могу сказать почему. Это опасная тайна. Для того, кто знает. Потому ее лучше не знать.

— Опасная? Чем?

— Силой, которая может попасть не в те руки. В руки того, кто еще не подготовлен.

— Но разве я не подготовлен? Почему нельзя мне? И почему ты не выбрал меня?

— Потому что ты равновелик. Все, кого я выбрал, первые в чем-то одном. Хотя в целом каждый гораздо слабее тебя. И к тому же ты мне будешь нужен здесь и для иного, может, более важного дела.

С одной стороны, это польстило ему, но и встревожило. Опасность. Здесь какая-то угроза. Он хотел знать. С пятью старшими бесполезно было иметь дело. Оннэле Кьолла не доверяла ему никогда. Оставались трое младших. Их можно было заставить. А что? Разве он хочет дурного? Он просто хотел знать. Странно, Эленхел оказалась куда сильнее, чем он думал. Он никак не мог пробиться сквозь непроницаемый заслон к ее мыслям. С Айони повезло больше. Девочка даже не поняла ничего — будто заснула на минуту и, конечно, ничего не запомнила. Теперь он знал. Не понимая, правда, цели Учителя, но причастность к тайне как бы возвышала его надо всеми…

А что за тайна? Пока я не понял. Что должны были сделать эти Девять? И если одна из них писала на харадском жреческом — в котором, кстати, я теперь видел очень много слов и выражений из ах'энн, — то следы должны были сохраниться. По крайней мере, в хрониках Харада, в храмовых летописях… Там же могли быть упоминания об Эллери Ахэ! Хоть какие-то следы должны были остаться… Хоть ничтожные…

Я вскочил. Сердце сильно билось, мне стало жарко. Наверное, так чувствует себя охотничий пес, напав на след. Я не скоро успокоился и опять принялся за чтение.

…Снова вспомнил про харадское посольство. Вот и возможность — вдруг удастся в конце концов побывать в Хараде, причем вполне открыто и законно?

…Здесь был явно утерян лист. Потом снова шла запись — опять на ах'энн, почерк тот же, что был прежде, в «Цветущей вишне».

ЭНГЪЕ А КЪЕЛЛА — ОСОКА И АИР

— Ортхэннэр!…

Белее полотна — искаженное страшное лицо.

— Тано! Что с тобой?!

— Иди… скорее… Скажи им — пусть уходят, пусть уходят все. Это…

Голос срывается в хрип.

— Это… смерть. Скажи им! Спеши…

— Но… ты…

— Скорее! Спеши!

Он не мог двинуться с места. Ненависть и страх словно протянули длинную, жестокую руку оттуда, от заката, стиснув его горло. Он задыхался. Надо встать. Надо идти — идти туда, навстречу. Они пришли за ним. Пусть забирают, пусть делают что хотят. Только бы не тронули Эллери… Только бы не тронули…

Гортхауэр мчался к югу.

Гортхауэр чувствовал беду, как дикий зверь, как волк, — нюхом. Беда пахла гарью, горьким дымом — не дымом лесного пожара, чем-то еще более жестоким и страшным, сладковато-удушливым. Чувствовал, но не мог объяснить. Не могубедить…

…Потом так просто будет спрашивать: что же он не защитил свой народ?

Потому что никто уже не сможет представить себе мир, не ведавший войны. Мир, в котором еще не было знающих смерть, а потому невозможно было представить себе, как это — убивать.

А ты, еще Вала, уже Человек, не знал, не мог понять и догадаться не мог, что Бесмертные не видят в Эллери подобных себе. Что для Валар народ этот — камешек на дороге. Препятствие, которое нужно убрать с пути. Нарушение Замысла, ошибка, которую следует исправить.

Не больше.

Никто не усомнился.

Так легко будет спрашивать: что же он не научил своих учеников сражаться?

Потому что никто уже не сможет представить себе людей, для которых отнять жизнь у подобного себе значило — убить себя. И ты убивал себя в том последнем бою, и чтобы вернуться к себе, стать — снова, тебе пришлось умереть самому.

Но это — потом.

Всё — потом…

Потом.

Это, конечно, красиво сказано, но уж сколько раз говорилось о том, что Мелькор создал меч, что Гортхауэр сделал кинжал. И это еще в те времена, когда о такой войне и слуху не было. И после этого — он не мог представить? Не мог представить — после того, как Ауле чуть было не истребил собственных созданий?

И, главное, я не поверю, что для Валар, Возлюбивших Мир и все живое в нем, был безразличен целый народ. Сколько угодно говори, сколько угодно объясняй, Борондир, я не поверю. И тоже спрошу — почему же Мелькор не защитил свой народ? Почему не сдался? Если не они были им нужны — он?

Так что ж он медлил? Чего он дожидался в своей крепости?

…Когда вспыхнул первый дом и пламя веселыми язычками взбежало по резной стене, он застыл на мгновение, а потом бросился к ним, вскрикнув с болью и непониманием:

— Что вы?.. Зачем вы это делаете?.. Остановитесь, выслушайте… Разве мы делали вам зло?

Некоторое время майяр не обращали на него внимания; потом кто-то потянул из ножен меч. Странник словно оцепенел.

— Нет… — Его голос упал до шепота. — Да нет же… не может быть…

Больше он не успел сказать ничего.

…Он умолял — уходите! Уведите хотя бы детей — если ничего не случится, вы вернетесь — я прошу, я заклинаю вас, уходите… И были те, кто послушал его, — отцы и матери шли вместе с детьми: ведь должен кто-то позаботиться, охранить их…

Потом — гончие Оромэ выслеживали маленькие отряды. Детей не убивали. Незачем жечь прегамент: нужно только стереть с него письмена.

Избравшие Путь должны были отречься — или перестать быть.

Их не стало.

Но это было — потом…

…Девять стояли в небольшом зале мастерской, глядя растерянно — словно не узнавали Учителя.

— Вы — верите мне?

— Да, — тихо ответил Наурэ.

— Клятву! — жестко бросил он.

Никто не спросил — зачем. Что-то было в голосе Учителя, что они понимали — так нужно.

— Мэй антъе къелла, — нестройно. И — кто звонко, кто — почти шепотом: — Къелл 'дэи Арта.

Цепким взглядом скользнул по лицам. Элхэ опустила глаза, остальные смотрели с напряженным вниманием: чего хочет от них Учитель?

— Уходите. Немедленно.

Молчание. Смотрят в пол, отводят взгляды.

— Вы — приняли — клятву, — размеренно. — Уходите. На восход, за Горы Солнца. Берите только то, что нужно в дороге. Идите к людям. Им нужны ваши знания. Ваша сила.

— Учитель, — негромко сказал Моро, — я знаю, чего ты хочешь. Но пойми и ты — мы не можем уйти в час беды. Мы хотим быть здесь, с теми, кто дорог нам. Позволь…

И тогда Вала снова заговорил — с видимым усилием, часто останавливаясь — не хватало дыхания:

— Я… знаю, что вы сейчас… не понимаете… меня. Может быть… проклинаете. Я… не прошу вас… понять. И объяснить… не могу. Я… прошу… умоляю вас… поверить мне. Так нужно. Я знаю, вы… думаете, что я жесток. Что я… отдаю кровь других… ради вас. Я знаю… какой путь выбираю для вас. Знаю… что вы… быть может… никогда не простите меня. Но вы… должны остаться жить…

Вала шагнул вперед и тихо проговорил:

— Вы — моя надежда. Надежда-над-пропастью, астэл дэн'кайо. Кор-эме о анти-нэйе. Мир мой в ваших руках.

Долгое, бесконечно длящееся молчание. Потом:

— Мэй антъе. — Оннэле ответила тихо, не сразу. И почти одновременно с ней порывисто это — я принимаю — выдохнул Альд.

— Мэй антъе… — трудно, выталкивая из горла слова; Моро низко склонил голову, прикрыл глаза рукой.

— Мэй антъе. — Дэнэ выпрямился, расправил еще мальчишески-узкие, угловатые плечи. Айони повторила слова шепотом, почти неразличимо — бледная, на висках бисеринками выступила испарина. Аллуа приобняла девочку за плечи, поддерживая, — в последнее время Айони часто нездоровилось, — откликнулась напряженно-звонким голосом:

— Мэй антъе.

— Мэй антъе, — тяжело повторил следом за ними Наурэ, исподлобья взглянув на Учителя; разумом он, старший из Девяти, конечно, понимал правильность решения, но то, что Учитель лишал их выбора…

— Мэй антъе, — прошелестел голос Олло.

— Мэй… антъе, — последней неслышно повторила Элхэ. Глаз она не поднимала.

— Еще одно. — Учитель подошел к Наурэ, коснулся браслета из мориона на его запястье — в пересечении лучей искристым очерком обозначилась къатта Эрат. — Наурэ — ты старший. Тебе объединять. Вот твой знак…

Моро — горькие темно-синие ночные глаза. Он уходил один. Ориен оставалась.

— Тебе — определять путь.

Тяжелая девятилучевая звезда из вороненой стали. На каждом луче — руна. Его къатта — Кьот, руна Пути и Прозрения. Тот же знак серебром на печатке простого железного перстня.

Олло. Прозрачно-голубой кристалл на тонкой цепочке, ледяным огнем очерчена къатта Хэлрэ: Очищение и Ясность Разума, знак Льда. Юноша низко склоняет золотоволосую голову, принимая дар, и, выпрямившись, уже не отводит странных своих — отраженное в глубокой реке небо — глаз от лица Учителя.

Аллуа — пламя жизни, светильник, зажигающий души других. Гладкий овальный камень без оправы цвета вина или крови, внутри бьется алая искра. А на черном обсидиановом медальоне — къатта Жизни и Возрождения, знак Земли, знак Арты — Эрт. Девушка вздрогнула и тихо прошептала: «Кровь…»

Ага. Вот кто писал ту повесть. Стало быть, она прожила достаточно долго, чтобы писать на жреческом харадском — этот язык появился лет двести спустя начала Второй Эпохи. По крайней мере, насколько нам это известно. Может, и сейчас кто-то из них жив? Если она жива — то она в Хараде. Может, я сумею найти ее? И узнать… Но что?

Голубая брошь-капля, где из глубины, на пересечении двух лепестков — прошлого и будущего — искрой горит Тэ-Эссэ, вечная Вода, течение Времени.

— Это тебе, Оннэле Кьолла.

Вот и еще одно имя… И, может, тоже еще жива. Сердце у меня колотилось так, что я снова был вынужден оставить Книгу и немного походить, чтобы успокоиться.

— Глоток воды… — грустно улыбается девушка.

— А это — тебе, Элхэ.

Больше — слов нет. Тихий, еле слышный ответ:

— Благодарю тебя.

И все.

— Тебе, Альд.

Юноша коротко вздохнул и шагнул вперед. Привычно тряхнул головой, отбрасывая со лба волосы. Резкий, порывистый, как ветер. Вот и знак его таков — Олаэр, къатта Крыла и Ветра. Руна Мысли — и серебряный дерзкий сокол с аметистовыми глазами.

— Надежда моя, Айони…

Кленовый лист и зелено-золотой перстень из того же камня — слишком велик для тоненьких пальцев девочки, — и къатта Надежды и Света, Аэт.

— И ты, Дэнэ.

Наверное, в другое время это было бы смешно — маленький мальчик — и руна Силы и Твердости, къатта Железа Торэн. Пряжка с изображением дракона. Мальчик взял ее — солидный, серьезный — и нарочито низко проговорил:

— Я все исполню, Учитель.

Вот и все.

— Так ваши потомки смогут узнать друг друга. А вы сможете черпать силу знаков, связующих Начала. Больше… мне нечего дать вам. Будьте благословенны. Теперь… идите.

Они подчинились. Молча. Все девять. Нет, восемь.

— Тано, скажи… Если уйдешь за Грань… есть ли надежда… вернуться?

Голос — натянутая до предела тонкая ткань, готовая порваться. Вдруг — покачнулась и упала на колени, запрокинув голову.

— Никого, — раздельно и тихо проговорила. Застыла, чуть раскачиваясь из стороны в сторону, закрыв глаза — вздрагивали длинные, влажно блестящие ресницы, и вздрагивали горько губы. — Никого не осталось… все убиты… все…

Он опустился на колени рядом с ней, не смея коснуться. Она поднялась сама и, не сводя с него остановившихся глаз, ушла. Медленно, словно растаяла.

Добравшись до комнаты, опустилась на пол, прислонилась к стене, запоздало осознав, что дрожит всем телом. Было страшно. И очень холодно в груди — там, где сердце. Потому что все уже кончилось. Потому что она уже все решила. И все равно было, что — потом.

— Ты связал нас словом, — сказала почему-то вслух. — Прости меня. Мэй киръе къелла — ломаю аир…

Сухо всхлипнула, сжимаясь в комочек.

Она так и сидела — долго, пока небо за окном не начало светлеть, наливаясь ласковым теплым золотом. Потом поднялась, из валявшейся на кровати заплечной сумки вытащила кинжал — очень спокойно, перехватила густые волосы и так же спокойно, без мыслей и сожалений, обрезала непокорные тяжелые пряди. Получилось неровно, но это было неважно. Все было неважно. Страха не было.

Кольчуга у нее была в том же заплечнике — тонкая и прочная. И длинная — до колен. Айкъоро делал. Оружейник. Странное слово. Влезла в стальную рубаху, поеживаясь от холодного прикосновения черненого металла. Долго вглядывалась в свое отражение. Покачала головой — непривычно легко было без серебряных, едва не до колен, кос. Надела шлем.

— Элхэ!..

Аллуа распахнула дверь в комнату подруги. Хрупкий юноша, стоявший к ней спиной, вздрогнул и обернулся.

— Элхэ?.. — Девушка растерянно остановилась. Юноша снял шлем, и Аллуа улыбнулась: — Тебе идет… и не узнать тебя… — Посерьезнела. — Думаешь, это понадобится в дороге?

Элхэ не ответила, только закусила губу.

— Ты… идешь?

— Нет, — тихо и твердо.

— Почему?.. Но ведь… А Учитель — знает?

Элхэ отрицательно покачала головой.

— Но нужно сказать… — Аллуа окончательно растерялась. Взгляд зеленых глаз стал жестким и холодным.

— Ты не скажешь ему.

— Элхэ! Ведь это наш долг — исполнить…

— Я вернусь, — коротко, как удар клинка.

— Послушай… — Аллуа прикрыла дверь. — Он надеется на нас. И что будет с его надеждами, если мы все не пожелаем взять эту тяжесть на себя.

— Знаю. Я не уйду. Я ломаю аир.

Несколько мгновений Аллуа смотрела, затем заговорила — спокойно и страшно:

— Значит, по-твоему, нам хочется бежать? И нам легко расставаться с теми, кто нам дорог? И дозволено — только тебе?

— Ты не понимаешь, — как-то слишком спокойно ответила Элхэ.

— Да? Значит, только тебе дано понимать? Почему ты, ты одна считаешь себя вправе разрушить то, что создаем мы все? — не слушала Аллуа.

Элхэ покачала головой:

— Я вернусь. Верь мне. Я знаю. Вижу.

— И это все, что ты можешь сказать?

— Да. Это — все. Потому — что — я — не — оставлю — его, — очень ровно ответила. — Больше я ничего не скажу.

— Можешь не говорить, — тихо произнесла Аллуа. — Я не назову тебя предательницей. Я понимаю тебя. И прощаю. Но запомни мои слова — иногда любовь страшнее предательства. И сейчас ты приносишь в жертву своим желаниям и его, и нас. Прощай.

И только когда дверь закрылась и затихло эхо шагов, она сдавленно проговорила:

— Не надо было тебе приходить, Аллуа… не надо было… как же страшно…

И, в первый и последний раз за все эти дни, разрыдалась, закрывая лицо руками.

Следующая повесть была написана на синдарине, хотя в тексте было много слов и фраз на ах'энн. Как будто эти фразы должны были подтвердить истинность рассказанного.

ДАГОР ЭН КАЛАД — ВОЙНА СВЕТА

Те, кто добрался до замка Хэлгор, мало что унесли с собой — теперь ценнее всего было оружие. Немного книг все же удалось спасти. От той, счастливой, невероятной, как бред, жизни у Мастера остался лишь змеиный перстень — Кольцо Ученика; у Иэрне — похожая на темный миндалевидный глаз большая бусина из халцедона, которую она носила на шее. Вот и все сокровища.

Замок Хэлгор был последним пристанищем и оплотом Эльфов Тьмы. Осада не могла быть долгой — они плохо умели сражаться, да и мало было их, а уйти никто не захотел.

…Элхэ успела только краем глаза заметить двоих майар в багряных, цвета незагустевшей крови, одеждах — тело опередило разум, одним прыжком она оказалась слева от Тано, вскинув руку в отвращающем жесте, — и тяжелый удар отбросил ее назад, следом — второй, она не успела еще осознать боли, когда начала медленно оседать на землю, а с двух сторон рванулись Ахэро и Гортхауэр: огненный дух — с бешеным ревом, подобным грохоту обвала, майя — молча, с перекошенным страшным лицом.

И тогда пришла боль. Разорвалась двумя жгучими комками — под ключицей и слева в груди, и мир заволокла кровавая пелена, а потом из нее выплыло лицо…

Дети Звезд называли смерть — Энг. Смерть, как и любовь, в Арте — мужское начало.

Она смотрела в лицо своей Смерти, в Его огромные глаза, сухие и темные, и не было уже сил позвать Его по имени, и только взглядом она молила — подожди, еще немного — подожди, я должна, мне нужно успеть, успеть сказать, подожди…

— Ты… не… ранен?

Она закашлялась, яркая кровь потекла по подбородку, по груди.

— Зачем, — беспомощно выдохнул Вала, — я же просил…

— Больно… — простонала она.

— Зачем…

— Файэ… файэ-мэи, — с трудом выговорила — и, склонившись к самым ее губам, он не услышал — ощутил — последним дыханием:

— …дол кори…

«Прости меня, сердце мое…»

…Черные крылья обняли Гэлрэна; менестрель открыл глаза:

— Все-таки… увидел тебя… еще раз, Тано… Прощай… Прости меня… прости нас всех… за то, что… будет. Мы не сумели… прости…

— Что ты говоришь… — Вала задохнулся от боли.

— Тано, ты… береги ее… — Стынущими пальцами он стиснул руку Учителя — Она… жива, знаю — ты спас ее… благодарю… береги ее, ведь ты знаешь — она…

Голова менестреля бессильно запрокинулась, рука разжалась. Он улыбался.

Осторожно, словно боясь разбудить спящего ребенка, Вала уложил тело ученика на землю и провел ладонью по его лицу, опуская веки…

Золото мое — ковылем да сухой травой,

Серебро мое разменяли на сталь и боль;

Струны не звенят, ветер бьется в небесах…

Не тревожь меня -

Лишь ладонью мне закрой глаза…

…Он был подле каждого из них в последний миг. Никто из них не успел задуматься о том, что это невозможно: были — черные крылья, и слово прощания, и прикосновение рук, уносившее боль. Как Врата распахивалось звездное небо: они поднимались и шли в ночь — на неведомый путь, они принимали, не зная этого, последний его дар — тот, что потом, века спустя, назовут — последний даром Твердыни.

Потом…

Он плохо помнил, что было дальше. Рубился страшно; меч его был в крови по рукоять. Отступал под натиском воинов: глаза его были слепыми от боли и гнева, и взгляд этот казался многим страшнее, чем разивший без промаха черный меч. И плечом к плечу с ним сражался Гортхауэр.

Судьба подарила им еще несколько мгновений — перед яростным темным пламенем гнева Ллахайни отступили Бессмертные.

— Таирни.

Ровный, неправдоподобно ровный голос, неподвижные мертвые зрачки широко распахнутых глаз: не понять, видит ли стоящего перед ним фаэрни.

— Уходи.

Гортхауэр закусил губу и отчаянно замотал головой.

— Уходи — я — прошу — тебя.

— Нет. Им я нужен. Я, не ты. Ты останешься здесь.

— Нет. Моя кровь, моя сталь — твои, Тано… ты слышишь меня?! Станут судить — пусть судят меня! Я…

Лицо Валы болезненно дернулось, глаза ожили — страшные, сухие, темные:

— Я приказываю, я прошу тебя… ведь больше никого нет, ты — последняя надежда, и если тебя не будет… жить и помнить — ты должен, таирни, а я вернусь, верь мне… таирни, я умоляю… Поверь мне!

Жаркая жгучая волна поднялась в груди фаэрии, горло сжал спазм — он не смог вымолвить ни слова, только кивнул. Но на пороге зала остановился, не в силах решиться.

— Уходи! — хлестнул крик. — Скорее!..

Они ворвались в замок, и Тулкас бился с Мелькором. Противники схватились врукопашную. Несколько секунд они стояли не шевелясь, и хватка их могла бы показаться братскими объятиями. Но вот медленно-медленно Тулкас, багровея лицом, стал опускаться на колени. Казалось, сам взгляд Отступника гнет его к земле. Махар толкнул сестру в плечо:

— Смотри! Вот это мощь!

Та молча кивнула. Лицо ее разрумянилось.

— Если он его одолеет, нам придется уйти ни с чем — таков закон честного боя!

Честного боя — не было. Потому что майяр с прекрасными мертвыми лицами набросились все разом, словно Свора Оромэ. Только двое застыли на месте — от растерянности и негодования. Но восстать против своего хозяина они тогда не посмели.

…Эллеро, которого когда-то — тысячи лет назад — звали Гэленнаром, добрался до леса и, упав на колени у ручья, принялся ожесточенно оттирать руки — водой, песком, — выдрал пучок травы, тер и тер узкими режущими стеблями кровоточащие пальцы, — тер, сдирая кожу, уже не понимая, что делает, липкий ужас опустошал душу, и по воде плыли маслянисто-красные разводы, он все пытался смыть кровь, не понимая, что это его кровь — на языке был мерзкий железистый привкус, он сплюнул, облизнул губы, пыльные и сухие, как зернистый гранит, и снова с ожесточением принялся оттирать окровавленные руки; в ушах звенело, и звон этот становился все громче, перед глазами плыли алые и раскаленно-черные круги…

И когда нестерпимый, отдающийся во всем теле звон заполнил все его существо — он закричал, не слыша собственного крика, вцепившись жесткими пальцами в горло…

И рухнул в беспамятство.

Он не знал, сколько прошло дней, прежде чем он очнулся. Но когда снова увидел над собой голубое безмятежное небо, в душе его вдруг поднялся гнев. Гнев на Учителя. Девятеро. Те девять — им, как и прочими, пожертвовали ради этих девяти. Учитель пожертвовал им, а он так почитал его… Разве не благодаря его, Соото, изобретательности и отваге они продержались так долго? «Учитель, ты избрал не тех… Я должен был стать хранителем… Учитель, ну почему ты не избрал меня?.. Будь ты проклят… Ты погубил нас. Ты».

А ведь он прав. Именно так…

И тогда принесена была несокрушимая железная цепь, искусная работа великого Ауле. Могущественное заклятие лежало на ней, и была она так тяжела, что даже Тулкас, сильнейший среди Валар, с трудом мог поднять ее. И имя цепи было — Ангайнор, «Огненное Железо».

И Ауле-кузнец раскалил на огне железные браслеты и навечно замкнул их на запястьях Мелькора. Тот рванулся, едва сдержав крик; но Тулкас и Оромэ держали крепко. С того часа боль не угасала. Такова была сила заклятья Валар и воли Единого.

Да простит меня Единый, но я по долгу службы знаю, как заковывают в кандалы. Никоим образом их не раскаляют. Их заклепывают вхолодную. Тот, кто это писал, явно не был знаком с этим неприятным делом. И никогда не видел настоящего боя. Там не до красивых сцен, и в общей свалке последних слов умирающего не услышат. Сейчас, хвала Валар, война свелась к пограничным стычкам — бывают, правда, и значительные драки. Помню, как наш командир раз пытался нас созвать, когда трубача убили, так при всей мощи своей луженой глотки переорать шум той не самой большой в истории схватки не мог. Короче, это красивая легенда. Да, война была. Но вряд ли кому было дело до убиения одного-единственного человека. Бой — это беспорядочная, отвратительная, грязная и суматошная штука, и лишь потом хронисты разбирают все по косточкам и стараются найти в этом систему. А поэты пишут красивые истории, в которых смерть отдельных людей становится средоточием битвы, хотя на самом-то деле вряд ли кто это вообще заметит. И увидит, чтобы описать потом…

Ему завязали глаза. Он не понимал зачем; и приписал это, не без оснований, тому, что они страшились его взгляда, да и хотелось им еще более унизить мятежника. Но истинную причину понял Мелькор гораздо позже. И так заставили его идти в гавань, где уже ждали их корабли Валинора, и шел он прямо и твердо, хотя боль не утихала, а оковы, словно становясь тяжелее с каждым шагом, гнули его к земле. И в душе своей поклялся Мелькор, что ни стонов его, ни мольбы о пощаде не услышат Валар, что никакие муки не заставят его унизиться перед ними и никакие угрозы и оскорбления ни слова не вырвут у него. Кусая губы в кровь, повторял он эту клятву, валяясь, беспомощный и скованный, на досках трюма. И с великим торжеством Валар доставили пленника в Благословенную Землю Бессмертных.

…Тишина царила на туманном корабле, уносившем пленников в Валинор. Казалось, на море стоит мертвый штиль — даже плеска волн не было слышно.

— Вот и сыграли мы свадьбу, — печально проговорила Иэрне. Мастер молча обнял ее. — Может, все еще будет хорошо? Она сказала — мы не тронем пленных… Она дала слово… Они же не смогут… Ведь правда? — Иэрне умоляюще посмотрела на Мастера, и тот вымученно улыбнулся. Кто-то подошел и опустился на пол рядом с ними. Къертир-Книжник.

— Иэрне, ты не печалься. Что бы ни случилось — мы свободны. Мы же — файар…

— И все-таки я хотела бы еще пожить.

— Я тоже…

Повисло тяжелое молчание. Внезапно Книжник поднялся; глаза его сияли.

— Так ведь вы же должны были пожениться… Эй, все сюда!

Остальные окружили их, не понимая, что происходит.

И тогда Къертир, подняв руки вверх, произнес:

— Дэн Арта а гэлли-Эа — перед Артой и звездами Эа, нэпе тээйа аилэй а къонэйри — отныне и навеки вы супруги, идущие одним путем… айэрээни тэл-айа, крыла одной птицы… ай'алви тэ'алда — две ветви одного ствола…

И тогда вдруг навзрыд расплакалась Айлэмэ — почти совсем девочка: только сейчас она поняла, что все кончено, что никогда у нее не будет ничего — даже такой свадьбы. И Къертир подошел к ней и отвел ее руки от заплаканного лица. Он негромко заговорил:

— Зачем ты плачешь? Ты — стройнее тростника, ты гибка, как лоза; глаза твои — утренние звезды, улыбка твоя яснее весеннего солнца. Твое сердце тверже базальта и звонче меди. Волосы твои — светлый лен. Ты прекрасна, и я люблю тебя. Зачем же ты плачешь? Остальное — ерунда. Я люблю тебя и беру тебя в жены — перед всеми. Не плачь…

Девушка покачала головой.

— Разве я когда-нибудь лгал? И теперь я говорю правду. Верь мне, пожалуйста. Веришь, да?

Она посмотрела на него. Глаза ее — понимали все. Она кивнула.

— Ты не лжешь…

— Конечно, — солгал он впервые в жизни.

Сочиняю не хуже Сказителя… Вот она и кончилась, моя первая и последняя сказка.

…И Валар призвали Квэнди в Валинор, дабы собрать их у ног Могучих во свете благословенных Дерев и дабы пребывали они там во веки веков. И Мандос, который молчал до той поры, изрек: «Так предрешено». Однако поначалу не пожелали эльфы откликнуться на призыв, ибо до той поры они видели Валар лишь во гневе, выступивших на войну; и души их полнились страхом. Тогда снова был послан к ним Оромэ, и избрал он трех посланников среди них; и доставил он их в Валмар. То были Ингве, Финве и Элве, что стали после королями Трех Родов Элдар; и преисполнились они благоговения, узрев Валар во славе и величии их, и восторгом наполнило их великолепие Деревьев, и свет их…

— Ныне узрели вы Благословенную Землю, славу и величие ее, красоту и свет ее. Что скажете вы, Дети Единого Творца?

— О Великий, — нарушил молчание Ингве, опустив ресницы, — слова меркнут, ибо бессильны выразить то, что чувствуем мы в сердцах своих…

— Не называй меня великим; ибо я не более чем посланник Могучих Арды, лишь прах у ног Валар и тень тени их. Но вы избраны не затем лишь, чтобы видеть Аман и говорить о нем с вашими народами: тень скорби омрачила покой Высоких, и должен я, ибо такова воля их, говорить с вами о Преступившем.

— Преступивший? Кто это? — растерянно спросил Элве.

— Узнайте же, что Преступивший суть тот, кто нарушил и исказил Великий Замысел; что желает он уничтожить красу мира, обратить в пепел сады и в пустыню долины, иссушить реки и всепоглощающее пламя выпустить на волю, дабы в хаос был повержен мир и дабы вечная Тьма поглотила Свет…

Элве вздрогнул, отступив на шаг.

— Но и это не худший из замыслов его. Знайте, что возжелал он отнять дарованное вам Илуватаром, дабы узнали вы смерть.

— Что это — смерть? — Губы Элве дрожали, как у испуганного ребенка.

— Смерть уведет вас за грань мира, в ничто, в пустоту, и пустотой станете вы, а все чувства и мысли ваши, творения ваши и само существо ваше обратится в прах.

Они молчали, пытаясь осознать услышанное. Как же так? Все это будет — цветы и деревья, звезды и трава, и горы, и сам мир, — но не будет их. Все останется как есть, не будет только их, и никогда не услышать песни ручья, не увидеть ясного неба в звездной пыли, не ощутить вкуса плодов, не вдохнуть запаха трав, не подставить лицо ветру… Как это? Непостижимо и страшно: все есть, нет только тебя самого, и это — навсегда?

— Зачем… зачем ему это? — шепотом спросил Ингве.

— Зависть в его сердце — зависть ко всему светлому и чистому, ко всему, недоступному для него. И несчастьем вашим хочет он возвеличить себя и обратить вас в рабов, покорно вершащих его волю. Страшно то, что души многих отвратил он от Света Илуватара, так что стали они прислужниками его; но страх жестоких мучений, которым подвергает он отступников, сильнее, и ныне ненависть их обращена на весь мир, всего же более — на тех, что некогда были их соплеменниками, но отвергли путь Зла. Тех же, чью душу не смог поработить Преступивший, в мрачных подземельях слуги его подвергают чудовищным пыткам, затмевающим разум и калечащим тело; и так создает он злобных тварей, которые суть насмешка над прекрасными Детьми Единого, ибо сам он ничего не может творить, но лишь осквернять и извращать творения других.

— О посланник… — Элве низко опустил голову; пряди длинных пепельных волос совершенно скрыли его побледневшее лицо. — Ответь, зачем ты говоришь нам об этом здесь, в земле, недоступной Преступившему? Или и в Валинор уже проникло зло?

Майя долго молчал, из-под полуопущенных век разглядывал троих. Наконец он заговорил, медленно и торжественно:

— В тяжкой войне Могучие Арды повергли Преступившего, и прислужники его уничтожены или рассеяны, как злой туман. Но Великие призваны не карать, а вершить справедливость; потому Преступивший и те, что служили ему, предстанут ныне перед судом Валар. И так как не ради покоя своего, но ради Детей Единого вели они войну, как ради Детей Единого пришли они некогда в Арду, дабы приготовить обитель им, то достойные из Элдар должны будут сказать слово свое на этом суде: такова воля Валар. Лишь после этого сможет Совет Великих вынести приговор отступникам. И я пришел сказать вам: да будут ныне мысли ваши о благе народов ваших; укрепите сердца свои, очистите помыслы свои и следуйте за мной, ибо должно вам предстать перед Великими в Маханаксар.

…Что сделает ребенок, впервые в жизни увидев паука — многоногое уродливое чудовище? Один — убежит в ужасе и с плачем будет жаться к ногам старших. Другой застынет, не в силах от страха ни сдвинуться с места, ни понять, что он видит. Третий — с жестокой детской отвагой раздавит отвратительное насекомое, чтобы навсегда избавиться от него…

Почему же он не приказал уходить всем? Почему не потребовал с них клятвы, как с тех девяти? Почему, наконец, не заставил?

На душе у меня было страшно тяжело. Я не хотел верить тому, что здесь было написано. Но я уже не мог отрицать того, что этот народ — существовал. И вот я читаю о его гибели. Имена. Лица. Стихи. Слова. Неужели все было — так?

Нет, не могу поверить. Не хочу. Да нет, такого не могло быть!

Но как же тогда они погибли?

Хорошо. Даже если предположить, что Валар жестоки, то уж никак не могу представить себе, чтобы Элве — Элу Тингол — был таким перепуганным ребенком! Вождь народа, который вел его от самого Куивиэнен по Средиземью, где полно орков, уже обученных убивать, — и испугался? Испугался ТАК? Он повидал и не такие ужасы на пути своем — и выстоял, и сохранил свой народ. Ну ладно, на пути от Озера их сопровождали Оромэ и его… как там? Свора и Загонщики? Но ведь сколько они прожили у самого Озера, одни, и никто к ним не приходил, чтобы «указывать Путь»… И чтобы такого труса полюбила Мелиан Майя? Не поверю. Не могу…

И-МБАНД ВАЛАРЕВА — СУД ВАЛАР

В слепящей пустыне, в круге немых безликих статуй кричал человек, захлебываясь жгучим неживым воздухом. Не различал лиц в мертвом сиянии, в бриллиантовом зыбком мареве — не видел цвета одежд, не знал, кто перед ним, — и не желал знать этого.

— За что вы убили их?

Крик — кровь горлом, режущая пыль липнет к гортани.

— За что вы уничтожили мой народ?!

Не твой это народ, но Дети Единого Творца. И не мы — ты вел их к гибели. Ты отвратил их от пути, положенного Всеотцом, искалечил души их, извратил разум…

— Ложь! Они не причиняли зла никому, они просто хотели жить… они не умели убивать — а вы… За что?

Ты ошибаешься, Восставший в Мощи. Ты нарушил Замысел, ты заставил их отвергнуть наследие Эрухини, то, что даровано было им Единым; но ныне уничтожена грешная плоть, и души их очистятся, и чистыми предстанут перед Творцом; так исцелено будет зло твое, что принес ты в мир. Ибо дурную траву рвут с корнем, и с корнем должно вырвать зло и ложь из душ Эрухини.

Казалось, заклятое железо Ангайнор не выдержит — так сильно он натянул цепь.

— Они ведь — живые!.. Народ мой, ученики мои… дети мои. — Его голос сорвался.

Велика же гордыня твоя, ежели ныне ты оспариваешь у Отца творения его, Восставший в Мощи. Но нам дана сила смирить ее. Такова воля Единого.

— Он жесток! Жесток и слеп, ваш Единый!

Злоба неправедная говорит твоими устами. Ибо Он всеблаг; единым словом сотворивший мир, единым словом мог Он и уничтожить его, увидев, что искажен Замысел…

— Ложь! Не один он творил мир, и не достанет у него сил уничтожить то, что было создано всеми Айнур!

…но Он справедлив: желая покарать немногих, лишь на них обрушил Он свою кару. Мы же были орудием в руке его.

— Справедлив?.. — Больным изломом взметнулись крылья, он стремительно повернулся, обратив к безмолвным статуям на высоких тронах слепое лицо; яростное пламя полыхнуло в зрачках. — Справедлив? Так смотрите же на свою справедливость!..

…Вздох, похожий на стон: колыхнулась призрачная вуаль, скрыв не лик — лицо Той-что-в-Тени, взметнулись узкие руки к вискам — покачнулся словно от удара Ткущий Видения, заслоняя глаза от жгучего света прозрачными пальцами, склонила голову Дарующая Покой, сгорбившись, застыл на высоком троне Ваятель, немой ужас в зрачках Дарящей Жизнь.

Опустил веки, замер в каменной неподвижности Владыка Судеб.

Воистину, велика сила твоя, Восставший в Мощи: даже здесь, в Круге Великих, сумел заронить ты семя розни. Но Единый милосерден; и те, что обмануты были тобой, прощены будут, если сотворят они достойный плод покаяния.

— Что?.. — хрипло выдохнул он…

Их ввели в Круг Судей.

И тогда он рухнул на колени, протянув к Великим скованные руки беспомощным отчаянным жестом мольбы…

Я с трудом оторвал глаза от строк. Мне показалось, что письмена написаны не чернилами, а густой черной кровью. Мне даже было страшно коснуться страниц — а вдруг и вправду строки написаны древними крошечными чешуйками запекшейся древней крови?

Я закрыл глаза. Но темнота не пришла. Я видел — видел даже то, о чем еще не читал. Видел это страшное отречение от себя — ради учеников своих. Слышал холодные слова Манвэ, слышал испуганный, дрожащий голос Финве, обрекавший на смерть собратьев свои..

Видел их — распятых на белой-белой скале, ослепительно-белой, глазам больно…

…белая скала…

…черные одежды…

…кровь… кровь… кровь…

…и клекот орлов, рвущих плоть когтями…

…и кровь, забившая струей из шеи Иэрне, и крик Гэлеона…

…Он стоял и смотрел. Нет, никто не держал его — но он не отводил взгляда. Не мог закрыть глаз. И когда когти орла рванули шею Иэрнэ, Намо увидел — багряный жгучий смерч рванулся в небо, закружился вокруг Крылатого — едва различим в бешеной пляске пламени был мятежный Вала, и только видно было, как он поднимает скованные руки ладонями вверх…

Время остановилось.

Пурпурное пламя застыло — и вдруг, словно треснувшее стекло, рассыпалось режущими осколками, рубиновой пылью, каплями крови, застывавшей на одеждах Великих.

Намо тряхнул головой, отгоняя наваждение. И, словно почувствовав это, Отступник обернулся.

Волосы его были — белее снегов Таникветил. И, на миг взглянув в его невидящие, мертво расширенные глаза, Намо понял, что произошло.

Так что же ты ждал? Почему допустил их умирать так мучительно? Раз ты мог сразу, так вот безболезненно лишить их жизни — почему ты ждал? Опять пожелал остаться чистым — как с Гортхауэром, с Курумо? И после этого ты — Учитель?

Борондир, ты понимаешь, КОГО ты славишь?

Меня тошнило. Голова кружилась, глаза болели. Наваждение. Нет, это что-то иное. Что-то творится со мной в последнее время. И это не безумие. И не просто усталость.

Почему Линхир так странно в последнее время смотрит на меня?

Что со мной?

А потом шла запись на синдарине, без заглавия. Четким нуменорским почерком. Перед текстом была запись следующего содержания:

«Записано Малдоном из Умбара, переведено со свитка, милостиво предоставленного Аттахааром, хранителем рукописей королевского храма Ханатты. Оригинальный свиток написан на древнехарадском, как утверждают жрецы, самой Айори. Год 275-й от гибели Нуменора или, по-простолюдински, острова Йозайан».

Очень любопытно — стало быть, в Умбаре в начале Третьей Эпохи все же вполне себе в ходу был синдарин — по крайней мере, среди ученого народа.

Среди учеников Тулкаса они были лучшими — брат и сестра, Воители. Зловеще красивые, отважные и сильные, они в бою были равны самому Гневу Эру. Когда же они бились спина к спине, никто не мог их одолеть. Мрачным огнем боя горели их черные глаза, когда Тулкас говорил своим майяр о Великом Походе на север. И жестокий боевой клич вырвался из груди Воителя, когда главой над своими майяр поставил Тулкас — его.

И было разгромлено воинство Врага.

Гортхауэра тогда не нашли. Говорили потом, что, страшась гнева Валар, затаился в одной из пещер Твердыни Мелькора и долго, уже после отплытия Бессмертных, не решался покинуть своего укрытия, дрожа от ужаса.

Но не по чести показалось Махару и Мэассэ и наказание Мелькора, и тем более судилище над Черными эльфами. Воительница видела ту, которую она не смогла добить. Теперь она проклинала себя за жалость. «Лучше бы я убила ее тогда… Она бы умерла быстро, без мук…»

Вот. А Мелькору это как-то в голову не пришло…

Но Воителям позволялось только сражаться — мысли своей иметь им не полагалось.

И когда свершилась казнь, Воитель снова сказал Тулкасу:

— Это против чести.

И с тех пор Воители не являлись в чертоги Тулкаса — ни на бой, ни на застолье. Сады Ирмо теперь были их домом, и там впервые познала Воительница слезы.

И устрашился Оссе кары, постигшей Мелькора, и с покаянием пришел в Валинор. Был он прощен, и великий пир устроили в его честь. Но что-то терзало душу Оссе. «Отступник», — звучал в сердце чей-то глухой голос. И, обернувшись, он увидел Владыку Судеб. И тогда, после торжества, волной к ногам Намо упал Оссе и умолял о прощении.

— Прости меня, господин, но я боюсь, боюсь не боли, не смерти — неволи. Я дик, я неукротим, и неволя для меня страшнее любой пытки! Прости!

И Владыка Судеб пожалел майя и взял его под руку свою, и стал Оссе вассалом Намо.

…А над лесным озером далеко от Благой Земли таяли туманом последние клочья наваждения Айо, и четверо майяр видели все, что случилось в Валиноре. И словно камень, застыл Охотник, и закрыла лицо руками в ужасе Весенний Лист, и безудержно плакал Золотоокий. И угрюмо молчал Айо.

Изначально, как и Мелькор, творцом был Вала Ауле. Но некогда, устрашившись гнева Илуватара, отрекся он от творений своих и поднял руку на них — тогда майя Гортхауэр, чье имя в то время было Артано-Аулендил, первый из учеников Ауле и равный самому Кузнецу, ушел от него, ибо трусость Валы была ему отвратительна. И ныне страх ослушаться повеления Манвэ и Эру сделал Ауле палачом. И после того, как выковал он цепь Ангайнор и оковы для Эльфов Тьмы, лишился он дара творить и не мог создать более ничего, ибо палач не может быть творцом.

И проклял навеки Мелькор, и Единого, и Валар, и неправедный их суд, и Финве со всем родом его.

Так заканчивается повествование об Эллери Ахэ. Неведомо оно ни эльфам, ни людям Трех Племен: ни Валар, ни майяр никогда не говорили об этом. Потому молчит об Эльфах Тьмы «Кванта Сильмариллион», и мудрые не говорят ничего. Владыки же Валинора и майяр, слуги их, в большинстве своем не хотят ни знать, ни помнить.

Нет. Я лучше пока не стану ничего говорить. Так. Успокоиться. Не бушевать. Не трогать пока Борондира. Надо успокоиться. Я дочитаю все до конца, потом я буду думать… нет, не буду. Да не знаю я, что я буду делать!

Это все настолько по-людски, что я даже не пытаюсь представлять себе Валинор. Нет, это явное переосмысление событий уже в куда более поздние времена, когда короли вершили несправедливость и не слишком милостиво обходились со своими соперниками и инакомыслящими. Честное слово, живи я, к примеру, во времена Ар-Фаразона, когда по всему острову резали инакомыслящих или тащили в жертву на алтарь, я вполне бы мог написать такое. И поверил бы. Или когда жил бы я себе в Умбаре, а тут какой-нибудь гондорский владыка приходит и завоевывает меня во славу Единого.

Нет. В такое нужно верить либо безоговорочно, либо не верить вообще. И пока я не увижу чего-либо подобного своими глазами — не поверю. Поверю в события, да, могу, да, многое за это, но не поверю в побуждения, приписываемые героям повествования, и в то, как все осуществлялось.

И даже если все было так — за что же проклинать род Финве? Сам Финве сказал жестокие слова, но род его, его дети и внуки, которых еще и в помине-то не было? И это — милосердный Мелькор, Возлюбивший Мир?

Что же такое нашел в этом писании Борондир, что уверовал? Впрочем, что я о нем знаю? И расскажет ли он мне?

Я перевернул следующий лист.

Руна Тэ-Эссэ.

СОЛЛЬХ — ВЕРЕСК

Мы ждали тринадцать дней. И еще десять. Эленхел не было. И тогда Аллуа сказала — она не придет. Наурэ гневно посмотрел на нее:

— Так ты знала?

— Да, с самого начала.

— Она убита, — глухо сказал Моро. Впервые со дня ухода он заговорил. — Все кончено. Все погибли. Разве ты не понял, почему Учитель отослал нас?

— Я-то понял. Думаешь, мне хотелось уходить? Думаешь, я…

— Хватит! — оборвала их Аллуа. — Довольно.

— Но она же клялась! И теперь все погибнет из-за нее! Это же предательство! И ты, ты тоже… Аллуа, ты-то как могла? Почему молчала?

— Не надо, Наурэ. Ты сам не веришь своим словам. Впрочем, кляни нас, как хочешь. Но она вернется.

— Когда? Ну?!

— Не знаю. Но вернется. И мы это увидим. — Она сжала в руке холщовый мешочек, висевший у нее на шее, — там лежал алый камень. — Надо ждать.

— Что же теперь — сидеть в бездействии?

— Нет. Будем жить. Познавать себя и учить других, чтобы быть готовыми, когда настанет время.

— Но ведь все изменилось, — дрогнувшим голосом сказал Альд. — Что же теперь нам делать?

— Будем решать сами, — сказала я. — В нас верили. У нас есть Дар и есть Наследие. Будем думать.

Судьба не дала нам времени. На третью ночь напали орки. Утром, когда мы вновь собрались вместе, оказалось, что нас только четверо. Дэнэ и Олло подошли попозже. Айони пропала. Она уже давно жаловалась на странные головные боли, которые почти лишали ее памяти. Вот и теперь она бросилась в лес и, сколько потом мы ее ни искали, не отзывалась. Орки же, сами перепуганные неожиданной стычкой, быстро разбежались и вряд ли увели ее с собой. Я побежала за ней. Я так и не вернулась тогда. Заблудилась в лесу. Вспоминать о своих скитаниях не хочу, да и неважно все это. Потом, как мне рассказали, пропал Дэнэ — ушел куда-то ночью. Наверное, маленький воин решил все же найти Айони…

А потом уже стало бесполезно искать. И тогда оставшиеся пятеро разошлись — каждый в свою сторону, чтобы встретиться здесь же, когда старший — Наурэ позовет нас, и Наследие откликнется. Может, удастся найти прочих… Одно было утешением — мы умеем ощущать друг друга, и потому мы знали, что все живы. Жаль, что мы не умеем вести мыслью. Можно позвать — а куда? Этого мы не можем. Знаем, что живы. Не знаем — где…

Что я скажу?

Ничего.

Что же, если поверить всему, то можно объяснить дальнейшие поступки Мелькора. Возгорелся местью. Нет-нет, я не верю. Я найду всему этому объяснение. Я найду. Но пока… я не хочу ни о чем думать. Просто не хочу. Надо чтобы мозги встали на место.

Ночью мне снились ужасы. Страшно было примерно так же, как когда я впервые увидел во сне огромную волну, встающую в полнеба…

ЧАСТЬ II

ГЛАВА 11

Месяц нинуи, день 14-й

Я не скоро пришел в себя. С Борондиром я предпочитал не встречаться — сейчас я ненавидел его. Я понимал, что переношу на него все те чувства, которые вызвали у меня последние повести Книги, но ничего не мог с собой поделать.

Обычно в такие мгновения меня выручает работа, хоть какая — погрузиться в нее с головой и ни о чем другом не думать. Но, как назло, никаких других дел, кроме этого, у меня сейчас не было.

Но как только я открывал Книгу, мне тут же хотелось ее закрыть и никогда больше не видеть… Я должен был понять, что со мной творится.

На столе передо мной лежал лист пергамента, но я долго не решался прикоснуться к нему пером. Мне все казалось, что я что-то недодумал. Недопонял. Сумятица в мыслях у меня была ужасная. Мне было просто плохо. Я был мрачен и зол на все окружающее, поскольку оно имело наглость безмятежно существовать, в то время как меня терзают сомнения и когда основы всего моего мировоззрения того и гляди пошатнутся. Мне потребовалось несколько дней для того, чтобы хоть немного прийти в себя. Это похоже на то, как тебя вдруг смывает волной с прочного, кажущегося непоколебимым и вечным камня и мотает, мотает, пока не выбросит на какой-нибудь берег. Если, конечно, выбросит, а не утопит. И снова ты ощущаешь под ногами опору — уже не прежнюю, но все же опору. Так было и со мной. Я еще не нащупал своей опоры, но уже предчувствовал ее, поскольку буря в моем море начала потихоньку утихать.

Начать писать всегда сложнее всего. Первая фраза рождается мучительно — но если она верна, то потом все идет как по маслу. Даже если это не стихотворение, не повесть, а такая занудная вещь, как отчет или донесение. Но на сей раз я даже не донесение писал. Это были выкладки для меня, и только для меня. Я как бы ставил вехи, по которым мог бы идти сейчас, среди смятения души моей. Я расчертил лист пополам. Слева написал — «У нас», справа — «У них». Это было только для меня, потому я не выбирал слов, а писал как есть. Итак, что получается.

ТВОРЕНИЕ

У нас:У них:

Единый существовал всегда вне времени и пространства, до него ничего не было, до Творения существовал только он. Единый существовал прежде Арды, но, возможно, не прежде Эа. Возможно, он не единственный Творец такого же значения, есть и другие, от коих он почему-то пожелал отгородиться.

И кто же тогда сотворил самого Эру?

Арда и Эа появились в результате Творения, которое мы зовем еще Песнью. Арда появилась в результате Творения, Эа была раньше, мало того, Эру отделил Арду от Эа — создал Пустоту, в которой Арду и поместил, отгородив ее от Пустоты и от Эа преградой.

Айнур есть создания мысли, воли, желания и любви Единого. Единый изначально благ. Айнур есть создания Единого. В этом мы сходимся. Единый изначально не благ — это видно из того, как он отделяется от остальной Эа и пытается усмирить своих Айнур.

Единый сильнее Айнур, поскольку они в лучшем случае вместе могли бы стать равными ему. Короче, из сотни кроликов никогда не составишь одну лошадь. Единый не сильнее Айнур, поскольку боится Мелькора. Похоже, не слишком-то он сильный творец, если сотворил нечто, чего сам убоялся. Может, оттого и спрятался в Арде?

В Эа по рукам давали, чтобы чего не натворил?

Замысел Единого как раз и состоит в том, чтобы Айнур ТВОРИЛИ, так что даже бунт Мелькора есть исполнение Замысла.

Замысел не есть некое предначертание событий, которые необходимо должны совершиться, — иначе не было бы смысла создавать Айнур и давать им свободу творить. Замысел Единого — некое предначертание событий, которые должны неминуемо совершиться, и самостоятельное творчество, вне его Замысла, есть преступление, за которое карают.

Единый не вмешивается в дела Айнур — позднее Валар, ибо созданные им существа обладают свободой воли и он, как Творец, не имеет права их волю подавлять. Единый не вмешивается в дела Валар непосредственно, поскольку просто неспособен, потому действует опосредованно, натравливая Валар на Мелькора.

Падение Мелькора началось с того мгновения, когда он сказал: «Я лучше всех знаю, как все должно быть», — и попытался заставить собратьев поступать по его воле. В чем даже некоторое время преуспевал. Мелькор просто лучше всех понял, что за существо их творец, и потому стал ему ненавистен. Все попытки Мелькора исправить положение кончались потрясениями из-за слепоты Валар и злобных козней Единого. Получается, что Мелькор узнал или увидел нечто, чего боялся Единый и чего не пожелал открыть остальным Валар, ибо иначе не удержал бы их в узде. Что мог увидеть и узнать Мелькор?

Во-первых, что Арда не единственный мир и что мир может быть устроен по-другому.

Во-вторых, что Единый не так силен, как думали Валар.

В-третьих, что он отнюдь не так благ.

В-четвертых, он пытался вырвать собратьев из-под воли творца. Но тут ему не повезло.

Валар изначально благи. Они любят мир, тех, кто в нем живет, и скорбят о любой смерти. Они долготерпеливы и вступают в сражение только в самом край нем случае, поскольку любят Арду, а их вмешательство слишком гибельно для Арды. Валар изначально благи не все. Они мстительны и жестоки или, в лучшем случае, просто не способны в своей благости отличить добро от зла, поскольку отгородились от мира, и потому с невинным сердцем творят страшные жестокости и несправедливости. Они отгородились от Арды в Валиноре, потому что боятся Мелькора, не желают снизойти до ее бед и в случае войны с Мелькором готовы ничтоже сумняшеся разнести и всю Арду. От этого их, видимо, удерживает только страх — они связаны с Ардой.

Единый не уничтожил ни единого творения Мелькора, поскольку не считал себя вправе это сделать. Он не уничтожил и Аулехини — гномов. Поскольку Единый сам боится столкнуться с Мелькором напрямую — или ему просто лень утруждать себя нисхождением в какую-то Арду, он истребляет творения Мелькора руками его собратьев — Валар.

Мелькор уничтожал все, что мешало его замыслам. Чего не мог уничтожить — уродовал. Мелькор не мог доказать братьям того, что они своими делами изуродуют Арду, и потому стал бороться без объяснений.

Видение Арды развертывается доныне, и Песнь Айнур не закончена. Единый дал лишь начало, Айнур лишь наметили очертания — остальное предстоит сделать эльфам и людям. Ничего и не может быть вне замысла Единого, поскольку он есть начало всего и, как сейчас говорят философы, он и есть — все. Песнь Айнур связала Арду предопределенностью, и лишь Мелькор сумел ее уничтожить, хотя и не до конца. Предопределенность заключается в том, что нет и не будет ничего, чего уже не задумал бы Единый. Или он так говорит. Врет, точнее.

Предопределенность есть лишение выбора Эльдар и Людей, виной чему — Мелькор. Дар Смерти Людям и призыв Эльдар в Валинор есть необходимость, которая избавляет Эрухини от власти Мелькора. Предопределенность есть Замысел Единого.

Творение не закончено. Оно продолжается и продолжается в Арде, хотя уже не Могуществами, а теми, кто в Арде живет. Единый не забыл об Арде, но не смеет вмешиваться в ход событий, поскольку его благость не дает ему нарушать чужую свободу воли. Творение Единого закончено — он потерял всякое любопытство к Арде и ее судьбе.

Валар способны ошибаться, сомневаться, страдать. Они благи — но не без грешны и способны осознавать свои ошибки, а потому способны прощать и имеют право судить деяния других. Довольно вспомнить, как эльфы и Валар в одном кругу рассуждают о судьбе Финве и Мириэль — не понимая любви и страданий, невозможно судить наравне с теми, кто их знает. Не помню, по-моему, Манвэ говорит, что, если бы Аарда, к примеру, покинула Арду, он там не смог бы существовать.

Так что знали они любовь. Мелькор способен сомневаться, ошибаться и страдать. Тем не менее его ученики считают его правым во всем, а кто не принимает его путь, рассматривается как отщепенец, предатель и изгой. Правда, я могу списать это на чисто человеческое восприятие. А уж что Мелькор готов проклинать и не прощать — это даже не скрывается.

Нам известно о Творении от эльфов, им — от Валар. Поскольку понятия Могуществ и Эрухини все же слишком разнятся, все объясняется понятным людям и эльфам образом. Естественно, что лишь приближенное понимание, зачастую слова либо не могут выразить, либо просто искажают смысл изначального события. О Творении известно из уст Мелькора, который тоже постарался объяснить понятным образом, но почему-то все оказывается уж настолько очеловеченным, что просто поражаешься, какие же гады эти Валар — такие гадостные побуждения им приписываются.

Изначально Арда должна была быть иной, но Мелькор внес своим Несозвучием Искажение, и потому в Арде столько горестей. Потому эльфы вынуждены уходить в единственное место, менее всего Искаженное, — в Валинор. Изначально Арда должна была быть иной, но Мелькору не дали исцелить ее, потому в ней столько скорбей. Единственное место, где Арда наиболее соответствует замыслу Мелькора, — истинно благая земля Эс-Тэллиа (Борондир намекнул мне о существовании оной, но потом опять замкнулся).

Задача эльфов — полное познание Арды и сохранение этих знаний. Арда меняется, уходят знания. Может, знания об Арде минувшей уже и не нужны в настоящее время, но без них нет полного познания, нет приближения к познанию Замысла Единого, нет приближения к Нему. Эльфы приближаются к Единому через познание, люди — через свершения, которые невозможны без познания и знаний эльфов. Вообще непонятно, зачем эти эльфы нужны. Лично я не понял. Однако Мелькор тем не менее избавил их от Предопределенности, которая заставляла их неминуемо возвращаться в Валинор под власть Валар.

То есть сделал эльфов примерно такими, как Единый, видимо, задумал людей. Без Искажения, конечно.

Люди изначально должны были быть почти бессмертны — ибо со временем их фэа начинала бы стремиться за пределы Арды, и они тогда покидали бы свое роа без сожаления в избранный ими самими час. Отчасти это осуществилось в Нуменоре, но этот остров все равно был изначально поражен Искажением. Как и все в Арде. Люди уходят неведомо куда. Люди — не столько творения Единого, сколько Мелькора, потому злобный Единый укоротил им век и заставил их страдать.

Мелькор сумел сделать только одно — даровать им смерть как — уход из-под власти Единого, то же неведомо куда.

Смерть — дар Единого людям, который позволял им уходить за пределы Бытия ради Некой новой цели, ведомой одному Единому. Осмелюсь предположить, что это начало сопричастности Творцу и Творению. Поскольку смерть — Дар Мелькора, стало быть, люди становятся потом сотворцами Мелькору.

Люди среди Эрухини не избранный народ, хотя им отведена значительная роль в Арде и в Эа. Люди — избранный народ.

Творчество — не грех. Но несет в себе опасность, потому творец должен отвечать за сотворенное им и уметь ограничивать себя, а также не давать силу в руки тех, кто не готов ее принять. Творчество — однозначное благо и ничем быть ограничено не должно. Даже если последствия непредсказуемы.

Что я могу на это сказать? Наверное, ничего, кроме того, что они вот так думают, а я — эдак. Я ничем не мог опровергнуть Борондира, потому что ни у меня, ни у него нет способа окончательной поверки. Это будет беспочвенным спором вроде «ты дурак» — «нет, ты дурак». Нет, окончательная-то поверка существует, но она действительно станет окончательной, поскольку это — смерть и то, что лежит за ней. Вот весело будет, если за смертью совсем не то, что думает каждый из нас!

Я не могу его переубедить. Он прекрасно знает, во что верю я, и это его не убеждает. Теперь и я знаю, во что верит он, но это, хотя и не убеждает меня, заставляет не то чтобы усомниться, но взглянуть на все несколько по-другому. Как именно? Я снова взял перо.

Итак:

А вдруг все было не так, как я привык считать?

Или не совсем так?

А как тогда?

Я не могу поверить, что все было так, как написано в Книге.

Что не дает мне поверить в это?

Вся история моего народа.

Вся история моей семьи.

И хотя бы то, что и моя вера, и его идет с чужих слов — стало быть, и то, что написано в Книге, может оказаться неверным или не совсем верным.

И я не могу принимать за истину слова Саурона или Мелькора. Пока ничто меня в этом не переубедило.

Могу ли я сказать, что Валар были не правы?

Могу. Такое не раз уже говорилось в нашей истории.

Могу ли я их простить и понять?

Понять могу. Но мое человеческое понимание не может приглушить моего человеческого горя, хотя для Арды то, что принесло мне зло, могло оказаться благом. Может, гибель Нуменора была нужна Арде — но моим предкам ют этого легче не стало.

А способен ли Борондир усомниться в правоте своего Валы? Хотя бы отчасти? Спросить.

Я могу согласиться с тем, что Мелькор хотел блага. Но не зря же говорят, что благие намерения приводят к вратам Ангбанда. (Кстати, а вы знаете, откуда произошла эта поговорка? Кое-кто утверждает, что ее придумали нолдор в Первую Эпоху. Я этому верю — очень похоже на правду.) Я могу согласиться с тем, что для некоторых существ он делал добро. В этом отчасти даже может быть свидетельством та фраза из «Квэнта Сильмариллион», что Мелькор притворялся, что любит людей. Может, и не слишком-то притворялся. Но любил он отнюдь не всех.

Да что я сужу о его намерениях! Если существует эта Земля-у-Моря, где все устроено по его замыслу, то лишь там я смогу понять, чего именно он хотел и чего не сумел осуществить.

Я согласен и с тем, что взаимное непонимание и нежелание понять ведет к большой крови.

Но ведь мы, люди, такие разные, все же способны понять друг друга.

Может, именно так, через нас, поймут друг друга и примирятся наши боги? А?

Так. Меня начинает заносить не туда. Итак — во что я еще верю?

Я могу поверить в то, что существовали Эллери Ахэ, поскольку в пользу этого говорит язык. Прежде всего — язык. И то, что прежде мне не доводилось с ним сталкиваться, лишь подтверждает то, что Эллери Ахэ было мало, что они погибли и что если на этом языке где и говорят сейчас, то далеко от наших земель.

Смутные упоминания в «Квэнта Сильмариллион» о неких существах, соблазненных Врагом.

Необычный материал, на котором велись записи.

Все-таки они были.

Я готов поверить в то, что они своего Учителя любили и обожали.

Я поверю и в то, что они погибли.

Но я не поверю в то, КАК они погибли. Несомненно, предания об их гибели сохранились, а вот уже остальное — наверняка домысел. И могу понять, когда и почему возник этот домысел.

Но мне в любом случае тяжко оттого, что их не стало. С ними — судя по текстам — слишком многое ушло. Мне жаль.

Я бесспорно верю в существование майяр-отступников. Об этом упоминается — правда, сомневаюсь, чтобы это были именно эти майяр.

Итак — я верю в события. Я не верю в эту чудовищную жестокость.

И еще — каждый знает, что любое событие и поступок можно истолковать с разных точек зрения, приписав героям те или иные мысли. Может, даже не нарочно, без умысла, а именно в силу своего понимания и душевного склада.

Можно ли любить Мелькора?

Такого — да.

И вообще, любовь штука сложная и странная. Подчас необъяснимая. За примерами и ходить недалеко. Вон — отец моего друга и родича Берегонда, полухарадец. Дед Берегонда по непонятному порыву взял в жены харадскую девушку, которую наши захватили в плен после какого-то пограничного рейда. Выкупа за нее даже не взял, женился на ней наперекор и семье, и всему свету, да еще и была она не то глухая, не то немая. Но красива безумно. Я видел ее портрет. Она ему родила сына, но прожила недолго. Любил он ее сильно, потому как скоро и сам зачах с тоски. Вот так. А разве мало примеров тому, как женщины внезапно загораются любовью к прежде отвергаемым поклонникам, когда те претерпевают страдания — из-за них или просто так? А уж сидение у ложа раненого или еще что в таком духе — открой любую светскую повесть, так и наткнешься. А существо, которое чувствует даже острее, чем человек, наверняка еще более подвержено жалости и еще более, чем человек, способно полюбить за страдания. Так что верю.

Обманул ли он их всех?

Виновен ли он в их смерти?

Насчет первого — не скажу теперь. Может, ИХ он и не обманул.

Но что виновен — это безоговорочно, винили они его за это или нет.

Итак — какой я сделаю вывод?

Было. Да, было. Может, не так, как объясняется в Книге, — но было.

Итак, я нашел свою опору.

Душа моя успокоилась.

Теперь я стою не там, где прежде, но стою пока твердо.

О чем я хочу узнать у Борондира?

О том, как он во все это поверил. Должна быть причина. Нельзя уверовать ТАК, только прочитав эту Книгу. Должно быть что-то еще. Он должен был не просто читать — он должен был видеть своими глазами подтверждение. Может, он бывал в Земле-у-Моря?

Или говорил с кем-нибудь из оставшихся? С кем-нибудь из тех Девяти?

Считает ли он Мелькора правым во всем?

Видит ли он во мне врага?

И — что нам теперь делать?

А вообще — откуда она взялась, эта Книга? Ведь кто-то должен был все это собрать. Но прежде — кто это писал? Как она создавалась?

Я выписал на другой чистый лист названия повестей, язык, на котором они были написаны, и предположительно место и время создания.

Алло эр-Ллиэн, «Рожденный песней» белая ткань ах'энн Аст Ахэ (Ангбанд то есть), незадолго до Войны Гнева, кто-то из Видящих

Илтэ Хэлдо белая ткань ах'энн то же самое

Къаллиэ «Пробуждение» белая ткань ах'энн то же самое

Гаул ах Иванн «Ауле и Йаванна» пергамент синдарин Вторая Эпоха

Тхасс «Страх» пергамент ах'энн непонятно

Арни «Сотворенные» белая ткань ах'энн непонятно

Таирни «Ученик» белая ткань ах'энн непонятно

Экуир Ардо «Весна Арды» пергамент синдарин Возможно, Пеларгир времен расцвета колоний

Эфуин э-бейд Белайн «Оставившие пути Валар» пергамент синдарин Возможно, Нуменор начала Падения

Экуир о Нэн Экуи «О пробуждении у вод Куивиэнен» пергамент синдарин то же самое

Нарнат ин Имлад Хит-эн-Гилиат «Повести о Долине Звездного Тумана»

О крылатых конях и приходе Эллери Ахэ пергамент синдарин Похоже на время расцвета Нуменора

Нарэнэ Коирэ «Повесть о Чаше» белая ткань ах'энн Тол-ин-Гаурхот, время пребывания там Саурона

Кэннэн Гэлиэ «Звездное Имя» пергамент ах'энн и харадский жреческий Подписано руной Эрт, возможно, Аллуа

Хир ар эдур «Господин и слуга» пергамент синдарин Предположительно времена расцвета Нуменора

Лу-эн-Нирнаэт «Время Скорби»

заглавие на плотном листе написано на синдарине, остальные повести — на ах'энн, похоже, писал очевидец, а потом кто-то эти предания собрал и подшил воедино.

Айлэмэ-лээ «Цветущая вишня» тонкий пергамент ах'энн очевидец

Соот-Сэйор тонкий пергамент ах'энн очевидец

Гэлеон ар Иэрне «Гэлеон и Иэрне» пергамент ах'энн очевидец

Гэллиэ-Ллаис «Звездное кружево» пергамент ах'энн очевидец

Къонэ «Девять» пергамент ах'энн очевидец

Иэллэ «Праздник ирисов» пергамент ах'энн очевидец

Энгъе а Къелла «Осока и аир» пергамент ах'энн очевидец

Дагор эн Калад «Война Света» пергамент синдарин непонятно

И-Мбанд Валарева «Суд Изначальных» пергамент синдарин Похоже, конец Второй Эпохи

Без названия, но я пергамент озаглавил бы «Девять» пергамент ах'энн Подписано руной Тэ-Эссэ, возможно, Оннэле Кьюолла

Еще о майяр — отступниках пергамент синдарин Умбар, некто Малдон, со слов харадского книжника Аттахаара, Третья Эпоха

Итак, что я могу сказать? Многие повести, касающиеся Творения и выяснения отношений Валар между собой, написаны в нуменорские времена. Скорее всего — еще раз повторюсь — они были написаны в те годы, когда государи начали именем Света творить зло. Это был ответ на злодеяния. Но в основе лежат истинные события, хотя я отнюдь не уверен, что все свершалось с такой жестокостью. Скорее всего это домысел ради оказания более сильного впечатления на читателя, причем поведение Валар точь-в-точь, как у власть имущих. Конечно, тут есть и тексты более ранние, но в основном Книга была создана скорее всего во Вторую Эпоху. Собрана из разрозненных отрывков, дополнена, дописана и перетолкована.

Кроме прочего, в текстах явно прослеживается наличие иного понимания мироздания, чем у нас. Это может идти как от Мелькора, так и из какого-то еще источника, которого я не знаю. Но тут ничего не докажешь…

ГЛАВА 12.

Месяц нинуи, день 16-й

Этот день я отмечаю особо.

Когда мы с господином Линхиром следом за церемониймейстером проходили Двор Белого Древа, господин Линхир ненадолго остановился у фонтана и постоял, глядя на серебристые гибкие и крепкие ветви. Мне показалось, что он немного помрачнел. Церемониймейстер почтительно ждал нас. Мы миновали Старый Дворец, где в большом зале проводились Большие приемы, и направились к новым пристройкам, ибо нас ждал зал Малых приемов.

Честно говоря, я не очень понял, почему господин Линхир взял с собой именно меня. Я — всего лишь один из его подчиненных, правда, делом занимаюсь новым, прежде такой службы, как моя, не было, это господина Линхира изобретение. Может, хотел представить меня государю, ведь моя работа уже не раз оправдывала себя. И, естественно, подтверждала правоту господина Линхира. Наверное, хотел показать, что не впустую тратит государственные средства. Как бы то ни было, я расспрашивать не стал. Если начальник приказал, подчиненный должен выполнять.

Тут было светло. Вообще новые дворцовые постройки легче и веселее тяжеловесных и торжественных старых зданий. Государь наш Нолдорион встретил господина Линхира почти что радостно — по крайней мере, мне так показалось. Государя я не так часто видал вблизи, и на сей раз он показался мне каким-то встревоженным и внутренне напряженным. Государь не любит долгих церемоний, потому приступил к делу сразу и без обиняков.

— Линхир, я хочу услышать от вас о нашем внутреннем положении. Другим я не доверяю.

Это показалось мне очень необычным. Государь — не доверяет? И этот беспокойный взгляд, словно выискивающий кого-то, затаившегося с ножом за углом… Совсем недавно он был другим — да, своенравным, да, несколько резковатым, но открытым, великодушным человеком. И такая перемена за какие-то полгода? Линхир не выказал никаких чувств — я слишком хорошо знал его, чтобы не удивляться его поведению. Наверняка вскоре мне предстоит с ним приватный разговор.

— Что же, государь, — неторопливо начал Линхир, тяжело вздыхая, как и положено тяжелому на подъем грузному пожилому человеку. Однако я знал эту обманчивую медлительность и слабость очень хорошо… — Что же, государь… Могу сказать, что ваше положение прочно, хотя и есть некое недовольство среди родовитой знати.

— То есть?

— То есть Умбар. Стремление к отделению там всегда было.

— А Рохан? Бардинги? Что там, по твоим сведениям?

— Ничего. Вы — Верховный Король, и сомнений в вашем первенстве там не возникает. В наших новообретенных землях на востоке, конечно, немирно, но Рохан вполне верен союзным обязательствам и неплохо справляется с охраной границ.

— Так… — Взгляд государя вроде просветлел. — Стало быть, он либо не осведомлен, либо запугивает меня…

— Кто, государь? — резко поймал нить разговора Линхир.

— Неважно, — спрятал взгляд король. — Но пока не увижу доказательств, не поверю… А ты можешь предоставить свои документы? Донесения?

— Разумеется, государь. По первому требованию.

— И список своих людей, которые… ну, ты понимаешь….

— Да, государь.

Король помолчал. Затем вдруг спросил:

— Ты думаешь, что я не во всем прав?

Линхир просто опешил. Вот такого вопроса уж поистине было трудно ожидать. Но он быстро взял себя в руки.

— Государь, это не тот вопрос, который входит в область моего ведомства. Я служу государю и Гондору, остальное — не мое дело.

— Стало быть, ты выполнишь любой мой приказ?

— Да, государь, — поклонился Линхир.

Государь еще некоторое время помолчал, затем отпустил нас.

— Ступайте. Скоро я призову тебя, Линхир. — Он благосклонно кивнул мне и жестом руки отпустил нас.

Когда мы очутились в кабинете Линхира, я долго не осмеливался его спрашивать. Но он заговорил сам.

— Вот что, Галдор. Позаботься, чтобы наиболее важные документы были перепрятаны в надежное место, которое знал бы только ты и еще один-два преданных человека. Твоих личных, не Тайной Стражи. Понял?

— Понял.

— Вскоре, чую, мне придется уйти… Подозреваю, что знаю, кто придет на мое место, Галдор. Готовься. Вскоре Гондору понадобятся честные и верные люди. Не королю — Гондору. Ты понял?

Увы, слишком хорошо понял. Мне стало страшно. Я видел, как говорит новый Советник. Я не помню, о чем он говорил. Но я ему верил. У него странное воздействие на человека. Боюсь, даже потомку Элессара Тэльконтара будет тяжко выстоять против этого напора. И, судя по беспокойному взгляду государя, отрава уже начала действовать. Сердце мое больно сжалось. И я невольно подумал о тех людях, донесения о делах которых лежали в большой черной бархатной папке, — о невинных полутайных обществах. Теперь они перестанут быть невинными. Они ощутили все раньше меня. И вскоре любовь к Гондору будет взвешиваться против любви к королю…

Неужто вскоре я, как Борондир, буду вынужден скрываться из-за того, что искренне верю в Королевство, как он искренне верит в своего Бога?

Так уже было — в Нуменоре.

Мне не хотелось расспрашивать Борондира о том, что было написано в Книге. Нет, мне была сейчас интересна не она, а он сам.

— А с чего вдруг все это, Борондир?

— То есть?

— Вы ведь гондорец. Или арнорец, не знаю, это все равно — вы из Королевства. Так ведь? Так с чего же вы вдруг стали верить во все это? Откуда? С чего все началось?

Он тихо вздохнул. Улыбнулся. Тряхнул головой — мне вдруг показалось, что у него светлые волосы, как в том моем мимолетном видении.

— Даже трудно теперь сказать. Наверное… нет, не знаю.

— Но ведь должно быть что-то, что заставило вас усомниться? Ведь даже я — после того, как уже изрядно прочел, — не могу поверить до конца. Я воспитан на ином. Я всю жизнь верил в иное, и у меня не было причин усомниться. И все, что я знаю и узнаю сейчас, лишь подтверждает мою веру. Так что же случилось с вами?

Он задумался. Я знал, что все равно он не станет сейчас открываться предо мной. Пока не станет.

Мы помолчали. Валар, как красноречива была эта тишина… как мучительна, как тосклива. Словно мы готовы были шагнуть друг другу навстречу через полупризрачную преграду — и страшились. Я помотал головой, чтобы разогнать наваждение.

— Скажите, Борондир, — мой собственный голос испугал меня, так непривычно и глухо он звучал, — скажите мне, чего же вы хотите? К чему вы стремитесь? Чего вы хотите от меня?

— Доверия, — тихо сказал он. — Даже не веры. Просто доверия. Я не враг вам. Я хочу того же, что и вы. Мира. Я хочу, чтобы все научились понимать друг друга. Хочу, чтобы была справедливость. Да что перечислять, вы же сами знаете эти простые людские стремления. Того же хочу, чего и вы, Галдор. — Он впервые назвал меня по имени. И не господином. — Я стремлюсь к тому же, что и вы. Но по иной дороге. Под иными знаменами, если хотите.

«Так почему же мы не можем идти по одной дороге?» — повис в воздухе немой вопрос. Мы оба промолчали…

Я чувствовал, что время мое кончается. Не знаю почему, но я привык верить своим предчувствиям, особенно когда на языке явно ощущался металлический привкус опасности. Я должен закончить, успеть прежде, чем… чем — что? Я должен понять дорогу Борондира прежде, чем мне самому придется ступить на свою, если хочу свести эти дороги воедино. Если они вообще сходятся. Я должен понять…

…Я проснулся от собственного крика. Как в детстве — я снова увидел огромную, на полнеба, волну, встающую надо мной, и ужас грядущей гибели охватил меня…

Я проснулся — только рядом не было моей матери, чтобы успокоить меня. Она ушла три года назад. И не было отца, который сказал бы с грустью в голосе — ты истинный нуменорец, раз видишь этот сон. Отца со мной нет почти столько же, сестры давно уже замужем, детьми обзавелись, братьев у меня нет…

Я один стою против своих страхов и той тени, что наползает на мою родину.

ГЛАВА 13

Месяц нинуи, день 23-й

Снова тот же почерк. Изящный, тонкий, легкий. Эти строки сами по себе были произведением искусства. Я знавал людей, которые могли многое рассказать о характере человека по его почерку. Некоторое время и я пытался научиться овладеть этим искусством. Не скажу, чтобы слишком преуспел, но все же азы усвоил.

Перед моим внутренним взором вставал все тот же светловолосый человек, который сидел ко мне спиной. Что делать, уж как-то этот образ хорошо пришелся к этим сказкам — или преданиям — о неведомом мне народе. Читать было легко — все же синдарин, пусть и непривычная манера письма. Странно, это написание непостижимым образом подходило как к языку, так и к тому, о чем здесь рассказывалось, создавая странное, почти чародейское обаяние…

…Человек легко и быстро, совершенно без усилий вывел на листе изящным росчерком название:

ЭДЭГИЛЬ — СЕМИЗВЕЗДЬЕ

«… И высоко в небе на севере, как вызов Мелькору, поместила Барда корону из семи ярких звезд — Валакирка, Серп Валар и знак судьбы…»

Черной ледяной полночью, в тот час, когда умирают земные звуки, над вечными сединами северных гор вставали семь звезд. Семь — и Одна. Те, кому суждено было увидеть их в неуловимый миг, когда грань между миром и мирозданием почти исчезает, вдруг начинали слышать безмолвную музыку, живущую вечно. Тот, кто слышал, никогда не мог забыть эту музыку, для него она звучала повсюду, везде и всегда: днем — в шорохе ветра, в грохоте обвала, в реве шторма, в тихом скрипе пера по пергаменту, в беззвучном кружении сокола в яркой синеве горного неба; ночью — в вое волка, в искрах костра, в песне луны, отраженной в неподвижной воде… Слова, смысл которых чувствуешь всей душой — но никак не разобрать их. Стоишь на пороге, а войти не смеешь.

Кто, что за великий мастер создал этот дивный венец, кто короновал им Смертные Земли? Семь звезд трепетно мерцали — так дрожит мир в переполненных слезами глазах. Одна — горела ровно и спокойно. И лишь присмотревшись, можно было заметить, что она пульсирует — словно бьется сердце. Каждый, кто видел эти звезды, пытался понять — что значит этот венец в ночи. И рождались легенды — прекрасные и грубые, печальные и напыщенные…

«Восемь Аратар в Арде царят. Предводитель их — Манвэ. Как венец на державном челе — знак угрозы рабам и злодеям, так Венец Средиземья — угроза и напоминанье о возмездии том, что Врага непременно настигнет. Будь он проклят навеки, посмевший ослушаться Эру!

…Как звезда в полуночном Венце — так средь Аратар Манвэ. Имена Семерых, что всей Ардою правят в величье, — Звездноликая Барда и Ульмо, глубин повелитель, Мать Живого Йаванна и Ауле, кузнец вековечный, Судеб Арды Вершитель, владыка над мертвыми Намо, Мать Скорбящих Ниенна и Оромэ Коневластитель. И Венец Средиземья во славу их сделала Барда, и ярчайшей сияет — звезда повелителя Манвэ. Враг же изгнан из круга Великих, да сгинет навеки! Пусть Венец Средиземья ему вечным вызовом служит!»

Ух ты! Какой образец нуменорского официального стихотворчества! Тяжеловесный, занудный, невыносимо правильный и праведный! Мы, когда в университете занимались основами стихосложения, изучали такое. Прямо так и слышится декламация нашего наставника. Тощенький, сухонький — а голосина! Ладно, дальше, дальше!

…Видишь — вон там, над горами, — Венец? Видишь — Звезду? Говорят, она не солнце далекого мира, как те Семь. Говорят, Учитель зажег ее силой любви и магией знания давным-давно, еще до того, как мы пробудились в темных водах Озера. Это знак тем, кто вечно идет по пути поиска и свершения, знания, любви и жертвы. Тем, кто идет, и тем, кто еще не родился в мире, но кто ступит на этот путь. Говорят, это вызов Валар. И еще говорят — если присмотреться и прислушаться, можно услышать, как бьется звезда. Но это все говорят — Учитель только улыбался, когда спрашивали его об этом. И все-таки, я думаю, это правда. Потому что… Не знаю. Это красиво, и я в это верю, и почему-то сердце говорит — так и есть… А почему — Семь и Одна? Я не знаю. Семь — это такое волшебное число, его суть мы поняли только недавно — это число истины и гармонии и означает — множественность миров. Верно ведь — Семь Солнц и Арта! Может, поэтому? Правда, некоторые говорят, что Семь звезд собрались так случайно, но… уж слишком хорошее совпадение. Вряд ли. В Эа, наверное, эти Семь что-то значат именно для Арты. Но я пока не знаю. Надо думать и искать…

Ага — это и есть отрывки из преданий. Нуменорское и Эллери. Предание о Серпе Валар. И что же там такое в этом созвездии?

Мне нравилось, как это все было написано. Так пишут другу. Другу, который задает тебе вопросы, а ты рад ответить, поскольку хочешь, чтобы он узнал, понял и полюбил то же, что и ты. Хочешь поделиться. Любопытно, откуда же был родом тот, кто писал? У меня в груди зашевелилось какое-то жутковатое и в то же время приятное ощущение — так всегда бывало, когда я стоял на пороге тайны. Я стал читать дальше.

…Кто знает, кто расскажет, когда появились в Арте Люди? Мудрые говорят — когда над миром впервые взошло Солнце. Но Солнце старше Арты, и его восход видели не раз те, кому это было дано, и было это еще задолго до Людей. Эльфы знают лишь о тех Людях, что пришли на Запад во дни Финрода Фелагунда, о тех, что звались потом Тремя Племенами, или Эдайн.

Как любопытно… Мне приходилось присутствовать на открытых диспутах — там даже князь Диор, отец Берегонда, бывал, когда навещал родню в Арноре, — где спорили как раз о том, когда именно пробудились люди. И одно из мнений было таково — люди проснулись в Хильдориэне лишь чуть позже пробуждения эльфов или даже одновременно. Но тут сразу вставал вопрос о том, когда впервые взошло Солнце. Помню, один многомудрый ученый целый труд написал о том, что Солнце могло уже быть, но эльфы его не видели по ряду весьма убедительных причин. Но уж никак не потому, что видеть его не могли. Да тут вопрос скорее в том, почему считается, что люди пробудились при восходе Солнца. В «Речах Финрода и Андрет» говорится, что люди, отринувшие Моргота, пошли на Запад именно потому, что там встало Солнце. Так что здесь вопрос запутанный, и толковать его можно как угодно.

Да и правда — ну зачем Валар было это делать? Толку-то?

О других же людях, что избрали иные пути, кроме дороги на Запад, не ведали эльфы. Не ведали они и о том, что изначально дано было Людям видеть и Солнце, и Луну — задолго до того, как увидели Лик Дня и Лик Ночи эльфы. Странные дары были даны Людям, и многие из них неведомы и непонятны эльфам. И даны они были не сразу, как эльфам, а пробуждались в них постепенно, и, осознавая свой дар, открывая в себе что-то новое, человек не терял это потом, а оттачивал, передавая из поколения в поколение. Если, конечно, сам не пугался своего дара…

О Пробуждении Людей говорят предания, хранимые ныне лишь немногими. В той долине, что Элдар зовут Хилдориэн, первыми пробудились те, кого называют Рожденными-в-Ночи, хотя пришли они в предутренний час, когда на востоке уже начинает светлеть небо, но ночные звезды еще ярки. Имена четырех народов называют предания: Аххи, Ночные, и Аои, Люди Лесных Теней; Илхэннир, Дети Луны, и Охор'тэнн'айри, Видящие-и-Хранящие.

В те часы, когда на светлеющем небе горят готовыми сорваться вниз каплями росы звезды, а по земле течет медленной сонной рекой колдовской мерцающий туман, пришли в мир Эллири, Дети Звезды, первые из Народов Рассвета. Росистая трава и тающая утренняя дымка — народ Эннир эрт'Син, и первые лучи золотого Солнца — люди Этуру…

Детьми Солнца зовутся Три Племени Эдайн; и братья их — люди Ханатты и Нгхатты, и кочевые племена, полуденным ветром летящие над землей. И тень полудня дала жизнь тем, кто назвал себя — Уллайр Гхэллах, Народом Полуночных Звезд.

На закате Солнца вступили в мир народы Ана и Даон. Последние светлые лучи — дар Солнца народу Дахо, и в час рождения звезд пришли племена той земли, что названа была — Ангэллемар, Долиной, где Рождаются Звезды. И когда еще не успело потемнеть небо на западе, рождены были нареченные Братьями Волков.

Не все имена названы, и многие народы не помнят Часа Пробуждения. Утраченная мудрость Охор'тэнн'айри хранила имена всех народов, но некому ныне рассказать об этом, ибо исчезло это племя с лика Арты. Смешалась кровь народов и наречия их, смутными стали сказания, передававшиеся многими поколениями из уст в уста. И все же многие помнят Того, Кто Приходил. Так рассказывает о нем предание Народа Звезды, Эллири:

«И явился меж нами некто, подобный нам, но мудрее и прекраснее нас. И пришел он к нам в ночи, и был облачен в одежды Тьмы, и черные крыла были за спиной его. И были волосы его как ночь, и звезды запутались в них, но ярче звезд сияли глаза его. И заговорил он с нами, и была речь его сходной с нашей, но иной, и были музыкой слова его, подобные ллиэнн тайрэ омм эллар — песне, летящей среди звезд; и было нам внятно все.

И сказал он: «Я пришел к вам, ибо хотел увидеть вас».

И сказал он: «Не для того пришел я, чтобы вести вас торной дорогой, — я укажу вам пути, но свой вы изберете сами, и сами пойдете по нему. Если пожелаете, я дам вам начала знаний, что помогут вам в дороге, но к мудрости придете вы сами. И когда станет так, будете вы такими же, как я, и выше меня, ибо вы свободны и можете менять судьбы мира…»

И опять — я укажу вам Пути. А может, их куда больше, этих путей, чем он указывал? И что за пути он не указал? Один Путь нам известен — из рассказа Аданэли… И совпадает почти дословно — «и явился между нами некто, подобный нам…». И дары предложил.

Вообще, мне очень хотелось бы узнать, чему, собственно, он учил. Если тому же, что и Валар, то в этих повестях просто нет смысла. Борондир толком мне на этот вопрос ответить не смог — или не захотел. Мне кажется, что пример его обучения — это те самые Девять. Но о них Борондир говорит крайне мало, и мне кажется, что он и правда почти ничего не знает. Может, он сам пытался найти ответ? Не знаю.

И взглянули мы, и вот — великую мудрость и великую любовь увидели в лице его. И тогда сказали мы — будь Учителем нам…

И многому учил он нас, и говорил он с нами обо всем, что есть в мире, и обо всем, что есть плоть мира, и о душе его, и о светилах, и о бесчисленных звездах, сияющих во тьме… И говорил он нам о творении мира, о Великой Музыке и об иных мирах, мерцающих жемчужинами среди звезд Эа. И рассказывал он, как созданы были растения и живые существа, Старший Народ и Люди, и учил говорить с духами лесов, гор и вод, со зверями и птицами, слушать голоса земли, деревьев и трав, песни звезд и песни ветра.

То есть опять же о мироздании. Стало быть, рассказывал все так, как в этой книге. Эру — злодей, Валар — тупые и жестокие, и прочее и прочее…

Но учил-то он их чему? Ну металл обрабатывать, хлеб сеять. А еще чему? В чем его учение-то?

Мне кажется, что в первую очередь он учил их любить его, Мелькора. Любить слепо, жертвенно. И умирать за него. Чтобы потом о них вволю поскорбеть…

Не единожды приходил он к нам, и ждали мы его, ибо жаждали новых знаний и радовались, открывая новое; а еще потому, что полюбили его. Но имени своего не открыл он нам, и называли мы его — Возлюбившим и Учителем. И печалились мы, когда однажды ушел он и не вернулся…

Не знали люди имени Того, Кто Приходил, как не знали и того, кем был он; и многие называли его Богом Ночи, и многие имена давали ему. Эллири же звали его — Элго Тхорэ, что значит — Тот, кто слышит Мир, Пришедший в Ночи.

От Долины Пробуждения разошлись пути Людей, и каждый народ нашел землю, что стала домом им. Лишь Эллири были Странниками от начала. Долгие годы провели они в странствиях и видели многие земли, но ни об одной не сказали — вот дом наш. И счастливы были они странствием, открывая для себя юный мир, тайны и чудеса его. И в пути застала их Ночь Великого Колдовства…

…И кто-то воскликнул вдруг:

— Смотрите!..

Распахнув огромные крылья, в ночном небе бесшумно парил дракон. В лучах медно-медовой чешуя его мерцала бледным золотом; он танцевал, подставляя гибкое тело колдовскому свету, и люди услышали глухой мерный ритм чародейного танца. Они смотрели, не отводя глаз, поддавшись чарам Лунного Танца, и в сердцах их рождалась Музыка. Ночь пела, и раскрывались странные бледно светящиеся цветы, плыл в воздухе горьковатый печальный аромат, и звучала тихая мелодия флейты, и темно-огненными сполохами с отливом в червонное золото вплетались в нее пряные ноты цветов папоротника. Ночь звучала приглушенными аккордами органа — пели тысячелетние деревья, и танцевали духи леса, не таясь от людских глаз, и песни их были неотличимы от песен цветов и трав, и на фиолетово-черном бархате осеннего неба чертили странные руны звезды, и в колдовском танце кружил дракон…

Иннирэ, Танцующая-под-Луной, вплела в волосы свои белые цветы-звезды, и вышла она, и повела танец; и духи леса танцевали с нею. И в ту ночь языком трав и цветов говорили люди, ибо не хотели звуком голоса нарушить тишину: цветы и травы были словами их, и звезды венчали их…

С той поры знаком высокой мудрости и магии Знания стал для Эллири танцующий в ночном небе дракон под короной из Семи звезд, венчанной — Одной, ярчайшей.

Так шли они по земле — Странники Звезды. И настал час, когда в странствиях своих увидели они в тишине полуночи Венец, опустившийся на седые горы севера, и как драгоценнейший камень в Короне Мира сияла Звезда. Так окончились их темные скитания по лику Арты, ибо Звезда указала им дорогу, и теперь знали они, куда идти.

Предания сохранили древние имена. Был один по имени Нэйир, Тот, Кто Указывает Путь. Говорят, когда смотрел на Звезду, говорил он — она болит и любит. И как-то раз, проведя ночь под открытым небом без сна, в странной светлой печали, пришел он к вождям и сказал:

— Я знаю — есть Земля-под-Звездой, и сердце мое зовет меня туда. Я хочу, я должен отыскать ее, сколь бы ни был долог путь. Кто пойдет со мною?

И поверили ему люди, ибо знали, что дальше других видит сердцем Нэйир. И пошли за ним, ибо и в их сердцах звучал зов Звезды.

Много дней и ночей, много лет шли они за Звездой. Песни о Великом Странствии прекрасны и печальны, полны тоски и ожидания, предчувствия и надежды, и в песнях этих звучит имя Звезды — Мельтор. Никто не знал, почему назвали ее Силой Любви, но никто и не спрашивал, ибо представить другого именидля Звезды они не могли: им дано было чувствовать больше, чем пока могли они осознать.

И хранят Песни Великого Странствия рассказ о людях в черных одеждах, чьи глаза сияли, как звезды, — о мудрых странниках, приходивших говорить с людьми, приносивших им свои песни, мудрость и знания. И имя их народа было похоже на то, которым называли себя Странники Звезды: Эллери Ахэ.

Яне мог унять внезапное биение сердца. Единый, какое сокровище! Наши предки не сохранили столь древних преданий. Правда, в колониях сохранилось много старинных записей и хроник, как местных, так и списков с нуменорских оригиналов. Но то, что было в самом Нуменоре, — погибло, даже само великое предание о беседе Финрода с Андрет осталось лишь в виде копии, боюсь, даже не первой. А здесь — да это же целый кладезь знаний! Конечно, тут опять учителем и пророком будет Враг, но дело не в этом. Это предания чужих, неведомых мне народов! Тут их названия, наверняка будет что-то из их истории, имена, боги, войны, верования… Это же бесценные страницы! Надо будет попросить Борондира указать на карте, где и кто живет. Наши нынешние карты не простираются дальше известных нам земель, да и то не всегда верны, особенно когда дело доходит до столь отдаленных пределов. А мир огромен. Я вскочил, охваченный радостным порывом познания. В окно летел вешний ветер. Сейчас мне было хорошо. И почему-то мне в тот миг стало ясно — скоро я уйду. Ничто в моей каждодневной работе и ровной, спокойной жизни не говорило в пользу моего ощущения — но я ЗНАЛ. А это иногда бывает сильнее всякой логики.

Если бы кто-нибудь тем днем осмелился войти в мою комнату без стука да еще так, чтобы дверь не скрипнула, он застал бы прелюбопытнейшую картину — я ползал по огромной карте мира еще нуменорских времен, составленной здесь, в колониях, по сведениям путешественников, и отмечал, где и какой народ может жить. Иногда даже удавалось определить названия тех народов, которые были отмечены как, к примеру, «поклоняющиеся Крылатой Собаке» или «красящие лица охрой».

Наверное, было смешно на меня смотреть.

А я — я был счастлив.

ГЛАВА 14

Месяц нинуи, день 28-й

Хотя и говорят, что каждый час приближает нас к смерти, но эти часы, дни и недели я приближался к смерти не без пользы. С помощью Борондира постигал язык ах'энн. Не скажу, что постиг до конца, но читаю теперь вполне свободно. Правда, иногда попадается фраза или слово — и приходится снова спрашивать моего подопечного. Однако язык идет от того же корня, что и квэнья, потому и в построении предложений, и в грамматике я разобрался без особого труда.

Весна приближается. Вчера я, отворив дома окно, ощутил морскую соль во влажном ветре — ветре с юга, от зеленых лугов Лебеннина и белых песков Белфаласа, и сердце мое устремилось к морю — как у древнего эльфа, заслышавшего крики чаек…

Я — чистокровный нуменорец и могу проследить свой род до времен государя Тар-Анкалимона. Нас немного таких осталось. Я проживу лет сто, может, даже больше. Мне осталось еще много весен. Но КАК я их проживу, вот в чем суть…

Я снова принялся за Книгу. Следующая повесть была написана опять на синдарине. Речь шла еще об одном Вале, к которому почему-то почтительно относятся последователи Мелькора. Может, я пойму именно сейчас? А может, и вправду мрачный Судия понимал стремления своего необузданного в своем творчестве и страшного в своей неукротимости старшего брата? Тайно сочувствовал ему, хотя и понимал, что все, что он делает, будет не таким, как Мелькор надеялся увидеть? И какие-то отзвуки этого сочувствия и понимания так преобразились в людских преданиях? Особенно если их поведал некогда сам Мелькор — уж он-то не упустил бы возможности преподнести это понимание как чуть ли не поддержку, чуть ли не обращение их к его пути… Или не так?

ВЕФАНТУР А МОРИНТУР — ВЛАДЫКА СУДЕБ И ВЛАДЫКА ТЬМЫ

Каждый сам создает свой мир.

Кара каждого мыслящего — в нем самом.

Вступающий в чертог Намо видит и переживает то, что порождает его собственная мысль, память, чувство. Ему может казаться, что он блуждает в бесконечных переходах, за каждым зыбким поворотом встречая нечто новое и непонятное ему — образ, рожденный чужой мыслью, обрывок чужой памяти. Но чужое ускользает, как сон после пробуждения.

Иной видит там тяжкие сырые стены и ржавые оковы.

Третий засыпает в туманном покое среди тихой музыки.

Но никогда не бывает так, чтобы встретились две души. Бывает так, что они почти касаются друг друга, — дрогнет на миг созданный ими мир, словно чье-то дыхание коснется щеки… И все. Не успеешь даже осознать, снова возвращаясь в заточение в своих мыслях и воспоминаниях. И мало кто прорвется через эту зыбкую и в то же время непроницаемую стену. Если только сила его стремления не будет сильнее воли Намо. Но нет в Арде воли сильнее воли Владыки Судеб. Разве что Намо сам позволит встретиться тем, кто блуждает в его чертогах.

Здесь все меняется каждое мгновение. Если только сам Намо не заключит волей своей блуждающую душу в непреодолимый круг…

От одной стены до другой — пять шагов.

Были — крылья. Помню…

Можно было — подняться высоко в небо — выше птиц, к ледяным ветрам, где — только звезды и вершины гор в лунных мантиях…

Теперь — можно сделать только один шаг вперед.

Хочется коснуться рукой дальней стены — что ни отдал бы за это…

Безумие.

От одной стены до другой — пять шагов слепоты. Можно видеть и здесь, в непроглядной темноте, — но что увидишь, кроме гладкого камня стен да темного металла цепей…

Таирни…

Слепое безмолвие.

…Ты был тогда похож на внезапно повзрослевшего ребенка. Тревожные глаза взрослого на еще почти мальчишеском юном лице. Каким ты стал теперь? Ждешь ли еще? Веришь ли еще мне?

Если натянуть цепь до предела — можно сделать не один шаг, чуть больше…

Да и было ли это все — яблоневые сады Лаан Гэлломэ, песни флейты и звон колокольчиков в День Серебра… Что проку в памяти, если прошли сотни лет…

Было ли хоть когда-нибудь что-то еще, кроме пяти шагов, которые не можешь пройти?

Таирни!..

Боль.

Страшно — встретиться с тобой. Что ты скажешь мне — теперь? А я сам… Так много хочется рассказать — но знаю, недостанет слов…

Если бы ты знал — если бы ты знал, как мне пусто и одиноко… Ты — единственная частица сердца, оставшаяся живой, остальное — комок изорванной обожженной плоти, где больше нечему даже болеть. Яне хочу, не могу потерять еще и тебя!.. Если бы я только сумел рассказать, как ты дорог мне — исханэ тэоли кори'м, таирни-эме — астэл-эмэ, часть сердца моего, ученик мой, надежда моя… Астэл дэн'кайо.

От одной стены до другой — пять шагов. Пять шагов…

Иногда мне кажется — я не смогу вспомнить твоего лица. Что увижу тебя — и не узнаю. Нелепо. Смешно. Бессмертные ничего не забывают. И все же мне страшно.

Таирни.

Таирни…

Скажешь ли ты мне снова — «Тано»? Посмею ли — снова — назвать тебя учеником… Яне умею рассказать, как ты нужен мне.

Что я скажу тебе, когда мы встретимся?

Если мы встретимся.

Что я скажу тебе…

Что ты скажешь мне…

Тысячи раз — терять и вновь обретать надежду. Есть ли мука горше, чем ожидание и неведение, — есть ли оковы тяжелее этих…

Связывая воедино разрозненные нити событий, Намо сплетал их в единую струну, поющую голосом Арды в извечном хоре Эа. Казалось, он чувствует ее рукой, туго натянутую, отзывающуюся на любую мысль, любое дыхание мира. А там, впереди, — опять нити, нити, и какая из них станет новой основой для струны, и сколько нитей совьется в единую — кто знает? Как будет петь эта струна и кто заставит ее петь? Намо невольно усмехнулся. Владыка Судеб, создатель Струны, вековечный сплетатель… Вайре. В-а-й-р-е. Тихий уютный рокот колеса прялки, спокойный и умиротворенный, усыпляющий. Нет, это не она — пряха судеб, он — прядильщик. А Вайре видит лишь то, что есть, не то, что может быть. Не будет, а именно может быть. Тысячи тысяч нитей, и он чувствует их все. Велик Эру, если его замысел — в этом, в возможности найти одну, самую чистую и звонкую прядь, что дает голос всей струне. Кто еще слышит эти песни Арды? Слышит ли их Эру? Рад ли он тому узору, что вьется по его канве? Намо тяжело опустил голову. Сам он уже давно замечал, что отнюдь не все ему понятно и не все по нраву в свершениях Валар. Но кто он, чтобы судить? Эру говорит только с Манвэ. Ему, Королю Мира, ведомо все, и песнь хора созвучна лишь тогда, когда ее ведет единая воля. Значит ли это, что все нити все равно сойдутся к одному и выбор песни — лишь призрак? Если так, то что делает здесь он, Намо? Почему же он — Владыка Судеб? Или он должен все сводить воедино, заставляя мир петь так, как установил Эру, а не слушая его песнь? Кто скажет?..

…Это было давно, еще до того, как Люди посмотрели в лицо Солнцу. Намо изначально поражала и восхищала двойственность бытия, в которой заключалась сущность жизни Арды. Он находил ее во всем, даже в самом простом, и ему всегда было радостно отыскивать ее повсюду и видеть каждый раз новые ее стороны. Тогда-то он впервые и подумал о Равновесии и восхитился глубиной Замысла Единого и вечной изменчивостью Равновесия, дающего жизнь Арде. Но постепенно он стал замечать, что Манвэ стремится к застывшему Равновесию. Манвэ — Король Мира, избранник Эру… Значит, такова воля Эру? Значит, он, Намо, не прав? «Нет дурного в моих мыслях. Никто не узнает их, и не будет от них беды», — думал он. Намо верил Единому и наместнику его Манвэ. Поэтому он отверг свои мысли, затаив их в глубине себя. Но не мог отвергнуть Двойственности. Она была перед ним — всюду и везде, и он, сколько ни пытался уйти от нее, не видеть ее, оставался зрячим.

Равновесие… Я уже не впервые встречаю здесь это слово — Равновесие. И Двойственность. Мне ясен смысл этого понятия — действительно, мир, в котором мы живем сейчас, держится как раз на Равновесии всего. И даже на равновесии Добра и Зла, причем это Равновесие постоянно смещается, движется по некоему пути, определяемому Мерой. А вот мера — это уже вопрос расплывчатый. Тут недостаточно быть даже очень мудрым и отрешенным ото всего человеком, эльфом или даже майя. Я опасаюсь, что сейчас и Валар не способны быть судьями, — может, именно потому они и отказались от власти над Ардой. И вправе ли я их судить за это? Но вот что я хотел бы сказать. Когда я учился в Аннуминасе, нам преподавали не только старые прописные истины, но и учили смотреть на мир по-новому, ибо мир меняется, и мы постоянно приближаемся к его пониманию — а стало быть, и к пониманию Замысла Единого. Ибо в развитии мир все полнее открывается нам. И вот тогда я услышал очень любопытную мысль от одного из наших молодых бакалавров. А именно — то, что было изначально, было не Добром или Злом в том виде и в том понятии, которые мы имеем сейчас. Это было нечто иное, непротиворечивое в самом себе. Потом, с падением Мелькора, появилось Зло. И только потом было создано Добро, как противовес Злу. И потому и то и другое не может не бороться друг с другом и не перетекать одно в другое, ибо они друг без друга не существуют. Они двуедины. И ныне я все более склоняюсь к этой мысли…

Есть Свет и Тьма. Может, их не должно было быть в Замысле — но ныне они есть. Только уничтожив и то и другое, мы можем вернуться к началу. Но — сотворенное? Оно уже существует, уже живет. И мы не вправе уничтожать то, что живо. А я? Кем должен был быть я? В том мире, где Тьма и Свет не стали Добром и Злом, где не было смерти такой, какая она сейчас? Кем должен был стать в том мире я? Ныне я не столько Владыка Судеб, сколько Судия Мертвых. Я — не творец. Почему? Что должен был я сотворить, не стань мир таким, каков он ныне? Чего лишился я? И кто виной этому?

Мелькор. Тот, кто изменил мир.

Тот, кто лишил его, Намо, Творения. Лишил осознания своего предназначения.

Тот, кто ныне окружен непроницаемой преградой в его чертогах.

Но — он унижался ради спасения других. Это не может быть Злом.

Творящий Зло пытался сотворить Добро — Двойственность вновь была передНамо.

Тяжко быть Судией, когда не понимаешь сам себя. И он удалился в свои чертоги, в пучину своих мыслей и сомнений, своих прозрений и воспоминаний, и новыми образами наполнились бесконечные, вечно изменчивые переходы его чертогов, и мысли и память иных, пока еще немногих обитателей их, наполнились новыми, непонятными для них образами.

…Они возникли, как вспышка молнии. В окровавленных черных одеждах — такими были их тела, брошенные без погребения на поле битвы. Такими они явились перед ним. И он услышал ответ, звучавший внутри него, — ответ на свой невысказанный вопрос.

— Мы Люди.

Он узнал их. И ненависть встала перед ним жгуче-холодной волной — ненависть к Мелькору, что стал виной их гибели. И к остальным, обрекшим их на смерть. И Судия впервые осмелился взвешивать деяния Короля Мира, изначально правого во всем. Но Мелькор был более виновен — ибо он породил Искажение, которое ныне коснулось всех, и Манвэ, и его, Намо.

И потому кругом воли своей окружил он заточенного мятежника. И ничего не видел Мелькор — ни зыбких стен и колонн, ни мерцания теней, ни образов, порожденных чужой мыслью и памятью, — ничего. Лишь тяжелые камни и ржавые оковы. И ничего не слышал он — лишь шелестящее капанье времени.

Все, что произошло, было слишком в разладе с предопределенностью Валинора. Эльфы Тьмы — их не было в Замысле, но они — были. И ничего не могли сделать всемогущие, кроме как казнить их — «дабы восстановить Замысел Эру». Изначально благие.

А он сам? Он ведь поддержал Манвэ… Потому что выступить против значило признать, что Эру — не прав. А этого он признать не смел, ибо такого просто не могло быть.

Но как же мучительно разделяться надвое…

Он верил Эру.

Но он видел, что Мелькор — не зло. По крайней мере, не такое Зло, каким считал его Манвэ.

Двойственность.

Есть два пути — вступиться за него или уничтожить его, чтобы совесть не мучила, вечно напоминая существованием Мелькора о его, Намо, трусости…

Но — почему не свой путь?

Это было откровением.

Почему он должен вставать на чью-то сторону?

«Двойственность? Пусть. Пусть будет во мне. Я пойду по грани, зыбкой грани Равновесия, неся его в руках, как драгоценную чашу с напитком жизни. Свет? Если Свет — это Манвэ, то это не моя дорога. Тьма? Не могу. Грань, где Свет и Тьма подадут друг другу руки, поддерживая Равновесие… Свет познают лишь те, кто знает Тьму… Чья это мысль? Моя? Чужая?»

Он мучительно хотел спросить — прав ли я? Но кого спросить? Кто услышит?

И Владыка Судеб воззвал к Эру. Он знал, чувствовал, что Единый слышит его. Но не было ему ответа…

Никто не ответит ему. Никто не скажет — ты прав или не прав.

Ты сам должен решить.

Выбрать.

Ты знаешь слово Манвэ.

Узнай слово Мелькора.

Но реши — сам.

Эльфы.

Орки.

Они появились в его чертогах.

И снова встала перед ним двойная сущность бытия — неужели орки и есть второе «я» прекрасных Детей Илуватара? Или все же орков создал Мелькор? Так говорил Манвэ, но Намо помнил и Эльфов Тьмы…

В ту пору он еще изредка посещал пиры Валар, но все тяжелее давалось ему веселье. И потому он почти обрадовался, застав у себя после возвращения с пира Ниенну. Ниенны в Валиноре сторонились — не вязалась ее вечная печаль с вечным весельем и радостью.

Она посмотрела брату в глаза, и внезапно его охватило какое-то странное чувство, очень мучительное и непонятное.

— Тебе не жаль Мелькора, брат? — спросила она тихо и, не дожидаясь ответа, ушла.

И он решился.

Здесь не было звуков. Здесь время тянулось долго и мучительно даже для Бессмертных, и смерть начинала казаться не злом, а избавлением.

Но смерти Бессмертным не дано.

Намо остановился. Стена, которой он окружил узника, не была преградой для него самого. Он видел все, как есть.

Мелькор сидел на каменном полу, опустив голову и застыв, как изваяние.

Для Намо заточенный Вала находился в пустоте. И когда по воле Владыки Судеб наваждение исчезло, Мелькор поднял голову, ощутив чужое присутствие. И увидел себя — в нигде, там, где нет понятия верха или низа, где нет понятия пространства и времени. А перед ним был Владыка Судеб, и красивое лицо его было сурово и непроницаемо.

Молчание. Затем:

— Зачем ты здесь? Что тебе нужно от меня?

— Я хочу задать тебе вопрос. Только один.

— Спрашивай. Вежливый гость не оставит без ответа вопросы хозяина, — с издевкой прозвучал хриплый голос.

— Ты создал орков. Для чего? Ты создал Эльфов Тьмы. Для чего? Зачем ты нарушил Замысел?

— Почему ты считаешь, что орков создал я?

— Так говорит Манвэ.

Мелькор зло рассмеялся.

— Конечно, что благого можно ждать от меня! Ах, бедные Эрухини!

Он резко замолк, и продолжил уже совсем другим голосом, полным тоски и горечи:

— Не я их создатель, хотя доля моей вины здесь есть.

— Кто тогда?

— Страх. Страх и темнота.

— Но разве не ты творец тьмы и страха?

После недолгого молчания:

— Ты боишься Тьмы?

— Нет. Я привык к темноте.

— Не путай темноту и Тьму. Темнота идет из Тьмы, но и Свет рождается во Тьме. Надо лишь уметь видеть… Ты видишь звезды?

— Да.

— Давно?

Намо задумался и вдруг чуть не вскрикнул от изумления — в. этот миг он понял, что видел их всегда, еще до рождения Арды. Словно рухнула завеса между зрением и осознанием. Почему сейчас?

Мелькор понял его молчание.

— Значит, и ты можешь видеть. Но смеешь ли? Сможешь ли понять, что Тьма была до нас, что она не мной создана? Я могу лишь видеть ее и понимать и помогать другим увидеть и познать ее. Тьма не рождает страха в том, у кого есть разум и воля не бежать от нее, но всмотреться и понять. А Дети Единого оказались слабы духом… в большинстве своем. И живут они теперь почти все под опекой Валар, не сами… А орки — они бессмертны, как и эльфы. Они рождены страхом и мстят за свой страх всем прочим. Страх — их сущность. Старшие Дети Эру мудры, красивы, отважны… Но им никогда не понять цену и смысл жизни, ибо не дано им смерти. И никогда им не познать в полной мере цену добра и зла, ибо не будет им наказания. По сути они одно с орками, потому так и ненавидят они с эльфами друг друга. И те, и другие — проклятие Арды.

Вот как? Ежели эльфы таковы, как здесь говорится, то в чем же их мудрость-то? Мне всегда казалось, что уж смысл такого слова, как «терять», эльфы куда как хорошо понимали. И понимали то, чем могут отозваться их деяния в Арде. В этом, на мой взгляд, и есть та самая пресловутая Предопределенность — в ответственности. Ты совершил деяние — последствием его стало определенное событие. Ты поступил по-иному — получилось иное. Вот в чем Предопределенность, а не в отсутствии свободы выбора. И не назову я народ, осознающий последствия своих поступков и отвечающий за них, проклятием Арды.

И разве эльфы не ответили сполна за все свои деяния? Не скажу, чтобы это было наказанием, но свою чашу они испили до дна и честно.

С какой-то жестокой горечью говорил Мелькор эти слова, и, когда он замолчал, Намо спросил его:

— Расскажи мне об Эльфах Тьмы. Ты дал им смерть. Зачем?

Мелькор ответил не сразу, и голос его был холоден.

— Я не стану говорить с тобой о них. Ты пришел узнать об орках — ты узнал. Теперь уходи.

— Я вернусь и буду еще говорить с тобой. И ты будешь говорить со мной, ибо ты этого хочешь, — сказал Владыка Судеб и ушел прочь.

И снова непроницаемая стена окружила заточенного Валу. Кто знает, может, теперь он мог бы рассеять наваждение — ибо знал, что это наваждение, и не было бы вокруг него больше сырых каменных стен и ржавых цепей, может, и цепь, что держала его, исчезла бы — но он не стал ничего делать.

«Манвэ верно выбрал наказание для брата. Нет ничего тяжелее для творца, чем лишиться способности творить. Что бы ни выходило из его рук — разве наказанием исправить душу? А теперь он ожесточен, и сделали его таким мы. Боюсь, что ныне сила его обратится только к злу» — так думал Владыка Судеб.

Что-то произошло с ним после той краткой беседы с Мелькором. Он вышел из врат своих чертогов — редко он покидал их. И чуть не ослеп. Свет. С неба бил в глаза Свет — он понял, что именно это — Свет, а не то, что источали Деревья Валинора! Намо замер, охваченный восхищением. Свершилось великое! Эру дал им новый Дар, как не раз уже открывал им новое в Замысле своем. Но никто не понял Намо. Никто ничего не видел. Они смотрели — но не видели…

Мятежный Вала сидел прислонившись к стене. Волосы его были белы, морщины наметились в уголках рта и на лбу. Руки в тяжелых кандалах бессильно лежали на коленях. Призрачная стена исчезла. Они снова были среди пустоты.

— Что тяготит тебя, Владыка Судеб, Повелитель Мертвых? Голос Мелькора был ровен и спокоен, не как в прошлый раз.

Намо показалось — Мелькор ждал его. Все же ждал.

— Я видел Свет. Но другие — не видели. Ты — видишь. Почему?

— Просто не боюсь видеть. Я всегда пытался увидеть больше, чем было дозволено. Я — не боялся. Вот и все. Вот и расплата…

— Но почему только я? Я и ты?

— Не ты один. Но ты — видишь и смеешь видеть, другие же намеренно закрывают глаза. Ибо Эру не велел. — Злая насмешка звучала в его голосе. — Ничего. Не Валар, так майяр увидят. Как Гортхауэр, — резко закончил он.

— И кто из Валар видит, кроме тебя?

— Ты. Думаю, твои брат и сестра. Может, Эстэ. Наверное, видят, но еще не осознают. И Варда.

Голос его стал сухим и жестким, когда он произнес последнее имя.

— Варда?

— Она видит, но в ее воле закрывать глаза другим. Такова воля Эру.

— Откуда ты знаешь волю Эру? И почему он боится тебя? Почему он хотел закрыть глаза другим?

— А откуда ты знаешь, что Эру боится меня?

— Откуда? Не знаю откуда… Просто — знаю.

— Но так и должно быть. Мы часть разума и замыслов Эру. И любой из нас, обретя себя и осознав себя, способен сравняться с Эру и превзойти его. Только не все на это осмелятся. Если бы ты посмел, ты бы смог… Так перестань же бояться себя, поверь себе! Никто в Валиноре не сравнится по силе с тобой…

Теперь разговоры с Мелькором сделались для Намо необходимостью, как и для его узника. И после каждой беседы Намо замечал, что его видение мира меняется. Не из-за Мелькора — Намо начинал познавать бытие сам. Ему казалось, что он идет по узкой тропинке и по обе стороны — пропасть. Он ступает медленно и осторожно, но — продвигается… Он научился принимать Великую Двойственность в целом и не отвергать ни одной из ее сторон, и, главное, он осознал суть Великого Равновесия Миров и видел его вечное движение и изменчивость — то, что давно превратилось в неизменность в Валиноре. Здесь Равновесие было принесено в жертву Великой Предопределенности. Он по-иному смотрел ныне на Валар и их деяния. Все яснее в душе его разгорался великий дар предвидения, и знал он теперь, что воистину он — Владыка Судеб и что слово его может стать — свершением. Он понимал теперь, что замыслил Эру и что пытался сделать Мелькор, и с болью смотрел на его скованные руки.

Он часто говорил с Мелькором об Арде, об Эндорэ. И улыбка появлялась на губах Мелькора, когда он вспоминал о Смертных Землях. Казалось, он видит то, о чем говорит.

— Там время идет. Там — жизнь. И каждый день — новый, не похожий на другой. Там даже звезды светят по-иному. Нет, не эльфам там жить — они не знают цены жизни, они не понимают сладостную боль летящего времени… Те, кто будет там жить, — Люди. Они увидят Солнце, и никто не сумеет закрыть им глаза. Они будут жить, а не существовать. И будет им дано право выбирать и решать, судить и вершить…

— Ты дашь им это? — спросил Намо.

Мелькор замолчал. Резко поднял скованные руки и до предела натянул цепь. Лицо его стало непроницаемо-холодным.

— Со скованными руками? В этом Эру сильнее меня. Велико искусство Ауле — не вырваться, — тихо и обреченно добавил он, опуская голову.

Теперь оба они были нужны друг другу. Мелькор мог ответить на многие его вопросы, но и он знал не все.

— Ты творил свое — и ты наказан. Ты лишен ныне свободы творить. Но было ли твое Творение к добру?

— Творение всегда опасно, особенно когда творишь в первый раз. А Ауле… — Он посмотрел на цепь и продолжил горько и тяжело: — Это — последнее его творение. Когда творец начинает ковать цепи, он перестает быть творцом. А в твоих руках — я это вижу — лежит великая способность создавать…

— Я не творец. Может, я был бы творцом, если бы мир был иным. Прежним. Я не знаю, кем бы я мог быть. Если бы ты не изменил мир. Теперь я — Мандос. Тюремщик.

— Для меня ты — Намо, а не Мандос. И ты творец. Загляни в себя. Поверь себе. Найди себя. Творец всегда будет творцом.

Намо покачал головой. Он не верил.

— Я не знаю, зачем я здесь.

— Ты здесь потому, что полюбил этот мир, как и мы все.

— И что? Я ведь не сделал здесь ничего. Ничто здесь не создано мной. Зачем я здесь?

— Но разве ты ничего не замыслил в ту пору, когда мы творили Музыку? Разве у тебя не было своей нити в общей ткани?

— Я не понимаю ее. Ведь тогда мы ничего не знали ни об эльфах, ни о Людях. А ведь теперь их судьба — в моей руке, я — Владыка Мертвых. В чем же моя доля? Я не был нужен при Творении Арды. Или я — забыл?

— Я не могу тебе помочь. Просто не знаю — чем. Это правда. Я всегда думал — почему ты, твои брат и сестра пришли в этот мир сразу, когда в нем не было, да и не могло быть, боли, смерти, страданий? Что было оплакивать Ниенне? Над чем властвовать тебе? Или все же ты что-то предвидел?

— Я не знаю. Я забыл. Я, все помнящий Владыка Судеб, — забыл. Не могу вспомнить… Иногда мне кажется, что меня нарочно низвергли сюда, чтобы быть твоим тюремщиком.

Оба молчали. Наконец Мелькор покачал головой.

— Я не знаю, что ты увидел, что ты создал тогда — в изначальную пору, чем ты так испугал Единого, что тебя заставили забыть, что тебя лишили права создавать. И воля твоя подчинена… И все же тебя боятся… Не знаю. Я не могу знать все, Намо. Я же не Единый, — усмехнулся. — Да и Единый, боюсь, не скажет, хотя он-то наверняка знает.

А ведь и правда — зачем в изначально беспечальной Арде Плакальщица, Целительница и Владыка Мертвых? Или изначально они были чем-то другим? И то, чем они стали, — это все из-за Несозвучия? Как бы то ни было, случилось то, что случилось. И исправит Несозвучие лишь Единый. Или все Валар? Но — вместе? А?

А вообще, все это я назвал бы «Повестью о Намо». И все же — почему они так почитают именно Феантури? Почему?

Он покидал место заточения Мелькора, слишком погруженный в свои размышления, окруженный ими, и не сразу ощутил чужое присутствие. Тот, иной, пытался скрыться от всепроницающей мысли Намо, но был слишком слаб. Он уловил чужой страх, стремление, смятение. Очертания этих чувств и мыслей были знакомы ему. Намо сорвал жалкий покров наваждения, под которым пытался укрыться пришелец. Илталиндо, его майя.

Он смотрел на Намо с отчаянным страхом и одновременно с вызовом.

— Ступай за мной, — спокойно приказал Намо. Майя послушно пошел впереди.

Наверху, в тронном своем зале, Намо повернулся к ученику.

— Ты следил за мной? Зачем? Отвечай!

Майя смотрел на него умоляющими глазами.

— Владыка, я… я лишь слушал…Я не осмеливался просить позволения говорить с ним…Я хотел понять… узнать… Учитель! — внезапно крикнул он, схватив руку Намо и прижав ее к груди. — Умоляю, позволь мне уйти с ним! Когда его отпустят на свободу… Учитель!

Да чего же все ученики все время трясутся в присутствии учителей своих! Прямо как школяр, когда магистр его застукал в кабаке за игрой в кости и бутылкой вина!

Намо с любопытством смотрел на него.

— Ты пока еще мой майя, — неторопливо сказал он.

— Даже если не отпустишь — уйду сам. Как Артано, — упрямо сказал майя.

Намо нахмурился.

— А ты не думаешь, — сурово сказал он, — что я могу сейчас отправить тебя в мои чертоги и ты никогда не сумеешь найти оттуда выхода?

Майя резко отступил назад. Глухо, сквозь зубы, бросил:

— Все равно уйду.

Намо невесело рассмеялся.

— Хорошо. Я отпущу тебя. Но все-таки ты вернешься ко мне, — тихо добавил он, сам не понимая почему.

«Мой майя, — думал он, — воплощение моих мыслей и разума… Он избрал путь Мелькора… Неужели это — вторая сторона моей сущности?»

И представил я себе — а вдруг случилось бы, что Намо открыто встал на сторону Мелькора? И пошла бы война между Могуществами, как в Предначальные времена, только уже в населенной Арде…

Люди. Намо трудно было понять их. Зачастую грубые, жестокие и дикие, они все же понимали то, чего не было дано понять ни эльфам, ни Валар, ибо им была ведома смерть. Как бы ни было порой трудно распознавать добро и зло, Люди были способны не только в этом разбираться, но и исправлять зло. И при этом их век был так недолог!

Эльфы, сколько бы времени ни прошло, всегда были одни и те же. Их мудрость словно застыла навеки. Люди же, проходившие перед Намо, раз от разу становились все мудрее, и он с удивлением видел, что многие из них разумом выше не только эльфов, но и Валар, и, говоря со многими, он иногда слышал от них те же слова, что и от Мелькора… А потом они уходили неведомо куда… Он мучительно захотел узнать путь Людей, тем более что по обычаю Возлюбивших Арду он добровольно взял на себя все тяготы и страдания этого мира, дабы лучше понимать Детей Илуватара. Он еще не знал, что большинство из Валар втайне давно отказались от этого бремени, сочтя его слишком тяжелым и унизительным для Могуществ Арды. Намо жаждал ответа. Он не пошел к Манвэ — он вновь воззвал к Эру. Но тот не ответил ему. Не ответил ему и Мелькор — только сказал с затаенной печалью: «Я ведь не человек…»

Я не стану повторять еще раз, что мы не считаем эльфов неизменными — они сами не раз об этом говорят, и если они меняются медленнее, чем Арда, и все сильнее расходятся с ней — то это не потому, что Илуватар их такими создал, а потому, что Мелькор внес Несозвучие и обрек их на разлуку с Ардой. Так что и в этом виноват, по сути дела, тоже он. Так считаем МЫ — но не Борондир и его соратники. И, увы, я не смогу ему доказать своей точки зрения, как и он мне — своей. Но я согласен с ним в том, что сейчас первенство в свершениях в Арде принадлежит людям — не потому, что они лучше эльфов, а потому, что так повернулись события. Возможно, ранее людям была отведена иная роль… Как и Феантури.

А потом окончился срок заточения Мелькора, и Король Мира вновь собрал Валар, дабы решить, освобождать ли мятежника. И Ниенна умолила вернуть ему свободу. И Намо последний раз пришел к заточенному, чтобы выпустить его из непреодолимого круга, созданного его волей.

— Ты свободен, — сказал он. — Ты свободен, — сказал он, и цепь Ангайнор распалась от его прикосновения.

Странно, но Черный Вала не обрадовался.

— Вот как, — негромко промолвил он, вставая. — Свободен? И что же сделают со мной теперь? Будут держать на поводке, как собак Оромэ? Или приставят надсмотрщика, чтобы дерзкий бунтовщик не подумал, что ему вновь дозволено быть самим собой? — Он говорил ядовито и жестко. — Валар милостивы, — с расстановкой, с брезгливой гримасой на лице произнес Мелькор — и осекся… — Прости, — после недолгого молчания глухо произнес он. — Прости меня, брат мой.

Намо не сразу ответил.

— Мне дано судить, но сдается мне, что суд мой был неправым. И моя обида ничто в сравнении с той болью, что ты претерпел, когда погибли твои ученики. Так что не проси прощения — мне не за что тебя прощать. Ты свободен — так пользуйся же свободой.

«Покуда снова не охватит цепь твои руки».

Этого он не сказал.

Он это видел — но не желал верить.

И ушел Владыка Судеб.

…Мелькор стоял перед Королем Мира не склоняя головы — только полуприкрыл не привыкшие к яркому мертвому свету глаза. Никто из Валар не решался первым сказать слово — только Варда, склонившись к супругу, шепнула почти беззвучно то, что чувствовали сейчас все:

— Он не покорился.

Тогда заговорила Валиэ Ниенна; она просила о свободе для Мелькора, и в голосе ее была скрытая сила, которой не мог не уступить даже Король Мира. Он спросил только:

— Кто еще скажет слово за него?

— Я, — негромко откликнулся Ирмо. Эстэ кивнула, Намо, не говоря ни слова, смотрел на Короля Мира. Ауле словно бы хотел что-то сказать, но промолчал, низко склонив голову.

И Манвэ изрек, что в великом милосердии своем и снисходя к просьбе Скорбящей Валиэ Валар даруют свободу Мелькору.

— Но, — сказал он, — ныне повелеваем Мы тебе, Мелькор, не покидать пределов Валинора, доколе деяниями своими не заслужишь ты прощение Великих.

— Благодарю тебя, брат мой, — коротко усмехнулся Мелькор. И, повернувшись к Ниенне, совсем другим, мягким и печальным голосом: — Благодарю тебя, сестра.

Ниенна не ответила — кивнула и опустила голову, впервые пряча слезы.

Я говорил с Борондиром — все же не удержался, набросился на него с расспросами прежде, чем одолел Книгу. Более всего мне было любопытно, почему именно Феантури удостоились такого почтения у поклоняющихся Тьме?

Борондир с охотой растолковал мне.

— Понимаете ли, мы привыкли доверять своим видениям, тем более если они повторяются не только у одного человека, а у многих, причем совпадают во многих подробностях, которые трудно было бы выдумать. Вы наверняка уже прочли о так называемых Видящих. Читали уже, да? Так вот, искусство Видения мы ставим одним из первых.

— Простите, но доверяться — видениям?

— А почему нет? Вы ведь нуменорец — не просто гондорец, а нуменорец чистой крови, так разве вы не верите видению Великой Волны?

— Да, но это другое дело. Ведь это действительно БЫЛО!

— А если вы не знаете иных событий, но видите их — так их, значит, не было? Вы ведь сами не видели Волну. Так и я не видел сам того, что описано в Книге, но видения событий, в ней описанных, слова и имена были мне знакомы прежде, чем я прочел первые ее страницы. Разве это не подтверждение? Именно потому мы и почитаем тех, кто посылает видения — Феантури. Ирмо — за то, что посылает видения, Эстэ — за то, что целит душу, Намо — за Память, Ниенну — за жалость.

Я некоторое время сидел, не зная, что и сказать. Сумасшедший он, что ли, в самом деле? Поверять истину — видениями? Видения истиной — это другое дело.

А он продолжал:

— На юге и востоке существует особое искусство воспринимать и понимать эти видения…

Я не слушал. Искусство видений — как же. Одурманивать себя дымом ли, соком ли особых растений, доводить до экстаза и полубезумия голоданием и одиночеством в темноте — ради откровения… Но, может, просто это недоступно моему пониманию? Нет, будь он сумасшедшим, все было бы куда проще. Но вся беда в том, что он не сумасшедший. Он — верит. У него такой взгляд на мир, и ничего я с этим не поделаю.

Я продолжил разговор.

— Но откуда вы знаете, что эти видения не ложны?

— То есть?

Я понял, что сейчас скажу, по его мнению, глупость и бестактность, но, тем не менее, сказал:

— Ну, положим, что видения нарочно посылает Враг — то есть Мелькор, посылает лживые видения, дабы смутить вашу душу? Вы об этом не подумали?

Он рассмеялся.

— А как он может это сделать? Он изгнан. У него здесь не осталось ни достаточно сильных учеников, ни союзников, которым было бы под силу такое. Так кто еще, как не Феантури?

«Только вот Тень его в Арде навеки, до скончания времен», — подумал я, но промолчал. А насчет Феантури — у меня не было ответа.

Вечером я снова засел за Книгу. Сейчас начиналось самое для меня любопытное — если прежде речь шла о событиях слишком древних, чтобы в летописях могли сохраниться о них достаточно достоверные сведения, то теперь это была уже вполне известная история. А о деяниях людей и эльфов мы можем спорить — мы их понимаем куда как лучше, чем деяния Валар. Именно тут и будет поверка истины…

…Илталиндо был в Круге Судей, когда решалась судьба Отступника. Не решился подойти сразу или встать рядом: просто смотрел. Только потом, когда Отступник покинул Круг, — шагнул к нему, почти в тот же миг опустив глаза. Взгляд упал на тяжелые, темные, в синеву отливающие браслеты на запястьях тонких рук Валы. Сотворенный судорожно сглотнул, спросил неловко:

— Это… ты?

— Я.

— Я хотел, — все еще не поднимая головы, проговорил майя, — уйти с тобой. Туда, за Море. Я слышал, о чем вы говорили с моим учителем. Хочу увидеть сам. И еще… хочу быть рядом с тобой. Позволишь?

— Как имя твое? — спросил Вала глуховато.

— Илталиндо, — вскинул голову майя.

У него было узкое лицо, но черты не столь тонкие, как у Ортхэннэра, и угадывалось в нем сходство с Владыкой Судеб. Тяжелые блестящие черные волосы с сине-фиолетовым, как вороново перо, отливом. Высокие скулы и темные, ночные глаза, в которых плясали звездные искорки. И широкие брови, близко сходившиеся к переносице. И казалось бы это лицо почти мрачным, если бы…

Вала покачал головой.

— Ллиннайно йлтэлли-суула, — проговорил почти беззвучно. Нерешительно и очарованно майя улыбнулся, и ни следа кажущейся мрачности не стало в его лице:

— Что это?

— Душа серебряных звезд, поющая ветер, — медленно перевел Вала; видно было, что ему тяжело перекладывать в слова Валинора певучие звуки чужого языка. — Суула — это свирель ветра, ее делают из сухих стеблей тростника…

Замолчал, задумавшись о чем-то.

— Суула, — тихо повторил майя. — Почему?

— Ты похож…

Образ стремительно сплелся где-то внутри майя: серебряные травы и серебряный льдисто-звонкий диск в черноте неба, и прохладный горьковатый ветер, не тревожащий — непокойный, юный, мчащий рваные клочья опаловой пены облаков… и приглушенный долгий певучий звук — словно поют сами травы. И все это, нигде никогда не виденное, было им самим — чем-то, чего прежде майя не знал в себе.

— Суула… ты будешь меня звать так, да? Ты… нарекаешь мне имя?

— Если захочешь.

— Я принимаю! — порывисто воскликнул майя. И, отчего-то смутившись: — А ты расскажешь мне, как — там? Ты расскажешь мне?..

Вала тяжело посмотрел на него. Покачал головой.

— Не здесь.

И пошел прочь. Майя, сам не понимая почему, последовал за ним.

На берегу озера в садах Ирмо Отступник остановился. И, не оборачиваясь, заговорил…

— …теперь иди, — тихо сказал Отступник. — Я хочу побыть один.

Пробормотав слово благодарности, Суула поднялся и бесшумно пошел прочь, улыбаясь неведомо чему, все еще во власти видений. Он не знал, что значит — терять. Он не оглянулся. А даже оглянувшись, ничего не увидел бы: Вала просто склонил голову, и тяжелая волна седых волос закрыла его лицо.

И снова он пришел на берег озера в час, когда меркнет свет Лаурелин. Вала уже был здесь — словно и не уходил никуда.

— Расскажи, — попросил Суула.

Он не задавал вопросов — просто смотрел и слушал, не замечая, что Изначальный давно уже говорит с ним на странном незнакомом языке, том самом, на котором — эхом имени Илталиндо — прозвучало: Ллиннайно илтэлли-суула. А видения, сотканные певучими словами, были пронизаны такой любовью, такой щемящей печалью, что майя замирал, боясь спугнуть колдовское это наваждение. Он видел Эллери Ахэ, видел смертных Эллири, видел племена файар, видел…

Нехорошее что-то здесь есть. Я, конечно, понимаю, что Мелькор здесь показывает майя истину. Но если принять, что он просто околдовывал его? Завладевал сейчас его душой? Ведь разумное существо легче всего поймать на его слабости — по большей части на чем-то хорошем. Говорят, именно так в свое время Саурон собирал назгулов. Майя искренне тянется творить добро — стало быть, восстанет против несправедливости. То есть против Валар.

Вот так Мелькор, как говорится в «Квэнта Сильмариллион», совратил некоторых майяр…

— Расскажи еще…

Он не знал, что значит — терять, иначе тысячу раз подумал бы, прежде чем позволить Отступнику уходить все дальше по тропам памяти.

— Ты возьмешь меня туда? Возьмешь — к ним? Ведь ты же вернешься, да? Можно мне пойти с тобой? Я хочу увидеть…

Несколько мгновений Вала смотрел на него — словно бы издалека, не понимая смысла слов — и вдруг хрустальная паутина видения налилась огнем и кровью, близкий пожар опалил лицо майя, и нависло над ним медное небо, и горький черный дым жег грудь на вдохе — майя рухнул навзничь, откатился в сторону, зарылся лицом в высокую росную траву…

Жестокие сильные руки перевернули, подняли его. На него с пугающе-прекрасного, искаженного яростью и болью лица смотрели огромные черные сухие глаза, и в этих глазах полыхало безумное темное пламя.

— Нет их больше, — сдавлено выдохнул. — Нет, ты понимаешь! Нет!..

Он тряс майя, впившись в плечи жесткими пальцами: Их нет, нет, слышишь, их убили всех, их нет! — крича в перекошенное от ужаса лицо. — Их больше нет!.. — Суула вскинул дрожащие руки, пытаясь заслониться от обжигающего ненавистью и непереносимым смертным страданием взгляда.

— Не бей… — прошептал непослушными губами.

А его что, уже когда-то били? Он знает, как это? Ничего себе Намо! Ну прямо мой домашний учитель, который меня за детские проказы порол!

Вала внезапно отпустил, почти отшвырнул его. Спрятал лицо в ладонях.

— Прости, — глухо, через силу. — Не хотел… пугать тебя.

— Почему…

— Потому, что — это — было — неугодно — Единому. — В размеренном голосе Отступника жгучая горечь мешалась с издевкой.

— Но… как же… — Суула приподнялся, взглянул беспомощно. — Ведь это же прекрасно! Всеотцу угодна красота, он не мог…

— А ты не думал, — очень тихо, — что он безумен, ваш Всеотец? — Отступник вскинул голову, снова плетью хлестнул темный взгляд больных всевидящих глаз. — Не думал?! Зверя, который убивает ради убийства, называют бешеным. Рожденного — сумасшедшим. А как назвать такого — всемогущего, всесильного, — который уничтожает целый народ только потому, что этого не было в его Замысле?!

Это все верно, но я не думаю, чтобы в Валиноре знали такое слово — безумие. Да и в Средиземье, насколько я помню, безумных и бешеных пока не водилось… Или опять это — деяние самого Мелькора, за которое он карает других? Ведь безумие — это то же самое Несозвучие… Я понимаю, что ему хотелось творить, не ограничивая себя, но, по мне, благороднее отказаться от безудержности, чтобы не доставлять страданий другим и не порождать изначально изуродованных и душой, и телом…

Суула понимал не все слова, сказанные Отступником: он только слышал чувства — но этого было довольно. Он не смел вымолвить слова, не мог поднять глаз.

— Им файе, — сквозь стиснутые зубы вымолвил Отступник. — Ни его. Ни… этих. Ни себя. Не прощу.

И — умолк, словно горло перехватило. Не сразу Суула решился заговорить.

— Я прошу тебя, — сказал только. Голос дрогнул. — Прошу тебя. Возьми меня с собой. Когда уйдешь. Позволь уйти. Я… я так хочу.

Что же, этот Суула не видит, к кому он уходит? К тому, кто будет мстить и убивать? Он этого хочет? Как капризный ребенок — я хочу, а на остальное мне наплевать! Воистину, Мелькор уже овладел его душой. Уже околдовал его. Думаю, он погибнет…

— Мэй халлъе, — вдруг тихо ответил Отступник; угасло темное пламя, глаза его подернулись дымкой — туман над озером. — Только — как же я уйду…

— Разве ты не можешь? — вскинул глаза Суула.

— Нет. Арта — моя жизнь. Сила моя. Я здесь пленник — как и Эльдар: они ведь тоже не могут покинуть Аман, даже если и хотели бы…

— Почему? — Это было новой тайной Валинора, о которой майя никогда прежде не задумывался.

— Деревья… и-Алдас — так вы их зовете? Их сущность… чужая Арте. Они — как опоры купола, которым Валинор закрыт, отделен от Арты… нет, не совсем так; вот — смотри.

И, увидев, Суула вздрогнул невольно — жутковатой выходила картина того мира, в котором он пребывал с мига пробуждения, всю свою жизнь. Непроницаемая стена тончайшего… стекла? тумана? безвоздушья?.. Прочнее адаманта: не вырваться.

— …Тэлери пытаются иногда плыть на восход — и их ладьи поворачивают назад. Они рассказывали мне об этом. Цепи сняли — а что проку… все равно — скован…

— Но неужели ничего нельзя сделать с этим?! — вскрикнул Суула отчаянно.

— Сделать?.. — Странный был взгляд у Отступника. — Может быть…

Да, СДЕЛАТЬ он сможет. Это мы знаем из наших преданий и эльфийских хроник, что именно он сделал и как.

ГАРН-ЭН-ЛОРИЭН — САДЫ ЛОРИЭНА

…Он стоял, глядя в воды колдовского озера Лорэллин. Почему-то в них отражались звезды…

Ирмо подошел неслышно и остановился за его спиной.

— Мелькор…

— Ирмо?

— Я должен рассказать тебе, как было… с ними.

— Зачем снова причинять боль своей душе?

— Никто из нас не умеет забывать. Знаю, легче не будет; но я виноват перед тобой. Я не ищу оправданий, я только хочу рассказать. Ты выслушаешь меня?

Он обернулся и взглянул в глаза Владыке Снов. И увидел… майяр в лазурных одеждах с прекрасными, ничего не выражающими лицами, стояли полукругом позади них.

— Владыка Сновидений, к тебе слово Короля Мира Манвэ Сулимо: тебе ведомо, что делать с ними, так исполни же, что должно.

Ирмо промолчал, вглядываясь в перепуганные детские лица.

— Я исполню, — каким-то чужим голосом выговорил он после долгого молчания. Он не проронил больше ни слова, пока майяр не удалились. Молчали и дети, каким-то образом поняв, что при этих лучше не говорить.

— Что с нашим Учителем? — первым заговорил старший, мальчик лет четырнадцати с удлиненными зеленовато-карими глазами, смуглый и медноволосый. — За что убили Ориен и Лайтэнн?

— Ты должен нас убить? — почти одновременно спросила темноглазая среброволосая девочка, немногим младше парнишки. К ней испуганно жалась девчушка лет четырех — старшая гладила ее спутанные золотые волосы, пытаясь успокоить.

— Нет, — поспешно ответил Ирмо, внутренне радуясь, что есть возможность не отвечать на первые вопросы, стыдясь этой трусливой радости. — Нет, вы просто отдохнете здесь, уснете — вы ведь так устали, — а потом проснетесь, и все будет хорошо…

— Ты не умеешь лгать, — сказал старший.

— Я не лгу.

— Что может быть хорошо, если там сейчас умирает мой отец?! — тихо-тихо произнес мальчик, чтобы не слышали младшие, и безошибочно указал в сторону Таникветиль, и у Ирмо похолодело в груди: «Видящий…»

— Я не причиню вам зла, — снова сказал Владыка Снов; он чувствовал себя беспомощным перед детьми, видевшими смерть. — Поверьте мне…

Золотоволосая малышка посмотрела на него из-под руки старшей.

— Он говорит правду, — сказала она тихо. — Он хороший…

…Он отвел их в глубь колдовского леса, надеясь втайне, что мерцающее волшебство этих мест хоть немного отвлечет их, но дети следовали за ним в сосредоточенном настороженном молчании. Несмотря на все его уверения, добра здесь они не ждали.

Засыпали они быстро: и тела, и души их были слишком измучены, чтобы противостоять чарам Владыки Снов. Он ласково говорил с ними, каждого называл по имени, гладил встрепанные волосы, заглядывал в недетски-печальные глаза. Мальчик по имени Линнэр был последним.

— Ты не ответил мне. — Он пристально смотрел в глаза Ирмо. — Впрочем, я и так знаю. У нас никого и ничего больше не осталось… — Замолчал, на мгновение опустив ресницы и стиснув зубы. — А ты, — резко и отчетливо, — должен отнять у нас память. Ведь так?

Ирмо не ответил. Мальчик и так знал ответ.

— Конечно. Ты ведь милосерден. Ты не захочешь новой крови здесь. Пергамент плохо горит. Легче соскоблить письмена. И можно потом все переписать заново. Но следы других, стертых знаков — они ведь останутся, Владыка Сновидений. Их не вытравить ничем.

Он говорил не просто как взрослый — как старший, но это уже не удивляло.

— Не вся кровь прорастет травой — след останется. Останется и в ваших душах, и на руках ваших, и все воды Великого Моря не смоют ее… Почему я не родился раньше! Я мог бы встать там, рядом с моими братьями и сестрами, с мечом в руках… Да что проку. Мы не умели убивать. Вы — умеете.

Владыка Снов пытался не отводить взгляд. Линнэр заговорил о другом:

— Этой осенью я должен был избрать Звездное Имя. Я уже знал его: Гэллэйн. Я ведь Видящий. Но нет Учителя, чтобы он сказал: «Ныне имя тебе Гэллэйн, Путь твой избран — да станет так». И Пути уже не будет. Не будет — здесь. И не достанет сил вернуться. Да и некуда.

Он оглядел спящих.

— Сколько из них поднимут меч против него? — тихо и горько произнес он.

Ирмо не мог вымолвить ни слова.

— Я ведь уйду, Владыка Снов. Валинор не удержит меня. Я знаю, ты не желаешь нам зла. Учитель рассказывал о тебе. Прости, что я так говорил с тобой, — ни перед ним, ни перед нами ты не виновен.

— Нет, Линнэр. Я молчал, когда говорили о Великом Походе. Я запретил себе верить в то, что видел и знал. Я боялся. Боялся, что меня покарают, как Ауле. И — молчал. Я трус.

— Я помню. Учитель рассказывал и о нем. Мы только одного понять не смогли: как можно запретить творить? Зачем это нужно? И как убивать людей, он нам тоже не объяснял. — Криво усмехнулся. — Ну да ничего: это мы и сами увидели. Молчание.

— Я хотел бы, чтобы ты остался со мной, — сказал Ирмо. — Только ты ведь не захочешь. Я бы, наверно, тоже не захотел…

Линнэр положил руку на руку Ирмо:

— Ты… нет, не трус. Ты просто не смеешь поверить себе.

Ирмо невольно вздрогнул; ему показалось, что эти слова произносит — другой, тот, кого сейчас в оковах вели в чертоги Мандос.

— На тебе нет вины перед нами, Владыка Снов, — повторил Линнэр.

— Я хотел бы… — почти моляще продолжил Ирмо, — чтобы ты остался. Но ты стал Человеком, и эльфом мне тебя не сделать, а тем паче в майя не превратить. И жить здесь ты не сможешь… Я говорю с тобой — наверное, потому, что не посмел говорить с ним прежде. Теперь же — не смогу тем паче.

— Ты не желал зла. Но никто здесь не желал зла! Только слепо вершили чужую волю. Все ради нашего же блага…

И снова Ирмо почудился иной голос.

— Но ты, Владыка Снов… Мне тяжело видеть так далеко, но придет и твой час прозреть. И измениться. И поверить в себя.

Мальчик улыбнулся печально и мудро — совсем не по-детски:

— Пусть ты скажешь те слова, которые не успел сказать Учитель. Он не осудил бы меня.

Глубоко вздохнул:

— Я, Линнэр, избрал Путь Видящего, и знаком Пути, во имя Арты и Эа, беру имя Гэллэйн, Око Звезды.

И почти беззвучно откликнулся Ирмо:

— Перед звездами Эа… и… Артой… — впервые он произносил имя мира так, — ныне имя тебе… Гэллэйн. Путь твой избран… Да станет так.

Мальчик улыбнулся:

— Благодарю. Прощай. И закрыл глаза.

Один изо всех, он не очнулся от колдовского сна в урочный час.

— … Должно быть, он просто пожалел меня. Прости меня.

— Мне не в чем тебя винить. И потом, он сам так решил.

— Он не смог забыть. Я понял до конца, что он твой ученик, когда увидел, что его воля сильнее моей. И он был прав: память не исчезла, она спит в них — во всех, даже в Гэлли. А я… я хотел убить память…

— Но ведь они — живы. Благодаря тебе.

— Они перестали быть твоими детьми…

— Это значит лишь, что от своего приемного отца они вернулись к родному.

— Но у приемного — не лучше ли было им?

— Что ж, тогда, может, у своих теперешних приемных родителей они будут счастливее, чем… Где они теперь? Таили Мириэль — я знаю. А другие?

Ирмо опустил глаза:

— Йолли и Эйно — воспитанники Манвэ. Тайо — Лаурэ — воспитывался в доме короля Ванъяр Ингве. Даэл, Ойоли, Исилхэ и Тииэллинн — в Алквалондэ у Олве…

— Остальные — у Нолдор?

— Да.

— Лучше нам не встречаться. Если вспомнят — не смогут жить здесь. И если… нет, этого не будет.

Усмехнулся коротко и зло:

— Итак, мой младший брат тоже решил обзавестись учениками. И хорошо защитил род своих избранников!..

И, неожиданно тихо и обреченно:

— Как же все оказалось просто…

Воистину — просто. Я не ожидал, что найду такое замечательное и простое объяснение. Все же верно — до конца ничего не уничтожишь, хоть какой след да останется. Мне стало легко на душе. Именно так, наверное, и поступили со всеми Эллери Ахэ, кроме погибших случайно. Их погрузили в сон в садах Лориэна. Ибо сон в Садах Лориэна — исцеление, осознание и переосмысление своей жизни… Именно так. А все вымыслы о жестокой казни в когтях орлов на вершине Таникветиль — это уже позднее. Это отголосок не менее жестокого времени, хотя куда как более близкого и, увы, понятного…

…Золотоволосый, одетый в цвета неба, расшитого солнечными лучами, обернулся.

Он избегал встреч с ними. Уходил поспешно — так, что, должно быть, это напоминало бегство — даже увидев издалека. Ну почему именно сейчас, именно сегодня…

— Тайо!

Черные брови чуть приподнялись в недоумении:

— Что?!

Этого нельзя было делать. Этого нельзя делать, он же не помнит — он не должен вспоминать…

— Тайо, — с растерянной полуулыбкой, — разве ты забыл свое имя?

— Мое имя Лаурэ, — холодом и презрением ожег голос.

— Тайо, подожди… — Он протянул руку, осознавая, как беспомощен этот жест — остановить, удержать…

— С последним из слуг Валар я еще стал бы говорить… Тайо, откуда в тебе это…

— …но не с тобой, Преступивший.

Отчеканил — как по металлу. Боль скрутила все внутри, на мгновение перед глазами потемнело; со стороны услышал свой больной, сорванный голос:

— Постой… Тайо…

Золотоволосого уже не было рядом — незачем было смотреть. Он остался стоять, ссутулившись, словно обрушился Небесный Купол, придавив его обломками, задыхаясь…

Купол?

Мир стал ослепительно, раскаленно-белым, застывший воздух рвал легкие изнутри. Он стиснул кулаки, впиваясь ногтями в ладони.

Вы…

Словно тугая пружина неотвратимо разворачивалась внутри: все, что он запер в душе, запретив себе думать и чувствовать — так, горе, ставшее жгучей ненавистью, — медленно, медленно -

…разрушили мой дом…

— внезапно — вырвалось, как хлещет в небо огонь вулкана, выжгло все, кроме ярости и белого гнева -

…а я уничтожу ваш!

Теперь понятно. Уничтожу ваш дом. А что теперь это дом еще и бывших его учеников — это все равно? Их тоже убивать будет? Или как? Да, воистину, Возлюбивший Мир…

ГЛАВА 15

Месяц гваэрон, день 1-й

Теперь я читал Книгу более-менее спокойно — я нашел опору в душе своей. Теперь я стоял твердо, и буря смятения не могла уже смыть меня в море безумия. Во мне уже не было того негодования и возмущения, желания спорить и переубеждать. Я просто читал. Те, кто писал это, думали не так, как я, — они верили своему богу. Наверняка здесь вымысла и домысла куда больше, чем истины. Я сам убеждался на собственном опыте, что иногда то, во что страстно желаешь поверить, становится почти правдой в твоих глазах, и ты потом уже не в силах отделить истину от вымысла. Но не это главное. Канва-то остается прежней, что бы по ней ни вышили.

Четкий почерк, синдарин и ах'энн. Все повести написаны одной рукой. Наконец-то я добрался до предмета, о котором я могу спорить. Ибо это были истории об эльфах. Наши предки узнали об этих событиях от тех, кто сам все видел и пережил, так что здесь у меня опора еще крепче. Здесь, конечно же, и их история, и их отношения с людьми, и сами они будут совсем иными, чем в наших преданиях. Тем любопытнее…

СЭННИА ЛЭ — БЕЛЫЙ ЦВЕТОК

…Во мраке, не рождающем эха, даже глухой звон железа кажется грохотом горного обвала; звуки мертвы — только шепчут что-то навсегда умолкшие голоса…

— …Высокая, ответь мне, кто я?

Тонкие пальцы Пряхи Вайре сплетают, сплетают невесомые многоцветные нити.

Трепетный язычок белого пламени, готовый вот-вот погаснуть, струйка голубоватого дыма над костром.

— Кто я? Я помню иную себя, другую жизнь…

Текут ручьи нитей, сплетаясь в радужный водопад гобелена.

— Как мое имя? Где мой народ? Куда мне возвращаться, Высокая?

— Я вижу настоящее, Мириэль. Прошлое сокрыто в тени…

— …Скорбящая, скажи…

Тень среди теней Мандоса, шелест ивовых листьев, голубоватый вечерний туман над глубокой рекой. Ищи там, где страшишься искать…

…Он ощутил чужое присутствие раньше, чем поднял глаза. Тонкая фигурка замерла на пороге, серебристо-мерцающая, как лунный свет, и он вскочил на ноги прежде, чем осознал, что — ошибся.

— Мириэль… — с трудом глухо выговорил. — Что нужно прекрасной королеве Нолдор от пленного мятежника?

Видение заколебалось, словно готовое растаять, но в голосе говорившего было больше боли, чем насмешки, и она спросила:

— Скажи мне, кто я?

— Таили, дочь Эллери. Мириэль, королева Нолдор.

— Что мне делать? Куда идти?

— Таили не сможет жить в Валиноре. Мириэль не может помнить Гэлломэ. Ты должна выбрать.

— Значит, я должна — забыть? Но я не могу, я помню, Отступник…

Она замолчала, словно испугалась невольно вырвавшегося слова.

— У тебя волосы совсем седые… — Серебристая фигурка качнулась, словно хотела приблизиться.

— Как ты оказалась здесь? — тихо спросил он.

— Я… уснула. Мне было так тяжело… Воздух жжет, и свет… Но покидать сына… Феанаро, он так похож на… на нас… и — Финве… ведь он любит меня; и я…

Его лицо дернулось, когда он услышал это имя.

— Ты ненавидишь его, Мелькор? — В голосе-шорохе — тень печального удивления. — Ты был другим. Ты не умел ненавидеть.

— Думаешь, так можно научить любить? — он поднял скованые руки, но, увидев боль на полупрозрачном лице, мягко прибавил: — Прости.

Но она уже снова говорила о Финве:

— Он такой светлый, открытый — как ребенок… Мне иногда казалось, что я старше его. Хотелось помочь, защитить… Разве можно его, такого, ненавидеть?

Защитить… Вот как…

Он долго молчал, потом сказал задумчиво:

— В чем-то ты, может, и права. Можно сказать и так… Испуганный ребенок…

Ну, я уже говорил — не может быть испуганным ребенком тот, кто провел свой народ через мрак Средиземья, сохранил его, не дал ему потерять надежду. Тот, кто потерял друга, оставшегося под сенью Нан-Эльмот. Думаю, сын его Финголфин унаследовал волю и решительность отца, чтобы потом, как и он, вести свой народ через льды Хэлкараксэ, к надежде. И не верю я, чтобы он мог быть жесток. Он уже знал цену и страху, и потерям — и вряд ли он так легко мог лишить жизни других.

Стало быть, Мириэль они считают из Эллери… Что же, могло быть. Почему бы и нет?

Его руки невольно сжались в кулаки, глаза вспыхнули ледяным огнем:

— Не могу, Таили!.. Не могу…

— Ты не умел ненавидеть, — повторила она. — Я понимаю… иногда его лицо становилось таким странным… это тень твоей ненависти. Что он сделал тебе? — Она прижала узкие бледные руки к груди, посмотрела с мольбой: — Что он мог сделать тебе?

— Мне? — Он не удержался от сухого смешка. — Мне он ничего не сделал.

— Но все же ты ненавидишь его… И сына — его сына — ты тоже станешь ненавидеть?! — с отчаяньем выдохнула она.

— Ты пришла просить за них? Нет, я не стану ненавидеть твоего сына, Таили. — Его голос дрогнул, но тут же вновь обрел прежнюю твердость, зазвучал жестко, почти жестоко: — Но не проси, чтобы я простил твоего супруга, королева Мириэль!

Мерцающая фигурка качнулась, как под порывом ветра.

— Не понимаю, — обреченным шепотом, — не понимаю…

— Ты помнишь, что стало с твоей сестрой?

— Ориен… ее нет…

— А потом?

— Я не помню… — Она смешалась, поднесла прозрачную руку к виску. — Не помню… Не знаю… Я спала… Потом Владыка Ирмо взял меня за руку, и я пошла с ним… Он был почему-то таким печальным… Был свет, и цветы — много цветов… красивые… другие. Не как… дома. Королева Варда улыбнулась мне и сказала — как ты прекрасна, дитя мое… Я так растерялась, что даже забыла поклониться… А он… Его я увидела в Садах Ирмо. Он был так прекрасен…

Верно, красив. Это я помню. Высокий, стройный, сероглазый…

— … в короне из цветов… Мы смотрели друг на друга — как будто вокруг и не было никого… Потом мы часто виделись — однажды я сплела ему венок из белых цветов, и он…

— Нет!..

Она вздрогнула и отшатнулась. Он стиснул до хруста зубы, сжал седую голову руками:

— Нет, нет! Только не это… Не так…

— Что с тобой?

Он молчал. Она долго ждала ответа, потом скользнула к двери, но обернулась на пороге и спросила как-то беспомощно-удивленно, словно впервые задумалась об этом:

— Мелькор… Почему ты — здесь? Зачем тебе сковали руки?

Он поднял на нее глаза — и внезапно, не выдержав, хрипло и страшно расхохотался.

Она исчезла — легкий утренний туман под порывом злого ледяного ветра, — а он все смеялся, пока смех не перешел в глухое бесслезное рыдание — и умолк.

…Ахтэнэр, мастер витражей — черные с золотыми искрами глаза, черные с отливом в огонь волосы, дерзкий и насмешливый… Знал ли будущий Король Нолдор, что обрек на смерть брата той, которая стала его возлюбленной супругой? Наверное, нет. И она не знала…

Любопытно — название у обеих повестей одно и то же, только одна на ах'энн, другая — на синдарине…

НИМЛОТ — БЕЛЫЙ ЦВЕТОК

Ирмо медленно идет среди теней и бликов, шорохов и отдаленного звона падающих капель росы. Там, где проходит Ткущий Видения, Сады обретают новую, целительную силу. Медленно, в задумчивости идет он, скользя над травой, не оставляя и легкого следа на земле. Сады — часть самого Ирмо, его сила и разум: он ощущает их как самого себя. И сейчас дергающая боль в виске ведет его туда, где от чьего-то горя умирают травы… Ветви сплетаются над маленькой круглой поляной, оставляя в зеленом куполе окно, сквозь которое падает сноп мягкого рассеянного света. Там, в круге света, среди мелких белых цветов, спит юная женщина. Ткущему Видения хорошо знаком этот уголок Садов, и от того, что нарушено печальное совершенство этого места, он чувствует острую боль. Тихий быстрый шепот, всхлипывания — листва тревожно дрожит… Темная коленопреклоненная фигура, плечи вздрагивают от рыданий. Ирмо уже знает, кто это. Он часто приходит сюда. Беззвучный шорох, качнулись светлые блики — и Ткущий Видения уже стоит перед плачущим. Тот поднимает голову; красивое, переполненное отчаянной тоской лицо залито слезами.

— Высокий, — срывающимся шепотом, — почему… О, почему? Они сказали — Мириэль больше не проснется, она не хочет возвращаться из Чертогов Мандос… почему, почему, Высокий?! Ведь я же люблю ее! И она тоже… Ведь она не может умереть, правда? Правда?!

Ирмо не отвечает — но Королю Нолдор, похоже, и не до ответа. Он говорит. Говорит скорее себе, чем Ирмо.

— Я помню, помню… Ведь это здесь, в этих Садах я встретил ее… О, как же она прекрасна…

…Она казалась ему душой белого цветка. Тень в тени деревьев, серебристый утренний туман, хрупкий стебелек — девушка с серебристыми волосами и прекрасными нежными глазами испуганной лани. Как медленно падали из ее рук белые цветы — как медленно взлетали крылья-руки в широких просвечивающих белых рукавах… Она сама казалась такой прозрачной, призрачной… И он бежал, бежал ей навстречу, задыхаясь и плача от неведомого мучительно-прекрасного чувства. В этот миг ему показалось: он знает теперь, что значит — умереть. Ему казалось, что он умирает… Они молча стояли, крепко обняв друг друга, и им казалось, что у них одно сердце. И лишь потом, когда эти чары отпустили их, они смогли заглянуть друг другу в глаза. Шепотом, задыхаясь, он спросил:

— Кто же ты…

— Мириэль, — вздох ветра в траве.

— Она ушла из твоих Садов, и вот — вернулась, чтобы уйти от меня… За что… за что, Высокий? Или она — не элдэ? Она — призрак?..

— Нет, — нарушил молчание Ирмо, — она такая же, как и ты.

— Я знаю… Но ведь тогда она не может умереть! Не может, пока жива Арда! Эльдар не умирают!

— Не умирают.

— И она не умерла? Да? Она спит? Она вернется? Мне говорили — она ушла, ушла совсем… Но как же так… я не верю! Она не могла покинуть меня, мы же так любили друг друга!

Ирмо опустился на траву рядом с Финве. Опустив ресницы, заговорил тихо, ровно, успокаивающе:

— Ее душа не в силах более жить в этом теле. Всю свою силу она отдала вашему сыну; ведь ваша любовь дала ему жизнь…

— Любовь… Неужели любовь убивает? Значит, это я убил ее? Да? Значит, слишком сильно любить — смертоносно… Я во всем виноват, я, я!

Его снова охватило отчаянье; стиснув виски, он раскачивался из стороны в сторону, повторяя это — я, я, я… Ирмо положил руку ему на плечо. Он многое мог бы сказать Финве и о смерти, и о любви, и о вине — но заговорил о другом:

— Нет. Не любовь ее убила. Но не все могут безнаказанно отдавать свою силу. Иногда ее слишком тяжело восстановить.

— Но здесь Аман! Разве может быть такое в этой святой земле? Разве не здесь — исцеление всех скорбей? Владыка, я не понимаю!

— Не всем здесь можно жить. Некоторые не могут вынести… благодати Амана. Да, Финве, она любила тебя, и твоя любовь давала ей силы. Но ведь и тебе она отдавала всю себя. Ей было слишком тяжело. Жить здесь, носить под сердцем сына… Она была сильной, Финве, но…

Финве неотрывно смотрел на Ирмо, начиная что-то смутно осознавать.

— Ты говоришь, — тихо-тихо начал он, — она не могла вынести благодати Амана? Но ведь только… только один не может… она — из тех?..

Ирмо молчал — но Финве уже не нужны были слова.

— Она знала? — глухо спросил он.

— Нет.

Финве долго молчал, опустив голову, — и вдруг с глухим стоном рухнул рядом с Мириэль:

— Ненавижу… ненавижу! Это он, он убил ее! Он извратил, сломал их души! Даже те, что ушли из его власти, не могут жить здесь! Даже здесь его черная длань настигает их! Вот, значит, какова его месть… Он убил ее. Он убил меня. Мириэль…

Стремительно поднялся, яростно сверкнув глазами:

— Он мстит за все, что против его воли! Да, их надо было убить! Они несли зло, их уже нельзя было исцелить! Их надо было убить, чтобы хоть души их вырвать у него!

А ведь Финве здесь верно говорит — Мелькор виноват. Куда как виноват. Только вот насчет «их надо было убить» — вряд ли. Благородный вождь эльфов, который отнюдь не жестокостью и казнями заставлял себе повиноваться, не станет требовать для оступившихся смерти. А Эллери — если этот суд и был — даже не оступившиеся. Просто запутавшиеся.

Ты не ведаешь, что говоришь, Финве. Траву рвут с корнем — и то ей больно. А когда душу вырывают с корнем — не твою душу, но ты пророс ею… Теперь ты знаешь, как это бывает…

— Это все из-за него… Не будь его, Арда была бы подобна Аману, и не было бы… и Мириэль была бы со мной навеки! Может, нам и не пришлось бы уходить из Эндорэ… Высокий. Я хочу, чтобы его освободили. Я вызову его на поединок. Я убью его.

Однако! Я могу понять — обезумел от горя, но не настолько же, чтобы не понимать, что бессмертного Валу вообще убить нельзя. Можно лишь погибнуть в поединке. Как погиб потом его сын…

Ирмо молчал. Эльф тоже умолк; поднял взгляд на Ткущего Видения. Лицо его вновь стало скорбным, черты смягчились:

— Прости меня, Высокий, я был неучтив. Благодарю тебя. Позволь мне остаться одному. Я должен проститься с ней… — Голос его упал до шепота, он закрыл лицо руками.

Ткущий Видения поднялся и тихо отступил в тень, растворившись в ней. На поляне остались двое — Мириэль в непробудном сне и застывший словно изваяние Финве — на коленях; белая прозрачно-светлая рука Мириэль лежала в его ладонях, словно он надеялся, согрев ее, вернуть возлюбленной жизнь.

Словно мерцающий язычок пламени свечи — зыбкая фигурка в вечном мраке Чертогов Мандос. Он с трудом различал лицо, неверное, как ускользающее воспоминание. Лишь когда узнавание нахлынуло горько-соленой волной, лицо стало более определенным, и он понял, кто пришел к нему. Бесконечно печальное лицо, сплетенные тонкие пальцы, серебристые волосы, окутывающие фигуру, как саван… Склоненная голова, глаза полуприкрыты длинными темными ресницами. Снова здесь… За кого же ты теперь пришла просить, йолли-эме…

Тихий горький голос:

— Мелькор… прости Меня.

— За что, Таили? — глухо.

— Я хочу вернуться к своему народу. Я знаю… помню, я родилась в Гэлломэ… но здесь, среди Нолдор — здесь я прожила сотни лет, здесь мой сын, здесь тот, кого я люблю… Скорбящая будет просить за меня Владыку Судеб… я ошиблась, я не могу оставаться в Чертогах Намо, и идти на Неведомый Путь — не хочу…

— Я понимаю. Мне не в чем тебя винить, Таили… Мириэль. Теперь твой народ — Нолдор. Ты вольна в своем выборе.

— Я хочу быть с Феанаро, с… — Опустила ресницы, не решившись произнести имя. — Все равно. Я ухожу. Прости… и — благодарю тебя, Учитель.

Боль полоснула когтем по сердцу, заставив задрожать и задохнуться. Какую-то долю мгновения слепота застила глаза, а когда он сумел прозреть, вокруг только тихо колыхалась тьма и таяло беззвучное эхо:

— Учитель… Учитель… Учитель…

Опять — Ирмо и Намо как бы наособицу от остальных Валар. Я пока все никак не пойму. Не одними же видениями… А почему нет? Если у «них» есть целое учение, как вызывать у себя видения, то Ирмо, конечно, будет почитаемым божеством. Как и Намо, если «они» так почитают Смерть.

Кстати, что бы тут ни писали, мне сдается, что тут невольно всплыла истина. Все же Эллери Ахэ, те, что не погибли в той войне, не были истреблены столь жестоко, но погружены в сон в чертогах Намо или садах Ирмо, где либо исцелились от чар Мелькора, либо и доныне покоятся до Последнего Часа, когда будет решено все. Я думаю так. Но это я так думаю…

ГЛАВА 16

Месяц гваэрон, день 1-й. Ночь

КАЛАД-ИН-КАМАТ — СВЕТ В ЛАДОНЯХ

Светлые Ванъяр дорожат покоем; они довольны своей судьбой — на что им новые знания, смущающие их души? И Тэлери не стремятся возвратиться в Смертные Земли. Только Нолдор были так похожи на — тех… Правда, поначалу они сторонились его, опасливо косясь на тяжелые железные наручники, навечно оставшиеся на его запястьях — как клеймо, как знак, как напоминание: он нарушил волю Единого. Потом привыкли и к этому…

Ничего не осталось от творений его учеников. Ни книг с мудрыми и добрыми сказками, которые так любили их дети… Кто знает, может, и детям Эльдар они понравились бы… Ничего. Книги сгорели в том пожаре, что так легко, играючи охватил и уничтожил деревянный город без крепостных стен.

Ничего.

Только письмена, созданные Феанаро, старшим сыном Финве и той, что некогда звалась Таили, напоминали те, сгоревшие…

Таили. Она помнила, наверное, совсем немного. И вряд ли осознавала эту память. Может забыть разум, но рука будет помнить. Но и этого было достаточно, чтобы память, хотя бы такая, перешла по наследству ее сыну…

Она была искусной вышивальщицей. И странные узоры ее вышивки так напоминали письмена ее народа — но в них не было смысла. Казалось, она мучительно пытается вспомнить — но лишь узор, только узор возникал под ее рукой — не повесть.

Хотя бы так.

Мелькор видел в Эльдар братьев тех, кто были с ним.

Та же пытливость, то же нетерпение, та же жажда творить и открывать. И надежда возродилась в нем.

Много открывал Черный Вала эльфам такого, что не было ведомо прочим Валар; он был учителем внимательным и терпеливым. Он не спешил, ибо знания Тьмы подобны клинку, что ранит неосторожного, обращаясь против него.

Ну, здесь нет расхождений — ведь говорили, что Валар не все до поры открывали эльфам, ибо они еще не готовы были принять эти знания и верно ими воспользоваться. Что же, пагуба преждевременного знания признается и ими — но опять же разница: если у нас говорится именно о преждевременном знании, то они считают пороком то, что от кого-то вообще скрываются какие-либо знания. Честно говоря, теперь мне трудно судить, кто прав. Но скажу одно — как бы то ни было, все обернулось в конце концов ко славе Единого. Не получи Нолдор запретные знания, не вернись они в Эндор, не было бы встречи людей и Старшего народа. Не было бы нашей истории… Но была бы другая. Какая? Не знаю. Да и не задумываюсь. Мне дорога та, которая есть.

И многим опасными и странными казались речи Мелькора, но до времени молчали эльфы.

И пришло время — начал Черный Вала рассказывать Нолдор о Средиземье. И так говорил он:

— Вы — рабы… или дети, если так угодно вам; дети, которым приказали довольствоваться игрушками и не пытаться ни уйти слишком далеко, ни узнать слишком много. Вы говорите, что счастливы под властью Валар: возможно; но преступите пределы, положенные ими, — и познаете всю жестокость сердец их. Смотрите же: и искусство ваше, и сама красота ваша служат лишь для украшения владений их. Не любовь движет ими, но жажда обладания и своекорыстие: проверьте сами! Потребуйте то, что даровано вам Илуватаром, то, что ваше по праву: весь этот мир, полный тайн, что предстоит вам разгадать и познать. И плоть этого мира станет плотью творений ваших, которым недостанет места в этих игрушечных садах, отделенных от мира безбрежным морем, отгороженных от него стеной гор…

Нолдор внимали словам Мелькора, и многим по сердцу было то, что говорил он. И, видя это, рассказал им Вала о Смертных Людях — Атани.

— Старшими братьями и учителями станете вы им, — говорил он, — и вместе сможете вы сделать Покинутые Земли не менее, а быть может, и более прекрасными, чем Аман.

Дивились эльфы речам Черного Валы, ибо об Атани ничего не говорили им Валар: в то время, когда Илуватар дал Айнур видение Арды, узнали они и о тех, что вслед за эльфами должны были прийти в Средиземье. Но эльфы были схожи с Айнур и понятны им. Люди же, странные и свободные, Смертные — и по смерти уходящие на неведомые пути, были иными, и в душах Великих не было любви к ним — лишь смутное опасение. Потому и решили Валар, что должно Перворожденным пребывать в Валиноре, под рукой Великих; до Людей же не было им дела.

Немногое поняли Нолдор из рассказа Мелькора; а то, что поняли, истолковали они по-своему. И решили они, что Атани хотят захватить земли, которыми назначено владеть эльфам; Манвэ же держит Элдар в Валиноре как пленников, ибо легче Валар подчинить своей воле народ слабый и смертный. С тех пор никогда не было приязни меж эльфами и Людьми; и позже стали говорить эльфы, что более, чем с прочими Валар, с Мелькором Морготом, Черным Врагом, схожи Люди. Лишь один, кажется, понимал все: Финарато, старший сын Арафинве; только он ирасспрашивал Черного Валу об Атани…

Ого! Чего угодно мог ожидать, но чтобы приверженцы Тьмы почитали самого светлого среди эльдар — это удивительно для меня. Но скорее всего почитают его не за то, что мы. А за что? Любопытно. Вообще, эти незначительные вроде бы несовпадения на самом деле таят в себе куда больше — целое мировоззрение, которое выросло из того же корня, что и наше, но как же далеко ушло!

Стало быть, Финрод узнал о людях куда раньше, чем встретился с ними. Может, он не случайно наткнулся на них, может, он искал их? Может, хотел уберечь их от зла Моргота? Ведь даже если бы все было именно так, как рассказывается здесь, даже если и вправду было приказано забыть, эльфы ничего не забывают. Так что он знал, что может случиться с теми, кто доверился Мелькору.

…В то время новая мысль пришла Феанаро, старшему сыну Финве. Он был мудр и искусен, он был невероятно горд, потому только самого Ауле и признавал он учителем своим, хотя многие знания дал ему Махтан, отец его супруги Нэрданэл.

Он слышал о том, как Артано, покинувший своего учителя, некогда создал камни, в которых был заключен живой огонь.

Он слышал как-то раз и рассказ Черного Валы о некоем мастере, который хотел заключить в камень свет. Странным было лицо помилованного мятежника, когда рассказывал он эту повесть. Мелькор не называл имен. Просто — рассказывал. Феанаро понял, о ком говорит он. Черный Вала не был приятен ему, и мало он слушал его, когда тот приходил к Нолдор. Но этот рассказ запал ему в душу.

В тайне от всех начал Феанаро труды свои. И работал он быстрее и с большей страстью, чем когда-либо. И для создания камней своих взял он частицу той не-Тьмы, что источали Деревья Валинора, и заключил ее в кристаллы.

Так созданы были три эльфийских камня, гордость и проклятие Нолдор; и Сильмариллы было имя им.

С изумлением и восхищением смотрел народ земли Аман на творение рук Феанаро. И Варда благословила их; и так сказала она:

— Отныне не смеет коснуться их ни тот, чьи руки нечисты, ни тот, чье сердце таит злобу, ни смертный человек; но будут они жечь смертную плоть, что коснется их.

И было предсказано в тот час, что и стихии Арды — земля, море и воздух — связаны с судьбой этих камней.

И прикипело сердце Феанаро к творению рук его, и Звездная Королева милостиво позволила роду Финве владеть этими камнями.

— Ибо, — сказала она, — род Финве есть род избранных, и над потомками его простирают Валар милость свою. Великое деяние совершил в прежние времена Финве, Король Нолдор; и велика будет награда его и сынов его. Да станут ныне Камни Света знаком избранного рода!

И, низко поклонившись Варде, принял Феанаро Сильмариллы из рук ее. С тех пор он стал считать себя властителем Нолдор, мудрейшим, избранником. Гордо и надменно смотрел он на прочих Нолдор, и, хотя мудрость, талант и красота его привлекали, не было любви к нему в сердцах эльфов; не все хотели подчиняться ему.

Ябы так не сказал. Любили они его, ой как любили, пусть эта любовь и была сродни безумию, иначе вряд ли пошли бы за ним, да еще после всего, что он натворил, да после слов Валар…

А насчет избранности рода Финве — не понимаю, в чем, собственно, его избранность. Верховным королем в Валиноре Финве не поставили — им был Ингве. Верховным королем Нолдор он так и так был. Род его равно со всеми разделил судьбу остальных эльдар, Валар ничем им не помогали. Странное избранничество…

Равно в чести были среди Эльдар Феанаро и Нолофинве, старшие сыновья Финве, — потому не желал Нолофинве признавать главенства Феанаро. И показалось Феанаро, что брат его хочет занять его место как на троне в Тирион, так и в сердце Финве, отца их.

Тогда снова втайне начал работу Феанаро; но на этот раз начал он ковать мечи. Так же поступили и прочие Нолдор знатнейших родов, хотя до поры никто не носил оружия открыто.

Феанаро слышал об Эндорэ — от отца, от Изначальных, но чаще всего — от своего племянника Финарато. Именно из-за рассказов старшего сына Арафинве и поселилось в сердце Феанаро желание увидеть Эндорэ; о том, чьи речи повторяет Финарато, он не хотел вспоминать. И так подумал он: «Кому и быть королем Темных Земель, как не мне?» Он видел, что Валар не по душе желание Нолдор вернуться в Эндорэ, и впервые задумался — что, если прав был Мелькор и Элдар — лишь игрушки Великих, служащие для украшения Валинора?.. Мысль эта жестоко ранила его гордость; теперь он открыто призывал к мятежу против Валар и возвращению во внешний мир; великим вождем Нолдор провозгласил он себя, говоря, что освободит от рабства тех, кто последует за ним.

В ту пору Нолофинве пришел к отцу своему и просил его усмирить гордыню Феанаро; и так говорил он:

— Государь и отец мой, укроти гордыню брата нашего Куруфинве Феанаро — воистину, по праву носит он огненное имя, ибо яростная душа его подобна всепожирающему пламени. Кто дал право ему говорить за весь народ наш так, словно он — король Нолдор? Не ты ли говорил в давние времена пред Квэнди, не ты ли по слову Валар призвал их в Аман? Не ты ли был предводителем Нолдор в многотрудном Великом Походе, не ты ли вывел их из мрака Эндорэ к благословенному свету Эльдамара? И, если ныне ты не раскаиваешься в этом, у тебя остаются два сына, чтящих слово твое!

Но пока говорил он, Феанаро вошел в чертоги; и был он в доспехах, и опоясан тяжелым мечом. Гневные слова говорил он Нолофинве, обвиняя брата в том, что тот хочет посеять вражду между Феанаро и отцом его. Нолофинве промолчал и хотел уйти, но Феанаро догнал его и, приставив острие меча к его груди, сказал:

— Видишь, брат мой по отцу, — это острее твоего языка! Попробуй хоть раз еще оспорить мое первенство и встать между мной и отцом моим — и, быть может, это избавит Нолдор от того, кто хочет стать королем рабов!

По-прежнему не говоря ни слова, тая свой гнев, ушел Нолофинве; но Валар узнали о деяниях и словах Феанаро, и был он призван в Маханаксар, дабы держать ответ перед Великими. Таков был приговор Валар: не дозволено более было Феанаро жить в Тирион, что на Туне. И ушел он, и семь сыновей его, и часть народа Нолдор на север земли Аман, и возвели там город-крепость Форменос. И Финве, Король Нолдор, последовал в изгнание за Феанаро из любви к сыну Мириэль…

Камни Света.

Камни не-Света.

Камни, заточившие в себе зародыш Пустоты.

Камни гибели.

«Я хотел сделать камни, которые светили бы светом звезд. Гортхауэр сделал так, чтобы пламя не угасало в каплях огненной крови Арты. А я хочу, чтобы свет звезд, сохраненный в камне, был виден и днем. Я почти знаю, как сделать это, только… — Глаза Гэлеона потемнели; он смотрел куда-то вдаль — словно видел сквозь время. — Только, боюсь, уже не успею. Может, кто-нибудь когда-нибудь сумеет…»

Другой — сумел. Сумел. Но не ты, Гэлеон. Что же, пусть так — все же твой замысел не погиб, пусть и другой сотворил то, чего так и не сумел создать ты. Феанаро воистину великий мастер. И все же то, что создал Феанаро, — это его собственное создание, пусть и подхватил он твою мысль, как подхватывают падающее знамя. Если бы судьба дала вам, двум мастерам, встретиться — не врагами…

Он был похож на странника в своих черных одеждах и запыленном плаще: только посоха и не хватает. Или лютни за спиной. Правда, пыль — сверкающая, яркая. Алмазная.

Он остановился, невольно залюбовавшись домом: причудливая вязь узоров по каменным колоннам, драгоценные витражи в ажурных переплетах из серебра… Там — тоже любили такое. Но дерево легко сгорает, и тогда начинают плавиться серебряные кружева оконных переплетов…

Горечь воспоминания комом подступила к горлу. Нельзя же вечно бередить рану — и так не заживет, как ожоги на запястьях.

Он медленно поднялся по ступеням и постучал. Дверь распахнулась почти сразу — словно его ждали, и на пороге выросла высокая фигура в черно-алых одеждах. Черных?! Ах да — ведь Феанаро ныне в немилости у Короля Мира.

— С чем ты пришел?

— Хочу спросить тебя, Феанаро. Сладок ли тебе покой Валинора? По сердцу ли тебе милости Великих?

В глазах Нолдо заплясали недобрые огоньки:

— Говори.

— Ты все же мастер, Феанаро, — с непонятной горечью сказал Вала. — Хочешь ли ты остаться здесь и украшать драгоценными игрушками игрушечные сады — или все-таки решишься изведать горечь свободы?

— Говори.

— Я повторю тебе, Феанаро, — сила и знания мои будут в помощь вам; во второй раз Валар не начнут такой войны — да и вы сами сможете постоять за себя.

С усмешкой мрачной гордости Нолдо погладил драгоценную рукоять меча.

— И чего же ты хочешь в награду?

— Лишь одного: чтобы Нолдор стали старшими братьями и учителями для тех, кто идет следом за вами.

— Я подумаю над твоими словами.

— И еще, Феанаро: позволь мне взглянуть на Сильмариллы. «Пусть их не-Тьма станет светом Луны и Солнца… Только — будет ли им тогда место в этой земле?..»

Нолдо бросил короткий острый взгляд на задумчивое лицо Валы; в его глазах вспыхнул гнев.

— Я понял, к чему все твои сладкие речи, ты, беглый раб Валар!

Вала вздрогнул — словно очнулся.

— Ты возжелал света моих творений для себя одного! Вижу, хоть прочны эти стены и доблестны стражи, в земле Валар не довольно этого, чтобы сохранить Сильмариллы! Убирайся прочь, ворон, убирайся в темницу Мандоса — там твое место! Прочь от моих дверей!..

Камни Света.

Камни Гибели.

Цена крови. Эта внезапная мысль испугала его. Но избавиться от нее он уже не мог, как ни старался.

Меня тоже эта мысль испугала. Цена чьей крови? Эллери? Да почему? Лишь потому, что Гэлеон тоже что-то подобное задумал, но не успел создать? Ну, это за уши притянуто. Он, наоборот, должен бы радоваться, что замысел Гэлеона все же был воплощен, да еще и сыном Таили. Да и можно ли чью-то кровь оплатить сокровищами, будь они хоть самими Сильмариллами? И, боюсь, избавиться он не мог не от этой мысли, а от обычной жажды сокровищ. Тем более заключавших в себе Свет. Ах да, не-Свет…

…Феанаро ворвался в зал красно-золотым вихрем. Черный Вала, объяснявший что-то эльфам, замолчал, пристально глядя на сына Финве.

— Что вы слушаете его! — прорычал Нолдо. — Что может он сказать вам такого, что неведомо прочим Валар? Он только и умеет, что красно говорить; но яд его речей незаметно проникает в ваши мысли — души ваши отравлены Врагом!

Он повернулся к Мелькору. Лицо Черного Валы было спокойным, скорбным и усталым, и это окончательно вывело из себя сына Финве:

— Как ты смеешь смотреть мне в лицо, раб! На колени перед Королем Нолдор!

Во внезапно наступившей тишине раздался ровный холодный голос Мелькора:

— Недолго тебе быть Королем Нолдор, сын Финве, и кровью оплачен венец на челе твоем. Да, железо сковывало мои руки, но я свободнее, чем ты: страх перед Валар, боязнь преступить их запрет и покинуть пределы их земель делает рабом тебя. Я никогда не был врагом Нолдор. Если вы осмелитесь избрать свободу, я помогу вам уйти из Валинора, и я, Вала, дам вам защиту и помощь…

— Ложь!

— А тебе, Нолдо из рода Финве, я говорю: берегись! — молвил Мелькор, и затаенная угроза была в его голосе.

Они стояли теперь друг напротив друга: Феанаро в ярких золото-алых одеждах, с тяжелым золотым драгоценным ожерельем на груди — и Мелькор в простом черном одеянии, спокойный и опасный, как узкий черный клинок. Нолдор расступились и смотрели на них растерянно, как испуганные дети. Пристальный, пронизывающий взгляд Мелькора впился в глаза сына Финве, и тот невольно дернулся, словно хотел схватиться за несуществующий меч. Мелькор не шевельнулся, и через минуту Феанаро вынужден был опустить глаза. Во взгляде Мелькора скользнула тень насмешки.

— Берегись, Нолдо, — медленно и тяжело повторил он.

И пришли в Собрание Великих также те из Элдар, кто устрашился бездны премудрости, открытой им Мелькором; и говорили они против него, и обвиняли его перед лицом Манвэ.

И, разгневавшись, Король Мира повелел Тулкасу схватить мятежника и снова привести его на суд Великих.

Намо, Владыка Судеб, знал, что Мелькор придет на его зов.

Может, и было опасно и преждевременно то знание, которое он давал эльфам. Но вряд ли будет справедливым суд Манвэ.

Намо боялся еще одного суда. Ему, Намо, уже невозможно будет молчать. И тогда будет в Валиноре усобица.

Он помнил, что было с Ардой, когда случилась первая схватка Валар с Мелькором.

Он не мог допустить такого ныне.

И в ту еще пору боль Арды отдавалась болью в нем. Тогда она была всего лишь пустым Домом.

Сейчас в этом Доме жили Дети Единого.

Битва в Валиноре приведет к еще большим разрушениям и погибели всего живого.

Если бы Мелькор иногда мог думать так, как Намо из Книги! Ведь брат же родной, так почему же они такие разные?

Он думал о Мелькоре, и мысль его была зовом.

Мелькор явился перед ним.

Странный меч был в руках его: клинок его сиял, как черная звезда, и тонкая цепочка иссиня-белых искр бежала по ребру клинка. Перекладину рукояти завершало подобие черных крыльев, и Око Тьмы — камень-звезда, очертаниями похожий на глаз, — сиял в ней. Венчал рукоять серп черной луны.

— Зачем это?

— Хранитель Арты не может остаться безоружным, Намо. Это Меч-Отмщение. Ты был прав — я не могу простить. Я не смогу забыть, брат мой.

Оба молчали. Потом Намо спросил:

— Скажи, этот знак… что он означает?

— Всевиденье Тьмы, — коротко ответил Мелькор.

Он коснулся руки Намо ледяными пальцами и повторил:

— Я ухожу. До встречи, брат мой. Намо молчал.

Что же, если принять, что Мелькор и в самом деле радел за эльфов, а Валар всячески пытались их удержать и не допустить к самостоятельным свершениям, — то Мелькор прав стократ. Но если все же правы были Валар? Впрочем, ведь и Ульмо был против переселения эльфов в Валинор — стало быть, ратовал за их самостоятельность. А может, Валар сами потом сочли, что поступили неверно? Чрезмерная заботливость тягостна детям, и они бегут из дому. Так и у нас…

Наверное, Мелькор был, в общем, прав. Только вот с чистой ли совестью, без задней ли мысли он подталкивал детей к бегству из дома? Здесь мы с Борондиром не сойдемся.

ГВАНАТ И-ГАЛАДАД О-ВАЛИНОР — О ГИБЕЛИ ДЕРЕВ ВАЛИНОРА

…Унголиант. Серое безликое Ничто, не имеющее образа; порождение Пустоты и само — пустота, окруженная не-Светом…

Мелькор содрогнулся от отвращения, но стиснул зубы.

Он стоял перед порождением Пустоты: Черный Вала в одеяниях Тьмы. Перед Лишенным Обличья в истинном обличье своем стоял он, и в беспощадно-ярких глазах его была холодная решимость. Он сказал:

— Следуй за мной.

И пошел вперед, не оборачиваясь, зная, что, покорная его воле, скованная страхом перед ним, как побитый пес за хозяином, следует Тварь. Он чувствовал ее присутствие за спиной — мертвящее дыхание Пустоты.

На вершине Хьярментир, что на крайнем юге Валинора, в земле Аватар — в земле Теней — стоял он, глядя вниз на Благословенные земли Бессмертных; он посмотрел на север, и вдали увидел он сияющие долины и величественные, блистающие серебром дворцы Валимара. И увидел — Деревья.

…Когда Светильники рухнули, ужас охватил Могущества Арды. И была ночь, но они не увидели звезд; и был день, но они не увидели Солнца, ибо волей Единого глаза их были удержаны, и до времени дано им было лишь смотреть, не видя. И была тьма; и страхом наполнила она сердца их, ибо не знали они ни сути, ни смысла ее. И прокляли они Властелина Тьмы, и в страхе и смятении бежали в землю Аман, что стала Обителью Могуществ Арды. И на холме Короллаирэ, что зовется также Эзеллохар, собрались они. И взошла на холм Йаванна, и воззвала она к Единому. В тот час отдали ей Валар силы свои, и призыв ее был услышан Единым. И силой Единого и Валар созданы были два Дерева Валинора. Телперион звалось Серебряное дерево, Золотое же — Лаурелин. И Тьма отступила перед не-Тьмой Деревьев, которая не была Светом; ибо где нет места Тьме, не существует и Свет. Не Арда, но Пустота дала жизнь Деревьям. И могли отныне Валар черпать силы из Пустоты, созданной Единым, дабы вершить в мире его волю; но Пустота, которую впустили они в мир, была способна уничтожить и самое Арту. И возликовали Валар, но Феантури молчали, и плакала Ниенна. И более ничего не могла творить ВалиэЙаванна, ибо тот, кто коснулся Пустоты и принял ее, не может быть творцом.

Так Мелькор же сейчас как раз не просто касается Пустоты, но и призывает ее именно для того, чтобы истребить Деревья! Цель оправдывает средства? Призвать такую тварь в Арду? А ведь тут все время говорится, что Мелькор всеми силами против этой же самой Пустоты и боролся!

Вот так. Значит, и Пустоту ту самую пресловутую, и орков с удовольствием использовал, чтобы воевать. Все же правду, как ни старайся, не скроешь. Тут я с Берегондом согласен. Проступает между строк, как кровь сквозь повязку.

Было время великого празднества в Валиноре, и по повелению Короля Мира Манвэ в чертогах его на вершине Таникветиль собрались Валар, майяр и эльфы. И пришел также Феанаро, старший сын Финве; но Сильмариллы, творение рук своих, оставил он в Форменос. И отец его, Финве, и Нолдор, жившие в Форменос, не явились на празднество.

В этот час спустился Мелькор с вершины Хьярментир и взошел на Короллаирэ. И Тварь, следовавшая за ним, не-Светом окутала Деревья. Она выпила жизнь их и иссушила их; и стали они темными ломкими скелетами. Так погибли Деревья Валинора, великое творение Йаванны Кементари, и не возродиться им более никогда; и силу Деревьев вобрала в себя Тварь.

И Мелькор покинул Короллаирэ; но Тварь, окутанная не-Светом, следовала за ним.

…И наступила ночь. И Валар собрались в Маханаксар, и долго сидели они в молчании. Валиэ Йаванна взошла на холм и коснулась Деревьев; но они были черны и мертвы, и под ее руками ветви их ломались и падали на землю…

Хирург, конечно, нужен, чтобы прекратить гангрену и отсечь загнивший член. Но некоторые могут отрезать ногу, как говаривал наш гарнизонный лекарь, по самые уши. Промолчу. Борондир обидится. Да и если я сейчас способен, в общем, поставить себя на место Мелькора, то уж понять-то я его тем более в силах. Другое дело, что эту повесть я принимаю как вымысел.

И сказала Йаванна, что сумела бы воскресить Деревья, будь у нее хоть капля благословенного света их. И Манвэ просил Феанаро отдать Йаванне Сильмариллы; и Тулкас приказал сыну Финве уступить мольбам Йаванны. Но ответил на то Феанаро, что слишком дороги ему Сильмариллы и никогда не сможет он создать подобное им.

— Ибо, — говорил он, — если разобью я их, то разобью и сердце свое и погибну — первый из эльфов в земле Аман.

— Не первый, — глухо молвил Намо; но не многие поняли его слова.

Тяжело задумался Феанаро; но не желал он уступить воле Валар. И воскликнул он:

— По своей воле я не сделаю этого. Но если Валар принудят меня силой, тогда я скажу, что воистину Мелькор — родня им!

— Ты сказал, — ответил Намо. И плакала Ниенна.

В тот час явились посланники из Форменос; и новые злые вести принесли они — Финве пал от руки Мелькора.

Лицо Мелькора казалось высеченным из камня:

— Вот мы и встретились, Финве, избранник Валар.

Голос Черного Валы был ровным и спокойным, но холодный огонь ненависти горел в его светлых глазах.

— Вот мы и встретились, Мелькор, раб Валар!

…Говорят, слова открывают раны. И это правда. Не впервые — и не в последний раз — Мелькора назвали рабом. Это всегда было первым, что приходило в голову его врагам, когда видели они железные наручники на его руках. И всегда это причиняло боль.

— Что, сокровища Нолдор не дают покоя?

Голос Валы звучал по-прежнему холодно:

— Может, я и был рабом, но палачом и убийцей своих собратьев — никогда. Возьми меч и сражайся: я не убиваю безоружных. И что мне сокровища? Да, я возьму Сильмариллы, цену крови. Но твою жизнь — прежде. Ты умрешь.

Лицо Короля Нолдор было почти радостным. Он не боялся умереть — и не потому, что не знал смерти; в его глазах был отблеск безумия:

— Не так-то просто взять мою жизнь, исчадье Тьмы!

Вала внезапно понял — Финве знает, что будет убит. Воистину, не труса полюбила Таили.

— А о цене крови… Ложь, как всегда! Ложь, ложь! Не ты создал их, у тебя нет никакого права на эти камни! Красивыми словами ты прикрываешь алчность. Ты же просто вор, скажи прямо — отдай камни, ибо я возжаждал их, — так уж честнее будет!

Финве захохотал, стиснул зубы — так загоняют в горло крик боли. На его губах застыла вызывающая усмешка, а в глазах стояла боль.

— Я не собираюсь переубеждать тебя. Довольно того, что вы отняли у меня самое дорогое. Думаешь, я не читал того, что было в сожженных книгах? Не знал того, — с каждым словом голос Мелькора становился все резче и громче, — не знал того, кто должен был создать эти камни и наполнить их живым светом? Да, Феанаро сделал это, но это не его замысел!

— Ложь!

— Ты отлично знаешь, что нет. И знаешь, что заплатишь. Цена крови — за их кровь. Твоя жизнь — за их жизни. Самое дорогое — за самое дорогое.

— Я рад, что это сделал! Да, рад! Теперь ты не властен над ними! А жизнь — если ты считаешь, что она теперь, после смерти Мириэль, дорога мне, даже при всей моей любви к Индис, — то ты просчитался, Враг. Ну, к делу!

Мечи скрестились. Вала бился молча, Финве наносил удары с безумными яростными криками.

— Да! Я рад! Тысячу раз… я сделал бы… то же самое!

Их лица были совсем рядом — глаза в глаза — над скрещенными мечами.

— Даже, — выдохнул Вала, — Мириэль? И ее — тоже?!

— Не-ет, — засмеялся Нолдо, — это ты убил ее! Ты! Ты извратил их души и сломал ее сердце! По твоей вине она мертва! Не будь тебя — не было бы этих смертей!

На миг мелькнула безумная мысль — говорить с ним. Заставить понять. В следующую секунду понял — бесполезно. Не место, не время, и душа — нарочито глухая. А потом снова увидел — тех… «Даже ради Таили. Даже из-за молений ее не будет тебе пощады. Ведь она — вспомнила. Теперь знает — за что. Но Феанаро я не трону. Это — ее кровь…»

— Ты умрешь, — еле слышно молвил он. Больше до конца поединка он не произнес ни слова.

Следующая рана, нанесенная Мелькором, пришлась в живот, и Финве, выронив меч, рухнул под ноги Бессмертному. Мелькор склонился над ним.

— Вспомни их боль. Ведь ты видел, как они умирали.

Глаза Финве затянула смертная поволока. Но он не стонал — он слишком ненавидел врага. «Они тоже не кричали…»

— Да. Непозволительно так мучиться живому существу, — с горькой усмешкой сказал Мелькор. И быстро нанес эльфу последний удар — в сердце.

Еще несколько секунд жизнь цеплялась за холодеющее тело, и губы едва заметно шевельнулись. Вала вздрогнул, поняв, какое имя умирало на стынущих губах.

«Мириэль…»

Он отвернулся и пошел прочь.

Ну что ж, я уже читал, что он не был всепрощающ. Но мне не кажется, что достойно мстить слабейшему из врагов — а он именно со слабейшего и начал. Если Финве совершил преступление, не осознавая, что творил, — так ребенок убивает паука, — так не убивать же за это ребенка? Объяснить, заставить понять — куда честнее и благороднее.

Да, зато мстить — проще.

И с той же изощренной жестокостью — чтобы умирал в муках.

Что же Возлюбивший Мир так легко уподобляется своим не знающим жалости братьям? Что же он так убивает возлюбленного Таили, своей ученицы?

…Он возвращался в Эндорэ, и с собой уносил он Сильмариллы — цену крови. И камни жгли ладонь его, как раскаленные уголья — не-Тьма враждебнее Тьме, чем Свет; но он лишь крепче стискивал руку.

Тварь по-прежнему следовала за ним. Она ощущала свою силу — силу, данную ей не-Тьмой Дерев. И когда Мелькор остановился, она бросилась на него.

Он знал, что будет так, он был готов к этому. Но жгучая боль лишала сил. Он чувствовал единственное желание Твари: уйти, вырваться за пределы мира. И знал: этого не должно произойти.

Сейчас они были равны по силе, и, чтобы стать сильнее, Твари нужно было только одно: Сильмариллы, последняя частица не-Тьмы Валинора.

— Ты не получишь их, — сказал Мелькор.

Он произнес Слово Огня; и огненное кольцо сомкнулось вокруг них, и Тварь бессильна была покинуть его.

Он произнес Слово Тьмы; и Тьма стала щитом ему, и Тварь отступила к границе огненного круга.

Он терял силы; связанный с Ардой велением Эру, он не мог черпать силы из Эа за гранью мира. Казалось, чей-то услужливый голос подсказывал ему: возьми силу Арды, ведь ты можешь сделать это, ты — истинный Властелин Арды. Но он гнал эту мысль: сделать так значило разрушить, обратить в ничто часть мира. Короля Мира это не остановило бы; но Возлюбивший сказал — «нет». И теперь он мог рассчитывать только на себя.

Ты же сам ее призвал! Призвал в столь любимую тобой Арду! Не легче ли было вообще эту тварь не звать? А теперь — либо Арду разносить, либо оставлять в живых Унголиант — стало быть, отдавать Арду Пустоте.

Воистину, мудрое решение. Ничего не скажешь. Велик ты, Учитель.

Боль обессиливала — но и не давала утратить власть над собой. Он произнес Слово Образа; и, взвыв в отчаянье и ярости, Тварь обрела образ огромной паучихи, тысячеглазого серого чудовища.

Он произнес Слово Земли; и Тварь обрела смертную плоть. И, шипя от ненависти, она рванулась к Мелькору: тот лишь успел поднять руку, защищаясь от удара, и загнутый острый коготь, лязгнув, скользнул по железу наручника; Мелькор заметил на острие каплю молочно-белого яда.

Оставалось произнести только Слово Смерти, но у него уже не было сил. Отступившая Тварь подобралась для прыжка. И тогда Мелькор крикнул, и эхом отразился крик его от стен черных гор, и, казалось, сама земля дрогнула, словно ощутила Арда боль и муку Возлюбившего этот мир.

А ощутил бы он боль и муку Арды, когда ее стала бы терзать эта тварь? Так что поделом ему и мука эта, и боль. Жаль только, что урок впрок не пошел.

И черные горы помнили голос Мелькора и его боль. Эхом стала эта память; и Ламмот, Великое Эхо, звалась с той поры долина.

И зов Властелина услышали Ахэрэ. Пламенным смерчем, жгучей бурей пронеслись они над землей; и вступили в круг огня; и огненными бичами гнали они прочь Тварь из Пустоты — Унголиант. Там, где проползала она, надолго земля осталась мертвой от крови Унголиант — молочно-белого яда. В Горах Ужаса, Эред Горгорот, в самой глубокой пещере укрылась она от огненных бичей, и с той поры никто и никогда не видел ее, потому неизвестно, как сгинула Унголиант, порождение не-Бытия.

Некоторые предания утверждают, что с ней покончил Верен. Без всяких там Слов Смерти. Простым добрым мечом.

А я был страшно зол. Хорошо, что я сейчас не говорю с Борондиром. Но я боюсь, что однажды не сдержусь.

ГЛАВА 17

Месяц гваэрон, день 3-й

Странно на меня действует эта Книга. Как в лихорадке бросает то в жар, то в холод, так и сейчас — только-только я начинаю верить во что-то, как следующая повесть приводит меня в такое раздражение своей несообразностью, что сразу хочется выругаться и все бросить.

К тому же очень много непонятного и путаного. Вот зачем Мелькору Сильмариллы? Что это для него? Цена крови? Камни не-Света, зародыш Пустоты?

Я спросил Борондира. И уверился лишний раз в том, о чем прежде подозревал. Поскольку Книга составлена из разрозненных отрывков, в которых многие события излагаются по-разному, где иногда перепутаны понятия, необходимо, чтобы кто-то все это толковал. Толкование существует. Этому обучают (правда, Борондир не сказал этого напрямую, но достаточно прозрачно намекнул).

И после этого вы будете говорить, что у вас нет канона?

А если кто начнет толковать историю Сильмариллов, к примеру, неканонически — скажем, с той точки зрения, что Мелькор просто захотел забрать их себе?

У вас все точно так же, как и у нас, и не надовставать в позу оскорбленного.

Так вот, по толкованию Борондира, Валинор был отгорожен от мира, накрыт как бы куполом, порожденным Пустотой, — нечто вроде той Стены Ночи, оболочки Пустоты, якобы окружающей Арду. И источником той Пустоты были как раз Деревья Валинора, источавшие не-Свет. Погубив их, он закрыл Пустоте путь в Арду и спас ее. Сильмариллы тоже заключали в себе не-Свет и были смертельно опасны для Арды. Потому он и забрал их и носил в короне, чтобы его сила удерживала Пустоту, не позволяя ей вырваться наружу.

Однако Унголиант в Арду он таки призвал. А она — воплощенная Пустота.

Борондир ответил — воплощенное может быть уничтожено, что в конце концов и вышло.

Я спросил — стало быть, звезда Эарендил — это не-Свет?

Борондир ответил — нет, это именно Свет, поскольку Пустота была побеждена, уничтожена кровью Берена — Человека, Лютиэн — эльфа и Мелькора — Валы. Всем это стоило жизни.

Честно говоря, я был в странном состоянии. Я даже не могу сейчас его описать. И не стану.

…А страницы шелестят и шелестят. Иногда словно осенние листья под ногою, иногда звонко, как прогоревшие угли, иногда переворачиваются беззвучно, словно падает пепел. Таково время. Это оно сейчас оставляет на моих пальцах тонкий запах тлена и горечи, запах засушенного цветка, уже потерявшего свой цвет, ломкого от старости, выпавшего из Книги. Кто-то бережно хранил его, и я осторожно кладу его назад, между листами. Он куда убедительнее, чем целые тома рукописей. Запах засушенных цветов — он особенный. Может, это запах почти растаявших воспоминаний, ушедшего времени… Странно. Я обыкновенный человек, во мне нет ничего возвышенного, я не слишком поддаюсь чувствам — скорее доводам разума, а вот думаю о цветке, об ушедшем времени, о чем-то неощутимом. Или я меняюсь? Или все же в этой Книге есть какое-то колдовство? Вряд ли. Вряд ли… Душа, как ветер над развалинами…

Пергамент. Ах'энн. Название вписано другой рукой, как и многие заголовки этой Книги. Похоже на страницы из чьего-то дневника или воспоминания.

АЛХОР-ЭРН — ВОЛК-ОДИНОЧЕСТВО

Тепло угасало. Близилась зима. Близилась — но еще была далеко. Еще долго будет туман в низинах, а трава не скоро пожухнет, и не скоро в клочья поблекшего ковыля набьется снежная крупа. Еще не падают листья, хотя леса уже светлы…

Одиночество.

Самый страшный собеседник — ты сам. Этот собеседник видит ложь, его не обманешь, сколько ни уговаривай — не убедишь.

— Он приказал мне уходить.

— А ты и обрадовался? Такой удобный приказ! Такой послушный ученик!

— Нет.

— Тогда почему же так охотно ушел?

— А это что-нибудь изменило бы? Ничего. Только не осталось бы вообще никого. И ничего. И все было бы зря. Все, что он сделал.

— А что он сделал-то? Ты сам-то можешь сказать? Думаешь, ты сумеешь что-то продолжить?

— Я не хочу и не могу ни судить, ни взвешивать. Мне было хорошо среди Эллери. Они меня любили — и я любил их. Разве этого мало? Я не хочу думать, правильно ли все было и ради чего. И что я буду делать теперь.

— Значит, теперь тебе нечего и некого любить? И что? Теперь опустишь руки? Все пропало? Незачем жить и делать что-то вообще? Так?

— Не знаю. Не знаю. Не хочу думать.

— Не хочешь? Они любили тебя — а ты ушел, когда они умирали.

— Я учил их защищать себя.

— И что? Им это помогло? А если бы они просто сдались — может, они остались бы жить?

— Не знаю.

— А если бы вы оба — и твой учитель, и ты, сдались бы на милость Валар — может, ИХ оставили бы жить?

— Не знаю!

— Ты так легко принял чужую жертву, ученик.

— Он приказал мне! Если бы я не ушел — кто продолжил бы?

— А что ты собираешься продолжать? Что? Ты сам хоть что-то можешь? И с кем? И зачем? Чтобы кончилось точно так же?

— Не знаю!

— И почему ты думаешь, что ты — избран? Что именно ты способен что-то сделать вообще? Почему ты не сказал — пусть уйдут другие? Пусть они хранят твое учение, пусть они творят — ведь все делалось именно для НИХ. А ты — принял. Как принимал их дружбу, их любовь. И смерть — тоже принял. Прекрасный друг…

— Не знаю! Он велел — мне… Я не мог медлить… Я же вернулся, я здесь!

— И что? Поздно. Поздно! Время не поворачивается вспять. Этого не можешь ни ты, ни он. Все кончено.

— Нет! Замолчи!

— Кто — замолчи? Я — это ты. Ты можешь разделить себя на две половины? А?

— Не могу. Не могу! Замолчи! Да, может, я сделал страшную ошибку. И я — не избран. Но сейчас остался только я. И те восемь. И я сделаю, что могу…

— А что ты можешь? А?

— Не знаю!!!

Возвращаться туда, где ты некогда был счастлив, — тяжело. Он впервые испытал это, когда дождливым вечером вернулся в Долину, которую уже нельзя было назвать Лаан Гэлломэ. Там ничего не было. Даже мертвых. Только черная земля, покрытая маленькими холмиками. Это была не та долина. Просто совершенно иное место. Та была где-то еще. Неестественное спокойствие овладело им. Конечно, это не то место. Долина есть — где-то еще. Он найдет. Он снова увидит деревянный город, снова будут все друзья, снова, снова…

Мертвый покой. Отрешенное спокойствие безумия. Как каменное изваяние он сидел на земле, не закрывая глаз, — но видел не то, что было вокруг…

Он не запоминал видений. Он просто отделился от сущего. Погрузился в то, чего уже нет — и не будет. И его — его нынешнего нет. Вообще никогда не было. Ничего…

Глухое ворчание вывело его из оцепенения. Зверь. Зверь разрывал землю. Это был непонятный зверь — он никогда не видел таких. Он не мог вспомнить его имени. В нем было что-то чуждое, не присущее этому миру… Чудовищное порождение Весны Арты…

Откуда я это знаю?

Зверь поднял на него горящие красные глаза. Оскалился. Шерсть на загривке стала дыбом. И какой-то черный вихрь закружился в голове… Зрение обострилось. В нос ударил запах чужого страха и ярости. Все вокруг стало немного иным — ярче, отчетливее, проще. И мысли как бы отошли куда-то вглубь — осталась только ярость и жажда крови. Чужак посмел прийти сюда. Зверь попятился, прижал уши, но не уступил.

«Уходи».

«Это моя добыча».

«Ты не тронешь их, трупоед».

«Они умерли. Им все равно. А я голоден».

«Ты не тронешь их».

«Я возьму свое, и ты мне не помешаешь».

«Я убью тебя».

«Нет. Я».

Когда безумие отпустило, он увидел у своих ног тварь с разорванной глоткой. На губах — вкус крови. Сердце дико колотится. С неба немигающе смотрела равнодушным желтым оком тихая луна. И он понял. Он упал на землю — и завыл. Завыл, и из лесов ответили воем волки. Они пришли и смотрели на него, как на вожака. Он поднялся с земли — волком.

Огромный черный волк зарычал, и остальные, поскуливая, потрусили прочь. Вожак не хочет их видеть. Вожак запрещает им заходить в долину. Так хочет вожак. Волки растворились во тьме.

То, что было до , — как бы отдалилось, отгородилось прозрачной, но прочной стеной. Он помнил все, что было, но сейчас эта память была какой-то далекой, и даже когда он пытался, замерев и отрешившись от мира, вызвать перед собой зримые картины былого — не получалось. Словно остывший след. И волк тосковал, сам не понимая, почему. Он знал только одно — в Долину никто не войдет.

Он познал вкус крови, хруст костей на зубах. Зрение, обоняние и слух обострились, и воспринимать мир он стал иначе. Проще — и острее.

В Долину никто не заходил, потому что вокруг нее поселился страх. Отсюда не возвращались.

Минула зима. Наступила весна, и на холмиках в долине проклюнулись ростки маков, а он все был волком. А потом было лето, и маки расцвели, только были они черными. Волк не удивлялся. Просто отмечал это спокойным сознанием зверя… А потом была осень. И в Долину пришел чужой. Волк нападал всегда молча. Вот и сейчас он неслышно приближался к пришельцу. Волк не гневался. Он просто знал — чужой должен умереть. Сюда никто не придет. Не имеет права. А пришелец не оборачивался. Грязные темно-золотые волосы, давно не стриженные, падали ниже плеч, лохмотья непонятного цвета едва прикрывают наготу. Пришелец не смотрел по сторонам. Волк был совсем близко, когда вдруг что-то заставило зверя застыть. Что-то неуловимо-знакомое было в облике пришельца. И зверь задрожал, потому что прозрачная стена начала таять, расплываться, как лед под солнцем. И память сначала тонким ручейком, затем все сильнее, неудержимее начала затоплять его. Горло перехватило горькой болью, дышать стало трудно, глаза жгло… Зверь завыл от муки — но из горла вырвался человеческий крик. Его трясло. Он лежал на земле, свернувшись, сотрясаясь в приступах сухой рвоты.

А пришелец шел, останавливаясь перед холмиками — вся земля в долине была покрыта этими холмиками, — и трогал каждый цветок, и что-то шептал, и всхлипывал, а иногда опускался на колени и плакал. Гортхауэр шел следом — тихо, безмолвно, так, чтобы тот не заметил. Он боялся говорить — вдруг вместо речи раздастся снова волчий вой… А когда пришелец вдруг обернулся, он вспомнил его имя — но тот смотрел на майя безучастно, не видя ничего вокруг. И глаза его были глазами безумца. И Гортхауэр ушел из долины.

Вожак увел стаю.

Теперь он помнил все. Отчаянья больше не было — если бы он не стал на время волком, он мог бы сойти с ума. Он горько усмехнулся, представив себе себя — безумного майя, который не умеет толком сдерживать и направлять свою Силу… Лучше бы тогда быть уничтоженным без следа, уйти в ту первоначальную Пустоту, из которой все явилось… Но отчаянье уже отодвинулось за ту самую прозрачную стену, улеглось и превратилось в чувство не столь всесокрушающее. Он не знал ему названия. Боль осталась — но с ней можно было сжиться…

«Он учил меня — все ли я понял, верно ли я понял — не знаю. И не время судить. У меня есть только то, что есть сейчас. И я должен теперь жить сам. Смогу ли продолжить? Не знаю. Я ведь иной. Он говорил — будь собой. Может, все будет не так, как должно, не так, как задумывал он, — но я должен что-то делать, иначе все было вотще — и радость, и смерть, и мое существование…»

Сначала должен быть дом. Дом, в который когда-нибудь кто-нибудь придет и будет в нем жить. Он не будет в Долине. Ни Долины, ни тех, кто там жил, больше нет. Будет ли то, что грядет, и те, что придут, лучше или хуже — кто скажет? Ничто уже не будет прежним. Так пусть будет как будет.

Он вспоминал все, что знал и умел. Скорее — знал. Мало что осмеливался он делать сам — но тогда рядом был тот, кто мог помочь или хотя бы остановить его вовремя. Теперь же ни помочь, ни посоветовать некому. Учитель говорил — творение прекрасно, но и опасно, особенно когда создаешь что-то впервые.

Он видел, как растил горы Ауле, бывший его учитель, он видел, как творил свою Песнь его отец, — сейчас, наедине с собой он мог называть его так. Отец. Отец строил свой дом — пора и сыну строить свой.

Дерева Ауле тоже имеют корни. Майя вспоминал, как в мгновения творения, когда Ауле забывал о заветах и запретах Всеотца, менялось его лицо. Как он гладил камень и что-то пел — неуловимая, неповторимая Песнь, — и камень под его пальцами начинал меняться, менять суть и образ…

Горы тянулись неприступной черной стеной. Стая долго не возвращалась, а когда звери вернулись, они сказали Вожаку, что в этой черной стене нет иных проходов на много дней пути в обе стороны, кроме этого единственного, рассекавшего черную плоть скал словно след от меча. Наверняка там найдутся тайные тропы, потаенные расщелины и проходы — но если кто это и знает сейчас, так только звери. Вожак кивнул. Горы станут стеной, закрыв от врагов густые вечные леса и равнины, неведомые реки и горы, поросшие вереском пустоши и каменистые гривки, покрытые по осени алой брусникой. Здесь будет ЕГО земля. Его дом. Дом, который не будет уже так открыт и светел, так звонок и беззаботен, как те дома из легкого золотистого дерева… Он будет защищен, этот дом…

Он медленно приложил ладонь к черному шероховатому тусклому камню. Нагретый солнцем, в трещинках и прожилках, как толстая шкура огромного неведомого древнего зверя, уснувшего до времени. Он гладил камень, нащупывая места, где чувствовалась жизнь, где в камне таилась Песнь… Он прислушивался, ловя отдельные зарождающиеся звуки разбитой песни, пытаясь собрать их воедино и выстроить так, как ему казалось верным… Он ничего не слушал — только камень, и теплое солнце, и корни гор, и корни трав, с медленным упорством врастающих в скалы…

Он пел — тихо, робко, не разжимая губ, — и постепенно камень стал откликаться, а потом — потом Песнь зазвучала сама, и нельзя уже было остановить.

Рваные, резкие звуки вырастающих острых скал там, где был проход. Черные, блестящие, они застывали трехзубой короной, поначалу прозрачные, затем наливались плотной чернотой. Тягучие, бесконечные низкие напевы коридоров и острые, высокие ноты прорезывающихся, словно под короткими ударами меча, окон. Уходящие спиралью вверх стремительные, взлетающие мелодии лестниц…

Тяжело дыша, он стоял, припав щекой к теплой, пульсирующей скале, опустив веки. Стая, поскуливая, жалась к ногам Вожака, страшась его непонятной силы и той же силе повинуясь. Солнце падало за окоем, и длинные ломаные тени поползли по густым зеленым травам к восходу. Он поднял голову. Усмехнулся. Это было его творение. Его Песнь. Его Дом был весь — углы, ломаные линии, резкие, четкие грани. Словно обрушившийся мощный многоголосый звук еще неведомого инструмента. Мощный, грозный и — прекрасный. Пусть неровный, незаконченный — но это его Дом. Это — начало. И первые в этом Доме были — волки.

В них были начатки разума — иного, не разума Эллери, но разума. Их нельзя было сделать подобными Эллери. Их разум имел предел, и достигали они его быстро. Но Вожаку было довольно. У него была — Стая, которая любила его и подчинялась ему. Стая будет охранять его и тех, кто придет жить в Доме. Он еще не дал Дому имени…

КЪООННО — ВОЗВРАЩЕНИЕ

Только ветер тоскливо поет в развалинах. Мертвые камни, обломанные клыки башен, пустые глазницы кое-где уцелевших проемов окон. Слабые травы победили камень. Уже почти ничего не видно. Наверное, кощунственно восстанавливать все это — ведь ничего больше не повторится. Ничего нет. Никого нет. И больше не будет. Сейчас Вала почти рад своему одиночеству — никто не увидит его слабости.

Отстраненное удивление: раньше ему никогда не пришло бы в голову скрывать свои чувства, да и невозможно это было…

Сгорбившись, он сидит на камне, сцепив руки, и ветер треплет его поседевшие волосы. «Гортхауэр придет. Конечно, придет — только нужно подождать немного… Он вернется, скоро вернется, обязательно…»

Шорох снежной крупы и сухой, мерзлый шелест слов. Камни укрыл седой мох, холмы — в печальной дымке вереска… Память — пыль в больных руках осеннего ветра.

Сухая горечь ветра — там, где нет больше песен и голосов, где нет даже боли — не может ее быть, когда нет надежды.

Один.

Он закрывает глаза. Небо делается хрустально-прозрачным, чистым, как родниковая вода. Босоногий мальчишка устроился на камне, укрытом зеленым покровом мха, смотрит в небо… у него глаза мечтателя, для которого сны — только иная явь, глубокие и светлые глаза; и тростниковая свирель в его руках поет протяжно, легко и горько, как весенний ветер…

Видение так жизненно, что он уже готов поверить: конечно же, все это было только сном, наваждением!., ничего этого не было — и скоро зацветут вишни…

Тихий шорох осыпающегося щебня заставляет его обернуться.

Несколько мучительных минут они смотрели друг на друга, не зная, с чего начать. Пришедший был высок ростом, золотые волосы — спутавшиеся, грязные, лежали на плечах, а серые глаза были странно непрозрачны. Он был бос, в лохмотьях, страшно худ. Мелькор неотрывно смотрел в знакомое лицо.

— Привет тебе, — наконец произнес он, почти беззвучно. Тот как-то нелепо быстро кивнул, сглотнул и ответил так же тихо:

— Привет тебе… — Осекся.

«Он не сказал — Учитель… И вряд ли впредь так меня назовет…»

— Гэлторн… Ты жив… Ты жив! Я думал — никого не осталось… ты жив. — Он встал, шагнул к золотоволосому — тот попятился. Мелькор замер.

— Нет, не надо… я проклят… — качал он головой, отступая. — Я остался жив… а они — они умерли… Они шепчут. Я их слышу. — Он медленно обвел взглядом расширенных глаз Долину. — Они здесь. И здесь. — Он приложил руку к груди. Повернулся спиной. — Тихо, я слушаю их… слышишь?

Вала положил дрожащие руки на исхудавшие плечи пришедшего. Тот вздрогнул. Замер.

— Не уходи… Сядь.

Золотоволосый быстро сел на камень. Послушно. Безвольно.

— Как ты… жил?

Золотоволосый молчал, невидящим взглядом уставившись куда-то в поблекшее полуденное небо. Мелькор медленно положил руку ему на лоб. Тот закрыл глаза. Когда раскрыл — Мелькор испугался. Лучше уж было не возвращать ему разума. Там была бездонная, смертная тоска и вина.

Золотоволосый отвел взгляд. Плечи его поникли, и, сплетая и расплетая пальцы, он заговорил, опустив голову. Глухо, отрывисто, словно разучился после долгого мучительного молчания..

— Я хотел тогда вернуться… это правда… Мне было страшно, очень страшно, я боялся… Я уговаривал себя, что волен выбирать, ты ведь сам говорил. Я хотел жить! А потом, чуть позже, я испугался того, что я остался жить — один. Я вернулся — а тут одни мертвые. Я словно обезумел — звал, кричал, думал — хоть кто-то жив… Потом я хоронил их всех — много дней, много ночей. Всех звал по именам, всех знал в лицо… Я их похоронил.

— Где? — тихо, очень ровно.

Золотоволосый встрепенулся и, повернувшись, указал на северо-восток.

— Там. Это целое поле. Там ничего не растет — только маки. Черные маки, с красным пятном в середине. Поле маков… Они говорят, если слушать…

— Что было потом?

— Ничего. Где-то бродил. Сознание словно распалось надвое — я знал, кто и что я, но это было как бы вдалеке… Как во сне — знаешь, что сон, а проснуться не можешь. Так и я. Люди подобрали меня — нагого, полубезумного, полумертвого от голода. Я жил у них семь лет. Потом ушел — я же не старею… Приходилось скрывать, что я бессмертен… Я то проваливался в безумие — и в памяти ничего от этих дней не осталось, — то снова начинал понимать, кто я и где. Так и жил — от мрака к мраку. Когда приходил в себя — снова покидал тех, к кому привык, чтобы они не поняли, что я не такой, как они. Я много бродил среди людей. Привык к ним… — Он судорожно вздохнул. — Я пытался хоть чем-то искупить… я писал, писал о нас, о том, какими мы были, как мы жили, чтобы хоть что-то осталось… просто обрывки воспоминаний… Учил людей письменам, чтобы хотя бы они потом прочли…

О, вот — одно имя из тех, кто навеки остался безымянным за строками этих повестей. Наверняка это он писал истории о жизни Эллери Ахэ, потому они полны такого страдания.

Я могу понять, почему. Он пытался искупить вину. Потому так мучительно-подробно описывал все мелочи, все ужасы…

Он был полубезумен — вот и ответ. Воображение безумца нарисует и не такое… Особенно если чувство вины сжигает тебя — ты сам себя мучаешь, растравляешь свою рану, как будто этим можешь успокоить угрызения совести и искупить муки тех, кто погиб. Даже если ты, по сути дела, и не виноват.

— Ты сохранил свои свитки?

— Нет… Я терял память, когда приходило безумие. Наверное, что-то оставалось у кого-то из людей — но я не могу вспомнить…

— Как ты нашел меня?

— Я хотел тебя видеть. Я чувствовал тут, внутри, все, что было с ними… Что было с тобой… Я почувствовал — и пришел…

Он помолчал, затем, набрав воздуха в грудь, быстро заговорил:

— Я пришел вымаливать прощение. Знаю, что трусость и предательство не простить, не стереть, но я же… Я пережил… Я казнил себя каждое мгновение, я больше не могу! Прости меня, помоги мне! Вели искупить, вели умереть!

— Гэлторн, не надо так… Что ты… Я не хочу этого. У меня ведь почти никого не осталось. И потерять тебя я не могу. Не хочу.

— Мне нужно твое слово! Скажи, что прощаешь! Скажи, умоляю!

— Я прощаю тебя, если тебе нужно слово. Да я и не вправе ни карать тебя, ни винить. Я ведь сам тогда сказал…

— Просто никто не ушел. Я знаю, не договаривай! Я ведь видел… Я и не смел надеяться на то, что ты… Мне нужно было лишь твое прощение. А я — я себя не прощу.

— Ты не виноват. Я хотел, чтобы все вы ушли, чтобы вы все спаслись. Я должен был переломить себя — и приказать вам. Силой заставить вас уйти, я ведь мог — но не верил, безумец, до конца не верил, что они станут убивать… — Он замолк. Воспоминания бессмертных не остывают со временем. Помотал головой. — Не уходи. Не казни себя. Не покидай меня, Гэлторн. Останься.

— Нет… я не могу… Ты простил, но ведь от этого ничего не изменится. Все это — было. И я оказался трусом. Перед ними я все равно виновен.

Повисло молчание.

— И чего ты хочешь? Как ты будешь жить?

— Тебе тяжело будет видеть меня. «А тебе — меня».

— Я хочу помогать тебе во всем… но я не смею быть рядом. Даже если ты простил. Не могу.

«Вот она — кара моя».

— Я буду с тобой — но не рядом. Я вернусь к людям. Пусть узнают о тебе… Я был безумен, они приютили меня. Они верили моему безумью — теперь я приду к ним исцеленным…

«Нет! Не надо! Я боюсь, что и с ними будет — как с теми. Я боюсь, Гэлторн».

— Гэлторн! Постой…

И опять — один. Один…

Те восемь — где они? Они живы, он чувствовал это сердцем, но где они?

И где тот, которого он лишь наедине с собой мог назвать — сын… Где он? Что с ним?

Вот этого я никогда не смогу понять. Почему же не назвать сына — сыном? Что в этом предосудительного? Что позорного в его происхождении или в его создании? Чего стыдится или боится Мелькор?

«Где ты… Где твой путь… Простил ли ты меня…»

Сколько ночей прошло, сколько дней — он не считал. Чего ждал? Что однажды настанет утро — и все вернется? Но день сменял день — и по-прежнему шумел ветер в траве, и лишайник пятнал камни, и кричал сокол в вышине, и звенел где-то ручей…

Он ждал. Ждал здесь. Знал, что сын придет — и придет сюда.

…Волк замер, прислушиваясь. Вожак был прав. Тот, кого Вожак ждет, пришел. Волк узнал его — таким он был в мыслях Вожака. Почти таким. Волосы того, что был в мыслях, были черны, как шкура Вожака. Этот — белый. Седой. Седой Вожак. Волк тихо скользнул среди высоких трав и исчез. Вожак говорил — он придет. Вожак чуял. И Седой пришел. Он ждет. Ждет Вожака.

Травы шуршали под ногой, словно говорили что-то. Нигде травы не шумят так, как здесь. Сидевший на камне медленно обернулся, чуть приоткрыл рот, словно он хотел что-то сказать, — и замер, увидев лицо пришедшего.

Страшно. Другой взгляд. Другое лицо. Глаза кажутся темными — так обманчиво черен горячий уголь.

Замер неподвижно — и смотрит этим темным, опаляющим взглядом.

Жжет. За этим пламенем не видно чувств. Только пламя. Черное пламя.

Жжет внутри.

«Я — знал. Теперь — вижу. И не проси меня простить… тех… Ты — можешь. Я — нет».

«Что они с тобой сделали, Ученик… Ты стал… иным. Что я с тобой сделал…»

Слов не надо было. Они смотрели в глаза друг другу — и не надо было ничего говорить. Гортхоуэр медленно подошел и сел на землю рядом с камнем, не глядя на Мелькора. Не надо слов. Это все — пустое. Все равно не высказать всего. Не надо оправданий и просьб о прощении, ибо ничего не скрыто.

«Я таков, каков я есть. Я изменился. Я стал собой. Может, я не таков, каким ты хотел бы меня видеть, — но это я. Прими меня таким, каков я есть».

«Мне не надо иного. Я не могу судить — не ведаю сам, прав ли я. Будь что будет, мой путь избран… Ученик».

«И мой… Учитель».

— Идем домой…

«У меня нет дома. Я не хочу его. Я не хочу иного дома — я боюсь… Пусть лучше ничего не будет. Когда нет ничего — тогда и терять нечего. Счастье дурака…»

— У тебя есть Дом.

Мелькор медленно обернулся и посмотрел на Ученика.

«У меня нет дома. Но ты хочешь, чтобы он — был. Да будет так. Я все равно не убегу от себя. Не спрячусь, даже если встанут стены — в стенах должен кто-то жить. И снова сюда придут. И снова… Нет. Нет. Я не позволю. Должна же быть в этом мире справедливость. И надо снова строить дом, надо растить сад, надо, надо! Иначе все теряет смысл…»

— Идем, Учитель… Домой.

У Стаи стало два вожака. Молодой — ему повиновались, ибо он был сильнейшим. Седой — ему повиновались, потому, что его любили. Седой не принимал обличья волка — но его все равно считали своим. Стая шла много ночей и дней за вожаками, пока не пришла домой. В Каменное Логово.

Звери ждали.

Вожаки стояли перед стеной гор, увенчанной трехзубой острой короной.

— Ты видишь — не завершено, — сказал майя.

— Пусть будет так, как будет, — покачал головой Вала. — Это твоя Песнь. Это твой Дом, и я буду счастлив вступить под твой кров.

— Тогда нареки ему имя. Вала помолчал немного.

— Аст Ахэ. Твердыня Тьмы.

Бесшумно открылись черные врата. Учитель и Ученик вступили в крепость.

Гэлломэ, Лаан Гэлломэ…

Зачем снова и снова возвращаться сюда? Здесь нет больше никого. Нет ничего. Зачем ты пришел?..

Пепел смешался с землей, в землю ушла кровь.

Гэлломэ, Лаан Гэлломэ…

Там, где были дома, — полынь и чернобыльник: словно пепел осыпал черно-фиолетовые листья и стебли; и ветви деревьев — сведенные болью пальцы, искалеченные руки, протянутые к небу.

Гэлломэ, Лаан Гэлломэ…

Если долго вглядываться в чашу черного мака, начинает видеться лицо. Черным маком стала душа — лишь одного цветка, одного лица — нет.

Как это? Тут много чьих цветов нет. Восемь из Девяти, Гэлторн, Соото, дети, увезенные в Валинор, да и те, кого якобы растерзали орлы. Или они уже не в счет? Или они есть — а чьего тогда нет? И почему?

…Кто здесь? Ты…

Никого здесь нет. Это ночной туман, это ветер шепчет, птица кричит вдалеке. Не обманывай себя. К чему вечно растравлять раны души — и без того не забыть.

Глубока вода, как скорбь, высоки — по грудь — полынные стебли, горька роса — слезы Лаан Гэлломэ. Так тихо-тихо… Скорбь твоя, память твоя — Лаан Нйэн…

Они встретились опять — на маковом поле, когда само вечернее, алое с черным небо казалось гигантским маком. Дул ветер, и Мелькор снова ясно услышал поющие голоса цветов, и вместе с ними — плач. Вала почти сразу понял — кто это. Гэлторн не думал, что здесь будет кто-то еще. Как безумный людской пророк, он шел среди цветов и называл каждый по имени, что-то говорил им, просил о чем-то. Медленно Вала подошел сзади и обнял его за плечи. Гэлторн вздрогнул и весь напрягся.

— Идем, — просто сказал Мелькор. — Идем домой.

ГЛАВА 18

Месяц гваэрон, день 4-й

Это было написано на синдарине. Стало быть, опять, вероятно, Нуменор или колонии.

ТЕРГОН — ПОСЛАННИК

…Я ухожу.

Если это твой выбор — я буду ждать тебя, Суула.

Он не знал, что делать. Не было ему места больше нигде — ни в Обители Мандос, ни в Садах Лориэн. Ни в самом Валиноре. Не сразу он решился шагнуть в неизвестное.

А решившись, распахнул крылья.

Крылатый Вала, теперь еще и крылатый майя. Суула — но почему Гортхауэр, любимый сын Мелькора, не крылат? Что мешает ему летать?

Незнакомое, удивительное, непривычное чувство: полет. Серебряный ветер в лицо — ветер, несущий ледяные соленые брызги моря. Потом — сухой горький запах незнакомых трав. Чужой земли.

Она неласково встретила его, эта земля. Скомкала, смяла крылья, бросила вниз, в кипящий снежной пеной прибой, на острые клыки скал. Он закрыл глаза…

Чьи-то руки подхватили его, огромные крыла рассекли воздух, и — мгновенья, показалось, не прошло — майя ощутил, что лежит в жесткой высокой траве.

Иди, нерожденный, — почудилось, что проговорил знакомый голос. — Иди сам по этой земле. Ты будешь узнавать ее, а она — тебя. Иди. Я жду тебя. Иди…

…он шел.

По прибрежному песку среди сухих стеблей поседевших от соли трав; по серебряному и бархатно-зеленому мху среди медных колонн сосен; под высоким сводом неба, то прозрачно-светлого, то затянутого низкими серыми тучами, то глядящего на него бессчетными ясными глазами звезд; под дождем, под водопадом золотых солнечных лучей, встречая грудью горький непокойный ветер незнакомой земли.

Он шел.

У обрывистого берега реки он видел стремительных ласточек, которых задержала на севере теплая осень; возню тоненько тявкающих золото-рыжих лисят в высокой шелковистой траве; видел тонконогих пугливых ланей и гордых королевских оленей, чья шкура отливала огнем заката; притаившись в кустах, беззвучно смеялся, глядя на забавный полосатый выводок диких поросят, видел лося в тяжкой короне рогов — глаза у лося были большие, бархатно-темные, почти по-человечески грустные…

Земля щедро одаривала его поздними ягодами — тело майя не требовало пищи, но густо-багряная перезрелая клюква, горьковато-кислые коралловые грозди рябины и розово-алые брусничины казались удивительно приятными на вкус.

Не думаю, чтобы в Валиноре не было прекрасных зверей, цветов и растений. И что майя впервые видел тех животных — меня учили, что в Валиноре тоже живут звери Средиземья. А если вспомнить хроники Нуменора, то привезенные с Тол-Эрессэа птицы и деревья поражали людей своей красотой, а Тол-Эрессэа даже не Валинор. Да и само Белое Древо — разве не прекрасно? А легендарные маллорны? Их уже, почитай, совсем не осталось. Наверное, когда последний эльф покинет Средиземье, дерев этих не будет уже совсем… Как не стало ойолайрэ…

Он шел, узнавая Арту. И она узнавала его, принимала — еще чуть настороженно, уже без неприязни. Он не знал, что значит — причинять зло или боль, потому не боялся этого мира и принимал его в себя, словно испивая без остатка.

Разве? И это после всего, что увидел в Валиноре, после расправы с Эллери? Сам-то он вряд ли мог кому причинить зло, но вот ему — могли. И совсем уж дитятей наивным надо быть, чтобы этого не понимать. После всего, что случилось.

…В одеждах цвета запекшейся крови, в темно-лиловом плаще стоял он у врат черной крепости, выраставшей прямо из гор, не решаясь войти. Его охватило сомнение: он-то был уверен, что верно сделал выбор, но слушать беседы Черного Валы с Владыкой Судеб — одно, а делать выбор, причем такой, когда уже не будет пути обратно, — совсем другое…

Нельзя сказать, что замок ошеломил его — в Валиноре он видел не менее величественное и куда более прекрасное. Просто эти чертоги были другими. Не чужими, не чуждыми, но — непохожими. Майя не торопился войти — стоял, запрокинув голову, и смотрел на вонзающиеся в небо три черных скальных зубца — три островерхих башни. Наконец, вздохнув тихо, пошел вперед — в груди что-то билось и замирало в тревожном и светлом предчувствии обретения -

— и с порога шагнул в поющую звездную ночь.

Невольно стараясь ступать тише, майя пошел вперед, заворожено разглядывая светильники из темного металла и резного камня, осторожно касаясь прохладных стен, — и потому только в последний миг, почти миновав, заметил темную фигуру под высокой стрельчатой аркой: кажется, сперва просто принял ее за статую.

— Ортхэннэр!

Фаэрни вышел на свет.

— Ты — Суула, — сказал коротко, уверенно. — Он говорил о тебе.

Майя кивнул, улыбаясь — но улыбка застыла на его лице, когда он пригляделся.

Он помнил Артано. Ортхэннэр был другим. Совсем. И не в черных одеждах было дело, не в лице, ставшем жестче и взрослее.

Глаза.

Глаза Ортхэннэра были ледяными. Обжигающе-холодными.

— Идем. Он ждет тебя, — тихо сказал Ортхэннэр.

…Ему было любопытно все: как, зачем, почему. Он с детским удивлением смотрел на этот новый, огромный мир за пределами замкнутого мирка Валинора. Но было в этом мире одно, чего он не мог и не хотел понимать, — оружие. Скорее даже не желал понимать.

— Скажи, о Вала, неужели войны неизбежны? Ты ведь Творец, Учитель, — скажи, зачем тебе меч?

— А ты не думал, что будет, если я сложу оружие? Творец… Все мои деяния объявлены злом изначально и ничем иным быть не могут.

— Но ведь это не так.

— Да? — горько усмехнулся Черный Вала и вдруг с неожиданной яростью выдохнул: — И вот награда от моего младшего брата, Короля Мира, — смотри!

Он резко поднял к лицу майя изуродованные руки, и тот невольно отвел глаза.

— Я не верю, — глухо молвил ученик Намо после минутного молчания. — Не верю, что они не могут понять. Прости, но, может, ты просто не умел объяснить? Может, то, чего не смогли великие, смогут малые?

— Нолдор вернутся в Средиземье. А здесь Люди. Я думал, эльфы станут учителями им. Теперь вижу, чему первому они научат Людей. Что я — враг. Что Тьма — зло. И — убивать. — Мелькор отвернулся.

— Но ведь ты… — начал ученик Намо, — ты сам учил их делать оружие… И разве не ты убил Финве?

Посеявший ветер — пожнет бурю. Больше ничего не скажу.

— Это так, — настолько ровно произнес Мелькор, что майя внутренне вздрогнул. Повисло молчание. Только ветер вдруг прошелестел за окном — словно кто-то вздохнул в тишине.

— Того, кто умел рассказывать сказки — странные мудрые сказки, — убили на моих глазах. Его легко было убить. Он не умел сражаться. Он только и успел спросить — за что?.. Тот, кто умел слагать песни, умер на моих руках, и я сам закрыл ему глаза. А тот, кто нанизывал руны, как жемчужины ожерелья, умирал долго. Там, на вершине Таникветил. А потом псы Оромэ рвали его тело. И книги его сожгли. Дурную траву рвут с корнем! — Мелькор сухо, страшно рассмеялся. — Имен не осталось. Приказано забыть. И некому сложить песни о них… — Он замолчал на минуту, потом жестко продолжил: — А что кровь на моих руках — правда: кровь моих учеников. И не только их. И вины моей мне не искупить — я не сумел защитить одних и удержать своей руки, убивая других. Я заплачу сполна и за то, что проклял весь род Финве — и тех, кто еще не родились: я не был справедлив. Но я не хочу еще крови. Не хочу.

Наконец-то осознал. Не слишком ли поздно? Или все же лучше покончить с враждой? Ну, если Валар настолько тупы, так что же ты, мудрый Учитель, не поступишь так, как надлежит мудрому? Ты жертвовал одними ради других — так пожертвуй своими желаниями и собой ради Арды! Или слишком высокая цена для тебя?

…Он еще успел увидеть зиму — холодный невесомый пух, одевающий землю, и ломкую черноту ветвей. Он еще успел узнать Смертных-фааэй — первых учеников Крылатого… Но что-то не давало покоя, и однажды он решился сказать.

— Тано, — не поднимая глаз, говорил Суула. — Я хочу посмотреть… хочу пойти туда, где они жили. Позволь.

Они не смотрели друг на друга.

— Иди, — тяжело вымолвил Вала.

…Как добрался назад, Суула не знал тогда и не мог вспомнить потом. Шел как слепой, и под аркой замка, шатнувшись, рухнул ничком — не вскрикнув.

Не ощутил, как подняли его, но от прикосновения узких пальцев к виску — дернулся, как от ожога, и распахнул глаза. Он не стал говорить, что встало перед ним в том видении, в шепоте ветра, в колыхании мертвой травы…

— Я, — проговорил запекшимися губами, не слыша себя, — пойду… к ним. Я скажу… Они должны… понять… никогда… никогда.

Больше он не видел и не помнил ничего.

— Тано… вы, вы все… они тоже… все пришли в этот мир из любви к нему. Они должны увидеть то, что видел я. Я могу. Я сделаю это. Я покажу им. Расскажу. Они поймут.

…Они говорили долго. Трое постигших, что значит — терять. Знающих, что значит — непонимание. Видевших, что значит — война. Суула выслушал их. Молча. Не перебивая, не споря, не возражая.

На рассвете он исчез.

— Я принес слово айну Мелькора Могучим Арды. Я прошу Изначальных выслушать меня…

В тронном зале на вершине Таникветил Суула стоял — как в Круге Судей, щурил глаза от сияния бессчетных драгоценных камней, от золото-лазурного блеска изысканно-сложной мозаики, от вечного света Валинора: успел отвыкнуть. Изначальные смотрели на него — все четырнадцать; он поклонился Феантури, после — всем прочим (почему-то совершенные лики Изначальных больше не казались красивыми, а облик не будил в душе благоговейного почтения) — и заговорил.

…о лесах в золоте осени, о дорогах и замке в горах — о Смертных, об Учителе и Гортхауэре; ткал видения, задыхаясь от нахлынувшего щемяще-светлого чувства — так рассказывают о доме; о ласковом свете и горчащей красоте Лаан Гэлломэ, о том, что — не может, не могло это, прекрасное, быть неугодным Всеотцу, и что Великие ошиблись…

Он говорил.

…об обожженных руках и о золе Лаан Ниэн, о Трех Камнях, о том, что гнев и боль бывают сильнее живущих, о яростных Нолдор — и снова о Тано; мешая слова Валинора и ах'энн — он говорил о войне, о боли, о мудрости, о том, что Света нет без Тьмы, и о любви…

…он говорил.

…с яростной верой — о том, что возлюбившие мир не могут не понять друг друга, и о том, что Изначальные превратили Аман в золотую клетку для Старших Детей, и о свободе; о справедливости и милосердии — и снова о любви…

…он говорил.

…он просил Великих остановить войну, пока это еще возможно, — все яснее понимая бесполезность своих слов, ощущая неверие, непонимание, гнев Изначальных как свинцовую тяжесть, давящую на плечи, сжимающую виски жарким тугим обручем.

— Да поймите же!… — отчаянно крикнул в искристое душное сияние. — Смотрите сами! Своими глазами — не так, как вам повелел…

…словно гигантская рука швырнула его прочь, вниз с ледяной алмазной вершины — тело дернулось нелепо, ища опоры, и еще миг он верил, что знакомые руки подхватят, не дадут упасть, — ждал, что хлестнет в лицо соленый воздух, рассеченный сильным взмахом черных крыльев…

Потом был удар.

И острые осколки, шипами впившиеся в скулу.

…Он — посланник!..

Не посланник — отступник, предавшийся Врагу.

…Мне тяжело видеть это деяние; справедливо ли поступили мы?

…Дурную траву рвут с корнем.

…он — прислужник вора и убийцы.

Это — угодно Единому.

…Он открыл глаза и близко увидел, как в сверкающей пыли медленно течет, расплывается густая темная влага. Вишневое вино…

Потом раскаленные стальные когти боли рванули его тело, ночные глаза распахнулись в беспомощном непонимании, шевельнулись уже непослушные губы:

Тано… больно…

Лазурная эмаль неба лопнула со звоном — в шорохе битого стекла обрушился мир.

Вайре, покровительница хронистов и книгочеев! Я же знаю эту легенду! Есть множество разрозненных и неразрозненных сказаний о Начальных Временах, о Первой Эпохе, которые как бы… ну, считаются чуть ли не сказками. В свое время был составлен свод под названием «Книга Утраченных Преданий». Валар там, я бы сказал, не Валар, а дикарские божки. Дерутся, гадят друг другу, напиваются пьяными, женятся, рождают детей… Я читал в университетской библиотеке хороший список — просто для ознакомления. Меня это позабавило, да и только. Это что-то вроде той знаменитой сказки о Морготе Бессмертном и Берене-разбойнике! И теперь я снова встречаюсь с этой легендой об убитом посланнике. Понятно, что посланников убивать — последнее дело, но почему он посланник-то? Мелькор вроде бы ему поручения не давал. Суула чистой воды самозванец. Хотя его убийство от этого выглядит не намного красивее. Если оно, конечно, было.

А ведь могло быть, раз и у нас об этом предания есть…

Это ужасно. Меня мотает, как корабль в бурю. То я полон надежды на то, что мы с Борондиром поймем друг друга, то я падаю в бездну полного отчаяния и нежелания что-либо делать. Господин Линхир посматривает на меня очень внимательно, но ничего не говорит. Пусть. Так лучше.

А сегодня меня поразила совершенно кощунственная мысль. Точнее, даже не мысль, а мгновенное видение: мы с Борондиром — два посла, которые ведут переговоры, а за каждым из нас — люди, люди, люди. И не только люди. И что они стремятся друг к другу — но боятся. И все зависит только от нас…

Я схожу с ума?

ГЛАВА 19

Месяц гваэрон, день 6-й

Вообще, странная это вещь — беспричинная приязнь. Почему Мелькор так сразу привлекает всех… ну, так скажем, не то чтобы слабых, но еще не осознавших, что есть что? Почему даже не Гортхауэр, не Намо? Какое-то странное обаяние. Наверное, тут дело в личности. Сколько раз приходилось встречать людей, которых вроде бы особо не за что пламенно любить — люди как люди, а все так и тянутся к ним. Может, и здесь так? Мрачное обаяние страдающего творца, справедливого мстителя…

Я уже привык к текстам на синдарине. Это еще больше укрепляло меня в мысли, что все-таки Книга создана нуменорцами.

ХИН АРТА — ДЕТИ АРТЫ

…Когда они проснулись, им в глаза светило восходящее солнце, и они смеялись, увидев Великий Огонь и Великий Свет. И потому эльфы назвали их племенем Солнца. Они не боялись Света, они не боялись Тьмы, ибо умели смотреть и могли видеть. Не думали о них в Валиноре, ибо чуждыми Валар были они — непонятные, свободные, дерзкие, любознательные. Слишком похожие на Проклятого. И никто не пришел к ним из Валинора. Тот, кто встретил их, носил черные одежды и прятал руки в складках крылатого черного одеяния. И они, увидев его, смеялись, как дети, да они и были детьми. И впервые со дня истребления Эльфов Тьмы Проклятый улыбнулся. Но улыбка покинула его точеное суровое лицо, когда он увидел — майяр. Их было четверо. Он не спросил — кто они, он сразу это понял. Он не спросил о том, зачем они здесь, — он и это понял. Он спросил одно:

— Куда вы хотите их вести? Чего вы хотите от них?

Нет, все же мы, люди, самое великое племя. Всем сразу хочется нас куда-то вести, чему-то учить! И что в нас такого… таинственного?

Не сразу он получил ответ — они робели. Айо выступил вперед и, поклонившись, ответил за всех:

— Великий Вала, мы не думали об этом. Они непонятны нам, но почему-то они нам дороги… Наверное, мы хотели бы просто быть рядом… Охранять… Просто любить их. В них есть что-то непонятное, одновременно высокое и печальное…

— Все истинно высокое печально, — негромко сказал Проклятый.

— Да, так… Они странны и притягательны. Валар учили эльфов, но чему их научим мы? Я боюсь их учить и в то же время хочу этого.

— Незачем учить. Вернее, учить так, как учили эльфов. Они все поймут сами. Они — Люди, и их знание выше, ибо оно будет не дано, а найдено. Они — выше эльфов, ибо свободны и у них есть выбор.

Не понимаю — тут явное противоречие с самим собой. Разве сам он пришел не затем, чтобы еще и этим указать Путь? Разве не затем, чтобы учить их и направить так, чтобы выбор — тот самый выбор был сделан именно так, как нужно ему? Я почти уверен, что именно так и окажется. Но — не будем делать преждевременных выводов.

Вот еще что мне все же хотелось бы узнать. Выбор, Путь, Учение — все это красивые слова, которые не раз уже здесь повторялись. Но что же все-таки стоит за ними? Ведь ничего определенного не говорится… А было ли что-нибудь за ними вообще? Или это так, для красоты?

— Выбор? Между чем и чем? — спросил, очнувшись от немоты, Золотоокий.

Черный Вала внимательно посмотрел на Четверых, и что-то странное промелькнуло в его глазах.

— Поймете сами. Хотя и не Люди… — Он говорил словно сам с собою. — Арта меняет всех, даже Бессмертных. Выбор будет и у вас…

Он усмехнулся.

— Странные вы все-таки. Вы — не со мной, но и не против меня. Вы — не со мной, а идете моим путем. Вернее, не моим. Мы просто идем рядом… Не боитесь?

— Чего мы должны бояться? — встрепенулся Охотник.

— Например, меня. Или — тех. Ведь они могут принять вас за моих союзников. А за это карают жестоко. — Это слово показалось ударом меча о щит.

— Великий Вала, мы ведь здесь давно и видели твои деяния, — мягко молвила Весенний Лист или, как называл ее на непонятном языке Золотоокий, Ити. Он говорил, что это означает все, что только что проросло, выглянуло из семени. — Ты создаешь прекрасное, а это не может напугать. Это верно, что мы не с тобой, но мы не против тебя, скорее наоборот. Не беспокойся, мы не сделаем тебе зла.

Вала тихо рассмеялся.

— Благодарю тебя, прекрасная госпожа, ты прямо-таки успокоила меня. Теперь мне некого бояться. А то я очень вас испугался.

Он недолго говорил с ними. Вскоре покинул он их. И почему-то спокойно стало на душе у Четверых.

…И рассказывали Люди странные и смутные легенды о добрых непонятных богах. Они не знали их имен, ибо те не называли себя; они плохо помнили их, ибо те нечасто попадались им на глаза. Они говорили мыслями, и мысли возникали в сердцах у Людей, и странные образы и слова… Люди думали — они сами догадались о чем-то, и никто не разубеждал их. И все же Люди умели видеть, и потому смутно видели Четверых, дорисовывая в воображении их образы, и разные давали им имена, и помнили о добрых богах даже тогда, когда Эдайн стали союзниками эльфов…

Не все ли равно, кто чей союзник? Судить-то все равно по делам. Думаю, когда мои предки-нуменорцы, тогда еще вполне союзники эльфов, явились силой просвещать темные народы, то вряд ли это можно было назвать таким уж добром. Но вот эти слова — «не со мной, но рядом», пожалуй, самое здесь важное. Плевать, какие ты носишь одежды, — главное, что ты делаешь. Так и мы с Борондиром. Два взрослых дурака, которые вместо того, чтобы заботиться о собственном благополучии, занимаются мудрыми разговорами о том, что не накормит и не напоит… Но, может, наше благополучие именно в этом и заключается? В том, что мы найдем истину? Я и сытый, и голодный думать не перестану. Кому что, как говорится. Борондир наверняка тоже так думает…

Вот читаю я — а в мыслях путаница и в душе смятение. Непокой. А почему? Трудно понять до конца. И кажется мне, что весь наш мир — сплошная ошибка. И наши, и эти предания говорят, что он задуман был иным и что все беды от того, что он не таков, каким был задуман… И что же теперь? Я люблю этот мир таким, каков он есть, пусть он стократ хуже того, что замышляли и Мелькор, и Единый. Нет, я не скажу, что хуже. Он просто не такой. Но он — мой. Кто знает, может, тот мир, который должен был быть, больше понравился бы мне, но — будь мир иным, был бы в нем я? И был бы я таков, как я есть, — со всеми моими сомнениями, с моей жаждой знаний? И был бы в нем этот вечер, это распахнутое окно, этот шум реки и эта Книга, которую я сейчас читаю?

А читаю я снова эти непривычные повести, смотрю на эти листы тонкого, прекрасно выделанного пергамента, исписанные легкими, изгибистыми, похожими на след жучка-древоточца письменами на синдарине, словно червь Времени выгрыз эти строки на вечных листах Истории…

А вот даты — пусть их всего две-три на всю Книгу — приведены так, чтобы было понятно читателю нынешнему и здешнему. Стало быть, писалось с определенной целью — для кого-то, кто должен был понять и соотнести по времени… да не тот ли мой светловолосый из видения? Я усмехнулся самому себе — вот и я стал видениям верить. Впрочем, мое — только мое, я ему значения не придаю, просто легче, когда сказание припишешь какому-нибудь более-менее определенному человеку, а не оставишь его безличным. Итак…

ЭЛЕНДОР — ЗЕМЛЯ ЗВЕЗДЫ

Это было красивое предание. О погибшей земле, погибшей, как некогда моя прародина, Нуменор. О том, как люди этой странной земли вернулись на берега Средиземья — как и мои предки. О том, что назвали они свою новообретенную землю Землей-у-Моря. Та ли это самая Земля-у-Моря, о которой намекнул мне Борондир? Читая, я не думал о том, о какой земле тут говорится, не задумывался о черном-белом, о добре и зле — я просто читал. Я понимал этих людей. Наверное, она у нас в крови — эта память о земле, погрузившейся в волны. Эта тоска о том, чего больше не будет никогда. А каково было тем, кто родился на этой земле и пережил ее гибель, тем, кто до конца дней своих именовал себя Изгнанниками и верил в то, что однажды все вернется? Верил в то, чего заведомо не могло быть… Если не задумываться — это просто красивое предание. Может, мне все так и читать? Не задумываясь? Просто верить — или просто воспринимать как сказку? Иногда в детстве у меня разные истории почему-то окрашивались в определенный цвет. Эта была туманно-аквамариновой. Я даже сам себя застыдился — взрослый мужчина, а попал под это странное очарование… Смешно. Или — нет?

Почему в Книге так много повестей об этой земле? Я понял бы, если бы тут были истории Харада — ну как же, самый верный союзник Мордора в свое время, но почему — Земля-у-Моря? Или те, кто писал эту Книгу, были оттуда родом? Похоже. Но ведь и еще что-то должно быть.

Что?

Рукопись была помечена руной Къот — знаком одного из Девяти, Наурэ.

НИЭН — ПЕЧАЛЬ

…Здесь все было знакомо ему, хотя те деревья, что когда-то создал он для этих лесов, теперь упирались вершинами в небо — а он помнил их юными робкими ростками, едва доходившими ему до колена.

Он шел медленно и осторожно, вдыхая терпкий запах можжевельника, бережно раздвигая ветви молодой поросли. Листья были влажными от росы, и седые волосы его были осыпаны мелкими сверкающими каплями. Он собирал прохладные кисловатые розово-красные ягоды брусники: они приятно холодили ладони, и он чувствовал, как утихает боль…

Звери выходили ему навстречу из лесной чащи: странные, невиданные в Средиземье молчаливые звери, похожие на неясные чудесные видения, на призрачные колдовские фигуры, сотканные из лучей луны и тумана. Они не боялись его, и он улыбался им.

А потом появился Белый Единорог — первый из этого древнего рода, чьи глаза были похожи на зеленый луч, странный дар моря и заходящего солнца, по преданиям, делавший людей счастливыми. Единорог помнил его и, подойдя, положил голову ему на плечо. Зажмурил огромные удлиненные глаза, когда осторожная рука провела по его гордой шее.

«Ты помнишь?..»

«Да. Только ты был другим, Крылатый».

«Я изменился».

«У тебя печальные глаза, а волосы совсем белые… Что с твоими руками?»

«Не надо, малыш». — Длинные пальцы перебирали шелковистые пряди гривы Единорога.

«Куда ушли твои ученики, Крылатый? Я давно не видел их…»

«Не надо».

«Люди, пришедшие сюда, похожи на них. Они умеют говорить с нами».

«Я знаю».

«Ты мудр, Крылатый. Ты останешься?»

«Нет. Я должен вернуться».

«Зачем? Ведь тебе больно…»

«Я должен».

Единорог вздохнул. Его дыхание было похоже на прохладный ветер, несущий аромат горьких трав.

Вместе они дошли до Долины Белых Ирисов. Крылатый долго стоял на берегу реки, склонив голову. Когда-то он создал эту колдовскую долину с мыслью, что его ученики будут приходить сюда, и не мог понять, почему здесь царит такая печаль… Единорог пошел вперед, но обернулся.

«Идем со мной».

Крылатый покачал головой.

«Идем. Долина исцелит от боли — ведь ты знаешь это, ты сам сделал так».

«Нет. Благодарю тебя. От этого не исцелить… Прощай».

«Прощай, Крылатый…»

Волны крупных цветов сошлись за ним, колыхаясь, словно от легкого ветра.

Дверь отворилась бесшумно — он скорее почувствовал, чем услышал это. Не оборачиваясь — как страшно обмануться!

— Учитель?

Ответа нет. Он резко обернулся, вскочил — и, ничего еще не успев понять, крепко обнял, уткнулся лицом в грудь:

— Учитель… Ты пришел… Я так ждал тебя…

— Наурэ, мальчик…

— Входи скорее, садись… Я знал, я чувствовал… Учитель…

Пришедший отпустил плечи Наурэ, мягко отстранил его и сел у стола, спрятав руки в складках плаща. Ученик опустился в кресло напротив.

— Светильник…

— Да, да! Ты сам научил меня — помнишь? — Наурэ улыбнулся, но вскоре ясная, почти мальчишеская радость исчезла с его лица:

— Зачем ты прячешь руки?

Подобие горькой улыбки:

— От тебя все равно не скроешь.

Вала положил руки на стол, еле заметно поморщившись от боли.

— Что это?.. — Хриплый до неузнаваемости голос. — Что это?

— Это ненависть, рожденная слепотой.

— Твои волосы… снег…

— Это боль.

— Твой венец…

— Это память и скорбь.

— Ты… все видел… до конца?

Молчание.

— Кто это сделал? Ведь ты знаешь, скажи — кто?

— Нет.

— Почему…

— Потому, что ты будешь искать его. И найдешь. Через сотни лет, но — найдешь. И сумеешь убить — если всем сердцем пожелаешь этого. Но тогда Круг Девяти не сомкнётся: ты отдашь всю силу ненависти.

Наурэ опустил голову, потом тихо сказал:

— Круг не замкнется. Нас только восемь. Одна…

— Молчи!

Вала резко поднялся, лицо его дернулось, как от удара.

— Она вернется.

— Но…

— Молчи, я прошу тебя! Неужели ты не понимаешь, неужели так и не понял — эта кровь на мне? На мне, слышишь? Она тогда спросила — можно ли вернуться, если… А я — я не догадался. Нужно быть слепым, чтобы…

— Прости меня, Учитель… если сможешь… — шепотом.

— Не говори больше об этом. И если… Я не вправе, но если она вернется, пока… — Оборвал фразу. Сквозь зубы, как клятву: — Больше никто не умрет за меня — так.

Стало быть, по-другому умрут? Все же умрут?

Снова долгое молчание.

— Больше… никого?

— Помнишь Гэлторна?

— Я помню…

— Он. И вы.

— Все восемь живы, не тревожься: я чувствую, — торопливо, горячо, словно в страхе — не успеть сказать.

— И черные маки, — непонятно сказал Вала, — целое поле. Только одного цветка нет.

Обернулся, взглянул в глаза Наурэ:

— Понимаешь… Гэлторн не помнит… как это было. Но ее там нет.

— Учитель, не надо… Ты сам просил…

— Помнишь, она однажды спросила о короне из молний? Сказала — наверно, Люди представляют богов такими… Только ведь, понимаешь, я был тогда один. И прежде никогда вам об этом не рассказывал. Она сказала — я помню.

Улыбнулся вдруг — углом губ, нелепо и беспомощно:

— Я так и не спросил — откуда…

Он вышел к ним и остановился — высокий седой странник в черных одеждах, прячущий руки в складках плаща. И те, что собрались на главной площади Дайнтар в этот день — а был то День Звезды, — смотрели на него в молчании; высокая скорбь и древняя мудрость были в лице странника, а глаза его были как звезды — скорбные звезды над погибшей землей, и плащ его похож был на изломанные крыла огромной птицы. И поклонился он людям, и склонились они перед ним, приветствуя его; странен был взгляд его — словно искал он в их лицах что-то, ведомое лишь ему одному. И спросили его:

— Как имя твое, о странник?

Чуть помедлив, он назвал имя. И показалось оно — именем той Звезды, что когда-то вела Эллири через море. И спросили его тогда:

— Ты — Звезда? Ты — тот, кто зажег ее? Ты — тот, кого видел Эайир?

Но он лишь улыбнулся печально и не ответил ничего. И более никто не заговаривал с ним об этом.

Так пришел он к Эллири и остался с ними на долгие годы. И Астар, Учитель Мудрости, называли его люди Эс-Тэллиа; а он звал их — Астэллири, Народом Надежды, и учениками своими…

Ойе, это же предания о пребывании Мелькора в той самой неведомой Земле-у-Моря, может, даже оттуда и идущие! Надо перечитать прежние, упоминания об этой Земле, может, по описанию местности, по растительности, по расположению звезд удастся вычислить, где она… Сборник преданий! Я с ума сойду, сколько же в этой Книге неожиданных сокровищ!

А кстати, о Людях Надежды… где-то я уже встречал похожее название. Ну прямо на языке вертится, только сейчас припомнить не могу. Ладно, потом. Сейчас меня ждут предания, которые, кроме меня, почти никто не читал. Вайре, покровительница всех ученых мужей, да если это обнародовать, я же прославлюсь не хуже древнего государя Пармайтэ!

— Астар, ты спишь?

Он приподнялся и сел на ложе.

— Нет, Элли. Я не умею спать.

— Можно к тебе? Только я не одна, со мной друзья. Можно? Я зажгу свечу?..

— Не надо. — Он сказал это слишком поспешно. Девочка встревожилась:

— У тебя глаза болят?

— Да.

«Пусть лучше думают так».

— Мы ненадолго и совсем-совсем тихо…

Они расселись кружком у его кресла.

— Сказку рассказать? — улыбнулся он.

Элли усердно закивала:

— Расскажи еще про девочку и дракона…

«…Дракон был совсем маленьким — ростом чуть больше девочки. Девочка тоже была маленькой, и ей нравился дракон — такой красивый, крылатый, с сияющими глазами…

Так они подружились, и иногда дракон позволял девочке забираться ему на спину и подолгу летал с ней в ночном небе. Девочка смеялась, протягивая руки к небу, и звезды падали ей в ладони, как капли дождя, и дракон улыбался, а из его пасти вырывались маленькие язычки пламени…»

— А как его звали, Астар?

— Элдхэнн…

— Наш Ледяной Дракон?.. Но он не умеет дышать огнем, и чешуя у него черно-серебряная…

— Элли, сестренка, это все-таки сказка…

— Верно, Наис, но в любой сказке есть доля правды…

«…Вдвоем они часто бродили по лесам. Была у них любимая поляна: красивые там были цветы, а неподалеку росла земляника; девочка собирала ее, а горсть ягод всегда высыпала в драконью пасть. Дракону, конечно, это не было нужно — ему хватало солнечного света и лучей луны, — но маленькие прохладные ягоды казались такими вкусными — может, потому, что их собирала для дракона девочка.

Вечером она набирала сухих сучьев, и дракон помогал ей развести костер, а сам пристраивался рядом. Они смотрели на летящие ввысь алые искры, и девочка пела дракону песни, а он рассказывал ей чудесные истории, и танцевал для нее в небе, и приводил к костру лесных зверей — девочка разговаривала и играла с ними, и ночные бабочки кружились над поляной… А однажды пришел к костру Белый Единорог из Долины Ирисов и говорил с ними — мыслями, и это было как музыка — прекрасная, глубокая и немного печальная…»

— Это наша Долина Белого Ириса?

— Нет, Илтанир. Это было очень давно — не здесь…

«…Шло время, девочка подросла, а дракон стал таким большим, что, когда он спал, его можно было принять за холм, покрытый червонно-золотыми листьями осени. Нет, они остались друзьями; но дракон все чаще чувствовал себя слишком большим и неуклюжим, а девочка была такая тоненькая, такая хрупкая…

Больше он не мог бродить с девочкой по лесу, и, если бы он попытался разжечь костер, его дыхание пламенным смерчем опалило бы деревья. Дракон печалился, и девочка рассказывала ему смешные истории, чтобы развеселить его хоть немного, а он боялся даже рассмеяться: сожжет еще что-нибудь случайно…

Один раз он пожаловался Единорогу — говорил, что не хочет быть большим. Лучше бы я оставался маленьким, вздохнул дракон, и мы гуляли бы вместе, играли бы, а сейчас? И Единорог ответил: у каждого свой путь, ты сам скоро это поймешь…

А потом пришла в эту землю беда. Неведомо откуда появился серый туман, и там, где проползал он, не оставалось ничего живого. Увядала трава, осыпалась листва с деревьев, в ужасе бежали прочь звери и умолкали птичьи песни. Все ближе подбирался туман, несущий смерть, и не знали люди, как защитить себя и что делать. Тогда ушел дракон, и долго никто ничего не знал о нем, а девочка стала молчаливой и печальной…

Он вернулся. Золотая чешуя его потускнела, волочилось по земле перебитое крыло, и темные пятна крови отмечали его путь, и устало прикрывал он сияющие глаза.

Он вернулся и сказал: это больше не вернется. А потом лег на землю и уснул. Он был похож на холм, укрытый червонно-золотыми листьями осени. Он спал долго. Менялись звезды в небе, отгорела осень, зима укутала его снегом… А потом наступила весна, и расцвели рядом со спящим драконом цветы — золотые, как его крылья, алые, как его пламя, пурпурные, как его кровь… А девочка все ждала: когда же дракон проснется? И приходила к нему, и гладила его сверкающую чешую, плакала потихоньку и пела ему песни…»

«Идля борьбы с Тварями из Пустоты создал он драконов»… Нет, назгул меня побери, до чего славно изложено! Именно так, с детства, и надо начинать. Как и у нас — с полусказочных преданий об эльфах, о великих деяниях прошлого, все как у нас. Великие Валар, до чего же все мы одинаковы… так чего же деремся? Вот вопрос, который еще никто и никогда не разрешил. И вряд ли разрешит. Увы.

«Тогда вышел к ним из леса Белый Единорог, мудрый зеленоглазый Единорог. И дракон проснулся.

Так ли уж плохо быть большим, спросил Единорог.

У каждого свой путь, ответил дракон, теперь я понимаю.

Они молчали. Над ними мерцали звезды. Неподалеку в доме горел свет, и они услышали, как там смеются дети…»

— А какая она была?

Казалось, он говорит сам с собой:

— Смелая. И печальная. Тоненькая, как стебелек полыни, а глаза — две зеленых льдинки. И серебряные волосы.

— Красивая? — шепотом спросила Элли.

— Очень.

— А что было потом?

Он помолчал немного, потом ответил:

— Она выросла, стала взрослой… Один из лучших менестрелей той земли полюбил ее и взял в жены. У них было двое детей…

— И они жили долго-долго, да? И были счастливы?

Он снова ответил не сразу:

— Да.

«Скажи уж лучше — и умерли в один день. Так будет вернее…»

— А как ее звали?

— Элхэ.

— Красивое имя. Только грустное…

«Нет, нельзя так… Но куда мне бежать от этого воспоминания? Твоя кровь — на моих руках… Твое сердце — в моих ладонях — умирающей птицей, и не забыть, не уйти… А ты скажи, скажи им правду! Что не прекрасного менестреля она полюбила, а слепца и труса с холодным сердцем. И не жила долго и счастливо, потому что бессмертный глупец позволил ей умереть за него!»

Неужели он все же понял, что натворил? Ну что бы случилось, если бы он ответил на ее любовь? Что страшного случилось бы?

Скорее всего он не любил ее. Просто не любил. А смелости сказать не хватило. У него ни на что смелости не хватает — что с Гортхауэром, что с Курумо. А что все остальные мучаются, ему, видимо, все равно.

Я, кажется, понял одну важную и страшную вещь. Эти умильные истории о детишках и для детишек…

Добрый дядя Мелькор и плохие дяди Валар.

Неужели это все написано именно для того, чтобы детей, тех, кто еще не понимает добра и зла, кто так доверчив и добр, направлять с самого начала, с самого начала «указать им Путь»?

Какой уж тут выбор…

А историй таких тут было много. Очень много. Почти все, что здесь рассказывалось, было либо о детях, либо о юных и наивных…

Илтанир. Ученик — в двадцать шесть лет, серебряных дел мастер… Не много было равных ему в работе с серебром. Однажды он разговорился об этом с Учителем:

— Я вижу так: серебро — металл-красота. Золото слишком ярко, приторно как-то, что ли…

— У нас… — Вала помолчал, потом продолжил: — На Севере золото тоже не слишком любили. Была чаша… Но был ведь и венец.

— Я помню. Но я больше люблю луну и звезды, чем солнце.

— А сталь и железо?

— Это сила, но не красота. Железо жестоко.

Вала невесело усмехнулся:

— Оно и другим может быть, если слушать его…

Илтанир пожал плечами. Ненадолго снова воцарилось молчание, потом Вала задумчиво сказал:

— Хорошо. Я покажу тебе красоту железа.

…Мастера никто не станет тревожить, не нужен даже Знак Одиночества. Он работал один. Сбросил рубаху — некому было видеть его руки; перехватил волосы кожаным ремешком… Не торопился: выжидал полуночных часов, когда под звездами знака Алхор черный металл обретает полную силу. Смирял удивлявшее его самого нетерпение: хотелось увидеть, что получится, каким будет — это. Долгие дни прошли, прежде чем он покинул кузню. Остановился на пороге, щуря отвыкшие от солнечного света глаза.

Илтанир уже ждал его — словно почувствовал, что сегодня работа будет окончена.

— Что?..

Он кивнул — молча, внутренне посмеиваясь: кто бы мог подумать, что Вала может знать обычную человеческую усталость.

— Можно?..

Он жестом показал — входи. Говорить было тяжело.

Илтанир вернулся нескоро; когда вышел, в руках его был цветок — черная лилия: листья похожи на узкие клинки, стебель тонок, чашечка цветка чуть серебрится, словно светится, лепестки — как лепестки огненных лилий — изнутри усеяны мелкими красными пятнышками-искрами, а на одном мерцает тихим светом вечерней звезды капля росы, и лепесток чуть отогнулся под ее тяжестью…

Илтанир держал цветок на раскрытых ладонях, боясь вздохнуть. Заговорил не сразу.

— Я… я понял.

И склонился перед Учителем.

С тех самых пор он просил больше не называть его мастером, а месяц спустя пришел к Лэнно: «Тано, я только ученик… Позволь мне быть твоим учеником».

Он старался оградить их от своей боли. Не хотел, чтобы жалели, пытался быть таким, как все, самому себе старался доказать, что раны не превратили его в жалкого беспомощного калеку. И что пользы в жалости или сострадании, если бессилен помочь? А ведь пытались бы.

Да хотя бы потому, что они — жалость и сострадание — ценны сами по себе! Я не понимаю этого, не понимаю! Упиваться болью, только на этом и сосредотачиваться — что вообще в этом случае можно создать? Что? Зачем это самомучительство? Так, лелея свою боль и собственные страдания, и на самом деле Врагом всем станешь!

Боль — единственное, чего не хотел отдавать никому. Не только потому, что это было бы бесполезной и бессмысленной жестокостью, — здесь, среди тех, кто чувствует чужие страдания острее, чем свои: странным образом в какие-то мгновения именно поэтому ощущал себя просто человеком — не бессмертным богом, не всемогущим Валой… В бессонные ночи ему оставалось только это: боль — и воспоминания…

…Он сознавал, что это был сон, видение, бред. Потому что невозможна встреча вне времени, встреча сквозь тысячи лет — как стрела навылет.

…На столе неярко горел маленький магический светильник — голубовато-белая звезда в хрустальном кубке, — выхватывая из мрака зимней ночи усталое бледное лицо, седые волосы, искалеченные руки, бессильно лежащие на столе. Не было слов — только мысли, тяжелые и горькие…

«…совсем такие же, как те. Неужели и сюда придет война… А если я огражу эту землю от зла — не сочтут ли они себя избранными, не замкнутся ли в маленьком своем мире, не станут ли прятаться от всего, что может нарушить их покой? Что со мной, неужели я разучился верить людям?..

Как мало сделано — и как же мало осталось сил… Все отдано Арте без остатка, и — нужен ли я теперь…»

Тень чужого, знакомого до саднящей боли в груди голоса. Слова шли извне, и он не решался понять — кто говорит с ним, почему сейчас с ним — так…

«Но на всем в Арте — отблеск мысли твоей, во всем — отзвук Песни твоей, часть души твоей, и пламя ее зажжено сердцем твоим — разве этого мало? И разве не ищут люди встреч с тобой, знания и мудрость твои — не опора ли им, рука твоя — не защита ли им? Не опускай рук — в них Арта…»

«Мои руки… — Он горько усмехнулся, разглядывая тяжелые наручники на запястьях. — Что я могу? Один я уже бессилен без этих людей. Скорее не я — они защита мне. Мое время на исходе, и кто вспомнит обо мне? Впрочем, так ли уж это важно… Гортхауэр будет сильнее меня во всем. Я — уже ничто».

«Не говори так! Он — часть твоей души, продолжение твоего замысла. Да, ты прав — многое свершит он; но плох тот учитель, чей ученик не смог или не посмел стать равным ему, а ты ведь Учитель его. И не смей думать, будто ты — ничто! Если учитель отрекся от своего пути, опустил руки и покорился судьбе — что делать ученикам? Ты — защита людям, а они в свой час станут защитой тебе, и не по твоему приказу — по велению своих сердец. И память будет жить. И Звезда твоя будет гореть над миром…»

«Что проку в звезде? — я не всесилен и не могу помочь всем, хотя и чувствую боль каждого, а они ведь надеются на меня».

«Что проку было бы в свободе Людей, если бы боги хранили их от всех бед, делали бы все за них? Им оставалось бы только желать. Любовь и милосердие богов стали бы карой для них, ибо там, где исполняются все желания, нет места познанию и свершению, не к чему стремиться, и сами желания умирают».

«Но ведь эти люди умирают за меня!..»

«Не за тебя. За свою свободу, за свою землю, за тот Путь, который избрали сами. За то, чтобы остаться зрячими. Или ты хочешь отнять у них право выбора? И разве не за то же сражались мы?»

«А та, чьей крови мне не смыть…»

«Учитель… — срывающийся шепот, — Учитель, Мелькор, мэл кори, — ведь я вернулась!..»

Впервые — он поднял взгляд, не ожидая увидеть ничего, кроме ночного сумрака, страшась этого, с неясной безумной надеждой…

Темные с проседью волосы, бледное до прозрачности юное лицо, то же — и иное, и глаза — те же глаза…

Он протянул к ней руки над звездным пламенем светильника:

«Элхэ!..»

Он сознавал, что это был сон, видение, бред. Потому что невозможна встреча вне времени, встреча сквозь тысячи лет — как стрела навылет. Через тысячелетия — не соприкоснуться рукам. Только — словно прикосновение прохладного ветра к ладоням…

Вообще это страшно напоминает историю Эллери Ахэ. Если он еще и ЭТИХ погубит…

А как он их защитит? Разве что оградит эту землю непроницаемой стеной — иначе им не выжить…

ЭНГЕ — РАССТАВАНИЕ

…На исходе дня он пришел к Долине Ирисов. Странно было видеть белую пену поздних цветов — будто снег выпал. Ветерок донес легкий неуловимый запах — и, словно это придавало сил, бабочка взмахнула крыльями, еще раз и еще, и, вспорхнув с его плеча, медленно полетела в Долину.

Крылья.

Черные, как непроглядная ночь, они медленно распахнулись за его спиной, наполняя душу отчаянно-счастливым чувством полета и ледяного ветра высоты, бьющего в лицо. Он замер, полуприкрыв глаза; крылья резко рассекли воздух — боль ударила в плечи двумя острыми клинками, и он сразу понял все. И с глухим стоном медленно опустился на землю, уткнулся в нее лицом, все еще не находя сил поверить…

«Вот и все».

Вот и все.

Он лежал, раскинув руки — ладонями вверх.

Небо потемнело, зарядил мелкий дождь, затянул тонкой кисеей Долину и лес, сделал дальние горы похожими на низкие кучевые облака… Он лежал не шевелясь — не было сил даже поднять руку, стереть с лица холодные капли. Вскоре морось и вовсе прекратилась, небо расчистилось, и показались первые звезды.

Так и будет. Арта выпьет его до капли, как земля пьет этот недолгий дождь. На что нужна чаша, если нечем наполнить ее вновь? Наверно, уже не будет ни больно, ни страшно: останется только это чувство звенящей пустоты — пустоты, которую нечем заполнить. И куда, зачем тогда идти ему, что делать с бесполезным своим бессмертием…

…На этот раз Белый Единорог не вышел ему навстречу. Ничего, он останется на ночь в доме Наурэ и уйдет на рассвете, простившись с Учеником, с Долиной, с Единорогом, с этой землей… И ему мучительно захотелось хотя бы эту последнюю ночь провести не в одиночестве; он ускорил шаги, чтобы быстрее добраться до узкой змеящейся тропинки, ведущей к дому в горах.

Дом был пуст. Он понял это сразу, еще не успев подняться на порог; понял, несмотря на то что в окне мерцал маленькой звездой магический светильник. И все же вошел.

…Голубовато-белое пламя в хрустальном кубке, до половины исписанный лист пергамента на столе… Он склонился над рукописью.

«Трава алгелэ листья имеет узкие и заостренные, густофиолетовые, с серебристыми прожилками. Цветение начинается с пятого дня знака Йуилли; цветы мелкие, собранные в колос, бледно-фиолетовые, подобные звездам о семи лучах, запах имеют сладковатый; семена небольшие, исчерна-красные. Отвар из цветов и молодых листьев помогает от грудных болезней и кровавого кашля. Полную силу цветы имеют при первых вечерних звездах знака Таили; семена же, растертые и смешанные с соком ягод ландыша, успокаивают сердечную боль. Время для сбора семян — первые два часа пополудни трех последних дней знака Тагонн, но лишь при погоде сухой и солнечной…»

На этом манускрипт обрывался.

Он постоял посреди комнаты, раздумывая, не оставить ли что-нибудь на память. Нет, не нужно; Наурэ огорчится, узнав, что они разминулись.

«Прощай, Ученик».

Он вышел, притворив дверь. Тропа уводила дальше в горы, поворачивая на юг. И с каждым шагом все отчетливее становилось чувство тревоги.

Остановился на краю обрыва: тропа резко сворачивала вправо, на закат, вниз уходила острыми уступами скальная стена. Его охватило жгучее желание еще раз распахнуть бессильные больные крылья — хотя бы несколько мгновений полета, ветер примет и поддержит его, не может не поддержать — всего несколько мгновений, так мало — снова, в последний раз испытать это щемящее чувство… Преодолевая режущую боль, он распахнул крылья — ветер ударил в них, как в паруса, словно отталкивал от края пропасти, хлестнул по глазам, заставив зажмуриться.

«Учитель…»

Ортхэннэр?..

«Учитель, я ждал тебя, я жду тебя — столько лет… мне иногда кажется, что ты не вернешься, и тогда становится холодно и пусто, как ребенку, заблудившемуся в ночном лесу, продрогшему и обессилевшему… Мне был неведом страх — а теперь я боюсь, что ты не возвратишься. Я никогда не смогу сказать тебе этого — но если бы ты знал, если бы ты слышал меня сейчас, Учитель… Столько людей в твоем замке — а мне холодно и пусто, так одиноко, словно стою на равнине под ледяным ветром, и ветер летит сквозь меня — если бы ты мог услышать, если бы ты знал, как я жду тебя — бесконечны часы Бессмертных… Я знаю, ты там, где нуждаются в тебе, а потому даже наедине с собой не смею сказать, как ты нужен — мне… Я жду тебя — возвращайся, Учитель…»

Он прижался к камню щекой, вслушиваясь. Нет, больше ничего. Только горное эхо донесло — тень слова, шепот ветра, шорох осыпи — «Учитель…» А может, показалось.

Он пошел вперед — ощупью, не сразу решившись открыть глаза.

— Что ты? — Наурэ оглянулся на Единорога — тот казался статуей, отлитой из лунного света, только раздувались чуткие ноздри и мерцали миндалевидные глаза.

«Он был здесь. Ты не чувствуешь? У боли горький запах. И еще — кровь. Ты не чувствуешь?»

Только теперь Наурэ понял, что так тянуло его к дому.

— Учитель?! Он… был здесь? Как же я… Он вернется?

«Нет. Разве ты не слышишь? Терновник говорит — прощай… Он не придет больше».

Наурэ не хотел, не мог верить — и все же поверил сразу.

— Никогда… — шепотом. — Почему… Почему он не дождался меня?.. Может, я еще успею…

«Нет. Он ушел далеко. Он не хотел тебе боли».

— А это — разве это не боль?! — крикнул Наурэ, сжимая кулаки.

«Гэллэн…»

— Подожди… — Человек провел рукой по лбу, потер висок, начиная что-то смутно осознавать. — Ушел, говоришь ты?..

«Гэллэн… Он не хотел, чтобы ты сам увидел. Он больше не может летать».

Человек медленно опустился на землю.

— Почему?..

«Ирисы говорят… и лес. Я не знаю ответа, Гэллэн».

Человек долго молчал, потом с трудом встал на ноги, сделал шаг к дому — ссутулившись, бессильно опустив руки — и, внезапно обернувшись, крикнул в ночь:

— Учитель!..

Эхо подхватило отчаянный крик. Единорог подошел ближе и положил голову на плечо человеку, глядя во тьму миндалевидными печальными глазами…

Откуда ты взялся в моих снах, светловолосый? И почему я почти уверен — да нет, не почти, я просто знаю, что ты оттуда, из этой неведомой страны. Зачем ты приходишь ко мне? И если видения нам посылает Ирмо, то почему — мне, и почему именно этот ничего вроде бы не говорящий сон? И почему он тогда так будоражит, так тревожит? Или я слишком зачитался? Наверное, стоит уехать на время, хотя бы на пару дней, окунуться в обыденные повседневные дела или, наоборот, дать себе волю и наделать глупостей? Чтобы отвлечься от этого сна, такого простого, ничего не значащего — и почему-то важного для меня? Я засыпаю с подспудной мыслью — может, увижу его снова, и он наконец повернется ко мне, и я увижу его лицо?

Я хочу его увидеть.

Почему-то это важно…

Что он скажет мне?

И скажет ли?

ГЛАВА 20

Месяц гваэрон, день 7-й

Настроение у меня хуже некуда. Погода стоит сырая, промозглая. В каменных стенах просто невозможно. Борондир начал покашливать. Он вообще никогда не жаловался, но я сам тряхнул охранников и кое-кому как следует всыпал. Так что теперь у него ставят жаровню. Похоже, на него начинают смотреть, как на важную персону. Я не разубеждаю.

Сейчас я редко вызываю его. Дело у него есть, чернила, пергамент дают, а мне сейчас нужно дойти до событий, по которым я могу с ним спорить. Если я могу не понимать побуждений Валы, да еще в Предначальные Времена, то уж во времена деяний людей и эльфов и поступки, и побуждения я имею право оценивать с точки зрения человека. Я уже могу судить.

Мне кажется, что кто-то писал как бы «Противусильмариллион». Потому что каждая важная повесть имела столь же четко противопоставленную ей повесть в Книге. Зачастую разница была и не в оценке героев или событий, а в том, что побуждало их к действиям, и смысл от этого резко менялся.

Я все же не могу понять, чем эльфы так провинились перед Мелькором. Ну, род Финве. Но род Финве по пальцам можно перечесть. А остальные? Чем они провинились? За что они заранее приговорены? Разве Эллери Ахэ — не их собратья?

Я никогда не соглашусь считать эльфов слабыми, неспособными понять Арду и ее судьбу. С точностью до наоборот. Да, они иные. Но иногда их бывало легче понять, чем своих сородичей, людей… Впрочем, я сейчас не спорю. Нет смысла. Я просто читаю эту чужую повесть о том, что так давно знакомо — но по-иному…

ЭГЛЕДРО ИН ГЕЛИД — ИСХОД НОЛДОР

Написано опять же на синдарине, так что читаю без труда, просто как красивую повесть.

Розовый нежный жемчуг перекатывается, мерцая, в перламутровой чаше. Тэлери любят жемчуг. Их юноши и девушки часто далеко-далеко заплывают в море, поднимая со дна дивной красы раковины, и диковинные рыбы со светящимися плавниками играют с пловцами. Почти все Тэлери носят украшения из жемчуга, кораллов и раковин. Да и сам дворец Олве в Алквалондэ похож на огромную хрупкую белую раковину. Здесь вечные ласковые сумерки, и дворец тихо мерцает на берегу. Тихо набегают и отступают волны — это они поют? или это голоса Детей Моря, Тэлери? Даже тот, кто слышал пение Ванъяр, все же не может не поддаться странному, тревожному очарованию этих песен. Пение Ванъяр — для пиров, для праздников, для песенных состязаний; песни Тэлери — для размышлений, ласковой печали и манящей мечты…

Нэрвен задумчиво покачала головой:

— Какие песни… Почему, государь, так редко твои подданные бывают на пирах в Валмаре?

— Мы не очень любим громкое и яркое. И не слишком довольны покоем.

И вот чего же они тогда не отдали нолдор корабли? И не поплыли с ними? Был бы им непокой, но без кровопролития все-таки…

— Нолдор тоже.

— Нет. Вы ищете другого. Не столько находить, сколь подчинять и переделывать. Впрочем, не мне судить. Я не Нолдо. Прости, если я не так понимаю твой народ.

— Я сама уже не понимаю… Но ведь и я не совсем Нолдэ. Могу ли я называть тебя отцом, отец матери моей?

— Конечно, дитя мое. Но что тревожит тебя? Что случилось в Валмаре? Какая еще беда постигла Тирион? Я слышал уже об изгнании брата твоего отца. Печалюсь о горе Финве, но Феанаро достоин наказания.

— Отец мой, непокой поселился в душах Нолдор. Может, это воистину слова Мелькора подняли муть со дна наших сердец… Но, отец мой, как это ни ужасно — мне сдается, что во многом он прав! Или иногда истина и ложь идут по одной тропе? Может ли это быть? И как тогда отличить одно от другого? Знаешь ли, теперь мое сердце — как пойманная птица. Мне стало тяжело здесь. Что я могу? Все говорят — ты первая из дев Элдар, ты сильнее всех, умнее всех, прекраснее всех… Зачем мне это, если я ничего не могу? Ничего не могу изменить здесь так, как хотелось бы мне… Это, наверно, греховно, ведь нам говорили, что так начался путь Мелькора. Неужели мы в сердцах наших склоняемся к Тьме? Я боюсь себя, я не понимаю себя… Я хочу творить — творить в мире, покинутом нами. Что-то гонит меня туда.

— Но, может, так и должно быть? Не будет дурного, если ты откроешь думы свои Великим. Кому, как не им, знать о нас то, чего мы сами не знаем? Если это болезнь, то разве в Валиноре нет исцеления от любой горести?

— Нет, отец мой. Мириэль не вернулась.

Олве тяжело вздохнул.

— Не печалься. Ступай, откройся Великим. Не грусти, дитя мое.

Он налил из кувшина, сделанного из раковины, прозрачного зеленовато-золотого вина в чаши, и жемчужины закружились на дне.

— Это вино благословила Йаванна. Оно развеселит тебя. Не должно печалиться высоким духом! Дочь дочери моей, не печалься! Знай — если желания сердца твоего будут угодны Великим и если путь твой поведет тебя в Забытые Земли — не заботься о корабле. Он уже ждет тебя. Смотри!

Олве поднялся и шагнул к витражному окну, толкнул створку — и она бесшумно открылась наружу. Зеленовато-золотые, как вино, волны тихо покачивали серебристо-белые корабли, и их сонные паруса слабо вздувались и вновь опадали, словно спокойно дышали. Серебристо-пепельные волосы Олве тихо шевелил ветер, широкие рукава его белого одеяния напоминали крылья чайки.

— Вот тот, — указал король. — Это мой корабль. Я дарю его тебе, дочь дочери моей!

…А что же было потом? Эльдар не умеют забывать, нет им такого милосердного дара. Иногда невольно позавидуешь Смертным — им дано забвение. Или это возмещение за смерть? Одни Великие ведают…

…И медленно угас Свет, и звезды, как тысячи кровоточащих ран, испещрили небо. Угасал Свет, и вставал ужас в сердцах. Ночь бесконечная пала на Валинор, ночь, полная дымного чада факелов, ярости и боли.

Наверное, в хрониках все будет записано не так. Да и мудрые будут говорить по-другому — Элдар не забывают ничего, но не все, что было, дозволено запомнить. А было — застывшие, широко открытые глаза Финве, похожие на серое стекло. В первый раз Нэрвен видела смерть, и это было ужасно своей неестественностью. Настолько ужасно, что она даже поразилась своему спокойствию — она просто не могла воспринять этот ужас, факельный свет придавал всему вокруг кровавый оттенок раскаленной стали. Ей казалось, что Феанаро сейчас так же опалит каждого своим прикосновением… И была — окровавленная рубаха Финве в руках полубезумного от горя и ярости Феанаро, и он швырнул ее в лицо посланнику Валар, обвиняя их в этом убийстве, ибо они — родня Моргота. Тогда впервые прозвучало это имя — Моргот, и сын убитого требовал у родичей убийцы виру за отца. На него было страшно смотреть — и невозможно не смотреть. Страшно было слушать его — и невозможно не слушать. Как болью пронзает укус огня, так сам огонь рассеивает тьму — опасен и прекрасен; так речь и вид Феанаро заставляли подчиняться ему — не с неохотой, а с яростным жестоким восторгом. Артанис назвал ее отец, но сейчас она была воистину Нэрвен. И была клятва — та самая роковая клятва в чаду и огне факелов, в хищно-алом блеске обнаженных клинков… И — едва ли не страшнее ярости Феанаро — слезы Нолофинве, алые, как кровь, в отблесках огня. Он не клялся — но меч его, взлетевший к небу, был его клятвой — клятвой мстить за отца. Это было понятно всем и без слов.

Именно тогда она поняла, что все изменилось. Теперь она должна была уйти, хотя также не давала клятвы. Ее вела месть, но куда больше — жажда изменить этот мир так, чтобы не видеть с мучительной неотступностью застывшие глаза Финве, чтобы, вернувшись, сложить к ногам Валар мир, избавленный от боли, горя и злобы… Кто знал, что самое страшное зло свершится в Валиноре, что злом будут сами Нолдор, что это зло они понесут в Сирые Земли… Кто знал…

Она первая принесла Тэлери подробные вести о случившемся. Олве беспокойно вышагивал по залу:

— Теперь тебе нельзя плыть.

— Нет, отец мой! Именно теперь. На мне нет греха. Должен же быть хоть кто-то, кто сможет образумить их? Я их крови. Мне поверят. Ведь, если не это, они прибудут туда в великом гневе и ярости и сгинут все!

— Но…

Олве не успел ответить. В зал вошел эльф в серебристо-белом дворцовом одеянии и сказал, что Феанаро требует встречи…

Она помнила эту битву, короткую и страшную. Тогда Нэрвен воистину стала равной мужам, и кровь ее родичей до локтя обагрила ее руки. Это было страшно и красиво — убивать, и ужас в ее сердце боролся с восторгом. Помнила, как застыло все на миг, когда вдруг — глаза в глаза — она встретилась с Феанаро. Потом судьба развела их.

— Не стой на моем пути, женщина, — прорычал он.

— Я всегда буду на твоем пути! — крикнула она в ответ. Сзади кто-то застонал, Феанаро обернулся, и Нэрвен шагнула в сторону — на помощь Олве. А ведь ударь она тогда — все изменилось бы…

Нэрвен Артанис Алтариэль Галадриэль была, конечно, женщиной очень решительной и способной к суровым деяниям, но чтобы она была так кровожадна?

Олве был ранен, и она почти волокла его к кораблям. Нолдор уже облепили палубы, как муравьи, и лишь корабль самого Олве еще защищали. Резня была сзади, бой был впереди, оставался лишь один путь — пробиться на корабль. С десятком-другим Тэлери они проложили себе дорогу. Корабль отошел от берега, и оттуда они с бессильной яростью наблюдали за резней и за гибелью оставшихся кораблей, ненужных Нолдор.

— Иди за ними! — проговорил Олве. — Иди! Теперь я прошу тебя об этом. Покарай их ты, если Валар это допустили! Отомсти за нас, дочь моей дочери, Нэрвен!

Она молча стиснула руку Олве.

Насколько нам известно, мстительными были только Феанор с сородичами, но чтобы таким был Олве?

…В опустившейся на Валинор ночи, рассекаемой пламенем пожара, на берегу увидели Нолдор высокую мрачную фигуру Владыки Судеб. И голос, страшный и беспощадный, произнес приговор, сломавший предначертанное Эру:

— Отныне изгнаны вы из Валинора, и нет вам пути назад. Даже эхо ваших слезных молений останется здесь без ответа.

Да будет проклят род Финве, проливший кровь сородичей своих, и проклятье будет преследовать и род этот, и его последователей всегда и везде в Арде. Никогда не обладать вам тем, ради чего дали вы клятву, ибо это — цена крови. Все, что начнете вы, обратится против вас. Вы предали своих сородичей — ваша родня предаст вас. Вы пролили чужую кровь — захлебнетесь в своей. Вы обрекли других на смерть — смертные муки, горе и тяготы смертных познаете вы. Отныне испытаете вы все, что по вашей вине пережили другие — боль и страдания, муки душевные и телесные, предательство и скорбь, бессилие и поражение. И вы вернетесь в Валинор, и ваши души попадут в чертоги мои, и не будет им покоя, ибо я буду судить вас по деяниям вашим. Те же, кто не вернется в Валинор, оставшись в Средиземье, да будут им отвергнуты, и да узрят ничтожество свое в дни прихода тех, для кого Средиземье предназначено. Я, Намо, сказал. Да сбудется! Не все поняли слова Намо, но стало по слову его. И навеки заточены были в подземельях Мандоса потомки Финве, и воля Манвэ не могла вызволить их, ибо Валар не предлагают дважды…

Я как-то тоже не совсем понял слова Намо — ЭТОГО Намо. Во всех известных мне преданиях слова Пророчества — именно Пророчества, не Проклятия — Мандоса иные. Не столь жестокие, но более страшные.

К тому же проклятие пало на одного Феанора, о Финве речи не шло. Да и в чем остальные его дети виноваты? Арафинве остался в Валиноре, а Нолофинве был благороднейшим из королей, который поплатился за верность клятве. За что же их-то проклинать? Они не убивали собратьев. Они сами были преданы — но, в отличие от некоторых, мстить не стали…

— Я все равно уйду туда, — шептала Нэрвен. — Я поняла. Я — кара Валар. Я — меч в их руках…

В бесконечной ночи ушел от берегов Аман среброкрылый корабль. Благословенна была Нэрвен в глазах Валар, и раньше воинства Нолдор принесли ее волны к берегам Смертных Земель, во владения Кирдана.

Как было описать это одинокое странствие во мгле? Она одна была на борту. Она и ее думы, ее страх, звавший назад, к тронам Валар, в уютную спокойную безопасность. И ее жажда познания и странствий, сильнее которой нет ничего в мире. Как хорошо она понимала своего брата, Финарато… Где он сейчас? Нолофинве, если не отступится, вынужден будет идти через льды — другого пути нет, ведь кораблей уже не осталось. И вряд ли Тэлери будут помогать родне убийц, да еще и против воли Валар. Одинокие, покинутые всеми… Что осталось у них, кроме отваги и чести? Она хорошо знала — они не захотят потерять последнее… Значит, невиновным — самая тяжкая дорога…

Сквозь туманы и мрак, сквозь безвременье несся корабль, и ветер Эндорэ бросал ей в лицо пригоршни соленой влаги, ветер нес незнакомые, мучительно манящие запахи неведомой земли… И — звезды! Как их было много, как ярко горели они здесь! И казалось ей — это сама Элентари освещает ей дорогу. Воистину, добрая судьба сопутствовала ей, и довелось ей стать вестницей Валар…

А разве не так? Разве не с юной жаждой подвига и самостоятельного свершения уплывала будущая Владычица Лориэна и Хранительница Нэньи? Как все же любопытно — ведь явно нолдор не слишком по нраву тому, кто это писал, но не видно, чтобы он терпеть не мог, к примеру, Галадриэль. Почему? Или это выяснится потом?

А вот тут не хватало огромного куска текста. Верх листа был опален. Судя по почерку, это все было написано той же рукой. Как я понял, это уже события после прихода нолдор в Средиземье, после Сожжения Кораблей в Лосгар, после первой победной Битвы под Звездами и гибели Феанора, увлекшегося преследованием бегущих орков. Перед этим обрывком без начала вложен чистый лист, на котором написано:

НАРН МАЭДРОС ЭРХАМИОН — ПОВЕСТЬ О МАЭДРОСЕ ОДНОРУКОМ

…И в тот же час, когда смерть настигла Феанаро, к сыновьям его пришло посольство Мелькора, Властелина Тьмы, с предложением мира.

Тогда Маэдрос Высокий, старший сын Феанаро, так сказал братьям своим:

— Ныне должно нам поступить так: сделаем вид, что согласны вести переговоры с Морготом, и встретимся с его посланниками в назначенном месте. Мыслю я, что предложение мира не больше чем ловушка, в которую хочет заманить нас Враг. Но мы не так доверчивы и глупы, как полагает он: не посольство, а войско пойдет со мной. Если все обещания Врага — ложь, никто из слуг Моргота не вернется в Ангамандо. Если же нет — мы захватим пленных и будем диктовать Врагу свои условия…

Он не договорил. Но одна мысль возникла как у Маэдроса, так и у братьев его: повод для переговоров слишком весом, быть может, сам Черный Властелин будет вести их. Тогда, Нолдор не сомневались в этом, удастся схватить и самого Моргота. Доставив его в Валинор, Нолдор вполне могли рассчитывать на прощение и милость Валар. Кроме того, сыновья Феанора получили бы и Сильмариллы, ради которых покинули Валинор и из-за которых были прокляты Мандосом.

Потому отборное войско Нолдор сопровождало Маэдроса. Но эльфийский отряд не остался незамеченным. Когда известия достигли Мелькора, с ледяной яростью в глазах он сказал:

— Я дал потомкам проклятого рода последнюю возможность изменить их судьбу. Если они не хотят решать дело миром, я буду говорить с ними по-другому.

Так и случилось, что оба посольства явились в сопровождении войск; но войско Мелькора было больше, и были в нем Ахэрэ. Засады не было. Была стычка, в которой погибли эльфийские воины. Но, по приказу Мелькора, Маэдрос был взят в плен и доставлен в Аст Ахэ. Тогда братья Маэдроса отступили в укрепленный лагерь в Хитлум, Туманной Долине.

И в то время снова пришли к ним посланцы Мелькора, дабы возвестить волю его:

— Так говорит Мелькор, Властитель Тьмы, к Нолдор из рода Финве, сыновьям Феанаро. Да будет Маэдрос заложником в Аст Ахэ до той поры, пока Нолдор не прекратят войну и не покинут эти земли; да возвратятся они на Запад или же уйдут на юг Эндорэ.

А разве он не знал, что им некуда идти? И чего же он ждал от них, когда он убил их деда, а его… ахэрэ убили их отца? И чтобы они, как овечки, все ему простили и ушли? Он сам проклял целый род, даже еще неродившихся, невинных — а Дети Феанора пришли требовать ответа за дело. Он же просто вынуждает их поднять против него оружие! Ну, конечно, он сразу станет обиженной стороной и с чистой совестью начнет всех вырезать. Проклятый род, понятное дело…

Но так решили сыновья Феанаро, братья Маэдроса: Моргот обманет их и не даст свободы Маэдросу. Вернуться в Валинор они не могли: проклятье Намо и клятва Феанаро равно удерживали их. Не желали они ни прекращать войн с Врагом, ни покидать земли Белерианда, которые хотели подчинить себе и где желали основать королевства потомков Финве. Жажда власти, стремление вернуть Сильмариллы — достояние их рода, желание отомстить Врагу — все это в их глазах стоило много больше, чем жизнь их старшего брата.

Главой посольства Мелькора был человек с Востока именем Улф. Впервые Элдар Валинора видели человека; но им не было дела до того, что за существо перед ними.

Он был посланником: его выслушали.

Он был посланником Врага: выслушав, его обезглавили.

И тело его отдали псам, и голову его швырнули к ногам сопровождавших его.

Эльфы Запада впервые увидели людей, когда их встретил Финрод. Ну, положим, сыны Феанора на самом деле увидели человека и обезглавили — но не заставили же они молчать все свое войско об этом деянии? Ведь многие из их воинов, недовольные вождями, уходили от них и даже с оружием против них поднимались! Неужели они ТАКОЕ утаили бы? Вряд ли. Да и вряд ли вообще такое было. Слишком уж часто противники Мелькора убивают его посланников. Конечно, сыны Феанора, если так можно сказать, безумные эльфы — но не до такой же степени! Одно дело — Куруфин, Келегорм и Карантир, а остальные вполне себе приличные государи были.

Когда Мелькор узнал о смерти посланного, боль и холодная ярость поднялись в сердце Валы; и, услышав решение сыновей Феанаро, приказал он привести Маэдроса.

— Что мне делать ныне с тобой, Нолдо, потомок Финве, сын Феанаро? Ты видел сам: братья твои отреклись от тебя. Я не хочу убивать тебя — в этом нет смысла. А отпустить тебя, — Вала прикрыл глаза и стиснул руки, но голос его был ровным, — отпустить тебя не могу.

— Делай что хочешь, убийца, раб, падаль! Подлостью удалось тебе захватить меня в плен…

— Ты забываешь, Нолдо, я предлагал мир. Вы выбрали — войну.

— Род Феанаро еще отомстит тебе!

— Род Феанаро? — жестко усмехнулся Вала. — Знаешь ли ты, кто была его мать?

— Мириэль Сериндэ была Нолдэ!

— Среброволосая и темноглазая? Таили Мириэль была из эльфов Тьмы, и в твоем отце — половина их крови.

Опять! Ну с чего они взяли, что все эльфы — на одно лицо? Это же прямо как та самая Йаванна — «рыбы должны быть покрыты чешуей и плавать». А эльфы должны быть трех разновидностей — золотоволосые и сероглазые, темноволосые и сероглазые, сребровласые и сероглазые. Все. Других не бывает. Точно этот летописец эльфа ни разу не видел. Что еще более странно, если принять, что писалось все это во Вторую Эпоху, когда эльфы еще жили рядом с нами и даже приплывали в Нуменор. Кстати, по преданиям, Маэдрос, Амрод и Амрас были рыжие, это и в хрониках, и в преданиях не раз упоминается… И говорится еще, что цвет волос унаследовали они от своей матери Нерданэль, а отнюдь не от Мириэль Сериндэ и ее сородичей, если таковые были.

— Ты лжешь!

— Лгу? Посмотри на своих братьев! Маглор умеет слышать песни мира — так же, как они!

Ну, они же тоже эльфы как-никак. И Валар их тоже кое-чему учили. Так почему бы им не быть не хуже Эллери?

— И разве никогда тебе не казались черными глаза Келегорма? А Карантир — единственный среди Элдар — смуглый, как и брат Таили, у него такие же волосы — черные с отливом в огонь.

— У Мириэль не было братьев!

— Был. Его имя было Ахтэнэр. Он был казнен по приговору Финве. В Валиноре. А сестра ее, Ориен, погибла здесь.

— Лжешь!

— Лгу? Посмотри на Амрода и Амраса: разве они Нолдор по духу? Их волосы светлее, чем у Тэлери, и отливают серебром. Они могли бы стать говорящими-с-травами или слушающими-землю…

— Лжешь! — Маэдрос дрожал от гнева и бессилия.

— Лгу… — Вала неожиданно грустно улыбнулся. — Мириэль — Таили Мириэль — приходила ко мне — там, в чертогах Мандоса…

— Молчи! Как смеешь ты, беглый раб Валар, позорить наш род?! Радуйся, что я не могу загнать тебе назад в глотку твои лживые слова! Будь ты проклят! Я еще увижу кару, которая постигнет тебя; гнев Валар падет на тебя, и ты еще будешь молить о пощаде — помнишь, так уже было?

— Замолчи! — Вала пытался справиться с собой.

— …И будешь ты висеть, закованный, на горе Таникветил, как…

Маэдрос осекся. Мелькор стремительно поднялся с трона, шагнул к нему, и эльф невольно закрыл лицо руками, словно хотел защититься — от чего? От смерти? От удара? От взгляда Мелькора?

Вала заговорил. Голос его был ровным и страшным. Без интонаций. Неживым.

— Славный подвиг. Гордость вашего рода. Конечно, тебе рассказали об этом. Но ты сам избрал себе кару. Ты испытаешь то же, что и они. Изведай боль тех, о ком вы не желаете помнить, внук Финве.

И по приказу Мелькора за правую руку на стальной цепи повешен был Маэдрос на одном из пиков черных гор.

Сначала он молчал. Потом выворачивающая суставы боль стала сильнее его, и он начал кричать. А потом от муки полубеспамятство охватило его.

Не выдержал Мелькор.

— Освободите его! Освободите, снимите с него цепи — пусть идет куда хочет! Пусть уходит! Я не могу этого вынести!

Вот пример милосердия — освободите, потому, что Я не могу этого вынести. Прекрасно!

— Он получил по заслугам, Властелин, — жестко сказал Гортхауэр.

— Отпусти его, — ответил Мелькор. Однако посланные вернулись ни с чем.

— Нас опередили, Властелин…

Фингон опередил. Тоже проклятый. Ничего не испугался, в одиночку пошел…

Кстати, в преданиях говорится, что у него волосы были русыми. И что он заплетал их на висках в косы…

После прочтения этих повестей мне опять стало как-то мерзко на душе. И что с того, что я уверен в том, что было не так? И что Маэдрос был благороден и отважен? И что Мелькор поступил не менее подло, чем его противники, что бы там ни говорили? И что разный цвет волос и глаз детей Феанаро совсем не доказательство тому, что их мать была из Эллери Ахэ? И что тот, кто это писал, никогда не видел в своей жизни ни единого эльфа — иначе знал бы, что и волосы, и глаза у них разные, как и они сами. Читал я писания одного, с позволения сказать, путешественника, для которого все люди Востока были на одно лицо — косоглазые и кривоногие. Так он всего дня три с ними и общался. А тот, кто это писал, вообще все знал понаслышке.

Что с того, что я все это знаю? Или, точнее, уверен?

Борондир, естественно, спросил — а вы сами-то эльфов видели? Так почему же вы так уверены в своей правоте?

А вы, сударь мой, тоже их не видели и тоже знаете все с чужих слов.

И кто из нас более прав?

И тогда мне вдруг захотелось взять этого упрямца за шиворот, тряхнуть хорошенько и… и бежать вместе с ним отсюда. Чтобы самим все увидеть, чтобы я мог с полным правом сказать ему — смотри, смотри своими глазами, ты же сам говоришь — не верь тому, что пишут в хрониках, верь себе! Так почему же…

Потому, что он арестован, а я сейчас должен решить, что с ним делать.

Я уже решил.

Но боюсь себе в этом признаться.

Я слишком привык жить спокойно…

ЧАСТЬ III

ГЛАВА 21

Дата — а назгул его знает, какой сегодня день.

Месяц вроде бы хитрон, 35-го дня.

Весна, короче, близится

Я уже несколько ночей не спал, потому как господин Линхир поручил мне совершенно особую работу, и в ней, скажу прямо и честно, я не преуспел. Дело было деликатным и касалось личности господина первого советника. Его не называли по имени, он предпочитал быть — Советником. При дворе он был довольно давно, но выдвинулся где-то с полгода как. Я видел его несколько раз. Человек без возраста — ему могло быть с одинаковым успехом и с полсотни, и под сотню. С пышнейшей белой бородой. Этакий вечный благообразный мудрец. Мнения о нем были самые разные — от нескрываемого восхищения, вплоть до обожания, до резкого неприятия. Но — ни одного среднего мнения. Откуда он взялся при дворе — вот тут ничего ясного сказать было невозможно. Конечно, не с улицы пришел. Но все концы как-то терялись. Кто его представил? Откуда он вообще взялся? Как он сумел так незаметно возникнуть и так смиренно держаться в тени трона, что даже господин Линхир спохватился только сейчас?

Надо сказать, что я сумел выяснить только то, что Советник родом из Арнора, как и я. Или, по крайней мере, явился оттуда. Он точно происходит не из высокого рода — иначе я знал бы, и не из богатой семьи — я тоже знал бы, и не из ученой братии — и это я тоже знал бы. Все ниточки как-то незаметно обрывались — и связать их воедино или проследить до конца пока возможности не было. Так что я отчитался в неудаче, раздал задания своим людям — а их у меня всего-то двое — и снова засел за Книгу. Вопрос о господине Советнике я оставил пока открытым, но это не значит, что я оставил его вообще. Я не привык бросать дело на полпути, тем более если тут есть тайна. Повременим пока. Позже, может, что и откроется.

Чем дальше я читаю, тем сильнее меня занимает вопрос об отношении к Мелькору. Это обожание и постоянная боязнь хоть чем-то его оскорбить. Может, он и вправду излучал некое обаяние, которое заставляло людей и Эллери полностью доверяться ему? Я с трудом могу представить себя на месте его ученика. Я понимаю, что, к примеру, на Востоке отношения ученика и учителя всегда основаны на полном подчинении и полном доверии ученика к учителю. Учитель всегда прав. Может, от Мелькора это и пошло?

Я почитал своих учителей. Но я никогда не относился к ним — так. Обожание — слепо. Оно исключает уважение за настоящее дело. Я мог ненавидеть своего домашнего наставника, который порол меня то и дело за безобразия, но он замечательно умел втолковывать азы. Я насмешничал над своими университетскими учителями — но почитал их за знания и умения их передать. Я первое время хотел придушить нашего десятника, который измывался над нами на плацу и орал на нас: «Ленивые уроды, вы что, хотите жить вечно?» Я — хотел жить, пусть и не вечно, и его наука как раз и спасла мне потом жизнь…

А наука Мелькора не спасла жизни его ученикам. Валар увели эльфов в Валинор, спрятав от тягот мира, как говорил Мелькор, чтобы сделать из них себе красивые живые игрушки. Но разве то же самое не делал Мелькор? Эллери — разве они погибли не потому, что были не способны противостоять этим самым тяготам? Представьте себе — Мелькор сдался, его увели в Валинор судить, Гортхауэр тоже за ним последовал, а они остались одни. И что? Смогли бы они сражаться с орками? Да никогда. То есть без Мелькора и Гортхауэра им пришел бы конец. А вот нолдор, плюнув на Валар, прости, Единый, уходят в Средиземье — одни, без поддержки, без помощи, в неведомые земли, к неведомым опасностям — и в первом же сражении бьют орков так, что дай Эру! Стало быть, чье учение лучше? Кто самостоятельнее?

Эллири — тоже живут в земле, отгороженной от всего мира. Что с ними станет, если преграда вдруг однажды падет? И зачем они — такие? Чтобы у Мелькора был свой милый садик, где он сможет быть добрым учителем. Разве эта земля — не игрушка для него?

Но это все о народах, которые он, почитай, создал. А ведь на его стороне были людские племена и целые народы, уже имевшие за плечами не одну сотню лет самостоятельной жизни. Я примерно могу предположить, чем он привлек их. И вот теперь передо мной повести о них.

Плотные листы шелковистого белого материала, сшитые поначалу, видимо, в отдельную тетрадку и потом уже вшитые в книгу. Перед ними был лист пергамента с рисунком черной тушью, а под ним надпись на ах'энн.

АСТ АХЭ — ТВЕРДЫНЯ ТЬМЫ

Ангбанд, Железная Тюрьма, оплот Зла. Удушливый дым, вызывающий в воспаленном мозгу кошмарные, лишающие разума видения, вьется над Тангородрим — над горами, чьи обломанные ядовитые клыки впиваются в истерзанное небо. Кто вернется назад из тех, за кем с лязгом сомкнулись железные челюсти Врат Ангбанда? Страшны мрачные подземелья, подобные лабиринтам, где лишь звон тяжелых мечей и хриплый лай команд да горестные стоны узников. Здесь обитель порождений бездны, орков; здесь измысливают чудовищные мучения для пленных, пытки, ломающие тело, калечащие душу, сводящие с ума. Здесь царство ужаса и ненависти. Здесь оплот того, кому неведомо милосердие, для кого честь — лишь пустой звук: Черного Врага Мира, Моргота.

Аст Ахэ, Твердыня Тьмы, замок скорбной мудрости. Ночью густой туман окутывает бесснежные Горы Ночи, Гортар Орэ, навевая печальные, странные видения. Стройные гордые башни, словно высеченные из мориона и обсидиана, вырастают из скал, устремленных в небо. Кто вступит во врата Аст Ахэ — что увидит он, что изведает он? Бесконечны анфилады сумрачно-прекрасных высоких залов, высеченных в камне, где невольно тише начинают звучать голоса и редко звенит серебро струн. Здесь не поют веселых песен менестрели: горькая память и высокая скорбь в их балладах, светлая печаль по ушедшим навсегда. Здесь не место бессмысленной жестокости, здесь властвует суровый закон чести. Здесь оплот того, кто стал учителем и защитником людей: Черного Валы Мелькора.

Воин Тьмы посмеется над нелепыми страшными сказками об Ангбанде. Верный сочтет безумцем говорящего об Аст Ахэ. Где правда, где ложь? Кто сможет пройти по грани между Светом и Тьмой, кто посмеет увидеть истину?

…Стать воином Аст Ахэ — великая честь, которой удостаиваются лишь лучшие. И каждый мальчишка в землях Властелина Тьмы мечтает, что в восемнадцать лет вступит в Черную крепость как воин Аст Ахэ. Каждый верит, что его тут же пошлют в бой, каждый готов отдать жизнь за Властелина. Но лишь на пятый год можно стать одним из Черного Воинства — многое должен постичь юноша, прежде чем сможет он сказать о себе: «Я — воин Аст Ахэ».

Воины Аст Ахэ не носят блистающих доспехов и ярких плащей. Одежды их черны, как скорбь, и нет гербов на их черных щитах. В бою каждый из них стоит десятерых, но жестокость чужда им. Никто из Черных Воинов не откажет в милости раненому врагу, никогда кровь женщины, ребенка и старика не обагрит меч воина Аст Ахэ.

Воины Аст Ахэ — ученики Властелина. Честь для них дороже жизни; они мудры, и вожди прислушиваются к совету Черных Воинов.

Ты можешь быть простолюдином или сыном вождя: для Аст Ахэ равны все, и сын вождя может остаться простым воином, а простолюдин — стать предводителем войска. Аст Ахэ нужна твоя сила, твой ум, твой талант, твое сердце: иных заслуг нет, иной меркой не меряют здесь людей. Воин Аст Ахэ — справедливость и мужество, мудрость и твердость. Воинство Аст Ахэ — щит Властелина для тех людей, которых называют «низшими»; меч Властелина, разящий врагов.

Пройдет десять лет, и ты сможешь покинуть Аст Ахэ: другой займет твое место. Ты можешь остаться, но в Аст Ахэ нет стариков. Тот, кто чувствует приближение старости, — уходит. И до конца жизни его будут почитать люди, а вожди и старейшины — прислушиваться к его советам.

Ибо на всю жизнь для людей он — воин Аст Ахэ.

Дальше — хотя и было видно, что писалось той же рукой, — почерк менялся. Насколько я понял, здесь было использовано начертание, применявшееся при писании самого сокровенного — дневников, 'писем другу, стихотворений.

Что связывало нас? Братство. Слово это говорит все — и ничего. Все воины Твердыни были братьями. Я не скажу, что узы, связующие таэро-ири, крепче кровных уз: они — иные. У Твердыни одна душа, одно сердце. И все мы — одно.

Мы не были — да и не могли быть — одинаковыми. Похожи были лишь тогда, когда впервые приходили в Аст Ахэ: мальчишки, жаждавшие подвигов и великих свершений. Во всех юных жажда эта неистребима. Но, хоть меньше трети становится воинами Меча, мало тех, кто покидает Твердыню в разочаровании. Он учит нас ценить дар, живущий в каждом из нас.

Я сказал — «он учит»? Но учимся мы у Таэро-ири — искусству честного ремесла. Он же просто — есть. И потому мыслю я, что никогда в грядущие века не будет ничего подобного Твердыне, ибо душа ее и сердце ее — Тано.

Мы не думали об этом. Когда впервые видишь сосну на горной вершине, открытой ветрам, сжимается сердце от неясной тревоги. Но проходит день, другой — люди привыкают, тревога оставляет их. Мы не боялись за него. Для нас он был всегда; в нас не рождалось мысли, что его может не быть. И сейчас мне странно говорить — он беззащитен…

Дар же свой мы не выбирали; редким был он ведом прежде, чем мы приходили в Твердыню. Не знаю, как умел он раскрывать этот дар. Должно быть, странно будет узнать потомкам моим, что предок их был не воителем, но Мастером Флейты, что рукоять меча не столь привычна была рукам моим, сколь поющее дерево и сталь резца. Однако же всех нас учили владеть мечом — а потому на рассвете я отправлюсь в путь, из которого, ведомо мне, не вернусь, как не вернется и никто из нас.

Тот, кто будет читать эти строки, — да узнает он: не было Зова и не было приказа. Но и помыслить не могу о том, чтобы остаться. Тяжело объяснить, что ведет нас в бой, из которого не выйти живым. Быть может, в грядущие времена скажут, что узы таэро-ири стали проклятием нашим, цепью, увлекшей нас к краю пропасти и дальше — в бездну. И мне не разубедить их: никому из таэро-ири не суждено надолго пережить падение Твердыни.

Мы оставались — таэро-ири а т'айро-ири — до последнего часа своего. Мы не знали одиночества ни в жизни, ни в последние мгновения перед шагом за Грань. Но не сможет жить тот, кто лишился души, из чьей груди вырвали сердце. Когда оборвутся нити, связующие нас, мы — не сможем быть. Ни к чему оттягивать час смерти.

Пусть покажется это странным — мы идем на смерть, потому что не хотим умирать. Не хотим умирать в пустоте одиночества. Узы родства не заменят уз т'айро-ири.

Нарекут ли нас безумцами или героями — об этом не хочу думать. Никому не дано понять, что ведет нас, — я бессилен объяснить и нет слов, чтобы рассказать. Поймет лишь испытавший.

Так записал я, Хоннар эр'Лхор, в год от Прихода в Земли Севера 716-й, в последний год Твердыни, сего дня пятнадцатого знака Таили.

Я отодвинул Книгу. Вот. Взгляд с другой стороны. Взгляд наших противников. Взгляд побежденных.

Великие Валар, как же это мне напоминает… муравейник. Неспособность существовать самостоятельно… Неужели он и людей сумел лишить воли к самостоятельному существованию, подчинив их себе полностью? Когда погиб Нуменор, наши предки нашли в себе волю жить даже после такой потери. Жить и хранить память. И ныне я говорю — я нуменорец. Хотя Нуменора уже давно не существует…

Тут много будет крови и жестокостей. И, конечно, в этом будут виноваты эльфы, неспособные понять величия замыслов Учителя, и наши предки. Эдайн. Ну что ж, я читывал харадские хроники и повести. А уж если почитать то, что осталось от последних лет Нуменора, — так там и похлеще будет.

Я невольно посмотрел на пухлые, тщательно пронумерованные и надписанные тома документов из Умбара и Гондора времен государей-отступников. Я в свое время весьма пристально их изучал — надо сказать, сухое изложение событий иногда куда сильнее действует, чем самое кровавое, самое жестокое описание.

Как ни страшно это звучит, я привык к жестокости. И к бесстрастной жестокости отчетов, и к жестокости полной чувства повести.

Но я, пусть это звучит самонадеянно, достаточно… м-м… неглуп, чтобы из-под кровавого слоя чувств извлечь зерно истины. Их, истин, много бывает даже в одной фразе. Но здесь главная истина в том, что мы — похожи. Стало быть, я сумею их понять.

Я хочу понять.

Я — смогу.

АХА — НАЧАЛО

…На этот раз Волк забрался далеко на юг, к озерам. Недаром забрался, довольно думал он про себя: зверье здесь непуганое, а в озере рыбины водятся — загляденье: одну он добыл — руками поймал, подцепив под жабры, — прямо у берега в мелкой, по колено, воде — здоровенная, и чешуя отливает полированной медью. Рыбину он спек на углях, скупо посыпал горячее розоватое мясо крупными серыми крупинками соли и съел. Всю. Кости только остались да пригоршни три крупной медной чешуи — хоть монисто делай. Вечерело, торопиться было некуда, а потому Волк, которого от сытости тянуло в сон, пристроился у костра, завернулся в меховой плащ — осень есть осень, по ночам подмораживает иногда — и заснул.

Сладко спалось на сытый желудок, и проснулся Волк, только когда солнце уже стояло высоко над горизонтом. Полежал немного — на осенний холодок из-под теплого меха, говоря по чести, не хотелось совсем, — потом решительно поднялся, потянулся блаженно…

И тут увидел.

Черные, нет, очень темные, как дымчато-просвечивающие кристаллы, в которые шаманы смотрят, чтобы видеть духов ушедших, прямо из тела горы вырастали башни — в зубчатых венцах, с тонкими иглами шпилей. Кое-где меж башнями были переброшены легкие кружевные мосты, арки, вились высокие лестницы… И все это казалось — живым.

Что-то я не понимаю — Гортхауэр ведь вырастил достаточно страшный замок, да и описания времен Белериандских Войн говорят отнюдь не об ажурном легком сооружении… Или, может, он подошел с севера, а там фасад был совсем иной? Угрожающий — для врагов, манящий — для тех, кого надо было привлечь?

Волк долго разглядывал это, неведомое, невиданное, пытаясь понять. Что ж это творится-то? Вечор еще не было ничего такого, и вот — нате вам… Он сдвинул брови, теребя тонкий ремешок оберега, задумался тяжело.

И тут вдруг его осенило: это бог. Потому что больше никому не под силу выстроить за ночь вот такое. Бог поселился у Трехглавой Горы, Небесный Вождь, Ннар'йанто.

Волк, не отводя глаз от невероятного чертога, подхватил копье и двинулся на север, то и дело оглядываясь через плечо — не исчезло ли чудо. Надо было спешить. Надо было рассказать людям — он вернулся, Небесный Отец ирайни-Лхор…

…И, разумеется, никто ему не поверил. Старейшины, и вождь, и колдун — все они выслушали его рассказ. Внимательно. Не перебивая. И — не поверили. Потому что никто с незапамятных времен не видел богов, ходящих среди людей.

И конечно, не поверили молодые охотники, которым за чарой медового хмельного напитка уже заплетающимся языком Волк поведал о горной обители. И тогда, ударив кулаком по дубовой щербатой столешнице, Волк побился об заклад на копье, охотничий нож и голову в придачу, что не врет.

Копье было доброе, нож — прадедовский еще, из странного светлого железа, которое не брала ржа.

Ойе! Да чему же было Мелькору тогда их учить, ежели у них ТАКОЕ железо было? Это они еще до него выплавляли железо, подобное тому, что делали эльфы да гномы времен расцвета Эрегиона!

И еще — «Небесный Отец вернулся»… Значит, они его и прежде знали? Значит, знали… И те, кто поклонялся ему и принимал его дары, и те, кто бежал от его Тени…

Голова немедленно была признана наименее ценным и как заклад отвергнута с негодованием.

— А ты отведи туда — поглядим! — веселился Дарайна, второй сын вождя.

— И отведу! Хоть поутру! Хоть прям счас!

— И отведи!

— Отведу! — рявкнул Волк и еще раз с размаху шарахнул кулаком по столу. Для убедительности, надо полагать.

Вызвались чуть не все — «непременно поутру», как заявил Дарайна. На трезвую голову, однако ж, поостыли: с Волком идти решили человек пять, да и те поход отложили на пару дней.

— Чертоги там, не чертоги, — рассудительно басил Борг-Медведь, — а коли охота хорошая — что ж, можно и сходить… только, того… собрать надо кой-чего в дорогу — путь-то неблизкий…

…Всю дорогу Волка не оставляла мысль, что чудо невиданное как явилось, так и пропасть может — поди докажи потом, что не примерещилось… он уже и сам не был в этом уверен: Дарайна зря времени не терял и неустанно веселил компанию рассказами о разных героях, которые, мухоморчиков нажравшись, беседовали с богами, летали по небу и прекраснейших дев из небесных чертогов… того… ну, ясно, в общем. И никто, представляете, ну совершенно никто почему-то им не верил! С чего бы это?..

А он был молодым Волком. И Волчонком его перестали называть всего полтора года назад. И жгуче благодарен он был иро-Бъоргу за его: «Ладно, парень, дойдем — поглядим, чего там за чертог такой…»

И поглядели. Волк в душе возблагодарил Ннар'йанто — подумать страшно, что было бы, если бы это чудо пропало! Да Дарайна его б после этого со свету сжил своими насмешками — и так солоно пришлось… Чувство облегчения было столь велико, что он почти не ощутил того благоговейного восторга и изумления, которое испытал в первый раз. Зато остальные!.. Волка так распирало от гордости, будто он сам, собственноручно построил горный замок.

Дарайна, пришедший в себя первым, предложил посмотреть на это вблизи; подумав, остальные согласились с ним — не без затаенной робости, надо признать. Однако издавна известно, что молодые парни готовы полезть хоть в ледяную преисподнюю, хоть Великому Змею в пасть, только бы их не сочли трусами.

— Вы кто? — раздался внезапно звучный низкий голос.

Все шестеро обернулись мгновенно — и остолбенели.

Потому что позади них стоял неизвестно откуда появившийся высокий человек в черном с головы до ног, а рядом с ним — громадный волчище, тоже черный, с невиданными изумрудно-зелеными глазами.

Взгляд у волка был человеческим. Почти.

А с загорелого обветренного лица человека смотрели сияющие, ледяные глаза. Нелюдские. Совсем.

— Ирайни-Лхор, Дети Волка, — отважился ответить Волк: в горле мгновенно пересохло. Глаз от незнакомца отвести он не мог. Не получалось. Хотя понятно было, что такое откровенное разглядывание незнакомец вполне может воспринять как оскорбление.

Талию светлоглазого стягивал наборный пояс из драгоценного, тонкой работы серебра, плащ его был сколот на правом плече серебряной же застежкой с сияющими, невероятной чистоты и прозрачности адамантами, а иссиня-черные прямые волосы через лоб были перехвачены обручем светлого металла.

А еще — на поясе у него был кинжал с рукоятью из двух переплетенных змей.

А еще — он был красив.

Нечеловечески.

Стало быть, эти дикие люди уже и по серебру умели работать, и адаманты обрабатывать — а то как бы признали, что есть что? И кто их ЭТОМУ научил? А вдруг — эльфы-авари? А?

И тут благоговейное молчание нарушил Борг — поскреб в затылке и бухнул:

— Так ты чего же… это… Небесный Волк, значится, что ли?

— Нет, — помедлив немного, ответил незнакомец. — Я — его… спутник.

— Угу, понятно… — прогудел Борг. — А как, к примеру, звать тебя, спутник?

— Гортхауэр, — ответил незнакомец.

— Гортхаар, значит, — повторил Борг. И замолчал.

И тут по спине Волка пополз зябкий холодок: он осознал то, что должен был понять с самого начала.

Незнакомец говорил с ними, не разжимая губ.

За Горами Ночи на севере жило к тому времени семь кланов-иранна: золотоглазые илхэннир, ведущие род свой, как говорят, от Иллаинис — богини Ночи в обличье совы, Волки — Лхор — черноволосые, со странными зелеными, приподнятыми к вискам глазами, Рыси, Медведи и Вороны, Ястребы и Дети Молнии. И множество мелких родов — Ласки, Олени, Соколы… Враждовали и замирялись, объявляли кровную месть и вводили в семьи женщин других родов — только Вороны неизменно держались особняком, не торопясь привечать чужаков и неохотно допуская их в земли у подножия Гор Солнца, которые считали своими. Сильнейшими из Семи считались дети Иллаинис и ирайни-Лхор. И когда молодые охотники принесли весть о возведенной в горах за одну ночь обители бога — кому, как не вождям, было первыми приветствовать его? Однако жене предводителя Сов через пол-луны подходил срок родить, а потому в путь отправился ннар-Хоннар эр'Лхор-йанто…

…Вождь настороженно огляделся по сторонам, потом уселся на пол, скрестив ноги и положив меч на колени:

— Эти чертоги — твои, ннар-Гортхаар?

— Нет. — Майя помолчал немного, вспоминая подходящее слово в языке народа Лхор, не нашел и закончил: — Моего Тано.

— А кто это — твой… тханно?

Гортхауэр помедлил с ответом:

— Он был одним из тех, кто создал этот мир.

— Значит, тханно — твой бог, а ты — его жрец. Так?

— Нет, могучий Хоннар эр'Лхор. Если позволишь, я объясню тебе…

— …Твои слова — мудрость, Гортхаар; но ты не объяснил. Говоришь — он вместе с богами творил мир. Говоришь — может приказать ветрам, морю и камню. Говоришь — ему служат духи. Говоришь — он не бог. Не могу понять. Его можно видеть?

— Его нет сейчас здесь. Я не знаю, когда он вернется. Может, на рассвете. Может, к концу этой луны. Может, через десять лет.

— Он не знает смерти?

— Мы бессмертны.

— Как наши боги: он могуч, бессмертен — и его нельзя увидеть. Наши боги тоже не являются людям. А ты, значит, не жрец, тоже дух, который служит ему?

— У ваших духов есть кровь?

— Нет… — Лицо вождя осталось неподвижным, но в глазах появилось недоумение. Гортхауэр улыбнулся, вытащил кинжал из ножен — вождь положил руку на рукоять меча — и острием провел по руке чуть выше запястья. Из узкой ранки выступила капля крови.

Хоннар подался вперед, сдвинув брови, потом схватил его за руку — недоверчиво осмотрев ранку, провел по ней пальцем, стерег алую каплю, лизнул палец…

— Не понимаю. У духа не может быть тела человека. Если ты — человек, почему говоришь, что не знаешь смерти? Если дух — почему у тебя кровь? Не понимаю…

Задумался:

— Говорили — на юге за горами живут колдуны с холодным огнем в глазах. Говорили — они не знают смерти. Ты — из них?

А кто говорил? Очень любопытно, кто им такого порассказал. Насколько я знаю, когда к людям пришел Финрод, они смотрели на него не со страхом, а с восхищением. Более того, приняли его за одного из Валар. Даже те, кто побаивался эльфов, вроде наших союзников рохиррим, не потому их страшились, что те, мол, колдуны с холодным огнем в глазах, а просто… ну, непонятные они. Но это в какую эпоху! В Третью такое отношение было, а в прежние времена люди и эльфы еще отнюдь не настолько разошлись, чтобы, стать непонятными друг другу. Вообще любопытно — Финрод сразу вызвал у людей приязнь, а вот его сестра спустя несколько тысяч лет — уже непонятна людям, и те страшатся ее величия… И мы, и они изменились…

— Нет. Я… — Гортхауэр умолк. Он смотрел на что-то за спиной Хоннара, и лицо его менялось, становилось моложе, светлее, и теплели ледяные глаза. Хоннар обернулся стремительно, вскочил…

И медленно преклонил колено, не отрывая глаз от лица вошедшего.

Нет, Мелькор и вправду какими-то чарами околдовывал всех, кто к нему приходил, — что же все так на колени-то стремятся упасть? Кстати, хороши же они с Гортхауэром были в глазах людей, если те их приняли за волков, пусть и небесных… Это похлеще колдунов с холодным огнем в глазах.

Ннар'йанто, Отец Небесный, Волк…

— Ннар'йанто, — выговорил внезапно охрипшим голосом. Вошедший был довольно молод по меркам кланов — не больше лет тридцати — тридцати пяти; хотя волосы его и были совершенно седыми — но не как у старика, скорее как у человека, потерявшего то, что было ему дороже жизни, и поседевшего в одночасье: Хрннару приходилось видеть такое. А глаза… звездные глаза, древние и юные, невероятно глубокие, колдовские — нет, не было у Волка-вождя слов, чтобы описать это.

А сколько же эти люди жили, если в тридцать пять лет человек еще считается молодым? Даже у нас, нынешних нуменорцев, это отнюдь не самый юный возраст. А в древние времена люди жили куда меньше. Сдается мне, что это снова изначально облагодетельствованные Мелькором люди, которых он наметил себе… в ученики. Отсюда и эти жуткие сказки про колдунов с холодным огнем в глазах, и долгожительство… И на колени сразу падает — признал, видать. Они не случайно сюда пришли, нет. Он их исподволь подготовил к этому. Наверняка. Зуб даю.

— Встань, ннар-Хоннар, — сказал звездноглазый. Голос у него был под стать глазам — глубокий, чарующий. Хоннар поднялся, глядя заворожено. И тут только понял, как смотрел на звездноглазого Гортхаар.

Потому что так же на него, Хониара, смотрел его младший сын, Дан.

А чуть позже неведомо как они оказались за столом, и Хоннар уже за обе щеки уплетал нежное мясо, приправленное пряными травами, запивая терпким хмельным напитком из каких-то ягод, и рассказывал Небесному Отцу (хмель, что ли, язык развязал!) про всю свою обширную семью, про то, как живут кланы-иранна, об урожае, об охотничьих угодьях… да мало ли о чем еще может порассказать вождь, ежели за свой народ радеет!

Даже у диких народов есть понятие о достойном поведении. И не станет имеющий важное положение в племени мужчина жрать за обе щеки, даже если страшно голоден, напиваться и.болтать языком почем зря. Тем более в присутствии божества.

Небесный Отец слушал его внимательно, а потом спросил вдруг:

— Скажи мне, ннар-Хоннар, отдашь ли своего сына — того, что подмастерьем у кузнеца, — мне в ученики?

Хоннар едва не поперхнулся здоровым куском ароматного мяса, поняв, что за время застолья так и не вспомнил ни разу, что собеседник-то его — и не человек вовсе…

— В обучение? Богу? — хрипло спросил он.

— Я пришел помочь людям, — пожал плечами Ннар'йанто. — Но не могу же я быть везде и помогать всем в одиночку! Разве вам не нужны искусные кузнецы и целители, разве вы не хотите знать, как собрать и сохранить богатый урожай, как сделать, чтобы охотники и рыбаки не возвращались с пустыми руками? Да мало ли что может понадобиться людям! Вот я и буду учить.

— Я… мне нужно подумать, — побледнев, выдавил Хоннар. Шутка ли: родной сын — и вдруг ученик бога! На такое дело пойти — чай, не чарку медовухи опрокинуть, понимать надо! Вот ужо Ларана причитать будет — как же! кровиночку родимую! да в дальние края! а ежели провинится в чем — ведь ни могилки не останется, ни косточек белых…

Может, и не останется. Бог все-таки.

— Подумай, — согласился Ннар'йанто. — А если еще кто надумает у меня поучиться — милости прошу.

— А что возьмешь за науку свою? — осмелился спросить вождь. Ннар'йанто обжег его ледяным взглядом — у бесстрашного Хониара, который в одиночку, все знали, не раз на лесного хозяина ходил, зябкий холодок пополз по хребтине и возникло почти неодолимое желание забиться куда-нибудь в укромный уголок. Бог все-таки. А ну как прямо сейчас грозовой стрелой испепелит незнамо в чем провинившегося вождя-Волка?

А Мелькор что, не понимал, что это достаточно дикие люди и от них именно такого понимания отношений с божеством и следует ждать? Что же он сразу-то зубы показывает? Кстати, отнюдь не отрицает, что он бог и есть…

Впрочем, я придираюсь к мелочам. Летописец записал все это гораздо позднее, когда уже хорошо был известен обидчивый и ранимый нрав Мелькора, когда уже забылись старые обычаи и предков стало принято считать дикарями… Я просто зануда. И злопыхатель. Потому — умолкаю и просто читаю.

— Мне, — глаза Небесного Отца полыхнули пламенем не хуже грозовых стрел, — не нужны ваши дары. Что нужно будет, чтобы прокормить ваших детей, то и принесете. Остальное я дам им сам. Понял ли ты меня, ннар-Хоннар эр'Лхор?

Еще б тут не понять! — разом ведь либо в прах обратит, либо в жабу бурую, безобразную… одно слово — бог. Хоть и добрый. Хоннар сглотнул тяжело и выговорил:

— Понял, Ннар'йанто… прости, что по неразумию прогневил…

Небесный Отец усмехнулся уголком губ:

— Ну, полно тебе… какое там — прогневил… Расскажи лучше еще об иранна: что-то странное там было о шаманах Ворона…

Странное что-то было в этой повести. Странно, что нечеловечески прекрасные существа сразу же были приняты людьми за Волков, пусть и небесных. Суть свою все же не спрячешь. И оскал твоего естества все же будет проглядывать сквозь благообразную внешность. Как истина проступает сквозь строки этой Книги…

И сразу же — за дело. Опять забирает к себе детей — и на будущее себе послушных воинов создает, да и родители никуда теперь не денутся…

Как же легко прикрыть дурные намерения видимостью добра…

Ого! Вот как раз и подтверждение!

… — Это как, — не отставал воин, — совсем волк?

— Не-е… голова только.

— Думаешь, человек с волчьей головой — это красиво?

Дан задумался.

— Не, не очень. Но ведуны говорят, что Небесный Волк такой, а Ннар'йанто вроде как он и есть.

— Кто? Волк?

— Известно, Волк! Небесный Отец, Тот, кто давным-давно создал все. А потом он смешал свою кровь с землей и сотворил людей. Все люди — дети Великого Волка. Ты разве не знаешь?

Ну, вот. Стало быть, у Гортхауэра и Мелькора были, м-м-м, соответствующие головы… или выражение лица, когда они встретились с людьми. Иначе кто бы их принял за небесных волков?

Кстати, это подтверждается некоторыми преданиями, идущими от Первой Эпохи, где говорится, что у обоих были острые зубы и страшные клыки, как у нетопырей-кровососов. И глаза хищного зверя.

Борондир, извини. Хорошо, что ты моих мыслей не читаешь.

…Еще любопытное замечание. Теперь я хотя бы буду знать, чему он их учил и чем это отличалось от учения эльфов. Или ничем? Тогда почему же эльфы не правы, а он — прав? Нет, различие быть просто обязано…

…Тано учил их кузнечному ремеслу и искусству охотника и воина; учил слушать землю, понимать язык камней, растений и трав. Учил защищать себя, выживать — жить.

Сдается мне, что охотниками и воинами они были задолго до знакомства с Тано. Ежели в Средиземье живут орки — тут, чтобы выжить, хочешь не хочешь, а воином станешь. И — не будь эти люди отличными охотниками — как бы они вообще выжили и не перемерли с голоду? Да и травы дикие племена обычно прекрасно знают, чему свидетельство труд «О травах, в Эндорэ произрастающих, а также на острове Нуменор и Тол-Эрессэа» некоего Белегорна Достопочтенного, в котором огромный раздел посвящен травной науке различных племен.

Пока не понял однажды, что защищать их должен был — от себя самого.

Неужели понял?

Слишком радостно это было — у него снова были ученики. Те, что становились частью его самого: кто коснется твоих рук — коснется сердца, сказала тогда худенькая девочка, похожая на стебелек полыни. Наверно, он и сам не до конца понимал еще, чем это может обернуться, — а может, просто люди (иринэй, однажды вырвалось у него, Гортхауэр кивнул — и Вала еле заметно смущенно улыбнулся) все-таки были иными, чем Эллери, и он не страшился за них…

А вот надо было бы страшиться. Ведь он снова делает из них существ, которые не смогут жить без него…

Волчонок был худощав и зеленоглаз. И молод — младший сын вождя, на взгляд не больше лет десяти-двенадцати. А через пару лет уже будет считаться воином. Слишком мало они живут, так мало — искры в ветреной ночи…

А Волчонок преклонил колено, поднял руки ладонями вверх и старательно, с явным трудом выговаривая слова чужого языка, произнес фразу, которую твердил про себя всю дорогу.

Однако же!.. Гортхауэр ему подсказал, что ли? После всех этих лет, после всего, что было, — эта просьба? Вала немного растерялся:

— Ала… Кор-эме о анти-эте…

И протянул руки — ладонь к ладони, — а в следующее мгновение лицо мальчика смертельно побледнело, зрачки расширились, наливаясь обморочной чернотой, он стиснул руки Валы, начал медленно валиться набок — Мелькор едва успел подхватить его…

— Что это было?

— Что, алхор-инни?

— Что это… кто это был… когда? Кто они были?

— Это, — Мелькор отвернулся, — было очень давно. Очень.

— Но кто они? — с болезненной тоской. — За что их?..

Вала поднялся. Прошелся по комнате, не глядя на человека.

— Это было очень давно, — повторил. Повернулся, взглянул пристально: — Ты — Энно.

— Не понимаю… что это?

— Видишь сны наяву. Странные. Говоришь с человеком — и вдруг понимаешь, что знаешь о нем что-то, чего он не рассказывал никогда. Или знаешь, что происходило — давно, еще до твоего рождения. Так?

— Д-да… И еще — сны… во сне — сны.

— Я знаю. Я входил в них. Давно?

— Не помню… пять зим, семь… — обморочно-тихо. — Не помню. Это болезнь какая-то? Я болен?

— Нет. Ты — Энно. Помнящий.

— Ты мне… даешь имя, Т'анно?

— Имя Пути… может быть. Кстати, это Гортхауэр научил тебя, что сказать?

Глаза мальчишки округлились:

— Так это сам Гортхаар был?!

Вала вздохнул:

— Значит, он. Тогда вот что. Тано — не имя, как ты подумал. Это… как бы тебе объяснить… в вашем языке нет такого слова, а показать тебе я сейчас не решусь. Это тот, кто учит, кто дает знания. Мастер.

Вряд ли. Такое понятие есть почти в каждом языке, у каждого народа, где существуют знания, которые передаются от одного поколения другому. Или следует предположить, что у этих народов не было ни сказителей, ни мудрых старцев и что они не помнили и не знали своей истории? Тогда сразу возникают подозрения насчет того, что они САМИ к нему пришли…

— Слова, которые ты сказал, — что-то вроде просьбы, чтобы я взял тебя в… подмастерья. Сам не знаю, зачем принял. Надо было, конечно, сперва объяснить. Но я не жалею. Ты наделен редким даром.

— Я что, один… такой?

— Нет. Просто в тебе этот дар — как пламя. Память во всем — нужно только научиться смотреть и слушать. Ты слышал о тех, кого вы называете пророками?

— Да. Но они ведь сумасшедшие? Значит, я тоже сойду с ума? — в голосе парнишки зазвучал страх.

— Да, — жестко ответил Вала. И повторил: — Да — если не научишься владеть своим даром. Если эти сны наяву окажутся сильнее тебя и ты не сумеешь проснуться.

— Но я смогу остаться с тобой?

— Теперь я сам прошу тебя об этом.

— А это… это — зачем? — спросил Волчонок.

Вала усмехнулся уголком губ, бросив короткий взгляд на перчатки, обтягивавшие его руки:

— Видишь ли, я предпочитаю тебя видеть живым… и в здравом уме.

Парнишка непонимающе уставился на него.

— Ты почему тогда так вцепился в мои ладони?

— Я… ну, понимаешь, я и раньше это видел, но никогда — так… так… — Он замялся, не зная, как продолжить.

— Именно поэтому. — Вала вздохнул. Волчонок задумался.

— Ты говорил, что Память во всем?

— Да.

— В деревьях, в земле, в горах?

— Да.

— И… в тебе? — Волчонок нерешительно поднял глаза.

Вала промолчал.

…Учитель появился в кузне, по обыкновению, бесшумно; молодой Волк что-то увлеченно рассказывал, двое Рысей и Аннэ из клана Молнии сгрудились вокруг. Гортхауэр вычерчивал на листе тонкой бумаги узор витража, делая вид, что полностью поглощен этим занятием и что веселье подмастерьев его нимало не интересует.

— Что произошло? — спросил Вала, подойдя поближе. Волк почтительно поклонился, но в его глазах плясали неуемные искорки смеха:

— Да вождь наш на Большом Совете с шаманом Воронов сцепился. Шаман говорит — мол, неправильный ты бог, а вождь ему — по мне, так лучше один такой неправильный бог, чем десяток правильных. Я, говорит, твоим правильным богам всю жизнь молился, жертвы приносил, а что они мне дали? Горному Богу, говорит, жертвы не нужны, молиться тоже не надо — а вот дочь мою вылечил, сын у него в обучении… гляди, какой нож мне принес! Сам ведь отковал! И еды у нас вдосталь, и чтоб урожай пропал — с тех пор, как неправильный бог тут объявился, не было такого… Поветрие было — кто от него спас? Опять же неправильный бог…

Да, жертв ему не надо. Он без жертв, просто так заберет всех вас. А вы и не поймете. Воистину, верно говорил Хурин — глупец, кто примет твои дары… Нас, людей, легко обмануть показной добротой. Даже если он и не обманывал людей, все равно он калечил их, даже помимо своего желания. Без него они не могли уже выжить…

— А что жрец? — наконец откровенно заинтересовался Гортхауэр.

— А жрец — посохом об пол и кричит: пойду к этому богу, при всех в лицо ему скажу, что он не бог никакой, а улхаран, демон-обманщик.

— Придет? — спросил Вала.

— Как же, непременно придет…

Шаман явился через семь дней — путь от земель Воронов был неблизкий, и ему явно пришлось поторопиться. Мальчишка, его сопровождавший, выглядел измотанным до крайности, но держался гордо и независимо: неудивительно — шаманы Воронов, по слухам, наделены были едва ли не большей властью, чем вожди.

Вала встретил его в небольшом зале одной из башен; немногочисленные пока еще молодые ученики пролезли и сюда и теперь напряженно следили за вошедшим, стараясь, однако, взглядом с ним не встречаться.

— Ты — непредсказанный? — шаман прищурил непривычно темные для северян глаза. — Я смотрел и слушал, но земля не сказала мне — пришел бог. Ты не бог, ты — улхаран: вот, я, Раг, Крыло Ворона, говорю это перед всеми!

— Я не бог, — легко согласился Вала. — И что теперь?

А ведь когда говорил не со жрецом, как-то не отрицал, что он бог…

Не отрывая взгляда от его лица, шаман извлек из сумы потемневшую деревянную чашу и глиняную флягу, плеснул в чашу какого-то густого, почти черного напитка, выпил залпом и взглянул прямо в глаза Бессмертному:

— Сын Ворона не боится духа-оборотня. И ты, если не боишься, — смотри в глаза.

Северяне затаили дыхание: они-то хорошо знали, что никому не по силам выдержать поединок взглядов с Сыном Ворона. А лицо шамана медленно теряло краски жизни, становясь не белым даже — мертвенным, землистым, и черные, кажется, уже без белков глаза смотрели, смотрели, не мигая -

— пока внезапно Сын Ворона не рухнул навзничь, крикнув страшно, словно душа в муках вырывалась из тела, не забился в ломающих тело конвульсиях на черных плитах пола. Бессмертный стремительно опустился рядом с ним, сорвал перчатки, обхватил руками его голову — шаман затих, и Вала начал медленно, осторожно массировать ему виски, затылок, грудь, пока тело человека не обмякло, а дыхание, хотя и едва различимое, не стало ровным и спокойным. Из угла рта шамана стекала вязкая струйка темной слюны с кровянистым оттенком..

Приходилось читать, приходилось. И такое не только у диких племен — некоторые культы в Хараде, насколько я знаю, используют дурманные напитки и курения, дабы узреть божество или услышать его веления.

А шаман, естественно, проникся почтением и благодарностью к неправильному богу. И все-таки — к богу…

…Раг-шаман из Твердыни ушел, несмотря на все увещевания, однако помощника своего оставил — теперь в учениках у Мелькора было двое Видящих. Легче от этого, однако, не стало.

— …А что могут Помнящие?

— Многое. Хранят память — читают память земли, как свиток. Могут исцелить разум человека. Избавить его от кошмаров — войдя в его сны, как это сделал я…

— А Видящие? — подал голос Хъета: Вороненок по-прежнему смотрел на Валу с благоговейным восторгом и робостью.

— Предвидеть то, что будет. Предупреждать несчастья — как, должно быть, у вас не раз было…

— И мы все это сможем? Сможем знать все, что знает земля?

— Многое. — Вала посмотрел на учеников пристально, тяжело. — Знание сжигает. Всего вы просто не успеете узнать. Ты еще не передумал, Дан?

— Нет, Тано!

— Хорошо. Но учиться придется долго. Закалять разум, как клинок меча. Не год, не два. Согласен?

Согласен-то он был согласен — но юность нетерпелива. Хотелось всего. Хотелось слышать землю и живущих на земле. Хотелось видеть так же далеко, как Ворон-шаман. Конечно, он будет умнее, чем Раг Крыло Ворона, — ведь его, Дана, учит сам Ннар'йанто! И потом — ведь у него уже получается, даже Тано сказал…

— Ну и зачем ты это сделал?

— Я… ты же сам говорил… я видеть хотел…

— В следующий раз сперва думай, потом делай. Настой къе-т'Алхоро — не мед, между прочим. Ты того шамана Воронов видел? Таким же хочешь стать?! — Глаза Учителя горели добела раскаленной сталью. — Снов наяву тебе захотелось, да? Я же говорил, что можешь не проснуться! Говорил или нет?

— Говорил… файэ-мэи, Тано…

— Как-нибудь. И не думай, что я добрее стану, если ты на ах'энн со мной говорить будешь. Сколько настоя выхлебал, сознавайся?

— Глоточек один всего…

— «Один всего» я тебе десять дней назад давал, на первом испытании. Так что — не один. Да еще из лунной чаши.

— Так все же тогда хорошо прошло, ты сам сказал!.. Ох… — Мальчишка скривился. — И ты сказал, что отведешь меня туда… ну, где Память… чтобы я понял.

— И отведу. Лет через десять. Когда научишься управлять видением и не хвататься за что не надо.

— Но мне Гортхауэр разрешил!

— Ты бы еще камешки в короне потрогал!

— А почему нельзя? — В голосе Дана послышалось любопытство.

Глаза Валы потемнели:

— Ослеп бы на всю жизнь, вот почему. Проверить хочешь? — очень ровно поинтересовался. У Волчонка мурашки по спине забегали от этого спокойного голоса — он съежился, отводя взгляд, сжался в комочек под одеялом.

— Не бей… — жалобно.

А он что, их бил? Откуда такие мысли по поводу Учителя? Вообще-то на Моргота это было бы похоже, но не на этого Тано.

— Надо бы. — Вала смотрел в сторону. — Рука не поднимается. А жаль.

Дан счел за благо побыстрее уйти от неприятной темы:

— А я смогу видеть то, что впереди? Или так и буду назад оглядываться? Можно видеть то, что будет… ну, завтра?

— Завтра, — суховато ответил Вала, — ты будешь лежать. И послезавтра. А потом пойдешь в лес с Гартом — травы собирать. Заодно и поучишься ходить, как подобает охотнику. Пока что ты способен только все зверье распугать на несколько къони вокруг. Тебя и колченогий заяц, на оба уха глухой, услышит. И удрать успеет.

Парнишка обиженно засопел:

— И неправда! Я в запрошлом годе лиса добыл! Сам!

Вала иронически прищурился:

— Да ну?

— Ну… почти… с братом со старшим… — смутился Дан.

— Именно что — с братом. И обижаться не на что. Ты танец фэа-алтээй видеть хотел? Хотел. Думаешь, они тебя подпустят?

— Не-а… Ну правда, можно видеть?

— Можно. Но тебе дано видеть то, что было, не то, что будет. Ты не пророк, ты — таир'энн'айно. Летописец. Думаешь, этого мало?

— Не…

— А если «не», то будь добр, во-первых, больше не притрагиваться к зельям, а во-вторых — не испытывать свои способности на подобных вещах. В следующий раз выгоню. Если сойдешь с ума, то уж не по моей вине. Я не шучу. Ты понял?

Волчонок шмыгнул носом:

— Понял, Тано. А ты мне ничего не дашь от головы? Болит жутко…

— Секира тебе будет в следующий раз от головы, — мрачно вмешался в разговор Гортхауэр, уже некоторое время стоявший в дверях. — Вообще, Тано, на твоем месте я бы с ним по-другому побеседовал. Драли его в детстве мало, вот что.

— Ну, пока что ты не на моем месте. И с тобой, тъирни, я еще поговорю. Идем. Дадим молодому человеку отдохнуть после тяжких трудов. И поразмыслить.

Волчонок прикрыл глаза, вслушиваясь в удаляющиеся голоса Бессмертных.

— …разве не понял, в каком он состоянии? Зачем вообще ты ему свой кинжал дал?

— Я не разобрался, Тано. А потом поздно было… сам перепугался, знаешь…

— Не разобрался!.. Драли тебя в детстве мало, по твоему же меткому выражению. Ты же помнишь, как это бывает. Хотя бы представляешь себе, что он видел?..

Стало быть, все же и Ауле, и Мелькор Гортхауэра драли. В детстве. Вот не знал, что в Валиноре и у Мелькора принято пороть майяр. То-то он такой дерганый.

Потом о нем скажут так: «Первым терриннайно, Летописцем кланов, стал сын рода Волка, Дан эр'Лхор, нареченный Эханно, умевший читать знаки земли и знаки душ людских. Он и начал Летопись Севера, записанную знаками Ушедших; и с той поры Летописцы кланов продолжали ее из года в год — многие века…»

Но это будет нескоро.

Шли луны и годы, и все больше людей приходило в Твердыню; у первых двенадцати уже были свои ученики, и те, кто жил в Аст Ахэ, привыкли к присутствию бога, как привыкают к горам или лесу, к морю или степи: как горы или степь, он всегда был здесь, с ними. В земли кланов наведывался часто, и распри между вождями начали понемногу утихать: пойди повоюй тут, когда в Твердыне в учениках у Горного Бога ходят и твой сын, и сыновья твоего врага! Со временем для сына вождя обязательным станет обучение в Твердыне — пока еще это не стало законом. Сыновья — а временами и дочери, — наслушавшись рассказов и насмотревшись на дивные вещи, которые уже умели делать их сверстники, ученики бога, рвались в Твердыню; родители робели, опасаясь могущества Горного Божества — богом его считать еще не перестали, и многие верили, что 'Йанто действительно всесилен…

— …И ты… ты только коснулся, и одно слово… Скажи, может, тебе жертва нужна — я все… чтобы — так же… ты можешь, ты можешь, я верю…

— Зачем — жертва… — отстраненно, устало. — Ты смотрел, не видя. В том дереве… в глубине… в сердцевине… была сила жить. Нужно было просто помочь…

— Значит, ты не бог, если не можешь вернуть мертвого, — потерянно и тихо проговорил Раар.

— Значит, не бог.

— И тебя… можно убить? — после недолгого молчания, осторожно, как-то вкрадчиво.

— Того, кого можно ранить, можно и убить.

Лязгнула сталь — Бессмертный уже был на ногах, его пальцы жестко сжимали правое запястье человека.

— В тебе… — Выпустил руку Раара, голос спокоен и печален, глаза заволокла осенняя серая дымка. — В тебе говорит боль, Раар. Боль и гнев. Если для тебя бог тот, кто силой может вернуть душу с неведомых путей, то в мире нет богов. И силы такой — нет.

Кстати, понятное поведение. В диких племенах идолов, если они не выполняли просьб поклонявшихся, сжигали и топили. А уж самозваных богов тоже, наверное, не жаловали. И если человек не понял, что его умершего брата не вернуть, то Мелькор либо плохо учил его, либо слишком вольготно пользовался верованиями своих учеников. Все закономерно.

А вот любопытно: если этот Раар понял, что его бог его обманул, — останется ли он в Твердыне?

Несколько мгновений человек смотрел в глаза Бессмертному, потом медленно опустил руку.

— Сверши погребальный обряд по обычаям своего народа. После приходи.

В дверях человек остановился и спросил, не оборачиваясь:

— У вас всех — живая кровь?

— Нет.

— Почему — у тебя?

— Я выбрал жить среди людей. Это — цена.

— Я мог… убить тебя.

— Но не убил ведь…

Мне тяжело было. Тут так хорошо видно, как он приманивал людей, как привязывал к себе… Что же, я не могу судить этих людей. Они сами выбрали свою судьбу.

Но тем яснее и весомее для меня стала та история, которую некогда Андрет рассказала Финроду.

Названия неведомых народов. Неведомые имена. Неведомые боги.

О чем я еще могу мечтать?

Боги… Как бы вас ни называли, кто бы вы ни были — я счастлив. Пусть мне не удастся найти истину, пусть я не сумею показать Борондиру, что его истина — тоже не окончательная истина, что… а, все равно. Я благодарен за то, что я могу узнать новое. Что я хотя бы в воображении своем странствую по дорогам мира…

Я счастлив, о боги всех племен!

Кстати, вот ведь что интересно — язык этих людей. Он слишком похож на ах'энн — если не весь целиком, то имена и названия. А они меняются медленней всего. У них бъорг значит «медведь», на ах'энн — йорг, лхор, волк — алхор. А «морэнн эр-Корхх», эта самая «роса с крыльев черного ворона», на ах'энн прозвучало бы как «морниэнни эр-рээни Корхх». Стало быть, знакомство предков этих людей с Мелькором было давним. Он готовил себе… очередных учеников. И в этом рассказе, в этих совпадениях и отзвуках я вижу еще одно подтверждение истинности «Повести Аданэли».

А следующая повесть привела меня, если так можно сказать, в восторг. Учеников выбирают ведь не просто так — чем-то человек должен приглянуться, чтобы учитель счел его достойным стать своим учеником. И здесь это было прекрасно видно — причем опять же истина проступала между строк.

ЛАЙАНО — БРОДЯГА

Во все века, во всех землях находятся неуемные непоседы, те, кому не дают покоя вопросы — а что за тем холмом? за этими горами? в тех лесах?.. Во все века, во все времена они уходят из дома в дорогу; не Странники, которым должно узнать и вернуться, не скитальцы, которым возвращаться некуда: их люди называют бродягами. Таким и был Халдар из дома Хадора.

Бывал он во многих людских поселениях; забрел однажды и в Нарготронд к государю Финроду… Но дорога бродяги похожа на капризную и своенравную женщину: никогда не знаешь, что выкинет в следующий момент. Эта дорога и привела Халдара за Северные Горы. Ничего особо хорошего увидеть здесь он не ожидал: по слухам, за Эред Энгрин, как называл эти горы Старший Народ, лежали мрачные края, населенные невиданными чудовищами и дикарями, что, пожалуй, и похуже всяких чудовищ будут. Но по дороге никого не попадалось — ни чудовищ, ни людей, — зато зверья и птиц хватало, а в лесах было полно грибов и ягод. Леса как леса, ничего особенного — разве что зверье непуганое; да еще эта долина между двумя небольшими речушками… Он наткнулся на поросшие мхом камни — развалины моста, — и ведь дернуло же любопытство проклятое: переплыл речной поток, добрался-таки на тот берег. Ну, не похожи были эти места ни на что из того, что видел прежде. Добрался — понял, чем.

Весь берег зарос высоким — по грудь — чернобыльником, а кое-где пробивались маки — небывалые, бархатисто-черные, с темно-красным пятном в чаше цветка. Ни зверя, ни птицы. Тихо. Пусто. Но опасности он здесь не чувствовал, только неясную печаль, а потому решил еще чуть-чуть побродить. Видел седые ивы на берегу, видел черные тополя и яблони — яблони без единого плода, яблони, чьи ветви были похожи на искалеченные руки, в безнадеждной мольбе протянутые к небу. Боги светлые, как же тихо…

Он и не заметил, как стемнело. С берегов потянулся медленный туман, плыть назад ночью не хотелось; Халдар с тоской подумал о дорожном мешке, который оставил на том берегу под камнем. Хорошо хоть звери не откопают. А в мешке — вяленое мясо и еще оставалось немного сухарей; однако ужина явно не предвидится — ничего, наверстаем упущенное за завтраком… Он с удивлением понял вдруг, что о еде подумал больше по привычке: голода не чувствовал. Да что ж тут такое, колдовство, что ли? Чары? Может, и не надо бы здесь ночевать, ну да ладно…

Халдар завернулся в плащ и прикорнул у корней старой яблони.

…Был — город: медовый, золотой — словно солнцем напоенное дерево стен, тонкая резьба — травы, и цветы, и ветви деревьев, птицы, и звери, и крылатые змеи; и серебряное кружево — переплеты стрельчатых окон. Были — ветви яблонь, клонящиеся под бременем плодов — золото-медовых, медвяных, янтарных, просвечивающих на солнце, — и медные сосны.

Были — люди в черном и серебре, похожие на птиц и цветы ночи, на ветер и стебли ковыля под луной, — тонкие летящие руки, и глаза — невероятные, огромные и ясные глаза, каких не встретишь и у Старшего Народа.

А он был — тенью среди них, был каждым из них и был ими всеми — мальчишкой с широко распахнутыми недетскими глазами, и юношей, неловко придерживающим рукоять меча на поясе, и мужчиной со взглядом спокойным и твердым; и перед ним — перед ними — стоял — высокий даже среди этих людей, в черном, в черненой кольчуге, и плащ бился за его плечами, и он говорил — говорил о войне, о том, что надо уходить, и лицо его было бледным, а в запавших глазах застыло что-то тревожное, больное, и по лицам слушавших его скользили тени, и он все говорил — с силой отчаянья, с болью, и непонятны были слова чужого певучего языка, было внятно только одно — уходите, это война, уходите…

…Он проснулся с первыми лучами солнца; перевернулся на спину и долго лежал так, глядя в светлеющее небо, пока не растворились в сиянии последние звезды. От сна — или видения — осталась только горечь и — имя. Слова чужого языка. Он повторил их, чтобы не забыть, боясь, что уйдет и это воспоминание: Лаан Гэлломэ. И еще раз. И еще.

Перебравшись на тот берег, Халдар натянул одежду и первым делом полез под знакомый камень — как он и думал, мешок с провизией и немудрящим скарбом оказался цел. Человек вытащил сухарь, разломил пополам да так и остался сидеть — задумался. Долго сидел, припоминая; память сна утекала, как вода сквозь пальцы, он вспомнил только еще одно слово — Хэлгор и связанный с этим словом жест черного вестника — на север. Что ж, на север так на север: может, там что прояснится. История пока получалась донельзя темная и таинственная. Халдар решительно сунул сухарь назад, затянул потуже горловину мешка, наскоро умылся речной водой, но пить не стал — мало ли что, — забросил мешок за спину и зашагал дальше — на север.

Долго ли, коротко… впрочем, так только в сказках говорят; в дороге «коротко» обычно не бывает, и Халдар успел вдосталь набродиться по лесистым холмам, пополнив, впрочем, свои не слишком богатые запасы еды, — он вышел на вересковую пустошь, с запада, сколько хватал глаз, защищенную горами. Идти по каменистой звенящей земле было легко, и к вечеру следующего дня человек дошел почти до подножия гор. Похоже, у гор было озеро, только почему-то совсем черное, он мог уже различить пробегающие по нему волны…

Черные маки. Бархатно-черное море маков и тихий беззвучный шепот — шорох — вздох. В быстро темнеющем небе вырисовываются силуэты полуразрушенных башен, вырастающих из сумрачных скал. Никого. Ни человека, ни зверя, ни птицы. Он пошел через поле, искоса поглядывая на цветы. Не то чтобы ему было страшно: просто было чувство, что делает он что-то недозволенное, едва ли не запретное — как в ту ночь полнолуния, когда он подсмотрел танец лесных духов. И было странное чувство — словно все это сон и он идет во сне, не ведая цели, не зная, сколько продлится этот путь…

Как добрался до леса к юго-востоку от макового поля, Халдар не помнил. Осталось смутное воспоминание, что шел вроде бы ночью — боялся заснуть, а в лесу повалился в траву и долго лежал так, не двигаясь.

Еще несколько дней он шел по лесу, засыпая, только когда уже не мог стоять на ногах, — боялся снов. Припасенная еда уже дня два как закончилась, одними ягодами не прокормишься, но он хотел побыстрее добраться до жилья — все равно какого, только бы дойти, — а потому даже на охоту времени не тратил.

Люди в поселении были похожи на людей Дор-Ломин — такие же светловолосые и сероглазые, однако язык их Халдару был совершенно непонятен, и он, отчаявшись, решил уже было объяснить им жестами, что умирает с голоду, но по его лицу и так все было видно, а потому через несколько минут он уже сидел за тяжелым дубовым столом, и на резной столешнице перед ним стояла деревянная миска с дымящимся жареным мясом, на блюде рядом возвышалась пирамида из ломтей ржаного хлеба, а рядом — солидных размеров кувшин с медвяным, пахнущим луговыми травами напитком и тяжелый кубок под стать кувшину — словом, королевское пиршество.

Халдар как раз расправлялся с последним куском отменного сочного мяса, приправленного чем-то кисловато-пряным и острым, когда в дверях появился совсем почти седой человек лет пятидесяти в простой черной одежде, по рукавам и у ворота скупо отделанной серебром. Халдар на него воззрился, не прекращая работать челюстями, — и чуть не поперхнулся, когда человек обратился к нему на языке Дор-Ломин:

— Привет тебе, о странник. Ты из дома Хадора Лориндола?

— Угу. — Челюсти заработали еще быстрее: уж очень неудобно поддерживать разговор с набитым ртом.

Видать, Мелькор все же не обучил их хорошим манерам. Невежливо расспрашивать гостя, когда он жует. Обычно как-то принято дать ему насытиться, чтобы потом уже разговаривать с ним о том о сем на досуге.

— Сказали мне, что шел ты с севера. Это так?

— Угу… кх-гм… с севера. — Халдар расправился наконец с мясом, и в нем медленно просыпалось естественное в подобных обстоятельствах любопытство: обороты речи северянина были немного церемонными, но говорил он вполне правильно, непонятно только, откуда язык знал; а черные с серебром одежды вызвали у Халдара чувство некоторого опасения, как-то связав в его сознании этого сухощавого, сурового на вид человека с долиной черных маков.

— Прошу тебя, гость наш, простить меня за столь вопиющее нарушение приличий; вижу я, что неучтиво прервал твою трапезу. К тому же я не представился: имя мое Хоннар эр'Лхор.

— Э-э… хм… сожалею, что имя твоего рода («надеюсь, это действительно имя рода, и я ничего не перепутал…») ничего не говорит мне, благородный господин, ибо неискушен я в истории и обычаях этих земель и вовсе не знаю здешних народов, — невольно попадая в тон, ответил Халдар. — Мое имя Халдар из рода Гуннора, сына Малаха Арадана… Младшего сына, — добавил он поспешно, видя, что северянин удивленно приподнял бровь. — И не в чем тебе винить себя, благородный Хоннар из рода… м-м… Лхор, ибо я уже насытился и готов ответить на твои вопросы.

Хоннар окинул гостя внимательным взглядом, и Халдар, осознав, какое зрелище сейчас являет собой, невольно смутился. Северянин уловил его замешательство:

— Должно быть, наш благородный гость хотел бы сперва вымыться, переодеться и отдохнуть с дороги. Беседа может подождать…

Но мысль о сне вызвала у Халдара болезненную гримасу, и он, забыв об учтивости, перебил:

— Спать я не хочу; вот помыться и переодеться было бы нехудо. — Спохватился: — А после я весь к твоим услугам, благородный Хоннар.

Хоннар кивнул.

Через некоторое время Халдара — уже чисто вымытого, весьма пристойно одетого и гладко выбритого (негустая юношеская бородка, клочковатая и подпаленная у какого-то костра, была не тем украшением, с которым тяжело расстаться) — препроводили в добротный деревянный дом, хозяином которого и был Хоннар. Гостю был вручен серебряный, тонкой работы кубок, украшенный дымчатым хрусталем, каковой кубок хозяин тут же и наполнил давешним медвяным напитком. Халдар подождал, пока Хоннар наполнит свой кубок, и начал рассказ.

По чести, молодой человек ожидал, что его повествование произведет большее впечатление, но хозяин никаких признаков удивления не проявлял, и Халдар начал испытывать некоторое разочарование.

— Правильно ли я понял? — внезапно спросил Хоннар. — Ты провел ночь у Хэлгор?

— Ну… да, если это и вправду так называется.

Северянин посмотрел внимательно:

— Зачем?

— Хотел понять, — пожал плечами Халдар.

— Ну и как, понял? — В голосе Хоннара, показалось, прозвучала жесткая нотка.

— Нет. Что это за место? И почему — маки? Что там было?

— Мы никогда этого не делаем, — задумчиво проговорил старший, словно не услышав вопросов. — Никогда не остаемся там. Там память. Не воспоминания — память. И Хэлгор, и Лаан Ниэн…

— Лаан… Гэлломэ?

— Когда-то так и было. Теперь — Лаан Ниэн. Хорошо, что ты не понимаешь… пока.

— Почему?

— Потому что ты из дома Хадора, а Хадор — вассал Ингол-до-финве.

И что? Если Мелькор к себе радостно принимает всех пришельцев, так чего же его ученики сразу становятся в стойку, как только слышат об эльфах? Видать, много он им порассказал… Да и чем Халдар-то виноват?

— Объяснил, называется… Что ж, по-твоему, мы там дикари дремучие и ничего не поймем?

— Такие мысли просто напрашиваются, мой благородный гость, как некая небольшая месть: вы ведь нас считаете дикарями, не правда ли? — Хоннар коротко усмехнулся.

— Ну… как тебе сказать… — Халдар поскреб в затылке: а ведь и правда, сам-то кого ожидал встретить, когда сюда шел?..

— На самом деле, смею тебя уверить, мы вовсе так не думаем, — сказал Хоннар. — Ты скорее всего просто не захочешь верить, если я расскажу тебе.

— Великие Валар, но почему?!

— Вот-вот, «великие Валар»… Тебе бы с Учителем поговорить.

— А кто это?

— Учитель… — Глаза собеседника вдруг потеплели, заулыбались, черты сурового лица смягчились, во всем его облике появилось что-то юношеское, неуловимо юное, словно он сбросил десятка три лет; Халдар молчал, донельзя удивленный этим неожиданным преображением. — Учитель — это Учитель, и ничего тут больше не скажешь. Если уж ты действительно решил понять, что здесь у нас происходит, как мы живем, ты с ним встретишься непременно, рано или поздно.

— Так можно ж прямо сейчас!., чего тянуть-то!

Хоннар подпер голову рукой и посмотрел на молодого человека прежним, без тени улыбки, взглядом:

— Нет, мальчик. Не спеши. Еще не время. Поживи пока здесь; я советовал бы тебе немного подучить наш язык — видишь ли, на севере племен много, наречия разнятся, конечно, но и похожи все в чем-то, так что тебя поймут. А не поймут — разыщи кого-нибудь из братьев или сестер. — Снова на миг потеплели глаза. — Они тебе помогут.

— А как мне их узнать? Ну, твоих братьев и сестер?

— Они носят черное с серебром.

Похоже, разговор был окончен.

— Теперь иди, Халдар из дома Хадора. Ты нуждаешься в отдыхе.

— Но… — начал было Халдар, однако передумал спорить: устал он изрядно, что верно, то верно.

— И не страшись снов, — тихо сказал Хоннар. — Такое тебе больше не приснится. Ты и без того не забудешь. Завтра я сам отведу тебя в Лаан Иэлли.

— Куда? — осторожно переспросил Халдар.

— В Долину Ирисов, по ту сторону гор — ее еще называют Майо, Долиной Видений. Это не так далеко, как кажется…

— Опять видения?!

Хоннар улыбнулся уголком губ:

— Отдых нужен не только твоему телу, но и твоей душе. Белые ирисы лечат раны души. Ты увидишь это сам.

По северным землям Халдар бродил еще много месяцев. Люди здешние ему нравились, говорил он теперь на невероятной смеси по меньшей мере семи наречий — его действительно понимали, хотя и подсмеивались иногда. Людей в черном он встречал не раз; говорили о них всегда с почтением — это рыцари Аст Ахэ, люди Твердыни. На попытки расспросить поподробнее пожимали плечами: люди Твердыни, что ж еще объяснять, все сказано! Удивляло то, что старшему из них было за семьдесят, а самые младшие были чуть постарше его самого — лет двадцать пять. И постепенно он начал догадываться, кого они называли Учителем, о ком всегда говорили со знакомым уже Халдару теплым светом в глазах, иногда — с чуть печальной улыбкой. Но имени ему не называли ни разу.

А он, такой дурак, так и не догадался!

Учился он всему понемногу — надо ж как-то свой хлеб отрабатывать: где помогал ставить дом, где — поле вспахать, а где и в кузне молотом помахать приходилось.

А раньше он что, ничего не умел, что ли? А как тогда выжил? Эру Всеотец, это для кого же писалось? Для полных болванов, что ли? И Учителя-то он не распознал, и люди-то тут все прямо лучше некуда, и вообще все славно донельзя… Только вот кровь, пожары и войну тогда куда девать?

Скорее всего эти люди были уже окончательно очарованы Мелькором. Они жгли и убивали потому, что так сказал Учитель. Потому, что он не может быть не прав…

А этот Халдар напоминает сказочных дурачков, которым везет настолько, что кажется, будто кто-то нарочно им дорожку выложил и сделал вид, что все само по себе делается.

Хорошо, словом, было, да только одно непонятно: с чего же такие жуткие сказки рассказывают о северных землях? Люди здесь как люди; не болтливые, это верно, слов попусту не тратят, а вот знают и умеют, может, и поболе, чем в том же Дорломин. И встретят по-доброму, и накормят, и напоят… стоящие люди, одним словом. Про черно-серебряных и разговору нет: что твои мудрецы, вот только подсмеиваются иногда, но тоже — по-доброму, необидно как-то. И чудищ, кстати, тоже не было никаких, а зверье обычное, как и везде. Вон раз на медведя ходил — так медведь как медведь; помял слегка, конечно, но зато потом Халдара люди зауважали. Из шкуры того медведя он себе куртку меховую сшил; гордился страшно…

Пожалуй, он даже не удивился, когда в конце следующего года, вдосталь набродившись по северным селениям, добрался-таки до Твердыни Севера — до того жуткого места, которое на юге считали оплотом Зла. Ну, то есть не слишком удивился. Так, по привычке.

Он так и остался стоять на пороге, приоткрыв рот от удивления; выглядел, наверно, донельзя глупо, но ничего с собой поделать не мог. Потому что того, кто стоял сейчас перед ним, он узнал, узнал сразу — лицо, которое не мог забыть ни на мгновение, и глаза, каких не бывает ни у людей, ни у Старших.

— Ты?..

— Я. Мир тебе, пришедший, чтобы узнать.

Халдар мучительно пытался разобраться в путанице собственных мыслей: легко сказать — «чтобы узнать», а что узнать? столько вопросов сразу…

— Мое имя Мелькор. А ты — Халдар из дома Хадора Лориндола?

— Да…

Халдар был окончательно сбит с толку. Он, конечно, догадывался, ожидал как раз чего-то подобного — но нельзя же вот так, прямо с порога, огорошить! Ну о чем теперь с ним говорить, скажите на милость? Ничего себе Враг Мира…

— Ты хотел узнать о долине у Хэлгор и о Лаан Ниэн, — решил помочь молодому человеку Вала. — Но, думаю, об этом мы сможем поговорить позже. Это долгий рассказ.

Халдар кивнул, судорожно сглотнув вставший в горле комок.

— Да нет, я не ясновидящий. Мне просто рассказывали о тебе. Еще ты хочешь понять, почему на юге меня считают Врагом. И о тех людях, которых встречал, — о людях Твердыни.

— Ага…

— Ну что ж… Садись, поговорим, Халдар из дома Хадора.

Вот так вот. Запросто. Еще бы вина предложил, совсем был бы — человек как человек…

— Хочешь вина?

Тьфу ты, пропасть! А говорил, мыслей не читает… Оно конечно, вино бы не помешало: глотка пересохла. Да, может, и в голове что прояснится. Понять бы хоть, как его называть…

То, что в зал почти мгновенно вошел воин, только укрепило подозрения Халдара: не иначе этот, здешний государь то есть, не только мысли читает, но и разговаривать умеет мыслями. Но, видно, тут дело было в другом; светловолосый воин, почему-то показавшийся Халдару знакомым, был в запыленном плаще, похоже, у него даже не было времени умыться с дороги. Он коротко поклонился Мелькору, подошел ближе и начал говорить что-то сорванным приглушенным голосом. Вала слушал внимательно; глаза его потемнели, черты лица стали резче. Когда воин умолк, он немного помолчал, потом сказал несколько коротких отрывистых фраз на том же незнакомом языке, улыбнулся уголком губ и уже мягче добавил несколько слов. Воин снова поклонился, прижав руку к сердцу, развернулся и вышел.

— Случилось что? — нерешительно спросил Халдар.

— Да. Кочевое племя. Напали на одно из поселений на севере. Я отправил туда небольшой отряд — на переговоры. Будем надеяться, что этого достаточно. А Хоннар останется здесь — ему нужно отдохнуть.

— Хоннар?..

— Ты знаком с его отцом. — И, после паузы: — Вина сейчас принесут.

— Государь… но почему ты не послал войско, чтобы усмирить их?

— Лучше попытаться решить дело миром. Начать войну легко, а остановить ее… — Вала склонил голову, не окончив фразы.

— Но это была бы не просто война — это святая месть! Ты мог бы покарать их, чтобы видели все…

Однако! И это человек из Дома Хадора? Ничего себе мысли! Понятно теперь, почему он бродяжничал. Скорее всего был это не бродяга, а изгой из племени, какой-нибудь убийца вне закона — здесь, в предании, он становится наивным странником. Он же предлагает Мелькору устроить показательную казнь. Вот здорово!

Властелин покачал головой:

— Страх — не лучший союзник.

— Великий владыка и должен внушать трепет!

— И кто тогда придет ко мне?

— Тысячи — только прикажи!

Ну, точно! Он же Мелькору предлагает мир завоевать! Кто знает, может, был такой обиженный на своих негодяй и предатель, который именно за местью к Мелькору и пошел. А тот его радостно принял. Или, поскольку он добрый Учитель, то обманулся. Причем охотно и добровольно.

А Халдар тут же его и государем называет… Быстро же признал…

Вала грустно усмехнулся:

— Разве в Дорломин тех, кто повинуется из страха, ценят больше, чем тех, кто следует велению сердца? Вот видишь… Будут бояться меня — станут бояться и людей Твердыни. Буду жесток я — жестокими станут они. А где жестокость, нет места мудрости, нет места справедливости и милосердию. И потому не дороже ли один, пришедший по велению сердца, сотни ведомых страхом?

— Тебя не посчитают ли слабым, государь?

Вала устало вздохнул:

— Не мечами держится мир… А земли хватит на всех.

Халдар задумался:

— Хорошо. Но ты ведь берешь подать с людей Севера за то, что учишь их и защищаешь?

— Кто не накормит своего ребенка? — вопросом на вопрос ответил Вала. — Сюда ведь приходят не только наследники вождей, но и дети землепашцев, кузнецов, ткачей, плотников… А вернувшись через несколько лет, они будут уже мастерами.

— Выходит, это плата за обучение? О да, ты очень умен, государь!

— Ну, знаешь ли, по одним книгам пахать землю и ковать металл не обучишься. При необходимости Твердыня вполне может себя прокормить.

— И ты, конечно, все знаешь и умеешь? — В тоне Халдара проскользнуло легкое недоверие.

И снова Вала ответил совершенно серьезно:

— Многое. Мне тоже приходится учиться.

— Я и не думал, что могучие боги бывают столь смиренны! — хмыкнул Халдар, но тут же спохватился: — Прости, государь, если оскорбил тебя…

— Не называй меня государем. Подумай сам — что за держава в две тысячи человек… И смирение тут ни при чем. Я действительно не всемогущ.

— Например, не умеешь сражаться?

— Умею, — тяжело молвил Вала.

— Но… почему тогда ты не выступаешь во главе войска, как наши вожди?

— Тяжело объяснить… Думаешь, я боюсь?

Халдар вздрогнул: кажется, Вала все-таки читал его мысли.

— Нет. Видишь ли… впрочем, может, ты хочешь убедиться в том, что я действительно умею держать в руках меч?

— Хм… не то чтобы я сам хорошо это умел… но попробовать можно.

— Тогда подожди немного.

Вала вскоре вернулся с двумя равными мечами. В первый раз с начала разговора Халдар увидел его руки — если так можно сказать: руки Мелькора обтягивали черные кожаные перчатки с широкими раструбами.

— Что ж, начнем. Ты предпочитаешь свой меч или…

— …Ты умаляешь свои способности, Халдар. Из тебя вышел бы хороший воин.

— М-да… будь это настоящий бой, обо мне уже давно можно было бы говорить в прошедшем времени.

— Но я — Бессмертный. Может, ты предпочел бы поединок с одним из воинов Твердыни?

— Н-нет уж, благодарю, Владыка. Если их учил ты…

— Большей частью Гортхауэр.

Халдар кивнул:

— Я о нем слышал. Нет, благодарю.

— На самом деле все несколько сложнее. Видишь ли, мы, боги, — он криво усмехнулся, — все-таки отличаемся от людей. Я, наверно, уже просто не могу убить. И в бою был бы, по некоторым причинам, помехой.

Как показали дальнейшие события, убить он вполне еще мог.

Он медленно стянул перчатки, морщась от боли, и протянул Халдару обожженные ладони.

Халдар был настолько ошеломлен, что не сразу решился спросить:

— Они… об этом знают?

— Отчасти.

— А… почему ты мне рассказал?

— Во-первых, ты хотел понять. Во-вторых — должен же ты знать что-то о том, чьим гостем собираешься быть в ближайшее время.

— Как ты узнал?

— У тебя все на лице написано.

— Ты прав. — Человек наконец нашел в себе силы улыбнуться. — А бродягу-то в ученики возьмешь?

Вала молча кивнул.

— Хорошо, что ты оказался таким. С тобой легко и просто. И все-таки… неправильный ты какой-то государь.

— Да и бог неправильный, так?

Халдар посерьезнел.

— Может, и так. А может, боги такими и должны быть… Преклонил колено, поднял руки ладонями вверх:

— Сердце мое в ладонях твоих, Учитель.

Кажется, Вала несколько растерялся:

— Это просьба ученичества, в которой нельзя отказать… но ты уверен, что хочешь стать моим учеником?

— Да.

— Кор-мэ о анти-этэ, таирни. — Вала почти коснулся рук Халдара — ладонь к ладони — и жестом показал: встань.

— Что ты сказал?..

— Тебе не до конца рассказали об этом обычае? Это значит — «мир мой в ладонях твоих, ученик». А язык… теперь это язык Аст Ахэ, — помолчал. — Но помни: уж коли ты решил стать моим учеником, и спрос с тебя будет особый.

— Сечь будешь?

— Сечь? — Вала недоуменно приподнял бровь.

— Ну да. Берешь прут — ивовый, скажем, — и… Да ты смеешься надо мной!..

Взрослого мужчину? Воина? Насколько я знаю обычаи наших предков, высечь взрослого могли только за очень позорный поступок. И после этого обычно изгоняли из племени… Ну точно — изгой!

— Откровенно говоря, да. Хотя иве можно найти и более достойное применение.

— И чему ты будешь меня учить?

— Многому. Лечить с помощью слова, трав и камней. Отличать растения, годные в пищу. Слушать лес. Языкам — Синдарин, Квэниа… Ах'энн — без этого ты не сможешь читать наши книги. Да, а читать ты умеешь?

Халдар смущенно опустил глаза.

— Ну, ничего, научишься, невелик грех. Оружием владеть…

— Так много? И что, все твои ученики это знают?

— Конечно, — пожал плечами Вала, — и не только это. Но тебе придется отказаться от привычки носить меч.

— Почему?

— Таков здешний обычай. Пока не научишься достаточно хорошо владеть оружием.

Халдар вздохнул.

— Что ж, придется привыкать. — Улыбнулся. — Учитель…

Вот уж точно — нашел ученика. Ничего не умеет делать и явно изгой. Наверняка он потом достиг высокого положения…

Борондир часто говорил мне — читайте книги между строк, учитесь искать истину. Вот я и нашел. Как же просто представить в выгодном свете низость — назови негодяя непонятым страдальцем, и все. Думаю, летописцу как раз так и поведали эту повесть. Сам-то он все принимал за чистую монету.

А вот Мелькор — он-то понимал, кто к нему пришел? А если понимал — не притворялся ли он, что верит истории Халдара? Чтобы опять — остаться чистым в глазах других, если что случится, и снова страдать — предали, мол, меня?

Дальше повесть была без названия. На полях другой рукой написано — Время Печали. Похоже, предыдущий лист утрачен. Неведомый составитель приписал: «Сие было после похищения Камня Памяти, оный же Сильмарилл на языке Элдар, а такоже после того, как Хурин покинул Аст Ахэ, отпущенный по воле Властелина. Однако же Хурин не пожелал открыть душу свою Властелину и отверг его, почто Властелин был в великой печали».

ЛИУ НИЭН — ВРЕМЯ ПЕЧАЛИ

— Пришли люди, Повелитель, и принесли этот знак — говорят, посланы Повелителем Воинов. Что прикажешь?

— Впусти, — после недолгого молчания сказал Вала.

Их было шестеро. Один — на носилках, закрытый по горло плащом. Бородатые длинноволосые люди, тяжелые и плечистые, хотя и не очень рослые. У двоих на головах рогатые шлемы, остальные в кожаных шапках, обшитых бронзовыми накладками. Грубые рубахи до колена, кожаные безрукавки, кольчуги и пояса. Колени голые, икры обернуты холстиной и перехвачены ремешками накрест, на ногах — что-то похожее на грубые башмаки. Щиты деревянные, за поясами мечи и секиры. Одетый богаче всего воин, видно старший среди них, озадаченно оглянулся вокруг и спросил у сидящего возле трона Мелькора:

— Эй, друг, а где сам-то? Властелин-то где?

«Однако».

— А не скажешь ли ты сначала, кто ты сам таков и что у тебя за дело здесь?

«Смел, ничего не скажешь. Видно, из тех племен, что вырезают богов из дерева и приносят истуканам жертвы, а чуть что — расправляются с ними. Просто и справедливо. Немудрено, что при таком обращении они не больно-то боятся богов.

А Мелькор, видимо, ждет, что в нем прямо так сразу признают бога? И упадут на колени, как водится?

Воин горделиво заявил, положив руку на меч:

— Я Марв, сын Гонна, великий воин Тонна, сын Тонна из рода Тоннмара, лучшего вождя Повелителя Воинов Гортхауэра! И я несу слово его Властелину!

— Ну так говори.

Воин туповато воззрился на Мелькора и, нахмурившись, спросил:

— Это еще почему?

— У тебя же слово к Властелину. Ну так говори. Я слушаю.

— Ты? — недоверчиво спросил воин.

Вала усмехнулся краем рта. Конечно, они ожидали увидеть что-нибудь более внушительное. Вроде шестирукого громилы с волчьей головой — у них, что ли, бог войны таков? Мелькор неспешно поднялся по ступеням на престол и возложил корону на голову. И странно изменился он — на троне сидел величественный, мудрый и грозный властелин, и даже раны на его лице внушали благоговейный страх. И, изменившись в лице, Марв, сын Тонна, упал на колени.

Чего и следовало ожидать. Вообще-то это понятно — только что нахамил богу, так что жди по шее.

— Прости, о великий, что не догадался, не разглядел! Прости и помоги! — ревел он жалостным голосом.

— В чем я могу помочь? И что за слово передает мне полководец Гортхауэр?

— Вот он как раз и говорит — спаси, Властелин, Гонна, сына Гонна, вождя нашего! Спаси брата!

— Что с ним?

— Да ранили его, Властелин.

— И что — Гортхауэр не смог помочь ему?

— Как не смог! Давно бы умер брат, если бы не он! Да вот на все сил не хватило. Вези, говорит, к самому. Коней дал, знак дал…

— Хорошо. Несите раненого. И уходите. Потом позову.

Когда воины уходили, он поймал на себе недоверчивый взгляд. «Любопытно все же — каким они представляли себе меня?»

Раненый был мужчиной могучего сложения, лет сорока с виду — солидный возраст для этих недолго живущих людей. Темные, слипшиеся на лбу от пота волосы заплетены на висках в косицы, длинные усы мешаются с густой бородой, явным предметом гордости хозяина. Карие глаза ярко блестят на бледном лице. Вала отшвырнул задубевший от крови и грязи когда-то зеленый плащ.

Рана действительно была страшной. Смертельной. Удар перерубил ключицу, косо отделив плечо и руку. Счастье, что он попал к Гортхауэру — он сумел хоть как-то, наспех залечить, как на живую нитку крепят заплату, чтобы потом пришить ее накрепко. Эти-то, их лекари, сущие варвары. Прижгли бы каленым железом рану, и умер бы от боли… Неумелые грязные повязки почти не скрывали раны. Человек внимательно смотрел на него. Мелькор медленно провел ладонью над раной, чтобы ощутить, насколько она опасна, — обожженные ладони чувствительны. Затем, положив руку на лоб человека, оторвал присохшие повязки — тот не ощутил боли. Ее ощутил Вала. Дрянная рана. Грязная, страшная. Осколки кости торчат из мяса. Вновь потекла кровь. Хорошо, что легкое не задето. Но артерии… Надо спешить.

Вала закрыл глаза и молча, замерев, медленно-медленно вел ладонью над раной, переливая свои силы в тело умирающего. Казалось, шевельнешься — и все рухнет, рассыплется миллионами осколков.

…Ртутные точки крутились в глазах. Звон в ушах стал нестерпимым. Вала открыл глаза, тяжело дыша. Рана побелела, кровь уже не сочилась, и разрубленные кости соединились, хотя еще совсем непрочно. Он улыбнулся, глядя в лицо раненому, и внезапно увидел жалость в темных глазах. Он видел там отражение своей улыбки, стекающей кровью из незаживающих ран. И человек заговорил — хрипло, прерывисто, слабо:

— Не надо больше… Все уже, ладно… Пусть я помру — все равно. Куда ж я без руки… Ты-то… как же тебя так… У тебя же в крови все… Как же так… Ведь больно тебе, вижу… А говорили — с гору ростом и неуязвим… Надо же… Я-то думал — боги огромные ростом и потому могучи… А ты вроде и не очень велик, а такое можешь, что… уж не знаю и как сказать… Словом, великий ты бог, и нет тебя сильнее. Только не лечи меня больше. Ведь ты в крови весь. Я и так выживу. Ты только скажи — кто тебя? Я людям скажу — голову его тебе принесем.

«Что делать? Плакать или смеяться? Ведь в глаза говорит, что ожидал увидеть богатыря, а встретил плюгавое ничтожество… И ведь от чистого сердца! Конечно, не клан Совы, дикари совсем — а все же Люди. И сердца — верные и отважные…»

— Голова его и так мне досталась. Он убит.

— Ну и верно. Месть — дело святое.

— Я мстил не за себя, — глухо ответил Вала. Человек что-то почувствовал в его голосе.

— За друзей тоже надо мстить. Эх, только встану…

— И — детей?

— Но из них же мстители вырастут!

«Попробуй разубеди его».

— И не жаль?

— А они нас жалели?

— А ты хочешь быть таким же, как они?

Человек замолчал.

— Я как-то не думал.

— А ты подумай, — резко сказал Вала. — Лежи тихо. Я продолжу…

Человек стоял перед ним, изумленно рассматривая свое плечо. Он несколько раз крутанул рукой и, блестя глазами, сказал радостно:

— Вот я и воин снова! А то куда я — без руки?

Он встал на колени и низко поклонился, коснувшись лбом пола. Когда поднял лицо, на нем скорее было раздумье, чем улыбка.

— Вот когда так, снизу, на тебя смотрю — совсем как рассказывали!

— И как, позволь спросить? — усмехнулся Вала.

— Как в песне поют:

И вышел к бою, башне подобный,

В высокой короне, где звезды светились.

И щит его туче в руке подобен,

И Молот Подземного Мира в деснице;

Великий, могучий, непобедимый!

И след его — больше расщелин горных,

В которых по десять коней бы укрылись,

И крик его — страшнее грома,

И хохот его — обвалом горным!

И шел он — земля под ним сотрясалась!

И страшным ударом врага сокрушил он,

На горло ему ногой наступил он,

И хруст костей заглушил вопль предсмертный,

И кровь затопила по локоть землю…

— Замолчи! Хватит! Не надо…

— Но ведь ты сам просил… — растерялся человек.

— Просил… Теперь ты сам видишь — каков я. Не похоже на башню? А что до того боя… Смотри, у меня ведь тоже живое тело. И его можно ранить… Ну, что ты скажешь обо мне?

— Скажу, — хрипло произнес человек, — что ты более велик, чем я думал. Легко быть великим воином, когда ростом с гору! Легко раны лечить, ежели это от тебя ничего не требует. А ты — все из себя берешь. И если ты при этом против всех альвов один воюешь — кто выше тебя? И знай — я за себя отслужу. И за твои раны они сполна получат. Клянусь своей рукой! Вот этой рукой.

— Мне не надо мести.

— А мне — надо. Говоришь, жесток я? А ты вот чересчур добр.

«Это что-то новое».

— А на одной доброте не продержишься. И пусть лучше я жесток буду, чем ты.

Человек помолчал. И потом добавил, глядя в пол:

— Но детей я не трону. И женщин. И раненых. Не хочу походить на этих. Не думай, я и так их резать бы не стал.

«И на том спасибо».

Ну, спасибо, перевоспитал. Он не будет походить на «этих». А вот кто такие «эти»? Эльфы? Эдайн? Стало быть, именно эльфы и эдайн вырезали женщин и детей? Ну, это уж чересчур грубая ложь и не настолько большая, чтобы поверить.

— А ежели убьют меня — прими меня в своем дворце! Буду твоим воином. Буду пить из черепа врага твоего на пирах в доме твоем. Буду рубиться на потеху тебе.

«Что он несет? Ведь видит же мой дворец… Или у этих людей нет связи между тем, что видят, и тем, во что верят?»

— Ты о каком… дворце?

— Ну там, на небе. Ты ведь туда уйдешь, когда победишь! И я с тобой! Воин должен умереть в бою, а не в постели.

Он помолчал.

— Ну, до встречи, Властелин! Мой меч — твой меч.

— Возьми кинжал. Отдай Гортхауэру и скажи — благодарю за Гонна, сына Гонна. Так и скажи. Прощай.

— Скажу. Он великий воин! Честь — служить у него! Ну, прощай. Обо мне еще услышишь!

«Люди. Все-таки Люди. Хватит. Однажды уже пытался сделать все сам. Хватит не доверять другим. Я слишком виноват. И перед Гортхауэром, и перед Людьми. Надо действовать. Надо же — как этот дикарь сумел расшевелить меня! Люди. Люди…»

Вот-вот. И после этого начал действовать. Вырезал всех, кого мог… И о каком добром Учителе после этого можно говорить?

Нет. Наверное, если бы я, нынешний, попал в Аст Ахэ, я, конечно, постарался бы понять — но не принял бы.

Любопытно, а будет ли здесь история о человеке вроде меня?

Вообще тут историй было много. Но про такого, как я, тут не было. Зато было про эльфа.

АХЭННЭТ АЛТЭЭЙ — ЛЕСНАЯ ТЕНЬ

Элион вспоминал рассказ о страшной участи пленников Моргота, о чудовищных пытках, которые измышлял Проклятый для своих врагов. Тысячу раз он проклинал свою злосчастную судьбу, позволившую ему выжить в том бою.

С удивлением обнаружил, что кто-то умело перевязал его раны. Это угнетало и страшило еще сильнее: что доброго может быть из Ангамандо?

Он начал на ощупь исследовать каземат, в котором оказался, видимо, когда был без сознания. Вопреки ожиданиям, здесь было сухо и не слишком холодно. У вороха сена, на котором он лежал, эльф обнаружил кувшин с водой и еду. Попробовал с опаской. Вода была чистой и холодной, пища — вполне сносной. Плохо было одно: в каземат не проникал ни один луч света. Полная темнота.

И потянулись часы — а быть может, дни и недели. Раз в день появлялся какой-то человек, приносивший воду и еду. Ожидание было страшнее всего; Элион, кажется, был бы даже рад, если бы его повели на допрос: легче умереть, чем бесконечно терзаться неизвестностью и ожиданием. Но время шло, и ничего не происходило. Он уже с нетерпением ждал прихода своего тюремщика, несколько раз пытался заговорить с ним, но не добился ни слова.

Он начал разговаривать сам с собой — но здесь, где, казалось, умерли все звуки, голос его звучал слишком громко, пугающе. Он чувствовал, что сходит с ума. Тьма и беззвучие. Безвременье. Беспамятство…

…Солнце. Свет. Элион плакал, как ребенок, протягивая руки к бледному светилу. Он смеялся, и слезы текли по его лицу; он нес какую-то несусветную чушь и снова плакал и смеялся… Если б знать, кто вывел его из вечного мрака — сюда, к свету, — благословлял бы имя его, будь то хоть сам Враг. Быстро начали болеть отвыкшие от света глаза, но когда кто-то поднял его за плечи — беспомощного, слабого, — он взмолился:

— Лучше убей меня… я не могу, не хочу снова — туда… я не могу…

Он опять потерял сознание.

Вообще я замечаю, что милосердие Мелькора какое-то странное. Сначала надо засадить эльфа в каземат, чтобы тот чуть не погиб, а затем вывести его на солнце, чтобы тот осознал, какой Мелькор добрый. По мне, так это утонченное издевательство и лицемерие. Впрочем, Борондир не раз уже мне говорил, что я не способен понять. Ну, не способен. И что? Он-то как стал все это понимать так, как понимает сейчас? Кто ему, так скажем, помог? Растолковал?

Первое, что осознал, придя в себя, — лежит на постели. На настоящей постели, не на ворохе сена. Осторожно, боясь снова увидеть мрак каземата, Элион открыл глаза.

Небольшая комната с высокими сводами была освещена бледным светом, падавшим из узкого стрельчатого окна. Элион приподнялся и огляделся.

У стены — стол, заваленный книгами и свитками, невысокое кресло с резной спинкой, еще одно — у постели, на нем аккуратно сложена одежда; камин… Ничего лишнего, почти аскетически строго; только на стене — какой-то гобелен. Эльф поднялся, оделся, набросил тяжелый темный плащ — огонь в камине, похоже, погас давно, и в комнате было довольно прохладно.

Гобелен поразил его. Он никак не мог понять, как вещь, исполненная с таким мастерством, могла оказаться здесь, в Ангамандо? Правда, изображение было странным: в ночном звездном небе парила огромная сова, раскинув серебристо-серые крылья. Сияющие золотые глаза ее, казалось, внимательно и настороженно изучают эльфа. В лапах птица сжимала меч с витой рукоятью и непонятным заклятием, начертанным на светлом клинке.

«Может, похищено из какого-нибудь разграбленного эльфийского поселения? Вряд ли… Странная картина; прекрасная, но слишком мрачная. Ночная птица… Что-то зловещее. Нет, это не работа Элдар», — размышлял Элион.

С трудом оторвавшись от гобелена, эльф подошел к окну. У него теплилась еще безумная надежда, что каким-то чудом его вырвали из вражьих лап и теперь он у друзей. Одного взгляда в окно было достаточно, чтобы развеять все сомнения. Черные горы, вырастающие из скал сумрачные башни… Тангородрим. Ангамандо. Твердыня Моргота.

«Кто знает мысли Врага? Может, все это — ловушка, слишком искусно расставленная, чтобы я мог понять сразу?.. Может, он просто решил поиграть со мной, как хищный зверь с подранком, зная, что я в его власти?»

Он шагнул к столу. Судя по количеству рукописей, он был в обители какого-то книжника. Один лист был, похоже, написан совсем недавно. «Может, в этом я найду разгадку?..» Элион присел в кресло и принялся за чтение.

Письмена были чем-то знакомы, но в то же время какие-то иные. Однако Элион был Нолдо, да и немного понимал речь тех, у кого ныне был в плену. Сначала с трудом, потом все легче разбирая такие похожие и непохожие письмена и слова, он погрузился в чтение — где-то читая, где-то угадывая и домысливая. Хотя писал явно враг, все-таки было немного неловко…

«Звезда моя, королева Севера!

Каждый час, проведенный вдали от тебя, кажется вечностью. И лишь то, что ты не забыла меня, согревает душу. Глупо, конечно, но я почему-то боялся, что не смогу вспомнить твое лицо…»

Там были еще стихи — непривычные, странные и прекрасные; эльфу казалось — от строк веет музыкой, ласковой и почему-то печальной. Он и не знал, что Люди способны на такое.

«…Я обещал тебе, любовь моя, рассказать об Учителе. Я стоял на страже, когда он подошел ко мне. Он назвал меня по имени — до сих пор удивляюсь, как он помнит всех нас, — и спросил, что меня тревожит. Я не хотел отвечать — подумал, какое ему дело до таких пустяков? Но он посмотрел мне в глаза — показалось, он читает в моем сердце, и я рассказал ему все о нас. Все, от начала до конца. И когда я окончил рассказ, то увидел, что он улыбается. Чуть заметно, уголком губ. Он сказал: «Я хотел бы побывать на вашей свадьбе. Услышать, как поет Илха, твоя госпожа. — А потом остановился и закончил уже совсем другим голосом. — А впрочем, не стоит». И, знаешь, что-то было в его голосе такое, отчего у меня сжалось сердце. Я понял — ведь его лицо изуродовано, и он не любит появляться на людях, особенно в час их радости. Знаешь, когда он улыбается, в ранах выступает кровь… Я не знаю, почему они никак не заживают — так долго… Я даже слышал однажды, как его называли — «Тот, кто не улыбается»…

Я что-то говорил ему, сам не понимая, что говорю, что-то доказывал, убеждал… А он вдруг сказал так грустно: «У тебя доброе сердце, мальчик». И ушел. Я смотрел ему вслед и внезапно понял, как невероятно одинок этот мудрый и сильный человек. Как беззащитен — при всей своей силе. То бремя, что легло на его плечи, не по силам простому смертному. А он — один. Судьба слишком жестока; разве он менее заслужил счастье, чем мы?..»

Ниже была приписка — неровным торопливым почерком:

«Я перечел письмо. Не знаю, можно ли писать такое, не кощунство ли — даже думать так. И неожиданно поймал себя на том, что совершенно забыл: ведь он…»

Здесь запись обрывалась.

…Вскоре он познакомился и с хозяином этой обители — светловолосым золотоглазым северянином лет двадцати двух. Звали северянина Хонахтом, и оказался он вовсе не книжником, как полагал Элион, а воином. Зачем ему столько книг — он, конечно, объяснял, но Элион до конца так и не понял; для него это мало вязалось с обликом воителя.

Говорить с человеком было странно, иногда тяжело; Элион зачастую не понимал его. Но человек не был ему ни ненавистен, ни неприятен: не враг, просто — другой. Однажды Элион решился высказать ему одну неотвязную мысль:

— Послушай, на что тебе Тьма? Я же вижу — в тебе зла нет. Все еще можно исправить. Ты умен, ты способен понять ошибку… Принеси покаяние, пади на колени перед Великими — ты будешь прощен, верь мне! Ведь ты просто обманулся, запутался…

Человек помолчал немного, потом сказал:

— Знаешь, почему я останусь здесь?

Заглянул эльфу в глаза и продолжил тихо и очень серьезно:

— Учитель никого не заставляет становиться перед ним на колени.

Не заставляет. Только то и дело кто-нибудь да падает перед ним на колени — и он по большей части принимает… Впрочем, спишу на автора этих строк. Когда чересчур кого-то возвеличиваешь, начинаешь перегибать палку. Только вот тот, кто читает, начинает не доверять повести… Да ладно, хватит язвить. Ведь и у нас немало выспренних повестей. Тут хоть видно, что они своего Учителя искренне любят. Даже боготворят, сколько бы он ни утверждал, что он — не бог…

«…Ты знаешь, что равным воинскому искусству почитаю я искусство исцеления, потому и призвали меня к этому пленнику. То был эльф из племени Нолдор, и, увидев его, я ужаснулся: я понял, что он сходит с ума. Может, по недомыслию, может, по какой другой причине его заточили в подземелье».

Кстати, как объяснить наличие темниц в Ангбанде, твердыне доброго Учителя? Снова я читаю Книгу между строк — и истина опять пробивается сквозь нагромождение восхвалений. Темницы без цели не строят. Мелькор был добр для одних — для других жесток и беспощаден.

«Вечное безмолвие и мрак могут свести с ума человека; для эльфа же это поистине подобно смерти. Вид его был страшен; он бредил, он плакал и проклинал в бреду, он молился, он говорил что-то о звездах и свете… И тогда я вывел его к свету. Он немного пришел в себя, и, знаешь, что-то перевернулось у меня в душе, когда я увидел, как он тянется к солнцу. Словно беспомощный ребенок, ищущий защиты. Тогда-то я и понял, почему Учитель называет Элдар бессмертными детьми… Я понимал, что вернуть его во мрак означает убить его. И я просил милости для него у Учителя. Я просто не мог по-другому.

Так случилось, что теперь он живет у меня. Его имя Элион, Сын Звезд. Он убежден в том, что все мы — враги, но, как ни странно, кажется мне, что он способен понять нас. Сам не заметив того, я привязался к нему; да и он, хотя почти не покидает покоев и все еще смотрит на меня с опаской, думаю, начинает мне доверять. Он — словно ребенок, и я все время забываю о том, что, быть может, ему сотни лет. Он напуган, он не имеет смелости поверить нам — ему внушили, что мы злобные чудовища, прислужники Врага, во всем он видит хитрость, ловушки, коварство… Он не может забыть того, чему его учили. А насучили по-другому…

Он думает, что и меня тоже обманули. Мне трудно объяснить ему, что это не так. Странно думать, что, при всех дарах, которыми наделены Элдар, люди зачастую оказываются мудрее их. Старше — мы, столь недолговечные по сравнению с ними, бессмертными. Может быть, потому, что мы способны меняться. Я хочу понять их. Но захочет ли Элион понять нас, людей? — не знаю…»

Человек в черном остановился.

— Хонахт!

Северянин почтительно склонился перед ним:

— Приветствую тебя, Властелин…

Эльф отступил в тень, пристально разглядывая того, кого назвали Властелином. Это тонкое лицо было бы, наверное, самым прекрасным из тех, что доводилось видеть Элиону, если бы не несколько свежих шрамов… А глаза — светлые, ярче эльфийских. Казалось, он излучает силу и какое-то ласковое сочувствие. Элион почувствовал, что невольно начинает поддаваться непонятному обаянию этого человека. Его душа — душа умеющего ценить красоту — была переполнена горечью. Словно кто-то изуродовал великолепное произведение искусства — наверно, это сравнение пришло потому, что человек пытался сохранять неподвижность лица; Элион вспомнил о строках письма — кровь выступает, когда он улыбается. Какая-то смутная тревога зашевелилась в сердце Нолдо.

— Что же отец госпожи Илхи?

— Он не дает согласия, — скупо ответил воин.

— Но почему? Ты умен, отважен и благороден; даже верховному вождю не зазорно иметь такого зятя.

Хонахт смущенно опустил глаза и заметно покраснел:

— Он говорит — я слишком молод, Учитель.

— Как ты думаешь, Хонахт, если я попрошу его — может быть, он согласится?

— Ты, Учитель?.. — Хонахт был растерян и явно не знал, что говорить.

— Да. Почему бы и нет?

— Но… ведь это такая мелочь…

— Ты и Илха — вы любите друг друга. Разве счастье двух людей может быть «мелочью»? Как ты думаешь, тогда отец даст согласие?

— Конечно! Но…

— Значит, решено. Через два дня на Север отправляется гонец. Он повезет еще одно письмо. Я сегодня же напишу его.

Хонахт преклонил колено:

— Учитель! Как мне благодарить тебя?

Человек в черном положил ему руку на плечо:

— Не стоит благодарности, Хонахт. Встань.

«Учитель никого не заставляет становиться перед ним на колени».

Кому я должен верить?

Когда Элион увидел эту руку — обожженную, охваченную в запястье тяжелым наручником, — он отшатнулся, вжимаясь в стену. Он понял, кем был… этот. «Враг. Моргот. Невозможно… Я схожу с ума!..»

Он закрыл лицо руками и опрометью бросился прочь — куда угодно, только вон, вон отсюда, как можно дальше!..

Вала смотрел ему вслед.

— Кто это?

— Элион, — вздохнул юноша.

— Тот Нолдо, что живет у тебя?

— Да, Учитель…

— Иди за ним. Скорее. Иди. — Голос Валы стал жестким, — Иди.

— Что с ним, Учитель? — обеспокоенно спросил Хонахт.

— Он понял, кто я. Он перестал понимать все остальное. Перестал понимать себя. Помоги ему. Торопись.

Хонахт быстро догнал Элиона, взял его за плечи:

— Что с тобой?

Эльф попытался сбросить руку человека:

— Отпусти меня… оставь… не надо… — с трудом выдавил он.

— Я не могу тебя оставить. Тебе плохо. Почему, объясни?

— Уходи… Я не могу здесь… Он — Враг, Враг! — отчаянно вскрикнул эльф. — Я не хочу!.. Я не верю!.. Все — ложь, ложь! Ложь…

Вряд ли он понимал, что говорит сейчас, кто перед ним, иначе никогда не простил бы себе, что человек видит его слабость и смятение.

— Идем со мной. Посидишь у меня, успокоишься… Если хочешь, потом я уйду. Пойдем.

Эльф повиновался, не сознавая, что делает. Он только стискивал руки и шептал: «Этого не может быть… Моргот, Враг, Зло… Этого не может быть…»

Он пришел в себя только в комнате Хонахта, когда северянин подал ему тяжелый серебряный кубок:

— Пей… Тебе станет легче, пей…

— Этого не может быть, — глухо сказал Элион, подняв глаза на Хонахта.

«Не может быть… Я не мог не понять, что это — он, Проклятый… но ведь не понял! Должен быть почувствовать — и не почувствовал… не может быть, чтобы он был настолько другим… Я ничего не понимаю, ничего… Уйти…» Человек долго молчал, потом сказал тихо:

— Тебе тяжело будет оставаться здесь. Если хочешь — можешь уйти. Он отпустит тебя. Я попрошу. — Он коротко усмехнулся. — Все возьму на себя. Хочешь?

Эльф молча кивнул. «Как он угадал? Смог понять… он, человек, Смертный, — меня, Нолдо? Что же может быть дано ему, что не дано мне? Вражье наваждение… нет, слова могут лгать, но обмануть чувства — невозможно… неужели он просто другой, а мы не поняли? Не может быть… А орки? А Финве? Сильмариллы? А войны?.. Неужели правда то, что говорят эти Смертные? Не может быть. Не может быть! Бежать, бежать отсюда… может, разберусь… Или — это ловушка?..»

Элион подозрительно взглянул на Хонахта, но в лице молодого человека не читалось ничего, кроме сочувствия.

— Когда? — отрывисто спросил эльф.

— Хоть сейчас.

Элион ничего не ответил. Слишком многое теснилось в душе. Сейчас он просто не смог бы идти…

«Вот и случилось это, госпожа моя. Элион сам все понял, и не мне довелось открыть ему имя Учителя. Я не успел его подготовить. Он считал Учителя кем-то из Забытых Богов, и я не решался назвать ему имя — то имя, которое они проклинают. Да он, наверно, и не поверил бы мне, стал бы говорить, что я лгу… Как тогда, когда я рассказывал ему об Эльфах Тьмы. Он плакал, а потом словно очнулся. У него были страшные, отчаянные глаза. Он закричал: «Я не верю! Этого не могло быть! Этого не было, не было! Не было! Это ложь!..» Все это словно душу его разорвало надвое, а теперь уже ничем не помочь… Как мне объяснить ему, если он не поверил бы даже Книге? Я не могу оставить его. Не может быть, чтобы мы не могли понять друг друга! И если я сумею убедить его — тогда у нас появится надежда… Если бы он смог говорить с Учителем!., но нет, он не захочет этого. И я догадываюсь почему. Он боится понять: тогда весь его мир рухнет. Элдар невыносимо терять веру в свою правоту, потому они страшатся сомнений, страшатся всего, что может изменить их взгляд. Так и с Элионом. Прав Учитель: самое страшное — непонимание. Оно рождает вражду…»

Вообще-то эльфы не настолько тупы были, чтобы не понять того, что им говорят. Финрод до разговора с Андрет был полностью уверен в том, что старение и смерть свойственны природе людей и они спокойно принимают это. Когда же узнал истину — его взгляды переменились полностью. За один-единственный разговор.

А эльф, описанный в этой повести, — я даже не знаю, что и сказать. Как будто нарочно придумали, дабы подтвердить то, что эльф — не способен ни понять, ни сделать ничего, ни увидеть Свет истинный (только Не-Свет, видать). Ведь повествование ведется, почитай, от лица того самого Элиона. И кому ж он так исповедовался, дураком таким себя выставляя? Стало быть, выдуман он, Элион. Или взял кто-то некую истинную историю и набил ее, как кишку для колбасы, своим собственным вымыслом. И скармливает теперь легковерным… Только вот меня с такой кормежки тошнит что-то.

А я ведь тоже не верю Книге. И понимаю, почему не верил Элион. Он — не видел этого. Он видел другие смерти, не менее жестокие — именем Учителя. Чему поверишь прежде всего? Тому, что услышал, или тому, что увидел?

Да, веру в свою правоту страшно терять. Но если этот самый Элион родился позже тех ужасов, которым я, кстати, тоже не верю, то он-то чем виноват? Война идет с самого его рождения. Он не знает иного. И чем виноват я? Да ничем, даже если все было так, как написано в Книге.

А вот представь, Борондир, а вдруг прав я, а не ты? Каково будет терять веру тебе, проповедник? Каково узнать, что ты искренне проповедовал — ложь?

Одно могу сказать — если и тогда было стремление понять друг друга, то сейчас оно еще более оправданно. Сейчас нет вражды. Сейчас нет крови на счету каждого из нас.

И надежда — есть. Как и у этого юноши, Хонахта. Чтоб мне провалиться, он мне нравится. Чем-то похож на того, из моего видения… Мне так кажется.

«Госпожа моя, ты просишь рассказать тебе о судьбе твоего брата. Прости, что снова причиняю тебе боль; я знаю, как вы любили его, но знаю и то, что правда для тебя дороже и что красивая ложь не утешит тебя. Ахто принял меч Аст Ахэ всего год назад. Он был отважен и горд, твой брат, как и должно сыну вождя и рыцарю Твердыни; быть может, слишком горд. Он не вынес оскорблений, которые бросил ему в лицо пленник. Он ударил…

Тогда старший сказал ему: это против чести. Закон Аст Ахэ гласит — пленный неприкосновенен.

Брат твой пришел к Учителю и сказал: «Я предал тебя, Властелин. Я достоин самой тяжкой кары. Верши свой суд». Учитель ответил: «Боль и гнев иногда бывают сильнее нас». — «Твой ученик не может быть бесчестным. Я знаю, ты простишь меня, Властелин, но я сам не смогу простить себя», — ответил Ахто.

Долго говорил с ним Учитель, но не сумел убедить его. «Честь дороже жизни», — сказал ему Ахто.

Мы не знаем, как случилось это. Твой брат убил себя: он не смог перенести позора. И когда принесли Учителю весть, он сказал: я хочу видеть его. Мы слышали его слова: «Ты был благороден и честен. Кара оказалась тяжелее вины… Суров же твой суд, о воин… Пусть же никто не посмеет помянуть тебя недобрым словом». И Учитель коснулся губами лба Ахто, а потом он ушел, и видели мы — боль переполняет его сердце. И приказал Учитель проводить Ахто как павшего вождя. Никто из нас не забудет, и цветы-память на могиле Ахто. Учитель же помнит все…»

Говорят, Ар-Фаразон тоже любил красивые жесты. Доведет человека до полного отчаяния, до животного страха — а потом прилюдно красиво простит. Чуть ли не сам стремя придержит, провожая из дворца, — а ночью пришлет своих стражников… И нет человека…

«Прошу тебя, звезда моя, не говори об этом отцу. Он, двадцать лет бывший рыцарем Аст Ахэ, сочтет поступок сына бесчестьем для всего рода. Скажи ему, что Ахто погиб в бою; правда убьет его. Ахто был его надеждой, и я никогда не смогу заменить ему сына…

Элион потрясен происшедшим. Прости, сердце мое, что в такой час я думаю о нем. Он дорог мне…»

— Прощай, — коротко бросил эльф.

— Прощай… — Человек ответил не сразу.

Он отвернулся и медленно пошел прочь. Внутри все застыло.

Он был спокоен, входя к Мелькору. «Учитель. Я отпустил его. Я не должен был делать этого. Суди меня…»

Несколько мгновений Вала смотрел на склонившегося перед ним Хонахта.

— Что произошло?

— Учитель, — Хонахт не поднимал глаз. — Он сказал, что хочет уйти. И я отпустил его. Я сам вывел его из Твердыни. Если я виновен — покарай меня. Я в твоей власти.

Да что же это такое? Все время говорится — свободу людям дал, свобода, свобода, а тут — я в твоей власти! Кто их к этому приучил? Опять между строк видать, что там были за порядки! Сначала — приручил, а потом надел ошейник и держал на поводке.

Кстати, ведь парнишка действительно в его власти. Вот напишет отцу его невесты, что недостоин, — и конец.

И еще одна любопытная вещь — говорилось, и не раз, что посылать служить и учиться в Ангбанд своих сыновей было почетным… А может, это было замаскированным заложничеством? И все несчастные северные племена именно так оказались у него в союзниках? Хотя если соответствующим образом людей обучать, так задурить им мозги очень даже можно…

— О чем ты? Подойди ко мне. Подними голову. Теперь говори. Хонахт почувствовал, как комок подкатывает к горлу:

— Учитель… Мне показалось — я оскорбил его чем-то… обидел… Вот он и ушел… Я привязался к нему… Если бы ты знал, как он дорог мне, Учитель! И я сам, сам сказал ему — если хочешь, уходи… Он даже не обернулся… А я… Больно мне, Учитель, как же мне больно… Учитель…

Хонахт опустился на колени и склонил голову.

Опять! Опять на колени!

Вала осторожно провел рукой по его волосам:

— Как кусок живой плоти вырвали, и рана кровоточит… Руки опускаются, и кажется, что легче умереть. И кажется — заплакал бы, если бы смог… Я знаю такое.

— Да, да…

— Ты прав, мужчины не плачут. Но ты не стыдись слез. Тяжело терять друзей. Сейчас можно. Плачь.

— Учитель… Ты говорил — мы должны быть сильными…

— Это не слабость. Поверь мне. Сейчас никто больше тебя не видит, только я. Плачь, мальчик мой, это ничего, иногда так нужно.

Он плакал — тяжело, неумело — и говорил что-то сквозь стиснутые зубы. Когда, немного успокоившись, снова начал воспринимать окружающее, понял, что Учитель — на коленях рядом с ним, а он сидит на полу, уткнувшись в грудь Мелькору, и руки Учителя осторожно касаются его лба, висков, сердца, и становится глуше боль.

— Надо же… как мальчишка… — криво улыбнулся Хонахт. — Что я нес?

— Ничего.

— Прости, Учитель. Я пойду. Я должен…

— Иди к себе. Тебя заменят. Собирайся в дорогу: поедешь домой.

— Не надо, Учитель! Я виноват, но только не это! Лучше прикажи казнить меня!

Вот и доказательство. Если он так говорит, то в Ангбанде вполне могли и казнить за ослушание доброму Учителю. Причем даже за ерунду. И недаром парня так трясет — раз выгнали, значит, род опозорен, значит, ослушался бога, должен умереть.

— Посланником, Хонахт, посланником.

Усмехнулся уголком губ:

— Я жду тебя назад. Но — не раньше чем через месяц. После свадьбы.

— Учитель!..

— Подожди меня здесь.

Вала поднялся и вышел. Хонахт остался сидеть, нелепо улыбаясь. Если ночь в дороге, то через два дня…

Учитель вскоре вернулся. Заговорил властно — только глаза улыбаются еле заметно:

— Рыцарь Хонахт, эти послания должны быть доставлены вождю клана Совы не позднее чем через три дня.

— Повинуюсь, Учитель!

Юноша вскочил было, но Вала остановил его:

— Постой; еще одно. Вот, возьми: это свадебный дар твоей госпоже.

На ладони Валы лежала серебряная фибула — крылатая змея с сияющими глазами. Хонахт вспыхнул:

— Но, Учитель…

— Бери, воин. И будьте счастливы.

Юноша выбежал из зала. Вала смотрел ему вслед:

— Мальчишка!

«Вы еще встретитесь. Ты — и Элион. Ты не забудешь. Он — тоже. Эльдар не умеют забывать… Даже если приказано. Я знаю, как это — терять. Ты еще можешь плакать. Боль уйдет — останется память. Память…»

…Его не принял Свет, он не обратился к Тьме. Его отвергли родичи — ведь он вернулся из плена, а на таких смотрели с подозрением. А он был горд и не желал выслуживать доверие. И еще — сознавал, что никогда уже не станет прежним. Воистину, с горечью думал он иногда, мысли мои отравлены Тьмой… Иначе как объяснить эту странную тягу к Людям, чуть ли не зависть… Но гордость Нолдо не позволяла ему идти к Смертным. И Элион стал изгоем, как и многие в те времена — люди ли, эльфы… Со временем он стал предводителем изгнанников, стоящих вне закона.

А Финроду, королю причем, а не какому-то простому нолдо, гордость не помешала прийти к людям. Странный какой-то получается эльф. Не орк, но уже что-то непонятное.

А вот любопытно, если бы Мелькор как следует поработал над ним, вышло бы у него из Элиона подобие Эллеро Ахэ?

Бесприютная жизнь в лесах и презрение Нолдор изменили его; теперь он мстил за то, что случилось с ним, всем: и Нолдор, и Людям, и слугам Врага. Он ожесточил свое сердце, и никто не знал пощады от него. О Хонахте он старался не вспоминать. Усердно, зло вытравляя из сердца и память, и тоску по другу — теперь он не боялся этого слова. Но Элдар не умеют забывать. Даже когда приказано забыть.

Он шел по лесу — без какой-либо особой цели, когда услышал стук копыт. Он отпрыгнул с тропы и затаился. Из-за поворота показался всадник — статный юноша в черном на вороном коне; остановился, огляделся, словно ощущая чье-то присутствие, — и в это время, приглядевшись, Элион узнал его.

— Хонахт!

Юноша резко обернулся на голос, внимательно вглядываясь в появившегося перед ним на тропе эльфа.

— Хонахт… ты? Откуда?..

— Ты знаешь имя моего отца, эльф? — растерянно и в то же время настороженно спросил всадник, спешиваясь.

Элион забыл, что для людей время идет, что северянин не мог не измениться за двадцать лет. Да, лицо другое… и все-таки — как похож…

— Ты — сын Хонахта? Как твое имя?

— Элион. — Юноша гордо выпрямился — почти вровень с Нолдо.

— Как?!

— Может быть, ты хотя бы назовешь свое имя, эльф, прежде чем требовать ответа от меня?

Эльф не обратил на вопрос никакого внимания:

— Ты действительно сын Хонахта? И имя твоей матери — Илха?

— Да…

— Почему — Элион? — допытывался эльф.

Юноша растерялся окончательно:

— Отец говорил — так звали его друга.

Друг. Никто так не называл его. Никогда.

— Когда он… служил в Ангамандо?

— Он и сейчас воин Твердыни. Почему ты…

— Я — Элион.

— Ты? — Юноша неожиданно улыбнулся. — Вот отец обрадуется! Он так хотел встретить тебя… Едем со мной!

— Куда?

— В Аст Ахэ!

— Не сейчас, — после минутного колебания ответил эльф. — Но я подумаю, обещаю тебе. Я подумаю…

Те, кому суждено встретиться, встречаются. И дорого дал бы Элион, чтобы этой встречи не было никогда.

Человек стоял у дерева, отчаянно обороняясь. Изгои окружили его, точно волки, готовые броситься на добычу всей стаей; будь их воля — изрубили бы в куски, но человек защищался умело, и меч с Заклятьем Ночи на клинке разил без промаха.

— Хонахт! — хрипло крикнул Элион.

Человек обернулся на голос, открывшись всего на мгновение — но и этого было достаточно: два удара — в грудь и в живот — настигли его. Сдавленно вскрикнув, Элион рванулся к человеку, поддержал — остальные смотрели на него с недобрым недоумением.

— Твари! — прорычал эльф. — Носилки, живо! Ко мне!..

— Как же так, Хонахт…

— Не казни себя… друг… — Человек слабо улыбнулся. — Видно, мой час пришел. Глупо как… Он ведь говорил… Не нужно мне… на Пограничье… А я искал тебя… Жаль вот, меч… сыну передать… не успел…

— О чем ты? Я вылечу тебя, вот увидишь! Я все же Нолдо, мы умеем…

— Благодарю… друг…

И вдруг неожиданно остро Элион понял, осознал — ведь Хонахт может умереть, умереть прямо сейчас, и так и не узнать ничего… Ведь столько лет гордость Нолдо не позволяла ему быть честным даже с самим собой. «Нет, он не умрет. Он не может умереть, потому что я все, все расскажу ему, и тогда только и начнется жизнь… Он не сможет умереть!»

Элион заговорил — быстро, словно боясь не успеть:

— Знаешь, я только сейчас понял… Не во вражде дело: непонимание. Я ведь испугался тогда, когда осознал, что он… что он — Мелькор. Не разобрался, не почувствовал, значит — «мысли отравлены ложью Врага», ведь так говорят. Ты пойми, ведь нас всех так учили. С детства вбивали в голову: он — Враг. Я ведь его и не видел никогда прежде — я уже здесь родился… А тут — все по-другому. От него — как волны тепла и какой-то печальной доброты. И потом — он же Властелин, а ты — простой воин… разве я посмел бы говорить так с сыновьями Феанаро?

Да еще как посмел бы. У эльфов другое отношение к вождям и королям. Почитают не за род и титул, а за личные достоинства. Насколько я помню древнюю историю, дружина Маэдроса в конце концов подняла против него оружие. Они посмели сказать своему вождю: «Ты не прав. Правда не на твоей стороне».

— Странно… И, знаешь… теперь я хотел бы говорить — с ним. Мне почему-то кажется — он не прогнал бы меня, как… как мои соплеменники. От меня ведь даже брат отвернулся. А я сам? Разве же я знал, что все — так? Понимаешь, люди… вы — совсем другие. Мы все думали, Элдар — высшие, Нолдор — избранные из высших; а рядом с тобой я даже тогда себя мальчишкой чувствовал. Только признаться в этом не хотел. Даже себе.

Элион говорил так впервые в жизни — горячо, искренне; трудно давалось каждое слово, но на душе становилось легче — словно выплескивалось то, что годами копилось в душе.

— Понимаешь… не было у меня друзей. Никто меня не называл так. И я думал — мне никто не нужен, я сильный, у сильных есть враги, а друзья — зачем? И гнал от себя мысль, что привязался к тебе, что — успел полюбить тебя… Я тосковал по тебе… Словно часть души вырвали — как кусок живой плоти, и рана кровоточит… Никогда не было такого… А теперь — ранили тебя из-за меня, словно я проклят, и от меня — только горе. Не покидай меня, друг…

Точно, воля Моргота подавила его душу. Отрекаться от собственных добрых чувств, отрекаться от общения с себе подобными, какой-то извращенный взгляд на друзей и врагов…

Эльф бережно взял в ладони руку человека, и вдруг отчаянно вскрикнул:

— Хонахт!..

— Вот меч твоего отца, Элион.

— Что с ним? — Лицо юноши помертвело.

— Его убили. Он умер на моих руках.

— Говори, — отрывисто бросил юноша.

Эльф рассказал — жестко, подробно, не щадя себя, не тая ничего.

— Я повинен в этом. Я в твоей власти, человек. Хочешь — убей: я не боюсь смерти, я и так казню себя…

Юноша странно взглянул на него, и, выпрямившись, ответил спокойно и твердо, хотя в глазах стояли слезы:

— Отец так и хотел умереть. Пока он в силе, а не дряхлым стариком. В бою, как и подобает воину, а не в постели. От ран — не от болезней и старости. На руках у друга, а не под рыдания женщин. Это достойная смерть. Я благодарю тебя за то, что ты принес мне вести — и отцовский меч. Благодарю.

Лицо эльфа дернулось. Вряд ли он ждал такого от сына Хонахта.

Вполне достойный ответ порядочного человека. Странно, что эльф ждал от него чего-то другого. И разве он сам так же не ответил бы?

Стократ легче было получить проклятье или удар меча. «Лучше б убил, чем… Что же я наделал?., что же мы делаем?..»

Теперь ничего не осталось. Идти — некуда. Не к кому. Один. И пустота в душе. Все кончено. Слишком поздно понял. Слишком поздно. Он побрел прочь, пошатываясь. Человек окликнул его. Он обернулся.

— Едем со мной.

На мгновение что-то вспыхнуло в глазах эльфа, потом он покачал головой и произнес тяжело и медленно:

— Меч — дар твоего отца. Прими и от меня дар. Имя. Сын Звезд, Элион — ты. А я… у меня больше имени нет. Прощай.

Какова была участь Элиона, прозванного Лесной Тенью, — неизвестно.

И-ЭННЭ КЭННЕН-ЭТЕ — ВСПОМНИ ИМЯ СВОЕ

Откуда эти видения?

Почти каждую ночь — двое: он — молодой, с иссиня-черными до плеч волосами, дерзкие глаза — невероятные, ярко-синие; она — золотоволосая, мягко-неторопливая в движениях, а глаза золото-карие, теплые, медовые. В видениях он знал: они — его отец и мать. Но у эльфов не бывает таких глаз; и язык, на котором они говорили, не был наречием Синдар.

— Скажи, кто были мои родители? что сталось с ними?

— Они умерли. Их убили — орки.

— Они были — Синдар?

— Да. Почему ты спрашиваешь?..

Внешне он ничем не отличался от других: ясноглазый, статный, светловолосый, искусный равно в игре на лютне, стрельбе из лука и владении мечом. Приемный сын одного из приближенных Тингола. Только с годами все больше тянуло его — прочь из беспечального Дориата, и не было ему покоя.

И однажды он решился.

Лютня за спиной, меч на поясе: менестрель Гилмир.

Сперва он обходил стороной поселения Людей: Элдар не испытывают приязни к Младшим Детям Единого. Но постепенно в нем возникло желание понять их; он помнил Берена — тот был горд, почти дерзок с Владыкой Дориата, и, сказать по чести, Гилмир был одним из тех, кто, услышав речи Смертного перед троном Тингола, схватился за меч. Но те из Эдайн, которых он видел теперь, смотрели на него как на некоего полубога, и это вызывало чувство легкой брезгливости. Да, поначалу было лестно — как Смертные слушали его песни, как расспрашивали о его народе… Но такой почет быстро приедается. Пожалуй, Берен был более по душе Гилмиру.

Вообще-то верно, люди побаивались эльфов, но и уважали. А уж в прежние времена, когда наши пути не так разошлись, понимания было куда больше, а страха — куда меньше. И почему ему так неприятно рассказывать о своем народе?

…Он, признаться, слегка оробел, когда увидел, куда вывела его дорога. Там — серо-черная, почти до горизонта, равнина, а за ней хищным оскалом — черные горы…

Ангбанд.

Страшная сказка… нет, уже не сказка. Холодок пробежал по спине: вот оно — то, о чем рассказывают предания, оплот Зла, сумрачная твердыня. Даже двое бесстрашных, что побывали там и сумели вернуться живыми, хранили молчание о жуткой крепости — или говорили коротко и отрывисто. Теперь он понимал: снова пережить весь этот ужас, пусть даже мысленно… Нет, дальше он не пойдет. Вчерашняя ночная стычка с орочьей бандой казалась в сравнении с этим, неведомым, детской забавой. Собственно, орки-то и загнали его сюда.

…Он отбивался из последних сил, спиной прижимаясь к древесному стволу. Орки законов честного боя не ведают: лезут все скопом. Впрочем, иногда это и на руку — мешают друг другу.

«А все-таки они меня одолеют», — подумал он; было уже все равно, только жаль, что суждено умереть так глупо, в случайной стычке. И в этот миг один из орков, стоявший поодаль и давно вслушивавшийся во что-то, взвыл неожиданно испугано:

— Черные!..

Полукольцо нападавших распалось мгновенно. Воспользовавшись этим, эльф растворился в сумерках, но далеко уходить не стал, взяло любопытство — кто ж это такие, что орки их больше смерти боятся? Всадников было пятеро — все в черном, на вороных конях. Двое спешились, быстро осмотрели трупы орков.

— Люди Тени? — спросил тот, что был младшим из пяти.

— Нет. Ни один из них не убит стрелой — видишь? Здесь побывал одиночка. Может, мститель. Может, просто путник.

— Воин хороший, — одобрительно заметил кто-то.

— Ага. Теперь опасайся стрелы. Пограничье…

— Пограничье, — вздохнул один из всадников и добавил с горечью: — Им же все равно — что мы, что… эти, — махнул рукой в сторону трупов.

— Тебя ведь никто не посылал сюда, верно? — жестко сказал тот, кто, вероятно, был предводителем маленького отряда. — Ты вызвался сам.

— Я не жалуюсь. Но глупо ведь — сражаемся на одной стороне, а — враги…

Эльф решил подойти поближе. Двигался он бесшумно, но все пятеро одновременно повернулись в его сторону. Он замер, боясь пошевелиться.

— Зверь? — неуверенно предположил младший. Предводитель покачал головой:

— Человек. А скорее — эльф.

Однако! Услышать в лесу эльфа — это же каким слухом надо обладать? А может, их нарочно натаскивали на выискивание эльфов — если уж читать Книгу между строк?

И на каком языке они разговаривали, если эльф так вот сразу их понял? Хотя эльфы как раз и славятся способностью понимать…

— Эй, парень, — негромко позвал тот, что говорил о Пограничье, — выходи, не бойся. Тебя никто не тронет.

Гилмир не ответил, но задумался: может, и правда — выйти? Очень уж его заинтересовали эти люди, непохожие на тех, кого он встречал раньше. Запоздало осознал: это и есть слуги Врага. Странные какие-то.

— Слушай, может, он ранен? — обеспокоился младший. — Может, поискать его, а?

Эльф невольно отступил назад.

— Вряд ли. Да и он, думаю, не жаждет, чтобы его нашли. Едем.

Он проводил воинов глазами. Непонятно. Враги. Даже и по облику явно — с севера и востока; да и выговор… А с орками, похоже, воюют. Что-то здесь не так…

…Северный ветер хлестнул по лицу, вывел из оцепенения. Гилмир шагнул в сторону — поползла под ногами осыпь, он покачнулся, пытаясь сохранить равновесие, взмахнул руками, упал и покатился вниз. Поднялся на ноги, ошеломленный падением; первая мысль — лютня.

К его удивлению, лютня оказалась цела. Он ласково погладил прохладное дерево, словно успокаивая ее. Сильно болело расшибленное колено. Поднял взгляд. Нет, здесь не взобраться: слишком крутой склон. Он побрел вдоль скальной стены, потом повернул назад — и тут представил себе, как это выглядит со стороны: до смешного нелепо, словно еще слепой щенок мордочкой тычется. Унизительно. Глупо. Все, что угодно, стерпеть можно, но выглядеть смешным?! — ну уж нет!

«Ну и пусть, — вдруг бесшабашно-весело подумал он. — Всем нам дорога в Чертоги Мандоса. Зато посмотрю, каков он — Враг. Может, пропустят — менестрель все-таки… Это — если Люди. А если орки… — Он помрачнел. — Орки… Они заплатят за все».

Вот это по мне! Точно — все будем в Чертогах Мандоса. И мы с Борондиром тоже. Вот тогда все и узнаем…

Что-то невеселые пошли у меня шуточки. Ах если бы все узнать при жизни!

И что? И мне будет интересно после этого жить?

Нет, а все же? Ведь если смысл нашего существования в постижении Замысла, и когда-то все-таки придет время, когда мы будем знать именно ВСЕ, — что тогда?

Честно говоря, я не верю в Битву Конца Времен. Может, я дурак. Конец времен — это когда знаешь все и уже больше нечего познавать. — Может, тогда настанет время — творить? Нам, людям?

Мысль снова бегает по кругу. Человек станет равным богу — Мелькор прав?

Или Эру прав?

Или — да пошли вы оба, и тот и другой?

Прости, Всеотец, меня, дурака. Лучше стану читать дальше.

Всадники сразу заметили одинокую фигурку — кто-то, прихрамывая, брел по черно-серой равнине. Подъехали поближе; Гилмир положил руку на рукоять меча.

— Привет тебе, путник. — Говорящий статен и красив: льняные волосы выбиваются из-под шлема, широко расставленные прозрачно-зеленые глаза смотрят с интересом. — Заблудился?

Его спутники рассмеялись сдержанно и негромко.

— Да нет. — Эльф вскинул на всадника дерзкий насмешливый взгляд. — Захотелось вот на властелина вашего взглянуть: может, примет менестреля?

Всадник приподнял бровь:

— Петь ему будешь, Элда?

— А что?..

Светловолосый подумал.

— Ну, что же… Думаю, ему будет любопытно тебя послушать. Садись в седло.

— А… каков он собой?

— Кто?

— Ну, владыка ваш…

Светловолосый усмехнулся уголком губ:

— Увидишь. А ты смелый… Не боишься?

— Кого? — дернул плечом эльф.

— Моргота, — жестко, раздельно ответил воин, через плечо бросив холодный быстрый взгляд на эльфа. Тот промолчал, и больше они не проронили ни слова до конца пути.

— Ангор? Приветствую. Кто это с тобой?

— Менестрель.

— Альв?

— Синда. Говорит, хочет петь Властелину.

— Менестрель… — Страж внимательно оглядел Гилми-ра. — Что ж, входи… Постой, — поднял руку предостерегающе. — Оставь меч.

— Что, — прищурился эльф. — Властелин боится, что его убьют?

— Не смей! — скрипнул зубами страж. Ангор положил руку ему на плечо, и тот закончил уже спокойно: — Он ничего не боится. Оружие тебе не понадобится. Здесь тебя никто не тронет. Я покажу дорогу…

Странно. Воин — и так поддается на подначку. Очень похоже, что обучали их здесь отнюдь не так, как написано в Книге. Мне страшновато представлять, что мог такой несдержанный на руку воин сделать с пленниками, если вдруг кто не так на него посмотрит… Как было с тем злосчастным юношей по имени Ахто…

— Я сам провожу, — вмешался Ангор и кивнул Гилмиру — идем, мол.

Все происходящее казалось сном. Может, ловушка? Неужели так просто — добраться до Врага, и все рассказы о подвигах Берена — ложь?

Ага. Я понял. Именно для того, чтобы показать, что рассказы о подвигах Берена — ложь, все это и записывалось. Кроме прочего, известно — в логово дракона войти легко, а вот выйти…

А орков-то здесь нет. Только Люди. Странные люди. Непонятные. Спокойные, молчаливые. Ни тени неприязни. Однако как этого стража задело!..

— Подожди здесь, я скажу ему, — Ангор исчез за дверью.

Эльф растерянно вертел головой: это и есть — Ангбанд? Наваждение, что ли? Было ощущение, что вот сейчас очнешься; только почему-то видение никак не исчезает.

— Войди. Он ждет тебя.

Гилмир вздрогнул: задумавшись, даже не услышал, как вернулся Ангор. Не без робости эльф открыл дверь. Недоуменно огляделся, подождал немного, потом обратился к человеку в свободных черных одеждах, стоящему к нему вполоборота:

— А где…

Человек обернулся. Светлые задумчивые глаза скользнули по лицу эльфа:

— Приветствую, менестрель. — Голос был глубокий, низкий.

Гилмир застыл с широко раскрытыми глазами, совершенно ошеломленный внезапной догадкой. «А… каков он собой?» «Увидишь».

— Ты и есть…

— Я. Ждал другого, да? — Уголок губ дернулся — тень грустной усмешки. Вообще, когда он говорил, лицо его оставалось неподвижным: шрамы. Двигались только губы. — Ты вырос, — непонятно сказал Властелин. — Выбрал дорогу менестреля? — И не дожидаясь ответа: — Спой.

— Что ты хочешь услышать?

— Все равно. Выбери сам. Мне нечасто приходится слышать песни Эльдар. — Что-то странное было в его голосе.

Гилмир не подумал, стоит ли петь эту песню — вот же, Вала сам дал ключ! Пожалуй, баллада о Берене и Лютиэн была не совсем уместна… Он поймал себя на том, что боится оскорбить этого усталого седого человека с лицом, изорванным шрамами и такими странными глазами… Человека?..

— Благодарю, йолло.

— Как ты сказал?.. — Слово было слишком знакомым; так называли его в видениях те двое.

— Ты помнишь? — Взгляд — острый и короткий: вспышка молнии. — Ты не все забыл, йолло!

— Объясни. — Голос не повиновался эльфу.

— Постой… не сразу… — Вала был взволнован, кажется, не меньше. — Позволь — твою лютню.

Менестрель лютню покорно отдал, но невольно отвел глаза, увидев руки Валы. В этом легенды не лгали. «Не сможет он играть», — подумал с непонятной тоской. Тем более удивился, когда услышал первый аккорд, чистый и звучный.

Мелодия была медленной, светлой и напевной, как чистая глубокая река. И — удивительно знакомой. «Колыбельная…»

— Колыбельная? — шепотом.

— Да… А вот это?

Чуткие пальцы пробежали по струнам, сплетая нить пронзительно-печальной музыки. Губы эльфа дрогнули. Он услышал слова песни, не сразу поняв, что поет это он сам.

Андэле-тэи кор-эме

Эс-сэй о анти-эме

Ар илмари-эллар

Ар Эннор Саэрэй-алло…

О 'ллаис а лэтти ах-энниэ

Андэле-тэи кори 'м…

Я подарю тебе мир мой — родниковую воду в ладонях, звездную россыпь жемчужин, светлое пламя рассветного солнца… В сплетении первых цветов я подарю тебе сердце…

Чужой язык… «Чужой? Но ведь я знаю, я помню, я понимал его…» Он замер, пораженный, и Вала, почувствовав его смятение, опустил руки.

— Еще, — попросил эльф почти умоляюще. — Сыграй еще…

И снова звучала мелодия, печальная и светлая, как серебристая дымка тумана ясным осенним утром; и еще одна, и еще…

— Благодарю… Учитель, — шепотом, не сразу вспоминая слова древнего языка. — Халлэ, Тано…

— Гэлмор, мальчик мой… — Вала коснулся пепельных волос эльфа — и тут же отдернул руку. Тот поднял глаза удивленно — и вскрикнул:

— Учитель!.. Великие Валар, что же я наделал… твои руки…

Вала невольно усмехнулся: «Учитель» — и «великие Валар»? Усмешка вышла кривой: искалеченные пальцы свела судорога.

— Что мне делать, говори… Как помочь? Как же я мог забыть, глупец…

— Не бойся, мне не больно.

— Зачем ты лжешь, я же вижу…

— Ничего. Главное — ты вспомнил.

— Учитель, кто мои родители? Там — мне говорили, что их убили орки…

— Не орки, мальчик. Счастье еще, что ты попал к Синдар. Наверно, потому, что ты похож на них. Ты ведь не первый приходишь ко мне.

— А кто? Ты расскажешь?

Так. Либо я запутался, либо здесь что-то не так. Если он был маленьким, когда попал к синдар, то откуда он взялся? Ведь сказано было — всех детей увезли в Валинор. И как маленький мальчик-эльф мог пройти от Хэлгор — Утумно то есть — до Дориата? Причем это не просто эльф — это эллеро, совершенно к жизни не приспособленный? Или все же убили не всех? Кто-то из взрослых спасся?

…Это была дерзость отчаянья — прийти сюда и сказать: я хочу говорить с Владыкой. Думал — тут и убьют, но его пропустили, даже не разоружив. Нет, конечно, он не собирался говорить ни о чем. Государь его Инголдо-финве: он пришел мстить. Он не задумывался особенно о том, как осуществить это: если Врага можно ранить, быть может, можно и убить. А не удастся — в лицо ему выкрикнуть слова проклятия. Он не сразу поверил, что это и есть Враг. Да и был ли хоть один, кто понял и поверил бы сразу? Ни короны, ни несокрушимых доспехов, ни свиты… Но когда увидел лицо Врага, снова накатила жгуче-соленая волна ненависти.

— Приветствую, Моргот, Владыка Ангамандо, — глухо сказал он, подчеркнув это — Моргот.

— Приветствую, Элда. — Вала поднялся и подошел к эльфу; спросил тихо и мягко: — О чем же ты хотел говорить со мной?

«Думаешь, можешь меня обмануть или разжалобить? Не выйдет, проклятый!..»

— Я хотел сказать…

Он ударил быстро — но все же недостаточно быстро: Вала успел перехватить его руку, сильно, до боли сжав запястье. Эльф зарычал от ярости и попытался вырваться — не вышло.

Они не забрали оружие у явного врага? Да что же за обалдуи-то! Наверняка добрый Учитель потом их примерно наказал за головотяпство. А если не он, так Повелитель Воинов — насколько я понимаю, он выполнял всю грязную работу, а Учитель оставался добр и непогрешим. Вряд ли он хотел быть явно причастен к наказанию нерадивых. Но зато потом страдал за них всех.

— Значит, ты пришел меня убить… — медленно проговорил Вала. — Но я ведь бессмертен, йолло.

Эльф замер, уже не пытаясь освободиться.

— Как… ты меня назвал?

— Ты ведь понял. Я не стану тебе мешать. Я заслужил кару именно от тебя, Ахэир.

Рука Валы разжалась, но эльф уже даже не пытался нанести удар.

— Какое… имя ты… назвал…

— Ведь ты из Эллери Ахэ, из Эльфов Тьмы, мальчик. Твои родные были… моими учениками. Я…

— Нет! Ты… нет, ты лжешь…

— Но это правда. Ты вспомнил свое имя — так вспомни же…

— Нет! Замолчи! Я не хочу слышать!… — Эльф зажал уши ладонями, лицо его исказилось, как от боли.

— Ахэир, мальчик мой, выслушай. Ведь ты все-таки пришел…

— Я… я хотел… Я ненавижу тебя! Будь ты проклят! И будь проклят я — я не могу уже убить тебя, ну так бей же, зови своих рабов, я не боюсь — потому что я буду мстить тебе, пока я жив, слышишь, ты!..

— Успокойся. — Вала шагнул к эльфу, заглянул в растерянные глаза — тот отшатнулся в ужасе.

Двери распахнулись, и двое стражей ворвались в зал — услышали крик.

— Учитель, что…

Эльф стремительно обернулся к ним — странно, но, кажется, он успокоился, только в глазах вспыхнул яростный огонь. Он вырвал из ножен меч.

Ленивые уроды! Лопухи! Наш сотник выпорол бы таких ко всем балрогам — это еще в лучшем случае. А то и под суд отдал бы за отсутствие бдительности в военное время. Ну и дисциплина! Ну и воины! Он тут и с мечом, и с кинжалом! А катапульты у него еще за пазухой не было случаем?

— Стойте! — властный окрик за спиной. — Оставьте его. Воины одновременно и без колебаний вложили мечи в ножны; один все же сказал:

— У него оружие, Учитель.

— Да! — оскалился эльф. — И я убью любого, кто попытается приблизиться ко мне!

— Тогда уходи сам. Я клянусь — никто не тронет тебя.

— Думаешь, я поверю клятве лжеца? Но я не доставлю тебе удовольствия видеть, как мне перережут глотку! Твои псы сдохнут первыми! — С хриплым отчаянным воплем эльф бросился на воинов.

— Не убивать.

Несколькими минутами позже эльф снова оказался перед Валой. Только теперь его держали за руки воины.

— Трус, подлец! Я не боюсь ни твоих палачей, ни пыток, ни твоих глаз! Тебе не удастся сломить мою душу!..

И — та же смесь растерянности и ненависти в глазах. Вала горько усмехнулся:

— Ты воистину стал — Нолдо… Ты скорее готов умереть, чем поверить мне. Что ж, я не стану неволить тебя. Калечить твою душу и отнимать волю, — с насмешкой прибавил он. И обращаясь к воинам: — Пусть уходит. Он свободен. Оружие ему верните.

«Нолдо» означает «умелый», «искусный», «мудрый». Нолдор всегда стремились к пониманию мира, и уж понять он, наверное, смог бы. И поверить, если бы ему доказали. Только вряд ли принял бы истину Мелькора. Однако, видно, тут нужна была слепая вера, а не понимание.

…У подножия поросших редким сосняком гор воин рассек коротким кинжалом ремни, стягивавшие руки эльфа, и бросил на землю рядом его меч.

— Иди. И, знаешь… я тебе скажу на прощание: если б не слово Учителя, я убил бы тебя. — Человек говорил совершенно спокойно, без тени гнева или ненависти.

— Ну так убей, — глухо откликнулся эльф, не оборачиваясь.

— У нас, — человек подчеркнул эти слова, — у нас не принято бить в спину, Нолдо. Прощай.

Стало быть, у эльфов бить в спину принято. Великолепно! Неужели тот, кто это писал, думал, что можно облагородить чьи бы то ни было деяния, опорочив его врагов?

— Ахэир… Да, я помню его. И где же он теперь?

— Думаю, в отряде Тени.

— Я уже слышал о Тени. Кто он и что за странное прозвище?

— Не все сразу, мальчик. — В голосе Валы проскользнула тень улыбки.

Смущенно улыбнулся и Гэлмор:

— Странно ты меня называешь… Нет, просто никто никогда не говорил… Учитель, можно я пока останусь здесь? Мне так много нужно еще вспомнить, узнать, понять… Можно?

— Ты меня сразу назвал — Гэлмор. Почему?

— Я ведь помню вас всех. И еще — ты похож на своего отца. Только его глаза…

— …были синими, да? Да… Ты расскажешь о нем?

— Конечно. А как тебя называли в Дориате?

— Гилмир. Ты не знал разве?

— Откуда… — Взгляд Валы стал задумчивым. — Конечно… Должно было звучать похоже на твое прежнее имя. Наверно, так было со всеми…

Он прожил в Твердыне Тьмы долго — покинул ее всего за два года до Великой Войны. Впрочем, о войне тогда почти никто не думал — его просто снова позвала дорога. Учитель сказал на прощанье: «Все вы — Странники, йолло».

Лютня за спиной, меч на поясе: менестрель Гэлмор…

Я искренне стараюсь понять. Я искренне выискиваю различные оправдания поступков Мелькора и его последователей. Ведь надо же как-то объяснить хотя бы самому себе, как такие предания могут обратить человека ко Тьме?

Всякий видит и воспринимает по-своему. Почему бы и им, тем, кто на противоположной стороне, не иметь своего взгляда? Я не фанатик и вполне способен уважать чужое мнение. Для меня прежде всего было любопытно именно «их» восприятие. Ведь, по чести говоря, нас, людей Света, не так уж и много. Мир огромен, людских племен и народов не счесть. Даже те, кого мы можем считать нашими врагами, — это лишь ничтожная часть всего рода людского. Большинству людей ведь совершенно нету дела до Света и Тьмы в том смысле, как понимаем я и Борондир. Наверное, у них тоже есть понятия о Добре и Зле, но свои. И вряд ли все они, эти люди, — ученики и союзники Врага. Я далек от высокомерия моих нуменорских предков, явившихся «просвещать» низшие народы. М-да. Это «просвещение» дорого нам стоило. И нам, и им. И главное — мы наделали столько ошибок, столько страшных ошибок в ослеплении сознания своей правоты, что теперь вряд ли нам удастся хоть кого-то убедить в том, что мы не зла хотели. Мы сами сыграли на руку врагу. Да и себе мы добра не много принесли — самоуверенность никогда не приводит к хорошему. Наши прошлые и грядущие поражения нами самими и подготовлены.

Поражения… Да. Я терплю поражение с Борондиром. Потому что НЕ ЗНАЮ, как его убедить, и сам уже сомневаюсь в себе.

Мне иногда кажется, что именно высокомерие нашей нуменорской правоты как раз и привело к тому, что Борондир так упрям и не желает — просто не желает посмотреть на свою веру более холодно и трезво. Не допускает даже мысли о неправоте своего бога. Это — сопротивление моей правде. Правде власти.

А мы с ним похожи. Оба имеем свою веру и не намерены отказываться от нее. Но если я признаю, что многое в нашей истории позорно, что хроники очень даже способны врать, то Борондир, похоже, считает, что за ним — истина. Окончательная и единственная. А вот в этом как раз и заложено начало поражения.

Я читаю повести об Аст Ахэ. Я стараюсь отбросить все наносное, оставляя лишь главное. И изумляюсь — как похоже на наши. Только вместо Учителя — наши легендарные вожди, эльфийские короли, а Гортаур и волколаки — враги. И так же, как и у них, — чувство обреченности, ибо Валинор недоступен, гнев Валар на героях, и остается только умереть достойно. И все же в наших повестях есть надежда. Эстель. Даже в пронзительно-печальных «Речах Финрода и Андрет». Даже в повести о безнадежной любви Аэгнора.

Но здесь все же есть нечто… извращенное. Чрезмерное смакование страданий и боли Учителя, которые затмевают страдания и боль других, а главное — явную несправедливость многих его деяний. Мне это чем-то напоминает притворный обморок девицы, которая попалась на распечатывании чужого письма, — все бросаются приводить ее в чувство, а о письме как-то и забыли, можно спрятать его в лиф.

И все же — мы похожи. Мы слишком, чудовищно похожи — мои предки и эти люди. Каждый сражался и умирал за свое. Да, меня коробит постоянное прославление Мелькора. Это повести не о людях — это повести о том, как он велик, мудр и прочее. Какое-то житие Мелькора Святого.

Впрочем, Борондир наверняка скажет о том, что у нас житие Финрода Святого или Элессара Святого…

Я читаю повести об Аст Ахэ. Они просты. Некто приходит или его приводят в Аст Ахэ, он смотрит, разговаривает с Учителем и остается или уходит, унося в себе либо понимание, либо еще большее непонимание. Что же, это мне понятно.

Но поверю ли я?

Я читаю повести об Аст Ахэ…

Кстати, выяснил у стражи, какой нынче день. Оказалось, что уже девятый день месяца гваэрон.

ГЛАВА 22

Месяц гваэрон, день 10-й

И как же все-таки получилось, что Мелькор и его деяния стали для Борондира и его друзей так привлекательны? Я много думал над этим. Конечно же, я могу судить только с человеческой точки зрения. Возможно, высший смысл поступков Валар нам не всегда понятен. Но Мелькор, насколько я понимаю, очень стремился приблизиться к людям как духовно, так и телесно — пожалуй, никто из Валар не был так связан плотской оболочкой, как он. Это можно объяснять по-разному — как его падением и растратой собственных сил на разрушение, так и добровольным стремлением еще сильнее слиться с этим миром. Как бы то ни было, я могу судить о нем только как человек.

Если бы он был человеком, я бы сказал — это гениальный творец, который совершенно не знает, что делать со своим даром, но который осознает только свою гениальность, приравнивая ее к правоте. Он делает кучу ошибок, которые приводят к гибели его творений, он от этого тяжко страдает, но тем не менее не желает или не может осознать СВОИХ ошибок, по большей части списывая свои беды на других. Поведение обиженного ребенка.

Но как бы ни был виноват ребенок, его все равно жаль и хочется приласкать, утешить. Так и здесь. Мне все время кажется, что его ученики гораздо взрослее его, поскольку жалеют не себя — а его.

Вероятно, Мелькор умел привлекать к себе. Все-таки он Вала, потому от него должно было исходить некое чародейское обаяние. Недаром все так сразу преклоняют перед ним колени и просят принять их к себе. Причем чуть ли не умоляют — им страшно потерять его.

Конечно, Книга не способна передать это обаяние. Даже описываемые чувства к нему, пусть и яркие, и сильные вплоть до страстности и надрыва, во многом кажутся надуманными. Такого не передать пером. Недаром я, «читая между строк», вижу огромное количество несообразностей, из которых я делаю весьма нелицеприятные для Мелькора выводы. И вот что я могу сказать — либо он вправду был слишком наивен и так увлечен творением, что даже не замечал и не понимал, что разрушает ту самую дорогую ему Арду, либо он был утонченным лицемером, который прекрасно играл на чувствах других. Ведь правда — всю грязную работу он оставил Гортхауэру, принял его жертву. Он же постоянно остается чистеньким, что бы ни сделал! Другие либо винят себя за это, либо оправдывают его вопреки очевидному. Нет, этого невозможно понять, если не ощутить этого обаяния.

То есть получается, что Мелькор воздействовал только на чувства! Но кто же может вот так подействовать на чувства человека сейчас?

Кто обратил Борондира в эту веру?

Он не отвечает на это вопрос. Упорно молчит. Хотя именно это убедило бы меня сильнее всего.

Я предпочитаю считать Мелькора все же наивным, чем лицемером.

И все же, что правильнее — верить в бога или верить богу?

Сделав для себя этот вывод — что кто-то повлиял на чувства Борондира, перевернул все его прежние понятия, — я читал Книгу спокойно. Это изложение тех, кто верил Мелькору, — ну что ж, это их мнение, а это мое мнение. Мои чувства и понятия остаются прежними, хотя я и не могу не признать теперь очень многого — и существования Эльфов Тьмы, и того, что люди могли сражаться за Мелькора не из-за страха и алчности, а из чистой преданности, веры и любви. Но, видимо, мое спокойствие не могло обмануть меня же самого. Слишком задело. За живое задело.

Я все могу понять. Но это не значит, что я все приму.

Есть все же в душе некий стержень, некий предел, далее которого я отступать не стану.

…Это были Три Великие Повести Эльдар и Эдайн, как их принято теперь называть. Повесть об Аэгноре и Андрет, о Берене и Лютиэн, о Хурине Стойком. Только — иные. Слишком иные, чтобы я мог спокойно их прочесть. Те же события — но совершенно иной смысл. Совершенно иной…

И еще — там был краткий рассказ о поединке Моргота и Финголфина. В детстве это была моя самая любимая повесть. И я тайно воображал себе, как я вдруг оказываюсь там, как я тайком мчусь следом за Верховным королем эльдар, как спасаю его, а сам погибаю.

Детство прошло. И теперь я совсем по-другому читал эту повесть. Теперь она для меня еще дороже. Еще глубже и горестнее. И потому то, что здесь написано, — неприемлемо для меня.

Даже если это — правда.

Но я не верю в ТАКУЮ правду.

Это — святое.

…Нет, я спокоен.

Чтобы привести в порядок свои разбушевавшиеся чувства, я принялся, как всегда, раскладывать все по полочкам.

Синдарин, пергамент, занудный почерк ученого мужа, старательно и тщательно записывающего то, что должно быть сохранено. Четкий и безликий почерк.

Я думаю, записаны эти повести были в таком виде все же уже в Нуменоре. Причем в довольно позднее время, когда истории прошлого стали как бы противовесом страшному «сегодня». Когда благословленные Светом короли творили неправду, чудовищную неправду. В то время древность стала чуть ли не золотым веком, когда жили истинные герои и истинные короли. А Тьма — противовесом искаженному Свету…

Я спокоен.

Да, назгул меня побери, я спокоен!

Чтоб все провалилось вместе с этой Книгой!

НАРН ИН-АЭГНОР — ПОВЕСТЬ О ЯРОМ ПЛАМЕНИ

— Брат!

Его пришлось окликнуть еще раз, прежде чем он оторвал взгляд от уже пустого серебряного кубка.

— Айканаро, о чем ты опять задумался? Ты что, не слушаешь меня?

— Нет, почему же, — неспешно ответил князь, медленно поднимая звездно-ясные глаза. — Я все слышал. И думал я именно о твоих словах, государь и брат мой.

— И что ты скажешь?

— Только то, что ты прав. Равно как и государь наш Ингол-до-финве. Моргот уже зализал раны, и затишье отнюдь не знак слабости. Он явно готовит удар. Нам, в Дортонионе, это видно лучше, чем кому-либо другому. Воздух тяжел от надвигающейся беды, и тени длинны. И трижды ты прав в том, что мы должны объединиться и нанести удар первыми. У нас достанет сил — было бы единство.

— Его-то и недостает… Но, может, все-таки мне удастся убедить сородичей. — Финрод тяжело и мрачно произнес это слово. — Людей мне уговаривать не приходится — они готовы биться.

— Может, и удастся. Кто не знает силы слова златогласого и златоустого Финарато! — Айканаро слегка усмехнулся — что-то болезненно-горькое таилось за этой усмешкой.

— Я чем-то обидел тебя, брат?

— Нет, государь. Я просто говорю, что ты умеешь убеждать. Только это.

Повисло неловкое молчание. Владыка Нарготронда долго смотрел на своего младшего брата. Он и Ангарато — младшие — были любимцами всей семьи. Даже сейчас Финрод думал о нем с потаенным сочувствием старшего — как о мальчике. Мальчик…

Высок, как и все в роду Арафинве. Широкоплеч, а в поясе узок и гибок, словно девушка. Как-то сестрица Нэрвен шутки ради опоясала его своим пояском — так сошелся. Мальчишка зарделся и убежал… Мальчишка… Недаром ему дали огненное имя. Брови Феанаро — почти сходящиеся к переносице, словно знак злого рока. И огненно-золотые волосы, длинные, ниже плеч, — негаснущий огонь Золотого Древа Арафинве. Весь стремителен и порывист как пламя на ветру, — и резкость движений, и ранящая острота длинных ресниц, и — как молния — удар взгляда сияющих глаз. И совсем не юношеский, твердо сжатый рот с горькими складками в углах губ.

— Так и не можешь не вспоминать? Не можешь простить? — тихо спросил Финрод.

Снова — всплеск звездного пламени из-под черных ресниц:

— Что и кому мне прощать? Не вспоминать… Я Эльда, брат. А мы лишены милости забвения. И не тебе рассказывать об этом.

Финрод отвел глаза, стиснув зубы. Больно бьет… Наверное, из-за своей боли не видит, что делает. Страшное, горькое воспоминание — эти спокойные глаза, прекраснее которых нет ничего на свете. Этот чарующе-бесстрастный голос… «Я не нарушу воли Короля. Я не могу уйти. Но у ног Его буду молить о милости к изгнанникам. Прощай, Финарато…» Прощай, Амариэ. Прощай… Он тряхнул головой:

— Сейчас война, брат. Думай об этом.

— О! Если бы я был из дома Феанаро… Но ведь и ты не ради войны пришел в Эндорэ. Война — это лишь налет на стали жизни. А жизнь выше войны. И вот о ней ты велишь мне не думать? Но будь тысячу раз благословенна та Клятва, что привела нас сюда, — иначе я не узнал бы, каково это — любить. Я не встретился бы с Андрет.

— Брат, сейчас ты не должен думать о ней.

— И это ты мне говоришь, Атандил, Друг Людей? И ты тоже считаешь, что Смертная не пара Нолдо? — Айканаро резко поднялся из-за стола.

— Нет, ты меня не понял, брат. Мы просто разные. И нашей крови не смешаться. Разве что в бою. Так воду не смешать с маслом, даже если растопить его.

— Брат, ты ли это говоришь? Ты же сам знаешь — Эльда любит один раз и на всю жизнь, и того, кого ему суждено любить! Значит, я, Эльда, и она, Человек, — мы суждены друг другу! Значит, мы не разные, брат мой, Атандил, ты сам это знаешь лучше меня.

— Хорошо, брат… Но подумай сам — она недолговечна. Скоро поблекла бы ее красота, а ты остался бы юн. Каково было бы ей? Ты разлюбил бы ее. Даже если не сказал бы этого — разве так тяжело понять? Разве это не унижение — сознавать, что ты ждешь, пока она умрет?..

— Нет! Нет, тысячу раз нет! Разве те фэар, которым суждено слиться, не питают друг друга? Разве я позволил бы ей постареть? Нет. Я сильнее, я не дал бы ей угаснуть!

— Ты сильнее, верно. Но не забывай — не зря дано тебе огненное имя, Ярое Пламя. Вспомни — фэа Куруфинве сожгла его мать, а она была из Эльдар! Так и ты сжег бы ее.

— Я сгорел бы с ней вместе. И пусть. Моя фэа иссякла бы, но мы умерли бы вместе…

— Умерли, говоришь? Ты, кажется, забыл о Даре Единого, брат. Да, вы ушли бы оба. Но ты сам говорил — ты сильнее. А у Эльдар и Атани разные пути. Говоришь — суждены друг другу и в жизни, и в смерти. И вы оба страдали бы оттого, что вашим фэар больше не слиться никогда. Но ты — Эльда, мужчина, ты сильнее, а она — слабая смертная женщина! Что было бы с нею, какие муки приняла бы она?

— Дар… Скорее это дар Моргота, если этот дар разлучает тех, что должны быть вместе!.. Нет, я не отпустил бы ее. Я обнял бы ноги Намо, я сказал бы — ты Владыка Судеб, так не препятствуй же нашим судьбам слиться в одну! Так суждено, так должно быть! Я сказал бы — нет крови сородичей на руках моих, а свое ослушание разве не искупил я тем, что до конца бился за правду Валар, что претерпел и смерть, и потери, и страдания, почти сравнившись в этом со Смертными? Я сказал бы — суди меня, покарай меня судьбою Смертных, пусть я не буду знать своего пути, пусть уйду во Тьму — но ради нее, Владыка, ты же любишь всех Детей Единого, ради нее — позволь мне идти с ней, она не выдержит одна!

Он, тяжело дыша, повернулся к Финроду — больные глаза полны безумного света:

— Брат, может, это вовсе не Дар Единого — наше бессмертие и память? Может, это кара? Или — мы прокляты?..

— Сядь! — резко встал король. — Сядь и слушай. Ты вынуждаешь меня говорить о слишком сокровенном, Айканаро. Да, я виноват перед тобой. Я убедил тебя тогда, вернее, заставил покинуть эту девушку… Я не стану оправдываться перед тобой. Ты мужчина — так умей стиснуть сердце в кулаке! И слушай, что скажу я тебе. Я твой старший брат. Я твой король. Не горячись, Ярое Пламя.

— Слушаю тебя… Прости, брат. Я слушаю.

— Так вот. Это было, потому что я все время вспоминал — «в них слишком много от Моргота». И — не мог, и не могу этого понять! Ведь сказано — Дети Единого, и никто из Айнур не ведал о нас, доколе Отец не дал им сего видения! Так откуда же это — «от Моргота»? Или не все было так? Брат, я боюсь своих слов — но мне кажется, что это Люди — Старшие Дети. Только вот чьи… Дар Эру, говорят нам, — но смерти Арда не знала, доколе не принес ее Моргот! Так чей же это дар? И не было ли так — мы сотворены бессмертными, чтобы отдалить нас от творений Врага, Смертных? Может, так было, и не зря именно он рассказал нам об Атани? Не знаю. И не хочу верить. Наверняка есть объяснение — но я не могу найти его. Пока не могу. Но что же делать с собой — ведь я люблю их, брат, даже если в них и вправду слишком много от Моргота… Меня тянет к ним, как к утраченным и вновь обретенным братьям. И они, с тьмой в душе своей, сражаются на нашей стороне, против Тьмы! Против своих же! Да, есть и у нас усобицы, но Эльдар всегда были на стороне Света, никто ради мести не продался Тьме! А они… И не становятся орками. Я уже ничего не понимаю, брат. И пойму ли? Я путаю местами доброе и злое. Если Смерть — Дар, дающий свободу, то чей? И почему он не дан нам, рыцарям Света? Если это кара, то почему мы, братоубийцы, ослушники, не осуждены на недолговечность и старость? Почему даже наша смерть — игра? И за что же тогда покарали Людей, за какой грех отцов платят дети? Я хочу знать, брат. Только, боюсь, одни не скажут — мне, а у другого не спрошу — я.

О! Вложить в уста самого светлого, самого близкого людям такие слова… Не пытался ли тот, кто это писал, привлечь таким образом сердца и умы Верных? Или, может, это — попытка примирения двух разных мировоззрений? Ах, знать бы, кто это писал! Как же жаль, что невозможно повернуть время вспять, увидеть все своими глазами, спросить самому…

Мы можем лишь предполагать и полагаться на свою совесть…

Дальше…

— Почему же? Сдается, он не обошелся бы с тобой, как с Маэдросом, ты же внимательнее всех слушал его — разве не так?..

— Я Эльда. Я Нолдо. Я внук Финве и племянник Феанаро. Он мой враг. Потому я и не хотел тогда, чтобы ты был с Андрет. Я был с Людьми слишком долго. А быть рассеченным надвое — нельзя. По крайней мере, нам, Эльдар. И я избрал Свет. Я не знаю, как в Людях уживаются две силы: для нас это невозможно. Видишь теперь, что со мной? Я не хотел такого для тебя.

Айканаро невесело рассмеялся.

— Не хотел боли для меня, не хотел боли для Андрет… Брат, неужели ты не понял — не в твоей это воле? Она ведь все равно любит меня, хоть я и бежал… И все равно нам страдать там, за Пределом Жизни, ведь нашим фэар уже никогда не слиться! У нас был только один случай — в этой жизни. О, если бы только она забыла, возненавидела меня!

— Я говорил с ней.

После недолгого молчания Айканаро глухо промолвил:

— Как она?

«Она чудовищно стара. Она уродлива. Она страшно одинока. Она любит тебя…»

— Она прекрасна и молода, как прежде. Она любит тебя. Видит Отец, Айканаро, это правда! Что за дело до ее дряхлой плоти, уродливой оболочки, в которой скрыта ее душа? Она — юная девушка с холмов. Она любит тебя, Айканаро…

— Какой же я трус… Послушный малодушный трус… Мне все равно, что будет со мной, но что я сделал с ней? Ведь у нее одна жизнь, ей уже ничего не повторить…

— Брат, это не твоя вина.

— Ты умеешь убеждать, государь. Но только не сейчас.

…Ночью полыхнули огнем черные горы, сполохи невиданного пламени знаменами качались в небе. Казалось, весь Ардгален в огне.

Братья были готовы уже через полчаса выступить навстречу врагу — врасплох их не застали. Ангарато отправил гонцов к Ородрету и Финроду, в Нарготронд. Отдав приказ, он обернулся к брату и неодобрительно покачал головой:

— Слишком ты горд, Айканаро! Не испытывай судьбу, надень шлем!

Тот тряхнул золотыми кудрями:

— Если на то воля Единого, то и без шлема я останусь жив. А иначе и шлем не спасет.

Он обернулся к своему отряду.

— Сегодня наш боевой клич — «Андрет»! — И почти весело пустил коня с места в галоп.

…И в Огненной Битве был он воистину Ярым Пламенем. Издалека видели воины золотой факел на ветру — золотые волосы Айканаро из дома Арафинве, и, словно холодный огонь, белой молнией сверкал его меч, не знавший промаха.

— Андрет!..

…Сначала что-то сильно ударило его в грудь, чуть ниже ямки под горлом. Потом небо и земля стали медленно меняться местами, вращаясь вокруг кровавого ока солнца, пылающего над черными клыками западных гор. «Я падаю», — почти удивленно подумал он. Потом стало больно, и, скосив глаза, он увидел черное оперение стрелы. А в небе, таком страшно далеком, над битвой парил орел… Птица Манвэ. А потом над ним склонилось юное нежное лицо Андрет.

— Андрет… — произнес он одними губами. Кровь потекла изо рта.

— Я здесь, любимый… — Голос или ветер?

— Андрет…

Больно…

— Закрой глаза, любовь моя, и все пройдет… я рядом… я с тобой…

…Со сдавленным воплем боли и ярости Ангарато бросился к телу брата и встал над ним с мечом…

ГОВАННЭН — ВСТРЕЧА

Наверное, Гэлторн был прав, попросив позволения быть в пограничной страже. Люди там часто менялись и — хотя это звучало кощунственно — часто гибли, и вряд ли кто мог прожить столь долго, чтобы заподозрить, что Гэлторн не человек.

А зачем ему вообще было скрывать свое естество? Ведь он уже среди своих… Они знают об Эллери Ахэ, почитают их… Нет, видать, покаянное рвение у поклонников Тьмы — непременная часть их веры. Действительно — повести эти написаны разными людьми, в разное время, а все одно — самоуничижение, раскаяние непонятно в чем, «Учитель, ты всесилен», «Учитель, ты во всем прав», вечно кровящие раны… И что? Вон, в порту сидят калеки с вечно кровящими, гноящимися язвами. И никто почему-то не возвеличивает их страданий и не трепещет в священном обожании от вида этих мерзких ран. Хотя, как я знаю, многие из них были получены в боях… Наверное, потому, что они страдают некрасиво. Грязные, вонючие, небритые. И говорят неизысканно. Очень неизысканно. Прямо скажем, грубо говорят. И не о судьбах мира, а монетку выпрашивают, чтобы вечером в кабаке напиться до одури и забыть о своем убожестве… Нет, все это неестественно, неестественно… Или я просто другой. Я могу сочувствовать страданию, но поклоняться ему — не могу. Помню, у нас был один сотник, потерявший ногу — гангрена ее съела после ранения, пришлось отнимать. Ходил он на деревянном костыле, в седло его подсаживали, но службу покидать он отказывался наотрез. Вот его иногда эти боли мучили так, что он просто выл, пил по-черному, чтобы только не чувствовать. И как же он ненавидел разговоры о всяких болячках! А меня как раз тогда впервые зацепило. Стрелой. Так, не очень — но все же рана как-никак. Я ею страшно гордился. Ну, он мне и сказал тогда… Он всегда говорил, что это жеманные бабенки, которым больше делать нечего, о своих страданиях трепаться любят. И я, честно говоря, теперь ох как его понимаю… А тогда ведь чуть ли не смертельно обиделся, дурень молодой…

Наверное, я очень злой человек.

Когда буду говорить с Борондиром, нужно все же сдерживать себя.

Если смогу.

То были годы бдительного мира. Люди, для которых этот мир растянулся на жизнь нескольких поколений, уже привыкли к относительно спокойной жизни и не верили, что он может рухнуть. А может, просто не понимали смысла войны.

«…Дошли до меня, Айанто, вести о том, что верховный Король Нолдор Инголдо-финве не так давно возжелал поднять всех подданных своих против тебя. Однако не было в том ему поддержки, особенно от сыновей Феанаро. И все же это сильно тревожит меня, ибо означает лишь то, что война не за горами. Теперь надо готовиться к отражению нападения. Знаю, что не в твоем это обычае, да и не смею советовать, но я бы ударил первым…»

А кто Дагор Аглареб начал? А кто напустил орков на нолдор? Ах да, это же все случайно вышло. Помимо его воли. В первый раз Мелькор вроде как в Земле-у-Моря лечил тоску, а во второй раз опять кто-то другой был виноват. Вот и теперь он ударит первым — но по чужому совету.

Государь Инголдо-финве в последнее время все чаще объезжал свои северные границы, дабы увидеть все самолично. Тяжело и тревожно было у него на душе — если тихо, если Враг затаился — жди войны.

Государь усмехнулся. Горше всего было, что так и не удалось убедить родню ударить первыми. Верховный Король Инголдо-финве… Титул — насмешка. Какой уж тут король, если твой приказ ни во что не ставят… Разве что Финарато, только он понимает… Финголфин так рванул повод, что конь испуганно вздыбился. Сыновья Феанаро пришли сюда вместе со своим отцом за Сильмариллами. А он — он шел мстить за отца…

— Государь!

Финголфин оторвался от своих невеселых раздумий.

— Что там?

— Какой-то человек. Вернее, их несколько, но один хочет говорить с тобой.

Финголфин осмотрелся. Он был почти на выходе из ущелья, что вело прямо на северо-восток, к вражьей стране. Здесь уже была ничья земля.

«Надо же, как увлекся, — досадливо подумал король. — Так и в Ангамандо недолго заехать».

Отряд людей, стоявших в отдалении, был, наверное, не многочисленнее свиты короля. По их одежде и доспехам трудно было судить, из какого они народа. Их предводитель был очень похож на золотоволосых людей Дор-Ломина. Он приветствовал короля, но Финголфин не уловил в нем того почти священного почтения, что было свойственно людям. Оба отъехали в сторону.

— А ты смелый человек, — усмехнулся король.

— Благодарю. Но я не человек.

Никогда не поверю, чтобы эльф эльфа не признал! Если уж они с первого взгляда могут определить, женат ли этот эльф или нет, причем впервые его встретив, то не увидеть, что перед тобой эльф, а не человек, — это же… я не знаю, кем надо быть.

Финголфин сжал челюсти, чуя сердцем недоброе, и усердно заглушаемое воспоминание зашевелилось в нем. Действительно, этот был удивительно похож на самого Финголфина, словно был с ним в родстве.

— Так ты из этих?

— Ты верно догадался.

— И зачем ты здесь?

— Просто поговорить. Он сказал, ты — один из немногих среди Нолдор, с кем он мог бы говорить.

— Он послал тебя?

— Нет. Он бы не позволил мне. Он уже не верит в слова.

— В этом он прав.

— И все же я верю в то, что мы сможем говорить.

— И о чем же? Если это речи о мире, то я их не услышу. Мой отец убит им.

— А ты не помнишь за что? Один — за сотни.

А сколько к тому времени погибло других эльдар? Тут уже не на сотни счет идет. За эти сотни жизней он уже не одну тысячу взял… И за поступок Финве приговорил весь его род. Это как, справедливо? За свою потерю возьму с них тысячами потерь?

— Этот один был мой отец!

— А они были моими родными и друзьями. Я остался один. И все же пришел к тебе. Мы оба слишком много потеряли — неужели и теперь не поймем друг друга?

— И чего же хочет твой хозяин?

— Мой повелитель ничего не знает о нашем разговоре. Но чего он хочет, я скажу. Он хочет лишь одного — уверенности, что вы больше не начнете войны. Он ничего у вас не требует. Живите по своей воле, лишь не переступайте нынешних границ. И пусть будет мир.

— Мира желаю и я. Но только такого, в котором не будет твоего хозяина. Можешь передать ему это. И еще — пусть припомнит, как умер мой отец.

Финголфин говорил спокойно, очень спокойно. Может, это спокойствие и обмануло Гэлторна. Люди его отряда увидели, как вернулся к свите король, как они быстро уехали прочь, а Гэлторн все еще оставался на месте, странно неподвижно сидящий в седле. Наконец к нему подъехали. Лишь тогда стало понятно, что он боится шевельнуться — из-за раны в живот. Кто-то закричал, требуя погони, но Гэлторн простонал сквозь зубы:

— Не надо… я же не посланник… не трогайте их… иначе война…

Потом, переведя дыхание, совсем тихо:

— Я еще хочу увидеть его… дожить… отвезите…

Не надо было ничего объяснять. Он чувствовал, что не должен умирать, не имеет права, не увидев своего повелителя еще раз. А за наивность всегда платят…

Он не терял сознания — боялся, что умрет и так и не попрощается. Страшно хотелось пить. «Я попрошу у него. Тогда уже будет можно… Теперь будет искуплено все. Может, и я смогу уйти, как они, вырваться…» Временами боль отпускала, и тогда он засыпал на короткие минуты, и мыслилось ему, что он идет по бесконечным темным коридорам. «Это Чертоги Мандоса», — думал он, а затем живой мир вновь заполнял его глаза, возвращая к боли.

И, вернувшись, он увидел того, кого не мог не увидеть прежде, чем умереть. Они ничего не говорили друг другу — не нужно было слов.

— Дай мне руку…

— Да.

— Пожалуйста, будь со мной… Я боюсь умирать… там ведь будет еще страшнее… не покидай меня… пока можешь…

Да где же — ТАМ? Он вроде бы дал им свободу, так что уходили они не в Валинор… Или и здесь между строк проступает истина? Та истина, что ничего он им не дал, а просто обманул? ЧТО СМЕРТЬ ВСЕ ЖЕ ДАР ЭРУ, А НЕ МЕЛЬКОРА?

И где же теперь их фэар? Наверное, все же в Чертогах Мандоса, ожидают исцеления от страданий…

Вала молчал, не в силах сказать хоть слово. Рана была слишком тяжелой, и слишком долго его везли, чтобы помочь хоть чем-нибудь. Он взял Гэлторна за руку.

— Не бойся. — Он не узнал своего голоса. — Не бойся. Я не отдам тебя. Они ничего тебе не сделают, как им. Я не отдам тебя.

— Я… не… человек…

— Не говори ничего.

Вала провел по золотым волосам дрогнувшей рукой. Еще несколько минут Гэлторн лежал спокойно. Затем началась агония… Мелькор стиснул его запястья — и боль затопила его. Ему казалось — он сам умирает, страшнее боли было это безнадежное — «не уйти»… Внезапно боль отпустила его — он увидел, как Гэлторн приподнялся на миг и, глядя куда-то в пространство широко раскрытыми глазами, растерянно проговорил:

— Звезды… Дальше была пустота.

Никто не видел, как Мелькор оплакивал последнего из Эллери Ахэ. А он просто сидел ветреной ночью под звездным небом, среди черных маков и молча смотрел на звезды. Он сам вырыл могилу, уложил Гэлторна, как на ложе сна, и долго сидел у холмика свежей земли. Утром, с первыми лучами солнца, сквозь землю пробился росток мака…

Я предполагал, что будет что-то в этом духе. Что-то по-детски злорадное было в этом предании.

Я ни слову не верю. Ну как же можно верить — такому? Это даже не ложь. Это что-то вроде «сам дурак».

И неужели Борондир вправду считает, что если оболгать всех наших героев, то я сразу поверю в доброго Мелькора? Да наоборот! Я не субтильный юноша, который мнит себя страдальцем за что-нибудь и оттого млеет от описания чужих страданий. Я не пресыщенная жизнью дама. Я не верю.

Не верю!

И я скажу об этом Борондиру.

Нынче же вечером.

Только дочитаю до конца.

Если спокойствия хватит.

МАЭТ — ПОЕДИНОК

По исчерна-серой равнине, загоняя коня — вперед, вперед, вперед, — пепел заглушает частый перестук копыт. Серебряная стрела — всадник; лазурный плащ бьется за плечами — на север, на север, на север…

Никто не ждал, что Инголдо-финве, Верховный Король Нолдор, отправится сюда один. Он умел владеть собой. В его лице не дрогнул ни один мускул, когда, во власти белого гнева, Феанаро приставил к его груди острие меча. Сталь легко пропорола тонкое полотно рубахи, и из крошечной ранки выступила капля крови… Так же внешне спокоен был Нолофинве, когда небо над далеким берегом Эндорэ вспороли ярые сполохи пожара, хотя первым понял — горят корабли. И в бесконечную ночь Великого Исхода Нолдор во льдах Хэлкараксэ ни разу не дал он стону сорваться с губ. Даже когда умирала Эленве и Тургон сидел рядом, содрогаясь от глухих рыданий. Она не проронила ни слова упрека — только смотрела печально, большеглазая умирающая птица, смотрела — даже мертвая… Слова были не нужны: виновен был он, предводитель. Но он не повернул назад… Ее могила — там, во льдах. Некому было оплакать ее — не было сил. Холод выжег слезы. Он стискивал зубы и шел вперед, а над его головой зловеще-праздничными знаменами колыхались полотнища ледяного огня. Не позволял себе думать ни о чем, кроме одного: выжить. Выжить, чтобы отомстить.

Выжить — чтобы отомстить… Нет. Выжить — чтобы жить. Чтобы он, Верховный Король, мог вызвать на поединок короля врагов. И решить спор не чужой кровью — своей. Думаю, он не надеялся победить. Он знал, что погибнет. Но он должен был показать врагу, что и тот отнюдь не победитель. Что и ему придется в конце концов платить — самому.

Лишь один раз он дал волю чувствам — когда стоял над телом отца, и слезы, кровавые в отблесках факелов, текли по лицу, и все, все видели это… Он не стыдился своего горя, но гордость заставляла ненавидеть за это Врага едва ли не меньше, чем за гибель отца. И когда Феанаро выкрикнул слова клятвы, меч Нолофинве первым взлетел к небу. Он не клялся вместе с сыновьями Феанаро: он молчал. Но в тот час боль и ненависть пересилили затаенную неприязнь к старшему брату…

…Дробный перестук копыт — на север, на север, на север… Серебряная звезда в колдовском сумраке — Инголдо-финве. Король Инголдо-финве — какая насмешка! Король без королевства, король, чье слово — пепел на ветру… Он не надеялся победить бессмертного Валу; но лучше пасть в бою, чем ждать, пока псы Моргота затравят его, как красного зверя. Ярость, ледяная ярость — холоднее льдов Хэлкараксэ: на север, на север, на север… Конь споткнулся — дурная примета; но король лишь стиснул зубы — вперед… Только кружит в тяжело нависшем над Ардгален свинцовом небе огромный орел — свидетель Манвэ.

Всадник резко осадил коня, спешился — холодный чистый звук боевого рога разорвал мертвую тишину, эхо подхватило слова:

— Я вызываю тебя на бой, раб Валар, повелитель рабов!

Он не слишком надеялся на честный бой; глупо было бы верить в благородство Врага. А потому, когда навстречу ему вышел медленно и спокойно — один, король еще успел удивиться, прежде чем услышал:

— Что тебе нужно от меня, Нолдо?

Вала говорил спокойно и горько; какая-то усталость чудилась за этими словами — бесконечная усталость Бессмертного.

Финголфин ответил не сразу. Словно, выкрикнув слова вызова, растратил весь свой гнев — внезапно он ощутил безразличное спокойствие, и даже мысль о предстоящем поединке не вызывала в нем более прежней радости — жгучей отчаянной радости обреченного. Все осталось позади, в другой, прошедшей жизни — смерть отца, кровь Алквалондэ, ледяной оскал Хэлкараксэ, победы и поражения, радость и отчаянье; все, что было, — бесполезный ненужный сор, пепел под ногами. Нет больше ничего: только он — и Враг. Последний бой, последний подвиг — да и подвиг ли? И что проку в посмертной славе?

Для человека — может быть, да и то не для всякого. Это же пример грядущим поколениям! Это же останется в памяти других. А иначе — зачем жить? Пройти по земле, не оставив следа хотя бы в памяти близких?

Мне сдается, что у сторонников Тьмы просто должно быть одно непременное условие — отказаться от своего прошлого. Презреть его. Иначе — как же уверовать в доброго Учителя?

К тому же эльфы ведь бессмертны. И все, что было, остается на гобеленах Вайре. Никуда не уходит. Единый, как же мне охота узреть эту память веков…

Только к Мандосу пока не тянет. Я еще не все сделал в этой жизни.

— Ты бросил мне вызов — я здесь. Чего же тебе нужно от меня?

С тем же горьким спокойствием:

— Я пришел взять виру за смерть моего отца.

— Мне не нужна твоя смерть.

Король коротко усмехнулся:

— Убить меня будет не так легко.

— Ты думаешь, мне это не под силу? Но я о другом: разве ты не желаешь мира для своего народа, Инголдо-финве?

— Уже поздно. Моего народа уже нет. Ты убил моего отца. Я пришел мстить.

— Мои ученики были казнены по слову Финве. И Гэлторн умер на моих руках — помнишь его? И все же…

— Разве твой прихвостень не передал тебе мое слово? — Снова усмешка. — Думаю, у него хватило времени.

— Тебе не следовало так говорить, — глухо молвил Вала. Взвесил на руке черный щит, резким движением отшвырнул его в сторону — слишком тяжел для больных рук. — Ты хотел поединка?

Финголфин молча поднял меч.

Силы были равны. Почти равны. Если бы не наручники, не обожженные ладони… Впрочем, Вала старался забыть об этом.

Черный меч рассек кольчугу короля, как тонкую ткань; финголфин невольно дрогнул, словно хотел схватиться за раненое плечо, — и внезапно увидел, как Враг повторяет его движение. Нолдо не стерпит насмешки ни от кого — тем паче гордый до безумия король Инголдо-финве, — гнев ожег его, как удар плети, и с яростным криком он рванулся вперед…

На мгновение Валу охватило болезненное недоумение: «Что это? Почему — со мной — так?..» Резкая боль — боль чужой раны — заставила его невольно дрогнуть, словно он хотел схватиться за плечо; в следующее мгновение он едва успел отклонить удар, нацеленный в его сердце.

Эльф рассмеялся, увидев, как расплывается на черных одеждах Валы кровавое пятно. «Его все же можно ранить. Можно. Может, можно и убить…» Теперь он бился яростно и уверенно, словно больше не ощущал боли от ран, наносимых врагом. Ее ощущал Вала.

— Я еще отмечу тебя… так, что ты… нескоро забудешь… эту встречу! — с гневной радостью выкрикнул Финголфин.

Вала не ответил. Теперь эльф метил в лицо и в горло; длинная рана рассекла правую руку Валы от локтя до запястья, до тяжелого железного браслета — он с трудом удерживал меч. Семь ран нанес ему Финголфин, хотя и сам был не раз ранен; Вала терял кровь — терял силы — и, чувствуя это, впервые крикнул, страшно и яростно. Король отшатнулся — и, оступившись, упал навзничь.

Вала встал над ним, поставил ногу на грудь поверженому врагу. Близко-близко — ледяные светлые глаза; слова тяжелы и горьки:

— Я не убью тебя, сын Финве…

Он не договорил: дотянувшись до меча, король вслепую нанес удар. Клинок рассек связки, распорол ногу длинной рваной раной — Вала скрипнул зубами и пошатнулся, но смолчал. Кровь его капала на эльфа, и внезапно король почувствовал ожог. Один… Второй… Кровь Мелькора жгла его, как расплавленный металл, боль впивалась в тело, как когти орлов. И тогда эльф закричал…

Последнее, что он услышал, — словно издалека доносящийся голос Мелькора:

— …и не будет ни жизни, ни смерти духу твоему. И не будет покоя тебе ни в свете, ни во тьме…

…С трудом Вала выпрямился, поднял окровавленное тело короля. «Пусть лежит на вершине черных гор. Не будет опозорено тело его — ведь он уже мертв…»

Однако почести, ничего не скажешь — поставил ногу на грудь поверженного и проклятого. Разве и так мало? А хотя бы похоронить — даже и не подумал. Ах да, ведь эльфы бессмертны, смерть для них всего лишь — игра…

Огромная тень с клекотом упала вниз. Орел подхватил тело эльфа, удар острых когтей рассек лицо Мелькора. Он согнулся от боли, закрывая лицо рукой — кровь ползла из-под его пальцев.

— Как же им было больно… — простонал он.

Осознал наконец-то! Нет, я не понимаю! Он что, совсем чадо неразумное, что ли? До сих пор не понять, что его ученики умирали страшно, — даже после того, как все же решился убить их собственной рукой!

Да, конечно, легко перетолковать все ТАКИМ образом, раз свидетелей не было. Но майя — орел Торондор — поведал об этом поединке Тургону. И нет песен о нем не потому, что его никто не видел, а потому, что горе потери слишком велико, чтобы выразить его словами. И это молчание убеждает сильнее тысяч летописных томов. Ни песен, ни плачей — лишь сухой немногословный рассказ летописца…

А здесь столько слов — только почему-то не верится…

Они видели все. И не смели сдвинуться с места. Такова была его воля. Но когда ринулась с неба с клекотом огромная тень и он, пошатнувшись, закрыл лицо руками, они бросились к нему.

— Глаза… глаза целы? — выдохнул один.

Закрыв ладонью изуродованное лицо, он протянул руку, словно ища опоры, и сжалось сердце от этого беспомощного жеста.

— Носилки, живо! — крикнул второй.

— Не надо, — сквозь зубы. — Я дойду сам. Покажите дорогу.

— Обопрись на мое плечо, Учитель…

Он старался идти сам. В какое-то мгновение он почти потерял сознание от слабости и боли и буквально повис на руках воинов. В голове мутилось, все плыло перед глазами, но он снова делал шаг. Бесконечные лестницы, мучительно тянущиеся коридоры, высокие залы — бесконечная пытка, мучительно тянущиеся мгновения пути, высокая звенящая нота — как игла в истерзанный болью мозг… Лица рыцарей Аст Ахэ — высеченные из камня маски, смесь потрясения и ужаса от кощунственной невозможности случившегося. Кровавые следы на ступенях, на черных плитах, кровь на руках воинов, кровь сочится меж пальцев. Как много крови…

Да что же это такое! А та кровь, которую он пролил и которую проливали ради него другие, — она что, не такая драгоценная, что ли?

Его подвели к ложу. Один из воинов пошел было к дверям. Не отнимая руки от лица, властно и твердо:

— Куда ты?

— Я позову целителя.

— Не надо. Принесите воды и чистого полотна. И уходите. Никто не должен входить сюда. О том, что видели, — молчите.

Он скрипнул зубами, отдирая от ран присохшую ткань. Голова закружилась, ему пришлось сесть — сейчас он мог себе это позволить. Сейчас его никто не видел. Промыл раны и неловко перевязал их полотном — мешала боль. С трудом натянул чистую одежду. Лег. Боль немного утихла — только для того, чтобы снова нахлынуть при малейшем движении. Слишком быстро понял — так будет всегда. Не помогут целители. Никто не поможет. Он закрыл глаза.

— …Учитель!

Мелькор рывком приподнялся на ложе:

— Я же приказал!..

Гортхауэр в ужасе смотрел в изуродованное лицо Мелькора.

— Почему… Кто… Как же это… Это — ты?..

Сухой смешок:

— А кто же, по-твоему? Сильно изменился со времени нашей последней встречи, верно?

Края ран разошлись. Гортхауэр невольно отвел глаза.

— Вот теперь и ты не можешь смотреть на меня.

— Нет, Учитель!..

Это было мучительно — видеть, но Гортхауэр испугался, что оскорбил Учителя. Теперь он не смел опустить взгляд.

— Учитель, — внезапно охрипшим голосом попросил он. — Ты ранен, позволь, я…

— Не сумеешь, — ровно сказал Мелькор. — Никто не сумеет. Я справлюсь сам. И — уходи. Уходи, я прошу тебя. Пожалуйста, уходи, Ученик.

Конечно. Оставьте меня страдать одного. Но пусть о моих одиноких страданиях знают все и пусть сами страдают от этого и, конечно, выискивают в этом свою вину. Ну и гордыня!

Можно было не подчиниться приказу. Можно было остаться, если бы гнал прочь. Но не послушаться этого печального и твердого голоса было немыслимо; была сила, заставлявшая исполнить просьбу. Майя вышел.

Лицо неподвижно. Голос глухой и ровный:

— Властелин болен. Не нужно тревожить его.

Гортхауэр замер у порога, опираясь на меч: безмолвный и грозный страж.

Ах, бедный наш страдалец Мелькор! Ах, кровь! Ах, раны на лице! А у меня друг умирал на руках. Тоже от раны в живот, как этот несчастный Гэлторн, ежели таковой вообще был. Парень кричал от боли, звал мать… Он не видел никаких звезд. Он просто попросил меня добить его. И я выполнил его просьбу. И я не хочу вспоминать о том, как он умирал. И никому не стану об этом рассказывать, смакуя подробности его смерти…

И потом, разве в Аст Ахэ не было целителей, умеющих зашивать раны? Пусть не залечить — так облегчить страдания некому было?

И-ЛИНН — ПЕСНЬ

…К Барахиру Гортхауэр относился со своеобразным мрачноватым восхищением; пожалуй, ему даже нравился этот предводитель стоящих вне закона людей, умевший быть и безрассудно-отважным, и холодно-рассудительным. В чем-то они были похожи.

Вне закона — чьего закона? Это была ИХ земля, ИХ Дортонион, а Гортхауэр со своими воинами были для них захватчиками и убийцами. К тому же если уж ты учишь кого-то убивать, то будь готов к тому, что его тоже могут убить.

Изгнанники мстят за смерть своих близких, и им нет дела до того, орки или Люди перед ними; для них и те и другие — прислужники Врага. И почему он, Гортхауэр Жестокий, должен щадить их и помнить о том, что они тоже — по-своему — сражаются за правое дело, если гибнут его воины? Двое, лежавшие сейчас перед ним, были его учениками. Младший еще даже не успел принять меч.

— Они должны умереть. — Голос ровен, тих и страшен.

— Повинуюсь, Великий… — Предводитель орков дрожит под жестким взглядом Фаэрни.

— Женщин и детей не трогать. Ответишь головой.

— Повинуюсь…

— Барахира взять живым. Если не удастся — принесешь его кольцо. — Хрустнуло в пальцах древко стрелы с зеленым оперением. — Ты понял?

— Да, Великий.

— Иди.

Я прежде думал, что это кольцо — лишь доказательство того, что Барахир и вправду убит. К тому же оно было знаком — его владельца пропустили бы в Нарготронд как друга.

Так что тут мог таиться коварный план. Но Борондир поведал мне совсем иную историю — что это было кольцо, сделанное Гэлеоном, и что после истребления Эллери Ахэ оно было переделано, ибо было очень красиво, и что Гортхауэр, стало быть, хотел лишь вернуть Мелькору памятную вещь. Странно. Если оно было красиво — зачем его переделывать? А что эльфы не способны создать красивого — да не поверю никогда. Ибо сам видел их изделия, которые правильнее называть произведениями искусства.

Это все лишь подтверждает, что в одном и том же мы видим совершенно разное…

Он сознавал, что сейчас им движет скорее желание оправдаться в глазах Учителя, чем милосердие; но он все же призвал к себе Эрэдена — высокого, статного, темноволосого и светлоглазого молодого человека, похожего на людей из дома Беора. Тот выслушал почтительно, потом сказал:

— Я рад, что ты говоришь так. Потому что… потому что я и без приказа постарался бы увести женщин и детей подальше от орков. Хотя, наверное, ты знаешь, что делаешь, Повелитель, посылая в бой именно их…

Гортхауэр коротко кивнул.

…Тарн Аэлуин, чистое зеркало, созданное в те времена, когда мир не знал Зла. Тарн Аэлуин, священное озеро, чьи воды некогда благословила Мелиан, владычица Дориата, — так говорят Люди. Тарн Аэлуин, берега твои — последний приют Барахира и тех его воинов, что еще остались в живых.

Жены и дети их исчезли — кто знает, что с ними. Успели уйти? Мертвы? В плену? Сами они — как листья на ветру, маленький отряд отважных до безумия людей — ибо им уже нечего терять. А кольцо облавы сжимается все туже, как равнодушная рука на горле.

Его называли Горлим. Потом — Горлим Злосчастный. Он слишком любил свою жену, прекрасную Эйлинель; потому, несмотря на запрет Барахира, пробрался к опустевшему поселению, где некогда был его дом…

Показалось — или действительно увидел он в окошке мерцающий свет свечи? И воображение мгновенно нарисовало ему хрупкую светлую фигурку, застывшую в ожидании, чутко вслушивающуюся в каждый шорох… Он был уже готов выкрикнуть ее имя, когда услышал невдалеке заунывный волчий вой. «Псы Моргота… Бежать отсюда скорее, скорее, чтобы отвести от нее беду, сбить со следа преследователей!» Горлим был уже уверен, что действительно видел свою жену, он не мог и не хотел верить, что она убита или в плену.

С той поры тоска совсем измучила его. Везде видел он ее, единственную; лунные блики складывались в чистый светлый образ Эйлинель, в шорохе травы слышались ее шаги, в шепоте ветра — ее голос… О, если только она жива! Он сделает все, чтобы освободить ее! Эти мысли сводили его с ума, и вот — он решился на безумный шаг…

— …Введите его. И оставьте нас.

Человек стоял, низко склонив голову. Сейчас невозможно было поверить, что это один из самых смелых и беспощадных воинов Барахира: дрожащие руки, покрасневшие глаза, молящий голос:

— Ты исполнишь мою просьбу?

— Чем ты заплатишь?

— Я покажу тебе, где скрывается Барахир, сын Брегора.

Гортхауэр жестко усмехнулся:

— Чего бы ты ни попросил — невелика будет цена за столь великое предательство. Я исполню. Говори.

…Тарн Аэлуин, чистое зеркало, созданное в те времена, когда мир не знал зла. Тарн Аэлуин, священное озеро, чьи воды благословила некогда Мелиан, владычица Дориата, — так говорят Люди. Тарн Аэлуин, отныне кровь на твоих берегах и птицы смерти кружат над тобой…

— …Ты исполнил свое обещание. Я исполню — свое. Так чего же ты просишь?

— Я хочу вновь обрести Эйлинель и никогда более не разлучаться с ней. Я хочу, чтобы ты освободил нас обоих. Ты поклялся!

— И не изменю своему слову. Эрэден!

Те минуты, пока молодой человек не вошел в зал, показались Горлиму вечностью.

— Эрэден, этот человек ищет свою жену, Эйлинель.

Тот опустил голову:

— Я не знаю, что с ней, Повелитель.

— Как?..

— Она отказалась уйти. Сказала, что не покинет свой дом. Больше я не слышал о ней.

Лицо Гортхауэра не дрогнуло, но Горлим смертельно побледнел.

— …Там оставалась женщина. Что с ней?

— Великий, клянусь, я не знаю! — в ужасе взвыл орк.

— Лжешь. Она мертва.

— Нет, нет, клянусь! Пощади!..

— Она мертва. И убил ее ты. Ты нарушил приказ. Я не повторяю дважды: ты заплатишь жизнью.

— Я не виноват! Она…

— Повесить, — безразлично бросил Гортхауэр, поворачиваясь к Горлиму. Столь безысходное отчаяние было написано на лице человека, что в душе фаэрни против воли шевельнулась жалость. Но — ненадолго. На лице его появилась кривая усмешка.

— Я держу слово. В Обители Мертвых вновь обретешь ты Эйлинель и никогда не расстанешься с ней. Смерть дарует свободу, и смерть будет для тебя меньшей карой, чем жизнь. Хочешь прежде видеть, как умрет виновник твоего несчастья?

Человек молчал.

— Ты слышишь?

Человек медленно поднял взгляд — фаэрни невольно вздрогнул. Бессмысленный взгляд безумца.

— А ты жесток, Гортхауэр, — послышался сзади хриплый голос. Он даже не стал оборачиваться — он знал своих даже по голосам.

— А ты, Велль, так и не понял, каков я? — глухо засмеялся он в ответ.

— Я ухожу.

— Уходи.

Ну, Гортхауэр хоть не притворяется. Жестокий — ну, жестокий и есть. Это, по крайней мере, честно.

— …Славная работенка! Жестокий нам должен — всех положили!

— Зачем ему эта цацка? — Предводитель орков взвесил на ладони кольцо Барахира. — Что ему, золота мало?

— Только и гребет! Прям не как вождь, это ж только бабе пристало так за цацками гоняться!

— И я говорю. Вот что: скажем — на руке этого… не было ничего. Запомнили? А колечко я себе заберу. Заслужил. А что, не так?

Орки захохотали. Но хохот оборвался, когда из-за деревьев вылетел человек и, свалив ударом меча орка, схватил кольцо и снова бросился во тьму.

Его даже не преследовали.

— Учитель. Я — жесток, и это правда. Я не могу видеть, как убивают моих учеников.

«А я — смог… Ведь так было. Ты прав».

— Я буду убивать. И потому — прощай. Ты — оставайся с чистыми руками. Мне — уже поздно.

Он повернулся и неторопливо пошел к выходу из зала. Его никто не останавливал. Никто даже и не знал, что произошло. Он прошел по всему замку, спустился к выходу. Два волка из Стаи ждали его здесь. Молодой воин-ученик привел коня. Он уже готов был сесть в седло, когда сзади окликнули:

— Гортхауэр…

— Велль? Зачем ты здесь?

— Меня прислал Учитель. Он хочет видеть тебя.

Фаэрни покачал головой.

— Ты не понял. Он хотел говорить с тобой.

— Незачем. Все сказано. Все сказано…

Когда наступила зима и на окаменевшую землю выпал первый нетающий снег, настало тяжкое время для всякой живой твари, на которую охотились ее враги. Но у зверя и птицы есть логово или гнездо, и не все волки в лесу охотятся на одного оленя. У Берена, сына Барахира, не было никакого пристанища, и орки травили его в лесах упорнее и жесточе любой волчьей стаи. Они не слишком торопились, видно, считали, что одиночке-изгнаннику никуда не деться. Давно уже он не спал как следует и не ел досыта. Уже много дней он не грелся у костра, опасаясь выдать свой ночлег. И, несмотря на это, он оставался страшным врагом. Не проходило и дня, чтобы орки не теряли одного-двух из своей шайки. Тем сильнее жаждали они уничтожить его или захватить живым.

Наступила зима, и скрываться стало неимоверно трудно. Предательский снег выставлял напоказ его следы, а петля облавы стягивалась все туже и неотвратимее. И все же уходить из этих мест он не хотел. Здесь была могила отца, и Верен поначалу решил лучше погибнуть рядом с ней в последнем бою. Но это было проще всего, а он хотел еще мстить. А для этого надо было жить…

Последний раз поклонился он отцовской могиле. Постоял, стиснув зубы, не утирая злых слез. «Я вернусь, отец, — сказал он, — я вернусь». Он еще не представлял, как выживет, как отомстит — он был силен и молод и не думал о трудностях. Среди людей его края давно ходили слухи о потаенном городе Гондолине, оплоте короля Тургона, злейшего врага Моргота. Правда, слухи эти похожи были скорее на древние легенды, а сам Тургон представлялся в них колдуном и великаном в два человеческих роста, от взгляда которого бегут враги. Говорят, когда настанет час, король выступит с волшебным воинством и сокрушит Врага. Правда, говорили еще, что людям путь в Гондолин заказан; но, может, судьба будет милостива к Берену? Может, удастся найти Гондолин…

Он упорно шел к горам, поднимаясь все выше и выше, минуя горные леса, луга, занесенные снегом, пока наконец розовым ледяным утром над ним не заклубились туманы перевала. Орки давно не преследовали его — может, боялись гор, может, потеряли след. Назад пути не было, а впереди — что там, в горах?

День был неяркий, жемчужный, и совсем не больно было смотреть на тусклое, расплывчатое солнце. Ветра не было. В неестественной тишине слышалось только тяжелое дыхание Берена, карабкавшегося по обнаженным ветром обледенелым камням к перевалу. Главное — добраться до седловины между двумя черными обломанными клыками. Как он дополз туда, он сам не мог понять. Себя он уже не ощущал — ни боли, ни усталости. Он заполз в расщелину, завернулся в меховой плащ и почти мгновенно провалился в тяжелый сон без сновидений.

Проснулся от холода. Показалось, что заперт в узком каменном гробу, а вместо крышки — кусок черного льда со вмерзшими в него звездами. Он встал, зная, что, если уснет, — смерть. Обмотав ноги кусками мехового плаща и растерев лицо снегом, Берен вновь собрался в путь. Зимняя ночь была на исходе. Цвета неба в эту пору были резкими, и границы их не расплывались — золотисто-алая трещина рассвета вспарывала небо на востоке, заливая кровью заснеженные пики далеко впереди, на западе небо было аспидно-черным. Казалось, до звезд можно дотянуться рукой — это почему-то развеселило Берена, и ночной холод отпустил его.

Он шел — упорно, уже теряя надежду, но не желая признаваться в этом самому себе. Горы были жестоки. Он почти не спал, опасаясь замерзнуть. Сейчас он был страшнее любого орка — исхудавший до невозможности, заросший косматой бородой, — только светлые глаза, кажется, и остались на почерневшем обмороженом лице. Почему он еще шел, что вело его? Может, кто другой сдался бы судьбе и, уснув, незаметно перешел бы из сна в смерть, — но не Берен. Сейчас он еще сильнее хотел жить. Назло всем. Туда, на юг. Ведь кончатся же эти горы когда-нибудь! А там — увидим.

Последний рывок, последний отрезок пути — к перевалу. А там, наверху, можно будет увидеть, куда идти.

И вот он на самом гребне перевала. А внизу — ничто. Ничто сверху донизу. Молочно-белый туман, молочно-белое небо сливаются в одну непрерывность, и где-то там, не то в небе, не то еще где — смысл слова «где» потерян, — холодно и мутно пялится размазанное бельмо солнца, похожее цветом на рыбье брюхо.

Позади — смерть. Впереди — что? Все же надежда. Берен не боялся опасностей — вся жизнь его, почти с самого рождения, была игрой со смертью. Но эти опасности были заурядны и знакомы. А здесь было другое. Это был не просто туман, он чувствовал это. Он не знал — что там, враждебно это или нет, но это было незнакомо, а потому — страшно… Стиснув зубы, Берен, сын Барахира, ступил в туман.

Он задержал дыхание, словно входил в воду. Путь шел под уклон, он долго старался держать голову повыше, словно боялся захлебнуться туманом. Еще секунду глаза его смотрели поверх студенистого моря невесомых струй. Следующий шаг погрузил его в слепую бездну. И Берен пошел вперед, вниз — ибо идти назад означало погибнуть. Там, позади, не было надежды. Но впереди еще оставалась она, утешительница отчаявшихся. Ни холода, ни голода он не ощущал, как и времени. Не было ничего. А путь вел его все ниже и ниже, и Берен начинал думать, что пути этому не будет конца, пока не коснется его рука сердца Арды. И тогда он умрет. Странная мысль. Почему умрет? Может, оно — как те сказочные камни света, которые сжигают прикоснувшуюся к ним смертную плоть?

Он шел и шел, потеряв счет времени, пока вдруг не услышал звук и не очнулся. Вернее, это был даже не звук. Это было ощущение, какое бывает после внезапного глухого удара большого барабана, но самого звука не было. Он вдруг увидел, что стоит на дне долины. Было видно совершенно ровное, словно хорошо устроенная дорога, дно. Черно-серое дно, черно-серые стены тумана светлеют кверху, наливаясь тусклым печальным блеском старого серебра.

В душе Берена совсем не осталось страха. Он привык к тому, что здесь все было не так, и не пытался понять. Он ждал, что будет дальше. А дальше очертания долины задрожали, теряя четкость. Одна из стен налилась непроглядной чернотой, другая вспыхнула нестерпимо белым. И вот началось что-то непередаваемое. В клубящейся черноте и белизне началось какое-то движение, и одновременно Берен — не услышал — ощутил душой странные звуки. Это были какие-то стоны, плач, мелодии, что умирали, едва рождаясь, ибо не было в них силы существовать, не было основы, сути. Одновременно рождались и, распадаясь, гибли образы, и крики смерти, стоны агонии сопровождали это не-рождение. Стены сближались, и Берен с ужасом подумал — не поглотит, не раздавит ли его это? Но — этому не было дела до Берена, сына Барахира. Оно шло сквозь него, струилось и сплеталось вокруг.

Внезапно резкий визг рассек наваждение, с кровью, с предсмертным воплем, с воем, в котором гибли, как кровь свертывается от яда, образы. Все гибло, все рвалось. И вместо живых образов вдруг возникло нечто серое — бесформенное, словно клубок извивающихся щупалец. И оно ползло к Берену. Тварь — жуткое подобие паука. Жвала — крючковатые, пилообразные — плотоядно двигались, и зеленоватая слюна, пенясь, капала на землю. Восемь красных глаз впились в лицо человека, и человек застыл, как мышь под взглядом змеи… Теряя остатки воли, он нащупал рукоять меча… И тварь замерла, почуяв вдруг опасность, исходящую от добычи. Взгляд ее потерял силу, наполнившись страхом. И с отчаянным воплем, не помня себя, Берен ринулся навстречу твари. Та, видимо, привыкла к легкой добыче, и это нападение ошеломило ее. А он бил, бил по глазам, по жестким шипастым лапам, ломал жвала, и зеленоватая кровь брызгала на него, обжигала его…

Он стоял над бесформенной грудой серо-зеленой плоти, только сейчас ощутив страшную усталость. Но он не мог позволить себе упасть здесь, в нигде. Не мог умереть. Не имел права. И, шатаясь, он побрел, ничего не видя, только бы уйти отсюда…

Он не помнил, как попал сюда. Как пришел в этот спокойный лес, к чистому ручью. Он не хотел вспоминать.

Здесь было начало лета, лес был полон дичи и ягод. Первые недели Берен только ел и спал, приходя в себя. Вскоре он стал прежним с виду, но в душе его — он чувствовал это — что-то изменилось.

Однажды он проснулся в слезах и в тревоге, услышав — Песнь и, не в силах потерять ее, пошел туда, где она звучала…

Он подкрался тихо, словно лесной зверь, страшась спугнуть ту, что пела. Странная тоска и истома мягко сжимали его сердце. Она сидела на небольшом холме, поросшем золотыми звездочками незнакомых ему цветов, в голубом, как небо, платье, и волосы ее казались тенью леса. Она сама была вся из бликов и теней, и ему временами казалось, что она — лишь наваждение. Но она была — она пела. Что выдало его? Он ведь не шевелился. Может, она почувствовала его мысли, услышала, как стучит его сердце — ему казалось, этот стук заполняет мир от самых его глубин до невероятных высот… Песня оборвалась. На миг он увидел дивной красоты лицо — девушка испуганно вскрикнула и исчезла — словно распалась на тени и блики, рассыпалась веселым хаосом звуков… Берен застыл. Мир вокруг стал тусклым и бесцветным. Он осознал — она испугалась его. Почему? Он хотел ведь только одного — чтобы все это оставалось, не уходило…

Он тяжело опустился на землю на берегу ручья. Казалось, все кончено… Долго вглядывался в свое отражение. Берен был из дома Беора — темноволосый, светлоглазый, рослый. Ему минуло три десятка лет, и был он уже не зеленым юнцом — мужчиной в расцвете сил. Прежде женщины говорили, что он хорош собой… Но достаточно ли этого, чтобы певунья снизошла до беседы с ним… Он боялся. Но не мог забыть Песню.

Он искал ее. Видел ее много раз — издали, но ни разу не мог подойти ближе чем на сотню шагов — она убегала и уносила Песню. Только следы оставались — золотые звездочки цветов, да в ночных соловьиных песнях слышалось то же колдовство, что и в ее голосе. И в сердце своем он дал Песне имя — Тинувиэль.

Так случилось — он опять увидел ее. Весной, после мучительной серой зимы. Почему-то подумал: если сейчас он не удержит Песню — не увидит ее уже никогда. А она пела, и под ее ногами расцветали цветы-звездочки. Песня наполнила его, Песня вела его, и, как слово Песни, он крикнул:

— Тинувиэль!

Она замолчала, но Песня продолжала звучать — и когда он смотрел в ее звездные глаза и видел ее прекрасное растерянное лицо, когда ее тонкие белые руки лежали в его загрубевших ладонях… А потом снова она исчезла — будто опять стала тенью и бликами…

— Тинувиэль… — произнес он в безнадежной тоске. Черное беспамятство обрушилось на него — Берен замертво упал на землю…

Дочь Тингола, могучего короля Дориата, Лютиэн, сидела рядом с Береном, пристально вглядываясь в лицо спящего.

«Что в этом человеке? Чем он так околдовал меня? Я даже не знаю его имени… Простой смертный… Он — словно смутное предчувствие музыки, что еще не родилась, Песни, что всякий раз будет звучать по-иному. Неужели она — для меня? Смогу ли я понять ее слова — слова смертных?»

И тихо наклонилась Лютиэн над неподвижным лицом, и первое слово Песни было горьким на вкус. И Берен открыл глаза и сказал:

— Тинувиэль… Не уходи, прошу тебя, Соловей мой, Песня моя — не уходи…

— Кто ты? Я не знаю твоего имени, а ты почему-то знаешь мое…

— Я Берен, сын Барахира из рода Беора.

— Я не слышала о тебе, но о Беоре я знаю. Ты не уйдешь?

— Нет…

Они бродили в лесах вместе. Лютиэн приходила каждый день, и Берен уже ждал ее — то с цветами, то с ягодами в ладонях, и они уходили в тень леса и вместе пили воду ручьев — как новобрачные на людской свадьбе пьют вино…

Так началась для них Песнь, которую они слагали вместе.

И впервые стало страшно Лютиэн: ведь придет время — он умрет, а она — она будет жить. Потому-то он и казался ей таким беззащитным, таким уязвимым, что хотелось обнять его, защитить собой от всего этого мира… От отца. Она предчувствовала гнев Тингола, но более не боялась этого.

…Когда ее привели к отцу, Тингол изумился перемене, происшедшей с его дочерью.

— Дочь, я узнал, что ты встречаешься тайно со Смертным! Ты позоришь и свое, и мое имя. Что скажут о тебе?

Ну прямо как знатный папаша, который стыдит дочку за то, что она бегает на свидания к нищему студенту!

— Разве может опозорить беседа с достойным? И мне все равно, что скажут о нас, отец. Видишь — и перед всеми не стыжусь я говорить о нем. И не стыдно мне сказать перед всеми, что я люблю его.

Тингол стиснул кулаки. Его красивое лицо полыхнуло гневом — подданные опускали головы, чтобы не встретиться с непереносимо пронзительным взглядом короля. Тингол был скор на гнев — лишь Мелиан могла в такие минуты успокоить его.

— Я убью его, — выдохнул король. — Жалкий Смертный! И его грубые руки касались тебя! Великие Валар, какой позор! Какое унижение! Уж лучше бы Враг встречался с тобой, чем он! Да он и есть отродье Врага! Найти его!

Тингол славился несдержанным нравом — но чтобы так? Это уж слишком даже для него! Он же король как-никак, а ведет себя, как оскорбленный мелкий дворянчик.

— Отец! — крикнула Лютиэн. — Клянусь — если ты причинишь ему зло, я перед престолом Короля Мира отрекусь от родства с тобой!

— Что?.. — задохнулся Тингол, но рука Мелиан легла на его руку.

— Ты не прав, — спокойно сказала она. — К чему позорить себя недостойной благородного повелителя охотой на человека — не простого человека, из славного рода! Дай слово государя, что не погубишь его, и призови его к себе. Ты — король в своей земле, так будь же справедлив. И помни — он прошел беспрепятственно через Венец Заклятий. Та судьба, что ведет его, не в моей руке.

Тингол опустил голову. Долго молчал, наконец сказал глухо:

— Да будет так. Я не трону его. Приведите его ко мне — хоть силой!

Лютиэн сама привела его — как почетного гостя, как эльфийского короля или князя. Но блеск двора Тингола сразил Берена, и он стоял побледневший, ошеломленный — под презрительными взглядами эльфийской знати. «И этот — посмел коснуться руки дочери моей? — с горькой усмешкой думал Тингол. — Неужели же он не будет наказан за это?»

— Кто ты таков, Смертный, что смел непрошеным прийти сюда? Как смел ты пробраться сюда, словно вор?

Лютиэн заговорила, пытаясь защитить Берена:

— Это Берен, сын Барахира, и его род…

— Пусть говорит Берен! Пусть ответит он, что нужно здесь злосчастному Смертному, что заставило его покинуть свою землю и прийти сюда. Не заказан ли путь в Дориат таким, как он? Или думает он, что я не покараю его за безумную дерзость? Пусть ответит он, зачем явился!

Берен вспыхнул. Сын вождя народа Беора не привык выслушивать такие речи.

— Я явился, — гордо выпрямился Берен, — ибо меня привела моя судьба. Даже из Эльдар немногие смогли бы перенести то, что выпало на мою долю. И здесь нашел я то, на что не смел и надеяться, сокровище, которое ныне не уступлю я никому. И ни камень, ни сталь, ни пламя Моргота, ни вся мощь эльфийских королевств не остановят меня, не заставят отказаться от этого сокровища. Ибо нет среди Детей Арды никого прекраснее Лютиэн.

Мелиан едва успела взять супруга за руку. Король заговорил медленно и спокойно, хотя жуть наводил этот спокойный голос:

— Трижды заслужил ты смерть этими словами; и смерть настигла бы тебя, не дай я клятвы. И ныне я сожалею о ней, жалкий Смертный, проползший в Дориат, как змея, подобно прислужникам Моргота!

Гнев ожег Берена; он заговорил — сначала тихо, со сдержанной яростью, затем все громче, и показалось — он вдруг стал выше ростом, а гневное сияние его глаз не мог выносить даже Тингол.

— Смертью грозишь мне? Я слишком часто видел ее ближе, чем тебя, король. Казни меня, если это позволит твоя честь! Но не смей оскорблять меня! Видишь это кольцо? Король Финрод на поле боя вручил его моему отцу — Смертному! — который бился за вас, бессмертных. И оно дает мне право не только говорить так с тобой, благоденствующим здесь, в кольце чар, но и требовать у тебя ответа за оскорбление! Мы, люди, слишком часто льем кровь в боях с Врагом, не только защищая себя, но и оплачивая своими жизнями ваше бессмертное спокойствие. И никому, будь это даже эльфийский король, не позволю я называть меня прислужником Врага!

Мелиан склонилась к супругу и что-то прошептала. Тингол перевел взгляд на Лютиэн, потом снова обратился к Берену:

— Я вижу это кольцо, сын Барахира. Вижу я также и то, что ты горд и что почитаешь себя могучим воином. Но деяния отца не оплатят просьбы сына, и, служи он даже мне самому, это не дало бы тебе права требовать руки дочери моей, как сделал ты это ныне. Слушай же! Я тоже желаю иметь драгоценность — ту драгоценность, путь к которой преграждают камень, сталь и пламя Моргота; я желаю обладать этим сокровищем, пусть даже вся мощь эльфийских королевств обратится против меня. Ныне слышал я, что такие препятствия не страшат тебя. Так иди же! Добудь своей рукой Сильмарилл из венца Моргота, и лишь тогда Лютиэн вложит свою руку в твою, если пожелает этого. Лишь тогда ты получишь мое сокровище; и, пусть даже судьба Арды заключена в Сильмариллах, цена будет невелика!

Берен рассмеялся — зло и горько:

— Дешево же эльфийские короли продают своих дочерей — за драгоценные безделушки! Что же, да будет так. Я вернусь, король, и в руке моей будет Сильмарилл из Железного Венца. И знай: не в последний раз видишь ты Берена, сына Барахира!

…Он уже почти жалел о данном в запальчивости обещании. Тогда, перед троном Тингола, он был уверен в том, что сможет исполнить все. Теперь мысль о походе в Ангбанд почти пугала его. Оставалась только одна надежда. Финрод. Берен убеждал себя, что король Нарготронда не откажет ему. Не позволял себе усомниться в этом ни на минуту — но не мог забыть слова Тингола… И все же — шел.

С каждым шагом все явственнее становилось ощущение чужих настороженных взглядов; он чувствовал почти звериным чутьем, что за ним следят. И тогда, остановившись, он поднял руку с ярко сверкавшим в солнечных лучах кольцом и крикнул:

— Я Берен, сын Барахира и друг государя Финрода Фелагунда! Я хочу видеть короля!..

— Государь, выслушай меня…

Берен говорил долго. Он рассказал обо всем: и о гибели отца, и о своих бесконечных скитаниях, и о Дориате… Финрод молчал; казалось, он вовсе не слушает Человека, мысли его были где-то далеко. И Берен подумал — надежды нет.

— Государь мой Финрод Фелагунд, — тяжело и горько вымолвил Берен, — деяния отца не оплатят просьбы сына. В этом Тингол был прав. Ты клялся моему отцу, не мне. Вот твое кольцо, государь, — я возвращаю знак клятвы. Верю, слово твое тверже стали и адаманта…

— И я сдержу его, Берен, сын Барахира, — негромко ответил Финрод.

— Нет, государь! Тингол послал на смерть меня.

Финрод улыбнулся печально:

— Мне тоже ведома любовь, Берен. И потому — я иду с тобой.

…И говорил Финрод перед народом своим о клятве своей, о деяниях Барахира и о Берене. Тогда поднялся Келегорм, что с братом своим Куруфином жил в то время среди Эльдар Нарготронда, и обнажил меч, и так говорил он:

— Ни закон, ни приязнь, ни чары, ни силы Тьмы — ничто не защитит от ненависти сынов Феанаро того, кто добудет Сильмарилл и пожелает сохранить его, будь то друг или враг, демон Моргота, эльф или сын человеческий. Ибо лишь род Феанаро вправе владеть Сильмариллами во веки веков!

И когда умолк он, заговорил Куруфин. И предрекал он великую войну и падение Нарготронда, буде найдется среди Эльдар тот, кто поможет Смертному. И те, кто помнил пламенную речь Феанаро пред народом Нолдор, видели в нем истинного сына Огненной Души, и многих склонил он на свою сторону.

Тогда снял Финрод серебряный венец свой и швырнул его наземь.

— Ныне вы нарушили клятву верности своему королю, — тихо и гневно сказал он, — но свою клятву я сдержу. И если есть среди вас хоть один, чью душу не омрачила тень проклятья Нолдор, я призываю его следовать за мною, дабы не пришлось королю уходить из владений своих, как нищему попрошайке, выброшенному за ворота!..

Десять было их, откликнувшихся на призыв Фйнрода, и предводителем их был Эдрахил. И серебряный венец Короля Нарготронда принял Ородрет, младший брат Финрода, и клялся хранить его, покуда не возвратится король.

А король не вернулся… Я помню, как в юности представлял себе этот поход обреченных, знающих, что идут на смерть… И все же — зачем они сделали это? Ведь не было смысла. Это понимали и Берен, и Финрод — и все же то чудо, на которое они надеялись, случилось. Этого не могло быть — но было.

Неужели все-таки высшие силы гораздо больше вмешиваются в нашу жизнь, чем нам кажется?

Сын Барахира так до конца и не понял, что творится. Было только непривычное, пугающее ощущение собственной беззащитности, словно он стоял нагой среди ледяного ветра на бескрайней равнине, глядя в лицо безжалостно-красивому в морозной дымке солнцу — бесконечно чужому и страшному. Так было, когда он смотрел в лицо Гортхауэра. Оно было ужасающим не потому, что было отвратительно уродливо; оно было ужасающе прекрасным — в нем было что-то настолько чужое и непонятное, что Берен не мог отвести от него завороженных глаз — оно притягивало неотвратимо, как огонь манит ночных бабочек. А король Финрод, выпрямившись в гордости отчаяния, застыв мертвым изваянием, смотрит прямо в глаза Жестокого. Казалось, не было в мире тишины тише, не было молчания пронзительнее. Что-то происходило, что-то незримо клубилось в воздухе, и никто не мог пошевелиться — ни орки, ни эльфы… Видения были немыми и беззвучными, хотя он ощущал их вкус и запах, лед и соль…

И страшной красоты Песнь, полная пронзительной тоски и скорби, на миг прорезала бытие, и Берен потерял всякое представление о том, где он… Как во сне, он увидел среди клочьев расползающегося бреда — медленно-медленно падает Финрод, и бессильно опускает голову и так же медленно, бесконечно роняет руки Жестокий. И крылья Ночи обняли Берена.

…Холодный промозглый мрак подземелья, едва рассеиваемый светом чадящего светильника. Они все были здесь — и Финрод, и эльфы, и он сам — Верен, сын Барахира. Беспомощные, прикованные длинными цепями к стене, в кандалах. Тяжелый воздух давил на грудь. Мир кончался здесь. Не было больше ничего и никого. И все это бред — и Сильмарилл, и отчаянная клятва… И ее — нет, потому что нет Песни. Есть только ожидание смерти. Обреченность без надежды.

Иногда откуда-то, вслед за мерзким скрипом ржавой двери, появлялся орк и приносил какую-то еду — Берен не помнил, что именно.

Временами приходил другой орк в шлеме наподобие волчьей оскаленной головы со зловещими карбункулами в глазницах. Он уводил одного из пленников. Назад не возвращался никто. И глухо тогда стонал король Финрод, и кусал губы Берен.

Их осталось двое. И Берен знал, что следующий — он. И тогда он наконец нарушил молчание:

— Прости меня, король. Из-за меня все это случилось, и кровь твоих воинов на мне. Я был заносчивым мальчишкой. Как капризный ребенок, потребовал от тебя исполнения моего желания. Не кори меня — я и так казню себя все время. Прости меня.

Голос короля после долгого молчания был глухим и каким-то чужим:

— Не терзай себя, друг. Это я виноват. Ведь ты же не знаешь, почему я согласился идти с тобой. Из-за моей самонадеянности мы попали в ловушку. Я всех погубил…

А потом снова пришел орк. Что-то оборвалось внутри у Берена. Пока орк возился с его ошейником, Берен словно ощутил кожей угольно-раскаленный взгляд короля.

Он не понял, что произошло. Орк и Финрод катались по грязному полу, рыча, как звери, и обрывок цепи волочился за королем. Орк истошно орал и бил эльфа ножом, бил уже судорожно — тот захлестнул его шею цепью своих кандалов — и вдруг, словно волк, чувствуя, что теряет силы, вцепился зубами в горло орка. Тот тонко взвизгнул и, немного подергавшись, затих. Берен, оцепенев, смотрел на перемазанное кровью лицо короля, в его глаза, горящие, как у дикого зверя, и ужас заполнял его сердце — Финрод сам сейчас был похож на орка. Но это длилось лишь мгновение. Финрод подполз к Берену и упал головой ему на колени. Он дышал тяжело, давясь кровью.

— Ухожу… не хочу, но… я должен… обречен… Я бессмертен… ты… прости… Постарайся… жить…

Бессвязны были его слова, но Берен понял.

И он положил голову короля на колени — и запел. Он пел, не понимая, откуда идут слова. И умер на руках Берена король Финрод, благороднейший из королей Нолдор. Умер в бывшей своей крепости, захваченной врагом. Умер в грязной темнице, на скользких холодных плитах, в цепях. И не народ его оплакал своего владыку, а безвестный еще Смертный, обреченный умереть в гнилой дыре темницы. И плакал он, и пел — и вдруг другая песнь снизошла во Тьму из Света. И, погружаясь в беспамятство, Берен понял, что возвращается.

С недавних пор остров Тол-ин-Гаурхот стал мрачной темницей даже для его жуткого хозяина. Людей здесь больше не оставалось — вернувшись последний раз из Аст Ахэ, Гортхауэр под разными предлогами разослал отряды. Теперь здесь были только орки и волки. Первые старались не попадаться на глаза без необходимости. Стая же всегда была с ним — одни гибли, другие рождались, но он всегда оставался — Вожаком. И не Вожаком стаи, которая охотится ради еды, — Стая была его войском. Это был долгий кровавый пир. Он отрешился от чувств — от жалости, от ненависти. Он все решил для себя — у него есть войско. У него есть цель — не дать ни Эдайн, ни эльфам и носу высунуть из их земель, чтобы там, на Севере, Учитель жил спокойно. И если ради этого надо будет убивать, и убивать много, — он будет убивать. Прав он или не прав — пусть судит кто-нибудь потом. У Учителя есть враги — что ж, значит, война. А людей он более не даст посылать на смерть. Орки — мясо для войны, пусть она их и жрет. Что бы там Учитель ни говорил. И пусть вина будет на нем, на Гортхауэре. На Жестоком. Фаэрни Гортхауэр больше не существует. Есть Жестокий, ненавистный всем. И себе тоже. Что ж, остается одно — выполнять свой долг и получить свое воздаяние от всех… Теперь — настоящее одиночество. Пусть.

«Даже если прикажет — я не стану другим. Я — это я и меняться не стану даже в угоду ему. Не буду каяться. Хотя это так просто. И так хочется… Нет. Пусть это гордыня, да только все остальное уже перегорело…»

Он вздрогнул от внезапного шума и по привычке схватился за меч. Враг? Ну наконец-то! Но это был волк Драуглуин со страшной рваной раной на горле. Желтые, налитые кровью глаза встретились с глазами Вожака, и тот прочел предсмертные мысли волка. Красивая девушка на мосту… Огромный волкодав в золотом ошейнике… Так. Он узнал — это дочь Тингола. Гортхауэр осторожно погладил по голове волка. Пусть уснет — так легче умирать.

Мысли быстро проносились в его голове, пока он почти бегом спешил к выходу. Пустые коридоры полнились эхом его шагов. Казалось, он здесь совсем один. Мысли были четкими и холодными, как и его спокойный гнев. Он был Жестоким, но жестокость его была тоже холодной и спокойной.

«Дочь Тингола. Если верны сведения, она пришла сюда за этим человеком, что сопровождал Финрода. Ну вот и случай. Если она будет у меня, они мне все расскажут. Странно. Раньше я взглядом мог заставить любого говорить… Неужели я стал слабым? Или жестокость моя выжгла все? Пусть все трое предстанут перед Учителем. Она слишком ценная добыча. Пусть сам решает, что с ними делать. Но пес — сдохнет».

Солнечный свет почти ослепил его, и он на миг прикрыл глаза ладонью. А затем он увидел Лютиэн. Не боится. Стоит, выпрямившись, словно готова принять бой. Усмехнулся. Еще несколько шагов… Глаза в глаза. Глаза… ее глаза…

«Этого не может быть… Бред. Не смотри ей в глаза. Ты Жестокий. Не смей отпускать себя, не смей…»

…Гэлеон и Иэрне стояли рядом с ним — в последний раз. Никто ничего не говорил — что объяснять? Гортхауэр бессмертен. Они — нет. Они останутся в прошлом, а он будет жить… Нелепы были его слова в этот миг:

— Только помни — твоя сила в быстроте и ловкости. Утоми противника, тогда — бей.

— Я помню твои уроки. Когда ты вернешься, мы устроим праздник, и я буду танцевать в твою честь. Как тогда, в день рождения, помнишь? Мы ведь победим. Обязательно. Мы прогоним их с этой земли. Правда?

Он молча кивнул. Глаза Иэрне — смесь обреченности и надежды.

…Глаза Лютиэн — обреченность и надежда… Или она все же вернулась? Зачем? Может, чтобы судить его? Но она — помнит ли, кто она есть? Он замер.

— Иэрне… — беззвучно, боясь спугнуть наваждение. Страшный удар в грудь опрокинул его на спину. Горячая слюна капала ему на лицо. Он не сразу почувствовал боль, да и, пожалуй, боль не была столь жестокой, как явь. Наваждение растаяло, и остались лишь растерянность и почти детское горе. Клыки впились в плечо и грудь у самой шеи. И — такой знакомый голос…

— Ты, прислужник Врага, слушай! Если не признаешь ты моей власти над этой крепостью, Хуан разорвет тебя, и обнаженной душе твоей будет суждено вечно корчиться под взглядом твоего хозяина, полным презрения!

Пес зарычал.

— Я сдаюсь… — еле слышно ответил Гортхауэр. И тогда заклятье его над островом пало, и рухнула Башня Оборотней. Лютиэн побежала по мосту. С трудом приподнявшись на локте, фаэрни посмотрел ей вслед. Сейчас она невероятно походила на Иэрне…

Им овладело странное равнодушие. Кровь обильно лилась из рваной раны. Ну и пусть. Наконец-то все кончится. Решать теперь все равно уже не ему. Осталось исполнить только одно. Он крикнул, подзывая коня. Это совсем лишило его сил. С трудом он взобрался в седло и припал к жесткой холке. Оторвал клок ткани от плаща и засунул комом за пазуху — надолго кровь не задержит, надо спешить. Мелькор должен все знать. Пока есть силы — успеть рассказать. И увидеть его, в последний раз…

Мир блекнет, звон в ушах. Черные стены, лестницы, переходы, окна — все плывет перед глазами, свивается, словно рассыпается сотворенный им некогда Дом. Что же, сотворивший умирает — и его творение умирает тоже. Вот и дверь в зал. Обычно он здесь… Гортхауэр всем телом рухнул на створки, дверь распахнулась, он упал. Приподнялся, опираясь рукой о пол. Какое-то туманное пятно… На миг прояснилось в глазах — это лицо. Учитель. На миг показалось ему, что весь мир вокруг стал глазами Мелькора, и он упал в их ледяное сияние. Услышал собственный голос — далекий и незнакомый.

— Я умираю… вот и расплата… И — темнота.

Мелькор мгновение не мог двинуться с места. Белое, неестественно белое лицо… Снова вспыхнуло то жуткое видение, которое он гнал от себя, — это же лицо, искаженное мукой, и черно-кровавые провалы вместо глаз.

Нет. Нет…

«Он бессмертен. Он не человек, он вернется в Валинор… И его — как их… Нет, много хуже, он не сумеет уйти… И вечная пытка — без конца… А я буду тому виной… И буду здесь, невредим… Ты прав, чужой кровью плачу я за свои грехи, твоей кровью, драгоценной твоей кровью…» Ужас охватил его. Он вскрикнул, обнимая ученика, словно пытаясь укрыть его от смерти.

— Не уходи, не покидай меня… Не уходи…

Гортхауэр не шевелился. Руки Мелькора были красны. «Кровь его — на руках моих», — с тупым постоянством эта мысль сверлила его мозг. «Не отдам! Нет! Лучше — меня, делайте что хотите, во всем моя вина, не его! Не умирай! Не надо! Прости меня, не покидай меня, не умирай!» Он не чувствовал, как одна за другой от неимоверного напряжения, от усилия удержать уходящую душу и жизнь Ученика открываются раны.

Глаза фаэрни закрыты, черноволосая голова запрокинута, только влажно поблескивает белая полоска зубов… «Дышит… Все же дышит, жив… Жив… Мой Гортхауэр, мой Ученик, ты жив…» Вала почувствовал, что сейчас упадет.

С трудом разлепив тяжелые веки, Гортхауэр увидел глаза Мелькора, полные теплоты и страха. После — была лишь суровость. Вала с трудом поднялся. Гортхауэр следил за ним — одними глазами, не было сил даже повернуть голову.

…Льир постучал. Подождал немного, потом осторожно приоткрыл дверь и шагнул в зал.

Зала — не было.

Был — туман, призрачные полотнища, колыхавшиеся на неощутимом ветру, волны неживых полупрозрачных трав, медленные тени чужих снов, и сквозь туман проступали стены — неверное мерцание, мертвая зыбь — до жути, до холодного озноба нечеловеческое, чужое, чуждое… И сердцем этого были — двое.

Не люди.

Льир стиснул горло холодеющими пальцами, пытаясь сдержать то ли вопль, то ли приступ неодолимой тошноты, потому что не мог не узнать — и не узнавал ни лица, ни безжизненного, беззвучного голоса, повторявшего, как заклятье: им энгэ… им къерэ… не уходи, не покидай меня… — голоса, отдававшегося во всем его существе болезненным эхом. Хотел уйти — и не мог, и знал, что, если останется здесь еще мгновение, призрачное колыхание не-бытия лишит его разума — затягивало, впитывало, и невесомые стебли паутиной оплетали тело, лишая воли, — Льир, не сознавая, что делает, нащупал дверную створку — кольцо — потянул — рванул, охваченный звериным ужасом, — бежать, бежать…

— Ты что?

Он только отчаянно замотал головой — из перехваченного ужасом горла не вырывалось ни звука, — но, когда Льалль шагнул к дверям, он привалился спиной к высоким тяжелым створкам, раскинув крестом руки, выдавив только:

— Нельзя…

— Ты что? Что там?

Льир только мотал головой, не в силах объяснить — там не нужен целитель, там никто не нужен, никто не поможет, потому что они не люди, они — не — люди — они…

Кажется, в какой-то миг он произнес это вслух, потом что Льалль уставился на него ошеломленно, придушенно выдохнув:

— Кто? Тано?.. Ты спятил?!

И, с новой силой стиснув плечи Льира, почти отодрал его от двери, швырнул в угол, толкнул дверь:

— Айанто!..

Створки распахнулись. Оба в ужасе смотрели на Мелькора, перемазанного кровью.

— Учитель! — крикнул наконец один.

— Не моя, — хрипло ответил Вала. — Что может быть со мной… Лекарей ко мне… в мою… Полотна. Горячей воды. Крепкого вина. Быстрее.

Он с трудом поднял с пола раненого и медленно, сильно хромая, понес его прочь из зала.

И после этого — «прав во всем»? Он же сам признает, что его дела, его попытка устроить мир по-своему оплачена чужой кровью, кровью тех, кто погиб за него, кто верил в него. И он живет себе, страдает в свое удовольствие — и продолжает принимать чужое поклонение — и убивать тех, кто имел несчастье его не понять? И губить тех, кто пошел за ним? Куда благороднее было бы самому прийти к ужасным, жестоким Валар и сдаться. И принять наказание за всех… Тогда бы я и вправду мог преклониться перед ним.

Не понимаю. Не понимаю, в чем величие его страдания. То есть — посмотрю, как их убивают, пострадаю, но буду продолжать поступать так, чтобы их убивали…

Нет, это писал безумец. Безумец, не знающий настоящей боли, настоящей муки, настоящих страданий за других.

Чем ближе был черный замок Врага, тем тяжелее было идти, тем мрачнее становилось все вокруг. Всюду виднелись следы древнего страшного пожара, что некогда прокатился огненным валом по плато Ард Гален, — гигантские стволы росших здесь когда-то неведомых деревьев, оплавленные валуны. Сами близившиеся горы казались навеки вычерненными до синеватого блеска огненными языками. Это было страшно видеть и сейчас — а какова же была огненная буря тогда? Даже эльфийские предания меркли перед действительностью. Все тяжелее на душе, все холоднее в груди… Мало кто попадался им на пути, и никто, по счастью, ничего не заподозрил, и Берен тысячи раз восхвалял колдовскую силу Лютиэн и тысячи раз проклял и себя, и свою клятву, завлекшую ее сюда, в логово смерти и ужаса. «Чем я лучше этих бешеных сынов Феанора? Разве не одно и то же влечет нас? Разве не к беде приведет это меня?..» Он отбрасывал такие мысли. Нельзя. Сейчас — нельзя. Только вперед — куда бы это ни привело. Иного пути нет.

Черные горы встали прямо перед ними. Страшные клыкастые пики, укрытые темно-серыми тучами. Было пасмурно, промозгло-сыро, и все вокруг окутывал туман, и он был недобрым — словно паутина черного колдовства источалась из бездонной пасти твердыни зла, где, как паук, засел Враг Мира. И они, безумцы, шли прямо в пасть, прямо в лапы этого чудовища.

Ледяные реки с ядовитой дымящейся водой спадали по обе стороны черного ущелья, словно прорубленного мечом, и, сливаясь, серой змеей уходили в туман, куда-то к северу. Широкий мост вел через пенящийся поток. А там, за ним, в неприступных гладких стенах, лежал путь. Куда? Они вошли. Это были Врата Ангбанда — проход в ущелье, перекрытый сверху высокой аркой с надвратной башней, похожей на черного красноглазого стервятника, что вечно на страже. Берен в последний раз оглянулся на мрачные хвойные деревья, покрытые пеленой тумана. Ощущение неминуемого конца сжало ему горло, словно сам воздух был здесь ядовит…

Единственным стражем, преградившим им путь, был Кархарот, Алчущая Пасть, чьи глаза, казалось, проникали сквозь их обманные магические одеяния, и голос его был полон угрозы и подозрения.

— Неужто Валар вернули тебе жизнь, Драуглуин? Ходили слухи, что прикончил тебя валинорский пес!

Зубы его блеснули в жутком насмешливом оскале. Берен, в облике Драуглуина, сжался, готовясь к последнему бою. Но Лютиэн коснулась головы волка — Кархарот молча опустил голову на лапы и вяло прикрыл глаза.

— Скорее, — шепнула Лютиэн. — Я усыпила его. Скорее! Они вступили во Врата. Впереди, в ущелье, — гигантская арка Ангбанда, замка-скалы, окутанного мраком и колдовством. Он как будто ждал их, злорадно ухмыляясь. Мрачное величие подавляло, лишало воли. Воистину — здесь было сердце Зла, средоточие страха и мрака, это ощущалось почти въяве. Отсюда струилось, источалось Зло, его щупальца тянулись жадными ртами-присосками, желая высосать кровь и свет мира. Тяжелое ощущение цепкого жесткого взгляда, что становилось все сильнее по мере их приближения к горам Тангородрим, стало теперь невыносимым. Пути назад не было. А путь вперед был свободен. Ни одного орка, к своему удивлению, они не встретили — наверное, здесь было бы страшно и орку. Здесь обитали существа куда более жуткие. Неподвижные воины стояли у распахнутых дверей. В черненых кольчугах, в черных плащах. Их лица были бесстрастны, на щитах — странные уродливые знаки, начертанные белым пламенем. Живые мертвецы, которым чародейство Врага дало видимость жизни… Они смотрели мимо пришельцев.

Они шли по бесконечным коридорам, полным тоски и ужаса, они шли среди тьмы и настороженной пустоты, и откуда-то все тянулась тоскливая песня, выматывающая душу так, что хотелось броситься прочь — наверх, наверх, наверх… Полуплач — полупесня — полустон… Кто? Рабы? Обреченные? Что в этой песне, в этом лишающем воли плаче? Что за тризна там — в бездне?

Они шли — мимо непонятных символов на стенах, мимо странных и потому страшных изваяний и изображений. Иногда сквозь раскрытые двери залов они видели какие-то тени, каких-то людей в черном… И все тоскливее песня — колдовской зов их тянет, как на веревке… Высокий проем двери. Вот оно. Паук там. Он ждет. Уже не уйти. Они вступили в тронный зал.

Стройные колонны из обсидиана уходили под высокие своды. Огромные каменные змеи обвивали колонны, и столь искусна была работа по камню, что казались они живыми. Это ощущение усиливал странный темный огонь, бившийся в их глазах. И в светильниках черного железа, подобных чашам, мерцало холодное голубовато-белое пламя — как печальные упавшие звезды. Черные щиты висели по стенам зала, и бледные мечи со странными рукоятями были скрещены под ними.

Сумрачная красота зала испугала Берена и Лютиэн, но много страшнее был им тот, кто в одиночестве неподвижно сидел на черном троне, неотрывно глядя на вошедших. Тот же взгляд, спокойный и пристальный, проникающий в скрытые мысли.

Властелин Мрака, Зла и Лжи, чудовище с глазами, пылающими адским пламенем, демон, закованный в несокрушимую, тверже адаманта, броню; чье слово несет войну, чья рука сеет смерть, чья сила — ненависть, чья власть — ужас… Говорят, когда он идет, земля содрогается под его ногами. Говорят, всякий, чья воля не тверже стали, утратит рассудок, взглянув ему в лицо…

Они знали это. Они были готовы к этому. Но все, чему их учили, рассыпалось, как песочный замок, и золотое шитье сказаний об отважных героях, превозмогших страх, принявших бой с Врагом, расползалось под пальцами истлевшей тканью. И не выдержал разум чудовищного несоответствия между тем, что знали, и тем, что видели теперь. И затравленным зверем металась мысль, и единственным спасением от безумия было: все это ложь, наваждение, это не может быть правдой!

Да неужто? Мне начинает казаться, что Мелькор обладал еще и способностью искажать зрение своим последователям.. Ну, положим, эльфы не способны видеть так, как нужно. Но людям-то это дано изначально, независимо от того, к кому они примкнули! И не только эльфийские предания и хроники повествуют о казематах и темницах, о пытках и казнях, о рабском труде пленных, об орках и прочих жутких тварях на службе у Моргота. Там, где описывался первый приход людей в Аст Ахэ, рассказывается о том, что они увидели прекрасный замок — а Гортхауэр вырастил замок-скалу, грозный и пугающий. Так, может, Мелькор ЗАСТАВЛЯЛ людей видеть не то, что есть на самом деле? И они видели красоту там, где ее не было, и в том, в чем ее просто не может быть? К примеру, в мучениях, в страданиях? Слишком уж тут это любовно описывается…

Или уже так было искажено, извращено их сознание, что им доставляло удовольствие ТАКОЕ?

Сидевший на троне чуть подался вперед, вглядываясь в вошедших; изуродованные руки впились в подлокотники трона, живым огнем горят Сильмариллы в высоком венце.

Он ясно видел, кто перед ним. Видел и кольцо Барахира на руке Берена — кольцо Ученика, кольцо Мастера Гэлеона. Суть вещей была открыта ему: «Маленькая Лютиэн, ты думаешь, что твоих чар довольно, чтобы закрыть мне глаза?»

Я уже говорил — зачем эльфам было переделывать кольцо Гэлеона? Глупость какая-то. Я видел эльфийские изделия, они бережно хранятся во многих семьях, и, скажу, красота их такова, что вряд ли мастерам нужно было бы воровать чужое. Эльф скорее сделал бы свое. А кольцо Барахира я видел. Только не думаю, чтоб это было переделанное кольцо. Оно таково, что в нем нет ничего лишнего и нет ничего недостающего. Оно — закончено, оно таково, каково должно быть. Впрочем, если бы государь позволил его исследовать…

А вот это вряд ли.

Увы.

Он чуть заметно печально улыбнулся, и Лютиэн вздрогнула. «Воистину, кто знает мысли Моргота и постиг мрачную бездну замыслов его? Что за чудовищное злодеяние задумал он? Какая зловещая усмешка…»

Любовь сильнее страха смерти: Лютиэн смело взглянула в лицо Врагу. Тот сделал почти неуловимый жест рукой, и одеяние, делавшее дочь Тингола похожей на огромную летучую мышь, соскользнуло с ее плеч — легко, как от ветра падает снег с ветвей юного деревца. Теперь она стояла перед троном в струящемся серебристом платье, и темные волосы шелковым водопадом ниспадали на ее плечи. Мягкий мерцающий свет скрадывал запыленный обтрепанный подол платья, трогательно-неумело поставленные заплатки: она стояла словно отлитая из серебра маленькая статуэтка.

«Успокойся, я не причиню тебе зла… Если бы ты могла в это поверить, бедное дитя… Зачем же ты здесь?»

— Я — Лютиэн, о Властелин Мрака. Я пришла, чтобы танцевать перед тобой и спеть тебе, как поют менестрели Средиземья.

Черный Властелин молча кивнул.

И Лютиэн начала танец — медленный колдовской танец, рождающий музыку, подобную звону ручья или шелесту травы.

Танец Луны, которого не помнил теперь никто. «Кольцо Гэлеона, танец Иэрне… Словно эхо иных судеб связало этих двоих… Странна судьба — жестока память… И некуда бежать от нее…»

Еще несколько мгновений смотрел он на Лютиэн, потом прикрыл глаза. «Ведь я знаю, зачем вы здесь. Цена крови — свадебный дар, выкуп королю Тинголу. Плата за муки и смерть тех, кто любил друг друга, как любите вы. Бедные дети. Проклятый камень, за который сыновья Феанора готовы перегрызть любому горло… А на твоей руке, Берен, — перстень казненного. И эта девочка — такая юная, такая красивая. Мои враги… Вы — мои враги, но разве я — враг вам? И что же мне делать с вами? Если бы я мог отдать вам камень… если бы мог объяснить… Но разве вы поверите мне, Врагу, Владыке Лжи? Что же делать, что?»

Что за цена крови? Да вообще — можно ли чью-то кровь оплатить камнями, какими бы прекрасными они ни были? Тем более — кровь друзей. И разве не пролилось уже к тому времени столько крови, что и Тьма, и Свет этой кровью сравнялись? Не довольно ли? И почему не отдать камень? Что в нем такого страшного? Если он так милостив и высок духом, то почему бы не сделать благородный жест? Или вернул бы сынам Феанора. Они-то вроде ни при чем. Да еще и внуки его ученицы, девушки из его избранного народа. Нет, мне не понять замыслов Врага. Хоть бы Борондир растолковал…

А едва уловимая мелодия звучала все яснее, и теперь в нее вплетался голос Лютиэн, и Властелин Тьмы до боли стиснул руки.

Сознавала ли она сама, что поет? Ее глаза, казалось, не видят ничего. Этой песни она не могла ни слышать, ни знать — и все же слышала: в шорохе крыльев птицы, в неслышных мелодиях звезд, в шелесте ветра, в шепоте осеннего дождя. И слова были иными — но это была та же песня, которую он узнал бы из тысяч. Человек поет так, лишь когда он один и нет дела до того, что подумают о его песне другие. И девушке казалось — она одна, и вставали вокруг тысячелетние деревья, и низко-низко висели прозрачные капли звезд, отражавшиеся в глубоких темных водах колдовского озера мерцающими водяными лилиями — как в тот первый день, когда словно от долгого сна пробудилось ее сердце, и было радостно и больно, потому что знала — недолог век их любви…

И замер Берен — словно завороженный слушал он голос возлюбленной, песню, что струилась перед глазами, как светлый печальный сон. И безмолвным изваянием застыл на троне своем Властелин Тьмы. Он готов был взмолиться: не надо больше!..

И — молчал.

…Родниковая вода у губ, резная деревянная чаша, хранящая тепло маленьких ладоней, бездонные печальные глаза, в которых он тогда не смог — не посмел читать…

« — Выпей воды, ты устал, Учитель…

— Тысячи лет без сна…

— Знаю, ведь я всегда рядом…»

Спать… Уснуть… Он впервые почувствовал, что бесконечно устал. Железная корона гнула его голову к земле — так, словно вся тяжесть мира, все его заботы, страсти и тревоги были возложены на его чело. «Больно глазам, да? Опусти веки… вот так… Если бы ты мог уснуть…»

«Вся тяжесть мира — на эти плечи… постарайся уснуть, Учитель… краткие мгновения покоя на бесконечном пути… Я возьму твою боль, спи… спи…»

Черный Вала и сам не заметил, как соскользнул в сон, и милосердная Тьма — без мыслей, без сновидений — прохладным покровом одела его…

…Очнулся от того, что чья-то ледяная рука коснулась его лица. Он открыл глаза, и вместе со зрением к нему вернулась боль. Правую скулу жгло так, словно к ней приложили раскаленное железо. И он вспомнил.

Уже в полусне он встал с трона и сделал шаг вперед, но оступился и упал. Подняться не было сил. Не было сил даже открыть глаза. И, гася боль, забытье снизошло на него.

Черная корона со звоном скатилась с его головы.

И, шагнув к замершему у колонны Берену, Лютиэн легко коснулась его плеча, пробудив от полусна-полугрезы. Достав из ножен клинок Ангрист, он разжал железные когти, державшие в короне один из Сильмариллов. И камень не обжег руку Смертного. Тогда подумал Берен, что сможет он унести из Ангбанда все три камня Феанора, наследие рода Финве. Но, как видно, судьба оставшихся Сильмариллов была иной, и Берену не удалось осуществить задуманное. Со звоном сломался клинок — черное железо оказалось тверже, — и острый обломок впился в лицо Валы. Тот застонал во сне, и, страшась его пробуждения, Берен и Лютиэн бросились прочь…

Минутой позже в зал вошел Гортхауэр.

…Он лежал в какой-то мучительно-неудобной, беспомощной позе, и безумная мысль обожгла Фаэрни: мертв?! Гортхауэр рванулся к Мелькору, упал на колени, приподнял его.

— Учитель, что с тобой… что с тобой?!

Мертвенно-бледное лицо залито кровью.

Дрожащими руками Гортхауэр извлек из раны обломок клинка.

Медленно расплывается багровое пятно на черных одеждах.

«Такая маленькая рана… просто не может быть столько крови… Что с тобой сделали?!»

Гортхауэр разорвал одежду на груди Учителя — и замер от ужаса.

Отметины Финголфина. Только вот странно — как ему удавалось эти раны так долго скрывать? Если они не заживали? Есть такая болезнь, когда кровь не свертывается. Тогда и вправду от царапины можно умереть. У него были, как я понимаю, изрядные раны, так что одежда должна была постоянно пропитываться кровью — ему приходилось бы постоянно переодеваться, чтобы не видели. Да и одежду тайком стирать. Или кто-то хранил тайну, чтобы потом Мелькор мог произвести на своих учеников впечатление посильнее своими скрытыми от них страданиями?

Лицедей…

Как же этого никто не замечал? А вечно окровавленный вид довольно противен, да кровь еще имеет свойство загнивать… Пахнет, стало быть… Но он же Вала. У него кровь не такая, как у нас, смертных.

Как же я зол!

Как же мне все это надоело!

Он не сразу понял, что не теперь были нанесены эти раны. Он стискивал зубы, пытаясь подавить бьющую его дрожь. «Что с тобой сделали, за что, будьте прокляты…»

Никогда не говорил — никому. Забыли и те, кто знал. Ни стона, ни жалобы.

Гортхауэр опустил веки. Он медленно вел рукой над раной, не касаясь ее, но ладонь жгло так, словно положил руку на раскаленные угли.

«Ничего, это ничего… сейчас все пройдет…»

Открыл глаза.

Сумел только остановить кровь.

Мелькор открыл глаза. Резко приподнялся. Чтобы встать, пришлось опереться на плечо Фаэрни.

— Учитель… — Голос не повиновался Гортхауэру.

— Ничего… Все прошло.

— Они умрут, — тяжело проговорил Гортхауэр.

— Нет. И никто не тронет их. И ты не тронешь — ты ведь сам знаешь, что не сможешь убить ее. Ты уже не смог ее убить — и пусть так будет. И его ты не станешь убивать. Пусть уходят. И с затаенной горечью добавил:

— Они ведь Люди…

А Лютиэн, вообще-то, эльф… А если бы они не были людьми? Оба были бы эльфами? Он не отпустил бы их? Убил бы? За что?

Гортхауэр опустил взгляд. Помолчал.

— Ты прав.

— Теперь — оставь меня. Мне нужно побыть одному.

Гортхауэр вышел.

Мелькор тяжело поднялся по ступеням трона. Сел, ссутулившись, опустив голову. Венец лежал перед ним на каменных плитах.

«Проклятый камень… Если бы я мог… если бы я только мог, я бы отдал им его, но ведь это смерть… Не-Свет и мое проклятье — я вынесу, но они… Они гибель унесли с собой. Ведь я не хотел… Я ведь не хотел!»

Не хотел… Да, все мы считаем, что творим добро, что поступаем правильно, — а потом только и остается это — я не хотел… Хорошо, что все же признал свою неправоту. Только как же Борондир-то этого не видит?

«Пусть бы они все ушли, куда угодно: на юг; на запад — в Валинор, но не здесь, только не здесь, где жили Эльфы Тьмы..! Кому молиться — нет для меня богов… И эта кровь на руках — не смыть… Или я — воистину Зло, и только горе от меня… Кто ответит, кто будет мне судьей… Может, я смог бы что-то изменить…»

Эру, твой отец, будет тебе судьей. Намо, твой брат, будет тебе судьей. Люди будут тебе судьями. Или такого суда ты не признаешь? Мелковаты для тебя? Только сам себя можешь судить? По своим законам?

Нет, ты слишком любишь себя, даже наказывая.

Двери распахнулись. Гортхауэр.

Фаэрни показалось — что-то надломилось в душе Учителя. Перед ним был сейчас совершенно измученный, растерянный человек. И на лице боль, которую он в эту минуту был не в силах скрыть, мешалась с горькой обидой, такой огромной, какой она кажется только ребенку. Фаэрни понимал, что ему нельзя сейчас быть здесь, — и не мог сделать ни шагу, хоть на миг оставить Учителя.

«Я жалею тебя. Да, жалость тяжела тому, кого привыкли считать властелином. Но я — таков, как есть. Хочешь — прими мою жалость. Не хочешь — что ж, я все равно не уйду. Сейчас я тебя не оставлю».

— Отец.

И тот, кто сидел на троне, внезапно согнулся, закрывая лицо руками; плечи его вздрагивали, и глухо вырывались из горла рыдания.

«Так надо. Тебе станет легче. Никто не узнает, что ты был слаб».

Он поднялся еще ступенью выше. Изуродованная рука ощупью нашла его руку и судорожно стиснула ее, словно Мелькор боялся, что Гортхауэр уйдет.

«Никто не увидит твоей слабости. А я буду молчать. Люди говорят: слезы смывают боль и горе. И сильнейшим иногда бывает очень горько. Это ничего, ты плачь, я возьму твою боль…»

Потом они долго сидели напротив друг друга, и Гортхауэр бережно держал в ладонях руки Учителя. Наконец Мелькор тихо встал и, остановившись за спиной Гортхауэра, чтобы тот не видел его, сказал негромко:

— Благодарю тебя, сын. За все. Только не называй меня больше отцом. Прости. Так надо. Потом поймешь.

Гортхауэр молча кивнул.

Я не очень понимаю, почему Мелькор так не хочет, чтобы Гортаур называл его отцом. Странное отчуждение. Или он так бережет себя? Свое спокойствие? В наших некоторых преданиях майя Эонвэ считается сыном Манвэ — и что? Что дурного в том, чтобы быть чьим-то отцом? Или стыдился Гортхауэра Жестокого и не хотел, чтобы его обвиняли в том, что ТАКОЕ породил?

Впрочем, мне, тупому нуменорцу, приверженцу Света, неспособному узреть Свет истинный и понять величие Тьмы, вообще следует заткнуться. Как я смею рассуждать о деяниях самого Учителя!

Кстати, а если бы сейчас не я допрашивал Борондира, а он меня, чем бы я кончил? Тут слишком часто говорится о распятии на скале и о кострах… А?

Берен сидел, вернее, полулежал, прислонившись к стволу большого дуба. Он чувствовал себя страшно утомленным и в то же время — почти счастливым. Все, что было до того, казалось невероятным страшным сном, в котором почему-то была и Лютиэн. Но здесь-то был не сон, и Лютиэн была рядом — настоящая, та, которую он знал и любил. Та, что сопровождала его на пути в Ангбанд, невольно пугала его своей способностью принимать нечеловеческое обличье, своей страшной властью над другими — даже над самим Врагом. И еще — где-то внутри была потаенная злость на самого себя — ведь сам-то ничего бы не смог. Сейчас же ему было просто до боли жаль ее. Все, что он ни делал, приносило лишь горе другим. Сначала — Финрод. Почему он не отказал Берену в его безумной просьбе? Только эти слова: «Ты же не знаешь, почему я согласился…» Прав, видно, был Тингол. Что сделал сын Барахира? — погубил друга, измучил Лютиэн… «Ведь я гублю ее, — внезапно подумал Верен. — Принцесса, прекрасная бессмертная дева, достойная быть королевой всех Элдар, продана отцом за проклятый камень… А я — покупаю ее, как рабыню, да еще не гнушаюсь ее помощью… Такого позора не упомнят мои предки. Бедная, как ты исхудала… И одежды твои изорваны, и ноги твои изранены, и руки твои загрубели. Что я сделал с тобой? Все верно — я осмелился коснуться слишком драгоценного сокровища, которого не достоин. Вот и расплата».

Он посмотрел на обрубок своей руки, замотанный клочьями ее платья. Теперь Сильмарилл в чреве Кархарота. Он усмехнулся. Лютиэн спала, свернувшись комочком, прямо на земле, и голова ее лежала на коленях Берена. Здесь, в глухих лесах Дориата, едва добравшись до безопасного места, они рухнули без сил оба: он — от раны, она — от усталости. И все-таки она нашла силы остановить кровь и унять боль. Берен, как мог, осторожно погладил ее по длинным мерцающим волосам; это было так несовместимо — ее волосы и его потрескавшаяся грубая рука с обломанными грязными ногтями… «И все-таки камень не дался мне.. Неужели этот камень действительно проклят и все, что случилось со мной, — месть его? Тогда хорошо, что он пропал… Но мне придется расстаться с Лютиэн. Может, так и надо… Ведь я люблю ее. Слишком люблю ее, чтобы позволить ей страдать из-за меня…»

Лютиэн вздрогнула и раскрыла свои чудесные глаза.

— Берен?

— Я здесь, мой соловей.

— Берен, я есть хочу.

Это прозвучало настолько по-детски жалобно, что Берен не выдержал и расхохотался. Право, что ж еще делать — он, калека, огрызок человека, не мог даже накормить эту девочку, этого измученного ребенка, который сейчас был куда сильнее его.

— Что ты, Берен? — Она опустилась на колени рядом с ним.

Берен внезапно помрачнел.

— Лютиэн, мне надо очень многое сказать тебе. Выслушай меня.

Он взял ее руки — обе они уместились в одной его ладони.

— Постарайся понять меня. Нам надо расстаться.

— Зачем? Если ты болен и устал — я вылечу, выхожу тебя, и мы снова отправимся в путь. Я не боюсь. Мы что-нибудь придумаем…

— Нет! Ты не поняла. Совсем расстаться.

— Что… — выдохнула она. — Ты — боишься? Или… разлюбил… Гонишь меня?

— Нет, нет, нет! Выслушай же сначала! Поверь — я люблю тебя, люблю больше жизни. Но кто я? Что я дам тебе? Что я дал тебе, кроме горя? Ты — дочь короля. Я же… у меня, считай, не осталось родичей… Ничего не осталось. И все, что я совершил, — лишь благодаря тебе. Что я сделал сам? Даже если я стану твоим мужем — как будут смотреть на тебя? С насмешливой жалостью? Жена пустого места. Жалкая участь. Ты — бессмертна. А мне в лучшем случае осталось еще лет тридцать. И на твоих глазах буду я дряхлеть, впадать в слабоумие, становясь гнилозубым согбенным стариком. Я стану мерзок тебе, Лютиэн.

Откуда такая боязнь старости? Как говорят наши старинные предания, доживший до старости считался мудрым и удачливым. Старость страшна тому, кто остался один, — а у Берена было много родичей, живших в Дор-Ломине, да и мать его была еще жива. Он, по праву вождь своего народа, был не одинок в мире. Такое отношение к старости, когда в ней видели только скорби да немощь, появилось куда как позже, когда Тень пала на Нуменор.

— Я и сейчас слабый калека. Я прикоснулся к проклятому камню, Лютиэн. Когда я держал его, мне казалось — кровь в горсти…

— Берен, как ты смеешь? Я никогда не брошу тебя, даже там, в чертогах Мандоса, я не покину тебя! Проклятый камень… Ты раньше был совсем другим, ты был похож на… на водопад под солнцем…

— А теперь я замерзшее озеро.

— Это все вражье чародейство. Ты ранен колдовством. Я исцелю твое сердце! Мы останемся здесь. Мне ничего не нужно. Только ты. Что бы ни было — только ты. И да будут мне свидетелями небо и земля и все твари живые — ныне отрекаюсь я от своего бессмертия! Я клянусь быть с тобой до конца. Нашего конца.

— Нет, Лютиэн. Может, честь и позволяет эльфам не считаться с волей родителей, но Люди так не привыкли. Тингол — твой отец. Я уважаю его. Я не могу его оскорбить. Да и скитаться, словно беглые преступники, словно звери… Нет. У меня есть гордость, Лютиэн.

— Что же… Пусть так. Хорошо хоть что мы дома. Здесь — Дориат. Сюда Злу не проникнуть…

— Оно уже проникло сюда, Лютиэн. Зло — это я. Из-за меня Тингол возжелал Сильмарилла. Вы жили и жили бы себе за колдовской стеной в своем мире. А теперь я навлек на вас гнев Врага и Жестокого.

— Нет, нет! Это все его страшные глаза, его омерзительное, уродливое лицо, это все его черные заклятия…

— Нет, Лютиэн. Он не уродлив. Он устрашающе красив, но это чужая красота, опасная для нас — ибо нам не понять ее. И его. А ему — нас. Никогда. Белое и Черное рвутся по живому, и от того все зло, — бессмысленно-раздумчиво промолвил он, сам не понимая своих слов.

Ага. Берен узрел его красоту, а Лютиэн — нет. Она же эльф, куда ей…

— Берен… что с тобой? — в ужасе прошептала Лютиэн.

— А? — очнулся он. И вдруг закричал: — Да не верь, не верь мне, я же люблю тебя, превыше всего — ты, ты, Тинувиэль! Пусть презирают меня, пусть я умру, пусть ты забудешь меня — я люблю тебя. Ты уйдешь в блистательный Валинор, там королевой королев станешь, забудешь меня, я — уйду во Тьму, но я люблю тебя…

Не уйти ей в Валинор. Путь закрыт — еще не отправился Эарендил в свое плаванье, нолдор еще не прощены…

Эльфы — стражи границы Дориата — набрели на них через два дня. И, словно лавина, прокатилась по всему Дориату весть о возвращении, и неправдоподобные слухи об их деяниях, что приходили из внешнего мира, стали явью.

Они — в лохмотьях — стояли среди толпы царедворцев, как возвратившиеся из изгнания короли, и придворные Тингола с великим почтением смотрели на них. А Берен ныне смотрел на Тингола с жалостью. «Ты дитя, король. Тысячелетнее дитя. Ты сидишь в садике под присмотром нянюшек и требуешь дорогих игрушек… И не знаешь, что за дверьми теплого дома мрак и холод. А играешь-то ты живыми существами, король… Двух королей видел я. Один умер за меня, другой послал меня на смерть. Отец той, что я люблю…»

— Государь, прими свою дочь. Против твоей воли ушла она — по твоей воле снова здесь. Клянусь честью своей, чистой ушла она и чистой возвращается.

Берен подвел Лютиэн к отцу и отступил на несколько шагов, готовый уйти совсем.

— Ты не исполнил своего слова?

Берен невесело улыбнулся.

— Исполнил.

— Где же Камень Света?

— Он и ныне в моей руке, — усмехнулся Берен. Он повернулся и протянул к королю обе руки. Медленно разжал левую руку — пустую. А что было с правой, видели все. Шепот пробежал по толпе. Тингол долго молчал. Затем резко выпрямился, и голос его зазвучал по-прежнему — громко и внушительно.

— Я принимаю выкуп, Берен, сын Барахира! Отныне Лютиэн — твоя нареченная. Отныне ты — мой сын. Да будет так…

Голос короля упал. Он понимал — судьба одолела его. «Пусть. Зато Лютиэн останется со мной. И Берен, кем бы ни был он, — достойнее любого эльфийского владыки. Будь что будет…»

Все понимали мысли короля. Берен тоже.

Стало быть, и тот, кто писал это, тоже знал мысли Тингола. Только вот кто ему их поведал? Тингол? Мелиан? Не верю!

…Он стонал и вскрикивал во сне, и Лютиэн чувствовала — что-то творится с ее мужем, что-то мучает его. Однажды, проснувшись вдруг среди ночи, она увидела, что Берен, приподнявшись, напряженно смотрит в раскрытое окно. Он не повернулся к ней, отвечая на ее безмолвный вопрос.

— Судьба приближается.

Она не поняла.

— Прислушайся — как тревожно дышит ночь. Луна в крови, и соловьи хрипят, а не поют. Душно… Гроза надвигается на Дориат…

Он повернулся к жене. Лицо его было каким-то незнакомым, пугающе-вдохновенным. Он медленно провел рукой по ее волосам и вдруг крепко прижал к себе, словно прощаясь.

— Я прикоснулся к проклятому камню. Судьба проснулась и идет за мной. Какое-то непонятное мне зло разбудил я. Может, не за мою вину камень жаждет мести, но разбудил ее я. И зло идет за мной в Дориат…

— Это только дурной сон, — попыталась успокоить его Лютиэн.

— Да, это сон. И скоро я проснусь. Во сне я слышал грозную Песнь, и сейчас ее отзвуки везде … — как в бреду говорил он. — Я должен остановить Зло. Моей судьбе соперник лишь я сам…

Они больше не спали той ночью. А утром пришла весть о том, что Кархарот ворвался в Дориат. И Берен сказал:

— Вот оно. И чары Мелиан теперь не удержат моей судьбы. Она сильнее…

…Кто не слышал о Великой Охоте? Кто не знает знаменитой песни Даэрона? Кто не помнит о последнем бое Берена?..

Берен умирал, истекая кровью, на руках у Тингола. Король не хотел терять Смертного, которого уже успел полюбить. Но Берен понимал, что все кончено. Сильмарилл стал злой судьбой его.

И вот — Маблунг вложил Сильмарилл в уцелевшую руку Берена. Странное чувство охватило его. Словно все неукротимое неистовство камня вливалось в него, но это было уже неважно — он умирал и не мог принести зла никому. Сильмарилл был укрощен кровью человека. Теперь в нем не было мести. Теперь он мог отдать его. Он протянул камень Тинголу.

— Возьми его, король. Ты получил свой выкуп, отец. А моя судьба получила свой выкуп — меня.

И когда Тингол взял камень, показалось ему, что кровь в горсти его и тусклым стеклом плавает в ней Сильмарилл. Берен больше не говорил ничего. И, глядя на камень, подумал Тингол — скорбь и память…

Так что все же было в том камне? Что было в нем ужасного? В чем же для них смысл подвига Берена? Если все проклятие камня искуплено человеком — то почему же потом продолжались войны и вражда? Почему? Почему же после этого Мелькор не пришел к Валар и не сказал — все искуплено, я отдаюсь на ваш суд?

У Элдар и Людей разные пути. Даже смерть не соединяет их, и в обители Мандоса разные отведены им чертоги. И Намо, Повелитель Мертвых, Владыка Судеб, не волен в судьбах Людей, хотя судить Элдар ему дано. Он знал все. Он помнил все. Он имел право решать. Никто никогда не смел нарушить его запрет и его волю. И только Лютиэн одна отважилась без зова предстать перед троном Намо.

— Кто ты? — сурово спросил Владыка Судеб. — Как посмела ты прийти без зова?

И ответила Лютиэн:

— Владыка Судеб… Я пришла петь перед тобой… Как поют менестрели Средиземья…

Намо вздрогнул. Он знал, кому и когда были сказаны эти слова и что случилось потом. Но он не успел сделать ничего — Лютиэн запела.

Она пела, обняв колени Намо, пела, заливаясь слезами, и Намо изумлялся — неужели она еще не умерла, ведь она плачет живыми, горячими слезами — тогда откуда она здесь? Почему?

Пела Лютиэн, и слышал он в песне ее то, чего не было в Музыке Творения, чего не видел Илуватар — чего не видел никто из них, разве что Мелькор. И летели ввысь, сплетаясь, мелодии Элдар и Людей, и видел, как, соединяясь, Черное и Белое порождают великую Красоту, и понял — эту Песнь он не посмеет нарушить никогда, ибо так должно быть….

— Чего просишь ты, прекрасное дитя?

— Не разлучай меня с тем, кого я люблю, Владыка Судеб, сжалься, ведь я знаю — ты справедлив..

Намо склонил голову. Он призвал одного из своих майяр.

— Приведи Берена. Если он еще не ушел…

— Нет, о великий! Он не мог уйти, он обещал ждать меня… «Я подожду тебя», — из окровавленных уст… Как похоже на — тех…

Они ничего не говорили — просто стояли, обнявшись, и слезы катились по их лицам. Намо молчал. И наконец, после долгого раздумья, заговорил он:

— Ныне должен изречь я вашу судьбу. Я даю вам выбор. Лютиэн, ты можешь в Валиноре жить в чести и славе, и брат мой Ирмо исцелит твое сердце. Но Берена ты забудешь. Ему идти путем Людей, и я не властен над ним. Или ты станешь смертной и испытаешь старость и смерть, но уйдешь из Арды вместе с ним…

— Я выбираю второе! — крикнула она, не дав ему договорить, словно испугавшись, что Намо передумает.

— Тогда слушайте — никто из Смертных еще не возвращался в мир из моих чертогов. И если вы вернетесь — нарушатся судьбы Арды. Потому — ни одному из живущих, будь то эльф или человек, вы не расскажете о том, что узнали здесь. Вы пойдете по земле, не зная голода и жажды, и настанет час, когда вы найдете землю, где вам жить. Судьба сама приведет вас туда.

И вы не покинете ее. Отныне ваша жизнь — друг в друге. Судьба ваша отныне вне судеб Арды, и не вам их менять. Я сказал — так будет.

А Намо куда осторожнее с судьбами Арды, чем Мелькор…

И стало так — по воле Владыки Судеб. И Сильмарилл, искупленный их болью и кровью, не погиб в море или в огне земли, а светит ныне Памятью в ночном небе. Правда, для всех эта память разная…

Да, разная. И больше я ничего не скажу…

Ничего!

Я просто не хочу ничего говорить.

НАРН И ХУРИН — ПОВЕСТЬ О ХУРИНЕ

Заглавие написано иной рукой, чем вся повесть.

Начало утрачено, но почерк тот же, и пергамент той же выделки. Все из одних рук. Уже клонящийся в пучину гибели Нуменор. Да, именно так. Иначе просто не может быть. Не имеет права быть.

…Вот любопытно — почему здесь нет истории Турина или Туора? Может, потому, что они не встречались с Мелькором лицом к лицу и нельзя написать об их сомнениях, о том, что случилось с ними, когда они подпали под его обаяние?

И почему тут ничего нет о гномах? Разве они не были могучими союзниками эльфов и эдайн? Ведь — ни слова, словно и не было этого народа, словно не сражались они против Моргота, потом — против Саурона…

Наверное, потому, что с гномами он потерпел неудачу. Ну, что делать, твари Ауле, недобитки…

…Конечно, любое событие можно объяснить с разных точек зрения. Побуждения героя неизвестны нам, мы можем только предполагать в меру своего понимания, кто и почему так или иначе поступил. И каждый, кто пытается своим учением оказать влияние на умы, стремится истолковать поступок так, как ему выгодно.

Так поступил бы я в те дни, когда владыки Острова предали Правду Земли. Когда они творили зло от имени Света. Тогда древняя Тьма стала бы противоположностью и примером… Но предал бы я Свет? Не знаю…

Как в этом обрывке повести о Хурине, который не предал то, чему был верен душой, хотя пытка сомнением — одна из самых страшных…

…Как же тяжко мне…

«…Свершилось. Наконец-то свершилось. Господин мой, Финголфин, если из Благословенной Земли видишь ты это — возрадуйся. Наконец-то Элдар выступят вместе! Ты хотел этого, как и твой родич Маэдрос. Что ж, он сможет отомстить за себя. Жаль, не ты. Но я выполню свою клятву — если судьба будет благосклонна ко мне, то я расправлюсь с Врагом не хуже, чем ты. Враг еще пожалеет…»

— Господин!

Хурин резко поднял голову, оторвавшись от своих мрачно-торжественных дум.

— Господин, король зовет тебя.

— В чем дело?

— Совет будет. Надо что-то решать — Маэдрос задерживается, и нет от него знака.

— Они что, хотят без него выступать?

— Не знаю, господин мой, но слухи ходят.

Хурин быстро зашагал к шатру Фингона. На душе у него было тревожно. «Нельзя допустить этого. Сущее безумие. Враг раздавит нас поодиночке. Он только и ждет этого разобщения. Столько мы ждали — неужели не подождем еще немного? Даже мы, Смертные, готовы ждать. А годы Бессмертных долги, что им время?»

На совете из смертных был только Хурин. Это считалось великой честью — Фингон уважал Хурина и прислушивался к его слову. Впрочем, Хурин прожил год у самого Тургона в потаенном городе Гондолин и многое узнал из мудрости Элдар. Вернее его не было вассала — иначе не доверял бы ему король. Да и много ли кто даже из Элдар бывал в Гондолине? Может, поэтому на совете только один Хурин стоял на том, чтобы выждать. Эльфийские военачальники требовали боя. Но все решало слово фингона. Король тоже явно рвался в бой, да и было от чего. И все же он решился ждать. Хотя с Хурином он говорил холодновато.

Хурин вернулся к себе затемно. На душе было тяжело. Словно недоверие и даже неприязнь бессмертных тяжелым грузом повисли на плечах. Почему так? Разве он не верен им? Разве мечи Дор-Ломина не вместе с мечами Элдар? Впрочем, Смертному трудно понять бессмертных и не дано мерить их своей меркой…

Эльдар роптали. Но когда — сверх всякого ожидания — трубы возвестили о приходе Тургона, когда Фингон в восторге крикнул: «Смотрите, день наступает, день гонит ночь!» — все поняли мудрость смертного. Фингон крепко обнял своего вассала.

А Хурин чуть не расплакался, увидев встречу братьев. Он обоих знал и любил — как ученик любит своего учителя. Вековая мудрость — и вечная юность. Как не восхищаться ими? И как забыть радушие и ласку Тургона? Разве не от него Смертный узнал о Благословенной Земле и Могуществах Арды, о страданиях и подвигах Элдар и о жестокости и коварстве Врага? Разве не он указал ему путь, каким надлежит следовать Людям? И, словно мальчишка, кричал он в восторге хвалу, приветствуя знамена владыки Гондолина.

Тургон тоже был готов ждать Маэдроса. Но кто же знал замыслы Врага? Оказалось достаточно одной искры… Когда орки зарубили у всех на глазах брата Гвиндора Нарготрондского, попавшего в плен еще в прошлой битве, Хурин бросился к королю, пытаясь хоть что-то сделать.

И после этого мне будут говорить, что в Ангбанде не было пленных? Что их там всячески холили и лелеяли? Орки привели ослепленного Гельмира — так там милостиво обращались с пленными? Или опять — случайно произошло это, орки, мол, что с них взять, — а я, Мелькор, не виноват? Как он к оркам-то попал? Кто им позволил его забрать для убийства? А если они его держали с самого начала — стало быть, не так уж хорошо Гортхауэр ими повелевает. Или Мелькор сам им эльфа отдал?

И если Мелькор за орков не отвечал — он вообще за что-нибудь отвечал? Верно Гортхауэр говорит — «у тебя руки останутся чистыми». Сдается мне, он этого и хотел — остаться чистым, пусть в крови мараются другие. Но вина от этого меньше не станет.

— Останови их! Задержи! Нельзя давать волю гневу, это смерть!

Фингон смотрел мимо Хурина, и лицо его было застывшим и бледным.

— Поздно. Уже поздно, — после тяжелого молчания выдохнул он.

…Долги часы богов. И не дано им забывать. Который раз Хурин вращал жернов воспоминаний, сызнова бередя свою рану…

…Четыре дня побоища. Сначала казалось — победа близка, столь яростен был напор. Гвиндор, ослепленный гневом, несся вперед… Где он теперь, что с ним сделали в черных застенках Врага? А эти Черные Воины, словно не ведающие боли и страха — может, и вправду живые мертвецы, — что отбросили их от врат Ангбанда? Их было немного, но они поражали своих врагов цепенящим страхом сильнее, чем оружием…

Борондир рассказывал мне о Даре Твердыни — когда воины Аст Ахэ шли в бой, Мелькор давал им нечувствительность к боли. Легко так сражаться и умирать… Но милосердно ли это по отношению к своим воинам? Отсюда видно, КАК он их любил — они для него лишь послушное, преданное оружие…

…Проклятое тяжелое отступление. И вновь — надежда. Угрюмый яростный Маэдрос наконец пришел, хотя и поздно. Мрачный однорукий красавец с темным пламенем гнева в глазах был равно страшен и своим, и врагам. Может, и удалось бы свести битву к равному исходу, если бы не предатели. Предатели — Люди. Люди! Грязные восточные дикари, будь они прокляты!

А потом — лучше не вспоминать. Безнадежное отступление вместе с Тургоном. И какая-то странная горечь на душе, когда Тургон вновь исчез в своих колдовских горах, и Человек снова остался один на один со своей смертной судьбой…

Как-то здесь забыто о пророчестве Хуора, погибшего в той битве. А в нем — надежда. И не мог не знать о нем Хурин. И надежда эта помогла ему выдержать — так что не был он один на один с судьбой.

Хурин был могучим воином, но кто устоит против Валарауко? Человек был готов к смерти.

— Приказ Властелина: взять живым и доставить к нему.

Ахэро поклонился и отступил: «Гортхауэр…»

Черный помог Хурину подняться и оценивающе посмотрел на воина. Бледное красивое лицо Гортхауэра было бесстрастным. Да, хорошо его отделали… Идти сам он не сможет. Ну что же…

Фаэрни положил руки на плечи Человеку. Даже сквозь одежду Хурин ощутил ледяное прикосновение. Боль и усталость постепенно покидали его тело.

В руке Хурин все еще продолжал сжимать рукоять боевого топора. Заметив это, Гортхауэр слегка надавил на правое плечо воина, и пальцы Хурина разжались.

— Следуй за мной, — спокойно и властно проговорил Гортхауэр. — Властелин ждет тебя.

И, поражаясь своей покорности, Хурин последовал за ним. По бесконечным лестницам и темным галереям спускались они в сердце Ангбанда, в тронный зал Властелина Тьмы. И Хурин предстал перед троном Мелькора. Гортхауэр занял место по правую руку Властелина и застыл в молчании, опираясь на меч.

Почему не убили? Зачем он Врагу? Может, ищет дорогу в Гондолин, расправившись с остальными? Пусть тогда не надеется. Что ж, этот замысел Врага Смертный разгадал. Может, потому эти живые мертвецы так почтительны с пленником. Хурин был готов ко всему.

— Вот ты каков, Хурин из Дор-Ломина. Рад видеть тебя.

Человек не отвел глаз, с вызовом глядя в изуродованное лицо.

— И я рад видеть, каким ты стал. Жаль, что не я это сделал!

— Да, жаль. Человека я бы мог понять. И, может, простить. Впрочем, не об этом речь, Хурин. Я велел привести тебя, дабы предложить тебе выбор. Ты можешь уйти, куда пожелаешь, если твое сердце стремится к эльфам. Но можешь и остаться здесь, если захочешь. Если на то будет твоя воля — будь моим воином. Узнай их — может, ты сможешь понять меня и избрать свой путь…

— Мой путь избран давно! А те, кто служит тебе, коварно обмануты тобой, и ты еще возьмешь с них свою плату кровью! Я знаю все о тебе!

А ведь он прав. Взял он плату кровью, да еще какую… И не только кровью.

Я не терял родины. Но все равно гибель Нуменора для меня — боль. А что должны были думать те, для кого родиной был Белерианд, им изуродованный, потому погрузившийся в море?

— Вижу, что не все.

— Ты — видишь? Ты в слепой злобе своей способен только тьму видеть, и только ее и будешь видеть! А сердец Людей тебе не знать никогда. Ты никогда не поймешь, к чему стремятся они, а и знай ты это, никогда ты не сможешь Людям этого дать. Не в твоей это воле… Мне жаль тех, кто поддался обману и служит тебе. Тысячу раз безумен тот, кто принимает дары Врага! Ты возьмешь сначала плату, а потом не сдержишь слова. Сделай я то, что ты желаешь, смертью ты заплатил бы мне!

— А ты разве знаешь, чего я хочу? И уверен ли ты, что не запросишь смерти из-за своей слепой веры в эльфов? Иди за мной!

Вся равнина была устлана трупами — эльфы, орки, люди, звери… Страшное, невиданное побоище. Пир смерти. Казалось, больше в мире не осталось живых. И застыла кровь в жилах Хурина, когда увидел он холм из отрубленных голов людей Дор-Ломина. Как из небытия, послышался голос Мелькора:

— Вспомни — я ли начал войну? Не эльфы ли телами Людей выстлали себе дорогу к вратам Ангбанда? Не ты ли виной гибели этих людей? Скажи, сын Галдора, какое зло причинил тебе я? За что ты погубил свой народ? Ты оставил на милость врага свою жену и сына. Что теперь будет с ними? В руке моей их жизнь. И лишь жалость моя им защитой.

Ах, как милосердно не убивать детей и женщин, оставив их без защиты отцов и мужей! Оставив их на волю орков и пришельцев с Востока. А из отрубленных голов мужчин твои орки сложили огромный курган… И не говори, что не знал, — ты идешь сейчас по полю боя, ты видишь это. Почему же ты, такой справедливый, не покарал орков? А сам ты — не ты ли виной гибели Эллери Ахэ? Не ты ли виной гибели тысяч пошедших за тобой людей? Не ты ли погубил свой народ? За что? Какое зло причинили тебе те, кто выбрал не твой путь? И кто первым начал войну? Первая битва в Эндорэ в Первую Эпоху была та, в которой твои твари, твои орки истребили народ Денетора! И ты говоришь — не ты начал войну? О, почему это не я с ним говорю? Почему Хурин, почему не я?!

— Ее нет у тебя, — глухо ответил Хурин. Сейчас вся уверенность покинула его. Если раньше он думал — Тургон помнит его, жалеет о нем, то сейчас его покинула и эта уверенность. Он ощутил странную пустоту и одиночество… — Но о Тургоне ты от них не узнаешь. Они ничего не ведают о нем! — Он почти крикнул это в безотчетном страхе за родных.

— Я знаю. Но почему ты думаешь, что мне так нужен Гондолин? Если он нужен Людям — пусть остается. Надо же о чем-то мечтать… И дорого ты и весь твой род платит за эту мечту!

— Я понял тебя, — яростным шепотом выдохнул Хурин. — Ты хочешь так сломать мою волю и все выведать. Но ты ничего не добьешься!

— Пожелай я этого, то, будь ты хоть из стали, моя воля сломала бы твою — как я ломаю этот меч, — спокойно ответил Вала. Он поднял с земли один из валявшихся там после битвы мечей и легко, как щепку, переломил его. — Но мне, Хурин, не нужно это. Я хочу, чтобы ты действительно понял мои мысли и дела. И, главное, осознал бы сам себя. Чтобы не вели тебя Элдар за руку, как слепого, как ребенка, говоря, что хорошо и что дурно. Неужели ты не можешь мыслить сам? Послушай, я не угрожаю ни тебе, ни твоей семье. Твои родные не будут оставлены на волю судьбы — я позабочусь о них. Думай. Решай.

— Ты искусен в обмане. Ни видеть, ни управлять волей моих родных не можешь ты. Хотя и мнишь себя Владыкой Мира! Что можешь ты, жалкий урод? Даже от этого облика избавиться не можешь, а осмеливаешься величаться Королем Арды!

Лицо Валы передернулось. Затем невеселая усмешка тронула его губы.

— Итак, я ничтожен для тебя… великого и могучего. Конечно, ты же видел самих Валар, изведал силу Манвэ и Варды… И, конечно, — Вала окинул взглядом поле, — они очень заботятся о Людях, и, конечно, они, великие и благие, спасут их от ничтожного Моргота. Оглянись вокруг, Хурин! Ты ведь не слеп!

— Да! И я вижу и знаю — будет на то воля Великих, и они уничтожат тебя! Верховный Король останется королем, пока существует Арда!

— Ты сказал: лишь Высший Король в силах нести всю тяжесть мира — и ныне она на моих плечах. Первым из Валар я пришел в Арту, и я дал ей жизнь. На всем отблеск мысли моей, во всем отзвук песни моей, движение всему дала сила моя. Даже в тех и в том, что тебе дороже всего.

— Ты забыл, кто перед тобой? Ты лгал нашим отцам, но дети избежали твоего обмана. Мы видели лица узревших Свет, мы слышали речи говоривших с Великими! Не ты один был в изначальные времена, и не ты создал Арду, и ты не могущественней всех…

— Разве я это сказал?

Хурин не слушал и не слышал.

— Ты растратил себя в алчности и злобе своей. И ныне ты пуст, ты — ничто, ты — беглый раб Валар, и цепь их ждет тебя!

— Ты хорошо вызубрил урок. Но это — не знание. Разве ты сам — не раб своей слепой веры? Я понимаю, ныне ты покинут всеми и цепляешься за свою детскую веру, как за соломинку. Но кому ты веришь? Кто из них поможет тебе? Где они ныне? Хурин, думай сам, открой же глаза!

— Последнее, что отвечу я тебе, раб Моргот, — это не чужое знание, это идет из моего сердца! Ты — не король Людей, и не будешь ты им, даже если покоришь Арду, даже если земля и небо будут под властью твоей! За Гранью Мира не сможешь ты преследовать их!

— Как не преследую и здесь. И Арта живет сама по себе. И за пределами мира — свои пути у всех, и неведомы они никому. Даже Единому. Даже мне — мой собственный путь…

— Ты лжешь! Лжец всегда, лжец во всем!

Мелькор на секунду потерял невозмутимость. Он схватил человека за плечо. Рука Валы была страшна — обожженная, из трещин в почерневшей коже выступила кровь. Лицо его на миг стало жутким.

— Слушай, ты, сын Галдора! Мне жаль тебя даже сейчас. И я не отступлю от своего, тем более после твоих слов, пусть даже это будет жестоко. Я заставлю тебя. Ты научишься думать сам — не верить слепо, видеть — своими глазами! Тогда увидишь, лгу ли я! Теперь я не отпущу тебя. Иди за мной!

Так и тянет добавить — я укажу тебе Путь!

«…Когда-то здесь страдал Маэдрос. Теперь — мой черед. Но, хвала Единому, Люди смертны. Я вынесу все… Ради чего… О чем, о чем я? Или, воистину, даже в мою душу проникли мысли Врага?»

— Ныне ты сам равен королям Арты. Вот твой трон, Хурин, сын Галдора. Будешь ныне ты всеведущ и всевидящ, как бог. Моими глазами тебе отныне смотреть, мой слух — твой слух. Вся боль Арты будет ведома тебе, как и мне. Ныне отступаю я от тех, кто близок тебе, и нет им защиты. Смотри же, помогут ли им эльфы и Валар. Смотри на деяния всех. Смотри и суди, Человек, и да не будет ничто скрыто от тебя…

— Почему? Зачем тебе нужен этот человек, Учитель? Он же враг тебе.

— Он слеп. Я хочу, чтобы он видел.

— Зачем? Что изменится от этого?

Вала несколько мгновений сидел молча.

— Хурин — величайший из людских владык. Он не только был в чести у Фингона и его отца, — мягкий голос слегка дрогнул на этом слове, — его с лаской принимал Тургон. Он слишком хорошо знает Элдар, их мысли — его мысли. Я же хочу, чтобы он узнал Элдар еще лучше — глядя глазами богов. Может; тогда он сумеет наконец увидеть Путь Людей. А там — пусть выберет сам. Величайший из Людей — Люди поверят ему… Не мне же, Врагу, верить…

— Если он захочет быть тем, кем ты ожидаешь.

— Я не жду, что он станет действовать по моему желанию, Эннот.

— Более того, прозрение может и сломать.

— Не надо, не говори так, я сам тысячу раз об этом думал! Если будет так, то проклятье падет на меня. Вы же сами и проклянете. Знаешь, было бы кому мне молиться — молил бы, чтобы он оказался настолько тверд сердцем, как говорят о нем.

— Может, пусть лучше уходит… да о чем я, уже поздно, Учитель.

— Да. Уже поздно, Эннот…

А зачем же тогда его мучить? Желал посмотреть, как этот человек не будет или будет ломаться под тяжестью той пытки, что ты измыслил ему? Он и оказался тверд. И не предал.

«И все видно, все — как на ладони. Даже Гондолин. Так что же — он все знает? Но почему не разит? Почему не уничтожит? Ведь у него хватит сил. Или — не хочет? Не хочет?! Или — замысел… Боги… Смертному не понять. Я не понимаю, я бы ударил. Значит, я не стал им, и Тургон мне дорог… Но почему так?.. Дориат в радужном тумане… Турин, сын мой, хоть ты не во власти Врага…»

Человек склонился перед черным троном.

— Владыка, будь милостив к рабам твоим! Разве мы не помогли тебе в битве, обратившись против врагов твоих? Мы разили их в спину, и враги бежали в страхе!

— И чего же хочешь ты? — холодно молвил Вала, глядя на угодливо согнувшегося в поклоне человека. Не столько он сам был ему противен, сколько воспоминание о другом, столь же угодливом… Только тот не был человеком. О брате Гортхауэра.

Ну, если уж так, то, почитай, все остальные — причем, им принятые — перед ним так на колени и падают, однако он же не думает о них с гадливостью… Видать, уже хватает рабов, с этими можно не особенно церемониться.

— Отдай нам земли альвов! Позволь — мы сами вырежем оставшихся!

— Не слишком ли высокую цену просишь за предательство? Нет, не жди. Только Дор-Ломин, где вы уже поселились, твой. Но знай: хоть ногой ступишь за пределы этой земли — тебе конец. Ты сам определил свою награду. Вон!

«Почему он его карает? Или и Врагу доступна справедливость? Нет, это все ложь, ложь! Конечно, как всегда, Враг взял плату и наградил — смертью… Турин, сын мой, помнишь ли обо мне…»

Ну не мог так думать Хурин! Дураку же понятно — хороша справедливость: отдать на разграбление земли, в которых только дети да женщины остались! Беззащитный народ Хурина! Хороша справедливость по отношению к этим, обреченным на смерть и рабство!

Воистину — Враг одной рукой дает дары, другой — отбирает свободу…

Зал кажется темно-золотым. Тени колеблются, отчего все вокруг кажется неуловимо-зыбким, прекрасно-изменчивым. И — два лица, застывших среди этой изменчивости, словно высеченные из белого камня. Чаша катится по полу. Почему не слышно звона? Обреченное, но непокорное лицо Турина — и окаменевший, полный скрытой муки лик владыки Дориата. Звездное сияние глаз Тингола словно заволокло туманом…

«Что же это, за что? Неужели проклятие Врага ослепило их обоих? Элве, ты же видишь — Турин не хочет унижения, Человек горд. Так пойми же Смертного, тесть Берена!.. Воистину, недаром имя Дориата всегда ложилось тенью на сердце мне… Турин, нет, не слушай, не унижайся. Пусть они увидят Человека. Пусть поймут. Пусть признают его достоинство… Или?.. Чему же верить, если даже меня, чтимого двумя королями, считали низшим существом… Неужели Враг не лжет… Ненавижу! Если это правда — будь он трижды проклят за такую правду!»

А перед всезрячими глазами — кровь. Слишком много крови. И снова — лицо сына. Уже не юное, лицо отчаявшегося. Почему-то всплыло в памяти — одинокий волк. Тот, кто верит лишь себе. Тот, кто бьется лишь за себя…

«Сын мой, уходи. Дориат изгнал тебя — уходи в Гондолин, уходи к Тургону. Он должен помнить, должен принять тебя, Турин, сын мой!..»

Да не изгонял его никто! Турин ушел сам, влекомый гордыней и самоуверенностью. И зачем к Тургону, почему не в Дор-Ломин, к своему народу? К тем, кто нуждается в защите? В нашей «Повести о детях Хурина» Турин как раз и стремится в Дор-Ломин, даже и не думает о Гондолине. Пытается собрать войско, чтобы освободить свой край… И этой повести я верю больше — ее писал человек, который жил ненамного позже этих событий, и создавал ее, опираясь на свидетельства очевидцев.

…Четверо воинов стоят перед троном. Предводитель опирается обеими руками на рукоять длинного меча. Он высок ростом, почти как люди Дор-Ломина. Только волосы черны как вороново крыло, и кожа смуглая, да глаза раскосы. Говорит коротко и скупо.

— Мы не успели, Властелин. Прозрение убило его. Турин, сын Хурина, — мертв.

— Расскажи мне все. Все.

— Он избегал всех, верил только себе.

— Это тоже путь.

— Он привел его к гибели. Все были ему врагами. Он верил эльфам — они отвергли его. Он был слишком горд, чтобы слушать их. Он был воспитан эльфами — оттого был высокомерен с Людьми. Он был чужд всем — и вот лишь бездумному, беспамятному существу смог он ответить любовью. Чья вина, что это оказалась его сестра? Чья вина, что все его начинания обернулись злом? Он погиб, мы не успели. Эльфы тоже.

Не эльфы отвергли Турина, а он — их. Поначалу, по крайней мере. Черный Меч был правой рукой Ородрета, почти что военным правителем Нарготронда… И разве можно назвать высокомерным человека, отвратившего от разбоя полсотни отчаявшихся изгоев, заставившего их вспомнить, что они не безродные бродяги, что у них есть честь и долг?

Чья вина? Разве не понятно? Ох, не меня он спрашивал, этот воин…

— Эльфы-то могли успеть, если действительно желали его найти! — Вала резко встал. — А вина — на мне. Я должен был предвидеть…

Вина-то точно на нем. Нет, я не понимаю — сначала сознательно наделать зла, чтобы потом страдать о своей вине? Не проще ли не совершать такого, чтобы потом не каяться?

Вала ничего не сказал Человеку — мысли Хурина были как на ладони.

«Бессмертные и Смертные идут разными путями. Нет дела до нас эльфам. На волю Врага оставили они нас… Но не радуйся — я не сломлен. Ты виной смерти моих детей. И ты еще получишь свое…»

— Ступай своей дорогой, сын Галдора. Я не прошу прощения — не во всем моя вина, да и ты не простишь. Иди, ты свободен. Теперь пора судить тебе — тебе самому. Судить всех и все.

Воины Аст Ахэ провожали его до границ эльфийских земель с великим почетом. Но ни слова не сказал Хурин.

Долгим был путь. Долгим и тяжелым. Он стоял у горных стен — ограды Гондолина. Потаенного пути он не знал, но здесь была крепость Тургона, он помнил это. Он еще верил, что тот примет его. Последняя ниточка, последняя надежда на то, что все, что он видел, все, что он узнал об эльфах, — ложь, наваждение Врага. И он звал. Он умолял судьбу — пусть отзовется. Неужели все былое для эльфов — ничто? Ведь они все помнят. Или это «все» разное для Смертных и Бессмертных? Неужели все, что Люди сделали для эльфов, все их горе, их потери — ничтожны в глазах Элдар? И Люди — лишь пешки в их непонятной игре? И неужели нет богам дела до Людей, как и говорил Враг?

«Что проку в верности, жаждущей наград?» Хурин сам сделал свой выбор и не просил за это никаких благ.

Значит, это не ложь… Но он — Враг. И где же правда? Неужели Люди — одни, беззащитны, беспомощны? Чужие слова зазвучали в памяти: «Ищи свой путь сам. Смотри своими глазами». Он ужаснулся их чудовищной истине и, чтобы избавиться от страшного наваждения, снова закричал:

— Тургон! Вспомни свои слова! Ответь мне! Где ты?

Но ответа не было ему.

И сказал Хурин:

— Горе тебе, Гондолин! Горе тебе, негодному пастуху, оставляющему стадо! Горе тому, кто закрыл уши и глаза свои от страданий тех, кто слаб, тех, кто молит о помощи! Среди блеска золота и камней не видно крови, за песнями и шумом пиров не слышно стонов падающих под ударами мечей. Горе тебе, отвратившемуся от мира! Ты — как крона, презревшая корни. Ныне погибнут они, затем твой черед. Да будет так! Я не верил словам Врага, ныне же вижу — он не лгал. Будь же проклят, жестокий город, ибо слава и краса твоя куплены чужой кровью, и придет тебе пора платить виру…

Когда солнце село за горы, заполнив долины непроглядной

тьмой, а небо — пурпуром, он наконец повернулся спиной к Потаенным Горам.

«Что же. Теперь осталось расплатиться с другим королем.

И больше ничто не связывает меня с Бессмертными».

Глаза Тингола были такими же горькими, как в том видении, когда он видел — все. Все видел и все знал, как Владыка Мира… Но ему не было жаль эльфийского короля. Что-то оборвалось в душе непокорного смертного.

Пустота. Только пустота. И нет надежды.

— Вот, получи плату, король. Ты ведь не впервые получаешь плату от Людей, верно? От Берена — камень за свою дочь. Теперь прими же это ожерелье Наугламир из сокровищницы Финрода. Помнишь владыку Нарготронда? Почему же лучшим суждено гибнуть, а ничтожные существа вроде тебя живут? Прими же плату — ты хорошо воспитал моего сына. Хорошо охранял его. Хорошо искал его. Хорошо берег мою жену и дочь. Мы в расчете!

Хурин швырнул под ноги Тинголу ожерелье. Король сидел молча, застыв как каменное изваяние. Мелиан встала.

— О Хурин! Сдержи свой гнев. Это горе говорит — не ты. Это Враг затуманил взор твой…

Хурин с усмешкой выслушал слова Мелиан.

— Мелиан, благодарю — ты жалеешь меня. Странно. Это людское чувство. Впрочем, Враг говорил — Арда меняет всех. Мне кажется, он прав. Ну что ж, мы в расчете. Ты скоро забудешь обо мне, король, хотя Бессмертные, говорят, не умеют забывать. Боюсь, что умеют — то, чего не хотят помнить… Никогда не думал… Может, даже после смерти своей дочери ты не долго будешь печалиться… Прощай. Пути Смертных и Бессмертных, увы, разошлись. Кто тому виной? Свет и Тьма не столь различны, как мы. Но мы могли меняться, и сами виной своим несчастьям… Прощай. Я ухожу своей дорогой.

Никто не знает, где окончил дни свои сын Галдора. Он не был с Врагом. Он не был среди рыцарей Света. Одинокий, не верящий никому, он прошел по земле, и у Великого Моря потеряны его следы. Люди говорили — море поглотило и его самого, и память о том, кто никому не верил…

Я не могу описать всего, что творилось со мной в тот день. Не могу описать обуревавших меня чувств. Ненависть? Злоба? Гнев?

Вся эта повесть исподволь внушала — ты никто. Сам по себе ты ничего не значишь, вся твоя доблесть и верность — пустой звук. И только тот союзник ценен, который может всегда помочь тебе, а если не сможет — он не нужен. И за самопожертвование тоже требуй награды…

Да нет, не злоба, не гнев. Возмущение — вот, наверное, самое близкое. И — обида. Жестокая, несправедливая обида. Меня возмущала каждая строка Книги. Я просто не мог воспринимать этого. Не мог! Принять — означало предать все, что мне было дорого. Включая верность, честь и любовь. И как такая Книга может подействовать на обычного человека? Как? Как вообще во все ЭТО можно поверить?

Чушь какая-то. Я не понимаю!

Не могу.

Мне захотелось взять эту Книгу, швырнуть об стенку, разорвать по листочкам, спалить, спалить!

И спалить на глазах у Борондира, у этого мерзавца, который посмел хранить такое вранье, да еще и считать его священной книгой! Пусть бы мучился, как я! Пусть!

Я стукнул кулаком по столу. Затем плотоядно захлопнул Книгу и стукнул еще и по ней, изо всей силы, словно фолиант мог почувствовать боль. Раз, другой, еще! Пока не заныла рука. Только тогда я опомнился и, переведя дух, сел за стол. Точнее, рухнул.

Мне хотелось плакать. Злыми, жгучими слезами, как несправедливо выпоротому подростку, который стр-р-рашно, уж-ж-жасно всем отомстит!

На грохот из коридора сунулся было стражник, но я так на него рявкнул, что тот исчез с поразительной скоростью.

Я чувствовал себя полнейшим дураком. Я должен был доказать. Доказать!

Что? И зачем?

Я немного посидел, обхватив голову руками. Сумбур в голове потихоньку улегся. Я заставил себя разобраться в своих мыслях.

Почему я так возмущен?

Потому, что оскорбили то, что для меня свято. Я могу понять, когда с другой стороны все воспринимается по-иному, но когда моим любимым героям приписываются подлые мысли или поступки — я не могу и не хочу этого ни понять, ни принять. И все это только для того, чтобы доказать — ты ничто и никто, пока не уверовали не отдал себя на волю Учителя.

Почему и что я хочу доказать Борондиру?

Что я вообще хочу от него?

И я понял, что я хочу… оправдаться. Оправдать перед ним свою веру и своих героев. Чтобы он понял, что все было не так, что они были честны и благородны, что я не тупой дурак, который не желает ничего видеть, что я разумный, понимающий человек! Но я не стану оправдывать их и свои поступки так, как делали те, кто ЭТО писал. Я не стану изображать подонками своих врагов.

Великие Валар, как же давно это было, как это все далеко от наших времен! Но почему же это так ранит меня? Почему? Почему я так и не научился быть… нет, не равнодушным. Спокойным. А я-то думал, что все мне уже нипочем… так гордился собой…

Не могу.

Нет.

Позже, уже к ночи, я получил известие, что один из моих людей, которым я дал кое-какие поручения по поводу того самого дела с Советником, найден мертвым. Зарезан.

Что же такое творится?!

Единый, наставь меня…

ГЛАВА 23

Месяц гваэрон, день 11-й

Убийство — это дело городской стражи, даже если убит мой человек. Впрочем, незачем кому-либо это знать. Однако у меня там есть знакомые. Меня известят, ежели что.

Я заставил себя не поддаться порыву и не взяться за Борондира прямо в тот же день. Иначе — иначе я не знал, чем все может кончиться.

Ночь я провел ужасно. Сны были тяжелыми и мучительными. И лишь один, перед пробуждением, был светел. Но я не запомнил его. Он просто ускользнул, растаял, как снег на ладони. Осталось только щемяще-светлое чувство, от которого хотелось плакать. Я долго лежал, изо всех сил пытаясь вспомнить хоть что-нибудь, но так ничего и не вспомнил. Только ощущение…

Я швырнул Книгу на стол как мог пренебрежительнее. Я нарочно вел себя так. А почему нет? Сейчас я не мог полностью держать себя в руках. Борондир был для меня олицетворением того, что оскорбило меня. Так если я оскорблен — почему бы и мне не ответить оскорблением?

— И ЭТИМ вы хотите меня убедить? — с издевкой произнес я. — Оболгав все, что мне дорого, вы хотите, чтобы я умилился и уверовал в вашего доброго Учителя?

Борондир смотрел на меня, сначала совершенно ничего не понимая, затем в его глазах вспыхнула обида, затем лицо его стало холодным и отчужденным. Я злорадствовал — пусть и тебе будет плохо!

— Рыдания над кровавыми ранами вашего Учителя меня не убеждают. Я видел более страшные раны — но, простите, я же забыл! Это же не раны вашего любимого Учителя! Как я посмел ставить их в сравнение с той царапиной, которую он, получил от сломанного кинжала Берена! Только его страдания священны, и ради сострадания ему можно и Финве ославить трусом и убийцей, и Финрода — тупицей, и Финголфина — подлецом… Это все можно. Это разрешается. Разрешается усомниться в своей вере. Разрешается предать свою веру. Не разрешается только усомниться в правоте вашего любимого Учителя. «Учитель, ты велик. Ты прав во всем». И в мести всему роду Финве — даже если Финве и был виноват, во что я не верю. Всему роду! Надо же, как он милосерден! Я просто поражаюсь доброте и всепрощению вашего Учителя. Борондир, вы что, и правда думаете, что все это — истина? Ну, отвечайте? Откуда вы взяли, что это истина?

Он молчал, глядя на меня жестким холодным взглядом. Только ноздри раздувались да губы побелели.

— Мы — да, мы слепы, мы глупы. Валар своими речами закрыли глаза эльфам, те — нам, а вам кто закрыл глаза? Почему вы смеете заявлять, что вам ведома окончательная истина? Почему? А? Кто вам-то все это рассказал так, что вы — поверили? Скажете — не можете других выдавать? Хорошо. Не выдавайте их, но хотя бы объясните мне, как в это вообще можно верить? КАК?! Вы же не дурак, так почему вы в это верите?

Взгляд его прямо прожигал меня. Меня это даже радовало. Что ж, побудь в шкуре человека, которому наплевали в душу.

Я слишком упивался своим злорадством и потому не уловил его движения, едва успев перехватить кулак, который летел мне в челюсть. Однако успел — наш десятник не зря меня гонял. Борондир оказался человеком не слабым, и я понял, что, когда его брали, он много кому успел оставить на физиономии отметины.

— А ну, успокойтесь, — грозно произнес я. — Если я вас оскорбил, то извините. И не надо пытаться бить меня. Не выйдет.

Он сел на место, тяжело дыша.

Когда он заговорил, я не узнал его голоса. Хриплый, резкий, похожий на сдавленное карканье. Возмущение душило его. Вот и хорошо. Попробуй сам своей стряпни.

— Чего вам надо? Чего вы хотите? Зачем вы меня тут держите столько времени? Чтобы все это мне выхаркнуть в лицо? Я поверил вам! Поверил в то, что вы хотите понять… — Он задыхался. — Я так хотел верить, что все не напрасно… да будьте вы прокляты! Мне все равно. Ну? Я что, ничего не понимаю? Я — полностью в ваших руках. Добрый допросчик… Что, теперь передадите меня злому, чтобы развязать мне язык? Да лучше бы вы сразу сожгли меня, зачем вы меня мучили столько времени? Зачем вы дали мне надежду? Да нет, я не возрыдаю и умолять не стану… Сам дурак, что поверил…

— Ага, а чего вы ожидали? Что вы тут скажете пару слов — мол, Мелькор хороший, и все сразу уверуют и к вам побегут? Вам что, всегда и везде все удавалось? Кто вам нужен? Порядочный противник или последователь, легко отрекающийся от своих убеждений? Вам ТАКОЙ нужен, а? Не думаю. Кстати, что у вас тут все костры да пытки? Отродясь в Гондоре такого не бывало. Это вам не Ар-Фаразоновы времена. Хорошо же вы обо мне думаете. Просто восхищаюсь. Разве я не пытался с вами говорить?

— Вы сейчас просто прелестно со мной разговариваете, — ядовито ответил Борондир, начиная брать себя в руки.

— Хорошо, — недобро протянул я. — Вот как вас мои слова задели… Я, значит, мерзавец потому, что привычен сомневаться во всем. Что я не могу поверить во все, что здесь, — я ткнул в Книгу, — написано. И потому я слепец, достойный в лучшем случае брезгливого сожаления. И наплевать, что я имею собственные убеждения, собственное мнение, собственное мировоззрение, — оно не имеет права на существование, потому что я не верю в вашего Учителя. Так? Ну, спросите сами себя! Разве не так? Вон как вас задели мои сомнения! А меня не задевает то, что в этой Книге мерзавцами называют тех, кого я с детства считаю героями? Кто мне дорог? Чьи страдания и подвиги для меня — истина? Дурной вы проповедник, если пытаетесь убедить в своей правоте ТАКИМ способом. А вы-то сами когда-нибудь сомневались в своих непреложных истинах? Или у вас не принято? Послушайте, Борондир, а вам не приходило в голову, что если бы ваши сторонники взяли власть, то на площадях уж точно запылали бы костры?

Он вскочил, вцепившись в край стола так, что костяшки побелели. Глаза сузились.

— Конечно, вы можете говорить что угодно, — процедил он. — Я — заключенный. Как я понимаю, вы все уже решили. Ну, и когда?

— Да, решил, — ответил я, глядя ему в глаза. — Я решил. Вас не сожгут на костре. Вас не распнут на скале. Вы будете жить. И спасет вам жизнь злобный приспешник ложного Света. Но не сейчас. Не сию минуту. Потому что ваша Книга оскорбила меня. И я, мерзкий прислужник злобных Валар, кое-что хочу заставить вас понять. Если вы до сих пор не поняли. Сядьте! — рявкнул я. Я уже успокоился, и мне было совестно.

Я и правда веду себя по-свински. Но молчать я не собирался. Пусть сейчас услышит все.

— Вы дурной проповедник. Вы не проповедник вообще, честно говоря. Так не убеждают. Я не вижу здесь истины. Я не понимаю, откуда вообще вы взяли свою веру, — так как вы можете заставить меня уверовать в вашу правду? Вы не сказали мне, как вы поверили сами. Как же я могу поверить вам? Как?! Вы слишком многого хотите, причем сами ничего не делаете! Почему я должен стараться понять вас, почему не вы — меня?

— Хорошо! — почти крикнул он. — Я скажу вам. Я вам расскажу… Но Книга — это не для тех, кто должен поверить. Это тем, кто уже поверил.

— Так какого же назгула вы от меня ждали?

Он зло рассмеялся.

— Вы мне показались куда умнее, чем вы есть.

— А я и так не дурак. Но Книга меня не убедила. Попробуйте другое.

— А почему я вообще должен стараться что-то вам доказать? Мне, честно говоря, сейчас хочется ударить вас.

— А разве проповедник не должен проповедовать? И будьте честны с собой, Борондир. Вы ХОТИТЕ меня убедить.

Он усмехнулся. Он уже совсем взял себя в руки.

— Да, вы правы, — неторопливо, спокойно и немного разочарованно произнес он. Наверное, я оказался не слишком пригоден для проповеди. А на кого же тогда они рассчитывают? На совсем глупых или юных? На жизнью обиженных? Нашли себе паству, однако… — Что ж, хорошо. Я постараюсь вас убедить. Я постараюсь как можно более доходчиво рассказать вам, как к этому пришел я сам. Впрочем, я уже, кажется, говорил с вами об этом.

— Это было как-то между прочим. К тому же я сейчас, как вы понимаете, более подготовлен.

— Ну-ну, — покачал он головой. — Вижу, как вы подготовлены. Вы готовы меня прямо-таки в клочья разорвать. Что, не так? — Он ухмылялся мне в лицо.

— А вы уж постарайтесь, — таким же тоном ответил я. — Если уж вы проповедник. Итак? Откуда все это? — Я снова ткнул в Книгу. — Откуда взялось все это? Я должен вам сказать, что пытался сам сообразить, кто и о чем мог бы поведать. Кто был свидетелем тех или иных событий. К примеру, все, что творилось в Валиноре. О расправе над Эллери Ахэ. Ведь здесь только один верный источник — рассказ Мелькора. А я, как прямой потомок Эдайн, этому источнику не доверяю. Почему же поверили вы, тоже потомок Эдайн? Что вас убедило? Где подтверждения?

Он криво усмехнулся. Ноздри нервно раздувались — он готовился к бою. Я был его врагом. Ну, давай, Борондир. Я хочу знать. Начинай.

— Надо же — прямо Владыка Судеб и Владыка Тьмы, — хмыкнул он.

Я поднял брови. Ах, он еще и шутить способен?!

— Ну и гордыня!

— Разве вы сейчас — не владыка моей судьбы?

— Мне всегда казалось, что человек сам хозяин своей судьбы. И вы на Владыку Тьмы, простите, нимало не похожи. Однако я не ожидал, что вы способны так шутить.

— Да-да, конечно! Я, по-вашему, фанатик, который ничего понимать не хочет и по каждому поводу кидается противника душить, — усмехнулся он.

— Да нет. Это я в ваших глазах фанатик… Я жду вашего рассказа, Борондир. Или вы передумали?

— Не передумал, — отрезал он. В его голосе явно звучало — «Сейчас я тебе покажу. Ты у меня попляшешь, скотина». — Только давайте исходить из того, что есть сейчас и что было, а не из того, что было бы.

— Согласен. — Честно говоря, я не очень понимал, зачем ему это условие. Ведь большая часть того, что для него — было, для меня — не было. Я не видел этому подтверждения.

— Итак. Вы живете в этом мире, вы любите его, потому что в нем жить привыкли. Вы считаете, что он устроен так потому, что это лучшее для него устройство.

— Нет. Не лучшее. Но насчет того, что я люблю его таким, каков он есть, это верно. Неверно то, что я полностью доволен его устройством.

— Хорошо. Я тоже люблю этот мир и все, что в нем есть, пусть не все совершенно. И считаю, что даже то, что мне не нравится, тоже имеет право на существование, поскольку мир руководствуется в своем бытии отнюдь не моим мнением.

— Согласен.

— Стало быть, вы признаете, что может существовать другой взгляд на существующий порядок вещей, чем ваш?

— Ну разумеется.

— И что каждое событие может быть оценено с разных точек зрения?

— Конечно. Даже если я лично считаю ее неверной и неприемлемой для меня. Но — если я так отношусь к чужим взглядам, то я вправе ожидать, что и к моему мнению будут относиться с таким же уважением. Особенно в спорах. И не станут меня оскорблять. Я просто хочу, чтобы вы поняли, почему я встретил вас так… неласково.

— Прошу прощения заранее. Иногда ведь можно оскорбиться по-пустому, просто неверно поняв другого.

— Ну так постарайтесь, чтобы я понял верно.

— Постараюсь. Итак… на чем я остановился?

— На разных точках зрения. — Я встал, выглянул за дверь, кликнул стражника и велел принести чего-нибудь поесть да еще кувшин пива. Здесь, в Гондоре, предпочитают вино, и друзья подтрунивают над моей простонародной привязанностью к пиву, но я всегда отвечаю, что пиво весьма почитал сам государь Элессар Тэльконтар, причем пиво наше, арнорское. По-моему, на юге пиво варить не умеют.

— Разные точки зрения. Вы понимаете — то, что кажется добром одному, оборачивается подчас злом для другого?

— Это да. Но — но, сударь мой, заранее хочу пояснить, что я считаю, что всегда можно найти возможность договориться, даже пусть при этом кто-то не достигнет цели до конца. Зато другой не потеряет все.

— Да-да. Но я повторяю — то, что хорошо для одного, может быть дурным для другого. Но право на существование имеют все, и право на собственное мнение тоже имеют все.

— Согласен. Если эти «все» тоже согласны договариваться. Иначе мне мое существование и взгляды придется отстаивать не в словесном споре.

— Да. Но вернемся к делу. Если я признаю, что есть взгляд на вещи, так скажем, со стороны Света, то почему бы не быть такому же взгляду на порядок вещей со стороны Тьмы?

— Не спорю.

— Вот. С этого начал и я. Я не знаю, почему во мне сидел этот дух противоречия. Я читал те же книги, что и вы. Меня воспитывали так же, как и вас. Я гордился подвигами предков, я запоем читал повести о великих войнах… Я играл, как и вы, в войну с Мордором и не любил, когда выпадало играть в Черное Воинство. Наверное, с этого и началось. Иногда мы кого-то били, иногда нас били, но, когда я оказывался на побитой стороне, я отнюдь не ощущал себя неправым и побитым справедливо. Я же хороший! А меня лупили от души лишь потому, что на мне было либо Багровое Око, либо Белое Древо. В зависимости от стороны. Наверное, с этого и началось осознание того, что на каждой стороне своя правда. Причем вполне убедительная правда. Вы понимаете меня?

Я кивнул. Конечно. Сам такой был. Хотя детские игры — это не настоящая война.

— Ну вот. Это ко всем приходит. Ко всем, кто имеет привычку думать, а не просто жрать, размножаться и делать деньги.

Я усмехнулся. Надо же, какая гордыня. Словно ему ни есть не надо, ни на женщин его не тянет, да и крыши над головой не нужно, чтобы свои исследования продолжать… Да, грех осознания избранности.

— Потом я вырос. Сами знаете, в юности всегда хочется подвига. Точнее, начинаешь задумываться над смыслом жизни и понимаешь, что смысла-то в ней особого и нет. Нет, я не то хотел сказать. В то время мне так казалось. Как-то раз я долго не мог заснуть в своей комнате, и вдруг меня на мгновение охватил ужас — неужели я так и проживу всю жизнь в четырех стенах, ничего не увижу и ничего не сделаю? И уйду без следа? В юности всегда кажется, что ты избран для чего-то, что вот-вот тебе откроется великий смысл именно твоего существования… Читаешь о подвигах, о славной и яркой смерти на глазах у всех и думаешь — я тоже умру ради чего-то великого, умру ярко и на глазах у всех, чтобы все были поражены и жалели обо мне. Хорошо бы еще потом и посмотреть, как все убиваться будут… Думаю, и вы тоже такое испытывали. Вы стихи писали?

— Еще как писал. Теперь забросил.

— Я тоже пытался.

— Не получалось?

— Да нет, тогда казалось, что получается. Потом, лет в двадцать пять, перечитал и рад был безумно, что так никому и не показал. Порвал, выбросил и стараюсь не вспоминать.

— А я сохранил, чтобы не повторять глупостей. Забавно. Иногда друзьям показываю.

— Вот в этом и есть разница между нами. Мне неловко и страшновато открывать свою душу другим — даже если я уже изменился. Вы же — не боитесь.

— Я просто умею смеяться над собой. Но мы ушли в сторону.

— Да-да.

Я был удивлен, насколько неожиданно и просто мы разговорились. Пожалуй, именно это развеяло всю ту неловкость, то недоверие, что было между нами. И мы на время позабыли, кто он и кто я.

Я смотрел на него — и не узнавал. Сейчас, когда он поставил на карту все, когда он просто ОБЯЗАН был хоть в чем-то убедить меня, он до неузнаваемости изменился. Сейчас он был прекрасен. Глаза сияли, щеки покрыл румянец, голос звучал глубоко и вдохновенно. И я потихоньку начал ощущать, что чувствую к нему все большую приязнь, хотя говорил он, в общем-то, об обычных вещах и не открывал мне никаких истин.

— Ну вот. Я говорил, что могу понять тех, кто был против нас. Они шли воевать с нашими предками не только потому, что они ненавидели нас, хотели новых земель, были все поголовно предателями, негодяями и уродами. Смуглыми, кривоногими, косоглазыми, волосатыми. Вонючими, конечно. Помните, как их описывали в «Сильмариллионе»?

— Помню. Немного не так, но ладно. Короче, вы осознали, что другая сторона тоже имеет право на существование и что у них есть своя правда. Так?

— Так.

— Но я это тоже признаю. Это отнюдь не новая истина, даже банальная. И тем не менее Книга меня не убедила. Продолжайте. Пива хотите?

— Продолжаю. Неплохо бы.

Он быстро, одним глотком осушил кружку, и я понял, что ему не терпится начать атаку. Я ждал. Я этого хотел.

— Ну вот. Это был первый шаг — осознание того, что против нас стоят не полные мерзавцы, на которых и пробу-то ставить негде, а обычные люди со своими страстями, со своей правдой, с таким же, как и у нас, понятием о чести, верности… Да-да, вы скажете — Ульфанг же предал своих владык. Но не предал Бор. А это же один народ. Но все равно — «эльфы этого не забыли». Справедливо ли? То-то. А сами эльфийские владыки? Род Феанора? Вот уж точно — пример для подражания!

— Не забывайте — это проклятый род. И не Морготом проклятый, а своими сородичами и Валар, так что проклятие Моргота тут ничего уже не прибавит и не изменит. Но ведь и Маэдрос, и Маглор были честны и отважны. Разве самовлюбленный мерзавец сумел бы отказаться от верховной власти ради примирения эльфов? Разве это не пример благородства и самопожертвования? Так что для меня столь ненавистный вам Маэдрос — образец государя, который сумел переломить судьбу. Хотя бы отчасти. А вот ваш Учитель, который только скорбит и рыдает, мне непонятен. Но — вернемся к делу. Ругаться будем потом.

Он кивнул.

— Короче, я стал находить, точнее, видеть вот эти неприятные подробности в святых для меня с детства книгах. Не думайте, это не приносило мне радости. Я не мог понять страшной кары, павшей на Нуменор, — сами подумайте, виноват государь и близкая к нему знать, а гибнут все — и даже валаробоязненная королева Мириэль… В Ангмаре «не осталось ни орка, ни человека». Пусть орки, но обычные ангмарские крестьяне, простые жители — они-то чем заслужили смерть? Я читал нуменорские хроники, прославлявшие победы государей. Вспомните строительство Виньялондэ, вырубку лесов, из-за чего местные племена вынуждены были оставить родные места. Понятно, что они стали врагами нам, нуменорцам. И, конечно, врагов ждала кара. Но разве не мы сами были в этом виноваты?

— Вы все правильно говорите, но забываете об одном. О людях судят по делам, а не по тому, кому и как они поклоняются. Да, я полностью с вами согласен — все, о чем вы говорили, пример несправедливости. Это давно уже всеми признается. Но это не объясняет вашей веры в то, что справедлива только Тьма. Я не стану спорить с вами о не-Свете и не-Тьме, я хочу знать — почему вы поверили во все, что здесь написано, если вы так хорошо понимаете, что хроники имеют склонность, хм, быть неточными. Все зависит от того, кто, когда и для чего их писал. Что же заставляет вас так безоговорочно верить Книге? Где и в чем вы нашли подтверждение? Почему вы не находите в вашей Книге таких же «неприятных подробностей», как в «Сильмариллионе»?

Он долго молчал. Я помнил, что он сказал о себе — «мне страшно открывать свою душу другим». Что же, люди разные. Наверное, его не раз в эту открытую душу били. Ему нелегко. Тем более мне не стоит его торопить.

— Я видел это, — наконец почти шепотом, мучительно выговорил он. — Видел.

Несколько мгновений я смотрел на него, не понимая смысла его слов.

— Вы что, — наконец вымолвил я, — бессмертны, что ли? Сколько вам тысяч лет?

— Нет, — неловко рассмеялся он, — вы не поняли. Я говорю о видениях. О снах.

Я откровенно расхохотался.

— Ну вы и загнули! Мало ли что мы видим в наших снах! А уж после того, как впечатлительный человек начитается вашей Книги, и не такое увидишь!

Он, как ни странно, воспринял мою выходку спокойно.

— Однако вы же признаете истину видений и пророчеств. А пророчества как раз и есть видения. Вы же, как я понимаю, видели во сне волну, накрывшую Нуменор? И не подвергаете это видение сомнению? И Горлим, явившийся Берену во сне?

— Да, но это подтверждается нашей историей. А ваши видения?

— Дело в том, что я видел все это прежде, чем узнал о существовании Книги. — Он с насмешливой снисходительностью смотрел на меня. — И лишь познакомившись с этими хрониками, я понял, ЧТО именно я видел. Не все, конечно. Но это заставило меня поверить и остальному.

«Стало быть, некто отбирает людей по их способностям, по их склонности и готовности уверовать… Кто?»

— А вы уверены, что ваши видения были истинны?

— Почему я должен сомневаться?

— Дело в том, что есть и лживые видения. Вы и сами это знаете — помните призрак Эйлинель, явившийся Горлиму Злосчастному? И создал его, кстати, любимый Ученик вашего Учителя. И почему этих видений не вижу, к примеру, я?

— Не всем дано, — спокойно ответил он. — Это не гордыня. Просто это так. Не все же могут пророчествовать. Я тоже не могу. Я просто кое-что вижу.

— Значит, вы считаете, что наши сны и видения — истинны?

— Да, конечно.

— Понимаю, за что вы почитаете Ирмо. Он посылает вам истинные видения о том, что было на самом деле. Так?

— Ну, почти.

— Тогда и мои видения должны быть истинными? Мои сны?

— Видимо.

— Но если они не подтверждают ваши видения? Если они… так скажем, не понравятся вам? Что вы тогда скажете? Что Ирмо посылает истинные видения только вам? А остальным не посылает? Каков тогда смысл? Неужели он не может вот так нам всем даровать истинное видение событий?

Он помолчал.

— Не все способны видеть, — еще раз негромко сказал он.

— Нет, это не ответ, — возмутился я. — Стало быть, получается — раз я вижу не те видения, то я слеп и не способен понять великой вашей истины. Но ведь я то же самое могу сказать и о вас. И что получается? Опять две истины, и каждая истинна сама по себе. Должен быть способ поверки, вам не кажется? Или вы приверженец только слепой веры?

— Поверка — сердце, — так же мягко ответил он. — Это — в моем сердце.

— Но в моем сердце — другое. И что же нам делать?

Он не ответил мне, глядя куда-то мимо меня, в окно, за которым где-то вдалеке, в розоватой весенней дымке угадывались холмы Итилиэна.

— Нет, — проговорил он в конце концов, — я верю своему сердцу. Оно еще ни разу не обманывало меня.

— Ладно, — сказал я. — Вы имели видения. Вы нашли им подтверждение в Книге, и это заставило вас поверить. Так?

— Так. Что с вами?

А я в то мгновение вспомнил свой сон. И понял еще, что не стану сейчас рассказывать его Борондиру. Этим я ударю его. Больно ударю.

— Да ничего. Ничего особенного. Ну хорошо — сны подтверждают события, о которых вы прочли в Книге. Но дело в том, что в Книге не просто описаны события, а говорится еще и о том, кто и что думал. Вы что, и это видите?

— Да нет, конечно.

— Вы понимаете, что любое действие, любой поступок можно объяснить с разных точек зрения?

— Да.

— Что человеку — или не человеку — можно приписать разные побуждения, и тогда поступок будет выглядеть либо подвигом, либо подлостью?

— Пожалуй, да.

— Тогда почему же вы считаете истинными те мысли и побуждения, которые в Книге приписываются противникам Мелькора? Финголфину, например. Вряд ли он подобными мыслями делился с теми, кто мог написать о нем в вашей Книге. Разве не так?

Он молчал, вертя в руках кружку.

— Хорошо, признаю, — наконец согласился он. — Но то, что говорится о намерениях и поступках Учителя, я считаю истинным. Было кому узнать это от него и записать.

— Согласен. А вы уверены, что он говорил им только правду?

— Да, — с вызовом посмотрел он на меня. — Он не лгал. Потому что не мог лгать.

— Знаете ли, — я откинулся на спинку кресла, — а вот я считаю, что Валар нам тоже не лгали. Нам и эльфам. И эльфы, на мой взгляд, не лгут.

— Возможно. Только они не способны понимать…

— Давайте не будем. О неспособности понимать. Кто знает, насколько способны были те, кто писал Книгу, понимать вашего Учителя? Может, они вовсе не те мысли ему приписывали?

— Послушайте, — чуть ли не вскочил он.

— Нет, вы послушайте. Вы мне не доказали истины ваших воззрений. И знаете, почему я не могу вам поверить? Потому, что ваша вера — слепа. Вы не подвергаете сомнению ничего из поступков Мелькора, а пытаетесь их оправдать. Почему я признаю, что Валар правы не во всем? Почему я способен это обсуждать — а вы нет? «Учитель, ты прав во всем…» Вот это вызывает самые большие сомнения. Это как раз и есть та самая слепая вера, которую вы так осуждаете в других. Вы хотите, чтобы я признал ошибки Валар, ошибки эльфов, ошибки наших предков, признал их вину. Я — признаю. А вы — вы готовы посмотреть по-иному на поступки своего Учителя? Разве то добро, которое он сделал одним, не принесло зла другим? Разве даже те, кому он только добро делал — те же Эллери Ахэ, — не погибли по его вине? Так нет же — он у вас прав во всем.

— Замолчите, — вдруг глухо и резко промолвил он. — Замолчите. Да, я думал об этом. Да, думал! Но если вы сами, даже признавая несправедливость деяний эльфов, Валар, нуменорцев, не собираетесь отрекаться от их памяти, от их веры, то почему я должен?

— А я и не требую. Борондир, я ничего от вас не требую. Мне даже все равно, во что и как вы верите. Есть куда более близкие вещи — а именно, наши поступки. Добро и зло. И мне кажется, что здесь мы, считай, одинаково оцениваем поступки. Я именно об этом пытаюсь вам сказать. Нравится вам это или не нравится — если мы с вами в этом сходимся, если учение вашего Учителя вас к этому привело, то воистину прав Эру — даже деяния Мелькора в конечном счете приведут к победе Добра. Нет, молчите, я не намерен продолжать этот спор. Он бесполезен. Хватит и того, что мы в главном друг друга понимаем. Даже если для вас величие любви Берена и Лютиэн в искуплении крови, осквернившей Сильмарилл, а для меня — в том, что это надежда на спасение для эльфов, надежда на то, что они не исчезнут вместе с Ардой. Для вас Финрод хорош тем, что был другом людей и пытался понять Мелькора, для нас его величие в том, что он пожертвовал собой как раз ради возможности обрести Освобождение. Для вас Финголфин враг — ибо осмелился ранить Мелькора. Для меня — герой, потому что вышел на неравный поединок за свой народ. Видите, даже в одном и том же мы видим разное. Но мы с вами разговариваем.

— Это пустой разговор. — Он снова вертел в руках кружку. — Вы же не хотите мне верить.

— Хочу! Очень даже хочу. Но — увы, не могу. Знаете, когда я читал, я поначалу посмеивался над Книгой. Искал в ней только новых сведений о народах и землях, о верованиях, о событиях минувшего. Честно говоря, я и до сих пор не верю в те побуждения, которые ему приписываются. Но, знаете ли, я поверил в то, что Эллери Ахэ — были. Что они действительно были такими, и что они погибли. Но — не так, как здесь написано. Валар не могли так поступить.

— Они поступили так, когда уничтожили Нуменор.

— Ну, если я скажу вам, что точно так же поступает человек, уничтожая муравейник, чтобы насекомые не поедали его урожай и не оставляли без пропитания его детей, то вы назовете меня циником. Ведь не Валар уничтожили Нуменор. Они отказались от власти над Ардой. Это было деяние Эру, которое, наверное, для всей Арды было благом, но для нас, нуменорцев, — злом. Да, я понимаю. Но мне от этого отнюдь не менее больно. И отнюдь не благороднее для меня становится Мелькор, который ради мести за Эллери Ахэ готов вырезать весь род Финве. Нет, вы представьте — ребенок убил паука. Нехорошо для паука. Так что, за это убить ребенка?

— Паук и целый народ — и вы сравниваете?

— Наверное, я не совсем прав. Но он мстит-то самому слабому. И потомкам его тоже мстит, а уж они-то были совсем ни при чем.

Он долго молчал, затем поднял на меня глаза. Грустный, спокойный и слегка насмешливый взгляд.

— Наверное, нам бесполезно об этом говорить. Вы не желаете понять.

— Вовсе наоборот. Послушайте, мне кажется, это ВЫ не желаете понять меня! Я искренен с вами, поверьте! Я читал Книгу, выискивая в ней подтверждения вашей истины, оправдывал Мелькора, как мог, — я могу даже понять его, но я не могу понять другого — почему вы встали под его знамена? Почему вы приняли его путь? Кто вас направил? Ибо я не вижу, как, прочитав эту Книгу, можно уверовать!

Внезапно лицо его изменилось. Снова стало холодным и замкнутым, словно он отгородился от меня незримой стеной, не желая пускать меня. Почему? Мне казалось, что он просто… боится. И тщательно скрывает это. Я мог понять его. Он в отчаянном положении, он в тюрьме, он не знает, что с ним будет. Может, он и видит во мне вероятного будущего последователя — иначе чего бы он со мной говорил? Но он не может провести последней проверки, он не уверен, что получится. Может, в другой обстановке он сделал бы это — но не сейчас.

— Видимо, я не способен хоть кого-то в чем-то убедить. Вы правы — я дурной проповедник и не проповедник вообще, — пожал он плечами.

— Может быть. Вы думали, проповедничество — ваше предназначение? Или призвание? Избранность?

— Да нет, скорее долг. Я всегда считал, что нельзя утаивать такое… И вот — я проиграл…

— А вы только на выигрыш ставите?

Он покачал головой.

— Вы недооцениваете и себя, и меня. Я думающий человек. И готов признавать неправоту и ошибки своей веры. Я, скажем, теперь верю в то, что Эллери Ахэ были. Я верю в то, что есть Земля-у-Моря, где люди живут так, как хотел Мелькор, и что они счастливы. Что Мелькор не такой злодей, каким мы с детства привыкли его считать. Но я не верю в жестокость Света. Я не верю в те мысли и побуждения, которые вы приписываете героям былого, врагам Мелькора. Будь мне лет семнадцать, будь я не таким приземленным человеком, будь я недоволен жизнью — я бы поверил. И еще, — я пристально посмотрел ему в глаза, — Борондир, я не верю, что вы просто так взяли и прониклись. Даже несмотря на все то, что вы мне рассказали. Так не бывает. Вы были где-то, вы говорили с кем-то и только после всего этого стали верить именно так, как верите сейчас. Я не стану вас ни о чем спрашивать. Захотите — скажете сами.

По тому, как он напрягся, я понял, что попал в точку. Снова предвкушение открытия, острый запах удачи. Но я не стал выспрашивать его дальше. Пусть думает. Тем более что отворилась дверь, и вошел господин Линхир. Борондир сразу же замкнулся в себе, а я встал. Линхир махнул рукой и сел себе в уголочке. Но, конечно, дальнейший разговор уже не клеился, и вскоре я приказал Борондира увести. Линхир проводил его обманчиво сонным взглядом.

— Когда отпускаешь? — внезапно спросил он меня. Я вздрогнул. Врать ему — бесполезно.

— Еще не решил.

— Значит, уже решил, что этот парень безопасен. Сейчас. И для нас.

Я кивнул.

— Донесения не пиши.

Я понял. Сейчас все так или иначе проходит через канцелярию Советника. Хорошо, что я проводил расследование, по сути, частным образом…

— Осторожнее, — вздохнул Линхир, словно читая мои мысли.

— Никаких бумаг у меня по этому вопросу нет. Следов нету никаких.

— Ну, кое-кто тебе копии делал…

Ах, тот самый мошенник, что на векселях попался! Я попросил его скопировать несколько рукописей на ах'энн — он не просто переписывает, он делает совершенно неотличимую копию, даже почерк… Понять-то он не понял, но все равно мог донести… Знал ведь, что, сколько волка ни корми, он все в лес смотрит…

— Я перехватил донесение, — кротко промолвил Линхир. — Но ты поторопись, мальчик. Пока тебя прикрываю я, но это ненадолго. Я предпочту уйти на покой сам. Ждать королевского указа не стану. Но тебя я предупрежу. Кстати, ты знаешь, что твой человек убит?

— Да.

— Это очень плохо. Очень плохо. — Он встал, заложил руки за спину, стал расхаживать по кабинету. — Похоже, мы столкнулись с опасным противником. — Он не назвал его имени, но я и так понял. — Пока не знаю, кто он и что за ним стоит… а ты ничего не чувствуешь? — Он впился в меня взглядом. Я не отвел глаз.

— Тень, — ответил я. Он молча кивнул. Похоже, он что-то очень хотел мне рассказать, но не решался. Я понимал его.

Есть вещи, о которых рассказывают только тем людям, в которых ты не сомневаешься ни на волосок. Остальным — даже если ты им доверяешь — ты этого не поведаешь, ибо это будет грозить опасностью уже им. А я, похоже, еще не прошел решительной проверки. Но что это будет за проверка? Что вообще творится?

— Я предупрежу тебя, — повторил он. — А уж решать будешь ты.

Я опустил голову. Собрался с духом.

— Господин Линхир, скажите мне, почему вы так поступаете?

Он встал, неторопливо направился к двери. Уже взявшись за кольцо, сказал:

— Честные люди скоро будут очень нужны. Не только Королевству.

Он вышел и неслышно притворил дверь за собой.

Я ночевал в своем кабинете. Торопился дочитать Книгу. Я чувствовал, что спокойное мое время стремительно истекает. А сколько еще нужно сделать… Узнать у Борондира, где же та самая Земля, успеть скрыть его в безопасном месте, а то этот злосчастный проповедник опять попадется, снять где-то копию с Книги, скрыть ее…

Душа моя в смятении. Я слишком хорошо знаю историю. Неужели снова — наползает Тень? Неужели снова все повторяется? Неужели мне придется выбирать — король или Королевство? Король или честь и совесть?

Нет, пока еще ничего не ясно. Это только предчувствие. Только предчувствие. Хорошо было бы, если бы я обманулся… Но я — нуменорец. Такое уже было…

За чтением и этими мыслями я заснул. И увидел тот же сон, что и прошлой ночью…

…Я видел двоих. Один был — черен. Черный резкий силуэт его казался еще более определенным и четким, потому что тот, кто стоял перед ним, был весь свет. И четкая, резкая чернота была прекрасна в свете, исходившем от другого, и сияние другого было еще ярче рядом с черной тонкой четкостью первого.

И сияющий сказал:

— Сын мой…

И голос его был полон сострадания, любви и прощения. И одетый в черное медленно-медленно шагнул вперед, к одетому в свет.

— Почему… — хриплый, измученный голос. — Почему ты позволил мне все это сделать? Почему ты не остановил меня…

— Потому, что я люблю тебя, — печально и спокойно ответил голос из света.

Больше я ничего не видел.

ГЛАВА 24

Месяц гваэрон, день 12-й

Оставляю в стороне все, что Книги не касается. Это уже совсем другая история. Хотя и не скажу, что она совсем не связана с Книгой. Я не могу забыть слов Линхира — «и не только те, кто верует в Свет».

Я остыл довольно быстро. И стало мне стыдно. Да, я не допросчик, я не умею держать себя в руках, ловить человека на слове. Почему-то пришло сравнение с раковиной — я не жду, пока она раскроется, я пытаюсь ее взломать.

Не скажу, чтобы мне стало легче после этого разговора. На душе было тяжело и горько. Поначалу я думал, что это из-за того, что я вел себя не лучшим образом. Затем понял — не потому. Я не сумел переубедить Борондира, да и не пытался — я пытался убедить себя.

В чем?

Да в том, что ничего такого не было — ни стремящегося к добру Мелькора, ни Эллери, ни благородного воинства Аст Ахэ. Я нарочито выискивал в преданиях несообразности и радовался — ага, проговорились! Все вранье!

А теперь я, поостыв, устыдился своего злорадства. Ведь разве летописец не человек? Разве не может он в предание привнести своего, особенно если хочет изо всех сил что-то показать, заставить запомнить? А пишет к тому же тот, кому все эти события причинили боль, так он тем более не будет замечать мелочей.

И тогда я постарался отмести все наносное и посмотреть, что же все-таки остается.

Остается ах'энн и Эллери Ахэ.

Они, несомненно, были.

Остается Земля-у-Моря, которая скорее всего существует. Вот ныне существующее место, где люди живут согласно учению Мелькора. И если мне удастся увидеть все своими глазами, я, наверное, тоже на многое стану смотреть по-иному.

Но заставит ли это меня отречься от родины, от памяти предков?

И есть ли у меня еще время на размышления?

Что-то недоброе собиралось в воздухе, и я все сильнее чувствовал это с каждой минутой. Наверное, дурно хвалиться, но я не боялся. Наоборот — мне хотелось драки. Если кто-то намерен поохотиться на меня — что ж, ему не стоит надеяться на легкую добычу. И неизвестно еще, кто на самом деле окажется охотником.

Не знаю, кто убил моего человека. Возможно, это вышло случайно, возможно, неслучайно. Тогда Советник знает, что я пытаюсь докопаться до того, кто он такой. Тогда я в опасности. Но пока меня прикрывает господин Линхир… А что будет потом? Может, это убийство — предупреждение? «Я знаю, кто ты, теперь ты тоже знаешь, что я за тобой слежу. Утихомирься либо продайся — или умри». Так? Или я уже начинаю выдумывать?

Чутье мое меня не обманывает, в этом я уже не раз имел возможность увериться. Господин Линхир как-то проговорился, что именно из-за этого чутья он и выбрал меня для службы. Долгие годы он незаметно, тихонько обучал меня, причем так, что мне казалось — все получается как бы само собой. Я понял все лишь потом. И не бросился благодарить Линхира — он просто изобразил бы недоумение и посмеялся надо мной.

Я знаю — это он писал моим родителям, когда я, юный дурак, искал какого-то несуществующего высшего смысла в своей, в общем-то, обычной, заурядной жизни, забывая о самом простом и главном. Он заставил меня понять, что высший смысл — это не красивая смерть, а занудная, тяжелая работа, и не всегда удастся не то чтобы благодарность за это получить, а хотя бы плоды ее увидеть.

«Я служу Королевству, а не королю…»

«Во что я верю? Верю я в Королевство и своих людей, а в остальном это дело только мое и Эру Единого. Перед ним и отвечу».

«К сожалению, мальчик мой, настает время, когда выбор приходится делать каждому. Я думаю, ты сумеешь поступить, как порядочный человек. Как просто порядочный человек. Поверь мне, это — главное».

«Благо Королевства… Знаешь ли, благом Королевства можно объяснить и оправдать все, что угодно. Далее то, что когда у меня разыгрывается геморрой, то лучше ко мне с делами не соваться. А по мне, благо Королевства — в порядочных людях. И сила тоже. Впрочем, это мое решение. А уж как ты решишь — думай сам».

«Скоро Королевству очень понадобятся именно порядочные люди. Поверь мне. Очень скоро».

Я набрался смелости и спросил у него напрямую — за что все-таки держат за решеткой Борондира?

— Да ни за что, — ответил господин Линхир, слегка усмехаясь. — Если хочешь, он жертва моего радения о судьбах Королевства. Придумать причину просто. Все мы не безгрешны. — Его лицо резко посуровело. — Можешь считать меня сволочью, но для меня благо Королевства выше жизни одного человека. Но этот, как я понимаю, не опасен.

— Сам по себе — вряд ли, — ответил я. — Дело даже не в том, что он проповедует. Эта проповедь из толпы мало что стоит. Но вот если такая проповедь пойдет сверху, да еще и от лица власти…

Мы переглянулись. Мы поняли друг друга.

Я уже принял решение. Но у меня еще есть время…

О Гондолине в этой Книге почему-то лишь упоминалось. Не понимаю, почему. Тургон тоже ведь потомок Финве. Наверное, потому, что он тоже не встречался с Мелькором лично. По крайней мере, в Средиземье. А такие летописца, видимо, не интересовали. Да и уничтожение Гондолина трудно чем-либо оправдать, кроме боязни того, что Тургон когда-нибудь выйдет и надает, как уже было. Благородных причин тут как-то не выдумаешь. Зато здесь была история предательства Маэглина.

О МАЭГЛИНЕ

Орки напали ночью, неожиданно. Перебили всех, кроме Маэглина. В нем сразу распознали вождя; конечно, надо бы доставить его Гортхауэру… однако оркам хотелось позабавиться. Маэглин в ужасе слушал, как они обсуждают, что с ним делать. Выхода не было. Сейчас, пожалуй, даже Ангбанд пугал его меньше грядущей расправы.

Люди появились из-за деревьев бесшумно, как тени.

— Это еще кто? — прищурился их предводитель.

— Эльф, — неохотно буркнул кто-то из орков.

— Я не слепой! — рявкнул человек. — Я спрашиваю, кто, какого рода?

У Маэглина затеплилась слабая надежда на спасение. Он привык, что Люди почтительно относятся к королям Нолдор и их родне.

— Я Маэглин, племянник короля Тургона, — сказал он, пытаясь придать своему голосу внушительность и уверенность. Удалось это ему плохо, однако лицо человека просветлело. Маэглин перевел дух и приободрился.

— Значит, племянник Тургона? — как-то ласково сказал человек.

— Отдай его нам, Гонн, — мрачно вымолвил кто-то из воинов.

— Нет, ты подожди. Племянник Тургона — это хорошо. Это очень хорошо. Это, значит, что же, ты королю Финголфину внуком приходишься? Да мне просто повезло! Ты не бойся, оркам я тебя не отдам.

— Он наш, — прорычал предводитель орков. — Наша добыча!

— Сразу видно, что альвы и харги — братья по крови. Верно, очень хочешь ты поговорить с ним по-братски. Но скажи-ка мне, кто ты такой, чтобы решать? — недобро усмехнулся Гонн, положив руку на рукоять меча. — Может, тебе и владыка Твердыни не указ?

Орк колебался. Гонн снова повернулся к эльфу:

— И в Аст Ахэ я тебя не отправлю, альв, внук Финголфина. И ребята мои тебя не тронут. — Он ласково улыбался. Потом вдруг его лицо дернулось в злой усмешке. — Я сам тобой займусь. Я твою голову сам Повелителю доставлю, сволочь! — проревел Тонн.

Маэглин вжался в ствол дерева. Все происходящее было похоже на бредовый страшный сон. Выхода не было. Он проклинал день и час, когда покинул Гондолин, нарушив запрет Тургона. Этот человек был страшнее орка, и из глаз его смотрела смерть — неотвратимая, чудовищная, жестокая. Бежать было некуда. Гонн сделал шаг вперед…

Приглушенный стук копыт. Статный всадник в черном на вороном коне. Бледное, красивое и жестокое лицо. Гонн склонился перед ним:

— Здравствовать и радоваться вечно тебе, Гортхауэр, Повелитель Воинов!

— И тебе здравствовать, Гонн, сын Тонна из рода Гоннмара, отважный воитель. Кто это? — Всадник небрежно указал на эльфа.

— Маэглин, альв, племянник Тургона, внук Финголфина. Гортхауэр угрюмо усмехнулся:

— Славная добыча досталась тебе сегодня, Гонн, сын Тонна.

— О великий! Это мы схватили его. Отдай его нам. — Предводитель орков хищно оскалился.

Гортхауэр, казалось, не обратил на орка никакого внимания:

— Пленник твой. Он в твоей воле.

— Благодарю…

Стоявший в каком-то оцепенении Маэглин наконец пришел в себя и, отпихнув воина, бросился к всаднику:

— Повелитель! Пощади!

Гортхауэр холодно усмехнулся:

— Ты знаешь, у кого просишь пощады?

— Да, владыка Гортхауэр! Пощади, милосердный!

Майя расхохотался:

— Совсем свихнулся от страха. Милосердный, надо же! Да нет, вы меня называете Гортхауэр Жестокий. И это правда. И ты в этом убедишься, Нолдо!

— Пощади! Все тебе расскажу, все! — Маэглин дрожащими руками вцепился в стремя.

Гортхауэр брезгливо отстранился:

— Ну, что ты можешь рассказать?

— Все! Я племянник Тургона, я знаю, как добраться в Гондолин. Ты завоюешь это королевство, я помогу тебе!

— Тоже мне помощник, — сквозь зубы процедил Гортхауэр. — Ну да ладно. Иди вперед.

Гонн вздохнул, потом, не сдержавшись, сплюнул и бросил:

— Не вздумай бежать, альв. Сойдешь с тропы — считай, мои ребята тебя получили. И тогда пощады не жди.

Маэглин рассказывал торопливо, сбивчиво. Гортхауэр слушал с непроницаемым лицом — не угадать, что думает.

— Тургон не устоит перед твоей мощью. Только я прошу тебя отдать мне принцессу Идриль…

Гортхауэр отвернулся.

— Я буду править Гондолином, предан тебе буду, служить буду…

— Высоко ценишь свою жизнь, Нолдо, — тяжело сказал Гортхауэр. — Ладно. Теперь убирайся.

— Да, да, Великий… Скажи, твои слуги не тронут меня?

— Здесь тебя никто не тронет. И ты получишь то, что заслужил.

Какой-то второй смысл почудился Маэглину в этих словах.

— Ты обещаешь, господин? — нерешительно спросил он.

— Тебе что, мало моего слова? Вон отсюда!

«Ты получишь свое, Нолдо, внук Финголфина, потомок Финве. Ты, равнодушно смотревший на гибель своего отца, ты, пожелавший стать господином и предавший своего родича и короля, ты, презирающий людей, возжелавший над трупом Туора взять в жены Идриль, ты, в чьих жилах кровь палача, — будь проклят! Ты купил свою жизнь ценой крови своего народа, и наградой тебе станет ненависть друзей, презрение врагов и позорная смерть. И не будет могилы тебе, предатель; высоко хотел взлететь ты — тем страшнее будет твое падение. Грязная тварь. Я достигну двух целей сразу: никогда более воинство Гондолина не придет на помощь Нолдор, сыновьям Феанора, и я отомщу за кровь Учителя. Да будет так».

Он резко поднялся, набросил на плечи плащ, застегнул его у горла стальной пряжкой — черно-серебряная змея с холодными бриллиантовыми глазами.

«Пора действовать».

Я с каким-то отстраненным спокойствием еще раз отметил, что ожидал такого описания событий. Маэглин был, конечно, подлец, но не трус. Наверное, надо еще раз было подчеркнуть, что от дурного корня Финве доброго плода ждать не приходится. А дурную траву, как известно, рвут с корнем.

Кому мешал Гондолин? А если мешал — почему раньше не напали? Чего ждали?

А, да, род Финве…

Я устал. Устал…

«Пора действовать»?

Ну, что ж, посмотрим…

МЕТЭД ЛОНД — ПОСЛЕДНЯЯ ГАВАНЬ

Он сидит на обломке белого камня у расколотой чаши фонтана. Длинные чуткие пальцы отстраненно перебирают жемчужины в хрустально-прозрачной воде. Чудовищная тяжесть легла на плечи.

Началась война всех против всех, которую предвидел и которой так боялся Мелькор. «…Мы освободили силу, с которой нам не совладать…» Снова прикосновением раскаленного железа обожгло это «мы». Он содрогнулся, вспомнив застывшее лицо Учителя и хриплое: «Спеши!..»

Не успел.

…Воины Черного Отряда склонились над умирающим. Прерывистое дыхание кровью клокочет в горле, рассечен светлый доспех на груди. Сражался до конца: воины насчитали двенадцать трупов орков. Кто-то приподнял голову эльфа, кто-то поднес к его губам воду в шлеме вороненой стали. Он закашлялся, открыл подернутые предсмертной дымкой глаза. Видно, не сразу понял, кто перед ним, — попытался улыбнуться бескровными губами. Потом взгляд его прояснился — и в тот же миг обрел остроту и твердость стали.

— Морготовы твари! Убийцы! Будьте прокляты! — с невероятной силой ненависти выдохнул эльф. Тело его бессильно обмякло, кровь перестала течь из ран.

…Они торопились, загоняя хрипящих коней. Кто заступит дорогу черному вихрю, кто остановит стремительный северный ветер — молчаливых, как смерть, всадников, чей предводитель — Гортхауэр, Повелитель Воинов? Стаей черных птиц, темным пламенем над спящей землей неслись к югу воины Аст Ахэ.

«Мы посланы Учителем…»

И отступили стражи Севера, давая дорогу.

«Воля Мелькора».

И спешивались черные конники, отдавая им коней.

«Приказ Владыки».

Пришедшие с Востока склонялись перед ним и, давая им ночлег и еду, с благоговением и надеждой вглядывались в суровые лица.

Они опоздали лишь на несколько часов.

Здесь не было речи о справедливости, чести, милосердии. Здесь сводили извечные счеты с эльфами их братья по крови, орки. Синдар защищались отчаянно, но орков было больше, много больше… Они были пьяны от крови, и некому было остановить их. Они не щадили никого, и их диким воем был полон воздух…

Те, кто отражал натиск полчищ орков у Гавани, — были обречены, но никто из них не сдвинулся с места. Потому что там, за их спинами, бежали к кораблям женщины и дети, несли раненых; и нужно было продержаться эти бесконечные минуты, чтобы те, кому суждено спастись, успели поставить паруса и поднять якоря…

…Черные воины пронеслись по немым улицам как тени — только стук копыт громом отдавался в оглушительной мертвой тишине. Они ворвались в гавань, когда из ее защитников в живых не осталось почти никого. И горели белые корабли, и сгустки пламени, шипя, гасли в воде, которую багровые отблески пожара окрасили в цвета крови. Двое всадников, не спешиваясь, натянули луки — и, не успев добраться до корабля, рухнул на камни орк, а пламя факела весело плясало, отражаясь в черных зеркалах кровавых луж…

Эльфы не поняли, что произошло. Они видели каких-то всадников, и у многих сердца стиснуло предчувствие неотвратимой беды — врагам пришло подкрепление, все кончено… Но среди орков вдруг возникло замешательство, и эльфы получили несколько драгоценных минут отсрочки…

…И покинули Лосэлеллонд, последнюю гавань Кирдана на берегах Белерианда, белые корабли, скорбные птицы моря, оставляя за собой разрушенный город, пылающие дома, непогребенные тела. И, стискивая зубы в бессильной ярости, клялся Эрейнион Гил-Галад, что ни прощения, ни пощады не будет Врагу, что, если когда-либо ему суждено будет встретиться с Жестоким — о, как он молил судьбу об этой встрече! — Враг заплатит за каждую каплю крови, пролитую по его вине.

А Кирдан, стоя на корме, все смотрел на белую гавань, мертвую гавань, и в глазах его были слезы — может, потому, что ветер нес с берега едкий дым и серые хлопья жгучего пепла.

Взял лютню менестрель, и печальным летящим звоном отозвалось серебро струн…

Налетевший внезапно южный ветер наполнил паруса кораблей, и звенел, исполненный высокой скорби, голос менестреля, и плакали струны лютни.

Но в гавани бой был еще не окончен.

Наверное, эльфы были бы рады видеть, как их враги сражаются между собой. Обезумевшие от крови орки бросились на воинов Черного Отряда. Они не понимали сейчас, кто перед ними; они видели одно — Черные Воины убивают их, Черные Воины отняли у них добычу. Здесь было мало орков, подчинявшихся Владыке Севера. Орда злобных тварей, жаждавших одного — убивать, с воем бросилась на нового врага — и откатилась назад, как яростная волна, разбившаяся о черный гранитный утес. Они снова бросились вперед, когда один из нападавших дико вскрикнул, узнав Повелителя Воинов.

Они бежали прочь, бросая оружие, когда их настиг, как удар, властный приказ:

— Стойте! Назад!

Ползли к нему на брюхе, не смея поднять глаз, ожидая неизбежной беспощадной кары. Тот же властный, холодный голос произнес:

— Копайте могилу.

Они не посмели ослушаться.

Он всматривался в лица убитых. Воин встретит смерть без страха, рыцарь Аст Ахэ с улыбкой вступит на неведомый путь. «Из-за меня гибнут твои ученики…» Он снова слышал слова, полные затаенной горечи:

«Ты Повелитель Воинов — справишься с сотней орков. Ты мой ученик — ты заставишь повиноваться и десять сотен. А если их будет несколько тысяч, почуявших кровь?»

Тогда — он не смог ответить. Теперь — видел ответ.

Раненых было семь; двое — при смерти. Ими он занялся в первую очередь. Сейчас не было Гортхауэра — Повелителя Воинов, которого называли Мечом Мелькора, Гневом Севера. Был — целитель.

А потом — просто измученный человек, почти сломленный горем.

В одну могилу, в одну землю легли они все: эльфы Кирдана и воины Черного Отряда, рыцари Аст Ахэ. Они были защитниками гавани, эльфы Сумерек и Люди Тьмы. У них был один враг, они бились на одной стороне. И никто из Черных Воинов не счел это оскорблением памяти убитых соратников; быть может, и Синдар, знай они правду, думали бы так же.

Одна земля приняла их, рядом лежали сияющие мечи Синдар и мерцающие холодным звездным огнем клинки воинов Мелькора.

И предводитель орков простерся перед Гортхауэром. Тот промолвил безразличным голосом:

— Вон отсюда.

Отвернулся и пошел в город. Добрел до расколотой чаши фонтана. Опустился на обломок белого камня. Чудовищная тяжесть легла на плечи. Он склонился над чашей, плеснул в лицо ледяной воды. Сидит, ссутулившись, словно постарел на тысячу лет; длинные пальцы машинально перебирают жемчужины в хрустально-прозрачной воде…

«Морготовы твари! Убийцы! Будьте прокляты!»

«Мы освободили силу, с которой нам не совладать».

Снова — как прикосновением раскаленного железа обожгло это — «мы».

«Твои ученики — Люди, защитники. Мои — орки, убийцы. Проклят я, Учитель, — твое имя пятнаю кровью и грязью, что хуже крови. Почему ты надеешься на меня, Учитель? Что делаю я? Раны тела твоего, раны души твоей — из-за меня. Проклинают тебя — из-за меня. Ты был прав тогда — мне не место среди творцов…»

Воины стояли поодаль. Кто-то запел тихо, глухо и медленно, и против воли Гортхауэр прислушался…

Крылатая Тьма, где рыцарь твой?

Твердыня Тьмы, где защитник твой?

Звездный меч, где рука,

Что сжимала твою рукоять?

Конь под седлом — черный ветер,

Где всадник твой?

Не поднимет воин чаши с вином,

Не преломит с друзьями хлеб -

Чужая земля приняла его…

Вестник скорби летит сквозь ночь,

Кровавый лоскут на копье его,

Кружит птица-печаль в вышине

Над опустевшим домом твоим…

С ярким рубином не сходна стылая кровь.

Сколько коней вернутся без седоков?

Кто сложит песни о павших в этом бою?

Над кем склонится завтра черное знамя?

Руку, сжимавшую меч, не разжала смерть,

Кровью омытые звезды — дорога твоя,

Всадник, летящий во тьму на крылатом коне…

Глядя вслед уходящему в Ночь,

Мы поднимаем к звездам глаза.

Избранник уйдет молодым,

С улыбкой вступив на неведомый путь.

Живым остается памяти седина

И горькая чаша у губ,

И горечь разлуки…

…Черные тени, крылатый вихрь темного пламени — быстрее южного ветра… Черные всадники — стая птиц над спящей землей, летящая к северу. И выпущенной из лука стрелой — впереди, на не знающем усталости легконогом коне — Ученик, Крылатая Ночь, Повелитель Воинов, Меч Мелькора — Гортхауэр. Лицо — белая застывшая маска гнева и боли.

«Что я сделал? Как взгляну тебе в глаза, Учитель? Что ты скажешь мне? Моя вина… Ты должен знать; потом — делай что хочешь, все равно… Учитель…»

Он докладывал коротко и четко. Вести были страшными. Немногие из народа Кирдана сумели уйти, земли Синдар на юго-западном побережье обратились в пустыню, из Черного Отряда в Аст Ахэ вернулась лишь половина.

Он замолчал и поднял глаза на Властелина — осужденный, ожидающий приговора.

— Ты сделал, что мог, Гортхауэр. Благодарю тебя.

Он ждал других слов.

«Зачем ты щадишь меня, Учитель? Я готовил к войне этих тварей, я привел их в твое войско. Чем я лучше Курумо? Ты был тысячу раз прав: я — такой же, как он…»

Глаза в глаза: твердый спокойный взгляд Черного Валы, отчаянный и обреченный — его Ученика.

«Не вини себя. Да, это был страшный, жестокий выход. И — единственный. Люди не выстояли бы против Нолдор. Ты был прав».

«Нет, нет, Учитель! Ведь все деяния орков ставят в вину тебе, а приказы отдаю я. Из-за меня тебя считают врагом, жестоким и злобным. Тебя! Разве ты хотел войны? Разве ты учил ненависти?»

«Ученик мой, хотели мы того или нет, но война идет. Страшнее всего, что в ней гибнут те, ради кого она ведется. Но как остановить войну? Поверь, будь это в моих силах, я давно сделал бы это. Но подумай — не будь нас, не будь Аст Ахэ, что изменилось бы? Что изменится, если я уйду в Валинор, буду молить моего брата о прощении, раскаюсь в своих деяниях?»

«Учитель, что ты, о чем ты?»

«Эльфы будут сражаться с Людьми за власть над Артой. Нолдор, Высшие Эльфы — с Синдар, которых презирают в душе, которые мешают им властвовать над Белериандом. Эдайн — с теми людьми, которых считают неверными, низшими. Орки — со всем миром».

«Значит, так предопределено? И мы бессильны что-либо изменить? Тогда зачем мы, зачем то, что мы делаем?»

«Я сказал — Равновесие нарушено, не уничтожено. Пришли в мир те, кто может восстановить его. Пока мы хоть в чем-то можем помочь им, мы не имеем права уйти. Да и сможем ли? И не говори, что мы не в силах ничего изменить. Разве за эти дни ты не понял, что это не так?»

«Да, но какой ценой…»

«Ты говоришь о цене? Да если бы ценой мира Арты были мои цепи или даже твоя смерть — думаешь, я остановился бы перед этим?»

«Когда речь идет о судьбе Арты — и я не назову это высокой ценой. Но почему за мои ошибки платишь ты и твои ученики, Учитель?»

«За твои ошибки? Ты слишком высоко ценишь себя, мальчик. Мы платим собой за избранный путь. Ошибки… Что ж, не совершит ошибок лишь тот, кто опустит руки. Но я рад за тебя. Тебе ведомы сомнения — ты становишься Человеком».

«Учитель…»

«Иди, Ученик».

Мелькор проводил взглядом высокую стройную фигуру в черном. Он знал: фаэрни успокоился. Ушли отчаянье, безнадежность, тоска. Осталось печальное раздумье.

Мелькор опустил голову. «Неужели не было другого выхода? Или — был, но я не увидел? Ошибся? Нет, это не ошибка, если столько крови. Это преступление. И уже ничего не исправить… Или — можно?..»

Позволь мне не поверить, Борондир. Я уже говорил тебе, что не верю ни в непроглядную подлость и трусость эльфов, ни в кристальную честность и благородство Мелькора, Гортаура и их соратников. Но здесь я, по крайней мере, нашел то, что должно было в конце концов когда-нибудь появиться в Книге. Иначе, если бы не было этих слов, я просто перестал бы ей верить совсем.

«Эльфы будут сражаться с Людьми за власть над Артой. Нолдор, Высшие Эльфы — с Синдар, которых презирают в душе, которые мешают им властвовать над Белериандом. Эдайн — с теми людьми, которых считают неверными, низшими. Орки — со всем миром».

А если не будут сражаться с людьми? Те эльфы, о которых с детства читал я, искусство и мировоззрение которых я изучал в юности, не просто не стали бы бороться за власть над Ардой, они вообще даже измыслить такого бы не могли. Это им просто в голову не пришло бы. Это — мысли человека. Восприятие именно человека. Причем человека, одержимого почему-то идеей превосходства людей надо всеми иными расами мира. Что же, могу понять. Я тоже горжусь, что я — человек. Но по другой причине горжусь.

Я даже не хочу сейчас спорить о том, что здесь написано. Борондира со мной нет, кому и что я буду доказывать, да и зачем? Но, на мой взгляд, Мелькору в Валинор давно пора было бы пойти. Может, сразу после Сокрушения Светильников. Ну, вышел бы мир не такой, как он хотел, зато сколько крови не пролилось бы? Ведь все началось именно с него.

Или вот обязательно нужно было доказывать свое, чтобы потом погубить стольких, погибнуть самому — и ничего не доказать? Или вернуться к Эру и попробовать доказать ему свою правоту? Неужели тот, кто создал Детей своих именно ради Творения, не дал бы ему сотворить свое, не калеча Творения других? Неужели у него не нашлось бы места в Эа, хотя бы самого малого, чтобы Мелькор сумел сотворить свое и доказать этим свою правоту?

Хотя я забыл. ЭТОТ Эру ничего не позволил бы.

Однако какова гордыня Мелькора! «Ученики мои!» И всех — умирать. Потому, что хочу доказать свое. Нет, я, наверное, все же злой человек. Я не терплю упоения своими и чужими страданиями. А в этой Книге слишком много такого. Мир и жизнь созданы для радости. А здесь — и мир, и жизнь созданы для страданий. Конечно, в таком мире поневоле жить не захочешь и постараешься как можно скорее помереть, особенно если за Гранью есть возможность найти что-нибудь получше…

Да ладно. Я не имею права осуждать Борондира. Это — его мир, его жизнь.

Но ведь мне решать, насколько все это опасно…

Донесения, как мы и условились, я не писал. Это будет личное письмо, доставленное надежным человеком прямо в руки Линхиру.

«ГосподинЛинхир!

То задание, которое вы поручили мне, я могу считать отчасти выполненным, хотя документ, именуемый в дальнейшем «Книга», мною изучен еще не до конца. Основное содержание сей Книги есть учение о мироздании с той точки зрения, что основным творцом является Мелькор и что основой мира является Равновесие Добра и Зла. Также основной задачей мировых сил является поддержание оного Равновесия, а не возвращение мира в первоначальное состояние Арда Алахаста, как следует из нашего вероучения, изложенного в каноническом труде князя Барахира Итилиэнского, коий создал также «Повесть об Арагорне и Арвен». Люди, согласно Книге, являются избранным родом, остальные же, из-за непонимания Валар величия и истинности замыслов Мелькора, являются неспособными к длительному существованию в Арде.

Последователей Тьмы пока слишком мало, и они следуют по стезе мирного проповедничества и убеждения. Но не в них опасность и не в самой Книге. Человек зрелый и умудренный наукой вряд ли будет согласен с тем, что в оной Книге содержится, по крайней мере полностью. Но тот, кто не искушен в логике и не приучен поверять истину не одним чувством, но и разумом, может поддаться ее болезненному обаянию. Ибо в Книге за доблесть почитается безоглядная жертвенность ради личной преданности, возвышенными словами описывается отказ от собственной воли, восхваляются смерть и страдания как самоценность. Смерть и страдания ради Учителя превозносятся не просто как доблесть, а как то, к чему следует стремиться, как цель существования. Книга написана таким образом, что некоторые места в оной вызывают у читающего видения, создавая ощущение ужасающей правдивости и достоверности, а разглядывая долго некоторые рисунки, начинаешь слышать музыку, которая при всей красоте своей также создает гнетущее и болезненное ощущение.

Должен также сказать, что сия Книга создает впечатление некой беспорядочности. Она состоит из отдельных кусков, отдельных повестей, мало связанных между собой — разве что хронологическим порядком, весьма разных по ценности, — некоторые представляют собой философские рассуждения, другие — светские повести, третьи — нечто вроде воспоминаний. Насколько мне удалось выяснить, некогда существовала первоначальная Книга, которая являлась воспоминаниями определенного лица (могу предположить, что это некто из окружения Гортаура Жестокого в Аст Ахэ или кто-то из уцелевших Эллери Ахэ), а затем уже она стала дописываться, истолковываться и домысливаться, причем за долгие века часть рукописей была утеряна и воссоздавалась по устным сказаниям, переложениям, домыслам. Возможно, где-нибудь сохранились еще списки. Как бы то ни было, в первоначальном виде она утрачена. А попытка воссоздания ее мне кажется в нынешние времена знаком возвращения Тени.

Кроме прочего, как я могу заключить, существует некая школа толкования сей Книги, школа проповедничества. Откуда приходят сии проповедники, я выяснить пока не успел и, видимо, не успею. И проповедь сия куда сильнее действует на человека, чем сама Книга. Ибо проповедник — или проповедники, должен сказать, весьма неплохо разбираются в человеческой натуре, искусно и умело, исподволь взывая к таким чувствам, как жалость, справедливость, любовь. К тому же и сам проповедник не является сознательным служителем Тьмы. Он искренне считает, что взывает к добру.

Возможно, именно так, посредством воздействия на лучшие чувства человека, и происходит привлечение людей на сторону Тьмы. Воистину, еще раз подтверждается старая истина — благие намерения приводят к вратам Ангбанда.

Словом, в умелых руках Книга может оказаться опасным и мощным оружием благодаря своей извращенной привлекательности.

Ежели отвлечься от этой стороны Книги, то могу сказать, что мне удалось обнаружить там довольно много любопытных мыслей, касающихся устройства мира и роли в этом различных сил и личностей. Кроме прочего, это бесценный кладезь сведений по истории, мировоззрению и искусству розничных народов, с которыми у нас если и были в древности встречи, то по большей части на поле боя. Многие из народов нам просто неизвестны. Кроме прочего, там есть весьма любопытные сведения по истории эльфов — так называемых Эллери Ахэ, Эльфов Тьмы, и описание их языка, который, судя по Книге, считается у последователей учения Тьмы чем-то вроде квэнъя для нас.

Хранитель Книги сам по себе кажется мне человеком запутавшимся и не слишком искушенным в обращении других в свою веру. Я несколько удивлен, что именно он был избран хранителем Книги. Возможно, в секте просто нет более разумных людей, что еще раз подтверждает ее слабость и безобидность.

Однако, как я уже сказал, в руках действительно умного и злонамеренного человека Книга может стать опасным оружием, потому посоветовал бы, насколько возможно, ограничить круг людей, с данной Книгой знакомых, и выдавать ее на изучение лишь людям, глубоко верным Королевству и сугубо проверенным…»

Линхир поймет, если кое-кто и кое-что исчезнет… Но я должен сделать это исчезновение таким, чтобы он за это не отвечал.

А я размечтался. Скоро я буду свободен. Борондир тоже…

Наверное, я заснул. А во сне я сидел вместе с Борондиром в какой-то круглой комнате — явно в башне. И мы отчаянно спорили, орали, чуть ли не дрались… А у окна сидел мой давний знакомец — светловолосый юноша. Он обернулся к нам, улыбаясь…

Я не запомнил его лица.

ГЛАВА 25

Месяц гваэрон, день 13-й

Борондир таки закончил свой труд по сравнению ах'энн и эльфийских языков. Бесценный труд. Но теперь ему уже нечего делать, и он опять мучим сомнениями и страхом. Похоже, у него тоже дурное предчувствие. Что ж, я охотно отпустил бы его — так он без Книги не уйдет. А я, увы, вовсе не намерен с ней пока расставаться. Решительных действий предпринимать не могу — иначе устрою много неприятностей Линхиру. Когда он сам, лично, скажет мне: «Действуй», я сделаю то, что считаю верным. Но пока мы все будем терпеть и ждать. И готовиться. Что бы там ни ждало впереди.

Мне, честно говоря, все неуютнее. Дома я почти не бываю, но новости мы узнаем прежде всех — такова уж служба. Так вот, король указом назначил господина первого Советника главой Королевского Совета. Хотя звание это ничего, кроме почета, не дает — тем более если сам король присутствует на Совете, так первое слово все равно ему, — но все же это верный признак возвышения господина Советника. Второе — господин Советник высказал государю мысль, что ради сохранения чистоты крови рода Элессара Тэльконтара королям следует брать в супруги девушек из этого же рода. Дурацкая, конечно же, мысль, но король к ней, как говорят, склоняется. Ну, что-то вроде Закона Тар-Алдариона и все такое…

Король Воссоединенного Королевства Алдамир Нолдорион… Я видел его в юности, когда прежний король назначил его наместником в Арноре, дабы тот привыкал править. Я видел его потом, во время короткого перемирья с Харадом, когда он воевал как простой сотник. Мы любили его. Он был хорошим солдатом. Позже я видел его уже королем, и казался он мне человеком основательным, думающим, пусть и несколько своевольным и вспыльчивым. Но он никогда не подпадал ни под чье влияние. Даже с отцом своим порой спорил чуть не до ругани. А сейчас — что сейчас с ним стало? Я вспоминал, каким предстал он мне во время аудиенции, которую дал нам с господином Линхиром. Этот тревожный, мечущийся, какой-то испуганный взгляд? Откуда это доверие непонятно откуда взявшемуся Советнику? Откуда это дурацкое решение о роде Элессара?

Нынче утром мне нужно было забрать из Королевской библиотеки заказанную мною книгу, касающуюся описания различных отдаленных земель, в частности Харада, — ибо посольство, кажется, все-таки приедет, нужно подготовиться. Неожиданно столкнулся с господином Советником. Я поклонился и постарался как можно быстрее исчезнуть, но он вежливо остановил меня и полюбопытствовал, что за книгу я несу. Пришлось показать. Он завел какой-то незначащий разговор. Какой-то обволакивающий, затягивающий куда-то. Словно во сне… Наваждение. Казалось, мягкие щупальца шарят по телу, проникают в мозг, в душу. Это лишало воли, это было противно, но я не мог сопротивляться. Мое «я» затаилось в каком-то отдаленном уголке сознания — и щупальца искали его, шарили, пока я остатками воли не стряхнул это наваждение. Господин Советник мягко улыбался.

— Вы мне нравитесь, молодой человек, — сказал он. — Мне приятно, когда молодые люди столь жадны до знаний. Хотелось бы, чтобы таких было побольше. Вы служите?

— Я архивариус, — сказал я, не уточняя. Пусть сам думает.

— Вы могли бы служить у меня, если пожелаете.

— Такая честь, господин Советник… Это требует времени, я должен подумать, — залебезил я, думая только об одном — скорее убраться отсюда.

— Думайте, — благосклонно кивнул он и пошел прочь. Неприятное чувство. Тревога. Что-то не так. И слухи какие-то странные о нашем ведомстве…

Я решил пока не раздумывать над этим. В любом случае я должен успеть закончить свой труд. Если все мои тревоги — пустое, тем лучше. Если нет — я должен успеть…

Прежде всего мне было любопытно прочесть о последних днях Ангбанда, но я с упрямством историка прочитывал все. Может, я уже не так близко к сердцу принимал все — только как историк, — но моя память цепко схватывала прочитанное.

Ага. Снова знакомая рука. Знакомые листы — белые, шелковистые. Легкие летящие строки на ах'энн.

Это было продолжением Повестей Аст Ахэ, только события были более поздними. Кто-то нарочито их сшил в одну тетрадь, как и предыдущие повести, — но теперь перед ним был странный рисунок, тягучее переплетение линий, странная пляска. Если долго смотреть — возникало ощущение мелодии. Меня осенило. Я перелистал Книгу — все верно. Если подолгу смотреть на странные, с первого взгляда бесформенные завихрения линий, мерцающие сплетения их порождали в голове мелодии. Я не мог их запомнить — только ощущение оставалось. Запись музыки? Великие Валар, сколько же здесь еще тайн… И чтобы я расстался с Книгой? Нет. Не сейчас…

Кто-то надписал эту тетрадь. Одно-единственное слово -

ТХЭННАРЭ — СПРАВЕДЛИВОСТЬ

Как же меняется язык… В эльфийских языках нет слов «предательство», «господин», «слуга», есть слово «битва» — нет слова «война». И нашим предкам для своих хроник приходилось либо переосмыслять слова, либо образовывать их от уже известных эльфийских. А то и заимствовать из адунаика, попутно его облагораживая. Да и сами эльфы, особенно нолдор, при необходимости создавали новые слова. Так и здесь — в древнем ах'энн нет слов «суд», «справедливость», а вот в ах'энн Твердыни уже есть. Язык — как зеркало всего, что творится с людьми.

…Уггард с глухим рычанием рванулся вперед, целя в незащищенное горло. Он не успел заметить, как в руках Черного Воина появился меч; миг — и он, безоружный, с бессильной ненавистью смотрит в неподвижно-бесстрастное лицо.

— Ну, бей, волк Моргота! — оскалился Уггард.

В лице его противника не дрогнул ни один мускул.

— Благодарю за честь. Верно, мы — волки. Волки Пограничья. И ты нужен нам живым, пожиратель трупов, убийца женщин.

Уггард разразился потоком отборной ругани, которую Черный Воин выслушивал с прежней невозмутимостью. «Только бы не заметил…»

Воин перехватил руку с занесенным для удара длинным бронзовым кинжалом-иглой и без особых усилий сдавил и слегка вывернул запястье. Уггард, при всей своей выдержке, зашипел от боли.

— Ты нужен нам живым, — повторил воин.

…За несколько минут он выяснил подробности ночного боя. Девятнадцать человек были убиты, шестеро — пленники, так же как и он сам; остальные скрылись. В нем жила еще отчаянная надежда, что они устроят засаду на дороге и отобьют своего предводителя; Черные, судя по всему, подумывали об этом тоже. «Могучие духи, их же „всего пятнадцать! Чего же ждут эти трусливые ублюдки?!“

Скрученные ремнями руки затекли и болели; когда он не успевал увернуться, ветви с размаху хлестали его по лицу. Всадники ехали в молчании, тем более мучительном и пугающем, что он не имел представления, куда и зачем его везут. Он дал себе клятву стойко перенести все, что бы с ним ни произошло, и молчал тоже, лишь стискивал зубы от боли в запястьях.

К полудню устроили привал. Пленникам развязали руки, но стянули ремнями ноги — предосторожность отнюдь не лишняя, поскольку Уггарду тут же пришла в голову мысль о побеге. В конце концов, лучше умереть со стрелой в спине, чем… кто их знает, что они сделают! Но голодом морить, по крайней мере, не собирались.

Уггард с удивлением заметил, что несколько воинов устроились спать. Правда, отдыхать им довелось не больше получаса: тот светловолосый, видимо, старший в отряде, поднял всех и указал трогаться в путь.

От Хитлум до Черных Гор тянется равнина, поросшая жестким ковылем, с редкими островками низеньких деревьев в ложбинах; коннику — полтора-два дня пути. Эти, как видно, решили добраться за день, не устраивая долгих привалов и не задерживаясь на ночевку. Похоже, их кони были к такому привычны, пары часов отдыха за всю дорогу им хватило. Как и людям, отдыхавшим действительно по-волчьи — урывками.

Младший из пленников, Утер, более всех страдавший от неизвестности, попытался заговорить со стражами. Те молчали, не поворачиваясь даже в его сторону. Уггарда эта дорога измучила больше, чем он мог предположить; пытался спать так же, как Черные Воины, но такой отдых не приносил облегчения; пару раз он даже начинал дремать в седле и, очнувшись от тяжелого краткого забытья в последний раз, увидел, что путь окончен.

Горы расступились, рассеченные, словно ударом меча, узким ущельем. Перед ними черным силуэтом на фоне ночного неба вырисовывалась громада Трехглавой Горы, о которой рассказывали старики — шепотом, чертя в воздухе ограждающие знаки. Весь сон как рукой сняло.

— Слезай, — нарушил молчание светловолосый.

Уггард повиновался с удивившей его самого покорностью и попытался связанными руками погладить своего вороного — благородное животное отстранилось и брезгливо фыркнуло. Уггарда это, непонятно почему, задело больше, чем поведение стражей.

— Иди вперед.

Краем глаза Уггард заметил, что остальные шестеро следуют за ним. Утер был явно напуган и жался к старшим; Уггарду и самому было не по себе. Однако — пусть не думают, что его так легко запугать, он не сопляк какой! Потому мимо стражей ворот и под высокими темными сводами коридоров и залов шел, гордо подняв голову, выпрямившись во весь рост. Досада брала на остальных: они как-то поникли, съежились и только затравленно озирались по сторонам.

В тронном зале уже собрались вожди и старейшины его племени; на троне же… Уггард почувствовал, что не может отвести взгляд от высокой величественной фигуры: черные одежды и тяжелая мантия, черная же корона с двумя камнями венчает седую голову, на коленях — меч со странной рукоятью… Уггард с трудом заставил себя смотреть в сторону, борясь с желанием упасть на колени, как сделали остальные пленники.

Опять — на колени!

— Развяжите им руки.

Холодный глубокий голос — словно с высоты, из-под сводов зала.

— Итак. Знаете ли вы этих людей?

— Да, — хрипло ответил вождь. — Это Уггард, мой молочный брат. Те шестеро — его воины, Властелин.

— Ведомо ли вам, что совершили они?

Молчание.

— Не говорил ли я дедам вашим: земли в Хитлуме, что взяли вы силой, будут принадлежать вам, ибо не хочу лишать крова женщин и детей ваших, не ради вас. Если же ступите вы за пределы этих земель с оружием в руках, кара моя падет на вас?

Вот любопытно — а о том, что он лишил крова народ Хадора — ведь это как раз их земли были, — отдал во власть захватчиков их детей и женщин, он как-то забыл… Конечно, они же не его ученики.

И орков, и дом Ульфанга использовал в своих целях — и в то же время их презирал…

— Да, Владыка. Мы помним. — Вождь склонил голову.

— И ныне узнаю я, что твой молочный брат, о Утрад, сын Хьорна, вождь народа Улдора, преступил этот закон. Что же ныне сделаю я с ним?

Вождь опустил голову еще ниже.

— Я призвал вас сюда, Утрад, сын Хьорна из рода Улдора, Улхард, сын Дарха из рода Улфаста, и вас, старейшины двух племен, чтобы увидели вы свидетельства бззакония, кое учинил Уггард, и подтвердили пред народами вашими справедливость приговора.

«Почему они все говорят так спокойно?! Или правду рассказывают старики, и его сердце — холодный камень, а тем, кто служит ему, он вырывает сердца, взамен же вкладывает кусок льда…»

— Признаешь ли ты, Уггард, сын Улда, что уничтожил тому шесть дней поселение Арнэ в лесах к северу от Гор Ночи, пролив кровь невинных и предав огню дома их?

— Как смел бы я, о Владыка? Быть может, это деяние харги… мне же неведомо то, о чем ты говоришь. — Уггард поклонился, прижав руку к сердцу, по-прежнему не поднимая глаз: «Не осталось следов?., нет, не осталось. Перед вождями и старейшинами… ему придется доказать…»

— Орки не хоронят своих убитых. Незачем тревожить мертвых, чтобы узнать, кто лежит в той могиле… Взгляни — вот стрелы, взятые у вас: признаешь ли их своими?

Тут отпираться бесполезно. Бронзовые наконечники — плоские, расширяющиеся к древку и оканчивающиеся там неким подобием крюков, и бурое оперение — знак племени Улдора.

— Да, Владыка. Каждый может подтвердить это.

— Они не для охоты на зверя или птицу, не так ли? Эту стрелу нашли там. Утрад, сын Хьорна, ответь — это та же стрела?

Молодой воин в черном протянул вождю стрелу — наконечник покрыт бурой коркой.

— Да, — глухо ответил Утрад.

— Владыка, — отчаянье, мешавшееся с мучительной злостью на себя за роковую ошибку, придало Уггарду смелость, — любой воин племени Улдора мог выпустить эту стрелу — почему же напраслину возводят на нас?!

— Кого ты обвиняешь? — Голос Утрада был похож на сдавленное рычание.

Владыка жестом остановил его:

— Знак твоего рода — скалящийся медведь?

— Да…

«А это еще к чему?»

— Кто может подтвердить это?

— Я, Владыка, — тихо ответил Утрад.

— Смотри же, вождь, и вы, старейшины, — видели ли вы этот знак у Уггарда, сына Улда?

Тот же воин подал вождю бронзовую пряжку с обрывком ткани плаща — того самого, который был сейчас на Уггарде. Он закрыл глаза; кровь стучала в висках, по спине пополз мерзкий холодок. «Вот и все. Как мог забыть?.. Откуда это здесь?.. Вот и все. Все кончено. Или — нет еще?..»

— Да, Владыка, — на этот раз заговорил один из старейшин — надтреснутым старческим голосом. — Вещь эта ныне принадлежит Уггарду, как прежде отцу его Улду.

— Довольно ли вам этих доказательств? Молчат, переминаются с ноги на ногу.

— Эта пряжка была в руке молодой женщины, которую ты, Уггард, — с силой, жестко выделяя последние слова, — обесчестил и убил.

Уггарда била дрожь, отпираться было бессмысленно, но он все-таки попытался — от отчаянья:

— Владыка, это навет… Кто-то захотел оклеветать меня…

— Тебе — нужен — свидетель? — раздельно и так же ужасающе-спокойно.

«Но ведь нет свидетелей, нет, нет!»

— Ахэтт, — негромко.

Уггард поднял глаза на вошедшую в зал женщину — еще не старую, но страшно измученную, — не узнавая лица — но она узнала и рванулась к нему, пытаясь вцепиться в лицо скрюченными пальцами. Ее оттащили.

— Пес, пес, убийца! — Она билась в руках воинов. — Доченька моя, о-о… Выродок! Ты убил ее, ты, ты, ты…

Владыка встал с трона, медленно подошел к женщине и обнял ее за плечи левой рукой — правая по-прежнему сжимала рукоять меча.

— Дитя мое… — Уггард и представить себе не мог, что голос Владыки может звучать такой теплотой и состраданием. — Прости меня за эту новую боль, но я прошу тебя рассказать сейчас перед всеми о том, что ты видела.

Ахэтт уткнулась ему в грудь — голос не повиновался ей, она заговорила глухо и невнятно, но в мертвой тишине было слышно каждое слово…

…Женщина умолкла. Уггард поднял глаза на вождей — те стояли, склонив головы. Он перевел взгляд на Владыку, впервые осмелившись взглянуть ему в лицо, — и в ледяных глазах прочел приговор. И долго сдерживаемый ужас прорвался в диком крике:

— Утрад! Ты не позволишь ему!.. Я твой молочный брат, вспомни, мы вскормлены молоком одной матери! Ты не отдашь меня им!

— Лучше бы материнское молоко стало отравой — я не дожил бы до такого позора, — глухо ответил вождь. — Не называй меня братом. В моей родне нет ни бешеных псов, ни стервятников. Я отрекаюсь от тебя.

— Улхард! — Уггард заметил в глазах второго вождя странный упорный огонек. — Вспомни, какова была наша награда за то, что мы служили ему! Ты горд — неужели ты склонишься перед ним, как наши злосчастные предки, будешь лизать ему ноги, признав его власть?! Ведь мы оба — из народа Улфанга!

— Даже признав справедливость твоей мести, я не пожертвовал бы ради тебя своим народом, — угрюмо усмехнулся Улхард. — Разве ты — из нашего рода? Почему же я должен платить за тебя своей жизнью и жизнью своих людей?

— Шелудивые псы! Ублюдки! Предатели! Чтоб подохли и вы, и отродья ваши, вы не мужчины, вы бабы, шлюхи, продавшиеся этому уроду! Наденьте юбки, рожайте таких же гаденышей — это вам пристало больше, чем меч! — Уггард дрожал от бессильной ярости. — И ты. — Он обернулся к Владыке, оскалив зубы. — Я ненавижу альвов, но больше — вас! Ненавижу всех, всех! Мало вас резали! Дай мне меч — я пущу тебе кровь, будь ты хоть трижды бессмертен, и сердце твое брошу воронам!..

— Каков будет ваш приговор, вожди и старейшины? — ровно спросил Вала.

— Мы признаем его виновным, Владыка. Его жизнь и смерть — в твоей руке. Да не падет гнев твой на народы наши, — ответил за всех Утрад.

— Я умру с мечом в руках! — прорычал Уггард; лицо его страшно перекосилось, став похожим на морду орка.

— Никто не запятнает свой меч твоей кровью, — с усталым презрением сказал Вала. — Ты, Утрад, сын Хьорна из рода Улдора, и ты, Улхард, сын Дарха из рода Улфаста, — повторите клятву ваших предков. Во имя народов своих — клянитесь не преступать границ Хитлума, дабы не навлечь на себя гнев Севера.

— Клянемся, — нестройно ответили вожди.

— За то зло, что причинено было народу моему, сыновья ваши да прибудут сюда. И останутся они в Твердыне моей на пять лет. Слово мое да будет порукой тому, что через пять лет они вернутся к своим народам.

Ну вот. Зло причинено народу моему. Я поверил бы в эту справедливость, если бы он покарал за обиды народа Хадора, который эти пришельцы поработили, так нет же! И, если честно, Уггард этот правильно говорит: «Вспомни, какова была наша награда за то, что мы служили ему». И сыновей забирает в заложники… нет, я не ошибаюсь. Все было отнюдь не так возвышенно и чисто. Ну что же — могу понять. Власть держать надо твердой рукой.

— Да будет так, Владыка…

— Вы… — Во взгляде Уггарда было безумие. — Вы отдаете ему своих сыновей?! Чтобы он вырвал их сердца, а взамен вложил мертвый камень?!

— Молчи, глупец, — прошелестел голос одного из старейшин. Вала, казалось, вовсе забыл об Уггарде. Он по-прежнему держал руку на плече Ахэтт; смотрел куда-то в сторону.

— Властелин, — нарушил молчание светловолосый воин, — что мы сделаем с… этими? — он не называл имен, просто указал рукой.

— Оставить пленниками всех. Кроме него. — Слова были холодны и тяжелы, — Его — повесить. Ахэтт?..

— Я не хочу видеть его.

Вала кивнул.

— Идем, дитя мое.

Бережно повел женщину из зала, на пороге остановился, обернулся к вождям:

— Пусть ваши люди узнают, как это было. Вы — увидите. И помните о клятве. Прощайте.

И затворил за собой дверь, словно отгородив Ахэтт от безумного вопля Уггарда.

И-ЛАРЭ АСТ АХЭ — ЗАКОН ТВЕРДЫНИ

Небольшой отряд Нолдор — и Черные Воины Пограничья… Силы были почти равны, но ненависть — плохой помощник в бою. Черный Отряд потерял двоих, еще трое были ранены. Из эльфов остался в живых только один. От потери крови эльфы быстро теряют сознание.

Отнюдь. Они значительно выносливее людей.

Решено было довезти его до Твердыни.

Вскоре после того, как его перевязали, он пришел в себя.

Глаза его переполняла бешеная ненависть: боль от ран только разжигала ее. Он с проклятьями срывал с себя повязки:

— Мне не нужно вражьих милостей!

Эльфы все же не были склонны к самоубийству даже в таких условиях. Скорее всего эльф постарался бы выжить, чтобы потом бежать и сражаться против врага. Нет, не видел этот летописец эльфов…

Целитель беспомощно смотрел на раненого. Потом, видно решившись на что-то, подозвал воина.

— Я ничего от вас не приму, — хрипел эльф.

— И смерти? — мрачновато поинтересовался воин. Раненый замолчал, настороженно оглядывая людей. Воин бесцеремонно разжал ему челюсти, а целитель влил в горло остро пахнущий травами теплый напиток. Раненый закашлялся, поперхнувшись зельем, глаза его затуманились.

— Яд, — прохрипел он. Приподнялся: — Будь проклят Моргот! Нолдор отомстят…

И повалился навзничь на ложе.

Очнулся. Боли больше не чувствовал. Осторожно приподнял голову: нет, и не связан. Спиной к нему стоит какой-то человек в черном.

«Где я?..»

Ангамандо.

Враги.

Он пошевелился. Тело вроде бы слушалось его. Бесшумно поднялся и подкрался к человеку в черном.

Жаль, нет оружия. Но жизнь он продаст дорого. По крайней мере, этого-то с собой прихватит.

Его руки сомкнулись на шее врага.

Либо этот эльф был из самых яростных приверженцев Феанора, так что разум у него помутился, либо все это вымысел. Никогда эльф не убьет лекаря, тем более набросившись со спины.

— …Нинно, я…

Воин остановился на пороге; долю мгновения человек и эльф смотрели друг на друга, потом человек молча бросился вперед.

— …Эй, ко мне! Нинно убит!

— Целителя… — глухо сказал кто-то. Светловолосый широкоплечий гигант, мертвея лицом, потянул из ножен меч.

— Не смей, Лайхэн! Это пленный! — отрывисто скомандовал тот, кто вошел первым.

— Лекаря, тварь! — взревел Лайхэн. — Он, почитай, месяц с тобой возился, ты, мразь! Первые дни вообще от тебя не отходил! Ты хуже орка!

Один из пришедших опустился на колени рядом с неподвижным телом.

— Может, еще жив?..

— Нет, Кори. Нет, — ровно и тихо.

— Он же меня от смерти… когда я от чахотки подыхал… а его… — Кори отвернулся.

— Что с ним делать? — угрюмо спросил Лайхэн. — Ты старший, Орро. Скажи, что с ним делать?

— Возьмите его. — Орро отпустил заломленные за спину руки эльфа и с силой толкнул его вперед; потом нагнулся к мертвому и закрыл ему глаза. Когда выпрямился, лицо его было совершенно бесстрастным.

— Он — пленный, и мы не можем его убить, хотя трижды заслужил смерть поднявший руку на целителя. Пусть Учитель решит, что делать с ним.

И, тяжело посмотрев на безмолвствующего эльфа, добавил:

— Ты, помнится, желал встречи с Владыкой Ангамандо? Ну так идем. Твое желание исполнится.

— Учитель. Он убил лекаря. Он убил Нинно.

Высокий человек — тоже в черном, как и все здесь, — резко обернулся. Эльф невольно вздрогнул — как и все, кто впервые видел его, он был ошеломлен и растерян, — но быстро взял себя в руки, и на лице его появилась недобрая торжествующая усмешка:

— Славно тебя отметили, Моргот!

Лайхэн стиснул рукоять меча так, что пальцы побелели, но остался неподвижным.

— Закон Аст Ахэ гласит: поднявший руку на целителя достоин смерти, — так же ровно и бесстрастно продолжил Орро. — Закон также гласит, что пленный неприкосновенен. Потому мы привели его на твой суд, Учитель.

— Как это произошло?

Орро рассказал — коротко и четко, очень спокойно. Слишком спокойно.

— Что скажешь ты, Нолдо? — обернулся к эльфу тот, кого здесь называли Учителем.

— Скажу — рад, что сделал это! Скажу — жаль, что не было у меня оружия — не было бы такой роскошной свиты! Скажу, что рад видеть, каким ты стал, и жалею лишь об одном — не я сделал это с тобой! — Он говорил с яростной радостью.

— Не обо мне речь. Но ты сказал довольно. Быть может, у твоего народа другие законы, но по закону этой земли ты заслуживаешь смерти, — лицо Валы было похоже на застывшую маску. — Уведите его.

— Я и не ждал, что ты дашь мне последнее слово, Моргот!

— Последнее слово? Что ж, говори.

…Никто из эльфов не видел этого поединка, и не слагают песен о гибели короля Финголфина. Но сейчас Нолдо пел об этом — боль утраты и ненависть к убийце подсказывали ему слова.

…И летел по иссиня-черной равнине, по еще не остывшему пеплу белой молнией Рохаллор, и бился лазурный плащ за спиной Короля. Алмазной звездой в колдовском сумраке Севера был гордый всадник; и спешился он, и вострубил в серебряный рог, и в железо Черных Врат ударил рукоятью меча, и крикнул он: «Я вызываю тебя на бой, раб Валар, повелитель рабов!..» И вышел Враг…

…И ледяной молнией сверкнул Рингил, и темной кровью окрасился ясный клинок, и страшный крик издал Враг, отступив пред Королем Нолдор…

…И хотел Враг бросить тело Короля волкам, но молнией упал с неба Торондор, и ударил он Врага когтями в лицо; и унес он тело Короля, дабы упокоиться ему на горной вершине…

…Так пал Финголфин, прекраснейший из королей Эльдар; но наступит час Битвы Битв, Дагор Дагорат, и восстанет Король, и поведет он в бой войско свое, и за все злодеяния свои заплатит Враг в тот час. И помнит об этом Враг, и страх живет в душе его, и знаком отмщения ему — раны его, что не исцелятся вовеки, и знаком гнева Валар и грядущей кары горит над твердыней его Серп Валар, Валакирка…

Эльф усмехался, глядя в лицо Врагу. Сейчас он чувствовал себя победителем. Эта улыбка так и не успела покинуть его лица, когда Лайхэн обрушил ему на голову тяжелый кулак.

Так. Убивать лекаря подло, конечно, а пленного бить, значит, можно? Вообще-то этот эльф — если он был — тот еще мерзавец, но уж слишком много в этих хрониках проскальзывает свидетельств о том, что пленных в Аст Ахэ отнюдь не холили и лелеяли.

— Падаль, — беззвучно проговорил светловолосый воин.

— Отпустите его, — сказал Вала, отвернувшись.

— Что?!

Спросили разом, ошеломленно глядя на Властелина.

— Получится — мы за песню его казнили.

— Плевать! — не сдержавшись, прорычал Лайхэн. — Он трижды заслужил смерть!

— Подожди, Лайхэн, — вмешался Орро. — Возможно, ты прав, Учитель. Мы не подумали об этом.

— А свое он получит. Я знаю. И пусть станет ему карой то, что его не примет народ его, что отвернутся от него все, что остаться ему в одиночестве.

Они задумались.

— Да, это тяжкая кара. Тяжелее смерти, — подал голос Орро.

— Оружие оставьте при нем.

Вала резко обернулся и с холодной яростью прибавил:

— Никто не поверит ему, что он бежал отсюда с оружием. А солгать он не сможет. Они говорят, я жесток? Что ж, по крайней мере, этот — не обманулся.

— Но, если встречу его… — придушенно начал Лайхэн.

— …он в твоей воле, — закончил за него Вала. «Жестоко? несправедливо? — пусть; я понимаю его — но понять — не всегда есть простить. Пощадить убийцу — значит дать ему свидетельство его правоты. Милосерднее убить — но я не хочу быть милосердным! Но кровью убийцы мертвого не вернуть. Не вернуть…»

Милосерднее — в каком смысле? Не очень понимаю. А вообще все это, как я и думал, оказалось продолжением Жития Мелькора Святого. Никаких чувств нет у меня по этому поводу — ни возмущения, ни насмешки. Они верят — пусть. Куда хуже верить в Мелькора Злобного, Мелькора Жестокого и именно злобе и жестокости поклоняться и следовать. Пусть уж такой.

Только почему опять эльфы — подонки?

Не понимаю. Как можно о них думать так?

А Борондир скажет — а как ты о Мелькоре можешь думать так?

ГЛАВА 26

Месяц гваэрон, день 14. Ночь

Господин Линхир имел нынче со мной продолжительный разговор. Не скажу, что по существу. Он ни разу не коснулся вопросов, столь важных для меня сейчас, и я понял, что он ждет от меня такой же беседы — ни о чем. Он словно прощупывал меня с самых неожиданных сторон. Я старался отвечать откровенно, чтобы он наконец понял, что я — его человек. Я достаточно обеспеченный человек, чтобы не зависеть от службы, но он сумел заставить меня понять, что именно здесь мое призвание. Он нашел меня, приручил и выучил. У меня, почитай, нет своих людей, я ни от кого, в общем-то, не завишу, так что буду обязан только ему. Впрочем, «обязан» — не то слово. Он отнюдь не на помойке меня подобрал. Просто я ему верю. И я благодарен ему.

И все равно — он чего-то недоговаривает. Он готов довериться мне в чем-то очень важном, но почему-то ждет…

…Пергамент, синдарин. Я уже отмечаю это бессознательно, разум подсказывает — скорее всего Нуменор или колонии времен Падения. Самое любопытное начинается…

НАМН БЕЛАЙН — РЕШЕНИЕ ВЕЛИКИХ

…И Эарендил ступил на берега Земли Бессмертных.

Он поднимался по зеленым склонам Туны, но никто не встретился ему на пути, и пусты были улицы Тириона; и непонятная тяжесть легла на сердце Морехода.

Какой воздух здесь… Он глубоко вдохнул — мелкие иглы впились в горло и легкие: пыль, алмазная пыль. Ему стало страшно. Быть может, потому никто из Смертных не может жить в Земле Аман, что и самый воздух здесь смертелен для них? И он умрет — умрет, не достигнув своей цели, задохнется, как выброшенная на берег рыба… Режущая боль в глазах заставляла по-иному вспомнить слова предания: «Враг был ослеплен красотой и величием Валинора»…

Сквозь радужную дымку он пытался рассмотреть город. О, Тирион-на-Туне, улицы и площади твои, мощенные белым камнем, гордые башни твои… Игрушечный городок игрушечной земли. Земли Великих. Что со мной, почему — так… Где же эта красота, это величие?..

Он шел — беспомощный, растерянный, полуослепший от приторно-ровного сияния белой дороги; а волосы и одежда его были покрыты алмазной пылью. Он шел и уговаривал себя — этого не может быть, это все потому, что я пришел из Смертных Земель, потому что моя душа омрачена тенью Зла, потому что во мне кровь Людей… Стало немного легче, но тоска и непонятное гнетущее ощущение не исчезали. Он поднимался по бесконечным белоснежным лестницам и звал, звал — уже во власти отчаянья, — звал хоть кого-нибудь… И когда, потеряв всякую надежду, повернул к берегу — услышал — голос, грозный и величественный. Он стоял, склонив голову, а голос, шедший словно с высоты, возвещал:

— Здравствовать тебе, о Эарендил, величайший из мореходов! Здравствовать тебе, о вестник предреченный и нежданный, вестник надежды, несущий Свет, славнейший из Детей Земли! Ныне призывают тебя Великие пред лице свое, дабы говорил ты пред ними о том, что привело тебя в Благословенный Край. Я, Эонвэ, Уста Манвэ, сказал.

— …Брат мой. — Манвэ озабоченно смотрел ему в глаза. — Брат мой, я призвал тебя, дабы великое дело обсудить с тобою. Никто больше не сможет помочь мне, только ты!

— Разве не поможет тебе совет Эру, Отца Сущего?

— Когда стоишь на вершине горы, мелочей не видишь. Отец указал нам путь и цель, идти мы должны сами. А кому ведомы пути судеб лучше, чем тебе, брат мой?

— Я слеп. Я не знаю цели Эру, она открыта лишь тебе. Я вижу тысячи дорог, и в разные края ведут они. Куда мы должны прийти? Лишь тогда можно знать путь.

— Отец наш желает блага Арды.

— Много путей я назвал бы путями ко благу. Но они все разные и к разному ведут, брат мой. Просвети меня, если ты знаешь.

Манвэ поднялся, неспешно подошел по яркому мозаичному полу к витражному окну. Радуга стояла в тихом теплом зале, радуга, поднимающаяся от драгоценной блестящей мозаики пола и золотых блестящих колонн, причудливо изогнутых, обвитых гирляндами драгоценных каменьев. Пылинки не плясали в чистом безвкусном воздухе. Свет струился сквозь разноцветные окна и, отражаясь в миллионах граней, радужным сиянием сходился на золотом троне, скрадывая все очертания. Молчание — усыпляющее, чистое, безвкусное, как валинорский воздух. Намо вздрогнул, когда Манвэ наконец заговорил. Он по-прежнему смотрел в окно.

— Одному тебе откроюсь. Мне было слово от Эру, Отца Сущего. И сказано было: Песнь Арды нарушена. Ведомо мне, что в Конце Времен, когда замысел Единого свершится, Арда раскинется среди Эа, и Сильмариллы вновь явятся, и оживут Деревья, и свет их равно разольется из конца в конец Арды…

Лицо Манвэ сияло вдохновением.

— …и великая Песнь зазвучит из уст Айнур, и Валар, и майяр, и Элдар…

— А Люди?

— Тогда Единый откроет нам их пути, и мы поймем их, и в общем хоре воспоют они. Но, брат мой, нам не свершить этого, пока Арда под пятой Моргота. Он, он один мешает свершению Замысла, отравляя мысли, убивая, совращая. Он могуч и ужасен, и я боюсь, что он уничтожит Арду. Брат, я бы давно уже изгнал его за Стену Ночи — пусть скитается, где хочет, но ведь он

не уйдет просто так! Он разрушит Арду — не ему, так никому! Он разрушает души! Помнишь, что он сделал с эльфами? Намо вздрогнул.

— Брат, помоги. Ты видишь и знаешь. Я все открыл тебе. Помоги мне. Я согласен даже на мир с ним. Помоги.

Намо неотрывно смотрел в лицо Манвэ. Все происходящее окончательно смутило его разум. Прекрасное лицо Манвэ было полно тревоги, чистые лазурные глаза смотрели прямо, и великая забота была в них. Он был прекрасен, Король Арды. Он просил помощи. Намо вспомнил другие глаза, переполненные болью. «Даже здесь я вижу звезды…» Скованные руки творца… Великое непонимание, что разделило этих двоих. Вот она — гибель Арды. Свет и Тьма, сплетенные воедино, великое движение; вот она — Песнь Арды… Он видел эту нить, слышал эту струну, и радость поднималась в нем. Он видел братьев рядом.

И я тоже — видел. Я видел рядом Эру и Мелькора. Пусть во сне — но сон этот не был наваждением. Я проснулся после него с радостью в сердце. Почему же этого не видели те, кто писал эти хроники? Или — не хотели? «Добровольно слепые»… Не знаю. Мне это казалось не просто возможным — а единственным выходом. Но я — «ослеплен ложным не-Светом». Как же легко и просто. Не способен понять — и не надо ничего пытаться объяснить, спорить…

Ненавижу гордыню.

Радость? «Не торопись. Не забывай».

— Почему ты думаешь, что Мелькор хочет гибели Арды?

— А разве ты не видишь, что лишь его волей нарушен Замысел Эру? Ты знаешь, что делать?

— Кажется, знаю. Вы должны заключить мир. Как равные.

— Мир? С ним? После того, что он сделал? После всех войн, после орков?

— Согласись, то, что сделал с ним ты, не может склонить к приязни к тебе.

— Не я один судил его!

— Ты — король. Ты мог сказать свое слово.

— Не мог! Я пошел бы против Эру, против моих братьев и сестер.

— А он тебе не брат?

Манвэ отвернулся.

— Намо, что же делать, что?

— Я сказал.

— Но как? Он не примет гонца. Он так уверен в своей силе и неуязвимости…

— О чем ты говоришь, Манвэ? Какая неуязвимость? Почему ты пытаешься сделать из него злодея? Разве эльфы не сокрушили его войска? Разве сам он — Вала — не изранен Финголфином? Разве его не ранил Человек?

— Человек?

— Да. Берен.

И чтобы Манвэ этого не знал? Он тут не только подонок. Но и дурак полный. Это уж чересчур. Много ли чести сражаться с дураком?

— Ты не говорил.

— Ты не спрашивал. Манвэ, он не сильнее нас. Да, он могуч, достаточно могуч, чтобы помочь тебе в твоих трудах. Но он не разрушитель, Манвэ.

— Тогда, может, он и согласится… И что будет?

— Я это вижу. Арда будет воистину прекрасна и благословенна. Люди станут равными Бессмертным, а их дар Свободы позволит им сделать Арду столь прекрасным миром, что не предвидит даже Эру. Разве не возрадуется он? Разве не во славу будет это нам?

— Может, ты и прав, — задумчиво промолвил Манвэ. — Но как же Замысел Эру?

— А был ли его Замысел таков? Ведь мы не видели всего, брат.

— Не видели… Да. Но… что будет, если мы не сможем… договориться?

— Я не хочу об этом думать. Смерть вновь придет в Валинор. Арда замрет. Как будет жить разум, если затихнет сердце? Я видел…

— Ты уверен?

— Я умею видеть.

— Значит, два пути… Но, может, мы сумеем и без… него?

— Сумеем, но чем ты заменишь долю Мелькора? Это будет другой мир, ущербный. Такова истина.

Ну вот. А что Мелькор пытался подменить Творение всех прочих своим Творением — это хорошо. И мир оказался не ущербным. И море крови в этом неущербном мире — это и есть высшая гармония? Вот и пойми тут…

Я было успокоился после той драки с Борондиром, а теперь началось снова.

Ну почему мне не все равно?

— Я понял. Я скажу на Совете. Пусть решают все.

— Манвэ…

— Я понимаю тебя. Я клянусь — никто из Валар не ступит на берега Средиземья. Я клянусь — пальцем не коснусь его. Я клянусь — каждый будет выслушан, и мера заблуждений каждого будет определена, и мера искупления назначена будет каждому.

Немного спустя после беседы с Манвэ радость Намо сменилась сомнением, а затем ощущением собственной невероятной глупости и какого-то стыда. Мучительнее всего было то, что он никак не мог понять причины этого неуютного чувства. Ведь он искренне пытался быть беспристрастным и справедливым к обеим сторонам. Он искренне желал примирения и хотел в него верить — но почему-то не верил. Предчувствие, всегда безошибочное, противоречило доводам разума. Или Манвэ менее холоден, чем казалось Намо, и его чувства могут одолеть разум? Намо не знал.

А я вот знаю. Если, по разъяснениям Борондира, мир теперь строится на этом самом Равновесии Добра и Зла, то Валар-то были предназначены изначально жить в мире БЕЗ ЗЛА и БЕЗ ДОБРА в том смысле, как мы сейчас понимаем Добро и Зло. А раз так, то как же Намо может решать? Он просто не понимает этого мира. Он не для ТАКОГО мира был создан. Нет, я все больше склоняюсь к тому, что в Замысле не было Добра и Зла, было нечто иное, нам непостижное, а Добро создано в противовес Злу. Вот вам и Равновесие получилось. Вот это, увы, похоже на истину. А все эти мысли Валар — да кто мог их знать? Кто мог залезть в мысли Манвэ или Намо? Кому они могли все это поведать? Вот то-то и оно.

Ладно. Будем читать далее.

— Так что же здесь думать! — кричал Тулкас, потрясая кулаками. — Если он с эльфами и даже с Людьми справиться не в силах, то…

— Умерь свой гнев, могучий Тулкас. Я сказал: два пути у нас. Решайте.

— О чем спорить, супруг мой? Воля Эру священна. И тот мир, что задумал Отец, должен быть построен. Значит, Враг должен быть сокрушен.

— Разве не было тебе слова Эру? — удивился Оромэ.

— Да, но… — Манвэ не мог смотреть в глаза Намо. Но ведь все шло очень удачно, решало большинство…

— И что будет, если Арда станет владением Людей? Что ты будешь за король? Над кем? Над эльфами? Над Валинором? А Люди — ему?

— Судьбу Арды решать не владыкам ее. Пусть слова свои скажут дети Арды, те, кто живет в ней и кому Арда принадлежит по праву. Их воле мы подчинимся.

Манвэ говорил спокойно и уверенно — олицетворение высшей справедливости. Слова — холодные хрустальные капли.

— Я хочу знать — во благо ли Арде деяния брата моего. Я хочу знать — следует ли нам говорить с ним или начать беспощадную войну. Я хочу знать — отправить ли к нему посланца, дабы он сам пришел на суд Валар под честное мое слово, что я не трону его.

Молчала Варда. Молчал Тулкас — не от раздумий, он был лишь в изумлении. Что возиться-то с Врагом? Бей, и все.

— Гонца? — наконец выдохнул Оромэ. — Ты забыл, как он чуть не убил благородного Отца Орлов?

А вот и отзвук той сказки, по которой Мелькор в гневе вырвал хвост Торондору! Как там она называлась? Не помню. Сказок о Морготе Бессмертном я в детстве много слышал. Была там и другая сказка об орлах. Как Мелькор ловил их и приковывал к скалам, чтобы выведать тайное слово для полета… Крылатый Вала…

— А мы разве не убили его посланника? — спросил Намо.

— Страшен во гневе Эру, — насмешливо сказал Ирмо. — Почему бы не разгневаться и Мелькору? Или гибель майя не стоит вырванного хвоста Соронтура?

— И все же это опасно. Довольно было смертей, — сказал Манвэ.

— Может, слово Валар будет в устах Людей и Элдар?

— А он что — станет их слушать? — усмехнулся Оромэ.

— Почему бы и нет? Принял же он послов сыновей Феанаро.

— И Маэдрос за это поплатился.

Вообще-то, это Мелькор присылал посланцев к Маэдросу…

— Не за это. И ты это знаешь. Боюсь, ныне он не примет послов ни от кого. Он никому уже не верит.

— А силой привести, — рявкнул Тулкас.

— Это в самом крайнем случае, — остановил его Манвэ. — Впрочем, потом все равно уйдет по своей воле, если правда на его стороне. Только, — Манвэ предупредительно поднял руку, — никто из Валар не ступит больше на землю Арды. Хватит. Арда — не место для решения споров Великих. Это чужой дом — дом Элдар и Людей, и пусть решают хозяева. Наш дом — здесь.

— Тогда пусть они скажут слово, — заговорила Варда.

Ой, ну как это похоже на свару в нашей же Тайной Страже! Что ни Вала — тот еще образчик человеческих страстей. А говорили — неведомы им страсти людей, не способны понять… Еще как способны. Прямо-таки средоточие пороков. Какое уж непонимание — нарочитая злонамеренность при внешней благообразности. Родной и знакомый гадюшник! Каждый радеет о своем и о себе — как будто им завтра умирать, а что дальше — все равно.

Рек Эонвэ:

— Слушайте же посланца Смертных Земель Эарендила к Великим.

— Может ли Смертный Человек ступить на берега Земли Бессмертных и остаться в живых? — мрачно спросил Намо.

— Для этого и пришел он в мир, — ответил Ульмо. — Он сын Туора из дома Хадора; но разве не Идриль, дочь Тургона из рода Финве, мать его?

— Валар не предлагают дважды. Не было ли изречено, что никто из Нолдор, покинувших Валинор вслед за Феанаро, не сможет возвратиться назад? — В голосе Владыки Судеб звучала скрытая угроза. Он уже знал, что будет говорить Эарендил; знал — и страшился.

И тогда заговорил Манвэ:

— Твои слова справедливы, брат мой; но ныне волею Отца изречь его судьбу дано мне. Любовь к Элдар и Атани вела Эарендила; и проклятье не властно над ним. Потому повелеваем мы тебе, Эарендил, и супруге твоей Элвинг говорить ныне перед Великими.

Намо опустил голову: он не был властен изменить ничего.

— Ответь нам, Эарендил, благо ли для Арды деяния Мелькора? — спросила Варда.

— О Великие! О каком благе можно говорить, если скоро все Дети Илуватара либо погибнут под мечами Черного Воинства, либо станут рабами Врага? Я пришел молить о защите.

— Разве не о защите от сынов Феанаро пришел ты просить?

— Это так. Но разве не козни Врага привели их из Валинора в Арду? Разве не тень злой воли Врага омрачила их сердца?

— Скажи, Эарендил, разве Элдар никогда не побеждали Врага? Зачем вам помощь Валинора?

— Наши силы разрознены. Враг поселил вражду в наших сердцах. Дайте нам единое войско — и конец Врагу! Деяния моих предков свидетельствуют об этом! Пока он в Арде, не будет покоя ни Атани, ни Элдар…

— …Нолдор погубили моих родных, — решительно говорила Элвинг. — Не знаю, виновен ли в этом Враг, но для мира в Сре-диземье нужна война — с теми, кто не хочет мира. Я так думаю. А в остальном — да будет воля Валар.

Тогда сказал Намо:

— Есть в чертогах моих и другие свидетели. Почему бы не дать слова им?

— Но ведь разве мы не выслушали уже Элдар и Людей?

— Люди и Элдар могут думать по-разному.

— Мы слышали слово Верных. А другие… есть ли они? Ведь их нет ни среди Валар, ни среди майяр. Предателей же единицы.

И вдруг поднялся с места Ирмо. Он нечасто говорил на советах, вот и сейчас лишь один раз высказался, понасмешничав над словами Оромэ. Но теперь… Намо поразили глаза брата. Они и так были необыкновенными, изумительно красивыми в своей мягкой изменчивости, когда нельзя было уловить, каковы глаза, но чувствовался только взгляд. Теперь они были четкими и страшными. Огромные — тот, кто смотрел Ирмо в лицо, видел лишь их — светло-серые, с крошечной точкой зрачка, словно переполненные невыносимой болью.

— Брат мой, Коррль Мира. Ты сказал — других быть не может ни в Арде, ни в Валиноре. Ты сказал — они предатели, их единицы. Ты сказал — их слово ничего не стоит. Пусть так. Только в одном ты не прав.

Все застыли. Сказать «не прав» Королю Мира — такого еще не было.

— Это не столько предательство, сколько болезнь. Я говорю — если Мелькор будет признан… виновным — отдай его нам, мне и Эстэ. Я уверен — мы сумеем исцелить его душу. Не все болезни лечат огнем и железом.

— Боюсь, это как раз такая болезнь… Но ты говоришь разумно, брат. Мы решим.

«Неужели Ирмо предвидит? Или чувствует, что Манвэ все решил заранее…»

А что же ему не предвидеть? Если он Владыка Сновидений, Видений и Предвидений, так должен. Странно, что Намо так удивляется. К тому же, может, он-то как раз и лучше остальных сумел прозреть грядущее в Видении Арды. Почему бы нет?

Ирмо медленно сел. Владыка колдовских садов явно не был своим в Валиноре, как и его сады. Чуждый маленький мир, сам по себе, как и чертоги Ниенны. Его вполне могло и не быть здесь. Как и Валинора в Арде. Не-Арда. Наверное, Мелькору было невероятно тяжело здесь, где он вынужден был ограждать свое «я» от чуждого застывшего мира. Даже Намо временами ощущал эту подавляющую тяжесть чужого. Может, потому Манвэ хочет, чтобы Мелькор снова оказался здесь?.. Владыка Судеб опустил голову. И что тогда решит суд Валар? Что будет истиной? Что назовут Благом?

— Что скажешь Великим ты, о Мелиан?

Печально и устало сказала Мелиан:

— Что скажу я? Я не знаю ничего о Враге. Не так и силен он, если мой зять сумел ранить его, — а он лишь Человек. И не так страшны его драконы — приемный сын моего супруга убил одного из них — а он тоже был лишь Человек. И не так страшны орки — они бегут всегда, когда противник даже только равен им числом… Что мне сказать?.. Я потеряла и супруга своего, что спит ныне в чертогах Мандоса, и дочь. Но Элве я еще увижу, а дочь я утратила навеки — как теряют Люди…

— Но разве не Враг — причина тому?

— Не знаю…

— Разве ты не жаждешь мести за своих родных?

— Мне все равно… Мне их не вернуть…

Мелиан покинула Совет Великих. И Варда сказала:

— Вот одно из деяний Врага. Это ее душу нужно успокоить и исцелить в садах Лориена.

— Много тех, кто нуждается в исцелении, — тихо ответил Ирмо. — Не забывай моей просьбы, брат мой Манвэ.

— Это не будет забыто, я обещаю.

И рек Манвэ:

— Да будет так. Майя Эонвэ возглавит войско. Он будет Словом Валар. И если Мелькор откликнется на зов — как дорогой гость будет принят он в земле Аман. Если же прольется хоть капля крови — да будет приведен силой. Но — пусть знают все — суд будет справедлив. И воздастся каждому по делам его.

Намо вздрогнул. Кровь? Неужели Манвэ думает, что Мелькора не будут защищать? Что его приказа — не вступать в бой — послушают? Или это — расчет? Но глаза Короля Мира были ясны и чисты, а прекрасное лицо — спокойно. «Как они похожи… Только один — живой, а другой… Что будет с ними? Что станет с Ардой? И что делать мне — кто скажет?»

Ну, совсем люди. Политики. Не люблю политиков. Хотя сам им служу, увы… Вот она — двойственность мира. Провалиться мне на месте, в этом Книга ой как права…

И когда были сказаны все слова, заговорила Эстэ:

— Государь и брат мой! Сдается мне, что ныне не совет — суд, и суд недобрый. Ведь все говорят против него, а ему невозможно ни ответить, ни объяснить, ни оправдаться.

— О нет, сестра! Не говори так. Я вижу из этих слов лишь одно — Вала не должен жить в Арде. Место Валар — в Валиноре. Тем более крепнет моя уверенность в том, что Мелькор должен быть здесь. Только это я хотел знать.

— Тогда прошу тебя, брат, — согласись на просьбу супруга моего.

— Охотно, сестра, если увидим мы, что вы в силах свершить это многотрудное деяние.

И все больше казалось Владыке Судеб, что уже вызрел невысказанный явно приговор и весь этот Совет затеян лишь для негр, Намо, чтобы не мог он потом говорить, что его не выслушали, что была допущена несправедливость.

«Будет великая война, это ясно. Оромэ раздувает ноздри, как гончий пес, чуя охоту на красного зверя. Значит, я не увижу Мелькора никогда, если он решится оградиться от Валинора, уничтожив часть Арды. Иначе его притащат сюда силой. И хватит ли у меня сил отстоять его? Ведь он не станет каяться…» Намо содрогнулся от воспоминания. Почему с ними поступили так? Он видел другие выходы и не понимал жестокости приговора. «Неужели Манвэ получал от этого удовольствие? Или нет? Но почему тогда так? Только чтобы сломить Мелькора? Чтобы никогда более не было у него учеников? Чтобы заставить его отказаться навсегда от желания изменить мир? Получается, Манвэ способен разбираться в чужих душах… Значит ли это, что он способен и чувствовать? Измениться? А если так, то, может, он действительно сумеет понять Мелькора и примириться с ним… Ведь Манвэ стал иным с тех пор, ведь он сомневался в себе и в своей правоте, когда пришел ко мне. Или он не посмеет измениться в угоду Эру и отринет сам себя… Кто же знает истину, кто скажет мне… Как же тяжко мне искать самого себя и самого себя судить, и никто не поможет. Что я говорю, откуда я это вдруг знаю: истина — многогранный кристалл, и можно видеть ее по-разному… С нее надо снять шелуху, как с луковички цветка… А луковичка не замерзнет ли без одежды?.. О чем я думаю… Будем ждать. Там увидим».

И воинство Валар отправилось в Средиземье, и сжималось сердце Намо от страшного предчувствия. Но он не хотел верить себе, он все же надеялся, что Мелькора вновь отправят в заточение, в его чертоги, где они опять смогут говорить, и, может быть, он сумеет исцелить это измученное сердце… Но неужели все, что пытался сделать Намо, — к беде?

«Брат мой, ведь не все погибнет. Жертва велика, но цель оправдывает средства. Твоя жизнь — спасение Арды, так спасай себя, умоляю, ты же можешь! Я вижу, так может быть!» Он знал — так не будет. А как будет, он видеть не желал, боялся — но видел…

И после этого сидит и бездействует!

Цель оправдывает средства. Не думаю. И вряд ли так думали Валар. Но как же все искусно повернуто! Погибнет часть Эндорэ — виноваты Валар, что туда явились с войной. А что эту войну, по сути, развязал Мелькор, никто как-то не вспоминает…

Да, он же добра хотел, как же можно его винить.

Но хотение не оправдывает последствий.

Как и высокая цель — низких средств.

Ах, люди, люди, зачем вы так отчаянно, не стесняясь никакими средствами, пытаетесь оправдать своего Учителя? Вы любите его — любите, но не возвеличивайте его уничижением других, тех, кто уже не может оправдать себя. Кто не может сказать — было все не так. Вы же лишь вызываете недоверие и возмущение. И те, кто пойдет за вами, будут не умные и действительно способные на дело люди, а благодушные и жалостливые, но никчемные. Они сумеют лишь красиво умереть — если сумеют, конечно. У палки всегда два конца. И перегибать ее не надо.

Но почему же все-таки — верят? Почему?

Что скрывает от меня Борондир?

Кто и как заставил его поверить и почему он скрывает это от меня? Может, и я поверил бы. Почему он боится открыться мне? Ведь получил бы неплохого союзника в моем лице…

Если бы я все же поверил.

А поверил бы?

ГЛАВА 27

Месяц гваэрон

Опять не знаю, который сегодня день. Знаю только то, что близится Начало Года, по случаю чего устраивается невиданное празднество на Кормалленском поле. И дворец, и стража (не Тайная), и мы (Тайная) — все похоже на разворошенный муравейник. Господин Советник принимает во всем непосредственное участие. Поговаривают, что он желал бы на время празднеств остаться в городе, ибо возраст и скромность, мол, не позволяют, но государь в этом случае проявил твердость. Так что, господин Советник, извольте. Обязанности звания есть обязанности. Никуда не денешься. Говорят, тот весьма досадовал. Мне же все это на руку. Я человек маленький, останусь здесь, никто не помешает разобраться в моем деле до конца.

Великие Валар, посмотрел в окно — весна! А я тут сижу…

Так. Снова ах'энн, пергамент.

ЙОЛЭННИ — ЦЕЛИТЕЛЬНИЦА

— Учитель…

Вот так же она пришла в первый раз, четыре года назад — темноволосая, по-мальчишечьи стриженая, большеглазая, трогательно-угловатая. Он тогда спросил ее имя. «Ахтэнэ», — ответила она. «Ну, здравствуй, Ахтэнэ…» Она чуть склонила голову — глаза у нее были зеленовато-карие, печальные и добрые, как у олененка, он еще подумал, что за четырнадцать прожитых ею лет ей нечасто приходилось видеть радость, — и сказала с тенью смущения, но без страха: «Здравствуй, Учитель…» Было в ней что-то, вызывавшее чувство щемящей нежности, что-то смутно знакомое, но никак не понять — что…

— Учитель, позволь, я попробую вылечить — твои руки.

— Не получится, девочка…

— Но разве кто-нибудь пробовал?

Он с удивлением осознал — нет, никто.

Да он же вроде каждый раз, как кто-то пытался ему помочь, отказывался? Так чего же удивляться? Все к его ранам давно уже относились как к святыне, которую вообще трогать нельзя, равно как и упоминать об оных.

Как-то сразу поверил, что эти раны и ожоги не заживут. Она без труда разгадала смысл его молчания:

— Вот видишь! Я хотя бы попытаюсь. Я многому научилась…

Это было правдой: потому-то она и оказалась здесь. Девочка обладала редким даже для целителей Твердыни даром — чувствовать травы и говорить с ними. Алри, один из лучших целителей Аст Ахэ, только руками разводил: «Такой ученицы у меня еще не было. Бывает, я уже к ночи с ног валюсь, а ей хоть бы что — про то расскажи, это объясни… Ну, бывает, и поворчишь на нее… Но упорная девчонка попалась! Веришь ли, Учитель, — я иногда думаю, что и мне не справиться, не исцелить рану, смотришь — она отвар или настой какой сделает, пошепчет что-то, листочки приложит… и ведь удается все! Бывает, правда, и сама потом еле на ногах стоит, одни глазища и видны — в поллица…»

— Ты только не говори себе, что ничего не выйдет. Надо поверить.

Серьезный взгляд, и голос — ласковый, но твердый. Верно; эта уж, если решила что, от своего не отступится. «Что ж с тобой делать… Только ведь испугаю тебя…»

— Не думай, я не побоюсь, — словно мысли прочла. — Покажи руки, Учитель…

Только губы дрогнули. Опустилась на колени, провела рукой над его ладонями.

— Тебе рассказал кто-то?

Дернула плечом, не поднимая глаз:

— Я знала. Всегда знала. Теперь… только поверь мне. «Если бы ты знал, почему я выбрала этот путь…»

Она склонилась к самым его рукам, зашептала что-то — быстро, горячо, беззвучно. Он чувствовал ее теплое дыхание на своих ладонях; то ли мерещилось, то ли и вправду — боль утихала… Удивился про себя: неужто и меня убедить сумела?.. Невероятно…

Она закрыла глаза, борясь с безумным неодолимым желанием — коснуться губами этих израненных рук; стискивала зубы, чувствуя, как набегают на глаза слезы. Хотелось верить, так хотелось верить — все удастся, ведь не было еще так ни разу, чтобы не удалось… ничего, ничего, бывали раны и страшнее… но никогда не было — таких. Незаживающих. Как долго, долго, бесконечно тянутся минуты… Если бы ты знал… если бы ты знал — все эти годы, все, все — только ради этого… Голова кружится, перед глазами — огненные круги. «Не может быть. Не может! Я не верю…»

— Не могу… больше…

Он поддержал ее, когда она начала медленно валиться навзничь. Не открывая крепко зажмуренных глаз:

— Что?..

Он молчал, глядя в ее лицо.

— Не получилось… Не говори ничего! — почти зло. — Я знаю. Значит, я так ничему и не научилась.

Одна слезинка, жгучая и злая, все-таки пробилась из-под длинных ресниц:

— Ненавижу себя.

Он не знал, что говорить. Попытался как-то успокоить:

— Мне стало легче, девочка. Поверь, это правда.

— Вот именно. Девочка. Девчонка. Глупая самоуверенная девчонка. Так и скажи. И не нужно меня утешать! — посмотрела с вызовом. — Только прости. Если сможешь. За то, что понадеялся на меня. А я… Прости.

Она стремительно поднялась и выскочила за дверь прежде, чем он успел ответить.

Потом он долго не видел ее — похоже, Ахтэнэ избегала встречаться с ним. До этого вечера…

Ей вовсе не хотелось спать в эту ночь: странное чувство непокоя, не дававшее даже на мгновение сомкнуть веки. Даже старинные книги не могли унять смятения души; может, виной тому была бьющая в окно метель…

Она не смогла бы объяснить, откуда знала, что нужно идти именно сюда, в Одинокую башню. Из приоткрытой двери тянуло холодом, но видно было, что в комнате горит светильник — значит, не спит. Не спит. Странная мысль. Грустная. Нелепая. Он говорил — Бессмертные не умеют спать.

Мысль о бессмертии заставила ее помедлить на пороге. Наверно, легче всего это понять детям — им кажется, что они никогда не умрут. И — правы: он ведь тоже говорит, что люди не умирают — уходят. Он вообще в последнее время много говорит о Дороге. Ему верят. В людях Твердыни нет страха смерти — а потому они сами подчас вызывают страх почти священный. Многие думают, что Черным Рыцарям вообще неведом страх: словно нет ничего страшнее, чем ступить за порог, словно бояться можно только за себя. Смешно. И грустно.

Наверное, в этом и есть разница между нами. Страх смерти? По мне, отсутствие страха смерти — не достоинство. Куда выше преодолеть этот страх вопреки всему.

Вообще смерть пугает именно своей неизвестностью — что потом, там, за пределом жизни? Даже если нам откроются новые пути, даже если мы станем иными — все равно страшно. Потому что мы слишком любим этот мир. Или эта скорбь, этот страх вечной разлуки нужны для того, чтобы мы стали мудрее?

И что будет потом? Люди такие разные. Есть ведь и такие подонки, на которых пробу ставить негде. Что будет с ними? Если они станут творцами, то что ЭТИ натворят? Ведь должно же быть какое-то воздаяние, какое-то исправление Зла — иначе Зло будет продолжаться в Творении. Неужели этому никогда, никогда не будет конца? Неужели все бесполезно?

Или нет? Или задача нас, живых, как раз в том и есть, чтобы не дать Злу победить здесь, не дать ему распространиться и в Творении там, за пределом жизни?

Предел жизни — есть ли это предел бытия?

И что должно было быть в Арде Алахаста, Арде Неискаженной? Какими мы должны были быть?

И какой будет Арда Энвиньянта, Арда Возрожденная? Если будет…

Может, все совсем не так, как я думаю… Просто я представить не могу, потому, что не знаю иного мира, кроме нынешней Арды?

А то, что Мелькор освободил своих воинов от страха смерти, — что ж, таких бойцов иметь хорошо, они будут легко умирать, их можно тысячами кидать в бой, пока не вымостишь их трупами дорогу к победе…

Бессмертие… Те, что были рядом с тобой, уходят без возврата — а ты живешь. И всегда вокруг тебя — люди, и всегда ты — один, потому что знаешь: они уйдут. Ты — останешься. И будешь помнить — всех и все. Тяжело понять, как это — помнить все. Иногда у кого-нибудь случайно вырывается: «Учитель, ты не помнишь?..» — и в его глазах появляется тень печальной улыбки. Милосердный дар — забвение: тускнеют воспоминания, и самые тяжелые и страшные из них, теряя отчетливость, оставляют по себе только смутную горечь и приглушенную саднящую боль. И человек сживается с ней, привыкает. А когда, вспоминая, переживаешь все заново? Так, словно это происходит сейчас?.. Он однажды обмолвился об этом свойстве памяти Бессмертных, и с тех пор она часто задумывалась над этим.

Но ведь эльфы — тоже бессмертны. И они тоже не забывают. И так же переживают все заново. Так за что же их считать — не способными понимать? И видеть? Разве им — не больно?

Девушка тряхнула головой, пытаясь отогнать грустные мысли, и тихо проскользнула в комнату.

…Стрельчатое окно в тонком переплете распахнуто настежь, вьюжный ветер врывается в комнату, швыряет пригоршни снега в лицо тому, кто стоит у окна, — высокому, седому, запахнувшемуся в крылья, как в плащ…

Он стоял, запрокинув голову, закрыв глаза — она знала это, даже не видя, — и ветер развевал его волосы — белые, белые, как зимняя луна, и металось звездное пламя в хрустальной чаше светильника — огонек бесприютной души, а вьюжная ночь за окном была светлой, ветер гнал призрачные рваные облака, и в разрывах туч проглядывало черное небо с далекими искрами звезд — ночь полнолуния; тени и блики скользили по его лицу, и вздрагивали больные крылья…

Она беззвучно вздохнула, и беззвучно выскользнул сухой стебель из ее пальцев, но он услышал и обернулся, и она одними губами прошептала — не надо… — зная, что сейчас произойдет: черные крылья обернутся плащом, снегом рассыплются звезды в волосах, и яркая ледяная звезда на челе — погаснет, и погаснет, уйдет из глаз этот невероятный горький и счастливый свет, заставляющий видеть только — глаза, только — взгляд…

И — ничего этого не произошло.

Все с тем же странным выражением на лице, словно еще во власти неведомого ей видения:

— Ты?..

— Я, Учитель, — по-прежнему одними губами, — ты замерз, наверно… я принесу тебе горячего вина…

Так-уже-было. Он кивнул.

— И огонь погас… Сейчас я…

— Не надо…

Ощупью, не отводя глаз от ее лица, он закрыл окно, шагнул к камину — так уже было — и начертил в воздухе знак Ллах: взметнулись языки пламени.

— Но… ты ведь не за этим пришла. — Он с трудом выговорил эти слова. — Ты… хотела говорить со мной?

— Да… Нет… — Внезапно она поняла, что хочет сказать, осознала, что несколько ломких веточек и высохших кореньев, которые все еще держала в руках, — только предлог, повод прийти. Поняла и то, что ничего не скажет — просто не сможет, настолько чудовищным и невероятным было ее видение — а может, всего лишь кошмарный сон.

И — медленно, как во сне, наклонилась, подняла хрупкий стебель, подошла к столу. Шорох — шелест — шепот…

— Я принесу вина, — повторила, мучительно сознавая, что, быть может, разрушает непонятное, ею самою созданное наваждение, что может никогда больше не вернуться эта тень памяти — что он не ответит ей на единственный вопрос, который она хотела — и страшилась задать.

…Вернулась очень быстро; он благодарно улыбнулся одними глазами, приняв из ее рук чашу.

— …Это чернобыльник — ахэнэ, его еще называют Черной Девой: есть такая легенда… Он успокаивает в горе, утишает боль. Если растереть листья и приложить к ране, останавливает кровь, а рана заживает быстрее. Лечат им и лихорадку… Это ветка ивы, ниэнэ — свежие листья ивы хорошо класть на воспаленную рану, а древесный сок, собранный в пору цветения, лечит болезни глаз. Вот пятилистник — къет'Алхоро, волчий след: он обостряет чувства и дает мыслям ясность, а волчьим следом зовется потому, что растет на глухих лесных тропах — людские предания говорят, там, где прошел Древний Волк. Можжевельник, йэллх, — его плоды собирают с пятнадцатого дня знака Локиэ до пятого дня знака Хэа и сушат только на воздухе. Чтобы язва подсохла и зажила скорее, сушеные ягоды надо истолочь и смешать с медом, а если омыть голову отваром или просто смочить им виски и лоб, можно снять головокружение. Дым от сухого можжевельника хороший, от него легче думать… Къелла, или аирный корень; аир. Собирают его коревища с поздней осени до первых дней знака Алхор, но выкапывать нужно непременно железным клинком. Тоже лечит раны — если настой сделать или присыпать рану сушеным корнем, истолченным в порошок. А это корень ириса, иэллэ; если сушеный корень смешать с вином, он хорошо помогает от кашля и боли в груди, дает успокоение душе и притупляет боль телесную. А это — о, это эл-гэле, звездный колос… где ты его разыскала? Его в здешних лесах трудно найти. Он помогает при чахотке. И… это — серебристая полынь.

Опустил глаза. Долго молчал.

«Понимаешь ли — помнишь ли, что ты сказала мне этими травами, йолэнни-ини?»

Разделю твою боль — пусть не ранит память былого,

Пусть не омрачит сердца скорбь.

Я все вижу и понимаю.

Позволь мне быть твоей ученицей.

Ты один — любовь моя, надежда моя навеки.

Я вижу путь мой, я иду…

— Трава Странников. Трава Дороги… Ахтэнэ, ты совсем не за этим пришла. Ты ведь знаешь все это не хуже меня.

— Трава Дороги… — повторила она и неожиданно для себя самой спросила: — Учитель… а вернуться можно? Если шагнешь за Грань?

— Не знаю, — глухо, словно через силу. — Но… если нужно, если что-то не окончил, не завершил, и больше некому…

Так уже было.

— Когда-нибудь и я…

Неоконченная фраза обожгла ее — стало невыносимо, до немоты страшно. Как от того видения, о котором не могла рассказать даже Учителю. Даже ему. Именно ему.

Ее взгляд упал на его руку с тяжелым браслетом наручника на запястье — он больше не прятал от нее рук.

— Оковы ненависти, — бессмысленно-размеренно, не осознавая смысла слов.

— Что?..

Она смотрела прямо в его растерянное лицо, смотрела невидящими, широко распахнутыми глазами:

— И оковы ненависти не разбить… Ортхэннэр однажды ведь пытался…

Потом — вдруг, порывисто:

— Учитель, откуда я помню это?

Он почти бессознательно отметил: не «знаю» — «помню».

— Ведь это было так давно…

— И танец Хэлгэайни…

— И танец Хэлгэайни… Откуда ты…

Он поднялся, прошелся по комнате, стараясь не хромать — по привычке.

— Ахтэнэ…

«Как тебе объяснить, как рассказать тебе это. Я многое знаю… Многое — но не все. Меня почитают бесстрашным — и вот теперь я боюсь. Боюсь ошибиться. Боюсь разбудить твою память — не знаю, не понимаю почему. Одного слова будет довольно, а я не смею произнести это слово… Скажи, полынный стебелек, видишь ли ты то, что вижу я? И что будет с тобой, если ты вспомнишь? Что станешь делать ты? Что делать мне…»

— Ахтэнэ, я… я не знаю.

Благоразумие — милосердие — трусость… не все ли равно, как называть. Не понимаю себя. Или — это ты, та — ты, и ты вернулась?..

— Учитель…

Голос позади — неожиданно глуховатый. Он, не оборачиваясь, почувствовал, как она склоняет голову, как бессильно опускаются ее плечи.

— Ты, наверно, устал… Я… пойду.

Без надежды на то, что он остановит ее.

— Приду… в другой раз. Потом.

Он не смел обернуться.

— Я пойду, — совсем тихо. И вдруг: — Кори'м о анти-этэ.

Он вздрогнул и обернулся. Она повторила, глядя ему в глаза:

— Кори'м о анти-этэ, Мелькор.

И, мгновение помедлив, подняла руки — открытыми ладонями вверх.

Знак открытого сердца — знак того, что этот разговор останется между ними — просьба об ученичестве, в которой нельзя отказать — или… Или — все это вместе? И — имя вместо привычного — «Учитель»… Он коснулся ее рук — ладонь к ладони:

— Кор-мэ о анти-этэ.

Взял в ладони ее лицо — как доверчиво, как беззащитно смотрит, Тьма, какие глаза, губы почти детские — сердце мое в ладонях твоих, слова древнего языка, и — имя вместо привычного — «Учитель»…

— Я пойду…

Он молча кивнул. Она пошла к двери — легко и странно неуверенно, снова чем-то напомнив еще беспомощного маленького олененка; он закрыл глаза — и услышал тихое, похожее на стон:

— Учитель, Мелькор — кто я?

И — нет ее в комнате. Как сон.

Он подошел к столу, невольно прислушиваясь к затихающим — неверным, словно вслепую, — шагам и поднял сухой стебель серебристой полыни.

Бедная девочка. Она таки вернулась к нему. Велика же та любовь, что позволяет вернуться из-за порога смерти… Наверняка он все понял. И снова он будет бояться чужого чувства, опять спрячется. Опять будет беречь себя и лелеять свои страдания. Или все же осмелится открыть свое сердце? Или хотя бы сказать — «я не люблю тебя»? Честнее все же, чем так мучить бедняжку…

Больше она не приходила. Не спрашивала ни о чем. Когда они все же встречались — нетрудно затеряться среди полутора тысяч людей, — приветствовала его легким поклоном, прижав ладонь к сердцу, и проскальзывала мимо — легкая, тоненькая, кажущаяся невероятно юной в своей мужской одежде.

…Льалль поет тихо — словно стебли трав под ветром.

Как мучалась она, подбирая — те, единственные, хрустальные слова — в одиночестве, в тишине, где терн и можжевельник, — ну почему обязательно терн и можжевельник, ведь было — другое: высокое небо и весенний непокой ветра с горьким чистым юным запахом трав… когда пришло — это: лицо твое — полет сокола, и больше я не знаю слов — им-мэи кэнни дэнъе.

И слов больше не стало. Да и все равно не смогла бы она сказать их — никогда.

Режущие струны — стальные; собственный, со стороны слышащийся ломкий какой-то голос — ей всегда не хватало дыхания, но сейчас это неважно — никто ведь не слышит:

Файи-мэи таа айантэ -

Къантэй-мэи тайаа эрто…

Отпустите меня в небо,

Отведите меня к дому -

Там осока поет ветру,

Под луной — голубые травы;

Там в ладони мне лягут звезды

Серебром бубенцов горьким -

Файи-мэи таа айантэ -

Къантэй-мэи тайаа эрто…

Ушли слова с детства знакомого языка; стали — иные, и показалось — всегда было только так, и травы вставали по грудь — аи эрно-эме, мельдо…

Там вишневых цветов жемчуг -

Лепестки в серебряной чаше,

Там сплетаются стебли судеб -

Травы встреч и светлой печали -

Файи-мэи таа айантэ -

Къантэй-мэи тайаа эрто…

Во сне она летала — высоко в прозрачном небе, таком праздничном, родниково-чистом, что не было для него иного имени, кроме — айантэ.

Там цветы колдовской ночи

Станут птицами на рассвете,

Будут пить из моих ладоней

Капли звезд и вино тумана -

Файи-мэи таа айантэ -

Къантэй-мэи тайаа эрто…

…каплей росы, говорил он, стань пером птицы в ладонях ветра — пусть он летит сквозь тебя, пусть поднимет тебя над землей, над холмами в лиловой вересковой дымке — все вверх, вверх — распахни крылья — лети…

Во сне она знала, как это — летать.

…Там надежда — солнцем рассветным,

Там сердца распахнуты ветру,

Сокол кружит в высоком небе,

На равнине звенит вереск…

Файэ-мэи таа айантэ -

Къантэ-мэи тайаа эрто…

Льалль поет тихо — словно стебли трав под ветром…

…Она вошла — нерешительно, словно силой заставляя себя идти. В этот час обычно редки были гости — люди все-таки опят по ночам. В такие минуты он принадлежал только себе. Он мог быть самим собой. И были это страшные часы, потому что это были часы откровенности. Днем — он еще мог надеяться на лучшее, на то, что все будет хорошо, а в тишине ночи беспощадное осознание надвигающейся беды, неотвратимой и жестокой, все сильнее сжимало его сердце. Он совсем не казался величественным сейчас — усталый седой человек. Он сидел, ссутулившись, за низким столом, обхватив голову руками, и не мигая смотрел на белый огонек — маленькую звездочку в хрустальном кубке. Крохотный магический светильник. Тоскливое развлечение. А ночь тянется, тянется без конца… Много ли еще осталось таких ночей… Уже скрылся в тумане нездешних морей горький свет похищенного Сильмарилла. Скоро взойдет он кровавой звездой — знаком войны и мести Врагу…

Тихий-тихий голос сзади:

— Учитель… Можно?

Он вздрогнул, неожиданно выхваченный из бесконечной круговерти своих мыслей:

— А? Кто здесь? Ты? Зачем ты здесь, дитя мое?

Отчаянные, горькие глаза, покрасневшие от слез:

— Ты сейчас так сидел, Учитель… И рукава сползли… Так тяжело стало…

Он внутренне выругал себя. Неужели даже наедине с собой нельзя быть самим собой… Но что с ней такое? На себя непохожа… Всегда такая спокойная, уверенная, а тут… И голос…

— Так с чем ты пришла? — спросил, как мог, мягко.

— Я? Я… так. Учитель, знаешь… — Она попыталась улыбнуться, но губы ее жалко задергались. Она расплакалась — так дети плачут от горькой обиды, нелепо вытирая руками глаза. Он быстро встал и, взяв ее за плечи, слегка подталкивая, подвел к столу.

— Садись. Успокойся, пожалуйста. Вот, выпей. Так что случилось?

— Да нет, я уйду… Как глупо…

Попыталась усмехнуться сквозь слезы.

— Никуда ты не уйдешь. Говори, что случилось? Разве я могу отпустить тебя с твоей бедой — одну?

Ему показалось — она немного успокоилась. Он медленно ходил взад-вперед, глядя куда-то мимо нее. А через мгновение она дрожащим комочком прижалась к его ногам и зашептала, смеясь и плача:

— Учитель, я люблю тебя. Люблю. Вот я и сказала…

Наверное, ничего глупее нельзя было ответить:

— Что же теперь делать…

Таким беспомощным он себя еще никогда не чувствовал. Он поднял ее — осторожно, дрожащими руками.

— Дитя мое… бедная девочка… Что же мне делать с тобой…

Она стояла, закрыв глаза; потом вдруг гордо, почти с вызовом, вскинула голову, губы искривились в горькой улыбке:

— Знаю, ты — для всех, ты не можешь быть — для одного. Но я люблю тебя, и перед всеми готова сказать это. Что мне до того, что ты никогда не сможешь полюбить меня? Я живу во имя твое и за тебя умру, когда придет час. Я знаю, что будет, и прошу тебя лишь об одном: позволь остаться здесь, не отнимай у меня хотя бы этого последнего счастья — умереть за тебя. Ведь большего ты не можешь мне дать. Знаю все, что будешь говорить, все, что подумаешь, — все равно. Я прошу тебя.

И после такого признания он — спрячется? Снова примет этот дар и беспомощно будет стоять, как последний трус?! Ну почему? Может, он тогда бы переменился, может, эта любовь заставила бы его сделать первый шаг навстречу своим братьям… Я не верю в ТАКИХ Валар, как в этой Книге. Они знали, что такое любить. Они поняли бы его и простили — хотя бы ради этой девочки.

Или он — боится измениться?

Почему?!

Она же любит его!

Ей хватило смелости открыться — а что он?

А ему не хватило отваги откровенно объясниться с ней. Неужели так трудно сказать — «я люблю» или «я не люблю», тем более когда она так распахивает перед ним свою душу…

«Нет. Нет! Никто больше не умрет за меня — так. Никогда я не смел заставлять. Теперь так будет… Ты не умрешь. Ты не будешь меня любить. Великая Тьма, у тебя такие же глаза… как же я раньше не понял… ведь просто не позволял себе понять, поверить… Ты — та же? Другая? Не надо, не надо, зачем тебе, это страшная кара…»

— Но почему же — я…

— Потому, что тебе плохо. Тебе больно за всех. Неужели никому не дано взять хоть часть твоей боли? И еще одно… Да, женщины любят за страдания. Но разве ты не знаешь, что ты прекрасен? Прекраснее всех в Арте? А я только женщина…

— Прекрасен… — Он криво усмехнулся. — Посмотри на меня получше.

Она выдержала его взгляд:

— Да. Ты прекрасен.

— Девочка. Уж кому-кому, а мне известно, кто красив, а кто нет. Гортхауэр — во всем лучше меня. Я сам дал ему этот образ. Я знаю. Почему не он?

Она тихо и грустно улыбнулась:

— Я люблю тебя, Мелькор… — И повторила на древнем языке: — Мэллъе-тэ, мэл кори.

…Как сказка. Печальная и прекрасная сказка. Красавица спит в пещере у темного озера среди елей; спит волшебным сном — пока не придет тот, кому суждено будет разбудить ее… Он приходил сюда, подолгу стоял у ее ложа, вглядываясь в лицо спящей, не смея понять, почему оно кажется ему таким мучительно-знакомым, не смея назвать ее по имени…

…Этот человек был предводителем одной из многочисленных шаек изгоев, изверившихся во всех — и в эльфах, и в их западных покровителях; враги всем, кроме самих себя. И все же Враг был первым врагом. Тем более — златокудрому дому Хадора. Наверное, он изрядно насолил оркам — видавшие виды воины Аст Ахэ не помнили, чтобы отбитый у орков человек был искалечен до такой степени. Хуже всего, что орки влили человеку в горло какое-то зелье, не позволявшее впасть в забытье. Первой мыслью было — прикончить его, чтобы не мучился. Но потом решили все-таки попробовать спасти ему жизнь. Сначала везли осторожно, потому что он кричал от боли при малейшем сотрясении. Затем пустились во весь опор, уже не обращая внимания ни на что — иначе не довезли бы.

…Эти большие серые глаза были так похожи на глаза Гортхауэра в тот день, когда он умирал у него на руках… Сразу понял — один он ничего не сможет. Пятеро лучших учеников помогали ему. Это тянулось так долго — бесконечно долго, вечно… Когда наконец закончили, оказалось, что прошло двое суток. Человек спал. Теперь он будет жить…

Долгие дни прошли. Пережитый ужас остался позади — страшным сном; только в золото волос подмешалось изрядно серебра. Он не знал, куда попал, но, поскольку его лечили и обращались с ним хорошо, думал, что это эльфийское поселение, а седой величественный владыка — наверное, какой-нибудь эльфийский правитель. Говорили с ним на его родном языке — неожиданно, но приятно. А черные одежды… Что ж, видно, много горя пережил, потерял близких…

Говорить с ним было хорошо, хотя и странно — кто в такие времена говорит о красоте и мире? Печальный мудрец, жаль его. Такие гибнут в нынешние времена. Смерть забирает самых беззащитных, а они-то, как правило, и есть лучшие. Как странно дрогнуло его лицо, когда человек назвал свое имя — Хурин. Славное имя, и не во всяком знатном роду человеку осмелятся дать его. Может, этот, печальный, знал сына Галдора? Ведь эльфы, говорят, бессмертны…

А чуть позже Хурин мельком увидел руки собеседника. И впервые подозрение проникло в его душу. Вскоре он осмелился спросить у одного из своих лекарей, как имя того, кого здесь называют Учителем…

Удар был страшным. Словно предательство лучшего друга. Он так привязался к этому эльфу… Враг… нет, невозможно. Враг, которого он знал по рассказам, совершенно не походил на того, кого он видел перед собой. И то был не обман, Хурин чувствовал это. Но как же понять все, что о нем говорили? Эта раздвоенность так измучила его, что он начал придумывать самые невероятные объяснения. Пережитой ужас вновь неотвратимо заполнял его душу. Ночь он провел без сна, почти на грани безумия; мысли его путались, и жуткие видения клубились во тьме. Утром его вынули из петли — еще живого, по счастью!..

Наверное, сильно изменились люди с тех пор. Или этого человека орки уж слишком жестоко пытали. Я бы постарался выжить и бежать, чтобы продолжать сражаться. Но ведь столько тысячелетий прошло… И я не могу сказать, что бы сделал я, если бы меня так пытали, да и потом, я очутился бы у Врага, да еще в такую пору, когда поражение эльфов и Эдайн казалось почти полным…

Как бы мне сейчас тоже хотелось вот так, запросто пообщаться с кем-нибудь с ТОЙ стороны… Но ведь не осталось никого. И я не смогу ничего, ничегошеньки проверить, убедиться или разочароваться…

…Вала стоял рядом с человеком и сурово смотрел ему в глаза:

— И зачем же ты сделал это, Хурин? Неужели я дал тебе повод?

Человек отвел взгляд и, смежив веки, откинулся на подушки. Говорить было тяжело и мучительно стыдно.

— Прости. Но сомнения истерзали меня. Я не знаю, чему верить. Не так легко забыть все, чему учили с детства. Я хочу верить тебе — и не могу. Послушай, я говорил с тобой, я не верю, что ты так чудовищно жесток. Я не знаю, зачем ты велел меня лечить. Если для новых мучений, то лучше убей меня. Верю, ты знаешь жалость. Может, я обманываюсь и ваш обычай велит убивать пленных мучительной смертью, но хотя бы ради своего прошлого сжалься надо мной! Ведь ты пришел в Арду из любви к ней, так вспомни же свое прежнее имя! Ведь не всегда ты был таким!

— Верно, — тяжело сказал Вала. — Верно, Хурин. Не всегда. Когда-то я даже умел летать, смеяться и петь. Пока брат мой не сломал моих крыльев, не отнял мою радость, не лишил меня песни. Но имя свое я помнил всегда. Я никогда не менял его и не изменял ему. Странно, что и ты помнишь его смысл. Почему? Почему не Восставший в Мощи Своей?

— Но я же знаю язык эльфов…

— Другие тоже знают, но почему-то не понимают… Благодарю и за это. За то, что поверил в мое милосердие. За то, что поверил мне. Жаль, что твой тезка не был столь понятлив… Когда встанешь на ноги, я отпущу тебя. А пока, — Вала коротко усмехнулся, — ты мой пленник.

Он не сразу покинул Твердыню. Здесь его уже никто не считал врагом, и свободы его никто не стеснял. Странно, но мысль о побеге никогда не приходила ему в голову. А иногда он покидал черный замок в горах и подолгу бродил по лесам. И, должно быть, сама судьба вывела его — сюда…

…Как сказка. Печальная и прекрасная сказка. Красавица спит в пещере у темного озера среди елей; спит волшебным сном — пока не придет тот, кому суждено будет разбудить ее… Он долго смотрел в юное печальное лицо спящей, а потом, не удержавшись, наклонился и поцеловал ее. И это тоже было — сказкой, потому что она открыла глаза и улыбнулась ему. Он не сразу решился задать вопрос:

— Кто ты?..

Шорох-шепот:

— Ахтэнэ…

И все же он не принял ее любви. Испугался. Нет, скорее всего он просто ее не любил. Не умел он любить. И что же сделал с ней? Лишил памяти? Ладно, пусть я не прав — он хотел спасти ее. Но — честно ли это было по отношению к Хурину? Ведь она его не любила. Все это неестественно…

Я вспомнил не столь давнюю историю — о любви Эовин к Арагорну. Но там, по крайней мере, все было честно сказано, да и любила она его, как любит простой ратник великого военачальника. А здесь было другое…

Неисповедимы путь любви…

«…Неужели судьба всегда будет так жестока? Неужели и эти — погибнут? Как же прекрасны они своим счастьем…»

— Долго ты был моим гостем, Хурин. Теперь, когда ты совсем здоров, ты можешь уйти.

— Куда же мне идти теперь? Разве я смогу уйти один? Разве ты позволишь взять с собой это сокровище?

Лицо Валы стало очень серьезным и печальным:

— Напротив. Я хочу, чтобы вы ушли. Вот что. Я отпускаю тебя, но с одним условием. Ты уведешь своих людей отсюда на Восток. И никогда вы не поднимете меча против моих воинов. И — береги ее.

— Я все исполню. Но почему — на Восток?

— Не спрашивай. Так я велю. А завтра пусть у нас будет радость — пир и веселая свадьба. Нечасто здесь такое бывает…

Красивая сказка. И, наверное, не на пустом месте возникла. Все сказки не просто так рождаются. Мой университетский учитель, помню, пытался выискать в них отражение неких природных явлений или древних обычаев. Довольно любопытно, а иногда и убедительно. Но мне больше запомнилась та сказка, которую мне в детстве рассказывала мать. Сказка о Берене и Лютиэн. Потом, уже став старше, я прочел эту повесть так, как она была записана в старину. И поразился разнице. В сказке Лютиэн — дочь короля Зачарованного королевства, имени короля даже не упоминается. Просто король. Она заточена в башне, откуда ее длинные волосы струятся до земли. Сидит она там потому, что отцу ее предсказали, что она выйдет замуж за простого смертного. Ну, Берен-разбойник ее находит, идет к ее отцу, тот дает ему три задания, которые он с помощью ее мудрых советов и волшебных слуг и выполняет. Добывает корону Моргота, убивает Великого Волка и ловит чудовищного черного кота Тевилдо. Потом — счастливая свадьба, на которой Берену дают напиток бессмертия, после чего он не может покидать границ Зачарованного королевства. Я слышал эту сказку несколько раз, и у нее было два конца — в первом случае Берен так и остался в Зачарованном королевстве, а во втором он покинул его пределы и пошел проведать родные места. Оказалось, там уже прошло много столетий и о Берене лишь сказки рассказывают. И тут чары спадают, и Берен рассыпается горсткой праха…

Может, и одна из многочисленных сказок о красавицах, спящих в развалинах дворцов зачарованным сном, тоже пошла от настоящей истории?

Не знаю.

Но мне нравится эта повесть. Тут мало о Свете и Тьме — зато много о простом, о том, чем мы привыкли жить. И это выше самых высоких материй…

ГЛАВА 28

Месяц гваэрон, день 18-й

Грядет день Меттарэ. Хлопот и так невпроворот будет, а тут еще ТО САМОЕ ХАРАДСКОЕ ПОСОЛЬСТВО…

Первое со времен Атанатара Алкарина. Ну, если не считать тех посланцев Харада, с которыми король Элессар подписал мир после Войны Кольца. Но это было, насколько я помню из истории, на границе, в каком-то задрипанном форте. Быстро и по-деловому, что было вполне в духе благословенного государя.

Харадское посольство, о котором все так много говорили, наконец прибыло. Событие, надо сказать, великое, не постесняюсь этого слова. Честно говоря, я и думать не мог десять лет назад, служа в пограничном гарнизоне, что такое вообще может случиться. Мне казалось тогда, что эта пограничная война, похожая на незаживающую язву, будет тянуться вечно. Это стало таким привычным, что представить себе жизнь без этой войны я просто не мог. Однако — вот оно. К нам едет посольство. Переговоры по этому поводу тянулись чуть ли не год, и потому само посольство казалось чем-то вроде сказки, чем-то таким, о чем мечтаешь, но заведомо, знаешь, что никогда такого не будет.

Тайная Стража, естественно, была осведомлена обо всем раньше всех. Еще бы — наши, собственно, и занимались подготовкой сего великого события. Получается, что это в первую очередь заслуга Тайной Стражи. Теперь все прочие дела на время оставлены, стало быть, Борондира мне тоже придется на время оставить наедине с самим собой. Не до того. Мы с головой закопались в донесениях, мы проверяли каждого из посольства — насколько это было возможно. Как я понял, у нас в Хараде была неплохая разведка. Наверное, и у них здесь тоже. Так сказать, обмен любезностями.

Даже немного обидно, что первый шаг навстречу сделал не наш государь. Мне кажется, что мы несколько закоснели. То, что должно было давным-давно уйти, все еще живет в старинных традициях, в отживших понятиях… Нет, не все они плохи, но и не все хороши. И государь Нолдорион, который с юности проявлял недюжинный ум и решительность, вполне мог бы сделать первый шаг. Но — не мне судить дела короля. Как бы то ни было — он дал согласие. Поговаривали, правда, что господин Советник был этим не слишком-то доволен. Зато я — доволен.

А что мы знаем о них, о харадцах?

Да, в общем, не так уж и много. Но и не так мало. А что знают они о нас?

Мы знаем, что мы старые враги. Что они предались злу, служили Саурону, все время с нами воевали и такие гады, что и пробу-то ставить негде.

Полагаю, они примерно так же думают о нас. Хотя вот что любопытно — уже две с лишним сотни лет они живут без помощи своего страшного союзника. И ничего, живут. Стало быть, не во зле живут? Или как? Я не знаком настолько с донесениями нашей разведки, так что могу судить только с обычной точки зрения, ну, может, несколько смягченной моим образованием и некоторым вольномыслием. Я сгораю от любопытства. С харадцами я встречался только на поле боя, если наши жалкие пограничные стычки можно так назвать.

Все вверх дном. Времени нет совсем, спать некогда, все злые, друг на друга орут…

Господин Линхир, естественно, будет присутствовать на торжественном приеме в честь посольства. Я тоже. Не я один, конечно, но господин Линхир берет меня с собой. Весьма польщен. Завтра прием, иду домой отсыпаться, отъедаться, отмываться и наряжаться.

Прием описывать не буду. Терпеть не могу пышных затянутых церемоний с кучей условностей. Хвала Валар, я не был там действующим лицом. Однако и зрителям пришлось солоно. Все эти условности, традиции, от которых не дай Эру отступить… Говорят, во времена Элессара Тэльконтара все было куда проще. Откуда только эти церемонии взялись? Впрочем, я, наверное, устал. Да, устанешь тут, четыре часа на ногах. А государю-то каково! Советник держится в тени, его почти и не видно.

Простой обмен любезностями, даже не переговоры — а сколько церемоний, сколько ненарушимых условностей… Тьфу ты, зачем только господин Линхир взял меня с собой!

Самое приятное и любопытное было потом, вечером, на торжественном ужине в честь гостей. Здесь царила уже более непринужденная обстановка. Господин Линхир намекнул, что неплохо бы этак походить среди гостей, вызвать на разговор, сблизиться… Что же, мне было любопытно. Конечно, страж из меня плохой, и разговорить я вряд ли кого сумею, да и что я буду выведывать? Нет, пускай другие. А почему? У меня есть свои вопросы, и я хочу получить на них ответы. Может, кое-что выясню здесь… Каждому свое дело.

Господин Айанна — старший жрец столичного храма Солнца. Чрезвычайно приятный человек. Он молод, не более тридцати лет. Не слишком высок, но и не коротышка. Приятное смуглое лицо, тонкие черты. Маленькая бородка и усики отнюдь не придают солидности, а делают его, наоборот, щеголеватым и чересчур светским. Я бы никогда не подумал, что он жрец, если бы на его длинных черных волосах не было золотой повязки. Живые черные глаза его светятся умом и лукавством. У него красивые руки, которые постоянно в движении — харадцы вообще склонны жестикулировать при разговоре. Одет он в длинную распашную одежду тяжелого темно-красного шелка, затканную по подолу и рукавам золотыми завитками, изображающими, видимо, языки пламени.

Не помню, с чего начался наш разговор. Похоже, мы оказались напротив друг друга за столом и, через некоторое время почувствовав друг к другу расположение — после отличного красного вина, — разговорились. Он прекрасно говорит на всеобщем и очень прилично на синдарине, хотя и с характерным акцентом.

— У вас прекрасное вино, надо заметить, — говорит он. — Я привык к менее терпким, но это мне очень по вкусу.

— Насколько я знаю, — это уже я говорю, — ваш край славится скорее белыми винами, а красные более сладки?

— Вы неплохо осведомлены, по крайней мере в этом, — улыбается он, а я думаю — уж не понял ли он, где я служу? — Если желаете, я бы с удовольствием угостил вас вином, которое делают у меня на родине, в королевском домене.

И все в таком духе. Потом мы перешли на стихи, в которых воспевается вино, — надо сказать, в Хараде, то есть в Ханатте, этому посвящено уж очень много стихов. Господин Айанна называет имена поэтов, декламирует какие-то отрывки, я понимаю в меру своих способностей и знания языка — читаю-то я свободно, вести обычный разговор могу, хотя давно уж не приходилось, но вот уж о поэзии и высоких материях — трудновато. Затем мы просто переходим на рассуждения по поводу особенностей стихосложения у эльфов и людей, находим много общего в харадской поэзии и в синдарской, и я вдруг понимаю, что этот харадец многое знает об эльфах. Я немного трезвею.

— Так вы знаете об эльфах? — удивляюсь я.

— Конечно, — удивляется в ответ он. — Почему бы и нет? Мои предки называли их белыми демонами, но я-то не мой предок. Я знаю куда больше. И хотя эльфы, сами понимаете, никогда не были нам друзьями, мне они любопытны. Я мало о них знаю. Кстати, говорят, что они еще есть на земле?

— Говорят, — соглашаюсь я. — Хотя я сам не видел.

Он вздыхает. Улыбается.

— Я не смею утруждать вас своими просьбами, но если бы у вас нашлась возможность…

— Отчего бы и нет?

Нет, господин Айанна вправду необычайно милый человек. Я ловлю себя на том, что испытываю к нему необыкновенное доверие. Мне это кажется несколько неестественным. И я начинаю приходить в себя. Точно так же непонятный восторг овладевал мной тогда, при разговоре с Советником… Нет, здесь другое. Это не обволакивает, не подавляет. Это похоже на то, как будто тебе протягивают руку. Хочешь — прими, хочешь — нет. А с Советником это было сродни насилию, если так можно сказать.

Однако этот Айанна, оказывается, куда как непрост…

Я уверен, что он не просто жрец и не просто священнослужитель посольства. Я уверен и в том, что он догадывается о том, кто я. Что ж, игра так игра. Посмотрим. Пока я буду изображать по мере возможности человека, мало осведомленного в делах Ханатты…

Мы встретились снова, уже в более спокойной обстановке. Я принял его приглашение и посетил его в посольских апартаментах. Молодой жрец был весь любопытство. Я тоже. Мы вкусили то самое вино, о котором он мне тогда говорил, и я нашел его превосходным. Айанна довольно рассмеялся — «ну, хоть в чем-то вы признали наше первенство». Разговор, естественно, перешел на взаимоотношения наших государств, которые дружескими назвать можно было с трудом. И тут господин Айанна выдал мне краткий экскурс в историю Ханатты, причем с такой точки зрения, что я опешил.

— На самом деле, мы должны быть благодарны Нуменору.

— Да-а?

— Конечно. Подумайте, ведь именно приход ваших людей дал толчок к объединению Ханатты. Вы, наверное, знаете о том, что начало Ханатте дали десять племен, занявшие обширные земли от степей до моря. Десять царьков, десять законов, раздоры, постоянная борьба за титул Верховного вождя, многобожие. Потом приходите вы. И куда деваться — приходится объединяться. Эрхеллен Объединитель был современником вашего Тар-Алдариона. Он сколотил Ханатту воедино огнем и мечом, спаял такой кровью, что ваши позднейшие подвиги на нашей земле в сравнение не идут. Им и до сих пор кое-где детей пугают. Но появился огромный королевский домен и приморские земли. А остальные мелкие царьки были вынуждены подчиниться. Так-то. Потом, правда, всего хватало — и драк за престол, и войн под знаменами различных богов, пока Керниэн Великий не ввел окончательно единого культа Солнца.

— Которому приносили кровавые жертвы.

— Не совсем так. Жертвы приносили только в храме Гневного Солнца, причем требовалось добровольное согласие. И еще Золотому Ахуму, идолу Солнца-воителя, но его уничтожил еще Эрхеллен. Вот и все.

— Простите, но я знаю, что у вас увлекались некромантией…

— Мне кажется, что увлечение гондорских королей продлением собственной жизни было ничуть не краше.

Уел. Ничего не скажешь, уел.

— Но у вас же это продолжается!

— У нас это считается суеверием и предрассудками. А у вас это вообще в моду входит.

Я хмыкнул. Он ведь прав.

— Ладно. А чем еще вам так помог Нуменор?

— О, много чем. Мы переняли ваши способы ведения войны, к примеру. Настоящий флот у нас строили нуменорцы из Уммар-ан-атта, который вы зовете Умбаром. Многие нуменорцы служили нашим королям.

— Черные нуменорцы.

— Цвет значения не имеет, — усмехнулся он. — Как бы то ни было, ваш государь Элессар был весьма мудр — он не пошел на нас войной после того страшного извержения в Мордоре, он заключил с нами мир, как с равными. И за эти две сотни лет — без мордорского союзника — мы сами, самостоятельно, стали сильной державой. И все благодаря вам.

Он мягко улыбается. Ничего себе…

— Любопытно, — начинаю я, — а какими, собственно, вы нас представляете? Что вы знаете о нас?

— Мне кажется, что это будет уж слишком долгий разговор.

— А вы вкратце.

— Хорошо, попробую. — Он смотрит на меня, словно собирается описывать мою внешность либо гадать по руке. — Мне кажется, что мы знаем о вас несколько больше, чем вы о нас. Так уж получилось, что вы приходили к нам как завоеватели, мало интересуясь тем, каковы мы. Интересоваться нами вы начали уже позже, во времена Аргора.

— Кто это?

Он удивленно уставился на меня, затем кивнул.

— Да, конечно. Я знал, что многое погибло вместе с Нуменором, но не знал, что настолько много.

— Что именно?

— Неважно. Я хотел сказать, что мы очень много сталкивались с черными нуменорцами. Я не сказал бы, что они однозначно были нам друзьями и относились к нам как к равным. Но они были союзниками. И остались таковыми. От них мы узнали очень многое о вашей истории, обычаях, о языках Севера — в частности, синдарин мы знаем тоже от них.

— А они что, говорили на синдарине? Мы считаем, что они отвернулись от пути Верных и отказались от всего эльфийского.

Он улыбнулся.

— Может, во времена ваших государей-отступников в самом Нуменоре и могли себе позволить такое. Здесь же была постоянная война, нужно было выжить. Здесь было не до языков, веры и прочего. Мне кажется, что черные нуменорцы вообще ни в кого не верили. И наплевать им было, на каком языке позволяет говорить государь, а на каком нет. По крайней мере, те, кои именуют себя черными нуменорцами сейчас, на мой взгляд, не верят ни во что, а потому им все равно, на каком языке вы с ним говорите. Кстати, у них до сих пор в ходу адунаик. Правда, уже давно не тот, что в Нуменоре. Сильно изменился.

Все это мне было, в общем-то, известно. Но я тем не менее сделал удивленный вид. Не знаю, удалось ли мне его этим обмануть…

— Наверное, тяжело жить, когда не во что верить.

— Не знаю, — ответил он. — Я привык к своей вере, хотя мне кажется, что в душе у каждого свой бог. Наверное, и у наших нуменорцев тоже где-то в самом закоулке души спрятана ото всех остальных своя вера. Я бы так сказал — их неверие и есть их официальная вера… Но вернемся к нашему разговору. Ведь были времена, когда наш Север был под вашей властью и сыновья тамошних князей жили в Гондоре заложниками. Выходит, мы еще и так приобщались к вашему порядку жизни. Знаете, у нас есть несколько повестей о поездках ко двору Атанатара Алкарина. Очень любопытные сведения, знаете ли.

Я слушал его, и мне становилось как-то обидно. Айанна, жрец, служитель нечестивой веры, столько знает о нас, а я, книгочей, о Хараде ничего толком и не знаю… Наверное, эта обида и заговорила во мне, когда я чуть ли не намеренно попытался оскорбить его.

— И все же вы вряд ли что могли бы сделать против нас, не продайся вы Саурону. Кстати, кто он для вас? Что он для вас сделал? И какую цену он взял с вас?

Как ни странно, он не обиделся. Хотя и посерьезнел.

— Это все не так просто. Я знаю, что вы считаете эльфов — белых демонов — своими учителями. Они научили вас многим ремеслам и искусствам, и не только этому. Ваша вера идет от них. Но вы для них были избранными племенами. Так уж получилось, что мы с ними либо не встречались, либо встречались уже тогда, когда между нами и ними не могло быть приязни. Так вышло. И я не скажу дурного о том, кто научил нас тому же. Ведь когда ваши корабли пристали к нашим берегам, мы уже умели и железо обрабатывать, и землю пахать. У нас уже были города, и мы строили каменные крепости. Кстати, не знаю, сохранились ли у вас столь древние предания, но в Ханатте есть несколько древнейших поэм, где рассказывается еще о тех временах, когда люди бились бронзовым оружием.

— У нас нет, — с сожалениям покачал головой я. Похоже, их история уходит куда глубже, чем я думал. И помнят они больше, чем мы… Впрочем, семь с половиной тысяч лет известной нам истории тоже чего-то значат. Просто нам повезло — мы сменили бронзу на железо куда раньше.

— Я могу прислать вам хорошие списки, если пожелаете, — сказал он. Я, конечно, пожелал. А кто бы отказался? — Ну, вернемся к предмету нашего разговора… Я знаю, как вы относитесь к Саурианне. И почему считаете нас предавшимися злу. Но вот что я вам скажу. Представьте — вашу страну вот-вот завоюют. И вам нет дела до того, с какими благими намерениями пришли сюда завоеватели. Вам нет дела до правоты их богов и неправоты ваших. Сейчас не боги воюют — люди. И если вы ради спасения своей страны продадите душу кому бы то ни было, как принц Денна, разве вы не совершите благого поступка? Или как?

— Все дело в цене, которую вашей стране придется платить потом.

— Э, нет, я вас спрашиваю безотносительно.

Я помолчал.

— Наверное, это благой поступок.

— Вот то-то и оно. Как я могу говорить о Саурианне, что он есть зло, если он учил нас, как эльфы — вас, если он помогал нам в годину бедствий? Я ведь тоже могу сказать, что эльфы были не бескорыстны с вами.

— Вот тут я с вами не соглашусь. Я знаю, что это не так.

— Но ведь я точно так же могу ответить вам. Судя по вашей истории, эльфы во многом использовали вас. Вы сражались за них. То есть они достигали своей цели вашими руками. Вспомните хотя бы первую Войну Кольца — у вас это, кажется, так называется?

— Я не считаю дурным прийти на помощь союзнику.

— Так почему же вы считаете дурным помощь Саурианны нам?

Мы стояли на опасной грани. Похоже, Айанна понял это не хуже меня. Он поднял руку ладонью вверх.

— Мир. Меня не волнуют древние распри богов. Мы люди, и сейчас наше время. Я живу так, как я живу, и верю в то, во что верю. То же и с вами. Главное, чтобы мы не причиняли зла друг другу. Думаю, люди способны друг друга понять. Особенно когда боги не мешают.

Я согласно кивнул.

— А чтобы закончить наш разговор насчет Саурианны, я скажу, что он был очень мудр. Он не запрашивал цены, которую мы не могли бы заплатить. Да, наши войска пришли ему на помощь, когда он призвал. И он помогал нам. Но, — Айанна поднял палец, — мы никогда не полагались только на него. Иначе мы могли просто сидеть, сложив руки и оставив ему битвы. Нет. Мы сами делали, что могли. И именно потому мы выжили тогда, когда он ушел от нас. Что бы вы ни говорили о нем — он принес нам благо, и мы будем его почитать и возносить ему благодарственные моления. Это наша история. Мы можем ненавидеть эльфов, но разве это заставит вас не почитать их?

— Получается, вам принес благо и Саурон, и мы? Да?

— Получается, так, — рассмеялся жрец.

— Хорошо. Но все же я тогда не понимаю, в чем суть вашей веры.

— Ну, в чем. У нас много богов, главное божество — Солнце, коему мы и поклоняемся. Но я думаю, — лукаво прищурился он, — что все это лики одного божества. Знаете, мудрые люди у нас считают, что божество является людям в том виде, в котором они способны понять его. А так он един. По этому поводу у нас в Керанане такие битвы идут, — рассмеялся он. — Так что вера, в сущности, заключается в одном — твори добро во имя своего божества. Но это мое личное мнение. Я — добропорядочный служитель керананского храма Солнца Айанна антар, — хмыкнул он. — И священник нашего посольства. Не желаете еще вина?

Он позвонил в маленький медный гонг, и молчаливый слуга, мгновенно появившийся словно из-под земли, принес нам вина и замечательных фруктов, вываренных в меду.

— Наше лакомство. Угощайтесь.

Он налил вина в тонкие стеклянные чаши и некоторое время сидел, подняв свою чашу к свече и любуясь глубоким рубиновым цветом. А затем произнес несколько звучных строк короткого стихотворения. И я чуть не уронил свою чашу. Он говорил на ах'энн. Наверное, выражение моего лица испугало его. Он поставил свою чашу и с тревогой спросил:

— Что с вами? Я что-то не так сделал? Простите, я не слишком искушен в ваших обычаях…

— Нет. Повторите, пожалуйста, что вы сказали?

Он недоуменно воззрился на меня и повторил.

— Этот язык. Что это?

Он пожал плечами.

— Один из трех священных языков. Самый древний. На нем написаны древнейшие гимны Солнцу. Сейчас на нем читают, пишут и говорят только очень образованные люди. В основном жрецы.

Я спросил, какие есть еще священные языки. Из его объяснений я понял, что их три. Первый — жреческий из рукописи, на основе ах'энн, появился из слияния оного с древне-харадским. Этот мне знаком, на нем написаны хроники и священные тексты, язык богослужения. Второй — ах'энн, тайный язык высшего жречества. Третий — древнехарадский, язык учености и древней поэзии некоторых жанров. Когда-то это был язык светской науки, а в нынешние времена пишут просто на современном литературном. Текстов на нем я не встречал, хотя, если придется, — наверное, разберу. А вот ах'энн…

— Откуда он у вас взялся? — Мне было страшно слышать свой голос. От волнения я мгновенно осип. Но господин Айанна был достаточно вежлив, чтобы не обращать на это внимания. Конечно, я помнил ту рукопись на харадском жреческом из Книги, но чтобы в Ханатте сохранился ах'энн, я просто не ожидал. Я надеялся найти слабые следы — но чтобы такое… Я еще не знал, что сейчас услышу гораздо больше и что это станет для меня потрясением и открытием.

— Я могу лишь изложить вам содержание очень древней эпической песни об Обретении Земель. События относятся где-то… по вашему исчислению — к двухсотым годам Второй Эпохи. Тогда наши предки, десять племен, окончательно осели в Ханатте. Я считаю, что это прежде всего легенда, сочиненная ради восхваления правящей династии. Если учесть, что записана песнь где-то в правление Эрхеллена…

— Пожалуйста, ближе к сути. Извините.

Он пожал плечами и улыбнулся. Наверное, по мнению утонченного харадца, я вел себя как неотесанный варвар.

— Пожалуйста. Песнь говорит, что один из наших десяти вождей — естественно, самый-самый — снискал благосклонность некоей бессмертной богини, которая стала его женой. Именно ее советы помогли ему стать верховным вождем и привести свой народ к Копейному Холму. Это старинное название Керанана. Там он основал свое поселение, оттуда и пошла наша земля, власть и законы. Считается, что эта богиня дала нам письменность и принесла с собой язык богов, Ахтэ Норэн. Собственно, вот это тот самый язык и есть. Так что наши короли — божественной крови. Считалось, что богиня Айори — дочь Солнца. От нее у наших королей золотая прядка надо лбом.

— У вас сохранились рукописи на этом языке? Исторические записи?

Похоже, он испугался моей напористости. Я вовремя успел взять себя в руки, а не то принялся бы его допрашивать, как Борондира.

— Имеются, — сухо ответил он.

— А вот такой знак вам не встречался ли? — с внутренней дрожью спросил я, выведя пальцем на серебряном подносе руну Эрт.

Он изумленно воззрился на меня.

— Откуда вам известен знак богини?

Я помотал головой.

— Я не могу вам сейчас ответить. Одно скажу — если когда-нибудь судьба занесет меня в Ханатту, я прежде всего приду к вам со всеми моими вопросами и ответами.

— Пожалуй, и у меня будет к вам немало вопросов. — Он без улыбки, очень серьезно смотрел на меня.

— Надеюсь, у нас будет тогда время для разговоров… Как вы сказали? Ее звали — Айори?

— Да…

— А не Аллуа?

Он чуть не поперхнулся. Долго кашлял.

— Это… тайное… имя… богини, — почему-то шепотом произнес он.

А я сидел, не в силах ничего сказать. Предо мной начала приоткрываться одна из тайн. Аллуа. Айори. Одна из Девяти тех несчастных детей, избранных для неведомой цели… Ее путь привел ее в земли юга. Может, я смогу найти ответ у наших бывших врагов? Что за цель? Где остальные? И вообще, что все это значит? Я с ума сойду…

Мы еще некоторое время разговаривали. Я спрашивал о Мордоре, о том, что они думают об этой земле сейчас. Он ответил, что сейчас там почти никто не бывает. Эта земля опустела, божество покинуло ее. Только призраки временами являются над развалинами. А он во время своего послушничества, конечно же, посетил этот край. Видел странные сны, о которых он не стал мне рассказывать. Но, по его убеждению, Мордор не покинут. Там что-то есть, но что — он не стал мне рассказывать. Или просто не мог объяснить.

ГЛАВА 29

Месяц гваэрон, день 24-й

Не сплю уже несколько ночей. Ем как попало и что попало. До Книги руки не доходят, Борондира не видел уже давно. Устал страшно. Время поджимает, надо все скорее закончить, чтобы быть готовым к любым переменам…

После той встречи мы с господином Айанной как-то сразу сблизились. Это было что-то вроде молчаливого уговора не вести нечестной игры. Мы больше не говорили о делах государств, посвятив наши беседы лишь тому, что нас сближало как двух исследователей. Мы были схожи нашим стремлением познать суть сущего. И теперь каждый из нас был для другого источником тайн и разгадок этих самых тайн. Мы были нужны друг другу. Но судьба отмерила нам всего три дня, и это было горестно. Харадцы должны были почтить своим присутствием Кормалленское поле в день Меттарэ. Точнее, их попросили, и они изъявили вежливое согласие. А меня ждали мои дела. Но я еще раз посетил господина Айанну, и цели мои были корыстными — я хотел добиться у него протекции на случай, ежели мне доведется побывать в Ханатте. Я хотел, чтобы меня допустили к архивам. Ко всем, к которым только сочтут возможным допустить чужеземца. Я сам просил принять меня, и он, конечно, не отказал. Странно, как мы успели сблизиться! Наверное, это потому, что мы были интересны друг другу. Кто знает, если бы нам судьба отвела больше времени, мы, может, просто выжали бы друг из друга все, что только возможно, и расстались бы на этом добрыми приятелями, не более того? Или, напротив, сблизились бы еще больше?

Господин Айанна поразил меня своим встревоженным и расстроенным видом. Я неплохо разбираюсь в людях и потому понял — он скрывает страх. Он кого-то или чего-то боится. Он пытался быть вежливым хозяином, но это плохо ему удавалось. И я не выдержал. Мне неловко было донимать человека своими просьбами, когда его мысли где-то еще и когда его что-то тяготит. Я спросил его напрямую:

— У вас неприятности? Я могу чем-нибудь помочь?

Он неопределенно покачал головой.

— Не знаю, у кого больше неприятностей, господин Галдор, у меня или у вас.

— В чем дело? — подобрался я.

— Дело в том, — он в упор посмотрел на меня, — что мне довелось разговаривать с первым Советником вашего короля. Вы можете считать это дерзостью, можете считать, что я нарушаю правила посольства, но я не могу не сказать вам. В нем есть что-то нехорошее.

— Он дурной человек, то есть?

Он посмотрел на меня еще пристальнее.

— Господин Галдор! Прежде чем я вам об этом скажу, я должен объяснить вам кое-что. Именно вам. Сядьте.

Я, естественно, сел.

— Вы понравились мне. Вы славный человек, и мне хотелось бы продолжить наши ученые беседы. Наверное, то, что я сейчас скажу, несколько повредит интересам моего государства. Но вы, думаю, и сами догадались, что я не просто жрец. Я тоже догадываюсь о том, где вы служите. Так что здесь нам играть друг против друга бесполезно. Сейчас речь пойдет даже не о наших государствах. Здесь нечто большее и более страшное. Я понимаю — я ханаттанна, из страны, которая слишком долго была вам врагом. Но поверьте мне, я готов поклясться чем угодно — я говорю вам правду. Ничего дурного в целях нашего посольства нет. Мое присутствие здесь — лишняя предосторожность. Дело в том, господин Галдор, что я маг. Другого слова на вашем языке я не могу подобрать. Я знаю, что у вас магия… как бы это сказать… неприлична, что ли… Это считается чем-то дурным…

— Я понял. Продолжайте. — У меня холодок полз по спине. Почему-то мне стало страшно.

— Ну вот. Я здесь на всякий случай. Чтобы, если вдруг против посольства кто-нибудь будет действовать именно магически, я мог бы это почувствовать и, по возможности, пресечь эти попытки. Я королевского рода — у меня есть врожденные способности, вроде тех, что есть у ваших королей. Я жрец, я прошел соответствующее обучение.

— Я почувствовал, — сказал я. — Вы пытались внушить мне доверие.

Он смущенно улыбнулся.

— Я не хотел ничего дурного. Просто мне хотелось разговорить вас. Но я вас ни к чему не подталкивал.

— Я понял.

— Вы другого не поняли, господин Галдор. У вас у самого есть способности. Вы чувствуете… даже не могу точно подобрать слова. Наверное, придется объяснять долгими словами… Так у вас говорят?

Я кивнул. У меня язык присох к гортани, а сердце колотилось где-то в горле.

— Среди людей Запада много одаренных, куда больше, чем среди других народов, — это кровь, это ваше наследие. Удивительно, но, даже не зная магии, ваши одаренные могут управляться со своими способностями… А у вас, господин Галдор, прирожденное чутье на истинные намерения человека. При вас трудно лгать. Похоже, кто-то все-таки обучал вас, хотя и очень… как бы сказать… неумело, что ли. Если бы вы прошли обучение у нас… Но это уже вам решать. Словом, вы чувствуете людей. Я тоже немного этому обучен. Но у меня более ограниченные в этом смысле способности, просто школа лучше.

Мысли с бешеной скоростью неслись в голове. Чутье. То самое чутье, которым так славился господин Линхир. То чутье, которое он выработал у меня… Вот почему я попал к нему. Он не просто так меня выбрал. Не просто так… И он ли один? Я слепой дурак. Я должен спросить его… Или он сам мне скажет, когда придет время?

Стало быть, то странное ощущение надвигающейся беды — не бред? Не мой вымысел? И та необъяснимая неприязнь к Советнику… Единый, а сам-то Советник почему обратил внимание на такую мелкую сошку, как я? Или ему тоже такие нужны? Зачем? Кто он, назгул его задери? Что за ним стоит?

Господин Айанна молча смотрел на меня. Ждал, пока я снова буду готов его слушать. Я очнулся от размышлений. Он сел, придвинул кресло поближе ко мне. Заговорил негромко, как будто кто-то мог нас подслушать.

— Мне вчера довелось побеседовать с первым Советником вашего государя. Я думаю, для вас не тайна, что наш визит — чисто знак вежливости, за которым, надеюсь, последуют другие посольства, и камнем преткновения, как всегда, будет Умбар. Но не мне сейчас обсуждать этот вопрос. Это дело будущего — если оно будет. Дело в другом. Он маг, господин Галдор. И очень сильный маг. Он почувствовал меня и попытался проникнуть в мои мысли, попытался овладеть моей волей. Я не ожидал такого наглого, такого бесцеремонного вторжения, это же нарушение всех правил, всех ограничений! Но для него их не существует. Он идет к какой-то своей цели и не считается ни с чем. Я еле выстоял.

— Он пытался и со мной, — сказал я. — Но мне хватило силы воли.

Айанна кивнул.

— Он уже заметил вас, если так. И теперь вы либо пойдете с ним, либо он постарается вас устранить.

Я молчал.

— Я почувствовал в нем зло, господин Галдор. Можете верить мне, можете не верить — но это зло. Я жрец. Я умею видеть.

Он опустил голову и стиснул виски руками. Я сидел молча. Наконец он медленно встал, поднял руки. Лицо его было бледно, глаза пылали, от него исходила такая сила, что у меня перехватило дыхание. Он не пытался что-то внушить мне, он был сейчас сам в себе.

— Горе тебе, Королевство, — почти шепотом заговорил он на своем звучном гортанном языке. — Горе тебе, Ханатта, горе тебе, Мир Живых, ибо вижу зло грядущее, зло, вьющее гнезда в душах, мрак непроглядный! Ополчись же сердцем, видящий и могущий, ибо настал час противоборства. Ополчись же духом и ступай стезей своей, и да будет она пряма, и да не свернешь ты с нее. Узри же врага — и одолей его в себе, тогда победишь; ибо станешь факелом для заблудших во мраке непроглядном…

Я слушал его — и мне хотелось плакать. Я видел перед собой немолодого щеголеватого жреца. Я видел пророка, провидца и предсказателя. Наверное, верующие в его божество с таким же восторгом внимают его проповедям и откровениям в храме. Это было непривычно и чуждо мне — но я не видел в этом зла. Если то, что он считает злом, зло и для меня, то не все ли равно, каким оружием будем мы сражаться? Как говорил наш сотник, каждый дерется, как может и чем может, если уж совсем припекло.

Он не сел — просто рухнул в кресло. Дышал он тяжело, глаза его закрывались. Я поспешил налить ему вина, но он с трудом мог поднять руку, так что я почти влил его ему в рот. Я сидел с ним, пока он не пришел в себя окончательно. Он не помнил, о чем говорил. И я понял — он провидец. Таков был его дар.

Я понимал, что нам сейчас опасно быть вместе. За ним могли уже следить. Потому я поспешил как можно скорее расстаться с ним. Он понимал меня.

— Я завтра же покидаю Королевство, — сказал он. — Я боюсь.

Когда мы прощались, он открыл маленький ларчик, стоявший у него на столе, и достал оттуда продолговатую тонкую к золотую пластинку с отверстием, чтобы ее можно было вешать на шнур. На ней тонкой затейливой харадской вязью было что-то написано, но я не стал тогда читать.

— Если вам будет грозить здесь беда, — сказал он, — и вам придется скрываться или вы просто захотите посетить наши края, то этот знак поможет вам добраться до меня. Показывайте его в любом гарнизоне, в любом монастыре, любому чиновнику. Айанна, старший жрец из керананского храма и родич государя, кое-что да значит в моей стране. Как только вы вступите на землю Ханатты, вы — мой гость и находитесь под моим личным покровительством. До встречи, господин Галдор. И да хранит вас Солнце.

Последнюю фразу он произнес по-харадски.

— Най Анар калува тиэльянна[1], — ответил я и поклонился.

И снова — тетрадь сшитых вместе листов. Они другие. Простой пергамент, даже не лучшей выделки. Только первый лист — другой. Белый. Последний, наверное, из тех, что были у летописца, из старого запаса. И именно на нем начертил он черной тушью:

ЭНО, ЭЛХЭНЭЙ-ЛЭ — ПАМЯТЬ — ПОЛЫННЫЙ ЦВЕТ

И рисунок — ковыль на ветру в степи, и кривой меч луны в рваных облаках, а облака — лица, лица, лица…

Я не успел прочесть ни строки. Вошел один из наших стражников и, почтительно поклонившись, протянул мне свернутый запечатанный пергамент. Я кивнул, раздраженный тем, что меня прервали. Стражник вышел. Я сломал печать и развернул пергамент.

«Господину Галдору, главе Тайной Стражи.

Вам надлежит сегодня в час вечернего приема прибыть на личную аудиенцию к господину первому Советнику Его Величества в зал малых приемов с докладом о состоянии дел.

Секретарь Канцелярии первого Советника».

Меня?!

Шуточки, что ли? Найду этого шутничка и…

Но печать-то, печать…

Та-а-ак… Вот оно и пришло. Стало быть, господин Линхир уже отправлен на покой… А он знает? Ах ты… Ну я и дурак. Ну и дурак! Растяпа! Я быстро переворошил бумаги на столе — вот оно. Письмо от Линхира, мне же еще вчера вечером принесли, а я так и не удосужился его просмотреть…

«Мальчик мой, я почел за благо просить у государя позволения удалиться на покой по причине ран и преклонных лет. Теперь думай сам. Вспомни, что я говорил тебе о выборе порядочного человека. Не ошибись. Удачи тебе. Надеюсь, судьба еще позволит нам встретиться. Да хранят тебя Валар.

Линхир, твой старый глупый наставник».

И его отставку приняли… Причем, видимо, весьма охотно… Я могу это понять. Но почему — я? Я всего лишь обычный служака. Я даже не допросчик. Я очень мало знаю о том, как вести работу в нашем ведомстве, я не умею быть начальником, я тут вообще один, у меня даже своих людей нет! Трое моих не в счет — это всего лишь хорошие знакомые, которые по моей просьбе кое-что для меня узнают, даже не зная зачем. Я для них — всего лишь один из архивариусов дворцовых служб… Который, однако, имел своего человека, занимавшегося выяснением прошлого господина Советника. И этого человека зарезали…

М-да. Кто же откажется от ТАКОГО поста! Я, естественно, должен сразу же ухватиться за эту возможность и вцепиться в нее зубами. И буду я предан тому, кто меня так облагодетельствовал, а он будет держать меня на поводке.

Прекрасно…

Меня просто-напросто покупают.

Можно даже возгордиться. Мелочь возносят к вершинам власти. Да нет, я знаю себе цену. Я не дурак. Я предан Королевству. Но я — один, без поддержки. Пусть меня и уважают, но я все же чужой. Теперь же меня еще сильнее будут сторониться. Я был человеком Линхира. Теперь чьим человеком я буду?

Что ж, играть так играть. Посмотрим, чьи уши торчат за всем этим…

Но почему все делается так исподтишка? Никто в Тайной Страже еще ничего не знает… Иначе я давно бы уже ощутил неприязнь и косые взгляды своих товарищей по службе… Что тут за паутина плетется? Почему?

Я был во дворце к сроку. В зале Малых приемов было прохладно. Советник — высокий, красивый, седовласый и седобородый — отослал секретаря плавным покровительственным движением руки и пригласил меня сесть. Я сел. Он улыбнулся, хлопнул в ладоши — молча возник слуга.

— Друг мой, принесите нам вина и немного печенья. Если вы не против, — обратился он ко мне.

Я не был против.

Он умеет располагать к себе людей. Еще даже не подали вино — а я уже чувствовал себя совершенно свободно. И чего там говорят об этом человеке? Он просто добрый, милый, чуткий собеседник, и я доверяю ему… Нет, постойте, я же еще и не говорил с ним?

— Я вызвал вас, друг мой, — тут же начал он, не давая мне задуматься, словно читал мои мысли, — чтобы извиниться за свои не слишком деликатные действия. Я не предупредил вас о том, что господин Линхир изволил нас покинуть и что по моей просьбе государь милостиво согласился утвердить вас в должности преемника Главы Тайной Стражи. Я не спросил вашего согласия, простите, но я был уверен в вашей верности престолу и Королевству. — Он обернулся, взял со стола свиток. — Вот ваш послужной список. Очень достойная служба, очень. Вас не зря называют человеком порядочным и надежным. Поскольку я теперь по милости государя являюсь первым Советником и вхожу в Совет наряду с князем Итилиэнским и князем Дол-Амрота, нам часто придется встречаться и работать вместе. Вот я и решил с вами лично познакомиться…

Он говорил, и говорил вроде бы ни о чем. Речь его была ровной, плавной, а голос — приятным и чарующим. Сначала я вслушивался в его слова, потом… Я не помню, что произошло потом, но то восхищение, та теплота, что вдруг затопила все мое существо, была самым великолепным чувством на свете. Я верил ему беспрекословно. Кощунственно было даже думать о том, чтобы не подчиниться, не поверить этому человеку. Высшим счастьем было служить ему, выполнять все его приказы — и умереть ради него. Мне казалось, что он — светится. И лишь где-то на самом дне сознания шевелилось неприятное чувство опасности, постепенно угасая…

— …последнее время?

— Что? — очнулся я.

Он ласково улыбнулся мне. Морщинки лучиками разбежались из уголков его темных теплых глаз.

— Я спросил вас, как продвигается ваше расследование?

Опасность неприятно резанула внутри, как разбитое стекло, мгновенно вырвав меня из обволакивающей теплоты. Я сумел — по крайней мере, внешне — сохранить невинный разомлелый вид.

— По какому именно делу, господин Советник? Я веду сейчас четыре дела.

— Я имею в виду то, связанное с документами конца Первой Эпохи на неизвестном языке.

Вот как. Ну понятно, откуда все пошло. Этот клятый копиист, мошенник, что векселя подделывал. Удивительный талант у него — любую рукопись может скопировать так, что не отличишь. Я попросил его скопировать как можно точнее для меня Круг Девяти Рун, тот, что был в рукописи о Девяти… Интересно, сколько ему заплатили? Или сам сдался? Как бы то ни было, он не знает всей правды. Этот ворюга видел только те листы, которые я ему давал… Но в них были дырочки — я расшил Книгу, чтобы сделать с тех листов список… Ну ладно.

— Ах это? Да пока не очень. Мы еще не выяснили, откуда могли быть похищены эти листы.

— Вы считаете — похищены?

— Да, конечно. Продажа ворованных старинных документов богатым любителям — это же сплошь и рядом. Иногда даже подобные любители заказывают, что именно нужно найти и украсть. Побывают у приятеля, увидят его собрание. Загорится такой гость получить какую-нибудь редкую рукопись — а приятель не продает. Остается только вора нанять. Может, здесь как раз заказанная рукопись или украденная наугад, для продажи. Но пока никто не заявлял о краже.

— А… вор?

— Увы. Ищем. Мы взяли эти рукописи во время облавы, но хозяин дома скрылся. И неизвестно, где он. Жив ли вообще. Но мы ищем.

— Мне казалось, хозяин дома был все же… задержан?

— Нет. Был задержан его жилец, который ничего не знает. Я собирался уже отпускать его…

— Пока повремените. Насколько мне известно, этот человек был связан с небезызвестным Топырем?

«Много же ты знаешь».

— Возможно, но Топырь не в моем ведении. Вы же знаете, я не допрашиваю.

— О да. Но все же повремените. Государь, увы, не позволил мне остаться во время празднеств в городе, но, надеюсь, до моего возвращения вы сможете еще некоторое время потерпеть его присутствие?

Он впился в мои глаза своими — черными, горячими, бездонными — и… пустыми. И я снова начал падать, падать, падать… Я был слаб. Мне было хорошо, я не хотел'сопротивляться… Потом прозвучал вопрос. И я понял, что нельзя не ответить, просто нельзя представить, что можно не ответить, я хочу ответить…

Острый осколок в ладони. Боль. Я недоуменно посмотрел на руку. Пусто. Но наваждение исчезло.

— Я все сделаю, как вы прикажете, господин Советник! — испуганно и растерянно, как нашкодивший мальчишка, проговорил я. Я и вправду был испуган.

— Хорошо, хорошо, — улыбаясь, похлопал он меня по руке. — Успокойтесь. Вы только что получили повышение, а с ним и новые обязанности. Понятна ваша растерянность. Я прошу вас составить полную опись документов, которые сейчас есть у вас в распоряжении, а также список содержащихся в вашем тюремном замке заключенных с указанием, кто и по какому делу задержан. И — помните о моей просьбе.

— Б-благодарю, господин Советник, — промямлил я, изображая полную преданность. — Я… я завтра же…

— Ну зачем же так быстро. Вы не успеете до завтра. У вас есть время до моего возвращения. Вы сами понимаете, что ваше повышение создало вам много неприятелей… так что я решил дать вам в помощь своих людей. Завтра же они представятся вам и будут в полном вашем распоряжении. «И будут следить за мной».

— Благодарю, господин Советник… Благодарю вас…

Великие Валар, как же я в то мгновение боялся! Это длилось совсем недолго, может, минуту-другую. Потом наваждение исчезло — я вырвался из-под этой странной обволакивающей власти. Внутри закипело возмущение — как это? Меня? Такого умного? Такого… такого-такого! Нуменорца! Словом, самого лучшего на свете — и меня кто-то сумел обворожить!

Но ведь сумел…

И я испугался.

Но мой испуг был тоже не совсем обычным. Наверное, мне стоило просто отойти в сторону, отдать Книгу, бросить Борондира на произвол судьбы — но я не мог. Не мог!

Почему? Ведь он мне даже не друг. Хоть и не враг — но противник. Что мне в нем? Почему я не могу вот так отойти в сторону?

Возможно, пусть это и самонадеянно звучит, порядочный человек просто иногда не может оставаться в стороне, даже если это самый безопасный выход?

Ах, Борондир, Борондир, навязался ты на мою голову! Вот так и вышло, что все великие мировые вопросы, вся эта поверка истины вдруг превратилась в одно маленькое «да — нет». Такой маленький выбор… Но ведь небо тоже умеет отражаться и играть голубизной в обычной уличной грязной луже…

Вернулся к себе я в страшном замешательстве. Стража пока была та же самая, но все уже знали о приказе — людей переводили в гарнизон. Через день. Значит, у меня еще день… Что же, Борондир, тебе теперь тоже не придется спать…

Я не стал ему лгать. Рассказал все. Он поверил мне. Сразу поверил. Я, честно говоря, не думал, что он настолько сильно испугается. Не за свою жизнь — за Книгу. И за меня.

— Вы должны бежать. И как можно скорее. Вы не знаете… не знаете… он вас везде найдет.

— Кто — он? Кто?

— Тот, кого вы зовете Советником.

— Кто он?

Он лишь покачал головой.

— Уходите.

— Куда, если он везде меня найдет?

Он пристально посмотрел на меня. Затем опустил взгляд.

Долго молчал. Потом решительно поднял голову.

— Дайте мне карту. И чистый лист пергамента. Я укажу вам путь…

— И вы тоже?! — взвыл я.

— Что?

— Да в Книге вашей постоянно — «я укажу вам Путь». Чуть что — Путь указывают.

— Да идите вы! — поморщился он.

Я с легким сердцем рассмеялся. Он, оказывается, умеет действовать, когда надо.

Ну вот. Мой арестант меня спасает. Все же мы хотя бы немного друг другу доверяем. Мы сидим. Уже сильно за полночь.

— Позвольте мне еще раз взять Книгу. Ведь мне больше не увидеть ее…

— Почему?

— Мне не выйти отсюда живым. Если он обо мне узнает…

— Кто — он? Кто?

— Это, моя война, Галдор, поймите.

— Нет уж, теперь и моя. И я не успокоюсь, покуда не выясню, что это за новый Зигур[2] такой и откуда он взялся.

Он смотрит на меня так, что я понимаю, что почти попал в цель. Это Саурон? Нет, не может быть, невозможно! К тому же тогда Борондир не испугался бы… Кто этот Советник? Даже если Борондир и не скажет мне — я должен это выяснить сам.

Слишком все это напоминает историю Нуменора. Неужели все снова повторяется?

И кто встанет на пути новой Тени?

— Советник не узнает о вас. А если и узнает, то поздно. Я уже кое-что предпринял.

— Почему вы спасаете меня?

— Потому, что наш спор не закончен, — усмехаюсь я. — А вы-то почему меня спасаете?

Он тоже усмехается.

— Но ведь наш спор не закончен. Я отнюдь не потерял надежды убедить вас.

— А я — вас, — ухмыляюсь я.

— Дайте мне Книгу.

Я подвинул к нему тяжелый черный том. Он раскрывает его. Гладит страницы. Закладка лежит на том самом месте, где написано: «Память — полынный цвет».

Заголовок — на синдарине. Текст — ах'энн…

ДАГОР РУТ — ВОЙНА ГНЕВА

И он начинает читать. Нет, не читать. Он знает этот текст наизусть. Он говорит сначала на ах'энн — я понимаю его слова. Красивый, звучный язык. На нем приятно говорить. Потом… потом я уже не понимаю, на каком языке он читает и читает ли.

Он запрокинул голову, прикрыл глаза, щеки его пылают.

Он говорит. Это странно. Странная мелодика речи, плавные волны, рваный ритм, ощущение ветра, далекий грохот барабанов, вой ветра, голоса, звон оружия, далекая песня… И медно звенящие, четкие, звучные, живые слова…

Я не понимаю слов. Я падаю… падаю… падаю… Я вижу…

…ДАГОР РУТ… Война Гнева…

ДАГОР РУТ, Дагор Рут — глухим барабанным боем звучат в ушах слова. Далекий чуждый голос, доносящийся из глубины веков…

Я вижу. Я ощущаю гнетущее предчувствие беды, тяжкое, от него на душе — вязкая тоска…

Я вижу блистательное воинство Валинора, сходящее на берега Смертных Земель, и мне страшно от вида его грозного, прекрасного, беспощадного величия.

Они чисты и беспощадны…

Я вижу словно с птичьего полета — сверкающая змея ползет по земле, сверкающая рана разверзается на теле Арды. Нет, Арты.

Мне страшно.

Я вижу черный замок, величественный в своей обреченной суровой красоте. Я лечу, я — птица, я влетаю в высокое стрельчатое окно…

Я вижу, как бесконечно усталый, измученный человек с глазами, похожими на две умирающих звезды, с изуродованным, но прекрасным даже в своем уродстве лицом сидит, обхватив голову руками…

Как воины дают последнюю клятву — и он не может отослать их, как отослал детей и женщин, тех, кто должен сохранить знания, память…

Как отослал своего сына.

Я слышу этот немой стон — «сын мой»… Он ушел, унося в душе невероятную тяжесть невольного предательства, но он останется жить, жить…

Я вижу последний пир — грустный, строгий и прекрасный, когда уже все сказано и все решено… А завтра будет рассвет, но конца дня не увидит никто…

Мне страшно. И хочется кричать — нет, этого не должно быть, как вы не видите, здесь же люди, они добры, они мудры и отважны, не убивайте, не убивайте… Остановитесь!!!

Никто не слышит меня.

Я слышу рассветный рог. Вижу, как выстраиваются смертники перед воротами — двумя рядами щитовиков, сзади — лучники. Перед ними — светлый застывший вал. Он вот-вот сметет эту жалкую горстку в черных доспехах… Майяр и эльфы. Они пришли уничтожить зло.

Последний безнадежный бой. И грозная и прекрасная музыка, вдруг хлынувшая из ниоткуда, полная такой щемящей тоски и надежды, что я — птица — падаю, падаю…

Я вижу, как последние защитники замка отступают по коридорам, как лучники бросают луки, ибо уже нет стрел, и берутся за копья, я вижу каждого умирающего воина, я — каждый умирающий, я чувствую его боль…

Это я падаю, пронзенный стрелами.

Это мне перерубают ногу и пронзают копьем…

Я — последний. Я — самый юный, это мой первый бой, я бегу к дверям зала, где остался только он, Учитель, я кричу — нас больше нет! Оборачиваюсь лицом к врагам, прекрасным моим и беспощадным врагам. Мне их жаль, они не понимают, что они убивают, чего они лишают Арту и себя…

Дротик вонзается мне в грудь, пригвождая к створке двери. Но я еще жив… Волна рвется внутрь, двери тоже распахиваются внутрь, волокут меня за собой, больно, страшно больно, но я вижу, все вижу…

Он не сопротивляется — и его, как раба, бросают на колени… Я не могу этого видеть, это крушение всего… Он смотрит на меня — и во взгляде его любовь, вина, прощение — и освобождение…

И я умираю.

Я мертв…

А дальше я уже вижу глазами других. Пока еще живых.

Он поднял голову и увидел кровавый рассвет. «Все кончено», — подумал он.

Он встал, тяжело опираясь на меч. Последний из Черного Воинства. Последний рыцарь Мелькора. Последний защитник Аст Ахэ. Снова — в который раз — смерть пощадила его.

Медленно пошел вперед. Кружилась голова, в ушах стоял гул, лицо побелело, и только старый шрам — наискось через все лицо слева направо — алел ожогом огненного бича.

Он знал, что умрет. Раны его были смертельны. Но одна мысль не давала ему упасть.

Все они остались здесь. Его соратники. Его братья. Не ушел никто. Вглядываясь в мертвые лица, он повторял про себя их имена. Один. Словно последний живой на земле, о котором забыла смерть.

Он нашел то, что искал. В грязи и крови — черное знамя Аст Ахэ. Знаменосец лежал рядом, и лицо его было спокойно, прекрасно и сурово. Как лицо мертвого бога.

«Наверно, так и будут думать о нас. Будут слагать легенды о великой битве богов. Смешно. А имен вспомнить некому. Словно и не было нас».

Он опустился на колени и коснулся губами окровавленного знамени. Лег, прижавшись к нему щекой, и закрыл глаза.

«Прости нас, — прошептал он, — прости нас…»

…Я снова птица, я лечу… Я вижу…

I

…В жгучей сверкающей пыли распята черная звезда, птица ночи с изломанными крыльями — пред лицом Единого в круге Маханаксар.

Равнодушно-прекрасен безупречно правильный лик Варды ; Элберет, на котором не оставляли следа ни горе, ни радость, ни сострадание, ни ненависть. Никогда. И затмевает лицо Королевы-не-знающей-боли сияние, исходящее от чела ее. Величественная. Блистательная. Безликая. Воплощение единого Круга Судей.

…Безликие, прекрасные, равнодушные судьи.

Алые огни кузницы Ауле, и тошнотворное предчувствие чего-то страшного, нечеловечески-жестокого…

…голова словно стиснута обручем…

…за что?!!

Слова в голове…

«Я, Владыка Судеб, говорю ныне так — не скажу, что праведен этот суд. Но я не скажу слова в твою защиту, Мелькор.

Ибо если я стану на твою сторону — быть распре в Валиноре.

Гибельно это для Арды. Тяжко мне жертвовать тобой ради Арды — но я это сделаю».

Отступились все. Даже те, кому верил…

А потом он увидел это лицо.

Бледное до прозрачности, тонкое, залитое слезами прекрасное лицо.

И глаза — огромные, бездонные, темные от расширенных зрачков.

Ему было страшно; он боялся, что, увидев его, изуродованного, она отшатнется в ужасе.

Ему захотелось спрятать лицо в ладонях, но руки словно налились свинцом — не поднять.

Он боялся, что она исчезнет.

Он боялся того, что она может сказать.

Что она скажет.

И дрогнули ее губы: как шорох падающих в бездну льдисто-соленых звезд — шепот.

Мельдо.

Боль рванула сердце, как стальной крюк: резко, внезапно, страшно.

Он готов был взмолиться: молчи! не надо, не надо! Не будет пути назад, на что ты обрекаешь себя, зачем, одумайся, не надо…

Мельдо.

Кто ты? Откуда ты? Зачем, зачем тебе эта боль, зачем ты принимаешь этот путь, зачем… Ты же знаешь, я вижу, ты понимаешь все…

Мельдо.

Возлюбленный…

— …Слишком уж много ты видишь!

«Воля Единого… воля Единого…»

Ты создал Тьму, Враг Мира, и отныне не будешь видеть ничего, кроме Тьмы!

Нет, это не мне… Я — Галдор… Я — здесь, я — сейчас… Я вижу…

— Сайэ, Тано! — одним яростным дыханием. — Судьба посылает нам встречу в час твоего торжества! Ныне выше тронов Валар вознесен будет престол твой, выше бесчисленных звезд самой Варды, выше небесных сфер, выше Стены Ночи! Ибо кто из живущих может сравниться с тобою величием и мудростью? Почему молчишь ты? Чем прогневал я тебя, Великий? Я умоляю тебя, прости меня, Учитель, — ведь ты, справедливый, ведомо мне, милосерден к слабым и неразумным. Коснется ли меня милость твоя в сей великий час, когда воистину достиг ты высшей славы и высшей власти? Мудрость твоя безгранична; должно быть, ты предвидел такую вершину своего блистательного пути. Ведь глаза твои видят дальше глаз Владыки Судеб… а теперь будут видеть еще дальше!

Теперь ровен и спокоен голос, но в самом спокойствии его что-то звенит на непереносимо-высокой неслышимой ноте: вот-вот сорвется в крик искуснейший ученик Ауле, и руки предательски дрожат, и страшно видеть — гордая эта седая голова, как на плахе — на золотой наковальне…

«Смотри! Этого ты хотел? Ведь все могло быть по-другому — ты был бы Королем Мира, истинным Владыкой Арды! А теперь? Кому нужны твои сказки о звездах? — у тебя нет больше учеников, они мертвы, мертвы все! А тот, кого ты наделил всем, любимый твой ученик, — предал тебя, сбежал, спасая свою шкуру! Или, может, ты и сейчас думаешь, что был во всем прав? Так смотри — это последнее, что ты увидишь!»

Золотое пламя — почти невидимо в жарком мареве, и непонятно, отчего начинает пульсировать раскаленно-красным длинный острый железный шип.

«Хочешь знать, зачем мне это нужно? Действительно хочешь? Потому что я ненавижу тебя. Зачем ты меня создал, если все лучшее отдал моему брату? Почему ты не сделал меня таким же, как он? Ты не любил меня — никогда, с самого начала, ты… Что ты молчишь? Скажешь — неправда? Лжешь! Ты всегда лжешь! Ты изуродовал меня, искалечил… Ты меня создал калекой! Зачем? Ты сам, сам во всем виноват, слышишь?! Ты виноват в том, что я стал таким! Я ведь любил тебя… а ты меня прогнал… Что ты молчишь? Ну скажи хоть что-нибудь, хоть раз признайся, что ошибся, проси пощады — все еще можно изменить… ну? Гордыня не позволяет? Да будь она проклята, гордыня твоя! Сделай же что-нибудь! Сотри с лика Арды эту проклятую землю — ты же можешь!»

Он говорит и говорит — только бы не молчать; говорит, потому что не может уже остановиться:

— Что вижу я, о могучий? Не цепь ли на руках твоих? Разве такое украшение пристало Владыке, тому, кто равен самому Единому? Яви же силу свою, освободись от оков — и весь мир будет у твоих ног! Но ответь мне, о мудрый, где же Гортхауэр, вернейший из твоих слуг? Почему он не сопровождает тебя? Или он, неустрашимый, убоялся узреть величие твое? Отдай приказ, пусть придет он сюда, дабы склонились мы пред ним, ибо в великом почете будет у нас и последний из рабов твоих. Кто, кроме него, достоин высокой чести ныне быть рядом с тобой, Тано? Чем же искупит он вину свою? — воистину, должно ему на коленях молить о прощении…

«Что ты молчишь? Кричи, проклинай — но хоть сейчас-то, сейчас не молчи! Что — презираешь меня? Знаю, я всегда был безразличен тебе — Артано был тебе дороже, и те, из долины, — тоже, а ты и их не любил — ты вообще любить не умеешь, они умерли из-за тебя…»

Оттого, что этот, распластанный на наковальне, — молчит, становится невыносимо жутко. Он чувствует боль: это видно потому, как мучительно напряглось, выгнулось его тело, потому, что Оромэ с заметным усилием удерживает его скованные руки.

Но он не кричит.

«…и Артано ты предал, как предал меня, и поделом тебе — теперь никто больше не сможет тебя любить, слышишь — никто! И не будет у тебя больше учеников, никогда… больше… не будет!.. Тебя не будет — и я буду свободен! Никто о тебе не вспомнит, а если и вспомнят — будут проклинать тебя, само имя твое забудут — так и останешься навсегда Морготом! Что ты молчишь? Или тебе ответить нечего? Ну?!»

Он прокусил насквозь губу, и струйка крови вязко стекает из угла рта: не закричать, только не закричать, только бы…

— …Но, конечно, твой недостойный раб будет прощен, если ты замолвишь за него хоть слово. Что же ты молчишь? О, понимаю, понимаю, гордость твоя не позволяет заговорить с нами, ничтожными. Ты же, как-никак, Владыка Всего Сущего! Ну, скажи же хоть слово! Что же ты молчишь, проклятый!!!

Младший брат Гортхауэра наклонился к лицу Черного Валы, словно хотел полюбоваться своей работой:

— Учитель, снизойдешь ли ты до того, чтобы взглянуть на своего недостойного ученика?

Внезапно Курумо отшатнулся с безумным воплем ужаса. Смотревшие на него страшные пустые глазницы — провалы в окровавленную тьму — зрячие.

…Отворились Врата Ночи, и Вечность дохнула в лицо…

…Оставался один шаг. Один-единственный шаг. И он сделал его.

…Звезды завертелись бешеным хороводом, и вместе с этой коловертью в тело начала ввинчиваться боль. Наручники словно вгрызались раскаленными клыками в плоть все глубже, пустые глазницы будто залил расплавленный металл. Боль была нескончаемой, неутихающей, к ней нельзя было притерпеться, привыкнуть. Так мучительно рвалась связь с Ардой, и он висел в нигде, растянутый на дыбе смерти и жизни, изорвав в клочья губы — чтобы не кричать, чтобы те, кто видит его муки, не могли торжествовать. Он превратился в сплошную боль, не в силах уйти от нее в смерть, не в силах вырваться из ее медленно впивающихся в тело когтей. Он не мог даже сойти с ума, и ужас захлестнул его, когда он понял, что обречен вечно терпеть эту пытку в полном сознании, безо всякой надежды на избавление, и никогда, никогда не кончится это…

…В ту ночь на землю обрушился звездопад…

Одинок.

Одинокий волк.

Где твой Учитель, Ученик?

Ветви деревьев хлестали его по лицу, как плети, но он не чувствовал этого.

Шипы терновника впивались в его кожу, но он не ощущал этого.

Звезда горела нестерпимо ярко, и разрывалось, не выдерживало сердце.

Он шел и шел, не видя дороги пустыми от отчаянья глазами.

Не успеть — даже быть рядом.

Не сумел — защитить. Не сумел даже — разделить муку.

«Будь я проклят!..»

…Эонвэ предстал перед ним, снизойдя до разговора с Черным Майя, слугой Врага: Эонвэ блистательный, в лазурных — золотых — белоснежных одеждах, Эонвэ громогласный — «уста Манвэ», Эонвэ великий, глашатай Короля Мира.

— Зачем пришел ты, раб Моргота? — с презрительной надменностью победителя бросил он.

Тяжелая золотая гривна, осыпанная бриллиантами и сапфирами, охватывала шею Эонвэ, как ошейник.

Ошейник…

Гортхауэр стиснул зубы.

Глашатай Манвэ казался сгустком слепящего света рядом с Черным Майя. Алмазная пыль Валинора покрывала его золотые волосы; это казалось слишком неуместным в окровавленном сумраке Средиземья.

Эонвэ счел молчание Гортхауэра растерянностью и покорностью и возвысил голос.

— Твой хозяин уже получил свое за все зло, причиненное Средиземью. Твоя участь не будет столь тяжела — ты всего лишь исполнял приказ… Принеси покаяние, склонись перед величием Валар — и они простят тебя, как был прощен бунтовщик Оссе: Великие милостивы. Ты верно понял: сила и правда — на нашей стороне. Воля Единого…

Он говорил и говорил — громко, высокомерно, кажется, наслаждаясь звучанием собственного голоса.

А Гортхауэр не слушал его.

Не слышал. Он видел…

Эльфы — Дети Илуватара. Майяр — Народ Валар. Если первые могли заблуждаться, если их судили эльфы, то этих — могучих, почти равных, надо было наказать примерно. Или заставить раскаяться. Как Оссе. Чтобы не осталось в Арде, тем более в Валиноре, и следа мысли Проклятого.

Я видел… Я был…

…Я был золотооким певцом, я стоял перед лицом Великих, и сердце мое сжималось от смертной тоски, но я не хотел променять то, чего уже не будет никогда, на то, от чего отрекся уже давно. И я был распят на ослепительно белой скале, и орлы рвали мое тело. И я умер…

…Я был охотником, и меня травили псами. Но звери любили меня — и не хотели меня убивать. А вот те, кто некогда был сотоварищами моими, не сомневались ни мгновения, когда Оромэ приказал стрелять в меня из луков. И я умер…

…Я был бешеным Махаром, и сестра моя Мэассэ прикрывала мне спину, когда мы, двое, противостояли прекрасным и безликим в красоте своей ущербным порождениям Тулкаса. Я сражался долго и страшно, пока Мэассэ не упала мертвой, и тогда некому уже было прикрыть мне спину. И я умер…

…Я был Айо, и стоял, рыдая от нестерпимого горя утраты, в чертогах Владыки Судеб, а рядом стоял учитель мой Ирмо. Я хотел смерти. Я казнил себя за то, что мои друзья умирают, ая — я пощажен. «За что караешь жизнью меня!» — воскликнул я, ибо то, что предстояло мне здесь, в Валиноре, уже не назовешь жизнью после того, что я видел и пережил там, в Серых Землях. И я покорно лег на ложе сна, и мой учитель закрыл мне глаза, и Владыка Судеб произнес мой приговор Вечного Сна. И я умер, так же как прежде умерла Весенний Лист…

…Гортхауэр стискивал руки, вгонял ногти в ладони, но лицо его было неподвижно — застывшая маска.

«Они даже не были твоими учениками… а я…»

Он словно погружался в омут глухой тоски, и тяжелая, как ртуть, серо-зеленая вода смыкалась над ним — медленно и равнодушно. Казалось, он утратил способность видеть и слышать: только густой слоистый туман перед глазами да пронизывающая, высокая, на пределе слышимости, нота, впивающаяся в измученный мозг, и равнодушная жестокая рука сжимает саднящий комок сердца, пульсирующий бесконечной болью.

Когда наконец он вырвался из цепких лап безнадежности и безысходного отчаянья, его оглушил голос Эонвэ, обжигающе-душной мукой отдающийся в висках:

— …И Враг был предан в руки Единого — да свершится воля Его, как суровая, но справедливая кара господина настигает непокорного злобного раба…

Гнев и ярость жгуче-багровой волной поднялись в душе Черного Майя.

«Будьте прокляты! Ненавижу!»

Кажется, Эонвэ ощутил это; он отстранился, в глазах его метнулся дрожащей мышью ужас.

Теперь Эонвэ почти кричал:

— Запомни: Валар не предлагают дважды! Ступай, пади к ногам Валар — да судят они тебя по справедливости, как прочих! Покайся — ты будешь прощен!

Странно кружилась голова.

«Учитель… Что они сделали с тобой?!.»

Словно горячая тяжелая ладонь легла на затылок, мелкие острые иглы кололи лицо… Широко открытые глаза не видят почти ничего — завеса пылающей тьмы, расчерченная сеткой огненных линий… Не хватает воздуха, частое прерывистое дыхание кажется слишком громким, и биение сердца — лихорадочное, захлебывающееся — мучительно отдается в каждой клеточке тела; кровь в кончиках пальцев пульсирует в такт этому безумному стуку, все звуки слышатся как сквозь вату — он снова оглох, он перестал ощущать собственное тело, в сгустившейся черноте глашатай Короля Мира кажется кровавым — темно-огненным силуэтом… Он терял сознание — он терял себя; и только эта безнадежная, страшная радость осознания: пощады не будет…

А потом он услышал — голос:

«Ученик мой, Хранитель Арты… прости меня, прости, если сможешь, прости за эту боль… Арта не должна остаться беззащитной, понимаешь? Только ты можешь сделать это, только ты — Ученик мой, единственный… Иди. Я виноват перед тобой — я оставляю тебя одного… Прости меня, Ученик, у меня больше нет сил… Прощай».

Густо-фиолетовая тяжесть медленно покидала тело.

«Он оставил меня — жить. Собой заплатил он за мою свободу. За мою жизнь. И как смею я — нарушить его волю?..»

И Гортхауэр устыдился — того, что желал себе смерти. Умереть — легче, чем жить.

Раскаянье жгло его — но это не было тем раскаяньем, которого так ждали Валар.

Эонвэ все еще говорил что-то, но Гортхауэр не слышал его слов.

Иди.

Учитель!

— Что с вами? Галдор, да что же с вами, очнитесь, ну, давайте! — Меня трясут за плечи. Я поднимаю голову. За окном бледнеет небо. Дышать трудно — сердце неровно скачет в груди. Ощущение, как после похорон любимого друга — горе и надежда. Жизнь продолжается. Ветер согнал с неба тучи, и оно, омытое грозой, стократ прекраснее…

Так вот почему Хранитель — ты, Борондир… В тебе таится странная сила. Ты заражаешь своей верой. Вот в чем твоя сила… Та же, что и в Советнике. Только в тебе искренность, пусть и нелепая на взгляд таких приземленных людей, как я. А в нем — что-то паучье. Опасное. Кто он? Зачем это ему? Чего он добивается?

— Борондир… — не узнаю собственного голоса. — Я что — уснул?

— Вы были в обмороке. Ну, хвала небу, все кончилось!

— А вы что, еще и небу поклоняетесь?

— Да заткнитесь вы! Вы же сейчас не то что бледный, вы ж зеленый! Прозрачный!

— Развоплотился, — хмыкнул я. Голова не на месте, это точно. Но я был уже спокоен. — Борондир…

— Да?

— Почему вы не сбежали, пока я тут… валялся? Стража ночью дрыхнет, время спокойное. Возможность была.

Он недоуменно воззрился на меня.

— Вам же было плохо. Да еще и из-за меня. Нет, я не про чтение. Вы же, как я понимаю, уже много ночей не спите толком. Я не могу оставить человека без помощи.

Я сел, подперев рукой щеку, и уставился на него. И что мне теперь делать?

Я не знаю, кто таков Советник. Я не знаю в точности, чего он ищет, но по его вопросам могу догадаться, что ему нужна именно Книга. Он о ней знает. Для чего она ему — ну, вот и еще один повод изучить ее как следует. Опасная игра. Что ж, я люблю опасность.

И я не отдам тебя, бедный мой проповедник, никому. Чтоб я провалился, ты нравишься мне, Борондир. Хотя бы тем, что испугался за меня…

Надо выспаться. У меня еще слишком много дел до завтрашнего — то есть уже нынешнего вечера.

Скоро рассветет. Борондир прикорнул в моем закутке. Оно и лучше. Теперь я спокойно почитаю, без этого чародейства. Надо же, как это на меня повлияло! Наверняка кто-то вот так же некогда обратил и Борондира.

Нет, это просто невозможно. Я ВИДЕЛ все это, я переживал чужие страдания как свои, мне просто страшно было! Если бы я был более возвышенным, мечтательным, менее приземленным человеком — Борондир обрел бы нового соратника по вере…

Когда же я перечитывал эту повесть… Тут все оказалось не так. То видение, которое соткал передо мной Борондир, совершенно не вязалось со словами. А если их читать внимательно, отринув ту высокую трагическую картину, что вставала тогда передо мной, то получалась совершенная нелепица.

…Я представляю свой разговор с Борондиром. Наяву я его просто не выдержу. Я и так чуть не по стенкам бегаю.

— Борондир, вы понимаете, что такого просто не могло быть?

— Это писал очевидец.

— Какой очевидец? Который видел все своими глазами? Или «видящий»? Если первое — то я вынужден сказать, что Мелькор был полнейшей бездарностью в военном смысле.

— Он неумел воевать. И не желал.

— Положим. Но ведь его воины были, как говорит ваша Книга, прекрасно вооружены и обучены. И уж драться в строю-то наверняка умели. А то, что описано здесь, смеха достойно, сударь мой.

Если же это узрел «видящий», то я позволю себе сильно усомниться в том, что их видения показывают им истинные события. Красивое описание боя не заслоняет его очевидной нелепости. Так что я могу только вот что предположить: если это истинное описание событий, то с уходом Гортхауэра все с немыслимой быстротой развалилось. Воины просто разучились сражаться. Это заставляет меня предположить, что они и вправду не обладали собственной волей, а находились под полной властью Мелькора, который воевать не умел. А что Гортхауэр гениальный полководец — верю. Охотно верю. Даже по нашим хроникам это видно. А уж нолдор, которых он в конце концов раздавил, воевать умели. Второе мое предположение — все это чистая выдумка, которую вам пытаются навязать как истинное событие.

Хорошо же. Разберемся, насколько это может быть истинно. Но я буду в своем разборе ссылаться и на наши хроники. Не все в них лживо, как вы сами можете заметить.

Итак. Ангбанд — сильнейшая крепость, встроенная в горную гряду, отсекающую изрядный кусок севера. Был бы я Мелькором, я бы до упора держал этот рубеж. И был бы мир поделен на две части: что на севере — мое, что за горами на юге — ваше. И никто ни к кому бы не лез. Тем более что такую крепость можно держать малыми силами. Я не знаю, были ли там горные проходы. Даже если были — их тоже можно охранять или, в случае чего, перекрыть. И тогда север — мой. И там могут укрыться все мои союзники. Поскольку Валар уже не придут в Средиземье — впрочем, вы тут не согласитесь со мной, — то мне бояться нечего. Ладно. Как бы то ни было,

Ангбанд пал. Но по нашим хроникам, его взяли с огромным трудом и потерями. По вашим — Мелькор сдался сам, чтобы не проливать лишней крови. Ну, будь я Мелькором, я сдался бы куда раньше. И не позволил бы никому умирать за меня.

— Он должен был увериться в том, что все его люди ушли.

Он прикрывал их.

Войско из Валинора, по разным источникам, шло до Ангбанда лет семь-десять. С боями. За это время только дурак не успеет уйти. Если бы Мелькор на самом деле заботился о том, чтобы все обошлось без крови, ему хватило бы ума незаметно исчезнуть из Аст Ахэ и пойти в Валинор сдаваться. Тогда вообще никакого нашествия не было бы. Но, насколько я понимаю, ему почему-то всегда необходимо было, чтобы все узнали о его страданиях и сомнениях и вовремя остановили его, чтобы потом радостно пролить за него кровь. Которую он оплакал бы.

Поймите, не может прекрасно обученный воин — будь то воин Знания или как там еще, все равно же их учили сражаться — действовать так нелепо! Какого назгула они вылезли за ворота? Красиво умирать? Знаете ли, меня учил мой сотник, что смерть должна быть не красивой, а полезной. Потом — если уж щитовой строй, так во втором ряду копейщики стоят, а иначе эта стена щитов долго не продержится. Ее прекрасно пробьют клином. Это же азы, понимаете, азы! А ваши отборные воины, гордость Твердыни, их просто не знают! Кстати, у них за спиной ворота были заперты, что ли? Или нет? Если второе — то я еще раз скажу: дурость, дурость и дурость. По вашему описанию не поймешь, правда. Вроде бы воины Твердыни отступали по коридорам — стало быть, врата были все же открыты. Бред. Затем — «лучники выпустили два залпа и взялись за копья». А где они эти копья держали до сих пор? А? Нельзя одновременно стрелять из лука и держать копье. Хотя бы даже под мышкой. А этот воин Аст Ахэ, которому отрубили ногу? Вроде бы везде говорится об их латном доспехе… Любой дурак знает, что для того, чтобы ногу не отрубили, надо поножи надевать, и уж отборные воины Твердыни наверняка это знали. Так что же этот с голыми ногами в бой полез? Все забыл?

Наверное, как и тот, кто это писал, забыл о том, что не было среди валинорского войска майяр. Только Эонвэ — да и тот не вступал в бой. Валар не вступали на землю Средиземья, ибо знали, что, если вступят в бой они, — Арде конец. Не Мелькор заботился о ней — они. И потому эльфы Валинора пришли умирать за Средиземье, за ту самую Арду, которой они, в общем-то, и не знали, разве что из рассказов предков. Они пришли по зову долга. Умирать за чужое благо. Писавший это забыл, что у эльфов не было драконов, что не было у них ничего подобного балрогам. Забыл о том, что эльфы своей кровью оплатили путь к победе.

Нет, это не видение. Не картина того, что было. Это написал некто, кто хочет меня уверить в том, что было именно так, но вот только настоящего боя он в жизни не видел. Да и драться скорее всего не умел.

Но я очень отчетливо вижу то, что проступало сквозь скупые строки эльфийских хроник. Я видел эти тяжелые бои с орками, медленное продвижение на север, видел страшную схватку у врат Ангбанда, видел изрыгающих огонь драконов и горы трупов, видел, как рассекали доспехи воинов балроги, как уже почти исчезла надежда — и тут в небесах вспыхнула звезда на челе Эарендила…

Нет, я не могу поверить. То красивое видение, которое создал предо мной Борондир, рассыпалось в прах при спокойном прочтении. Нельзя слепо полагаться на чувства.

Вообще, если читать Книгу пристально, в ней находится столько очевидных несоответствий, что перестаешь верить…

Единый, как же я устал… Эта Книга вконец измучила меня. В ней слишком много того, чего не могло быть, и того, что быть могло. После беседы с господином Айанной я в этом убедился. Но сейчас не это для меня главное. Не Книга. А то, что надвигается на всех нас. И меня беспокоит одно — как легко будет управлять людскими душами, поймав их на приманку вот такой Книги? Люди умеют жалеть. Люди стремятся к справедливости — это чистые, добрые устремления, но как легко направить их в иное русло! И вот уже в праведном гневе они обрушивают кары на тех, кого считают виновными в страданиях своего божества… А кто-то смеется и потирает руки, истинный владыка слепых душ…

…Синдарин, пергамент. Хотя сам заголовок написан на ах'энн. Все оттуда же. Нуменор. Может, это предупреждение, предсказание? Как некогда Тень незаметно окутала Эленну, так и ныне она медленно наползает на Королевство?

ЭЛМЭ-ИННИ — КОРОЛЕВА ИРИСОВ

…Когда-то давно — так давно, что она сама уже забыла об этом, — ей казалось, что она все время сравнивает Его лицо с другим, похороненным в глубинах памяти. Но эти черты были мягче, эти глаза излучали покой; эти волосы ниспадали на плечи волной золотого света, этот голос струился нежной убаюкивающей музыкой… И руки — о, эти прекрасные, утонченно-нежные руки, по сравнению с которыми даже ее собственные иногда казались жесткими и загрубевшими, и счастье, от которого почти останавливается сердце, — когда Он позволяет ей коснуться их, ощутить губами благоуханное тепло кожи и холодок драгоценных перстней — стократ более драгоценных, почти священных реликвий, ибо эти перстни украшают Его руки…

«Учитель. Возлюбленный Господин и Учитель мой…»

Сколько она помнила себя — с той поры, когда очнулась от бесконечного колдовского сна, — всегда была рядом с Ним, и первым, что увидела, было — Его лицо, окруженное мягким золотым сиянием, прекрасное, мудрое и кроткое лицо… И Он всегда был неизменно нежен и ласков с ней, одну среди всех называл ее — своей ученицей, и не существовало для нее никого, кроме Него — единственного, боготворимого…

Воистину, и в Благословенной Земле кто может поспорить красотой, величием и мудростью с Ним, Королем Мира? Что уж и говорить о Сирых Землях… Правда, она никогда не видела их.

Амариэ Прекрасная рождена в Валиноре.

Амариэ. Имя — предвечный свет Благословенной Земли, звон драгоценных капель, падающих с листвы Золотого Древа, цветом схожей с ее волосами.

Он сказал как-то — Мирэанна. Имя — искрящаяся россыпь бриллиантов. Назвал так — и не ошибся. Воистину — Драгоценный Дар, прекраснейшая среди Ванъяр, чьи глаза — яснее неба Валинора, чьи волосы — медленный водопад ясного золота…

Многие смотрят в восхищении на Амариэ Прекрасную: она — словно яркая искра, зажигающая сердца любовью, но для нее — существует ли счастье выше, чем сидеть у подножия трона в чертогах на вершине Таникветил и слагать песни во славу — Того, единственного… Пожалуй, только один удостаивается чести хотя бы иногда быть рядом с Амариэ Прекрасной: старший сын Финарфина Златокудрого и Эарвен из Алквалондэ, потомок Избранника Валар Финве — Финарато. Что? ее родня? — ей нет до этого дела: к чему родство даже с Королями Элдар той, что стала ученицей самого Короля Мира? Но Амариэ Прекрасной льстит преклонение Финарато, одного из искуснейших мастеров и певцов народа Нолдор.

О да, она прекрасна, и сам Куруфинве Феанаро когда-то заглядывался на нее, но ее пугали порывистость и неукротимость Огненной Души: она избегала его. Правда, то, что гордый Нолдо быстро утешился и даже предпочел ей Нэрданэл, огорчило Амариэ, но — ненадолго.

А потом — был освобожден из подземных казематов Мандоса Враг. Она так и не видела его ни разу — почему-то страшилась, да и Король Мира, кажется, не хотел этого.

…И угас свет Дерев, и мятежные Нолдор покинули берега Земли Бессмертных, и стыла кровь на камнях Алквалондэ… И уходил в неизведанные страшные Смертные Земли Финарато, унося в сердце тоску о несбывшемся счастье, ибо слишком ясно читал он в душе своей возлюбленной, и в беспечальной земле не было ему места…

— Учитель мой, я хочу посмотреть на него.

Манвэ ласково погладил золотые локоны Амариэ.

— Милое дитя, зачем это тебе? — Мягкий голос ничем не выдавал проснувшегося в душе полузабытого страха.

Девушка надула губки, как обиженный ребенок:

— Ну пожалуйста, Учитель, я хочу посмотреть!

— Это не доставит тебе удовольствия. Он… он некрасив.

«Но почему нет? Разве теперь она сможет его узнать? Да и не помнит его уже… и — что ей вспоминать?»

— Но я хочу этого!

Король Мира вздохнул:

— Ученица моя, я не стану препятствовать тебе. Я не хотел лишь, чтобы мое прекрасное милое дитя было опечалено подобным зрелищем. Обещай мне только, что не будешь испытывать твердость своего сердца, если тебе будет слишком тяжело.

— О, благодарю, благодарю, Учитель! — Лицо Амариэ радостно вспыхнуло, она опустилась на колени, схватила руку Короля Мира и припала к ней горящими губами.

…Не оступиться. Не упасть. Выдержать.

Сдавленный вскрик.

Он обернулся.

Это лицо. Эти глаза. Он помнил их всех, узнавал их — даже взрослыми, даже ставшими — эльфами Света.

Йолли, Королева Ирисов, тоненький стебелек… Йолли?..

Красивое нежное лицо искажено гримасой ужаса и отвращения.

Этот безглазый урод и есть тот, кто смел называть себя — братом Короля Мира?! Если бы не неодолимый — до тошноты — ужас, швырнула бы камнем в ненавистное омерзительное лицо, которое и лицом-то вряд ли можно назвать… Тварь, тварь, чудовище, порождение бреда…

Это отродье бездны повернулось к ней и смотрит жуткими черными провалами глазниц, смотрит прямо в глаза…

Она рванулась прочь, давясь беззвучным криком, слепо натыкаясь на кого-то, не видя ничего расширенными от страха глазами, — добежать, упасть к ногам, спрятать лицо в складках лазурно-золотых одежд… «Учитель, Господин мой, спаси меня, помоги мне!..»

Все верно. Нелепо надеяться, что она узнала бы его — таким: в нем ведь ничего прежнего уже не осталось, ничего, что может помнить Йолли. Безглазый урод. Все верно, девочка. Он горько усмехнулся про себя: сам Король Мира не придумал бы лучшей мести. Что боль в сравнении с этой встречей, с неузнающим, полным доводящей до безумия брезгливости и страха, взглядом той, что была — последней Королевой Ирисов…

Выдержать.

Не оступиться. Не упасть. Не закричать, только не закричать, только бы…

Они не должны увидеть этого.

Выдержать.

Выдержать.

Выдержать.

— Учитель… Ох, Учитель… — Она горько всхлипывала, уткнувшись лицом в его колени.

— Ну что ты, дитя мое, успокойся…

— Этот… он… он посмотрел на меня… о-о…

Холодок пробежал по спине Короля Мира, но он взял себя в руки: бред, она не могла узнать. Не могла! Нечего ей уже узнавать!

— Я ведь предупреждал тебя, дитя мое: не нужно было тебе видеть его.

— Да, да, Ты прав, Господин мой, Ты прав…

Она подняла голову, невольно вспыхнув. В ее взгляде, устремленном снизу вверх в прекрасный лик Короля, не было привычного смирения — его место заняла жгучая ненависть.

— За одно то, что он посмел назваться Твоим… — поперхнулась словом «брат», — за одно это… если бы… я бы сама глаза вырвала!

Это заставило Манвэ вздрогнуть. И в первый раз благоговейная преданность его ученицы, выплеснувшаяся в этой неожиданно яростной вспышке, испугала его. Он не хотел, чтобы сейчас она оставалась рядом, он почти боялся ее в это мгновение.

Король Мира быстро встал. Прошелся по залу взад-вперед, глядя куда-то мимо нее. Остановился.

— Иди в Сады Ирмо, Амариэ. Пусть сон изгонит из твоей души это страшное воспоминание и вернет покой твоему сердцу.

Она застыла на коленях, глядя на него широко распахнутыми глазами, а через мгновение дрожащим комочком прижалась к его ногам и зашептала сквозь слезы:

— Учитель, не гони меня… Лучше убей… Господин мой, Повелитель мой, смилуйся, убей меня… Я ведь люблю Тебя… не гони…

Эта отчаянная мольба тронула Короля Мира. Он поднял ее за плечи — умоляющие, покрасневшие от слез глаза безмолвно кричат о пощаде, по-детски нежные губы дрожат, руки молитвенным жестом сложены на груди.

— Что ты, — как мог мягко ответил он, — как же я могу прогнать свою любимую ученицу…

Отчаянно-счастливое лицо:

— Правда? Ты не гневаешься на меня, Учитель?

Манвэ молча улыбнулся.

— Если Ты хочешь, я пойду к Ирмо… Я вернусь и принесу Тебе цветов, можно? Можно, да?..

Оставшись один, Король Мира начал мерить шагами зал, нервно сплетая и расплетая пальцы. Амариэ была не только и не столько его ученицей, сколь самым совершенным творением. Он создал ее, он сам; в ней нет ничего, не вложенного им самим в эту прекрасную совершенную оболочку, словно драгоценный камень в изящную оправу. И именно она сейчас пугала его. Почему?..

— Я отвечу тебе.

Король Мира обернулся, невольно вздрогнув.

— Целители являются без зова, иначе они могут опоздать, — объяснил Ирмо, глядя куда-то в сторону. — А я и так опоздал.

Он глубоко вздохнул:

— Так вот, Манвэ, я отвечу тебе. Скажу то, что должен был сказать мой брат, если бы ты спросил его.

— Намо?

— Нет, — как-то неожиданно недобро усмехнулся Ирмо и, словно для того, чтобы развеять малейшую тень сомнения, прибавил горько и отчетливо: — Мелькор.

Король Мира отступил на шаг — впрочем, Ирмо смотрел в сторону.

— Ты действительно вложил в нее все. Создал ее заново. Ее мысли, чувства, движения души. Ты создал зеркало — но даже и это не было бы бедой. Ты создал зеркало, отражающее только одно существо — тебя самого. Не ее испугался — себя, своего отражения: без этого она пуста. Больше в ней ничего нет.

Владыка Снов невесело рассмеялся:

— Ты, видишь ли, ошибся… Учитель. Не ученики тебе нужны, а слуги. Тени. Разве ты допустишь, чтобы кто-то стал равным тебе или превзошел тебя? А ученики… впрочем, ты этого не поймешь. Да это и неважно теперь. Ты тень свою попытался прогнать…

Задумался.

— Из этого вышла бы странная сказка: прогнать прочь свою тень. Но я не о том. Тебе, не ей — место в моих садах. И я бы принял тебя — если бы ты сам этого захотел. Просто потому, что целитель не вправе отказать в помощи. Но ты не захочешь. Бедная девочка. Думаешь, она любит тебя?

Ирмо помолчал, глядя в лицо Короля Мира.

— А ты сам, ты, Манвэ: ты — умеешь любить?.. — вдруг тихо и участливо спросил Ирмо.

Еще как! «Если бы Варда покинула этот мир, я бы тоже не смог в нем оставаться». Впрочем, это НЕ ТОТ Манвэ.

Колдовские глаза Владыки Снов встретились с глазами Короля Мира. Всего на мгновение. Этот взгляд…

— Не бойся. Тебя я больше не потревожу. Целитель нужен только живым…

Тают отзвуки голоса, тает дымка тумана — и нет его уже в золотом зале.

…В этот уголок Садов Лориэна она не заходила никогда. Непонятно было: то ли воздух другой здесь, то ли деревья другие. Тихо и печально. Она было нахмурилась, но, увидев цветы, даже в ладоши тихонько захлопала — вот то, что ей нужно, таких нет, наверно, во всей Благословенной Земле!

Больше всего здесь было пурпурных цветов: темные стебли с красноватыми, похожими на клинки листьями, три причудливо изогнутых нежных лепестка цвета крови образуют венчик, три бархатистых красновато-коричневых спускаются вниз, а странный, почти неуловимый запах пробуждает неясные видения, печаль о чем-то потерянном навсегда.

Были и другие: белые, густо-лиловые… Но один понравился ей больше всего: золотисто-розовый, рассветный. Она протянула руку — сорвать: стебель сломался неожиданно легко, венчик качнулся — словно кивнул.

— Что ты здесь делаешь? — Вопрос прозвучал так резко, что она вздрогнула, чуть не выронив цветок.

Странное лицо было у Владыки Снов. Она отчего-то оробела и ответила нерешительно:

— Я… я ничего… Я хотела сорвать цветок — можно?

— Ты уже сделала это; зачем же спрашиваешь? И зачем тебе эти цветы — мало ли других в лесах Иаванны?

— Владыка Снов, — успокаиваясь, отвечала Амариэ, — никогда среди творений Валиэ Кементари не видела я такого, и нигде в Земле Аман не встречала этих цветов, хотя почему-то они…

Она замолчала. Ирмо внимательно посмотрел на нее:

— Они — что, дитя?

— Они показались мне знакомыми, словно я видела их когда-то… Как зовутся эти цветы, Владыка Снов? — Легкое облачко задумчивости, скользнувшее по лицу девушки, исчезло почти мгновенно.

Должно быть, Ирмо задумался, потому что оставил вопрос Амариэ без ответа, а вместо этого спросил сам:

— Ты для себя сорвала его?

Девушка смутилась; поняв причину ее замешательства, Ирмо снова грустно улыбнулся. Все же судьба — жестокая насмешница. Но ирис увянет раньше, чем его коснется Король Мира.

— Боюсь, эти цветы могут жить только в моих садах, — вслух сказал он.

— Но почему, Владыка Снов?

Ирмо не ответил.

Амариэ…

За долгие века — длинны годы Арды — золотой туман скрыл воспоминания о Благословенной Земле. Осталось — имя — песня — образ… Амариэ. Разделены — бескрайним морем, разлучены — проклятием Владыки Судеб. Амариэ — возлюбленная — колдовской цветок Валмара… Ее имя стыло кровью на губах того, кто умирал в смрадном мраке подземелий Тол-ин-Гаурхот. Ее имя было той первой звездой, что зажглась во мраке пробуждающегося сознания в покоях Мандоса. И вместе с этим именем — ибо обнаженная душа лишена защиты милосердного забвения — вернулась память, и была она — горечью.

В мрачных подземных залах одиноко бродит неприкаянная душа. Амариэ — избранница Манвэ, ученица Манвэ, прекраснейшая среди прекрасных Ванъяр. Он назвал ее — своей нареченной, и она улыбнулась в ответ — терпеливо и холодно, и взглянула ему в глаза. И то, что прочел он в этом взгляде, гнало его прочь — прочь из Благословенной Земли, за море, через льды Хэлкараксэ — холоднее льда глаза твои, — под жалящую плеть проклятия Мандоса — жгучий удар — взгляд твой, — в Сирые Земли, что под властью Врага, — тьма в душе моей…

Он почти рад был проклятию, заклеймившему род Финве, — проклятию, что печатью некогда замкнуло для потомков этого рода врата Мандоса.

Да не. Финве — Феанаро! Это Мелькор Финве проклял! Валар его не проклинали!

Но двери распахнулись, и глашатай Короля Мира призвал его в пиршественный зал.

Он стоял в центре круга под взглядами, как под бичами, — беззащитный; струящийся мягкий свет больно резал глаза, и ему показалось — это Круг Судеб и он — осужденный… Он стоял, не поднимая головы, не понимая, зачем он здесь, за что хотят его судить, когда услышал голос Короля Мира:

— О Финарато, отважный герой, сын мудрого короля Нолдор, потомок избранника Великих Финве! Нам известны подвиги твои и деяния твои. Горькую чашу пришлось испить тебе по вине Врага. Прими же этот кубок из Наших рук, да станет он первым даром Валмара воину, принесшему себя в жертву во имя торжества Света!

Что он говорит?.. Или здесь не знают… все было по-другому… чужая сила, чужая правда, горечь непонятной вины… Черное и Белое рвутся с кровью… Склизкие камни подземелья, цепи, скалящаяся морда орка, кровь… Что?., ах да, нужно подойти… принять чашу… темное, густое — кровь? вино?.. Холодная усмешка Жестокого… злорадный оскал орка… благожелательная улыбка Короля Мира…

Он подошел, неловко опустился на колени, почти упал — ноги перестали держать, мир на мгновение расплылся, потерял определенность, и волна воспоминаний захлестнула его, и страшно было — вместо этого величественного благостного лица увидеть — другое: ледяную усмешку бога — или оскал щерящихся клыков…

— Да пей же! Сам Король Мира чествует — пей! — оглушительный шепот-шипение в уши с двух сторон.

Он поднес чашу к губам, плеснув вином. Сладкая густая влага застыла в горле комом. Судорожно глотнул, поднялся, чувствуя, как подгибаются ноги. Все вокруг было ненастоящим, слишком ярким, слишком сверкающим, каким мир может показаться только воспаленным глазам умирающего. Очнешься — а вокруг тяжелые склизкие стены и сырой мрак темницы Тол-ин-Гаурхот. И почему-то хотелось очнуться. Пусть — там, пусть снова полный темной крови — своей ли, чужой — рот, пусть — ледяной пронизывающий взгляд Жестокого, непонятные слова Смертного… Берен?., где же ты… и кандалы на руках… но разве сейчас его руки не скованы?..

— Да говори же! — снова тот же свистящий шепот.

Говорить?., да-да, сейчас… нужно что-то сказать… поблагодарить за честь…

Он глубоко вдохнул безвкусный, режущий грудь воздух.

— О Великие… и ты, Король Мира, пресветлый Манвэ Сулимо…

Слова — чужие, такие же режущие и безвкусные, как этот; воздух.

— Я, Финрод, сын Арафинве Златокудрого…

Не глядя, поклонился отцу — словно дернулся.

— …потомок Финве, избранника Валар… благодарю вас за высокую честь, что оказали вы мне… призвав из темной обители… на ваш пир… Речи твои… о Король Мира (когда же кончится эта пытка!)… золотыми письменами навеки… начертаны в сердце моем (что еще говорить, что, что?! Чего ты от меня хочешь…). Я… — Закашлялся, снова вдохнул. — Я счастлив тем, что хотя бы на шаг… смог приблизить… предреченную победу… Слова мои бессильны выразить… то, что ныне… переполняет душу мою…

Замолчал, неловко поклонился.

Отпусти меня, я уже все сделал… Зачем ты меня мучаешь…

— Благородный Финарато! Учтивые слова твои — отрада для слуха Великих. Высшей награды достоин ты — и получишь ее, ибо Великие умеют читать в глубинах сердец.

О чем это? неужели — еще не все…

— Ныне призываем Мы пред очи Наши тебя, Амариэ Мирэанна; да станешь ты драгоценным даром победителю, ибо, воистину, нет в Валмаре более бесценного сокровища, чем красота Старших Детей Единого, и нет радости большей для Владык Арды, чем соединить два любящих сердца, столь долго разлученных.

Амариэ подняла непонимающий взгляд на Короля Мира: как же это? Ее, ученицу самого Манвэ, избранницу его — и вдруг отдают, как вещь, какому-то жалкому Нолдо?

Ласковая улыбка: «Так нужно, дитя, мое».

«Да-да, конечно… Я понимаю, это — жертва, на которую я должна пойти во имя Твое… Ты милосерден, Ты кроток, Ты благ; Ты не мог поступить по-иному… Я понимаю, ведь Ты не отнимешь у меня своей милости; ведь я не по своей воле иду на это; так да будет воля Твоя! ведь Ты прав всегда и во всем, Ты справедлив, даже если справедливость ранит Твое сердце…»

И с улыбкой печальной гордости Амариэ шагнула к Финроду. Он отшатнулся, затравленно огляделся, ища глазами Владыку Судеб… Ирмо… Скорбящую Валиэ… Эстэ…

Их не было в зале.

Он был совсем один, а вокруг — улыбающиеся лица, и младшие майяр снуют меж пирующих, наполняя чаши, и уже поднимают кубки во славу новобрачных…

— Король Мира! — хрипло, с отчаяньем. — Я не достоин сей великой чести! Годы Средиземья измучили меня, омрачили мою душу — я не могу…

Легкий шепоток пронесся под бело-золотыми сводами — и тут же сменился благоговейным молчанием: отечески улыбаясь, Манвэ спустился с трона и взял двоих за руки:

— Да, страдания твои были велики, но нежные руки сей прекрасной девы, которую ныне Золотым Цветком Валинора наречем Мы, исцелят раны сердца твоего. Отныне вы — супруги пред лицом Единого и Великих, и да соединятся судьбы ваши, как ныне соединяем Мы ваши руки. И прими от меня свадебный дар…

В тишине торжественно вложил Манвэ маленькую белую ручку Амариэ в похолодевшую ладонь Финрода. И тут же подлетели расторопные майяр, возложили на головы супругов золотые венцы с бриллиантовыми цветами — вот он, дар Короля Мира жениху… и мучительно захотелось — сорвать, швырнуть об пол блистающую тяжелую корону, гнущую голову к земле, но — уже звучат здравицы, и вновь наполняются кубки, и снова кто-то сует в руки золотую чашу — слово Короля Мира, испейте из нее в знак союза… Он глотнул вина, обжигая горло, пряча глаза, чтобы не видеть сияющей застывшей улыбки своей златокудрой… супруги?.. Единый, за что мне эта кара…

И золотое ожерелье с сапфирами, искусная работа Нолдор, — по-обычаю, дар отца жениха — невесте.

— Песню!

Крик подхватили. Снова — улыбка Короля Мира:

— Не единожды в прежние времена услаждал ты песнопениями слух Великих, о Финарато. Так спой же и ныне нам, дабы звуками дивных песен наполнились души наши.

Песню… нет, этого он не отдаст им, этого они не получат! И страшно — страшнее, чем там, перед Жестоким, — видеть ожидающие лица, жадно блестящие глаза, и вся эта блистающая тысячеликая толпа, затаив дыхание ждущая — что сделает он, кажется ему внезапно стаей диких зверей, раздувающих ноздри в предвкушении крови… Нет, они не дождутся этого, он не станет бросать им на потеху свою душу, нет! Это страшнее смерти в гнилой дыре, и кривятся, и скалятся уже почти орочьи морды — ну же, мы ждем! И им — отдать последнее, что у него осталось?! Отняли любовь, свободу, заперли в золотой клетке и выставили на погляд толпе… даже Враг не придумал бы худшей пытки…

Враг… Должно быть, он тоже стоял — так, под взглядами, как под бичами, видел те же глаза Бессмертных, жаждущих нового развлечения. Легче, когда ненавидят; а когда — так?.. Сейчас он почти понимал Врага, и неожиданная тень горького сострадания, коснувшаяся его сердца, почему-то не только не показалась ему кощунственной, но даже не удивила его.

Он молчал. Острые ноготки Амариэ впились в его руку.

— Пой же — сам Король Мира просит. — Она продолжала улыбаться.

Он закрыл глаза, со стороны слыша свой голос:

— Да простят меня Великие и ты, о Король Мира, — поклонился вслепую. — Хриплый голос мой не приличествует веселому пиру. Но ведомо всем, сколь прекрасны песни госпожи моей Амариэ, потому ныне смиренно прошу я — пусть поет она перед Великими; и для меня после долгих лет разлуки усладой будет услышать ее.

Король Мира благосклонно кивнул. Амариэ выпустила руку Финрода, и он смог наконец открыть глаза. Уже никто не обращал на него внимания — все взгляды были прикованы к ней, и, дождавшись, когда колдовство песни-восхваления захватит всех, он незаметно выскользнул из зала…

— Владыка Снов…

— Знаю. Мне ведь необязательно быть — там, — не глядя, кивнул в сторону Таникветил, — чтобы понять.

— Если бы я знал…

— Не нужно ничего говорить. Ты уснешь надолго…

— И буду видеть сны?

Ирмо положил руки на плечи Финроду — ласково и успокаивающе:

— Звезды. Вечные звезды — и Песнь. Больше ничего. Спи… спи.

И чтобы тот, кто отрекся от короны и власти ради клятвы, кто бросил вызов Саурону, стал лгать и унижаться, тем более перед ТАКИМ Манвэ? Да никогда! И не укрылся бы он в садах Лориэна, чтобы спастись в забвении сна. Да он сбежал бы из такого Валинора, умер бы еще тысячи раз, только бы не предавать души своей!

Я заглянул в закуток — Борондир сладко спал, и я решил не будить его, хотя опять захотелось схватить его за шкирку, как кот — крысу, и трясти, трясти… Да о чем спорить-то? Ну не могу я поверить в ТАКОГО Финрода и ТАКУЮ Амариэ, опять начну на беднягу орать, он снова захочет дать мне пощечину… Сейчас не до того. Времени мало. Мне нужно успеть…

ГЛАВА 30

Месяц гваэрон, уже 21-й. Ночь

Борондир спал. Наверное, видел во сне что-то приятное, поскольку улыбался. А я читал. Я должен был успеть.

Справа от меня лежала та карта, которую начертил прежде, чем провалиться в сон, Борондир. Надо сказать, у него не только почерк был четким и разборчивым, но и на редкость твердая рука. Конечно, он сделал скорее план, чем настоящую карту, но настолько хороший, что по нему вполне можно идти без особых сложностей. Указаны приметы, даже созвездия и звезды, по которым можно идти ночью. Названия примет давались на местных языках. Он сказал, что если я знаю хотя бы несколько слов или фраз на ах'энн, то там, на северо-востоке, меня, по крайней мере, жрецы тамошних племен поймут и направят куда нужно. Я сравнивал наиподробнейшую карту, одну из лучших во всем Королевстве, с этим планом, и мысленно прокладывал свой путь. Почему я был так уверен, что мне придется пройти этим путем, — не знаю. А вот что я побываю в Хараде — это уж я знал точно. Иногда все происходит как бы само собой — Линхир всегда говорил мне: доверяй своему чутью, у тебя оно есть.

О, да.

Я и на сей раз доверился себе.

И, читая Книгу дальше, я как бы проходил этим путем заранее…

А на пустом листе была начертана руна Памяти и Скорби — Ниэн. И тушью очерчена ветка ивы — ниэнэ, память печали.

И я читал чужую память.

И я читал чужую печаль.

Если не думать о том, кто кому враг, кто кому учитель, — так нет между нами разницы. Мы одинаково любим и теряем, ненавидим и прощаем.

Слишком похоже.

Кто-то коснулся моего плеча. Я обернулся.

Никого.

Почему-то мне показалось, что это тот самый светловолосый из моих снов. Ну что ж, заходи. Мне будет любопытно поговорить с тобой.

Улыбаешься?

Я не вижу тебя, не вижу твоего лица — но знаю.

Знаешь ли, оставь меня сейчас. Я слишком много еще должен успеть сделать. Я не могу разгадывать сейчас твои загадки. Оставь меня. Если я буду жив, если мне все удастся — ты еще успеешь…

ТАИР'ЭНН'АЙНО — ЛЮДИ ПАМЯТИ

Семеро уходили на восток. Шестеро шли. Седьмого они уложили на сделанные на скорую руку носилки из перекрещенных копий и черного с темно-лиловым подбоем плаща. Они были последними из своего рода, а может быть, из всего своего племени. Впереди была ночь, за спиной — страшное, окровавленное, истерзанное небо. Земля дрожала под ногами, ревела и стонала от боли под стопами воинства Валинора, а у них в сердцах бился, словно стон, приказ-мольба: «Уходите! Уходите!»

Ночь так и не наступила, удушенная пламенем гигантского пожара за спиной и грохотом проваливающейся в бездну земли. Они остановились на гребне невысокой каменистой гряды, и их черные кольчуги в алом зареве казались залитыми кровью, и алые слезы стояли у них в глазах.

Все они были из одного рода, связанные узами кровного родства, и тот, кто лежал на носилках, считался главой рода, хотя и был моложе всех. В той последней безнадежной битве он стоял во главе своих воинов, под черным знаменем с темно-лиловым и серебряным крылом ночной птицы. Клочья изорванного знамени уносил на груди молочный брат раненого. Они стояли и смотрели на запад.

Раненый зашевелился и, придя в себя, попытался приподняться, опершись на локоть. Его известково-бледное лицо с прилипшими ко лбу потемневшими от испарины волосами исказилось от боли и отчаяния, когда он увидел, что произошло. Закусив губу и закрыв глаза, он откинулся на спину, содрогаясь от едва сдерживаемых рыданий.

— Кончено… все кончено… все погибли… и он тоже, — простонал он в смертной муке. Если бы мог, он спрятал бы свое лицо — свои слезы от других, но его правое плечо было разрублено, он потерял много крови, и сил у него почти не оставалось. Ни шевельнуться, ни поднять руки…

Сильный ветер дул с запада. А шестеро, спустившись с гряды под защиту серого базальта, разожгли костер, пытаясь согреться. Раненый больше не лежал спокойно — он метался в бреду, то кричал, то плакал, пытаясь сорвать с себя повязки. Временами он затихал, лежа с широко открытыми, ничего не видящими глазами. По всему было видно, что осталось ему недолго. «Уходите! Уходите!» — продолжало звучать у них в сердцах. И они шли и шли на восток — в темные, неизведанные земли.

На третий день, ближе к вечеру, раненый вновь пришел в себя и приказал остановиться. Его сухие глаза блестели лихорадочным огнем, черты лица заострились. Он попросил, чтобы его подняли, и долго сидел, всматриваясь в затянутый дымкой далекий горизонт. Солнце медленно опускалось в колышущиеся волокна тумана. И когда закатное небо вспыхнуло невыносимо ярким пламенем, раненый вздрогнул и сказал каким-то чужим голосом:

— Теперь действительно кончено…

Он судорожно вздохнул и, повернувшись к шестерым, посмотрел на них глазами, полными тоски и боли.

— Уходите. Не забывайте ничего. Храните память и передайте ее вашим детям… Помните! Помните! — вдруг почти закричал он, вцепившись в руку своего молочного брата. — Живите… Помните… Умоляю вас… — еле выговорил он, роняя голову на грудь. Это была смерть.

Не была богатой могила последнего вождя. Лежал он там в своих черных латах, завернутый в черно-лиловый плащ, и лишь четыре копья дали ему соратники в смертный путь. Тяжелый двуручный меч с серебряной витой рукоятью и вязью древнего заклятия Ночи да клочья знамени с крылом совы на клинке уносили шестеро с собой. И вел их теперь троюродный брат лежащего в одинокой могиле вождя, ныне глава Сов.

Надолго затерялись в просторах Севера следы последних из Сов, но, видимо, не прервался их род и не угасла в их потомках память о былом, если через много веков среди Девяти появился один со старинным мечом с витой рукоятью и заклятием Ночи на клинке, и крыло Совы было на его черном шлеме.

Я не совсем понял. Вроде бы приказано было уходить всем — оставались только смертники. Или некоторые все же выжили? Или еще кто-то остался? Или это была какая-то другая схватка, когда они пробивались к востоку?

Я снова вернулся к карте. Будь полководцем я, я приказал бы всем уходить не к востоку, а за горы, ведь это природная мощнейшая стена. Пока там будут держать проходы даже малыми силами, все успеют уйти и спастись.

Или существует несколько сказаний о Последней Битве?

И еще — опять Девять. Это явно не те самые девять Эллери. Это какая-то другая девятка… В душе у меня зашевелились нехорошие подозрения. Опять захотелось пнуть Борондира и пристать к нему с вопросами, но стало жалко. Пусть спит себе.

ЭАЙНО — ВИДЯЩИЙ

— Учитель… Тебя хотят видеть.

Мелькор отнял руку от лица:

— Кто?

— Какой-то мальчик… Кажется, давно в пути. Мы не смогли не впустить его; он… — Воин замолчал, не зная, как продолжить.

— Пусть войдет.

Недетские глубокие глаза смотрели снизу вверх прямо в лицо Валы:

— Приветствую тебя, Властелин Мелькор.

— Приветствую… Как имя твое?

— Дайолен. Дайо.

— Я понял. Подойди.

Мальчик осторожно приблизился к черному трону, остановился, потом начал неуверенно подниматься по ступеням, не отводя взгляда от лица Мелькора. Вала положил руку на плечо Дайолену, помолчал.

— Мне жаль, Дайолен. Я не смогу излечить тебя.

— Я почти не надеялся, Властелин. Я и не пришел бы сам. Да тетушка моя, золотое сердце, когда мама умерла, взяла меня к себе. А у нее самой — шесть ртов, да я еще… Что ж я, не понимаю? Она мне как-то сказала: «Ходил бы ты по селениям, хоть на хлеб подавали бы за твои песенки, хоть какой-то толк…» В сердцах сказала, не со зла: добрая она женщина, да живется вот тяжело… Плакала потом, все просила простить, что попрекнула этим. А я тогда подумал, вдруг все-таки поможет кто? Пошел к знахарю, а он мне: не под силу это людям. Я и сам не знаю, как решился… Я бы ничего, тетушку жалко… Ты прости меня, видно, и правда судьба моя — по деревням петь… Проживу как-нибудь… это ничего… Пойду я…

— Дайо!

— Властелин? — снова этот неподвижный взгляд в лицо.

— Останься.

— Зачем тебе слепой?

— Ты сам не знаешь своей силы. Я помогу тебе, оставайся. У тебя душа крылатая, мальчик.

— Ты правда хочешь, чтобы я остался?

— У тебя зрячее сердце, Дайо. Ты видишь сам.

— Да… я вижу твои глаза… Я раньше думал: звезды — что это? какие они? Теперь я знаю…

…Прошли годы…

— Дайолен.

Юноша поднял голову. Под сводами зала гасли последние отзвуки песни.

— Да, Учитель?

— Собирайся в дорогу, Дайо.

Дайолен вздрогнул:

— Ты… ты гонишь меня, Учитель? Тебе не нравятся мои песни? — Лицо его стало растерянным, по-детски беззащитным.

— Твои песни прекрасны, мальчик. Они достойны того, чтобы их слышали многие, не только я. Ведь не можешь ты вечно жить в замке. Да ты и сам об этом думал.

— Я не хочу уходить от тебя, Учитель.

— Не от меня. К людям. Слушай свое сердце.

— Сердце велит мне остаться, Учитель. Я слышал, снова война… Мне неспокойно, Учитель. Я боюсь за тебя… Я останусь. Я умею сражаться — на звон оружия…

— Зачем тебе меч, Дайо? Слово и песня тверже стали, острее клинка. Иди. И — вот, возьми эту лютню.

— Но у меня…

— Это мой подарок.

Дайолен провел по струнам. Улыбнулся, начал играть одну мелодию, вторую…

— Она… она живая, Учитель!.. Поет… плачет… никогда не слышал такого…

— Я сделал ее для тебя.

— Ты, Учитель? Разве я достоин такого дара?

— Твои песни — ее душа. И живой ее могут сделать только твои руки и сердце.

— Она говорит, слышишь? И струны — как лучи звезд… Ох, Учитель, как мне благодарить тебя?

— Не нужно. Храни память. И пусть люди слышат тебя. Не забывай ничего. — Голос Мелькора дрогнул.

Дайолен взял руку Учителя в свои. Осторожные прикосновения чутких пальцев почти не причиняли боли.

— Я буду помнить все, что ты говорил. Тебя. Твои глаза. Твои руки. Ты прав, я давно решился. Но мне тяжело уходить. Сердцу больно, словно не встретимся больше.

— Не думай об этом. Прощай.

— …Ты говорил с ним? — выспрашивал мальчишка. — Ты знаешь его? Какой он, расскажи?

— У него глаза — звезды. Он крылатый, но в его венце — вся скорбь мира. И голос — как музыка… когда он говорит, хочется просто сидеть у его ног и слушать, слушать…

Дайолен умолк, потом промолвил, отвернувшись:

— Все, хватит, Андар. Иначе я не смогу уйти. Слишком тяжело уходить от него. Как сердце разорвать надвое. Идем. Пора в дорогу.

Они шли на восток — много дней, много месяцев. Голубые горы в туманной дымке поздней осени встретили их резким ветром, хлещущим по лицу, как мокрое полотнище. Здесь мучительно-остро ощутил Дайолен свою беспомощность и ненужность: он не мог охотиться, не мог даже набрать сучьев для костра. Тем усерднее учился он разводить огонь, готовить пищу, искать целебные травы и съедобные коренья. Когда удавалось отыскать ночлег, надежно защищенный от пронизывающего ветра и злого мокрого снега, Дайолен брал в руки черную лютню, и Андар замирал, иногда в страшно неудобной позе, боясь вздохнуть, и слушал…

Когда спустились в долину, наступила зима. Дайолен теперь спал мало: мучили тревожные сны, и часто он просыпался от собственного стона…

Андар проснулся от того, что кто-то тряхнул его за плечи. Мальчишка заворчал: «Ну что тебе, что…»

Прямо в лицо ему смотрели темные неподвижные глаза Дайолена.

— Что там? — отрывисто спросил менестрель.

Андар взглянул и ответил сонно:

— Ну, закат…

Сон как рукой сняло. Какой закат на севере? Да и ночь ведь…

Но там, за горами, вставало зарево, и небо стекало кровью по черным горным пикам… А потом — словно кто-то клинком рассек живую плоть неба — разошлись рваные края низких туч и ослепительно ярко вспыхнула Звезда… Из груди Дайолена вырвался хриплый крик, похожий на стон раненого зверя, и он упал ничком, впиваясь сведенными судорогой пальцами в мерзлую землю…

И потянулись дни — краткие и туманные, а ночи длились бесконечно, и Андар сидел рядом с Дайоленом, не решаясь ни на минуту оставить товарища одного. И, склоняясь к синеватым губам менестреля, слушал бессвязные слова, и глухие рыдания, и навязчиво повторяющееся: «Я думал… звезды… какие они?.. Теперь я знаю… Я вижу твои глаза… Твои глаза…»

Он все-таки задремал, наверно. Очнулся, как от удара, от страшного крика, рванулся к Дайолену — и отшатнулся, встретив неподвижный нечеловеческий взгляд.

В ту ночь на землю обрушился звездопад…

Дайолен молчал. Часто брал он в руки черную лютню, и струны стонали и плакали под его пальцами, но он не пел. Они шли на восток, а Дайолен все оглядывался назад — туда, где горела Звезда — так ярко, что и свет солнца не мог затмить ее, туда, где билась Звезда — как задыхающееся, рвущееся в агонии сердце. И свет ее был — свет глаз, которым не сиять уже никогда, и свет ее был — боль, которой нет сильнее…

Прошла странная молчаливая весна, отплакало печальное лето, отпылала огнем и кровью осень… Ранняя зима застала их в лесу, к которому пришли они, миновав неприветливый перевал и переправившись через широкий речной поток на неумело связанном плоту.

— Стойте!

Стройный лучник возник бесшумно, словно из ниоткуда: только что не было никого — и вот, стоит у ствола тысячелетнего дерева, и волосы отливают бледным золотом в лучах неяркого предзимнего солнца.

— Кто вы, откуда и куда держите путь?

Лучник говорил на наречии Синдар со странным непривычным выговором.

— Кто это? — тихо спросил Дайолен.

— Не знаю, — так же приглушенно ответил Андар. — По обличию вроде эльф… Одежда странная…

— Мы странники, — сказал Дайолен. — Идем на восток.

— Ты менестрель? — Лучник заметил лютню.

— Да… Позволите ли нам обогреться? Правда, нам нечем отплатить за гостеприимство… разве что песней.

Эльф подумал немного.

— Идите за мной. Я отведу вас к правителю.

Андар с некоторой опаской поглядывал на Дайолена, но тот шел уверенно, лишь изредка касаясь стволов деревьев, и мальчик перестал волноваться.

Дом правителя здешних эльфов был украшен тонкой резьбой по дереву: золотисто-светлый, словно пропитанный солнцем, звенящий и легкий. Андар заметно робел, но Дайолен держался с достоинством, и мальчик успокоился, только старался держаться поближе к менестрелю: мало ли что может случиться?

Правитель эльфов встретил их в небольшом круглом зале. Пол был устлан мягкими шкурами, и Люди шли словно по щиколотку в мягком теплом мху. Остановившись, Дайолен учтиво поклонился. Андар последовал его примеру.

Собравшиеся в зале эльфы — кто сидел на резной скамье, кто прямо на полу, на шкурах, — с любопытством разглядывали Людей.

Старший — невысок ростом, строен и красив, в черных одеждах. Тонкая талия перетянута поясом из стальных пластин — у правителя почти такой же, серебряный.

Черные волосы спадают на плечи тяжелой волной, лицо смуглое, с острыми по-птичьи чертами. Но самое странное — глаза: в мягких, по-девичьи длинных ресницах — две темно-зеленые, горящие странным огнем звезды, неподвижно смотрящие в лицо правителя. Становится не по себе от глубокого взгляда: как в душу глядит.

Младший — совсем мальчишка, светловолосый и хрупкий, кожа тонкая, прозрачно-белая, яркий румянец на высоких скулах. Смотрит настороженно, как лесной зверек: глаза — черные, глубоко посаженные. Одет не по-здешнему, но цвета те же — цвета леса. Только меч у пояса или, скорее, длинный кинжал: словно паж или телохранитель — у старшего оружия нет.

А темные глубокие глаза не отрываются от лица правителя. У эльфа глаза тоже зеленые, но светлые, как листва, пронизанная лучами солнца, с золотыми искрами. Если бы не это да не странная — зеленый лист с золотыми прожилками — пряжка подбитого мехом плаща, правитель ничем не отличался бы от собравшихся в зале: та же одежда из тонко выделанной тисненой золотисто-коричневой кожи и темно-зеленого полотна, разве что рубаха вышита богаче — зелено-золотыми нитями: тонкая вязь цветов и листьев.

— Приветствую тебя, Правитель Лесов. — Дайолен говорил на языке Синдар.

— Привет и тебе, менестрель, странник, пришедший от Заката.

У правителя был мягкий звучный голос, похожий на ласковый свет солнца, пробивающийся сквозь листву, — по крайней мере, так казалось Дайолену.

— Ешь и пей, обогрейся у огня. Потом, если захочешь, расскажешь нам о своих странствиях: должно быть, ты многое видел в пути…

Андар метнул быстрый взгляд на Дайолена, но менестрель только улыбнулся и поблагодарил.

— Правитель Айонар, позволь задать тебе вопрос…

— Спрашивай, менестрель.

— Твои глаза… У эльфов они другие. Почему?

Правитель задумался. Андар внутренне ахнул: откуда Дайолен знает? А если эльф разгневается?.. Мальчишка невольно огляделся по сторонам: их слишком много, если что — не уйти. И смотрят странно.

— Трудный вопрос задал ты, странник. Я не знаю и сам, из какого рода была моя мать. Я плохо помню ее. Она тоже пришла от Заката в давние времена… вернее, ее нашли в лесу. Она была молода, совсем девочка, дикарка. Она все молчала и смотрела, как испуганный зверек. Одета была в обноски, ноги изранены и загрубели — видно, долго бродила по лесам. Она была — эльф, но не похожа на нас: волосы — как черная бронза, а глаза — зеленые звезды… Говорят, она была очень красива. Говорят, когда пела — умолкали птицы, словно стыдясь своих грубых голосов. Я помню только ее руки: маленькие, тонкие, теплые… Имя у нее было странное — Айони. Отец мой полюбил ее, и она стала его женой. Она умерла, когда мне минуло пять лет. Прилегла на траву и уснула… Так и думали, что спит… Отец тосковал по ней и через несколько лет ушел. Он говорил — однажды, незадолго перед смертью матери, пронесся над лесом черный ветер, и она плакала, протягивала руки к небу и шептала странные слова, словно вдруг вспомнила, откуда она и кто она… Только никому не рассказала об этом, все повторяла что-то об ушедшем народе, о сбитых черных птицах и о Звезде… Одно осталось от нее — взгляни…

Менестрель подошел к правителю, и в его руку легла брошь — кленовый листок из камня с мягко мерцающей каплей росы. Что-то дрогнуло в сердце Дайолена:

— Никто не знал, откуда приходили они — странники в черных одеждах, но плащи летели за их плечами, как крылья птиц, и глаза их сияли как звезды… Странна была их речь, печальны были их песни, знали они имена богов, но не пели о Благословенной Земле… Говорили они о звездах, но иные давали им имена…

Вот и еще один след… Девять одиноких детей — нет, восемь, рассеялись по лику Арды, словно листья… Мне жаль их.

— Ты слышал о них? Ты знаешь о них?

Снова — всевидящий темный взгляд:

— Вы храните память?

— Мы помним… Они учили нас… Кто были они? Мы не знаем имен, менестрель…

Голос жесткий и ровный:

— Имен не осталось. Приказано забыть. Я спою.

Никто не успел ответить: запели струны черной лютни, и ясный чистый голос взлетел под золотистые своды…

Он пел, глядя куда-то поверх головы правителя, и все ниже опускал голову эльф. Человек говорил — Учитель, не называя имени; человек именовал Людьми тех, кого знали как Эльфов Тьмы, Черных Эльфов, отступников. И плакала лютня, и высокая скорбь была в словах, и полынным серебром звенела мелодия…

Долго молчал правитель, а потом тихо сказал:

— Этого не может быть… но песня не лжет…

Новый голос хлестнул, как плеть:

— Прислужник Врага! Как ты смеешь… как смеешь петь такое!

Эльф выступил из тени. Он был одет по-иному: в доспехах, опоясан мечом, чью рукоять стиснули сейчас пальцы, унизанные драгоценными перстнями.

Это в присутствии правителя при оружии? В доспехах? Ну и наглец…

Взгляд менестреля остановился на лице говорившего.

— Прости, я не сразу увидел тебя, Нолдо, — с легкой усмешкой сказал Человек.

— Лжец! Морготово отродье!

Дайолен вздрогнул, как от удара, но голос его звучал спокойно:

— Я говорю правду, и ты знаешь это. Иначе мои слова не разгневали бы тебя, Нолдо.

— Я загоню их тебе обратно в глотку, Смертный! — крикнул эльф.

Андар вскочил и схватился за меч, заслонив собой менестреля. И тогда заговорил правитель. Тихий голос его прозвучал властно и сурово:

— Ты, Нолдо, и ты, мальчик, — вложите оружие в ножны.

Умерь свой гнев, воитель: пока еще я властвую здесь, и никто не поднимет меча на моих гостей — таков закон гостеприимства. Не заставляй меня жалеть о том, что тебе позволили оставить при себе меч.

Нолдо резко развернулся и вышел из зала. Правитель проводил его долгим взглядом.

— Странны песни Смертных… Верно, слово ранит больнее клинка… Горько слушать тебя, менестрель… и все же — пой. Я хочу слышать, хочу знать. Пой, я прошу тебя.

И снова запел Дайолен — о том, чего не мог видеть, о том, что услышал в биении Звезды. И правитель сидел, впившись в виски пальцами, а потом еле слышно прошептал:

— Не надо… Не надо больше… Больно…

Звенящая тишина повисла в маленьком зале. Правитель беспомощно смотрел в глаза менестрелю, и голос его прошелестел как осенняя листва:

— Мне нечем одарить тебя… да, кажется, ты и не взял бы дара, ибо песни твои выше всех даров… Прими хотя бы это…

Бесшумно подошел к менестрелю слуга и, поклонившись, подал ему резной деревянный кубок, оправленный в серебро:

— Правитель посылает тебе эту чашу, менестрель.

Дайолен поднял глаза на эльфа и протянул руку. Рука замерла в воздухе — как-то беспомощно.

— Что же ты? — начал было правитель. И вдруг осекся. — Ты… ты не видишь?

Горькая улыбка тронула губы Дайолена:

— Я слеп от рождения, правитель.

Правитель, наверное, тоже. Ведь это не в первый день их знакомства происходит, насколько я понимаю. Так что не заметить, что он слеп, мог только слепой. Странный народ эти эльфы — то величия замыслов Мелькора не понимают, то слепого от зрячего отличить не могут…

Однако легенда красивая.

— Но как же…

— Глаза — я вижу. Больше ничего.

Андар осторожно принял у эльфа кубок и положил на него руку Дайолена. Менестрель поднялся:

— Пью за тебя, правитель!..

Эльф подошел бесшумно и сел рядом.

— Менестрель.

— Да?..

— Я хотел просить тебя спеть мне.

— О чем ты хочешь услышать? — Дайолен выглядел задумчивым. — О заповедных лесах Дориата? О государе Элу Тинголе и его королеве Мелиан? Или о королевне Лютиэн, прекраснейшей из Бессмертных?

— Да! — порывисто ответил эльф — и тут же вскинул на Дайолена удивленный взгляд. — Но как ты…

— Ты Синда, и, судя по выговору, из Дориата.

— Ты так хорошо знаешь языки эльфов? Откуда? Впрочем, нет, потом. Пой.

— Хорошо. — У менестреля была странная улыбка. — Только я буду петь по-другому. Не так, как рассказывают у вас.

— Это все равно.

…Только один раз эльф не смог сдержать тяжелого вздоха.

— Странная… песня…

Теперь Дайолен смотрел ему в лицо — очень серьезно и печально.

— Откуда вы там, на Севере, знаете это?

— Но ведь они пришли именно к нам, — так же серьезно ответил менестрель. — Я не думал, что ты дослушаешь до конца.

— Теперь уже все равно. Кто тебе это рассказал?

Дайолен не ответил.

— Я хотел бы спеть тебе еще одну песню. — И, не дожидаясь согласия, запел:

Из сумрака Севера вновь в колдовские леса

Вернулась твоя звезда, о Даэрон.

В вечерней тени звенят соловьев голоса -

Умолкла твоя весна, о Даэрон…

Цветы и звезды в венок вплетай,

Как сердце, бьется пламя свечей…

Прощай, любовь моя, прощай,

О Лютиэн Тинувиэль…

Как под ноги — сердце, ты песню бросаешь свою -

Последнюю песню, о Даэрон.

Легенды слагают о птицах, что лишь перед смертью поют, -

Но смерть не излечит тебя, о Даэрон.

Полынью песню в венок вплетай.

Горчит на губах золотистый хмель -

Прощай, любовь моя, прощай,

ОЛютиэн Тинувиэлъ.

Зачем тебе пить эту чашу до дна?

Вино золотое горчит, как вина,

Шуршат, как осенние листья, слова,

И сломана флейта — но песня жива.

Прощай, любовь моя, прощай,

О Лютиэн Тинувиэль.

Зачем тебе пить эту чашу до дна?

Два озера боли на бледном лице,

А звезды — как камни в Железном Венце,

И память не смоет морская волна

И в темных одеждах — как скорбная тень -

Один лишь венка из цветов не надел…

Прощай, любовь моя, прощай,

О Лютиэн Тинувиэль.

И в светлой земле, что не ведает зла,

Истает ли тень, что на сердце легла?

Исчезнет ли боль, что как в сердце игла…

Прощай, любовь моя, прощай,

О Лютиэн Тинувиэль…

И жжет предвиденье, как яд:

Тебе — уйти на путь Людей.

Но пусть еще — последний взгляд…

Поет безумный менестрель:

Прощай, моя звезда-печаль,

Прощай, любовь моя, прощай,

О Лютиэн Тинувиэль…

— Прости, Даэрон.

— Как ты узнал?..

— Слушал и слышал.

— Нет, не это… Сейчас — как?

— Глаза. А еще — когда ты слушал. Ты споешь?

— Я не пел… с тех пор. Откуда ты узнал о флейте?

Дайолен пожал плечами:

— Не знаю… Мне так показалось.

— Хочешь знать, как это было?

— Ты споешь еще, Даэрон?

Менестрель поднял взгляд на короля. Он один здесь был в темных одеждах — ни одного драгоценного камня, ни даже тонкой нити серебра.

— Нет, король. — Ответ прозвучал твердо, почти жестко. Он стоял очень прямо, стиснув флейту в побелевших руках, — я больше не стану петь.

Он не сказал — никогда, но это было больше чем отказ, и все почувствовали это.

— Кто возьмет флейту мою?

Даэрон почти надменно оглядел собравшихся. Никто не шелохнулся.

— Ну что ж, да будет так.

Резко хрустнуло ломающееся дерево.

— Я больше не стану петь, король.

Он коротко поклонился — почти кивнул — Элу и Мелиан и низко склонил голову перед Лютиэн. Ей показалось — он что-то еще хотел сказать ей, но промолчал и стремительно вышел…

«Прощай, любовь моя, прощай, о Лютиэн Тинувиэлъ…»

— И — ни одной песни, ни одной мелодии?

— Мне не сделать новой флейты. А взять чужую не могу. Руки болят.

— Ты можешь не петь?

Лицо Даэрона дернулось.

— Нет… — почти шепотом ответил он.

Дайолен решился внезапно:

— Возьми лютню. Я покажу.

— Прощай, Даэрон.

— Прощай, Дайолен. Я хотел спеть тебе на прощание.

— Я буду благодарен тебе.

— В последний раз — позволь сыграть на твоей лютне…

…Песня была похожа на печальный осенний дождь; и нездешней тоской звучало:

Чаша моя пуста — Некому вновь наполнить ее. Чаша моя пуста…

— Благодарю. Прощай, Даэрон.

— Прощай, Дайолен. Мы должны были стать врагами, но, видно, и врагов равняют потери…

— Разве враждуют менестрели? Разве не все мы равны перед Пламенем и Словом?

— Должно быть, ты прав…

— Менестрель…

— Да, правитель?

— Прости, если мои слова причинят тебе боль… Я все пытаюсь понять… Я могу представить, как это — не видеть… Но ты… Ведь ты всегда смотришь в глаза…

— Я понял тебя. Так и было — я увидел глаза. Его глаза… — Дайолен замолчал, стиснув руки. Потом продолжил: — Глаза Учителя. Вот с тех пор… А он говорил, что ничем не сможет помочь… а я вижу… и Звезду… вижу…

— Скажи, менестрель, как его имя?

Дайолен поднял на правителя взгляд, и тот вдруг тихо вскрикнул:

— Не надо, молчи! Мне кажется, я догадался… я понял…

— Та вещь, что ты давал мне, сделана им. Давно.

— Так, значит, моя мать была…

— Да. Последняя из них.

Правитель осторожно коснулся руки менестреля. Его пальцы дрожали.

— Я… я не забуду тебя. И твоих песен. Если хочешь — останься.

— Нет, правитель. Благодарю. Он сказал — иди к людям. Мне пора в дорогу. Прощай.

Он набросил черный плащ, взял лютню — ту лютню, что узнал бы на ощупь из тысяч, как узнал и брошь — творение рук Учителя. Он поклонился правителю, развернулся и пошел вперед, не оглядываясь; а рядом шагал Андар — как юный паж при королевиче.

И, глядя им вослед, правитель тихо сказал, не зная, что повторяет столетия назад произнесенные слова Эльфа Тьмы, Мастера Гэлеона:

— Мне кажется, я понял… Если бы не было Тьмы, мы никогда не увидели бы звезд…

ЭТЛЭРТЭ МОРНЭ — ИДУЩИЕ ВО ТЬМЕ

…Сколько лет прошло с тех пор, как она покинула Аст Ахэ? Встало глухой полночью на западе алое зарево — она проснулась от жестокой режущей боли, мгновенно поняв, что произошло, поняв — все.

«…Но почему — на восток?»

«Не спрашивай. Так я велю…»

С этой ночи она начала видеть. Иногда это были сны, иногда — призрачные видения наяву, иногда — просто слова, ощущения, образы…

— Ахтэнэ, милая, — что с тобой?..

…По бесконечным дорогам под ветром и дождем, под солнцем и снегом бредет безумная. Никто не знает — кто она, откуда и куда идет, сколько лет ей. Да она и сама не знает. Не помнит. Только одно держится в ее мертвой памяти — надо куда-то зачем-то идти. Но куда и зачем — она не знает. Не помнит. Лишь иногда что-то мелькнет во мгле ее забвения, словно лучик солнца пробьется сквозь облака в хмурый день. И тогда она поет. Песни идут откуда-то из бездонного темного омута ее памяти. Она не понимает своих песен. Люди слушают ее чудесный голос, поражаясь чудовищному несоответствию ее жалкого вида — и песни, но не понимают слов. А она плачет, потому что память пытается пробиться ручейком сквозь могильные плиты ее безумия, и ей больно оттого, что еще нерожденные воспоминания умирают. А потом опять наступает тьма. По ночам к ней приходят сны, в которых память возвращается к ней. Она помнит все. Но уходит сон, и гаснет память, оставляя ощущение памяти. Память о памяти. И снова — боль от невозможности вспомнить. Она кричит и бьется на земле, а люди говорят — припадочная, и обходят ее с брезгливой жалостью. Но люди милосердны — кто-то кинет хлеба, кто-то набросит на худые плечи старый плащ… Так идет она неведомо куда — от сна к сну.

…Светел был зал. Нечасты празднества в Аст Ахэ, потому каждый раз стараются сделать так, чтобы праздник запомнился надолго. Вдоль стен зала — высокие шандалы, искусно выкованные из железа, похожие на деревца с тонкими ветвями, подковой расставлены столы, а наверху, в подвешенной на цепях огромной железной люстре, горят десятки свечей. По другой стороне стола — внутри подковы — также стоят светильники. Всю ночь девушки собирали нежные белые цветы, и теперь цветы эти повсюду: даже пол усыпан лепестками, словно хлопьями снега, их тонкий изысканный аромат струится в воздухе, дрожит в мерцающих тенях, заставляет слегка горчить вино.

…А она сама была — Айрэнэ, Айрэ, светлым лучиком Аст Ахэ. И была она подругой невесты, и сама сплела для новобрачных белые венки из цветов-звезд. Ей казалось — она попала в сказку. Все так волшебно получилось — спала красавица в заколдованной пещере, пришел отважный воин и разбудил ее, и вот — свадьба.

Так было с ее подругой Ахтэнэ. Айрэ помнила — девушку точила странная болезнь, медленно убивавшая ее душу. Ахтэнэ никогда не говорила, что с ней. Никогда и никому. Просто медленно умирала. И однажды Учитель решил погрузить ее в волшебный сон, доколе не придет исцеление. Айрэ часто приходила к ложу подруги в пещеру у темного озера среди елей, сидела рядом и тихо пела — Ахтэнэ любила ее песни… А потом пришел этот человек… Он был чужой, Айрэ знала, как он попал в Аст Ахэ. Отец рассказал ей — он был там. Умирающий истерзанный человек, отбитый у орков, был из врагов — но только не в тот день, когда его привезли в Аст Ахэ. Так получилось, что Враг стал лекарем ему, а затем благодарность пересилила вражду. Айрэ знала, что чужака уважали и что, хотя он и считался пленником, его свободу здесь никто не стеснял. И вот — он забирает у Айрэ любимую подругу. Девушка немного ревновала, хотя и видела, как они любят друг друга. И все же Ахтэнэ покинет Аст Ахэ вместе со своим супругом — так решил Учитель. Грустно.

А всем было радостно. В самых лучших нарядах были сегодня воины и целители, певцы и книжники, менестрели и мастера, мужчины и женщины. Место во главе стола было для молодых. Их еще не было, как и Учителя и Повелителя Воинов. Шум нетерпеливого ожидания наполнял залу — и внезапно оборвался звонким аккордом серебряных струн.

— Пора, — сказала Айрэ, слегка подталкивая непривычно оробевшую Ахтэнэ.

— Страшно, — прошептала та.

— Ну вот! Съедят тебя, что ли?

— Нет, все смотреть будут… Тебе хорошо, ты привыкла, ты певица, а я-то лекарь…

— Целительница! Разве целители могут трусить? Ну, вперед! Смелее! Сегодня ты — королева!

Айрэ врала — ей тоже было не по себе. Но как изменилась подруга — словно долгий колдовской сон создал ее заново… Прежде она редко бывала такой.

Девушки вошли в зал, в бурю приветственных криков и здравиц. Ахтэнэ попятилась, и Айрэ чуть ли не силой потащила ее к столу. Похоже, ее суженому было не легче. А потом появился Учитель. Сегодня, сказала бы Айрэ, он был необыкновенно нарядно одет. А всего-то — мантия, расшитая серебром и самоцветами, как звездное небо, да драгоценный пояс. Какое у него было лицо — почти счастливое, а глаза… Нет, лучше не смотреть, а то можно прямо-таки влюбиться. Наверно, именно из-за света этих радостных глаз в сердце Айрэ заплясали веселые бесенята, и, поднырнув под рукой Учителя как раз в тот момент, когда он собирался вложить руку Ахтэнэ в руку жениха, она завопила во весть голос:

— Не отдам подругу! Ты, разбойник, плати выкуп!

Хохот раскатился по залу. Смеялись все — даже отец. Даже Учитель улыбался…

— Но… у меня нет ничего, — смущенно пробормотал Хурин. И тогда один из молодых воинов крикнул:

— Эй, братья! Выкупим невесту для нашего друга!

Айрэ чуть не засыпали всяческими красивыми безделушками. Но и тут вывернулась хитроумная певица:

— Пусть это достанется невесте. А мне хватит и этого. — Она выбрала маленькую застежку для плаща в виде листка из голубовато-зеленого камня. — Забирай, разлучник. — Она притворно вытирала горючие слезы, шмыгая носом.

А потом она просто смотрела на праздник. Видела, как Учитель соединил руки Ахтэнэ и Хурина, как они пили из одной чаши, и все славили их. Только трое в этом зале сегодня были в белом — новобрачные и она, Айрэ. Молодому мужу воины поднесли великолепный меч. Он принял оружие с поклоном и, коснувшись клинка губами, сказал:

— Никогда этот меч не поднимется против твоих людей, господин. В том клянусь за себя и за детей своих!

Одобрительный гул был ответом ему. А потом Учитель подал Ахтэнэ ларец из лакированной меди.

— Я дарю тебе этот убор. Тот, кто носит его, будет любим всеми и всегда. Но помни — тот, кто носит его, должен быть чист сердцем. И… не забывай меня.

— Я никогда не забуду тебя, Учитель, — тихо ответила Ахтэнэ. И в тот миг Айрэ показалось, что за их словами стоит что-то еще, но что именно — она не знала…

Пир начался. Учитель сел рядом с ее отцом, и она поразилась их сходству — оба были седыми, у обоих лица рассечены шрамами. И еще она знала об ожогах на их ладонях…

— Как они похожи, — прошептал молодой муж своему соседу. — Кто этот человек?

Юноша рядом с ним посерьезнел:

— Это Ульв. Один из лучших в Аст Ахэ. Он командует сотней, и все стремятся попасть к нему. Учитель любит его.

— Но его лицо — что с ним?

— О, это долгая история. И невеселая. Знаешь ли, лет двадцать с небольшим назад пришла сюда одна девушка. Ее звали Ириалонна, Заклинательница Огня. Ей хотелось стать воином. Учитель сначала не принял ее — она разобиделась, убежала, напоролась на орков, которые напали на людское селение. Там всех вырезали. Она только девочку маленькую успела спасти. Ее тоже чуть не убили, да наши подоспели. Ну, потом она все же добилась, чтобы ей дали меч, как воину. Ульв любил ее. Может, все и сталось бы как в доброй сказке, но ее убили. Понимаешь, не принято у нас говорить об этом, но и забывать тоже не принято. Был у нас один предатель… Дейрел звали его. Понимаешь, друг, человек Твердыни — это не просто слово. Это доверие. Это опора. А он решил, что это власть и сила. Есть такие люди, которые умеют только брать… Он даже сумел стать корольком, подчинив себе несколько племен, и творил несправедливость именем Твердыни. Наши были вынуждены начать с ним войну. Ириалонна случайно попала в засаду… Он убил ее. Сжег живьем. Ну, и его наши потом тоже… Не выдержали просто. Она им как сестра была, да и про Ульва они тоже знали…

…Как будто снова ладони полны раскаленных углей. Он тогда сжимал их в кулаках изо всех сил, пока сознание не покинуло его. Даже сейчас эта давняя боль никак не утихнет… Он потом долго не мог смотреть на огонь и проводил дни один в холодной темной своей комнате, забившись в угол, пока Борра не вытащил его оттуда силой. С Этарком творилось неладное, и Борра понимал, что, помогая другому, Ульв сумеет исцелиться… Этарк уже почти пятнадцать лет мертв… Тогда, ослепленный местью, он сам швырнул факел в поленья костра Дейрела. Потом, осознав, что произошло, он чуть с ума не сошел. Порывался убить себя, просил, чтобы его убили… Они с Ульвом слишком хорошо поняли друг друга. Внешне Этарк исцелился — но никогда не смеялся больше. А полгода спустя он погиб. Ульв видел, как он внезапно опустил меч и остановился; мгновением позже на том месте, где он стоял, над толпой с радостным воплем кто-то поднял за волосы его голову. Белая ярость ослепила Ульва. Когда он начал воспринимать мир вновь, он увидел себя среди десятка трупов над обезглавленным Этарком… В тот день Ульв уже смог смотреть на пламя погребального костра… Он прекрасно понимал — Этарк просто дал убить себя…

А Ульв жил. Было для чего.

Девочка, которой Ириалонна спасла жизнь, считалась ее приемной дочерью. Теперь она стала и его дочерью. Наша дочь, говорил он сам себе. Он берег и опекал ее — наверно, в глубине души жил смертельный страх потерять еще и ее. Потому слово отца было — законом. Только так он мог уберечь ее… Девочка росла — ясная, веселая, светлая, как лучик солнца. Потому ее и назвали Айрэнэ. Судьба одарила ее чудесным голосом, и, хотя она не умела слагать песен, любой менестрель рад был бы отдать ей все свои — только бы их пела она. Так она однажды встретилась с Ахтэнэ. Юная целительница любила петь и немного грешила стихотворством. А Айрэ однажды попробовала спеть некоторые из ее баллад. Так они сдружились. Ахтэнэ могла часами слушать Айрэ и становилась при этом совсем иной — словно в ней проступали черты другого «я», обычно скрытые под маской мальчишечьей дерзости и твердости. Однажды она сказала:

— Когда ты поешь, я словно что-то вспоминаю. Будто я уже была когда-то. Так горько и так хорошо… Тогда приходят слова, и получаются песни — или я их вспоминаю? Пой мне еще, Айрэ, пожалуйста!

И Айрэ пела. Однажды ее услышал Учитель. Лицо у него стало такое, словно он увидел призрак, он стоял с широко открытыми глазами, не веря себе. Он узнал этот голос. Он узнал эти слова.

— Что ты поешь, Айрэ? Откуда?..

— Это Ахтэнэ сочинила. Она не… вернее, она поет, но у нее очень слабый голос. Она просит, чтобы я пела. Тогда она сочиняет песни — словно они ей вспоминаются, так она говорит. |

— Спой мне. Еще раз, эту же. Очень прошу тебя.

Айрэ пела, а он все ниже опускал голову.

— Благодарю тебя… — тихо сказал он, когда девушка умолкла.

— Это Ахтэнэ… Ее песня.

— Ахтэнэ…

…И снова — беспамятство и дорога. Одно в голове — идти. Куда? Зачем…

И снова — сон…

— Уходи. Ты должна уйти вместе со всеми. Я умоляю тебя, приказываю — уходи.

— Но почему? Ведь мы же победим. Разве не так?

Ульв опустил седую голову.

— Нет, Айрэнэ. Мы не победим.

В груди у нее неприятно похолодело, она почувствовала, как подгибаются колени.

— И… ничего больше не будет?..

— Нет.

— И… тебя?

— Да.

Айрэ вцепилась в его руки:

— Нет! Нет, ты не можешь умереть! Я не хочу!

Охнув, уткнулась лицом в его колени. Плечи ее вздрагивали.

— Я не хочу… Если ничего не будет… зачем… зачем жить…

Ульв поднял ее и крепко прижал к груди — она слышала, как бьется его сердце.

— Айрэнэ, дочка, девочка моя… ты не думай, я не из жалости, не из отцовского страха отсылаю тебя… Я хочу, чтобы о нас помнили. Нас не станет, мы как зерна, предназначены земле. А ты — юный росток, это твое время. Нас должны помнить, понимаешь? Иначе все будет напрасно. Тогда мы действительно проиграем. Думаешь, это самое трудное — пасть в бою? Нет, жить куда тяжелее. Я обрекаю тебя на жестокую судьбу. Но ты — сильная. Знаешь ли, хотя у нас разная кровь, мне иногда кажется, что в тебе возродилась часть души твоей приемной матери… И ты — моя дочь. Ты сможешь выжить. И расскажешь о нас.

— Отец, — тихо сказала Айрэ, — расскажи мне о моей матери. Ты никогда о ней не рассказывал, говорил, что еще не время.

— Теперь время, — кивнул Ульв.

…И был последний пир. Отец позволил ей побыть вместе со всеми в ту последнюю ночь. Странно, как светел был этот предсмертный праздник, как ясны и возвышенны были лица людей — словно все обыденное ушло из них. Она запомнила их такими — светлыми и прекрасными. Как по-особому звучали песни менестрелей в ту ночь… Многие из них сменили лютни на мечи, и на рассвете в огне лопались со звоном струны… И она пела — пока голос не отказал. На рассвете ей придется уходить — она и так осталась здесь последней. Здесь теперь оставались только воины. Даже не целители — некого будет лечить. Они знали, что умрут все. И Айрэ пела, пела… Она вглядывалась в дорогие лица, чтобы запомнить, запомнить их такими. Запомнить Учителя — в ту ночь он впервые не прятал рук.

Айрэ пела… Учитель встал и, медленно обойдя стол, подошел к ней. Положил руки на плечи и осторожно поцеловал ее в лоб.

— Благодарю тебя. Отдохни теперь. Ты устала, а путь далек…

На рассвете отец простился с нею. Но он не знал, что она ослушается. Наверно, она еще надеялась на что-то, иначе все случившееся не стало бы таким ударом. Неподвижной статуей стояла она у окна башни в укрытии, стискивая раскалывающуюся от боли голову, и смотрела, смотрела, смотрела… Запомнить…

Ночью она, уже теряя разум, бродила по мертвому полю. Она узнавала мертвых, она звала их, но не было ответа. Она бродила среди мертвых, и никто не обращал на нее внимания. А небо даже ночью было светлым — алым от пожара. «Почему же я не была здесь? Почему я не сражалась? Или отец зря меня учил? Отец… Отец!» Она закричала, бросившись на землю. Он был здесь — словно спал, прижавшись щекой к шелку изорванного, покрытого кровью и грязью знамени. Рядом — знаменосец: застывшее лицо строго и возвышенно. Лицо скорбного божества…

Нашла лишь одного, еще живого. Оттащила его подальше. Несмотря на все ее усилия, раненый умер к утру. Сила, связывавшая воедино всех в Аст Ахэ, ушла. Он умер, хотя его рана и не была смертельной, он мог бы жить… Воистину, все они держались лишь волей Врага, правы мудрые в Эрессэа… Да только у них была еще и своя воля. И эта воля еще теплилась в ее душе, погруженной в сумрак безумия, и вела ее — неведомо зачем, неведомо куда…

…Яркий луч во мгле небытия… Она пела, бредя по дороге, ничего не видя, кроме тех смутных образов, что всплывали в ее памяти, когда кто-то схватил ее за плечо и на наречии, заставившем ее вздрогнуть, спросил:

— Что ты поешь? Кто ты? Кто ты?!

Она смотрела в лицо говорившему и вдруг, сама не зная почему, произнесла вырвавшееся из тьмы слово:

— Хонахт…

— Что?! Ты видела его? Ты помнишь? Кто ты, кто?..

Она беспомощно покачала головой.

— Хонахт… Хонахт, — повторяла она, цепляясь за это имя, как за соломинку, пытаясь вынырнуть из пучины забвения. — Хонахт…

— Бедняжка… Наверное, она — оттуда. Надо ее отвести в Дом, к вождю. Может, она вспомнит, может, расскажет ему о сыне…

Хонахт. Похоже, она начала вспоминать. Это имя вызывало образ молодого воина, горделивого, как благородный олень, со светящимися янтарными глазами. Но больше — ничего…

Ее вымыли и накормили, и впервые она уснула в тепле. Но снов не было. Может, задержись она здесь подольше, целители сумели бы разбудить ее душу, но она ушла на третий день. Никто не остановил ее — в земле Сов священен путь Странника.

— Ее судьба не здесь, — сказал лекарь, — я вижу, что-то зовет ее. Ей надо идти. Да хранит ее Иллаис…

…И опять идет она, безумная, по безлюдным краям, среди седого мха и камней, низких северных сосенок и тысяч маленьких озер. Ветер поздней осени швыряет ей в лицо режущую снежную крошку, ноги ее сбиты в кровь и уже не ощущают холода. Кровь запеклась на потрескавшихся губах, а она идет, она поет, и плачет она… Некому дать ей хлеба, некому бросить ей одежду. Изможденная, полунагая — она идет туда, где над краем земли ночью горит корона из Семи Звезд…

…Когда-то здесь добывали каменную соль. Теперь здесь возник чуть ли не лабиринт вырубленных людьми коридоров. Потом, когда выработки закончили, сюда стали приходить искавшие уединения. Это их руками созданы барельефы и колонны, скульптуры и светильники… А дальше, в глубине — пещеры, и в самой большой из них — теплое озеро с целебной водой. Воздух пещер животворен, а покой и тишина несут исцеление больному сердцу. Тихо падает вода со сталактитов. Мерно, как минуты, отсчитываемые Вечностью. Вдоль озера, огибая его по стене, идет тропа. По ней со светильниками в руках проходят люди — тихо, чтобы не нарушить покоя этих мест, медленно — они несут женщину, что недавно нашли на опушке леса. Тогда птицы кружили над домами — звали…

…Здесь было тепло — в этих краях вулканы еще порой выбрасывают лаву, и земля согрета их огнем. Смотрительница Теплых Пещер считалась одной из лучших врачевательниц края, и великой честью было попасть в число ее учеников. Таких было немного, ибо врачевать душу куда труднее, чем тело. Сейчас она вместе со своим учеником молча стояла возле ложа спящей пришелицы — неподвижной и бесчувственной; только слабое дыхание говорило о том, что она еще жива.

Голубоватый оттенок отглаженных до блеска стен, мягкий ковер на полу, полумрак, едва рассеиваемый зеленоватым светом стеклянных светильников, создавали ощущение покоя, успокаивая, погружая в сон. Где-то мерно капала вода.

Целительница Халинн, женщина лет пятидесяти, казалась намного моложе — впрочем, таковы были все люди этой земли. Она вглядывалась в лицо спящей, словно слушала ее тайные сны, неведомые самой больной.

— Ее тело почти совсем исцелилось, — сказала наконец Халинн, но сказано это было с такой печалью, что ее юноша-ученик вздрогнул. — Совсем седая… А ведь, наверно, не намного старше тебя. Таков Большой Мир. Ты ведь знаешь — я всегда была против того, чтобы Странники уходили из нашей земли, но, видимо, я просто неспособна это понять.

Юноша опустил голову.

— Скоро она проснется. Надеюсь, ее окрепшее тело сумеет поддержать душу в нелегкой борьбе с безумием и ядом прошлого. Тяжела ее ноша…

— Может, будет лучше, если она забудет? — прошептал юноша.

— Нельзя лишать ее памяти, не спросив ее. Захочет ли она стать другим человеком? Ведь ты бы не хотел этого? — Женщина прямо посмотрела в глаза ученику.

Юноша поспешно отвел взгляд. Женщина улыбнулась:

— Останься здесь. Ей нужна будет твоя помощь. Когда проснется, дай ей теплого вина со снадобьями и горячего мясного отвара. Затем…

Юноша согласно кивал, почти не слушая. Он все давно знал, тысячи раз думал о том, как она проснется и что он должен будет сделать…

Женщина ушла, оставив его одного со спящей. Он неспешно подошел к столу, где давно, с самого первого дня, лежала маленькая застежка для плаща — листок из голубовато-зеленого камня. Как она сумела его сохранить?.. Он стоял, молча вглядываясь в это лицо, ставшее ему таким дорогим. Что за ним? Какой она проснется? Будет ли она похожа на ту, что он придумал себе?

«Сейчас, пока ты еще моя, если я смею думать так, я хочу хоть что-то оставить себе на память… Прости меня».

Он склонился над спящей и поцеловал ее в губы.

«…И, проснувшись в зачарованной пещере от колдовского сна, увидела она того, кто разбудил ее, и полюбила его…»

Так говорят людские сказки.

Снов больше не было. Была вернувшаяся память. И была неуходящая боль — как будто раскаленный уголь в сердце… Внешне она было совсем здоровой — только вот волосы седые. Вместе с прочими женщинами занималась обычными делами, заполнявшими повседневность. Хотя она уже не могла зваться Солнечным Лучиком, но как же светло было в доме целительницы Халинн, где жила теперь молодая гостья…

Все было бы хорошо, если бы не постоянное ощущение надвигающейся беды. Это понимали все — особенно когда она пела. А пела она теперь все чаще, словно боялась, что не успеет передать все, что знает. Она говорила теперь обо всем, что помнила, — просто рассказывала о своей жизни, обо всех, кого знала и любила, — тысячи раз, с мельчайшими подробностями… Об Ульве, его великой любви и великом горе, об Этарке — отец часто вспоминал его, о Торке и Борре, что воспитывали ее вместе с доброй и печальной Ахэтт, об Учителе, об Ахтэнэ, о Гортхауэре — все, что помнила, даже незначительные мелочи, все, что слышала от других. И пела, пела… Улльтайр не мог забыть, как однажды она сказала ему:

— О нас говорили, что мы лишь оболочки, вместилища воли и злобы Врага, и, когда он уйдет, мы перестанем быть… В этом есть доля истины. Было что-то, связывавшее нас всех, и теперь без этого тяжело жить. Будто рана в душе, и жизнь вытекает по капле. Я борюсь, я хочу остаться — но силы покидают меня. Даже тебе, лекарь мой, возлюбленный мой, не закрыть этой раны… Не оставляй меня. Хотя бы пока я еще жива…

Он еще хотел спросить тогда — куда же ушел Учитель, что сталось с ним… Так и не спросил. А она никогда не говорила об этом.

…Год склонялся к закату, когда Айрэнэ — теперь ее называли Аэрнэ — слегла, чтобы уже не подняться. Улльтайр почти не отходил от нее. В Земле-у-Моря не умирают в одиночестве. Рядом с ней были ее друзья — те, кто успел полюбить ее; да и можно ли было не полюбить Айрэ? Иногда ей становилось лучше, и она снова пела. Особенно часто это бывало на закате, когда медно-красное солнце медленно опускалось в море. Потом, когда она уже не могла петь, другие пели для нее, говорили о хорошем, будто впереди была не смерть, а долгие счастливые годы…

Так она и ушла — осенним вечером, когда в окно смотрела Звезда. Голова ее лежала на коленях Улльтайра, тихо пела флейта, тихо пели девушки… И не сразу заметили они, когда дыхание покинуло Айрэ.

Так песни Аст Ахэ остались в этой земле, как и все, что рассказывала Айрэнэ. Летописи сохранили ее рассказ, и Странники, уходя в Большой Мир, несли с собою уже утраченную там память.

«Тяжела земля, она давит на грудь… Не в земле ты будешь лежать, а огонь так жжет… Говорят, там, далеко за морем, есть дорога к звездам, к нашей Звезде… На закате ладья унесет нас в море, на закате волны поднимут нас в небо…»

Ха! Так вот откуда! Стало быть, именно туда мне и идти. А Книга — не оттуда ли родом? Сколько же я там могу узнать… Спокойно, Галдор, спокойно…

Мне в то мгновение было совершенно не до Света и Тьмы. Там меня ждала, может быть, разгадка тайны Книги… Может, я наконец смогу узнать истину?

Мне нужен якорь. Якорь, за который я сумею ухватиться и понять, насколько правы мы и насколько — они…

Даже если меня там ждет самое огромное потрясение в жизни. Даже если все, чему я верил и верю, — ложно, но я не боюсь узнать. Я не боюсь.

Ибо я хочу знать…

В этом смысл моей жизни.

…Тринадцать лет… У Хурина и Ахтэнэ — теперь ее называли Морвен — было двое сыновей: старший, с зеленовато-карими глазами, был похож на мать, младший пошел в отца.

Тринадцать лет.

Что-то произошло с ней в последний год. Нет, она не была больна: в ней просто появилась какая-то усталая задумчивость, тоска, что ли… Она почти не выходила из дома: сидела у окна со своим вышиванием, и часто, неслышно войдя в комнату, Хурин замечал, что она неподвижно застыла с иглой в руке, а глаза ее не мигая смотрят в пустоту — словно видят что-то, невидимое ему.

Она почти ничего не ела — пожимала плечами и говорила с виноватой полуулыбкой: не хочется. Она почти не спала — лежала без сна, глядя в темноту широко распахнутыми глазами.

Он все пытался что-то сделать для нее, не в силах спокойно смотреть, как уходит по капле ее душа; она только улыбалась с виноватой нежностью: видишь, какая я…

Какая?

Слабая… Как страшно горит эта звезда…

Любовь моя, девочка моя милая, желанная моя, что с тобой?

Не знаю… Мне так горько и так легко, что кажется — у меня растут крылья и скоро я улечу отсюда…

Она больше не вставала. Тело ее стало легким, лицо и руки — почти прозрачными, и он иногда ловил себя на том, что не может выдержать ее взгляд.

Единственная моя, родная моя, что мне делать, что?..

Ничего… Все хорошо, милый…

Она не плакала — улыбалась, но слезы медленно текли по ее лицу, а у нее уже не было сил поднять руку, чтобы стереть их.

Вышивку вот не закончила… жалко, была бы красивая… Белые ирисы — как дома…

Ну, что ты, ну успокойся…

Мне спокойно… Не тревожься, милый, не надо…

…В этот вечер он так же сидел рядом и рассказывал — даже не очень понимая что. Говорить все, что угодно, — только бы не это молчание.

— Я хочу взглянуть на свадебный убор.

Он обрадовался — тому, что она заговорила, что хотя бы чего-то пожелала, и бросился исполнять просьбу, как повеление.

И, вернувшись, натолкнулся на странный взгляд неожиданно зеленых — трава подо льдом — глаз.

— Ты… пришел?

Он хотел ответить — да, но слово застряло в горле.

— Ты вернулся… Я верила, я ждала… Зачем ты заставил меня уйти? Неужели ты думал, что можно заставить забыть?

Что я забуду?

Она снова улыбалась — печально, еле заметно.

— Пожалуйста… не уходи сейчас. Уже недолго.

Он поспешно сел.

— Дай мне руку… нет, не надо: тебе будет больно. Так я и не сумела…

Он не понимал, что происходит. Надо было, наверно, сказать что-то, чтобы разбить наваждение, но он не находил слов.

Она приподняла руку — тень жеста:

— У тебя звезды в волосах, смотри… а волосы — как снег…

Он начал осознавать. И лицо — лицо ее — нет, не ее, другое, юное, незнакомое — почти как тогда, у спящей…

— Мне почему-то кажется — я тоже стала крылатой… Распахну крылья — и поднимусь в небо… Мне всегда хотелось — самой… и буду лететь… лететь…

Голос угасал.

— А сейчас так хочется спать… Ты только не уходи — ведь правда, ты не уйдешь?..

Опустила ресницы.

— Только я больше не засну, как тогда… Я больше не забуду… Пожалей меня, я не смогу больше… Не уходи… — Уже засыпая: — Я вернусь…

Дыхание ее было таким легким, что не поколебало бы, наверно, даже пламя свечи. Оно становилось все тише и тише — и угасло…

Что же должно было связывать так, чтобы после разрушения этих уз не было уже силы жить? Не было воли к жизни, чтобы оставить после себя детей, отстроить сожженный дом, вырастить сад и передать детям память? Великий же дар отдавали эти люди Мелькору.

Наверное, я просто другой человек. Может, я и вправду не способен понять такого отношения к вождю, богу, учителю — как бы он ни назывался. Все, что было у них, — как бы извне. Когда оно гибнет, гибнет и человек.

А мой мир — внутри меня. Даже если случится так, что все мои дурные предчувствия оправдаются, — Королевство, Нуменор, моя вера, все прошлое моего народа будут во мне. И я не стану сдаваться. Я буду бороться, даже не видя надежды. Я передам все это дальше — детям своим, внукам… Ибо иначе нет смысла в жизни.

Скажут, что я пристрастен, что я выискиваю в Книге несоответствия, толкую их превратно. Но ведь и сама Книга такова. Там события также толкуются так, как выгодно летописцу, так, чтобы оправдать и возвеличить своего бога. Не может быть беспристрастным человек, который любит и ненавидит, который радеет за что-то или сражается против чего-то. Да мы даже по поводу вкуса пива спорим, а уж здесь-то…

Самое смешное, что, даже будь мы с Борондиром свидетелями всему, что описано в Книге, мы все равно не сошлись бы в толкованиях. Разные мы.

Значит, все напрасно?

Да нет. Нет.

Мы никогда не сойдемся в том, откуда что пошло и что лежит в самом начале, ибо время вспять не повернуть, а с богами, увы, мы встретимся лишь тогда, когда уже не будет смысла что-либо друг другу доказывать. Мы можем сойтись лишь во взгляде на то, что происходит сейчас.

А вот тут… кстати, что все же для них в жизни ценно? Что для них значат любовь, верность, дружба, честь? Если мы одинаково смотрим на эти понятия, тогда нет смысла погружаться в былое…

Я подожду, пока Борондир проснется. Подожду…

Как же тяжела бессонница…

Как же тяжелы мои думы…

А времени уже, почитай, нет. Догорит свеча — и все…

А господин Советник меня пытается купить… Теперь я понимаю, зачем я ему. Тем более он меня не получит. Да, господин Линхир верно говорил — любому порядочному человеку однажды приходится делать выбор. Приятно осознавать себя порядочным человеком.

Мне кажется, что это тоже испытание. Мне кажется, что мой наставник незримо следит за мной. И ждет моего выбора. Я почти уверен в этом. И мне кажется, что он тоже уверен во мне. Что я мог бы сделать?

Первый выбор — продать душу. Не хочу.

Второй — сделать вид, что я продался, остаться и выведать все, что смогу. Боюсь, мне это просто не под силу. Я не умею играть в такие игры. На такое были бы способны Линхир или Хальдор — но не я.

Третий выбор — уйти. Скрыться. Разыскать тех, кто когда-то выбрал меня — если это, конечно, не случайность. Найти союзников. Может быть, поговорить с Линхиром — если он уже не скрылся. Потом я сумею определить, что для меня сейчас самое важное, что я могу сделать и что вообще происходит.

Первый выбор самый легкий.

Второй — самый трудный.

Третий — тот, что подходит мне.

Хальдор остается. Я говорил с ним. Мы оба — ученики господина Линхира, нам ли не понять друг друга? Что же, я спокойно могу уйти. Здесь будет кому продолжить наше дело. Теперь мой уход — не бегство. Любопытно, сколько еще незаметных, незнакомых мне людей Линхира остается здесь, с Хальдором? Узнаю ли я их когда-нибудь? И — неужели он настолько ценил и берег меня, что далее от этого опасного знания оградил меня? И заслужил ли я это? Или… или у меня просто другое задание?

Я сидел над раскрытой Книгой и думал о том, как мало судьба отвела мне времени. О том, что на самом деле я просто человек, который хочет жить так, как считает нужным, которому больше всего на свете нравится копаться в старых рукописях и разгадывать древние тайны. Мне не хочется борьбы. Я люблю покой и уединение. Но я люблю свою страну и прошлое своего народа. И покой сейчас — непозволительная роскошь. Я должен выяснить, что происходит, и, если действительно возвращается Тень и я это понимаю и вижу, — я должен открыть глаза другим, а если не получится, противустать ей ради спокойствия тех, кто не видит ее.

Какие выспренние слова… Просто я должен сделать то, что смогу, вот и все.

А продать душу… Любопытно, как вообще такое возможно? Кто может назначить человеку такую цену, чтобы он продал душу?

Я подумал о себе — и не нашел такой цены.

— Ну-ну, — послышался насмешливый голос. Я поднял голову. Передо мной, по другую сторону стола сидел тот самый белокурый юноша из моих снов. Значит, я сплю. Что же, приятный сон.

— Будем знакомы, — сказал я. — Галдор.

Он улыбнулся.

— Мое имя вам ничего не скажет. Зовите меня… м-м-м… Странник. Да. Вполне подходит.

Я смотрел на него. Он был очень юн, лет двадцати, не более. Светлоглазый, хрупкий, очень красивый, с наивным восторженным лицом. Однако манера разговора настолько резко расходилась с его внешностью, что мне стало не по себе.

— Любопытно, наверное, спать и сознавать, что спишь и видишь сон?

Я кивнул.

— Вы тут размышляли о душе…

— А вы что, покупатель? — усмехнулся я.

— Нет, о нет! — воскликнул он, замахав руками. — Просто вы мне любопытны.

— Простите, а кто вы такой?

— Странник, — снова улыбнулся он. — Странник по дорогам снов. И вот — наткнулся на вас. Давненько уже слежу за вами, и, признаюсь, вы мне любопытны.

— Вы уже сказали, господин Странник. Но чем я вам так любопытен? Я обычный человек…

— Ну, не совсем обычный. Кроме прочего, обычные люди зачастую бывают куда любопытнее необычных, уж поверьте мне. Простите, а не выпить ли нам за знакомство?

Я развеселился. Встал — во сне, — подошел к шкафу. Во сне мой кабинет выглядел точь-в-точь как наяву. Достал было свои оловянные… ну, не бокалы, но мой гость рассмеялся и сказал:

— Позвольте уж мне этим озаботиться.

На столе перед ним уже стояли два замечательных стеклянных бокала, а с пояса он снимал серебряную флягу.

— Напиться во сне — такого еще со мной не бывало, — усмехнулся я. Мне нравилась эта игра, тем более что это всего-навсего сон.

— Может, и не напьетесь, — ответил он, разливая золотистый напиток по бокалам. — Ну, за знакомство!

Мы чокнулись. Я пригубил вино. Это было, скажу вам, нечто! Холодное, обжигающее, ароматное, неописуемо приятное.

— И где же делают такое?

— Куда не зайдешь по дорогам сна! Кстати, мне у вас во сне приятно.

— Бывает похуже?

— Не говорите. Бывает сущая мерзость, еле успеваешь ноги унести, право слово.

— А если вас во сне убьют?

— Ну, это же только сон. Хотя приятного мало. А вы никогда не умирали во сне?

Я задумался.

— Бывало. Но я просыпался потом.

— Это хорошо, что просыпались, — внезапно мрачно говорит он.

— Мог и не проснуться?

— Всякое бывает… Но я, собственно, пришел поговорить о душе.

— А зачем?

— Я люблю говорить. Последнее время этого как-то очень не хватает. Разговоров. Просто разговоров. О чем угодно. Но, конечно, в основном о чем-нибудь действительно значащем.

К примеру, о душе.

— И что вы хотели бы спросить? Или сказать?

— О! — Он еще немного отпил из своего бокала, поднял его и полюбовался игрой золотистой влаги в свете свечи. — Даже не знаю. Может, именно сказать. Или рассказать.

— Я вас внимательно слушаю. — Я откинулся на спинку кресла и потянулся.

— Вы размышляли о том, можно ли продать душу и за какую цену.

— Это не значит, что я намерен ее продавать.

— Конечно. Многие именно с этого и начинали. Дело в том, что мало кто знает, что такое продать душу. Иногда, продавая малое, они отдавали куда больше. Точнее, брали самую малость — а отдавали себя целиком. Душу можно продать сознательно — только уж не за пустяк. Правда, не всегда это понимаешь сразу.

— То есть?

— Ну, я знаю человека, который продал душу за спасение своего народа. С одной стороны, это жертва, с другой — он все же продал душу. Скажите, как вы думаете, возможно ли спасение для такого человека?

Я задумался. Я же не Владыка Судеб, не Единый, как я могу судить?

— Не стесняйтесь, смелее, это же только сон! — улыбнулся юноша.

— Если бы судил я, — медленно проговорил я, — то я сказал бы, что он, несомненно, достоин спасения. Если он понимал, на что и ради чего идет, то он и так, наверное, тысячу раз отстрадал свое деяние…

— А если — не страдал? Если то, что он получил взамен, оказалось куда большим, чем он ожидал?

— Но вы, господин Странник, говорили и о меньшем…

— Верно, верно…

— Я думаю, что мало кто способен продать душу, сознательно предавшись злу. Душу продают из благих побуждений. Мне так кажется.

— Ну… пожалуй, вы в целом правы. А вам не кажется, что любой выбор человека есть в каком-то смысле продажа души?

А ведь он прав. Я рассмеялся.

— Да. Только я продаю ее делу — не кому-то лично, кто станет ею распоряжаться. А дело выбираю я сам. Тут не продажа — тут служение. А служение, согласитесь, не требует продавать себя с потрохами. Это уж ты сам определяешь степень своей посвященности делу. И в этом мне никто не сможет приказывать.

Он сидел на столе, покачивая ногой и задумчиво глядя в одну точку.

— М-да, — сказал он наконец. — Представьте себе, что человек продал душу. Осознал это. Но получил взамен, к примеру, невероятные возможности, которые он может использовать во благо других.

— Если хозяин, конечно, не натянет поводок.

Он помолчал еще. Тряхнул головой.

— Выпьем еще!

Я кивнул.

— Я не стану утомлять вас рассказами о том, кто, как и когда продал душу, что за это получил, что такое свобода, что такое бессмертие… Не стану. Вы мне нравитесь. Я давно уже приходил к вам во сне, но впервые с вами говорю. Вот что я хочу вам сказать. Человека очень на многом можно зацепить. Вот вы, к примеру, вполне можете в конце концов попасться на крючок на вашем стремлении к знаниям и разгадкам тайн. Вы можете попасться на крючок любви к ближним. Я знаю такие случаи. Будьте осторожны. И особенно сейчас.

— Вы сами продали душу? — спросил я, осененный внезапной мыслью. — Так?

— Можно и так сказать, — усмехнулся он. — А можно и не так.

— Кто вы?

— Я же сказал — Странник. И вообще, вы спите, и я вам снюсь. Но — будьте осторожны! Вы мне нравитесь. Может, когда-нибудь я приглашу вас к себе. И мы поговорим — о чем вам будет угодно. Во сне, конечно же, — я же только снюсь вам.

— А вы знаете ответы на все вопросы?

— Ну, что-то вроде того. Но не на все вопросы я даю ответы, — улыбнулся он. Встал, потянулся. — Вообще-то мне пора.

— Но мы только-только начали говорить!

— Но это же сон. А во сне время идет по-другому, не так ли?

Он подошел к окну и шагнул в него. Я вскочил с кресла и бросился за ним, выглянул, опершись руками на подоконник. Я увидел не город — мощеную дорогу среди пустынных холмов, близкие горы и огромный замок. По дороге к замку неторопливо, шагом ехал мой гость. Обернулся, помахал мне рукой — и все померкло.

Я очнулся за столом. Свеча давно догорела, я лежал щекой на странице Книги, сквозь ставни пробивался утренний свет.

Прямо перед моим носом на столе стояли два стеклянных бокала с остатками золотистого вина.

Наш предпоследний разговор. Я не знаю, встретимся ли мы еще, но мне этого хочется. Слишком много невыясненного, слишком много тайн. И первая — кто такой Советник и почему Борондир так его боится? И зачем Советнику Книга? Сейчас государь со всем двором на Кормалленском поле, господин Советник тоже. У меня есть еще несколько дней. Но мои «помощники», предоставленные мне господином Советником, уже крутятся здесь и вынюхивают что возможно. Словно крысы.

— И все же — кто такой Советник?

Борондир только качает головой.

— Это не ваша война.

Да? Стало быть, война? Ну, нет, если так — то и моя война тоже. Кем бы он ни был, он, во-первых, мне неприятен, во-вторых, он явно непростой человек и своими способностями пользуется отнюдь не на благо Королевства. Он тянется к власти. Мне не нравится, как он действует. Мне не нравится, что он делает. И, кроме прочего, он устранил моего учителя. Я не хочу ему служить. А служить мне придется именно ему, а не Королевству.

О, Единый, неужели все повторяется — как в Нуменоре? Неужели Королевству суждено погибнуть? Неужели мне придется выбирать между верностью королю и верностью Королевству?

— И все же кто он?

— Даже если я вам и скажу, вы не поверите мне. А я не скажу вам. Вы можете не выдержать его чар. А мне вовсе не хочется, чтобы он выведал у вас обо мне. А он выведает. Вам бежать нужно, Галдор. Если вы, конечно, не готовы уже ему сдаться.

— Это не в моем обычае. К тому же сдается мне, что вы не всю правду мне сказали. Вы боитесь меня потому, что не знаете — друг я вам или враг. Человек я Советника или нет. И даже если я дам вам самую страшную клятву, вы не поверите.

— Верно.

— Что же, пусть так. Я, вообще-то, о другом хотел вас спросить.

— Спрашивайте.

— Скажите мне, Борондир… — Я уселся поудобнее, поскольку не знал, сколько продлится разговор. — Что для вас главное в человеке?

Он не сразу ответил.

— Странный вопрос, — улыбнулся он после недолгого молчания. — Простой и сложный. Наверное, я ценю в людях искренность и верность. Не терплю предательства. Это — самое главное. Я ценю доброту и честь. Дружбу. Любовь. Наверное, все хорошее в людях я люблю и все дурное презираю, как и вы… А что?

— А для вас очень важно, во что человек верит, если он добр и честен, верен дружбе и долгу и не предаст вас в беде?

— Да нет, наверное. — Он усмехнулся. — Я вижу, куда вы клоните.

— А если видите — то не все ли вам равно, кто из богов был прав в те незапамятные времена, если сейчас ни вашего, ни моих богов с нами рядом нет? Если сейчас наше время? Неужели мы должны судить поступки людей, исходя из их веры? Вы способны убить хорошего человека за то, что он считает вашего бога — злодеем? Что для вас важнее — то, что есть, или то, что было, то, за что мы не в ответе?

Он помотал головой и усмехнулся.

— Вы сами знаете ответ на этот вопрос.

— Наверное, — ответил я. — Надеюсь…

ГЛАВА 31

Метгарэ — последний день года

«Книжному Червю от Хромого.

Привет и поклон тебе, друг мой и родич!

Прости, что нарушаю всякие приличия. Время не терпит. Вспомни ту нашу ночную беседу, когда я в последний раз гостил у тебя, и жди меня там, где мы тогда остановились на ночлег. Я буду на третий день Крылатого Пса месяца тэан (припомни наши детские игры!) в час Совы. Будь осторожен. В Белой Башне многовато пауков развелось».

Берегонд, князь Итилиэнский и наследный наместник Гондора, поймет. Наши юношеские прозвища до сих пор у нас в ходу. Как ни странно, Книжным Червем сейчас было бы вернее назвать меня. Но Берегонд всегда любил книги. Читал запоем в любую свободную минутку. А библиотека князей Итилиэнских, пожалуй, если и не самая обширная в Королевстве, то по числу редких книг и рукописей ее вряд ли с чем можно сравнить. Кто-то из его предков после восточного похода составил описание тамошних мест, племен и обычаев. У них был любопытный календарь, который нам с Берегондом пришелся по душе. Мы играли в следопытов и разбойников и ради пущей таинственности пользовались этим календарем. Сейчас по их летосчислению месяц тэан, третий день Крылатого Пса будет через три дня — стало быть, он будет ждать меня в старом охотничьем домике князей за час до полуночи. Там и переговорим.

Я ни минуты не сомневался, что смогу оставить родичу Книгу совершенно спокойно. Он человек порядочный в высшей степени. Тащить же ее с собой на край света — неразумно и неудобно. Берегонд сделает список с нее, сумеет сохранить. Как только немного уляжется суматоха после того, как мы с Борондиром исчезнем, я заберу ее и переправлю в более безопасное место. А Борондиру… вообще, кто ему эту драгоценность доверил? Я не уверен, что его снова не выследят. Придется ему некоторое время побродить по земле налегке…

Свои намерения я ему тоже открывать не стану — вдруг попадется, и тогда уж Книга точно пропадет. И я тоже. Я отыщу его чуть попозже… Точнее, он сам будет искать меня, а я уж постараюсь, чтобы нашел. Вернее, мы нашли бы друг друга. У него есть опыт — прятаться, а у меня — искать. А пока Книга полежит в безопасном месте… Великие Валар, я ведь только-только начал изучать ее… А где-то еще наверняка есть подобные хроники и по иным эпохам… Ох… Как бы я хотел иметь спокойный приют, где под рукой любые книги, где можно спокойно работать, где всегда рядом те, с кем я мог бы поговорить, умные, знающие собеседники…

Если бы меня спросили — чего ты хочешь? пожелай, и сбудется, — именно такой жизни я себе бы и пожелал. Пожелал бы себе такого места-не-знаю-где, без забот о хлебе насущном, куда я забрал бы всех, кто мне дорог…

И еще я пожелал бы себе странствий. И чтобы опять рядом был друг.

Да где же найдешь такое место? И, главное, кто же сумеет исполнить мое желание… Сейчас, боюсь, мне придется искать не укромного местечка для ученых своих досугов, а людей. Или они сами найдут меня.

Берегонд тоже член Королевского Совета. И ему придется ехать вместе со всем двором. Но государь уже привык, что наместник Гондора при любой возможности сбегает с пышных церемоний. Это его даже забавляет — раз уж он, король, не может нарушить сего обычая, так хотя бы кто-то сбежит, на досаду почтенным сановникам! Государь любит его. И это вселяет в меня надежду — грядут времена, когда рядом с королем должен быть преданный и честный человек…

Что ж…

Итак, дела закончены. Я поручил одному из моих новых помощников — ушей и глаз Советника — заняться перечнем документов. Не сомневаюсь, список ляжет на стол Советнику. Только Книги уже нет здесь. Пока разберутся, будет поздно. Охрану еще не сменили, эти ребята мне доверяют и вряд ли выдадут.

Я вызвал Борондира на сей раз не к себе, а в караулку. Разговаривать долго у меня не было времени, потому я, как и господин Линхир, не стал тянуть.

— Итак, сударь мой, дела приобретают такой оборот, что вам надо исчезнуть из города и из Гондора как можно скорее.

Он попытался было что-то сказать, но я перебил его:

— Вот здесь говорится, что вы, пьяница и дебошир, устроили погром в почтенном питейном заведении, за что вам полагается полтора десятка плетей и немедленная высылка из Минас-Анора.

Он возмущенно открыл было рот, но я заставил его замолчать.

— Вас выпорют и выпустят, и вы немедленно покинете город, поскольку оставаться вам здесь сейчас чрезвычайно опасно. Если вы цените свою жизнь и свободу, а также не хотите, чтобы ваше учение погибло вместе с вами, вы покинете город. Я надеюсь на ваше благоразумие. Спокойно! Потерпите, я еще не все сказал. Исчезнуть придется не только вам, но и мне. В частности, именно потому, что исчезнете и вы, и Книга.

Он просиял. Но я быстро погасил его восторги.

— Книгу пока я вам не возвращаю. Вам нужно затеряться, исчезнуть на некоторое время, причем так, чтобы вас не выследили — а с Книгой вы снова попадетесь. И тогда уже вряд ли найдется второй такой дурак Галдор, который будет с вами разговаривать и выпустит вас на волю. Да, да, понимаю ваше возмущение. Но, уж извините, вы дурным Хранителем оказались, а за поиски вас и Книги сейчас возьмутся такие ищейки, что не дай Валар. Когда встретимся, поговорим. Умоляю вас — не противьтесь. Вы — дебошир, вас нынче же выдворят прочь из города, и дай Валар, чтобы все удалось. Книга ваша не пропадет.

— Ну вы и сволочь, — прошипел он. — Кто дал вам право…

— Я имею право вас спасти, — перебил я. — И вашу драгоценность тоже. Довольно. Вы, — я показал на его план и пергамент, — знаете, где меня искать.

— Вы спятили! Вам туда не попасть, я же говорил вам, вы что, не поняли ничего?

— Почему? Я ведь не со злом туда иду. Я хочу именно знать. И если эта земля существует, вот тогда я поверю в то, что в вашей Книге написано. Не во все, уж извините, но во многое.

— И все же — вы вернете мне Книгу?

— Сейчас — нет. Вы раз уже с ней попались, а я не попадусь.

— Вы не имеете права!

— Верно, не имею. Я просто забираю у вас Книгу до лучших времен!

— Я тебя найду, сволочь! Ты мне ответишь!

Я просто любовался им. Настолько красив он был в своем возмущении. Я не ожидал, что он вообще может возмущаться. И уж ругаться — тем более. Ту площадную брань, которой он осыпал меня в праведном гневе, я просто не привожу.

— Вот и хорошо. Имя мое вам известно, куда я направляюсь — тоже. Так что встретимся. А там — поговорим. У нас будет время.

Я вызвал стражу, и разъяренного Борондира увели. Хорошо, что он так бушевал, — тем натуральнее будет в роли дебошира. Я проследил, чтобы его выдворили из города. Все прошло гладко, по счастью.

Вечером стражу сменили-таки. Отчет был у меня заготовлен заранее, и, конечно, ни слова ни о Борондире, ни о Книге там не было. Все прочие документы, которые могли бы намекнуть на существование оных, я тщательно изъял и уничтожил. Вручив отчет новому своему помощнику, я со спокойной совестью отправился домой. Якобы до возвращения двора в Минас-Анор. Отдыхать.

Ушел я домой поздно вечером, близко к полуночи. Я последний раз окинул взглядом кабинет, целых четыре с лишним года служивший мне вторым домом. Мне было страшно, и в то же время во мне уже жило какое-то новое чувство. Предчувствие дороги. Так было со мной, когда я впервые надолго покинул родительский дом, отправившись служить на границу.

Книги, к которым я уже привык, — кто теперь будет их листать? Что с ними будет? Мне даже стало неловко — я спасаю чужую Книгу, забыв о не менее драгоценных… Одно оправдание я себе находил — в библиотеке Берегонда есть списки почти со всех этих книг. А вот такой, как эта Книга, больше нет нигде…

Долгие проводы — лишние слезы. Я вздохнул, вынул из-за пазухи пергамент. Перечитал свое прошение об отставке, которая наверняка не будет принята.

Только сейчас я понял, что положение-то у меня безвыходное. Либо я предаю себя и служу, либо со мной что-то нехорошее произойдет. Что именно? Либо меня силой заставят служить, либо мне не поздоровится за мою строптивость. Наверняка. Так что теперь меня скорее всего тоже примутся искать.

Я положил пергамент на стол, а чтобы сразу увидели, приколол его для верности кинжалом. Две другие копии я загодя отправил в канцелярию государя и в канцелярию Советника. Теперь никто не скажет, что я улизнул втихаря. Я честно объявил, что служить не хочу. Совесть моя чиста. В этом деле, по крайней мере.

На службу я, конечно, больше не явился. Собрав необходимое и запасшись деньгами, я тоже покинул город — после закрытия Врат, через воровской лаз, хорошо известный и ворью, и Тайной Страже… Книгу тащить было тяжело — как только Борондир мог отшагать с ней столько дорог? Или он ее с собой не таскал? Как-то неудобно все это, да еще и опасно. Надо придумать что-нибудь. И все же — кто такой Советник и что он ищет в этой Книге?

И чем грозит нам его явление?

Я стою на берегу Андуина. Завтра — Новый год. Все цветет и радуется, и я радуюсь пути. Даже опасности. Это придает моей жизни настоящий вкус. Не призрачная книжная жизнь — а настоящая. Теперь она наполнялась новым смыслом, как стебель привянувшего цветка наполняется водой и становится снова упругим.

Я всегда служил Королевству. Я буду продолжать ему служить. Сейчас я переправлюсь на тот берег, в Итилиэн, к Берегонду, моему родичу, князю Итилиэнскому и Наместнику Гондора. Там я побуду некоторое время, побеседую с Берегондом, отдохну, решу, что мне делать дальше. Скорее всего начну искать людей…

Или уеду в Харад — подальше от опасности, буду спокойно себе копаться в старинных хрониках и проводить время в обществе жреца, любителя поэзии, философии и вина, господина Айанны, родича харадского короля… Пережидать…

Или, может, останусь в стороне, отправлюсь в путь, на поиски этой странной Земли-у-Моря, если она где-то есть. Может, там я отыщу ответы на все мои вопросы, настолько разные и не связанные друг с другом с первого взгляда… Не знаю. Я знал только одно — предчувствие пути не обмануло меня. Я отправляюсь в долгий-долгий путь, и что будет в конце его?

Да нет, не останусь я в стороне. Не могу. Потому что я чувствую возвращение Тени. Потому, что я служу Королевству. Потому, что я люблю эту землю, люблю ее прошлое и настоящее и хочу, чтобы у нее было будущее. Я — нуменорец.

И я верю, знаю, что я — не один.

Борондир, я жду встречи с тобой, мой друг-противник. Мне кажется, ты будешь на моей стороне.

Я жду встречи с тобой — в Земле-у-Моря или где-нибудь еще.

И я знаю, что мы встретимся.

Приложение. КОРОЛИ И НАМЕСТНИКИ

(Курсивом выделены даты, имена и события, у Толкиена отсутствующие)

КОРОЛИ ВОССОЕДИНЕННОГО КОРОЛЕВСТВА

Арагорн II, король Элессар Тэльконтар

Он родился в 2931 году Третьей Эпохи. В 3019 году Третьей Эпохи (1-й год Четвертой Эпохи) принял корону Воссоединенного Королевства. Он правил 120 лет и ушел по своей воле в 120-м году Четвертой Эпохи, передав власть сыну.

Эльдарион

Он был сыном короля Элессара и Арвен Ундомиэль, дочери Элронда. Родился во 2-й год Четвертой Эпохи. Приняв корону и скипетр от своего отца, он правил 106 лет, пока не передал власть сыну. Он умер в 227 году.

Артамир

Родился в 95 году. Он принял власть в 226 году, будучи в возрасте 131 года, и правил 47 лет. Он умер в 274 году.

Алдамир Нолдорион

Он родился в 203 году и был третьим ребенком и единственным сыном короля Артамира. Он принял власть в 274 году в возрасте 71 года.

КНЯЗЬЯ ИТИЛИЭНА

Фарамир

Родился в 2983 году Третьей Эпохи. Он был младшим сыном Денетора II и Финдуилас из Дол-Амрота. Приняв жезл Наместников после гибели отца, он отдал его королю Элессару, слагая с себя власть. Однако Элессар вернул ему жезл и даровал во владение земли Итилиэна и Эмин Арнен вместе с княжеским титулом. Фарамир умер в 83 году Четвертой Эпохи.

Эльборон

Родился в 1-й год Четвертой Эпохи. Он был сыном Фарамира и Эовин. Умер в 112 году.

Барахир II

Родился в 45 году. Вскоре после ухода короля Элессара он написал «Историю Арагорна и Арвен», а также изложил основы мировоззрения дунэдайн в отдельном труде. Умер в 151 году.

Боромир II

Родился в 103 году. Умер в 205-м.

Эктелион III

Родился в 144 году. В 180 году женился на Архимэ из Харада, которая родила ему сына и умерла в 191 году. Он сильно тосковал по ней и оттого ушел раньше срока в 207 году.

Диор II Хьярмендил

Родился в 182 году, умер в 270-м.

Берегонд II

Родился в 235 году.

Примечания

1

Да осияет Солнце твой путь! (квэнья)

2

Имя Саурона в Нуменоре, букв.: «Колдун»

Content

Наталья Некрасова
Исповедь Cтража

ПРЕДИСЛОВИЕ

ЧАСТЬ I

ГЛАВА 1

ГЛАВА 2

ГЛАВА 3

ГЛАВА 4

ГЛАВА 5

ГЛАВА 6

ГЛАВА 7

ГЛАВА 8

ГЛАВА 9

ГЛАВА 10

ЧАСТЬ II

ГЛАВА 11

ГЛАВА 12.

ГЛАВА 13

ГЛАВА 14

ГЛАВА 15

ГЛАВА 16

ГЛАВА 17

ГЛАВА 18

ГЛАВА 19

ГЛАВА 20

ЧАСТЬ III

ГЛАВА 21

ГЛАВА 22

ГЛАВА 23

ГЛАВА 24

ГЛАВА 25

ГЛАВА 26

ГЛАВА 27

ГЛАВА 28

ГЛАВА 29

ГЛАВА 30

ГЛАВА 31

Приложение. КОРОЛИ И НАМЕСТНИКИ

Примечания