Фридрих Евсеевич Незнанский

Ночные волки

Глава 1. ПОРТНОВ

Все случилось так стремительно, что никто, если этот «никто» находился поблизости, не понял, что же произошло.

Операция по вывозу из банка наличных денег была до того засекречена, так подробно разработана, что все неожиданности исключались. Всего два человека были посвящены в детали перевозки наличности, настолько крупной, что даже эти двое цифру без особой нужды не произносили.

И каждый из них не сомневался: рейс непростой, накладок в пути не будет никаких.

Им и в голову не могло прийти, что в два тридцать ночи, когда будут закончены последние формальности и машина, которую из-за неприступности называли «сейфом на колесах», выедет за ворота банка, произойдет непредвиденное.

Как только ворота раскрылись и бронированный «РАФ» выехал на дорогу и проехал по ней метра три, не больше, ему навстречу вылетела легковушка. Несколько секунд – и на огромной скорости она врезалась в напичканный деньгами автомобиль. Никто не заметил, как метров за десять до места столкновения дверца легковушки открылась и из нее кубарем выкатился какой-то отчаянный человек.

Две машины столкнулись лоб в лоб. Легковушка тут же взорвалась, осветив огненным взрывом ночную темноту. Стекла окон соседних домов задрожали от взрыва.

Водитель «сейфа на колесах» выскочил из салона вместе со своим напарником, до этого сидевшим с ним рядом.

В те же секунды грузовой отсек автомобиля покинули автоматчики, которым было поручено охранять ценный груз. Они выскочили, готовые отразить любое нападение, но…

Но не успели.

К месту происшествия уже мчались две черные «Волги», из окон которых неслась смерть.

Невидимые убийцы не искали цель, они выпускали длинные очереди из автоматов, казалось, без всякой наводки. Но вот упали охранники-автоматчики, водитель со своим напарником, и даже тот, кто закрывал ворота за отъезжавшим «сейфом на колесах», упал бездыханный. Все это длилось не более минуты. Легковушка еще полыхала пламенем, когда стрельба уже смолкла.

Нападавшие выскочили из своих автомобилей, чтобы проверить, не осталось ли свидетелей. Нет, сработано чисто. Пару контрольных выстрелов, правда, сделать пришлось, но это уже так, для перестраховки. Никто из тех, кто отвечал за сохранность груза, в живых не остался. О случайных свидетелях тоже можно было не беспокоиться: их не было.

Судя по действиям нападающих, они долго и тщательно готовились к этой операции. Действовали четко и слаженно. Двое сели в кабину, двое – в грузовой отсек захваченной машины. «Каскадер», выпавший из легковушки, той, что сейчас горела, с блеском выполнил свою работу – его машина точнехонько врезалась в бронированный «РАФ». Сейчас этот лихой акробат уже сидел в «Волге».

Черные машины, сделавшие свое страшное дело, развернулись и помчались по ночным московским улицам. Бронированный «РАФ» следовал между ними. «Волги» охраняли его. И было что охранять – в чреве плененной машины находились миллионы долларов и миллиарды рублей.

За трюк, который Сергей Козлов исполнил около ворот Бета-банка – выпадение из мчавшейся машины – ему заплатили пять тысяч долларов. По сравнению с тем, что он получал, работая на киностудии каскадером, это было состояние. Но он уже давно не работал каскадером.

Это было раньше, много лет назад, когда он был молодым идиотом-романтиком, рисковавшим жизнью за пятьдесят советских рублей. Столько стоил самый сложный трюк в фильме. Он горел, падал со скал, выпрыгивал из мчащихся машин наподобие сегодняшнего случая, тонул в морях и реках. Постоянно рисковал своей шкурой – и все это за какие-то жалкие рубли.

Жена Светлана покинула его год назад. Забрала сына и «прощай» не сказала. Видимо, ушла, как и грозилась, куда глаза глядят, лишь бы не видеть мучений мужа и самой не мучиться. Впрочем, кроме своей матери, ей идти было некуда. Но это не интересовало Сергея.

Тогда он был в черной дыре: работы нет, кино не снимается, а главный каскадер Алексей Инсаров, бывший лучший друг, так перекрыл ему все каналы, что заработать трюками можно было только во сне. Его мастерство уже никого не привлекало: какую бы ни открывал дверь, стоило только назвать свою фамилию, как тут же следовал отказ. Инсаров пообещал ему когда-то перекрыть кислород. Теперь Сергей Козлов убедился, что слово свое его бывший друг держал крепко.

Оставалось одно – идти на рынок, работать грузчиком. Он так и сделал. Но, проработав два дня, понял: не его стихия. Сам труд его не смущал. Тут по пословице: стерпится – слюбится. Отравляли душу так называемые коллеги, мужики-грузчики, которые и часа не могли прожить, чтобы не отправить в свое нутро полстакана водки. А то и стакан.

Несмотря на лихость своей профессии, в которой хватало и копоти, и гари, и речного ила, Сергей Козлов был нежен душой, его коробило все грубое. Он и в кино пошел потому, что хотел служить чему-то высокому. Кино казалось ему таким местом, где все, что есть в нем лучшего, проявится и расцветет. Он не переоценивал свою профессию, хотя и понимал, что некоторые фильмы она просто «вытаскивает».

В конце концов пришлось бежать с рынка. Светлана не выспрашивала, что там у него случилось, переживала молча. Глядела на него с опаской: боялась, что запьет.

Нет, он не запил. Целыми днями валялся на диване и тупо глядел в экран телевизора, вставая только поесть или поменять кассету в видеомагнитофоне. И – молчал. Постоянно молчал, отвечая на все вопросы односложно: «Да», «Нет», «Не знаю».

С сыном Алешкой тоже иссякли все отношения. Какому пацану понравится, что его отец, которым он привык гордиться, валяется целыми днями на диване, небритый, хмурый, полусонный. Поначалу он подходил к отцу, спрашивал о чем-нибудь, но какого мальчишку не обидят такие ответы: «Да», или «Нет», или «Не знаю»… И сын перестал его беспокоить.

Алешке было восемь лет. Назвал его Сергей в честь Алексея Инсарова: не знал тогда, что разойдутся их пути-дорожки, что станут злейшими врагами. Вот ведь как бывает в жизни…

Через пару недель после того, как Светлана ушла, позвонил Сергею незнакомый мужчина и предложил встретиться. Странный был разговор.

– Алло! – произнес густой баритон, который Сергею никого не напомнил. – Это господин Козлов?

Сергея до этого никто еще не называл «господином».

– Да, – ответил он.

– Здравствуйте. Моя фамилия вам ничего не скажет, но я представлюсь – Кравцов.

– Действительно, – сказал Сергей, – ваша фамилия ничего мне не говорит.

– Это не важно, – откликнулся незнакомец. – У меня к вам деловое предложение. Могли бы мы с вами его хорошенечко обсудить?

– Я не пью, – ответил ему Сергей.

Мужчина добродушно рассмеялся.

– Это прелестно, – сказал он, закончив смеяться. – У вас неплохое чувство юмора. Думаю, что мы с вами сработаемся. Даже уверен.

– Что конкретно вы хотите мне предложить? – спросил Сергей. – Я каскадер, но на киностудиях меня не любят. Говорят, что непрофессионален. Вы в курсе?

– О да! Мы в курсе. Вы и не представляете, насколько мы в курсе всех ваших дел.

Сергей насторожился:

– В каком смысле?

– В прямом, – ответил ему Кравцов. – Например, мы знаем, что вот уже несколько месяцев вы находитесь без твердого источника доходов.

– Не я один.

– Еще мы знаем, что от вас ушла супруга, – добавил Кравцов.

– Это и соседи мои знают.

– И что Инсаров перекрыл вам все дороги.

– Вы действительно много обо мне знаете.

– И как? Мы договорились?

– О чем? – удивился Сергей. – Разве мы с вами что-то обсуждали?

– Пока – только о встрече, – сказал Кравцов. – Остальное – с глазу на глаз.

Сергей замялся и протянул с сомнением:

– Н-ну, не знаю.

– Кстати, – вдруг как бы вспомнил Кравцов. – Забыл вам сказать: согласившись только на встречу с нами, вы заработаете пятьсот долларов. Независимо от результата нашего разговора.

– Как это?! – не понял Сергей.

– Очень просто, Сергей Вениаминович. Вы приходите на встречу, и я вручаю вам пятьсот долларов только за то, что вы пришли. А потом мы начинаем беседовать.

– А если я возьму деньги и тут же уйду?

Сергей почувствовал, что его собеседник на другом конце провода улыбается.

– Вы, конечно, человек любопытный, – сказал ему Кравцов. – Но поверьте, вам стоит нас выслушать. В конце концов, мы предлагаем вам работу по профессии. Так сказать, по вашему профилю. Выслушать-то просто вы можете?

– Ну что ж, – решился Сергей. – Где и когда?

– Запишите адрес, Сергей Вениаминович.

Так он стал членом преступной группировки.

Работа была посильной – приходилось делать то, что он привык делать: падать, прыгать и так далее. Его никогда не посвящали в детали предстоящей операции, да его и не интересовало это. Он приходил, делал то, что от него требовалось, и получал свой гонорар – «постановочные», как он их называл. Работу свою он делал один-два раза в месяц. И каждый раз получал за это пять тысяч в твердой валюте.

О Светлане с Алешкой все это время он старался не думать. Придет срок – и он вернет их. Если, конечно, с ним ничего не случится.

Молодой человек в светлом кашемировом пальто вошел в холл гостиницы «Балчуг» и без препятствий миновал кордон из охранников отеля. Подозрений он вызвать не мог. На глаз определявшие, кто есть кто, охранники ничего не учуяли. Тем более что у прошедшего был разовый пропуск в отель и выглядел он, несмотря на возраст, таким завсегдатаем подобных мест, таким преуспевающим субчиком, что, кроме зависти, у стоявших в дверях молодцов ничего иного к себе вызвать не мог.

Молодой человек вошел в холл и направился к лестнице, но по дороге словно бы передумал. Вернулся назад и подошел к игральным автоматам, которые стояли недалеко от входа в ресторан отеля.

Возле автоматов игроков было немного. Какое-то время молодой человек со скучающим видом наблюдал за играющими. Зеркала в простенках между автоматами позволяли ему наблюдать и то, что творилось за его спиной.

Через пару минут в холле появился средних лет господин с небольшим чемоданчиком. Он был без особых примет, потому что дорогой костюм – какая же это примета в таком отеле? Потоптавшись возле кресла, он опустился в него и развернул газету. Чемоданчик поставил рядом.

Молодой человек расстегнул свое кашемировое пальто. И все с тем же непроницаемым выражением лица стал прогуливаться по холлу. Со стороны могло бы показаться, что он кого-то ждет. Но за ним никто не наблюдал. И жаль. Потому что очень скоро молодой человек оказался позади читающего газету мужчины. Поравнявшись с ним, он вдруг четким и уверенным движением вытащил из кармана пистолет с глушителем и приставил его к затылку мужчины.

Раздался короткий хлопок, и голова читавшего газету господина дернулась вперед, стрелявший подхватил ее и вернул на место. И тут же раздался второй хлопок.

Ни охранники, ни игроки у автоматов ничего не услышали.

Через минуту молодой человек уже покидал отель. Поймав на себе взгляд стоявшего у выхода охранника, обычный взгляд, которым он провожал всех входящих и выходящих, молодой человек обеспокоился. И принял меры.

– У вас там людей убивают, – сказал он, – а вы здесь всякой ерундой занимаетесь, бумажки проверяете.

Охранники вздрогнули и бросились в холл. Там уже началась суматоха. Кто-то заметил убитого в кресле господина, и, как это бывает, сразу откуда ни возьмись набежал народ.

Молодой человек был доволен собой. И дело сделал, и, кажется, ловко отделался от охранника. Вот что значит сохранять хладнокровие. Даже если этот охранник просто посмотрел на него, без всякого подозрения, все равно он вовремя переключил его внимание.

Все хорошо, что хорошо кончается, думал Михаил Володин.

В подобных случаях многим убийцам кажется, что смерть – это конец, последняя точка в их преступлении.

Феликс Портнов жил в гостинице «Россия» вторую неделю.

Он мог бы жить и в более престижном отеле, но здесь он уже привык, здесь ему нравилось.

Он не впервые приезжал в Москву за последние годы и всякий раз останавливался в «России». Отсюда, с последнего этажа, как на ладони открывался Кремль. А с ним, с Кремлем, у Феликса Портнова были свои, особые отношения.

Разве мог он десять лет назад, покидая страну, как ему казалось, навсегда, предположить, что пройдет не так уж много лет, и он вернется – и как вернется!

Теперь Кремль у его ног – в самом прямом смысле.

Он почувствовал легкое прикосновение к ноге. Глаза его были закрыты, и открывать их не хотелось. Он знал, что происходит, и предвкушал то, что сейчас должно было произойти. За такие минуты, считал он, можно отдать все на свете.

– Юля… – выдохнул он, не открывая глаз.

Молодая гибкая девушка с копной черных густых волос устроилась возле него и своим влажным языком проводила по его ноге. Мурашки побежали по телу Феликса, он знал, как Юля поведет себя дальше. Ни у кого из его многочисленных любовниц не было такого фантастического умения. Только она, Юля, могла раз за разом заставлять его угасшую мужскую силу восставать практически из небытия.

Язык молодой жрицы любви скользил уже по внутренней стороне бедра. Портнов весь сжался от наслаждения, пронзительный стон вырвался из него. И наконец настал миг освобождения! Феликс выгнулся дугой, закричал в голос, задрожал… И в изнеможении откинулся на подушки.

Все…

– Ф-фу… – выдохнул он, так и не открывая глаз. – Ну ты даешь, девочка. Это фантастика!

Юля уставилась на него своими зелеными глазами и хрипловатым голосом сказала:

– Это ты меня вдохновляешь. Ты такой сексуальный, Портнов…

– И главное – богатый. – Он открыл наконец глаза и посмотрел на нее. – Что тебе больше нравится: спать со мной или получать от меня подарки?

Юля осторожно провела по его животу пальчиком.

– Подарки, – тихо проговорила она. И, загадочно улыбаясь, добавила: – А потом – трахаться, трахаться, трахаться! Это кайф.

Портнов облокотился на подушку, подмяв ее под себя.

– Да, – сказал он, внимательно глядя на девушку, – ты та еще штучка.

– Ты тоже, – не отрывая от него взгляда, хрипло ответила она. – Пойдем в душ?

Феликс кивнул:

– Пойдем. Только не вместе.

В номере было два душа, две ванные с джакузи, четыре комнаты и два телефона. Такой комфорт для Портнова готовили специально, загодя. Сам отель был, конечно, не ахти какой, но Феликса всегда ждал такой номер, какого ему не видать ни в одном другом московском отеле. Ну и вид из окна был, разумеется, не в пример другим.

После секса Феликс какое-то время не мог дотронуться до женщины, переживал нечто похожее на отвращение. Юля не была исключением. Поэтому принимать душ в одиночку сейчас ему было предпочтительнее.

За то время, что он был в душе, ничего не изменилось: Юля лежала в той же позе, в какой он ее оставил.

Вытирая мокрую голову махровым полотенцем, он спросил:

– Ты не пошла в душ?

Она смотрела на него все так же загадочно. И тем же хрипловатым голосом отвечала:

– Нет. Я хочу сохранить твой запах.

Портнов почувствовал, как желание вновь охватывает его. Пальцем он поманил ее к себе. Юля поняла сразу, чего от нее хотят.

Она сползла с постели, на коленях приблизилась к стоявшему посреди комнаты Портнову и уже распахнула полы его халата, как в это время в дверь постучали.

Не без досады Портнов отстранил Юлю.

– Марш в душ! – приказал он ей, и та, нехотя встав с колен, скрылась в душевой комнате.

– Кто? – крикнул Портнов.

– Это я, босс, – услышал он за дверью знакомый голос.

Портнов впустил гостя в номер.

– Ну? – спросил он пришедшего худощавого мужчину в светлом костюме.

– Все в порядке, – ответил тот. – Малыш сделал свое дело чисто.

Портнов удовлетворенно кивнул.

– Очень хорошо, – сказал он. – Передай ему, что я горжусь им.

– Будет сделано, Феликс Михайлович.

Портнов слегка возбудился и потер руки.

– Алекс! – сказал он своему гостю. – До сегодняшнего дня у меня не было оснований быть тобой недовольным.

– А что случилось сегодня? – спокойно спросил его Алекс.

– Кое-что случилось. Юля рассказала мне о предложении, которое ты ей сделал.

– Вот шлюха! – вырвалось у Алекса.

Портнов приподнял брови.

– Вот как? – усмехнувшись, проговорил он. – Ты уже не считаешься со мной, да?

Алекс покраснел.

– Я уверен, – ответил он Портнову, – что эта тварь рассказала вам все совсем не так, как было.

– Интересно, – заметил Портнов. – А как же все было?

Алекс загорячился:

– Феликс Михайлович, вы прекрасно знаете, как я вас уважаю! Вы знаете, что я готов жизнь за вас отдать! Не стоит доверять этой девке больше, чем вашему проверенному помощнику и товарищу.

– Так что было-то? – спокойно повторил свой вопрос Портнов.

Алекс шумно вздохнул.

– Я попросил ее беречь вас, – не глядя на своего босса, ответил он. – Я сказал ей, что она должна думать о вашем здоровье.

Портнов рассмеялся.

– Ты что – мой личный врач? – Глаза его оставались серьезными, колючими. – Откуда ты можешь знать, что вредит моему здоровью и что нет?

– Феликс Михайлович…

– Молчи, Алекс, – все так же спокойно перебил его Портнов. – Лучше послушай меня. Юля сообщила мне, что ты имеешь на нее виды. Должен тебя предупредить, что со мной шутки обычно кончаются плохо. Да ты, впрочем, и сам об этом осведомлен. Разве не так?

– Так, Феликс Михайлович.

Алекс счел за лучшее не перечить. Глаза Портнова медленно наливались яростью, и он видел это и прекрасно знал, чем это может кончиться.

Для него – ничем хорошим.

– Очень хорошо, что ты это понимаешь, – продолжал Портнов. – А теперь, будь добр, пригласи ко мне Макса и сам зайди. Будем считать инцидент исчерпанным, – добавил он.

Алекс кивнул и вышел из номера.

В комнате тут же появилась Юля.

– Ты что, – недовольно произнес Портнов, – так и не помылась?

Юля смотрела на него преданными, широко раскрытыми глазами.

– Феликс! – воскликнула она. – Ты даже не представляешь себе, что ты за мужчина! Я умереть за тебя готова!

– Все вы готовы умереть за меня, – пробурчал Портнов. – А вытащи пушку, приставь ее к вашему лбу – заверещите, как свиньи. Свиньи вы и есть.

– Феликс!

– Ты помоешься сегодня или нет?! – заорал он на нее. – Свинья!

Она моментально скрылась в душе, и через несколько мгновений оттуда послышался шум льющейся воды.

Портнов хмыкнул: то-то же.

Через минуту вернулся Алекс и привел с собой Макса.

Два года назад Юля была самой выдающейся валютной проституткой города Североморска. Тогда семнадцатилетняя путана свела с ума главного городского «авторитета», Степана, у которого была смешная фамилия – Ломиворота и лаконичная кличка – Смерть.

У него это слово, ставшее затем кличкой, было на все случаи жизни: «Смерть как красиво», «Смерть как пожалеешь», «Смерть как я устал». Так он говорил. И хотя подобные клички в его кругу не приветствовались, эта к нему прилипла намертво. Тем более что Степан Ломиворота очень скоро делом подтвердил справедливость своей страшной клички.

С Юлей он познакомился на одном из «субботников» для проституток. Раз в месяц, а то и чаще, путанам приходилось обслуживать местную и заезжую братву. Женщин Ломиворота презирал всей своей воровской душой, а проституток вообще за людей не считал. Но после ночи, проведенной с Юлей, словно ума лишился. С того дня он не отпускал ее от себя ни на минуту, разумеется, кроме тех случаев, когда нужно было делать дела. Не брать же с собой девку.

Когда через месяц знакомства со Смертью Юля узнала, что братва куда-то отсылает ее хозяина, то облегченно вздохнула: ей казалось, что судьба наконец-то смилостивилась над ней и вновь к ней возвращается свобода. Смерть заявил ей, что она едет с ним. Как ему удалось убедить братву – это, сказал Смерть, не ее дело.

– Хорошо, – согласилась Юля, стараясь казаться спокойной. – А куда мы едем? Это я могу узнать?

– В Америку, – ответил он. – В самые что ни на есть Соединенные Штаты Америки. В Нью-Йорк.

– Мне еще нет восемнадцати, – сообщила ему Юля.

– Фигня! – презрительно отозвался Смерть. – Загранпаспорт я тебе сделаю.

Хорошо еще, что в Америку, подумала тогда Юля. Ладно, там посмотрим. Америка, говорят, не Россия. Может, это и к лучшему. Подцеплю какого-нибудь миллионера-толстопузика, и пусть Смерть катится тогда ко всем чертям собачьим.

– Смертушка! – ласково сказала она ему. – Неужели ты сделаешь меня счастливой?

Он понял ее по-своему.

– Иди сюда! – приказал он ей.

Она сникла, но бросилась к нему – привыкла повиноваться.

Это было идиотством с самого начала. Деловой не должен брать с собой телку – пусть она хоть сто раз центровая. А Юля не была центровой. Просто шлюха. Но Смерть будто с цепи сорвался и грозился пришить каждого, кто будет ему перечить.

Связываться с ним не стали. В последнее время воровские законы стали терять свою крепость и суровость. Черт с ним, махнула рукой братва. Хочет на жопу приключений – поимеет. Сам пожалеет, да поздно будет. Жизнь научит, а не научит – так тем более чего горячку пороть? Лишь бы дело сделал. А остальное – да пусть он в доску затрахается со своей прошмандовкой.

Оказавшись в Америке, Смерть первым делом поехал на переговоры к Портнову. А через неделю после этого труп Степана нашли где-то в Верхнем Манхэттене на границе с Бронксом. Юле сообщили об этом свои, русские. В тот же день ее привезли к Портнову.

– Вот что, девочка, – сказал он ей тогда. – От тебя зависит, как ты будешь жить дальше. Зачем приезжал сюда господин Ломиворота и почему он так скоропостижно скончался, тебе знать необязательно. Поверь мне, большие знания рождают большие печали. Девочка ты видная и при желании можешь кое-чего добиться. Здесь таких любят. И русская ты к тому же. Так что посмотрим, что можно для тебя сделать. – Движением ладони он отпустил своих помощников-телохранителей, и те тут же исчезли. – Подойди ко мне, – жестким голосом приказал он Юле.

Она подошла, не поднимая головы. Она знала, что самое правильное сейчас – это быть воплощением покорности.

И не ошиблась.

– Встань на колени, – приказал Портнов. – Ты знаешь, что делать?

Она опустилась на колени. Дальше последовало такое, что определило ее судьбу в этой стране. Когда Портнов закричал от сладострастия, в комнату ворвались телохранители с оружием. И застыли, вытаращив глаза. У Портнова не было сил, чтобы что-то сказать им, он только слабо мотнул головой. Они поняли и вышли.

– Да ты просто чудо! – отдышавшись, сказал Портнов Юле.

Она изобразила нечто такое сразу – и смущение, и радость, и удивление.

– Сама не знаю, что на меня нашло. От тебя идет такая сила, что… хочется подчиняться ей, этой силе.

Портнов внимательно на нее смотрел.

– Далеко пойдешь, – сказал он ей. – Но смотри… Если я когда-нибудь узнаю, что ты мне говоришь не то, что думаешь, я тебя не просто уничтожу, я тебя заставлю пожалеть, что ты на свет родилась. Поняла меня?

– Да. – Только теперь она подняла на него свои зеленые глаза. – Поняла. Я не буду тебе врать. Мне это не нужно.

Портнов кивнул:

– Вот и молодец. Пока будешь жить со мной. А там посмотрим.

«Там посмотрим», как правильно поняла Юля, таило в себе перспективу попасть в публичный дом или стать просто шлюхой на панели. Это ее никак не устраивало. И она решила привязать к себе Портнова. Стать для него незаменимой. И оставаться при этом загадкой.

С того дня каждый ее шаг был обдуманным. Цель была одна – ни в чем не отказывать Портнову и в то же время держать его на чуть голодном пайке. Это было не просто поведением, а почти искусством, и она отдала себя этому целиком.

А Феликс Портнов видел все эти усилия и признавал их успешность. Его забавляли старания Юлии, но он не заблуждался – понимал, что это всего лишь старания. К любви это имело отдаленное отношение.

– Я все жду, – говорил он частенько Юлии, – когда же ты начнешь меня ненавидеть?

В ответ она дарила ему изумленный протестующий взгляд.

Такой умницы у него еще не было. И такой нежной, умелой – тоже. Ее надо беречь. Может, она вообще одна-единственная на земле такая.

Беречь и держать в повиновении.

А для этого в одной руке должен быть пряник, а в другой – кнут.

Феликс Портнов внимательно смотрел на своих помощников.

Высокий худощавый Алекс Шер, он же Алексей Шерман, и Макс Кей, он же Максим Киссерман, мужчина с внушительным брюшком, вместе с ним сейчас решали самую важную для них проблему: как «заработать» для его, Портнова, компании очередные миллионы долларов.

На этот раз этих миллионов должно было быть пять с половиной. Точнее, пять миллионов шестьсот тысяч американских долларов.

Сумма заслуживала того, чтобы им всем здорово постараться.

Феликс Михайлович Портнов был гражданином Соединенных Штатов Америки. И сегодня мало кого интересовало, что двадцать лет назад этот человек по кличке Адвокат тянул срок в зоне недалеко от Воркуты.

Строго говоря, Феликс Портнов никогда особо не нуждался в деньгах. Ни в детстве – мама работала в системе советской торговли, а папа – в госбезопасности (его и назвали Феликсом в честь Дзержинского), ни в юности, когда в старших классах ему удавалось удачно фарцевать, промышляя валютой, ни в более зрелом возрасте, когда он, окончив юрфак МГУ, стал работать в УБХСС.

«Если незнание законов не освобождает от ответственности, то знание их может существенно облегчить жизнь» – это шутливое изречение одного доцента уголовного права стало жизненным кредо Портнова еще в студенческие годы.

Управление по борьбе с хищениями социалистической собственности (УБХСС) было серьезным заведением. Именно работа здесь стала отправной точкой маршрута, который избрал для себя Портнов.

Начинал он как непримиримый борец с расхитителями народного добра и очень быстро продвинулся по служебной лестнице. В двадцать пять лет он уже был старшим оперуполномоченным милиции, капитаном. У начальства числился на хорошем счету и подавал большие надежды.

Не один раз его пытались подкупить, но он твердо держал марку неподкупного. Впрочем, был и здесь свой расчет. Как никто другой, Портнов отчетливо представлял, что может с ним случиться, если, не дай Бог, кто-нибудь из своих или чужих – из какого-нибудь братского ведомства – поймает его за руку. Слишком много недоброжелателей мечтали, когда этот паршивец Портнов споткнется. И уж недостатка в желающих попинать его не будет. Слишком много коллег ему завидовали и слишком много разных торгашей и цеховиков жаждали его краха.

К тому же что такое взятка? Если какой-нибудь теневой цеховик сделал миллион – сколько он может предложить ему, Портнову, в качестве денежной компенсации за то, что тот оставит его в покое? Ну пять, ну десять тысяч. Конечно, это огромные деньги для опера, который получает от силы двести – триста рублей. Но только не для Портнова. Десять тысяч деньги большие, но для него это малость.

И самое главное. Если ты берешь деньги, то тут же становишься обязанным дающему, начинаешь зависеть от него. А самым главным для Портнова было ощущение своей независимости. Независимости от всех!

Он терпеливо ждал своего часа. Умение ждать никогда его не подводило.

Исправно выполняя свои обязанности, он не забывал внимательно приглядываться к людям, с которыми работал. Из всего своего окружения выделил двоих: старшего лейтенанта Андрея Сивунова из своего же отдела УБХСС и водителя Ваню Матюхина. Несколько месяцев он наблюдал на ними, постепенно приблизил к себе и стал осторожно готовить к той работе, которую он для них выбрал. И когда подошел срок, Портнов не сомневался, что эти двое предложение с готовностью примут.

И не ошибся. И Андрей и Ваня были достаточно подготовлены, чтобы без колебаний принять то предложение, которое им сделал их вышестоящий товарищ. Более того, оба с восторгом ухватились за идею Портнова.

К тому времени Феликс Михайлович заработал себе большой авторитет и среди коллег, и среди хищников, с которыми вел беспощадную войну.

Все было готово. И Портнов, организовав преступную группу, начал свою темную деятельность практически без ошибок.

Первым от его банды пострадал некто Ян Абрамович Левинзон. Это был старый, известный московской элите предприниматель, который жил скромно, но скромность эта была, как выяснил Портнов, вынужденной. Предприниматель Левинзон просто не мог себе позволить жить с комфортом и размахом – его моментально упекли бы в тюрьму. Он, конечно, скрывал, что денег у него много, но это было секретом Полишинеля.

Воры его не трогали. Ограбление Левинзона было для них самоубийством, и все блатные хорошо это знали. Но Портнов имел собственное на этот счет мнение.

Коммерческие дела Левинзона не раз проверяли коллеги Феликса Михайловича, и каждый раз опытному дельцу удавалось выходить сухим из воды. Портнов, конечно, догадывался, почему это так лихо у него выходило. Феликс Михайлович, если бы захотел, сам мог бы поймать за нечистую руку своих коллег, ему даже были известны суммы, которыми Левинзон откупался, но ему это было не нужно.

Ему самому нужен был этот сказочно богатый предприниматель.

Это случилось зимней ночью семидесятого года. Портнов, Сивунов и Матюхин подъехали к дому Левинзона, когда там во всех окнах уже не горел свет. Ваня остался в машине, а Феликс и Андрей вошли в лифт, поднялись на десятый этаж и позвонили в квартиру Левинзона. Дверь была неказистой, какой-то ветхой, и Сивунов даже засомневался, туда ли они пришли. Портнов его успокоил: знаем мы эти конспиративные штучки.

Дверь долго не открывали, и Портнов позвонил еще раз: жестко, требовательно и протяжно.

Наконец за дверью зашаркали чьи-то ноги и послышался тонкий, дребезжащий голос:

– Кто?

– Откройте, милиция! – сурово ответил Портнов.

– Что надо?

– Нам нужен гражданин Левинзон.

– Зачем?

Портнов глянул на Сивунова и, набрав в грудь побольше воздуха, громко и властно проговорил:

– Открывайте, гражданин Левинзон. Моя фамилия Портнов! Я капитан из УБХСС. Слышали про такого?

Он был уверен, что Левинзон слышал. Не зря он столько времени нарабатывал себе авторитет.

– Портнов?– переспросил из-за двери Левинзон. – УБХСС? Капитан? А чего надо?

– Ну вот что! – разозлился Портнов. – Если вы сейчас же не откроете, мы выломаем дверь. Вы этого хотите? Я не собираюсь шутить с вами.

Но он понимал, что судьба задуманной операции повисла на волоске. Он думал, что просчитал все, но если Левинзон не откроет…

Но Левинзон уже открывал дверь. Портнов и Сивунов переглянулись и облегченно вздохнули.

– Портнов, – недовольно ворчал Ян Абрамович, громыхая многочисленными замками. – УБХСС… Ходят среди ночи, людей пугают… Чего ходят?

Замков было много. Да и с внутренней стороны дверь производила солидное впечатление, не то что снаружи.

– Здравствуйте, – сказал Феликс, переступая порог. – Я Портнов.

– Здравствуйте, – ответил хозяин. – Левинзон. Чему обязан?

При этом он бросил короткий взгляд на Сивунова, который вошел следом за Портновым.

– Ну-с? – Левинзон перевел свой взгляд на Портнова. – Не слышу, чему обязан?

– Ваша жена и дети дома? – спросил Портнов, хотя прекрасно знал, что таковых нет: Левинзон был старым холостяком.

Ян Абрамович смотрел на него с усмешкой.

– Феликс Михайлович! – назвал он вдруг Портнова по имени-отчеству. – Давайте не будем ходить вокруг да около. Я старый больной человек и привык в такое время спать. Вы прекрасно знаете все обо мне, а я знаю кое-что про вас. Поэтому не ошибусь, если скажу, что мы оба холостяки. Жены у меня нет, детей тоже. Если не возражаете, предлагаю перейти к делу. Я еще надеюсь выспаться этой ночью.

Портнов развел руками.

– Человек предполагает, а Бог располагает, – сказал он. – Кто знает, что ждет сегодня ночью всех нас?

– Вы пришли сюда поразить меня своей эрудицией? – спросил у него Левинзон. – Феликс Михайлович, пожалуйста, если вас не затруднит, переходите к делу. Ей-богу, у меня был тяжелый день.

– Что так? – с усмешкой спросил его Портнов. – Краснодарская фабрика завалила план выпуска мужских сорочек?

– Не понимаю, о чем вы говорите.

– Днепропетровская фабрика остановилась? – продолжал с ехидцей Портнов. – И перестала выпускать американские брюки? А, Ян Абрамович?

– Вы бредите?

– Нисколько, – мотнул головой Портнов. – Это только две фабрики, которые принадлежат вам. А их значительно больше. Вы вздумали конкурировать с государством, Ян Абрамович? Вы организовали капиталистический частнопредпринимательский синдикат, и документы, подтверждающие эту мою неожиданную мысль, лежат вот в этой папке. Вот она – под мышкой у моего помощника. Так что не будем спорить.

– Вы пришли с ордерами на обыск и мой арест, Феликс Михайлович?

– А вы думали, что вам все будет сходить с рук до реставрации в России капитализма? У вас очень мало шансов дождаться этого.

– Вы сошли с ума, Портнов.

– Вы думаете? – быстро проговорил Феликс. – А вы не сошли с ума, Ян Абрамович?

– В каком смысле?

– Я имею в виду это ваше капиталистическое производство в нашей социалистической стране. Но ведь даже капиталисты платят налоги.

– Ах, вон в чем дело! – засмеялся Левинзон. – Так бы сразу и сказали. Но мне говорили, что вы якобы не берете. Я, разумеется, утверждал, что берут все, просто у каждого человека своя такса. И рад, что не ошибся. Впрочем, я вообще редко ошибаюсь. Сколько вы хотите, Феликс Михайлович? Могу предложить пятьдесят тысяч единовременно и по две тысячи каждый месяц.

Сивунов присвистнул и с восхищением посмотрел на своего шефа.

Портнов взглядом сбил с него это восхищение: возьми себя в руки.

– Пятьдесят тысяч – большие деньги, – сказал он хозяину. – Двести пятьдесят моих зарплат.

– Ну вот видите, – улыбнулся ему Левинзон.

Но что– то не нравилось Яну Абрамовичу в этом ночном посетителе. Не слишком обрадовался Портнов предложенной сумме. Может, стоит повысить цену? Но, черт возьми, куда же еще повышать? Он и так предложил предельную сумму, пытаясь поразить воображение самого неподкупного в Москве мусора. И что? Нет, не нравится ему Портнов…

– Вы правы, – сказал ему Феликс. – У каждого человека действительно своя цена. Так что показывайте свои деньги.

Ян Абрамович с трудом сдержал вздох облегчения.

– Одну минуту, – сказал он. – Подождите меня немного здесь. Я вынесу вам деньги, и, надеюсь, с этого дня мы станем друзьями.

– Мы пойдем с вами, – заявил Феликс.

Левинзон с укором посмотрел на гостей. Нет, не нравилось ему все это. Да и то сказать: кому такое понравится? Пришли ночью, претензии какие-то…

– Это лишнее, – возразил хозяин.

– Позвольте нам решать, что здесь лишнее, а что нет, – отрезал Портнов. – Ведите нас, Ян Абрамович, мы горим желанием увидеть сокровища Али-Бабы.

Левинзону ничего не оставалось, как повернуться к ним спиной и отправиться в спальню.

– Неужели вы держите такие деньги дома? – весело спрашивал Портнов, идя вслед за хозяином.

Левинзон не отвечал. Нехорошее предчувствие сковало его душу, но он все еще надеялся, что все обойдется.

Около широкой кровати хозяина стояла самая обычная, ничем не примечательная тумбочка. Но при ближайшем рассмотрении она оказалась хорошо оборудованным сейфом. Какое-то время Левинзон кряхтел над ним, загораживая обзор спиной, чтобы гости не видели шифр, который он набирал. Наконец сейф открылся.

Ян Абрамович вытащил из него шесть пачек сторублевок и протянул их Портнову.

– Здесь шестьдесят тысяч, – сказал он. – Десять – вашему помощнику.

– А Козлевичу? – поинтересовался Портнов.

– Какому Козлевичу? – не понял Левинзон, хотя читал Ильфа и Петрова и этот персонаж был ему знаком. – Я не знаю никакого Козлевича!

Портнов укоризненно покачал головой.

– Так мы не договаривались, Ян Абрамович, – сказал он. – Ну хорошо, меня вы купили за пятьдесят косых, но про моего напарника мы ведь пока и словом не обмолвились.

– Но я же даю ему десять тысяч! – напомнил хозяин.

– А почему не миллион? – спокойно спросил Портнов. – Откуда вы знаете, какая цена у моего напарника? А, Ян Абрамович?

Левинзон с отчаянием посмотрел на Сивунова. Только теперь до него стал доходить смысл происходящего.

– И сколько же он хочет? – выдавил из себя хозяин.

Портнов и Сивунов переглянулись. Затем Портнов перевел взгляд на Левинзона и жестким голосом произнес:

– Миллион.

– Что?!

– Миллион, – повторил Портнов.

– Вы с ума сошли!

– Что же это такое, а, Андрюха? – усмехнулся Портнов, обращаясь к своему напарнику. – Он все время талдычит нам, что мы рехнулись. Кажется, он так ничего и не понял. Посмотри-ка, что там у него в этой тумбочке.

Сивунов кивнул и сделал шаг вперед. Левинзон преградил ему путь:

– Не пущу!

Не говоря ни слова, Андрей коротким ударом в подбородок отправил хозяина на пол. Старик упал и затих.

В тумбочке-сейфе было еще сто двадцать тысяч. Андрей восхищенно смотрел на Портнова.

– Ты гений, Феликс!

Портнов тронул носком ботинка безжизненное тело Левинзона.

– Ну-ка, приведи его в чувство, – приказал он.

Сивунов опустился на корточки и пошлепал Яна Абрамовича по щекам. Тот застонал и открыл глаза. Увидев снова этих ночных бандитов, тихо спросил:

– Что вы делаете?

У него уже не было сил ни бояться их, ни разбираться с ними.

Портнов подошел к нему.

– Мы пришли за миллионом, – медленно и внятно произнес он. – И этот миллион у тебя есть. В тумбочке оказалось всего сто восемьдесят тысяч. Для меня это – пустяк, мелочь. Ты понял? Мне нужен миллион.

– Вы с ума сошли! – опять повторил свое Ян Абрамович.

Портнов глянул на Сивунова.

– У него просто мания, – сказал он. – Он так и хочет видеть нас сумасшедшими. Давай-ка утюг, Андрюха. Будем учить человека уму-разуму.

Левинзон сразу понял, что это означает. Он слышал от своих знакомых о бандитских налетах, о страшных способах вымогательства. Ему казалось, что уж он-то себя от подобного избавил. С преступным миром обо всем договорился. Но он и в страшном сне не мог себе вообразить, что вымогательство последует от образцовых сотрудников московского ведомства по борьбе с экономическими преступлениями.

Именно потому, что эти двое были не обычные уголовники, а самые что ни на есть представители этого сраного закона, Ян Абрамович понял, что они не остановятся на достигнутом. И если они берут в руки утюг, значит, действительно будут его пытать, а не просто пугать. Такие оборотни способны на любое зверство.

Он отдал им все, что было в квартире. Деньги в рублях, в валюте, золото, драгоценности. Конечно, это были не последние его деньги, но удар был ощутим. Он хотел в эту минуту только одного: чтобы они ушли и оставили его наконец в покое. Потом он разберется со своими обидчиками, главное было в эту ночь остаться в живых. И он выполнил все, что требовали от него Портнов и Сивунов.

Он отдал им без малого миллион.

Это было первое блестяще проведенное «дело» Феликса Портнова.

Впереди, думал он, большая дорога. И он пройдет по ней победителем.

Сидя в номере гостиницы «Россия», гражданин США Феликс Портнов внимательно слушал доклады своих нынешних помощников – Алекса и Макса.

– Можно подводить черту, – сказал Алекс. – Мои ребята в полной готовности и рвутся в бой. Насмотрелись по видику американских боевиков.

– Я люблю эти наши боевики, – улыбнулся Макс. – Мы умеем их делать.

Все трое были в Америке эмигрантами. Но если Алекс и Феликс считали эту страну все-таки чужой, то Макс полностью растворился в новой среде и про все американское говорил «наше». Он стал большим патриотом Штатов, этот Макс.

Впрочем, это не мешало ему оставаться нужным для Портнова человеком.

– А ты что скажешь? – обратился к нему Портнов. – У тебя как?

Макс удивленно на него воззрился.

– Но, босс… – сказал он. – Я же все доложил. Если я что-то не так рассказал…

– Ты уверен, что этот «черный нал» отправится именно в тот момент, который указали ваши программисты?

– Конечно! – Макс удивленно смотрел на него. – Когда мы ошибались, шеф?

– О'кей, – кивнул Портнов. – Ладно. Значит, все решено. Как говорится, деньги подсчитаны – будем брать.

– Будем, – одновременно кивнули Макс и Алекс.

Портнов отпустил их. Они поклонились и вышли.

Под итальянцев играют, глядя им вслед, усмехнулся Портнов. Действительно, насмотрелись разных «спрутов» и «крестных отцов». Церемонии такие развели, посмотреть любо-дорого.

Что– то я нервничаю, неожиданно поймал он себя на мандраже. Что-то должно произойти, я это чувствую, но что именно. И эта неизвестность мне не нравится.

Он подошел к окну и долго смотрел на Кремль.

Ты не представляешь, думал он, глядя на эту драгоценность Москвы и всей России, да и откуда тебе знать, какую жирную, огромную свинью я собираюсь тебе подложить.

Он снял телефонную трубку:

– Портье?

– Да, – ответили ему.

– Принесите мне водки.

– Пятьдесят граммов? Сто?

– Бутылку.

– Какую закуску желаете?

– Соленый огурец.

– Просто соленый огурец?

– Просто соленый огурец.

Он снова подошел к окну. И долго-долго, словно дожидаясь какого-то ответа, вглядывался в Кремль.

Глава 2. ИЗ ЗАПИСОК ТУРЕЦКОГО

Сегодняшнее утро началось с того, что Ирина Генриховна заявила мне, что подает на развод.

Ирина Генриховна – моя пока еще законная супруга, но в силу определенных причин в последнее время я называю ее не иначе как по имени-отчеству.

Вообще– то Ирина не в первый раз собралась со мной разводиться, но сегодня она была настроена особенно воинственно. Я хотел ей напомнить, что развод касается не только нас двоих, есть у нас и третий человек -дочь Ниночка. Но Ирина пребывала в такой ярости, что все равно бы меня не услышала.

На своем веку я немало повидал женской ярости – по долгу службы, так сказать. Кто не знает, могу сообщить свою должность: старший следователь по особо важным делам при Генпрокуроре России Александр Борисович Турецкий.

Так вот: видел я женщин в ярости, но такую, какой была Ирина сегодняшним утром, видеть не доводилось. Это была не женщина и даже не разъяренная фурия – это была никому не подвластная стихия, с которой бороться совершенно безнадежно.

Я и не боролся.

Собственно, ничего нового я о себе не узнал. Претензии все те же, что и всегда: я плюю на семью, я шляюсь ночами, ребенок меня не видит, работаю слишком много, ночую черт знает где и при такой жизни обязательно скоро сдохну.

В общем, сгорю на работе.

Но этот тон, господа, эти интонации, эти испепеляющие взоры… Короче, я едва успел накинуть что-то на себя и, втянув в плечи голову, поспешил из дома вон.

Ну и жизнь! Как будто на работе мало неприятностей.

Да, господа, как ни прискорбно мне об этом говорить, но супружеская жизнь моя как-то незаметно и естественно въехала в какой-то тупичок. Когда собственную жену по имени-отчеству величаешь – дальше ехать некуда.

Конечно, можно было избежать всего этого накала страстей, если бы я вовремя принял меры. Но я вел себя беспечно, и несколько недель назад моя супруга, мать моего ребенка, торжественно мне объявила: я, мол, гражданин Турецкий, с тобой больше разговаривать не намерена.

Больше всего меня задело слово «гражданин». Будто я подследственный. И потом, если ты называешь меня гражданином Турецким, то почему на «ты»? Короче, я вышел из себя.

– Вот что, Ирина Генриховна, – сказал я. – Вы мне все время говорите, что я чужой вам. С этого момента я называю вас по имени-отчеству и ночую на диване. Прошу понять меня правильно.

Но она поняла меня, естественно, неправильно. Она тут же решила, что я завел себе любовницу, что было явной неправдой: я не могу встречаться постоянно с одной и той же женщиной. И если уж говорить о любовницах, то только во множественном числе. Извините за подробность.

Если быть честным, положив руку на сердце, то все давно шло к этому. Уж не знаю, за что невзлюбила меня моя жена, но последние месяцы жизни как таковой у нас не было. Я уж не говорю о сексе.

Даже думать не хочу, чем я ей так стал невыносим. О себе на этот счет помолчу.

Пока.

Приехав в следственную часть, я поднялся в свой кабинет. Несмотря на довольно раннее время, Лиля Федотова, член моей следственной группы, уже сидела за своим рабочим столом и делала вид, что работала.

А может, и вправду работала – плохо я разбираюсь в этом. Мне часто кажется, что у молодых работа на втором месте, а на первом – любовь, развлечения, танцульки.

Лиля – тоже следователь, мы делим кабинет на двоих. Это удобно – она помогает мне в расследовании ряда дел.

Ее совсем недавно утвердили в должности следователя Генпрокуратуры. Я надеялся, что этот отрадный для нее факт каким-то образом повлияет на длину ее юбок. (У меня в глазах мерцало от ее бесконечно длинных ног. Ноги у Лили красивые, и это постоянно отвлекало меня, так сказать, мешало работе.) Однажды мне даже показалось, что она вообще без юбки пришла. Но оказалось, что это были такие шорты.

Раньше, когда Лиля Федотова работала в Мосгорпрокуратуре и была временно включена в мою бригаду, это был совсем другой человек. Я даже предполагал, что она в меня влюблена: так восхищенно и преданно поглядывала она на меня. Но вот она стала работать в штате Генпрокуратуры, под моим началом – и куда что подевалось. Теперь это была уверенная в себе, независимая девушка с собственным взглядом и суждениями о многих вещах. Теперь я стал думать, как бы подкатиться к ней.

И вот предлагаю ей потолковать о деле, находящемся в ее самостоятельном производстве, решил помочь как опытный «важняк» неопытному молодому специалисту.

И что же? Просто ошеломляющий отказ получил я от девчонки, которая совсем недавно заглядывала мне в рот, едва я только его открывал.

С тех пор в свободное от следственных действий время я мечтал о том, как бы организовать нашу встречу в какой-либо пустующей квартире.

– Здрасте! – поприветствовал я ее и прошел к своему столу.

Бумаг на нем было немерено.

Лиля подняла голову и как бы только что меня увидела.

– Здравствуйте, Александр Борисович, – неожиданно приветливо поздоровалась она. – Что-то вид у вас неважный. С женой поругались?

– А что, заметно? – удивился я.

Она смотрела на меня с жалостью.

– Увы, Александр Борисович. У вас скорбное выражение лица.

Я посчитал за лучшее промолчать. Какое-то время мы сидели в полной тишине, и только изредка я ловил на себе ее косые взгляды, полные нескрываемого любопытства.

– Что у нас нового по ограблению Бета-банка? – спросил я.

Вместо ответа на мой вопрос Лиля посмотрела на свои наручные часики.

– У вас еще есть двадцать минут, – сказала она мне.

Я уставился на нее в недоумении:

– Чего?

– Через двадцать минут вас ждет к себе Константин Дмитриевич, – пояснила Лиля. – У него какое-то срочное совещание. Просил вас предупредить.

– Я давно уже в кабинете, – хмуро заметил я. – Неужели трудно было сразу сказать о совещании?

Но на Федотову моя хмурость не произвела впечатления. Она глянула на меня через плечо и ответила:

– А что случилось? До совещания еще семнадцать минут. Вы не опоздаете. И вообще – не хмурьтесь, никто не виноват, что вы с женой поругались.

– Это не ваше дело, – не нашелся я что ответить.

– Так точно, не мое, – согласилась Лиля. – Можете пренебрегать своей женой сколько вам угодно. А у меня дела. Мне нужно составить постановление о предъявлении обвинения.

Я остыл. И даже почувствовал легкие угрызения совести. И чего, в самом деле, выдумываю? Но не извиняться же теперь перед этой заносчивой дамочкой?

– Во сколько совещание?

Она снова посмотрела на свои часики:

– У вас есть еще пятнадцать минут.

Ф– фу! Вот где мне эти женщины! Как это там? «Карету мне, карету!» Только куда тебе из Москвы, Турецкий? Терпи и не бунтуй.

Чтобы не наговорить еще каких-нибудь глупостей, я встал и вышел из кабинета. За оставшееся до оперативки время можно спокойно выкурить сигарету.

А еще лучше – две.

В кабинете заместителя Генерального прокурора России по следствию Константина Дмитриевича Меркулова, моего друга и шефа Главного следственного управления, кроме хозяина кабинета и вечного врио начальника МУРа Славы Грязнова, тоже хорошего моего товарища, сидели еще трое мужчин весьма представительного вида.

С первыми двумя я, можно сказать, прошел большой и нелегкий путь: вместе мы раскрыли немало сложных и запутанных преступлений. Остальные трое были мне незнакомы. Меркулов, впрочем, быстро устранил это обстоятельство.

– Знакомьтесь, – сказал он, едва я появился на пороге. – Старший следователь по особо важным делам Александр Борисович Турецкий. – Указав на незнакомых мужчин, он обратился ко мне: – А это представители крупнейших московских банков, Саша.

Игнорируя Грязнова – успеется, еще поздороваемся, – я стал пожимать руки гостям Меркулова.

– Александр Аркадьевич Горшенев, – сказал первый из них, – представитель Бета-банка.

– Турецкий.

– Фаизов Ильдар Николаевич, – назвался второй, пожимая мне руку. – Банк «Россия».

– Цой Роберт Ильич, – сказал третий. – Банк «Ройяль».

– Турецкий, – произнес я и удивился: – «Рояль»? Почему – «Рояль»?

– «Ройяль», – нажимая на «и краткое» посреди слова, поправил меня Роберт Ильич. – Это значит – королевский.

– Ах вон оно что! – почему-то обрадовался я.

Грязнов кивнул мне и не преминул вмешаться:

– Не обращайте внимания на некоторые особенности поведения господина Турецкого. Он очень любит театр. Иногда играет и в жизни. Но подтверждаю: перед вами один из лучших «важняков» прокуратуры.

– Спасибо на добром слове, – поклонился я. – Куда прикажете сесть, господа хорошие?

Меркулов, разумеется, тут же меня одернул.

– Хватит, Саша, – строго проговорил он. – Садись куда хочешь. – Он подождал, пока я сяду, и обвел глазами всех присутствующих. Ну что ж. Пожалуй, мы можем начинать.

У мужчин из банков был непроницаемый вид. Первым начал представитель Бета-банка Горшенев. Хорошенько прокашлявшись, он начал:

– Дело вот в чем, господа. В последнее время сложилась ситуация, которая в нас, работников банковской системы, вселяет определенные опасения. Я бы сказал даже, что не просто опасения, а серьезную тревогу.

На какое– то время за столом воцарилась тишина. Горшенев словно побаивался продолжать.

Меркулов помог ему:

– В чем же заключается ваша проблема? Мы, конечно, можем кое о чем догадываться, но, видите ли, для нас в некоторой степени неожиданность то, что вы пришли сюда вместе. Насколько я понимаю, в вашем бизнесе вы являетесь конкурентами?

Вопрос был риторическим, но Горшенев счел нужным на него ответить.

– В общем-то это так, хотя представления о конкурентной борьбе между банками в сознании обычного обывателя носят, как правило, уродливые представления…

Мне пришлось вмешаться.

– Константин Дмитриевич не совсем обычный обыватель, – заявил я этому чем-то напуганному, но не потерявшему самоуверенности банкиру. – Он не из тех обывателей, которые любят рыбалку, но не ездят на нее из-за боязни подхватить простуду.

Меркулов посмотрел на меня и досадливо поморщился. И, переведя взгляд на Горшенева, мягко предложил:

– Продолжайте, пожалуйста, Александр Аркадьевич. Так что вас тревожит больше всего?

Горшенев продолжил:

– Дело в том, что происходит нечто странное. За последнее время, как вы знаете, несколько банков подверглись ограблениям.

Меркулов бросил взгляд в мою сторону: мол, не выскакивай, веди себя спокойно и внимательно слушай.

– Так вот, – продолжал Горшенев. – Сначала это… как бы это точнее выразиться… сначала это вызвало у меня одно серьезное подозрение. Особенно после того, как был ограблен наш Бета-банк. Я, как мне показалось, утвердился в этом своем подозрении. А после того, как я поговорил на эту тему с коллегами из других банков, у меня исчезли последние сомнения. Как и у моих коллег.

– Так в чем же у вас теперь нет сомнений? – терпеливо спросил у него Меркулов.

Горшенев помолчал, будто собираясь с духом, а потом вдруг как-то по-мальчишески выпалил:

– Им все известно!

Я увидел, как Меркулов и Грязнов посмотрели друг на друга. То, что они как бы проигнорировали мою особу, сильно меня озадачило. Очень интересно…

– Кому – им? – спокойно спросил Меркулов, хотя ответ на этот «оригинальный» вопрос лежал на поверхности.

– Преступникам, – ответил Горшенев. – Тем, кто грабит наши банки.

– Что, по-вашему, им известно?

– Боюсь, что все, – тяжело вздохнул Горшенев. – Наши счета, передвижение финансов, смысл договоров с предприятиями.

Фаизов и Цой смотрели прямо перед собой. По всему было видно, что то, о чем говорит Горшенев, с ними согласовано и одобрено ими. У представителя Бета-банка, говорили они всем своим видом, есть полномочия говорить и от имени наших банков.

– Откуда у вас такие сведения? – продолжал расспрашивать Меркулов.

Александр Аркадьевич поправил узел галстука и расстегнул воротник, словно ему стало душно.

– Это не совсем сведения, – ответил он, – это скорее наши умозаключения. Результат анализа наших служб безопасности.

– Ваши службы безопасности работают вместе?

– То-то и оно. Поначалу работали по отдельности, но пришли к совершенно идентичным выводам.

Меркулов какое-то время молчал, потом посмотрел на Грязнова, на меня и так же внимательно посмотрел на каждого из гостей.

– Хорошо, – сказал он. – О том, на чем основываются эти выводы, мы поговорим позже. Меня интересует, как конкретно они звучат.

– Звучат они зловеще, – вмешался Фаизов. – Им известно не только то, о чем говорил здесь Александр Аркадьевич, но и еще кое-что. Например, когда обналичиваются крупные суммы, предназначенные для перевозок. И это не только настораживает, но и пугает. Если передвижение счетов и вообще все, что связано с финансами и безналичными расчетами, можно объяснить элементарным взломом защитной системы наших компьютеров, отчего им становится известен банк всех наших данных, то объяснить их осведомленность о перевозках наличных сумм лично мне представляется очень затруднительным. Я бы даже сказал, что в некоторых случаях это просто невозможно. Но они почему-то обо всем знают.

– Но разве вы не заносите в компьютер обналичивание? – спросил Меркулов, не сводя взгляда с Фаизова. – Разве без этого можно вообще обналичивать деньги?

Фаизов охотно ответил:

– Боюсь, вы не понимаете, о чем идет речь. Чтобы обеспечить полную секретность, данные об обналичивании заносятся в компьютер за минуту до того, как начинается операция по перевозке. За это время невозможно раскрыть эту, мягко говоря, служебную тайну. Я уже не говорю о том, чтобы спланировать ограбление. А у них, надо признаться, это получалось лихо.

– Даже слишком, – встрепенулся молчавший до сих пор Роберт Ильич Цой.

– Ну что ж, – сказал Меркулов. – Если я правильно вас понял, главный вывод, которым вы решили поделиться с нами, заключается в том, что преступникам каким-то образом известно все, что делается в ваших банках. Так?

– Совершенно верно! – подтвердил Горшенев.

– И, как нам кажется, – добавил Цой, – дело здесь совсем не в проникновении в компьютерный банк наших данных. Точнее, не только в этом.

– У вас есть какие-то предложения, пожелания? – спросил у них Меркулов.

У банкиров был уже заранее приготовлен ответ на этот вопрос.

– Мы решили, – сказал Горшенев, – назначить премию. В случае успеха вашего расследования все три наших банка переведут на счет Генеральной прокуратуры России по полмиллиона долларов. Думаю, что чуть позже к нам присоединятся еще некоторые солидные банки.

И тут Грязнов подал голос.

– Между прочим, – заговорил он немного обиженно, как мне показалось, – здесь не только прокуратура, я представляю МВД, точнее, Московский уголовный розыск, то есть МУР.

Меркулов, успокаивая его, поднял вверх ладонь.

– Разберемся, – сказал он. – Братьев по оружию мы никогда не забывали. В сущности, господа, предложение ваше, наверное, дельное, а умозаключения не лишены смысла. Разумеется, с вашей помощью мы проведем тщательное расследование. У нас уже есть соображения на этот счет. Можно сказать, что мы уже выработали определенное решение. – Он взглядом погасил вспыхнувший в моих глазах вопрос. – Что касается вознаграждения, не думаю, что найдется какая-то причина нам отказываться от него. У прокуратуры, как и у всех, есть дыры, которые нужно латать.

Он встал, всем своим видом давая понять, что совещание закончено. Разумеется, все остальные встали тоже, включая и меня.

– До свидания, господа, – попрощался Меркулов с посетителями.

Взглядом он приказал мне и Грязнову остаться.

Господа банкиры покинули кабинет. Я бы сказал: важно удалились.

Меркулов обратился к оставшимся, то есть ко мне и Грязнову.

– Ну? – спросил он. – Что скажете?

Грязнов мечтательно вздохнул.

– Полмиллиона долларов! – Он даже пальцами прищелкнул. – И есть перспектива эту сумму увеличить. Я согласен на треть.

– Не раскатывай губу раньше времени, – остановил его Меркулов. – Эти денежки еще заработать надо. Да и не за денежки работаем.

– Вам не платят зарплату? – жалостливо посмотрел на нас Грязнов.

– Не в этом дело, – оборвал его Меркулов. – Работать надо в любом случае – платят, не платят.

– Кстати, – вспомнил я. – Что там за гениальное соображение, даже решение, о котором совсем недавно ты здесь вел речь?

Меркулов перестал брюзжать, настроился на деловой лад.

– Собственно говоря, за этим я и пригласил вас сюда, господа хорошие, – сказал он.

– Да? – поддел его я. – А я думал – только из-за этих акул нарождающегося капитализма.

– И из-за них тоже, – с неудовольствием глядя на меня, ответил Меркулов. – Но разговор с ними – всего лишь прелюдия к нашей беседе.

Мне не нравился его тон. Какой-то не по-меркуловски торжественный, если не сказать – напыщенный. Что это его сегодня так разобрало?

– Итак, – продолжал заместитель Генерального прокурора Российской Федерации Константин Дмитриевич Меркулов, – принято решение, причем на самом верху, – создать специальную следственно-оперативную группу на базе следственной части нашей прокуратуры и Московского уголовного розыска.

Грязнов спросил:

– Речь идет о расследовании дел об ограблениях банков?

– Так точно, – кивнул Меркулов. – Эта группа, о которой идет речь, получает кодовое название «Пантера».

– Вот так, да? – не удержался я. – А почему именно пантера? Не тигр, не осел, к примеру?

– Ты против? – поморщился Меркулов.

Действительно, зачем это я?

– Да нет, – пожал я плечами. – Мне все равно, хоть кенгуру.

– Итак, группа именуется «Пантера», – повторил Меркулов и взял в руки лист, лежавший на его столе. – В группу входят тринадцать следователей прокуратуры и милиции, шестнадцать оперативников и тридцать силовиков-милиционеров.

– Это что, готовый список? – вспыхнул Грязнов. – Ты составил список без согласования со мной? Откуда известно, кого именно я намеревался включить в эту группу из числа моих людей?

– Этот список касается только работников следственной части Генпрокуратуры, – объяснил ему Меркулов. – Список ваших людей я жду у себя на столе к четырнадцати часам.

– Но… – попробовал возразить ему Грязнов, однако Меркулов перебил его, причем довольно жестко.

– Никаких «но»! Решение согласовано с твоим министром. Так что будь добр – к четырнадцати часам.

Я с утра был не в своей тарелке, все мне было что-то не так, и сейчас еще несло по наезженной колее.

– Я не против этого решения, – сказал я, – группа сможет неплохо поработать. Но не кажется ли тебе, Костя, что уж слишком все это с большим размахом? Не получится ли, что наша громоздкая пушка будет стрелять по воробьям? Фигурально, конечно, выражаясь.

Но моя образная речь разгневала Меркулова. Он затрубил как раненый слон:

– Я эту группу не карандашиком на листке сочинил! Я ее пробил в инстанциях! Знаешь, сколько пришлось уговаривать шефов различных ведомств! Работать совместно, я имею в виду нас, МВД, ФСБ и прочие силовые структуры. Намного лучше, чем порознь…

– Не мог бы ты выражаться спокойнее? – сказал ему я. – Раз ты понимал, что создание такой мощной оперативно-следственной группы жизненно необходимо, значит, ты представлял себе, против кого собираешься бороться сам и против кого нацеливаешь нас, прокурорских и милицейских следователей и оперсостав МУРа?

Меркулов утих и кротко ответил:

– Представлял.

– Ну так посвяти же и нас, – предложил ему я.

Грязнов с интересом смотрел на нас обоих.

– Да! – сказал я. – И будьте любезны, господин государственный советник юстиции второго класса, объясните, почему я, ваш ближайший друг и помощник, ни ухом ни рылом не знал о ваших намерениях? Что за тайны мадридского двора?

Костя не удостоил меня ответом. Обратился к нам с чем-то совсем другим.

– Скажите мне оба, кто из вас слышал о некоем Портнове? Феликсе Михайловиче.

– Как? – насторожился Грязнов.

– Портнов Феликс Михайлович, – повторил Меркулов, глядя на Грязнова.

Я тоже поглядел на Славу. Мне это имя ничего не говорило.

– Боюсь ошибиться, – сказал Грязнов, – но не далее как вчера мне докладывали о нем.

– Докладывали? – заинтересовался Меркулов. – В связи с чем? Я имею в виду – в связи с каким делом?

– В связи с убийством в отеле «Балчуг» некоего господина Грымова, – ответил Грязнов. – Дело в производстве Московской прокуратуры, а розыск ведем мы.

– Да, – сказал Меркулов. – Мне уже известно об этом убийстве гражданина Италии. Ну так что же тебе докладывали? Каким боком в нем замешан Портнов?

– Этот потерпевший Грымов должен был с ним встретиться в вестибюле отеля, – ответил Грязнов. – Но Портнов на встречу не пришел.

– Не пришел? Почему?

– Объяснение у него довольно странное, – усмехнулся Грязнов. – Говорит, что забыл, да к тому же Грымов показался ему несерьезным бизнесменом.

– Интересно, – задумчиво произнес Меркулов. – Значит, они договариваются о встрече, Портнов не приходит потому, что, как он говорит, забыл об этой встрече, а в это время Грымова убивают. Так?

– Совершенно верно, – подтвердил Грязнов.

– Интересно, – повторил Меркулов и потер руками щеки. – Ну что ж. Совпадает.

– С чем совпадает? – поинтересовался я.

Вы не будете, наверное, слишком удивлены, читатель, если я скажу, что чувствовал себя в этот момент полным идиотом. В кругу друзей со мной еще такого не бывало.

– Вот что, ребята, – довольно бодрым голосом сказал Меркулов. – Я тут дал поручение навести кое-какие справки. Феликс Михайлович Портнов прибыл в нашу столицу где-то полгода назад. Арендовал на ВВЦ немалые площади для своей фирмы «Нью-Мос». Стал заключать договора с нашими российскими фирмами. А приблизительно через месяц после того, как он появился в Москве, начались все эти ограбления банков.

Я был на них обижен, поэтому сказал:

– Ну и что? Мало ли кто приехал к нам полгода назад? Для нас, юристов, все это туфта, пустое сотрясение воздуха. Совпадение.

– Вполне, – легко согласился со мной Меркулов. – Это вполне может оказаться совпадением. Мало ли кто к нам приезжает, верно? Я бы не стал цепляться за этого Портнова, если бы не одно очень важное обстоятельство.

– Не томи, – попросил я его. – Колись, начальник. Что за обстоятельство такое?

– Месяца три назад, – начал рассказывать Меркулов, – он ко мне приходил.

– Он приходил? – удивился я.

– Неужели сам? – не поверил Грязнов.

– Портнов, – подтвердил Меркулов, – приходил сюда, в этот кабинет, и имел со мной, так сказать, дружескую беседу.

– И чего он хотел? – Меня распирало любопытство, хотя и знал, что Костя расскажет ровно столько, сколько посчитает нужным, ни слова больше. – Что хотел от тебя этот Портнов? Взятку небось сулил?

– А ты знаешь, Саша, – неожиданно рассмеялся Меркулов, – ты прав. Прав! Он действительно приходил для того, чтобы всучить мне взятку.

– Врешь! – ахнул я.

Это было уж слишком. Я, разумеется, шутил, говоря о взятке. Нужно быть безумцем – предлагать взятку заместителю Генерального прокурора России. И к тому же надо хоть немного знать Меркулова.

– Нисколько, – ответил Костя. – Именно это он мне и предлагал. Только завуалированно. Хотя и довольно прозрачно.

– Давай подробности, – попросил я.

– В общем, так, – продолжал Меркулов. – Для начала скажу, что Феликс Портнов был когда-то моим однокурсником. На юридическом факультете.

– М-да. Жизнь – штука интересная, – заметил я.

Грязнов глянул на меня волком: помолчи, дай послушать.

– Да, – повторил Меркулов, – моим однокурсником. Только впоследствии наши дороги разошлись основательно. Он пошел в бандиты, я – в юриспруденцию.

– В бандиты? – удивился Грязнов.

– Ничего удивительного, – заметил я. – Самые лучшие бандюги всегда выходили из стен юридического факультета МГУ. Продолжай, Костя.

– Ну вот, – продолжил он. – Гремела в семидесятых годах такая банда – «Ночные волки». Может, слышали? В Москве много было о ней разговоров.

– Я что-то такое слышал, – с сомнением проговорил Грязнов. Он вдруг вздохнул. – Жаль, Шурочки с нами нет больше.

Александра Романова – бывший начальник МУРа и шеф Грязнова – недавно погибла. Нам всем ее очень не хватает, не только Грязнову – См. роман Ф. Незнанского «Контрольный выстрел» (М., 1996).».

– Да, – глухо проговорил Меркулов. – Она-то наверняка могла бы многое нам рассказать об этой банде. Жестокая была группа, даже по нынешним страшным временам.

– Ну хорошо, – сказал я, – так что эти «Ночные волки»? Портнов, как я понял, состоял в этой банде?

Меркулов посмотрел на меня и усмехнулся.

– Не совсем так, – сказал он. – Он не только в ней состоял, он еще был организатором и вдохновителем этой, как ты правильно говоришь, банды. Он был ее главарем.

– И его не расстреляли? – уточнил я на всякий случай.

– Его приговорили к расстрелу, – ответил Меркулов, – но потом расстрел заменили пятнадцатью годами лишения свободы. В честь шестидесятилетия Великой Октябрьской социалистической революции.

– И здесь большевики, – сказал я. – Сколько невинных людей ухлопали за все годы своей власти, а когда действительно нужно было шлепнуть одного гада – помилосердствовали.

– Не будь таким кровожадным, Саша, – сказал Грязнов. – На тебя это совсем не похоже. Впрочем, ты сегодня вообще на себя не похож.

Я промолчал. Что, рассказывать им о конфликте с Ириной? Обойдутся.

– Ну? – сказал Грязнов, обращаясь к Меркулову. – А дальше?

Костя пожал плечами.

– А дальше, как оказалось, Портнов очутился за границей. В Соединенных Штатах.

– Как это могло произойти? – спросил я Меркулова. – Во-первых, он мог выйти из заключения только в девяносто втором году. А судя по тому, что ты тут рассказал, он уже довольно давно вкушает плоды цивилизации. Западной, я имею в виду. Во-вторых, судимых в Америку не пускают. Или я ошибаюсь?

– Нет, не ошибаешься, – подтвердил Грязнов. – Вообще-то въезд в Штаты судимым и бывшим членам КПСС запрещен, но вспомни Япончика. Он устроил себе фиктивный брак с американкой и скрыл свои судимости. Как Портнов оказался на свободе, а затем в Штатах? Его не могли выпустить за примерное поведение раньше срока. Думаю, тут все нечисто.

Меркулов поднял вверх руку, призывая к вниманию.

– В восемьдесят четвертом году, когда у власти был Черненко, – объяснил он, – дело Портнова было пересмотрено, Верховный суд обнаружил в деле новые обстоятельства, которые возникли при расследовании другого дела. Эти новые обстоятельства свидетельствовали, что самые тяжкие обвинения были инкриминированы Портнову ошибочно.

– Как так? – вырвалось у меня.

Меркулов послал мне иронический взгляд.

– Ты, я вижу, невзлюбил этого Портнова, – сказал он, усмехаясь, – хотя и не видел его ни разу.

Мне ничего не оставалось, как согласиться.

– Есть маленько, – кивнул я, – чувствуется в этом Портнове что-то зловеще-паразитическое. Ну так что там дальше было с этим безвинно пострадавшим монстром?

– При пересмотре дела в порядке надзора Верховный суд признал: многие эпизоды вменены Портнову бездоказательно. И ему резко снизили срок. Уже в конце восемьдесят четвертого он вышел на свободу.

– Повезло мерзавцу, – сказал я.

– Повезло, – согласился Меркулов. – Через несколько месяцев он эмигрировал. Как сложилась его дальнейшая судьба, не знаю. Этим по нашей просьбе сейчас занимаются люди из параллельного ведомства.

Мы слушали его внимательно. Меркулов закончил тем, с чего начал:

– Итак, он ко мне приходил три месяца назад. И предлагал сотрудничество.

– Ну конечно, – сказал Грязнов. – Сейчас взятки прямо не предлагают. Сейчас предлагают сотрудничество.

– Именно это он мне и предложил, – подтвердил Меркулов. – Он хотел, чтобы я раз в месяц рассказывал ему, что делается в нашей епархии. В интересующей его экономической сфере. За это он бы платил мне приличные деньги, так сказать, гонорар за информацию.

– И что он называл приличными деньгами? – полюбопытствовал я.

– Пять тысяч долларов в месяц, – неожиданно суровым голосом произнес Меркулов. – И столько же – за особую информацию, которая может вызвать у него интерес.

Я присвистнул:

– Пя-ать тысяч? За кого он нас принимает?

– А ты за сколько бы согласился? – криво улыбнулся Меркулов.

– Не надо инсинуаций, – предупредил я. – Это не меня, а вас покупали, шеф!

Грязнов смотрел на нас без одобрения.

Но в меня словно бес вселился.

– Кстати, а что ты ему ответил, этому наглецу? – не отставал я.

– Саша, кончай, – нахмурившись, попросил меня мой начальник. – Честное слово, я не расположен сейчас к веселью. Короче, я послал его на три хороших русских буквы. А после его ухода задумался, почему он так охамел.

– Неужели? – усомнился я.

– Хватит! – заорал на меня Меркулов. – Заткнись хоть на минуту и выслушай меня!

Я выставил впереди себя ладони: сдаюсь, мол.

– Так вот, – продолжал Меркулов. – Он ушел, а я задумался. Никто еще так открыто ко мне не подкатывался. Никто так цинично не предлагал работать на преступников. И ведь не побоялся: а вдруг я записываю разговор на пленку? Нет, ничего не боялся.

– А по его поведению не чувствовалось, что за ним кто-то стоит? – спросил вдруг Грязнов.

– Чувствовалось, – ответил Меркулов. – И еще мне показалось, что такой разговор ему вести не впервой.

– А как он отреагировал на твой отказ? – спросил я.

– То-то и оно. Спокойно отреагировал. Так, словно ничего другого и не ожидал от меня услышать.

– Ничего не понимаю, – признался я. – Чего же он тогда приходил?

– Ну, это просто, – влез Грязнов, – прощупать атмосферу, как говорится.

– Прощупывают почву, а не атмосферу, – осадил его я. – Не надо спешить с ответом, когда обращаются не к тебе.

– Один хрен! – отмахнулся Слава.

– Так или иначе, – продолжил Меркулов, – но на всякий случай я навел справки о его фирме. Ничего криминального, во всяком случае на первый взгляд. Вполне солидная фирма. И кажется, пользуется доверием наших, российских фирм. Те, к кому мы обращались за разъяснениями, говорили, что сотрудничеством довольны.

– А почему я ничего об этом не знал? – несколько уязвленный, поинтересовался я, хотя понимал, что Меркулов и так уделяет мне внимания больше, чем я заслуживаю. Между мною и Костей иерархия в шесть человек: начальник Главного следственного управления и его два зама, начальник нашей следственной части и его два зама.

– У тебя своих дел навалом, – объяснил мне Меркулов. – С каких пор я должен тебя посвящать во все мелочи, которые сопровождают мою работу? Ведь я курирую не только вашу следственную часть, а всю следственную структуру России, разве не ясно?

– Если я правильно сумел тебя понять, Костя, – сказал я, – то это дело перестало числиться в разряде мелких с тех пор, как убили инкассаторов и изъяли уйму денег.

– Ты правильно понял, – согласился Меркулов. – Дело о бандитском нападении на инкассаторскую машину и прочие нападения на банки берется под особый контроль генеральным.

Я все– таки не понял, какая связь между визитом Портнова и этими бандитскими ограблениями. И спросил об этом Меркулова.

– Никакой, – ответил он, как мне показалось что-то скрывая. – Пока – никакой.

– Поставим вопрос иначе, – не унимался я, – какая связь между появлением в нашей стране Портнова и ограблениями?

– Это уже не один вопрос. – У Кости было ангельское терпение. – И я тебе опять отвечу – никакой.

– Нелогично, – не сдавался я. – И потом, что мы так привязались к этому Портнову? Может быть, он давно уже честный коммерсант, осознавший свое прошлое и осудивший его. А то, что он приходил к тебе, еще ни о чем не говорит – мало ли что пришло ему в голову. Мысль, что в нашей стране все коррумпированы, не так уж и безумна. Вдруг он действительно предлагал честное сотрудничество – по своим понятиям, конечно? Он, как капиталист, считал, что за информацию надо платить.

– Даю справку, – устало произнес Меркулов, и мы с Грязновым насторожились: сейчас он скажет нам что-то очень важное. – В тысяча девятьсот восьмидесятом году Феликса Портнова короновали. В лагере.

– То есть он настоящий вор в законе, – уточнил Грязнов.

– Именно так, – кивнул Меркулов. – Вопросы еще есть или и так все понятно?

– Что ж вы сразу не сказали, гражданин начальник? – упрекнул я Костю.

– Да, – задумчиво проговорил Грязнов. – Воры, они и в Африке воры.

– Удивительно верное замечание, – согласился с ним я. – А в Америке они не просто воры – они… Погодите!

Меркулов и Грязнов с любопытством на меня уставились: что за мысль, мол, пришла в голову этому Турецкому?

– Погодите, – повторил я, глядя в одну точку.

Было в том, что я хотел сказать, что-то странно стройное, точное, выверенное. Но что – никак сформулировать не мог, и это меня мучило.

– Погодите, – как заведенный повторял я.

Грязнов, естественно, не выдержал.

– Да чего годить-то?! – рявкнул он. – Знакомых воров вспоминаешь?

Вроде глупость он сказал, а все сразу встало на свои места.

Ну конечно же.

– Итак, – сказал я с интонацией Меркулова. – В восьмидесятом Портнова коронуют. Так?

– Так, – согласился Меркулов.

– В восемьдесят втором умирает Брежнев, – продолжал я. – Так?

– При чем тут…

– Погоди, Костя, – прервал я своего начальника. – Ей-богу, я на полном серьезе. Итак, в восемьдесят третьем умирает Андропов, заступает Черненко – и умным людям становится ясно, что все летит в тартарары. Что-то висело в воздухе. Так? Логично?

– Саша…

– Через год воры Советского Союза решают вырвать Портнова из зоны. Они покупают кого-то, от кого зависит изменение приговора, выясняются новые обстоятельства старого дела, Портнов выходит из зоны.

– Что-то уж очень сложно, – с сомнением протянул Грязнов.

– Чем сложнее, тем проще, – упрямо стоял я на своем. – Зачем им Портнов? А?

– Ну и зачем?

Я сделал хитрое лицо:

– Много ли в Советском Союзе было воров в законе?

Кажется, я просто сразил их этим простым, казалось бы, вопросом.

И знаете, что сказал Грязнов? Он сказал:

– Погоди-ка…

– Стоп! – сказал я. – Это я первый просил годить. Итак! Воры освобождают Портнова. Вы спросите: зачем? Так ведь ответ на поверхности. Что сделал Портнов через несколько месяцев после своего освобождения?

– Эмигрировал! – хлопнул себя по лбу Грязнов. – Конечно!

– Точно, – подтвердил я. – Уехал за границу. Тогда как раз наши органы этим и занимались: сплавляли втихую нежелательные преступные элементы в эмиграцию. Пусть, мол, там бедокурят, нечего социалистическую Родину беспокоить. Езжай, друг, в Израиль или Америку и грабь там на здоровье, убивай, насилуй, химичь, сколько твоей душеньке угодно. Так что Портнову и наши могли помочь. Я имею в виду снятие судимости и прочее. И я не удивлюсь, если именно так все и было.

– Возможно, – кивнул Меркулов.

– Ну вот! – радостно продолжил я свой бенефис. – А что все это значит, милые вы мои?

Меркулов смотрел на меня с одобрением. Он давно уже все понял, и было видно, что именно за такие минуты, как эта, он меня и любит и терпит. И сейчас он давал мне возможность выговориться до конца.

– А это значит, – самозабвенно продолжал я, – что свои Абели и Рихарды Зорге есть не только в среде разведчиков, но и в среде такой вульгарной публики, как воры в законе. И Портнов стал их полномочным посланником в США.

– Да, – пробормотал Грязнов, – это могло быть так, как ты говоришь. Похоже.

– Я просто уверен, что все так и было. Я еще не знаю, чем он там занимался, этот Портнов, в своей Америке, но я это обязательно узнаю. Одно понятно: развернулся он там основательно. Большим «авторитетом» стал. И теперь приехал сюда. Потому что, как ни прискорбно это нам признавать, Россия сегодня – настоящий Клондайк для таких проходимцев.

Я был доволен собой: выдал версию, которая ошеломила моих друзей.

Каково же было мне, когда Меркулов, глядя на меня все теми же ласковыми глазами, спокойно так заявил:

– Именно эти мои соображения и убедили генерального в необходимости создания специальной оперативно-следственной группы «Пантера».

Я вытаращился на него, ошеломленный услышанным. А Грязнов чересчур громко расхохотался.

– Ну и вид у тебя, – едва отойдя от своего гнусного смеха, проговорил он. – Ох-хо…

– Ты знал?! – потрясенный, смотрел я на Меркулова.

– Конечно, – спокойно ответил он.

Грязнов снова расхохотался.

– Ты бы уж помолчал! – сказал я ему. – Ты же об этом не догадывался даже!

– А я и не претендую, – пожал он плечами. – Я – оперативник, а не следователь.

– Итак, подведем итоги, – резюмировал Меркулов. – Создается специальная оперативно-следственная группа «Пантера», задача которой – расследование целой серии ограблений банков вообще и деятельности Портнова – в частности. Нужно прищучить этого дельца. Тебе, Саша, поручается один из самых ответственных участков работы.

– Портнов? – уточнил я.

– Он самый, – ответил Костя. – И естественно, банки…

Глава 3. АЛЕНИЧЕВ

Старший оперуполномоченный МУРа Станислав Аленичев явился в отель «Балчуг» сам по себе, отдельно от оперативно-следственной группы.

Вообще это было не в его привычках. Обычно он строго придерживался писаных и неписаных муровских правил поведения и не позволял себе особых вольностей. Но в этот день с ним произошел случай, который помешал ему прибыть на работу вовремя. Он опоздал всего лишь на четыре минуты. Группа уехала без него, и, скорее всего, ему досталось бы другое дело, но взбешенный Грязнов, временно исполняющий обязанности начальника МУРа, без раздумий отправил его вслед за группой, приказав добираться своим ходом, хоть на такси. Денег на этот вид транспорта грозный подполковник Грязнов, естественно, не выделил.

Стас поймал такси и поехал в «Балчуг». Настроение было паршивым.

Все началось ранним сегодняшним утром. Хотя нет, утром сегодня произошла развязка застарелой, годами тянувшейся драмы, а началось все значительно раньше.

Стас занимал комнату в большой коммунальной квартире, в которой помимо него жили еще два соседа. Дворник Ахмет Галямин, здоровый тридцатилетний бугай, и старый актер Григорий Маков, бывший в свое время популярным киноартистом. Стас помнил несколько его ролей в фильмах, которые с успехом шли на экранах страны в годы его детства и юности. Обычно Григорий Маков играл положительных героев, в основном мужественных советских офицеров.

В последнее время Маков практически не снимался, а ничего другого он делать не умел. И никаким другим способом ему не удавалось зарабатывать деньги. Пенсия была мизерной, и старый артист влачил жалкое существование. Стас помогал ему чем мог, но и он сам получал немного, так что значительной помощи от него Макову не перепадало. Как говорится, рады бы помочь, да сами бедствуем… Стасу было обидно за известного артиста и стыдно за правительство, которое не может старым людям обеспечить нормальную жизнь на склоне лет.

Но больше всего Стаса бесило поведение соседа-дворника, который при всяком удобном случае начинал шпынять бедного актера.

– Что тебе дали твои роли? – издевательски спрашивал он. – Хлеб с маслом дали? Шампанское дали? Ты мне уже десять своих пенсий должен! Когда отдавать будешь?

Маков молчал. Стас пробовал урезонить Ахмета, но тот резонно возражал.

– А что? – возмущался он. – Как просить у Ахмета денежку, так Ахмет хороший, да? А как Ахмет напомнит про долг, так Ахмет плохой, да?! Где же справедливость? А?

И Стас умолкал. Что тут скажешь?

– Вот ты говоришь, что я неправильно его упрекаю, да? – продолжал свое Ахмет. – А ты вот спроси у него, у Гришки: почему его дочь ему деньги не присылает? Почему забывает деньги прислать? Хотя письма каждую неделю пишет. И звонит часто. А если звонит из Сибири, значит, много денег у нее, да? Тогда почему не шлет? Молчишь, Стас?

– Это не наше дело, Ахмет, – пытался втолковать ему Стас.

Но тот еще больше ярился:

– Как – не мое? Как это – не мое? Он, понимаешь ты, деньги у меня занимает, а кто отдавать будет? А?

– Не давай, – говорил ему Стас. – Зачем давать, если потом такие упреки?

– Не давать? – удивился Ахмет. – А что он жрать будет?

Все его изречения были с вопросительным знаком в конце.

– А если сдохнет? – не успокаивался Ахмет. – Ты его хоронить станешь?

– Ахмет…

– Что – Ахмет? – не успокаивался дворник. – Ну что – Ахмет? А? Я тридцать лет Ахмет! А он – он уже тысячу лет непонятно кто! То ли артист, то ли попрошайка! А?

Григорий Маков не мог не слышать эти разговоры и, когда они возникали, прятался в своей комнате.

До сегодняшнего дня он всегда переживал в своей берлоге бурю, ждал, пока успокоится Ахмет и можно будет продолжать свою пусть убогую, но все-таки жизнь.

До сегодняшнего дня…

Рано утром Стас проснулся от сильных ударов. Кто-то ломился в чью-то дверь. Стас вскочил с постели и выбежал в коридор.

Ахмет с утра убрал во дворе, то есть выполнил свои обязанности и, возвращаясь, по обыкновению, заглянул в их общий почтовый ящик на двери квартиры. Стас увидел, что газеты почему-то валяются на полу, а сам Ахмет яростно ломится в запертую комнату Макова. Дверь под немилосердными ударами трещала и была готова развалиться, а дворник орал во все горло:

– Ну ты! Выходи сейчас же! Сволота проклятая! Выйди, и я тебе морду всю разворочу!

Стас какое-то время ошеломленно смотрел на разъяренного соседа, а потом спросил:

– Ты чего это?

Ахмет обернулся к нему и завопил:

– Стас! Скажи ему, пусть лучше сам откроет, а то я его наизнанку выверну!

– Зачем же он тебе станет открывать, если ты его чуть ли не убить грозишься? – резонно заметил Стас. – Кто тебе откроет, когда ты в таком состоянии?

– Послушай, Стас, – сказал дворник, – так дальше продолжаться не может. Ты знаешь, что этот артист натворил? А?

– Что?

Ахмет потряс перед лицом Стаса несколькими квитанциями. Стас заметил, что это были обычные телефонные квитанции за междугородные переговоры.

– Вот! – вопил Ахмет. – Видишь, а? Разговаривал он! Один и тот же код! Одна минута разговора семь тысяч стоит! Знаешь, на сколько он тут наговорил? На больше миллиона он наговорил! Он разорил меня, он меня по миру пустил!

– Почему – тебя? – удивился Стас.

– А кто платить будет, а? – застонал Ахмет. – Он, что ли? Или ты? У тебя есть лишние миллионы? Есть? Нету! А у меня есть, но они не лишние! А платить все равно придется. Я не могу без телефона. Ты тоже не можешь без телефона. А кто платить будет? Я! Посмотри, на сколько он наговорил. А?

– Погоди-ка. – Стас взял у него из рук квитанции. – Может, ошибка какая, такое бывает, разберемся.

– Какая ошибка? – снова зашелся в крике Ахмет. – Никакая не ошибка! Я код в телефонной книге посмотрел. Это Новосибирск! Он дочке своей звонил. Каждый день, а то и два раза в день!

Действительно, на всех квитанциях был проставлен один и тот же код. Ошибки быть не могло.

– Ну что ж, – сказал Стас, возвращая квитанции. – Всякое бывает. Мало ли почему ему нужно было звонить.

– Я знаю, почему ему нужно было звонить! – не унимался Ахмет. – Знаю! Он своей сучке, дочке своей, одно только сказать может: деньги дай, Ахмету долг отдать хочу, он меня замучил совсем. А она ему – вот что показывает! – Ахмет сложил три пальца и помахал этой комбинацией перед носом Стаса. – Ты понял? Плевать она на него хотела. А мне что делать?

В это время дверь комнаты Макова открылась. На пороге стоял бледный артист и весь дрожал от ярости. Стас впервые видел его таким.

– Ты… – Он посмотрел на Ахмета такими безумными глазами, что тот даже попятился. – Прекрати немедленно! Ты понял? Ты не смеешь так говорить о моей дочери. Ты мизинца ее не стоишь.

– Тогда почему ты у нее деньги не берешь? Почему у меня берешь? А? Стас, смотри, он меня оскорбляет, а свою блядь выше всех ставит! Я…

Он не договорил. Маков вдруг пронзительно закричал и бросился в глубь своей комнаты.

Ахмет сразу утих и спросил у Стаса:

– Что это с ним? А?

Стас не успел ответить. На пороге своей комнаты с двустволкой в руках вырос Маков. Направив ее на Ахмета, Маков проговорил дрожащим голосом:

– Ты… Немедленно извинись. Немедленно!

Ахмет замер, разинув рот.

Стас медленно приблизился к Макову.

– Григорий Романович, – вкрадчиво сказал он, – успокойтесь. Ахмет ничего плохого вам не желает. Он погорячился, он извинится, обязательно извинится.

– Что? – взвился Ахмет. – Я – извиняться перед этим? Чтоб я совсем перестал уважать себя, да? Если бы его сучка была здесь, я бы ей показал, кто она есть. Я бы ей…

Истошный крик Макова не дал ему закончить.

– Замолчи-и! – заорал старик и, направив ружье на Ахмета, выстрелил.

Стас успел перехватить ствол, и обе пули продырявили потолок. Выстрел дуплетом прогремел в коммунальной квартире, как гром среди ясного неба. Стас тут же выхватил оружие из рук Макова.

Ахмет остолбенел.

– Ты меня?… – потрясенно спросил он Макова. – Ты меня убить хотел, да?

И бросился к старику. Стас не успел удержать его. В два прыжка Ахмет одолел расстояние, отделявшее его от двери, и через плечо Аленичева нанес старику удар в челюсть. Голова Макова дернулась назад, сильно ударилась о дверной косяк. Старик всхлипнул и осел на пол.

Стас тут же бросился к нему на помощь, но было поздно. Старый артист Маков был мертв.

– Ты… – Стас смотрел на Ахмета, который еще не понимал, что натворил. – Ты понимаешь, что ты сделал?! Ты убил его!

– Он что, мертвый, да? – пробормотал Ахмет, пятясь от тела. – Совсем мертвый, да? Я убил его?

Лицо Макова на глазах приобретало восковой оттенок. Смерть словно заждалась старого артиста и сразу вступила в свои владения.

– Что делать, Стас? – спрашивал Ахмет. – Что мне теперь делать?

– Вон телефон, – ответил Стас. – Сними трубку и набери 02. Приход с повинной облегчит твою участь.

– Стас, ты же видел, он стрелял в меня. Стас, это же он хотел убить меня, а не я его.

Стас кивнул.

– Знаю, Ахмет, – сказал он. – Если тебе повезет, все это будет квалифицировано как убийство, совершенное в состоянии сильного душевного волнения или как убийство при превышении пределов необходимой обороны.

Ахмет с сомнением смотрел на него.

– Это точно? Точно, Стас?

Стас поднялся с колен, на которых стоял перед телом Макова, и выпрямился.

– У тебя нет другого выхода, Ахмет, – стараясь не выдать своего волнения, ответил он. – Вызывай милицию.

– Ты сам милиция!

– Я работаю в МУРе, – устало объяснил ему Аленичев. – И я – свидетель происшествия. Этот случай – для местной милиции и прокуратуры. Звони, Ахмет, а то я сам это сделаю, и тогда тебе точно не поздоровится. В этом случае ты никогда не докажешь, что оборонялся. Ты понял меня?

– Понял, понял, – испуганно ответил Ахмет, – понял, Стас. Уже звоню.

И он снял трубку, набрал номер и сознался дежурному по отделению в содеянном.

Стас знаком потребовал трубку.

Представился:

– Старший оперуполномоченный МУРа Аленичев, я – сосед по квартире. Все, что сказал этот человек, правда. Прошу вас прибыть на место происшествия как можно быстрее.

– МУР? – переспросил его собеседник. – А зачем же вы нам звоните?

– Я – свидетель, – объяснил ему Стас. – Это дело вашей подследственности, так что еще раз прошу вас поторопиться.

– А как вы там оказались? – продолжал его расспрашивать дотошный собеседник на другом конце провода. – Что вы там делаете?

– Я уже сказал: живу я тут! – еле сдерживая себя, ответил Аленичев.

Назвав адрес, он бросил трубку. Только теперь он заметил, как взбудоражен. Его просто колотило.

– Стас… – робко начал Ахмет, но тот его безжалостно перебил:

– Заткнись! Ты уже наговорил тут! Зачем тебе понадобилось унижать так старика? Зачем ты оскорблял его дочь? Ты же ее в глаза не видел! Что ты вообще о ней знаешь?

– Стас… – забормотал Ахмет. – Погоди, Стас… Не надо, пожалуйста. Я все понял, Стас.

– Очень хорошо, если ты понимаешь, – успокаиваясь, проговорил Аленичев. – Сейчас они приедут, и ты расскажешь все, что было.

Ахмет обреченно кивнул.

А потом приехали следователь и сотрудники милиции. Допросили их обоих. Стас терпеливо отвечал на все вопросы: ему было хорошо известно, что от точности его показаний зависит судьба не очень плохого человека. Пусть даже невольного убийцы.

Когда наконец Аленичев освободился и посмотрел на часы, то понял, что опаздывает на работу.

И бросился вон из квартиры.

В «Балчуг» он опоздал ненамного – оперативно-следственная группа, по существу, только начинала свою работу.

Ему не сразу удалось преодолеть кордон из работников службы безопасности отеля. Но в конце концов удостоверение МУРа сделало свое дело, и он присоединился к коллегам.

Убитого звали Грымов Леонид Аркадьевич. Когда-то он был гражданином России, но вот уже более пяти лет, как получил итальянское гражданство. В Москву прибыл неделю назад по делам своей фирмы, от названия которой веяло далекой стариной – «Грымов и сын». Самое интересное, что сына как такового у Грымова не было, но, как успели выяснить оперативники, жена его, итальянская гражданка Паола Мазина, пребывала на последнем месяце беременности, и родители мечтали, чтобы на свет появился сын.

Это были, конечно, немаловажные детали, но не главное из того, что удалось узнать оперативно-следственной группе.

Очевидцев убийства не было.

Создавалось ощущение, что на какой-то момент потерпевший выпал из поля зрения всех, кто мог бы случайно или намеренно его видеть. В том, что действовал профессиональный убийца, более того – мастер своего дела, сомневаться не приходилось.

Аленичев и его коллеги после всех необходимых следственных действий восстановили приблизительную картину происшедшего.

Леонид Грымов вышел из своего номера в девять часов двадцать пять минут утра. Ровно в девять тридцать у него должна была состояться важная, по словам вице-президента фирмы, встреча. Разговор предстоял якобы в высшей степени конфиденциальный, и поэтому Грымов не взял с собой своего зама.

Старший опер Аленичев, который был ответствен за раскрытие этого убийства, решил подробно допросить вице-президента фирмы «Грымов и сын»: он остановился в этой же гостинице.

Это был маленький юркий брюнет, который производил странное впечатление: глаза его бегали и, казалось, неспособны были ни на чем сосредоточиться.

Звали вице-президента Антонио дель Пьеро.

– Хочу сразу представиться, – заявил дель Пьеро по-русски, – я вице-президент, то есть коммерческий директор фирмы, в которой господин Грымов является президентом. Являлся, – поправился он. – Мне сказали, что вы хотите со мной поговорить.

– Да, – ответил Стас.

– Слушаю вас внимательно.

И в подтверждение этих слов на лице итальянца проявилось глубочайшее внимание.

Стас спросил:

– Откуда вы так хорошо знаете русский?

Дель Пьеро едва заметно улыбнулся.

– Я родился и вырос в России, более того – в Москве, почти на Арбате. Это довольно длинная история и к делу, которое вы расследуете, не относится.

– Вы уверены?

– Не понял, – удивился итальянец. – Вы полагаете, что господина Грымова убили из-за того, что я родился и вырос в Кривоколенном переулке?

Стас усмехнулся:

– В расследовании убийств любая мелочь может иметь значение. Даже то, что вы выросли на Арбате.

– История моей семьи к данному делу не относится, – продолжал упорствовать дель Пьеро. – Если у вас есть вопросы по существу – пожалуйста. Если же вас интересует моя родословная, то я, пожалуй, займусь другими, более важными делами.

– Наш разговор не менее важен. Я должен кое о чем расспросить вас, а потом ваши показания занести в протокол. А вернуться к вопросу о вашей, как вы говорите, родословной можно будет и позже. Будьте добры, ответьте мне: с какой целью господин Грымов приехал в Москву?

Дель Пьеро удовлетворенно кивнул.

– Это другое дело. Мне кажется, вы свернули с неправильного пути. Итак, почему мы с Грымовым приехали сюда? Бизнес.

– Подробности, пожалуйста, – попросил Стас. – Как вы понимаете, меня интересуют все детали.

Дель Пьеро поежился: в это время медицинская служба укладывала на носилки тело его шефа.

– До сегодняшнего дня я и представить себе не мог, что такое возможно. Я был уверен, что всякие бандитские разборки, как у вас говорят, возможны только в бизнесе криминальном. А у нас, смею вас уверить, вполне легальный бизнес. Впрочем, итальянские мафиози – дети по сравнению с русскими, – неожиданно добавил он.

– И все-таки, – мягко напомнил ему Стас о сути своего вопроса, – объясните более конкретно, зачем вы приехали в Москву, господин дель Пьеро? Вы и Грымов, разумеется. По каким делам? И к кому?

– Я только сопровождал его, – ответил итальянец. – Сам же Грымов приехал, чтобы подписать договор о намерениях с одной российско-американской фирмой.

– Какой фирмой? – Стас уже строчил протокол допроса свидетеля.

– Она называется «Нью-Мос», – ответил дель Пьеро. – Расшифровывается это просто: «Нью-Йорк – Москва». Вот и все.

– Какого рода намечался договор? Я имею в виду: о какой продукции шла речь? Что конкретно хотели друг от друга ваши фирмы?

– Фирма «Нью-Мос» продает российским фирмам компьютеры. Через свои каналы мы узнали, что продажные цены вполне приемлемы и для нас. Это была бы очень выгодная сделка для нашей фирмы. Для «Нью-Мос», разумеется, тоже. Мы вполне могли договориться.

– Почему вы считаете, что для фирмы «Нью-Мос» эта сделка тоже была бы выгодной?

Итальянец выразил удивление:

– Продают же они компьютеры для России. Какая разница, кому продавать – России или Италии? Проблемы с таможнями были бы нашими проблемами.

– Понятно, – сказал Стас. – И сегодня должна была состояться встреча Грымова – с кем? Кто-то из фирмы «Нью-Мос»? Человек этот пришел на встречу?

На лице дель Пьеро отразился неподдельный страх.

– Понятия не имею, – проговорил он в смятении. – Кажется, нет. Точно, нет. Вы думаете, это они убили господина Грымова?

Стас пожал плечами.

– Я только спрашиваю, – сказал он потрясенному итальянцу. – Чтобы максимально точно представить себе картину происшедшего.

На дель Пьеро было жалко смотреть.

– Господи… – пробормотал он. – Ну конечно же… Но почему? За что?

Стас постарался его успокоить:

– Еще не факт, что виновниками убийства господина Грымова являются именно эти люди. Мы только намечаем и прорабатываем различные версии, понимаете? Поэтому прошу вас не распространяться особо об этом деле. Для вашего же блага, поверьте. Вы хорошо меня поняли?

Дель Пьеро потерянно закивал.

– Да, – сказал он, – я хорошо понимаю русский язык. Даже лучше, чем итальянский.

Стас обратил внимание на это невольно вырвавшееся признание – русский знает лучше, чем итальянский. Иногда вот такие ничем не примечательные подробности, которые он запоминал, ему здорово помогали.

– А супруга господина Грымова тоже приехала? – спросил он.

Дель Пьеро даже вздрогнул.

– Что вы, что вы! – воскликнул он. – Нет, конечно. Она беременна, на последнем месяце.

Об этом последнем обстоятельстве Стасу уже было известно от других оперативников. Но ведь и в таком состоянии она могла приехать.

– Она итальянка? – спросил Стас.

– Почему? – удивился дель Пьеро. – Русская. Они вместе приехали в Италию.

– Понятно.

Задав еще несколько вопросов, Аленичев оформил протокол и отпустил итальянца. Чуть пошатываясь, тот удалился. Было видно, что все происшедшее – убийство, допрос – произвело на него ошеломляющее впечатление.

К Стасу подошла судмедэксперт.

– Есть что-нибудь необычное, Елена Алексеевна? – спросил Аленичев у молодой красивой женщины с густой копной рыжих волос.

– Налицо факторы близкого выстрела, – по-деловому начала она. – На поражаемый объект воздействовал не только огнестрельный снаряд – пуля, но и пороховые газы, пламя, копоть и остатки зерен пороха. Дульный срез ствола соприкасался с головой. Две пули вошли в голову, обе раны смертельные. Преступник работал наверняка.

Стас был благодарен ей за такой служебно-деловой ответ.

– Да, – сказал он. – Действовал этот тип умело. В холле было полно людей, и никто ничего не видел. Странно, да?

Елена Алексеевна пожала плечами:

– Чему ты удивляешься? Если бы все было ясно с самого начала, следователей и оперативников давно бы заменили на какой-нибудь суперсовременный компьютер.

– Кстати о компьютерах, – вспомнил Стас. – Что, это действительно хороший бизнес?

– Я врач, – напомнила ему Елена Алексеевна, – а не бизнесмен. Хотя даже я могу сказать, что компьютеры действительно хороший бизнес. Все утверждают, что за ними – будущее. Моего племянника от компьютера за уши не оттащишь.

– Да-да, – согласился с ней Стас. – Ну что ж, будем работать.

Найти в Москве представительство фирмы «Нью-Мос» оказалось делом несложным. Офис совместной российско-американской фирмы размещался на верхнем этаже гостиницы «Россия».

Аренда целого этажа в такой гостинице, как «Россия», была делом дорогим, гораздо дороже, чем другие для тех же целей помещения. Стас подумал, что это наверняка солидная фирма, если позволяет себе такие траты.

Помощник генерального директора фирмы «Нью-Мос» Лео Берг внимательно изучил удостоверение Стаса и, подняв на него томные глаза, спросил:

– Чем могу служить?

– Мне нужен ваш генеральный директор, – ответил ему Аленичев. – Портнов Феликс Михайлович.

– По какому вопросу?

– Это я сам ему скажу, – жестко ответил Стас, чувствуя, что начинает закипать.

– Должен же я доложить господину Портнову, по какому вопросу его беспокоят, – развел руками Берг.

– Скажите вашему боссу, – посоветовал Стас, – что к нему явился сотрудник Московского уголовного розыска. Думаю, он не станет вас упрекать за то, что вы не смогли остановить такого посетителя.

Спокойнее, сказал себе Стас, что это ты на ровном месте так распсиховался?

Какое– то время Берг пристально смотрел на Стаса, а потом стал медленно подниматься со стула.

– О'кей, – сказал он. – Я доложу боссу. Как вы сказали? Как ваша фамилия? Петров?

– Аленичев, – спокойно поправил его Стас, поняв, что его хотят вывести из равновесия. – Майор Аленичев.

Ему показалось, что Берг улыбнулся, но ручаться за это не стал бы.

– Прошу подождать минуту, – сказал Берг. – Надеюсь, что господин Портнов примет вас.

– Даже уверен в этом, – пробурчал Стас в спину уходившему Бергу.

Ждать пришлось недолго – ровно минуту, как и обещал Берг.

Стас вошел в кабинет.

Портнов сидел за столом и просматривал стопку документов. По левую его руку стояли несколько телефонных аппаратов.

Увидев вошедшего муровца, Портнов не встал с места, а только небрежно кивнул на кресло напротив себя – садись, мол.

Стас сел.

– Майор Аленичев? – посмотрел на него Портнов. – Помощник сказал мне, что вы из милиции.

– Я из МУРа, – уточнил Стас.

– Конечно, конечно, – согласился Портнов. – МУР, милиция – не богадельня. Итак, я вас слушаю. Только, пожалуйста, покороче. У меня совсем мало времени. Дел – невпроворот.

– Дело, с которым я к вам пришел, – сказал Аленичев, – может принести вам больше волнений, чем все остальные ваши дела, вместе взятые.

Стоп, сказал себе Стас, что-то ты начал больно круто. Спокойней, Стас, спокойней.

– Вот как? – выгнул бровь дугой Портнов. – Очень интересно.

Стас перешел к делу:

– Сегодня утром вы должны были встретиться в отеле «Балчуг» с неким господином Грымовым. Это так?

– Грымов? – удивленно посмотрел на него Портнов. – Погодите-ка… Это итальянец, кажется? «Грымов и сын»? Или я ошибаюсь.

– Не ошибаетесь, – сказал Стас. – Если я правильно вас понимаю, вы с ним не встретились. Почему?

– А почему я должен был с ним встречаться именно утром, именно в отеле?

Хорошо держится, сукин сын, подумал про себя Стас. Если врет, то он просто великий артист.

– Мы располагаем информацией, – спокойно проговорил Стас, – что вы должны были встретиться с господином Грымовым сегодня утром в отеле «Балчуг». Можете вы это подтвердить?

– Одну минуту, – попросил Портнов и нажал на кнопку перед собой.

Почти сразу же в дверях появился Берг:

– Слушаю вас, босс.

– Когда я должен по расписанию встретиться с Грымовым? – жестко спросил у него Портнов. – Я имею в виду этих итальянцев – «Грымов и сын».

– Я только что обнаружил… – взволнованно заговорил Берг. – Прошу простить меня, босс, но я каким-то странным образом перепутал даты. После ухода господина из милиции, вот этого, я собирался напомнить, что завтра у вас с господином Грымовым встреча – в отеле «Балчуг», как он настаивал. Но, просматривая свои записи, я вдруг увидел, что встреча должна была состояться не завтра, а сегодня. Сам не понимаю, как это могло произойти. Прошу меня простить, босс.

– Встреча должна была состояться сегодня? – спросил Портнов.

– Да, босс.

– И по вашей вине она не состоялась?

– Да, босс, – с несчастным видом ответил Берг.

Портнов коротко вздохнул и ровным голосом, как само собой разумеющееся, сказал:

– Вы уволены. С этой минуты вы в моем штате, Берг, не числитесь.

И движением руки показал, чтобы Берг убирался из кабинета.

Силен, черт, с восхищением подумал Стас. Кажется, он начинает мне нравиться. Неслабый противник.

Внезапно Портнов чуть слышно застонал. Стас внимательно пригляделся к хозяину кабинета. Портнов схватился за сердце.

– Вам плохо? – спросил Аленичев.

– Ничего-ничего, – хриплым голосом ответил Портнов. – Сейчас пройдет.

Он выпрямился за столом и вперил в Аленичева вопросительный взгляд.

– Объясните-ка мне вот что. – Голос его оставался таким же хриплым. – С каких это пор МУР интересуется предпринимателями, по тем или иным причинам не явившимися на договоренную с партнерами по бизнесу встречу?

Стас ответил на этот вопрос не менее обстоятельно:

– Причины, которые заставили меня прийти к вам, достаточно серьезные. – Сегодня утром Грымов вышел из номера в холл отеля, чтобы встретиться с вами, и – был убит.

– Что?! – вскрикнул Портнов и тут же, снова схватившись за сердце, протяжно застонал: – А-а-а-ах!

– Убит, – повторил Аленичев, спокойно глядя на Портнова, хотя известие, похоже, потрясло хозяина кабинета. Он даже испариной покрылся.

Портнов глубоко вдохнул, набирая в грудь побольше воздуха, и вдруг коротко выдохнул. Силы к нему прибывали на глазах.

– Как же он был убит? – довольно деловым тоном спросил он у Стаса.

– Его застрелили, – ответил Стас.

– Кто? Вы поймали убийцу?

– Пока нет. Но надеемся сделать это с вашей помощью.

Портнов развел руками:

– Чем же я могу помочь вам? Вы же в курсе, меня там даже не было.

– Да, – согласился Стас, – думаю, что вам несложно будет доказать свое алиби. Я не считаю, что именно вы убили Грымова. Но сейчас меня интересует другое.

– Слушаю вас.

И снова Стас подивился странному этому Портнову. Только что чуть ли не умирал, но что-то произошло или, наоборот, не произошло – и он уже спокойный, уверенный и вполне здоровый. У него, кажется, даже щеки порозовели.

– Какие дела связывали вашу фирму с фирмой Грымова?

Портнов поднял брови, словно что-то припоминая:

– Да никаких, в сущности, дел у нас общих не было. Я только знаю, что Грымов собирался закупать у нас довольно крупную партию товара. Сейчас я действительно вспомнил, что он настаивал на суперконфиденциальной встрече. Меня это тогда удивило и слегка позабавило. Но особого значения всему этому я не придал. Бизнес мой вполне легальный, бояться мне нечего.

– И вам ничего не показалось странным?

– Нет, почему, – задумчиво проговорил Портнов, вперив свой взгляд куда-то в сторону. – Показалось, конечно. Но… как бы вам это поделикатнее сказать…

– Да уж говорите как есть.

Портнов вдруг широко улыбнулся:

– Понимаете, мы с ним оба – и я и Грымов – были когда-то гражданами Советского Союза. Почему мы уехали в свое время – это никого не волнует. У него свои причины, у меня – свои. Но тут мы встретились, и мне показалось, что дела свои Грымов делает по-советски в худшем смысле этого слова. Какие-то загадки, тайны. Я стал подозревать: не проходимец ли он? Но, повторяю, бояться мне нечего. И я согласился на встречу с ним – из чисто человеческого любопытства. И знаете, я не удивлен, что его убили. Мне показалось, что его бизнес имеет какой-то криминальный оттенок. – Портнов немного помолчал. – Вот я поделился сейчас с вами своими сомнениями и понял, что не стану я увольнять своего помощника. Он ведь забыл об этом человеке, наверное, потому, что Грымов этот самый ничего особенного из себя не представлял. Пустое место. Интуитивно Берг это понял. И забыл, с кем не бывает. Может, и к лучшему, что я не пошел на эту встречу. А Бергом я доволен, так что нечего неплохому работнику портить жизнь.

Запись показаний Портнова заняла у Аленичева не более двадцати минут.

– Ну что ж, – поднялся он. – Спасибо за беседу.

– Всего хорошего, – кивнул ему Портнов.

Он опять не стронулся с места.

Стас понял, что этим Портнов намеренно пытается его уязвить, но никакой досады от этого не испытывал. Ничего-ничего – следствие еще только начинается.

Доклад об осмотре места убийства и оперативно-следственных мероприятиях занял более часа. Врио начальника МУРа Вячеслав Иванович Грязнов не любил халтуры и халтурщиков в своей среде.

Был поздний вечер, когда Аленичев вернулся домой. На кухне горел свет. Стас прошел сразу туда.

Ахмет жарил яичницу.

– Неужели отпустили? – спросил Стас.

Ахмет повернулся к нему, и Стас увидел, что сосед вдребезги пьян.

– Стас! – громко поприветствовал его Ахмет. – Здорово, Стас! А меня, видишь, отпустили.

– Вижу. Зря напиваешься, Ахмет. Тебе сейчас нужно быть трезвым как стеклышко.

Ахмет поднял вверх указательный палец и стал водить им из стороны в сторону.

– Нет, Стас. Нет. Ты думаешь, это легко? Я человека убил, Стас…

– Иди проспись, Ахмет. И не пей больше.

– Они отпустили меня, они, – он мотнул головой куда-то в сторону, но Стас понял, кого он имел в виду, – они меня поняли. Но ты думаешь, мне от этого легче стало? Нет, Стас. Мне легче не стало. Знаешь, что я сделал? Нет, Стас, ты не знаешь, что я сделал…

– Что?

Ахмет перегнулся через стол и, дыша на Стаса перегаром, произнес, еле выговаривая слова:

– Я его дочь вызвал. Понимаешь? А? Я дочь его позвал! Нашел телефон у него в записной книжке, позвонил и вызвал.

– Правильно сделал. Должна же она похоронить отца.

Ахмет застонал.

– А как я в глаза смотреть ей буду? Что я скажу ей? Что за миллион батьку ее убил? Что он ее любил и звонил ей каждый день, а я его за это на тот свет отправил?

– Ты не виноват, Ахмет, – пробовал успокоить его Стас. – Это был несчастный случай. Ты находился в состоянии аффекта.

– А! – махнул рукой Ахмет. – Все равно теперь. Сколько жить буду, любой скажет: Ахмет убийца.

– Иди спать, Ахмет, – уговаривал его Стас. – Иди, тебе надо успокоиться.

Ахмет тяжело встал из-за стола.

– Успокоиться… – повторил он. – Что ты понимаешь… Успокоиться…

И он пошел в свою комнату. Стас встал и выключил газ под сковородкой.

Через пятнадцать минут старший оперуполномоченный МУРа майор милиции Станислав Аленичев крепко-крепко спал.

Снов он никогда не видел.

Глава 4. ИЗ ЗАПИСОК ТУРЕЦКОГО

Ограбление Бета-банка поражало своей дерзостью. На моей памяти не было ничего подобного. Какой-то Дикий Запад посреди Москвы.

Прежде чем ехать к руководству банка, я побеседовал с Костей Меркуловым, заместителем Генерального прокурора России и моим другом.

Он сказал:

– Понимаешь, Саша, мне это кажется не просто ограблением. Слишком все эффектно. По-киношному как-то. Словно глумится кто-то над нами.

– Почему – над нами? – удивился я. – Ты имеешь в виду – над Генпрокуратурой?

– Не совсем так. Я бы сказал, над всеми нами, в том числе и над Генпрокуратурой, а значит, и надо мной, и над тобой в том числе.

– Опять не понимаю, – сказал я. – Нельзя ли попонятнее?

Костя стал объяснять:

– Вот смотри. Почти в центре Москвы устраивается нечто такое, что могло бы стать предметом зависти настоящих киношников. Трюки, взрывы, стрельба, ограбление, и в результате – крупная сумма как в воду канула. Это тебе не обыкновенный «скачок», не просто – «кошелек или жизнь».

– Ну, это понятно.

– Хорошо, что понятно. Теперь смотри дальше. Пострадал не один банк, а несколько – и все мощные, с солидной клиентурой, словно застрахованные от неприятностей, пользующиеся уважением и у клиентов, и у партнеров, так?

– Сто процентов. И что?

– Как ты думаешь, для чего создана наша специальная оперативно-следственная группа «Пантера»?

– Но ты ведь говорил нам с Грязновым. Опасность велика, да и Портнов этот…

Меркулов вдруг обрадовался, словно я чем-то его порадовал.

– Вот именно, Саша! – воскликнул он. – Опасность! Ты даже не представляешь, насколько ты прав. Этот Портнов представляет самую настоящую опасность, причем не только для этих банков конкретно, но и для экономики страны в целом.

– Минутку! – перебил я. – Во-первых, никто еще не доказал, что за всеми этими ограблениями обязательно стоит Портнов. Во-вторых, про экономику страны: трудно поверить, что Россию может погубить какой-то ничтожный уголовник, пусть даже и вор в законе.

– Он не ничтожный уголовник, – возразил Костя. – К сожалению. У него большие возможности и, как это ни прискорбно, самые тесные связи где-то наверху.

– Господин заместитель Генерального прокурора! – остановил его я. – Вы понимаете, что я впервые в жизни слышу от вас пока ничем не подкрепленные утверждения? Как насчет презумпции невиновности?

Меркулов не улыбнулся, хотя я этого ждал, серьезно смотрел на меня.

– Именно из-за презумпции невиновности, – сказал он, – Портнов до сих пор на свободе. И мы прекрасно отдаем себе отчет в том, что доказать его виновность в совершении преступлений на территории нашей страны будет очень сложно. Это дело повышенной трудности, так сказать. Именно поэтому, Саша, и была создана «Пантера».

– Столько человек только для того, чтобы доказать причастность одного человека к преступлениям последнего времени?

– Хочешь – называй это так, – согласился со мной Меркулов. – Но я хочу, чтобы ты отчетливо понимал всю серьезность ситуации. Портнов – очень опасный противник. Сейчас ты занимаешься конкретно преступлениями в банковской сфере, которые так переполошили наших банкиров. Формально ты занимаешься этими преступлениями, и, как мы уже когда-то говорили, никакой связи между этими делами и деятельностью Портнова нет. Но ты, Саша, должен уделить особое внимание этой личности. Ты понял меня?

– Можно вопрос?

– Конечно.

– Что ты так волнуешься, Костя? Ты никогда так не убеждал меня в серьезности того или иного дела. Имелось в виду, что я все понимаю. А сегодня ты просто затерроризировал меня своими предупреждениями. Что ты так волнуешься, Костя?

Меркулов вздохнул и ответил:

– Иди работай, Саша.

Председатель Бета-банка Александр Аркадьевич Горшенев выглядел растерянным.

Он даже не заметил, когда я вошел в его огромный, размером с баскетбольную площадку, кабинет. Держал в руках какую-то бумагу и читал ее, шевеля губами.

– Здравствуйте, – сказал я.

Он поднял на меня глаза и вскочил.

– Здравствуйте! – выдохнул он. – Извините меня, но… Знаете, это уже слишком.

– Что именно?

Он протянул мне то, что читал:

– Только что получили по факсу.

Я взял в руки лист и прочитал следующее: «Если вы хотите получить полную информацию о том, кто грабит ваши банки, приготовьте сто тысяч долларов. В милицию заявлять не советую. Так вы никогда свои денежки не вернете. Следующее сообщение – в восемнадцать часов. Доброжелатель».

Я машинально посмотрел на часы: половина второго.

– Вы действительно получили это только что? – спросил я Горшенева.

– Да.

Собственно, не верить ему у меня не было оснований.

– Интересно, – пробормотал я. – Прямо рояль в кустах, не правда ли?

– Мне это только что принесла секретарша, – сказал Горшенев. – Обычно сообщения, пришедшие по факсу, она приносит мне к концу обеденного перерыва, если они заслуживают внимания. Обед у нас с часу до двух, а эту бумагу она принесла сразу, как только та вышла из аппарата.

– Я понимаю ее, – сказал я. – Это и впрямь срочное сообщение.

Интересный поворот, думал я. Если банки грабит Портнов, значит, в его окружении появился человек, которому срочно понадобились деньги, и он хочет продать информацию о своем шефе. Если все, что мы знаем о Феликсе Михайловиче, соответствует истине, таких он не держит, хотя ручаться нельзя ни за кого. Тем более сто тысяч долларов – большие деньги, очень большие.

А собственно, чего я философствую? Работать надо.

– Можно воспользоваться вашим телефоном? – спросил я Горшенева.

– Конечно.

Я быстро набрал номер Грязнова:

– Алло, Слава, это Турецкий.

– Слушаю тебя, Саша, – ответил Грязнов.

– Тут кое-что важное, – сказал я, глядя на верхнюю половину листа, где были выходные данные факса, который отправил это послание. – Не мог бы ты помочь мне определить местонахождение одного факса?

– Диктуй, – отозвался Грязнов.

Я продиктовал ему цифры с листа и напомнил:

– Это срочно.

– Ты где? – спросил он.

– У Горшенева.

– Понятно. Жди.

Я положил трубку и повернулся к Александру Аркадьевичу. Тот смотрел на меня так, будто я только что арестовал грабителя его банка.

– Вы хотите вычислить его, да? – спросил он.

Я сделал уклончивый жест рукой:

– Работаем. У меня есть к вам кое-какие вопросы, Александр Аркадьевич.

– Охотно отвечу.

– В день, когда произошло ограбление вашего банка, вы обналичили большую сумму денег.

– Очень большую, – согласился Горшенев. – В рублях и валюте.

– Сумма составляла…

– Семнадцать миллиардов рублей и восемь миллионов пятьсот тысяч долларов, – подсказал Александр Аркадьевич.

Прочитав эту цифру в материалах дела, я уже пережил ее величину, поэтому сейчас воспринял ее спокойно.

– Немалые деньги, – заметил я.

Горшенев промолчал.

– С какой целью вы обналичивали эти деньги? – спросил я. – Разве нельзя было их просто перевести на нужный счет?

– Дело вот в чем. Неплатежи в наше время стали самым настоящим бичом. Зарплату людям не выдают по нескольку месяцев…

– Да уж, – не удержался я.

– Как вы знаете, – продолжал он, – в Приморском крае создалась крайне неблагоприятная ситуация. Еще немного – и там отключат электроэнергию. Люди останутся без электричества, встанут предприятия и так далее в этом духе. Я не буду читать вам лекцию про энергетический кризис и последствия, которые он может вызвать…

– Не надо.

– Ну вот. Правительство послало им деньги, чтобы хоть как-то смягчить ситуацию, но они, эти деньги, не дошли до адресата. Затерялись в дороге. Где-то на каком-то этапе их просто бессовестно прокручивают.

– И вы так спокойно об этом говорите?

– А что я могу?

– Да. – Я был недоволен собой, что перебиваю его не совсем по существу. – Вы правы, это дело скорее нашей епархии, чем вашей.

Горшенев продолжал:

– Недавно губернатор края был у нас. Мы заключили с ним договор, подробности которого я пока опущу, это сейчас не важно. Важно то, что мы договорились кое о чем на взаимовыгодных условиях. Губернатор предоставил для перевозки денег свой личный самолет и охрану. Но инкассаторская машина, как вам известно, до аэропорта не доехала.

– Сколько человек было посвящено в подробности сделки? – спросил я.

Горшенев пожал плечами:

– Я и наш генеральный директор – с нашей стороны. Ну и Кондратенко, естественно. Губернатор.

– И все? – недоверчиво спросил я. – А охрана, экипаж самолета были не в курсе того, что им предстоит перевозить?

– Абсолютно! – твердо ответил Горшенев. – Мы подготовили наличные и практически за минуту до того, как начали грузить их в инкассаторскую машину, произвели на компьютере необходимые операции. Никто бы не смог их проследить, а даже если бы и смог – не успел бы ничего организовать. Это просто физически невозможно.

– Вы не поняли, – сказал я. – Я спрашиваю вас об охране и экипаже самолета.

– Они просто должны были сопровождать Кондратенко, – покачал головой Горшенев. – Он как бы летел обратно, домой. Никто не был в курсе того, что именно могло быть в самолете. Кроме нас троих, разумеется.

– Я хотел бы поговорить с остальными двумя.

– Нет ничего проще. Кондратенко, разумеется, не уехал никуда, остался в Москве. Живет он в гостинице «Рэдиссон-Славянская». Что касается нашего генерального директора, то он подъедет в банк где-то часам к трем.

– Как его зовут?

– Меркурьев Олег Васильевич.

Я записал это имя.

– Спасибо, – поблагодарил я Александра Аркадьевича. – Он сможет зайти к нам в прокуратуру?

– Если это нужно…

– Разумеется, нужно.

– Конечно, он придет, – с заметным напряжением в голосе проговорил Горшенев.

Честно говоря, мне его тон не понравился.

– Если нужно, – заявил я, – я пришлю ему повестку. Это обязательно?

Он посмотрел на меня испуганно:

– Ну что вы. Конечно, нет.

И в эту минуту на его столе заговорил селектор, причем весьма приятным голоском молодой девицы:

– Александр Аркадьевич! Вам звонят из Московского уголовного розыска. Спрашивают господина Турецкого.

Горшенев снял трубку и передал ее мне.

– Мы нашли его, Саша, – услышал я голос Грязнова. – Некий Хащенко Алексей Алексеевич.

– Адрес?

– Не гони лошадей. Мы поедем туда вместе.

– Я собираюсь это сделать прямо сейчас.

– Не сомневаюсь, – ответил Грязнов. – Я уже на полпути к тебе. Звоню из машины.

– Это что – так серьезно?

Вопрос мой остался без ответа.

– Если ты там закончил, – распорядился Грязнов, – то можешь выходить к подъезду. Мы будем там через семь-восемь минут.

– Слушаюсь.

Перед тем как уйти, я вспомнил кое-что и попросил Горшенева:

– Передайте, пожалуйста, Меркурьеву, что, прежде чем собраться ко мне в прокуратуру, ему хорошо было бы позвонить и условиться со мной о времени. Боюсь, меня может не быть на месте.

– Хорошо, – кивнул Горшенев.

Судя по настроению Грязнова, я вполне могу задержаться. Что, интересно, он там надыбал?

Я спустился по лестнице и вышел на улицу.

Ждать мне пришлось недолго – Грязнов был точен.

После того как я пристроился на заднем сиденье около Грязнова, Слава хитро на меня посмотрел и спросил:

– Известно ли тебе такое имя – Алексей Хащенко?

– Нет.

– Я так и думал, – довольный, произнес Грязнов. – Что он там написал Горшеневу?

– Откуда ты знаешь, что он что-то там ему писал?

– Нет ничего проще. Ты звонил мне из Бета-банка, не так ли? Звонок был срочный, значит, послание пришло в банк: в ином случае ты бы позвонил мне из другого места. Логично?

– Пока да.

– Я и подумал, – продолжал Грязнов, – что ты пришел к Горшеневу, а он озадачил тебя каким-то необычным посланием, и ты сразу же бросился названивать мне, чтобы узнать, откуда был послан факс.

Я усмехнулся:

– Приятно видеть, что в МУРе еще не разучились думать. Все правильно.

– Так что это было за послание? – повторил Грязнов свой вопрос.

Я пересказал ему содержание присланной по факсу бумаги.

– Звучит по-идиотски, – заметил Грязнов.

– Ты думаешь?

– Уверен. Особенно если учесть личность того, кто послал эту бумагу.

– Кстати, – сказал я, – ты ничего не хочешь мне сообщить?

Грязнов расплылся в улыбке.

– Хащенко Алексей Алексеевич, – сказал он. – Прописан в той самой квартире, откуда был послан факс. Но я уверен, что он этого не делал.

– Что-то мне сложно следить за твоими мысленными процессами. Поясни, пожалуйста, – попросил я.

– Это отец его, – ответил Грязнов.

И замолчал. Чего он добивается? Чтобы я умолял его просветить меня?

– Дальше. – Я уже еле сдерживал себя.

– Сам Алексей Алексеевич Хащенко, – сказал Грязнов, – является средним, по нашим данным, бизнесменом. Все до мелочей мы узнать пока не успели, но нам известно, что он занимается сбытом финской бумаги. Но не он должен нас интересовать в первую очередь. Тем более что самого его в настоящий момент в Москве нет. Не далее как вчера он отправился в Хельсинки.

– Неплохо, – сдержанно похвалил я Грязнова. – И все это – за те несколько минут, что я ждал у Горшенева?

– Так точно! – шутливо козырнул мне Грязнов. – Кое-что мы умеем.

– Еще есть что? – спросил я, уверенный в том, что не ошибаюсь, – давно не видел Славу в таком радужном настроении.

Ему явно было что рассказать.

– Есть, – сказал он. – В свое время был такой Алексей Хащенко по кличке Хащ. Знатный был вор. Родом с Украины, но ошивался в столице – уже тогда.

– Отец?

– Он.

– Ты что, разговаривал с ним? Мало ли на свете бывает совпадений?

– В таких делах, Саша, совпадений не бывает, и ты хорошо это знаешь. Ну, конечно, мы навели справки. Он это, он. Сын и отец.

– Да как ты смог успеть все это узнать за такое время? – искренне удивился я.

– Саша! – торжественно произнес Грязнов. – Ты даже не представляешь, на что способна эта «Пантера», то бишь группа, которая создана чуть ли не специально для нашего с тобой удобства. Все, что мы просим, исполняется со скоростью необычайной. Такое ощущение, что на нас работают все компьютеры Москвы и ее окрестностей.

– Здорово!

– А ты думал. Так вот, этот Хащ…

– Ах, ну да, – спохватился я. – Сейчас ты мне скажешь, что проследил не только местонахождение искомого факса, но и добыл отпечатки пальцев, которые остались на черновике этого послания.

Грязнов вздохнул:

– Если бы. Впрочем, это даже лишнее. Это и ежу понятно.

– Как это?

– Очень просто. Мы знаем, что отец хозяина факса – тот самый Хащ, по которому плакала вся московская милиция семидесятых и восьмидесятых годов. Это совершенно точно. Сын в отъезде. А Хащ, чтоб ты знал, одно время довольно тесно общался с небезызвестным тебе Портновым.

– Хорошая новость, – сказал я.

– Теперь ты понимаешь, почему я так категоричен? – спросил Грязнов.

– Теперь понимаю. Ну что ж. Есть во всем этом какая-то сермяга. И куда мы сейчас едем?

– А мы уже почти приехали, – ответил мне Грязнов. – Два квартала осталось. Улица Малая Филевская.

– Вопрос можно?

– Давай.

– Мы его что – арестовывать едем?

Грязнов посмотрел на меня почему-то с жалостью.

– Саша! – вздохнул он. – Если бы я ехал его арестовывать, то последний человек, которого я бы взял с собой, – это ты. Не твой профиль, понимаешь.

– Значит, просто поговорим?

– Конечно. Нет у нас оснований для ареста. Подумаешь, факс послал. Да и отбрехаться он всегда сможет. Знать, мол, ничего не знаю, и что это за Бета-банк – тоже. Чувствуешь? Разговоры нам предстоят долгие и утомительные. А ты по разговорам мастер. Потому и взял тебя.

– Попробовал бы не взять.

– Ты на меня батон не кроши, – усмехнулся Грязнов. – Побереги силенки для разговора с Хащенко.

Мне ничего не оставалось, как замолчать. Впрочем, мы уже прибыли к месту назначения.

Обычная хрущобная пятиэтажка. И кто в таких квартирах факсы держит? Заплеванный подъезд, грязные лестницы, третий этаж.

– Ты уверен, что это здесь? – с сомнением спросил я у Славы.

Он не ответил – и правильно сделал. Чего зря языком молоть? Не в машине же. Сейчас позвоним в искомую дверь – и все узнаем.

Дверь была железная, основательная. Привлекала внимание.

Грязнов позвонил. Долго никто не отзывался. Грязнов позвонил еще раз.

Все это мне начинало не нравиться. Мало того что притащились мы в такое место, где запросто могли напороться на какие угодно неприятности, так еще и Грязнов меня игнорирует. А я не привык быть в его компании ведомым. (Не о том думаешь, Турецкий. Совсем не о том.)

За дверью послышалось шевеление, и настороженный голос спросил:

– Кто там?

Грязнов посмотрел на меня и громко ответил:

– Мы к Алексею Алексеевичу.

– Нет его, – ответили за дверью. – Уехал.

– А вы не могли бы передать ему пакет? – спросил Грязнов невидимого собеседника.

– Че за пакет?

– А кто его знает? Нас попросили передать.

– Кто попросил?

– Михаил Аверьянович, – не моргнув глазом ответил Грязнов.

– А это что за гусь? – спросили за дверью.

– Вы заберете пакет или нет? – как бы теряя терпение, спросил Грязнов. – Нет так нет. Мы и себе его забрать можем. Запросто.

Защелкали замки, и дверь приотворилась, удерживаемая цепочкой. Из прихожей на нас глянуло широкое лицо с узкими, как у китайца, щелочками глаз.

Грязнов поставил ногу, чтобы дверь не смогли захлопнуть и довольно официально поприветствовал хозяина:

– Здравствуйте. Я подполковник МУРа Грязнов. Со мной – старший следователь Генпрокуратуры по особо важным делам Турецкий. У нас рейд. Впустите нас, пожалуйста.

И он продемонстрировал стоявшему за дверью удостоверение. Тот ошалело перевел взгляд на меня. Мне ничего не оставалось, как вытащить свои корочки.

– Ногу-то убери, подполковник, – сказал Грязнову хозяин. – Мне цепочку убрать надо.

– А не обманешь? – спросил Грязнов.

– Да узнал я тебя, – отозвался тот. – Мог бы и не махать перед носом книжечкой своей. Грязнов ты, Вячеслав Иванович Грязнов. Прими ногу, не волнуйся, не в церкви – не обману.

Грязнов убрал ногу, дверь закрылась и тут же открылась вновь.

– Входите, – пригласил Хащенко.

– Ты популярен, – сказал я Грязнову, перед тем как войти. – Куда там Михаилу Боярскому!

Мы вошли.

Двухкомнатная квартира была чиста, уютна и хорошо обставлена. Хозяин явно отличался изысканным вкусом. Правда, глядя на того, кто открыл нам дверь и впустил в квартиру, этого сказать было нельзя.

Факс стоял на столе. Грязнов хмыкнул, увидев его.

– Как здоровье, Алексей Тарасович? – спросил Грязнов у Хащенко.

– Вашими молитвами, – ответил хозяин, внимательно и в то же время настороженно глядя то на меня, то на Грязнова. – А ваше как?

– Не дождетесь, – с веселой лихостью ответил ему Грязнов. – Давно откинулся, Хащ?

– Год, – неохотно ответил Хащенко. – Да вы все обо мне знаете. Чего вола крутить?

– Знаем, – согласился Грязнов. – От тебя хотел услышать.

Хащенко закурил «Беломор» и вдруг с неприязнью спросил:

– А чего это вы мне тычете, гражданин начальник? Я хоть и год уже как освободился, а времени выпить с вами на брудершафт пока что не нашел. Или мне тоже вас на «ты» величать прикажете?

Грязнов сделал вид, что смутился.

– Ну извините, Алексей Тарасович, – сказал он. – Только как же мне вас называть? «Гражданин» – так вы вроде не под следствием. «Товарищ» – ну какой же вы мне товарищ, сами посудите…

– А вы меня господином зовите, – ответил Хащ. – Господин Хащенко.

Грязнов посмотрел на меня, словно ждал поддержки. Мне ему сказать было нечего. Формально Хащенко был прав, но по сути – нарывался на скандал, хотел вывести нас из себя.

Да, с грустью подумал я, не скоро мы еще станем цивилизованными. Законное требование уголовника звучит для нас как вызов. Впрочем, словосочетание «законное требование уголовника» звучит не лучше.

– Ну что ж, господин Хащенко. – Голос Грязнова изменился, стал жестче. – Поговорим?

– Да, видимо, придется, – отозвался тот. – Не чаи же вы пришли распивать. Отследили, что ли, маляву?

Грязнов укоризненно покачал головой:

– Такой опытный вор, как вы, господин Хащенко, должен был предполагать, что мы выйдем на вас. Прокололись вы.

Хащенко махнул рукой.

– Ничего я не прокололся, – свысока ответил он Грязнову. – Понятия не имею, кто посылал куда по этому ящику записочки, как у вас говорят. Я вообще только что домой пришел. А кто здесь бывает, мне неизвестно. Это сына хата, не моя.

– Это нам известно, – заметил Грязнов. – А что, сюда кто угодно может войти, да?

– Понятия не имею, – ответил Хащенко. – Я в дела сына не влезаю. Я вообще ни в чьи дела не влезаю, если на то пошло.

– Ой ли? – не поверил Грязнов.

– Что – ой ли? – подозрительно посмотрел на него Хащенко. – Что вы этим хотите сказать, гражданин начальник?

Грязнов не спешил с ответом.

– Пока мы не будем затрагивать эту тему, – загадочно произнес он. – Поговорим о другом, если вы не против.

Хащенко в упор смотрел на него.

– О чем?

– Ну, например, о вашем давнем знакомом. Об Адвокате.

– У меня нет знакомых адвокатов, – сказал Хащенко. – Не обзавелся.

– Все впереди, – заверил его Слава. – Только не надо прикидываться дурочкой, господин Хащенко. Вы знаете, кого я имею в виду. Портнова.

– Ах этого, – усмехнулся Хащенко. – А что с ним?

Он хорошо держал себя в руках, этот Хащ, но я видел, что он напряжен, сильно напряжен, контролирует каждое свое слово, каждый жест.

– Он жив-здоров, – говорил тем временем Грязнов. – Живет хорошо, процветает.

– Цветет и пахнет, – подсказал Хащенко.

Грязнов тут же уцепился за эту фразу.

– Так вы в курсе? – спросил он.

Хащ сделал вид, что не понял вопроса:

– В курсе чего?

– Не надо, Хащ, – сказал ему Грязнов. – Мы оба знаем, о чем речь.

– О чем? – Хащенко, похоже, издевался над Грязновым. Ну и надо мной в том числе, конечно.

– Короче! – сказал Слава. – Никто, кроме тебя, не мог отправить это послание. Это даже и доказывать не надо. Ясно? Можешь не отвечать пока. Ты обосновался в квартире сына, у вас с ним, видимо, хорошие отношения, и я рад за вас обоих. Ты послал факс, не понимая, что отправителя можно запросто отследить.

– Я это потом понял, – ответил Хащенко. – Но вы же все равно не докажете, что это моих рук дело.

– Мне и не надо доказывать, – устало возразил ему Грязнов. – Я только расскажу твоему сыну, когда он приедет, о некоторых подробностях твоей жизни. Вот и все.

На мой взгляд, Слава нес несусветную чушь. Все это звучало глупо, но я знал, что Грязнов совсем не прост. Если он несет подобную чепуху, значит, это для чего-то нужно. Во всяком случае, так было до сих пор.

Хащенко презрительно усмехнулся.

– Лешка все обо мне знает, – сказал он. – Даже статьи моих ходок.

– Э нет, – возразил Грязнов. – Статьи, может, он и знает, но кое-какие подробности, уверен, прошли мимо него.

– Это какие же? – насторожился Хащенко.

– Ну, например, его отец, вор в законе Алексей Хащенко, по кличке Хащ, вне себя, когда слышит о молодых «отморозках», которые идут на смену нормальным ворам. Очень ему не по душе этот беспредел, который они устроили. Они же практически вытеснили старых «авторитетов»…

Хащенко напрягся, я это видел, хотя и не понимал, к чему клонит Слава.

– Ну и что? – спросил Хащенко. – А кому нравится этот беспредел? Тебе, что ли?

Нервничает, подумал я. На «ты» переходит. Грязнов пропустил эту фамильярность мимо ушей.

– Мне он тоже не нравится, – согласился он с Хащем. – У меня, господин Хащенко, профессия такая. Но меня никто еще, извините, не имел.

– В каком смысле? – Хащенко изменился в лице.

Он уже все понял. Если уж я, который абсолютно не в курсе его личной жизни, понял, так уж он – тем более. Или я ничего в этой жизни не понимаю.

– Ты все прекрасно понял, Хащ, – жестко сказал Грязнов. – Эти «отморозки» поимели тебя в зоне, где ты не смог навести должный порядок. По их мнению, ты слишком много на себя взял, вот они и решили тебя поучить жизни. Сейчас в зонах уже нет того порядка, который был когда-то. Это не твоя, конечно, вина, это беда твоя, но легче тебе от этого не становится. Хочешь, я расскажу тебе, что ты говоришь своему сыну?

Хащенко смотрел на него остановившимися глазами.

– Ну? – выдохнул он.

Грязнов кивнул: не спеши, сейчас.

– Ты говоришь ему, что завязал. Что тебе надоела эта уголовная жизнь и на старости лет тебе хочется пожить честным человеком. Ты хочешь порвать с уголовным прошлым, как со страшным сном. Может быть, ты даже говоришь ему, что протестовал по молодости против коммунистов и это они довели тебя до жизни такой, что стал ты, бедняга, преступником.

По лицу Хащенко я понял, что Слава попал в точку.

– Так или иначе, – продолжал Грязнов, – теперь, когда жизнь изменилась, говоришь ты сыну, у тебя появилось желание завязать: на покой пора, да и стар ты уже для уголовщины. А сын, наверное, понимает тебя, поддерживает и содержит соответственно. Он не знает того, что, даже если б ты и захотел продолжить свою деятельность на ниве преступности, у тебя бы это не получилось, потому что весь уголовный мир в курсе того, что в зоне тебя «опустили» молодые, в сущности, пацаны. Никто из прежних и нынешних «авторитетов» не подаст тебе руки, хоть и был ты, как я говорил господину «важняку», – кивнул он на меня, – знатным вором. Теперь же, Хащ, ты никто. И знаешь это. И сидишь ты тут, змей, и злобой наливаешься немереной, все думаешь, как бы насолить своим дружкам, да еще так, чтобы и «бабки» поиметь. Короче, хочешь и рыбку съесть… и прочее. Ну? Что я сказал не так? Можешь меня поправить.

Хащенко смотрел на Грязнова с нескрываемой ненавистью.

Я же Славой просто восхищался.

– Ну? – повторил Грязнов. – Что не так? Если я и забыл что-то, то очень незначительное. Верно?

– Что тебе надо? – выдавил из себя Хащенко. – Что ты хочешь от меня?

Я смотрел на него и дивился, насколько может уголовное мышление лишить человека здравого смысла. Хащенко был уверен, что, если его сын узнает то, о чем тут говорил Грязнов, все связи, которые соединяют его с сыном, в тот же миг рухнут. Если бы такое произошло с любым другим человеком, сын, узнав о несчастье, посочувствовал бы горю отца, ужаснулся бы, поплакал, но ни в коем случае не отвернулся бы от него, не стал бы презирать. Но это у нормальных людей. А сын у Хаща, видимо, такой же подонок, как и сам отец. Поэтому Хащ и боится, что его прошлое станет известно сыну.

А Грязнов тем временем пожинал плоды своей в высшей степени удачной речи.

– Что я хочу? – спросил он. – Во-первых, услышать, вы ли, господин Хащенко, посылали по факсу ту самую, как вы сказали, маляву.

– Я.

– И кто же у нас грабит банки?

– Сами знаете, – мрачно сказал Хащенко. – Адвокат, кто же еще…

– А доказательства? – спросил Грязнов.

Хащенко молчал, глядя в одну точку.

И тут я впервые за весь разговор раскрыл рот. Грязнов, по-моему, даже вздрогнул от неожиданности.

– Между прочим, – сказал я Хащенко, – оцените нашу деликатность. Мы вполне могли бы провести операцию по вашему задержанию. Вы об этом не подумали? Ведь это очень просто. Вы взрослый человек и сами должны понимать такие вещи. Мы как бы идем на все ваши условия и в конце концов задерживаем вас. Подходящую статью мы бы вам организовали немедленно. А там, на зоне, с вашей славой «опущенного» вора вы ели бы только дырявой ложкой. А что делаем мы? Мы поступаем как добрые дяди-благотворители. Приезжаем к вам домой, уговариваем. Какого черта? Вы что думаете: нам время девать некуда?

Я не очень был доволен началом своей речи, но Слава посмотрел на меня с одобрением.

– А теперь подумайте, господин Хащенко, – предложил я, – много ли вы выиграете, если будете молчать. Как видите, протокола мы не ведем. Об этом факсе, – я кивнул на аппарат, – мы готовы забыть, как всегда забываем о подобных глупостях. И что же, господин Хащенко, мы просим от вас взамен? Всего лишь рассказать нам все, что вы знаете о человеке, который вам, как я понимаю, не слишком приятен. Всего-то.

Какое– то время Хащ молчал, словно обдумывая все «за» и «против».

– Я понимаю, – мягко сказал я ему, – от мысли, что можно на халяву заработать сто тысяч долларов, нелегко отказаться. Это не просто. Но придется. У вас ничего не получится – стоит ли увеличивать печали?

Когда Хащенко посмотрел на меня, взгляд его был довольно осмысленным.

– Что вы хотите знать? – спросил он.

– Все! – ответил Грязнов. – Все, что вы знаете об Адвокате.

Хащенко кивнул.

– Хорошо, – сказал он.

В сущности, нового в рассказе Хащенко было мало. Что-то нам было известно и до него, кое-что оказалось новеньким. Но такого, что помогло бы нам сдвинуть следствие с места основательно, мы не услышали.

– Тебя подбросить до прокуратуры? – спросил меня Грязнов.

– Да уж, будь добр, – ответил я. – Свою машину я отпустил, пока тебя ждал.

– Что скажешь?

– О Хащенко? А что о нем говорить? Ничего интересного.

– Не скажи, – задумчиво проговорил Грязнов. – Есть кое-что достойное внимания. Тревожит он меня.

– И что это?

– Пока не знаю, – пожал Слава плечами. – Но… зацепило что-то.

– Ну-ну, – сказал я.

Оперативно-следственная спецгруппа под кодовым названием «Пантера» работает на удивление легко и эффективно – тьфу-тьфу, чтобы не сглазить! Во всяком случае, все документы, архивные данные и прочие важные бумаги попадают ко мне на стол легко, без обычных проволочек и радуют меня своей полезной информацией.

Я корпел над этими бумагами, пытаясь обнаружить зацепку, которая помогла бы мне найти ответ на один важный вопрос, когда позвонил Грязнов. Был уже поздний вечер.

– Турецкий, – сказал я, подняв трубку.

– Должен сообщить тебе кое-что, – сказал Грязнов. – Помнишь, я говорил про Хащенко – зацепило меня, мол, что-то.

– Помню.

– Я все никак не мог определить точно, что же это такое. Я словно что-то знал, чувствовал, но не мог сформулировать…

– В общем, у тебя было предчувствие. Я помню: что-то тебя тревожило, – сказал я.

– Он мертв, Саша.

Я помолчал и после паузы спросил:

– Это дело рук Портнова?

Грязнов ответил:

– Вроде бы нет.

– Что еще за «вроде бы»? Курица либо несется, либо нет. Портнов или не Портнов?

– Это самоубийство, Саша.

– Ты уверен? – спросил я.

– Материалы я тебе пришлю, как только все будет готово. А пока могу только прочитать записку. Посмертную.

– Читай.

Грязнов прочитал мне в трубку:

– «Лешка, прости. Жизни не было у меня, нет и не будет. Я сам во всем виноват. Больше никто. Не повторяй моих ошибок. Отец».

– Кто обнаружил тело?

– Я, – ответил Грязнов.

– Что?!

– Я, – повторил он. – Он позвонил сюда, сказал, что его фамилия Хащенко и что Грязнов сразу возьмет трубку, когда узнает, что он звонит. Так и было, я взял. Он сказал мне, что по факту его смерти, он это знает, будет следствие, так вот он меня предупреждает, что сам лишает себя жизни. Я стал ему что-то горячо говорить, короче, уговаривать, чтобы не делал глупостей, но он бросил трубку. Естественно, я захватил с собой пару сотрудников и бросился сразу к нему. Когда приехали, на звонок никто не отвечал. Мы взломали дверь. Он застрелился, Саша. Из охотничьего ружья. Из обоих стволов. Ему снесло полбашки. А соседи выстрела не слышали, представляешь?

Я молчал. Слава спросил:

– Что ты молчишь?

Я ответил:

– Смерть есть смерть. Я представляю, с какими мыслями он нажимал на оба курка.

Грязнов спросил:

– У тебя есть вопросы ко мне?

– Нет.

– Тогда пока.

– Пока.

Услышав в трубке короткие гудки, я медленно положил ее на рычаг. И уставился прямо перед собой.

Смерть есть смерть.

И я знал, что эта смерть – не последняя.

Чувствовал…

Глава 5. РЕМИЗОВ, ГОРОХОВ, КОЗЛОВ…

Со временем к банде Портнова присоединились еще два человека. Точнее, это Феликс их присоединил. С кадрами своей небольшой, но мобильной группы он работал основательно и серьезно.

Первым из этих двоих был Ремизов Вячеслав Никандрович, сосед по дому. Вообще, это было не в правилах Портнова – выбирать себе напарников среди соседей. Но Вячеслав Никандрович – случай особый.

Когда– то он, как и отец Феликса, работал в НКВД-МГБ. Незадолго до смерти Сталина, когда была последняя чистка, и Портнова-старшего и Вячеслава Никандровича Ремизова уволили из органов. Они считали, что им повезло, могло быть и хуже.

Хотя никогда нельзя знать наперед, что в таких случаях хуже, а что лучше.

Может быть, если бы их посадили, случилось то, что в конце концов произошло.

После увольнения вели себя Портнов и Ремизов по-разному. Ремизов сжал себя в кулак и, стараясь не попадаться лишний раз на глаза знакомым людям, устроился работать сторожем в какое-то общежитие. А Портнов-старший – запил. По этой причине он очень скоро превратился в проклятие семьи и сгорел в считанные годы. Смерть его принесла Феликсу облегчение.

Ремизов жил в соседнем подъезде. После смерти Портнова-старшего он наведывался в его семью каждый месяц. Это были странные посещения.

Сосед коротко здоровался, проходил на кухню и молча сидел там два часа. Мать Феликса, Софья Соломоновна, поначалу пыталась разговорить гостя, рассказывала ему всякие новости, но Вячеслав Никандрович ни разу не проронил ни слова. Сначала это озадачивало Софью Соломоновну, потом злило, потом пугало, а потом она привыкла. В итоге Ремизов приходил, ему открывали дверь, молча впускали на кухню, ставили перед ним чай с какой-нибудь булочкой и занимались своими делами. Знали: через два часа он встанет и уйдет. Посидит, помолчит и уйдет. И семнадцатилетний Феликс и Софья Соломоновна так привыкли к этим ежемесячным посещениям, что, когда однажды он не пришел – а приходил он первого числа каждого месяца, – забеспокоились, и Феликс отправился к соседу узнать, в чем дело. Оказалось, что Вячеслав Никандрович простудился и с высокой температурой лежит в постели. Но первого числа следующего месяца он пришел и привычно проследовал на кухню.

Шли годы, и никто уже не пытался разговориться с ним, выяснить, что же его так тянет к ним на кухню. Приходит – пусть приходит. Лучше Ремизов два часа в месяц, молчаливый и твердокаменный, чем Портнов-старший двадцать часов в сутки, пьяный, грязный, вечно орущий.

В тот день Ремизов пришел к ним четырнадцатого числа. Он и первого тоже приходил, но теперь был более, чем всегда, странным. Чай не пил, вздыхал, что-то порывался сказать:

– Ч-ч-ч… – И снова: – Ч-ч-ч…

– Что с тобой, дядя Слава? – спрашивал его Феликс.

Ремизов замолкал, снова уходил в себя, будто никак не мог поймать какую-то мучившую его мысль.

Наконец он встал и пошел к двери.

Феликс в то время уже был старшим опером в Управлении по борьбе с хищениями. Второй, преступный, вид его деятельности тоже набирал силу. Его банда, состоявшая тогда из трех человек, работала эффективно. Сивунов и Матюхин действовали безотказно. Ограбление Левинзона было, так сказать, пробой пера. Последующие ограбления и грабежи были не такими дерзкими, но с жертвами они больше душевных разговоров не вели. Деньги на бочку – или прощайся с жизнью! К тому времени Портнов понял, что не стоит забирать все, что надо оставлять часть денег потерпевшим. Пусть живут и не помнят зла. Как бы.

Четырнадцатого Феликс пришел домой поздно. Софья Соломоновна встретила его на пороге и, как только он вошел, шепнула:

– Он снова пришел. Там. – Она кивнула в сторону кухни.

– Кто? – удивился Феликс.

– Ну этот, – объяснила мать. – Наш молчун.

– Вячеслав Никандрович? – еще больше удивился Феликс и прошел на кухню.

Увидев Портнова-младшего, Ремизов встал.

– Здравствуйте, – проговорил Феликс. – Что это вы вдруг сегодня к нам?

За спиной у него стояла Софья Соломоновна, и Ремизов, посмотрев на нее, глуховатым голосом сказал:

– Выйди, женщина.

Голос молчуна настолько потряс хозяйку, что та без слов метнулась в комнату.

Потрясенный Феликс смотрел на Вячеслава Никандровича. Если бы с ним вдруг заговорил таракан, из тех, что по ночам появлялись на кухне, он бы удивлен был меньше.

Все, что произошло дальше, было не менее фантастично.

Сосед опустился на стул и, глядя в упор на Портнова-младшего, спросил:

– «Ночные волки» – твоя работа?

– Что?! – вскрикнул Феликс.

Он мог ожидать чего угодно, только не этого. Его группа была так надежно законспирирована, что не могла «запалиться». И если бы кто каким-то чудом вышел на ее след, то уж Ремизов – в последнюю очередь.

Феликс сам придумал такое название – «Ночные волки». Оно казалось ему очень удачным. Когда-то была «Черная кошка», а у них получше – «Ночные волки». Конечно, это было пижонством, но нужно же хоть как-то «отрываться». Что-то должно веселить душу. И потом, почему же не оставить о себе такую память? Пусть трепещут те, кто скучно живет. Феликсу нравилось, когда перед ним трепетали. Очень нравилось.

– Сиди, – грубо приказал ему Вячеслав Никандрович. – Я еще не все сказал.

Обескураженный Феликс снова сел на табурет, с которого только что вскочил в изумлении.

– Ну? – повторил сосед свой вопрос. – «Ночные волки» – твоя работа?

Феликс смотрел на него, по-прежнему ничего не понимая.

– О чем вы, Вячеслав Никандр…

Но тот перебил его, и довольно грубо:

– Ты вот что! Ты мне тюльку-то не гони! Я к мусорам бежать не собираюсь. Говори как на духу: твоя работа или нет? Если скажешь сейчас, что нет, – встану и уйду. Если твоя – дельную вещь скажу.

– Ну ты даешь! – только и смог сказать Феликс. – Ты чего задумал, старик?

Ремизов гнул свое:

– Отвечай, о чем спрашивают.

– Да какие волки? Ты что, старый, очумел?

Ремизов поднялся.

– Ну ладно, – сказал он. – Пошел я. Нечего мне тут больше лясы точить. Дела у меня.

– Сиди! – гаркнул вдруг Феликс.

Сосед смотрел на него сверху вниз.

– Скажешь?

– Сядь! – повторил Феликс.

Ремизов поколебался и сел. Феликс уже взял себя в руки и спокойно, глядя ему в глаза, спросил:

– Ты понимаешь, куда лезешь, дурак несчастный? Зачем тебе «волки»?

Ремизов ответил:

– Знаю, куда лезу. Но ты мне так и не ответил. Да я и без твоего ответа знаю, что твоя это работа.

Какое– то время Феликс раздумывал.

– Ну хорошо, Вячеслав Никандрович, – тряхнув головой, вдруг весело сказал он. – Хорошо, будь по-вашему. Допустим, какие-то волки мне действительно знакомы. То есть я хочу сказать, что слышал о каких-то «Ночных волках». Хотя понятия не имею, откуда про них знаете вы. И что? Допустим на минутку, что я знаю. Дальше-то что?

На Ремизова не подействовал его веселый тон.

– Ты со мной не умничай, Феликс. Со мной можно и попроще разговаривать. Если твоя это работа, так и скажи, что твоя, ничего зазорного в этом нет. Ну?

Феликс сдался. Точнее, ему было интересно, что же произойдет дальше.

– Моя, моя это работа, – сказал он. – Ну? Я жду продолжения.

– О! – удовлетворенно проговорил Вячеслав Никандрович. – Чего ж тогда тень на плетень наводить? Ну так и бери меня в свою компанию.

Феликс даже рот разинул.

– Чего-чего? – еле выговорил он.

Ремизов смотрел на него с вызовом.

– Бери-бери. Не пожалеешь.

– Послушай, дядя, – сказал ему Феликс, – ты, кажется, не понимаешь, что несешь.

– Можешь не беспокоиться, – усмехнулся гость, – еще как понимаю. Вот ты как думаешь: откуда я про тебя и про «волков» знаю?

– Ну и откуда? – напрягся Феликс.

– А вот и оттуда, – ответил ему Вячеслав Никандрович. – Мы с твоим отцом где всю жизнь работали – забыл?

– Это-то я помню, – сказал Феликс. – Но я-то думал, что вот ты, например, – забыл. Я что, значит, ошибся?

В лице Ремизова произошли изменения. Черты его разгладились, стали мягче, даже добрее. Сейчас он напоминал доброго дядюшку, хотя Феликс ожидал обратного. Ведь он вспомнил о работе в органах – значит, лицо его должно было стать решительным, волевым, жестким. Таким, какое должно быть у человека, долгие годы проработавшего в НКВД.

Он это и сказал Ремизову.

– Эх, Феликс, – покачал тот головой, – это было замечательное время. Вся наша жизнь была в работе. Каленым железом мы выжигали эту оппортунистическую нечисть. А теперь? Как вождь умер, так и пошло все прахом. Хоть уволил он меня со службы, но личность была гениальная. Он хозяином был – весь мир на коленях перед ним стоял. А потом никто и не заметил, как отошли мы от социализма. Немного и оставалось достроить, чуть-чуть еще. Но умер Виссарионыч, и эти хрущевские прихлебатели погубили все. – Он немного помолчал и после паузы добавил: – А ты молодец, Феликс.

Феликс не знал что и думать.

– Слушай, старик, – сказал он. – Какой-то ты странный, ей-богу. И почему это ты считаешь меня молодцом?

Ремизов смотрел в одну точку, собираясь с мыслями. Было видно, что это с трудом ему дается, не привык он к таким длинным разговорам.

– Вот, понимаешь ты, – начал он, пробуя каждое слово как бы на вкус, – тогда, при социализме, не при этом, фальшивом, а при настоящем, когда вождь живой был, тогда богатеев не было. На самом деле не было, без дураков. Разве мы позволили бы жиреть кому? Да ни в жисть. А эти? Эти зажрались. Так что правильно ты делаешь, что экспроприируешь их, – без запинки произнес он трудное слово. Видимо, когда-то он его произносил довольно часто.

Феликс напряженно слушал старика, пытаясь определить, как ему лучше вести себя с этим Ремизовым.

– Ты не сомневайся, – сказал ему старик, – я тебя не подведу, вот увидишь.

– Ты погоди, – остановил его Феликс. – Ты мне вот что скажи: откуда ты все-таки знаешь про «волков»?

Ремизов то ли зевнул, то ли вздохнул:

– Долго объяснять.

– Ничего, – не отступал Феликс. – Я не тороплюсь – куда нам теперь с тобой торопиться? Рассказывай, если хочешь дальше со мной иметь дело.

И Ремизов стал рассказывать.

Старые связи у него, конечно, остались. Когда он впервые услышал разговоры о «Ночных волках», то поначалу не придал этому особого значения, хотя и порадовался тому факту, что кто-то этих толстосумов трясет – и не боится. Слухи о банде множились, «ночные волки» обрастали легендами. Банда была неуловима, и это тоже работало на ее популярность. Многие обыватели восхищались: они трясут богатых – зажиревших цеховиков и подпольных миллионеров!

До поры до времени Ремизов не задумывался о «Ночных волках». Ну есть люди, занимающиеся рискованным благородным делом, и очень хорошо, пусть действуют на горе всем капиталистическим акулам в условиях развитого социализма. Вячеслав Никандрович как бы издали одобрял этих ребят, но не более того.

Анализировать ситуацию он стал после того, как однажды увидел, сидя ночью во дворе на лавочке, как Феликса подвез до подъезда легковой автомобиль. Тот, кто сидел за рулем, сказал выходившему из машины Феликсу:

– Волков ноги кормят.

На что Феликс ответил:

– И не только. Башку тоже иметь надо.

– Это без вопросов, – откликнулся тот, что был за рулем.

Через несколько секунд Феликс скрылся в своем подъезде, автомобиль развернулся и поехал со двора, а Вячеслав Никандрович остался сидеть на лавочке.

О чем стал размышлять ночной сторож, который когда-то работал в органах? «Ночные волки» тогда уже гремели по Москве. Ремизов вспомнил, каким был отец Феликса, когда он с ним служил в органах, и спросил себя: смог бы тот организовать такую банду, как «Ночные волки»? И сам себе ответил: тогда, в молодости, смог бы. Как сказал этот неизвестный шофер – без вопросов. А Феликс?… Что такое Феликс? Он, конечно, тоже в органах работает, не в КГБ, правда, а в УБХСС, но как раз это и позволяет ему хорошо ориентироваться там, где простой бандит запросто запутался бы. А Феликс умен. Башковитый, он – может.

Может.

С тех пор Вячеслав Никандрович стал сопоставлять слухи и свои наблюдения за поведением Феликса. Случайно довелось ему узнать, что «волки» никогда не совершают своих ограблений первого числа. Что бы это означало, старик не понимал, но на всякий случай стал каждый первый день месяца появляться в квартире Портнова-младшего. Вскоре Вячеслав Никандрович сделал вывод, что Феликс Портнов не рядовой член этой шайки. Он наверняка главарь, решил он.

И теперь, разговаривая с Феликсом напрямую, он понял, что не ошибся, что был прав во всех своих предположениях.

Он не собирался ни шантажировать, ни разоблачать Феликса.

У него был свой интерес.

А Феликс сразу понял, какого ценного «работника» может приобрести. Ремизов с его связями и прошлым богатым опытом мог сослужить очень неплохую службу.

И еще было в этом для Феликса что-то необъяснимо волнующее: бывший соратник его отца станет членом неуловимой группы, во главе которой он, Феликс Портнов.

Так Вячеслав Никандрович Ремизов стал членом банды «Ночные волки».

Со временем он как бы вырос до начальника штаба этой преступной организации.

С его приходом деятельность «Ночных волков» стала грубее и стремительнее. Если раньше нападение готовилось Феликсом подолгу, осторожно и кропотливо выискивались очередные жертвы, то теперь, когда пришел опытный человек, знающий много о преступной Москве, дело пошло живее. Детали предстоящих «операций» по изыманию ценностей у тузов теневой экономики Феликс разрабатывал теперь совместно с Вячеславом Никандровичем.

Чуть позже к банде примкнула Ольга Шиманская.

Андрей Горохов был программистом-компьютерщиком экстра-класса. Но, как это часто бывает, почти невостребованным. Зарплата, равная восьмидесяти американским долларам по курсу в рублях, унижала его и угнетала.

Собственно, даже не это отравляло жизнь Андрею Горохову. Если бы не Аня, жена, он, наверное, не так бы страдал от сознания собственной бесполезности. Жена постоянно пилила неудачника мужа. Как считала Аня, она имела на это право. Потому что зарабатывала в два раза больше.

Поэтому, когда Макс Кей сделал Андрею предложение, тот принял его без особых колебаний.

К тому времени он дошел до такого состояния, когда согласишься на все, что хоть немного изменит существующее положение дел. А дела Андрея Горохова к тому времени были аховые.

Приглядываясь к нему, Макс Кей поначалу даже не верил, что без хлопот получит отменного работника. Слишком все было идеально для, выражаясь языком шпионов, вербовки такого ценного специалиста, каковым являлся Андрей Горохов.

Безденежен. Абсолютно без всяких ближайших перспектив роста по службе. Семейная жизнь дает угрожающую трещину. Если бы кто-то задумал внедрить в их организацию своего человека, лучшую «легенду» придумать было бы трудно.

Прошло несколько недель, прежде чем Макс решился на пробную вербовку. За эти недели Макс получил о Горохове исчерпывающую информацию.

И однажды вечером в квартире Горохова раздался телефонный звонок. Аня была на дежурстве – она работала врачом на «скорой помощи».

Андрей снял трубку.

У говорившего на другом конце провода был еле заметный акцент.

– Я говорю с мистером Гороховым?

Обращение «мистер» произвело на Андрея ошеломляющее впечатление.

– Да, – удивленно проговорил он.

– Моя фамилия Кей, – представился звонивший, – скажите, мистер Горохов, как вы относитесь к хорошей зарплате? К хорошей и стабильной зарплате?

– Это что, социологический опрос? – спросил Андрей.

Звонивший рассмеялся.

– Не совсем так, – сказал Кей. – Но вы мне не ответили.

– Хорошо отношусь.

– Скажем, тысяча долларов?

– В месяц? – не поверил Андрей.

– Разумеется, – подтвердил Кей.

– С кем я разговариваю? – спросил Андрей после паузы.

Макс предложил:

– Давайте встретимся и поговорим обо всем основательно. Согласны?

– Когда?

– Да прямо сейчас.

– Сейчас?

– А чего тянуть? Если мы договоримся, то зарплата будет вам начисляться с сегодняшнего дня.

Андрей не знал, что сказать.

– Я не совсем вас понимаю… Вы серьезно?

– Вполне, мистер Горохов.

– Судя по вашему обращению ко мне, вы представляете российскую фирму. Я правильно понял?

– Это не совсем так, мистер Горохов. Фирма у нас совместная, но это не имеет никакого отношения к сути дела. Впрочем, о всех подробностях мы можем поговорить при встрече. Если вы скажете «да», то машина тотчас же выедет за вами.

– А почему такая спешка? – пробовал посопротивляться Андрей.

– Вообще-то, – заметил Макс, – я на вашем месте сам бы поторопился. Вы думаете, в Москве мало программистов?

Тут уж у Андрея что-то внутри взыграло, и он довольно уверенно произнес:

– Моего уровня – мало.

Его собеседник, казалось, опешил от подобной наглости. Секунд десять он пребывал в молчании, Андрей тоже молчал. И вдруг этот незнакомый Андрею человек от души рассмеялся.

– А знаете, – произнес он, – это хорошо, что вы знаете себе цену. Значит, наш разговор сложится.

– Речь идет, надеюсь, о работе по специальности? – спросил Андрей.

– Совершенно верно. Итак, я жду вашего ответа.

И Андрей коротко и внятно произнес:

– Да.

– Отлично! – обрадовался Макс. – Машина выезжает за вами. До встречи, мистер Горохов.

– Подождите! – крикнул Андрей. – А как же адрес? Я вам его сейчас продиктую.

– В этом нет никакой необходимости, – ответил Макс и положил трубку.

Андрей озадаченно уставился на телефон. Все-таки это случилось…

Последние годы словно проклятие висело над ним. В условиях рынка, в который стремительно неслась страна, не все специалисты его уровня могли найти себе применение. Он не сидел без работы, но что это была за работа… И восемьдесят долларов в месяц – не деньги.

Все его знакомые программисты занимали высокие места в престижных банках и учреждениях, а ему приходилось в полном смысле слова влачить жалкое существование в НИИ, и просвета этому видно не было. Гордость не позволяла ему обратиться к бывшим друзьям за помощью, за что и ругала его супруга Анна. Он был уверен, что когда-нибудь на него обратят внимание, обязательно обратят – и сделают предложение, от которого он не сможет отказаться.

Отказаться-то он не сможет, а вот подумать – должен. И уж тогда тем господам-товарищам, которые предложат ему работу, придется не только признать очевидность его высокого профессионализма, но и изрядно попотеть, прежде чем он согласится у них работать.

Все это были его тайные мысли, мечтания, в основном ночные, когда Аня спала, а он терзался: просить у жены завтра денег на сигареты или как-нибудь извернуться – вроде того что бутылки кефирные сдать.

Ночью он решал: не просить. А утром просил. И с поникшей головой уходил на свою постылую службу.

Макс Кей привез его в ресторан «Пекин» и угостил отменным ужином. Через десять минут после начала трапезы Андрей Горохов был готов на все.

Все, больше он терпеть не будет.

В конце концов, ради чего все это? Чего ради он рискует собственной шкурой, причем без всякой страховки? В те времена, когда он работал каскадером на киностудии, рядом всегда находились люди, которые в любую минуту могли его подстраховать. Конечно, работа каскадера предполагает тщательную подготовку трюка, его обкатку и так далее. Это имело место и сейчас, но основное отличие нынешней его работы от предыдущей – это полное отсутствие на площадке единомышленников, готовых прийти на помощь.

«Площадка»! Сергей Козлов усмехнулся. Теперь у него площадка – не место, где проходят киносъемки, а место преступления.

Раньше он усмирял свою совесть тем, что не один он такой, все кругом преступники. И еще было одно оправдание: выхода не было, обстоятельства заставили ступить на этот путь. В какой-то момент все полетело к чертям. Исчезла работа, отвернулись друзья, ушла жена, забрав с собой сына. Потихоньку, постепенно перед ним открывалась бездна, и он как-то привык к ней. А тут по телевизору сказали: если долго смотреть в бездну, она начинает смотреть на тебя. И его это пронзило – все правильно.

Но больше он терпеть не может. Ведь почему он пошел на это? Из-за денег? В сущности, это так, но зачем ему эти деньги? Ему никогда не нужно было особенно много. И если он старался заработать как можно больше, то только потому, что у него была семья.

Была.

И когда он во всем этом разобрался, то понял: дальше он в одиночку жить не может, ему нужно, жизненно необходимо вернуть самых дорогих людей.

Светлану и Алешку.

Денег было собрано достаточно, чтобы без особых проблем прожить им всем пару лет. Конечно, он не будет все это время сидеть сложа руки. За эти два года он вполне может найти себе нормальную работу. Нужно только, чтобы было ради чего жить дальше. Он вернет Светлану с Алешкой. Он, в конце концов, извинится перед Инсаровым. Не будет больше лелеять собственную гордыню.

Но главное сейчас – Светлана. Она должна его понять. Ни за что не поверит он, что жена его разлюбила. Она и ушла не потому, что он ей надоел, а потому, что не могла больше видеть, как он мучается. И чтобы Алешка не был свидетелем того, как постепенно опускается его отец.

Он расскажет ей все, а она выслушает его и поймет, что самое плохое в их жизни – позади, что теперь, отныне и вовеки, он – другой человек. А он уже многое понял. И главное – это то, что жена и сын – единственное, ради чего ему стоит жить и работать.

Он позвонил матери Светланы, моля Бога, чтобы трубку взяла Светлана.

И Бог услышал его молитву.

– Алло, – сказала Светлана.

А у него вдруг исчезли все слова. Он молчал, не в силах раскрыть рот.

– Алло! – повторила жена.

Сергей испугался, что она сейчас положит трубку, но ничего со своей немотой поделать не мог.

И тогда она сказала:

– Сережа?…

Сергей заплакал.

– Ты плачешь? – спросила она и тут же добавила: – Не плачь.

– Света…

– Я приеду, – сказала Светлана. – Ты будь дома, ладно?

Как будто он мог сейчас уйти. Куда ему идти?

– Да-да, – торопливо проговорил Сергей. – Конечно, я буду дома. Я жду тебя.

– Еду, – сказала она.

Он рассказал ей все. До самой последней мелочи. Рассказал о Кравцове, о всех ограблениях, в которых принимал участие, о деньгах, которые заработал.

Светлана была ни жива ни мертва. Нет, она не думала о том, что за все, о чем он говорил, можно понести суровое наказание. Мысли об этом пришли позже. Тогда же она думала о другом: через что пришлось пройти человеку, которого она любит, сколько он пережил и во что вляпался в то время, когда она думала только о себе, о своих ошибках. Она ушла, а он не справился с собой, со своей свободой – и пропал.

Когда он замолчал, Светлана долго ничего не могла сказать. Сергей сидел напротив и не поднимал глаз, готовый ко всему.

Наконец она сказала:

– Прости меня, Сережа.

Он не понял ее:

– За что?

Она повторила:

– Прости. Мы вместе, и это сейчас самое главное. Завтра я привезу Алешку, и мы все начнем сначала. Я не знаю, как у нас будет, но я теперь всегда и всюду буду с тобой.

– Света, – осторожно спросил Сергей, – значит, ты простила меня?

– Мне не за что тебя прощать, – ответила она. – Я сама во всем виновата. Я ушла тогда, когда тебе было трудно. Мне нельзя было уходить. Так что не вини во всем, что с тобой произошло, одного себя.

Он смотрел на нее и не верил ее словам:

– Светка!

– Погоди! – перебила она его. – Ты должен позвонить этому Кравцову. И сказать ему, что больше никаких дел с ним не имеешь.

Сергей помрачнел.

– Я не знаю его номера, – сказал он. – Они всегда звонили мне сами и назначали встречу. Нет у меня его номера.

– Ну что ж. Значит, скажешь ему это все, когда он позвонит.

– Скажу, – пообещал Сергей.

Все получилось именно так, как он мечтал. Светлана приняла его, и даже больше – ни в чем не винила. Поэтому теперь все у них будет хорошо.

Кравцов позвонил через неделю. К тому времени Сергей уже успокоился и поверил, что Светлана с Алешкой помогут ему забыть мрак той бездны, в которую он заглянул.

– Сергей Вениаминович? – услышал он знакомый голос, который хотел бы забыть навсегда. – Кравцов говорит. Здравствуйте.

– Здравствуйте, Семен Сергеевич.

– Встретимся завтра на том же месте в восемнадцать ноль-ноль.

Обычно они встречались в разных местах, но каждый раз обговаривали место следующей встречи.

– Семен Сергеевич! – Сергей старался не выдать своего волнения. – Я не приду.

– Что вы сказали? – не поверил Кравцов своим ушам.

Сергей встретился глазами со Светланой, которая вся напряглась, едва прозвучало имя-отчество Кравцова, и твердо повторил:

– Я не приду, Семен Сергеевич.

Теперь замолчал Кравцов. После продолжительной паузы спросил:

– Что это значит?

– Это значит, – ответил Сергей, – что я в одностороннем порядке прекращаю наше сотрудничество. Прошу понять меня правильно.

– Если я правильно вас понимаю, – медленно проговорил Кравцов, – вы отказываетесь иметь с нами дело не только в этот раз, но и впредь?

– Совершенно верно. Жена поддерживает меня в этом решении.

На какой– то момент Сергей подумал, что зря сказал о Светлане, но та взглядом подбодрила его: молодец, Сережа!

Он почувствовал себя увереннее.

– Жена? – переспросил Кравцов. – Ну что ж, Сергей Вениаминович. Неволить мы вас не можем. Но на встречу вы все-таки придите.

– Нет.

– Да, Сергей Вениаминович, – возразил ему Кравцов. – Это в ваших интересах, поверьте.

– Мне лучше знать свои интересы.

– Иногда людям свойственно ошибаться, – заметил Кравцов. – Что такое семейное счастье? Пшик. Все меняется с такой быстротой, что поневоле приходится о многом сожалеть. Не так ли?

– Что вы имеете в виду?

– Все быстротечно, Сергей Вениаминович, в этом мире. Совсем недавно вы были без семьи и несчастны. Сейчас у вас семья и счастье. Но кто может поручиться за будущее? Все может вернуться на круги своя.

Намек был более чем прозрачен. Ему недвусмысленно угрожали.

– Хорошо, – решился Сергей. – Я приду. Но уверяю вас, что это бесполезно. Как говорится, я завязал.

– Мы продолжим эту тему, Сергей Вениаминович, – откликнулся Кравцов. – До встречи.

– Что? – испуганно спросила Светлана, когда он положил трубку.

Сергей успокоил ее.

– Все в порядке, любимая, – сказал он. – Последняя встреча, ни к чему не обязывающая. Прощальный поклон. И все закончится.

Она поежилась:

– Я боюсь, Сережа.

– Не бойся. – Он улыбнулся ей. – Все будет хорошо, вот увидишь.

Но до конца он в этом не был уверен.

– От нас не уходят, Сергей Вениаминович. – Кравцов смотрел на него жестко, и в глазах его была неприкрытая угроза. – Я пригласил вас сюда только для того, чтобы объяснить вам кое-какие элементарные вещи. По телефону сделать это было несколько затруднительно.

Они сидели в небольшом кафе на Ордынке. Зал был уютным, народу почти никого. Случайно забредшая сюда пара в счет не шла.

Сергей был настроен решительно. Всю ночь они проговорили со Светланой и сообща выработали линию поведения Сергея на этой встрече.

– Я уже все изложил, – сказал он, избегая взгляда Кравцова. – Вы сами говорите, что все на свете имеет свой конец. Считайте, что я закончил.

Кравцов глотнул кофе.

– Разумеется, – согласился он, – вы правы, Сергей Вениаминович, все на свете имеет свой конец. Когда-нибудь наступит он и для нашего сотрудничества. Но позвольте вам заметить…

– Он уже наступил, – перебил его Сергей. – Решение мое твердое.

– Не надо меня перебивать, – попросил его Кравцов. – Вы не правы изначально. Вы забыли одну простую вещь.

– Какую?

Кравцов перегнулся через столик и, в упор глядя на Сергея, сказал:

– Вы не можете принимать решения, Сергей Вениаминович. – Он снова откинулся на спинку стула, сделал еще глоток кофе и повторил: – Вы просто не можете ничего решать. Решения принимают те, кто вам платит. А они еще нуждаются в ваших услугах. Вы меня поняли?

– Ошибаетесь, – упрямо стоял на своем Сергей. – Все, о чем мы сейчас с вами говорим, – это моя жизнь. Моя и моей семьи. А значит, принимаю решения я. И ничего у вас нет такого, что заставило бы меня отказаться от моего решения.

– Вы так считаете? – спросил Кравцов.

– Да, – подтвердил Сергей. – Я так считаю.

– И ваша жена тоже так считает?

– Да. Мы вместе принимали решение.

– Похвально, – кивнул Кравцов. – Это замечательно, что у вас такая дружная семья. У вас ведь и сын есть? Алеша, кажется?

Сергей почувствовал, как внутри него поднимается волна ненависти.

– Ты что? – проговорил он, привставая с места. – Угрожаешь мне? Что ты можешь сделать моему сыну, ты, сморчок?

Вид его был страшен. Но на Кравцова этот гнев не произвел впечатления.

– Сядь, дубина! – вдруг резко приказал он Сергею. – Сядь, я сказал!

Сергей тяжело дышал. Кравцов, этот оборотень, опять заговорил крайне вежливо.

– Сядьте, Сергей Вениаминович, прошу вас.

Сергей сел.

– Что ты имел в виду, когда говорил о моем сыне? – спросил он.

Кравцов небрежно закурил сигарету «Мальборо» и выпустил дым в потолок.

– Ну? – не сводил с него взгляда Сергей.

– Дай Бог здоровья вашему сыну, – ответил наконец Кравцов. – Неужели вы думаете, что мы такие звери? Ну что вы. Прежде всего успокойтесь. Сын ваш станет следующим.

– Что значит – следующим? – Сергея трясло. Эта сволочь угрожала ему, спокойно сидела и угрожала!

Глядя ему в глаза, Кравцов объяснил:

– Сын всегда следует за своими родителями.

В следующее мгновение кулак Сергея врезался ему в челюсть. Голова Кравцова резко откинулась назад. Когда к Семену Сергеевичу вернулась способность говорить, он спросил:

– Это последнее ваше слово?

– Не уверен, – опять тяжело задышал, еле сдерживая себя, чтобы не повторить удар, Сергей. – Не уверен. Если ты еще раз позволишь себе возникнуть на моем горизонте, я тебе яйца вырву и заставлю их проглотить. Ты понял меня?

– Вполне, – кивнул Кравцов. – Я вообще хорошо понимаю русский язык.

Он скользнул взглядом по лицу Сергея и добавил с едва ощутимой злостью:

– А ты плохо понимаешь русский.

– Ничего. – Сергей приблизил к нему свое лицо. – Главное, чтобы ты запомнил: держись от меня подальше. Я тебя предупредил. Выброси из головы мой номер телефона. Чтоб я больше о тебе никогда не слышал. Ни-ког-да!

Он бросил на стол деньги – плату за кофе.

– Сдачи не надо.

И быстрыми шагами вышел из кафе.

Кравцов отпил еще глоток остывшего кофе, поставил чашку на стол, вынул из кармана мобильный телефон, набрал номер и, когда на другом конце провода ответили, произнес всего одно слово:

– Приступайте.

Сергей мчался домой. Отвага переполняла его. Наконец-то все кончилось. Он сделал все, что смог. Правда, они со Светланой договаривались, что он будет вести себя вежливо, корректно. Но кто же знал, что этот ублюдок станет угрожать жизни его сына? Что он вообще станет ему угрожать? Черт с ним, пусть бы угрожал лично ему, на другое эта публика просто не способна. Она не знает другого языка. Поэтому и он, Сергей, разговаривал с этим мерзавцем на его языке. Пусть не думают, что имеют дело с бессловесным рабом. Мы еще можем за себя постоять!

Он ехал домой, и победная улыбка не сходила с его лица. В метро какая-то симпатичная девушка увидела это мужественное, счастливое лицо, и оно понравилось ей. Она улыбнулась Сергею и вдруг спросила:

– Вы счастливы?

– Да, – ответил он. – Я счастлив. У меня самая замечательная на свете жена.

– Поздравляю, – серьезно сказала девушка.

– Спасибо, – ответил ей Сергей.

Алешка был во дворе. Когда Сергей подходил к подъезду, сын как раз пробежал мимо него.

– Папка, привет! – крикнул мальчик. – Я к Олежке, ему папа компьютер купил!

– Не задерживайся! – крикнул ему вдогонку Сергей.

Надо будет сыну тоже компьютер купить, подумал он. Деньги есть. Компьютеры ему нравятся, вот поди ж ты. Когда вырасти успел человек?

Он возвращался домой усталый, словно после тяжелой, удачно завершенной работы. Открыл дверь своей квартиры. Запах домашнего борща доносился из кухни. Ему показалось, что он не доживет до этой тарелки с борщом – так был голоден.

Вот оно, счастье, подумал Сергей. Больше ничего не надо. Гори они все синим пламенем. Не смогут они нам помешать. Не смогут.

– Светлана! – крикнул он. – Я пришел!

В большой комнате играла музыка – Светлана его не слышала, – и он прошел туда.

Стол был накрыт.

Прямо в центре его стояла бутылка шампанского. Холодные закуски, Светланин фирменный салат. Все было готово к праздничному обеду. Не хватало только борща, запах которого так разбередил его душу.

Светлана сидела за столом, откинувшись на спинку стула. Смотрела прямо на мужа, и в глазах ее застыло безграничное удивление. В центре ее лба Сергей увидел аккуратный кружочек, который остается от пистолетного выстрела.

Его жена была убита несколько минут назад, не больше.

Пронзительно зазвонил телефон. Сергей не обратил на него внимания. Не отрывая глаз, он смотрел на Светлану, пытаясь понять, что произошло. В голове не укладывалось, что ее уже нет, – этого быть не могло, потому что так не бывает.

Телефон звонил и звонил, а Сергей не мог сдвинуться с места. Казалось, он одеревенел. Света, повторял он, Света, Света, Света, Света. Что же это такое, Света?

Телефон звонил. Десять звонков, двадцать, двадцать пять, пятьдесят. Какой терпеливый и настойчивый, подумал Сергей. Звонит и звонит. Негнущимися пальцами он снял трубку.

– Ты не забыл? – спросил Кравцов. – Следующим будет сын.

Глава 6. АЛЕНИЧЕВ

– А что говорит муж? – спросил Грязнов.

Стас покачал головой:

– Ничего.

– Как это – ничего? – поморщился Грязнов. – Вот так, совсем ничего?

– Почти. Говорит, что пришел домой и увидел жену убитой.

– Еще что?

– Дальше сплошное мычание.

– В каком смысле? – спросил Грязнов.

– В прямом, – ответил Аленичев. – Глаза вытаращены, рот перекошен и – мычание. Ни одного членораздельного слова.

– Интересно, – задумчиво проговорил Грязнов. – Мычит, значит…

Он встал из-за стола и прошелся по кабинету. Разговор застопорился, вопросы стали повторяться.

– Мне все-таки непонятно. Хоть что-то он говорит? – никак не мог отвязаться от этого вопроса Грязнов.

Стас покачал головой:

– Никак нет, товарищ подполковник.

Грязнов продолжал фланировать по кабинету, недовольный тем, что слышит. Наконец сменил вопрос:

– Какие версии, майор? Что сам думаешь об этом?

– Трудно сказать, – пожал плечами Аленичев. – Первая версия – ее выдвигает следователь, ведущий дело, – это то, что убийца – сам Козлов, который мастерски разыгрывает семейную трагедию. Так и хочется проверить его на предмет вменяемости.

– Ну так проверьте, – сказал Грязнов.

Стас продолжал:

– К тому же в квартире начисто отсутствуют посторонние следы. Мы ничего не обнаружили, абсолютно ничего. Оружие, которое было найдено на лестничной площадке, Козлов мог выбросить и сам.

Грязнов внимательно слушал, прекратив свое движение по кабинету.

– Но что-то вам мешает верить в реальность этой версии? – спросил он.

– Мешает, – признался Стас. – Нужно видеть глаза Козлова. В жизни не видел таких глаз. Если он играет, то это великий актер.

– Вы верите ему?

– Что значит – верю? – возразил майор. – Фактам я верю, они – вещь упрямая. В квартире вроде никого до него не было, значит, – Козлов первый подозреваемый по этому делу.

– Кто по линии прокуратуры ведет это дело? – спросил Грязнов.

– Один парнишка из межрайонной муниципальной прокуратуры. Зеленый еще, – ответил Аленичев. – Я допросил соседей. Они кое-что рассказали.

– Да? – спросил Грязнов. – И что же это за «кое-что»?

– Жена Козлова уходила от него несколько месяцев назад. И вернулась как раз за неделю до того, как была убита.

– Печально, – произнес Грязнов. – Вернулась, можно сказать, на свою голову.

– Соседка с лестничной площадки утверждает, – продолжал Стас, – что Козловы производили впечатление счастливой пары. За два дня до убийства Светлана Козлова пришла к этой соседке, они долго разговаривали. Светлана, по словам этой женщины, была чрезвычайно довольна мужем и жизнью. Она была счастлива – по словам соседки опять же.

– Это уже действительно «кое-что».

– К тому же именно эта соседка рассказала другую интересную вещь. Приблизительно в то время, когда было совершено убийство, она видела, как из их подъезда выходил незнакомый ей молодой человек в светлом плаще.

– А откуда ей известно время убийства?

– Это было незадолго до прихода Козлова, которого она тоже видела. Кстати, по ее словам, он выглядел веселым и счастливым – это доподлинные ее слова. Козлов столкнулся у подъезда с сыном, они что-то друг другу сказали. А потом Козлов вошел в подъезд. Через некоторое время приехали мы.

– Другими словами, – сказал Грязнов, – соседка важный свидетель, она видела предполагаемого убийцу.

– Так точно.

– А что она показала в отношении этого приходившего парня?

– Она никогда его ранее не видела. Обратила внимание на то, что он был очень спокоен.

– Как? – удивился Грязнов.

– Очень спокоен, – повторил Аленичев. – Вот видите, вас тоже это удивило.

– Что именно?

– Это самое. Она видела человека впервые в жизни, и почему-то ей бросилось в глаза его спокойствие! Это каким же спокойным надо быть, чтобы твое спокойствие бросалось в глаза?

– Вы сами-то поняли, что отметили важную деталь? – усмехнувшись, спросил Грязнов.

– Я понял, – слегка уязвленный, проговорил Аленичев. – Я понял и нечто большее. Это чрезмерное спокойствие могло быть нарочитым, так сказать, профессиональным. В общем, не нравится мне это патологическое спокойствие.

– Чаю хотите? – неожиданно спросил Грязнов.

– Что? – не понял Стас.

– Чаю.

– А! Спасибо.

– Спасибо – да или спасибо – нет?

– Да.

– Сейчас поставлю. – Грязнов вытащил из ящика стола маленький кипятильник. – Значит, вы считаете, что этот молодой человек и убил Светлану Козлову?

Аленичев пожал плечами.

– Это пока основная версия, – ответил он. – Ее надо будет проработать в первую очередь.

– Конечно, – сказал Грязнов. – Но тогда получается, что это был ее знакомый. Она же сама открыла ему дверь.

– Получается так, – согласился Стас. – Видимо, она сама открыла ему дверь.

– А кому могла открыть дверь Светлана Козлова? Был ли у нее, например, любовник?

– Все может быть, – неуверенно произнес Стас. – Хотя…

– Что?

– Не обязательно, чтобы это был любовник. Хотя и над этим мы тоже будем работать.

– Вы задержали Козлова?

– Нет, – покачал головой Аленичев, – я не видел в этом необходимости.

– Где он сейчас?

– Вероятно, дома. Мы детально допросили его вместе со следователем и отпустили часа четыре назад.

– Меру пресечения ему избрали, надеюсь?

– Разумеется. Следователь оформил подписку о невыезде.

На столе Грязнова зазвонил телефон внутренней связи, он снял трубку.

По мере того как он слушал, лицо его вытягивалось от удивления.

– Проводите его ко мне, – проговорил он и положил трубку на аппарат.

Лукаво посмотрел на Аленичева:

– Как вы думаете, кто к нам пожаловал?

– Кто? – насторожился Стас: уж очень непривычный вид был у начальника.

Грязнов торжественно объявил:

– Сергей Козлов собственной персоной. Он сказал дежурному офицеру, что хочет сделать заявление по факту убийства его жены, Светланы Козловой.

Аленичев вздохнул и предположил:

– Неужели с повинной явился?

– С каких пор вас стала огорчать явка с повинной? – спросил Грязнов.

– Да не то чтобы это меня расстроило, – ответил Стас. – Непривычно чувствовать себя идиотом. Такой явки я от него не ожидал.

– Это всегда обидно, – согласился Грязнов. – Но время от времени с нами это случается.

Он убрал кипятильник в стол и потер в предвкушении встречи ладони.

– Ну что ж. Посмотрим, что он нам преподнесет.

Говорил Сергей больше часа. Его словно прорвало, говорил и не мог остановиться.

Грязнов и Аленичев слушали молча, изредка переглядываясь друг с другом. Иногда Грязнов осторожно вставлял какой-нибудь вопрос и, получив исчерпывающий ответ, удовлетворенно кивал.

Наконец Сергей выдохся. С минуту в кабинете царила тишина. Стас и хозяин кабинета уже не поглядывали друг на друга: все было ясно – убийство Светланы Козловой напрямую было связано с тем делом, ради которого создавалась оперативно-следственная команда «Пантера».

Козлов сидел на стуле и отрешенно смотрел прямо перед собой.

Наконец Грязнов нарушил затянувшееся молчание.

– Ну что ж, – сказал он. – Спасибо вам за правдивое признание, Сергей Вениаминович. А теперь возьмите бумагу, ручку и напишите вот на этом бланке обо всем, что вы нам сейчас рассказали. Со всеми деталями. Майор проводит вас в соседнюю комнату.

Продолжая все так же смотреть прямо перед собой, Сергей сказал:

– Он заявил, что следующим будет Алешка…

– Не беспокойтесь. Сына мы возьмем под свою защиту, а с вашей помощью скоро и до них доберемся.

Сергей перевел взгляд на Грязнова.

– Меня будут судить? – спросил он.

– А вы как думаете?… – ответил Грязнов.

Сергей вздохнул.

– Алешку жаль, – сказал он. – Один пацан останется.

Внезапно он что-то вспомнил и потянулся к портфелю, который принес с собой.

– Да! – сказал он. – Я же деньги вам принес.

– Какие деньги? – не понял Грязнов.

– Ну эти, которые они мне давали за мою, так сказать, работу. Они, как я понимаю, из этих банков.

Аленичев, держа в руке бланк протокола допроса, вывел Сергея из кабинета Грязнова. Они прошли в соседнюю комнату, где Стас вручил ему ручку и дополнительные листы протокола.

– Напишите все, – сказал он. – Об Алешке не волнуйтесь. Он в безопасности. И не скучает. У нас есть что посмотреть.

Сергей явился в МУР вместе с сыном, и Грязнову пришлось попросить дежурного офицера занять пацана, пока его отец будет давать показания.

Вернувшись к Грязнову, Аленичев спросил:

– У вас сигарет нет, товарищ подполковник?

Грязнов вытащил из стола пачку и протянул ее Аленичеву.

– Ну? – спросил он. – Что скажешь, майор?

– Все правда, – ответил Стас, прикуривая. – Все до последнего слова. И главное – это же наше инкассаторское дело. Я не удивлюсь, если в конце концов мы выйдем на Портнова.

– Я удивлюсь, если не выйдем, – ответил Грязнов. – Но какая все-таки сволочь!

– Кравцов? – уточнил Стас.

– Все они сволочи, – нехотя ответил Грязнов. – Значит, так и запишем. Объединяем оперативное дело Грымова и Козловой. В Генпрокуратуру я сам позвоню в отношении следственных дел.

– А доказательства? – спросил Стас.

– А интуиция? – спокойно ответил Грязнов.

Аленичев улыбнулся:

– Интуицию к делу не пришьешь.

– Меня интересует тот спокойный молодой человек, – задумчиво произнес Грязнов. – Бери эту бабку-соседку, дуй на шестой этаж, в экспертно-криминалистическое управление, и составляй фоторобот.

– Она не бабка, – улыбнулся Аленичев. – Молодая женщина, ровесница Козловой.

– Тем более, – решительно проговорил Грязнов. – Бери ее, и чтоб завтра фоторобот был готов. Привози ее сюда к девяти. Все понял?

– Так точно.

Грязнов потянулся к телефону, набрал номер:

– Турецкий?

– Грязнов? – в тон ему ответили на другом конце провода. – Чего тебе не спится? Неужели еще не догорел на работе?

– Можно подумать, ты не на работе, – проворчал Грязнов. – Я еду к тебе.

– Меня нет дома, – сообщил ему Турецкий. – Но если тебе нужна Ирина Генриховна…

– Прекрати, Турецкий, – попросил Грязнов своего друга. – Короче, я сейчас еду в прокуратуру.

– Хочешь сделать заявление? – продолжал издеваться Турецкий.

– Кстати о заявлении. У меня на эту тему кое-что есть для тебя.

– Господи! – взмолился Турецкий. – Славка, уже ночь! Я только прилечь собирался. Тут, на диване.

– Жди! – коротко бросил Грязнов и положил трубку.

– Это «важняк» Турецкий? – спросил Аленичев. – Я с ним по делам не работал, но слышал о нем много хорошего.

– Он хороший, – нехотя подтвердил Грязнов. – Когда спит зубами к стенке и не кусается.

Когда Аленичев подъехал к своему дому, окна во всех квартирах были темны. Только два желтых квадрата обозначались на всем здании. Стас подивился: ему хорошо были знакомы эти окна – это были окна его квартиры.

Ахмет, думал он, поднимаясь по лестнице, чего тебе не спится? Или пьян ты в стельку, горе заливаешь? Вообще-то татары не очень-то расположены к пьянству, но, конечно, не дай Бог каждому иметь такой повод стать алкоголиком, какой есть у дворника Ахмета.

Жаль Макова. Хороший был актер, в свое время его каждая собака знала, а теперь умер, погиб, и только в «Литературной газете» маленький некролог. Ради чего жил человек? Ради того, чтобы сыграть на экране пару генералов Советской Армии, пару спортсменов и столько же преступников? Ради чего все? Нелепость какая-то.

И Ахмета жаль. Переживает он по поводу случившегося искренне, без притворства, ему можно верить.

Несчастный случай. Несчастный случай. Случай…

Вся наша жизнь – несчастный случай, пришло вдруг ему в голову. Вся наша страна – несчастный случай.

Кем был бы Маков в любой другой стране, кроме России? Какой самый запьянцовский дворник посмел бы поднять на него руку? В Америке такой артист, как Маков, стал бы любимцем публики и прессы. Даже если бы его и забыли – что делать, память человеческая коротка, – но уж смерть его журналисты светской хроники расписали бы во всех красках. А дворник-убийца, сидя в тюрьме, надиктовал бы какому-нибудь писателю текст для книжки-бестселлера под названием «Как и за что я убил народного артиста Соединенных Штатов Америки мистера Макова»!

Стас даже рассмеялся: ну и рай в этой Америке! Будто там нет неудачников и никого не убивают. Там даже своего президента не уберегли. А что касается Макова, то он и там был бы таким же горемыкой, как и здесь. Скорей всего.

Он достал ключ и стал открывать дверь, но она вдруг сама отворилась. Перед ним стоял Ахмет. Вид у него был такой, что Стас сразу и не признал его. Губы трясутся, глаза вытаращены, волосы взлохмачены. Живое воплощение страха.

Он и в самом деле был чем-то до смерти перепуган.

– Ты чего? – спросил у него Стас. – Кого на этот раз пристукнул?

Ахмет замычал что-то неопределенное и головой показал в сторону кухни.

– Там… – еле выговорил он. – Люба… Дочка…

Стас понял, чья дочка находилась на кухне.

– Не бойся, – сказал он Ахмету. – Успокойся и приведи себя в порядок. Ты говорил с ней?

Ахмет замотал головой, что означало: нет, не говорил.

– Ладно, – сказал ему Стас. – Иди в свою комнату. Я поговорю с ней.

Ахмет тут же исчез.

Стас снял обувь. Бедняга Ахмет, думал он, сидел в своей комнате весь день и боялся из этой берлоги нос показать. Весь вечер небось сидел у окна и высматривал меня – иду или нет. Даже дверь не дал открыть.

Он прошел на кухню. За столом спиной к нему сидела, сгорбившись, женщина. Со спины было видно, что лет ей далеко за сорок. Поникшие плечи мелко вздрагивали. На мгновение Стас испытал искушение тоже скрыться в своей комнате и не казать оттуда носа. Но он тут же пристыдил себя.

– Здравствуйте, – сказал он.

Женщина обернулась, и он поразился неожиданной ее молодости. Несмотря на распухшее от слез лицо, женщина была миловидной, и вообще в ней было что-то такое уютное, располагающее к себе.

– Здравствуйте, – повторил он. – Меня зовут Стас, Аленичев моя фамилия. Я – сосед вашего отца. Вы же дочь Макова, да?

Женщина кивнула.

– Да. – Голос ее оказался чистым и глубоким. – Меня зовут Люба. Я уже все знаю. Мне рассказали… в милиции. Только…

– Что?

Она молчала, уставившись в пол. Потом, судорожно вздохнула, подняла голову и как-то безлико заговорила:

– В комнату не могу войти. Только войду – и выталкивает будто что-то. Так весь день и сижу здесь. На кухне. А он… – она головой показала в сторону комнаты Ахмета, – он все время там. Я боюсь его. Он все время сидит там и не выходит. Он там, а я здесь. И мне страшно, товарищ Аленичев. Очень.

– Называйте меня Стасом, – попросил он. – И не бойтесь его. Он сейчас сам всего боится.

Вздохнув, она спросила:

– Скажите мне, ради Бога: неужели папа действительно стрелял в него? Он что – пил?

– Кто вам сказал? – удивился Стас. – Нет, разумеется. Просто… он сильно понервничал. Это был несчастный случай. Понимаете, Любовь Григорьевна?

– Нет, Стас, – покачала она головой. – Расскажите обо всем подробно.

Стас замялся, не зная, с чего начать. Люба сказала:

– Понимаете, там, в милиции, со мной разговаривали так, словно не его убили, а он кого-то. Я понимаю, что если бы это был не мой отец, то, может быть, я ничего не имела бы против этого… соседа, который… из-за которого… Ну, в общем, может быть, я даже и поняла бы его. Но я не могу…

– Я понимаю, – сказал Стас.

– Знаете, он лежит в морге. Я видела. Боже, как он постарел…

У Стаса перехватило дыхание. «Как он постарел», – сказала она. Как о живом.

– Вы поможете мне? – спросила она. – Я никого здесь не знаю. Нужно похоронить его.

– Конечно, конечно, – с готовностью заверил ее Стас. – Конечно, помогу.

– Спасибо.

Они помолчали, потом она попросила:

– Расскажите мне, как все это случилось.

Стас некоторое время собирался с мыслями, а потом, решившись, рассказал все как было, опустив только оскорбления, которыми сыпал Ахмет.

Она слушала внимательно, не сводя с него глаз. К концу своего рассказа Стас вдруг понял, что тоже смотрит ей прямо в глаза. И когда он это понял, то вдруг смутился, покраснел, резко поднялся и, уже не глядя на нее, стал прощаться.

– Вы устали, Любовь Григорьевна. Отдохните, впереди у вас еще много трудностей. Спокойной ночи.

Он собрался выйти, но Люба остановила его:

– Подождите. Я просто… – Она запнулась. – Я уже говорила… Не могу войти в ту комнату. В комнату папы. Может, вы там посидите со мной, пока я освоюсь?

– Вообще-то я должен уйти. Я ведь работаю в милиции, в МУРе.

– Да, мне сказали.

– Ну вот. Сейчас я вернулся за кое-какими документами и должен уходить. А вы можете устроиться в моей комнате, если не возражаете.

– Как это? У вас?

– Ну да.

– А это удобно?

– Разумеется, вполне удобно. Не будете же вы всю ночь сидеть на кухне.

– Но…

– Не спорьте со мной, Любовь Григорьевна. У меня даже есть чистое постельное белье.

– Знаете, – сказала она, словно не понимала, что он действительно спешит. – Меня одно мучает: почему он никогда не говорил мне, что нуждается в деньгах? Он даже присылал мне половину своей пенсии.

– Он присылал вам деньги? – удивился Стас.

– Да, – ответила Люба. – Каждый месяц.

Потрясенный, Стас не знал, что и сказать.

– Знаете, Любовь Григорьевна, – сказал Стас. – Ваш отец был очень хорошим человеком. Я даже немного вам завидую.

– Он умер, – напомнила она ему.

– Да, – сказал он. – Он умер. Он умер, между прочим, защищая честь своей семьи. Вашу и свою. Это не была смерть в драке. Он погиб, если хотите, в бою.

Куда тебя несет, думал он, остановись. И тут же возразил себе: Маков достоин того, чтобы дочь гордилась им.

– Спасибо вам, Стас, – сказала Люба.

– Не за что. Пойдемте, я покажу, где вы будете спать. Поскольку я ухожу, можете спать на моей кровати. Или на диване.

– Лучше на диване, – сказала она.

Покинув Любу, Стас постучался к Ахмету. Сказав ему, что уходит, он попросил его не беспокоить дочь Макова.

– Какой – беспокоить? – разволновался Ахмет, тараща глаза. – Ты что – беспокоить! Зачем мне ее беспокоить? А?

– У меня вопрос к тебе, – понизив голос, сказал Стас. – У тебя знакомые есть в ритуальных конторах?

– Конечно! – тут же горячо ответил Ахмет. – А что это такое – ритуальные конторы?

Стас улыбнулся: ох уж этот Ахмет.

– Ты чего? – спросил Ахмет. – Чего тебе весело?

– Мне не весело, – сказал ему Стас. – Наоборот, я о печальном думаю. О похоронах Макова.

– Так я договорился уже! – вскинулся Ахмет. – Еще днем договорился!

– С кем? – не понял Стас.

– Как это – с кем? С похоронщиками! Деньги дал.

– Ты?

– Конечно. А кто же? Чтобы эта женщина деньги тратила?

– Мне надо было сказать, – упрекнул его Стас. – Хотя чего уж теперь…

– Там уже все готово, – сказал Ахмет. – Осталось только Макова привезти. Когда она скажет, сразу все сделаю.

Стасу пришлось остудить пыл соседа.

– Странный ты, Ахмет, – сказал он. – Не примет она от тебя помощи. Не сможет. Даже если поверит, что ты – от чистого сердца.

– Да? – расстроился Ахмет. – Точно, не возьмет она у меня деньги. – И вдруг радостно хлопнул себя по лбу: – Так у тебя возьмет!

Стас подумал, что ослышался. Хотя ничего уж такого в словах Ахмета не было. Денег у Любы наверняка в обрез, и у него, Стаса, тоже не то чтобы густо. А похоронить – это немалые расходы.

Но взять деньги у Ахмета и выдать их за свои он не мог.

Она все равно будет деньги предлагать, подумал он. Наверное, назанимала у всех, кто мог дать, на билет и похороны и целый год потом расплачиваться будет. Нет, нельзя ее вводить в такие расходы. Почему, в конце концов, Ахмету в этом не поучаствовать? Мало ли что несчастный случай. Раскаялся, переживаешь – это одно, но и помочь материально – нелишне.

Стас принял решение.

– Хорошо, Ахмет, – сказал он. – Давай сюда квитанции. Скажу ей, что я заплатил, так и быть. Только объясни, где все эти конторы находятся.

– Так одна контора всего. Одна, за мостом, знаешь?

– Как называется?

– Называется? – Ахмет задумался. – Сейчас, вот тут должно быть написано. – Он стал изучать квитанцию. – Так называется – «Ритуал».

– Ну вот, – усмехнулся Стас, – а еще спрашивал, что такое ритуальные конторы. Темнишь, Ахмет. Значит, договорились. Я говорю, что сам все устроил. Из комнаты выходи только в туалет. А с деньгами мы с тобой произведем расчет позже. Все.

Ахмет возмущенно замахал руками:

– Какой расчет? Ты же выручаешь меня как друг, как сосед!

– Тихо, Ахмет, тихо.

– Я бы сейчас все, что у меня есть, отдал, чтобы того, что произошло, не было. Понимаешь?

Стас старался не смотреть на него. И правильно делал. Закрыв ладонями лицо, Ахмет плакал.

До Петровки, 38, было тридцать минут быстрой ходьбы, и Стас решил пройти это расстояние пешком. Там, в кабинете, был диван, на котором он изредка ночевал, когда идти домой не имело смысла.

Жалко Ахмета. Жалко Макова. Жалко Любу. Жалко Козлова Сергея. Грязнова жалко – когда только спит этот человек… Всех жалко. А что делать?

Вспомнился приятель-однокурсник. Он на все жизненные передряги и неприятности реагировал одинаково: пожимал плечами и произносил с неподражаемой интонацией: «А что делать?»

Говорили, что роман Чернышевского он тоже называл «А что делать?».

Месяц назад Стасу Аленичеву исполнилось тридцать два года. Работа в МУРе была единственным смыслом его жизни. То, что он будет работать именно здесь, он решил в одночасье, в самый трагический день своей жизни.

До выпускного вечера в школе оставалось совсем немного. Уже были сданы экзамены, куплен специально для этого случая черный костюм, и жизнь впереди казалась если не раем, то обязательно интересной и счастливой.

Но потанцевать с одноклассниками на их последнем школьном празднике Стасу не довелось. За два дня до этого его родители были убиты.

Об этом говорила вся Москва. Тогда, в начале восьмидесятых, убийства не были делом привычным. Это сейчас никого подобным зверством особенно не удивишь. А тогда бессмысленное жестокое убийство всколыхнуло всю столицу. Особенно много о нем говорилось в литературных кругах.

Отец Стаса, Сергей Аленичев, был известным поэтом. Мать работала в самом престижном издательстве редактором и тоже была популярна в литературных кругах. Это была уважаемая интеллигентная семья. Сергей Станиславович был красив, с густой седой шевелюрой и, если бы не его стойкая любовь к жене, мог бы стать покорителем многих женских сердец. В сущности, он их и покорял, но только лишь своим творчеством. На этом свете для него существовала только одна женщина – Людмила Алексеевна. Жена. Мать его сына.

Это была идеальная пара. Достаточно было взглянуть на них, чтобы понять, что любовь на этом свете есть и, перефразируя Жванецкого, хорошо себя чувствует.

Стас был гордостью этой семьи. Неизменный отличник, не получивший за десять лет обучения в школе ни одной четверки, золотой медалист, он собирался поступать на факультет журналистики МГУ. Ему нравилось быть в гуще жизни, ему нравилось жить. Родители гордились сыном точно так же, как сын гордился ими.

А потом настал тот июнь. Незадолго до выпускного вечера у одноклассницы Стаса был день рождения, и было так весело, что он совсем забыл о времени. А когда посмотрел на часы, то обомлел: стрелки показывали половину первого ночи. Стас никогда не возвращался домой так поздно. Он вдруг заволновался и бросился к телефону.

На другом конце провода не отвечали. Это было странно. Неужели они спят? Такого быть не могло: они должны были его ждать, и вообще они не ложились раньше часа ночи.

Безотчетный страх овладел Стасом. Не говоря никому ни слова, ни с кем не прощаясь, он покинул квартиру одноклассницы и побежал домой.

Бежал, гонимый страхом: маме стало плохо с сердцем, ее забрали в больницу, папа поехал ее провожать. Или папе стало плохо, а мама поехала с ним. Так или иначе, но что-то случилось. Он бежал и молил Бога, чтобы оказалось так, что у них просто отключился телефон. Или родители вышли во двор его встречать…

То, что он увидел, не могло ему нарисовать даже самое жестокое воображение. Лучше бы он никогда не открывал эту дверь. Лучше бы он умер прямо перед ней…

Тонким ручейком кровь стекала в коридор. Он закричал во весь голос, когда увидел этот красный зловещий ручеек. В гостиной лежал отец. Ноги Стаса подгибались, когда он, стараясь не наступить на кровь, прошел в комнату. Отец лежал на полу, неловко подвернув ногу. Рубашка его была растерзана ударами ножа, грудь превратилась в кровавое месиво. Пронзительный вопль вырвался из груди юноши:

– Мама!…

Ее он нашел во второй комнате. На шее Людмилы Алексеевны была отчетливо видна ярко-красная борозда. И еще она была по пояс голой.

Стас зажмурился. Где-то далеко в сознании мелькнула мысль: это кошмарный сон, сейчас он откроет глаза и проснется. Он стоял зажмурившись и не мог открыть глаза. Так простоял, может быть, минуту, а может, и час. Стоял и дрожал всем телом. А потом решился – открыл глаза. И тогда все вокруг завертелось, закружилось в бешеном круговороте, и он рухнул на пол, потеряв сознание.

Когда прибежали соседи, услышавшие его крик, то в первую минуту они решили, что Стас тоже погиб. Но прибывшие врачи констатировали, что мальчик жив, но пребывает в глубокой коме. На нервной почве.

Без сознания Стас пробыл двое суток. Очнувшись, он вспомнил все и сразу. И застонал так громко, так отчаянно, что переполошил медсестер, тут же сбежавшихся на его крики.

Поправился он быстро. Через неделю его уже выписали, посоветовав на прощание по возможности беречь себя. Стас промолчал. Беречь себя уже было не для кого.

Он очень изменился. Стал молчалив. О боли своей не говорил никогда ни с кем. Все жило глубоко в нем. Посторонних он к своей беде не допускал.

Первое, что он сделал, – поменял квартиру на такую же, двухкомнатную, только в другом районе.

Не мог он жить в квартире родителей, где все напоминало о том времени, когда он был так безмятежно счастлив. Это было выше его сил.

Поэтому он так сразу понял состояние дочери Макова. Поэтому и уступил ей свою комнату. Он, как никто, понимал, что сейчас на душе у Любы.

Факультет журналистики отныне был не для него. Он отнес документы на юридический и поступил без проблем. Тогда, пятнадцать лет назад, он надеялся своими силами найти тех, кто в одночасье разрушил его жизнь. Убийц не нашли, и он хотел сам их найти, чего бы это ему ни стоило.

Женился он на четвертом курсе. К тому времени на факультете было мало людей, которые не знали бы его историю. Но он оберегал себя от сочувствия, ни с кем не дружил. Всем он казался нелюдимым, хмурым – да он и был таким.

Однако мало кто знал другое. Он отчаянно нуждался в близком человеке. Но когда одна из первых красавиц факультета Наташа Кулагина обратила внимание на вечно одинокого Стаса, он не понял, что стал ее избранником. Не понял и еще больше замкнулся.

Но Наташа была не из тех, кто легко отступает перед трудностями. Пригласила Стаса в общежитие на свой день рождения.

Стас долго думал: идти – не идти? Народу, по всей вероятности, будет много, а он отвык от большого скопления людей, если это не читальный зал. Но в итоге решил: хватит вести затворнический образ жизни. Пойдет он на этот день рождения.

В общежитие он пришел впервые. Еле нашел нужную комнату. Постучал. Дверь мгновенно открылась.

На пороге стояла Наташа – легкая, воздушная, в прозрачном платье. Свет падал из окна напротив двери и четко вырисовывал ее точеную фигурку. Стас понял, что погиб безвозвратно.

Первое, что он сделал, – выронил цветы, которые держал в руке. Тут же бросился их поднимать, то же самое сделала и Наташа, и они столкнулись лбами.

Было больно, но оба рассмеялись.

– Ох! – сказал он. – Ради Бога, извини.

– Ничего, – отозвалась она, потирая ушибленное место. – Наверное, это мне в наказание. За вранье.

Она окинула его с головы до ног одобрительным взглядом.

– Ты так и будешь стоять на пороге? – спросила она.

Он вошел и открыл портфель.

– Тут подарок тебе…

– Подожди, – остановила она его. – Я тебе должна кое-что сказать…

Тут Стас заметил, что комната пуста. Кроме него – никого. Ни одного приглашенного.

И сразу все понял.

– Нет никакого дня рождения, да? – спросил он.

– Ага, – беспечно ответила Наташа. – Нету никакого дня рождения. Так что можешь закрыть свой портфель. Но цветы я себе, пожалуй, оставлю.

– Да, – растерялся Стас. – А тогда зачем я пришел?

Оказалось, что пришел он сюда за своим счастьем. Наташа призналась, что придумала этот предлог, чтобы пригласить его к себе в общежитие. Она давно хотела ему что-то сказать. Вот уже полгода, как она ни о ком не может думать, только о нем. Писать письма – глупо, она не школьница. Выкинуть его из головы – не может. Она достаточно современная женщина, и уж во всяком случае не тургеневская барышня, чтобы ждать, когда же этот Стас соблаговолит обратить на нее свое высокое внимание. Нет, она не такая. Она пригласила его сюда, а между прочим, это было очень непросто. Чтобы выдворить из этой комнаты на несколько часов девчонок, которые живут с ней, пришлось не только врать, но даже унижаться. Но зато теперь она говорит правду, одну только правду, ничего, кроме правды, и да поможет ей Бог. А она хочет помочь Стасу: он так одинок, и она по его милости одинока, потому что никто ей на этом свете не нужен, кроме него. И если он думает, что современной девушке легче первой признаться в любви, чем какой-нибудь допотопной Татьяне Лариной, то он глубоко ошибается.

Выпалив свой монолог, во время которого она взволнованно ходила по комнате, постоянно натыкаясь при этом на кровати и тумбочки, Наташа рухнула на кровать и заплакала.

Стас растерялся.

– Ты что?… – забормотал он. – Ты что, Наташа? Ты что?

– Уйди, Стас, – всхлипывала она. – Уйди, ради Христа. Стыдно.

Он подошел к ней, опустился на колени, взял ее ладони, которыми она закрывала свое лицо, и стал целовать их. Когда он посмотрел на нее, то увидел, что она улыбается сквозь слезы и смотрит куда-то вдаль. Свет из окна падал ей на лицо, и он подумал, что ради этой минуты он и жил с той самой страшной ночи. Эта минута была ему наградой за все, что он пережил после смерти своих родителей.

И он сказал ей:

– Выходи за меня замуж, Наташа.

Она словно очнулась от своих мыслей и спросила удивленно:

– Что?

Он повторил:

– Выходи за меня замуж. Будь моей женой.

Она заплакала:

– Пожалел меня, да?

– Что ты! – испугался он. – Нет, совсем нет!

– Но ты же не любишь меня, – сказала она.

– Люблю.

Она внимательно на него посмотрела:

– Я согласна.

Он вскочил на ноги и бросился к портфелю.

– А это, – сказал он, – подарок к нашей помолвке. Пока такой.

Это были французские духи «Черная магия».

– Стас! – ахнула Наташа. – Они же безумно дорогие! Откуда у тебя такие деньги?

Он смущенно улыбнулся.

– У меня есть деньги, – признался он. – Видишь ли, мой папа был поэтом. Его и сейчас довольно часто издают, а я его единственный наследник.

– Фантастика! – Наташа смотрела на него широко раскрытыми глазами. – Неужели мне так повезло? Значит, мой муж – богач?

Стас смутился.

– Вообще не хотелось бы говорить о деньгах в такую минуту… Но деньги у меня есть. На книжке – восемь тысяч.

Наташа даже зажмурилась – тогда это были огромные деньги.

– Ты знаешь кто? – сказала она. – Сказочный принц на белом коне!

– Деньги – ерунда, – ответил ей Стас. – Главное, чтобы мы с тобой были счастливы.

Он помолчал и добавил:

– Как мама с папой.

Все обернулось обманом. Прошло совсем немного времени, и Стас понял, что Наташа с самого начала все о нем знала: и о родителях, погибших несколько лет назад, и о квартире, хозяином которой он был, и, разумеется, о деньгах.

Через несколько месяцев после свадьбы их жизнь стала невыносимой. Ее бесконечные романы, которые она и не думала скрывать, ее упреки – она не понимала, как можно мечтать о работе в милиции, ее лень, полное нежелание заниматься хозяйством – все это очень быстро убедило Стаса, что его просто-напросто обвели вокруг пальца, прибрали к рукам, потому что он был выгодным женихом. В общем, попал, как кур в ощип.

Он понимал, что при разводе придется разменивать квартиру, но его это не останавливало. Более того, когда Наташа заявила, что согласна только на отдельную квартиру и ни в какую комнату в коммуналке не поедет, он воспринял это как должное. С трудом разменяв свою двухкомнатную квартиру на однокомнатную и комнату, он переехал в коммуналку. И не роптал. Благодарил Бога за то, что расстался с этой лживой, корыстной женщиной, и за то, что не дал Он им детей. От ребенка он уйти бы не смог. В этом он был почему-то уверен. Впрочем, Наташа о детях и слышать не хотела.

После развода с женой, которая теперь из провинциалки превратилась в москвичку, Стас вдруг понял, что, несмотря ни на что, все случившееся имело и положительную сторону. С него словно слетела его замкнутость, он стал общительней, почувствовал вкус к жизни.

Юрфак он закончил с красным дипломом. Все прочили ему аспирантуру.

Но он попросился в МУР – опером.

Через пару лет он уже был старшим лейтенантом и считался одним из лучших оперативников Московского уголовного розыска.

Стас пришел на Петровку, 38, поднялся в свой кабинет, посидел за столом, вспоминая о том, что уже давно забыто. В памяти всплывали картинки детства, мать, отец, какие-то кусочки их разговоров, разукрашенная елка, которая вдруг упала в первый день того года, когда случилось несчастье.

Он устроился на диване. На сон оставалось совсем немного: через три часа начинался рабочий день. Стас закрыл глаза.

Жалко Макова. И Ахмета жалко. И Любу.

Всех жалко. Даже Наташу.

Глава 7. ВОЙНА

Олег Вержбицкий выходил из своего дома ранним утром, когда солнце только-только появлялось на горизонте. Так было всегда.

Для широкой публики, вернее, для тех, кто поинтересовался бы деятельностью Олега и источником его доходов, он работал в весьма приличном месте. Фонд помощи ветеранам спорта – так называлось учреждение, где Вержбицкий занимал пост председателя и соучредителя.

Водитель открыл перед ним дверцу, и Олег сел на заднее сиденье «мерседеса» шестисотой модели. Когда у него было плохое настроение, он всегда садился на заднее сиденье.

Впрочем, нельзя сказать, что у Олега Вержбицкого, с виду вполне благополучного человека, настроение сегодня было, что называется, ниже среднего. Просто ему нужно было кое-что обдумать. На заднем сиденье ему обычно думалось лучше.

А подумать и вправду было о чем. Этот лакомый кусочек, вокруг которого вертелись в последнее время все мысли Вержбицкого, стал ему сильно надоедать. Точнее, все, что с ним связано.

Впрочем, не совсем правильно то, о чем он думал, называть «лакомым кусочком». Скорее это был кусище, даже целый пирог, устоять перед которым вряд ли бы смог тот, кто хоть отдаленно представлял себе, что такое деньги.

Большие деньги.

Деловая Москва зашевелилась, «авторитеты» подняли головы, стараясь унюхать, откуда дует ветер. Каждый был начеку, чтобы в нужный момент вмешаться, нанести сокрушающий удар и воспользоваться, завладеть тем, что так мило и невинно называлось «лакомым кусочком».

Слишком хорош был «кусочек». Слишком большие возможности открывались перед тем, кто завладеет контрольным пакетом акций компании «Русские авиалинии».

Вержбицкий усмехнулся. Подумаешь, авиакомпания. Много ли поимеешь с этих перевозок? И при чем тут, кстати, ветераны спорта?

Ветераны спорта пусть катятся ко всем чертям. Свою пенсию кое-кто из них, безусловно, получит. Иначе что он, Вержбицкий, делал на своем посту? Главное для него – не фонд, главное – возможности, которые он открывает. Причем в немереном количестве.

Сколько стоит один самолет? Миллион долларов, два, десять? А сколько стоит один самолет на бумаге? То есть такой самолет, который существует только на бумаге? Столько же.

За окнами машины проносились кварталы новостроек – они давно уже выехали за пределы Садового кольца. Проехав еще пару километров, иномарка углубилась в один из московских спальных районов. Остановившись около типовой девятиэтажки, автомобиль посигналил.

Через пару минут из подъезда вышел худощавый сутулый человек лет сорока.

Звали его Владимир Степанов.

Он быстро пересек расстояние от подъезда до машины и проворно юркнул в салон на заднее сиденье, рядом с Олегом. Машина тут же тронулась с места, лихо развернулась и взяла курс на центр города.

Степанов не решался первым начинать разговор, и Вержбицкий почему-то молчал. Через какое-то время Степанов стал проявлять признаки беспокойства. Олег это заметил.

Он нажал на кнопку, и в салоне поднялось разделительное стекло, которое позволяло разговаривать, не боясь того, что водитель услышит разговор.

– Итак, – начал наконец Олег. – Вы, конечно, понимаете, что не в моих правилах заезжать за кем бы то ни было, чтобы подбросить человека до нужного места?

Степанов судорожно вздохнул.

– Да, конечно, – быстро проговорил он. – Конечно, я понимаю.

Олег продолжил:

– И раз я сейчас пошел на это, значит, дело вам предстоит чрезвычайной важности.

– Понимаю.

– Тогда обговорим кое-какие детали, – сказал Олег. – Дело настолько мной засекречено, что я стараюсь принять все меры, чтобы предотвратить его разглашение. Со мной даже нет телохранителей.

– Я вижу.

– Водитель за стеклом ничего не слышит. Итак, только я и вы будем знать о сути операции, которую вам предстоит выполнить.

Степанов промолчал. Ему это не нравилось. Слишком велика вероятность того, что сразу после выполнения своего дела следующим ликвидируют его, Степанова. Один человек всегда лучше, чем двое, если речь идет о важных секретах.

Олег знал, о чем он думает.

– Хочу дать вам кое-какие гарантии, – сказал он. – Здесь, – он передал ему пакет, перевязанный резинкой, – ваши новые документы и пятьдесят тысяч долларов. Плачу я вперед, как видите, и сразу всю сумму. Конечно, так никто не делает, но, во-первых, я хочу, чтобы дело это было сделано быстро и чисто, а во-вторых, поскольку, кроме вас, это никто не сделает, хочу дать вам те гарантии, которые вы заслуживаете.

Степанов прикрыл глаза тяжелыми веками и откинулся на спинку сиденья. Его утомили длинные рассуждения Вержбицкого. Он привык к простому, конкретному разговору, когда заказчик внятно, толково и, главное, немногословно излагает ему суть задания. А он выполняет. Остальное – лирика.

Судя по тому, какие поклоны отвешивает ему этот безусловно могущественный человек, дело он задумал гнусное. К тому же явно собирается убрать и его, Степанова, все эти пакеты и заверительные слова обмануть его не могут. Он повидал достаточно на своем веку, чтобы верить таким, как этот… Ладно, послушаем дальше, что он там скажет. А пока можно и дальше прикидываться Ваней. Чем проще с этими господами, тем лучше.

Вержбицкий тем временем продолжал:

– Что вы знаете о фирме «Нью-Мос»?

Степанов открыл глаза:

– Гостиница «Россия». Правильно?

Олег кивнул:

– Правильно. Что вы еще знаете?

Внезапно все это Степанову надоело. Он знал себе цену, считал себя специалистом высокого класса. И вдруг глянул на Вержбицкого таким взглядом, от которого тому вмиг стало, мягко говоря, неуютно.

Степанов сказал неожиданно хорошо поставленным голосом:

– Вот что, господин хороший. Вы мне экзамены тут не устраивайте. Если хотите, чтобы все было тип-топ, говорите, что от меня требуется.

Степанов понимал, что случай, за который он взялся, – особый и валять ваньку, притворяться, так сказать, шлангом смысла не имеет. Ему стало совершенно ясно, что этого Вержбицкого он видит в первый и последний раз в жизни. Если он, то есть этот заказчик, действительно ничего не предпримет против него после того, как он, Степанов, сделает свое дело, он уже никогда впредь не будет иметь с ним дел. От греха подальше. Но скорее всего, этот тип даст задание своим людям его ликвидировать.

Понятно, что люди эти уступают ему в квалификации, но если они его обложат со всех сторон, ему придется туго. И тогда он не поручится, что все обойдется благополучно. Он и в лучших ситуациях никогда за это не ручался.

Итак, он будет говорить с этим «авторитетом» так, как считает нужным.

– Я знаю, – говорил Степанов, – что то, что вы считаете доказательством вашего расположения ко мне, то есть вот этот пакет, – простая фикция. Я вам не верю, но по всему видно, что мне придется выполнить то, что вы от меня хотите. Другого выхода нет. Скажу честно – к сожалению. Моему, естественно. Если я откажусь, вы найдете способ убрать меня. Если я сделаю все, что от меня нужно, есть небольшая надежда, что вы оставите меня в покое.

– Гораздо большая, чем вам кажется, – заметил Олег. – Я не собираюсь открывать на вас охоту.

Степанов промолчал. Что говорить? Он и так сказал слишком много. Серьезные люди молчат и уж во всяком случае не говорят того, что он наговорил этому хлыщу. Да. Язык мой – враг мой.

Плевать.

Наплевать и растереть! И на тех, и на этих, и на всех остальных.

Надоело. Боже, как все надоело. Почему он не вкатил себе дозу перед тем, как выйти из дома? Все надоело. И эти перепады в настроении, кстати, тоже. Черт с тобой, молодой человек. Говори дальше.

– Что вы знаете о Портнове? – спросил его Вержбицкий. – Это президент «Нью-Мос».

– Знаю, – сказал Степанов. – Адвокат.

– Он – адвокат? – удивленно посмотрел на него Вержбицкий. – Я не знал об этом.

– Адвокат, – усмехнулся Степанов. – Образование у него юридическое, но соблюдением существующих законов он себя не затруднял. По образованию – юрист, а по призванию – бандит. Две судимости, два срока. Банда «Ночные волки» – слышали о такой?

– Нет, – признался Олег. – Но почему все-таки и сейчас он адвокат?

Степанов объяснил:

– Он в зоне лихо жалобы строчил. Причем не только от своего имени, но и для тех «авторитетов», кому это было нужно. И надо сказать, что это у него хорошо получалось. Срок укорачивал, как настоящий адвокат. Теперь ясно?

– Более-менее, – кивнул Олег.

– Его и короновали там за это.

– Короновали?

– Вором в законе он стал. Официально.

– Понятно, – проговорил Вержбицкий. – Да. Вы действительно большой специалист в своем деле. Об этом Портнове, во всяком случае, вы знаете больше, чем я от вас ожидал. Уж что больше меня – это точно.

– Короче, – сказал Степанов. – Цель – Портнов?

– Не совсем так, – покачал головой Вержбицкий. – Разумеется, Портнов должен быть уничтожен. Но меня также интересуют его коллеги. Точнее говоря, ближайшие помощники, заместители. Их вы знаете?

– Это хуже, – ответил Степанов. – Расскажите о них.

– Макс Кей, он же Максим Киссерман, – тут же начал Вержбицкий. – Бывший наш, из России. Теперь гражданин Америки.

– Дальше.

– Алекс Шер, он же Алексей Шерман. Тоже из бывших наших. Есть еще один. Не заместитель, а помощник. Но знает очень много и в руках своих держит большую власть.

– Все?

– Вам мало? – усмехнулся Олег. – Трудность задания состоит в том, чтобы объединить этих людей, собрать в одном месте и одним ударом ликвидировать. По одному вы это сделать не сможете – даже вам это не под силу.

– Понятно. Значит, я должен собрать их в одном месте? – язвительно спросил Степанов. – Вы думаете, они меня послушают?

– Перестаньте, – поморщился Вержбицкий. – Я не знаю, как вы это будете устраивать, но у вас есть всего одна неделя.

– Делов-то, – буркнул Степанов. – Целая неделя!

Вержбицкому не понравился его тон.

– Что-то вы не очень похожи на профессионала, – сказал он. – Много шутите. И немотивированно.

– У меня свои мотивации, – ответил Степанов. – Но вы же прекрасно знаете: кроме меня, никто это не сделает. Или вы передумали?

Вержбицкий с минуту молчал, а потом нагнулся и нажал на кнопку. Разделительное стекло медленно поехало вниз.

– Обратно, – приказал Вержбицкий.

Водитель кивнул и стал готовиться к развороту. Через минуту автомобиль мчался обратно.

В салоне царила тишина. Сказанного было достаточно. Ни Вержбицкому, ни Степанову говорить не хотелось.

Это мое последнее дело, думал Степанов. Все. Пора закругляться. Рано или поздно они меня кокнут. Или нынешние мои коллеги, или бывшие. Пора смываться с этого поля боя. Надоела война, хочу чувствовать себя абсолютно спокойным. Абсолютно. Деньги есть. Женюсь. Тоже вариант. Только – на ком? Пустота вокруг.

Пустота.

Вержбицкий думал о своем.

Оставлять в живых этого человека нельзя. Он просто обречен, этот Степанов, но, разумеется, он должен сделать свое дело. Но…

Странно, думал Олег. Мне совсем не хочется, чтобы этот человек был убит, он вполне мог бы пригодиться. Если сделать его своим, заставить работать на себя. Проблема в том, что он одинокий волк. Так, по слухам, он сам себя величает. И собственная служба безопасности это подтверждает. Жаль.

Они подъехали к дому Степанова.

– Всего хорошего, – попрощался с ним Вержбицкий. – Связь будем держать так же.

Степанов вышел из машины, но, услышав последние слова, придержал дверцу рукой и сказал насмешливо:

– Связь? Какая связь? Когда дело будет сделано, вы об этом услышите. Или я должен вам лично рапортовать?

Вержбицкий мысленно ругнул себя.

– Это я на всякий случай, – объяснил он. – Мало ли что может случиться?

Степанову его слова не понравились.

– Ничего не случится. И запомните: виделись мы с вами первый и последний раз.

Вержбицкий бросил быстрый взгляд на водителя. Тот сидел не шелохнувшись и смотрел вперед. Не человек, а монумент.

– Вы правы, – сказал Олег Степанову. – Прощайте.

Степанов хлопнул дверцей машины и…

И в то же мгновение взрыв сокрушительной силы потряс окрестности. «Мерседес» взорвался, как бомба, озарив все вокруг кровавым заревом. Стекла окон в доме вылетели от взрывной волны. От «мерседеса» вместе с водителем и Вержбицким, а также от профессионального киллера-убийцы Степанова остались одни ошметки, собрать которые с окрестных деревьев и стен здания удалось потом с огромным трудом. По этим останкам криминалистам предстояло идентифицировать их личности.

Поначалу во дворе стояла полная тишина, звеневшая в ушах свидетелей, находившихся вдали от места происшествия. А потом – потом двор огласился таким криком ужаса, какой мог бы потрясти эти окрестности только при внезапном конце света.

Были еще жертвы. У самого подъезда, возле которого взорвалась машина, трое забулдыг распивали за столиком бутылку водки.

Это была последняя бутылка в их жизни.

Четверо мужчин гоняли по зеленому сукну бильярдные шары.

Это был дорогой бильярд, специально выписанный из Англии. Сделан он был вручную и стоил немалых денег.

Комната, в которой стоял бильярд, была расположена в служебном помещении одного из лучших ресторанов Москвы с незамысловатым названием «Маяк». Почему именно «Маяк» – сейчас этого уже никто не помнил.

В бильярдную никто из посторонних не допускался – это была святая святых. Даже директор ресторана не решался здесь катать шары в минуты своего отдыха. Хозяин мог приехать в любую минуту, и нарушать его запрет директору ресторана не хотелось.

Все трепетали перед хозяином. И владелец ресторана тоже избегал пользовать редкостный стол из-за боязни вызвать его недовольство.

Сегодня хозяин принимал гостей. Был тот редкий случай, когда Михаил Яковлевич собрался сгонять партию-другую на своем любимом бильярде.

Гостей было трое. Играли они пара на пару. Себе в напарники Михаил Яковлевич Кривоносов выбрал молодого, но уже вполне авторитетного человека – своего тезку Мишу Рубинчика. Вторую пару составляли Иван Твердохлебов и Константин Белый.

Все четверо были главарями криминальных группировок.

Почти месяц Михаил Кривоносов готовил эту встречу. Ему пришлось немало потрудиться, прежде чем все дали согласие: слишком много было у них камней преткновения, чтобы без раздумий и необходимых мер предосторожности идти на встречу с явным противником, соперником, каковым они все его считали.

Еще совсем недавно они не представляли друг для друга серьезной опасности. Сферы влияния на территории Москвы давно были ими поделены, и по неписаным законам бандитского братства никто не вмешивался в дела другого. Все было разделено и четко спланировано.

Трения начались сравнительно недавно. И хотя ни один человек из их группировок пока не погиб, в воздухе чувствовалось нарастание напряженности. Всем было ясно, что стоит кому-либо нарушить шаткое равновесие – и в Москве начнется самая настоящая война группировок, в результате которой в живых не останется никто из присутствующих здесь. Слишком притягателен тот пирог, из-за которого может разразиться это сражение, которое будет выгодно только ментам.

А зачем облегчать жизнь ментам, если можно договориться?

Договориться на самом деле было не только можно, но и крайне необходимо. Перед лицом общей опасности людям свойственно объединяться – именно это Михаил Кривоносов и собирался предложить своим коллегам. Мир хотя бы на время.

Миша Рубинчик неплохо гонял шары, и поэтому Кривоносов выбрал его себе в напарники. Он не любил проигрывать. Ни в чем и никогда.

Впрочем, никто из присутствующих не любил проигрывать. И взаимное соперничество могло быть побеждено только осознанием неотвратимости грозящей им опасности. Они должны предпринять ответные меры. Это было в их силах.

Миша Рубинчик вкатил отличного «свояка» в среднюю лузу и удовлетворенно проговорил:

– Красавец…

Он имел в виду шар, который только что, вильнув, ворвался в лузу.

Кривоносов показал ему два шара, которые стояли прямо напротив угловой лузы. Нужно было ударить просто в лоб, и еще один шар был бы обеспечен.

– Любопытный шар, – подсказал Кривоносов.

Рубинчик поморщился. Он не любил, когда ему подсказывали. Он предпочитал жить своим умом, чтобы никому не быть обязанным. «Не верь, не бойся, не проси».

Но шар был действительно верным, и, почти не целясь, он ударил.

И промазал.

Когда он выпрямился, Кривоносов как бы ненароком повернулся к нему вполоборота, чтобы Миша не заметил разочарования на его лице, которое невольно у него появилось. Михаил Яковлевич был расстроен и не хотел, чтобы на его лице все прочитывали его настроение. Какой он после этого «авторитет»?

Что– то я нервничаю, думал Михаил Яковлевич. Нельзя так распускаться. Интуитивно он чувствовал -что-то должно произойти.

Он подошел к бару и, достав из него французский коньяк, стал разливать по рюмкам. Никого из его телохранителей в бильярдной не было. Зачем? Ни у кого из присутствующих оружия не было. Это одно из условий переговоров.

И за это дело он взялся потому, что хотел избежать, остановить кровопролитие. Нет, если нужно, если дело этого потребует, он, не задумываясь, даст согласие на устранение кого угодно. Но бессмысленных, под горячую руку убийств он не выносил. И без того в их криминальном мире хватает жестокости.

– Давайте по маленькой, – добродушно произнес Кривоносов. – За успех нашего безнадежного дела!

Он, конечно, шутил, и Миша Рубинчик ему подыграл.

– А не отравлено? – спросил он, кивая на бутылку.

Тот развел руками.

– Обижаешь, тезка, – усмехнулся Кривоносов. – А впрочем…

И одним махом он выпил свой коньяк до дна.

– Кто же так коньяк пьет? – возмутился Костя Белый. – И ведь хороший, наверное.

– Настоящий, – подтвердил Кривоносов. – Франция. Прошлый век.

– Богато, – заметил Рубинчик. – Значит, разбазариваете свои сокровища, Михаил Яковлевич? Так и разориться недолго.

– Так ведь чего не сделаешь для добрых людей. И словом, и делом, и наглядным примером.

– Наливай по второй, – махнул рукой Рубинчик. – Поимеем Францию девятнадцатого века!

Михаил Яковлевич наполнил рюмки Рубинчику и Белому. Иван Твердохлебов готовился к удару по шару и не обращал на них внимания.

– Иван! – позвал его Рубинчик. – Ты не собираешься с нами выпить? Обижаешь.

Иван ударил кием по шару, и тот, описав замысловатую траекторию, не задев ни одного шара, вкатился в лузу.

– Лихо! – похвалил его Кривоносов. – Я бы так не сумел, чтоб я сдох.

Это была издевка. Иван посмотрел на хозяина злыми глазами и жестко спросил:

– Мы что – пить сюда пришли?

– Да уж не шары таким способом в лузу загонять, – захохотал Рубинчик.

– Помолчал бы лучше, Миша, – предупредил его Иван, опираясь на кий.

Желваки на Мишиных скулах заходили ходуном, но пока он посчитал за лучшее промолчать. Козырей у него не было. Их вообще ни у кого не было, но в руках у Ивана в эту минуту был кий. И в его руках, понял Рубинчик, эта палка была грозным оружием.

Иван Твердохлебов повернулся к Кривоносову:

– Зачем позвал, человек? – залихватски спросил он у хозяина. – Сказать чего хотел?

Он явно нарывался, но Кривоносов не обратил на это внимания.

– Да, пора, – сказал он, ставя свою рюмку на маленький столик. И пошутил: – Я пригласил вас сюда, господа, с тем, чтобы сообщить вам пренеприятное известие.

Костя Белый усмехнулся – он понял шутку. Рубинчик напрягся: любая шутка в этой компании могла обернуться скандалом. Так и случилось.

Иван Твердохлебов неуловимым движением освободился от кия, и в этой же руке у него каким-то образом оказался небольшой пистолет. Ствол его он направил прямо в грудь Кривоносову.

– Не успеешь, – хриплым голосом сказал он побледневшему Михаилу Яковлевичу.

«Ревизор» Гоголя явно проскочил мимо школьного образования Твердохлебова. Может, он в это время болел?

– Ты что, Иван? – проговорил Кривоносов. – Мы же договорились.

Рубинчик поспешил вмешаться. Он не считал себя обязанным защищать Кривоносова, но в руке Ивана был пистолет, а этот козырь будет посильнее всякого иного.

– Ваня, – примирительно сказал он. – Не нервничай, Ваня. Михаил Яковлевич пошутил. Он зачем-то демонстрирует нам свою эрудицию. Это просто цитата, фраза Гоголя из его пьесы…

Иван переводил взгляд с одного на другого, но пистолет не опускал.

Миша Рубинчик поднял руки вверх.

– Ты хорошо меня знаешь, Ваня, – чуть жестче продолжил он. – Ты знаешь, что, если бы со стороны этого, – он показал на Кривоносова, – была хоть малейшая опасность, я бы это сразу почувствовал. Так?

– Ну? – напряженно смотрел на него Иван.

– Ты согласен со мной?

– Дальше-то что?

– А я не чувствовал, Ваня, – сказал Миша. – И можешь убедиться, что ствол с собой я не захватил.

Иван усмехнулся:

– Откуда я знаю: может, ты его вытащить сейчас не можешь.

Миша опустил руки и вздохнул: разбирайтесь, мол, сами.

– Иван! – сказал Кривоносов. – Что мне сделать, чтобы ты поверил?

Твердохлебов вдруг убрал пистолет.

– Хватит ерундой маяться, – сказал он. – То шары гоняют, то шары заливают. Если других забот нет, я сваливаю. У меня дел куча.

Пистолет исчез так же незаметно, как и появился.

Кривоносов решил не обращать пока внимания на выходку Твердохлебова. В конце концов, Иван понимает, что, если откроет огонь, живым отсюда он не выйдет. А если разговор пройдет так, как он задумал, то Твердохлебов сам опомнится. И все кончится к взаимному согласию.

– Друзья! – начал он решительно. – Прошу прощения за мою идиотскую шутку. Итак, мы имеем проблему. Каждый из нас совершенно неожиданно вдруг приобрел врага, который не признает наших прав. Он дерзок, смел и решителен. Он подмял под себя уже довольно много и останавливаться на этом не собирается. Поодиночке каждый из нас справиться с ним не сможет – к сожалению, это так. У него не только деньги и сила, с этим бы мы как-нибудь справились. У него есть нечто такое, что позволяет ему все время опережать события и постоянно быть впереди нас на один, а то и на два шага. Я не знаю, что это такое, друзья мои. То есть я еще не вполне разобрался, что конкретно помогает нашему противнику быть все время впереди. Но время сейчас поджимает нас со всех сторон, дальше ждать просто нельзя. Прошу прощения еще за одну цитату, но я ее скажу – промедление смерти подобно. И это не просто красивые слова. Это грубая реальность. Над нами нависла смертельная опасность.

Кривоносов сделал паузу, чтобы отпить глоток минеральной воды. Он был доволен собой. Речь получилась, и ему удалось если не произвести на своих гостей неизгладимое впечатление, то уж во всяком случае – заинтересовать их. А это уже немало.

Он поверил в свой успех.

– Так вот, наш враг грабит банки, которые находятся под нашей защитой и которые, как мы думали до сих пор, контролируются нами. Он заключает договора с фирмами страны и «кидает» их. Эти фирмы могли быть нашими клиентами. Он появился у нас сравнительно недавно, но сделал уже столько, сколько мы вместе не сделали за три года. Такое ощущение, что его люди везде. У всех у нас дела в последнее время не блестящи, и во многом виноват он.

– Да что же это за хрен такой? – не выдержал Иван. – Откуда он взялся?

– Хороший вопрос, – сказал Кривоносов. – Итак, это некий Феликс Портнов. Когда-то он был из наших и имел кличку Адвокат. Вор в законе, который в начале восьмидесятых годов эмигрировал в Америку. Ему помогли это сделать, потому что хорошенечко имели его в виду. Каким-то образом он оторвался от нас и создал собственную империю.

– Империю? – переспросил Рубинчик.

– Иначе и не скажешь,– ответил ему Кривоносов. – Судя по тем делам, которые он проворачивает, у него крепкая, хорошо выученная армия, состоящая из мобильных, энергичных боевиков, идеально поставлена служба информации и так далее и тому подобное.

– Юлий Цезарь, короче, – вставил Костя Белый.

– Ну хорошо, – сказал Рубинчик, – я понял, что вы хотели нам сказать, Михаил Яковлевич. Что вы предлагаете? Как нам извести изверга?

– Это серьезно, Миша, – предупредил его Кривоносов. – Это слишком серьезно, чтобы отпускать на этот счет шуточки.

– Щас заплачу, – все же не удержался Рубинчик.

– Надеюсь, основное вы поняли, – продолжил Кривоносов, оглядывая своих гостей. – Настало время объединяться, извините за пафос.

– Ничего-ничего, – пробормотал Костя Белый, рассматривая на свет свою рюмку с коньяком.

Ему очень не хотелось сейчас объединяться с кем бы то ни было. Но, похоже, это был единственный шанс выжить в сложившихся условиях.

– Ну? – сказал он. – Так что вы предлагаете, Михаил Яковлевич?

– Главное сейчас – договориться в основном, – ответил Кривоносов. – Если мы принципиально согласимся сотрудничать, то, не теряя времени, сможем перейти к обсуждению деталей совместных операций.

Костя Белый поддержал его.

– Похоже, что у нас нет другого выхода, – сказал он. – Я тоже думал об этом Портнове. По-моему, он оборзел.

– Совершенно верно, – подтвердил Кривоносов. – Дальше терпеть его мы не можем.

Кривоносов повернулся к Рубинчику:

– Миша?

Он знал, что, после того как Рубинчик согласится, Иван почти автоматически даст свое согласие.

– Согласен, – коротко ответил Миша.

Кривоносов облегченно вздохнул. Все шло так, как он намечал. Пока проколов не было.

Все трое повернулись к Ивану в ожидании последнего подтверждения объединения их сил.

Твердохлебов пристально смотрел на Кривоносова. Губы его были сжаты в одну узкую полоску.

– А авиакомпания? – спросил он. – Кому достанутся «Русские линии»?

Вот оно, подумал Кривоносов, сейчас все может полететь к чертям.

– Сейчас не время, Иван, – спокойно ответил он Твердохлебову. – Главное сейчас – это избавиться от Адвоката. А с авиакомпанией мы разберемся потом.

Твердохлебов, кряхтя, поднялся.

– Все, что ты тут нам пел, – сказал он, – в принципе правильно. Но все это нормальная борьба. Кто-то кого-то вытесняет, кто-то сопротивляется. Объединить силы – тоже правильное решение. Конечно, лучше соединиться и раздавить тварь, чем ждать, пока она раздавит нас поодиночке. Я не спорю, вопрос вы поставили правильный, и, может быть, я к вам присоединюсь. Но сейчас меня интересует другое. После того как мы разделаемся с ним – как будем делиться? Я же насквозь тебя вижу. – Он опять пристально взглянул на Кривоносова. – Если бы у тебя не появилась возможность заграбастать эту авиакомпанию, а тебе кажется, что она появилась, ты бы ни за что не стал развязывать эту войну. Так бы и терпел эту гниду, однозначно. Но как запахло миллионами и даже миллиардами, ты решил этого Адвоката уничтожить. Причем в основном нашими руками. А потом хвать пирог – и был таков?

Последнее было глупостью, но убежденный тон Твердохлебова настолько не вязался с тем, что они знали об этом главаре, что никто не обратил на это внимание. Так и остолбенели, как в игре «замри», глядя на Ивана.

Как будто обезьяна вдруг стала перед ними декламировать стихи.

Но в словах Твердохлебова все-таки была изрядная доля здравого смысла. Поэтому Рубинчик обратился к Кривоносову.

– Ну, Михаил Яковлевич? Народ, – он жестом показал на Ивана, – требует ответа.

Что ж, подумал Кривоносов, придется обещать. Пока обещать. Правда, за свои слова придется потом расплачиваться. Ладно, потом разберемся.

– Все очень просто, – примирительно заявил Кривоносов. – Обо всем этом мы могли бы договориться тогда, когда обговорили бы все остальные, более важные детали. Я собирался предложить вам по двадцать пять процентов от всех видов прибыли. Каждому – поровну. Я просто хотел предложить это в конце, – повторил он. – И мы выпили бы за это.

– Ничего, – мрачно откликнулся Иван. – У нас найдется повод выпить. Главное – договориться.

Кривоносов развел руками.

– Я все сказал.

– О'кей! – воскликнул Рубинчик. – Значит, так и решим. Я бы, конечно, не отказался и от ста процентов, но – не до жиру, быть бы, как говорится, живу.

– О'кей, – повторил за Рубинчиком Костя Белый. – Давайте перейдем к делу. Цитируя Мишу, я бы хотел спросить вас, Михаил Яковлевич: как же нам все-таки извести этого проклятого изверга?

Кривоносов молчал. Он смотрел на Ивана.

– Что? – спокойно выдержал тот его взгляд. – Чего уставился?

– Я не слышал ответа, – сказал ему Кривоносов. – Ты с нами или нет?

– Ваня! – воскликнул Миша.

– Да ладно, – недовольно проворчал Костя Белый, – это же просто бюрократизм какой-то. Слышал – не слышал…

– Ну? – не сдавался Кривоносов, продолжая ждать ответа.

– Ясное дело, – пожал плечами Твердохлебов.

– Ура, – спокойно сказал Костя Белый. – А теперь, может быть, мы перейдем к делу?

– Перейдем, – согласился Кривоносов. – Первое, что мы должны сделать…

Договорить он не успел. Снаружи, со стороны двери, послышались вдруг крики и топот бегущих ног.

– Что такое? – насторожился Кривоносов.

Словно в ответ ему прозвучал выстрел. И сразу – второй, третий…

В руке Твердохлебова моментально появился пистолет, который он тут же направил на Кривоносова.

– Ах ты, сука, – процедил он. – Купил нас, падло…

– Нет! – крикнул что было сил Кривоносов. – Я понятия не имею, что это…

В бильярдной негромко прозвучал выстрел, будто кто-то хлопнул в ладоши. На лбу Михаила Яковлевича появилась аккуратная дырочка, и он плашмя упал на спину.

Иван перевел взгляд с Рубинчика на Костю.

– Стволы есть? – спросил он.

Те утвердительно кивнули. И тут же в их руках появилось по пистолету. Иван ухмыльнулся.

– Ну, волки… – проговорил он.

Рубинчик подскочил к двери и прислушался. Шум, крики, стоны раненых… Сказал Ивану, кивнув на распростертое тело:

– Зря ты его. Не его это делишки. Не стал бы он…

– Все равно виноват, – отрезал Иван. – Раз не мог обеспечить…

– Заткнитесь, пожалуйста, – попросил их Костя Белый. – Нашли время о воровской чести говорить. Кажется, это Портнов. Но как он дознался?

– У него везде люди, – сказал Рубинчик и выругался: – Черт! Твою мать…

– Спокойней! – сказал Белый. – Дергать надо отсюда. Вы не возражаете?

– Как? – спросил Рубинчик. – Там, кажется, уже никого нет из наших людей.

– Очень просто, – ответил Костя. – Как в американских боевиках: на три-четыре выскакиваем из двери и палим во все стороны, во все, что движется. Свой, не свой – к Бениной маме. Прорвемся!

– Если выйдем, – подал голос Иван, – собираемся завтра у меня. За безопасность зуб даю.

– Идет, – согласился Костя. – Мы тебе – жизнь, а ты нам – зуб. А если серьезно – согласен.

– Я тоже, – сказал Рубинчик. – Главное сейчас – уйти отсюда. Короче, приготовились. Три-четыре!!!

Все трое одновременно навалились на дверь, взяв оружие на изготовку, но…

Дверь осталась там же, где была.

– Еще раз! – скомандовал Костя Белый. – Три-четыре!!!

И снова неудавшаяся попытка. Дверь не поддавалась.

– Что за черт! – заорал Рубинчик.

– Спокойно! – заорал Иван. – Выскочим!

– Бля!!! – вслед за ним заорал Костя Белый. – Дым!!!

Он истошно закричал и с новой силой бросился на дверь.

Дым лез из всех щелей – густой, черный, удушливый.

– Суки! – орал Рубинчик. – Откройте, твари!!!

Иван молча ломился в дверь, но, что бы они ни предпринимали, та не поддавалась.

Дыма уже было так много, что все трое кашляли и задыхались.

– Откройте! – в голос орали все трое.

Иван сломался первым. Самый здоровый, самый сильный, он первым решил, что все – напрасно.

– Конец, – сказал он. – Нас заперли. Мы не выйдем отсюда…

– Нет, – хрипел Рубинчик. – Кривонос, сука, что ж ты зовешь, если падлами себя окружил?…

– Конец, – повторил Иван. – Нам не выйти…

– Что ты предлагаешь, – задыхаясь, спросил Костя Белый. – Застрелиться?

– Могу, – сказал Иван.

– Ну и стреляйся! – заорал на него Рубинчик. – Стреляйся, дурак. А я достану его, я достану эту падлу, я ему в глотку вцеплюсь, я разорву его, суку… – Он поперхнулся дымом и закашлялся.

– Кот! – дым щипал глаза, и они слезились. Иван задыхался. – Кот, – говорил он Белому. – Давай на три-четыре кокнем друг друга. Самоубийство – грех. А убийство – это другое…

– Не могу, – ответил ему Костя.

– Кот, – повторил Иван. – Они не выпустят нас. Они будут там стоять и ждать. Сейчас огонь здесь будет. Я прошу тебя.

И тут действительно вспыхнуло пламя. Им показалось, что оно появилось сразу и везде – со всех сторон.

– Кот! – заорал Иван.

– Давай! – тоже заорал Белый. – Давай, Ванька, мать твою наперекосяк! Давай!

Они встали друг против друга, раскрыли рты и каждый из них сунул свой ствол в рот другому.

– Идиоты! – заорал на них Миша Рубинчик. – Идиоты!

– Три!

В следующее мгновение два выстрела слились в один, и с развороченными черепами Белый и Твердохлебов рухнули на пол.

Рубинчик продолжал кидаться на дверь. Огонь обступал его со всех сторон.

– Я доберусь до тебя! – хрипел он. – Адвокат, сука, я доберусь до тебя! Где ты, Адвокат, гнида?

Когда он в очередной раз бросился на дверь, та вдруг вспыхнула. Огонь перекинулся на его одежду и волосы. Страшная боль пронзила все тело Рубинчика. Уже не было сил в очередной раз броситься на дверь. Он превратился в живой факел. Бегал и кричал от невыносимой боли по бильярдной, пока не упал.

И больше не поднимался.

Еще четверо противников Феликса Портнова прекратили свое существование.

Война продолжалась.

В два часа дня в ресторане Дома журналиста народу было немного.

За угловым столиком, находившимся возле маленькой эстрады, сидели трое хорошо одетых мужчин. То, что они хорошо одеты, бросалось в глаза. Остальные, что сидели за другими столиками, были самыми настоящими журналистами и одеты соответственно – в джинсы и свитера.

Костюмы этих троих были куплены явно не на распродаже. Никакой дешевизны. Было видно, что люди это состоятельные, а тот факт, что собрались они в недорогом ресторане Дома журналиста, говорил о том, что хотя бы один из них принадлежит к писательскому клану. Впрочем, это не на сто процентов.

Разговор не клеился.

Проворный официант обслужил их довольно быстро. Вообще-то подобные гости в этом ресторане были редкостью: официант опытным взглядом определил, что гости эти, пожалуй, здесь впервые. Ему было, разумеется, все равно, зачем они сюда пожаловали. Мало ли причуд у богатых людей. Может, им захотелось посмотреть на какую-нибудь телезвезду, те частенько сюда захаживали.

Хотя для телеведущих время было раннее. Если они появляются, то вечером. Впрочем, будут ли такие господа гоняться за телезвездами, как же… Как будто у них других дел нет!

А у этих дела наверняка были.

Все трое были членами одной из самых крупных и сильных московских группировок. Криминальных, естественно.

Разговор не клеился, потому что настроение у них было подавленным. В Москве творилось черт-те что. Полный беспредел.

В последние месяцы преступность в столице пошла на убыль. Но не потому, что милиция, РУОП и остальные службы стали работать лучше. Отнюдь.

Просто пришло время – и «авторитеты» поняли, что лучше жить в упорядоченном пространстве, чем в условиях преступной вакханалии. Порядок этот, естественно, они устанавливали сами.

А недавно все вдруг полетело в тартарары. Все уходило из-под контроля. И это настораживало, пугало, лишало уверенности.

Молчали они довольно долго. Наконец один из них посмотрел на часы и, кашлянув, обратился к тому, что сидел напротив:

– Я все-таки не понимаю: почему здесь? Мало в Москве других мест?

Тот ответил:

– Я назначил встречу в месте, о котором сам еще утром не думал. Оно внезапно пришло мне в голову. По крайней мере, я уверен, что никто не знает о нем.

– Неужели все так плохо?

– Куда уж хуже. Какой-то полный облом. Везде. Куда ни сунься. Что-то происходит, а что – понять не могу. Вернее, понимаю, что обложили со всех сторон, но ведь не менты же. Эти повязаны и вот где у меня сидят. – Он похлопал себя по карману. – А кто тогда?

Третьим был седовласый человек. Он вмешался в беседу коротким отрывистым словом:

– Адвокат.

– Адвокат! – взметнулся тот, кто пригласил этих двоих на встречу. – Он у меня уже в печенках сидит, этот Адвокат.

– Не только у тебя, – заметил Седой. – Другие тоже жалуются. Про бильярдную слышал?

Тот, кто организовал эту встречу, был Сергей Арбатов – молодой, но очень авторитетный в соответствующих кругах человек. Во главе своей группировки он оказался сравнительно недавно, после того как собственноручно застрелил бывшего главаря Семена Зотова по кличке Зуб. После этого убийства судьба Арбатова какое-то время висела на волоске, еще немного – и свои же удавили бы его, но тут на выручку ему пришел Седой. Именно он первым признал авторитет Арбатова, и остальным не оставалось ничего другого, как последовать его примеру.

Полжизни Седой провел в зоне. Вором в законе он стал очень давно, еще в середине семидесятых, и ему были хорошо известны воровские правила. То, что творил Портнов-Адвокат, не влезало ни в какие рамки. Это был не вор, а какая-то озверевшая капиталистическая акула, плавающая в океане первоначального накопления капитала.

Да и при чем тут капиталисты, думал Седой. Те выполняют писаные и неписаные законы бизнеса. А этот? А этому всегда будет мало любых денег, хоть собери все золото мира и отдай ему. Черная дыра, а не человек.

Несмотря на то что большую часть своей сознательной жизни Седой провел в зоне, образование он получил приличное. Там же. Время зря не терял. Большие знания рождают большие печали только у лохов. А он никогда лохом себя не считал.

Когда наступили перемены, он быстро разобрался в проблемах нового времени. Быстро понял, что казавшийся вечным воровской кодекс чести быстро идет на убыль, и принял новые правила игры.

Очень скоро он стал для Зотова незаменимым человеком. На его место он никогда не метил, прекрасно отдавая себе отчет в том, что не сможет держать в руках такую организацию. Слишком энергичным оказалось новое время. Думал так: приспособиться к нему я смогу, а вот двигать его вперед – это уж пусть молодые.

Он видел, что Зуб во многих делах зря рискует, и рано или поздно добром это не кончится. Однажды он попытался поговорить с ним об этом, но тот резко его оборвал, и Седой отступился. Черт с тобой, думал он, мир твоему праху.

И не ошибся. Когда Сергей Арбатов «завалил» своего босса, Седой тут же употребил весь свой авторитет, все свое влияние, чтобы успокоить разбушевавшиеся страсти, чтобы власть в банде плавно и спокойно перешла в руки Арбатова. Арбата, как его звали свои.

Теперь он – правая рука Арбатова, и это его устраивает. Стар он уже для борьбы фракций в одной отдельно взятой банде. Молодые пусть тешатся, а ему много не надо. Немного «алтушек» и чуть-чуть уважения. И все.

Третий участник их разговора – Юрий – был родным братом Сергея Арбатова. Несмотря на такое близкое родство с главарем, он в банду пришел недавно. Новое поколение «деловых», усмехался про себя Седой. Юрий учился в Англии, кажется, в Кембридже или Оксфорде, вернулся на родину и сразу – в бандиты! Хотя какие они бандиты. Так они не считали. Экономисты…

Юрий, слушая разговор старших, заметно нервничал.

– Послушай, – сказал он брату. – Что такое? Почему мы не можем поговорить дома? У тебя или у меня. У Седого. Что происходит?

– Сегодня утром я обнаружил «жучок» в своем кабинете, – нарочито спокойным голосом ответил ему Сергей. – Мой кабинет – это крепость. Ни один посторонний человек не пройдет туда. Откуда, по-твоему, он мог там взяться?

– Черт знает что! – возмутился Юрий. – Это что же значит? Что и меня могут прослушивать?

– Разумеется.

– Черт знает что, – повторил Юрий. – Седой! Это менты, по-твоему?

Седой усмехнулся.

– У ментов на это денег нет, – сказал он. – Нет, Юрий, это не менты. Это Адвокат.

– И чего он хочет?

– Он хочет быть первым, – ответил Седой. – Во всем.

– Ну так в чем дело? – разгорячился Юрий. – Надо «мочить» его, и все дела.

– Фу, – сказал Арбат. – Что за словечки? «Мочить»… В каком английском хлеву вас обучали манерам?

– Перестань! – огрызнулся Юрий. – О деле говорить надо, а не языком болтать. Не он первый, не он последний. Что, киллеров у нас нет?

Седой покачал головой: эх, молодо-зелено…

– До Адвоката трудно добраться, – задумчиво проговорил он. – Кое-кто уже обломал на нем зубы. Причем люди эти были не последними в своем деле. Тут подумать надо.

– Для этого я и собрал вас, – сказал Арбат. – Везде «жучки» мерещатся.

– Думаю, я знаю, что можно сделать, – сказал Седой.

– Что?

Седой замолчал, собираясь с мыслями. Налил в рюмку водки и залпом ее выпил, потом зацепил вилкой лист салата и неторопливо отправил его в рот. Братья внимательно наблюдали, как он жует.

– Ну? – не выдержал Юрий. – Ты сюда что – жрать пришел?

– А чего добру пропадать, – мирно отозвался Седой. – Вы, как я посмотрю, аппетит совсем потеряли.

– Седой, – сказал Арбат. – Говори!

Седой доел все, что у него было на тарелке, вытер салфеткой рот и только после этого поведал:

– Мы с ним знакомы некоторым образом, с Адвокатом. Я был одним из тех, кто короновал его на зоне. Потом нас развели по разным местам, а лет через пять я узнал, что он свалил за бугор. Ну и потерял его из вида. А теперь он вот появился. Как Чингисхан какой.

– Ну и что? – нетерпеливо спросил Юрий.

– Должен он меня вспомнить, – ответил Седой. – Приду к нему и попрошусь на работу. Возьмет. Я найду способ, как прикончить эту гниду. Этот гондон слишком много на себя взял. Ишь чего удумал. Тоже мне, Ленька Пантелеев конца двадцатого века!

– Кто? – заинтересовался Сергей.

– В двадцатых годах гремел этот Ленька Пантелеев. Знатный был бандит и большевикам солил соответственно. Знаменитая личность.

– Да знаем, знаем, читали, – сказал Юрий. – Давай ближе к делу. Как ты к нему придешь? Ты думаешь, он не знает, на кого ты работаешь? Да если и не знает – проверить всегда сможет. В петлю залезешь, Седой.

– Юрка прав, – согласился Сергей. – Это опасно.

– Дураком надо быть, чтобы скрывать, на кого я работаю, – успокоил их Седой. – Я ему сразу скажу, что на тебя, Арбат, работаю.

– И получишь пулю, – сказал Сергей.

Седой вдруг рассмеялся.

– Ты чего? Что смешного?

– У вас, ребята, просто мания величия, – посмеиваясь, ответил Седой. – Как вы себе все это представляете? Я ему говорю, значит, что работаю на Арбата, а он, значит, от страха тут же в меня и стреляет, так?

Арбат слегка побледнел – так с ним всегда бывало, когда ему казалось, что его унижают. Седой это заметил.

– Нет, родные мои, – сказал он. – Я приду и скажу Адвокату, что работаю у одного глупого мелкого жулика, который считает себя крупным вором. А на самом деле он так – мелкая сошка. Вот мне и надоело работать у этого Арбата, хочу настоящего, живого дела. Он помнит меня и знает, что Седой его никогда не подведет, он должен это помнить – так я буду говорить. И он поверит мне. Знаете почему?

– Почему? – страдая от унижения, спросил Арбат.

– Потому что у него тоже мания величия. А главный недостаток такой мании – это слепота. Он поверит каждому моему слову. И возьмет меня к себе. А там уже будет просто. Дело, так сказать, техники.

– Да, – пересилив себя, сказал Арбат. – Это может получиться. Хотя насчет моей мании величия ты перегнул.

– Значит, получится, – заключил Седой.

За столом воцарилась тишина. Каждый из братьев, видимо, обдумывал услышанное и рисовал в своем воображении возможные перспективы.

Они не заметили, как в это время в зал вошли два молодых человека. Вид их ничем не привлекал к себе внимания.

Они спокойно подошли к их столу и, широко расставив ноги, не суетясь, достали из карманов пистолеты. Седой вскочил на ноги.

Поэтому первая пуля досталась ему. Она попала Седому в лоб, а сразу последовавшая за ней вторая разворотила ему все лицо. Опрокинув стул, Седой, стремительно рухнул на пол. Навзничь. Смерть была мгновенной.

Второй юноша расстрелял братьев Арбатовых. Сначала он выстрелил в спину Сергею и, когда тот стал валиться на бок, выстрелил в голову Юрию. Все выстрелы были точны. Контрольный выстрел достался только Сергею.

Все произошло почти мгновенно. Молодые люди пробыли в зале ресторана меньше минуты.

Портнов– Адвокат никому не объявлял войны. Он просто ее вел.

И выигрывал.

Глава 8. ИЗ ЗАПИСОК ТУРЕЦКОГО

Ночевать в родном кабинете мне приходилось не раз. И в том, что сегодня я здесь обосновался на ночлег, не было ничего особенного. Моя следственная работа предполагает такую бездомность. Сплю там, где работаю.

Ирина Генриховна не раз и не два предъявляла мне вполне законные претензии по поводу того, что я забросил, как она выражается, свой дом. Ей, видите ли, надоело все и в первую очередь моя работа, которая мне дороже семьи. Она права, но от этой правоты мне не легче.

Удивляюсь я одному: как только наша дочь Ниночка нас терпит, таких родителей? Придет время, и она нас рассудит и все поймет. Впрочем, на это надеются все родители. И нечего расстраиваться раньше времени. Что это изменит?

А тут еще эти несчастья на мою голову. Как можно ночевать дома, когда в Москве творится такое? Будто какой-то монстр сошел с ума и крушит все направо и налево, пожирая людей со всей немыслимой жестокостью. Будто бес вселился в это чудовище, оно убивает, убивает, убивает.

Но это не монстр. И маньяком его назвать нельзя. Те, кого он убивает, не безвинные граждане. Это подчас такие же гориллы, у которых руки по локоть в крови. Безумие какое-то.

Если это американец Портнов так разгулялся, то приходится признать его исключительную силу и изворотливость.

Сейчас приедет Грязнов и расскажет все криминальные новости. Я люблю этого мужика. В братском смысле слова. Сейчас стало опасно признаваться в таких симпатиях: однополая любовь стала популярна в наше смутное время. В фойе театра, к примеру, украдкой поглядываешь на роскошную женщину, а в это время кто-то оценивающе глядит на тебя, причем не прячась особенно. И смотрит вовсе не женщина. Хотя и мужчиной такого типа не назовешь.

О чем ты думаешь, Турецкий?

Кажется, ты элементарно заработался. Возьми отпуск.

Самое время. Отдохнешь где-нибудь в Юрмале или еще у какого-нибудь моря, наберешься сил, загоришь, а товарищи твои пока в это время всех бандитов переловят. Что плохого? Подумай, Турецкий.

Да кто тебе даст отпуск? Да тебя даже пинками никуда не выпроводишь. Будешь ведь отбиваться.

Ну вот. Дождался, слава тебе Господи! Шаги. Знакомые шаги. Это Грязнов.

Дверь открылась, и без стука вошел Грязнов.

– Не спишь? – осведомился он. – Все бодрствуешь?

Вот за что я его особенно люблю, так это за умение задавать своевременные вопросы.

– А что ты не стучишь? А вдруг я здесь не один?

– Кому ты нужен! – усмехнулся он.

Я чуть не задохнулся от этой наглости. На себя бы посмотрел!

Но нужно было как-то отвечать, и поэтому я сказал:

– Тебе-то уж, во всяком случае, понадобился. Что это ты приперся посреди ночи?

– Соскучился, – ответил Грязнов. – Ситуацию обсудить надо.

На этот раз мы сразу, без привычных своих хохмочек, приступили к делу. Обсудили действия «Пантеры», перелопатили все убийства за последнее время лидеров криминального мира. И получилось так, что мы оба уперлись в Портнова. Это он ведет криминальную войну со всеми и против всех. Но Слава, кажется, не до конца был в этом уверен.

– Если не он, то какая-нибудь «Белая стрела», – сказал Грязнов

– Слава! – остановил его я. – Не делай мне весело, как говорят в Одессе.

«Белая стрела» – мифическая выдумка газетчиков. Эти журналисты, вернее, та часть, которую я называю журналюгами, придумали и запустили в средства массовой информации красивую, но абсолютно недостоверную легенду. Будто бы какие-то члены спецслужб, бессильные остановить преступную вакханалию, объединились в суперсекретную команду под названием «Белая стрела». Цель – методичная ликвидация «авторитетов» преступного мира. Мол, если государство не может – это сделаем мы. Ну и все в таком роде.

Легенда, повторяю, красивая, но… слишком красивая, чтобы быть правдой.

– Ну тогда этот Портнов – монстр! – заявил Грязнов. – Чудовище какое-то.

– Вот именно, – согласился я. И чувствую, что уничтожать он будет всех, кого сможет, пока его не остановят.

– Монстр, – повторил Грязнов.

– Понять его нельзя, но объяснить поступки можно, – заметил я. – Он завоевывает себе жизненное пространство…

– Почему понять нельзя? – спросил Слава.

– Потому что на нашем русском языке «понять» – это уже наполовину простить.

– Жизненного пространства почти все главари банд добиваются, и делают это отнюдь не в белых перчатках. Почему же этот такой отъявленный монстр? Не хочет быть в общем ряду?

Слава хотел докопаться до сути, и я, чем мог, помогал ему.

– Ты прав, – сказал я. – Он не только не хочет быть в общем ряду, он даже не хочет быть первым. Ему надо быть единственным.

– Мы вот тут рассуждаем, – поморщился Грязнов. – А он убивает. Но ведь его совсем просто взять. Он же не прячется.

– А доказательства? – спросил я.

– Ну да, – кивнул Грязнов. – Конечно. Ты приходишь, арестовываешь его, а потом его отпускают на все четыре стороны за отсутствием доказательств. Поневоле начинаешь понимать этих молодцов из «Белой стрелы». Сам бы взял автомат и…

– Бодливой корове Бог рогов не дает, – сказал я. – А тебе, если ты не понял, повторяю, надеюсь, в последний раз: нет никакой «стрелы». Это миф. Понял? Миф!

– Во всяком случае, красивый миф, – сказал Грязнов. – И вообще – зачем мы родились на этот свет?

– Эй! – испугался я. – Не философствуй, пожалуйста, в моем кабинете.

– Мы рождены, – напомнил Грязнов, – чтоб сказку сделать былью.

– Что ты предлагаешь? Создать «Белую стрелу»? Других дел у нас нет?

– Жаль, – вздохнул Слава. – Очень жаль.

– Я тебе сейчас скажу, в чем смысл нашего существования. Смысл нашего существования в данный момент состоит в том, чтобы доказательства, о которых шла речь, были в наших руках. Иными словами, нам нужно их добыть.

Грязнов встал с места и церемонно поклонился.

– Спасибо, что просветил, – торжественно проговорил он. – Век не забуду!

– Еще скажи – век воли не видать, – добавил я. – Короче. Я уверен, что все эти дела нужно объединять в одно производство и следствие вести нашей группой «Пантера».

– Нужна доказательная связь, – сказал Грязнов. – Впрочем, это твои проблемы. О доказательствах ты сам позаботишься – на то ты и прокурор.

– Да, но без МУРа мы никогда не раскроем все эти преступления, – запротестовал я. – Так что вы должны всех этих убийц найти, а доказательства их вины мы уж как-нибудь добудем, не боись!

– Сделаем все, что сможем, – без твердости в голосе сказал Грязнов.

– Послушай, – мне захотелось поднять ему настроение. – А что ты ко мне вдруг приперся среди ночи? Какую новость принес?

– Есть кое-что, – серьезно ответил он.

– Говори.

Слава как-то странно на меня посмотрел и сказал:

– А Меркулов здесь?

– Костя? – удивился я. – Понятия не имею. Вполне может быть, что десятый сон досматривает. А может, и сидит, бедняга, в своем кабинете, работает, подчиненным пример подает.

Грязнов кивнул на телефон внутренней связи:

– Позвони.

– Не люблю я тревожить высокое начальство, – вздохнул я. – Ну да что с тобой делать.

Меркулов ответил сразу, будто ждал моего звонка.

– Слушаю, Саша.

– Тут тебя одна особа домогается, – сообщил я. – Прямо нетерпением вся исходит…

Меркулов не дослушал меня:

– Грязнов, что ли?

– О! – сказал я. – Как ты догадался, Костя?

– Интуиция, – засмеялся Меркулов. – Кто еще к тебе может завалиться среди ночи? Что ж. Жду вас обоих у себя.

Грязнов вопросительно посмотрел на меня:

– Ждет?

– Так точно, – ответил я. – И чего это ему не спится?

Меркулов был лаконичен.

– Коньяк? – спросил, когда мы с Грязновым ввалились в его кабинет.

– Ура! – сказал я.

Иногда я тоже лаконичен.

– Не помешает, – сказал Грязнов. – Но только чуть-чуть. Чтоб, как говорится, расширить сосуды и не уснуть на стуле.

Костя налил коньяк в крохотные рюмочки, граммов по тридцать, и мы выпили.

– Где ты берешь такую посуду? – упрекнул я его.

– Ну-с? – оглядел он нас. – Что скажете, молодцы? С чем пожаловали?

– Это Портнов, – сказал я.

– Что – Портнов? – спокойно спросил меня Меркулов.

– Все Портнов.

– Что – все? – Косте мой лаконизм на этот раз не понравился. – Говори ясней. Ты же не первокурсник, ты – солидный юрист.

– Все эти убийства, гибель «авторитетов», бандитские налеты, разбои – все это дела Портнова и его людей.

– Да, – задумчиво проговорил Меркулов. – Есть такое мнение…

– Есть? – встрепенулся Грязнов.

– Все-таки есть? – не верилось мне.

– Да, – подтвердил Меркулов, – но поговорим об этом чуть позже. Давайте-ка послушаем, что нам сообщит подполковник Грязнов. Не случайно же его в такой час занесло.

– Это уж на сто процентов, – согласился я.

Какое– то время Слава молчал, словно перебирал в памяти собранную МУРом информацию.

Наконец начал:

– Мне известны кое-какие подробности об этих убийствах, которые произошли в Москве. Взрывы, расстрелы одних людей, сожжения других… В общих чертах мне как бы все ясно, и я составил обзорную справку обо всех этих происшествиях. Но сейчас я хочу проинформировать вас о другом убийстве. Оно не такое впечатляющее, как те, о которых только что шла речь, и все-таки я думаю, что именно оно заслуживает особого нашего внимания.

– Ты имеешь в виду убийство Грымова? – спросил я.

– Грымов – само собой, – ответил Слава. – Конечно, маленькая надежда, что мы раскроем это преступление, есть… Найти доказательства вины конкретного киллера в деле Грымова проблематично, хотя кое-какие зацепки у нас уже имеются. И сведения по этому делу, я имею в виду агентурные донесения, как раз связаны с другим убийством. Сегодня вечером, точнее, уже вчера произошло еще одно убийство. Оно дает выход на Портнова.

Слава перевел дух, бросил на меня просящий взгляд – молчи, не перебивай – и продолжал:

– Вчера вечером была убита некая Светлана Козлова. Ее муж, Сергей Козлов, пришел вечером домой и обнаружил ее мертвой. В квартире ничего не было тронуто. Как будто кто-то забежал мимоходом, убил хозяйку и скрылся. Корысти в этом убийстве не было. Козлова готовила праздничный ужин – почему праздничный скажу позже. Муж открыл своим ключом дверь квартиры и обнаружил жену с пулей во лбу. Обстоятельства складывались так, что подозрения пали на мужа: не он ли так расправился с женой? Поначалу мы посчитали это бытовым убийством.

– И что же вас заставило пересмотреть свою точку зрения? – спросил Меркулов.

– Муж пришел в МУР с повинной, – ответил Грязнов.

– Значит, все-таки он убил? – спросил Меркулов.

– Нет-нет. Это была совсем не та повинная, о какой вы подумали. Сергей Козлов признался в том, что принимал участие в ограблениях банков. Козлов – каскадер. Бывший. Прекрасно владеет телом и может исполнять различные трюки. Он подробно рассказал нам о нападениях на банки.

– Его хорошенько допросили? Я имею в виду – детально? – спросил Меркулов.

– Естественно, – ответил Грязнов. – Он собственноручно написал обо всем, что знал. Потом мои ребята подробно записали его показания. И магнитофонная запись есть.

– Что он говорит о Портнове? – спросил я.

– Какой прыткий, – усмехнулся Грязнов. – Он ничего не знает о Портнове. С ним держал связь совсем другой человек. Некий Кравцов. А дело в том, что все эти разборки – дело рук Портнова, я получаю все новые и новые агентурки.

– Ты проверил его по статучету?

– Конечно. Но там такой фамилии нет. Козлов тоже считает, что у Кравцова другая фамилия. Сейчас я устанавливаю этого типа агентурным путем. Как говорит Козлов – на вид это обычный человек. Прошел бы мимо него на улице – не обернулся. В общем, начали серьезный розыск. Уверен – найдем.

– Понятно, – сказал Меркулов. – И что же дальше?

– Козлов о своих преступных похождениях рассказал жене, – продолжал Грязнов. – Вместе они решили, что больше он в этом кошмаре не участвует. Когда Кравцов позвонил, Козлов так ему и заявил: мол, все – завязываю. Кравцов попросил о последней встрече. Парень согласился и теперь жалеет об этом. На встрече Кравцов сначала уговаривал, потом угрожал. Козлов был непоколебим: завязываю. Потом распсиховался и ударил Кравцова. И ушел. Когда вернулся домой, жены уже не было в живых.

Меркулов задумался.

– Значит, она готовила праздничный ужин в честь того, что все плохое в их жизни кончилось, – сказал он.

– Совершенно верно. Ее убили за то, что муж хотел уйти из банды.

– Я не все понимаю, – вмешался я. – Зачем убивать жену? Неужели после такого кто-то сможет вернуться к ним? Если они на это надеялись, то ты прав, Слава: этот главарь банды Портнов – настоящий монстр. Хотя агентурные донесения еще не доказательство, но информацию дают важную.

– Это еще не все, – сказал Грязнов. – Они пригрозили Козлову, что следующим будет его сын.

– Сволочи! – вырвалось у меня.

– Еще какие! – откликнулся Слава. – Но в этом был и расчет. Надеялись, что Козлов испугается за жизнь сына и станет снова с ними сотрудничать.

– Это их логика, – сказал я. – Как они считают, логика сильных.

– Бумаги привез? – спросил у Славы Меркулов.

Грязнов полез в папку, которую не выпускал из рук.

– Мог бы и самого этого Козлова привезти, – подосадовал я. – Поговорили бы…

– Успеется, – ответил Грязнов. – Потом сам бы стал вопить: после одиннадцати вечера допросы запрещены. У меня есть еще одна важная информация.

Мы с Меркуловым переглянулись: вот характер! В час по чайной ложке.

– Соседка Козловых видела предполагаемого убийцу, – сказал Грязнов.

– Ты составил фоторобот? – спросил я, делая вид, что информация как информация, ничего особенного.

– Нет.

– Почему?

– Потому! – заорал он. – Что ты от меня хочешь – заставить всех сутками бодрствовать? Невозможно это, даже если очень хочется мне, тебе и Меркулову. Козлов от меня только что ушел, не могу же я посреди ночи выдернуть из постели сотрудников экспертно-криминалистического управления! Завтра с утра Аленичев с нашими экспертами этим займется. Ты что же, надеешься этого убийцу встретить по дороге домой? Что ты вообще от меня хочешь?

Я понял, что этот срыв – результат не только Славкиной усталости, но и какой-то его неуверенности в своих действиях. Мой вывод подтвердил Меркулов.

– Козлов ушел домой? – спросил он. – Я правильно понял?

– Да, – ответил Грязнов. – Ушел.

– Ты оставил ему охрану? – продолжал Меркулов.

– Нет.

– Ты с ума случайно не сошел? – осведомился Меркулов.

– Точно! – вырвалось у меня. – Ты же сам только что говорил, что у тебя есть агентурные данные, что этот Портнов – монстр. Он же его в два счета ликвидирует!

– Спокойно, – сказал Меркулов и посмотрел на Грязнова: – Телефон Козлова у тебя есть?

– Там, – ответил Грязнов. – В протоколе допроса и в его заявлении о явке с повинной.

– Звони, – кивнул на аппарат Меркулов. – Скажи, чтобы дверь никому не открывал.

Грязнов подошел к телефону и набрал номер.

Он ждал, повернувшись к нам спиной. Мы тоже ждали.

– Алло! – сказал вдруг Грязнов. – Сергей Козлов?

Я облегченно вздохнул. Мне показалось, что и Меркулов тоже.

– С вами говорит начальник МУРа подполковник Грязнов. Вы разговаривали сегодня вечером со мной… Так вот, мы просим вас хорошенько закрыть дверь и никому не открывать. Мы заедем за вами.

Грязнов прикрыл ладонью трубку и шепотом спросил у Меркулова:

– Когда? Он спрашивает.

Меркулов посмотрел на часы. Было половина четвертого.

– К восьми, – распорядился Костя. – Надеюсь, он хорошо забаррикадируется.

– К восьми мы будем у вас, – сказал Грязнов и положил трубку.

И тут мне пришла в голову мысль, которую я сразу высказал:

– А что, если телефон Козлова прослушивают? Не лучше ли нам прямо сейчас проследовать к нему?

– Можете взять мою машину, – сразу сказал Меркулов.

Столкнувшись у двери, мы с Грязновым выскочили из кабинета и сломя голову побежали к выходу.

– Если успеем, – сказал Грязнов на бегу, – с меня все, что хочешь.

– А если не успеем, – ответил я ему, – то не знаю, что от тебя останется.

Меркулов часто работал ночью, водитель его в это время, естественно, спал. Сейчас ключ от машины был в моих руках.

– Я за рулем, – быстро проговорил Грязнов, когда мы подбежали к меркуловской «Волге».

Я не возражал. Если нужно гнать не разбирая дороги, тут лучше Грязнова никого не найти. Так что ему и карты в руки, вернее, ключ.

Мы рухнули в салон, и Грязнов почти тут же сделал разворот, выехал на проезжую часть, и мы помчались по ночным улицам Москвы.

– Оружие с собой? – спросил Грязнов.

Оружие я оставил в сейфе, о чем и сообщил Грязнову.

– Черт! – выругался он.

– Гони-гони, – крикнул я ему. – Не отвлекайся!

Но подгонять его было не нужно. Он и так выжимал из «Волги» все, что мог.

– Адрес знаешь?

– Помню, – кивнул он.

И то слава Богу.

Машина мчалась по Москве, быстро сокращая расстояние от Пушкинской до дома Сергея Козлова.

Мчимся как на пожар, и вдруг – за нами противная милицейская сирена.

Это называется – в самый интересный момент.

– Не останавливайся! – крикнул я Грязнову.

Тот и без моих подсказок не собирался останавливаться. Что нам какие-то гаишники?

Они, между прочим, тоже не собирались останавливаться. Какие-то уж очень крутые гаишники попались. Грязнов лихо водил автомобиль, но они, похоже, не уступали ему в этом деле. К тому же сидели они в «мерседесе».

А еще жалуются на плохое обеспечение эти гаишники.

– Водитель черной «Волги», немедленно остановитесь! – услышали мы голос преследователей, усиленный мегафоном на крыше.

– Они что – номера не видят? – недоумевал Грязнов. – Они не видят, что это машина Генпрокуратуры?

– Ты слишком быстро едешь, – объяснил я ему. – Они боятся за твою жизнь.

– Я не сомневался, что дело обстоит именно так.

– Водитель черной «Волги», немедленно остановитесь! – повторил свое требование преследователь.

– Вот зануда, – сказал я. – Ладно, тормози. Одна минута ничего не решит.

Грязнов, было видно, уже смирился с мыслью, что придется ненадолго задержаться.

– Черт! – снова выругался он и остановил машину у обочины.

Из подъехавшего «мерседеса» тут же выскочили молодые энергичные ребята в форме. И с автоматами в руках.

– Руки на машину! – заорали они. – Быстро, кому сказано! Спиной ко мне, быстро!

Серьезные такие ребята.

– Давай, давай! – Намерения их были более чем понятны.

– Тихо-тихо! – попытался остановить их Слава. – Я – исполняющий обязанности начальника МУРа подполковник Грязнов. Со мной – старший следователь по особо важным делам Турецкий. Мы спешим на выполнение задания, у нас срочное дело.

– Ага, – насмешливо ответил ему один из этих ребят, грубо поворачивая Славу лицом к машине. – Как же, дело. Особо важное, конечно. Руки на машину! Быстро! И ноги шире, шире ноги, тебе говорю!

– Послушайте! – попробовал вмешаться я. – Мы действительно ответственные лица. Можете проверить наши документы. Они в кармане.

– Пистолет! – тот, кто обыскивал Грязнова, нашел у него оружие. – Разрешение на него у тебя есть?

– Конечно, – ответил Грязнов. – Вы срываете важную операцию! Я – Грязнов! Начальник МУРа! Это вы понимаете?!

– Понимаем, – весело откликнулся один из них. – А я – Скуратов. Генеральный прокурор. Прошу любить и жаловать.

Парни загоготали, и это навело меня на грустные размышления. Иногда я все-таки бываю неопровержимо прав.

– Вот что, – сказал я. – Везите нас в отдел. Там мы позвоним, и все выяснится. О'кей?

Я понимал: главное сейчас – спокойствие.

Парень, очевидно самый главный из них, подозрительно посмотрел на меня. Долго смотрел. Слишком долго для такого заурядного события, как задержание водителя, превысившего скорость.

Наконец он сказал:

– О'кей.

И мне все стало ясно – последние сомнения исчезли.

– Ну, ребята, – ругался Грязнов. – Вам это так не сойдет с рук. Почему вы нам не верите?

– Рылом ты не вышел, – сказал ему старший. – Поехали! Садитесь в нашу машину.

И он кивнул на «мерседес».

– Одну минуточку, – сказал я. – Поскольку вы уже, можно сказать, сорвали наше важное дело, разрешите мне шепнуть на ухо пару слов своему товарищу. Если можно, конечно.

– Еще чего! – ответил один из них. – На ухо! Так говори, при всех!

Я пожал плечами.

– Что это может изменить? – как можно более безразличным голосом произнес я.

Старший махнул рукой.

– Говори! – Он повернулся к тому, который меня обыскивал, и спросил: – Он чист?

– Чист, – ответил тот.

– Говори! – разрешил старший. – Только быстро.

Грязнов с недоумением смотрел на нас всех.

– Что происходит? – спросил он меня.

Я улыбнулся, положил ему на плечо руку, как бы успокаивая его, и, наклонившись к его уху, шепнул одно слово:

– Портнов.

У Грязнова сверкнули глаза и погасли. Слава Богу, и он наконец понял. Что-то он сегодня соображает медленней, чем обычно.

Тем временем нас уже заталкивали в машину. Действовали наши похитители не слишком вежливо, но они о таких пустяках не заботились. Старший сел рядом с водителем, направив на нас дуло автомата. Второй сел с краю, держа наготове пистолет. Грязнов сидел в центре, а я соответственно с другого края.

– Советую не шевелиться, – предупредил нас старший. – Пуля в лоб обеспечена.

Как– то по-дурацки они себя ведут. Ну совсем не знают, как в таких ситуациях ведут себя нормальные гаишники. Выучили только эту фразу: «Водитель такой-то, немедленно остановитесь!» Наверное, частенько слышали ее в свой адрес.

Глупо себя ведут.

Я был серьезен и непроницаем как танк. Теперь, когда Грязнов понял, что произошло, он тоже успокоился. Когда нужно действовать, я за него не волнуюсь. Оперативник он и есть оперативник.

Мне теперь нужно внимательно следить за тем, как он будет себя вести, и самому не оплошать в нужный момент.

Мы ехали в полном молчании. Старший не спускал с нас глаз и автомата. Тот, с пистолетом, тоже все время был начеку. Я даже не представлял себе, что можно в таком положении сделать, и надеялся на Грязнова. Здесь он посильнее меня будет, это я знал.

Очень спокойно Грязнов сказал:

– Как дела у Малахова?

– Что? – нагнулся к нему старший. – Кто такой Мала…

Договорить он не успел. Грязнов резко наклонился вперед, одной рукой перехватил руку с пистолетом, а другой дуло автомата, задрав его вверх. В то же мгновение я перегнулся через него и, крепко сжав пальцы, ткнул ими прямо в шею того, кто сидел рядом со Славкой. Он икнул, захлебнулся, словно ему резко перекрыли воздух. Очень жаль, но я перебил ему горло. Но не я же напрашивался на это.

– Порядок! – крикнул я.

Грязнов понял, что может отпустить руку с пистолетом. Что и сделал. И тут же обрушил свою освободившуюся руку на голову старшего. Удар был страшен. Тот моментально обмяк на сиденье.

Никто не успел выстрелить. Все произошло в течение пары секунд, не больше. Может быть, даже одной.

Грязнов завладел автоматом, а я пистолетом. Все так быстро переменилось, что водитель, поначалу ничего не соображавший, увидев нас с оружием в руках, вдруг дико заорал и резко нажал на тормоза.

– А-а-а-а! – орал он. – Дяденьки, не убивайте меня!

Ну вот. Теперь мы для него «дяденьки». А совсем недавно?

Но мы незлые. Он небось и не знает, кто мы такие. Думает, лапшу на уши вешали при задержании.

– Не убивайте! – плакал водитель.

– Молчать! – прикрикнул на него Грязнов. – И откуда только таких молодых берут на эту сучью работу?

Он быстро осмотрел того, кто сидел рядом с ним, с краю. И сказал мне:

– Без сознания – вырублен.

Я это и без него знал. Понял в то мгновение, когда ткнул его пальцами в шею.

Водитель продолжал скулить.

– Заткнись! – замахнулся на него Грязнов. – Знал, на что идешь, сука. Так что заткнись, или прикончу.

Водитель заскулил еще громче.

– Тьфу! – сплюнул Грязнов и стал осматривать старшего.

Тот еле слышно застонал, и Грязнов обрадовался:

– Живой, голубь! Замечательно!

И приказал водителю:

– На Петровку, быстро! Заводи!

– Дяденька!

– Я что сказал?

– Отпустите меня, дяденька! – запричитал водитель. – Пожалуйста, отпустите, я больше так не буду…

У меня аж челюсть отвисла.

– Нет, ты подумай, – повернулся ко мне Грязнов. – Ты видал когда-нибудь таких типов, а?

Я навел на паренька пистолет:

– Заводи, кому говорят?

– Я сейчас, сейчас, – спохватился паренек. – Я уже, уже…

И завел машину. «Мерседес» этот заводился с четверти оборота.

– На Петровку, тридцать восемь! – приказал Грязнов.

Размазывая по щекам слезы, водитель включил скорость, и мы помчались.

Приехав на Петровку, водитель снова стал канючить:

– Отпустите, пожалуйста, дяденьки…

Грязнов показал ему на старшего и приказал:

– Бери его на плечи, и пошли!

Мы вытащили тяжелое тело старшего из машины. Юный водитель неожиданно оказался здоровенным детиной. Он довольно легко взвалил на себя бесчувственное тело старшего.

Грязнов посмотрел на него и, вздохнув, покачал головой.

– «Дяденька»… – проворчал он.

Я просто любовался Славкой. И даже гордился им.

Мы вошли в здание дежурной части ГУВД, поднялись на второй этаж. Грязнов подозвал дежурного по МУРу – черноволосого капитана милиции.

– Вызовите врача для этого, – кивнул он на парня, которого водитель опустил на лавочку. – У входа стоит «мерседес». В нем еще один, без сознания. Займитесь этим парнем, а того, что в машине, приведете в чувство с помощью врача, потом оформите задержание на всех троих доставленных.

– Есть, – ответил черноволосый капитан.

– Этого, – Грязнов показал на парня-водителя, который в страхе за ним наблюдал, – я допрошу первым.

– Есть, – снова ответил офицер.

– Одну минуточку, – вмешался наконец я и повернулся к водителю: – Зачем вы нас пытались похитить? Кто приказал?

– Не знаю, – испуганно посмотрел он на меня. – Я ничего не знаю. Он все время по телефону разговаривал с каким-то Семеном Сергеевичем. А потом тот приказал ехать за вами. Но он просил вас не похищать.

– А что? – спросил Грязнов.

– Задержать, – ответил парень. – Просто задержать. Хотя бы на полчаса.

– Откуда ты знаешь?

– Так Леха сказал. Ну тот, которого вы вырубили. Он сказал, что нужно задержать вас хотя бы на полчаса.

– Зачем? – резко спросил Грязнов.

– Не знаю.

– Зато я знаю, – проговорил я. – Нам нужен телефон. Не теряй времени, Слава, иди звони Козлову.

Грязнов задумался. Да что же это такое с ним сегодня? Все, что связано с Козловым, натыкается у него на какой-то тормоз.

Грязнов сказал дежурному капитану:

– Оформляйте задержание, обыщите. И сразу его ко мне.

– Есть, – сказал офицер.

Было похоже, что больше никаких других слов он не знал.

Грязнов стал набирать номер прямо за столом дежурного по МУРу. Подняв голову, он посмотрел на меня:

– Трубку не берут.

– Жди, – ответил я.

Он еще подождал:

– Не берут.

В это время вдруг появился высокий стройный мужчина. Он с удивлением посмотрел на нас и улыбнулся Грязнову:

– Вячеслав Иванович?

Грязнов обернулся.

– Стас! – воскликнул он. – Ты так и не уходил?

– Нет, я вернулся, – ответил тот. – Вы тоже, я вижу.

– Познакомьтесь, – сказал Грязнов. – Турецкий, из Генпрокуратуры.

Я протянул руку и представился.

– Много слышал о вас хорошего, Александр Борисович. А я Стас. Аленичев.

Рукопожатие его было крепким. Мне сразу понравился этот человек.

– Ты почему не дома? – спросил его Грязнов.

– Так получилось.

– Хорошо, что так получилось. Бери трех дежурных оперов, и поезжайте к Козлову. Быстро.

– Что-то случилось? – спросил Аленичев.

– Боюсь, что да, – ответил Грязнов. – Лопухнулись мы с этим Козловым, кажется, по-крупному. Если там все в порядке, бери его и приезжай с ним. Если нет, ты знаешь, что делать. Действуй по ситуации. Звони мне или дежурному.

Когда Аленичев удалился, я подумал: хорошая смена растет Грязнову. А у меня – кто преемник? Лиля Федотова?

Сдав захваченное у преступников оружие дежурному по МУРу, Грязнов засунул в кобуру свой пистолет и распорядился пригнать машину Меркулова на место. Машина была цела, работники ГАИ препроводили ее на Пушкинскую, 15а. Слава Богу, что никто не увел. Возможно, угонщики хорошо ориентируются в номерах. Впрочем, это их никогда не останавливало.

Позвонив Меркулову, я доложил ему обо всем, что произошло. Он был так разъярен, что передать словами им высказанное я не решаюсь.

Я положил трубку и облегченно вздохнул. Самое тяжелое было позади. Но я об этом и не подозревал.

Водитель вошел в кабинет и огляделся. Какое-то неуловимое изменение произошло в нем.

Грязнов начал:

– Фамилия?

– Савицкий.

– Имя-отчество?

– Филимон Бенедиктович.

– Вы это серьезно?

Молодой человек скривился.

– Ну вот, – сказал он. – Даже вы удивились. У меня действительно такое имя.

Не имя, а настоящая трагедия, посочувствовал я ему, небось дразнили его одноклассники в школе.

– Год рождения? – продолжал Грязнов.

– Семьдесят восьмой.

Восемнадцать лет! Что делается!

– Местожительство?

Мне вдруг захотелось выйти, прогуляться по коридорам, покурить. Как мне надоело все это: «Фамилия? Имя? Возраст? Адрес? Где работаете?» Впрочем, такова наша работа. Вначале этого свидетеля допросит Грязнов, но, если парень выдаст важную доказательственную информацию, за дело возьмусь я. Обычно следователи передопрашивают свидетелей или обвиняемых после оперсостава.

– Вы бывали когда-нибудь в МУРе, – спросил Грязнов.

– Нет. Мы только следили.

– За кем?

– За вами.

– За мной? Лично за мной? – Грязнов старался не выказать своего волнения.

– Да.

– С чего вдруг такое внимание?

– Не знаю.

– Не понял. Я спрашиваю: почему именно за мной вы следили?

– Я не знаю. Правда. Они мне не докладывались.

– Кто они? – не давал ему передышки Грязнов.

– Алик, Бизон, кто же еще.

– Кто это – Алик, Бизон?

– Ну кто был со мной. Алика вы в машине оставили. Он в шоке. Бизона я в здание затащил. Вы его тоже вырубили.

– Так. Понятно. Ну и с каких же пор вы за мной следили?

Парень вдруг замолчал, крепко сцепив ладони и уставившись в одну точку. Вдруг он поднял на меня глаза и, не сводя взгляда, спросил:

– Вас зовут Александр Борисович?

– Да, – опешил я.

– Вы ударили его?

– Кого?

Я вдруг понял, что сейчас заору, стану крушить все вокруг, потому что нервы были уже ни к черту. Я понял, о ком говорил этот парень.

– Алика, – ответил он, хотя мне уже не нужен был его ответ.

– Я защищался, – сказал я. – И ему здорово от меня досталось.

– Он мой старший брат, – сказал Филимон и заплакал.

Будь оно все проклято, подумал я. Будь оно все трижды проклято!

– Отведите меня в камеру, – сказал Филимон Грязнову. – Если нельзя отпустить, то отведите в камеру.

– Как зовут вашего брата? – спросил Грязнов.

– Альберт, – ответил он.

– А почему его Альберт, а вас – Филимон? – спросил Грязнов.

Отвлекает, понял я. Видит, что парень на пределе. В общем, действует правильно.

– Нас в честь дедов назвали, – ответил Филимон. – Его – в честь маминого папы, а меня – в честь папиного.

– А каскадер вам много хлопот доставил? – как говорится, врасплох задал вопрос Грязнов.

Филимон пожал плечами.

– Да нет, – сказал он. – Сидел дома сначала. Потом к вам поехал. Ну а когда Бизон доложил Семену Сергеевичу, что он к вам подался, тот приказал сначала подождать, а где-то через час велел больше каскадера не пасти, а ждать вас и следить за вами.

– Вот ведь какой этот Семен, – усмехнулся Грязнов. – Все знать хочет, любознательный. Он все там же проживает, в Крылатском?

Чистый блеф. Понятия не имеет Грязнов, где живет этот Семен Сергеевич.

– Я его в глаза никогда не видел, – признался Филимон. – Может, и в Крылатском, кто его знает. Бизон с ним общался, а для нас он слишком крутой был.

– Ну хорошо, – кивнул Грязнов. – А чего за мной-то следить?

– А я знаю? Мне куда говорят, туда я и еду.

Он посмотрел на меня и попросил:

– Отправьте меня в камеру. Я ничего не знаю. Все уже сказал.

– Сейчас отправим, – пообещал Грязнов и вызвал контролеров из внутренней тюрьмы. Когда парня уводили, он сказал ему на прощание: – За брата не волнуйся, если у него что-то серьезное, мы отправим его в больницу.

Оставшись наедине, мы долгое время молчали. Прервал молчание Грязнов.

– Ты не виноват, – сказал он. – С этими бандюгами мы поступили правильно. Тут не рассчитаешь силу удара. Ты ему здорово врезал, товарищ самбист, но жить он, думаю, будет.

Я молчал и изо всех сил сдерживал себя. Никто не знает, как чувствует себя человек после того, как бьет – пусть даже врага – в пах, по черепу, по ребрам. Плохо он себя чувствует, даже если это суровая необходимость в его работе.

Меркуловская машина, слава Богу, как я уже говорил, не была ни угнана, ни ограблена. А вот бандитский «мерседес», законспирированный под милицейский, оказался оружейным арсеналом.

В нем обнаружили четыре автомата Калашникова, пол-ящика патронов к ним, два пистолета Макарова и один – системы «Магнум». Такая штучка может проделать в голове дырку величиной с кулак.

Похоже, они так были уверены в хорошем исполнении роли ментов, что особо и не прятались. Интересно, долго ли они так разъезжали по улицам Москвы? Филимона Грязнов об это не спросил. Ничего, пусть отдохнет. Успеется.

Врач доложил, что Алику предстоит операция, а Бизон чувствует себя относительно нормально, во всяком случае о летальном исходе речи нет. Но допросить его лучше завтра.

Да пусть оно все катится к чертям собачьим, думал я. Зачем мне это все нужно? Я уже давно на этой работе, ловлю и ловлю этих бандитов, и что – стало их меньше? Наоборот, их больше становится. Какой-то огнедышащий дракон: я срубаю одну голову, а вырастают две. Или три.

Они сами себя, как скорпионы в банке, уничтожают – и тоже не до конца. Это все равно что воду решетом черпать.

Бывают у меня такие минуты слабости. Эдак минута-две в месяц.

Приехал Стас и заявил с порога:

– Козлов исчез. Вместе с сыном.

Рассказал, что, когда они приехали и позвонили в квартиру Козлова, никто им не открыл. Взломав дверь, они увидели, что опоздали. В квартире никого не было.

– Ну надо же… – расстроился Грязнов и посмотрел с надеждой на меня. – Увезли?

В голосе его было такое отчаяние, что я решил дать ему шанс.

– Или сбежал, – подсказал я.

Минута слабости прошла.

Глава 9. ПОРТНОВ

Хащ был против. С чего бы этому хлыщу устраивать такую шикарную жизнь? Конечно, если сходняк решит, так тому и быть. Но все равно – он против. Как говорят судейские, у него на то особое мнение. Но… мы не судейские, думал он, мы воры порядочные.

Он знал, впрочем, что его «особое мнение» разделяют еще как минимум два человека. Хащ надеялся на них. Мнение Татарина и Лазаря кое-что значит. Если они сумеют убедить братву, что таким выскочкам вообще веры мало, а уж Адвокату никакой веры вообще нет. Какой он вор?

Хащу было трудно даже самому себе признаться, что на самом деле Портнов являлся самым настоящим вором. Если положить руку на сердце, можно признать, что, даже когда Адвокат работал в ментовке, он делал это только ради того, чтобы реализовать свою воровскую сущность в самом правильном смысле этого слова. Правильном в понимании Хаща, разумеется.

Просто Алексея Хащенко выводила из себя мысль, что этому хлыщу все вроде как падает в руки. Учиться на юридическом – западло. Работать в ментовке – вообще не обсуждается. Плевать, что для этого должна башка работать. Всех можно купить, даже профессоров, каждый имеет свою цену.

Хащ подумал, что еще немного – и он окончательно запутается. Правильно это или неправильно – быть ментом, чтобы в итоге стать вором? Причем Хащ признавал скрепя сердце, что вором Адвокат был знатным.

Только все равно не лежало к нему сердце. Ну не прикажешь же себе!

Его мысли вдруг резко сменили направление. Как-то Хащ ехал в электричке в Ивантеевку и вдруг увидел огромный портрет покойного Леонида Ильича Брежнева. Шел восемьдесят четвертый год, бровастого уже два года как не было на этом свете, а вот поди ж ты – возвышается. И брови на портрете больше, чем его, Хаща, человеческий рост. Оставил по себе человек память.

Андропов гикнулся, Черненко вот-вот концы отдаст, и никто не знает, что дальше будет. Один умный, хотя и не вор, человек объяснял как-то Хащу, что конец века всегда убыстряет события. Эти коммунистические вожди, чтоб их черви побыстрее сожрали, будут умирать, умирать и оставлять этот мир навсегда, когда на их место придут другие – с другими понятиями. И тогда-то начнутся такие изменения, что все вокруг станет совсем другим. А вот каким это «другим» – никто не знает. Но очень может быть, что генеральным секретарем станет самый авторитетный вор.

Хащ возразил тогда этому человеку, что это невозможно: вор никогда не станет вступать в партию, а значит, никогда не сможет стать генеральным секретарем. А тот спокойно так ответил, что если воры решат завалить партию, то и завалят.

– Ты дурак, – сказал ему Хащ. – Коммунистов никто никогда не завалит. Помнишь, что Лукич сказал? Он сказал, что они пришли всерьез и надолго.

Лукичом он называл Ленина.

– Семьдесят лет, – сказал тогда ему тот человек, которого, кстати, все звали Профессор, – это очень, очень долго. Но долго – это не всегда. И они это понимают.

– Кто?

Профессор поднял палец вверх, указывая на небо.

– Все они знают, – повторил он. – Вот увидишь: через пару лет они начнут все изменять. А еще лет через десять они нахапают и успокоятся. И все изменится. Ты не узнаешь страну, в которой живешь. Главное сейчас – в зоне не сгинуть.

Хащ не слишком-то поверил в эти россказни, несмотря на то что это говорил Профессор. И все-таки что-то свербело в душе Алексея Хащенко. Братва словно с ума сошла. Все были уверены, что скоро произойдут глобальные изменения. И хотели подготовиться заранее. Мол, нельзя быть лохами и хлопать ушами. Все почему-то уверены, что очень скоро им кто-то испечет пирог и, чтобы его сожрать, нужно хорошенько приготовиться.

Ну хорошо. Давайте отправим порядочного вора в Америку. Пусть все подготовит, и, когда будет можно, когда будет дан знак, приедем туда и, если понадобится, наведем порядок. Хащ не против. Если все так думают, то и он тоже так думает. Но…

Но при чем тут Адвокат? Умный? Но английский Адвокат знает точно так же, как и Хащ, то есть никак. Так что никаких преимуществ в этом плане у него нет. Вор знатный? Но Хащ тоже не подарок.

Хотя нет, думал Хащ, это я переборщил. Адвокат – мужик наш! Что ему скажут, то он и сделает. Я тоже хочу в Америку. Даже если у общака нет денег, чтобы отправить туда меня, я сам смогу надыбать сколько нужно. Пусть только добро дадут.

Хащ посмотрел на часы. Вроде бы он не опаздывал. На месте он будет через полчаса.

Сходняк был назначен на одиннадцать вечера. И хотя до его начала оставалось добрых полдня, ему нужно было успеть сделать еще много дел.

Он был потрясен: и Татарин и Лазарь отказались от своих слов. Они были за то, чтобы отправить Адвоката за бугор.

– Татарин! – кричал он. – Ты же сам мне базарил за этого мента! Ты же сам – вспомни!

– Фильтруй базар, Хащ, – сказал ему Родя. – Адвокат – вор, а не мент.

– Знаешь, кого ментами называют? – слишком спокойным голосом спросил Портнов у Хаща. – А?

– Знаю, – криво усмехнулся тот.

– Не совсем, Хащ, – покачал головой Феликс. – Не совсем. А за «базарить» отвечать надо.

Хащ посмотрел на него с подозрением: куда он клонит? Если сходняк решит, что прав Адвокат, ему не только придется смириться с решениями сходняка, но и поплатиться.

– О чем базар? – не спускал он глаз с Адвоката. – Все знают, что ты был ментом, им и остался. Если кто меня ментом обзовет – в живых не останется.

Феликс улыбнулся ему почти ласково. Он чувствовал, что сегодня братва на его стороне и все, что он скажет, будет принято с пониманием. Решение принято, и он для братвы сейчас человек ценный. Они не станут его гробить – во всяком случае, сейчас. Он попросту убедил их, что является в настоящий момент курочкой, которая вскоре начнет нести золотые яйца. А таких курочек не режут. Их холят и лелеют, заботятся о них.

– Хащ! – проникновенно проговорил он. – Нужно читать книжки, нельзя быть таким малограмотным. Я-то что, я добрый, я и не заметить могу, хоть это и противно моим убеждениям. Но ведь другой не станет относиться к тебе так, как я. И может потребовать, чтобы ты ответил за свои слова.

– Да за что ответил-то? – в сердцах воскликнул Хащ. – За мента, что ли? А что, скажешь, не мент? Скажешь, отмылся от своей сучьей работы дочиста?

– Нет, – покачал головой Феликс. – Не скажу. Только тебе нужно бы знать, что менты таких, как мы, долго не уговаривают. Они знают, что с такими делать…

Хащ почувствовал ловушку. Если все обстоит так, как говорит Адвокат, ему может не поздоровиться. Адвокат, что бы там он про него ни думал, все-таки не мент, он вор в законе.

И вдруг он разозлился. За кого он меня держит, морда хитрая? За лоха?

– Ты, – процедил он сквозь зубы, пристально глядя на Адвоката. – Ты мне мозги не пудри, ладно? Я такой же вор в законе, как и ты. Короче, раз братва за тебя решает, вопросов нет. Но ты меня лучше не трогай. Особенно сейчас.

Все вокруг облегченно вздохнули. Не к месту был бы теперь скандал в благородном семействе.

– Все! – провозгласил Родя. – Пьем, братва. Чтобы Америка была шестнадцатой нашей советской республикой. Мы ей флаг в руки дадим и гимн сочиним – лишь бы отстегивала, как все нормальные люди.

Хащ старался не смотреть в сторону Татарина и Лазаря. Говорить он с ними об Адвокате больше не будет. Чего базарить после пожара? Но придет время, и он все вспомнит.

Он вообще никогда ничего не забывает. А этот Адвокат – что ж. Перо ему в зад – и пусть катится покорять Америку, если сможет.

Он вдруг успокоился. Все нормально, это даже, можно сказать, хорошо, что Адвокат первым сваливает, а не он. Пусть едет. Приживется – Хащ все сделает, чтобы тоже туда свалить. И уж там Адвокат не отвертится. Живот положит, чтобы ему, Хащу, помочь. А не сдюжит – все будут помнить, что говорил Хащ насчет этого Адвоката.

Пусть едет.

Никто не знал, что решение сходняка, по сути, ничего уже не решало. Считается, что нет ничего выше сходняка и его решений.

Но Феликс Портнов прекрасно знал, что его судьба решалась в ином месте, а вовсе не на этом сходняке. Просто все должно было выглядеть прилично, чтоб братва не роптала.

Давно уже были подготовлены документы, предупреждены люди, от которых на первых порах многое зависело – там, на местах. Портнов давно уже был готов к отъезду.

Братве говорили правду, но не всю. Зачем волновать народ? Пусть каждый думает, что это на пользу всем и каждому.

Но если Адвокат оправдает надежды, которые на него возлагают, он будет недоступен каждому и всем.

Большая политика медленно, но верно проникала в воровское сознание.

Трудности начались вначале в Вене, потом в Риме.

Американцы, кстати, неплохо разбирались в удивительных кульбитах массового советского сознания. Беженцев принимали радушно, но закон запрещал въезд тем, кто был членом КПСС или имел судимость.

Американские власти не желали распространения коммунистических идей у себя, а также чтобы страну наводнили преступники.

В столице Италии, Риме, все, кто жаждал стать со временем гражданином великой свободной страны под названием Соединенные Штаты Америки, должны были пройти своеобразный карантин, во время которого сотрудники американского посольства и соответствующие органы проверяли каждого. И горе тому, кто скрывал в своем прошлом что-то крамольное. Их не впускали в вожделенную страну. И правило это выполнялось строго.

Карантин длился четыре месяца. Срок не слишком большой в сравнении с тем, сколько времени пришлось ждать «страждущим» до выезда из своей бывшей страны. Четыре месяца проходили довольно быстро: все справедливо и законно, и никто не роптал.

Поначалу Феликс Портнов был спокоен. Документы его были в абсолютном порядке. Биография вычищена до самых мелочей. Даже если бы ему устроили бдительную проверку на уровне сотрудников ЦРУ, он бы ее прошел. Его отъезд подготовлен был очень тщательно. Казалось, вся уголовная верхушка была заинтересована в его переселении. И МВД, и ОВИР, и даже КГБ, а о ворах, у которых были «завязки» на самом верху государственной машины, и говорить нечего. Его дела в судебных архивах были уничтожены, и он был абсолютно спокоен. Американцы не смогут его ни в чем обвинить.

Через два месяца после своего приезда в Рим он встретил Ольгу.

Это было невероятно. Было время, когда он искал ее, но она словно в воду канула.

От Ольги он в свое время был без ума. Это была какая-то сумасшедшая любовь. До Ольги у него были женщины, но когда появилась она – он потерял голову. И чуть ее не лишился.

Ремизов предупреждал его, дурака: не связывайся с этой девкой, Феликс, погубит она тебя. Не послушал.

Сначала было так, как он хотел. Ольга была послушна, когда была нужна лично ему, Портнову, и решительна, когда это нужно было для дела. Она оказалась идеальной спутницей жизни. Даже маме она нравилась.

Это было все-таки безумие, с улыбкой вспоминал он теперь. Они впервые встретились на месте его очередного ограбления.

Потом Феликс долго раздумывал над тем, как много значит в жизни случай. Совершенно случайно Ольга оказалась жертвой его ограбления.

Он проснулся в то утро с ощущением: сегодня или никогда. И хотя обычно все операции планировались заранее и тщательно готовились, в тот раз он доверился импровизации. Словно знал, что посетит его вдохновение.

И оно пришло. Потом он вспоминал, что все тогда получалось как по заказу, легко и просто. Сивунов позвонил, и, несмотря на то что время было позднее, им сразу открыли и даже не спросили, как обычно спрашивают в таких случаях: кто, мол, там. Открыли, будто мужу, который вышел выносить мусор и случайно захлопнул за собой дверь.

Они тут же ворвались в квартиру, в которой, кроме молодой женщины, не было никого. Муж на пару дней уехал в Ленинград. А жена, как это ни банально звучит, ждала любовника и, когда открывала, думала, что это он явился. Кому не везло, так это ей.

Ребенок спал, и она попросила не будить его. Торжествуя от своей удачи, Портнов шепотом попросил ее отдать все деньги и драгоценности, которые были в доме, тогда, мол, они не станут будить ребенка и вообще ничего дурного ни ей, ни ребенку не сделают.

И началось удивительное. Поначалу и у Портнова и у Сивунова сложилось мнение, что женщина не испугалась, а просто подосадовала, что ей надоедают всякими глупостями. Она без слов подвела их к тайнику, в котором лежали деньги и драгоценности – то, за чем они, собственно, и явились.

Положив в портфель пакет с деньгами и шкатулку с драгоценностями, Портнов спросил ее, скрывает ли она от них что-нибудь еще.

– Не будьте дураком, – ответила женщина. – Там больше ста тысяч деньгами и тысяч на пятьдесят бриллиантов.

– Я разбужу ребенка, – предупредил ее Портнов. – Станет только хуже.

И тут она заплакала. Но не сказала ни слова. Если хочешь – буди, я ничего не могу сделать, как бы говорила она всем своим видом. Но денег больше нет.

Портнов понял, что не хочет больше расспрашивать, есть ли у нее еще «бабки». Даже если и врет, он не хочет почему-то, чтобы этот ребенок просыпался.

– Ладно, – сказал он. – А можно посмотреть на него?

– На кого? – спросила она.

– На ребенка.

И вот тут она сразу изменилась.

– Пошел вон!

В глазах ее горела такая ненависть, что он попятился, ошеломленный.

– Ты чего?

Она наступала на него, сжимая кулаки.

– Пошел вон, сволочь.

Сивунов замахнулся на нее, но он перехватил его руку и оттолкнул.

– Остынь, – сказал он напарнику. И посмотрел на женщину: – Извини. Я куплю на твои деньги свечку и поставлю за здоровье твоего ребенка. Договорились?

Он не хотел, чтобы она плохо о нем думала. Таковы уж причуды грабительской психики.

Она смотрела на него без всякого страха.

– Купи свечку, – сказала, – и засунь ее себе в задницу.

Сивунов расхохотался. И в ту же минуту заплакал ребенок. Портнов зашипел на Андрея:

– Заткнись.

Тот смолк. Женщина бросилась в другую комнату – успокаивать ребенка. Через некоторое время до слуха бандитов донеслись ее ласковые слова. По тону нельзя было заметить, что женщину только что ограбили, лишили огромных денег.

– Пошли, – сказал Портнов Сивунову, и они тихо, на цыпочках покинули квартиру.

Все последующие дни Феликс неотрывно думал об этой женщине. Она просто не выходила у него из головы. Он думал о ней постоянно и поэтому совсем не удивился, когда увидел ее на улице.

Это уже была не просто случайность, а случайность невероятная. Он перебегал дорогу в неположенном месте, чего никогда до этого не делал, и на самой середине дороги, уворачиваясь от автомобилей, наткнулся на нее. Она тоже как могла уклонялась от машин, которые сплошным потоком мчались по улице. Отскочив от одной из них, она вдруг очутилась прямо в объятиях Портнова. Оба посмотрели друг на друга и замерли.

Он успел подумать: надо сделать вид, что не узнает ее. Она вполне может закричать, схватить его за руки, призывая милицию.

Но он не сделал этого. Он смотрел на нее и понимал, что погиб окончательно.

– Вот так встреча, – сказал он. – Здравствуйте.

Машины гудели и обтекали их, а они стояли на середине дороги и ничего не замечали вокруг себя.

Она сказала:

– Привет. Я знала, что мы встретимся.

Прозвучало это мирно, без всякой угрозы в голосе.

– Знали? – спросил он.

– Да.

Машины уже не гудели – они возмущенно требовали покинуть проезжую часть.

Он подхватил ее на руки и понес к тротуару.

Она не вырывалась, не кричала, не просила отпустить. Она даже прижалась к нему, чтобы ему было легче нести ее. Когда Портнов опустил ее на тротуар, он уже знал, что никуда от себя не отпустит.

Они направились в ближайшее кафе, которое называлось «Лель» и располагалось на проспекте Мира. Выпили бутылку шампанского, и она рассказала ему о себе. Ее муж, высокопоставленный партийный работник, курирующий торговлю Москвы, давно уже не вызывает в ней ничего, кроме брезгливого недоумения. Конечно, она ему неверна. В последнее время меняла любовников, ей хотелось хоть что-то изменить в своей паскудной, как она выразилась, жизни. Единственной отрадой был ребенок, но, судя по всему, его она в скором времени лишится…

Муж вернулся через день после того, как он, Портнов, побывал у них на квартире. Она так и сказала – «побывал». Будто не грабил, а просто побывал, и все. В гости приходил.

Она рассказала мужу, что произошло в ту ночь. Призналась, что сама показала тайник. Муж был в ярости. Почему, кричал он, она не вызвала соседей, милицию? Почему она вела себя как идиотка? Почему она вообще ведет себя как идиотка – всегда? Почему делает все, что ей захочется, но только не то, что пошло бы на пользу их семье?

Она ответила, что семьи давно уже нет как таковой и он об этом знает. А она знает, что он живет с ней только потому, что боится, как бы их развод пагубно не отразился на его сволочной карьере в этой сволочной партии.

Муж пришел в ярость.

Сволочной?! Так она сказала? И повторить сможет? Сможет, сказала она. Он метнулся к соседям и за руку привел пожилую пару, которая тоже принадлежала к партийной номенклатуре. Он потребовал: повтори! Она сказала, что ее затрахали и он, и партия, и его высокопоставленные соседи. Ей было все равно.

Это конец, сказал он ей. Теперь – развод. Иначе он перестанет уважать себя. Потому что партия для него все. Она же может катиться ко всем чертям. А сына он ей не отдаст. Эти честные коммунисты – он показал на соседей – выступят свидетелями и подтвердят, что такой твари, как она, не позволено быть матерью, и ее официально лишат родительских прав.

Она поняла, что это не угрозы, он сделает это. Ей было очень плохо, но она не хотела, чтобы он это видел. Ничего, сказала она, мальчик вырастет и все поймет. И неизвестно, чью сторону он примет.

Это ей неизвестно, возразил муж. А теперь пусть она убирается, он начинает бракоразводный процесс.

Портнов внимательно слушал ее и знал, что тоже расскажет о себе все. Он чувствовал, что не сможет скрыть от нее свою жизнь.

Так и сделал. Признался ей, что он – бандит, который грабит людей и имеет большие деньги, которыми пока не может распорядиться так, как хочет. Но придет время…

Сказал, что «экспроприирует» именно таких, как ее муж, и если она хочет хоть как-нибудь отомстить мужу, то может к нему присоединиться. Слышала ли она что-нибудь о «Ночных волках»?

Она слышала. «Ночные волки» гремели тогда по всей Москве. Толстосумы, нечестные на руку, боялись их как огня.

А потом наступили сумасшедшие дни. Он забывал о предосторожностях, и Ремизов ему всю плешь проел со своими предупреждениями. Но все обходилось. Их как будто кто оберегал. Они были на редкость удачливы.

А потом наступил момент, когда он вынужден был принять решительные меры, чтобы уйти от беды, которая им грозила. Меры эти заключались в том, чтобы «убрать» активных членов – Сивунова и Матюхина. Оба были недовольны существованием в банде женщины, но это можно было бы перебороть, авторитет Портнова был неколебим. Опасность была в другом – Сивунов и Матюхин стали вести образ жизни, который никак не соответствовал их официальной зарплате. Разоблачение их было делом времени, которое поджимало и терпеть уже не могло.

Ольга поддержала его тогда, когда нужно было принять нелегкое решение по ликвидации зарвавшихся соратников. Именно она помогла ему в этом. Вдвоем им удалось «организовать» дело так, что Матюхин и Сивунов погибли. Это преступление спаяло их еще больше.

Ольга к тому времени была уже не той Ольгой, которую когда-то встретил Портнов. Она все реже вспоминала о своем сыне, все больше ожесточалась ее душа. Она сломалась: с каждым днем становилась циничнее и равнодушнее. Но Портнов ничего этого не замечал.

Однажды она сказала Портнову, что борьба с хищниками бессмысленна: никогда эти сволочи не станут беднее, а деньги их счастья не приносят. Он тогда ничего не ответил, посчитал, что просто она устала.

Она больше не возвращалась к этому разговору. Пусть все идет как идет. Гори оно все синим пламенем.

Его арестовали. Ольга в тот день уехала в Ленинград – навестить подругу.

При аресте Портнов застрелил Ремизова: он не хотел, чтобы тот на допросах выдал Ольгу. Не хотел, чтобы она сидела в тюрьме. Она была нужна ему на свободе.

На следствии он показал, что Ремизов пытался застрелить вначале его, Портнова, а потом себя. Не мыслил он жизни в лагере. А он, Портнов, преступление совершил в порядке самообороны. Следователи не смогли инкриминировать ему умышленное убийство.

Судебный процесс был странным. Свидетели путались в показаниях, несли несусветицу, давали ложные свидетельства. Потерпевшие отказались от обвинения.

И дело тут было не только в том, что они боялись мести. Как они могли объяснить судье и заседателям, откуда у них, простых советских людей, взялись такие деньги – сотни тысяч, миллион! А раз не было таких денег – значит, никто их и не грабил.

Обвинение рассыпалось.

И снова гудела Москва. Слухи, домыслы. Нашли каких-то подставных свидетелей, которые показали, что Портнов со своей шайкой врывался в их скромные квартиры, совершая грабежи и разбои, и уходил с «гигантской» суммой двести – триста рублей.

Портнов видел этих людей впервые в жизни, но принял правила фальшивой игры и «сознался» во всем. Возможно, подобное поведение и спасло ему впоследствии жизнь.

Его приговорили к пятнадцати годам лагерей. Но даже в ту минуту, когда оглашали приговор, он знал – это фикция. Власти должны успокоить публику. Близится шестидесятая годовщина Октября. И ему обязательно снизят срок.

Так и вышло. Мосгорсуд снизил срок наказания до семи лет.

После освобождения он какое-то время сидел тихо, не высовывался. Потом, решив, что все в порядке, стал потихоньку наводить справки об Ольге. Но что бы он ни предпринимал, все было напрасно. Она словно в воду канула.

Немало прошло времени, прежде чем он поутих и перестал ее искать.

И вот они встретились. В Риме. Оба собирались выехать в Америку.

Снова случайность.

Или – судьба.

Она избегала его. Он пытался с ней поговорить, она отказалась. Словно он олицетворял то, что она навсегда отринула от себя. Ни под каким видом Ольга не хотела с ним разговаривать. Он успокоил себя тем, что найдет ее в Штатах. И тогда уж она никуда от него не денется.

У него не было к ней никаких претензий. Он оставил большую сумму в тайнике, о котором на всем белом свете знали только двое: он и она. Он думал, что когда вернется, то найдет в тайнике только половину. Это было справедливо: он сам ей сказал, что половина принадлежит ей.

Но деньги были в целости и сохранности – Ольга не взяла оттуда ни копейки.

Это его потрясло. Первое время он думал, что она погибла. Но как-то под Новый год на адрес его матери пришла открытка-поздравление. Без подписи. Но почерк он узнал. И с удвоенной силой стал ее искать. Матери к тому времени уже не было в живых.

Все было тщетно.

А теперь, когда он снова нашел ее, она не захотела иметь с ним никаких дел. Это убило его.

А потом она уехала. В Штаты. А его почему-то отправлять туда не спешили. Прошло четыре месяца, пять, шесть. Терпение его кончалось.

Но вот его пригласили на беседу. И она, эта беседа, разительно отличалась от всех остальных.

– Ваша фамилия Портнов? – спросили у него.

– Да.

– Феликс Михайлович?

– Да.

Дальше шли обычные вопросы, и он отвечал уверенно, отвечал, когда родился, где учился, работал, – все это было знакомо, ответы отскакивали от зубов.

И вдруг:

– Кто такой Вячеслав Никандрович Ремизов?

Он удивился. Но он как бы и должен был удивиться.

– Сосед. Он знал моего отца.

Его поправили:

– Он работал вместе с вашим отцом. В НКВД, а затем в МГБ. Правильно?

Он лихорадочно соображал. Откуда? Откуда они знают? Что еще им известно?

Оказалось, что им известно все.

Он мгновенно все понял. Эх, Ольга, Ольга… Зачем? Что ж я такого сделал тебе, что ты ни разговаривать со мной не хочешь, ни чего-то еще другого? А уж закладывать-то зачем? Стучать американским властям?

Хотя он уже знал – зачем. Сам виноват. Не надо было базарить: «Найду в Америке, веселенькую жизнь устрою…» Вот она и защитилась таким образом. Каждый защищается как может. Ей ничего не грозит. Он тогда спас ее от суда, и она не судима. Коммунисткой тоже не была. Замужем была за коммунистом, но это в глазах американцев не самый страшный грех, они, как говорится, демократы.

Ладно. Что они могут мне сделать? Самое страшное – не разрешить въезд в Соединенные Штаты.

Гори оно все синим пламенем! Не моя вина, видит Бог. Простите, братва!

И он по– умному рассказал о себе все: он судим и по американским законам может быть не допущен в страну, но давайте разберемся, за что он судим. За то, что экспроприировал коммунистов, причем самых высокопоставленных! Он, если хотите, диссидент, современный Робин Гуд! А там, в Стране Советов, он уже просто жить не может. Так что у них два выхода: или они его впускают в США, или возвращают в СССР, где его расстреляют, к чертовой матери. Пусть так! Ему все надоело! Смерть так смерть!

Но, внимательно его выслушав, американцы предложили третий вариант.

Он внимательно их слушал. И понимал, что по большому счету они правы. И то, что они ему предлагают, справедливо. А если хорошенько подумать, то можно признаться, что это предложение совпадает с его личными целями. Пусть только на время, но пока – совпадает. И даже может ему помочь.

Сильно помочь.

Они не высказали ему еще и трети того, что должны были сказать, а он уже все понял. И внимательно выслушал все их предложения до конца.

И согласился.

Потом уже, когда самолет летел над океаном, ему пришла в голову мысль, что Ольга, какими бы намерениями она ни руководствовалась, сослужила ему неплохую службу – во всех отношениях.

Очень неплохую.

На новом месте Портнов развернулся очень быстро. Помогали «связи» – и те, что остались там, в Москве, и те, которые появились здесь. Точнее, в Риме.

Не прошло и полугода, как Феликс Михайлович Портнов стал одним из самых уважаемых людей на Брайтон-Бич. Среди русских эмигрантов было немало таких, кто, мягко говоря, нарушал американские и божеские законы, и тех, кто был внутренне к этому готов, но не знал, как реализовать свою преступную потенцию.

Портнов действовал неторопливо, но последовательно и энергично. Через полгода у него уже была мобильная команда, готовая в любой момент по приказу своего босса идти куда угодно и сделать для него все, что ему угодно. Своими руками Портнов создал в Америке эталон «русской мафии».

Не всем, естественно, нравилось то, что делает этот эмигрант «из новых». Кое-кто пытался помешать Феликсу Михайловичу устанавливать свои порядки. Например, Миша из Одессы.

Вообще– то этот Миша был русским по национальности, но представлялся всем именно так: «Миша из Одессы». Допредставлялся до того, что его стали звать просто Мойшей.

Как только Мойша понял, что Портнов представляет серьезную угрозу его бизнесу, он сильно забеспокоился. Бизнес его состоял в том, что вместе со своими друзьями, у которых он был за главного, они разбавляли водой бензин – типичный советский фокус. Ни одному американцу в голову не сможет прийти такое.

Сначала Мойша только ухмылялся, наблюдая за потугами Портнова подмять под себя Брайтон-Бич. Но чем дольше это продолжалось, тем во все большее волнение приходил Мойша вместе со своими дружками. В конце концов было решено проучить зарвавшегося новичка.

К тому времени Портнов все уже знал и про Мойшу, и про его бизнес, и про нескольких еще таких же, как Мойша, «гангстеров». Поэтому когда он увидел Мойшу у себя, то удивился только тому, что тот пришел так поздно. Он ждал его гораздо раньше.

Мойша долго молчал, прежде чем начать разговор. Когда молчание стало тягостным, сказал:

– Ты новичок, да?

Портнов усмехнулся. Хорошее начало. Как будто это такой уж большой секрет.

– Да, – коротко ответил он.

Мойша выставил вперед указательный палец, направив его прямо в грудь Портнову.

– Короче! – сказал он. – Каждый месяц первого числа ты должен мне отстегивать пятьсот баксов. Будешь себя хорошо вести – будешь жить.

Его уверенный голос не мог обмануть Портнова. Он знал, что Мойша никакой не рэкетир, хотя уже всерьез задумывается над такой перспективой. Но Феликс не собирался играть в игры с этим парнем. У него были другие планы.

– Вот что, – сказал он. – Я давно к тебе приглядываюсь. Ты мне нравишься. И я готов платить тебе пятьсот долларов первого числа каждого месяца.

Напряженное лицо Мойши расслабилось. Он, кажется, даже вздохнул с облегчением.

Портнов продолжал:

– С одним условием.

Мойша моментально снова напрягся.

– Что еще за условие? – небрежно спросил он. – Ты с ума сошел: условия мне ставить?

И повернулся к друзьям, ожидая одобрения. Но те смотрели не на него. Они смотрели на Портнова: уж очень тонкая, издевательская улыбка играла на губах этого странного человека. Мойша понял, что проиграл еще до того, как Портнов открыл рот.

Тот сказал:

– Я буду платить тебе пятьсот долларов в месяц, а ты работаешь на меня. Иногда у меня могут возникнуть к тебе небольшие поручения, и если ты будешь исправно их выполнять, то можешь со временем обратиться ко мне с просьбой о повышении зарплаты. Ты не бойся, я о своих людях забочусь, так что через год ты можешь рассчитывать на шестьсот долларов в месяц.

Это была не только моральная оплеуха, это было крушение всего. Нетрудно догадаться, что за спиной у этого человека слишком много такого, что способно у любого вызвать страх. Такие люди, как Мойша, нутром чувствуют это.

Но нужно было, что называется, держать марку. И Мойша сказал:

– Ну что ж, посмотрим. Прощайся со своей лавочкой! Пошли, ребята!

И, повернувшись к Портнову спиной, он зашагал к выходу. Двое из четверых, пришедших с ним, отправились за своим шефом. Двое остались.

Глядя на Портнова преданным взглядом, один из них сказал:

– Пятьсот долларов мало, но мы можем поговорить на эту тему подробнее.

Второй молчал, но всем своим видом показывал свое полное согласие с товарищем.

Портнов улыбнулся.

– Думаю, что мы договоримся, – сказал он.

И эти двое остались. Впоследствии они стали самыми преданными людьми Адвоката. Первого звали Алекс Шер. Имя второго – Дмитрий Дружинин.

Мойше не оставалось ничего другого, как объявить войну. Сначала он жестоко избил Дружинина – «за измену». У того была сломана челюсть. Мойша готовился сделать какую-нибудь «пакость» Портнову, но как раз тогда, когда он уже готов был напасть на людей Портнова, его арестовали.

Избиение Дружинина доказать не удалось – тот не стал «стучать», а подельники, естественно, молчали. Мойша торжествовал, и в этот момент его и взяли.

Ему было предъявлено обвинение в том, что он разбавлял бензин водой. Доказательства были более чем убедительными.

По Брайтону пронесся слух, что Портнову помогают силы высшие. Он прослыл не только удачливым человеком, но и опасным. Все, что ему нужно было, он брал сам. И никто не хотел наживать себе такого могущественного врага.

Дело Портнова жило и побеждало.

В итоге Портнов стал полновластным лидером Брайтона, можно сказать, он стал его хозяином. Ни один мало-мальски важный вопрос не решался без его участия. Все было под его контролем.

До поры до времени он не прибегал к методам устрашения. Все и так было ему подвластно. Но постепенно к нему стали привыкать. И чувство страха стало проходить, он стал как бы своим. Портнов понял это, когда Виктория Меклер отказалась выполнить свои обязательства перед ним.

Нет, ему не жалко было каких-то пятидесяти тысяч долларов. Не такие уж это деньги. Мелочь, ручеек в том море поступлений, которые плывут к нему сплошным потоком.

Бензин он разбавлял уже не литрами, а сотнями литров. Десятки карманников работали на него, прекрасные мастера, которых Адвокат сам нашел и воспитал, подделывали банковские пластиковые карточки, водительские права и прочее. К тому же практически все платили ему дань – Брайтон-Бич он уже освоил и теперь поглядывал на другие районы.

У госпожи Меклер муж был болен раком, и до смерти ему оставалось немного. Портнов узнал про это и предложил ей оформить страховку на сто тысяч. Все формальности он брал на себя, а за услуги просил, по его мнению, справедливую половину. То есть пятьдесят тысяч. Виктория Меклер согласилась.

И обманула.

Ее муж умер, и его вдова, разумеется, получила страховку. Но платить Портнову отказалась наотрез. Она заявила, что деньги эти от покойного ее мужа и требовать их – значит совсем не иметь совести. Такая логика Портнову была непонятна. Не мог же он заключать с этой дурой соответствующий письменный договор.

Он задумался. Такие инциденты больше не должны повториться. А почему стало возможно такое, что Виктория Меклер полезла в бутылку? Чувство страха притупилось, привыкли к нему люди. Если бы вдова его боялась, если бы она дрожала только при упоминании его, Портнова, имени – разве она посмела бы прикарманить его половину?

Да никогда в жизни!

И он отдал приказ Алексу.

Виктория Меклер была найдена на кухне. Ее изнасиловали и задушили телефонным проводом. Двое детей ее, мальчик и девочка, были застрелены в своих кроватках.

Брайтон содрогнулся. Все знали, почему погибла вдова и ее дети, по чьему приказу это было сделано, но никто и словом не обмолвился. Полиция так и не вышла на Портнова. А если бы даже и вышла, то доказательств не было никаких. И дело заглохло.

А Портнов своего добился. Слава о нем пошла новой волной. И больше никто не собирался с ним ссориться. Или, не дай Бог, обмануть.

Через два года после своего приезда в Нью-Йорк Портнов стал самым крупным русским мафиози в Америке.

Об этом знали все – и среди обычных горожан, и в полиции, и даже в ФБР, куда из полиции все время шли доклады по поводу русского, который обнаглел вконец и делает все, что захочет.

Но его почему-то не трогали…

Когда в России начались перемены, Портнов долго не верил сообщениям, которые шли с его бывшей родины. Слишком хороши были эти новости, чтобы поверить. Он даже подумал, что все это – спланированная акция, что кто-то очень умный и с большими деньгами хочет заманить его в Россию, причем с непонятными целями. Он и рвался в Россию, и боялся туда ехать.

Он выжидал.

Он поверил в перемены, когда к нему на Брайтон-Бич приехал Татарин.

Вот уж кто не мог выехать из страны ни под каким видом! Да пусть сто раз все переменится в Советском Союзе, пусть сто раз Россия объявит себя суверенным государством – Татарин не мог выехать из России! Этого не могло быть, потому что не могло быть никогда.

Но это было. Это случилось. Татарин, чуть постаревший, располневший, с округлым брюшком, сидел напротив него, потягивал виски и спокойно рассуждал о ценах на нефть, о компьютерах, о стратегических ресурсах России, на которых можно сделать большие деньги. Он сидел напротив, и в кармане у него был не классно подделанный документ с фальшивыми печатями, а самый настоящий заграничный паспорт с подлинной фамилией Татарина и прочими его данными. Он сидел напротив Портнова и громко разглагольствовал о том, каким золотым дном для умных людей сейчас является Россия. У него даже язык изменился! Нет, феня, конечно, проскакивала, но если не обращать внимания на некоторые проколы в речи Татарина, можно было бы подумать, что перед тобой сидит вполне интеллигентный человек.

Портнов ловил себя на том, что все это сон. Но нет, это была реальность. Невероятная, сумасшедшая, но истинная правда.

И Портнов понял, что теперь, именно теперь, а не тогда, когда он приехал в Америку, настал его час.

Его звездный час.

Тем временем Татарин перешел к личным проблемам, и Портнов насторожился.

– Пора отдавать долги, – сказал Татарин. – Братва на тебя надеется, Адвокат.

Началось, подумал Портнов. За годы, проведенные им на Брайтон-Бич, он многое успел переосмыслить. Нет, конечно, если кто-нибудь из своих перебрался бы сюда насовсем, он всегда бы нашел у него понимание и поддержку. Но сейчас Татарин начнет говорить об общаке и требовать половину всего, что есть у него, у Портнова.

Однако Татарин сказал нечто другое.

– Никто не собирается требовать от тебя миллионы. Твои деньги нам не нужны. Во-первых, сколько бы ты ни предложил, будет мало. Во-вторых, там, в России, сейчас такие возможности, что только ленивый или идиот не сделает себе состояние вдвое больше твоего, а то и втрое.

– Откуда ты знаешь, какое у меня состояние? – усмехнулся Портнов.

Татарин улыбнулся в ответ, обнажив фарфоровые зубы. Дорогое удовольствие, подумал Портнов, когда-то это было бы не по карману Татарину. А сейчас у него просто голливудская улыбка. Что происходит, а?

– Мы все знаем, – ответил ему Татарин. – Мы все время следили за твоими успехами.

Такое ощущение, подумал Портнов, что все это время его коллеги по криминальному ремеслу усиленно занимались самообразованием. Если с Татарином произошли такие изменения, можно поверить во все, что угодно. В том числе и в то, что в России победила демократия.

– А что, собственно, от меня требуется? – спросил Портнов.

– Помощь.

– Помощь? – не понял Портнов.

Он привык думать, что помощь всегда исчисляется количеством денежных знаков.

– Не деньгами, – сказал Татарин.

Портнов даже растерялся:

– А чем же?

– Деньги должны быть чистыми, – нравоучительным тоном объяснил Татарин – он явно озвучивал чью-то мысль. – И ты, Адвокат, должен нам в этом помочь.

Тот уже все понял:

– Вы хотите отмывать «бабки» с моей помощью? Здесь, в Штатах?

– Точно, – кивнул Татарин.

Портнов задумался. Когда он снова посмотрел на Татарина, в глазах его читалось удивление.

– Но если все, что ты рассказываешь о России, правда, то отмыть деньги там легче, чем здесь. В Штатах, чтоб ты знал, вообще трудно отмыть деньги. Это цивилизованная страна.

– Ладно, не блатуй, – отмахнулся от него Татарин. – Ты вообще мало понимаешь, о чем я говорю.

Портнов не обиделся, он действительно не все понимал.

– Могут быть варианты, – сказал Татарин. – И ты нам обязательно поможешь.

Он сказал это без всякой угрозы. Он просто говорил это как само собой разумеющееся, что и бесило Портнова больше всего.

Несколько дней после разговора с Татарином Портнов не находил себе места. Все ему было не в радость: ни удачные поступления на его счет от «деловых партнеров», ни Юля, ни другие девочки. Дела его как никогда шли блестяще, и жил он в свободной стране, но внутренний огонь буквально пожирал его изнутри.

Он хотел в Россию.

Что ему теперь Америка? Ну еще несколько миллионов. Ну еще сотня новых девочек. А дальше? Кто знает о нем за окраинами Брайтон-Бич?

Можно, конечно, накопить еще десяток миллионов и купить себе виллу и сексапильную модель. И что? Напишут раз, другой, месяц будут писать в популярных журналах. Дальше-то что?

В Россию надо, в Россию.

Он стал внимательнее прочитывать публикации в русскоязычной газете «Новое русское слово». И понял, что Татарин или дурак, или вообще ничего не понимает, или знает так много, что не рассказывает ему и малой части из того, что знает. Но это вряд ли. Он не упустил бы случая похвастаться, есть в нем эта плебейская черта. Не может без этого. Вон чего на пальцы нацепил: перстни, золото. На шее цепь золотая, по которой спокойно может кот ученый прогуливаться.

Он стал внимательно изучать все, что связано с нынешним днем России. Подписался на несколько московских газет и внимательнейшим образом их изучал. И понял, что перед ним открывается такая бездна возможностей, что даже дух захватывает.

Только «мыть» деньги русской братве он не собирается. Нет уж, благодарим покорно. Он не прачка, он и сам может заработать столько, чтобы заставить работать на себя всех этих, кто за ним, как сказал Татарин, все это время следил и следит. Как бы им пожалеть о том не пришлось.

Но просто так ему в Россию не поехать. Кому надо, тут же узнают, что он собрался на родину. Могут помешать. Кто? Новые хозяева.

И тут же понял – не станут мешать. Он, конечно, не лишний человек здесь – одни его деньги чего стоят, но, по понятиям тех, от кого зависит, выпустят его из Штатов ли нет, гораздо больше пользы он может принести им в России. Что бы там в Москве ни происходило, оттуда всегда будет исходить угроза для его новых хозяев. Так что они его отпустят, даже обрадуются, когда он сообщит о своем решении.

Удивительно, что они вообще до сих пор не обратились к нему с предложением навестить свою родину.

Человека, который сидел напротив Феликса Портнова, звали Ричард Слейтон. У руководства Центрального разведывательного управления он был на хорошем счету. И по праву надо сказать, считался ценным работником, настоящим профессионалом. Он принадлежал к той редкой породе людей, которые вызывали у Феликса Портнова животный страх. Адвокат боялся этого человека.

– Честно говоря, – говорил Слейтон, – поначалу мы не решались предложить вам эту поездку. Нам не хотелось, чтобы вы расценили это как нажим с нашей стороны.

Портнов оценил его деликатность. Рано или поздно они все равно предложили бы это ему, причем в такой форме, что отказаться было бы невозможно. Как говорил дон Корлеоне из знаменитого романа Пуцио «Крестный отец»: «Я сделаю вам предложение, от которого вы не сможете отказаться». Замечательная фраза, Портнов любил повторять ее при случае.

Сотрудники ЦРУ – люди цивилизованные. Кто из советского КГБ или ГРУ стал бы так деликатно разговаривать, как этот Слейтон?

Тот тем временем продолжал, внимательно глядя на своего подопечного:

– Наши интересы во многом совпадают. Бизнесу вашему мы мешать не будем, наоборот, будем создавать вам режим наибольшего благоприятствования. В России сейчас для знающего и умелого бизнесмена таятся огромные возможности, а в ваше умение вести дела я верю. Надеюсь, вы заработаете много денег. В том числе и с нашей помощью.

Портнов насторожился. Он не привык доверять по большому счету никому. И не видел причины, почему он может доверять цэрэушникам в таких вопросах, как деньги и бизнес. Что поделаешь – в картишках нет братишек.

Стараясь быть спокойным, Феликс спросил:

– Вы намерены иметь с моих сделок какой-то процент?

Слейтон в удивлении приподнял брови.

– Ни в коем случае, – ответил он. – То, о чем мы вас попросим, конечно, будет требовать некоторых финансовых затрат, но они будут включены в наш бюджет, а не в ваш. Мы, разумеется, возместим вам все расходы.

– И что же от меня потребуется? – спросил Портнов.

Чего же у них нет такого, что есть у русских? Они даже на Луну слетали. А русские – нет. Не потребуют же они атомную подводную лодку угнать, подумал он.

Слейтон ответил:

– Оговорюсь сразу, задание трудное. Боюсь, оно под силу только такому человеку, как вы. Хотя, как это ни парадоксально, вы не являетесь специалистом в этой области, о которой пойдет речь.

Портнов заинтересовался.

– Почему вы считаете, что только я смогу вам помочь? – спросил он.

– Вы уникальный человек, мистер Портнов, – ответил Слейтон. – Это говорится не потому, что я хочу вас приободрить или что-нибудь в этом роде. Вы действительно необычный человек и идеально подходите для выполнения этого задания, и я объясню вам почему. Вы вернетесь в Россию не уголовником. Русская пресса сейчас достаточно подготовлена, чтобы писать все, что ей закажут.

Какой тактичный, усмехнулся про себя Портнов, не говорит прямо, что пресса – продажна.

– Так вот, – продолжал Слейтон. – Несколько публикаций о вас в русской прессе убедят общественность, что вы пострадали от коммунистов в свое время и вынуждены были покинуть родину. А если кого-то это не убедит, большого значения не имеет. Вы будете к тому времени вполне, если так можно выразиться, легитимны. То есть с вашими связями и талантами вы легко обретете социум – тот, который заслуживаете. А если будут шероховатости, мы их устраним. У нас есть такие возможности.

– В Москве? – не удержался Портнов от искреннего удивления.

– Да, – спокойно ответил Слейтон. – У нас есть такие возможности.

На этот раз Портнов посчитал за лучшее промолчать. Пусть базланит, подумал он с неожиданной злостью.

– Насколько мы можем судить, – продолжал Слейтон, – русское правительство сейчас в очень большой степени коррумпировано. Идет слияние правительственных структур с мафиозными. Главное там сейчас – деньги и связи. Всем этим вы в полной мере владеете. Через своих знакомых по прошлой жизни вы сможете выйти на самых высоких покровителей. А ваши деньги и энергия сделают все остальное.

– Что именно? – довольно резко спросил Портнов.

В этот вечер Феликс напился так, что в конце ночи понял: если так пить, то вскоре можно и концы отдать. Головная боль усугублялась тревогой, которая охватила его. Нервы, подумал он, нервы.

Проснулся он днем со все той же головной болью. Вспомнив вчерашний разговор со Слейтоном, он так громко застонал, что Юля, которая давно уже бодрствовала, прибежала к нему с перепуганным лицом.

– Что с тобой, милый? Тебе плохо?

– Нет, мне хорошо! – съязвил он. – Мне очень хорошо! Мне так хорошо, что я сейчас застрелюсь.

– Феликс!

– Пошла вон! – заорал он, и ее словно ветром сдуло.

Они с ума сошли, думал он, морщась от головной боли. Они просто сошли с ума! Им кажется, что он, Феликс Портнов, – Штирлиц. Или этот, как его, – Рихард Зорге. А еще у них был Лоуренс – самый замечательный шпион всех времен и народов. Так вот он – не Лоуренс.

Он всего лишь Портнов.

Да черт с ними, неожиданно поменял он направление своих мыслей. Не расстраивайся раньше времени. Главное – выехать. А там он от них оторвется. На то он и Портнов, чтобы всегда и во всем выходить сухим из воды.

Интересно, пришла ему вдруг в голову опасная мысль, а что мне скажут мои жертвы, которых я ограбил, будучи ночным волком? Вполне возможно, что некоторые стали большими шишками при новой власти. И встреча с ними наверняка произойдет.

Ничего. Я найду способ договориться с ними. Или уничтожить.

А ЦРУ – что ж… Время покажет. Будет день – будет пища. Нет ничего такого, из чего нельзя было бы найти выход.

Главное – выехать. Развернуться. А там – сам черт мне не брат.

И никакое ЦРУ мне не помешает. Поначалу ведь обещали помочь. А это в наших, черт возьми, правилах – воспользоваться помощью лоха и «кинуть» его.

Все– таки это был большой соблазн -"кинуть" Центральное разведывательное управление Соединенных Штатов Америки.

Кто еще из воров замахнулся бы на такое?

Глава 10. КУЛЬМИНАЦИЯ?

Как только Сергей Козлов положил трубку, поговорив с шефом МУРа Грязновым, он понял, что в квартире далее оставаться нельзя. Ни в коем случае.

Ни под каким видом!

Он бросился к Алешке и стал будить его.

Пацан спросонья моргал, не понимая, что от него хочет отец.

– Чего? – сонно бормотал он, с трудом просыпаясь.

– Одевайся, Лешка, одевайся.

Сын спросил:

– А мы куда?

Сергей замер. Действительно – куда? К тетке, которую не видел тысячу лет? Никого у него в Москве нет. А далеко уезжать нельзя, нужно поблизости где-то перекантоваться. И Светлану нельзя оставлять. Ее похоронить нужно.

С утра он собирался побывать у тещи, чтобы обговорить, как, когда и где похоронить Светлану. Значит, к ней они и поедут с Алешкой.

Но тут же он отказался от этой мысли. Там их сразу найдут. Можно, конечно, оставить Алешку там, а самому попробовать скрыться. Теща его поймет, он оставит ей деньги, а могилу Светланы он навестит потом, когда все утрясется.

Но и это невозможно. Разве он забыл? «Следующим будет твой сын». Следующим будет Алешка. Они не шутят. Эти люди не умеют шутить. Он виноват в смерти Светланы – тут уж ничего не исправишь. Алешку же он им не отдаст.

Ни за что!

Простой вопрос сына: «Папа, куда мы?» Простой вопрос, а ответа нет.

К родственникам нельзя, а друзей, настоящих друзей, нет. Таких друзей, которые, как известно, познаются в беде.

Но решение, если его настойчиво ищешь, всегда приходит.

Инсаров!

Если кто и сможет помочь ему сейчас, так только он, Алексей Инсаров. Во-первых, эти сволочи не полезут к нему, потому что знают, что Сергей с ним в смертельной ссоре, а во-вторых, прежде чем полезть к Алексею Инсарову, руководителю группы российских каскадеров, нужно очень крепко подумать и хорошенько подготовиться, потому что нахрапом такого человека, как он, не возьмешь.

Они вышли из квартиры и стали спускаться по лестнице. И тут увидели двух незнакомых мужчин.

Разумеется, он заподозрил их сразу. Но была надежда, что это просто поздние гости идут посреди ночи к кому-нибудь из соседей.

На всякий случай Сергей сделал шаг назад и прикрыл собой сына.

Эти двое сделали ошибку, вернее, тот, который шел первым. Увидев Сергея, он инстинктивно дернулся и сунул руку в карман. Сергей не стал ждать, что он вытащит из кармана, и, не задумываясь, начал действовать.

Оттолкнувшись от ступеньки ногой, он сделал в воздухе что-то наподобие ножниц и ногой точно ударил впереди стоящего в то место, где кончается шея и начинается подбородок. Он успел, слава Богу, на его стороне была внезапность.

Алешка вскрикнул:

– Ух ты!

Мужчина вскинул руки, подлетел вверх и помешал тому, кто стоял за ним, вытащить свое оружие. Но второй бандит все-таки успел вытащить пистолет, хотя это и не помогло ему. Первым ударом Сергей выбил у него из рук оружие, а вторым, круто развернувшись, ударил его ногой по лицу. Голова мужчины дернулась, и он рухнул рядом со своим товарищем.

Алешка смотрел на отца широко раскрытыми глазами.

– Папка! Зачем ты их бил? Они плохие?

Сергей не ответил. Он сунул в карман один пистолет, а второй взял в руку – на всякий случай.

– Пошли!

Они вышли из подъезда. Сказать сыну ему было нечего. Жаль, что мальчику пришлось видеть все это. Хорошо, что хоть не восхищается отцом.

Больше всего на свете хотелось сейчас Сергею уберечь сына навсегда от этой черной стороны жизни.

Кравцов не понимал, как можно все время жить в гостинице. Как можно в гостинице планировать какие-то операции? Ведь прослушать могут все, до последнего слова. Как же они там обо всем договариваются?

Здесь дома-то ведешь себя так, будто за тобой все время наблюдает невидимый глаз и прослушивает невидимое ухо. Осторожность, осторожность. Всегда, везде и во всем! Только соблюдая осторожность есть шанс уцелеть.

С Козловым вышло все не так, как хотелось. До этого случая политика кнута и пряника давала свои результаты и осечек не было. После того как у человека погибает кто-то из близких и он знает, что сам в этом виноват – предупреждали же, он старается делать все так, чтобы уменьшить потери. И становится шелковым.

Кравцов немало думал об этом странном феномене. Психологи, наверное, не согласились бы с ним, и, может быть, кто-то доказал бы ему убедительно, что на самом деле должно быть наоборот: человек неминуемо озлобится, почувствует потребность мстить, и жажда мщения вытеснит у него страх, укрепит волю. Именно такие психологи, видимо, консультируют голливудские фильмы: там герой, пока не расправится со всеми своими обидчиками, не остановится. Но это в кино.

В жизни иначе.

Человек, как правило, не хочет множить свою боль. Особенно если он понимает, что сила против него слишком велика. Постепенно страх за близких, страх причинить им боль превращает такого человека в полузомбированное существо, которое сделает для своего хозяина все, что тот прикажет. Страх парализует волю, инстинкт самосохранения начинает управлять всеми поступками. Человек становится рабом. Конечно, любой раб мечтает растоптать своего господина. Ну и пусть мечтает. К делу это не относится.

Система работала без серьезных срывов. Раба, конечно, нужно кормить, причем сытно и вкусно, тогда у него не будет повода роптать. Главное – не давать ему задуматься. Мечтать – да, пусть мечтает. Но думать – это совсем другое. За него уже думают. И тут в действие должен вступать кнут.

В одной руке – кнут, в другой – пряник. Это не он, Кравцов, придумал. Это идет из далеких времен, когда рабство было нормальным явлением.

Будь его воля, Кравцов бы и сейчас узаконил рабство. И их, рабов, не нужно завоевывать, они сами готовы быть рабами, только корми хорошо. Потребность таких людей в твердом, решительном лидере – это их потенциальная готовность стать холуями.

И все– таки почему они живут и работают в гостинице?

Кравцов быстро поднялся из кресла навстречу ослепительно улыбающемуся Алексу Шеру. Его-то он и ждал в вестибюле гостиницы.

– О, Сэм! – весело поприветствовал его Алекс.

Кравцов поморщился едва заметно. Он не любил, когда его называли Сэмом. У него хорошее имя – Семен.

– Очень рад видеть вас, Сэм! – Алекс весь лучился.

Кравцов понял, что его ждет самый настоящий разнос. И он знал, с чем то связано.

– Здравствуйте, – поклонился он Алексу. – Кофе?

Это прозвучало как пароль. В буфете, где они обычно пили кофе, не было прослушивания – в этом они были уверены.

Официантов здесь не было, и Алекс, усадив Кравцова за самый дальний столик, подошел к стойке буфета, расплатился за кофе и собственноручно принес две чашечки, от которых поднимался пар.

Все это не могло обмануть Кравцова. Демократизм Алекса таил в себе ясные угрозы.

Все так же лучезарно улыбаясь, Алекс присел за столик и, отпив из своей чашки глоток, пододвинул вторую Кравцову.

И сразу спросил:

– Что с каскадером?

Кравцов давно понял, что с этими людьми нельзя вести себя опрометчиво, то есть говорить неправду или лукавить, говоря не всю правду. Здесь такое не проходит, он убедился в этом. Помимо него, Кравцова, у них есть такие информаторы, что куда там госбезопасности. Порой Кравцову казалось, что у этих людей информаторы везде: от администрации Президента до какого-нибудь самого захудалого кабака.

Поэтому он всегда говорил им правду. Не было другого выхода.

– Исчез, – выдавил он из себя. – Мы упустили его, и виноват в этом я.

Алекс несколько секунд молча изучал его лицо, словно пытался получить какую-то дополнительную информацию.

– Это хорошо, что вы признаете свою вину, – сказал он. – Насколько целесообразна была ликвидация его жены?

Кравцов пожал плечами.

– Обычная практика, – ответил он. – По-видимому, после того как ему позвонили из милиции, он потерял голову.

– Это не помешало ему вырубить ваших людей, – заметил Алекс. – Как они, кстати?

– Приходят в себя, – кивнул Кравцов. – Обнаружил их наш же водитель. Он заметил, как из подъезда кто-то выбежал, и это насторожило его. Вошел в подъезд и увидел этих двоих, которые пребывали без сознания. Ему ничего не оставалось, как погрузить их в автомобиль и уехать.

– Выбежал, естественно, Козлов, – заключил Алекс.

– Да.

– Печально, – заметил Алекс.

Кравцов промолчал. Сейчас начнется, подумал он. Он мастер стращать, этот Алекс.

Тот сказал:

– Дело осложняется, но все в наших руках. И в ваших. В ваших руках – судьба Козлова. В наших – ваша. Всего хорошего. – Он встал.

Кофе он не допил. К своему Кравцов даже не притронулся.

Он тоже встал. Могло быть и хуже, подумал он. Много хуже.

Портнов был вне себя. Дело, на которое было положено столько усилий, грозило закончиться пшиком.

Не нужно было брать с собой Дмитрия. Чувствовал, что тот напортачит где-нибудь, испортит, но… Слаб человек. Взял. Уж очень просил его Дмитрий.

Дмитрий Дружинин был одним из тех, кто начинал вместе с Феликсом в Америке. Это был человек горячий, не слишком умный, но безусловно преданный. Он был одним из немногих, кому Портнов доверял на девяносто процентов. На сто процентов Феликс Михайлович не доверял никому – даже себе.

И теперь – такая лажа.

Компания «Русские авиалинии» была уже почти у него в кармане. Оставалось последнее усилие. И все. И война выиграна, и жертвы не напрасны. Впрочем, если это жертвы противника, они никогда не напрасны.

Но сейчас срывалась хорошо продуманная, четко выполненная почти до конца операция – и все из-за чего? Из-за дурости Дмитрия. Точнее, из-за его патологической потребности все время доказывать Портнову, что он, Дружинин, самый преданный ему человек во всем его окружении.

И доигрался. «Наехал» на Ветрова…

Для того чтобы «Русские авиалинии» достались Портнову, на Ветрова нельзя было «наезжать». Он единственный был неприкосновенен.

Многие добирались до Ветрова, и у многих были шансы, но Портнов всех устранил. Для Ветрова методы Феликса Михайловича абсолютно не годились. Оставалось последнее: сто тысяч долларов за одну-единственную подпись. И Дмитрий решил сэкономить эту крошечную сумму.

Ветров тут же позвонил по сотовому телефону и сообщил Портнову, что некий господин пригрозил ему: если он, Ветров, будет артачиться, его хладный труп найдут в каком-нибудь не очень людном месте Москвы.

– Это не мой человек, – сказал Портнов. – Я заверяю вас, что это не мой человек.

– У вас нет человека, у которого заячья губа? – поинтересовался Ветров.

– Что? – Портнов был ошеломлен: Дмитрий! – Высокий голос, почти фальцет? – спросил он.

– Совершенно верно, – ответил Ветров. – Вы понимаете, Феликс Михайлович, что в свете новых обстоятельств я не могу с вами сотрудничать. Да и не хочу, откровенно говоря.

Портнов заскрипел зубами. Он понимал, что двигало в эту минуту Ветровым. Очевидно, он так же стремится к личной власти, как и сам Портнов. Дело рушилось на глазах.

Неожиданно Портнов воспрянул. Он спросил себя: что могло бы изменить эту ситуацию, если бы речь шла не о Ветрове, а о нем, Портнове? И он понял, что могло бы спасти положение.

– Это не мой человек, – сказал он. – Если хотите, я пришлю вам его голову.

– Я люблю метафоры, – откликнулся Ветров. – Буду с нетерпением ждать доказательства того, что имею дело с серьезным человеком.

Судьба Дмитрия Дружинина была решена.

Сначала Феликс призвал к себе Алекса. Тот пришел, поигрывая улыбкой, но она вмиг исчезла, когда Портнов сообщил ему, зачем он его позвал.

– Босс! – не хотел верить Алекс тому, что слышит. – Он же с вами с самого начала.

– Алекс, – сказал Портнов, пристально глядя в глаза своего подчиненного, – обычно я не расшифровываю смысл своих приказов. Я имею в виду мотивацию этих приказов. Делаю это в первый и, надеюсь, в последний раз.

Он немного помолчал, словно ему тяжело было говорить о том, о чем он не мог не сказать.

– Дмитрий всегда был моим товарищем и, можно сказать, другом. Во всяком случае, человеком преданным. Но то, что он сделал, грозит нашему делу. Не какой-то отдельной операции, а всему делу. Искупить свою вину он может только смертью. Разумеется, все его близкие получат от нас пенсию. Предательства с его стороны не было. Я далек от мысли расценивать его поступок как злонамеренное деяние с дальним прицелом. Нет. Я уверен, что он руководствовался самыми лучшими намерениями. Но… Как говорит премьер этой страны, «хотели как лучше, а получилось как всегда». Но то, что для них, граждан этой страны, – норма, для нас это должно быть ЧП. Это они любят строить себе светлое будущее. У нас нет для этого времени. Мы должны исходить из реалий нынешнего дня. Поэтому Дружинин должен быть наказан, причем тем способом, каким этого хочет наш клиент.

Он сделал паузу, ожидая реакции Алекса. Но ее не последовало. Алекс молчал и смотрел на него, как удав на кролика.

Портнов продолжал:

– Я знаю, о чем ты думаешь, Алекс. Ты думаешь о том, что на месте Дмитрия может оказаться любой из тех, кто мне служит, в том числе и ты. Правильно?

Алекс молчал.

– Ты прав, – сказал он Алексу. – Действительно, любой может оказаться на месте Дмитрия. Но только при одном условии: если действия этого «любого» каким-то образом станут вредны нашему общему делу. Ты согласен со мной?

– Да, – ответил Алекс.

Попробовал бы он сказать «нет»…

– Тогда ты сам все и сделаешь, – заключил Портнов.

Алекс выполнил все, что от него потребовал босс.

На следующий день к вечеру на дачу Ветрова прибыли гости. Они приехали на машине и попросили передать хозяину, чтобы он вышел к ним на минутку. Сказали, что должны кое-что ему показать.

Ветров в это время принимал своих друзей, которых было довольно много. Сначала он удивился, как это новоявленные гости миновали охрану. Но, увидев перед собой людей Портнова, все понял. Он давно уже не удивлялся всему, что касалось Портнова. За исключением странного визита того человека с заячьей губой.

Ветров подошел к машине.

Дальнейшее он вспоминал впоследствии как кадры из дурного американского боевика.

– Вы просили голову? – спросили у него.

– Я просто требовал справедливости, – ответил Ветров.

– Получите, – сказали ему.

И откинули покрывало с заднего сиденья, на котором что-то лежало. Присмотревшись, Ветров побледнел и почувствовал сильнейший приступ тошноты.

На сиденье лежала человеческая голова. Сомнений, что это была голова человека, который приходил к нему с угрозами, не возникло.

Это была голова Дмитрия Дружинина.

Желудок Ветрова выдержал. Когда прошел приступ тошноты, хозяин дачи сказал:

– Передайте ему, что я удовлетворен. Надеюсь, вы не выкинете это где-нибудь поблизости.

– Мы знаем, что с этим делать, – ответил ему Алекс.

Через несколько часов голова соединилась с остальной частью тела, чтобы в цинковом гробу отправиться за океан. Родным и близким Дружинина сообщили, что он погиб от рук московских бандитов, и они уже готовились к пышным похоронам.

Инсаров был не просто удивлен приходом Сергея, он понять не мог, что бы это значило.

– Сергей? Ты пьяный, что ли?

Когда– то, с горечью подумал Козлов, он мог запросто прийти к Инсарову посреди ночи, и это не вызывало таких обидных восклицаний: ты пьяный, что ли?

– Нет, – сказал он. – Я не пьяный. Можно войти?

Инсаров широко распахнул дверь и увидел Лешку, который смотрел на него своими чистыми глазами.

– И с Лешкой? – еще больше удивился Алексей. – Впрочем, о чем я, заходите.

Они вошли. Инсаров присел на корточки перед мальчиком:

– Как дела, тезка?

– Плохо.

– Плохо?

– У нас мама умерла, – сказал Лешка.

– Что?!

Он поднялся и приблизился к Сергею.

– Что такое, Сережа, – отрывисто спросил он. – Что со Светланой?

– Я все расскажу, – сказал Сергей. – Дай нам прийти в себя. И чаю дай, что ли…

Инсаров повел их на кухню.

– Конечно, – быстро проговорил он. – Все сделаем – накормим, напоим в лучшем виде. Только Таньку будить не будем, ладно?

Жену Инсарова звали Татьяной.

…– Вот и все, – сказал Сергей. – Теперь ты все знаешь. И, кроме тебя, помочь мне никто не может. Так что…

– Все понял, – оборвал его Алексей.

Так плохо, что хуже не бывает, подумал он.

А вслух сказал:

– Ты не виноват. Точнее, виноват не только ты, но и я.

– Ты-то при чем? – спросил Сергей.

Инсаров объяснил:

– Это я загнал тебя в такой угол, что ты сам в эту петлю полез. Гордыня наша во всем виновата. И твоя и моя. Я все ждал, когда ты ко мне придешь, повинишься. Но не думал, что ты придешь такой. Извини.

Сергей молчал. Он был благодарен Инсарову, что тот приютил их среди ночи. Сын мирно спал на диване. Настольная лампа на столе была прикрыта Таниным синим платком, чтобы свет не мешал мальчику.

Комок в горле не давал говорить Сергею. Перед глазами то и дело возникали видения последних месяцев.

Молчание затянулось. Обоим казалось, что если сейчас кто-то из них произнесет хоть слово, то старое, ненужное вдруг попрет опять из всех щелей и заполнит собою все пространство, лишит их воздуха, не даст дышать, отнимет надежду.

Инсаров открыл балконную дверь и кивнул Сергею: пойдем, мол, покурим.

Они вышли на балкон. Больше всего Сергей боялся, что на свежем воздухе Инсаров почувствует потребность выговориться, сказать ему что-то нравоучительное. Но ничего этого не произошло.

Они стояли на балконе, курили и смотрели, как зарождается над городом новый день.

И молчали.

Утром в кабинете Стаса Аленичева зазвонил телефон.

– Здравствуйте. Это Козлов.

Стас молчал, не в силах побороть волнение. Такого с ним еще не было – слова словно застряли в горле.

– Козлов, – повторил в трубку Сергей. – Каскадер.

– Где вы?

– Я… в надежном месте. Мне нужно с вами встретиться.

– Да-да, – сказал Стас. – Нам тоже нужно с вами встретиться. И тоже срочно.

– Я был вынужден покинуть квартиру.

– Понимаю. Сын с вами?

– Конечно. Вы закажете нам пропуск?

– Вам и сыну? – спросил Стас.

– Мне и Инсарову.

– Инсарову?

– Это мой друг и шеф по бывшей работе в кино. Он все знает и тоже хочет с вами встретиться.

– Конечно. Когда вас ждать?

– Через час.

– Отлично.

Он записал имя, отчество Инсарова для оформления пропуска и положил трубку.

Эту ночь Стас снова провел в служебном кабинете. Дочь Макова уже вполне освоилась в его комнате. Стас не беспокоил ее. Интересы службы все чаще и чаще в последние дни требовали, чтобы он не отлучался из МУРа. Важные сообщения агентуры могли возникнуть в любую минуту. Поэтому кабинет стал его временным пристанищем: и рабочим местом, и квартирой.

Вчера он на полчасика заскочил домой и, открыв дверь в свою квартиру, подумал, что не туда попал. Коридор сверкал чистотой, а из кухни доносился ароматный запах борща. Он очень любил украинский борщ и давно его не ел.

Люба вышла из кухни раскрасневшаяся, и Стас с удивлением отметил, что она на удивление быстро пришла в себя: выглядела свежей, румяной, какой-то очень домашней.

– Стас! – искренне обрадовалась она его приходу. – Как вы вовремя! Сейчас будем обедать. Вы, наверное, ужасно голодны?

Стас в смущении стал отказываться:

– Да что вы, спасибо. Я перекусил, не волнуйтесь.

– Ничего не желаю слышать! – решительно прервала его Люба. – Немедленно мойте руки – и к столу.

Деваться было некуда, и он сдался.

В конце концов он действительно очень хотел этого украинского борща. Неизвестно, когда еще выпадет такой случай.

Борщ был отменным. Но смущало одно: Люба села напротив него и смотрела, как он ест. Когда Стас встретился с ней взглядом, она улыбнулась и сказала:

– Приятно смотреть, как вы едите.

Он только промычал что-то в ответ.

Она так и сидела напротив него и смотрела, смотрела, пока он не покончил со своей тарелкой, а потом и со второй.

Борщ действительно был отменным.

…Грязнов в разговор не вмешивался. Он просто слушал, о чем говорили эти мужчины. Все трое были красивыми, здоровыми, молодыми. Художники эпохи Возрождения пришли бы в полный восторг от такой натуры.

Но говорили они на темы, далекие от искусства.

– Мы тут придумали такую штуку, – говорил Инсаров. – Ну вроде бы операцию такую. После того как Сереге позвонили, он испугался и побежал ко мне. Они, эти бандюги, откуда-то знают, что между нами одно время пробежала кошка, что в ссоре мы. Так вот, до сегодняшней ночи я ничего о Сереге не знал. А ночью он прибежал ко мне и рассказал обо всем. И тут я как бы заинтересовался этими людьми. И попросил его, то есть Козлова, свести меня с ними.

– Зачем? – спросил Аленичев.

Инсаров объяснил:

– Ну, как бы денег заработать.

– Понятно, – кивнул Стас. – Ну а в действительности – зачем это вам?

– Ну как? – продолжал объяснять Инсаров. – Во-первых, двоим легче. Во-вторых, я думал, что свои люди у них вам пригодятся. Ну агенты вроде. Разве такое не годится?

Стас едва заметно улыбнулся.

– Было бы неплохо, – сказал он. – Но неужели вы думаете, что они настолько наивны, что вам удастся обвести их вокруг пальца?

– А почему нет? Почему они должны нам не верить? Деньги всем нужны, и они полагают, что купить можно любого.

– Это может быть и так, как вы говорите, – согласился Стас. – Но, уверяю вас, они уже в курсе того, что в эту минуту вы сидите здесь, на Петровке, и разговариваете с оперативниками.

– Откуда они могут это знать? – удивился Инсаров.

– Не стоит преуменьшать их возможности, – ответил Стас. – Они в состоянии выставить наружное наблюдение, прослушивать наши разговоры. Это не просто группа рэкетиров, и мы хотим, чтобы вы полностью отдавали себе в этом отчет. Они – хорошо вооруженная и технически оснащенная банда.

Инсаров покосился на Козлова: мол, ты что же молчишь?

Стас по– своему понял его взгляд.

– Не считайте, что Козлов что-то вам недосказал. Он рассказал вам все, что знал. Но знает он недостаточно, чтобы представить себе полную картину.

Инсаров спросил:

– Что же тогда нам делать? Как отомстить за смерть Светланы?

– Вы богатый человек? – вместо ответа спросил у него Стас.

Инсаров пожал плечами:

– Смотря что вы имеете в виду.

– Вы хотели прикинуться нуждающимся человеком, – сказал Стас. – Но они имеют возможность проверить ваши доходы – предупреждаю вас для того, чтобы вы выкинули из головы всякую самодеятельность. Главный, так сказать, каскадер страны не придет к преступникам и не станет просить у них работу.

Инсарову ничего не оставалось, как согласиться. Но это не означало – смириться.

– Но что-то же мы должны делать? Неужели так и будем молча терпеть эту гнусь? – спросил он.

И только тут в их разговор вмешался Грязнов.

– Нет, – сказал он твердо. – Терпеть бандитов не будем. И мы уже кое-что предпринимаем, как вы могли бы догадаться. Но каждый должен заниматься своим делом. В этом вам придется согласиться со мной.

– Светлана убита, – сказал Инсаров.

Сергей Козлов вдруг дернулся от этих слов, как от удара.

– Да, – сказал Грязнов. – Светлана убита. И не стоит увеличивать количество жертв. А оно неминуемо увеличится, если вы вмешаетесь в ход событий. Мы, конечно, могли бы прямо сейчас арестовать Козлова – у нас достаточно для этого оснований. Но не станем этого делать. Потом узнаете почему. – Он помолчал, потом спросил: – Договорились? Значит, никакой отсебятины?

– Договорились, – ответил Инсаров.

– А если вы действительно хотите нам помочь, – сказал Грязнов Инсарову, – то спрячьте своего друга вместе с сыном в надежном месте. В таком, чтобы мы могли в любой момент связаться с ним. Ну и с вами, разумеется. Сможете это сделать?

Инсаров помедлил с ответом.

– Думаю, да, – сказал он после паузы.

– Ну вот и отлично, – сказал Грязнов и уткнулся в бумаги.

Дал им понять, что разговор окончен.

После того как Инсаров и Козлов покинули кабинет, Грязнов сказал Стасу:

– Сегодня в Генпрокуратуре состоится оперативное совещание по ходу расследования дел об убийствах в Москве. Я хочу, чтобы ты пошел на это совещание вместе со мной.

– Есть, – ответил Аленичев.

– Кажется, этот неуловимый Портнов все-таки засветился, – сказал как бы между прочим Грязнов.

– Да? – встрепенулся Стас. – Что вы имеете в виду, товарищ подполковник?

– Совещание срочное, – стал объяснять Грязнов. – Уже и президентская администрация требует результатов по всем делам, связанным с налетами на банковских инкассаторов.

– Но мы же по этим делам и так работаем в одной связке и с прокуратурой, и с ФСБ.

– Инициатива на этот раз исходит от чекистов, – сказал Грязнов. – Они настаивают на немедленном совещании.

– Ну и что? Какая здесь связь с Портновым?

– А то, что не нравится что-то руководству чекистов, – сказал Грязнов. – Значит, наследил Портнов, я так считаю.

– Все равно не понимаю ход ваших мыслей, – пожал плечами Стас. – По-вашему, этот Портнов близко связан со смежниками?

– Не сомневаюсь, – ответил Грязнов. – Вот мы и должны сделать так, чтобы разоблачить эту связь.

– Подсунуть им новую жертву? – спросил Стас.

Грязнов с сомнением посмотрел на него:

– Интересно мыслишь, хотя теперь мне в твоих словах кое-что непонятно.

«Русские авиалинии» стали собственностью фирмы «Нью-Мос». Но отдыхать времени не было.

Как раз наоборот. Именно сейчас наступало для Портнова самое горячее время. По большому счету работы оставалось немного. Можно было заканчивать свою деятельность. Сворачивать ее, правда, предстояло энергично, чтобы все прошло эффективно, с максимальной пользой для дела. Потом, когда все успокоится, можно будет пожинать плоды этой сравнительно короткой деятельности в Москве. Хотя бы недолгое время. Потом он придумает, чем заняться. Но теперь нужно заканчивать работу.

Юрий Анатольевич Фролов должен был послужить живым примером для тех, кто попытался бы ему помешать закончить в Москве свои дела.

«Живым примером» – сказано слишком бодро. Слишком оптимистично для Фролова. Точнее было бы сказать – «мертвым примером».

Но об этом – как сделать из Фролова пугало для тех, кто встанет на его пути, – Портнов еще подумает. А сейчас… Сейчас перед ним стояла еще одна задача. Если он хочет жить в Штатах так, как задумал, он должен выполнить эту задачу во что бы то ни стало.

У него просто нет выбора.

Эти задачи и осложняли и отравляли ему жизнь. Но никуда не денешься. Не все коту масленица. Нужно мириться кое с чем. Чтобы иметь все, нужно уметь поступаться малым. Вопрос в том, что входит в это малое. У каждого свои понятия на этот счет. Как там сказал этот новый министр финансов России? «Делиться надо!» Правильно сказал. Это даже не истина, это целая философия.

Иногда такая философия дороже истины.

Портнов терпеть не мог рыбалку. Время, проведенное с удочкой, он считал потерянным, бездарно пропавшим.

Но первое, что он сделал в первый же свободный день, когда приехал в Россию, – поехал на рыбалку. С тех пор он каждую субботу приезжал на тихое подмосковное озеро неподалеку от города Ковалева. Иногда ему казалось, что он всю свою жизнь в субботу ловил рыбу в этом проклятом озере, которое ему смертельно надоело.

Но вслух он восторгался.

Уже во время третьей своей поездки он встретился с тем, ради кого, собственно, и приезжал на эту ненавистную рыбалку.

Берг предупредил его:

– Он здесь.

– Слава Богу, – прошептал Портнов.

Он рассчитывал как минимум на шесть-восемь рыбалок, прежде чем встретится с Аркадием Селезневым. Но повезло: уже на третьей в его сети попалась вожделенная крупная рыба. Впрочем, рыба сама дожидалась, когда перед ней расставят сети.

Аркадий Селезнев оказался крупным сорокалетним мужчиной с окладистой черной бородой без единого седого волоска. Он был ведущим специалистом расположенного неподалеку от этого озера засекреченного института.

К тому же он оказался заядлым рыбаком.

После того как их представили друг другу и оставили одних, Портнов сразу перешел к делу.

– Как вы думаете, Аркадий, – спросил он, – сто тысяч долларов – большая сумма?

– Немалая, – кивнул Селезнев. – Хотел бы я, чтобы мне платили такие деньги в том месте, где я работаю.

– В самом деле? – вроде как удивился Портнов.

– А почему бы нет?

– Вы понимаете, – выдержав паузу, сказал Портнов, – что, для того чтобы нам с вами встретиться, мои люди провели немалую работу.

– Понимаю.

– Значит, должны понимать и то, что у меня есть к вам достаточно интересное предложение. Не так ли?

– Конечно.

Селезнев был краток. Портнов знал, что внутренне его собеседник давно уже готов к предательству, осталось только правильно провести эту сделку.

Прежде чем решиться на встречу с Селезневым, Портнов провел большую подготовительную работу. Все привычки, все пристрастия Селезнева были подвержены самому тщательному изучению. Наконец Портнов решил, что можно выходить на встречу. Но вдруг дело, которое, казалось, шло без сучка без задоринки, застопорилось. Селезнев стал избегать этой встречи. В любом другом случае Портнов не стал бы настаивать. Но кандидатура Селезнева настолько была подходящей, что отступиться от него Портнов не мог. Он решил, что будет ездить на рыбалку до тех пор, пока встреча не произойдет.

Потом Портнов понял: Селезнев элементарно боялся и просто тянул время. Трусливая сущность, не больше того. То, что Селезнев никому не проговорился о той работе, которую вели с ним его люди, Портнов не сомневался. С недавнего времени Аркадий Селезнев был под надежным «колпаком».

Кстати, Портнов, как никто другой, понимал его страхи. Сам он тоже не доверялся людям, особенно тем, которые зависели от него. У него было правило: чем меньше они будут знать, тем лучше и для них, и для него самого.

То, что он, Портнов, был крупным американским бизнесменом, должно было и успокаивать, и настораживать Селезнева. С одной стороны, такая крупная фигура в бизнесе с малой долей вероятности может оказаться примитивным шпионом, но с другой стороны – с чего бы это такой пристальный интерес к рядовому физику?

Рыбалка, конечно, была нейтральным местом для такой встречи, но только не для компетентных органов. По поводу профессионализма российских чекистов Портнов не заблуждался. Они были очень и очень опасны, эти правнуки Феликса Дзержинского.

Но если вдуматься – ни в одном законе не записано, что бизнесмены и физики-ядерщики не имеют права заниматься рыбной ловлей. Так что главное – не нарваться случайно, предусмотреть все необходимые меры предосторожности. А Портнов это умел. Так он думал. Во всяком случае, до сих пор проколов не знал.

Итак, «обычный» разговор за рыбной ловлей.

– У меня к вам действительно есть предложение, – сказал Портнов.

– От которого я не смогу отказаться, да? – усмехнулся Селезнев.

– Отказаться вам и вправду будет трудно, – согласился с ним Портнов. – Хотя бы потому, что сумма, которую я хочу вам предложить, впечатляет.

– Это сто тысяч долларов?

Портнов насторожился. Не понравилась ему интонация Селезнева. Как-то очень небрежно выговорил он эту сумму.

Поэтому довольно сухо спросил:

– Вас не устраивает эта цифра?

Селезнев смотрел на свой поплавок. Долго смотрел. Потом ответил:

– Нет.

Портнов был потрясен.

– Нет?

– Нет, – повторил Селезнев.

Портнов попробовал зайти с другой стороны.

– Но ведь вы даже не знаете, о чем я собираюсь вас попросить, – сказал он.

– А тут и знать нечего, – ответил Селезнев. – Вы интересуетесь моей работой.

Портнов промолчал.

– А я свою работу ценю очень высоко, – сказал Селезнев. – Очень.

– Вот как? Зато другие ее не очень высоко оценивают. Я говорю о вашей зарплате.

– Во-первых, это не ваше дело, – спокойно парировал Селезнев. – Я же не считаю деньги в вашем кармане. Во-вторых, я говорю не о своей зарплате, то есть не о том, во сколько оценивают мою работу. Разговор о том, во сколько оцениваю ее я сам. А моя цена разительно отличается от той, которую вы мне только что назвали.

– И какая же ваша цена? – спросил Портнов.

– Полмиллиона, – ответил Селезнев. – И мой побег.

– Ваш – что? – не понял Портнов.

– Побег, – повторил Селезнев. – Вы же не станете возражать, если я вам скажу, что, как только я начну тратить свои деньги, меня тут же прищучат те, кому это по должности положено. А если я не смогу тратить свои деньги, тогда зачем они мне?

Портнов был озадачен. Требования Селезнева показались ему вполне резонными.

Здесь было над чем подумать.

– Ну что ж, – сказал он наконец, – вы должны понимать, что выдвинутые вами требования застали меня врасплох. Но думаю, что во многом вы правы и мое руководство, то есть те люди, от лица которых я с вами веду эти переговоры, признают вашу правоту и пойдут вам навстречу. Но у меня есть вопрос.

– Слушаю вас.

– Значит ли сказанное вами, что в принципе вы готовы с нами сотрудничать?

Поплавок на удочке Селезнева резко дернулся и скрылся под водой.

– Тащите! – возбужденно крикнул Портнов.

– Заткнись, – процедил сквозь зубы Селезнев, напряженно следя за передвижениями поплавка.

– Да клюет же! – крикнул Портнов. – Клюет же, что вы медлите?!

Селезнев осторожно подвел рыбу к берегу и рывком вытащил ее из воды. Рыбина внушительных размеров шлепнулась на берег и забила хвостом.

– Здорово, – сказал Портнов.

– Неплохо, – сдержанно согласился Селезнев, освобождая рыбу от крючка.

– Вы хороший рыбак, – сказал Портнов.

В голосе его слышалось невольное уважение. Он любил, когда любую работу делали по высшему разряду.

– Я не только рыбак, – впервые за весь разговор улыбнулся Селезнев. – Так о чем мы говорили?

– Я спросил…

Селезнев его перебил.

– Ах да, вспомнил, – сказал он. – В общем, вы правильно меня поняли.

– Говорят, что теперь в России можно жить хорошо тем, у кого есть деньги, – осторожно сказал Портнов, внимательно наблюдая за ученым.

– Может быть, – кивнул тот. – Но только не тем, кто имеет доступ к государственным тайнам. Это касается, кстати, не только России. У вас вон недавно шпиона арестовали, нашего. Николсон, кажется. А из-за чего? Слишком много денег тратил.

– А вы не боитесь, что за вами сейчас следят? – спросил Портнов.

– Маловероятно. Сейчас не сталинские времена, слава Богу. Это тогда все в «шарашках» работали. А вы, я вижу, особой храбростью не отличаетесь?

– Обо мне не беспокойтесь, – ответил Портнов. – Итак… Когда вы можете передать нам то, о чем мы вас просим?

– Вы еще не сказали, о чем, собственно, меня просите.

– Когда мы с вами сегодня расстанемся, вы будете иметь полную информацию о том, что нас интересует, – пообещал Портнов. – Когда же мы еще встретимся?

– Повторяю: это зависит от характера информации, которую вы хотите от меня получить.

– Что ж, давайте поговорим об этом подробнее.

Портнов не знал, почему он вспомнил этот разговор с такой ясностью, словно заново пережил его со всеми подробностями. Словно предчувствовал что-то нехорошее, что-то опасное.

Нервы, подумал он. Фролов, будь он проклят. Надо заняться им плотнее, иначе…

Настроение в последнее время – хуже не бывает, совсем не такое, каким оно было по приезде в Москву. И даже Юлины ласки стали раздражать.

Нужно что-то делать…

Хотя казалось, для волнения особых причин не было. С Селезневым осталась последняя встреча. Риск был сведен к минимуму. Он передаст все, что получил от ученого, тому, кому надо, и все это отправится в Вашингтон дипломатической почтой. Или как-нибудь еще – это уже не проблема.

Фролов, Фролов портил нервы.

К компьютерам у Портнова было своеобразное отношение. С одной стороны, компьютеризацией он восхищался и признавал, что с ее помощью можно совершать потрясающие дела. С другой стороны, он боялся этих компьютеров, как боялся бы реактивного лайнера тот самый Стефенсон, который в свое время изобрел паровоз.

Тем не менее компьютеры занимали в его деятельности значительное место. И его люди, которые на них работали, пользовались особыми привилегиями.

Портнов провел в Москве огромную работу по распространению компьютеров. Фирмы, выпускавшие эту продукцию, могли быть им довольны. Но у Портнова был и свой, особый интерес к рекламе этих чудо-агрегатов.

Он собирался сорвать хороший куш. А Фролов мог ему помешать. В последнее время он все больше и больше мешал Портнову.

«Край непуганых идиотов» – так он называл свою родину, после того как внимательно изучил все, что произошло в ней после его отъезда. Иначе говоря, в России было немереное количество лохов, и было бы большим грехом их не наказать. Он, Портнов, и взялся за это дело.

Для начала он закупил площадь на ВВЦ. К этому новому названию он привыкал трудно. Куда более привычно звучало ВДНХ. Итак, он закупил площадь и заключил с предприятием «Информсвязь» договор об использовании расчетного счета этой фирмы.

Площадка американской компании сразу привлекла к себе внимание чуть ли не сотни российских фирм. Посыпались бесчисленные предложения. Портнов и его фирма предлагали поставки компьютерной техники по очень низким ценам, раза в полтора меньше тех, которые к этому времени сложились на рынке. То, что сначала нужно было заплатить за товар, который еще никто в глаза не видел, российских предпринимателей не смущало. Американские компьютеры – это круто, американцы не обманывают и платили как миленькие. Портнов только успевал стричь купоны. В конце концов масса денег, добытых таким путем, то есть сумма, вырученная за предварительную, как ее называли, продажу компьютеров, достигла критической величины. Рано или поздно ситуация могла взорваться: деньги заплачены, а товара нет. Но это его не пугало. Вся его прошлая жизнь была переполнена и не таким еще риском.

Портнов сам для себя назначил цифру дохода – сто миллионов долларов. Считал, что этого достаточно. Конечно, будут раздаваться в его адрес стенания и проклятия, но пережить это можно. Те, кого он надул, утрутся. А не утрутся – что ж… Придется, как выражается Алекс Шер, настоять на собственной правоте. Так что этот Фролов, если подумать, подвернулся под руку вовремя. Пусть остальные поймут, что с Портновым лучше не шутить: пришибить может.

Из ста миллионов, которые Портнов таким образом «заработал», пять миллионов приходилось на Краснодарский край. Мальчики, которые ведали там этим бизнесом, вообще-то люди серьезные, и шутить с ними опасно. Но только не Портнову. Еще бы он пугался этих провинциальных сосунков.

Разговор с Фроловым состоялся совсем недавно в офисе Портнова, здесь, в гостинице «Россия».

– Я получил кое-какую информацию, – сказал ему Фролов.

– И что же это за информация, позвольте полюбопытствовать? – игриво спросил Портнов.

– Она неутешительная, – сказал Фролов.

– Простите, – перебил его Портнов. – Неутешительная – для кого?

– Для нас, – ответил Фролов, не рискуя произнести «для вас».

– Конкретней, пожалуйста, – потребовал Портнов.

– У вас заключены договора с очень многими фирмами, – сказал Фролов.

– И что же?

– Только нашей службе известны названия нескольких десятков фирм, которые заключали с вами договора, – продолжал Фролов.

– У вас хорошая служба информации, – кивнул Портнов.

– Мы подозреваем, что на самом деле у вас этих договоров намного больше.

– Это что, запрещено?

– Нет. Но… У вас до сих пор нет ни одной поставки. – Фролов глубоко вздохнул. – То есть вы еще ни разу не выполнили условия договоров. Ни разу. Вы должны миллионы.

– Вас заботят мои долги, Юрий Анатольевич? – спросил Портнов с нехорошей усмешкой.

Фролов покачал головой.

– По большому счету меня интересует только один ваш долг, – ответил он.

– Очень интересно.

– Тот самый долг, – пояснил Фролов, – по которому вы должны поставить моей фирме на два миллиона долларов оргтехники.

– Меня заботит другое, – сказал Портнов. – Знаете ли вы о штрафах, которые ждут фирму, не выполняющую своих обязательств? Точнее, помните ли вы о них?

– Конечно, помню.

– Тогда я не понимаю ваших опасений.

– Но я связан договорами с другими фирмами, и если по вашей милости не выполню своих обязательств, то меня ждут точно такие же штрафы, и, может быть, они будут покруче ваших.

– Ну это понятно, – согласился Портнов. – И еще меня удивляет то, что вы пришли на нашу встречу один, без охраны…

– Вы мне угрожаете? – насторожился Фролов.

Портнов замахал на него руками:

– Что вы! Упаси меня Бог. Просто если вы говорите, что тоже пострадали от действий или, если хотите, недействий моей фирмы, то почему же вы пришли один? Не легче было бы объединиться с кем-то? И потребовать от меня объяснений. Насколько я знаю, в современном российском бизнесе это принято.

– Я понимаю, о чем вы говорите, – сказал Фролов. – И очень хорошо, что вы об этом заговорили. Так вот, я, можно сказать, посланник доброй воли.

– Вот как?

– Да, – подтвердил Фролов. – Я навел кое-какие справки о вас и получил достоверные сведения, что вы – вор в законе.

– Да идите вы! – засмеялся Портнов. – Помилуйте, батенька, какой из меня вор?

Фролов словно сбросил с себя маску кроткого, даже слегка боязливого собеседника.

– Вот что, – сказал он, – я понимаю, что сделал большую глупость, оплатив поставку до получения товара. Не ждал, что вы меня подведете. Как говорится, пока гром не грянет – мужик не перекрестится. Но есть и другая пословица.

– Какая же?

– Русские долго запрягают, но быстро ездят, – сказал Фролов, спокойно глядя Портнову в глаза.

Тот улыбнулся:

– Ничего не понимаю. Какой-то фольклор, иносказания. Должен ли я расценивать вашу художественную речь как угрозу?

– Это означает, что ваши махинации вполне могут повлечь за собой ответные действия весьма нежелательного для вас характера.

– Короче! – начал терять терпение Портнов. – Говорите проще, не так витиевато.

– Я имею полномочия сказать вам, – все так же высокопарно продолжал Фролов, – что если через три дня, то есть к первому числу, вы не рассчитаетесь с моей фирмой, вас ждут серьезные неприятности.

– Какого рода? – спросил Портнов.

– Вас любят ваши работники? – вдруг спросил у него Фролов.

– Спросите у них.

– Ну так вот. Боюсь, что, если через три дня ничего не изменится, им придется подыскивать себе нового шефа.

– Вот это да! – восхитился Портнов. – По-моему, угрозы пошли открытым текстом.

Фролов поднялся:

– Надеюсь, вы меня прекрасно поняли.

Портнов продолжал глядеть на него с восхищением.

– Конечно, дорогой, – сказал он. – Я вообще человек понятливый.

– …Может быть, самоубийство? – предложил Алекс способ устранения Фролова.

– Нет.

– Автокатастрофа?

– Нет! – заорал Портнов на своего помощника. – Нет! Это не должно выглядеть как несчастный случай! Они все, – понимаешь, все! – должны убедиться, что со мной шутки плохи. Они должны понять, что объявлять мне войну – это не только опасно, это смертельно опасно. Чтобы все подобные мысли из голов своих тупых выбросили. И детям своим наказали: Портнову никогда не угрожайте. Все понятно?

– Так точно, шеф, – ответил Алекс. – Будет сделано, как всегда, в лучшем виде.

Портнов движением руки отослал его прочь.

– Юля! – заорал он. – Долго ты там будешь плескаться?

Юля вышла из ванной с мокрыми волосами, обмотанная полотенцем.

– Спешу, мой повелитель, – сказала она. – Сейчас я тебя успокою.

Полотенце соскользнуло с мокрого тела, но в этот раз ее нагота вызвала у Портнова раздражение.

– Что это ты в таком виде явилась?

Юля растерялась:

– Но ведь ты же сам позвал…

Юрий Анатольевич Фролов остановился в гостинице «Москва».

Дежурная по этажу, молоденькая девушка с рыжей копной волос, обворожительно ему улыбнулась и подала ключи.

– А вас ждут, – сообщила она.

– Ждут?

– Девушка, – понимающе улыбнулась дежурная.

– Девушка? – удивился Фролов.

Дежурная засмеялась.

– Вы чего? – еще больше удивился он.

– Какой вы смешной! – Она уже захлебывалась смехом. – Прямо как эхо.

– Эхо?

– Ага, – с трудом произнесла она. – Все время последнее слово повторяете.

Фролов натянуто улыбнулся и пошел к себе.

Напротив двери его номера в кресле сидела девушка. При появлении Фролова она поднялась.

– Здравствуйте. Вы – Юрий Анатольевич?

– Да, – удивленно глядя на гостью, ответил он. – Чем обязан?

– Меня прислал к вам Феликс Михайлович, – сообщила она.

– Вот как?

– Он просил меня передать вам, что погорячился. Что он все сделает как надо.

– Что именно?

– К первому числу будут реализованы все поставки.

Фролов улыбнулся.

– Вы, оказывается, деловая девушка, – сказал он. – Таким красавицам, как вы, лучше бы думать о других вещах. Что еще передал Портнов?

– Он просил сказать вам, что ваши претензии обоснованны. Ему очень жаль, что все произошло так, как произошло. Он постарается, чтобы исправить положение.

– Приятно слышать, – сказал ей Фролов. – Но почему он просил именно вас все это передать? Мог бы поручить своему референту? Или вы и есть референт?

Она подошла вплотную к нему, и он почувствовал волнующий аромат ее духов.

– Я – компенсация, – сказала девушка.

– Кто? – спросил Фролов, хотя все сразу понял.

Но пусть повторит.

И она повторила:

– Компенсация. За причиненные неудобства. До первого числа я в полном вашем распоряжении.

Он открыл номер и предложил ей войти. Что она и сделала.

– Итак, – сказал он, – что же мы с вами будем делать?

– Пить шампанское, – беспечно воскликнула она. – И много.

Глава 11. ИЗ ЗАПИСОК ТУРЕЦКОГО

Разбудила меня Лиля Федотова. В последние дни она часто меня будила. Не подумайте ничего такого. Просто она входила утром в кабинет, а я еще спал.

«Дети, в школу собирайтесь, петушок пропел давно», – говорила она и выходила. Предоставляла, так сказать, мне возможность подняться, прибраться, иногда и побриться. Лиля Федотова, видимо, для этого специально приходила пораньше.

Нельзя сказать, что я горю на работе, хотя иногда и засиживаюсь до рассвета и домой выбраться нет никакой возможности. Если постараться, то шансы вернуться домой у меня есть. Но дело как раз в том, что мне не очень туда хочется, хотя и скучаю по дочке. И вообще мучаюсь от одиночества.

Ирина Генриховна, что называется, закусила удила, и остановить ее совершенно невозможно. По ее словам, ее терпение лопнуло. Я и бабник, и отец плохой, и о работе больше думаю, чем о семье. Развод стал вполне вероятной реальностью. Но пока я стараюсь об этом не думать.

Я включил электробритву, и Федотова тактично вышла из кабинета. Наскоро приведя себя в порядок, я сел за стол, готовый к дальнейшим подвигам, из которых состоят мои рабочие будни.

Лиля приоткрыла дверь, убедилась, что я закончил свой утренний туалет, и легкой походкой направилась к своему столу.

– Константин Дмитриевич ждет вас у себя, – мимоходом сообщила она.

– Почему же он не позвонил?

– Я только что его видела, – объяснила она. – Он просил передать, что ждет вас у себя в кабинете. Что тут такого невероятного.

– Иду, – буркнул я.

…Грязнов, естественно, был уже у Меркулова. Стас Аленичев, так понравившийся мне при знакомстве, тоже был здесь.

– Общий привет! – сказал я, входя в кабинет.

– Вот посмотри, Стас, – сказал Грязнов своему подчиненному, показывая на меня. – Вот что тебя ждет, если ты будешь гореть на работе так же, как Турецкий. Разве он похож на того бравого молодца, с которым я недавно тебя познакомил? Это же монстр какой-то.

– На себя посмотри, – огрызнулся я.

– Опять в кабинете ночевал? – спросил меня Меркулов.

– Так точно, – ответил я. – Вы за этим меня вызывали?

– Садись, – приказал Меркулов.

Я сел. Настроение было хуже некуда. Почему – никак не мог понять.

– Можно начинать? – спросил Грязнов.

Костя посмотрел на часы.

– Погоди, – сказал он. – Тут еще один человек должен подойти.

– Надеюсь, не Ирина Генриховна? – мрачно поинтересовался я.

Меркулов оставил мою реплику без ответа и снова посмотрел на часы. Потом перевел взгляд на настенные, и я невольно тоже посмотрел на них. Было ровно девять. И в эту минуту дверь распахнулась, и в кабинет вошел мужчина.

Внешность его была самой обычной. Ну очень невыразительный мужчина. И я сразу понял, в каких сферах этот человек работает.

– Знакомьтесь, – представил мужчину Костя. – Фирсов Николай Николаевич, ответственный сотрудник ФСБ.

Мы тоже представились.

Костя посмотрел на Грязнова.

– Вот теперь можно начинать, – сказал он.

Я слушал Грязнова и вдруг отключился. Это произошло потому, что все, о чем он говорил, мне было известно.

Но тут Грязнов сказал нечто такое, отчего я превратился в слух и стал весь внимание.

Он сказал:

– Это очередная жертва Портнова.

– Что? – переспросил я.

Грязнов посмотрел на меня.

– Точно, – сказал он. – Даже если это убийство и похоже на обычную бандитскую разборку, обмануть нас это не должно. Это дело рук Портнова.

– Кажется, я что-то прослушал, – сказал я. – Прошу прощения.

Все уставились на меня.

– Что ты прослушал? – ласково спросил Меркулов.

Когда он говорит со мной таким тоном, ничего хорошего это не предвещает. Но меня это не остановило.

– Прошу прощения, но я что-то прослушал. Нельзя ли еще раз повторить: что это за очередная жертва Портнова?

Фирсов посмотрел на меня внимательно, Грязнов – с тревогой, Стас – с сочувствием. Меркулов старался в мою сторону не смотреть.

– Убийство Фролова произошло в гостинице «Москва», – повторил Грязнов. – Фролов Юрий Анатольевич был генеральным директором фирмы «Оргтехника» в Краснодаре. Мы считаем, что в Москву он приехал специально для встречи с Портновым.

– Почему вы так считаете? – спросил я.

– Потому что за те несколько дней, которые он провел в столице, из своей гостиницы он выходил только два раза. И оба раза он отправлялся в гостиницу «Россия», чтобы встретиться с Портновым. В первый раз ему это не удалось. Во второй они все-таки встретились, и уже на следующий день он был убит.

– Вы что, следили за ним?

– Есть показания дежурных по этажу, – объяснил Грязнов. – К тому же он действительно из номера не выходил – у нас была возможность проверить это.

Я больше вопросов не задавал, и Грязнов продолжал:

– Итак, за несколько часов до убийства к Фролову приходила девушка. Когда она ушла, никто не видел.

– Прошу прощения, – опять вмешался я. – Как конкретно убили Фролова?

– Он лопнул, – сказал Грязнов.

Мне показалось, что я ослышался.

– Что?

– Он лопнул, – повторил Грязнов, и я убедился, что со слухом у меня все в порядке.

– Как это? – спросил я.

– Да, – присоединился ко мне Меркулов. – Как это, действительно?

По его реплике я понял, что с этого момента Грязнов все рассказывает впервые.

– Ему подсыпали в шампанское препарат, от которого внутренние органы Фролова расширились, и в результате он получил внутреннее кровоизлияние. Смотреть на него было просто ужасно. Он разбух, как воздушный шар. И лопнул.

– А так бывает? – недоверчиво спросил я у Грязнова.

– С таким препаратом мы не сталкивались, – ответил он. – То есть он известен в специальной фармацевтике, но на практике… Такое действительно увидели впервые.

– Ладно, дальше, – сказал Меркулов. – Что там с девушкой?

– Девушку эту видели, и не раз, в окружении Портнова. Оперпроверка показала: Спасова Юлия Владимировна, родилась в городе Североморске. Когда-то была известной элитной проституткой в своем городе. – Грязнов докладывал деловым, угрюмым тоном, что не очень соответствовало содержанию. – Так вот, ее видели за несколько часов перед тем, как господин Фролов скончался. И, повторюсь, никто не видел, как она уходила.

– А чем занимался этот господин Фролов? Какие дела у него были с Портновым? – спросил Меркулов.

– Мы выяснили это. Портнов и его фирма заключали договора с очень многими российскими фирмами на поставку оргтехники. И ни по одному договору не выполнили свои обязательства.

– Каким образом вы это выяснили? – поинтересовался я.

Грязнов посмотрел на меня как на надоедливую муху.

– Получили сведения в Управлении по борьбе с экономическими преступлениями.

– Дальше, – сказал Меркулов.

– Фролов заключил с Портновым договор и совершил предоплату на сумму два миллиона долларов. Мы точно знаем, что накануне убийства Фролов разговаривал с Портновым. О характере их беседы мы можем только догадываться. Но абсолютно ясно, что Фролов требовал выполнения обязательств по контракту. Думаю, что не будет ошибки, если мы предположим, что Фролов угрожал Портнову. За что и поплатился. Таким образом, организатором убийства можно считать Портнова.

– Вы нашли эту Юлию Спасову? Допросили ее, задержали? – спросил Меркулов.

– Нет, пока мы решили ее не трогать.

Я аж вскинулся:

– Почему? Вы что, с ума сошли?

Грязнов поглядел на меня с укором:

– В любом другом случае мы обязательно так бы и сделали, – сказал он. – Но Портнов – случай особый. Главное здесь – не спугнуть. Нужно взять его, а потом уже брать его людей.

И тут голос подал чекист Фирсов:

– Вы совершенно правильно решили. Абсолютно правильно. Спешить в этом деле недопустимо.

Я уже забыл о нем: сидел, сидел молчком и вдруг высказался. Что-то мне не понравилось в его словах, и я спросил не слишком дружелюбно:

– Видимо, у вас тоже есть что сообщить нам?

– Конечно, – ответил он, – а иначе что бы я тут делал? Мне есть чем с вами поделиться.

Меркулов добавил:

– Именно для этого полковник безопасности Фирсов и явился на наше совещание.

– Только не говорите, что Портнов – американский шпион, – посоветовал я Фирсову. – Это будет уж слишком.

– Совсем не слишком, – ответил он мне. – Феликс Портнов по нашим данным действительно является иностранным агентом.

Я прикусил язык.

– Мы установили, – продолжил свое сообщение Фирсов, – что господин Портнов в последнее время обнаружил страсть к рыбалке. Наши люди, понаблюдав за ним, поняли, что рыбалку он если даже и любит, то, уж во всяком случае, не знает. Рыбак из него никудышный. Тем не менее он зачастил в Ковалев, там неплохое озеро. Наши люди проследили и установили, что он имел контакт с Аркадием Селезневым, ученым, который работает в засекреченном институте. В общем, Портнов времени зря не терял. Но и мы его не проспали. Так что никуда от нас этот Портнов не денется.

– Что-то у вас шапкозакидательское настроение, – сказал я. – Может, вы недооцениваете Портнова?

– Мы работаем, – ответил он. – И с вашей помощью надеемся этого подонка оставить навсегда на его родине, то есть в России.

– Дай-то Бог, – вздохнул я.

– Есть сведения, – сказал Фирсов, – что Селезнев работает над созданием принципиально нового типа баллистических ракет. Та часть работы, которая является епархией, так сказать, Селезнева, представляет для американцев огромный интерес. Так что выводы делайте сами.

– Выводы вы уже сделали, – усмехнулся я. – И ежу они понятны. Ну а дальше? Не зря же вы выдали нам гостайну. Что от нас требуется?

– Портнов заказал билеты, – ответил Фирсов. – Он вылетает в Штаты через четыре дня.

– Ну это вряд ли ему удастся, – проговорил Грязнов сумрачно.

– И тем не менее билеты он заказал, – сказал Фирсов. – Это означает, что к тому времени свою миссию он надеется выполнить.

– Вы следите за ним? – спросил Меркулов.

– Разумеется, – кивнул Фирсов. – Более того, мы следим и за Селезневым. Если он попробует встретиться с Портновым, мы возьмем их обоих с поличным. Как шпионов.

– Ну это понятно, – сказал я. – А чем мы конкретно вам можем помочь?

– Главное сейчас – не торопить события, – ответил Фирсов. – Если вы поторопитесь и задержите Портнова, по другому делу насмарку пойдут многие наши усилия, связанные с разоблачением иностранных агентов.

– Понятно, – снова влез я. – Как бы наши усилия не пошли насмарку, если вы упустите его…

– В любом случае он не улетит, – заверил Фирсов. – Уже сейчас мы можем предъявить ему обвинения, чтобы как минимум задержать в аэропорту.

– Это не так уж мало, – сказал Грязнов. – Но вам точно все известно? Дата вылета, время, номер рейса?

Он даже отвечать не стал, только улыбнулся. Конечно, им это было известно.

Ближе к вечеру того же дня позвонил Грязнов.

– Я звоню тебе из квартиры, в которой произошло убийство. Хочу, чтобы ты тоже сюда подъехал. Причем как можно скорее.

Я насторожился:

– Портнов?

– Нет, убит другой человек.

– Слава, неужели ты не понимаешь, что я хотел сказать? Убийство связано с Портновым?

– Есть такое предположение.

– Адрес?

Грязнов продиктовал мне адрес квартиры, откуда звонил. Связавшись с секретаршей Меркулова, я узнал, что Меркулова нет на месте.

Но машину мне все-таки выделили.

Я плюхнулся в кресло рядом с водителем и объявил:

– Улица Летчика Бабушкина!

На третий этаж я не взошел, а взлетел. У дверей искомой квартиры находились сотрудники органов, охранявшие ее от вторжения посторонних. Я назвал себя, и меня тут же препроводили к Грязнову.

Слава сидел на кухне, изучал какой-то документ. Увидев меня, он стремительно поднялся с места.

– Саша! – Мне показалось, что он обрадовался. – Наконец-то!

И тут же на кухню вошел Стас Аленичев.

Мы ничего не сказали друг другу и сразу прошли в комнату, в которой все еще толпились люди Грязнова и эксперты.

Около дивана на полу лежал труп.

– Вот, – сказал Грязнов.

Я подошел поближе.

Мужчина был мне незнаком. На вид лет тридцати. На лбу – след пули, аккуратная дырочка.

– Я не знаю этого человека, – сказал я Грязнову. – Зачем ты меня вызвал?

– Его фамилия Горохов, – сообщил Грязнов. – Он был компьютерщиком. Я подумал, что ты захочешь поговорить с его женой. Выясняется некоторая связь этого убийства с теми делами, которые ведешь ты.

Жена убитого находилась у соседки. Стас отправился за ней.

Она оказалась маленькой перепуганной мышкой, которая в страхе уставилась на меня.

– Познакомьтесь, – сказал Стас, – Горохова Анна Геннадьевна. А это – старший следователь Генпрокуратуры Александр Борисович Турецкий.

– Расскажите, пожалуйста, что вам известно об этом убийстве, – обратился я к Гороховой.

Анна Геннадьевна перевела свой испуганный взгляд на Грязнова:

– Но ведь я уже рассказывала.

– Не волнуйтесь, Аня, – мягко сказал Грязнов. – Так нужно. Расскажите еще раз.

– Он ждал кого-то, – начала Горохова. – Он сказал мне, что скоро все изменится и мы будем жить очень хорошо. Может быть, мы даже уедем. В Америку. И у нас, говорил он, будет много денег.

– А кого он ждал? – спросил я. – Муж не говорил, кто должен был прийти к вам?

Она покачала головой:

– Нет. Наоборот, он даже велел мне уйти куда-нибудь на то время, пока у него будут гости, к соседке например.

– Гости? Вы сказали – гости? Значит, он ждал не одного человека?

Она напряженно нахмурила лоб, словно пытаясь осмыслить то, что я сказал.

– Нет, – покачала она головой. – Он ждал одного человека. Он все время его ждал, с утра все уши мне прожужжал: мол, придет кое-кто, он с ним поговорит, и все с этого дня будет хорошо. – Она громко всхлипнула и заплакала.

Я подождал, когда она успокоится.

– Значит, вы не видели вашего гостя?

– Нет.

– А когда вы ушли к соседке?

– Андрей сказал, что он должен прийти к пяти часам вечера, – стала припоминать Горохова. – Я и ушла где-то без пятнадцати пять.

– А вернулись когда?

– Как он сказал – к половине седьмого. И увидела…

– Дверь была открыта? – не дав ей договорить, боясь, что она опять заплачет, спросил я.

– Да, – кивнула она. – У меня был ключ, но он не понадобился. Дверь была открыта.

– Итак, вы вошли, и…

– И увидела. И кажется, закричала.

– Да, – услышал я вдруг голос еще одной женщины, – она так кричала, что я сразу же выбежала. И тоже увидела Андрея.

Я перевел на нее взгляд и на секунду потерял дар речи. Давно мне не приходилось видеть такой ослепительной красоты.

Стас, кажется, понял мое состояние.

– Это соседка, – объяснил он. – Та самая, у которой была Анна Геннадьевна.

– Хвостова Тамара Павловна, – представилась соседка. – Можно просто Тамара.

– Александр Борисович, – представился я, сопротивляясь желанию сказать «можно просто Саша». – Что вы можете нам еще рассказать?

И она сказала дословно следующее:

– Мне кажется, что я видела убийцу. – И, не дожидаясь моего вопроса, стала рассказывать: – Пришла Аня, мы решили попить чаю, и, когда чайник закипел, я вдруг вспомнила, что у меня ничего к чаю нет. Булочная у нас рядом, ну я и побежала. Там не только хлебом торгуют, но и кондитерский отдел есть…

Я понял, что, если ее не остановить, она утонет в подробностях.

– И где же вы увидели этого человека?

Она словно споткнулась, но, к моему удивлению, посмотрела на меня с благодарностью. Девять из десяти женщин, после того как их вот так оборвали, посмотрели бы на меня как на врага народа. Женского, конечно.

– Спасибо, – сказала она, чем привела меня в восхищение. – Вы меня останавливайте, пожалуйста, я, когда волнуюсь, много говорю. Так вот. Когда я выбегала из подъезда, то столкнулась с каким-то молодым человеком. Меня привлекло в нем то, что он был какой-то незаметный.

– Подробней, – попросил я. – Постарайтесь припомнить, в чем заключалась эта незаметность.

– Ну, понимаете, – стала объяснять Хвостова, – я вдруг увидела человека, который будто специально оделся, чтобы быть незаметным: все такое дешевенькое, темненькое – от ботинок до пиджака. Я ведь впопыхах столкнулась с ним, извинилась и в этот момент увидела его глаза…

– Продолжайте. – Я очень боялся, что она больше ничего не скажет.

– Глаза у него были – пустые, – сказала Тамара. – Пустые, понимаете? По-страшному пустые. Как будто из них выкачали все человеческое. Даже непонятно, как он такими глазами что-то видит.

Она его запомнила. И времени терять было нельзя.

– Вы нам можете очень помочь, – сказал я. – Не могли бы вы поехать вместе с нашими сотрудниками на Петровку для составления фоторобота этого человека?

– Конечно, – согласилась она.

– Кстати, – спросил я, – а почему вы подумали, что это убийца? Пустые глаза могут быть и просто у пустого человека.

– Нет, – возразила она, – у них по-другому пустые. А про то, что он убийца, я не сразу подумала, а когда уже вернулась. Раньше никогда я его в нашем подъезде не видела, соседей всех хорошо знаю. И еще я вспомнила потому, что он очень был недоволен, когда я столкнулась с ним взглядом. Не испугался, а как-то весь напрягся… Когда я узнала, что случилось, тогда все это и вспомнила.

– Ну что ж, – сказал я, – ваши показания могут нам помочь. Сейчас мы запишем их, а потом вы поедете на Петровку.

Значит, словесный портрет будет готов сегодня. Я приехал не зря! Если наметится какой-либо след в сторону банковских преступлений, я, пожалуй, возьму себе это дело. Пока же его распутывали дежурный следователь прокуратуры, оперы МУРа и эксперты.

Хвостова уехала на Петровку, я вернулся к Гороховой.

– Ваш муж говорил о каких-то переменах в жизни к лучшему. Расскажите об этом подробней. Начните с того, сколько он зарабатывал, хватало ли вам его зарплаты.

Она смотрела в одну точку и будто не слышала моего вопроса. Я хотел его повторить, но Анна вдруг словно очнулась и стала рассказывать:

– В последнее время он стал зарабатывать прилично. Год назад мы кое-как перебивались. Он получал гроши в своем институте. А последние месяцы зарабатывал очень хорошо. Мне даже было это как-то непривычно. Но я старалась не думать об этом. Приносит мужик домой деньги, и незачем к нему приставать с расспросами.

– Ему что, повысили зарплату?

– Он ушел из института, – ответила она. – Стал работать в другом месте. Сказал, что это частная фирма. И что больше мне ничего об этом знать не надо. Я и не расспрашивала.

– А что он имел в виду под изменениями в вашей жизни?

– Он имел в виду большие деньги. Они должны были изменить нашу жизнь. Однажды он обмолвился… Он сказал, что они должны будут заплатить ему эти деньги. Что у них нет другого выхода.

– Они? – спросил я. – Кто же это – они?

– Я не знаю. Он сказал «они», а кто это, я не расспрашивала. Но он был, как это сказать… был очень возбужден.

– Возбужден?

– Да. Он был радостный, будто ждал какого-то праздника. И все время говорил мне, что теперь мы заживем так, как того заслуживаем.

– Ваш муж кто по профессии?…

– Компьютерщик.

– Скажите, Анна Геннадьевна, вам не казалось, что вашему мужу в последнее время стала известна какая-то тайна?

Она растерянно огляделась по сторонам:

– Тайна?

– Да, – сказал я. – Понимаете, бывает так, что человек что-то узнает, и это знание, он считает, может принести ему много денег. Например, он может пригрозить кому-то, что поделится с кем-нибудь этой информацией. А тому это невыгодно. И он должен или заплатить, или…

– Убить, – сказала Горохова.

– Да.

Анна Геннадьевна нахмурилась. Видимо, такой вариант не приходил ей в голову.

– Он сказал: никуда они не денутся, заплатят как миленькие. Я думала, что заплатят за его работу, за то, что он для них сделал. А он, оказывается, взялся их шантажировать. Это на него похоже.

– Похоже? – спросил я.

– Похоже, – повторила она. – Он всегда находил какие-то маленькие недостатки у людей и упрекал их потом за это.

Я понял, что она имеет в виду себя.

– Ну что ж, – сказал я. – Спасибо вам.

– Не за что, – равнодушно ответила она.

После того как оперативно-следственная группа, возглавляемая дежурным следователем Мосгорпрокуратуры, закончила на месте происшествия все свои необходимые действия, мы с Грязновым покинули эту квартиру. Я понимал, что Слава позвал меня сюда не случайно, он решил, как у нас говорят, примерить это дело на меня. По его мнению, это дело имеет отношение к деяниям Портнова и его банды. Но веских доказательств на этот счет пока не было.

Уже в машине Грязнов взялся основательно вводить меня в курс дела:

– За Гороховым Управление экономических преступлений наблюдает давно. Оперативным путем, разумеется. Это был компьютерщик экстра-класса, который несколько месяцев назад уволился с работы и стал служить в фирме Портнова. Он принадлежал к интеллектуальному отряду.

Там люди делятся на два, так сказать, отряда: отряд «интеллектуалов» и отряд боевиков. Ребята из Управления по борьбе с экономическими преступлениями с большой долей вероятности установили, что ограбления банков происходят по простой довольно-таки схеме.

С помощью компьютеров «интеллектуалы» прослеживали передвижения счетов. Они не были классическими хакерами, не переводили суммы из банков на какие-то другие счета. Портнов знал, что рано или поздно такой, с позволения сказать, бизнес накроется. Какой бы сильный хакер ни был, найдется кто-то посильнее и вычислит его. И неприятностей потом не оберешься.

Его «интеллектуалы» просто следили за передвижениями счетов, а аналитики рассчитывали, когда банки будут снимать с них наличные. А дальше в дело вступали боевики. Портнов следовал пословице: «Против лома – нет приема». Боевики и были его «ломами».

«Интеллектуалы» прекрасно знали выручку банков, знали сколько, когда и где имеется так называемый «черный нал». А боевики совершали «наезды» и выгребали все, что могли. Просто и эффективно.

Все, о чем он говорил, мне к этому времени было известно. Это же я, а не Грязнов возглавлял группу «Пантера» – расследовал преступления в банковской сфере. Но о Горохове, разумеется, я не знал.

– Нужно быть идиотом, чтобы шантажировать Портнова, – сказал Слава.

Я усомнился:

– Может быть, он не его шантажировал, не Портнова?

– Возможно, «наехал» на одного из приближенных, тот и убрал его, – сказал Грязнов. – Многое может дать хорошо сделанный фоторобот. Мне почему-то кажется, что лицо это уже описывал кто-то из свидетелей.

– Кого ты имеешь в виду? – спросил я.

– Помнишь – глаза никакие, пустые? То же самое говорили о человеке, который, возможно, убил Светлану Козлову.

– Точно!

– Едем в МУР, – предложил Грязнов.

– Ты думаешь, что фоторобот уже готов?

– Не готов, так подождем.

– Едем, – согласился я.

Грязнов оказался прав. Когда фоторобот предполагаемого убийцы Горохова был готов, мы сравнили его с изображением подозреваемого в убийстве Светланы Козловой.

С обоих фотороботов на нас смотрело одно и то же лицо.

Оставалось только найти этого убийцу.

Глава 12. ЛИЦО СМЕРТИ

Дел в России оставалось совсем немного. Нужно было кое-что закончить, и все. И можно возвращаться в Штаты.

За эти несколько месяцев, которые Портнов провел на своей бывшей родине, он заработал столько, сколько ему не удалось заработать за всю предыдущую жизнь. И вряд ли ему еще раз выпадет такой счастливый случай.

Известно, что большие состояния делаются там, где царит хаос. И сильный человек просто не имеет права расслабляться. По-настоящему сильный человек в такой ситуации не упустит своего. Ведь деньги, особенно когда зарождается капитализм, по существу, лежат под ногами. Нужно только нагнуться и подобрать их. Но для того чтобы, опережая всех, нагнуться, нужно иметь сильную спину. А она у него, у Портнова, очень сильная. Это испытали те, кто в нем сомневался.

Но теперь дела подходили к концу. Пора, как говорится, и честь знать.

А то отнимут.

Помимо операции с Селезневым ему нужно было закончить последнюю – с самолетами.

Он заключил договор с Кенией, по которому должен был перегнать несколько самолетов «Ан-32» и «Ил-76» в эту страну. И хотя предоплата была совершена и деньги поступили на его счет, Портнов все-таки собирался выполнить свои обязательства по этому договору. Африканцы – люди непростые. Их, к сожалению, почему-то невозможно запугать. Они и в Америке достанут. Поэтому ну их к черту, пусть получат свои самолеты, тем более что Портнову они не слишком-то и нужны.

Алекс вылетел в Софию, у него были полномочия подписывать кое-какие документы от имени Портнова. Этот не обманет, не станет тянуть на себя одеяло. За Алекса Портнов был спокоен. И не только потому, что тот был ему на словах безгранично предан. У Алекса в Штатах родственники, он слишком их любит, чтобы портить отношения с Портновым. Нет, здесь все в порядке. Сочетание кнута и пряника и в этом случае не подводило Феликса Портнова.

Он не случайно отправил Алекса в Софию. Как только Алекс подпишет там очередной договор, Портнов начнет операцию по своему отъезду из этой страны. Свой отъезд он тоже называл операцией и придавал ей сейчас очень большое значение.

Он не мог не понимать, что за ним следят, что его пасут все, кто только может. Но у них нет прямых доказательств, поэтому они не торопятся. Они ждут. Но выжидает и он, Портнов. И делает это блистательно.

Он давно понял, что если хочешь чего-то здесь, в России, добиться, то должен уметь балансировать. Ходить по проволоке. По тонкому льду. По линии огня. Действовать на грани фола, как говорится. Чтобы им, этим легавым, и хотелось его арестовать и чтобы в то же время у них для этого были руки коротки. Конечно, наверху у него есть, кто может заступиться в трудную минуту, но он, Портнов, не должен на них полагаться на все сто, если хочет выйти сухим из воды. «Товарищи» эти достаточно трусливы и могут «сдать» его при опасном повороте событий. Нет, надеяться нужно только на самого себя.

Поэтому он будет идти по краю до самого последнего момента. А когда этот момент наступит – просто исчезнет. Он знает, как это сделать. Именно это он и называл операцией по отъезду.

Личный самолет Портнова был готов к отлету. Но Алекс на нем не полетел.

В последнее время он чувствовал в себе что-то нехорошее – какое-то постоянное беспокойство.

Что– то должно было произойти. Старался не верить своим ощущениям, плюнуть на все, но тревога не оставляла.

В самый последний момент он отказался от полета.

Макс Кей, который сопровождал Алекса, точнее, должен был сопровождать, несказанно удивился:

– С ума сошел?

– Не полечу, – упрямо проговорил Алекс. – Лети сам. Не могу.

– Мне придется доложить шефу.

– Я прилечу завтра. Или вечером.

– Да что с тобой?

– Не знаю. Плохо мне.

– Так не годится, Алекс. – Макс ничего не понимал. – Что за детский сад?

– Лети, Макс, – сказал ему Алекс. – Ты же меня знаешь – это не капризы. Скажи там, что я прилечу вечером. На рейсовом самолете.

Макс был ошеломлен. Этого не могло быть. Алекс давно уже в организации. Он знает, что может последовать за такое самовольство.

– Ты сошел с ума, – повторил он.

После того как самолет взлетел, Алекс почувствовал, что стал понемногу успокаиваться. Он ни за что никому не признался бы, в чем истинная причина его отказа от полета. Это было больше, чем предчувствие. Он был переполнен чем-то таким, чему не мог найти объяснения.

Он не вылетел в Софию и знал, что за это Портнов разорвет его на мелкие кусочки. И все-таки не раскаивался.

Он отправился в Шереметьево.

Ему повезло. Через час вылетал самолет на Софию. И он без труда приобрел билет.

Алекс уже совсем успокоился. Ничего страшного не произошло, думал он. Я опоздаю всего на три-четыре часа. А Портнов…

Как– нибудь отбрешусь, думал Алекс. Главное -сделать дело. Победителей не судят. В крайнем случае расскажу про свои страхи.

Авось пронесет.

Полет проходил нормально. Макса только беспокоило непонятное поведение Алекса. Макс всегда волновался, когда чего-то недопонимал. А поведение Алекса выходило за всякие рамки. Он просто не должен был себя вести так, он должен был хоть что-то объяснить.

Вдруг Макс подскочил в кресле, опустился и обмяк.

– Не это… – прошептал он. – Нет, только не это.

С этой минуты он потерял покой. Смотрел на часы в ожидании той минуты, когда самолет коснется шасси бетонной полосы. Он ждал этой минуты как своего спасения. Он просто подыхал от смертельного ужаса.

– Нет, – шептал он, – они не могут так поступить со мной.

И когда наконец самолет пошел на посадку, Макс вцепился побелевшими от напряжения пальцами в подлокотники кресла и закрыл глаза.

Самолет дернулся, ударился шасси о взлетно-посадочную полосу и помчался по ней. Макс Кей вытер выступившую на лбу испарину.

– Слава Богу! – прошептал он.

И в этот момент мчавшийся по полосе самолет взорвался.

Высоко в небо взметнулся столб огня, и далеко окрест посыпались обломки самолета и останки тех, кто находился в нем.

Собрать эти куски в единое целое не удалось бы никому.

Даже Господу Богу.

О взрыве Алекс узнал не сразу, по прибытии в аэропорт Софии. Перед вылетом из Москвы он дал телеграмму, в которой сообщил, что Макс вылетел, как и было условлено, а он вынужден лететь рейсовым самолетом, и просил его встретить.

Двое представительных мужчин встретили его, проводили до машины и устроились на заднем сиденье.

– Макса встретили? – не поворачиваясь к ним, спросил Алекс.

Мужчины молчали. Алекс понял, что все происходящее нравится ему все меньше и меньше.

– Почему вы не отвечаете? – спросил он.

Вместо ответа на его вопрос один из них спросил:

– Скажите, Алекс, почему вы не полетели с Максом?

– А в чем дело? Почему я должен перед вами отчитываться?

– Самолет, на котором прилетел Макс, взорвался при посадке.

– Что?!

Алекса охватила мелкая дрожь. Он чувствовал, он знал, что случится что-то ужасное. Но разве об этом скажешь этим людям?

– Вы что? – спросил он. – Вы намекаете, что я организовал этот взрыв?

– Мы так не думаем.

– В Москве меня задержали кое-какие дела, – сказал Алекс. – Еще будут вопросы?

Они не удостоили его ответом. Алекс услышал, как они переговариваются за его спиной.

– Не будем об этом, – сказал один, – это не наше дело, Петр.

– Ты так думаешь?

– Конечно. Думаю, что все это – их внутренние проблемы. Их головная боль. Для нас важен только контракт.

– Ну не знаю, – буркнул тот, кого назвали Петром.

Наконец один из них сказал Алексу:

– Но полиция, думаю, задаст вам несколько вопросов.

– Она в курсе? – спросил Алекс.

– Да, – ответил тот. – Мы не могли им не рассказать. У нас легальный бизнес. Они знают, что вы прилетели, и надеются встретиться с вами сразу после подписания контракта.

– Но мне нечего им сказать. – Алекс почувствовал, как противная мелкая дрожь вновь набирает силу.

Что– то должно произойти, думал он, что-то обязательно должно произойти…

– Они зададут вам вопросы. Вы ответите. Скажите им то, что знаете. Это все формальность.

– Я тоже так думаю, – поддакнул второй.

Но чувство опасности не оставляло Алекса. Что за черт, думал он, что же за работа у меня, сколько это может продолжаться?

Они подъехали к зданию, на фасаде которого висел огромный плакат с изображением самолета, на фоне которого улыбалась красивая девушка в форме стюардессы.

У подъезда здания стояла обычная легковушка, мешавшая подъехать автомобилю, в котором были Алекс и встречавшие его люди.

– Черт! – выругался Петр.

Как только их автомобиль остановился, находившаяся впереди легковушка взорвалась, сея вокруг себя смерть и хаос.

Петр был убит мгновенно. Его напарник дико вскрикнул и, открыв дверь, попытался выбраться из машины. К нему подбежал парень, лицо которого было закрыто черным платком, и очередью из автомата уложил его наповал. Мужчина вскрикнул и повалился обратно в салон – прямо на Алекса.

Вот оно, мелькнуло у того в голове. Вот что я чувствовал. Это не подвело меня. Я был прав. Они достали меня.

Он пытался открыть дверь с другой стороны. Она не поддавалась, ее словно намертво заклинило. Алекс понимал, что спасения нет, что смерть дышит ему в лицо и что шансов уцелеть никаких, но не сдавался, пытаясь вышибить дверь.

Парень навел на него ствол автомата. Алекс обреченно замер.

Не может быть, подумал он.

И в это мгновение на него автоматной очередью обрушилась смерть.

Портнов где-то слышал, что верблюды не прощают тех, кто вторгается в их брачные игры. Вспугнутый верблюд гонится за обидчиком до тех пор, пока не догонит и не затопчет его.

Юлия сегодня была особенно нежна. Ей было известно, что поездка Портнова в Россию подходит к концу. И ей совсем не хотелось, чтобы он оставил ее здесь. А то, что это может произойти, она не сомневалась. И не такое приходит в голову этому старому козлу.

Не далее как вчера он обмолвился: если ты, сука, будешь много на себя брать, я сдам тебя местному сутенеру, и ты закончишь свою карьеру на площади трех вокзалов.

И она поняла, что это не просто слова. Он запросто это сделает, если она проштрафится.

Если бы Юлия знала, о чем в это время думал Портнов, она была бы спокойнее.

Нет, думал Портнов, эту девочку я не отдам никому. Ни с кем ему не было так хорошо, как с ней, но знать ей об этом не обязательно. Пусть старается, пусть все время чувствует, что у нее земля горит под ногами.

И вот во время их сексуальных утех в комнату без стука ввалился Лео Берг.

– Вон! Что ты себе позволяешь?! – заорал Портнов.

Именно в эту минуту он и вспомнил о верблюдах.

Лео Берг, казалось, не заметил его гнева. И это больше, чем если бы тот стал извиняться, насторожило Портнова.

– Какого хрена тебе нужно, – спросил он хмуро, – что случилось?

– Шеф, – сказал Берг, – беда.

– Говори же! – опять повысил голос Портнов. – Что ты кота за хвост тянешь!

– Беда, – повторил Берг. – Убиты Макс и Алекс.

– Что?!

– Макс полетел вашим личным самолетом, Алекс рейсовым. Они взорвали самолет и расстреляли Алекса, когда он подъехал к офису наших партнеров в Софии.

– Кто? Их взяли?

– Нет, шеф.

– Так или иначе… – невнятно произнес Портнов и повернулся к Юлии: – Пошла вон!

Та стремглав выскочила из комнаты, даже не прикрыв своей наготы.

Портнов повернулся к Бергу:

– К отъезду все готово?

– Так точно, шеф.

– Что с Селезневым?

– Все готово, шеф.

– Так, – кивнул Портнов. – Хорошо. А теперь помолчи немного.

И он стал ходить по огромному своему номеру из угла в угол. Нужно было успокоиться и все обдумать. Ни в коем случае нельзя пороть горячку.

Алекса и Макса жаль. Но вперед идет тот, кто не смотрит назад. Что ж. Пора, пора сваливать. Только…

Он остановился. Берг стоял, вытянув руки чуть ли не по швам.

– Почему Алекс не полетел вместе с Максом?

– Не знаю, шеф.

Да, подумал Портнов, этого уже никто не узнает. Все равно это странно. Но сейчас не об этом надо беспокоиться.

Сваливать надо. Но перед этим нужно успеть еще кое-что сделать. Не было еще случая, чтобы Портнов ушел с поля битвы, поджав хвост.

Не было.

Сначала он боролся за авиакомпанию. Теперь он борется с другими авиакомпаниями за рынок сбыта. Это нормально. Войны он никогда не боялся.

Ты хочешь войны, господин Радзиевский? Ты ее получишь.

– Пришли мне Кравцова, – приказал он Бергу. – Когда он сможет прийти?

– Через полчаса будет перед вами, шеф, – ответил Лео Берг.

…Через двадцать восемь минут спешно вызванный Кравцов предстал перед Портновым.

Они разговаривали минут пятнадцать.

Портнов приказал ему сделать это самому. Почему – тайна сия велика есть. Неисповедимы пути Портнова, который в последнее время взял на себя функции Господа Бога.

Кравцов усмехнулся. Приказать-то он приказал, да кто же его послушает? Кравцов не идиот, чтобы одному идти на такое дело.

Это в кино профессионалы-одиночки лихо расправляются с ротой врагов. Ворвутся в здание, положат всех мордой вниз и делают свое дело. В жизни не так, в жизни посложнее.

Профессионализм – это не безудержная смелость. Смелость должна быть следствием уверенности в себе, а иначе это просто бравада сродни пьяной удали. А чтобы быть уверенным в себе, нужно все как следует проанализировать. Профессионал всегда сначала все тщательно обдумает, просчитает, а уж потом решит, куда идти, как и с кем.

Кравцов был настоящим профессионалом. Поэтому, обдумав все до мелочей, он понял, что одному идти на это дело нельзя. Может быть, он и справится один, но уйти живым и невредимым ему не удастся. А он не камикадзе.

Всегда можно найти выход. Никто не узнает, что он был не один. Ни одна живая душа. Он возьмет с собой второго. Правда, впоследствии, после того как все будет сделано, этого напарника придется убрать. Убивать собственными руками Кравцов не любил и всячески избегал этого. Но если надо для спасения собственной жизни…

Почему бы и нет?

Да, он прав, на все сто процентов прав. Нельзя идти одному.

Кравцов управлял своей старенькой «тойотой» уверенно. Держась за баранку одной рукой, он вынул из кармана телефон и набрал номер. Ответили ему сразу:

– Алло!

Совершенно бесцветный голос, как и внешность, подумал Кравцов. Ему было жаль использовать именно этого парня, он был слишком хорошим киллером, лучшим из его людей, но это был тот самый случай, когда приходилось жертвовать частью, чтобы получить целое.

– Миша? Кравцов.

– Слушаю вас, Семен Сергеевич.

– Через полчаса жду по варианту номер один. Все. До встречи.

Вариант номер один означал встречу в одном из спокойных московских кафе, причем экипировка должна быть по высшему разряду.

Михаил Володин вошел в небольшой уютный зал кафе и с первого взгляда определил местонахождение Кравцова. Тот, впрочем, сидел на своем обычном месте, у зеркала, в самом углу.

Володин подошел к столу.

Кравцов почувствовал, как знакомое волнение охватывает его. Он всегда немного волновался, когда общался с этим молчаливым человеком. Про себя он давно дал ему банальное, но точное определение – робот.

Машина– убийца.

Волновался Кравцов не потому, что боялся убийц. Отнюдь. Почему-то во время встречи с Володиным его всегда зверски тянуло к проституткам. Обычно он и встречался с ними после общения с «роботом».

Какое– то время они молчали, сидя за столиком друг против друга. Наконец Кравцов глубоко вздохнул и начал разговор:

– Скоро, Миша, мы оба станем свободными. Наши друзья нас покидают.

Он бросил на Володина пытливый взгляд, стараясь определить, какое впечатление на того произвели его слова. Володин молчал, рисуя ложечкой на столе невидимые фигуры.

– Это произойдет на следующей неделе, – продолжал Кравцов. – Сумма, которую они должны нам заплатить, впечатляет.

Володин продолжал водить ложечкой по столу. Казалось, то, что говорит Кравцов, не имело к нему никакого отношения.

Ничего иного Кравцов от него и не ожидал.

– Сейчас мы поедем с тобой на Ленинградский проспект, – сказал Кравцов. – Там есть офис некоего Леонида Радзиевского. Знаешь?

Володин кивнул.

– Ну вот, – удовлетворенно проговорил Кравцов. – По всему, это будет наше последнее дело, которое мы сделаем для наших друзей. А после того как они покинут нас, мы для себя что-нибудь придумаем.

Внезапно Володин заговорил:

– Мне не верится, что если они уедут, то навсегда. В России столько возможностей для этих ублюдков. Было бы непростительной глупостью с их стороны все это бросать чужому дяде.

Это была самая длинная речь, какую Кравцов когда-либо слышал из уст Володина. Кравцов даже засмеялся. Володин оставался невозмутим.

– Ну как тебе объяснить… – отсмеявшись, сказал Кравцов. – Они столько уже здесь сняли «бабок», что вот-вот подавятся.

Володин, похоже, основательно нарушил свой обет молчания.

– Много «бабок» никогда не бывает, – ответил он.

– Это как посмотреть… – начал Кравцов.

Володин его перебил:

– К тому же в этой продажной стране чем больше денег ты награбил, тем безопаснее.

Кравцов даже растерялся.

– Ты что, Миша, не веришь мне?

Михаил пожал плечами.

– Просто странно это, – сказал он.

– Короче! – решительно заявил Кравцов. – Вообще-то это не наше с тобой дело, но тебе я скажу, чтоб ты успокоился. Есть у меня мыслишка, Миша, что тот, на которого мы с тобой работаем, не просто деловой, но и некоторым образом шпион.

Володин недоверчиво посмотрел на Кравцова:

– Чего-чего?

Кравцов махнул рукой.

– А! – сказал он. – Гулять так гулять. Понимаешь, Миша, человек, о котором идет речь, с достаточной регулярностью посещает городок Ковалев. Как бы рыбалку.

Володин внимательно смотрел на него, ожидая продолжения.

– По некоторым признакам могу предположить, что этот, с позволения сказать, «рыбак» совсем не представляет себе, что такое настоящая рыбалка.

– Ну и что? Может, он просто воздухом дышит.

– Не будь ребенком, Миша. В России много гораздо более живописных мест, чем Ковалев, в котором, как известно, находится один из самых засекреченных институтов.

– Стоп! – прервал его Володин. – Дальше мне неинтересно. Говоришь, они заканчивают свою миссию здесь? Я тоже заканчиваю. Больше я на них не работаю.

– Миша!

Кравцов испугался. Этот парень никогда не бросал слов на ветер. А он ему был сейчас очень нужен. Можно сказать, жизненно необходим.

– Я все сказал! – отрезал Володин.

– Послушай…

– Семен Сергеевич! – Володин не отводил от него своего тусклого взгляда. – Знаете, как я стал киллером?

Кравцову показалось, что Володин кричит. Он даже огляделся по сторонам. Никто на них не обращал внимания. Кравцов успокоился. И вдруг понял, что Володин не кричал, просто в его тихом голосе была такая сила, что она показалась ему криком.

– Ну рассказывай, как же ты стал?…

И Володин начал. Очень странно начал, будто произносил заученные наизусть слова.

– Когда-то я служил в элитном подразделении органов безопасности. Нам втолковывали, что ничего дороже родины нет. И это вошло в мою плоть и кровь. Для меня Россия – не пустой звук. Когда эти, – он глазами показал наверх, – когда эти сволочи стали разваливать страну, когда они разогнали тех, кто верой и правдой служил родине, когда они развалили органы и понаставили на все места некомпетентных людишек, тогда я поклялся: все равно буду действовать на благо России. Только теперь я сам буду избирать методы. Я убивал и женщин, и стариков. У меня нет предрассудков на этот счет. Высшая цель жертв не выбирает. Если жертвы нужны – они будут. Дело не в этом. Я убивал тех, кто вольно или невольно помогал тем, кто по кусочкам растаскивает страну. Ну и конечно, самих этих тварей, которые присосались к России. Это вам понятно?

Первое, о чем подумал Кравцов, услышав эти слова, было – маньяк. Убивал, убивал, как последний палач, а теперь подвел под все это идейную базу. Шалишь, милок, даже тот, кто не убивал своими руками, а лишь приказывал и действительно был прикрыт великими идеями, не избежал проклятия. Но он не собирался ввязываться с этим киллером в высокий теоретический спор, тем более что Володин еще не закончил свой монолог.

– И я не собираюсь, – говорил Володин, – работать на тех, кто, пользуясь временными трудностями нашей страны, пытается добить ее в спину. Поэтому повторяю: свою работу на ваших хозяев я заканчиваю.

Кравцов молчал. Он понимал, что слова сейчас не помогут. Володин был ему нужен.

– И вы немедленно, – продолжал Володин, – скажете мне имя того, на кого мы с вами работаем.

Кравцов натянуто улыбнулся.

– Зачем оно тебе, Миша? – спросил он. – Ты что, хочешь сдать его властям?

– Нет, – отрицательно покачал тот головой, – такой подарок они от меня не получат. Я просто убью его, – спокойно сообщил он.

– Я не ослышался?

– Нет, – сказал Володин. – Сделаю то, что вы слышали. Убью его. Вам об этом говорю, потому что не боюсь, что вы мне помешаете. А имя вы мне назовете. Это ваш единственный шанс выжить.

– То есть?

– Если вы мне не скажете, как зовут вашего хозяина, – объяснил Володин, – я вас убью. Легко.

– Миша…

– Имя! – В тусклых глазах Володина что-то сверкнуло, и Кравцов понял, что дело плохо.

Нужно было срочно искать выход из создавшегося положения.

Кравцов был старым профессионалом. Не только аналитическое мышление отличает настоящего мастера от дилетанта. Во многом это еще и умение держать удар, и вести войну нервов, и умение блефовать.

И хотя перед ним сидел опасный противник, Кравцов знал, как должен сейчас себя с ним вести.

Он унял волнение и спокойно произнес:

– Перестань впадать в истерику, Миша.

Глаза Володина тут же погасли, и Кравцов про себя порадовался этому факту. Но Володину все это не понравилось.

– Я вас не понял. Кто впадает в истерику?

– Ты, – жестко сказал Кравцов. – Впадаешь в самую настоящую бабью истерику. Возьми себя в руки. Имя я тебе скажу. Но только после того, как мы сделаем дело. Только после этого.

Володин хотел что-то возразить, но Кравцов жестом остановил его.

– Сегодня ты разговаривал со мной непозволительным тоном. Сейчас я тебе расскажу кое-что про свою жизнь. Я тоже не вчера на свет появился. И у меня тоже есть кое-какая биография. Я тебе больше скажу: у меня к этому дяде тоже немало претензий. Но в отличие от тебя они носят, скажем так, личный характер. Имя этого дяди я тебе назову, но не сейчас. И не нужно мне угрожать. Я достаточно тертый калач, чтобы не бояться никаких угроз. Я не боюсь, если хочешь знать, даже смерти. Единственное, чего я боюсь, так это потерять такого крутого парня, как ты. Надеюсь, ты меня понимаешь.

Разумеется, он блефовал, но Володин этого не заметил. Кравцов умел быть убедительным, а смертельная опасность, которая исходила от Володина, только усилила эту его способность. Он вел борьбу за выживание, а в этом, как он считал, искусстве ему не было равных.

– Я не боюсь тебя, Миша, – повторил Кравцов для вящей убедительности. – Но все-таки посоветовал бы тебе поменять по отношению ко мне тактику поведения. Есть одно средство, которое способствовало бы нашему взаимопониманию.

– Что же это за средство?

– Ласка, – ответил Кравцов.

– Вы что, «голубой»? – спросил его Володин.

– Фу! – поморщился Кравцов. – Зачем так примитивно, Миша? Я нормальный гетеросексуал. Нет, Миша, тут другое.

– Что же?

Кравцов ослепительно улыбнулся Володину.

– Ласковое обращение друг с другом, – сказал он, – дружеское участие. Мы с тобой делаем наше последнее дело, после которого я называю тебе имя.

Володин отрицательно покачал головой.

– Не выйдет, – сказал он. – Я хорошо вас знаю, несмотря на некоторые пробелы в вашей биографии. Вы обманете.

– Чтоб я сдох! – искренне воскликнул Кравцов.

– Нет.

Кравцов задумался. Лед тронулся, и остальное было делом техники. Володина вполне можно было «дожать», как говорят борцы классического стиля. Оставалось последнее усилие, и он готов.

К тому же их разговор уже дал свой результат. Он собирался ликвидировать Володина после того, как тот ему поможет выполнить задание, но события повернулись так, что теперь в убийстве киллера нет необходимости. Он оставит его в живых, и тот начнет охоту на Портнова. И возможно, добьется успеха. Это было бы то, что надо Кравцову. У него были причины желать смерти Феликсу Портнову.

Кравцов задумчиво посмотрел на Володина и вдруг, как бы приняв решение, тряхнул головой.

– Хорошо, – сказал он. – Я назову тебе имя. Обязательно назову. И даже скажу, где он обитает, сколько он еще будет в Москве, сколько у него людей и как легче к нему добраться.

На лице Володина появилось подобие удивления.

– С чего вдруг такая доброта? Ты что задумал, старик? Шутить вздумал?

– Я задумал взять с тебя честное слово, которому я верю, – сказал Кравцов. – Пообещай мне, Миша, что, после того как я назову тебе это имя, ты пойдешь со мной на то самое последнее дело, о котором я тебе говорил.

Володин в упор уставился на Кравцова. Тот выдержал его тяжелый взгляд. Так они просидели с минуту, не меньше.

Наконец Володин произнес:

– Я согласен.

– Ты даешь мне слово? – спросил Кравцов.

– Да. Даю слово, что если вы расскажете мне все, что знаете о том человеке, задание которого мы с вами будем выполнять, то я буду выполнять это задание вместе с вами.

– Ха! – сказал Кравцов. – Ничего себе наворочал слов. Ну ладно, это меня вполне устраивает. И теперь я назову тебе имя этого человека.

Володин холодно произнес:

– Теперь у вас уже нет другого выхода.

Офис фирмы «Новое Внуково» находился в самом центре Ленинградского проспекта.

Кравцов остановил свою «тоёту» метрах в десяти от входной двери офиса. С этой минуты и Кравцов и Володин не сказали друг другу ни слова.

Кравцов шел впереди, Володин – на шаг позади него. Со стороны они походили на босса и телохранителя.

Когда они вошли в помещение офиса, дорогу им преградил внушительного вида молодой человек.

– Здравствуйте, – сказал он. – Вы к кому?

Кравцов смотрел мимо него. Так обычно важные господа общаются с обслугой. Молодой человек понял, что задерживает по пустякам серьезных посетителей. Вид Кравцова и его спутника произвел-таки впечатление на молодого человека, он посторонился, но все-таки сказал:

– Мы должны быть в курсе, по какому вопросу вы к нам пришли.

Кравцов улыбнулся ему. Он знал, что улыбка важных посетителей производит на этих дверных холуев самое благоприятное впечатление.

– Мы к Радзиевскому, – сказал он. – Леонид Аркадьевич ждет нас.

– Как о вас доложить? – спросил охранник.

Ответ был обдуман заранее. Кравцов решил действовать нагло и вежливо одновременно.

– Передайте Леониду Аркадьевичу, – сказал он, – что мы пришли от руководства авиакомпании «Русские авиалинии» и хотели бы принести ему кое-какие извинения. Также передайте господину Радзиевскому, что у нас есть конкретные предложения, которые могли бы наладить между нашими фирмами нормальные отношения.

Охранник какое-то время тупо смотрел на Кравцова, потом выговорил:

– Подождите, пожалуйста, одну минуту.

И вышел.

Кравцов принял это за добрый знак. Если бы этот охранник принял их за обычных посетителей, он бы доложил по селектору. А так он пошел лично докладывать. Значит, пока все выглядит убедительно. А если, чего доброго, они начнут заварушку, то и это предусмотрено.

Охранник вернулся.

– Леонид Аркадьевич ждет вас.

Кравцов шагнул вперед, Володин тенью последовал за ним.

Они оказались в довольно большой приемной, в которой работали две секретарши. Одна дверь вела в кабинет Радзиевского, другая – в кабинет его заместителя.

Володин вопросительно посмотрел на Кравцова. Тот едва заметно кивнул.

Кравцов вошел в кабинет Радзиевского, а Володин остался в приемной. Обе секретарши сначала ему улыбнулись, как улыбались всем серьезным гостям, но мрачный парень никак на это не реагировал. Секретарши, миловидные особы, переглянулись, и улыбки сползли с их лиц.

Одна из них спросила Володина:

– Чашечку кофе?

Тот снова ничего не ответил.

И в это время из кабинета Радзиевского послышался хлопок, как будто кто-то ударил в ладоши.

Девушки насторожились.

– Что это там? – спросила та, которая предлагала кофе.

– Нужно посмотреть, – предложила вторая и пошла к кабинету.

Володин остановил ее:

– Стоять!

В руках у него был пистолет, на ствол которого был насажен глушитель.

Девушка испуганно попятилась от двери, глядя расширенными от ужаса глазами на пистолет.

В это время из кабинета Радзиевского вышел Кравцов и, не говоря ни слова, направился к двери напротив – в кабинет заместителя. В руке он держал точно такой же пистолет с глушителем. На секретарш он не обратил никакого внимания. И зря.

Увидев его выходящим из кабинета с оружием в руке, обе девушки пронзительно закричали и этим погубили себя.

Два выстрела прозвучали одновременно. Кравцов выстрелил в ближайшую к себе, а Володин – во вторую. Впрочем, выстрелами это можно было бы назвать условно. Два хлопка.

Хлопки прозвучали одновременно, и девушки смолкли.

Не задерживаясь более, Кравцов вошел в кабинет заместителя, держа оружие наизготове. Володин подошел поближе к двери в приемной на случай, если кто-то, услышав крики, поспешит на помощь.

Очень скоро Володин услышал, как Кравцов стреляет: на этот раз выстрелов было два.

Когда Кравцов вышел из кабинета, дверь в приемную распахнулась и в нее ворвался охранник. Увидев Кравцова с оружием в руках, он не задумываясь выстрелил, попав Кравцову в грудь. Следующий выстрел сделал Володин – в затылок охраннику. Тот дернулся вперед и упал лицом вниз.

Кравцов был жив, но ранение было серьезным.

– Уходить надо, – еле выговорил он. – Миш, помоги мне.

Володин молча смотрел на него.

– Забери меня, Миша, – хрипел Кравцов. – Забери, Богом прошу.

Так же невозмутимо глядя на него, Володин тихим голосом проговорил:

– Видишь, Семен Сергеевич, я был прав. Хорошо, что ты заранее назвал мне то имя.

Он навел на него пистолет. Ствол смотрел на Кравцова темным оком. Но вдруг это око взорвалось, и в голове Кравцова вспыхнула молния.

С невозмутимым видом Володин вышел из приемной.

Когда он покидал офис, его видела только старая вахтерша, забившаяся в угол.

Володин не заметил, как эта старушка провожает его испуганными, но внимательными глазами.

Глава 13. ФИРСОВ

Стас Аленичев провожал Любу в аэропорт.

Добирались они туда на такси. Всю дорогу Люба переживала, что опоздает: регистрация билетов заканчивалась за сорок минут до вылета самолета.

Они успели. Стас, впрочем, сожалел об этом.

Около дверей, ведших на посадку, Люба остановилась и протянула ему руку.

– До свидания, Стас. Спасибо за все.

– Люба, – сказал он, – может быть…

И замолчал. Молчал довольно долго, прежде чем отважился произнести:

– Может быть, ты останешься?

Потом, когда она улетела, Стас недоумевал: неужели эта не очень молодая женщина запала ему в душу только потому, что так вкусно готовила? Конечно, борщ дело важное, но не настолько же, чтобы из-за него предлагать женщине руку и сердце. А он именно об этом думал все последние дни перед ее отъездом.

В ту ночь он пришел домой около двух часов ночи. Спать хотелось неимоверно. Он совсем забыл, что разрешил дочери покойного Макова воспользоваться его комнатой. Поэтому с шумом вошел и, не задумываясь, включил свет.

Люба сидела на его постели и смотрела прямо на него, щурясь от яркого света.

– Ох, – сказал Стас, устало прислонясь к стене. – Извините, Любовь Григорьевна.

Она молчала и тоже смотрела на него.

– Извините, – повторил Стас. – Я только на минуту…

Люба быстро поднялась с постели и в ночной рубашке прошла через комнату. Остановившись возле Стаса, она провела рукой по его волосам.

– Устал… – сказала она ласковым голосом. – Намаялся…

Он вдруг почувствовал, что ему ужасно хочется… нет, не наброситься на нее, не сжать в объятиях, не зацеловать до смерти… Он понял, что хочет просто припасть к ее плечу лбом и… заплакать.

Что это? Любовь? Или просто нервная работа, убийцы, убитые, Портновы всякие, а тут – простая русская баба, такая близкая и зовущая.

Родная.

Кажется, есть такая песня – «вот и встретились два одиночества»… Это про них, про Стаса и Любу. Какой-то миг, мимолетное прозрение – и то, что мгновение назад казалось немыслимым, теперь стало единственно возможным. Задыхаясь от переполнявших их чувств, они бросились в объятия друг друга.

Способность соображать вернулась к ним не скоро. Когда Стас обратил внимание на часы, он понял, что спать ему сегодня не придется. Пора на работу.

Да он и не хотел уже спать. Нисколечко ему этого не хотелось. Огромное, безмерное счастье переполняло его, и, глядя на Любу, он подозревал, что она испытывает то же самое.

– Я тебе сделаю кофе, ладно? – шепнула она Стасу и легко вскочила на ноги.

Он вытянулся на кровати и замер с блаженной улыбкой.

Счастье…

Потом они завтракали, точнее, завтракал он, а Люба сидела за столом напротив и смотрела на него улыбаясь. Он тоже смотрел на нее, тоже улыбался и глотал еду, которую она приготовила.

– Когда придешь сегодня? – безмятежно спросила Люба и осеклась, вдруг испугавшись чего-то.

Стас понял, почему она замолчала. Она боится, подумал он, что я не так пойму ее вопрос, вроде как она уже заявляет на меня свои права.

– Во сколько я приду, не знаю, – ответил Стас. – И, честно говоря, никто не знает. Даже, подозреваю, Господь Бог не знает, во сколько я приду домой. Но ты имеешь право спрашивать меня об этом всегда, когда тебе захочется.

– Спасибо, – сказала Люба. – И знай: во сколько бы ты ни пришел, я всегда буду тебя ждать.

Как просто, подумал он. Как элементарно просто. Всего-то и нужно на этом свете, чтобы тебя ждали.

– Может быть, ты останешься? – спросил он Любу.

– Я вернусь, Стас, – ответила она. – Я обязательно вернусь.

– Я буду ждать тебя.

– Я вернусь.

– Я обязательно вернусь, Стас.

– Только ты поскорее, ладно?

– Ладно, – сказала она. – Я люблю тебя, Стас.

– Я люблю тебя, Люба. И буду ждать.

– Я вернусь.

Они бы повторяли эти слова до скончания века, если бы не проходившая мимо сотрудница Аэрофлота, та, что регистрировала Любин билет.

– Поторопитесь, гражданка, – сказала она на ходу.

И они очнулись.

Люба знакомым жестом пригладила ему волосы и сказала:

– Я потеряла отца. И нашла тебя. Получается, что жизнь – штука справедливая.

– Да, – согласился он. – Жизнь прекрасна, и я люблю тебя.

Стас был на подходе к МУРу, когда недалеко от него, взвизгнув тормозами, резко остановилась черная «Волга». Возле водителя сидел его начальник Грязнов, который крикнул ему, высунувшись в окошко:

– В машину, Стас!

Он забрался в салон, где на заднем сиденье уже был Турецкий.

– Привет! – сказал, подвигаясь, «важняк», всем своим видом показывая расположенность к молодому сотруднику.

Грязнов это заметил и, поскольку они до появления Аленичева говорили о нем, как бы продолжил:

– Работник-то он неплохой, только вот шляется неизвестно где. Мы его вызывали, а его нигде нет.

– Я провожал… – начал Стас и вдруг смутился и замолчал.

Ему не хотелось никого посвящать в свои личные дела.

– Вы провожали любимую женщину? Я угадал? – тут же откликнулся Турецкий.

И так он это по-доброму сказал, что Стас улыбнулся.

– А куда мы едем? – спросил он, чтобы сменить тему.

– А едем мы, дружище, на Ленинградский проспект, – уже по-другому, серьезно произнес Турецкий.

– Убийство?

– Так точно. Хотя нет, не совсем точно. Убийство, помноженное на цифру шесть.

– Это как? – не понял Стас. – Особо зверское, что ли?

– Это значит – шесть трупов, – сказал Грязнов.

– Что-нибудь там взорвалось? – спросил Стас.

Грязнов был настроен мрачно.

– Приедем на место и все увидим сами. Мы, между прочим, тоже едем туда в первый раз.

Даже видавшему виды Грязнову было не по себе, когда он осмотрел место происшествия.

Глава фирмы «Новое Внуково» Леонид Радзиевский, его заместитель Федор Вешняков, две секретарши и охранник фирмы были убиты выстрелами из пистолетов. Во всяком случае, гильзы, которые были изъяты следственно-оперативной группой, были от этого вида оружия.

Был еще один труп, но это не был работник фирмы. Вахтерша, старушка – божий одуванчик, сообщила, что этот убитый пришел вместе с другим, ну с тем, что потом ушел, не заметив ее. У нее есть такой закуточек, где она по ночам спит, и в ту минуту она как раз туда зашла. Она его увидела, а он ее нет.

– Послушайте, бабушка, – ласково обратился к ней Турецкий, – а вы хорошо разглядели того, кто выходил из этой двери?

Она часто закивала.

– Ага, ага, – охотно ответила она, – конечно, разглядела, а как же. Невысокий такой… И вот у него еще походка была такая…

– Какая?

– Быстрая. Он торопился.

– Да? – как бы удивился Турецкий. – С чего это ему торопиться? За ним что, гнались?

– Ну… – сказала она, – как это… Наверное.

– Почему – наверное?

– Так он же поубивал их всех, – объяснила она Турецкому. – Потому и торопился, чтоб его никто не схватил.

– Как ваше имя-отчество? – спросил Турецкий.

– Анастасия Петровна.

– Замечательно, Анастасия Петровна. Так как он выглядел, этот убивец?

– Так я же и говорю, – вздохнула бабушка. – Он… – И она умолкла.

– Что, Анастасия Петровна? – участливо спросил ее Турецкий.

Вахтерша оглядела всех присутствующих растерянным взглядом.

– Как же это? – с недоумением проговорила она. – Я ведь только на него и глядела…

– И что?

– А то! – неожиданно резко отозвалась она. – То, что вспомнить мне нечего. Совсем нечего.

Турецкий посочувствовал ей.

– Так-таки нечего?

– Нечего… – качала головой Анастасия Петровна.

– Ну, может, хоть что-то бросилось в глаза? Родинка какая-нибудь? Шрам?

– Нет, нет, – бормотала старушка. – Не то все. Не то. Пустота какая-то.

Грязнов насторожился.

– Пустота? – переспросил он. – Скажите, Анастасия Петровна, вы не помните, какие у него были глаза?

Анастасия Петровна задумалась.

– Глаза? – спросила она. – Глаза…

Аленичев, Турецкий и Грязнов затаили дыхание.

И она сказала то, что они от нее ждали.

– Пустые какие-то глаза. Такие… Ничего не выражают.

Пришлось повезти Анастасию Петровну с собой в следственную часть Генпрокуратуры.

В присутствии понятых Турецкий предъявил Анастасии Петровне шесть фотографий, среди которых был фоторобот подозреваемого убийцы.

– Вот он, – сказала свидетельница и ткнула пальцем в фоторобот.

Анастасия Петровна расписалась в протоколе и спросила у заместителя начальника МУРа:

– Поймали уже?

– Нет, – ответил ей Грязнов. – Но обязательно поймаем. Спасибо, Анастасия Петровна. Вы нам очень помогли.

– Да чем же? – удивилась она.

– Помогли! – подтвердил Турецкий. – Спасибо. Машина ждет, она отвезет вас обратно.

Втроем они отправились к Меркулову. В кабинете Константина Дмитриевича они снова увидели Фирсова, который в последнее время, казалось, не выходил из этого кабинета.

Турецкий так и сказал:

– Что-то вы зачастили к нам, Николай Николаевич. Что нового у рыцарей плаща и кинжала?

– Есть кое-что, – флегматично ответил Фирсов. – А что там на Ленинградском проспекте? Поймали злыдней?

– Злыдня, – поправил его Турецкий. – Пришли двое, а ушел один. Напарника убили.

– Причем убил его не кто иной, как этот самый злыдень, – добавил Грязнов.

Турецкий и Аленичев уставились на него.

– Есть тому доказательства? – спросил Турецкий.

Грязнов собрался ответить, но Меркулов перебил его.

– Если я правильно понимаю, – сказал он, – то у нас началось совещание… Поэтому докладывайте по порядку.

Грязнов начал докладывать. Говорил спокойно, данные, которые приводил, звучали доказательно.

И все же, когда он закончил, Меркулов спросил:

– А почему вы решили, что именно этот убийца прикончил своего напарника?

В разговор вмешался Фирсов:

– Мы установили личность этого человека. Я имею в виду – киллера.

Его слова произвели на всех должное впечатление. Турецкий даже воскликнул:

– Неужели это один из ваших?

– Именно так, – ответил Фирсов. – Это действительно один из наших бывших сотрудников. Когда мы получили из МУРа фоторобот, а также ознакомились с другими материалами об убийствах, то поняли, кто это. Почерк нам знакомый. Этот человек принадлежал к группе самого засекреченного отряда. У него высочайшая подготовка. Отряд расформировали, и он исчез из нашего поля зрения. И вот сейчас выплыл. К сожалению.

– Сначала разогнали своих лучших работников, а потом ловят их уже в качестве преступников, – сказал Турецкий.

Фирсов и бровью не повел, но, видимо, спокойствие ему стоило труда. Ответил, не глядя на Турецкого.

– Вы что же, всерьез полагаете, что это мы распустили собственные службы? Полагаете, что мы стремились к этому? Неплохо бы вам знать, что, пожалуй, единственные, кто протестует против такой кадровой политики, – это мы. И что единственные, кого по этому вопросу не слушают, – это тоже мы.

Меркулов вмешался вовремя.

– Так что же это за таинственная личность? – спросил он у Фирсова.

Николай Николаевич тут же ответил.

– Володин Михаил Игнатьевич. Вот, пожалуйста, полюбуйтесь.

Он вытащил из папки фотографию и протянул ее присутствующим.

– Да, – сказал Турецкий, внимательно вглядываясь в фотографию. – А фоторобот-то наш отменный. Почти копия этой фотографии. Хорошо поработали эксперты криминалистической лаборатории.

– Да, – подтвердил Грязнов. – Похож.

Фирсов взял фотографию и положил ее в папку. В ответ на вопросительный взгляд Турецкого сказал:

– Это документ службы безопасности.

– Но эта фотография для нас представляет особый оперативный интерес, – заметил Грязнов.

– Мы могли бы показать эту фотографию тем, кто видел этого Володина на месте преступления, – поддержал своего начальника Аленичев.

– Не имеет смысла, – заключил Меркулов. – Этого Володина нужно просто брать. И если получится, показывать свидетелям не фотографию, а самого подозреваемого, так сказать, живьем. Кстати, – обратился он к Грязнову, – мы так и не услышали соображений насчет того, что именно этот Володин убил своего сообщника.

Грязнов стал объяснять:

– Напарник был сначала ранен. Убит он выстрелом в упор. Налицо факторы близкого выстрела. Вокруг входного отверстия – отложение копоти, зерен пороха и частиц металла, это видно невооруженным глазом. Значит, его расстреляли с близкого расстояния. Конечно, последнее слово за медиками и баллистами. Радзиевский и Вешняков были обнаружены в собственных кабинетах. На пистолет убитого налетчика был навинчен глушитель, и мне кажется, именно он их ликвидировал. Охранник был убит с отдаленного расстояния выстрелом в затылок. Видимо, он побежал на шум, ворвался в приемную и успел ранить напарника Володина. Володин же в это время оказался позади охранника. Поэтому он и получил пулю в затылок от Володина. Дальше, можно предположить, было так: раненый сообщник стал обузой Володину. Может быть, была еще какая-то причина. Он добил своего напарника и покинул помещение.

– Слава, ты все так рассказал, словно сам присутствовал при этом, – сказал Турецкий.

– Давай без подковырок, – попросил его Меркулов. – Не до болтовни сейчас, ей-богу. Ну что ж, други мои. У меня тоже есть для вас фотография, с которой вы непременно должны ознакомиться.

И он вытащил из ящика большую фотографию.

– Посмотрите внимательно, – обратился ко всем Меркулов. – Может быть, кто-то узнает этого человека. Все вы о нем слышали, но вряд ли встречались. Хотя всякое может быть. Фотография пошла по кругу. Причем каждый держал ее перед собой чересчур долго. Так не вглядываются в незнакомое лицо.

– Неужели знакомая личность? – спросил Меркулов.

– Так точно! – ответил сияющий Аленичев.

– Недавно виделись, – подтвердил Грязнов.

Турецкий добавил:

– Мы можем все вместе навестить его в морге. Прямо сейчас.

– В этом нет необходимости, – сказал Грязнов. И пояснил Меркулову с Фирсовым: – Это тот самый напарник, которого убил Володин.

– Точно? – спросил Меркулов.

– Точнее не бывает, – вмешался Турецкий. – Мог ошибиться один Грязнов, и потом, Константин Дмитриевич, моя интуиция подсказывает, что вы получше нас знаете этого напарника.

– Угадала твоя интуиция, – улыбнулся Меркулов. – И чтоб не мучить вас далее, назову его полностью – Кравцов Семен Сергеевич.

– Кравцов?

– Но это еще не все, – сказал Меркулов. – Все хорошо помнят биографию Портнова?

– Наизусть знаем, – заверил Грязнов.

– Портнов Феликс Михайлович. Родился двадцать четвертого мая тысяча девятьсот… – начал Турецкий.

– Достаточно, – прервал его Меркулов. – Верю. Тогда вспомните: кто такой Ремизов Вячеслав Никандрович?

– Сообщник его, – тут же ответил Аленичев. – В банде «Ночные волки» принимал активное участие.

– Еще? – спросил Меркулов.

– Сосед Портнова по дому, – вспомнил Грязнов.

– Еще?

– Друг его отца, кажется, – сказал Грязнов.

– Да, – кивнул Меркулов. – Они одно время вместе работали в органах. Все?

Молчавший до сей минуты Турецкий вдруг тихо сказал:

– Костя! Этого не может быть.

Меркулов повернулся к нему:

– Чего не может быть?

– Неужели Кравцов – сын Ремизова? – спросил Турецкий.

– Это мне надо удивляться, – сказал Меркулов. – Фамилии у них разные, отчество сына отнюдь не отца, а ты даешь верный ответ. Неужели опять интуиция?

– На этот раз не она, – ответил Турецкий. – Простой логический вывод – вовремя вспомнил о контексте, в котором ты нас так пристрастно расспрашивал.

Грязнов покрутил головой.

– Это для замначальника МУРа слишком сложно, – сказал он. – Я не понял. Он что, действительно сын того самого Ремизова?

– Да, – ответил Меркулов.

– Поворот! – задумчиво протянул Грязнов. – Преемственность поколений, так сказать.

– Прошу всех меня извинить, – сказал Фирсов.

Он вытащил из кармана сотовый телефон и быстро набрал номер. Все молча за ним наблюдали.

– Алло, Олег? – сказал Николай Николаевич в трубку. – Фирсов на связи. Усильте наблюдение. Вызовите еще людей. Будьте назойливы, если понадобится. Пусть видят, если нет другого выхода, что за ними ведется наблюдение. Каждый метр должен контролироваться. Есть вероятность, что появится Хамелеон.

Он сунул телефон в карман и посмотрел на Турецкого, который не сводил с него глаз.

– Извините, – вежливо проговорил Турецкий. – Может быть, просветите нас? Что, собственно, происходит?

– После того как стало известно, что Кравцов был сыном Ремизова, – сказал Фирсов, – для меня кое-что высветилось. Зная немного Хамелеона – это, как вы догадались, кличка Володина, – я попытался представить себе его дальнейшее поведение. Портнов, как известно, собирается получить кое-какие документы и покинуть нашу страну…

– Это еще вопрос, – не выдержал Аленичев. – Не думаю, что это у него получится.

– Я только слежу за мыслями Володина, возможными его мыслями, – объяснил Фирсов. – Нет сомнений в том, что Кравцов, все зная о своем отце, испытывал к Портнову жгучую ненависть. Согласны?

– Продолжайте, Николай Николаевич, – сказал Меркулов.

– Так вот. Кравцов безусловно ненавидел Портнова и знал, что тот собирается навсегда покинуть Россию. Человек он был наблюдательный. Частые поездки Портнова на озеро возле города Ковалева не могли его не насторожить. Он понял, очевидно, что эти поездки как-то связаны с людьми из засекреченного института, расположенного в этой местности.

– Он вам говорил об этом? – спросил Турецкий.

– Разумеется, нет, – ответил Фирсов. – Это, если хотите, мои размышления. Так вот, Кравцов сделал кое-какие выводы и однажды проболтался об этом Володину.

– Или нарочно сказал, – вставил Меркулов. Он уже все понял.

– Не знаю, – с сомнением произнес Фирсов. – Ну, это не так важно, как все остальное. А остальное заключается в том, что в Володине жила неистребимая ненависть ко всему иноземному. Ему до сих пор кажется, что он ведет войну за будущее России. А такие, как Портнов, ее лютые враги. Кравцов не случайно выдал Володину координаты Портнова. Он понимал, что самому ему с Портновым не справиться. Здесь их интересы совпали. После этого они отправились на дело. Когда Кравцова ранили, Володин добил его. Это их закон: добивай лежачего, чтобы не хватал за ноги, не тащил за собой в могилу. И последнее, – сказал Фирсов. – К нам явился Селезнев.

Сообщение произвело эффект, хотя никто из присутствующих никак не откликнулся на эту новость. В данном случае молчание было сродни шоку.

– Да, – сказал Фирсов, – приятно убеждаться в том, что нас не предают. Он действительно сам пришел. И рассказал все. Этот ученый не смог стать предателем.

– Кто еще об этом знает? – спросил Турецкий.

– Только принимавший его офицер, я, Константин Дмитриевич, ну вот теперь и вы, – успокоил его Фирсов.

– Он сказал вам, когда они должны встретиться с Портновым? – спросил Грязнов.

– Да. Именно об этом я и хотел поговорить с вами. Именно поэтому и приехал к Константину Дмитриевичу. Мы ждали вас.

Глава 14. ИЗ ЗАПИСОК ТУРЕЦКОГО

– Следователь не обязан присутствовать при аресте! – кричал мне в лицо Грязнов.

– Конечно, не обязан, – соглашался я. – Но закон и не запрещает этого, правда?

– Это идиотизм!

– Идиотизм разговаривать со мной таким тоном, – устало возражал я ему. – Слава, даже Меркулов согласился с моими аргументами.

– Я командую операцией, – решительно заявил Грязнов.

– У тебя мания величия. Тебе кажется, что ты Фирсов?

Он понял тщетность своих усилий и махнул рукой.

– Делай что хочешь, – в сердцах бросил он.

– Вот спасибо, – сказал я. – Люблю делать то, что считаю нужным.

И вдруг он ни с того ни с сего спросил:

– Как у тебя с Ириной?

Ничего себе! Трогательная забота. Что это он о жене моей вспомнил? Неужели у меня на лице написаны все мои семейные невзгоды?

– Спасибо, – сказал я ему. – Никак.

Встреча Портнова с Селезневым должна была произойти, по словам последнего, на кольцевой дороге, около Каширского шоссе, в небольшом придорожном кафе. Уже за два часа все в округе было оцеплено.

Чтобы не вспугнуть Портнова, было решено оставить Селезнева там, где он постоянно пребывал. А если его спрятать, Портнов сразу почувствует неладное и арест его станет весьма проблематичным. Ничто не должно было насторожить Портнова.

Все официанты в кафе были заменены за несколько дней до намеченной встречи. Роль бармена исполнял оперативник МУРа, это был единственный представитель не гэбистов.

Просеяв, как сквозь сито, порядочное количество своих людей, Фирсов остановился на нескольких надежных фигурах. За всех мог бы поручиться собственной головой.

Несколько машин стояли наготове, и мы с Грязновым сидели в одной из них. Слава смотрел на часы каждые две минуты.

– Все будет хорошо, – пробовал я его успокоить. – Не нервничай ты так, ради Бога.

Он зло на меня посмотрел и буркнул:

– Много говоришь. Из-за этого я и не хотел, чтобы ты отправлялся с нами.

– Молчу, – сказал я и тут увидел человека с портфелем, приближавшегося к кафе. – Стоп. Кто это?

– Селезнев, – ответил Грязнов.

– Рано что-то, – посмотрел я на свои часы. – У него в запасе еще минут десять, не меньше.

– Ничего особенного, – сказал Грязнов. – Он пришел пораньше, Портнов – чуть позже.

– Если бы так, – усомнился я, глядя, как Селезнев скрывается за дверями кафе. – Не знаю почему, но не нравится мне это.

– Не психуй, Саша, – попросил меня Грязнов. – Заарестуем мы их, не волнуйся.

– Ладно. Будем ждать Портнова.

Прошло десять минут. Пятнадцать. Полчаса.

Портнов не появлялся.

– Что такое?! – вдруг воскликнул Грязнов, увидев, что Селезнев выходит из кафе, не дождавшись Портнова.

И уходит. То есть стоит у обочины дороги с поднятой рукой, пытаясь остановить такси или частника.

– Давай! – приказал Грязнов водителю. – Подъезжай к нему.

Машина, в которой мы сидели, тронулась с места. Грязнов сказал в рацию своим людям:

– Я возьму его.

Мы подъехали к Селезневу и остановились. Он пригнулся к окошку нашей машины, увидел меня и Грязнова и отшатнулся.

Сказал дословно следующее:

– Нет, мужики. Езжайте. Я только в свободные машины сажусь.

Когда же я стал настаивать: «Садитесь», – он замотал головой:

– Нет, мужики, поезжайте. Я вас боюсь.

На ходу вытаскивая пистолет, я выскочил из машины и положил ему ладонь на плечо:

– Садись, говорю.

Он вздрогнул и юркнул в салон.

Грязнов как-то странно посмотрел на нашего пассажира.

– Это не Селезнев.

– Ты кто такой? – спросил я того, кого мы приняли за Селезнева.

– Я? Коля.

Ну прямо хоть веди его в детский сад – Коля.

– А что ты тут делаешь, Коля? – ласково спросил я его. – Зачем пришел в это кафе?

– Ну как? Попросили меня. Сказали, сменишь в электричке мужика одного, возьмешь у него портфель, вот этот, – он приподнял портфель, который лежал у него на коленях. Приедешь в кабак, посидишь минут сорок и уйдешь. Сто долларов заплатили. А я что? Сто долларов большие «бабки».

– Кто попросил? – спросил Грязнов.

– Мужик. А кто такой – не знаю. Я у него документы не спрашивал.

Он действительно был чем-то похож на Селезнева. Нас здорово провели.

И возможно, Селезнев был не самым последним человеком в этом розыгрыше.

Может быть, он играл здесь первую скрипку. Нет, все-таки вторую.

Первую, безусловно, играл Портнов.

Сволочи…

Грязнов вызвал по рации Фирсова.

– Это не он.

– Я понял, – откликнулся Фирсов. – Буду у вас через три минуты.

Голос его был, как всегда, бесстрастен. Казалось, ничто никогда не выводит его из равновесия.

Он подъехал к нам и пересел в нашу машину. Коля, таким образом, оказался между Фирсовым и мной.

И начался перекрестный допрос. Фирсов и я по очереди задавали вопросы.

– Кто тот человек, с которым вы договорились? – начал я.

– Не знаю.

– Где вы с ним познакомились? – Это Фирсов.

– Не помню.

– Память отшибло? – опять я.

– Правда не помню.

– Фамилия?

– Гоголь.

– Я сказал – фамилия.

– Правда Гоголь.

– Имя-отчество?

– Николай Васильевич. Правда. – Он перекрестился. – Чтоб меня гром поразил.

– Поразит еще, – пообещал я. – Место работы, адрес?

– Безработный я. А живу на Сущевском валу…

– Где познакомились с тем человеком, который послал в кафе?

– Убей меня Бог, не помню, – снова перекрестился Коля.

– О чем конкретно он просил? И подробнее. Все подробности, быстро!

И тут в кармане Фирсова запищал телефон.

– Алло! – тут же откликнулся Фирсов.

Внезапно он покраснел.

– Кто? – спросил Фирсов.

Я впервые видел его в таком состоянии. Мне казалось, что покраснеть, разволноваться он вообще не способен совершенно.

– Что-что? – кричал в трубку Фирсов. – Повтори!

Потом сунул телефон в карман и хлопнул водителя по плечу:

– В аэропорт! В Домодедово! Гони!

Машина помчалась по шоссе. Домодедово, к счастью, был ближайшим аэропортом от того места, где мы находились.

А Фирсов уже спокойным, приказным тоном отдавал распоряжения:

– Внимание! Всем срочно следовать в аэропорт Домодедово. На запасную полосу. Там готовится к отлету самолет авиакомпании «Русские авиалинии». Связаться с диспетчерами. Задержать вылет самолета любыми способами. Ситуация очень серьезная. При надобности разрешаю абсолютно все, вплоть до варианта номер один.

Я обернулся и посмотрел назад. За нами мчались несколько машин, следуя указаниям Фирсова.

– Что происходит? – спросил Грязнов.

– Николай Николаевич, – тронул я за плечо Фирсова, – с кем вы разговаривали, перед тем как отдать распоряжения?

Он коротко ответил:

– Хамелеон.

Вот это да! Мы с Грязновым даже не знали, что на это сказать.

– Хамелеон, – повторил Фирсов. – Володин. Он насмехался надо мной. Пока, сказал, вы ищете в темной комнате черную кошку, на запасной полосе в Домодедове готовится к взлету самолет компании «Русские авиалинии». Портнов вот-вот улизнет. Причем вместе с ученым.

– Здесь полчаса езды, – сказал Грязнов.

– Меньше, – откликнулся водитель. – Это лучшая трасса в Москве. Через двадцать минут будем на месте.

Коля Гоголь смотрел на нас затравленным зверьком.

– С тобой мы разберемся позже, – пообещал я ему.

Водитель включил сирену. Его примеру последовали все машины, которые ехали за нами.

С оглушительным ревом, сверкая мигалками, строй машин мчался в Домодедово.

– Я должен был это предусмотреть, – говорил Фирсов по дороге в аэропорт. – Я знал, что он выкинет что-то такое из ряда вон. Он же все время по краю ходил. Все время на грани фола. Рисковал постоянно, но это был продуманный риск. Вот и сейчас. Какую, собака, операцию провернул по своему отъезду. Знал, что мы следим за ним, знал, что контролируем каждый его шаг, каждую его встречу с этим подонком Селезневым, и – прислал его к нам же! Знал, что мы вцепимся в него. А это был только отвлекающий маневр!

Он повернулся к Коле:

– Где тебе приказали сесть на электричку? В каком месте?

– Да за три станции от Москвы, – пробормотал тот так тихо, что я еле его услышал. – Сказали: сядешь вместо одного мужика, мы жинку его разыграть хотим. И сто долларов дали.

– Ладно, – сказал Фирсов. – Разберемся.

Но успокоиться не мог. Я даже подумал: эка тебя прорвало – намолчался.

– И придумал же: подсылает Селезнева к нам, а сам в это время готовит операцию по похищению ученого вместе с документацией, которая носит самый секретный характер. Там одного материального ущерба стране на миллиарды. А политический ущерб? Ученый просит политического убежища! Все продумал. Ну Портнов, ну Адвокат, ну сукин сын! Все время рискует и всегда, сволочь, добивается своего.

Я не влезал в его монолог, давая ему выговориться. И он продолжал:

– И знаете, что самое сволочное? То, что он запросто может выкрутиться. Сухим из воды выйти. Представьте: мы его ловим сейчас. А Селезнева с ним нет. И что? Что мы можем ему предъявить? Мы же предполагали его с поличным брать. А теперь? Да он пошлет нас в одно место – и прав будет. Любой суд его оправдает, если у него будет опытный адвокат. У нас же, по существу, нет ни одного железного доказательства. Только версии и предположения.

Закончил он свой монолог довольно угрожающе:

– Ну, это мы еще посмотрим!

Еще минута-другая – и мы бы опоздали.

Самолет уже развернулся, готовясь набрать ход по взлетной полосе. И тут на бетонную дорогу выскочили четыре машины.

Это было безумие. Мы двигались лоб в лоб многотонному самолету, не собираясь сворачивать. И лайнер не выдержал. Затормозил.

Остановился.

Из наших машин вышли вооруженные люди, готовые к броску.

Фирсов взял в руки микрофон.

– Граждане Портнов и Селезнев! – Голос его, усиленный динамиками на крышах машин, звенел окрест. – Выходите из самолета с поднятыми руками. Сопротивление бесполезно. Я уполномочен сообщить вам, что в случае неповиновения, ввиду особой дерзости и опасности вашего преступления, мною, начальником отдела ФСБ Фирсовым, получен приказ идти на любые меры вплоть до вашего физического уничтожения! Приказываю сдаться!

В проеме двери самолета показался Селезнев.

– Трап! Подайте трап! – закричал он.

Через несколько минут подогнали трап. Все это время я слушал, как бьется мое сердце. Посмотрев на Грязнова, я понял, что и он тоже не отказался бы сейчас от валидола.

Селезнев с поднятыми руками стал спускаться по трапу. Едва его нога коснулась земли, как он тут же был скручен и втащен в одну из машин. При этом его на всякий случай крепко стукнули, чтоб не дергался.

Фирсов снова крикнул в микрофон:

– Где Портнов? Ждем!

Мне показалось, что все это я уже где-то видел.

– Я сказал – Портнов! – повысил, насколько это было можно, голос Фирсов.

Я вспомнил, где видел все это. Фильм был такой – «Место встречи изменить нельзя». Там Высоцкий кричал так же, как сейчас Фирсов: «А теперь Горбатый! Я сказал – Горбатый!»

В двери сначала показалась девушка, и я машинально отметил, что у нее красивые ноги. Сразу за ней показался мужчина. С пистолетом в руке.

Пистолет был приставлен к виску девушки.

Портнов, подумал я. Вот и свиделись.

– Пилота! – крикнул Портнов. – Я требую сменить пилота! Или я прострелю ей башку!

Девушка визжала от страха.

– Ну? – заорал Портнов. – Я убью ее!

Вдруг его голова дернулась вперед, и он повалился на девушку. Вдвоем они покатились по ступенькам, причем девушка визжала не переставая. Я, Грязнов, Аленичев и еще несколько человек бросились к ним. Одним движением кто-то выхватил девушку и отставил в сторону, чтоб не мешала. И потянулись к Портнову.

Поздно.

Феликс Портнов был мертв.

Рана в его затылке подтверждала это.

Я даже не успел подумать, как такое могло случиться, а Фирсов уже бежал вверх по ступенькам трапа.

– Миша! – кричал он. – Не стреляй!

Посмотрев вверх, я увидел на верхней ступеньке его. Человека с пустыми глазами. В руке он сжимал пистолет. И ствол его был направлен на бегущего вверх Фирсова.

– Не стреляй! – кричал тот.

Михаил Володин выстрелил.

Но пуля не попала в Фирсова. За тысячную долю секунды до того, как Хамелеон нажал на спусковой крючок, Фирсов успел сделать неуловимое движение, и пуля просвистела мимо. У них, у разведчиков, это называется качанием маятника. Он очень вовремя качнулся.

Пуля, выпущенная Хамелеоном, прострелила мою кепку.

Маятник никто меня качать не учил, но что-то мне как подсказало: пригнись! Я пригнулся. В общем, черт с ней, с кепкой.

Поднялся грохот выстрелов. Все, кто был внизу, стреляли в Володина. Кроме меня. Я оцепенел. Мне казалось, что я вижу, как пули летят мимо меня, мимо Фирсова и попадают Хамелеону в грудь, живот, голову. Я видел, как корчится Володин под ударами пуль, но почему-то не падает.

Но вот он качнулся, упал на ступеньки лицом вниз и покатился к нашим ногам.

Тишину нарушил Фирсов. Он произнес только одно слово:

– Все.

В конце дня мы собрались в кабинете Меркулова.

Нас было пятеро: хозяин кабинета, ваш покорный слуга, Фирсов и Грязнов с Аленичевым.

– Коньяк? – предложил Костя.

– Неплохо бы, – отозвался я.

Остальные промолчали, но по их лицам любой догадался бы, что коньяк в эту минуту – предел их мечтаний.

Костя достал бутылку и рюмки. Лица присутствующих заметно оживились. Впрочем, пьяницами мои товарищи не были. Оживление на лицах выражало лишь то, что сейчас будет поставлена последняя точка в трудном общем деле.

Костя разлил коньяк по рюмкам и обратился к Фирсову:

– Ну?

Тот взял рюмку и стал согревать ее в ладонях. Глядя перед собой, он произнес нечто совсем не похожее на тост:

– Володин пробрался в самолет. Пробрался, чтобы самому разобраться с Портновым, если мы не успеем. Он все равно бы его не выпустил, все равно бы ликвидировал. Он только Селезнева пожалел. Почему-то ему казалось, что этот подонок может еще пригодиться своей родине.

– Ну что ж. – Меркулов поднял рюмку и тоже довольно буднично провозгласил: – За успешное завершение дела.

Мы чокнулись и выпили.

Внезапно Стас сказал:

– А я, наверное, женюсь.

И покраснел.

– Дело хорошее, – заметил Грязнов. – На свадьбу позови.

Мы все его поздравили.

Когда зазвонил телефон, я подумал: а это мне какая-то хорошая весть.

Меркулов снял трубку.

– Алло? Кого? Ирина? Да, он здесь.

Он протянул мне трубку:

– Жена. Волнуется.

Я взял трубку и сказал:

– Здравствуй, Ирина.

– Ты долго еще? – спросила она.

– А что такое? – Мне мешало то, что все смотрят на меня. – Соскучилась?

Она не могла сказать «да», не тот характер. Она сказала другое:

– У меня такое чувство, что тебе угрожает какая-то опасность. Верней, у меня совсем недавно было такое чувство…

Я вспомнил свою простреленную кепку.

– Впредь гони от себя такие чувства, – сказал я. – И вообще в нашей семье Бог наделил интуицией лишь одного человека.

Мне вдруг захотелось ее увидеть. А то все время перед глазами Грязнов, Меркулов, Фирсов… Имею я право на жену посмотреть?

– Уже выхожу, – сказал я. – Минут через сорок буду дома.

– Правда? – спросила она.

– Правда, – ответил я.

Положив трубку, я посмотрел на своих коллег. Конечно, они делали вид, что сейчас ничего не слышали и вообще о моих домашних передрягах не знали.

– Господа! – сказал я им. – Занимайтесь своими делами без меня, ладно? А меня отпустите домой.

– Конечно, иди, – сказал Меркулов.

– Передавай привет Ирине.

– Всего вам доброго, Александр Борисович.

– До свидания.

Я оглядел их всех.

– Хорошие вы ребята!

Говорят, что счастье – это когда после работы очень хочется домой, а утром – на работу.

Content

Фридрих Евсеевич Незнанский
Ночные волки

Глава 1. ПОРТНОВ

Глава 2. ИЗ ЗАПИСОК ТУРЕЦКОГО

Глава 3. АЛЕНИЧЕВ

Глава 4. ИЗ ЗАПИСОК ТУРЕЦКОГО

Глава 5. РЕМИЗОВ, ГОРОХОВ, КОЗЛОВ…

Глава 6. АЛЕНИЧЕВ

Глава 7. ВОЙНА

Глава 8. ИЗ ЗАПИСОК ТУРЕЦКОГО

Глава 9. ПОРТНОВ

Глава 10. КУЛЬМИНАЦИЯ?

Глава 11. ИЗ ЗАПИСОК ТУРЕЦКОГО

Глава 12. ЛИЦО СМЕРТИ

Глава 13. ФИРСОВ

Глава 14. ИЗ ЗАПИСОК ТУРЕЦКОГО