Фридрих Евсеевич Незнанский

Отмороженный

Когда раздался телефонный звонок, мы с женой замерли и в упор посмотрели друг на друга. Тем более что это не составляло никакого труда.

– Ты же говорил, что отключил телефон! – возмутилась она.

– А разве не ты собиралась его отключить? – огрызнулся я, откидываясь на спину.

– Наверняка твой Меркулов, – сказала она, отворачиваясь.

Черт знает что. Никакой личной жизни. Было позднее утро, те самые полчаса перед тем, как проснется дочка и когда мои возможности начинали совпадать с ее желаниями. Вечером я валюсь с ног, мне бы добраться до подушки, а рано утром Ирина ни о чем таком не желает слышать.

Потом проснется дочка – и пошло-поехало…

Что касается Меркулова, то на него похоже. Дозвонится, даже если отключить телефон. И всегда не вовремя. Возлежу ли я в ванне или нахожусь в позе орла на отечественной сантехнике.

И еще недоволен, если не подхожу сразу.

Пришлось встать, накинуть на плечи простыню и тащиться в коридор. (Жена запретила ставить аппарат у изголовья. И правильно, вообще-то говоря.)

– Александр Борисыч! – начал Меркулов, своей начальственной интонацией выражая недовольство. – Долго спите.

– Компенсирую недостаточность своего должностного оклада, – ответил я.

– Тебе не звонили вчера из Минобороны?

– Только их мне не хватало. – Я вздохнул. – Опять генералы-дачестроители?

– Угадал! – злорадно сказал Меркулов. – Твой любимый генерал Тягунов, на которого ты дело вел. Хочет с тобой пообщаться. И только с тобой.

– Зря я его не посадил, – сказал я. – Хоть бы дал теперь выспаться. И потом, чем занимается у нас военная прокуратура? Все эти дела их подследственности.

– С ними все согласовано. Тягунов хочет иметь дело только с тобой. Очень ему понравилось, как ты под него копал. И почти посадил. Уже две смены белья и вещмешок сухарей приготовил… Такое не забудешь.

– Ладно, будет издеваться-то, – пробурчал я, начиная поеживаться от холода.

С Тягуновым как получилось. Дача стоила миллиард, не меньше. Три этажа, подземный гараж, со всеми делами. Был я там. Походил, посмотрел, полазил. Один раз – официально: производил обыск и осмотр помещения с санкции Константина Дмитриевича Меркулова, другой раз навестил этот замок частным образом. В первый раз, когда я делал замеры, солдатиков успели куда-то отослать. Вокруг меня были сплошь ухмыляющиеся рожи штатских строителей. Во второй – служивые, сплошь дембеля, были на месте.

Закончат дом – поедут домой. Такая формулировочка.

Лично я в этом доме жить бы не стал. Это сколько надо народу, чтобы содержать в чистоте комнаты? И сколько замков, запоров, собак и телохранителей? Потом понял, в чем тут дело. У соседа, генерал-лейтенанта, – дача двухэтажная. С бассейном. И твоя жена, поди, каждую ночь нашептывала: негоже тебе, генерал-полковнику, замминистра, иметь такую же. А как же субординация? У него две звезды на погоне, и этажа два. У тебя три звезды. Значит, этажей – не меньше трех. Попробуй сошлись на офицерскую честь и достоинство – запилит насмерть. Как она в глаза будет смотреть соседней генеральше? Будто муж у нее не генерал-полковник, а просто полковник. Можно сказать, разжалованный.

Солдатики ни на что не жаловались. Скорее бы домой. И потом, тут лафа. Ни нарядов, ни строевой. Кормят от пуза. Сама генеральша, когда приезжает, пироги собственной выпечки привозит. Нестарая еще. В теле. Бывает, зовет с собой Мансура, ефрейтора, домой – помочь шторы повесить или мебель передвинуть. Мансур возвращался, отмалчивался, а когда она снова приезжала, краснел, если на него поглядывала.

Но не за этим я туда ездил. Плевать мне на личную жизнь третьей жены генерала. Да хоть десяток их у него. Я больше в процентовки и наряды смотрел, рассеянно прислушиваясь к тому, что мне нашептывали.

А нашептывали все громче и настойчивее. И все больше штатские строители – прорабы и бригадиры. Особенно когда стали им задерживать зарплату. Мода такая по стране пошла – не платить. Нет денег – и точка. Эпидемия, можно сказать. Как круговая порука у банкиров и работодателей.

Тут у мужиков языки и развязались. Солдатикам все равно, а этим семьи кормить. Это что ж, говорили, деется? Частное дело, наличными платил, а теперь, говорит, банк перестал выдавать. Врет, поди? Нельзя ли проверить? Так у него спросите, говорю. Я за другим к вам на семьдесят девятый километр Минского шоссе мотаюсь. Вот откуда у него вообще деньги взялись, которыми он вам раньше исправно платил? Оклад у него – тьфу, вы, ребята, на него вкалывая, вдвое больше имеете. Что никак не согласуется с законами школьной арифметики.

Конечно, не надо было им это говорить, но как иначе стимулировать дачу ими правдивых показаний, я не знал. Ворюга, соглашались мужики. Но мы-то ничем не лучше. При развитом застое весь народ был несуном и грызуном. Дырки в заборах все шире и шире разгрызались. Хоть на танке выезжай. Только сколько там возьмешь? Сейчас куда лучше условия. И дыры этой в заборе не надо. А уж возможности, не говоря о потребностях… Так что мы, господин следователь по особо важным делам, товарища генерал-полковника не столько осуждаем, сколько им восхищаемся. Большому кораблю, сами знаете, какое плавание. Так что не взыщите. Поговорить можно, но о протоколе даже не мечтайте. А этот дом – что дом? Как построился, так и развалиться может. Особенно если подпалить с четырех углов. Включим ему счетчик, куда денется…

И все же я докопался, несмотря на сочувственный нейтралитет рабочего класса и грезящего о дембеле воинства. Все то же – торговля подержанными машинами, доставленными из Германии. Даже скучно стало. Осталось только напрямую спросить прославленного полководца, откуда у него такие денежки, предъявить ему обвинение и подшить к делу обвинительное заключение.

И вдруг на другой день снова звонок. Как всегда, не вовремя. Опять я повздорил с женой насчет того, кто не отключил телефон, опять она ополчилась на мерзкую привычку Кости Меркулова звонить ни свет ни заря. Но на этот раз голос был незнакомый. И очень жизнерадостный. Скорее даже какой-то жизнеутверждающий. Оказалось, помощник генерала Тягунова – господин Горюнов Сергей Андреевич.

– Вы ведь хотели переговорить с Геннадием Матвеевичем, не так ли? – спросил он.

– Не переговорить, а доставить приводом на допрос, – довольно резко поправил его я.

В гробу я видел всех этих генеральских помощников, звонящих в момент супружеской близости!

– А вы не желали бы для начала переговорить с его банкиром – Савранским Борисом Львовичем, владельцем коммерческого банка «Сатурн»? – спросил он еще более приподнятым тоном.

Я поперхнулся. Всего можно ждать от наших генералов, но о том, что они даже имеют собственных банкиров, я слышал впервые.

– Не расслышал ваше звание, Сергей Андреевич, – сказал я, чтобы что-то сказать.

– Я штатский, – весело откликнулся он. – Можете просто – Сергей. Так что скажете насчет вашей встречи с Борисом Львовичем, которую он уже запланировал на завтра с двух десяти до двух двадцати?

Это была наглость. Банкир, видишь ли, уделил мне время – десять минут! И небось подсчитал, какие от этой благотворительной акции понесет убытки.

– Я могу вашего банкира вызвать к себе в следственную часть повесткой! – вспылил я, и жена осторожно погладила, успокаивая меня, по голому плечу.

– Не вызовете, – от души развлекался генеральский помощник. – Могу поспорить на сотню баксов. Или даже на три.

– Которые вам выделит ваш банкир? – усмехнулся я.

– Ну, – произнес он голосом жлоба, разговаривавшего с лохом, потом спохватился и снова перешел на официальный тон, который ему нелегко давался. – Так что передать господину Савранскому?

– Что я жду его в это же время у себя в следственной части Генпрокуратуры. И продержу у себя столько, сколько сочту нужным.

И бросил трубку.

– Ты, папа, злой! – приоткрыла дверь моя четырехлетняя дочь Ниночка. – Я тебя такого больше любить не буду. – И топнула красным крохотным башмачком.

Жена поспешила к ней.

– Пойдем, Нинуля, я надену тебе новое платье.

– А почему вы раздетые? – поинтересовался наш несмышленыш.

Ответа не последовало. Жена прикрыла за собой дверь, подмигнув мне напоследок.

Я стал собираться на работу и только вдел левую ногу в штанину, раздался звонок. Так и поскакал к телефону на одной ноге, чертыхаясь и проклиная свою невезучесть.

Это конечно же был Меркулов.

– Что ты делаешь завтра с двух до двух двадцати? – спросил он.

– С двух десяти, – неожиданно поправил его веселый голос давешнего помощника генерала, подключенного Костей к нашему разговору.

– С двух до двадцати минут третьего я собираюсь плевать в потолок! – зло сказал я. – А что?

– А то, что в это время ты должен прибыть в офис господина Савранского, – сказал Костя сквозь зубы, – этого, надо отметить, заслуженного и весьма занятого человека, чтобы выслушать все, что он собирается тебе сказать.

– Это что? Указание по следственному делу? – спросил я. – Тогда попрошу в письменном виде.

Я положил трубку на рычаг и задумался. На Костю, вообще говоря, все это не похоже. В чинопочитании никогда замечен не был. Вряд ли «новые русские», вернее говоря, новые хозяева жизни пользуются у него таким авторитетом. Значит, на эту встречу стоит пойти. Хоть из любопытства.

Я бы и так пошел, если бы не самоуверенность этого господина. Как его там… Ну да, Горюнов Сергей Андреевич. Из молодых, судя по наглому тону, и очень нахальных.

Ясно, что генерала всеми силами хотят отмазать. Посмотрим… Хотя, положа руку на сердце, не очень мне все это нравится. Ну то, чем я занимаюсь в настоящее время. Генерала можно посадить. Или отправить на пенсию. Но дом-то будет стоять! И неплохой дом. И в нем будут жить люди. Даже если его конфискуют. Пусть другие, но жить-то будут! Может, дети-сироты, может, беженцы из Чечни. Какая разница.

И все забудут или не захотят знать, как и кто этот дом построил, вот ведь что. Или вот машины, которые он вывез из Германии на продажу. Ведь классные машины. Хотя и подержанные. Ну пусть кто-то на них наживается, пусть. Но хороший водитель, понимающий в них толк, будет доволен, не так ли? Машина надежная, значит, меньше будет аварий и катастроф. Плохо ли? Сколько жизней спас генерал Тягунов этими автомобилями из Германии?

Вот какая странная философия меня обуяла.

Пожалуй, пора переквалифицироваться в адвокаты. Такую бы речугу в суде закатил. Присяжные бы плакали. Прокурор бы шмыгал покрасневшим носом. А проблемы загазованности наших городов? Ведь эти машины экологически выдержаны, как идеологически были выдержаны старые большевики, господа присяжные заседатели…

С таким настроением за расследование дела лучше не браться. До суда не дойдет, следствие завершится прекращением дела. Но в любом случае мне интересно, что скажет этот банкир Савранский?

Просто интересно. Личный банкир генерала. Подумать только.

У президента и премьера есть личные врачи, а у этого – личный банкир. Наверное, вместе делали деньги при поспешном выводе наших войск из Германии. (И чем поспешнее, тем больше денег?)

Но опять же, если время все расставит и рассудит, то кому потом будет плохо от того, что успешно, на общее благо заработает коммерческий банк, пусть даже основанный не самым законным образом?

Короче, на другой день я поехал к Савранскому. А куда денешься.

Савранский принял меня не сразу, сначала из-за дверей до меня доносился его басистый голос, когда он по-английски говорил с кем-то по телефону, ржал, слушая, наверное, анекдоты из-за океана. Что, кстати говоря, скоро подтвердилось. Когда я вошел к нему, он как-то сразу сощурился и на протяжении всего нашего разговора то и дело щурил глаза, словно прикидывал мне цену или подозревал в чем-то нехорошем. При этом курил толстенную сигару, которая посыпала его вздутую под напором живота манишку пеплом.

– Хотите анекдот? – спросил, рассматривая после рукопожатия свою влажную пухлую руку. – Мне только что передали из Бостона. Значит, приходит «новый русский» к старому еврею и говорит: папа, дай денег на «мерседес»… – И сам же громко засмеялся, закашлялся, не выпуская сигару изо рта, отчего на манишку просыпалось довольно много пепла.

Я вежливо улыбнулся. У толстосумого свои анекдоты, у нас – свои. Про толстосумов. Но рассказывать ему пока не буду. Вот вызову, если понадобится, повесткой к себе в следственный отдел – тогда и расскажу.

– Ну да, вас больше интересует, кто дал генералу Тягунову баксы на его дачу, – поскучнел он. – Я дал. В кредит.

– Сколько? – спросил я.

– Миллион. Или больше, уже не помню. Но можно посмотреть в файл. Или, если хотите, вам покажут на этот счет всю документацию. Поверьте мне, там все чисто. Не подкопаетесь.

– Вы любому дадите такой кредит? – спросил я.

– Конечно нет! – обиделся он. – Вам, к примеру, не дам. И не просите.

– Я и не прошу, – обиделся я в свою очередь.

– Вот и хорошо, – кивнул он. – Теперь вам все ясно?

И взглянул на часы – огромные, напольные, отсчитывающие время с бронзовым звоном. Торопится. Ничего, потерпит…

– Все-таки бумаги я бы посмотрел, – сказал я.

– Ноу проблем! – пожал он плечами, по-прежнему не обращая внимания на пепел, толстым слоем покрывший его прикид. Наверно, есть кому отряхнуть и почистить.

Он нажал какую-то кнопку на одном из аппаратов, возвышающихся на его огромном столе.

– Сонечка, деточка, принеси нам все данные на господина Тягунова. Ты знаешь, я велел подготовить на случай, если наш гость из государственных органов их потребует. Он таки потребовал, как я его ни отговаривал.

– Вы взяли с него какой-то залог, имущественный или денежный? – спросил я. – Или как?

– Или как. – Он снова пожал плечами, откусывая кончик у новой сигары. – Откуда у советского, простите, российского генерала может быть такой залог?

– А срок?

– Не помню. Год или полгода. Какое это имеет значение, не понимаю. Сейчас вы все увидите своими глазами.

И снова нажал на кнопку.

– Соня, ты нашла бумаги на генерала Российской Армии Тягунова? А то наш гость спешит.

– Я никуда не тороплюсь, – сказал я.

– Ничего, – кивнул он. – Пусть пошевеливается. А то все у нас пока что на словах да на пальцах. Хотя я предпочитаю личное доверие. Иначе говоря, трест. А у вас все должно быть подшито к делу, я понимаю…

В кабинет между тем вошла пухлая кареглазая девушка и передала бумаги хозяину. Наклонившись, что-то стала говорить ему на ухо.

– Да? – удивился Савранский. – И сколько?

Она снова что-то шепнула.

– Ты пустишь меня по миру, – вздохнул он и, подумав, достал из кармана брюк мятую ассигнацию. Не то пятьдесят баксов, не то десять. Я не разобрал. Путаюсь до сих пор в их президентах. Зарплату-то мне выдают рублями. Я посмотрел ей вслед. Прибитая какая-то.

Савранский еще больше сощурился, глядя на меня.

– Племянница, – сказал он доверительно, – славная девочка. Вся в свою покойную мать, мою сестру…

И шумно высморкался.

Я полистал бумаги. Кредит на полгода. Он что, смеется? Хотя документы были безукоризненны. Но не было кассового ордера.

– И как он вам отдаст с такой своей зарплаты? – спросил я.

– Отниму у него дачу, – пожал он плечами. – Или прощу. Это мои деньги. Что хочу, то и делаю.

– И вы действительно их ему выдали? Наличными?

– А что, нельзя? – сощурился он так, что совсем исчезли его глаза.

– Ну да, коммерческая тайна, – раздраженно сказал я. – Кому хочу – тому даю. Но этим вы покрываете преступника, понимаете?

– Я что-то не припомню на этот счет приговора суда, – жестко заявил он. – Или я что-то пропустил в отношении этого судебного процесса?

Надо взять себя в руки, подумал я. Не следует выказывать свое бессилие. Еще немного – и у него пропадет ко мне интерес. Начнет зевать и поглядывать на часы. Спасибо, что не пустился в рассуждения о презумпции невиновности. Но кажется, намекнул.

– Вы все-таки пытаетесь обвинить замминистра обороны в каких-то грехах? – мягко спросил Савранский. – А речь всего-то о миллиарде «деревянных». Подумайте о последствиях. Вам не приходит в этой связи на память то, что американцы называют теорией домино? Полетят головы, едва возникнет прецедент. А это обойдется куда дороже. В России дачный бум. Воздвигаются миллионы дач. Людям теперь есть где отдыхать. Если же следовать букве закона, дач не будет. Ни одной. Вы этого хотите?

Больше всего меня сейчас злило, что он заговорил моими словами. Совпадение о чем-то говорит. Кажется, он прочел это на моем лице.

– Дорогой… Александр Борисович, – сказал он, заглянув в бумажку, – целесообразность будет править бал в этой стране, пока будут отсутствовать нормальные законы. Коммунисты пользовались государственными дачами и санаториями. Сейчас, успешно поборов привилегии, мы должны создавать их для себя сами. А на какие шиши? Вы можете мне сказать? Ну да, Геннадий Матвеевич отгрохал себе домину, в котором могли бы проживать десяток семей. Склонность к гигантомании, я вас понимаю. Окружающих это раздражает. Но если человек лучшую часть своей жизни прожил в коммуналке с общим туалетом, имеет он право хотя бы на склоне дней компенсировать прежний общий туалет пятью унитазами на разных этажах? В понедельник – на первом, во вторник – на втором и так далее? Человек слаб. Особенно если он может себе позволить жить по-человечески.

Он поднялся из-за стола, давая понять, что урок по ликвидации моей социальной безграмотности на сегодня закончен.

Я посмотрел на часы. Было ровно двадцать минут третьего. Он проводил меня до двери.

– Я, наверно, огорошил вас своим анекдотом, не так ли? Есть такая дурная привычка, ничего не попишешь. Проверяю посетителей на чувство юмора. Чтобы знать, как разговаривать с ним дальше. Вы это испытание выдержали на отлично. Впрочем, иначе и быть не могло. У вас превосходные рекомендации. Но проверить лишний раз не мешает.

Пришлось пожать плечами, прежде чем опять ощутить его потное рукопожатие. А как еще я мог выразить то, что польщен?

– Вы, кстати, еще не знакомы с помощником Геннадия Матвеевича Сережей Горюновым? – спросил он уже в дверях. – Очень интересный молодой человек. Я вообще люблю коллекционировать интересных людей. Считайте, что с этого дня вы попали в мою коллекцию!

Он засмеялся и уже по-свойски хлопнул меня по плечу.

Короче, пришлось мне тогда прекратить дело. За недоказанностью. Нет, с подержанными машинами как раз все было доказано. И про транспортные самолеты, что ночами приземлялись на Чкаловском с драгоценным грузом, тоже все подтвердилось. А вот куда ушли комиссионные – выяснять мы уже не стали.

Пришла бумага с указаниями генпрокурора – дать этому делу полный отбой. Дача построена на законные деньги, полученные в кредит, – и точка. И дурак тот, кто думает иначе.

И вот теперь к этому Тягунову мне придется тащиться на его гребаную дачу? Он теперь в отпуске, видите ли. Устал, поди, от тягот военного строительства и проводимых в армии реформ. Противно туда ехать. Но раз Константин Дмитриевич, наш замгенерального по следствию, велели-с…

Но ехать снова на опостылевшую дачу мне не пришлось. Опять позвонил уже упомянутый помощник Тягунова.

Про себя я отметил, что звонок на сей раз был весьма уместный. Я как раз закончил свой завтрак.

– Мы тут с Геннадием Матвеевичем посоветовались и решили, что не стоит вас беспокоить в такую погоду, да еще в пятницу.

Я выглянул в окно. Там накрапывал тоскливый дождик.

– А когда встреча? – спросил я. – Отложим до понедельника?

– Это дело не терпит отлагательства, – вздохнул Горюнов.

– А почему выбор пал на меня? У нас есть и другие работники.

– У вас замечательные рекомендации. Говорят, будто вы все можете. И господин Савранский особо отметил ваше чувство юмора.

– Я не все могу, – буркнул я. – В частности, вашего патрона мне не удалось посадить.

– А очень хотелось? – поинтересовался он.

– Вор должен сидеть! – напомнил я ему нравственную аксиому, столь любезную передовой общественности, что ее не спешат применять на практике, дабы не запятнать.

– Я бы его тоже посадил! – вдруг выпалил Горюнов. – Уж очень занудлив. И при условии, что займу его место.

Я даже присвистнул. Ничего себе, подумал я, помощничек.

– Так что вы конкретно предлагаете? – спросил я.

– Почему бы нам с вами не встретиться вдвоем, на пару? – предложил Горюнов. – В неофициальной обстановке ночного клуба. На ваш выбор. Только не у вас в прокуратуре. Я туда еще успею.

– Есть за что? – поинтересовался я.

– Чувствуется въедливый следователь, – засмеялся он. – Так как насчет ночного клуба?

– По ночам я сплю, – сказал я.

– Или ведете допросы, – добавил он. – Или сидите в засаде… Фу! А тут ночной клуб, музыка, голоногие девочки и, что следует особо отметить, за вас платят.

– Покупаете? – спросил я.

– Только прикидываю цену, – продолжал балагурить он. – Вы ведь у нас неподкупный, не так ли? И потому дело моего шефа прекратили совершенно бесплатно. Ага?

– Веселый ты парень, – вздохнул я.

– В третий раз предлагаю, – сказал он вдруг серьезно. – Мы встречаемся с вами в неофициальной обстановке. Разговор будет без записи показаний. Смотрите на это как на частное дело, за которое вам хорошо заплатят. Или у вас не бывает дополнительных доходов?

– Нет! – сказал я. – Только зарплата.

В конце концов, хоть это и небольшое нарушение судебно-процессуального кодекса, мы договорились встретиться у него дома. Положив трубку, я попытался понять, почему он изначально показался мне столь неприятным. Возможно, это зависть? Я не могу быть столь раскованным. Не могу или не могу себе позволить? Это следовало проанализировать. Взять того же банкира Савранского. Он-то постарше меня, а тоже какой-то разбитной. Несерьезный какой-то. Или это маска? За которой скрывается нечто иное. На самом деле они ведь прощупывали меня. Проверяли на вшивость. Я могу сколько угодно злиться на них, подозревая, что меня стараются обвести вокруг пальца, но злиться следует на себя. Сейчас их время – молодых, да ранних. Раскованных и раскрепощенных. Наше дело скрипеть зубами и не поддаваться на соблазны.

Так рассуждал я, пока ехал домой к Горюнову по адресу, который он мне продиктовал.

Он жил недалеко от Министерства обороны. Квартирка – пара комнат в сталинском доме, с потолками как в православном соборе – сводчатыми и плохо оштукатуренными.

Он долго не открывал, а когда дверь наконец раскрылась, мимо меня проскользнула длинная девица, смеясь и оглядываясь на хозяина – невысокого, коренастого парня с белесыми прилизанными волосами. Он был в футболке и шортах, хотя, возможно, это были трусы.

– Проходите, Александр Борисович, не стесняйтесь. Мы уже закончили, – громко сказал он, отстраняясь и пропуская меня в коридор.

– До завтра? – крикнула девица, стоя у лифта.

– Завтра не могу! – зычно сообщил он всему подъезду. – Завтра мне надо быть в министерстве.

Я успел ее разглядеть. Никогда бы не подумал, что столь статная и эффектная девица, настоящая фотомодель, может польститься на такого невзрачного коротышку.

– Представляете, – сказал он уже в комнате, где на меня уставился огромный темный экран телевизора, похожий на глаз дохлой гигантской рыбины, ставший квадратным от предсмертного ужаса, – никак не мог ее прогнать. Все хотела знать, кого я так жду. Ревнива, как Дездемона, которой изменил Отелло.

Говоря это, он быстро что-то поправлял на диване, скомкал и без того смятую простыню, сунув ее за шкаф.

– И потому я не успел прибраться к вашему приходу…

Он запыхался, наводя порядок и говоря мне все это.

Что касается меня, то я уже устал удивляться всему увиденному. Генерал Тягунов, которого я видел всего пару раз по телевизору, так и не заполучив его для допроса в свой кабинет, был полной его противоположностью. Он не производил впечатления очень уж крутого воеводы. Эдакий раздобревший дядька с широкими лампасами, наверняка любящий поспать после сытного обеда.

– Вам нравится мой телевизор? – спросил меня Горюнов.

– Ничуть! – поспешно сказал я, испугавшись, что он мне его вдруг возьмет и подарит. А я не буду знать, как от такого подарка отделаться. – Слишком велик для небольшой комнаты. Приковывает все внимание…

– Моим друзьям он нравится, – пожал хозяин плечами. – Кофе, джин с тоником?

– Ни то, ни другое, – покачал я головой, ища, где бы сесть.

Все кресла были чем-то заняты. Джинсы, мятая рубашка, какие-то недопитые стаканы. Бордель, а не квартира помощника заместителя министра обороны.

Он перехватил мой взгляд.

– У меня кавардак, простите, потому и предлагал вам встречу в ночном клубе – единственное место, где приятно пообщаться. В другой комнате еще хуже, все собираюсь сделать ремонт.

Он торопливо наводил порядок. Уборка состояла в том, что он сваливал вещи с кресел на покрытый какими-то пятнами светлый палас.

Я сел наконец в кресло. Кажется, уже понял, как следует вести себя с этим молодчиком. Как не дать ему себя огорошить. Главное, не ждать, что он еще выкинет, и ничему не удивляться.

– Стало быть, к армии вы имеете косвенное отношение? – спросил я.

– Не совсем так… – рассеянно произнес он, уставившись на очередное пятно на кресле, образовавшееся, когда он опрокинул один из стаканов.

– Может, объясните все-таки, о чем будет разговор? – спросил я.

– Одну только минуту! – Он прижал руки к груди. – Никак не мог ее выпроводить. С другими проще. Утром встанут, сварят кофе, помоют полы, посуду и тихо уйдут, чтобы не разбудить. Ох уж эти девочки из ночных клубов! Все такие разные… Вы, кажется, спросили, служил ли я в армии?

– Именно так, – подтвердил я. – Начнем хотя бы с этого.

– Это было мое условие, которое я поставил Геннадию Матвеевичу, когда он предложил мне пойти к нему в помощники, – сначала я должен уволиться из рядов вооруженных сил. Я ведь прошел славный путь – от рядового до прапорщика.

Марк Аврелий сказал: наша жизнь есть то, что мы думаем о ней. Сергей Горюнов полагал, что жизнь с ним играет, вернее, заигрывает подобно девице, которая прекрасно осознает, чем закончатся ее отнекивания и отпирания, и только хочет потянуть время.

Рано или поздно он должен обрести свою счастливую планиду.

Так было, когда поступил в Московскую консерваторию. Говорили, будто у него прекрасный голос, что он артистичен, пластичен и непосредствен. Ему предрекали блестящую карьеру оперного певца.

Но плохо, когда все само и сразу плывет тебе в руки. Одно начинает мешать другому. Девчонки так и липли к нему, перспективному, но он сразу наметил для себя Леночку с параллельного курса – тоже вокал, дочка проректора. Не сказать, чтоб особенно чем-то выделялась среди однокурсниц, кроме знатного происхождения. «Ни кожи ни рожи, а туда же!» – сам слышал такие разговоры здешних красавиц, фыркающих за его спиной, когда он направлялся к Леночке с цветами.

Он следовал принципу: не мешай водку с портвейном, а карьеру с любовью. В Леночку вполне можно было не влюбляться. Другое дело – ее папа. Вот на кого Сережа смотрел влюбленными глазами, когда сидел у них за столом и папа рассказывал околотеатральные сплетни. Потом папа шел спать, похлопав его по плечу.

Сережа понимал, что насчет кожи и рожи у него те же проблемы. Но мужчина, хоть чуть-чуть отличный от павиана, смело может считать себя красавцем, – успокаивал он себя каждое утро перед зеркалом, давя прыщи возле носа и на подбородке. Он знал себе цену. И потому был целеустремлен.

Так вот, когда папа-проректор отправлялся баиньки, а мама, устав подливать чай будущему зятю, начинала позевывать и выразительно поглядывать на часы, глаза Леночки стыдливо опускались, а ее оформившаяся грудь при этом начинала подниматься. Когда он уходил, Леночка долго прижималась к нему, выясняя, так же он любит ее, как вчера, или чуть больше?

Это случилось на Леночкин день рождения. Папа отошел ко сну раньше обычного, да и мама, разрумянившись от французского шампанского, стала мужественно бороться со сном уже за тортом.

Леночка исправно опустила глазки, будто следя за тем, насколько при этом поднялся ее бюст, потом, провожая жениха, вдруг придержала его за руку и прижала пальчик ко рту. Ее глаза горели, губы полыхали. Сквозь призму шампанского «Вдова Клико», о котором Сереже до сих пор приходилось только слышать, она выглядела почти сексуальной.

Придержав его одной рукой, она другой открыла входную дверь, продолжая не отпускать от себя суженого, уже видевшего себя солистом «Ла Скала».

Было слышно, как тикают напольные часы и скрипит кресло под грузом старавшейся из него выбраться будущей тещи. Выждав еще немного, Леночка вернулась в гостиную. Мамы уже не было. Она заглянула в родительскую спальню. Мама спала, прижавшись носом к волосатой груди храпевшего папы.

Леночка подумала, что другого такого случая у них не будет. Будучи чистюлей, она брезговала койками в общежитии, которые в подобных случаях снимали у подруг ее однокурсницы. Подружки уже заждались от нее подробностей. Никто не верил, что между ней и Сережей ничего такого не было. Сами в курилках и на междусобойчиках говорили исключительно про «это». А ей сказать было нечего. К тому же она стала замечать, что Сережа вольно или невольно стал все чаще поглядывать на Лилю Фахрутдинову, первую красавицу их курса, коей строгое магометанское воспитание не помешало считаться самой горячей и сексуальной девушкой, готовой переспать со всеми профессорами и деканами, не говоря уж о наиболее талантливых студентах.

Свои зачеты и экзамены Лиля сдавала, как правило, позже всех, на квартирах и дачах преподавателей. Они были к ней придирчивы и строги, и Лиля часто попадала в безвыходное положение – конец сессии, и провал на экзамене грозил исключением.

Леночке надоело слыть белой вороной. Ей тоже хотелось что-нибудь рассказать своим сверстницам. Похвастать победой над самым перспективным и подающим большие надежды. Она хотела испытать то, о чем ее однокурсницы любили рассказывать с придыханием – о нестерпимой боли, сменившейся столь же нестерпимым блаженством. А пока что они подозрительно смотрели на нее, помалкивающую. Что она из себя строит? Всего и привлекательного – вышеназванный папа, ведающий распределением. И как-то Лиля, подмигнув подружкам, предложила ей свои услуги. Мол, если сомневаешься в нем, как в мужчине, она готова его проверить. Рискнуть собой для подруги. Все засмеялись.

И вот настал этот момент. Или сейчас, или никогда. Вчера было еще рано, завтра будет поздно. Значит, сейчас в самый раз.

Сережа все понял по ее взгляду. Ему-то как раз представлялось, что рановато. Он, похоже, уже застолбил себе место в этой огромной московской квартире в центре города, так что спешить было некуда.

Ничего подобного ему в его славном городишке Тейково даже не грезилось. Поэтому теряться не стоило.

Не мог же он ее оттолкнуть сейчас, когда она уже, что называется, была готова? И он раскрылся, как бутон, готовый принять пчелу, чтобы его опылили. Или что-то в этом роде. Сравнение он подберет потом. Когда ему откажут от дома.

Была не была!…

Потом это повторялось как по заданной программе. Алгоритм был опробован и в изменениях не нуждался: она его провожала до двери, дверь хлопала, они слышали шаги ее матушки, отходящей ко сну, и на цыпочках возвращались.

На курсе все сразу сообразили, что к чему. Леночка хорошела на глазах. Сережа выглядел осунувшимся и невыспавшимся. Ну слава Богу! Теперь-то расскажешь? И Леночка рассказывала, делилась подробностями. Оказывается, у него тоже до нее никого не было. Так что учились искусству секса одновременно. Изучали позы по запрещенному пособию для начинающих, вывезенному из братской Индии.

Так продолжалось, пока Леночка не сказала ему, что, похоже, залетела. Кстати, предохранялись они с помощью новейших достижений мировой медицины. Один только раз он опробовал отечественное резинотехническое изделие – и на тебе! По крайней мере, стало понятно, отчего у нас рождаемость к тому времени была выше, чем в развитых странах.

Сережа озадаченно уставился на нее. Он вдруг понял, что на самом деле больше всего на свете любит свободу. И ненавидит пеленки. Значит, прощай оперная карьера? Так или иначе, с ней придется распроститься. Слишком далеко все это зашло. А у него помимо голоса достаточно прочих несомненных достоинств.

Он даже не раскрыл рта. Леночка все поняла и заплакала. Вернее, сначала дала ему пощечину. А может, все произошло одновременно?

Какая теперь разница.

А в ближайшую сессию экзамен по сольфеджио принимал сам проректор. Сережу он не спешил вызывать, упорно не замечая его вытянутой руки. Кажется, все были уже в курсе и переглядывались с блудливыми улыбочками. Животик-то у дочки с каждым днем все заметнее. Надо что-то срочно предпринимать. Папаша и предпринимает…

Он вызвал Сережу, когда они остались вдвоем в аудитории. Леночка ушла предпоследней, не поднимая глаз, получив пятерку, поставленную заботливой папиной рукой.

Когда несостоявшийся тесть стал задавать свои вопросы, Сережа сразу сказал: это не по программе. Проректор настаивал. Сережа собирался делать только то, что касалось сольфеджио, то есть петь упражнения, в которых вместо слов произносят ноты.

Проректор любовно вывел в его зачетке жирную двойку.

– Можете жаловаться, молодой человек. На переэкзаменовке вы получите единицу. Это я вам обещаю.

– Смеетесь, профессор? – пожал плечами неуспевающий студент. – Мне на вас жаловаться? Жизнь удалась, когда жалуются на тебя. И совсем плохи дела, если жалуешься ты. Придет время, я поставлю вам единицу за поведение. И вы еще будете просить у меня прощения.

Проректор натужно засмеялся, потом осекся. И только посмотрел вслед Сергею, не забывшему хорошенько хлопнуть дверью.

Что– то напугало проректора. И потому он очень постарался, чтобы приказ об отчислении уже назавтра лежал у него на столе. И все равно опоздал.

Студент Горюнов опередил его. Написал заявление с просьбой об отчислении, доложили проректору. Хочет забрать документы.

Подумав, проректор позвонил в райвоенкомат по месту жительства строптивца. В столице он не прописан, ответили ему. Снимает комнату. Не жалея времени и нервов, проректор дозвонился до далекого Тейкова. Так, мол, и так. Отчислен студент такой-то. Отсрочке от службы в армии более не подлежит. Там удивились такой оперативности, но приняли к сведению. И когда Горюнов вернулся на малую родину, его уже ждала повестка из военкомата.

От Горюнова я поехал прямо на Пушкинскую, к Меркулову. Я был не в себе. И желал знать, в курсе ли он насчет просьбы генерала Тягунова, как изложил ее мне разбитной помощник.

Меркулов слушал меня, сочувственно кивая. Привычно помассировал ладонью левую сторону груди. Наверное, он понял это все по-другому.

– Не понимаю, в чем твоя проблема, – сказал он. – Генерал хочет, чтобы ты нашел его сына, майора Тягунова, пропавшего в Чечне. Никто не говорит, будто ты должен все бросить и мчаться в Чечню. На тебе около десятка дел, если не ошибаюсь…

– Не ошибаешься, – угрюмо сказал я.

– Саша, пойми, мне этот генерал тоже малосимпатичен.

– Мягко сказано, – перебил я. – Там, в Чечне, такое творится, люди в грязи, крови, вшах, а он особняк себе строит.

Костя поморщился. Все-таки начальник. Знает, что мне его не обойти, и поэтому не терпит, когда его перебивают. Знает, что я ему это прощаю – из любви к нему.

– Я тоже не целую его портрет перед сном, – сказал Костя. – Речь не о нем. Речь об офицере Российской Армии Павле Тягунове, без вести пропавшем в Чечне.

– Вот и объясни мне! – завопил я, руки к груди. – В Чечне люди пропадают каждый день. И этим занимаются военные дознаватели, а не прокуратура России. Почему надо мне, следователю Генпрокуратуры, заниматься несвойственным делом и искать именно его, а не кого-то другого? Чем они, другие, провинились? Тем, что их папы не замминистра?

Он вздохнул и показал глазами на потолок. Ясно, не сам придумал. Папа, а может, сам министр позвонил генеральному, тот отреагировал… И возбудил дело по факту исчезновения офицера Российской Армии. А расследовать важные дела должны «важняки».

– Во-первых, ты не спросил меня, почему сын замминистра обороны воюет в Чечне.

– Тут прокол, – согласился я. – Что-то здесь не так.

– Пропали без вести многие, но это не значит, что не следует никого искать, исходя из категории равенства.

– И это в точку, – снова кивнул я. – Попахивает откровенной демагогией. Что есть, то есть. Обещаю искоренить из своего сознания.

– Вот его личное дело, – Костя протянул мне серую папку. – Взгляни, полистай, не морщись.

Я и не думал морщиться. Взял, полистал, как велело руководство. Фотография. Открытое, мужественное лицо. Такого действительно хотелось спасать. Награды… Всего-то двадцать три года. И уже майор. Впрочем, в Чечне не только пули летают, но и офицерские звездочки. Уж кому как повезет. Кому пуля в грудь, кому звездочка на погон.

Впрочем, и капитана он получил как внеочередное звание. Закончил высшие курсы переподготовки при Министерстве обороны. Благодарность как лучшему курсанту. Хорошо водит танк. Что еще? Мастер рукопашного боя. Ничего себе генеральский сынок! Взял бы на перевоспитание папашу. Ради одного этого стоило бы его найти…

– И потом, старик убит горем, – продолжал Костя. – Всячески отговаривал сына. Мол, безрассудно смел и отчаян.

– Мне действительно жаль тех, кто погиб там, в этой Чечне! – отрезал я.

– Их не вернешь, – печально сказал Костя. – А тут хоть какая-то надежда. Ладно, не хочешь – как хочешь. Розыск майора Тягунова отменяем. Тем более есть для тебя другое срочное дело. Про убийство банкира Салуцкого слышал?

– Но там уже кто-то работает? – Я оторвал взгляд от папки.

– Кому там работать, Саша! Молодые специалисты, стажеры, студенты – следователи прокуратуры…

– Это у меня ты просишь сочувствия! – воскликнул я. – Ты мне сколько платишь, не забыл?

– Не я тебе плачу, Саша. Я только плачу, когда вижу, как разваливается наш Российский следственный аппарат. И если бы дело было только в деньгах.

Многие ребята-следователи не в состоянии составить сносный план следственных мероприятий по делу, представляешь?

– Представляю, – вздохнул я.

Костя махнул рукой. Он-то понимал: когда на тебе столько следственных дел и добрая половина из них – висяки, то не знаешь, за что хвататься в первую очередь. Там убили телезвезду. Там шлепнули заезжего вора в законе. Или вот недавнее дело об убийстве заместителя министра экономики. Конечно, преступники должны быть найдены и наказаны по закону. Но и жертвы, как говорит наука – виктимология, тоже не сахар. Они сами спровоцировали финал своего бытия на грешной земле.

Все это я высказал Косте в афористичной форме.

– Поплакали – и будет, – сказал Костя. – Мы с тобой этот мир не переделаем. Все несовершенно, потому что совершенствуется. Идет процесс в обществе. Ну как, берешься?

– Это ты про что? – спросил я. – Про банкира или про сына генерала Тягунова?

– От майора ты уже отказался. Забудем. Я тебе про него ничего не говорил, усек? – наклонился он ко мне через стол.

– Ну вот, уже обиделся. Ладно, беру банкира. Как его – Салуцкий? Кстати, странно, что прокурор Москвы поручил это дело зеленым следователям, почти студентам. Тебе не кажется?

– А кому поручать? – горестно спросил Костя и махнул рукой. – Штат прокуратуры не укомплектован, приходится набирать студентов с последнего курса, а иногда и практикантам поручать сложнейшие дела. Ну все? Не до тебя. Через час у генерального совещание. На нас уже десяток банкиров висит. Одним больше, одним меньше… Ты все понял?

Я вышел от него, стараясь вспомнить, что знаю либо слышал о Салуцком. Об этом деле что-то показывали по телевизору, если не ошибаюсь…

Его убили, когда он выходил из своей машины среди бела дня возле его банка. Выстрела никто не слышал. Свидетелей было полно. Хотя что значит – свидетели? Убийцу не видел никто.

А потом эксперты НТО сказали, будто стреляли с другой стороны Садового кольца. Пуля калибра 7,62 миллиметра. Скорее всего, снайперская винтовка Драгунова.

– Именно так, – сказал, не скрывая облегчения, новоиспеченный следователь межрайонной прокуратуры Володя Фрязин, когда я принимал от него дело. – Выстрел был произведен с другой стороны улицы. Криминалисты, оперы МУРа и свидетели были едины в том мнении, что пуля попала в спину.

– А есть свидетели, – спросил я, – которые видели, откуда и кто стрелял?

Он явно смешался. О том, что свидетели бывают разные в подобной ситуации, он как-то не подумал. Про это они не проходили. Черт знает чему их там учат.

Он не понимал еще, что степень важности свидетелей бывает разная. По нашему уголовно-процессуальному закону любой человек, допрошенный по уголовному делу, – свидетель. Но польза от многих свидетелей – нулевая. Доказательственное значение таких показаний ничтожно.

Это убийство выпадало из ряда. Обычно банкиров убивали в подъездах, наверняка при посадке в лифт или при выходе из оного. Этим наши лифты напоминают самолеты – самое опасное взлет и посадка. Тот, кто стрелял, с другой стороны Садового, – настоящий снайпер, ничего не скажешь. И очень уверен в себе.

Правда, не совсем понятна мотивация тех, кто его нанимал. Тот, кто это совершает в подъезде, больше рискует сам, но исполнение – сто процентов. Здесь, в толпе, надо выждать, когда цель никто не загораживает. Или этот кто-то хочет изменить почерк? Такое тоже бывает. Во всех детективах ищут сходства почерка. На том будто бы и попадаются. Значит, насмотрелся, начитался киллер подобных историй, голова опухла, а ночью осенило: изменю-ка я почерк! Не в подъезде, а с крыши из снайперской винтовки с глушителем. Пусть ломают головы. Где вот только найти этого умельца?

Уже дома, после ужина, я позвонил Славе Грязнову, временно исполняющему обязанности начальника Московского уголовного розыска.

– Наш общий приятель задал мне задачу, – пожаловался я. – Представляешь, сначала хотел, чтобы я нашел генеральского сынка, пропавшего в Чечне, а потом подсунул мне дохлое дело об убийстве банкира Салуцкого. Пусть твои ребята пошарят по сводкам и компьютерным файлам: нет ли чего подобного в последнее время? И что-нибудь на убиенного воротилу бизнеса.

– Для него нет большего удовольствия, чем ткнуть нас с тобой носом в какое-нибудь дерьмо, – поддакнул Слава.

– Вот-вот, – сказал я. – Ну ладно, ритуальные причитания закончили. Давай к делу. Что ты слышал про Салуцкого? Хоть по телевизору видел, как его кокнули?

– Смотрел и радовался: не нам перепадет этот дохляк.

– Теперь тебе радости прибавилось, – заметил я.

– Что, дело попало к тебе? – хмыкнул Слава. – Это считай что и ко мне. Взвалишь на меня всю грязную работу. В первый раз, что ли.

– Отмоешься, – сказал я. – Когда заберут тебя с Петровки в МВД. Каким-нибудь начальником управления станешь на Огарева. По телевизору покажут.

– Нечего мне там делать, – сказал он с чувством. – Наверное, я вам всем надоел своим занудством. Только по телефону меня спокойно и воспринимаете.

– А там будешь прятаться от нас по министерским кабинетам.

Через пару минут мы устали препираться, и я положил трубку. Слава такой, ему дай поработать в коллективе единомышленников, чтобы было кому поныть, с кем поспорить.

Утром я взял с собой начинающего следователя Фрязина и пару девчонок-практиканток с последнего курса и велел им прочесать дом напротив места, где убит Салуцкий. Судя по входному отверстию в голове потерпевшего, стреляли откуда-то с крыши восьмиэтажного дома с другой стороны трассы, впрочем, об этом я уже говорил.

Сам я остановился возле офиса банка, где Салуцкий председательствовал. «Лютеция». Название ничего не говорило, хотя о чем-то напоминало. А раз напоминало, то у Славы должна найтись зацепка.

Хоть какая-то.

Почему убивают именно банкиров? Политиков – не трогают. Хотя кое-кому стоило бы влепить. Банкиры более безответные? Или являются хранителями, подобно господину Савранскому, неких коммерческих тайн?

За что их убивают? Кстати, поговорить об этом не мешало бы с Борисом Львовичем. Имя-отчество Савранского я прочитал на визитке, которую он мне сунул, когда я уходил. Кстати, почему-то невозможно представить, чтобы кто-то покусился на драгоценную жизнь Савранского.

Невозможно – и все! Ничем не могу объяснить. На мой взгляд, он может ходить без телохранителей, где ему вздумается. Те, вроде Салуцкого, носят на челе печать смерти. Они могут окружить себя толпой телохранителей, надеть бронежилеты из уральской стали – и все без толку. Замочат, когда захотят.

Так размышлял я, пока не вернулся Володя Фрязин.

– А где девушки? – спросил я. – Ты разве был не с ними?

Он озабоченно пожал плечами. Сообщил, что взял на себя два подъезда, а девушкам досталось по одному. Он полагал, что они уже здесь.

– Будем ждать, – сказал я. – Или пойдешь их искать?

Только этого не хватало. Берут на юрфак каких-то девчушек. Сидят сейчас где-нибудь в кафетерии, спасаются от промозглой сырости горячим бразильским кофе и выжидают, когда можно явиться, запыхавшись, и доложить, будто никто ничего не видел. Не всем, конечно, быть Шурой Романовой, бывшей начальницей второго отдела МУРа, с которой мне довелось работать. Она бы душу вытрясла из жителей того дома. Сами бы потом удивлялись, откуда они, оказывается, столько знают.

Мы ждали их еще полчаса.

– Все ясно, – сказал я, скрипнув зубами. – Пошли. Будем искать твоих подруг. Хотя нам следовало бы заниматься совсем другими поисками.

Фрязин виновато понурил голову. Распекать его времени не было. Вот-вот снова пойдет дождь. Все-таки осень, холодно и рано темнеет.

Подойдя к переходу, я еще раз взглянул на дом, откуда предположительно стреляли в Салуцкого. Из квартир – вряд ли. Скорее из того слухового окна. Или рядом. Интересно, туда кто-нибудь заглядывал?

Мы нашли девушек в первом подъезде на втором этаже у первой же двери возле лифта. Сначала на наш звонок там не хотели открывать, но мы слышали чьи-то голоса, которые потом смолкли.

Я настойчиво продолжал звонить.

– Откройте! – крикнул я. – Милиция, прокуратура!

Из соседней двери выглянула старушка.

– Вы по нашему заявлению? – спросила она. – Уж сколько мы их писали. Слава Богу, пришли наконец! Все время там кто-то останавливается. Прямо гостиница какая-то. Один съехал – трое приехали! И все время шумят, спать не дают. Прежний ничего был, тихий, а энти только бутылки в окно выбрасывают да девок водят…

Дверь наконец открыли. Девушки – Люда и Света – были там.

– Ой, товарищ Турецкий! – схватилась за голову Люда. – Вы нас ищете? Мы говорили им, а они: ничего, ничего, посидите, все вам расскажем и покажем. И не отпускают. Представляете?

«Они» – это два молодчика из Киева, приехавших к москалям по торговой части. Гарные хлопцы, на которых пахать бы и пахать при отсутствии бензина на просторах их родины.

Я с грозным видом повертел в руках их паспорта. Оба женаты. По паре хлопчиков, сыновей. Оттягиваются в столице бывшей колонизационной империи.

– Слушаю, слушаю, – сказал я, не возвращая паспортов. – Вы же хотели что-то рассказать сотрудницам Генпрокуратуры. Или просто решили их насильно задержать? Вам перечислить статьи Уголовного кодекса, которые вы нарушили?

Они переглянулись.

– А о чем рассказывать? – робко, покраснев, спросил тот, что был помоложе, Микола.

– Сколько вы здесь проживаете? – спросил Володя. – С какого срока?

Нормальный вопрос. Посмотрим, что ответят.

– Да с неделю… – переглянулись они. Что характерно, куда-то подевался их акцент, на котором они поначалу настаивали. Должно быть, со страху. Девицы наши тоже хороши. Нет чтобы сначала проверить документы, хотя бы насчет семейного положения. Уж если не по службе, то хотя бы из женского любопытства. Так нет, сели с ними пить. Уже пропустили, судя по разрумянившимся личикам, по паре «рюмок чая».

Может, хотели таким образом развязать им языки? Вот и воспользуемся.

– Точнее, – жестко приказал я. – С какого числа?

– С понедельника? – переглянулись они. – Вроде да. Точно, днем прибыли.

А банкир был убит вечером. Впрочем, они не похожи на тех, кто убивает по заказу. Кишка тонка. И губы дрожат. Особенно у Миколы.

То есть он робеет, а не боится. Есть тут разница, что ни говори.

– В тот день вечером выстрелом из вашего дома был убит человек, – сказал Володя. – Что-нибудь слышали?

Опять точный вопрос. Делаем успехи. Сколько бы они ни переглядывались, ложный ответ их выдаст. Каждый, кто захочет соврать, побоится, что его приятель ответит по-другому. Сейчас бы их развести по разным кабинетам.

Володя меня понял. Кивнул и взял за локоток Дмитро, отвел его на кухню. Мне достался Микола, самый колющийся.

Слово, кстати, точное – «колоть». Иное полено будешь колоть и так и этак, а оно не поддается. А другое – с первого удара. Микола мне показался именно таким.

– Вопрос слышал? – спросил я, придвигаясь к нему поближе.

Пусть попробует соврать, если не понимает, с кем имеет дело.

– Да не знаю я ничего, – потупился хлопец. – Мы в Лужники ездили за товаром. Пока взяли, пока пересчитали, сдали в камеру хранения…

– Какого вокзала? – спросил я.

– Киевского, какого… – буркнул он.

– Стой здесь! – приказал я. – А вы смотрите, чтобы не сбежал, – сказал я практиканткам Свете и Люде. И направился на кухню.

– Ну что? – спросил Володю. – Во всем сознался или колется только в частностях?

И подмигнул при этом ему. Понятливый малый. Хороший следователь из него получится со временем, если не сбежит из-за такой зарплаты, которой хватает только для того, чтобы дотащиться до места работы.

Помню, свой ваучер я сдал в некое акционерное общество, названия уже не помню, которое время от времени присылает мне приглашения прийти за дивидендами. Обычно я звоню туда по телефону и спрашиваю: сколько набежало. Всякий раз получается, что названной суммы не хватает даже на метро туда и обратно.

– Где вы были в понедельник вечером? – спросил я.

– Кто, я? – не понял Дмитро.

Наверное, «вы» он воспринимает как местоимение во множественном числе, и только. Значит, пока не допрашивали в так называемых органах следствия.

Впрочем, возможно, придуривается. Или тянет время.

– Ну не я же, – хмыкнул я.

– А что я, помню? – спросил он с вызовом.

Идиотская манера – отвечать вопросом на вопрос. Если позволить, допрос снимут с тебя. И еще заставят расписаться в бланке допроса.

– Здесь я задаю вопросы, – сказал я тоном следователя НКВД из фильмов о культе личности и его последствиях.

– В понедельник, когда вы только сюда переехали, – деликатно вмешался Володя.

– Ну так бы и сказали сразу: в понедельник! – оживился Дмитро. – Так мы сразу на рынок махнули. Сначала на Черкизовский, потом в Лужники. Только под ночь вернулись. Не одни, правда…

– С девушками? – спросил Володя.

– Ну. Знакомых встретили. Пригласили.

– Товар куда дели? – спросил я нетерпеливо. Еще ударится в воспоминания о проведенной ночи, если не остановить.

– Как – куда? – опять не понял он. Или собирался вывести меня из равновесия, или уж таким уродился.

– Да. Куда? – Я постарался взять себя в руки.

– А на вокзал. Куда еще?

– Квитанция есть? – спросил Володя.

– Микола! – вдруг крикнул Дмитро. – Квитанция у тебя?

– Бис его знает! – отозвался Микола. – Мабуть, у тебе?

– Все разговоры при нас только на русском, – предупредил я.

Он молча кивнул, стал шарить по карманам. Действительно, черт его знает. Чего только не было в его карманах! Обертки от презервативов, автобусные билеты и малоотличимые от них карбованцы.

– Нашел? – снова крикнул Дмитро, продолжая безуспешные поиски.

Мы с Володей переглянулись. Ваньку валяют эти коммерсанты фиговы или действительно такие лопухи.

– Надо бы их снова воссоединить, как Украину с Россией, – кивнул я на портрет Богдана Хмельницкого, красовавшийся на карбованце.

Володя отвел Дмитро в комнату. Там они озадаченно уставились друг на друга.

– У тебе була, – сказал Микола.

– Все разговоры только на русском, – противным протокольным голосом напомнил Володя.

Они сопели, бледнели, кряхтели и покрывались потом, шаря по карманам, потом по ящикам шифоньера с зеркалом.

Похоже было на правду. Незадачливые коммерсанты, которых обворовали. В принципе можно было закругляться. Но что-то останавливало. Было предчувствие: что-то они все-таки знают, хотя сами об этом пока не догадываются или не придают этому значения.

– Этих девушек вы хорошо знали? – спросил Володя.

– Люся и Оксана, – выпрямился Микола. – А что?

– После них вы видели квитанцию? – продолжал Володя.

Они переглянулись, пожали плечами. Или великие артисты, или…

Кажется, я понял Володю. И в целом мысленно одобрил. Квитанции, то бишь этих девиц, найти легче, чем киллера. Тогда ребята из благодарности расшибутся в лепешку и постараются вспомнить. Еще не факт, что знают, не факт, что смогут или захотят что-то вспомнить, но все же…

– Долго они были у вас? – спросил я.

Они снова переглянулись. Ни черта ведь не помнят. Только головную боль после вчерашнего и помнят…

– В среду ушли, – упавшим голосом сказал Дмитро. – Вот лярвы!

– Полегче! – хором сказали Люда и Света. – Сами кто?

Прорезались наконец. Хотя бы в качестве обиженных дам.

– Вы помните, как они уходили, – спросил Володя, – вы это видели?

Опять в точку. Я, пожалуй, возьму его к себе, в следственную бригаду.

– Не помню… – понурил голову Дмитро.

Микола молчал, уставясь в пол. Даже захотелось им помочь. Пропадут ведь вдали от батьковщины среди ворогов москалей.

Володя опять понял меня с полувзгляда.

– Где они торгуют? – спросил он.

– В Лужниках, говорил уже, – угрюмо и обиженно ответил Дмитро.

Я не помнил, чтобы он говорил о чем-то подобном, но решил промолчать.

– Если мы вам найдем их… – начал Володя, испытующе глядя на хлопцев. – Поможете нам?

– Да в чем? – приложил руки к груди Микола.

– Поможем, поможем, – поспешно закивал Дмитро.

– Договорились, – сказал я.

Риск, конечно, был, если говорить о потерянном времени, которого постоянно не хватало. А эти хлопчики, выходит, сидели тут всю неделю, бражничали, отсыпались. До киллеров ли им было? Что они могли увидеть? А то же, что могли бы увидеть другие жильцы дома. Теперь я понял, почему они могли нам пригодиться.

Не сегодня завтра они уедут. А жильцам – оставаться. Потому и осторожничают они, даже если что-то знают. А этим чего бояться?

В Лужниках, куда мы добирались, попадая в пробки и совершая объезды, нужные нам киоски мы нашли не сразу.

Там сегодня торговали какие-то смуглые брюнеты. Хотя что значит «какие-то»? Наверняка бакинцы, дружный народ. Никого из посторонних в свою «коза ностру» не подпустят. Хохлушкам еще доверяют.

Я посмотрел на побледневшие лица хлопцев. Вернее, посеревшие. Столько пить и заниматься черт знает чем, вместо того чтобы везти товар домой…

Я подошел к киоскам, предъявил удостоверение. Меня встретили спокойно. В глазах немолодого азера был только вопрос: сколько? И даже нетерпение: ну же! Вас тут много, ментов, ошивается. И всем отстегни. Но тех он хоть знает, помнит наизусть, кому сколько. А нас он видит впервые.

– Здесь у вас работали Оксана и Люся, – сказал я. – Где они?

Он сначала облегченно выдохнул, потом разразился матерной руганью.

– Так вы тоже их ищете? – спросил он, отдышавшись. – Сбежали, сучки! Самому за прилавок пришлось становиться! Это что за молодежь, слушай?

Говорил он почти без акцента, который усиливался, когда ругался.

– А что они натворили? – спросил я. – Ну сбежали. И все?

– Зачем «все», почему «все»? – возмутился он моей недогадливости. – Товар, деньги прихватили! До ночи работали, позвонили, сказали: дядя Рустам, утром рассчитаемся…

– Когда это было? – спросил Володя. – Какой день недели, не помните?

– В среду они заступили, а в четверг их уже не было, – ответил дядя Рустам.

Все сходилось. Девоньки сбежали, ограбив всех присутствующих, кроме меня с Володей.

– От лярвы! – повторил любимое словцо Дмитро.

– Где живут, знаешь? – вполголоса спросил его Володя.

– Откуда? Все равно из-под земли достану! – сжал он кулаки.

В этом можно было не сомневаться, глядя на его решимость. Но зачем копать так глубоко? Еще на подходе к этим осиротевшим киоскам я обратил внимание, что в соседних тоже светятся круглые мордашки каких-нибудь Одарок или Ганнушек. Не может быть, чтобы ничего не знали!

– Стойте здесь, – сказал я Володе и дяде Рустаму.

Я выбрал самую миловидную и задумчивую, без малейших признаков стервозности. Такие на мужчин пока что смотрят как на потенциальных поклонников. Попросил у нее бутылку водки, повертел в руках. Разливали где-нибудь в подвале. И не дальше чем в соседнем квартале.

– Мужчина, ну что вы так разглядываете? – певуче произнесла она. – Все берут, потом еще приходят и просят.

В это можно было поверить. Дешевле водки я не видел.

– И лицензия есть? – поинтересовался я. – И сертификат?

Она машинально состроила мне глазки.

– Такой видный мужчина – и совсем не верит…

Я показал ей свой документ. «Генеральная прокуратура РФ» – пока что действует безотказно.

Ее глазки округлились, а личико, наоборот, вытянулось. Вот-вот заплачет. Или позовет дядю Рустама.

– А паспорт у тебя есть? Разрешение на проживание?

Наверняка просрочено. Но меня-то интересовало другое.

– Ой, лучше возьмите бесплатно… – всхлипнула она. – А кто вам сказал?

– Подкуп должностного лица! – присвистнул я. – Вернее, попытка. Ну так что?

Она молчала.

– Ты Оксану и Люсю помнишь? – спросил я вполголоса, решив, что она вполне созрела для дачи правдивых показаний. – Ну что рядом торговали?

– Это они вам сказали? – приоткрыла она ротик от собственной догадки, не подозревая, что я ее спровоцировал.

Мне самому было противно. Оговорил ее товарок. Еще не факт, что они воровки. Но я привык работать оперативно, так сказать, по горячим следам. И в данном случае эти следы еще не вполне остыли.

– Вот засранки! – с возмущением сказала она.

– Они ограбили дядю Рустама! – подлил я бензина в ее полыхающий костер возмущения. И это сработало.

– Вот подлюки! – сказала она вполне по-украински. – А такие казались честные, порядочные.

– Их надо найти, – сказал я сурово. – Где они живут?

– О, я забыла, где-то на Садовом…

– Адрес, домашний адрес у тебя есть? – продолжал я, по-прежнему разглядывая бутылку.

– Нет, не оставляли… – пожала она полными плечами. – Тут, правда, землячки ее працуют… работают, – поправилась она, опасливо посмотрев на меня. Значит, еще раньше здешние менты требовали, чтобы объяснялась по-русски. Интересно, что требовали еще?

– Узнай! – приказал я. – А я подожду тебя здесь. Про меня никому ни звука! Ты поняла? Иначе отправлю бутылку с этим зельем на экспертизу, а тебя по этапу – на родину. И поставлю такой штамп в паспорте, что сюда дорога тебе будет закрыта.

Я по– прежнему был сам себе противен. Пугал наивную, еще не испорченную девчонку. Нашел кого…

Она с готовностью кивнула и опрометью выскочила из киоска.

– Хоть запри! – крикнул я вслед.

Она вернулась, заперла дрожащими руками дверь на замок, благодарно и в то же время испуганно улыбнулась. И побежала в глубь рядов.

Я с тоской смотрел ей вслед. Чем приходится заниматься! И ей и мне. Себя, ладно, я пожалеть всегда успею. Опустился до запугивания молоденьких девушек. Но она-то, ей бы сейчас самое время спивать писни, лепить вареники с вишней, гулять с парубками возле пруда.

Она прибежала, запыхавшаяся, через пять минут. Протянула кусок оберточной бумажки с неровно оторванными краями, на котором был торопливо написан адрес: Хмельницкая область и так далее.

Это «далее» меня касалось меньше всего. За этот клочок бумажки я собирался получить свое.

– Баш на баш, дашь на дашь, – сказал я парубкам. – Получите искомый адрес, как только начнете вспоминать, что вы видели или слышали в тот день, когда переехали на эту квартиру.

Они привычно переглянулись. Привыкли работать в паре. А переглянувшись, с вожделением уставились на бумажку с адресом, которой я помахивал у них перед носом.

Мы ехали в машине назад, к дому на Садовом кольце, недалеко, кстати говоря, от Склифа. Наши практикантки обиженно дулись. Я отстранил их от разговоров на рынке, а им так хотелось загладить, искупить, доказать… Чем я и воспользовался через десять минут, велев им обойти оставшиеся квартиры. Что они и сделали за полчаса, пока мы с хлопцами толковали у них на кухне.

– Парни! – втолковывал я им со всей убедительностью, на которую был способен. – Наверняка вы насмотрелись видео, и потому вам все кажется, будто я жду, что расскажете мне о свирепом мужике с огромной винтовкой с оптическим прицелом, которого вы встретили, когда выносили ведро с мусором. Может, вы вспомните что-нибудь показавшееся вам странным, необычным? Ведь эти люди, я говорю о киллерах, не как все. То есть могут ходить в кепках и плащах, малозаметные, обыкновенные. Но вот как они держатся? Какой взгляд? Выражение лица, когда вы встречаетесь с ними взглядами? Понимаете, о чем я?

– Может, стреляли из проезжавшей машины? – предположил Микола.

– Исключено, – вздохнул я. – Винтовка достаточно велика, высунется из окна машины, но даже если стрелять с заднего сиденья от противоположной двери – очень трудно попасть. К тому же вид входного отверстия говорит о том, что стреляли все-таки сверху. Заказные убийства, чтоб вы знали, совершаются наверняка. Иначе жертва в случае неудачи будет вести себя весьма осторожно, окружит себя телохранителями. Поэтому жертву расстреливают в упор, а мастера снайперской стрельбы, которые при этом хотели бы благополучно смыться, стреляют с удобной позиции. Я не для того читаю вам бесплатно эту лекцию, чтобы пополнить багаж ваших знаний на случай, если решите этим заняться. Мне нужно знать, что вы видели либо слышали в тот день, понимаете?

– А почему именно мы? – спросили они хором.

– А потому, что вы находились в «горячей точке» – рядом с местом, откуда был произведен выстрел. Вы, и только вы, можете навести меня на правильный след. Так мне подсказывает моя следовательская интуиция.

И снова помахал у них перед носом бумажкой с адресом.

В армии Сережа Горюнов отнюдь не унывал. Продолжал верить в свою счастливую звезду. Оказалось, что помимо прекрасного голоса он обладает не менее прекрасным почерком. И потому стал писарем строевой части при штабе. Работа непыльная, место нагретое – но о том ли он грезил? И о том не мечтал, чтобы быть запевалой роты, батальона, участвовать в армейских смотрах самодеятельности, получая призы и грамоты.

Очень скоро Сережа понял – писарь строевой части может – если очень захочет, – многое. Особенно если он с головой.

Об оперной карьере он уже не мечтал. Вернее, перестал мечтать, когда сорвал свой голос во время строевого смотра на морозе, запевая бравурную строевую для приезжего генерала, который при этом прослезился – не то от чувств, не то от холода.

От Сергея Горюнова теперь многое зависело в карьере и прочих жизненных успехах офицеров полка, касалось ли это их продвижения по службе, командировок в столицу или поступления в академию. Да взять хотя бы продвижение очереди на машину или распределение поступивших в часть телевизоров, холодильников, которых всем не хватало…

Вопрос был в том, как подать соответствующую бумагу. И когда. Когда «батя», иначе командир полка, в хорошем расположении духа либо, напротив, встал не с той ноги. Бумага могла и опоздать. При этом Сережа разводил только руками, глядя честными глазами на недовольного офицера – стараюсь, мол, но совсем зашился с исходящими и входящими. Просто не успеваю…

Первыми значение Сережи Горюнова как человека, от которого столь многое стало зависеть в их существовании, раскусили офицерские жены. До этого они с восторгом слушали романсы русских композиторов в его исполнении. Голос писаря строевой части наполнял нежностью их сердца, а теперь они готовы были на все в полном смысле этого слова, когда речь заходила о квартире в новом доме либо о посылке мужа на учебу в академию.

И он, был грех, пользовался. Причем в полку это вскоре стало секретом полишинеля. Мужья скрипели зубами, грозили его пристрелить, но поскольку у самих было рыльце в пушку, только мысленно передергивали затворы, ни разу не нажав на спусковой крючок, – полковые дамы встали бы грудью на защиту всеобщего благодетеля и любимца.

Вскоре Сережа сделался гарантом благополучия этого полка, заброшенного в алтайской тайге, казалось бы забытого Богом и министром обороны. Он взял на себя – не сразу, понемногу, чтобы не слишком нарушать субординацию, – удовлетворение и ублажение всех социальных, материальных и прочих потребностей личного состава с их чадами и домочадцами. Обеспечивал благодаря своим связям лучшими, экологически чистыми продуктами солдатскую столовую, офицерский буфет и военторг. Ставил в наряд офицеров, когда его просили об этом их жены, чтобы дать чуточку свободы на то время, когда другие офицеры отдыхали после наряда.

У него образовались прочные связи – от тайги до британских морей, включая столицу с ее Генштабом, министерством и академиями, – с коллегами, неприметными клерками, такими же, как он, вкусившими сладость тайной власти над своими начальниками.

И они тоже, выполняя его пожелания, составляли нужные бумаги, факсы, зная, как, кому и в какой момент их подать на подпись, чтобы, к примеру, вечно занятому шефу некогда было пробежать ее глазами.

Сережа расплачивался с ними, как правило, пантами пятнистых оленей, коих было в избытке в здешнем заказнике. Эти целебные рога пользовались растущим спросом среди пожилого, тучного комсостава, приходящего в восторг от мысли, что с помощью экзотического снадобья из рогов можно будет наставить рога своим лучшим друзьям и однокашникам.

Благодаря этим связям удалось придержать приказ об отправке на пенсию из рядов вооруженных сил «бати», чего все в полку не могли дождаться. Так «батя» стал его должником. И подписывал теперь любую бумагу не глядя. Касалось ли это графика нарядов, отпусков или распределения запчастей для автомобилей.

Все были довольны Сережей. Врагов у него не было. Он все мог организовать и обеспечить. У него все было схвачено, расставлено и упаковано. Вплоть до сведений о «внезапной» инспекторской проверке – об этом ему из Москвы сообщали заранее. Вплоть до своевременной выплаты офицерского жалованья, к тому времени уже ставшей трудноразрешимой проблемой.

На Сережу молились все – офицерские жены, их обманутые с его помощью мужья и рядовой состав, поскольку в этой части благодаря его связям и стараниям кормили от пуза, лучше, чем в других.

И потому, когда пробил час его дембеля, весь полк чуть не упал на колени. Его просили остаться на сверхсрочную.

Вот когда он впервые задумался над пределом своей отнюдь не легитимной власти. Здесь он может все. А там? Там, в Москве, и без него хватает оглоедов. Там все забито. Палец не просунешь. Но здесь он уперся головой в потолок, но какой высоты потолок? Значит ли это, что он не способен на большее?

В Москве у него есть связи, но чем он будет расплачиваться за услуги? Там придется все начинать сначала.

И все же он верил в свою звезду. И потому – пора откланиваться. Не ждать, когда пройдет его время и все не будут знать, как от него избавиться. Как это происходило на его глазах с «батей». А такой момент обязательно наступит – он знал это точно. Кому он будет потом нужен?

Его подвезли на «газике» командира полка до аэропорта в Барнауле…

И вот тут он впервые увидел своего ангела-хранителя, который скорее был похож на черта – черный, небритый, с длинным кривым носом, с северокавказским акцентом. Он подошел к Сереже вплотную и сказал, настороженно озираясь:

– Земляк, хочешь заработать?

– А в чем дело? – спросил Сережа. Этот усатый ему сразу не понравился.

– Будь другом, пронеси одну маленькую вещичку. Мы с тобой летим на Москву, там нам ее отдашь. Ты дембель, тебя шмонать не будут.

Теперь пришла очередь оглянуться Сереже. Сзади прохаживала еще парочка таких же небритых и усатых, в кепках, надвинутых на глаза.

– Не бойся, земеля! – впервые улыбнулся собеседник. – Я сам служил, сам был дембелем. Знаю, как и что. А я с товарищами за тобой в очередь встану. Ну? И без шуток, да? А то под землей найду!

«Ну» прозвучало угрожающе. Сережа смекнул, что если откажется, то станет для этой тройки нежелательным свидетелем. Сунут перо в бок – и в толпу. Ищи-свищи. Он бегло осмотрел зал. Парочка молоденьких милиционеров балагурила с отлетающими девушками. Несколько пожилых, нагруженных сумками и мешками мужиков. На кого тут рассчитывать в случае чего? То, что дембелей не шмонают, он знал. И все-таки…

– Сколько? – спросил Сережа, чтобы что-то спросить, ни на что уже особенно не надеясь. Тем более времени на раздумье не оставалось.

– Пятьсот, – сказал собеседник. – Половина сейчас, остальные потом. Риска никакого, сам видишь…

И, еще раз оглянувшись, сунул ему картонную коробочку, наверно, от шампуня.

– «Наркота», – подумал Сережа машинально, не считая, принимая тонкую пачку долларов.

Это была первая в его жизни валюта, которую он держал в руках.

Он пожал плечами и двинулся к стойке, где проходила регистрация.

Девушка в форме ему улыбнулась, пропустила, не глядя на чемодан, который сейчас обжигал ему руку. Он прошел с ним дальше, чувствуя спиной взгляды своих работодателей. Потом, услыхав, что происходит что-то неладное, оглянулся.

Их взяли прямо в очереди невесть откуда набежавшие омоновцы и грубо, пинками, потащили от стойки регистрации к выходу.

Только «ангел-хранитель» успел обернуться и крикнуть: «Тебя в Домодедове встретят!»

Омоновцы тоже оглянулись, выискивая глазами, кому тот мог крикнуть. Но Сережа тут же отвернулся, продолжая идти ватными ногами к самолету.

Но сначала их собрали в накопителе, где предстояло ждать посадки. Сережа стоял сам не свой. Встретят в Домодедове? А как его узнают? И что подумают? Ведь он прилетит один. Кто даст им знать?

Но раз так сказано, значит, встретят. Кто? Как выглядит этот посыльный? Вот ввязался! А если проверят с собаками, которые наркоту чуют сквозь металл? Им, собакам, без разницы, дембель ты или не дембель.

– Где тут у вас туалет? – спросил он дежурную.

– Скоро посадка, потерпите, – улыбнулась ему девушка.

– Я скоро! – заверил он, приплясывая для понта, чтобы показать, насколько подперло.

– Только быстро. – Она открыла ключом дверь в аэровокзал. – Налево и по лестнице наверх. Там увидишь. Донесешь, не расплескаешь?

Любят в нашем народе солдатиков, что и говорить…

Он только кивнул и побежал, крепко держа чемодан, наверх.

Туалет был пуст. Он зашел в кабинку, лихорадочно путаясь в ключах, стал отыскивать нужный. Наконец открыл чемодан, достал коробочку.

Коробочка как коробочка, обыкновенная упаковка. Только слово «шампунь» и можно разобрать…

Открыл ее. Там был тюбик с такой же надписью. Дрожащими пальцами отвернул колпачок. Понюхал. Шампунь как шампунь. Чуть выдавил. Показалась тягучая, прозрачная желеобразная масса.

И все? И только-то? Что за игры на свежем воздухе?

Но баксы – вот они! Он достал их из кармана шинели. Похрустел, полюбовался на холеные лица пожилых президентов в париках. Самолет, конечно, вот-вот взлетит. Плевать. За такие деньги можно еще взять билет. И не один.

Так что в этом тюбике? Он снова надавил. Шампунь полез из узкого горлышка, а потом в нем что-то сверкнуло…

Он ухватил двумя пальцами эту сказочно красивую цепь и вытащил на свет бриллиантовое ожерелье очень тонкой работы.

Камни тускло поблескивали в желе. Он оглянулся, спустил воду, промыл в ее потоке добычу. Отмытые камни стреляли голубыми искрами.

Куда с ними теперь? В милицию? Объяснять там, как и почему он согласился провезти этот ворованный или контрабандный, словом, незаконный товар? Ведь он – сообщник, хоть и раскаявшийся.

Ну нет! Деньги – это отчеканенная свобода! Не им сказано, но согласен он полностью. А это огромные деньги, судя по всему.

В Москве с ними не пропадешь.

Он быстро пошел к лестнице. Как бы не опоздать. И плевать, что кто-то будет встречать в столице. Вон сколько дембелей! Всех не встретишь.

Он почти бежал по лестнице вниз, как вдруг на ходу остановился, едва не выронив чемодан.

Возле входа в накопитель стояли два омоновца и о чем-то говорили с дежурной.

– В туалет один побежал, – донеслось до Сережи. – Сейчас должен вернуться, я его предупредила.

Стараясь быть незамеченным, он снова поднялся наверх, прошел мимо туалета, спустился по другой лестнице. Посмотрел через стеклянную стену на свой самолет. Последние пассажиры поднимались по трапу.

Тоска его взяла. Значит, не удастся улететь? По сути, он сейчас прячется от ментов. Хотя пока ничего дурного не сделал. Вернее, уже сделал – скрывает краденое.

Неужели эти кавказцы показали на него? Он сел в сторонке среди пассажиров, поглядывая, как открываются двери и люки самолета.

Зачем им это надо? Если их ловят как похитителей бриллиантов, зачем показывать на него? Сейчас камней у них нет, попробуй докажи. А если возьмут его по их наущению, то ему придется показать, что драгоценность ему передали они. Чтобы пронес. Стало быть, не выгодно им, чтобы его взяли. Наверное, кто-то вел их, следил за ними и видел, как они общались с ним. И тот наблюдатель сказал про это ментам.

Значит, лететь ему с камнями нельзя. Просто голова кругом. А что с ними делать? Надо будет придумать. Но не сидеть же здесь в аэропорту и не ждать, когда его возьмут с поличным. Пришьют срок за укрывательство.

Выход был один – возвращаться в часть. Он подпишет контракт, как его просили, останется там и будет ждать момента, когда с этими камнями можно будет слинять. Когда про него забудут.

Наверное, его сейчас везде ищут. На вокзале в том числе. Нет, вернуться в родную часть – самое то. И там залечь на дно. Переждать.

Кстати, не так уж плохо там ему было. Лучше быть первым в деревне, чем вторым в городе. Не он опять же сказал, но и с этим он полностью согласен.

И он вернулся в часть. Написал задним числом – на всякий случай – заявление о сверхсрочной. «Батя» прослезился, расцеловал и подмахнул, как всегда, не глядя.

Теперь у него было алиби. Пусть хоть такое хлипкое. К тому же он верил, что в обиду его здесь не дадут. Он верил в судьбу. Верил, что все, что ни делается, – к лучшему. Значит, ему предначертано побыть здесь еще год-другой. Такие деньги, спрятанные в тюбике с шампунем, он не заработает на гражданке и за пятьдесят лет. И это «ангел-хранитель» вручил ему бриллианты, отправив обратно, на дорогу своей судьбы. Ибо в том самолете она бы оборвалась… Самолет разбился, заходя на посадку. В Новосибирске…

Слава Грязнов ходил по моему кабинету и говорил, говорил, размахивая руками. Время от времени останавливался, чтобы переспросить: «Старичок, у тебя действительно ничего не осталось в сейфе?»

– Может, нам самим слазить туда на чердак и своими руками там все перебрать-перещупать? – вдруг спросил он.

– Восемь дней прошло, – махнул я рукой. – Ни одного свидетеля. Уж как я этих ребят с Украины пытал. У них одно на уме – скорей бы вернуться домой. Ничого не бачили, ничого не слыхали…

– У тебя есть протокол допроса – магнитофонная запись их рассказа? – спросил Слава. – Ты ничего не упустил?

– А они ничего толкового и не рассказали, – вздохнул Володя Фрязин. – Их показания уместились на полстраничке протокола.

– Подумаем еще раз. – Слава приложил палец к губам. – Этот банк «Лютеция» был открыт в ноябре девяносто первого года. Понимаешь?

– На деньги родной партии и дорогого правительства, – усмехнулся я. – Тебя, Славик, я позвал, как свежую голову. Чтобы ты смог взглянуть на все со стороны. А ты опять нас толкаешь на ту же стезю. Ах, золото компартии! Где оно? Там же, где золото инков.

– Все сказал? – спросил Слава, уперев в меня свой указательный палец. Есть у него такая вредная привычка. Не помню, говорил ли о ней?

– Все! – сказал я.

– Нет, не все, – мотнул он своей некогда рыжей, а теперь наполовину пегой, лысеющей головой. – Ты не ответил на мой вопрос: осталось ли у тебя что-нибудь в сейфе?

Чертыхнувшись, я полез в сейф. Он следил за мной, чуть склонив голову набок, подобно курице, ожидающей, подсыплют ли ей зерна.

– Мне нужна твоя свежая голова, – повторил я, доставая бутылку коньяка, на дне которой еще что-то плескалось. – Мне нужно, чтобы ты говорил глупости, которые, если их систематизировать, приведут к истине с неожиданной стороны.

Он выхватил бутылку у меня из рук и приложился к горлышку, закинув голову. Володя Фрязин смотрел раскрыв рот, как светило сыска, давясь, с томительным бульканьем высасывает последние капли.

Будет что рассказать стажерам и следователям с месячным стажем работы.

Переведя дух и вытерев губы рукавом, Слава зажмурился.

– Итак, прослушаем еще раз, что рассказывали тебе эти заезжие братья по СНГ. – Он вставил в кассетник пленку, на которой я зафиксировал никчемные показания этих молодых хохлов.

Он включил магнитофон. Все то же. Как добирались с вокзала, как искали квартиру… Поморщившись, я отнял у него магнитофон и перемотал немного вперед.

– Вот здесь, – сказал я.

– Ну мы договорились с хозяйкой на четыре, а делать было нечего, приехали в три, – рассказывал Микола. – Ее еще не было. Жилец собирался. У него два чемодана, пока уложишься… Хотели ему помочь, а он не дал. Я только приподнял – здоровенный. А он их один попер, остановил такси и уехал. А после хозяйка подошла. Ну вот, со всеми подробностями, как вы просили.

– Как он выглядел? – спросил я.

– Ну как… Высокий, загорелый, хмурый, – продолжал Микола. – Так он же уехал из Москвы. Да… а одет был просто, бедно даже.

– С чего ты взял, что он уехал из Москвы? – спросил Володя.

– А он при нас садился в машину и сказал частнику: мол, на Курский. И побыстрее.

– На поезд опаздывал, – подсказал Дмитро.

– Так на такси или к частнику он сел? – спросил я.

– К частнику. Вроде… Нет, точно к частнику.

– Он машину поймал или сама подкатила? – спросил Володя.

– Вроде сама… Мимо проезжал и увидел его с чемоданами.

Слава выключил диктофон.

– И что? – спросил он.

– Когда человек спешит на вокзал, особенно если приезжий, он заказывает такси, не так ли? – спросил я. – Возможно, он таким образом обеспечил себе алиби?

– Из тебя преступник получился бы лучший, чем «важняк», – сказал Слава. – Ловишь блох, тебе не кажется? Я понимаю: других персоналий у нас нет…

– У нас с Володей нет, – уточнил я. – Фигурирует один мужик, спешивший на вокзал. Даже не подождал хозяйку.

Обыденная ситуация, из которой ничего не высосешь. Он уехал в четвертом часу, Салуцкого замочили после шести, точнее, в четверть седьмого. Время, конечно, было, чтобы вернуться и подготовиться. Но есть и риск. Попасться на глаза тем, кто знает, что ты уже ешь холодную курицу в поезде, набирающем скорость. Это запомнится.

Нет, такие ребята заранее забираются на чердак, когда их никто там не видит. И отлеживаются, ожидая своего часа. Возможно, он караулил банкира не один день. Все-таки задание чрезвычайно трудное. Попробуй выследи в толпе в час пик – и попади точно!

– На нем были очки, – напомнил Володя. – Обычные. С диоптриями. Это они вспомнили в другом месте, когда еще раз попытались его описать.

– Тоже не факт, – раздраженно сказал я. – Специально надел, чтобы невозможно было заподозрить в нем снайпера. Что тут непонятного?

Надо взять себя в руки. Хуже нет, когда все факты начинаешь подгонять под свою версию. Моя версия пока что состояла в том, что это сделал не жилец, которого эти хлопцы сменили. Володя мне поддакнул, хотел как лучше, а посеял еще большие сомнения. Вон как Грязнов оживился, услышав про очки.

– Вы хоть фоторобот составили? – спросил он со вздохом. Мол, сам не сделаешь, никто не почешется.

– Да зачем он? – отмахнулся я, продолжая оставаться недовольным собой. Действительно, следовало составить фоторобот. Не помешал бы.

– Не успели, – постарался выручить меня Володя. – Они уехали. У них были билеты. Но я взял с них слово, что позвонят, когда снова сюда заявятся.

Грязнов вздохнул, но ничего не сказал. Его вздох был красноречивее слов.

– Лучше скажи – есть что-нибудь подобное в оперативных сводках МУРа? – спросил я.

Он отрицательно покачал головой.

– А на Салуцкого что-нибудь есть?

– Все-таки думаешь, что это криминальные разборки? – задумчиво спросил Слава.

– Ничего я не думаю, – сказал я. – Просто попросил тебя разузнать, что за человек этот банкир. Вернее, что это был за человек, – поправился я.

– Какая теперь разница, – беспечно махнул он рукой. – Ты мне лучше другое скажи: парни эти уехали, но хозяйка-то осталась? Она-то его чаще видела.

Это прозвучало так: вот где я тебя достал!

Я свирепо посмотрел на Володю. Тот прижал ладони к груди, чтобы возместить этим жестом недостаток убедительности.

– Пятый день ее ищу! Сдала квартиру, а сама живет по Горьковскому направлению, где-то за Салтыковкой, у сестры на даче. Клиентов ловит на Курском вокзале. Деньги берет вперед. Вот все, что сказали соседи.

Мое недовольство своей персоной нарастало. Оказывается, она деньги брала вперед. Вот почему этому мужику не стоило ее дожидаться.

А я только что выразил удивление по этому поводу. Интересно, Слава это пропустит или не преминет воспользоваться?

– Стало быть, она видела его один только раз, – вздохнул он. – И довольно давно. Может и не вспомнить, как он выглядит.

– Квартира сейчас занята? – спросил я Володю.

– Какая теперь разница? – махнул он рукой.

– Такая, – ответил за меня Слава. – Если квартира не занята, значит, она ловит жильцов на вокзале. Твой шеф правильно тебя спросил. Она, выходит, там стоит, тебя высматривает, а ты почему-то здесь сидишь и старших по должности перебиваешь.

Мы с Володей переглянулись. А что? Похоже, коньяк расширил сосуды Вячеслава Ивановича до необходимой величины. И кто знает, было бы в бутылке больше – уже знали бы, кто шлепнул банкира Салуцкого…

Володя быстро набрал номер телефона той нехорошей квартиры. Длинные гудки были слышны даже в другом конце кабинета.

– Еще не факт, – сказал моими словами Слава. – Может, тоже укатили в Лужники… Значит, слушай меня внимательно. – Он взял Володю за пуговицу на пиджаке. – Позвонишь сегодня вечером. Звони хоть до утра.

– Для чего? – не понял Володя. – Я лучше туда подъеду, спрошу у соседки. Хозяйка всегда поручает ей смотреть за тем, что у нее в квартире делается.

– Или так, – кивнул Слава. – Я про другое. Завтра ты должен сойти с поезда, прибывшего с богатого юга, ты понял? Груженный сумками и чемоданами. Тогда она сама тебя найдет. Вернее, сбегутся к тебе многие, кавказцев не все решаются поселить. А тут – русский парень, весь в коже, с сумками.

– У меня нет кожаной куртки, – застенчиво сказал Володя.

– Это никого не колышет, – поморщился Слава. – Чему там вас вообще учат… Найдешь. Ограбишь кого-нибудь. Это твоя проблема, ты понял? Значит, набегут на тебя бабули, будут предлагать квартиру, ты скажи: мол, нужно в районе Склифософского, на случай форс-мажорных обстоятельств, чтобы «скорой» далеко не везти, – вот тут она твоя! Хозяйка то есть. Бери ее тепленькой, пусть довезет тебя до квартиры, а там составишь с ее помощью фоторобот квартиранта. Начни, кстати, с очков. Мало ли. Вдруг это вызовет у нее удивление? Какие, мол, очки? Ни про какие очки ничего не знаю. Понял, да?

– Его бы к вам на юридический факультет, – сказал я Володе не без зависти. – Готовить нам смену. Такие лекции по криминалистике только после двухсот граммов читают! А представляешь – после трехсот?

– Вам бы только зубы скалить, – проворчал Слава самодовольно. – А дело стоит. Так ты про Салуцкого интересовался?

– Разве? – удивился я. – А ты собирался что-то рассказать?

Володя улыбался. По-видимому, понемногу привыкал к нашей пикировке, уже не страшась, что мы разругаемся всерьез.

Сейчас заладит, когда был основан банк «Лютеция», подумал я. Привык танцевать от печки.

– Банк «Лютеция» был основан в ноябре девяносто первого, – сказал Слава, прикрыв глаза, будто читал отходную Салуцкому и его банку. – В те дни, если помните, либеральная общественность стеснялась спрашивать у нуворишей: откуда, мол, деньжата. Полагали дурным тоном.

– И этим пользовались все кому не лень, – подтвердил я.

– Заявленный капитал банка не превышал минимальной суммы, уже не помню какой, но оборот финансовых операций рос со сказочной быстротой. Процентная ставка была ниже, чем у других, а процент по вкладам был выше крыши. Многие полагали, что банк скоро прогорит. Но вкладчики несли и несли… Иногда до миллиона баксов в день. Просто не знали, куда складировать эти тонны денег. Было понятно, что добром это не кончится. Но банк процветает по сей день. По-видимому, на зависть конкурентам. И вот чем это закончилось.

– У них были должники? – спросил я.

– Подобные вопросы лучше передать Савранскому, – пожал плечами Грязнов. – Твоему новому другу. Но я бы не портил с ним отношения, пока он не даст тебе кредит на дачу.

Я проглотил это замечание. Оставил без ответа, как и многое другое. Слава привлекает меня не тем, что подсказывает, а тем, на какие неожиданные выводы своими рассуждениями наталкивает. То, что он сказал сегодня дважды про ноябрь девяносто первого, навело меня на мысль, что в последнее время убивают как раз банкиров, основавших свое дело именно в том году. С точностью до месяца-двух. О деньгах партии поговорили и забыли. Но деньги, и немалые, откуда-то возникли именно в те дни.

Надо полистать газеты тех дней. Мне все больше кажется, что шум по поводу партийных денег был призван отвлечь от денег настоящих. Может, я не прав. Но проверить стоит.

– Итак, на чем мы остановились? – спросил я.

– На том, что тебе следует поговорить с Савранским по поводу беспроцентного кредита для строительства личной дачи, – ответил Слава. – И заодно расспросишь его про Салуцкого. Банкиры не любят говорить о коллегах. Тем более о мертвых…

– …Или ничего, или только хорошее, – сказал мне банкир Савранский. – Помните это древнее изречение?

– Боюсь, это будет продолжаться, – сказал я. – И еще больше будет тех, о ком не говорят ничего либо только хорошее.

– Это намек? – поднял кустистые брови Борис Львович. – Запугиваете?

– Пытаюсь вычислить вашего потенциального убийцу.

– Ну что ж, – весело сощурился Савранский. – Поскольку вы меня уже числите трупом, значит, меня это правило не касается. Поговорим о мертвом банкире. С Семой Салуцким меня познакомил уже известный вам помощник министра Сережа Горюнов. Вам это ничего не говорит?

– Ничего, – пожал я плечами. – Кроме как о разносторонности интересов этого молодчика. Распространяются ли они на вооруженные силы, вот вопрос. И если да, то в какой именно области.

– Сема был жалок, – продолжал Борис Львович. – В каком-то пальтишке на рыбьем меху, несмотря на холодный октябрь.

– Девяносто первого! – не преминул я щегольнуть своей осведомленностью. Но он оставил успехи моей эрудиции без внимания.

– Кажется, они были заядлыми картежниками, – продолжал Савранский. – Работали в паре. Но нарвались на более умелых шулеров. И когда вконец разорились, к тому же будучи изрядно побиты, то пришли к выводу, что неплохо бы иметь свой банк. Чтобы играть дальше.

– А вы, позвольте спросить, откуда знаете господина Горюнова? – перебил я Савранского.

Он, по обыкновению, сощурился. Не твое собачье дело, как бы говорил его прищур. Но ответил достаточно вежливо, хотя и сухо:

– Меня познакомил с ним генерал Тягунов, известный вам по вашему расследованию. Вам достаточно этого объяснения? Или следует добавить, что мое знакомство с господином Горюновым вовсе не означает, будто я имею с ним что-то общее?

– Мне достаточно, достаточно… – поднял я руки вверх.

– Кажется, Бертольт Брехт сказал: что значит ограбление банка по сравнению с его основанием? – продолжал Борис Львович. – Вы, кстати, не хотите чаю? Кофе?

Я пожал плечами. Он нажал кнопку на своем громоздком селекторе и снова раскурил громадную сигару, отчего пепел с его жилета осыпался на палас.

– Сонечка, деточка, два кофе мне и господину сыщику… Нет, не Шерлоку Холмсу, говорил уже, Шерлоку Холмсу ты принесла бы горячий пунш и плед на ноги.

– Она у меня любит детективы, – сказал он мне, отпустив кнопку. – И в каждом вашем коллеге ей чудится герой Конан Дойла. Вы, кстати, не обиделись, когда я сказал, что вы не Шерлок Холмс?

– Ничуть. Мне вполне достаточно того, что я Турецкий.

– Вы хотя бы существуете в реальности, – вздохнул Савранский. – А тот существовал в воображении очень среднего писателя.

– Поди знай, что хуже, – заметил я.

– Так на чем мы остановились? – спросил он.

– На высказывании Брехта, – напомнил я. – Дескать, куда грабителям банков до их основателей.

– Вот именно! – сказал он. – Так вот, не прошло и месяца, как Сема Салуцкий снова заявляется ко мне – одетый в клубный пиджак, с бабочкой, хорошо откормленный – и предлагает сотрудничество. То бишь предлагает кредит. Представляете?

– Мне еще никто не предлагал, – ответил я. – Так что невозможно представить. Но откуда у Салуцкого появились деньги?

– Спросите чего полегче. Я все больше подозреваю, что, спрашивая о Салуцком, вы на самом деле эти вопросы обращаете ко мне.

– Вас еще не убили, – напомнил я.

В это время в кабинет вошла давешняя Сонечка с подносом, на котором стояли две чашки кофе. Ее личико опухло от слез. Она поставила поднос на стол, выплеснув при этом из чашек довольно много ароматной жидкости, и склонилась к уху дяди.

– Ты меня разоришь! – с чувством сказал он, доставая мятую ассигнацию. Потом спохватился, узрев в ней российские десять тысяч, достал зеленую банкноту.

– Моя племянница, – сказал он, глядя ей вслед. – Впрочем, я уже вам о ней говорил.

Я кивнул, взял приличия ради чашку, в которой не было почти ничего, кроме кофейной гущи.

– Что бы вы могли сказать о связях Салуцкого? – спросил я. – Про генерала и его помощника я уже слыхал. Быть может, он отмывал чужие деньги?

– Бабки, вы хотите сказать, – улыбнулся мне Савранский, снова сощурившись. – Приятно говорить с человеком, сохранившим, несмотря на профессию, остатки воспитания. Если бы вы сказали: бабки, я спохватился бы, взглянув на часы, и сослался на занятость. Видите ли, Александр… – он заглянул в какую-то бумажку, – Борисович, Салуцкий мертв, но жив его банк, имеющий какую-никакую репутацию в деловом мире. И подрывать ее дальше – не в моих правилах.

– Об этом никто не узнает, – сказал я, с трудом проглотив кофейную гущу.

– Не сомневаюсь, – ответил он. – Но я-то знаю.

– Вас никто не убьет, – заверил я. – Почему-то мне так кажется.

– Наверно, не за что? – пожал он плечами. – И потому я не держу телохранителей, как другие, если вы успели заметить.

– И все же я бы на вашем месте поостерегся. А каков оборот банка «Лютеция», хотя бы примерно, вы можете сказать? И на чем держится его благополучие?

Он развел руками.

– Сия тайна велика есть! – сказал он. – Откуда сегодня берутся большие деньги? Наркотики, оружие, редкоземельные металлы, которые дороже золота. Я делаю свои деньги на финансовых операциях. На чем их делают остальные, могу только догадываться. – И выразительно посмотрел на часы. Те немедленно отозвались бронзовым, исполненным речной свежести, звоном. Итого – три пополудни. Пора закругляться. И так отнял у занятого человека массу времени. Но я и ухом не повел, делая вид, что всецело занят своим кофе. Кстати, Борис Львович к своей чашке так и не притронулся.

– Еще один вопрос с вашего позволения, – сказал я. – Вы ведь очень любите детей, не так ли?

– Если вы о Сонечке, то это мой крест, – вздохнул он.

– Я о вашем сыне. – Это я показал свою осведомленность, почерпнутую из справки МУР, о банкире Савранском.

Он привычно сощурился, прежде чем ответить.

– А что вас, собственно, интересует?

– Ничего особенного. Это ведь не допрос. Это частная беседа, как и было обусловлено…

– Я все понял, – кивнул Савранский. – Марк призывного возраста. И мне, как отцу, не безразлично, где и как ему придется служить. Вы это хотели услышать?

– А как же институт? – удивился я.

– Вам хорошо, у вас девочка, в армии не служить.

Савранский озадачил меня: откуда такая осведомленность? А он продолжал жаловаться на сына:

– Этот шалопай бросил институт, решил заняться журналистикой. Вернее, влюбился в одну девочку, которая учится на журналистском факультете. Она его благословила. И еще сказала, что когда он попадет в Чечню, то должен ей оттуда присылать свои материалы – очерки, наблюдения… Как вы думаете, Александр Борисович, жизнь собственного ребенка стоит миллион долларов?

– Безусловно, – сказал я. – Особенно когда этот миллион есть.

– Сейчас вы мне скажете, что за него пойдут служить другие! – раздраженно воскликнул он. – У тех других есть свои родители, скажу я вам. И если все помалкивают, глядя на то, что там творится, – это не значит, что судьба моего сына для меня столь же безразлична!

– А как же сын генерала Тягунова? – спросил я. – Все-таки папа – замминистра. А парень в Чечне.

– Это настоящая семейная драма, – махнул рукой Борис Львович. – Даже не спрашивайте… Вы интеллигентный, порядочный человек, у вас работа такая, я все понимаю, но есть же предел. Я имею в виду изболевшееся отцовское сердце. Я неплохо знаю эту семью, уж поверьте, это достойные люди, хоть и в разводе, жена ночи не спит, плачет, не зная, где сын, что с ним. Ведь ни весточки не прислал, представляете? А как пропал, так бедные родители отчаялись, не знают, что и думать. Чеченцы, кстати, предлагали за выкуп его отдать. Но оказалось, речь шла совсем о другом парне.

– Однако это не мешает Геннадию Матвеевичу строить дачу, – заметил я.

– Да оставьте его в покое с этой дачей, – с досадой сказал банкир. – Он ее пальцем не коснулся. Строительство началось давно, когда с Пашей, сыном, все было в порядке, когда он учился здесь на высших курсах, был лучшим из лучших, за что ему дали капитана. Вот тогда у него с отцом и произошла размолвка. Тоже, как вы, стал укорять… Мол, офицерам жить негде, а ты хоромы возводишь. Семья должна быть на первом плане, вот чего мы никак не уразумеем. Семья – высшая ценность! А не родной коллектив, который вывел меня в люди. Отец говорит ему в шутку, конечно, у тебя жена вон какая, наверное, внуков будет полно. Куда я их вывезу? Вы не видели, кстати, бывшую уже супругу Паши Тягунова? Хотя бы на фотографии?

– Не пришлось как-то, – ответил я.

– А я, увидев ее впервые, потерял всякий интерес к журналам «Плейбой» и тому подобным!

– А раньше интересовались? – полюбопытствовал я.

– Ну я все-таки – мужчина, – расправил он плечи. – И еще кое-чего о себе понимаю. В наше время мы много чего с вами не посмотрели, много чего пропустили. Вот и приходится наверстывать.

Он поднялся из-за стола и проводил меня до двери.

– Всегда к вашим услугам, – он учтиво склонил голову. Я снова ощутил его потное рукопожатие. – По любому вопросу… – И прижал руки к сердцу.

Пресс– секретарь вице-премьера Федор Земляков был обаятелен и лучезарен. Женщины-журналистки окружили его и не отпускали, продолжая задавать вопросы уже не по существу. После надутых и чрезвычайно серьезных по отношению к себе и своей миссии чиновников правительства новый пресс-секретарь был просто душка. Он еще моргал и вздрагивал от вспышек блицев, терялся, когда пригожие девицы с блокнотами и диктофонами нахально расспрашивали его о личной жизни и прежнем месте работы.

Женат, двое детей, очаровательные такие девочки, а работал в комсомольском аппарате, потом в органах… Нет, в газете никогда не работал. И в кино никогда не снимался, несмотря на предложения модных режиссеров. Предпочитает шатенок. Но если блондинка окажется на высоте… Он смущенно улыбался, а журналистки, среди которых блондинок было большинство, радостно смеялись.

Такой молодой и непосредственный – просто прелесть!

Пресс– секретарь так и вышел из «Белого дома» в их окружении. Они проводили его до самого автомобиля, продолжая спрашивать уже Бог знает о чем.

Возле машины он повернулся к ним лицом, спиной – к гостинице «Мир». В перекрестье прицела была видна лишь верхняя часть его спины и головы, непокрытая, несмотря на непогоду, голова с модной стрижкой. Оставалось дождаться, для верности, когда утихнет порыв ветра.

В том, что его продержат, задавая вопросы, еще пару минут, снайпер не сомневался. Он затаил дыхание, плавно подвел спусковой крючок винтовки к той грани, которая отделяет бытие от небытия.

Потом так же плавно дожал крючок до конца. Приклад знакомо толкнул в плечо. Перекрестье, как обычно, чуть дернулось вверх, а цель, как всегда, медленно осела, исчезая из поля зрения.

Окружающие сначала не поняли, что произошло. У кого-то нашелся нашатырь, кто-то стал растирать ему виски, приговаривая: «Ну как девица на своем первом балу. Достали мы его, девоньки…» И тут же кто-то вскрикнул, увидев кровь на пальцах, когда убитого попытались приподнять.

Так или примерно так увиделась мне картина происшедшего.

Пуля, как и в случае с банкиром Салуцким, вошла под основание черепа. При этом жертва не успевает даже почувствовать боли, ее лицо остается спокойным. Как будто человек теряет сознание. И его даже какое-то время пытаются привести в чувство. На этом стрелявший выигрывает несколько драгоценных минут.

Хотя, возможно, это мои домыслы, и не более того.

Как и в случае с Салуцким, выстрел был произведен издалека и вряд ли его кто слышал.

Да, я был уверен, что стрелял тот же киллер. Понятно, что следовало бы дождаться результата баллистической экспертизы. Допросить всех, кто что-то видел или слышал. Но я с некоторых пор больше доверяю своей интуиции.

Раз за разом я просматривал видеоролики, снятые на месте убийства. Снимали, конечно, с другой целью. Три камеры работали на свои программы. Теперь они работали на меня.

Когда я сказал Косте Меркулову о своей догадке, он первым делом задался вопросом: а что эти жертвы связывает? На первый взгляд – ничего.

– Учти, – сказал я ему. – Пока эти связи не обнаружатся, будут новые убийства.

– Типун тебе на язык! – рявкнул Меркулов. – Значит, берешься?

– Один я не справлюсь.

– Считай, что Грязнов с его МУРом у тебя, – кивнул Меркулов, что-то записывая. – С его министром я договорюсь.

– Они там в МВД за Славу с некоторых пор держатся. Как неверная жена за рога разбогатевшего супруга, – сказал я.

– Общественный резонанс, – развел он руками. – Министры тоже смотрят телевизор. Их референты и советники, полагаю, раз за разом. И каждый представляет себя на месте убитого. Так что Слава уже в твоей команде. Еще кто тебе нужен?

– Следователь Коля Могилинец, он постоянный член моей следственной группы. Да и, пожалуй, ты, – сказал я. – И еще бы парочку таких, как ты. Работы хватит всем.

– Насчет Могилинца договорились, он у тебя. А я и так у тебя в кармане, – кивнул он, снова что-то записывая. – С некоторых пор. Хотя из кабинета почти не выхожу. Все?

– Есть в городской с месячным стажем службы Фрязин Володя. Он начинал дело об убийстве банкира Салуцкого. Смышленый малый, но нуждается в чутком руководстве. Я беру его в свою группу. Пока достаточно… Ну и бюро судмедэкспертизы и криминалистическая лаборатория – само собой. Чтобы мои задания выполнялись по первому требованию. Бросали все и занимались только моими материалами. Для начала мне завтра же нужно заключение баллистической экспертизы. И пусть сравнят баллистику по всем похожим случаям. Не исключаю, что это одна винтовка, один стрелок.

– В гостинице был? – спросил Меркулов.

– Пока нет. Там работают дежурный следователь и муровцы Грязнова. Я обещал прийти к окончанию осмотра.

– И рукой мастера сделать завершающий штрих, – кивнул Костя, продолжая что-то записывать. – Отклоняешься ты от предписаний процессуального закона: следователь должен производить осмотр места происшествия по своему делу.

– Это ты верно сказал. А что ты там все время пишешь? – поинтересовался я. – Память подводит?

– Поедем вместе, – оторвался он наконец от своей писанины. – Я помогу тебе в беседе с людьми из «конторы». «Большой брат» непременно сунет свой нос в это дело.

Через полчаса мы уже входили в здание гостиницы «Мир». Врио начальника МУРа Грязнов был уже там. С озабоченным видом препирался с каким-то плечистым штатским. Наверняка из службы охраны президента. Наверное, те уже выявили тенденцию – сначала поубивают пресс-секретарей, а потом окажется в опасности объект их охраны.

– Никто из персонала ни черта не видел, не слышал, – сказал Слава Грязнов после того, как Костя представился присутствующим. Да, собственно, он был в генеральской форме госсоветника юстиции второго класса. За версту видно: большой начальник!

– Покажи мне их, – сказал я Славе. – Можно где-нибудь переговорить, чтобы посторонние не совали свои длинные носы в нашу работу?

– Александр Борисович Турецкий! – торжественно провозгласил и одновременно представил меня Костя в ответ на недоумение представителей «конторы», вызванное моей наглостью. – Тот самый, да-да, вы не ошиблись…

В свою очередь мужики из ФСБ представились, назвали свои фамилии и должности.

После этого вопросов уже не возникало. Ребята с Лубянки пусть с неохотой, но отдали мне на растерзание портье, дежурившего в тот вечер, а также дежурных по этажам, начиная с пятого. Хотя, на мой взгляд, выстрелить вполне могли и со второго.

– А швейцар? – спросил я. – Кто-то же стоял у вас в дверях в тот день.

– Он болен, – сказала одна из дежурных. – Сидит дома с температурой.

– Тогда вы мне тоже не нужны, – сказал я. – Вас допросит мой помощник Фрязин. Конечно, вы ничего не видели, я ничуть не сомневаюсь… Ведь в это время шли сериалы, не так ли? А киллеры их не смотрят. Профессия не позволяет. А вот вы, – я указал на портье, немолодого уже человека, сохранившего выправку и достоинство во всем своем облике, – вы мне нужны. Вас я допрошу сам. Подождите меня там, – я махнул рукой в сторону лифта.

Потом обратился к парням из ФСБ, как меньший брат к «братьям старшим». Хотя, с чего вдруг они старшие? С тех пор как убрали памятник «основателю», заслонявшему им вид на окружающий мир, они, вопреки законам оптики, не стали видеть лучше.

– У меня и к вам будет парочка вопросов… – обратился я к старшему из них, генерал-майору Черкасову.

Он молча указал в сторону двери за спиной дежурного администратора, где чекисты разбили свой временный штаб.

В этой небольшой комнатке сидели молодые люди в штатском. Встретили они меня довольно дружелюбно.

– Преступник стрелял, когда уже было достаточно темно, – сказал я. – Как по-вашему, он воспользовался инфракрасным прицелом? Я почему спрашиваю – на мой взгляд, вещь весьма громоздкая, чтобы оставаться незамеченной, когда ее тащишь в лифт или по лестнице.

– В этом не было необходимости, – сказал генерал-майор Черкасов. – Убитого окружали телеоператоры, их переносные юпитеры освещали его со всех сторон.

– Все так, – согласился я. – Но ведь стрелявший поджидал жертву. Он не мог знать, что увлеченные дамочки кинутся со своими камерами сопровождать его до самой машины. Во всяком случае, на его месте я на это не стал бы рассчитывать.

Чекисты переглянулись. Похоже, им не пришло это в голову. Ночной прицел – вещь довольно громоздкая. Плюс винтовка, пусть даже разобранная. В чемодане, конечно, можно уместить. Но больно тяжел такой чемодан. Под его тяжестью можно изогнуться. А это всем будет заметно.

Вот если носильщик понесет, то в гостинице такого класса он будет незаметен, даже под тяжестью нескольких чемоданов. На него не обратят внимания. Но вряд ли ему доверят нести такую поклажу. Он же вполне может запомнить господина, доверившего ему эту ношу. Значит, киллеру пришлось тащить самому. Значит, он был очень сильным человеком, если удалось не показать вида, как тяжело нести…

Так или примерно так рассуждал я, спрашивая о ночном прицеле.

– Пока что это все мои домыслы, – сказал я. – Но мне хотелось бы знать, сколько весит такая винтовка, предположительно Драгунова, с таким прицелом плюс глушитель?

– Если наша конструкция, то довольно много, – сказал Черкасов. – Если западногерманская, – он до сих пор не мог привыкнуть, что нет уже двух Германий, – то намного меньше.

– Остановимся на нашей, – сказал я. – Вы сами понесли бы этот чемодан или отдали носильщику? Учтите при этом, что вы – лощеный господин, не носивший ничего тяжелее «дипломата» с ценными бумагами. Такова ваша роль.

Парни из ФСБ смотрели мне в рот. Обучали их, ясное дело, другому. И получше, чем нас. И на свою беду, они были отличниками боевой и политической подготовки. Поэтому искусство перевоплощения для них было недостижимо. И потому представить себя кем-то другим было выше их возможностей.

– Благодарю, – сказал я, чуть поклонившись. – Если позволите, я хотел бы переговорить с портье гостиницы.

И вышел из комнаты, чувствуя, как они смотрят вслед. Очень полезно произвести впечатление на этих ребят. В другой раз пригодится, когда снова столкнемся нос к носу.

С портье, фамилия его была Бычков, мы вошли в кабину лифта. Всем другим было предложено воспользоваться другим лифтом. Или, на худой конец, лестницей.

– Вы не заметили господина, хорошо одетого и потому мало чем отличающегося от прочих ваших гостей, несшего довольно тяжелый чемодан? – спросил я.

– Не припомню, – пожал он плечами. – Такой бы бросился в глаза.

– Вот именно, – сказал я.

Судя по углу пулевого отверстия, выстрел мог быть произведен, начиная с пятого этажа. С него мы и начали.

Дежурная по этому этажу шла впереди нас, открывая номера с окнами на «Белый дом». Почти все комнаты были пусты. Кто здесь живет, спрашивал я, давно ли въехал.

Я понимал, что зря трачу время. Убийца вполне мог открыть отмычкой любой из номеров, точно зная, что хозяин будет отсутствовать. Скажем, спустился в ресторан. Или, скорее всего, проследит, как тот уедет к валютной проститутке. На ночь.

Но кто в этом добровольно признается? Клиент – никогда. А вот путана – вполне. Особенно если хорошо попросить.

Можно, конечно, стрелять в торце этажа, с балкона, но это опасно. Могут заметить, несмотря на прикованность к сериалу, хотя бы во время показа рекламы.

Из номера – самое милое дело. Лично я бы стрелял именно с пятого этажа. Так ближе, так виднее. Прицел действительно можно сменить на обыкновенный, оптический, едва заметив, кто сопровождает объект, со всеми телекамерами, юпитерами и фотовспышками. Для профессионала операция по смене прицела – секунды. И пока бедный малый красовался возле своей машины, отвечая на вопросы обступивших журналисток, вполне можно было все успеть.

Итак, картина ясна. Дежурная и горничные смотрят «Санта-Барбару», хозяин номера снимает на ночь проститутку и уезжает к ней, дабы не засветиться, убийца все это видит, он давно все просчитал, включая время пресс-конференции, и поскольку все, так или иначе, шло по его плану, очутился в комфортном номере гостиницы и стал дожидаться выхода объекта из «Белого дома».

Еще он должен был знать, где находится машина с водителем в ожидании патрона. Значит, давно за ним следит? Как давно? Сколько дней или недель?

И еще – имеется ли в этом случае последовательность убийств? И кто следующий? Кстати, чем больше «следующих», тем яснее становится закономерность.

Вопросов уйма! Ответов пока нет. Одни предположения и догадки. А вдруг все не так? Интуиция интуицией, а факты фактами. Против них не попрешь.

Так рассуждал я, поднимаясь вместе с портье с этажа на этаж. И понимая, что только зря теряю время. Если убийца собирался уйти незамеченным, то ему нужна была дорога до выхода как можно короче.

Кончится сериал, все придет в движение, будут хлопать двери, выглядывать люди…

– Какой сериал вы смотрели в тот вечер? – спросил я у дежурной восьмого этажа. – Ну самый интересный, который всегда обсуждаете?

Она застенчиво улыбнулась, почувствовав в моем вопросе некую снисходительность.

– «Новая жертва».

– А не «Санта-Барбара»? – удивился я.

– «Санта-Барбара» начинается полдевятого, – продолжала она смущенно улыбаться, – а «Новая жертва» заканчивается в начале восьмого. Вас ведь это интересует?

Прокол. Это называется проколом, Александр Борисович! Ну конечно, все произошло именно около семи вечера. Надо было не полениться и заглянуть в программу передач, как это сделал убийца.

Итак, у него оставалось не больше пяти минут после того, как он сделал выстрел. Ахи и охи на месте гибели пресс-атташе начались на три минуты позже. Значит, у него было примерно восемь минут.

Быстро идущего человека с чемоданом все заметят, даже если не все его надолго запомнят. К тому же лифты могут быть заняты. Все начнут спускаться вниз, на ужин. И тесниться с ними вместе – никакого резона.

Итак, это произошло все-таки на пятом этаже, тут надо отдать должное «старшим братьям». С пятого за восемь минут вполне можно успеть спуститься.

– Вы сами-то смотрите эти сериалы? – спросил я Бычкова, вспомнив громадный телевизор в вестибюле, такой же видел и у Горюнова.

– Так, одним глазом, – сказал он. – Народ собирается, смотрит, мне не все видно, но, в общем, я в курсе событий.

– Значит, могли пропустить… – вздохнул я.

Мы спускались на нижний этаж. Кабина бесшумно скользила вниз. Я посмотрел на часы. Три-четыре минуты, не больше. Потом можно не торопясь выйти.

– Но если бы кто-то выходил с чемоданом…

– Я бы заметил, – прервал он меня.

Я посмотрел ему в глаза. Не факт, конечно, но похоже на то – заметил бы.

– А если бы чемодан нес ваш сотрудник?

Тут Бычков замялся. Тоже понятно. Замечается лишь то, что выпадает из стеореотипа. Носильщик, бой, несущий чемодан за гостем, – вполне обыденная картина.

– Разве тот, кто уходит с вещами, не должен подойти к вашей стойке? – спросил я на всякий случай.

– Не обязан, – ответил он.

Верно. В советских гостиницах, я имею в виду прошлые времена, такой гость не сделал бы и шага к выходу. Его бы остановили бдительные администраторы со швейцаром.

А тут – гуляй, ребята! Иди куда хошь, неси что хошь. Полное доверие к клиенту. Тем паче – иностранному. А таких здесь большинство.

Зайдя за стойку, я записал показания Бычкова.

Внизу меня ждал сюрприз. Только что я вспомнил о помощнике министра Горюнове, а он тут как тут. Вернее, я вспомнил о его громадном телевизоре. А он объявился сам. Будто я послал ему телепатический сигнал.

– Что-нибудь случилось? – спросил я, поздоровавшись.

– Какой ужас, – вздохнул он. Глаза его блуждали, как если бы несчастье произошло при нем и только что. – Он тоже был моим знакомым, – выпалил он, – как и Салуцкий!

Я с интересом посмотрел на него. Похоже, он начинал мандражировать. Когда я познакомился с ним впервые, он показался мне более самоуверенным и хладнокровным при всей своей раскованности.

Сейчас от всего этого не осталось и следа. Похоже, он прибежал ко мне искать защиты. Похоже, он тоже стал задумываться над роковым вопросом: кто следующий?

Володя Фрязин уже третий раз за этот день сходил с поезда, прибывавшего в Москву с юга. Он совсем не верил в эту затею.

Возможно, бабке хорошо и так, без съемщиков. Денег за лето собрала со своих жильцов столько, что уже не знает, куда их девать. Хотя денег никогда не бывает много – эту истину Володя знал. Не сегодня завтра – бабка должна появиться.

Володя садился в поезд обычно в Подольске, доезжал до Москвы, кряхтел под тяжестью чемоданов, проклиная изобретательность великого сыщика нашего времени Грязнова, искал взглядом ту, что могла быть искомой хозяйкой, заявлял сдававшим площадь, что ему нужно Садовое кольцо, непременно возле института Склифосовского, но все впустую. Все чаще стали попадаться те, кто начал его узнавать и по этому поводу перешептываться, подталкивая друг друга локтями. И в самом деле – похоже на наваждение. Недавно сошел с симферопольского поезда – и на тебе: не прошло и трех часов, а он уже сходит с сочинского. Крыша поедет у кого хочешь.

Того и гляди вызовут милицию или – еще хуже – санитаров.

Он плюнул и решил никуда не уезжать. Решил послоняться, посмотреть, а вещи пока сдать в камеру хранения.

Так и сделал, ходил, смотрел, прикидывал. Квартиру ему уже не предлагали, и то хорошо. Посмотрим, кто и как будет предлагать другим.

Хозяйку он увидел и угадал, едва она, запыхавшаяся, объявилась на перроне, когда ожидалось прибытие поезда из Ростова.

По– видимому, она очень спешила.

– Марья Авксентьевна! – затараторили обступившие ее товарки. – Тут тебя один мужчина спрашивал!

– Какой еще мужчина? – спросила она, едва отдышавшись.

– Так три раза, считай, с поезда сходил и спрашивал. Не тебя лично, а квартиру ему на Садовом подавай. И чтоб возле Склифосовского. Не ты, что ли?

– Не знаю я никакого мужчины! – разволновалась старушка. – Кто там меня ищет, ничего не знаю. У нас вон банкира какого-то застрелили средь бела дня вечером, а соседки говорят, будто меня искали. А я там сроду почти не живу. У меня это… алиби полное.

Володя прохаживался сзади, слушал, сгорая со стыда. Вон как со стороны это выглядит. Черт знает что такое… Теперь не знаешь, как к ней и подойти. Высмеют. Три раза с поезда сходил! И все с разных… Впредь – наука. Бабы народ наблюдательный. Ведь знал это всегда. И все равно – прокалывался, и не раз. Особенно в личной жизни…

– Да вот же он! – воскликнула одна из них, заметив Володю. – Вон до сих пор ждет, а подойти стесняется.

Делать нечего. Володя приблизился к старушке.

– Вы можете сдать мне квартиру на Садовом, возле Склифа?

Дался ему этот Склиф! – сказал бы посторонний наблюдатель. Положение идиотское, что и говорить. Но делать было нечего.

– Вы ведь Бодунова Марья Авксентьевна?

– Ну я, – ответила Марья Авксентьевна. – Только я раньше прийти никак не могла. У меня сестра заболела. Пока в магазин, в аптеку сбегала. А все знаете как нынче дорого! Вот и пришлось снова на ночь глядя сюда тащиться. А сколько беру, знаете? Все-таки самый центр.

– Договоримся, – кивнул Володя. Он никак не мог прийти в себя после свалившейся удачи. Главное – сама рассказала про убитого Салуцкого, избавив его от расспросов. Теперь поскорее бы отсюда…

И только когда отошли, уже возле стоянки такси, подумал, что лишил старушку заработка. Ведь ей жилец нужен, а не вопросы про случившееся.

– Сами-то на сколько? – спросила она.

– На неделю, – промямлил он.

– Не, милый, зря ждал, я меньше чем на две недели жильцов не беру, – остановилась она.

Ну слава Богу, подумал он, значит, еще найдет себе постояльца.

– Тогда у меня к вам будут вопросы, – сказал он вполголоса.

– Это про что? Насчет налогов, что ли? Я все до копеечки выплатила, мне как пенсионерке льгота вышла.

– Я из прокуратуры, – вздохнул Володя. – И не сердитесь, просто не знал, как вас найти. И не пугайтесь, пожалуйста. Только несколько вопросов о вашем жильце… Может, отойдем, а то народу много. Не бойтесь, я вас в отделение не отведу.

– А чего мне бояться? Я все заплатила – за газ, за электричество. И налоги. Мне чего бояться?

– Правильно, вам совершенно нечего бояться, – подтвердил он. – И я совсем про другое хочу вас спросить.

– Из прокуратуры? – недоверчиво переспросила она.

Володя показал ей удостоверение. Близоруко щурясь, она посмотрела на фотографию.

– Все равно без очков ничего не вижу. Только я в этот день, когда банкира убивали, на даче сидела. У меня свидетели есть. Все как один говорили: не бойсь, Авксентьевна, под присягой покажем!

– Да вас никто не подозревает в убийстве, – не выдержал отчаявшийся Володя. Он даже повысил голос, и на них стали оглядываться.

– Так чего тогда нужно, не пойму, – притихла старушка.

– Ну наконец-то. Вы можете описать жильца, который съехал от вас в тот день?

– Да он мухи не обидит, – махнула она рукой. – Вам и соседи скажут. И мне передавали. Ведет, мол, себя тихо, женщин не водит, шуму от него никакого, одна только вежливость при встрече.

– Замечательно, Мария Авксентьевна! Но как он хоть выглядел?

– А зачем я буду тебе на хорошего человека напраслину возводить? – твердила она свое.

– Конечно, хороший, – прижал руки к груди Фрязин. – Никто и не сомневается. Ищем мы его как свидетеля этого преступления, понимаете? А найти никак не можем. А он, есть основания так думать, все это видел.

– Ну да, – понимающе кивнула старушка. – Я вот скажу вам, какой он, а он после ко мне больше не приедет. Где ж я такого еще найду, как этот? Он раньше времени съезжал, хоть и предупредил заранее. Предупредил, а все равно мне пришлось бы новых жильцов искать. Так он мне за оставшиеся две недели все оплатил! Ну где я такого еще найду?

– А разве вы не берете вперед? – спросил Володя, чувствуя, будто легкое дуновение пошевелило его волосы – признак удачи, на которую он уже перестал надеяться. Жилец съехал раньше. Но ведь и Салуцкий вернулся из командировки в Голландию на десять дней раньше. Он знал это точно. Значит, сидел у этой бабки, напротив банка, вел себя тихо, а сам ждал приезда банкира? Не факт, как говорит Александр Борисович, опять нечто косвенное, но все же, все же…

– Вперед я беру всегда, – поджала она губы. – А тут он еще на три недели попросился.

Верно, верно, Салуцкий дал телефакс, что задержится еще на пару недель. А сам приехал раньше… И все равно – не факт.

– Жилец хороший, сказал, что будет часто наезжать. И договорились: мол, потом заплатит. С деньгами у него было туго. Командированный, чего с него взять-то?

– А он и пропал, – снова соврал Володя. – Ищем как свидетеля, дома жена волнуется, на работе тоже. Приходится искать.

– А разве вам жена про него ничего не рассказала? – сощурилась старуха. – Ей-то лучше знать. Я-то, как и звать его, не помню.

Прокол за проколом, в отчаянии думал Володя. Заврался, теперь выкручивайся. Старушка сечет такие вещи сразу. Ее бы к нам в следственную часть прокуратуры России.

– Она должна прислать его словесный портрет в письменной форме, – сказал Володя. – Но почта, сами знаете, как сейчас работает.

– Да-к… – вздохнула старушка и собралась поведать историю о плохой работе почты с моралью насчет теперешней жизни, но Володя вовремя ее прервал.

– Помогите! – воскликнул он. – Человек пропал! Каждая минута дорога. Может, его похитили, может, лежит где-нибудь израненный.

– А я и не помню, какой он на вид, – вздохнула она. – Много их у меня было. Только и помню, что никого не водил, а заплатил сразу.

– Да хоть какого он роста? – спросил Фрязин.

– Повыше тебя будет, – ответила она, окидывая его взглядом.

– В очках?

– Чего не видела, того не видела. Исхудалый такой. Будто из больницы только что. Хотя и загорелый. Я уж ему с дачи творожку привозила, сметанки. У соседки корова своя. Так до копеечки заплатил, не торговался.

– Чем он хоть занимался, может, знаете? – приуныл Володя.

– А ничем. Все ходил где-то, возвращался когда как. Сама-то не видела, мне соседка моя, сколько я ей ни звонила, всегда докладывала: твой дома сидит. Не слышно и не видно. Вот у ней бы и спросили.

И то… – подумал Фрязин, холодея при мысли, сколько было зря потеряно времени, а полноценный свидетель, много знавшая соседка, сидела дома.

А за это время был точно так же застрелен еще один человек.

В столице каждый день убивают. Но столь профессионально – большая редкость. Войдет в историю криминалистики этот выстрел, произведенный через улицу, поверх машин и пешеходов.

Вот Турецкий уверен: оба убийства совершил один и тот же Вильгельм Телль. Такие стрелки – штучный товар.

– Она живет в квартире напротив? – спросил Фрязин, посмотрев на часы.

– Напротив Райка живет. Туда даже не суйся. Она на меня уже в милицию жаловалась. Этот, про которого все время спрашиваешь, уж на что тихий был, а все равно участкового она на него напустила. Он-то ничо мужик, участковый наш. Пришел, документы поглядел, а уж о чем они после говорили, я знать не знаю.

И снова поджала губы.

– Так… – произнес Володя, боясь поверить такой удаче. Никогда не знаешь, где найдешь, где потеряешь. – Вы ничего не путаете? К нему приходил милиционер и смотрел его документы? Что ж вы сразу не сказали?

– А ты не спрашивал. Ну так не нужна квартира-то? А то я симферопольский уже пропустила. Я бы и на неделю отдала… Ой, заболталась я с тобой, а сейчас ростовский прибудет!

И, махнув рукой, потрусила в сторону перрона, ворча что-то под нос.

Ничего себе, сказал я себе… вспомнил Фрязин присказку Турецкого. Значит, воспроизводим контуры данного случая. Киллер, прежде чем отправиться на мокрое дело, сначала засветился перед участковым милиционером. Показал ему свои документы! Потом, согласно версии Турецкого, замочил еще одного – аж пресс-секретаря вице-премьера… И это прекрасно зная, что его ищут! А он, Фрязин, которого пожалеть некому, как последний идиот трижды мотался на электричке в Подольск, где по требованию высокого начальства притормаживали южные поезда на Москву, чтобы потом эти старушенции на перроне показывали на него пальцем, как на тихо помешанного, сбежавшего из дурдома.

Только спокойно. Отрицательный результат, как и провалившаяся версия, – тоже результат (формула самоуспокоения для неудачников).

Конечно, прежде чем плюнуть и растереть, следует поговорить с милиционером и соседками. Для очистки следовательской совести. И поставить на этом дисциплинированном постояльце жирную точку. Но только завтра.

Сегодня уже нет никаких сил.

Генерала Тягунова Сережа увидел впервые, когда тот приехал к ним в полк с инспекторской проверкой от Генштаба. Полковник Романов, он же «батя» смотрел на своего писаря умоляющими глазами.

«Придумай что-нибудь!» – уговаривала Сережу молодая жена «бати», бывшая официантка столовой Надя, забегавшая к Сереже всякий раз, когда супруг отъезжал в штаб дивизии, что за сорок километров от части. Она прижималась к нему горячим телом, заглядывала в глаза. В полумраке каморки, где обитал Сережа, пахло старыми бумагами. Стены были оклеены вырезками из журналов с томными обнаженными красавицами – репродукции старых мастеров.

Сквозь закрытые окна с плотными шторами доносился хруст снега с полкового плаца, который чистили солдаты первого года службы.

Сережа не спешил с ответом.

– Проверка плановая, – сказал он. – Я о ней узнал раньше, чем был издан приказ. Чего уж так паниковать…

– Он до смерти боится пенсии, – шептала Надя, прижимаясь к нему еще теснее. – А я? Как представлю его… в пижаме. Или домино забивает… Брр. Раньше-то орел был! Как зыркнет, как рявкнет! Нет, я тогда лучше от него уйду.

Это как пить дать, подумал Сережа, чуть отодвигаясь. К зампотылу уйдет. И будет продолжать бегать ко мне.

Вообще спать с женой своего командира – явное нарушение воинской субординации. И потому Горюнов компенсировал подобные нарушения излишней предупредительностью к тем офицерам, которых украшал рогами. Перед «батей» после каждого акта прелюбодеяния с его молодой супругой Сережа тянулся навытяжку, ел глазами (впрочем, весьма нахальными), отчего полковнику Романову становилось не по себе. И приходилось указывать подчиненному на чрезмерность чиноподчинения.

– Отменить ничего я не могу, – сказал он Наде. – Комиссия уже вылетела. Завернуть их обратно на Чкаловский – выше моих сил. Но я даже не хочу стараться! Пусть прилетают. Вопрос в другом – как их встретить? Вопрос вопросов – нужен ли мне твой муж в его нынешнем качестве? Ну отправят на пенсию, пришлют другого. Будет лучше? Словом, пока самолет летит, а это несколько часов с пересадками, надо переговорить с личным составом. Бывают ситуации, когда новая метла хуже облезлого старого веника. К тому же новая метла иногда начинает мести в ненужную сторону. И пока ей укажешь верное направление…

– Какой ты умный! – ластилась к нему полковничиха.

– Разбаловал я вас, – вздохнул Сережа, закуривая в постели.

– Это как же? – заглянула она ему в глаза, приподнявшись на локотке.

– А вы пользуетесь… Раньше меня все любили без холодильников и лобовых стекол. А теперь – сплошной бартер. Дашь на дашь. И еще таксу установили. Сделаешь мужу звездочку – две ночи. За квартиру в новом доме – хоть месяц… А другого оценить не можете – где офицерам дома строят, кроме как у нас? Или зарплату вовремя выдают? А все благодаря мне, моим связям.

– Благодетель ты наш, – в тон ему подпевала Надя. – Неужто не понимаем? Мужики – придурки, зато мы, бабы, стараемся, как можем отрабатываем. Ты здесь, Сереженька, как в малиннике! Гарем целый. А все недоволен.

– Чем тут будешь довольным, если мужья ваши того и гляди пристрелят. А чем им плохо? Кормежка в офицерской столовой – как в Кремле при развитом застое. Звания и награды – так и сыплются. Сами, чтобы переспать с женой друга, просят поставить его в суточный наряд. И еще в претензии. А знаешь, чего мне стоит добиться нынешнего благополучия?

– Откуда? – вздохнула она. – Все только удивляются.

– Настоящий хозяин тот, кто владеет исчерпывающей информацией и связями, – не без самодовольства сказал Сережа. – На мне все здесь замкнуто, понимаешь?

– Где нам… – снова вздохнула она и стала собираться.

Он посмотрел на часы. Скоро вернется «батя» из штаба дивизии.

Просил, поди, чтоб заступились перед комиссией. Стелил соломку, не зная точно, где споткнется и упадет. А надо, чтобы не упал вовсе.

В этом все дело…

Самолет с комиссией прилетел только вечером. Пока летели, пока их везли на вездеходах через снежные завалы по лесным дорогам, Сережа успел договориться кое с кем из офицеров о поддержке «бати». Пришлось кое-что пообещать.

Гостей уложили баиньки, постелив в лучших номерах здешней гостиницы, срочно отремонтированных к их приезду.

А утром, солнечным морозным утром, когда снег искрится, а темно-зеленая тайга буквально притягивает углубиться в ее заросли, членам комиссии предложили: пока, мол, расчищают дороги до огневого городка и танкодрома, не желаете ли поохотиться? На тех же кабанчиков, из коих после получается преаппетитный шашлычок.

Поскольку это предложение поступило еще до завтрака, то члены комиссии воспротивились не очень убедительно. Тем более что все уже было готово. Егеря были уже на месте, стояли на номерах, розвальни с лошадьми, единственный вид транспорта при здешних заносах, – под окнами, а ружья, которые приберегались для подобных мероприятий, уже были очищены от смазки.

Генерал Тягунов сурово посмотрел на полковника Романова. Он был наслышан про здешнюю охоту, про шашлыки из кабанятины и настойки на здешних травах и оленьих пантах. Коллеги, прилетавшие сюда ранее, только хвалили здешнее гостеприимство, умалчивая о боевой и политической подготовке.

Генерал видел, что прочие члены комиссии уже готовы идти на охоту. Полковник смотрит заискивающе, не желает, поди, на пенсию.

Страшно идти, по сегодняшним временам, на заслуженный отдых. Как будто проваливаешься в яму, из которой уже не выбраться. Все, кто прежде тянулся перед тобой, тебя уже не замечают. А то и норовят лягнуть при случае…

Черт с ним, пусть старается, пусть выслуживается. Посмотрим, как у него это получится. Но боевую и политическую проверим потом на все сто! И уж тогда – держись, если что не так!

На охоте всем распоряжался молодой парень в офицерском белом полушубке, ладно сидящем на его подтянутой фигуре. При нем рация, по которой он покрикивал на егерей и оцепление.

Все беспрекословно ему подчиняются, включая полковника Романова.

Члены комиссии с недоумением переглядывались: кто такой? Но, надо признать, мероприятие организовано безупречно. Все было предусмотрено, включая термосы с черным кофе и аппетитные бутерброды с салями, невесть как попавшей в здешнюю провинцию. В министерском буфете не видели ничего подобного.

Кабан выкатился, проваливаясь в глубоком снегу, прямо на номер, где стоял генерал Тягунов. Собаки заливались от злости. Прервав размышления, генерал вскинул карабин.

– Номер четвертый! – кричал по рации молодой, срывающийся голос. – На тебя бежит кабан! Уснул, что ли?

– Да погоди! – вскипел от негодования, смешанного с охотничьим азартом, генерал Тягунов. – Подпущу поближе…

Сережа Горюнов опустил бинокль и усмехнулся. Вот мы и на равных, мой генерал! Раз уж проглотил мое хамство, куда теперь денешься.

Проглотишь и все другое…

Генерал выстрелил. Перекрестие прицела дернулось вверх и в сторону, исчез из поля зрения черный загривок кабана, зарывшегося в снег после удара пули. Во вскинутые прицелы и бинокли видны были брызги крови на снегу. Ай да генерал!

И уже бегут к мертвому кабану со всех номеров подчиненные. Спешат отметиться. Им уже не до лая собак, продолжающих гон.

А сам генерал смотрит не насмотрится на поверженного красавца. Давно он не переживал подобного волнения в крови. Вот что делают охотничьи забавы с сильным мужиком, вот что делают пробудившиеся первородные инстинкты!

Будто вернулась к нему острота ощущений забытой уже молодости.

– Прекрасный выстрел! – возбужденно говорят сбежавшиеся члены комиссии. – Поздравляем, Геннадий Матвеевич!

Но самого генерала сейчас больше интересует, что скажет этот молодчик в белом полушубке, перепоясанном офицерским ремнем.

– Куда? – кричит он на членов комиссии. – Куда, мать вашу так! Почему покинули номера? Вон другие кабаны и олени! На вас гонят! А ну на место!

Только сейчас все замечают – гон идет вовсю. И молча, беспрекословно, возвращаются на свои места. И трещат новые выстрелы, прерывая лай собак.

Тягунов с интересом посмотрел на этого молодца. Вон как покрикивает на старших офицеров. Кто он – штатский, простой егерь?

Но так ничего и не спросил о нем генерал. Он был признателен ему за то упоение, которое только что испытал. Хотя самое «упоительное» было впереди.

Потом была сауна с переходом в русскую баню с веничками и обжигающим паром. И опять этот молодчик оказался на высоте.

Уж как он хлестал распаренные телеса московских начальничков! Будто отыгрывался на них за всех подчиненных, кои когда-либо мечтали вот так «утюжить» своих отцов-командиров.

А те только блаженно охали и требовали наддать еще и еще, как женщина, которой повезло с любовником.

И опять вопрос: кто он такой? В бане – все принцы. Ни тебе погон, ни тебе документов. Все в форме Адама.

А интерес к личности молодчика нарастает…

После баньки, известное дело, пожалте к столу. Чем Бог послал. А на сегодня Бог послал много чего, все больше скоромного, что только в московских ресторанах и увидишь. А главное – разносили эту снедь пригожие молодки крутого замеса в соблазнительных халатиках, потяни за поясок – сами распахнутся.

И опять помалкивает строгий председатель комиссии, хотя понимает, к чему все идет. Сам распорядитель, как и все присутствующие, сидит распаренный, завернутый в простыню, угощает… А на столе-то, на столе! Куда там московским ресторациям! Дымящаяся кабанятина, недавно еще бегавшая и сейчас издающая такие ароматы. А уж здешние грибочки плюс мочености-солености-копчености… И все несут румяные молодки, коим уже запросто можно, после третьей-четвертой рюмашки, положить руку пониже талии.

Ну чего душе угодно – все есть!

Потом оказывается все, да не совсем. Ибо наш распорядитель уже достает откуда-то гитару, и проснувшийся захмелевший было старенький «батя» просит:

– Давай, Сережа, мою любимую! Знаете, как он поет? Ко мне в полк прибыл прямо из консерватории этой, а после прямо из аэропорта, когда дембель пришел, ко мне снова прибежал – не могу, говорит, жить без полка!

Гости переглянулись. Да уж настолько все набрались да расчувствовались, что больше вопросов по поводу статуса тамады ни у кого не возникало. Больше того, как запел он своим проникающим до самых печенок голосом: «Ой, мороз, мороз…» – многие прослезились, стали подпевать, а когда спел, полезли к нему целоваться-обниматься. Ну уважил так уважил!

Даже сам генерал Тягунов не удержался и выпил с Сережей на брудершафт. И другие члены высокой комиссии решили не отставать от начальства. Все потянулись к нему, расплескивая из своих рюмашек.

А Тягунов, которому Сережа уже как родной стал, начал показывать ему свои семейные фотографии, которые достал из бумажника.

Вот это его сын, только что закончил училище, лучший курсант. А это его молодая жена, только что поженились, на сочинском пляже, куда ездили отдыхать. Генерал жалуется:

– Ведь все дороги открыты! Нет, не хочет служить при мне, ни в какую. Желает, как его дед, армейскую лямку тянуть. Романтику ему подавай. И невестка эта… Фотомодель. Капризная, своенравная и тоже строптивая, не приведи Бог.

– А давай их ко мне! – говорит пьяненький «батя», обняв генерала за плечи. – Тут этой романтики, не говоря уж об экологии, – хоть жопой ешь! Как, Сережа, сделаем?

И опять переглядываются гости. Всесильный он, что ли, этот Сережа?

А он тем временем разглядывает невестку генерала на фото. В одном купальнике, стройная, улыбающаяся.

Едва оторвался, так засмотрелся.

– А… Да можно. Сделаем. В лучшем виде их примем…

Все рассыпалось на глазах. Когда мне принесли акты баллистических экспертиз, я готов был провалиться сквозь пол на глазах Славы Грязнова. Ничего похожего. То есть там и там винтовка Драгунова. И схожий почерк убийства. Но сами винтовки, из которых произведены выстрелы, – разные.

Это что же – ждать, пока снова кого-то убьют подобным образом, чтобы выявить некую закономерность? Нужно впрягаться в трудоемкую работу. Оба потерпевших были знакомы с Сергеем Горюновым. Весьма интересная деталь, но туманная. Следует прояснить ее, выяснить: отчего такое совпадение?

А тут еще прибежал Фрязин с последними новостями с перрона Курского вокзала. Оказывается, подозреваемый, то есть жилец Марии Авксентьевны, за день до убийства Салуцкого мирно беседовал с участковым милиционером и даже предъявил ему свои документы.

Хоть стой, хоть падай… Во-первых, Александр Борисович, спросим себя, любимого, отчего мы с маниакальной последовательностью, переходящей в шизофреническое упорство, числим этого дяденьку в подозреваемых? Чем он перед нами провинился? Что у нас есть на него, кроме пресловутой, хотя и знаменитой, интуиции?

Я старался не смотреть в глаза Славе. А он мне как мог сочувствовал.

– Может, допросить Горюнова? – спросил Слава. – У него вид, как будто он следующий. И не знает, где спрятаться.

– От него не спрячешься, – угрюмо сказал я. – В толпе, среди оравы телохранителей киллер его увидит и пристрелит с колокольни Ивана Великого. Неужели непонятно?

Грязнов пытливо посмотрел на меня.

– Означает ли сие, что всех предполагаемых потерпевших следует передать под опеку президента? – усмехнулся Грязнов.

– Это означает лишь то, что следует по-быстрому переговорить с Костей Меркуловым, – пожал я плечами. – Подумать, в каком направлении вести следствие. Пусть болит голова у нашего руководства.

– Так что мне делать? – спросил бедный Володя, не вовремя высунувшийся со своими новостями насчет участкового. – Продолжать поиски свидетелей? Сделать фоторобот этого подозреваемого, жильца то есть?

– Именно так, – сказал я.

– Мы не можем сидеть сложа руки и ждать, пока начальство решит, в каком направлении продолжать следствие, как жить нам дальше, – назидательно произнес Слава.

– Зачем ждать? – Я открыл сейф. Там как раз такого случая дожидалась нераспечатанная бутылка коньяка.

Слава, ясное дело, оживился. Володя, напротив, затуманился, как красная девица.

– Ты же не пьешь? – спросил его Слава. – Тем более на работе. Так что не жди, не стой в ожидании, пока твой начальник надерется, чтобы составить на него компромат. Иди и составляй фоторобот этого жильца по показаниям свидетелей. А когда протрезвеем, покажешь, что у тебя получилось.

Володя посмотрел на меня, индифферентного, и вышел.

Мы молча разлили по стаканам и выпили. Потом замерли в блаженном ожидании, пока тепло растечется по жилам.

– Может, пощупать Горюнова? – спросил Слава. – Должны быть у него какие-то подозрения насчет убийцы. Малый явно перетрухал, хоть и помощник замминистра обороны. Убили парочку его приятелей. Общественность замерла в ожидании – кто следующий? И при всем этом все смотрят на него. Следующий – именно он. В таких условиях люди соображают куда шустрее, чем обычно.

– Более трех минут я его не выношу, – сказал я.

– Стареем! – объяснил Слава и снова налил в стаканы. – Становимся нетерпимы к потенциальным жертвам.

– Да кому он нужен… – отмахнулся я.

– Плохо дело, – покачал головой Грязнов. – Раздражаемся. Озлобляемся. А я бы, кстати, не спешил отметать эту версию. Ой, не спешил бы.

– Что-то непонятное, – вздохнул я. – Стреляет как профессионал высшей пробы, а ведет себя непредсказуемо, как новичок. Если верна эта версия.

– И это означает… – поднял Слава указательный палец. – Что?

Мы переглянулись.

– Что его специально не готовили, – сказал я. – Просто очень хороший стрелок. И только.

– Значит, инструктировать его было некому, – добавил Слава.

– Одинокий волк? – спросил я.

Мы уже не отрываясь смотрели друг на друга.

– Черт его знает! Словом, не киллер в прямом смысле этого слова. Тот бы себя так не повел, – заключил Слава. – Ну, еще по одной?

– Потолкуй с Горюновым, – сказал я, после того как мы выпили. – Что-то там не так. Прибежал ко мне искать защиты, представляешь? Хотя его шеф мог бы выделить ему в охрану целый батальон спецназа.

– Есть чем гордиться, – хмыкнул Слава. – Значит, до сих пор производим впечатление, пусть даже обманчивое.

В это время зазвонил телефон. Я мельком взглянул на себя в зеркало, машинально поправил то, что называю прической, как если бы абонент мог меня увидеть, и только после этого снял трубку. Не дай Бог, Костя Меркулов! Как всегда не вовремя…

Но это был не он. Это был давешний портье из гостиницы «Мир» по фамилии Бычков.

– Я кое-что вспомнил, – сказал он. – Может, это и пустяк… Но вы сами сказали, чтобы я вспомнил все, что покажется странным.

– Ну-ну, – сказал я, подмигнув Славе. Мол, еще один чайник на проводе.

– Знаете, все спешили, метались, переговаривались, когда это произошло. А один человек… кстати, я его больше не видел, вел себя не как все.

– А в чем это выражалось? – поинтересовался я. – Может, он был просто пьян?

– Пьяных я вижу сразу, – сказал Бычков. – Этот… как вам сказать… тоже шел на выход, чтобы посмотреть вместе со всеми… Но как будто это мало его интересовало. Шел не спеша, поглядывая на себя в зеркало. Как, мол, выглядит. Все спешили, обгоняли его или, наоборот, спешили назад в гостиницу. Оживленно друг другу рассказывали. Хватались за головы…

– Понятно, – сказал я. – Потом вы его видели? На другой день, к примеру.

– К сожалению, не запомнил. Не до того было, понимаете. Вы будете смеяться, мол, начитался детективов. Но даже тогда, в этой суматохе и толчее, он показался…

– Не как все, – подсказал я.

– Именно так. Вы же сами просили рассказать, если вспомню что-нибудь необычное.

– Так-так. И какой же он был? Что необычного?

– Пожалуй, он выделялся ростом. Был высок, хотел я сказать.

– Как здоровье швейцара, кстати говоря? – спросил я, переглянувшись со Славой.

– Швейцара? – переспросил Бычков.

– Ну да, вы говорили, что у него температура.

– Завтра обещал выйти. Вы думаете, он что-нибудь знает?

– Ничего я не думаю, – зевнул я прямо в трубку. – Вы говорили, что человек болен. Вот я и хотел узнать, как его самочувствие. И спасибо за звонок.

– Кажется, я только зря отнял у вас время, – произнес он извиняющимся тоном.

– Отнюдь, – сказал я. – Наоборот, ваши сведения очень важны, сейчас я подошлю в гостиницу своего помощника, он запишет ваши показания.

– Он обратил на него внимание, поскольку клиент был высокого роста? – спросил Слава, едва я положил трубку.

– Вроде того… Старичок, тебе не кажется, что слишком много в этой истории косвенного, случайного, необязательного, а? Как никогда.

– Высокий рост, – продолжал он. – Хоть это совпадает. Плюс непрофессиональное поведение при высокопрофессиональной стрельбе.

Я вызвал к себе в кабинет следователя Могилинца, члена моей бригады, и попросил его съездить в гостиницу допросить Бычкова.

– Что-то Костя давно не звонил, – сказал я. – Сидишь тут, как на чемоданах, тебя уже, возможно, отстранили, а ты еще о чем-то размышляешь…

– Позвони ему сам, – сказал Слава. – Стесняешься, что ли? И все как есть скажи. Или мы работаем, или отдыхаем! Пусть скажет.

– Сам, поди, ждет, что и как, – сказал я. – Значит, что мы имеем? Рост – высокий, меткость – еще выше. Может, это олимпийский чемпион по стрельбе, которого позабыли-позабросили, а он в отместку подался в криминальные структуры?

– Вот ты бы туда подался, будучи олимпийским чемпионом? – спросил Слава.

– Разве что от скуки, – пожал я плечами. – Но ты мне не ответил.

– А что тут отвечать? – развел он руками. – Сам сказал, хотя тебя еще не отстранили, – непрофессиональное поведение при профессиональной стрельбе. Или это мои слова? А структуры бы это не допустили.

– Есть еще вариант, – сказал я. – Использовали и ликвидировали. Потом ликвидировали того, кто ликвидировал. Черт знает что…

– Это они сделали бы сразу после убийства Салуцкого, – серьезно и трезво сказал Слава. – Помнишь, я о деле Звонарева рассказывал?

– А может, им понравилось, – настаивал я. – Здорово у него с банкиром вышло. Решили еще попробовать. Стрелок-то какой!

– Все понял, – сказал Слава, придвигая к себе лист бумаги. – Значит, надо выяснить в Федерации стрелкового спорта, кто бы это мог быть. Что еще?

– Не забудь про рост, – подсказал я. – И узнай по моргам, не попадался ли им мужчина высокого роста, убитый в последний день-два. Тут могут по-всякому, но наверняка – пырнуть, удавить, отравить.

– Тоже не просто, – вздохнул Слава. – Любой киллер, когда берется за столь ответственное дело, подозревает, что от него захотят избавиться. И потому всегда начеку. Но если что-то подходящее есть – молодой, высокий, сухой, загорелый… так? Сравним с фотороботом, если он получится.

– Здорово начинаешь соображать, – сказал я. – Ну а еще какие-нибудь светлые мысли приходят в твою голову?

– Мои сосуды расширились настолько, – сказал Слава, – что я уже перестаю понимать, зачем нам все это надо. Пусть «старший брат» возьмет это на себя.

– Они висяков не любят, – сказал я.

– А кто их любит? – заскучал Слава. – Только желтая пресса.

– Может, сами позвоним Косте? – спросил я. – Так, мол, и так. Сидим, как мокрые вороны под дождем критики средств массовой информации, и обтекаем.

– Мне, кстати, уже звонили из известных тебе газет, – сказал Слава. – Такие радостные. Как же, еще одно заказное убийство, которое нашим славным органам не по зубам.

– Пошли они… – сказал я.

– Они-то пойдут. И просить не придется. А нам что дальше делать? – снова занудил Слава.

– Так звонить или не звонить? – снова спросил я.

– Сначала пожуй что-нибудь, – ответил Слава. – Он запах через трубку распознает. И почти всегда угадывает.

– У меня не угадает, – сказал я, набирая номер.

Костя был на месте. Сразу снял трубку, будто ждал моего звонка.

– Чего-нибудь нашли? – спросил он вместо приветствия.

– Кого-нибудь еще замочили? – ответил я вопросом на вопрос. И почти явственно увидел, как он сморщился. Не от запаха, нет, который, согласно уверениям Грязнова, передается по проводам.

– Еще нет, – сказал он. – Но что-то в воздухе накапливается. Многие звонят, интересуются, как идет следствие. А вы, значит, тем временем бражничаете…

– Кто звонит? – спросил я. – Банкиры? Финансовые воротилы?

– И те и другие. Включая пресс-атташе. Тебе фамилии нужны?

– Значит, рыльце у них в пуху… – сказал я. – А мы вот тут с известным тебе сыщиком Грязновым поправляем здоровье и недоумеваем, почему нас до сих пор еще не отстранили за профнепригодность.

– Это за нами не заржавеет! – в тон мне ответил Костя. – Фоторобот готов? Насчет баллистической экспертизы я уже слышал. А фоторобот?

Откуда он взял, что мы его готовим? Ведь слова не сказал на этот счет. Мы переглянулись с Грязновым. Он округлил глаза. Что означало: сам впервые об этом слышит, хотя вряд ли он знал, о чем речь.

– Все будет в порядке. Только вот знать бы точно – убийца ли жилец одной старушки или ко всему этому отношения не имеет.

– Займись этим сам, – жестко сказал Костя. – Эта история на контроле у генерального. Ты понял?

Мы поняли. Иначе и быть не могло. Все встали на уши. Косте нужны не формальности, мол, стараемся, фоторобот готовим. Последнее убийство получило слишком скандальную огласку. Пресс-секретаря вице-премьера подстрелили прямо на территории «Белого дома». Это что ж дальше будет? – закатывали глаза популярные телеведущие.

А мы тут бражничаем.

– Намек понял, – сказал я Косте.

Слава глядел на меня.

– Поехали! – сказал я ему, положив трубку. – Нас бросили прямо в водоворот событий, не нами развязанных, теперь будут спорить: выплывем или нет.

Он смиренно кивнул, чувствуя себя виноватым.

– Поехали, – согласился он, с трудом поднявшись из-за стола. – Только куда?

– Пока не знаю. Там сообразим…

Только в дороге я сообразил, куда собрался ехать. К тому самому участковому, про которого рассказывала Фрязину старушка. Уж у него-то глаз наметанный. Уж он-то, наверное, сразу почуял недоброе.

У кого как, а у меня образ советского участкового целиком навеян советскими фильмами про нашу доблестную милицию.

Каково же было мое удивление, когда я встретил Володю Фрязина у порога служебной квартиры, где обитал искомый объект, совершенно грустного и потерянного.

Он ничуть не удивился, заметив нас, и приложил палец к губам.

Мы прислушались. Даже шумовой фон, присущий центру нашей столицы, не мог заглушить храп, доносящийся из-за двери.

– Отдыхает человек, – сочувственно сказал Слава. – Вон как славно храпит. Можно сказать, душу выкладывает после трудового дня и двух, не меньше, стаканов «Брынцаловки».

У Славы глаз наметанный, слух обостренный, нюх стопроцентный, как и положено опытной ищейке, поэтому я не стал перечить.

– И давно тут стоишь? – спросил я Фрязина.

– Да вот как от вас уехал, с тех пор и стою, – ответил он, деликатно отводя нос в сторону от начальственных запахов.

А я, в свою очередь, подумал, что как раз хорошо, что мы с храпящим окажемся примерно в одной кондиции. Легче будет понять друг друга, что пойдет на пользу делу. И в то же время слегка позавидовал Володе как единственному трезвому участнику переговоров трех выпивших сыскарей, пытающихся составить фоторобот неизвестно кого, поскольку до сих пор нет ни малейшего свидетельства причастности этого «высокого, сухого и загорелого» к убийству двух лиц.

– Долго мы тут будем стоять? – спросил Слава, слегка качнувшись.

Вопрос был резонным. Мне тоже надоело смотреть, как Володя нажимает и нажимает на кнопку звонка.

Я пнул ногой дверь. Она туго, но поддалась. Переглянувшись, мы нажали на нее. Наконец в образовавшемся просвете я увидел лежащего сотрудника милиции, издающего уже не храп, а многоэтажные выражения.

В коридоре стояла молодая истощенная женщина с ребенком на руках, которая безучастно смотрела, как мы пытаемся вломиться в ее квартиру, в то время как ее супруг самоотверженно пытается перекрыть нам путь своим телом.

Я не буду приводить подробности, как и какими средствами мы приводили в чувство бессмертную душу участкового, дабы потенциальный наш противник не узнал нашу методику и не воспользовался ею.

Когда участковый Антипенко Николай Иванович окончательно пришел в себя, то оказался молодым, светловолосым старшим лейтенантом в наилегчайшей весовой категории (что и позволило нам открыть дверь, несмотря на его пассивное сопротивление).

Он начал было выступать по поводу неприкосновенности жилплощади, а потом, махнув рукой, отправил жену Люсю за пивом.

Все это время Слава, переживая, сочувственно следил за перипетиями его возвращения в нормальное состояние, а потом задал наводящий вопрос:

– Коля, ты был в квартире Бодуновой, дом возле Склифа, когда тебе пожаловались на снимавшего там квартиру жильца?

– Был, – сокрушенно мотнул головой Коля Антипенко, пытаясь накормить ребенка из ложечки какой-то молочной кашей. – Был и строго указал.

– Документы его смотрел? – спросил я.

– Смотрел. Ничего особенного. Настоящие. А что?

– Фамилия! – одновременно воскликнули мы со Славой. – Фамилию ты зафиксировал? А как он выглядит, не помнишь?

– Ну, – смутно произнес он, как бы припоминая. – Где-то записал…

И даже сделал телодвижение в сторону стола, заваленного детскими ползунками, тарелками и какими-то мятыми бумажками. В это время дите заплакало, и это отвлекло его внимание.

Мы со Славой переглянулись. Потом посмотрели на несчастного Володю. Почему-то ему казалось, будто он виноват в том, что происходит. Неплохое, кстати говоря, качество. Способствует воспитанию чувства ответственности в подрастающем поколении, спешащем нам на смену.

Поэтому Слава встал, взял ребенка на руки, и тот замолк, приоткрыв ротик и глядя на новоявленную няню.

– Не отвлекайся, – строго сказал Слава участковому Антипенко, обомлевшему от такого посягательства уже не на служебную квартиру, а на собственного сынишку.

Между тем ребенок мирно ел кашу из ложечки, которую умело наполнял Слава Грязнов. Наш участковый сморщил лоб, как бы припоминая, для чего мы все к нему явились. А припомнив, вдруг засуетился, побежал на кухню, стал там хлопать дверцей холодильника.

Мы снова переглянулись. Зря на него рассчитывали. Следовало его подробно допросить по всем правилам, когда протрезвеет.

Но пока мы молча приходили к единому на этот счет мнению, старший лейтенант Антипенко, взявший в свои руки инициативу, появился в дверях комнаты с радостным ожиданием во взоре.

В одной руке он держал недопитую бутылку, а в другой – мятую бумажку.

– Вот! – сказал он, показывая издали свои каракули. – Прохоров Иван Владимирович! Шестьдесят восьмого года рождения. Прописан в Барнауле. А как выглядит – убей Бог, не помню.

Полевой командир Руслан Садуев сидел на подушках, почти не мигая – привык! – под светом телекамер. Щурился только тогда, когда не без интереса останавливал свой взгляд на юной журналисточке из некогда комсомольского издания.

Та, в свою очередь, восторженно смотрела на героя освободительного движения, только что завершившего свою вылазку за священные границы свободолюбивой Ичкерии и вернувшегося с богатой добычей и многочисленными заложниками, захваченными по дороге домой. Он захватил их, когда федеральные вертолеты стали особенно свирепствовать, кружась над колонной автобусов, набитой бойцами в черных повязках, а также женщинами и детьми.

– Русские бомбы разрывают наших женщин и детей на куски! – говорил Руслан, рисуясь на фоне огромного, богатого ковра с затейливым орнаментом. – Почему мы не можем ответить тем же? Пусть узнают, каково это видеть отцам и братьям! Пусть поймут, что движет нами в нашей справедливой борьбе за независимость и наше достоинство!

– Аллах акбар! – провозгласили телохранители и домочадцы Руслана, присутствующие при этом. И телекамеры послушно повернулись в их сторону, а глаза юной журналистки увлажнились.

– Скажите, Руслан Хамидиевич, наверное, вам не просто было на это решиться? – спросила она, протягивая микрофон ему под самый нос. – Наверное, вам хочется вернуться к мирному труду, растить хлеб, нянчить детей, строить дома и видеть процветающей свою гордую страну?

– Очень хочется, – ответил полевой командир Садуев, пряча улыбку в бороду, и его телохранители отчего-то дружно засмеялись.

– Но все-таки это женщины и дети, – робко сказала другая журналистка, лет сорока. – Неужели у вас не дрогнула бы рука…

– А у ваших летчиков рука дрожит, когда он бросает бомбы на мирные чеченские села и города? – разгневался Садуев, приподнявшись с места и взявшись правой рукой за инкрустированную рукоять кинжала. – Когда они бросали бомбы на наши дома, они разве не знали, что там есть дети? Кто звал вас сюда, русских, когда вы начали свою интервенцию в нашу страну?

Потом он успокоился, снова опустился на подушки, подмигнув журналисточке.

– Впрочем, сегодня вы мои гости. Я вас сам пригласил, и надеюсь, что мое гостеприимство, – он прижал руку к сердцу, продолжая смотреть на журналисточку исподлобья, – не показалось вам неприятным.

Она в ответ прикрыла глаза, чуть улыбнувшись.

– Как вам все-таки удалось, Руслан Хамидиевич, так легко проникнуть на территорию России? – подобострастно спросил журналист очень независимой телекомпании.

– Деньги, дорогой, все решают деньги! – заулыбался полевой командир, разводя руками: мол, еще спрашиваешь…

– Но неужели все можно – за деньги? – ужаснулась журналисточка. – Неужели наши российские солдаты и офицеры, наша армия, сохраняющая традиции, могут вот так, свободно, все сделать за деньги?

– Ай, слушай, ты как маленькая! – сокрушенно покачал головой герой дня. – Офицерам не платят, солдат не кормят… Как еще, скажи мне, Россия собиралась воевать с Америкой, а? Дашь ему – на, возьми, дорогой, купи себе немного продуктов, – а он еще спросит: вам, дяденька, не нужны гранатометы? Задешево бы отдал парочку… Или назад уже едем, бензин, смотрю, кончается. Где его взять? А на ближайшем блокпосту! Там у них всегда припасено, – он снова подмигнул. – Не в первый раз замужем, как говорит хорошая русская поговорка. С задания возвращаемся – где запчасти взять, где патроны? На блокпосту! Там уже ждут, готовь только баксы!

Он потер пальцем о палец, сладострастно улыбаясь. А потом, не торопясь, вытащил толстую пачку зеленоватых банкнот из-за пазухи. И выразительно посмотрел при этом на журналисточку, изменившуюся в лице.

– Никогда не видела, да? Я тебе еще не то покажу. А сейчас, извините, сделаем маленький перерыв.

– А на сколько? – спросил кто-то из операторов.

– На сколько… Я поссать хочу! Пока штаны расстегну, пока отолью, – он загибал пальцы. – Руки после помыть надо? Минут пять, да?

– Что? Что он сказал? – спрашивали иностранные корреспонденты. – Что есть поссать?

В основном спрашивали юную журналисточку из бойкого молодежного издания, растерянно глядящую сейчас на своего кумира.

Руслан что-то сказал по-своему телохранителям, те кивнули, встали у дверей, через которые он вышел на улицу в сопровождении трех человек. Они окружили его, когда он остановился в раздумье возле забора.

– Далеко идти, да? – спросил он, указывая на стоявшую в отдалении будку. – И не освещено, да?

– Русские где стоят, там и оправляются, – поддакнул кто-то из подчиненных.

– Мы не можем до них опускаться, – строго сказал Садуев. – Они почему войну проигрывают? Потому что малокультурные. Но, учитывая сложившуюся обстановку, что гости, среди которых немало женщин, нас ждут, можно последовать примеру солдат побежденной армии.

И с этими словами расстегнул ширинку, повернувшись спиной к забору.

Струя зашипела в пыли. Руслан стоял, расставив ноги, наклонив бычью шею. Его спутники сосредоточенно молчали, думая каждый о своем или поглядывая на темнеющее небо.

Пуля вошла в склоненную шею, почти под затылок, отчего Руслан, как от толчка, дернулся вперед, потом стал медленно и молча оседать. Струя продолжала шипеть под его ногами.

Телохранители не сразу поняли, что произошло. Ведь только что стоял. Не сказал ни слова. И вот присел на корточки, потом ткнулся лицом в собственную мочу.

Через несколько секунд они что-то закричали по-своему, подхватили мертвого командира, втащили его в помещение и положили на ковер.

Все увидели его измазанное грязью и кровью лицо. Женщины запричитали, стали вспыхивать блицы. Рассвирепевшие охранники набросились на корреспондентов, стали избивать их, ломать аппаратуру, потом объявили всех своими заложниками, а также агентами ФСБ.

Только журналисточку, по-детски заплакавшую при виде трупа героя будущего репортажа, не тронули, возможно, за ее слезы.

Так или примерно так рассказала мне эту историю другая журналистка, та, что постарше, и еще один иностранный корреспондент, когда их удалось обменять на пленных боевиков и они вернулись в Москву. Эту встречу мне устроил у себя в кабинете Костя Меркулов, попросив новую секретаршу Зиночку (которую я еще не видел, а он до сих пор не похвастался) принести нам всем чаю.

– Судя по вашему рассказу, Вера Петровна, он был убит, когда стоял спиной к забору, – уточнил я.

– Именно так, Александр Борисович, – кивнула она. – Не подумайте, что мне доставило удовольствие за ним подглядывать. Просто мне было видно из той части окна, которая не была зашторена. И хотя было достаточно темно и я сразу отвернулась, все-таки успела это заметить.

– Значит, спиной к вам. К дому, – сказал Слава Грязнов. – А что, простите, за домом? Откуда был произведен выстрел? Как вы думаете?

Слава был сегодня при галстуке и тщательно выбрит, зная, куда направляется и кто там будет. И разговаривал с дамой предельно деликатно, даже конфузился, когда речь заходила о естественном отправлении славного сына гордого народа.

Через четверть часа в Мраморном зале прокуратуры состоялась короткая пресс-конференция.

– Простите! – сказал иностранный журналист, откуда-то из Юго-Восточной Азии. – Ведь официально для ваших властей этот чеченец есть бандит, на которого заведено уголовное дело с многочисленными обвинениями в убийствах и захвате заложников. Разве он не объявлен вне закона? Разве его не следовало убить?

– Он – российский гражданин! – торжественно изрек Слава. Почему-то с иностранцами он разговаривал только так, с пафосом. Наверное, считал это верным дипломатическим тоном. – И пусть он совершил преступление! – При этих словах его глаза засверкали. – Тот, кто его убил, – тоже преступник, хотя и спас своим выстрелом очень многих невинных.

– Кроме тех, кого настигнет кровавая месть, – добавил я. – А им несть числа. Понятно, что мы должны как можно скорее все выяснить и во всем разобраться.

– И вы собираетесь в этом разобраться, сидя здесь, в Москве? – язвительно спросила Вера Петровна. – Или поедете туда, в его родное село, чтобы разобраться?

Мы переглянулись. Говорить или не говорить? Хотя какой уж тут секрет…

– Дело в почерке, – сказал я, положив вовремя руку на плечо Грязнова, готового вновь пуститься в красноречие. – Точно так, как это описывалось в газетах, были убиты банкир и пресс-секретарь нашего вице-премьера…

– А вы, кстати, знаете, что этого вице-премьера уже сняли? – спросила Вера Петровна.

– И вы полагаете, будто здесь есть какая-то связь? – спросил я в свою очередь и снова посмотрел на Грязнова. Тот в ответ пожал плечами. Мол, ничего не знаю, впервые слышу. – Отдаю должное вашей осведомленности, – я склонил голову перед Верой Петровной. – Хорошо бы узнать – за что?

– Да-да! – что-то не понял ее коллега, чью фамилию я никак не мог вспомнить. – Он снят. Уже есть указ, опубликовано будет завтра.

Я опять взглянул на Славу. Тот оскорбленно молчал. Иностранцы знают, а он нет…

– Не будем отвлекаться, – сказал я.

Иностранец оживленно закивал.

– Да-да! Делу – время, потехе – час! – с удовольствием произнес он русскую поговорку.

– Так откуда, по-вашему, стреляли? – снова спросил я. – Что там? Лес, горы, соседние дома, высокие здания? Что?

Подумав, Вера Петровна ответила:

– Домов там, кажется, нет. А горы… Ну не горы в полном смысле, а так только – сопка, поросшая лесом.

– Самое то! – не удержался Слава. – А как это далеко от места, так сказать, события?

Вера Петровна уставилась на иностранца.

– Метров пятьсот, – неуверенно сказала она.

– Меньше, – показал головой представитель Юго-Восточной Азии. – Метров четыреста.

Я с сомнением посмотрел на обоих. Ну женщине вроде ни к чему такая точность. Но ведь и этот… представитель заверяет. Попасть за четыреста метров под затылок, в темноте…

– А что делали потом его кунаки? – спросил Слава. (Вот точный вопрос. С этого следовало начинать, Александр Борисович.)

– Побежали искать убийцу, – ответила Вера Петровна.

– Куда именно? Вы видели – куда?

– Куда… – Она снова обратила свой взгляд на коллегу. – Они стали кричать, осмотрев хозяина, и показывать пальцами не на сопку, а куда-то вбок. Там околица села, по-нашему.

Значит, осмотрели его рану, входное отверстие, вспомнили, где он стоял, перед тем как в него попала пуля. И поняли, откуда выстрел…

– Потом они сели в машины, – вспомнила она. – И тоже с криками, с матерной руганью, а некоторые со слезами, погнали в ту сторону, куда мог податься стрелявший.

– Значит, не с горы, – спросил я, – тогда откуда, по-вашему, произведен был выстрел?

– Немного сбоку, – сказала она. – Метров, думаю, сто, не больше… Потом, когда мы выбежали, вернее, нас выгнали во двор, я будто услыхала шум машины.

Картина стала более правдоподобной. Выстрел с расстояния около ста метров. Тоже очень трудно попасть, тем более в ту же точку. И ночной прицел должен быть отменным. Я видел наш прицел. Громоздкий, тяжелый, на большом расстоянии изображение цели довольно размыто, как в отечественном телевизоре с отечественной антенной. Слышал про французские и немецкие инфракрасные прицелы. Мол, небо и земля, если сравнивать с нашим. Но можно ли в них с такого расстояния различить того, кто вышел в сумерках по естественной нужде?

– Пулечку бы ту посмотреть… – вздохнул Слава.

Я его понимал. Пуля у чеченцев. Сначала бы еще какую-нибудь деталь, подробность, позволяющую понять, что стрелял тот же самый. Пока об этом говорит лишь необычайная меткость стрелявшего. И только. Единственная зацепка. Меркулов замашет руками: чур меня, чур… Очертя голову кидаться в пекло Чечни? И чего ради? Какие у вас для этого резоны, милейший Александр Борисович? Ваша хваленая интуиция, и только?

И будет прав. Единственное, что объединяло два первых трупа, кроме меткости снайпера, – их знакомство при жизни с Сергеем Горюновым.

Слава посмотрел мне в глаза. Еще одно нераскрытое убийство на территории России: Чечня пока официально входит в состав нашей Федерации.

– Вызываем Горюнова? – спросил он.

Я поморщился. Конечно, с точки зрения следствия его допрос необходим. Кажется, я уже говорил, что Горюнов мне неприятен. Понимаю – непрофессионально, но ничего не могу с этим поделать.

Слава считывал информацию с моего лба. И потому сказал, чуть помедлив:

– А ты представь на минуточку, что он тоже был каким-то образом знаком с убитым. Значит, он – ценный свидетель!

На другое утро после охоты с последующим застольем генерал Тягунов проснулся не в лучшем расположении духа. Головка бо-бо, во рту стройбат ночевал. По стене важно шествовал, почесываясь, длинный рыжий таракан. Черт знает что! Охота – дело хорошее, но после подведения итогов. Нельзя начинать с того, чем следует заканчивать. Попробуй теперь укажи на существующие недостатки. Не так поймут. Начнут интриговать. Чего доброго, отошлют в столицу рапорт об аморальном поведении инспекторов Генштаба. И что это за малый все время крутился под ногами и не знал, как угодить? Вернее, знал. И даже очень хорошо знал.

Генерал посмотрел на часы. Девять ноль-ноль. Уже должен прибыть полковник Романов и сопроводить комиссию в огневой городок на стрельбы. Мол, вчера было все снегом занесено, сегодня должны бы расчистить.

Ну– ну… Одевшись, Геннадий Матвеевич вышел в коридор гостиницы. Подчиненные уже стояли там. Он хмуро, ни на кого не глядя, поздоровался.

– Запаздывает, однако, полковник Романов, – сказал кто-то.

– Возраст! – откликнулся другой. – К тому же жена молодая. Любит утром понежиться. А сам у стенки спит… Пока перелезет, вот минут десять добавь.

Все натужно рассмеялись бессмертному солдатскому анекдоту. Надо же как-то убивать время…

Тем временем Сережа Горюнов убивал время по-другому. Он подъехал к КПП на командирском «газике» и потребовал, чтобы открыли ворота. Дневальный замешкался. Сережа выскочил из машины, свежий, подтянутый, хорошо выбритый, в неизменном полушубке, и вдруг встретился взглядом с небритым сухим брюнетом, стоящим без шапки по другую сторону ворот. Сережа почувствовал, как у него похолодело внутри, под ложечкой, – по усам он узнал своего «ангела-хранителя».

– Здорово, земляк! – приветствовал брюнет хриплым голосом. – Не узнаешь, дорогой?

– Что значит – не узнаешь! – растерянно воскликнул Сережа, оглянувшись на неопрятного дневального, прислушивающегося к их разговору. – Свистунов! Почему посторонние возле части?

– Да я им уже сказал… – лениво произнес дежурный по КПП. – А они отойдут, потом снова приходят.

Только сейчас Горюнов заметил еще одного, с непокрытой головой, прикуривающего у какого-то солдатика возле дверей КПП.

– Служишь теперь, да? – усмехнулся «ангел-хранитель». – Молодец! На самолет не сел, думал, не найдем тебя?

– Сейчас же убрать от ворот посторонних! – повысил голос Горюнов. – Вы слышали, что я сказал?

Дежурный прапорщик сумрачно посмотрел на всесильного писаря строевой части, с которым прежде служил в одной роте и которому вроде бы не должен подчиняться. Но лучше не связываться… Хотя интересно знать, что еще скажет этот чеченец, или кто он там… Никогда еще в полку не видели своего благодетеля столь растерянным.

Он неохотно вышел за ворота.

– Ну все, все… Вы же сказали, что знакомую ждете. Идите отсюда, нечего вам тут делать.

– Ай, некрасиво, а? – покачал головой «ангел-хранитель» и поцокал языком. – Такой красивый, такой важный, да? А друзей не хочешь узнавать. Все забыл? Тогда я тебе напомню.

И погрозил Сереже пальцем.

Теснимый дежурным, он отошел на несколько метров от ворот, что-то сказал своему напарнику по-своему, и оба, решив, что расстояние до ворот стало достаточно безопасным, присели на корточки, чего-то поджидая.

– Меня Руслан зовут! – крикнул «ангел-хранитель» издали. – Я говорил, под землей тебя сыщем? Или думал, искать не буду, раз самолет разбился?

– Поехали, – нервно сказал Горюнов водителю, заслушавшемуся столь диковинными речами. Никто еще так не разговаривал с Горюновым. Наоборот, все говорили с ним только ласково и просительно. Особенно начальник.

Что уж тут говорить о рядовом и сержантском составе…

– Ну что рот разинул, спрашиваю! – рявкнул Сережа. – Едем! Нас ждут!

И «газик» промчался мимо кавказцев, по-прежнему сидевших на корточках, обдав их снежной пылью.

«Почему они не в кепках? – думал Сережа. – Странно, тогда было тепло, а они носили кепки. А сейчас на морозе – без головного убора».

Это была неотвязная, тупая мысль, которая сначала заслонила все остальное.

Значит, попался? А что они могут? Что? В военную прокуратуру пойдут? Да никогда! Но теперь за пределы части хоть не высовывайся. Они теперь не отстанут. Но как нашли? И откуда знают, что он не разбился вместе с самолетом? Впрочем, они могли знать, что милиция его искала. И должна была найти там, в накопителе. Раз там не нашли, значит, его не было и в самолете. Улучил момент, посмотрел, что они ему дали, и решил с этим сбежать. А когда узнал о гибели воздушного лайнера, успокоился – теперь в полной безопасности.

Так оно и было.

Единственное, на что он никак не мог решиться, – вывезти бриллианты. Уже несколько раз Сережа летал в Москву, но не брал их с собой. Хотел проверить – не ищут ли его. Кажется, не искали. Но всегда – или это казалось – работники милиции внимательно посматривали на него, будто припоминая: не видели ли кого-то похожего в оперативках. А в последний раз – обыскали. Он даже покрылся холодным потом.

Ведь в тот, последний раз он уже решился было взять их с собой. Но в последний момент передумал.

Он уговаривал себя, что это блажь, слабость – милиция ищет наркотики. Несколько раз мимо него проводили собаку, которая шла, рассеянно помахивая хвостом. Однажды на его глазах собака вдруг вырвала дамскую сумочку у какой-то модно одетой девушки. Никто бы не подумал ничего такого, глядя на нее. Всего-то оказалось – на один укол или понюх. А вот увели куда-то и в самолете ее уже не видели.

И его отыскали. Эти похуже милиции. Будут вынюхивать и выслеживать. И не отстанут, пока свое не получат.

Но сейчас не об этом должна болеть голова. В «дипломате» у Сережи готовые материалы инспекторской проверки во всем объеме.

Хотя к ней, проверке, еще даже не приступали. Тут важно быть наглым. Можно даже перейти со всей непринужденностью на «ты», поскольку только вчера пил со всеми на брудершафт. Так было с несостоявшимся тестем, проректором консерватории. Вне себя от бешенства был проректор во время того разговора на экзамене по сольфеджио.

Эти, на трезвую голову, тоже не позволят никакого панибратства. Плевать. Он, Сережа, знает про них все. И даже больше, чем они про себя.

Клерки из Генштаба доложили вовремя. Кое-кому из них перепадали снадобья из голов марала. Ведь столько вокруг соблазнов!

Даже здесь, в цитадели сурового, овеянного славой, сугубо мужского ремесла появилось множество всякого рода секретарш с их длинными ногами в широко разрекламированных колготках, с их знанием английского и компьютера, с их умением в отличие от тяжеловесных генеральш обольстить и развлечь.

И вот уже эти клерки носятся в поисках шампанского, презервативов, шоколадных наборов. И живительных снадобий из упомянутых выше оленьих рогов.

Все знает Сережа про тех, к кому он сейчас спешит в гостиницу с отчетом о работе, к которой они даже не приступали.

И вот он уже в этой пропахшей карболкой и жидкостью против тараканов гостинице, благоухающей подобным образом всякий раз, когда приезжает высокое начальство. И взбегает наверх, в лучшие номера, в коих прежде останавливались лишь подружки секретарей обкомов да заезжие гастролеры из областной филармонии.

Сейчас, сейчас они увидят его в погонах прапорщика. Вот будет сюрприз! Вот будет шок! И этим надо воспользоваться, пока противник, в данном случае комиссия Генштаба, в полном замешательстве.

Подобной сценой заканчивается «Ревизор» Гоголя. А у нас все с этого только начинается. Но ничего. То ли еще будет.

Они смотрят на Сережу, отвалив нижние челюсти чуть не до самого пола. Значит, с этим прапором мы вчера пили-ели? Позволяли ему хлестать себя по интимным местам дубовым веничком? А сейчас он стоит перед нами во всем блеске своих двух зеленых звездочек – и хоть бы каблуками прищелкнул! Одно только нахальство во взгляде – и никакой субординации!

– Товарищ генерал-полковник! Прапорщик Горюнов прибыл для ознакомления с результатами проверки!

Тягунов побагровел. Глядя на него, Сережа подумал, что генерала вот-вот хватит кондрашка. Что он, Сережа, перестарался?… Может, не с этого надо было начинать? Не стараться ошеломить, а, учитывая возраст, подготовить…

Тем более уже слышно, как по коридору доносится, приближаясь, цокот каблучков.

– Где командир полка полковник Романов? – грозно рявкнул генерал Тягунов. – Почему не прибыл доложиться?

– Нездоровится после вчерашнего, – весело ответил Сережа, и даже подмигнул. – Но просил передать свои извинения.

И оглянулся вместе со всеми в сторону усиливающегося перестука звонких каблучков.

В номер вошли, покачивая бедрами, давешние молодки, опять же с подносами, на которых опять же что Бог послал: рассол, пивко такое, пивко сякое, баночное, импортное, «Жигулевское», светлое, темное…

И минералка «Арзни» для генерала. (Сережа специально узнавал в ночном разговоре с Генштабом по ВЧ, чем предпочитает опохмеляться председатель комиссии на другой день.)

И если Тягунов по-прежнему насупленно смотрел на творящееся безобразие, то его подчиненные аж привстали, вожделенно поглядывая и на молодок, и на прохладительные напитки. Но не смели вслух выразить свои эмоции, ждали реакции старшего по званию.

Вот тут Сережа спокойненько, не спеша, достал из «дипломата» принесенные бумаги и, пользуясь растерянностью в рядах, протянул их генералу. Тот сглотнул слюну, проводил взглядом каплю, стекающую по потному боку зеленой бутылки «Арзни», и нечеловеческим усилием перевел взгляд на бумаги. При этом он продолжал грозно хмуриться.

– Это еще что? – спросил он. – Что, я вас спрашиваю!

И ударил кулаком по столу, отчего одна бутылка с «Жигулевским» свалилась на пол. Все дружно охнули, проводив ее глазами, а потом облегченно вздохнули, убедившись, что она не разбилась.

Отметив все это, включая и реакцию высокой комиссии на падение бутылки с пивом, Сережа поднял на генерала невинные глаза, полные доверия и покоя.

– Как что, Геннадий Матвеевич? А вы прочитайте! Результаты стрельбы…

– Какой стрельбы! – Генерал трясущимися руками перелистывал бумаги. – Какая общая оценка? Какие еще цели поражены с первого выстрела? Вы что, издеваетесь? Вы как стоите перед старшим по званию?

Но никто не испугался генеральского рыка. Молодки продолжали лукаво улыбаться членам комиссии. В первый раз, что ли… Потом известно, чем заканчивается. Прощальным банкетом с повторением программы.

– Ах, я, наверное, перепутал! – воскликнул прапорщик Горюнов, картинно хлопнув себя по лбу. – Наверное, это счет из лесничества нашего заказника. Все-таки три кабана и один олень… Но не беспокойтесь, мы все оплатим. А с другой стороны, Геннадий Матвеевич, разве плохо постреляли? Вы же с первого выстрела свалили кабана! И товарищ полковник Писарев – тоже. Ну если не с первого, то можно и поправить. Да вот перепечатать некому. Машинка сломалась. Машинистка всю ночь, бедная, перепечатывала, сейчас спит. А у вас вечером самолет обратно в Москву… Да что это я все о делах да заботах. Угощайтесь, не стесняйтесь, вы же наши гости.

Генерал растерянно смотрит на своих подчиненных. Те отводят глаза. А вот молодки продолжают улыбаться, припоминая, видимо, ночные игрища.

А как прозвучала команда прапорщика, никто не посмел ослушаться, все дружно расхватали сосуды с живительной влагой. Только «Арзни» никто не посмел тронуть. Для генерала – значит, для генерала.

– Прохоров Иван Владимирович, шестьдесят восьмого года рождения, старший лейтенант… – Слава читал телефакс из Барнаула, водя по нему пальцем. – Так… Пропал без вести в Чечне. Командовал там ротой…

– Уже что-то! – сказал я. – Значит, не зря мы с тобой теребили участкового Антипенко.

– Просто он трезвый был, когда с этим Прохоровым говорил, – ответил Грязнов. – А трезвость, чтоб ты знал, это некий просвет в сплошной облачности нашей одномерной жизни. Но я бы не спешил объявлять ему благодарность. Что-то меня удерживает.

– Во всяком случае, какая-то зацепка появилась в этой чеченской истории.

– Прямо рвешься туда! – проворчал Слава. – Под пули горцев. Чтоб ты зря не дергался, хочу предупредить: вчера звонил Косте домой и просил его никуда тебя пока не отпускать. Вбил ты себе в голову этого жильца и все подгоняешь под свою версию. А сам мне что говорил?

– Давай поспорим! – Я протянул ему руку. – Вот пришлют фотографию этого Прохорова, и ты увидишь… высокий, худой, загорелый.

– На что спорим? – поинтересовался Слава, однако руку не протянул.

– На содержимое моего сейфа, – сказал я.

– Он у тебя пустой, – махнул рукой Слава. – Я уже заглядывал в твое отсутствие, пока ты мотался незнамо куда. Несколько неоконченных дел, грязный стакан, который я не поленился помыть. И ничего больше. И не смотри на меня так. Я тебе разве не показывал свою универсальную отмычку, доставшуюся мне в наследство как вещдок от вора в законе Горелого?

Я вздыхал и качал головой. Вот пусти такого в кабинет. Доверь ему ключи, которые до сих пор доверял лишь секретарше Ларе.

– А что я должен был делать в ожидании твоего явления? – продолжал он ворчливо оправдываться. – Ты разве сказал, во сколько придешь? А пришел – и без фоторобота.

Я еще должен оправдываться…

– Фоторобота все нет, – сказал я печально. – Хоть полночь близится. И Фрязина тоже – нет. Носится, ищет старушек соседок, которые бы вспомнили того жильца.

– И если они скажут про низенького и пузатого, ты с негодованием отметешь? – хмыкнул Слава. – Что, не так?

– Одна надежда на этих ребят, которые его видели, – сказал я. – Как их… Микола и Дмитро. Мой Коля Могилинец им уже звонил. Должны приехать. За товаром. Тут мы их повторно и допросим. А то придется выезжать в командировку. А вот объявятся ли? Ну что у тебя еще? Есть что-нибудь?

– Мои ребята облазили все номера гостиницы, начиная с пятого этажа. Сотни следов пальцев рук различных людей. Ты хоть представляешь, какая это адская работа?

– А как насчет пальчиков в квартире старухи Бодуновой?

– Обнаружили пару десятков, – махнул он рукой. – А кто это оценит? Наши компьютеры перегреваются от перегрузок!

– Я не понял: ты кого жалеешь – себя, ребят или компьютеры?

– Следующего я жалею! – выкрикнул Слава. – Которого вот так же шлепнут на глазах у толпы. Маму не успеет позвать. Хоть он, может, и сволочь последняя, этот следующий потерпевший!

– Думаешь, следующий будет? – спросил я. – Может, удовлетворился местью и махнул назад, в Чечню? Там и пристрелил этого Робин Гуда чеченского народа.

– Твоими устами бы чай с медом пить! – махнул он рукой. – Я вот ночью плохо сплю, на каждый звонок кидаюсь, утром газеты просматриваю – кого еще пристрелили известным тебе образом?

– Надо ему еще вернуться из Чечни, – сказал я и подмигнул.

Он взбеленился, как я и рассчитывал. Люблю его заводить.

– Да отстань, ради Бога, со своей версией! – закричал он, вскочив и забегав по кабинету. – Не дури мне голову этим постояльцем! Ты сообрази: если этот Прохоров пропал без вести – значит, родные его ищут. А почему он не объявляется? Сбежал? Тогда почему так спокойно предъявляет документы милиционеру? И после этого еще какое-то время продолжает проживать там же. Значит, он спокоен. Значит, с документами все в порядке. Хотя его ищут.

– И о чем это говорит? – спросил я.

Он растерянно уставился на меня бешеными глазами.

– Ты – следователь Генпрокуратуры, – сказал он. – Тебе виднее. Наше дело смотреть вам в рот, господин Турецкий, в терпеливом ожидании, когда вы изречете очередную глупость вроде вины этого постояльца, черт бы его побрал!

– Из глупостей может выглянуть истина, – заметил я. – Глупость – это то лишнее, что великий Роден отсекал от камня, создавая свои скульптуры. Вот я и хочу слышать от тебя глупости, чтобы знать, что отбросить, отсечь. Потому тебя и терплю. У меня хоть такая версия! А у тебя что?

– Давай успокоимся, – выставил он перед собой ладони, как бы защищаясь. – Иначе унизимся до выяснения отношений на трезвую голову, что особенно нетерпимо. Твое дело генерировать версии. Если твоя версия выдерживает мою критику – значит, там и следует копать. До сих пор такое разделение труда себя оправдывало. Но что ты уперся в этого малого? Покажи мне его! Я хочу его видеть, хотя бы приблизительно, каков он, что собой представляет и чего можно от него ожидать?

Мне даже жалко его стало. Такую речь произнес, хотя с утра, если верить на слово, не пил ни грамма. Так откуда такое вдохновение? И чем оно питается? Подозреваю, он чувствует мою правоту и потому так горячится. Ибо не может настоять на своем. А признать верность моей версии хотя бы на один процент из ста – он не в состоянии.

Есть между нами этот элемент соревновательности, есть… Иногда это мешает, иногда помогает. В данном случае, слушая его возражения, я только укрепляюсь в своей правоте, хотя она держится лишь на интуиции.

– Ладно, хватит брызгать слюной, – сказал я. – Ничего мы друг другу не докажем. Поэтому давай продолжим. Пусть твои ребята ищут. Это их прямая обязанность. А эксперты пусть приложат обнаруженные пальчики к тем, что выявлены в гостинице «Мир» и в квартире старухи Бодуновой.

– Ищем-с, – врио начальника МУРа по-клоунски поклонился перед уважаемой публикой. – Работаем. А все никак-с! Нет пока результатов. Не можем подтвердить или опровергнуть идею маэстро Турецкого. А если серьезно: я поднял на ноги свой МУР, все Московское управление внутренних дел!

– Поди на конюшню и скажи, чтобы тебе дали плетей, – сказал я. – За отвратительную работу!

– Чапай думать будет! – продолжал он паясничать.

– И все-таки, – сказал я, провожая его до дверей. – Проверь, Слава, пальцы этого Прохорова где-то все же остались. В его роте, к примеру, в его доме… А лучше отыскать его самого.

Он глубоко вздохнул и покачал головой.

– Проверим, конечно. Я уже разослал установки по всем УВД страны. Но время, время… Вот мы с тобой сотрясаем тут воздух, а кто-нибудь уже лежит подстреленный. И мы не могли предотвратить.

Махнул рукой и осторожно закрыл за собой дверь.

«Чапай думать будет!» – повторил я про себя его слова. О чем тут думать? Голова пуста, поскольку нет новой информации для размышления.

Стоило бы поговорить с Горюновым. Но пусть с ним возится Слава. Он это умеет. Выпотрошит до основания. А потом послушаем запись этого допроса. Хорошо, что Горюнов так испугался. Значит, что-то за этим есть. Что? В какой уже раз спрашиваю себя, а все потому, что не могу преодолеть к нему своей неприязни. Есть такие люди. Сплошное самодовольство плюс выражение лица, как если бы человека давно не били. От того и самодовольство. И вот – испугался… Что связывает этих троих? Пусть это выяснят оперативники Грязнова.

Я посмотрел на часы. Сейчас, наверное, позвонит Костя Меркулов.

Мне сказать ему нечего. Следствие в состоянии хаоса. Ничего не вырисовывается, мотивы убийств неясны, убийца (или убийцы) не обнаружен. Полный провал!

Так я раздумывал, поглядывая на телефонную трубку. И даже вздрогнул, когда раздался звонок. Мистика – и только.

– Ты слышал эту историю об отставке вице-премьера, у которого работал известный тебе пресс-секретарь? – спросил Мекрулов, минуя приветствие, как если бы мы с утра уже виделись.

– Ну и что? – спросил я. – Подумаешь… Президент меняет их, как перчатки.

– А ты бы не поленился и поинтересовался – за что? – сердито сказал Костя.

– Не за убийство же собственного секретаря, – хмыкнул я.

– Речь о другом, – он явно начинал терять терпение. – О его деятельности. О его позиции. Только не ссылайся на занятость. Как, кстати, дела?

– Как сажа бела. Ищем потихоньку. Вот и чеченского полевого командира замочили подобным образом. Как бы нам пульку эту посмотреть, а, Костя? У тебя в окружении чеченского президента Яндарбиева нет близких знакомых?

– Тот же почерк? – он задумался.

– Было темно, – сказал я. – Как у негра под мышкой. Он вышел к забору пописать, объявив технический перерыв на пресс-конференции. Издали прилетела пуля. Угодила прямо под затылок. Умер с гримасой облегчения от тягот жизни на лице. Мой ротный командир говорил… я тебе это не рассказывал?

– Рассказывал. Помню. Душа человека находится под мочевым пузырем. Раз десять рассказывал, – нетерпеливо сказал Костя. – Ну и что ты об этом думаешь?

– А ничего. Выстрелил защитник Корана, поскольку тот оправлялся в неположенном месте и что-то там осквернил…

– Сам знаешь, что я имею в виду, – снова прервал он мою болтовню.

– Когда я говорю, что это тот же стрелок, меня поднимают на смех, – пожаловался я Меркулову. – Что мне остается?

– Слушай, оставь это ерничество! – сказал он с чувством. – Кто конкретно поднимает тебя на смех?

– Слава Грязнов, – сказал я. – Наш вечный исполняющий обязанности начальника МУРа.

– И правильно делает, – буркнул Костя, не скрывая облегчения. Наверное, сначала решил, что речь идет о «большом брате». – Что еще?

– Фоторобот не готов, – сказал я. – Нет данных для его составления. Фрязина придется отправить на Украину, чтобы повторно допросить этих ребят… Знаешь, о ком речь?

– Они же собирались приехать снова, – сказал он.

Понятно. Опять нет денег на зарубежные командировки. Добро бы в Италию или во Францию. А говорил, что не пожалеет никаких средств.

– Значит, будем сидеть и ждать, когда они объявятся, – сказал я.

– Значит, будем ждать, – подтвердил он. – У нас в следственной части уже исчерпаны все средства на командировочные расходы.

– Значит, будем топтаться на месте, – сказал я. – Ты понимаешь хоть, о чем говоришь? Без элементарных расходов на необходимые поездки наше следствие не продвинется ни на шаг.

В ответ он что-то пробурчал, потом довольно внятно произнес:

– Пусть едет. А отставным вице-премьером я бы на твоем месте поинтересовался. Может, увидишь какую-то связь между отставкой шефа и убийством подчиненного. У меня все.

– У меня – тоже. – Я положил трубку, чувствуя себя не в своей тарелке. Что-то забыл его спросить… Ладно, надо бы действительно почитать про отставного вице-премьера. Вспомнил: Костя комплексует от своей неустанной борьбы с курением. Сколько уже прошло времени, как он бросил? Много. Я бы не выдержал. Я бы не решился, глядя на его страдания.

И потому сразу после разговора закурил из пачки «Мальборо», что оставил мне в качестве трофея позорно бежавший Грязнов.

С сигаретой в руке я приоткрыл дверь. Секретарша нашей следственной части Лара Колесникова сидела возле своего компьютера и что-то там выстукивала на клавиатуре.

Наверняка что-то очень личное, поскольку никакого задания я ей на сегодня еще не давал.

Лару я оберегал. Мало ли. Вдруг Ирина возьмет и потребует развода? Скажем, из-за той же Лары, про которую ей уже доложили, будто мы с ней задерживаемся на работе или отдыхаем в ночном клубе, где я был всего-то один раз.

Так вот, если Ирина потребует развода, Лара окажется под рукой. И это меня утешит. Коробит, конечно, от мысли, что использую прелестную девушку в качестве подмены, на подхвате… Словом, как коленчатый вал машины про запас, на случай, если штатный выйдет из строя. Коробит, но всегда в запасе есть неоспоримое соображение, что все мужики одинаковы. Козлы, если быть честным. И все дело здесь в концентрации гормонов в крови. Если концентрация низкая, значит, мужчина порядочный. Чуть повыше – и он уже подумывает, как бы завалить товарища по работе в койку…

– Ты выписываешь «Московский комсомолец»? – спросил я.

– Не мешай, – сказала она. После того как я выпил с ней на брудершафт в одной компании, она позволяет себе при всех обращаться ко мне на «ты». Как бы демонстрируя власть надо мной. Но себе я не могу это позволить. Особенно при подчиненных. Где же тогда субординация? Так я никогда не стану генеральным прокурором. О чем, кстати, она мечтает.

– Я, кажется, задавал вопрос, – сказал я построже. – Чем ты там занята? Мне нужен «Московский комсомолец» за последнюю неделю.

– Я высчитываю по гороскопу, когда у меня родится от тебя мальчик, – сказала она. – Можешь потерпеть минуту?

– Какой еще мальчик? – похолодел я.

– Успокойся. Гипотетический мальчик, – сказала она. – Как все должно совпадать по времени, чтобы сложилось наилучшим образом, понимаешь? Так вот, зачатие должно произойти уже через два месяца. Уточняю, какого числа… Так что готовься.

Я немного успокоился. За два месяца может произойти много такого, что выбьет эту параноидальную идею из ее прелестной головки.

Иметь ребенка от обожаемого шефа. Я слышал, что сегодня это писк моды. Секретарши и референтки просто тащатся. Но не думал, что это поветрие настигнет Генпрокуратуру России. Придется быть начеку. Не позволять себе ничего лишнего. Тем более что с Ириной Генриховной расставаться пока не собираюсь. И хотя привычки в наших с ней отношениях стало больше, чем любви, такой союз я считаю весьма прочным и непробиваемым.

– Мне нужен не мальчик, а подшивка «Московского комсомольца», – повторил я. – И немедля!

– Какой же ты зануда. – Она стала приподниматься из кресла, прекрасно зная, как мне нравится, до пересыхания в горле, наблюдать за ее томными, неспешными движениями.

– Что, ничего не получается? – спросила она. – Все выясняешь с Грязновым, кто из вас доктор Ватсон, а кто Шерлок Холмс?

– Мы чередуемся, – зло сказал я. – Сегодня доктором был он. И вообще, это не твоего ума дело.

– За кого ты меня здесь держишь, граф Турецкий? – Ее глаза медленно белели, что указывало на прогрессирующую стервозность. – Я тебе – кто? Девочка на побегушках? Запасной аэродром, на который ты совершаешь посадку всякий раз, когда твоя супруга отворачивается к стенке, ссылаясь на переутомление?

– Ты пойдешь когда-нибудь или нет? – спросил я потише, с сожалением припоминая, как еще недавно боролся за нее, когда начальник следственной части поставил вопрос о лишении меня секретарши.

Ссорились мы в последнее время регулярно. Это всегда было прелюдией страстного примирения в ее полутемной квартирке. А поводом обычно служили мой застой в делах либо ее неудачи в личной жизни.

Она не оставляла мысли о том, чтобы заполучить меня в качестве законного супруга. Сегодня это совпало с моим расстройством по поводу бездарного расследования двух убийств.

Я смотрел, как она идет к двери, плавно и невозмутимо, потом подошел к ее компьютеру и взял банку сока, предварительно ее осмотрев. Однажды я вот так же допивал из ее фужера, и ее губная помада перешла на мои губы. Как это заметила жена – при свете ночника, в полутемном коридоре, когда я вернулся с «товарищеского ужина», – остается загадкой.

Мало того, она определила номер этой помады, а также была прекрасно осведомлена, что именно ею пользуется Лара.

Никогда бы не подумал, никогда бы не заподозрил в своей жене, преподавателе музыкального училища, отменные способности следователя. С кем поведешься – другого объяснения я не нашел.

С трудом загладив этот конфликт с помощью безупречного алиби, чему я научился у своих подследственных (думаю, они гордились бы мной), я дал себе зарок больше не подставляться.

Лара вернулась через полчаса, хотя до библиотеки туда и обратно можно было дойти за пять минут, когда в комнате за дверями моего кабинета все уже были в сборе.

Наверное, перекурила с кем-нибудь в коридоре или забежала на чашку кофе к подружкам в канцелярию следственной части.

Положила мне на стол подшивку и опустила глаза, сложив губы бантиком, а руки на животе. Ни дать ни взять – проштрафившаяся школьница, вызванная к директору.

– Долго ходишь, – сказал я сварливо.

Я добавил бы кое-что еще, если бы физически не почувствовал, как замерла и остановилась жизнь за дверью моего кабинета, где прекратился даже писк компьютеров, – все прислушиваются к нашему разговору.

Для всех наши с Ларой отношения – «Санта-Барбара» на рабочем месте. Нечто такое же бесконечное и неопределенное.

Лара ничего не ответила на мой упрек и вышла.

Я рассеянно перелистал последние номера. Вот, кажется… В связи с переходом на другую работу… Само собой. Эти люди без теплого местечка не остаются. Когда вышибут вас, Александр Борисович, никто здесь не всплакнет в платочек. Лара утешится с новым шефом. А все потому, что вы не являетесь держателем опасной для тех, кто на прощание пожмет вашу руку, информации.

Так. Курировал… Был замечен там-то… Хм. Сторонник силового решения чеченской проблемы. Я тоже сторонник. Правда, не столь бездарного.

Бандит должен быть разоружен и наказан. Мне страшно смотреть на географическую карту отечества, где оно выглядит огромным быком, напоровшимся на кавказский кинжал.

Дальше. Нефть… Уже теплее. Разные там льготы и квоты. А так – ничего особенного. Сняли и сняли. Нужна свежая кровь. Как для хирургической операции. Всего и делов-то…

Из магнитофонной записи допроса свидетеля С. А. Горюнова:

Г р я з н о в. Итак, начали. Говорите прямо в микрофон, если не трудно.

Г о р ю н о в. Раз, раз… Слышно?

Г р я з н о в. Слышно, слышно. Идет запись.

Г о р ю н о в. Так вы спрашивайте!

Г р я з н о в. Мне показалось, что вы сначала хотели сделать какое-то заявление.

Г о р ю н о в. Лучше спросите что-нибудь.

Г р я з н о в. Как вы познакомились с покойным Салуцким?

Г о р ю н о в. Я приехал в Москву после службы в армии… Почти никого не знал. Ну он мне помог. Познакомились в бильярдной.

Г р я з н о в. Минутку. Вам же грозила тюрьма?

Г о р ю н о в. Да. И он мне нашел хорошего адвоката.

Г р я з н о в. Напомните, в чем вы обвинялись.

Г о р ю н о в. Я учился в консерватории. Отец моей девушки работал там проректором. Словом, она забеременела. Я отказался немедленно на ней жениться. Сопляк еще был. Не представлял, что и как. И папочка меня выгнал. Потом загремел в армию… Ну и…

Г р я з н о в. Понятно. Решили поквитаться?

Г о р ю н о в. Вроде того. Вернее, объясниться. Взглянуть на ребенка. Похож или нет. Меня не впустили. Она уже вышла замуж за какого-то преподавателя. Я стал выступать. Они вызвали милицию. Пришлось помахаться.

Г р я з н о в. Понятно. Состояние аффекта.

Г о р ю н о в. Мой адвокат сказал то же самое.

Г р я з н о в. А с чего вдруг он стал вам помогать? Я говорю о Салуцком?

Г о р ю н о в. Сначала я ему помог. Он вчистую проигрался. Ну я вижу, человек переживает… Подкинул ему бабок.

Г р я з н о в. А у вас, простите, после армии, откуда были деньги?

Г о р ю н о в. Коммерческая тайна. Могу я так ответить?

Г р я з н о в. Можете, конечно. Если желаете, чтобы я подозревал вас еще больше.

Г о р ю н о в (после паузы). Интересно, в чем?

Г р я з н о в. Не будем отвлекаться.

Г о р ю н о в. Я ведь сам к вам пришел. Сказал, что знаю обоих, кого подстрелили. Я хотел вам помочь…

Г р я з н о в. Вам налить воды? Нет? Тогда успокойтесь.

Г о р ю н о в. Я спокоен. Вы сами успокойтесь.

Г р я з н о в. Напомню, если забыли. Да, вы пришли в органы следствия сами, боясь за свою жизнь. Не так ли?

Г о р ю н о в. А что тут скрывать? Боюсь, да. А разве опасность не усилилась, когда я к вам пришел?

Г р я з н о в. Может быть, и так. Но меня интересует другое. Что связывает вас и тех двоих, что уже убили? Кто за этим стоит? Каковы мотивы и обстоятельства? И кто исполнитель? Полагаю, такой киллер стоит недешево.

Г о р ю н о в. Сто тысяч баксов, не меньше.

Г р я з н о в. Вот видите. За что же платят такие огромные деньги? Где истоки этих преступлений?

Г о р ю н о в. Я думал, вы мне объясните.

(Секундная пауза. Слышен вздох Грязнова.)

Г о р ю н о в. Я хотел не это сказать. Я думал, вы поможете мне разобраться и тем самым избежать опасности.

Г р я з н о в. Попробуем. Итак, на какие деньги был основан банк «Лютеция»?

Г о р ю н о в. Не знаю. Сам удивляюсь. До сих пор чешу в затылке. Вас какой вариант ответа больше устраивает?

Г р я з н о в. Тогда чего вы боитесь? Если вы хотите получить шанс на спасение, вы должны быть с нами откровенны. Понимаете? Вы же познакомили убитого банкира с другим банкиром, Савранским.

Г о р ю н о в. Вы и это знаете?

Г р я з н о в. Слушайте, не валяйте дурака! Кому был бы интересен ваш друг Салуцкий, если бы у него не было банка? Вот здесь и следует копать, если по-другому не понимаете.

Г о р ю н о в. Я могу только предполагать.

Г р я з н о в. Ну-ну. Предполагайте.

Г о р ю н о в. Эта мысль, вернее, догадка пришла мне в голову только сейчас… Я хотел бы подумать. Поймите правильно, опасность для меня может усилиться, если я вам выскажу свое предположение.

Г р я з н о в. Вы нам не доверяете?

Г о р ю н о в. Вам доверяю. Но разве не бывает у вас утечки информации? Только честно.

Г р я з н о в. Да всякое бывало. Что да – то да. А вы откуда знаете?

Г о р ю н о в. Я же не говорю вам, мол, сначала перекройте каналы утечки информации, потом будем разговаривать. Но все равно. Вот вы записываете мои показания с моего согласия, а откуда я знаю, в чьих руках эта запись потом окажется?

Г р я з н о в. Так что вы предлагаете? Раз вы сделали такое заявление и оно записано, то, если произойдет, как вы считаете, утечка, вас тем более постараются убрать, как вы этого не понимаете? Говорите, раз уж начали.

Г о р ю н о в. Я должен подумать. Все взвесить. И прошу обеспечить мою безопасность.

Г р я з н о в. Это как?

Г о р ю н о в. Арестуйте меня. И посадите в одиночку. Я там подумаю.

Г р я з н о в. Я бы с удовольствием, но нет доказательств вашей вины в конкретном преступлении.

Г о р ю н о в. Не сомневаюсь. Учтите, я самый ценный ваш свидетель.

Г р я з н о в. Если вы дадите ценные показания, тогда мы обеспечим вашу сохранность. А ваше родное Министерство обороны не может помочь нам и обеспечить вашу безопасность? Помочь нам и вам?

Г о р ю н о в. Им не до меня. Впрочем, Геннадий Матвеевич, если к нему обратится министр внутренних дел…

Г р я з н о в. Заметано. Сколько вам нужно времени на раздумья? День-два?

Г о р ю н о в. Пожалуй, мне нужна неделя.

Г р я з н о в. Но за это время кого-то еще могут убить.

Г о р ю н о в. Но я-то останусь жив.

Г р я з н о в. Заканчиваем запись ваших показаний. Вашему шефу мы позвоним обязательно. Следствие ждет от вас помощи и правдивых показаний по данному делу.

Слава остановил магнитофон. Вопросительно уставился на меня.

– Длинновато – и ничего конкретного, – сказал я. – Но в общем все ты делал правильно. Надо найти концы. Расколоть его до основания. Что за намеки об утечке информации? Он что-то знает?

– Это для понта, – сказал Слава. – Очень уж шустрый этот Горюнов. Как валенок. Обрюхатил дочку проректора. И что-то там у них не сладилось. Короче, папочка его постарался выгнать, хотя наш Сережа, нынешний помощник генерала Тягунова, подавал большие надежды как будущее национальное достояние. В армии, естественно, стал запевалой. Сорвал связки на морозе во время строевого смотра.

– Есть отчего озлобиться, – согласился я.

В это время Лара без стука вошла в кабинет и поставила перед нами две чашки кофе. Слава выразительно посмотрел на нее, потом на меня. Что-то такое слышал. Но я не собирался переводить разговор на постороннюю тему, тем более при ней. Лара почему-то не уходила.

– Вам будет интересно знать, Александр Борисович, что Володя Фрязин, посланный вами в командировку, несколько раз пытался дозвониться к вам из Украины, – сказала она. – Как раз в ваше отсутствие, когда, по приказу вашей супруги, вы срочно отъехали домой.

Я нахмурился. Терпеть не могу, когда со мной так разговаривают. Хотя Слава не посторонний. «По приказу супруги»! Уже не стесняется.

Слава сочувственно смотрел на меня. И тоже ждал, что я отвечу.

– И что ты ему сказала? – поинтересовался я.

– Чтобы позвонил к вечеру, – ответила Лара.

– Он ничего не передавал? – спросил Слава, видя мое замешательство.

– Что они требуют с него денег за какие-то сведения. Потом сказал, что сюда приезжать не собираются. А у него осталось только на обратную дорогу. Кажется, требуют триста долларов.

Мы со Славой переглянулись. Ничего себе. Вымогают деньги у сотрудников прокуратуры! Это что-то небывалое. Впрочем, все понятно. Их кинули здесь собственные землячки, которых они, разумеется, не нашли. А потерянное с них там потребовали. Вот они и хотят получить деньги даже таким необычным путем.

– Можно обратиться к украинским органам следствия, – вполголоса произнес Слава. – Пусть поспособствуют нашему Фрязину допросить этих оболтусов и составить фоторобот.

– Бесполезно, – сказала Лара, усевшись и закинув ногу на ногу. – Наши ребята из спецчасти к ним уже обращались по другому поводу. Ничего не сделали. – И подставила сигарету под Славину зажигалку.

– Плохо обращались, – сказал я мрачно. – Надо было связаться напрямую с генпрокурором и министром МВД Украины. У тебя все?

– Все, – она пожала плечами. – Сейчас докурю и не буду вам больше мешать.

– А мы пока допьем кофе, чтобы составить тебе компанию, – весело сказал Слава, подмигнув мне.

Она улыбнулась ему со всей обворожительностью, на какую была способна.

Молча, не говоря ни слова, мы посидели еще пару минут, думая каждый о своем. Я думал, насколько мне дорога на самом деле эта девушка. Пусть иногда раздражает. Но это потому, что желает обратить на себя мое внимание. А я – пень с ушами, самодовольный и тупой. И правильно сделает, если наконец пошлет меня куда подальше. Наверное, поспорила с кем-нибудь, что я побегу за ней хоть на край света. Возможно, когда-нибудь побегу. Когда будет уже поздно. Но только не сейчас. Сейчас других забот по горло.

– Ну все, я пошла! – В дверях она опять оглянулась на меня. А я, дурак дураком, сидел с обиженным видом и ждал, когда она закроет за собой дверь. Быть может, навсегда.

Но мне сейчас не до этого. Мне убийцу найти и изобличить надо.

– Ты, конечно, не сказал Горюнову про убийство Садуева? – спросил я.

Он поднял глаза к потолку. Поди, считает меня законченным параноиком. Но сказать все-таки следовало бы.

– Забыл, если честно, – сказал Слава. – А еще, честнее, даже не собирался. Про гибель Садуева было во всех газетах. Уж должен был знать. И сам бы сказал, если бы тот был ему знаком.

– В газетах не писали, как тот погиб, – махнул я рукой. – Но все равно надо спросить при следующем допросе. Что еще? Ему обеспечили безопасность?

– Я уже все организовал, – важно заявил Грязнов. – И его устроили в казарме в Теплом Стане. Среди спецназовцев МВД. Оттуда его возят под охраной на работу в его Министерство обороны.

– Таких условий мы бы ему не обеспечили, – вздохнул я. – Не ценим мы наших свидетелей. Не охраняем.

– Будешь с ним говорить? Допросишь? – спросил Слава.

– Попозже… Хочу попросить тебя съездить в Барнаул. Там служил Горюнов. И оттуда родом этот пропавший без вести Прохоров. Надо разыскать его, в крайнем случае найди его пальцы. Бритва, слесарный инструмент, охотничье ружье… Что-нибудь да осталось, понимаешь? А я постараюсь вытащить бедного Володю из братской Украины. Еще ограбят…

– Думаешь, в Барнауле есть какая-нибудь зацепка? – спросил он, поднимаясь.

– Откуда я знаю! И вообще, считай, что я ничего не знаю и не понимаю.

– Вот и хорошо, – согласился Грязнов, – вот и ладно. И слава Богу! А то я уже начал бояться за тебя. Всех уже достал своей навязчивой версией…

И вовремя пригнулся, чтобы увернуться от собственной зажигалки, забытой на моем столе.

Лейтенант Тягунов, сын генерала Тягунова, прибыл, согласно приказу министра обороны, в полк для дальнейшего прохождения службы.

Он сошел с попутки с женой Аллой и парой огромных чемоданов.

Стоял знойный полдень. Кавказцы, охотившиеся на Горюнова и устроившие каждодневное дежурство в своих торговых ларьках напротив КПП, присвистнули и разом утратили бдительность, уставившись на Аллу. И было на что посмотреть.

Когда она с мужем переступила порог КПП и приблизилась к плацу, марширующие роты сбились со строевого шага, но офицеры, проводившие занятия, не заметили этого сбоя.

Таких длинных ног и такой короткой юбки здесь еще не видели. И вообще, была она во всем столичном, по сезону, то бишь почти голой и в солнечных очках.

Дежурный по части капитан Холин, лысый и невзрачный, заждавшийся майорского звания, присвистнул, увидев ее из окна штаба.

– Кто такая? Почему не знаю? Почему не докладываете, товарищ прапорщик? – строго сказал он Сереже Горюнову, работавшему над документами.

Тот мельком глянул в окно через плечо Холина.

– А… это… Поздновато прибыл товарищ лейтенант, поздновато. Так это лейтенант Павел Геннадьевич Тягунов, сын генерала Тягунова, бывшего у нас прошлой зимой с инспекцией…

Сказал и снова уткнулся в документы, демонстрируя полную осведомленность и полнейшее равнодушие к упомянутому событию, столь взволновавшему личный состав части.

Холин удивленно посмотрел на него. Прапорщик сидел перед ним, старшим по званию, нога на ногу, изучал свои малопонятные бумажки и, что особенно возмутительно, ноль внимания на приближающийся объект пристального всеобщего восхищения, как будто он подобных красуль видел-перевидел.

– Почему к нам? – спросил Холин. – Генеральский сынок мог бы и при папеньке пристроиться.

– Спросите чего полегче, Петр Авдеевич, – поморщился прапорщик. – Приказ не обсуждают. Тем более министра обороны, не так ли?

Сказал это, помахивая ногой, закинутой на ногу, даже глаз не поднял на обратившегося к нему офицера.

«А ну встать!» – скомандовал про себя капитан Холин, а вслух сказал:

– Ну ты хоть посмотри, посмотри, какая походка. Вот это, я понимаю, баба! Давно у нас в части таких не было, а, Сережа?

– Так точно, – лениво отозвался прапорщик. – С той поры, как вы прибыли к нам с супругой, – больше ни одной… А что, Петр Авдеевич, не соблаговолите ли вы послезавтра заступить в наряд дежурным по части вместо приболевшего майора Гришаева? Дело-то добровольное, но я бы попросил… – Прапорщик со значением взглянул на растерявшегося капитана.

Капитан Холин имел в части прозвище «вечный дежурный», уже будучи вечным капитаном. Многие из тех, с кем он вместе заканчивал училище, уже командовали полками или отдельными батальонами. А капитана Холина лишь использовали как затычку, затыкая его тщедушным телом всевозможные дыры и прорехи, когда кого-то надо было подменить или кто-то отказывался ехать на картошку. Отсутствие командного голоса и внушительного внешнего вида он пытался компенсировать стопроцентной исполнительностью и готовностью заполнить брешь в строю, особенно если упадет боевой товарищ в неравной борьбе с зеленым змием.

Но ни трезвость, ни упомянутая выше исполнительность не приносили желаемых дивидендов. Повязка дежурного плюс капитанские звездочки стали привычной деталью пейзажа военного городка, и этого никому не хотелось менять.

Вся надежда была на всемогущего прапорщика Горюнова, чьи указания капитан Холин всегда исполнял неукоснительно и в срок.

Когда Холин вышел из штаба, чтобы проследить дальнейший путь новоприбывшей четы и присоединиться к толпе, обсуждающей основные технические данные юной жены лейтенанта Тягунова, Сережа отбросил бумаги и вытянулся в кресле, закинув руки за голову.

– Что ж, начнем, помолясь! – сказал он вслух. – С приездом, уважаемая Алла Аркадьевна!

Но это вовсе не означало, что он тут же побежит представляться. Ему заранее было известно, что Тягуновы прибудут именно сегодня. Информацию он имел из надежных источников Минобороны. Знал, что сам генерал настоял (раз уж молодые заупрямились, раз уж единственному сыну захотелось потянуть армейскую лямку вдали от папиного попечительства), чтобы ехали служить именно сюда, где всем распоряжается этот Фигаро в погонах простого прапорщика, за которым молодая семья будет как за каменной стеной. Как и было заранее условлено…

А что генерал Тягунов умеет быть благодарным – в этом Сережа не сомневался.

Итак, он не будет спешить. Он появится перед Тягуновыми попозже. Чтобы произвести впечатление, чтобы сыграть на контрасте. Пусть другие любопытствуют и источают вздохи. Сережа будет хмур и деловит. Он знает, как впечатлить избалованную вниманием красавицу – быть к ней равнодушным, а в разговоре небрежным.

Она нужна ему. Но сначала он должен стать нужным ей. И уж потом он ее отблагодарит.

Алла тем временем, пока ее супруг с озабоченным видом устраивал свои дела и сдавал документы, прогуливалась в одиночестве по городку, не обращая внимания на восторженную толпу, окружившую ее: все лезли вперед, чтобы получше разглядеть, отталкивая локтями старших по званию, забыв про субординацию.

Из окон блочных домов и общежития офицеров на нее осуждающе смотрели офицерские жены. Столичная фря, подумаешь… Длинная – впрочем, под стать своему статному и хмурому супругу, разделась почти догола, а наши козлы и рады…

Алла шла и вдруг увидела нечто достойное ее внимания.

– Ой, а это и есть танк? – спросила она, восторженно глядя на грязную, с налетом ржавчины боевую машину, которую мыли среди огромной лужи перед парком, где содержалась техника, несколько чумазых солдат, раздетых по пояс.

– Танк, да, – ответил один из них, хотя это был все-таки бронетранспортер.

– Ой, а можно я на нем покатаюсь? Вы не думайте, я умею водить машину. Я водила «ауди», «пежо»… А вот такую большую – ни разу! Вы мне только разрешите, ладно?

Солдатики переглянулись. Вообще-то не положено. И в «бронике» не руль, а рычаги… Они вопросительно посмотрели на офицеров.

Но те смотрели только на Аллу.

А она, сочтя молчание за знак согласия, протянула руку сержанту, стоящему наверху, на броне возле башни. И тот, сначала помедлив, а потом покраснев, тоже протянул ей руку.

И вот она, довольная, взобралась наверх. И сама сняла с сержанта его пропотевший шлемофон и натянула себе на голову. И влезла в люк механика-водителя. А солдаты, переглянувшись и пожав плечами, тоже полезли за ней.

Только тут опомнились господа офицеры, заволновались, мол, что здесь вообще происходит и где дежурный. А капитан Холин все не мог пробиться сквозь толпу к месту событий. Наконец он тонким голосом потребовал, чтобы все разошлись по местам, продолжали занятия, готовились к приему пищи.

Бронетранспортер тем временем взревел, окутался синими клубами дыма и рванул с места, потом остановился, покачнулся, снова рванул, как это бывает, когда машину ведет неопытная рука.

И вот уже помчался на глазах у ошарашенного гарнизона куда-то в сторону синеющего за полями леса и вскоре исчез в его темно-зеленых кущах.

Тут все взволнованно стали говорить, что следует организовать погоню, мол, черт-те что происходит…

И пока говорили, капитан Холин вдруг увидел среди возмущенных и негодующих двух небритых кавказцев, которые прошли через КПП, никем не охраняемый, и присоединились к любителям прекрасного, став с ними чем-то единым и неделимым.

– Вы кто такие? Как сюда попали? – срывающимся от возмущения голосом закричал, топнув ножкой, капитан Холин.

– Почему нельзя, дорогой? – зажестикулировали дети гор. – Почему красивую девушку нельзя смотреть? Все залюбовались, за ней пошли, ворота открытыми оставили, разве мы могли остановиться? Мы пошли за твоими дневальными. Вам можно на нее смотреть, почему нам нельзя?

– Сейчас же покиньте расположение части! – гаркнул капитан Холин и стал их подталкивать к воротам. – Где дежурный по КПП? Сержант Силин! Что у тебя творится? На губу у меня пойдешь! Почему оставили пост? Кто разрешил? Десять суток ареста!

– Ай, не кричи… – зажал уши Султан, тот самый «ангел-хранитель» Сережи Горюнова. – И не толкай, дорогой, сами уйдем, а то так толкну! – И сделал соответствующий жест.

Тут все завозмущались таким нахальством приезжих. Даже чуть не сорвали организацию погони за «броником», на котором, как все решили, солдатики похитили Аллу.

А тем временем муж Аллы Павел Тягунов обживал угол в общежитии, отгороженный ширмой, фанерным листом и одеялом от таких же углов в огромном зале.

Павел яростно, по-курсантски мыл пол, а в щелку за ним подглядывали офицерские жены, столь же юные, хотя и менее прекрасные, чем его жена. Павел был красив мужественной и в то же время еще по-юношески угловатой красотой. Да и ростом удался, ни в чем не уступал своей замечательной супруге. И женщины в этот день обсуждали его, посмеиваясь и качая своих детей.

– Вы лейтенант Тягунов? – спросил запыхавшийся дневальный, прибежав в общежитие.

Павел выпрямился. Дневальный оказался на голову ниже его.

– А что случилось?

– Вашу жену только что угнали на бронетранспортере! – выпалил дневальный, тараща глаза. – Дежурный по части велел вам прибыть…

– Начинается… – Павел с чувством швырнул тряпку в ведро. – А может, она угнала?

Когда Павел подбежал к танковому парку, бронетранспортер, из люка которого выглядывало чумазое и сияющее лицо его жены, уже возвращался на исходную. Павел издали показал ей кулак.

Бронетранспортер тормозит, юзит и едва не сносит ворота парка. Глохнет мотор. Алла срывает с себя душный шлемофон и у всех на глазах бросается на шею мужу.

– Как здорово! Это так необычно, так круто!

Ей плевать, что все смотрят, что юбчонка задралась по самое некуда, отчего стали видны ее символические трусики…

– Ой, ты не представляешь! Какой там «мерседес»! Пилишь по ровной дороге – уснуть можно! А тут вверх-вниз, вверх-вниз… Это так возбуждает, так сексуально, так романтично! Хоть через яму, хоть через овраг…

– Хватит цирк устраивать, – злится супруг и одергивает ей задравшуюся юбку, а потом бережно опускает ее на землю – в прямом и переносном смысле.

И она смолкает и видит, как отчитывают ребят, позволивших ей прокатиться.

– Не ругайте их! – просит она капитана Холина. – Ну пожалуйста! Это я виновата… Ну товарищ подполковник, я вас прошу.

Можно ли устоять перед ее умоляющими глазами суровому капитану Холину, которому только что присвоили внеочередное звание?

И пусть это ничего не меняет, но даже долгожданный приказ министра обороны не наполнит его душу такой бурной радостью, как этот нежный, просящий голосок.

– Их никто не накажет, – негромко, но явственно говорит кто-то сзади. И когда Алла оборачивается, то впервые видит прапорщика Горюнова, о котором ей еще предстоит узнать много интересного.

Она понимает, что он здесь – не самый старший. Но голос-то, ее не обманешь, такой голос бывает только у самого главного.

Вот почему все вокруг притихли и смотрят и слушают с интересом.

– Где вы научились водить бронетранспортер? – вежливо спрашивает писарь Горюнов Аллу, глядя ей прямо в глаза.

Она поднимает вверх плечо, с которого постоянно сползает тоненькая бретелька.

– Нигде. Мне мальчики показали. А что, нельзя?

– Конечно, нельзя, сколько тебе говорить! – сердито отвечает муж. – Хватит, идем наконец. – И берет ее за руку.

– Ну почему же… – спокойно говорит прапорщик Горюнов. – Если нельзя, но очень хочется, – то можно. Это лозунг нашего непростого времени. Вам не кажется?

– Действительно! – Алла отдергивает руку. – Почему нельзя, не понимаю. В американской армии и в Израиле женщине все можно. Водят танки, самолеты… Я правильно говорю?

– Конечно, – кивает Сережа, щурясь. – А пострелять из пушки не хотите?

– Ой, а можно? – хлопает она в ладоши. Мол, всю жизнь мечтала. – Настоящими снарядами?

– Скоро у нас ночные стрельбы, – говорит Сережа. – Знаете, как это красиво? Трассирующие снаряды рикошетом взлетают к звездам! Представляете?

Она зачарованно смотрит на него.

– Правда? – Алла грустно вздыхает. – Но мне муж не разрешит. – И прижимается к суровому мужу тем самым плечом безупречной лепки, с которого по-прежнему сползает бретелька. (Так что со стороны, до перехвата дыхания, все время хочется ее поправить.)

– Мужу можно приказать, – пожимает плечами Сережа, впервые взглянув на лейтенанта Тягунова.

– Нет, мне нужно разрешение, – опять вздыхает она. – Только кто у вас тут командует – не пойму. Все кричат на бедных мальчиков. А в чем они виноваты?

– Попросите меня, прапорщика Горюнова, – усмехается Сережа. – И считайте, что я все согласовал с командиром полка.

– А вы здесь, собственно, кто? – спросил наконец лейтенант Тягунов, несколько ошеломленный царящими здесь нравами. – Чем занимаетесь?

И странное дело – прапорщик выкатывает глаза, вытягивается по стойке «смирно», руки по швам. Ни дать ни взять служака, знающий наизусть устав.

– Так что писарь строевой части, тарщ нант!

Все давятся смехом. Смешно ведь… Перед Горюновым полковники тянутся. А он перед каким-то лейтенантом ваньку валяет. Хотя при такой жене вытянешься и перед ефрейтором.

Тягунов недоволен. Прежде всего собой. Даже лицо покраснело. Нет, он вовсе не растерян от такого нахальства. Злится опять же на себя, что не может поставить этого выскочку на место.

Хотя, если припомнить, отец что-то такое о нем рассказывал…

– Тогда почему вы не в штабе, почему здесь? Почему перечите старшим по званию?

Алла робко смотрит на мужа, берет его за локоть, старается остановить. Но Сережа Горюнов выдерживает свою роль до конца:

– Виноват, тарщ нант! Разрешите идти?

– Идите… – отмахивается Тягунов, беря свою Аллу под руку.

– Разрешите выполнять? – не унимается писарь.

И снова все вокруг прыскают. Ну Сережа, ну дает… Одной Алле не по себе. Она словно чувствует, как начинается, разворачивается будущая драма.

И тянет мужа прочь от собравшейся толпы.

– Что у вас здесь происходит? – спрашивает Павел у собравшихся офицеров, которым по душе этот цирк.

– А что и везде, – вздыхает вспотевший капитан Холин.

– Глубинка здесь, тарщ нант! – докладывает писарь Горюнов, хотя спрашивают не его. И, приняв стойку «вольно», по-свойски облокотился на плечо капитана Холина, которое тот, похоже, сам подставил. – Только самолетом можно улететь!

Володя Фрязин проклинал тот день, когда вызвался лететь в братскую Украину, чтобы «пошукать» и допросить там давешних хлопцев. Миколу и Дмитро он нашел и неумело допросил, но помочь в составлении фоторобота человека, которого они видели в Москве, хлопцы отказались. В Россию они пока не собирались. Не было денег. Дай Бог отдать долги. Для этого им надо было отыскать этих «лярв». Вот если он, Володя, поможет их найти, тогда другое дело. Тогда они сделают это за сто баксов на брата. И поедут в Москву, где охотно ответят на вопросы важных следователей.

Володя сидел в пыльном привокзальном скверике, продуваемом ноябрьским ветром, и уныло размышлял о бренности и суетности всего сущего. Середина ноября. Он замерз, его знобит.

Сухой ветер разносил окурки, рваные пакеты и гнал бездомных бродяг, искавших убежище. Один клочок газеты прижался к ноге Володи, и он зачем-то его поднял. Что там прочитаешь? Сплошная мова, которую он едва разбирал. Уехать бы в Москву только ради того, чтобы читать газеты на своем москальском языке.

Но что– то на клочке газеты вдруг остановило его внимание. Портрет молодого парня в траурной рамке. Некто Грицько Меланчук. Погиб от пули убийцы.

У них все то же, подумал Володя. Отстают по фазе на несколько лет, а так повторяют за нами все пройденное. У нас мафиозные разборки, а они чем хуже?

Он было отбросил обрывок газеты, но потом снова поднял. Ведь действительно повторяют! Один к одному. Или он что-то не так понял?

Володя оглядел полупустой сквер. Несколько тучных женщин что-то жуют, сидя на не менее тучных мешках. Ждут поезда.

Вот тот малый – здешний меняла, стоит с толстой пачкой карбованцев, треплет их как игральные карты. Обменяет хоть на рубли, хоть на валюту. Лицо дочерна загорелое и обветренное. Как бы немытое. Наверное, все лето так и стоит. И зиму будет стоять. Но незаметно, чтобы кто-то вступал с ним в сделку. Во всяком случае, здешняя милиция его не трогает. Или они с ним в доле?

Володя поманил его пальцем, вальяжно раскинувшись на скамье. Мол, я тут на данном пространстве «незалежной» – самый крутой. Могу и поменять, если договоримся.

Меняла намек понял и взглянул на милиционера. Тот тоже что-то понял, равнодушно и едва заметно кивнул. Значит, можно приблизиться к этому москалю. А то, что в нем все безошибочно видят москаля, Володя понял сразу, едва пересек государственную границу, когда полногрудая проводница в разговоре с ним вдруг перешла с чисто московского произношения на родную мову.

– Слушай, друг, переведи мне, что здесь про убийство написано, – попросил Володя.

– Пятьдесят баксов, – негромко сказал тот, искоса посмотрев в сторону милиционера. Ясно. Придется с ним делиться. Но все равно грабеж.

– Пять тысяч рублей, – уныло возразил Володя. – Все, что у меня есть. Хоть обыщи, больше не могу.

– И еще пятьдесят тысяч обменяешь, – сказал тот, глядя на Володю с нарастающим презрением.

– Годится, – кивнул Володя.

Потом слушал сбивчивый перевод и поглядывал, как к станции постепенно собираются здешние жители к московскому поезду, неся с собой всякую всячину. Интеллигентного вида женщины несли какие-то старые книги, глиняную, разукрашенную посуду, эмалированные чайники… Один мужчина нес трюмо, которое вряд ли влезет в дверь вагона, если кто из проезжающих в Крым москалей на него и позарится.

Они приходили сюда каждый день, вернее, на дню по нескольку раз, но богатенькие пассажиры из России предпочитали жареных кур и овощи, горячую картошку, отвергая «горилку» и здешнее пиво, не говоря уж о книгах, посуде и дешевых украшениях.

И все равно ведь будут приходить и просить, как милостыню, чтобы взяли чуть ли не даром, и будут стоять стеной, умолять, протягивать в окна вагонов…

Володя рассеянно поглядывал на граждан вольной Украины, внимательно прислушиваясь к тому, что перечитывал с многочисленными «ну» и «как это по-русски» здешний толмач. Но одно место Володю насторожило.

– Как? Прочти еще раз, – попросил он.

Тот мрачно посмотрел на Володю, не иначе сейчас потребует дополнительную оплату за повтор, но тот ничего не потребовал.

– Специалисты утверждают: выстрел был произведен с расстояния не менее ста метров, так как… ну как это по-московски… ближе не было других домов и прочих зданий, а стреляли из укрытия или с крыши… Ну ты понял? Светло было, народу много, а никто не слышал. Вот. И пуля попала тому Грицько прямо в затылок. Понял?

Ну и дела, подумал Володя. Целый выводок террористов, первоклассных стрелков, и все целят в одно место. И винтовки у них первый класс, и глушители что надо… Или все-таки на просторах СНГ завелся один-единственный киллер-гастролер, разъезжающий по городам и весям?

– А кто он, этот Меланчук? – спросил Володя. – Там написано?

– А бис его знае… – пожал плечами меняла. – Тут оторвано, бачишь?

Так и есть. Оторвано. Но все равно интересно… Ощущение удачи, пришедшей на смену беспросветной невезухе, переполнило Володю. Он даже привстал с места, готовый бежать искать ближайшее отделение милиции. Потом спохватился, отдал меняле обещанные пять тысяч.

– А пятьдесят на обмен? – вскинулся тот, снова оглянувшись на милиционера, внимательно за ними наблюдавшего.

– Так я ж сказал тебе – пять тысяч – все, чем располагаю. До последнего рубля у меня здесь вытрясли…

Меняла изменился в лице и схватил его за грудки.

– А што ж ты, гад, сразу не сказал?

Теперь они оба оглянулись на приближающегося милиционера. Он был нужен обоим. Хотя и по разным поводам.

Сначала он и меняла, как свои люди, обменялись несколькими фразами на своем языке. Потом милиционер, потрогав пробивающиеся усики, вопросительно уставился на Володю. Потом набрал в легкие воздух, чтоб произнести нечто сакраментальное по поводу штрафа за нарушение порядка в общественном месте, желательно в конвертируемой валюте, но Володя опередил, сунул ему под нос свою краснокожую книжечку сотрудника Генпрокуратуры России.

Узкие щелки глаз милиционера раздвинулись еще больше, когда он увидел командировочное удостоверение. Он несколько растерялся, решая: отдать честь или дать по шее меняле, но Володя опять опередил, не позволил ему сделать ни то, ни другое.

– Где у вас отделение милиции? – спросил он.

В милиции Володя долго объяснял, что и как, показал начальнику обрывок газеты со статьей об убийстве, чему тот страшно удивился, но, установив, что это убийство в другом месте, сразу успокоился.

– Так что вам от меня надо? – спросил он. – Тут же ясно написано. Другой город. Вот туда и обращайтесь. А вообще, это вмешательство во внутренние дела суверенного государства, я так это квалифицирую! Наш убийца, мы его и поймаем. А вы не лезьте не в свое дело.

Говорил он на чисто русском языке, даже без акцента, как бы щеголяя московским произношением.

– А если мы поможем вам его поймать? – спросил Володя. – Неужели откажетесь?

– Обращайтесь к начальству или в прокуратуру, – сказал начальник отделения, пряча глаза, заметно побелевшие от ненависти. – У вас все?

– Я хотел бы прочитать эту статью полностью, – твердо сказал Володя. – Очень похожие убийства произошли у нас. Целых три. Наверное, это некий гастролер, опытный и очень опасный стрелок. Мы хотим понять, как и по какому принципу он выбирает свои жертвы. А вы не хотите нам помочь, хотя убийство произошло на территории вашей республики.

– А чем я могу вам помочь? – Он поднял голову и раскинул руки, откинувшись на спинку стула. – Ну чем?

– У вас проживают два свидетеля, которых я не могу заставить помочь мне составить фоторобот предполагаемого убийцы, – сказал Володя. – Вот их адреса и фамилии.

Он отдал начальнику милиции письмо, адресованное министру внутренних дел и генпрокурору Украины, подписанное заместителем генерального прокурора России Меркуловым. В нем содержалась просьба о содействии следователю Фрязину. До сегодняшнего дня это письмо особого впечатления на должностных лиц не производило. Что нам письмо? У нас нет времени для ваших дел. Так или примерно так, вслух или с помощью красноречивых жестов отвечали до сих пор Володе. Сегодня ситуация изменилась. Убийство произошло прямо здесь, возле «ридной хаты». И искать его – проблема местных следственно-оперативных органов.

Похоже, именно такие мысли посетили, судя по выражению лица, начальника милиции.

И он крепко задумался. Очень не хотелось ему впутываться в это темное дело. Ну разъезжает по стране киллер, мочит за крутые бабки всех, за кого заплатят. Мафия охотится за мафией. Тут бы не попасть под перекрестный обстрел. Этому москалю – что? Поговорил и уехал. А нам тут жить, порядок обеспечивать…

С другой стороны, убита важная птица. Иначе бы портрет не напечатали. А эту наглую рожу вроде где-то раньше видел. Наверное, по телику показывали. И попробуй отмахнись…

– Ладно, – пробурчал он, – будет вам газета, будут и эти… свидетели. Что-то они мне тоже знакомые. Фамилии их где-то слышал.

– Они ездят в Москву за товаром, – сказал Володя. – Их там ограбили землячки. Возможно, обратились к вам, в милицию.

– Что-то такое припоминаю… Значит, доставим их вам. Только фоторобот мы сделать не можем. Обратитесь в городское управление. Там у них есть научно-технический отдел, эксперты и прочее.

– Кто-нибудь мне переведет полный текст статьи? – спросил Володя.

– Вот так вы все, московские… – Начальник поерзал на стуле, потом поднялся. – К нам едете, а наш язык знать не желаете. А мы вам должны еще переводить на ваш, москальский!

– Так не будете переводить? – вздохнул Володя.

– Ну почему, переводчика вам найдем, а там уж как с ним договоритесь, – развел тот руками. На его полусонном лице проступило нечто вроде сочувствия. По-видимому, переговорив до этого со своим подчиненным, несшим службу возле станции, он понял, что москаль уже пустой. Все из него вытрясли.

– Но поймите, это в ваших интересах тоже, – сказал Володя, снова вздохнув. – Ведь убит ваш гражданин. Вы ведь тоже ищете убийцу.

– А я никого не ищу, – махнул рукой начальник и снова сел. – Мое дело – порядок обеспечивать. Прокуратура, уголовный розыск пусть ищут… Ладно, переведу вам, раз такое дело. Михась! – позвал он.

Тотчас же появился дежурный по отделению, на ходу жуя кусок копченого сала и утирая рот рукавом.

– Что у тебя за вид? – спросил начальник по-русски, чем немало удивил подчиненного. – Стыдно за вас перед гостем из Москвы. Иди дожуй, с утра никак не наешься, а все такой же тощой… Баба, что ли, не кормит? Выйди, говорю. И принеси газету «Радяньский вестник». За вчера. Ты понял?

Тот выскочил как ошпаренный. В тишине было слышно, как проштрафившийся дежурный торопливо, давясь, дожевывает сало, стоя за дверью.

Начальник отделения посмотрел на гостя.

– Вот так и живет без ваших энергоносителей… Смеетесь, поди?

– Да нет, у нас тоже всякое бывает, – пожал плечами Володя.

– Ну как там Москва, стоит? Давно там не был. Да и неохота, если честно. Больно много у вас всякой черноты. Негров этих – видеть не могу! У нас был тут один, от поезда отстал, так я его на десять суток засадил за отправление естественных надобностей в неположенном месте. Несмотря что туалет у нас третий год гвоздями забит. Где хоть гвозди эти нашли, не представляю. Потерпеть этот черный не мог? До следующего поезда? Мне за него строгача влепили, а тишком на ушко сказали: правильно, мол. А то выставил свои принадлежности, смотрите, мол, и пейзаж мне поливает, как из шланга… Народ и собрался. А так одет хорошо, «дипломат» при нем – и не подумаешь… Это вы с ними цацкаетесь. Говорят, Москва уже не Москва, сплошь черная да носатая стала… Ну что, Михась, где ты там?

Дверь открылась, дежурный, продолжая доглатывать, протянул требуемую газету. Начальник водрузил очки на переносицу, отчего стал похож на бухгалтера.

– Ну где там… Ага, вот.

Володя слушал его, прикрыв глаза. Чувствовал, как все сильнее болит голова. Старался не пропустить ничего важного.

– А что я тебе говорил! – начальник поднял глаза на Володю. – Видел я его недавно. По телику, когда их ОМОН на Крещатике разгонял. Националисты эти… Требуют порвать с Россией. От дурни, я тебе скажу. Сейчас холод собачий, топить начинают с декабря, а то вообще не будут. У вас в Москве с октября топят?

Володя кивнул, чувствуя, как замерзают ноги.

– У вас таких нету, – продолжал начальник. – У вас другие. Чтоб, значит, силой нас вернуть. Как дурную бабу домой. А я б не против, честно тебе скажу. Мерзнуть надоело. И дурость эта вот уже где!… – Он провел рукой по горлу.

– Так когда я могу увидеть наших свидетелей? – спросил Володя, чувствуя, как усиливается головная боль от голоса хозяина этого ледяного кабинета.

– А, замерз! – торжествующе сказал тот, как если бы Володя был в этом виноват. – Привыкли там в тепле. А у нас экономия, мать ее так! Михась! Ну где ты там?

Михась снова просунул свою жующую физиономию в дверь.

– Вот дай ему фамилии и адреса, – сказал начальник Володе, – Михась враз доставит. И сразу отправим в управу.

– У вас нет ничего случайно от головной боли? – поморщился Володя, чувствуя, что его начинает поташнивать от чесночного запаха, который теперь распространял Михась.

– Нету, – пожал тот плечами. – Ничего у нас нету. Одне дурни с карбованцами остались. А что ж ты, милый, так легко оделся, когда к нам поехал? Думал, у нас тепло, да? Юг, да? Ты хоть ел сегодня что-нибудь?

Володя вспомнил, что действительно ничего не ел. Сегодня, во всяком случае.

– Ну погодь, сейчас чего-нибудь принесу, пока Михась ходит.

Подмигнув, он тяжело поднялся с места и вышел за дверь.

Володя продолжал сидеть, прикрыв глаза. Только голодного обморока не хватало… Итак, что же получается? Связать эти четыре, да, уже четыре убийства, понять логику – пока трудно. Двое убитых – ясные мерзавцы. Турецкий настаивает, что все три убийства были как-то связаны. Ну да – почерк, исключительное искусство стрелявшего…

Что еще? Двое были каким-то образом знакомы с помощником замминистра обороны. Тоже хорош гусь. Что скажет Александр Борисович, когда узнает о четвертом случае? Казалось бы, вовсе выбивающемся из какой-то системы, если она есть…

Он уснул, когда в кабинет вошел начальник. Тот потер ему виски, дал что-то понюхать. Володя с трудом разлепил глаза, увидел перед собой шмат деревенского сала, пересыпанный крупной солью, и кусок черного хлеба. И пару зубчиков чеснока. Есть он не стал. Попросил чаю, чтобы хоть как-то сбить дрожь во всем теле, согреться.

– Сейчас поедем с тобой в управу, может, там топят, – сказал начальник.

Хорошо бы, подумал Володя, хоть чуть-чуть согреться.

Чая не было. Был кипяток. Как на железнодорожных станциях необъятной родины после войны. Сахар, слава Богу, был. Только «буржуйки» не хватало…

В управлении было тепло. Там стояли раскаленные «буржуйки», о которых вспомнил Володя.

В лаборатории НТО городского управления внутренних дел уже были Дмитро и Микола. Сидели смирно, смотрели на экран, где, как в калейдоскопе, мелькали глаза, брови, уши, носы. Пока пожимали плечами: а бис его знает… Мабуть, и так.

Володю трясло. Только не хватало простудиться. Он мечтал о таблетке аспирина, байеровской, даже почувствовал, как доносится шипение в стакане с водой, когда она растворяется…

– Вам плохо? – спросили его.

– Кажется, заболеваю, – улыбнулся он. – Но не обращайте внимания. Я могу попросить у вас копию акта баллистической экспертизы по делу об этом убийстве? Мы должны сравнить результаты, понимаете? Сверить этот выстрел с нашими выстрелами.

Начальники переглянулись. В приоткрытые двери лаборатории НТО заглядывали сотрудники горуправления и эксперты. Прослышали, наверное, о приезде важной шишки из самой Москвы. А у важной шишки еле-ели душа в теле.

– У вас не найдется таблетки аспирина? – спросил Володя.

Таблетка нашлась. Байеровская. Значит, не все так уж плохо…

Он подождал, пока тепло не стало подниматься по жилам навстречу головной боли. У него есть несколько минут, пока действует таблетка.

– Прошу вас… У меня билет только на завтра. Если сегодня у меня будет фоторобот и копия материалов баллистической экспертизы, вы сможете меня ночью отправить в Москву?

Они опять переглянулись. У них все надо согласовывать. Но есть же какие-то договоренности о совместной деятельности правоохранительных органов? Он сам что-то об этом слышал.

– Понимаете, он – фашист! – склонившись к уху Володи, сказал милицейский полковник, начальник горуправления, его фамилию Володя не запомнил.

– Кто фашист? – удивился Володя.

– Этот Меланчук. Поэтому… сами понимаете… они доставляли нам массу хлопот. Он был у них координатор. Типа референта.

– Хотите сказать, что вы убийцу даже не собирались искать? – спросил Володя.

– Нет, почему, уголовное дело возбуждено. Идет розыск преступника. Но столько прочих хлопот… Столько убийств, причем громких – гибнут хорошие, нормальные люди, – вполголоса говорил другой полковник, начальник уголовного розыска.

– Пулю нашли? – спросил Володя.

Опять переглядки. Ну и публика. Боятся лишнее слово сказать.

– Понимаете… там уже работают его люди. Они грозятся сами найти убийцу. Они нам не доверяют.

– Я их понимаю, – устало произнес Володя.

– Возможно, у них вы найдете пулю. Возможно, с ними вы найдете общий язык. Все-таки он у них был не последний человек. Координатор.

– Остается уповать на это. – Володя поглядел на Дмитро и Миколу. Дело у них пока не ладилось. – Только где я найду этих националистов? Вы сможете меня с ними свести? Хотя бы завтра?

Полковники снова переглянулись.

– Что значит – координатор? – спросил я Фрязина. – Ты выяснил?

– Рабочий секретарь по общим вопросам, – хрипло ответил он.

– Лежи, лежи, не поднимайся, – сказал я, поскольку разговор происходил у него дома, где он лежал с температурой после визита в братскую республику. Его мама отпаивала сына, а заодно и меня чаем с малиной. Я пил этот чай за компанию, хотя сам бы предпочел рюмку коньяка.

– Пулю они нашли, – сказал Володя, с усилием приподнимаясь на локте. – Но требуют пятьсот долларов, как залог, чтобы на время передать эту пулю нам для производства экспертизы.

– Ты объяснил, что им это нужнее, чем нам? – спросил я.

– Да все я им сказал. Слушать не хотят. Я им говорю: у нас две такие пули уже есть. Может, ваша пуля даст нам разгадку. Их нужно сличить, тогда мы узнаем, из какого оружия произведен выстрел.

– Лежи, – вздохнул я.

Где я возьму эти пятьсот баксов? Есть, конечно, конфискованные. Их, как правило, сдают государству. Хотя на время позаимствовать деньги мы все же смогли бы, кабы была гарантия, что украинская сторона возвратит их нам.

Я еще раз посмотрел на привезенный фоторобот. Трудно ожидать, чтобы получилось один к одному. Но похоже, я где-то это личико видел.

– Где-то я его видел, – сказал я Володе. – Тебе он никого не напоминает?

– Нет, – ответил он с сожалением в голосе. – Может, артист какой-нибудь?

– Во всяком случае, голливудский. Мужественное, привлекательное лицо, – сказал я. – Сами-то Дмитро и Микола что говорили?

– Когда возник этот вариант изображения, в один голос закричали: он, он!

– Я пойду, пожалуй, – сказал я, поднимаясь. – А ты не вставай, не надо. Ты мне будешь нужен, но только здоровый. Постарайся побыстрей поправиться.

В дверях я оглянулся. Володя и его мама смотрели мне вслед. Наверное, Володя сказал маме: к нам придет известный «важняк» Турецкий. Не ударь лицом в грязь. Она и постаралась. Милая, интеллигентная мама. Московская семья. А я пришел к больному сотруднику как по поручению месткома. Всего-то – пакет с апельсинами. Хотя ему скорее нужны лимоны. Наверное, нет денег даже на аспирин.

– У нас задерживают зарплату, – сказал я, помявшись. – Но вот пришла премия за прошедший месяц. Чуть не забыл… Вот твоя доля. Придешь, распишешься в ведомости.

Сунул его маме сколько-то ассигнаций, даже не пересчитав, и выбежал из дома, сгорая от стыда.

Все– таки он молодец. Хоть знаем, где есть еще одна пуля. Эти вахлаки с длинными усами под залог эту пулю все-таки уступят. Считают нас, москалей, миллиардерами. Брал бы Володя взятки, мог бы сразу выкупить эту чертову пулю. А раз такой честный -сиди и жди. Неизвестно чего…

В управлении Лара с порога, едва вошел, сообщила, что опять звонил мне этот ночной портье Бычков из «Мира», которого допросил Коля Могилинец. Голос был нетерпеливый.

– Позвонит еще, – сказал я, усаживаясь в кресло.

– Он оставил телефон, – повела она дивными плечами, зная, как это меня разжигает. Даже больше, чем когда наклоняет к моему носу свой вырез на груди, забыл, как он называется… Декольте – вот!

Я неохотно набрал номер. Что интересного он мог мне сообщить?

Портье Бычков ответил сразу. Ну да, телефон у него всегда под рукой…

– Выздоровел тот самый швейцар, помните, вы спрашивали про его здоровье.

– Кто… ах, да! Ну и что?

Лучше бы им поменяться. Швейцар болел бы дальше, а Володя был здоровым. Грязнов со своими архаровцами укатил наконец в Барнаул, куда я никак не мог его спровадить, и, если бы не Костя Меркулов, до сих пор ходил бы возле меня кругами и задавал свои гнусные вопросы. Могилинца я отправил допрашивать свидетелей, выяснять все об убийцах. Осталась только Лара из всех, кто согласен меня терпеть.

– Вы же хотели с ним потолковать? – искренне удивился Бычков. – Помните, вы спрашивали, кто бы мог видеть выходящих из гостиницы?

Столько дней прошло. Неужели что-то помнит?

– А сколько ему лет? – спросил я.

– Здесь вы можете не беспокоиться. У него профессиональная наблюдательность и память.

Ну да, отставной гэбэшник. Которых я терпеть не могу. Но ведь придется поговорить. Были бы Грязнов или Могилинец под рукой, послал бы их на это свидание… Ладно, придется допросить самому.

Швейцар гостиницы «Мир» Коростелев Иван Дмитриевич приехал ко мне в следственную часть ближе к вечеру. Был он статен, подтянут и весьма упитан.

Плавный переход от гэбэшных пайков на ресторанное меню благотворно сказался на его фигуре. Только склеротические сине-красные прожилки на щеках указывали на известные пороки, проявляющиеся, как правило, в определенном возрасте.

Его рука было дернулась чисто рефлективно, чтобы отдать мне честь, но я перехватил инициативу и протянул ему свою руку, которую ему пришлось пожать. Терпеть не могу, когда мне козыряют.

– Садитесь, – сказал я этому бывшему майору (или бери выше). – Мне сказали, что вы дежурили в тот вечер, когда было совершено убийство на территории правительственного здания, известного как «Белый дом». Правильно?

– Совершенно правильно вам сказали, – сощурился он и пригладил и без того прилизанные отдельные лоснящиеся волоски, оглядевшись в поисках зеркала. Ну да, у них там все в зеркалах, можно всегда поправить прическу, скорректировать, так сказать, имидж.

– Видели ли вы в тот вечер этого человека? – протянул я ему фоторобот.

Он повертел его в руках и так и этак, пожал плечами.

– Хотя бы примерно похожего, – сказал я. – Это фоторобот.

– Я знаю, – ответил он. – Н-нет, не могу определенно сказать. Личность симпатичная, но ничем особенно не выделяющаяся. Хоть бы шрамик какой. Или лысинка.

– Или родинка на лысинке, – не удержался я. На что трачу время?

Что он может помнить, даже если видел?

– Времени с того вечера прошло немало, – сказал я. – Всего не упомнишь. Но все-таки после убийства не могли ли вы заметить что-то необычное, скажем, в поведении кого-то из ваших гостей?

– Шум поднялся, – пожал он плечами. – Все побежали смотреть, что случилось… Ну и я отвлекся. – Он смущенно вздохнул и опасливо посмотрел на меня, как бы ожидая разноса за утрату бдительности.

– А все-таки, – сказал я, теряя терпение. – Ну хоть что-нибудь из ряда вон… понимаете, да? Вы, на мой взгляд, ведь тоже занимались в свое время чем-то подобным, чем сейчас занимаюсь я.

– Было дело, – многозначительно сказал он и вздохнул, как бы готовясь вслух предаться воспоминаниям.

– Так вот на моем месте – что бы вас заинтересовало? Или, ладно, на вашем месте. Что вы заметили такого…

Я пошевелил пальцами, большим и указательным, как бы пересчитывая деньги или подбирая слова.

– А! Светка Зазорина приезжала, – оживился он. – Японца там одного подцепила. Наверное, заранее договаривались. И увезла к себе. На всю ночь. Она с них пятьсот долларов берет, – сказал он, понизив голос. – Давно я ее не видел. А тут прикатила. Он богатенький, японец-то. Под утро вернулся. Усталый, но довольный.

– Так… – я попытался собраться с мыслями. Что-то тут есть. Что-то подобное, помнится, предлагалось. – Кто-нибудь мог это видеть, как вы думаете?

– А что ж такого, – пожал он плечами. – Они в фойе встретились. Она к нему на шею. Все обратили на это внимание, кто был. Она будь здоров, эта Светка! Красуля такая, что ого-го. Пятьсот баксов за час. Или за ночь… Не помню уже. И со мной всегда ласковая. Полтинничек на чай – всегда при ней. Не то что другие, оглоедши.

– Полтинничек? – сморщил я лоб. – Это что? Пятьдесят копеек?

Конечно, я валял ваньку. Но очень надеялся, что это все-таки пятьдесят тысяч рублей…

– Пятьдесят баксов! – поспешил он меня разочаровать. – Двести пятьдесят тысяч на наши.

И, сверкнув глазами, гордо откинулся на спинку кресла. Знай наших. Это вы тут сидите, штаны протираете, а бабок на новые не соберете. Я постарался преодолеть нездоровое чувство зависти. Иначе это помешало бы дальнейшему ходу разговора. В моем кабинете никому не позволено чувствовать свое превосходство. Ни моральное, ни тем более материальное.

– Это за то, что вы позволили ей пройти в гостиницу? – уточнил я, ставя его на место.

Он вздохнул, сложил руки на животе. Не положено, конечно. Но жить-то надо… Впрочем, я слишком много думаю за него. А мы не в шахматы играем, вообще-то говоря. А если играем, то я белыми и по своим правилам.

– Итак, они уехали, – сказал я. – Японец вернулся только утром.

– Ну да, смену я еще не сдал, – подтвердил он.

– И это все? Все, что было необычного в тот вечер? Ну хоть мужчину после того выстрела видели, который бы неторопливо, знаете, никуда не спеша, вышел с чемоданом, закурил, а только потом позвал такси… Все бегают вокруг, суетятся… А ему хоть бы что. В пальто мужчина, такой высокий, видный, а?

Я просто умолял его. Ну подтверди ты, пень старый, чтобы было что сунуть под нос Славе Грязнову, когда тот прикатит из Барнаула.

– Нет, – сокрушенно сказал он, как бы сочувствуя. – Не припомню.

– Ну да, помнишь только тех, кто полтинники на чай дает. А если обыкновенный человек вышел, закурил, но дал на чай всего-то пять тысяч, так в его сторону даже не посмотришь, – зло сказал я.

Он виновато вздохнул. Что да, то да. И черт с ним. Надоел. Пяти минут не пробыл, а уже надоел. Есть такие подозреваемые или свидетели. Пять минут с ними пообщаешься – и уже хочется их стукнуть чем-нибудь.

Он почувствовал что-то такое, его лысина покрылась потом, а сам он закряхтел, приподнимаясь в кресле.

– Да сидите уж… – махнул я рукой, переходя снова на «вы». – Хотя… этот японец случайно не на пятом этаже номер снимал?

– Чего не знаю, того не ведаю, – развел он руками.

– Но узнать это можно? Фамилию бы. И какого числа прибыл.

– Хотите наказать за половые связи?

– Много японцев у вас перебывало? – спросил я. – В те дни, конечно.

– Да целые делегации! Но этот вроде один. И очень богатый! Такие богатые редко приезжают.

– Но раз такой богатый, значит, снимал у вас апартаменты? – спросил я.

– Ну да, наверное. Только это вы лучше у администрации спросите. Они верней скажут.

– Администрация ваша… – Я пренебрежительно махнул рукой. – Не знает того, что вы знаете. Вот вы можете меня познакомить с этой Светой Зазориной?

В его глазах мелькнуло мужское понимание проблемы. Он как бы оценивающе взглянул на меня. Потяну или не потяну. Пожалуй, нет…

Верно. Потянул лишь на то, чтобы вызвать ее сюда повесткой. И расспросить: что за японец, какой номер снимал.

Все– таки я не зря предположил тогда, в гостинице, что убийца стрелял из какого-нибудь номера. Он мог видеть, как отбывает с девушкой иностранный гость, оставляет ключ дежурному, мог при желании заметить его номер… Потом остается лишь открыть отмычкой дверь и устроиться там. Никто не заметит, поскольку все тогда смотрели «Санта-Барбару» или «Новую жертву» -уже запамятовал.

Таково было мое предположение, которое я не торопился выкладывать Грязнову. Чего доброго, высмеет. (Хотя к моей основной версии он тогда относился спокойно. Не то что потом, когда стал чувствовать мою правоту.)

– Ну я могу поговорить, – сказал он, пристально глядя мне в глаза. – Могу устроить в лучшем виде. Она ко мне всегда относилась… Я уже говорил ей: что ж у тебя все нерусские? Найди, говорит, дядя Ваня, мне какого-нибудь мужичка. Мне эти самой уж надоели.

– Договорились! – сказал я, когда закончил составление протокола. – Все-таки мы коллеги в некотором роде, если не ошибаюсь. Должны помогать друг другу. Пусть позвонит.

На его лице было нечто вроде облегчения. Всего и делов, что найти путану для товарища начальника. Пригодится на всякий случай.

– Вам как, на ночь или на время? – спросил он уже в дверях.

– Мы договоримся, – заверил я его. Потом понял, что вопрос отнюдь не праздный. Ему полагались проценты. То, что я не собираюсь оплачивать услуги проститутки, до него пока не дошло. И он ушел в некотором недоумении, озадаченно посапывая.

Весь остаток дня я пребывал в каком-то приподнятом и рассеянном состоянии. С путанами приходилось встречаться не каждый день. Валютных путан я не доверял никому. Полагал себя знатоком их падших душ. Надо мной посмеивались, Лара злилась, когда я запирался с ними один на один для допроса. Я же ссылался на специфику жанра.

Когда раздался звонок в самом конце дня, я понял, что это она. Та самая, сосватанная мне бывшим майором госбезопасности Коростелевым.

Голос у нее был приятный.

– Ой, идти к вам в кабинет… Давайте лучше закажем где-нибудь столик. «Ап энд даун», там хоть посидеть, поговорить можно. Вы ведь поговорить со мной хотели? Или что другое?

– Это ночной клуб? – разочарованно спросил я. – Мне нравится идея встретиться в неформальной обстановке, но это чересчур…

– Не можете себе позволить? – хмыкнула она. – А сколько мое время стоит, знаете?

– Мне оно обойдется бесплатно, когда я вызову вас к себе повесткой, – сказал я. – Так что выбирайте.

– Только не надо меня пугать повестками, – сказала она. – Еще чего! Не можете заплатить за даму, так и скажите… Ладно. Только из желания помочь правосудию. Я, между прочим, когда-то училась на юридическом. Это основная причина, почему я вам позвонила и трубку до сих пор не бросила. И потом, дядя Ваня сказал, что вы в самом соку. – Она хихикнула. – Мне любопытно на вас посмотреть. У меня еще никогда не было следователя.

– Так что вы предлагаете? – спросил я.

– Ну не знаю… Вот сегодня в «России» конкурс красоты «Мисс Россия». Слыхали? Там, правда, билеты по сто баксов… Потянете?

– Не знаю, – вздохнул я, мысленно представив свой тощий бумажник. – Честно говоря, не собирался…

– Ладно. И не звоните жене и ничего не врите, – сказала она. – Терпеть не могу, когда мужики врут. Для вас вход бесплатный. Я проведу вас, у меня там ребята знакомые. А через пару часов отпущу. Идет? Вы, кстати, на машине? Или вас подвезти? – Она снова хихикнула.

– Значит, у кинотеатра «Россия» в семь, – сухо сказал я…

Мы встретились с ней около семи вечера на «Пушкинской». Она окликнула меня из черного «мерседеса», который стоял возле кинотеатра «Россия». Честно говоря, я не думал, что у нас бывают такие красавицы.

Все мои представления о женской красоте были посрамлены и разбиты в пух и прах, когда я увидел ее, выбиравшуюся из огромной машины, в блестящем черном плаще, на котором плясали, отражаясь, огни реклам и фонарей. На ней были черные очки, которые только подчеркивали нежный овал лица, свежесть губ и белизну сверкающих в улыбке зубов. Ни грана пошлости или жеманства.

Гладко уложенные волосы, чуть-чуть косметики. И никакой фамильярности в обращении. Просто мило улыбнулась и помахала рукой, как давнему знакомому. Почему-то сразу высчитала меня в толпе застывших в изумлении мужчин, включая тех, что высунулись из машин, застрявших в пробке.

– Вы ведь Турецкий Александр Борисович? – спросила она, чуть смущаясь. – Правильно? Я не ошиблась?

Я смотрел на нее как последний идиот. Не смог ни подтвердить, ни опровергнуть ее вопросы. И это – проститутка? Слишком очаровательна для подобного сорта девиц. И очень непосредственна. А я еще соображал, добираясь сюда: покупать ей цветы или не покупать? Все-таки деловое свидание… Еще не так поймет.

И потому быстро купил у какой-то бабуси первые попавшиеся астры, хотя, возможно, это были хризантемы.

– Спасибо. – Она улыбнулась, искренне обрадовавшись, и погрузила лицо в букет. (О ней ли мне говорил швейцар?) Потом посмотрела на часы. – Мы немного опаздываем, – сказала, – поехали, – и приоткрыла дверцу своего «мерседеса».

– А разве… – Я оглянулся на кинотеатр. – Разве мы уже не приехали?

Она не сразу поняла, а потом расхохоталась.

– Бедненький. – Она взяла меня под руку, подводя к машине. – Ничего, что я вас так называю? Вы, наверное, в пору своей молодости ходили сюда на первые кинофестивали, и для вас здесь был пик цивилизации. Я правильно говорю? Наверное, вы давно нигде не бывали. Все некогда, я понимаю… Работа, семья. Так вот, такие мероприятия происходят в гостинице «Россия», там есть концертный зал…

– Я был там, я знаю, – сказал я обидчиво, и она снова рассмеялась.

– Ну что мы стоим? Садитесь, наконец. Я вас туда сейчас отвезу. Только ничего не бойтесь. Никакой дискредитации моих знакомых я не допускаю.

Она, казалось, не обращала внимания на столпившихся вокруг юнцов. Как если бы их не было вовсе. Есть только я, единственный и неповторимый, снявший ее на вечер.

Это был один из немногих моментов моей биографии, когда я перестаю чувствовать себя старшим следователем по особо важным делам. Я был чем-то вроде восторженного юнца, который пялился, не переставая, на блистательную во всех отношениях богиню куртизанок, шлюх, гейш и одалисок.

В «России», когда она сняла плащ – с моей, конечно, суетливой помощью, – я еще раз восхитился ее вкусу во всем, прежде всего в одежде. Ничего вычурного и излишнего.

На нее все смотрели. Похоже, несведущие принимали ее за одну из конкурсанток, реальную претендентку на победу. Чего там выбирать? Вот она! Можно расходиться…

Она по– прежнему никого не замечала. Ей было наплевать, как ее оценивают. Ухитрялась смотреть свысока даже на тех, кто был выше ее ростом.

Я все больше удивлялся и очаровывался. Забыл даже, зачем сюда пришел. Впрочем, поначалу мне казалось невозможным спросить у этой тургеневской барышни, с кем она переспала в ту ночь. Это мне казалось вульгарным и кощунственным.

В вестибюле я заметил еще нескольких красавиц того же уровня, что и Светлана, и мне даже показалось, будто они обменялись какими-то знаками. Эти красавицы старались быть в отдалении друг от друга. Как если бы договорились не затмевать себе подобных.

И в зале все оглядывались на Светлану. Я не заметил особенного восторга в глазах членов жюри. Одна только досада. Опять, мол, пришла. Ну все, конкурс насмарку.

Ибо все в зале видят, кто на самом деле первая красавица России. И все теперь будут смотреть только на нее. Включая претенденток.

Так я понял их взгляды и перешептывания. А что делать? Просить ее пожалеть бедных конкурсанток, этих школьниц, берущих юностью там, где не могут взять ни обаянием, ни грацией?

Светлана это тоже поняла. Взяла меня под руку.

– Зря мы сюда пришли, – сказала она негромко. – Вы ведь хотели со мной поговорить? Давайте выйдем, посидим в кафетерии. Там и поговорим.

И мы вышли с ней, сопровождаемые восхищенными и завистливыми взглядами. Что делать. Я сам себе завидовал.

В кафетерии было немного народу, но я обратил внимание, что, когда мы вышли, за нами зал покинули кое-какие зрители. В основном это были жгучие брюнеты с золотыми зубами и запонками, время от времени извлекающие на свет золотые портсигары. Казалось, они забыли про своих спутниц…

Я уже физически ощущал крепкий настой мужского вожделения, заполнявший пространство.

Моя спутница по-прежнему ничего и никого не замечала, и от этого негодующие взоры присутствующих постепенно переместились в мою сторону. Кто, мол, такой этот тип в мятом пиджаке и чиновничьем галстуке? Да и пиджак у него не малиновый, и галстук не от Кардена…

Кто его вообще сюда пустил?

Когда Светлана достала сигарету, к ней сразу кинулись с разных сторон мужчины с золотыми зажигалками, отчего она удивленно огляделась, как бы увидев этих кавалеров впервые, потом пожала плечами и прикурила от спички, которую поднес я.

Это мало расстроило боевые порядки поклонников. Меня уже разглядывали глазами гробовщиков, подбирающих для клиента его последнее обиталище. Они погасили свои зажигалки от Ронсона и ушли, не потрудившись поднять столики и стулья, которые только что в едином порыве, стараясь опередить друг друга, опрокинули. Они теперь спешили к основному разбору, который произойдет после фуршета.

А то вовсе ничего не достанется…

Так объяснила мне Светлана их поведение, когда мы уже сидели в ее машине. Она улыбалась, глядя на мой потерянный вид. Я вытер пот со лба и вздохнул. Быть с такой дамой на публике – занятие не для слабонервных.

– Мы поедем ко мне, – сказала она просто, как если бы речь шла о том, что надо заехать в булочную. – Кстати, чтобы не было вопросов. Эту машину мне подарил тоже он, Като. О котором вы спрашивали.

Я промолчал. Оперативная работа, что ни говори. То ли находиться в засаде в подъезде, провонявшем мочой, то ли в постели благоухающей красавицы… Специфика! На нее и сошлюсь. Жена, как всегда, поймет. Хотя и не поверит.

Светлана жила в отдаленном районе. В Нагатино. В хрущобе, можно сказать, отмеченной ее проживанием, согласно прописке.

Потом была ночь с восточными ароматами, свечами и негромкой музыкой. С желанием поплакаться этой наяде на неудавшуюся жизнь.

Хотя до сего дня я не подозревал об этом.

Словами это не передашь. Только оскорбишь память души.

Утром она принесла мне в постель кофе и спросила наконец, что мне от нее надо.

Хотелось сказать: что хотел, то уже получил, но вовремя осекся. По-видимому, у меня был очень глупый вид, отчего она прыснула, пролив кофе на одеяло.

– Дядя Ваня говорил, будто вы интересовались Като. Ну тем, который подарил мне машину. Японским бизнесменом.

Я никак не мог понять, о чем это она. Ах, ну да, убийство возле гостиницы «Мир»… И теперь она задает мне вопросы, а не я ей.

– Да, – признался я. – Интересовался. Только зачем говорить об этом сейчас?

– Я его давно знаю, – сказала она серьезно. – Когда он прилетает в Москву, мы постоянно встречаемся. Он не мог совершить ничего плохого. Можете мне верить. Это очень порядочный человек. Он давно предложил мне руку и сердце и до сих пор ждет моего ответа. Мне многие предлагают, вы не подумайте, хотя знают, чем я занимаюсь… Но я бы вышла только за русского парня, чтобы остаться в России. Но русские пока не предлагали. Их отталкивает мое ремесло.

– Мы разве еще не на «ты»?

– Как хотите… – пожала она своими прекрасными плечами.

До сих пор я полагал, что только у Лары могут быть столь соблазнительные плечи. Лара, жена… Все это ушло куда-то в тусклую даль. Зачем мне надо знать про какого-то японца? Зачем мне нужен этот киллер, убивающий без всякой системы, кого захочет. Пусть убивает на здоровье, раз ему так нравится. Вот где жизнь и смысл существования. (Неужели это вот-вот закончится?)

– Вы слышите меня? – спросила она. – По-моему, вы где-то сейчас далеко. Грустите о жене?

– Я только спросил, почему вы со мной не на «ты»? – вздохнул я, откидываясь на подушку. (Никуда отсюда не уйду. Делайте со мной что хотите. Убивайте прямо здесь!)

– Ну… вы в возрасте. Если бы это был мой сверстник, понимаете…

Это меня несколько отрезвило. Старый пень. Ночью я полагал себя на высоте, как блистательный любовник. Сейчас меня опустили на землю. А скоро подадут счет. Все как в жизни.

Я сел и начал одеваться. Она внимательно смотрела на меня, чуть оттопырив нижнюю губу.

– Вы обиделись?

– Нет, что вы, было все замечательно. Сколько с меня?

– Ничего. Вы не поверите, мне было очень хорошо. Вы шептали мне на ухо такие слова… Другие мне тоже говорят всякое… Но даже хорошо зная русский, они не могут сказать так… Понимаете?

– Где нам, – я не скрывал облегчения. – Значит, я что-то еще и рассказывал?

– Да не беспокойтесь, ничего вы не рассказывали, – засмеялась она. – Даже если бы рассказали, это осталось бы между нами. Просто вы мне очень понравились. Не в сексуальном плане, тут с вами еще работать и работать…

Я даже приоткрыл рот от такой перспективы.

– Вы были очень нежным и бережным… А это сейчас редко встретишь. Но если вам что-то не понравилось…

Она не кокетничала, даю слово. Она вообще искренний человек. Таких и колоть не надо. Сами все расскажут.

– И еще я боялась, что будете расспрашивать, как я дошла до такой жизни. А вы человек тактичный, просто удивительно. Другие считают своим долгом меня пожалеть, понимаете? А это только хуже… Вот и сейчас вы не решаетесь спрашивать меня про того японца. Деликатность, интеллигентность – я так ценю это в мужчине.

Встав с кресла, она подошла к изящному, как все в ее спальне, столику, и достала оттуда визитку. Потом протянула ее мне.

Это были данные того японца. Хотя опять же еще не факт, что стреляли из его номера. Просто я бы так стрелял. На месте убийцы. А он, может, будучи поумнее меня, поступил иначе. Все может быть, не так ли?

Это я как бы продолжал наш заочный спор с Грязновым, пребывающим в настоящее время в Барнауле. Оттуда ни слуху ни духу.

Тоже, поди, спорит со мной посредством телепатии. Это, во всяком случае, дешевле, чем по междугородному телефону.

– Я хочу, чтобы мы расстались довольные друг другом, – сказала она, посмотрев на часы. – Чтобы вам было так же хорошо, как мне.

Я украдкой посмотрел на нее. Вроде не шутит. Я боялся посмотреть на себя в зеркало, что напротив, чтобы не увидеть седые волосы на своей груди и залысины, которые, словно стрелы на карте Генштаба, стремятся соединиться где-то в районе макушки.

– Так что вам не хватает для полного счастья? – улыбнулась она, по-видимому почувствовав мои страхи и сомнения. – Только честно. Как на духу.

– Ты ведь куда-то спешишь? – спросил я.

– Да, – с сожалением сказала она. – Мне нужно встретиться с одной девочкой. Мы вместе учились. Она недавно развелась. Ее муж был военным. Такой интересный парень, а она с ним развелась. И сошлась Бог знает с кем. А такая была пара. Мы ей все завидовали. Он пропал где-то в Чечне, представляете? Вот как узнал про все, так и пропал…

– Бывает, – сказал я. – А для полного счастья мне сейчас не хватает пятисот долларов. Чтобы выкупить пулю. Без нее я как без рук. Она попала к нехорошим людям, и те требуют именно столько. Это долго рассказывать.

Она серьезно выслушала меня. Потом встала и вытащила из сумочки именно эту сумму.

– Я вовсе не к тому! – прижал я руки к своей волосатой груди. – Ты не так поняла!

– Возьми, – сказала она требовательно. – Иначе я обижусь.

– Но это смешно! – воскликнул я. – Это я вам должен заплатить, а не вы мне.

Она оскорбленно посмотрела на меня.

– От женщин моей профессии вы денег не берете? – спросила она. – И потому перешли на «вы»?

– Ничуть не бывало! – Я поднял обе руки вверх, сдаваясь. – Мне трудно быть на «ты» с теми, кто со мной на «вы».

– Возьми! – она протянула мне портреты Бенджамина Франклина, пять штук. – А то обижусь.

Премьер– министр южной страны медленно поднимался по трапу самолета вслед за своим телохранителем. Тот уже появился в дверях салона рядом с очаровательной стюардессой. Чем-то напоминала она Светлану, хотя и брюнетка… (Сейчас я всех женщин сравниваю только с ней.)

Она чуть посторонилась, пропуская тучного, настоящая гора, охранника, но тот замешкался, как-то странно повернулся назад к патрону, потом упал прямо на него, отчего все, кто были на трапе, покатились вниз. Эти кадры телехроники обошли все экраны мира.

– Ну, что ты заметил? – спросил Костя Меркулов.

– А… – очнулся я. – Что заметил? Ноги у нее какие-то… антиисламские, я бы так сказал. Больно длинные.

– Кому что, – усмехнулся Костя. – Больше ничего?

– Не говори загадками, – сказал я. – Что, тоже мой клиент? Стрелял в премьера, а попал в телохранителя? Тогда точно не наш. Наш бы не промахнулся.

– А он и не промахнулся, – сказал Костя. – Пуля вошла под основание черепа. Думаешь, случайно?

– Слушай! – взвился я. – Только это не наваливай на меня! У меня вот так, – я провел ребром ладони по горлу, – своих хватает. Они что, к нам обращались, меня требовали? На основании моей фамилии, будь она неладна? Решили, что мои предки были янычарами?

– Не обольщайся, – сказал он. – Это я к тебе обращаюсь. Неужели не интересно? Неужели не желаешь хотя бы взглянуть на заключение баллистической экспертизы?

И он выложил копию акта экспертизы на английском языке мне на стол. Я кисло улыбнулся.

– Оперативно работаете, Константин Дмитриевич. За вами не угнаться. Я вот все не могу пулю получить из братской Украины. Некого туда послать. Самого не тянет… А тут – только в «Итогах» показали и вот – заключение экспертизы уже у меня на столе.

– Полное сходство с той пулей, что убила банкира Салуцкого, – сказал Костя торжествующе. – Один к одному. Те же индивидуальные особенности нарезки ствола. Те же шрамики на самих пулях. Ты понимаешь? Это вторая винтовка Драгунова!

Казалось, он был донельзя рад за меня. Грязнов, который пропал где-то в Алтайском крае, был посрамлен.

Я был доволен: появилось веское доказательство! Так что, выкупать пулю у националистов уже не обязательно? Возможно, они собирались сделать из нее музейный экспонат. Им сейчас нужен мученик движения.

Но кушать-пить им тоже надо. А пулю под стекло в доме-музее убиенного можно подсунуть и другую. Кто проверит?

Ох уж эта идиотская манера думать за других! Так и о себе забудешь…

– Ты мне другое объясни, – сказал я. – Поскольку уже выявились некие закономерности, растолкуй, зачем этому гастролеру мочить всяких второстепенных персонажей? Шлепнул бы того же премьера – куда больше было бы шума. Кого он убивает? Мелких сошек. Какой-то пресс-секретарь, бандит, телохранитель, координатор… ну один банкир. Так за них же мало платят! А он – с его исключительной меткостью – мог бы сотни тысяч баксов заполучить, не размениваясь по мелочам.

– Вот-вот… – сощурился Костя. – Ну-ну?

– Что – ну-ну? – разозлился я. – Я задаю вопросы! Это я тебя спрашиваю: что вообще происходит? В чем его, киллера, интерес?

– Наконец-то! – вздохнул Костя. – Наконец-то вопрос поставлен правильно. Вот это и выясни, – он посмотрел на часы, – за неделю.

– Это почему – за неделю? – спросил я.

– Периодичность убийств, – заметил Костя. – Полистай календарь. Одно убийство в неделю. Или предпочитаешь еще подождать, пока не шлепнут следующего?

– Если честно, то не хотелось бы ему мешать, – сказал я. – Ты посмотри, кого он убивает? Кое-кого я бы тоже не отказался…

– Я этого от тебя не слышал, – улыбнулся Костя. – Но если это личные счеты, что плохого они всем скопом могли ему сделать?

Почему – они? Что их всех связывает?

– И почему боится Горюнов… – угрюмо продолжил я. – Почему не хочет говорить? Тоже взял неделю для раздумья, как думаешь, случайно?

– Черт его знает, – вздохнул Костя. – Как знать, чего не знаешь? – добавил он философски.

Я нажал на кнопку селектора.

– Лара, или кто там… Константин Дмитрич философствовать изволят, нельзя ли по такому случаю чайку с бубликами?

Лара вошла через пару минут. Чайник у нас всегда на пару. Это мое неукоснительное требование. Она поставила чашки, положила сахар. И все это даже не взглянув в мою сторону. В ту ночь после посещения конкурса красоты она до утра перезванивалась с моей Ириной. Вернее, первая позвонила моя жена. Мол, мне звонил по междугородке сам Грязнов Вячеслав Иваныч и очень был сердит, не застав меня в супружеской постели. Ларе нет бы послать ее куда подальше – нет, сама озаботилась и принялась обзванивать всех, к кому меня ревновала.

По– моему, за ту сумасшедшую ночь они сдружились. Во всяком случае, одинаково осунулись, что, кстати, очень им пошло.

Я так и не рассказал никому про то, где был в ту ночь. Как ни подкатывались донельзя заинтригованные. Ведь трезвон стоял по всей Москве! Как же, пропал «важняк», сам господин Турецкий! Как без него будет обходиться Фемида – ума не приложим!

А я появился утром на работе в отличном расположении духа, как если бы мне прибавили оклад.

– Попей с нами, – сказал я Ларе виноватым тоном. – Посиди. Отдохни от своих компьютеров, глаза бы мои их не видели.

Дело в том, что в моем кабинете тоже стоит компьютер. Но это так, для понта. Для морального воздействия на подследственных. Мол, сейчас при вас запрошу данные и проверю: врете или нет. Вообще говоря, действует. Хотя я ни разу его не включал. Другое дело, что благодаря ему мы с Ларой могли оставаться здесь допоздна, под предлогом, будто она обучает меня компьютерной грамоте.

На самом деле я предпочитаю оставаться безграмотным. Из суеверия, что ли… Словом, боюсь, как бы не лишиться своей хваленой интуиции. Ну это как забыть таблицу умножения, если все время пользоваться калькулятором. Я Ларе объяснял это несколько раз. Кажется, поняла.

И когда ее аппарат потребовал ремонта, она хотела забрать мой, благо они одной системы, одной фирмы и так далее, но я не позволил. Пусть стоит. Тебе он мешает? Мешает, спрашиваю, когда мы остаемся тут наедине? Вот и пусть стоит.

– Какой-то он у вас в последнее время возбужденный, – обратился Костя к Ларе через мою голову и в моем присутствии.

– Сказывается хроническая недоплата за нервные перегрузки, – сухо сказала она и вышла из кабинета.

– Что у тебя здесь происходит? – поинтересовался он, прихлебывая из чашки. – Мало платят – это точно. Что еще?

– На ушах стоим, – сказал я. – Работаю как вол, а результата нет. От этого киллера можно чокнуться! Вернее, застрелиться.

– Может, все-таки он не один? Целая бригада? И пара винтовок?

– Тогда зачем им это скрывать? Шлепнули бы парочку-троечку одновременно в разных странах с учетом разницы часовых поясов. Вот тогда бы у Интерпола опустились руки. Ищи-свищи! А тут – аккурат раз в неделю в разное время, в разных странах. Если кого-нибудь завтра точно так же пристрелят в Парагвае, тоже на меня повесишь? – поинтересовался я, помешивая чай ложечкой. – Как, ты думаешь, он попал в Турцию? Под видом челнока?

– Об этом тебя следует спросить, – пожал плечами Костя. – В Турцию сейчас едут толпами. С огромными сумками. Летят и плывут. Вполне возможно, поскольку таможня едва справляется.

– Кстати, там в этом номере, что я указал, в гостинице «Мир», уже работают муровцы. Там ребята Грязнова, а его самого все нет…

– Поздновато ты известил МУР об этом номере, – вздохнул Костя. – Там уже поселили другого жильца. Уборщицы провели влажную уборку, вымыли окна. Что теперь там искать?

– Вот так всегда! – сказал я. – Ночь не спишь, чтобы добыть ценные сведения, – нашел как раз тот самый номер, окна прямо на место убийства… Что вообще происходит, ты можешь объяснить?

– Ты имеешь в виду страну или органы правосудия? «Все перепуталось, и некому сказать, что, постепенно холодея…» – процитировал он любимого Мандельштама.

– Моя крыша едет давно и с возрастающей скоростью, – пожаловался я. – Недавно я переспал с прекрасной девушкой, которой гожусь в отцы. Вместо того чтобы допросить ее. И она заплатила мне пятьсот баксов за ночь, чтобы я смог выкупить пулю у братьев славян. Хотя эта пуля сразила, слегка помявшись о затылочную кость, ихнего товарища по борьбе…

Костя устало помял переносицу.

– Можно, конечно, в этом номере еще посмотреть, – сказал он. – Более тщательно. Обратив внимание на окно… А что, тебя его ребята не слушаются? Не выполняют твоих заданий?

– Им хватает своих начальников, – сказал я. – Что смотришь? Не я породил эту ведомственность. Нет их начальника Грязнова на месте, а ты плохо координируешь усилия двух ведомств: прокуратуры и милиции.

Он молча кивнул, продолжая чаевничать, несмотря на мой воинственный настрой.

– Кстати, сегодня пошел уже шестой день после убийства телохранителя премьера, – сказал он. – Или пятый?

– Теперь придется сидеть и ждать, где и когда кокнут следующего. Специально он так делает, что ли… Чтобы вывести нас из себя. Чтобы захотелось заорать: ну давай, не тяни душу, мочи очередного! Вот тогда полегчает.

– А ты наркоман, – сказал Костя благодушно. – Вот не знал. Значит, сейчас у тебя ломка?

– Такое впечатление, что имеем дело с Робин Гудом, решившим почистить человечество перед Страшным судом, – сказал я. – Нельзя ли узнать, что водится за тем телохранителем. Какие грешки? Насчет Салуцкого мой Могилинец проверил: темный лес, сплошь коммерческие тайны. Хоть в этом не отстаем от Швейцарии. Может, поможешь? Хоть зацепочку.

Он кивнул. Потом поднялся с кресла. Подтянутый, серьезный, элегантный.

– Что-нибудь еще? – спросил он. – Говори. Или позвонишь потом, когда надумаешь.

– Потом, – сказал я. – Все потом. После очередного убийства. Ждать осталось недолго.

После его ухода я слонялся из угла в угол, рыча на всех, кто совал нос в дверь. Я бесился от бессилия. Всего-то один факт за полтора месяца. Удалось идентифицировать две пули. Хоть это подтвердилось… И все? Значит, этот тип мотается с двумя винтовками через границы, шлепает там кого попало… Общественность вытирает о нас ноги, дело взято под контроль уже всеми, кто способен об этом публично заявить. От прессы я пока успешно отбиваюсь, благо последние убийства происходили за священными рубежами. Словом, остается Горюнов со своими страхами. Неприятный малый, хотя дамам должен нравиться.

Слава неплохо его допросил. Так что тот попросил тайм-аут.

Та неделя уже прошла. Убили, но не его. Должен бы успокоиться. Вот бы показать ему фоторобот! Странно, что я не подумал об этом раньше. Никаких расспросов. Знаете или не знаете? В ваших интересах сказать правду. Только где его искать? Сейчас он должен быть на службе. Советует генералу, замминистра, куда направить тот или иной корпус либо дивизию. Или чем их вооружить. Или чем их кормить… Чушь собачья! Придет же в голову. Горюнов переставляет армии на карте, а генерал стоит возле стола и смиренно слушает…

Поди, советует, где достать кирпич, где цемент для чертовой дачи, от которой я мечтал помочь ему отделаться, да вот не удалось.

Бормоча себе под нос подобного рода неудовольствия, я набрал служебный номер Горюнова и замер в ожидании. Ну отвечай, не молчи. На заглянувшую в дверь Лару я замахал рукой: не до тебя!

– Капитан Селезнев у телефона, – послышался вежливый голос.

– Мне нужен Горюнов Сергей Андреевич! – сказал я.

– Кто его спрашивает? – вежливо спросил тот же голос.

– Из Генпрокуратуры. Старший следователь по особо важным делам старший советник юстиции Турецкий Александр Борисович.

Тот замялся, сверился, видно, с моим номером, засветившимся на табло.

– Сергея Андреевича нет. Он взял двухнедельный отпуск.

– Когда… – похолодел я. – Давно?

– Два дня назад.

– Он в Москве? – спросил я, все еще надеясь, что Горюнов живет в Теплом Стане, под охраной спецназа.

– Нет, он, как обычно, отдыхает на Алтае, в лесу. Там его любимые места. Там он катается на байдарке, охотится… Он будет звонить, что передать?

– Что по нему тюрьма плачет! – не выдержал я. – Или могила! Пусть выбирает. Иначе доставим прямо из тайги под конвоем!

Я бросил трубку. Это, конечно, лишнее. Наверняка капитан Селезнев доложит Горюнову о моем звонке. И тот, чего доброго, продлит свой отпуск до бесконечности.

Что вообще происходит? Я все время опаздываю. На день или на два. Или на ход. Меня постоянно все опережают. На месте генерального я бы поставил вопрос о моем служебном несоответствии.

Хотя бы за один этот звонок. Ах мы, видите ли, вышли из себя! Мы привыкли, что все раскрываем, как по писаному! Мы не привыкли к неудачам! А посему, надо признаться самому себе: стареем, мол.

Все просачивается сквозь пальцы. Невозможно ничего удержать. Ведь еще пару дней назад Горюнов был в Москве. Что стоило предъявить ему уже готовый с Божьей помощью фоторобот?

Надо взять себя в руки и кончать с этими капризами.

Я снова набрал номер Горюнова.

– Капитан Селезнев у телефона.

– Это опять я… – сказал я сдавленным голосом.

– Простите, кто это – я? – вежливо поинтересовался капитан Селезнев.

Спасибо, хоть не бросил трубку.

– Из Генпрокуратуры. Извините, что вам наговорил. Но дело есть дело, понимаете? Он нужен срочно. Даже больше чем.

– Когда? – осведомился капитан после паузы.

– Еще вчера, – сказал я.

– Понятно. Так что я должен ему передать?

– Во-первых, не то, что я наговорил, – сказал я. – Во-вторых, в его интересах будет с нами связаться. Пусть отдыхает там, где отдыхает, но пусть обязательно найдет возможность связаться со мной.

– А что-нибудь…

– Нет, ничего. Он чист. Просто нужен как свидетель – и ничего больше.

– Я передам, – сказал вежливый капитан и положил трубку.

Ночью в семейной казарме лейтенант Тягунов выяснял отношения с молодой женой. Преимущественно шепотом.

– Теперь запрешь меня здесь, да? – спросила Алла.

– Тебя запрешь…

– Ну, Павлик, здесь такая скучища. Я не спорю, я за тобой хоть на край света, как обещала… Но я все-таки Гнесинку закончила. Это когда еще ты у меня станешь министром или маршалом! А пока ты лейтенант – что хочу, то и делаю. Понял?

И тут же оба вздрогнули от смеха, донесшегося из-за фанерных перегородок, о которых они запамятовали.

– Чего захотела! – послышалось слева. – Маршалом… Я своего старлеем никак не сделаю.

– Так то ты! – отвечали справа. – У твоего лейтенанта папа не генерал, а сама писарю отказываешь… А кто ему понравится, того хоть генералом сделает. И никого не спросит.

Алла прыснула, прижалась теснее к мужу. Ну, попали… Все – всё слышат. Никакой личной жизни.

И тут под окном послышались переборы гитары. Чей-то голос запел «Серенаду» Шуберта.

Алла приподнялась на локте.

– Боже… Шуберт? В этой дыре? Кто так поет?

– Легок на помине… – ворчит справа мужской голос. – Писарь наш, кто еще. Как новенькая ему понравится, сразу серенады ей поет.

– Понравилась, значит! – торжествующе говорят слева. – Быть твоему Павлику маршалом, не иначе.

Женщины уже заливисто хохотали. Алла будто зачарованная встала и подошла к распахнутому окну. Серебряный свет луны освещал ее с головы до ног. На ней была белая, до пола, ночная сорочка. Павел невольно засмотрелся на жену. Она будто плыла по волнам в лунном свете. И за перегородками тоже замолчали, прислушиваясь к пению.

Алла села на подоконник и стала подпевать, сначала тихо, потом все сильнее, и вот уже зазвучал дуэт, слаженный и профессиональный.

Не видела Алла, как внизу, в кустиках, прячутся и томятся те самые солдатики, что катали ее на бронетранспортере, а потом не могли уснуть и вот пришли сюда, крадучись, чтобы еще хоть раз взглянуть на свою богиню-пассажирку. И они увидели ее, полуодетую, в окне.

Павел наконец вскочил, стряхнув с себя это наваждение, подошел к окну, взял жену за руку. Она покорно, продолжая напевать, обняла его за шею.

– Ах, какая ночь! И эта песня…

Павел бережно уложил ее в постель, подошел к окну, чтобы прикрыть его, и вздрогнул от неожиданности: на него в упор смотрела какая-то пожилая женщина в халате и в бигуди.

– О, только не прерывайте! Не мешайте им. Это так прекрасно, вы слышите? – Она склонила голову набок, прислушиваясь к невидимому певцу, который пел теперь один.

Павел сморщился, как от зубной боли. Куда он попал?

– Простите, а вы кто и что вам надо?

– Вы меня еще не знаете, вы недавно, только вчера, прибыли, зато я знаю о вас все и о вашей очаровательной супруге, у которой, оказывается, такой прекрасный голос… А я библиотекарша, Аглая Степановна, мечтаю создать у нас в части очаг культуры, к которому тянулись бы люди. А теперь вижу, что это мог бы быть маленький оперный театр, раз уж есть подобные голоса…

– Простите, мне завтра рано вставать, – сказал Павел и снова попытался закрыть окно. Но она обиделась и придержала его руку.

– Это вы меня простите, я не могла не сказать, как это было замечательно. А вы еще не привыкли к гарнизонной жизни. Мы живем здесь просто, сообща…

И тут из– за перегородки справа раздался недовольный мужской голос:

– Под одним одеялом спим. Да гони ее, лейтенант! Спать пора. Делать ей нечего! Очаг культуры…

– Вы глубоко не правы, Суровцев. – Библиотекарша попыталась просунуть голову в окно. – Я совсем не это хотела сказать. Но я вас прощаю…

Все рассмеялись, Алла громче всех. Библиотекарша растерялась.

– Простите, Бога ради. Спите, конечно. У вас нелегкая служба, простите и спокойной ночи.

– Фу! – Павел закрыл с треском окно, и Алла увлекла его на кровать, смеясь и целуя.

– Не будь злюкой. Подумай сам, она старая, озабоченная, увидела тебя, такого красавца…

Она перешла на невнятный шепот, но за ширмами и перегородками все услышали и стали комментировать.

– Да ладно вам, ребята! Чего стесняться! Личная жизнь после отбоя должна быть или нет? В уставе четко сказано…

– Вот Кругловы время не теряют, у них панцирная сетка, слышите?

Все примолкли и действительно услышали скрип и глухие стоны.

– Лучше, когда все одновременно, – сказал рассудительно Суровцев. – По команде. Тогда никто никого не слышит. И заканчивать тоже желательно вместе.

Алла беззвучно тряслась в смехе, прижимаясь к мужу.

– Ну так командуй! – сказал издалека чей-то веселый голос. – Все правильно говоришь.

– Готовы? – крикнул все тот же невидимый Суровцев.

Кто смеялся, кто возмущался, были слышны недовольные голоса, возня, но вскоре все стихли.

– Готовы… – сказал кто-то из дальнего угла, и все снова нервно рассмеялись.

– Исходное положение… – начал неугомонный Суровцев. – Кто сверху, кто снизу – заняли!

– Ну что ты? – шепотом спросила Алла мужа. – Они веселые, сам видишь… Ну хочешь, чтобы я сама? Не будь букой, ну!

Павел лежал на спине и безучастно смотрел в сторону. Она приникла к нему, целуя, и он постепенно стал отвечать тем же.

– Эй, новенькие, готовы, спрашиваю? – снова спросил все тот же Суровцев.

– Всегда готовы! – озорно выкрикнула Алла.

– Раз-два – поехали! – крикнул Суровцев.

Под смех затрещали, заскрипели под молодыми, горячими телами расшатанные койки и старые диваны. Потом смех стал стихать, переходя в стоны, и уже никто никого не слышал.

Тем временем бедные солдатики, потерявшие сон, приникли к окну офицерского общежития. Ничего не видно, все только угадывается и слышится… Они видят библиотекаршу Аглаю Степановну, приникшую к другому окну и тоже пытающуюся что-то рассмотреть.

Ребята переглянулись, потом достали заранее заготовленные маски. И когда она, вздохнув от увиденного и услышанного, а больше от угаданного, пошла через кусты к своему клубу, двинулись за ней вслед…

Она успела обернуться:

– Вам, мальчики, что, книги поменять? Так приходите завтра… Ой, а что это вы делаете, чего вы хотите?…

Сережа Горюнов между тем брел к себе в каморку, вздыхая на огромную луну – с темными щербатинами, как если бы с нее сшибли штукатурку. Теплая ночь, птицы поют… а перед ним по-прежнему стоит в окне прекрасная женщина и поет, откинув голову, зажмуря глаза.

Возле штаба едва не наскочил на поджидавшую его молодку.

– Ефремова, ты, что ли?

– Напугала? Сам же говорил… – Она боязливо оглянулась.

– Что говорил?

– Уже не помнишь, да? Я его тут жду-дожидаюсь, а он этой Тягуновой романсы распевает. А кто моего Кольку специально в наряд поставил, кто просил не знаю как, а теперь – забыл?

– Разве Коля в наряде? – Он рассеянно оглядел ее, хотя и сейчас видел лишь поющую Аллу.

– Какой-то ты забывчивый сделался. Ну что, мне домой идти или как? – Она зябко повела полными плечами, потом прикрыла наброшенным платком высокую грудь, на которую он уставился, что-то припоминая.

– Погоди… Это ты насчет квартиры в новом доме хлопочешь?

– Одна я, что ли?

Они направились в его жилище – пристройке возле штаба.

Там она стала деловито раздеваться, не включая света.

– Глаш, погоди раздеваться. Так сразу… Что-то я устал сегодня.

Но она уже торопливо срывала с него гимнастерку, потом припала к его груди, жадно целуя.

– Чего годить-то! Мой вот-вот заявится меня проверять. А отдельную квартиру ему подавай! Сам палец о палец не стукнет. Ну ты будешь трусы снимать?

Да уж, такая это ночь, полная тепла, лунного света, пения птиц и любви – разной.

Через какое-то время они замерли, потом одновременно сели, прислонившись друг к другу. Закурили.

– Твой Колька может проверить?

– Наверно, уже проверил… – махнула она рукой. – Да черт с ним. Мне главное, чтоб квартира отдельная, как ты обещал. И куда он денется.

– Не знаю, получится ли? – вздохнул Сережа, снова откинувшись на спину.

– Что значит – получится ли? – спросила она.

– Пожалуй, нет, не дам тебе квартиру в этом доме, – заключил Сережа. – Вот если в следующем. Там обязательно.

– Совсем, что ли? Ты же обещал! Какие клятвы давал!

– Погоди, Глаш… только без этого.

– Без чего – без этого? Я какими глазами на мужа посмотрю? Я тебе что, шлюха подзаборная?

– Не в том дело. Шлюха, не шлюха… Ты ванну в глаза не видела. Ты в ней грибы солить будешь!

– А это уж мое дело, – она всхлипывала, размазывая слезы по щекам, – буду или не буду.

– Вот и я говорю, – вздохнул Сережа, погладив ее по обнаженным плечам. – А той же Тягуновой без ванны нельзя. У нее кожа нежная, привыкшая к чистоте, – сказал он уж вовсе мечтательно, будто гладил ту, о ком сейчас думал.

– Надо же! Разглядел уже. И когда только успеваешь… – Глаша глотала слезы. – Вот какая ты сволочь… пусти, не трогай меня! Полковничиху свою лапай! Или эту, Тягунову! Только на ней, Сереженька, обожжешься, так и запомни.

– Да не реви ты… Услышат. Может, твой Коля стоит сейчас за дверью и слушает. Дам квартиру или не дам…

– И пусть слушает! Четвертый год с этим придурком за занавеской мучаюсь.

– Разбаловал я вас, – помотал головой прапорщик Горюнов. – А что в благодарность? Одна вражда. Возьми хоть этот дом, что сдают. Кому квартира не достанется – все, мой злейший враг! А не строили бы вовсе – одни друзья вокруг и около! Ну как мне с вами со всеми быть? Да если бы не я, жили бы в общежитии своем и жизни радовались. А тут сплошь одни угрозы.

– И как это все тебе удается? – спросила она, утирая слезы.

– Все это спрашивают. И полковничиха тоже. Отвечаю: за счет полноты информированности. То есть знаю все и про всех.

– Все-все? – переспросила она, явно вызывая его на откровенность.

– Вопрос понял, – самодовольно усмехнулся Сережа. – Опять хочешь узнать, к кому кто бегает, пока муж в наряде. Не так, что ли? Извини, не могу. Но ради тебя сделаю исключение. Чтоб поверила. Вот ты просила своего поставить сегодня в караул…

– Ты сам мне предложил! – воскликнула Глаша. – Забыл уже?

– Ты-то согласилась? Ну вот. А что просил он – не знаешь. Верно?

– Да все уже знают… – махнула она рукой. – Снова Славку Потехина отправить в командировку. А сам, сволочь такая, к его Ирке.

– Пройденный этап, – пренебрежительно сказал Сережа. – Отстаешь от жизни. А это всегда чревато последствиями. Но только между нами. Иначе – все! Дружбе конец.

– Болдырева Сашку! – ахнула она. – А сам опять к его Томке?

– Заметь, я тебе ничего не говорил. Только привел пример своей осведомленности.

– И ты Сашку пошлешь?

– А что мне делать, если ты ко мне ходишь, а твой про это знает? И сам Сашка – не против. Что мне остается?

– А вот и не все ты знаешь, – снова всхлипнула Глаша. – Не знаешь ведь.

– Что я не знаю? – усмехнулся Сережа и ласково прижал ее к себе. – Разве есть на свете что-нибудь, в чем я не был бы осведомлен?

– Что чеченцы про тебя спрашивают, ну те, что возле части торгуют. Какие вопросы про тебя задают и какие деньги предлагают – не знаешь!

– Тебе тоже предлагали? – спросил он после паузы.

– Не важно, – вздохнула она.

– И ты взяла?

– Вот посмотрю, как с квартирой решится.

– А что спрашивают?

– Посмотрю, сказала уже, как с квартирой решится.

– Ты можешь сказать толком… Что спрашивают? Чего они хотят?

– Глаш? – вдруг раздался за дверью срывающийся мужской голос. – А ну марш домой! Уговаривать она его будет… Слышь, что говорю?

Она вздрогнула, невольно прижалась к Горюнову.

– Коля, а ты почему из караула ушел? – крикнул Сережа, прижав Глашу к себе. – Неприятностей захотел? Вот не поставлю Болдырева в наряд, будешь знать! Попросишь у меня еще.

Глаша быстро одевалась в темноте. Щелкали кнопки и вжикали «молнии».

Костя заехал за мной в половине одиннадцатого, поскольку в одиннадцать нас ждали на совещании у генпрокурора.

– Новенькое что-нибудь есть? – спросил Костя, глядя, как я прихорашиваюсь у зеркала.

– Ничего, – пожал я плечами, стараясь завязать галстук. – Ноль!

Ирина, ревниво следящая за тем, как я привожу себя в порядок, не выдержала, дала мне по рукам и стала сама завязывать галстук. У нее это всегда получается лучше. А я просто не могу его завязывать в ее присутствии. Нервничаю и злюсь, ожидая вот такого шлепка по рукам. Когда она подаст на развод, я обязательно скажу об этом на бракоразводном процессе. Мол, распустила руки. Хотя и завязывает классно. За что и терпел ее, граждане судьи, столько лет.

– От Славы ничего? – спросил Костя.

– Ни слуху ни духу, – сказал я, борясь с запонками, которые подарила мне Лара (для Иры – товарищи по работе). – Запил, поди, с медведями.

– Завидуешь? – спросила Ирина, снова шлепнув меня по рукам, чтобы теперь заняться моими запонками.

– Не то слово, – сказал я. – Лучше бы я поехал. Где его теперь искать?

И вот тут раздался явно междугородный звонок. Мы переглянулись. Кажется, я говорил уже, будто между мной и Славой установилась телепатическая связь, которой мы пользуемся, когда не хватает денег на междугородную. Значит, не все пропил Слава Грязнов. На звонок оставил, как последний патрон для себя.

Я рванул трубку. А вдруг – не он? Но телепатический сигнал сегодня, в сухую солнечную погоду, столь необычную для середины ноября, был необыкновенно силен. Я не мог ошибиться.

– Ну где ты там? – крикнул я нетерпеливо. – Докладывай. Только по существу.

– Здорово, Сашок! – донесся до меня его неповторимый, после хорошего опохмела, хриплый голос. – Как дела?

– Дела у тебя, у нас делишки, – сказал я. – Что-нибудь нашел?

– Пришлось повозиться. Его семья переехала к матери жены, сто сорок километров отсюда. Но пальцы нашел. Несколько на дактилоскопическую пленку снял, несколько в первозданном виде привезу. Последние на таких предметах, как бритва, зеркало… Ты слышишь?

Замечательно! Я переглянулся с Костей. Он, кажется, понял. Идем не с пустыми руками. Пока нет конечного результата. Но все идет к тому. Начальство поставит в какой-то графе статистического отчета галочку. А значит, оставит нас в покое, даст нам еще какое-то время. Пару недель. А за это время наш убивец, если у него не кончились патроны, прихлопнет еще парочку клиентов. Хотя, возможно, они этого и заслуживают.

– Когда приезжаешь? – крикнул я.

– Нет денег на билет! – схохмил он. – Живу третьи сутки на вокзале. Питаюсь подаянием.

Так я и поверил, но понял, что он пропился в доску.

– Совсем не то, что ты думаешь, – угадав мои мысли, горячо возразил Слава. – Пришлось выкупать вещи, имеющие отпечатки пальцев Прохорова. Вышли хоть что-нибудь телеграфом. Барнаул, почтамт, до востребования. Все, заканчиваю. – И бросил трубку.

Я поднял глаза на Костю.

– Когда это кончится, Константин Дмитриевич? Наши сотрудники вынуждены самоотверженно голодать, тратя то, что предназначено на пропитание, проезд и проживание, на представительские расходы?

– Он что там, пиры закатывал с родственниками Прохорова? – буркнул Костя.

– А ты думал! – воскликнул я. – Слава питается в Барнауле подаянием! А спит на вокзале рядом с бомжами!

Ирина охнула и прикрыла рот ладонью.

– Володя тоже голодал в хлебосольной Украине, поскольку в нас, его начальничках, по-прежнему живет пережиток развитого социализма, что можно во всем рассчитывать на энтузиазм широких масс! Нету того энтузиазма, чтоб вы знали. Вы прекрасно осведомлены, каким образом мне пришлось добывать пятьсот долларов, чтобы расплатиться с украинскими фашистами за пулю, сразившую помощника их вождя!

Кажется, я чуть не проговорился. Ирина снова ахнула, но рот уже не прикрывала.

– Кстати, Володя уже выехал туда? – сухо поинтересовался Костя. – Он выздоровел?

– Надо для приличия начинать со второго вопроса, – сказал я, покосившись на жену. Ну она мне даст! Попробуй объясни теперь, где, каким образом я зарабатывал те треклятые пятьсот баксов. И это в то самое время, когда мы бедны, как церковные тараканы, поскольку церковные мыши уже передохли с голоду.

– Вот там, на оперативном совещании, этот вопрос и поставишь, – продолжал Костя.

– Я-то поставлю, я-то скажу! – продолжал кипятиться я. – А ты, как всегда, промолчишь, да?

– Прекрати истерику! – сказала Ирина. – Твой Грязнов нализался там без тебя, вот ты и бесишься.

Она наконец справилась с запонкой, подаренной мне официальной любовницей, и отошла чуть в сторону, критически меня разглядывая: гожусь или не гожусь сидеть рядом с министрами и генеральным?

– Все! Забирай! – сказала она Меркулову. – Клиент готов. Я только хотела тебя спросить, дорогой муженек, почему бы тебе там же и тем же способом, о котором я не спрашиваю, не заработать пятьсот долларов для семьи?

Я что– то промычал, одновременно изобразив на своем лице смертную муку. Разве объяснишь? Разве поймет?

Примерно это я хотел ей сказать, и она, кажется, поняла.

…У генерального собрались все те же – министры с заместителями и председателями с помощниками. Пока сидели, пережидая вспышки, щелканья и вопросы журналистов, я внимательно оглядел собравшихся.

Опять речь пойдет о росте преступности и нехватке денег на борьбу с ней. О том, что уже пятьдесят процентов нашей экономики находится в тени. О том, что идет страшный передел собственности. Отсюда эти убийства партнеров, не поделивших миллионы долларов и разные сферы экономики. Все будут горячо доказывать, будто только отсутствие финансирования связывает им руки. Для этого необязательно быть министром, сказал бы я, но не скажу этого никогда. Не в том дело!

Просто доставшаяся нам в наследство могучая социалистическая экономика никак не соответствует новым рыночным отношениям.

И пока это будет, будут возникать противоречия и несуразицы, иными словами, та мутная водичка, в которой любят половить рыбку все кому не лень. Но разве это объяснишь? Тот же случай, что с моей женой. Ее интересует лишь один вопрос: было или не было? И сколько раз? То же волнует министров. Дадут или не дадут? А если дадут, то сколько?

– Наш вопрос первый, – шепнул мне Костя на ухо.

Ну да. Столько заместителей и помощников. И все взволнованы. Кто-то дал лицензию на их отстрел, не иначе. А за что, спрашивается? Они ни за что не отвечают. Только приносят бумаги на подпись. Они держатся в тени своих могущественных боссов. Но они же поставили вопрос о собственной безопасности первым. Или я чего-то не понимаю? Или я чего-то не знаю?

– Хочу представить вам, – сказал генеральный прокурор, открывая совещание, – моего заместителя Меркулова Константина Дмитриевича, курирующего следствие и расследование по известному вам делу о заказных убийствах, а также старшего следователя по особо важным делам Турецкого Александра Борисовича, возглавляющего оперативно-следственную группу, которая занимается расследованием этих дел.

Мы с Костей приподнялись с места, чуть поклонились и сели, предоставив собравшимся гадать, кто из нас кто.

– Наверное, вы еще не знаете, – продолжал генеральный, глядя на Костю, – что пока готовилось это совещание, пришло известие об убийстве референта российского министра топливной промышленности, которое произошло возле его дома, когда он садился в машину. Пуля угодила прямо под основание черепа.

– Наверное, нам следовало бы ехать на место происшествия? – спросил Костя.

Присутствующие смотрели на нас с осуждением, как если бы мы принимали участие в организации этого убийства.

– Туда уже выехала бригада следователей из ФСБ и Мосгорпрокуратуры, они и ознакомят нас с результатами осмотра… – скороговоркой сказал генеральный, стараясь почему-то не смотреть на директора службы безопасности. Тот молча кивнул.

– Безобразие! – сказал министр внутренних дел, сверкнув в нашу сторону очками. – Столько времени убили…

– Вы хотели сказать: стольких людей убили, – мягко поправил его Костя, сжав мою руку. Мол, не рыпайся, пока тебя не спросят.

– А что, собственно, мешает вам найти убийцу? Или их несколько? – спросил министр внутренних дел.

– Сейчас скажут: отсутствие финансирования, – вздохнул кто-то сзади, и все невесело рассмеялись.

– Скажу! – Я убрал руку из руки Кости. – Начальник МУРа, член моей бригады, в настоящее время сидит в Барнауле, третий день не может ни выехать, ни позавтракать. Поскольку закончились деньги, потраченные им на приобретение вещдоков, иначе говоря, предметов, на которых обнаружены следы рук предполагаемых убийц. И мы до сих пор не можем выкупить пулю, сразившую таким же образом одного националиста в Украине, поскольку его коллеги запросили за нее под залог пятьсот долларов. А как иначе мы можем сравнить все эти пули, выпущенные, судя по всему, из одного и того же оружия?

– А что я вам говорил! – сказал тот же голос сзади, но на этот раз без особого успеха.

– Не понимаю, о чем идет речь? – недовольно спросил министр внутренних дел, обратясь к генеральному. – Товарищу нужно оправдать собственную несостоятельность. Разве нельзя решить поднятую им проблему на должном уровне и в рабочем порядке?

Все дружно закивали. Тут людей убивают одного за другим, все ценные кадры, а этот «важняк» решил воспользоваться благоприятными обстоятельствами в своих интересах.

Костя наклонился к моему уху:

– Схлопотал? Еще расскажи, как заработал деньги на пулю.

– Могу я спросить товарища… Турецкого? – спросил у генерального шеф безопасности. – Сколько всего жертв пало от руки предполагаемого убийцы или убийц?

Всю эту информацию он должен был знать по долгу службы.

– Сегодня шестой, – сказал я.

– Более конкретно, что это за люди? – сказал мне генеральный, чуть улыбнувшись. Он явно нам сочувствовал.

– Шесть человек! – возмущенно произнес министр внутренних дел.

Это могло означать только одно: и их еще не отстранили?

Меня так и подмывало сказать, что именно МВД в первую очередь отвечает за раскрываемость убийств, и напомнить, если он знает, что в моей группе работают и его сотрудники во главе с Грязновым. Именно Грязнов в настоящий момент бедствует на барнаульском вокзале.

– Первым был убит банкир Салуцкий, – спокойно начал я. – Потом пресс-секретарь вице-премьера, потом полевой командир чеченских сепаратистов, потом украинский националист Меланчук…

– Ну этих как раз следовало, – кивнул министр внутренних дел. – Меланчук агитировал и собирал добровольцев в Чечню.

Я запнулся, глядя на него. Вот это новость. Я как-то упустил из виду… Опять Чечня!

– Затем был точно так же убит телохранитель премьер-министра Турции, – сказал я. – Возможно, случайность.

– Тут я могу, в свою очередь, подсказать, – прервал меня на этот раз шеф безопасности. – Это доверенное лицо премьера, его ближайший помощник. Приезжал, кстати говоря, в Чечню осенью прошлого года. Потом туда пошли деньги и оружие.

– Словом, вырисовывается некая закономерность? – сказал генеральный.

Министры переглянулись, их замы потупились.

– Не хотите ли вы сказать, что наших помощников, которых точно так же убивают, можно поставить с этими деятелями на одну доску? – спросил руководитель МВД, обращаясь почему-то ко мне.

– Мы вовсе этого не утверждаем, – ответил за меня Костя. – Пока мы можем только констатировать факты.

Я почувствовал, как где-то на потолке что-то начинало сгущаться и вырисовываться. Действительно, что общего у убитого банкира, двух помощников министров с убитыми той же рукой… скажем иначе, тем же способом? Если начать здесь копать, можно, чего доброго, вырыть могилу себе или своей карьере.

– Что у вас есть по убийце? – спросил министр МВД, прервав затянувшееся молчание.

– Фоторобот, – сказал я и зачем-то достал одну копию из своего «дипломата».

У меня тут же ее выхватили и пустили по рядам. Как будто они, сидя в своих министерствах, могли видеть это лицо.

Так, досужий интерес, ничего больше…

– Да знаю я его! – вдруг воскликнул доселе молчавший министр обороны. Только не могу вспомнить где. Вы мне не верите? Вот только недавно видел! Вы говорили, – обратился он ко мне, – будто ваш коллега сидит в настоящее время в Барнауле с фотографией предполагаемого киллера и не может вылететь…

– Выехать он не может, – сказал министр МВД. – Распорядись, пусть вывезут его на истребителе. И прямо сюда!

Все заулыбались. Скажет тоже. Сейчас выяснится, что нет горючего, нет запчастей, недостаточное финансирование.

– Я могу отсюда позвонить? – спросил министр обороны хозяина кабинета. – А что, это мысль. Там у нас есть авиабаза. Истребители в полуразобранном состоянии, но что-нибудь найдем.

Все рассмеялись. Ну как по писаному.

– А что вы смеетесь? Зато транспортная авиация у меня там на ходу, – сказал министр обороны, набирая номер.

– А твои ребята коммерческие рейсы на них выполняют, – подмигнул присутствующим руководитель МВД. – Денежки гребут. И потому транспорты всегда наготове. С тобой хоть делятся?

Все снова засмеялись. Очень весело им, подумал я. Разрядка им нужна. Объективно говоря, их вина не столь велика в происходящем. Но чего уж так веселиться, не понимаю.

– Фамилия, имя, отчество, в какой гостинице остановился? – спросил министр обороны, обратившись ко мне.

– Полковник милиции Грязнов Вячеслав Иванович, – сказал Костя, глядя на министра МВД. Мол, теперь от нашего стола вашему.

У того вытянулось лицо. Но своего сотрудника признать не отказался.

– Вячеслав Иванович? – спросил он. – Так это один из лучших моих сыскарей, я ему временно МУР доверил. Так мы его сразу найдем! В какой гостинице он сейчас? – повторил он вопрос своего коллеги, тоже подойдя к телефону.

Вот как забегали, подумал я. За себя испугались или за Славу?

– Бомжует он, – сказал я. – На вокзале. Милостыню просит. Поскольку третий день купить еды не может. Только и смог, что позвонить.

Не быть мне генпрокурором, думал я, глядя на их вытянувшиеся лица. Да и черт с ними. Пусть хоть раз услышат все как есть.

– Как вы считаете, Александр Борисович, – прервал генеральный молчание, сопровождающееся сопением двух силовых министров, набиравших свои номера. – Есть сведения какие-нибудь, что этот террорист или группа террористов переключатся на высших должностных лиц государства?

«Как лица вести себя будут!» – чуть не выпалил я, но, встретив горящий взгляд Кости Меркулова, осекся. Значит, все-таки за себя испугались? Но с другой стороны, террор против высших чиновников может вызвать дестабилизацию в стране независимо от их роли и влияния на происходящее. Так что этого стрелка-одиночку – а я был уверен, что это одиночка, – поймать следует.

– Пока ничего определенного сказать не могу, – пожал я плечами. – Черт его знает! Могу предположить только, что от него можно ожидать всего. Стреляет он с дальней дистанции, с глушителем, при любом освещении. Стреляет только один раз. У него фирменный выстрел, как если бы он был специалистом по черепно-мозговым травмам. Пуля размозжает позвоночник там, где он соединяется с головным мозгом. Смерть наступает мгновенно и практически безболезненно. Кажется, что человеку вдруг стало плохо с сердцем.

– Такой смерти позавидуешь… – вздохнул кто-то сзади.

– Словом, – продолжал я, – пока разберутся, террорист успевает уйти. Нужно не меньше пятисот метров гарантированной безопасности для охраняемого объекта, чтобы пуля попала не обязательно в указанное место. Допустим, в затылок…

– Тоже неплохо, – сказал шеф безопасности.

– То есть он может перестрелять нас всех как курей? – спросил министр МВД.

– Смотря какие меры безопасности будут приняты, – пожал я плечами. – Он, как правило, стреляет сверху. Почему бы всем, включая объект охраны, не надеть одинаковые шляпы?

– Ну это мы сами разберемся… – негромко сказал всесильный шеф охраны Президента. – Лучше скажите: что надо, чтобы поймать этого стрелка?

– Меня спросили, я ответил, – сказал я. – Чтобы его поймать, его надо изобличить в содеянном, а также идентифицировать его личность. Чтобы идентифицировать его личность, надо разобраться, что нашел в Барнауле полковник Вячеслав Грязнов.

Генпрокурором мне не быть, так что я теряю?

– А без него вы не можете ответить на наши вопросы? – спросил кто-то сбоку.

– Я не бог Шива, у меня только две руки, – сказал я. – Грязнов самостоятельно занимался различными эпизодами дела, в частности связывался с Федерацией стрелкового спорта России. Нет ли там похожего Робин Гуда. Они ищут по приметам, но ответа пока нет. Словом, на Грязнове многое замкнуто.

Я покосился на Костю. Он сидел, безучастно прикрыв глаза. То ли махнул на меня рукой, то ли всецело одобрял мое поведение.

– Можно констатировать одно: мы ни на миллиметр за прошедшее время не приблизились к разгадке этой истории, – сказал министр МВД, обращаясь к генеральному. – Есть на то причины, объективные и не очень… Но сейчас не время разбираться. Ясно: убийца вернулся в Россию. Судя по тому, что я знаю о сегодняшнем убийстве, выстрел опять был произведен с большого расстояния. Когда-нибудь мы сможем прервать эту страшную цепь убийств? Или будем сидеть и ждать: кто следующий? Что для этого надо? Конкретно?

– Нужна самая малость: необходимо, чтобы им не мешали, – улыбнулся генеральный, кивнув в нашу сторону.

Славу Грязнова доставили ко мне через четыре часа объединенными усилиями армии и милиции целым и невредимым, но с подбитым глазом. Он сидел в углу моего кабинета, поглощая неимоверное количество горячего чая с пирожными, за которыми уже дважды бегала сердобольная Лара.

Я разглядывал привезенные фотографии, сравнивая их с фотороботом. В общем-то похож. Не сказать, чтобы очень. Опять, значит, тащить сюда этих хлопцев Дмитро и Миколу. Основываться на показаниях соседок-старушек опасно. Там склероз уже взял свое. Правда, остаются еще участковый и портье Бычков.

Привезенные вещи Прохорова с отпечатками пальцев сейчас сравнивались криминалистами с теми отпечатками пальцев, что были выявлены в номерах гостиницы «Мир» и на предметах в снимаемой подозреваемым квартире. Работа кипела. Компьютеры перегревались, люди не разгибались.

А Слава поглощал пирожные, гонял чаи и подмигивал мне подбитым глазом.

Я ждал результатов, понимая, что сейчас от этого целиком зависит моя репутация в свете моего вызывающего поведения на совещании у генерального.

Неожиданно раздался междугородный звонок.

Я схватил трубку, предчувствуя неладное. По-моему, нехорошие известия по телефону предваряются такими вот тревожными звонками.

И точно. Звонил Володя Фрязин из Украины.

– Эти националисты говорят, что я неправильно их понял! – кричал Володя. – Пулю они дают, но требуют, чтобы я остался у них заложником. Говорят, будто эта пуля для них национальная святыня. Пусть ее обследуют и вернут – тогда меня отпустят!

– Володя! – закричал я. – Ты откуда звонишь?

– Из ихнего штаба, – ответил Володя. – Доллары взяли, а потом говорят, что я их заложник.

– Дай трубку кому-нибудь из старших, – сказал я. – Только спокойно. Не поддавайся на провокации.

Были слышны какие-то голоса. Потом снова возник Володя.

– Говорят, будто не разумеют по-русски, – сказал он. – Что мне делать, Александр Борисович?

– Пусть кто-нибудь возьмет трубку. Ты слышишь меня? – повторил я. – Меня поймут. Я знаю, что им сказать. Ах, сволочи…

Наконец трубку взял некий босяк, что я определил по голосу.

– Слухаю! – сказал он.

Я говорил минуты три. Он меня не прерывал. «Слухал». Должно быть, старался запомнить все идиоматические выражения, на случай если когда-нибудь придется их повторить.

Слава восхищенно присвистнул. На том конце провода хранили гробовое молчание. То ли отключились, то ли обдумывали услышанное.

– Я тебя самолично, своей рукой присоединю к России, – сказал я, – если мой человек не вернется завтра же утренним самолетом!

В кабинет заглянула Лара.

– Это кто у вас тут так матерится? – спросила она, округлив глаза.

Я нетерпеливо отмахнулся, ожидая, что мне ответят. На том конце провода что-то мекали, вздыхали и перешептывались. В конце концов, баксы они получили. Черт с ней, с национальной святыней, даже если москали ее не вернут. Найдем другую… Я почти слышал эти слова, произносимые там. Тем более начало отопительного сезона. Возьмут и отключат газ. С этих проклятых москалей станется… А снова стучать зубами неохота. И вообще, с прокуратурой лучше не ссориться. Пусть даже не с нашей. Они всегда найдут общий язык.

– Завтра прилетит, – на чистом русском языке произнес другой голос. – Встречайте. Вылет из Киева в десять пятнадцать.

И положил трубку.

Я победоносно посмотрел на Славу. Тот уже насытился и блаженно развалился в моем кресле.

– Теперь бы горячую ванну и двести грамм армянского… – мечтательно сказал он.

– С ванны надо было начинать, – заметил я. – Коньяк тебе будет. А сначала посоветуемся… Ты случайно Горюнова не встречал?

– Он там? – удивился Слава.

– Надо же ему где-то прятаться. Странно, тебе не кажется, что все сходится на этом Алтае?

– Больше того, – зевнул Слава. – Прохоров и Горюнов служили в одной воинской части. Кстати, увидев твой фоторобот, жена Прохорова спросила: а кто это?

– Вот это да! – присвистнул я. – И ты молчал?

– Не хотел тебя расстраивать, – продолжал Слава, борясь с сонливостью. – Кстати, Горюнов был там писарем, Прохоров – командиром взвода.

– Много тут странного, тебе не кажется? – спросил я. – Только не спи. Ты можешь со мной говорить?

– Отложим до завтра, – сказал он и тут же захрапел.

И снова в кабинет заглянула Лара. Такое впечатление, будто она прислушивалась ко всему, что здесь происходит.

– Тс-с… – прижал я палец к губам. – Не видишь – переутомился.

– Ну и запах от него! – забавно сморщила она свой носик (даже захотелось его поцеловать). Я привстал, чтобы прикрыть дверь.

– Ты не знаешь еще кое-что, – вдруг явственно сказал Слава, не открывая глаз, когда я положил руки на плечи Лары.

Я тут же их отдернул, как если бы в дверь заглянула моя жена.

– Там же служил сын генерала Тягунова, которого тебя просили отыскать, – сказал Слава и снова захрапел.

Я сел за стол и забарабанил по нему пальцами. Ларе показал глазами на дверь. Надо было собраться с мыслями.

Что происходит? Сегодня министр обороны вдруг узнал на фотороботе человека, которого он когда-то видел. Я разбираюсь в вазомоторных реакциях. Он не ожидал его увидеть. И был поражен совсем как я, когда подумал, что где-то этого молодца уже встречал. Только не могу вспомнить где. А надо. Пойдем дальше. Общих знакомых у меня с министром не было и быть не может. Нигде мы с ним, кроме совещания у генерального, не пересекались. Значит, общие знакомые исключены. Но есть и другое. Этот киллер был у него и у меня перед глазами. Пусть короткое время, но был. Где и как это могло произойти?

Я походил по кабинету. Храп развалившегося в кресле Славы Грязнова мешал и отвлекал.

Надо снова все хорошенько обдумать. Выяснились интересные вещи. Спасибо спящему в моем кресле Славе Грязнову. Итак, эти офицеры служили в одной воинской части. Поэтому писарь полка стал помощником замминистра обороны? А как там оказался, кстати говоря, сын генерала Тягунова? Что, черт возьми, за всем этим стоит?

В дверь постучали.

– Входите, открыто! – сказал я, полагая, что это Лара. Но это был посыльный прапорщик из ФСБ.

– Вам велено передать заключение баллистической экспертизы из криминалистической лаборатории госбезопасности.

– Это утреннее убийство помощника министра? – спросил я.

– Там все указано, – сухо сказал он и, козырнув, покинул кабинет.

Как я мог забыть… Шестая пуля за полтора месяца. Остается только сравнить. Дрожащими пальцами я раскрыл конверт. Прежние акты экспертиз находились в моем сейфе. И потому, когда я достал акты из сейфа и сравнил с новыми данными, то увидел характерные нарезы на фотографиях извлеченной пули и понял: первая винтовка! Та, из которой застрелили банкира Салуцкого. Ошибки быть не могло. Но сопоставить все равно придется. Утром нужно отдать экспертам из НИИ судебных экспертиз, сейчас они уже разошлись по домам. Я постарался взять себя в руки. А то чересчур уж разволновался. Итак, две винтовки. Выходит, киллер мотается по городам и весям с парой винтовок? Или просто меняет их после каждого очередного убийства? Что это ему дает? А то же, что и выстрел под основание черепа с большого расстояния. То есть выигрыш во времени. Он не дурак, должен понимать, что когда-нибудь это откроется.

Значит, или у него ограниченное число целей, которые он себе наметил, или он старается успеть ухлопать как можно больше, прежде чем его раскроют. И вот он снова в Москве… Где окажется потом?

И кто у него следующий?

Для этого надо сначала понять, что их всех связывает? Я имею в виду убитых. Добавим к этому, что Горюнов, с которым он, подозреваемый в убийствах, служил в одной части, его боится. Почему? Это Грязнов, зная, что Прохоров и этот писарь служили вместе, должен был разузнать там, в этом полку. Хотя да, родственнички пропавшего без вести Прохорова «обули» Славу на изрядную сумму, так что он застрял там, в Барнауле.

Я с сочувствием взглянул на спящего, чей могучий храп к тому времени перешел в мелодичное посвистывание.

Однако продолжим наши небезынтересные рассуждения, сказал я себе. Стоило бы фоторобот показать уже не министру обороны, а его заму. Генералу Тягунову. Для этого есть свои резоны. Сын Тягунова служил в том же полку. Возможно, что генерал каким-то образом тоже знал этого Прохорова. Останавливался у них, когда был в Москве проездом, мало ли… Если военный министр этого офицера видел, то его зам тем более должен его знать. Не исключено.

Интересно, что здесь существуют две отправные точки на географической карте. Алтай и Чечня. Интересно, что оба офицера пропали в этой чертовой Чечне без вести. Кстати, хорошо бы знать: одновременно или по очереди? Причем Тягунов-старший просил отыскать его сына именно меня… Нет, тут простое совпадение. Я всегда знал, что совпадений в этой жизни больше чем достаточно. Однажды я ехал в метро, будучи студентом, и на «Соколе» вошла в вагон симпатичная девушка. Мы посмотрели друг на друга, и ничего больше… Назавтра я ехал по той же линии уже от «Белорусской». И только вошел в вагон, как увидел ее же, сидящей в этом вагоне, рядом с дверью, в которую я вошел. Конечно, мы сразу узнали друг друга. И не могли прийти в себя от изумления. Пришлось познакомиться, без особых, впрочем, долговременных последствий. Пару раз встретились, и только тем в основном и занимались, что обсуждали случившееся. Надо же, говорили мы, раздеваясь, в таком огромном городе, чтобы в одном и том же вагоне, одного поезда, в одном направлении, в одно и то же время… Это мешало наслаждаться сексом. Мы просто уже не могли говорить ни о чем другом.

На том и расстались, без всяких претензий друг к другу. Но это только присказка. На другой день после расставания мы снова столкнулись нос к носу на «Площади Свердлова». И на сей раз шарахнулись друг от друга. Было пол-одиннадцатого вечера, она откуда-то возвращалась, усталая, но довольная, была, кстати, не одна…

Так вот, она потащила своего нового знакомого в другой конец платформы, с ужасом на меня оглядываясь. Мистика какая-то, думал я, глядя ей вслед. Может, Провидение предназначило нас друг для друга? А мы этого не поняли?

Но вернемся к нашим баранам. Просто голова кругом от этих предположений! Но что-то наклевывается…

Итак, фоторобот на тех, кто видел и знал Прохорова, особого впечатления не произвел. Уходя от нас в объятия Морфея, Грязнов что-то на сей счет промычал. А я, потом министр кого-то сразу узнали… Что сие означает?

Я машинально набрал номер телефона Меркулова. Его секретарша, которая тоже еще не ушла, несмотря на позднее время, соединила нас сразу, узнав мой голос.

– Ничего не получается, – сказал я. – Грязнов спит, и ему все до фонаря. Представляешь, оказывается, оба служили в одном полку.

– Кто? – не понял Костя.

– Горюнов и Прохоров. Ну чьи документы были у этого молодчика на Садовом…

– Ну-ну! – заинтересовался он. – И что?

– Ничего. Жена не узнала на фотороботе своего мужа.

– Чья жена, говори толком!

– Не моя же… – раздраженно ответил я. – Жена Прохорова.

– Она могла сделать вид, что не узнала, – спокойно сказал Костя. – Ты сегодня переработал. Тебе бы присоединиться к Славе Грязнову. Иди-ка домой.

Я положил трубку и оглянулся на мирно посапывающего Грязнова.

Слава Богу, он ничего не слышал. Ведь жена, увидев фоторобот предполагаемого убийцы, никогда не признается, что это ее муж, даже если это он…

Но Слава это тоже понимает. Не может не понимать. И потому ему не столько интересен ее ответ, сколько ее первая реакция. А вот этого ни я, ни Костя не видели. И все равно рано отметать версию, согласно которой убийца – Прохоров…

Я бесцеремонно растолкал посапывающего Славу.

– А… Что? – подскочил он, хлопая глазами.

– Приехали! – сказал я. – Значит, ты показал жене Прохорова фоторобот…

– Старик, успокойся, это не Прохоров, – усмехнулся Слава не без злорадства. – Сочувствую, только не знаю, чем помочь. Кстати, где обещанный стакан коньяка?

– Ты же видел его фотографии, – сказал я.

– Так же, как и ты, – пожал он плечами. – Но ты не видел ее реакции. А я видел. Я могу сказать: чем-то похож, ты можешь сказать то же самое. А жена скажет точно: не он. Или он. Скажут ее глаза. За кого ты меня вообще держишь, если задаешь детские вопросы? Я понимаю, что собственные версии дороже истины, но тут ничего не поделаешь.

– Это не я. Это все Константин Дмитриевич подозревает нас в недостатке профессионализма, – кивнул я на телефон.

– А пошел он… – потянулся Слава в кресле. – Я же не дурак. Спросил: знаете ли этого человека? А она дает мне фотографии мужа. То, что я привез, это десятая часть. Больше не дала. Да и не надо.

А ведь пропал муж. Как ей себя вести, если это он? Впиться глазами? Обрадоваться? Но чему тут радоваться, если другой человек?

– Я же сказал ей, что мы его ищем как пропавшего без вести, – продолжал Слава. – И она мне поверила, понимаешь? А я ей соврал.

– Одно меня смущает, – сказал я, – почему они продали тебе его вещи? Убитые горем об этом меньше всего думают. Тем более ты ищешь их близкого.

– Я опять соврал, – вздохнул Слава. – А ты меня разоблачил.

– Все-таки пропил?

– Все-таки ты плохо обо мне думаешь, – ответил он. – Я увидел, каково ей с двумя детьми и больной свекровью без мужа. Я сказал им, что эти вещи положено выкупать. И даже расписался в какой-то квитанции, которую нашел у себя в кармане. Кажется, это было старое постановление на обыск, которое не понадобилось.

Мы снова посмотрели друг на друга. Что бы я без него делал?

– Прости, если можешь, – сказал я. – И забудем, как страшный сон. Одно ты мне не объяснил. Кто тебе глаз подбил.

– Заснул на вокзале, в комнате матери и ребенка, вдруг набегают местные менты, хватают, начинают крутить руки… Наверное, что-то не так поняли. Ну пришлось помахаться. Они вызвали подкрепление. И только минут через десять догадались спросить документы. И когда увидели, что перед ними шеф МУРа, отправили в Москву. Бесплатно, по спецдокументам.

Чем многословнее он дает ответы, тем больше они вызывают вопросов.

– Последний вопрос, – сказал я. – Если не хочешь, можешь не отвечать.

– Валяй! – великодушно разрешил Слава.

– Как ты попал в комнату матери и ребенка?

Сережа Горюнов приехал в свой бывший полк около полудня.

Возле части по-прежнему стояли киоски, откуда выглядывали черноусые, смуглые брюнеты. Впрочем, контингент, кажется, сменился. Сережа никого не узнал. Те, кто его выслеживали, давно уехали. Прислали на свое место, оказавшееся доходным, родственников.

Впрочем, доходным оно было, пока он, Сережа, обеспечивал всему полку материальное обеспечение, то бишь вовремя повышал звания и выдавал зарплату.

– Кто у вас сегодня дежурный по полку? – строго спросил он дежурного по КПП, показав свой документ.

Сержант задумался. Молодой еще. Недавно присвоили, первый раз поставили – наметанным взглядом определил Горюнов.

– Наверное, майор Холин? – спросил он.

– Ах да, Холин… – всполошился сержант. Опухший от сна, он пока еще плохо соображал. И без его объяснений Сережа видел, какие изменения произошли в части. Неубранный плац. Шляются солдатики, неприбранные, небритые, руки в карманах замусоленных хэбэ.

– Так пригласите его, что стоите! – нахмурился Сережа.

Кажется, только это не изменилось: Холин по-прежнему дежурный и по-прежнему майор. Он, Горюнов, сумел, вернее, успел присвоить ему это звание незадолго до своего отъезда. А теперь – так и останется майором. Так и помрет без папахи, положенной полковникам.

Холин появился сразу – постаревший, исхудавший, потерянный.

– Сереженька! – плюнув на субординацию, сразу полез целоваться. – Родной! Неужели снова к нам? А говорили, будто ты при самом министре…

– Да вот заехал, поговорить надо. – Горюнов осмотрелся по сторонам. – Тут где-нибудь в этом бардаке можно переговорить?

Холин махнул рукой. Лицо исказилось. Бардак есть бардак. Впрочем, был он и раньше. Но была и армия. Остался один бардак.

Они прошли внутрь части, устроились в комнате дежурного.

– Видишь, что творится? – спросил Холин, кивнув на окно. – Только ты уехал, все стало разваливаться. «Батя» запил, ушел на пенсию, там его хватила кондрашка. Зарплату последний раз платили в мае… Скажи, ты теперь у министра служишь, это и есть реформа в армии? Когда офицеры спиваются и бегут кто куда?

– Я об этом каждый день читаю в газетах, – раздраженно сказал Сережа. – Ты мне другое скажи. Прохоров Ваня здесь не появлялся?

– Нет, ни слуху ни духу. Как пропал в этой Чечне вслед за Пашей Тягуновым, так и не слышали. Семья его здесь, это точно. Можешь у Нади, жены его, спросить… – подмигнул Холин и толкнул в бок Сережу. Но сделал это как-то уныло, без прежней игривости.

– Тебя наши бабы постоянно вспоминают. Мол, вот было время. Прямо жизненная веха. Это, говорят, было еще до Сережи. Нет, говорят другие, после Сережи. Не забыли тебя. А уж сколько младенцев твоим именем назвали! И все гадали: как у него там сложилось с Аллой Тягуновой?

– Небось самому интересно? – усмехнулся Горюнов, закуривая.

– Еще как! Помню, спорили на интерес. Ты сначала проиграл, потом отыгрался. Это когда она к тебе ночью заявилась… Помнишь?

– Да помню, помню, – пробормотал Горюнов, думая о своем. – Значит, никаких от него известий не было?

– От Прохорова? – спросил Холин. – Или от Тягунова?

Сережа внимательно посмотрел на него, будто увидел впервые.

В самом деле – от кого? О ком следует спрашивать? Он-то хотел узнать о том, кого подозревает милиция. Говорят, сделали фоторобот.

Но почему-то Павел Тягунов, муж Аллы, постоянно вспоминается рядом с подозреваемым…

– К Наде Прохоровой приезжал следователь из самой Москвы, – сказал Холин. – Показывал составленный портрет.

– И что? – насторожился Сережа. – Чей портрет?

– Она не признала, хотя, говорит, на кого-то похож. Ты у нее сам спроси. Хочешь, вместе сходим? Он, говорят, забрал у нее фотографии Ивана для опознания. Мол, пропал без вести, теперь его ищут. Она-то не дура, сразу все поняла. Не похож, говорит, впервые вижу. И то – когда это следователи Генеральной прокуратуры и парни из Московского угро искали без вести пропавших? А раз ищут, стало быть, жив, но чего-то натворил.

– Надька, она рассудительная была, – согласился Сережа, ослабляя галстук. – Но в самом деле не похож или соврала?

– Так говорил уже – кого-то напоминает. А кого – не вспомнила. Но только не Ивана. И когда фотографии ему отдала, полковник сам все увидел. А может, и узнала. Но не сказала. Бабья жалость, не хочет кого-то посадить. Не хочет в свидетели. Я так понял из разговора.

Значит, они меня опередили, подумал Сережа. Ничего не узнали, но опередили. На один ход. Этого нельзя больше допускать. Я должен первый узнать, что происходит… У этого Турецкого – верный нюх. Напал на след. Как бы его при этом использовать, чтобы самому уцелеть и чтоб дело не пострадало?

– Ну ладно, – сказал Горюнов, поднимаясь. – Поговорили, на первый раз. Я тут пока похожу, ладно? А потом найди машину, чтобы подбросить меня обратно в аэропорт.

– Да с машиной… – вздохнул Холин. – К сожалению, придется подождать.

– Не понял! – резко сказал Горюнов. – Что значит – подождать?

– Какие целые – в разъездах. Комполка с утра уехал в дивизию. Его замы тоже кто где… Это мне дежурный по парку жаловался. Остальные на приколе. Ни запчастей, ни бензину… Вот «броник», на котором Алла твоя каталась, помнишь? Вот он на месте. Целый. Музейный экспонат. Почти не трогаем. Все помнят.

– Во-первых, она не моя, – сказал Горюнов. – И даже думать об этом забудь!

– Случилось что? – встревожился Холин. – Когда вы с ней уехали, только об этом и говорили…

– Мало ли кто что говорил! – вскипел Горюнов. – Чтоб я больше не слышал эти намеки. Ты понял?

– Понял, все понял, – покаянно затряс головой Холин. – Значит, не останешься, хоть до утра?

– Некогда мне, Петр Авдеевич, – сказал Горюнов. – Я пойду прогуляюсь. Чтобы через полчаса машина была. Хоть танк. Меня не касаются ваши трудности! И я еще разберусь, почему и где раскатывает ваше начальство, бросив полк без техники.

Он хлопнул для острастки дверью и вышел на плац. Там проводились занятия. Много новых лиц. Почти все незнакомы. Его не узнают. И слава Богу.

Он прошелся мимо клуба. Когда-то здесь все бурлило. Репетировали, пели.

…В то утро Сережа Горюнов смотрел из окна штаба через забор части на дежуривших чеченцев. Уже трое сидели на корточках. Ждали. Откуда такое терпение?…

За его спиной полковник Романов, он же «батя», подписывал, рассеянно посматривая, какие-то списки.

– Ну ты все там учел, а? – спросил его в который раз Романов. – Не будет, как в прошлый раз с телевизорами? То тому не досталось, то другому…

– Недовольные будут всегда, Николай Васильевич, сколько можно объяснять? Не было бы телевизоров, не было бы недовольных. Основной закон социальной справедливости. Вы хоть милицию вызывали? Сколько это будет продолжаться?

– Это ты про чеченцев этих? А кому они мешают? Сидят и сидят, – добродушно отмахнулся «батя». – Были вчера из УВД. Забрали, потом отпустили.

– Потом приедут из корпуса и скажут, что продаем им оружие.

– Ладно, с ними разберемся… – поднял голову от списков «батя». – Ты другое скажи. В Москву звонил?

– Этой ночью, – вздохнул Сережа. – Да все нормально, что вы волнуетесь? В списках в отставку, на пенсию то есть, полковник Романов пока не значится. Слишком хорошие результаты показывает вверенный вам полк во время инспекторских проверок! Ценный вы кадр, Николай Васильевич. Трудно министру обороны с вами расстаться.

– Ну ты полегче все-таки, полегче… Без прикола не можешь. И что значит – пока?

– А вот пока эти… – Сережа указал подбородком на окно, – будут здесь торчать. И никакие меры приняты не будут.

– Что мне прикажешь – их перестрелять? – побагровел полковник. – Ты говори, да не заговаривайся! Условие он мне ставит. А если они говорят, что на офицерских жен приходят смотреть? Запретишь? Если ихние мужья только смеются? А тебе больше всех надо, так?

– Кого это перестрелять? – В кабинет без стука вошла Аглая Степановна – бодрая, помолодевшая, а за ней обворожительная Алла Тягунова. И будто посветлело в кабинете, будто разгладились морщины на улыбающемся лице полковника.

– Какие ужасные слова вы говорите, Николай Васильевич! – продолжала библиотекарша. – Ваш тезка, он же наш величайший писатель, этого бы не одобрил!

– Это вы о ком? – спросила Алла, присаживаясь на стул без приглашения.

– Ну как же, – ужаснулась Аглая Степановна. – Как ты можешь спрашивать! Гоголя – и не знать… Мы только на одну маленькую минуточку, Николай Васильевич. Найдите управу на вашего самодура Белугина. У меня просто нет слов! Отказывается вызвать из Барнаула настройщика рояля и не дает нам плотничий инструмент!

Романов вопросительно посмотрел на своего писаря, потом спросил:

– Это, простите, о чем? Зачем вам инструмент? Что, у нас в полку нет плотников?

– Мы собираемся поставить оперу, – сказал Сережа, переглянувшись с Аллой. – Будем раскрывать рот под фонограмму. Но репетировать все равно надо. Поэтому нужен настройщик.

– Ах, оперу! – хлопнул себя по лбу «батя». – Так бы и сказали.

– Прибедняетесь, ох, прибедняетесь! – погрозила пальцем Горюнову Аглая Степановна. – Под фонограмму… Кто-то, может, и будет под фонограмму, а у вас с Аллочкой такой дуэт получился! И супруга ваша нам споет, Николай Васильевич. Вы не думайте, мы всех привлечем и охватим.

– И меня? – прижал руки к груди «батя». – Репетицию хоть пустите посмотреть?

– Конечно, вы же наш меценат, – проговорила таинственно Аглая Степановна. – Значит, мы так можем этому ужасному Белугину и передать?

– Так и передайте, – кивнул довольный – рот до ушей – «батя». – Тем более на носу смотр самодеятельности. Приказ пришел по корпусу… – Он опять вопросительно посмотрел на Сережу.

Тот, выдержав паузу, кивнул. Да, мол, что есть, то есть.

Алла потянула за собой к выходу библиотекаршу, но та вдруг страдальчески улыбнулась и театрально приложила руку ко лбу.

– Ах да… Чуть не забыла. Только не знаю, стоит ли? Ну ладно, раз уж начала, отниму у вас еще минуту драгоценного времени. Словом, позапрошлой ночью, когда меня, глядя на этот прекрасный дуэт, посетила идея об опере, ко мне подошли ребята в противогазных масках… Не помню, что они горячо так говорили, возможно, клялись в любви к литературе, но потом повалили меня на траву и тоже надели на меня маску…

– Как? – вскрикнула Алла и прижала ладонь ко рту.

– Представляете? – продолжала, волнуясь, библиотекарша. – Ну вы, мужчины, меня понимаете. А при Аллочке я не хочу… Я, конечно, стала звать на помощь. На мои крики прибежал еще взвод… И тоже в противогазах. Но я не знала, что у нас начались учения.

– И… И что? – только и спросил «батя».

– Ну я же не могу при Аллочке! – возмутилась Аглая Степановна.

Утром личный состав полка был выстроен на плацу. В противогазах.

Вдоль шеренг шествовали полковник Романов, офицеры и Аглая Степановна. За этим действом следили из окна клуба Алла и Горюнов.

Пластинка крутится, звучит музыка Верди. Это дуэт из «Травиаты». С раскаленного неба стекает тяжелый зной. Зыбкое марево над размягченным асфальтом, на котором происходит это странное действо…

– Черт знает что! – восклицает Алла. – Она что, хочет найти виновников по противогазу? Кто это придумал, не знаешь?

– Капитан Холин, – отвечает Сережа. – Редкого ума идиот.

– Зачем ей это нужно? Не пойму! – возмущается Алла.

Процессия продолжает медленно продвигаться вдоль шеренги. Жара усиливается, из-под масок течет пот. Впрочем, не только пот. У одного солдатика, ай-яй, по штанине течет струйка. Прямо в сапог.

Аглая Степановна приостанавливается. Останавливаются и остальные. У воина явно дрожат от страха коленки. Ну что, он? – вопросительно смотрят распаренные офицеры на нее. Но она лукаво улыбается.

– Нет, не он, мне просто показалось. – И быстро идет дальше, уже никого не разглядывая. Что ей надо, она увидела. А остальное – не ваше дело. Офицеры с облегчением смотрят ей вслед. Кажется, обойдется без ЧП. Кина, то бишь скандала, не будет.

Алла и Сережа тоже смотрят, высунувшись в окно. Их плечи соприкасаются. Он искоса посматривает на нее. На плацу между тем происходит развод на занятия. Взвод лейтенанта Тягунова отправляется на полевые занятия в полном вооружении.

– Не знаю, сочувствовать ей или…

– …поздравлять, – хмыкнул Сережа. – Так и померла бы старой девой. Конечно, поздравлять.

– Все вы тут какие-то сдвинутые, – говорит она в сердцах. – Даже не по себе. Что смотришь?

– Вхожу в роль, – пожимает плечами Сережа. – А что, нельзя? Муж запрещает?

– Ему не до меня. Озабочен боевой и политической подготовкой. Ну он-то военная косточка. Это у него в крови. Вот что ты тут делаешь со своим голосом?

– Разве это голос? – махнул он рукой. – Ты послушала бы меня в столице. Я же в консерватории учился, рядом с тобой. А тут я свой голос сорвал на морозе…

– Да что ты говоришь? – изумляется она. – Ты – в консерватории? А сюда как попал?

Он опять машет рукой. Что тут вспоминать. И нехотя рассказывает:

– Влюбилась профессорская дочка. И забеременела с первого взгляда. А папаша мне «неуд» в зачетку. Выперли с первого же курса.

– Я могла там тебя видеть? – щурится она. – Что-то не припомню.

– Зато я тебя помню, – говорит он серьезно. – Ты смотрела поверх голов. Кого ты могла разглядеть? У тебя такие поклонники были. Катали тебя на фирменных тачках.

– Верно, были… – грустно соглашается она. – Где они сейчас?

– И как тебя угораздило? – спрашивает он.

Они смотрят друг другу в глаза.

– Мир тесен, – говорит она. – Как сюда попала? Влюбилась! Вот так внезапно, сильно, безоглядно. Такой мальчик – и такой мужественный, целеустремленный, хочет стать маршалом, не меньше. А я уши развесила. Вот ты говоришь про дочку профессора. Так вот мой Тягунов счел бы себя обязанным жениться. Чувство долга. Тебе этого не понять.

– Где нам… – машет он рукой. – А вот что никогда ему маршалом не быть, это видно сразу. Тут другие качества нужны.

– Он не карьерист, как ни странно, – вздыхает она. – Тут другое. Хочет, чтобы над ним было как можно меньше маразматиков. Вроде вашего «бати»…

– А что «батя»? – обиделся за начальство Горюнов. – Кому он мешает жить? Вот послужит твой Тягунов, тогда поймет: чем меньше над тобой маразматиков, тем больше под тобой идиотов. Вроде Холина. Поди узнай, что хуже.

Она с интересом смотрит на него. Он понимает этот взгляд по-своему. Приближается, смотрит не мигая. Она предупреждает:

– Только без этого… Сразу договоримся. Хорошо? Я понимаю, тебя тут избаловали здешние дамы. Но я привыкла, что балуют меня.

Она села на подоконник, болтая своими красивыми ногами, от которых он не может отвести глаз.

– А все-таки, Горюнов, чего ты тут ждешь? С твоими-то способностями…

– Значит, есть чего ждать, – буркнул он недовольно.

– Ой, только не надо! – Она замотала головой. – Не так, так по-другому хочешь соблазнить старую замужнюю женщину? Решил сыграть роль непонятого и одинокого гордеца? Давай без этого! Сегодня, в такую жару, боюсь, репетиция уже не получится. Лучше пойдем искупаемся. Тут такие места, такая красивая река. Смотри, как этих бедных мальчиков гоняют по жаре. Неужели не жалко?

– Меня тоже гоняли, – говорит он. – Пожалеть было некому.

– Послушай, под какую варварскую музыку они маршируют! Околеть можно! Где-то тут я видела…

И роется в пластинках. Он стоит над ней и жадно разглядывает золотистые завитки на ее шее.

– Вот, – она достает старую пластинку, сдувает пыль. Озорно подмигнув, ставит ее на диск радиолы, включает на полную громкость. Звучит знаменитый победный марш.

На нее оглядываются. Офицеры, проводящие строевые занятия, как будто недовольны, но солдатики, наоборот, будто проснулись, начинают дружно и четко печатать шаг, равняясь на окно.

Алла шлет им воздушные поцелуи. И совсем другое настроение у ребят.

Вспомнив этот эпизод, Сережа невольно улыбнулся. А потом они пошли купаться. Вдвоем. И у самой реки наткнулись на взводы лейтенантов Тягунова и Прохорова. Солдаты роют окопы под присмотром взводных с секундомерами в руках – идет соревнование…

Но солдаты вдруг перестали копать. Смотрят на приближающуюся Аллу, на которой теперь только купальник. И Горюнов на ходу снимает с себя гимнастерку.

– Паша! – кричит она мужу. – С ума сошли – в такую жару копать землю! Дай команду, чтобы шли купаться!

– Не мешай! – отмахивается Павел. – Репетируй. А вы что, уснули?

Он кричит на солдат, а те не могут оторвать взглядов от Аллы, распускающей свои роскошные волосы.

Она это видит. И кричит им:

– А ну, мальчики, слушай мою команду! Всем в воду! Кто первый доплывет до того берега? – И с разбега кидается в реку.

– Графиня с изменившимся лицом бежала в направлении пруда, – негромко, зло и насмешливо произнес Павел Тягунов, но так, что Сережа Горюнов его услышал. И тем не менее тоже побежал в реку, на ходу сбрасывая сапоги. Уже никто ничего не делает. Все только смотрят, как она мастерски плывет на другой берег, а Сережа ее догоняет.

И там, на середине реки, она легла на спину, раскинув руки. Сережа к ней приближается, а солдаты продолжают зачарованно наблюдать за ними.

Она подняла голову.

– Да не стойте! Вода – чудо!

И тут солдаты все разом, сбрасывая с себя пропотевшие гимнастерки и сапоги, бегут, толкаясь, к воде.

Лейтенант Иван Прохоров сочувственно смотрит на лейтенанта Тягунова. Только это останавливает его от того, чтобы присоединиться к подчиненным. Но все-таки пришлось. Выяснилось, что не все солдаты умеют плавать. Они плюхнулись в воду, подхваченные общим порывом, и начинают пускать пузыри, бестолково размахивая руками.

Горюнов видит, как лейтенанты бросились их спасать. Чего доброго, могло произойти ЧП, но командиры взводов со своими обязанностями вполне справились.

А тем временем Алла выбралась на берег. Легла в изнеможении на песок.

– Я – первая!

Сережа, подумав, лег с ней рядом. Искоса на нее посмотрел. Потом обратил внимание на блики, какие дает оптика, будто солнечные зайчики с того берега. Значит, их разглядывают…

– Не твой ли Паша смотрит на нас в бинокль? – спросил он.

Она приподняла голову, посмотрела туда же. Заметила блики.

– Сначала отдышись, – сказала она ему, снова опустив голову на песок. – У певца знаешь какое должно быть дыхание? А если смотрит, то в прицел. Он в училище был первым стрелком. Учти.

…Да, он вспомнил, так и сказала. Первым стрелком. Горюнов взволнованно ходил по берегу. Он и потом слышал легенды о меткости лейтенанта Тягунова. Будто еще его дед, тоже генерал, водил внука в тир. Учил стрелять. Но если так, то почему Тягунов начал свой отстрел не с него? С того, кто увел у него жену? Чем он руководствовался, составляя список жертв? Кроме турка, украинца и чеченца, все хорошо знакомые. И даже более чем…

Стоп! Может, в этом все и дело? Может, здесь таится закономерность, по которой происходит отстрел?

– …И с кого он начнет? – спросил тогда, приподнявшись на локте. – С тебя или с меня?

– С тебя, – слегка пожала она плечами, продолжая загорать с закрытыми глазами. – Я тут при чем? Боишься, да?

Она лениво потянулась всем телом и стала пропускать сквозь пальцы речной раскаленный песок. На мгновение их пальцы встретились, переплелись… Или это тогда ему показалось? Нет, не показалось. Она отдернула руку. Возможно, вспомнила, что на них смотрит весь полк.

– Запомни, мой Паша ничего и никого не боится, – сказала она. – И потому будет маршалом. С моей помощью, конечно. А ты так и останешься писарем. Потому что боишься. А чем тебе плохо? Все смотрят в рот. Бабы сами прыгают в постель.

– В этом самый кайф, – согласился он. – Одно дело, когда твоему маршалу в рот смотрят, как положено. Другое дело – писарю…

– Вон ты какой! – Она садится, смотрит на него с интересом. – Тайная власть – самая сласть! Так?

– Соображаешь… – Он тоже садится. – Значит, никуда от меня не денешься.

– Ты в этом уверен? – щурится она.

– Раз понимаем друг друга с полуслова… Вот, скажем, когда получите квартиру в новом доме…

Она смотрит на него, округлив глаза.

– Квартиру – нам? – Она начинает хохотать. И плевать ей, что сейчас на них смотрят в бинокли и прицелы, гадая, чем все кончится.

– Вот тогда Тягунов точно меня застрелит, – говорит она. – Ты уверен, что я такая дешевка? Что меня можно вот так купить?

Сережа был донельзя уязвлен ее презрительной усмешкой.

– Брезгуете, значит… Ну да, вас квартиры в столице ждут. Вот потянет немного генеральский сынок армейскую лямку, и папочка его к себе в академию… Что, не так?

Она машет рукой.

– Когда это будет. Через пару лет. Не раньше. Кому я потом буду нужна, провинциальная старая грымза. Небось смотреть не захочешь.

– А хочешь… – Он мнется. – Могу устроить. Хоть завтра!

– Прямо Господь Бог, – смеется она. – Хоть квартиру, хоть в академию.

– Спорим! – Он вошел тогда в азарт, желая хоть что-то доказать этой столичной гордячке. – Спорим, что я пошлю твоего Тягунова на этой же неделе на высшие курсы переподготовки при Министерстве обороны? На год! Такой разнарядки у нас еще не было, но это дело поправимое.

Она серьезно смотрит ему в глаза.

– Нет, ты в самом деле?

– Спорим?

– На что? – откидывает она голову, внимательно его разглядывая.

– На то самое. Что он там получит новое назначение и повышение. Если только хорошо будет заниматься. А ты – правильно себя вести.

– Это как, – нахмурилась она, – правильно? Сигануть к тебе в койку?

– Не задавай глупых вопросов. А как же опера? Она почти готова. Отыграем сначала, как ты считаешь? Все-таки «Кармен».

– Заметано, – сказала она. – Но сначала приказ и два билета на меня и мужа до Москвы. Словом, все документы на стол.

– Ну да, – усмехнулся Сережа. – Тебе дай, а ты продинамишь.

– Ты же джентльмен! Или со своих дамочек берешь предоплату?

– Заметано! – сказал он. – В ночь перед отъездом, чтобы потом не было разговоров, я поставлю его в караул. А ты придешь ко мне.

Они испытующе посмотрели друг на друга. Потом она поднялась и, не оглядываясь, пошла к воде.

…Такой был разговор. Горюнов ходил по берегу реки, всматриваясь и вслушиваясь, будто трава и песок могли сохранить их следы и голоса. Тягунов и Прохоров чем-то были схожи. Внешне, по крайней мере. Еще он вспомнил, что Прохоров как стрелок ничем не выделялся. Вообще во всем был средним. А Тягуновым восхищался. Вот вам исключительный снайпер, господин Турецкий, которого вы ищете. А чем плоха такая версия? Ничем не хуже вашей. Но только я вам пока ничего не скажу. Разберемся сами. Если это Паша Тягунов, то он, видно, решил не спешить. Сначала отыграется на ком-то другом. Как бы постепенно сужая круг.

Вот бы не подумал, что он такой мстительный… Если это он.

Я сам позвонил Косте Меркулову, не дожидаясь его дежурного звонка.

– Мне нужна твоя санкция на прослушивание телефонных переговоров, то есть телефона Сергея Горюнова, – сказал я.

– Он же уехал.

– Когда-нибудь вернется, – сказал я. – Слава послал своих ребят в Барнаул. Возможно, он где-то там. Его надо во что бы то ни стало отыскать.

Костя задумался.

– Все-таки он помощник замминистра обороны, – сказал он. – Мало ли какие разговоры военного характера может вести.

– Я имею в виду вовсе не его служебный телефон. Я говорю о домашнем. По своему личному телефону он не имеет права вести неположенных разговоров.

– А что, это единственная нить, ведущая к разгадке этих таинственных убийств?

– Не исключено. Прохоров, скорее всего, не причастен. Пальцев его ни в той квартире, ни в гостинице обнаружить не удалось. Фоторобот с фотографией имеют мало сходства. Если, конечно, он не делал пластическую операцию, изменив лицо и дактилоскопический рисунок своих рук.

– Ты сам-то был на месте последнего убийства? – спросил он.

– Разумеется. Осмотр уже произвел. Самолично, – ответил я. – Видел и осмотрел отдаленный дом, откуда был произведен выстрел, которого никто не слышал. Никаких следов и вещдоков криминалисты не смогли обнаружить. Мы работали всю ночь. Эксперты занимались пулями и пальцами. Две винтовки пока фигурируют в деле, а третья не появилась.

– Что-нибудь узнал о Салуцком? – спросил он.

– Информацию собрали. Как следственным, так и оперативным путем. Но нет ничего, что бы вело к разгадке тайны. Ничего новенького.

– Фрязин вернулся?

– Ждем-с, – сказал я. – С минуты на минуту. Только я сомневаюсь, что это что-нибудь прибавит. У тебя все?

– Так это ты мне звонил! – засмеялся Костя.

Он всегда, как никто, чувствовал мое настроение, в данном случае – паскуднейшее. Будто стоишь перед глухой стеной, на которую надо взобраться. И ищешь, нащупываешь малейшие выступы или выемки, чтобы было за что ухватиться. Он знал, что в такие минуты отчаяние, переходящее в панику, может лишить способности спокойно размышлять.

– Не падай духом, – сказал он.

– А падай брюхом! – продолжил я. – До вечера?

Вечером мы должны предстать перед очами генерального, доложить о результатах следствия. Пару недель он для нас отвоевал – ни пресса, ни кто другой нам не мешали работать. Только и всего. Две недели – два покойника. Вот такой сейчас счет. Такая хронология.

Я посмотрел на часы. Где же Володя Фрязин? Уже не так жду его пули, как его самого. Вспомнил его интеллигентную маму, когда орал матом на этих фашистов-националистов, представив, как она будет смотреть на меня с немым укором. И еще предложит чай – мне, виновнику того, что ее сын оказался заложником.

К тому же улетел не долечившись. Хуже нет незавершенки. Все следует доводить до конца или лучше вовсе не браться. Поэтому пулю, которую он мне везет, мы, конечно, тоже сравним с другими пульками, изъятыми с места происшествия.

А дальше? Кстати, Костя не зря спросил о Салуцком. Что его может связывать с этими помощниками, ныне убиенными? Я уже не говорю о бандите Садуеве и фашисте Меланчуке. Ничего себе компания…

Я отыскал у себя телефон банкира Савранского и набрал номер.

Трубку подняла, по-видимому, Сонечка и плаксивым голосом спросила:

– А кто это?

Очень по– домашнему, подумал я. У Савранского вообще себя чувствуешь как в гостях на даче. Того и гляди предложат домашние тапочки.

Очень несовременный банкир, что и говорить. И потому у киллеров рука не поднимается. Да и за что убивать этого вечно сощуренного сквалыгу, мудреца и добряка?

Мой голос он узнал сразу.

– Александр Борисович, я правильно вас понял? – спросил он.

– Правильно, – в тон ему ответил я. – Думал, вы меня забыли.

– Как вас забудешь, – добродушно сказал он. – Не каждый день встречаешься с интеллигентным милиционером.

– Я вовсе не милиционер, – сказал я. – Вы с кем-то меня спутали.

– Ну может, я ошибся, хотя вы не можете не признать, что ваш голос я узнал сразу. И Сонечка, кстати, тоже. Тебе этот сыщик звонит, сказала, представляете? Она очень способный ребенок, хотя и со странностями. Вы хотели у меня что-то спросить?

– Посоветоваться, – сказал я. – Я много времени не займу. Если можно.

– Хотите по телефону или тет-а-тет? – вежливо спросил он.

– Желательно последнее, – ответил я.

– Ну так что же, раз последнее, значит, не первое, – вздохнул он. – Двадцать минут я для вас наскребу, если вы прибудете ко мне через полчаса. Это во время моего обеда, чтоб вы знали. А обедаю я по часам, как мне прописал мой лечащий врач, наверное, я вам о нем еще не рассказывал…

Удивительно, как он чувствует время, думал я по дороге к нему. Слава Богу, для меня нашлась машина. В последнее время с этим все хуже и хуже. Прокуратура не оплатила какие-то счета обслуживающему нас автопарку. Поэтому машин для нас, «важняков», выделяют все меньше и меньше. Наши следователи ездят по делам на собственных машинах, если они есть или если они на ходу. А чаще всего – общественным транспортом.

А тут еду к банкиру на чай, чтобы потолковать о том о сем.

– …Ума не приложу, что их всех связывает, – сказал я Савранскому, после того как его племянница Сонечка вышла, унеся с собой двадцать баксов и обещание дяди разориться в ближайшее время.

– Видите ли, Саша… Вы позволите себя так называть? Так вот, видите ли, людей часто связывают удивительные обстоятельства. То, что вы мне сейчас рассказали, меня мало удивляет, если честно. Ну если с убитыми помощниками министров есть какая-то ясность… хотя что тут ясного, понять трудно. Но можно. Они не власть, они при власти. Они не несут ответственности, поэтому у них развязаны руки. Они могут тихой сапой успеть больше, чем их патроны, вынужденные действовать открыто. К тому же они являются носителями некой информации о своем патроне. И потому с ними вынуждены считаться. Предполагается, что они верны тем, кто их приблизил, но на поверку они верны только сами себе. Я не удивлюсь поэтому, если существует некий параллельный орган власти, назовем его советом серых кардиналов, где тоже принимаются свои решения… Покойный Сема Салуцкий как-то мне намекал на подобный внегосударственный институт, где будто бы принимаются решения, от которых зависит судьба страны. Я не придал тому значения, а сейчас думаю: был ли я прав? Представим себе человека, который столкнулся с этими ребятами. И понял, что от них многое зависит. Они не на виду, они ни за что не отвечают, но патроны слишком от них зависят. И потому смотрят им в рот. Патроны уходят в отставку, на пенсию, их снимают или разоблачают, а эти – умывают руки. Они неподсудны. Их подписи нигде не стоят. Патроны хватают инфаркты, инсульты, выговора, нарываются на публичные скандалы, эти же типы – всегда в тени. Что делать такому человеку, которому понятно, скажем, кто виноват в роковой перемене его судьбы, но он бессилен как-то отомстить обидчикам правовым путем, через суд или прокурора? Мне кажется, здесь надо искать, только здесь… Сережа Горюнов, да, я его неплохо знаю, он – из таких. Довольствуется тайной властью над имеющими власть. Возможно, не исключаю, собирает на них компромат. И потому – неуязвим. Вы понимаете, что я имею в виду? А как еще можно объяснить то, что происходит? Причем заметьте, такая роль этих спичрейтеров и референтов для нашей страны внове. Возможно, это бывало и раньше, но они не имели таких возможностей, как сейчас. Какой-нибудь хитрый адвокат фирмы может в своих интересах такое внушить своему патрону, который в праве ни черта не смыслит и понимать не хочет, ибо он завзятый бурбон, самодур и самодовольный болван, воспринимающий себя и свое положение на полном серьезе. И вот этот бурбон, узнав, что его использовали, подставили (в силу его правового невежества), разве он признается в этом? Да никогда! В распутстве и пьянстве признается. В собственной тупости – ни за что! И они, эти ребятки, всем этим пользуются. Мне кажется, я повторюсь, вы уж извините, вам следует копать где-то здесь. В том плане, что, возможно, есть человек, которому эти мальчики когда-то здорово насолили. И он понял, что бессилен перед ними. И ему ничего другого не остается. Мне показалось символичным из всего, что вы рассказали, убийство телохранителя турецкого премьера. Я так и представил себе: вот они поднимаются по трапу, снайпер свободно может стрелять в того, кто у всех на виду. Из-за кого будет больше шума. И за кого бы ему в десять раз больше заплатили. Но он своим выстрелом как бы показывает – вот кто истинный виновник. И потому я выбираю его. Вы следите за моими рассуждениями?

– Хорошо. А Салуцкий? – спросил я. – Семен Салуцкий? Он же был на виду, он не был в тени.

– Вот тут я с вами не соглашусь. То, чем занимался Сема, да, было на виду. Но мы не знаем, чем он занимался на самом деле, поскольку не знаем, как он приобрел капитал, чтобы открыть банк. Возможно, кому-то был нужен такой банкир. Ну вот как я, по вашей версии, был нужен генералу Тягунову, чтобы тот мог спокойно строить свою дачу за миллион – сейчас уже больше – долларов. Понимаете? И если Сема был связан с Сережей, почему Сережа не мог таким образом его использовать, как вы это приписали мне? Вы хотите что-то возразить? Только учтите, у меня осталось ровно пять минут. Потом мне принесут мой протертый суп, и я уже не смогу вам больше уделять внимание.

Я уже говорил о чувстве времени у Савранского. Он говорил не спеша, на часы, по-моему, не смотрел или смотрел из деликатности так, что я этого не заметил. Не дергался, не спешил. Пусть дергаются другие. А он этим воспользуется, выводя их из равновесия своим спокойствием.

– Вас бы к нам в Главное следственное управление – главным аналитиком, – улыбнулся я.

– Ну что вы, за недостатком времени… только иногда и только с вами я могу вот так поделиться своими неспешными размышлениями и наблюдениями.

– Вы неплохо знали Горюнова, – сказал я. – Сейчас он уехал в отпуск. И почему-то на Алтай, где он прежде служил.

– В отпуск? – удивился он. – В такое время года? Разве он уже не отдыхал? Я что-то слышал о его пребывании на Кипре, но, возможно, я что-то путаю.

– Он взял за свой счет, – сказал я. – Так вот я не могу найти концы. Сейчас вы подсказали мне неплохую идею, которую я обязан был высказать сам, – найти кого-нибудь, кто имел бы на Сережу зуб. Ну, вы понимаете меня. На Сережу и на этих, серых кардиналов, как вы уже говорили…

– Хотите, чтобы я вам что-то подсказал? – задумался он. – Сережа со всеми ухитряется иметь хорошие отношения.

– А как он вообще оказался в аппарате Министерства обороны? – спросил я.

– Вы меня перебили, – сказал он, – а времени у нас осталось совсем немного. Так вот, в силу своих определенных качеств, можно назвать это талантом, он обзаводился нужными связями. А поскольку долгое время служил в армии, то среди военных у него немало знакомых. Знаете, есть люди, которые предпочитают оставаться в тени. Это не недостаток честолюбия, это такая склонность. На мой взгляд Сережа относится именно к таким.

– Вы так о нем уважительно рассказываете, – сказал я, поднимаясь с места, поскольку в кабинет уже вошла пожилая, по-домашнему одетая женщина с подносом, на котором стоял металлический судок с крышкой. Чем-то она напоминала самого Бориса Львовича.

– Вы не знакомы? – спросил он, тоже поднимаясь. – Моя двоюродная сестра Роза Львовна. А этот симпатичный молодой человек – мой новый знакомый Александр Борисович Турецкий. Я тебе о нем рассказывал…

Она подошла и что-то громко, но неразборчиво шепнула ему на ухо.

– Да-да, он сейчас уйдет, мы уже все обговорили… Правда, одна еще деталь, если позволите? – Он вопросительно посмотрел на меня.

Я пожал плечами. Деталь так деталь.

– Только глубоко между нами, – понизил он голос.

– Мне выйти? – строго спросила сестра.

– Ни в коем случае! Ты – это я, – прижал он руки к груди. – Что не должен знать я, то никогда не узнаешь ты. Так вот, что-то там произошло между Сережей, к которому, тут вы правы, я питаю некую симпатию, в которой сам до конца не могу разобраться, и молодым Тягуновым. Что-то по линии любовного треугольника. Словом, у Паши Тягунова была очаровательнейшая жена, впрочем, она и есть, но в один прекрасный момент она сбежала с Сережей. Да-да, не удивляйтесь, я сам глубоко удивился, когда услыхал. Но сейчас она… Алла ее, кажется, зовут, да? – обратился он к сестре, которая по-прежнему стояла в той же позиции, держа поднос. – Ты бы пока поставила, дорогая, у тебя уже руки дрожат, – озабоченно сказал Борис Львович, впрочем не выказывая желания помочь ей.

– Если я поставлю поднос, ваш разговор затянется еще на час, – сказала она грозно.

Он виновато посмотрел на меня, чуть заметно показав на нее глазами: мегера, мол, сам не понимаю, как терплю.

– Она сейчас поет в Театре Станиславского, – вдруг сказала Роза Львовна. – Фамилию вернула себе девичью. У нее масса поклонников. Любит ходить по ночным барам. А ее муж, Пашенька, такой славный был мальчик! Но вот пропал в этой проклятой Чечне… Вы это хотели услышать? – спросила она меня. – А то Боря всегда начинает издалека и не знает, как добраться до сути. – И уже ему: – Садись ешь!

Она со стуком поставила поднос на стол и вышла из кабинета не оглядываясь.

Я, поклонившись, вышел в другую дверь. Спускаясь вниз, я вдруг подумал, что сегодня Борис Львович почти не щурился, глядя на меня.

Наверное, успел рассмотреть все, что собирался, еще в прошлый раз. И, судя по всему, остался доволен увиденным.

Итак, мой визит к банкиру Савранскому можно вполне назвать плодотворным. И даже больше того. Появилась некая певица Алла, некогда носившая фамилию своего мужа, то бишь Тягунова. Да и рассуждения Бориса Львовича нельзя назвать безынтересными. Но какое отношение имеет тот же Меланчук к нашим столичным помощникам, референтам и консультантам, сказать трудно. Или телохранитель премьера Турции… Хотя, говорят, тоже доверенное лицо своего шефа. Что-то опять не складывается.

Не ясна идеология киллера. Во имя чего он убивает? И что или кто за этим стоит? Стопроцентный цинизм, но мне уже интересно, кого он застрелит через пару дней, если выдержит свой временной график.

Кстати, последнее убийство мало что добавило к тому, что нам известно. Непонятно, откуда он стрелял, поскольку никто не мог вспомнить, куда был обращен спиной погибший в момент выстрела.

Ясно, что откуда-то издалека и сверху. Но откуда именно?

И кстати, похоже, винтовку в последнее время он уже не меняет. Вторая его винтовка. Уже понимает (или знает?), что были произведены соответствующие баллистические экспертизы и нет смысла менять орудие убийства. Если только не раздобудет новую винтовку…

Кажется, опять несу черт знает что. Значит, следует отвлечься. На что? Или на кого?

А что, если позвонить Светлане? Неловко как-то после того, как она вручила мне пятьсот баксов. Но хоть появился повод. Раньше его не было, сейчас появился.

Я посмотрел на часы. Если она по-прежнему соблюдает свой режим, то сейчас, в третьем часу дня, ей уже пора вставать.

Так и получилось. Не сразу, но ответила.

– Але… – сказала она полудетским голосом, от которого у меня замерло сердце.

– Это Александр Борисович, – сказал я вполголоса, почему-то опасаясь, что Лара может подслушивать наш разговор.

– Здравствуйте! – обрадовалась она. – Почему вы мне совсем не звоните? Вы на меня обиделись?

О Господи… Обиделся. И это о самом поэтичном адюльтере, какой я когда-нибудь переживал.

– Не было повода, – признался я.

– А сейчас появился? – лукавым голосом спросила она.

– Да. Во-первых, я благодарен вам за вашу… помощь нашим правоохранительным органам.

– Что вы, такие пустяки! Я стараюсь всем помогать. Особенно нищим. Меня все за это ругают, особенно мама, но я не могу пройти мимо. Понимаете? Я как увижу ребенка с картонкой, на которой написано: «Я хочу кушать», – не могу устоять. Ведь я вполне благополучная, моя жизнь удалась, да-да, все думают иначе, я понимаю. Вы ведь тоже так думаете, не правда ли?

– Ну что вы… – пробормотал я.

– Но я же чувствую. Даже по голосу. Я думала об этом, когда вы ушли от меня. Люди не понимают, как мне приятно, что доставляю им наслаждение. А кому-то радость… Ведь они так мало это имеют! Но как им объяснить, что, возможно, это мое призвание? Меня никто не хочет понимать. Мама почему-то уверена, что я останусь одна и у меня никогда не будет детей. А мне многие предлагают выйти замуж… А вы мне не предложили.

– Да я как-то… Все-таки у меня семья. Хотя нет никого в мире лучше вас.

– Ну да, все русские так говорят: семья. А я могла бы выйти только за русского. А предлагают только американцы и японцы. Я совсем заболталась… Так что у вас за предлог?

– Предлог? – переспросил я.

– Ну повод. Я это называю предлогом, какая разница, верно?

– Никакой, – согласился я.

– И потом, вы снова перешли на «вы». Это потому что мы давно не виделись? – спросила она.

– Наверное. – Я не знал, что и говорить. Опять стало не по себе. Можно ли говорить с такой женщиной о каких-то делах?

– Вы… ты рассказывала о своей подруге, у которой муж пропал в Чечне, – начал я. – Помнишь?

– А, ну да, это Алла Светлова. Конечно, помню. Когда мы с ней появляемся, мужчины падают… Кстати, она пригласила меня сегодня на премьеру. Она ведь поет в Театре имени Станиславского, я говорила?

Мир тесен, сказал я себе. Никогда не знаешь, где найдешь, где потеряешь. Эта прекраснейшая из прекрасных уже помогла мне как никто другой. И вот готова помочь снова.

– Я вас тоже приглашаю, – продолжала Светлана. – У меня билет на два лица. Пойдете? Жена вас отпустит?

Что я мог сказать? Что находиться с ней рядом – все равно что сидеть голышом на площади? Где все показывают на тебя пальцем: вон тот придурок посмел показаться в ее обществе, представляете? И все же раз сегодня все само идет в руки, не стоит отказываться. Карта идет только пять минут. Это я помнил четко, со студенческих ночных бдений за преферансом.

Я– то полагал спросить Светлану про подругу, чтобы поговорить с ней, услыхать ее голос -и только, но удача опять бросается мне навстречу. Стоит ли отворачиваться?

– Только после театра я буду занята, – сказала она. – После театра я вас покину. Едва успею в «Метрополь». У меня там встреча. Вы слышите?

Вот зачем она мне это рассказывала? Так деловито и просто. Чтобы не забывался? Может, и так… Но, кстати, сегодня я тоже не могу. Костя тащит меня к генеральному. Хочет выдать информацию по делу. Хотя это называется по-другому, говорил уже, – дождаться, когда замочат очередного. Только плевать я хотел на все эти доклады. Ничего нового я сообщить не могу нашему действительному советнику юстиции. Пусть Костя выкручивается сам. У меня сегодня свидание. Необходимость, перед которой, как говорили древние, склоняются даже боги, вынуждает меня сегодня встретиться с богиней.

Словом, мне нужна дополнительная информация о Горюнове, которого, был грех, я несколько упустил.

– Договорились, – сказал я. – Где и во сколько?

Потом позвонил Косте.

– Сходи один, – сказал я. – Сегодня не могу. Сегодня у меня свидание. Словом, я должен идти на премьеру.

– Куда? – строгим голосом спросил он. – К премьеру?

– На премьеру в оперный театр Станиславского. Может, знаешь, это недалеко от оперетты.

– С каких это пор ты стал интересоваться оперой? – хмыкнул Костя.

– Я ее терпеть не могу! – сказал я с чувством. – Но сегодня придется… Словом, там встречусь с человеком, который что-то знает о Горюнове. А с чем сегодня идти к генеральному? Ничего ведь нового я не скажу.

– Верно говоришь, – вздохнул Костя. – Уж воскресенье на носу, а до сих пор никого не застрелили известным нам способом.

– Ждем-с! – сказал я. – Так что толку от нашего визита к генеральному никакого. А тут светит полезная информация. Словом, справишься без меня.

– Постараюсь, – сухо сказал он и положил трубку.

Обиделся, что ли? Телефон всегда выдает интонации и настроение. Наверное, я показался ему возбужденным, нетерпеливым и непреклонным.

В дверь заглянула Лара.

– Сегодня куда-то идешь? – спросила она.

– Куда-то иду, – вздохнул я.

Теперь придется отчитываться и в этой инстанции. Потом про мой культпоход по наитию узнает жена. Она не будет задавать вопросы. Она будет давать задания на дом. Зайти в аптеку, кулинарию, взять пару батонов и чего-нибудь к чаю…

– Зайди и закрой дверь, – сказал я Ларе. – С этой стороны, с этой.

Я обнял ее за плечи. Вполне по-товарищески. Хотя не прочь был сделать это по-иному. Тем более она уже зажмурилась в предвкушении.

– Пойми, – сказал я. – Это необходимо. Как-нибудь в другой раз. После того как поймаю этого снайпера, будь он неладен, сходим куда-нибудь.

– Жене ты говоришь то же самое? – отстранилась она. – Только не ври!

– Зачем врать? – пожал я плечами. – Увы, арсенал моего вранья так скуден. Ничего не могу придумать новенького. Так что помоги мне поймать его побыстрее.

– Сегодня уже пятница, а он до сих пор никого не пристрелил, – вздохнула она. – А мы до сих пор тыкаемся, как слепые котята.

Я усмехнулся: секретарь чувствует себя полноценным членом моей бригады.

Прозвенел звонок. Это жена.

– Подними трубку и скажи, что я у генерального на совещании, – сказал я. – Это наполовину правда. Я там должен быть.

– Здрасте, Ирина Генриховна! – радостным голосом поздоровалась Лара. – Я вас узнала. Ну что вы, что вы… Александр Борисович просил передать, что будет поздно. Но обязательно вам позвонит, как соберется домой. Вы так думаете? Вы в этом уверены? Ну не знаю, не знаю. По-моему, он не такой человек. Что вы говорите! Ох, поздравляю! Я не спрашиваю, сколько ей исполнилось, но от души поздравляю! Ну что вы, он все помнит. Спрашивал всех, что бы купить дочке, сегодня у нее день рождения. Ну закрутился, сами знаете.

Я слушал эту болтовню, чувствуя себя последней сволочью. Забыть про день рождения дочки! И что теперь делать? Вырвать трубку и заорать, что все не так, что я вот-вот приеду?

Лара положила трубку. Посмотрела на меня внимательно.

– Кто она? Это спросила ваша жена, Александр Борисович, а мне только остается присоединиться к вопросу Ирины Генриховны. Итак, кто же она? Я ее знаю? Чтобы из-за какой-то, простите меня, бабы забыть про свою дочь? – Ее голос дрогнул.

– Я ничего не забыл, – сказал я. – И не собираюсь перед тобой отчитываться.

– О да, кто я такая! – всхлипнула она. – Я думала, вы другой, не такой, как все! Из-за вас я живу в этой лжи, все время притворяюсь, отказываю достойным парням, своим сверстникам… Чего и кого ради?

Я молча собирался. Показать ей на дверь? Утешить, как всегда, прижав к себе? Запереть дверь на ключ, как это уже бывало, когда она устраивала мне истерики? Неплохо. Только у меня уже нет времени.

У меня важная встреча. У меня – дело. Мое профессиональное дело. А это на сегодня важнее всего. Даже дня рождения дочери. Которая, надеюсь, простит. А когда-нибудь поймет.

Так же молча я открыл дверь кабинета, а когда она, вздохнув, проходила мимо меня, чуть прижал ее к себе, но она меня тут же оттолкнула. Может, и к лучшему.

Военный городок не узнать. Чистота и порядок. Из окон казарм вместо разнузданной попсы доносится теперь сплошь оперная музыка. Солдаты маршируют только под марш из оперы «Любовь к трем апельсинам». Словом, всеобщая подготовка к постановке «Кармен» поставила весь личный состав на уши. Все подтянуты, наглажены и выбриты. В воздухе разлиты сплошное благолепие, благонравие и благовоние.

Солдатские ларьки перевыполнили планы по продаже одеколона, а техника простаивает в своих боксах – не до нее. Не так уж часто в полку появляются столь красивые женщины.

К тому же Алла сумела всех втянуть в это культурно-массовое мероприятие, которое приобрело особое значение в свете предстоящего смотра художественной самодеятельности округа.

В день премьеры съехались именитые гости. Включая офицеров штаба дивизии и местных руководителей.

За кулисами всем распоряжалась молодеющая день ото дня Аглая Степановна. Еще бы! При ней постоянно и безропотно трудились три солдатика, которых, пока шла подготовка, к ней прикомандировали по ее требованию, как они ни упирались. Проблема, судя по всему, была на троих одна: или тюрьма, или строить декорации под ее тяжелым, плотоядным взглядом. В полку все всё понимали, пацанов жалели, но поделать ничего не могли.

– Вы почему от меня прячетесь? – обычно выговаривала она этим бедолагам. – Будете со мной, пока не закончится спектакль, а вечером поможете мне убрать клуб, когда все разойдутся.

– Или пойдете на кухню котлы драить, – подытоживал, предлагая альтернативу, посмеивающийся сержант. В глазах солдатиков вспыхивала некая надежда, но тут же угасала, когда она обнимала их за плечи, выговаривая:

– Идите, идите, сержант, мы сами обо все прекрасно договоримся. Они хорошие мальчики, будут мне послушны и больше не станут от меня прятаться.

На сцене между тем развивалась драма, зрел и наливался кровью пресловутый любовный треугольник. Многие зрители невольно сопоставляли происходящее в спектакле с треугольником реальным, складывающимся у них на глазах.

Правда, не было в зале того, кто играл в жизни роль Хосе. Павел Тягунов был в карауле, куда его определил, как и было договорено, прапорщик Горюнов.

…И вот финальная сцена. Актеры, которые до этого пели как умели, все больше под фонограмму, теперь уже раскланивались.

Им все прощали, поскольку здесь все были свои. А главной парой – Аллой и Сережей – искренне восхищались.

Они раз за разом выбегали на бис, кланялись, взявшись за руки, а он время от времени шептал ей: «Сегодня, не забыла?»

Да, прикрывала она глаза, не забыла. Она все-все помнит. И все документы, включая авиабилеты и направление на курсы, у нее на руках…

И тут Сережа, в очередной раз согнувшись до пояса, вдруг увидел эти небритые рожи с бритыми головами – трех чеченцев!

Тоже бешено аплодируют, кричат «Аллах акбар» и смахивают с лица скупые слезы.

Вне себя Горюнов выбежал за кулисы. В часть проникли посторонние! Где этот чертов капитан Холин? Разжалую в младшие лейтенанты!

И тут же прибежали дежурные во главе с вечным капитаном и вечно дежурным Холиным. Он вытянулся перед разгневанным Хосе, только что пронзившим ножом нежную грудь любимой.

– Почему в части посторонние? – кричит вне себя Горюнов, так что в зале начинают прислушиваться и прекращают рукоплескать.

– Сейчас приму меры! – говорит испуганный Холин. – Все пришли на оперу, бросили на произвол судьбы посты… Вы правы, Сергей Андреевич, порядок надо наводить! С такой дисциплиной армия погибнет!

А сам все косится на сверкающий кинжал в руке писаря, охрипшего, топающего ногами, брызгающего слюной.

Но в зале публика берет джигитов под защиту. Ладно, мол, раз уж пришли, пусть их… Счас споют на бис, пусть послушают. Все тянутся к прекрасному, а чем они хуже нас?

А сами чеченцы, продолжая лить слезы над несчастной судьбой Кармен, суют капитану Холину деньги: возьми, дорогой! Что хошь проси. Только не гони! Слушай, такая девочка, а такому негодяю позволили ее зарезать! Ай, знаем, что понарошку! Мы его знаем – нехороший человек!

Холин вспылил.

– Вы мне, русскому офицеру, предлагаете взятку? Вы оскорбляете лучшего писаря полка нецензурными словами типа «Аллах акбар»! Вы арестованы! Возьмите их!

Легко сказать – арестованы. А куда их? Пока приедет милиция, которая через час их выпустит, больше двух часов дожидаться…

И тут на сцену снова выходит Алла, а за ней Сережа. И чеченцы сначала бешено аплодируют, потом столь же бешено кричат: «Зачем резал хорошую девочку, негодяй? Самого зарезать нада!»

Публика кто негодует, а кто смеется – мол, дети природы. Все принимают за чистую монету. Никаких понятий о театральной условности. Что с них взять.

И вот непрошеных зрителей куда-то уводят.

А привели их в караульное помещение, где начальником караула лейтенант Тягунов, еще ничего не знающий об ошеломительном успехе премьеры и своей жены.

Он поднял голову от книги, когда вошел Холин, а за ним арестованные.

– В чем дело? – нахмурился Тягунов. – Что происходит, Петр Авдеевич! Кто они?

– Слушай, не в службу, а в дружбу! – прижал руки к груди Холин. – Запри их у себя до утра.

– А что они сделали, кто это?

– Да эти, торговцы, надоели не знаю как… – махнул рукой Холин. – Прорвались сегодня на премьеру, нагло себя вели, обзывали исполнителя главной роли каким-то акбаром. При аресте оказали сопротивление.

– У меня здесь не гауптвахта, – сказал Павел. – В караульном нельзя находиться задержанным. Вам это известно? Тем более что эти люди не военнослужащие.

– Ну хоть до прихода милиции, – взмолился Холин. – Ну на время, а?

– Значит, музыку любите? – спросил Павел горцев, прислушивающихся к разговору.

– Любим, слушай, такая опера, где ее услыхать, да? У вас в городе можно послушать настоящую музыку, а? А как девочка там поет, как танцует, ай, жалко не видел! В карауле сидишь, да? Нельзя посмотреть совсем? – горячо говорил тот самый Руслан, «ангел-хранитель» Сережи Горюнова.

И тут же в караульное помещение прибегает та самая «девочка» в платье Кармен и на глазах потрясенных от неожиданности задержанных бросается на шею молодому лейтенанту.

– Пашенька, родненький, какой успех, если б ты знал! У меня в Москве не будет ничего подобного.

Павел не знает, как себя вести. Это видят солдаты. Его помещение начальника караула забито посторонними.

А тут, как назло, оживают ее небритые поклонники и откуда-то прямо из воздуха возникает бутылка коньяка.

– Вай, какой успех, слушай! Обмыть надо, да?

Холин, воспользовавшись сумятицей, мигнул своим дежурным и исчез из караульного помещения.

Павел тем временем взял бутылку за горлышко и выбросил ее в окно. Все затихли, услышав звон разбитого стекла.

– Вы где находитесь? – грозно спросил Павел. – Вы что себе позволяете?

В ответ – тишина.

– Павлик, ну простил бы ты их… – негромко сказала мужу Алла, ласково глядя ему в глаза. – Все-таки первые мои поклонники…

Павел, по-прежнему хмурясь, огляделся. Где этот Холин? Сбежал и бросил этих кавказцев на него.

– Харламов! – позвал лейтенант Тягунов своего разводящего. – Выведи их из караульного помещения, доведи до ворот, и чтоб я их больше не видел! Поклонники…

– Ой спасибо, дорогой! – прижал руки к груди Руслан. – Век тебя не забудем.

Павел дождался, пока их увели.

– Так, может, тебе лучше остаться? – спросил он жену. – Раз такой успех. И такие поклонники… – Он кивнул на дверь. – В Москву я могу один лететь.

Она опустилась на топчан. Посмотрела на себя в зеркальце.

– Фу, как я устала… Отделаться от меня хочешь, Павел Геннадьевич? Нет уж! Не дождешься. Куда ты, туда и я. Ты мне что обещал, когда руку просил?

– Именно обещал, – усмехнулся он, притянув ее к себе. – Но не просил.

– Можно я у тебя здесь останусь? – жалобно спросила она, посмотрев ему в глаза. – Ну пожалуйста! Только сегодня. Никто не узнает.

– Но я-то знаю, – говорит он, отрицательно качая головой.

– Да плевать, кто что скажет! Завтра нас здесь не будет. И все про нас забудут. Я знаю, что не положено. Знаю, что ты у меня такой дисциплинированный… Но один-то раз! И не за себя прошу. Вернее, не только за себя. За тебя – тоже.

Павел резко поднялся, открыл дверь, отчего от нее отскочили все, кто в этот час бодрствовал.

– Так. Почему не на месте? – спросил Павел. – Смолянин! Ну-ка почитай своей смене устав караульной службы.

Хлопнул дверью, мрачно посмотрел на жену.

– Опять? Опять во что-то вляпалась? Опять твои прибамбасы?

– Ну пожалуйста! Я на полу лягу, не буду тебе мешать.

Кажется, он что-то понял. Мотнул недовольно головой.

– Ляжешь здесь! – указал он на топчан. – А я – на полу. И чтоб тебя до утра не было ни слышно ни видно. Понятно?

Алла кивнула, с трепетом глядя на грозного мужа. Потом улыбнулась и обвила руками его шею. Это он с виду такой крутой. Потом оттает. Вздохнула: мол, что с тобой поделаешь, если не можешь себе позволить любить жену, выполняя боевую задачу. И стала укладываться. Павел внимательно смотрел на Аллу. Что-то здесь не так. Прибежала, как будто за ней гнались. Даже не переоделась. А утром – выезжать. Чемоданы собраны, но чем спать здесь, в караулке, в этом спертом воздухе, слушая храп, доносящийся из-за стены, не лучше ли было остаться дома?

Но спрашивать не стал. То ли боялся услышать объяснения, вернее, то, как она их ищет, то ли не желал узнать истинную причину. Вообще, вся эта возня с курсами при Минобороны казалась ему сомнительной. Что за спешка? Считается, будто у него лучшее подразделение полка. Наверное, так и есть. Но и другие неплохие офицеры, давно служащие, более опытные… Правда, никто не опротестовывал его направление. Он был лучшим по стрельбе, кроссу, тактике. Лучшую стрельбу показал его взвод, считавшийся самым управляемым. И все равно – что-то не так. Но не ясно, почему это надо связывать со странным поведением жены. До сих пор он безгранично ей доверял. Но в последнее время что-то произошло.

Но если действительно что-то произошло, лучше об этом не знать. Завтра они перевернут эту страницу. Он принял решение и почувствовал себя способным на большее. Он все-таки это заслужил. Самопроверка закончилась. Пора переходить к новому этапу карьеры.

Он накрыл жену своей шинелью. Она улыбнулась ему, не открывая глаз.

– А ты почему не ложишься? – спросила.

– Мне еще надо проверить посты, – тихо сказал он и поцеловал ее в губы. – Моя Кармен, – наконец улыбнулся и он.

– Мой Эскамильо, – улыбнулась она в ответ. – А может, Хосе…

Он вышел, закрыв за собой дверь. Она лежала какое-то время тихо, потом вдруг стала плакать. Сама не понимала, что с ней происходит. Но внезапно стало жалко всех. И себя в первую очередь. И даже немного бедного Сережу Горюнова. Ждет ее, верит ей… Он влюблен по-настоящему, но живет в нем какая-то тревога, что-то его сковывает и заставляет постоянно оглядываться. Эти чеченцы, например… Чего они к нему пристали? Она завтра уедет с любимым мужем в Москву, все будет позади, а у обманутого Сережи будет еще один шрам на изболевшемся сердце, который будет долго саднить. Она ему напишет из столицы – вот что она сделает. Она постарается смягчить удар. Но это все потом, после… Главное, что они уезжают. Поиграли в романтику – и будет.

И с тем, успокоившись, она уснула.

Сережа Горюнов не спал всю ночь. Лежал не сомкнув глаз. Прислушивался в темноте. За стенами его пристройки текла обычная ночная жизнь полка. Шаги часовых, негромкий их разговор, шелест флагов под порывами сырого ветра.

Да! Чуть не забыл. Он же поспорил с офицерами, теми, кто ждал, не мог дождаться, когда это гордячка Тягунова придет ночью к писарю, как ходили к нему их жены, когда речь заходила о присвоении очередного звания или новом холодильнике. Приходили все, и всех это устраивало. И даже примиряло. Но вот появилась новенькая, самая привлекательная. И самая недотрога. Чего жеманиться-то? Чем ты лучше наших женщин? Но она упорно не шла, и это, как ни странно, заставляло их ненавидеть писаря. И эту парочку из столицы. Они, видите ли, выше этого. Им ничего не надо. Они не как все. А нам, значит, прикажете чувствовать себя серой скотинкой? Мы – дешевки? Вот почему Сереже пришлось открыть кое-кому, что именно сегодня он ожидает заветного визита одной прекрасной дамы. Пусть успокоятся. Тягуновым улетать в Москву, а ему, Сереже, здесь оставаться… Он не сомневался, что при случае ему это припомнят, если она не придет. Его власть будет подорвана.

Он сказал это трем офицерам, которые особенно настойчиво и все более грубо, с издевкой, спрашивали: когда же? Когда будет подавлен этот последний очаг сопротивления? Они были пьяны, настойчивы, они начинали вспоминать об утраченной субординации.

И он сказал им: это произойдет в последнюю ночь перед отлетом четы Тягуновых на курсы. Среди них, кстати, был и капитан Холин. Тоже обиженный…

Холин и предложил поспорить на интерес. Хотя они не могли не признать: все сходилось. Во-первых, Паша Тягунов, которого им начальство постоянно ставит в пример, действительно направляется на курсы, которые стоят иной академии, а во-вторых, в последнюю ночь он будет в карауле. За такие курсы надо платить. Чтобы не пришлось потом расплачиваться…

Поспорили на всю получку. Но не в получке дело. Пошатнется авторитет, вот чего он, Горюнов, больше всего сейчас боялся.

Но не побежит же он ее искать? Устраивать скандал, чего-то требовать? Он будет ждать хоть всю ночь. И вместе с ним – спорщики, которые, он не сомневался, заставили Холина наблюдать за происходящим. За тем – придет Тягунова к писарю этой ночью или не придет.

Она не пришла.

Утром Сережа все-таки ненадолго заснул. Проснулся поздно, услыхав знакомый шум мотора «газика» «бати». Он быстро оделся и вышел на плац. Там все то же. Кто-то марширует под марш из «Аиды», кто-то чистит асфальт.

А у дверей штаба небольшая группа офицеров и их жен. Прощаются с Тягуновыми. Солдаты загружают чемоданы в «газик», пока Павел обнимается с Иваном Прохоровым, а их жены обмениваются адресами.

Осенний ветер рвет со стены афишу с самодельным изображением Хосе, пронизывающего огромным кинжалом Кармен.

Почувствовав взгляд, Алла обернулась, неопределенно пожала плечами, жалко улыбнулась. Мол, вот как все получилось… Потом нахмурилась, оставшись недовольна собой. И у всех на глазах подошла к Сереже. Она все увидела на его лице: как он ее ждал. И как подавлен ее обманом. Но – молчит.

– Спасибо за все. – Она протянула ему руку.

Протянутая рука повисла в воздухе. И это увидели, а, увидев, переглянулись давешние спорщики. Что им до зарплаты какого-то прапорщика!

Куда большее моральное удовлетворение им дал проигрыш заключенного пари.

Алла смотрела на Сережу и ничего ни видела вокруг. Вот кто, быть может, любит ее по-настоящему. Вон как переживает.

Он невесело усмехнулся. Знала бы она, в чем тут дело. Но пусть лучше остается в неведении.

– Не сердись… – Она порывисто обняла его и поцеловала.

Он пожал плечами. Это поцелуй сестры, товарища по работе. И не больше того. Тем более под пристальным взглядом супруга.

– Все нормально, – сказал он, глядя ей в глаза. – Все будет нормально, – поправился он.

Она сомкнула брови, чтобы понять им сказанное. Странный тон. Она представляла их прощание по-другому. Но он сказал именно так, будто все еще можно исправить. Как будто он не особенно сожалеет.

Потом она вспомнила это странное, спокойное выражение его лица. Как если бы он сменил маску, обозначавшую подавленность.

Она вернулась к машине, еще раз оглянувшись. Он смотрел ей вслед.

Пока ехали в аэропорт, она прижимала к себе сумку с документами, словно не веря себе, что наконец они вырвались. И время от времени оборачивалась.

– Хватит оглядываться! – не выдержал наконец Павел. – Теперь не догонят.

Она искоса посмотрела на него. Узнает ли он когда-нибудь, чего ей это стоило? Лучше сказать сразу.

– Ты хоть догадываешься, чего мне это стоило?

– Представляю… Я там служил. И знаю, кто чем и как заправлял.

– Можешь не беспокоиться, – надулась она. – Твоя честь не пострадала…

И тут же встретилась взглядом с водителем, безусым сержантом. Тоже что-то знает. И потому прислушивается.

Какое– то время она сидела надувшись, потом стала поглядывать на его окаменевшее лицо. Нет, так долго молчать, изображать обиду она не может. И взяла его под руку, положила голову на его плечо.

– Сама себе не верю, что оттуда вырвались! Теперь никто не скажет, будто ты отсиживался за папиной спиной. Тебя послали на курсы как лучшего офицера! Что молчишь?

Он пожал плечами. А что сказать? Тем более что водитель почти перестал следить за дорогой, все прислушивался. Будет что рассказать, когда вернется. А для нее он будто не существует.

– Я знаю, о чем ты думаешь, – сказала она, закрывая глаза. – Думай что хочешь. Я лучше посплю. Совсем не выспалась. Ну и духота у вас там, в карауле…

Он бережно обнял жену за плечи.

Забыл сказать: после последнего убийства, которое тоже повесили на меня, по Москве уже неделю проводили операцию «Трал».

Искали этого небывалого убийцу. Частым гребнем прочищали вокзалы, общежития, притоны, казино, рестораны. Муровцы Грязнова работали круглые сутки. Этих бедных помощников силовых и иных министров теперь окружали телохранителями в штатском, как если бы это были сами министры. Глупее не придумаешь, я так и сказал Косте. Наоборот, судя по концентрации агентов в штатском, наш киллер сможет понять, что он верно определил свою цель. Смогут ли они уберечь хоть кого, будь то сам Президент, от снайперского выстрела в голову с крыши с расстояния триста метров? Они-то не смогут, а этот сможет.

Костя отмахнулся. Его эта операция не колышет. Следствие не терпит шумихи. Это инициатива министра внутренних дел. Властный министр как бы отчитывается перед Президентом и премьером: меры приняты. Делаем все что можем в борьбе с преступностью, захлестнувшей Россию.

Это я говорю к тому, что люди пашут, а я в это время раскатываю в новеньком «мерседесе» с валютной проституткой.

Мы едем с ней на премьеру в оперный театр. Все остальное – дом, семья, обязанности – побоку. По крайней мере, на сегодня.

Светлана сидит за рулем, я сижу сзади, почти невидим со стороны, но когда машину останавливают и присвистывают, заглядывая в салон, молодые парни в милицейской форме, приходится предъявлять свое удостоверение.

Они снова присвистывают, уже по-другому, козыряют, чего я терпеть не могу, и отпускают. Вот так, с остановками и пробками, мы чуть не опоздали к началу. Впрочем, не мы одни.

– Познакомлю вас потом, – сказала Светлана озабоченно. – В перерыве. Проведу вас к ней, меня там знают.

Хотел ей сказать, что меня пропустят и так, хотя меня там вряд ли знают, но удержался. Нашел чем хвастать.

С ней в опере так же нелегко, как и на конкурсе красоты. Все пялятся. Но здесь хоть никто не принимает ее за приму, не спешит с автографами. Слишком хороша, чтобы еще и петь.

Мужчины теснились вокруг нас, хотя сами были не одни, выворачивали шеи, оглядываясь, но Светлану это мало трогало. Она привыкла быть в центре внимания. Центр внимания всегда был при ней, как пудреница, где бы она ни находилась. Сама она умудрялась при этом ни на кого не смотреть, ни с кем не сталкиваться, ибо перед ней все расступались, давая дорогу.

Поэтому мне показалось странным поведение одного мужчины, попавшегося нам на пути. Он не старался, как другие, попасть ей на глаза, а, напротив, отвернулся, даже чересчур поспешно, и ушел в сторону.

Это показалось мне странным. Стройный, высокий, молодой… Чего он испугался? Что она его заметит? Узнает? Теперь уже я обернулся, чтобы его разглядеть. Чем-то он показался мне знакомым. На долю секунды, не более, я снова увидел его лицо, когда он издали обернулся в нашу сторону, чтобы тут же исчезнуть за спинами зрителей, которые все прибывали.

– Вы кого-то узнали? – спросила Светлана, поскольку теперь я выворачивал шею, глядя не на нее, как все нормальные мужики, а в другую сторону.

– Наверное, показалось, – сказал я, глядя на нее. Вот увидели бы меня сейчас мои родственники, знакомые, начальники и сослуживцы. Интересно, кого бы из перечисленных я хотел меньше всего здесь встретить? Конечно, начальство. Оно такого не прощает. Он, начальник, получается, должен идти в театр с законной супругой, а этот с молодой красавицей, оставив жену дома? Перед женой было бы легче оправдаться, чем перед ними.

Так кого я все-таки увидел? Ясно, что никого из вышеупомянутых. Кстати, это уже не в первый раз. То я смотрел на фоторобот предполагаемого убийцы и никак не мог вспомнить, кого он мне напоминает, то увидел какого-то парня, вернее, уже мужчину, и тоже копаюсь в памяти, ни на что уже не надеясь. Склероз или только его начало?

В такие минуты я мысленно припоминаю телефоны своих знакомых, которые знаю наизусть. Это успокаивает, так как я вспоминаю их без ошибки. Памяти вообще надо доверять. Если я телефон записываю, значит, не могу уже его вспомнить. Если постарался запомнить, то благодарная за выраженное доверие память услужливо его напоминает.

Хуже со зрительной памятью. Вот уже второй раз не могу вспомнить, где видел это лицо…

В первом ряду партера – а где еще сидят такие важные персоны, как мы со Светланой, – я несколько успокоился и даже забылся, прикрыв глаза. Под хорошую музыку хорошо размышлять. Вообще я на сегодняшний вечер неплохо устроился. Другие, говорил уже, в слякоть, в непогоду ловят убийцу нескольких значительных лиц государства, поглядывая в фоторобот, а я тут блаженствую, слушая Доницетти, рядом с прекрасной, как сон, женщиной, которую (чтобы убедиться, что это наяву) можно потрогать в любой момент.

Кажется, я понял причину своего беспокойства. Фоторобот. Чем-то этот тип его напоминает… Впрочем, напоминают многие в этом зале – молодые, стройные, с правильными чертами лица. Подозревать всех? Так и крыша поедет. Уже начинает мерещиться. К тому же у этого парня другая прическа и небольшие усики. То есть не то чтоб похож, а вот ведет себя странно. Во-первых, отвернулся, увидев Светлану. Ну и что? Может, он женоненавистник. Нет, скорее похоже на то, что не хотел быть узнанным. Вот это ближе. Во-вторых, пришел на премьеру оперы один. Меня озолоти – один не пойду!

А может быть, он прятался от меня, а не от Светланы? Я привстал, огляделся, надеясь увидеть его еще раз. Только разве разглядишь? Море лиц. На меня зашикали, и я послушно сел.

Светлана внимательно посмотрела на меня:

– Что-нибудь не так?

Я пожал плечами, успокаиваясь. А все эта чертова работа. Готов подозревать всех подряд.

И тут на сцене появилась ее знакомая, та самая Алла. Раздались аплодисменты. Я тоже вежливо похлопал. Тем более, она напоминала чем-то сидящую рядом Светлану. Та же стать, та же одухотворенность. Хотя род занятий явно иной. Я-то думал, будто ничего общего не может быть между оперной примой и валютной проституткой, а вот поди ж ты!

Иногда мне вообще кажется, будто Светлана занимается благотворительностью, жалея нас, мужиков. А мы, козлы, в ответ наклеиваем ей уничтожающие ярлыки. Древние греки это понимали. Великий Перикл женился на гетере Аспазии, которой поклонялись лучшие люди… Сейчас до меня почти не доходило происходящее на сцене. Как сквозь толщу воды. Наверняка это было прекрасно. Стоило только взглянуть на сидящую рядом Светлану.

– Вам не нравится? Вы себя плохо чувствуете? – заботливо спросила она, когда музыка наконец смолкла и выполз занавес, закрывая сцену.

– Мне надо выйти, – сказал я, вставая и оглядываясь.

Мне уже было все равно, как я при этом выгляжу и что она обо мне думает.

Наверное, я сейчас напоминал охотничью собаку, учуявшую добычу и принявшую стойку.

– Пойдемте, – сказала она, взяв меня под руку, хотя в эту минуту я хотел бы остаться один.

Но я потянул ее за собой, едва мелькнуло лицо этого парня.

Все шли потоком в буфет, обсуждая премьеру, насколько удалась или не состоялась, а я всем своим видом проявлял нетерпение. Того и гляди готов был оттолкнуть прекраснейшую из женщин и помчаться незнамо за кем…

Она с тревогой смотрела на меня. Я видел это мельком, ибо почти все время смотрел на стриженый затылок того парня, который был теперь впереди меня через несколько голов.

– Мы же хотели заглянуть к Алле, – напомнила Светлана. – Вы уже забыли? Кого вы там увидели, вы можете сказать?

Что значит хорошее воспитание! Она не обижается, не встает в позу, как это сделала бы моя жена. И Лара тоже… Она всего лишь озабочена тем, что со мной происходит.

– Потом… – сказал я, положив ладонь на кисть ее руки, державшей меня под руку. – После спектакля.

– Но потом я должна быть в другом месте. – Наконец-то она обиделась.

И окружающие посмотрели на меня с осуждением. Можно ли обижать такую красавицу? Нельзя, граждане, я знаю, что потом буду об этом жалеть. Но – треклятая моя профессия! – об этом я пожалею потом. А сейчас я не могу с собой ничего поделать. Наверное, мои давние предки были азартными охотниками. Когда они видели следы мамонта, они забывали обо всем. О своих женщинах тоже. А я увидел не следы, я, похоже, вижу самого мамонта, который попортил мое реноме, мою репутацию, не говоря уже о центральной нервной системе!

Моим предкам и в страшном сне не привиделось, что их потомок будет вот так нестись по скользким лестницам, ведущим к буфету, чтобы не упустить добычу. Перед которой, скорей всего, потом придется извиняться. Но с этим ничего не поделаешь. Карта идет только пять минут. А моя пятиминутка уже заканчивалась. Или я его, сволочь такую, идентифицирую, или…

Я почти оттолкнул Светлану, чтобы успеть занять за ним очередь в буфет. И только потом оглянулся на нее. Она смотрела на меня, поджав губы. Наверное, такого с ней еще не бывало. Сначала расколол девушку на пятьсот баксов, теперь бросил одну ради бутылки буфетного пива!

Она резко повернулась и ушла. Я готов был провалиться сквозь землю. Но я не мог бросить этого парня.

Я должен знать и видеть, кто он, что он, откуда и куда. Ради этого сейчас тысячи милиционеров прочесывают, бдят, ищут, сравнивают. А он – вот он! Стоит передо мной. На ушах все службы безопасности и правопорядка. Сейчас дым коромыслом в кабинете генерального. Косте выговаривают за мое отсутствие. А я, граждане, как раз не отсутствую! Я присутствую, и еще как!

Он неожиданно повернулся ко мне, так что я даже вздрогнул от неожиданности.

– Вы будете стоять? Я отойду на минуту, – сказал он вежливо.

Я впервые увидел его глаза в глаза. Версия, будто он испугался, увидев меня, шарахнулся в сторону, еще минуту назад казавшаяся мне верной, оказалась нелепой. Он явно не знал меня. И плевать ему было, кто я такой. Лишь бы его запомнили, когда он снова вернется в очередь.

Я успел разглядеть обветренное лицо с небольшим, достаточно свежим шрамом возле переносицы. А главное – глаза, смотрящие прямо, безжизненно, не мигая. Он был весьма похож на свой фоторобот. Я и сейчас готов был поклясться, что где-то его раньше видел, но будь я проклят, если вспомню где.

Я постарался изобразить равнодушие. Пожал плечами. Мол, дело ваше. Задерживать его каким-то образом было бессмысленно. Ближайшие сотрудники милиции находились где-то в сотне метров отсюда, под дождем. Самому мне это оказалось бы не под силу. Он был высок, крепок, жилист. Пиджак, довольно старый, болтался на нем, как на вешалке, хотя в плечах был впору. Как если бы он надел его после тяжелой болезни.

Я подумал, что главное – его сейчас не спугнуть. Был он один, что само по себе довольно странно. Все-таки молодой, достаточно привлекательный… Черта ли ему в старинных операх, на которые я в молодости ходил только по настоянию жены? Прячется именно здесь, среди театралов? Надо будет запомнить. Его ищут по казино и ночным клубам, по всем этим увеселительным заведениям, где, принято считать, киллеры торопятся спустить заработанное. А он здесь, среди бомонда, если – опять же! – это он, тот самый, кого мы ищем.

Кстати, прошла уже неделя, а до сих пор не было известий, что кого-то шлепнули. Замочили. Ликвидировали. Словом, кому как нравится.

Итак, я стоял, держа для него очередь, не смея обернуться, чтобы посмотреть, не сбежал ли. Я стоял и проклинал себя, вспомнив, как совсем недавно отказался от мобильного телефона.

Их было ограниченное количество, всего десяток на наш отдел, я полагал, что телефоны следует отдать оперативникам, тем, кто разъезжает, и всем молодым сотрудникам, смотревшим на меня умоляющими глазами.

Пусть только вернется! – молил я Всевышнего. Пусть возьмет стакан, бутылку пива, банку с пивом… А уж я прослежу. Уж я не упущу случая.

– Я здесь стоял, – услышал я его голос, что-то объяснявший стоявшим сзади. – Вот спросите товарища…

– Да, он только отошел, – сказал я в свою очередь, обернувшись. – Теперь я отойду, если можно.

Он сдержанно, по-военному, кивнул. Замечательная выправка, позавидовал я, отходя. Глядя на него, невольно втягиваешь свой обозначившийся животик…

Я вышел из очереди. Впереди было еще с десяток человек. Так что времени на то, чтобы найти телефон и в то же время не упустить его из виду, оставалось в обрез.

Я наблюдал за ним издали. У него были мягкие, пружинистые, точные движения. Ничего лишнего. И все же выделялся он среди прочих своей явной нетеатральностью. Подойдя к стойке, он оглянулся, как бы разыскивая товарища, стоявшего позади.

– Что будете брать? – нетерпеливо спросила буфетчица.

– Мне бутылку кока-колы, – сказал он.

– Больше ничего? – разочарованно спросила она.

Я стоял в нескольких шагах позади, прячась за посетителями, и ждал момента, чтобы перехватить его стакан. Или бутылку, все равно. Ибо мне, с моими скромными возможностями, его не задержать. Только спугну. Пока отыщу телефон, пока объясню здешнему начальству, что к чему, он может сгинуть. Скажем, не понравилась опера.

Чего тогда сидеть лишний час? Особенно когда впереди столько дел. Например, уже прошла неделя, а он еще никого не замочил…

Он допил свою бутылку и пошел вслед за публикой в зал, тем более что был уже второй звонок. Я двинулся к его столику, нацелившись на бутылку. Оставленные на ней отпечатки его пальцев были для меня ценнее всего на свете. По крайней мере, в переживаемый момент времени.

И тут же к столику подкатила уборщица с коляской, в которую она собирала посуду. Я схватил бутылку, опередив ее буквально на доли секунды. Она удивленно воззрилась на меня.

– Гражданин, поставьте бутылку на место! – громко сказала она, обнаруживая скандальный характер, из тех, что выковываются в очередях и на коммунальных кухнях. – А ну сейчас же поставь, кому сказала! – крикнула она, поскольку я спрятал свою добычу за спину.

На нас обернулись. Некоторые останавливались, с недоумением глядя на меня.

– Алкаши проклятые! – гремел ее голос под сводами храма искусства. – Только бутылки собирать! До театра уже добрались!

Так я понял, что закончились те мои пять минут, что идет карта. Слышал он или не слышал? Этого я уже не мог знать.

Я понимал, если он настороже, то должен бы держаться подальше от публичных скандалов. Тем более что речь шла о какой-то бутылке. Возможно, о той, которую он только что держал. И возможно, даже наверняка, он разглядел меня в эпицентре этого скандала. И кое-что сообразил. А значит, больше я его не увижу. По крайней мере, сегодня. Но его бутылку я уже никому не отдам!

Я стоял и молчал, глядя, как приближаются ко мне здешние администраторы, подкрепленные постовым милиционером.

Оставалось спокойно их дожидаться. И биться за бутылку до последнего, как бы смешно это ни выглядело…

Потом я увидел Светлану. Она стояла и смотрела на меня исподлобья. Тоже старалась понять, что происходит.

Я показал им свой документ. Милиционер пристально, несколько раз сверялся с моей фотографией. Уборщица смотрела и тоже сверяла через его плечо.

– Сообщите своим, пусть оцепят здание театра, – сказал я.

– Вы с ума сошли! – сказал мне администратор, похоже, самый главный. – У нас премьера! У нас дипкорпус, депутаты, министры…

– У вас здесь убийца, – перебил я. – Хотите большого скандала со стрельбой?

– Хочу, чтобы ему дали спокойно уйти, – сказал он непререкаемо. – Будете задерживать его в другом месте. Здесь должно быть тихо. Без стрельбы. Вы поняли меня? – Это он уже сказал милиционеру.

Тот пожал плечами, глядя на меня.

– А бутылка вам зачем? – спросила уборщица.

Я не ответил. Я быстро спускался вниз к выходу. Милиционер бежал за мной следом.

– Здесь только что выходил высокий мужчина со шрамом на переносице? – спросил я пожилого вахтера.

– А выходил, – кивнул тот. – На ходу одевался, кашне уронил. Я кричу ему: мол, кашне потеряли! А он не слышал. Вскочил в такси и укатил. Номер такси, врать не буду, не видел. Мимо как раз проезжал. Так-то не дождешься, когда нужны… А что, очень нужен? – спросил он милиционера.

– Разыскиваем, – важно ответил тот, не скрывая, впрочем, облегчения.

Я взял кашне. Повертел и так и этак. Толку от него… Впрочем, еще не все потеряно. Такси в Москве не так много. При желании, если он не выскочил, можно отыскать.

– Свяжитесь со своим начальством, только быстро! – сказал я.

Милиционер забормотал в свою рацию позывные. Потом протянул мне аппарат.

– По поводу операции «Трал», – сказал я. – Срочно найти и задержать такси с неустановленным номером. Разыскиваемый преступник сел в него около пяти минут назад возле Театра Станиславского на Пушкинской. В какую сторону поехали? – спросил я швейцара.

– В сторону… – он махнул неопределенно рукой.

– В сторону бульварного кольца, – перевел я его жест. – Одет… – Я снова взглянул на швейцара.

– В пальто, такое темное, кожаное. Без шапки.

– Одет в кожаное пальто, черное, с непокрытой головой. Вполне соответствует розданной вам оперативке.

– И без кашне, – подсказал швейцар.

– А вы сами-то кто будете? – спросил голос в рации.

– С вами разговаривает следователь по особо важным делам Турецкий Александр Борисович, – сказал я. – Не теряйте времени! Он может поменять машину. Ваш сотрудник, предоставивший мне рацию, смотрел мои документы.

– А ну-ка дайте мне его. – На том конце эфирной связи явно не торопились.

Я понимал, что шансов мало. Можно, конечно, перекрыть все шоссе, выходящее на кольцевую. Остановить все такси. Но он не дурак. Он уже вылез и добирается до своего жилья общественным транспортом. Бутылка кока-колы, отвоеванная в неравной борьбе с уборщицей, плюс кашне, это все, что я имею. Это немало, но главного я не сделал: мне не удалось задержать подозреваемого.

Я вошел в подъезд. Светлана по-прежнему стояла наверху, дожидаясь меня. Из нее получилась бы замечательная жена. Раз ее спутник так себя ведет, стало быть, по-другому никак нельзя.

И снова, в который раз, она взяла меня под руку. Молча, как если бы ничего не случилось. Я прижал ее локоть к себе.

Она шла со мной, опустив глаза, через строй любопытствующих служителей музы.

– Я говорила с Аллой, – сказала она, когда мы вошли в зал, где вовсю гремела опера. – Она ждет вас после окончания спектакля.

Я сидел с ней рядом, почти ничего не слыша и не стараясь разобраться в происходящем на сцене. Мне бы разобраться в себе.

Сегодня я мог бы поставить себе четверку. Все могло сложиться куда бы лучше, если бы не эта ретивая уборщица. Вернее, если бы ей нормально платили, и она бы не собирала стеклотару.

Я сидел и ждал, когда страсти на сцене улягутся, а мои разгорятся. Я не желал думать, что Светлана должна вот-вот уйти. Раз она сказала, что оперная прима, знающая Горюнова, нас ждет, то вполне возможно, что отложила назначенную встречу в «Метрополе».

– Вот тебе деньги, – протянула она мне сотню баксов. – Сходи тут рядом за угол и купи цветы… Только быстро! – поморщилась она, видимо ожидая моего протеста. – Я все знаю о твоей зарплате, о том, что ты получку отдаешь жене. Это от нас двоих. Только чайные розы, ее любимые, и самый большой букет. Должно хватить…

Мы как раз аплодировали, вместе со всеми стоя, а она говорила мне это все на ухо непререкаемым тоном.

На сцену летели цветы. Алла, теперь я знал, как она выглядит на самом деле, ловила их…

Я заглянул в программку. Алла Светлова, заслуженная и все такое. Что у нее может быть общего с бывшим писарем полка?

Алла Светлова сидела среди цветов – большей частью из того самого итальянского магазина, в который я сбегал.

Поэтому на наш букет она почти не взглянула.

На мой взгляд, она больше рисовалась, чем была измождена на самом деле.

– Ты еще никогда так не пела! – сказала Светлана, поцеловав ее в подставленную щеку. Мне для поцелуя была предложена рука.

Впрочем, я на свой счет и не обольщался. Зато меня одарили оценивающим взглядом, мол, где Светка откопала такое сокровище? Впрочем, кроме оценки там сквозило еще любопытство. Наверняка Светлана успела ей кое-что рассказать о моей персоне.

– Ну, я вас оставляю! – сказала Светлана. – Меня ждут. Я должна быть там через пять минут. С тобой я не прощаюсь! – махнула она приме и исчезла за дверью, в которую ломились с поздравлениями.

Значит, не отложила встречу, как я предполагал.

– Я вам не могу уделить больше пяти минут, – сказала Алла. – Видите, что делается? Тетя Шура, скажи им всем, что я занята! У меня поклонники! – крикнула она пожилой женщине, заглянувшей в дверь. – А на банкет я всегда успею… Пусть начинают без меня. Вы не против, что я вас назначила своим кавалером, иначе ведь не отцепятся. А вы, конечно, любите Светку?

Она закурила, хотя мне казалось, что солисты оперы должны от этого воздерживаться. Или я чего-то не понимаю в их бельканто.

– Так что вы хотели от меня узнать?

– Вы знаете Сергея Горюнова?

– Знаю, хорошо. Настолько хорошо, что развелась из-за него со своим мужем. До сих пор как вспомню, так вздрогну… А что он натворил? Извините, что спрашиваю, но мне хотелось бы поближе к делу. Скоро меня отсюда вынесут. Вы же все слышали.

– Мне он нужен как свидетель по делу.

– Так и знала, что он во что-нибудь вляпается! – с чувством сказала она. – Вот человек…

– Его ни в чем не обвиняют, – повторил я. – Но он мог бы пролить свет на некоторые обстоятельства дела, которым я занимаюсь.

– От меня-то что вы хотите? – спросила она нетерпеливо.

– Почему вы из-за него развелись с мужем? – спросил я неожиданно для самого себя.

– Тут пяти минут не хватит, – чуть поморщилась она. – И вряд ли это относится к уголовному делу. Понимаете?

– Он боится, что его убьют, как уже убили других, – сказал я. – Потому и спрашиваю.

– Да он трус! – махнула она рукой. – Мой бывший муж на такое не способен.

– Не из-за вас, – сказал я терпеливо. – Возможно, вы слышали? Убивают влиятельных людей, в том числе даже помощников министров. Странная история, понимаете? И Сергей еще с самого начала, когда это началось, уверял нас, что его тоже могут убить.

– А, ну да, он же стал референтом, или еще кем, у моего бывшего тестя, – хмыкнула она.

Час от часу… Я уставился на нее, не говоря ни слова. Она – жена сына генерала Тягунова? Теперь, правда, бывшая.

– Что вы так на меня смотрите? – спросила она, давя сигарету о край своего столика. – Только не говорите, что видели меня курящей… Да, я была женой Павлика Тягунова. А что вас удивляет?

– Нет, ничего… – пробормотал я. – Продолжайте.

– Что продолжать? – пожала она плечами. – У меня были кое-какие дела с Сережей, мужу сказали что-то не так… Словом, он согласился на развод и удрал от меня в Чечню. Где и пропал…

Ее голос дрогнул. Она махнула рукой и отвернулась.

– У них, Тягуновых, видите ли, очень высокое понятие о чести. Где уж нам… Извините…

Она вытерла глаза, потом посмотрела на себя в огромное трюмо, подкрасилась.

– Простите. Спрашивайте, что вам необходимо. У меня мало времени.

– Где можно найти сейчас Горюнова? – спросил я. – Говорили, будто он уезжал на Алтай. Потом сообщили, что он вернулся. Но дома его нет. На работе тоже его отпуск еще не закончился. Для нас он представляет повышенный интерес, как человек, который, возможно, что-то знает.

– Ну да, заказные убийства… – сказала она. – Никак не можете раскрыть. Потому и цепляетесь за каждого. Но здесь я ничем не смогу вам помочь. Где он прячется – не знаю. Мне он, по крайней мере, давно не звонил. Но если позвонит… Как мне вас найти?

Я вручил ей свою визитку. Она повертела ее в пальцах. Присвистнула.

– По особо важным делам. Вроде как заслуженный России или народный?

Я засмеялся.

– А вы славный, – сказала она. – Так пойдете ко мне в поклонники? Или от Светки – никуда? Только учтите, у нее не может быть воздыхателей вроде вас. Это вы хоть знаете?

Я промолчал. Наверное, у меня был грустный вид, поэтому она доверительно сказала:

– Вот так и сижу одна. Все восхищаются, все обожают. И все думают, что ко мне не пробиться. Не протолкнуться. И никто не догадывается, что проталкиваться-то не надо – открыта дверь! Что вы, мужики, понимаете вообще в красивых бабах? Да ничего! И потому среди них столько одиноких. А считаете, будто они ждут своего принца… Да если бы! Уж какой там принц! Хоть бы встретил кто после спектакля, домой подвез.

Она встала, рослая, царственная, действительно могущая привести в трепет робких, закомплексованных мужиков, протянула мне руку характерным жестом, изогнув кисть для поцелуя.

Я так и поступил. Положение обязывало. Хотя что нового я узнал? Еще раз убедился, насколько тесен наш мир. Она бывшая жена младшего Тягунова. Слышал уже, но никогда бы не подумал. Савранский, помнится, рассказывал про треугольник.

– Кстати, а фамилия ваша… – спросил я уже в дверях.

– Я ее сменила, – сказала она усталым голосом. – Не мучьте меня больше, ладно? Я потом вам все-все расскажу. Но только не сегодня. Сегодня достаточно. Хорошо?

И протянула мне свою визитку с затейливыми вензелями. Я еще раз поклонился…

По дороге в прокуратуру, где собирался встретиться с Костей, я постарался осмыслить всю сегодняшнюю информацию.

На черта мне сейчас забивать голову этими любовными треугольниками? Мне надо проверить отпечатки пальцев на бутылке. И сравнить их с теми, что найдены в гостинице «Мир» и в квартире на Садовом.

Я вбежал к себе в кабинет. Позвонил Косте.

– Сейчас спущусь, – сказал он.

Потом я позвонил на Петровку Грязнову.

– У меня для тебя есть бутылка, – сказал я таинственно.

– Старичок, без меня не откупоривай! – откликнулся он. – Буду с минуты на минуту. Только и умеешь, что заталкивать пробку вовнутрь.

– Меня только что отругали из-за тебя! – сказал Костя с порога. – Звонили из МВД, спрашивали, кто такой этот Турецкий, чтобы отдавать приказы милиции. Ты им весь план попортил. Пришлось гнаться за каким-то такси… Ты можешь объяснить, что происходит?

– Я видел его, – сказал я после паузы. – И даже успел пообщаться. А потом – упустил. Театр, полно народу, женщины, дипломаты… Он вполне мог затеять стрельбу, взять заложников… Вот ты поддел меня из-за недостаточной популярности среди сотрудников МВД, а сам торчишь на ненужных совещаниях, пока я ловил преступника.

– Почему ненужных? – пожал он плечами. – Генеральный с моей подачи как раз просил силовые структуры в точности выполнить то, что ты им приказал. И это дало результат.

– Это тоже результат! – показал я на бутылку и кашне. – Пусть он от меня ушел, но без трофеев я не остался. А что за результат, о котором ты говоришь?

Костя осторожно взял двумя пальцами бутылку, зачем-то посмотрел на свет. Покачал головой, разглядывая кашне.

– Оперативники уже нашли таксиста, который его отвозил, – сказал Костя. – И тот показал им дом, в который тот вошел… Но почему ты решил, что это именно он?

– Вот сейчас приедет к нам Слава Грязнов – и узнаем, – сказал я. Потом прошелся по комнате и спросил: – За тем домом кто-нибудь установил наблюдение?

– Нет, ждали вашего указания, – сказал Костя, усмехнувшись.

– На него бы посмотреть, – сказал я, – на этот дом, я имею в виду.

– Так как ты его нашел? – спросил Меркулов, осматривая кашне. – Вот так шел по улице…

– А он мне навстречу с плакатом на груди:"Вяжите меня, люди добрые!" – поддакнул я. – Словом, он тоже пришел на премьеру, куда и я. Узнал его по фотороботу. Странный он какой-то. Пришел один. Все там друг друга знают, раскланиваются при встрече: премьера – вся театральная тусовка в сборе, а он – один.

– Ты говорил, что собираешься встретиться с человеком, хорошо знающим Горюнова?

– Так оно и было, – кивнул я. – А встретил не только его. Встретил убийцу. Конечно, я переживаю, что не смог задержать его. Так вот, говорю, по-моему, эта опера была ему до фонаря.

– Но с чего ты решил?…

– Фоторобот! – сказал я торжествующе. – Вот сейчас сюда прискачет Грязнов, ох я ему вмажу. Сколько он мне крови попортил, доказывая, что я последний идиот, тот самый дурень, который носится со своей версией как с писаной торбой. Один к одному, понимаешь? И потом, поведение. Случайный он там зритель. Зачем пришел, к кому пришел… Я взял в буфете бутылку, из которой он пил, уборщица, собиравшая их, подняла скандал. Он это услышал… Только я его и видел.

– Далась тебе эта бутылка, – с чувством сказал Костя. – Лучше бы проследил… Ладно. Так что ты узнал по поводу Горюнова?

– Да ничего особенного. Тут другое. Я разговаривал с певицей Светловой, она сказала, будто Горюнов ее друг, а сын генерала Тягунова – ее бывший муж, с которым она рассталась из-за этого помощника генерала Тягунова… Представляешь? Треугольник, на который намекал банкир Савранский.

– Можно чокнуться, – согласился Костя. – А что, хороша?

– Не то слово, – сказал я.

– Так, может, ее муж и хотел застрелить этого писаря… И когда начался отстрел, Горюнов прибежал к нам?

– Отпадает, – махнул я рукой. – Она сказала, что ее муж до этого не опустится. Честь не позволит. Военная косточка, вековые традиции и все такое.

– Это для нее отпадает, – качнул головой Костя. – А для твоего Горюнова – ничуть. Для него – актуально.

Мы посмотрели друг на друга.

– Постой, не хочешь ли ты сказать, будто в случае с Сережей Горюновым мы тоже тянем пустышку? Он косит на ее мужа, а тот ни при чем?

– Я только предполагаю, – сказал Костя, и тут же дверь распахнулась и в кабинет ворвался возбужденный Грязнов.

– Вот твоя бутылка! – кивнул я вместо приветствия на целлофановый пакет, лежащий на подоконнике. – На нем пальчики этого, – теперь я кивнул на фоторобот, лежащий передо мной. – Только не спутай. Там мои пальчики тоже найдешь.

– Так ты его нашел? – радостно ощерился Слава. Вот кто по-настоящему бывает рад за меня. Хотя до этого вытирает ноги о мои версии, которые не всегда этого заслуживают.

– Это надо бы отметить! – Слава возбужденно потирал руки.

Отметить бы надо. Хотя бы ради того, чтобы расширить его сосуды. Я посмотрел на Костю. Тот чуть заметно пожал плечами. Мол, делайте что хотите. Я подмигнул Славе, тот, ни слова не говоря, достал с помощью своей универсальной отмычки из моего сейфа припрятанные там с прошлого раза полбутылки коньяка.

Заместитель генерального прокурора Меркулов следил за взломом с подчеркнутым спокойствием. Он прекрасно знал: все это не безобразия для, а ради дела. Слава, он такой. В хорошем возбуждении выдает озарения и догадки как на потоке.

– Так это и есть сын генерала? – воскликнул он, оборвав мой печальный рассказ о том, как в мои руки попали кашне, черт бы его побрал, и пресловутая емкость из-под кока-колы.

– Кто – сын генерала? – устало спросил Костя, хотя выпил с нами за компанию всего ничего. Так, с наперсток. – Ты про Горюнова?

– Да нет же! – с жаром возразил Слава. – Ну как вы не поймете – этот, который сбежал! Потому он и показался тебе знакомым, что ты видел его фотографию в личном деле! Забыл? – Он панибратски хлопнул меня по плечу.

Я моргал глазами, глядя на него. Только что мы с Костей, а еще раньше Алла Светлова, с негодованием отмели такую возможность. А теперь Слава снова наворачивает какую-то сомнительную версию… Мало их было? Мало их лопнуло, беззвучно, как мыльные пузыри?

– Да ты посмотри на его фотографию, – не унимался Слава. – Покажи фоторобот отцу или бывшей жене! Ты показывал?

– Пока нет, – сказал я. – По-моему, с него довольно? – спросил я Меркулова.

– Вот тебе объяснение, почему он пришел на эту оперу! – размахивал руками Слава. – Все-таки жена поет. Может бывший муж хотя бы издали посмотреть на бывшую жену, которую продолжает любить? Имеет он такое право? И потому отменил на этот день все стрельбы. А вот завтра, посмотрите, примется за старое!

Мы примолкли. Все трое. По-моему, Слава сам испугался того, что только что наговорил. Скорее даже, накликал.

Костя встал.

– Бутылка подождет, – сказал он непререкаемым тоном. – Поедем прямо сейчас к дому, в котором, по рассказу таксиста, он скрылся. Поедем посмотрим… Вдруг на самом деле…

Я вспомнил его личное дело, постарался припомнить виденную там фотографию. Сейчас, конечно, мне покажется, что она схожа с фотороботом. Раз уж внушил себе. Впрочем, это от нас не уйдет. Завтра же сверимся. А пока, Костя прав, надо бы посмотреть тот домик…

В машине, в которой примчался Грязнов, мы сидели и помалкивали, переваривая события сегодняшнего дня. Как в солдатском анекдоте, если опустить нецензурщину – сначала ничего, ничего, а потом ка-ак рванет!

К дому, про который говорил Костя, мы приехали через час. Я с тоской посмотрел на эту громаду с тысячью светящихся окон. Слава ухмыльнулся.

– Да не надо ходить по квартирам! – махнул он рукой. – Пройдемся посмотрим, нет ли проходного двора. И как насчет пожарной лестницы с крыши? Или думаете, что он дурнее вас? Этот дом – отвлекающий маневр. Он же в Чечне служил? Ну вот!

Мы с Костей промолчали. К нам подошел Володя Фрязин и с ним пара ребят с рациями. Промерзли до костей. Володя так просто стучал зубами. Опять вспомнил его маму. Только-только вытащила сына из простуды, а эти толстокожие начальники снова загнали бедолагу в холод и сырость.

– Хоть бы оделся потеплей, – сказал я ему, чтобы что-то сказать. – Хоть бы из машины наблюдали, что ли.

– Оттуда не все заметишь, – возразил Володя.

– Смена будет? – спросил один из ребят Грязнова.

– Откуда? – вздохнул Грязнов. – «Трал» еще не отменили. Вот скажите товарищу начальнику, – он кивнул на Костю. – Чтоб отменил и прекратил вас морозить.

– Обратись к своему министру, – огрызнулся Костя. – Это ему все неймется… Ладно, до утра все свободны. Объект уже знает, что за ним следят. И так просто на глаза не покажется.

– С этого дома, кстати говоря, стрелять по банкирам и пресс-секретарям одно удовольствие, – сказал Слава. – Вон из того слухового окна.

Мы посмотрели туда, куда он показывал. Действительно, лучше не придумаешь. От шоссе дом отделяет огромный пустырь. Дальше вдоль шоссе идут элитные дома. Вышел важный человек прогуляться со своей породистой собакой… И вдруг упал. Пока то, се, откуда выстрел, где эта «скорая», где эта милиция… а поезд, то есть снайпер, уже ушел с концами.

– Кто живет в этих домах? – спросил я.

Ребята не знали.

– Утром пройдетесь по квартирам, спросите, не снимал ли кто… покажете фоторобот. Что еще? – загибал пальцы Слава. – Ну и вообще.

Было жаль потраченного времени. Мерзкое чувство, которому нельзя позволить перейти в сознание безысходности.

– Утро вечера мудренее, – сказал мне Костя, когда сели в машину. – Только не терзай себя.

– И не думай, будто он был у тебя в руках, – добавил Слава. – Что мог, ты сделал. Хоть знаем теперь, кого ловим.

– Завтра об этом узнаем, завтра, – мягко сказал Костя. – По-твоему, это сентиментальный киллер, отменивший акцию из-за того, что у жены премьера в театре? Сомнительно. Надо еще раз все взвесить.

– Надо выяснить, почему он жил по документам другого человека? Из-за чего я мотался на Алтай? Делать мне, что ли, нечего?

Вопросы Славы остались без ответа.

На другой день после полудня позвонил Костя и сказал:

– Саша, тебя можно поздравить. Криминалисты дали заключение: пальцы на бутылке идентичны пальцам на предметах в номере гостиницы, где останавливался японец. И пальцам, что удалось опылить в той квартире на Садовой.

– Откуда информация? Из НТО? Или Слава сказал? – спросил я.

– Только не ругай его, – вздохнул Костя, – вечно у вас какие-то счеты. Он сказал, что не мог тебе дозвониться. А сведения у него из НТО, так что достоверные.

– Но ты же дозвонился.

– Слушай, разбирайся с Грязновым сам. Ну неудобно человеку. Он столько противился твоей версии… А теперь признать, что был не прав? Ты же знаешь его не хуже меня. Еще позвонит… Лучше скажи, что теперь собираешься делать?

– Хочу срочно вызвать на допрос эту мадам. Бывшую жену Тягунова. Сейчас она отсыпается после премьеры, но ничего. Потревожим. Покажу ей фоторобот.

– За ней надо ехать, сама она не явится, – сказал Костя. – Не хуже меня знаешь эту публику.

– Доставим приводом… – Я положил трубку. Повертел в пальцах визитку Аллы Тягуновой. Я тут хорохорюсь, а как с ней разговаривать, пока не знаю. Надо, чтобы приехала сама. Будет отговариваться. Ссылаться на мигрень и репетиции. Я начну мямлить о некой необходимости… А в чем тут необходимость, если по большому счету? Огорошить ее с порога? Твой бывший муж, человек высоких моральных качеств, – киллер! Мне начальство плешь проело: узнай, кто его заказчики.

По– моему, он сам себе заказывает. Допекли его эти помощники министров, начиная с известного нам Сергея Горюнова! Как увидит помощника, так сразу хватается за винтовку с оптическим прицелом…

Но это не разговор. Пусть сама все увидит, сама все скажет. Надеюсь, покрывать его не станет. Все-таки бывший муж. Ей зачем неприятности?

Словом, собравшись с духом, я набрал ее номер. Чего только я не ожидал! Что номер будет занят либо отключен. Что если дозвонюсь, то до автоответчика. А вести с ним переговоры я не собираюсь. А если дозвонюсь до примы, то она будет усталым голосом рассказывать про мигрень… Ну я это уже говорил.

К моему удивлению, она ответила сразу. И бодрым голосом. В ответ на мое приглашение слегка замялась.

– В каком качестве? – спросила она.

«Пока свидетеля», – чуть не сказал я.

– Надо уточнить кое-какие детали, – сказал я. – Сам я не могу отлучиться, жду звонка, очень важного.

– Разве у вас там нет секретарши, которая бы…

– У меня все есть, – сказал я. – Кроме времени. Скажем так: у вас премьера была вчера, у меня – сегодня. И я вас приглашаю. А когда она закончится, я тоже буду отсыпаться.

– А вы мне вчера так и не сказали, как вам премьера, – вдруг сказала она с обидой. – Все говорили разные глупости, а вы один о каких-то жутких убийствах…

– За мной не пропадет, – сказал я. – Вы приходите. И сами все услышите и увидите.

– Ну хорошо, – согласилась она, подумав. – Сейчас сколько времени?

– Полвторого, – сказал я.

– Часа через два вас устроит? – спросила она.

Я для виду помедлил. Конечно, устроит. Еще как. Главное, чтобы она приехала.

– Только постарайтесь не опоздать, – сказал я деловым тоном.

– До встречи, – усмехнулась она и положила трубку. Ее смешок означал лишь одно: просьбой не опаздывать я покусился на ее священные права красивой женщины и оперной примы.

Я походил немного по кабинету, разглядывая обстановку. Раскидал в художественном беспорядке ксероксы фоторобота ее бывшего супруга. Пусть сама узнает и что-нибудь скажет. Неплохо бы для дела пригласить сюда Славу. Он умеет разговаривать с такими дамами в отличие от меня. Не в том дело, что он не ценит прекрасное… Скорее, это прекрасное в виде противоположного пола не внушает ему суетных мыслей, отвлекающих от дела. Но сегодня я был на него зол. Пусть сам позвонит и признает свои ошибки. А там посмотрим.

Поэтому, когда раздался звонок, я поспешил снять трубку, полагая, что это он.

Но это была Светлана. Ее голос я узнал со смешанным чувством разочарования – все-таки я ждал звонка от Грязнова – и волнения.

Она звонила мне впервые. Очевидно, только что встала… Позавидуешь этим примам искусства и любви со всеми их прибамбасами.

Спят сколько хотят. И с кем хотят.

Странно, но меня вовсе не занимало, кто был со Светланой этой ночью. Для меня это тоже стало ее работой. И только.

– Александр Борисович, здравствуйте, – начала она разговор своим слегка распевным голосом. – Это Светлана. Вы меня помните?

Еще бы! Как забудешь…

– Здравствуйте! – заставил я себя обратиться на «вы». -Как дела?

– Спасибо, нормально. Мне только что звонила Алла. Ее беспокоит ваш вызов в прокуратуру.

– Я не посылал ей повестку, – сказал я. – К чему официальщина? Только небольшая беседа. В прошлый раз она была слишком занята. А вопросы остались без ответов.

– Вы интеллигентный человек, Александр Борисович, и должны меня понять. Я могла и не знакомить вас с Аллочкой. Думала, вы просто поговорите. А чем это кончилось? Сегодня приглашаете без повестки, потом возникнут новые вопросы, пришлете повестку, а у нее театр, там полно недоброжелателей и завистников… Вы понимаете, о чем я говорю?

– Да все я понимаю… – вздохнул я. – Увы, такова наша профессия с ее неприятными подробностями. Я, Светочка, тот самый ловец, на которого зверь если и бежит, то только по принуждению. Но вам я обещаю: разговор будет доброжелательным и недолгим. Я быстро ее отпущу.

– Могу я приехать вместе с ней? – спросила она, подумав. – Машина ее сломалась. Много времени мы у вас не отнимем.

Я только на секунду представил себе, как вытянутся лица моих сотрудников, когда они обе появятся здесь. А Лара безошибочно, принося и унося чай, поймет, кто есть кто. И вообще, найдет повод напоминать о себе каждую минуту. Но мог ли я отказать?

– Буду рад вас снова увидеть, – сказал я кислым голосом. – Приезжайте, конечно, какие могут быть разговоры. Пропуска я вам выпишу.

Теперь проблема приглашения Грязнова решилась сама собой. Света придет с подружкой. Мне придется пригласить друга. Так будет проще разговаривать…

Но Слава позвонил сам.

– Старик, тебе не дозвонишься, – сказал он голосом побитой собаки. – Звоню, звоню…

– Слушаю, слушаю, – ответил я ледяным тоном.

– Ну в общем… Костя, наверное, тебе уже все сказал? – спросил он виновато.

– Сказал, – подтвердил я. – А добавить тебе нечего?

– А что к этому добавишь? – вздохнул он покаянно. – Ты, как всегда, прав.

– Не будем терять время на вздохи и рыдания, – сказал я. – Ты мне срочно нужен. Для перекрестного допроса. Ко мне скоро пожалуют две дамы. Твое присутствие обязательно.

– Это они тебе так сказали? – подозрительно спросил он.

– Просто без тебя я скажу что-нибудь не так.

– Ах ты дамский угодник! – облегченно воскликнул он. – То-то же… Хоть ничего, симпатичные?

– Вполне в твоем вкусе, – сказал я. – Так ты едешь или не едешь?

– Дождусь только, когда криминалисты из НТО оформят акт баллистической экспертизы, – ответил он. – Это еще час-два… Кстати, никого там еще не пристрелили нашим способом?

– Это у тебя следует спросить, дежурная часть милиции у тебя под боком, – сказал я. – Даже скучно становится. Уже вторая неделя пошла – и никаких на этот счет новостей.

– Типун тебе на язык! – засмеялся Грязнов и положил трубку.

А я задумался. Начальство право: кто его заказчики? Судя по всему, киллер поступает по своему усмотрению. Кого хочет, того стреляет.

Взял отпуск? Ходит по театрам, оттягивается в ресторанах и ночных барах? Простите, а на какие шиши? Все это очень дорого. Жизнь в столице, поездки в Чечню, Турцию, потом обратно. Он снимал квартиру в центре за триста долларов. И это еще туда-сюда. Если он сейчас в Москве, то опять же снимает. Значит, кто-то платит? Кто?

Не мешало бы эти вопросы задать солистке оперы. Но она будет не одна. Светлану придется выпроводить из кабинета. Вопрос: кто оплачивает? – надо задать обязательно. Даже если не скажет правду, кое-что подскажет ее поведение… Хотя зачем ей надо содержать бывшего мужа, даже если она не догадывается, чем он занимается?

Слава приехал ровно через два часа, привез акт баллистов и фото с четкими следами пальцев. Я прочитал выводы – все правильно, один к одному.

Теперь дело обросло весомыми доказательствами.

– А где дамы? – спросил Слава, потирая руки.

– Запаздывают, – сказал я. – Не могут себе отказать в этом. Сам знаешь.

Он кивнул. Еще бы ему не знать. Он однажды рассказывал, что, будучи курсантом, ехал с приятелем на свидание. Туда должны были приехать две девушки из соседнего кооперативного техникума. Встреча была назначена возле метро «Сокольники». Так вот, когда они проезжали «Кировскую», Слава толкнул приятеля локтем.

– Да вот же они, – крикнул он и постучал в окно вагона, – эй, мы здесь, заходите!

Девушки болтали между собой, сидя на скамье, и вовсе никуда не торопились. Но Грязнов понял это по-другому. Мол, ошиблись. Речь шла о «Сокольниках», а не о «Кировской»! И даже хотели выскочить из вагона. Но двери с шипением уже закрылись, и девушки не увидели их, настолько были увлечены своим разговором.

Приятели доехали до «Сокольников». Вышли из вагона, поднялись наверх. Там невесело переглянулись.

– Черт с ними, – сказал тогда Слава. – Если перепутали место, то пусть нас поищут! В следующий раз будут слушать внимательно.

Девушки приехали минут через двадцать. Ничего они не перепутали. Они, видите ли, были в одной компании, откуда их не хотели отпускать. Еле вырвались…

Ребятам стало ясно, что таким образом они набивали себе цену. И возмутились. С тем и расстались. Не сразу, но больше уже не встречались. Как истинный правдоборец, Слава вывел их на чистую воду. Мол, хватит пудрить мозги. Ни в какой компании вы не были. Сидели себе на скамье на «Кировской». Ой, сказала одна из них, самая совестливая, а мы думали, что вы приедете туда на трамвае.

Они захихикали, ничуть, впрочем, не раскаиваясь в содеянном. В чем вообще проблема? Они же приехали! Могли и не приехать.

А там, на скамье, они обсуждали: стоит ли? Теперь видят: с такими занудами не стоит терять зря время.

Сейчас все должно выглядеть по-другому. Тем, кого мы ждали, ничего от нас не надо. Нам от них нужно, а это другой разговор…

Я вызвал к себе Лару.

– Пропуска заказала? – спросил я деловито.

– Да… Алла Светлова – это солистка из Театра Станиславского? – спросила она.

– Да, – нахмурившись, сказал я. – Кстати, возьми деньги и сходи за пирожными. Кофе там или чай – на твое усмотрение.

– Она что-нибудь натворила? – все не уходила Лара.

Слава вздохнул, поглядев в потолок. Это означало: распустил ты их. У меня бы таких вопросов не задавали.

Распустил – не то слово. Просто не знаю, как поставить ее на место.

– Ты все поняла? – спросил я Лару, барабаня пальцами по столу.

– Что, запаздывают дамы? – усмехнулась она уже в дверях.

– Иди, нижний буфет скоро закроют! – я посмотрел на часы.

– Значит, останутся без пирожных, – хмыкнула она. – А Светловой надо худеть.

Еще немного – и я бы в нее чем-нибудь запустил. Но дверь наконец закрылась.

– Распустил ты ее, – сказал Слава осуждающе. – Что за манера флиртовать с подчиненными? Теперь на голову сядет. Говорил тебе…

Я промолчал. Я и сам все прекрасно знаю. Но невыносимо становится, когда столь молодая и привлекательная каждый день перед глазами на этой чертовой работе, где постоянно требуется разрядка.

И попадешь как между молотом и наковальней. Но где же они? Придут ли вообще? Светлана придет обязательно. А вот насчет примадонны – не знаю. Скучая, я пригляделся к Грязнову повнимательнее.

Новый галстук явно содрал с кого-либо из сотрудников. Выбрит, правда наспех. Взял у кого-то из сотрудников электрическую бритву, которую при других обстоятельствах люто ненавидит. Хочет произвести впечатление… Ах, Слава, ах, злодей!

И ведь произвел! Наши гостьи явились, опоздав на полчаса. И сразу на него уставились. Понятно, что они ожидали увидеть меня одного. Насчет того, что я приведу на наш междусобойчик товарища, вроде не договаривались. К тому же Слава покраснел.

– Полковник Грязнов! – представил я его. Начальник МУРа. А это – Алла, это – Света…

Но гостьи уже перевели свои взгляды на нечто другое. Они увидели фоторобот разыскиваемого.

– Боже… – пролепетала прима. – Пашка!

– О Господи… – вторила ей Светлана. – Что это значит?

Я был доволен. Что и требовалось доказать!

Грязнов, по-прежнему краснея, показал мне большой палец, поднятый вверх.

– Вы для этого меня пригласили? – надменно спросила, собравшись с духом, Светлова. И села в мое кресло без приглашения, тут же закурила. Прямо под табличкой с надписью: «Здесь не курят!»

– Вы могли бы сказать об этом прямо, – покачала головой Светлана, – а не производить над нами эксперимент.

– Сядь! – вдруг приказала ей Алла. – Это я виновата. Разговор об этом был. Еще вчера, когда ты навязала мне этого Шерлока Холмса! Прими да поговори… Так что все это значит, Александр Борисович?

– Это значит, что вы, девушки, его хорошо знаете, – взял на себя инициативу Слава. – Этого душегуба. И вы это невольно только что подтвердили.

– С чего вы взяли, что это сделал он? – сощурилась, глядя на меня, Алла. – Ну кто-то показал на него, описал внешность…

– Есть уйма доказательств, вот, к примеру, его пальцы, – сказал я. – Вот экспертиза… – я пододвинул к ней принесенные Грязновым материалы. – Видите? Эти пальчики там, где он жил, и откуда было совершено убийство.

– Ну и что? – возразила Светлана. – Мало ли где я была. Может быть, случайно… В гостинице, например, или еще где.

– Ну-ну,– подбодрил я. – Говорите дальше. В какой гостинице, не вспомните? О чем у вас был разговор?

Она закусила губу, быстро взглянула на подругу.

– Что за гостиница, не понимаю? – раздраженно спросила Алла. – Ты там с Пашей была? Ты что, с ума сошла?

– Ни в коем случае! – сказал я. – Просто из гостиницы «Мир» был произведен выстрел и убит пресс-секретарь, о чем сообщали по телевидению, если помните. Дальше. Вам, Света, наверняка показался странным скандал, который произошел вчера в фойе театра.

– Что еще? – нахмурилась Алла. – Скандал? Вчера? Во время моей премьеры? Ты можешь мне что-то объяснить? – обратилась она к подруге.

– Минуту терпения! – возник Слава, по-школьному подняв руку. – Я извиняюсь, но в таких кабинетах вопросы задают хозяева.

– Ах, ну да, я забыла, где нахожусь…

Алла Светлова медленно поднялась и, томно поводя плечами, села возле подруги. Грязнов смотрел на них зачарованно. Просто глаз не мог оторвать.

– Я вам все-все объясню, только не перебивайте, – сказал я, занимая свое законное место. – Значит, дело было так… Мы с вами, Светлана, поднимались в зрительный зал. И я заметил, как от нас шарахнулся один молодой человек, в то время как другие мужчины, напротив, старались привлечь ваше внимание.

– Да уж… – вздохнула Алла. – У Светы этого не отнять.

– Теперь я понимаю, Алла Аркадьевна, – сказал я, заглянув в ее разовый пропуск, – что это был ваш бывший муж, пришедший на вашу премьеру.

Она побледнела, приоткрыла рот.

– Паша? Он здесь?

Актриса она была неплохая. Но сейчас она не лукавила. И по этому поводу я переглянулся с Грязновым. Пожалуй, реакция у нее самая непосредственная. Естественнее не бывает.

– Он шарахнулся от вас… – я заглянул во второй разовый пропуск, – Светлана Андреевна. Вы ведь узнали его фоторобот, не так ли? И он знал вас. И боялся, что вы его заметите. А чего ему скрываться от родной жены и ее подруги? Зачем прятаться?

– Вы хотели объяснить произошедший там скандал, – напомнила мне Светлана. Она была несколько растеряна. И похоже, переживала за подругу. Это было заметно по ее взглядам на Аллу, курившую сигарету за сигаретой.

В это время в кабинет, не стучась, вошла Лара с подносом, на котором были чашечки с кофе и пирожные.

– Фу… надымили! – Она поставила поднос перед Грязновым. – Ваши любимые, Вячеслав Иванович… Кстати, здесь не курят, – обратилась она к Алле. – Видите, что написано?

– Меня сюда пригласили, – напомнила Алла о причине своего здесь появления. – Сам хозяин молчит, вот я и воспользовалась…

– Александр Борисович, чтоб вы знали, большой ценитель и знаток женского пола! – провозгласила Лара, которой мне захотелось поддать по заднице. – Он – джентльмен, сам никогда не скажет…

– А я воспользовалась, – повторила прима, гася сигарету.

– Я бы тоже хотела воспользоваться… – не унималась Лара, лукаво поглядывая в мою сторону: мол, здорово я тебя? – И взять у вас автограф. А то наши мужчины сами бы не догадались. У них одни преступления на уме.

Польщенно качнув полными плечами, Алла расписалась в записной книжечке, которую протянула ей Лара.

– Об одном я жалею, – сказала Алла, – что пришла к вам без своего адвоката.

Она, видимо, не знала, что с адвокатом приходят на допрос не свидетели, а обвиняемые.

– Хотите, я вам его заменю? – пошутила Лара, совсем уж собравшаяся уходить. – Я на пятом курсе юридического…

– Ты уйдешь когда-нибудь? – смеясь, спросил Слава.

– Все! Ухожу, ухожу! Попью чаю с нашими мальчиками, – крутнув напоследок узкими бедрами, которыми она так гордилась, а я любовался, она вышла наконец из кабинета.

– Никогда бы не подумала. В прокуратуре и такие красивые девушки! – сказала прима. – Я предполагала – грымзы старые, да книжные черви, да кувшинные рыла… Вы уж извините. Просто я бы на вашем месте, глядя на такую, своего бы не упустила.

И невесело рассмеялась. Я выразительно посмотрел на Грязнова: только ляпни! Он незаметно кивнул: какие могут быть разговоры, старик?

– Итак, – сказала Алла, достав еще одну сигарету, потом, что-то вспомнив, снова ее спрятала, – вы пригласили меня сюда, чтобы я вам опознала бывшего мужа?

– Теперь вы видите, что иначе мы не могли, – развел я руками. – Мы с вами и так излишне откровенны. Конечно, не все еще ясно с этим делом. Но скажите: он был отличным стрелком?

– Я тут вам не помощница, – холодно сказала она. – Или вы думаете, что буду показывать против бывшего мужа?

– Но, Алла, – тихо вздохнула молчавшая до этого подруга. – Он уже стольких убил. Об этом говорят уже все. Валят на чеченцев. На кого угодно. Может, еще кого убьет. Проливается столько крови!

– Он, кстати говоря, убил чеченского полевого командира, – добавил Слава, пытливо глядя на Светлову. Теперь перед ним была не просто красивая женщина. Теперь это ценный свидетель. Удивительная трансформация, происходящая с каждым профессионалом-сыскарем, совершалась на моих глазах уже не в первый раз. Красавица, не красавица – дело есть дело.

– Значит, они того заслуживают! – резким, дрогнувшим голосом сказала прима. – Я его знаю. Лучше всех вас. У вас будут еще вопросы? Нет? Тогда я скажу. Не надо делать из моего мужа отмороженного!

Мы с Грязновым переглянулись.

– Я только вот что хотел сказать… – посмотрел я на нетронутые кофе и пирожные. Жаль, что они сейчас уйдут. А я не успею сказать, как мне было приятно их у себя видеть, слышать… Просто как мужчине. Но не имею права. И так сказал много лишнего. – Если он вдруг объявится…

– Я не скажу вам об этом ни слова! – перебила меня Алла, вытирая глаза платком.

– Успокойтесь, – сказал Слава. Тоже, поди, обидно ему, что пришлось искать галстук, бриться чужой бритвой… А тут с тобой даже поговорить не хотят. Эх, обидели ни за что такую женщину! – говорил его отчаянный взгляд. И даже кофейку совместно распить не удалось.

– Теперь, когда официальная часть закончена, выпейте кофе, ну пожалуйста! – попросил Слава. – Вы не представляете, какие у нас тут вкусные пирожные. Ну что мы, два мужика, хорошего видели в этой жизни? Работа да дом, дом да работа! Там жена пилит, здесь начальство… А тут – две богини спустились с Олимпа, а мы, пара идиотов, устроили им форменный допрос с пристрастием. Оставайтесь! Тем более что и так опоздали. А мы знаете как вас ждали? Какие планы на этот вечер строили…

Светлана не выдержала и прыснула по-детски в кулачок. Глядя на нее, Алла тоже улыбнулась.

– Умеете уговаривать, умеете… – сказала она и взяла в руки чашечку.

– А позвольте, я за вами поухаживаю! – подскочил к ней Грязнов с пирожным на блюдце.

– Куда мне еще пирожные, – отстранилась Алла. – Посмотрите на меня. Скоро в двери не пройду.

– А мне как раз нравится, – простодушно сказал Слава. – По мне – самое то! В женщине все должно быть прекрасно! И спереди и сверху…

Я боялся, что он вот-вот до чего-нибудь договорится… Но он вовремя остановился, посмотрев на меня.

– Какой у вас смешной приятель, – шепнула мне Светлана, пока Алла оглядывала свою фигуру.

Грязнов был неотразим. В нужный момент, понимая, что дамам после всего услышанного требуется толика положительных эмоций, достал свою пресловутую отмычку и на глазах изумленных гостий открыл мой сейф, который все больше играл роль холодильника.

И достал оттуда полбутылки коньяка.

– Не для протокола, – приговаривал Слава, разливая коньяк. – Только знакомства ради…

И тут, как я мог о ней забыть, в дверь снова сунулась Лара.

– У вас все есть? Вам ничего больше не надо? Ой, а мне можно к вам присоединиться, раз вы уже закончили официальную часть?

Налили и ей. Лара села, внимательно нас оглядев, как бы выясняя расклад. И похоже, осталась им недовольна.

– Ваша супруга звонила, Ирина Генриховна, – сказала она мне сладким голосом. – Но я сказала Ирине Генриховне, что у вас важное совещание.

– И правильно сделала, – заметил Слава, собираясь произнести тост. – Хочу сделать признание. Милые дамы! Я еще никогда не сидел в таком малиннике…

Так он распинался, вдохновляемый вниманием прекрасных гостий, еще минут пять. Я посматривал на Аллу. Она грустно покачивала головой, рассеянно слушая. Возможно, что-то вспоминала.

После отъезда Павла и Аллы Тягуновых в столицу на курсы Сережа был сам не свой. Не спал ночами, раздумывая над неудачей.

А как– то раз, когда удалось наконец заснуть, ему привиделся сон. Будто чеченцы, собравшиеся возле ворот части огромной толпой, поорав, вдруг пошли на приступ. Оружие -наступательное и оборонительное – деньги. Целые пачки вручают дневальным и дежурным, часовым и офицерам, всем, кто встает на их пути. Перед этим всесильным аргументом – расступаются… И вот они уже возле штаба.

Крики: «Где Горюнов? Отдайте нам Горюнова!» – превращаются в скандирование, к которому присоединяются солдаты и офицеры.

Сережа бежит от них из кабинета в кабинет, спасаясь, прячась, но тщетно. Вот они уже возле знамени полка, часовой было наставил автомат, но ему под одобрительный гул присутствующих вручают самую большую пачку и хлопают по плечу. Все сметают на своем пути большие деньги, обезоруживая и подавляя последние очаги сопротивления. Вот и часовой отдал свой автомат и знамя части…

А к горлу загнанного в угол Сережи приставлен нож под одобрительный гул собравшихся.

Он вскрикнул, вскочил с постели. И увидел: кто-то стоит под его окном. И в руке его что-то поблескивает.

– Кто это? Что?

– Да Шура я, Холина. Разбудила? А мне говорили, будто ты не спишь по ночам.

– Фу-ты… напугала. Входи, что ли.

Сейчас он был рад поговорить с кем угодно. Даже с Шурой Холиной, грузной, расплывшейся женой вечно дежурного капитана Холина.

– Зачем пришла, Шура? Да так поздно… Сколько сейчас?

Сережа включил свет и присвистнул, глядя на часы. А она по-прежнему стояла в дверях с поблескивающей бутылкой водки в руке, неумело напудренная и накрашенная, отчего выглядела еще более пожилой и отталкивающей. Настоящее пугало.

– Зачем… – хмыкает она. – Зачем другие, затем и я.

Он даже попятился, будто она пришла из только что пережитого им сна.

– Что случилось? Погоди! Стой, где стоишь…

Он затряс головой, чтобы поскорей проснуться и протрезветь. Вчера малость перебрал. В последнее время это случалось все чаще.

– Целый гарем у тебя, – сказала Шура, приближаясь и разглядывая старинных красавиц на репродукциях.

– Вот именно! – сказал он, по-прежнему отодвигаясь. – Найдешь там себя – милости просим на адюльтер…

Она смотрела на него, гипнотизируя своим взглядом и продолжая придвигаться.

– Петр Авдеевич в наряде? – заискивающе спросил Сережа.

– А он всегда в наряде, – сказала она, подступая.

Но он успел отбежать за стол.

– Говори, зачем пришла. А то мужа вызову!

Она села за стол, поставила бутылку, откупорила, налила в немытые стаканы.

– Садись, выпьем, что ли… Что, не гожусь, да? Молоденьких подавай? Не повезло моему Холину! Раз жена старуха – так и оставайся капитаном.

– Н-ну почему… – Сережа торопливо надевал брюки, не попадая ногой в штанину.

– Еще спрашиваешь… Вот чем он виноват? Чем хуже других? Дурак, сама знаю, а другие что, умные? Его одногодки уже полками командуют. Может, потому, что жены у всех молодые? Я в молодости, может, тоже… не то что сейчас. И не смотри на меня так. Лучше выпей! За прошедшую молодость мою…

Она всхлипнула.

– Взял меня с ребенком, хоть я и старше, обещал не попрекать. А сам, сволочь такая, каждый день пилит. Ходу ему из-за меня нет! Соседки говорят: сходи, мол, к Сереже Горюнову. Неспроста он твоего все время в наряды ставит. Может, ждет чего? Я и пришла. Как последняя дура.

– Значит, не он тебя послал? – Одевшись, Сережа уже чувствовал себя в своей тарелке.

– А хоть бы и он! – Она тяжело, угрожающе даже, посмотрела на него.

– Стоп! Все понял. – Он выставил обе руки, как бы защищаясь от нее. – Договорились. Будет майором. Но с условием: больше ко мне не приходи. И на дежурства буду ставить как других. Все. Договорились?

– Да наоборот! – вздохнула она. – Ставь его, ирода, почаще. Хоть отдыхаю от его нудежа, пока он там. Так не выпьешь со мной?

– Но мы же договорились… – прижал он руки к груди. Потом испугался: – Ладно, ладно, только не смотри на меня так.

Выпил, со стуком поставил стакан на стол.

– Хоть закуси, – сказала она.

– Нет-нет. В самый раз… – Он чуть покривился, потом почувствовал, как по телу стало разливаться приятное тепло, а голова освобождаться от смутной тяжести.

– Все. И бутылку забери.

Она послушно поднялась, заткнула горлышко недопитой бутылки хлебным мякишем.

– Стало быть, ничего не нужно? – спросила, глядя исподлобья. – Хоть полы помыть, постирать, раз уж пришла…

– Поговорим, когда твой Петр Авдеевич созреет до подполковника. – Он шел за ней к двери, держась, впрочем, на безопасном расстоянии. Поспешно захлопнул за ней дверь. Потом, опомнившись, также поспешно снова открыл. – Шура! – позвал он, оглядываясь. Вроде никто не видел, как она выходила от него ночью…

Она тут же обернулась, и он при свете звезд даже разглядел на ее тяжелом лице что-то вроде недоверчивой надежды.

– Какое хоть сегодня число?

Лицо ее словно погасло.

– Четырнадцатое.

– Месяц, месяц…

– Э-эх. Допился… Да уж год, считай, как свою Аллочку с мужем в Москву отпустил. Жалеешь теперь? На нас смотреть не желаешь? Хватит убиваться-то. Девок вон как собак нерезаных. Присмотришь, поди, какую-нибудь лейтенанточку! Ну все, что ли?

Сережа мотнул головой, закрыл за собой дверь, включил свет. С ненавистью посмотрел на себя в зеркало. Потом посмотрел в окно на унылый пейзаж, который осветила вышедшая из-за тучи луна.

Допился… Столько времени прошло, а он все никак в себя не придет.

Встряхнул головой, начал лихорадочно что-то обдумывать, ходя из угла в угол. До самого утра ходил. Потом побрился, отутюжил мундир. Сейчас поедет «уазик» в штаб дивизии. Надо бы успеть…

Между тем через несколько дней в столице состоялся торжественный выпуск курсантов высших курсов переподготовки при Минобороны. На построение приехали жены, невесты, родственники. Стояли с букетами цветов и любовались на выпускников – опрятно одетых, в белых перчатках.

Сюда же прибыли Тягунов-старший с супругой и Алла. У Аллы в руках – огромный букет цветов. Они пристально вглядывались в шеренги курсантов. Где-то там, на правом фланге, должен стоять Павел Тягунов, лучший из лучших.

Нестройную толпу родственников окутал сплошной говор. Обсуждали, кого куда распределили. В Генштаб, в министерство, в худшем случае – в штаб Московского округа. Все с некоторой завистью слушали Тягуновых и поглядывали на статную, безупречно красивую Аллу.

Вот кому повезло! Их Павлу, как лучшему выпускнику, светит нечто такое, о чем и догадаться трудно. А они, то есть Алла и ее свекровь Анна Тимофеевна, спорят невесть о чем: где лучше, в Генштабе или в министерстве. В министерстве медленнее растут, больше дежурств, ночных вызовов, но, говорят, кто в Генштабе, реже бывает дома. Зато путевки там самые лучшие.

Генерал Тягунов, сияя от гордости, на эти женские пересуды смотрел свысока.

– Да будет вам! Куда пошлют, там и будет служить. Ему не привыкать. В «горячую точку» не пошлют – это точно. Элиту надо беречь. Мне это сам министр сказал.

– Но это точно? – спросила Алла.

Генерал усмехнулся.

– Обещал, во всяком случае. Паша, считай, его крестник. Я с ним не один котел каши на Дальнем Востоке выхлебал. И Павлика он помнит. Когда тот родился, сам приехал навестить. Ань, когда это было? – спросил генерал супругу. – Он еще замом командующего округа был?

– Еще бы не помнить! – ответила жена. – Взял Павлика на руки. А он его обмочил. Прямо по орденам струйка потекла. А мундир – парадный. В нем в Москву ехать. Так я всю ночь чистила, гладила, приводила в порядок.

– Ну тогда я спокойна… – усмехнулась Алла.

– Потише! – сказали счастливым Тягуновым сзади. – Сейчас зачитают приказ!

Читают долго. Фамилии выпускников перечисляются в алфавитном порядке. До буквы "Т" еще далеко. Репродуктор гулко разносит присвоенные звания и направления для дальнейшего прохождения службы. Это исключительно все тот же Генштаб, все то же Минобороны…

– Лейтенант Тягунов! – вызывает начальник курсов, и Павел, осанистый, стройный, с замечательной выправкой, выходит из строя.

– Приказом министра обороны как лучшему выпускнику курсов вам присваивается внеочередное звание капитана! Желаю дальнейших успехов…

Прочие слова тонут в аплодисментах и поздравлениях. Аплодируют сами курсанты. Они отдают ему пальму первенства, признавая его превосходство.

Павел невозмутим. Четко наклоняет голову в знак благодарности. И остается невозмутимым тогда, когда оглашается место, где он будет служить дальше. Причем начальник курсов, зачитывая направление, вдруг запнулся. Вгляделся в текст, нет ли ошибки. Нет, все точно.

– Тем же приказом вы направляетесь в воинскую часть 43167…

– Куда, куда? – спрашивает Алла, пытаясь понять, поскольку не затихает говор поздравлений.

И тут же наступает тишина. Она смотрит на побледневшего свекра.

Павла приказом министра направляют туда же, откуда он прибыл на курсы. Обжалованию этот приказ не подлежит.

…Только ночью генерал Тягунов дозвонился до министра. Тот был недоволен. Уже лег спать, а тут звонок…

– Ты хоть знаешь, куда направил служить Пашу? – спросил Тягунов.

– Всех не упомню… – устало ответил министр. – Может, утром разберемся?

– Ты направил его туда же! – воскликнул Тягунов, держась за сердце. – Откуда он прибыл на эти чертовы курсы! Ты мне что обещал?

– Быть того не может! – спохватился министр. – Я отчетливо помню… Кажется, Генштаб.

– Какой Генштаб! – еще больше разволновался Тягунов. – Селиванов даже поперхнулся, когда зачитывал. Повторил дважды.

Алла была рядом и слушала, ломая от волнения пальцы. Возвращаться снова в эту медвежью дыру? Уж увольте. И смотрела исподлобья на мужа, который кривился, слушая крики отца.

– Что за трагедия, не понимаю… – морщился Павел. – Думаете, мне охота? Лучше в тундру, но только не в часть, где всем заправляет какой-то писарь. Или у тебя иное мнение? – спросил он жену.

Но она только опустила голову. И прислушалась к тому, что говорил по телефону свекор.

– Ну был проект приказа, я понимаю… А сам приказ ты читал, прежде чем подписать?

– Ты еще будешь мне указывать! – возмутился теперь уже министр. – Пусть завтра приедет ко мне в министерство. Подумаем, как быть. Что-нибудь сделаем…

– Ты же говорил, что элитой нельзя разбрасываться! – горячился Тягунов. – Твои же слова!

– Я говорил только про «горячие точки», – вздохнул министр. – Ну случилась накладка. Бывает. Завтра все исправим. Договорились?

Тягунов швырнул трубку.

– Вот они, чиновники! – Он показал на телефон. – Говоришь, я сам таким стал? – спросил он сына.

Тот нехотя пожал плечами.

– Вот поедешь завтра же к нему, и пусть только попробует…

– Никуда я не поеду, – угрюмо сказал Павел.

– Поедешь, поедешь, – погладила его по руке жена. – Бегом побежишь! Или предпочитаешь ехать в эту дыру? И тащить меня туда же?

– Ты, по-моему, там не жаловалась, – отмахнулся Павел. – И вообще. Давайте спать, что ли. Завтра поговорим.

– Учти! Вернешься туда без меня, – холодно сказала Алла.

– Как скажешь, – пожал плечами Павел. – Не я, значит, кто-то другой. У кого папа не генерал.

– Да не в этом дело! – возмутился отец. – Разве благодаря мне ты стал тем, кем стал? Ты лучший из лучших! Таким, как ты, надо открыть дорогу! Их надо беречь. Ты – золотой фонд армии!

– Я сын генерала Тягунова, – сказал Павел. – Это мне никогда не позволялось забывать. Я был обречен на успешную карьеру военного чиновника. А я не хочу! Я полевой командир, понятно тебе? Я в деда. В твоего, между прочим, отца. Я стреляю, как стрелял он, сибирский охотник! Сам мне рассказывал… И если сделаю карьеру, то только в полку, а не в кабинете.

– А я кто, по-твоему? – спросила Алла, уже ночью, когда они остались вдвоем.

Павел не ответил. Было слышно, как всхлипывает мать. Как вздыхает отец.

– Жена офицера, – отрезал Павел. – И поедешь за мной, куда пошлют. Или останешься здесь. Но уже в другом качестве.

– Твой телефон прослушивается, – сказал Сереже Горюнову Аркадий Сазонов, помощник министра юстиции.

Они сидели, истекая потом, на деревянном полке сауны на даче Макса Селезнева, пресс-секретаря и референта министра финансов.

Здесь были только свои. Помы и спичрейторы, совет серых кардиналов, как они сами себя в шутку называли. Собирались у Макса, либо еще у кого, по выходным, за пару дней до заседания Совета Министров, чтобы оговорить и согласовать позиции своих патронов.

– Мы не закончили! – прервал их Макс, недовольно свесив нижнюю губу, отчего стал похож на капризного пожилого ребенка. – Значит, сделаем это так. Пусть твой… – он навел пухлый палец на референта министра сельского хозяйства Жору Краснова, – обратится к моему с запросом. Мол, посевная скоро, то да се… Пять триллионов, не больше. Ты понял меня? Торговаться будем до трех. Больше никак. Я подготовлю соответствующую справку. И еще вставь насчет товарного кредита на посевную. Нефтепродукты, запчасти… Ну ты знаешь. Только не переусердствуй. Больше шестнадцати триллионов – просто не могу! Вот сейчас он, – палец Макса переместился на Горюнова, – потребует от меня на НИОКР и закупку новых СУ-29. Я правильно говорю?

Сережа рассеянно кивнул.

– Ему сейчас не до этого, – сказал кто-то вполголоса. – Его волнует, кто следующий.

– А меня это не волнует? – обиделся Макс.

– Ты одного не можешь понять, – сказал Кирилл Смелянский, первый помощник министра МВД. – Отстрел приостановился. А в это время Сереги не было в Москве. Значит, он следующий по списку. Киллер пунктуален. Он ждал его.

– Ничего это не значит! – раздраженно сказал Макс. – Теперь о Чечне. Говорил уже: если снова начнем стрелять, то чеченцы взорвут нефтепромыслы. Сами знаете какие. А там и нефтепровод. Какие будут предложения?

– А что тут придумаешь? – спросил Кирилл Смелянский. – Надо ждать. Вот как бы собрать в одно место ихних и наших придурков? И объяснить: если нефть с Каспия пойдет в обход Чечни, вся ваша независимость и наша целостность не будут стоить ломаного гроша. Тогда хоть передеритесь за то, что уже нет. Эти миллиарды баксов лежат на земле. Нагнись и подними! Если живот не мешает.

– Сволочи! – вздохнул Макс. – Я своему каждый день вдалбливаю. Кому будет нужна твоя Конституция, если не перехватим каспийскую нефть у турок! Черт с ними, пусть считают себя победителями! Бывают поражения выгоднее победы… Вот твой, – он обратился к Сереже Горюнову. – Строит дачу. А на чьи деньги? И откуда они берутся, он хоть знает?

– Он говорит, Савранский дал, – усмехнулся Сережа.

– Серж, пойми меня правильно, но ты недорабатываешь, – вздохнул Макс. – Напомни ему, чего нам стоило пробить для Савранского квоты на редкоземельные металлы.

– Толкую каждый день, – махнул рукой Сережа. – Пока дачу не достроит – и слышать не желает… Что делать с нашими маразматиками, ума не приложу. Может, пора их сменить?

– А что, идея! – загорелся Макс. – Давно пора… И не только их. Чей человек этот Филькин? Про которого в газетах пишут? Твой? – Он упер свой толстый палец в референта министра по внешней торговле Васю Первушина.

– Ну мой… – угрюмо сказал Вася.

– Ты где его откопал? Я разрешил ему с твоей подачи выбивать деньги с должников бюджета не затем, чтобы он потом их присваивал! Я его быстро укорочу. Сдам налоговой полиции.

Макс задыхался. Его грузное тело возмущенно колыхалось.

– Работайте со своими дачелюбами денно и нощно! Пусть о пользе отечества хоть иногда подумают! А то быстро замену найдем… Втолковывайте, что есть интересы коренные, а есть временные. Конституцию можно опять переписать. А вот с нефтью – не получится! Или она есть, или ее нет!

Присутствующие с улыбкой переглянулись. Макс сел на любимого конька. Когда требовал ввода войск в Чечню, был не менее убедителен.

– Побереги себя, – сказал Кирилл. – Кому ты это доказываешь? Ну если они непробиваемые! Если каждый воспринимает себя на полном серьезе… Давай заканчивать. У нас другие есть вопросы.

– По поводу отстрела членов нашего совета, – подсказал Горюнов.

– Серж, я не меньше твоего беспокоюсь за твою безопасность, – сказал Макс. – И за свою тоже. Но не слишком ли много у вас телохранителей, друзья мои? Хорошо, что ваши патроны так вас ценят. Но они от пули вас не спасут. Я для начала хотел бы понять: на кого он работает? Какие есть соображения по этому поводу?

– Кажется, я знаю, кто это, – сказал Горюнов. – Это сын генерала Тягунова. Я служил с ним вместе. Он попал в Чечню. Полагаю, работает на себя. Из идейных побуждений. В знак протеста. Испытывая отвращение, и так далее… Кстати, настоящий снайпер.

– Это сюжет для кино, – сказал Макс, прищурившись. – А может, его купили турки? Пойми, Серж, правильно. Я не утверждаю, что это не тот, о ком ты говоришь. Но допустим, ты прав. Что с этим делать? Мы же не можем ждать, когда он всех нас перещелкает? Может, его заказать? За хорошие бабки сейчас можно найти настоящего специалиста.

– Сначала его надо вычислить, – пожал плечами Горюнов. – И поработать вместе со следователем Турецким. Пусть найдет его для нас. Кстати, я уже говорил ему об этом. После убийства нашего вице-председателя совета возле «Белого дома».

– И что ты ему сказал? – насторожился Макс.

– Что могу быть следующим, – тихо ответил Горюнов.

– Вот так? Да? – спросил Макс. – Не больше, не меньше? А почему ты? Почему не с меня начался этот сезон охоты на членов нашего совета? Или я меньше, как председатель, заслуживаю пули твоего однополчанина? – Макс почти кричал, держась за сердце. – Наш совет – это самая важная государственная тайна этой невменяемой державы! Только благодаря нам она еще держится на плаву. А если из-за этого… Туркменского…

– Турецкого, – поправил Сережа, виновато улыбнувшись.

– Не важно! Вот так, если из-за него нападут на наш след…

– Нас к тому времени могут перестрелять, – снова перебил его Кирилл Смелянский, приглаживая свой непокорный белобрысый ежик. – Мы не о том говорим. Ты поначалу правильно поставил проблему – кто ему платит? Я бы даже добавил: какую пользу мы можем извлечь из того обстоятельства, что нас убивают?

– Вот-вот, – кивнул Макс. – Как из поражения сделать победу… Пойдемте в бассейн, потом обсудим. Я еще не все сказал по данному вопросу, и еще не все высказались.

После бассейна они пили чай с травами, которые приготовила жена Макса, тут же исчезнувшая, как только всем разлили по чашкам.

– Полегчало? – спросил Смелянский председателя, массировавшего себе сердце.

– Вроде… Итак, я хочу понять, кто и как раскрыл нас и ту роль, которую мы играем? На это указывает подбор целей, объектов для ликвидации, назовем себя так, если никто не возражает…

– Еще бы понять закономерность, по которой он выбирает каждого очередного, – сказал Кирилл. – Он начал с Семы. А почему?

– Потом были убиты Руслан Садуев и телохранитель премьера Турции, – сказал доселе молчавший Аркадий Сазонов, помощник министра юстиции. – Из Генпрокуратуры мне стало известно, что это один и тот же стрелок.

– Обидно, что он отвлекся… – деланно вздохнул Кирилл. – Какой-то турок, какой-то хохол… Или мы уже для него котируемся по второму разряду?

– На моей панихиде это скажешь, – отмахнулся Макс. – Вместо некролога. Итак, кому это на руку? Что скажет Серж?

– Нефть, – пожал плечами Горюнов. – Чечня. А что еще? Возможно, действительно кто-то хочет подобно Вове Ульянову, чтобы нефтепровод пошел другим путем. Но если это Тягунов, то вряд ли. Ему на это плевать.

– Ну да, – кивнул Макс. – Ведь он убил телохранителя турецкого премьера. Говорят, тот был доверенным лицом. Так что не стыкуется. Он мочит и тех и этих.

– Кто сказал, что турок из того же списка? – спросил Кирилл.

– Я сказал, – кивнул Аркадий Сазонов. – Из Генпрокуратуры ко мне всегда приходила достоверная информация. Во-первых, почерк убийцы. Его не спутаешь, не подделаешь, как баллистические характеристики винтовки… Во-вторых, тот же источник, как я уже передал Сержу, сообщил: Генпрокуратура санкционировала прослушивание его домашнего телефона. Пока это притормозят. В этом мы можем их опередить. Установим прослушку где захотим. И тогда Турецкий нам не понадобится.

– Наши телефоны не будут прослушиваться? – нетерпеливо перебил его Макс.

– Такой информации нет, – ответил Аркадий. – Но…

– Нет или не располагаешь? – снова перебил Макс.

– Можно сказать и так, – пожал плечами Аркадий.

– Есть возможность это проверить? – спросил Макс Кирилла.

– Такая аппаратура уже поступила, – ответил Кирилл. – Неделю назад. Спасибо тебе, что отстегнул пятнадцать миллионов баксов. Как знал…

– Я только знаю, что на это нельзя жалеть денег, – отмахнулся Макс. – Мне не нравится, как мы ведем штурм этой проблемы. Постоянно отвлекаемся. Больше чем уверен: прослушку поставили, когда Серж пожаловался, скажем так, гражданину следователю, потом исчез из его поля зрения на пару недель, и тот заподозрил, будто он чего-то знает и потому боится.

– А в самом деле, чего ты испугался? – спросил Кирилл.

– Сема и Федя были мои друзья, – сказал Горюнов, не поднимая глаз. – Я и подумал…

– Да что ты как целка! – возмутился Макс. – Ну и что? Мы тоже с ними дружили. Мы ведь к следователю не побежали?

– Я почему-то сразу подумал о сыне генерала Тягунова, – сказал Сережа. – Исключительно меткий. Опасный… А я, словом, имел дело с его женой. Сейчас она поет в Театре Станиславского. Светлова Алла. Она говорила, будто он меня за это пристрелит.

– М-да… – произнес Кирилл после короткой паузы. – Теперь ты от него прячешься. Но я бы на его месте начал именно с тебя. Кстати, это еще не поздно.

– Опять ты начинаешь… – сморщился Макс. – Тут о другом должна идти речь. Она, эта Алла, может вывести нас на мужа? А если его перекупить? Тем более стрелок уникальный. Заплатим ему вдвое против его контракта… И ей за комиссию. А что?

– Я думал об этом, – сказал Сережа. – Боюсь, не скажет, даже если знает. Тут непростая история… Она чувствует себя перед ним виноватой, понимаете? Но я попробую.

– Вопрос в другом, – сказал Кирилл. – Будем мы искать этого снайпера сами или Серж пойдет к этому Турецкому – с кем мы объединим усилия, пока нас всех не перестреляли?

– Ни в коем разе! – воскликнул Макс. – Пусть идет параллельное расследование. И посмотрим еще, чьи следователи окажутся лучше.

– Турецкому палец в рот не клади, – заметил Кирилл. – Тем более к нему откомандировали начальника МУРа – Грязнова. Другое дело – узнать, что они уже знают. Это я беру на себя… А ты хочешь задействовать своих ребят с Лубянки?

– Возможно… – уклончиво сказал Макс. – Но меня сейчас интересует другое. Вот объясни нам про этот самый почерк киллера… Почему он обязательно стреляет под затылок? Он что, не может опустить прицел пониже? Чтобы искали кого-то другого? А так он собрал против себя всех собак, пустившихся по его следу. Он что, не понимает? В чем тут причина, ты можешь мне объяснить?

Кирилл демонстративно почесал свой стриженый затылок, как бы нащупывая то самое место, куда прицелится снайпер.

– А черт его знает… Сам удивляюсь. Здесь, конечно, верняк. Если попадешь, второй пули не потребуется. Ломает шейные позвонки, понимаешь?

– Не-а… – насмешливо сказал Макс. – Может, он таким образом бросает вызов нашим знаменитым Шерлокам Холмсам?

– Что меня смущает, так это то, что Турецкий со своими наверняка задается теми же вопросами, – сказал Кирилл. – А мы тут изобретаем собственный велосипед. При всей твоей несомненной мудрости, Макс, ты все-таки не профессиональный следователь. И потому не стоит нам столь много брать на себя. Иначе из нашей многомудрости последуют многие печали.

– Короче, – мотнул головой Макс. – Что ты предлагаешь?

– Пусть Серж сходит к Турецкому. Надо не столько рассказывать, сколько узнать. Надо идти навстречу, когда все думают, что ты прячешься.

– Что скажешь? – спросил Макс Горюнова. – Сегодня ты отмалчиваешься, как если бы увидел себя уже в прицеле. Ты согласен с тем, что сказал Кирилл?

– Смотря с чем, – ответил Сережа. – Каким образом он собирается использовать тот факт, что нас убивают в нашу пользу?

– Еще не знаю, – усмехнулся Кирилл. – Пока не думал. Но в этом секрет победы, не хуже меня знаешь. А насчет твоего контракта со следователями я уже сказал. Возможно, твоя явка снимет некоторые подозрения на наш счет, если таковые у них возникли.

– Или усилит эти подозрения, – сказал Сережа. – Решат, что заговор.

– А разве это не заговор? – продолжал улыбаться Кирилл.

– Хочется думать, пока нет, – ответил Сережа, не отводя от него взгляда.

– Все! – сказал Макс. – А то доболтаемся. Все, я сказал! У кого ко мне вопросы?

– Ты обещал профинансировать закупку картофеля в Голландии, – очнулся помощник министра сельского хозяйства.

– Не хотелось бы вам отказывать, как сказала мне одна дама, – развел руками Макс. – Пусть твой патрон напишет моему письмо. А я подумаю. И изыщу. Без картошки зимой пропадем. И все на этом! Мне армии в Чечне нечем платить… Да вот, кстати, вопрос к нашему донжуану, из-за которого началась прицельная пальба по нашему брату помощнику. – На какие шиши живет и работает твой киллер? Если, как ты уверяешь, он борец за идею? Ведь чего-то эти разъезды, прожиточные и все прочее стоят?

– Наверняка этим вопросом задаются в Генпрокуратуре, – хмыкнул Кирилл. – А мы их дублируем.

– И мы их обгоним и перегоним! – сказал Макс. – Ну все, поскольку других вопросов у вас не предвидится, скажу сразу: денег нет! Это касается всех. Могу кому-то лично одолжить. Скажем, до ближайшего гонорара. Но не более того.

И вот они увидели родной КПП родного полка. Машина остановилась. Алла продолжала сидеть, буквально окаменев.

– Не хочу туда, – прошептала она, – увидев в воротах знакомую фигуру прапорщика Горюнова. А за воротами не только Горюнов. Чуть ли не весь личный состав части. Все заранее узнали о возвращении четы Тягуновых. И здесь же – чеченцы. Оторвались от своих ларьков, число которых заметно увеличилось, от своих девиц, которые там тусовались. И что еще – так это доносящаяся из окон казарм монотонная ритмичная музыка в исполнении отечественных бардов.

Первым к ним за ворота вышел Иван Прохоров.

– Паша, ты что, проштрафился там? – спросил он. – А нам тут говорили, будто всех в Москве оставляют…

– Мало ли что говорили! – сзади подошел Сергей Горюнов. – Приказ министра, ничего не попишешь. Здравия желаю, товарищ капитан! С прибытием в родную часть!

Он был немного пьян, руки в карманах, но свежевыбрит и выглажен. Настроение праздничное. И может позволить себе не отвечать на реплики собравшихся: почему капитан? Тягунов по-прежнему в шинели с лейтенантскими погонами. Может, они ослышались? Может, прапорщик оговорился?

Павел переглянулся с Аллой. Этот писарь чересчур осведомлен. Значит… Значит, так и есть? Все по-прежнему в его руках?

– Здравствуй, Алла! – поздоровался между тем Горюнов, чуть склонив голову, не скрывая торжества. – Приятно тебя видеть столь же обворожительной и жизнеутверждающей. Спасибо, что не забыли, спасибо, что вернулись оплатить свой должок.

Павел нахмурился. Это уж чересчур. Этот писарь явно напрашивается на скандал. И, загородив собой жену, сделал шаг вперед.

– А ну повтори… Какой должок? – спросил спокойно.

– Она знает! – мотнул головой, ничуть не смущаясь, писарь.

– Так, может, я верну, с процентами? – спросил Павел.

– Паша, брось! – встал между ним и писарем Прохоров. – Пойдем, говорю, ты же видишь… он пьян. И провоцирует тебя.

Поставив чемоданы, Павел отодвинул от себя Прохорова и вплотную подошел к писарю.

Тот не сдвинулся с места. Ничуть не испугался внушительного капитана.

– Так это специфический должок, Павел Геннадьевич! Боюсь, вы не справитесь.

Оттолкнув мужа, Алла молча, с силой влепила наглецу пощечину. К ним тут же бросились, растащили, хотя писарь и не сопротивлялся. Только вытер кровь с разбитой губы.

– Не извольте беспокоиться, господа офицеры! – сказал он. – Все вполне в духе возрождаемых традиций Российской Армии! Чего б нижнему чину по морде не съездить? Самое милое дело. Я только хотел бы напомнить про обещание нашей Аллочки…

– Прекрати сейчас же! – снова рванулась она к нему.

– Ну почему? – удивился он. – Вы нам обещали после «Кармен» поставить «Травиату»? Или забыли? Ну да. За это и убить мало, ведь осмелился напомнить…

Он посмеивался, куражился, нагло глядя ей в глаза.

– А то мы тут, в темноте и невежестве, совсем было опустились и погрязли. Но вот вы явились, как мимолетное видение. И с чего начали свою гастрольную деятельность?

Тут к ним подбежал новоиспеченный майор Холин в новых погонах и по-прежнему в качестве дежурного по части.

– Петя! – демонстративно облокотился на него писарь. – Ты видишь, кто к нам приехал? А если видишь, то чего медлишь? Люди с дороги устали, у Аллочки вон уже рука от усталости не поднимается. Помоги! Отнеси чемоданы… Да не сам. Учи вас, учи. У тебя солдаты есть!

Но Павел сам подхватил чемоданы и двинулся в направлении КПП. За ним шла, опустив голову, стараясь ни на кого не смотреть, Алла.

Их провожали взглядами. Представление окончилось. Поэтому во взглядах сквозило разочарование, переходящее в равнодушие: ну вот, значит, опять, стало быть…

Алла шла по знакомому плацу, чуть не плача от унижения. Что за власть имеет этот человек? Ее муж более сильный, умный, цельный, но и он во власти этого писаря. Или сейчас время не сильных, умных и порядочных, а вот таких, как этот писарь?

В офицерском общежитии – другая проблема. Негде поселиться. Старое место занято. Алла бессильно опустилась на чемодан. С ненавистью поглядела на растерянного Павла. Это из-за его щепетильности они попали в такое идиотское положение. Ах, он не может поступиться принципами! Сиди теперь тут и слушай, как плачут маленькие дети и перекликаются из конца в конец коридора женщины. Зачем она сюда ехала? О том ли мечтала? Павлу самому не по себе. И тот же вопрос: зачем привез сюда жену?

Куда им деваться и что при этом делать дежурному по части майору Холину? Только и остается, что обратиться к писарю Горюнову.

Сережа стоял в группе офицеров и молча наблюдал за происходящим. Пусть сами попросят. А то больно гордые.

– Ну что смотришь, – прошипел Холин, оглянувшись на Тягуновых. – Видишь, что творится! Приехали как снег на голову. Куда их?

– Это ваши проблемы, товарищ майор, – пожал плечами писарь. – Хотя согласиться с вами насчет снега на голову я не могу.

Павел положил руку на плечо жене.

– Завтра же возвращайся в Москву, – сказал он ей.

– А ты? – повернула она к нему голову. – Ты же пропадешь здесь без меня. Превратишься в одного из них. Сопьешься! Я останусь. В конце концов твой папочка что-нибудь предпримет… Или мы, Тягуновы, такие гордые?

– Здесь им негде разместиться, – сказал Холин писарю.

– Здесь негде, – согласился Горюнов. – А в новом доме их ждет зарезервированная двухкомнатная квартира.

Павел и Алла услышали это, подошли ближе.

– Зарезервирована квартира? – переспросил Павел. – И давно?

– Да вот полгода уже, – подтвердил Горюнов.

– Но ты же сказал, будто ожидается какой-то чин из столицы! – стали возмущаться офицеры.

– Ну, – кивнул писарь. – Говорил. Вот он, этот чин, и приехал. Ему и квартира. – И пристально при этом посмотрел на Павла. Мол, куда ты денешься! Обломаем, не таких обламывали!

Павел молча, с разворота ударил его по лицу. Писарь поднялся было с пола, но получил второй удар. И тут на Павла набросились офицеры. Нет, не разнимать, не растаскивать – они стали его бить, с ожесточением, до крови… Павел отчаянно сопротивлялся, на его защиту встал единственный из присутствующих – старший лейтенант Прохоров.

Они бились умело, стойко, но слишком велико было численное превосходство нападавших. Между ними метался, срывая голос и получая удары, майор Холин. А сам Горюнов тем временем спокойно поглядывал на происходящее и на застывшую в ужасе Аллу. Выбежали женщины, заголосили, заплакали дети…

Наконец, вспомнив, майор Холин вытащил пистолет и выстрелил в потолок. Но его будто не слышали. Новые и новые дерущиеся отлетали от кулаков Тягунова и Прохорова. Но вот Прохорова сбили с ног, свалили и связали Тягунова.

– Хорош, – негромко произнес Горюнов, и это услыхали все. И прекратили избиение.

– Видите, до чего доводит кое-кого столичная спесь! – сказал со вздохом Горюнов. – Аллочка, видит Бог, твой муж начал первым. – А это пахнет трибуналом – и прощай карьера! Но может, не надо? – Он оглядел офицеров. – Может, без трибунала обойдемся? Нам всем вместе служить и служить! Потом, жен жалко. Прибегут завтра к «бате», будут валяться в ногах…

– Ничего! – рубанул ладонью воздух возбужденный Холин. – Сегодня же составишь рапорт!

– Слушаюсь! – щелкнул каблуками писарь. – Только рапорт, Петр Авдеевич, вы должны составить по всей форме. Как дежурный.

– Ты напишешь, а я подпишу! – настаивал на своем Холин.

– Слушаюсь! – козырнул Горюнов. – Разрешите выполнять? Или подождем до утра? Или пожалеем, а? Все-таки молодой офицер, такая перспектива, папа генерал, жена красавица, певица… Ну, Петр Авдеевич, мне, в конце концов, вмазали, а не тебе! Я бы простил. Как сказано в Писании? Ударили по правой щеке, подставь левую. Так и я. Жена ударила слева, а муж справа. Все правильно.

– Черт с тобой… – Холин стал постепенно отходить.

– Ну все, господа офицеры, свободны! – сказал Горюнов собравшимся и переживающим драку офицерам. Многие из них получили сполна, кряхтели, не могли никак отдышаться.

– Мужские игры! – развел руками писарь, обращаясь к Алле. – Разрядка в нашей монотонной, серой жизни. Раньше хоть опера была. Или там карты. Теперь – не до карт… Развяжите их, чего смотрите, – сказал он Холину.

– Вы должны меня арестовать, – сказал Тягунов Холину.

– И меня тоже, – вторил ему Прохоров.

– Все-то вам неймется? – присел рядом с Павлом на корточки писарь. – Можно и на гауптвахту, если не желаете домой.

– Паша, пойдем! – умоляла мужа Алла. – Пойдем в дом, я не могу так больше!

– Ваш муж, Аллочка, удивился, поди, почему били его, а не меня, – сказал Горюнов. – Выслуживались они передо мной. К нам пришла разнарядка – одного человека в «горячую точку». Какую – не назвали. Вот они туда и не желают. Но даже не это главное, как ни странно. Меня они ненавидят, а вам завидуют. Чувствуете разницу? Ты здесь, Паша, чужак. Таким и останешься. У тебя папа генерал, в любой момент в столицу могут отозвать для дальнейшего прохождения службы где-нибудь на паркете. И Аллочка не смогла скрыть брезгливости, увидев, как мы тут живем. Это вместо того чтобы нести свет культуры в солдатские и офицерские массы. А простым людям без волшебной силы искусства никак нельзя. Без нее мы спиваемся, чувствуя презрение элиты. Так поняли теперь, Павел Геннадьевич?

– Все сказал? – спросил Павел, которому Алла вытирала кровь с лица.

– Пока все! Итак, ваше решение, товарищ капитан. На гауптвахту без жены или в отдельную двухкомнатную квартиру с женой?

– Арестуйте меня, товарищ майор! – спокойно сказал Павел Холину. – Что смотрите? Когда-нибудь в этой части начнет руководить устав, а не писарь строевой части? Вот по уставу и поступите!

– Паша… – охнула Алла. – Что ты делаешь?

– Все сделала ты, – отмахнулся Павел, – когда пошла на сделку с этим…

Он и сейчас не скрывал презрения к писарю. Тот развел руками.

– Ну как скажете, товарищ капитан! Только куда прикажете девать вашу жену? Кстати, забыл сказать по поводу той разнарядки. В эту самую «горячую точку», предположительно в Таджикистан, требуется наиболее подготовленный офицер, без детей. Предпочтение при этом отдается желающим искупить… Пойдете под трибунал, вам будет что искупать, товарищ капитан!

– Пошел к чертовой матери! – крикнул Павел. – Где ваш караул, товарищ майор? Ведите меня.

– Меня тоже, – сказал молчавший до этого Прохоров. – Не могу видеть, когда все на одного. А каждый за себя.

– Похвальное качество для российского офицера, – кивнул писарь. – Но вы меня не оскорбили действием. Вы только вступились за товарища.

– Меня тошнит от тебя, писаренок! – не выдержал Прохоров. – Вот я тебя и оскорбил. Мог бы похлестче. Но тут женщины. Достаточно?

– Что вы делаете? – плакали Алла и жена Прохорова Надя. – Остановитесь. Опомнитесь… Кому это надо?

– Только твоему мужу, – пожал плечами Горюнов уже не столь уверенно. – Скажи ему. Мне не нужен этот скандал.

Холин растерянно смотрел на происходящее. Похоже, на него – абсолютный ноль внимания, хоть он и дежурный по части. И он вспылил с новой силой:

– Дежурный! Дневальный! Вызовите срочно дежурных из комендантской роты. Скажите, что двух офицеров нужно отправить на гауптвахту.

Володя Фрязин копал как крот. Малый дотошный, терпеливый, и потому я решил его использовать по добыче информации от родственников и близких друзей убиенных. И Володя в поте лица рыл, искал, перелопачивал и окучивал. Хоть что-то должно было совпасть. Разумеется, про убитого полевого командира мы ничего не могли узнать.

Посылать в Чечню Володю я не мог. Сразу перед глазами вставал светлый образ его интеллигентной мамы с немым укором в глазах. А он бы поехал… Даже говорил о подобной необходимости.

Так вот, когда он позвонил и сообщил, будто кое-что нашел, я воспринял это со всей серьезностью. Володя слов на ветер не бросает.

– Есть какие-то совпадения, – сказал он, едва поздоровавшись, и стремительно вошел в мой кабинет.

– Так вот сразу? – спросил Слава. – Прямо-таки совпадения?

Володя оставил его подначку без внимания. Сбросил куртку на стул и выложил свой диктофон.

– Послушаем потом, – сказал я. – Сначала мне нужно твое резюме. Что сходится и что совпадает?

– Чечня, – сказал Володя. – В том или ином аспекте – всегда Чечня.

Мы со Славой переглянулись.

– Возьмем Меланчука, – продолжал Володя. – Вот запись разговора с их исполнительным секретарем.

Он протянул мне протокол допроса свидетеля.

– Сколько он с тебя взял? – перебил я.

– Нисколько! – пожал плечами Фрязин. – Еще собирался за это заплатить. Я сказал, что это будет интервью для телевидения. Уговорил моего приятеля, работающего на студии, подъехать с телекамерой. Они нуждаются в паблисити. Им надо привлечь к себе внимание.

– Толково, – похвалил Слава.

– Минут пять красовался. Стал рассказывать о мученике борьбы Меланчуке. Выяснилось: Меланчук собрал группу добровольцев, в основном бывших биатлонистов, среди которых половина – девушки. И выехал с ними в Чечню. Заработали для своего движения хорошие бабки. Сколько – не сказал. Сказал лишь, будто за каждого подстреленного русского офицера чеченцы платили по полторы тысячи баксов. Смягчившись, он дал показания уже как свидетель.

Мы со Славой слушали его внимательно.

– Но начал ты, Володя, все-таки с Салуцкого… – заметил Слава.

– С Салуцким, вернее, с его семейством мне пришлось повозиться больше всего. Если националист сам приехал в Москву и весь разговор был на перроне Киевского вокзала, а затем в транспортной милиции, то с родственниками Салуцкого мне больше пришлось разговаривать через дверные цепочки. Какие-то старики, совершенно нищие и запуганные. Долго не хотели открывать. Но в одном месте, тут у меня записано… – он порылся в записной книжечке. – На Лефортовском валу, одна старушка, его родная тетка, вдруг сказала, что ничего не боится и знает, кто убил ее племянника, который был гордостью их многочисленной родни. Я спросил: что ж он вам, такой богатый, не помогал?…

– Тут ты промашку дал, – перебил Слава. – Надеюсь, она тебя не выставила?

– Не мешай, – сказал я. – Дослушаем.

– Так и было, – вздохнул Володя. – Не знаю, как сорвалось. Словом, еле уговорил дать показания. Обещал, что расстреляем киллера, как только найдем. Без суда и следствия. Тогда она показала мне газету с фото Руслана Садуева. Там была о нем статья, после того убийства… Было, во всех газетах, если помните. Так вот, старушка, Роза Семеновна Фиштейн, его сразу узнала. Он приезжал в Москву в начале девяностых. Какие-то дела были у него с Семой. Сема попросил поселить Садуева у нее. Потому она сразу его вспомнила. Говорила, что сначала его боялась, но потом привыкла. Раз только испугалась, когда увидела, как он пересчитывает деньги, огромные пачки в чемодане. А он увидел, как она испугалась, но ничего не сказал. Сема потом ей выговорил. Сказал, чтобы не совала нос в его дела. И она молчала. А после гибели племянника не знала, кому сказать.

– Про убийство Садуева она знала? – спросил я.

– Нет. И была настроена очень воинственно. Я поинтересовался, как долго это продолжалось. Она стала припоминать. Короче, отъезд Садуева, которого она больше не видела, совпал с каким-то семейным праздником. Это был октябрь девяносто первого года. А вскоре Семен Салуцкий открыл свой банк с небольшим уставным фондом. И стал очень богатым человеком. Старушка плакала от умиления, рассказывая, какие костюмы, золотые цепочки к карманным часам он покупал. И даже делал кое-какие подарки тетям и дядям.

– Благодетель, – сказал Слава. – Семейная гордость, мать его так. Ты понял, откуда дровишки? – спросил он меня.

– Сейчас начнешь мне рассказывать про чеченские авизо, – отмахнулся я, – как рассказывал про золото партии… Ну хорошо. А чем нашему мстителю, назовем его так, не понравился телохранитель премьера Турции? Знаю, что ты скажешь! – постарался я опередить Славу. – Тот наверняка имел дела с поставками добровольцев и оружия в сражающуюся Чечню. Поди теперь проверь.

– Я проверил, – застенчиво сказал Володя.

– Ты и в Турции был? – улыбнулся Слава.

– Нет. Надо просто внимательно читать газеты.

С этими словами он развернул «Ночную жизнь» с обнаженной красоткой на первой полосе.

– Интересуешься? – осклабился Слава, уставившись на ночную диву.

– Нет, только просматриваю, – смущенно сказал Володя. – Там всегда бывает что-нибудь неожиданное. На стыке тем. Понимаете? Всякие скандалы и происшествия из мира известных людей. Так вот эта заметка… – Он перевернул несколько страниц. – Читайте!

Я начал читать. Сначала поверхностно, потом заинтересовался. Оказывается, этот главный телохранитель был не только доверенным лицом премьера, но и большим любителем женского пола – преимущественно славянского происхождения. Так, он вывез из воюющей Чечни, не побоявшись пуль, одну из белокурых биатлонисток, в которую перед этим влюбился на одном из пляжей Апшерона, где она отдыхала после трудов праведных, а он пребывал с неофициальным визитом, по просьбе бакинских властей. Что он там делал – газету не занимало. Ясное дело, они смаковали любовную историю. Он несколько раз наезжал, рискуя жизнью, в Чечню, используя служебные командировки для встреч с любимой, которая целовалась с ним без отрыва от оптического прицела. И будто в один из приездов подарил ей новейшую снайперскую винтовку, чем окончательно покорил ее огрубевшее сердце. Ну и так далее. Что здесь вздор, что правда? Интересна версия его гибели. Да, говорится в статье, стреляли не в премьера, стреляли в него. Сделал это ее давний воздыхатель некий Петро Иванчук, некогда чемпион Союза по стрельбе из винтовки.

Я отдал газету Володе. Может, и так. А может, и нет.

Он все это понял по моему взгляду, потупился и спрятал газету в свой старый портфель.

– Мне можно посмотреть? – ревниво спросил Слава, про которого почему-то забыли.

– Да, пожалуйста! – встрепенулся Володя. И снова вытащил газету.

Слава кряхтел, сопел, качал головой. Мы терпеливо ждали.

– А я бы не отмахивался, – сказал Грязнов, возвращая газету. – Ты забыл, что посылал меня в Олимпийский комитет и в Федерацию стрелкового спорта? Так вот, и эта дивчина и этот Иванчук – на самом деле были в сборной. Я только сейчас вспомнил их фамилии. Могу перепроверить. Теперь понимаешь, что получается?

Мы озадаченно уставились друг на друга. Володя скромно молчал, дабы не мешать течению мыслей и построению логической фигуры знаменитых сыскарей. Похоже, карта опять пошла.

– Получается только то, что все уж очень совпадает, – сказал я, – даже обидно. Все время ждешь чего-нибудь эдакого… Все куда проще, чем мы себе воображали. Все действующие лица так или иначе связаны с Чечней. Другое дело, чем руководствовался в своем отборе наш мститель… Бывшая жена сказала, если помнишь: не надо делать из моего мужа отмороженного. Мститель, да! Отмороженный, который отчаялся, который только мстит, не думая о своей судьбе, о своей жене, который все потерял и ничего не ищет. Только мстит! Вот доминанта его поведения. Теперь ты понял?

Слава вскочил и зашагал по кабинету.

– При этом он многое знает, – сказал он. – И мог бы рассказать. То, что все убийства были не случайными, стало ясно с самого начала.

– Тебе ясно, – буркнул я.

– Тебе тоже, – отмахнулся он. – Сколько раз мы втайне одобряли его выбор. Забыл?

Я показал глазами на Володю. Что он подумает, слыша подобные откровения?

– Володя – наш человек! – отмахнулся Грязнов. – Кстати, я его заберу у тебя. Дам хорошую должность и более приличный оклад!

– А я не пойду, – сказал Володя.

– Пойдешь, бегом побежишь! – пообещал Слава. – Еще меня обгонишь! Да и что тебе, творческому человеку, делать в прокуратуре? Превратишься в такого же зануду, как твой шеф.

– Это он от зависти, – сказал я Володе. – Сам сюда когда-то просился.

– Когда-то в молодости, когда насмерть поругался с шефом, – стал объяснять Слава. – Потом спасибо сказал, что не взяли. Мой образ мышления их не устраивал! Я уже не говорю о моих способах самостимуляции. Но без нас, оперативников, рабочих лошадок, здешние прокуроры – ничто! Только у нас, в уголовном розыске, живое дело.

– Ладно, – сказал я. – Три – два в твою пользу. Разрядился? Пойдем дальше. Раскопал ты, Володя, самое то. Картина складывается. Только что ты разузнал про потерпевших, про этих убитых помощников великих шефов. Они тоже имеют какое-то отношение к чеченским событиям?

– Послушайте рассказы тех, кто их близко знал, – предложил Фрязин.

Похоже, он полагал, будто мы ему не доверяем. Считаем, что он подгоняет под ответ. Наверное, со стороны оно так и выглядело. И неплохо было бы послушать. Но я с тоской смотрел на толстую пачку с протоколами и на кучу кассет, которую он выложил перед нами, у меня заломило под затылком.

– Лучше своими словами, – сказал Грязнов, коротко взглянув на меня. – Вот как про этих, ну что рассказывал…

– Там все складывается не столь явно… – начал Володя. – Я тоже перелопатил не одну тонну газет и десяток записей разговоров.

– Когда это ты успел? – не выдержал я. – Ведь дежурил по ночам, участвовал в операции «Трал»…

– И понял, что не тем занимаюсь, – ответил Володя. – Легче поймать фамилию довольно известного человека в газетах, чем убийцу среди десяти миллионов жителей.

– Значит, аналитические наклонности проявил? – спросил Слава. – Теперь видишь, где ему самое место? У нас, в штате главка.

– Ну и что ты там откопал? – перебил я Славу.

– Я больше следил за перемещениями самих патронов погибших, понимая, что помощники следуют за ними. После того что выяснил про Садуева и Салуцкого, меня заинтересовали дела вице-премьера, ныне отстраненного, связанные с Чечней…

Он снова порылся в своем портфеле.

– Вот фотография из «Известий». Подписание протокола о намерениях. Так образовалась Южная нефтяная компания. Видите, подписывает премьер… А сзади и слева – узнаёте?

Мы одновременно пригнулись, разглядывая газету.

– А кто это? – спросил Слава.

Володя молча достал фотоснимок погибшего помощника вице-премьера.

– Узнаёте? А вот что я узнал в статистическом отделе нашей прокуратуры… – Он достал официальную справку. – Возбуждено дело о хищении в особо крупных размерах. В отношении той же самой Южной компании. Потом дело прекратили за недостаточностью улик.

Грязнов вопросительно уставился на меня.

– Что смотришь? – буркнул я. – Ну было дело. Только не я вел. Занимался Звягинцев, теперь он пошел на повышение. А предыдущий генеральный заставил его дело прекратить. Улик действительно было недостаточно.

– Но наворовали достаточно? – сощурился Грязнов.

– Более чем, – сказал я. – Прекратили в отношении руководства акционерного общества… Кстати, надо заглянуть в наш архив. Интересно, кто там фигурирует? Поименно.

– Соображает! – глядя на Володю, похвалил меня Грязнов. – У нас тоже одни недостаточные улики. А достаточных не хватает. Уже не говоря о прямых доказательствах. И ничего. Работаем.

Он хлопнул Володю по плечу.

– Вот он и работает! А мы только козьи морды строим. Все нам не так! Нам вынь да положь – кто-нибудь другой. Верно я говорю, Александр Борисович?

– Много говоришь, – сказал я. – А так – верно. Что еще? Еще что-нибудь есть?

– Я полагал, для начала хватит… – растерянно сказал Володя. – Я ищу. Просматриваю газеты. Вот, кстати, я составил письмо на телевидение. Первая и вторая программы. Подпишите. Хочу просмотреть некоторые телепрограммы девяносто первого года. Осень – зима.

Не говоря ни слова, я подписал. Слава влюбленно смотрел на Фрязина. Ведь уведет, подумал я. Как пить дать. Но мы еще посмотрим. Задействуем Володину маму. Как интеллигентная женщина, она меня поймет. Конечно, ее сын – это находка для наших следственных органов. Вопрос – в чьи руки попадет. Почему-то мне кажется, что у Грязнова он начнет пить. И перестанет смущаться и краснеть. Иди знай, какие ценные качества при этом погибнут.

– Итак, что имеем? – спросил я.

– Стоп! – сказал Слава. – Без Меркулова даже не начинай. У Кости голова видного государственного деятеля. А здесь замешана большая политика. Мы еще не знаем, на что выйдем. И что нас еще ожидает. Поэтому позови сначала Костю.

– Он чувствует, когда его ждут, и позвонит сам, – сказал я. – Вот посмотришь.

И тут же зазвонил внутренний телефон. Грязнов и Фрязин засмеялись. Я поднял трубку.

– Что у вас там так весело? – спросил Костя. – Я тоже хочу посмеяться. А то тоска зеленая… Есть что-нибудь новенькое по нашему убийце?

– Так заходи! – Я подмигнул Славе. – Только тебя не хватает. Ждем-с!

Меркулов пришел, выслушал нас и сказал:

– Новое только то, что никого пока известным вам способом еще не застрелили.

Мы и не подумали обижаться.

– Для вашего дела – это звучит тоскливо, – продолжал Костя. – Для дела защиты прав человека – оптимистично. Может, у него кончились патроны?

– Или ограничил свой список? – предположил я. – Хотя, если судить по тому, что связано с Чечней, тут у него широкое поле деятельности. Стреляй – не хочу. Кстати, если есть случаи убийства из такой же винтовки, неплохо бы идентифицировать оружие по пулям.

– Может, он начал с помощников, а потом перейдет к их шефам? – сказал Слава. – Как это делал товарищ Сталин? Начинал с поваров, шоферов, врачей, жен…

– Он залег, – сказал Костя. – Обнаружил, что его ищут, и залег. Ждет, пока спадет напряженность. Потом примется за старое. К тому же мы не знаем, откуда у него деньги. Источник дохода, так сказать. Если вы настаиваете на мщении, то это делается, как правило, бескорыстно.

– Возможно, у него есть спонсор, – предположил я.

– Судя по тому, что мы о нем знаем, он, скорее, волк-одиночка, – сказал Костя. – Восставший один против всех. Отмороженный, как ты уже сказал. Или то, что уже называется чеченским синдромом.

Я покосился на Володю. Наверняка у него было что сказать, но он не решался вмешаться в разговор авторитетов следствия. Излишнее почтение к добру не приводит, это я знал по собственному опыту.

– Хочешь что-то добавить? – спросил я Фрязина.

– Простите… но я хотел сказать…

– Говори, перебивай, у нас свобода слова, как на митинге, – сказал Слава.

– Газеты пишут о тех, кто наживается на чеченской войне, – сказал Володя. – Фамилии, правда, не называют. Но пишут много и настойчиво. Возможно, они что-то знают. А мы от них только отмахиваемся. Нам запрещают вступать в контакт с прессой.

Сказал и осекся, испуганно глядя на меня, поскольку Слава и Костя одновременно при этих словах посмотрели в мою сторону.

– Ну да, – сказал я раздраженно. – Было дело, и я, и другие запрещали давать интервью газетчикам. Что смотрите? Забыли, сколько вреда было от их публикаций? Да и суды не рады, если дела до слушания освещаются в печати. Сколько доказательств подмочено по вине недобросовестных журналистов.

– Да и новый генеральный не раз просил всех нас не давать информацию до слушания дела в суде, – сказал Костя.

– Свобода слова ограничивается моим кабинетом, – добавил я. – Здесь говорите что хотите. Все, что на пользу раскрытия преступления.

– Но я могу выйти на тех, кто пишет о наживающихся на Чечне? – спросил Володя. – И допросить их?

– Тут мое разрешение не требуется, – сказал я. – Все, что идет на пользу дела, – тут ты сам себе хозяин.

– У него нет должного опыта общения с репортерами, как ты не понимаешь… – мягко сказал Костя. – С ними ухо надо держать востро. Тут нужен особый контакт.

– Давайте проведем какую-нибудь пресс-конференцию, что ли, – сказал Слава. – Да хоть у нас, на Петровке. Соберем пишущую братию, ответим на вопросы. Потом сами их расспросим. Нам ведь что главное? Наше дело. И журналисты, если расположить их к себе, очень могут быть полезны. Тем более если на них выйдет не маститый Турецкий, этот динозавр сыска, а юное дарование, верящее всему на слово. По фамилии Фрязин, а зовут его Володя…

И Слава дружески обнял моего юного помощника за плечи.

Уведет, подумал я, как пить дать уведет!

Телефонный звонок разбудил Аллу около часа дня. Приподняв голову, она увидела перед собой гладкое голое плечо Валеры Суркова, осветителя сцены, сына ее гримерши Тони Сурковой. Он даже не пошевелился. Спал крепким сном утомленного молодого мужика. На двенадцать лет моложе. Поди, мамочка звонит, разыскивает… А доброхоты, как всегда, только рады подсказать, где могло бы ночевать ненаглядное чадо.

Опустив ноги на пол, она взяла трубку радиотелефона и прошла босиком в соседнюю комнату.

– Это я, Павел, – сказал бывший муж. – Разбудил?

Она почувствовала, как перехватило дыхание, а ноги стали ватными.

Поспешно и непроизвольно прикрыла дверь в спальню, как если бы он мог увидеть, кто там находится.

– Что молчишь? – спросил он. – Язык проглотила?

– Да я еще не завтракала, – сказала она хриплым со сна голосом. – Ну здравствуй!

– Я хотел тебя кое о чем попросить… – начал он.

– Ко мне нельзя, – поспешно сказала она.

Он помолчал. Видимо, раздумывал: бросить трубку сразу или немного погодя. Она тоже поняла, что вырвавшимся запретом выдала себя, и не могла подобрать нужных слов.

– Тебе нужна моя помощь? – спросила она. – Ты здесь, в Москве?

Сейчас она мысленно похвалила себя за то, что задала естественные вопросы человеку, о котором будто бы ничего не знала.

– Мне нужны деньги, – сказал он.

– Прямо вот так, сразу? – спросила она. Ему всегда все нужно было сразу, с разбегу. Вот так началась их любовная жизнь. Его страсть когда-то подчинила ее полностью. Буквально только что познакомились, а утром уже сблизились.

И он еще удивлялся, что она досталась ему невинной. «А ты чего ожидал?» – спросила она тогда, обидевшись. Он бережно обнял ее за плечи. И ей захотелось прижаться, спрятаться на его сильной груди, заслониться его широким плечом.

И с этим осветителем, безмятежно спящим в другой комнате, она сошлась так же стремительно, поддавшись страсти, невзирая на то, кто что в театре скажет… Безрассудство, она понимала, не те годы, но так истосковалась по сильному мужскому телу…

– Сколько? – спросила она в ответ на его молчание. Вдруг показалось, что он бросил трубку. И она этого испугалась. Хотя еще недавно, узнав, что он здесь, в Москве, и что его ищут, говорила себе, что сразу бросит трубку…

– Я не могу долго говорить, – сказал он. – Я тут не так далеко. Снимаю квартиру. Можешь подъехать через два часа на наше место, ты помнишь?

– Конечно, я помню… И все понимаю.

Она не могла решиться сказать ему, что его ищут, за ним охотятся, как охотился он сам за неизвестными ей людьми. Но почему-то хотелось думать, что они того заслуживают.

– Ты не одна? – спросил он.

Она ждала этого вопроса. И панически боялась его.

– Я? Одна… ты хотел приехать?

– Нет, нет, – поспешно ответил он. – Так сколько ты сможешь дать? Лучше валютой. Я снимаю квартиру, мне надо платить. Я верну.

Сейчас она должна бы задать сам собой разумеющийся вопрос: почему ты не у родителей? Зачем, почему тебе приходится снимать квартиру? Если не задаст этот вопрос, то выдаст себя. Это будет означать, что она знает: ему приходится скрываться. И тогда, возможно, она знает и то, почему он скрывается…

Она так и не спросила. Не успела. Валера внезапно обхватил ее сзади, прижавшись горячим со сна телом. И она почувствовала что-то вроде отвращения, как от переедания чем-то вкусным.

– Это почему ты одна? – спросил Валера, стараясь отнять у нее трубку.

– Я приеду! – крикнула она напоследок и оттолкнула Валеру локтем.

Он схватился за живот, согнувшись от боли.

– Ты что? – крикнул он. В его мальчишеских глазах стояли слезы, губы дрожали от обиды. Этакий телок-переросток.

– Все! Собирайся! – приказала она. – Домой, к мамочке! Мой муж приехал, понял, нет? Валера, не будь дурачком.

– Ты же говорила…

– Мало ли что говорила… Собирайся!

– И ребята говорили. Нет у тебя мужа.

– Значит, теперь будет. Ты понял, нет? И больше не появляйся!

– А почему? – Казалось, он вот-вот расплачется.

И она не впервые почувствовала к нему нечто вроде материнской жалости. Такой всю жизнь будет нуждаться в утешении. Ее гримерша часто рассказывала ей про своего сына, как он ест, чем болеет и что нет отбоя от его сверстниц. Она уговорила директора взять его осветителем, чтобы поработал до армии. Алле было интересно на него взглянуть, когда он появился впервые. Весь кордебалет забавляло, как Валерочка опускает глаза и краснеет, если к нему обращались ослепительные женщины вроде Аллы Светловой.

Осветитель из него был ни к черту. Режиссеры на постановках срывали голос, требуя от него невозможного. Мать плакала и просила не выгонять сыночка. Однажды Алла не выдержала и поднялась к нему наверх, чтобы втолковать, как следует освещать ее, ведущую солистку, а он смотрел на нее, как на богиню, спустившуюся к нему с Олимпа.

Наверху было тесно и жарко, она невольно прижималась голым плечом к нему, чувствуя, как ей передается дрожь его чистого, юного тела. У нее едва не закружилась голова.

В театре заговорили об их близости, произошедшей после одной премьеры и последующего ночного банкета. Его мать перестала про него рассказывать и теперь приходила в гримуборную с поджатыми губами и покрасневшими от слез глазами. В общем-то она не знала, печалиться ей или радоваться. К тому же теперь Валерочку хвалили, и певички помоложе Аллы стали тоже подниматься к нему наверх.

Но сыночек, ее кровиночка, по-прежнему сгорал от любви к этой ведьме, про которую все говорили, будто она сгубила бессчетное количество мужчин. Все-таки двенадцать лет разницы, о чем она думает? Он-то себе еще найдет. Он еще долго будет привлекать женские тела и души. Алла понимала, что от этого сосунка пора бы освободиться. И вот такая возможность появилась.

– Ты не сделал мне ничего плохого, – сказала она спокойно. – Ты хороший мальчик. Плохо поступила только я. Тебе ведь мама говорила про меня? Только честно. Говорила?

Он кивнул. Губы по-прежнему дрожали, и он даже не пытался этого скрывать. Напротив, старался, как в детстве, разжалобить. И этот отрок пойдет в армию? Его еще надо кормить с ложечки, он сам не может толком надеть презерватив… Валерочка, одним словом. Таким и останется.

– Вот так и порешим, – сказала она. – Мой муж вернулся. Я ждала его. Ты чем-то похож на него. Но только внешне. Понимаешь?

– Я убью его! – крикнул он срывающимся голосом.

Она вздохнула. Ну все ясно. Мальчик насмотрелся с детства всевозможных оперных драм. Для него не существует других геометрических фигур, кроме треугольников, в которых кто-то, ставший третьим лишним, разрешает свои проблемы с помощью кинжала. Для него, под крылом чадолюбивой и преданной театру мамы, жизнь стала все той же оперой, где он жаждал играть главную роль.

– Глупости. Никого ты не убьешь, – сказала она. – Ведь ты никогда никого не убивал? – Она внимательно посмотрела на него.

Он отрицательно помотал головой. А Паша убивал, подумала она, наверное, он очень многих уже убил. Правда, пока никого из тех, кто становился третьим. Сережу Горюнова в том числе… Хотя и мог бы. Но не захотел.

– Будь умным мальчиком, – сказала она. – Потом встретишь свою девочку, сам скажешь мне спасибо. У нас и так все очень далеко зашло. Ну же! Ну все, все… – Она отвела его руки. – Иди одевайся. Только сначала прими душ. Валерочка, ты слышал, что я сказала?

Она и душ приучила его принимать. Ребенок совсем не привык к чистоте и опрятности. Все-таки сказывается, что рос без отца.

А уж в постели – сплошной мужской эгоизм, который она с таким трудом преодолела. Всему приходилось учить, начиная с искусства освещения «действующих лиц и исполнителей».

– Договорились? – спросила она. – Ну, Валерочка, милый…

– А если он о нас узнает? – спросил он, выказав этими словами и мученическим видом некую надежду, в которую сам не верил.

Алла выдержала эффектную сценическую паузу. Пусть мальчик немного поумирает от неопределенности.

– Ну тогда… может быть. Если, конечно, не вызовешь во мне аллергии своим нытьем.

Оказывается, как немного нужно подобным ему для счастья. Его лицо вспыхнуло, стало почти младенческим, глаза засияли.

И его снова пришлось оттолкнуть, когда он полез с поцелуем.

– Ну в последний раз! – просил он. – В самый последний…

– Ну все, все. – Она оттолкнула его от себя. Причем не слишком сильно. Все-таки благодаря ему она еще чувствует себя молодой и привлекательной. И он не желает смотреть на этих расплодившихся в последнее время телок с распущенными волосами и циничными взглядами на жизнь.

…Она еле отделалась от него. Боялась опоздать. Машина какой уже день стоит без ремонта, и потому каждый раз приходится ловить частников, а там попадаются всякие. Липкие, противные, настырные, не берут денег, только дай телефон. Сколько раз давала наобум, не представляя, что будет, если попадется такой вот снова. До сих пор везло.

Она приехала даже чуть раньше, чем договаривались. Небольшое кафе в районе Бронной. Стояла и ждала, покусывая от волнения губы и пальцы – дурная привычка, оставшаяся с детства. А он пришел совсем не с той стороны, с какой она его ждала. Узнала его сразу, подумав при этом, что даже издали он сильно смахивает на фоторобот.

Павел испытующе посмотрел на нее, а она, всхлипнув по-бабьи, припала лицом к его груди, чтобы скрыть глаза с закипающими слезами. Они пошли в кафе, она держала его под руку, прижавшись к его плечу. Отметила про себя, что он спокоен, что не оглядывается и не озирается, хотя не может не знать, какая на него сейчас идет охота.

Но как ему об этом сказать. Пожалуй, будет лучше, если он скажет сам.

В кафе на них сразу же обратили внимание. Вернее, на нее. Алла подумала, что не стоило так уж наряжаться и краситься.

Она рассеянным взглядом окинула посетителей. Похоже на какое-то сборище. Крутые бритоголовые парни, девушек почти не видно.

– Пойдем отсюда, – тихо сказала она Павлу.

Он пожал плечами, сел за свободный столик. Неужели не боится?

– Как прошла премьера? – спросил он, рассеянно глядя в меню.

– Ты ведь там был? – полувопросительно сказала она.

– Был, – кивнул он. – В антракте пришлось уйти.

– Как ты не боишься… – покачала она головой. – Ходишь у всех на виду.

Он внимательно посмотрел на нее. Значит, она все знает. А если знает о том, что он был на премьере, то сообщили ей об этом те, кто его ищет.

– Видела мой портрет? – спросил он, чуть улыбнувшись. – Похож, правда?

– Я могу помочь, я умею гримировать. Поменять прическу. Очки…

– И станешь сообщницей.

– Я уже ею стала… – сказала она, потом спохватилась, полезла в сумочку.

– Только не сейчас, – остановил он ее. – И не здесь. А сообщницей ты станешь, если не донесешь о нашей встрече.

Она испуганно посмотрела на него. Он напряженно улыбался.

Все– таки он здорово изменился. Исхудал, круги под глазами. И это постоянное напряжение, выдающее его с головой -для внимательного взгляда, конечно.

– Тебе ведь предложили сообщить, если я с тобой свяжусь?

Она кивнула.

– Тогда сообщи, – сказал он. – Только без подробностей. Мол, встретились – и точка. И с тех пор не звонил. Договорились?

Он положил на ее руку свою ладонь. С соседних столиков их внимательно разглядывали. Там пили принесенную водку и закусывали копченым мясом, запах которого доносился из кухни.

– Зачем ты это делаешь? – не выдержала она.

– Что – это? – спросил он, спокойно улыбаясь.

– Убиваешь людей, – еле выговорила она дрогнувшим голосом.

– Людей я не убиваю, – пожал он плечами. – Убиваю тех, кто убивает невинных. А это – нелюди. И хватит об этом… Еще я хотел сказать: ты замечательно пела. Очень жалею, что не удалось остаться на второй акт. Ты здорово держишься. Иногда я просто забывал, что ты – это ты.

– Спасибо за комплимент. – Она натужно улыбнулась, потом ее лицо потемнело при виде двух здоровенных парней, вставших из-за столиков и направившихся к ним. Они шли не спеша, вперевалку, их рты и подбородки жирно блестели.

Павел по ее взгляду все понял и внутренне подобрался.

– Уйдем, очень тебя прошу! – сказала она. – Тебе нельзя…

– Поэтому сиди, – сказал он спокойно.

– Не желаете присоединиться к нашему столу? – спросил один из подошедших, самый здоровый, дыхнув на Аллу перегаром, смешанным с чесночным запахом. – А то все одни. А нам скучно, девушек мало.

– У нас деловой разговор, – негромко сказал Павел. – Не видишь?

– Да что все дела, дела… – вдруг присоединилась к ним девица. – Нам, может, скучно одним. Их восемь, а нас с Надькой двое… Правда, Сереж? Да чего их уговаривать! Бери и веди.

И она подошла к их столику. Сережа, тот, что приглашал их, по-свойски положил руку на плечо Аллы.

– Может, для начала познакомимся? – спросил он. – А ты сиди, сиди, лох, не с тобой говорят.

– Руки! – сказал Павел, будто скомандовал, увидев, как Алла пытается вырваться. – Руки, говорю!

Потом сделал какое-то молниеносное движение – и в результате желавший познакомиться вдруг оказался на полу. Лицом – в кафельную плитку, рука закручена за спину. Павел удерживал его одной рукой, казалось, без особых усилий. В другой – блеснул пистолет, отчего вся компания шарахнулась и попадала на пол.

– Я предупреждал тебя? – спросил Павел повергнутого.

– С-сволочь, больно же… Да что вы смотрите? – крикнул он в сторону приятелей, не видя в руке Павла оружия. Из кухни быстро высунулись и тут же спрятались физиономии под белыми колпаками.

Аллу трясло, она вцепилась в локоть Павла, приговаривая:

– Ну прошу тебя! Уйдем, уйдем сейчас же!

– Товарищ опять не понимает, – негромко, но так, что все услышали, сказал Павел свою любимую поговорку и сделал резкое движение, отчего рука любителя случайных знакомств хрустнула, неестественно вывернулась и обмякла, как тряпичная. Парень взвыл, его протрезвевшие друзья бросились, толкая друг друга, на кухню, опрокидывая на ходу столики и стулья.

Поверженный уже не выл от боли, а плакал пьяными слезами.

– Теперь уйдем, – сказал Павел и бросил на стол пару крупных купюр.

– Зачем столько? У тебя же плохо с деньгами, – сказала Алла. – Мы же ничего не заказывали.

– Ты ведь мне поможешь? – спросил он с вымученной улыбкой, в которой сквозила усталость от всего происходящего. (Ну вот еще одного подонка проучил. А сколько их еще? Всей жизни не хватит.)

Они быстро вышли из кафе. Алла успела оглянуться. В окно, из кухни, на них смотрели – там были и белые колпаки и бритые головы.

Она шла за ним, и в ушах ее по-прежнему стоял хруст ломаемой руки. Сначала он быстро шел впереди, потом, остановившись, привлек ее к себе, обнял за плечи и пошел медленнее.

Быстро темнело. Поднимался ветер, и с низко нависшего серого неба посыпалась снежная крупа.

Он завел ее через проходные дворы в какой-то закоулок, где уже не было никого видно. Остановился и повернул ее к себе лицом.

– Ты страшный человек… – прошептала она и, помедлив, прижалась, как прежде, лицом к его груди. Они постояли так какое-то время молча. Потом она посмотрела на него и спросила: – Неужели тебе не холодно? В этом плаще, без шапки?

– Думал, закруглюсь к началу отопительного сезона, – усмехнулся он. – Лучше скажи: отец что-нибудь знает?

Она пожала плечами – до сих пор не задумывалась.

– Да нет, наверное. Позвонил бы. Вообще он очень сдал, когда пришло сообщение о твоей пропаже… Ты хоть бы написал ему.

– Дачу строит! – скривился он. – И выступает за реформу армии… Смех и позор. Я просто не знал, куда глаза девать, когда показали по телевизору его дачу. Ребята смеялись: теперь, мол, заживешь. Целую роту на даче можно разместить. А сами – в окопах, в воде по колено. В дерьме и крови! – Он почти кричал.

– Поэтому ты пропал без вести? – спросила она.

– И поэтому тоже… Может, зайдем ко мне? – спросил он. – Я же говорил, здесь близко.

Она молча кивнула и пошла с ним рядом, прижимаясь и пытаясь его согреть, не то самой согреться, поскольку ее по-прежнему била дрожь.

– Только с условием… – сказала она, подняв на него глаза. – Я изменю твой облик. Чтобы никто не узнал.

– Хочешь спасти наемного киллера от правосудия? – спросил он.

– Не хочу даже возражать, – сказала она. – Я просто верю тебе. По-другому ты не мог. В это и верю.

– А что ж ты не верила мне, когда я загремел на губу? Когда твой писарь загнал меня в угол?

– Дурой была, – сказала она. – Впрочем, почему была?

Они молча поужинали, не зажигая света. Мерцала только свеча на столе.

– Я должна тебе сказать… – Она собиралась с духом. – Словом, когда ты сегодня утром позвонил, я была действительно не одна.

– Плевать, – сказал Павел, снимая рубашку.

– Так, ничего серьезного… – бормотала она, помогая ему.

– Плевать! – повторил он, уже более нетерпеливо.

Утром, едва рассвело, он подскочил, будто в нем распрямилась какая-то мощная, ждавшая своего часа пружина. Он вдруг забегал по комнате, что-то осматривая, открывая и переворачивая.

– Что случилось? – спросила она, сев в постели.

– Кто-то здесь был, – сказал он. Его кадык на жилистой шее передернулся, словно затвор.

– Что-то пропало? – спросила она.

– Да… – ответил он и толкнул ногой под кровать какой-то чемодан. Потом недобро взглянул на нее.

Тогда, той же ночью, когда Павла отправили на гауптвахту, она сама пришла к писарю Горюнову. Шла по ночному военному городку, опустив глаза, стараясь не замечать часовых и дежурного по части майора Холина. Только слышала, как кто-то присвистнул, а кто-то что-то выкрикнул ей в спину.

Сережа будто ждал. Сразу открыл дверь, едва она постучала.

– Только не зажигай свет, – сказала Алла. – У тебя выпить есть?

– Зачем пришла? – спросил Сережа, наливая вино в стаканы. – Хочешь вернуть должок?

– Хочу вернуть мужа. – Она зябко куталась в платок. – Только побыстрее…

– Не боишься, что, наоборот, его потеряешь? Я поспорил, что придешь сегодня ко мне. При свидетелях. И они убедились, что я выиграл.

– Плевать я на них хотела! Мне жизнь Павла дороже.

– Но это – за отдельную плату, – заметил он. – А за капитанскую звездочку когда?

– Слипнется, – сказала Алла. – Ну что, раздеваться, что ли?

– Даже не верится! – помотал он головой. – Сначала продинамила, а теперь сама прибежала… Хоть выпьем сначала.

– Чокаться не будем, – сказала она, отводя свой стакан. – Да, пришла! Так раздеваться или нет?

– Это от нас не уйдет, – вздохнул он, ставя на электрическую плитку чайник.

Она с недоумением посмотрела на него.

– Ах, ну да, куда нам торопиться! Свидетели мой приход уже зафиксировали. А нам еще надо всласть поиздеваться… – Ее голос предательски дрогнул. Она всхлипнула. – Только и на тебя найдется управа, увидишь!

– Ты про этих, за воротами? – поднял он брови.

– Хотя бы, – кивнула она. – Что уж так их боишься? Целый год тебя караулят.

– Этого у них не отнять, – согласился Сережа. – Вот ты мне и поможешь.

– Я? – прижала она руки к груди. – Тебе? Да никогда!

– Ты, ты, – кивнул он. – Кроме тебя, некому.

Сережа согнулся, полез под стол, светя себе фонариком. Она невольно подумала: в самый раз бы сейчас сверху бутылкой по темечку. А он между тем приподнял половицу и вытащил оттуда завернутую в целлофан упаковку. Потом извлек на свет тюбик с шампунем.

– Эти вот, что ждут меня за воротами, дали мне его в аэропорту, чтобы пронес для них через контроль. Я был дембелем, оставаться здесь не собирался. Хотел восстановиться в консерватории, между прочим… – Он посмотрел на нее, как бы проверяя: верит или нет. – Нас, дембелей, таможенники не очень шмонали. А эти, – он кивнул на дверь, – обещали хорошо заплатить. И встали за мной в очередь к стойке, когда я согласился… А что было делать? Они мне показали, стало быть, я уже опасный свидетель. Я уже контроль прошел, а тут вдруг ОМОН набежал, и их повязали. Регистрацию прекратили, всех начали трясти. Что-то искали. Короче, я спрятался в туалет. И там посмотрел, что в этом тюбике.

– Наркотики? – спросила она.

– Если бы, – вздохнул он. – Я тоже так сначала подумал. И хотел даже в унитаз спустить…

– Чего ты от меня хочешь, не понимаю, – перебила она его. – Я тебе зачем?

– А ты не спеши, раз пришла, – спокойно сказал он, отворачивая с тюбика колпачок. Потом начал выдавливать. И она увидела вместе с шампунем тонкую нить бриллиантового ожерелья старинной работы.

И даже ахнула, прикрыв рот рукой.

– Вот я тоже… Как увидел, бегом назад в часть. Хотел пересидеть, дождаться случая. Ведь это свобода, понимаешь? Ни от кого не зависеть.

– И для этого ты снова продался в рабство? – Она удивленно смотрела на него, будто впервые видела. Потом взяла колье из его рук, вытерла шампунь, надела на свою шею.

– У тебя хоть зеркало есть?

Он достал из стола небольшое круглое зеркало, используемое при бритье. И присвистнул от восхищения, глядя на нее:

– Прямо для тебя.

Она красовалась, не могла оторваться, поворачиваясь и так и эдак.

– Но оно же ворованное, ты это понимаешь? Его ищут! Наверняка такая работа есть в каталоге…

И тут ее взгляд упал на вырезки из журналов, пришпиленные к стенам.

– Голых баб коллекционируешь?

– Мой гарем… – усмехнулся Сережа не без самодовольства. И взял что-то вроде указки. – А ты приглядись. Никого не напоминают? Вот эта, например.

– Бог мой… Аня Зуева! Жена лейтенанта. Не совсем, но похожа.

– Картина работы Ренуара, – сказал он не без гордости. – А это Зоя Солодухина. Работа Серова.

– Господи, ты их специально подбирал? Сюда в часть?

– Ну, – кивнул он. – Через отдел кадров министерства… Когда там распределяли выпускников, я заказывал клеркам. Подберите, мол, такого лейтенантика, чтобы жена была точь-в-точь с такой-то картины.

– А муж? – спросила она, не переставая изумляться.

– Дело десятое, – отмахнулся Сережа. – Их как собак нерезаных. Так вот о деле. Очень меня обяжешь, если пронесешь эту штуковину через контроль в аэропорту. Посмотри, на тебе они как фамильные. Никто не остановит. Прямо в них родилась.

– А что ж ты их не использовал? – хмыкнула Алла, кивнув на вырезки из журналов.

– Куда им? Скажешь тоже… Даже Анька Зуева. Разве сравнить с тобой? Наденет, и сразу спросят: где сперла? А тут – язык не повернется, глядя на тебя. Я к такой мысли пришел, когда сам такое увидел. Женщина богатая, холеная шла через контроль. Видно же, когда человек привык к драгоценностям. Даже не остановили. А тебя – и подавно.

– Ну и ну… – Алла между тем продолжала осматривать старинных красавиц. – Слушай! А эта? – И повернулась к нему, приоткрыв рот. Сережа опять усмехнулся.

– Наконец-то. Думал: узнаешь, не узнаешь? Это «Вирсавия», работа Рубенса. Все, кто видел, в один голос: вылитая Тягунова! Она мне всегда нравилась, да все не мог подобрать. А тут твой тесть у нас был, фото показывал, где ты с Пашей в Сочи на пляже… Что смотришь?

Алла смотрела, не в силах произнести ни слова.

– С ума сойти! – протянула она, опомнившись. – Прямо мороз по коже. Ведь та же самая история! Царь Давид послал ее мужа на войну, чтобы затащить ее в койку. Но там – царь! А ты – писарь! Слушай… Так ты это все подстроил? С самого начала?

– Ну, врать не хочу, будто с самого начала… – Он потянулся. – Но мысль такая возникла: приблизить библейскую легенду к нашей серой повседневности. Ведь скучно живем! Я, пока здесь ошивался, полюбил эти игры. Вроде шахмат, понимаешь? Кого куда переставить. Одного в наряд, а жену его, соответственно, сюда. Другого в командировку… А все, повторяю, от скуки.

– Так для тебя мой Паша – пешка?

– Не в нем дело, неужели не понятно? – покачал он головой.

– А я для тебя… – понизила она голос.

– Пока что – средство транспортировки. Справишься с заданием, там посмотрим.

– Слушай… – Она прямо загорелась, до того стало с ним опасно и интересно. – А эти крестики что означают? Кого и сколько раз, да?

– Вроде того, – он сокрушенно вздохнул. – Не представляешь, как это интересно. Особенно начальство стравливать. Люблю, когда у них лбы трещат. Им-то кажется, будто они меня используют, когда друг дружку подсиживают… Ну что, что смотришь? Вас я тоже разыграл. Организовал для Паши командировку на эти курсы через клерков в столице. Через них же – капитанскую звездочку и распределение сюда. Дальше рассказывать?

Она перегнулась к нему через стол.

– Но ты понимаешь, если его пошлют в «горячую точку» и там… убьют, то я тебя своими руками… Ты это понимаешь?

– Надо же, как заговорила! – отстранился он, опасливо косясь на нее. – Ты ведь женой маршала собиралась стать! Где он еще карьеру сделает, как не там? Нет, но если передумала, только скажи. Я ж не гнал его на губу! Сам напросился.

– Ну ты и дьявол…

– Где нам, – махнул он рукой. – Писарь я. Штабная крыса… Вот, кстати, поинтересуйся. Моя настольная книжка, можно сказать. – Он потянулся и снял с полки потрепанную книжку. – «Подпоручик Киже» Тынянова. В школе не проходят, а зря! Там, если помнишь, писарь подпоручика из ничего сделал.

– Помню, – кивнула она. – Из воздуха. И он генералом стал.

– Вот-вот, – продолжал Сережа, глядя на книжку осовелыми глазами. – Писарь-то ошибся, а твой царь не глядя подмахнул. Да им, начальникам и генералам нашим, если хочешь знать, лень хоть страничку прочитать! Подписывают не глядя. И никогда в этом не признаются. И, если кто с умом, пользуются.

Теперь она смотрела на него так, что ему стало не по себе.

– Вон ты какой! – сказала она задумчиво. – А хочешь… Я разденусь? И ты меня сравнишь с Вирсавией своей!

– Потом как-нибудь, – отмахнулся он. – В другой раз. Сначала дело сделаем… И потом, я тебя уже видел раздетой.

– Это где? – спросила она.

– А на пляже. Уже забыла? Так вот ты – лучше! – Он кивнул на репродукцию обнаженной жены царя Давида.

– А я и не собиралась раздеваться, – сказала она. – Просто проверить тебя хотела.

Потом взяла шариковую ручку и поставила на Вирсавии жирный крест.

– Намек понял, – кивнул он, уже откровенно зевая. – Извини, прошлую ночь почти не спал… Но намек я понял. Лучше один большой крест, чем много маленьких. Это по мне. Мой характер. Воровать – так миллион! Иметь – так королеву!

– А разве я не королева? – спросила она, чуть усмехнувшись.

– Но королем меня пока не признала… – сказал он с вызовом.

Довольно долго она смотрела на него в упор. Потом стала перебирать бриллианты, любуясь ими.

– Сколько это примерно стоит? – спросила она.

– Специально не приценивался, но думаю, много. Старинная работа. Двести тысяч баксов, не меньше. Ну что? Вижу по твоим глазам, что согласна.

– Люблю приключения… – вздохнула она. – Наверное, то, о чем ты говорил, очень интересно. Только одно условие. Чтобы завтра же мой Тягунов был дома.

– Ноу проблем, – пожал он плечами. – Что еще?

– Значит, из-за них ты здесь столько просидел? – спросила она. – С твоим-то голосом, даже сорванным…

– Да по-разному, – пожал Сережа плечами, испытывая облегчение. – Сначала из-за них… Потом, говорил уже, эти игры увлекли. Хотя и надоело. Все-таки масштаб не тот. Лейтенанты сопливые, майоры придурковатые… Вот полетим с тобой в столицу. Провезешь мне эти камешки… И сразу подам рапорт на увольнение. Меня, кстати, давно умные люди туда приглашают. Там поинтересней. Генералы, маршалы… Буду дивизии передвигать. Мир или войну определять. Вот это – по мне! А ответственность – на начальство!

– Но петь ты собираешься? – спросила она, глядя теперь на него, как завороженная.

– Исключительно для себя, – категорически заявил Сережа. – Я эту публику, признаться, терпеть не могу. Сопят, хамят, жуют. Мечтаю домик купить под Москвой. С садом. В детстве, помню, любил птиц слушать. Вот и буду им подпевать, лежа на травке. Мечта!

– Такая жизнь очень дорого стоит, – покачала она головой. – Камешков этих, боюсь, не хватит. Ну все, что ли? Я пойду, а то глаза слипаются…

Он молча смотрел, как она поднимается из-за стола.

– Посидела бы, – сказал он. – Свидетели уже ушли. Будут молчать, не беспокойся.

– В другой раз, – сказала она. – Скажи им, чтоб помалкивали.

– Вот если бы ты была со мной, – сказал он изменившимся голосом, – горы бы свернул!

Она задержалась в дверях, потом вышла, ничего не ответив.

…Утром она прибежала в штаб, расталкивая встречных. Хлопала дверями кабинетов, кого-то искала, и все уже знали – кого.

Сережа встал из-за стола, побледнел, когда она накинулась на него с кулаками и площадной руганью.

Потом запер дверь на ключ.

– Я тебе все сейчас объясню, – сказал он. – Сядь, успокойся. На вот, выпей воды.

Наконец усадил ее силой.

– Ты мне что говорил? – кричала она. – Ты что обещал?

– Он рапорт написал! Сам! – перекричал он ее наконец. – Этой ночью! Сам туда просится, добровольно! Он и Прохоров. Прямо с гауптвахты. Тебе показать?

И достал из своего стола два рапорта – капитана Тягунова и лейтенанта Прохорова.

Она затихла. Сережа шагал по кабинету, мерил его из конца в конец.

– Сам? – переспросила она. – Ничего не понимаю…

– А что тут понимать? – остановился он. – Два боевых офицера. Охота им служить под началом писаря…

– А твои спорщики не проболтались? – спросила она. – Меня сейчас интересует только это.

Потом махнула рукой, всхлипнула, вытерла глаза.

– Вру, – сказала она. – Меня больше интересует, кто я для него. Ради своей карьеры он дважды тащил меня в эту дыру. И теперь бросил здесь. А я, как дура…

Оттолкнув его руку, она пошла к двери. Потом остановилась, обернулась.

– А с тобой наша договоренность остается в силе.

И только ушла, как в кабинет проскользнул бессменный майор Холин, правда, на сей раз без повязки. Подмигнул и протянул Сереже деньги. Писарь поморщился.

– Это что? – спросил он.

– Ну как же, Сереженька, мой проигрыш. Остальные еще не отдали?

Сережа смотрел на него, что-то начиная понимать.

– Это ты сказал Тягунову про наш спор? – спросил он, угрожающе поднимаясь из-за стола.

– Ты что? Ты как вообще разговариваешь со старшим по званию? – выкрикнул Холин, пятясь к двери.

– Ну и гнида же ты, товарищ майор! – с чувством сказал прапорщик Горюнов и снова сел за стол. – Дежурство сдали?

– А… Сдал, да, сдал… – Майор Холин, чувствуя послабку, двинулся к столу.

– Ну и как? – подмигнул он.

– Что – как? – не переставал хмуриться Горюнов.

– Будто не понимаешь! – снова подмигнул Холин. – Будто в первый раз. Как она вообще. Поделился бы впечатлениями. Вообще, как они, столичные… Лучше наших баб? – И показал телодвижением, что имел в виду.

– А, это… – Сережа сокрушенно махнул рукой. – Видимость одна, товарищ майор. Смею доложить – далеко им по этой части до вашей супруги!

Какое– то время Холин внимательно смотрел ему в глаза. Руки привычно шарили по ремню. Но -напрасно. Пистолет он уже сдал.

– Ну да, – кивнул он. – Понимаем ваши намеки, товарищ прапорщик. Значит, не нравимся? Жены наши вам наскучили, так? Или думаешь, никто не видел, как Тягунова шла к тебе ночью? А ты попользовался, а потом мужа под пули! Чтоб вам не мешал? Думаешь, не понимаем? Да я б на его месте…

– Так вы скоро там будете, товарищ майор, – широко улыбнулся прапорщик Горюнов. – На его месте.

– Это как? – приоткрыл рот Холин. – За что?

– А чтоб не мешали нам с вашей супругой, – ответил прапорщик. – Сами же говорили. Как только с кем у меня тайная любовь, я мужа сразу – в «горячую точку»! А то не знал, как от вас избавиться. Вот в Чечне, говорят, скоро начнется. Опять кандидатуры будем с «батей» рассматривать.

– Шутишь, что ли? – принимавший все за чистую монету, Холин даже присел. – Да она ж старуха, Шура моя! Ты посмотри, молодых сколько. А эта, Тягунова… Мало тебе?

– Мало! – развел руками писарь. – Или вы думаете, вам майора как сделали? Исключительно из любви к вашей супруге!

Холин посинел, того гляди, хватит удар.

– Вам воды? – приподнялся писарь из-за стола. – Шучу я, шучу… А вы, товарищ майор, помалкивайте насчет Тягуновых. Если желаете до подполковника дослужиться.

Холин что-то пробормотал, потом стал пятиться, с ужасом глядя на всесильного писаря, и вышел, осторожно притворив за собой дверь.

Смелянский приехал к Максу на дачу поздно вечером. Хозяин ждал его, лежа на диване возле камина с горчичником на груди.

– Привет, – кисло сказал он Кириллу, – Ир, уведи Стина, нам надо поговорить.

– Только недолго, тебе нельзя… – сказала жена, уводя огромного черного ньюфаундленда из гостиной.

– По-домашнему лечишься? – спросил Кирилл, раскрывая свой «дипломат».

– Приходится… – махнул рукой Макс. – Ни черта не помогают эти патентованные пилюли. А так дополнительно задействуется чувство патриотизма. Вроде получше… Ну так что за таинственность, что за намеки?

– Для тебя лучшее лекарство – хорошие новости.

– Я уже отвык от них, – сказал Макс. – Только почему ты требовал, чтобы мы встретились вдвоем? Это против наших правил. Кто-то перестал внушать доверие?

– Тут есть что обсудить, – уклончиво ответил Кирилл.

– В тот раз ты сказал, будто следует как-то использовать тот факт, что нас отстреливают, – вспомнил Макс. – Нашел? Только знай, что я начинаю тебя побаиваться. Возможно, ты затеял сепаратные переговоры еще с кем-то за моей спиной. С Аркашей, например. У него в Минюсте и прокуратуре большие связи. Я прав?

– Может, обсудим, наконец? – спокойно спросил Кирилл. – Тебе нельзя волноваться, сам знаешь. Поэтому с хорошими вестями – только к тебе.

– Валяй! – вздохнул Макс. – Ты же непробиваемый. На мое место небось хочешь?

– Нечего там мне делать, – сказал Смелянский, раскрывая «дипломат», из которого вытащил какие-то бумаги. – У нас в совете как в цивилизованных странах. Главный помощник министра – по финансам. Поэтому будь спокоен. Я всегда буду при тебе. Только прекрати жрать водку и разломай свою сауну! Иначе долго не протянешь. А ты еще нам нужен. Неизвестно, кого поставят вместо тебя… Так вот я связался со своими ребятами из ФСБ.

– Я их знаю? – спросил Макс.

– Нет. Тебе необязательно… – поморщился Кирилл. – Можешь не перебивать?

Макс кивнул, лег поудобнее, закрыл глаза.

– Когда они услыхали об этом деле, то очень обрадовались. Сначала я не понял почему. Наконец стало ясно – ведомственные обиды. Генеральный прокурор поручил это дело своему «важняку» Турецкому, о котором ты слышал. Я сказал им: ребята, закон законом, но вам лучше обойтись без санкции прокурора. Они меня поняли правильно. К прокурору не обратились, а стали прослушивать телефон известной тебе певички Светловой. И точно – в первый же день ей позвонил ее бывший муж. Представляешь? Засекли и записали.

– Думаешь, я знаю, о ком идет речь? – спросил Макс, приоткрыв один глаз.

– Это тот самый Тягунов, предположительно – наш киллер.

– Опять киллер! – поморщился Макс. – Скоро станет самой распространенной профессией. Как кандидат наук. Давай нашего назовем условно: биатлонист. Подходит?

– О'кей! – нетерпеливо сказал Кирилл и что-то записал. – Пусть будет биатлонист. Главное, чтоб стрелял хорошо.

– Полагаешь, он так будет стрелять и в кого-то другого? – усмехнулся Макс. – Когда прицелится в тебя – промахнется.

– Шутить изволите, – отмахнулся Кирилл. – Теперь самое главное. Им удалось его выследить, поскольку с бывшей женой они договорились о встрече. Удалось вычислить, откуда он звонил. Наши ребята затеяли с ним драку в кафе, где они сидели, надеясь киллера задержать. Но этот генеральский сынок оказался не промах. Положил их на пол и спокойно ушел.

– Вот бы мне такого телохранителя! – мечтательно сказал Макс. – Мой только целыми днями жрет, думая, что своими габаритами сможет меня заслонить. Извини, давай дальше…

– Другие ребята тем временем проникли в квартиру, которую он снимал. Они нашли там его винтовку, представляешь?

– Еще нет, – сказал Макс, внимательно слушая с полузакрытыми глазами. – Ну нашли. А дальше? Отнесли в прокуратуру?

Кирилл вздохнул, глядя в потолок.

– А, все понял! – воскликнул Макс. – Как это можно использовать, ты хотел рассказать?

– Именно. – Понизив голос, Кирилл склонился к нему и спросил: – Ты уверен, что у тебя нет прослушки?

– До сих пор ты не боялся, – заметил Макс, приподнимаясь на подушках.

– До сих пор мы не имели подобной возможности… – сказал Кирилл. И подал Максу лист бумаги с написанным от руки списком.

– Это что? – не понял Макс.

– А ты прочитай.

– Ну, читаю… Вроде знакомые все лица. Ба, и этот здесь. И этот… А этих я не знаю. Странный список, должен сказать. Обычно мне подают подобные списки, когда выдвигают на Государственную премию. Сначала я вычеркиваю, потом министр, если явный перерасход. Причем он вычеркивает опять же с моей подачи. И ссылается на строгий лимит фонда. По какому принципу составлен этот список?

– До сих пор не понял, да? – усмехнулся Кирилл.

– Слушай, не говори загадками! – вспылил Макс. – Что ты хочешь от этих людей? Их надо премировать?

– Их надо перестрелять, – спокойно сказал Кирилл. – Неужели до сих пор не понял?

– Нет… – Макс смотрел на него, округлив глаза.

– У нас винтовка этого биатлониста. И есть снайперы, которые стреляют не хуже. Им ничего не стоит убивать точно так же – под затылок. Есть возможность убрать кое-кого из тех, кто баламутит общественность. Неужели не понятно? Тут в списке есть и левые и правые. Есть скандальные газетчики. Есть воры в законе. И просто воры. Есть взяточники, обнаглевшие от безнаказанности. Их отстрел – это идеальный рычаг для манипуляции общественным мнением. Каждый выстрел в момент, который избран правильно, повернет общественное возмущение в одну сторону, потом в другую. В конце концов люди успокоятся, когда привыкнут. А всякая сволочь поймет, что неправедное богатство жестоко карается. Что политические спекуляции жестоко наказываются… У нас появится, таким образом, время, чтобы спокойно довести до конца все, что мы затеяли. Я согласен, что список слишком велик. Дай Бог успеть оприходовать хотя бы треть. Вот и отбери эту треть на свое усмотрение.

– С ума сошел? – спросил Макс, глядя на Кирилла. – Переработался? Может, тебе съездить на Канары? Полечиться?

Он отшвырнул от себя листок. Кирилл спокойно поднял и снова протянул.

– Другой возможности не будет, – сказал он. – И ты это понимаешь.

– С чего вдруг? – приподнялся на подушках Макс. – Кирюша, милый, ты понимаешь, до чего ты дошел?

– Мы дошли, – сказал Кирилл. – Страна дошла. А тут появилась уникальная возможность выиграть время. Хотя бы полгода, когда все поутихнет и наконец можно будет заняться делом.

– Но с чего ты взял… – плаксиво сказал Макс и снов схватился за сердце. – С чего ты взял, что это стало возможно?

– Ну да… – усмехнулся Кирилл. – Я понял. Видишь ли, этого биатлониста ищут. Он уже нащелкал семерых из своей винтовки. Теперь из нее будут убивать тех, кто нам мешает. А искать будут его. И на него все свалят. С другой стороны, теперь он под нашим контролем. То есть нам больше не следует его опасаться. Ну что смотришь? Существует баллистическая экспертиза. Что-то вроде отпечатков пальцев, присущих только данному стволу. Понял наконец? Стопроцентная гарантия. Он же не пойдет в милицию с жалобой, что у него похитили винтовку?

Макс уже сидел на подушках и тихо раскачивался, молитвенно сложив руки и прикрыв глаза. Кирилл пожал плечами.

– Пойми, я не мог это сделать, не спрашивая твоего согласия. А ты перепугался, будто увидел себя в этом списке.

– Это ты пойми… – вздохнул Макс. – Стоит только начать. И в следующем списке окажемся мы оба. Об этом ли мы мечтали, Кирюша, дорогой, когда в это ввязались?

– Ты еще расскажи мне про тридцать седьмой год, – сказал Кирилл. И снова протянул список. – Или сделай это по своему усмотрению, или другие это сделают по своему выбору. Ты многих тут знаешь. Если они погибнут, это будет на твоей совести… Ты все теперь понял? Это беззаконие, я согласен, а разве наш совет, как мы его прозвали, серых кардиналов, законен? Поэтому будь последователен. Ты прав, что это может продолжаться очень долго. Только от нас зависит вовремя остановиться.

– Как? – спросил Макс, снова просматривая список.

– Уберем стрелка, – пожал плечами Кирилл. – Уничтожим винтовку… Кстати, этого биатлониста придется ликвидировать. На всякий случай. Но это уже моя забота…

Макс постанывал, хватался то за голову, то снова за сердце, водя шариковой ручкой по списку.

– Возьми карандаш, – Кирилл внимательно следил за ним. – А то всех повычеркиваешь… Треть – мы договорились.

Макс обливался потом. Отодвинулся подальше от камина, взглянув пару раз на полыхающие поленья.

– Бесполезно, – пожал плечами Кирилл. – Весь список у меня в голове. Составлю новый, если бросишь в огонь. Понял, да? Он тоже нелегко мне дался. Для себя я уже составил свою треть… Интересно, совпадет ли с твоим выбором?

– Женщин я вычеркиваю сразу же! – воскликнул Макс. – И не вздумай спорить. Нет, нет и нет!

– Никто не спорит, – ответил Кирилл. – И всего-то две. Но одну я бы оставил. Ты знаешь, о ком идет речь.

– Женя Клейменова? – поднял голову Макс.

– Угадал… Очень много о нас знает. Не как об организации, но знает. Когда-то мне и Аркаше стоило огромных трудов прекратить одно дело, которое возбудила Генпрокуратура. А потом изъять ее статью в газете. Где бы мы сейчас были, если бы не успели?

– Помню, помню, – пробормотал Макс. – Но все равно. Мы, кажется, договаривались: женщин не трогаем.

– Это не женщина, – покачал головой Кирилл. – Это источник опасной для нас информации, неизвестно откуда к ней попавшей. Кстати, фигуранты из того дела, что возбудила прокуратура, тебе ни о чем не напоминают?

– Нет, – покрутил головой Макс. – А что?

– Ладно, проехали… – спокойно ответил Кирилл. – Не напоминают, и не надо. Все?

Он взял список из рук Макса. Пытливо взглянул на его потное, посиневшее лицо.

– Забыл сказать, ты мог бы внести сюда кого захочешь, по желанию. – Он пробежал глазами, поморщился. Потом пересчитал оставшихся. – Мы же договаривались: оставляем одну треть! Клейменову ты все-таки вычеркнул? Ай, Макс… – Он покачал головой. – Так нельзя.

– Но послушай… – прохрипел Макс. – Я только что вспомнил – у тебя же с ней что-то было. Ведь так?

– Да. Познакомились на какой-то презентации в Доме журналистов. – Кирилл говорил и просматривал список. – Потом я ее провожал. Читал стихи. Дарил цветы. А затем попросил замять это дело, что дошло до Генпрокуратуры. И знаешь, что она мне ответила? – поднял он голову от списка.

– Откуда мне знать, – желчно ответил Макс.

– Что мы так никогда не построим правовое государство.

Макс прыснул, потом захохотал, нервно, визгливо, хватаясь за живот.

Его жена приоткрыла дверь. Нахмурилась, глядя на них.

– Что вы тут, как пара заговорщиков? – спросила она. – Ребенка разбудили. Кирилл, ты же знаешь, что ему нельзя… У него режим.

– Все-все, уж заканчиваем! – Кирилл поспешно забрал список у Макса.

– Ты останешься ночевать? – спросила она. – Я постелю тебе в его кабинете.

– Останется, останется! – закричал Макс. – Я его сегодня никуда не отпущу. Даже пусть не надеется!

Кирилл пожал плечами, смущенно улыбнулся.

– Теперь я знаю, чем ты берешь баб! – не мог угомониться Макс. – Ты скромно потупляешь глазки, изображая из себя потенциального подкаблучника, и они попадаются на этот крючок.

Он был необычно возбужден, его лицо горело, жена даже подошла поближе и принюхалась.

– Что это с ним? – спросила она гостя. – Вроде не пил.

– Я рассказал ему пару свежих анекдотов, – сказал Кирилл, улыбаясь хозяйке.

– Я тебе их потом расскажу, – пообещал Макс жене. – Они не вполне приличные. Кириллу будет неловко за тебя, понимаешь? Ну иди спать. Мы заканчиваем.

Она еще раз подозрительно посмотрела на обоих.

– Пацаны вы еще, – сказала она. – Я думала, ты, Кирилл, постарше.

И тихо притворила за собой дверь. Издали послышался плач ребенка и ее успокаивающий голос.

– Сколько уже? – спросил Кирилл, кивнув на дверь, за которой скрылась Ирина.

– Десять месяцев уже, – ответил Макс. – Однако вернемся к нашим баранам. «Мы так никогда не построим правовое государство», – повторил он. – Бедная девочка… За это, конечно, убить мало. Но я бы помиловал.

– Зря я приехал к тебе, – сказал Кирилл, укладывая листы со списком в «дипломат». – Думал, поймешь все как надо… Неужели никак не сообразишь: времена романтического либерализма закончились. Мы протерли глаза и увидели, что живем в той же лапотной России. И либеральные идеи нужно вколачивать через что угодно – через желудок, через селезенку, но через мозги – в последнюю очередь.

– Постой… – Макс протянул руку. – Дай посмотрю еще раз. По-моему, там кого-то не хватает. Или давай так. Увеличим квоту. Но пусть она останется жива. Я согласен дописать парочку негодяев, которым лучше не жить. Но ее оставь.

– С нее-то и начнем, – сказал Кирилл, защелкнув замки «дипломата». – Кого, кстати, ты собирался вписать? Не Сережу Горюнова случайно?

– Но он не негодяй, – вздохнул Макс. – Хотя в последнее время он все меньше мне нравится. Раньше фонтанировал мыслями, идеями. Теперь глаза забегали, смотрит в сторону, тоскливо… Я бы его внес вместо Клейменовой. Прошу тебя.

– Думаю, он в списке нашего биатлониста, – ответил Кирилл. – Вот пусть он его и убирает. Мстит за жену.

– Сволочи мы с тобой. Тебе не кажется? – спросил Макс.

Кирилл внимательно посмотрел на него.

– Тебе действительно пора отдыхать, – сказал он. – Так где мне у вас лечь, чтобы ночью ты меня не задушил?

– В моем кабинете, – сказал Макс. – Ирина уже постелила. Так сволочи мы или нет?

– Еще какие, – пожал плечами Кирилл. – Но запомни: мы здесь, чтобы на наше место не пришла еще большая сволота. Это – миссия!

– Это утешает, – согласился Макс. – Приятно, черт возьми, что кто-то еще хуже тебя. Но мы хоть дело делаем, верно?

– Ну вот и хорошо, – сказал Кирилл. – Прямо растрогал, честное слово. А насчет Клейменовой я подумаю. Если еще не поздно.

Из Таджикистана Павел перевелся в Чечню. Добровольно. Было это летом девяносто пятого года в самый разгар горной войны.

Он ехал в свою новую часть через район, который считался умиротворенным, в попутном автобусе вместе со здешними говорливыми старухами, женщинами с огромными сумками, узлами и детьми, обменивающимися пустыми рожками от автоматов и стреляными гильзами. Он был единственным русским в этом автобусе. На него поглядывали злобно, с опаской, изъясняясь по-своему, хотя о своих делах говорили на языке «оккупантов». Сквозь приоткрытые окна в салон протекал тяжелый зной и набивалась дорожная пыль. За окнами понуро стояли проржавевшие остовы сожженной бронетехники. Мальчишки стреляли в них из воображаемых гранатометов. Пару раз остановились на блокпостах. Загорелые парни в камуфляже и в кроссовках заглядывали внутрь. Почему-то особенно тщательно проверяли его документы.

– Всякое бывает! – сказал ему один лейтенант с выгоревшими на солнце волосами. – А то были здесь добровольцы с Украины. Братья славяне, мать их так… Эстонцев мы по акценту узнаем. А эти чешут по-нашему. Проезжайте, дальше будет спокойно. Там уже войска. Хоть каким-то делом заняты, не то что мы здесь.

А минут через десять их обогнал старенький «жигуленок», набитый горцами в милицейской форме и с автоматами.

Они помахали водителю рукой. Тот остановился, оглянулся на Тягунова. Сам темный, а глаза светлые. Полукровка. Им здесь хуже всех.

– Беги, майор… – шепнул Павлу старый водитель. – По твою душу приехали.

Горцы махали руками, что-то горланили по-своему, угрожающе водили стволами АКМ. Двое влезли в салон. Поводили стволами по пассажирам. И замерли, увидев безоружного, но в форме Павла.

– Паравэрка дакументов! – сказал тот, что помоложе. – Выходи, да? – Он показал Павлу стволом на выход.

– А вы, предатэлы, что везете, а? – опрокидывал между тем сумки и корзины второй, постарше, с бородой. И тут же, в проходе, подбирал все, что приглянулось, совал за щеку, жуя и заглатывая. Старухи дружно подняли многоголосый вой. Тягунов медленно пробирался к выходу, поглядывая на испуганных пассажиров. Надеяться здесь не на кого. Молодой поводит стволом перед носом, самодовольно улыбается.

В салон заглянул еще один, что-то спросил по-своему.

– Офицера поймали! – ответил молодой по-русски. – Премию давай!

И подмигнул напарнику, не перестававшему жевать. Тот пропустил майора, посторонившись у самого выхода, и, наверное, ничего не понял, когда одним молниеносным движением Павел свалил его сверху на старшего, вырвал автомат…

Когда все пришли в себя, то увидели: Павел стоял, прижавшись спиной к борту автобуса возле дверей, наставив автомат на опешивших бандитов.

– Двери закрой! – крикнул Павел водителю, коротко мотнув стволом в его сторону.

Двери с шипением закрылись, бандиты стояли, подрагивая мускулистыми, обнаженными до плеч руками, сжимая в них оружие. Вожак, что-то кричавший им по-своему, не мог шевельнуться, как ни старался. По-видимому, он желал бы отклониться как можно больше в сторону, чтобы русского можно было пришить одной очередью к автобусу.

– Отдайте им вещи! – крикнул Павел. – И сложите оружие. Рядом… ближе, рядом, говорю!

– Крутой, да? – спросил его один из бандитов почти без акцента. – «Альфа», да? Специально приехал? Спецзадание, да?

Они явно принимали его за кого-то другого. Пусть так. Значит, живым не отпустят. Тем лучше. Это стимулирует. Значит, максимум сосредоточенности и внимания. Кто просчитает ходы противника дальше, тот и выиграет…

– Возьмите оружие! – сказал Павел старухам, продолжая удерживать вожака. – Возьмите, говорю! Не бойтесь, они у меня на мушке!

Старухи стояли не двигаясь… Тогда из кабины вышел водитель. Что-то сокрушенно бормоча, он собрал автоматы и отнес их к себе. Бандиты с ненавистью смотрели на него и на Павла, готовые к прыжку.

– Отойдите на пять шагов! – приказал Павел и щелкнул затвором.

Несколько человек отошли, другие не двинулись с места. Павел нажал на курок, но ничего, кроме щелчка, не получилось. Он торопливо, одной рукой удерживая вожака, попытался передернуть затвор, но тут самый молодой, стоявший ближе других, бросился на него, схватился за автомат и, падая на спину, увлек за собой Павла. Пришлось отпустить оружие. Павел ударил ногой вожака в спину так, что тот свалил с ног нескольких своих соратников, бросившихся ему на помощь. Это позволило выиграть несколько секунд. Но вырвать другой автомат Павел уж не успел.

Какое– то время он еще сопротивлялся, поскольку понял, что его решили взять живьем, и свалил еще двоих. Но его сбили с ног, сели на спину, вывернули руку.

– Рэмбо, да? – возбужденно говорил над ним тот же молодой. – В войнушку приехал поиграть?

Раздалось несколько выстрелов. Краем глаза, прижатый лицом к горячей пыли, Павел заметил упавшего за автобусом водителя. Некоторое время напавшие совещались, поглядывая на Павла. Потом чему-то рассмеялись. Их голоса доносились до него, как сквозь толщу воды. Кажется, решили, что с ним сделать. Просто взять и расстрелять – не интересно. Нужно свежее решение. Обменять на кого-то из наших. Вот это другой разговор! Но уж очень он задел их самолюбие. Еще бы! Чуть не положил носом в пыль весь их диверсионно-оперативный отряд! Такое прощать нельзя. Ну обменяют, а он начнет по новой. А тот, на кого обменяют, наверняка не из нашей деревни. А какой-нибудь большой начальник, попавший в плен по трусости. Настоящий чеченский воин в плен не сдается. Аллах не позволяет сдаваться неверным.

Так или примерно так можно было понять эту дикую смесь русского и чеченского языков. И вот придумали…

Связанного Павла усадили на место водителя. Отпустили ручной тормоз, придерживая ножной. Павел видел: там дальше, где начинается ущелье, крутой поворот за скалу. До руля ему не достать. Он даже не сможет лечь на него грудью, чтобы хоть как-то вывернуть.

Это и есть их задумка. Пусть русский кувыркнется вместе с автобусом прямо в преисподнюю. К демонам. Пусть, пока летит вниз, передумает и пересмотрит свои воззрения на мечты и чаяния свободолюбивого чеченского народа!

И вот педаль отпустили, последний чеченец, привязавший избитого русского, выскочил на ходу из кабины.

Разгоняясь, автобус катится под уклон. Все быстрее и быстрее. К пропасти. Извернувшись, Павел нащупал кончики узла. Завязали наспех, уверенные, что русскому не освободиться. Веревка сброшена… Но Павел остался сидеть прямо, поскольку понимал, что за ним наблюдают издали. Автобус съехал, двигаясь по прямой, с дороги. Пусть.

Ему бы доехать до скалы. Наверное, смотрят вслед, привстав на цыпочки. Все-таки скала загораживает. И потому, бросив приунывших пассажиров, снова набили битком свой «жигуль» и погнали к скале, чтобы увидеть, как падает в пропасть этот русский, привязанный к сиденью…

В последний момент Павел успел вывернуть руль и повернуть автобус за скалу. Он стоит, держа ногу на тормозе, задом к дороге. Он ждет. И вот появляется бандитский «жигуль». Они смотрят не туда, смотрят вниз, куда должен был покатиться проклятый русский.

И не видят, как сбоку бесшумно наезжает на них катящийся к пропасти автобус, притаившийся за скалой, как в засаде.

Павел успел затормозить на самом краю. Кто-то успел выскочить, но тут же очутился под колесами надвигающейся махины. Один перед тем, как быть раздавленным, успел выстрелить снизу.

Кувыркаясь, «жигуленок» падал вниз с раскрытыми дверями, откуда вываливались человеческие тела. Павел туда не смотрел. Он только завел мотор. «Икарус» вздрогнул, затрясся, как от пережитого ужаса, и двинулся назад от бездны. Оглядываясь и выворачивая руль, Павел развернулся и поехал назад. К ожидающим развязки пассажирам.

Для них он вернулся с того света. Они смотрели на него с ужасом. Вылезая из кабины, Павел ощутил, наконец, боль в избитом теле и липкое тепло крови, сочившейся из ран.

– Садитесь… – сказал он еле слышно.

Они стояли, глядя на него, не знали, что и думать.

Тогда он наклонился к мертвому шоферу и поднял его тело, стараясь внести в автобус. Несколько старух подбежали и помогли. Мальчишки и женщины продолжали стоять на месте.

Они боялись. Старухи, переговорив по-своему, сели в автобус.

– Где они? – спросила одна из них.

– В преисподней, – сказал Павел, чувствуя, что слабеет от потери крови.

Мотор продолжал работать на холостом ходу. Он включил сцепление. Автобус дернулся и медленно поехал к той скале, откуда только что вернулся.

…В это самое время другой, точно такой же «Икарус» ехал в аэропорт. Среди пассажиров находились его жена и бывший писарь, ныне уволившийся в запас Сергей Горюнов. Он был в гражданской одежде, которая явно была ему к лицу. Сморенная духотой Алла спала рядом, положив голову на его плечо. Сережа сидел, боясь пошевелиться, чувствуя тяжесть сумки со всякой всячиной, включая тюбик с шампунем, на своих коленях.

В аэропорту он передал ей сумку, и она прошла в дамскую комнату переодеться и привести себя в порядок.

Когда она вышла, он не узнал ее. Настолько она преобразилась. А всего-то изменила прическу, грим, а также надела на свою прекрасную шею бриллиантовое колье.

Она шла сияющая и улыбалась – не то звезда кино, не то топ-модель, и все смотрели на нее, а проходившие навстречу оглядывались.

Сережа старался держаться незаметным и постоянно озирался. Благодаря гражданскому костюму ему удалось выбраться незамеченным из части. Чеченцы, торговавшие в своих киосках и палатках, отвлеклись, увидев Аллу. Да они вообще больше уже были заняты торговлей, чем слежкой за Горюновым.

Точно так же никто и сейчас не смотрел в его сторону. Все видели только ее. Она приветливо улыбнулась контролеру у стойки. Тот смутился. Такие женщины ему еще не улыбались. Он бегло осмотрел ее паспорт и билет. Все нормально.

Кажется, можно идти дальше.

Но старший контролер не расслышал ее фамилию.

– Пугачева Алла? – он подошел ближе.

– Нет, что вы! – приветливо улыбнулась она ему.

– Хотел взять автограф, – смущенно признался тот.

– Я тоже могу дать! – сказала она, улыбаясь еще дружелюбней. И расписалась на каком-то бланке, который тот ей предложил.

В Москве на стоянке такси к ним подъехала частная машина. Сидевший за рулем черноусый, смуглый шофер чем-то не понравился Сереже. Он придержал Аллу за локоть.

Она удивленно посмотрела на него. Только что собирались расстаться, она уже хотела снять колье…

– Слушай, неужели так и разойдемся? – спросил он, когда в машину сели другие. – Может, отметим успешное окончание операции?

Алла отдала честь, приложив одну руку к голове, другую к виску.

– Слушаюсь, сэр!

И снова попыталась снять драгоценное колье. Но он ее удержал:

– Пусть пока побудет на тебе. Очень уж идет.

Алла пожала плечами, хмыкнула, внимательно посмотрев на него.

– Хочешь подарить? Я такие подарки не принимаю. Но домой я могу пока заехать? Хочу полежать в ванне, долго-долго. За столько лет я имею право? А то все душ и душ…

И продолжала разглядывать его не без лукавства. Сережа здесь, в Москве, явно не в своей тарелке. Нет той харизмы, вальяжности, которая выделяла его в полку. Но это временное, она ничуть не сомневалась. А как смотрит на нее! Чуть жалобно и очень восторженно. Нет прежнего мальчишеского желания понравиться, пустить пыль в глаза. Только робость и обожание.

Вечером они встретились в ресторане.

– Продал? – спросила она, усаживаясь за столик.

Он молча достал колье и надел ей на шею.

– Еще нет, – сказал он, оглядываясь.

Ему все еще не по себе. Вокруг – сплошь жгучие брюнеты. Иди знай какой национальности. Есть и небритые. И все в открытую смотрят на Аллу. Он трактует эти взгляды по-своему. И потому нервничает, жалея, что достал колье, много курит, чего она прежде за ним не замечала. И даже попытался сострить.

– Официантка не спешит, – сказал негромко, – понимает, что с девушкою я прощаюсь навсегда…

Алла прыснула, потом загадочно улыбнулась.

– Ну почему так мрачно? В одном городе мы все-таки. К тому же я теперь свободная женщина.

В это время приглушили свет, заиграл оркестр и к Алле с разных сторон бросились, отталкивая друг друга, все те же знойные брюнеты. Разумеется, приглашать на танец. Но Сережа растолковал это по-своему. Вскочил, заслонил ее собой и первому же раскрывшему рот: «Пазволте пригласить вашу даму»… – дал в зубы.

Началась свалка. Алла приняла в ней самое непосредственное участие, умело орудуя снятой туфлей с длинным каблучком, и это в конце концов заставило отступить соискателей ее дивной талии.

Пока разобрались, пока дали свет и вызвали милицию, она успела утащить Сережу куда-то на кухню, потом черным ходом на улицу.

Там прислонила его к стене. Стала вытирать платком его разбитое лицо.

– Закинь голову. Вот горе! Вот связалась… Да цело, цело твое колье!

– Они хотели сорвать… – говорит он. – Я видел их глаза. Ты видела, сколько их было?

– Когда били моего Тягунова, вас собралось куда больше, – ответила она. – С вами не соскучишься…

Придерживая его одной рукой, она другой остановила такси. Сережа, все еще с запрокинутой головой, сумел разглядеть: вроде русский.

– Куда? – спросил таксист, глядя на эту странную пару. Алла молчала, усаживая спутника в машину, и, только сев сама, сказала:

– Пока прямо. Подальше отсюда. А потом – разберемся.

Когда проезжали мимо входа в ресторан, увидела нескольких брюнетов, метавшихся туда-сюда. Ясно, кого искали…

– Не за вами гонятся? – спросил таксист, оглядываясь.

– Сделай так, чтобы никого сзади не было, – сказала Алла.

– Понял, – кивнул таксист и прибавил газу.

– Так что я хотела тебе сказать, – продолжала Алла, обращаясь к Сереже. – В принципе с Тягуновым была скукотища. Никто не приглашал на танец. Никто не похищал. У него на лбу написано: черный пояс плюс сто очков из ста возможных из любого вида оружия. А я приключения люблю, вот как сегодня. Жалко тебе, что ли, если бы потанцевала с другими? Хотя драка – еще лучше. Но только куда мне девать тебя в таком виде?

– Могу предложить комнату, – сказал таксист.

– Это еще зачем? – насторожился Сережа.

– Сиди уж, – сказала она. – Сколько?

Таксист пожал плечами, встретившись с ней взглядом в зеркальце. Он никак не мог понять эту пару.

– Договоримся, – сказал он.

– Не повезу же я тебя в таком виде к Тягуновым, – сказала она. – Ко мне нельзя, у меня мама строгая и Пашку обожает. И в гостиницу в таком виде… У тебя хоть деньги есть?

– Отпускные и под расчет, – шмыгая разбитым носом, признался Сережа.

– Еще в ресторан повел! – хмыкнула она. – Горе мне с тобой. – Потом сняла с себя колье и протянула ему: – На, продай, наконец.

– Оставь себе, – сказал он.

– У меня нет столько денег, – вздохнула она. – Может, никогда и не будет. Хотя я бы взяла.

– Ты не поняла, – сказал он. – Я тебе его дарю.

Таксист даже обернулся и присвистнул:

– Ты бери, дочка, пока дают.

– Ты бы за дорогой следил, – сказала Алла. – Оно дороже твоего таксопарка. И потом, здесь не бриллианты дарят, а меня покупают.

– Ты что говоришь! – подскочил Сережа. – Это тебе на память.

– Молчи уж… – отмахнулась она. – Выпил всего ничего. Сказала, не возьму – значит, не возьму.

– У меня клиент есть, – сказал таксист. – Коллекционирует эти штуковины. Сам по телику выступает. Так у него этих цацек видимо-невидимо.

– Где он живет? – поинтересовалась Алла.

Костя, как уже было сказано, имел обыкновение звонить не вовремя. И как обычно, мы некоторое время лениво препирались с Ириной, кому снимать трубку, а также выяснили заодно, кто забыл отключить телефон.

– Это тебе твой Меркулов звонит, ты и сними, – сказала она.

Ничего другого не оставалось. Снял трубку, погрозив ей кулаком.

– Убита журналистка Клейменова. Тем же способом. Ее подстерегли на пороге ее дома. Стреляли через улицу. Как раз собиралась на работу.

– Клейменова, Женя? – ахнул я. – Ее-то за что?

– Не я стрелял, как ты догадываешься, – устало сказал Костя. – Немедленно выезжай. Прямо в ее редакцию. Кстати, Фрязин уже там.

– Как раз сегодня они договорились встретиться! – вспомнил я. – Еду! Ты будешь там?

– Я звоню из редакции, – сказал он и положил трубку.

Я лихорадочно одевался. Итак, охота продолжается. Новая серия убийств? Отдохнул от трудов праведных – и за старое? Чем ему помешала эта девочка?… Помню, хорошо помню, приходила к нам в Генпрокуратуру. Часами сидела в приемной генерального… Черт-те что про нее говорили. Мол, любительница жареного и неподтвержденных фактов. Ради красного словца не пожалеет и родного отца. И все такое, что принято говорить в подобных случаях. Потом видел ее заплаканную, выбегавшую из приемной. Кто-то пытался остановить, но она отмахнулась…

Я как– то спросил про нее у Кости. Мол, что происходит? Он отмахнулся почти тем же жестом, что и она. Сослался при этом на неосведомленность.

По дороге в редакцию я вдруг подумал: странно, что едем не к месту убийства, а на ее работу. Но Косте виднее. Там, возле ее дома, уже работает дежурная оперативно-следственная группа. Пока мне там делать нечего. Дежурный следователь, судмедэксперт, криминалисты и опера МУРа знают свою работу четко.

В редакции было накурено, никто не работал, девочки плакали, парни были злые как черти. И орали на Меркулова и Володю Фрязина.

Поначалу я не понял: за что?

– Вы же из Генпрокуратуры? – кричал на них, а теперь и на меня худой черноволосый парень, возбужденно размахивая бумагами, которые ронял на пол. – Вот сколько писем мы вам отправляли! Это вы ее убили! Вы! – И почему-то ткнул пальцем в меня. Возможно, потому, что Володю и Костю он уже истыкал.

– У меня есть алиби, – попробовал я отшутиться. – Я утром был дома.

Но это только добавило масла в огонь.

Теперь орали все. У некоторых сотрудников была истерика. И тут Костя меня удивил. Взял и включил телевизор. И уселся напротив экрана, внимательно глядя на происходящие там латиноамериканские страсти.

– Вы что, сюда пришли кино смотреть? – выкрикнул было главный оратор.

– Сейчас будут последние известия, – сказал Костя, не оборачиваясь. – Может, там скажут про гибель вашей Жени что-нибудь существенное.

Они переглянулись и примолкли.

– А нас вы не хотите выслушать? – спросил парень.

– Мы затем и приехали, – невозмутимо сказал Костя. – Но когда все говорят одновременно, ничего не разберешь.

– А вы хотите на самом деле найти убийцу? – спросила какая-то девушка.

– Ищем, – развел руками Костя. – Какой месяц ищем. Ваша Женя – уже восьмая на его счету. Но прежде чем узнаем кто, хотим узнать – за что. Мотивы, так сказать, выясняем. Вот, кстати, следователь, ведущий это дело.

– Кто совершает эти преступления, мы уже знаем, – сказал я. – Даже ваша газета печатала его фоторобот. Помните, да?

– Вы и есть следователь Турецкий? – спросил парень, говоривший пока что за всех.

– Он самый, – сказал я. – А вы, простите, кто?

– Воронин Толя, – он протянул мне узкую холодную ладонь, перепачканную чем-то черным. – Заместитель главного редактора. Женя работала в моем отделе.

– Очень приятно, – сказал я. – Представляю, сколько вы тут потратили времени на эмоции.

– А кто этот парнишка? – Он бесцеремонно показал пальцем на Володю, отчего тот смутился. – Он тоже следователь?

– Он работает в моей следственной группе, – сказал я. – Будет поддерживать с вами контакт. Разбираться с вами и – допрашивать. Все? Вопросы закончились? Могу я кое о чем спросить?

– В моем кабинете вопросы задаю я, – сказал он в пародийном стиле, что вызвало на заплаканных девичьих лицах улыбки (впрочем, быстро погасшие). Наверное, насмотрелись детективов с их обязательными штампами. – С чего вы решили, будто это тот же самый убийца? – спросил Воронин уже нормальным тоном.

– По почерку, – ответил я. – И по имеющимся у нас доказательствам. К тому же могу сослаться и на столь нематериальный аргумент, как интуиция.

– Мы писали об этом киллере, – сказал он. – Хотя вы отказывались идти с нами на контакт. Давать информацию. Или я что-то путаю? – сощурился он.

– Из вас получился бы неплохой следователь, – сказал я, – если бы вы в свое время закончили юридический, а не журналистский факультет. Но может, поговорим в более узком кругу? Я хочу быть уверенным, что услышанное не выйдет за эти стены.

– Я своим сотрудникам доверяю! – сказал он с вызовом.

– А я вот не совсем. Или вы предпочитаете перенести разговор в мой кабинет?

Он поглядел на своих товарищей. Парни и девушки гурьбой вышли из кабинета. Толя Воронин остался с нами. Он выключил телевизор.

– Зря, – сказал Костя. – Возможно, покажут место убийства, которое мы еще не видели.

– Я не могу на это смотреть, – сказал Толя дрогнувшим голосом. – Поймите правильно… И я скажу вам больше, чем сказано там. Но сначала объясните, на чем основана ваша уверенность? Я ведь помню наши публикации по этим убийствам. Помню погибших. Там выстраивается некий ряд. Некая закономерность. Пусть пока для вас необъяснимая… Но Женя сюда никак не вписывается! Извините, если что не так сказал… Состояние – сами понимаете.

– Ничего страшного, – сказал Костя, переглянувшись со мной. – Как раз все правильно. Мы тоже плохо понимаем, чем руководствовался убийца или те, кто его ангажировал. Хотя какие-то соображения существуют… И правильно, я тоже с вами согласен: Женя Клейменова не вписывается ни с какой стороны в этот печальный ряд. Но существуют объективные факторы. И в этом нам поможет баллистическая экспертиза. Надеюсь, вы понимаете, о чем я говорю?

– В общем, да, – кивнул Толя. – Но разве вы уже знаете результат?

– Еще нет, – помотал я головой. – Я говорю лишь про собственную интуицию. Что-то мне подсказывает, что так оно и есть, хотя фактами мы еще не располагаем. – И тут я прочитал маленькую лекцию. – Следы на пуле четко отображают микрорельеф стенок канала ствола. Отобразившиеся признаки позволяют идентифицировать оружие, из которого данная пуля вылетела.

– Результат будет сегодня же, – сказал Костя, взглянув на часы. – Я распорядился. Эксперты уже занялись этим делом.

– Даже если будет по-вашему, – сказал Толя. – Я все равно не смогу поставить в один ряд Женю и Руслана Садуева или этого украинского националиста. Боюсь, вы окажетесь на ложном пути, когда действительно пожелаете разобраться.

Я взглянул на Володю Фрязина, до сих пор не проронившего ни слова. Он серьезно смотрел на Толю, стараясь не пропустить ни слова.

Я выразительно вздохнул:

– Возможно, вы правы. Но не будем гадать. Следствие действительно не терпит ворожбы. Теперь я смогу задать вам вопросы?

Он кивнул, напряженно глядя на меня.

– За что ее могли убить? – спросил я. – Я имею в виду мотивы.

– Трудно вот так сразу… – сказал он, подумав. – Столько скандальных историй. Ей угрожали по телефону. Потом угрозы прекратились. Тематика ее статей стала более спокойной после этой некрасивой истории, случившейся в вашем ведомстве, где ваш прежний шеф попросту выставил ее за дверь. Сейчас он сам находится в следственном изоляторе. Я понимаю, что порядки у вас изменились со сменой руководства. Но вы-то сами раньше там служили, при вас это же все происходило! Почему никто из вас не пожелал тогда разобраться, за что обидели девушку?

– Пожалуй, вы не очень представляете себе, чем Генпрокуратура отличается от вашей редакции, – сказал я.

– Все правильно! – перебил меня Костя. – Мы там работали, хотя в это время. Мы с Турецким были отстранены от дел.

– Константин Дмитриевич Меркулов теперь зам генерального, – сказал я Толе Воронину, кивнув на Костю. – Теперь, а не тогда. Поэтому объясните нам все-таки, что это за история, с которой она обращалась в прокуратуру.

– Это связано с Чечней, – сказал Толя, и мы с Костей переглянулись.

Я и не думал скрывать своего торжества и показал Косте большой палец.

– Она туда ездила, как мы ни отговаривали, – продолжал Воронин. – Вернулась сама не своя. Все боялась, что за ней следят. Ничего не хотела нам рассказывать. Потом вдруг принесла мне заметку. Одни обвинения в адрес властей предержащих – и никаких конкретных данных… «Боюсь – так и сказала. – Надо сначала заинтриговать. Пусть кто-нибудь спохватится, сделает запрос… А то, что я привезла оттуда, не могу показать даже тебе». Главный ее заметку снял с номера. Сослался на бездоказательность. Для меня это было неожиданностью. Я полагал правильным вызвать сначала огонь на себя. Пусть будет судебное разбирательство, вот там Женя и представит свои материалы. Кстати, мне показалось странным поведение главного. Очень нервничал, вдруг стал кричать и махать на меня руками. Никогда его таким не видел. Словом, заметка не пошла. Я ничего не мог понять. Проходили куда более скандальные материалы. А тут – стоп! Она ревела, была сама не своя, девочки отпаивали ее валерьянкой. Говорила, что пойдет к генпрокурору. Ходила столько раз. Без толку. Ее просто выставили, обвинив черт знает в чем.

В этот момент в двери показалась чья-то голова. Какой-то паренек показал Толе на часы: пора, мол.

– Простите, но мы должны ехать к ней домой, – сказал он, вставая.

– Последний вопрос, – сказал Костя, когда мы тоже поднялись. – Где ее материалы – блокноты, статьи, записи? Их можно увидеть?

– После посещения прокуратуры у нее дома и в редакции был произведен обыск, – сказал Толя. – Я не знаю, кто производил. Все перевернули вверх тормашками. Она возмущалась, плакала, но я понял, что во время этого обыска были изъяты ее бумаги. Возможно, она имела копии, которые еще где-нибудь спрятаны. Возможно… После обыска она быстро успокоилась. Это странно, но так было. Сказала, что всех нас очень любит, но никому пока не может довериться полностью. Что время этому придет. И вот оно пришло…

Я выразительно посмотрел на Володю. Он понимающе кивнул в ответ.

– Мы поедем с вами, – сказал я Толе. – А вообще, держите связь с Володей Фрязиным. Он будет вплотную вместе со мной заниматься этим убийством.

Всю дорогу мы молчали. Редакционный «уазик», в котором тряслись мы с Володей, был переполнен. Костя уехал к себе в Генпрокуратуру. У него было назначено совещание.

Я думал, что все услышанное не вполне вписывается в мою версию. Журналистка явно выпадала из ряда. Хотя тоже ее работа была связана с Чечней. Ее шеф, этот нервный Воронин, был прав. Невозможно поставить ее рядом с другими из той семерки убитых. Но что-то она знала, кому-то мешала – это было ясно как день. С чем, с какой информацией она приходила к нам в прокуратуру? Остались ли в нашем секретариате какие-то следы, бумаги, письма? Костя наверняка уже поручил эту проверку своим помощникам. Но сейчас меня больше занимало другое: что раскопал Слава Грязнов? Он, по обыкновению, не терял время на расспросы, занимался делом, в отличие от кое-кого из присутствующих…

Взять того же Костю Меркулова. Еле выбили из него разрешение на прослушивание телефона Горюнова. Возможно, Костя не зря тянул. Телефон, стоящий на спальной тумбочке Горюнова, возле гигантского телевизора, – был для отвода глаз. Сам Сережа небось носится по Москве с сотовым, цифровым. А в этом сотовом секретный код. Фиг подслушаешь…

Вопрос в другом. Кому он может звонить? Отпуск у него еще не закончился. Залег и выжидает? Надеется, что киллера возьмут без него?

Пусть надеется. На работу он позвонит обязательно, как пить дать. Такими должностями не бросаются. Или жизнь все-таки дороже?

Установить прослушку в его военном ведомстве? Бр-р… За это придется ответить. Это никто не возьмет на себя. Есть кому и куда еще звонить. Яснее ясного – Алле Светловой, бывшей Тягуновой. Расспросить бы Светлану, что у них было. Алла сказала полушутя, будто Горюнов отбил ее у генеральского сына, ставшего киллером.

Хорошо бы подробности! Или стоит еще потрясти папашу Тягунова? Поди, не знает, что сынок жив-здоров настолько, что лишает жизни и здоровья своих соотечественников…

Нет, старика жалко. Да и доказательств вины сына мы еще в полном объеме не собрали. Можно пока обойтись. Строит эту здоровенную дачу, сам не зная для кого. Единственный сын пропал в Чечне. Ни внуков, ни правнуков пока не ожидается. Такое впечатление, что строит себе пирамиду, как древний фараон.

Однако вернемся к этой убитой девочке. Я видел ее предполагаемого убийцу в театре и никогда бы не подумал, что он на такое способен. Не тот у него взгляд. Я даже потом подумал: этот не выстрелит в женщину или ребенка. А тут – женщина и ребенок в одном лице. Но если не он, то кто же?

Сейчас главное звено – судебно-баллистическая экспертиза. Наверное, следовало бы поехать прямо к криминалистам НТО, на Петровку, 38, чтобы узнать хотя бы о предварительных выводах.

Только спокойно. Еще неизвестно, что скорее разрушит твои домыслы – идентичность оружия или наоборот? И так и так – плохо.

Возможно, кто-то, чтобы замести следы, постарался попасть этой девочке под основание черепа, дабы переложить ответственность на киллера, которого уже идентифицировали, хотя и не нашли еще его винтовку. Но он, этот убийца, стрелявший в юную журналистку, не мог не знать: нужно, обязательно нужно, чтобы совпала баллистика!

Не такой дурак этот стрелок, чтобы не понимать этого. Возможно, он рассчитывает на погоню за сенсацией наших газетчиков?

Не имея достоверных данных, на основании поверхностной информации, подгоняемые мыслями о подписке, они творят свое дело. И вот выскакивает на другое утро статейка, будоражащая общественность. Только зачем это ему, самозванцу? Кого-то напугать? Внести раскол, панику, подозрения?

В чем смысл?

Чем ближе мы подъезжали к месту убийства Жени Клейменовой, тем больше мне казалось, что я эти места знаю. Не в том смысле, что когда-то здесь был. А в том, что был здесь недавно. Так и есть. Тот самый огромный дом, возле которого таксист высадил киллера, бежавшего с премьеры своей бывшей супруги… Фу! Устал я от этого сюрреализма, будь он неладен. Просто голова кругом.

– Узнаешь? – спросил Слава Грязнов после того, как поздоровались.

– Ты накаркал… – проворчал я. – Хорошо, мол, отсюда стрелять!

– Получилось-то наоборот! – сказал он. – Стреляли не отсюда туда, – он махнул рукой в сторону элитных зданий, – а оттуда сюда! А она живет здесь, на седьмом этаже… Вернее, жила, – поправился Слава.

Мы озадаченно уставились друг на друга. Что бы это значило?

– Это говорит лишь о том, что нам было лень прочесать все подъезды этого дома, – сказал Слава. – Я все помню, можешь не напоминать. Я так сказал. А вам не надо было меня слушать!

– Значит, он не случайно сюда приехал? – спросил я.

– Ну! Ты верно сказал, что это новичок. Его никто не готовил.

– У меня что-то с головой… – пожаловался я. – Возможно, это просто совпадение. Труднообъяснимое, но совпадение. Ты хочешь сказать, что он в тот вечер приехал к ней, в этот дом, чтобы спрятаться, а потом застрелить ее с крыши дома напротив? Чушь собачья!

Наконец я сформулировал этот бред. Бред сивой кобылы.

– Не морочь мне голову! – разъярился Слава. – Я этого не говорил! И этого не может быть! Если, конечно, они не были сообщниками. А потом он ее убрал. У сообщников это бывает…

Стоявшие вокруг оперативники слушали нас разинув рты. И только Володя Фрязин понимал, о чем мы спорим.

Я посмотрел на Толю Воронина, тоскливо взирающего на нас.

– Вот спроси его, – сказал я, взяв Славу за рукав. – Объясни ему, Толя, могла эта юная журналистка, надежда нашей независимой печати, такая чистая и благородная, стать сообщницей убийцы?

– Даже не собираюсь обсуждать! – мотнул тот головой и отошел в сторону.

Я с мольбой уставился на Володю Фрязина. Вот кто должен нас рассудить. Но у него тоже глаза смотрели в разные стороны – верный признак поехавшей крыши.

– Давай сами посмотрим место происшествия, – сказал Слава. – Только спокойно. С соблюдением всех тактических и технических приемов, разработанных для осмотра таких вот дел, связанных с применением огнестрельного оружия.

– Молодец! – сказал я. – Ставлю пять с плюсом. Теперь пошли увязывать теорию с практикой.

Таксист подвез их к высокой кирпичной башне на Маросейке.

– Здесь живет, – кивнул таксист на дом. – Видали? Квартира – пять комнат, два унитаза, две ванные комнаты… – И почему-то от души сплюнул.

По– видимому, наличие двух унитазов в одной отдельно взятой квартире претило его этическим и эстетическим убеждениям.

– Неудобно как-то, без приглашения, – сказала Алла.

Таксист покосился на нее. Мол, нечего тут кокетничать, или что-то в этом роде. Такие женщины – всегда вовремя.

– Договоримся сразу, – строго сказала она. – Ты меня не за ту принимаешь. Я за валюту не даю. Я другим местом зарабатываю.

Таксист пожал плечами.

– Мне-то что, – сказал он. – Шестой этаж, пятнадцатая квартира. Вызов по домофону. Ну что?

– К нему я не пойду, – сказала она. – Надо будет – сам спустится.

Таксист еще раз пожал плечами, на этот раз более озадаченно. И двинулся в направлении дома. Потом вернулся и вытащил ключи от машины. И снова, без слов, отправился к подъезду, возле которого теснились иномарки.

– У меня подруга-самая лучшая валютная проститутка. Я против нее – посудомойка из тюремной столовой. Лучше Светки я никого не знаю. Только ничему не удивляйся. За время твоего отсутствия в Москве случилось много разных происшествий. Понаехало столько жлобов, что плюнуть некуда. Ты таращишь на все это глаза, поскольку слишком засиделся в своей дыре. Так что я буду вести переговоры, а ты держи ухо востро.

– Договорились, – сказал Сережа. – Но если не получится – беру инициативу на себя.

Тем временем из подъезда таксист вышел не один, а вежливо пропустив вперед своего клиента. Тот был действительно узнаваем – седовласый, вальяжный и белозубый. И очень на себя похожий. Вот только что в программе «Время» выступал. А теперь отдыхает – без грима.

Увидев Аллу, он оторопел, потом, придя в себя, покачал головой. Но так и не представился. Мол, меня вы и без этого должны знать. А мне ваши инициалы не обязательны. Все равно не запомню. Впрочем, поцеловал ей руку, склонив голову. И так же молча взял в руки колье.

– Посвети, – сказал он таксисту. – Фонарь у тебя с собой? – Потом достал лупу в изящной оправе. Внимательно, с ужимками опытного ювелира, осмотрел колье. Потом с сожалением вернул.

– Договоримся сразу, – сказал он, глядя на Аллу. Похоже, Горюнова он так и не заметил. – Я вас не знаю, вы меня не видели. Потому что я представляюсь лишь после того, как вещь мне понравится.

– Она вам не понравилась? – сощурилась Алла. Набивает цену, не без этого…

Он замялся, вздохнул. Потом посмотрел на часы.

– Видите ли… Это знаменитая вещь. Она в розыске. Ее выкрали из коллекции одного петербуржского собирателя. Я не утверждаю, что это сделали вы. Отнюдь. И меня не интересует, как она к вам попала. Но кое-кого это может заинтересовать. Вы понимаете, что я имею в виду? Поэтому нам лучше разойтись без каких-то последствий для обеих сторон.

Поклонившись, он отдал ей колье и направился к подъезду, старчески сгибая спину.

– Аристократ, мать его так! – сказал таксист. – Намучился я с ним. Все ему не то, все не так…

– Накрылись комиссионные? – насмешливо спросила Алла.

– А ты думала! – Он сел после них в машину, рванул с места.

Какое– то время они ехали молча.

– Мне, конечно, все равно, – вдруг сказал таксист. – Только кому вы его сейчас, на ночь глядя, загоните? Тем более что эти стекляшки милиция ищет. Сами все слыхали… Настоящую цену только такие графья дадут.

Сережа положил свою руку на руку Аллы и чуть заметно подогнул, когда она повернулась к нему. Теперь он брал инициативу на себя.

– Так возьми ты! – сказал Горюнов таксисту.

Тот покосился на него в зеркальце. Вроде не шутит.

– Да я бы, к примеру, взял, – сказал он. – Хоть на всю сегодняшнюю выручку.

И снова покосился на сидящих сзади. Вроде не смеются.

– Выручи, а? – попросил Сережа.

Таксист даже взопрел. Стал вздыхать и кряхтеть, соображая. Этому малому сейчас главное – что? Кралю в койку завалить. Когда мужик вот так загорелся – лупи с него на всю катушку.

Он остановил машину. Секунду сидел неподвижно, косясь в зеркальце на пассажиров. Потом снова стал кряхтеть и вздыхать.

– Ну-ка дай еще взгляну! – сказал он.

– Отъедем подальше, – ответил Сережа. – Вон туда, к гостинице. Там светлее.

Возле гостиницы стояли такси, поэтому взять другую машину не составляло проблемы.

– Вот, – сказал таксист, протягивая пачку денег. – Сколько, сам не знаю. Еще своих добавлю… – Он порылся в карманах.

– Но вы хоть вычтите с нас за поездку, – усмехнулась Алла.

Сережа толкнул ее локтем, когда таксист подозрительно покосился на нее.

– Да ну что вы! – сказал таксист. – Поездка входит в стоимость. Поняли, да? И побыстрее, а то менты нарисуются. А вам это без нужды. Правильно я говорю?

– Правильно, правильно, – закивал Сережа, возясь с колье и пряча его от взгляда водителя за спинкой переднего сиденья.

– Ну чего там? – спросил таксист. – Подменить, что ли, собрался?

– Чего тут менять! – возмутился Сережа. – Зацепилось просто. На, держи… Ограбил, можно сказать, и еще в претензии. Держи!

Краем глаза он уже заметил белую «восьмерку», водитель которой явно скучал.

Таксист внимательно осмотрел на свет колье. Как будто что-то понимает, подумал Сережа. Не дай Бог, вернет… Хотя вряд ли. Такое богатство да за бесценок сваливается раз в жизни. Нет, не отдаст.

– Прямо не знаю, – сказал таксист. – Спросить бы кого… Что я, ювелир? Ладно – была не была… Ну, будьте здоровы. Не обижайтесь, если что не так.

Они смотрели ему вслед, пока его машина, резво рванувшаяся с места, не скрылась из виду. Потом Алла не выдержала, рассмеялась, припав головой к плечу Горюнова.

– Умора… Что ты хоть задумал, можешь сказать?

– Потом, – отмахнулся он. – Быстро, быстро…

Он подбежал к белой «восьмерке». Что-то торопливо сказал водителю, тот кивнул. Алла с тревогой следила за ним. Что он придумал? Такси с бесценным колье исчезло в сумраке, растворилось в потоке машин, мчавшихся к центру. Он думает, что делает?

– Быстрее! – крикнул он ей, садясь в машину.

– Этот таксист уже знаешь где… – сказала она и села рядом. – Там такси – может видели – только что отъехало? – обратилась она к водителю, молодому парню, сразу уставившемуся на нее в зеркальце. – Надо догнать.

Тот пожал плечами.

– Мне сказали: на старый Арбат? – перевел он взгляд на Сережу.

– Вот туда и поезжай! – кивнул Горюнов. – Слушай, не мешай, а? – Он повернулся к Алле.

– Но ведь пропадет вещь! – воскликнула она.

– Пропадет и пропадет! – махнул он рукой. – Туда ей и дорога.

– Так куда едем? – спросил водитель, поглядывая на обиженную пассажирку.

– Мы, кажется, договорились, – зло сказал Сережа.

Через несколько минут они были снова на Маросейке. Возле того самого дома. И там уже стояло их такси. Пустое…

Алла счастливо ойкнула, взяла его под руку, прижалась к нему.

– Ой, как здорово! – хихикнула она. – Значит, ты все рассчитал, да? Ты все знал наперед?

– Подожди… – поморщился он, отстраняясь. И сказал водителю: – Останови здесь. Мы немного подождем.

– А я не спешу, – пожал тот плечами. И снова уставился на Аллу.

Ждать пришлось недолго. Таксист вышел из подъезда, на ходу застегивая оттопыривающуюся куртку, быстро сел в машину, ни разу не оглянувшись. Сел и сразу погнал в сторону Нового Арбата.

– Спасибо, – сказал Сережа, протянув деньги водителю. – Как договаривались… Все верно?

Они вылезли из машины. Она взяла его под руку. Оглянувшись, они вошли в подъезд.

– И как ты обо всем догадался? – спросила она. – Такой умный. Такой рисковый. Я бы ни за что…

В тамбуре они остановились перед домофоном.

– Ну что? – спросил он. – Может, ты поговоришь? У тебя лучше получится. Не забывай: говоришь с человеком, который своего не упустит.

– Я все поняла, – кивнула она и нажала на кнопку с номером квартиры «15».

Почти тут же послышался щелчок и бархатный голос Клиента произнес:

– Слушаю.

– Извините, это опять мы, – сказала Алла.

– Кто это – мы? – переспросил Клиент.

– Ну те самые, – заторопилась она, боясь, что он отключится. – Вы на нас еще доносить не собирались? Очень благородно, по-моему…

И в этот момент Сережа показал ей небольшую подвеску с бриллиантами, которую он отщипнул либо откусил в темноте салона такси, пряча колье за спинкой сиденья.

Алла сделала большие глаза, потом заговорила еще быстрее.

– Только мы вот не очень благородно поступили, – продолжала она. – Взяли и отрезали одну такую симпатичную висюльку… Вот и хотим вам ее тоже продать. Ведь без нее, сами понимаете, смотрится уже не так… Не обратили внимания? А вы посмотрите! И потом скажете. Я подожду.

Послышалось что-то вроде ворчания и скрипа кресла, потом сопение и снова, после тяжкого вздоха, раздался его голос.

– Ну и что вы собираетесь делать? – спросил он. – Будете меня шантажировать?

– Да нет, ну что вы! – воскликнула она возмущенно. – Скажете тоже… Мы тут с приятелем поспорили. Он говорит, будто вы больше всего на свете цените свою коллекцию, а я говорю – репутацию ведущего телевизионного обозревателя. Кто прав, не скажете?

– Короче. Сколько? – недовольно спросил Клиент.

– За колье или за репутацию? – спросила она. – Или за все вместе?

– Разумеется, за все вместе! – раздраженно сказал он. – Вы ведь не отвяжетесь. Только мне нужны гарантии.

– Гарантия может быть только одна, – сказала Алла. – Вы покупаете у нас эту висюльку, правильно? И мы уже ничего не сможем доказать… А за сколько, если не секрет, вы купили бриллианты у своей «шестерки»?

– Такая с виду приличная, интеллигентная женщина, – вздохнул он. – Давайте сделаем так. Я заплачу вам за то и другое, но за вычетом суммы, которую я уже выдал этому сукину сыну… Кстати, вы не вместе это проделали?

Он спустился к ним через несколько минут. Один. Оглядываясь в сторону стола, за которым дремала старенькая консьержка, отсчитал деньги.

– Недавно видела вас по телевизору, – сказала ему Алла.

– Ну и как я вам? – приосанился он, став лет на двадцать моложе, каким запомнился большинству зрителей. – А мне понравилось, как вы это проделали, – сказал он, уходя.

– Он-то предложил мне обмануть вас, чтобы не знали, куда это колье попадет, а вы в результате обманули нас…

Он поцеловал ей руку на прощанье.

– Был рад познакомиться.

– Вы тут кое-что забыли! – крикнул ему вслед Сережа, переглянувшись с Аллой.

– Ах, да… – Он вернулся уже от лифта. И протянул руку за отрезанной висюлькой. Секунду полюбовался светом трех бриллиантов, поворачивая нитку и так и эдак.

…Потом они не знали, как избавиться от богатства, свалившегося на них. Как будто деньги жгли им руки.

– Идем в самый-самый ресторан! – сказал он, когда они бегом, взявшись за руки, выбежали на Новый Арбат. – И чтоб там было казино.

– И проведем там ночь! – сказала она.

– Пока все не спустим, – усмехнулся он, глядя на нее. И она поцеловала его в губы.

А уже через час не могла оторвать его от рулетки. Сережа ставил и проигрывал раз за разом…

Она его оттаскивала, он ее отталкивал… Она махнула рукой и отошла к бару. И увидела давешнего Клиента, недавно целовавшего ей руку. Сейчас он со скорбным видом вещал с телеэкрана о всеобщем падении нравов.

– Вот сволочь, – сказала она, пьяно растягивая слова. – И когда только успевает? Ведь недавно с ним расстались! – обратилась она к бармену, подставляя опустевший фужер.

– Это в записи, – сказал бармен, высокий, толстый парень с усиками. – Повторить?

И налил ей французского шампанского. Подумал и налил себе.

– Повторить – значит джин с тоником! – капризно сказала она.

– Извини, – он быстро сменил фужер. – Я тебя никогда здесь не встречал. Про наших я все знаю, кому и что.

– Слушай, закрой ему рот! – сказала она, указав на Клиента. – А то сейчас стошнит.

– Сделаем так, – кивнул он и выпил свой фужер шампанского. Потом отстранил ее руку, протянувшую доллары. – За счет заведения. Кто твой спонсор?

– Да вон… – небрежно кивнула она в сторону Сережи, которого уже обступила публика. – Писарь, одним словом.

– Кто? – не понял бармен.

– Чернильная душа, – сказала она. – Пока все не спустит, не успокоится.

– Приходи, когда будешь на мели, – подмигнул он ей.

Она подошла к Сереже, посмотрела на него со стороны. Он старательно ставил фишки, чуть высунув язык.

Она заботливо вытерла ему лоб платком.

– Может, сделаем паузу? – спросила, обняв его за плечи.

– Не мешай! – оттолкнул он ее руку. – Пока не выиграю… Что за игра, не понимаю, если от тебя ничего не зависит!

– Значит, вам везет в чем-то другом! – засмеялась девушка-крупье, подмигнув Алле. – Будете еще ставить?

– Немного погодя, – сказала Алла, почти насильно уводя его от стола, к разочарованию публики.

И тут же она натолкнулась на Светлану, свою давнюю подругу.

– Боже, Светик… Тебя не узнать! Прямо мисс Вселенная. Ты или не ты?

– Алка? Ты же… мне наши говорили…

– Ну да, – кивнула Алла, пьяно засмеявшись. – Правильно тебе говорили. Уехала за мужем в сибирскую тайгу! Как жена декабриста. Вернее, как последняя дура. А он нашел там себе другую. А знаешь, как ее зовут? Карьера!

– Ничего не пойму! – всплеснула руками Светлана. – Мы тебе все завидовали. Такая пара!

– А что ты здесь делаешь? – спросила Алла. – Ты не одна? Как твой французский? Слышала, все больше по Парижам да Ниццам?

– Вот мой французский… – грустно сказала Светлана, махнув рукой каким-то двум толстячкам в серых дорогих костюмах, искавших ее глазами. – Жорж, я здесь!

– Сережа, не таращь на мою любимую подругу глаза! – сказала Алла Горюнову. – Ослепнешь. Лучше принеси нам шампанского.

– А это кто? – спросила Светлана, глядя вслед Сереже.

– Мой Паша сбежал с Карьерой, а я сбежала с ним, полковым писарем, – ответила Алла. – Ты себе представить не можешь… Потом как-нибудь расскажу.

– Он твой любовник? – спросила Светлана.

– Хуже! – вздохнула Алла. – Сообщник.

– Узнаю Алку, – засмеялась Светлана, обняв подругу, – с ее приколами.

И обратилась к своим толстячкам, уставившимся на Аллу:

– А это моя лучшая школьная подруга. Зовут Алла. А это Жорж – советник министра по экономическим вопросам. Этьен – атташе по культуре. Говорит по-русски не хуже меня. А это… – Она повела рукой в сторону подоспевшего Горюнова с парой бутылок шампанского и пятью фужерами, которые он каким-то образом ухитрился не уронить.

– Бывший писарь полка, прапорщик запаса Горюнов Сергей! – дурачась, отрапортовал Сережа, так что Алла прыснула. Потом демонстративно положила голову на его плечо. Благо рост позволял.

– Знакомлю своих друзей с ночной жизнью в Москве, – сказала Светлана. – Хотите присоединиться?

– Обязательно, – сказала Алла, – правда, Сережа? У них машина, а у нас только такси…

И пьяно засмеялась.

Потом они ехали в длинной роскошной машине по ночным улицам, Светлана что-то говорила по-французски гостям, Алла молча сидела рядом с Сергеем, положив голову ему на плечо.

Они подъехали к бассейну «Чайка». Там под лучами прожекторов «Тарзан-шоу» – увлекательный прыжок с высоты сто метров вниз головой, будучи привязанным к эластичному тросу.

Публика – все больше ночная, из тех, кто спит до полудня, -визжит, аплодирует смельчакам, пьет горячительные напитки.

– Твой Павел прыгнул бы, – сказала Светлана подруге. – Помнишь в Крыму, с Ласточкиного Гнезда он нырнул?

И запнулась, заметив, как Алла исподтишка приложила палец к губам, показав глазами в сторону Сережи.

А тот уже вылез из машины и направился к вышке.

– Не вздумай, слышишь? – Она выскочила за ним, на ходу обернулась к подруге. – Ну кто тебя за язык тянул?

И буквально повисла на нем.

– Все нормально! – успокаивал ее Сережа. – Только без рук! – И протянул деньги служителю.

– Зачем вы его пускаете? – запротестовала она. – Он же пьян!

– А кто здесь трезвый? – спросил тот, нахально ее разглядывая. – Трезвым туда не полезешь.

– Тогда я тоже хочу! – сказала она. – Я тоже пьяная. С ним вместе хочу.

– Алка, ты ненормальная, куда ты лезешь? – кричала ей снизу Светлана.

– А вот посиди с мое в тайге, – отвечала Алла, – и с Эйфелевой башни сиганешь! Правда, Сереженька?

И вот они на самом верху. Их обвязывают вместе, лицом к лицу. Они обнялись.

– Не боишься? – спросил он. Она замотала головой, прикрыв глаза.

– Только вниз не смотри, – сказал он. – Ну, раз-два…

И они прыгнули вниз, Алла только успела ойкнуть. Внизу раздался взрыв аплодисментов.

Когда все закончилось, Светлана обняла подругу. Алла шепнула ей на ухо:

– Вот как хочешь, с Тягуновым я бы не осмелилась, понимаешь?

– Понимаю, – кивнула Светлана. – И что?

– А то, что мне нужен ключ от твоей квартиры. Ты все равно будешь встречать рассвет над Москвой-рекой со своми Жоржиками.

– С ума сошла, – вздохнула Светлана. – А как же…

– Давай без подробностей! – приказала Алла и протянула ладонь. – Подруга ты мне или нет?

Через сорок минут они были на окраине Москвы, в квартире Светланы.

Они бродили в темноте, натыкаясь друг на друга, в поисках выключателя. Алла смеялась все громче, почти до истерики.

– Где ж у нее тут выключатели? – бормотала она. – Вот надралась. Все забыла… Деньги не все еще спустил?

– Вроде осталось, – сказал Сережа и ткнулся лбом в выключатель, отчего вдруг стало светло. Он протянул к ней руки. Она неожиданно отстранилась.

– Ты ляжешь здесь, – приказала она, – а я в другой комнате. И не вздумай стучаться. Ты мной тогда пренебрег, а сейчас я беру реванш, понятно?

Посмотрела на его обиженное лицо, усмехнулась.

– Это было благородно с твоей стороны. Ты не хотел воспользоваться, так? Вот и я не хочу пользоваться тем, что Тягунова мы с тобой сплавили куда подальше. Ведь так получается? А он сейчас, может быть, под пулями, понимаешь? А впрочем, это все не важно… – Она устало опустилась на софу. – Важно лишь то, что я его, проклятого, люблю. И ничего с этим не поделаешь.

– Только без паники. – Слава был хмур и деловит. Он только что вошел в мой кабинет, где уже находились Володя и Костя.

Мы смотрели на него во все глаза.

– Ну что? – спросил я. – Есть какой-нибудь результат?

– Баллисты с помощью обнаруженных пули и гильзы установили: винтовка та же самая, – сказал Слава, садясь в свое любимое кресло в моем кабинете, которое при нем никто не смел занимать. – То есть из нее произведены и прежние выстрелы и последний, унесший жизнь журналистки. Криминалисты сейчас тщательно осматривают квартиру убитой. Вместе с моими ребятами они будут работать всю ночь.

В наступившей тишине был слышен шорох бумаг, которые перелистывал Меркулов.

– Попробуем осмыслить все еще раз, – сказал Костя, отложив акт судебно-баллистической экспертизы. – Сегодня вся общественность встала на дыбы. Неизвестно, сколько еще будет жертв… И потому от нас потребуют мобилизации всех следственных возможностей.

– Какая, к черту, мобилизация, если ты до сих пор не санкционируешь прослушивание телефонов Горюнова и Светловой! – возмутился я. – Где она, эта санкция, Константин Дмитриевич? Ты обещал, что вот-вот утвердишь мое постановление.

– Но я уже утвердил это постановление. – Костя даже побледнел.

– Как – утвердил? – спросили мы одновременно со Славой.

– Утвердил и отдал все документы в канцелярию, – сказал Костя. – Меня уверили, что все давно передано по назначению. Неужели кто-то специально затягивает?

– Не хватало еще вести следствие в собственном доме, – сказал я. – И вот что еще интересно: удирая от меня, убийца приехал к дому, где жила его будущая жертва – журналистка Клейменова. За ним никто не гнался, но есть таксист, которого – он не мог этого не понимать – все равно найдут! И что? Именно в этом доме он спрятался. Тогда у кого, если не у нее… Совпадение, да? Я в это не верю. Бывают дикие, исключительные совпадения, но не до такой же степени! Не рояль же в кустах!

– Оперативники ходили по другим квартирам? – спросил Костя у Володи.

– Ходят до сих пор, – ответил Фрязин. – Пока все обойдешь… У меня в группе всего-то три человека. А квартир знаете сколько?

– Минуточку! – сказал я. – С этими ребятами мы договорились: как только – так сразу! Немедленно позвонят. Они начали с ее соседей. Показали им фоторобот Тягунова. Никто ничего… Так что не будем тратить время.

– Или – времени? – поправил меня Слава для разрядки.

– Значит, совпадение исключаем, – спокойно сказал Костя. – Что тогда?

– Значит, он знал эту Женю! – сказал я. – И попробуйте меня опровергнуть. А потом решил ее ликвидировать, когда она стала опасна. У них было что-то в Чечне. Вот там они могли совпасть, понимаете? А потом продолжили связь в Москве. Не берусь судить, какого рода была эта связь. Что у них было общего. Но для меня понятно, по крайней мере, что все в этом убийстве не случайно. Она много знала. Она рвалась к нам в прокуратуру. А ей дали от ворот поворот. Что она знала? Что именно? Пока мы это не узнаем, боюсь, мы ничего не найдем.

Выждав, когда я закончу свою тираду, в комнату заглянула Лара.

– Александр Борисович, чаю?

– Неси, – кивнул я. – И погорячее. Разговор долгий.

– До петухов! – сказал Слава, подмигнув ей.

Она улыбнулась и затворила дверь.

– Итак, он ее знал, общался, приехал, когда пришла нужда скрываться, – задумчиво сказал Костя. – А потом вдруг она стала для него опасна? Что-то здесь не так… Ведь ее шеф Толя Воронин убеждал нас, будто чеченской темой после неудачного похода в Генпрокуратуру она перестала заниматься. Все больше ее интересовали нелады и неурядицы в нашей столице. Я правильно говорю? – спросил он Фрязина.

– Да… – рассеянно сказал тот, думая о своем. – Я успел просмотреть газеты с ее материалами. О Чечне – ни слова. О том, что вокруг Чечни, – тоже.

– Не за это же он ее убил? – спросил меня Костя. – Пока разоблачала, была нужна. Перестала – застрелил. Так?

– Ерунда какая-то, – махнул рукой Слава. – А почему она снимала квартиру? Ведь это накладно. Она что, не москвичка?

– Ее родители живут под Москвой, – сказал Фрязин. – Я их видел, приезжали…

– Ты хоть поговорил? – не отставал Слава. – Спросил про Тягунова, может, они его знают? Показал фоторобот, да?

– Им было не до этого, – смешался Володя. – Надо было, конечно. Но я взял их адрес. Завтра съезжу на электричке, запишу их показания.

– И потратишь день впустую! – сказал я, не скрывая раздражения. – А тут каждый час дорог. Они были здесь, говоришь, а сам…

– Не то состояние,– сказал Слава. – Вот тут ты, Борисыч, не прав. Пусть съездит. Старикам приятно будет, разговорятся… А что они могли сегодня сказать в их состоянии?

– Беру свои слова назад, – сказал я Володе. – Слава – мудрый человек. Но к нему все равно мы тебя не отпустим. Я правильно говорю, Константин Дмитриевич? – спросил я Меркулова.

– Правильно, правильно… – рассеянно ответил Костя.

Мы с Грязновым переглянулись, потом одновременно посмотрели на Костю. Вот кому сейчас достается! Вот кто попал между молотом начальства и наковальней общественного мнения! Принимает все удары на себя. Что бы мы смогли без него? А ничего! Впрочем, пока и с ним – тоже ничего…

– Еще раз, – сказал Костя. – Если соседи не видели Тягунова, значит, бывал он у нее – если бывал – достаточно редко. Я правильно говорю? С другой стороны – мы не знаем, была ли она в курсе того, чем он занимается. Могла и не знать…

– А как узнала – он ее пристрелил! – воскликнул Слава.

– Но что у них, кроме Чечни, могло быть общего? – спросил я. – Была любовницей, приезжала к нему домой, внезапно увидела его снайперское снаряжение… И все поняла?

– Просто увидела его фоторобот, – тихо сказал Володя.

– Фоторобот их газета еще когда напечатала, – вздохнул Костя. – Конечно, если она его знала, то не могла не знать, с высокой вероятностью, чем он занимался.

– Сейчас пьесу сочиним! – подмигнул мне Слава. – Она знала, но слишком его любила. И взяла с него слово, что он больше не будет. А он, негодяй, принялся за старое… И она пообещала, что пойдет в органы и настучит. Здорово я придумал?

– Смех смехом, но похоже на то, – сказал я. – Вспомните, какой большой был перерыв между очередными убийствами.

– Ну да, и он разрывался между ней и желанием продолжать свое дело, – не унимался Слава. – Ерунда, старик, сам видишь.

– Еще раз… – прикрыл глаза Костя. – Если он приехал к тому дому не случайно, то наверняка приехал к ней. Так?

– Нормальный посыл, – пожал я плечами. – И она не знала, чем он тут занимается. А парень интересный, представительный, настоящий мужчина, не то что сверстники…

– Подождите! – вдруг прервал меня Володя. – Так это мы сейчас выясним! И все станет на свои места!

– Что – выясним? – спросил Костя.

– Что могло быть между ними, – сказал Володя. – Толя Воронин оставил мне свой телефон. В том числе домашний.

Володя извлек из кармана визитку.

– Я могу… – Он взял трубку, повернув ко мне голову. – Я могу воспользоваться?

– У меня в конторе тебе не придется спрашивать разрешения, – хмыкнул Слава. – Валяй, старичок. Звони.

– Подожди… – прервал я Славу. – О чем ты собираешься его спрашивать? Об ее интимной жизни?

– Ну хоть встречалась с кем, – пожал плечами Костя. – Может, подружкам плакалась на чье-то невнимание, или, напротив, отбою не было.

– Пожалуй, вернее второе, – сказал я, рассматривая фотографию погибшей девушки. – Я бы приударил, честно говоря… Но на него это не похоже, понимаете? Не знаю почему, но не похоже. Вот сказали бы мне, что он однолюб, я бы поверил. Слишком сентиментален – вот что. Пришел к жене на премьеру. Здоровый, мужественный, жить бы да жить. Никакого фанатизма в глазах… Правда, застывшие какие-то.

– Когда-нибудь напишу диссертацию, – мечтательно сказал Слава. – Сотрясение воздуха, как следствие отсутствия информации. Может, все-таки дадим ему позвонить? – сказал он. – Надо как-то убить время, пока не определимся с пальчиками. У меня на Петровке научно-технический отдел дымится! А мы тут вокруг да около: дала или не дала. И может, он ее за это застрелил, когда застал с другим.

Я вздохнул, переглянувшись с Костей. Слава, конечно, прав. Предполагать мы можем все, что угодно. Но до определенного предела. Факты нужны, факты…

– Извините, Анатолий Петрович, за поздний звонок, – сказал Володя. – Это из Генпрокуратуры… Не хотелось бы вас лишний раз беспокоить вызовом, к тому же время не ждет. Именно так, вы правы, дело общее. Так вот, не было ли у Жени Клейменовой парня… Ну, скажем, жениха, работавшего в вашей редакции… Ничего не слышали? Но может, она с кем-то дружила, с какой-то девочкой, которая могла про это знать…

– Черт знает что! – не выдержал Слава. – Слушай, прекрати! Только-только умерла, а нам уже не терпится узнать ее интимные тайны.

– Как-как? – отмахнулся от него Володя, что-то быстро записывая. – Ее телефон… Спасибо. И простите нас еще раз. Просто время не терпит.

Он положил трубку и беспомощно посмотрел на нас.

– Я больше никому звонить не буду, – тихо, но твердо сказал он.

– Кисейная барышня, – сказал я. – Будешь – и еще как! Или ты хочешь, чтобы этим занялись мы? И мы сделаем это – и зам генерального прокурора, и следователи по особо важным делам. В следственной практике нет черновой работы. Вся светлая. И я не побрезгую поинтересоваться у незнакомой девочки про то, с кем встречалась ее погибшая подружка. Это профессия! Это наша работа!

На Володю было жалко смотреть. Покраснел, заморгал… А как я в его возрасте? Как все мы начинали? Только так, самая неблагодарная работа.

– Ну ты уж чересчур! – заявил Слава. – Какая девчонка скажет полдвенадцатого ночи, неизвестно кому… Я понимаю: кое-кому не терпится! Но признаем тот неоспоримый факт, что утро вечера мудренее. Вызовем ее на допрос. Дай мне повестку, мои парни съездят, вручат, раз уж до этого дошло…

– Ничего страшного, – сказал я. – Не будем откладывать на завтра то, что нужно сделать сегодня. Мы ищем убийцу ее подружки. Если спит, разбудим! Мы и так без конца разводим политесы где надо и где не надо. А убийца или убийцы не церемонятся… И выполняют работу ассенизаторов общества! Правда, не во всех случаях они правы: последний случай тому пример.

Я покосился на Костю. Сейчас он произнесет речь, состоящую из правильных слов и безоговорочных тезисов. Заклеймит и пригвоздит меня.

Но Костя молчал. Потом открыл рот, видя, как заинтересовалась его мнением присутствующая общественность, и изрек нечто странное, на него непохожее…

– Да, конечно, – сказал он. – Нас все время опережают. Наши процессуальные действия слишком громоздки и продолжительны. Но это потому, что мы играем по правовым нормам, а преступники по уголовным правилам. Мы догоняем и потому отстаем. А надо опережать. То есть искать там, где нас не ждут.

– И что из этого следует? – спросил я в наступившей тишине. – Не надо звонить? Нам, трем солидным, с положением, мужикам не следует звонить некой девчонке в полночь, чтобы выведать: не стояла ли она со свечкой, когда ее покойная подружка была со своим дружком?

– Опять ты не понял! – в сердцах воскликнул Слава. – Звонить! Обязательно, прямо сейчас! Но – не нам.

– А кому? – оторопело спросил я. – Володя не может, нам нельзя. Но время, время… Этот фактор разве нас не подводит?

И тут в кабинет вошла Лара, неся поднос с дымящимися чашками чая.

– А вот – чем не фактор! – сказал Слава, указав на нее. – Без привода и повестки… Только между нами, женщинами. Я правильно говорю? – подмигнул он мне.

В этом что-то было. Лара умела быть проникновенной. Уж это я знал по себе.

Она удивленно посмотрела на собравшихся. Пожала плечами и стала раздавать чашки и блюдца с баранками.

– Все замечательно! – сказал Слава. – Только одна маленькая просьба! Ларочка, не в службу, а в дружбу. Нам нужно позвонить одной девушке женским голосом. А то вдруг муж подойдет.

Мы рассмеялись.

– Да ну вас, – отмахнулась она, собираясь выйти.

– Это он так шутит, – сказал Костя, продолжая улыбаться. – Хотя все на самом деле очень серьезно. Вы же слышали о гибели журналистки Жени Клейменовой?

– Да, – сказала она, – и не вижу здесь ничего смешного.

– Так оно и есть, – согласился Костя. – Но вот приходится… Словом, к вам есть одна просьба. Скорее, поручение. Не могли бы вы сейчас позвонить ее подружке. Время позднее, я понимаю. Но сейчас мы что-то нащупываем, что называется, по горячим следам. Завтра уже будет не то. Ну не мне вам объяснять, помощнице Александра Борисовича!

– А что я должна у нее спросить? – Лара посмотрела на меня.

– Мы хотим выяснить, был ли у нее близкий, очень близкий друг? Понимаешь?

– Понимаю, – кивнула она. – С которым она спала, хотите сказать?

Я отвел глаза. Чего доброго, начнет намекать. Это было уже лишнее. Итак все напряглись, глядя на нас. Хуже нет мешать одно с другим, пиво с водкой, а работу с интимными отношениями.

– Ну ты поняла меня, – кивнул я, взяв чашку в руки. И почему-то вспомнил о Светлане. Та бы лишних вопросов не задавала. И никаких намеков.

– Давайте номер, позвоню, – сказала Лара со вздохом. – Как прикажете, Александр Борисович.

Без этого она не может. Впрочем, раньше такой не была. Все меняется со временем. К сожалению, не всегда к лучшему.

Она набрала номер, повернувшись к нам спиной.

– Извините, это Алена? – спросила она негромким голосом. – Я никого не разбудила? Да, я понимаю, такая утрата… Простите, что сразу не представилась. Словом, мы тут тоже не спим. Мы – это Генпрокуратура. Да, да… Я секретарь следователя, ведущего это дело. Ну что делать. У нас к вам только один вопрос. Вы, кажется, хорошо знали Женю. Так нам сказали ее товарищи. Да, именно так… Мы просчитываем разные версии случившегося. Их много. Хотелось бы отбросить лишние, чтобы к ним не возвращаться. Вы понимаете? Так вот, как вы думаете, не могли бы ее убить из ревности? Ну был ли у нее парень или мужчина, с кем ее связывали… Да, я понимаю. Ну что вы. Значит, и быть не могло? Вы это точно знаете? А могло быть так, что она от вас это скрывала? Исключено? Ну спасибо. Еще раз извините. Спокойной ночи. Постарайтесь уснуть.

И положила трубку.

– Замечательно! – сказал я. – Я бы так не смог.

– Вот так надо разговаривать! – поддакнул Слава. – Учись!

– Она бы знала, говорит… – сказала наконец Лара. – Даже если бы Женя не призналась. Они жили с ней душа в душу. Делились всеми невзгодами, включая сердечные.

– Но Женя могла и скрыть, что знакома с наемным убийцей, если бы за него боялась, – помолчав, сказал Костя, обращаясь к Ларе.

– Не думаю, – ответила Лара. – У меня тоже есть очень близкая подруга, которая просто читает мои мысли и в курсе всех моих переживаний. Вам этого не понять.

Мы примолкли. Все по-прежнему очень зыбко и эфемерно. Кто что думает, кому как кажется или чудится. Факты нужны, факты! А их маловато.

И вот тут позвонил молчавший до этого телефон.

Я поднял трубку.

– Вячеслав Иванович? – послышалось в трубке.

– Это тебя… – сказал я Славе. – Только со всеми подробностями, ты понял?

Слава слушал, темнея лицом, кивая и сдержанно поддакивая. Потом сел и откашлялся.

– Он бывал у нее, – сказал он. – Там нашли его пальцы. Один к одному, как на той бутылке кока-колы. Так что накликали, можно сказать. – И от души выругался. Смутился и попросил прощения у Лары.

Павел не знал, куда вести автобус. Проехав немного по узкой дороге, вплоть до развилки, он обернулся к пассажирам.

– Дальше куда?

Они по– своему заговорили, заспорили, ему показалось странным, что они не знают толком, куда ехать. Но он тем более не знал. И потому поехал туда, куда в конце концов они показали.

Они проехали около двух километров в пыльном зное, когда их снова остановили люди с автоматами и зелеными повязками на лбу.

Второго такого же представления мне уже не выдержать, устало подумал он. Я не Рэмбо. Я сдамся, и будь что будет. Похоже, расстреляют.

Он вылез из кабины, и тут же попал в гущу горячего спора. Похоже, старухи не хотели его отдавать. Другое дело – молодежь. Буквально осатанели, хватая за рукава людей с зелеными повязками. Но вот одна старуха, яростно крича, растолкала их всех и привела к Павлу бородатого мужика средних лет в чалме.

– Это мой сын! – сказала она. – Он здесь главный. Ты спас меня, мою сестру, племянницу от этих бандитов.

Молодежь снова заспорила, замахала руками.

Сын старухи поднял обе руки вверх, как бы сдаваясь, и все замолчали.

– Ты спас мою мать, – сказал он. – Ты спас ее сестру и племянницу от бандитов! От них больше вреда, чем от русских. Они – позор чеченского народа! Поэтому, – сказал он после того, как все замолчали, – я готов тебя отпустить назад в Россию, если обещаешь, что не будешь воевать против нас.

– Я не имею права, – сказал Павел, страдая от жары и чувствуя, как саднят раны от налетевших мух, которых он не мог достать рукой. – Я выполняю свой долг. Как вы выполняете свой.

Молодежь снова загалдела, требуя расстрела русского. Но мать главаря снова вступилась за своего спасителя. И снова стала что-то по-своему доказывать сыну.

– Ты настоящий воин! – сказал тот. – Ты ответил как мужчина. И я отпускаю тебя без всяких условий, хотя знаю, сколько чеченских воинов ты сможешь убить. Но ты это сделаешь, я верю, в честной схватке. Ты не будешь позорно сбрасывать бомбы на деревни, которые мы здесь защищаем. Не будешь сжигать и грабить наши дома…

– Такого приказа я не отдам, – сказал Павел.

Главарь протянул ему руку.

– Меня зовут Имай! – сказал он. – Я бы хотел если попасть в плен, то к тебе, если получить пулю – то от тебя. Ты свободен!

– Меня зовут Павел Тягунов. Я майор Российской Армии, – сказал Павел, пожимая его руку. – И желаю, чтобы никто из нас не попал ни к кому в плен или в прорезь прицела. Желаю всем вам вернуться домой.

И чуть покачнулся. Тепловой удар, подумал он, надо устоять. Но его уже подхватили на руки и занесли в ближайший дом. Там дали воды, обмыли и обработали раны.

– Вот мы тебя вылечим, а ты вернешься к своим и будешь убивать наших мужчин? – спросила его на ломаном языке молодая женщина.

– Не суди ее строго, – сказал Имай. – Ее мужа и брата убили. Я сам служил в армии и знаю, что такое долг. Мой приказ останется в силе. Переночуй с нами, утром уйдешь.

– Но может, вам лучше обменять меня на кого-то из ваших? – спросил Павел. – Это будет по справедливости. Это все поймут правильно.

Они снова горячо заговорили, заспорили, поглядывая на добровольного пленника.

– Ты настоящий мужчина, – сказал Имай. – Так и сделаем. Обменяем тебя на воина. Если бы в России и в Чечне все рассуждали, как ты, никогда бы войны не было. Жили бы как братья!

Наверное, писал когда-то стихи, подумал Павел. Вот не ожидал встретить среди них говорящих с таким пафосом. А главное, все с ним согласны.

Все одобрительно кивают. Прямо оперная сцена. Когда-то в оперу его водила Алла.

– Я был учителем русского языка и литературы, – сказал Имай, приглядываясь к Павлу. – Вот что война сделала со всеми. Великий Толстой писал про Хаджи-Мурата, неужели ваши правители его не читали?

…Утром Имай разбудил Павла.

– Вставай, пора ехать, дорогой. Русские согласны обменять тебя. Только если подсунут нам какого-нибудь уголовника, как в прошлый раз, никакого обмена не будет. Я лучше так тебя отпущу.

И как был, в шортах и шлепанцах, вышел в сад, где в глубине среди деревьев стоял старый, обгорелый, покрытый ржавчиной танк Т-55. К его дулу была привязана бельевая веревка, на которой висели выстиранные тряпки.

Хозяин залез в танк, на место водителя. Люк с визгом и скрежетом давно не смазанного металла с трудом повернулся в сторону. Завел двигатель. Сад наполнился синеватым вонючим дымом. Из дома выбежали женщины, замахали руками, но – поздно. Веревка оборвалась, и под крики женщин, на которых Имай не обратил никакого внимания, танк выехал из сада на пыльную дорогу. Павел догнал его и сел на броню. Они ехали по некогда богатой деревне с черепичными крышами, гаражами и металлическими воротами. За ними бежали мальчишки, что-то кричали, улыбаясь, кидали вслед камнями и комьями грязи, стараясь попасть в русского. И вот подъехали к охраняемому несколькими подростками с дробовиками большому сараю. Имай вылез из танка, приблизился, что-то сказал им. Те покачали головами, глядя на Тягунова. Потом нехотя отодвинули железный запор с дверей. Они вошли внутрь, Павел, подумав, вошел тоже. Там было несколько заросших, исхудавших пленных солдат и пара мужичков-бомжей, оборванных, в чем только душа держалась…

Рабы, вспомнил Павел рассказы бывалых. Держат русских как рабов. И при случае обменивают, как пленных, на своих родственников. А после, приглядевшись во тьме, увидел еще одного – офицера, прикованного цепью к стене.

– Мы договорились обменять трех на трех, – сказал Имай Павлу. – Тебя, еще двоих надо подобрать.

Павел молча смотрел на офицера. Он с трудом узнавал его и не верил своим глазам.

– Паша… – пригляделся тот. – Ты? Здесь? Это я, Прохоров. Ваня. Не узнаешь?

Все смолкли, глядя на них. Пацаны, показывающие на бомжей, притихли.

– Он – второй, – сказал Павел Имаю. – Третьего сами выбирайте.

Подростки, услышав это, загалдели, замахали руками, засверкали глазами.

– Не отдают! – сокрушенно развел руками Имай. – Только за доллары.

Охранники, услыхав про доллары, усиленно закивали: да-да, пятнадцать тысяч.

– Паша, лучше не надо, – сказал Прохоров. – Вот возьми мои документы, – он достал их из заднего кармана брюк. – Покажешь нашим. А то не знают, где искать… Лучше возьми с собой этих бедолаг, – он кивнул в сторону бомжей. – Мы тут недавно, попали в засаду… А они по нескольку лет… Все нормально, ты, видно, недавно прибыл?

– Даже до части не добрался, – усмехнулся Павел.

– Никогда не мог представить тебя пленным, – покрутил головой Прохоров. – Словом, передай там… Обменяют или выкупят, какая разница? Машинами они тоже берут. «Фольксваген» или «тоёта» подержанные.

Услыхав про машины, подростки оживленно залопотали: «тоёта», да, «мерседес», да…

– Кормят здесь сносно, – сказал Прохоров. – Охрана с нами делится. Они неплохие ребята в целом. Голову им задурили национальной свободой.

Имай оживленно закивал.

– Да, да, мои ученики, представляешь? Только меня еще и слушаются. Русский язык учить не хотели, только доллары да иномарки на уме. Это для них свобода.

И что– то сказал подросткам. Те послушно кивнули, освободили Прохорова, сняли цепь.

Павел шагнул к нему, и они обнялись.

– Я вытащу тебя отсюда, – сказал Павел. – Сам приду и вытащу!

Они вышли из сарая и обомлели. На броне танка уже сидели старухи с мешками и корзинами. Одна привязывала к буксирному крюку свою козу.

– Ну что мне с ними делать, скажи пожалуйста? – воздел руки к небу Имай. – Только отвернись, они тут как тут. На базар собрались в соседнюю деревню.

И что– то стал сердито выговаривать, размахивая руками. Старухи и не думали слезать. Подняли такой гвалт, что хозяин махнул рукой и поплелся к своему люку водителя.

Но слезть все же пришлось. Неожиданно из-за горы на бреющем пронесся беззвучный штурмовик СУ-27. Старухи посыпались с танка с неожиданной для их возраста прытью и спрятались под ним, как если бы проделывали это уже не в первый раз.

Штурмовик выпустил две ракеты, одну по сараю, другую по танку. По танку промахнулся, в сарай попал. Взрыв разметал бревна и доски, полыхнув огненным букетом. В танк ракета не попала, взорвалась на участке соседнего дома. И только потом на них сверху обрушился рев самолета.

Когда дым и пыль рассеялись, все поднялись на ноги, старухи выбрались из-под танка и увидели разметанный сарай и трупы узников и охраны. Погибли все до единого.

Павел стоял над телом Ивана Прохорова, кусая губы, стараясь заглушить подступившее рыдание.

– Поедем, Паша, – сказал Имай. – Поедем и поблагодарим Аллаха, что оставил нам еще несколько дней этой проклятой жизни! Поедем, нас там долго дожидаться не будут.

Он выбрался из набежавшей толпы односельчан, вывел за собой Павла. Дальше все происходило без особых эмоций. Старухи молча и умело взобрались на танк. И вот так, все вместе, малой скоростью, поскольку бедная коза едва поспевала, двинулись дальше под грохот двигателя и визг несчастного животного.

За ними увязались любопытные, в основном мальчишки. Так они добрались до мостика через пересохшую речку. Дальше было сплошное кино про обмен их шпиона на нашего разведчика. Старухи смотрели с брони, примолкшие пацаны пристроились чуть сзади танка и наблюдали за происходящим разинув рты.

Их встретили несколько офицеров МВД и пара солдат-десантников с автоматами. Возле них было четверо чеченцев, стоявших с понурым видом и связанными за спиной руками. Сошлись посреди мостика.

– Кого ты нам привел? – спросил тучный капитан Имая.

Тот сокрушенно развел руками, оглянувшись на Тягунова.

– Пленные погибли, – сказал Павел, подойдя ближе. – Они сзади башни.

– А вы кто такой? – сощурился офицер. – Тоже пленный?

Павел молча протянул ему свои документы.

– Откомандированный… – хмыкнул офицер. – Не успел прибыть в свою часть, как сдался в плен… А вы почему уцелели, товарищ майор, если остальные погибли?

Имай хотел что-то сказать, но осекся, глядя на Павла.

– Может, не здесь будем разбираться, – процедил Павел. – Может, сначала покончим с этим?

– Откуда я знаю, может, их расстреляли! – сказал капитан. – И подсунули нам этих… – Он с отвращением кивнул на изможденных «рабов». – И вас в придачу. Могу я так подумать?

– Коля, ты посмотри лучше на погибших, – сказал Имай. – Ты меня знаешь. Я пленных не мучаю, я их не стреляю. Ты посмотри на их раны. Налетела ваша «сушка», пустила ракеты, по мне промахнулась, в них попала. И наших мальчиков, моих учеников старших классов, что их охраняли, поубивало. Посмотри на них, Коля. А этот майор – мою маму спас от бандита Садуева. Он мой гость, можно сказать.

– Там разберемся… – хмуро ответил капитан Коля и прошел к танку.

Тяжело, не в пример старухам, влез на броню, отвернул брезент. Потом так же тяжело спрыгнул на землю.

– Ну и куда я их? – спросил он Имая. – У меня вон «газик», куда я их дену? На шею себе повешу?

– На крышу, – сказал Павел. – Я с ними сяду. И буду придерживать. Только поезжайте помедленнее.

– А вы бы, товарищ майор, помолчали, – сказал капитан. – Вы пока что пленный. И обстоятельства вашего пленения еще надо выяснить. Как и то, откуда у вас этот непрошеный адвокат. – Он кивнул на Имая. – Опять ты мне, Имай, бомжей подсовываешь, – сказал он. – В прошлый раз мы о чем договаривались? Воина на воина, так? Или плати за своих, как положено, или забирай их назад! И в следующий раз, будь добр, привози мне не этих, опущенных, не трупы, а наших российских полноценных солдат! Ты понял меня?

– Погоди, Коля, не кипятись… – Имай взял его за локоть, отвел в сторону. И стал в чем-то убеждать, поглядывая на Тягунова.

Павел видел, как, махнув рукой, Имай стал отсчитывать купюры из толстой пачки, которая, оказывается, все это время была у него в кармане штанов.

Капитан, повернувшись ко всем спиной, пересчитал.

– Ладно, забирай! – сказал он со вздохом, переглянувшись с другим офицером, стоявшим возле пленных. – Только по одному, Петя, как договаривались.

И вот встретились на середине моста двое: Павел Тягунов и бородатый чеченец – невысокий, коренастый, с лютой злобой в глазах.

– Следующих! – кивнул капитан, все еще пряча деньги куда-то под гимнастерку.

На середину мостика, как в том кино, вышли бомж и молодой высокий парень с едва отросшими усиками. Красавец, можно сказать.

– Стоп! – крикнул капитан Коля. – Имай, а почему у него, у нашего, ухо отрезано? Опять ты за старое?

– Коля, клянусь Аллахом, я здесь ни при чем! Сколько говорил нашим хозяевам, нельзя так, нехорошо, как обменивать потом? А они по-своему… Наверно, бежать хотел, да?

– Хотел, – смиренно кивнул бомж.

– Тебя ведь предупреждали, что будет? – спросил Имай.

– Предупреждали, – с готовностью кивнул бомж. – Сказали: еще побежишь – яйца оттяпаем.

– Вот что наш гуманизм делает, – вздохнул капитан Коля. – Как хочешь, Имай, только это не по-честному.

С этими словами он приблизился к молодому чеченцу, смерил его взглядом сверху донизу, хотя сам едва ли не на полголовы был ниже, и вдруг расторопно выхватил нож и отсек чеченцу ухо.

Тот схватился за окровавленное место, присел от боли, завыл, закричал, ему стали разноголосо вторить старухи, сидевшие на танке.

– Вот теперь по-честному, – мельком взглянув на Тягунова, сказал не скрывавший удовлетворения капитан. – Только так и надо. Только это они понимают… Око за око, ухо за ухо!

Семен Салуцкий встретился Горюнову в одном из столичных казино, куда Сережа зачастил после той бессонной ночи, которую он провел с Аллой, отделенный от нее дверью между смежными комнатами в квартире Светланы.

С тех пор он почти не видел ее, жил где попало, кого попало к себе водил и тратил деньги, обретая все новые знакомства, как если бы они жгли ему руки. Он чувствовал, что не успокоится, пока не спустит все до копейки.

И тут попался ему под руку этот неудачливый игрок и прожигатель жизни Сема. Ему надо было срочно отыграться, пока не убили. Деньги Сережи принесли ему удачу. Он стал выигрывать раз за разом – в рулетку, на бильярде, в карты.

Они с Семой теперь не расставались. И девочек на ночь брали только парами. Под утро – менялись.

Так продолжалось, пока как-то в «Метле» (так называлось заведение на Новом Арбате, имевшее вывеску «Метелица») к ним не подошли два бородатых чеченца и не сели без приглашения за их столик.

– Узнаёшь? – спросил Сережу один из них, с длинным кривым носом и бритой головой.

Это был Руслан, тот, кого он мысленно называл своим «ангелом-хранителем», хотя тот был больше похож на черта.

Руслан протянул руку.

– Выкладывай! – сказал он. – Говорил тебе: под землей найду! А ты думал: от меня в Москве спрячешься?

Сережа мгновенно протрезвел, выпрямил спину, стал оглядываться.

– Девочки, идите потанцуйте, скушайте мороженое… – Руслан сделал пренебрежительный жест кистью руки, как бы отметая их.

Те с готовностью вскочили. Он сунул одной из них, той, что по раскладу досталась Семе, в задний карман джинсов несколько зеленых купюр и хлопнул ее по заднице.

– Хорошие девочки, да? – щурясь, спросил он побелевшего Сережу. – Пьешь хорошо, кушаешь… И все на деньги угнетенного чеченского народа, так?

– Какие еще деньги! – попробовал возмутиться и даже приподняться со стула пьяненький Сема, но стоявший сзади него другой чеченец молча надавил ему на плечи, и Сема сел на место.

– Так, я спрашиваю! – подался к Сереже Руслан, поджав тонкие губы. – Что молчишь?

Сережа беспомощно оглянулся. Звать на помощь – бесполезно. Эти пырнут – только их и видели. Гремела музыка, в полумраке по стеклянным стенам, потолку и лицам танцующих скакало множество зайчиков, слепя глаза и превращая пространство заведения в нечто бесформенное и эфемерное. Кто здесь что увидит или услышит?

Никогда в жизни он, еще недавно всесильный хозяин мотострелкового полка, с его пушками, бронетранспортерами и танками, не чувствовал себя столь бессильным.

– Что молчишь? – недобро усмехнулся Руслан. – На девочек потратился? На танцы-обжиманцы?

Сергей по-прежнему молчал. Меняясь в лице, Сема смотрел на него и тоже ждал ответа, постепенно отодвигаясь вместе со стулом в сторону, чтобы при случае успеть дать стрекача.

– Какие деньги, Серж? – спросил он, вдруг ощутив тонкий холод ножа у себя под ухом. – Отдай им!

– Мне нечего отдавать, – сказал Сережа, собравшись наконец с духом. Не будут же их кончать прямо здесь, среди толпы. Говорить можно что угодно, но не зарежут же на глазах у всех.

И в этот момент к столику подошел молоденький милиционер с теми девочками, которых Руслан отправил потанцевать – Таней и Наташей.

– Вот эти вот… – указала Наташа на чеченцев. – Пристали к нам и угрожают!

– Да кто тебе угрожал, девочка? – рассмеялся Руслан, разводя руками. – Старого знакомого встретил, тебе на мороженое дал… Могу я с человеком, которого давно не видел, по душам поговорить, а?

Сережа не успел сказать ни слова. Он внезапно почувствовал под столом прикосновение чего-то острого, холодного к низу живота.

В это время другой чеченец, стоявший за спиной Семы, по-хозяйски положил руку на плечо милиционера и, несмотря на сопротивление того, отвел его в сторону и стал что-то проникновенно шептать ему на ухо. Милиционер попробовал вырваться, но только и смог, что возмутиться.

Между тем жизнь вокруг продолжалась. Музыка гремела, пары танцевали, и никто не интересовался, что происходит за их столиком. Девочки растерянно хлопали глазами, не решаясь кого-нибудь позвать.

Руслан усмехнулся и протянул руку.

– Тебя как зовут, дорогая? – спросил он.

– Наташа… – пролепетала та, видя, что их кавалеры сидят бледные и потерянные, это, конечно, было страшнее всего.

– Тебе Сережа сколько заплатил, чтобы ты была с ним? – спросил Руслан.

– Нисколько, мы не договаривались…

Ее губы дрожали.

– Так вот я тебе заплачу, чтобы на сегодня оставила его в покое. Сегодня он мой! – Он хлопнул для убедительности себя по груди. – Завтра – не знаю. Может, и твой. Ты хорошо меня поняла? Тогда возьми, детка.

И сунул ей еще несколько долларовых купюр.

– Пойдем отсюда, – сказал Руслан молчаливому спутнику, только что отпустившему милиционера. – Пойдем, разве тут переговоришь? Шум, гам, девочки, милиция… Пойдем!

Он потрепал Сережу по плечу.

– Давно не виделись, да? А поговорить хочется.

И посмотрел Сереже в глаза недвижным, мертвым взглядом, не предвещавшим ничего хорошего.

Они вчетвером спустились вниз. И только вышли наружу, как мимо них в кафе проследовал милицейский патруль, возглавляемый донельзя озабоченным уже знакомым милиционером. Он даже не заметил их, так торопился.

Руслан удивленно посмотрел ему вслед.

– Шустрый, а? Может, ты ему мало дал? – спросил он напарника. Тот пожал плечами, ответив что-то на своем языке.

– Такие дела, – объяснил Руслан Сереже и Семе. – Дал много, а товарищам тоже захотелось…

И покрутил головой, смеясь.

Они шли к машине, стоявшей возле обочины. Сережа чувствовал спиной прикосновение шедшего сзади Руслана все тем же чем-то твердым и острым.

Они сели в «девятку» красного цвета. Руслан за руль, Сережа с ним рядом. Сема со вторым сел сзади.

– Я, кстати, вас не представил, – обернулся назад Руслан. – Это – Шамиль, это – Сережа, так? А вы, молодой человек?

– Семен, – сказал Сема. – А куда мы едем?

– Гостиница «Белград», тут рядом, – ответил Руслан. – Поговорить надо, обсудить, сделать вам весьма заманчивое предложение. Я правильно говорю? – спросил он Сережу. – Разве я плохое предложение сделал тебе в прошлый раз? А ты меня обманул. Сбежал с женой офицера. Мне этот ваш майор Холин все объяснил. Что и куда. Надел штатское – и был таков. А мы поздно узнали, что тебя со службы уволили. А так мы все про тебя знали. Каждый твой шаг. Уже хотели просто к тебе ночью в полк прийти. Уже всех дневальных ваших купили. Майор Холин за сотню баксов согласился ночью ворота открыть. А ты сбежал. С красивой женщиной! Но это как раз простительно. Это как раз по-мужски, да?

Так они ехали по Новому Арбату, потом свернули на Садовое.

Казалось, Руслан знал здесь все. Где свернуть, где проехать.

И вскоре они были у него в номере на седьмом этаже гостиницы.

Сережа заметил, как Руслана здесь все встречают – угодливо или боязливо улыбаясь.

В номере разговор был долгий. Чуть не до утра. Хотя поначалу казалось, что все закончится очень скоро.

– Видишь, ковры висят? – показал Руслан на два ковра, висевших на стене. – Их тут не было, я из родного Ачхоя привез. Но сегодня могу снова увезти. Свернутыми. А внутри догадываешься кто будет?

– А меня за что? – плаксиво спросил Сема.

– За отказ, – кивнул Руслан. – Вот откажешь мне в одной услуге, в этом ковре отсюда выйдешь… Я не спрашиваю, дорогой, где мои бриллианты! – прижал он руки к груди, обращаясь к Сереже. – Взял себе, ну и ладно! Ты ж думал, нас повязали, да? ОМОН забрал? Больше не встретишь никогда, так? Я бы тоже так подумал. Вот если бы меня менты не замели, а ты постарался с ними бежать, вот тогда я бы с тобой по-другому разговаривал, понял, нет? Или вообще говорить было не с кем. Понимаешь? Но раз есть у тебя смягчающие обстоятельства, то скажу сразу: должок придется вернуть. Двойной. Если бы не я, разбился бы ты в том самолете!

– Вот, – достал Сережа тощую пачку денег. – Все, что осталось.

– Возьми их себе! – воскликнул Руслан, отстраняя его руку. – И с другом поделись, если хочешь.

– Не нужны они мне! – отстранился Сема. – Я ваших дел не знаю. И нечего меня впутывать, – сказал он Сереже. – Я знаю теперь, ты специально меня в это втянул.

– Видишь, какой у тебя друг, – вздохнул Руслан. – Сразу от тебя отказался… Хоть ты его этими деньгами из петли вытащил, я правильно говорю? – сказал он громче обычного, наклонясь к Семе. – Ты понимаешь, что сейчас сделал? Ты друга предал! А он тебя выручал! И не раз. Я правильно говорю, да?

Смертельно бледный Сема судорожно сглотнул слюну.

– Видишь, жить хочешь… – удовлетворенно сказал Руслан, переглянувшись с засмеявшимся Шамилем. – Одно удовольствие убивать тех, кто очень жить хочет. Скажи! – обратился он к земляку.

Тот сказал, по-прежнему смеясь, что-то по-своему. Он уже очень сейчас презирал этих русских парней, похожих на плаксивых баб.

– А что я должен… – спросил несчастный Сема. – И сколько? Я отдам, обязательно…

– Вот это уже разговор! – удовлетворенно сказал Руслан. – Вот так бы сразу. А ты что скажешь? – спросил он Сережу.

– Я тоже… – сказал он и поперхнулся.

– Не слышу! – подставил ухо Руслан.

– Тоже отдам, – выговорил Сережа, с трудом ворочая онемевшим языком.

– Отдавать будете не сразу, постепенно, – сказал Руслан, сдвинув брови. – Вопрос только – чем?

– Чем? – спросили Сережа и Сема почти одновременно.

– Вот сейчас об этом мы и договоримся! – Руслан откинулся на спинку кресла. Он не скрывал своего удовлетворения. Потом встал, достал бутылку коньяка, налил в две стопки.

– Аллах нам запрещает, но для дорогих гостей почему не подержать? Пейте, пейте, коньяк хороший, армянский… Или вы французский предпочитаете? Пейте, что смотрите! За свободу чеченского народа!

Под его пристальным взглядом пить было невмоготу. Но они выпили, едва скрывая отвращение. Как если бы пили в первый раз.

Выпили, и только после того до них дошел смысл произнесенного тоста.

– Не понравилось? – спросил Руслан. – Мой тост кому-то не понравился?

– Ну почему? – поспешно сказал Сема. – Замечательный тост. Все народы должны быть свободными. И чеченский тоже.

– О! – поднял палец Руслан. – Золотые слова! А ты что на это скажешь? – спросил он Сережу.

Тот пожал плечами.

– Лучше не скажешь… Только от кого он должен быть свободен, я что-то не понял.

– От России, – сказал вдруг Шамиль совершенно без акцента.

Все, включая Руслана, удивленно посмотрели на него. Как если бы вдруг включился репродуктор.

– От своих поработителей, – продолжал Шамиль невозмутимо. – И на дело нашей свободы вы должны работать.

– Мы? – удивился Сема. – А что мы сможем?

– Все, что вам скажут, – ответил Руслан. – Вот ты, Сережа, со своими связями, по бардакам не болтайся. У тебя столько знакомств… Вот и устройся на работу в Министерство обороны. Там твой давний друг генерал Тягунов в замминистра выдвигается. Напомни ему о себе. Я прослежу. Неделя сроку. Ты понял меня? Там такие нужны… – Он подмигнул Сереже. – Такие, как ты, в России всегда будут нужны, – уточнил он. – Тем более что Тягунов, тесть твоей красотки Аллы, затеял строить дачу… Вот ты ему и пригодишься. Ты понял? Кстати, я знаю, где Аллочка проживает. И знаю, чем собирается заняться…

Сережа с ужасом смотрел на него. Вот кто дьявол! Или по-ихнему демон… Ведь все-все знает.

– Ведь любишь ее, так? Переживаешь, что прогнала? – щурился Руслан. – И у нее тоже будут неприятности, если ослушаешься, понял, да?

– А я? – напомнил о себе Сема, как бы заранее выражая энтузиазм по поводу предстоящего задания.

– Ты ведь окончил финансовый институт? – спросил Руслан.

– Да… – приоткрыл рот Сема, а Сережа подумал, что ему он соврал насчет МГИМО, которое будто бы закончил с отличием, но вот пятый пункт оборвал в самом начале карьеру многообещающего дипломата. И Сема с горя ударился в азартные игры.

– Откроешь банк! – жестко сказал Руслан. – Дадим тебе на стартовый капитал. Потом будешь получать и вкладывать все, что скажем.

– Хотите, чтобы я стал вашим подставным лицом? – спросил Сема.

Руслан поморщился, переглянувшись с Шамилем: вот связались… Но другого нет. Пообтешется, привыкнет. Вернее, отвыкнет называть вещи своими именами. И очень уж угодлив. Но так даже лучше.

– Начистоту так начистоту! – рубанул ладонью воздух Руслан. – Так у вас, у русских, говорят? Ты будешь отмывать и крутить наши деньги, а ты, – указал он на Сережу, – будешь передавать нам все, что спросим. И советовать начальству все, что мы тебе скажем.

– И только когда великая Ичкерия станет свободной, свободны станете и вы! – воскликнул Шамиль и заскрежетал зубами. – И шутить не вздумайте! Мы все про вас знаем! Вы еще только надумаете бежать в ФСБ, а вас там уже будет встречать наш человек!

– Это верно, – кивнул Руслан. – Сережа меня знает. Везде найду! И возьму свое с процентами. Так что пришла пора отрабатывать. Погуляли с девочками на деньги чеченского народа, пора и честь знать!

– Эти деньги мы возьмем у вас с процентами и положим в основание фундамента свободы Ичкерии! – с пафосом, словно на митинге, сказал Шамиль.

Сережа и Сема сидели, понуро опустив головы. Даже переглянуться не решались.

– Так что хорошего понемножку? – рассмеялся Руслан, видя их состояние. – Сразу скажу: сегодня гуляем, детали обсудим завтра. Мы вас найдем. Вопросы будут?

– А что такое Ичкерия? – спросил Сема, подняв голову.

Макс расхаживал по бильярдной, морщась от стука шаров, которые продолжали гонять Сережа Горюнов и Аркаша Сазонов. Остальные молча следили за игрой.

– Вы можете прекратить? – спросил Макс. – Хоть на минуту? Я созвал вас по срочному делу. Еще наиграетесь.

Сережа и Аркадий прервали игру и положили кии на стол.

– У меня три, у тебя четыре, – вполголоса сказал Сережа.

– Так вот я хотел бы сказать сразу. – Макс выдохнул, прикрыл глаза, сел в свое кресло. – Мы слишком далеко зашли. Ситуация выходит из-под контроля.

– Из-под твоего контроля, – улыбнулся Кирилл напряженной улыбкой. – Вот ты и бесишься.

– Я просил меня не перебивать! – воскликнул Макс. – Мы взяли на себя огромную ответственность. Но мы действуем, беря пример со своих патронов! Мы затеяли тихие, подковерные игры. Взять хотя бы это убийство Жени Клейменовой. Уж как я уговаривал тебя, Кирилл, оставить ее в покое.

– Это разве наших рук дело? – удивился «аграрий» Жора Краснов. – Вот не знал… А кто хоть? Газеты писали, будто все тот же монстр, убивающий свои жертвы выстрелом под затылок…

– Я это сделал, я! – продолжал улыбаться Кирилл. – Спросите у Макса. Он вам сейчас все объяснит.

– Я думал… – Максу не хватало воздуха. – Что мы сможем направить возмущение общества в нужном направлении. Что получим полгода передышки. Как можно было убивать эту девчонку в столь неподходящее время! Я был против… – Он уже хрипел, задыхаясь.

– А против чего? – не понял Аркадий. – Против самого убийства или против неподходящего времени? А что, этот киллер теперь работает на нас?

– Не перебивай! – затрясся Макс. – Иначе я слагаю с себя функции председателя нашего совета! Я не могу осуществлять свои обязанности в обстановке, когда за спинами членов совета ведутся сепаратные переговоры. В прошлый раз я это допустил и не снимаю с себя ответственности. Поэтому прошу моей отставки…

– Вот сейчас, Макс, ты был точно похож на своего патрона, – сказал Кирилл. – Но за ним – пятнадцать лет руководящей партийной работы… Ну хорошо, ты умываешь руки, ты испугался общественного резонанса, но в чем твоя вина? В чем наша вина? Конечно, с помощью точечных уколов, в смысле отстрела тех, кто мутит воду, будоражит общественность, отвлекая ее на разного рода раздутые инсинуации, можно и нужно регулировать и направлять общественное сознание. Это искусство, которым мы пока не овладели… Увы!

– Короче, – нахмурился Аркадий Сазонов. – Ты можешь покороче?

– Мы не у вас на коллегии Министерства юстиции, – холодно сказал Кирилл. – Мое предложение, если коротко, – оставить все как есть. То есть Макс остается на своем посту. А мы сегодня все вместе обсудим новые кандидатуры.

– Кандидатуры на что? – спросил Сережа. – На отстрел?

– Именно так, – сказал Кирилл. – Выбрав точно кого-то одного, кто знает, скольких мы спасем завтра, когда поднимется очередная волна смуты.

– Я – пас, – сказал Сережа, помотав головой.

– У тебя вид, будто мы собираемся обсуждать твою кандидатуру, – сказал Кирилл.

– Не понимаю, – покачал головой Макс. – Ты втянул нас в эту ужасную историю, я не смог тебе противостоять, каюсь, об этом я уже заявлял…

– Умываешь руки? – усмехнулся Кирилл.

– А почему бы тебе не занять мое место? – спросил Макс.

– Боюсь, все разбегутся, – продолжал улыбаться Кирилл. – Все свалят на меня и бросят государство на произвол судьбы. А ты всех устраиваешь. У тебя здесь замечательно. Все приспособлено. Никто не подслушивает. Словом, домашняя обстановка, в которой можно свободно обсудить проблемы, как это было до сих пор. Включая нынешнюю ситуацию. Мне кажется, ты, Аркаша, собирался нам что-то сказать… Ну то, что рассказал по дороге сюда.

– Они нашли пальцы биатлониста в квартире Клейменовой, – сказал Аркаша. – Они полагают, что она с ним как-то была связана.

Макс внимательно посмотрел на Кирилла. Новость, конечно, из ряда вон, но прозвище «биатлонист» прозвучало на их совершенно секретном междусобойчике. Выходит, Аркаша знает об их разговоре?

Кирилл ответил ему спокойным взглядом. Уж очень уверен в себе. Значит, обладает еще какой-то сногсшибательной информацией.

– Слышали, да? – спросил Кирилл. – Это не мои, не наши домыслы о связи, существовавшей между биатлонистом и журналисткой. Теперь самое главное… Позволь, Аркадий, я доложу сам, поскольку уже смолкли стенания по поводу некой особы, бывшей смертельно опасной для всех нас.

– С чего ты взял, будто она опасна? – спросил Сережа. – Ну скандальная, ну слишком много на себя брала…

– Не в этом дело. – Кирилл медленно извлек из кейса синюю папку и также медленно развязал тесемки, внимательно поглядывая на присутствующих. – Здесь копии бумаг, которые она каким-то образом вывезла из Чечни. Здесь среди прочего указаны фамилии тех, кто, судя по приложенным документам, отчетам, счетам и записанным переговорам, приложил руку к тому, что мы имеем сегодня в Чечне. Нам с Аркашей, как мы уже докладывали совету, с трудом удалось прекратить это дело, оказавшееся в Генпрокуратуре. Его собирались тщательно расследовать. И если вы посмотрите на фамилии фигурантов этого несостоявшегося дела, то увидите: они совпадают со списком тех лиц, кого уже успел ликвидировать наш биатлонист. Скажу коротко: там все мы. До нас просто не дошла очередь. Как дошла до двух наших товарищей по совету. Дополнительно туда был только включен бандит Садуев, после его известного вам похода за пределы Чечни, и Меланчук как организатор украинских добровольцев.

– Ты знал, но молчал! – упрекнул Кирилла в наступившей тишине Макс, глядя на список.

– Я только догадывался, – сказал Кирилл. – Впервые эта мысль пришла мне в голову после убийства моего друга и нашего товарища Феди Землякова. К тому же Серж, судя по всему, тоже знал, – он повернулся к Горюнову, – и с некоторых пор чего-то боится. Такое впечатление, будто над ним завис дамоклов меч. К тому же здесь все усугубляется личными мотивами. Я правильно понимаю?

– На Павла Тягунова не похоже, – сказал Горюнов. – Ничего там не было. И быть не могло. Я его знаю в отличие от вас всех.

– Но ты прибежал к Турецкому в гостиницу, когда там убили Федю, – сказал Аркаша. – Я это тоже знаю. Сначала я удивился, потом решил, что ты кое-какой информацией обладаешь, а делиться с нами не собираешься.

– Я действительно сначала так подумал… – вздохнул Сережа, покачиваясь в кресле-качалке. – Я вспомнил, мне Пашина жена говорила, будто он стреляет без промаха. Я отправил его на курсы при Минобороны в Москву. Так мне было нужно. Потом мне подтвердили мои ребята: стрелок, каких там не видели. Почему он начал не с меня? – Горюнов взял список из рук Макса. – Наверное, ему так удобней. Не по алфавиту же он выбирает.

– Отмороженный, – сказал Кирилл. – Сам чудом уцелел, теперь мстит за погибших товарищей. Ты согласен? – Он внимательно посмотрел на Сережу. – Согласен, спрашиваю, что его надо ликвидировать? И как можно быстрее!

– Наверное, – пожал плечами Сережа, чувствуя, что все ждут его ответа. – По-видимому, я сделал глупость, доверившись Турецкому… Но это – без меня. Я пас. То есть я согласен со всем, что здесь было сказано. Но это не по моей части.

– Почему, позволь тебя спросить, – сощурился Макс.

– Не нравится мне это… – продолжал Сережа. – Ну убрали мы эту девчонку, которая для нас опасна… Не кажется ли вам, что мы смешали собственную целостность и безопасность с безопасностью страны? Вернее, подменили одно другим? А тут только начни… Так мы скоро превратимся в хунту. Мы уже – каста. И до хунты остался один шаг.

– Что ты предлагаешь? – спросил Макс. – Что нужно сделать, на твой взгляд, чтобы этот шаг не совершить?

– Я уже говорил… Мы слишком обособились. Слишком долго варимся в собственном соку. Мы заранее знаем, кто что скажет или что потребует у Макса… Денег, как всегда, которые он не даст. Мы стали повторяться, понимаете? Мы закоснели. Короче, нам нужна свежая кровь. Почему среди нас до сих пор нет никого из госбезопасности? Из Генпрокуратуры? Почему Аркаша должен отрабатывать за всех?

– Он неплохо справляется, – заметил Кирилл. – А вот из Минобороны мы только и слышим: когда будут деньги! И сколько десантников потребуется для охраны нефтепровода… Иногда мне кажется, что ты, Сережа, темнишь. Ведешь двойную игру.

– Тогда мне здесь нечего делать, – приподнялся Горюнов в кресле. – Сейчас будете спрашивать, на кого работаю…

– А что, не так? – спросил Аркаша, переглянувшись с Кириллом. – Уже давно говорили о твоих связях с чеченцами из гостиницы на Смоленской.

– Стоп! – прервал всех Макс, замахав руками. – Так мы дойдем черт знает до чего. В том, что ты говоришь, – обратился он к Горюнову, – много правды. Но согласись, что мы с тобой, когда это обговаривали, когда среди нас еще не было ни Кирилла, ни Аркаши, ни Жоры, все уже предвидели. И мы договорились, что приоритетом в выборе должна быть надежность выбираемого. И его компетентность. Так понемножку, постепенно к нам примкнули Кирилл, Жора…

– Краткий курс истории ССК, – насмешливо сказал Кирилл. – Предлагаю так себя называть. Совет серых кардиналов. Но мы отвлеклись от обсуждения. Я полагал, что вопрос о кандидатурах на отстрел может быть в компетенции Макса и моей. Ну еще Аркаши. Макс возражал. Хотя вот своей рукой… – он достал список, исчерканный Максом, – скорректировал то, что я составил. Единственное, против чего он возражал, была кандидатура Клейменовой. Он потребовал собрать нас всех. Я согласился. И вот здесь я и Аркаша вам показали – она составила тот документ, переданный в Генпрокуратуру, а потом передала его нашему биатлонисту, когда дело не выгорело. Так? Это всем ясно? Теперь вам понятно, почему я настаивал? Мы ввязались, разгорелась борьба, но это кому-то уже не нравится… Что ж, меньше всего я ожидал, что ты, Сережа, окажешься среди чистоплюев.

– Я о другом… – сказал Сережа. – Мы хотели процветания страны, а пока что процветаем сами. Мы разбогатели. У нас счета в западных банках. Мы уговорили себя, будто должны работать, будучи свободными, а значит, без оглядки на добывание хлеба насущного. У нас должны быть обеспечены тылы. Потом мы ставили себе задачу обеспечить нашу целостность и безопасность, о чем я только что сказал, но меня не пожелали услышать. Мы только тем и занимаемся, что обеспечиваем себе условия для плодотворной работы. Но время не ждет! Мы увлеклись этой стрельбой, этими играми, забывая о главном, ради чего мы вообще собираемся. Я такой же, как вы, я знаю, что и кто хочет сказать по этому поводу. Я – сам такой! Это ты хотел сказать? – спросил он Кирилла.

– Я тебя слушаю, слушаю… – кивнул тот с неизменной улыбкой.

– А я предлагаю это все обсудить, – сказал молчавший до этого «аграрий» Жора Краснов и толкнул локтем задремавшего Васю Первушина из Министерства внешней торговли.

– Действовать надо, а не обсуждать! – сказал Кирилл, пригладив свой белобрысый ежик. – Пока мы толчем воду в ступе, он, биатлонист, возможно, уже взял кое-кого из нас на мушку! И быть может, кто-то из нас сегодня не доедет до дома.

– Что ты предлагаешь? – спросил Макс. – Конкретно.

– То, что предлагал тебе во время нашего с тобой разговора тет-а-тет. Зачем Жоре, Васе и Сереже решать эти проблемы нашей общей безопасности? Мы утонем в дрязгах, мы потратим больше времени на объяснения терминов, в которых они ни черта не смыслят.

– Все верно, – поднялся с места Сережа. – Кто куда, а я домой.

– Ребята, только без обиды, – подскочил в кресле Макс, не забыв схватиться за сердце. – Возможно, Кирилл прав. Вы же нам доверяете, правда?

Он вышел вслед за ними, отлученными, в сад. Кирилл и Аркаша многозначительно переглянулись.

– Макс тоже лишний, тебе не кажется? – спросил Аркаша.

– Поэтому переговорим, пока он их провожает, – кивнул Кирилл. – Так кто, на твой взгляд, следующий? Биатлонист?

– Хорошо бы, – вздохнул Аркаша, поглядывая в окно, выходящее в сад, где Макс что-то объяснял уходящим, прижав руки к груди, – только где его взять? Он же неуловимый, это наш мститель…

– С другой стороны, Серж прав, – кивнул Кирилл, наливая себе из бутылки лимонного аперитива. – Мы думаем только о себе. О собственной безопасности. А это неправильно.

– А кто за нас об этом подумает? – спросил Аркаша.

Они внимательно посмотрели друг другу в глаза. Кирилл погрозил ему пальцем.

– Знаю, о чем ты сейчас хочешь сказать. Что биатлонист должен кануть в вечность только для нас, верно? А для общественности он должен продолжать свое дело.

– Воистину так, – согласился Аркаша. – Для этого следует отстрелить ожидаемого кандидата из его списка.

– Логично, – согласился в свою очередь Кирилл. – И снова все свалить на него. Организовать пару скандальных статей в печати. Он-то Робин Гуд, народный мститель, а мы сделаем из него маньяка с психическими отклонениями. Вот тут он где-то должен будет себя проявить… Он же не может не возмутиться.

Аркаша снова выглянул в окно. Макс беседовал с уезжавшими.

– Готов поставить, что ты все уже продумал. – Аркаша кивнул на кресло, в котором сидел Горюнов. – Таким образом, ты собираешься убить трех зайцев? – Он загнул один палец. – Первый – это Серж, который готов расколоться.

– Интересно… – сощурился Кирилл. – Но это ты сказал, а не я.

Аркаша загнул второй палец.

– Во-вторых, все этого ждут. И Серж – в первую очередь. А значит, подтвердится: дело биатлониста живет и побеждает. В-третьих, это отведет подозрение от нас, если таковое имеется.

И загнул третий палец.

– Есть и четвертый, – сказал Кирилл. – О чем я уже говорил, но ты невнимательно слушал. Биатлонист, увидев, что работают от его имени, возмутится и наделает кучу ошибок. И раскроется. Вот тут мы от него отделаемся…

Вошел Макс и подозрительно на них посмотрел, прежде чем сесть в кресло, в котором до этого сидел Сережа Горюнов.

– Похоже, вы уже обо всем договорились, не дожидаясь меня. Ведь я вам нужен только в качестве прикрытия, не так ли?

– Серж был прав, – вздохнул Кирилл. – Тут только начни. И вот мы уже начали подозревать друг друга.

– Вы уже определили следующую кандидатуру? – спросил Макс после паузы.

– Да, – посмотрел на часы Кирилл. – Но скажем об этом через полчаса, не раньше. А то опять начнешь хвататься за сердце. Я могу воспользоваться твоим сотовым? Правда, разговор будет не для твоих ушей. С любимой девушкой.

Он набрал номер.

– Люся, это я. Скоро выезжаю… Да-да. Встреть меня на Каширке, там, где она пересекается с кольцевой, через полчасика. Красная «девятка», да-да… Ты правильно поняла. До встречи. Целую.

– С каких пор ты стал ездить на отечественных машинах? – удивился Макс. – Насколько я помню, красная «девятка» у Сержа.

– Так оно и есть, – сказал Кирилл, возвращая ему телефон.

Сережа гнал машину в сторону столицы, рассеянно размышляя о состоявшемся разговоре. Ребята явно зарываются. Слишком много на себя берут… Он уже не в первый раз в подобных спорах остается в одиночестве. Думал, хотя бы Жора его поддержит. Все-таки он его когда-то выдвинул. Жора был обычным клерком в Министерств обороны. Сережа поддерживал с ним связь, получал от него необходимую информацию, помогал подтолкнуть или придержать кое-какую документацию. Потом рекомендовал его к «аграриям». Там тоже был нужен свой человек. Потом ввел его в совет серых кардиналов – ССК. Совет серых волков – было бы точнее…

Но сделал все это лишь после того, как по «просьбе наших гостей из солнечной Чечни» стал помощником генерала Тягунова.

Он и не думал на них работать. Так только кое-какая правдоподобная информация, уже потерявшая по срокам свое значение…

Впрочем, это он так уговаривал себя. Боялся за собственную шкуру. Боялся, что заподозрят его в двойной игре, как боялся и донести на них…

А кому скажешь? Патрону? Гэбэшникам? Если увяз уже по уши…

Он улыбнулся, вспомнив, как попал в помощники. Позвонил из бюро попусков министерства. Генерал долго вспоминал, наконец вспомнил.

– А, на Алтае… Уже уволился? Ну заходи, поговорим, несколько минут найду.

Сережа все продумал. Пришел в форме прапорщика, прошел приемную, подмигнул опешившей машинистке или кто она там, вошел без стука и сел без приглашения в кресло.

Тягунов тогда еще не был ни замом, ни помом. Таких генералов, как он, в министерстве – как собак нерезаных. Вся нервотрепка, самая оперативная и черновая работа – на нем. Вот и сейчас у него в кабинете оказалось много народу, ниже майора не было никого, и потому все с изумлением уставились на невесть откуда взявшегося прапора.

Тягунов нахмурился, но воспоминание о том, что когда-то пил с этим нахалом на брудершафт, позволял ему хлестать веничком по ягодицам, привело к неизбежной мысли, что это может стать известным еще кое-кому, если бывшего прапорщика не ублажить.

– Товарищи офицеры, – поднялся Тягунов с места, – прервемся на несколько минут. Совсем забыл, срочное дело… Давайте, что там у вас? – сказал он и нетерпеливо протянул руку к Сереже, когда последний офицер, покидая кабинет, удивленно оглянулся.

Сережа не спешил. Дождался, когда все выйдут, и подмигнул генералу. Потянулся в мягком кресле…

– Слушай, ты видел, сколько у меня народу? – нахмурился генерал. – У меня чэпэ на носу! Продаем бронетранспортеры арабам. Все ничего, но хотят посмотреть стрельбу из штатного пулемета. Приедет телевидение! А они не пристреляны… Да и стрелять особенно некому, – махнул он рукой. Потом с надеждой посмотрел на гостя. – Слушай, ты малый пробивной. Может, найдешь кого-нибудь из специалистов? Пристрелять, говорю, некому. Все уволились. Платят им мало… А честь державы?

– Которая не платит? – усмехнулся Сережа. – Вы же в курсе, Геннадий Матвеевич, не в первый раз организуем подобные показательные стрельбы! И всегда только на хорошо и отлично.

– Да знаю я тебя, – махнул рукой генерал. – Но дело тут серьезное. Охотой и банькой не обойдешься… Может, найдешь, уговоришь этих специалистов? Пообещай им что-нибудь от моего имени. А то нам они уже не верят. И потом, министр обещал приехать.

– Зачем искать, Геннадий Матвеевич? Вот он я! Перед вами. Пристреливать не умею, стреляю и того хуже, но разве это главное в бизнесе? Когда вы наконец поймете, что продажа оружия – тот же бизнес? Не обманешь – не продашь!

Генерал в волнении привстал.

– Слушай, сделай, а? И потом проси что хочешь.

– К себе в штат возьмете? – спросил Сережа. – Если стрельбы пройдут на отлично? Умеете быть благодарным? Я-то умею. Сделал вашего сыночка капитаном, помните? Вас сделаю министром… нет, пока замминистра, если будете слушаться и правильно себя вести.

– Не много ли на себя берешь? – грозно спросил Тягунов. И что-то екнуло у Сережи под ложечкой.

– Как хотите, – развел он руками и поднялся. – Значит, разговора не было. Собирайте свою ораву, проводите совещание…

И направился к двери. Генерал исподлобья смотрел ему вслед. Ничего не попишешь, думал он. Сегодня их время.

– А ну стой! – крикнул он. – Разговор не окончен. Так что ты там говорил насчет пристрелки?

Уже на другой день Сережа сидел в блиндаже на подмосковном полигоне среди солдат-показчиков. Командовал пожилой капитан, чем-то напоминавший Холина, из тех неудачников, коими в армии затыкают все дыры. Сережа был в штатском, с фотоаппаратом и при галстуке. Косил под корреспондента центральной газеты. На него поглядывали, не зная, как воспринимать. А он точил себе карандаши, ни на кого не обращая внимания. Его сюда привез и представил сам генерал Тягунов.

Хотя не принято штатских пускать на осмотр мишеней, это священнодействие доступно только доверенным лицам…

– Вы из какой газеты? – спросил капитан, прокашлявшись. – А то я не расслышал.

– «Российские ведомости», – улыбнулся ему Сережа.

– А разве есть такая? – приоткрыл рот капитан.

– Начала выходить. Вы еще можете успеть подписаться. Центральный орган Президентского совета.

В это время включился селектор, по которому стали слышны команды и разговоры на вышке, где собрались представители Минобороны и иностранная делегация. Взревели двигатели трех бронетранспортеров, завыли турбины, потом послышался молотковый стук пулеметных очередей.

Снова рев двигателей и вой турбин возвращавшихся на исходную бронемашин. Потом все стихло. Послышались голоса докладывающих: Первый стрельбу закончил… Второй стрельбу закончил… Третий…

– Осмотреть мишени! – раздалось с вышки.

– Бегом! – скомандовал капитан. – Одна нога здесь, другая там! А вы, товарищ корреспондент, осмотреть не желаете?

– А что на них смотреть? – пожал плечами Сережа. – Если результат мне уже ясен.

Через несколько минут прибежали запыхавшиеся, пилотки набок, солдатики. Глаза испуганные, лица виноватые.

– Товарищ капитан! Ни одного попадания! Вообще ни разу!

– Не может быть! – охнул капитан. Его бабье лицо затряслось от ужаса. – Вы все осмотрели? Сейчас я сам…

И рванулся было из блиндажа, но его остановил Сережа.

– Что такое?! Пустите… – возмутился капитан, но столичный корреспондент властно закрыл ему рот ладонью:

– От вас ждут доклада. А вы хотите, чтобы он затянулся и тем навлек подозрения? Ведь сам министр у селектора!

– А что докладывать? – возопил капитан, но властная рука снова закрыла ему рот:

– Не орите! Вас там могут услышать… Сначала выключите селектор!

Капитан сел, глазами мученика глядя на Сережу.

– Но что я могу сказать? Это же позор! При иностранцах… У нас никогда такого не было. И еще министр…

– Значит, будет, – кивнул Сережа. – Похвально то, что вы так напуганы. Это говорит о правильном понимании ответственности за результат испытаний. Вы же патриот своей краснознаменной ордена Суворова, уже не помню какой степени, дивизии?

Капитан сглотнул слюну, кивнул, глядя с надеждой на Сережу.

– Дайте сюда! – Горюнов протянул руку за микрофоном. – Теперь включите селектор. Я сам доложу. А вы учитесь, пока я жив… – сказал он вполголоса и тут же подобрался, сжал губы, требовательный взгляд – устремлен вперед. – Товарищ генерал-майор! Докладывает старший группы показчиков капитан… – Он скосил глаза на перепуганного капитана.

– Филин… – прошептал тот.

– …Филин. Докладываю результаты стрельб! Первое направление – семнадцать пробоин. Второе – двадцать четыре. Третье – девятнадцать! Доклад окончен.

Бедный капитан Филин хватал ртом воздух, не в силах вымолвить ни слова. Сделав строгое лицо, Сережа прижал палец к губам.

По селектору в это время звучал доклад генерала Тягунова министру:

– Товарищ генерал армии! Докладываю результаты стрельб!

Сережа кивнул и выключил микрофон.

– Вы хотели что-то сказать?

– Да как вы могли! – задыхался от возмущения капитан. – Что вы натворили! Им всего было выдано по пятнадцать патронов! И все это знают! А у вас самое малое – семнадцать попаданий!

– Арабы тоже знают? – нахмурился Сережа.

– Нет, но министр…

– Что ж вы молчали? – сказал Сережа. – Вы должны были сразу сказать.

Он снова включил селектор.

– …Поздравляю наших наводчиков с превосходными результатами стрельб! – рокотал министр.

– Боже… – метался по блиндажу между инсультом и инфарктом капитан Филин. – Какой позор!

– Да бросьте… – устало махнул рукой Сережа. – Именные часы от министра уже вручены. Или вы думали, что министр заберет их назад и увезет? Потом они пойдут в палатку, где все уже накрыто. Если не понимаете таких простых вещей, то так и останетесь капитаном.

– Меня уволят! – мотал головой безутешный капитан Филин.

– Скорее повысят, – сказал Сережа, заметив, как солдаты с восхищением, приоткрыв рты, слушают его. – Я, во всяком случае, буду ходатайствовать. Что вы так переживаете? Кому от этого плохо? Всем хорошо! Арабы получили то, что хотели. Министр заработал для своего ведомства неплохие бабки. Ребята поедут в отпуск домой и будут там хвастать часами от министра. Вам дадут «майора». Но это я уже говорил…

– А долг? – вопрошал капитан. – А честь? А стыд?

– Только в вашем устаревшем понимании… – вздохнул Сережа. – И потому во всей стране – ни долга, ни чести, ни стыда. Ни майорской звездочки на ваш погон. Это время ушло, товарищ, тем не менее майор!

Он снова усмехнулся, вспоминая. Золотое было время! Играючи сделал «своего» заместителем министра. Писал за него речи, доклады, разучивал роли. И вообще, учил актерскому ремеслу, столь нужному в карьере. Сынок запропал где-то в «горячих точках». Маршальская звезда пока откладывается. Приходилось налаживать карьеру его папочке…

Теперь это все позади. Тягунов недоволен. Как та старуха из «Золотой рыбки». Метит в начальники Генштаба. Бедная Россия!

Нет, он, Сережа Горюнов, пусть свою страну не любит, но какой-то странной нелюбовью. То бишь не уважает, но добра желает. А потому не приведи Господь такого начальника Генштаба… Замминистра – уже выше его потолка. К тому же он, Сережа, устал. Пора заканчивать эти игры. Порезвились, отоспались на идиотах – и будет! Надо и о себе подумать. С серыми кардиналами пора кончать. Идея была неплохая. Она родилась одновременно у него и у Макса. Теперь там всем заправляет Кирюха Смелянский. Толковый, ничего не скажешь… Но очень уж злой. И опасный. От такого лучше держаться подальше. Он, Сережа, почуял это носом. И потому рванул от них. Не всем это понравилось. Кирюхе – в первую очередь. Смотрел волком. А Макс его боится. И потому блеет, как баран. А была, была плодотворная идея! Мол, пусть наши начальнички себе тешатся. Свое дело мы туго знаем. Заявим о себе как-нибудь потом… И вот сочли себя всесильными. А рановато. А напрасно. Впереди дел еще много. А уже начинаем делить шкуру неубитого медведя. Вопрос в том, кто убьет.

И кто этот медведь?…

Он подъезжал уже к кольцевой, когда заметил, будто «ауди» цвета мокрого асфальта следует за ним, повторяя все его маневры.

Только спокойно! – сказал он себе. Во-первых, это могло только показаться. Во-вторых, его ищет Турецкий со своей компанией.

Пусть ищут. Свой отпуск он продлил. Еще неделю может покуражиться. И поразмыслить над тем, что делать дальше.

Потом, когда подъезжал к Садовому, показалось, что теперь за ним следует «опель» цвета спелой вишни. Только этого не хватало…

Комплекс колобка: от «ауди» ушел, от «опеля» и подавно уйду!

И уже ближе к дому пристала «восьмерка» серого цвета. Или мерещится, или его передают таким образом друг другу?

Нет, кажется, «восьмерка» сама отвалила. И кажется, никто больше его не перехватил, словно эстафетную палочку…

Сережа беспокойно оглядывался. Может, не стоит ехать домой? Он скрывается на частной квартире, до поры до времени конечно.

Может, поехать в министерство? Там он будет в безопасности, это уж точно. Но опять же до поры до времени. До семи-восьми часов. А потом? Быть может, позвонить Турецкому? Так, мол, и так. За мной гоняются… Судя по количеству задействованного транспорта, фирма солидная. Паше Тягунову это не поднять. Поди, совсем без машины.

Значит – кто? Свои, кто ж еще… Они обсуждают там следующую кандидатуру. Не может быть, чтобы так оперативно. И потому это все напрасные страхи. Светит солнышко, по улице ходят красивые женщины.

Позвоню– ка я Алле! -решил он. Или она тоже где-то ходит?

Он остановился возле будки телефона-автомата, набрал ее домашний номер. Хоть бы была дома! Или в это время она в театре?

Но она была дома.

– Привет, – сказал Сережа. – Не помешал?

– А, это ты! – приветливо сказала она. – Давно тебя не слышала. Слушай, меня Турецкий замучил. Все про тебя спрашивал… Ты где вообще пропал?

– Тебя случайно не прослушивают?

– Не знаю… Наверное, скажут, если подключат, как ты считаешь? Что-то голос у тебя нехороший. Случилось что?

– Пока нет, – вздохнул он. – А что ему нужно от меня?

– Кому? Турецкому? – спросила она.

– Ну да. Он говорил тебе, зачем я нужен?

– Они ищут Павла. И думают, что ты о нем что-то знаешь. Они считают, будто он на тебя охотится… – В ее голосе прозвучал смешок. – Нужен ты ему, правда?

– Потише, – сказал он. – Нужен, не нужен… потом узнаем. Был бы нужен, с меня бы начал… Все-таки ты полегче с такими разговорами. Вдруг Турецкий поставил тебя на прослушку.

– Ой, да не пугай! Интеллигентный человек, с хорошими манерами. Будет он этим заниматься.

– Я тебя предупредил.

– Мне скоро в театр, – сказала Алла. – Позвони вечером, ладно?

– Позвоню. Турецкому обо мне… лучше не надо.

– До вечера! – сказала она с явным облегчением и положила трубку.

Он вышел из будки. Оглянулся. Зря он так настаивал, что ее прослушивают. Она-то не поняла, а свои, эти серые не то волки, не то кардиналы, поймут, что он их закладывает. Пока только ей, пока лишь начал.

Да черт с ними! Плевать. Пора завязывать с этими играми.

Он вернулся к машине и поехал к себе, уже не оглядываясь. Поставил машину на обычное место и вышел к подъезду, на ходу убирая одни ключи и вынимая другие, от квартиры, которую снимал.

Выстрела никто не услышал. Только гулявшие с колясками молодые мамаши увидели, как упал парень, вроде не пьяный, едва только дотронулся до кнопки домофона. Решили было, что его ударило током. Но когда подошли поближе, увидели аккуратную, почти без крови дырку у него под затылком.

Просто опускались руки! Конечно, убийство Горюнова было ожидаемо, но все равно, когда это случилось, показалось, будто обвалился потолок.

Я метался по своему кабинету, хватаясь за голову. Я не сомневался, что судебно-баллистическая экспертиза определит все ту же первую винтовку, с которой все началось. Из нее был убит Семен Салуцкий, а недавно убили Женю Клейменову. Ну и что из того? Эти экспертизы можно проводить снова и снова. Где сам стрелок? Где прячется?

Сотрудники моей бригады остерегались со мной разговаривать. Костя Меркулов, если звонил, говорил коротко. Речь зашла о замене членов следственной бригады. На этом настаивает уже премьер-министр. Убит помощник замминистра обороны – шутка ли? И не он один. Сколько же у этого безумного стрелка еще на счету? Женю он убил сверх программы. Вне списка. А теперь, похоже, к нему вернулся.

Я понимал, что Горюнов не зря прятался. От всех, в том числе и от меня. Или это уже была не моя проблема, вообще-то говоря? И пора передавать эти дела другому, более удачливому «важняку»?

На месте генерального я бы так и сделал – гнал бы Турецкого в шею! В шею и под зад одновременно! Что я толкусь на одном месте и талдычу себе и окружающим о каком-то Робин Гуде, будто бы мстящем за своих товарищей? Он ведь вошел во вкус! Его никто не может узнать, поскольку наверняка он изменил свою внешность после того, как мы с ним столкнулись нос к носу в театре. Ах, он так сентиментален! Не может же он, посещающий оперу, мочить всех подряд, как какой-нибудь маньяк!

Может, еще как может. Уже девятый труп. Попал опять в затылок. Будто издевается: ну что же вы? Слабо вам всем: ФСБ, МВД и прокуратуре – схватить меня и растоптать?

Вот он я! И почерк мой никуда не делся. И пальчики, и винтовки мои… Ловите, ребята! Если сможете.

А ребята – не могут. Ковыряют в носу и гадают: когда и кого он убьет сегодня-завтра? Тем же способом. Хоть в первопрестольной, хоть еще где…

Нет, надо что-то решительно менять в нашей следственной машине! Ну где они все? Куда попрятались? Даже посоветоваться не с кем.

Я заглянул в соседнюю комнату, где обосновалась Лара.

– Лара, девонька, только что был здесь Слава Грязнов, или мне привиделось?

– Что это вы сегодня такие ласковые? – спросила она, передразнивая меня. – Никак снова неприятности? А Вячеслав Иванович вышли покурить. Дождись, говорит, когда Турецкий созреет для разговора, сразу позови.

– Так зови, – сказал я. – А Володя Фрязин где?

– Тоже, поди, спрятался от страха, – засмеялась она, и тут в дверях появился Володя.

– Ничего я не прятался! – сказал он обидчиво. – Я только приехал. Пробки сплошные…

Я пригласил его к себе в кабинет. На Володе буквально лица не было. Очень переживает по поводу происходящего. Хотя сделал он все, что мог. Я так и сказал ему.

– Только без паники. Совесть наша чиста. Мы сделали все возможное…

– Но не сделали невозможное, – ответил он, по-стариковски вздохнув.

– Кто это не сделал невозможного? – ворвался в кабинет Грязнов. – Да мои ребята… – он задыхался от гнева, – день и ночь… а эти…

– Кто – эти? – спросил я.

– Не слыхал еще? Дело передают в следственное управление ФСБ! Все наши материалы подлежат передаче. То есть их к нам не подключают, а нас от них отключают! Ты понял? Они используют все, что мы добыли, и, если благодаря нам его поймают, вся слава – им!

– Только без эмоций, – сказал я. – Официального распоряжения от генерального я не получал. Ты от своего министра, как я понимаю, тоже.

– Дело уже решенное… – махнул рукой Грязнов. – Знаю из достоверных источников. Была коллегия в ФСБ по этому делу с участием самого премьера. И твой генеральный был там, и Костя, и мой министр… Принято решение все материалы передать им. Раз следственная часть прокуратуры не справилась, пусть работают следователи безопасности.

– Только я бы не торопился посыпать голову пеплом, – сказал я. – Пусть обломают себе зубы, если думают, что этот орех легко расколоть. Этот парень не промах. А в нашей столице спрятаться можно где угодно. Где-нибудь в Самаре мы бы его давно накрыли. Но где искать в десятимиллионной Москве?

– Мне кажется, мы все время опускаем одно важное звено, – сказал Володя. – Да, мы знаем его пальцы, мы знаем его винтовку… Но до сих пор мы не изъяли эту винтовку. Надо найти ее во что бы то ни стало! Мы все еще уповаем на фоторобот, который, быть может, устарел в тот же день, когда вы увидели этого типа в театре. Он явно изменил свою внешность. Мы должны продолжать его поиски.

– С соседями разговаривал? Допросил? – спросил я, имея в виду соседей журналистки Клейменовой.

– Да. Одна старушка видела, как недавно вечером от Клейменовой выходил мужчина, похожий по описанию на Тягунова. Он нес чемодан. Точно числа не помнит. Вот ее показания. Но я о другом хочу сказать. – Он вопросительно посмотрел на меня.

– Говори, – сказал за меня Грязнов.

– Не мог он убить Женю! – сказал Володя.

– Мог, не мог… Кончай! – махнул рукой Слава. – Все это эмоции, а нам нужны факты.

– А я все же в этом уверен, – сказал Володя. – Особенно после того, что показала старушка. Ее квартира рядом с квартирой Жени Клейменовой, на одной лестничной площадке…

– Давай говори, не тяни. Вот сейчас заявится сюда Константин Дмитриевич и покажет распоряжение об отстранении, – сказал Грязнов. – Так что она сказала?

– Она через цепочку разглядела мужчину. Видела, как они прощались.

– Как же? – Слава был воплощением нетерпения.

– Пожали друг другу руки, – сказал Володя. – И она сказала: берегите себя. И что-то вроде… ни пуха ни пера. А он послал ее к черту. И махнули друг другу рукой. Она подумала: может, ее родственник, брат или дядя?

Слава мрачно смотрел на Володю. Потом перевел взгляд на меня.

– На месте генерального, – сказал он, – я бы давно повесил тебе строгача. Хотя от дела бы не отстранял. Где бумаги, которые она передала в вашу богадельню? Почему мы их до сих пор не видим?

– Потому что их до сих пор не нашли, – сказал я. – Ты уже спрашивал. Я тебе ответил. С уходом прежнего генерального пропало много бумаг…

– Ты был на ее похоронах? – спросил Слава Володю. Теперь он взял инициативу в разговоре на себя, махнув на меня рукой.

– Был, – ответил он виновато.

– Букетик от нас положил? – не отставал Слава.

– Венок, – сказал Володя.

– Да? – поразился Слава. – И что ты там написал, если не секрет.

– Не секрет, – потупился Володя. – От следственной бригады Генеральной прокуратуры. А что?

Мы во все глаза смотрели на него. Вот это отчудил!

– Нет, правда? – спросил я. – Или это ты сейчас придумал…

– А что тут такого? – ответил он. – Что я не так сделал? Все мы очень переживали, я же помню…

– Надо было хотя бы собрать с них деньги, – кивнул на меня Слава. – Они богатенькие. Им теперь регулярно платят, чтобы не разбежались. Это мы, серая скотинка, никому не нужны.

– Венок от следственной бригады, – напомнил я. – А ты пока еще в нее входишь… Сколько ты заплатил? – спросил я Володю, доставая бумажник.

– И за меня тоже дай, – вполголоса сказал Слава. – Потом верну.

– Да не нужно мне никаких денег! – оскорбился Володя. – Это моя инициатива, я и говорить вам не хотел… Я у вас сколькому уже научился… Это бесценный опыт, ни за какие рубли не купишь.

– Что да, то да, – согласился Слава. – Ты хоть с ее родителями познакомился? На поминках или еще где.

– На поминки я не ходил, – сказал Володя. – А что, надо было?

– Детский сад! – взорвался Слава. – Нет, Борисыч, забирай его себе, а я беру свои слова назад… Не нужен нам такой! Чему ж ты здесь выучился, если не знаешь, что именно на поминках проще всего разговорить убитого горем человека. И все у ее стариков можно было узнать про покойницу, а ты – прошлепал!

– Полегче, – сказал я, сознавая тем не менее его правоту. – Не ори мне на молодые кадры.

– Еще учит нас! – все не мог уняться Грязнов. – Ах, подайте мне его пальцы на его винтовке! А может, тебе подать его самого? На блюдечке с голубой каемочкой?

– Так я разговаривал с родителями! – даже покраснел от такой несправедливости Володя. – Они мне все про нее рассказали. Прямо там, когда возвращались с кладбища.

– И ты молчал? – спросил я.

– Так не о чем пока говорить, – сказал Володя, уже багровея до мочек ушей. – Они пригласили к себе. За город. Дали адрес. Сказали, будто есть там какие-то бумаги, которые она как-то ночью привозила… Они пригласили меня на послезавтра.

– Ну да, им нужно прийти в себя… – пробормотал я, глядя на Грязнова, которого убил бы, кажется.

– Ну ты хоть сказал им, что эти ее бумаги нам нужны для поиска убийцы? – спросил Слава, чтобы хоть как-то оправдать свой гневный выпад.

– Конечно, – кивнул Володя. – С этого и начал.

– Фу… – поднял обе руки вверх Слава, сдаваясь. – Ну мир, мир! Недооцениваем молодежь, есть такой до сих пор не изжитый недостаток. Учтем при дальнейшем с вами общении.

Он обнял моего ученика, и я ощутил что-то вроде укола ревности.

– Так что ты там говорил про винтовку с пальцами? – спросил Слава примирительно. – Что там не совпадает? И как оно может не совпасть?

– Я про другое, – сказал Володя. – Он не мог ее убить. Других мог. Ее – никогда. В этом мое убеждение. Я разговаривал с ее друзьями. Только маньяк, человек, который ее не знал, способен на такое. А он не был маньяком. Как вам объяснить, не знаю…

– Где уж нам, – попробовал обидеться Слава, и в это время раздался звонок.

– Константин Дмитриевич, не иначе! – сказал Слава. – Я теперь его звонки различаю не хуже тебя. Может, не снимать трубку?

Только этого не хватало. Я протянул руку к аппарату.

– Не снимай! – почему-то шепотом сказал Слава. – Он поймет. А то сейчас объявит официально… А так у нас будут еще сутки.

Конечно, об этом не могло быть и речи. Тем более на глазах подрастающего поколения. Что Володя обо мне подумает?

Я поднял трубку.

– Распоряжение генерального прокурора о передаче дела уже у меня, – произнес Костя скороговоркой. – С сегодняшнего числа. Но могу довести до вашего сведения и завтра. Ты хоть знаешь подробности?

– Догадываюсь, – сказал я. – Значит, сутки у меня есть?

– А что, обозначился какой-нибудь прорыв? – спросил Костя дрогнувшим голосом. (Всегда ведь за меня переживал.) – Если замаячит какой-нибудь свет в конце тоннеля, считай, я тебе ничего не говорил. Возьму на себя. Скажу – закрутился с сотней дел и забыл довести до сведения следственной бригады.

– Вот именно! – сказал я. – Прежний генеральный много чего начудил: скрывал и терял важные документы. И что? Взятки гладки.

– Значит, я тебе ничего не говорил? – спросил Костя предупреждающим тоном.

– Тебе виднее, – ответил я и положил трубку.

Слава и Володя вопросительно смотрели на меня. А что я им мог сказать? Повесил Косте лапшу на уши о каком-то прорыве… Он-то меня простит, а вот вышестоящее начальство простит его едва ли.

Так где он, этот прорыв? Ну съездит Володя к родителям убитой девочки – и что? А если ничего? Что можно такого хранить у папы с мамой дома? Должна была понимать, кажется: найдут и там, если кому приспичит.

А искать ее бумаги есть кому. Вот и Володя что-то сказал насчет пальцев на винтовке, которую мы в глаза не видели…

– Ну и что из этого следует? – спросил неугомонный Слава, устроивший только что товарищу по бригаде форменный разнос. – Не одолжил ли кто-нибудь у него винтовку на вечерок, журналисточек пострелять?

– Примитивно рассуждаете, Вячеслав Иванович! – сказал я. – Конечно, гипотетически возможно, что его винтовкой воспользовались, чтобы свести счеты. Ведь искать будут все равно его, владельца этого дальнобойного оружия. Вопрос: кто и как? Выкрали на ночь, подложили под утро? И он им потом воспользовался, чтобы свести счеты с этим разлучником Горюновым? Может такое быть?

– Похоже на то, – кивнул Слава. – Твоими бы устами чай пить! С сахарином. Не такой это человек, твой Тягунов. Или вы уже сомневаетесь, Александр Борисыч, что это он?

– Ничуть, – пожал я плечами. – Но ведь он тоже наделал ошибок. Заявился в театр, хотя его ловили по всему городу. С самого начала, помнится мне, Вячеслав Иванович, вы настаивали, что, будучи классным стрелком, наш искомый клиент не является одновременно хорошо подготовленным киллером. А больше всего мы делаем ошибок, когда впутываем в свои дела женщину.

– О! – поднял палец Слава. – Запиши где-нибудь, – сказал он Володе. – На профессорских лекциях в МГУ такого не услышишь. Ну дальше, дальше… Шерше ля фам – что?

– Откуда я знаю, – буркнул я. – Вот где наша примадонна, я вас спрашиваю? Все говорит о том, что ее бывший муж застрелил ее прежнего любовника… А я второй день не могу ее найти. В театре утверждают, будто заболела. Ее заменяют в спектаклях. Где она, никто не знает.

Алла беспрерывно курила, сидя в постели, прислонившись к спинке кровати. Павел расхаживал по комнате, продолжая рассуждать.

– Почему после моего звонка тебе кто-то влез в мою квартиру, еще до того, как я вернулся вместе с тобой? Значит, твой телефон прослушивают.

– Кто? – спросила она. – И сядь наконец. Можешь объяснить: кто? Следователи? Этот Турецкий?

– Не знаю. – Он продолжал метаться по комнате. – Они взяли мою винтовку… И стали из нее убивать. Значит, не Турецкий.

– Да, а ты сразу подумал на меня, – усмехнулась Алла и поправила подушку за спиной. – Зачем им твоя винтовка?

– Уже говорил… – раздраженно сказал он. – Чтобы свалить на меня свои разборки. Пулю посылают на анализ, смотрят под микроскопом…

– Думаешь, мне это интересно? – фыркнула она. – Я все равно в этом ничего не понимаю.

– Короче, чтобы следователи решили, будто в девушку стрелял я! – Он остановился посреди комнаты.

– А ты не кричи. – Она нервно дернула плечом. – Раньше ты таким не был. Хоть не кричал на меня.

– Потому ты и поспешила с разводом?

– А ты злопамятный, – сказала она. – А разве так не лучше? Как сейчас? Мы же никогда не были любовниками. Сразу стали мужем и женой. Представляешь, сколько мы потеряли времени? Сейчас ты – мужчина. Сильный, опасный. Такие мужчины редкость. Недавно у меня был сущий теленок. Младенец. Сейчас всюду таскается за мной и ноет, ноет. Хоть в театре не появляйся. А у тебя кто был за это время? Какая-нибудь черкешенка? Или чеченка?

– Перестань… Не до того. Представь, значит, теперь они будут мочить всех, кто им неугоден, полагая, будто это сойдет им с рук…

– Но ты же этого не допустишь? – спросила она. – Зачем ты это мне рассказываешь? Ах да, да… Надо с кем-то поделиться. Или посоветоваться. Но ведь не за этим же ты меня пригласил?

Он продолжал ходить по комнате, почти не слыша, о чем она говорила. Если они подслушивали в тот раз, как он только что догадался, то вполне могли подслушивать и сейчас… А значит, могли его выследить, следуя за ней. Ведь он им, тем, кто убил Женю Клейменову и бывшего писаря, уже опасен. Сейчас, по идее, они должны от него отделаться. И как можно скорее… И чтобы его труп никто не обнаружил. И продолжать стрелять, как бы продолжая его дело, но уже по своим целям. Вот что из этого получилось! Вот что значит – работать в одиночку. Вот что значит – не на кого положиться. Раньше он мог положиться на Женю. Они ее убили.

Теперь он один.

Алла внимательно смотрела, как он вышагивает по комнате, и о чем-то думала.

– Значит, не ты убил Сережу Горюнова? – спросила она.

– Еще раз говорю: не я!

– А кто? – спросила она. – Кому он помешал?

– Может, наоборот, помог? – усмехнулся он, остановившись. – На меня проще всего свалить его гибель. Чтобы тем самым подтвердить, будто я убил и Женю Клейменову. Неужели непонятно? Винтовка одна и та же!

– Но ведь ты, Павлик, убивал других. И не на войне. Не в Чечне, а здесь, в Москве. Выстрелом в спину. Разве не так? Я не сомневалась, что раз ты это делаешь, то по-другому нельзя. Но пока это только моя слепая вера, понимаешь?

– Хорошо. – Он сел с ней рядом на постель. Она положила голову на его плечо, взяла его руку в свою. – Прошлым летом, когда мне дали батальон мотострелков, я получил приказ взять одну высоту в районе Бамута. Тебе это ни о чем не говорит, я понимаю.

– Рассказывай, – сказала она. – И не обращай на меня внимания. Говори все, что считаешь нужным. Тебе надо выговориться.

– Меня офицеры предупреждали: солдаты необстреляны и необучены. Боятся чеченцев. Тогда мы решили, что пойдем брать высоту сами, только офицеры и контрактники. Мы действовали, как чеченцы. Никакой огневой подготовки. Ночью, отдельными группами, по пять человек… Короче, высоту мы взяли. А утром, когда подсчитали потери, увидели: половину офицеров, самых опытных, убили. Солдаты живы, а их командиры погибли. И тут пришел приказ. В связи с очередными переговорами отойти на исходную. Отошли. Я, как мог, готовил солдат, учил, умом понимая: перемирие ненадолго. И мы видели, что чеченцы снова укрепляют высоту, оставленную нами. Они взяли ее снова без единого выстрела, понимаешь? Переговоры сорвались, и я получил новый приказ: взять эту же высоту. Я пошел впереди, солдаты за мной. Огонь был очень плотный, и я думал: лучше бы меня убили, чем слышать, как за спиной хрипят подстреленные мальчишки… Мы снова взяли эту высоту. Приказ был выполнен. Но треть состава батальона погибла. Потом пришел приказ стоять где стоим. Опять приехала в Москву делегация Всемирного банка. От них ждали займа. А их лучше не раздражать этой бойней. И снова началось что-то вроде переговоров. Чеченцам они были нужнее, чем нам. Они пришли в себя. Подтянули резервы, пополнили запасы. А нам было запрещено добивать тех, кого мы согнали с этой сопки, и развивать успех. В результате они окружили нас и, не ожидая окончания переговоров, предложили по-хорошему сдаться. Штурм, по удивительному совпадению, они начали лишь после того, как стало известно: за примерное поведение России выделили этот проклятый заем…

– Не хочешь, не рассказывай, – тихо сказала она и погладила его по голове.

Его голос теперь дрожал. Временами Павел останавливался, будто запинался, закусывал губу, сдерживая себя.

– Мы попытались пробиться. Мои солдаты были удивительно управляемы и инициативны. Я еще подумал, что в нормальных условиях я мог бы с ними горы свернуть. Но нам даже не помогли авиацией. Чеченцы рассчитали все точно: заем уже дали, переговоры заглохли, а команда вести активные действия еще не поступила. Артиллерия пару раз открывала огонь и накрыла нас… Потом я узнал: чеченцы пользовались той же частотой и теми же позывными, что и мы. И попросили накрыть сектор, по которому мы наступали. Почти все мои ребята погибли. Я сам попал к ним в плен. Там встретил полевого командира, о ком уже рассказывал. Помнишь? Зовут его Имай. Он показал мне кое-какие документы. Договора, расписки, стенограммы, телефонные переговоры с Москвой. Короче, нас использовали самым гнусным образом. Нами манипулировали, нашими жизнями расплачивались. Оружие, нефть, валюта – все списывала война. Я видел бесспорные документы – записи, где просили нанести бомбовые удары по кварталам, которые будто бы были отстроены. Во всяком случае, липовые документы подтверждали – здания восстановлены. Там гибли люди, наши солдаты, недоумевающие, почему бомбят своих…

Алла сидела неподвижно. Крупные слезы текли по ее лицу. Она всхлипывала, но продолжала смотреть перед собой, в стену с порыжевшими обоями в этой старой, плохонькой квартирке где-то в Братееве.

– Чеченцы использовали нас и во внутриклановой войне. Нас посылали за хорошие деньги уничтожать ополченцев из соперничающего клана. И все это оплачивалось. Как эти бумаги попали к Имаю, долго рассказывать. Ему передали откуда-то сверху, из окружения Дудаева, когда там началась очередная драчка. Кстати, там же фигурировал и твой Сереженька.

– Сережа? – воскликнула она. – Быть не может…

– Может, может, – сказал он жестко, скрипнув зубами. – Несколько бывших московских мальчиков, кому еще нет сорока, устроившихся благодаря своим мамам и папам помощниками и референтами министров, вертели всем. Они имели дело с такими же мальчиками из Грозного. Возможно, они это делали от имени своих шефов, тут дело темное, но, похоже, вели собственную игру. Во всяком случае, называли номера своих счетов, куда переводились деньги. Это установила Женя Клейменова. Я передал ей бумаги Имая, когда она была в Чечне. Она там многое увидела и поняла. Как бывшие бандиты становятся правозащитниками и борцами за национальную независимость. Как бывшие демократы становятся респектабельными бандитами. И все это документально подтверждено. Здесь, в Москве, она попыталась передать эти документы в Генпрокуратуру, чтобы провели тщательное расследование. Но дело замяли, статью не напечатали. Кто-то где-то из этих мальчиков, к которым принадлежал и Горюнов, вовремя спохватился… Ей угрожали. Вот тогда я и приехал из Чечни. Я не могу быть ни судьей, ни прокурором, ни тем более адвокатом. Зато могу быть палачом. Она отговаривала, на что-то надеялась. Но когда поняла: солдаты там продолжают гибнуть, пока эти мальчики резвятся здесь, дала свое согласие. Мы с ней составили список, очень неполный, она многих вычеркнула. А сама, оказывается, существовала в каком-то другом списке, и ее никто не вычеркнул… Как она ненавидела этих сосунков из золотой молодежи, попавших во власть, кому эти маразматики смотрят в рот, ловя их словечки и идеи, а в это время другие мальчики оплачивают их счета единственной валютой, каковую имеют, – своей кровью!

– Ты ведь тоже из них, из золотой молодежи, генеральский сынок, – сказала она, глядя на него исподлобья.

– Именно потому я так хорошо их знаю и не считаю людьми. Поэтому безжалостно убиваю! – ответил он.

– Сережу ты тоже собирался убить? – спросила она после паузы.

– Я его вычеркнул, – мотнул он головой. – Это походило бы на личную месть. За то, что отнял у меня жену. – Он напряженно усмехнулся. – А вот для них – он самое то. Во-первых, как уже говорил, его гибель была наиболее логичной и потому для них выгодной. А это значит одно: они хотят продолжить эти убийства из моей винтовки, сваливая все на меня. Где-то отыскали стрелка, которому сказали, в кого и куда целиться. Теперь только я могу помешать. На их месте я бы убрал меня тихо, без шума и пыли, без огласки, без телевидения и газетной шумихи. Только так они смогут продолжить убийства тех, кто им мешает, пока милиция и прокуратура будут ловить меня, уже не существующего…

– Но ты ведь пока жив, – сказала она. И снова положила голову на его плечо. – Значит, что-то сможешь придумать и предпринять.

– Для этого я и затеял весь этот разговор, – усмехнулся он, откинувшись на подушки. – За тобой не следили, когда ты ехала ко мне?

– Думаешь, я знаю? – пожала она плечами. – Взяла частника, попался сразу… Я очень торопилась, поскольку за мной следил мой прежний… я говорила тебе о нем. Он мне проходу не дает. Сыночек нашей гримерши. А я, дура, связалась с малолеткой… Сколько стоящих мужиков удостаивали внимания. А сами не решались, думали: ну у нее обязательно кто-то есть! Да такой крутой – не подступишься! Просто читала в их глазах. Если бы не голос, занялась бы коммерцией, как Светлана, там мужики уже не отвертятся. Плати только!

– Возможно, этот сынок гримерши тоже поехал за тобой? – спросил Павел, хмуря брови. – И где-нибудь здесь, рядом?

Он поднялся, подошел к окну. Отведя штору, осторожно выглянул во двор.

– Да тебе ли его бояться? – усмехнулась она. – Очень озабоченный, плаксивый, говорить не о чем…

– Это не он там стоит? – спросил Павел.

Она тут же подбежала, всмотрелась.

– Он! Точно! Вот сволочь… Уже достал. Ты представляешь? Ну я ему сейчас задам! Выследил, а?

– Не вздумай, – строго сказал он, отводя ее от окна. – Не исключено, что за тобой следят. А значит, видели его тоже. И завербовали. У них это – раз плюнуть!

– У кого – у них? У этих мальчиков, про которых говорил? – махнула пренебрежительно рукой и вышла на кухню, накинув халат.

– Больше всего следует опасаться таких мальчиков, – сказал он.

– Кофе будешь? – крикнула она из кухни.

Он промолчал. Что-то ему не понравилось, и он хотел сейчас разобраться, что именно. Возможно, поза этого бедного влюбленного. Они так себя не ведут. Стоят и не могут отвести глаз от окна, где скрывается возлюбленная… А этот ходит кругами. Ну да, есть возможность отомстить разлучнику, выследив и отдав его киллерам. Полагает, будто потом она никуда от него не денется. Эти сосунки на самом деле страшные люди, когда чего-то очень захотят. Еще в детстве привыкли получать все, что попросят, падая на пол и стуча ножками в истерике.

Она вошла, неся кофе.

– Все высматриваешь? – спросила насмешливо. – Неужели можно его испугаться? Особенно тебе? Что-то не верится…

– Не в нем дело, – сказал он. – Тебе в магазин не нужно пойти?

– Вообще-то надо, – пожала она плечами. – Пей, а то остынет. Хлеб у нас кончается… Странно, если он до сих пор не сказал в театре, где я. Светлана говорила, что несколько раз ей звонили, спрашивали про меня. А он за эти дни ничего им не сообщил? Мне подойти к нему, когда спущусь? – спросила она.

– Ни в коем случае.Иди себе, никого и ничего не замечая. Но если увидишь что-то странное… какую-нибудь хорошую машину с затемненными стеклами… Словом, иди, но ничем себя не выдавай. Просто в магазин, туда и обратно.

– А тебе не страшно меня вот так, одну посылать? – спросила она обиженно.

– Им сейчас нужен я, – сказал Павел и привлек ее к себе. – А фамилию почему изменила?

– Ну наконец-то, – засмеялась она, оттолкнув бывшего мужа. – Все думала: спросит или не спросит… Не хотела быть в тягость вам, Тягуновым, если можно так сказать.

Он смотрел во двор, пока она одевалась. Вроде ничего подозрительного. Но посмотрим на поведение этого отставленного и насмерть обиженного маменькиного сынка, когда она выйдет из подъезда. Тогда многое станет ясно…

Когда она ушла, Павел достал из-под кровати чемодан, извлек оттуда оптический прицел от разобранной снайперской винтовки. Чуть издали, не подходя вплотную к окну, чтобы не было бликов, посмотрел на ожидавшего внизу паренька. Вот он отпрянул в сторону… Заметался, не зная, где спрятаться, застигнутый врасплох ее появлением. Но она шла, не глядя по сторонам. Грамотно, ничего не скажешь.

Теперь главное – побежит он за ней или не побежит? Если не побежит, значит, этому жеребчику уже не до роковой любви. Значит, завербовали-таки… Нет, не побежал, что и следовало доказать. Остался, только постарался отойти в тень, под грибок возле песочницы, где играли дети. То, что его решили использовать как стоящего на стреме, – придумано неплохо. Какие могут быть претензии к несчастному влюбленному? Какие могут быть подозрения? Только сочувствие. Вон как смотрит ей вслед, но уходить с поста нельзя! Ни в коем случае. У него теперь другая задача.

Павел отвел прицел, оглядел двор. Киллер или киллеры стоят где-то в другом месте. Убивать его при всех, со стрельбой, погоней, им ни к чему. Они же не полные идиоты. Явится милиция, прокуратура – и все будут знать, что он, Павел Тягунов, погиб. А это будет означать, что отстрел нежелательных персон вел на самом деле не он. Для чего тогда все эти игры с кражей его винтовки? (Хорошо, что запасся второй и хранил ее в другом месте.) И снайпера будут искать по новой, с удвоенной энергией, отказавшись от первоначальной версии. А раз так, что им остается? Надо подумать. Вот что бы он придумал на их месте?

Алла возвратилась через полчаса, а он так ничего и не придумал.

– Ну что? – спросил он.

– А, ты про это! Выдумываешь все, – махнула она рукой. – Никаких иномарок с крутыми ребятами на горизонте не замечено. Тишь да гладь, товарищ майор! Может, пожуем чего Бог послал?

– Почему он не пошел за тобой, как ты думаешь? – спросил он.

Она пожала плечами, откусывая булку.

– Может, решил, что я ненадолго. Никуда не денусь, – сказала она. – Вообще-то странно. За мной он бегает, даже когда я гоню его от себя. А тут… Что ты по этому поводу думаешь?

– Что теперь он следит не за тобой, – ответил Павел. – Не в тебе уже дело, вот что. Значит, ничего необычного не заметила?

– Вроде нет, – сказала она. – Ну мужики, как всегда, косились. Я все время думаю, куда они хотят ко мне залезть – в сумку или под подол?

– Тебе смешки все, – махнул он рукой. – Значит, пока они выбирают, куда залезть, ты совершаешь покупки? Волнующе, ничего не скажешь.

– Ну, некоторых я все-таки привлекаю больше своей сумочки, – обиделась она. – Пока шла к магазину, какие-то лбы в белых халатах из «скорой помощи» что-то крикнули и свистнули. Я сделала вид, что это ко мне не относится. Иду назад, они опять что-то крикнули и засмеялись.

– Веселые ребята, – согласился Павел. – А что они там столько стоят?

– Приехали к кому-нибудь. Пока наверху помощь оказывают, они ждут. А что? Тоже подозрительно?

Павел не ответил. Молча ходил, обдумывая. Чушь собачья, вот так всех вокруг подозревать. Этот мальчуганчик проявил себя не с хорошей стороны. Стоит и высматривает. А потом доложит, что видел. Кому доложит? Надо бы присмотреться.

– Где эта «скорая»? – спросил он, приложив к глазу прицел.

– А что это у тебя? – спросила она. – Дай взгляну…

Он передал ей прицел, у нее даже руки дрогнули и опустились, настолько он оказался для нее тяжелым.

Павел посмотрел в окно.

– Нет, отсюда не видно, – сказал Алла.

– А откуда это может быть видно? – спросил он.

– Если повыше, – ответила она. – С другой стороны дома… А ты думаешь, это за тобой?

Вот именно! – подумал он. Именно за мной. Вполне возможный вариант. Идет человек, и вдруг на глазах всех – упал. И тут как тут «скорая», как рояль в кустах. Подбежали, пощупали пульс, загрузили в машину… Зеваки и спросить ничего не успели. И разглядеть, кстати говоря, отчего человек вдруг свалился как подкошенный. Как от сердечного приступа.

А в голове – дырка. Или на шее. А выстрела никто не слыхал, поскольку произведен он был издалека и с глушителем.

Павел с ожесточением хватал детали – ствол, затвор, прицел, щелкал замками, а она следила за ним, прижав ладонь ко рту, но не переставая жевать.

– Ты куда? – только и спросила.

– Сиди здесь! – строго приказал он. – И не высовывайся… И перестань жевать в конце концов. Ты же прима!

Он завернул собранную винтовку в синюю махровую тряпку, сунув в ствол заготовленный бамбуковый прут с леской. Получилось удилище. Как если бы отвозил удочки на дачу до следующего лета. Положил в карман джинсов пару патронов. Подумав, добавил еще.

– Ты хочешь этих врачей убить? – по-детски спросила она.

– За что? – спросил он, подняв голову. – Врачей я не убиваю.

Она вышла за ним на лестничную клетку. Он стоял возле лифта. Слышно было, как снизу поднимается кабина. И остановилась на их этаже, хотя он ее еще не вызвал. Алла прижалась спиной к косяку, прикрыв по привычке рот рукой.

– Паша… – чуть слышно сказала она.

Он оглянулся.

– Все будет нормально! – сказал.

В это время из лифта вышла молодая мамаша с ребенком.

– Вы будете заходить? – спросила она Павла, придерживая дверь.

– А, да, спасибо, – сказал он, входя в кабину.

Алле показалось, что у него поднялось настроение.

– Мам, а это у дяди удочка? – спросил мальчик. – А где он будет ловить?

Алла несколько удивилась, увидев, что кабина с Павлом стала подниматься вверх… Когда она скрылась за верхней лестничной площадкой, ею овладело неимоверное желание увидеть все самой. Она теперь не сомневалась, что «скорая» приехала не просто так. И Павел наверняка все правильно делает. И насчет Валерика Суркова оказался прав. Почему этот пацан не пошел за ней? Почему остался там, где стоял? Плохо кончит этот мальчик…

Она дождалась лифта, освободившегося после Павла, и спустилась вниз. Потом побежала к другому подъезду, мельком взглянув на Валерика. И там, в другом подъезде, снова села в лифт, чтобы подняться на самый верх.

На последнем этаже из окна уже была видна эта «скорая». Непонятно, зачем Паше надо было лезть куда-то наверх совсем не там… Возможно, он решил забраться на чердак? Или на крышу?…

На крыше Павел ползком добрался до самого края возле водостока и посмотрел вниз. Точно, стоит возле подъезда соседнего дома «скорая», возле нее шофер сидит на лавочке, читает газету. Молодой фельдшер разговаривает с юной медсестрой. Идиллия! На которую никто не обращает внимания, кроме тех, кто знает, сколько уже они тут стоят. Место, вообще говоря, подходящее. Получив команду, можно быстро подъехать к месту, где человеку внезапно стало нехорошо. И загрузить в машину. А там – Московская область большая. Найдут по весне скелет. Впрочем, это пока все фантазии. Хотя похоже на правду. Если связать длительное пребывание на одном месте этого сынка гримерши со столь же длительным пребыванием совсем рядом бригады «скорой помощи». А в это время кто-нибудь на мостовой корчится, истекая кровью, сбитый машиной…

Павел приподнялся на локти, повел прицелом по соседним крышам. Если там его подстерегают, то будут смотреть вниз, ожидая сигнала.

Кто им его подаст? Наверное, все тот же мальчик, бедный влюбленный. А больше, похоже, некому. И тут же заведут мотор «скорой».

Неплохо придумано, честно говоря. Во всяком случае, в нем погиб настоящий киллер. Мог бы зарабатывать… Однако кто это там прячется?

Да нет, какой-то пацан лезет сам не зная куда… Под прицел снайперской винтовки. Что он там забыл? Но лучше поставим вопрос по-другому. Кто его оттуда шуганул? Вот парнишка побежал, хватаясь за вентиляционные трубы и оглядываясь назад. Потом пригнулся, стал пробираться на карачках к чердачному окну.

Павел резко повел прицелом назад, туда, куда оглядывался пацан.

Что– то там сверкнуло. Ну да, он неправильно выбрал позицию… Тот, если он есть, наблюдает не за подъездом. Когда ему подадут знак, он будет ждать выхода объекта на мостовую со двора. Все правильно. Пока все правильно.

Человеку станет плохо именно на тротуаре, куда удобно вовремя подать машину. Значит, снайпер должен хорошо видеть воздыхателя Аллы, не зря тот надел по такому случаю броскую куртку. И тот подаст знак…

Павел осторожно переполз на другое место, спрятался за вентиляционную трубу. Так и есть. Вот он, весь в черном, винтовка, рация, все при нем… Кстати, винтовка-то краденая. Вон они, засечки… А что он собирается изречь, приложив рацию к губам? Наверное, чтобы приняли того парнишку, который его засек. А если тот живет где-то близко и ему не нужно спускаться во двор? Впрочем, сейчас им не до мальчишки. Они ждут появления его, Павла. Если это они. Если не ждут кого-то другого. В принципе все может быть. Даже то, что в этом же доме, в этом же подъезде проживает какой-нибудь крутой мен, которого велено убрать… Вот только присутствие бедного влюбленного отметает этот вариант. Но подумать о нем было обязательно. Вдруг замочишь не своего убийцу, а чужого? Потом ведь будешь ночи не спать! А винтовка, из которой хотят убить ее хозяина? Павел плотнее приложился к прикладу. Присмотрелся в прицел.

Крупные, грубые черты лица. Самое место среди наемных убийц. Он, Павел, не наемник. Это, конечно, тешит совесть и остатки нравственных принципов, если таковые еще остались.

Ему, Павлу, ведь тоже нет обратной дороги. Вон сколько уже нащелкал. За своих мальчишек, которые ему верили, когда он учил их убивать, чтобы самим выжить. Но кому это докажешь? Кто это будет выслушивать? Алла. Еще кто? Отец озабочен другим. Дачей и сохранением честного имени Тягуновых. Верно служили отечеству, исподтишка, из-за угла никого не убивали. Но не на дуэль же вызывать этих сволочей! Сегодня дуэли не приняты. А даже если бы были приняты? Сослались бы на свою загруженность государственными заботами. Или прислали вместо себя заместителя. Или попросили бы позвонить через недельку. Потом через две…

Выстрелить в упор? До следующего уже не доберешься. Не успеешь. Обложили себя телохранителями – не приблизишься. Только и остается – уподобиться тому, на соседней, через двор, крыше. А чем он, Павел, в эту минуту лучше его?

Окликнуть, устроить перестрелку через двор? Значит, сменить правила игры. А в любой игре только одно правило. Не забиваешь ты – забивают тебе. Не убиваешь ты – убивают тебя.

Павел задержал дыхание. Ну же, хоть посмотри мне в лицо! Ты ведь привык убивать безнаказанно. Ты полагаешь себя бессмертным…

И тот, на крыше, будто внял его просьбе, приподнял голову. Окинул скучающим взглядом окрестности. Отвлекся от ленивых предположений, куда поедет в следующий раз оттягиваться за счет фирмы, которая его наняла. Дурак ты! Только мы с тобой умеем это делать! Нам бы в паре работать – цены не было! Щелкать, как на счетах, тех, кто платит тебе гонорары. Наверняка слишком большие, чтобы оставить тебя в живых, когда придет время.

Скука на лице киллера сменилась растерянностью и застыла, как маска, когда на его лбу будто вспыхнул красный цветок… Он ткнулся носом в крышу, его руки судорожно подтянулись к голове и замерли. Между пальцев текла кровь. Немного крови. Но достаточно, чтобы ее заметить.

Павел быстро спустился с крыши. Аллы не было дома. Присев к столу, он стал быстро есть, буквально поглощать все, что она принесла. Когда она вошла и остановилась в дверях, прислонив голову к косяку, он сидел и ел. Она беззвучно заплакала. Сначала от радости, что он жив, что снова его видит. Потом от понимания, что все это временно – он скоро исчезнет. Она только что видела этих, со «скорой», которые никуда не торопились. И теперь смотрела на мужа, жадно, как когда-то после учений, поглощающего еду, и чувствовала, как они оба беззащитны в этом мире.

– Собирай вещи, – сказал он. – Будем уходить. Найди телефон Турецкого… Он у тебя с собой? И побыстрее. Пойдешь позади меня. Метрах в двадцати, не ближе. Словом, твой хахаль должен сначала увидеть меня и только потом тебя. Проследи за его поведением. Что смотришь? Все, говорю, мы отсюда съезжаем…

Павел быстро написал записку хозяину и оставил деньги. Из тех, что привезла ему Алла.

Она шла позади Павла, следя за Валериком. Тот сначала всполошился, когда мимо него почти бегом пробежал объект его наблюдения, потом сорвал с шеи ярко-оранжевое кашне, которое она ему когда-то подарила. Кому-то помахал им. И только потом встретился с ней взглядом.

Алла прошла мимо, не глядя на него, стоявшего возле грибка, и Валерик не осмелился ее окликнуть. Он только испуганно смотрел ей вслед, вжав голову в плечи. Вот-вот что-то случится… Его сейчас схватят, убьют или арестуют… Подробностей он не знал. И только одно он заметил: врачи «скорой» вскочили, заняли свои места в машине, потом взревел мотор, но машина так и осталась стоять на месте.

Пересекая проходные дворы, которые он заранее изучил, Павел наконец вывел ее, едва за ним поспевавшую, на угол широкой, с большим движением улицы. Оглянувшись, зашел в ближайшую будку телефона-автомата, рывком снял трубку.

– Номер телефона! – сказал он нетерпеливо.

– Может, не надо… – поежилась она. – Все-таки он тебя ищет.

– Каждая минута дорога! – Он яростно сверкнул глазами. – Где он у тебя записан?

– Я и так помню, – сказала она и, побледнев, продиктовала номер.

Бумаги, привезенные Володей, были настолько интересны, что Костя «забыл» ознакомить меня с распоряжением о передаче дела в ФСБ. Документов был целый ворох. Женя прятала их в заброшенном колодце, и потому они отсырели, слиплись. Не спас даже целлофановый мешок, в котором они находились.

Слава шевелил губами, разглядывая и аккуратно разглаживая листы. Володя вздыхал и присвистывал, качая головой. Мы с Костей время от времени вздыхали. Костя за эти полтора часа побледнел и осунулся. Лара неутомимо готовила нам то чай, то кофе. Испуганно смотрела на нас, не говоря ни слова.

Она уже знала о моем отстранении.

Когда раздался этот звонок, я подумал, что следовало бы запереться и отключить все телефоны, пока все не изучим. Никого не впускать и не выпускать. Ни на что не откликаться – на землетрясения, пожары и революции, – пока не поймем, что попало к нам в руки.

Но я все– таки снял трубку.

– Это я, Тягунов, – послышался хрипловатый голос. – Я знаю, что вы меня ищете…

Я показал Славе на дверь, потом на трубку, которую держал в руке.

– Это он, – сказал я шепотом. – Только быстро.

Слава метнулся к двери. Сейчас позвонит своим, чтобы засекли.

– Только не вздумайте меня пеленговать, – сказал Тягунов. – Иначе разговора не будет. А то, что я вам скажу, важнее моей головы.

Слава, по-видимому, это услышал и застыл в дверях, глядя на меня. Я пожал плечами, показав глазами на трубку. Черт его знает! Ситуация – как тогда в театре. Поймаешь одно, упустишь другое.

Поди знай, что важнее… Если совру, поймет по голосу. С ним лучше разговаривать начистоту.

– О'кей! – сказал я. – Договорились. Но как только мне станет неинтересно, обязательно вас засечем. Поэтому говорите по существу и коротко.

– Я не убивал журналистку Клейменову, – сказал он. – И Сергея Горюнова тоже. Мою винтовку украли. И воспользовались ею.

– У вас должна остаться еще одна, – сказал я.

– Да, и только что я убил из нее киллера, собиравшегося подстрелить меня. Убил из этой самой винтовки. Он остался там, на крыше.

Костя и Слава прильнули к параллельному аппарату.

– Адрес… – одними губами произнес Слава.

– Вам лучше опередить его хозяев и удостовериться самим, – сказал Тягунов. – Там рядом отделение милиции, номер девяносто три. Немедленно позвоните, пусть оцепят дом сорок три, строение два.

Я кивал, записывая адрес.

– Подождите, сейчас позвоню, – сказал я, – по другому телефону. Не бойтесь, вас пока засекать не будем.

– Я не боюсь, – ответил он спокойно. – Если обманете, буду охотиться на вас. Поэтому бояться надо вам… Значит, он лежит сейчас на крыше. Думаю, они еще не спохватились. Вы должны их опередить.

– Итак, что мы там увидим? – спросил я, отзвонив в названное отделение.

– Мою винтовку, – сказал он. – И труп. В черном.

– Из этой винтовки вы убили банкира Салуцкого? – спросил я.

– Возможно, – сказал он. – Уже не помню. Вам какая разница?

– Вы их меняли, чтобы запутать следствие? – спросил я.

– Чтобы уничтожить их как можно больше, – ответил он.

– За что? – спросил я.

– Они виноваты в гибели тысяч невинных моих солдат, погибших в Чечне за их интересы.

– Вину может установить только суд… – устало сказал я. Столько раз приходилось произносить эти слова, хотя не всегда в них верил.

– Один полевой командир, когда я попал к ним в плен, отдал мне документы. Где все сказано, если внимательно их читать. В Чечне я передал их Жене Клейменовой. Только ей я поверил. Она отнесла к вам, в Генпрокуратуру. Результат вам известен.

Мы невольно посмотрели на бумаги, привезенные Володей Фрязиным. Это были подлинные документы, ксерокопии Клейменова оставила прокурору. Слава хотел снова что-то сказать мне, но я отмахнулся. Какое это теперь имеет значение. Важно, чтобы он продолжал говорить.

– Почему вы замолчали? – подозрительно спросил Павел Тягунов.

– Просто оторопь берет, – ответил я. – Меня и моих коллег. Жаль, что не вижу сейчас ваше лицо. Как там, в театре. Где вы мне показались вполне порядочным человеком.

– Бывает, – сказал он. – Я, кстати, посоветовал ей снять ксерокопии, отдать их в прокуратуру, а ксерокопии оставить у себя.

– Они сейчас передо мной, – сказал я. – К счастью, она вас послушалась. Значит, вы взяли на себя роль Господа Бога?

– Мстителя, – ответил он. – Я узнал, кто все так устроил, что одну и ту же высоту мне пришлось брать три раза. Пока от моего батальона не остался я один.

– А почему вы не мстите там, в Чечне? – спросил я.

– Им от меня уже порядком досталось. Я убил четверых полевых командиров. Одного украинского фашиста. Одного турка, организовавшего снабжение боевиков оружием.

– Мы это знаем… Теперь принялись за своих?

– А вы почитайте, – сказал он. – Они хуже чужих.

– Женя об этом знала? То, чем вы занимаетесь?

– Она поняла, что другого выхода просто не существует. Правосудие основано на том, что преступник не должен уйти от наказания.

– Не собираюсь вступать с вами в дискуссию, – сказал я. – В ваших же интересах явиться к нам с повинной.

– Тогда я заканчиваю наш разговор, – сказал он. – Прощайте. Больше обо мне не услышите.

И повесил трубку, прежде чем я успел что-то сказать. А я хотел спросить: намерен ли он и дальше вычеркивать фамилии из своего списка с помощью винтовки? И если да, то будет ли он мстить за погибшую журналистку? В любом случае мне расхотелось ему мешать. К тому же он ясно сказал: больше обо мне не услышите. А значит…

– Можешь ознакомить меня с постановлением генерального, – сказал я Косте. – Готов сию минуту его выполнить.

– Нет никакого указания, – сказал Костя, пряча бумагу с гербовой печатью и подписью генпрокурора за спину. – Будет другое постановление – о возбуждении уголовного дела по этим фактам, – кивнул он на документы, выданные родителями Клейменовой.

– Будет препираться-то! – сказал Слава. – Поедем поглядим на того киллера. Только сначала позвони им… – кивнул он на телефон.

Слава, как всегда, говорил дело. Я снова набрал номер отделения, на территории которого Тягунов только что застрелил подосланного убийцу.

– Вы как раз кстати, – сказал дежурный. – Труп нашли. Точно, на крыше. Но тут такое творится… Лучше бы вы сами приехали.

Слава вырвал у меня трубку:

– Слушай, дежурный, я Грязнов из МУРа, знаешь, да? Твоя фамилия? Так вот слушай меня, капитан Заслонов! Кто бы вам какие документы ни показывал, хоть сам Президент, до моего приезда никого там не подпускайте! Вот приеду сейчас с прокурорами и посмотрим, как выполняешь мой приказ. Ни-ко-го! Организуй, если надо, круговую оборону. Ты все понял? Едем!

Когда мы подъехали к этому дому, то увидели возле оцепления несколько иномарок, возле которых препирались возбужденные люди, размахивающие удостоверениями, явно это были парни из госбезопасности. Молоденькие милиционеры пожимали плечами, но никого не пропускали.

– Вот и правильно! – сказал Слава, подбежав к месту события. – Вот и славно, ребята! А вы, собственно, кто? – спросил он довольно грубо пожилого, вальяжного мужчину, размахивающего удостоверением.

– Я генерал-майор госбезопасности Сидорин, начальник управления ФСБ! – кричал тот. – Я сейчас вызову нашу оперативную группу…

– А я зам генерального прокурора России, государственный советник юстиции второго класса Меркулов, – спокойно сказал Костя и показал разбушевавшемуся генералу свое удостоверение. Тот опешил, глядя на него. Костю он не мог не знать.

– А это что за люди? – спросил он, кивая в нашу сторону, мою и Грязнова.

– Это старший следователь по особо важным делам при Генпрокуратуре Турецкий, – сказал Костя. – Его вы, конечно, знаете? А уж господина Грязнова, временно исполняющего обязанности начальника МУРа, вы тоже не можете не знать.

– Наслышан, – буркнул генерал, и тут же некий шустрый молодчик что-то шепнул ему на ухо. – Без тебя знаю! – отмахнулся генерал недовольно. – Только ведь, Константин Дмитриевич, вы-то не можете не знать, что ваш подчиненный господин Турецкий отстранен от расследования этого дела согласно приказу самого генерального прокурора?

Слава крякнул и почесал в затылке. Мы с Костей сникли.

– С чего вы взяли, товарищ генерал? – вдруг раздался тихий голос моего подчиненного – Володи Фрязина. – Разве это то самое дело, от которого нас отстранили? Разве вы уже видели убитого? Откуда вы знаете, что это убийство как-то связано с предыдущими, которые мы расследовали?

Генерал даже растерялся от неслыханной дерзости нижнего чина, хоть и другого ведомства. Такие вещи ему обычно, вот как только что, нашептывают на ушко. Признаться, я и сам почувствовал некоторое недовольство. Все-таки подобные слова должен был произнести не Володя, а я. Спросить, например, с чего вдруг, бросив дела государственной важности, он примчался на место происшествия, на первый взгляд смахивающее на обычную разборку двух мафиозных группировок.

– Но мне передали… – Генерал оглянулся, явно ища подсказчика. Но того и след простыл.

– Мы сделаем так, – сказал, чтобы прервать тягостное молчание и выручить побагровевшего генерала, Костя. – Поднимемся на крышу с вами вместе. Осмотрим место происшествия и сделаем там соответствующие выводы. Стыкуется ли данное убийство с теми, что ведет Александр Борисович?

…Киллер лежал, уткнувшись лицом в крышу дома. Застывшая кровь образовала тусклое темное пятно. На референта или пресс-секретаря министра убитый явно не тянул. Слава нагнулся и перевернул его навзничь. Черная ранка посреди лба. Наверняка умер сразу, не успев ощутить боли.

– Согласитесь, Николай Антонович, весьма проблематично отнести данное убийство… – начал Костя, как всегда, издалека, но генерал прервал его:

– Да сам вижу. Главное – звонят и кричат: скорей, мол. Биатлонист взялся за старое. Только что в центре города, средь бела дня…

– А кто хоть звонил? – вежливо поинтересовался Костя.

Мне вдруг стало жаль генерала. Костя вцепился в него мертвой хваткой, но пока не торопился сжимать челюсти.

– Разве я помню? – смутился генерал.

– И почему – биатлонист? – в тон Косте спросил Слава. – Спортсмен? Кличка убийцы? А почему мы, следователи, об этом ничего не знали? Почему скрыли от нас эту информацию?

– Обсудим в другом месте! – побагровел генерал, покосившись на Фрязина, готового задать свой вопрос. – И на должном уровне.

И осторожно, боясь упасть, двинулся в сторону чердака, вмиг потеряв интерес к делу.

Мы делали свою работу. Ребята Грязнова обыскали карманы убитого. Слава осторожно, двумя пальцами, приподнял винтовку за ствол.

– Неужто та самая? – обернулся он ко мне. – Не чаяли и найти.

– Осторожно, Вячеслав Иванович! – воскликнул Володя. – Не сотрите отпечатки!

– И ведь кто учит! – задал Слава риторический вопрос. – И кого учит! Своего будущего шефа…

Мы с Костей никак не отреагировали на эти слова.

– Документов нет, – сказал Володя, выпрямившись.

– Откуда им взяться? – спросил Слава. – Ищите! Мусор, кошелек… Что-нибудь да зацепим. Биатлонист, оказывается! Слышишь, Борисыч?

Я кивнул. И вдруг сел, где стоял, почувствовав гигантскую усталость, накопившуюся за эти дни. Члены моей бригады и Костя тоже озадаченно посмотрели на меня.

– Тебе нехорошо? – спросил Костя. – Или считаешь, что Тягунова уже не найдем?

– Зачем его искать? – спросил я. – Давай-ка лучше исполнять приказ. Отстранили так отстранили.

– Видал? – спросил Костя Славу. – Нет, ты слыхал, что он несет?

– А что, правильно говорит, – пожал плечами Слава. – Тягунов уже никого больше мочить не будет. Вот он был и вот уже далеко от Москвы… Неужели ты, Костя, до сих пор не понял, чем мы все это время занимались? Ловили того, кто казнил убийц. Словом, я присоединяюсь к Александру Борисычу и думаю, что лучше будет, если этим делом займутся в ФСБ. А ты, Володя? – обратился он к Фрязину. – Присоединяйся к непосредственному начальнику. – И сел со мной рядом.

Володя и оперативники Грязнова смотрели на нас разинув рты. Ничего себе – сидячая забастовка! Хороший пример для молодежи, нечего сказать…

– Но ведь это наш долг, – промямлил Володя, как на экзамене. – Наша профессия. Мы должны…

– Должны! – мотнул головой Слава. – Но не обязаны. Вы на нас не смотрите. Продолжайте осмотр, – кивнул он на труп. – Тягунова пусть теперь ловят другие. Если поймают. Наше дело понять, кто его послал. – Он опять кивнул на труп. – Такая формулировка устраивает?

– Бунт на корабле, – сказал Слава Косте. – Присоединяйся. А то придется подавлять.

– Зачем? – Костя был явно уязвлен. – Возбудим новое дело, раз не закончили старое. Впервой, что ли. Верно я говорю, Александр Борисович?

– Ну, – отозвался я, чувствуя, как здесь, на свежем воздухе, клонит ко сну. – Слушай, там у меня в сейфе не осталось на донышке, не помнишь? Или ты все добрал? – Я толкнул локтем сидящего рядом Славу.

– Возьмем по дороге, – сказал он. – Наскребем. Константин Дмитриевич в случае чего добавит… А вы, ребята, продолжайте работу. Ты, Володя, за старшего, составь протокол, осмотрите место происшествия. Привыкай. Будешь у меня замом. Помом нынче быть опасно. Потом должны приехать судмедэксперт, криминалисты и прочая публика. Смотрите, чтобы только – наши: из МУРа и дежурный прокурорский следователь, других не подпускайте. Гэбэшникам здесь делать нечего. Сошлетесь на их генерала… – Он покосился на Костю.

– Сидорина, – сказал Костя. – Пора знать в лицо. Хоть он и не твой начальник.

– Я все правильно сказал, ничего не забыл? – спросил Слава уже меня.

– Кроме одного, – ответил я и протянул ему руку. – Володя будет работать у нас. Это решено. И с Константином Дмитриевичем согласовано. Я правильно говорю? – спросил я Костю в свою очередь.

– Теперь я понял, для чего вам нужен, – усмехнулся Костя. – Поддакивать. И покрывать ваши противоправные действия. Сегодня, так и быть, расслабляйтесь. Завтра возьмемся за это новое дело. Возбудим по факту убийства неизвестного на крыше жилого дома номер сорок три, строение два.

Я понимал, что это дело плюс обнаруженная документация убитой журналистки Клейменовой могут пролить дополнительный свет на всю эту историю.

– Насчет документации лучше нам пока не распространяться, – сказал я. – Сразу приобщать к делу об убийствах референтов и других важных лиц. Надеюсь, присутствующие умеют держать язык за зубами?

Никто не возразил. Вроде все свои. Все проверенные.

– Скорее проговорится этот жмурик, – кивнул Слава на труп, – чем я и мои ребята.

– Только без истерики… – морщился Кирилл Смелянский, слушая Макса. – Ситуация под контролем. У них бумаги Клейменовой, я уже слышал. Но пусть докажут, что это имеет к нам какое-то отношение. Пусть докажут, что она передавала копии в Генпрокуратуру. Кто мы вообще? Подаватели бумаг на подпись. В театре наше амплуа – кушать подано. Ни один суд не воспримет обвинения в наш адрес всерьез. Тем более что с судьями будет проведена определенная работа…

– Опытный адвокат без труда докажет, – вступил Аркаша, – что документы сфальсифицированы. И экспертиза подтвердит. Так что успокойся, Макс, все будет о'кей. В первый раз, что ли?

– Этот олух Сидорин! – не унимался Макс. – Они обвели его вокруг пальца! Кому пришла в голову мысль сделать его генералом? – Он воззрился на Аркашу. – Тебе?

– У меня тоже бывают проколы, – вздохнул Аркаша. – Сидорин – редкого ума идиот, но прекрасный исполнитель. Я знал, что никакой самостоятельности от него ждать не приходится. Но я полагал – она и не потребуется.

– Будет вам! – сказал Кирилл. – Хватит посыпать голову пеплом и рвать волосы на заднице. Прикиньте лучше, сколько благоприятных обстоятельств при этом возникло. Во-первых, биатлонист проделал для нас нужную работу. Ликвидировал исполнителя. То есть – концы в воду. Во-вторых, баллистическая экспертиза докажет: эта пуля из второго ружья, из которого застрелили Федю Землякова возле «Белого дома». Значит, дело заберут у Турецкого и передадут куда надо.

– Ты так думаешь? – с надеждой спросил Макс.

– Во всяком случае, вопрос об этом будет поставлен. Не собираются же они подделывать результаты баллистической экспертизы? А заодно менять пальцевые следы на первой винтовке биатлониста? Не такие они дураки. Сделают себе хуже… – сказал Аркаша. – Конечно, будут трудности. Пальцы биатлониста наверняка уже стерлись с этой винтовки. Но найденная винтовка – находка для баллистов. Баллистику никуда не денешь!

– Хуже будет с документами Клейменовой, – задумчиво сказал Кирилл, глядя на огонь в камине. – Опять твой прокол! – Он взглянул на Аркашу.

– Кто мог знать, что она заранее это сделает? – стал оправдываться тот. – Ночью прилетела из Грозного, а утром побежала прямо в Генпрокуратуру. А то, что она передала копии, а не подлинники, мы не учли. Не ночью же она снимала копии? Хотя часов пять-шесть у нее было… Прятала подлинники где-то в старом колодце запакованными в целлофан. Вот они и всплыли…

– Откуда ты все узнаёшь? – спросил Макс.

– Есть один человек, – туманно сказал Аркаша. – Вам его знать не обязательно… Это моя гарантия на случай, если захотите от меня отделаться, как от Сережи Горюнова…

– Вот к чему мы пришли! – воскликнул Макс, обращаясь к Кириллу. – Вот какое недоверие друг к другу стало разъедать наш совет!

– Который, кстати, начал создавать именно Серж… – проронил Аркаша, тоже глядя на Кирилла.

– А что вы на меня смотрите? – вскинулся тот. – Кто говорил, буквально талдычил: это человек не нашего круга? От него не жди ничего хорошего! Все верно. Но вы забыли, родненькие, что из этого самого нашего круга, спаянного нашим общим посещением одних и тех же спецшкол, не говоря уже о спецроддоме, где мы появились на свет, можно выйти только вперед ногами! А Серж был для нас с самого начала – чужеродным телом. Уж признайтесь, положа руку на сердце… Пока он осыпал нас идеями и был их генератором, подпитывающим нас бодростью и оптимизмом, он был всем хорош! А когда его стала тяготить наша спесь и наша кастовость, тогда он стал нам не нужен! Ну признайтесь себе в этом хоть сейчас.

Макс и Аркаша насупились.

– Ты, как всегда, прав, – примирительно сказал Макс, прижав ладонь к левой стороне груди. – Что-то заныло опять… Так какие вопросы мы собирались сегодня обсудить?

В это время в комнату вошла его жена.

– Потише можно? Ребенок уснул. Вчера был жар, сегодня немного легче.

– Аспирин еще рано давать? – спросил Кирилл.

– Обойдусь без аспирина. Только потише разговаривайте. Особенно папочку нашего слышно… – Она с укором поглядела на супруга, потом погладила его по лысеющей голове.

– Что, опять сложности? Опять много на себя берете?

– Не то слово, – сказал Аркаша, посмотрев на часы. – Сами уже не рады, что ввязались… А что делать теперь? Все держится на волоске, понимаешь?

– Он преувеличивает! – вмешался Кирилл. – Хотя все не так просто…

– Иди, – сказал жене Макс. – Обещаем говорить потише. Но нам еще придется посидеть. Ребята останутся ночевать, приготовь им в моем кабинете, как всегда…

Они посмотрели ей вслед. Все та же походка манекенщицы. Не захочешь, а посмотришь…

– Никогда не думал, что пойдет за меня, – вздохнул Макс, выразив общее мнение. – Чудо, как была хороша… Правда, тоже не нашего круга. – Он внимательно оглядел друзей. – И очень переживала, когда узнала о гибели Сержа. Своими бы руками убила эту сволочь, так и сказала. Все спрашивала, нашли этого бандита или нет.

Он сделал паузу и снова оглядел друзей.

– Ей импонировало, что он тоже жил, как и она, в коммуналках и общагах, что своими силами оттуда вырвался… – Макс говорил вполголоса. – Может, тоже о ней думаете – выскочка? Прорвавшаяся в наш круг?

– Не понимаю, к чему ты клонишь? – прервал его Кирилл, нахмурившись. – Она твоя жена. Она не вмешивается в наши дела. Любит тебя. Уважает твоих гостей и друзей. Что еще?

– Ты уверен, что у нее с покойным ничего не было? – сощурился Аркаша. – Серж был не промах. Говорю как друг. Он спал с женой биатлониста. Дошло до того, что она бежала с ним от мужа, и тот с горя подался сначала в Таджикистан, потом в Чечню. И мы получили – отмороженного. Перестрелявшего наших общих друзей…

– Мы это уже слышали, – поморщился Кирилл, показав Аркаше глазами на Макса, изменившегося в лице.

– Хочешь найти другой довод, чтобы я смирился со смертью Сержа? – вспылил Макс. – Никогда этого не будет, ты знаешь… И то, что убили Женю Клейменову, мне тоже не нравится. И это тоже вы должны знать!

– Тебе нельзя волноваться, – сказал Кирилл, сжав зубы. – К тому же разбудишь своего ребенка. Итак, продолжим, раз уж Макс все никак не может вернуть нас к повестке дня.

– Я буду вести! – с вызовом сказал Макс. – Пока что я председательствующий нашего совета, все больше похожего на ЦК, как наш малый совет на Политбюро.

– Слава Богу! – насмешливо сказал Кирилл. – Значит, можем продолжать? Аспект нашей личной безопасности мы только что обсудили. Следующий вопрос. Только поспокойнее.

– Мы уже говорили, что не худо бы подобрать еще парочку кандидатов, – сказал Макс. – Нужна свежая кровь, нам угрожает кастовость, закрытость и все такое… Есть кандидатуры, годные для обсуждения?

– Этот вопрос готовил Аркадий, – хмуро сказал Кирилл. – Я даже знаю, о ком идет речь. Но мне не понравился этот эпизод с убийством киллера, собиравшегося устранить нашего биатлониста. Плохая работа, если хочешь знать мое мнение, – обратился он к Аркаше. – Не следует все сваливать на генерала Сидорина.

Тот скривился. Закурил новую сигарету. Косо взглянул на Макса, ворочающего кочергой поленья в камине.

– Не будем забывать, с кем имеем дело в Генпрокуратуре, – сказал он, сделав пару затяжек. – Этот Турецкий, а также Меркулов – ушлые ребята. Им палец в рот не клади. Сидорина я уже отчитал, он признал свои ошибки, обещал исправиться. Уж очень хочет быть начальником Главного управления.

– Кстати, об этом я уже думал, – сказал Кирилл. – Полагаю, нечего ему там делать. Зарвется. Решит, что вполне заслужил этот пост. Забудет, кому чем обязан, и вспомнит про субординацию.

– Согласен, – кивнул Аркаша. – Поэтому я и не говорю ни да, ни нет. Держу его пока на крючке. Но кого-то нам в ФСБ надо иметь. Эдик Терлецкий, о ком шла речь, всем бы подошел…

– Это еще кто? – нахмурился Макс. – Еще один подающий надежды? С меня хватит Сержа. Серж, по крайней мере, никогда не прокалывался. А этот твой Эдик из ФСБ, насколько я понимаю, именно с прокола и начал?

– Успокойся, – сказал Аркадий. – Провинциал, да не простой – сын бывшего секретаря обкома по идеологии. Поэтому ты о нем не слышал… Растерялся, с кем не бывает. Сидорин жаловался: мол, бросил его одного, не с кем посоветоваться… Но у малого есть хватка. Есть сноровка. У других и этого нет.

– Мы должны избегать лишних людей, – вздохнул Макс.

– Для тебя все случайные, с кем ты не учился в одной школе, – упрекнул его Кирилл. – Или не был твоим соседом по даче в Жуковке. Только такие – безгрешные и неошибающиеся! В результате у нас нет своих людей в структурах, на которые мы хотели бы эффективно влиять. Мы с Аркашей не можем разорваться. А после гибели Сержа Минобороны осталось без нашего присмотра. Новые министры норовят собрать вокруг себя своих помощников и референтов.

– Тогда зачем было устранять Сержа? – спросил Макс. – Увидели в нем соперника? Что вам делить, не понимаю.

– Будущую власть, – спокойно ответил Кирилл. – Сам же говорил: влияние наше падает. Людей не хватает. Уйти просто так в тень мы уже не можем. Толкать наверх таких, как Сидорин, – значит погубить страну. В конечном счете нам не останется ничего другого, как взять всю полноту ответственности на себя, как любят выражаться наши патроны. И ты, Макс, не можешь этого не понимать. Золотые деньки, когда мы вертели ими как хотели, уходят. Пока у власти завлабы, но по справедливости мы должны сменить их. Никто лучше нас не ориентируется в происходящем. Никто лучше нас не знает, чего стоят на самом деле теперешние политики, вертящиеся на глазах у публики. Нам придется выйти из тени, Макс! Рано или поздно.

– Чем не тронная речь? – усмехнулся Макс, бросив короткий взгляд на Аркашу. – Заслушаешься. Вот тогда ты скажешь, что я в качестве прикрытия и местоблюстителя наших сходок уже не нужен! Я прав?

– Зависит от тебя, Макс, – пожал плечами Кирилл. – От твоего понимания ситуации. От того, сможешь ли ты наконец избавиться от либеральной романтики.

– Перестаньте грызться, – поморщился Аркаша. – Перейдем к повестке наконец!

– Нет уж, сначала скажу, – вскипел Макс. – Я, конечно, гнилой интеллигент, не могу решить собственные проблемы здоровья и личной жизни и потому берусь за проблемы мировые, но не рано ли меня списываешь?

– Рано, рано, – закивал Кирилл, подняв обе руки, как бы сдаваясь. – Так что мы хотели обсудить? Кадровые вопросы? Или завоз продовольствия и горючего в северные районы?

– Кадровый вопрос, – сказал Макс, – в нашем случае – решающий.

– Но ты всех отметаешь! – сказал Аркадий. – Этот биатлонист создал для нас проблему, из которой не видно выхода. Если, конечно, мы не снизим планку наших требований к новичкам. В чем приоритет? Мы хотим иметь рядом преданных, смотрящих нам в рот исполнителей или независимых и самостоятельных, вносящих только раскол?

– Предают и те и другие, – поморщился Кирилл. – Первые – вроде пресловутого и уже упоминавшегося Сидорина – становятся опасны, как только их самооценка становится недопустимо высокой. Вторые хотя бы видны сразу. Всегда знаешь, чего от них ждать. Словом, необходимо выработать критерий отбора.

– Зачем? – пожал плечами Макс. – Ты только что все прекрасно сформулировал. Если мы теперь сказали вслух, чего на самом деле добиваемся, вернее, куда нас толкает логика меняющейся ситуации, а именно – к власти, то нам следовало бы заранее узнать, с кем конкретно мы собираемся эту власть разделить. Ради всеобщего блага.

Они испытующе посмотрели друг на друга. С надеждой и настороженностью. А также с уверенностью, что отныне их связывает нечто большее, чем связывало до сих пор.

Итак, решив одну проблему, мы вышли на другую, более глубокую и серьезную. Я всегда об этом догадывался, а банкир Савранский подтвердил мои предположения, что существует некая теневая власть, но вовсе не та, что обычно имеется в виду, власть денег и старых связей бывшей номенклатуры. Хотя она тоже есть и существует параллельно…

Я вспомнил тот эпизод, когда ходил со Светланой на конкурс красоты в «Россию». На сцене были одни красавицы, в зале – другие.

Первые были на виду, их освещали, снимали и осыпали цветами. Вторые в этом не нуждались. Они оставались в тени. И тем не менее удостаивались большего внимания, вполне заслуженного.

Так и в политике. Освещенные огнями рампы, публичные политики лишь отвлекают нас от тех, кто на самом деле крутит шестеренки и колеса государственной машины в ту или другую сторону и чьи идеи выдают за свои наши избранники.

Добраться до них законным образом невозможно. Они ни за что не отвечают. Они неприступны. Их не схватишь за руку. Они оставляют свои отпечатки пальцев только на папках с тиснением «На подпись», на дверных ручках, которые открывают перед своими патронами, но не на пистолетах, снайперских винтовках или на замках взламываемых сейфов. Весь наш арсенал борьбы с преступниками здесь бессилен. (Есть еще бухгалтерия. Но есть ли там их подписи?)

Так размышлял я, листая бумаги, оставленные погибшей журналисткой Женей Клейменовой. Потом передавал их Косте, тот Славе…

Они также молча листали, смотрели и так и этак, сопели и вздыхали. Переговоры вели с бандитами? Теперь их так не называют. Переговоры пошли по новому кругу. От войны все устали. Уже не бандиты, но пока еще не борцы за национальную независимость. Пока – сепаратисты.

Война, как было официально сказано, закончена. Проблемы, ее породившие, не разрешены. И думай, понимай как хочешь, что с этим делать.

– Так есть следственная перспектива или нет? – спросил Слава у Кости. – Или опять вмешается большая политика и все наши старания – псу под хвост?

Костя молчал, не поднимая глаз. Сам бы хотел знать…

– Стенограммы, конечно, интересные, – сказал он наконец.

– Но годятся, скорее, для шантажа в газетах… – пробурчал Слава. – Сплошь газетный компромат. Не одиннадцать чемоданов, но все-таки. Ни на что больше не тянет.

– И все же стоит попробовать, – сказал Костя. – Дело рискованное прежде всего для нашей репутации. Могут просто изгнать. Но проблема будет обозначена. Кто и как нами руководит.

Мы со Славой поняли: опять Костя собирается нас прикрывать. Уж сколько так было. Сколько раз он вот так рисковал, и мы изо всех сил старались успеть, пока не отстранили от дела, довести его до конца, чтобы в очередной раз восторжествовал принцип: победителей не судят! Но можем ли мы сегодня считать себя победителями? Преступника изобличили, но не поймали и не усадили на скамью подсудимых. Очередные эпизоды преступления – не предотвратили.

Так или примерно так должно рассуждать начальство, которое подталкивают под локоть все те же мальчики, помы и референты, стараясь снова уйти в тень. Заключения судебно-баллистической экспертизы пули, извлеченной из черепа киллера, убитого на крыше, еще нет, но уже ясно, что и это доказательство послужит дополнительным доводом, чтобы вывести нас из игры. Тягунов стрелял из второй винтовки. Он сам мне об этом сказал. Другой у него просто не было.

Значит, мы имеем дело с длящимися преступлениями. Новое дело связано с делом, возбужденным по факту убийства банкира Салуцкого. И ничего не попишешь. И лучше сразу самим отказаться от ведения следствия, не дожидаясь, пока нам об этом официально объявят…

– Просто руки чешутся! – скрипнул зубами Слава. – Готов участвовать на общественных началах во внеурочное время в разоблачении всех этих преступников, оказавшихся потерпевшими.

– Но ты, Слава, из МУРа. А такими экономическими делами занимаются в РУОП, – сказал Костя.

– Вопрос в другом: с какого конца за них взяться? – вмешался я. – Нужно добывать доказательства. Тягунов этого не понимал. Он действовал по-своему. Чтобы понять его, надо сначала побывать там, в этой кровавой бане…

– Мы постоянно должны думать о правосудии, – покачал головой Костя. – Чего бы это ни стоило. И не выходить за рамки правового поля. Иначе нам здесь нечего делать.

– Нам вообще нечего делать! – вскипел Слава. – То нельзя, это. А им, – он кивнул на потолок, – все можно! И они спускают нам сверху те законы, по которым их не поймаешь! Скользкие они, понимаешь? Не ухватишь… А когда этот мужик, вернее, парень стал просто расстреливать, чего они вполне заслужили, так сразу забегали!

– Выходит, правильно нас отстранили, – грустно сказал Костя. – С таким настроем лучше сразу уволиться. И воззвать к общественному мнению через прессу.

В этот момент в кабинет вошла, как всегда без стука, Лара. Мельком оглядела нас, остановившись в дверях.

– Кажется, я не вовремя, Александр Борисович? – прижала она ладонь ко рту, как бы спохватившись.

Я видел, как недовольно насупился Грязнов, а Костя непроизвольно накрыл локтем бумаги, лежавшие перед ним. Не в первый раз происходит подобное вторжение Лары в мой кабинет, но мои друзья из деликатности до сих пор никак это не комментировали. Но я всегда понимал, как это выглядит в их глазах. Наверняка они были наслышаны либо догадывались о прежних наших отношениях, но старались это не показывать.

– В чем дело? – недовольно спросил я.

– Там к вам дама просится, жена Тягунова, певица… Ну вы знаете. Находится в бюро пропусков. Вы же ее не приглашали?

Черт знает что такое… Лара явилась по делу, но что-то в ее тоне было свойское, не соответствующее моменту. Не так она должна разговаривать со своим начальником.

– Как раз приглашал, – сухо сказал я. – Выпишите ей пропуск.

– Она пьет чай, кофе? – спросила Лара, оставаясь в дверях.

– Она будет пить то, что пожелает, – сказал я. – Что попросит, то и сделаешь.

– И с баранками, если можно, – добавил Слава.

Лара вышла. Я старался не смотреть на друзей. Им-то все равно, что у меня за дела с моей временной сотрудницей, приданной мне лишь на пару месяцев для оформления следственных бумаг.

А вот дело от наших с ней личных отношений может вполне пострадать. Лара не успела «выстрелить первой», иначе говоря, опередить меня, сказав: «Между нами все кончено!» А такое не забывается. И не прощается.

Затаила на меня свой гнев и продолжает демонстрировать наши особые отношения, которых уже нет.

Об этом я подумал, когда стал собирать документы Клейменовой, чтобы положить их в сейф. Второй ключ от сейфа оставался у Лары. Не раз и не два я вручал ей его, когда просил купить для нас с Грязновым бутылку коньяка. И почему-то в последний раз не взял этот ключ у нее.

– Старик, – сказал Слава, наблюдая за моим состоянием. Мы с Костей давно хотели сказать… Словом, речь идет об утечке информации. Не подумай ничего плохого. Но лучше будет, если все яйца не станем хранить в одной корзине. Разделим эти бумаги на троих. Никто наверняка не знает, что именно досталось нам от погибшей. Распишем, кому что хранить у себя. Ты меня извини, но самое несущественное оставим у тебя. Дело есть дело. Только так мы узнаем, откуда утечка…

– Согласен, – сказал я. – Чего уж тут разводить политесы. Давайте, пока не пришла Светлова, так и сделаем. Только быстро! Самое важное ты, Слава, забери к себе.

Мы понимающе переглянулись. Кажется, все поняли всё. И когда Алла Светлова вошла в мой кабинет, мы уже управились. Теперь никто, кроме нас троих, не знал о нашем раскладе бумаг. Я запер свой сейф уже при Ларе, когда она внесла чай.

– Я бы предпочла кофе, – сказала гостья, – но пусть будет чай.

– Так что вы собирались нам рассказать? – спросил я, не обратив внимания на ее слова о кофе и положив перед собой чистый бланк протокола допроса свидетеля.

– Только представьте, мой бывший муж опять был у нас в театре! – сказала она. – И оставил мне у билетерши записку. Там кое-что есть и для вас. Вы будете читать сейчас или… – Она внимательно оглядела нас.

Наступила пауза, которая становилась все тягостнее и двусмысленнее.

– Я больше не нужна? – спросила меня Лара.

– Больше не нужна, – сказал я, едва сдерживаясь.

– Позовете, если что понадобится? – спросила она.

– Как всегда, – ответил я.

На ее глаза навернулись слезы. Что ж, сама напросилась.

– Такая красивая девушка… – покачала головой, прищурившись, Алла. – А вы так грубо ее отослали. Может, ей хотелось здесь побыть?

– Покажите, что он мне передал, – сказал я, стараясь сохранять спокойствие.

Потом стал читать. Это была не записка, а скорее письмо или даже заявление.

– Интересный документ, – сказал я, закончив. – Я ознакомлю своих коллег с тем, что здесь написано.

Алла замялась. Пожала плечами.

– Вам виднее, Александр Борисович, – сказала она. – Если это в интересах дела… Пожалуйста.

"Следователю Турецкому А. Б. От подследственного майора Тягунова.

Я отбываю в Чечню, к своим товарищам, с которыми меня связала кровь, пролитая нашими общими друзьями.

Я не могу оставаться здесь больше. Хотя мой список далеко не исчерпан. Но стало невыносимо. Противно до рвоты. Чувство брезгливости пересилило во мне желание отомстить. Поверьте, среди нас, видевших ужасы этой войны, более здоровые и по-настоящему мужские отношения, чем у вас в Москве, где все покупается и все продается. Я сделал для вас все, что смог. С остальными ваша Фемида вполне может теперь разобраться и без меня. Если того пожелает. Но если кто-то опять постарается спустить все на тормозах, я еще вернусь. И буду мстить за своих товарищей, пока тошнота снова не одолеет меня. Причем вернусь наверняка не один. Мы будем убивать всех – чеченских бандитов, наживающихся на страданиях своего народа, и московских чинуш, наживающихся на крови русских солдат. Можете так и передать наверх. Мои возможности вы знаете. Я убивал, стараясь не причинить лишнюю боль, чтобы смерть наступила мгновенно. Это выдавало меня с головой. Но в следующий раз я изменю свой почерк. Чтобы, как уже вам говорил, успеть исчерпать весь список, пока меня не поймают.

Вы честно вели себя. И честно делали свое дело. Потому доверяю вам передать все написанное вашим вышестоящим начальникам.

И еще одна просьба. Не говорите ничего моему отцу. Пусть думает, что я пропал без вести. Мою мать это просто убьет. Прошу вас, как человека чести. Они тут ни при чем.

С уважением майор Тягунов".

Алла плакала. Слава понуро смотрел в окно. Костя покусывал губы, тоже глядя куда-то в сторону. Я налил Алле воды. Кивком поблагодарив, она выпила.

– Он в чем-то прав, – сказал Костя. – Он не имеет права подменять правосудие, но, когда таковое отсутствует, возникает желание подменить его.

– Да он с детства мухи не обидел! – воскликнула Алла. – Я же росла с ним вместе, в одном дворе! Нас с детства дразнили женихом и невестой!

– Что вы от нас хотите услышать? – спросил Костя. – Что так и надо? Стреляй каждого, кого считаешь виноватым, раз правосудие перед ними бессильно? Ну и до чего мы дойдем? Россия превратится в театр криминальной бойни. Ваш муж – преступник. Но если бы речь зашла об амнистии для участников чеченской войны, я бы записал его фамилию первой. Понимаете? Амнистировать, но не оправдать!

Я давно не видел Костю столь суровым и жестоким. Алла беспомощно посмотрела на меня, ища поддержки. Я промолчал. А что я мог сказать?

Слава смотрел в потолок, словно стараясь там кого-то разглядеть.

Алла слабо улыбнулась, допила свой чай. Невыносимо было видеть страдающей столь красивую женщину. Она, по-видимому, что-то такое поняла и потому улыбнулась уже не вымученно, а как если бы стояла на сцене, куда восторженные зрители вызвали ее на бис.

– Жизнь продолжается, – сказала она. – Печально, когда приходится видеть славных, хороших людей, охотящихся друг за другом. Я-то вижу! Вы очень хорошие, замечательные люди… – Голос ее дрогнул, и она опять улыбнулась. – Вижу это все со стороны, и просто сердце разрывается. Представьте, я была вчера на могиле Сережи Горюнова, видела его несчастных родителей… Для них он лучше всех на свете… Он ведь был талантлив. Не его вина, что он всегда попадал в зависимость от тех, кто не годился ему в подметки. Но так уж все устроено… Но почему между людьми такое непонимание? Почему мы все, нормальные люди, не можем по-доброму смотреть друг другу в глаза? Простить друг друга наши слабости? Почему какие-то негодяи могут нас без труда натравливать друг на друга, а мы ничего не можем с этим поделать?

Мы продолжали молчать.

Она поднялась.

– Я пойду… – сказала. – А вас, троих, приглашаю в мой театр. Приходите! С женами, с детьми. Я буду петь в «Тоске» в ближайшее воскресенье. Приходите обязательно. Я оставлю вам билеты у администратора.

– Такая женщина! – вздохнул Слава, когда она ушла. – Посмотришь на такую и подумаешь: черт знает чем занимаюсь! А жизнь проходит мимо.

– Занимаешься ты тем, что лучше всего умеешь, – сказал Костя. – Создаешь для людей хотя бы видимость безопасности. Вот она сейчас уедет, доберется до дома, вечером поедет на свою работу в театр. И если с ней ничего не случится…

– Демагогия! – перебил его Слава. – Ее бывший супруг, которого она любит, тоже занимается тем, что у него лучше всего получается. А она любит его, а не меня!

– По-моему, тебя заносит, – сказал я. И, поднявшись с места, открыл сейф. Достал оставшиеся полбутылки армянского. Подумал о том, что не напрасно мы со Славой стараемся до конца не допивать. Мало ли что подвернется отметить… Вот как сейчас. Вроде бы никакого события: просто только что ушла красивая женщина. Мы ловим ее бывшего мужа, которого ждет смертная казнь, а она говорит нам спасибо и приглашает к себе в театр…

Что вообще происходит со всеми нами? Без бутылки и не разберешься.

В этот момент в кабинет заглянула Лара.

– Можно убрать? – спросила, показав на чашки с чаем.

– Лучше присоединяйся к нам, – сказал я. – Ты пришла очень вовремя.

– Да? – Она присела в кресло, в котором только что сидела другая красавица. – Как интересно… Вы мне тоже нальете? – Она подставила рюмку, которую достала из моего стола. Снова продемонстрировав наши особые отношения. Мы молча наблюдали за ней.

– Мы тут несколько расчувствовались, расслабились… – сказал я.

– Еще бы! – засмеялась она. – Такая женщина! Небось про все на свете сразу забыли.

Смех ее был неестественным, напряженным. Она выпила, кивнув всем нам.

– Ты забыла с нами чокнуться, – сказал я, глядя на нее в упор.

Неужели предала? Я подумал, что не успокоюсь, пока это не узнаю именно сейчас.

– А за что мы пили? – спросила она. Слава понял, что со мной что-то происходит, и толкнул меня локтем в бок. Но меня уже невозможно было остановить.

– Значит, стучишь на меня? – спросил я.

Актриса из нее была ни к черту! Никакой выдержки. Не то что Светлова. Все, что Лара могла, это широко раскрыть свои зеленые, чуть раскосые глаза, которые я так любил. Гримаса на ее лице выдавала ее с головой.

– Саша… – негромко сказал Костя и сделал попытку подняться.

Лара словно опередила его – порывисто вскочила с места.

– Сидеть! – рявкнул я, и непонятно было, к кому это относится. Во всяком случае, сели на место оба – мой начальник и моя подчиненная.

– Ты меня за этим позвал? – спросила Лара.

– Вот только что на этом месте сидела другая женщина, – сказал я. – Она развелась с мужем, сменила его фамилию, его ловят как преступника. Но она не предает его. Понимаешь? Пусть меня осудят мои товарищи… – я кивнул попеременно в сторону Кости и Славы. – Ибо я поступаю сейчас непрофессионально, вопреки тому, о чем мы договаривались, но я все равно спрошу тебя, поскольку это становится невыносимым: кому ты сказала, что у нас бумаги погибшей Жени Клейменовой? Кому?

Я ударил кулаком по столу так, что подпрыгнули чашки. У меня с Ларой бывали разного рода размолвки, не раз я орал на нее и стучал кулаком, и она отвечала мне: на свою жену ори! И я смолкал, осознавая ее правоту. Но сейчас она молчала. Только растерянно и жалобно смотрела на меня. И слезы стояли в ее прекрасных глазах, и губы, когда-то целовавшие меня, мелко дрожали.

Конечно, я рисковал, беря ее на пушку. Очень рисковал. С чего я вдруг взял, что она сказала кому-то про эти документы? О них она могла слышать, а могла и не слышать. В глаза она вряд ли эти документы видела, ибо до сих пор они были у Володи Фрязина. И вот сейчас она пожмет плечами и тихо, обиженно скажет: никому! Никому и никогда о них не говорила.

Но не зря говорят, что риск – благородное дело.

– Ты сам виноват, что случилось, – сказала Лара и заплакала.

Это было признанием. Я сам не ожидал такой развязки.

Значит, правда. Только сейчас я понял: в глубине души надеялся, что ошибаюсь.

– Я? Я виноват? – мое удивление, видимо, было чрезмерным.

Слава громко вздохнул. Костя нервно барабанил пальцами по столу. Вот сейчас встанут и уйдут, подумал я. Зачем им этот спектакль?

Они так и сделали. Встали и вышли.

– Ты, – Лара подняла на меня глаза, полные слез, – хочешь сказать, будто я тебя предала? Сначала ты меня предал! Это своей жене ты изменяешь, а меня – предаешь! Ты ночевал у этой валютной шлюхи и думал, будто я не узнаю? А они мне об этом сказали. Они выследили тебя, понял? Твоя жена звонила мне ночью и орала на меня. Я плакала до утра, а ты врал, прятал от меня глаза… А они мне сказали, что могу при желании тебе отплатить. Я не хотела, думала, поговорю с тобой… А у тебя хватило совести привести ее сюда! С этой певичкой… Я видела, все видела, как ты смотрел на нее!

Она всхлипнула. Еще одну женщину мы заставили плакать. Что за профессия у меня, мать ее так!

– Кто они? – спросил я негромко.

– Точно не знаю… В общем, из органов безопасности. Они сказали, что тебя через эту шлюху хотят втянуть в одно нехорошее дело. Они мне соврали, теперь вижу сама, они меня использовали. Спровоцировали. Но теперь ты можешь использовать меня. Понимаешь? Я буду передавать им все, что ты скажешь, любую ложь. Пусть думают, что продолжаю работать на них.

В ее глазах горела ненависть, смешанная с надеждой. Она по-прежнему хотела мстить.

– Даже не думай! – сказал я. – Какой из тебя двойной агент. Оставим все как есть.

– Тогда я уволюсь, – сказала она, – раз не доверяешь.

– И они поймут, что тебя разоблачили, – махнул я рукой. – Иди к себе и приведи себя в порядок. И напиши обо всем, что собиралась им передать. И что уже передала. А ключ от сейфа положи на стол. И знай – ты предала меня, как бы ты ни оправдывалась. Но я верю, что теперь будешь самым преданным моим сотрудником. Все. Иди.

Она молча вышла. Костя и Слава через минуту зашли. Мы сидели молча и неподвижно, будто оглушенные всем, что только что здесь случилось. И сидели так, пока не стемнело. Потом вошла Лара – бледная, с темными кругами под глазами. Молча положила на стол листки, исписанные неровным, спотыкающимся почерком. И также молча вышла.

Мы читали, поочередно передавая друг другу эти листки, как до этого читали документы, собранные Женей Клейменовой.

– Что ты ей сказал? – спросил Костя.

– Что я мог сказать? – пожал я плечами. – У самого рыло в пуху. Женская месть… Предала, потому что верна была своему чувству.

– Бывает и так, – согласился Грязнов. – Но только мы с Костей ничего не видели, ничего не слышали. А девчонку жаль. Пожалел бы и ты ее, Борисыч! Вон как переживает…

Я с благодарностью посмотрел на своих друзей. И в который раз подумал: что бы я без вас делал?

Content

Фридрих Евсеевич Незнанский
Отмороженный