Фридрих Евсеевич Незнанский

Поражающий агент

Пролог

Держись подальше, мальчик, – против ветра. Черт возьми, боюсь, как бы не нанесло заразу ветром. У твоего папы черная оспа – вот что, мальчик, и ты это прекрасно знаешь. Что ж ты нам сразу не сказал?

Хочешь, чтобы мы все перезаразились?

Да, – говорю я, а сам всхлипываю, – я раньше всем так и говорил, а они тогда уезжали и бросали нас.

Бедняга, а ведь это, пожалуй, правда. Нам тебя очень жалко, только вот какая штука… Понимаешь, нам оспой болеть не хочется. Слушай, я тебе скажу, что делать. Ты сам и не пробуй причалить к берегу, а не то разобьешь все вдребезги. Проплывешь еще миль двадцать вниз по реке, там увидишь город на левом берегу. Тогда будет уже светло; а когда станешь просить, чтобы вам помогли, говори, что у твоих родных озноб и жар. Не будь дураком, а то опять догадаются, в чем дело. Мы тебе добра хотим, так что ты уж отъезжай от нас еще миль на двадцать, будь любезен.

Марк Твен.

Приключения Гекльберри Финна

Сегодня в 21.41 в районе аэропорта Шереметьево-2 потерпел катастрофу пассажирский самолет Ту-154, следовавший плановым транзитным рейсом SU-572 Москва – Новосибирск – Сеул. Самолет едва успел подняться в воздух, как снова рухнул на землю. Сначала раздался взрыв, а затем авиалайнер развалился на части.

На месте происшедшей трагедии работает специальная комиссия. Ведутся поиски так называемого черного ящика – устройства, которое фиксирует все события на борту самолета.

Московская транспортная прокуратура возбудила уголовное дело по факту авиакатастрофы по статье 263 части 3 УК РФ (нарушение правил безопасности движения и эксплуатации железнодорожного, воздушного или водного транспорта).

На борту находились 149 пассажиров и 6 членов экипажа. По неуточненным пока данным, все они погибли.

ИТАР-ТАСС

Часть первая ТУРЕЦКИЙ

Окна были зашторены, на плите приятно шкварчала поджаривающаяся картошечка, которую были готовы дополнить маринованные огурчики, поджаренная свининка и ровно сто граммов пшеничной, не больше и не меньше. Это был уютный семейный вечер. Ирина Генриховна Турецкая смотрела телевизор. Александр Борисович Турецкий читал «Спорт-экспресс». Только он не переворачивал страницы, а нажимал на клавиши. Турецкому на работе выделили ноутбук, и теперь он упивался самостоятельной компьютерной жизнью. Это была не бог весть какая машинка, но Турецкому, только недавно, по большому счету, открывшему для себя Интернет, ее вполне хватало. У Дениса Грязнова в «Глории» имелся гениальнейший компьютерщик всех времен и народов по имени Макс, с помощью которого Турецкий проходил ликбез. Слова вроде «хакер» и «юзер» уже не нагоняли на него мистический ужас.

Чем, собственно говоря, хакеp отличается от юзеpа? (Хакер, как известно, – взломщик, юзер – пользователь, словообразование происходит от английского корня «юз» – пользовать; когда Турецкий уловил эту простенькую стратегию, многие вещи, казавшиеся совершенной абракадаброй, вдруг волшебным образом прояснились. Смотри в корень, прав был старина Прутков!) Так вот, хакеp подбиpает паpоль с тpетьего pаза, а юзеp – с пятого. На пятом десятке не все дается мгновенно, хорошо, что вообще дается, теперь эта шутка Турецкого искренне веселила.

Для начала он, как и положено начинающему пользователю, от души полазил по порносайтам. Через какое-то время надоело. На прочие сетевые развлечения времени особенно не было, и он уже расстроился было от своей профнепригодности, но тут открыл для себя, что у большинства крупных печатных изданий существуют электронные версии. И через неделю-другую здорово подсел на это дело, газеты теперь вовсе перестал покупать.

Сейчас Александр Борисович читал:

«Жак Рогге выразил сомнение в том, что обычные меры в борьбе с применением допинга в состоянии изменить сложившуюся обстановку вокруг…»

Ирина Генриховна слушала телевизор:

«Лауреаты Нобелевской премии были названы в начале октября во время традиционной нобелевской недели, как это и происходит последние сто лет. В этом году высокой чести удостоились шестнадцать человек и одна организация. Премию мира присудили Международному олимпийскому комитету, от имени которого ее принимал бельгиец Жак Рогге…»

На этом месте Турецкий поднял голову и посмотрел в телевизор. Действительно, Жак Рогге. Господин Рогге прославился в России, когда во время зимней Олимпиады прислал письмо нашему президенту, в котором перепутал его инициалы.

Турецкий посмотрел другие газетные полосы и позвонил Грязнову:

– Славка, смотри, что я нашел. «Согласно данным официальной статистики ЦИТО, одинокие мужчины гораздо чаще и раньше умирают от различных заболеваний по сравнению с женатыми. Цифры говорят, что для одинокого мужчины старше 45 лет риск ранней смерти повышается на 23%».

– Иди к черту, – сказал Грязнов. – Я смотрю нобелевских лауреатов по ящиков.

– А еще… – не унимался Турецкий. Впрочем, все это он говорил уже в никуда, потому что Грязнов положил трубку.

Что же там такое про лауреатов в самом деле, что все так смотрят?

«…Остальными лауреатами стали: три японца, два немца, восемь американцев, один итальянец, один немец, один англичанин индийского происхождения и, наконец, наш соотечественник Николай Баткин…»

– Ура! – подпрыгнула Ирина Генриховна.

– Ура-ура, – покосившись на нее, подтвердил Турецкий.

"…История Нобелевских премий началась 27 ноября 1897 года, когда старый и больной шведский пиротехник Альфред Нобель подписал свое знаменитое завещание. В нем изобретатель нитроглицерина написал, что отдает все свои деньги на премии тем, кто за истекший год принес наибольшую пользу человечеству. Альфред Нобель выделил пять направлений, по которым должны присуждаться премии, – химия, физика, физиология и медицина, литература, премия за укрепление мира. Первые Нобелевские премии были вручены 10 декабря 1901 года.

С тех пор Нобелевский комитет, созданный в 1900 году, не расширял и не сужал рамки своей деятельности. Единственное исключение было сделано после предложения Шведского банка, в котором хранятся деньги Нобеля. В 1968 году Шведский банк по случаю своего 300-летия предложил выделить деньги на премию по экономике, и Нобелевский комитет принял на себя обязательство по их распределению. Официально именуемая как премия по экономике памяти Альфреда Нобеля, впервые она была присуждена в 1969 году.

Сама награда представляет собой золотую медаль с изображением Альфреда Нобеля, почетный диплом лауреата и чек на денежную сумму. Ее размер зависит от средств Нобелевского фонда на текущий момент (в прошлом году эта цифра составила $980 тысяч, что, между прочим, многократно превышает суммы пятидесятилетней давности)…"

– Миллион долларов, Саша, – вздохнула Ирина Генриховна.

– Миллион долларов, – кивнул Турецкий.

– Ты так равнодушно говоришь, как будто держал их в руках.

– Ну, – сказал Турецкий, – если честно, то вчера. Нет, вру, позавчера.

Ирина Генриховна ошарашенно посмотрела на супруга. Турецкий как Турецкий. В турецком, между прочим же, свитере – за шестьдесят долларов.

– Слава арестовывал одного деятеля, проходившего у меня свидетелем по одному делу, ну и…

– А, – разочарованно протянула Ирина Генриховна, – ну это не то.

– А что было бы то? Если б я банк грабанул? К нам тут из итальянской прокуратуры приезжали, рассказывали про одного такого…

– Дай послушать, ладно…

– Да ради бога. – Турецкий снова уткнулся в компьютер.

"…Этот почти миллион долларов может быть распределен между тремя победителями (максимальное число лауреатов по одной номинации). За сотню лет вручения Нобелевских премий их лауреатами стали более 500 человек. Примечательно, что среди американских нобелевских лауреатов очень много выходцев из России, принявших американское гражданство.

Что касается собственно российских и советских ученых, то они получали Нобелевские премии 16 раз. Предпоследним лауреатом от СССР стал Михаил Горбачев, который в 1990 году получил премию мира, последним – директор Санкт-Петербургского физико-технического института имени Иоффе Жорес Алферов. И вот наконец новая победа!

Престижную награду в области медицины и физиологии получил выдающийся российский ученый Баткин – за открытия в области клеточного процесса, которые могут быть использованы для лечения инфекционных заболеваний и за создание вакцины против нового вида оспы…"

– Браво, Николай Львович! – захлопала в ладоши Ирина Генриховна.

– Слушай, я не пойму, откуда столько радости?

– А простой патриотизм ты не допускаешь?

– Простой – допускаю, но ты как-то странно себя ведешь. Как будто ты его знаешь, этого Будкина.

– Баткина.

– Ну вот. – Турецкий отключил компьютер. – Ты его знаешь. А откуда ты его знаешь?

– Его внучка в нашей музыкальной школе учится. У меня, между прочим.

– И что, конечно, гениально талантливый ребенок? – ухмыльнулся Турецкий.

– Напротив, на детях гениев природа отдыхает. Слышал про такое? Совершенно бездарный ребенок.

– Сама сказала – на детях, а не на внуках. Говорят, что таланты переходят через поколение.

– Ну не знаю, может, она тоже станет великим физиологом там или химиком, а я ее музыке учу и…

– Подожди, мы отклонились. Я все равно не понимаю, откуда ты его знаешь. Уж не хочешь ли сказать, что академик Баткин ходит к вам на родительские собрания? А потом долгими зимними вечерами вдумывается в смысл слова «сольфеджио»?

– Не хочу. Просто он часто приезжает за внучкой на машине, однажды мы познакомились, и он пригласил меня в гости.

– И ты была? – насупился Турецкий.

– Была.

– А почему я не был?! – приревновал Турецкий.

– Я откуда знаю? Пьянствовал, наверно, где-то со своим Грязновым, как обычно.

– Только не надо! Между прочим, Слава теперь не пьет.

– Давно ли? – прищурилась Ирина Генриховна.

– Восемь дней, – честно сказал Турецкий.

– А ты?

– А я – семь.

– Все с вами понятно, помалкивай луч… Ой…

– Что такое?

– Саша… Я не уверена… но. Да нет, я уверена. Это не он.

На экране в это время был президент Международного олимпийского комитета Жак Рогге.

– Откуда ты знаешь? – машинально спросил Турецкий.

– Я с ним в машине сидела.

– Чего?! Когда это ты? Ты в своем уме, Ирка?!

– Саша, ты ревнуешь, что ли? Он же старенький уже.

– Кто старенький-то?! – Рогге, на взгляд Турецкого, был вполне ничего себе мужик, холеный, лощеный.

Ирина Генриховна посмотрела наконец на экран и поняла свою ошибку.

– Да не этот же! Я тебе про Николая Львовича говорю, про Баткина.

– Так это ты с ним в машине сидела?! – Турецкий сделал страшные глаза.

Жена засмеялась. Тут, как по заказу, показали Баткина. Турецкий понял причину ее смеха – на экране был эдакий типичный рассеянный профессор хорошо за шестьдесят.

– Вот смотри, – сказал Ирина Генриховна. – Это не он.

– Как это – не он, – возмутился Турецкий, – как это – не он?! А кто тогда, папа римский?! Сказали же – Бат-кин.

– Ну ты прав, конечно, – смутилась Ирина Генриховна. – Я сама понимаю, что там никого другого быть не может. Сказали Баткин, – значит, Баткин.

– Ирка, – сказал Турецкий, – я провел в своей жизни тысячи допросов, неужели ты думаешь, что можешь меня обмануть? Договаривай, что хотела.

– Понимаешь, Саша, – осторожно сказала Ирина Генриховна. – Последний раз Баткин приезжал за Настенькой три дня назад. Я тогда, к сожалению, про Нобелевскую премию ничего не знала, а то бы поздравила, конечно… Так вот, я видела его как тебя сейчас. У него на щеке была большая и глубокая царапина. Совсем свежая. Я еще что-то пошутила на этот счет. Сколько надо времени, чтобы царапина зажила?

– Ну день; если очень глубокая, может, два.

– А чтобы затянулась?

Турецкий вместо ответа посмотрел на экран. Академик Баткин в числе других лауреатов сидел в первом ряду. Разглядеть царапину с такого расстояния было нельзя.

– Ирочка, – ласково сказал Турецкий, – ты же понимаешь, что это абсурд. Понимаешь?

– Понимаю, – послушно кивнула жена.

– Наверно, его загримировали для такого случая, как-то замазали, может, какой-то пластырь под цвет лица или еще что. Понимаешь?

– Понимаю.

Тут пошли крупные планы нобелевских лауреатов. Наконец камера добралась до Баткина, его лицо было теперь во весь экран. Он действительно выглядел классическим ученым – очень уж фактурная была у дедушки внешность. Косматые седые брови не казались грозными, глаза весело щурились.

Но Турецкого это не забавляло, он приблизился вплотную к телевизору. Нет, никакого пластыря на лице Баткине не было. Царапины тоже, разве что изрядно дедушка бледноват. Но мало ли что на седьмом десятке бывает.

– Ирка, а что он сказал по этому поводу?

– М-мм? – Ирина Генриховна была уже на кухне и снимала картошку с плиты. – Готово. Солить по вкусу.

– Ты сказала, что пошутила насчет царапины?

– А, да. Он сказал: кошка.

…Ночью Ирина Генриховна разбудила мужа. Турецкий испуганно захлопал сонными глазами.

– Саша, – требовательно сказала жена. – Ты мне хотел что-то про Италию рассказать.

– Какую Италию?!

– Ну помнишь, ты говорил, уж не хочу ли я, чтобы ты банк ограбил. Помнишь?

– А… Ну это там один тип…

– Какой тип?

– Ирка, о господи, нашла время… Не знаю я, что за тип, жена у него ушла, и он начал банки грабить. В Турине, кажется, дело было… – Турецкий зевнул и перевернулся на другой бок. Но жена тут же растолкала. – Ну что ты хочешь от меня? Он ограбил двадцать один банк.

– Сколько?!

– Двадцать один. За десять месяцев. В среднем – через неделю. После задержания оправдывался тем, что не смог пережить ухода жены, понятно? Ему понадобились острые ощущения. А арестовали его, только когда по пути с работы домой он в течение часа ограбил два банка. Переборщил, короче. Охране, кстати, он угрожал игрушечным пистолетом… Что еще? – поневоле взбодрился Турецкий. – Да, самое интересное! Он признался, что каждый раз после ограбления прятался неподалеку, чтобы лично наблюдать за приездом полиции. Этот процесс доставлял ему необыкновенное наслаждение, сравнимое только с близостью с женщиной. Утверждал, что адреналин, вырабатываемый в опасном приключении, помогал ему справляться с депрессией. Довольна? Все теперь, я могу спать?

– Вот это мужчина, – мечтательно сказала Ирина Генриховна.

– Чем больше узнаю людей, – пробурчал Турецкий, – тем больше люблю компьютеры…

Как бывало уже не однажды, разбудил не будильник, а телефон. Турецкий еще сквозь сон инстинктивным движением нащупал трубку. Это был Меркулов, что уже само по себе не предвещало ничего хорошего. Заместитель генерального прокурора не станет звонить без четверти семь, чтобы поинтересоваться, что тебе снится, крейсер «Аврора».

– Саша, извини, конечно, – сказал Константин Дмитриевич, – но я сейчас за тобой заеду.

– Костя, – пробормотал Турецкий, – ну дай поспать, а!

– Ты новости вчера смотрел?

Турецкий все-таки проснулся и сел. Мельком глянул на жену – с нее все как с гуся вода.

– Как Нобелевские премии вручали? Видал вроде… – Турецкий зевнул с риском проглотить телефонную трубку.

– При чем тут премии? Самолет вчера в Шереметьеве упал, неужели не знаешь?

– А… Знаю, читал вчера в газете-ру.

– Где-где?

– Ну в Интернете.

– Ладно, это неважно. Через четверть часа я буду у тебя, побрейся, пожалуйста, поедешь к начальству. – Меркулов повесил трубку.

Турецкий покачал головой. Что-то Костя переработался. То говорит, сейчас приеду, то – сам к начальству поедешь?! Так он же начальство и есть…

Турецкий побрился, принял душ и открыл ноутбук. Последнее его увлечение было – автомобильный гороскоп, который составлялся с учетом его личных астрологических особенностей. Каждое утро он получал очередной прогноз относительно предстоящей жизни на колесах. Сейчас это выглядело так:

«Ваша дорожная жизнь сегодня будет пестра и разнообразна. Попробуйте быть целеустремленным и уверенным в себе. Это во многом облегчит жизнь вам и вашему автомобилю, поможет выбраться даже из самых жутких пробок и найти лучший маршрут в незнакомой местности при отсутствии карты. Хотя карту незнакомой местности (да и знакомой тоже) все же лучше иметь с собой. Гороскоп гороскопом, но лучше перестраховаться».

По дороге в Кремль Турецкий позвонил в МУР:

– Славка, какие новости?

– Какие там новости, – проворчал Грязнов. – Сводку читаю! Куда катимся а? Вот пожалуйста! Тут недавно один крендель – депутат городской думы нажаловался, что почту нерегулярно получает. Но проверили эту почту, а там – дыра оказалась.

– В каком смысле?

– А в буквальном. Вот слушай дальше: «В Строгине несовершеннолетний ограбил почтовое отделение».

– Ну и что? – пожал плечами Турецкий. – Акселерация, обычное дело. У меня в подъезде отроки курят. Если б я не знал, что им по семнадцать, дал бы все двадцать пять.

– Какие семнадцать, – возмутился Грязнов, – какие семнадцать! Да ты послушай, что тут у меня написано. «11-летний ребенок сам разработал и осуществил трудоемкий план ограбления…» Одиннадцатилетний, Саня!

– Интересно. И что дальше?

– Пожалуйста. «В течение нескольких недель мальчик настойчиво долбил стену намеченного здания и в конце концов выдолбил лаз необходимых размеров. Через эту дыру юный преступник проник в помещение почтового отделения по улице Исаковского. По данным пресс-службы управления вневедомственной охраны, сигнал тревоги на пульт дежурного не поступал. Оперативная группа сумела задержать злоумышленника на месте преступления лишь на седьмой его заход в почтовое отделение. Выяснилось, что продавщица ночного киоска, который находится неподалеку, слышала странные звуки, но не стала сообщать об этом в милицию». Что скажешь?

– Это элементарно. Его действиями, разумеется, руководили взрослые.

– Да?! А вот хрен тебе. Оказывается, мальчишка посмотрел сериал «Граф Монте-Кристо» и загорелся идеей сделать куда-нибудь подкоп. Помимо ценных бандеролей утаскивал и корреспонденцию попроще, большой любитель читать оказался.

Турецкий захохотал.

– Чего ржешь, это еще не все, – разозлился Грязнов. – Знаешь, что он на допросе сказал? «Классное кино, – говорит, и почему книжек таких никто не сочиняет?»

Турецкий подсчитал, что, пока они добрались до конечного пункта назначения в Кремле, у Меркулова проверили документы семь раз, а у него – девять. Откуда такая несправедливость? Почему такое недоверие? Впрочем, Костя – человек публичный, ему и в Думе этой гребаной случалось выступать, так что его просто могли знать в лицо.

– Костя, с кем мы все-таки встречаемся? – шепотом спросил Турецкий, хотя в кабинете, в который их завели, кроме них двоих, никого не было. Он вспомнил, что гороскоп советовал ему иметь с собой карту незнакомой местности.

Кабинет был как кабинет, не большой и не маленький, но уж получше, чем у него на Большой Дмитровке.

– Так с кем же?

– А ты еще не понял?

– Я понял, но не верю.

Меркулов пожал плечами, встал, подошел к столу, взял графин, хотел налить себе воды. Турецкий ехидно посоветовал:

– Не пей, козленочком станешь!

Меркулов отреагировать не успел, потому что дверь открылась и в кабинет быстрой походкой чуть враскачку вошел человек, которого каждый день показывают по телевизору.

Турецкий подумал и на всякий случай встал. Меркулов поставил графин на место.

– Здравствуйте, Константин Дмитриевич, – сказал вошедший, – здравствуйте, Александр Борисович. Можете не представляться, я все о вас знаю.

Эта фраза у Турецкого восторга не вызвала. Он, конечно, понимал, что служба информации президента при необходимости способна сфотографировать его сны, но мириться с этим как-то не хотелось. Поэтому он сделал вид, что не слышал последних слов, и сказал:

– Старший следователь Управления по расследованию особо важных дел, старший советник юстиции Турецкий. Разрешите сесть?

– Конечно, располагайтесь, как вам удобнее. – Президент гостеприимно махнул рукой, и в этом было нечто иезуитское, поскольку в кабинете имелось ровно три стула.

Все сели.

– Константин Дмитриевич, удалось что-нибудь сделать за это время?

– Прошла всего ночь и…

– Я понимаю, – прервал президент. – Хочу сразу внести ясность. Это не официальная просьба, но поскольку вы, Александр Борисович, ведете расследование по авиакатастрофе, то…

– Что я веду? – удивился Турецкий, несмотря на предостерегающее движение Меркулова.

Президент молча посмотрел на них обоих. Все трое мужчин почувствовали себя неуютно. Меркулов откашлялся и сказал:

– После того как транспортная прокуратура возбудила уголовное дело, стало ясно, что не исключена и возможность теракта, таким образом, расследование перешло в ведомство Генеральной прокуратуры, но это случилось только сегодня ночью, а Александр Борисович, к сожалению, не успел ознакомиться с материалами.

– Александр Борисович, я очень надеюсь на вас, – веско сказал президент.

– Да я что… – пробормотал Турецкий. Ну Костя, ну удружил. Ну почему нельзя было меня отправить в срочную командировку?!

– Я думаю, вам надо вылететь в Новосибирск, – сказал президент. – Впрочем, – он поднял руки, – не мне вас учить. Словом, я буду пристально следить за расследованием.

Такая фраза предполагала вроде бы конец разговора. Неужели все?!

Президент встал. Меркулов и Турецкий тоже.

– Да, вот еще что. – Президент сел. Остальные – тоже. – На этом самолете летел, так сказать, член моей семьи…

Турецкий почувствовал, как стремительно холодеет спина. Родственник президента?! Все пассажиры, кажется, полтораста человек, погибли, экипаж – тоже. Не то чтобы он как-то особенно сочувствовал президенту – не больше и не меньше, чем родственникам остальных погибших, но… теперь же с него за это дело семь шкур спустят. Паршивая история, очень паршивая.

Турецкий так расстроился, что не сразу вдумался в смысл сказанного дальше.

– …у него была кличка Флип. Ему было уже семь лет, это немало для собаки, но все равно еще можно жить и жить. Дочь в нем души не чаяла. Да и мы с женой…

– Какая порода? – спросил Меркулов.

– Стаффордширский терьер.

Собака, понял наконец Турецкий. Член семьи – собака. «Карлсон, Карлсон, мне подарили собаку!» – некстати вспомнил Турецкий любимый мультик своей дочери.

– А почему он был в самолете? – спросил он.

– В этом-то вся трагедия. – Президент взъерошил редкие светлые волосы. – Он заболел. Скис прямо на глазах. Ничего не помогало. Выяснилось – опухоль, злокачественная. Мы дочке ничего не сказали, вызвали лучших ветеринаров. Те посмотрели и сказали – дело швах. В общем, умыли руки. Мы уже готовились к худшему, хотя дочери я все не говорил, не знал с чего начать. И вдруг мне сообщают, что в Новосибирске есть народный целитель, только не по человеческим болячкам, а по домашним животным. Говорят, чудеса делает. Его нашли, прислали ему снимки, историю болезни, все такое, он посмотрел и сказал: есть надежда, привозите, только немедленно. И в тот же день мы его отправили, понимаете? Наш Флип был в этом самом самолете, понимаете? Это такой удар для нашей семьи… Я очень рассчитываю на вас, Александр Борисович, очень. Можете рассчитывать на мое содействие.

– Кто сопровождал вашу собаку? – хмуро спросил Турецкий.

– Мой порученец. Семенов Виталий Максимович. Но сопровождал – это звучит формально. Животные же путешествуют не в салоне, а в багажном отделении. Так что он просто прошел с ней паспортный и таможенный контроль, и все. А вот в Новосибирске их – Виталия с собакой – должны были встретить. Но не пришлось, как видите.

– Семенов давно у вас работал? – уточнил Меркулов.

– Второй год.

– Выходит, он тоже погиб? – спросил Турецкий.

– Выходит, так, – развел руками президент. – Я позаботился о его семье.

– Не сомневаюсь. В аэропорту, в самолете кто-нибудь знал, кто такой Семенов, где он служил?

– Что вы, что вы! Это же частное дело. Виталий Максимович выполнял мою просьбу в приватном, так сказать, порядке. Если нужна будет какая-то еще информация, обращайтесь в любое время.

Уже в своей машине Меркулов сказал:

– Саша, извини, я ничего не мог сделать. Мне позвонили ночью. Подготовиться было невозможно.

– Откуда появились сведения о теракте? – зло спросил Турецкий. – Почему дело забрали из транспортной прокуратуры? Какого черта оно попало к нам?!

– Да нет никаких сведений о терроризме. И дело еще в транспортной, сейчас будем забирать. А ты что хотел? Он с такой просьбочкой, а я буду признаваться, что мы тут ни сном ни духом?! Найди ему ошейник, что ли, и дело с концом.

– Да там же взорвалось все, к такой-то матери, он сгорел вместе с псом наверняка.

– Значит, закажем новый. Возьмем фото и… Знаешь, кстати, чем политик отличается от собаки? Никому в голову не придет назвать его другом человека.

– Сто пятьдесят человек, Костя, сто пятьдесят! И собачка! Большая семейная трагедия! Порученец служил, видите ли, только второй год, а собака седьмой!

– Вот и не волнуйся, занимайся лучше самолетом, теперь у тебя дополнительная мотивация появилась.

– Легко сказать! Да там же миллионы гаек, винтиков, электроника всякая, я же в самолетах ни черта не понимаю!

– Разберешься, – успокоил Меркулов. – Ты ж у нас теперь знатный технарь. – И в доказательство он хотел хлопнуть Турецкого по колену, но попал по ноутбуку.

К середине дня, собрав ворох бесполезных, но необходимых для процедуры показаний, Турецкий смог наконец уехать из Шереметьева. За это время он переговорил с двумя десятками людей, на разный лад повторявшими одно и то же, включая начальника диспетчерской службы Караваева, руководителя службы безопасности Лебзяка и директора аэропорта Иванова. Единственный, кого Турецкому не удалось поймать, был представитель компании «Аэрофлот – Российские международные авиалинии» некто Чепыжный. Разбившийся самолет был аэрофлотовским. Караваев сказал, что Турецкий разминулся с Чепыжным буквально на несколько минут. Тогда Турецкий позвонил ему в офис, но оказалось, что Чепыжный до «Аэрофлота» еще не добрался.

Приехав на работу, Турецкий пообедал в ведомственной столовой и заперся у себя в кабинете. Отключил звонок у телефона. Вынул карандаш, приготовил чистый лист бумаги. Уставился в него. Потом смял и швырнул в корзину. Не попал. Ну и плевать.

К черту бумагу. Вынул из портфеля ноутбук, включил. Пока компьютер загружался, Турецкий попытался собраться с мыслями.

Итак, что имелось? Информации-то масса. Но в первую очередь, чтобы не погибнуть под ее грузом, надо определиться с возможными версиями происшедшего. Их, само собой, только две: террористическая и нетеррористическая. Но если авария случилась на второй минуте полета, то о террористах вряд ли уместно говорить. Что это, блин, за террористы такие, что взрывают самолет немедленно после взлета?!

Чего обычно хотят террористы? В конечном счете всегда денег.

А до того?

Во-первых, опять-таки денег. Во-вторых, выдвигают какие-нибудь идиотские политические требования. Скажем, выпустить какого-нибудь придурка из тюрьмы. Но это все не годится, все мимо, зачем в таком случае им погибать на второй минуте лета. Тем более что ни о каких переговорах никто ему, Турецкому, в аэропорту не докладывал. А он ведь говорил в числе прочих с начальником диспетчерской службы Караваевым -если бы на борту был кто-то посторонний или кто-то из пассажиров выбился бы из общей массы и вел переговоры, Караваев бы знал. Какие еще варианты? Камикадзе? Да, камикадзе может взорвать самолет немедленно, если, конечно, знает, как это сделать. Но если он действительно камикадзе, то, конечно, знает, на то и камикадзе. Камикадзе, хм… Бред.

Минуточку. Турецкий потянулся и встал из-за стола. Если здесь пахнет террористами, если хотя бы есть малейшее подозрение (а оно всегда есть в таких случаях – просто по определению), то без ФСБ тут не обойтись. Не в том смысле, что надо у них просить квалифицированной помощи, а в том, что они наверняка уже и сами задействованы. А между тем ничто не говорило в пользу этой простой мысли. В Шереметьеве-2 он не видел никого такого, кроме следователя транспортной прокуратуры Ильдара Мамедова и спецназовцев, охранявших место катастрофы. Странно, ей-богу. Да чего там гадать!

Набрал Меркулова.

– Костя, а почему ФСБ этим делом не занимается? Самолетом?

– Кто тебе сказал, что не занимается? – тут же отреагировал Меркулов.

Вот те раз.

– Ага! Так ты что-то знаешь об этом? Может, подскажешь, с кем там связаться?

– Саша, я ничего не знаю. Я просто рассуждаю. Они такие истории не пропускают, как мне кажется. Хотя бы ради галочки. Но если хочешь, я выясню для тебя.

Чтобы не терять время, Турецкий снова позвонил Чепыжному. Секретарша с приятным, серебряным голоском поинтересовалась, кто спрашивает.

– Турецкий Александр Борисович. Следователь Генеральной прокуратуры. Это по поводу вчерашней авиакатастрофы.

– Одну минуточку, я узнаю… К сожалению, у Валентина Степановича сейчас совещание. Он обязательно с вами свяжется. Оставьте, пожалуйста, свои координаты…

Турецкий создал в ноутбуке специальную папку, которую назвал «Ту-154». Открыл там файл и принялся заносить в него свои недавние размышления. Размышлений оказалось немного. Тогда он подключился к Интернету и принялся просматривать сегодняшнюю прессу. Ничего особенного не нашлось. Почти во всех издания фигурировало в том или ином виде сообщение ИТАР-ТАСС. Каждый текст неизменно заканчивался сентенцией, что работает комиссия и возбуждено дело.

А в нем, в сообщении ИТАР-ТАСС, Турецкий подсчитал (не мог отказать себе в этом удовольствии, благо на компьютере это делается элементарно – двумя движениями мышки), так вот, в нем ровно сто три слова. Короткое официальное сообщение, и все. Никаких журналистских домыслов. Надо полагать, через пару часов после аварии произошла утечка информации, журналист ИТАР-ТАСС позвонил в Шереметьево, его пофутболили, пока не подсунули это сообщение, которое перед тем просмотрел и завизировал представитель транспортной прокуратуры Мамедов и еще какой-нибудь большой чин из «Аэрофлота». Да, скорей всего так и было. Надо, конечно, проверить.

«Сегодня в 21.41 в районе аэропорта Шереметьево-2 потерпел катастрофу пассажирский самолет Ту-154, следовавший плановым транзитным рейсом SU-572 Москва – Новосибирск – Сеул. Самолет едва успел подняться в воздух, как снова рухнул на землю. Сначала раздался взрыв…»

Минуточку.

«…пассажирский самолет Ту-154, следовавший плановым транзитным рейсом SU-572…»

«…плановым рейсом…»

Что– то не по-русски. Разве есть внеплановые рейсы? То есть, конечно, они бывают, но это что-то сугубо специальное. И во внеплановом самолете разве будут сидеть сто пятьдесят человек? А вот и список пассажиров, очень разношерстная публика, так, на первый взгляд. Тут, правда, еще только предстоит собрать подробную информацию, он уже распорядился на этот счет, стажеры работают…

Хотя, оно конечно, президентскую собаку можно и специальным рейсом отправить, но он ведь, президент, об этом ничего не сказал. Но его и не спрашивали. Позвонить, что ли? Почему бы и нет? Почему в заявлении ИТАР-ТАСС написано «плановый рейс»?

Турецкий достал карточку, которую президент вручил ему в конце беседы. Там значились одиннадцать (11!) телефонов для экстренной связи. Да ну его на фиг. Можно сделать проще, не ради покойной собачки же он старается, в самом деле.

Турецкий позвонил в ИТАР-ТАСС. Минут за десять удалось узнать, что текст заявления, утвержденный, как водится в таких случаях, генеральным директором, составлял корреспондент Игнатьев. Коего найти не удалось. Но, как интимно сообщила секретарша отдела, в котором работает упомянутый корреспондент, Игнатьев сотрудничает с телекомпанией Би-би-си и сейчас собирает материал для них о неблагополучных подростках. Турецкий сказал, что если Игнатьев ему не перезвонит в течение часа, то он лично начнет собирать материал о неблагополучных корреспондентах.

Телефон зазвонил уже пять минут спустя, но это оказался Меркулов:

– Саша, есть новости. Человека, который занимается твоей проблемой с той стороны, зовут полковник Иванчук.

– Слава, ни одного человека не зовут полковником.

– За что купил. Он мне так представился. Сказал: меня зовут полковник Иванчук. Записывай номер.

Фээсбэшник, которого звали полковник Иванчук, предложил вместе пообедать. Турецкий совсем не чувствовал голода, но отказываться было глупо. Встретились на Тверском бульваре в ресторане «Пушкинъ», именно с твердым знаком на конце. На первом этаже там было кафе, на втором и на антресолях – ресторан. Причем в ресторан можно было подняться не только на своих двоих. Работал лифт с кружевным литьем.

Фээсбэшник, затянутый в хороший костюм, оказался дюжим пятидесятилетним мужиком с лицом потомственного сталевара. Впрочем, кто знает, может, так оно и было. Заглянув в меню, стилизованное под газету с заголовком «Гастрономический вестник», он заказал солянку и холодец. Турецкий ограничился чашкой кофе. Ожидая ее, разглядывал интерьер. А-ля рюс. Но очень мило. На стене висела «Сравнительная таблица скорости некоторых движений» – парохода, велосипеда, скаковой лошади, пушечного ядра и звука. Тут кое-чего не хватает, подумал Турецкий. Дано: из пункта А в пункт Б вылетел самолет, развивающий максимальную скорость 900 километров в час. Вопрос: где он будет через две минуты? Ответ: в пункте А.

Словно услышав эти мысли, Иванчук сказал:

– С самолетом я вам помогу.

– Каким образом?

– Очень простым. Ваше начальство будет давить на вас, мое на меня. Давайте разделим работу, чтобы сделать ее вдвое быстрей. Оставьте мне террористов, а себе возьмите техническую версию. А там вам вообще ничего делать не придется – знай себе жди результатов комиссии да поплевывай в потолок.

– Очень великодушно с вашей стороны.

– Не стоит благодарности, работа такая. – Иванчук уже расправился с первым блюдом.

Турецкий внимательно наблюдал за тем, как он ест. Тот наконец поднял голову и спросил:

– Что?

– Знаете, у вас ведь есть однофамилец знаменитый, шахматист.

– Слышал сто раз. – Иванчук пожал плечами, подвинул к себе холодец.

– Наверно, у вас тоже склонность имеется к сложным партиям.

– О чем это вы?

– Вы зачем меня сюда потащили? Вкусно пообедать? То, что вы мне сейчас сказали, можно было и по телефону сообщить. А можно было и вообще не говорить. Если сильно захотите, то к террористам меня и не пустите. Разве не так? – Про президента лучше до поры до времени молчать. Это козырной туз в рукаве.

– Ну ладно, – сказал Иванчук. – Тогда дебют закончили, начинаем миттеншпиль. Короче, все просто и все так, как я уже сказал. Мне – террористов, вам – остальное. Только верните мне бумагу.

– Что за бумага? – Турецкий уже догадывался, в чем дело.

– Ваньку не валяйте. Список пассажиров.

– Разве у вас его нет? Могу поделиться. Вернусь в контору, вышлю вам по факсу, или хотите – по электронной почте.

– Вы понимаете, о чем я говорю. Мне нужна не копия, а официальная аэропортовская справка, которую вы успели получить раньше меня. Они там в Шереметьеве ошиблись, когда вам ее отдали. Так давайте мы теперь совместными усилиями эту оплошность и исправим. Лады?

– А это что, такая государственная тайна – список тех, кто был в самолете? Неужели ФСБ не может ее получить?

Иванчук вытер салфеткой жирные пальцы. Вылил в себя стакан боржоми. Посмотрел долгим взглядом Турецкому в глаза. Наконец сказал:

– Вы сами все понимаете.

– Да нет, господин Иванчук! Я ничего не понимаю. Что в нем такого секретного, в этом списке?

Иванчук вздохнул и выпил еще боржоми.

– Ну это же так просто. Я все-таки надеюсь, что мы найдем общий язык.

У Турецкого в кармане запищал мобильный телефон.

– Извините. – Он встал, пошел в туалет. – Слушаю.

– Это Игнатьев, из ИТАР-ТАСС. Мне сказали, что…

– Хорошо, что вы позвонили. Приезжайте через полтора часа в Генеральную прокуратуру. Знаете дорогу?

– Может, вы объясните… – В голосе Игнатьева слышалась бравада, он был определенно напуган. Это хорошо.

– Пропуск вам закажут…

Турецкий вернулся к столу, но там уже никого не было. Он хотел рассчитаться за кофе, но выяснилось, что Иванчук уже это сделал. А может, у него тут был открытый кредит, кто знает.

Молодой человек неопределенного возраста с застывшим лицом сидел в его кабинете. С застывшим – читай с испуганным. Турецкий рассматривал его документы. Паспорт и удостоверение сотрудника ТАСС. Игнатьев Андрей Николаевич. Двадцать пять лет. Родился в Москве, здесь же прописан. Не женат.

– Итак, Андрей Николаевич, расскажите, что вы делали вчера вечером.

Игнатьев почесал затылок и не нашел ничего лучшего, чем спросить:

– Это допрос?

Турецкий вздохнул. Сколько раз разговор в этом кабинете начинался именно таким образом?! Все эти идиотские преамбулы… сколько надо стараться, пыхтеть, чтобы найти друг с другом общий язык. То ли дело компьютер, Интернет. Допустим, тебе надо найти какую-то информацию. Запускаешь поисковую систему, – скажем, «Яндекс»… Ну ладно. Турецкий посмотрел на Игнатьева. Парень ерзал на стуле. Кажется, не слишком ему тут нравится.

– Вы ездили в аэропорт Шереметьево-2?

– Да… то есть нет.

– Это как?

– Я поехал, как только мы получили информацию о том, что самолет разбился.

– Кто это «мы», и как получили?

– Наш отдел. Обычно мы пишем такие тексты – информативно-официальные. А позвонили из Би-би-си. Мой знакомый.

– Выходит, там знали об авиакатастрофе раньше, чем вы?

– Выходит. А так часто бывает. На них столько народу по всей стране работает. Они, знаете ли, – оживился Игнатьев, – платят хорошо за информацию, не скупятся.

– Это я понял, – сухо заметил Турецкий. – Так вы ездили в Шереметьево или нет?

– Я сразу поехал. Взял такси и поехал. Но…

– Сколько времени было?

– Половина двенадцатого.

– Дальше.

– Мы даже до Кольцевой не добрались, как мне позвонили из редакции и сказали, чтоб я возвращался, потому что пресс-служба Шереметьева-2 уже прислала официальное заявление. А такие заявления под маркой ИТАР-ТАСС обычно я и составляю, а начальство только визирует. Так что пришлось поворачивать назад. Хотя съездить в Шереметьево, конечно, хотелось.

– Зачем?

– Ну как же, – удивился Игнатьев. – Я же репортер. Это моя работа…

– В чем ваша работа? Как что-то где-то рухнет – нестись туда и смаковать подробности?

– А что такого? – Журналист, сообразив, что лично к нему в этом страшном заведении никаких претензий вроде бы нет, смелел на глазах. – А что такого?! Весь мир так живет.

Последнюю ремарку Турецкий оставил без внимания. К сожалению, засранец прав.

– Вы редактировали то, что вам прислали из Шереметьева?

– Ну какие-то слова там, запятую туда-сюда. Как обычно.

– Первоначальный текст сохранился?

– А что ему сделается? Лежит в нашем почтовом ящике.

– В электронном? Достаньте его. – Турецкий развернул ноутбук экраном к Игнатьеву.

Тот постучал по клавишам. Нашел вчерашнее письмо. Турецкий его скопировал. Сравнил с окончательным вариантом. Выражение «плановый рейс» было в обоих случаях. Значит, журналисты ИТАР-ТАСС тут ни при чем, это не их творчество.

– Вы знаете кого-нибудь из пресс-службы Шереметьева-2?

– Нет.

– Вы им не перезванивали, не просили сообщить подробности?

– Я бы, может, и не прочь был это сделать, но такое не в моей компетенции. Есть заведенный порядок. Когда происходят события такого рода, без санкции директора мы ничего не делаем. А уж с кем он советуется или не советуется, я не знаю. В данном случае директор прочитал текст, завизировал его, и все.

– Давайте ваш пропуск.

Отпустив журналиста, Турецкий разложил перед собой пять листов – пресловутый список пассажиров. Ну и что, спрашивается, в нем такого секретного?

Дверь заскрипела, и в образовавшийся проем заглянул Меркулов.

– Как успехи на кинологическом фронте?

Турецкий только скривился.

– Тогда слушай анекдот. Российские кинологи вывели новую породу собак – новая русская борзая. В принципе она ничем не отличается от обычной борзой, разве что чересчур борзая. – Больше не говоря ни слова, Меркулов ретировался.

…Чепыжный между тем так и не перезвонил. Ладно, подождем еще… Что же с этими пассажирами? Почему фээсбэшник хотел его получить? Э! Он сказал, что произошла ошибка, что Турецкий получил бумагу раньше него. Значит, что? Значит, надо затребовать ее из Шереметьева и еще раз сравнить. Только надо, чтобы теперь это сделал кто-то другой.

На всякий случай Турецкий позвонил Караваеву, но он уже сменился. Вот и хорошо. Так сказать, объективность обеспечена. Если ФСБ там что-то камуфлирует, то он сейчас это выяснит.

Подумав, Турецкий позвонил в транспортную прокуратуру и попросил это сделать следователя Мамедова, того самого, который до вмешательства Генпрокуратуры вел расследование. Ильдар Мамедов был следователь опытный, он не удивился этой просьбе, несмотря на то что он-то и передал Турецкому список пассажиров из рук в руки и не задал ненужных вопросов, просто попросил подождать.

Через полчаса Мамедов перезвонил и сказал, что высылает факс.

Еще через пять минут Турецкий сопоставлял старый и новый список. Количественный анализ ничего не дал – в обоих случаях, как и в сообщении ИТАР-ТАСС, сто сорок девять пассажиров, шесть членов экипажа. Турецкий стал проверять пофамильно. Тут получалось меньше полутора сотен фамилий, потому что некоторые повторялись, понятное дело – семьи, а может, чем черт не шутит, были там и однофамильцы – без Смирновых, Никитиных и Кузнецовых в этом самолете не обошлось. Главное было не спешить. Чтобы не рябило в глазах, Турецкий взял линейку и стал двигать ее от фамилии к фамилии. На все про все ушло четверть часа. Выяснилось следующее:

В списке No 1 присутствовали граждане Якимчук О. С. и Гуринович С. Я., каковые в списке No 2 отсутствовали.

И в списке No 2 имелись: Степаненко В. В. и Уланов Ф. К., которых не было в списке No 1.

Несложно было догадаться, что Степаненко В. В. и Уланов Ф. К. вполне себе виртуальные личности, несмотря на то что покойные. Фээсбэшник хотел скрыть тот факт, что на борту были Якимчук О. С. и Гуринович С. Я.

Возникает закономерный вопрос: почему? И кто такие эти Якимчук и Гуринович? Что касается Степаненко и Уланова, то их, скорей всего, в природе никогда не существовало, но все равно стоит проверить, чтоб на душе спокойно было.

Ну что теперь, надавить на Иванчука? Рано, пусть понервничает шахматист, потом успокоится, а потом уже ему можно будет врезать под дых. Сейчас лучше самому эту историю с подменой покойников раскрутить насколько возможно.

Турецкий вышел в соседний кабинет. Там работали стажеры – следователи из районных прокуратур. Турецкий шефствовал над симпатичным толстяком Мишей Федоренко. Федоренко, занимающийся идентификацией погибших пассажиров, был обложен бумагами. Каждые пятнадцать минут ему приходил очередной факс, и разгрести эту макулатуру, на глаз Турецкого, было выше человеческих возможностей, так что новое задание для Федоренко оказалось кстати.

– Миша, я пришел спасти тебе жизнь. Остальных пассажиров пока задвинь, займись этими четырьмя. – Турецкий протянул ему клочок бумаги.

– Сан Борисыч! – с чувством сказал Миша.

– Это срочная работа, но есть еще важней. Возьми машину, поезжай в Шереметьево-2, привези мне из пресс-службы того, кто отправлял текст в ИТАР-ТАСС. Уловил? Действуй.

Турецкий вернулся к себе. Сделал очередную чашку кофе. Перекусить, что ли? Не хочется…

Но где же этот жук Чепыжный? Кажется, он не слишком торопится перезванивать? Турецкий не поленился набрать аэрофлотовский номер еще раз.

– Вас беспокоят из Генеральной прокуратуры. Следователь Турецкий. Я бы хотел побеседовать с господином Чепы…

– У Валентина Степановича обеденный перерыв.

Турецкий посмотрел на часы и покрутил головой. Поздновато что-то. Ну ладно, подождем.

Перезвонил полчаса спустя.

– Валентин Степанович разговаривает по другому телефону.

Надо подготовиться к разговору с Чепыжным, иметь на руках расписание рейсов. Турецкий привычно снял трубку, задумался и положил ее обратно. Сам себе погрозил пальцем. А Интернет на что, Александр Борисович?

Итак, «Яндекс». Входим в категорию «Транспорт»…

Теперь выбираем то же самое в Москве…

Так, выбор представляется немаленький. Но какая разница. Первый же сайт… Неудача, выплыла табличка «сайт переехал», а рядом – http://russia.km.ru. Турецкий нажал на эту ссылку. Через полминуты загрузилось: «Расписание поездов, самолетов, автобусов, электричек, схемы метро, справочные».

Пропетляв еще некоторое время и иногда возвращаясь на исходную позицию, он выбрался-таки в раздел «Авиарасписания».

Набрал город вылета – Москва, город прибытия – Сеул. И получил табличку из двенадцати рейсов.

Уф, аж вспотел. Посмотрел на часы: на все про все ушло около двадцати минут. Ну минут пять можно сбросить на то, что компьютер маломощный, модем так себе, связь паршивая, еще минут десять – на то, что он просто «чайник» пока, опытный юзер быстрее бы нашел. Но ведь и по телефону вышло бы вдвое быстрей, да и парился бы не он, а кто-нибудь из стажеров. Но ведь интересно же, интересно, черт возьми! Как будто в досье Третьего рейха роешься! И все получается.

Ну ладно, законный, заработанный отдых. Турецкий встал, размялся и приготовил кофе. Теперь можно с чувством глубокого удовлетворения пожинать плоды своих усилий. Он снова уселся перед экраном. Сделал глоток. Хорошо.

А где тут наш рейс SU-572? Вот он, родимый. Вылет из Москвы в 21.30. До своей первой, транзитной посадки самолет находится в пути 3 часа 50 минут. Прилетает в Новосибирск в 04.20, ну это по местному времени, разумеется. Стоимость билета в экономклассе четыре тысячи восемьсот рублей. Ну это нам без разницы…

Что за черт?

Он вернулся в начало. Вылет из Москвы в 21.30.

В половине десятого.

Как в 21.30?! В этом долбаном заявлении пресс-службы Шереметьева-2, переданном в ИТАР-ТАСС, кстати, где оно… а вот… черт, кофе пролил, ну ладно. Так. В нем сказано, что самолет упал в 21.41, причем сразу после взлета. Это подтвердили и члены технический комиссии, когда Турецкий беседовал с ними в Шереметьеве-2.

Может, устаревшее расписание? Он проверил. Да нет же, последние обновления и поправки в расписание внесены три дня назад. Не мог же самолет взлетать десять минут. Взлет в полдесятого, авария на второй минуте, но 21.41 – как такое может быть? Самолет…

Тут Турецкий посмотрел в колонку, которую он до того момента автоматически игнорировал, – в колонку «Самолет». Там значилось Ил-86.

Ил-86, а не Ту-154. Так вот что значит «плановый рейс». Тот, кто составлял текст для ИТАР-ТАСС, таким образом показал, что, несмотря на то что самолет другой, рейс -обычный. А почему самолет другой?!

Он взялся за голову. Тут зазвонил телефон. Единственное желание, которое было у Турецкого в этот момент, – это швырнуть его об стенку. Но он сдержался и продолжал сидеть, зажав голову руками и стараясь думать: возможно, все не так плохо, как кажется? Возможно, это ниточка? Возможно, все не так плохо, как кажется, возможно, все еще хуже?

Телефон не замолкал, кто может так упорствовать? Меркулов? Жена?

Теперь добавился еще один звонок – ему звонили и на мобильный. Турецкий посмотрел на определитель номера – это был Грязнов. Турецкий нажал на кнопку «talk».

– Саня, – радостно сказал Грязнов, – я в тебя с двух стволов, в смысле – с двух телефонов, где там, думаю, мой кореш подевался…

– Слава, будь другом, – жалобно сказал Турецкий, – иди к черту, а?

Авиакомпания «Аэрофлот – Российские международные авиалинии» имеет головной офис по адресу: Фрунзенская набережная, дом номер 8. Вот те на. В двух шагах от его собственного, Турецкого, дома. Это что, знак судьбы? Может, плюнуть да закончить на сегодня? А завтра с утра заскочить в «Аэрофлот»?

Нет уж. Надо пробить эту стену сегодня. Ну-ка еще раз… Этот номер он уже знал как собственный, пальцы жали на кнопки телефона автоматически. Но снова ничего не вышло.

– Очень жаль, но Валентин Степанович только что уехал в КБ Туполева. – Это, кстати, был незнакомый Турецкому голос, наверно, – другая секретарша.

Проклятье.

Стук в дверь.

– Можно, Сан Борисыч? – Заглянул Миша Федоренко. – Мы приехали.

– Отлично, – обрадовался Турецкий.

Федоренко завел в кабинет женщину лет тридцати в очках в большой роговой оправе. Представил ее:

– Ирина Васильевна Богучаева, руководитель пресс-службы Шереметьева-2.

У Ирины Васильевны было напряженное, чтобы не сказать – испуганное лицо. Турецкий сделал знак Федоренко, и тот ушел.

– Хотите кофе?

– Нет… да, спасибо… Я что-то…

– Ды вы не волнуйтесь так, – засмеялся Турецкий. – К вам никаких претензий у нас нет. Вы где живете?

– Я… на Садовой-Триумфальной.

– Ну рядом же совсем, рабочий день уже, наверно, заканчивается, мы вас отвезем домой.

– Нет-нет, мне надо на работу еще сегодня, обязательно!

– Ну как хотите. Я вам все равно машину дам. Дело вот в чем. Вы же отправляли вчера поздно вечером вот это письмо в ИТАР-ТАСС? – Он показал распечатку.

– Да.

– Кто составлял текст?

– Как это? Я же и составляла.

– Вы и писали, вы и составляли. Похвально. А сколько у вас сотрудников в пресс-службе?

– Один.

– Только вы?

– Только я. Просто недавно, недели три назад, всех уволили. Было еще четверо.

– Вот как. За что их уволили?

– У нас была забастовка технического персонала, ребята написали бюллетень для прессы, который не понравился начальству.

– А вы почему в этом не участвовали?

– Я заболела.

– Вам повезло, – закуривая, заметил Турецкий.

– Да, повезло. Ой! – Она вдруг резко встала и отошла к двери.

– Что такое?

– У меня идиосинкразия. Я не переношу табачный дым! Мне сейчас плохо будет, потушите немедленно!

Турецкий даже растерялся.

– Ну хорошо, хорошо… – Загасил сигарету. Подумал и убрал пепельницу в стол. – Ну садитесь же!

Она с опаской приблизилась к столу.

– Я больше не ку-рю, – раздельно сказал Турецкий.

Богучаева села.

– Значит, так, – вздохнул Турецкий. – Без сигарет я долго не могу. Так что давайте быстренько разберемся со всем, и я вас отпущу. Договорились? То-то же. Кто-то участвовал вчера в составлении текста кроме вас? От кого вы получили инструкцию это сделать?

– Как обычно. От директора.

– От Иванова?

– Да.

– Как это было? Только говорите правду, пожалуйста. Мне вы сэкономите время, а себя избавите от повторного визита сюда.

– Не понимаю, что за угрозы. – Она передернула плечами. – Тут нечего скрывать, тоже мне государственная тайна. Меня вызвали к нему. Я уже знала, конечно, что самолет упал, так что поняла зачем.

– Дальше. – Турецкий машинально взял в руку пачку сигарет, повертел, наткнувшись на испуганный взгляд Богучаевой, с досадой оттолкнул от себя.

– И принесла готовый текст. Иванов был занят, у него сидел член совета директоров, и он сказал, чтобы я зашла через полчаса.

– Ваш текст подвергался исправлениям?

– Обычное дело, всегда так бывает, вставляют слово, другое…

– Ирина Васильевна, сохранился первоначальный вариант текста?

– Не помню. Вряд ли.

– Директор что-нибудь поправил в нем? Не говорите, я попытаюсь угадать. В первом предложении? – Турецкий снова показал распечатку: «Сегодня в 21.41 в районе аэропорта Шереметьево-2 потерпел катастрофу пассажирский самолет Ту-154…»

– Вы, наверно, с ним уже разговаривали, а теперь мне голову морочите. Я припоминаю, что видела вас в аэропорту.

– Какое слово вам поправили?

– Никакое. Он дописал перед словом «транзитный» – «плановый».

– Последний вопрос. Вы упомянули члена совета директоров.

– Чепыжный.

Уходя, Богучаева сняла наконец свои дурацкие очки, и Турецкий увидел, что за ними скрывалась очень привлекательная внешность. Ну и фиг с ней, с этой дурой, хочет уродовать себя – не его дело. Он вышел в соседний кабинет.

– Миша? Нашел уже что-нибудь?

– Александр Борисович, – возмутился Федоренко. – Когда?! Я же только приехал!

– Ну ладно. Отвези Ирину Васильевну куда скажет.

Значит, все сходится на Чепыжном. Это он вписал «плановый», больше некому. Давненько мы ему не звонили.

– А я вас узнала, – радостно прощебетала секретарша Чепыжного. – Вы Турецкий, правильно? К сожалению, Валентин Степанович отбыл в срочную командировку…

– Да что же, он бегает от меня, что ли? – вскипел Турецкий, швырнув трубку. – В командировку?! Ну ладно же. Похоже, секретарши не согласовали между собой, что говорить.

И он позвонил диспетчеру Караваеву домой. Попробуем наудачу.

– Здравствуйте еще раз. Это Турецкий. У меня к вам просьба. Сущий пустяк. У вас есть номер мобильного телефона Чепыжного. – Эта фраза была произнесена утвердительно. – Он мне нужен срочно.

Молчание. Неужели не угадал? Неужели нет у Караваева этого телефона? Да нет, не может быть, пауза слишком красноречивая.

– Александр Борисович, я не знаю, могу ли…

– Это срочно, я все равно его найду, но потеряю время, выручите, пожалуйста, Генеральная прокуратура своих долгов не забывает.

– Ну… хорошо… Только, Александр Борисович, у меня просьба…

– Я понял, понял, – оборвал Турецкий. – Вы мне его не давали. Диктуйте.

Турецкий стал набирать номер Чепыжного и остановился перед седьмой цифрой. Задумался: «Если он так не хочет со мной говорить, то скажет, что плохо слышно, а потом и вовсе отключит телефон. Может, и нет, а может, да. Он, конечно, понимает, что долго прятаться не сможет, но за день-два рассчитывает навести обо мне справки и выработать тактику. У него что, рыльце в пушку? Н-да, звонить рискованно. А поговорить надо, очень надо, пока еще тепленький, непуганый».

Турецкий дал отбой и позвонил Грязнову:

– Слава, нужна твоя помощь.

– Ага, – деланно равнодушно сказал Грязнов. – А если я скажу – иди к черту?

– Славка, ну прости, ты же понимаешь, как бывает, я бы мог списать это на месячные, но боюсь, ты не поверишь.

– Правильно боишься. Чего тебе?

– Телефончик один пробить. Замгендиректора «Аэрофлота».

– Саня, ты, как всегда, несилен в терминологии. «Пробить» – это как раз наоборот, когда есть телефон и надо узнать чей. А ты, оказывается, знаешь. Так что ты тогда хочешь? Посмотри в телефонный справочник, найдешь его номер.

– Ты не понял. У меня есть номер его мобилы. Я хочу по нему найти владельца. В физическом смысле. В географическом. Определить местонахождение.

Грязнов помолчал.

– Слава, ты меня слышишь?

– Слышу.

– Не говори, что не можешь, я видел, как ты это делал по заказу, когда искали любовника жены этого, из Генерального штаба…

– Саня!

– Ладно, молчу.

– Саня, это дорогая процедура, это же через спутник делается.

– Слава, ну спиши на что-нибудь, будь другом. Я потом сочиню тебе официальное требование, а Костя подпишет.

– Ну ладно, попробуем. Но это непростая история. Понимаешь, даже если удастся его определить, то там погрешность, между прочим, несколько сот метров. А в Москве на такой площади могут быть тысячи людей. А вдруг он не в машине, а в доме каком многоэтажном окажется, в высотке там или в мэрии?

– Ну это уже моя забота.

– Только имей в виду, что еще неизвестно, когда получится.

– Я не тороплюсь. Вы только не спугните его. Когда будешь звонить, фамилию мою не называй.

– Я похож на идиота? – обиделся Грязнов.

– Давно тебя не видел, Славочка.

Турецкий поужинал без всякого удовольствия. Без всякого интереса послушал последние новости в интерпретации Ирины Генриховны: нобелевские лауреаты разъезжаются по своим странам, и какой-то там НИИ Академии наук уже приготовился чествовать академика Баткина. Заглянул было в ноутбук, посмотреть свежую почту. Помимо всякой рекламной рассылки и свежих спортивных новостей было в почтовом ящике одно-единственное письмо, от Меркулова. Неужели Костя что-то нарыл? А чего не позвонил тогда, все деликатничает? Турецкий бросил гадать и открыл письмо. Там значилось:

"Саша, забыл тебе рассказать еще один анекдот.

Собака заходит на почту, берет бланк для телеграммы и пишет: «Гав… гав… гав… гав… гав… гав… гав… гав… гав…» Почтовый работник прочитал текст и говорит: «В телеграмме только девять слов. Вы можете добавить еще одно слово за ту же цену». Собака думает, перечитывает, шевеля губами («гав-гав… гав, гав…»), проговаривает свой текст снова, затем говорит: «Да нет, тогда ерунда какая-то получается…»

Настроения это письмо не прибавило, и Турецкий выключил компьютер.

Из комнаты дочери доносились малопотребные звуки, которые она считает музыкой. Что за молодежь пошла. Сквозь шум, Турецкий кое-как различил слова:

Пальцы коснутся Солнца,

Пепел коснется трав

В час, когда птицы сердцами сольются с землей,

Цепь золотая рвется

Радугой на ветрах,

Прежде чем воздух успеет налиться бедой…

А что, подумал Турецкий, между прочим, даже ничего. Между прочим, даже красиво. Турецкий не удержался, заглянул в комнату Нинки. Дочь сидела за столом к нему спиной.

– Что поделываешь? – спросил Турецкий.

– Уроки, – был дан ответ.

Да не может такого быть. Турецкий снова не удержался, подошел и глянул ей через плечо. Черт знает что такое, действительно уроки. Ребенок сидит вечером дома и делает уроки. Что за молодежь пошла?!

– А кто это вопит? – он кивнул на магнитофон.

– Темнота, – вздохнула дочь. – Это же «Алиса».

– И кто это?

Нинка высокомерно покачала головой:

– Папочка, если тебя похищали пришельцы – не стоит говорить об этом вслух.

Камикадзе!

Ты сегодня король,

Камикадзе!

Начал движение вниз

Камикадзе!

Это твоя лучшая роль,

Камикадзе!

Повтори свой номер на бис…

Камикадзе – что-то это напоминает, подумал Турецкий, а, была же днем у меня такая версия. Это насчет катастрофы на второй минуте, ну да, бред есть бред.

Турецкий пошел в кабинет, вооружился-таки любимым ноутбуком, с комфортом положил ноги на журнальный столик.

– Экий ты буржуа, – заметила Ирина Генриховна.

Турецкий пощелкал по клавишам и через некоторое время сказал:

– Жена, ты чего меня обижаешь?

– В чем обида-то? – поинтересовалась Ирина Генриховна.

– Да вот пожалуйста. Слово «буржуазность» ввел в популярный европейский обиход Флобер… слышала о таком?

– Не хами.

– И употреблял его именно в этом смысле – как «плоский склад ума и пошлый образ чувств», это «культурное» значение закрепилось в языке параллельно с марксистским «научным» определением, чисто функциональным и экономическим.

В начале первого ночи, когда Турецкий тушил ночник, а умиротворенная и разгоряченная Ирина Генриховна смотрела на него с нежностью, зазвонил телефон. Турецкий подумал и отключил звонок. Жена смотрела на него и не верила своим глазам. И правильно не верила, потому что через некоторое время Турецкий включил звонок, и телефон тут же ожил.

– Может, все-таки взять трубку? – неуверенно произнес Турецкий.

– Нет, ты не станешь разговаривать.

– Почему?

– Потому что это Грязнов.

– Откуда ты знаешь? – возмутился Турецкий.

– Потому что все слишком хорошо.

Турецкий подумал и взял трубку. Это был Грязнов:

– Санек, собирайся, нашли гада.

– Где он? – Турецкий стал немедленно натягивать джинсы.

– Неглинная, 14, строение 7.

– Это что такое?

– Сандуны, темнота.

– Саша, ты куда? – обомлела Ирина Генриховна.

– В баню, – с неожиданным энтузиазмом объяснил Турецкий.

В квадратном, пять на пять метров, бассейне нежился пожилой мужчина с брюшком. Рядом плескались две особы, годившиеся ему во внучки. Купальники особы надеть забыли.

– Генеральная прокуратура. Следователь Турецкий, Александр Борисович.

– Оч… очень рад… – пролепетал Чепыжный.

– А уж я как рад, вы и представить себе не можете. А ну-ка брысь отсюда! – Это было сказано уже девицам, но, впрочем, без особой нужды, они уже и так улепетывали. И неизвестно, что произвело большее впечатление – магическое заклинание «Генеральная прокуратура» или сумрачная его физиономия.

– Значит, что получается, Валентин Степанович? – вкрадчиво спросил Турецкий. – В прятки играть изволите? Ту-154 рухнул на взлетной полосе. Это был самолет, следовавший плановым, как вы это подчеркнули, рейсом через Новосибирск в Сеул. Правильно или нет?

– Пр-равильно…

– Но в расписании Ту-154 не значится, там значится Ил-86. Позвольте вас спросить: какого черта? – Последние два слова Турецкий буквально проорал.

– Я н-не понимаю… – Чепыжный сделал попытку вылезти из бассейна, но сорвался обратно.

– Возникает закономерный вопрос: почему же в воздух поднялся Ту-154 вместо привычного на этом рейсе самолета Ил-86?

– Но позвольте… Почему я должен за это отвечать? Есть директор аэропорта, он…

– Пытаетесь выиграть время? Вы член совета директоров Шереметьева, что вы мне втираете?! Вы вписали в официальное сообщение для печати слово «плановый» – как раз для такой ситуации как эта, чтобы всегда можно было дать задний ход. Разве я не прав?! – Турецкий присел на корточки и столкнул пытавшегося вылезти Чепыжного обратно. Брызги замочили его самого. – Фу, ну у вас и водоизмещение, Валентин Степанович.

Чепыжный, едва вынырнув, в ужасе заколотил руками по воде, чтобы выплыть к другому бортику. Турецкий не спеша обошел бассейн. Чепыжный шарахнулся от него. Но теперь Турецкий, напротив, схватил его под мышки и вытащил на сушу. Швырнул ему халат.

– Утром я смогу вас арестовать. Эта подмена самолетов – нешуточная афера. Попаритесь в Лефортове, а то и в Бутырках. Через некоторое время адвокаты вас, конечно, вытащат, но не сразу, не сразу… И это все только для того, чтобы в результате честно ответить на простой вопрос. Что вы можете сделать еще и сейчас.

Чепыжный вытер лицо и пробормотал:

– Маршрутная сеть компании была… скорректирована в связи с введением в Европе ограничений по шумам и эмиссии.

– Это еще что такое?

– Такое новое правило.

– И насколько новое?

– В Европе оно с 1 апреля 2001 года действует. Почти год. И поверьте, это не шутка.

– Что из него следует, из этого правила?

– Что самолеты, не отвечающие этому международному стандарту – по шуму и эмиссии, должны быть выведены из регулярного расписания. Ту-134 и Ил-86 не отвечали.

– Почему же вы не выводили их раньше? Сразу после 1 апреля?

– А мы выводили, выводили! Но поймите, речь идет ведь о международном стандарте. А у нас столько лет были свои собственные, не так-то просто сразу перестроиться. Но Ту-134 и Ил-86 были выведены «Аэрофлотом» из регулярного расписания европейского направления еще год назад. Хотя, конечно, это не совсем точно. Прежде всего выведены из регулярного расписания самолеты Ту-134, а Ил-86 остались на рейсах, скажем, в Сочи, Симферополь и Турцию.

– В Южную Корею.

– Простите?

– Вы слышали, что я сказал.

– Ваши слова имеют какой-то подтекст? Относительно этой катастрофы в Шереметьеве-2? Какая трагедия…

– Послушайте, Валентин Степанович, мы сейчас одни, так что позвольте вам сказать откровенно, что я думаю – не как представитель Генпрокуратуры, а как обыватель, который тоже иногда летает самолетами «Аэрофлота».

Валентин Степанович польщенно осклабился от такого доверия.

– Я думаю, – сказал Турецкий, – что вам глубоко плевать на эту трагедию, как вы изволили выразиться. Я только не понимаю, почему вы не рыпались почти год, а сейчас вдруг засуетились. Но я это выясню.

– Не понимаю суть ваших претензий, – деланно возмутился Чепыжный. – Между прочим, наша компания вообще вынуждена была отказаться от целого ряда рейсов, где приемлемым был только самолет Ту-134. Ту-134 работали в направлениях с небольшим потоком пассажиров – Любляна, Братислава, Дублин…

– Я спрашиваю последний раз, перестаньте юлить. Когда вы дали команду поменять самолет? Ведь я же узнаю это сам, лучше не злите меня, не вставляйте палки в колеса.

Чепыжный молчал, уставившись в пол.

– Ну?!

– Позавчера…

– Значит, за сутки до полета… Я, конечно, не специалист, но уверен, что это сделано против всех правил. Самолет, который повезет полтораста человек за много тысяч километров, вдруг достают с антресолей и запускают в рейс.

– Да что вы! Была тщательная техническая проверка…

– Заткнитесь лучше! И как вам только удалось это провернуть… Впрочем, что я говорю – как удалось. Ясно, как удалось – вы же член совета директоров Шереметьево.

Утром Турецкий заглянул в кабинет к стажерам. Федоренко не было, но на его столе дымилась чашка. Турецкий взял лист бумаги, лежавший поверх целой кучи других таких же.

Жертвы авиакатастроф.

Число погибших в авиакатастрофах (общемировой показатель):

1996 – 1614 человек

1997 – 1227

1998 – 1115

1999 – 628

2000 – 1046

Количество погибших пассажиров на миллион пассажиро-километров:

1996 – 0,05

1997 – 0,04

1998 – 0,035

1999 – 0,02

2000 – 0,025…

Тут как раз Федоренко и появился.

– Сан Борисыч, я нашел доклад Французского бюро по расследованию авиакатастроф…

– Вижу уже, – хмуро сказал Турецкий. – А почему здесь прошлого года нет?

– А это, между прочим, самое интересное. Оказывается, они результат подбивают только год спустя: надеются, что вдруг кого-то найдут еще.

– Как это? Если вдруг люди не погибли, а их инопланетяне украли? – Турецкий вспомнил вчерашнюю дочкину остроту.

– Вроде того. Оказывается, до сих пор бывает, что самолеты бесследно исчезают, вроде как в Бермудском треугольнике.

– Да ладно заливать.

– Ей-богу. Вот например. Полгода назад исчез самолет эквадорской авиакомпании, девяносто два человека на борту. Вылетев из эквадорской столицы, он через час связался с аэропортом Тулькана и запросил разрешения заходить на посадку. Больше экипаж на связь не выходил, а самолет исчез с экранов радаров. Неслабо? Тогда его так и не нашли. А вот месяц назад обломки самолета обнаружили в кратере потухшего вулкана, на границе Эквадора и Колумбии.

– Хм… кто ж его туда засунул?

– Вот и я о том же! А вообще, оказывается, самолет – чуть ли не самый безопасный вид транспорта. Только поездам чуть-чуть уступает.

– Да ты спятил. То и дело же они бьются! Раньше никогда такого не было.

– Раньше у нас информации об этом не было, – веско сказал Миша. – Да вы сами посудите. За весь двухтысячный год погибло две тысячи человек. Да только в Москве на машинах больше бьется, разве не так?

Уел, стервец, подумал Турецкий, но в педагогических целях промолчал.

– Ладно, эрудит, что с нашими пассажирами, выяснил? Которые из четырех покойников настоящие?

– Пока нет, – несколько потускнел Миша.

– Так не отвлекайся!

И Турецкий пошел к Меркулову докладывать о вчерашнем. Там его ждал сюрприз. У Меркулова сидел фээсбэшный полковник Иванчук. Турецкий попытался скрыть удивление и досаду, но не был уверен, что это удалось.

– А мне вот жалуются на вас, Александр Борисович, – без тени улыбки, подчеркнуто официальным голосом сказал Меркулов. – Не желаете, говорят, сотрудничать с нашими славными чекистами.

– А пусть, Константин Дмитриевич, наши славные чекисты пойдут куда подальше, – не слишком задумываясь, брякнул Турецкий.

У Иванчука вытянулась физиономия, а Меркулов, насколько его Турецкий знал (а знал он его хорошо), остался доволен.

– П-позвольте, – возмутился Иванчук. – Но вы же сами встречи со мной вчера добивались, это же ваша инициатива была!

– Моя, – согласился Турецкий. – Мы встречались в ресторане «Пушкинъ», если не ошибаюсь. Я посмотрел, какой у вас аппетит, и на этом интерес к вам потерял. – Фраза была явно двусмысленная, Иванчук побагровел. Но, надо отдать ему должное, быстро взял себя в руки и сказал подчеркнуто официальным тоном:

– Мне кажется, мы могли бы здорово сэкономить время, занимаясь каждый своим направлением, как я уже вчера предлагал Александру Борисовичу, он – технической версией, я – террористами.

Турецкий раскрыл папку, которую держал на коленях, и достал оттуда лист бумаги, на котором в два столбца были выписаны четыре фамилии:

Якимчук Степаненко

Гуринович Уланов

– Которые настоящие? – спросил он у Иванчука. – Первые, надо полагать. Они ведь в том списке, который вы так хотели получить. Вот он, пожалуйста. – Турецкий протянул ему пять скрепленных листов. – Начальство замучило, да? Утечка и все такое? Сочувствую.

Иванчук сначала побелел, потом снова покраснел.

Меркулов сидел внешне совершенно невозмутимый, но на самом деле откровенно забавлялся спектаклем.

– А насчет экономии времени вы правы, конечно, – продолжал Турецкий. – Поскольку мы уже сутки пытаемся установить, кто они были такие, то лучше скажите, что знаете. Вот вам и экономия времени.

Иванчук насупленно молчал. Видно, ничего не мог решить. Его неожиданно выручил Меркулов.

– Полковник, – сказал Меркулов, – вы предлагали разделить следствие по версиям. Себе хотели взять террористическую. Значит, эти двое мужчин, которых вы хотели закамуфлировать, имеют к ней непосредственное отношение. Давайте начистоту, кто они?

Ответ был не совсем ожиданный.

– Это женщины, а не мужчины, – сказал Иванчук. – Светлана Гуринович и Ольга Якимчук. Бывшие биатлонистки. Снайперши. В Чечне воевали. В Югославии. Потом снова в Чечне. Я за ними три года гонялся. Вот нашел наконец, пожалуйста.

Турецкий слегка обалдел от такой информации. Неужели все-таки террористическая версия?

Меркулов хладнокровно поинтересовался:

– Они что же, под своими именами летали? Почему вы уверены, что это именно они?

– Мы взяли человека, который документы для чеченцев изготавливал. С его слов составили список таких липовых паспортов. Там сотни полторы получилось. На весь самолет бы хватило. В числе прочих были эти – Якимчук и Гуринович. Девицы родом из Белоруссии, может, ностальгия замучила, черт его знает, но взяли они себе именно такие фамилии.

– Но откуда вы знаете?! – не выдержал Турецкий. – Так можно пальцем в небо попасть. С чего вы взяли, что это они? Я же видел останки пассажиров, там мало что определить можно. Идентификация тел в таком состоянии может занять недели. А вы ведь уже вчера были уверены, что…

– А съемка в аэропорту на что? – хмуро бросил Иванчук. – Там видеокамер натыкано – на каждом углу. Они это, я проверил.

– Ну, блин, дела! – возмутился Турецкий. – У вас террористы среди бела дня на борт самолета поднимаются, вы их знаете в лицо, знаете пофамильно и ничего не можете сделать! Куда мы так придем?!

– Законы менять надо! – заорал в свою очередь Иванчук. – В израильском Бен-Гурионе пассажиры проходят четыре барьера контроля безопасности. Четыре! Всех досматривают спецнаблюдатели, составляют психологические портреты! Дальше пассажиры проходят через рентгеновские ворота. Там ни одна букашка не прошмыгнет, не то что какой крупный зверь! При малейшем подозрении могут раздеть пассажира на контроле буквально догола! А у нас что?!

– А что у нас?! – взвился Турецкий. – Колючей проволоки не хватает – всю страну обмотать?!

– Товарищи офицеры, – сказал Меркулов, – брэк.

– Что будем делать? – Турецкий как ни в чем не бывало повернулся к нему.

Меркулов, как всегда, соображал молниеносно.

– Полковник, – спросил он фээсбэшника, – а на тех аэропортовских пленках Якимчук и Гуринович были одни, их никто не провожал?

– Увы.

– Понятно. Ну что ж, Александр Борисович, я думаю, стоит принять предложение ФСБ и сконцентрироваться только на технической версии. Ну а вы уж, полковник, не зажимайте информацию, пожалуйста, – к прессе она не уйдет, можете не сомневаться. Теперь вам скрывать нечего. Мертвые не кусаются, как говорил Билли Бонс.

Турецкий оставил Константину Дмитриевичу свою папку, главное содержимое которой составляли сведения о вчерашних водных процедурах – неформальном допросе господина Чепыжного. Он с удовольствием рассказал бы об этом сам, так, в сущности, и намеревался сделать – но не при фээсбэшнике же.

Взъерошивая волосы, Турецкий прошел в свой кабинет. Чтобы успокоить нервы, включил ноутбук, решил проверить почтовый ящик. Одно письмо. Вроде рекламная рассылка, ну и ладно.

«Если у вас пропала собака, вы найдете своего пропавшего друга гораздо быстрее, если подумаете об этом заранее. Не дай вам Бог пережить такой стресс, но ситуации бывают разные…»

Турецкий даже вспотел. Украдкой посмотрел по сторонам, хотя кто же тут еще мог быть, в его собственном кабинете. Неужели перст судьбы?

– Ну-ка, ну-ка…

«…Даже самая послушная собака в неожиданной ситуации со страху может сигануть в неизвестном направлении. Сделайте элементарную вещь – закрепите каким-нибудь образом на ошейнике номер телефона. В магазинах продаются закручивающиеся капсулы, но здесь два минуса: человек, нашедший собаку, может не догадаться ее раскрутить и второе – они имеют тенденцию раскручиваться сами. Обратитесь в фирму, где делают гравировки или медальки, – за небольшую плату вам сделают металлическую нашлепку или медальку к ошейнику».

– Это мне, блин, надо медальку, – вспылил Турецкий. – К ошейнику!

Со злостью отключил компьютер. Вышел из кабинета и зашел в соседний, рявкнул:

– Следователь Федоренко!

– Это я, – удивленно поднимая глаза, сказал Миша.

– Отставить поиски истинных личин Гуриновича и Якимчука. Их хладные тела меня больше не интересуют. Займись обработкой технической информации. Установка такая: самолет рухнул сам. То есть либо отказ техники, либо ошибка пилотов.

– Сан Борисыч, – жалобным голосом сказал Миша. – Но так же нельзя!

– Что такое? – удивился Турецкий.

– Ну смотрите сами: вы мне даете поручение, я пытаюсь его выполнить, тут вы появляетесь и командуете: отставить. И даете новое поручение. И так уже второй день. Я в результате так ничего не сделаю!

– А ты привыкай, Михаил. В Генеральной прокуратуре только таким образом и работают. – Ты на завод-изготовитель звонил?

– Само собой. Все Ту-154 выпускаются в Самаре, на заводе «Авиакор». Там есть такой человек – главный инспектор, с которым по таким поводам надо разговаривать. Так вот с ним бесполезно разговаривать. Он по поводу любой катастрофы говорит так: «Все параметры – условия полета, высота, продолжительность полета – и последствия взрыва говорят о том, что это не техническая неполадка». А вообще, по мнению специалистов, взрыв по техническим причинам на борту самолета может произойти только в том случае, если было возгорание или короткое замыкание в электропроводке. Однако и то и другое не может моментально привести к взрыву. О пожаре или замыкании пилот, как правило, успевает сообщить на землю.

– Миша, еще раз тебе говорю: о теракте забудь. Наше дело – техническая версия. Копай глубже. Ладно, я поехал, если что – звони мне на мобилу. Будут меня спрашивать – не знаешь, где я.

– Так я и не знаю.

– Я еду в аэропорт имени графа Шереметева.

Когда до Шереметьева-2 было еще минут двадцать езды, позвонил Грязнов. Вместо приветствия он сказал:

– Так, я не понял, а где спасибо?

– За вчерашнее? За баню? – спохватился Турецкий. – Спасибо, Славка, большое пионерское спасибо!

– То-то же. Значит, получилось? Ну я рад. Слушай, Саня, чего скажу. Стадо бизонов бежит со скоростью самого медленного бизона. Охотники охотятся на самых медленных бизонов. Из-за этого все остальное стадо бежит быстрее. Так и с алкоголем: алкоголь убивает самые медленные и слабые клетки в организме. Из-за этого весь организм начинает работать быстрее и лучше. Соображаешь, что к чему?

– Слава, рабочий день же только начался…

– А у меня он ненормированный, скучный ты человек, Турецкий. Ну ладно, я потерплю до вечера, бывай.

Через несколько мгновений Грязнов позвонил снова:

– Санек, прости, совсем забыл! Мне сегодня Меркулов чудный анекдот рассказал. Подходит Герасим к капитану «Титаника» и говорит: «Собачку на борт не возьмете?»…

Турецкий ехал в Шереметьево-2, чтобы поговорить с директором аэропорта господином Ивановым. Хотя можно было, конечно, вполне вызвать его на допрос в Генеральную прокуратуру, о чем Турецкий не преминул заметить господину Иванову в телефонном разговоре, так что пусть ценит хорошее к нему отношение. И никуда не выходит из своего кабинета, пока к нему не заявится старший советник юстиции, старший следователь по особо важным делам Генеральной прокуратуры РФ собственной персоной.

На самом деле, Турецкий ехал в Шереметьево несколько по иной причине, в чем и сам себе пока не признавался.

Километров за пять до аэропорта он остановился возле голосовавшей молодой женщины, остановился единственно потому, что у нее немного шевелилась сумка. Это было импульсивное движение, но оно имело далеко идущие последствия. Когда та, не переставая благодарить, устраивала сумку на заднем сиденье, Турецкий спросил:

– Кто у вас там?

– Где?

– В сумке.

– Вы заметили? – удивилась женщина. – Надо же. Не бойтесь, не бомба. Карликовый пудель.

– Ага, – сказал Турецкий. – Далеко летите?

– Да так, не слишком.

– Дело ваше. А трудно с собакой лететь?

– Что же трудного, – удивилась пассажирка. – Я всегда с ней путешествую.

– Ну это, наверно, неуютно. Разве можно себя комфортно чувствовать, когда сам сидишь в салоне, а собака – в багажном отделении?

– Почему это – в багажном? Ничего не в багажном. На коленях она у меня сидит. Правда, в клетке.

– Разве собак не сдают в багаж? – удивился теперь Турецкий. – Мне казалось, что так это делается. Скотчем пасть обмотают, чтоб не тявкала и – в багаж.

Пассажирка как-то странно на него посмотрела и сказала:

– Слушайте, может, вы меня высадите?

– Почему? Разве вы не спешите?

– Я не знаю, но… – замялась она.

– Тут немного осталось, потерпите, – успокоил Турецкий. – Я не буду вас скотчем обматывать.

Через несколько минут действительно подъехали к Шереметьеву-2. Турецкий выпустил пассажирку, не взял с нее денег, чем привел ее в еще большее замешательство, и припарковался на стоянке для служебного транспорта.

Теперь планы несколько скорректировались. Турецкий побродил по зданию, зачем-то поднялся на второй этаж, но так и не нашел того, что искал. Выпил в буфете кофе, съел бутерброд, сходил в туалет, затем спросил у проходящего мимо секьюрити, где расположена служба, контролирующая провоз домашних и не очень домашних животных. Секьюрити, дюжий детина, внимательно посмотрел на Турецкого и сказал:

– А вам зачем?

– А вам зачем? – в свою очередь сказал Турецкий. – На вопрос ответить можете?

– Могу. Пойдемте, я вас провожу.

Они спустились на первый этаж, прошли мимо всех терминалов, свернули в какой-то тусклый коридор и, наконец, вошли в помещение, где сидели три человека. Двое были в камуфляжной форме, а третий – в штатском. Он их за что-то отчитывал. Когда Турецкий вошел, штатский стоял к нему спиной.

– Вот, – сказал тот секьюрити, что привел Турецкого. – Поймал. Чего-то вынюхивал.

Турецкий разочарованно сообразил, что теряет время. Но тут штатский обернулся к нему, и Турецкий узнал Лебзяка – начальника службы безопасности аэропорта. Они виделись накануне. Лебзяк молча посмотрел на своего бдительного подчиненного, придерживающего Турецкого за локоть, и того как ветром сдуло. Остальных – тоже.

– Присаживайтесь, Александр Борисович, – вздохнул Лебзяк. – Чем могу служить?

– Только не говорите, что приказали своим подчиненным оказывать мне всяческое содействие и для этого раздали мое фото.

– Ну извините, что я еще могу сказать. Но вы же могли показать ему свое удостоверение.

– Если б он спросил, я бы так и сделал, – сказал Турецкий. – Где у вас тут зоологи и ветеринары?

– Простите? – не понял Лебзяк.

– Я ищу службу, контролирующую провоз домашних животных.

– А что, там у нас какое-то нарушение имеется? – забеспокоился Лебзяк. – Александр Борисович, не в службу, а в дружбу, скажите лучше сейчас, а. Мне же положено это знать, а выходит, мои архаровцы проморгали. Что там случилось?

– Пока не знаю, – мстительно сказал Турецкий. – Так где этот офис?

– Пойдемте, я вас провожу.

– О господи! Почему тут все хотят меня проводить? Просто скажите – где.

– Налево по коридору, сто двенадцатая комната.

Лебзяк, наверно, сейчас доложит директору, что снова приехал следователь из Генпрокуратуры. А Иванов и так его ждет. Вот и пусть ждет.

В указанной комнате, во избежание недоразумений, Турецкий уже действительно сразу представился. Пожилая полная женщина в синем костюме назвалась старшим инспектором Варенцовой.

– Я вас хочу сразу успокоить, – сказал Турецкий. – У меня нет никаких претензий к вам, никаких кляуз. Я просто изучаю некую гипотетическую ситуацию. Вот скажите, если я хочу провезти домашнее животное, что для этого нужно?

– Первым делом сообщите о своем желании оператору при бронировании места или покупке авиабилета. И, конечно, ознакомьтесь с правилами ввоза животных в страну назначения. Потому что для перевозки животных за рубеж необходимо оформить ветеринарное свидетельство…

– Нет-нет, поездка будет внутри нашей страны.

– Тогда вообще все просто.

– Что же нужно?

– Вот смотрите, я вам зачитываю. «Для перевозки животных и птиц пассажир обязан иметь контейнер или клетку достаточных размеров».

– Контейнер? – удивился Турецкий.

– С доступом воздуха, разумеется. Дальше. «Дно контейнера (или клетки) должно быть водонепроницаемым и покрытым абсорбирующим материалом. В порядке исключения допускается перевозка животных и птиц в плотно закрываемых корзинах».

– А есть какие-то конкретные требования к собакам?

– Разве что только относительно тары. Размер клетки для собаки должен позволять животному вставать в полный рост и поворачиваться на триста шестьдесят градусов. То есть не бегать внутри, конечно, но свободно крутиться, чтоб не отлежать там себе ничего. Мало ли сколько полет продлится.

– Я тут встретил одну знакомую с собакой, – сказал Турецкий. – Она меня уверяла, что клетку в багаж не сдает. Такое может быть?

– Только в том случае, если вес животного с клеткой не превышает пять килограмм. Что у нее за собака?

– Карликовый пудель.

– Ну это еще куда ни шло. А вообще-то, конечно, обычно путешествие для зверей предусмотрено лишь в багажном отсеке. И еще важно – в клетке должно быть только одно домашнее животное.

– А как рассчитывается стоимость билета? – заинтересовался Турецкий, сам не зная зачем. А впрочем, кто знает, что день грядущий нам готовит? Может, чем черт не шутит, они с женой наконец уступят дочери и заведут какую-нибудь тварь четвероногую?

– Вес животного и контейнера, – сказала Варенцова, – для его перевозки не включается в норму бесплатного провоза багажа.

– То есть оплачивается дополнительно, как ненормированный багаж?

– Совершенно верно. Да, чуть не забыла! Не забудьте захватить с собой ветеринарную аптечку, консервы и сухой корм для кормления животного в пути.

– Обязательно, – сказал Турецкий. – Хорошо, что напомнили. Большое спасибо.

– Подождите, подождите! У нас еще есть льготы!

Это было любопытно. Турецкий остановился:

– Для кого льготы – для хозяина или собаки?

– Кто платит, для того и льготы, – резонно ответила инспекторша. – Бесплатно перевозятся собаки-поводыри, сопровождающие своих хозяев в полете.

– Очень ценные сведения, – не смог не согласиться Турецкий. – Всецело надеюсь, что они мне пригодятся. А скажите, если бы я перевозил какое-нибудь маленькое животное, можно было бы обойтись без клетки? Допустим… ну, допустим, хорька?

– Если ваш хорек живет в квартире, – без тени улыбки сказала инспекторша, – пользуется городской поликлиникой для животных, имеет паспорт, то он будет допущен к путешествию с хозяином при соблюдении правил перелета и санитарных норм.

– Огромное спасибо, вы мне очень помогли. – Турецкий встал. – Кстати. А если поездка внутри страны, но на транзитном самолете, следующем за рубеж? Тогда как? Нужна справка от ветеринара?

– Кажется, да.

На что я, собственно, рассчитываю, ругал себя Турецкий, извлекая из бумажника карточку, которую дал президент. Одиннадцать телефонов для экстренной связи. Какой набрать? Первый. Турецкий назвал свою фамилию, и его попросили подождать. Минуту спустя тот же голос сказал:

– Вам перезвонят через час, ждите.

Ну ладно, фиг с ним. Зато дома можно будет похвастаться. Не он звонил президенту, а президент ему… Ну что теперь? Опять в буфет?

Когда Турецкий взял себе сто пятнадцатую чашку кофе, сзади раздался чуть удивленный женский голос:

– Гражданин Турецкий, если не ошибаюсь?

Турецкий обернулся. Ирина Васильевна Богучаева, руководитель пресс-службы Шереметьева-2 собственной персоной. И между прочим, без своих дурацких очков. Наверно, это было только средство защиты от Генпрокуратуры. Рядом с Богучаевой был еще один недавний знакомец – корреспондент ИТАР-ТАСС Игнатьев. Кажется, Андрей Николаевич. Очень интересно. Турецкий сделал широкий жест рукой: прошу, мол, за мой столик.

Игнатьев тут же сказал:

– Ну мне пора.

Ну уж нет.

– Подождите, Игнатьев. Не хотите мне рассказать, чем это вы тут заняты?

На лице Богучаевой отразилось явственное возмущение, на лице Игнатьева – нешуточный испуг. Кажется, он возомнил, что за ним следят. Не стоило лишать его иллюзий.

– Не заставляйте меня терять время. Все равно же узнаю.

– Я Баткина встречаю, – буркнул корреспондент ИТАР-ТАСС.

– Нобелевского лауреата? – удивился Турецкий. – Его что, кроме вас, некому встретить?

– Вообще-то, похоже на то, – оживился Игнатьев.

– Как это?

– Ну вручение премии освещалось и в прессе и вообще. А вчера я предложил сделать материал о приезде, так сказать, героя на родину, а мне начальство запретило.

Богучаева, видно, слышала это уже не в первый раз и осталась безучастна. А Турецкий удивился повторно, но сказал:

– Ну ничего, когда ваше начальство увидит и прочитает его пресс-конференцию в аэропорту – локти себе искусает.

– В том-то и дело, – сказал Игнатьев. – Никого здесь нет, никаких журналистов, никаких встречающих. А самолет из Стокгольма будет через полчаса. Чудеса. Ну ладно, я пойду.

– Все вынюхиваете? – насмешливо, хотя и непонятно о чем, сказала Богучаева. – Только не говорите, что работа такая.

– А если она мне нравится? – спросил Турецкий. Вот теперь он признался себе, зачем сюда поперся, старший советник юстиции собственной персоной. Он просто хотел еще раз увидеть эту женщину. Еще одна Ирина на его голову. Хорошо это или плохо?

А она молчала, рассматривала Турецкого, изучала. Потом сказала:

– Здесь так себе кофе. Пойдемте, я вас угощу.

Почему нет, подумал Турецкий, не на это ли я и надеялся?

– У нас тут есть общепит для сотрудников, – говорила Ирина Васильевна, поднимаясь вместе с Турецким на эскалаторе. – Мы его называем – спецбуфет.

– А в Москве есть такое заведение, – заметил Турецкий.

– Вам виднее, наверно, в министерствах всяких, генпрокуратурах…

– Да нет, вы не поняли, есть такое злачное место – «Спецбуфет No 7». Ресторанчик, очень симпатичный. Стилизован под двадцатые годы. Это на улице Серафимовича, в Доме на набережной. Понимаете, о чем я говорю?

– Я потомственная москвичка, – обиженным тоном сообщила Ирина Васильевна. – Вот сюда заходите.

Они оказались в небольшом помещении, где первый же взгляд на сервировку столов сообщал заинтересованному наблюдателю, что обслуживают тут обстоятельно и с любовью.

А Иванов между тем ждет, подумал Турецкий. Ну и плевать.

– Что закажем? – поинтересовался Турецкий. – По случаю такой встречи можно бы и…

– Я ничего, кроме кофе, не буду, – сразу внесла ясность Ирина Васильевна.

Сто шестнадцатая чашка, вздохнул про себя Турецкий и весело заказал два кофе.

– Ирина Васильевна, позволите вас называть Ирой?

Она кивнула.

– Ирочка, у вас есть собака?

– Почему собака? – удивилась Богучаева.

– А почему нет?

– Просто мне казалось, вы хотите за мной приударить.

От такой откровенности Турецкого не то чтобы покоробило, но все-таки…

– Это мой способ ухаживать. Просто обычно я сперва вызываю девушку на допрос, потом спрашиваю, есть ли у нее собака. Если выясняется, что нет, я дарю ей щенка…

– И потом женитесь на ней. – Ирина кивнула на обручальное кольцо на руке Турецкого. – Правильно?

– Ну примерно.

– Сколько же у вас жен, гражданин следователь? И сколько собак?

Ответить Турецкий не успел, ожил мобильный телефон. Он глянул на дисплей, номер не определялся.

– Да?

– Александр Борисович? Как только мне сказали, что вы звонили, я тут же перезвонил. – Это был президент.

– Видите ли… – Турецкий назвал президента по имени отчеству, – я хочу узнать, была ли у вашей собаки справка и клетка. К расследованию обстоятельств аварии это, собственно, отношения не имеет, но все-таки хотелось бы…

– М-мм… – сказал президент. – Вообще-то, я не уверен, но… Подождите. А какая, собственно, справка?

– Медицинская. Ветеринарная. Так положено.

– И клетка тоже положена?

– Мне так объяснили в специальной службе.

– Первый раз об этом слышу.

– Вы раньше летали со своим псом?

– Обижаете, Александр Борисович! Он со мной весь мир объездил.

– Но это всегда было на вашем личном транспорте, правильно?

– Ну да.

– Вот видите. А в общедоступной гражданской авиации совсем иные правила.

Президент помолчал, проглатывая пилюлю. Потом сказал:

– Знаете что, я спрошу у жены и вам перезвоню, не отключайте телефон, хорошо?

– У человека, с которым вы говорили, очень расхожее имя-отчество, – заметила Богучаева.

– Да, я тоже обратил внимание, – улыбнулся Турецкий.

– Хотите еще кофе? – предложила она. – Я угощаю.

– Боюсь, – сказал Турецкий, – я не могу себе этого позволить. – Он имел в виду здоровье, и в частности – состояние пульса, но не уточнять же такие несимпатичные детали.

Две минуты спустя президент перезвонил:

– Знаете, Александр Борисович, это очень странно, но ее не было.

– Чего именно? Справки или клетки?

– И справки и клетки. То есть я хочу сказать, что, когда Семенов забирал Флипа, супруга ему ничего такого не давала. Я думаю, что он все это сам сделал.

– Он не звонил ни вам, ни супруге из Шереметьева?

– Нет, я специально сейчас у нее спросил. Догадался, что вы захотите это знать, – похвастался президент.

Турецкий бросил взгляд на Ирину. Ирина усердно рассматривала кофейную гущу.

– Последний вопрос, – попросил Турецкий. – В двух словах – о Семенове. Сколько ему было лет, предыдущее место работы?

– Лет около сорока, я точно не помню. Он военный моряк, подводник, мичман в отставке. Я могу прислать вам его личное дело. Только к чему это?

– Интересно, а как он к вам попал?

– Это долгая история. Давайте я все же пришлю…

– А если в двух словах?

– А если в двух словах – это родственник моей жены. Но учтите, дальний, очень дальний!

Турецкий поблагодарил и повесил трубку.

– Вы странно за мной ухаживаете, – несколько обиженно заметил Ирина.

– Это входит в мой метод, – успокоил Турецкий.

Однако забрезжила надежда. Как-то это было странно.

Хотя что же странного? Сановная супруга не обязана была знать об аэропортовских правилах. А мичман, очевидно, привык выполнять указания, не вдаваясь в нюансы типа – возможно ли это вообще сделать. Военная косточка. Партия сказала «надо» – комсомол ответил «есть». Партия – жена президента, комсомол – мичман. Так. Но если он приперся с псом в аэропорт, если даже купил на него билет, но все равно был без клетки и ветеринарного свидетельства, то его не пустили бы ни за что! Ведь никто же не знал, что это собака президента, а то, конечно, ей бы расстелили красную дорожку и кормили бы бутербродами с черной икрой. Но ведь никто не знал, что это президентский пес! Или знал? Семенов был на борту Ту-154 – это Турецкий знал наверняка: Семенов прошел регистрацию, он был в списках пассажиров, в обоих причем – и в настоящем, и в подложном, состряпанном по указке ФСБ. ФСБ не знает, кто такой Семенов, им на это плевать.

Что же получается? Замкнутый круг? Семенов не может полететь без Флипа, это у Флипа опухоль, а не у Семенова. Но между тем Семенов летит, и летит без Флипа, потому что Флипа без справки и клетки ни за что не пустили бы. Но Семенов привык выполнять приказ, он скорее бы не полетел вовсе, чем полетел один… хотя психология его недоступна, но предсказуема, – скорей всего, он как-то воспользовался своим положением (хотя президенту и не звонил) и протащил пса на борт. Значит, Семенов летит, и летит с Флипом. Так что псу под хвост все надежды… Как там Иванчук говорил? В израильских аэропортах «ни одна букашка не прошмыгнет, не то что крупный зверь»? Если Семенов протащил-таки собаку на борт, то, значит, об этом инциденте знает кто-то из начальства.

– …Тогда этот Лялюшенко, когда наши его застукали, представляете, и говорит…

Отвлекшись на свои размышления, Турецкий не сразу сообразил, что Ирина все это время что-то рассказывала.

Тут Ирина вздрогнула. Турецкий проследил ее взгляд и увидел, что к ним идет директор аэропорта Иванов. Лебзяк донес, понял Турецкий. На лице Иванова была смесь испуга и фальшивого радушия.

– Я вам ничего не говорила, – шепнула Ирина.

Почему не говорила, что именно не говорила – хотел было спросить Турецкий, но не успел.

– Александр Борисович, а я уж вас заждался, – сказал Иванов. – Но вижу, вам Ирина Васильевна составила компанию. Кстати, чрезвычайно перспективный работник, чрезвычайно. – Одним глазом Иванов улыбался Турецкому, другим прогонял Ирину. – Ну что, пойдемте ко мне?

– Зачем же, – спокойно возразил Турецкий, – у вас и тут вполне уютно.

– Рад, что вам нравится. – Иванов уселся за столик, Ирина одновременно встала. – Может быть, хотите кофе?

– Я вот тут расспрашивал Ирину Васильевну о порядке провоза домашних животных. – Турецкий попытался вспомнить, как зовут Иванова, и не смог.

Реакция была неожиданной. Оба – и директор, и Ирина – буквально побелели.

– Ирина Васильевна, – пробормотал Иванов, – ну я же просил вас, неужели это так трудно?! Зачем же за моей спиной? Вы думаете, у Генеральной прокуратуры нет других забот, как разбирать наши внутренние неурядицы?!

Богучаева молчала, и Турецкий вмешался, сообразив, что как-то невольно ее подвел.

– Простите… – Как же все-таки его имя-отчество?! – Но Ирина Васильевна мне ничего не сообщала о «ваших внутренних неурядицах». Просто я собираюсь в отпуск и хочу взять с собой собаку. А что, ваши проблемы разве как-то связаны с домашними животными?

– Да смешно говорить, Александр Борисович, – махнул рукой Иванов. – Просто в нашем дружном коллективе завелся мелкий мошенник, но мы его вовремя обнаружили и… м-мм… нейтрализовали. Вот. Сейчас этим делом занимаются сотрудники местного линейного отделения милиции, так что не беспокойтесь. У нас с вами, к сожалению, есть проблемы поважнее и нет времени, чтобы на такую мелочь отвлекаться.

– Отчего же, я с удовольствием послушаю.

– Ну что вы, право, не знаю, стоит ли такого занятого человек отвлекать…

Таким образом они препирались еще несколько минут. Наконец Турецкий выяснил следующее.

Сегодня в аэропорту был арестован некий Станислав Лялюшенко, водитель багажной тележки, доставляющий багаж от терминалов непосредственно к самолетам…

На этом месте Турецкий сообразил, что Ирина таки что-то говорила ему как раз о человеке по фамилии Лялюшенко.

…Особого вдохновения работать за зарплату Лялюшенко, очевидно, не испытывал и занялся не совсем законным бизнесом. Лялюшенко был пойман с поличным, когда воровал багаж. Но и просто воровать багаж было рискованно: Шереметьево издавна славилось такого рода кражами и контроль за чемоданами был очень серьезным. Однако Лялюшенко обнаружил, что то же самое нельзя было сказать относительно другого вида багажа – одушевленного, царапающегося и кусающегося. Зверье, путешествующее в багажных отсеках самолетов, особому контролю не подвергалось. Лялюшенко вошел в сговор со смотрителем карантина…

На этом месте заинтересованно слушавший Турецкий прервал Иванова:

– Что за карантин?

– Ну как же. В каждом аэропорту – и у нас, разумеется, – есть отдел контроля за провозом животных. Там решаются все спорные и нестандартные вопросы. А в карантине содержатся животные, которые по разным причинам не могут быть немедленно возвращены владельцам. Скажем, если животное приехало из какой-то экзотической страны и должно просидеть в карантине некое контрольное время. Это такой наш маленький зоопарк. Так вот, этот жук Лялюшенко основал тут свой бизнес. Воровал животных – тех, кого мог продать, или на кого у него был заказ, уж я не знаю, с этим сейчас ваши коллеги разбираются, – и передавал зверя в карантин своему сообщнику, где животное содержалось некоторое время.

– А где сейчас эти звери, которых он воровал? – подчеркнуто равнодушно спросил Турецкий.

– Это уж, как говорится, следствие разберется, – засмеялся Иванов. – Большинство, видно, продано уже. С карантином это он ловко придумал, надо отдать должное, кому же в голову придет там искать? Да только, когда его поймали, он тут же сам и раскололся – не учел собственный человеческий фактор!

Так вот почему секьюрити отвел его, Турецкого, к своему шефу, как только он, Турецкий, заикнулся о домашних животных. И это же объясняет испуг Лебзяка, когда Турецкий спросил, где же этот «зоологический» отдел находится. Наверно, решил, что, ко всем бедам, Генпрокуратура заинтересовалась еще и этим делом.

– А вы ходили в этот карантин? – спросил Турецкий. – После того как поймали этого натуралиста?

– А как же! Вот с Ириной Васильевной сегодня вместе и ходили.

– Ну и остался там еще кто-нибудь?

– Только то, что они последний раз умыкнули. Два удава и собака.

– Собака, – прищурился Турецкий, – конечно, стаффордширский терьер?

– Откуда вы знаете?! – оторопел Иванов.

– Я же вам говорил, что я знатный собачник. Ну пойдемте в ваш зоопарк. Я бы хотел на него взглянуть.

…В клетке сидел зверь с белой короткой и блестящей шерстью. Это была крепко сбитая, мускулистая, но в то же время изящная и проворная собака. Но страшнее всего выглядела голова на массивной, чуть изогнутой шее. Резкий переход ото лба к морде. Короткие уши стояли торчком. Широко расставленные черные круглые глаза смотрели одновременно настороженно и угрожающе. Черный кончик носа слегка подрагивал. Челюсти совершенно жуткие, и крокодил бы позавидовал.

– Дай, Флип, на счастье лапу мне, – сказал Турецкий. – Сукин ты сын.

Когда Турецкий появился в Генпрокуратуре, Меркулов был на совещании у генерального. Миши Федоренко тоже не было на месте. На столе у него, как всегда, были разбросаны бумаги. Турецкий взял одну:

«Ту-154, размеры: длина 47,90 м; размах крыла 37,55 м; высота 11,40 м; площадь крыла 201,45 кв. м (площадь крыла без наплыва 180,01 кв. м); размах горизонтального оперения 13,40 м; максимальный диаметр фюзеляжа 3,80 м; база шасси 18,92 м; колея шасси 11,50 м. Ширина пассажирского салона 3,58 м, высота до 2,02 м. Экипаж 3 человека; пассажиров 180 человек (салон выполняется в 3 компоновках – на 154, 164 и 180 мест, в данном случае – 154)».

– Серьезно к делу подходишь, молодец, – сказал он Федоренко, когда тот появился. – Нашел что-нибудь?

– Да как сказать, – замялся Миша.

– Ну тогда отбой, можешь считать, что дело закрыто.

– Сан Борисыч! – У Миши даже слезы на глаза навернулись. – Да как же это?! Я же только начал!

– Ничего не могу поделать, – вздохнул Турецкий, как бы грустно, а на самом деле радостно. – Мы свою часть работы выполнили, остальное за фээсбэшниками. Приготовишь мне отчет – и отдыхай.

Турецкий решил не ждать приема у начальства, а нарушить субординацию и ехать в Кремль. Но по дороге не выдержал и позвонил Меркулову. Меркулов сказал:

– Саша, я на совещании, перезвони в другое время.

– Костя, это важно, я должен тебе что-то сказать, это касается дела о президентском псе. То есть, пардон, об авиакатастрофе.

– Только покороче.

– Вот слушай. "Звонит телефон, но, кроме собаки, в доме никого нет. Пес берет трубку и говорит: «Гав!» – «Кто это говорит?» – «Гав!» – «Вы не можете говорить отчетливее?» – «Повторяю по буквам: Генрих, Анатолий, Вольдемар!»

Турецкий остановился, купил свежие «Известия». Полистал. Вот же ж блин. Язык у них без костей.

«Глава государства и Патриарх Московский и Всея Руси приняли сегодня участие в панихиде по погибшим в авиакатастрофе Ту-154. Во время панихиды в храме-часовне державной иконы Божьей Матери на территории храма Христа Спасителя патриарх помолился об упокоении душ погибших в этой авиакатастрофе. Обращаясь к Президенту РФ, заявил: „Мы будем молиться, чтобы Господь дал вам много сил и энергии, чтобы совершать дела на благо России“. В церемонии также принимали участие…»

– Александр Борисович, вы случайно не левша? – с надеждой в голосе спросил президент.

– Нет.

– Но левой рукой как, вообще, нормально владеете?

– Да ничего, в общем.

– Вот. – Президент вручил Турецкому красную коробочку. – От чистого сердца! Вы не представляете, как я и наша семья вам признательны.

Интересно, что там, подумал Турецкий, коробку, впрочем, не открывая. Дело-то было частное, не может же он мне орден за него дать? Или как в той рекламной рассылке – «медальку на ошейник»? А вдруг у него для таких случаев отчеканены личные ордена? Скажем, «За заслуги перед президентской семьей»?

– Спасибо. Могу я задать вопрос?

– Конечно, все что угодно!

– Я хотел спросить о Баткине.

– О ком?

– Об академике Баткине, нобелевском лауреате. Вы с ним знакомы?

– Да, – сказал президент. – Я… он…

– Просто как-то это некрасиво. Я сегодняшнюю газету смотрел, когда к вам ехал, – нигде ни полслова. А ведь всего три дня прошло с момента вручения.

– Александр Борисович, перестаньте, пожалуйста, – вдруг сказал президент.

– Что? – удивился Турецкий.

– Вы же все отлично поняли. – Президент поморщился, как от зубной боли. – Я так и знал, что мы проколемся.

Турецкий счел за благо промолчать. Президент считает, что он что-то понял, ну пусть себе считает. Объяснит, в чем дело, – ладно, нет – тоже хорошо, количество государственных тайн обратно пропорционально здоровому сну.

– Я вам очень признателен, Александр Борисович, что вы, с вашим тактом, сочли возможным выразить это в такой деликатной форме, и вообще… Черт, – он неожиданно экспрессивно выругался. – Я же знал, что не получится, я же говорил им!

– Может быть, расскажете, как все было? – предложил Турецкий подчеркнуто спокойным тоном.

– Александр Борисович, дорогой! С удовольствием! Вы не представляете, как меня это тяготило!

– Ну так облегчите душу, – посоветовал Турецкий, сам удивляясь собственной наглости.

– Хорошо! Это актер.

– То есть? – не понял Турецкий.

– Это не Баткин. Это не академик. Это был актер. Специально подготовили человека, который вместо него в Швецию ездил, нобелевскую речь произносил и все такое.

– Да не может быть.

– Увы.

– А где настоящий Баткин? – Турецкий поймал себя на том, что не слишком-то удивлен этой фантастической историей. Но Ирина Генриховна, Ирка-то какова?! Она же сразу сказала, что это не Баткин!

– Он исчез. За два дня до вручения премии. Александр Борисович, его надо найти, и срочно, иначе разразится грандиозный скандал, на весь мир! Кто-нибудь все равно пронюхает. И потом, этот актер, он же не сможет руководить институтом!

– Подождите, подождите. – Турецкий помотал головой. – Это что же, за два дня успели подготовить человека, который как две капли похож на Баткина, говорит его голосом и в науке разбирается? Да как такое возможно?!

– С нашим ФСБ и не такое возможно. Это-то они могут, сделать нового человека – пожалуйста. А вот найти настоящего Баткина – кишка тонка. Александр Борисович, – голос президента стал торжественным, – я хочу поручить вам это дело. Найдите стране Баткина! России нужен Баткин!

Почему, когда политики начинают говорить лозунгами, подумал Турецкий, они становятся гораздо уверенней в себе?

– Но вы же не могли не понимать, что подлог раскроется! На что вы рассчитывали?

– На то, что Баткина найдут, – уныло сказал президент. – Просчитались. Понимаете, меня уверяли, что найдут! И кроме того, мы же не могли так оскандалиться перед Западом.

Уже в машине Турецкий открыл подарок – красную коробочку. Там лежали золотые часы с надписью «Президентские». Турецкий несколько раз пытался надеть президентский подарок себе на руку, но всякий раз цифра «XII» оказывалась внизу, а «VI» – вверху. Наконец он понял, что это часы для правой руки, то есть для левшей. Снял и положил в бардачок. Там же валялась бумага следующего содержания:

«Особым распоряжением Президента Российской Федерации и по рекомендации Совета безопасности для расследования исчезновения академика Н. Л. Баткина создается следственно-оперативная группа с чрезвычайными полномочиями и в составе: старшего следователя по особо важным делам при Генеральной прокуратуре России, старшего советника юстиции Турецкого А. Б. и начальника Московского уголовного розыска генерал-майора Грязнова В. И…»

Ну и так далее.

Часть вторая. ПРОФЕССИОНАЛ

Я убиваю людей. Я думал, я был уверен, что все про это знаю. Господи, да я десятки раз это делал. Но я всегда находился с другой стороны ствола. Нет, лучше вспомнить все по порядку.

…Я не люблю дождь. Я ненавижу зонты. Я всегда ненавидел зонты.

Я смотрел на свои работающие «дворники» и прикуривал сигарету. Это было так уютно – сидеть в дождь в хорошей, комфортной машине и чувствовать себя абсолютно защищенным. Что еще надо для счастья? Ничего. Если вам вообще что-то нужно для счастья – это значит, что вам его не видать никогда. Тот, кто считает, что для счастья необходимы какие-то составляющие, – глупец, и ему никто не поможет. Разве что кроме меня. Потому что в конце концов всегда появляюсь я и помогаю расставить точки над "и". Или кто-то вроде меня, какая разница?

Это был вечер, половина одиннадцатого, я припарковался в тупике безлюдного переулка, заглушил двигатель и выключил фары. Ждал я недолго, потому что точно знал график движения своего объекта. Как и предполагалось, спустя четверть часа он появился – по улице, пересекавшей переулок, промчалась красная «мазда», совпадение тут было маловероятным. Я завелся и поехал следом. Проверил его номера, все было точно.

Через полчаса мы доехали до пристани, неподалеку от Водного стадиона, я знал, что там у него предполагается встреча, но не сейчас, а в двенадцать ночи. Он поторопился, возможно хотел осмотреться, и это было мне на руку, это чрезвычайно меня устраивало. На скорости пятьдесят пять километров в час я ударил его своим «лендровером», так, чтобы «мазда» не опрокинулась в воду (там был небольшой бортик), но ее водитель получил хорошую встряску и потерял концентрацию. Так и произошло. Я тут же вышел из машины (все-таки ненавижу дождь), открыл дверь «мазды» и ударил водителя рукояткой пистолета-пулемета ПП-93. А мужик, между прочим, уже доставал ствол. Все-таки неплохая была реакция у покойника, жаль только, теперь это никто не оценит.

Нет, о чем это я, – еще не покойника.

Я переложил себе в карман выпавший у него из руки ствол. Приставил к голове ПП-93 и выбил ему мозги на боковое стекло.

Вот теперь – у покойника.

Потом положил ствол (калибр 7,62, магазин на 35 патронов, 450 выстрелов в минуту) в кабину, как если бы он выпал у него из руки. Сделал отпечатки его пальцев, само собой.

Я осмотрелся. Вокруг по-прежнему было ни души. Все-таки погода отвратительная, надо сознаться. В такую погоду работать – настроение не поднимает. Я заглянул трупу в лицо: выстрел его не затронул, и оно сохранило удивленно-обиженное выражение. На коленях у трупа лежал «Спорт-экспресс», там было интервью с отцом хоккеиста «Детройта» Федорова, в котором он (отец) возмущался, что его сына, центрфорварда, перевели в защиту. Я его уже читал, интервью и впрямь было необычное, так что если бы меня кто-то подсек в момент такого чтения, то и у меня рожа была бы не лучше. Хотя мне тогда уже было бы плевать. Интересно, а ему плевать? Или он сейчас наблюдает за всеми нами – за мной, за своей ненадежной дырявой оболочкой, за папой Сергея Федорова? Когда-нибудь я это узнаю, а сейчас не время для лирики.

Я проверил его карманы. Деньги оставил, документы на имя помощника депутата Госдумы Степанова забрал. Среди прочих ксив там была корочка сотрудника ФСБ, фальшивая, я это знал наверняка. Кто знает, может, пригодится, ее я сунул отдельно.

Потом я снова сел за руль и закончил начатое – откатился и опять стукнул «мазду». Вот теперь она действительно упала в воду. Падала машина красиво, переворачиваясь в воздухе и пуская широкие круги на воде. Как говорил один знакомый профи, стоящие парни умирают молодыми, а лучшие из них делают это некрасиво. Какой-нибудь режиссер боевика небось дорого бы дал за такой кадр. Но я получил достаточно, чтобы задумываться о таких пустяках.

Вообще– то это было довольно глупо -имитировать, что водитель «мазды» застрелился, учитывая, что машину его сбросили в воду насильственно, это любой грамотный криминалист по вмятинам в два счета определит. Но заказ есть заказ, заказывает музыку тот, кто платит. Да и потом, где гарантия, что его вообще найдут?

Черт его знает, что он сделал, этот тип в «мазде». Или чего он не сделал из того, что должен был. Не знаю и знать не хочу. Моя работа заключается в том, чтобы избавлять людей от лишнего знания, так что мне слишком хорошо известно, к чему приводит избыточная эрудиция. А в телевикторинах я играть не собираюсь.

Моя работа была сделана, и сделана чисто. Я повернулся спиной к трупу и лицом в городу. Ночные огни свидетельствовали, что он, как всегда ночью, жил своей равнодушной и лицемерно праздничной жизнью. Пожалуй, стоило к нему присоединиться.

Три дня спустя, сменив машину, сняв цветные контактные линзы и перекрасив волосы в свой обычный цвет, я притормозил у массивного трехэтажного особняка на Николиной Горе. Это не был дом в новорусском стиле – никакого идиотского красного кирпича, башенок и фонтанов, тут архитектор поработал со вкусом. Я знал, что видеть меня там рады не будут, но мне было плевать. Дождь, кстати, шел по-прежнему, словно и не прекращался.

Дверь открыл маленький человек в черной рубашке с закатанными рукавами. В верхней челюсти у него посверкивали два железных зуба. Он уставился на меня и через некоторое время выдавил:

– Ты что здесь делаешь?!

– Ты очень гостеприимен, Жора, – сказал я, нежно отодвигая его плечом и проходя в дом. За мной по зеркальному паркету потянулись длинные грязные следы, что доставило мне определенное удовольствие.

Маленькому ублюдку ничего не оставалось, как ответить:

– Подожди внизу. – Он отправился докладывать о дорогом госте.

Черта с два я стал его слушать. Я отправился на кухню, взял себе пива «миллер», потом спустился в подвал, там была бильярдная. Когда Жора снова нашел меня, я уже осушил банку и закатил пяток шаров. Жора пробурчал, что Босс сейчас занят, у него важный гость, и чтобы я не стеснялся и взял себе на кухне пива. И тут же смылся.

Я знал, где Босс принимает гостей – в библиотеке. И я знал, что туда есть два тайных входа, из каждого из которых можно вести наблюдение. И я также знал, что об этом моем знании никто не догадывается. Если предположить, что Жора тоже находится в библиотеке, можно рискнуть.

Мне повезло. Низкорослый урод разливал спиртное по двум стаканам, – похоже, это было виски. А на столике из черного мрамора стоял еще дымящийся серебряный кофейник. Однажды я видел такой в антикварном на Арбате, очень приглянулся, хотя обычно я равнодушен к такого рода барахлу, хотел даже купить, да раздумал: куда мне его девать с моей-то жизнью? Его тоже придется постоянно перекрашивать, чтобы не засекли. Шутка.

Библиотека в доме была немаленькая – Босс говорил, около двадцати тысяч томов теснились на полках орехового дерева. Но последнее время, мне кажется, ею не слишком пользовались по предназначению, хотя Босс был изрядный книгочей. Здесь он принимал конфиденциальных гостей.

Сейчас вид у Босса был неважнецкий. Рожа помята, очки, против обыкновения, были не на носу, а болтались на шнурке поверх домашнего халата.

Напротив Босса сидел мужик лет сорока пяти, не больше, азиатской внешности. Ноги он держал на столе из черного мрамора. Никогда прежде я его не видел. Не то узбек, не то таджик, не то еще какой-то араб. Но уж больно европеизированный. Двубортный костюм сидел на нем получше, чем на мне. Однажды я уже мельком видел его. Мы с Жорой за глаза назвали его Азиатом. Азиат говорил:

– Черт возьми, ну о чем ты думаешь, а? А о чем она думает? Миллион долларов! Как людям вообще такие цифры в голову приходят?!

– Я все контролирую, – возразил мой Босс. Но кажется, не слишком уверенно. По крайней мере, Азиата эти слова не убедили. Он поменял ноги местами, наверно затекли.

– Ты слишком много говоришь. Ты думаешь, прости Аллах мне такие слова, своим членом, а не головой. Нужно было ей ребенка сделать, у нее слишком много свободного времени. А теперь поздно.

– Я справлюсь. – Босс вскочил и нервно пробежался по библиотеке. Выглядел он паршиво. Круги под глазами, веки опухшие, наверняка не спал, да еще, как водится, за воротник закладывал.

– Да? Твоя жена сбежала с важной информацией. Присылает письма с требованием выкупа. Она шантажирует нас, тварь продажная! Она все ставит под угрозу. Мы не можем этого допустить. Теперь тебе придется дом заложить. У тебя же нет больше денег. – Азиат опять поменял ноги местами. – Или я ошибаюсь?

Один доктор однажды посоветовал мне в конце дня стоять на голове или хотя бы позадирать ноги – для оттока крови, скопившейся за день, чтобы сосуды нормально фунциклировали. А то с моей-то работкой, когда сутками можешь в засаде кого-то ждать, и не всегда сидя или лежа, очень даже просто можно себе какой-нибудь гнусный варикоз заработать. Вот тогда-то я и понял, отчего это американцы так любят ноги на стол задирать. Ушлый Азиат, очевидно, тоже был в курсе.

А Босс тем временем нервничал:

– Ничего она не получит! Я найду ее и разберусь.

– Извини, но ты заблуждаешься! Ты будешь делать именно то, что она говорит. Ты безукоризненно исполнишь ее инструкции и заплатишь ей миллион. Это же не простая супружеская склока, у нее же факты, улики, имена, это неразорвавшаяся бомба! И наконец, у нее… – Азиат недоговорил, оглянувшись на Жору, который уже давно пытался слиться с интерьером. Учитывая, что вокруг были одни книги, у него это не слишком получалось. Уверен, что мелкий ублюдок их боится.

– А я говорю, что найду ее и диск верну! – завопил Босс. – Жора, вон отсюда, что ты тут сидишь, засранец, кто тебе разрешал?

Жора, что-то недовольно бормоча, убрался.

– Вот это хорошо, – согласился вдруг Азиат. – Я на это очень рассчитываю. И не вставай, не провожай меня.

Похоже, этот разговор закончился несколько неожиданно и быстро. А впрочем, я же не знаю, когда он начался.

Азиат вдруг остановился:

– Кстати, заказ мой выполнен?

– Ты что, газет не читаешь? – с раздражением сказал Босс. – Три дня уже прошло.

Так вот как выглядит на самом деле мой заказчик. Босс тут только передаточное звено…

Босс проводил гостя затравленным взглядом.

Я быстро вернулся в бильярдную. Через две минуты Босс тоже туда спустился. Молча взял кий, нацепил очки и стал бить против всяких правил и вне очереди. Стоит ли упоминать, что это делалось с треском, и шары частенько вылетали за борт? Не стоит. Я не возмущался, а просто на всякий случай отошел подальше: было бы глупо получить травму в такой безобидной ситуации. Это было в его стиле – играть против правил. Загнав последний шар, Босс вытащил из карманы симпатичную зелененькую пачку и бросил мне. Все молча.

Я в свою очередь достал пакет, в котором лежали изъятые вещи, и протянул Боссу. Он, не глядя, засунул его в бездонный карман домашней куртки. Потом сказал:

– Значит, дуплетом сработал, да?

– А за что второго-то надо было убрать?

– Это, братец, не нашего ума дело. Хотя, – кривая улыбка мелькнула на губах, – по-моему, этот депутат уж очень неправильный законопроект подготовил. Ладно, забудем об этом. У меня для тебя есть еще одно дело. – И через паузу добавил, хитрый сукин сын: – Даже не дело, а так, дельце. Халтурка. Для тебя это семечки. У меня дома завелся вор. – Он явно наблюдал за моей реакцией, так что пришлось сделать каменную рожу. – Вернее, воровка. Это моя жена. Я хочу, чтобы ты убил ее, после того как найдешь и вернешь то, что она у меня украла. Того, кто обычно под рукой, сделать всегда легче, верно?

– Вообще-то, я никогда не убивал женщин. Кроме того, Альбина Ахмадовна ведь не под рукой. Она ведь исчезла.

– Все когда-то бывает в первый раз, – невозмутимо заметил этот упырь. – Ты бы мог убить змею? Ну вот видишь.

Тут Босс был прав. Его жена походила на змею. Она была холодная и ядовитая, как змея. Она могла обвиться вокруг вас и цапнуть в самый неожиданный момент.

И она была потрясающая женщина.

Я сидел на кухне однокомнатной хрущобы в далеком спальном районе и допивал свой кофе. Правду сказать, кофе был так себе, растворимый, какой-то там «милагро», ну и фиг с ним. Не в кофе счастье. А в тех, с кем ты его пьешь.

Альбина стояла передо мной в черной комбинации и монотонно говорила:

– Сырую говяжью печенку надо нарезать ломтиками, ошпарить кипятком, откинуть на дуршлаг, отжать от воды, слегка обжарить во фритюре, опустить и тут же откинуть на дуршлаг и переложить на сильно разогретую сковороду с жиром, добавив грибы муэр, ранее подогретые в бульоне, жженый сахар, шинкованные в длину дольки чеснока, репчатый лук, соевый соус, глутаминат натрия, соль, уксус, немного бульона, крахмал, разведенный водой. Несколько раз перемешать.

– Это что? – спросил я, честно сказать, слегка обалдев.

– Печень.

– Какая печень? – сказал я, притягивая ее к себе.

– Печень, жаренная по-китайски. Чаогань-цзянь. Сделаю вечером. Очень вкусно.

– Не сомневаюсь, – пробормотал я, целуя ее в шею. Но потом все-таки взял себя в руки и отстранился. А иначе разговаривать с ней было невозможно.

Она обошла вокруг стола и бочком присела на подоконник, подчеркнуто скромно сведя ножки. Это, надо признаться, сводило меня с ума уже несколько недель. В горле, несмотря на кофе, тут же пересохло.

– Я должен тебе кое-что сказать. Твой супруг нанял меня.

– Ты это уже говорил, я знаю.

– Нет это другое. Он нанял меня, чтобы я убрал тебя.

Она внимательно посмотрела своим немигающим взглядом. А ведь действительно женщина-змея.

– И что ты намерен делать? Выполнишь заказ?

Я молчал. О том, что я подслушал в библиотеке, – о миллионе, который она требует с мужа, – я благоразумно умолчал. Никогда не показывай ближнему своему, что знаешь о нем. Если хочешь добиться его любви.

Она спрыгнула с подоконника и стремительно впилась в меня губами, и тут же обе бретельки как по волшебству слетели с мраморных плеч, обнажая великолепное тело. И все опять завертелось в немыслимом вихре.

Такого головокружения я не испытывал давно. Когда-то в юности это было связано со спортом, но, заматерев и привыкнув к победам и адреналину соперничества, я перестал возбуждаться. Потом – с работой. Но опять-таки, очерствев, я снова поневоле превратил свой бизнес в рутину. И вот теперь – она. Нет, с женщинами у меня всегда все было хоккей, не в этом дело. Просто что-то оказалось непостижимым для моих не слишком извилистых мозгов в этой восточной женщине. Она будоражила кровь одним своим взглядом, одним шевелением бровей, одним движением плеч, вот как сейчас…

Раздался писк – это сработал мой пейджер. Я не стал его смотреть, номер пейджера был известен только одному человеку, моему знакомому специалисту-электронщику. Я звал его Электроником. Так что я сразу набрал его номер. Это было важно, и пришлось отстранить Альбину, которая все не унималась.

– Они говорили о кредитных карточках, – сказал электронщик.

– О кредитных карточках? – туповато переспросил я.

– Ну да, о кредитках. Это такие пластиковые штуковины, умные люди их засовывают в банкоматы, жмут на кнопочки, и оттуда сыпятся баксы.

– Ладно умник, говори, что знаешь.

– Абонент номер два сказал, что по кредиткам проследить ее пока не удалось, сказал, что эта сучка, наверно, платит наличными. А Абонент номер один ответил, что не затем ему платит, чтобы выслушивать такую чушь, и пусть он ему ее найдет. Это дословно. Хотя, если хочешь, могу прокрутить запись.

– Не надо. Звони мне в любое время, когда они будут разговаривать.

– Я помню. – Он повесил трубку.

Электроник прослушивал телефонные разговоры между Жорой и Боссом и передавал мне. Это требовало некоторой оплаты, но это стоило того. Всегда не лишним будет знать, кто у тебя на хвосте, особенно если спишь с женой своего Босса.

Что же получалось? Значит, пока что на след Альбины они не вышли. И на том спасибо. Жора не так уж редко появлялся в особняке на Николиной Горе, но насовать там «жучков» я не рискнул, это должен делать специалист. Оставалось рассчитывать на удачу и на то, что Жора сейчас рыщет по городу и вместе с Боссом бывает нечасто, а значит, будет ему названивать.

Мы лежали в постели обессиленные, по крайней мере я. Я потянулся за зажигалкой. Альбина сказала, бесстыдно откинув простыню:

– Ты разрешишь мне выкурить последнюю сигарету? – Она сделала короткую затяжку, как всегда сильно прикусив зубами фильтр. – Значит, он все-таки хочет, чтобы я умерла, мой обожаемый супруг.

Я не нашелся что сказать.

– И нужно, конечно, предъявить труп. Что ты молчишь?

– Это будет сделать непросто, – выдавил я. – Учитывая, насколько ты мне нравишься.

– Как я тронута, – насмешливо сказала она и стряхнула пепел на пол. – Но не волнуйся, дорогой. Это же не обязательно должна быть я. Может, и похожая какая-нибудь женщина.

– Альбина, ну кто же на тебя может быть похож?

– Например, моя сестра-близняшка.

– Что?!

– То самое.

Я даже присел на постели:

– У тебя есть сестра-близняшка?

– Угу.

– Ты мне никогда не говорила об этом. Ну и ну. Просто не знаю, что и сказать.

– Тогда заткнись. Это ведь здорово упрощает дело, верно?

– Да, но…

– Ты сможешь предъявить ему труп, получишь деньги, и я тоже буду чувствовать себя спокойно. И все будут счастливы.

Я что– то невнятно промычал. Собственно, что я хотел сказать, было неясно и мне самому. Интересно, а как она при этом собирается получить свой миллион? А впрочем, не мое дело. Пока.

– И не смотри на меня так. Ты же этим зарабатываешь на жизнь? Ты убиваешь. – Альбина вдруг сменила тон. Из небрежного он опять стал завлекающим, как дудка для кобры. Эта ее аритмия могла свести с ума кого угодно.

Пришлось возразить:

– Ну ты даешь! Я убиваю мерзавцев.

– Мерзавцев? – усмехнулась она.

– Мерзавцев.

– Мерзавцев? – снова переспросила она с нажимом.

Я понял смысл вопроса и не мог не согласиться.

– Мерзавцев. Негодяев, подонков. Людей.

– Вот именно, дорогуша, вот именно! Только тут есть одно обстоятельство, – сказала Альбина, выпуская в потолок аккуратное колечко дыма.

– Какое? – С ней никогда не знаешь, чего ждать.

– У меня нет сестры-близняшки.

– Вот уж ничего не понимаю, – признался я.

– И понимать нечего. Просто я рассуждала, какой может быть выход из создавшейся затруднительной ситуации. Вот если бы у меня была сестра-близняшка, то выход был бы обеспечен. Ты бы ее шлепнул вместо меня – и дело в шляпе. Ты ведь шлепнул бы ее вместо меня?

Иногда лучше ответить вопросом на вопрос.

– А у тебя есть вообще сестры?

– У меня четыре брата.

– Ого. Старшие или младшие?

– Какая разница?

– Действительно. Ну а ты бы их подставила вместо себя, если бы это было необходимо?

– Не знаю. – Она пожала роскошными плечами. – Что толку об этом рассуждать, если оно не поможет. Я сейчас о другом думаю. Где взять сестру-близняшку?

– Ты уверена в том, что это тебе поможет?

– Я так уверена, что заплачу тебе в два раза больше, чем мой муж. Почитай-ка. Я уже полдня над этим думаю.

– Это еще что?

Я развернул газету, которую Альбина мне протянула. Первым бросился в глаза столбец в колонке криминальной хроники.

"Сегодня в своем рабочем кабинете был найден мертвым депутат Государственной думы, председатель Комитета по науке и технике, 49-летний Александр Полторак. Полторак был буквально изрешечен. Стреляли в депутата из оружия калибром 7,62 миллиметра, предположительно из пистолета-пулемета ПП-93.

По иронии судьбы, за две недели до того в кабинете Полторака за его счет был сделан ремонт, главным смыслом которого стала полная звукоизоляция. Александр Полторак любил работать в тишине.

Как стало известно из источников, близких к следствию, подозреваемым номер один является помощник Полторака Иннокентий Степанов. К настоящему моменту найти его не удалось. Степанов отъехал с Охотного Ряда на своей машине – красной «мазде», номерной знак 364 НКМ. За сведения о Степанове, которые приведут к его поимке, будет выплачено вознаграждение. Сумма пока уточняется.

Иннокентий Степанов во многих отношениях личность даже более примечательная, чем Полторак. Естественно, нет документов, это подтверждающих, но в Думе многие депутаты убеждены, что Степанов – уголовный авторитет. Это, кстати, являлось предметом частых стычек этих депутатов с председателем Комитета по науке и технике, у которого Степанов совершенно официально числился помощником".

Что за черт, подумал я, как такое может быть – «сегодня, в своем рабочем кабинете…»?! Глянул на первую страницу – ну конечно, газета старая. Я ведь убил депутата уже несколько суток назад, на следующий день после того, как отправил на тот свет его помощника.

Альбина, проследив мой взгляд, возмутилась:

– Да не здесь, тупица! – И ткнула пальчиком в нужное место.

Все мы обращаем внимание, когда вдруг встречаем чуть или не чуть, а даже сильно похожего на какого-то известного человека. Скажем, вы наверняка заметили поразительное портретное сходство писателя-сатирика Аркадия Арканова и крупного политика и экономиста Александра Лившица. А между тем ученые утверждают, что двойник есть у каждого, но встретить его крайне сложно, особенно тем, кто вылитый мэр Москвы или даже Президент России.

И вот мы решили узнать, а есть ли среди наших читателей они – двойники Владимира Путина и Юрия Лужкова? Как им живется-можется? Все, кто считает, что он (она) похож (похожа) на первых лиц нашего города и государства, срочно шлите свои фотографии или приезжайте фотографироваться в редакцию. Кроме славы и известности победителя ждет…"

– Ты что, хочешь дать объявление в газете и напечатать свою фотографию?

– Все-таки ты неисправимый тупица, – вздохнула Альбина. – Иди лучше сюда поближе.

В полдень я подъехал в район Парка культуры, в клуб «Подшипник». Тому, кто здесь прежде не бывал, в небольшом Турчаниновом переулке, дверь, скорее напоминающую вход в подвал, приходилось искать на ощупь среди череды рюмочных и закусочных на залитом неоновым светом рекламы проспекте.

Владельцем «Подшипника» был мой приятель Слон. Слон, бывший боксер-тяжеловес, самый надежный человек на свете, я в нем уверен больше чем в себе, потому что в себе я уверен далеко не всегда. Он сам торчал за стойкой, никак не мог забыть те недавние еще времена, когда был барменом, и сражался с гигантским кроссвордом. Закончив боксерскую карьеру, которая не слишком задалась, он так и не попал ни на одну Олимпиаду, а в профессионалы в те годы уйти было нельзя, Слон довольно неожиданно поступил в университет, закончил филфак и быстро защитил какую-то мудреную диссертацию. А тут как раз настало время некоторой экономической свободы, и друзья живо рекрутировали его в рэкет. Слону этот бизнес не понравился, и он заделался сперва вышибалой, а потом барменом, пока наконец не открыл собственный клуб. Не без помощи одного своего близкого приятеля, которого я хорошо знаю и иногда встречаю.

По всему заведению в звучании «долби-сарраунд» раздавался голос Константина Кинчева:

Пальцы коснутся Солнца,

Пепел коснется трав

В час, когда птицы сердцами сольются с землей,

Цепь золотая рвется

Радугой на ветрах,

Прежде чем воздух успеет налиться бедой…

«Подшипник» был заведением своеобразным. Это не был в чистом виде молодежный ночной клуб, хотя здесь часто вживую играли модные рок-музыканты. Скорее завсегдатаи были больше похожи на зарождающийся мидл-класс, тридцатилетние, уверенные в себе мужики со слегка уже оттопыривающимися бумажникам. И без братвы здесь не обходилось, хотя музыкальный репертуар, казалось бы, их не должен был устраивать: Слон, сам бывший музыкальным менеджером, категорически не допускал никакого шансона – ни блатного, ни цивильного, – да и поп-музыки тут бывало немного. Вообще, Слон был тут и царь, и бог, и всеобщий любимец. О моей же роли в судьбе заведения никто не догадывался. Что, конечно, вполне меня устраивало. Тщеславие при моей профессии не самое окупаемое качество.

А Кинчев тем временем продолжал:

Камикадзе!

Ты сегодня король,

Камикадзе!

Начал движение вниз

Камикадзе!

Это твоя лучшая роль,

Камикадзе!

Повтори свой номер на бис…

– Своеобычная песенка, – вместо приветствия сказал я Слону, ничего, однако, не имя против.

Слон отреагировал так:

– Пять букв по вертикали. Дикий азиатский осел.

– Ишак, – предложил я, располагаясь перед барной стойкой.

– Считать научись, профессор, – сказал Слон. – В ишака больше четырех букв никак не влезет, хоть в задницу ему засовывай. А это – онагр.

– Онагр, – поморщился я. – Дурацкое какое-то слово.

– Слово как слово. Выпьешь?

– Можно пива за счет заведения?

Слон хохотнул и потянулся за «миллером».

Я подождал, пока чуть осядет пена, и равнодушно спросил:

– Ну и как дела? – Это был не простой вопрос. Слон был моим громоотводом. Через него я получал остаточную информацию, что всплывала после моей выполненной работы.

– Ты давно не заглядывал, – осторожно сказал Слон. – Новостей-то много всяких.

– Ну и оставь их при себе, – дружелюбно предложил я. – Разве только меня кто-нибудь спрашивал.

– Да никто вроде не спрашивал. Хотя тут слух один прошел.

– М-ммм?

– Авторитета одного утопили на «мазде». Пацаны позавчера шепнули. Только он, олух царя небесного, почему-то еще застрелиться перед этим вздумал. Так разве бывает?

– Наверно, воды боялся, – предположил я.

– Наверно, – засмеялся Слон.

– Мне потребуется твоя помощь.

– Ты же знаешь, – сказал Слон. – Только предупреди – когда.

Мы хлопнули по рукам, я еще выпил пива и уехал.

Вопрос теперь состоял лишь в том, где подыскать подходящую кандидатуру на роль Альбины. Я всерьез решил взяться за это дело. Из двух клиентов я выбрал ее. Возможно, я, по выражению Азиата из библиотеки, думал членом, а не головой, но ведь это был мой член, мне и решать.

Понятно, что двух одинаковых людей в природе не существует, даже однояйцевые близнецы чем-то различаются. Но нам нужно было обмануть мужа Альбины так, чтобы он поверил, что перед ним тело его жены. С теми деталями анатомии, которые он мог хорошо знать. Задачка нешуточная.

Мой Электроник взломал базы данных двух косметических оздоровительных центров. Альбина нашла там семь пациенток, возраст и формы которых были идентичны ее собственным. Две из них подходили идеально. Одна оказалась юристом, другая – завуч лицея. Первая подходила больше. Ксения Каблукова хоть была адвокатом, находилась в постоянных разъездах и жила на два дома – в Москве и Адлере. Собственно, оттуда она была родом, и там по большей части продолжалась ее карьера, но отдельные клиенты, вернее, их дела так или иначе приводили ее в Москву. Полгода назад она купила здесь двухкомнатную квартиру на Малой Грузинской. Видимо, дела шли неплохо.

Три подмазанных пластических хирурга уже стояли наготове и были готовы вживить Каблуковой необходимые для сходства родинки и поправить черты лица до значительного сходства с Альбиной, те самые черты лица, которые мне предстояло потом обезобразить до легкого неузнавания. Делается это просто – один выстрел в переносицу из крупнокалиберного оружия. Неслабая операция, а? Дело оставалось за малым – за телом.

Домашний телефон Каблуковой не отвечал. В офисе трубку взяла секретарша и ничего вразумительного сообщить не смогла. Так Ксения Владимировна в Москве? Возможно. Или Ксения Владимировна в Адлере? Скорее да, чем нет.

Я сутки следил за квартирой на Малой Грузинской – Каблукова признаков жизни не подавала. В квартире не зажигали свет, не открывали форточку, не дергали шторы.

Я плюнул и вылетел в Адлер, то есть в Сочи, – из Внукова на Ту-154 в 13.00.

И как выяснил в тот же день – опоздал, долго раскачивался.

Уже стемнело, и улицы Адлера были пустынны. И это не навевало приятных ассоциаций. Жизнь приморских городов не в сезон – отдельная история, подумала Каблукова. Летнее солнце раскрашивает Адлер совсем в другие цвета. Шумные толпы отдыхающих, зонтики, вырастающие повсюду как огромные разноцветные грибы. Кафе на открытом воздухе, шашлык, вино, мороженое, аттракционы… Загорелые малыши, деловито ковыляющие к пляжу с полным набором для песочных игр… Молодые парочки, приехавшие сюда для наслаждения жизнью на всю катушку… Н-да. Зимой все это таинственным образом исчезает до следующего сезона, и, особенно вечерами, город выглядит пустынно и заброшенно. Ветер гоняет обрывки газет, снег таинственным образом превращается в воду и капает на лицо, волосы и за воротник.

Но во всем этом есть свое тихое, грустное очарование, которое так любила Ксения. И ни на какую столицу она это никогда не променяет. А Москва… Что ж, Москва – это просто часть работы. Возможно, в юности трудно оценить море, в котором нельзя купаться из-за холодной воды, или закрытые кафе, или моторки, тщательно укутанные в брезент на зимовку, на которых нельзя всласть погонять по теплым волнам. Но с возрастом приходит мудрое понимание той спокойной меланхолии, в которую погружаются природа и люди. Во всяком случае, солнце на людей действует тонизирующе. Приезжающие на отдых бодры и активны, они готовы днем жариться на пляжах, ругаться на рынках с продавцами фруктов, вечерами гулять по набережной или трястись в дискотеке ночь напролет. А зимой все тот же город волшебным образом успокаивает, как замок спящей красавицы. Именно это и требовалось сейчас Ксении, тем более что стрессов и активных движений за последнее время было предостаточно.

Вот и сейчас, подъезжая к дому, она обратила внимание на белую «шестерку». Конечно, таких машин пруд пруди, когда-то блестящих, новеньких предметов мечты для любой социалистической семьи, а сейчас – заляпанных грязью, скособоченных и особенно унылых на фоне роскошных иномарок. Но номер этой машины она уже знала наизусть. Кажется, ее преследователи и не особенно скрывались.

Чего греха таить, Ксения примерно этого и ожидала, когда в свое время согласилась стать адвокатом Степанова. Понятно, что просто так от нее не отстанут, потому что в их глазах она – единственная ниточка, которая ведет к уголовному авторитету. Ксения усмехнулась.

Человек, стоявший в тени у соседнего забора, ведущего в маленький проулок, бросил сигарету на землю и аккуратно наступил на нее ногой. Женщина, за которой он следил, завела машину в гараж и закрыла двери. Через несколько минут в окнах дома, в кухне, насколько знал мужчина, а потом и в гостиной зажегся свет. Остальные окна в доме остались темными, сливаясь с чернотой ночи.

Мужчина посмотрел на часы, достал из кармана куртки телефон, набрал номер и что-то тихо сказал невидимому собеседнику. Потом еще раз посмотрел на дом и увидел, как белая «шестерка» отъезжает от дома Каблуковой. Все правильно, пока все идет по плану.

Он прошел в переулок и задами частных участков вышел на соседнюю улицу, где оставил свою машину. Ему не хотелось, чтобы она бросилась в глаза Каблуковой. И так вокруг ее дома слишком много посторонних. Он сел в темно-серую «ауди», захлопнул дверь, откинулся на спинку кресла и стал размышлять о своей сегодняшней задаче. Уже несколько дней и ночей он обдумывал все в деталях, и пока все шло так, как ему было надо.

Итак, он следил за Каблуковой, оценивал все ее звонки, запоминал всех, кто входил с ней в контакт и кто имел к ней отношение. Он надеялся, если удастся, найти с ее помощью того, кого долго искал. И не только он один, надо сказать. Этого человека, по слухам, хотели видеть и правоохранительные органы, но особенно те, кто нанял мужчину за очень неплохие деньги. И при этом – ничем не засветить себя, ничем лично не заниматься. Незамедлительно представлять полный отчет своим работодателям, а также следить за всеми, кто будет проявлять к Каблуковой интерес. Черновую работу будут делать другие.

После стольких дней слежки он был уверен – Степанов прячется у нее в доме. Больше идти ему некуда. Если только он не оторвался совсем и не уехал в какую-нибудь тмутаракань. Но в таком случае ему было бы трудно поддерживать связь с внешним миром, и вряд ли Степанов пошел бы на такой вариант. Либо за границу. Нет, тоже вряд ли.

Итак, сегодня он достанет этого человека, исчезнувшего так не вовремя, когда группировке, в которой он не последний человек, нужна ее касса. Мужчина не испытывал ни ненависти, ни радости. Он даже не гадал: сбежал ли Степанов с общаковыми деньгами, или случилось что-то иное. Обычное небольшое профессиональное возбуждение. Он был уверен, что все сделает правильно. Главное, чтобы подчиненные не подвели. К самой Каблуковой он относился со смешанным чувством. Когда так погружаешься в жизнь человека, он поневоле становится тебе интересен. Интересная штучка, ничего не скажешь. Только на этот раз, подруга, ты оказалась не в том месте и не в то время. Так что извини. Против тебя лично никто ничего не имел бы, если бы не занялась мужскими играми.

Он еще раз посмотрел на часы. До назначенного времени оставалось еще два часа. Как раз до того момента, когда она ляжет спать. Но снимать наблюдение с ее дома нельзя. Конечно, его уже сменили, но проверить не мешает. Он достал мобильный, набрал номер и бросил:

– Как ситуация? Так. Из дома никто не выходил? Как соседи? Посторонние на улице не появлялись? Отлично. Ждите.

Ксения разогрела ужин в микроволновой печи, поела, загрузила посудомоечную машину. Она еще хотела перед сном немного поработать.

Прошла в гостиную, включила телевизор. Монотонное бормотание диктора успокаивало. Уж себе-то она может признаться: на этот раз она впуталась в такое дело, которое может плохо кончиться. И слежка, которую она заметила, сначала развлекала, потом стала, мягко говоря, напрягать. Всякое бывало и прежде, но нынешняя ситуация с Георгием Седым оказалась покруче всех остальных, потому что ее клиент, как оказалось, был нужен буквально всем!

А ей нужно было, чтобы те, кто следил за ней и домом, продолжали думать, что она ни о чем не знает. А если они уже установили какую-нибудь скрытую камеру?! От этой мысли ее передернуло, она подошла к окну и безотчетно плотно закрыла жалюзи. Она должна вести себя более чем осторожно. В подобных ситуациях не бывает мелочей.

Она вернулась в кухню, налила себе кофе, захватила портфель с документами и вернулась в гостиную. Разложила бумаги на журнальном столике, но погрузиться в работу получилось не сразу. Телевизор все-таки сбивал. Там брали интервью у какой-то легендарной диссидентки. Такой легендарной, что ее никто уже не помнил, Ксения – наверняка во всяком случае. Диссидентка на вопрос о том, тяжело ли было бороться против существовавшей власти, неожиданно воодушевилась:

«А мы не боролись против существовавшей власти или ее законов, милочка! Напротив. Мы боролись за то, чтобы заставить власти исполнять собственные законы, чего они никогда не делали. У нас ведь всегда были прекрасные конституции – что сталинская, что брежневская. Только они же плевать хотели на то, что там написано!»

Ай да умница, старушка! Ксения нечасто слышала такую простую и глубокую мысль. Вот, скажем, ее работа. Те, кто читал Конституцию Российской Федерации, этот самый главный к исполнению на территории страны документ (а власти, представители МВД и прочие облеченные властью лица по долгу службы обязаны были с ней ознакомиться), должны знать, что личность, гражданин, его безопасность выше других ценностей. Так было написано в Конституции, и с этим Ксения была согласна на все сто процентов. Ее профессия была защищать людей, ибо каждый человек имеет право на защиту. Это не ее личные выдумки, это закон, по которому все должны жить.

И как часто ей приходилось объяснять эти азы доблестным органам! Нельзя сказать, чтобы там очень любили таких, как она. Чаще всего к ней относились как к помехе, назойливому насекомому. Они – это закон, так они думают. А криминал уверен в обратном. Законом становится одно из двух: «прав тот, у кого больше прав», и «прав тот, кто сильнее». Жизнь отдельного человека ничего не стоит.

Адвокатская профессия вообще подразумевает, что ты сам себе защита, надежда и опора. Обычные люди относятся к ней почти так же, как к милиции. «Да кому вы нужны! – часто приходилось слышать ей. – Всяким жуликам, убийцам и бандитам помогаете. Их стрелять надо, а вы их защищаете, – значит, вы с ними заодно. Как можно помогать убийце?!» С другой стороны, почти теми же словами обыватели поливают и милицию: дескать, она продажная, совсем совесть потеряла, никого не ловит, в сговоре с бандитами. Но, если их обижают, люди все равно идут к ментам. Хотя кто-то более состоятельный, возможно, и предпочтет услуги частных детективов. И при всем при этом адвокату приходится крутиться, потому что он не только обывателей раздражает. Противной стороне, то есть всей следственно-правовой машине, тоже не нужны те, кто лезет под тяжелые колеса правосудия, нарушая их неотвратимое вращение.

Вот и сейчас, похоже, она очутилась между молотом и наковальней. Ну и что, что она защищает Степанова? Он разве не человек? Он не имеет права на адвоката? Или она настаивает на том, что он ягненок и мухи за свою жизнь не обидел?! Да ничего подобного. Просто она доказывает этим остолопам в погонах и мундирах, что его, степановское, право на законную защиту ничуть не слабее любого другого.

Ксения поежилась, опять взялась за пульт, нашла какую-то развлекательную программу, но тут раздался звонок в дверь.

В принципе она никого не ждала. Гости могли оказаться нежелательным сюрпризом. Ксения схватила радиотелефон, чтобы в случае неожиданности быстро успеть набрать номер милиции. С трубкой в руке она на цыпочках прошла к двери.

– Кто там? – спросила громко, стараясь, чтобы голос казался холодным и невозмутимым. Сохраняй спокойствие и уверенность – и половина дела сделана.

– Ксения Владимировна, это Валера беспокоит. Вы мне обещали отдать старый телевизор, помните? Или я не вовремя?

Ксения осторожно посмотрела в глазок. Действительно, сосед Валера. Черт. И действительно ведь, договаривалась отдать старый хлам с чердака, забыла. Она открыла дверь:

– Заходите, конечно. Заработалась, совсем из головы вылетело.

Сосед вошел, а она, быстро оглядев темную улицу, захлопнула дверь и заперлась на все замки.

– Вы уж извините, Ксения Владимировна, что я к вам на ночь глядя, но вас ведь днем дома не застать, – говорил тем временем Валера, проходя в гостиную.

– Чай будете? – спросила его Ксения.

– С удовольствием.

Он сел на диван и с интересом огляделся.

– Все работаете? – крикнул он ей. – А отдыхать когда?

Из кухни появилась Ксения. На маленьком подносе стояли чайник, чашка, сахарница, тарелочка с бутербродами, розетка с вареньем.

– Да что вы! – замахал руками сосед.

Но Ксения сходила на кухню еще и за салатом.

– Вижу, новости смотрите, – сказал Валера, прихлебывая чай. – Ну вам надо, конечно. А я уже перестал.

Пригласила, на свою голову. Ей не очень улыбалась мысль, что сосед засидится и она не успеет поработать. Завтра ведь собиралась встать пораньше. В ее возрасте недостаток сна тут же скажется на лице. Уже не девочка. Это раньше можно было поспать несколько часов, встала – и как огурец. А сейчас… Морщинка тут, морщинка там. Да и вообще, какой-никакой, а посторонний человек в ее доме в это время был совсем некстати. Но слесарь Валера всегда так хорошо к ней относился, всегда старался ей помочь, что-то починить, принести. Он был простым человеком и не скрывал своей благодарности. Несколько лет назад Ксения выручила его единственного сына из беды. Миша рос без матери, у отца, вечно занятого на работе, а потом заботами по дому, не всегда хватало времени. Миша стал изрядно выпивать. Как-то раз на глазах у кучи свидетелей он подрался из-за девчонки, и около десятка человек слышали, как он грозил своему противнику, что убьет его, если тот полезет к Любке еще раз. А через пару месяцев его соперника нашли мертвым, с ножом в боку. Все, как водится, сразу вспомнили про тот случай с дракой, и в милиции всем все стало ясно. Обычная бытовуха, с кем не бывает. Мишка уперся и твердил, что не виноват. И с девчонкой той уже, дескать, не встречается. Валера тогда просто почернел, и Ксения взялась помочь соседу.

Для начала она стала выяснять, есть ли вообще прямые или хотя бы косвенные, не считая давешней угрозы, доказательства его вины. Оказалось, нет. Ни отпечатков пальцев, ни свидетелей. Просто местному отделению очень не хотелось возиться с убийством обычного алкаша-хулигана. Убили – и слава богу. А что не признается подозреваемый, так это мы с ним поработаем.

Ксения до сих пор помнила, какие лица были у этих местных князьков, когда она объяснила, что они больше не имеют права удерживать парня под арестом. Даже на трое суток можно задержать не всякого. Закон на этот счет дает категорические указания – под арестом может содержаться тот, кто задержан на месте преступления, если на нем, на его одежде, в его жилище замечены следы преступления либо если очевидцы прямо укажут на него как на лицо, совершившее преступление. В данном же случае ничего этого не было. Был только испуганный девятнадцатилетний мальчик, избитый и запуганный.

Конечно, они не ожидали, что как черт из табакерки появится вдруг деловая адвокатша и начнет мутить воду. Во всяком случае, она не дала осудить парня за то, чего он не совершал. Через некоторое время убийцу все-таки нашли, Мишу отпустили, а Ксения приобрела двух вечных должников. С тех пор ее отношения с защитниками правопорядка складывались по-разному, но за дурочку ее больше никто не держал.

В свободное время Валера вечно что-то мастерил, паял, изобретал. Ему постоянно нужны были всякие винтики-шурупчики. Вот почему Ксения, вспомнив о старом хламе на чердаке, предложила соседу забрать его.

…Какое– то время они стаскивали вниз сломанный ящик. Потом на чердаке Валера углядел еще что-то подходящее, это тоже переместилось вниз. Потом они попробовали все это засунуть в большую старую коробку -единственное, что нашлось у Ксении. Туда удалось засунуть половину. Еще одна кучка грязным хламом валялась в прихожей. Ксения начала нервничать, Валера почесал голову.

– Знаете что, – сказал он. – Вы ведь еще не ложитесь?

– Ну надо же это убрать, – развела руками Ксения.

– Давайте я эту коробку к себе отнесу, а заодно посмотрю – где-то у меня мешок большой был. Я вернусь и все туда сгребу. Чтобы вам, значит, завтра это безобразие не видеть.

Ксения посмотрела на часы, вздохнула и согласилась.

Люди, сидевшие в машине напротив дома Каблуковой, увидели, как открылась входная дверь и узкая полоска света упала на плиты двора.

– Ну договорились, – сказал мужчина с коробкой в руках и неторопливо зашагал в темноту. Дверь за ним захлопнулась.

Мужчина в серой «ауди» мельком глянул на часы. Ожидание слишком затянулось, но теперь неожиданный свидетель ушел, можно начинать.

– Начали! – сказал он в трубку.

Один из сидящих в машине взял с заднего сиденья небольшую сумку и перешел дорогу. Неслышно перелез через забор. Где-то далеко залаяла собака и донесся слабый звук проехавшей машины.

К счастью, под окнами дома было темно. Полоса света лилась только из окна кухни и рядом находящейся гостиной. Человек знал, что с задней стороны дома есть два окна – спальни и кабинета. Туда-то он и двигался.

Вытащив маленький фонарик, он навел тонкий луч на раму, а потом на переплет между верхней и нижней частью окна. Запоры на окне были прочные, но человек знал, что сигнализацию в дом хозяйка так и не провела. Он достал из сумки скотч, какую-то палочку с резиновым наконечником, наподобие вантуса, резиновый же молоточек и стеклорез.

Сначала он вырезал круг, причем подстраховался – чтобы не производить лишнего шума, приклеил два куска липкой ленты, чтобы круг не упал внутрь. Потом прилепил палочку с присоской к окну и одним легким рывком выбил вырезанный круг. Вытянул его с помощью палочки, просунул руку в окно и быстро открыл шпингалеты. Все это заняло не больше трех минут.

Еще через минуту к нему присоединились еще двое. Оба были в черных масках с прорезями для глаз, неприметных черных штанах и куртках. Через окно быстро и бесшумно они проникли в дом.

Из– за угла бесшумно выехал джип «субару». Он двигался с выключенными фарами. Из него выскочили еще трое в масках. Группа на секунду остановилась у дверей, один из них тихо постучал: сначала раз, потом еще три раза и еще один раз, и им открыли дверь.

В гостиной в кресле сидела Ксения Каблукова. Лицо ее окаменело и не выражало никаких эмоций. По комнате словно прошел смерч – все было перевернуто, диван отодвинут от стены, шкафы от стен.

Рядом с Ксенией стоял мужчина из «ауди». В правой руке у него был пистолет с глушителем. Остальные рассыпались по дому, пытаясь найти спрятанного здесь человека.

Вошел один из бандитов:

– Внизу его нет, ребята осматривают второй этаж.

Первый повернулся к Ксении:

– Ну же, Ксения Владимировна, мы же знаем, что Иннокентий Степанов прячется у вас в доме. Мы в этом просто уверены. Скажете сами или нам для этого придется применить силу?

Включенный телевизор продолжал работать, оттуда неслись какие-то бодрые музыкальные звуки. Ксения ехидно улыбнулась:

– С чего вы взяли, что Степанов здесь живет? Да, он мой клиент, но вместе мы не проживаем. Разглашаю важную тайну: я вообще свободна. Можете искать хоть до утра.

– Ах ты сука, свободна она! Тоже мне тайна, – процедил высокий мужчина и шагнул к ней, но тут раздался звонок. Мужчина окаменел. – Ни звука, стерва!

Ксения привстала, но после этих слов упала обратно в кресло. Звонок повторился, потом послышался звук открывающейся двери.

– Ксения Владимировна, нашел мешок, – послышался Валерин голос и смолк. – Что происходит? – удивленно спросил он, когда его завели в гостиную к Каблуковой, подталкивая пистолетом. – Ксения Владимировна, кто эти люди?!

Увидев ее и высокого мужчину в маске, он замолчал. Его посадили рядом.

– Кто эти люди? Они вас не обидели? Это грабители?

Ксения отрицательно покачала головой. В гостиную вошли остальные.

– Его нет в доме, – сказал один из них высокому. Тот посмотрел на Ксению.

– Говорить будем?

– Я же сказала, – громко и четко произнесла Ксения, стараясь казаться уверенной, – здесь его нет.

Высокий без лишних разговоров ударил ее по лицу. Голова запрокинулась, из носа пошла кровь.

Валера рванулся на помощь, но с ним церемониться не стали. Он получил рукояткой пистолета по голове и свалился как подкошенный.

– Я не знаю, где Степанов, – с трудом повторила Ксения.

Высокий коротко распорядился:

– Уходим. Бабу берем с собой. Этого… – Он показал на лежащего Валеру.

– Я не пойду! – закричала Ксения и попыталась вырваться. Двое схватили ее за руки, но она продолжала вырываться и царапаться, лягаться и кричать. Третий кинулся к ней, но Валера, неподвижно лежащий на ковре, вдруг схватил его за ногу, и бандит упал.

– Ах ты… сука, – с ненавистью прохрипел он, пытаясь развернуться.

На Валеру бросился еще один, но тот неожиданно резво скинул его и резким ударом правой руки выбил у него пистолет.

– Валера, нет! – закричала Ксения.

Он замахнулся, чтобы ударить уже вскочившего бандита, но не успел. Раздался глухой выстрел. Ксения закрыла лицо руками.

Высокий кивнул своим людям:

– Увозите ее, живо, все как договаривались. Этого в багажник, потом выбросим где-нибудь.

Высокий остался один. Он просмотрел бумаги Каблуковой, которые лежали на столике. Но к их делу они не имели никакого отношения, он явно не нашел ничего интересного. Вышел из дома, аккуратно выключив везде свет и закрыв за собой дверь. Каблукову, естественно, будут активно искать. Как-никак известный адвокат. Но поиски должны начаться завтра-послезавтра, не раньше. А пока дом пуст, свет выключен, машина заперта в гараже. Подумают, уехала с утра пораньше.

Он проскочил дворами к серой «ауди», сел на сиденье рядом с водителем. Машина тронулась и поехала по направлению из города.

В «субару», направляющемся к горам, на полу лежала связанная Ксения Каблукова с залепленным скотчем ртом. На одном из поворотов джип остановился. Из багажника достали два завернутых в мешки мертвых тела, доволокли до расщелины, поросшей кустарником, и сбросили вниз.

Самое обидное, что у меня и тех, кто меня в Адлере обогнал, цели не пересекались и, кто знает, может, мы могли бы и договориться. Но тело Каблуковой было найдено, опознано и лежало в милицейском морге, а изъять его оттуда было затруднительно даже мне.

Оставалась еще вторая кандидатура. Женщина тоже была холостой и, как удалось выяснить, достаточно одинокой в плане, так сказать, нерабочего общения. Правда, она блондинка, но это поправимо, к тому же наверняка крашеная. Кроме того, она неделя как ушла в отпуск, но уезжать из Москвы не торопилась, судя по тому, что регулярно посещала свой салон. Так что ее исчезновения не сразу могли хватиться, а это для меня было очень важно.

Будете смеяться, но звали завуча, как в школьных анекдотах про Вовочку, Марьванна. Мария Ивановна Афанасьева. Она жила на улице Павла Корчагина в трехкомнатной квартире на шестом этаже сталинского дома. Я побывал там в ее отсутствие и все подготовил.

…Дверь открылась. В квартиру вошла молодая женщина. Она не глядя швырнула куртку на метровую черную статую голого амурчика. Сбросила туфли, босиком пошла в ванную. Там ее одежда беспорядочно посыпалась на пол. Она забралась под душ, несмотря на то что пару часов назад уже делала это на работе.

Переоделась в халат. Пошла на кухню. На стене висели часы. Они показывали половину седьмого вечера. Женщина посмотрела на них с некоторым сомнением. Ей, возможно, показалось, что сейчас на час-полтора меньше. И – не безосновательно.

– Привет, крысолов! Жрать небось хочешь?

Но здоровенный рыжий котяра отреагировал как-то странно. Метнулся со стола, где обычно дожидался открытия холодильника, и умчался в спальню. Женщина озадаченно поглядела ему вслед – это было необычно. Но никаких особых выводов она не сделала, а напрасно, напрасно. Просто пожала плечами и решила приготовить себе ужин. Когда она нагнулась, чтобы взять с нижней полки холодильника начатую пачку грейпфрутового сока и кусок копченой курицы, ее шею обхватила рука в черной коже, а вторая ударила рукояткой пистолета. У нее потемнело в глазах, и сознание куда-то уплыло.

…Я обработал ее скотчем, так что она не могла двигать руками, смотреть и говорить, уложил в большую зеленую сумку, с какими ездят челноки, взвалил на плечо и вышел из квартиры.

На лестничной клетке меня ждал Слон. Увидев мою ношу, он выпучил глаза.

– Ты что, ее знаешь, что ли?

– Нет.

– Ну так чего вылупился? Давай волоки ее в машину.

Я передал женщину с рук на руки, а сам вернулся в квартиру. Надо было навести порядок, чтобы ничто не могло подать мысль о посещении непрошеных гостей. А также перевести на кухне настенные часы на правильное время, то есть на полтора часа назад.

Полчаса спустя я поехал в «Подшипник» и просидел там до утра. Обеспечивал себе алиби. А Слон тем временем вез пленницу за город.

Я приехал туда сутки спустя. После «Подшипника» поспал пару часов и прыгнул за руль.

Слон так, кажется, привык к стойке своего бара, что и в любом другом месте мог сидеть только на кухне. Он был одет в тренировочный костюм, на ногах – шлепанцы, все очень по-домашнему. Перед ним стояла ополовиненная бутылка джина и, естественно, лежал очередной кроссворд. Вместо приветствия Слон сказал:

– Работник железнодорожного транспорта, семь букв.

– Проводник.

– Тут девять, грамотей. Сцепщик. Ладно. – Он отодвинул газету в сторону.

– Ты во что это влип, командир?

– Все в порядке, вроде дело как дело. Как она?

– Пойди сам посмотри.

Я заглянул в комнату, в которой, по моей инструкции, должна была содержаться Афанасьева. Там не было окон и света. Я щелкнул выключателем.

Она лежала на кровати, правая рука наручниками была пристегнута к одной спинке, нога – к противоположной. Рот и глаза залеплены скотчем. Несколько раз в день Слон снимал наручники и водил ее в туалет, неизменно говоря при этом:

– Вставай медленно, чтобы кровь не прилила к голове. – Он-то знает толк в таких вещах. Однажды несколько молодых ублюдков решили навязаться ему в качестве «крыши», оглушили клюшкой для гольфа и отволокли его в какую-то бойлерную. В течение пяти дней, пока я искал Слона, он провел в лежачем положении, прикованный к трубе. В конце концов я его так и не нашел, к исходу четвертого дня Слон сам сказал своим похитителям, к кому они могут обратиться насчет денег. Он не выдал меня. Просто у нас с ним был такой уговор на случай подобной ситуации: если Слона похищают, он может сдать меня в любой нечетный день, в тот день я жду незваных гостей. Дождался. Назавтра Слон уже был в форме и помогал мне развозить части этих похитителей по загородным свалкам.

Итак, женщина лежала и была укрыта одеялом. Дышала тяжело, явно не спала. При моем появлении она проявила признаки беспокойства, заворочалась, насколько позволяли наручники.

Я подошел ближе и снял скотч со рта. Скотч был синий, и цвет лица уже к нему приближался. Она попыталась что-то сказать, но ничего не вышло, только хрип. Через минуту-другую, прокашлявшись, порозовела и наконец заговорила. Хотя, по мне, так лучше бы молчала.

– Кто здесь? Кто вы? Что вам нужно от меня?! Где я нахожусь?!

Я поморщился. В каждом фильме про похищения об этом спрашивают. Хотя, если разобраться, что еще я мог от нее услышать? Да и к чему мне вообще ее разговоры. Я подумал и прилепил скотч обратно. Пусть помолчит.

Женщина стала извиваться, визжать и колотить ногами по кровати.

– Бесполезно, – сказал я. – Тут вокруг ни души, неужели вы думаете, что я стал бы вас похищать, чтобы привезти в такое место, где кто-нибудь сможет услышать эти вопли? Будете себя хорошо вести, придумаю вам какое-нибудь послабление.

Я выключил свет и вернулся на кухню. По дороге позвонил Альбине:

– Она у меня.

– Отлично, жди.

– Что значит – жди? Где хирурги? Куда мне ее везти?

– Доктор попал в аварию, – хладнокровно сообщила Альбина. – У него сломаны руки в нескольких местах.

– О черт! Что будем делать? Подожди, но у нас же четыре хирурга! Разве этого не достаточно?

– Этот был основным. Жди, пока я найду замену. Никуда не уезжай.

– Сколько ждать?

– Не знаю пока. Несколько дней, скорей всего, придется. Все, вешай трубку, мне надо дать телеграмму.

– Телеграмму? – глуповато переспросил я.

– Потом объясню. – Я почувствовал, что она начинает закипать, и дал отбой.

Слон закончил с кроссвордом и готовил мясо в горшочках. Я присел на угловой диванчик. Закурил.

– Пива хочешь? – спросил Слон. – Имей в виду, она ничего не ест и не пьет.

– Сам возьму. Ты можешь возвращаться в Москву. – Я вытащил двадцать стодолларовых купюр. Слон не глядя засунул их в карман. Он никогда не пересчитывал деньги, которые брал у меня.

А Альбина ведь действительно посылала телеграмму своему мужу. Тому самому человеку, который разыскивает ее. Это очень смешно. И хотя я ничего сам не видел, хорошо могу себе представить, как развивались события. Несмотря на то что телеграмма отправлялась вечером, она должна была быть доставлена в дом на Николиной Горе в девять часов утра, чтобы Босс оказался в цейтноте, чтобы у него не осталось свободного времени на размышления и колебания.

Итак, Босс спал. Он был классической совой, ложился на рассвете и утром спал особенно крепко и сладко – на этом строился весь расчет.

Возможно, он спал один, возможно, с любовницей. У него их две. Одна – аспирантка МГИМО, другая – статистка из кремлевского балета, но не суть, никакой роли у нее в дальнейшем действии не было. Итак, вот он спит, но появляется Жора. Коротышка влетает в спальню, в особо серьезных случаях у него имеется такое эксклюзивное право, и будит Босса со словами:

– Телеграмма! Телеграмма!!! Она прислала телеграмму!

– Она прислала телеграмму? – переспрашивает Босс, щурясь от утреннего света – Жора уже раздвигает шторы. Аспирантка или статистка тихо матерится, накрываясь одеялом.

Не правда ли, это напоминает: «Штирлиц идет по коридору, группенфюрер». «Штирлиц идет по коридору?» – автоматически переспрашивает Мюллер, который только его и ждет и поверить в это не в состоянии. «По какому коридору?» «По нашему коридору, группенфюрер».

Босс машет рукой: читай, мол, одевается, и «камердинер» Жора тем временем зачитывает телеграмму вслух:

– «Милый, надеюсь, ты на меня не сердишься? Нам пора встретиться. Нам есть что обсудить. Я уверена, что ты будешь счастлив меня видеть…»

– Испугалась, стерва!

– Точно, – говорит Жора и продолжает читать: – «А уж я-то как буду рада. Я даже приготовила подарок для тебя…»

– Ага! – торжествующе подпрыгивает Босс на одной ноге, застряв в штанине.

– «…И я уверена, что у тебя тоже кое-что для меня будет, правда? Положи это в мою большую зеленую сумку. Я хочу, чтобы ты приехал в аэропорт Шереметьево-1 к двенадцати часам. У стойки авиакомпании „Глобус-экспресс“ тебя будет ждать билет. Мы полетим с тобой в Турцию, там все и обсудим. И чтобы без накладок и уловок, дорогой. Очень многие хотели бы поиметь этот диск, так что альтернатива у меня всегда найдется. А ты ведь знаешь, если что-то идет не по-моему… Поторопись, пока я не передумала. Увидимся на борту. Покупаемся, позагораем, в Анталии сейчас чудо как хорошо. Целую, твоя Альбина».

– Так, – говорит Босс, оглядываясь на любовницу. Они выходят из спальни. – Мы уже собрали деньги?

– Не хватает почти ста тысяч.

– Плевать, – говорит Босс. – Я уверен, я ее уломаю. Ты знаешь, Жора, она ведь испугалась, она уже хочет домой, я это чувствую. Ну что ж, кто знает, может, я ее и прощу.

– Не забудьте тогда заказ на нее отменить, – мрачновато напоминает Жора, который совсем не полон оптимизма по поводу предстоящей встречи в верхах.

Ну а что было дальше – фантазировать уже не надо, что было дальше, я уже видел собственными глазами, потому что Альбина предупредила, что не позднее половины одиннадцатого ее муж с Жорой выедут в аэропорт, так что у меня была счастливая возможность их незримо сопровождать.

Без трех минут двенадцать Босс подошел к стойке «Глобус-экспресс», назвался, показал паспорт, получил билет и зашагал на регистрацию своего рейса. Нервы у него были что надо, даже ни разу не оглянулся, неся в правой руке сумку с миллионом долларов. Впрочем, чего ему это стоило, я не знаю. Он прошел через зеленый коридор к выходу на посадку, а сумка уехала в багаж.

И представьте себе, он улетел в Анталию. Правда, в гордом одиночестве, без супруги. Уже оказавшись на борту, он обнаружил рядом с собой пустое место. Правда, даже его отточенному уму понадобилось какое-то время, чтобы понять, что его провели как ребенка. Он улетел в Анталию, потому что не смог бросить свой багаж, он ведь не понял еще, что летит туда налегке, он, возможно, предположил, что Альбина просто испугалась этой встречи и совместной поездки.

Не знаю даже, стоит ли упоминать, что водитель тележки, доставляющий багаж непосредственно к самолету, лежал оглушенный и связанный в подсобке женского туалета на втором этаже, а за рулем был я. Наверно, не стоит.

Расчет у Альбины был безукоризненный. Она потому и попросила мужа сложить деньги в зеленую сумку, что эту здоровенную поклажу Босс никогда не стал тащить бы с собой, будь там хоть все золото партии, а, как и предполагалось, сдал в багаж. Диск же остался у нее. В одном Босс оказался прав. В аэропорт Альбина не приезжала вовсе. Ну и женщина!

Хотел бы знать, что там на этом диске, чего они так все вокруг него суетятся.

Я снова снял скотч со рта и глаз Афанасьевой. Достаточно с нее.

– Отпустите меня, пожалуйста!

– Я тебя отпущу.

– Отпусти сейчас!

– Я отпущу потом.

– Но почему?! Что я сделала? Денег у меня все равно нет. Вы с меня ничего не получите. Выкуп платить некому!

– Заткнись, – доброжелательно посоветовал я.

– Я не поминаю, не понимаю, не понимаю! – Тут с ней случилась истерика, и всхлипы продолжались еще добрые четверть часа. Я ушел на это время, а когда вернулся, спросил:

– Где у тебя дома лежит твоя медицинская книжка?

– Зачем вам?

– Отвечай лучше сама. – Я сделал шаг вперед.

– Сейчас. В спальне есть шкаф, там на второй полке лежат всякие документы.

– Какая у тебя группа крови?

– Да что за черт!

Я сделал еще шаг.

– Ладно-ладно. Вторая плюс. Да на что вам?! Вы что, хотите моими органами торговать, что ли?!

Она даже не знала, как близка была к истине.

– Тогда имейте в виду, что я болела желтухой и это значит, что печень у меня ни к черту!

Бред какой-то, на черта мне сдалась твоя печень!

– Что вы хотите сделать?

– Не твое дело.

– Как это – не мое?! Эта моя квартира, это моя жизнь, а в нее влезли грязными ногами! – Надо же, в ее голосе появились какие-то новые нотки.

– Очень образно. Но лучше лежи спокойно и помалкивай, целее будешь.

На третий день, приехав, я посмотрел своей пленнице в глаза и бросил ей ключ от наручников. Не потому, что увидел там что-то особенное, а просто понял, что ей надо немного подвигаться. Тяжело столько времени находиться без движения. Тем более женщине. А эта дура к тому же отказывается от пищи и воды. Впрочем, учитывая, что с ней скоро будет, не все ли равно?

– Можешь ходить по дому.

Маша освободилась, встала и поморщилась, как от боли. Я бросил на нее быстрый взгляд. Что это? Симуляция? Попытка вызвать у меня жалость? Я приподнял одну ее штанину. На щиколотке, там, где раньше были наручники, остался кровавый след – это была небольшая круговая рана. Ах я идиот. Можно было и прежде сообразить. А она, значит, молчала все это время. Ну-ну.

Я сходил за аптечкой. Принес спирт, антисептик, пластырь. Обработал ей обе ноги. Щиколотки были точеные, словно детские.

– Так лучше?

– Спасибо.

Она неуверенно, возле самой стеночки, прошлась по комнате. Остановившись возле двери, вопросительно посмотрела на меня воспаленными глазами. Я покачал головой. Исследовать дом ей было ни к чему.

– Хочу тебя сразу предупредить. Телефона в доме нет. Связи никакой. Во всей округе в радиусе пятидесяти километров ни одной живой души. – Тут я несколько приврал, но это было не лишним.

– А что мне здесь делать?! – завопила она. – Оставлять зарубки на стене?! Так уже семнадцать!

– Смотри телевизор. У меня есть маленький, могу притащить его сюда.

– Засунь себе свой телевизор знаешь куда?!

– Тогда читай книжки. Если хочешь, куплю тебе каких-нибудь дурацких журналов. «Космополитен» там, «Вог». Говорят, они очень развивают женщину как личность.

– Да пошел ты. – И она швырнула в меня пластиковой тарелкой.

Обычная истерика.

Тогда я подошел и заехал ей по уху. Это больно. Я знаю, как надо по нему бить, с одной стороны, так, будто небрежно, но в то же время точно, чтобы было больно. Она упала на пол и сразу заткнулась.

Кажется, она все еще была удивлена. Она не понимала, почему она здесь, да и было бы странно, если б понимала. Это ж какие мозги надо иметь, чтобы догадаться. Я невольно прислушался к себе. Что такое? Я начинаю жалеть ее? Да нет, бред, не может быть.

В кармане ожила мобила. Я посмотрел на дисплей: звонила Альбина. Это могло значить только одно – она нашла нового хирурга. Кто б сомневался, что она это сделает. Но я почему-то не торопился с ней говорить.

Жора и Азиат встретились в метро. От этого Жора чувствовал себя странно. Когда накануне он позвонил Азиату и попросил о встрече, он подразумевал, что она состоится в каком-нибудь неплохом ресторане, где он сможет избавиться от своей робости с помощью нескольких рюмок и хорошей закуски. Да-да, робость этот человек внушал ему нешуточную. И это ему-то, который… Да что говорить!

Но Азиат сказал:

– Хочешь поговорить, приезжай в полдень на станцию «Белорусская-кольцевая». Стой в центре зала.

Вот ведь конспиратор хренов. Волей-неволей пришлось подчиниться, это ведь он нуждался во встрече.

Жора был на месте за полчаса до оговоренного времени. Прошелся по станции, вроде бы хвоста за ним не было, да и то сказать – никто ведь не знает, куда он поехал. Босс уверен, что он, Жора, ищет эту чертову стерву, его сбежавшую жену. В метро Жора чувствовал себя неуютно. Он невольно призадумался: когда спускался сюда последний раз? По всему выходило, что давно. Потому что в те времена, когда Жора ездил на подземном транспорте, в турникеты засовывали не проездные карточки, а жетоны, на которые только перешли после обыкновенных монеток.

Чтобы скоротать время, Жора проехался до «Театральной» и обратно. Азиата все не было. Впрочем, тут такое столпотворение, что немудрено и затеряться. Жора чувствовал себя не совсем в своей тарелке, слишком поздно сообразив, что надевать свои обычные шмотки от «Боско ди Чильеджи» было совсем не обязательно. Да и галстук, пожалуй, излишне ярковат. Ну вот, домозолил глаза.

К Жоре решительно направлялся молоденький крупногабаритный мент.

Тебе б за ЦСКА под щитом играть, со злостью подумал Жора, а не метро полировать.

– Сержант Лопатов, предъявите документы, пожалуйста.

Жора едва ли доставал сержанту Лопатову до плеча. Он молча достал паспорт и протянул наверх. Чего-чего, а этого добра у него хватало.

Минуты две мент изучал паспорт на имя Грищука Вениамина Ивановича. Потом молча повернулся и пошел. С паспортом.

Какое– то время Жора туповато смотрел ему вслед. Потом опомнился:

– Э-э, парень, сержант, да ты куда это?

Сержант Лопатов молча повернулся и поманил Жору за собой.

Жора как загипнотизированный двинулся следом. Потом опомнился, встряхнулся и пошел теперь, движимый скорее любопытством, нежели приказом. Ну что за фигня, в конце концов? Документы чистые, настоящие, прописка, все честь по чести… Он глянул на часы и понял, что до встречи с Азиатом осталось пять минут. Они уже подошли к эскалатору – совершенно очевидно, что мент собирался вытащить Жору на поверхность, в свое отделение или какой-нибудь гребаный опорный пункт, чтобы там то ли бабки с него срубить, то ли еще что. Мент, волчара, даже не оборачивался, так уверен был в себе и своей власти долбаной. Ну так шиш тебе!

И Жора, не дойдя до эскалатора, развернулся и, прячась за спинами, двинулся назад. Одним паспортом меньше, и фиг с ним. Сейчас есть дела поважнее. Надо только поскорее, пока сержант все-таки не вернулся…

Азиата он не заметил, тот сам дернул его за рукав. Тут очень кстати подошел поезд в сторону «Речного вокзала», и они сразу сели в него. Азиат был одет в потертые джинсы «рэнглер» и зеленую ветровку – от недавнего респектабельного вида не осталось и следа.

– Спасибо, что приехали.

– Что тебе нужно, Георгий?

– Даже не знаю, как сказать.

– Говори как есть.

– У моего шефа проблемы.

– Да уж не без этого, – прищурился Азиат. – Все, значит, прошло не так складно, как он надеялся?

– Да полная жопа, – прошипел Жора.

Тут поезд разогнался с такой силой, что они перестали слышать друг друга.

– Я… Он не контролирует ситуацию, – выдавил Жора, прекрасно понимая, насколько опасны такие слова. – И я хотел… Только поймите меня правильно… Дело тут не в том, я не благодарен ему за то, что он для меня сделал. Просто это уже реально становится небезопасно, я знаю, у меня на такие вещи нюх.

– Значит, парень, тебе трудно было прийти сюда и поговорить со мной, – не то спросил, не то отметил Азиат.

– А чего там трудного? – пожал плечами Жора. – Он же не знает, что я здесь, он думает, что его жену ищу.

– Я имею в виду с моральной точки зрения.

– А, – протянул Жора с таким видом, будто это слово он уже где-то слышал. – Я благодарен ему за все, что он для меня сделал, – снова начал было Жора, но Азиат оборвал:

– Да он с тобой как с дерьмом обращается, как с плохой лошадью, которую надо лупить время от времени. Неудивительно, что ты хочешь ему в задницу вцепиться.

– Я?! – оторопел Жора от такого поворота разговора,

– Ну а кто же еще, – одобряюще сказал Азиат.

– Давай выйдем здесь.

Несколько минут спустя Азиат заговорил снова:

– Тринадцать лет назад в Афганистане случилась такая история. В организации, в которой я в то время работал, был один человек, который стал опасен и не нужен. И организация решила, что от него надо избавиться, послать его к праотцам. И сделать это должен был я. В доказательство мне нужно было привезти кисть его руки, на ней была вытравленная татуировка. Но когда пришло время это сделать, я не смог. Да-да, что ты так смотришь? Не веришь, что ли?

– Ну… это с каждым может быть…

– Вот именно. Итак, я не смог. На все воля Аллаха. Так вот, когда это случилось, жена твоего Босса была там, в Афганистане. И она все сделала за меня.

– Не может быть, – пробормотал Жора. – Не может быть!

– Поверь мне на слово, все так и было. Возможно, она считала, что оказывает мне большую услугу. Возможно, это так и было. А возможно, она сделала глупость. Так или иначе, но она никогда звука об этом не проронила. И кстати, Георгий, организация меня вознаградила за эту акцию. Альбина, наверно, решила, что она и ее супруг заполучили мою верность до конца своих дней. Может, какое-то время так и было. Но о какой верности она вообще имеет наглость рассуждать?! Кроме того, теперь речь идет и о моей жизни. А со мной сейчас ничего не должно случиться! Иначе это будет удар по всей организации. Если этот диск попадет в чужие руки – все, ради чего я работал эти годы, будет уничтожено. Нельзя этого допустить. Я не могу продолжать поддерживать эту семью. Ты понимаешь меня?

– Да.

– Я хочу сказать тебе только одно, Георгий. – Азиат вдруг взял его за подбородок и заглянул в глаза. – Может быть, когда ты найдешь диск, ты принесешь его мне, а не своему шефу? Что скажешь?

– У меня есть одна идейка.

Жора сидел в плетеном кресле, положив ноги на журнальный столик и полируя ногти.

– Жора, ты где?

Да пошел ты, подумал Жора.

– Жора, ты мне нужен.

Жора закончил с ногтями и вытащил из кармана пиджака пакетик с чипсами.

Ага, сейчас, разбежался.

– Жора, да что за черт, куда ты там подевался?

Жора достал из кобуры воображаемый пистолет, хотя там лежал настоящий, и, прицелившись в воздух, прошептал:

– Ну все, я больше повторять не буду, заткнись, урод!

Тут появился Босс:

– Жора? Ты чем это занят, старик? Я тебя по всему дому ищу.

– Вообще-то, я не старик, – сказал Жора.

– Да ладно, что дуешься, это же дружеское обращение. С шестидесятых повелось. Со времен моды на Хемингуэя.

– Это еще что за хмырь?

– Да, – вздохнул Босс, – с тобой не соскучишься.

– Что же вы тогда такой хмурый?

…На другой двери висел тяжелый навесной замок. С таким никакому мужику голыми руками не справиться. Что же еще, что еще? Тумбочка? Пуста. Только ее косметические принадлежности. Ничего острого, металлического. Вилки и ложки пластиковые. Но вот в стене напротив врезан какой-то ящик, он был заперт. Она огляделась.

Ага!

Из спинки кровати она вывинтила металлический прут. Нет, с таким тяжелым навесным замком ей не справиться, что же делать?! Должен быть какой-то выход – она это чувствовала.

А что в этом ящике в стене?

Она всунула прут в замочную скважину, попыталась поддеть. С первого раза не вышло. Она покрутила его в разные стороны – что-то хрустнуло. Маша повторила это движение несколько раз. Дверца явно поддавалась. Еще несколько минут усилий – и это оказался пожарный стенд, а в нем огнетушитель и… и топор.

Топор!

Сорвав его со стены, она бросилась к двери, не к той, через которую заходил хозяин, к другой, с навесным замком. Топор был тяжелый, но сейчас он казался ей пушинкой, она знала, что справится, ей бы только вырваться из этих душных стен, и пятьдесят километров в радиусе без людей ее сейчас не пугали.

Она замахнулась и застыла. В последнюю долю секунды она успела подумать, что не знает наверняка, что хозяина нет дома. Да, он часто уезжает, но она определяет это только по тому, что он входит в комнату в верхней одежде. А как точно узнать: он приехал или уезжает? Звуконепроницаемость тут была отнюдь не совершенная, часы громовым боем били каждые шестьдесят минут где-то стенкой так, что ночью она подскакивала на кровати. Что же делать?

М– ммм…

Чертов хозяин. Чертовы стены. Чертовы часы…

Часы!!! Они же бьют! Надо только дождаться ровного часа. Последний раз они били минут двадцать, наверно, назад. Или тридцать? Или пятьдесят? Здесь со временем происходит что-то невероятное, оно то спрессовывается, то растягивается невероятно. Надо ждать. Не выпуская топор из рук, она присела возле двери. В голове лихорадочно вертелось черт знает что. Это была лихорадочная смесь из ее прошлой жизни. Обрывки лиц, мелодий, фраз, какие-то неясные картинки…

Вдруг у нее зазвенело в ушах. Раздался бой часов. Она отсчитала три секунды промежутка и под следующий удар обрушила топор на замок. Высекла искру и чуть не угодила себе по ноге. Не вышло. Соскользнул. Нельзя расслабляться. Еще раз, два, три. Удар. Теперь она попала точно по замку, но мощи не хватило, замок выдержал. И снова: раз, два, три. Удар. Замок дрогнул, но продолжал висеть. А что, если сейчас три часа и часы больше бить не будут?! Нет, нельзя думать об этом, надо ждать. Раз, два, три. Еще один удар часов – и удар топором. Победа! Замок раскрылся и повис на одном хомутке. Она сковырнула его, превозмогая собственную лихорадку, старалась действовать медленно, что в данном случае означало – тихо. Дверь открывалась наружу. Она налегла, и дверь поддалась. Самое ужасное было – это скрип. Его, наверно, было слышно не меньше, чем бой часов.

В лицо ударил свежий лесной воздух. Небо было черно и все в звездах. Ночь. Она чуть не задохнулась. Подставила лицо ночному потоку и, словно пьяная, вышла наружу. Сделала еще шаг и… чуть не сорвалась вниз.

Она стояла на неогороженном балконе, на эдакой ступеньке на высоте пять-шесть метров над водой. Дом был построен на сваях, он свешивался над прозрачным лесным озером. Вот куда вела дверь, запертая на тяжеленный висячий замок.

Она видела свое отражение внизу и давила в себе рвавшийся крик отчаяния.

– Ты куда-то собралась, милая? – спросил сзади вкрадчивый голос ее тюремщика. – Тогда купи мне свежую газету.

И тогда она бросилась на меня. Признаться, я этого не ожидал. Нет, конечно, это было логично, как я потом уже сообразил. Но в тот миг, когда она впилась ногтями мне в физиономию, я просто оторопел. И потребовалась целая минута, чтобы отодрать ее от себя. Она кричала что-то невразумительное, это были отдельные звуки, за ними, конечно, стояли какие-то слова, кто же, кроме нее, мог знать какие.

У меня на лбу появилась глубокая царапина.

– Чего ты хочешь?

– Я хочу дышать!

– Обычно, когда я соглашаюсь на задание, я выполняю его и даже не думаю об этом. Но ты другая.

– Другая?

– Знаешь, большинство людей всегда в чем-то виноваты. Даже если я не знаю (а я часто этого не знаю), они сами знают. Всем всегда есть, что скрывать и чего бояться. Почти всем. И они, в общем, ждут того, что должно случиться. Это только вопрос времени.

– Отпустите меня, – сказала она вдруг совсем новым голосом и взяла меня за руку. – Я никому ничего…

Она продолжала держать мою руку, и, признаться, это было странное ощущение. Или просто давно забытое?

Чтобы поскорей прогнать его, я сходил за пивом и сигаретами.

– Что самое плохое, что ты делала в своей жизни?

– Я не знаю. Я не могу вспомнить… – Она беззвучно заплакала.

– Постарайся!

– Нет!

Я внимательно посмотрел ей в глаза, вынул пистолет и дослал патрон в патронник.

– Ты, допустим, когда-нибудь крала?

– Нет, никогда… Да, однажды.

– Ну вот видишь, как все просто. Так что это было?

– Фломастеры у соседки по парте.

– Это плохо, – огорчился я. – Очень плохо. – Плохо для меня, добавил я про себя. Что за черт? Становлюсь чувствительным? Сентиментальным? Вряд ли. – Ты бы лучше поела.

– Да будь ты проклят!

– Если ты не будешь есть и пить, то умрешь дней через пять.

– Да?! А что, ты за это время меня не убьешь?

– Я еще не решил.

Прицелиться, выстрелить, отвезти в клинику. Прицелиться, выстрелить, отвезти в клинику. Прицелиться, выстрелить, отвезти в клинику… Я сотни раз это делал.

Черт. Я знал, что влип.

Ох, Альбина, Альбина. Я знал, что я влип наверняка. Я знал, что все это очень скверно. Я вдруг подумал, что Альбина ведь не знает, где находится мое пристанище. Никто не знает, кроме Слона. Зачем я об этом подумал? Почему я об этом подумал, черт побери?!

Часть третья ТУРЕЦКИЙ

В Генпрокуратуре Турецкий, прежде чем идти к Меркулову – докладывать о новом геморрое на их общую задницу, – заглянул в энциклопедический словарь, дабы пополнить эрудицию.

«Николай Львович Баткин (р. 1937), российский биохимик, академик РАН (1992; член-корреспондент АН СССР с 1970). Директор НИИ молекулярной биологии. Труды в области ультрамикрометодов анализа нуклеиновых кислот, биохимии клеточной дифференцировки и ядерно-цитоплазматических отношений. Герой Социалистического Труда (1987). Государственная премия СССР (1980). Государственная премия России (1993)».

Кроме того, как следовало из документов, переданных Турецкому из ФСБ, Баткин также является заведующим кафедрой микробиологии, вирусологии и иммунологии Московской медицинской академии имени Сеченова. Что еще? Вдовец, у него есть взрослая дочь, у той, как известно, десятилетняя дочка, ученица музыкальной школы, его внучка.

Поиски Баткина сотрудниками ФСБ велись по следующим направлениям.

Были допрошены родственники Баткина, соседи Баткина, сотрудники Баткина.

Вот что это дало.

1. Дочь Баткина, Вероника Кострюкова (35 лет), показала, что с отцом не разговаривала больше двух недель, так как ровно столько его не видела – они находились в ссоре, что, по ее словам, большой редкостью в их отношениях не является. Иногда Баткин забирал свою внучку из музыкальной школы и отвозил домой к ее матери, но последние два раза это происходило в отсутствие Вероники Кострюковой.

2. Баткин живет в шестнадцатиэтажном кирпичном доме в Орехове-Борисове. Дом с кодовым замком и консьержкой. Консьержка Тамара Байрамова (67 лет) знает Баткина в лицо, потому что он часто возвращается за полночь и иногда забывает и код, и личный ключ от кодового замка, тогда консьержка открывает ему сама. Последний раз консьержка видела Баткина за день до его исчезновения. Он выходил на утреннюю пробежку, по рассеянности надел вместо кроссовок ботинки и вернулся обратно. Больше не спускался – как полагает консьержка, также по рассеянности. Кстати, дочь Баткина, Вероника Кострюкова, тоже характеризует отца как весьма забывчивого и рассеянного человека.

Соседи по лестничной клетке тоже ясности не внесли. Жильцы двух из трех квартир даже не знают, кто такой Баткин. Они знают, как он выглядит и как его зовут, но на этом их представление о пожилом соседе исчерпывается. С третьей квартирой было ненамного лучше. Там хозяева не жили, а сдавали ее внаем. Сейчас ее снимает некая Марина Коваленко (25 лет), уроженка Харькова, географ-аспирант МГУ. Коваленко показала, что с Баткиным неплохо знакома и поддерживает дружеские, насколько это было возможно при столь радикальной разнице в возрасте, отношения. На этом список соседей исчерпывался.

3. Сотрудники, по идее, должны были стать самым продуктивным источником информации, но этого не произошло. В общей сложности были допрошены двадцать семь человек – те, кто общался с Баткиным в Институте молекулярной биологии в последние пять дней перед его исчезновением. Полный список людей, входивших в контакт с Баткиным в его НИИ за последние две недели, составленный с помощью его секретарши (Алевтина Мордвинова, 54 года), включал в себя сто тридцать девять человек. Правда, львиная часть – это те, кто поздравлял Баткина с присуждением Нобелевской премии, а общение с ними Баткин, которому это надоело уже на второй день, свел до минимума. Алевтина Мордвинова даже стала свидетельницей того, как вконец задерганный Баткин отказался подойти к телефону, хотя на другом конце провода его жаждал поздравить ни больше ни меньше вице-премьер правительства России, по совместительству председатель Госкомитета по науке и технике.

4. Со всех опрошенных была взята подписка о неразглашении, поскольку не менее важной, чем поиски Баткина, представляется опасность того, что этот факт станет достоянием гласности.

Но это было не все. Турецкий-то знал, что был как минимум еще один человек, видевший Баткина незадолго до его исчезновения, – это его собственная (Турецкого, не Баткина) супруга Ирина Генриховна…

Дверь кабинета без стука открылась, а это могло означать только одно: Славка Грязнов собственной персоной. Улыбается. В руках портфель. В портфеле красноречиво позвякивает.

Турецкий тут же замотал головой.

– А чем тогда займемся? – обиженно спросил Грязнов.

Вместо ответа Турецкий разложил перед собой на столе фотографии Баткина. Баткин с внучкой. Баткин с дочкой. Баткин с дочкой и внучкой. Баткин в институте: в своем кабинете с каким-то сотрудником, в приемной с секретаршей, в лаборатории. Эта фотография была секретной – за нее Турецкий расписался у фельдъегеря, привезшего пакет, в отдельной графе. На ней Баткин и еще два сотрудника, один – тот самый, с которым он был сфотографирован в кабинете, были облачены в защитные костюмы фиолетового цвета, смахивающие на скафандры космонавтов. Вокруг колбы, пробирки, загадочная аппаратура.

Баткин был крупный, чуть полноватый мужчина, совсем не похожий на классического рассеянного профессора, каким его все хотели представить. Что еще? Ну седой, ну пожилой, но шестьдесят пять лет ему дать никак было нельзя. Турецкий повертел снимки – на всех были проставлены относительно свежие даты.

– Ты с ним случайно не знаком?

– Где уж нам с нобелевскими лауреатами знаться.

– Вот, – удовлетворенно заметил Турецкий. – А моя жена знакома.

– Ну и напрасно.

– Почему?

– Нипочему.

– Славка, что за манера? Сказал "а", говори "б".

– Да я так просто сказал.

– По-моему, ты врешь, – сказал Турецкий, внимательно глядя на приятеля.

– Ну сам посуди: узнают, что твоя жена в этом замешана, от дела отстранят.

– Да кто замешан, что ты мелешь?! И потом, я на него не набивался. – Тут Турецкий вспомнил свой разговор с президентом и усомнился в искренности своих слов. – Ну ладно, с чего начнем?

– Как будто ты не знаешь? Небось, пока я ехал, уже составил свой долбаный план следственных мероприятий.

– Ты чего такой злой? – удивился Турецкий.

– Да потому что не нравится мне это все. Ладно, не обращай внимания. Говори, что делать будем.

– Значит, так. Я проведу повторные допросы всех, кто видел Баткина, а ты собери мне на него неформальную информацию.

– Уже.

– О! – обрадовался Турецкий. – И что же ты молчал?

Грязнов молча открыл портфель. Сначала вынул из него бутылку коньяка «Московский» (которую Турецкий тут же убрал в сейф), потом папку. Турецкий отодвинул фото Баткина в сторону и рассыпал перед собой документы, которые привез начальник МУРа. Каждый лист он проглядывал до середины и откладывал в сторону. Грязнов тем временем просматривал бумаги, которые Турецкому доставили фельдъегерской почтой. Через минуту Турецкий нахмурился и потер переносицу.

– Ну, – пробурчал Грязнов, закуривая, – теперь, надеюсь, ты понял, что ничего хорошего в том, что Ирка твоя с ним знакома. Кстати, каким это образом, хотел бы я знать?

– Но я не понимаю, – пробормотал Турецкий, – почему у ФСБ нет этой информации?

– Да потому что работать надо уметь!

Из сведений, собранных Грязновым, выходило, что выдающийся русский ученый Николай Львович Баткин был не просто запойный пьяница, а тяжело больной алкоголик. Турецкий с утроенным вниманием рассматривал фотографии Баткина и не мог в это поверить – как этот красивый, благообразный ученый муж, и вдруг натуральный алкаш! И все же это было правдой. За прошедшие пять лет Баткин трижды лечился в закрытых клиниках, вроде бы это помогало, но в какой-то момент он неизбежно срывался и пускался во все тяжкие.

– Так ты что думаешь, он сейчас где-то лежит под капельницей? – с надеждой спросил Турецкий.

– Гораздо хуже, Саня. Я думаю, что он лежит где-нибудь под забором.

– Так, стоп! Вначале объясни мне, откуда у тебя эти сведения. И почему, если это действительно правда, ни родственники, ни сотрудники об этом ни полслова не упомянули?

– Ну ты не слишком-то наезжай. – Грязнов добродушно толкнул приятеля в грудь. – Сначала можно было бы и поблагодарить личный состав за инициативу. Откуда у меня эти сведения? Просто я привык держать руку на пульсе. Все заведения – подобные тем, в которых лечится твой Баткин, – у меня под колпаком. А раз у меня, то это значит, что ФСБ оттуда уже никакой информации, кроме как от меня, не получит. А от меня оно фиг что получит. Что касается родственников и коллег – ответ простой. Они не знали.

– Все не знали?!

– Все. Кроме одного человека. Каждый раз, когда Баткин ложился в клинику, именно он его туда и приволакивал.

– Кто это?

– Если бы ты дочитал до конца, то не задавал бы глупых вопросов. – Грязнов ткнул пальцем в нужное место, и Турецкий прочитал: «А. В. Будников». – Это его коллега, – объяснил Грязнов. – Заведующий какой-то там лабораторией.

– Знаю.

– Ну и корефан по гулянкам, надо полагать. Так что надо его в первую очередь брать в оборот. Фээсбэшники его допрашивали?

– Да. Есть протокол. А ты проверил эти заведения, где Баткин лечился?

– Да. Все мимо. Давай свой протокол.

"В о п р о с. Назовите свое полное имя, возраст, профессию и занимаемую должность.

О т в е т. Анатолий Вячеславович Будников, 47 лет, биолог, заведующий бактериологической лабораторией Института молекулярной биологии. Доктор наук.

В о п р о с. Академик Баткин является вашим непосредственным руководителем?

О т в е т. Да.

В о п р о с. В каких отношениях вы состоите с Баткиным?

О т в е т. В служебных.

В о п р о с. И только? Не в приятельских?

О т в е т. Видите ли… У нас довольно значительная разница в возрасте. Хотя, учитывая, как давно мы знаем друг друга…

В о п р о с. И как же давно?

О т в е т. Больше двадцати пяти лет. Он был еще моим преподавателем в институте.

В о п р о с. Значит, вы с Баткиным на «ты»?

О т в е т. Я же сказал, у нас большая разница в возрасте… И, так сказать, в весовой категории, в научном аспекте, я имею в виду.

В о п р о с. Это не ответ.

О т в е т. Мы на «вы».

В о п р о с. Когда и где вы последний раз видели Баткина?

О т в е т. В пятницу утром на работе. Он вызвал меня, чтобы согласовать кое-какие детали работы на время его предстоящего отсутствия.

В о п р о с. Анатолий Вячеславович, чем занимается ваша лаборатория?

О т в е т. Это, простите, не ваше дело.

В о п р о с. Сейчас все, что происходит в вашем институте, а значит, все, что имеет отношение к Баткину, наше дело.

О т в е т. Моя лаборатория занимается изучением особо опасных вирусных инфекций.

В о п р о с. Вы бывали дома у Баткина?

О т в е т. Конечно.

В о п р о с. Как часто?

О т в е т. Затрудняюсь ответить. Особой системы в этом не было.

В о п р о с. Что это были за встречи?

О т в е т. В основном рабочего характера, иногда мы перемещались к нему домой, просто чтобы сменить обстановку, освежить мозги. Рядом с его домом есть прекрасный Царицынский парк, и мы часто там гуляем, обсуждая научные вопросы.

В о п р о с. У Баткина есть женщина?

О т в е т. Он довольно пожилой человек. Кроме того, он вдовец. Уже почти десять лет.

В о п р о с. Нам это известно. Поэтому я и задаю вам повторно этот вопрос: у Баткина есть любовница?

О т в е т. Мы не настолько близки, чтобы я мог позволить себе этим интересоваться. А сам он меня ни во что такое не посвящает.

В о п р о с. У Баткина есть близкие друзья?

О т в е т. У него был действительно близкий друг, ученый, но погиб много лет назад.

В о п р о с. Подробнее, пожалуйста.

О т в е т. Макарычев, если не ошибаюсь, Эммануил Витальевич, он разбился во время сплава по горной речке, на Алтае, около десяти лет назад.

В о п р о с. Баткин был тогда с ним?

О т в е т. Разве я это говорил?

В о п р о с. Отвечайте на вопрос. Баткин был с ним, когда Макарычев разбился?

О т в е т. Не был. Баткин терпеть не может байдарки.

В о п р о с. Макарычев тоже был биолог?

О т в е т. Да с чего это вы взяли?! Он был географ.

В о п р о с. Кроме вас кто входит в число друзей Баткина?

О т в е т. Таких друзей, как Макарычев, у него сейчас нет, мне кажется, в основном его общение – это контакты по работе. Да, по-моему, и времени у Николая Львовича сейчас ни на кого не остается. Мы очень загружены на работе. Правда, иногда он ездит к внучке. Возможно, к шурину. Хотя последнее утверждать не берусь.

В о п р о с. Подробнее. Кто такой брат его жены, и почему вы не уверены в их контакте?

О т в е т. Китайгородский Михаил Викторович. Он лор-врач, моложе Николая Львовича лет на пять. Раньше часто бывало, когда я приезжал к Баткину, то заставал там его, и мы иной раз даже пульку расписывали. Но уже несколько лет, года три-четыре, а может и больше, я Китайгородского не видел.

В о п р о с. Баткин никак о нем не упоминал?

О т в е т. Баткин не тот человек, что на работе станет говорить о посторонних вещах.

В о п р о с. Хотите еще что-нибудь добавить?

О т в е т. Мне не нравятся ваши вопросы. Николай Львович будет недоволен, когда узнает, что мне столько о нем пришлось говорить.

– Это не ваша забота".

– Что скажешь? – поинтересовался Грязнов.

– А ты что скажешь?

– Ни полслова, нигде не прокололся. За шефа горой стоит. Надо тебе побеседовать с этим Будниковым. А лучше мне.

– Это само собой. А больше ничего не заметил?

– Жена Баткина и его лучший друг умерли в один год.

– Смотри-ка, заметил, – обрадовался Турецкий. – А еще?

– Ну что еще. Соседка Баткина – географ-аспирант, и покойник Макарычев был географ.

– Смотри-ка, опять заметил, – обрадовался Турецкий.

– Ну ты меня совсем за дурачка держишь, что ли, – обиделся Грязнов. – Поехали куда-нибудь перекусим.

– Давай. Я тут знаю одно славное местечко, «Пушкинъ» называется.

– Это где ты с фээсбэшником обедал?

– Ты за мной наружку прикрепил, что ли?!

– Не психуй, Саня, Меркулов рассказал.

За пельменями с грибами договорились о распределении ролей. Турецкий брал на себя Будникова и молодую соседку Баткина, а Грязнов – Китайгородского, поскольку его еще сначала надо было найти.

Турецкий долго не мог решить, с кого же все-таки начать, с Будникова или с Марины Коваленко. Конечно, хотелось в первую очередь пообщаться с молоденькой и, как он надеялся, хорошенькой аспиранткой, но чувство долга перевесило: заведующий бактериологической лабораторией был несомненно более значимой фигурой. Справедливость, однако, восторжествовала: в Институте молекулярной биологии женский голос ответил, что Анатолий Вячеславович до вечера будет занят, что он сейчас проводит исследования и с ним даже связи нет. Наверно, в своем дурацком скафандре что-то из колбочки в колбочку переливает, подумал Турецкий и позвонил Коваленко. Дома ее не было, но в протоколе допроса имелся и служебный телефон. Встретились через полтора часа на Воробьевых горах, в студенческой стекляшке.

Коваленко оказалась длинной, немного нескладной шатенкой, настороженно поглядывающей из-под черных украинских бровей. Она, конечно, заявила, что все, что знала, давно уже рассказала, но Турецкий успокоил барышню, несколько досадуя на себя, – стотысячной фразой, что это беседа неофициальная и ему важны не столько ее сведения, сколько ее мнение. И как ни странно, в стотысячный раз это сработало. Коваленко как-то расслабилась и даже заказала себе белого вина.

– Скажите, Марина, как давно вы снимаете квартиру в Орехове-Борисове?

– Полгода, наверно, не больше – как в аспирантуру поступила. А что?

– Разве ваше заселение как-то связано с аспирантурой?

– Ну понимаете, там такой парк замечательный, и вообще мне показалось, что там будет хорошо работаться.

– Ну и как, ваша надежда оправдалась?

– Вполне, – пожала плечами Марина. – После общежития-то…

– Как вы сняли эту квартиру?

– Случайно. Можно было, конечно, продолжать жить в общаге, комната была за мной, но тут подвернулся этот вариант. Мой научный руководитель Семен Израилевич… я как-то зашла к нему: нужно было кое-что уточнить о Шпицбергене…

– А какова тема вашей диссертации?

– «Динамика и морфология ледникового покрова Восточной Антарктиды».

– А, – многозначительно сказал Турецкий. – Продолжайте, пожалуйста.

– Так вот, а у Семена Израилевича как раз был Баткин.

– Они же приятели, да? – как можно более буднично спросил Турецкий.

– Да нет, они даже знакомы не были, просто Баткин консультировался по одному вопросу на нашем факультете – и его отослали к Семену Израилевичу. А тут я пришла. Семен Израилевич спрашивает: «Нашли квартиру, Марина?» Я говорю, что нет пока.

– А чем интересовался Баткин, вы, конечно, не знаете?

– Как раз знаю! – буквально подпрыгнула Марина. – Вот это-то как раз самое интересное. Замечательное совпадение. Я же занимаюсь Севером и Дальним Востоком, а Баткин искал материалы по Камчатке. И Семен Израилевич тоже. Он мог бы, конечно, Баткину и сам помочь, но вместо этого меня предложил. Он такой у нас, Семен Израилевич, он всем помогает!

– Обязательно с ним познакомлюсь, – пообещал Турецкий. – Так чем же таким конкретным интересовался Баткин?

– Камчаткой.

– Камчаткой? – переспросил озадаченный Турецкий.

– Да, Камчаткой первых двух десятилетий прошлого века. Ну и всякими там окаменелостями и озверелостями.

– Простите, я ничего не понимаю, – вынужден был сознаться Турецкий.

– Ну что же тут непонятного? – удивилась Марина. – У него были какие-то важные сведения о Камчатке, он мне потом показывал один документ. Так вот, он искал описание местности, которое там указано… А когда узнал, что я могу ему помочь, сказал, что его соседи квартиру сдают и если я хочу, то могу ее посмотреть. Вот так все и совпало.

– Марина, – строгим, родительским тоном сказал Турецкий, – у вас сохранился этот документ?

– У меня нет, но у Николая Львовича он точно есть.

– Еще бы найти Николая Львовича, – вздохнул Турецкий, – совсем была бы красота.

– Да вы не поняли. Он у него дома. И я знаю где. Вы же наверняка можете в его квартиру попасть, если хотите, конечно.

…Едва подъехав к шестнадцатиэтажной башне, в которой жили Баткин и Марина Коваленко, Турецкий понял, почему все в один голос говорили о Царицынском парке. Дом стоял как бы на краю города. Перед ним только станция метро, пара магазинов, а дальше через дорогу – густой массив, так сказать, смычка города и деревни.

Поднялись на одиннадцатый, баткинский этаж. Турецкий достал из пакета фельдъегерской почты мудреный многозубчатый ключ. Вошли в квартиру. Наметанным взглядом Турецкий определил, что здесь две комнаты. Первая же, это было видно еще из дверей, забита книгами.

И вдруг незатейливая мысль пришла ему в голову. Турецкий посмотрел на аккуратно сложенную обувь в прихожей, на чистую скатерть на кухне. Рассеянный академик, говорите, профессор кислых щей? Турецкий повернулся к Марине, которая уже прошла в первую комнату.

– Мариночка, а кто здесь убирает? Есть у Николая Львовича домработница?

– Конечно, разве мужчина может сам так убраться?

– А как бы мне ее найти?

– На холодильнике телефон.

Однако Марина тут все неплохо знает. А Будников не называл ее в числе близких знакомых академика. Турецкий прошел на кухню. На дверце холодильника висел магнит, здесь иногда пришпиливают бумагу, Денис Грязнов так делает. Но под магнитом ничего не было. Войдя, Марина удивилась:

– А раньше был листочек с ее телефоном, я точно помню. Но это ничего, вы ее просто найдете, она дворником у нас во дворе работает, наверно, и живет рядом, на Шипиловской.

Турецкий пошел в туалет. Выйдя оттуда в комнату, спросил:

– Ну хорошо, нашли этот документ?

– А что его искать? Вот он висит.

– Висит? – не понял Турецкий и проследил за направлением ее руки.

Над рабочим столом, в череде всяких наградных дипломов, висела коричневая рамочка, внутри которой под стеклом был вложен лист пожелтевшей бумаги, на нем твердым круглым почерком, явно перьевой ручкой, были выведены несколько десятков строк. Турецкий снял рамочку со стены и уселся в кресло.

– Сделать чаю, Александр Борисович? – крикнула Марина с кухни.

Турецкий неопределенно промычал в ответ.

"Аминь глаголю вам, понеже сотвористе единому сих братии. Моих менших. Мне сотвористе (Мф. 25, 40).

В 1916 году я, будучи епископом, отправился на собаках в глубь Камчатской области и доехал до селения Гональского. По неоднократным прошлым посещениям оно запомнилось мне как многолюдное. Теперь же, въезжая в село, я обратил внимание на то, что собаки из моей упряжи, против обыкновения, не издавали радостных звуков, почуяв жилье. Впрочем, некоторые из них неуверенно взвыли, но встречного лая от местных собак не последовало. Меня поразила мертвая тишина. Во всех избушках окна были заколочены, а на кладбище я обнаружил много новых могильных крестов. Только один человек – сельский староста – вышел мне навстречу. На мой недоуменный вопрос по поводу необычного безлюдья он сказал: «Хворь здесь страшная. В жилищах покойников штабелями складывают, могилы не успеваем рыть, да теперь, кроме меня, и некому, но и я не могу: земля глубоко промерзла. В живых осталось всего лишь восемь человек, я девятый, но на ногах только я один. Остальные лежат…»

Мы вошли в избушку. На полу вповалку на соломе лежали умирающие. Среди них особенно тяжелое впечатление производили мечущиеся в агонии роженица и рядом с ней умирающая повивальная бабка, желающая помочь в тяжелых, страшных, трагических родах. Тела и лица больных были покрыты черными, кровавыми гнойниками. Некоторые из больных узнали меня. Они радостно восклицали:

– Владыка, дорогой, как мы рады, что дождались тебя! Мы люди верующие, причасти нас скорее, и тогда мы спокойно умрем.

И было так чудесно, когда свет Христовой радости осенил ужасные, черные лица умирающих, для которых смерть в присутствии священника и при его молитвенном напутствии явилась желанным избавлением от мучений. Трудно передать их искреннюю, непосредственную духовную радость, когда они причастились Святых Тайн. Растроганный, я молитвенно напутствовал их уход в Жизнь Вечную, оставив этот мертвый дом.

Продолжая свой путь дальше в глубь Камчатки, я и в других селениях наблюдал такую же жуткую картину мертвого запустения. Мне необходимо было определить поселение, еще не захваченное эпидемией, чтобы установить карантинный пункт со строжайшим запретом дальнейшего проезда. А причиной внезапной вспышки этого тяжелого заболевания стал совершенно дикий случай. На западном берегу Охотского моря на одном из японских рыбзаводов заболел страшной болезнью и умер японец. Рыбопромышленники втиснули труп в пустую бочку, забили ее и поставили вместе с бочками, наполненными рыбой. Это и послужило причиной быстрого распространения эпидемии по всей Камчатке. Когда я приехал в Ключевское, узнал наконец, что последнее селение, в котором еще есть больные черной оспой, – это Еловка. От нее дальше простирается снежная пустыня, которая и стала заслоном для оспы. В Еловке был устроен карантин.

Митрополит Нестор".

Михаил Викторович Китайгородский работал в частной клинике. Чтобы найти его, Грязнову понадобилось меньше двух часов. В половине шестого Грязнов был уже на Воздвиженке, в медицинском центре «Парацельс». Записался на прием к лор-врачу. Прием стоил 120 рублей. Грязнов платить отказался, сообщив, что утрясет этот вопрос лично с Китайгородским. Назрел небольшой конфликт. Регистраторша вызвала секьюрити. Охранник не замедлил явиться, предвкушая скорую расправу. И обомлел.

– Так вот значит, где ты устроился, Близнюк, – сказал ему Вячеслав Иванович, отличавшийся отменной памятью на лица. – Ну что, не зря я тебя из МУРа выпер?

– Вы не выперли, – смиренно напомнил Близнюк. – В приказе было написано «сокращение штатов».

– Это я тебя пожалел, чтобы личное дело не портить, – объяснил Грязнов. – Ну ладно, проводи меня к Китайгородскому.

Перед кабинетом лор-врача сидели два надменного вида господина – лет тридцати и сорока. Из породы тех, о ком сочиняют анекдоты про шестисотые «мерседесы».

– Граждане, на сегодня прием закончен, – не смог себе отказать в удовольствии Грязнов. – У Михаила Викторовича заболело горло, и он не может говорить.

Китайгородский оказался маленьким, кругленьким человечком, полированная лысина которого только подчеркивала завершенность этой геометрической формы. Он внимательно изучил удостоверение Вячеслава Ивановича и развел руками:

– Но я ведь все уже рассказал вашим коллегам.

– Эти бездельники из ФСБ мне не коллеги, – веско сказал Грязнов. – Я понимаю, что вы ответили на вопросы, которые они вам задавали, я понимаю также, Михаил Викторович, что ваша работа священна и нет ничего, что может оправдать того, кто вас от нее отрывает. И все же. Поймите меня верно. Я хочу, чтобы вы не отвечали на вопросы, а сами мне все рассказали.

– Что рассказал? – удивился Китайгородский.

– Все. Абсолютно все. Почему вы последнее время не общаетесь с зятем. Что случилось десять лет назад с вашей сестрой. И где Баткин.

Иногда можно переформулировать тезисы самым радикальным образом, так что, раньше вполне нейтральные, они будут звучать угрожающе. По крайней мере сейчас это сработало.

Китайгородский побледнел и закашлялся. Потом сполз с высоко поднятого кресла и, покачиваясь, пошел к холодильнику. Налил себе воды и долго пил, стуча зубами по стеклу. Грязнов наблюдал за ним с чувством некоторого удовлетворения.

…Вечером, когда наконец бутылка «Московского» была откупорена, кабинет заперт изнутри во избежание гостей, а на столе лежали четыре лимона и сыр «Эдам», Грязнов, жестикулируя стаканом, рассказывал:

– Все просто как пять копеек, правда, довольно драматично, но все равно бесполезно – для нас, я хочу сказать, бесполезно. Покойные жена и друг Баткина состояли в любовной связи. Видимо, довольно долго. Это знали, я думаю, все, кроме самого Баткина. Потом друг Баткина, как бишь его…

– Макарычев.

– Да, Макарычев, перевернулся на своей байдарке и погиб. А супруга Баткина, Елизавета Викторовна Баткина-Китайгородская, покончила с собой. Просто вышла в окно на девятом этаже. Четырехкомнатная квартира в сталинском доме, между прочим, на Малой Грузинской. Баткин эту квартиру потом поменял на свое Орехово-Борисово.

– Дела, – вздохнул Турецкий. – Сколько ей было лет?

– Ей – сорок, а Макарычев – ровесник Баткина или что-то около того. С тех пор, кстати, у Баткина с дочерью неважные отношения. Но это еще не все. Около пяти лет назад Китайгородского угораздило рассказать Баткину правду. Соображаешь, что к чему?

– Вот же ж черт, – сказал Турецкий. – С тех пор он с Китайгородским не общается, и запои Баткина начались пять лет назад.

– Именно, Сашок, – сказал Грязнов, – именно. Выпьем?

Потом Грязнов вышел и вернулся через несколько минут, хихикая.

– Ты чего? – поинтересовался Турецкий.

– Я, знаешь ли, мыл руки и разглядывал ваш плакат в зеркале, короче восхищался народной мудростью. Смешно, – самокритично признал Вячеслав Иванович.

Турецкий сообразил в чем дело. В этой, как говоривал Меркулов, комнате для мальчиков, недели две назад вывесили лозунг, списанный кем-то со скрижалей советских мудрецов: «Чисто не там, где убирают, а там, где не мусорят!» А сегодня обнаружилось, что кто-то, наверно, из стажеров, эту и без того глубокую мысль еще больше углубил, оказывается, такое возможно. Ко второму «не» умело приписал букву "т". Получилось, что чисто не там, где убирают, а там, где нет мусоря'т.

…В дверь постучали.

– Саня, не открывай, – предупредил Грязнов.

– Почему?

– Потому что это Меркулов, больше никому в голову не придет, что ты еще на работе. А Меркулов сейчас все равно не пьет. Не открывай.

– Не пьет, так погреется у камелька суровой мужской дружбы, – поднимаясь со стула, возразил Турецкий.

Но это оказался не Меркулов, а Миша Федоренко. За всеми последними перипетиями Турецкий даже забыл про него.

Миша с шумом втянул коньячный воздух и сказал:

– Сан Борисыч, как же хорошо у вас пахнет!

Турецкий выглянул в коридор – никого – и втянул Федоренко в кабинет.

– Это еще что за явление народу? – дружелюбно поинтересовался Грязнов.

– Пинкертон нового поколения, – отрекомендовал подчиненного Турецкий и достал из стола еще один стакан. Грязнов тут же плеснул в него из бутылки. Их движения были настолько одновременны, что Федоренко даже испугался:

– Вообще-то я не пью.

– Понятно, – сказал Грязнов, поднимая стакан. – За пересечение улиц Большая Дмитровка и не менее великая Петровка.

– Так они же вроде не пересекаются, – неуверенно припомнил Миша.

– Зато они обе упираются в Моховую, – подсказал Турецкий.

– А, – обрадовался Миша и выпил. Старшие товарищи давно уже это сделали. – Он пожевал сыра и спохватился: – Сан Борисыч, я же забыл, чего зашел! Я же нашел-таки этих Гуринович и Якимчук. Оказывается, это женщины были – Светлана Гуринович и Ольга Якимчук, по тридцать пять лет обеим, они в гостинице «Космос» до полета останавливались…

– Миша, – махнул рукой Турецкий, – отставить Гуринович и Якимчук. Это теперь не нашего ума дело, я же тебя предупреждал.

– Но я думал…

– Что ты думал, – сказал Грязнов разливая коньяк, – ну что ты думал? Тебя разве этому на юридическом факультете учили?! Тебе начальник сказал – отставить, значит, что надо сделать?

– Славка, погоди, – остановил его Турецкий, заметив, как расстроился Миша. – Знаешь что, давай твои сведения фээсбэшникам отдадим, они же все равно продолжают это дело раскручивать, мы им с Меркуловым всю информацию на Чепыжного с «Аэрофлотом» уже слили. Вот и выйдет, что ты не зря пыхтел. Лады?

– Фээсбэшникам?! – моментально окрысился Грязнов. – Да вы тут охренели, что ли, вконец? Обабились? Как это – фээсбэшникам?! Ну-ка давай что ты там принес. – Он отобрал у опешившего Федоренко папку. – Так… портье Никифоров С. Е. показал… в 12.35 встречались… казино… ночной клуб «Солярис».Так, все понятно. Ты на чем это набивал, на компьютере? Дискета с текстом с собой? Садись работать. Саня, освободи место человеку!

Федоренко послушно сел за клавиатуру.

– Значит, так, – распоряжался Грязнов. – Первым делом меняй фамилию Никифоров на Кузнецов.

– Почему?!

– Потому что так будет запутанней, пока они концы найдут – китайский новый год наступит. «Космос» – большая гостиница, там наверняка найдется хоть один Кузнецов. Потому что не Иванов самая распространенная русская фамилия – это заблуждение, а Кузнецов. Так что запомни мой совет, сынок, если тебе когда-нибудь где-нибудь надо кого-то запутать – первым делом убирай ключевую фамилию и пиши вместо нее «Кузнецов»!

Турецкий захохотал.

– А ведь верно, – сказал Миша, – даже в разбившемся самолете было несколько Кузнецовых, а Иванова что-то вообще не припомню.

– Теперь поменяй все даты и точное время по своему разумению, желательно ставь какие-нибудь свои памятные цифры, так душа над бумажной работой отдыхает. Сделал?

– Сделал.

– Ну а теперь последний штрих мастера. Проставь везде вместо слова «Космос» не менее симпатичные два других слова «Рэдиссон-Славянская». И не ссы, солдат, «Славянская» – тоже большая гостиница.

На этом месте Турецкий не выдержал и ничком упал на пол.

Утром голова не болела, редкий за последнее время случай, – наверно, коньяк был действительно хороший. Турецкий затолкал себя в душ, а когда вытолкал, на столе уже дымилась яичница с ветчиной и помидорами. Хорошо. Дожевав и подставив опаздывающей в школу дочери щеку, Турецкий отработанным движением открыл ноутбук. Загрузился. Ну что, полковнику никто не пишет или… Проверил почтовый ящик. Одно письмо, ура, и не почтовая рассылка! И что же там:

«Уважаемый Александр Борисович, обслуживающая вас почтовая программа Outlook Express не может принять почтовое сообщение, так как работника ФСБ, проверяющего вашу почту, временно нет на месте».

Ах, чтоб тебя. Сквозь легкий туман припомнилось, как вчера Грязнов просил Мишу показать, как пользуются электронной почтой. Славкины проделки, больше некому… Что-то такое хотел у жены спросить… А!

– Ира, скажи, ты когда Баткина последний раз видела, кроме него в машине был кто-нибудь?

– Не помню, кажется, нет. Он сам-то в машине не сидел, вышел внучке навстречу… да, точно, с правой стороны. Значит, кто-то был еще.

– Ты уверена, что с правой?

– Ну конечно, машина остановилась напротив школы, и он сразу вышел, не обходил ее. Саша, а зачем это? – Ирина Генриховна помыла сковородку и поставила сушиться рядом с остальной посудой. – Не кури в доме.

Турецкий, машинально взявший сигарету, с досадой отбросил от себя. Это ему напомнило табачную фобию другой Ирины – Богучаевой. Позвонить, что ли? Покосился на супругу – не наблюдает ли – и тут же рассердился на себя за это.

Несколько минут ушло на поиски телефона – на базе трубки не оказалось. Может, у дочери в комнате? Тоже нет. Трубка отыскалась в ванной, в объятиях Ирины Генриховны. Турецкий знаками показал, что немедленно, мол, заканчивай, надо срочно позвонить. Жена также знаками ответила, что не землетрясение, мол, подождешь. Пришлось тратить деньги по мобильному. Турецкий позвонил Будникову, и на этот раз удачно.

Хотел уже было выезжать, как приехал курьер от Меркулова, привез конверт. Турецкий вскрыл его, там была короткая записка, сделанная от руки, и страница распечатанного текста:

"Вот посмотри, мне прислали из ФСБ, тебе, наверно, тоже интересно. Этого еще нигде нет, а завтра будет распространено по всем каналам связи.

Костя".

"В Европе действует общественное движение против самолетного шума, и протесты у аэропортов стали обычным явлением. Решение ЕС ужесточить требования по шуму будет иметь и другие любопытные последствия.

Из– за санкций, вводимых Евросоюзом и Международной организацией гражданской авиации (ICAO), отечественные авиаперевозчики могут потерять три миллиона пассажиров. Еще три года назад Евросоюз предупредил Россию о том, что полеты в Европу воздушных судов с устаревшими, «шумными» двигателями будут запрещены. Теперь же это произошло и на некоторых других направлениях. Следуя Чикагской конвенции, Евросоюз и ICAO ввели запрет на полеты в Европу воздушных судов с устаревшими двигателями и воздухозаборниками. К европейским странам присоединились наиболее развитые государства Азиатского региона, в частности Япония и Южная Корея.

Российским авиаперевозчикам это грозит крупными неприятностями. По данным Минтранса, число рейсов, совершаемых самолетами российских авиакомпаний, сократится на 11 тысяч! Причина проста: двигатели отечественных самолетов не соответствуют европейским требованиям по уровню шума. Отечественные перевозчики недосчитаются 3 миллионов пассажиров. Финансовые потери будут значительными: в прошлом году выручка от перевозок на международных линиях в полтора раза превысила выручку от перевозок на внутренних линиях.

Основная причина неготовности многих российских перевозчиков к введению более жестких требований – нехватка средств на весьма дорогостоящую модернизацию. А средства требуются действительно немалые. Скажем, для модернизации Як-42 потребуется 115 тысяч долларов. Самолетов только этих типов насчитывается в России около 150. Что же касается Ил-86, то у них необходимо полностью сменить двигатели, а в этом случае счет пойдет на миллионы долларов.

Тем не менее крупные российские компании, прежде всего «Аэрофлот», ценой больших денежных затрат и неизвестно каких еще, скорей всего, выполнят требования ЕС и будут продолжать летать в Европу и Юго-Восточную Азию.

Пока Россия не вводит у себя на внутренних линиях ограничительные меры, – самолеты западных компаний, не соответствующие стандартам, будут продаваться в Россию по крайне низким ценам, что очень негативно скажется на авиапромышленных предприятиях. Так, подержанные западные машины могут стоить 2 – 3 миллиона долларов, тогда как новый Ту-214 обходится в 21 миллион, а «Боинг-737» – в 35 миллионов".

Андрей Игнатьев, ИТАР-ТАСС".

Вот он смысл аферы Чепыжного, понял Турецкий. Он будет покупать западные самолеты по демпинговым ценам и тут же их продавать, скажем, в соседней Белоруссии, которая клала с прибором на все эти европравила, уже на порядок дороже.

Турецкий позвонил Меркулову:

– Я прочитал.

– А еще, – сказал Константин Дмитриевич, читая мысли на расстоянии, – этот сукин сын явно рассчитывал на взятки от наших авиазаводов, которым все это ужасно невыгодно. Хоть доказать это и невозможно. Хорошо бы, все жулики перед своими аферами подписывали протоколы о намерениях и хранили их в сейфах до нашего появления.

– А из-за чего упал самолет, – спросил Турецкий, – тебе фээсбэшники не сообщили?

– А из-за чего «Курск» взорвался? Дай комиссии спокойно поработать – лет пять хотя бы.

До Института молекулярной биологии с учетом небольшой пробки Турецкий доехал за сорок минут. Институт был расположен в нескольких километрах от Немчиновки – на пересечении Лазаревского Вала и улицы Патрушева – и занимал целый квартал, даром что вблизи никаких других домов и не было. Турецкий пересек Кольцевую по улице Горбунова и через несколько минут был на месте.

Первое, что бросалось в глаза, – два параллельных гигантских забора по всему периметру территории Института молекулярной биологии. Как Турецкому потом объяснили, к каждому барьеру подведена сигнализация. Поверх заборов – жуткого вида колючая проволока, на которую нанизаны колюще-режущие клочки металла. Земля между заборами свежевспахана, чтобы сразу были видны следы, если вдруг кто-то как-то… В общем, ничего подобного Турецкому видеть не приходилось. За забором – девять корпусов и еще немереное количество всевозможных пристроек. Контроль при въезде строжайший, три охранника с автоматами, камера слежения, металлоискатель. Пришлось Турецкому вылезать из машины и проходить через нее, дожидаясь, пока охранники проверят его автомобиль. На все про все ушло больше двадцати минут. Турецкий позвонил Будникову по внутреннему телефону, и тот сказал, что ему нужно найти четвертый корпус, в котором подняться на третий этаж, комната 313.

– Послушайте, Анатолий Вячеславович, – сказал Турецкий, – может, вы все же выйдете меня встретите? Я тут заблужусь у вас, да и кордоны поможете пройти, я так и жду из-за каждого угла засаду.

– Ваши проблемы, – отрезал Будников и дал отбой.

А ведь он прав, стервец, подумал Турецкий и, вздохнув, отправился искать корпус No 4. На все про все ушло еще четверть часа. Турецкий понимал, что Будников обозлен самим фактом второго допроса, а может, и напуган – кто его знает, что за тип.

Будников оказался высоченным, худым типом, угрюмо смотревшим на Турецкого из-за толстых стекол очков в старомодной черной оправе.

– У вас есть двадцать минут, чтобы узнать все, что вам нужно, после этого у меня начнется совещание с сотрудниками и плановый эксперимент.

– Послушайте, вы не хамите. Вы будете отвечать на мои вопросы ровно столько, сколько я сочту нужным, а если хотите, чтобы я уложился в двадцать минут, то будет делать это реактивно. Уяснили?

Вместо ответа Будников пошел к сейфу. А ну как достанет сейчас «калашников» и выкосит меня, мелькнула у Турецкого безумная мысль. Нет, глупость, конечно, «калашников» – фу-ты ну-ты, зачем «калашников», вот «макаров», пожалуй, достанет. Будников вернулся с большим желтым конвертом, из которого вынул серый рельефный лист с большой гербовой печатью и подержал его перед глазами Турецкого. Тот успел прочитать только:

"…бактериологической лаборатории под руководством академика Баткина Н. Л. и профессора Будникова А. В. придать статус самостоятельного научно-исследовательского центра федерального значения с подчинением непосредственно Государственному комитету по науке и технике…

Оказывать всесторон…

Неподотчетность перед различными научными структурами, Академией наук…

Президент Российской Федера…"

Президентская бумага была заботливо заламинирована.

– Вы видели нашу охрану? – спросил Будников. – Вы думаете, это охрана Института молекулярной биологии? Нет, это охрана бактериологической лаборатории. Знаете, я и сам их боюсь. Но мне ничего не стоит попросить их выкинуть вас отсюда. Уяснили? А теперь цените мое хорошее к вам отношение и быстро задавайте свои дурацкие вопросы. Несмотря на то что я уже это делал, я повторю, что знаю, но теперь, – Будников глянул на часы, – у вас осталось пятнадцать минут.

Хорошо бы его самого пристрелить сейчас, подумал Турецкий и вместо ответа вытащил из внутреннего кармана пиджака свой конверт, кстати тоже желтого цвета. Достал оттуда сложенный вчетверо лист бумаги форматом А4 и подержал перед глазами Будникова. То было распоряжение президента о тотальном содействии в небе, в море и на суше любому телодвижению Турецкого и его следственно-оперативной группе. Бумага заламинирована не была, но была гораздо более свежей.

– Так что, боюсь, вам придется отложить свой эксперимент.

– Это невозможно, – хмуро сказал Будников.

– А кто-нибудь может вас заменить?

Будников нажал несколько кнопок на столе и сказал:

– Алевтина Михайловна, пригласите Абашидзе. – Он поднял голову и сказал: – Спрашивайте.

– Я читал протокол беседы с вами, так что повторять все это не стану. Меня интересует вот что. Вы умолчали о недуге своего шефа…

Глаза Будникова сверкнули за толстыми стеклами.

– Я вас понимаю – корпоративная солидарность и все такое. Кроме того, вы, вероятно, сильно привязаны к нему чисто по-человечески и не хотите причинить вреда репутации нобелевского лауреата. Но теперь, когда это все равно мне известно, я жду от вас помощи. Возможно, у вас есть какие-то ниточки, которые вам таковыми не кажутся, но которые меня приведут к цели.

– А в чем ваша цель? – задумчиво спросил Будников.

Тут в дверь постучали.

– Заходите, Виталий Иосифович.

Появился мужчина средних лет, носитель внешности «лица кавказской национальности». Очевидно, это и был Абашидзе.

– Сегодня эксперимент проведете вы и без меня.

– Но как же… – Физиономия Абашидзе вытянулась.

– Без заключительной фазы. Что же поделать, потеря темпа, я понимаю, но мы наверстаем на следующей неделе. Приступайте.

Абашидзе молча вышел.

– Как-то у вас все по-военному, – заметил Турецкий.

– Мы занимаемся важными вещами, – просто сказал Будников.

– Это многие о себе говорят.

– Но мы действительно это делаем.

– Я понимаю, что вы работаете с оспой, но только не понимаю, почему это так важно.

Эффекта этих слов Турецкий предугадать не мог. Он, конечно, сказал так не случайно, даже специально, но это был не более чем тест, проверка собственной интуиции. Но Будников был ошеломлен. Он вскочил, потом снова сел, весь сжался, насколько это было возможно при его гигантском росте, и таращился на Турецкого.

– Откуда вы… знаете? – Он наконец разлепил губы. – Об этом во всей стране… два десятка человек…

– Об оспе-то? – весело поинтересовался Турецкий. – Считайте, что я просто угадал.

– Это угадать невозможно. – Будников уже совершенно пришел в себя. – Этого и президент не знает! У нас же совершенно закрытая программа!

– Значит, придется ее приоткрыть для одного человека, – ткнул в себя пальцем Турецкий. – Иначе, кто знает, найдем ли вообще вашего Баткина. А найти его просто необходимо. Помимо того, что он ваш научный шеф, он еще теперь и, как бы это сказать, светская величина, вот.

– Достояние республики, – насмешливо кивнул Будников. – Вас только это теперь и волнует. Ну как же, Нобелевская премия, весь мир теперь будет знать, что в России не только хоккеисты и бандиты, но и биологи имеются!

– Знаете что, мне на вашего Баткина плевать с высокой колокольни, я без него жил и дальше проживу! Но у меня работа такая, понимаете? Сказано – найти, и я ищу, хоть дворника, хоть академика! – А дворника, кстати, так и не нашел, мельком подумал Турецкий. – Но поскольку я работаю в Генеральной прокуратуре, а не в районной, то ищу академика. Поэтому давайте от словопрений перейдем к конкретным вещам. Вы хотите знать, откуда мне известно про оспу? Извольте, я скажу, но и вы ведите себя так же откровенно. В квартире Баткина на стене весит листок из дневника митрополита Нестора…

– Черт, – сказал Будников. – Черт возьми! Я же просил его снять, просил!

– Да не нервничайте вы так. Это не просто вычислить. То есть времени это у меня много не заняло, все-то пару минут работы в Интернете, – небрежно сказал Турецкий, рисуясь сам перед собой. – Но еще же надо знать, где и что искать.

Лукавил, ой лукавил старший следователь по особо важным делам. Парой минут в Интернете дело не ограничилось. Очень быстро Турецкий уперся рогом в непроходимую стенку. Сведений о митрополите Несторе в сети было кот наплакал, и ничем это Турецкому не помогло. В запросе на слово «нестор» по самым разным поисковым системам чаще другой информации выскакивало «род птиц отряда попугаев в Новой Зеландии».

А помог Турецкому «святой заступник» Макс – компьютерный чудотворец. Турецкому пришлось специально спуститься в цокольный этаж дома на Неглинной в районе Сандуновских бань с неброской вывеской «Глория».

Денис Грязнов встретил его и, ни слова не говоря, повел куда-то еще ниже. Они спустились еще – по винтовой лестнице и дальше пошли по узкому и, честно говоря, довольно жуткому коридору. Турецкий все высматривал крыс, но это было явно излишне. В подвале даже не пахло сыростью.

– Ты меня в тир ведешь, что ли? – не удержался Турецкий.

– Я не виноват, Александр Борисович, – извиняющимся тоном сказал Денис. – Он сам попросил отвести ему это место. Говорит, это этот подземный кошмар стимулирует у него виртуальное мышление. Пришли. – Денис всунул в какую-то щель пластиковую карту, и стена раздалась на прямоугольный проем – дверь.

В двадцатиметровом помещении – комнатой назвать эти голые каменные стены у Турецкого не повернулся бы язык – буквой "п" на столах громоздилось двенадцать компьютеров. Турецкий специально сосчитал.

Ими управлял один человек. Он повернулся к вошедшим в вертящемся кресле, и Турецкий смог разглядеть легендарного Макса подробнее. Действительно, размеры головы впечатляли.

Макс запустил в бороду руку, подергал себя за нижнюю губу и сообщил:

– Нашел. В библиотеке.

– В какой библиотеке? – спросил Турецкий, догадываясь, что ответ будет нетривиальный.

– Колись давай, – поддержал его Денис Грязнов. – Куда там ты еще влез своими грязными ногами?

– В Библиотеке конгресса США. Но там, как вы догадываетесь, много всего, пришлось потратить полчаса – фильтровать информацию…

– Да и потом, кто там бывает у Баткина дома? – продолжал Турецкий. – Судя по вашему предыдущему допросу, никто и не бывает. Вот найдем вашего шефа, и он перетащит эту рамку сюда, в свой кабинет, если она ему так дорога. Кстати, почему он вообще этот листок на стенку повесил?

– Сложно объяснить.

– А вы попытайтесь.

– Если в двух словах и на пальцах – потому что митрополит Нестор натолкнул его на грандиозное научное открытие.

– А если не в двух словах?

– Исследуя подобные случаи, за полярным кругом в вечной мерзлоте мы обнаружили трупы скончавшихся от оспы во время эпидемии начала прошлого столетия. Из них удалось выделить вирус, исследование которого позволило создать новую противооспенную вакцину. Недавно нашли там же целую эскимосскую семью, тоже возрастом лет сто пятьдесят, не меньше. Но выделить вирус пока так и не смогли.

– Ну и слава богу, – искренне сказал Турецкий.

– Вы не понимаете! – разозлился Будников. – Каждый такой лишний экземпляр в нашу копилку – это дополнительный шанс за то, что мы справимся с новыми эпидемиями новой оспы.

– Слушайте, вы так говорите, как будто только и мечтаете об этой эпидемии, чтобы развернуться во всей красе! Вам не приходит в голову, что миллионы людей и слышать об этом не желают?!

– Чего же они желают?!

– Они желают крепче спать. Ну ладно… Значит, оспа, – задумчиво, как бы сам себе, сказал Турецкий. – И что, биологическое оружие? Нет, едва ли, тогда бы президент точно знал. Но ведь оспы, кажется, больше нет, мою дочь от нее уже не прививали. Так что это? Почему такой секрет?

– Оспа опаснее сибирской язвы. Оспа – это, извините, за мрачный парадокс, чума двадцатого века.

– Вот как? – удивился Турецкий. – Не СПИД, не…

– Если хотите знать, от оспы в прошедшем столетии умерло людей больше, чем за все войны, вместе взятые. И это несмотря на то, что в семидесятых годах оспа была искоренена, то есть цифра складывается не за сто лет, а за восемьдесят. С тех пор вакцинация населения от оспы была прекращена, и в настоящее время иммунитет против этого заболевания у большинства людей либо ослаблен, либо отсутствует вообще. Оспа – это потенциально страшное бактериологическое оружие. Вирус оспы может стать смертельно опасным оружием.

– Так он все-таки существует? – удивился Турецкий. – Как это понимать? Вы же сами сказали, что оспа побеждена?!

– Существует. В определенных хранилищах. Штамм оспы был сохранен в двух бактериологических хранилищах… В музеях, так сказать. На законных основаниях – всего в двух странах. В США – в Атланте – и в России.

– А в России – где?

– В этих стенах, – безо всякого пафоса сказал Будников.

Турецкий почувствовал на лбу легкую испарину.

– А… что такое штамм?

– Немецкое слово. Оно переводится как чистая культура микроорганизмов одного вида, у которого изучены морфологические и физиологические особенности. Так вот повторяю, штамм оспы был сохранен в Штатах и в России. В США – больше четырехсот образцов, и у нас в Институте – в три раза меньше.

– Наша и американская коллекции пересекаются, дублируют друг друга?

– Как раз нет. Все образцы вирусов были взяты в разных географических пространствах, у разных возрастных групп болевших, разных по времени вспышек. Словом, мало общего. Вот почему имеет особенный смысл существование двух музеев оспы!

Турецкий уже заметил, что об оспе Будников говорил с жаром, с каким иной не стал бы и о любимой женщине рассуждать.

– Понятно. Давайте вернемся к вашему институту.

– Пожалуйста, – пожал плечами Будников. – Ряд проектов Института молекулярной биологии посвящен организации снабжения бактериологической лаборатории, где хранятся российские запасы вируса оспы, более совершенными приборами и оборудованием биологической безопасности, а также противооспенными вакцинами нового поколения и антивирусными препаратами, созданными в результате работы с живой культурой. А недавно было получено новое вентиляционное оборудование и технические средства обеспечения безопасности. Проложены оптоволоконные линии связи, обеспечившие доступ в Интернет и к другим источникам информации. В соответствии с рекомендациями Всемирной организации здравоохранения, исследования ведутся в направлении поиска низкотоксичных вакцин, специфических лекарственных препаратов, изучения различных штаммов вируса оспы на молекулярном уровне и выработки новых методов защиты населения от болезни. На эти проекты нам было выделено два миллиона долларов.

– Кем выделено?

– Финансирование осуществлялось министерством здравоохранения Соединенных Штатов и американским Агентством по уменьшению опасности.

– Кем?! – оторопел Турецкий.

– Вы не ослышались. Вот посмотрите. Это письмо Баткина правительству США:

«Я рад сообщить вам, что в нашем институте началась работа по исследованию вируса оспы в рамках совместной программы. Лаборатория была подготовлена и сертифицирована в соответствии с национальными и международными требованиями. Это без сомнения стало возможным только благодаря той серьезной поддержке, которую вы оказываете проектам, связанным с биологической безопасностью, и программе изучения вируса оспы. Прошу принять мою самую глубокую благодарность за вашу постоянную помощь и ваши усилия по продвижению этих проектов. Мы уверены, что наши ученые приложат все усилия для успешной реализации утвержденной Всемирной организацией здравоохранения программы исследования вируса оспы».

– А сколько получают ваши сотрудники?

– В среднем где-то около пяти тысяч рублей.

– Весело, – только и сказал Турецкий. – А если кто-то из них сбежит отсюда с этим… как его… штаммом?

– Вы помните, как вас проверяли, когда вы сюда въезжали? – спросил Баткин. – А на выезде будет еще хуже.

– Но теоретически это не исключено? – настаивал Турецкий.

– Не знаю, – после паузы сказал Будников.

– Но если не сами вирусы, то какую-то информацию о них вынести все же можно? – допытывался Турецкий. – Ведь ваша деятельность приравнена к секретным материалам.

Будников посмотрел на него долгим взглядом и ничего не ответил.

– Ну вот что. Мне это все надо обдумать. Идите занимайтесь своим экспериментом. Через сколько освободитесь?

Будников посмотрел на часы:

– Часа через два, не раньше.

– Ладно, после с вами пообедаем, вы здесь едите вообще-то? – забеспокоился Турецкий.

– Да. Вы можете воспользоваться пока этой комнатой. Это, кстати, кабинет Баткина.

– Годится. Последний вопрос, пока вы не ушли. Баткин же исчез вместе со своей машиной?

– Ну да, насколько я знаю.

– А что это была за машина?

– «Тойота» очень старенькая, еле бегала, – металлолом, одним словом.

Правый руль, сообразил Турецкий. Ирка не заметила правый руль. Никого, кроме Баткина, в его машине не было, когда он за внучкой приезжал.

Турецкий позвонил Федоренко и начал было ему объяснять суть задачи: поехать в Орехово-Борисово, найти дворничиху, которая убирается у Баткина, но Миша прервал:

– Сан Борисыч, вы же мне вчера все это говорили.

– Хм, – сказал Турецкий. – Действительно. – На самом деле он так этого и не вспомнил.

– Ну и что, когда ты едешь туда?

– Так я уже съездил, Сан Борисыч.

– Ага. И что она говорит?

– Да что говорит? Ее мудрено понять. Говорит, что последний раз видела его…

Тут у Турецкого села батарейка в телефоне. После некоторого размышления он перезвонил с аппарата, стоявшего на столе, но теперь у Миши было занято.

Ну и ладно. Может, оно и кстати. Турецкий взял тайм-аут и принялся размышлять. Итак, Баткин занимается какими-то суперультрамегасверхсекретными опытами с оспой. Это означает, что его исчезновение может быть как результатом его собственного разгула, так и чьим-то злокозненным участием. Будников говорит, что коллекций этих… штаммов в мире всего две. Допустим, какая-нибудь злобная маленькая страна хочет дать своему соседу по шапке. Или, допустим, это какая-то организация, группа террористов…

У американцев, ясен хрен, они ничего не выкрадут, у нас – с такой нетипично серьезной организацией дела, – впрочем, тоже. Но можно выкрасть не ампулу, не контейнер, или в чем там эта зараза хранится, можно ведь выкрасть человека, у которого это все в голове. Можно? Можно. И такой человек ведь не один. Вероятно, Будников, как руководитель лаборатории, обладает знаниями не меньшими, нежели Баткин. Значит, первое, что надо сделать, – это заняться организацией его охраны. И конечно, так, чтобы он сам об этом не подозревал. Иначе начнет вести себя неестественно, и тогда пиши пропало, на живца никого не поймаешь, а попробовать можно, хм… Турецкий от удовольствия даже руки потер. Когда еще у него будет подобная свобода действий? А в случае провала, может, попроситься к президенту в домашние, так сказать, детективы?

Минуточку. Вот она лазейка! Если разрабатывать версию насильственного похищения Баткина, то прежде всего надо акцентировать внимание на том, где произошел прокол в системе безопасности, где именно случилась утечка. Ведь если верить Будникову (а чего ж ему не верить?), то тут все за семьюдесятью семью печатями хранится…

Сильный аромат кофе заставил Турецкого поднять голову. На столе на подносе стоял кофейник, чашка с блюдцем и свежие булочки. За стол с другой стороны уже по-хозяйски усаживалась высокая, сухопарая женщина с крашеными рыжими волосами. Брови ее были сдвинуты к переносице. Турецкий догадался, что это Мордвинова, секретарша Баткина.

– Вас зовут Алевтина Михайловна?

Но поразить проницательностью ее не удалось.

– Перекусите, – сурово молвила Мордвинова, не дрогнув ни единым мускулом. – Анатолий Вячеславович распорядился.

Турецкий с благодарностью взял чашку, и она тут же выскользнула из рук – ударилась о край стола, раскололась, горячая жидкость брызнула на пиджак. Мордвинова молча посмотрела на Турецкого так, что тот даже испугался. Сказала только:

– Снимайте пиджак.

Турецкий немедленно подчинился, и она ушла с его пиджаком в руках. Вернулась через несколько минут, отдала пиджак, собрала осколки, вытерла стол. И тут Турецкого осенило: все, что ни делается, – все к лучшему. Ведь Баткину нужна была спецодежда для поездки в Стокгольм! Правда, он мог ее себе справить и там, на месте, но оставалось мало времени, у Баткина вылет из Москвы был за день до церемонии… Словом, это стоило проверить, может, она что и знает.

– А как насчет фрака вашего шефа? – поинтересовался он.

– Откуда вы знаете? – удивилась Мордвинова.

– Что я знаю?

– Ну что он фрак заказывал.

– Я просто предположил, – терпеливо объяснил Турецкий. – Нобелевские премии получают во фраках. Вы разве про это не слышали никогда?

– Мое дело маленькое, – обиделась Мордвинова.

– Так заказывал или нет? – Турецкий начал терять терпение.

Мордвинова поджала губы и молчала. Потом наконец выдавила:

– Может, и заказывал.

– Так заказывал или напрокат брал?

Но Мордвинова, кроме себя, никого не слышала:

– Я ему говорю: Николай, мол, Львович, ну какой фрак, зачем фрак, вы же никогда фрак-то и не носили, а у вас зато такой симпатичный есть клетчатый костюмчик английский, стопроцентная шерсть, любо-дорого…

– Подождите-подождите, я не понимаю, вы что же… – Тут Турецкий чуть не сказал «заведовали его гардеробом?», но вовремя спохватился: – Вы поймите и его, Алевтина Михайловна, это же такой ритуал, он сто лет всеми выполняется. И Солженицын во фраке премию получал, и Горбачев, да и вообще…

При упоминании таких имен суровый лик Алевтины Михайловны слегка разгладился и появилось выражение если не умиления, то нечто вроде гордости за свое чадо.

– Значит, фрак он где-то все же нашел, и вы ему тут были не помощница, – со вздохом резюмировал Турецкий и пошел к выходу.

– Подождите, – смилостивилась Мордвинова. – Вот тут есть список, он из Интернета его распечатал, в пятницу утром, московских ателье, которые вечерние костюмы делают всякие там церемонные. Может, и разберетесь. – Она достала из стола лист бумаги и продолжала бурчать: – Ну и зря. Ну и очень плохо он на нем сидел. В смысле фрак на Николае Львовиче. Он прямо даже на себя не сильно был похож, я же смотрела по телевизору.

Дворничиха Зинаида Николишина, присматривающая за квартирой Николая Львовича Баткина, рассказала Мише Федоренко следующее. Последний раз она была в квартире Баткина в четверг вечером, то есть за день до его исчезновения. Как известно, Баткин на следующий день появился на несколько часов на работе – и больше его никто не видел. По обоюдному согласию Николишина должна убирать в квартире дважды в неделю и через день готовить ужин (академик обычно не завтракает), у нее есть свой ключ от квартиры, Баткин ей доверяет, так что его обязательным присутствием она не связана.

Николишина показала, что неоднократно видела Баткина нетрезвым, как правило в выходные дни, но никогда – откровенно пьяным. Как ей казалось, Баткин стеснялся ее в такие моменты и старался поскорей от нее отделаться. Вечером в четверг она помыла полы и приготовила Баткину ужин, закончила все это в половине девятого, тут-то хозяин и появился. Он был раздосадован ее присутствием, неожиданно рассчитался с ней за месяц вперед, и она ушла. За полтора часа до появления Баткина ему звонила какая-то женщина, она не назвалась и сказала, что еще перезвонит. Николишина ни разу за год работы у Баткина не встречала у него женщин, хотя звонили те при ней неоднократно. Николишина уверена, что они менялись у Баткина крайне часто и что в редких случаях одна и та же дама звонила дважды.

После того как разговор с Турецким оборвался, толком не начавшись, Миша после недолгих размышлений позвонил Грязнову и рассказал ему то, что собирался рассказать своему шефу. Грязнов поблагодарил и тут же отправил в Орехово-Борисово двух оперативников, которые, сменяя друг друга, должны были вести круглосуточное наблюдение за Николишиной. Наблюдение же за квартирой Баткина силами МУРа и так велось уже вторые сутки. Кроме того, в квартире были установлены микрофоны и камеры слежения – на случай, если все же кто-то проникнет туда, минуя наблюдателей.

Турецкий изучал список ателье, собственноручно распечатанный из Интернета Николаем Львовичем Баткиным. Во как, выдающийся биолог тоже пользуется Всемирной паутиной.

"Намеля. Лазаревский пер, 8. 289-15-16

Вилар. Москва, ул. Студенческая, д. 26. 240-71-22

Центр моды «Ольховка». 267-64-28

Побас. Новокузьминская 1-я ул., 27/12. 371-14-00

Наш стиль. Нахимовский проспект, 35. 124-12-79

Наш стиль. Нагорная, 33. 127-18-23

Юпитер– стиль. Шипиловская улица, 18. 486-58-18

Эра. Каширское шоссе, 5, к. 1. 113-24-56

Классика. Болотниковская, 21, стр. 1. 310-62-01".

Черт возьми. А ведь у Баткина времени было в обрез. Он мог и не подозревать, что запьет и никуда не поедет. И уж тем более он не подозревал, что его похитят. Значит, что? Значит, он должен был действовать максимально рационально.

Турецкий в очередной раз изучил список. Лазаревский переулок – это где-то возле Сущевского Вала, далеко – и от работы далеко, и от дома. Студенческая? Далеко. Новокузьминская? Вообще у черта на рогах, название само за себя говорит – Кузьминская, да еще и «ново». Нагорная? Хорошее название. И теплее. Где-то рядом с Нахимовским проспектом, кажется… Шипиловская? Вообще неизвестно, что такое. Каширское шоссе. Вот это уже на что-то похоже. Правда, Каширка длинная, но по ней добираться проще… Что остается, Болотниковская? Это в тех же краях, что и Нагорная. Можно одним холостым выстрелом двух зайцев убить. Только зря это. Если Баткин Москву нормально знает (а почему же нет, если он здесь всю жизнь прожил), то поедет на Каширку.

Турецкий позвонил Федоренко:

– Михаил, бери карандаш, записывай. Я не со своего телефона, так что обойдемся без фамилий. Возможно, наш клиент заказывал себе фрак в этом заведении. Захвати его фото. Узнай все подробности. Один ли он был, не звонил ли ему кто в это время, ну и так далее. Так, а что там у нас с дворником?

– Черт, ручка не пишет… С дворником практически по нулям, я только что Вячеславу Ивановичу докладывал, там…

– Если Слава в курсе, то не повторяйся. Просто запиши для меня – позже подъеду, прочитаю. Нашел карандаш? Диктую: «Эра…»

Повесив трубку, Турецкий задумался. Как-то все немного нескладно пока получается. Впрочем, все равно, лучше, чем ничего. Кому-то он хотел сегодня позвонить? Ах да… Набрал по памяти семь цифр. Не ошибся ли? Услышав женский голос, понял, что нет.

– Как дела в Шереметьеве?

– А кто это? – сказала она.

– Почему бы, Ирочка, нам с вами не поужинать сегодня в каком-нибудь уютном ресторанчике? Скажем, в «Спецбуфете No 7»?

– Почему-то так и думала, что вы сегодня позвоните, – сказала Богучаева. – Я буду свободна после семи. Давайте встретимся прямо там в половине девятого, я запомнила, это ведь в Доме на набережной, да?

– Ирочка, одумайтесь, – страстно призвал Турецкий. – Салат «Осоавиахим»! «Шашлык, которым гурийские чабаны угощали товарища Сталина, скрывавшегося от жандармов»! И язык в сметанном соусе «якобинец»!!! А про селедочку «Краснофлотскую» из буфета штаба Центробалта можно и умолчать.

Взгляд Турецкого снова упал на листок со списком ателье. А что, если не угадал, если послал Федоренко не туда? Ну что ж, это значит только, что Баткин не слишком практичный человек, что, кстати, и так соответствует истине (держит дома прислугу, зато ездит на развалюхе), и, значит, проверим и остальные лавочки. Если только это вообще что-то даст. Куда поехать Мише, после того как на Каширке будет прокол? Шипиловская, Шипиловская, а ведь где-то он слышал недавно… О черт. Да ведь на Шипиловской живет дворничиха Николишина, а значит, это совсем рядом с домом Баткина!

Турецкий набрал Федоренко. Подумал несколько секунд, дал отбой и позвонил прямо в ателье «Юпитер-стиль».

– Ну? – невежливо сказал женский голос.

Турецкий усомнился, туда ли он попал, и неуверенно пробормотал:

– Я тут у вас на прошлой неделе фрак заказывал…

– Фамилие ваше как?

– Баткин. Эн Эл Баткин. Я у вас в прошлую пятницу был…

– Помолчите, не мешайте… Так, вот оно «бэ». Бердянский… Бондарев… Бондаренко… Баткин… Ну наконец-то! – завопил женский голос. – Объявился, слава тебе господи! Вы забирать его думаете или нет? Это же срочный заказ был – мы лучшего мастера из больницы вытащили! И даже телефона не оставили! Столько крови нам попортили, а теперь и забирать не хотите?!

– Понимаете, – сказал Турецкий, когда тетка на том конце провода прервалась, чтобы набрать воздуха в легкие для новой атаки, – я хотел сказать, что я сильно растолстел за это время, так что придется вам его перешить на пару размеров.

После этого он набрал Федоренко:

– Миша, ты где?

– В ателье. Сан Борисыч, я тут всех на уши поставил, они ужасно перепугались, что потеряли наш фрак. Пока не могут найти. Что будем делать, я долго не продержусь.

– Миша, сматывайся оттуда, это не наше ателье. Записывай новый адрес…

Через полчаса пришел Будников. Видно, нелегко ему даются эти эксперименты, подумал Турецкий, глядя на серую физиономию доктора биологических наук. Осунулся мужик всего за два часа. Будников, поймав взгляд Турецкого, махнул рукой:

– Без Николая Львовича все идет через пень колоду. Подождите еще пятнадцать минут, я душ приму, и пойдем обедать, хорошо?

Турецкий время терять больше не стал, спустился на улицу, пошел к машине. Там осталось подзарядное устройство для телефона.

…После душа Будников был уже другим человеком. Хоть и по-прежнему немного нескладный, но уже вполне ухоженный и владеющий собой.

В столовой, которая могла бы вместить человек сто разом, было занято меньше десяти столиков. Турецкий взял борщ с пампушками, Будников – холодную телятину с картофелем и отварными овощами. Некоторое время сосредоточенно ели. Потом Турецкий сказал:

– Здесь не курят, разумеется? Тогда подождите, а то я уж занемог.

Он сходил в туалет и с чувством выкурил одну за другой две сигареты. Ничего, пусть профессор помается. Вернулся. Будников, однако, не выказывал признаков нетерпения. Они пошли обратно в кабинет.

– Анатолий Вячеславович, есть две версии, объясняющие исчезновение Баткина. Одна бытовая – то есть с человеком случилось внезапное несчастье, болезнь, он попал под машину, утонул, ударился головой и лежит где-то в беспамятстве, ну и так далее. И вторая, наверно, еще более неприятная, – это похищение Баткина предполагаемыми террористами или научными конкурентами.

– Что более неприятно – это еще вопрос, – с мрачным юмором заметил Будников. – Если Николая Львовича похитили, то, скорей всего, он жив, мертвый Баткин им не нужен.

– Вы сказали – им?

Будников молчал.

– Что вы имели в виду?

Будников по-прежнему молчал.

– Анатолий Вячеславович, мы так не договаривались!

– А мы никак не договаривались! – взорвался Будников. – Несете тут черт знает что!

– Ну так поправьте меня! – заорал в свою очередь Турецкий. – Я же в вашей науке ни хрена не понимаю! Как же вы хотите, чтобы я Баткина нашел?! Или, может быть, вы не хотите? Вы лично, Анатолий Вячеславович Будников, а?

Будников довольно неожиданно успокоился. Впрочем, Турецкий, у которого эта вспышка была рассчитанной игрой, а не естественной реакцией, уже заметил, что для его собеседника такая аритмия характерна.

– Давайте поговорим о вашей лаборатории. Утечка смертоносных вирусов из хранилища исключена?

– Абсолютно.

– Меня радует ваша уверенность, – вздохнул Турецкий.

– Доступ в лабораторию, где хранится российская коллекция штаммов, закрыт даже большинству сотрудников института. Даже когда туда для инспекции приезжают представители Всемирной организации здравоохранения, предварительное согласование проходит на правительственном уровне.

– Ни хрена себе.

– Вот именно.

– Но насколько существование вашего института, этой страшной лаборатории, вообще безопасно?

– Во-первых, для этого имеется специальное инженерное обеспечение, которое позволяет закачивать воздух в корпуса из окружающей среды, а не наоборот. То есть все, что здесь вырабатывается, здесь и остается. Во-вторых, каждый, кто входит в корпус с лабораторией, недавно вакцинирован. Это относится даже к пожарным.

– А что, прививки, сделанной в детстве, уже недостаточно? – удивился Турецкий.

– Нет. Вирусы, с которыми мы здесь имеем дело, недостаточно изучены, чтобы так рисковать. Весь допущенный к работе с особо опасными вирусами персонал прививается регулярно раз в три года, причем каждый раз принципиально новыми вакцинами, которые существуют пока только в лабораторных количествах. Затем – санпропускник…

Турецкий подумал, что «особо опасные вирусы» звучит не хуже, чем «особо опасные преступники».

– …Каждый день перед началом работы осматриваются кожные покровы сотрудника. Не должно быть ни малейшей царапины или ссадины. Если у кого-то поднимается температура или возникают какие-то прочие физиологические отклонения от нормы, его немедленно изолируют. Рядом со зданием института находится и карантинный корпус, и инфекционный стационар. Все это отвечает требованиям Всемирной организации здравоохранения.

– А что это вообще такое?

– Это довольно серьезная сила, довольно влиятельная. Вот вам пример, чтобы было понятно. В 1967 году Всемирная организация здравоохранения, ВОЗ, в Женеве приняла программу полного искоренения натуральной оспы во всем мире. Осуществление массовой вакцинации и проведение карантинных мероприятий привело к постепенному снижению заболеваемости. В мае 1980-го именно ВОЗ объявила о полной ликвидации этой особо опасной инфекции. С тех пор было зарегистрировано лишь несколько случаев гибели людей от оспы. Они были связаны с лабораторным заражением исследователей или явились результатом осложнений после прививки.

– То есть эта ВОЗ победила оспу?

– В каком-то смысле да. Но как бы эта победа не оказалась пирровой. Дело в том, что оспопрививание с тех пор стало необязательным. И это самый главный грех ВОЗ, результаты этого непрогнозируемы.

– Что за открытие сделал Баткин?

– Он понял, что вирус оспы видоизменился до неузнаваемости. И от этого стал намного опасней.

– А почему вирус изменился?

– Да потому, что сама природа ведет с нами непрекращающуюся биологическую войну. Не человеческий терроризм, не всякие там бен ладены и хаттабы, а сама природа оказалась террористом номер один!

– Первый раз такое слышу, – пробормотал Турецкий.

– Еще бы! Каждые десять лет мы открываем до тридцати новых инфекционных болезней. Мы оказались не готовы противостоять инфекциям до такой степени, что из чисто медицинской темы эта проблема становится политической. И кто поймет это позже других – неминуемо войну проиграет.

– Да что вы все пугаете, – разнервничался Турецкий. – Проиграет кому?

– Вот в этом весь вопрос. Предугадать противника почти нереально. Эйфория по случаю искоренения оспы совсем расслабила здравоохранение всех стран. Сегодня достаточно зараженному оспой фанатику сесть в обычный самолет – и вспышки заболевания – буквально через десять – двадцать часов возникнут в разных концах земного шара!

– Самолет? – озадаченно повторил Турецкий. – Почему вы заговорили про самолет?

– Ну я не знаю, метро, если угодно. Любой транспорт.

– Очень странно, что вы заговорили про самолет, – наседал Турецкий.

– Да что вы пристали?! Сейчас про самолеты только ленивый не говорит! Они же валятся, как сосульки весной.

– Очень образное сравнение, хотя и не смешно. Но я не понимаю, что же такого грандиозного в том, что ваш Баткин рассмотрел очередную мировую угрозу? Мало у нас их раньше было? Что толку-то? А противоядие он от этого придумал?!

– То, что придумал Николай Львович, – с достоинством сказал Будников, – гораздо лучше. – Баткин завершил работу над созданием принципиально новой системы диагностики любых биологических агентов – биочипов.

– Это имеет какое-то отношение к его Нобелевской премии? – съязвил Турецкий, для которого сказанное было не более чем набором слов.

– Конечно нет, – с презрением ответил Будников. – В случае Баткина это была премия за выслугу лет. Если бы они там узнали, что он сделал… – Он усмехнулся.

– Что может ваш биочип?

Будников угрюмо молчал.

– Анатолий Вячеславович, не будем терять время. Не заставляйте меня добывать очередную президентскую бумагу, санкционирующую ваши показания.

– Это универсальный шпион. Вернее, универсальный анализатор.

– То есть как это?! – опешил Турецкий.

– Биологический, разумеется. Это стеклянная пластина, на которую нанесен особый гель. Он разделен на ячейки размером сто на сто на двадцать микрон. Их может быть от шестисот до нескольких тысяч. В каждой содержатся молекулы-зонды биологических объектов. Если нанести на чип каплю анализируемой жидкости – кровь, плазма, раствор, – родственные молекулы соединяются с теми, что есть на микрочипе. Специальные флуоресцентные добавки позволяют опознать бактерии, вирусы, дефектные гены по свечению. Это дает возможность выполнять сложные анализы за считанные часы вместо нескольких дней или недель. В ситуациях, взрывоопасных различными эпидемиями, биочип Баткина невозможно переоценить. Но теперь с его исчезновением у нас большие проблемы. Биочип существует не столько в реальности, сколько в голове Баткина. Мы уже можем делать некоторые экспресс-анализы, но это лишь десятая часть потенциала. Есть аспекты, не доработанные технически, но которые, как я думаю, Баткин предвидел. В общем, чип вроде как есть, и в то же время без Баткина его вроде как и нет.

– Ох уж мне эти ваши чипы, – вставая, вздохнул Турецкий и, подумав, добавил: – И дэйлы. – Наслаждался он своей шуткой не больше десяти секунд, то есть ровно до того времени, пока Будников не отреагировал:

– Нет никаких «чипов и дэйлов».

– Как это?

– А очень просто. Есть Томас Чиппендейл, – назидательно сказал биолог, по-видимому лишенный чувства юмора в принципе, – это английский мастер мебельного искусства восемнадцатого века.

– Вот что, господин Чиппендейл, устройте мне завтра встречу с лечащим врачом Баткина. Вы понимаете, что именно лечащим?

– Его завтра не будет в городе. Или сегодня, или послезавтра.

Турецкий быстро посмотрел на часы:

– Да, поздновато уже. М-мм… Давайте сегодня. Прямо сейчас можете?

– Предупредить его? – спросил Будников.

– Не надо. Если только вы уверены, что он будет на месте.

– Будет, по четным числам он всегда в офисе допоздна.

– А где это?

– На Большой Пироговской. В Медицинской академии Сеченова.

…При входе на третий этаж висела медная табличка:

Специализированная наркологическая клиника

«ПСИХИЧЕСКОЕ ЗДОРОВЬЕ»

– У меня назначено, – приветливо сказал Будников слегка оторопевшей секретарше и толкнул дверь.

А этот научный сухарь, подумал Турецкий, вовсе не закомплексованный неврастеник, каким хочет казаться. Назначено у нас никак не могло быть.

Войдя в кабинет и увидев там того, кого хотел, – мужчину атлетического сложения с тщательно уложенными волосами, – Будников сделал жест, словно представлял посла дружественной державы:

– Руководитель клиники – Денис Андреевич Спицын – доктор медицинских наук, ведущий научный сотрудник Московского НИИ психиатрии. Александр Борисович – специалист по вопросам безопасности, – сказал Будников бесцветным голосом в полном соответствии с инструкциями Турецкого. Фамилию не назвал, правильно.

– Понимаю, понимаю, по какому вы вопросу, – засуетился Спицын. – Давайте я покажу вам наше хозяйство.

Они пошли по коридору, и Спицын, открывая кабинеты, давал каждому краткую характеристику.

– В общем, как вы уже поняли, здесь у нас консультативно-диагностически# й центр, дневной стационар и элитная психиатрическая клиника.

– Так больные здесь и лежат?

– Есть которые и здесь. Но десять коек VIP-категории у нас в Подмосковье – в Подлипках. Там мы лечим привилегированных клиентов.

– Ну и как же вы там лечите нашего Баткина? – сурово спросил Турецкий.

– У нас большой спектр терапевтических возможностей: психотерапия, современные фармакологические средства, лечебная гимнастика, трудотерапия, художественная и музыкальная терапия. Баткин – наш давний пациент, так что, поверьте, многое уже было. Мы проводили специальную высокоэффективную программу лечения возбуждения, агрессивности, острого психоза, включающую в себя современное нейрофизиологическое и психологическое диагностическое обследование. И, наконец, наша гордость – терапия светолечением.

– И тем не менее все в конце концов возвращалось на круги своя?

– Понимаете, парадокс заключается в том, что, когда Баткин пьет, он чувствует себя лучше. В процессе лечения он об этом забывает. Николай Львович очень неординарный больной.

– Какой же тут парадокс? – усмехнулся Турецкий. – Может быть, это и есть сермяжная правда жизни?

Будников не реагировал, лишь краешек рта у него дрогнул, но это могло означать что угодно, но зато Спицын уставился на Турецкого с изумлением.

– Ладно, не обращайте внимания, это я так, сболтнул лишнее, конечно. Скажите вот что. А может кто-то узнать, что Баткин у вас лечился? Ну хотя бы какой-нибудь журналист? – На самом деле Турецкий имел в виду, мог ли кто-то, выяснив уровень зависимости Баткина от алкоголя, догадаться воспользоваться этим в своих целях.

У Спицына лицо стало каменным.

– Конфиденциальность полученных сведений о больном абсолютно гарантирована.

– Когда Баткин находится в запое, у него возникают проблемы с памятью?

– О, – обрадовался Спицын, – сразу видно, вы изучали вопрос! Безусловно, безусловно! Возникает значительное торможение приобретенных рефлексов, и в процессе болезни ему бывает очень тяжело вспомнить какие-то свои социальные функции.

Турецкий с Будниковым быстро посмотрели друг на друга.

– Вы как-то следите за судьбой ваших клиентов после того, как они покидают ваши VIP-койки?

– Мы предлагали постстационарную помощь – индивидуальную и групповую психотерапию, но Николай Львович неизменно отказывался.

…Выводы, которые Турецкий сделал в машине по дороге в Генпрокуратуру, были неутешительны.

1. В мире неспокойно.

2. Неспокойно также и в Институте молекулярной биологии.

3. Особенно неспокойным представляется профессор Будников.

4. Гениальный ученый Баткин, когда надирается не один день, ничего не помнит и становится беспокойным вдвойне.

А что это за странный пассаж был у Будникова про камикадзе в самолете? Чего это ему в голову взбрело? А фраза «мертвый Баткин им не нужен»?! Это что – все случайные совпадения? Случайные оговорки? Или проговорки? То, что Будников знает больше, чем говорит, – в этом сомнений никаких. Но на то оно и следствие, чтобы фигуранты выдавали информацию в час по чайной ложке, и то лишь когда их раскаленными щипцами приголубишь. А иначе бы все преступления раскрывались на второй день.

Турецкий ехал в Генпрокуратуру, потому что туда его вызвал Миша Федоренко. Вот у него, в отличие от его шефа, были конкретные результаты, умница парень.

Часть четвертая ПРОФЕССИОНАЛ

Мы встречались с ней недалеко от Смоленской площади, в кинотеатре «Стрела». Моя ненаглядная стерва выбрала для встречи то еще местечко. Там, в узком просмотровом зале, в самом дальнем ряду располагались не кресла, а диванчик, вроде как для влюбленных, чтобы с комфортом «кино смотреть».

Альбина пришла в соболиной шубе, что должно было быть несколько, на мой взгляд, жарковато. Впрочем, тут же выяснилось, что я не прав. Альбина отставила правую ножку чуть в сторону, так что шуба распахнулась почти полностью, демонстрируя ее роскошное тело – оно было упаковано в одну только черную комбинацию.

– Ну правда я невероятна?

Я хмуро посмотрел на нее и, кажется, первый раз за все то время, что я ее знаю, ничего не почувствовал. Вообще. Меня это обрадовало или нет? Ладно, это было неподходящее время для такого самокопания. Потом.

– Что за фильм смотрим? – спросил я, просто чтобы что-то сказать.

– «Ронин».

– Это еще что за хрень?

– Боевик с Де Ниро и Жаном Рено. – И как бы невзначай добавила: – Знаешь, это тот француз, что прославился в «Леоне», где он киллера гениального играл.

– И кто такой этот Ронин. Фамилия, что ли?

– Да нет. Ронины – это сорок семь японских самураев, которые остались без своего хозяина.

– Ты на что намекаешь?

– Ни на что я не намекаю, дурачок, просто рассказываю.

– Ладно, так что там с их хозяином?

– Их хозяина обманул и убил другой господин. Они стали ронинами – то есть обесчещенными другим господином. Три года они странствовали по Японии, притворяясь ворами, попрошайками и безумцами. А однажды ночью, когда представилась возможность, они объединились, вломились в замок обидчика их хозяина и убили его. Как тебе такая история?

Я промолчал.

– Но это еще не все. Ронины, все сорок семь человек, совершили сепуку. Во дворе того же замка.

– Это еще что за фигня?

– Ритуальное самоубийство. Код воина: удовольствие в бою. Но это еще не все – ты понимаешь, что должен служить чему-то выше себя, а когда это ушло, когда вера умерла, кем ты стал?

– Человеком без хозяина?

– Правильно. Ронином.

– А ронины могли наняться к новому хозяину?

– Вот уж не знаю. Наверно, да. Но они выбрали честь. Ты их понимаешь, не так ли?

Меня аж озноб пробрал.

– Почему ты думаешь, что я их понимаю?

– Так мне кажется.

– Я свободный человек, у меня нет хозяина.

– Ну что ты, милый, – она снова прильнула ко мне, – конечно-конечно, кто же может у тебя быть хозяином?

И снова, в который уже раз, невозможно было понять, насколько серьезны ее слова.

Честно говоря, я был слегка ошеломлен этой легендой, я смотрел на Альбину во все глаза, я, наверно, был ошарашен прежде всего тем, что эту историю мне рассказывает именно она – человек, без малейшего, как мне казалось, понятия о чести и совести. Да она же просто животное, мне ли не знать, она просто издевается надо мной!… Или все-таки нет? Или у меня нервы гуляют уже до такой степени, что способен увидеть что-то подозрительное в любом невинном разговоре?

– А что это за сепу…

– Сепуку. Ритуальное самоубийство. Вспарывание живота ножом.

– Харакири, что ли?

– Нет, харакири – это когда тебе после того отрубают голову, – с удовольствием уточнила Альбина. – А это – сепуку. Разные вещи.

– Понятно, – мрачно пробормотал я, не зная, что и думать. – Погоди! А откуда ты все это знаешь?! Ты что теперь, специалист не по Ближнему Востоку, а по Дальнему?

Альбина захохотала. И это было довольно неприятно, не говоря уже о том, что на нас оглянулись несколько человек. Сцена из фильма – яростная перестрелка – совершенно к этому не располагала. А я не люблю, когда на меня смотрят в общественных местах. Впрочем, тут было темно.

– Ты такой подозрительный, – ухмыльнулась Альбина, отсмеявшись в волю. – Настоящий профи. Как знать, может, за это я тебя и люблю.

– Ты не ответила на вопрос.

– Не будь кретином. Просто я уже видела этот фильм раньше. Расскажи лучше, как мой муженек ко всему этому отнесся. Он уже слетел с катушек, я надеюсь?

– Что ты имеешь в виду? Что мы с тобой ходим в кино?

– Не валяй дурака. Ты прекрасно знаешь, о чем я. Аэропорт и все такое.

– Я его с тех пор не видел, мы только по телефону общались.

– И что он говорит?

– Про то, что деньги ты у него сперла, – ни звука. Спрашивает: ищешь, мол, Альбину?

– А ты?

– А я говорю: ищу, землю носом рою, я уже у нее практически на хвосте.

– Все?

– Все.

Она скинула туфли и закинула ноги в чулках мне на колени. И хотя эта женщина едва доставала мне до плеча, я чувствовал себя словно двоечник, вырвавший страницу из классного журнала. Взгляд ее черных глаз с легким прищуром неприятно холодил внутренности. А ведь раньше такого не было. Что это – мое вдруг угасшее чувство или интуиция профессионала? Лучше, конечно, доверять последнему.

– Насколько далеко ты хочешь зайти в этой афере со своим мужем?

– Не знаю, не знаю… Может быть, еще немного дальше, ты как считаешь?

– Ты не перебарщиваешь? Ты же уже получила все, что хотела, и даже диск сохранила.

– Не злись на меня, милый. Планы же и существуют для того, чтобы их менять. Просто такая возможность – и упускать так глупо. Ну что ты дуешься? У нас ведь у каждого есть свои маленькие секреты, а то и целые скелеты в шкафу. А знаешь что! Подай на меня в суд! – Она снова засмеялась. – Отличная идея, очень практичная, тебе наверняка понравится, ты ведь у нас практичный парниша, движения лишнего не сделаешь, ведь так?

Что– то отвратительное и безжалостное мне почудилось в этих звуках. А ведь совсем недавно я так любил ее смех, мне казалось, что он звучит чистыми, серебряными колокольчиками. Поверить не могу. Но что же на этом чертовом диске? Как же мне это выяснить? Где она его держит?

– Где она?

– Куда ты так торопишься?

– Только не играй со мной. Ты должен был привезти тело в клинику. Но там говорят, что никто не приезжал. Так где она?

Я молчал. Первая заповедь профессионала: не знаешь, что говорить, – молчи.

– А! Понятно. Я же видела фотографию. Она такая симпатичненькая, правда? Такая девушка, которую можно маме представить. – Последние слова Альбина произнесла совсем слабым шепотом, наклонившись к моему рту.

Я молчал. Вторая заповедь профессионала: знаешь, что говорить, – молчи.

– Даже слушать тебя смешно, – не очень последовательно заявила Альбина. – Ну ладно. – Она раскрыла сумочку и достала три пухленькие пачки. Положила себе между ног. – Тебе же это нужно? Ты у меня деловой человек, я знаю, а вся эта лирика не про тебя. Бери, милый.

– Где остальное?

– Где тело? – показала зубки Альбина.

– Это что, викторина у нас? Кто хочет стать миллионером? Слабое звено?

Она по– прежнему была совершенно невозмутима. Фантастическое самообладание. Иногда я сомневался в ее земном происхождении.

– Бери, – сказала Альбина. – Или не бери. Твое дело.

Я протянул руку, машинально пустил веером одну пачку, хотя делать этого не собирался, здесь обмана быть не могло – не в ее интересах. Вот потом, когда все будет сделано, обчистить мои карманы и сплясать на моих костях – это пожалуйста. Хорошо, что она не знает, где мое убежище. Она много раз добивалась от меня, и пару раз даже было искушение свозить ее на озеро, но я сдержался, всегда надо иметь запасной аэродром. Хотя пару раз у меня было ощущение, что она хочет проследить за мной, когда я от нее уезжаю. Так ли уж я прав, когда уверен в своей безопасности? Да, но пока что меня в загородном доме никто не беспокоил. Но с другой стороны, до сегодняшнего дня у нее и не было оснований сомневаться в моей преданности. И даже когда появились, она ведь приперлась сюда с деньгами, она испробует все способы, ей сейчас нужна Маша во что бы то ни стало. Да, Маша…

– Все-таки с тобой очень приятно иметь дело, – проворковала Альбина.

– Почему это?

– Потому что я тебя уже неплохо знаю, и для меня ты такой предсказуемый.

– Ты уверена в этом?

– Хм. Ты знаешь, что я заметила последнее время? У меня появляется такое ощущение, будто ты не очень мне доверяешь. Пойдем покатаемся? – вдруг сказала она. – Ты на своей машине?

– Это правда, ты меня неплохо знаешь. – Я поцеловал ее в щечку, погладил ноги, обтянутые чулками, словно второй кожей.

У нее слегка дрогнули губы – это была уже совсем иная улыбка, она появлялась только в единственном случае – в случае страстного и ненасытного желания. А впрочем, все же она переигрывала.

Я сунул ей деньги назад, между ляжек, да пихнул посильнее, чтобы стало больно. Я умею делать так, чтобы было больно.

Вечером этого же дня я снова залепил Маше глаза пластырем, набросил на нее куртку и вывел во двор. Кажется, у нее закружилась голова, я поддерживал ее.

– Я пока что свяжу тебе руки.

– О господи, опять! Зачем?! Куда я от тебя денусь.

– Никуда не денешься. Я не хочу, чтобы ты запомнила место, где была.

– Так при чем тут руки?! Ты же мне глаза залепил!

– Ты можешь снять пластырь.

Она промолчала, из чего я сделал вывод, что подобная мысль имела место быть.

Я выкатил «лендровер» из гаража. Посадил ее на сиденье рядом с собой. Мы тронулись.

Спустя полчаса я развязал руки и снял пластырь. Мы проезжали равнинное редколесье. Никаких опознавательных знаков, никаких поворотов, дорога себе и дорога. Даже не верилось, что рядом огромный мегаполис.

Бензин заканчивался, но через несколько минут езды была заправка. Подъехали. Никаких работников ни рядом, ни в окошке не наблюдалось. Я вышел из кабины. Ну конечно, мужик спал, уронив голову на стол.

– Эй, парниша, вставай, пора деньги зарабатывать. У тебя тут что, клиентов никогда не бывает, что ли? Так надо со всей заправкой в Москву перебираться.

Мужик продрал глаза и сказал:

– По статистике в Москве каждые три секунды автомобиль переезжает одного человека. Знаете почему?

– Нет.

– Потому что автомобилей так много, что этот человек даже не успевает подняться.

Когда я вернулся к машине, Маши там не было. Ну конечно, кто б сомневался. Только куда она тут побежит, дурочка?

В двадцати метрах от бензоколонки было кафе. Закрытое. Я пошел туда. Осмотрел со всех сторон. Внутрь пробраться она никак не могла. Больше спрятаться негде. Не в лес же она побежала. Хотя почему бы и нет. Ночью? Все-таки вряд ли. Тогда что? За углом, что ли, стоит?

Я сделал шаг вперед и тут же получил сильный удар по голове. Горизонт как-то разом присел. Падая, я увидел Машу с обрезком трубы. Ай да учительница. Я все-таки сбил ее ногами, и на землю мы повалились вместе. От ее воплей я тут же пришел в себя. Вытащил пистолет. Это напугало ее, кажется, еще сильнее.

– Отпусти меня! Отпусти меня! Отпусти меня!!! – Она билась у меня в руках.

– Тихо, тихо! Да заткнись ты! – Я кое-как поднялся на ноги, встряхнул ее, и всхлипывания не то чтобы прекратились, но затихли. Еще заправщик услышит – мне это ни к чему. Хотя, наверно, решит – семейная ссора. – Послушай меня! Я отпущу тебя, отпущу!

– Пожалуйста, пожалуйста, отпусти меня сейчас!

– Я не могу, не могу! Да замолчи ты! – Я снова достал наручники. – Лезь в машину! – Когда мне удалось ее туда утрамбовать, добавил: – У меня времени мало, понимаешь?! Я не буду тебе ничего объяснять! Терпи, и все будет хорошо. – Я посмотрел на себя в зеркальце. Крови вроде не видно, но я знал, что удар был сильный и не без последствий.

Хороша девица, нечего сказать, приложила бы чуть пониже – пробила бы висок.

Еще через сорок минут, когда мы въехали в город, было уже половина двенадцатого, но это, конечно, не значило, что движение прекратилось. Снова хлынул дождь, Москва встречала нас не слишком приветливо, впрочем, на теплый прием я и не рассчитывал. Я включил «дворники» и сказал ей:

– Запомни хорошенько все, что я тебе сейчас скажу. От того, насколько ты будешь следовать моим рекомендациям, зависит твоя жизнь. Уедешь первым же поездом. Как можно дальше.

– П-поездом? – ошеломленно пролепетала она.

– Да, только поездом, ни в коем случае не самолетом.

– Куда я поеду, зачем? У меня здесь работа, дом… у меня тут все!

– Забудь об этом. Ничего этого больше не будет. Тебя больше не будет. Вот. – Я открыл бардачок, достал пакет. Тут меня сильно затошнило.

Она развернула: новый паспорт, кредитные карточки, медицинский полис, пятнадцать тысяч долларов.

– На какое-то время тебе хватит. Машину себе не покупай. Постарайся изменить внешность насколько это возможно. Обязательно перекрась волосы. Кроме Москвы есть еще один город, который закрыт для тебя.

– Ой!

– Что такое?

– У тебя… у вас кровь… течет с виска. Простите меня.

– Это не с виска. Ничего. Обойдется.

– Она сильно течет, надо перевязать. И рану зашить.

– Оставь, все равно нечем. Да и незачем внимание к себе повязкой привлекать. Там… – У меня снова помутилось в глазах. Я опять остановил машину. Перевел дух. Достал флягу, глотнул. Вроде лучше. Или нет? Наверно, рефлекс: когда достаю флягу, уже кажется лучше.

– Какой? – машинально спросила она, пряча глаза.

– Что – какой? – не понял я.

– В какой город мне нельзя?

Все– таки спросила. Значит, приняла правила игры. Поневоле, но приняла. А что ей еще остается делать?

– Адлер.

– Адлер… Чушь какая-то. То есть я не люблю, я не то чтобы… вернее, я там даже никогда не была, но… Почему Адлер и что вообще все это значит? Вся эта история? Зачем это похищение, кто ты такой? Ну почему Адлер, отвечай, слышишь!

Она вцепилась мне в рукав, пришлось снова остановить машину. И снова глотнуть.

– Адлер – потому что… Это трудно объяснить. Там жила недавно одна молодая женщина, очень похожа на тебя была…

– Жила… Ее что, больше нет?

– Да, ее убили.

– О господи! Да это же бред какой-то! Что, по всей стране отлавливают моих двойников?! Ни за что не поверю! Кому я нужна – скромная училка?!

– Ты даже не представляешь, насколько ты близка к истине. Но лучше тебе ее не знать. Садись на поезд и уезжай. Поняла?

– Поняла, – сказала она упавшим голосом.

Кажется, дошло. Слава богу.

– Но я не могу вот сразу! Мне надо хотя бы с друзьями попрощаться, на работе переговорить…

– Хватит, замолчи! Мне уже надоело с тобой возиться, дура набитая. Я могу хоть сейчас тебе пулю в лоб всадить, мне же забот меньше! Никаких контактов с родственниками, знакомыми – ни с кем. Не звони, не пиши. Не подписывайся на местную газету. Как минимум через год, если захочешь вернуться, я научу тебя, как связаться со мной. Последнюю пятницу каждого четного месяца мне можно отправить письмо. На пересечении улиц Народного Ополчения и Маршала Вершинина на трубе светофора с четной стороны домов надо нарисовать белым мелом черту не меньше двадцати сантиметров. Если на следующий день рядом появится еще одна вдвое меньше, тебе надо будет дойти до метро. Там ты увидишь обувной магазин. За полчаса до закрытия ты войдешь в него, дальше я сам тебя найду. Поняла?

– Значит… все-таки я умерла.

Вместо ответа я снял с нее наручники.

– Все запомнила?

– Да.

– Выходи.

Мы уже четверть часа стояли возле Курского вокзала.

Она нерешительно посмотрела на меня.

– Ну давай же!

И она вышла из машины.

Маша взяла билет на поезд No 28 Москва – Кисловодск, отправление в 00.25, время в пути 34 часа 43 минуты, время прибытия – 20.54. Но все это было пока что не особенно важно, просто Кисловодск оказался ближайшим рейсом. А там видно будет. Придет что-нибудь в голову получше, сойдет по дороге. Кроме того, она все еще не решила, до конца ли верит она этому странному и непоследовательному человеку. Все ли ей действительно необходимо делать так, как он велит.

Она шла по перрону и думала о том, что выглядит, наверно, не слишком презентабельно. Купить, что ли, новую одежду? На вокзале есть кое-что, но времени уже осталось впритык.

И точно, несколько минут спустя ее остановил патруль. Проверили документы. Она показала паспорт и билет без особого волнения, почему-то была уверена, что документы в порядке. Тут, правда, только пришло в голову, что она в паспорт свой новый даже не заглянула и не знает, как ее, собственно, зовут, вот дурища-то! Но милиционер неожиданно выручил.

– Что же это с вами, Екатерина Павловна, случилось? – Высокий симпатичный сержант показал на заляпанную грязью куртку.

– Упала.

– Н-да. Сочувствую. Погодка, знаете ли. Счастливого пути.

«Екатерина Павловна» кое-как добрела до своего тринадцатого вагона и быстро нырнула в купе. Никого.

Чистые, чуть влажные простыни. Она всегда это терпеть не могла в поездах. Но не сейчас. Какая благодать! Неужели можно просто растянуться на полке и на какое-то время забыть обо всем этом кошмаре? Неужели так бывает?

Наверно.

Вот стоят же люди в коридоре, в тамбуре, возятся с поклажей, бегают по перрону, курят, ходят в туалет, пьют пиво, целуются, прощаются – у них, наверно, нормальная, спокойная жизнь, долги, супружеские измены, непутевые дети. А у нее что? Разве можно поверить, что еще неделю назад она была такая же, как они все? Правда, без особых долгов, детей и супружеских проблем. Ну так что ж! Этим добром обзавестись никогда не поздно! Ведь она теперь в самом деле начинает новую жизнь, а ведь давно этого хотела! Странный, по правде, предоставляется шанс.

Последнее время ее существование уже сильно раздвоилось, было одно привычное – в гимназии, и другое, о котором теперь даже вспоминать как-то странно. Но ведь и его она себе завела от одиночества. С тех пор как она рассталась с последним любовником, минуло полгода и кое-что, конечно, изменилось. Но это произошло не совсем так, как ей бы этого хотелось… И она вспомнила, как этот загадочный тип с пистолетом в руке спрашивал ее, что плохого она сделала в своей жизни, а она ничего не смогла вспомнить, наплела что-то про фломастеры. Она действительно это тогда не вспомнила или притворилась? Удивительно, но она не могла самой себе ответить на этот вопрос! А если бы она тогда помнила, так что ж, это – это действительно так ужасно? Так плохо? Но почему? Кому от этого было хуже?

Э! Да что теперь говорить. Плевать. Новая жизнь так новая жизнь. Все вчерашнее остается за бортом! И пусть будет что будет. Впереди наверняка ее ждет что-то удивительное и замечательное. Уже хотя бы потому, что хуже того ужаса, что был с ней последние дни, ничего и представить себе нельзя. Да, но кто же этот странный человек… Да что это такое?! Почему она все время о нем думает, да еще так неопределенно, хотя явно без особой ненависти?

А что?! Разве не он ее и похитил, в конце концов?!

Но – зачем?!

Похитил, чтобы защитить? Такой вот экстравагантный способ? Что-то верится с трудом. Вернее, вообще не верится. Может быть, оказалось, что она единственная наследница банкирского дома Ротшильдов и теперь русская мафия пытается ее убрать подальше? Ну конечно, это же было так ясно с самого начала.

И вообще, что-то слишком много она о нем думает. Ну и что такого? А ничего такого. Ничего странного! В конце концов, это ведь единственный живой человек, с которым она общалась последнюю неделю. Словно она оказалась с ним на необитаемом острове. Интересно, а что было бы, если б они там оказались?

Фу ты. Какие детские фантазии, в самом деле. Детские! Да, дети. Вот по ним она, наверно, и соскучилась больше всего. У нее было четыре класса, в которых она преподавала английский язык, – два третьих и два десятых, совершенно малыши и уже совсем взрослые бездельники.

Поезд пошевелился, словно раздумывая, и медленно покатился. Значит, двадцать пять минут первого. В купе заглянул проводник, кавказского типа сорокалетний мужчина, совсем без акцента.

– Чай будете?

– Два стакана, пожалуйста.

– Вы же одни?

– Ну да.

– Так я вам потом еще долью, зачем же холодный пить.

– Спасибо.

– А может, покрепче чего?

– Нет… да, пожалуй… Хотя нет, я очень устала, сейчас сразу спать завалюсь.

– Понял.

Все правильно она сделала, все правильно. Хотя бы на первом этапе стоило воспользоваться его советом и смыться из Москвы, не сможет же он за ней проследить, в самом деле! Да и она оглядывалась не раз, никто за ней по вокзалу не шел. Сбежать сейчас из города – а там видно будет. Береженого Бог бережет. Какие у нас есть английские пословицы на этот счет? Она попыталась представить себя в классе. Вышло так себе.

Ну ладно. Береженого Бог бережет? А вот хотя бы – оne cannot be too carefool. Невозможно быть слишком осторожным. Нет, это не совсем то.

Снова появился проводник, принес чай и печенье. Он отпила, обожглась, отодвинула стакан, пусть остынет.

А если, допустим, discretion is the better part of valour? Осторожность лучше доблести? Неплохо, неплохо. О! Она не заметила, как завелась, даже подпрыгнула от удовольствия. Конечно. Forewardner is forearmed – предостереженный значит вооруженный. Просто как все гениальное.

В дверь снова постучали, наверно, горячий кавказский мужчина опять хочет спиртное предложить, подумала Маша.

– Открыто.

Но это был не проводник. Вошел маленького роста мужчина в умопомрачительном галстуке. И хотя на нем еще много чего было надето, но галстук бросался в глаза в первую очередь.

– Соседями будем. – Он повесил плащ. – Далеко путь держите?

Она неопределенно пожала плечами.

– А я до конца.

Никаких сумок, чемоданов, портфелей, однако, у мужчины не было.

– Может, сходим поужинаем в вагон-ресторан? – предложил он, разглядывая Машу.

– Что-то не хочется, – через силу улыбнулась она. – Может, позавтракаем?

– Договорились! Но я все же подкреплюсь. – И он вышел.

Маша вдруг почувствовала себя словно в ловушке. Это было странно. Мужик ненавязчивый, ничего угрожающего, а все же… Снова стук в дверь.

Она вздрогнула. Это словно подтверждало ее мысли. Маша быстро поставила дверь на предохранитель – так, чтобы открывалась только на пятнадцать сантиметров. И чуть не прищемила пальцы – дверь дернулась, и она вскрикнула, зажимая себе рот рукой. Там стоял он.

– Быстро, иди за мной.

Ничего не спрашивая, она так и сделала. За несколько секунд, что они шли, почти бежали, в тамбур, она подумала, что вспоминала о нем слишком часто, можно сказать, думала не переставая, – вот и появился.

В тамбуре она едва успела прошептать:

– Что случилось?

– Они здесь… некогда объяснять. Прыгай.

– Что?!

А он каким-то образом уже открыл дверь и выпихивал ее наружу. Поезд между тем давно уже шел на полном ходу.

Может, он все-таки хочет ее смерти? Но как-то сложно, очень мудрено… А может, ему надо по каким-то причинам, чтобы она погибла, упав с поезда?!

Но эта мысль была уже запоздавшей, пассивной, ничего не решавшей, потому что мгновением раньше, почти одновременно с тем, когда в тамбуре и коридоре началась пальба, Маша сама сделала шаг в черноту и теперь летела под откос, сбивая коленки и выворачивая руки.

Я упал ничком и так лежал некоторое время, – наверно, секунд десять, а может, и все двадцать. Наконец способность что-то приказывать своему телу вернулась – и я рывком сел. Пожалуй, эта дырка в животе способна отвлечь меня от больной головы. Нет худа без добра.

Спрыгивая с поезда, я продолжал расстреливать человека, преследовавшего меня, и, думаю, убил его. Но этот гад, еще падая, продолжал палить в белый свет как в копеечку, и в результате задел меня – рикошетом от поезда. Более идиотского ранения я не получал.

И теперь ко мне приближались люди. С расстояния в десять метров я их разглядел. Это был Жора с двумя незнакомыми мне гориллами. Вот с кем я играл в поезде в войнушку. Не хватало, впрочем, еще двоих, тех, наверно, я таки уложил.

Жора держал за руку Машу. Итак, мелкий засранец меня выследил. Я пытался сообразить, кто в этой путанице на чьей стороне, – и не смог. Во всяком случае, если меня подстрелили, то, наверно, не из дружеского расположения. Пора было начинать переговоры, и я брякнул:

– У тебя потрясающий галстук. Дашь поносить?

– Брось пистолет, – рявкнул Жора.

Я бросил. Пожалуй, с этим бешеным коротышкой связываться не стоило. Наверно, если буду его слушать, могу продлить себе жизнь на четверть часа. А она того стоила.

– Дальше! – зашипел Жора.

– Ты хочешь, чтобы я до него дополз и бросил снова?

– Заткнись! – Он кивнул одному из своих горилл, и тот подобрал мою пушку. – Теперь второй.

Пришлось подчиниться и на этот раз. Эту пушку чудовищной убойной силы – «глок» калибром 11,43 миллиметра – было особенно жаль отдавать, из нее я не успел сделать ни одного выстрела.

– Кто она такая? – спросил Жора, тыча пистолетом в Машин плащ.

Я пожал плечами.

Жора как– то странно на нее посмотрел.

– Это Альбинина сестра?

Я снова пожал плечами.

Маша сжалась и умоляюще смотрела на меня. Интересно, что я мог тут еще сделать, кроме того, что истечь кровью? Оставался, правда, еще третий пистолет, парабеллум, удобно зафиксированный за голенищем экковского ботинка. Пришлось постараться оперативно его вытащить и оперативно же пощекотать мерзавцев. Горилл я уложил рядком, а мелкий ублюдок сумел смыться. Надо же, я боялся, как бы он Машу не ухлопал, но Жора, видимо, соображает быстрее, чем действует.

А она стояла, зажав уши руками и закрыв глаза. И кажется, могла простоять так долго. Пришлось бросить в нее камешком. Она пришла в себя и тут же бросилась ко мне:

– Ты можешь встать?

Кажется, в этой девочке я не ошибся. А ведь такое со мной впервые за долгое время. Меня хватило только на то, чтобы сказать ей, как найти Слона. Об остальном он позаботится.

Была ночь. Мы катались с отцом на лодке. Почему я решил, что этот могучий, бородатый мужчина – мой отец? Только потому, что он называл меня «сынок»? Разве этого достаточно?

Мы плыли в неопределенном направлении. Мы словно кружили на одном месте. Я то видел берег, то нет, я даже не мог толком понять, море ли это, бурная река ли? Что такое со мной творилось? Больше всего я хотел посмотреть в зеркало на себя, чтобы понять если не кто я, то хотя бы сколько мне лет. Тут счастливая мысль пришла в голову, я свесился было за борт, чтобы глянуть на свое отражение, но могучий, бородатый человек одной рукой резко втянул меня обратно, прикрикнув сурово: «А ну не балуй!» – и я мигом присмирел.

«Луна волнует море, как женщину», – сказал вдруг мужчина.

Значит, все-таки море, подумал я. Давно не был на море, хорошо.

Я взялся за весла. В темноте я чувствовал приближение утра; загребая веслами, я слышал дрожащий звук – это летучая рыба выходила из воды и уносилась прочь, со свистом рассекая воздух жесткими крыльями. Я мерно греб, не напрягая сил, потому что поверхность воды была гладкой, за исключением тех мест, где течение образовывало водоворот.

«Сорвалась», – сказал вдруг мужчина.

Наконец– то я понял, что мы тут делаем. Мы рыбачим.

Солнце едва приметно поднялось из моря, и мне стали видны другие лодки; они низко сидели в воде по всей ширине течения, но гораздо ближе к берегу. Потом солнечный свет стал ярче и вода отразила его сияние, а когда солнце совсем поднялось над горизонтом, гладкая поверхность моря стала отбрасывать его лучи прямо в глаза, причиняя резкую боль, и старик греб, стараясь не глядеть на воду. Я смотрел в темную глубь моря, куда уходили мои лески. Смотреть так было все равно что закрыть глаза. Я закрыл глаза. Меня обдало солеными брызгами. И одновременно другой я открыл глаза.

Я лежал на кушетке. Я огляделся, подумал было, что это подвал моего «Подшипника», но нет, это место мне было неизвестно. В двух шагах от меня в кресле сидела Маша. Она спала. Возле ее ног лежала книжка корешком вверх. Там было написано что-то не по-русски. Ах да, она же «англичанка». Поднапрягшись, я сообразил, что это Хемингуэй, «Старик и море». Когда-то в детстве меня пытались заставить ее одолеть. Кажется, не получилось, уже и не помню.

Я пошевелился. В боку появились болевые ощущения, но такие туманные и неясные, что я сразу понял: дело идет на лад. Сколько же я проспал? Часов на руке не было. Какое сегодня число? Разбудить, что ли, мою сиделку? Попробую обойтись.

Я осторожно спустил ноги на пол. Он был деревянный. Нащупал тапочки. Надел. Машинально глянул на них. Незнакомые. Но размер не Слона, это точно, на того сорок пятый еле налазит. Я вышел из комнаты. Страшно хотелось есть. И пить. Я глянул в окно – судя по всему, мы были на первом этаже. Вдали на небе, распахнувшись над горизонтом, было красивое багровое зарево. А перед ним – бескрайнее унылое поле, подгнивающее в бесконечных дождях. И, как ни странно, я любил все это. Ведь сколько раз уже мог уехать подальше, сменить климат, но нет же…

Я подумал, что хорошо создан мир, только зачем и с какой стати люди делят друг друга на трезвых и пьяных, служащих и уволенных, киллеров и их жертв да еще черт знает на кого? Почему трезвый и сытый спокойно спит у себя дома, а пьяный и голодный или раненый и прячущийся должен бродить, не зная приюта? Почему кто не работает и не получает жалованья, тот непременно должен быть голоден, раздет, бос? Кто это выдумал? И почему же птицы и звери не служат, не работают и не получают зарплату, а живут в свое удовольствие?

Ну конечно, это был деревенский дом, купленный каким-нибудь любителем природы, по всему видно, и интерьер не без городской руки. А вот чайник электрический! Я наклонил горлышко и выпил его весь. Кажется, впрок мне это не пошло. Как-то разом отяжелел, да и голова закружилась. До табуретки было рукой подать – пара шагов, но я все равно умудрился промахнуться и рухнул на пол.

На шум выбежала Маша. Кое-как доволокла меня до кровати. Потом принесла творог со сметаной и согрела куриный бульон. Пока я приходил в себя, а потом ел и пил, она мне все рассказала. В лице у нее появилось какое-то новое выражение. Может ли человек так измениться за несколько дней? Почему бы и нет, может, еще и не так, мне ли не знать.

…Слон сам оказал мне необходимую помощь, ему было не впервой. Пуля прошла навылет, никаких осложнений не предвиделось. После этого Маша перевезла меня на дачу к своему бывшему профессору. Он купил дом в деревне, но сам в нем бывает только летом. Так что тут мы можем торчать сколько душе угодно. После приезда сюда я проспал тридцать часов, что называется, без задних ног. То есть со времени перестрелки в поезде прошло уже двое суток. Вот, собственно, и все.

Я вдруг снова почувствовал себя голодным и попросил еще поджарить хлеба.

– Тебе сейчас нельзя жареного.

– Что за чушь. Лучше сделай, а то я опять встану.

– Напугал. – Но все же она пошла выполнять каприз, и, по-моему, не без удовольствия.

А когда вернулась с дымящимися пшеничными сухариками, политыми оливковым маслом, я попросил телефон.

Она протянула мобилу.

– Это не моя. – Я с подозрением повертел трубку в руке. Телефон – страшная сила, для тех, кто умеет пользоваться, конечно.

– Мне твой приятель-бармен дал, сказал, что твоя трубка прострелена.

– Слон?

– Ага.

– Он знает, где мы сейчас находимся?

– Я не говорила.

– Хорошо. Нет, подожди, я не верю. Он бы тебя не отпустил со мной в таком случае.

– А он и не отпускал. Он у тебя спросил, что теперь делать, и ты сказал, что она, то есть я, тебя спрячет.

Ничего этого я не помнил.

– Я не думал, что еще увижу тебя. Почему ты осталась?

– Я подумала, что в долгу перед тобой.

– Ни в каком ты не в долгу.

– Мне так не кажется. И… я даже не знаю, как тебя зовут.

– Вот и хорошо.

– А мне вот было интересно, почему ты вернулся, ну там, на вокзале.

– Ну а почему бы мне не вернуться? – Черт меня возьми, если я сам знал, почему я вернулся.

Ну ладно. Я позвонил Слону, он не отвечал. Что еще? Я позвонил Электронику. Тот всегда был на месте. Может, он и не сидел круглосуточно в своем бункере (хотя у меня складывалось именно такое впечатление), но отозвался мгновенно.

– Есть новости?

– Был один разговор. Будешь слушать?

– А о чем речь?

– О какой-то перестрелке. И о тебе.

– Тогда ясно. Давай лучше своими словами.

– Босс орал на Жору из-за каких-то трех трупов…

– Четырех, – уточнил я.

– Прости?

– Четырех. Трупов было четыре.

– Да нет, ты ошибаешься, он сказал три.

– А я говорю – четыре.

– Подожди минутку, я проверю. – Электроник возился какое-то время, а потом вынужден был признать: – Ты прямо ясновидящий. Действительно, он возмущался тем, что Жора устраивает операции, в результате которых гибнут ценные кадры.

– А что Жора?

– А что Жора. Жора помалкивал в тряпочку.

Так– так. Значит, Жора действовал по своей инициативе. Он решил кинуть Босса. Почему? Жора не похож на самостоятельную фигуру. Ему нужна чья-то поддержка.

– Прокрути мне запись с этого места.

Раздался щелчок, и потом чистые и внятные голоса, никакого шума пленки, никаких помех, словно эта дружеская беседа протекала у меня под боком.

"Б о с с. Я хочу знать, что происходит, твою мать! Почему это произошло?!

Ж о р а. Значит, так. Только успокойтесь. Не нервничайте. У меня для вас плохая новость.

Б о с с. Говори.

Ж о р а. Вы успокоились?

Б о с с (в бешенстве). Говори!!!

Ж о р а. Отлично. Они спелись. Альбина и наш дорогой, в смысле – недешевый, профессионал. Он на ее стороне. Он ей доносит все, что у нас тут узнает. Он ее… простите, Босс, он ее, как бы это сказать попроще, трахает. И еще он ее охраняет. Вместо того чтобы пришить. Они вместе…

Б о с с. Заткнись!

Ж о р а. Вы не поняли, Босс, они вместе пытались удрать, я хочу сказать, там, в поезде, они были вместе…

Б о с с. Заткнись!!!"

Щелчок.

– Дальше он бросил трубку, – сказал Электроник.

– Я догадался. Спасибо. Извини, я сейчас немного нездоров, через пару дней получишь деньги.

– Да никаких проблем.

Я снова думал над тем, кто может покровительствовать Жоре. По всему выходило, что это может быть только один человек, только один человек может так искусно водить Босса за нос. «Есть такой человек, и вы его знаете».

Но ведь Жора не совсем идиот? Зачем он врет Боссу? Он же видел, что в поезде была не Альбина, он сам у меня спросил: кто это? Но сильно ли он был удивлен? Едва ли. Хотя, с другой стороны, все произошло так быстро, что вряд ли я успел хорошенько запомнить выражение его поганой физиономии.

А с другой стороны, если он видел, что это не Альбина, то зачем он ее ловил? А он ведь ее ловил, ее, не меня, это ясно как пять копеек. Они проследили за нами до вокзала, подождали, пока я ее высажу, и только тогда сели в поезд. Поезд вычислили проще простого, так же как я. Ночной с Курского вокзала один такой – между двенадцатью и часом. Есть еще, конечно, проходящие, но это уже наудачу, так что начали с кисловодского, тем более что он далеко идет, – просчитал Жора мою логику. Непрост, непрост оказался мелкий засранец. Я его где-то даже зауважал. Ну а дальше – легко. Кавказские проводники – это вообще без проблем, я сам сунул пятьсот рублей, чтоб до следующей станции в тамбуре постоять, и тут же сел.

Значит, ясно, что Жора просто комедию передо мной ломал, чтобы потом перед Боссом (когда мы вместе к нему вернемся) все правдоподобно выглядело. Нет, стоп! Если он заинтересован в том, чтобы Альбина осталась жива, то…

Так– так-так. Замысловатая у нас получается загогулина. Я размышлял, уставившись себе в ноги, а теперь поднял голову и понял, что Маша все это время за мной наблюдала.

– У тебя глаза бегают, когда ты думаешь, – сказала она, поймав мой недвусмысленный взгляд и немного смутившись.

– Это не глаза, это мысли, – сказал я. – Иди ко мне.

– Тебе нельзя, – не слишком-то сопротивляясь, сказала Маша.

– Еще как можно.

…Потом, когда она застегивала кофточку и поправляла волосы, я равнодушно и в общем-то машинально, повинуясь скорее рефлексу, нежели обдуманной тактике, спросил:

– И где наша дача находится?

– Тут. – Себе она сделала кофе и, отхлебывая, внимательно меня разглядывала, словно первый раз.

– В смысле географии.

– В Новоникольском.

– Это деревня так называется?

– Ага.

У меня слегка засосало под ложечкой. Да нет, вру, чего там слегка, мне словно дали под дых.

– А район как называется? Подожди… Это не возле Красногорска? Не на северо-запад от него? Лучше скажи сразу, что это не так.

– Точно. Ты здорово ориентируешься на местности.

Я молча взялся за голову. Что тут еще можно было сделать?

– Что случилось?! – испугалась Маша.

– Да, в общем, ничего особенного. В общем, все нормально. Просто везучие мы с тобой очень. В десяти километрах отсюда мой дом находится. Тот самый, где я тебя прятал. Вот так совпаденьице.

– Действительно забавно!

– Ничего забавного. Они же тебя, то есть нас, не на вокзале вычислили, а наверняка вели уже перед тем какое-то время. А это значит, что, скорей всего, знают, где моя берлога. Будут искать там в первую очередь, спрашивать у местных в округе. То есть они здесь рядом будут искать, понимаешь?

– Понимаю, – прошептала она.

– На чем мы сюда приехали?

– На твоем «лендровере».

– Плохо. Его-то они и станут искать прежде всего. Где машина? В гараже?

– Да ты что. Какой же гараж у профессора-филолога?

– Откуда мне знать, что есть у твоего профессора. Так что же, она прямо возле дома стоит?!

– Ну да. Ой… Я не подумала, прости.

Я только почесал репу.

– Да ладно уж. Давай выбираться отсюда. Дай мне телефон. Нет, подожди. Рядом есть дома?

– Конечно.

– Кто в них живет?

– Я не знаю точно, видела только мельком. Тоже москвичи какие-то купили.

– Ты можешь узнать, они сейчас дома или нет?

– Наверно… А что ты хочешь сделать?

– Ты можешь узнать или нет?

– Сперва скажи, зачем тебе.

– О господи, да чтобы выжить всего-навсего! Не бойся, я не собираюсь с ними ничего делать.

– Ну ладно, я попробую… Но я не знаю их телефонов, наверно, придется сходить…

– Придется, придется, – я уже подталкивал ее к выходу.

В тридцати метрах от нашего дома – снаружи ничем не примечательной, большой, но покосившейся избы – стоял вполне себе цивильный белокаменный особнячок. Во дворе за высоким забором я увидел «Ауди А-6», очень неслабо. В самом доме явно кто-то был.

Но это было слева от нас. Справа – еще один, почти такой же, ну прямо нью-йоркские башни-близнецы, ухмыльнулся я про себя, Центр международной торговли, блин. Кому-то из вас, ребята, крупно не повезет.

На улице не было никого. Очень мило с вашей стороны. Я подтолкнул Машу к дому с «ауди», на него я возлагал наибольшие надежды, а сам пошел, даже побежал к другому. У нее инструкция была простая – любым способом войти внутрь и узнать, кто там живет; нельзя сказать, чтобы она двигалась с энтузиазмом, но по крайней мере не отказалась. Я тем временем кое-как справился с калиткой и вошел во двор. Свет в окнах не горел. Я лихорадочно соображал, годится это для убежища на ближайшее время или нет. Обследовал дом вблизи – никаких признаков живых людей. Машины во дворе нет. Собака не гавкает. Гараж в доме имелся, но определить, есть ли что за наглухо опущенной металлической заслонкой, было нереально. Я бросил камешек в окно. Реакции не последовало. Я подождал, потом постучал в дверь, тут был звонок, но я его игнорировал. Подождал. По-прежнему никого и ничего. Нормальное место для убежища. Конечно, никто не знает, когда вернутся хозяева, но уж, наверно, не на ночь глядя, тем более что сегодня воскресенье. А внутри наверняка сигнализация.

М– ммм… А если сделать все наоборот?

Я вернулся, залез в «лендровер», ключи Маша оставила в бардачке. Завел машину, выехал и припарковал ее на участке соседей так, чтобы она была видна с улицы. Это самое главное, чтобы тачка была видна. Так, что еще? Я вспомнил, что в дорогу нас собирал Слон, и проверил, нет ли чего под сиденьями. Ну конечно, там лежало помповое ружье и коробка с патронами. Ай да Слон. «Я вам денежки принес, за квартиру, за январь. – Вот спасибо хорошо, положите на комод».

Все, надо спешить. Я вылез из машины и побежал к дому соседей. Как там Маша без меня? Она все еще не появилась. Бок покалывало, но ничего, терпимо.

Возможно, я подоспел вовремя, возможно, немного опоздал. Маша, пытаясь сохранить вымученную улыбку, отбивалась от стриженного наголо парня лет двадцати, не больше, не дававшего ей уйти. Хотя ей уже было явно не весело. Как я потом узнал, она занималась переписью населения. Лысому это было по барабану, он скучал.

Лысый парень стоял в дверном проеме, а Маша перед ним, в доме, пришлось его слегка подвинуть прикладом. Лысый этого не ожидал, упал ничком на пол. Маша зажала себе рот. Лысого я связал, затащил в какую-то комнату, наверно спальню, положил на кровать, привязал руки к спинке, заткнул рот. Посмотрел на Машу. Она мне помогала, хотя была по-прежнему растеряна. Все же сказала:

– Ты всех привязываешь к кровати?

– Только тех, кто мне особенно нравится. – В доказательство я поцеловал лысого в лоб. Он уже очнулся к этому времени и испуганно захлопал глазами. Я нашел у него в кармане ключи от «ауди».

– Ты дурак, – резонно заметила Маша.

– Не мешай, мне надо с ним побеседовать. Да не бойся ты, не стану я ему ничего делать. Возвращайся домой, пожалуйста.

Она ушла.

Я достал из внутреннего кармана корочку сотрудника ФСБ, которую забрал у мертвого в «мазде». Теперь там была моя фотография. Помахал перед носом у парня:

– Посмотри на меня, орел. – Эта фраза, была, наверно, лишней, орел и так только на меня и таращился. Наверно, я ему нравился, поцелуй не прошел бесследно. Я вытащил кляп.

– Ах ты гнида, – просипел он.

Нет, все– таки я ему не нравился. Я вернул кляп на место и навел на него ружье. Парень заерзал по кровати.

– Я буду спрашивать, а ты кивай или мотай головой, уловил? Чей это дом?

Он снова что-то замычал, вернее, не что-то, а вполне недвусмысленно посылал меня в определенном направлении. Я прижал ствол к его животу и нажал на спуск. Выстрел был, естественно, символический, оружие я еще не заряжал. Я вытащил из кармана куртки коробку с патронами и стал это делать у него на виду. Потом снова прижал ствол к животу.

Брюки между ног у него стремительно потемнели. Вот это правильно. Я снова вытащил кляп сказал:

– Если ты слушал, что я говорил своей девушке насчет тебя, то напрасно, я ее обманул. Итак, последняя попытка. Чей это дом? Твой?

Он судорожно замотал головой, потом выдохнул:

– Филимонова! Филимонова!

– Футболиста, что ли? Вратаря?

– Политика! Депутата Думы!

Я выглянул в окно: да, действительно, номер думский. Ну и ну. Надо же, Филимонов – председатель Комитета по науке и технике, тот самый, что занял это кресло после убийства Полторака. Это даже смешно. Непонятно только, хорошо или плохо. Полторака грохнул Степанов. Я убрал Степанова. Филимонов сел в кресло Полторака… А, ладно, плевать.

– А ты кто?

– Водитель я.

– Как звать?

– Гена…

– Документы есть?

Он мотнул головой на пиджак, висевший на стуле. Я достал оттуда бумажник. Так, вроде все похоже на правду. Эти уроды, «народные избранники», действительно ездят на «ауди». Корочка была ничего себе. «Государственная дума, Мартиросов Геннадий Игоревич, водитель первой категории».

– Что значит водитель первой категории?

– Ну… Это те, кто возят вице-спикеров и председателей думских комитетов, таких, как Филимонов. Разве у вас в конторе, этого не знают? Или вы меня проверяете?

– Помалкивай.

Я с сомнением посмотрел на двадцатилетнего парня. Дать по зубам или не надо? Шофер у Филимонова этот сопляк? Ну и что? Кто-то его туда пропихнул, мне какое дело.

– Почему в доме никого нет? Где сам Филимонов?

– У Сергея Сергеевича завтра юбилей, пятьдесят лет…

– Ну? Живее.

– Должны были гости приехать, там родственники всякие. А него приступ аппендицита. Он сейчас в ЦКБ лежит…

– Это я и сам знаю, – оборвал я водителя с суровым видом. – Так что, все отменили?

– Ну да…

– А ты чего здесь торчишь?

– Сергей Сергееич велел. Он мне утром позвонил, сказал, что завтра вечером его старый друг приедет, чтобы я помог ему устроиться, все подготовил…

Если водила не врал в главном, то, значит, сутки здесь никого не будет. А за сутки много чего может измениться.

– Ну вот что, Гена, слушай меня внимательно. У твоего Сергея Сергеича дела – дрянь. Проворовался он, понял? – Самое смешное, что я ведь почти наверняка говорил правду. – Коррупционер он, понял?

Гена округлил глаза.

– Так ведь он…

– Чего – он?

– Он же член Антикоррупционного комитета… Как же это?

– В том-то все и дело! – Вдохновение меня не покидало. – Представляешь себе, какой будет скандал? В общем, так. Подвал тут есть?

– Ну… конечно.

– Хорошо. Возьмешь себе жратвы побольше, и я тебя в подвале запру. Посидишь там сутки. Пока друг твоего шефа не приедет. Мы его брать будем. Ты уверен, что никто прежде него не появится?

– Да вроде нет…

– Жена там, дети? Имей в виду, что если соврал и у меня из-за тебя сорвется операция, то я и тебя живенько к этому делу подошью – мне это раз плюнуть, уловил?

Он испуганно мотнул головой.

– Теперь выворачивай карманы. Что там у тебя есть – телефон, пейджер – все сюда гони.

Гена с готовностью, я бы даже сказал – с радостью, все отдал.

– Отлично. Теперь идем на кухню. Ты мне начинаешь нравиться, парень.

Пять минут спустя я запер его в подвале. Вылезти оттуда, я проверил, было нереально. Подкопы за сутки не делаются.

Все, теперь надо было сваливать, и побыстрей. Я быстро обошел дом – больше никого не было. Потом порвал телефонный кабель, сел в машину и перегнал ее в наш двор.

– Как поживает мой драгоценный супруг? – равнодушно спросила Альбина, доставая вишенку из коктейля.

– Плевать мне, как он поживает! – Во рту у Жоры пылало от только что проглоченной чашечки саке.

Они сидели в ресторане «Конфуций» в здании гостиницы «Космос», на втором этаже. Это было удобное место для встречи. Вокруг непрерывное людское столпотворение и много прочих злачных заведений, куда всегда можно как бы ненароком перейти и там раствориться.

– Какой ты смелый, Жорик, – с деланным возмущением заметила Альбина. – Ты как будто его совсем не боишься. Или я не права?

– Плевать! Я заменю его. Даже ваш азиатский дружок этого хочет. Я заменю его. Я, слышишь, я буду на самом верху!

Альбина сделала вид, что хлопает в ладоши.

– А ты знаешь, что такое быть «на самом верху»? Ты думаешь, тебе там будет уютно?

Жора непонимающе уставился на нее. Он неуютно чувствовал себя с Боссом, еще хуже с Азиатом, но она, эта сучка, всех их переплюнула, всем даст сто очков вперед, всеми вертит как хочет. По крайней мере, выглядит это так.

– Ты вообще представляешь, во что ввязываешься? – продолжала Альбина. – Не лучше ли оставаться на своем месте?

– Ты меня подначиваешь, что ли? – не выдержал Жора. – Мое слово твердое! Все будет как я сказал, зуб даю.

– А, ну тогда конечно. Значит, эта резня там на вокзале была просто репетицией? – насмешливо сказала Альбина. – Это все меняет.

Жора соображал, что ответить. Ответить было нечего.

– Ну так слушай, дорогуша. – Альбина сменила ернический тон на более жесткий. – На кой черт мне твой зуб?! Без этой сучки, без учительницы, можешь со своим будущим распрощаться, не только с зубом. И со мной, кстати, тоже. Потому что я от всего отказываюсь. Уловил, урод?

Жора вдруг подпрыгнул, немыслимым образом изогнулся и схватил ее за запястье, впился, словно клещами, Альбина даже скривилась от боли.

– Да ни от чего ты не отказываешься, стерва, ясно?! Я уже слишком много поставил на карту. Я лично ее замочу и разрежу на кусочки. Мне плевать! Даже если на это вся моя жизнь уйдет.

– Жорик, – нежным голоском проворковала Альбина, – отпусти мою руку, придурок.

Она потерла запястье, потом положила на него ложечку мороженого, очевидно, это доставило ей удовольствие, Альбина даже прикрыла глаза.

– А на кусочки резать не смей. Ее тело должно быть в относительном порядке. И не забудь выстрелить в лицо, коротышка.

Жора пробурчал что-то неразборчивое и выплеснул себе в рот очередную чашечку. Помолчали. Потом Жора вздохнул и почти жалобно сказал:

– Как же его найти, а? А вдруг он уже из Москвы вовсе удрал? И ее с собой забрал?

– Ну нет, я его, слава аллаху, неплохо изучила. Он теперь не успокоится, пока до всего сам не докопается или пока… его не успокоят. Он, между прочим, это прекрасно понимает. И потому вдвойне опасен. Но найти его можно. Тут весь фокус в том, что он нас ищет, мы его ищем, и каждый хочет, чтоб другой его не засек. Но он, конечно, считает, что находится в полной безопасности, что о нем никто ничегошеньки не знает. Это действительно… почти так.

– Почти?

– Вот что я тебе скажу, мальчик. Даже у последнего отщепенца есть друзья, если не друзья, то приятели, если не приятели, то знакомые. Соображаешь? – Альбина слизнула мороженое с запястья.

– Все его знакомые, – скривился Жора, – это жмурики с дырками в животе. Они много не расскажут.

– Ответ неправильный. Ты не с той стороны думаешь. Любой человек где-то ест, где-то спит, где-то что-то покупает. И даже у такого профи, как наш любимый киллер, наверняка есть места, где он делает это не однажды. Он к ним привыкает и возвращается туда снова и снова. А это значит, что там его помнят. И это может значить вообще что угодно. Это дает широкое поле для полета фантазии. Пойми, мальчик, что если он оказался вдруг так привязчив к этой сучке, – тут в глазах Альбины появились крохотные желтые огоньки, Жора успел их заметить и поежился, – то, возможно, это случалось с ним и раньше. Он же ранен, ты сам сказал. Значит, ему нужно где-то залечь.

– Один хрен, мы ничего про его жизнь не знаем!

– Говори от своего имени, когда говоришь подобную чушь.

– Ну да, конечно, как я мог забыть, ты-то была с ним знакома очень близко!

– Ты даже не представляешь себе, насколько близко.

– Я не представляю?!

– Конечно. – Она приблизилась к его лицу и, улыбнувшись, прошептала: – Я кончала с ним по пять раз за ночь, а уж он что со мной в это время вытворял…

– Замолчи!

– А хочешь, я расскажу тебе про его любимую позу?

– Заткнись!!!

– Моя доброта меня погубит, – вздохнула Альбина. Закурила, сделала короткую затяжку, как всегда сильно прикусив зубами фильтр. – Ладно, мотай на ус. Однажды мы с ним обедали в одном ресторанчике в Турчаниновом переулке. Он сказал, что у него села батарейка в телефоне, и вышел позвонить. А чужими телефонами, как ты помнишь, он никогда не пользовался, поэтому вроде все выглядело логично, но только я запомнила, что в машине его телефон лежал на подзарядке, чего же это аккумулятору разряжаться так быстро? Так что я проследила за ним. Он не стал звонить, а перешел улицу, то есть переулок, и спустился в какой-то подвальчик. Там ничего не было написано, но на следующий день я специально приехала туда одна. Оказалось, это ночной клуб, называется – «Подшипник».

– Ну-ну! – оживился Жора. – И что дальше?

За стойкой «Подшипника» на этот раз негромко звучал голос Константина Кинчева:

Пальцы коснутся Солнца,

Пепел коснется трав

В час, когда птицы сердцами сольются с землей,

Цепь золотая рвется

Радугой на ветрах,

Прежде чем воздух успеет налиться бедой…

Бармен склонился над газетой. «Внезапное агрессивное поведение одного человека или целой группы лиц против другого человека». Пять букв по вертикали. Хм… Наезд? Подходит. Наезд.

– Ага, – бормотал Слон, поглядывая на часы, – кажется, я сейчас рекорд поставлю.

– Где он? – раздалось вдруг над ухом.

Слон поднял голову и увидел невысокого крепыша в цветастом галстуке. За спиной у него стояли два мордоворота. Того, что с галстуком, ему однажды показывали издали. Его звали Жора. Не поставлю сегодня рекорд, подумал Слон.

– Где – кто?

– Твой дружок. Который любит пиво «миллер». – Жора продемонстрировал фотографию.

Слон отложил карандаш в сторону и решил не показывать, что не понимает, о ком речь идет.

– Да я его недели две уже не видел. Сам хотел бы найти. Он мне задолжал за выпивку. Так что, когда найдете, попросите, чтобы в «Подшипник» заглянул. Заранее благодарен.

– Ты не выделывайся, умник, – зашипел Жора. – Кончай мне дерьмо на уши вешать! Колись лучше сам. Есть люди, которые видели, как ты с ним разговаривал.

Слон встал в полный рост, и Жора почувствовал себя так же неуютно, как пару дней назад при встрече с сержантом Лопатовым.

– Знаешь что? – задумчиво сказал Слон. – Ты вроде умный парень. Давай помоги мне с кроссвордом, я поделюсь тем, что знаю.

– Я не ослышался? – вкрадчиво переспросил Жора. – Ты мне предлагаешь в слова играть?

– Это очень полезно, когда напряженно думаешь, работает та же самая часть мозга, что за рост костей отвечает, так что…

– Ну все, – зашипел Жора, – тебе хана!

Слон высокомерно улыбнулся. Сколько раз он уже слышал эту фразу в своей жизни. В детстве, на ринге и после того, как ушел из спорта, когда работал вышибалой, да и здесь, в собственном баре, иногда приходилось. Чего только не несут поднабравшиеся посетители. Но редко за их словами стоит что-то действительно серьезное. И хотя Слон знал, что у его друга и хозяина заведения серьезные проблемы, он все еще не мог поверить, что вот они, эти проблемы, стоят перед ним в одушевленном виде. Слон уже давно не мог воспринимать подобные угрозы, реальное чувство опасности и чувство самосохранения притупилось. И жаль, потому что, когда пришло время, а оно действительно пришло, его рефлексы не оказались на высоте. Один из двух парней, стоявших за спиной у Жоры, вдруг сделал короткое движение рукой, и бармена ослепила струя газа. Это не был обычный газовый баллончик, это было пирожидкостное оружие парализующего действия. И Слон молча упал за стойку. Все случилось так мгновенно, что никто ничего не заметил. Пирожидкостное оружие «удар» не похоже на пистолет, с виду – одна рукоятка, так что полностью скрывается в руке.

Мгновение спустя один из людей Жоры втащил Слона в подсобное помещение и принялся там пеленать скотчем, а второй уже искал запасный выход из бара.

…Слон пришел в себя в подвале, хотя трудно было сказать наверняка, по крайней мере ему так казалось, – сыро, хоть и не были видны, но ощущались холодные каменные стены, единственная тусклая лампочка была направлена ему в лицо.

Слон подвигал руками, но не вышло, они были завернуты за стул и как-то там зафиксированы. Ноги тоже прилеплены скотчем к ножкам стула. Слон попытался двинуть всем телом – стул был привинчен к полу. И в то же время в левом боку это движение отдалось сильной болью. Веселенькое дело. Видно, его уже обработали, когда он был без сознания. Так, впрок, на всякий случай. На губах был вкус крови, левый глаз заплыл, и он им почти не видел. Наверно, потоптались, суки, в свое удовольствие, еще когда везли в машине.

Заметил ли кто-нибудь в клубе его отсутствие? Рано или поздно – конечно, девочки-официантки, гардеробщик, повар, кто-то еще – могли его хватиться. Но что толку? Даже если кто-то вызовет ментов, что это даст? Эти орлы, надо думать, следов не оставляли. Хотя кто знает…

– Да он очухался, Жорик, – раздался голос рядом.

И сразу же Слон получил удар в солнечное сплетение. Били со знанием дела, это он понял сразу. Переведя дыхание, он смог пробормотать:

– Тише-тише… у меня слишком высокое давление, так что у тебя есть минут пять, прежде чем что-нибудь лопнет и мне придут кранты.

– Тогда не будем время терять! – обрадовался Жора.

Слон едва успел заметить что-то вроде резиновой дубинки в его руках, как ее сразу же пустили в ход.

Получая удары по голове и по плечам, Слон пытался сосредоточиться на той простой мысли, что ему не задают никаких вопросов, очевидно, все, что их интересовало, эти гады спросили сразу. Вопрос был единственный: где?

Наконец Жора остановился, с трудом переводя дух.

– Ты думаешь, этот крендель, твой дружок, согласился бы за тебя подыхать?! Вот загадка, это я понимаю, это тебе не кроссворд, – умер бы он за тебя или нет? Любит – не любит, к сердцу прижмет, на хрен пошлет?

Жора закатал рукава белой рубашки, засунул цветастый галстук под нее и взял в руки какой-то аппарат, который при ближайшем рассмотрении оказался сварочным.

– Вообще-то, мне это уже все надоело, – сообщил он то ли Слону, то ли своим помощникам. – И я знаю, как это можно прекратить. Ты мне скажешь, где он, и я обещаю тебе, что посажу его на твое место. Ну что, по рукам? – Он нажал на кнопочку, и из тонкой трубки вырвался голубой язычок длиной сантиметров десять. – Жора поморщился. – Люблю аккуратность во всем. От такого большого пламени ожоги будут выглядеть некрасиво, неровно. – Он что-то подкрутил, и язычок уменьшился вдвое. – Совсем другое дело, – подмигнул он Слону. – Снимите с него свитер.

– Зачем это? – удивился один из помощников, но все же выполнил команду.

– Во-первых, чтобы не загорелся, – объяснил аккуратист Жора. – А во-вторых, он же у нас боксер, хоть и на пенсии. А боксерам положено быть на ринге с голым торсом. – И Жора приблизился вплотную.

Помощники захохотали.

Слон почувствовал, как холодеют, казалось, совсем уж онемевшие ноги, и, когда голубой язычок оказался в сантиметре от его груди, он понял, что боится. Это удивило его. Он давно уже не был в такой ситуации, в которой мог бы испытать эти эмоции, и вот поди ж ты… Какой-то урка с двумя головорезами. Он закрыл единственный сохранившийся глаз и стал думать: «Пять букв по вертикали. Отрицательная эмоция в ситуации реальной или воображаемой опасности. Страх… Как философское понятие введено Кьеркегором… да-да, Кьеркегором… почему так жжет в груди?… Кьеркегор – датский философ и писатель… оказал влияние на развитие в двадцатом веке экзистенциализма и диалектическую теологию… о чем это я… ах да, страх… Страх. Кьеркегор различал эмпирический страх – боязнь перед конкретной опасностью и… и… безотчетный метафизический страх-тоску, специфический для человека… Значит, у меня боязнь перед конкретной опасностью?…»

– Ах ты сука толстокожая! – раздался вопль взбешенного Жоры. – Да у него что там, броня, что ли?! Почему он молчит?!

– Да где ж броня, Жорик, – пытался его урезонить другой голос. – Ты посмотри, как кровь хлещет.

– А может, это не кровь, – засмеялся третий, – может, это смазка, может, это робот?

«О чем это они? Ах, обо мне…»

Из– за лампы, направленной прямо в лицо, Слон не мог видеть двоих одновременно, поэтому его мучители выступали перед ним словно по очереди, как актеры на авансцене, -только когда попадали в луч света.

Слон открыл глаз и почувствовал сильную боль в голове. Собственно, боль уже давно была разлита по всему телу, и то место, которое подвергалось особенным истязаниям, едва ли как-то выделялось, но сейчас что-то случилось, и Слон почувствовал новое, неизвестное прежде ощущение, то, что можно было бы противопоставить страху смерти, если бы это вообще было возможно, – спокойствие, принятие этого неизбежного факта, какие еще могут быть сомнения на этот счет, и кто сказал, что тридцать девять лет – это мало, это недостаточно? Пушкин уже два года в могиле лежал.

Видно, новое выражение появилось на его лице, потому что Жора остановил пытку, да, собственно, ее и так надо было прекращать либо придумывать что-то новенькое: весь могучий, поросший густой рыжей шерстью торс Слона с передней стороны почти лишился кожи.

– Ага! – Жора поднял палец вверх. – Он хочет мне что-то сказать. Самое время! Ты хочешь мне что-то сказать?

Слон шевельнул губами.

– Громче!

Слон снова шевельнул губами.

– Жорик, он не может громче, – справедливо заметил один из помощников. – Он сейчас коньки отбросит. Потеря крови и все такое.

– Заткнись, сам вижу. – Жора приблизился – с некоторой, однако, опаской, впрочем, не за себя, а за рубашку, он умудрился сохранить ее в девственной чистоте.

Слон снова что-то шепнул, и опять Жора ничего не услышал. Жора наклонил свое правое ухо ко рту Слона и услышал:

– Кровь…

– Чего?! Говори ясней! – «Пароль, что ли? – лихорадочно пронеслось у Жоры в голове. – Надо сказать „кровь“, чтоб впустили? Куда?»

– Кровь… какая… группа…

– Чего? – опешил Жора. – У кого это?

– У… тебя…

– Дэк это… Первая. А что?

– Резус…

– Ну положительный, как у всех. Да в чем дело-то?!

Помощники тоже склонили головы, стараясь не упустить ни звука.

– У меня тоже… Какое совпадение…

– Ты это… издеваешься? – мелькнуло у Жоры страшное подозрение.

– Будем братьями по крови. – И в тот же миг вконец, казалось, обессиленный Слон впился зубами в Жорино ухо.

– А-аааа!!! – Жора вопил с такой оперной силой, какую сам не мог в себе заподозрить.

Помощники его остолбенели и не знали, что предпринять. Жора пинал Слона всем чем мог, но тот вцепился в ухо как бульдог. Жора наконец вытащил пистолет и нажал на собачку, не отпуская ее, пока не разрядил обойму. Уже мертвый, Слон зубов так и не разжал, но Жора вдруг почувствовал, что его больше ничто не держит. Он с ужасом притронулся к голове с правой стороны и ничего не почувствовал. То есть он по-прежнему ощущал сильную боль, а не чувствовал он никаких выпуклостей, голова справа была почти ровной, словно ухо начало было там расти, да и передумало. И Жора, сообразив наконец, что большая его часть осталась в зубах Слона, потерял сознание и упал своей белой рубашкой на залитый кровью цементный пол.

Я пытался размышлять, где же я просчитался, где прокололся? По всему выходило, что нигде и везде одновременно – когда связался с Альбиной. Вот мой главный и единственный прокол. Теперь у нее Жорик на коротком поводке. А может, не только теперь, может, все время был. Тогда это совсем нехорошо, хотя уже ничего не изменишь. Я Альбине не нужен, ей нужна Маша, чтобы убедить мужа в собственной смерти. Возникает закономерный вопрос: если уж она объявила мужу такую войну, зачем продолжать пытаться пудрить ему мозги? И если у нее Жорик под каблуком (тот самый Жорик, которому Босс по-прежнему доверяет), то не проще ли поступить иначе? Сумеет ли она убедить в этом Жорика? И пойдет ли он против хозяина в открытую? Едва ли, кишка тонка. Одно можно утверждать наверняка – рано или поздно меня найдут. Пусть лучше – рано. Я к этому готов. И я этого хочу. Что можно сделать в такой ситуации? Прежде всего вот что.

Я взял телефон, набрал несколько цифр, потом вспомнил, что это аппарат Слона, незачем его засвечивать. А у меня еще есть мобила водителя Гены, очень даже кстати. И я позвонил Боссу. Он отозвался не сразу. Не стал валять дурака, делая вид, что не понимает, кто позвонил. Босс – серьезный мужчина, у него нет времени для шуток. И он сказал:

– Я сейчас не могу с тобой говорить. Это неподходящее время для беседы. И… – тут возникла странная пауза, -…и место, – наконец закончил он. – Твой номер определился, я перезвоню.

Так он и сделал, примерно полчаса спустя.

– Вы сказали странную вещь, – заметил я. – Обычно по телефону не говорят, что это неподходящее место для разговора.

– Я был в церкви, – коротко сказал он. – В храме Ильи Пророка на Ильинке.

Я подумал, что ослышался. По мне, церковь – это последнее место, где можно было представить себе Босса.

– Согласись, – продолжил Босс, – это несколько неподходящее место для нашей дружеской беседы – наемного убийцы и его заказчика.

То, конечно, был Босс. Все, как всегда, называется своими именами. И плевать он хотел на то, что это телефонный разговор. Если надо, у него будет двадцать пять свидетелей, что в это время он охотился на аллигатора в излучине Нила. Включая самого аллигатора.

– У меня были затруднения со здоровьем, – сказал я.

– Я слышал об этом.

– Я сегодня много размышлял над сложившейся ситуацией. – Тут нужно выдержать паузу – для придания словам дополнительного веса: – Я верну вам то, что она украла.

Босс молчал.

– И это ничего не будет стоить. И еще кое-что. Жора спутался с Альбиной, теперь они заодно.

– Забавно, что ты это сказал, – наконец отреагировал Босс.

– Почему?

– Потому что он мне про тебя то же самое говорит. Очень забавно.

– Говорит? Он сейчас рядом с вами? – почти обрадовался я. – Можно дать ему трубочку?

– Его нет, – сухо ответил Босс.

– Жаль. Значит, я у вас на подозрении. Но заметьте, что я ведь мог уйти и не появляться больше.

– Это, между прочим, еще не поздно сделать, – заметил Босс. Что-то необычное мне послышалось в его словах. Неужели он это искренне говорит?! – Знаешь, почему я сказал, что это было неподходящее место для разговора? Я венчался Альбиной в этой церкви, на Ильинке.

– Я думал, Альбина – мусульманка.

– Тогда еще не была. Прощай, мне пора ехать на службу. – И он повесил трубку.

Я подумал и перекрестился. Подумать только, Босс идет на службу! Это всегда меня забавляло. Как какой-нибудь примерный госслужащий. Но на службу ли? Что-то мне подсказывало, что Альбина опять тянет с него деньги.

У трехэтажного особняка на Николиной Горе тихо остановился темно-синий «Мерседес-320». В нем сидели двое мужчин, которые не спешили выходить, хотя в окне уже замаячил хозяин дома, выказывавший все признаки нетерпения. Один из пассажиров, азиатской наружности, в двубортном костюме, говорил другому, слушавшему его если не подобострастно, то с величайшим вниманием на лице, какое можно увидеть только у ваших личных врачей или юристов – словом у тех, кто зарабатывает на вас деньги ежеминутно:

– Как, ты говоришь, называется компания, которая его обслуживает? – сказал мужчина азиатской наружности в двубортном костюме.

Адвокат развернул для своего клиента кожаную папку, которую держал на коленях:

– Вот.

Азиат уважительно покивал.

– Здесь он получает наличные. Судя по бухгалтерским книгам, которые он нам предоставил, получает немало.

– Что еще у него есть для меня? – спросил Азиат.

– Дом заложен. Но есть два бутика.

– Так он все-таки все еще богат, а? – с удовлетворением пробормотал Азиат.

– Один из магазинов принадлежит его жене. – Еще тысяч на триста разных акций и…

Азиат отобрал папку:

– Где здесь неудачные компании? Ладно, не показывай сейчас, значит, так, их выбросить, остальные подсчитать. Этого почти достаточно. И вот что, ты сразу перейди к итоговой сумме.

В библиотеке он сказал хозяину дома:

– Кое-кто опасается, что ты потерял контроль.

– Кто именно? Ты?

– Я.

– Ты дашь мне деньги или нет? – хмуро спросил Босс, уставясь на свои сжатые кулаки.

– Ты уверен, что это уже действительно будет конец истории?

– Да.

– И ты сможешь вернуть диск?

– Да!

– И я наконец его получу?

– Да!!

– И это произойдет в самое ближайшее время?

– Да!!!

Азиат посмотрел на своего адвоката, и тот, как пасьянс, принялся раскладывать документы на столе.

– Похоже, Альбина нас всех удивила, – заметил Азиат, пока его собеседник читал бумаги. – Я думаю, когда все успокоится, тебе нужно будет немного, как это говорят в России, отпустить поводья и полегче вести дела.

Босс подумал, что еще неизвестно, что станет с этими деньгами делать. Может, положит их в «дипломат» и рванет куда подальше. В сущности, он даже ничего таким образом не украдет. Азиату останется его заложенное имущество… Как он устал от них ото всех – от психованной своей жены, от этого умалишенного шиита, от дегенерата Жоры…

– Со своей женой я разберусь сам, – сказал Босс.

– Конечно-конечно, кто же спорит, – улыбнулся Азиат. – Хватит читать, подписывай, дорогой. А пока что она снова требует денег, не так ли?

После отъезда Азиата Босс вызвал Жору. Жора, пошатываясь, появился сорок минут спустя. Он только-только начал приходить в себя. На голове у него была бейсболка, немного скрадывающая повязку.

Они пошли на кухню. Босс достал из холодильника бутылку лимонной «Смирновской», налил две стопки. Жора потянулся было за банкой с маринованными огурчиками, но Босс покачал головой и поставил в СВЧ-печку подогреть кокотницы с жюльенами.

– Как говорил профессор Преображенский, холодными закусками, Жора, закусывают только недорезанные большевиками буржуи. Улавливаешь?

Жюльены подогрелись. Выпили. Закусили. Хорошо, подумал Жора и сказал:

– Преображенский – это ваш знакомый? Что-то не припомню.

Босс вздохнул, покачал головой. Потом налил еще по одной.

– Что мне в тебе нравится, Жора, так это… да все мне в тебе нравится, Жора! Слушай тост. По бурной горной реке плывет черепаха, а на черепахе – змея. Змея думает: «Сбросит – укушу». Черепаха думает: «Укусит – сброшу». Так выпьем же за женскую дружбу, которая позволяет нашим дорогим женщинам преодолеть любые препятствия.

Выпили. Закусили.

– Наливай еще. Автобус нужно обходить спереди, трамвай сзади, а женщину нужно обходить со всех сторон. Мой тост – за обходительных мужчин!

Снова выпили. Закусили.

Жора только молчал и удивлялся. К чему это все?

Наконец Босс убрал бутылку в холодильник, а когда повернулся, в руке его был пистолет, ствол его смотрел Жоре в лоб.

Вальтер, подумал Жора. Не очень современно, зато надежно. Автоматический, восьмизарядный, калибр девять миллиметров.

Жора попытался сфокусировать свой взгляд на черной дырочке, откуда на него повеяло могильным холодом. Кажется, хана. И какая тебе разница, Жорик, из какой пушки тебя ухайдакают?

Босс тщательно вытер рукоятку и протянул пистолет. Жора с немалым облегчением спрятал оружие. Велико было желание проверить, не пуста ли обойма, но не сейчас, конечно. Сейчас не до жиру, быть бы живу…

– Знаю, Георгий, я не всегда был справедлив по отношению к тебе. Возможно, кое-что делал такое, о чем потом жалел… Но самое забавное, что единственный сейчас, кто может меня спасти, – это ты. В конце концов, мы же не только земляки, но и родственники, верно?

Жора даже вздрогнул. Об этом вслух никогда не говорилось, такой был уговор. По крайней мере, Жора не мог вспомнить, когда Босс последний раз вспоминал об их родственной связи, чего греха таить, достаточно сомнительной.

– …Так вот, Альбина предала меня. Это значит, что она предала нашу семью. Ты можешь остаться к этому равнодушным?

Жора понял, что тут важно не сфальшивить. А легче всего не фальшивить – молча. По крайней мере, почти не открывая рот. Поэтому он сделал вид, будто подумал, и сказал:

– Нет.

– Я хочу, чтобы ты вернул диск.

Жора подумал и кивнул. Он понял, что чем меньше он будет открывать рот, тем больше у него шансов не выдать себя.

– А потом, – продолжал Босс, – потом что ты будешь делать?

– Вы хотите, чтобы я убил ее?

Пауза заставила Жору ловить взгляд Босса, но ему это никак не удавалось. Наконец Босс сам посмотрел Жоре в глаза, и тот поневоле вздрогнул.

– П-почему нет, – пробормотал Жора. – Прямо… Прямо в лоб! – Тут он вытащил вальтер, прицелился в воображаемого противника. Подумал: а что, если обойма не пуста? Что, если перевести на Босса? По его роже можно будет понять, пуста обойма или нет?

Жора искоса глянул на Босса и решил, что проверять все же не стоит. А Босс, глядя на него, загадал, что если в ближайшее время найдется диск, то, может, еще все и образуется.

Дождь шпарил, не переставая. Маша посмотрела в окно. Потом уложила волосы под шапочку, потом застегнула куртку, грязный плащ, в котором она засветилась на вокзале и в поезде, мы сожгли вместе с моими вещами. Потом сняла шапочку, тряхнула головой, волосы рассыпались по плечам. И сказала:

– Я не поеду.

Полтора часа назад позвонил Электроник и сказал, что я должен ждать гостей. Жора со товарищи выехал по направлению к моему дому, о чем доложил Боссу. Я решил отправить Машу назад, в Москву. Здесь ей теперь делать было нечего. Пусть поедет к своему профессору и ждет меня там. Адрес я запомнил. Минут сорок у меня ушло на то, чтобы ее уломать, и вот теперь пожалуйста – все сначала.

– Тебе придется вернуться в город. А мне еще нужно разобраться кое с чем.

– Но почему мы не можем просто уехать? Мы можем уехать очень далеко. Ты же сам хотел, чтобы я уехала.

– Нет. Уже поздно. То есть, тебе не поздно уехать и сейчас, а я пока не могу.

– Ты это делаешь ради меня?

– Я втянул тебя в эту историю, я должен ее прекратить, пока она как воронка не всосала кучу людей, которые тут ни при чем.

– Будь осторожней, обещай мне.

– Да.

– Почему ты меня прогоняешь? Что здесь будет? А если тебе понадобится моя помощь? Я уже умею обращаться с оружием. А если твоя рана откроется? А если тебя надо будет прикрывать? Я хочу тебе признаться, я не та, за кого ты меня принимаешь!

Вот те на.

– Да-да! Я… не знаю, как тебе это объяснить… Я учительница – это правда, но только это половина жизни… Я… я по ночам стриптизершей работаю, – выпалила она. – Вот.

На этом месте я не выдержал и засмеялся. А она спрятала лицо у меня на груди.

Вот жизнь, причудливая штука. Я смотрел на нее во все глаза и не верил: неужели это тот самый человек, который еще несколько дней назад ненавидел меня сильней всего на свете, и не без оснований, я ведь вырвал ее из привычной жизни, заклеил глаза и рот скотчем. А она теперь хочет быть вместе со мной. Но я так по уши влез в эту историю, что должен пройти ее до конца, слишком много у меня накопилось долгов. И где она была год, два, три, пять назад? А где был я?…

Я осторожно оторвал ее от себя и повел во двор. Там уже стемнело. Посадил в «ауди» и открыл ворота. Некоторое время Маша не хотела заводить двигатель, и я задергался. Но наконец уехала.

А я вернулся в дом. Я облюбовал себе хорошее место на чердаке. Как у Чапаева. Только пулемета у меня не было. А было помповое ружье, что также неплохо. Я посмотрел на часы: 20.55.

Мой «лендровер» по-прежнему в качестве приманки стоял в чужом дворе. Жалко машину. Поработала она со мной на славу. Вдруг в голове у меня зазвучал голос Альбины, ее слова в кинотеатре. Как это было? «Пойдем покатаемся? – вдруг сказала она. – Ты на своей машине?» Это было как-то совсем невпопад…

Да не может быть! Я, кажется, догадался, в чем главная интрига. Но проверить это можно было, только выйдя во двор. Я посмотрел на часы. Гости должны были пожаловать с минуты на минуту. Они будут проезжать мимо, и я с моего чердачка легко и непринужденно выкошу кого захочу. Я снова посмотрел на часы. Искушение было велико, и я не выдержал. Авось проскочу.

Я вышел во двор.

Пока тихо.

Быстрым шагом прошел в соседний двор, открыл свою машину. Радио я включал частенько, а вот CD-проигрывателем почти не пользовался. Ну-ка что тут у нас? Я нажал кнопочку «open», каретка отъехала, на ней лежал диск. Я понял, что это за диск. Я хорошо знаю, где у меня что лежит.

А это был не мой диск.

Это был тот самый диск.

Так вот где его спрятала Альбина. Она это сделала, когда еще доверяла мне. Да нет, конечно, не доверяла, кому это она когда доверяла. Просто спрятала от всех, остроумно и надежно. Никто не догадается. И она ведь, с ее самомнением, не могла предположить, что я соскочу с ее поводка.

Вот отчего она хотела прокатиться на моем джипе.

Я истерически рассмеялся. А как его все искали! Змея гонялась за собственным хвостом.

За спиной у меня стремительно нарастал шум, и я уже понял, что опоздал возвращаться в свое укрытие. Хорошо, хоть ружье захватил. Я вылез из машины и остался стоять рядом с открытой дверью. Дождался, пока они подъедут. Тогда включил фары. В их свете я увидел Босса, Азиата и еще человек семь-восемь. Я усмехнулся и занял позицию.

Но сверху, с холма, спускалась еще одна машина. Бог ты мой, я узнал эту машину, но кто же был второй пассажир… полный боекомплект. Там сидели Жора и Альбина.

Когда Жора с Альбиной подъехали ближе, она сказала своим неподражаемым голосом:

– Дорогой?

– Привет, милая, – помахал рукой Босс.

– Это очень-очень удачно, что мы вот так встретились, – сказала она. – Я думаю, это судьба. Я как раз хотела позвонить тебе.

Как же, подумал я, держи карман шире.

– У тебя наверно, очень много дел, – посочувствовал Босс супруге. – Но хорошо, что мы встретились. А то я уже начал забывать, как ты выглядишь. Я тоже думаю, что это судьба.

– Да, но ты знаешь, дорогой, я уже со всем разобралась. Все идет по плану, дорогой! Может быть, мы даже сможем продать диск во второй раз.

Азиат, услышав эти слова, неприятно засмеялся.

А вообще, это было странно: эти двое разговаривают так, словно вокруг больше никого не было, словно встретились они не на тропе войны. Впрочем, они всегда были странными, оба…

– Так значит, ты счастлива, Альбина?

– Да, я счастлива!

– И я тоже, – с чувством глубокого удовлетворения произнес Босс. – Знаешь, я очень соскучился.

– Я тоже соскучилась, дорогой.

– Значит, мы опять сможем что-то вместе придумать? Ты только скажи сперва, где диск?

– Диск? – Альбина сильно удивилась. – Да что ты милый, диск у Виктора! При чем тут я вообще? Не понимаю, просто удивляюсь тебе, как можно было столько обманываться на его счет?! Это он вынудил меня писать тебе эти гадкие послания! Неужели ты всерьез думаешь, милый, что я могла бы потребовать у тебя столько денег?!

Вот тут уже все вспомнили обо мне, то есть они и раньше не забывали, но сейчас это явственно продемонстрировали.

Я вскинул ружье, тем более что шесть (их все-таки было шестеро) человек, приехавших в джипе с Боссом и Азиатом, уже это сделали. Трое из них были вооружены «калашниковыми», остальные – пистолетами. Между нами было не больше десяти метров, ну и еще забор, разумеется. Никого из них я не знал и прежде не встречал, у меня хорошая память на лица. Надеюсь, что больше и не встречу.

А у Жоры, между прочим, вместо одного уха была внушительная повязка. Что это с ним, интересно, приключилось? Эх, сейчас бы Слона сюда, вдруг отчего-то подумалось мне.

Азиат что-то сказал своим людям, и те с явным неудовольствием опустили оружие. Ничего, мальчики, вам еще представится возможность показать себя во всей красе. После этого Азиат обратился к Боссу, но тот покачал головой. Тогда Азиат толкнул его в спину, причем не пустой рукой, а пистолетом. Это подействовало, и секунд через десять – пятнадцать Босс подошел к моей машине. Кажется, он здорово влип. Не хуже, чем я. Я стволом показал ему, чтобы так и оставался по другую ее сторону.

– Виктор, – сказал Босс. – Не понимаю, зачем тебе это надо? Я всегда знал, что ты умен, да и сейчас в этом не сомневаюсь, но тут что-то не так. Если ты открывал диск, то наверняка увидел, что ничего не понимаешь в его содержимом.

Пока что я открывал крышечку бензобака.

– А когда ты это понял, ты должен был с ним расстаться, а значит, вернуть его мне. Ты знаешь, и сейчас ведь еще не поздно это сделать. Или… – Тут он запнулся. – Или у тебя его все-таки нет?

Объяснять, что еще полчаса назад я и понятия не имел, что диск у меня в машине, было бессмысленно и бесперспективно.

– Он у меня, и я его открывал, – поразмыслив, ответил я. Сейчас любые разговоры значения не имели. Вернее, не несли повышенной смысловой нагрузки, но были тем важнее, чем больше затягивали время. – Я действительно ни черта там не понял, но посоветовался со специалистами.

Но Босс неожиданно вздрогнул, как от пощечины.

– Вот как, – сказал он. – Со специалистами… Где же ты их нашел?

– В компетентных органах, – снова брякнул я, сообразив, что выбрал верный вектор нашей дружеской беседы.

– Значит, – медленно сказал Босс, – то, что про тебя говорил Жора, – это правда… Про тебя и Альбину… Про органы ты врешь, конечно, но это твое дело. Все теперь уже неважно. Главное, чтобы диск сейчас был при тебе. Я должен его вернуть. Он ведь при тебе?

Я равнодушно пожал плечами. Понимай, мол, как знаешь. А сам лихорадочно соображал. Диск уже был однажды продан Азиату, только Азиату он и нужен, не надеется же Альбина, или тем более ее муж, в самом деле сделать это вторично. А значит, для Босса этот долбаный диск – элементарная страховка его жизни… Мои руки, как всегда, опережали голову, и пока я додумывал последнюю мысль, оказалось, что уже направил на Босса ствол. Глаза не боятся – руки делают. У меня собственные пословицы.

Но сделал я это так, чтобы те, за забором, ничего не видели. Со стороны – два человека стоят по разные стороны автомобиля и дружески беседуют, а на самом деле я навел на него ружье через открытую дверь машины, он до поры и сам этого не знал, пока я не сделал знак рукой. Вот тут Босс здорово побледнел, а впрочем, вру, я этого видеть не могу в такое время суток, но все равно был уверен.

– Снимайте пальто, бросайте его в машину.

– Что мне в тебе нравится, – сказал он, медленно раздеваясь, – так это что в любых обстоятельствах говоришь мне «вы».

Я, не сводя с него взгляда, взял пальто, проверил карманы – ничего.

– Теперь пиджак.

– Холодно, Виктор, – заметил Босс.

Я покачал головой, и этого было достаточно. Он подчинился.

Краем глаза я видел, что Жора вышел из своей машины и присоединился к Азиату, они что-то обсуждали, поглядывая в нашу сторону.

В пиджаке тоже пусто. Выходит, Босс по-прежнему не признавал оружия. По крайней мере, в своих руках.

– Садитесь в машину… Теперь вылезайте через мою сторону.

Теперь я смотрел уже не на него, Босс в этой ситуации опасности не представлял, он был деморализован, он находился между двух огней, и еще неизвестно, какая сторона для него была страшнее. Вероятно, об этом он сейчас и думал.

А те, за забором, наконец разобрались что к чему, возможно, стимулом послужила Альбина.

– Стреляйте же, придурки! – завопила она. – Стреляйте в него!

Первым, однако, выстрелил я, уложив длинного мордатого типа с «калашниковым». В ответ раздалась стрельба, надо признать, достаточно беспорядочная. У нас за спиной в доме полетели стекла.

Босс схватился за голову, а те попрятались за джип. Благо его величина это им позволяла.

– Видит бог, я этого не хотел, – пробормотал Босс.

– Очнитесь же! – Я встряхнул его посильнее. – Это же она про вас кричала «стреляйте в него»! Эта сучка хочет всех нас тут похоронить! Давайте в дом!

Пригнувшись, мы перебежали к крыльцу, хорошо, что дверь я не закрыл. Интересно, слышит ли что-нибудь Гена в подвале, и если да, то что он себе вообразил?!

Впрочем, пожалуй, тут было не до лирических отступлений.

Альбина, к моему изумлению, резво бросилась к машине. Нетрудно догадаться, что никакого диска она там не нашла.

– А ты – настоящий убийца, да? – завизжала Альбина, – киллер, да? Профи, да? Надеюсь, я тебя больше никогда не увижу, козел вонючий!

Такой я ее еще не видел. Баба натурально брызгала слюной. И от этой стервы у меня кружилась голова?!

– Да, такой, как ты, я больше никогда не встречу…

И я выстрелил в бензобак своей машины, у меня была слишком удобная позиция, чтобы промахнуться. Не покривлю против истины, если скажу, что машину мне было жаль больше.

Странно, я поймал себя на мысли, что никогда не видел, как взрываются машины. Я видел десятки насильственных смертей, даже сам убивал людей в автомобилях, расстреливал, сталкивал в воду, но всегда работал аккуратно и такого пламени мне видеть не приходилось.

– Она была моей женой! – взвился Босс.

Пришлось ударить его прикладом, сейчас действительно было не до лирических отступлений.

Я расхохотался и вскинул ружье.

Часть пятая ТУРЕЦКИЙ

Приемщица ателье «Юпитер-стиль» Докучаева С. В. вспомнила пожилого господина, заказывавшего фрак в пятницу в середине дня. Он приехал на белой «тойоте». Фрак стоил ему тысячу двести долларов, но пожилой господин заплатил половину, а на следующий день должен был забрать выполненный заказ и доплатить разницу. Пожилой господин приехал не один. То есть сперва он появился сам, но, после того как он пробыл в ателье около получаса, обсуждая с мастером нюансы своего заказа, появилась молодая особа, которая заявила буквально следующее: «Папуля, это невежливо заставлять свою девочку столько ждать!» В предъявленной фотографии академика Баткина приемщица Докучаева опознала пожилого господина, а в предъявленной фотографии его дочери спутницу Баткина не опознала.

Кто бы сомневался!

Со слов Докучаевой был составлен фоторобот предполагаемой спутницы Баткина. Федоренко, умница, догадался захватить с собой художника. С этим фотороботом Миша отправился в Борисовский проезд, 18, – в ближайшее отделение милиции – «Орехово-Борисово Северное». Мало ли что, а вдруг повезет, а вдруг шикарную эту шмару (крашеная блондинка, родинка на правой щеке, рост 165 – 170 см, красные туфли на высоком каблуке, бежевая куртка, короткая юбка) тут хорошо знают? Не повезло Мише в «Орехово-Борисово Северном», зато снова повезло в «Юпитер-стиле». Едва Миша успел распорядиться насчет того, чтобы фоторобот размножили и распространили там где надо, ему позвонила приемщица Докучаева, которой он предусмотрительно оставил не рабочий телефон, а мобильный. Докучаева шепотом сообщила, что «девица, которая приезжала с „фрачным“ господином, снова тут!».

Федоренко немедленно поехал назад. И вовремя. Потому что девица, классическая гостиничная проститутка, норовила поскорей убраться, а законопослушные работники ателье держали ее буквально руками. При появлении Федоренко Докучаева вздохнула с облегчением: чтобы удержать клиентку как можно дольше, она сбрасывала цену вдвое на все, о чем заходила речь. На этой почве возник новый скандал: Докучаева пыталась отобрать уже купленные вещи. Наконец все утрясли. Как выяснилось, недавняя спутница Баткина (а это таки была она), приехала сюда снова, потому что прошлый раз очень уж ей приглянулся тут такой миленький кожаный пиджачок скромного красненького цвета.

Да здравствуют кожаные пиджаки, мысленно проорал Миша и увез девицу прямо в Генпрокуратуру.

Когда Турецкий приехал, Миша угощал даму чаем с эклерами. Даму звали Оксана Приходько, она работала в гостинице «Пекин», там ее Баткин и нашел.

– Сколько вам лет? – спросил Турецкий.

– Восемнадцать.

– Так. А на самом деле?

– Двадцать семь.

– Тоже мне разница, – хмыкнул Турецкий. – И чего ж тут скрывать?! Миша, ты уже снял показания?

– Нет, – сказал Федоренко. – Мы просто болтали. Устанавливали неформальный контакт.

– А, ну тогда, конечно, дело святое. Значит, слушай меня, Оксана Приходько. Клиент твой, – Турецкий достал фотографию Баткина, – исчез. Ты последняя из тех, кто его видел. Видишь, ничего не скрываю, на психику не давлю. Давай рассказывай все, что было, иначе дело твое дрянь.

– А ничего и не было.

– Как познакомились?

– В казино, в «Пекине».

– Он играл?

– Я играла, проиграла всю ночную выручку – кошмар, одним словом. Пошла в туалет. Там надо из казино выйти и через ресторан пройти. И сразу на него наткнулась. А что? Симпатичный дядька, я бы с таким и так пошла. Он меня сразу за руку взял, ну уже поддатый был, конечно, на часы посмотрел, «роллекс», это я запомнила, и говорит: «Успеем. Поехали». Взял с собой бутылку коньяка. Сели в машину…

– Деньги вперед взяла?

– А что такого?

– На вопрос отвечай.

– Ну и вперед.

– Сколько?

– Так я и сказала. Двадцать рублей. Довольны? Тут я на него посмотрела и говорю: «Папуля, да ты уже хорош, давай лучше я поведу!» Села за руль. «Куда едем?» «В Орехово-Борисово». Он бутылку открыл – и давай хлестать. Потом минут через десять говорит: «Я назад переберусь, чего-то я устал». И еще вроде не по-русски что-то добавил. Ин вина… чего-то там.

– Ин вино веритас?

– Ой, ну вы прямо как там и сидели. Или его машину прослушивают? Он шпион?

– Не отвлекайся, что дальше было?

– Слышу, похрапывает уже. Потом через какое-то время глаза открыл, говорит: «Перебирайся ко мне». Представляете?! – захохотала проститутка. – Уже не знаю, чего он там себе вообразил… А мы в такой пробке, что каждые полминуты то на газ, то на тормоз, то на газ, то на тормоз! Короче, доехали кое-как, я уж сама не рада, ну, думаю, посмотрю, что за квартира, может, на ночь останусь, чего-то устала я. И надо же, только к дому подъезжаем, тут он подпрыгивает, вспоминает, что забыл, надо ему в ателье заехать! Вот блин! Ну хорошо, хоть рядом. Во, думаю, какой тщательный клиент попался, в ателье одевается, а по машине и не скажешь. Хотя «роллекс» опять же. Короче, пошел он туда, я осталась ждать. Через полчаса не выдержала, пошла за ним. А он, оказывается, уже с мастером там уединился и коньяк допивает. На меня уставился, вижу, вспоминает. Потом дошло! Ну уморил, хлопнул меня по плечу: племянница, говорит, из Крыжополя приехала. Но мастер посмотрел на меня, вижу, сразу допер, что за племянница. Потом говорит, портной в смысле: «У меня, племянница из Крыжополя, на вас пиджачок есть, не хотите примерить?» Я посмотрела – классный пиджак, двести пятьдесят грин всего, но рукава надо укорачивать. И опять же, я себе сейчас позволить не могу, думаю…

– Ну да, а из Баткина вытянуть деньги тебе, конечно, совесть не позволила.

– Из кого? – удивилась проститутка. – А, это его звали так, да? А мне он Колей назвался. Хорош Коля, нечего сказать. Ну вот, вытащила я его на улицу, сели в машину опять, только поехали, вдруг на пути алкаш какой-то: «Львович! Дорогой!» Ну и опять пошло-поехало. Мой из машины выбрался уже кое-как и с тем в обнимку шасть в магазин, в ближайший. Я глазам не поверила. На меня даже не посмотрел, – видать, ни черта уже не соображал. Я заглянула – а там на разлив дают. И они с этим типом зенки заливают по самое не могу уже. Ну что делать? И на что мне такой клиент, думаю? Еще час назад вроде ничего мужчина был, а теперь… Я так прикинула: он со мной расплатился уже, в постели у него теперь вряд ли что получится, еще, не приведи господи, коньки отбросит. Да на что оно мне надо, такое счастье?! Я зашла туда и говорю: «В общем, я поехала, пишите письма». Он на меня так мутновато уставился и отвечает: «Спасибо, и обязательно в двух экземплярах распечатайте». Ну как вам это нравится, а?! Так, думаю, а с машиной что делать? Посмотрела, а там стоянка рядом. Ну ничего, думаю, найдет, не маленький. Я тачку туда отогнала, заплатила сразу вперед. Ну и все. Такси взяла и домой поехала, думаю, хорош на меня сегодня.

– Так где машина-то, я что-то не понял? – растерянно спросил Федоренко.

– А я почем знаю? Может, и стоит там до сих пор.

– Миша, проверь, – распорядился Турецкий. – А ты, дорогуша, если не хочешь неприятностей на свою шикарную профессиональную задницу, то садись вот сюда и все свои замечательные приключения опиши.

– Ой, ну не люблю я это, – заканючила проститутка, – у меня в школе всегда двойка по сочинению была.

– А по изложению?

– По изложению – тройка.

– Ну это еще куда ни шло. Пиши давай. Алкаша, с которым он в магазин пошел, опознаешь?

– А надо?

– То есть как это? – не понял Турецкий.

– Ну в смысле вам надо, чтобы я его узнала или не узнала? Вы наперед скажите, перед очной ставкой, ладно?

– Тьфу ты, бестолочь!

Через сорок минут Миша Федоренко опять поехал в Орехово-Борисово, прихватив с собой проститутку. Успели до закрытия магазина. Продавщица из вино-водочного отдела предположила, что алкаш, которого описала Оксана Приходько, – это Филипп Андреич, у него в соседнем доме сапожная мастерская. Самого сапожника на месте не оказалось, зато во дворе объяснили, где он живет – на третьем этаже в том же доме. Оказалось, что Филипп Андреич спит сном праведника, потому что перед тем сутки, не разгибаясь, работал, – как обычно, заглаживал вину перед супругой: только два дня назад вышел из запоя.

Супруга, тщательно изучив удостоверение Федоренко и с некоторым подозрением глянув на его спутницу, разбудила своего сапожника. Филипп Андреич не стал отрицать, что пил с Львовичем (читай, Баткиным), так как делал это неоднократно. Но смог лишь вспомнить, что в прошлую пятницу они с Львовичем в какой-то момент, уже поздно вечером, когда все окрестные магазины были закрыты, побрели к станции метро, там круглосуточно работали ларьки. И вот там-то Львович потерялся. То есть не то чтобы пропал. Он там кого-то встретил, какую-то женщину. Единственное, что помнил по этому поводу Филипп Андреич, это что Львович схватил ее за руку и закричал: «Ну наконец-то! Пойдем, я куплю тебе этот пиджак!»

– Ой, – разочарованно протянула Оксана на этом месте, – это ж он ее за меня принял. Вот подфартило…

– И что, – спросил Федоренко у сапожника, – он с ней уехал?

– А как же. Спустились в метро и поехали.

– Откуда вы знаете, что поехали?

– Так я ж их и проводил. Сели в поезд, сердешные, и покатили навстречу своему счастью, покатили… Знать, суженую встретил, да! – с чувством закончил Филипп Андреич.

– Филипп, – вступила на этом месте в разговор жена сапожника, – ты ври, да знай меру! Ты что несешь, а, старый хрен?! Все мозги промочил? Ты же только говорил, что до метро дошли, а дальше не помнишь ни черта!

– А я вспомнил теперь! – веско сказал Филипп Андреич.

А машина Баткина по-прежнему торчала на стоянке, куда ее отогнала Оксана Приходько. Миша осмотрел ее, но ничего полезного из этого не извлек, кроме того, что в бардачке лежала квитанция на фрак.

Остаток вечера у Миши ушел на то, чтобы выяснить, кто работал на станции «Орехово» в прошлую пятницу в кассах и на контроле. Узнать это удалось, но сегодня этих женщин не было – не их смена. Федоренко раздобыл телефоны и с санкции Турецкого отложил расследование до завтра.

Что– то его тревожило… Что-то тревожило -ха! Да в этом чертовом деле его все тревожило! Тут не было ни единого эпизода, понятного Турецкому от начала до конца, если не считать, конечно, истории с фраком. Хотя почему же ее не считать? Тут есть чем погордиться и есть что продемонстрировать подрастающему поколению – тому же Мишке Федоренко.

Что же его зацепило…

Ах да, опять это слово – камикадзе. Что-то часто последнее время оно ему встречается. Хотя где же встречается? Это он сам его то и дело произносит. Единственный раз, когда это делал кто-то другой, был дома – звучало в песне из дочкиного магнитофона. Так что же его беспокоит?

Ответ был ясен, оставалось только его произнести вслух, ох как не хотелось Турецкому опять к этому возвращаться, но что поделаешь? Две женщины из Белоруссии. Как их там? Гуринович и Якимчук, да. В ФСБ на них определенно что-то есть. Придется опять иметь дело с этим надутым индюком – полковником Иванчуком. Будников невольно (или намеренно, в этом еще предстояло разобраться, и это обещало стать не меньшей головной болью) обратил его внимание на такой вариант – перевоз смертельного вируса в самолете. А что делать? И Турецкий поехал на Лубянку.

Повезло, Иванчук все еще был на месте, хотя телефон и не отвечал. Хотя повезло ли – это еще вопрос, возможно, вот если б он его не застал, тогда б как раз и повезло.

Иванчук повел себя подозрительно радушно: сам спустился к седьмому подъезду оформить Турецкому пропуск, усадил в кабинете на свое место, сделал кофе. Кабинетец у него, надо сказать, был не чета халупе Турецкого. Все в коже, живут же люди. Впрочем, окажись на месте Турецкого Грязнов, он со свойственной ему любовью к этому заведению наверняка предположил бы, что кожаная обивка была в свое время снята с подследственных, каких-нибудь несчастных диссидентов. Но прочь цинизм и подозрительность, сейчас они с Иванчуком просто коллеги по работе, в смысле по несчастью. Иванчук так и сказал, причем вполне доброжелательно:

– Что же вас ко мне привело, коллега Турецкий?

– Видите ли, коллега Иванчук, – в тон ему ответил Александр Борисович, вдруг сообразив, что он же, кстати, не знает, как того зовут – Иванчук себе и Иванчук. – Видите ли, коллега Иванчук, считайте, что я просто соскучился. Не могу не поинтересоваться ходом расследования в нашем деле.

– В «нашем» деле? – приятно удивился коллега Иванчук.

– Вот именно. Как ваша версия – террористическая, я имею в виду. Она себя оправдала?

– Ну после того как вы оперативно размотали роль «Аэрофлота», – вполне серьезно сказал Иванчук, – нам осталось только руки умыть. Сейчас мы заканчиваем работать с Чепыжным, результаты налицо. Словом, я ваш должник.

– Вот я и хочу получить с вас маленький должок. Меня сейчас больше интересуют белорусские барышни, которые были у вас в разработке.

– Ну, – развел руками Иванчук, – тут едва ли что-то выгорит. После полученных от вас сведений все уперлось в глухую стену.

– Полученных от меня сведений? – озадаченно переспросил Турецкий.

– Ну да, тех, что прислал ваш помощник: Гуринович и Якимчук в гостинице «Рэдиссон-Славянская».

Бог ты мой, сообразил Турецкий, так Мишка отправил-таки эту белиберду?! Ну я ему вставлю! Или лучше пусть Славка его к себе забирает, сработаются. Ну ладно, все потом.

– Если уперлось в стену, – осторожно сказал Турецкий, – то тем более дайте мне там покопаться.

– Я что-то не пойму, коллега Турецкий, – засмеялся Иванчук, – вы что-то знаете, чего я не знаю, или того хуже – знаете все, что я знаю. Тогда меня начальство не помилует.

Турецкий тоже засмеялся. Нипочем не угадаешь, когда вдруг человек начнет тебе нравиться.

– Начистоту?

– Начистоту, – кивнул Иванчук.

Шиш тебе, подумал Турецкий и сказал:

– Я не верю в эту сказку про то, что их фальшивые паспорта были вам заранее известны, полковник. – Ну не угадаю, подумал Турецкий, ну и фиг с ним, мне же легче будет, совесть спокойна. – Что-то у них с собой было такое, из-за чего вы и начали суетиться. Что они везли?

Однако угадал. Иванчук даже отшатнулся. Облегчения и радости это Турецкому не принесло, напротив – напряжение и головная боль лишь нарастали.

– Начистоту, – напомнил Турецкий.

– С кем вы уже говорили? – после некоторого молчания спросил Иванчук.

– С Будниковым.

– Это кто-то из Генпрокуратуры? У нас я такого сотрудника не знаю.

– Не валяйте дурака.

– Пойдемте, – подумав, сказал Иванчук.

Турецкий решил не задавать лишних вопросов и встал.

Иванчук подошел к сейфу, врезанному в стену, слева от окна, выходящего на памятное место. Когда-то отсюда хорошо, наверно, было наблюдать памятник Феликсу Эдмундовичу.

Иванчук открыл сейф. В верхней его части был отдельный ящичек, как морозильник в холодильнике. Только этот ящик, в отличие от всего сейфа, открывавшегося банальным ключом, имел шифр. Иванчук поколдовал, нимало не заботясь присутствием Турецкого, и открыл дверцу. Внутри были рассыпаны фотографии. Иванчук кивнул на них, но вынимать не стал. У Турецкого дрогнула рука, хотел было сам потянуться за снимками, но вовремя остановился. Если Иванчук по какой-то причине этого не делает, значит, и не надо. Присмотрелся так.

На фотографии – место аварии Ту-154, это ясно.

На следующей – дамская сумочка.

Еще на одной – фотоаппарат «никон».

На следующей – катушки фотопленки «фуджи», чувствительностью двести единиц. И это все.

Турецкий оглянулся на хозяина кабинета. Тот курил, стоя у окна, поймав взгляд, потушил сигарету, закрыл сейф. Вышли из кабинета.

– В «Пушкинъ»? – усмехнулся Турецкий. – Пора, мой друг, пора!

Иванчук наклонил голову.

Через полчаса разговор возобновился.

– Что за игры! – деланно возмутился Турецкий. На самом деле все это ему даже нравилось.

– Вы сами все понимаете, – сказал Иванчук. – Показывать эти снимки я вам не могу. Я даже не могу достать их из сейфа, это фиксируется специальным датчиком.

Ладно щеки надувать, подумал Турецкий. Какой там, к черту, датчик, просто камера наверняка в кабинете установлена, потому и не вытаскивал ничего из сейфа. Только вот что значат эти фотографии?

– Что на пленке «фуджи»? – спросил он.

– Я думал, вы знаете.

– Тогда бы я к вам не пришел.

– Тоже верно. Может, закажем что-нибудь? – предложил Иванчук. – Я угощаю.

– Я с вами так растолстею, не надо. Говорите, что там такое.

– Ну ладно, – вздохнул фээсбэшник. – Это ампула.

– Ампула? – растерянно переспросил Турецкий. – Пленка – это ампула?

– Катушка – это бокс. Внутри ампула, вернее, контейнер.

– Ампула с чем? Из вас все приходится тянуть. Что в ампуле, полковник?

– Да если б я знал! Исследуем уже неделю! Какая-то инфекция, по-видимому. Ни на что не похоже.

– Кто это вез?

– Вы же знаете сами. Гуринович, Якимчук.

– Так они действительно террористки… Слушайте, что вы мне вкручиваете? Как эта катушка могла уцелеть при таком взрыве?! Знаю я ваши методы! Хотите, наверно, на мертвых белорусок что-то повесить и подсунули им эту пленку.

Иванчук остановил официанта:

– Принесите бутылку боржоми. – Наклонившись к Турецкому, он сказал: – Внутри катушки титановая оболочка, под ней ампула.

Турецкий почесал затылок:

– А… кто исследует эту ампулу?

– У нас есть лаборатория.

– Я хочу ее забрать.

Иванчук засмеялся.

– А если я знаю, что там?

Иванчук перестал смеяться.

– Откуда вы можете это знать? У вас есть сведения о хозяевах? О том, кто их отправил?

– Возможно… нет.

– Что это значит – возможно нет?! – разозлился Иванчук. – Либо да, либо нет!

– Мы не в армии, – заметил Турецкий и вспомнил, как сам несколько часов назад заметил Будникову, что в его институте армейская атмосфера.

Что– то сегодня оставалось несделанным, он это явственно чувствовал. Но что же? Вроде везде побывал, со всеми переговорил, перед Меркуловым о поездке в Институт молекулярной биологии подробно отчитался. Так что же? А! «Спецбуфет No 7». Фу ты, забыл.

На следующее утро Миша Федоренко сначала созвонился с контролершей – Сенчуковой В. П. (66 лет). Уже один телефонный разговор с ней дал довольно неожиданный результат. Сенчукова вспомнила пожилого респектабельного господина, хорошо одетого, но уже совершенно пьяного в неподходяще молодой компании. Такое нечасто увидишь, вот и врезалось в память, объяснила она. Причем, по ее словам, компанию эту ему составляли не только юная жрица любви, но еще четверо или пятеро непонятных молодых людей. Федоренко не стал терять время, поехал прямо к Сенчуковой домой. Показал фото Баткина. Да, подтвердила Сенчукова, это и был тот самый респектабельный, но пьяный господин. Сенчукова сказала, что видела его после восьми вечера. Но Миша предположил, что все же это было значительно позже. Ведь сапожник сказал, что они пошли к метро потому, что уже не работали магазины. Миша позвонил в отделение «Орехово-Борисово Северное», где его уже знали, и дал поручение местным оперативникам проверить видеосъемку на станции метро «Орехово» за прошлую пятницу, если, конечно, таковая там вообще ведется. Хотя должна.

В результате всех этих усилий две видеокассеты, отражающие съемку прохода граждан через турникет с 21.00 до 01.00 (после этого времени метро работало уже только на выход), были доставлены непосредственно на Большую Дмитровку в белы рученьки старшего следователя по особо важным делам Турецкого А. Б.

Турецкий А. Б. нарадоваться не мог на своего подчиненного.

Вместе посмотрели пленку. Обещал подъехать Грязнов, но задержался. Баткина опознали. Он прошел через турникет в 22.27. Действительно, с ним была девица, а если точнее, то даже две. Одной Баткин, то ли несколько протрезвевший, то ли на кураже, прямо на ходу довольно искусно запустил руку в штаны, против чего та особенно не возражала. Вторая девица сама обвилась вокруг Баткина. Сзади этой сплоченной троицы действительно шагали не четверо, не пятеро, а двое молодых людей, едва ли старше двадцати лет. Впрочем, была ли эта компания единым целым, определить оказалось невозможно. Потому что и слева и справа одновременно еще шли люди, женщины, мужчины, складывали зонты, стряхивали влагу с воротников… Зато можно было рассмотреть номер поезда, на который они сели. Все, между прочим, в один вагон. На этом месте и появился Грязнов.

– Ну наконец-то, – обрадовался Турецкий. – Слава, это уже по твоей части. – Посмотри-ка.

– Вот это академик, я понимаю, – в самом пикантном месте сказал Грязнов. – Значит, так, бойцы. Ничего не гарантирую, в таких поисках что-то прогнозировать очень трудно. Но по крайней мере у нас есть рожи тех, с кем он поехал. Саня, что ты вообще об этом думаешь?

– Думаю, случайная компания.

– А молодое поколение? – Грязнов повернулся к Мише.

– Мне тоже так кажется.

– Двойка вам обоим. Думаю, дедушка попался на крючок.

– Ты хочешь сказать, что его караулили? – засомневался Турецкий. – Такой толпой?

– Посмотрим. – Грязнов сделал несколько распоряжений по телефону и быстро уехал.

Найдет ли он Баткина?

И все же, думал Турецкий, пациент скорее жив, чем мертв, или наоборот? На что рассчитывать, на что надеяться? Как всегда – на лучшее, подразумевая худшее? Возможно ли, чтобы взрослый, более того – пожилой человек натурально забыл о своих прямых административных обязанностях, о науке, о деле своей жизни, о заграничной поездке – и так ударился во все тяжкие?! Но ведь он, Турецкий, видел пленку собственными глазами. Правда, там на лбу у Баткина все же не было написано, что он собирается положить на нобелевскую церемонию изрядный болт, и до вылета в Стокгольм еще оставалось некоторое время. На фрак он, однако же, в результате наплевал.

Турецкий позвонил Будникову в институт. Тот неожиданно взял трубку сам. Голос у Будникова был даже более хмурый, чем обычно.

– Анатолий Вячеславович, хочу попросить вас об услуге. Вы же можете провести анализ некоего вещества, помните, вы говорили, что теперь есть возможность делать это быстро?

– М-мм, – ответил Будников.

– Вам его привезут, я распорядился уже. – Турецкий решил благоразумно промолчать о том, что фээсбэшная лаборатория пока что с анализом вещества, содержавшегося в контейнере из-под «фуджи», не справилась. – Сколько времени это займет?

– М-мм, – сказал Будников.

– Анатолий Вячеславович, что-то случилось? – наконец сообразил Турецкий.

– Несчастный случай.

– С кем?! Когда и где?

– С Абашидзе. Его сбила машина.

– Он жив?

– Да.

– Абашидзе, кажется, работает в вашей лаборатории?

Молчание. Оно же – знак согласия.

– Ну вот что. Я сейчас пришлю своего сотрудника, никуда не уезжайте.

А. Б. Турецкому от М. С. Федоренко

ДОКЛАДНАЯ ЗАПИСКА

об инциденте с сотрудником Института молекулярной биологии

Виталий Иосифович Абашидзе ехал сегодня на работу нетрадиционным способом. Обычный маршрут его выглядел так: от своего дома на улице 1905 года, расположенного возле самой станции метро, он с двумя пересадками доезжал до станции «Молодежная», откуда каждый день ровно в 8.30 утра отъезжал автобус «мерседес» Института молекулярной биологии. У Абашидзе есть машина, но ею, как правило, пользуется жена, во всяком случае на работу Абашидзе неизменно ездил на метро и автобусе.

Но сегодня автобус ушел без Абашидзе, что уже через час сильно отразилось на настроении профессора Будникова и, как следствие, на его сотрудниках. И немудрено. Как мне объяснили, Абашидзе был одной из ключевых фигур в бактериологической лаборатории. Не то чтобы он был совсем уж незаменим, но еще совсем недавно лаборатория функционировала как хорошо отлаженный механизм, где каждый сотрудник занимался исключительно своей задачей, и незапланированное выпадение любого звена было чревато серьезными последствиями как для темпа исследований, так и для результатов конкретного научного цикла. Немудрено также, что уже в половине одиннадцатого Будников был просто взбешен. Секретарша Алевтина Михайловна Мордвинова безуспешно названивала Абашидзе домой. Ничего подобного раньше не случалось. Абашидзе отличался завидной пунктуальностью.

В половине одиннадцатого (то есть за десять минут до вашего звонка Будникову) в Институт молекулярной биологии позвонили из отделения «Скорой помощи» на улице Заморенова, 27 (поликлиника No 220), куда Абашидзе попал с черепно-мозговой травмой. Он был сбит неизвестным водителем предположительно между 8.05 и 8.13 на Анненской улице. Что и позволило мне написать о «нетрадиционном маршруте». Действительно непонятно, что его туда занесло – Анненская улица никак не находится на пути следования в институт. Свидетелей происшествия обнаружить не удалось.

Надежды на выздоровление пациента не было с самого начала. В заключении, как мне сказали, будет однозначно написано: «травма, несовместимая с жизнью». Грубо говоря, у Абашидзе была трещина в голове шириной с пачку сигарет. В 14.40 Абашидзе скончался. Перед смертью он пришел в себя и сказал только одно слово: «Шестая». Ни врач и сестра, наблюдавшие за ним, ни жена с дочерью, приехавшие в больницу в 12.30, не смогли объяснить, что это значит. На работе у Абашидзе я решил перестраховаться и не задавать этот вопрос.

Жена Абашидзе, Нина Александровна, показала, что вчера вечером, около 22.00, у ее мужа был телефонный разговор, после которого он очень нервничал и плохо спал. Когда она спросила Виталия Иосифовича, в чем дело, он ответил, что у него неприятности в лаборатории. Это, однако, не соответствует действительности, потому что проф. Будников, который, естественно, находится в курсе работы Абашидзе, ничего подобного припомнить не смог.

Прилагаю фонограмму допросов остальных сотрудников лаборатории.

No 1

В о п р о с. Назовите, пожалуйста, свою фамилию, имя, отчество, возраст, занимаемую должность. Научную степень, если есть.

О т в е т. Сторчак Семен Соломонович, 50 лет, доктор биологических наук, зам зав лабораторией.

В о п р о с. Как давно вы знали Абашидзе?

О т в е т. Пять… около шести лет мы вместе работаем в этой лаборатории.

В о п р о с. Охарактеризуйте ваши отношения.

О т в е т. Вполне дружеские.

В о п р о с. Абашидзе был замкнутый человек?

О т в е т. Я бы так не сказал.

В о п р о с. Посвящал ли он вас в свои проблемы?

О т в е т. Однажды. Проблема была личного характера, связана с его супругой и женщиной, с которой у него был роман. Но это случилось полтора года назад и давно закончилось.

В о п р о с. Насколько свободно сотрудники вашей лаборатории рассказывают в своих семьях о работе?

О т в е т. Есть определенные ограничения. В моем доме, например, это вообще никак не обсуждается.

В о п р о с. А в семье Абашидзе?

О т в е т. Ничего об этом не знаю. Понимаете, как-то странно обсуждать на работе, что именно обсуждается в семье из того, что обсуждается на работе. Вы не находите?

В о п р о с. Не замечали ли вы в поведении Абашидзе что-то странное последнее время?

О т в е т. Виталий Иосифович был и без того человек эксцентричный.

В о п р о с. Что вы вкладываете в эти слова?

О т в е т. У него в темпераменте существовала какая-то аритмия. Едва ли это были перепады настроения. По крайней мере, работу свою он всегда делал отменно. Даже представить себе не могу, как мы без него теперь обойдемся.

No 2

В о п р о с. Представьтесь, пожалуйста.

О т в е т. Ирина Борисовна Вознесенская, старший лаборант, 27 лет, кандидат биологических наук.

В о п р о с. Что вы думаете об Абашидзе?

О т в е т. Виталий Иосифович – замечательный человек. Это несчастье – это просто ужасно, не знаю, что сказать…

В о п р о с. Какие отношения были у Абашидзе с Баткиным?

О т в е т. Как у всех.

В о п р о с. То есть?

О т в е т. Он им восхищался и гордился. Абашидзе – Баткиным, я имею в виду. Он говорил, что Баткин – инопланетянин, что понять логику его мысли невозможно, но она неизменно гениальна.

В о п р о с. А как Баткин относился к Абашидзе?

О т в е т. Довольно сдержанно. Он никогда никого не выделял. Кроме профессора Будникова, разумеется.

В о п р о с. Не замечали ли вы, что Абашидзе в последнее время нервничал?

О т в е т. Он всегда нервничал.

В о п р о с. И во время работы?

О т в е т. Нет. Тут он был спокоен. В остальном все, что касалось реальной жизни, любая аномалия приводила его в лихорадочное состояние.

В о п р о с. Вы давно работаете в лаборатории?

О т в е т. Два года. Я давно хотела сюда попасть, но это не так просто было сделать. Наконец освободилась вакансия, отсюда ушел завлабораторией и все остальные заняли следующие ступеньки. Кроме Сережи Борисова. Ему карьерный рост до одного места.

В о п р о с. С Абашидзе вы были знакомы до того, как пришли в лабораторию?

О т в е т. Нет, мы познакомились два года назад.

В о п р о с. Вы знаете его семью?

О т в е т. Формально.

В о п р о с. Что вы думаете о его жене?

О т в е т. Истеричка.

В о п р о с. Вот как. Вас связывали с Абашидзе личные отношения, не так ли?

О т в е т. Если вы об этом знаете, так зачем спрашивать? И потом, уже давно все прошло.

В о п р о с. Как вы думаете, почему Абашидзе оказался на Анненской улице? Вы знаете кого-нибудь, с кем он мог встречаться именно там?

О т в е т. К сожалению, нет.

Ай да стажер, подумал Турецкий, лихо барышню раскусил. У парня определенно есть нюх.

No 3

В о п р о с. Назовите свое имя и должность.

О т в е т. Борисов Сергей Васильевич, 31 год, лаборант.

В о п р о с. Научной степени у вас нет?

О т в е т. Кандидатская.

В о п р о с. А почему сразу не сказали?

О т в е т. Это имеет особое значение для следствия? У нас в институте докторов и академиков человек двадцать, а уж кандидатов – как тараканов.

В о п р о с. Сколько лет вы работаете в бактериологической лаборатории?

О т в е т. Десять.

В о п р о с. Сколько сотрудников здесь за это время сменилось?

О т в е т. Я не отдел кадров.

В о п р о с. А за последние три года?

О т в е т. По-моему, ни одного. Ну если не считать, что ушел Линников, прежний завлаб, и Будников занял его место.

В о п р о с. Вы знаете, почему он ушел?

О т в е т. Так Будников же его выжил отсюда, тоже мне, большой секрет. Старик как-то пытался их мирить, а потом махнул рукой.

В о п р о с. Старик – это Баткин?

О т в е т. Ясное дело.

В о п р о с. А где сейчас этот Линников? Остался в институте? Насколько я понял с ваших слов, Баткин к нему неплохо относился?

О т в е т. Линников наплевал на науку в нашем представлении и формате – и правильно сделал. В результате вот у него-то и получилась карьера. А что теперь будет с Будниковым – еще вопрос.

В о п р о с. Теперь – это когда?

О т в е т. Ну Баткина же нет.

В о п р о с. Вы полагаете, что он не вернется?

О т в е т. Откуда я знаю?! Фээсбэшники, которые нас инструктировали, перед тем как в Стокгольм двойника посылать (тоже идиоты приличные, между нами), вообще запретили о Баткине с кем бы то ни было говорить. А у нас ФСБ круче, чем Генпрокуратура?

В о п р о с. А вы как думаете?

О т в е т. Мне плевать.

В о п р о с. А на что вам не плевать, Сергей Васильевич?

О т в е т. Ну есть пара формул в молекулярной биологии, которые меня занимают.

В о п р о с. Так кто теперь бывший завлаб?

О т в е т. Линников? Главный санитарный врач Москвы, хлебное местечко. Самое смешное, что теперь-то у них с Будниковым никакой неприязни. Оно и понятно – нечего делить.

В о п р о с. Вы работаете в лаборатории десять лет, а Ирина Борисовна Вознесенская – гораздо меньше. Тем не менее она оказалась старшим лаборантом, а не вы.

О т в е т. Ей надо в армии служить, там хоть погоны дают, сразу видно, кто есть кто, вот она была бы счастлива.

В о п р о с. Вы бывали в семье Абашидзе?

О т в е т. Конечно.

В о п р о с. Что вы думаете о его отношениях с женой?

О т в е т. Она в нем души не чаяла, это точно. А он хаживал, конечно, налево, все же южный человек, что ни говори, темперамент, но тоже, думаю, ее сильно любил. А что, разве это не обычное ДТП?

В о п р о с. Водитель уехал с места происшествия.

О т в е т. Эка невидаль.

В о п р о с. А вы можете объяснить, почему Абашидзе, ни разу не опоздавший в институт, оказался на улице Анненской? Это может быть связано с любовным похождением?

О т в е т. Нет… Все же женщины в его галактике вращались гораздо дальше, чем работа.

В о п р о с. Сколько времени занимает у вас дорога от дома до института?

О т в е т. Около часа. А зачем это?"

Прочитав сообщение помощника, Турецкий рассуждал так.

А если это просто случайность? Почему, если Абашидзе не поехал на работу, это обязательно должно быть связано с нашим делом? Мало ли что может происходить с сотрудниками лаборатории?! И что, это всегда теперь по определению будет иметь отношение к делу Баткина? Но это же абсурд. Что, если через полчаса Слава найдет Баткина, живого и невредимого (да хоть покалеченного на сексуальном фронте – на здоровье, не жалко), – тогда окажется, что у страха глаза велики… Но если не найдем Баткина? Если он пропал не просто так, не сам по себе, не случайно, а намеренно, если его украли, сперли, похитили, слямзили, стибрили, спионерили, скоммуниздили?! Тогда есть значительные шансы за то, что все события – звенья одной цепи, пусть запутанной, замысловатой, но сплетенной единственным хитрым пауком. И отмахиваться от них, – мягко говоря, неразумно. Как говорили раньше, нас могут не понять.

Позвонил Меркулов;

– Чем похвастаешься?

Турецкий с облегчением рассказал историю Абашидзе. Хорошо, когда есть такой громоотвод. Меркулов, против ожидания, выслушал ее с превеликим вниманием и почти сразу спросил:

– А ты сам-то что думаешь по поводу этой цифры? Что он имел в виду?

– Я надеюсь, что-то связанное с работой. Поговорю с Будниковым – узнаю.

– Саша, извини меня, ты осел.

Меркулов крайне редко позволял себе перейти на личность, так что Турецкий не обиделся, а обрадовался:

– Почему, Костя?

– Ты машины их проверил? У них есть машины, у его сотрудников? Кто из них на чем ездит?

Турецкий хлопнул себя по лбу. Собственно, время даже не потеряно. Миша Федоренко составил отчет только час назад, а сейчас пошел обедать. Турецкий спустился в столовую, отыскал Мишу взглядом. Присел рядом:

– Ты не торопись, тщательно пережевывая пищу, ты помогаешь Генеральной прокуратуре, понял?

– Понял.

– Но и не делай из еды культ, понял?

– Понял.

– Значит, так. Пообедай и выясни, кто из них на каких машинах ездит. Только аккуратно. Возможно, Абашидзе пытался сообщить именно об этом. Если «шестерка» объявится – сразу сигналь. И еще, позвони его жене, то есть вдове, извинись и попроси о последних словах мужа никому не говорить. Вообще никому.

– Сан Борисыч… Он хотел сказать «шестая… модель»? Вы гений!

– Стараемся помаленьку, – поскромничал Турецкий.

В 15.35 начальнику МУРа сообщили, что двое молодых людей, снятых видеонаблюдением на станции «Орехово» в прошлую пятницу в 22.27, опознаны. Ими оказались восемнадцатилетний Бакчеев В. В. и двадцатилетний Климук И. В. Первый – студент автомобильного лицея No 335, второй – безработный, недавно демобилизовавшийся сержант срочной службы, которую проходил в Чечне. Оба – члены ультраправой молодежной группировки «Соколы Отчизны», отпочковавшейся полгода назад от «Русского национального единства». Фашисты доморощенные, короче говоря.

Вячеслав Иванович поинтересовался, откуда же такие точные сведения, и выяснилось, что ночью того же дня Бакчеев и Климук были задержаны дежурным нарядом милиции на станции метро «Бабушкинская» под командой сержанта Ландышева. Там возникла драка, в которой принимали участие больше десяти человек. Бакчеев и Климук придрались к трем темноволосым мужчинам с сумками, потребовали продемонстрировать их содержимое, но надеялись, конечно, не на бомбу, а на что-нибудь более практичное. Темноволосые отказались, возникла потасовка, в которую оказались замешаны все бывшие поблизости. Бакчеева, Климука и еще одиннадцать человек доставили на Енисейскую улицу, 23, – в Бабушкинский РОВД. Остальные участники происшествия сумели скрыться. Уголовного дела, однако, заведено ни на кого не было. Трое темноволосых мужчин, оказавшихся дагестанцами, были оштрафованы, так как у них оказалась просрочена московская регистрация. Откупились они, надо полагать, суммами гораздо более серьезными, чем номинальные штрафы. В общем, всех милосердно отпустили, кого на следующее утро, а кого через сутки. Видимо, предположил Грязнов, намяв перед тем хорошенько бока: не у всех же деньги водятся. Сержанту Ландышеву объявлена благодарность.

Грязнов затребовал к себе рапорты милиционеров, участвовавших в задержании, и все протоколы по этому делу. И… не получил их. Как выяснилось, начальник Бабушкинского РОВД подполковник Кузнецов (Грязнов только хмыкнул, услышав эту фамилию), срочно отбыл на лечение, а все документы оказались в его личном сейфе.

Взбешенный Грязнов с тремя оперативниками нагрянул к Кузнецову домой и действительно обнаружил того поправляющим здоровье. Уже в 17.00 Грязнов в сопровождении забегающего вперед Кузнецова прибыл на Енисейскую улицу. Документы были представлены. Наметанным глазом Вячеслав Иванович определил, что Кузнецову есть что скрывать. Грязнову показали тринадцать протоколов допросов задержанных в метро, между тем из совокупных показаний стало ясно, что их было пятнадцать. Кстати, среди тринадцати были две женщины – шестнадцатилетняя Матюхина Ю. П. и двадцатитрехлетняя Шандыбина К. Т., судя по всему, начинающие проститутки. Это уже о многом говорило и повышало шансы Грязнова.

– Подполковник, – добродушно сказал Грязнов, – у вас есть помещение для приватного разговора?

– Мой кабинет к вашим услугам.

– Ваш кабинет может быть подготовлен еще к чьим-то услугам, о чем вы даже не подозреваете.

– Ну… есть пустая камера. В подвале.

– Прекрасно, пойдемте. Будем с вами как Мюллер со Штирлицем, – хохотнул Грязнов.

Сопровождающие Грязнова оперативники – подвижные, улыбчивые ребята, вооруженные автоматами «агран», – как бы случайно расположились в стратегических точках. Один остался в кабинете начальника, ведя задушевную беседу с растерянным его заместителем, второй – в коридоре, третий – при входе. В двадцати метрах от входа был также припаркован джип «форд» с тонированными стеклами. Там в шапочке, полностью скрывающей лицо, сидел Денис Грязнов с помощниками – Колей Щербаком и Демидычем, готовыми (и способными!) по первому сигналу ворваться в отделение и сделать все что угодно.

Тем временем в камере, служившей непонятным целям (здесь был один топчан, но ни умывальника, ни туалета), поставили две табуретки. Грязнов попросил запереть их снаружи. Сели друг против друга. Кузнецов смотрел настороженно, несмотря на улыбку начальника МУРа. Он много чего о нем слышал, но вот так, лицом к лицу, довелось столкнуться в первый раз. И, кажется, не в самой подходящей обстановке. Но ничего, где наша не пропадала. Хмель давно выветрился.

– Хорошие часы у вас, Кузнецов. Кажется, «роллекс», – неожиданно сказал Грязнов.

– Да нет.

– «Роллекс», «роллекс», любезный, – настаивал Грязнов. – Посмотрите сами, вы просто забыли.

Кузнецов изумленно поднял левую руку – часы были и правда ничего, нормальный хронограф, «ориент», но никакой, конечно, не «роллекс», что за чушь! Он чуть вывернул кисть, чтобы это увидел и Грязнов. Грязнов увидел и покивал расстроенно:

– Не «роллекс». Ну надо же, как я облажался. А ведь по всему должен быть. Да нет, вы шутите, дайте еще раз посмотреть…

Кузнецов машинально дернул рукой, и этого движения оказалось достаточно, чтобы на ней щелкнуло кольцо наручников, а второе Грязнов тут же прицепил к ножке топчана. Кузнецов застыл, притянутый к полу.

– Ну так вот, падла, что я тебе скажу, – сообщил Грязнов таким теперь голосом, что Кузнецов невольно втянул голову в плечи. – Если ты мне сейчас не споешь в подробностях, что случилось еще с двоими из той пятничной компании, то тебе никто не поможет. Если я говорю «роллекс», значит, «роллекс», если он не на тебе, то ком-то из твоих подчиненных, потому что в этом списке, – Грязнов помахал бумагами перед носом подполковника, – не хватает человека, на которых этот «роллекс» был и с которого вы его сняли. И еще кое-что. Будет лучше, если я не успею назвать имя этого человека, будет лучше, если, еще не услышав это имя, ты поможешь мне его найти. Это подчеркнет твою объективность и не позволит уронить честное имя российского мента. А теперь, тварь, начинай бояться, время пошло!

Грязнов играл ва-банк, он это прекрасно понимал. Но неужели чутье его подвело? А если Баткина уже не было с этой шпаной на «Бабушкинской»? Судя по фортелям, какие он выкидывал раньше, ведь запросто мог потеряться по пути.

Но Кузнецов как-то разом забыл, что он же, в сущности, тоже не мальчишка, а хозяин этого самого заведения, что за стеной куча вооруженных людей, которые подчиняются именно ему, что… да, в общем, все он забыл, настолько давно не оказывался в столь унизительном во всех смыслах положении. Можно сказать, со времен службы в славных наших вооруженных силах.

В результате задушевного разговора выяснилось, что подполковник Кузнецов, пытаясь не осрамить славную чекистскую фамилию, отделил два дела от общей массы, потому что двое пьяных бомжей, которые были чисто случайно задержаны с остальными, отдали богу душу, к несчастью подполковника Кузнецова, прямо в «обезьяннике».

Таки отлупили их здорово, понял Грязнов. Теперь он уже сам не знал, хочет ли он, чтобы один из двоих оказался Баткиным. Не было такого приказа – найти живым или мертвым. Был приказ – найти. И потом, как это Турецкому аукнется – еще неизвестно.

В 16.30 Миша Федоренко выяснил, что все пять сотрудников бактериологической лаборатории Института молекулярной биологии, включая уже покойного Абашидзе, имеют «Жигули» шестой модели.

Оказывается, два месяца назад в результате удачно проведенной консультации с одной крупной адвокатской фирмой Баткин сумел получить гонорар для своих сотрудников. Лаборатория помогла адвокатам установить, что кровь на одежде одного банкира, обвинявшегося в убийстве собственной жены, на самом деле лишь высококачественный симулятор. Оправданный банкир был щедр, но лаборатория Баткина – Будникова не имела права заниматься коммерческой деятельностью, поэтому договорились другим образом. Себе Баткин машину брать не стал, а продолжал ездить на японской развалюхе, а кроме того, в институте у него была еще черная «Волга» для представительских выездов.

Все это само по себе, конечно, ничего не доказывало, но если догадка Меркулова о «жигулях-шестерке» была верна, то наводила на подозрение. И таким образом, подозревались все коллеги Абашидзе. У Турецкого эта информация вызвала истерический хохот.

– Это будет дело нашей жизни, Майкл, – сказал «важняк», хлопнув его по плечу.

К 19.20, однако, реактивный Федоренко уже знал, что подозревать можно гораздо меньшее количество биологов, потому что у троих из четверых имелось алиби и никаких следов на машинах. Единственным, у кого алиби не было, оказался Будников. Все остальные – Сторчак, Вознесенская и Борисов – оказались вне подозрений. И Сторчак, и Борисов приехали на работу не в одиночку – оба заезжали на своих «Жигулях» за коллегами, причем, согласно сложившемуся ритуалу, делали это регулярно, не так уж много в институте было ученых на колесах. Вознесенская накануне провела ночь в гостях (что также было подтверждено восемью свидетелями), так что добиралась на работу общественным транспортом, причем была в лаборатории уже в 8.00.

Что же касается Будникова, то между 8.05 и 8.13, когда был совершен наезд на Абашидзе, руководитель лаборатории, по его словам, был в такси, в котором ехал на работу. Номера такси вспомнить не смог, внятно описать водителя – тоже.

– Кажется, это был частник, – сказал Будников. – Я не обратил внимания: продумывал текст выступления на Госсовете по науке и технике. Вообще-то, там Николай Львович должен был быть.

А «Жигули» Будникова, по его словам, вообще угнали неделю назад, – так что не о чем говорить. Проверили: действительно, шесть дней назад Будников заявлял о пропаже автомобиля, который он оставил возле дома.

В 20.40 в присутствии понятых и самого Будникова Федоренко вскрыл гараж, в котором стояла его машина в натуральную величину. В числе очевидных следов ее сегодняшнего выезда в город были мокрые колеса, а также повреждение на носовой части кузова. С Будникова была снята подписка о невыезде.

В 21.22 приехала бригада экспертов-криминалистов. Свое заключение эксперты смогли бы дать в лучшем случае через несколько часов, но подъехавший по такому случаю Турецкий позволил им не торопиться и отдохнуть перед завтрашней работой. На самом деле у него уже не было сомнений в том, что при помощи именно этой машины произошло убийство Виталия Иосифовича Абашидзе.

– С меня орден, – сказал Турецкий своему раскрасневшемуся помощнику.

– Я не гордый, – в полном соответствии с классикой был дан ответ, – я согласен на медаль.

На самом деле Турецкому было не до шуток. Он не сказал Мише, что Грязнов взял-таки след. И след этот очень дурно пах. Подполковник Кузнецов еще неделю назад попытался предусмотреть все и сымитировать все законные действия. Он пригласил репортера из «Московского комсомольца», который сделал фотографии трупов двух бомжей уже на Люблинской улице – в здании судмедэкспертизы бюро Комитета здравоохранения Москвы, в морг которой их перевезли.

И вот теперь Турецкий рассматривал эти жуткие фотографии в газете пятидневной давности, присланной Грязновым. Даже если бы Турецкий знал Баткина много лет, он бы не смог с уверенностью об этом сейчас заявить. Немудрено, что Баткина не опознал по темному снимку никто из его многочисленных знакомых и коллег. То, что было изображено в человеколюбивой газете «МК», на человека походило мало. И еще «объясняющая» надпись: «Мужчина, 65 – 70 лет, славянской наружности, волосы седые, рост 178 – 182 см, упал в обморок на станции метро „Бабушкинская“. Через несколько часов скончался от обширного инфаркта миокарда». Диагноз у второго бомжа (кстати, возрастом менее 40 лет): роковой спазм сосудов головного мозга – инсульт. Слава Грязнов высказался проще:

– Забили до смерти.

Грязнов не сомневался в том, что это Баткин: у одного из сотрудников доблестного Бабушкинского РОВД, сержанта Ландышева, дома были найдены часы «роллекс». Утром их можно будет показать дочери Баткина. Формально, конечно, этого недостаточно, тем более что нет прямых доказательств, что часы были сняты с бомжа.

Или есть еще другие фотографии трупа?

Хотя Славка прав, какие могут быть сомнения, если тела уже успели оперативно похоронить на Митинском кладбище. Спасибо, хоть не в крематорий отправили…

Итак, версия о похищении Баткина отпала, но добавить «слава богу» у Турецкого язык не поворачивался, теперь только, положа руку на сердце, он признавался сам себе, что не слишком-то в нее, эту версию, и верил.

Все равно придется требовать эксгумацию и делать повторную судмедэкспертизу, хотя бы чтобы разобраться с уродами из бабушкинской ментовки. Хорошо, хоть времени прошло не так много… Турецкий повернулся в постели, нажал подсветку часов. 02.19. Взял из ящика с моющими средствами заначенную для таких случаев пачку сигарет… Хорошо-о…

Утром, перед тем как позвонить криминалистам, Турецкий заглянул в почтовый ящик – посмотреть свежий автомобильный гороскоп.

«Сегодня ситуации на дорогах могут оказаться для вас довольно напряженными. Так что проявите бдительность и не забудьте соскрести со стекол грязь – хорошая видимость будет очень кстати. Избегайте тормозить с нажатой педалью сцепления. Это вредно для здоровья».

– Очень конкретно, – пробурчал Турецкий, внутренне вполне удовлетворенный отсутствием конкретных угроз.

Едва Турецкий зашел в свой кабинет, за его спиной появился Меркулов.

– Ты это видел? – спросил Меркулов, хлопнув о стол «Коммерсантом». Такой резкий жест был для него совсем не свойственен. – Или ты газеты теперь только в Интернете читаешь? Нет, ты видел, а?!

«Главный санитарный врач Москвы Олег Линников напомнил, что решением Всемирной организации здравоохранения в 1980 году оспа считается полностью побежденной, и с тех пор вакцинация не проводится. Некоторые страны прекратили делать прививки даже раньше. Согласно международным договоренностям, к 2003 году должны быть уничтожены коллекции вирусов оспы и применявшихся вакцин, которыми сегодня располагают только Россия и США. Правда, Линников уверен, что в некоторых странах мира есть нелегальные коллекции оспы…»

– Но если это так, – заметил Турецкий, – то уничтожение легальных штаммов оспы не имеет никакого смысла!

– Это ты так считаешь, – зло сказал Меркулов. – Сказал "а", говори "б". А ты уверен, что это тот случай? А, все равно не нам с тобой решать. Дочитывай, чего уж там.

"…Линников также заявил, что оспой болеют некоторые виды животных. В частности, по мнению главного санитарного врача, оспа, которой болеют обезьяны, является «двоюродным братом человеческой». Он считает, что возможен прорыв «видового барьера» и распространение этой разновидности оспы на человека. Линников рассказал, что распространение оспы проходит гораздо активнее, чем заражение сибирской язвой – «достаточно заболевшему человеку оказаться в метро или другом месте скопления народа».

Главный санврач считает, что необходимо уничтожать имеющиеся коллекции. Он не считает, что имеющиеся образцы дадут возможность справиться со вспышкой заболевания, если она случится".

– Иными словами, – сказал Турецкий, – этот Линников считает, что уничтожить коллекцию штаммов надо, потому что инфекция оспы может быть использована террористами.

– Вот именно, – сухо согласился Меркулов. – И по-моему, он прав.

– Костя! На сегодняшний день шестьдесят процентов населения России не имеют прививки от оспы.

– Ну и что?

– А то, что, значит, и иммунитета к этой болезни у них нет.

Меркулов ничего не ответил и ушел в свой кабинет.

Неужели Костя прав, подумал Турецкий.

– Ничего уже не понимаю, – сознался он сам себе вслух. – Совсем я запутался с этим вирусами. А не позвонить ли Реддвею? Или, может, сперва посоветоваться с Меркуловым на предмет «не позвонить ли Реддвею», чтобы уж совсем себя дураком перед Европой не выставлять?

Питер Реддвей – американский криминолог и практик, бывший заместитель директора ЦРУ США, а ныне – руководитель международной антитеррористической организации «Пятый уровень», штаб-квартира которой расположена в Гармиш-Партенкирхене, в Германии. В создании «Пятого уровня» на правах вице-директора принимал участие и Турецкий. С Меркуловым, однако, посоветоваться не удалось, ушел к Генеральному.

Тогда с Грязновым? Нет, с Грязновым – перед Реддвеем – точно не стоило.

«Саня, извини меня, но ты дурак, – обычно с чувством говорил ревнивый Грязнов. – Что ты хочешь от него услышать, от фээсбэшника американского?!»

«Избегайте тех, кто старается подорвать вашу веру в себя, – как-то раз ответил Турецкий. – Эта черта свойственна мелким людям. Великий человек, наоборот, внушает вам чувство, что вы можете стать великим».

«Это еще что такое?»

«Марк Твен, американский писатель».

«Я знаю, кто такой Марк Твен», – злился Грязнов.

«А знаешь, так помолчи, и дай мне поговорить с другом».

«А я кто?!» – немедленно обижался Грязнов.

«Грязнов мне друг, но истина дороже».

Реддвей, как всегда, был на связи.

– Александр! Рад слышать тебя чр-ррезвычайно! – пророкотал он по-русски и осведомился: – Я правильно сказал?

– Безукоризненно. Пит, дорогой, что ты думаешь об оспе?

– Об оспе? – озадаченно переспросил Реддвей.

– Ну да знаешь, такая обильная сыпь на голове и конечностях – сначала имеет вид пятен розового цвета, которые быстро превращаются в пузырьки, наполненные прозрачной жидкостью, а затем гноем. Пузырьки вскрываются и, подсыхая, покрываются корочкой…

– Это отвр-рр-ратительно! – снова нашел Питер подходящее слово. – Замолчи, пожалуйста!

– Мне нужно знать, что думают американские спецслужбы о вопросе уничтожения коллекции штаммов. Их всего две. У нас и у вас.

– Александр, – тут Турецкий буквально увидел, как Реддвей задумчиво пожевал губами. – Это новое слово в моем словаре. Будь любезен, просвети. – Пока что, с дружеской подачи Турецкого, в словаре Реддвея значительное место занимали великосветские обороты. Иной раз он, рассердившись на своего сотрудника, рычал ему по-русски: «Милостивый государь! Извольте выйти вон!» и дюжие американские, английские и прочие спецагенты, не овладевшие, в отличие от своего шефа, Великим и Могучим, буквально тряслись от его вельможного гнева и вполне серьезно считали эти слова каким-то чудовищным славянским ругательством.

– Ну это образец, Пит. Образец вируса оспы.

– Александр, мне нужно некоторое время.

Некоторое время в понимании Турецкого означало в такой ситуации сутки, а то и двое – отправить запрос в какую-нибудь справочную инстанцию и тупо ждать ответ. Но некоторое время в понимании Реддвея означало несколько часов, и Турецкий хорошо это знал. Действительно, через час с четвертью по электронной почте пришло сообщение:

«С древнейших времен натуральная оспа была бедствием человечества. Ее подробные описания обнаружены в древнейших памятниках письменности Индии и Китая. Опустошительные эпидемии оспы неоднократно прокатывались по всему миру. В 18 веке особенно пострадали от натуральной оспы Англия и ее колонии в Северной Америке. В том же веке вакцинации против оспы стали широко использовать во всем мире. Вспышки натуральной оспы регистрировались все реже, а заболевание протекало в более легкой форме. И все же очаги инфекции сохранялись во многих регионах мира: в Южной Америке, Юго-Восточной Азии, в Африке…»

Издевается, подумал Турецкий. Хотя, может, и нет. Реддвей был человек чрезвычайно серьезный – во всем, что касалось работы, по крайней мере, так что…

«…Одним из мотивов уничтожения коллекции вирусов оспы, которое не раз предлагало мировое сообщество, есть предположение, что российские штаммы уходят куда-то „на сторону“. Однако и американские, и британские компетентные лица считают, что по крайней мере еще 10 стран в мире до сих пор проводят секретные исследования с вирусом оспы. Называют в первую очередь Северную Корею, Ирак, Иран, Ливан. Некоторые подозревают и Китай».

И приписка лично от Реддвея:

«Думаю, Александр, если уничтожить легальные коллекции оспы, цивилизованный мир лишится живых вирусов для работы с ними, а у террористов будут развязаны руки».

Только Турецкий удовлетворенно потер руки, как Реддвей перезвонил сам:

– Александр, а ты знаешь, что еще в 1967 году оспой в мире болело 20 миллионов человек и умирало два? Но кампания по искоренению оспы была блестяще завершена. С 1979 года не зафиксировано ни одного случая заболевания. Советский Союз вместе с США сыграли ведущую роль в искоренении этого заболевания. Но этот факт имел и негативные последствия: прекратили вакцинацию людей, резко сократилось количество лабораторий, изучающих вирус оспы. Коллекций штаммов оспы сегодня в мире – наша и ваша. В результате сегодня мы знаем о вирусе оспы меньше, чем о вирусе иммунодефицита человека или других опасных болезней.

– Слушай, Пит, – не выдержал Турецкий, – ну хрена ли лысого ты мне все это городишь? Я это могу в любой энциклопедии найти. Не говоря уже про Интернет.

– Хрена? – с любопытством переспросил Реддвей, большой любитель и коллекционер русских идиоматических выражений. – Хрена лысого? Александр, – укоризненно заявил он, – ты скрывал от меня эти восхитительные слова. Это не по-товарищески. Этимологию, пожалуйста.

Закончив разговор, Турецкий нашел статью «оспа» в энциклопедическом словаре:

«ОСПА натуральная, острое, часто смертельное, вирусное заболевание. Для него характерны выраженная интоксикация, высокая температура, обильные пузырьковые высыпания на коже и слизистых оболочках, после исчезновения которых остаются втянутые рубцы – оспины…»

Ну уж хватит! На этом месте он остановился, читать дальше не хотелось. А, есть же еще словарь Даля.

«ОСПА, воспа ж. сыпная повальная болезнь на людей и на животных, напр. на овец, кои мрут от нее поголовно. На людях оспа бывает: природная, прививная (коровья) и ветряная, или ветрянка. Оспа ходит по ночам, с совиными очами, с железным клювом. Оспина (-ка) – одна оспенная болячка, прыщ или волдырь».

Турецкий знал уже, наверно, не хуже Реддвея, что шестьдесят процентов населения – молодежь, дети – сегодня не обладает иммунитетом, из старших поколений лишь один из десяти сохранил, по-видимому, так называемый следовой иммунитет. Остальным нужна немедленная ревакцинация. Да и вообще вакцинацию необходимо возобновить. Причем сначала вакцинировать группы риска – работников МВД и прочих, которые первыми могут столкнуться с опасностью. Скажем, тех же работников гражданской авиации.

Да что там, подумал Турецкий, по честному, надо мне самому срочно прививаться, Мишке Федоренко, грязновским операм… А то ведь оспа ходит по ночам, с совиными очами, с железным клювом.

Ну и поговорочки у нашего народа. Кошмар какой-то. Так сознательно мог бы только Гоголь написать, наверно.

А через десять минут появился Миша – уже не с пустыми руками.

Сымитировать угон собственного автомобиля – проще пареной репы. Надо всего лишь надежное место, куда его отогнать до поры до времени. Результат экспертизы по машине Будникова был вполне предсказуем, так что Турецкий быстро его проглядел и передал бумагу Федоренко.

Будникова привезли через час, было уже 10.50, и Мише пришлось ехать за ним в институт.

– Гражданин Будников, хотите что-нибудь сказать по своей воле? – уже в Генпрокуратуре спросил Федоренко, выполняя инструкцию своего шефа. В дороге они не разговаривали; Будников отнюдь не нервничал, а сразу уперся носом в свои формулы. – Если хотите что-то заявить, сейчас самое время.

– Это оспа, – сказал Будников, не обращая внимания на эти слова и глядя на Турецкого. – Если только вы этот контейнер не выкрали из американского музея штаммов, то… Это новая модификация. Очень похожа на ту, что мы сейчас изучаем. Она появилась в Заире несколько лет назад. Сперва у обезьян. Поначалу решили, что это плохо, конечно, но ничего непоправимого, такое бывало и прежде. Но от обезьян заразились люди, чего раньше никогда не случалось… Этот вирус может мутировать и дальше, он непредсказуем, я не знаю, где вы его взяли, но если он сейчас уже сидит в чьем-то организме, то… считайте, что началось.

– Что началось? – не понял опешивший Турецкий.

– Эпидемия.

– Да он же нам голову морочит! – возмутился Федоренко.

– Ну вот что, – решил Турецкий, – я вас посажу под замок пока.

– Вы не можете меня арестовать, – безо всяких эмоций, опустив голову, сказал Анатолий Вячеславович. – Только не сейчас.

– Вот как?! Может быть, вас можно арестовать только с согласия конгресса США? Я вам вот что скажу, Будников! Вы меня не знаете! Я не только могу вас арестовать, я могу вас застрелить! Не в том смысле, что у меня, следователя Генпрокуратуры, есть такие права, а в том, что у меня – просто человека – бывает время от времени такое желание! Вы меня достали своим снобизмом, своим высокомерием и своей тупостью!

– Тупостью? – удивился Будников.

– Да, тупостью! Потому что мозги – это не только интеллектуальный коэффициент, которого у вас хоть жопой ешь, а еще и чувство ответственности за себя и за своих ближних!

Будников поднял голову и посмотрел на Турецкого с интересом, как смотрят в цирке на дрессированных животных родители, не ожидавшие, что им тоже будет интересно.

– Вы поедете к себе на работу, но будете находиться под тотальным надзором. Я вызову экспертов из ФСБ, которые будут вас контролировать.

– Не все так просто. Они не смогут войти в нашу лабораторию.

– Они войдут туда, черт возьми! И поверьте, им не понадобятся никакие правительственные разрешения.

Иванчук прислал эксперта, который, это было в данном случае существенно, имел опыт занятий дайвингом – подводным плаванием. Дело в том, что в самом начале пути в бактериологическую лабораторию каждому сотруднику приходилось дышать через противогаз. А когда фээсбэшник проходил специальные шлюзы, подключался магистральный воздуховод. За экспертом тянулся шланг, по которому подавался воздух. Все это Турецкий видел собственными глазами, стоя за стеклянной перегородкой. Будников, ухмыляясь, предложил ему тоже войти в лабораторию, причем не настаивал на защитном костюме. Турецкий благоразумно (в кои-то веки) отказался. Впрочем, сейчас он отказался бы и бабушку через дорогу перевести, если бы такая просьба исходила от Будникова.

Блефовал биолог или нет? В своем институте, в лаборатории, он чувствовал себя неуязвимым, это понятно, и, как казалось Турецкому, мог наплести что угодно, лишь бы вернуться туда. Эпидемия оспы? Почему бы и нет?! Возможно, человеку, каждый день имеющему дело с подобными вирусами, это и не кажется уже на самом деле столь страшным, несмотря на то что он привык с пафосом об этом рассуждать? Очень возможно.

Турецкому казалось, что он смотрит фантастический фильм. Четыре человека в фиолетовых защитных костюмах (да чего там, в скафандрах!) передвигались в лабораторию и обратно по четырем автономным экранированным коридорам длиной пять-шесть метров. Было еще два прохода. Одним пользовались Будников и Баткин, по другому водили комиссии ВОЗ и московской санитарной службы. Все шесть тоннелей раз в неделю проходили химобработку. Перед входом в тоннель был резиновый накопитель, в котором «космонавта» сканировали три минуты.

Внутри лаборатории у каждого из биологов также была замкнутая среда – совершенно непроницаемое рабочее место. Но в случае необходимости они перемещались друг к другу без особых проблем. Когда в этом возникала потребность, Вознесенская, Борисов или Сторчак нажимали какую-то клавишу, пневматические двери бесшумно раскрывались. Момент перехода автоматически фиксировался в электронном журнале.

Но самая, наверно, важная мера безопасности – вентиляция. Все здесь было предусмотрено для того, чтобы в случае аварии каждый мог срочно ликвидировать свое рабочее место. Все жидкие отходы исследований уходили через автоклавы. Твердые отходы подвергались щелочной обработке, ну а что оставалось – сжигали в специальном, как сказал Борисов, «крематории».

Турецкий хотел прояснить еще один существенный момент. Если предположить, если допустить, ну хотя бы теоретически, что вирус оспы, оказавшийся в самолете, был вынесен из Института молекулярной биологии, то кто это мог незаметно сделать? Кто имел к ним непосредственный доступ? Спрашивать об этом Будникова – себе дороже, это все равно что ждать, когда последний глава КГБ, или кто там еще, в припадке альтруизма расскажет, где золото партии.

В 17.38 Сторчак, Вознесенская, Борисов и присланный Иванчуком эксперт из фээсбэшной лаборатории выплыли на поверхность. Сотрудники института привычно ушли релаксировать в душевые, а бледный эксперт, его звали Иван Львович, задержался с Турецким. То, что по отчеству эксперт был тезкой Баткину, как-то сразу расположило к нему Турецкого.

– Ну что скажете?

– Это черт знает что такое! – выдохнул возбужденный Иван Львович. – Этот их биочип, я имею в виду. Вы знаете, это же просто революция! Его надо немедленно в нашу лабораторию!

– Ну конечно, – усмехнулся Турецкий. – У нас ФСБ как Тихонов во времена советского хоккея: как только кто-то где-то сносно начинает на коньках ездить, так сразу же его в ЦСКА забирают. Да не дуйтесь вы, на правду же не обижаются. Что, действительно гениальный прибор?

Иван Львович только развел руками.

– Что же вы молчите о главном? Это оспа в контейнере была?

Эксперт молча кивнул.

Турецкому стало нехорошо.

– Причем, – шепотом сказал Иван Львович, – штамм вируса идентичен имеющемуся в этой лаборатории.

– Извините меня. – Турецкий отошел в сторону, позвонил Грязнову. – Славка, помнишь коньяк «Московский»?

– Странный какой-то вопрос, – обиделся Грязнов. – Ты еще спроси, умею ли я расписываться.

– Помнишь, когда мы его последний раз пили? Мой помощник говорил, что раскопал какие-то концы насчет женщин из самолета? Ну там гостиница какая-то, а ты ему что насоветовал, помнишь, старый хрыч?!

Грязнов помолчал. Потом сказал:

– Помнить все, что происходит в стенах Генпрокуратуры, не входит в мои оперативные функции.

– Да?! У тебя есть шанс загладить вину. Найди мне хозяев этих девок – это все входит в твои оперативные функции.

Турецкий вернулся к Ивану Львовичу, сообразив, что если тот что-то понял, то вполне может передать подслушанный (что несомненно) сейчас разговор своему начальству, то есть Иванчуку. А, плевать.

Турецкий спросил:

– Как штаммы там хранятся, в этом музее?

– Пластиковые маркированные пробирки. Уложены в коробочки с пломбами. Те в свою очередь хранятся в опечатанном холодильнике, поставленном на сигнализацию. Температурные данные (это минус семьдесят) выведены на самописец, кроме того, есть система тревоги. Каждая пробирка на персональном учете. Всякий раз скрупулезно отмечается движение пробирки – на какой рабочий стол она перемещается.

– Объясните мне, непосвященному, что такое вирус оспы? Чем он в принципе отличается от, допустим, каких-нибудь радиоактивных веществ?

– Вы правда не понимаете? – с удивлением поинтересовался Иван Львович. – Это же как дважды два!

– Вот и расскажите мне эту таблицу умножения, – преодолевая раздражение, попросил Турецкий.

– Очень просто, – с удовольствием объяснил Иван Львович. – Вирус имеет свойство размножаться.

Турецкий переваривал сказанное и постепенно переполнялся неприятными эмоциями, граничащими с ужасом.

– Причем вирус может размножаться на всем живом, для него пригодном. Ну вот, скажем, куриный эмбрион. В сыром курином яйце есть пленочка-мембрана, на ней-то они лучше всего и растут.

Черт его знает, может, тут слишком жарко?

В голове стучало: что можно сделать, откуда утечка?! Штамм вынес кто-то из этих четверых. Или пятерых, если считать Абашидзе. Или шестерых, если учесть еще и Баткина. Считать или не считать… считать – не считать… любит – не любит – к сердцу прижмет – к черту пошлет, тьфу ты.

– Можно считать это биологической диверсией?

– Не знаю, как это классифицировать, я не юрист, но взведенным биологическим оружием – точно. В 1975 году вступила в действие Конвенция о запрете разработки, производства, накопления и применения биологического оружия. Но за все последующие двадцать пять лет эффективной системы международного контроля за разработками в этой области так и не было создано. В принципе необходимо опасаться примерно ста возбудителей из трех с половиной тысяч существующих. Но попробуйте уследить за этой сотней! Это нереально. Слушайте, пойдемте в туалет, я покурю, а то сил уже нет. Так вот. Десять лет назад была создана российско-американская группа специалистов. Ее возглавили наш академик Баткин и лауреат Нобелевской премии американец Джозеф Пулмэн. Разработали критериально-рейтинговую систему оценки потенциально опасных возбудителей, которые могут быть применены в качестве оружия нападения. По этим пятнадцати критериям определили три группы: наиболее вероятные, менее вероятные и практически невероятные. К наиболее вероятным были отнесены бактерии чумы, сибирской язвы и… угадайте с двух раз?

– Вирус оспы?

Турецкий отпустил Ивана Львовича пообедать, а сам занял кабинет Баткина. Будников работал у себя, но в его приемной дежурил грязновский опер, который также слушал телефон профессора. Мобильный у Будникова отобрали. Мордвинову Турецкий отослал в распоряжение Миши Федоренко.

Турецкий попросил троих биологов по очереди зайти к нему. Сначала, так сказать по рангу первым, появился Сторчак.

– Присаживайтесь, Семен Соломонович, где хотите, этот кабинет вы знаете лучше меня.

– Благодарю вас. – Сторчак смотрел на Турецкого спокойно, но не без напряжения.

– У вас есть какая-то точка зрения на последние события? Я имею в виду исчезновение Баткина, потом убийство вашего коллеги, в котором, как вы несомненно знаете уже, подозревается профессор Будников, и, наконец, сегодняшняя работа – идентификация штамма оспы, доставленного сюда извне.

Сторчак покашлял.

– Насчет подозрений в адрес Анатолия Вячеславовича мне ничего неизвестно.

– Выходит, он не делился этим с вами?

– Нет.

– Хорошо. Дальше?

– А что вы, собственно, от меня ждете? Вы хотите, чтобы я сказал, что все это звенья одной цепи?

Турецкий поморщился от досады, как от плохой пломбы. Действительно, не этого ли он ждал?

– Есть ли в лаборатории конкретный сотрудник, лично ответственный за музей штаммов?

– Был до недавнего времени – Виталий Иосифович. Теперь мне пришлось взять на себя его функции.

И тут Турецкий сообразил. Ведь и сотрудники лаборатории на выходе подвергаются какому-то досмотру, наверно, не такому тщательному, как посторонние, но все же!

– У Абашидзе был фотоаппарат? Здесь, на работе, я имею в виду.

– Был. Но если вы думаете, что он что-то снимал в лаборатории, то это не так! Он однажды, дней десять назад, принес его по просьбе Ирочки Вознесенской: у нас была вечеринка в ее честь. Хотя… действительно сделал один снимок в лаборатории, но только с ведома Баткина, на нем сам Баткин и снят.

…Да, я видел его.

Все– таки Абашидзе. Фотограф Абашидзе! Вот откуда ноги растут. Вот вам и пленка «фуджи». Вот вам и контейнер. Турецкий позвонил Иванчуку. Занято.

– Последний вопрос. Почему бы в самом деле не уничтожить эту вашу коллекцию оспы?

Сторчак очень удивился:

– Что вы такое говорите?! Оспа – живая, это биологический вид. Если исчезает один вид живых существ, кто может предсказать, что придет на это место?

– А вот главный санитарный врач Москвы считает, что коллекцию штаммов надо уничтожить.

– Олег Андреевич-то? – улыбнулся Сторчак. – Линников? Вы ведь знаете, он тут у нас работал некогда. Я думаю, это профессиональная ревность. Плюс политика. Раньше он так не говорил. Но вы учтите, главный санитарный врач – человек публичный, а значит, иной раз может говорить что-то не от себя лично. Может, чего-нибудь добьется своим заявлением, глядишь, и нашей лаборатории перепадет, у нас с ним по-прежнему нормальные отношения.

С Борисовым Турецкий уже не говорил ни о чем конкретном.

– Скажите, Сергей Васильевич, а если забыть про биотеррор, оспа может снова возникнуть сама по себе?

– Да запросто, – заявил Борисов, как показалось Турецкому, даже не без некоторого удовольствия.

– Почему вы так уверены?

– А почему нет?! – немедленно вспылил Борисов. – Как она, по-вашему, вообще появилась когда-то, если не сама по себе? Инопланетяне привезли? К тому же экологическую нишу, которую освободили от популяции вирусов оспы, уже штурмуют вирусы, похожие на нее. Короче, мало не покажется, надо ухо держать востро. Вирусы могут мутировать и дальше, и тогда мы без всяких террористов можем оказаться беззащитными перед смертельно опасной и чрезвычайно заразной болезнью. Массовые прививки против оспы перестали делать во всем мире более 20 лет назад, запасы вакцины ВОЗ сохранила на всякий случай. Но для тех, у кого иммунитет ослаблен, эта вакцина смертельна! А таких людей за последние десятилетия стало намного больше. Вот почему коллекции оспы нельзя уничтожать, вот почему наши исследования и работа над новыми, комбинированными вакцинами ведется полным ходом! Загляните в любой медицинский словарь. Вы прочтете, что специфические химиопрепараты для лечения натуральной оспы недостаточно разработаны, рекомендуется постельный режим, жидкое питание, грелки со льдом. А для профилактики вторичных инфекций применяют сульфаниламидные препараты или пенициллин. Да это просто смешно! Особенно сегодня, когда мы имеем вакцину Баткина!

– Спасибо. Скажите вашим коллегам, что они мне пока не нужны.

Снова позвонить Иванчуку, что ли, вяло подумал Турецкий. Тут же у него самого сработал звонок.

– Александр Борисович? – Это и был Иванчук, легок на помине. Видать, изнервничался уже. – Есть новости?

– Есть, и плохие. Это именно то, что я думал.

– Понятно. – Иванчук помолчал. – Я не буду вам мешать, если нужна какая-то помощь – немедленно звоните. А мы пока займемся транспортом. Теперь нужен тотальный досмотр. Отошлите моего эксперта с образцами противооспенных вакцин. Сейчас они будут нужны в промышленных количествах.

Да, Иванчуку не позавидуешь. Собственно, подумал Турецкий, возможно, через сутки-другие нам всем не позавидуешь, все мы станем братья по вирусу… Не фантастический фильм, а фильм-катастрофа.

Через час Турецкий, пообедав и перекурив, уже пересказывал этот разговор Меркулову. К собственному сожалению, по телефону. Вырваться из института пока не представлялось возможным. Чувствовал он себя, кстати, паршиво, глаза устали, голову ломило…

Ну и ладно. Зато сотрудников лаборатории он также запретил выпускать. (Вознесенская попросила съездить домой, чтобы взять кое-какие вещи на ночь, Турецкий предложил отправить за ними оперативника. Вознесенская подумала и отказалась.)

– Я запросил кое-какую информацию, – в свою очередь поделился Меркулов. – Оказывается, еще наш предыдущий президент был вынужден отбиваться от американских нападок в том направлении, что русские-де под вывеской музея штаммов занимаются производством биологического оружия. Будто, мол, мы работаем с генетически измененными вариантами вируса оспы, которые, в отличие от природных, обладают еще худшими показателями по смертности и преодолению иммунитета к ним.

– Кошмар, – коротко оценил Турецкий.

– Вот именно. Но последние пять лет ситуация выровнялась, надеюсь, у тебя такое же мнение?

Турецкий поскреб подбородок.

– Ну что тебе сказать, Костя? Около тридцати бывших сотрудников института сейчас работают в разных научных центрах за границей. Баткин уверял, что знает лично каждого вместе с его интеллектуальным багажом, который тот вывез «на экспорт», и все они работают в Европе, Австралии, то есть только в цивилизованных странах.

– Дай бог, – заметил Меркулов. – Но все это надо проверять.

– Вот именно. Я с Иваном Львовичем отправил в ФСБ на них документы, пусть пороются.

– Это правильно. Кстати, Саша, подумай насчет фотоаппарата. Он в этой истории как-то выделяется.

Вячеслав Иванович Грязнов изучил рапорт Миши Федоренко вдоль и поперек, уже распорядился относительно первых действий по этому поводу и теперь ждал результатов. А пока что вызвал к себе старшего оперуполномоченного МУРа капитана Мальцева. Мальцев курировал гостиницы Москвы. Особенно хорошо он знал, что происходит в маленьких гостиницах, но при необходимости имел возможность собрать любую информацию. Мальцеву Грязнов задал один вопрос, на который немедленно получил утвердительный ответ. Тогда у Грязнова возникла необходимость уточнения, и Мальцев попросил на это два часа. Вячеслав Иванович дал сорок минут.

А. Б. Турецкому от М. С. Федоренко

ДОКЛАДНАЯ ЗАПИСКА

Гражданки Белоруссии Светлана Гуринович и Ольга Якимчук проживали в гостинице «Космос» в течение двух дней – вплоть до вечера пятницы. Самолет вылетал из Шереметьева-2 в 21.30, а Гуринович и Якимчук выписались в 19.00. Так что оттуда поехали прямо в аэропорт. Такси заказывали из гостиницы. Номер машины МОК 134, водитель Захаров И. Т. эти сведения подтверждает, в Шереметьево приехал в 20.10.

Гуринович и Якимчук занимали двухместный номер на седьмом этаже – 712.

Горничная Клязина В. А. запомнила постоялиц хорошо, потому что из номера они практически не выходили. Посетителей она также не видела.

Портье Никифоров С. Е., оформлявший Гуринович и Якимчук на поселение, показал, что накануне их выезда, в четверг в 18.35, видел их у входа в казино, но видел, что они туда так и не вошли, а лишь разменяли доллары. Затем повернули в сторону ночного клуба «Солярис», где провели, по его словам, остаток вечера. Больше он их не видел".

Горничную Клязину и портье Никифорова привезли около шести часов – везли их, по специальному указанию Грязнова, раздельно. Вначале Грязнов допросил Никифорова. Никифоров попросил разрешения сперва сходить в туалет, но Вячеслав Иванович сказал:

– Я вас не задержу. Ответьте сначала на мои вопросы.

Допрос Никифорова был формальностью, нужно было просто услышать своими ушами все то, что из него выжал Миша. Хотя уже в самой записке содержалось некоторое противоречие, но Грязнов с выводами не спешил. Никифоров, здоровенный, анемичный детина, объяснил, что его рабочее место находится как раз между казино и ночным клубом, поэтому он хорошо запомнил, как девицы продефилировали сначала в одну сторону, потом – в другую.

Никифорова Грязнов велел посадить в пустой кабинет, поить зеленым чаем, в туалет не пускать.

Появилась Клязина. Худая, немолодая женщина с волосами, собранными на затылке. Тоже подтвердила свои показания.

В это время позвонил капитан Мальцев, сообщивший дословно следующее:

– Вячеслав Иванович, в «Космосе» интимные услуги заказать легально нельзя. Но поскольку гостиница большая, а это доходный бизнес, то портье, как правило, не отказываются в нем посредничать. Вот фамилии портье, которые за последние две недели выполняли пожелания постояльцев…

После пятой фамилии Грязнов остановил Мальцева и повесил трубку. Снова привели Никифорова. Цвет лица у него изменился, нижняя часть тела слегка подрагивала. Грязнову стало немного стыдно, ведь, в сущности, это была пытка, но он оправдал себя тем, что Никифоров – лжец, который должен быть наказан. Почему бы не таким образом?

– Итак, господин портье, вы по-прежнему утверждаете, что… – Грязнов бросил взгляд на показания Никифорова и хотел было их зачесть, но не успел.

– Утверждаю, утверждаю! Ради бога, дайте же мне сходить в туалет, я больше не могу терпеть!!!

– Придется. Дело в том, что у нас там что-то засорилось и сейчас туда нельзя.

– Но мне же к писсуару, к писсуару! – взвыл портье.

– Ведите себя скромнее, – посоветовал Грязнов. – А еще лучше объясните, почему вы нарушаете свои служебные обязанности и вызываете к постояльцам проституток?

Никифоров открыл рот.

– Не затрудняйте ваше положение. Я имею в виду, физиологическое. Расскажите мне правду про этих двух девушек.

– Но почему же… но я…

– У меня есть свидетельство горничной, что жильцы номера 712 отлучались из него не более чем на час в сутки, что уже противоречит вашим словам. А вы говорите, они пробыли в ночном клубе чуть ли не до утра. Кроме того, я бывал в «Космосе» и отлично знаю, что если с вашего места и виден вход в «Солярис», то касса обмена валюты в казино находится в мертвой зоне. Если только вы не ясновидящий, конечно. Ну так что? Откуда вы так осведомлены о перемещениях гражданок Гуринович и Якимчук?

Никифорова хватило еще на две минуты запирательств и мычаний. Потом, видно, ему стало совсем плохо. Вячеслав Иванович надеялся на человеческое достоинство, а попросту говоря, на страх, который не позволит портье облегчиться в кабинете начальника МУРа. И не прогадал.

Грязнов выяснил, к некоторому своему изумлению, что с тезисом о ночном портье как о посреднике в заказе проституток он попал в яблочко. Вечером в четверг, пошлявшись по казино и ночному клубу, Гуринович и Якимчук подошли к «рецепшн», где сидел Никифоров, и попросили вызвать к ним на ночь молодых людей. Каковая услуга и была им оказана.

Грязнов подумал и сказал:

– Всё, идите на здоровье. В смысле, бегите уж, чего там.

Никифоров пулей вылетел из кабинета.

Все– таки я гуманист, похвалил себя Вячеслав Иванович. А Турецкий -дятел. Это же ложный след. Ну заскучали девки, всех-то делов.

Турецкий был уверен в насильственной смерти Баткина, причем смерти не в результате избиения, а в результате продуманной, тщательно спланированной операции. Кому мешал Баткин? Кому и чем? Будникову? Тот же Будников говорил, что «чип вроде как есть, и в то же время без Баткина его вроде как и нет». Но это Будников говорил. В какой степени можно ему верить? Абашидзе сбил, конечно, не он. Его подставили, хотели вывести из игры. Какой игры? Кто подставил? В общем-то, узнать можно просто. Надо лишь сидеть сложа руки и ждать, пока не ухайдакают остальных сотрудников лаборатории. Кто последний останется – тот все и затеял. Или исполнил…

Хм…

Можно ли представить себе почтенного Семена Соломонович Сторчака ворующим будниковскую машину? Хотя нет, зачем так рисковать, если у Сторчака алиби, если сбивал не он, то и угонял машину не он, а тот, кого он нанял. То же самое с Вознесенской и с грубияном Борисовым… Тут исполнителей на самых разных этапах может набраться целый легион, на этом не стоит акцентировать внимание.

А на чем стоит?

А на фотоаппарате!

Турецкий попросил позвать Вознесенскую.

– Ирина Борисовна, вы недавно отмечали здесь что-то вместе с коллегами? – Еще одна Ирина, хмыкнул он про себя, и тоже очень хороша. – Дней десять назад?

– Имеется в виду мой день рождения?

– Выпивали, наверно, все как положено в таких случаях…

– Что не запрещено, то разрешено, – улыбнулась Вознесенская.

Все– таки чертовски хороша. Когда все закончится…

– Что вы, упаси меня бог от морализаторства. Меня вот что интересует. Вы, кажется, фотографировались?

– Да, с разрешения Николая Львовича. Не в обнаженном же виде.

Ну и очень напрасно, снова полезли посторонние, неконструктивные мысли.

– Фотографировал Абашидзе, верно? А прежде он приносил на работу фотоаппарат?

– Что-то не припомню.

– Почему же вы попросили именно его? Откуда вы знали, а вдруг у него нет фотоаппарата?

– Тоже мне большая редкость, – фыркнула Вознесенская. – Чай, не царский режим. Да и потом, он накануне сам хвастался, что «минольту» цифровую купил, мудрено было забыть.

– Как вы сказали? – удивился Турецкий.

– А что я сказала?

– Ну что он купил?

– «Минольту». Так фотоаппарат называется, – терпеливо, как ребенку, объяснила Вознесенская. – Фотоаппарат – это такой маленький черный ящичек, если нажмешь на кнопку, то оттуда птичка вылетает.

– Цифровая?

– Почему цифровая?

– Вы же сказали, что Абашидзе «минольту» цифровую купил.

– А. Не смешно.

– Это уж точно. Вы даже не представляете себе, насколько это не смешно! Так камера цифровая? А где сейчас эта камера? – рявкнул Турецкий.

– Слушайте, – Вознесенская встала, – вы не смейте со мной таким тоном…

– Милая барышня, – зарычал Турецкий, – немедленно отвечайте на вопрос!

– Я… я не знаю! – испугалась Вознесенская. – Наверно, дома у него, где же еще?!

– Ирина Борисовна, составьте мне, пожалуйста, список всех, кто был на дне рождения.

Она пожала плечами и за минуту написала семь фамилий. Они все были Турецкому известны, правда, не все в равной степени.

Дожидаясь, пока привезут фотоаппарат Абашидзе, Турецкий вышел на улицу размять ноги, хотя чувствовал себя, надо признаться, все хуже, усталость накапливалась. Едва вышел, сразу же наткнулся на Вознесенскую. Ирина Борисовна изящно зажала незажженную сигарету между пальцев и энергично мерила пространство между двумя корпусами.

Турецкий устремился к ней с зажигалкой.

– Вообще-то здесь не курят, – поделилась Вознесенская. – Даже на улице. На расстоянии пятидесяти метров от корпуса – запрещено.

– Как мне надоели ваши правила, – вздохнул Турецкий и все же закурил.

Вознесенская подумала и сделала то же самое. Турецкий в очередной раз глянул на нее в профиль. Ведь так и жизнь пройдет, подумал он, а ты все на работе да на работе. К черту.

– Ирина Борисовна, поскольку мы уже нарушили правила, то я назову вас по имени, Ирина, не возражаете? Так вот, Ирочка…

– Однако, – только и сказала Вознесенская, слегка ошалев от такой стремительной трансформации своего имени.

– Приходилось ли вам бывать в «Семи пятницах»?

– А что это? – машинально спросила она.

– Чудное местечко! На Воронцовской. Куриные котлетки там подают с клубникой и ананасами. А расстегаи – с речной рыбой… Но самое замечательное, самое замечательное, Ирочка, это кровать…

– Какая кровать? – удивилась Вознесенская.

– С горой подушек и шелковым одеялом. Представляете?!

Вознесенская с удовольствием засмеялась.

А Турецкому вдруг пришло в голову, что единственный человек, кем следствие еще плотно не занималось (а сотрудники лаборатории были проверены еще фээсбэшниками вдоль и поперек на предмет того, что делали и где были с пятницы по воскресенье, то есть в период предполагаемого исчезновения Баткина), – это секретарша Баткина Мордвинова. То есть и ее график был, разумеется, отслежен, но у Мордвиновой мог быть и более неформальный контакт с Баткиным, разве нет?

– Ирочка, скажите, а как давно нынешняя секретарша работает у Баткина?

– У-уу! С палеонтологического периода. Я еще, наверно, в ясли ходила. Говорят, когда-то, лет двадцать назад, у Баткина с Мордвиновой был роман, служебный, так сказать. По крайней мере, так гласит легенда. Но если даже что и было, то с тех пор столько воды утекло, что все, конечно, давно прошло, кроме того, что Алевтина Михайловна по-прежнему оставалась безукоризненной секретаршей и пыталась также быть чем-то вроде ангела-хранителя.

– Пыталась?

– Ну, он не слишком-то ей это позволял. Видите ли, Николай Львович только внешне человек мягкий. Кроме того, он был фантастическим упрямцем… То есть он и есть – фантастический упрямец, – поправилась Вознесенская, быстро глянув на Турецкого. – Но она, Алевтина наша ненаглядная, тем не менее всячески старалась его опекать в каких-то бытовых мелочах, он был жутко рассеянным. Но это все, я думаю, только на работе.

Турецкому вспомнился роман Стивена Кинга, в котором поклонница писателя популярных романов похищает своего кумира и заставляет продолжать полюбившуюся серию. А когда писатель пытается бежать – перебивает ему ноги…

Турецкий даже зажмурился от такого кошмара: прикованный цепью Баткин в подвале Алевтины Михайловны ставит опыты на местных крысах. Брр-р… Это не годилось. Тем более если уж Баткин, что называется, западал на откровенно молоденьких, то уж, конечно, о секретарше своей, в плотском смысле, и думать забыл, и именно потому, что некогда у них была связь. Да и у нее в отношении шефа инстинкт, скорее, материнский.

…Через полтора часа Турецкому наконец привезли фотоаппарат Абашидзе. Его вдова сказала, что других у мужа не было. На легком, едва ли больше килограмма, аппарате было написано: «Minolta RD-175».

Турецкий открыл крышку: так и есть, никаких катушек, камера цифровая. Снимки записываются на специальную карту. Потом можно подсоединиться к компьютеру и сразу смотреть их на экране. Красота.

Турецкий, вызывая по очереди всех четверых сотрудников лаборатории, предъявлял им «минольту», сопровождая демонстрацию вопросом: узнают ли они сей прибор, если да, то где и когда его видели?

Сторчак, Вознесенская и Борисов с разной долей уверенности сказали, что этим аппаратом Абашидзе пользовался на дне рождения Вознесенской.

Сторчак вспомнил, как Абашидзе говорил, что теперь за один раз может сделать сто четырнадцать кадров, ничего не перезаряжая. Естественно, на традиционной камере столько не нащелкаешь.

Борисов сказал, что у «минольты» на тыльной стороне корпуса есть царапина, Борисов запомнил это, когда Абашидзе попросил его сменить: пришлось сделать несколько кадров.

Турецкий проверил: царапина была. Странно, на новом фотоаппарате? Снова позвонили Абашидзе домой. Выяснилось, что благодаря этой царапине Абашидзе купил фотоаппарат на пятьдесят долларов дешевле.

Что касается Будникова, то он помнил, что какой-то фотоаппарат был, но в развернувшейся тогда дискуссии относительно сравнительных достоинств разных типов фототехники участия не принимал. И потому вспомнить, чем именно их фотографировал Абашидзе, не смог.

Итак, того, кто решил использовать катушку фотопленки под контейнер для ампулы с вирусом, ввел в заблуждение внешний облик фотокамеры Абашидзе. Он был вполне традиционным Не зная заранее, догадаться, что «минольта» – цифровой фотоаппарат, что у него внутри нет катушки с пленкой, было нереально. Но тот, кто это сделал, опоздал на день рождения Вознесенской, он не слышал разговора, развернувшегося, как только Абашидзе достал фотоаппарат из сумки. А значит, не знал, что аппарат цифровой. Да, Абашидзе тут ни при чем, его просто подставили. А когда он что-то заподозрил или обнаружил, его убили. Вероятно, как-то заманив для разговора на Анненскую улицу. Абашидзе тут ни при чем, если бы он был звеном цепи, злоумышленник не подстраховывался бы катушкой «фуджи».

Турецкий вспомнил слова Будникова: «Даже когда туда (в лабораторию) для инспекции приезжают представители Всемирной организации здравоохранения, предварительное согласование проходит на правительственном уровне».

Санитарного врача Линникова это не касалось. Он ведь как пожарный инспектор или почтальон. Он есть, и его нет одновременно. Да еще такой санитарный врач, который тут много лет работал и все его отлично знают, он же просто свой человек. Свой среди своих. И – чужой среди своих.

Турецкий задумался. Что делать? Кому звонить? Меркулову? А вдруг Костя начнет осторожничать, просить представить все соображения… А время-то дорого, каждый час на счету, кто знает, что они еще задумали? Они… Кто эти они?! Грязнову позвонить? Славка церемониться не станет. Сразу вышлет свою армию. И тут несколько даже неожиданно для самого себя Турецкий набрал номер Иванчука. Иванчук выслушал сбивчивые тезисы Турецкого совершенно спокойно и в конце сказал только одно:

– Адрес Линникова.

– Я… не знаю, – растерялся Турецкий. – Сейчас выясню… только, полковник, вы без меня туда не выезжайте.

– Александр Борисович, – веско сказал Иванчук, – мы теряем время. Пока мы разговаривали, я уже укомплектовался и спускаюсь к машине, где меня ждут двенадцать человек, на которых даже просто смотреть страшно. Я позвоню, будьте на связи.

В 18.20 на Кропоткинской набережной в доме No 15, где расположены лаборатории ЦСЭ – Центра судебной экспертизы Российской Федерации, под присмотром следователя Генпрокуратуры Федоренко состоялось опознание после эксгумации тел двух захороненных в понедельник бомжей.

Вызванная для опознания своего шефа секретарша Баткина, Алевтина Михайловна Мордвинова, перед тем как упасть в обморок, успела судорожно кивнуть.

Вскрытием жизнерадостно руководил заместитель директора ЦСЭ – пухленький судмедэксперт со шкиперской бородкой по фамилии Студень. Медицинская экспертиза, однако, несмотря на многочисленные кровоподтеки и следы ударов, подтвердила первый диагноз Баткина – обширный инфаркт. Зато причина смерти второго бомжа была явственно иной – кровоизлияние в мозг вследствие открытой черепно-мозговой травмы. То есть убийство налицо.

Федоренко выслушал эти результаты спокойно – что и требовалось доказать. А что требовалось доказать? Всего этого было достаточно, чтобы доказать, что в милиции Баткин несомненно подвергся избиению. Миша сообщил об этих новостях Турецкому. Тот выслушал безо всяких эмоций и сказал коротко, как Станиславский:

– Не верю.

Миша опешил.

– Как же, Александр Борисович, ведь следы избиений, «роллекс» и вообще…

– Менты тут ни при чем, – жестко оборвал Турецкий. – Не отпускай криминалистов, пока не найдут, как он умер.

– Да что найдут-то?!

– Там видно будет. И мне без новой информации на глаза не показывайся.

Таким Турецкого Миша еще не видел. Вернее, не слышал. Что-то случилось. И голос какой-то хриплый… Рассуждать было некогда. Может, обратиться за советом к Грязнову? Но рассуждать точно было некогда.

– Стойте!

– Это вы мне? – удивился насвистывавший арию графа Альмавивы Студень. Он уже снял перчатки и направлялся мыть руки. Его помощник заканчивал писать заключение комиссии.

– Ваша работа еще не сделана.

– Молодой человек, вы, извините за нецензурное выражение, сдурели?

– У меня есть основания считать, что этот человек умер насильственной смертью!

– Он, может, и рад был бы так сделать, – миролюбиво заметил Студень, – но просто не успел, понимаете ли вы?

В 21.50 Федоренко, однако, позвонил шефу с новым сообщением:

– Александр Борисович, вы где?

– Издеваешься? – прошипел Турецкий. – Сижу в этом чертовом институте, света белого не вижу, жду новостей от Иванчука. Чего хотел?

– Александр Борисович, победа!

– Москвич, – хмуро сказал Турецкий. – Чего орешь?

– Какой москвич? – опешил Миша.

– У тебя – победа, у меня – только москвич. В смысле – пока не победа. Ну в чем дело?

– Биологическая экспертиза установила, что Баткин был отравлен.

– Таблетки, инъекция?

– Инъекция. Нечто похожее на след укола есть на правом бедре. На выяснение состава яда потребуется довольно длительное время. Пока только мне сказали, что от укола до момента смерти прошло около часа и что в аптеке такое не купишь. Когда же его укололи? И главное – кто? Неужели в милиции?

– Скажешь тоже. У них резиновые дубинки есть, чулки с песком. На кой черт им… Михаил! Где видеокассеты из метро «Орехово»?

– Так у нас же на работе валяются.

– Я тебе дам – валяются! Живо в машину, и поехали…

– Сан Борисыч, что с вами?! – заорал Миша.

Турецкий и сам чувствовал, что дело неладно: все прыгало перед глазами. Сообразил наконец, что Федоренко от него за несколько десятков километров. Бредит он, что ли…

– Кофе надо… выпить, – пробормотал Турецкий. – Нормального, хорошего кофе… Ты это… вот что. Приезжай давай за мной.

Около полуночи Турецкий был в Генпрокуратуре. Грязновские оперы остались в институте караулить сотрудников лаборатории, и вообще. Турецкий подремал в машине, потом выпил три чашки кофе и немного взбодрился.

Посмотрели видеопленку. Действительно, позади Баткина и двух его подруг шли еще несколько человек. Два опознанных уже фашиста, высокая молодая женщина с зонтиком, еще один мужчина с зонтиком, немолодая тетка со связкой обоев и с зонтиком, влюбленная парочка с большим зонтом.

Позвонил Иванчук. Сказал, что дома у Линникова, на Николиной Горе, они никого не застали, но соседи сказали, что хозяин в сопровождении нескольких человек уехал сорок минут назад. Теперь его машину будут искать по спутнику, и это вопрос двадцати минут – получаса, из которых двадцать восемь минут уйдут на объяснение необходимости этого действия.

Турецкий взялся за виски. Голова горела. Домой ехать нельзя, подумал он. Вдруг это оспа?

Помотал головой. Бред, бред…

Приехал злой Грязнов. Критически уставился на Турецкого. Потом вытащил из кармана флягу и в очередную чашку кофе, которую собирался влить в себя его приятель, плеснул граммов тридцать коньяка. Турецкий выпил кофе чуть ли не залпом.

– Одиннадцатая чашка, – шепотом сказал Миша Грязнову.

Тот только покачал головой. Потом не удержался, прорычал ревниво:

– Не хочешь объяснить, почему мне ничего не сказал, а фээсбэшнику позвонил?!

Турецкий только покачал головой.

– Ну и чего я сюда приперся, скажи пожалуйста? А ты чего тут сидишь? Хрена ли лысого мы на этой пленке не видели?! Чего молчишь? Лучше бы поехали санитарного врача ловить!

– Н-не… неп-педагогично, – пробормотал Турецкий, кивая на Мишу.

– Да пошел ты, – взвился Грязнов. – Макаренко хренов! В чем дело, можешь объяснить?!

Турецкий в тридцатый, наверно, раз прокрутил пленку, вдруг остановил ее и сказал только одно слово:

– Зонтик.

– Зонтик? – озадаченно переспросили Грязнов с Мишей.

– Зонтик. – Турецкий ткнул пальцем в экран.

Грязнов покружил некоторое время вокруг телевизора, потом тихо сказал:

– Саня, нобелевку надо было тебе давать, а не этому кренделю старому, который так до нее и не добрался.

Миша по– прежнему ничего не понимал. Грязнов увидел это и объяснил:

– Учись, студент! У всех зонты, так?

– Так.

– В пятницу весь вечер шел дождь, так?

– Так.

– Сильный? В Орехове был сильный дождь, так?

– Так. Еще жена сапожника, с которым Баткин пил, на это сетовала.

– Тогда почему все зонты складывают, встряхивают, а у этой цыпочки, – Грязнов кивнул на высокую молодую женщину, – он в чехле?

– Может, засунула уже?

– У нее плащ весь мокрый, она зонт и не открывала.

Миша прокрутил пленку еще раз и убедился в справедливости этих слов.

– Она зонт не открывала, – торжествующе повторил Грязнов, – он ей, суке, совсем для другого нужен, он ей нужен академиков колоть!

Турецкий, который в разговоре не участвовал – экономил силы, прошептал:

– Эту кассету… Иванчуку… – И упал на пол.

И он уже не слышал, как буквально через десять минут дважды звонили мобильные телефоны: вначале его собственная трубка – это Иванчук сообщал, что машина Линникова вычислена, она движется по Волоколамскому шоссе, минуя Красногорск. Второй звонок был Грязнову: Вячеслава Ивановича информировали, что к северо-западу от Красногорска, в поселке Новоникольское, уже около часа не прекращается сильнейшая перестрелка.

Когда Грязнов приехал в Новоникольское и припарковался возле синего микроавтобуса «мерседес» с фээсбэшными номерами, перестрелка уже закончилась. Во дворе двухэтажного белокаменного особняка догорала другая машина, судя по внешним очертаниям, «лендровер».

Майор спецназа МВД, штурмовавшего дом, доложил Грязнову, что во дворе – шесть трупов, еще четыре – в доме, один человек, слава богу, остался жив. Восемь человек погибли еще до приезда спецназа и ФСБ, из них одна – женщина – взорвалась прямо в машине, предположительно от выстрела в бензобак. Кто из них и с кем воевал, сколько было на одной стороне и сколько на противоположной – пока что определить затруднительно. Известно только, что уже через полчаса после приезда спецназа в живых оставался лишь один (не считая того, которого нашли в подвале), на предложение сдаться он ответил отказом и застрелился. Этот тип был ранен в обе ноги. Он забаррикадировался на верхнем этаже в дальней комнате, так что велика вероятность, что остальные девять человек появились здесь именно по его душу. Из документов при нем была обнаружена лишь фальшивая корочка сотрудника ФСБ.

Грязнов потребовал все документы из карманов трупов, но выяснилось, что их уже забрал полковник ФСБ. Грязнов справедливо предположил, что тот, кто сейчас в микроавтобусе «мерседес» допрашивал полуживого от пережитого ужаса молодого парня, и есть пресловутый Иванчук. Дюжий пятидесятилетний мужик с лицом потомственного сталевара, как некогда обрисовал Иванчука Турецкий, конечно, это он и был.

Грязнов почувствовал себя кровно оскорбленным: не то чтобы он стремился сам допрашивать участника событий, но всякий раз, когда он приезжал на место преступления или происшествия и там уже орудовали ребята из ФСБ, он испытывал сложную смесь обиды и неоправданного ожидания.

Чем тут еще можно было заняться? Не лучше ли поехать проведать Турецкого? Грязнов позвонил приятелю домой. К телефону подошла Ирина.

– Ну как он?

– Слава, ты? Врач только что уехал. Прописал парацетомол, представляешь?! – возмутилась Ирина. – А он бредит уже!

– Ну ты возьмешь это в свои руки, – успокаивающе заметил Грязнов, – и скупишь половину ближайшей аптеки, надеюсь.

– Можешь не сомневаться!

Грязнов сунул трубку в карман и наблюдал, как оружие, принимавшее участие в битве, аккуратно упаковывают в пластиковые пакеты, чтобы с ним еще могли поработать эксперты-криминалисты. Что-то привлекло его внимание. Он сделал знак остановить погрузку, подошел и стал сосредоточенно шевелить губами. Спецназовцы наблюдали за этим с пиететом. Даже Иванчук высунулся из машины. Грязнов молчал, и так продолжалось несколько минут. Никто ничего не понимал. Наконец майор решился:

– Товарищ генерал-майор, разрешите продолжать?

– Подождите, майор. Вы говорите, когда приехали, война еще шла?

– Ну как сказать… Этот парень, который наверху заперся, добивал последних, по-видимому. Но это, конечно, предположение только. В доме шла стрельба, мы выждали четверть часа и только потом начали штурм.

– Их всего было десять?

– С тем, который в подвале, одиннадцать.

– Про него забудьте, его же заперли, если я верно понял?

– Да, это водитель хозяина дома.

– А сколько оружия вы здесь взяли?

– Два «калаша», помповое ружье, три пистолета.

– Не маловато ли будет, майор? Даже за вычетом женщины, если предположить, что она была без оружия? На девять человек – шесть стволов?! Это такая разборка, которую со спутника видно, велась из шести стволов?!

Майор с беспокойством оглянулся.

– Не суетитесь, – предупредил Грязнов. – Если вы говорите, что приехали, когда бойня еще не закончилась, значит, он еще здесь, тот, кто забрал с собой остальное оружие, он рядом. Надо прочесать соседние дома. Но не демонстрируйте немедленно, что собираетесь это сделать. Плавней в движениях, майор, он наблюдает.

Температура спадала. Уже было гораздо меньше тридцати восьми. Банальный грипп, как выразился доктор, однако не следует его не уважать, потому что не уважать его – не уважать себя.

Но Турецкий и сам теперь был крупный специалист в медицине. Он привалил подушку к стене, сел. Что-то такое шевелилось в голове… По привычке посмотрел, где телефон, – далеко. Да, утром же звонил Иванчук. В подмосковном Новоникольском, в кармане куртки некоего Виктора Асеева, был обнаружен CD-диск с подробной информацией о биочипе – анализаторе Баткина. А чем хороши эти диски? Тем, что на них замечательно четко остаются отпечатки пальцев. Среди прочих обнаружены отпечатки покойного Абашидзе, главного санитарного врача города Линникова и его жены Альбины. По-видимому, Линников получил диск, шантажируя Абашидзе угрозой запустить вирус в действие.

Что касается Будникова, то с него все подозрения у Турецкого давно были сняты, только он не произносил это вслух, надеясь, что такое «движение следствия по ложному пути» хоть как-то дезинформирует противника. Возможно, так оно и было, потому что Будников продолжал поддерживать с Линниковым дружеские отношения и рассказывал ему о том, что творится в институте и лаборатории. Вероятно, во время одной из недавних встреч Линников сумел снять с автомобильных ключей своего приятеля слепок – так была угнана, а затем возвращена на место будниковская «шестерка». Кто совершил наезд на Абашидзе, еще предстояло определить, надежда была: в салоне машины найдены несколько волосков, и если они не Будникова (а он, по собственному признанию, ездит всегда один), то спектральный анализ позволит это сделать с большой долей вероятности.

А вот девица с зонтом оказалась одной из белорусских биатлонисток-снайперш. Баткина кольнула и лыжи на самолет навострила. Только которая, Гуринович или Якимчук? Бог весть. Турецкий так и не знал, кто из них. Эдакие Бобчинский и Добчинский, только не такие безобидные…

А еще Иванчук вскользь упомянул, что начальник МУРа, приехавший в Никольское, когда все уже давно закончилось, чисто случайно обнаружил в соседнем доме скрывавшегося там участника разборки, живого и невредимого, кстати, дальнего родственника доктора Линникова.

Турецкий позвал жену. Она, услышав его голос, тут же прибежала. Турецкий поворочал языком, но так ничего и не выдавил.

– Грязнов не звонил, – быстро сказала жена.

– Да не… Ирка, я это…

– Бульончику куриного? – обрадовалась Ирина Генриховна.

Турецкому стало совестно за свою просьбу. Но все же он выдавил:

– Это… ноутбук мой где?

Ирина Генриховна обиделась и ушла. Через три минуты, правда, вернулась, неся табуретку, на которой стояла чашка с дымящимся бульоном и ноутбук.

Турецкий подключился к Интернету, бегло просмотрел новости.

Что бы такого сделать? Он почесал небритую щеку. А! Давно же хотел…

Запустил поисковую систему «Яндекс». Внизу мелькали два баннера – две статических (а бывают и мультипликационные) картинки, размещаемые на веб-страницах в рекламных целях. На той, что слева, было написано: «Бен Ладен сбежал со скотобойни». На той, что справа: «На свиноферме резали проституток». Еще пару месяцев назад Турецкий немедленно нажал бы на них и – угодил бы в лабиринт немыслимых и ненужных сведений, статей, ссылок, в которых лишь самая последняя объясняла бы суть рекламной завлекаловки, что-нибудь: на скотобойне был бычок по кличке Бен Ладен, вот он и дал деру, – или что-то в этом роде.

Но сейчас Турецкий был уже относительно опытный пользователь и плевать хотел на все баннеры мира. Его интересовало слово «камикадзе». Турецкий ввел его в соответствующее окошко, не стал суживать поиск и получил 42 627 ссылок по этому запросу. Вот это его уже слегка напугало, потому что выглядело следующим образом:

1. МотоМАГАЗИН «КАМИКАДЗЕ» Показать найденные слова

Статьи

http://kamikaze.biker.ru/ – 14К – строгое соответствие

Похожие документы Еще с сервера не менее 1 док.

2. В настоящий момент сайт группы находится на реставрации

текст ссылок: Виртуальный клуб Камикадзе… Сайт питерской группы Камикадзе…

http://kamikaze.cool.ru/ – 3К – 02.02.2002 – найден по ссылке

Похожие документы Еще с сервера не менее 1 док.

3. JEWISH.RU – ИЗРАИЛЬ – БЛИЖНИЙ ВОСТОК – ВУЗ для террористов

ВУЗ для террористов

текст ссылок: Студентка камикадзе убила израильтян…

http://www.jewish.ru/994154005.asp – 43К – найден по ссылке

Переход в категорию Землячества Похожие документы Еще с сервера не менее 22 док.

Ну и так далее, еще 42 624 ссылки… Видно, все-таки надо знать, как искать. Говорят, даже проводятся соревнования на скорость по поиску в сети.

Потратив еще минут десять, он наткнулся на та-кой текст:

«Жизнь наша как полет камикадзе. Усадили тебя в этот самолет, люк запаяли, придали стартовое ускорение, пинок под зад, и вперед – живи. Пока летишь – живешь. Пока живешь – летишь. Расстояние между взлетом и посадкой равно степени заблуждения насчет свободы выбора…»

Да, подумал Турецкий, что-то в этом есть. Но не время философствовать, он встряхнул головой и продолжил поиск… Вот!

«Камикадзе (яп., буквально – ветер богов), летчик-смертник в вооруженных силах Японии во время Второй мировой войны 1939 – 1945 гг., вступавший в бой с надводным кораблем противника на самолете одноразового действия. В 1945 г. в ВВС Японии насчитывалось до 5 тыс. самолетов одноразового действия, называвшихся „бака“. В головной части самолета помещался заряд взрывчатого вещества массой до 1 т. Самолет, имевший небольшой реактивный двигатель и ограниченный радиус действия, пилотируемый К., достигал цели, пикировал и врезался в нее. Во время боевых действий на Тихом океане в 1944 – 1945 гг. погибло свыше 2500 летчиков-смертников. До самого конца войны американцам приходилось принимать меры против их внезапных налетов и нести значительные потери, хотя в целом сколько-нибудь заметного влияния на ход военных действий К. не оказали. Тот же фанатизм, который воодушевлял японских летчиков, распространялся по мере ухудшения обстановки на фронте и в сухопутных соединениях…»

«…Заметного влияния на ход военных действий не оказали». Ха! Да это потому что он был – ход военных действий. А сейчас его нет! И «влияние», с позволения сказать, будет колоссальным.

– Но почему Новосибирск? – спросил Турецкий у Иванчука, когда через неделю они встретились в «Пушкине». – Почему Линников выбрал самолет, который летел туда?

Компанию составляли Миша Федоренко, который со следующего месяца переходил на работу в Генеральную прокуратуру, по этому поводу весь светился и еще не понимал своего несчастья, и Вячеслав Иванович Грязнов, который, по собственному признанию, узнав, что полковник ФСБ приглашает его в ресторан, плохо спал ночью.

– Во-первых, не думаю, что выбирал Линников. Он, конечно, ключевая фигура в этой истории, но выбирал Аль Мураби. А почему? На это у меня пока только один ответ, – сказал Иванчук, заказывая восемь бутылок боржоми и два литра водки. – Уж не знаю, насколько он вас устроит, Александр Борисович. Заказывайте закуску, пожалуйста. В Новосибирске сейчас расквартирован полк ВДВ, воевавший в Чечне. Сейчас десантники отдыхают, отсыпаются и переукомплектовываются. А через два месяца поедут обратно. Этот полк прошлым летом брал Алхан-Юрт. Бойня была страшная. С той стороны мало кто выжил. В том числе погибли два наемника – племянники Мураби. Кроме того, не забывайте, рейс был транзитный, и – мы же не знаем их планов, – может, Мураби уже сделал из них камикадзе, может, Гуринович и Якимчук собирались привить себе оспу прямо в полете, – тогда вирус полетел бы и в Сеул. А дальше…

– Вполне может быть, – кивнул Турецкий.

– Да, – сказал Грязнов. – Погибли полтораста человек – и не знали за что. А выходит, не просто так.

Выпили молча и не чокаясь.

Вначале встречи Иванчук достал из портфеля лист бумаги и отдал его Турецкому. Все по очереди прочитали.

"Иракские религиозно-благотворительные фонды и организации отвергают обвинения в причастности к финансированию террористической организации, действовавшей на территории России под руководством гражданина этой страны Хасана Аль Мураби. Как заявил в интервью саудовской газете «Указ» глава Международной исламской организации помощи (МИОП) Мирсал Ваша, распределение пожертвований контролируется тремя организациями, включая международный аудит, а перевод средств идет через иракские банки. Кроме того, годовые бюджеты организации в различных странах утверждаются как властями этих стран, так и иракскими посольствами. МИОП – подконтрольная и открытая для проверок и контроля благотворительная организация, подчеркнул Ваша.

В свою очередь глава Международной ассоциации мусульманской молодежи Хафиз Икбал в интервью газете «Араб Ньюз» заявил, что кампания против иракских благотворительных фондов организована «врагами ислама». ФСБ Российской Федерации предоставили Багдаду список 137 иракских физических и юридических лиц, подозреваемых в финансировании терроризма. В своем заявлении от 11 ноября иракское правительство обещало «предпринять все возможные меры для того, чтобы не допустить использования благотворительных средств на незаконные цели». По сообщениям иракских и саудовских СМИ, благотворительные организации в Ираке, имеющие отделения и филиалы в 57 странах мира, собрали около 270 млн долларов за счет пожертвований, доходов от инвестиций, поступлений от закята (религиозный сбор на бедных) и благотворительных акций. Наибольшая помощь оказывалась палестинцам и афганцам".

– Ну расскажите же нам, полковник, – сказал Грязнов, – с кем мы дело имели? У вас наверняка складно получится. Только договоримся так: об этих мертвых – или плохо, или ничего.

Иванчук вздохнул. В сущности, это была уже отрепетированная речь. Своему начальству он это уже говорил. Только вот перед этими тремя немногословными мужчинами отчего-то чувствовал большую ответственность.

– Свои наклонности Олег Линников отчасти проявил еще в студенческие годы. В 1975 году он пытался в пивной ограбить капитана-пограничника, всю ночь поившего его и его друзей. Особых денег у офицера не оказалось, и в конце концов они избили его. Его жена была хищной, зацикленной на успехе и деньгах стервой, как, впрочем, и сам Линников. Я думаю, что она ловко присосалась к Линникову, пытаясь сделать из него марионетку. Линников вырос в типичной семье научных работников в Барнауле. Его мать бросила отца, считая его неудачником. Строгая тетка, старая дева, главбух карандашной фабрики, после смерти матери воспитывала парня по собственным правилам, а тот воспитываться не желал. Так что, не исключено, в какие-то моменты он с удовольствием воспринимал женщину в качестве лидера.

Его будущая жена росла в благополучной семье. Отец, Ахмад Жабалдаев, чеченец по национальности, теневой бизнесмен еще в советские времена, позже – владелец строительной фирмы, мать, украинка, в прошлом была солисткой ансамбля песни и пляски. Альбина училась в английской спецшколе.

С Будниковым Олег Линников познакомился на биологическом факультете МГУ, у них были вполне дружеские отношения. Способных студентов заметил доцент Баткин. По сути дела, все трое сделали карьеру вместе. Баткин защитил докторскую по вирусу оспы, ну а кем он потом стал, вы знаете. А его ученики с отличием заканчивают учебу. Правда, из-за истории с избиением офицера Линникову пришлось перейти на заочное отделение.

Но если они случайно встретились во время учебы, то такая сучка, как Альбина, выстраивала свою карьеру осознанно. Сама она ничего создать, конечно, не могла, зато могла найти талантливого мужа – это было в ее силах. Закончив Менделеевский институт, она устроилась в лабораторию к Баткину, пытаясь охмурить его, тогда уже членкора Академии наук. Ничего не вышло. Тогда она переключилась на Будникова. Но и здесь потерпела фиаско, – вероятно, Будников ее просто испугался, а кроме того, он всем женщинам изменял с наукой, больше для него мало что существовало. Третий на очереди был Линников. И эта ведьма добилась своего. Судя по всему, старалась не зря. Линников за несколько лет успел защитить две диссертации. Вместе с Баткиным и Будниковым перешел в Институт молекулярной биологии, в конце концов стал руководителем бактериологической лаборатории. Между прочим, в создании противооспенной вакцины есть и его немалый вклад.

– Как причудливо все переплетается, – заметил Федоренко.

– Да уж, – крякнул Грязнов.

– А Альбина свято верила в свою исключительность, увлеклась или сделала вид, что увлеклась исламским фундаментализмом, учением ваххабитов. В конце восьмидесятых годов она устроилась в лекторскую группу, которая поехала в Афганистан. Обратно лекторская группа вернулась без нее. Альбина приехала спустя два года, никаких объяснений ей никому давать не пришлось: она вернулась уже в другую страну.

Бабы, как известно, стервы, а Альбина Жабалдаева, видимо, была стервой в кубе. Последствия не заставляют себя ждать – дружба Баткина, Будникова и Линникова разваливается. Не без ее знакомств Линников стал главным санитарным врачом города. Это оказалась чрезвычайно хлебная должность. В считанное время он построил себе на Николиной Горе приличный особняк. Вообще деньги его сильно изменили, хотя нет, наверно, такого человека, на кого бы они не влияли, но что касается Линникова, то с ним произошли невероятные метаморфозы. Он окружил себя людьми с криминальным прошлым и настоящим и чем занимался, сейчас остается только догадываться…

– Хорошо же вы работаете, нечего сказать, – ухмыльнулся Грязнов.

– Могу вернуть этот сомнительный комплимент. А как вам единственный уцелевший в перестрелке? Тот самый, которого, надо отдать вам должное, вы так умело вычислили в соседнем доме? Георгий Сапега, он же Вениамин Грищук (и еще десяток имен и фамилий), ближайший соратник Линникова и его дальний родственник, как выясняется. Судим за разбойное нападение на инкассаторскую машину в городе Барнауле в 1995 году, бежал из колонии под Красноярском. По свидетельству соседей, жил в доме Линникова совершенно свободно. Что же вы молчите, товарищ генерал-майор? Сапега же на вашей территории действовал!

Грязнов не остался в долгу:

– Ну и что? А некто Виктор Асеев, так же как Линников, Жабалдаева и Мураби, убитый в этой перестрелке в Новоникольском? Точнее, он-то убит там не был, это он сам всех положил. Он застрелился, когда дом окружил спецназ МВД. Настоящее его имя еще предстоит установить (правда, в том, что это удастся, я совершенно не уверен), но по всему было видно, что матерый профессионал. Вот это-то точно ваш клиент! Представляете, сколько он народу на тот свет по контрактам отправил?!

– Слава, уймись, – попросил Турецкий. – Выпей лучше и закуси. Дай человеку закончить.

– Да что там заканчивать, – вздохнул Иванчук. – Ну ладно, вернемся в начало девяностых. Альбина тем временем знакомила мужа с людьми, тайно посещающими Москву. Понятно, что вся эта мусульманская галиматья совершенно не мешала парочке думать о деньгах. Хотя, вероятно, отношения между супругами были небезоблачные.

В какой– то момент из Афганистана приезжает Хасан Аль Мураби, и эта встреча, наверно, и перевернула жизнь Линникова окончательно.

– Кто он, это Аль Мураби? – спросил Турецкий.

– Обычная история. Иранец. Учился у нас в семидесятых годах в университете Лумумбы. Сотрудничал с КГБ. Если точнее, его готовили в одном из наших лагерей в Средней Азии.

– Ну конечно, – фыркнул Грязнов, разливая водку.

– Потом он уехал в Афганистан, и на этом все связи с органами безопасности прекратились. По неуточненным данным, Мураби был одним из руководителей контрразведки моджахедов. Не исключено, что в Афганистане они познакомились и сошлись с Альбиной Жабалдаевой.

Следующий раз Аль Мураби всплыл на поверхность уже во время первой чеченской кампании. Там он, конечно, и наладил контакт с белорусскими наемницами.

Но самое, пожалуй, важное, в том, что он шиит. Точнее, приверженец группы, составившей в два последних десятилетия самостоятельную секту, впрочем, круто замешенную на шиизме. Шиизм – одно из двух направлений в исламе. Сунниты – основная ветвь ислама – рационалисты: для них кораническое Слово есть необходимое и достаточное удостоверение Божественного присутствия. У шиитов же в большей степени, чем у суннитов, религиозность является побуждением сердца. И значит, в гораздо большей степени имеет личностный характер.

– Это все китайская грамота, – сказал Грязнов. – Можно объяснить популярней?

– Исходное положение шиизма следующее: пророк Мухаммед нашептал на ухо своему деверю Али, ставшему впоследствии последним из праведных, нечто такое, чего он не доверил никому другому. Если кораническое Слово является достоянием всех мусульман, то шииты, кроме того, считают себя носителями живого Предания. Суть его в трансляции определенного духовного типа, первым олицетворением которого явился Али. Его иконические черты: предельная скромность и непритязательность, душевная мягкость, справедливость, внимательность к малым сим. Плюс ко всему воинская доблесть и, – вздохнул Иванчук, – что следует особо подчеркнуть – готовность жертвовать собой.

Турецкий вытер вспотевший лоб:

– Несложно понять, что именно этот Мураби предложил Линникову организовать террор с помощью оспы…

– Да, – согласился Иванчук. – Аль Мураби намеревался создать группы камикадзе, готовых разносить оспу в собственном теле куда будет приказано. Во сколько эта афера ему обошлась – неизвестно, но понятно, что в результате вся троица что-то не поделила. История с самолетом меня лично убеждает, что это была еще не система, а только первый опыт. В его философию, как видно, это вполне укладывалось. Еще немного – и подобные фанатички, зараженные оспой, вот-вот разлетелись бы по городам. Сели бы в поезда московского метро и подмосковных электричек… Хызыр Салпагаров, духовный наставник одной исламской группировки, заявил, что Бен Ладен выделил два миллиона долларов на организацию терактов на территории России. Средства на промывание мозгов у Аль Мураби имелись. Не говоря уже об изготовлении хороших ксив.

– А этот урод себе тоже собирался привить вирус? – спросил Грязнов. – Это же укладывается в его философию?!

– Сомневаюсь, – одновременно ответили Турецкий с Иванчуком.

– Кстати, – оживился Турецкий, – помните убийство депутата Полторака? Такой оголтелый тип был, реакционный. Так вот он, оказывается, собирался продвигать законопроект о принудительной ревакцинации. Так его грохнули, едва он об этом заикнулся.

– Его же вроде помощник застрелил? – засомневался Грязнов. – Этот, Степанов. Там же что-то с уголовными авторитетами они не поделили…

– Черта с два, – возразил Турецкий. – Когда я узнал об этом несостоявшемся законопроекте, то вызвал к себе людей, которые работали в приемной Полторака, и показал им фотографии всех фигурантов по нашему делу. То есть вообще всех, кто как-то оказался причастен. Ну и что б вы думали? Опознали Асеева, этого киллера. Он был в день убийства у Полторака. Попомнишь, Слава, мои слова, мы еще и труп Степанова найдем, где-нибудь закопанный или утопленный.

– Тебя послушать, – усмехнулся Грязнов, – так бедные наши бандиты – чего только на них не навешали! Хотя… может, тут ты и прав. Степанов тип мутный был, его удобно оказалось подставить. – И Вячеслав Иванович тихонько пропел:

А не ходи по льду,

лед провалится,

а не люби вора,

вор завалится…

Турецкий с Мишей удивленно уставились на муровского сыщика.

– Дальше забыл, – сказал Грязнов.

Неожиданно песенку подхватил Иванчук:

Вор завалится,

будет париться,

передачи носить

ох, не понравится.

Грязнов впервые посмотрел на него с явным одобрением.

– А ведь на самом деле мусульманство – одна из самых терпимых мировых религий, – вдруг задумчиво сказал Миша Федоренко. – Пророк Мухаммед говорит: «Когда я приду к Богу, у него будут сидеть Моисей и Христос». Только, вместо того чтобы понять веру другого человека, мы тысячелетиями пытаемся обратить его в свою.

– Смотрите-ка, – улыбнулся Турецкий, – да ты у нас теолог, оказывается. Надо будет сегодня заглянуть в Интернет…

– Что, Саня? – улыбнулся Грязнов, наполняя рюмки. – В новом тысячелетии люди не будут лгать, воpовать, убивать, да? Все это за них будут делать компьютеpы!

Выпили за компьютеры.

– Вот, Александр Борисович, возьмите себе на память. – Иванчук протянул Турецкому блокнот в кожаном переплете с тисненым зеленым полумесяцем. – Это записная книжка Мураби.

В записной книжке была сделана только одна запись – на арабском языке, так что прочитать никто не смог. Но через несколько дней Турецкий встретил знакомого следователя транспортной прокуратуры Ильдара Мамедова, который перевел ему:

"Завершив покорение Китая, монголы согнали сотни тысяч китайских крестьян и, построив огромный флот, дважды пытались высадиться в Японии. Во второй экспедиции, предпринятой в 1281 году, участвовало больше 3 тысяч кораблей и 100 тысяч солдат, однако знаменитые монгольские полководцы оказались плохими адмиралами: флотилия попала в страшный ураган. Тысячи судов разбились в щепки о скалы, и десятки тысяч солдат нашли могилу в морской пучине – с этих пор монголы долгое время не решались выходить в море. Этот ураган японцы назвали «божественным ветром» – «камикадзе».

Эпилог

– Как поживает ваш терьер?

– Прекрасно, Александр Борисович, прекрасно, благодарю вас.

А может, он пса просто подменил, подумал Турецкий о сибирском волшебнике, но вслух, разумеется, ничего такого говорить не стал.

– Знаете, вы у моей дочери теперь просто национальный герой. – Еще бы у своей дочери им стать, подумал Турецкий. – А вот у сына теперь новое увлечение – компьютер, – поделился президент. – Совсем свихнулся парень на этой почве, нет бы в тренажерный зал сходить. У вас есть дети, Александр Борисович? – И не ожидая ответа, президент продолжал: – Вчера он мне анекдот рассказал. «Я выключил компьютер, где-то далеко облегченно вздохнула туpбина… Я включил компьютер, утюг, плиту и кондишн – где-то далеко Чубайс забился в конвульсиях…» Каково, а?! Надо до заседания Совета министров не забыть. А вообще как на ваш вкус, Александр Борисович? Компьютер – отличная штука, да? Он позволяет решать проблемы, которые до изобретения компьютера просто не существовали. – Президент засмеялся.

– Знаете, если чрезмерная увлеченность вашего ребенка компьютерными играми вызывает у вас беспокойство, – Турецкий тоже вспомнил компьютерные «примочки», – постарайтесь приобщить его к более серьезным и здоровым занятиям: картам, вину, девочкам.

Президент перестал смеяться и озадаченно уставился на следователя.

– Ну докладывайте, – предложил президент, – как все это случилось с Баткиным?

– Возможно, для вас окажется откровением, что выдающийся русский ученый, которого мне выпала честь искать, был человеком пьющим… – Тут президент сделал протестующее движение, но Турецкий продолжал: -…И сильно пьющим. Похоже, этой государственной тайной не владел почти никто. Жаль немного потерянного времени, но все равно, точки над "и" расставлены. Академик Баткин мертв, и это уже не исправишь. Суть его истории в следующем. Перед поездкой в Швецию Николай Львович запил. Гулял он дня три, два из них пришлись на выходные, так что никто из его сотрудников этого заметить просто не мог. Пил он крепко, встречался неизвестно где и с кем. То есть отдельные эпизоды его похождений восстановить удалось, и они дают представление об общей картине, масштабе разгула, так сказать…

– Ну все-таки выбирайте выражения, – запротестовал президент. – Вы говорите о нашем национальном достоянии!

– Вот именно! Поэтому я считаю, что сглаживание острых углов по меньшей мере неуместно. Пусть потом газетчики лицемерят, когда получат соответствующие инструкции, а я – следователь и буду называть вещи своими именами. – Турецкий говорил не быстро, но как-то непривычно увесисто и даже сам себе удивлялся. Ему было немного жаль президента, который определенно лично и не был виноват в происшедшей трагедии, но несомненно нес ответственность за нее.

– С проституткой, а точнее с двумя, Баткин поехал на метро домой к одной из них, в Бабушкино…

Президент сделал протестующий жест рукой.

– Копии показаний ночных фей в этой папке, подлинник подшит к делу.

И там же в метро, но уже на станции «Бабушкинская», он затеял дебош с подростками нацистского толка. Вряд ли, конечно, он затеял, – поправился Турецкий. – Так значилось в милицейских протоколах, но, полагаю, все было наоборот. В результате возникла потасовка. Прибыла милиция. Началась драка, где милиция лупила, как водится, и своих, и чужих. Больше всех при задержании досталось Баткину. Он кричал, что он ученый, однако к этому времени документов и бумажника у него не оказалось – сперли. Так что особого доверия он не вызывал. Баткина в числе других доставили в местное отделение, где он и умер. Думали, что от побоев. А выяснилось, что от яда. В сутолоке кто-то кольнул его зонтиком в ногу.

– Чем? – удивился президент.

– Зонтиком, зонтиком. В нашем родном ФСБ хорошо знают такой прием, в восьмидесятые годы таким макаром угробили в Лондоне болгарского диссидента, неужели вы об этом не знаете?

– На что это вы намекаете? Что здесь ФСБ замешано?

– Пока ничего об этом неизвестно. Значит, вывод следующий. В этой толпе, где случилась драка, был убийца, который в течение дня всюду следовал за Баткиным.

– Зачем?

– Чтобы выбрать момент, когда уколоть, чтобы ввести в организм смертельный яд.

– Почему же столько времени мы об этом ничего не знали?! – рассердился президент.

– Очень просто. В отделении милиции, куда он попал, Баткин фигурировал как бомж, как человек без документов. Вид у него к тому моменту был достаточно потрепанный, так что особого доверия, как я уже докладывал, не вызывал. Когда он скончался, его фото даже опубликовали в «Московском комсомольце», но это был уже совсем другой человек, никому и в голову не могло прийти, что опухший и посиневший бомж из морга – нобелевский лауреат. Там его и мама родная не узнала бы… Но все это меркнет перед той опасностью, которой мы избежали, наверно, только благодаря провидению, а вернее, трагедии с упавшим самолетом.

– Я читал ваш письменный доклад по этому поводу, – кивнул президент. – Но меня больше интересует, что вы думаете, как… как… ну просто что вы думаете об этом? Насколько неслучайна такая ситуация?

– А насколько неслучайно существование террористов? Если террорист – грамотный биолог или если он просто подкупает какого-то биолога, то совершить очень крупную диверсию, допустим отравив воду с помощью биооружия, несложно. Ведь отравляющие вещества легко можно изготовить на обычной кухне. Охрана жизненно важных объектов требует качественно новых мер. Для диагностики нужны новые приборы. Ведь существуют яды, которые может подбросить любой негодяй. И они не будут ни пахнуть, ни даже каких-либо других симптомов выказывать!

Эпоха применения массового биооружия, по сути, уже наступила. На наконечнике этого копья – оспа, новый вид оспы. Эту оспу старыми методами лечения и профилактики не победить. Только три человека в мире знали противоядие. Это Баткин, Будников и Линников. Теперь жив лишь один из них. Нужна немедленная ревакцинация оспы.

– Но как лечить больных? – взволнованно прервал собеседник. – Ведь за то время, что не прививают от оспы, сменилось уже целое поколение врачей, которые имели практические познания в лечении и профилактике оспы. Что может предложить наука?

– Силы здравоохранения с помощью Будникова и его лаборатории просто обязаны возродить систему защиты: научиться быстро определить примененный возбудитель, этот пресловутый «поражающий агент», правильно поставить диагноз, правильно лечить. Никто не сможет себя защитить в одиночку – нужна глобальная система защиты.

– Вы говорите о международном сотрудничестве в области здравоохранения. Думаете, это так просто? – огорчился президент. – Это будет посложнее, чем договориться об уничтожении ракетных баз на Кубе. Вот я недавно на пару дней летал в одну азиатскую страну, нашу бывшую республику, между прочим. Это неофициальный визит был, буквально на двое суток на день рождения тамошнего президента. Со мной вместе ездил наш министр здравоохранения, пытался воспользоваться случаем и что-то там утрясти по линии своего ведомства, никак у них сотрудничество не налаживалось. Так вот на встрече с нашей делегацией восточный коллега нашего министра, забыл фамилию, сложная она какая-то, не подумавши, сказал что-то неуместное, противоречащее, очевидно, воле находившегося там же президента. Осознав свою вину, министр что сделал, как вы думаете?

– Ну, извинился, надо полагать? – равнодушно предположил Турецкий.

– Извинился? Шиш с маслом! Это было бы слишком просто. Министр стал на колени и, не стесняясь россиянина, стал целовать руки и ноги своего президента. Натурально ботинки лобызал! А вы говорите – всем миром. Эх, – вздохнул президент. – Ну ничего, будем ломать эту средневековую стену. Вы мне вот что скажите, Александр Борисович, как вы думаете, насколько безопасно то, что это хранилище образцов оспы находится в центре Москвы?

– Работники Института молекулярной биологии совместно с американцами – обладателями второй из официально оставшихся в мире коллекций – провели колоссальную работу по совершенствованию системы охраны объекта. И сейчас она соответствует международным стандартам. Или даже превосходит их.

– Я знаю, – сказал президент, – к сожалению, сегодня наука о жизни находится в России в тяжелом положении. Структура финансирования науки безобразна. Она не обеспечивает приоритеты в разработке профилактических, лечебных, диагностических средств для ликвидации возможных вспышек опасных болезней. В том числе и оспы.

– Главное, что я понял, работая над этим делом, – сказал Турецкий, – наука, сама по себе, без внимания государства, не в состоянии противостоять биологическому оружию. Вакцина, которая позволила искоренить болезнь, безнадежно устарела – ее по-прежнему производят по старым технологиям. Прекратилась и работа по созданию новых лекарств и диагностикумов против современного вида оспы. Во всем мире только лаборатория Баткина и Будникова реально занималась созданием новых лекарств и диагностикумов против современного вида ос…

Тут у Турецкого запищал в кармане телефон.

– Извините, – сказал он изумленному президенту, – срочное дело, – встал и отошел в сторону. – Да?

– Это Ира, – сказал искаженный женский голос.

– Да, Ира, – сказал Турецкий и подумал: а какая, блин, Ира?! Вернее, которая?

– Что это за свинство, Турецкий?! Приглашаешь женщину в ресторан…

Жену он давно в ресторан не приглашал. Одна отпадает.

– В ресторан? – переспросил Турецкий.

– Ну в «Семь пятниц» же!

Так, теперь понятно, какая Ира.

– Ну что ты молчишь? Может, скажешь что-нибудь?

– А что, мы уже перешли на «ты»? – промямлил Турецкий.

– Ладно, я даю тебе еще один шанс. Сегодня, там же, в то же время.

Турецкий выключил трубку и вернулся в свое кресло.

– Ну знаете, – сказал президент, – такого себе еще никто тут не позволял. Обычно ко мне как в театр идут – выключают телефоны. Я вас еще больше зауважал.

Content

Фридрих Евсеевич Незнанский
Поражающий агент

Пролог

Часть первая ТУРЕЦКИЙ

Часть вторая. ПРОФЕССИОНАЛ

Часть третья ТУРЕЦКИЙ

Часть четвертая ПРОФЕССИОНАЛ

Часть пятая ТУРЕЦКИЙ