Фридрих Евсеевич Незнанский

Просроченная виза

Глава первая. СЕСТРЫ

– Здрассте, уважаемая! – Турецкий широко улыбнулся, входя в приемную начальника МУРа. – Позвольте полюбопытствовать, сам… у себя?

– Алексан Борисыч! – приветливо расцвела секретарша. – Рады вас видеть! Присядьте, сейчас выясним. – Но прежде чем взяться за трубку внутренней связи, она доверительно сказала: – У Вячеслава Иваныча прием по личным вопросам. Я узнаю.

Подойдя к столу секретарши, Турецкий пошарил в карманах пиджака, для чего пришлось распахнуть пальто, и извлек горсть разнообразных конфет – от карамелек в ярких бумажках до обернутых в разноцветную фольгу шоколадных полусфер.

– Откуда это у вас? – удивилась секретарша.

– Приказано беречь здоровье и пить больше чаю, – многозначительно произнес Турецкий и вывалил конфеты прямо на бумаги, лежавшие перед ней.

– С вами все понятно! – кокетливо заявила секретарша. – Надо полагать, снова кукуете?

– От вас ничто не может укрыться, уважаемая Людмила Ивановна, – вздохнул Турецкий, – сыщик вы наш ненаглядный!

Впрочем, никакой особой тайны тут не было. Семьи большинства ответственных работников Генеральной прокуратуры еще накануне Нового года дружно переселились на Истру, в так называемый реабилитационный центр, а попросту – в ведомственный санаторий, окруженный госдачами руководства. Естественно, приходилось навещать Ирину с Нинкой и Александру Борисовичу. Но нечасто. Это было хорошо известно Грязнову, а значит, и его секретарше, нередко помогавшей Турецкому «выдернуть» Вячеслава Ивановича с какого-нибудь очередного совещания. Турецкий как-то не очень освоил «новорусский» метод общения во время ответственных заседаний с помощью сотовой связи и терпеть не мог, когда у кого-то в кармане вдруг раздавалось наглое треньканье, якобы придающее значительности владельцу «мобильника».

– Они, как всегда, отдыхают, ну а мы, тоже как обычно, пашем! – с деланной безысходностью пожаловался-похвастался Турецкий.

– Ах, боже мой! – молитвенно сложила ладошки Людмила Ивановна. – Страдальцы вы наши ненаглядные! Да кто ж вам поверит?

– В том-то и беда… – сокрушенно вздохнул Турецкий. – Во цвете лет сгораем на службе!

– Ай-я-яй! – хитро смеялась Людмила Ивановна, женщина пожилая, но вовсе не лишенная природного кокетства, демонстрируя Турецкому свое глубокое понимание грешной мужской натуры. – Между прочим, можете снять свое пальто, у нас не холодно.

Поворачиваясь к вешалке, Турецкий вздрогнул, будто от толчка. Взгляд его заметался при виде белокурой женщины, сидящей на стуле у стены. Как же это он сразу-то ее не заметил, занятый легкой пикировкой с секретаршей!

Молодая женщина была небрежно «окутана» мехами, нога на ногу… Но – какая нога! Вмиг окинув ее цепким профессиональным взглядом – всю, от кончика модного сапожка до расчетливого беспорядка пышной прически, – Александр Борисович сделал задумчивое лицо. А бесовские мысли тут же подкинули вывод, что с «личными вопросами» у начальника МУРа, кажется, все в полном порядке. И совсем не исключено, что, если так пойдет дальше, семья одного «важняка» может лишиться на сегодня отца-мужа. И Костя Меркулов, уже отбывший вместе со своей неразлучной Лелечкой на уик-энд, вряд ли найдет для Ирины убедительные доказательства особой занятости своего дорогого сотрудника. Но эти мысли мелькнули так, сами по себе, безо всяких оснований. Скорее по обычной разгильдяйской мужской привычке.

– Вячеслав Иванович, – сообщила в трубку Людмила Ивановна, – здесь Алексан Борисыч… Слушаю. – Она положила трубку и улыбнулась Турецкому: – Шеф считает, что вы ему не помешаете. Пожалуйста.

Уходя в кабинет Грязнова, Александр Борисович обернулся к даме, запоздало склонил голову, здороваясь, на что она ответила игриво-снисходительным кивком, и подумал: «А в ней тот еще чертик сидит!»

Грязнов облокотился на свой огромный письменный стол. Напротив, у приставного столика, сидела женщина в форме с погонами капитана милиции. Чем-то неуловимо она напоминала ту, в приемной, – может быть, цветом волос или слишком правильными, почти кукольными чертами лица. Она лишь подняла глаза, печально взглянула на Турецкого и снова уткнулась в свои сжатые в замок пальцы. Грязнов же поднял руку и широким жестом предложил Турецкому садиться куда ему самому угодно. Александр и сел у окна, чтобы видеть сумеречное лицо женщины.

– Извините, Татьяна Кирилловна, что перебил вас. Александр Борисович не помешает нам. А вот совет наверняка сможет дать самый подходящий. Давайте продолжим, я вас слушаю.

Но едва женщина приготовилась говорить, жестом остановил ее и повернулся к Турецкому:

– Тут такая ситуация, Саня. Татьяна Кирилловна работает у нас в отделе учета. У нее есть сестра, младшая, как я понял, да?

Женщина кивнула.

– Это не она ожидает в приемной? – улыбнулся Турецкий.

– Да-да, – почему-то хмуро снова кивнула Татьяна Кирилловна.

– Вы с нею очень похожи, – поощрительно заметил Турецкий.

– Ну что вы, у Элины – броская внешность, – продолжала хмуриться Татьяна, и сказала так, будто она осуждает за это свою младшую сестру.

– Ну хорошо, не суть важно, – отмахнулся Грязнев. – Так вот, Саня, Элина замужем. Ее супруг – крупный бизнесмен. Женаты они очень давно, живут, по уверениям Тани, – кивнул в ее сторону, – так себе. В общем, почти банальная, как я понял, история. Молодая и несколько взбалмошная девица и дядечка уже в возрасте, пообещавший ей если не луну, то ожерелье из лунного камня. Я сознательно попросил Элину подождать в приемной, чтобы выслушать сперва более опытного человека.

– Ну и что? Шлепнули его? – не очень тактично «взял быка за рога» Турецкий.

– Да бог с вами! – вскинулась Татьяна.

– Тогда какие проблемы? – удивленно поднял он брови. – Разве «папик» не знал, на ком женится?

– Да дело совсем не в Элине! – воскликнула Татьяна. – Перед тем как это случилось, ему звонили какие-то люди, видимо, угрожали, чего-то требовали… Ну и вот… А Элка расстроена и просто не знает, что предпринять…

Из сказанного явно на нерве Турецкий понял две вещи, говорить о которых, естественно, не собирался: во-первых, с «папиком» действительно случились крупные неприятности, а во-вторых, на его опытный взгляд, Элина вовсе не была убита горем и растеряна, как представляется ее сестричке. Впрочем, всякий человек – загадка, а женщина – еще и за семью печатями.

– Ну так вот, Саня, – продолжил Грязнов. – С неделю, или чуть больше, это мы у супруги уточним, ее муж пропал. Исчез. Сгинул безо всякого следа. Утром был дома, а когда Элина вернулась перед обедом – пусто: ни самого, ни записки. И с тех пор – полная тишина. Никто не звонит, не объявляет его заложником, не требует выкупа.

– Может, сбежал от угроз? – предположил Турецкий и тут же сам себя поправил: – Нет, тогда бы звонки с угрозами продолжались. Значит, что, похитили? Со всеми вытекающими?…

– Тут еще один сволочной момент, – поморщился Грязнов. – Она была в милиции, понесла заявление. Не приняли. Вообще-то я могу их понять: ушел, сбежал, запил – мало ли поводов! Протрезвеет, сам обратно прибежит. Но, с другой стороны, человек вроде бы серьезный. Да и возраст… Ему что, пятьдесят уже?

– Пятьдесят два, – поправила Татьяна.

– Тем более…

– Если хотите мое мнение… – пожал плечами Турецкий. – Татьяна Кирилловна, вы хорошо знаете свою сестру?

– Достаточно, а что?

– А сами вы, извините за не очень тактичный вопрос, замужем?

– Да-а… Но какое отношение?…

– У вас, надо полагать, в семье все в порядке?

– Да. Но я не вижу… – Она растерянно уставилась на Грязнова.

– Поэтому, исходя из собственного жизненного опыта, вы, в общем, осуждаете положение вещей в семье сестры?

– Ну… как вам сказать?

– Честно! – хмыкнул Турецкий.

– Пожалуй… в чем-то. Но это в первую голову относится к ее мужу.

– Я почему-то так и подумал, – кивнул Турецкий. – Но я не собираюсь осуждать кого-то из них. Просто мне кажется, что с женщинами, подобными Элине, пожилых мужчин чаще всего связывает сильная страсть. Которая, в свою очередь, не бывает вечной. Люди устают, а страсть может превратиться в свою противоположность. Поэтому, возможно, не стоит думать о самом худшем. Не исключено, что милиция права: устал человек, решил проветриться. Тем более если имеются к тому средства и возможности.

– Мы с Элкой обсуждали и такой вариант, – сказала Татьяна, – но тут не сходится. Документы его на месте. А без них сегодня, сами знаете, и шагу не ступить.

– Если так, объявляйте в розыск. Сама-то она как считает?

– Да я думаю, пора бы уж и спросить, – заметил Грязнов и нажал клавишу интеркома: – Людмила Ивановна, попросите зайти Элину Кирилловну… Она сильно переживает? – обернулся он к Татьяне.

Но ответ на свой вопрос Грязнов получил от Турецкого, который едва заметно ухмыльнулся и подмигнул ему.

– М-да… – непонятно, в чей адрес, многозначительно бросил начальник МУРа и с интересом посмотрел на дверь.

Судя по его первоначальной реакции, впечатление было весьма изрядным. Однако сдерживали генеральский мундир и главенствующее положение в кабинете. У Турецкого же не было никаких препятствий. Он поднялся, ловко отодвинул стул у приставного стола, напротив Татьяны, и вежливым жестом пригласил даму занять место. Она неторопливо прошествовала к стулу и опустилась на него, раскинув в стороны полы манто и одарив при этом Турецкого признательным взглядом. Она и устроилась полубоком, чтобы вернувшийся на свой стул у окна Турецкий мог свободно лицезреть ее всю. А лицезреть, как уже сказано, было что. Чем теперь, собственно, Александр Борисович и занялся, нисколечко не стесняясь присутствующих.

Татьяна, разумеется, не могла не видеть вызывающих пассажей младшей сестры и снова нахмурилась. Нет, никаких особых страданий не читалось на открытом челе этой… чего уж там выдумывать, роскошной телки. Но тогда кой черт ее принес сюда? А может, здесь вовсе и не ее инициатива? И в голове Турецкого снова сами собой стали возникать и выстраиваться в пеструю картинку до изумления фривольные мысли. А к чему они в конце концов приводят, он прекрасно знал. Уловив и ее беглую заинтересованность, Турецкий подумал, что такой случай не стоило бы упускать. И значит, все остальное – дело техники.

Оставалось выяснить лишь одну маленькую, однако весьма существенную деталь: не перебежит ли он своей инициативой дорожку Вячеславу Ивановичу? Может, у генерала уже сложились свои взгляды на этот счет?

И еще вопрос: почему эта симпатичная женщина в милицейских погонах так уж явно не одобряет поведения сестрицы? Почему именно она волнуется, а лицо якобы пострадавшей никакого отчаяния не выражает? Может, никакой тут не бизнес с разборками и похищениями, угрозами жизни и исчезновениями, а обыденная житейская драма?…

Окинув внимательным взглядом и ту и другую, Турецкий пришел к выводу, что и Татьяна, если быть справедливым, тоже весьма привлекательна, однако на любой женщине норковое манто предпочтительнее милицейской формы…

– Ваша сестра, Элина, – задумчиво заметил Грязнов, также понявший, что душевные страдания этой броской бабенки в дорогих мехах, скорее всего, просто навоображала себе заботливая старшая сестра, – посвятила нас в ваши проблемы. В общих чертах. Но для определенных выводов, как и для просто профессиональных и житейских советов, нам необходимо знать некоторые детали происшествия, а также всего того, что ему предшествовало. Думаю, в ваших интересах довериться нам полностью, поскольку только в этом случае мы сможем высказать какие-либо предположения.

– Это просто смешно! – Она удивленно округлила свои голубые глазищи. – Ну что, скажите, можно еще предполагать, если человек провалился сквозь землю больше недели назад и не подает о себе никаких вестей? Ей-богу, зря ты, Танька, все это затеяла. Я о чем тебя просила? Поскольку сама работаешь в милиции, прикажи тем жлобам из нашего отделения, чтобы приняли мое заявление. А после пусть делают, что хотят. И чтоб меня потом не обвиняли, что я что-то знала, а скрыла. Мне это сильно надо, да? А если наедут, чего говорить буду? Простите, не в курсе? Так они и поверят?

«А решительности ей не занимать, – подумал Турецкий. – И язычок неплохо подвешен…»

– То есть вы заявляете, что искать никого не надо? – сухо и неприязненно осведомился Грязнов. – Что все происшедшее в порядке вещей?

– Ну не знаю, – капризно повела плечами Элина. – Лично я никогда не лезла в ихние разборки!

Последняя фраза прозвучала вульгарно, словно из уст раздраженной базарной торговки, что никак не соотносилось с обликом Элины.

– Что вы имеете в виду? – мрачно настаивал Грязнов.

Татьяна, заметил Турецкий, была явно растеряна и осуждающе смотрела на Элину, а та легкомысленным козленочком будто перла напролом, прямиком в пасть к серому волку.

– Да брось ты темнить, Танька! В конце концов ведь не твой козел пропал, а мой! Видишь, здесь мужики нормальные, все понимают, – это она сказала определенно в адрес Турецкого, даже слегка подмигнула ему, словно соучастнику своей тайны. Татьяна же, шокированная грубым «козлом», помрачнела и ушла в себя. – А имею я в виду все эти алкогольные дела!

Ни Грязнов, ни Турецкий ничего не понимали. Брошенные в раздражении фразы Элины позволяли толковать их в каком угодно направлении, в частности не самом выгодном для обеих женщин. Грязнов с недоумением уставился на Татьяну, будто она подвела его под монастырь, ничуть не меньше. Чувствуя его взгляд, Татьяна густо покраснела, потом по щекам ее разлилась бледность. Турецкий тут же подал ей стакан воды, и Татьяна выпила ее несколькими судорожными глотками. Ни дать ни взять – на глазах разворачивалась какая-то непонятная пока драма.

– Мужики мы с Вячеславом вполне нормальные, это вы, девочки, правильно заметили, – решил вмешаться Турецкий. – Поэтому давайте не будем доводить дело до абсурда. Начнем сначала. И по порядку. Элина, чем конкретно занимался ваш муж?

– Водкой торговал! – с вызовом ответила она.

– Нормальное дело. Где?

– У него база, называется «Алко-сервис», в Южном Бутове, ну рядом с таможней. Вот он и торгует конфискованной водкой. На законных основаниях, можете не беспокоиться.

– А мы и не беспокоимся. Значит, с некоторых пор его стали шантажировать?

– Звонили, угрожали… Там пожар был. Потом опять наехали…

– Кто, вам известно?

– А что, по-вашему, мне жить надоело? Или я уже ни на что не гожусь?

– Спокойно, – хмыкнул Турецкий и предостерегающе поднял ладонь. – Еще как годитесь!

– Успокоили… – удовлетворенно констатировала она.

– Ясно. Значит, имена шантажистов вам неизвестны. И муж ничего вам не говорил о них, верно? Чтоб вы, Элина, не дай бог, не сболтнули чего лишнего. Молодец, он все предусмотрел. Кроме одного: мы не знаем, кто его конкуренты и где теперь его искать. Но попробуем подойти с другой стороны. Скажите, Таня, а ваш муж знаком с…? Кстати, Элина, как его зовут, этого вашего?… – Турецкий чуть не сказал «козла», но с улыбкой сдержался.

Однако Элина поняла, о чем он подумал, и ответила с презрительной гримаской:

– Силин его зовут. Ефим Анатольевич Силин. Фима.

– Спасибо. Так они знакомы? Таня, я у вас спрашиваю.

– Мой супруг, Иван Игнатьевич Шацкий, знаком с Ефимом Анатольевичем Силиным, поскольку мы являемся родственниками. В некотором роде, – строго и отчужденно ответила она, будто на допросе. – Но общие дела, насколько мне известно, наших мужей не связывали.

– Очень хорошо. А что, Силин не жаловался Шацкому на свои трудности? Запросто этак, по-родственному?

– Не думаю.

– А чем занимается Иван Игнатьевич?

– Он бизнесмен. Генеральный директор фирмы «Контакт». Она занимается юридическим обеспечением финансовых операций.

– Понятно. Консультации и прочее.

– Не только консультации… Но это неважно.

– Вы не знаете, он не смог бы помочь в прояснении этого вопроса? Я имею в виду Силина.

– Нет, – категорически ответила Татьяна.

– Почему?

– Его нет в Москве. Он в командировке. На Урале.

Турецкий мог бы поклясться, что при этом сестры как-то странно переглянулись, причем неприязненно. Будто их связывала неприятная тайна.

Александр взглянул на Грязнова, и тот лишь пожал плечами.

– Не знаю, какую помощь вы рассчитывали получить от нас, – сказал Вячеслав Иванович. – Вероятно, вам обеим что-то все-таки известно, но вы либо стесняетесь, либо просто не желаете поделиться своими сведениями. Как, Александр Борисович?

– У меня такое же ощущение. А что вам сказали в милиции, куда вы понесли заявление?

– Ответили прямо, что розыском заниматься не будут. Что тот нагуляется и явится домой сам.

– Вот буквально так? И вы, Элина, забрали свое заявление?

– Ничего я не забирала. Просто бросила, ушла, и все.

– А почему ж они так сказали? Что, имели к тому основания?

– А черт их знает! Может, потому, что Силин исчез вместе с машиной, не знаю.

– Какая у него машина?

– «Мерин». Ну «мерс» триста двадцатый, черный, говорят, представительский.

– Не хило, – покачал головой Турецкий. – Значит, пропал вместе с «мерседесом»? Больше недели назад? А вы практически до сих пор даже не чухнулись? Извините.

– Пожалуйста, – усмехнулась она. – Нет, видите, чухнулась. А меня ваши коллеги послали. Я и пошла. – Она беззаботно улыбнулась и в упор уставилась на Турецкого, словно спрашивая: ну, какое я на тебя произвожу впечатление?

«Хорошее», – хотел сказать он, но спросил другое:

– Интересно, а что это за отделение? Где находится?

– У нас квартира на Комсомольском проспекте. А отделение – сто седьмое, почти напротив дома.

– А-а, первое РУВД! Можно сказать, соседи. Слав, поинтересуйся на всякий случай.

Грязнов вынул из ящика стола телефонный справочник, полистал и набрал номер.

– Николай Иваныч? Приветствует Грязнов из МУРа. С прошедшими тебя! Как жизнь?… А чего домой не идешь? Поздно уже!… Понимаю, – Вячеслав вздохнул. – Ну раз задержался, дай мне справочку по одному вопросу. Там, в твоем районе, исчез, понимаешь, некто Силин Ефим Анатольевич. По-моему, уже больше недели. Родственник он моей сотрудницы. Супруга заявление приносила, но ей отказали, не в курсе? Узнай, пожалуйста… Я подожду.

Грязнов положил подбородок на руку с зажатой в ней трубкой и стал смотреть в окно. Все молчали. Наконец в телефонной трубке раздались какие-то звуки. Грязнов тут же прижал ее к уху. Долго и не перебивая слушал, кивая, будто соглашаясь, потом сказал:

– Сделай мне одолжение, возьми под свой контроль. А я, если не возражаешь, позвоню днями. Спасибо, и тебе того же. – Он положил трубку на место и оглядел присутствующих. – Ну что, девочки и мальчики, дело сделано, в розыск его объявят. А вот вам, Элина, придется подъехать к Зотову, начальнику первого РУВД, и поподробнее изложить сведения о муже. Будет возбуждено уголовное дело. А теперь, насколько я понимаю, больше ко мне вопросов у вас нет? Тогда все, как говорится, свободны. Татьяна, возникнут новые проблемы, пожалуйста. До свидания.

– Элина, пойдем, – строго сказала Татьяна, поднимаясь.

– Иди, я тебя догоню, – ответила та и не сдвинулась с места. – Александр Борисович, у меня к вам небольшая просьба… – Элина тоже встала, поправила на себе норку, словно любуясь и ею и собой одновременно, и, дождавшись, когда сестра покинула кабинет, подплыла к Турецкому почти вплотную, окатив его волной терпких духов. – Вы не могли бы оказать мне услугу?

– Любую, – одними губами произнес Александр.

– Мне нужен деловой совет… как бы это сказать? – Она обернулась к Грязнову, застывшему с хитрющей улыбкой и наблюдающему за почти интимным диалогом. – Я бы хотела с вами посоветоваться о тех сведениях, которые должна буду изложить в милиции. Я никогда с этим не сталкивалась и поэтому не знаю…

– Можете полностью положиться на меня. В смысле на мои профессиональные знания. Когда вы хотели бы проконсультироваться?

– Видите ли… все зависит от вашего времени.

– Вячеслав Иванович, как ты полагаешь? Ведь надо помочь бедняжке? А то напутает чего-нибудь… Не то скажет, потом станет жалеть, да?

Грязнов тихо сотрясался, сдерживая смех. Но сказал серьезно:

– Святое дело, Саня. Как отказать красивой женщине! Ладно, только задержись на два слова. До свидания, Элина.

Она вышла из кабинета независимой походкой знающей себе цену женщины.

– Сильна! – покачал головой Грязнов. – Ну и что ты собрался делать? Неужто и в самом деле кинешься помогать?

– Да ведь нам с ней в принципе по дороге. Довезу. А там видно будет. Надеюсь, ты не сильно осуждаешь?

– Я о другом. Смотри не повесь на собственную шею это расследование.

– А зачем? Разве других дел у меня нет?

– Это так, но ведь видно, чем здесь пахнет. На фига тебе лишние заботы?

Грязнов иногда проявлял истинную мудрость библейского Змея.

– Тем более стоит постараться, чтобы этого дела никак не поручили мне. Ибо, согласно УПК, я могу оказаться лично, прямо или косвенно, заинтересованным в нем.

– Вон ты о чем? – засмеялся Грязнов. – Заранее соломку подстилаешь?

– Эх, где наша не пропадала!… Слушай, а я тебе часом не… не перебежал дорожку?

– Можешь спать спокойно, дорогой товарищ, она совсем не в моем вкусе, пора бы и знать. Эти голенастые – по твоей части.

– Ну уж сразу и голенастые! – деланно возмутился Турецкий. – Что она, курица, что ли? Однако все-таки не следует заставлять терзаться сомнениями очень красивую и наверняка очень глупую женщину. Как ты полагаешь?

– Да, эти два качества, как ты заметил, к сожалению, часто стоят рядом, – философски произнес Грязнов и хлопнул приятеля по плечу. – Ладно, вали за ней! Когда совсем успокоишься, позвони, я – дома.

Насчет красоты у Турецкого никакого сомнения не было, а вот касательно ума – тут следовало обязательно проверить. На его наличие… А впрочем, на фига ей какой-то ум, если у нее такое шикарное манто! И такая фигура!!

Глава вторая. ОХОТА НА ПРЕЗИДЕНТА

Сестры явно ссорились. Турецкий видел их, стоящих посреди ярко освещенного фонарями двора и бурно жестикулирующих. Причем жестикулировала в основном Элина: ее распахнутое манто взмывало крыльями от резких движений рук. Татьяна же что-то ей определенно втолковывала, размахивая ладонью с растопыренными пальцами перед самым носом Элины. В левой руке у нее была тяжелая сумка.

Турецкий уже подумал было, что в создавшейся ситуации ему наверняка выпадет сегодня роль извозчика: с такой сумкой, как у Татьяны, по метро не побегаешь, опять же и джентльменство проклятое, куда от него. Зато и с Элиной потом никаких проблем не будет. Действительность же оказалась куда более приятной.

Выкрикнув в последний раз что-то наверняка резкое и оскорбительное, Татьяна повернулась и отправилась на стоянку автомашин, где навстречу ей «вякнула» приземистая «япошка». Слава богу, с ней в порядке. А вот Элина одиноко топталась посреди двора на своих высоких каблучках, обиженно кутаясь в манто.

Собираясь ее немного утешить, Турецкий сделал соответствующее выражение лица, но сразу понял, что ничего такого не нужно: мадам вовсе не была расстроенной. Наоборот, она живо подхватила его под руку и потянула к центральному выходу, объясняя, что там, напротив, у «Эрмитажа», припаркован ее джип. И сейчас они поедут…

– Погодите, – остановил он решительную женщину, – я ведь тоже на колесах. Как же я брошу здесь свою тачку?

– Вопрос! – многозначительно заметила она. – А оставить до завтра нельзя?

– А дела? – резонно возразил Турецкий.

– В субботу?! – изумилась она.

– Да, и в воскресенье – тоже… Давайте иначе. Я поеду следом за вами, Элина, а вы не сильно торопитесь. Какой джип-то?

– Темно-синий «мицубиси», номер ноль девятнадцать.

– Езжайте по Петровке до центра и направо, я догоню.

Выезжая со служебной автостоянки, Турецкий увидел, как резво взял с места здоровенный джип. Подумал еще: «На фига симпатичной бабе такой танк?» И тут же заметил, как за джипом тронулась темная девяносто девятая «Лада» и сразу пристроилась в хвост. Небось совпадение, решил Турецкий, но стал наблюдать более внимательно.

Элина вела машину без всякого уважения к правилам движения. «Лада» ни на шаг не отставала. Турецкий же, напротив, приотстал, чтобы не лезть на первый план и не светиться. И вообще, ситуация становилась, мягко говоря, забавной. Хвост, между прочим, мог быть и не один, а с напарником. Но Турецкий тщетно крутил головой, подобно летчику-истребителю, больше ничего подозрительного не обнаруживалось.

Машин на трассе было много, особо маскироваться не было нужды. Свернули на Волхонку, помчались по Остоженке, наконец вырвались на Комсомольский проспект. Хвост не был агрессивным, он просто следовал за джипом, не отставая, но и не перегоняя, не создавая для Элины аварийных ситуаций. Ну и ладно. Александр решил, что возле дома каким-нибудь образом он сумеет устроить преследователю небольшую проверку: в нынешних условиях повышенной милицейской бдительности наверняка где-нибудь там найдется машина ПДС.

Элина «причалила» на малой дорожке возле рыбного магазина «Обь». «Лада» чуть проехала вперед и тоже притерлась к бордюру. Из нее никто не выходил. Сидела в своей машине и Элина, вероятно ожидая, когда подъедет наконец Турецкий. Александр же, зная, что при большой нужде движение по этой малой проезжей дорожке может быть и двусторонним, проехал вперед, до 3-й Фрунзенской, где и обнаружил милицейскую «пэдээску».

Выйти и представиться сидящему патрулю было делом минуты. И сейчас же патрульная машина развернулась и поехала навстречу движению по малой дорожке. Турецкий, заперев свою «семерку», пошел следом. Он видел, как двое патрульных подошли к «Ладе», стали проверять документы водителя. Тот из машины не вышел, разговаривал, опустив боковое стекло. Наконец патрульный козырнул, отдал документы и что-то показал рукой: вероятно, не советовал долго здесь задерживаться, стоянки в принципе нет. Водитель «Лады» не стал обострять и послушался, тронул машину.

«Пэдээску» Турецкий догнал в конце квартала. Сержант, сидевший рядом с водителем, сказал, что все сделали, как он просил: проверили, предложили не нарушать. Водитель «Лады» Николай Свешников работает в частном охранном предприятии «Вихрь». В машине находились еще двое молодых парней – стриженых и в кожаных куртках, типичные качки. Турецкий поблагодарил за помощь и отправился к джипу.

Элина курила, держа в пальцах сигарету в длинном мундштуке. Увидев Турецкого, перегнулась, открыла дверцу и капризно протянула:

– Ну почему так долго-о?

– Слушай-ка, – бесцеремонно и на «ты» начал он, садясь рядом. – Тебе охранная контора под названием «Вихрь» ни о чем не говорит?

– Не-а, – равнодушно ответила она. – А что это?

– Вот и я интересуюсь. Ехали за тобой все время. Пришлось проверить… А сестра не знает? Или ее муж?

– Спроси, если охота, – она легко приняла его тон и фамильярность. – Лучше скажи, чего вы там шептались с генералом, когда я ушла? Меня обсуждали, да? Ну сознавайся! – Она повернулась к Турецкому всем телом, демонстрируя свою полную перед ним открытость. Можно сказать, в буквальном смысле. Потому что короткое платье в обтяжку, под которым вряд ли что было надето из нижнего белья, создавало лишь видимость одежды.

Однако Турецкий не спешил с естественной ответной реакцией. Во-первых, даже просторный салон джипа все-таки не располагал к скороспелым поступкам, а во-вторых, вся эта вызывающая откровенность показалась ему несколько нарочитой и провокационной. Если уж ей так не терпится, есть же дом в конце концов, а в нем соответствующее лежбище. Или она уже привыкла на скоростях?

Но вопрос ею был задан. И, кстати, не самый глупый. А может, ее прозорливость распространяется лишь на то, что связано исключительно с ней самой? Такое тоже бывает, и ум тут ни при чем.

– Вячеслав предложил мне, не откладывая дела в долгий ящик, прочитать тебе популярную лекцию на тему: какие действия обычно предпринимаются правоохранительными органами в случае безвестного исчезновения российского гражданина. Ну и родственниками пострадавшего – тоже.

– Во как! – восхитилась она. – А чего тогда тянешь? Приступай! У тебя обычно как, сперва рассказ, а потом показываешь? Или наоборот?

Непонятно было: валяет она дурочку или всерьез нарывается? Во всяком случае, глаза ее мерцали в полутьме салона, освещенного огнями магазинной витрины, будто у кошки.

– Вообще говоря, одно другому не мешает, можно и так, и этак, и даже все вместе, но в данном случае я хотел серьезно…

– А я спросила у этой мымры… – перебила Элина, и Турецкий не сразу понял, что говорила она о секретарше Грязнова. – Про тебя спросила. Кто, что? Е-мое, как она напыжилась! Заважничала! Он, говорит, такой! «Важняк», говорит! У них там чего, все, что ль, бабы тебя хотят?

– С чего ты взяла? – изумился Турецкий. – Нормальная тетка. Не бери в голову. Давай сперва о деле…

– Значит, разговоры… – тяжко вздохнула она и включила зажигание.

Они въехали под арку во двор. Элина ловко развернулась и приткнула машину передним бампером прямо к стене дома.

Во дворе было темно, и если бы кто-то хотел понаблюдать за ними, он должен был бы обладать как минимум необходимой спецтехникой. Впрочем, в наш век все возможно. Но посторонних поблизости Турецкий, как ни оглядывался, так и не увидел. Полутемным был и подъезд. И лампочка на площадке четвертого этажа еле светила.

Квартира за внушительной бронированной дверью, без всякого сомнения, свидетельствовала о высоком уровне жизни своих обитателей. Нормально высоком, без бьющего в глаза наглежа. Тут оказались соединенными две большие двухкомнатные квартиры одного стояка. Особенно впечатляла примерно двадцатипятиметровая кухня-столовая – со стойкой бара и прочими абсолютно чуждыми русскому человеку прибамбасами растленного Запада, вроде черного подвесного потолка.

Турецкий прошвырнулся по квартире, покачал осуждающе головой и, кажется, выбрал место, где атмосфера для продолжительной беседы на юридическую тему была бы наиболее подходящей. Посреди комнаты, оклеенной шелковыми цветочными обоями, стояло внушительное атласное ложе без всяких спинок, но с грудой самых разных подушек. Здесь можно было сидеть, лежать, валяться вдоль и поперек, наконец, по образному выражению писателя Бабеля, скакать зайцами, словом, делать все, что душе угодно.

Турецкий присел на край этого сексодрома и позвал Элину. Мадам явилась из ванной, готовая ко всему и окутанная волшебной дымкой какой-то почти несуществующей ткани. Ага, все она рассчитала правильно, за исключением одного: Александр Борисович не собирался торопить события. Сперва – дело!

– Сядь и внимательно слушай, – без всякой жалости приказал он женщине, талантливо изображавшей в это время шаловливую речную нимфу, купающуюся в резвых речных струях. – А еще лучше – возьми ручку и лист бумаги, будешь записывать, что я скажу.

Мучительный вздох был ему ответом. Однако она послушно выполнила указание большого начальника Турецкого, но улеглась с блокнотом и авторучкой так, чтобы определенно сорвать лекцию.

– Значит, отмечай. Что должна знать милиция, чтобы принять меры к розыску человека? Первое. Все, что касается пропавшего, то есть основные факты его биографии, подробные приметы внешности и одежды – родинки там, шрамы, форма прически, цвет волос, глаз, рост, походка, привычки и так далее, а также во что мог быть одет. Кроме того, основные сведения о состоянии здоровья и особенностях характера – что, к примеру, любит, чего – нет. Понятно?

– И это все писать?! – изумилась Элина. – Да пропади он пропадом, чтоб я…

– Подожди, это только начало. Необходимо приложить хорошую фотографию, желательно самого последнего времени. Можно цветную. Затем тебе придется изложить, при каких обстоятельствах произошло исчезновение твоего супруга. То есть подробно рассказать обо всех важных событиях последних дней. Может быть, даже недель. Где были, что делали, обо всех угрожающих звонках, разговорах, встречах и прочем. Ибо знание обстоятельств, при которых исчез человек, имеет для розыска первостепенное значение. Оно определяет характер и направление мероприятий по обнаружению пропавшего лица. И чем обширнее знание этих обстоятельств, тем больше шансов у милиции быстрее его обнаружить. Это, надеюсь, тоже тебе понятно?

В широко раскрытых глазах Элины застыло восхищение. Но Турецкий мог бы поклясться, что не его лекция, расширяющая круг ее знаний о данном предмете, была тому причиной. У этой кошки, видимо, в ответ на его тактику зрела своя собственная. Однако и Турецкий был начеку.

– Я вижу, ты не записываешь? Надеешься на память? – строго спросил он. – Зря! Ситуация не простая, тебя будут расспрашивать, а ты поплывешь и все запутаешь. И, наконец, последний вопрос: где может находиться пропавший человек?

– Это ты у меня спрашиваешь?! – Элина даже отпала в изумлении.

– Как ни покажется странным, но именно ты можешь ответить на этот вопрос. Только ты можешь знать, не собирался ли пропавший куда-нибудь уехать, когда и с какой целью. Какие намерения вообще высказывал на этот счет? Где проживают родственники и близкие, его знакомые, к которым он мог бы выехать? Нужны также их адреса и установочные данные. Ну и кроме того, при подаче своего заявления ты должна также сообщить, что уже тобой или кем-то другим, скажем, его сотрудниками на фирме, было предпринято для установления местонахождения пропавшего. Наводили ли справки в больницах, моргах, искали ли у родных и знакомых и в тех местах, где, по вашим предположениям, он мог бы оказаться. К примеру, на даче – у себя или у друзей. Вот эта картинка, о которой я тебе рассказал, должна быть абсолютно ясной. И только после этого органы милиции, согласно Инструкции Министерства внутренних дел Российской Федерации об организации и тактике розыскной работы, определяют порядок реагирования на твое заявление. Не волнуйся, у нас имеется целый перечень неотложных действий в подобных случаях. И это, надеюсь, тоже понятно?

– Послушай, – сказала Элина, как-то странно покусывая губы, – а может быть, сделать гораздо проще? Мне самой поднатужиться и найти этого болвана, после чего поблагодарить милицию за труды, а?

– Ну это был бы самый идеальный вариант! – максимально серьезно ответил Турецкий. «Нет, она совсем не дура, и реакция у нее вполне адекватная. Но она ни за что не расскажет того, что ей известно о своем муже. Почему – другой вопрос. Да и вообще, он, кажется, гораздо больше волнует ее сестру…»

– Если ты закончил свою лекцию, от которой я, как ты видишь, в полном восторге, может, перейдем к конкретному делу? Ты не хочешь чего-нибудь выпить? И сменить пластинку?

– Выражение из моей юности! – хмыкнул Турецкий. – Тебе-то оно откуда известно? У вас же теперь кассеты, диски и прочая хренотень.

– Да это мой козел всегда… Как чего не по его, сразу: «Сме-ни пла-стин-ку!» – Элина сморщила нос и произнесла фразу по слогам и смешно гундося. Скопировала, видать, муженька. Если вышло похоже, то он явно не подарок.

Турецкий засмеялся, чем еще больше подзадорил уже заметно изнывающую хозяйку сексодрома, которая, судя по всему, никак не могла понять, какого черта он тянет. Она уж и так, и этак, и позы принимала – одну другой похлеще. Турецкому уже туман глаза застил, но он держался. Это было бы в конце концов даже примитивно: взять да и – по выражению легендарного поручика Ржевского – впендюрить осатаневшей от желания дамочке. Какая-то неясная осторожность словно удерживала его. И он не торопился. А она старательно демонстрировала ему свое совершенно непотребное одеяние – блестящий и одновременно прозрачный шелковый кокон, плавно обтекавший великолепное ухоженное тело.

– Нравится? – Она почему-то все время делала большие глаза, считая, вероятно, что это наиболее сильное изображение страсти.

– Симпатично, – согласился он. – А эта штука вообще для чего?

– Как?! – Она опешила. – Для любви! Я его недавно в Мюнхене купила, в крутом супере! Эксклюзив, понял? Три штуки баксов! Ха! А он – для чего!…

– Так ты, значит, в Мюнхене была? А чего делала? Рождество, что ль, встречала?

– Нет, это само собой. У Фимки дела были, ну а я – за компанию. По бутикам прошвырнуться. А у него, между прочим, и в Мюнхене тоже были какие-то неприятности. Верней, не в самом Мюнхене, а в Мурнау, где мы отдыхали несколько дней.

– Ты-то при этом присутствовала? Или это только догадки?

– Ну какие догадки! Лбов этих я, правда, не видела, зато видела Фимку… – она непристойно хихикнула. – Который наверняка в штаны наложил! Полдня в ванной просидел, смотреть было страшно!

– Ну вот, – вздохнул Турецкий, будто только этого признания и ожидал, – а говоришь, не было причин. Давай-ка успокойся, подруга, пойдем на кухню, там ты мне нальешь чего-нибудь и расскажешь все по порядку. Чтоб и я понял. А то это лежбище… – Он окинул взглядом атласную поверхность почти необозримого пространства: -…не располагает к серьезным мыслям.

– А ты не беспокойся, ты здесь не первый, – с наивной простотой «успокоила» его Элина. – Но если очень хочешь, пойдем, только давай недолго…

Это милое местечко в предгорьях Альп было известно Турецкому. Примерно в двадцати километрах от Гармиш-Партенкирхена, в чью историю наверняка будут вписаны славные страницы пребывания в нем господина Турецкого со товарищи. В Гармише располагался так называемый Международный антитеррористический центр, руководителем которого являлся американец Питер Реддвей, а Турецкий, в силу обстоятельств, ходил в его заместителях.

Гармиш, с его олимпийскими традициями, был еще и курортным городком. Мурнау – приятный городок на берегу озера Штаффельзее – также считал себя курортом. Тихое место, великолепная обслуга, симпатичные кирхи, много вина – чего еще требуется отдыхающему от дел праведных! И вообще все эти города и деревеньки в окрестностях Гармиша очень напоминали известную телевизионную рекламу моющих средств. Ту, где жители… нет, не смог бы и под дулом пистолета запомнить Турецкий названия этих деревень! Ну, словом, пока жители одной из них уже вымыли гигантскую сковороду и продолжают свои народные пляски, жители другой все еще смывают со своей сковороды жир, а все оттого, что не тем средством моют. Короче, покупайте тетю Асю!

Но Гармиш, можно сказать, всегда праздник. Мурнау же, как показалось Турецкому, больше приспособлен для созерцательного отдыха. Интересно, кой черт занес туда господина Силина? А тем более его явно неутомимую супругу? Чего они там потеряли? И если бизнес привел, то какой? Впрочем, у него же алкогольный бизнес, отсюда, может, и интерес?…

Из всех предложенных Элиной напитков Александр Борисович выбрал виски. Со льдом, естественно, но без содовой. Закуска не требуется. И приготовился слушать.

Это произошло где-то за неделю до Рождества. Не нашего, православного, а католического, которое в преддверии Милениума собиралась широчайшим образом отмечать вся Европа.

А вышеназванному, в свою очередь, предшествовал ряд обстоятельств, которые потребовали от господина Силина, генерального директора фирмы «Алко-сервис», немедленного принятия кардинальных решений.

Примерно в середине декабря – дату поточнее теперь назвать трудно – ему позвонил президент коммерческого банка «Деловой партнер» Олег Никифорович Авдеев. Его фамилия почему-то в последнее время часто звучала в доме Силина. Однажды на вопрос жены, с кем это Фима вел столь длительный и нервный разговор по телефону, когда на столе безнадежно остывали поджаренные гренки с беконом, обычный завтрак подтянутого и старательно сохраняющего спортивную форму бизнесмена – тут-то как раз понятно почему: стоило лишь взглянуть на молодую жену, – так вот он ответил, уважительно понизив голос: «Оч-чень перспективный банкир! Рвется в партнеры. Но с ним надо быть оч-чень осторожным…» Собственно, с этого звонка и началось непонятное.

Ефим Анатольевич почему-то разнервничался и, без того невеликий потатчик постоянных жениных капризов – во всех смыслах! – стал неразговорчивым, хмурым и даже… понурым.

«Точное наблюдение!» – отметил про себя Турецкий.

Потом случилась еще парочка резких телефонных стычек, вероятно с тем же банкиром, потому что однажды, опять-таки на совершенно глупый вопрос Элины: «А на фига он вообще-то тебе нужен?» – грубо рявкнул: «Заткнись! И не суйся не в свои дела! Если бы твой родной дядя был генералом КГБ, я бы мог послать этого на хер!»

Никакие родственники Элины в КГБ не служили, а отец до выхода на пенсию был обычным инженером, каких миллионы. С тем и покинул белый свет. Зато Танька – старшая сестра – носила милицейские погоны. Неважно, какая у нее должность, важно, что в милиции работает. Но и этот аргумент не возымел никакого действия на Ефима Анатольевича. Он отмахнулся брезгливо, словно от надоевшей мухи, и пробурчал с презрением: «Тоже мне органы!… Гинекологи, мать вашу! Не суйся, куда не зовут!…» Это было сказано очень обидно и оскорбительно. Элина надула губы и решила, что больше вообще не станет вести бесед с мужем. Ни о чем. И никогда.

Но с Танькой он, видимо, все-таки имел разговор, потому что иначе с чего бы ее вдруг так взволновало его недавнее исчезновение. Элина пробовала разобраться, что там у них двоих было, но уткнулась в глухую стену. Ну, Танька всегда была стервозой, оттого и в милицию пошла, там все такие.

«Тоже любопытно», – усмехнулся Турецкий.

– А почему ты уверена, что у них что-то было? Татьяна же и старше тебя, да и… как-то сравнивать странно. И муж у нее есть…

– Все – не то! Фимка – слабак. Гоп-стоп, и привет! Храпит себе до утра. И Танька – баба домашняя, ей много и не надо… – Элина вдруг словно вызверилась: – А какого тогда черта она меня за горло берет?! Беги! Ищи!! Бей во все колокола!!! Да пошла она! Тебе надо, вот сама и бегай…

И тут на неприязненные отношения сестер наложились события, которые все их ссоры вмиг отодвинули на задний план.

На склады фирмы «Алко-сервис», которые находятся неподалеку от таможенного терминала в Южном Бутове, наехала щербинская братва. Так они, во всяком случае, представились, эти бритые молодцы во главе с бригадиром, щуплым с виду мужичком, все пальцы рук которого были покрыты синими наколками.

Силин не был новичком в бизнесе и прекрасно знал, что в наше время платить надо за все и всем. Но – в разумных пределах. Вот об этих условиях обычно и велись переговоры, которые чаще всего заканчивались очередным временным соглашением. Что-то вроде вялотекущего постоянного перемирия. У Силина имелась договоренность с одним из подольских охранных предприятий, и он полагал, что это обстоятельство дает ему гарантии от притязаний братвы. И – на тебе.

В общем, полной и предельно ясной картины происходящего Элина нарисовать не смогла бы, а ее знания складывались разве что из обрывков подслушанных телефонных разговоров мужа, да еще из той краткой информации, которой ее снабжал Фимкин телохранитель за те недолгие минуты, что им иногда выпадали. Надо же в конце концов знать хоть что-то о делах мужа и, естественно, собственных финансовых перспективах?

Этот Игорек и оказался свидетелем одного из самых неприятных базаров между шефом и банкиром Авдеевым.

А дело в том, что фирма Силина является одной из крупнейших в московском регионе баз по реализации конфискованной правоохранительными органами алкогольной продукции. Счет идет на миллионы декалитров. Так вот этот самый Авдеев требовал от Силина, чтобы тот продавал конфискаты исключительно ему. Точнее, одной из фирм, принадлежащей «Деловому партнеру». Причем – самое главное – по демпинговым ценам. За это банк обещал кредиты под щадящие проценты. Но при пересчете оказывалось, что «Алко-сервис» на этих взаимных операциях теряла весьма немалые суммы. А ради чего? Ради того, что однажды, в нужный момент, господин Авдеев подключит связи своего родственника? Бывшего начальника Четвертого управления КГБ?

«Контрразведка на транспорте» – знал, о ком идет речь, Турецкий.

Силин посчитал условия возможного договора неравными и сказал об этом. Вот тогда и объявилась щербинская братва, которая вежливо предупредила генерального директора о своем приходе, посоветовала не рыпаться без нужды, а проще – заперла его в кабинете, после чего отправилась в помещения склада. Там тоже, как выяснилось позже, беседа с сотрудниками фирмы была краткой и очень содержательной, после чего нескольких непонятливых из них, в том числе и охранников, увезли машины «скорой помощи». Ну а так называемый бой алкогольной продукции на следующее утро можно было даже и не подсчитывать – достаточно взглянуть в накладные поступившего накануне товара. Там же, в сущности, были проставлены и суммы убытков. Загодя, словно нарочно. И суммы впечатляли – несколько десятков миллионов наших родненьких, «деревянных».

Доказательств прямой связи Авдеева со щербинскими уголовниками у Силина, естественно, не было. Хотя все казалось предельно ясным. Понаехавшая милиция составляла акты, писала протоколы, дергала свидетелей, которые, как скоро выяснилось, ничего толком и не видели, а налетчиков запомнить не могли, поскольку те были в традиционных шлемах-шапочках с прорезями для глаз и рта и в стандартном камуфляже, в котором нынче ходит уже пол-России. Поди разберись…

Милиция не сделала и половины положенной работы, опечатала помещения и удалилась на отдых до следующего дня. А ночью на базе случился пожар. Он был бы куда ужаснее, если бы там еще хранилась уничтоженная бандитами накануне спиртоводочная продукция. Вообще катастрофа! Но тем не менее помещения выгорели дотла. Пожарные мрачно шутили: «Было б еще хуже!»

Как в том анекдоте про трех преферансистов, что хоронили своего четвертого партнера, помершего от разрыва сердца, когда ему впилили восемь взяток на мизере втемную и на бомбе. «А если он в трефу пошел?» – «Мы б ему и девятую…» Да уж… хуже некуда…

После пожара Силин бродил несколько дней как потерянный. А потом вдруг твердо заявил, что они уезжают за границу. В Мюнхен. Когда? Немедленно! Прямо завтра с утра! Первым же самолетом! Слава богу – цивилизованные люди, имеют заграничные паспорта, а проставить соответствующие туристские визы – дело некоторых круглых сумм, в наши дни здорово концентрирующих дорогое время…

Только в Мюнхене Ефиму Анатольевичу удалось некоторым образом прийти наконец в себя. Появилась краска на лице, стал спокойным сон, проснулся аппетит. А вместе с ним – интерес к окружающему.

Маленькая и необычайно уютная гостиница на окраине города, окруженная густым парком, засыпанным поистине рождественским снегом, создавала ощущение поразительного покоя. Вот и Фима наконец стал похож на человека. Таскал жену по супер-супер-супермагазинам, делал щедрые рождественские покупки, пару раз устроил шикарные выходы в казино, где они, захваченные азартом, «спустили» значительные суммы, не жалея проигрышей: эх, однова живем, господа!

А вот на пятый или шестой день, как раз накануне Рождества, Фима вернулся из города в таком виде, будто и не уезжал из России, – желто-зеленого цвета, угрюмо-испуганный, словно только что ушел от смертельной погони. Как потом выяснилось, по сути, так оно и было.

Он подавленно молчал, и Элина с гигантским трудом выудила из него лишь одно: он случайно столкнулся с одним из своих московских знакомых, встреча с которым не могла сулить ничего хорошего. Больше он ничего не сказал, но неожиданно, посреди ночи, заявил сонной супруге, уставшей за день от его идиотских и совершенно непонятных терзаний, что они немедленно съезжают из гостиницы. Куда, ведь за окном темная ночь! Завтра праздник! Черт с ним, с праздником! Здоровье дороже!

Посреди ночи были собраны вещи, вызвано такси, взятую напрокат машину Силин безжалостно бросил в гостинице, и они спешно отбыли оглядываясь, будто сбегая от погони.

Уехали недалеко, всего чуть больше полсотни километров на юг, в сторону гор. Вот так и оказались в местечке Мурнау, где Силин когда-то побывал проездом и так же среди ночи, поселились в «Камышовом доме» – прелестной и тоже уютной гостинице на берегу озера. И снова Силин начал медленно отходить. Но ввиду того, что Мурнау по обилию впечатлений никак не может соперничать с Мюнхеном, и этот «отход» был своеобразным. Не представляющим для общительной Элины ни малейшего интереса. Он с утра до вечера ежедневно накачивал себя вкусным – да, надо отдать немцам должное! – белым вином и к концу дня был уже о-о-очень хо-орош… Лучше б вообще не просыпался!

Чтобы не стать посмешищем, Элина прервала всякое общение с мужем, даже завтракали и обедали они порознь и в разное время. Она сама ездила в Гармиш, который был неподалеку, каталась там на давно забытых лыжах, принимала заслуженное поклонение от туристов из многих стран мира, посещавших известный альпийский курорт, и вообще отдавала всю себя замечательному горному солнцу…

«Вот откуда у нее такой великолепный загар! – догадался наконец Турецкий. Посреди слякотной зимы – это почти недоступное роскошество. – Живут же люди, мать их!…»

Но однажды посреди дня, в привычное время, она не застала мужа дома. Он вернулся только к следующему утру, когда она уже точно не знала, что делать, и собиралась посоветоваться с горничной, которая немного понимала по-русски, не пора ли обратиться в полицию. Силин вернулся в таком виде, будто вырвался из лап разбойников. Ко всему прочему, он был, по обычаю, нетрезв.

Говорить было не о чем. Но Элину с некоторых пор стала беспокоить собственная судьба. Ей вовсе не светило оказаться в одиночестве, брошенной в чужих краях, без средств к существованию и прочих перспектив. А к этому, как она понимала, все и шло. И вот тогда она закатила мужу скандал. Классический, русский, с визгом и битьем посуды, с перечислением недостойной родословной супруга, а также уже совершенных им и пока еще нет смертных грехов. Как ни странно, этот демарш возымел действие. Ошарашенный, униженный и раздавленный морально и физически супруг сдался, пришел в себя и посвятил Элину в свои проблемы. Точнее, в часть проблем. Но ей и этой части хватит до самого конца жизни…

Оказывается, его похитили. Самым натуральным образом. Как в дешевом американском фильме. Трое российских качков окружили, заломили руки, сунули мордой вперед в багажник и куда-то увезли. А перед отъездом сделали какой-то укол в оттопыренную задницу, после чего он попросту отключился.

Пришел в себя в темном помещении. Сидел, привязанный к неподвижному креслу. В глаза бил яркий свет лампы. Вокруг – темнота. Какие-то силуэты бродят. Опять чего-то вкололи, после этого сознание стало проясняться. Свет сделали помягче, чтоб мог увидеть собеседника. И он легко узнал его. Тот самый бригадир из Щербинки с исколотыми, синими от татуировок пальцами. Разговор тихий и вежливый, как-то несообразующийся с внешностью уголовника.

Он сказал, что Фима, в сущности, зря бегает. Тем более поскольку уже понял – не мог не понять, – что встреча в Мюнхене далеко не случайна. Оттягивать финал можно сколько угодно, но… в установленных судьбой рамках. А перед ним – это он должен раз и навсегда усвоить, просечь – сидит именно его судьба. Которой либо подчиняются, и тогда жизнь катится дальше более-менее сносно, либо не подчиняются, стремясь неизвестно зачем выглядеть героем, тогда и финал – тоже героический: грудью на амбразуру, горящим факелом на вражеский танк, но чаще всего – под случайную машину. Чтоб долго не мучился. В финале. Потому что до финала мучений будет еще более чем достаточно.

Он читал книжки, этот уголовник, и выражался достаточно грамотно. Но, самое главное, абсолютно понятно.

Итак, Силину предстоял выбор. Или – или, все по-честному.

Героя изображать из себя он очень не хотел, однозначно. Так что второе «или» отмели с ходу. В чем же заключалось первое?

От Силина требовалось немногое: он должен был выдать доверенность лицу, которое будет указано, на продажу принадлежащих ему лично сорока восьми процентов акций ЗАО «Алко-сервис». База его, являясь закрытым акционерным обществом, сотрудничала с таможней, с ГУВД Москвы, с рядом других правоохранительных организаций, но, по существу, принадлежала ему, владельцу контрольного пакета акций. Недостающими до пятидесяти одного процента владели его же коммерческий директор, бухгалтер и ряд служащих. Видимо, о них уже вопрос не стоял.

Что взамен? А разве полная свобода – это мало?

Показалось, что бандит откровенно насмехается. Да, им, конечно, нужна подлинная доверенность, как страховка на тот случай, если бы продавец, то бишь Е. А. Силин, вдруг «одумался» и потребовал разорвать сделку. Тут фальшивка сразу привлечет ненужное внимание. А вот с подлинной доверенностью вряд ли кто захочет возиться. Да к тому же и сам процесс смены одного хозяина другим не должен занять много времени.

Силин почувствовал безвыходность своего положения, но уж вовсе «раздеваться» по прихоти какого-то уголовника и, разумеется, перед теми, кто стоит за ними, воспротивился. Он выдвинул и свои, встречные, условия.

Во– первых, заговорил о реальной стоимости каждой акции, об общей сумме, которая, с учетом рыночной конъюнктуры, должна быть четко обозначена в доверенности на продажу.

Во– вторых, в доверенности должен быть указан банковский расчетный счет Силина, а также определены сроки, в течение которых на этот счет поступят деньги за проданные акции. Копию своей доверенности, заверенную государственным нотариусом, Силин положит в свой карман. Зачем? А во избежание ненужных сложностей в дальнейшем, особенно во взаимоотношениях с остальными держателями акций. А кто они и какие государственные посты занимают, этому уголовнику должно быть известно. В крайнем случае, его хозяину. Так что и тут все не так просто, как может показаться. Вдруг так случится, что по чьей-то инициативе доверенное лицо вместе с новым держателем контрольного пакета акций «Алко-сервиса» пригласят в одну из верхних инстанций для выяснения причин смены руководства? Вот и будет нужен официально заверенный аргумент в пользу такого решения.

Уголовнику, видно, и в голову не приходили подобные сложности. Ему-то что? Взял за грызло, дернул пару раз – и дух вон. Но, похоже, прав фраер-то… И он уходил из помещения. Наверняка созваниваться с хозяином, советоваться, на что соглашаться, а против чего возражать, применяя, если нужно, даже пытки. Утюг ему на голую сраку – все сразу подпишет и умолять будет, чтоб отпустили на волю!

Нет, не все оказалось так просто… Хозяин, подумав, посоветовавшись, разрешил принять условия Силина. Ну а официальный представитель российской юриспруденции, то бишь нотариус, был припасен заранее – проводил отпуск в германских землях. Так что все вышло по закону.

Но уголовник не был бы самим собой, если бы после всего совершенного оставил в покое свою жертву. Следы бандитских измывательств отчетливо отпечатались на физиономии и теле бывшего теперь уже владельца миллиардного предприятия. Это, так сказать, в назидание, чтоб помнил, чем дело может кончиться, если у него возникнет когда-нибудь охота кому-то пожаловаться…

«Уж кто– кто, а я-то знаю, что далеко не все бандитские угрозы остаются пустыми обещаниями…» -сказал Турецкий самому себе и задумчиво уставился на Элину.

– Ну и как же он выглядел, когда вернулся домой под утро? Кто-нибудь видел, кто его привез, на чем, или он сам пришел?

– Не знаю, где он с такой битой рожей успел нажраться так рано, но смотреть на него было противно… Как свинья… А когда полез в ванну – ужас! Все тело – синее, будто его танк переехал.

– И что было дальше?

– Господи! – брезгливо воскликнула Элина. – Да тебе-то какое до него дело?… Вылез потом, проспал до ужина, продрал глаза и заявил, что он нищий. Представляешь?

– И ты поверила?

– Ну да, как же! Вот тогда он все и рассказал… Про бандитов, про свою доверенность… про то, что, когда с его фирмой будет покончено, его просто уберут. Поэтому, сказал, пока еще сохранилась возможность вернуться домой живым, надо посылать к черту все курорты.

– А на что он рассчитывал, возвращаясь домой, разговору у вас не было?

– Да какой там!… Утром уехали в Мюнхен и вернулись в Москву первым же самолетом. Отпраздновали…

– Ну вот видишь, оказывается, все-то ты знаешь, – покачал головой Турецкий. – Значит, речь шла об угрозе жизни. Человека заставили продать, а может, и просто отдать свое дело. Ты, кстати, той копии доверенности у него не видела? Не знаешь, где она и есть ли вообще? Где он хранит свои тайны? Здесь? На работе? В каком-либо ином месте? И вообще, как выглядела эта квартира, когда ты вернулась домой? Бардак? Следы обыска? Ну что-то непривычное для себя заметила?

– Очень много вопросов, – поморщилась она. – Никакого бардака не было, я поэтому и думала, что он просто куда-то вышел. Бумажек у него тоже никаких не видела. А где он что хранит? Понятия не имею. Меня это никогда не интересовало.

– А деньги как же?

– Я говорила, сколько мне надо, он сам давал. Дома, во всяком случае, он денег не держал. Имел карточки… «Виза» там, еще что-то.

Турецкий обратил внимание на то, что она заговорила о муже в прошедшем времени. Вероятно, отсюда у нее и такая откровенная свобода поведения: нет опасения, что кто-то может неожиданно явиться.

– Давай мы так сделаем, дорогая. Я тебе сейчас сам напишу соответствующее заявление в милицию, а ты его аккуратно перепишешь завтра с утра, как я говорил, мы с тобой заскочим, тут, по-соседству, на Усачевку, в первое РУВД, и ты подашь заявление его начальнику. Зовут его Николаем Ивановичем Зотовым, он толковый мужик. И я с ним поговорю тоже. Остался неясным еще один вопрос. Если вы с Татьяной все-таки навоображали себе бог весть чего и Силин твой жив и здоров – относительно, конечно, куда бы он мог спрятаться? После возвращения домой его кто-нибудь доставал?

– Он куда-то ездил, нервничал, нет, не знаю…

– Друзья, дачи – есть у него что-нибудь такое?

– Я как-то с его друзьями не очень… А дача? Есть, как же! Который год все собирался до ума довести. Но жить там можно только летом. Да и какая дача! Садовый участок. Терпеть его не могу!

– Почему?

– Дача нужна, чтоб отдыхать! А сорняки полоть – это не моя стихия!

– И где же этот ваш участок?

– По Калужскому шоссе. Деревня Каменка. Вот в том районе.

– Когда вы там были в последний раз?

– Он – не знаю. Да он тоже смотрел на это дело сквозь пальцы. А я – прошлым летом. Шашлык жарили.

– Там есть какая-нибудь связь?

– Откуда! Только «мобильник». Но его аппарат не отвечает.

– А зимой проехать туда можно?

– Что, сейчас? Ты с ума сошел! Откуда я знаю?

– Ладно, тогда вали пока отдыхать. Я напишу, что надо, но с утра мы с тобой все-таки смотаемся туда. На твоем вездеходе. И если там окажется все в порядке, сразу понесешь заявление. Вопросы есть? Вопросов нет!

– А ты?

– А я закончу писанину и сбегаю домой. Поставлю машину. Это рядом, на набережной. И утром позвоню, договорились?

– Ох! – тяжело и обреченно вздохнула Элина. – Ну и наградил же Господь кавалером… Пойду накину что-нибудь, холодно!

– Вот это ты правильно сделаешь. Разве это одежда? Иди, иди, не бойся, твое от тебя никогда не уйдет…

Глава третья. ПЕРЕД КРУШЕНИЕМ

Татьяна была искренне удивлена, когда, вернувшись домой, застала на кухне ужинающего в одиночестве мужа. Она не лукавила, говоря Вячеславу Ивановичу, что ее супруг в отъезде, в командировке где-то на Урале. Это все было так. Больше того, она и возвращения-то его ожидала никак не раньше следующей недели, и это обстоятельство ее очень устраивало, поскольку ей меньше всего хотелось, чтобы Иван Игнатьевич принимал какое-то участие в розыске пропавшего Силина.

Муж ничего ей не говорил, но она интуитивно чувствовала, что его что-то связывает с Силиным, и даже догадывалась, о чем могла бы идти речь. Естественно, как и во всяком бизнесе, деньги. Наверное, даже очень большие. Но, в отличие от младшей сестры, не знающей им цены и живущей по принципу: раз с собой не унесешь, значит, надо успеть потратить, – Татьяна предпочитала жизнь скромную и закрытую для других. Зачем, скажите, сотруднице уголовного розыска выставлять напоказ свои перстни и шубы? Чтобы у кого-то вызвать зависть? А вместе с нею и вопросы: почему да откуда? Муж хорошо зарабатывает. А кто он, чем занимается, где ворует? Естественно, разве у нас можно что-то заработать честным трудом? Поди докажи…

У нее есть машина – не новая уже «хонда», которая ее вполне устраивает. У мужа есть «ауди». И квартира неплохая – на двоих много не надо. Это Силины, неизвестно на что рассчитывая, отгрохали себе апартаменты, и что дальше? Вот он исчез, а на чьи плечи теперь лягут заботы? На Элку? Так она ж ничего не умеет в жизни, кроме как перед мужиками задницей вертеть. Тоже, конечно, профессия, но пристойного в ней мало. Особенно когда становится известно, где работает ее старшая сестра.

Подозревала, что новость с Силиным может крепко испортить настроение и без того мрачному мужу – вон ведь, даже и дожидаться ее не стал, сам ужинать уселся, как бы укоряя хозяйку за это свое одиночество. Но объяснить все в конце концов просто: пошла на прием к начальнику по личному вопросу. Какому? А вот тут как раз и есть самое неприятное. Однако делать нечего, от разговора не уйти…

– Я рада, что ты приехал раньше, – мягко сказала Татьяна. – Но отчего такой мрачный? Устал? Или на меня сердишься? Так я была вынуждена на службе задержаться. Генерал вызвал.

Но Иван лишь отмахнулся, продолжая вяло жевать сосиску. Нет, значит, не это волновало его. Тогда что? Увидев в глазах жены немой вопрос, Иван как-то зло сплюнул, резко отодвинул от себя тарелку и закурил.

– Что там у них случилось? – спросил хриплым голосом. Простыл, что ли?

Татьяна спросила, хотя знала, о чем речь:

– С кем случилось?

– Да с Фимкой вашим! Не понимаешь?

– Плохо с ним, Ваня. А тебе-то откуда известно?

– Откуда… От верблюда! Звонил! А меня, извини, на хер послали! Открытым текстом. И сказали, что такой больше там не работает!

– Когда ты звонил?

– Какое это имеет значение? Два дня, три тому назад! Решил, не туда попал, перезванивал… У меня ж горит под ногами! А мне: ничего не знаем и вас тоже не знаем, соображаешь?

– Я почему спросила? Мы с Элкой постоянно звоним на базу, может, объявился или поступили какие-нибудь новые сведения. Но с нами разговаривают вежливо. Они действительно там ничего не знают. Хотя это совсем не повод для грубости, как ты рассказываешь…

– Не знаю – повод или не повод, но, если Фимка немедленно не появится, у нас могут быть серьезные осложнения.

– В каком смысле? – насторожилась Татьяна.

– В самом прямом! – как отрубил Иван. И вдруг спросил ехидно: – А чего это я никакой радости в твоих глазах не наблюдаю? Муж все-таки вернулся из командировки! А в доме – шаром покати. И жены нет. И работа ее не отвечает. Дежурный говорит: все давным-давно ушли. Загуляла, что ли?

– Ах, перестань!… Я же сказала, что была занята. Вон, полную сумку привезла, как чувствовала, что появишься. Если голодный, доставай, что хочешь, а мне дай прийти в себя. Хочу душ принять.

Муж, не глядя на нее, мрачно пробурчал нечто, похожее на «катись» с матерной добавкой. Перестал он себя сдерживать в последнее время. А сейчас, проходя мимо него, Татьяна не в первый уже раз почувствовала запах терпких духов, какие отродясь не употребляла. Знала, откуда может быть такой запах, посетила однажды фирму мужа, где всего и работало-то трое: коммерческий директор Куприянов и бывшая Иванова супруга Лилия Михайловна. Это ее духи. Значит, не сегодня вернулся с Урала Иван или успел уже навестить свою бывшую благоверную. Что ж она его даже не накормила толком?…

Стоя под горячим душем, Татьяна плакала, не скрывая слез, которые тут же смывались тугими струями воды. О чем рыдала? Да о себе в первую очередь… О несчастной своей судьбе. О том, что всем вокруг постоянно везет, а ей – ни в какую. Что у всех – мужики как люди, даже у Элки, хоть и неизвестно, за какие заслуги…

Нет, не любила своего мужа Татьяна. А с некоторых пор и уважать перестала. Да, впрочем, она и замуж-то выходила не от большой любви, а от ревности, от зависти к младшей сестре, у которой, несмотря на блядский характер, почему-то все всегда складывалось легко и удачно. А что сейчас с Ефимом беда – так это не в счет, на том, как известно, в России и бизнес держится: не ты, значит, тебя. Издержки…

Чем Иван тогда приглянулся?… Старше на десяток лет, но выглядел совсем юношей кудрявым. Опять же юрист, только что разбежавшийся со своей первой женой-ровесницей. Убеждал, что гулять не собирается, мечтает о прочной семье… Много чего говорил. А потом она случайно узнала, что бывшая его жена продолжает работать у него на фирме. Уверял, что поступил так из человеколюбия: не выбрасывать же на улицу! А оно вон чем оборачивается…

Почему– то мысли перекинулись снова к Элке, а от нее к этому дружку генерала, известному следователю. Надо же быть такой стервой! Муж исчез, а она, никого и ничего не стесняясь, тут же чужому глазки строит! И ведь наверняка добилась своего, точно совратила мужика! А и то -мужики, называется, пошли! Им ляжкой дрыгни, враз про все забывают – про семьи, про детей своих… Не было ребенка у Татьяны и наверняка уже не предвидится, поэтому в женском своем отчаянии и не представляла, как это можно ради случайной юбки забыть о родном ребенке.

Вспомнились внимательные и понимающие глаза генерала… Вот мужчина, за которым бы действительно как за каменной стеной! Нет, конечно, ходили всякие слухи среди муровского бабья, что эти двое приятелей – Вячеслав Иванович и Александр Борисович – были бо-ольшие ходоки по женской части, но ведь на то бабам и языки даны, чтоб и черт не разобрал, где быль, где небылица… А потом, почему – были? Кончились, что ли, как мужики? Элка вон иного мнения!… Значит, никто из них не может заслуживать доверия?…

Когда Татьяна Кирилловна, кутаясь в тяжелый махровый халат, покинула ванную, душа ее была полна презрения ко всему мужскому роду – лживому и продажному. Впрочем, и некоторые женщины ничуть не лучше!

Ивана Игнатьевича обуревали совершенно иные мысли, и места в них женщинам не было абсолютно. И вообще, какие могут быть бабы, когда речь идет о миллиардах рублей! О сотнях миллионах баксов!…

Это тот самый уникальный случай, который никак нельзя упускать.

А ведь началось все со случая. С нечаянной встречи с однокашником, как выражались прежде. Вот уж, видно, дошли тайные молитвы до Господа, смилостивился, послал удачу…

Фирма «Контакт», которую открыл Иван Шацкий, зарегистрировав по домашнему адресу своей первой жены, изначально задумывалась им как частная юридическая консультация по любым вопросам, связанным с бурно развивающейся предпринимательской деятельностью. Ну и плюс конкретная помощь часто не совсем опытным бизнесменам и банкирам, коих появилась немыслимая туча. Кому правильно составить учредительские документы, кому найти подход к нужному чиновнику, а кому обналичить казначейские обязательства или банковские векселя.

Большого количества сотрудников для деятельности такого рода не требовалось. Напротив, все необходимые связи и контакты должны сходиться на одном лице – на нем самом. Бывшая теперь супруга Лилия Михайловна исполняла должность секретаря, архивиста, координатора и сексуальной отдушины. А лысый подвижный толстяк Витька Куприянов был завхозом, водителем и порученцем, гордо именуясь коммерческим директором. Вот и весь штат.

В начале деятельности клиентура «Контакта» была незначительной. Но один случай, как было сказано выше, выпал поистине счастливым билетом.

Находясь однажды по делам своего клиента в Центральном банке, Шацкий нос к носу столкнулся с человеком, который учился с ним на одном курсе в Уральском юридическом институте. Звали его Артур, а вот фамилия была нерусская, Иван старательно вспоминал и наконец вспомнил: Геллер. Из давно обрусевших немцев. Ну встретились, обрадовались, естественно, поскольку не встречались больше двадцати лет, однако Центральный банк – не лучшее место для громкого выражения приятельских чувств. Но что-то подсказало Ивану, что эта случайная встреча может иметь для него значительные последствия. Артур остался в Свердловске, жил там и теперь работал экономическим советником губернатора. Должность, как он сказал с улыбкой, негромкая, зато очень влиятельная. Наверное, именно это обстоятельство и «подсказало».

Иван по– старинке пригласил бывшего сокурсника к себе домой. Он уже семейно «разбежался» с Лилькой и женился на Татьяне, переехав на жилплощадь, оставшуюся от ее родителей. Квартира была хоть и двухкомнатной, зато с огромной двенадцатиметровой кухней, большим холлом, уютно обставленной.

Надо сказать, что помимо этих явных достоинств, имевшихся у Татьяны, она и сама была женщиной приятной, а ко всему прочему еще и работала в Московском уголовном розыске. Кем – это другой вопрос, важно, что вертелась на виду у важного начальства. А это – весьма перспективные контакты.

Правда, со временем выяснилось, что никакой пользы от Танькиной службы и милицейских погон нет и не предвидится, и главным образом по причине ее неуступчивого и щепетильного, будь она неладна, характера. Ну да что уж теперь делать! Не разводиться же из-за этого!

Словом, встретились два старых приятеля, стали вспоминать веселое прошлое, обсуждать непредсказуемое настоящее и уж тем более – неясное будущее. Вот тут и родилась идея совместить общие знания, возможности и накопленный опыт.

Геллер рассказал о своей миссии в Москве. Суть сводилась к следующему. Президент, будучи проездом в родных краях, встречался с народом, выслушивал слезные просьбы руководства области увеличить бюджетные вливания и все такое прочее. Обычная по нашим временам картина: каждый губернатор при всяком удобном случае жалуется и просит, просит и жалуется. Но одно дело – когда у соседей, а здесь как-никак малая родина, свои люди. В общем, пообещал президент добавить на самые неотложные нужды. Среди таковых числились уже давно требующие капитального ремонта, а то и замены, некоторые железнодорожные и автомобильные мосты в крупнейших городах области. Рассчитывать в этих делах на Министерство, к примеру, путей сообщения не приходилось, а пропускная способность транспортных артерий не соответствовала временным задачам.

Президент не забыл обещания, и при очередном распределении бюджетных средств Уралу был выделен трансферт в виде казначейских обязательств. Собственно, этим и занимался Артур Геллер, полномочный представитель своего губернатора. Сумма была немалая – порядка двадцати пяти миллионов деноминированных рублей.

Но следующая проблема, которую предстоит решать уже завтра, – это проблема обналички ценных бумаг. И поскольку Иван со своим «Контактом» активно занимается подобными операциями, а значит, и владеет ситуацией, его уральцам, как говорится, сам Бог послал. Если, конечно, подобное предложение не вызовет у него протеста…

Естественно, будет специально оговорен процент от сделки, определены рамки накладных расходов. Известно же, что ни один коммерческий банк не станет покупать казначейские обязательства по их номиналу. Все это будет указано в отдельном договоре. А заодно и обсуждены некоторые детали финансовой операции, поскольку у самого Артура имеется в ней личный интерес.

Так, с откровенной улыбкой, закончил свой монолог советник губернатора Артур Геллер. Только дурак отказался бы от такого фарта. И старые товарищи перешли от слов к делу…

По закону, как известно, руководящее лицо – а Геллер им и являлся – не должно заниматься частной предпринимательской деятельностью. Но кто же соблюдает законы от "а" до "я"?! Вот и у Артура была своя фирма, записанная на племянника. И она, как сразу догадался Иван, также оказывала различным организациям, но в основном госпредприятиям, всякого рода посреднические услуги.

Так вот, эта самая «Омега», берущая на себя обязательства перед городом и областью по обналичиванию выделенных государством средств, заключает договор с московской фирмой «Контакт», которая и обеспечит поступление в областной бюджет наличных денег. В два срока. Что, в свою очередь, даст возможность Ивану прокрутить половину средств в коммерческих банках для получения прибыли. Ну а она будет затем поделена в соответствии с договором сторон.

Вариант очень неплохой и по первым, достаточно осторожным, прикидкам Шацкого мог принести партнерам минимум по двести – триста тысяч баксов. Стоило постараться…

Иван Игнатьевич задействовал все свои коммерческие связи, и Урал не подвел. А вторую половину средств область получила в начале осени прошлого года. Артур Геллер постарался представить дело в самом лучшем виде и настолько убедил губернатора, что очередное правительственное вливание в Уральскую продовольственную корпорацию на сумму в пять миллионов рублей, которое производилось по уже отработанной практике не в «живых» деньгах, а на этот раз в векселе Интеркомбанка, было поручено обналичить хорошо себя показавшей московской фирме «Контакт». С помощью посреднической фирмы «Омега». Длительных переговоров и консультаций уже не требовалось.

Но теперь партнеры избрали более сложный вариант игры. Правда, не все ее детали стал Иван обсуждать с Артуром. Часть обналиченных средств Шацкий решил «прокачать» через закрытое акционерное общество «Алко-сервис», в коем головою был, можно сказать, родственник, Ефим Силин. Они вдвоем как-то посчитали, и Иван глазам своим не поверил, что алкогольный бизнес способен приносить почти невероятные доходы. Естественно, при условии вложения в дело достаточно крупных средств.

Иван не стал долго раздумывать, а тем более советоваться с женой и все заработанные деньги вложил в акции силинской фирмы, сразу оказавшись одним из солидных ее акционеров. Между родственниками вообще были почти приятельские отношения, которые они старались не особо демонстрировать перед женами: те вечно ссорились из-за своих, чисто бабских дел. Но главным образом, по причине того внимания, которого не мог не оказывать Иван восхитительной свояченице. Свояк Ефим относился к этому спокойно, а вот Татьяна кипела. Поэтому и встречались семьями в домашней обстановке редко. Но тем не менее Шацкий верил Силину, мужику достаточно еще энергичному и опытному в своем деле.

Однако, ввиду того что «Алко-сервис» являлось закрытым акционерным обществом, акции распределялись только среди его учредителей и весьма узкого круга лиц, куда вход посторонним был воспрещен. В этой связи свояки решили, что приобретенные акции Шацкого, для снятия ненужных вопросов, будут записаны на Силина как главного учредителя и основного пайщика. А потом, Шацкий прекрасно понимал, что с этой стороны ему ничто не может грозить, ну разве что… Но тут сам Бог судья…

Поэтому неожиданное исчезновение главы «Алко-сервис» Иван мог трактовать лишь как результат случившегося несчастья. Это было чрезвычайно плохо, но… не смертельно.

Однако недаром говорится: пришла беда – отворяй ворота.

В прошлогодней операции Шацкий привлек к сотрудничеству коммерческий банк «Деловой партнер», президент которого, Олег Никифорович Авдеев, считался в финансовых кругах человеком влиятельным и с хорошими связями в силовых и правоохранительных структурах, что для удачливого банкира немаловажно.

Авдеев требовал до четверти обналичиваемой суммы – это было сущим разбоем, грабежом, зато сама операция проходила быстро и безо всяких осложнений, с жесткими гарантиями. Что для Шацкого было непременным условием установления дальнейших деловых отношений с Уральским регионом. И на первых порах полностью оправдало себя. Ну в самом деле, а где вы видели банкира-филантропа?…

Но в связи с новым договором с уральцами у Шацкого созрел и свой хитроумный, как он был уверен, план. Вот в него он уже никого посвящать не собирался – ни родственников, ни партнеров. Хватит заниматься мелочами, решил он, пришло время главной ставки. Случай может не повториться. И сейчас он уже видел отчетливо, что интуитивно оказался прав.

Полученный вексель на пять миллиардов рублей, которые Шацкий по договору должен представить региону в рассрочку, Иван обменял в одном из филиалов того же Интеркомбанка на десять пятисотмиллионных, но в новых бумагах владельцем векселей значилась уже не Уральская продовольственная корпорация, а фирма «Контакт». Вот эти новые векселя банк «Деловой партнер» взялся обменять на наличные, выговорив себе на этот раз двадцать процентов от сделки. Шацкий не возражал, поскольку в данном случае, как никогда, первоочередную роль играл именно фактор времени.

Находясь в Екатеринбурге в связи с обсуждением перспектив дальнейшего сотрудничества, Иван Игнатьевич сделал контрольный звонок Авдееву, однако секретарь президента несколько его озадачила, сообщив, что Олег Никифорович отбыл на отдых. Куда? Как обычно, на Багамы. И вернется в Москву не раньше середины февраля.

Конечно, президент банка может себе позволить отдых в любое время, лишь бы дела не стояли. Но руководитель юротдела банка, который должен быть в курсе договоренностей Шацкого и Авдеева, почему-то на все вопросы Ивана Игнатьевича отвечал неохотно и уклончиво. Даже на миг закралась тревожная мысль: уж не захотели ли партнеры этак элементарно «кинуть» его? Этого нет, тот не знает, третий советует малость обождать, пока что-то у них там утрясется. С помощью собственных связей Шацкий наконец выяснил, что вроде бы в «Деловом партнере» в настоящее время работает какая-то комиссия Центробанка, цели и задачи которой известны лишь узкому кругу руководителей. Очень странно, что в такой ситуации господин президент спешно отбывает за границу на отдых.

Вот все, вместе взятое, и поставило Ивана Игнатьевича буквально на грань нервного срыва.

Спешно вернувшись в Москву, хотя дела еще задерживали его на Урале, он кинулся, естественно, первым делом в собственный офис. Надо было поглядеть документы, поступившую почту, – может, она что-нибудь подскажет? Но у Лильки ничего нового не оказалось.

Он помчался в Южное Бутово, в «Алко-сервис». Но дальше проходной его элементарно не пропустили. Он зачем-то стал объяснять, кем является, что гендиректор – его свояк, что женаты они на родных сестрах, а он здесь не в первый раз и все такое прочее. Но его разговоры не произвели ни малейшего впечатления на двух охранников с бритыми затылками, облаченных в утепленную камуфляжную форму, в которой по телевизору показывают главным образом генералов из Москвы, посещающих театр противотеррористических действий на Северном Кавказе. Эти крепкие ребята с далеко не музыкальными голосами посоветовали посетителю убираться от греха подальше, пока он им не осто… хм-хм. А если есть охота снова посетить, то пусть он завтра сперва договорится о пропуске, который ему закажут из дирекции. Кстати, они тоже подтвердили, что никакого Ефима Анатольевича Силина не знают, ни разу в глаза не видели и не слышали о таком. И вообще они здесь служат вторую неделю. Вали, мужик, не отвлекай от службы…

Но еще более сильное впечатление, чем грубость охраны, а также странная ситуация с Силиным, произвел на него совершенно непонятный внешний вид задымленных стен складских помещений. На его вопрос, что здесь случилось, охрана просто уже озверела и вытолкала его едва ли не взашей. Ничего не оставалось, как только вернуться в свой офис и, как обычно, сорвать злость на Лильке. А поскольку это было не впервые, Лилия Михайловна знала, чем все всегда начинается и к чему в конце концов приводит.

У нее было немного достоинств, но этим малым она владела в совершенстве. Мужикам очень нравилось. Несмотря на свой сорокалетний возраст, притягательности эта чертова Лилька не растратила, а остальное запросто компенсировалось щедрым опытом.

Словом, малость охолонул Иван в объятиях бывшей жены и под вечер отправился домой. Тишина в квартире, но особенно пустой холодильник – Шацкий вспомнил, что за весь день толком даже не пожрал, а энергии потратил! – привели его в ярость. Но пока он сидел и выдумывал кары бессовестной супруге, она явилась, делая вид, что безумно устала. Это целый-то день протирая задницу в своем идиотском архиве?! И не ведает, что все вокруг нее уже летит в тартарары!…

И еще он подумал, что вряд ли стоило ему в свое время менять шило на мыло. Толку от этой Татьяны в буквальном смысле никакого. Лилька хоть и дура набитая, зато в ней никакого жлобства отродясь не проявлялось, а уж что она умеет, так другим еще поучиться! Если получится. А эта – не из простых! Своего не упустит, и все – тишком. От барахла шкаф ломится, так хоть бы носила! Не-ет, погоны ей, вишь ты, к лицу! А в постели – колода колодой…

Вот на этой обидной для себя ноте и заснул усталый и задерганный Иван Игнатьевич. И сон его был какой-то провально-тревожный.

А Татьяна Кирилловна, вдоволь нарыдавшись над своей неустроенной судьбой, ушла в другую комнату, закуталась в плед и тоже заснула под бубнящий звук тихо работающего телевизора…

Глава четвертая. СУПРУЖЕСКИЙ ПОДАРОК

Кто– то из философов, кажется Григорий Сковорода, велел написать на своем могильном камне: «Мир ловил меня, а я -убежал». Это очень мудрая мысль.

Так размышлял Александр Борисович Турецкий, бреясь в ванной перед зеркалом и внимательно разглядывая свою на удивление свежую, не тронутую никакими пороками физиономию. А все почему? Воздержание – великая вещь! Сбежал ведь! Притворился, обманул, разочаровал, охмурил и бросил… Не словил тебя мир в свои развратные тенета! А может, зря не словил? Нет, было во всем происходящем нечто нарочитое, слишком наигранное, неискреннее, словно какая-то пока неясная подстава.

Но, с другой стороны, с каких это пор он отказался от риска? А с тех пор, как сообразил наконец дурьей своей башкой, что риск риску рознь. Впрочем, если не явился из небытия благоверный, за ночь девушка наверняка остыла и успокоилась. Уходя от нее, Турецкий надеялся, что никакие новые шальные мысли уже не посетят ее взбалмошную головку.

Он, честно говоря, жалел, что вчера предложил Элине съездить к ним на дачу. Сейчас уже ясно, что место его – на Истре, в объятиях семьи. Однако и трепачом тоже быть не хотелось. И он решил посоветоваться со Славкой.

Грязнов долго не брал трубку, наконец пробурчал сонным голосом:

– Это кто?

– Ты разве не собираешься на службу?

– А-а… – узнал Грязнов. – Чего так рано? Только домой заявился?

– Вячеслав! – копируя меркуловскую интонацию, обиженно заявил Турецкий. – За кого ты меня держишь? Всю ночь я провел в собственной постели! Чист, как стеклышко, и трезв, аки агнец божий.

– Чудеса… Выгнали, что ль?

– Зачем? Девушка с горя накушалась без всякой меры и отключилась, – решил соврать Турецкий. – А в некрофилии меня еще никто не обвинял.

– Скажите! И каковы ваши дальнейшие действия?

– Да вот собираюсь пойти привести в чувство и съездить по одному адресу. У них, оказывается, где-то на Калужке летняя дача имеет место быть. И что-то мне подсказывает…

– Ну давай, – кисло сказал Грязнов. – Я буду у себя. Если что.

Вопреки уверенности Турецкого, что мадам еще «пребывают в постели», явь превзошла все его ожидания. Элина встретила его во всем великолепии как минимум почетной гостьи лучшего из курортов в Давосе. Яркость, вероятно, очень дорогого спортивного наряда соперничала с классическим горным загаром, особенно заметном при свете дня. Она была готова. Ко всему, наверное. Странно, что у нее не возникло никаких сомнений в том, что господин особо важный следователь не подведет ее, не обманет. А ведь какое-то время назад сам Турецкий еще не был ни в чем уверен.

Стараясь быть тактичным и вежливым, он мягко намекнул Элине, сверкающей всеми цветами радуги, что дело, ради которого они собираются выехать за пределы Москвы, все-таки не самое радостное. И нельзя исключить, что результат может оказаться неожиданным, тьфу-тьфу-тьфу, как говорится. А если вдруг, то… в общем, она девочка умная и понимает, что придется разговаривать с посторонними людьми, изображать скорбь, если угодно… Или ничего не изображать, но все равно присутствовать, мало ли как могут сложиться обстоятельства! Одним словом…

Она мгновенно все поняла и ничуть не обиделась на выражение «изображать скорбь». Поинтересовалась лишь, не пожелает ли он поприсутствовать при ее переодевании, дать совет, в чем лучше ехать, высказать еще какие-нибудь важные соображения. Ну такие дипломаты, блин, что дух захватывает!

У нее был богатый выбор спортивных костюмов. Взгляд Турецкого остановился на очень скромном – из струящейся ткани болотного цвета. Он был и легким, и каким-то очень основательным, что ли, – удобным во всех отношениях и не требующим дополнительного утепления.

– А у тебя губа не дура, – заметила Элина. – Даже и не угадаешь, сколько он стоит! Это же эксклюзив от Пако Рабана!

Она быстро и как-то очень ловко переодевалась, будто всю жизнь только этим и занималась на глазах восхищенных мужчин. Ох, зараза!

– Ты уже позавтракала? – тайно вздыхая и отводя глаза, спросил Турецкий.

– Да так, по мелочам… А ты?

– Я? Н-нет… – почему-то соврал Турецкий, хотя еще до того, как встал под душ и побрился, слопал две холодные домашние котлеты из холодильника и запил таким же холодным кофе, приготовленным с вечера.

– Так что ж ты молчишь? Идем, накормлю!

– Нет, я не о том. Ехать придется неблизко. Вот я и думаю, что было бы неплохо взять что-нибудь с собой. Термос там, перекусить чего-то, а?

– Пикник?! – радостно взвизгнула она. – Ура! Молодец! Выгребай из холодильника, что хочешь, а я сейчас сумку принесу. А выпить чего взять?

– Мы же за рулем!

– Интересно, а кто посмеет тебя остановить? Ты же – генерал!

У нее определенно были не все дома. Или – наоборот: она жила так, как хотела, воспринимая окружающее с точки зрения своих личных удобств. Завидная доля…

– Откуда ты знаешь? – удивился Турецкий. Вчера об этом даже и намека не было. – Разве я говорил?

– А мымра сказала… – небрежно отмахнулась она. – Разве не так?

Турецкий неопределенно пожал плечами: мол, думай, как желаешь. Ну генерал, так что из того?

– Ах какие мы скромные! – засмеялась Элина. В ее беспечности не прорывалось и намека на то, что могут случиться неприятности, что речь идет в конце концов о жизни человека, мужа – каким бы он ни был, черт его побери!… – А ты костер умеешь разводить?

– Какой костер? – не понял Турецкий. – Зачем?

– Чудак, а как же мы шашлык будем жарить? Ты разве ешь сырое мясо?

– Какой шашлык, девочка? – словно ребенку стал втолковывать Турецкий. – Думай, что говоришь! Вот если все там будет в порядке, вернемся, ну, может, разве что…

– Ничего ты не понимаешь, – заявила она и показала на большую сумку, уже забитую неизвестно чем. – Бери, поехали!…

Все оказалось не так и далеко, как представлялось, каких-то шестьдесят километров от кольцевой, в сторону Калуги. И дорога спокойная, несмотря на субботу, машин почти не было. Правда, гибэдэдэшники поглядывали на мягко несущийся джип, но поводов для остановки Турецкий им не давал, ехал ровно и грамотно. Очень приятно все-таки вести мощную и тяжелую машину, которая слушается буквально твоего взгляда.

За деревней Каменкой, в поле, с правой стороны шоссе, раскинулся дачный поселок. «Новорусских» замков здесь еще не было, но среди «курятников» и сарайчиков вырастали и вполне добротные дома. Так называемое летнее жилье Силиных находилось на дальнем краю, как заметила Элина, на последней линии, там, где за домами виднелась полоска леса.

Снегу еще намело немного, да и трактор из близкой деревни постоянно расчищал «линии» – Санкт-Петербург им тут, елки-палки!

На въезде к джипу подошел молодой парень в кедах, камуфляжных портках и серой телогрейке посмотреть, кого принесло. Элину он, естественно, узнал, было бы странно, если бы такая женщина да не запомнилась в этой деревне.

– Здравия желаем, Элина Кирилловна! – приветствовал парень, из чего Турецкий сделал вывод, что тот, скорее всего, недавно вернулся из армии. Но говорил-то он красивой женщине, а глаза его с подозрительным интересом скользили по Турецкому.

– Привет, Коля. – Элина открыла дверцу. – Что новенького?

– А тут ваши приезжали, – доложил он, видать, с тайной мыслью, что, закладывая некоторым образом супруга, делает приятное женщине, прикатившей, в свою очередь, с мужиком. Ох эта тайная дипломатия! И расчет тут самый простой: я тебе вроде по секрету, исключительно по-дружески, ну а ты, соответственно, оплати уж мои старания.

– И давно он был, Коль? С кем, не видал?

– Да что вы! На двух машинах, там такая компания! Крутые мужики! Я подумал, чего это они по морозцу-то решили гулять? Дровишек приготовил, ждал – зайдут, попросят, ну и вообще. Народ сейчас не ездит, то ли бензин подорожал, да и ехать-то чего – разве выпить! А что, дома нельзя?

– Долго были?

– Да не… какое! С час побыли и укатили. Парень из передней машины выглянул, смеется, говорит: «Готов хозяин, набрался – и в отключку!» И бутылку мне сует. «На, – говорит, – можешь помянуть!» Хохмач. А я гляжу: ваш-то, извините, на сиденье развалился и слюни пускает. И шапка на носу. Ну, думаю, – парень довольно и несколько подобострастно рассмеялся, – щас ты домой-то приедешь, тут тебе Элина Кирилловна расскажут, почем кило гвоздей! Ага? Было? А вы – надолго? – Он искоса глянул на Турецкого, прикидывая, что может поиметь и из этой ситуации. – Если дровишек для костра, я вам за милую душу! Вы знаете. А вообще-то у нас тут не холодно, даже запросто ночевать можно, если рефлектор включить. Верно говорю? – Он уже с настойчивой фамильярностью обратился к Турецкому.

– Молодец, – сказал Александр Борисович, – мыслишь в правильном направлении. А ты, Коля, дежуришь сегодня?

– Как положено. Смена утром. Так что, если чего…

– Ладно, далеко не уходи. Поедемте, Элина Кирилловна, – сказал Турецкий довольно жестко. – Показывайте дорогу.

Сторож слегка растерялся: тон «мужика» был не совсем подходящим для известного дела. Подумал маленько, поднял трос, который перегораживал въезд в дачный поселок, и пошел на дальний край, куда укатил джип. Мало ли чего! Интересно все же…

Дача Силиных представляла собой действительно летнее сооружение – обычный щитовой дом на две комнатенки. Странно, что богатые люди перебиваются в подобной конуре. Заметив удивленный взгляд Турецкого, Элина объяснила:

– Фима у какого-то своего еще школьного приятеля купил землю, чтоб начать строительство, да все руки не доходили. А мы здесь и были-то за все годы, может, три-четыре раза, веришь?

– Верю, – ответил Турецкий, окинув глазами пустой, засыпанный снегом и огороженный металлической сеткой участок, на котором не росло ни деревца, только торчали из сугробов сухие прутья, именуемые, кажется, осотом. И следов от калитки к крыльцу тоже не было, только небольшая канавка. Ну да, была метель, все занесло. – Давай ключи и подожди тут, я сам схожу и открою.

Надо было сапоги надеть, снегу почти до колена, но Турецкий, зачерпывая полные ботинки, храбро прошагал к крыльцу, отыскал в связке ключей нужный, отпер висячий замок. Стуча ботинками, отряхнул брюки, поднялся на небольшую застекленную веранду и не без труда открыл английский замок.

В доме было холодней, чем снаружи. И темно, поскольку окна завешены старыми одеялами. В первой комнате было пусто и неприбранно. Дачные плетеные стол и стулья свалены в кучу.

Дверь во вторую комнату открыл с трудом – разбухла. Вошел, огляделся и тут же вышел на веранду, оставив обе двери открытыми. Элина курила, облокотившись на калитку.

На близком шоссе, проносясь мимо, гудели машины. Падал легкий снежок. Если б не машины, было бы совсем тихо. Как в гробу, подумалось почему-то.

Турецкий, стараясь наступать в свои же следы, выбрался на дорогу. Элина вопросительно взглянула на него. А он достал «мобильник» и набрал номер Грязнова.

– Слава, – сказал нарочито спокойным голосом, – а ведь я снова оказался прав. Значит, записывай: по Старой Калужке, сразу за Каменкой, восьмидесятый километр на указателе. Справа – съезд в дачный поселок, по улице прямо, до конца и налево. Увидите нас.

– И давно он там? – всего-то и спросил Грязнов.

– А это мы уточним у сторожа. Он видел. И даже здоровался.

– Вот как? Ладно, сейчас займусь. Это у тебя Подольский район?

– Да.

– А она как?

– Еще не знает. Картинка неприятная… Ну ждем.

Турецкий убрал трубку в карман и посмотрел в глаза Элины, в которых застыло вопросительное ожидание. Но никакого волнения.

– Слушай, чего там?

Заметив приближающегося сторожа, Турецкий наклонился к женщине и негромко сказал:

– Будет правильно, если мы с тобой будем разговаривать на «вы». Я в данном случае как бы при исполнении, поняла?

– А что?…

– А то, что в доме покойник. Но пока тебе туда ходить не стоит. Придется посидеть в машине. В любом случае пикник отменяется. Запомни и не ляпни чего-нибудь в этом смысле.

Элина только глубоко вздохнула и полезла в сумочку за новой сигаретой.

– У тебя стальные нервы? – с сочувствием произнес Турецкий.

– Откуда… – Подрагивающими пальцами она поднесла огонек зажигалки, прикурила и сказала негромко и тоже быстро, чтоб успеть до подхода сторожа: – Ты помнишь, я говорила: тот рассказ его был просто ужасен. Но самое страшное – я не почувствовала к нему ни малейшей жалости… Может, тогда все и умерло?

– Не знаю, – пожал плечами Турецкий. Он махнул рукой сторожу, а когда тот подошел, сказал: – Ну вот какие дела, Николай. Неприятность тут у вас. – Турецкий достал свое удостоверение и показал сторожу. Тот внимательно прочитал и изумленно уставился на него:

– А чего случилось-то?

– Случилось убийство, Николай. Вот в этом самом доме. Поэтому топтаться там мы не будем, а пока сюда подъедет дежурная оперативно-следственная бригада из Подольска и товарищи из Москвы, мы побеседуем с вами о том дне, когда здесь были крутые ребятки, и почему вы считаете, что видели в машине уезжающего хозяина дома. – Турецкий обернулся к женщине: – Элина Кирилловна, вы слышали, что я докладывал начальнику МУРа? Да, зрелище отвратительное, хотя опознавать покойного вам все равно придется. Но пусть сперва подъедут следователь, оперативники, эксперт-криминалист, судебный медик, а после наступит и ваша очередь. – И снова к Николаю: – Нам понадобятся понятые. Есть тут сегодня кто-то из дачников?

– Можно пойти поглядеть… Напарник мой есть!

– Вот, давайте оба вы и будете. Закончим разговор, и вы пригласите его сюда. Но с посторонними общаться пока не надо: такие новости в деревнях будто пожар. Не будем мешать следствию. Итак, когда сюда приезжал хозяин дома? Кто с ним был и сколько человек? Этих постарайтесь описать поподробнее, вроде того весельчака, который предлагал вам хозяина помянуть. Какие машины? Ну, в общем, мне нужно сейчас знать все, что касается того дня и посетителей. Не приезжали ли они позже и так далее. Вы мне расскажете, вспомните, а потом вам придется все это повторить следователю, уже под протокол. Так что вспоминайте, чтоб потом было легче рассказывать. А вы, Элина Кирилловна, залезайте в машину и отдохните, тут предстоит долгая работа.

Элина послушно забралась в джип, а Турецкий жестом показал сторожу, что готов его выслушать…

Силина сторожа дачного поселка знали достаточно хорошо. Но не потому, что он тут часто бывал, проявлял обычную для богатых дачников щедрость: угощая выпивкой, оставляя несъеденные свои припасы или нанимая деревенский народ на всякого рода огородные работы. Нет, вот как раз у Ефима Анатольевича на дворе ничего не росло, даже вопреки постановлению об обязательных посадках на дачных участках плодовых деревьев и ягодных кустарников. У прежнего хозяина не было никаких посадок, и Силин, став владельцем, тоже к сельхозработам склонности не проявлял, объясняя всем, что вот однажды возьмется наконец за дом, распланирует землю, как надо, тогда и займется посадками. Поставить ему теплый дом, а из этого сделать сарай не раз брались было деревенские мужики. Но все они, будучи известными в округе пьяницами, обязательно требовали аванс вперед, а Силин не собирался стимулировать пьянку. Поэтому все планы так и заканчивались разговорами, уговорами, а в конце – отказом. Однако, расставшись с одной бригадой, Силин находил другую, которую ему советовали местные же. И снова разговоры-уговоры, сопровождавшиеся обильными возлияниями. За это Силина и уважали, неважно, что дом все равно никто б и не взялся строить, тут для этих целей заезжих армян, белорусов хватало, вот пусть они и пашут. А местные назывались совхозными и по этой причине были способны лишь на разовую халтуру: лесину приволочить трактором, прицеп навозу с фермы продать, ну и прочее – по мелочам.

Вот и в этот раз, когда появились две машины – «мерседес» и джип «тоёта», полные народу, сторожа решили, что хозяин очередную бригаду привез: место показать, план свой объяснить, договориться о сроках и прочем. Оно хоть нынче и зима, а при такой погоде, глядишь, вон уже и весна видна, и, пока не развезло, надо материал завозить. Да мало ли бывает забот!

Правда, не шибко были приехавшие похожи на шабашников: видик нагловатый, мордовороты, да кому какое дело. Раз привез, значит, надо это ему. Силинский «мерс» сторожа знали, сам сидел рядом с водилой, видели его. Не вышел, как обычно, руку не пожал – ну так мало ли? Может, настроения не было. Никто и не обижается.

Машины сразу проехали к участку. Сторожа туда не ходили. Чего они там обсуждали, неизвестно, но шума точно не было.

Теперь, вспоминая и опасливо поглядывая на открытую дверь веранды, Николай морщил невысокий свой лоб, чесал макушку и щурился, будто от яркого солнца, которого не было и в помине.

Когда уехали, Николай сам дошел до этого дома – посмотреть, все ли осталось в порядке. Бывает, по пьянке дверь закрыть забудут. О калитке и говорить нечего, хотя тут, во дворе, шаром покати. Но увидел он лишь протоптанную дорожку до веранды, замок в петлях и занавешенные одеялами окна. Как обычно. Кстати, и следов хорошей гулянки тоже не было. Подумал тогда, что наверняка они в доме посидели: если нормально поддать – холода не почувствуешь. А в тот день вообще капало с крыш, словно весной.

Так когда же все-таки это было? Припоминал Николай и наконец назвал число. Турецкий прикинул: ровно неделя прошла. Но с ходу и другой вопрос возникал: если надо было что-то вынуть из мужика, зачем его в такую даль возить? Зачем исполнителям светиться? Да как еще? Помяни, мол, хозяина! Со смехом, конечно, вроде в шутку. А на самом деле вышло очень даже всерьез. Или действовали отморозки, для которых вообще никаких законов не существует? Но они же не могли не знать, что, когда начнутся поиски пропавшего, сюда обязательно пожалует милиция. Значит, что? Спрятать труп, но так, чтоб его обязательно нашли? Идиотизм!

– А как внешне выглядел тот парень?

Николай сказал, что ничего запоминающегося. Круглое лицо, вязаная черная шапочка, какие все теперь носят – и мальчишки, и крутые, и даже спецназ в телевизоре. Ни усов, ни золотых зубов – обычное лицо. Не гундосил и не шепелявил. Ощерился в улыбке – и все.

А вот действительно ли был на заднем сиденье «мерседеса» пьяный Силин, Николай готов теперь усомниться. Ну то что пальто рыжее и шапка меховая – тут двух мнений нет, его. В них и приехал. А если оказывается, что хозяин здесь остался, и без пальто и шапки, выходит, что его одежку на себя кто-то другой напялил, чтоб быть похожим. Николай же Силина за руку не держал, в глаза не глядел. Во, мать твою!

– А может, там другой кто? – вдруг предположил Николай, глядя на дом.

– Там наверняка остались следы. А если мы табуном пройдемся, все затопчем. Вот приедут эксперты-криминалисты и разберутся, что к чему. Пригласят на опознание, успеете еще насмотреться…

– Это чего ж получается? – задумался сторож. – Труп у нас лежит целую неделю, и никто даже не чухнулся?

– Сидит, – поправил Турецкий.

– Как?

– К стулу привязан. Значит, его привезли сюда еще живого. И уже тут целлофан на голову надели… Непонятно, чего радовался тот парень? А что за водка была, не помните? Бутылка случайно не сохранилась?

– Водка-то? Так нормальная. Эта… ученого разлива, вспомнил! Черноголовка. Там, говорят, клепают чего-то, ну а спирт – ректификат, вот, значит, из него. Правда, калужский «Кристалл» не хуже, а по некоторым мнениям даже лучше, но это кому как. – Для сторожа данная тема, видать, была очень близкой. – Ну а бутылка? Чего ей? Валяется там. У нас только из-под пива принимают, темную посуду. А которая с фигурками разными – не, не берут. На кой она вам?

– На стекле могут следы пальцев того парня остаться.

– Так а мы ж тоже держали! Юрка да я.

Читать лекцию по дактилоскопии Турецкий не собирался, он просто сказал, чтоб Николай нашел ту бутылку и больше ее не лапал. Пусть постоит до приезда криминалиста. Но больше всего его интересовали остальные мужики, приезжавшие на джипе. Номеров, естественно, сторожа не запомнили. Только «полтинник» на номере у джипа – это значит подмосковный номер.

– Так сколько их всего было?

– В «мерсе» – четверо. Водила, Силин справа и двое сзади. А сколько в джипе, неизвестно, у него стекла темные. По улицам не болтались, дорожку только к дому протоптали, вот эту, – показал Николай на занесенную снегом ложбинку.

– Ну ладно, спасибо. Идите к себе, а как милиция подъедет, вместе с напарником подходите к нам.

Отпустив кивком сторожа, Турецкий забрался в джип, где все было тусклым от дыма: Элина, видимо, без перерыва курила. Странно, вчера он как-то не заметил за ней этой вредной для молодой женщины привычки. И табаком от нее не пахло, а ведь моментами совсем близко была – почти нос к носу, так что унюхал бы. Или это у нее от сильного волнения, которое она ничем не желает выказать. Но почему? Что тут противоестественного?

Турецкий опустил боковое стекло и, чтобы поддержать компанию, попросил сигарету. Последнее время он старался курить поменьше, поэтому с собой сигареты не носил и «постреливал». А так как сие не очень ловко в его положении, то получалось, что практически и не курил.

– Ну что скажете? – спросила Элина, протягивая ему зажигалку.

– Если в доме – Ефим Анатольевич, то к Зотову вам идти не придется. И никаких заявлений не нужно.

– Что значит – если? Давайте я пойду и посмотрю.

– Я уже объяснял сторожу: чем меньше посторонних следов, тем лучше для криминалиста.

– Ну а если там совсем чужой человек?

– Для вас это был бы лучший вариант.

Элина серьезно посмотрела на Турецкого, отвернулась, и ему показалось, что по губам ее скользнула усмешка.

– Не думаю… – сказано это было словно про себя, не для посторонних. – Начнется теперь…

До чего бывают бабы жестоки, уму непостижимо! Неужели этот несчастный с заиндевелым целлофановым пакетом на голове, с черным провалом лишенного воздуха рта и вылезшими из орбит белыми глазами так ничего доброго и не сделал в своей жизни, чтобы не заслужить вздоха сожаления у роскошной, холеной, сытой шлюхи?! Или это – его расплата, как горький итог неправедно прожитой жизни? Полвека – разве жизнь? А может быть?… Да нет, не стоило Турецкому предлагать себя в качестве судьи-моралиста, уж он-то хорошо знал, какие фортели иной раз выкидывает судьба. И при чем здесь шлюха! Живет, как может, как камень лег, как свыше предназначено…

Разговаривать было не о чем, да и не хотелось. А вот что бы сейчас с удовольствием сделал Александр Борисович, так это дернул целый стакан водяры – любого разлива, даже местного. Но он чувствовал, что не все слишком уж примитивно у Элины и может в любой момент наступить реакция, и тогда машину предстоит вести ему, не бросишь ведь теперь человека…

Наконец до слуха долетел рев форсированного движка. Турецкий вышел к перекрестку и увидел медленно движущийся «рафик» с милицейской мигалкой. Это наверняка прикатила дежурная оперативно-следственная бригада. Грязнов должен был тоже появиться с минуты на минуту.

В отличие от Турецкого, сменившего пальто на куртку, прибывшая бригада была хорошо «утеплена» – в полушубках, валенках, меховых шапках, знали, видать, куда ехали.

Александр Борисович «угадал» руководителя бригады, старшего следователя по особо важным делам Мособлпрокуратуры, и представился первым. Показал свои «корочки». Следователь, Платон Петрович, не удивился, значит, был уже проинформирован, с кем придется встретиться на месте происшествия. Турецкий хотел было объяснить ему причину своего присутствия здесь, но следователь лишь кивнул: знаю, мол. Его больше интересовала женщина – чего там им Славка наговорил?…

Вышедшая из джипа Элина произвела впечатление, это было заметно по взглядам, которыми обменялись приехавшие. Турецкий тем временем сообщил следователю о произведенных действиях. Тот слушал, кивал, словно сам уже знал нечто гораздо большее: похоже, был озабочен собственным престижем. Ну и хрен с ним. Идти снова в дом Турецкий не собирался: тут есть кому и глядеть, и опознавать. Он взял у Элины еще одну сигарету и, закурив, отошел в сторону, как бы освобождая от своего присутствия плацдарм для производства следственных действий.

Посовещавшись между собой, члены оперативно-следственной бригады гуськом отправились по следам Турецкого к дому. Следователь жестом предложил Элине следовать за ними. А тут подошли и двое сторожей, которых Турецкий предложил следователю использовать в качестве понятых. Они тоже отправились на веранду.

Опознание длилось недолго. Не прошло и пяти минут, как сторож Николай вывел из дома Элину, а она, сойдя на снег, ухватилась обеими руками за перила лестницы, и ее буквально вывернуло. Ну да, зрелище, в общем, не для слабонервных. А она молодец, долго все-таки крепилась. Пока сторож, подхватив ее, вел по неудобной тропинке к воротам, Турецкий раскрыл «пикниковую» сумку в джипе, нашел там термос, пару небьющихся стаканов и бутылку коньяка. Захватила-таки! Обнаружил на дне сумки и большую пластиковую бутыль с минеральной водой.

– Нате, Элина Кирилловна, прополощите рот, – он протянул ей стакан с минералкой. Во второй налил до половины коньяку, а в крышку термоса – дымящийся кофе.

Она молча пристроилась на узкой ступеньке джипа, сделала все, что сказал Турецкий, и стала заметно приходить в себя. Александр Борисович наклонился к ней:

– Ну как себя чувствуешь?

Она быстро взглянула на него и задала вопрос, который поставил Турецкого в тупик.

– Уже можно снова на «ты»? – наивно так спросила, простенько.

– Нет. До отъезда и не мысли, ясно?

– Ясно, мой генерал… Кстати, это он.

«Эй! – чуть было не вскрикнул Турецкий. – Ты это чего?!» Но промолчал и только погрозил ей пальцем. Ну и дьявол же сидит в этой женщине!… Ничего себе – «кстати»! Чтоб она не устроила тут какой-нибудь ненужной демонстрации, он велел ей залезть в машину и сидеть там, пока не позовут. Она отреагировала опять по-своему:

– Ну вот видишь, я уже тяпнула, значит, обратно ты поведешь машину? – шепнуть-то она шепнула, но при этом подмигнула так, будто была твердо уверена, что Турецкий больше не сорвется с ее крючка.

Грязнов появился тогда, когда следователь, покинув дом и усевшись в своем «рафике», допрашивал сторожей. Следующей была очередь Элины. Закончил свою часть работы и судмедэксперт. Он ожидал прибытия из Подольска труповозки, чтобы отправить тело в морг. Эксперт-криминалист облазил на коленях комнаты и веранду, опылял дверные ручки и спинки стульев, собирал следы рук. Так же старательно упаковал найденную и принесенную ему бутылку из-под водки «Богородская», действительно изготовленную в Черноголовке. Чудеса Господни!

В общих чертах, как заметил следователь, картина была понятная. Силина привезли сюда живого, но, вероятно, крепко избитого. Может быть, даже без сознания. А здесь закончили пытку.

Турецкий, понимавший, что на повторный рассказ о мытарствах супруга в германских землях Элины просто не хватит, посоветовал ей максимально сжато изложить следователю только сами факты: преследовали, нашли даже за границей, суть их требований и чем все кончилось в Москве. И никаких собственных комментариев. Не лезла в дела мужа, ничего не знаю, точка. Обязательно надо сослаться на роль сестры, которая и привела ее к Грязнову. Свою же роль в деле Турецкий объяснял просто: случайно оказался рядом, как профессионал дал пару советов и попал, что называется, в точку: труп нашли. Большего этому областному следователю знать и не надо.

Если же областной следователь окажется человеком умным, то есть готовым выслушать совет постороннего, или, во всяком случае, соображения профессионала, Турецкий смог бы доказать ему, что поводов убрать Силина у этих отморозков было, вероятно, предостаточно. Ну хоть в качестве примера: отобрали дело, велели не рыпаться, а он не послушался и попер танком, поймали, замочили. Как один из вариантов. Впрочем, их могло быть не менее десятка – уж умения строить версии Александру Борисовичу было не занимать.

Для Силина же любой из вариантов должен был закончиться одинаково, ибо по нынешним временам свидетелей грабежа, а тем более жертв, в живых не оставляют. Нюансы же зависели от того, как провел свои последние дни Ефим Анатольевич – с кем встречался, на что рассчитывал.

Если в деле замешана подольская братва либо щербинская, что, в сущности, без разницы, подольская же прокуратура пупок рвать не станет, торопясь найти убийц. В городе, и это хорошо известно, сложная криминогенная обстановка, имеются многочисленные жалобы, что немало правоохранителей напрямую «кормится» от уголовных авторитетов. А проще – оглядеться, и сразу напрашивается вывод: где еще можно встретить на каждом шагу такое количество бритых затылков и крутых иномарок с наглыми сопляками за рулем?…

Пока Платон Петрович допрашивал в «рафике» вдову Силина, Турецкий в темпе высказал Славе все свои мысли по поводу силинского дела. Грязнов не собирался вдаваться в детали предыстории этого убийства, но верил другу и тоже считал, что все здесь очень непросто. И местные деятели, конечно, не потянут. Нет, не потому, что может опыта не хватить, а по той причине, что им просто не дотянуться до возможных фигурантов, забравших себе алкогольный бизнес Силина. Исходя из этих соображений, он и позвонил сразу в областную прокуратуру. Эти смогут, у них прокурор – человек жесткий и независимый.

– А чего ж тогда сам примчался? – с ехидцей подкузьмил Турецкий.

– А это чтоб одного моего близкого приятеля не ставить в весьма щекотливые обстоятельства. Прикатил он, понимаешь, с чужой бабой, а тут ему сюрприз. Подарочек от супруга той бабочки. Опять же покойный – родственник моей сотрудницы. Словом, снял я с вас возможные подозрения, а теперь удаляюсь на службу.

– Умный ты, однако, – покачал головой Турецкий.

– Мудрый, – поправил Грязнов. – Между прочим, я могу кинуть к ней за руль своего опера, он доставит и доложит. А тебе ехать бы со мной, а? Никак не греет?

– Обещал, понимаешь… – удрученно стал оправдываться Турецкий. – Это было бы варварски жестоко по отношению к молодой вдове. Но воскресенье – кровь из носу! – я посвящу только семье! Ну а ты разве смог бы оттолкнуть, бросить без присмотра несчастную женщину?

– Это ты хочешь думать, что она несчастна. А по моим наблюдениям, ее очень даже устраивает данная ситуация. Надеюсь, тебе не придет в голову заняться еще и организацией похорон?

– Зачем? Есть бюро, агенты. Плати – сами на руках отнесут и зароют… Меня больше сейчас этот Платоша из областной интересует.

– Если не секрет?

– Все зависит от того, какие вопросы он задаст Элине. Из чего, собственно, и можно будет сделать вывод: начнут копать или спишут на очередную разборку.

– Не исключено, – согласился Грязнов. – Так ты расспроси дамочку, а я его отвлеку каким-нибудь трепом. По-моему, он поддался ее чарам и заканчивать не собирается…

Элина оказалась умнее и сообразительнее, чем он предполагал. Она умела не только говорить, но и слушать. Советом Турецкого воспользовалась полностью, так что в этом смысле следователь мог быть ею доволен. А его вопросы, их последовательность сразу указали Турецкому, что Платон Петрович уже имел единственно приемлемую для себя версию, отступать от которой, видимо, и не собирался. А версия эта выглядела так, что именно полукриминальный бизнес Силина – а каким же еще может быть водочный бизнес?! – и явился главной причиной бандитской разборки. Наверняка кому-то он недоплатил или «кинул», как это обычно в уголовной среде, его «поставили на счетчик», он сбежал, его нашли, ну и… понятное дело. На резонный вопрос: почему просто не убили и не закопали где-нибудь в лесу? – у следователя был готов ответ: вероятно, хотели все-таки по-хорошему, без «мочилова». Побазарить, выпытать, что надо, и отпустить жить дальше.

– Странный следователь, – сказала Элина. – Хочет быть мрачным, а губы все время улыбаются… А еще интересовался, чего ты тут забыл. Я ответила.

– Что сказала?

– Пожалел несчастную вдову. Как договаривались.

– Откуда ж мы знали, что ты уже вдова?

– А это только дураку непонятно. Он, кстати, тоже за это ухватился. Может, говорит, у вас и своя версия имеется? Тогда он готов сегодня же, поближе к вечеру, навестить меня в Москве и подробно обсудить ее наедине, без посторонних, так сказать. Каков гусь?

– Что ты ответила? – сухо поинтересовался Турецкий и удивился, что в нем, оказывается, неожиданно вспыхнула ревность. Без всяких к тому оснований.

– Сказала, что для обсуждения версий у меня уже имеется необходимый круг лиц, и расширять его не намерена. В общем, отшила, он сообразил, что ему не светит, и стал хмурым. А, пошел!… Скажи, наверное, надо подождать, пока увезут… да?

– И дождаться, и дом закрыть, и сторожам на водку дать, чтоб за порядком следили. А как же! Короче, посиди в машине, а я с судебным медиком поговорю… Да, тут еще такой вариант возник. Надо бы нам с Грязновым в областную прокуратуру заскочить вместе с этим Платоном. А тебе Вячеслав готов предложить своего водителя: доставит в лучшем виде, можешь не волноваться. Что скажешь?

Вопрос был, конечно, провокационный. И задал его Турецкий по не совсем понятной самому себе причине. Если хотел в чем-то удостовериться, то – в чем?

У Элины вдруг в буквальном смысле вспыхнули глаза, как у кошки, она будто подобралась вся для прыжка.

– Ты с ума сошел? – зашипела, воровато оглядываясь: не наблюдает ли кто? – А утешать несчастную вдову кто сегодня будет?! Даже и не думай! Сам поведешь машину. Иначе скандал закачу!…

– Ты соображаешь, что несешь? Какой скандал?

– Шучу, – серьезно ответила она. – Не бойся, женить тебя на себе не собираюсь! Хотя – чем не невеста? Красивая, богатая. Может, подберешь мне подходящего женишка? Чтоб и мужиком был, и не жлоб? Да ладно, не кривляйся! Неужели ума не хватает понять, что мне тошно от всего этого?…

Они говорили приглушенно, почти шепотом, и от этого каждая произнесенная фраза приобретала особую значительность. Но Турецкий понял, что дальнейшие эксперименты ни к чему, он и не собирался их ставить. И про прокуратуру ляпнул просто так, к слову, поскольку ни с каким прокурором нет нужды беседовать. А вот везти домой Элину придется…

Подробности беседы с судмедэкспертом Элине были абсолютно не нужны, и Турецкий, ведя машину в Москву, не стал касаться этого вопроса. Заметил лишь, что прощание с телом можно организовать в морге МОНИКИ. Протянул Элине бумажку с телефонным номером, по которому надо будет позвонить в связи с похоронами. Элина, не глядя, сунула в сумочку, сказав, что отдаст Таньке, та все умеет и сама устроит, что необходимо.

Уже в Москве, на Комсомольском проспекте, подъезжая к дому, Турецкий спросил, что мадам намерена делать дальше? Она удивленно посмотрела на него и ответила, что называется, с римской прямотой:

– Избавиться от всех мрачных мыслей. Под душем. Вдвоем. А потом надраться. Или совместить первое со вторым. Или вообще не надираться.

– А кто второй? – резонно поинтересовался Турецкий.

– Ты, – заявила она. – И тебе придется очень сильно постараться, чтобы заслужить мое прощение за вчерашний побег.

– А что, я в самом деле могу получить прощение? И когда же?

– Завтра утром. Не собираюсь вовсе лишать тебя семьи. Ты – способный мальчик, причину придумаешь. Потом.

– Вот как! – И подумал с холодком: «Это называется бежать впереди собственного визга. Придется опять огорчить… Вот уж где раздолье для Славкиного юмора!…»

Турецкий знал за собой такую слабость: его организм, его «эго» постоянно нуждаются в разнообразных маленьких победах – и пусть это будут симпатичные официанточки, вагонные попутчицы, даже милые проводницы, – не суть и важно, какой случай Бог пошлет. Ведь не на чью-то беду кидается он, очертя голову, во встречные ласки! Значит, срабатывает древнейшая тяга, поиск всепоглощающей взаимности. И самое лучшее случается именно тогда, когда мозги не поспевают контролировать эмоции.

Но быть послушным инструментом, а тем паче – собственностью даже чрезвычайно привлекательной, но похотливой и эгоистичной бабенки? Это уж позвольте!

И тут же услышит Турецкий полное сарказма и иронии резюме Грязнова:

– Снова огорчил девушку, Саня? А может, тебе к врачу надо?

И свой ответ:

– Увы, Славка. Я вдруг подумал, что утешение и удовольствие – это совсем не одно и то же. И редко сочетаются… Ты знаешь, в какой-то момент мне вдруг стало жалко этого мудака Силина. Действительно, старый козел.

– А вот тут ты не совсем прав, Саня, – мягко, но и безапелляционно возразит Грязнов. – Мы же с ним практически ровесники. Почему же старый? Это ты у нас все еще в козликах…

Черт возьми! Ведь придется еще и извиняться, что случайно сорвавшееся с языка к Славке не имеет ни малейшего отношения. Нет, прав был хохлацкий философ…

Глава пятая. КРУТЫЕ РЕБЯТА

Шацкий решил еще раз предпринять попытку встретиться с новым руководством «Алко-сервиса». А что ему оставалось делать? Поэтому и субботнее утро он начал с покаяния. Хоть и душа не лежала, но понимал: хуже уже никак не может быть…

За завтраком он вел себя так, будто ничего накануне не произошло. Даже поинтересовался служебными делами жены, чем привел ее в легкое изумление. Между делом сослался на собственные неприятности, которые действуют на настроение. Выходя из-за стола, полуобнял Татьяну и, поцеловав за ушком, прошептал:

– Ты прости меня, девочка… Какой-то я стал злой, несдержанный. А ты страдаешь… Я же вижу.

Она тут же собралась было начать жаловаться ему – причин было немало, но он ловко перевел разговор в нужное ему русло.

Находясь на Урале и не поддерживая никакой связи с фирмой Силина, Иван Игнатьевич, разумеется, не знал о несчастьях, обрушившихся на голову родственника. Поэтому и пожар, и разгром на базе, а также все события, связанные с пребыванием семьи Силиных в Германии, в кратком пересказе Татьяны буквально потрясли Шацкого. Сама же Татьяна знала лишь то немногое, что решилась ей в свою очередь рассказать очень, оказывается, скрытная Элина. Но и этого малого Ивану хватило, чтобы теперь, уже по-трезвому, увидеть, что тут не случайная цепь тревожных событий, а полная катастрофа. И значит, все его вчерашние предчувствия, помноженные на злость, алкоголь и очередной семейный разрыв, имели под собой основания.

Он не мог находиться в неопределенности, ясность же могли дать только конкретные факты. Ефима нет. Что-то знает Элка, естественно, она далеко не все рассказала бы сестре. По ходу дела промелькнула фамилия Авдеева, и это насторожило. Одного Авдеева, который Олег Никифорович, Шацкий знал хорошо: президент банка «Деловой партнер». Может быть, это он? Или просто случайный однофамилец? Неужели мир действительно настолько тесен, что партнерам и разойтись невозможно?…

Но Олега сейчас в Москве нету, отдыхает на морях-океанах. У него, получается, не спросишь. Остается немногое. Попробовать все-таки пробиться к новому руководству «Алко-сервиса», чтобы выяснить, что возможно. Ведь если следовать логике Ефима, он вполне был способен снова «навострить лыжи», и на этот раз без Элки, поскольку толку от нее как от козла молока. Это если судить по Танькиному рассказу.

Вообще– то сестра, конечно, несправедлива. Если по большому счету и в определенном смысле, то именно от Элки больше пользы, чем от десятка Татьян. Но сейчас думалось об этом как-то посторонне, хотя, случись такая возможность, Иван не преминул бы наставить Фимке хорошие, ветвистые рога. А если еще вспомнить, как Элка иной раз поощрительно подмигивала ему, Ивану, не оставалось сомнений, что и она очень даже не прочь. Отсюда, скорее всего, и выскочила та кошка, что пробежала между сестрицами.

Но это все абсолютная чепуха, когда речь идет о жизни и миллионах…

– Слушай, Тань, как ты считаешь, может, позвать Элку? Мы ж с тобой ей не чужие. Представь, каково ей сейчас одной! А заодно я попытался бы еще что-нибудь вытащить из нее, а? Дела-то ведь очень хреновые. Надо бы нам, наверное, как-то всем вместе…

– Ты серьезно? – Непонятно было – она смеется над ним или издевается над ситуацией. Неужели опять за старое?…

– Я – серьезно. Позвони, пригласи приехать. У меня, к сожалению, сегодня все дела стоят – суббота, будь она проклята. А теперь из-за Ефима… а-а, что говорить! – Он в отчаянии махнул рукой.

– Подожди, я опять ничего не понимаю, – перебила жена. – Какое тебе, собственно, дело до Ефима? Вас же ничто не связывает, насколько мне известно! И слава богу!

– Кто тебе сказал?

– Ты говорил всегда. И я была уверена. Разве не так?

– О-ох!… – все, что и оставалось Ивану Игнатьевичу. Да, он нигде не афишировал своих контактов с Силиным. Но теперь уже скрывать от жены служебные тайны не было причины.

Он рассказал ей о том, как Ефим на его капиталы приобрел пакет акций собственного предприятия, что эти акции были записаны на имя Силина, поскольку посторонние лица в ЗАО не допускаются, и, наконец, что Силин, лишившись своих собственных акций, отдал в чужие руки и те, что принадлежали ему, Ивану Шацкому.

Кажется, до супруги дошло.

– Там… была большая сумма? – осторожно спросила она.

– Очень, – вздохнул Иван.

– Ну сколько? – Ее настойчивость злила.

– Триста тысяч. Устроит?

– Всего-то? – хмыкнула она.

– Долларов!

– Боже! Откуда у тебя такие деньги?! – даже испугалась она.

– Это не мои. Это средства фирмы.

– И как же ты намерен их вернуть? В суд, что ли, подать?

Эти ее ментовские заморочки выводили его из себя. Но нужно было терпеть.

– Чтоб подать в суд, надо знать – на кого. А потом, я ж тебе объяснил, что записаны они на Ефима. И только он один может ими распоряжаться: продавать, покупать, это хоть ясно?

– Не злись, – примирительно сказала жена. – Я понимаю, тебе нелегко, но… рассосется. Давай я и вправду позвоню Элке. Пообедаем вместе, поговорите. Господи, ну надо же такое?!

Телефон на Комсомольском не отвечал. Уж не случилось ли и с ней чего-нибудь, предположил было Иван Игнатьевич. Татьяна лишь неопределенно пожала плечами. Кажется, она догадывалась, где и с кем могла до сих пор находиться младшая сестричка. Вот же мерзавка!

Повторные звонки через час и еще через полчаса тоже ничего не дали. Молчал и автоответчик. Либо она его вообще не включила, либо с телефоном не в порядке, либо… Напрашивались самые скверные мысли.

Иван предложил прокатиться до Комсомольского, благо от Таганки по кольцу – без проблем. Но Татьяна почему-то была уверена, что Элка дома, и не одна, а потому и не снимает трубку. Вообще бы устроить ей хорошую порку, закатить скандальчик – по-семейному, да неловко перед посторонними. Таковыми Татьяна считала своего благоверного и, естественно, этого Турецкого, который и сам с ходу положил глаз на девку. Словом, похоже, спелись. Ну никакой совести!…

А в голове Татьяны тем временем зародился хитроумный план, такой заковыристый, что не всякий разберется. Зная, что начальник по субботам всегда на службе, она позвонила в приемную МУРа. Трубку сняла Людмила Ивановна, как обычно.

Татьяна спросила, не сильно ли занят Вячеслав Иванович, а то у нее возникли некоторые детали по вчерашнему разговору. Секретарша поняла, попросила подождать, а потом Татьяна услышала голос Грязнова:

– Слушаю, Татьяна Кирилловна, какие проблемы?

– Извините, мне неудобно вас беспокоить, но… понимаете, я хотела бы посоветоваться с товарищем Турецким. Приехал из командировки мой муж и сообщил новые факты. Как бы мне это сделать? И еще, удобно ли беспокоить сейчас Александра Борисовича?

Любого могла бы провести она, но не Грязнова. Быстро сопоставив одно, другое, третье, Вячеслав Иванович сообразил, что, скорее всего, не Саня нужен женщине, а ее собственная сестра и подозрения Татьяны на сей раз небезосновательны. Ай да сестрички! Но ответил предельно серьезно, будто он забыл, что как раз Турецкий никакого отношения к делу, с которым вчера явились дамы, не имеет. А если и имеет, то в сугубо личном плане.

– Вряд ли вы, Татьяна Кирилловна, сможете найти в ближайшие часы Александра Борисовича. Да и собственную сестру – тоже. Дело в том, что они поехали за город, на ту дачу, что имеется у Силиных по Калужскому шоссе. Александр Борисович предложил на всякий случай проверить. Обещал оттуда позвонить. Не исключаю, что, если его подозрения подтвердятся, мне придется тоже туда смотаться. А что вы сказали о новых фактах, которые сообщил ваш муж?

– Видите ли, Вячеслав Иванович, эти факты касаются скорее деловых взаимоотношений наших мужей, и связи с пропажей Силина они не имеют. Но я подумала…

– Смотрите, как считаете лучше. Вам место в моей машине всегда найдется. Если захочет супруг, найдем и ему. Так что звоните. Я пока на месте.

Татьяне показалось, что предложение Грязнова прозвучало как-то двусмысленно, и задумалась: надо ли именно так его и понимать? Известие об Элкиной поездке, конечно, меняло дело в корне. Но с другой стороны, с какой это кстати «важняк» из Генпрокуратуры забросил все свои дела и помчался решать Элкины проблемы? Ведь нет еще ни уголовного дела, ни даже заявления. Или и этого Элка успела охмурить?…

Иван пытался разобраться в услышанном. Ну Грязнов – понятно. А при чем здесь какой-то Турецкий?

Татьяна, продолжая думать о своем, небрежно пояснила, что он вовсе не «какой-то», а государственный советник юстиции третьего класса, или, говоря военным языком, генерал-майор. Кстати, достаточно молодой и очень симпатичный. И надо бы спасибо сказать, что он, видимо, взялся-таки помочь Элине в ее беде. Не как другие, которые только о себе и думают.

Шацкий кивал, а потом, когда она замолчала, выдал вдруг такое, отчего у Татьяны словно помутилось в глазах:

– Это надо понимать, что у Элки появился очередной ё…? На молодых и симпатичных потянуло? А муж – хрен с ним! Побоку?!

– Прекрати! – в необъяснимой ярости выкрикнула она, чувствуя, что ее душит спазм. – Дурак бессовестный! Свинья! На себя посмотри, скотина!

Он оторопел.

– Эва-а… – протянул в растерянности. – Гляди, как далеко зашло-то… Ну извини-и… А ведь верно говорят, что у голодной куме только хер на уме. Надо же! – И быстро вышел из комнаты.

А несколько минут спустя, в течение которых Татьяна бессильно сидела на стуле, громко и страшно хлопнула входная дверь.

И Татьяна снова отчаянно зарыдала, вжимая кулаки в мокрые глаза и понимая, что вызван этот поток слез не хамством мужа, а ее собственной ненавистью и завистью к той суке, к которой он наверняка и ушел.

Ну ушел – и ушел! Может, оно и к лучшему…

Весь день телефон молчал.

Татьяна бесцельно слонялась по квартире. Пробовала смотреть телевизор, тут же выключала. Хотелось тишины. Наконец, когда стало уже смеркаться, раздался звонок. Это был Грязнов.

– Татьяна Кирилловна, а ведь мне придется сообщить вам неприятную новость… Сестра не звонила?

– Нет. А что – с ней что-нибудь?!

– Там-то все в порядке. Александр Борисович обнаружил-таки тело Силина. Со следами жесткого допроса. Как сказал судмедэксперт, недельной давности… Такие вот пирожки, дорогая моя. Примите соболезнования.

– А Элла – что?

– Переживает, естественно. Супруг ваш как?

– Не поняла.

– Ну я в том смысле, он как, делу помощник?

– Да какой, к черту? Извините, Вячеслав Иванович. Нету его уже. Укатил со своими проблемами.

– Ясненько. Ну тогда вы мне напишите заявление по поводу похорон, дам, сколько потребуется, дней и прочее. Будут трудности, звоните. Извините за беспокойство. А Элина должна тоже вот-вот подъехать.

– Вячеслав Иванович! – она воскликнула, будто испугалась, что Грязнов сейчас положит трубку и в доме опять воцарится мертвая тишина. – Простите… Я хотела спросить: известно уже, кто его так?

– Могу только предположить. Крутые ребята. Отморозки.

Шацкий маялся от невнятной тоски и вынужденного безделья. Лилька охотно приняла его: выходные были для нее пустыми днями. Его неожиданное появление – визит накануне был скорее традиционным, профилактическим, – да еще с дорожной сумкой в руках, с которой он обычно летал в командировки, подсказывало бывшей супруге, что Ванька наверняка сбег от сварливой милиционерки. И потому она, исключительно из застарелого чувства мести и когда-то ущемленного самолюбия, решила во всей полноте продемонстрировать незадачливому супругу, что он потерял, переметнувшись от нее к более молодой. И уж постаралась!

Представив на минутку предыдущее его посещение в качестве разминки перед длительным сафари или как легкий перекусон в «Макдоналдсе» перед пышным обедом в ресторане «Обломов», она устроила Шацкому такое пиршество, что он полностью отключился от всех своих служебных проблем. А его собственная месть жене показалась ему куда как сладкой. Так что, можно сказать, партнеры в своей яростной взаимной аргументации оказались вполне достойными друг друга…

Но – проходит ночь, наваливается закономерная усталость. И при ярком дневном свете лишенная макияжа стареющая кожа и явные морщинки при ближайшем рассмотрении делают страстное лицо подруги не столь привлекательным и возбуждающим, как давеча. А искусственно взбадривая себя, как бы насилуя желание, недолго дойти и до пресыщения, и уж тогда, как говорится, никакой подъемный кран не поможет. Лилька же, словно пожилая мадам из анекдота, вероятно, решила, что в последний раз, и та-акое вытворяла! Ха! Да кинуть все, забрать деньги и смыться к чертовой матери… подальше от всех!…

Из этого странного состояния – полубреда-полусна, перемежающегося вспышками окаянной страсти, – его, как ни странно, вывела сама Лилька. С некоторым пафосом она сообщила ему, что все его желания и даже капризы с лихвой перевыполнила, а теперь следовало бы и ему подумать о том, как наградить ее старания.

О гонораре, что ли, речь? Он сперва не понял, показалось – шутка. Нет, всерьез.

– И сколько ты хочешь? – спросил, изумляясь, как примитивно просто бывшая жена, а теперь любовница, которую он содержит, платя ей на фирме огромные деньги, превратилась в обыкновенную проститутку. Ну пусть не в самую обыкновенную, пусть в изысканную, с причудами, которой больше нечего бояться, да и терять, в сущности, нечего, но… ах, черт?

Она повела своими еще роскошными обнаженными плечами, будто услышала ну совершенно идиотский вопрос – это ж надо: сколько!

– Ты и сам уже мог бы догадаться. Речь не просто о деньгах!

– Значит, о больших?

– Об очень больших… – томно прошептала она, снова горячо наваливаясь всем телом и тем наставляя в бессчетный раз на путь истинный.

Отдышавшись и получив возможность соображать, он наконец понял, что речь не о финансах, а о нем самом. Лилька возмечтала вернуть беглого мужа в собственное лоно. И навсегда. Похоже, и она не переоценивала свои уходящие прелести, слава богу, здоровье не подводит, да и опыт стоит немалого, – значит, есть еще достоинства. И если он посмотрит на вещи реально, лучшего выхода для него нет. Вот тогда и он, и его деньги – все окажется здесь, в ее доме. От добра, как известно, добра не ищут.

И Шацкий подумал, что, возможно, она права. Чего ему дурью маяться? Ну погуляли, отдохнули друг от друга… И что, лучше стало? Кому?

– И шило на мыло не меняют! – нравоучительно заметила она, даже и не подозревая, что повторила недавнюю, высказанную им самим догадку.

Но если оба согласны, чего тянуть?! Надо немедленно отпраздновать нестандартное решение!

И они закатили себе праздник, каких очень давно уже ни у нее, ни, разумеется, у него не было. Как в молодости. Как в первый раз!

Или как в последний раз?

Утро понедельника он встретил выжатым досуха. Но при этом победно сиял. И было отчего: Лилия Михайловна порхала вокруг него и беспрерывно щебетала. Странное дело, может, впервые за прошедшие годы Иван Игнатьевич, с улыбкой наблюдая за ней, не испытывал ни малейшей тяжести. Она же, словно светясь изнутри и снаружи, признавалась, что тоже давно уже не испытывала такой опаляющей душу полноты ощущений. Пошутили, припоминая, где, согласно анекдоту, находится человечья душа…

Но утренняя эйфория поневоле уступала место суровому житейскому прагматизму.

Шацкий не стал рассказывать новоявленной жене о своих проблемах, полагая, что в силах справиться с ними самостоятельно. Она тоже не спрашивала, но, зная, что у него далеко не все гладко, готова была на любой подвиг. И самое главное, верила, что это возможно. Вот с таким ощущением абсолютной готовности сразиться с судьбой, а заодно и начать жизнь заново они и отправились в офис.

После непрерывного двухдневного кайфа проблемы силинской фирмы, как и сам он, переместились на второй план. Это не значило, что они стали менее серьезными. Но появилось чувство какой-то фатальной неизбежности происходящего. Может быть, оттого, что в последние годы слишком все складывалось для него удачно в бизнесе. Тогда что это? Первый звонок? И об этом следовало очень и очень подумать…

Главными же делами оставались взаимоотношения с коммерческим банком «Деловой партнер», а точнее, с его президентом Олегом Авдеевым, без личного указания которого, как он любил повторять, даже петух не кукарекнет.

Будучи человеком со значительным деловым опытом и обладая огромными связями в финансовом мире, Олег Никифорович, опять-таки по его же утверждению, никогда и ни при каких обстоятельствах не участвовал в сомнительных банковских операциях. Ну да, разумеется! Ведь для не самых чистых дел – о чем прекрасно был осведомлен Шацкий – Авдеев имел ряд фирм: дочерних, внучатых и прочих, которым можно было поручить решение эксклюзивных, скажем так, финансовых вопросов, чтобы затем задействованная фирма спокойно растворилась в небытии. Метод не новый и отлично уже испытанный в условиях российского экономического беззакония.

Такого же типа, кстати, была и фирма «Омега», принадлежащая советнику уральского губернатора Артуру Геллеру. Но ведь коллеги же не подводили друг друга, делая общее дело и зарабатывая при этом себе на молочишко – в переносном смысле. Не возникало у Шацкого сомнений и относительно действий Олега Авдеева: ход-то был уже отработанный. Смущало, правда, его отсутствие в Москве. Но буквально все предугадать трудно. Может, и в самом деле что-нибудь со здоровьем, хотя мужик он крепкий и солидный, как и подобает быть серьезному банкиру.

Из своего офиса Шацкий связался с юридической службой «Делового партнера» и договорился с начальником юротдела о встрече во второй половине дня для обсуждения некоторых деталей общего проекта. Так они именовали операции по обналичиванию денег. Первую же половину он решил все-таки посвятить выяснению обстоятельств смены руководства в «Алко-сервисе» – настолько, насколько это вообще будет возможно. Себя в данной ситуации он готов был представить как юридического консультанта прежнего руководителя. Нейтральная такая позиция, хотя и имеющая свой собственный интерес. В любом случае такой ход не должен вызвать подозрений или там опасений у тех, кто неправедным путем – а теперь, после информации Татьяны, это видно и невооруженным глазом, – захватил власть и присвоил чужие деньги. Когда знаешь, с кем имеешь дело, можно и о дальнейших шагах подумать…

И Шацкий, исключительно на свой страх и риск, отправился в Южное Бутово.

Наглых охранников, которые в прямом смысле выперли Шацкого в прошлый раз из проходной, не было. Вежливый молодой человек, лицо коего показалось Шацкому почему-то знакомым, поинтересовался, кто он, к кому и зачем, попросил предъявить документы, лучше паспорт.

Иван Игнатьевич, не вдаваясь в родственные отношения с Силиным, объяснил, что его фирма оказывала Ефиму Анатольевичу некоторые юридические услуги. Вот, собственно, по этому поводу…

Охранник, будто он служил как минимум в Кремле, полистал паспорт, закрыл окошечко, разделявшее его и посетителя, а затем поднял телефонную трубку. Разговор его был коротким. Через минуту он снова открыл раму окошка и протянул Шацкому паспорт.

– Пройдете прямо, слева увидите двухэтажное помещение. Юридическая служба на втором этаже. В связи с пожаром у нас тут произошли некоторые перемещения.

О юристах Шацкий сказал просто так, чтоб его визит не выглядел праздным любопытством, а вообще-то он хотел пройти к новому руководству, если таковое на месте, и задать несколько чрезвычайно важных для себя вопросов. Поэтому он ничего не стал уточнять у охранника, а с готовностью кивнул и забрал свой паспорт. Вернувшись к машине, сел за руль, охранник поднял полосатый шлагбаум, и Шацкий въехал на территорию базы.

Здесь вовсю кипела работа. Оглушал беспрерывный грохот отбойных молотков, визжала электропила. Шел экстренный ремонт сгоревших помещений: вывозили перекрученные конструкции и горелые обломки дерева, разгружали с прибывающих трейлеров пиломатериалы, огромные оконные рамы, трубы и прочую строительную фурнитуру, повсюду мелькали белые и оранжевые каски строителей. Видно было, что за дело тут взялись всерьез. Старое помещение базы, похоже, отходило в глубокое прошлое, подобно ее прежнему хозяину.

Шацкий знал, где находится кабинет гендиректора: Силин говорил. Но еще ни разу не бывал здесь. Все дела и разговоры вершились ими в более подходящих для этого условиях, чаще всего в домашних, на Комсомольском, наедине. Элину в расчет не брали, поскольку ее интересовали исключительно собственные проблемы.

И теперь, поднимаясь на второй этаж по обшарпанной лестнице и мельком осматривая неуютный интерьер со следами былой наглядной агитации на потрескавшихся стенах, Шацкий лишь укоризненно качал головой, зная, но не веря, что здесь, в этих загаженных мухами кабинетах, ворочали живыми миллиардами. И от этих миллиардов имели свои жирные куски и таможня, и милиция, и многочисленные чиновничьи службы. Ну да, конечно, ведь алкоголь по объемам прибыли стоит рядом с наркотиками и торговлей оружием. Так что же все-таки здесь произошло?…

Первое, что его действительно поразило, была золоченая табличка на добротной двери, в отличие от своих стандартных фанерных «соседок» обшитой искусственной кожей: «Генеральный директор С. О. Авдеев». Вряд ли такое совпадение могло быть случайным. "О" здесь явно тянуло на «Олеговича». А какие еще есть имена на букву "о"? Орест? Ну, знаешь ли!…

В приемной сидела секретарша – из тех, что обычно в свободную минуту служат подстилками «новорусским» бизнесменам невысокого пошиба. В приемной было довольно жарко, и все на этой независимой голенастой девке было мини – мини-блузка, мини-кофточка, мини-юбка, вероятно, и остальное, включая мозги.

Она вопросительно уставилась на вошедшего. Шацкий подошел. Молча протянул свою визитку, где было написано все главное о нем. Девица прочла, отложила в сторону и сказала, что генеральный сейчас со строителями. Должен вот-вот вернуться. Поинтересовалась также, назначено ли ему?

Шацкий ответил, что имел дела исключительно с прежним президентом, сознательно понижая нынешнего в должности, и объяснил, что его визит – лишь результат обычной вежливости. Вероятно, посетитель, не связанный с просьбами, опасности не может представлять. Решив так, девица предложила подождать. Шацкий присел на стул у окна. Не удержался и от вопроса, давно ли она здесь работает и знала ли прежнего начальника.

Девица равнодушно пожала плечиками и ответила, что работает у Сергея Олеговича первую неделю. Вот как! Это уже было для Шацкого нечто. И он решился на следующий вопрос:

– Простите, может быть, вы в курсе? Сергей Олегович имеет какое-либо отношение к Олегу Никифоровичу, президенту банка «Деловой партнер»?

– Это его сын.

– Ах вот как! – улыбнулся Шацкий, но сердце его отчего-то тревожно забилось. Ой, не к добру…

«Сынишка», как сразу мысленно окрестил нового гендиректора Иван Игнатьевич, появился минут через сорок. Он вошел не один, а со спутником, который произвел не самое лучшее впечатление на Шацкого.

Ну, во– первых, сам: молодой, не старше двадцати пяти -это если учесть, что папаша его, как известно, совсем недавно широко отметил свой полувековой юбилей, – высокий, не в папу, и крепкого телосложения. Далее – черные джинсы, темная майка и грубосвязанный свитер с широким вырезом. Модная трехдневная небритость. Словом, типичный портрет удачливого бизнесмена российского розлива.

А вот спутник его был полной противоположностью: сухощавый и невысокий, одетый в недорогой костюм, выбритый и внешне ухоженный, но пальцы! Сплошняком в синих татуировках, такое и не придумать… И держался он независимо, в дальнейшем ни взглядом, ни жестом не показав молодому хозяину, что по любому из названных вопросов у него имеется собственное мнение. Молчал и смотрел в сторону.

Секретарша кивнула «сынишке» на посетителя и, привстав, подала визитку Шацкого. Парень прочел, небрежно протянул спутнику. Тот взглянул и молча отвернулся к окну, будто это его не касалось.

– Чем обязан? – равнодушно процедил парень.

– Позвольте в свою очередь вопрос? – улыбнулся Шацкий, поднимаясь. – Как здоровье Олега Никифоровича? А то я интересовался на прошлой неделе, но ничего вразумительного никто не сказал. Он в самом деле полетел отдохнуть на Багамы?

– А… вы… – несколько растерялся «сынишка». – Собственно, почему?

– Вы можете быть не в курсе, поэтому извините. Мы с вашим родителем являемся партнерами по делу… ну, в общем, по так называемому уральскому траншу.

– А-а-а! – вспомнил парень. – Чего ж сразу-то не сказали? Знаю, как же!… А я не врубился! Не, это у бати дипломатическая болезнь. Все тип-топ, ну есть, конечно, проблемы. Чего мы стоим, пошли! – И он жестом показал на дверь в свой кабинет. – А у вас, – он взглянул на визитку, – Иван Игнатьевич, какие проблемы?

– Я бы сказал, личного характера… Должен признаться, что мне будет очень приятно сотрудничать с сыном глубоко уважаемого мной человека. – «Сынишка» никак не отреагировал. – А суть проблемы вот в чем. Господин Силин, ну бывший руководитель данного предприятия, в свое время предложил мне одну сделку. В прошлом году на «Алко-сервисе» в силу ряда обстоятельств, не будем сейчас вдаваться в подробности, появился пакет свободных акций. Короче, он предложил мне их купить, что и было сделано.

– На каком основании? – сухо спросил «сынишка».

– На родственных основаниях. Мы женаты на родных сестрах, понимаете? Но так как среди пайщиков моя фамилия не могла фигурировать, мы заключили с ним соглашение, и акции были записаны на его имя. Поверьте, Сергей Олегович, мне нет дела до стратегии нового руководства предприятия, однако некоторые тактические, так сказать, вопросы мне хотелось бы уточнить. И первый из них: я совсем не хочу терять собственных средств, вложенных в процветающее предприятие. Это логично?

– Более чем… – как-то непонятно промычал «сынишка» и взглянул на «татуированного», как назвал про себя Шацкий спутника гендиректора. Но тот даже и не обернулся к шефу. Или кто он там ему? Просто поразительная наглость. А может, так оно и должно быть? Ведь говорила Татьяна, что Фимку поймали в Германии какие-то русские уголовники…

– Раз вы меня понимаете, – Шацкий даже руку предупредительно прижал к сердцу, – я бы хотел иметь хоть какую-то ясность. На что могу рассчитывать? И прочее.

– Вы сказали, что у вас был написан какой-то договор? – спросил гендиректор, что-то помечая на настольном календаре.

– Было дело… – улыбнулся Шацкий. – И договор, и подписи. Разве что к нотариусу не ходили. Ну скажите, вы бы, к примеру, стали заверять в нотариальной конторе свою расписку, если бы Олег Никифорович дал вам определенную сумму денег? Да никогда в жизни! Потому что нормальные люди! Родственники!

Сергей Олегович, это уже видел Шацкий, настойчиво призывал взглядом «татуированного» принять участие в разговоре. Хоть словом, ну хоть советом, что делать, как быть, что обещать? Но тот полностью игнорировал потуги молодого гендиректора. И это могло обозначать лишь то, что «татуированный» в гробу видел все заботы и проблемы «сынишки». Кто же он тогда в этой компании? Напрашивались самые нехорошие подозрения. И Шацкий в глубине души уже сожалел, что, может статься, не совсем обдуманно открыл им свои карты. Как бы это не кончилось худо…

Наконец, видимо, Сергею Олеговичу надоело гипнотизировать строптивого уголовника, и он принял собственное решение.

– Давайте так. Ну сейчас вы видите, что тут творится! Голова кругом. После пожара надо приводить помещение в порядок. Подыскиваем временные склады и так далее. Предлагаю собраться в этом же составе в конце недели. В пятницу. Вы приносите с собой ваш договор с Силиным. Мы его смотрим и обсуждаем. И принимаем решение, какую часть можем вернуть сразу, а что – позже. Или любые иные варианты. В том числе и дальнейшего сотрудничества. Лады? Ты – как? – Он обернулся к «татуированному».

Тот лишь пожал плечами, что должно было выражать его согласие.

– Вот и договорились, – закончил бодро уже «сынишка», поднимаясь из-за своего письменного стола. – А насчет бати… Он в самом деле отъехал. Недалеко, под Москву. Как раз к пятнице хотел вернуться. Если хотите, передам от вас привет, когда буду звонить.

– Сделайте одолжение, – кивнул Шацкий, пожимая руку новому гендиректору. – Рад был познакомиться. Значит, до пятницы? Всего доброго, – кивнул он «татуированному», на что тот, не оборачиваясь, ответил таким же кивком, будто видел затылком…

«Черт возьми! – сказал сам себе Иван Игнатьевич, спускаясь по лестнице. – Это очень напоминает бандитский вертеп!» И снова всплыла тревожная мысль, что он совершил большую ошибку…

Он сел в машину, включил зажигание, прогревая двигатель, и подумал, что в будущую пятницу, скорее всего, не приедет сюда. И уж точно никому не покажет договора с Фимкой, которого у них отродясь не было. Ну а если бы был, так что? Кому этой бумажкой в нос тыкать? Кто в нее поверит? Это ж все было с самого начала незаконно. А «сынишка», вишь ты, даже заволновался малость, полагая, что бумага эта может оказаться нехорошей для него…

В общем, теперь Ивану Игнатьевичу ясно стало одно: дело здесь уголовное и надо постараться быть от него подальше. Но при чем тут Авдеев-старший?…

Все еще размышляя об этом, Шацкий подъехал к воротам, махнул рукой выглянувшему охраннику, тот узнал и поднял шлагбаум. Уже выезжая на Варшавское шоссе, Шацкий вдруг увидел несколько милицейских машин с мигалками. За тремя полосатыми «Жигулями» следовали два ПАЗа, за окнами которых были видны головы людей в камуфляжных шлемах. Весь караван дружно повернул в улицу, из которой только что выехал Шацкий, и понесся вглубь.

А ведь этот въезд ведет прямиком к базе, сообразил как-то отстраненно Шацкий и остановил машину. Выбрался на обочину и стал глядеть в ту сторону, откуда приехал. Там, вдали, автобусы остановились, и из них посыпались фигурки, похожие и на ОМОН, и на СОБР, и на спецназ, и вообще черт знает на что, с чем никогда не рекомендуется сталкиваться в жизни.

«С чего бы это? – задумался Шацкий. – Неужели все только начинается?» И он, никогда не веривший ни в каких богов, истово перекрестился, благодаря Его за то, что вовремя избавил от разборки, похоже, слишком крутых ребят…

А новый генеральный директор фирмы «Алко-сервис», проводив взглядом из окна отъехавшего посетителя, обратился к «татуированному» своему молчаливому спутнику:

– Слышь-ка, Синий, – такую кличку получил в свое время на зоне Леха Грызлов, отмотавший первый из двух своих «червонцев», – ты вообще знал об этом хрене? Или у меня такие сюрпризы будут теперь каждый день?

– Не хипеши, Серега, – ответил тот спокойно. – Ты со своим собственным паханом разберись: нужен он ему?

– Но ты ж уверял, что все будет чисто!

– Да заглохни! Его вырубить, как два пальца… Сами базарьте. Эй! Бля буду, цинк! – Синий вскинулся у окна и тут же отпрянул. – Так, я в дубари не нанимался! – И он скользящим, неслышным шагом быстро покинул кабинет гендиректора, только дверь колыхнулась за его спиной.

Сергей Олегович кинулся к окну и увидел совершенно необъяснимую для себя картину: по всему двору, занимая удобные позиции, разбегались вооруженные люди в камуфляжной форме. А от «Жигулей» со сверкающей мигалкой к подъезду двигалась группа людей, среди которых несколько были явными ментами. Кто, что?!

Он схватился за телефонную трубку, судорожно нажал нужное количество кнопок и наконец услышал далекий голос:

– Чего ты? Я ж велел не беспокоить!

– Батя! Во дворе менты! Много!

– Ну и что? А ты с ходу в штаны наложил, мальчик?

– Нет, но…

– Остынь. И узнай, чего им надо. Разберемся…

Послышались короткие гудки отбоя. И тут же дверь резко отворилась. В комнату шагнул мужчина средних лет с черной папкой в руках.

– Здравствуйте, – спокойно сказал он, – я – старший следователь по особо важным делам. Имею к вам, господин генеральный директор, несколько вопросов… Зовут меня Платон Петрович Платонов, вот мое удостоверение. Товарищи, – он ткнул большим пальцем себе за спину, – со мной…

Глава шестая. РЕЗКИЕ ШАГИ

Старший советник юстиции Платонов недалеким человеком себя не считал. А еще он был начисто лишен каких-либо карьерных амбиций, которые так портят сон и лишают аппетита. Он спокойно делал свое привычное дело и не любил искать приключений на собственную шею. Однако убийство в садовом товариществе, которое в буквальном смысле подсунули ему москвичи – ведь именно из МУРа пришло первое сообщение! – показалось ему сразу стопроцентным «тухляком». Но что самое интересное, именно москвичи обладали информацией, которой, судя по всему, не собирались с ним делиться, а это уже напоминало элементарную подставку типа: «На тебе, Боже, что нам не гоже…» Вот таких вещей очень не любил Платонов.

Поэтому, возбудив уголовное дело по факту убийства, он, будучи человеком без комплексов, позвонил начальнику МУРа и попросил его помочь связаться с Турецким. В конце концов, коллеги просто обязаны помогать друг другу, и нет в этом ничего зазорного.

Дело было в воскресенье, и Александра Борисовича удалось разыскать на Истре. «Важняк» из Генпрокуратуры не стал чиниться и, поскольку дело, на чем особенно настаивал Платонов, не терпело отлагательств, согласился встретиться тем же вечером. Он сказал, что приедет для этой цели в Москву, и продиктовал свой адрес. Который, впрочем, уже имелся у Платонова, зафиксированный в протоколе допроса свидетеля. Что стал бы думать Турецкий, имея в виду настойчивость Платонова, последнего абсолютно не интересовало. И к условленному часу он подъехал на Фрунзенскую набережную.

Несколько позже к доверительной беседе следователей-"важняков" присоединился и Грязнов, который сам не пожелал лишить себя такого удовольствия. Так что обмен информацией и мнениями оказался не только полезным, но и весьма плодотворным. Кое-что существенное добавила и телефонная информация от Татьяны Кирилловны, которой Грязнов позвонил для уточнения отдельных деталей. Касалось это, в частности, и акций, приобретенных ее супругом на не совсем законных основаниях.

Некоторые новые факты, ускользнувшие от внимания Платонова при первых допросах свидетелей, прояснили ситуацию с разгромом «Алко-сервиса». И поставили следователя перед необходимостью обратить самое пристальное внимание на эту фирму, где почему-то в срочном порядке сменилось все руководство. Пока там, естественно, не навели свой порядок новые люди, следовало изъять и изучить прежнюю документацию.

Не забыл Турецкий упомянуть и замеченную им слежку за вдовой Силина, назвал фамилию Свешникова из ЧОПа «Вихрь». Платонов слышал об этой фирме, зарегистрированной в Подольске. Но пока к ней претензий у правоохранительных органов вроде бы не было. И тем не менее…

Словом, было о чем подумать. И потому с раннего утра в понедельник Платонов, напутствуемый москвичами, с удовольствием оказавшими ему посильную помощь, получил санкцию прокурора на составленных им, Платоновым, постановлениях о проведении обыска в помещении фирмы «Алко-сервис» и на выемку всей необходимой для следствия документации.

Вопрос задержания подозреваемых в убийстве должен был решаться прямо на месте. Тут уж Грязнов подсуетился и помог подкрепить проведение платоновской операции взводом СОБРа из областного РУБОПа.

А Турецкий подбросил следователю свою идею: предложил привезти из Каменки дачных сторожей и предъявить им сотрудников «Вихря», работающих на охране офиса фирмы и складов, а также личных телохранителей нового руководства. Мало ли что бывает! Вдруг?

Когда Платонов уехал, Грязнов шутливо поинтересовался:

– Чего это ты так ретиво ринулся помогать ему?

– Мне показалось, что он – честный мужик, Славка… А вообще, это нам с тобой более или менее повезло с начальством – с самого начала. Вот мы и важные такие. Наверняка он это почувствовал, но пережил неприязнь – ради дела, а мне такие люди нравятся.

– Не спорю…

На этом, собственно, разговор и закончился. Было уже поздно, а завтра – рабочий день. И каждый из друзей мысленно пожелал Платонову удачи. Уходя, Грязнов кинул как бы между прочим:

– А у Татьяны домашние неприятности. Этот козел собрал сумку, хлопнул дверью и был таков. Говорит, наверняка к бывшей жене…

– Собираешься посочувствовать? – ухмыльнулся Турецкий.

– Балда, она ж – моя сотрудница! Я про этого юриста… Уверен, что ему известны некие проделки Силина. Поверь моему опыту: у нас непорочных и незапятнанных не убивают, хоть маленькая, а причина все равно есть. Вот и этот вдруг разнервничался…

– Откуда ты все знаешь? – сделал изумленные глаза Турецкий.

– Сама сказала… Он начал, а она не выдержала, ну и… Скандал в благородном семействе.

– Ох, Вячеслав! – восхитился Турецкий. – Читал я когда-то… когда еще было время книжки читать, про одного такого деятеля – вроде тебя. Важный весь, умный, с большим жизненным опытом! Судья! И вот довелось ему супругов мирить. Так он до того увлекся, что просто вынужден был трахнуть несговорчивую супругу. Думал сделать как лучше, а получилось…

– Как всегда? – захохотал Грязнов.

– Что ты! Гораздо хуже! Те-то двое окончательно разбежались. А вот ему пришлось всю оставшуюся жизнь прятаться от разыскивающей его дамочки. Словом, перестарался, на свою голову… А насчет незапятнанных я так скажу: в алкогольном бизнесе их быть не может. Глупо, конечно, прозвучит, но раз убили, значит, было за что. Вот пусть теперь Платоша и поищет, а у меня и своих забот по горло…

Закрыв за Грязновым дверь, Турецкий вдруг вспомнил, что за весь вечер Славка ни разу не упомянул имени Элины. И хоть поводов для «жеребятинки» было более чем предостаточно, однако в нетактичности Вячеслава не упрекнешь…

Уже через пятнадцать минут после начала допроса Платонов понял, что ждать от Сергея Авдеева нечего. Либо он полнейший идиот, либо умник, каких свет не видывал. На должность гендиректора данного предприятия он был назначен общим собранием акционеров во главе с собственным отцом, которого этот великовозрастный недоросль называл батей. Когда и каким образом «батя» стал владельцем контрольного пакета акций – совсем другая тема, и с ней следовало разбираться отдельно, но Платонову было ясно, что президент одного из крупнейших коммерческих банков мог без труда «избрать» своего отпрыска кем угодно, хоть Господом Богом. И это все, что удалось выжать из молодого Авдеева – типичного качка с пустыми глазами и развязными манерами.

Но если его роль в руководстве фирмой была чисто номинальной, формальной, то кто же на самом деле командовал ею? Не сам же банкир! Кто вел строительство? Кто вообще выполнял указания? А самое главное – чьи?

Ни о каких учредительных документах Авдеев-младший понятия не имел. Как и об учредительских акциях. Ничего не мог он сообщить и о своем предшественнике. Никакого впечатления не произвело на него и сообщение о находке трупа Силина. Дурак? Нет. Игрок? Куда ему! Но ведь тут – или-или.

Побившись безрезультатно о стенку его непроницаемого лба, Платонов довольно резко объяснил Авдееву, что его несогласие сотрудничать со следствием в раскрытии преступления лишает его смягчающих обстоятельств при вынесении наказания. У следствия же есть все основания полагать, что убийство прежнего руководителя было спланировано и осуществлено теми лицами, которые ныне руководят фирмой. Конкретные обвинения будут предъявлены задержанным в установленные законом сроки.

Что– то сместилось в сознании Авдеева. Задержание, обвинение -это были уже не слова следователя, а конкретные действия, которые в расчет ранее никак не принимались.

Между тем все в помещениях офиса было перевернуто вверх дном. Двое понятых только беспомощно кивали, когда им предъявлялись все новые и новые материалы – ведомости, накладные, прочие бумаги, которые тут же заносились в протокол. И конца этому не было видно. А понятые нервничали. Это были двое сотрудников строительной организации, которая занималась здесь восстановительным ремонтом помещений после случившегося пожара. И поскольку они пребывали тут при обыске и выемке документации, значит, их собственная работа стояла. Правда, следователь их успокоил, сообщив, что будут изъяты все документы, договор с ними в том числе, дискеты из компьютеров и печати фирмы. Следовательно, тут вообще всякая деятельность приостановится. Руководитель же фирмы временно переместится в следственный изолятор.

А вот такая постановка вопроса уже совсем не понравилась Авдееву-младшему. По безоблачному лицу его словно пробежала быстрая тень. Мелькнула – и все. Характерец, однако, не мог не отметить Платонов. Тут уж о дурости речи быть не может. Понимает. И – не боится. Хотя и внутренне волнуется…

Следователь был совсем близок к истине.

Сергей Авдеев всю недлинную свою жизнь чувствовал себя за родительской спиной бесстрашно и уютно. А сейчас он пребывал в ярости и полнейшей растерянности. Но старался ничем не выдать своего состояния. Ну, батя! Ну, подставил! Говорит: «Разберемся!» А хрен ли тут разбираться, когда кругом менты обложили, гребут и протоколируют, забирают все, без чего фирма не может даже элементарно функционировать! А этот сука-следак, что командует бригадой, задает вопросы, на которые и отвечать нельзя, и не отвечать опасно, ссылаясь без конца на свое незнание проблем. Ну да, если ты и в самом деле ни хрена не сечешь, как же фирмой-то руководишь! Кто поверит?! Вот же гадство…

И Синий сбежал, как последний фраер! Ну оно понятно: в дубари не подписывался! Покойником никто стать не желает. Батя его нарочно приставил, чтоб за порядком следил, в нужную минуту совет дал необходимый, чтоб братву свою в жестких руках держал и убирал все, что мешает. Конечно, с его биографией только с ментами беседы вести! Вот пусть батя теперь посмеется…

А следак оказался настырный и про СИЗО не просто так помянул. Нет, батя такого не допустит, вызволит. Но – когда? «Узнай, – говорит, – чего хотят?» Вот и узнал! А толку?…

Сам Сергей ни в каких делах с Силиным замешан не был. И батя бы не позволил. Для этой работы есть Леха Синий с его бригадой. Есть на крайний случай парни из «Вихря», которых – вон, в окно видно, – шмонают сейчас собровцы. У этих шибко не покрутишься, враз так утихомирят, что мало не покажется.

Вся охрана была обезоружена, выстроена в шеренгу вдоль складской стены с руками на затылках, и с ними, причем с каждым по очереди, о чем-то разговаривал командир. Одного он вывел, кажется, это был Колька Свешников, – снег пошел, не видно, – и парня посадили в их автобус. А вот еще одного – туда же! Ну дают, блин!

– Вас что-то заинтересовало? – осведомился следователь, до омерзения внимательно наблюдавший за выражением лица Сергея.

– О чем вы? Не понял, – встрепенулся Авдеев-младший.

– Что вы увидели на улице?

– Ничего, – буркнул Сергей и отвернулся от окна. Вот же гад!

– Может быть, вы все-таки вспомните, куда уехал ваш отец?

– Я уже сказал: он не сообщает о том, где собирается отдохнуть. Наверняка опять на Багамах. Или в другом месте. Он сам звонит.

– Когда вернется, тоже не знаете?

Сергей лишь отрицательно покачал головой.

Эти менты поганые уже перевернули все вверх ногами, но продолжали обнюхивать и простукивать стены, вытряхивать ящики из шкафов. Им тут возни хватит, от тех, прежних, еще много всякого дерьма осталось.

И опять мысленно вернулся Сергей к сбежавшему Синему. Не дурак бригадир-то, быстро смекнул… Ему было чего бояться. Сергей никогда не лез в отцовские проблемы, потому что старался всегда делать грамотно то, что приказывали. Батя сам знает, что нужно и как. А кого убрать, чтоб и духом не пахло, или закопать, замочить, так на то и был Синий. Вот и покойник, из-за которого набежали менты, тоже его работа. Что он потом говорил-то? А-а, вот! У Силина, говорит, баба – классная телка! В большом порядке. На джипе как сумасшедшая гоняет… Нет, это не он, это Колька говорил. А за что его-то взяли?…

– Авдеев, очнитесь! – услышал он и нахмурился. Чего еще надо?

– Я сказал, что ничего не знаю, – отмахнулся по привычке.

– А я и не спрашиваю, – пожал плечами следователь. – Собирайтесь, поедете с нами.

– Это куда? – опешил Сергей.

– В следственный изолятор. Для продолжения наших бесед. Там будет удобнее. Одевайтесь, поедем.

– Мне позвонить…

– Нет необходимости, – жестко ответил следователь и кивнул менту, который тут же достал из-под меховой куртки пару наручников.

– Ну а это – совсем, блин!

Но следователь не обратил на эмоции Авдеева-младшего никакого внимания. Крикнул:

– Завершаем! Документы в автобус. Задержанного отдельно от остальных, в мою машину.

И вдруг Сергея осенило! Все думал: откуда взялись, да кто навел, а оказалось просто! Это ж все он – родственник, юрист гребаный! Сидел тут, мозги пудрил, а ушел перед самым налетом ментов! Вот почему тянул, акциями интересовался… Вот что должен знать Синий! Но – ищи его теперь…

Синего никто не искал. Он сидел, согнувшись в три погибели, в темном углу невысокой мансарды и даже вблизи напоминал кучу старого тряпья. Двое собровцев, заглянувшие сюда в поисках возможно спрятанного оружия, глянули направо, налево и ушли, не обнаружив ничего подозрительного.

Внизу долго еще слышались топот, шум передвигаемой мебели. Но, только выждав порядочное время, Синий позволил себе наконец перебраться поближе к чердачному окошку, мутному от пыли. И подумал, что будь с этими мордоворотами собака, припухать бы и ему в том сером автобусе, куда отправили уже двоих парней. Кого – не смог разглядеть сверху Синий, и это его очень беспокоило.

Сам человек предельно осторожный, когда это диктовали обстоятельства, Леха резко порицал постоянную нарочитую беспечность братков, входивших в его щербинскую бригаду. Оно и понятно: он был вдвое старше каждого из этих «спортсменов», гораздо опытнее, а коронован в «законники» на зоне. И не куплено было его звание, как у нынешних, молодых воров в законе, у «апельсинов», «лаврушников» всяких, за сотню тысяч баксов. Этим он и отличал себя от новой бандитской поросли, от молодых волков, которых приходилось нередко держать в крепком кулаке. Но, замечал Синий, в последнее время это все реже удавалось. Словно какое поветрие навалилось на братву, для которой скоро и авторитет будет не указ, отморозки – одно слово. На том и горят!…

Но – кого взяли? Вот сейчас самое главное. И Синий, он же Леха Грызлов, мучаясь неизвестностью, терпеливо ждал, как зверь в засаде, когда наконец покинут двор менты с собровцами.

Увидел он, как вывели из подъезда и без всякого почтения сунули башкой вперед на заднее сиденье «жигуля» Серегу Авдеева. Ну этот долго не позагорает, папашка отмажет…

Синий вынул из глубокого внутреннего кармана трубку сотового телефона и вспомнил, как его буквально потом прошибло, когда здесь появились те собровцы. Именно в этот момент он подумал, что не отключил телефон и он мог зазвонить в любую минуту. И шевельнуться нельзя, и всей шкурой чуешь, как хана приближается. Помогли, видать, мольбы, не зазвонила трубка, не выдала присутствия. А оказалось, что зря мандражил, телефончик-то отключенный был!

Выждал Синий, когда наконец тронулся ментовский караван, и только тогда, осторожно ступая по скрипящим ступеням старой деревянной лестницы, спустился в офис. Там как слон погулял. Сидела, не зная, что делать и с чего начинать наводить порядок, чувырла эта, Анжелика, мать ее. Увидев пыльного, будто из старого сундука вынутого, Грызлова с телефонной трубкой в руках, секретарша сделала изумленные глаза, но Леха тут же прижал палец к губам: молчи, мол!

Оглядел разгром, осуждающе покачал головой и сказал:

– Ступай на двор, погляди, все ли уехали? А потом позови сюда старшего охраны. Но про меня – молчок. Скажи: к телефону его.

Чувырла, испуганно кивая, пошла выполнять. Она бабьей своей сущностью хорошо чувствовала постоянную опасность, исходящую от этого молчаливого темного человека, которого еще ни разу не видела улыбающимся.

Явился охранник. Тоже удивился, увидев Синего. Надо же, не нашли!

– А где Кузьмич? – сердито спросил Синий, имея в виду старшего.

– А его это… с собой увезли. Показания брать, – не очень уважительно ответил охранник.

– Кого еще взяли?

– Из наших – Кольку Свешникова, ну и Кузьмич вот… поехал. А еще этот, маленький-то…

– Сенька, что ли? – нахмурился Грызлов.

– Ага, он, значит: «Чего?! За что?!» А ему: «Сам вспомнишь!» И – в автобус, чтоб не выступал.

– Точно? Так и сказали: «Вспомнишь»?

– Чего слышал, – пожал плечами охранник.

Знал Леха, что должен был вспомнить Сенька Хмырь, прозванный так за свою необузданную наглость, и потому картинка ближайшего будущего рисовалась вовсе не привлекательной.

– Ладно, иди, скажи там: указания, что делать дальше, получите позже. Меня ты не видел. Давайте без хипешу…

Грызлов прошел в кабинет гендиректора, где царил такой же беспорядок, что и по всему, видать, помещению, и наконец решился, набрал нужный номер телефона.

Трубку долго не брали. Но вот послышался хриплый, словно с перепоя, голос:

– Чего надо. Синий? – Это у хозяина высветился номер звонившего.

– Мне ни хера не надо, а вот тебе – надо, – раздраженно ответил Грызлов. Он вообще не гнулся перед хозяином. Ты сказал, я сделал, гони «капусту». Поэтому, не шибко вдаваясь в подробности, которых, в общем-то, и не знал Леха, рассказал он папаше Сереги о том, что за шмон устроили тут менты. И самого гендиректора с собой увезли. Никто пока не знает куда. А про охранника и своего Сеньку говорить не стал, добавил лишь, что еще пару мужиков забрали, чтоб не базарили. Но это – так, между делом. А вот шмон был произведен капитальный, выгребли подчистую.

Авдеев– старший недолго раздумывал. Спросил, есть ли под рукой транспорт, и велел срочно прибыть на его дачу в Успенское. И чтоб ни одна живая душа!…

Это понятное дело: для всех банкир сейчас на теплых морях, здоровье поправляет. Двое разве что и знали, где он на самом деле.

Уезжая, Грызлов подробно расспросил чувырлу, кто здесь был, чего делали, чего искали, что забрали, о чем вели разговоры. Та рассказала, что могла, поскольку и сама находилась почти в отключке, пока здесь шел обыск и забирали все финансовые документы. Несколько ящиков увезли с собой. Синий велел ей о нем молчать, вообще рта не раскрывать, если кто спросит, и сидеть ждать указаний. Сказал, что позвонит в конце дня. С тем и отбыл.

«Девятка» его стояла за воротами, не привлекая к себе ничьего внимания. Там же была и его зимняя куртка. А оружия Синий с собой не таскал, не те времена. Поэтому если бы кто и залез в машину с проверкой, ничего б не нашел.

Охранники его знали, но не подали виду, что удивлены. Значит, так надо.

Синий не думал, что на него объявлен розыск, а ксива была в полном порядке. Он выехал на кольцевую автодорогу и спокойно поехал себе в сторону Рублевки.

С Олегом Никифоровичем он был знаком уже приличное время, но с глазу на глаз виделся нечасто, нужды в этом не было. Выполнял различные поручения банкира, тот платил хорошие бабки и связей своих с уголовным авторитетом нигде не афишировал.

Последняя операция, которую провел по заказу Авдеева-старшего Алексей Грызлов, касалась как раз этой фирмы, торгующей конфискованной водкой. Несговорчивого президента «Алко-сервиса» пришлось малость прижать, достать даже у немцев, куда тот смылся. А когда эта гнида, Силин, потребовал, вернувшись в Россию, деньги за свои акции, ну что ж, такой акт не предусматривался в договоре хозяина и исполнителя – сам оказался и виноват. Синий не стал мараться, поручил Сеньке вывезти того подальше и кончить. Сенька придумал с дачей, уверяя, что там до весны никто и не чухнется. Значит, чухнулись, сильно ошибся Сенька и теперь крепко заплатит за это…

Прокололся, гаденыш! Или кто-то на него стукнул? Худо, если свои. У этих отморозков, снова расстроился Синий, никакого уважения к воровскому закону. И что теперь говорить хозяину? Как объяснить, что по собственной лаже оказался в глубоком дупле?…

А тут еще этот… сынок! Папаша, конечно, не чета этому раздолбаю, все поймет и рассердится, погонит волну. С ним, главное, не поддаваться, масть свою держать. По просьбе папаши Синий помогал сынку в меру сил, убирал лишние препятствия, иногда советовал, с кем и как разговаривать. Но он не был обучен ихней дипломатии, он умел действовать. За что его и ценили – и авторитеты, и «законники». А отморозки хоть и перли, бывало, по нахалке, однако побаивались, место свое все-таки знали…

Вот в таких невеселых размышлениях и прибыл вор в законе Синий в одну из резиденций президента крупнейшего в России коммерческого банка.

Ни на подъезде к усадьбе, обнесенной трехметровым кирпичным забором – почти что крепостной стеной, ни в самом дворе, вымощенном бетонными плитами, никакого движения не было. Будто все вымерло и хозяева тоже отсутствуют. Но ворота плавно открылись на световой сигнал «девятки», хотя охранник не появился.

Усадьба расположилась в сосновом бору, на высоком берегу реки, и была похожа в самом деле на крепость с краснокирпичными башнями. Оставив машину посреди двора, Грызлов направился к парадной двери. Нажал на кнопку звонка, и дверь тотчас отворилась. В холле его встретил охранник, оглядел, кивнул и рукой показал, чтоб поднимался в кабинет хозяина, где его ждут.

Действительно, ждали, но не хозяин, а отвратный тип, похожий на огромную, заросшую волосом гориллу. Начальник службы безопасности, знал его Синий.

– А сам где? – старательно демонстрируя независимость, небрежно спросил Алексей.

– Сейчас придет, в бассейне он.

Бассейн тут был высшего класса, с подогретой морской водой. Ну и со всем остальным, что требуется для активного отдыха. Включая породистых телок. Сам Грызлов не мог похвастать тем, что расслаблялся в этом бассейне, ему как-то сынок похвастался, рисовал картинки…

Нет, старался не завидовать такому богатству Синий. Ему, настоящему вору в законе, было западло иметь шикарную недвижимую собственность, работать, контачить с ментовкой, даже семью иметь. А эти новые, которые рвутся к полной власти над воровским миром, они не по понятиям живут, а по своим желаниям. Для них не существует понятий.

– Ну давай, – кивнул «горилла».

– Чего тебе давать? – недружелюбно отозвался Синий.

– Рассказывай, что да как.

– Вот сам придет, и расскажу. На хрен повторять?

– Он и приказал, чтоб ты не ждал, а говорил. Ну?

Что с ним, на кулачки? Так он же одним ударом своей волосатой лапы замочит, и хрюкнуть не успеешь… Прикинул неравенство сил Леха Грызлов и решил не обострять.

Рассказал, что знал, но больше – что от чувырлы услышал. И об арестах тоже не забыл, но тоже – в общих чертах, поскольку сам не видел, а врать не собирается.

«Горилла», как ему показалось, был разочарован. Он ждал больших подробностей, из которых бы сами по себе напрашивались логические выводы. А так – приехали, все перевернули, забрали с собой. Кто, почему, откуда… Никакой ясности.

Наконец появился хозяин, с мокрыми еще после купания волосами, в теплой домашней пижаме.

Пришлось еще раз все почти дословно повторить.

Хозяин смотрел с недоверием. Так, будто знал, что Синий от него что-то самое важное скрывает. А что? Знать бы хоть…

Но Авдеев-старший оказался умней своего охранника. Он все спокойно выслушал, а потом стал расспрашивать Грызлова обо всех событиях последних дней.

Ну о печальной судьбе бывшего президента «Алко-сервиса» он, естественно, знал, но как факт, не в деталях. Последние его не интересовали. Удивился теперь, что менты так быстро вышли на труп. Что, нечисто сделали? На что Синий безапелляционно заявил: кто не прав, тот будет сильно наказан. Но очень озаботило Олега Никифоровича другое известие: о посещении офиса фирмы Иваном Шацким. Этому-то что там понадобилось? Услышав об акциях, принадлежащих тому, а также о родственных отношениях покойного с этим юристом, Авдеев-старший и вовсе помрачнел. Доверенность, акции, договор, нотариус… что-то как-то сразу показалось, будто все складывается подозрительно, нехорошо. И опять же этот Шацкий!…

Пять миллиардов, полученных Авдеевым-старшим в десяти векселях Интеркомбанка для дальнейшей обналички и перевода в валюту, были суммой вполне достаточной для того, чтобы, выстроив грамотно цепочку посредников, спокойно потом избавиться от партнера. Далеко глядел Олег Никифорович, а потому в одном из разговоров как бы намекнул Ивану Игнатьевичу, что для большего удобства проводки было бы неплохо для начала этим векселям сменить хозяина. Уральцы от этого не пострадают, так что чистая формальность. У Ивана, естественно, не было повода беспокоиться, подозревать партнера в нечестности. Что и требовалось подтвердить. И кстати, фирма, которой были переданы для дальнейшей обналички десять векселей, записанных на имя Шацкого, уже растворилась, нет ее, разомкнулась цепочка. А деньги – идут, но у них свой путь. Только к Шацкому они уже не вернутся – так окончательно решил для себя Олег Никифорович. В общем-то, и судьба партнера была им предрешена. И вот, гляди ж ты, и тут он, оказывается…

Наблюдая за размышляющим банкиром, Синий удивлялся, что известие об аресте сына его, похоже, абсолютно не колышет, словно пропустил мимо ушей. А вот за Шацкого уцепился: как он выглядел, что и с каким выражением говорил, как пришел, как ушел, что за договор был между родственниками, когда заключен?… Вопросов-то много, а вот четких ответов почти ни на один у Синего не имелось. За редким исключением.

Авдеев– старший заставил Грызлова несколько раз повторить весь разговор с Шацким и наконец устало махнул рукой:

– Ладно, с ним ясно. Ты его уберешь. Понял?

Грызлов вздернул удивленно брови. Он же только что десять раз повторил слова Шацкого о том, что они с Авдеевым-старшим добрые партнеры. И младший это там подтвердил. Ну дает, банкир!

– Что-то непонятно? – спросил Олег Никифорович. – Получишь пятьдесят кусков. Как обычно. Но… – Он поднялся из широкого кресла, подошел к окну, забранному серебристыми жалюзи, раздвинул пластины и стал смотреть на реку.

Грызлов понял, почему весь дом казался необитаемым: его окна были сплошь закрыты жалюзи. Даже яркий электрический свет внутри не был бы виден снаружи. А в зале же, где они сейчас находились, было просто немного сумеречно.

– Прежде чем ты выполнишь мое задание, надо узнать, где у него хранятся все эти бумаги, о которых он вам говорил. Они нужны здесь, – Авдеев ткнул пальцем в пол. – Все. – И добавил без перехода: – Чего водилу не взял? Мог бы выпить, а так… Георгий, сделай мне мартини. Впрочем, если не боишься мента на дороге, валяй, заказывай, он нальет, – сказал, обернувшись, Грызлову.

«Горилла» в это время уже колдовал у домашней стойки бара, заставленной сотней самых разнообразных бутылок.

Синий оставил снисходительное предложение без внимания. Его сейчас интересовал другой вопрос:

– Уточняю. Что раньше: замочить или обчистить?

– А это твои проблемы. Я сказал. Можешь одновременно, можешь сперва допросить, как тебе самому больше нравится. Да, и не забудь наказать того, кто плохо выполнил прежнее поручение. Георгий, я сказал пятьдесят?

Тот кивнул.

– Принеси сюда задаток. Половину. – И пока «горилла» ходил, сказал, словно бы прикидывая: – А у того… Силина, да? Кто-то говорил, бабец в полном порядке? Ты не видал?

– Видал. Вполне.

– А почему тогда я не видел? Ты бы привез как-нибудь… Потом, когда с делами покончишь.

Возвратился Георгий и положил на стол перед хозяином пачку стодолларовых купюр. Тот подвинул их в сторону Грызлова.

– Можешь не считать. С банком дело имеешь, – и наконец улыбнулся, впервые за все время разговора. – Ну а ты, раз не хочешь составить компанию, считай себя свободным, – и он кивнул гостю, не протягивая руки.

Как собаку отпустил. Как суку! Аж вызверился внутренне Синий. Но внешне виду не показал. Поднялся, сунул деньги в карман. Уже от двери спросил, обернувшись:

– Там, в офисе, полный бардак. Чего им делать-то? Сказать что?

– Это не твоя забота, давай, пока.

Георгий проводил гостя до дверей, открыл, так же, как и хозяин, кивнул на прощание, закрыл, поднялся в холл.

– Ты давай-ка по своим каналам выясни, куда они нашего дурака засунули? И что ему захотят шить? Узнай, посоветуйся, сумму назовешь сам. Я в эти дела лезть не хочу. Соблюдем видимость закона! – Он засмеялся, и твердокаменное лицо его словно растопилось, стало приветливым, как у молодого. Ни за что не скажешь, что мужику уже стукнул полтинник. – Ну чего молчишь? Соблюдем?

– Нет слов. – На лице «гориллы» Георгия высветилось нечто напоминающее кривую гримасу – это он тоже улыбнулся.

Глава седьмая. СТРАХ ПО ПЯТАМ

Татьяна из собственного «архивного» опыта знала, что представляет собой обычная квартира, когда в нее врываются бандиты и начинают что-то искать, переворачивая при этом столы и стулья и вытряхивая содержимое шкафов на пол. Именно такая картина и предстала перед ней, когда она возвратилась с работы. Одна. В одинокую теперь собственную квартиру.

Первая же мысль все расставила по местам: доигрался! Но расставила – фигурально выражаясь. Чтобы навести теперь порядок, двух рук было мало. Однако где ж взять еще?…

Хотелось в голос ругаться самыми матерными словами и так же, никого не стесняясь, благо рядом никого и не было, реветь от отчаяния и горькой обиды. И на это сил не было.

В конце концов сообразила, что здесь, в квартире, вполне могут остаться следы преступников. Вспомнила, кто она сама. И, ничего толком еще не решив, сняла трубку и позвонила на работу. Прямо Вячеславу Ивановичу. А кому же еще! Он же просил звонить, если что.

Грязнов был на службе. Он вообще поздно уходит. Удивился: что случилось? Она рассказала, едва сдерживая слезы, которым теперь пришло время, и то потому, что ее внимательно слушал сердечный человек. Он все понял и предложил пока шум не поднимать. Он сейчас подъедет сам, посмотрит и, если необходимо, вызовет специалистов.

Татьяна сразу успокоилась, пошла на кухню, ничего не трогая, лишь поставила чайник и села ждать.

Грязнов же, чтобы действительно не поднимать лишнего шума, не вызывать ненужных подозрений, кривых ухмылок, не стал беспокоить собственных сотрудников. Он позвонил в частное сыскное бюро «Глория», собственное детище, которым теперь успешно командовал племянник Денис, и попросил того сделать чисто родственное одолжение. Надо будет подъехать по одному адресу на Таганку, куда он сейчас отправляется и сам, чтобы там поглядеть: что и как. И неплохо бы эксперта-криминалиста с собой прихватить. Знать-то мы все знаем, сами, как говорится, с усами, но спец – оно как-то лучше.

Денис, засмеявшись, сказал, что все понял, и попросил продиктовать адрес.

Они встретились возле подъезда дома во дворе, в Товарищеском переулке. Дом был темный, внешне неуютный, похожий на те, что строили в первые годы советской власти, когда над всеми архитектурными стилями главенствовал модный тогда кубизм. А вот квартиры в этом доме были совсем даже неплохие. Комнаты большие, холл, кухня с собственным мусоропроводом. Высокие потолки. Огромные окна.

В комнатах действительно будто шпана резвилась. Хозяйка, непривычная Грязнову без ее постоянной милицейской формы, в скромном, очень домашнем халатике, стояла ну совершенно убитая. Беглого взгляда специалистов было достаточно, чтобы с ходу понять, что здесь что-то спешно искали. Явно торопились, поэтому с вещами не церемонились. Любой профессиональный обыск, то есть произведенный спецслужбами или правоохранительными организациями, не привел бы к подобному результату. Значит, действовали непрофессионалы. Тогда кто же? Бандиты? Но почему? Что им здесь было надо? Вопросы, в общем, немного в пустоту…

Эксперт– криминалист обследовал дверной замок. Попросил у хозяйки ее ключ. Поинтересовался, имеются ли дубликаты, у кого.

Она честно ответила, что есть у мужа, но он… ушел. Она выглядела хоть и огорченной, но решительной. Рассказала Вячеславу Ивановичу о случившейся ссоре, о причине ее, связанной с семьей Силиных, о том, что Шацкий собрал дорожную сумку и ушел. Вероятно, к бывшей жене…

Грязнов чувствовал, что ей очень неприятно и больно все это рассказывать, по существу, посторонним людям, и поэтому оценил ее мужество. Чтобы не мучить подробностями, спросил, есть ли там телефон, знает ли она номер.

Он нигде не был записан, но она знала его. И назвала.

Вячеслав Иванович набрал, послушал долгие гудки, услышал приятный женский голос, который был чем-то сильно обеспокоен:

– Господи! Ну наконец-то! Где ж ты целый день пропадаешь?

– Простите, – перебил он поток. – Это квартира…

– Шацкая, – хмуро подсказала Татьяна. – Лилия Михайловна.

– Квартира Лилии Михайловны Шацкой?

– Да… – Женщина обескураженно замолчала.

– Вас беспокоят из уголовного розыска. Вы не могли бы позвать к телефону Ивана Игнатьевича? – сам вспомнил имя-отчество мужа Татьяны.

– Его еще нет… А что случилось? – В голосе женщины буквально прозвенел страх.

– Не беспокойтесь, ничего особенного не случилось, но мне нужно знать, где он и когда придет. Понимаете ли… Оперативная группа сейчас находится в его квартире, на которую был совершен бандитский налет и…

– Ка-ак?! И там тоже?!

– Что значит «и там»?

– Ой, так выходит, вы еще ничего не знаете? Слушайте!… Как вас зовут?

– Вячеслав Иванович, я начальник МУРа. О чем же я еще не знаю?

– И не представляете! – Видимо, женщина была еще под сильным впечатлением от пережитого, и страх сквозил в каждой ее интонации, но она была все-таки женщиной, поэтому следила за собой, за голосом. – Прихожу сегодня в офис, понимаете? А там!… Боже мой! Это какой-то кошмар! Все разбито и перевернуто, бумаги – по полу, на них следы грязных ботинок, будто кто-то специально… понимаете?! Я говорю: «Витька! Звони в милицию!» А он: «Не надо, сами разберемся». И Вани нету. Обещал быть, и нету! Целый день мы вдвоем с Витькой приводили офис в порядок. Ужас!

– А Витька – это кто? – вклинился Грязнов.

– Наш коммерческий директор. И водитель.

Такое сочетание Грязнову довелось слышать впервые. Интересно.

– А вы какую должность занимаете? – поинтересовался он.

– Я – секретарь, эксперт и прочее. Неважно. Я говорю: «Почему ты не хочешь милицию?» А он мне: «А вдруг Ивану Игнатьевичу это не понравится?» Ну не козел, скажите? Я ему…

– Я понял, можете не продолжать. Значит, на вашу контору тоже было совершено нападение?

– Ну вот, видите!

– Вижу. А где Шацкий?

– Да я сама его целый день жду! Господи, а не случилось ли чего? – снова заволновалась она.

– Будем надеяться – успокоил ее Грязнов. – Но у меня к вам настоятельная просьба: когда он появится, пусть немедленно позвонит к себе на квартиру. На старую, – поправился он, понимая неловкость и щекотливость своей невольной поправки. – Здесь пока работает группа, и нам очень будут важны его показания. Не забудьте!

– Что вы, что вы, что вы!… – зачастила женщина.

– Ну и что скажете, друзья мои, – обратился Грязнов сразу ко всем, – если я сообщу вам, что точно такое преступление совершено сегодня утром, во всяком случае, до начала рабочего дня в той конторе, где работает господин Шацкий?

– Дядь Слав, – совсем по-домашнему заметил Денис, – как говорит обычно Сан Борисыч, не иначе как дым из одной трубы. У тебя есть сомнения?

– У меня уже нет никаких сомнений. Вопрос в другом: что они и тут и там искали?

– То, что конкретно связано с деятельностью вышеуказанного господина. А чем, если не секрет, он занимается?

– У него юридическая фирма «Контакт». Консультации, финансовые операции, – отозвалась Татьяна.

– Вопросов нет, – констатировал Денис. – Это наезд. Ищут на кого-то компромат. Или на него самого.

Подошел криминалист с замком в руках:

– Вячеслав Иванович, я тут поглядел, если всерьез, нужна лабораторная экспертиза. Но уже так могу сказать. Работали грубо, значит, не специалисты. Скорее, шпана с набором отмычек. Профессионал работал бы нежно. Да и где их нынче взять? – вздохнул он. – Так что, на экспертизу возьмем или поставить на место?

– Ставь, – махнул ладонью Грязнов. – Почерка все равно не угадаем. Спасибо. А вам, Татьяна Кирилловна, лучше всего этот замочек бы сменить. Во избежание новых посещений. Хотя, скорее всего, больше они не полезут. Либо уже нашли, что искали, либо не нашли, но людей насторожили. Можно влипнуть.

– Это что ж получается? – заметил Денис. – Они одновременно в двух местах шмон учиняли? Знать бы, где раньше…

– А какая разница? – пожала плечами Татьяна.

– Ну вот, – засмеялся Грязнов. – А еще в милиции работает! Ох, плохо я вас, голубушка, учу! Дениска абсолютно прав. Если здесь начали раньше, значит, ничего не нашли и кинулись в офис. Или – наоборот. Или вообще ничего не нашли, и тогда уже может начаться охота за людьми. Разве вы не знаете эту публику?

Денис с экспертом, оказав, как сказано, чисто родственную услугу и откланявшись, уехали, а Грязнов остался, чтобы помочь немного навести порядок, ну и дождаться, будь он неладен, звонка Шацкого. Да вот хоть бы и женщине моральную поддержку оказать. Хорошая такая женщина, а мужик у нее, оказывается, козел. Или это его первая жена о другом сказала? Да какая разница!…

И звонок раздался. Маленько убрав в комнатах и расставив мебель по местам, Грязнов с Татьяной потягивали на кухне чаек, мирно беседовали… о служебных проблемах. А главным образом о вечной проблеме нехватки средств. Ну да, самая тема для вечерней беседы наедине.

Итак, он позвонил. И в его голосе Грязнов уловил тот же самый страх и растерянность, которые были заметны у Лилии Михайловны. Он спросил, что случилось, молча выслушал и потом долго сопел в трубку, прежде чем решился сказать то, что Грязнову уже было известно. Да, и на офис «Контакта» сегодня совершено нападение. Что искали? Шацкий – и это тоже почти сразу почувствовал Грязнов – старательно избегал каких-либо конкретностей. Отделывался общими фразами. О том, что вообще те же учредительные документы любой фирмы для ее конкурентов являются лакомым куском, а принимаемые решения по кардинальным вопросам финансовой деятельности – тайной, не подлежащей разглашению. Ведь каждый из подобных документов легко может превратиться в предмет торга, подкупа или шантажа. А «Контакт» по своему профилю является именно консультативной юридической фирмой и, значит, владеет секретами, за которыми может быть устроена охота. И не только конкурирующих фирм, но и криминальных структур. И все прочее в таком же духе… Некий ликбез для начинающих. И никакой конкретики.

Но за этим бесконечным и маловразумительным трепом Грязнов нюхом своим явно ощущал страх, преследующий доселе весьма удачливого, по уверению Татьяны, юриста.

Вячеслав Иванович, как человек опытный в данных вопросах, мог бы, разумеется, дать толковый совет определенно загоняемому в угол бизнесмену, но… Во-первых, никто его у него не просил. На предложение Грязнова написать заявление в милицию Шацкий слишком как-то уж торопливо возразил, что немедленной нужды в том не видит: завистников и шантажистов может оказаться сколько угодно, всех не перешерстишь, а если органы возьмутся, то обязательно пострадают ни в чем не повинные и ни в каких криминалах не замешанные люди и конторы, отчего, естественно, пострадает престиж «Контакта» – в первую очередь нарушится доверие и так далее и тому подобное. Ну а во-вторых, сам процесс расследования может затянуться на длительное время, что практически остановит деятельность фирмы. В-третьих…

Слова говорились, текли, сливались в бесконечный нудный поток, останавливать который у Грязнова не было ни малейшего желания. Как, впрочем, и общаться дальше с его источником. В принципе-то этот Шацкий был, конечно, по-своему прав. Как ведутся расследования подобного рода, не Грязнову рассказывать. И если пострадавший не имеет желания дальше обострять отношения со своими недоброжелателями, это его личное право.

Но, с другой стороны, отчетливо проявляемое нежелание пострадавшего контактировать с правоохранительными органами указывало также и на то обстоятельство, что дело его, мягко выражаясь, не совсем чисто. А скорее даже очень нечисто. Если судить по тому, что налетчики совершенно не церемонились.

Однако дело тут не только в нем. В конце концов конкуренты забрали у него нужные им бумаги, даже набили рожу – каждый выбирает по себе, как поется в популярной песне. Но ведь при этом могут пострадать совершенно невинные, посторонние люди! Татьяну Грязнов почему-то очень хотел считать посторонней этому сморчку, которого он отродясь не видел – и слава богу! Один разговор с ним чего стоил! Тут, кстати, тоже просматривались два варианта. Либо этот Шацкий – полный дурак, не понимающий, в какую историю ввязался, либо у него у самого рыльце в хорошем пушку. Вероятнее – второе. По старинной пословице: вор у вора дубинку украл. Хотя говорят, что правильнее – котомку. Нет, здесь именно дубинка, с которой наш вор выходил на большую дорогу проезжих купцов грабить. И если наложить пословицу на данную конкретную ситуацию, вот тебе и решение: бандиты искали нечто совершенно определенное, что представляет для них предмет опасности. И Шацкий точно знает, что они искали, а вот говорить не желает. Ибо сей предмет, или документ с убийственной силой, или черт в ступе может представлять опасность и для него самого. Но, видимо, «предмет» все-таки не украден, поскольку демонстрируемое Шацким упрямство пока оказывается сильнее страха.

Может быть, он рассчитывает, что все еще обойдется? Нет, тут он совершает ошибку: бандиты на полпути не останавливаются. Объяснять такие элементарные вещи Грязнов ему не собирался. Он просто невежливо прервал льющийся поток слишком юридически складной речи и довольно грубо сказал:

– Словом, как хотите. Но учтите: завтра может оказаться уже поздно. – После чего спокойно положил трубку.

На вопросительный взгляд Татьяны пожал плечами, хмыкнул:

– А черт его знает! Чую – дрожит от страха, а все нудит, нудит. И как ты с ним жила?…

Это «ты» вырвалось само собой. Да и про их совместную жизнь Грязнов помянул как-то походя, словно о давно прошедшем. Не укрылась от Татьяны и доверительная его интонация. Она впервые за весь вечер улыбнулась, несколько растерянно развела руками и заметила – тоже как о прошлом:

– Так получилось…

– Ну вот что, – решительно сказал он, – давай поставим вещи на место. Полный порядок ты потом сама наведешь, а сейчас поедем-ка отсюда подальше. Ко мне, скажем. Там тебе будет спокойно. А завтра я пришлю специалистов, и они тебе тут оборудуют целую систему защиты. Я не уверен, что попытка не повторится. К тому же и супруга жулика тоже представляет немалый интерес для уголовников. Ясно?

У нее чуть не сорвалось с языка: «Ясно, мой генерал!», но это были не ее слова, она их слышала от Турецкого, там, в кабинете Вячеслава Ивановича, при первой встрече, а потом, было бы сейчас верхом неприличия назвать его «своим». И вдруг поймала себя на мысли, что очень хотелось бы, и предложение его поехать на ночь к нему совсем не показалось ей неприличным. Она взглянула ему в глаза, увидела вспыхнувшие в них веселые искорки и… кивнула.

– Только… я должна переодеться, – сказала, как прыгнула с высокого обрыва в ледяную воду…

– Ну что? – обеспокоенно спросила Лилия Михайловна, сверля своего бывшего супруга глазами. – Чего ты не хочешь? Человек же тебе добра желает!

– Какое добро?! – взвился он. – Молчи уж, если ни хрена не понимаешь!

– Знаешь, – обиженно и оттого значительно заявила женщина. – Я тебя сюда не звала. Ты сам явился. Приполз! А почему? Да потому что тебя обложили со всех сторон – как волка. Вот ты и испугался. А мне свой норов можешь не выказывать! Знаем! Научены! И еще: хоронить тебя у меня нет решительно никакого желания. И оснований.

Высказавшись, Лилия гордо удалилась в спальню, оставив Шацкого переживать услышанное на кухне. Перед пустой тарелкой после ужина.

Иван разъярился было, но сразу же и остыл, поскольку понял, что Лилька абсолютно права. По-своему. Ну пришел. Ну вернулся. Это что же, навсегда? А где гарантии? Бабам всегда нужны очень твердые гарантии. Твердые, твердые, твердые… Черт возьми, что за чушь в башке крутится!…

День сегодня с самого утра не заладился.

Не заезжая в собственную контору, Иван Игнатьевич сразу отправился в банк «Деловой партнер». Хитрый, с вечно прищуренными глазами хохол Семихатько, начальник юридической службы, был некоторым образом куплен Шацким. Естественно, что Авдеев об этом – ни сном ни духом. Убрал бы сразу. А вот Иван нашел подход к этой жадине. И особая доверительность – в некоторых, касающихся исключительно Шацкого вопросах – стоила ему немалых денег. Его не интересовала финансовая политика банка, как и его многочисленная клиентура. Заботило одно: чтоб только не накололи, поскольку этакая форма «сотрудничества» банков со своими клиентами стала в последние годы традиционной. Но первое совместное дело было прокручено в срок и без сложностей. Каждый удовлетворился своим гонораром. А вот теперь интуиция почему-то подсказывала Шацкому, что у них не все ладно. И разуверить его в этом вопросе мог только главный юрисконсульт банка.

Кроме того, стоило бы с ним посоветоваться и по поводу откровенного захвата банком фирмы «Алко-сервис». Терять там свои деньги Шацкий вовсе не собирался. Хотя, честно говоря, в данной ситуации его удовлетворила бы и половина вложенных средств. Полторы сотни тысяч «зеленых» подсказали бы и Семихатько, что дело вполне достойно его внимания и посильной помощи коллеге.

Однако вместо уже привычной хитро-заинтересованной ухмылки Ивана встретила недовольная гримаса человека, оторванного от исполнения важнейших государственных дел ради каких-то пустяков, не стоящих внимания. Ну да, все мы заняты, это понятно, но зачем же делать это столь демонстративно?… Человек, неоднократно оказывавший определенного рода услуги, не должен позволять себе третировать собеседника, от которого ты в некотором смысле зависишь финансово.

Семихатько же изображал на лице недовольство, усталость, еще черт знает что, хотя в кабинете они были одни, без посторонних и, как было известно им обоим, без прослушки. Да, демонстрация была явной. Главный юрисконсульт, глядя мимо Шацкого – новая его манера общения с назойливыми посетителями, – в ответ на беспокойство, высказанное Иваном в связи с отъездом в отпуск Авдеева, когда сроки договора уже подходили к критической точке, цедил, что никаких сомнений возникать не должно, все идет своим порядком, волноваться тоже не стоит и прочее в том же духе. Шацкий, кажется, догадался, в чем дело. Отлепил от желтой пачки липучку, то есть постит, и написал на бумажке: «2 ч. „Арагви“. Пообедаем». Протянул Семихатько. Тот прочел, смял и сунул в карман. Кивнул. Помолчав, добавил:

– Так что, уважаемый коллега, волноваться не будем. Сроки все соблюдем, на то и банк. Как говорит наш шеф: «Можешь не сомневаться, с банком дело имеешь». Ну всего доброго.

Расстались почти холодно. Для кого была эта демонстрация? Но, значит, все-таки нужна была?

Семихатько не подвел. Приехал точно. Шацкий за время, оставшееся до обеда, успел переговорить еще с парочкой фирм, даже встретиться с гендиректором одной из них. А коллегу он встретил уже в вестибюле ресторана.

Прошли в заранее заказанный кабинетик, сели. Зная вкусы посетителя, неоднократно проводившего здесь свои деловые встречи, официант сам принес закуски под грузинский коньяк. Расставил, налил в рюмки и удалился.

– Ну рассказывай, что у вас там произошло? – начал Шацкий.

– А! – мрачно отмахнулся Семихатько. – Чую, Иван, шо-то неладно у дацьском королевстви… Ничого нэ бачу…

Иногда у него пробивались давно им забытые хохлацкие интонации. Волнуется, что ли? Значит, имеется на то причина? Может быть, их стали в последнее время «смотреть» и «слушать»? Но ведь не испугался, пришел… Оно конечно, жадность – мать всех остальных пороков.

Оказывается, причиной отвратительного настроения главного юрисконсульта были недавние события на фирме «Алко-сервис». Шацкий о них ничего не знал. Не мог же он считать появление в Южном Бутове милицейских машин поводом для особых волнений! Он и забыл о них давно. Хотя, помнится, на миг даже злорадство вспыхнуло: мол, вот вам сейчас! Выходит, прав оказался…

– По некоторым данным, это твоя работа, Иван, – заметил Семихатько, не отрывая взгляда от своей тарелки.

– Окстись! – воскликнул Шацкий. – Да как тебе такое могло в голову-то прийти?! Кстати, уезжая с фирмы, видел я их, но и в мыслях не было… Что за чушь? И вы решили, что это я ментов навел на фирму, в которую свои живые денежки вложил?!

– То есть? – удивился юрист.

И Шацкий рассказал ему о своем посещении. А больше – о цели его. О свояке, которого какие-то отморозки отправили к праотцам. О своем весьма спокойном разговоре с Авдеевым-младшим. Семихатько слушал и будто не верил. А в конце рассказа лишь осуждающе покачал головой и сказал:

– Но ты бы на всякий случай поостерегся, Иван. Просто как знающий человек говорю тебе. У нас ведь как? Сперва уберут, а только потом разбираться станут. Не опоздай.

– Спасибо, учту, – усмехнулся невесело Шацкий. – Но меня сейчас больше волнует наш договор.

Перевел разговор на главную для себя тему и сразу заметил, как поскучнел Семихатько. И только закончив обед, который теперь проходил в молчании, опять же, словно бы между прочим, заметил:

– И что же, Олег Никифорович, стало быть, будет заниматься сынком, сидя на Багамах? Или где он там? В близком Подмосковье?

Семихатько посмотрел на него как на ненормального:

– А кто тебе сказал про Багамы?

– В секретариате. А что?

– А-а… – протянул юрист. – Ладно, сугубо по секрету, понимаешь? Иначе мне головы не сносить. Здесь он, в Успенском своем. Просто никого не принимает. И не разговаривает по телефону. Указаний никому не дает. Причины не знаю… А слух-то вообще есть, что уехал за границу. Так что ты меня не выдавай.

– И связаться с ним никак нельзя? Телефончик там, а?

– А зачем тебе? Я же сказал: все идет тип-топ. Нет повода для волнений. Ты в конце февраля получишь, согласно договору, первые три миллиарда. Вопросы есть? А о телефоне и не заикайся. Нету его.

– Как в банке? – улыбнулся Шацкий. – Ну и ну… Ох, опасный вы народ. С вами лучше не связываться.

– Вот именно. Ну ладно, спасибо за угощение. Как у нас говорят, щиро дякую вам, все було дуже смачно! Не провожай… Да, и последнее, – это произнес уже стоя в дверях. – У нас больше никаких разговоров вести нельзя. Секут все, понял? – И, разведя руки в стороны, ушел.

Ушел, оставив Шацкого в тяжелом раздумье. Нет, не было у него никакой уверенности, что его элементарно не водят за нос. Да еще и это предупреждение – быть осторожным… С чего бы ему опасаться «дорогих» партнеров? Или в самом деле есть причина? Заподозрили в предательстве? Но нет же никакой логики! Зачем же ему рубить сук, на котором сам и сидит? Или заваливать источник, откуда черпает воду… Чушь собачья! Но слово-то сказано. И не просто для проформы. Да и у Семихатько нет никакой выгоды топить его…

А на фирме – новость! Полнейший разгром.

Вот только теперь сообразил Шацкий, почему предупреждал его главный юрисконсульт банка. Понял причину. Ну конечно, им был нужен его договор с ныне покойным Силиным. Или любые документы, связанные с акциями «Алко-сервиса». Зачем нужны? А чтоб избавиться от них и… от него. Вот что он понял наконец достаточно четко. И не почувствовал ни малейшей радости от своего неожиданного открытия…

Дома, впрочем, ожидала новая «радость». От Таньки звонил Грязнов и требовал, чтобы он ему перезвонил туда. Известие о налете на квартиру он воспринял уже более спокойно: это означало, что его предположения подтвердились. Им нужны его документы. Которых, в сущности, никогда не было – вот ведь в чем дело! Туфта это была – их договор с Силиным. Никаких бумаг они не составляли. К сожалению. Но кто ж мог тогда подумать, что случится подобное?! А жаль, вот именно сейчас договор о покупке акций, каким бы незаконным ни являлось это предприятие, очень бы не помешал…

Эта хитрая бестия Грязнов – знал о нем Шацкий из нечастых рассказов жены, – конечно, понимал суть происходящего. Но его предложение обратиться в милицию, а по существу, покаяться, явиться с повинной, никак Шацкого не устраивало. Одно немедленно потянуло бы за собой следующее, а потом и все остальное. Включая не совсем законные операции по обналичке и прокрутке выделенных правительством средств. Тут только начни копать и – потечет, конца не видать…

Нет, такой вариант был неприемлем. Однако же делать-то что-то следовало. Но что? Лильке еще шлея под хвост попала! Характер свой показывает! Хоронить его, она, видите ли, не желает! Придумать же такое!… Будто он сам готов помереть в любую минуту…

И вдруг с поразительной отчетливостью осознал: это все – не досужий треп, а самая что ни на есть горькая правда. Ведь ни там, ни там не нашли, значит, за горло возьмут – выкладывай добровольно. После чего, естественно, ничего хорошего уже ожидать не придется. И поскольку Олег Авдеев – а теперь это абсолютно ясно – объединил в своих лапах и обналичку, и «Алко-сервис», он вполне может одним ударом поставить ему мат. Вообще убрать с доски. Накрыть Урал на пять миллиардов. Забрать курицу с «золотыми яйцами». Зачем ему теперь какой-то Шацкий с его мифическими претензиями на доходы «Алко-сервиса»?…

А что будет сказано в конце-то концов? Ведь не банкир Авдеев натянул нос уральцам, не государство он «кинул», а всего лишь недотепу-бизнесмена. И во всех ситуациях крайним окажется именно он, Иван Шацкий, со своими векселями. Действительно, обложили со всех сторон: для Геллера он вор, присвоивший гигантскую сумму, за что должен быть наказан; для Авдеева – дурак – ослиные уши, которому не место среди серьезных бизнесменов. Реакция та же. И чем больше размышлял на эту тему Иван Игнатьевич, тем короче и беспросветнее представлялось ему собственное будущее…

Ну а вдруг все-таки прав этот Грязнов? Пока не поздно, плюнуть на все да написать покаяние? Ведь за несовершенное преступление, а так оно покуда и есть, судить вроде не должны! Эх ты, юрист, мать твою…

Словно тонущий за спасательный круг, схватился Иван за телефонную трубку и набрал домашний номер. Замер в ожидании. Но в ответ – лишь долгие гудки. Не желают разговаривать?! Дремавшее где-то в тайниках души подозрение неожиданно вспыхнуло с такой силой, что стало больно глазам. Ну конечно! Вот почему он просто вынужден к Лильке бегать! Своя-то баба, оказывается, на стороне завела! Муж ей, суке, больше не подходит! А Грязнов этот – он подходит?! Только и слышишь: Вячеслав Иваныч сказали! Вячеслав Иваныч распорядились! Доигралась, тварь милицейская, обрадовалась, что муж ушел! Подстилка! Шлюха!…

Он вдруг воспылал такой ослепляющей ненавистью и к жене, и к генералу, что потерял над собой всякий контроль. Ну ясно ведь даже дураку! Не хотят брать трубку! Не желают отвлекаться от своего блядства! Здорово это – мужу душеспасительные советы давать и при этом его жену натягивать! Ах, суки! Продала его, значит, стерва! Продала с потрохами, а сама порется всласть?! И долгие телефонные гудки из трубки вдруг превратились в стонущие, страстные крики обезумевшей Таньки, причем так явственно, будто из соседней комнаты…

Этого душа уже не вынесла. Сейчас он устроит им праздник. Нет, не устроит, а продлит. Навсегда. И ей, и ему. Обоим.

Выпитое за обедом и теперь, за ужином, словно развязало руки для решительных действий. Иван медленно и внушительно поднялся, тихо, на цыпочках, прошел в спальню, где вовсю уже дрыхла Лилька, выкинув из-под одеяла свои офигенно сексуальные ноги. Нет, они теперь не остановят его страшной мести предателям! Он и сам удивился тому, как холодно рассуждает. А ведь это означает, что решение, принятое им, может быть, и в минутном помрачении разума, на самом деле правильное и единственно возможное. Из маленького сейфа, вделанного в стену бог весть в какие времена, когда все было недорого, а они с Лилькой, молодые и до всего охочие, все-таки стесняясь друг друга, прятали за этой стальной дверцей презервативы, – из этого, давно не используемого по назначению сейфа он достал пистолет Макарова, презентованный Артуром Геллером, вместе, кстати, с разрешением на право ношения оружия. Экономический советник губернатора мог себе позволить такой жест. Пока, к счастью, не было нужды в этой смертельной игрушке, однако, видит Бог, всему свое время…

«Макаров» послушно лег в карман пиджака. Негромко щелкнула крышка сейфа. Проверив свои ключи от «той квартиры», Шацкий тихо, чтоб не помешала Лилька, покинул спальню, оделся и вышел, аккуратно затворив за собой бронированную дверь.

«Ауди» завелся сразу, и он бросил машину вперед, к неотвратимой уже мести…

Темный двор встретил настораживающей тишиной. В самом деле, какому идиоту придет в голову идея кататься по зимней Москве посреди ночи?… Естественно, что узкая проезжая часть, свободная от сугробов, была забита «спящими» автомобилями. Некоторые были по крыши завалены снегом, другие – еще чистенькие, значит, недавно явились в свои стойла. Среди «чистеньких» Шацкий без труда обнаружил Татьянину «хонду». Дома, голубушка! И жажда мести вспыхнула с новой силой.

Шацкий поднялся на свою лестничную площадку пешком. Возле двери проверил в кармане пистолет, тихо вошел в темную прихожую, прислушался. Ни звука. Умаялись. Спят, сволочи!

Не зажигая света, не раздеваясь, привычно пошел в спальню, но в темноте налетел на стул, который здесь никогда не стоял, опрокинул его с жутким, как показалось, грохотом и замер в испуге. Рука судорожно дернулась к карману.

Но все было по-прежнему тихо. Никто на него не кинулся, не закричали испуганные голоса из кровати. Черт знает что!

Иван шагнул обратно к двери, зажег свет и увидел то, чего меньше всего ожидал. Двери в комнаты были распахнуты. Мебель, за исключением вот этого злосчастного стула, находилась на своих местах. Но при всем этом в квартире была такая атмосфера, будто по ней пронесся недавно самум. Вроде и порядок, и все – не так.

Стопки постельного белья – кучей на диване. На столе – одежда из шкафа. Картины на стенах – сикось-накось.

Понятно. Успели прибрать. Но не до конца. И где ж они теперь? Хватило, значит, совести не поганить супружеское ложе?…

А может, он – всего и делов-то! – нафантазировал себе? В помрачении разума… И Танька сейчас не с любовником, а у сестры? Все ж беда коснулась Элки, а не их с Татьяной. Звонить сейчас туда, конечно, смешно и глупо. Что говорить-то? Раскаяние замучило? Да какое, к черту, раскаяние, когда… А чего – когда? Вот то-то и оно!

Постоял Шацкий в раздумье, походил по пустой и почему-то показавшейся нежилой квартире, пришел на кухню, сел, закурил Танькины сигареты. И постепенно успокоился.

Ну конечно, понять человека можно, когда у него нервы на пределе. Дела валятся. От самых близких ни малейшего сочувствия. Сам себе противен. Перспективы никакой…

Нет, перспектива-то как раз есть, но она ужасна.

Так и просидел Иван почти до самого утра, выпив три чашки кофе, которые сварил в домашнем «экспрессо», и выкурив полпачки, пока не очнулся от настойчивых автомобильных гудков. Вспомнил, что бросил машину прямо посреди дороги – ведь не собирался тут засиживаться: сделал свое дело и…

Понял теперь, что ждать нечего и некого, загасил окурок в раковине и хлопнул входной дверью.

Спускаясь по лестнице, как-то посторонне подумал, что невольно стал участником непонятной, нелепой, совершенно идиотской комедии. И не просто участником, а главным действующим лицом. Стыдно-то как, Господи! Ночь ушла, унеся с собой аффектированную бредятину, никому не нужные эмоции, пьяные фантазии, а также все несправедливые и оттого еще более обидные огорчения. И что осталось? Эти вытертые временем ступеньки и нетерпеливые сигналы автовладельца, которому не на месте стоящая машина мешает выехать из двора, мать его!…

Карман что-то тянуло. Шацкий машинально сунул туда руку, откинув полу пальто, и пальцы ощутили теплый металл согревшегося пистолета. Надо же, совсем забыл про него! Тоже ведь из разряда очередной бредятины! Рукоятка была приятной на ощупь, легко легла в ладонь. Красивая машинка, хотя еще ни разу не пришлось пускать ее в дело. Вспомнил, как, уходя от Лильки, все в том же помрачении передернул затвор, дослав патрон в патронник, и запер на предохранитель. Привычка такая была – еще со времен недолгой офицерской службы, с которой расстался в свое время безо всякого сожаления. Вот и сейчас большой палец машинально снял с предохранителя, и… «макаров» готов к работе! К какой? Зачем? Все та же постыдная комедия…

Шацкий покачал укоризненно головой, улыбнулся своим абсолютно трезвым мыслям и поднял глаза: показалось, что кто-то шел ему навстречу.

Нет, не показалось. На площадке лестничного пролета между этажами стоял не знакомый ему мужчина. А почему он, кстати, должен быть знакомым? Какая чушь! Иван вовсе не стремился за годы жизни в этом доме заводить соседские знакомства. Не в деревне, где все друг друга обязаны знать. А чем же этот был неприятен? То, что неприятен, – без вопросов.

Скудное освещение являло молодое и наглое лицо. Что наглое – точно! Но – почему? Или общий вид таков? Кожаная «косуха», черные джинсы, заправленные в высокие ботинки, стрижка «а-ля болван» – башка квадратной картонной коробкой… Что еще? Почему вдруг под животом разлилась непонятная тяжесть? А вот и правая рука незнакомца, засунутая в боковой карман куртки, медленно стала разгибаться. И сразу словно непонятное затмение, а за ним – вспышка!…

При всей своей обычной осторожности Леха Грызлов иногда предпочитал действия стремительные. К примеру, сказано – убрать фраера, нечего тянуть. Был бы другой приказ, можно и не торопиться. Скажи хозяин: «Привези его сюда» – милое дело. А он поинтересовался только бумажками. Ну еще той бабой, что от покойника осталась. По первому пункту вопросов не было: полсотни «зеленых» кусков сами в руки просились. А прочие финансовые тонкости не сильно заботили Синего. Поэтому и шмон в конторе и дома у этого ванька, ничего путного не давший, он не рассматривал как какую-то неудачу. Нет – значит нет. А аванс уже в кармане.

Негоже вору в законе мараться самому, есть на то свои исполнители. Карась был одним из таких. За «штуку» маму родную не пожалеет. Его и направил Синий на лестничную площадку.

Приехав сюда еще вечером и не обнаружив во дворе машины Шацкого, Синий не стал его дожидаться. Тем более что рядом с подъездом «клиента» стоял милицейский «форд». На хрен судьбу-то испытывать! Отъехали. Потом прикатили среди ночи. «Форда» уже не было, но не появился и «ауди», на котором обычно гонял «клиент». Последний наезд принес наконец удачу: «ауди» стоял на проезжей части, да так, что лучше и не придумаешь.

Теперь оставалось нервно погудеть, чтобы вызвать этого лоха – хозяина машины. Ну а разбуженные соседи будут потом говорить, что видели во дворе безобразие, а что кого-то замочили в подъезде, про то они не в курсе.

Карась отправился навстречу «клиенту», а сидящий в машине Синий начал операцию – нажал на клаксон. Окно на кухне «клиента» светилось, значит, дома. А когда оно погаснет, вот тогда Синий спокойно отъедет со двора за угол, где и будет ждать Карася. «Тэтэшник» у того был с глушителем, поэтому в такое время вряд ли кто из жильцов этого большого серого дома кинется на лестницу узнавать, что произошло.

Свет в кухонном окне погас. Все правильно, он увидел машину, стоящую впритык к его «ауди», и пошел свою отгонять. Теперь счет уже не на минуты, а на секунды.

Синий включил двигатель и задом выехал из двора. Выбрался в Товарищеский переулок, развернулся, остановился у обочины тротуара в ожидании…

Карась услышал, как двумя этажами выше гулко хлопнула входная дверь. Затем послышались мерные спокойные шаги. Все так, ведь недаром же он вызвал лифт на первый этаж и открыл дверь. Только по ступенечкам. Только навстречу… Иди сюда, голубчик!

Он знал, кто спускается по лестнице. Но все равно ошибки быть не должно. Синий такие штуки но спускает. Значит, надо просто взглянуть в глаза «клиенту» и элементарно шлепнуть его.

Глушитель навинчен. Пушка славная. Но придется бросить, жаль. Приказ Синего.

Шаги ближе. Человек спускался и как будто что-то мурлыкал себе под нос. Вот же народ! С таким одно удовольствие работать! Ни хрена не чует, ничего не сторожится, ни о чем не думает…

Показался на лестничной площадке. Пальто нараспашку, руки в карманах пиджака. Лох – одно слово!

Карась усмехнулся. Он, конечно, узнал «клиента». Это был именно тот, про кого и говорил Синий. Похож, во всяком случае. Да теперь уже и поздно раздумывать. Разве что спросить? Хмыкнул про себя Карась и потянул уже снятый с предохранителя пистолет из кармана. Он уже и место успел присмотреть, куда сейчас влепит кусок свинца. Вон оно – прямо посреди лба.

Увидел вскинутые глаза «клиента» и невольно ощерился в улыбке: глаза были ничего не понимающие, растерянные.

Он засмотрелся, ибо торопиться было некуда. И упустил самый важный в своей жизни момент. Вынырнула из кармана рука «клиента», раздался сухой и громкий треск. То ли доску кто сломал, то ли это так своеобразно хрустнул череп Карася?… Но свет тут же погас перед его глазами. А тело уже безвольно сложилось и рухнуло на лестничную площадку. И следом звякнул о кафель пола выпавший из руки тяжелый пистолет с глушителем…

Шацкий с изумлением смотрел на дело рук своих и затаенно ожидал, что вот сию же минуту на него ринутся бандиты, начнут стрелять, выкручивать ему руки, бить ногами… Однако все вокруг было тихо. Даже соседи, видать, не проснулись. И тогда он на цыпочках ринулся обратно, наверх, в квартиру. Затаив дыхание, отпер дверь, так же тихо закрыл за собой и кинулся к кухонному окну. Той машины, что так настойчиво гудела, вызывая хозяина «ауди», уже не было.

Иван перебежал в спальню, к окну, выходившему на улицу, и увидел ту самую машину, что гудела во дворе. Она спокойно стояла возле тротуара. А чего тогда гудела? И она ли это? Она – бесспорно. Вспомнил, что почему-то обратил внимание на радиатор – БМВ. И эта – тоже БМВ. Черная. И та. Значит, она. А чего стоит? Кого ждет? Господи, да надо же быть полным идиотом, чтоб на рассвете задавать себе подобные вопросы! Кого ждет?! Да киллера того, который лежит сейчас на лестничной площадке…

Что делать? Кому звонить? По ноль-два нельзя. Поналетят, начнут разбираться, права качать, а пока суд да дело, «эти» сумеют еще сто раз повторить свои попытки. И ведь убьют! Как ни хоронись. Вот оно – предостережение Левки Семихатько, хитрого хохла…

Пытаясь сейчас анализировать происшедшее, Иван все никак не мог понять, да и вспомнить, что греха таить, каким образом в его руке оказался «макаров»? Благодаря какому ангелу-хранителю успел он первым выхватить и пустить в ход оружие, когда рука киллера уже вынимала пистолет с глушителем? Невероятно. И совершенно необъяснимо. Но… ведь было же! Вот в чем штука…

И там, на лестнице, покойник. Шацкий не сомневался, что именно убил того парня с квадратной башкой. Наверное, не надо большого опыта, чтобы увидеть разницу между падением раненого и трупа. А все эти шибко эффектные прыжки, подскоки – они для кино, в жизни так не бывает. Вот и этот чуть отпрянул и как-то словно сложился пополам, оттого что жизнь его уже, видать, усвистала в ту дырочку, что проделал в нем, может даже и помимо своей воли, движимый, не исключено, рукой самой судьбы Иван Игнатьевич Шацкий. Не убивший до сего дня в своей жизни ни одного человека.

Однако же и с трупом надо что-то делать! Народ проснется, пойдет по делам… Наткнется. Если уже не наткнулся. Ага, а заодно и тот пистолетик прихватит: зачем же бесхозную вещь оставлять? Ну да, а ты потом доказывай, что он – убийца, а вовсе не ты, что ты действовал полностью в пределах самозащиты. Ну, правда, выстрел в воздух не произвел и не предупредил криком, конечно, самое было время… А вот твой пистолет к делу тут же приобщат. И станешь уже ты доказывать, что не верблюд.

Милиция все равно скоро примчится. Значит?…

Шацкий метнулся к двери и прислушался. На лестнице было тихо. Ни топота, ни голосов. Приоткрыл дверь, держа на всякий случай пистолет перед собой. Никого. На цыпочках выскочил на площадку. Тоже обычная предутренняя тишина. Собачникам либо еще рано, либо они уже вышли на прогулки.

Почему– то задыхаясь от нервного напряжения, Шацкий бегом, больше скользя по перилам, нежели топая по ступенькам, скатился вниз, на ту злополучную площадку. На миг показалось, что все, что с ним сегодня случилось, было просто нелепым, дурацким сном и никто на него не нападал, поскольку вот сейчас, через секунду, он увидит ту самую площадку, но никакого трупа на ней не окажется.

Увидел. Труп лежал. Чуть в стороне валялся черный пистолет с длинным глушителем. В кино такие часто показывают.

Еще раз оглянувшись, Шацкий скользящим движением приблизился к парню, наклонился над ним и, не заметив признаков жизни, осторожно нагнулся над пистолетом. Кинул на него свой носовой платок и таким вот образом поднял оружие. Главное – не стереть теперь следов пальцев убийцы. Поэтому поднял за ствол. И затем стремительно взлетел на свой этаж.

Больше он не хлопал дверью. Наоборот, закрыл аккуратно и тихо. Пистолет в платке положил на подзеркальник у двери, а затем взял телефонную трубку.

Очень бы сейчас пригодился этот Вячеслав Иванович. Опять же и Танька у него пашет. Но он не знал генеральского телефона. А справочная тут – не помощник. Решил звонить Элке. Если Татьяна у нее, вот вопрос и решится благополучно.

Не рано звонить-то? Посмотрел на свои часы: половина седьмого. Да, за это можно и по морде схлопотать. Но ситуация сложилась экстремальная, и здесь не до условностей.

Долго просыпалась молодая вдовица. И, подняв трубку, не сразу отозвалась, а Шацкий уже представлял себе, как она зевает и потягивается, тянется лениво – ах, мерзавка, до чего ж хороша! Куда всем этим женам – что первой, что второй. Дурак Фимка, а с этой ему крупно повезло… Хотя… какое тут везение!

Наконец откликнулась.

– Привет, кошечка, – почти мурлыкнул Иван. – Моя-то не у тебя?

– Ах, это ты? Нет, а что?

– Как это нет? – вмиг насторожился Шацкий. – А где же она?

– Слушай, Ванечка, – в голосе «кошечки» скрежетнул металл, – ты только ради этого разбудил меня ни свет ни заря?

– Извини, – заторопился он озабоченно. – Я просто уверен был, что она к тебе помчалась. Помочь там чего… Ну на меня пожаловаться, не без того… Где ж теперь ее искать?

– Сбежала, значит? – Теперь в ее тоне проявилась определенная мстительность. – Ну и правильно сделала! Я давно говорила ей, что вы все – обыкновенные козлы! Можешь обижаться сколько хочешь! А чего ты вдруг спохватился-то? Сам же к этой сучке сбежал!

«Ну вот, – подумал, наливаясь злостью, – уже и тут успела настучать! А сама, поди…»

И вдруг сообразил, где могла быть его жена. Если не у сестры, а близких подруг, к которым можно явиться, чтоб поплакаться, нет, то… совершенно точно: у своего генерала она! Дождалась повода, ухватила момент и… Но решать-то надо!

– Извини, Элка, – заторопился Шацкий, словно боясь, что та швырнет трубку, – ну чего там рассуждать! Она – мне, я – ей, слово за слово… Тебе ли не знать, как возникают ссоры! Но дело в том, что я звоню тебе из дому, здесь ее нет, а в меня десять минут назад стреляли, понимаешь? Я бы, конечно, позвонил ее генералу. Но мы с ним вчера, кстати, по телефону разговаривали, но пока так ни к чему и не пришли. Вот я и говорю: позвонил бы, да его телефона не знаю. Слушай, а может, звякнуть этому, который… ну, говорила Танька, что он тебе какие-то советы давал, а? Он в прокуратуре?

– А-а, ты про Сашу Турецкого?

«Вот ведь сучка! Уже просто Саша он ей! Мужа еще в гроб не положила…»

– Я не знаю, как его зовут. Но хотел бы посоветоваться. Понимаешь, я того киллера сам успел хлопнуть. Валяется он у нас в доме. На лестнице. Ну?

– Во даешь, Ванька! – искренне восхитилась вдовушка. – Ни хрена себе! Что ж ты моего-то не научил? Бегал бы теперь… Ладно, есть у меня его телефон. Сама звонить не могу, зачем мужичка компрометировать? А ты – тебе можно. Ты ж у нас теперь живой супермен, точно? Валяй, запоминай… – И она продиктовала семь цифр, три из которых, первые, были такими же, как и у Элки. Значит, и жили рядом. А если этот Турецкий Александр Борисович – парень не промах, повезло ему: такая девка под боком, о которой любой нормальный мужчина может только мечтать…

Показалось странным, что он поднял трубку сразу, будто ждал звонка. Шацкий даже немного растерялся. Но взял себя в руки.

– Извините, Александр Борисович, за столь ранний звонок, обстоятельства вынуждают. Я – муж Татьяны Кирилловны, с которой вы, по ее словам, знакомы. У Грязнова она…

– Знаю, знаю, – бодро ответил Турецкий. – Что за обстоятельства?

– Понимаете, какая штука? Тут… меня не было дома, когда в квартире погуляли бандиты. Ваш коллега из МУРа приезжал. Вот. А потом я приехал, никого нет. А на лестнице меня поджидал, так я думаю, киллер. Только я успел первым, понимаете? Оружие его я поднял, а сам он лежит на лестнице. Я хотел Грязнову позвонить, но не знаю его номера. Вы не подскажете?

– Ни себе хрена! – протянул Турецкий, и Иван сразу угадал эту интонацию. Ну да, это, видать, именно его и копировала Элка. Успела, значит… – Телефон Вячеслава Ивановича я вам, конечно, дам. Но он – ранняя пташка, может уже находиться в дороге. Позвоните, попробуйте, вдруг повезет… – И продиктовал грязновский служебный номер.

Звонить на работу в семь утра было, конечно, рано. Так никто не приходит. Значит, придется ждать.

Вспомнив о машине, Шацкий кинулся в спальню. «БМВ» у тротуара уже не было. А может, это и не она вовсе? Могло просто показаться. У страха, как известно, глаза велики. А что страх теперь следует за ним по пятам, это Иван понял абсолютно четко.

Глава восьмая. ЦЕНА ПРИЗНАНИЯ

Звонок «мобильника» застал Гязнова в пути. Татьяна вольготно полулежала на заднем сиденье. Грязнов замечал в зеркальце обзора: задумчиво глядела в боковое окно и чему-то неуловимо улыбалась. В оранжевых проблесках проносящихся мимо фонарей и прыгающем свете фар встречных автомобилей лицо ее постоянно менялось – от детски наивного и нежного до загадочного и нервного, словно у искушенной и видавшей виды женщины.

Привез вчера, стал показывать свою большую квартиру: тут вот сам сплю, на этом диване, тут, бывает, Сашка, когда нужда заставляет, а здесь иногда племяш, если допоздна задерживается, так вот и сосуществуем – по-холостяцки. Говорил легко и много, чтобы скорее разрядить стрессовую ситуацию, чтоб женщина успокоилась, оправилась от смущения. А по комнатам водил затем, чтоб не пришло ей в голову, будто затащил к себе с совершенно определенной целью. Обращение на «ты» позволяло, может быть, несколько вольные, даже рискованные шутки, но – в пределах, разумеется, отчаянную залихватскую самоиронию, а все для того, чтобы помочь быстрее расслабиться, избавиться от скованности. К чему в конце концов и пришли.

Лицо ее порозовело, заблестели глаза. Сама распрямилась, будто демонстрируя все достоинства своей фигуры. А достоинств, между прочим, было более чем достаточно. Мысленно сравнивая младшую сестру с Татьяной, Грязнов был готов согласиться, что та – девка действительно эффектная, броская, будто какая-нибудь ухоженная эстрадная дива: нате вам меня, я вся на виду! Татьяна же была не то что скромнее, но как-то устойчивее, что ли. Покрепче, посильнее, наверняка и потемпераментнее. Только это последнее в ней, видно, глубоко запрятано. Или совсем не развито в не самом лучшем из браков.

Саня, к примеру, вполне закономерно запал на Элину: грех отвергнуть ящерку, которая сама в руки просится. Но это – одноразовый, как говорится, вариант, на таких потом не женятся. А вот Татьяна… Тут вопрос сложнее. И тех же вариантов – великое множество…

Она не стала жеманно отказываться от бокала хорошего белого вина, да, впрочем, и от рюмки водки – тоже, как и от легкой закуски, которую сама же и доставала из холодильника. Заметила при этом, что в доме, а тем более в холодильнике, чувствуется хорошая и твердая хозяйская рука. Грязнов же, наблюдая, как она ходит от кухонного шкафа к столу, расставляя тарелки, как нагибается к холодильнику, с большим мужеством сдерживал свои совершенно естественные эмоции и враз охрипшим голосом объяснял, что всем этим хозяйством вынужден заниматься Дениска, который следит, чтоб у дядьки не случился голодный припадок, а сам-то он на это дело смотрит просто – было б что в клюв кинуть. Татьяна лукаво смеялась. Вероятно, оттого, что носы – что у дяди, что у племянника, – по утверждению Грязнова, действительно напоминали хорошие клювы. Вот так, за шутками и вольной болтовней, и закончился их первый вечер.

Грязнов предложил Татьяне выбирать любую из трех комнат и чувствовать себя в ней абсолютной хозяйкой. Меньше всего хотел сейчас пользоваться ее двусмысленным положением. Татьяна оценила своеобразный «подвиг» начальника, в глазах которого уже давно пылали факелы, и не стала посягать на его кабинет с таким широким и удобным диваном. Но спала беспокойно. Несколько раз привставала, прислушиваясь к незатихающему уличному шуму, но, услышав уверенный и мерный храп Грязнова, улыбалась и снова проваливалась в сон.

Будильник поднял Вячеслава Ивановича, как обычно, в шесть. А десять минут спустя, постучав в приоткрытую дверь, Грязнов сунул голову к спящей Татьяне, увидел, как она сладко потянулась и открыла глаза, и предложил чашечку кофе – вот прямо так, не вставая, в постели. Она, конечно, читала, а тем более видела в кино, что так бывает, правда, самой не приходилось. Нет, почему же, можно встать, пойти на кухню, сварить чашечку и вернуться с ней в постель. Можно, но это все – не то.

А потом он предложил ей вообще не ходить сегодня на работу. Пользуясь правом большого начальника. Но она категорически отказалась – этого еще не хватало! И еще: он должен высадить ее у ближайшего метро, а поедет дальше она сама, не нужно лишних глаз и гнусных предположений. Он смирился и пообещал высадить в центре, чтоб совсем близко от работы.

Интересно, о чем она сейчас думает? И вот этот дурацкий «мобильник»!

– Грязнов слушает! – рявкнул в трубку по привычке.

– Не кипятись, свои, – мирно отозвался Турецкий. – Слушай меня внимательно, мой генерал. Только что мне звонил один из твоих невольных знакомых, некто Шацкий, сечешь?

– А почему тебе? – слегка растерялся Грязнов.

– Требовал твой домашний, но я дал служебный, предупредив, что ты еще наверняка в дороге. А искал он тебя вот по какой причине. Нынче на рассвете его чуть было не угрохал наемный убивец. Но наш ковбой оказался проворней. И теперь тот валяется на лестничной площадке, а ковбой трясется от страха. А вышел на меня он через одну молодую даму, которая и тебе тоже знакома. Не знаю, о чем вы договаривались, но полагаю, что даю тебе пищу для предварительных размышлений. Я тоже скоро отправлюсь в присутствие, так что при острой нужде звони. – И вдруг добавил свистящим шепотом: – Славка, оцени мою целомудренную скромность. Я не спрашиваю у тебя, почему сей доблестный муж не обнаружил ни у себя дома, ни у сестрицы собственную супружницу. Хай, дружище! Сочиняй версию!

Грязнов положил трубку в карман и, приткнув «форд» к обочине, обернулся к Татьяне, на лице которой теперь уже вовсю гуляла прямо-таки блаженная улыбка. Смотрела так, будто слышала последнюю фразу Турецкого по поводу версии, которую следовало бы придумать. А ведь Саня, между прочим, не так уж и не прав.

– Ну я слушаю, мой генерал?

Он чуть не икнул. Это ж надо!

– Только что Сане звонил твой муж, – хмуро доложил Грязнов. – У него там очередное чепе. Кто-то хотел его шлепнуть, но Шацкий каким-то образом опередил киллера. Это ж надо такое! Откуда у него оружие?

– А это свердловчане, партнеры, удружили. И документ соответствующий имеется. Но неужели убил человека? – вдруг ужаснулась она.

– Киллера, – поправил Грязнов. – Это разные вещи. В общем, я думаю, тебе туда сейчас ехать не стоит, я тебя у ближайшего метро высажу. А вот если возникнет вопрос?…

– Я думаю, – спокойно сказала она, – что соврать и промолчать, то есть недоговорить, – не одно и то же. Назови любую свою конспиративную квартиру, где я провела ночь, и все.

– А моя собственная – что, уже не подходит? Чем тебе не явка?

– Ну на подобное вряд ли можно рассчитывать.

– Значит, нет ко мне никакого доверия?

– Чудак, – мягко сказала Татьяна, – да буду просто счастлива в этом сознаться. Как и во всем остальном.

– Что ты имеешь в виду?

– Только то, что было. Ты, кстати, не забыл, что обещал прислать мастера, чтобы сменить замки?

– Я ничего не забываю, дорогая моя… – пробурчал Грязнов. – Вон впереди, метрах в ста пятидесяти, метро «Рижская». Переедем через эстакаду, и я тебя высажу. Или, если желаешь, прямо на Садовом, напротив нашего Каретного, как?

– Второе. Но, может быть, мне лучше с тобой?

– А не много ли проблем сразу? Тут – труп, а тут – жена, которая должна объясняться, а рядом – генерал, который должен заниматься исключительно своим, муровским делом… Нет уж, езжай на работу, а я позвоню. Если будет нужда. Значит, ночевала ты у меня, да?

– Без всякого сомнения. А по поводу Ивана… В общем, так, на будущее. От меня уходят только один раз. Можешь по секрету сказать это Ивану. Не поймет, его дело. А я, пожалуй, выйду у Рижского.

Шацкого Грязнов увидел сразу, едва въехал во двор. Мужик стоял возле большого «ауди», и вид у него был такой, будто его только что пыльным мешком приложили, то есть ну совершенно растерянный, если не ошарашенный. Но самое интересное было в том, что Грязнов без труда узнал Ивана Игнатьевича, хотя ни разу еще с ним не встречался. Что-то промелькнуло в рассказах Татьяны, на фотографии в разгромленной квартире видел – с Татьяной после свадьбы, наверное, – лицо круглое, волосы темные, густые, низкий лоб и чуть выпуклые блестящие глаза – такие девкам нравятся, страсть, мол, в них видна.

Вот и Шацкий, увидев милицейский «форд», резко подался к нему. Будто долго и безуспешно ждал.

– Здравствуйте, – сказал Вячеслав Иванович, выходя из машины. – Грязнов.

– Да-да, я сразу узнал вас, – заторопился Шацкий. – Тут такое, что не знаю, как и сказать…

– Тогда давайте с самого начала. Где труп?

– В том-то и дело, – Шацкий будто опал, выпустив из себя весь воздух. Как воздушный шарик. – Нету никакого трупа…

– Так что ж это, – сухо и с грозными нотками спросил Грязнов, – вас разыграли? А оружие? И вообще, что вы делаете на улице?

– А-а… – он как опомнился. – Машину я бросил… Сосед выехать не мог, вот я и… А они, между прочим, тоже…

– Так, кто они? Нам надо по порядку. Пошли в дом.

Шацкий как-то боязливо поднимался по слабоосвещенной широкой лестнице, поминутно наваливаясь на перила, будто успокаивал дыхание. На площадке между третьим и четвертым этажами устало прислонился к перилам и показал пальцем:

– Вот здесь он лежал. А теперь нет…

Грязнов, кряхтя, опустился на корточки, оглядел пол и утвердительно кивнул.

– Вот, видно же! – Он ткнул пальцем в темное пятно, которое на выложенном керамической плиткой полу казалось обычными грязными разводами. Лестница была, видимо, давно не мыта и вид имела непрезентабельный.

– Я думаю, что труп могли увезти те, которые сидели в БМВ, – сказал Шацкий.

– Так, – решительно сказал Грязнов. – У входа я видел какие-то доски. Живо принесите сюда, огородим место, чтобы не затоптали до прибытия эксперта-криминалиста. Тащите их, чего ждете? И вообще, придите наконец в себя! Вы ж – мужик, черт возьми, а не баба нервная!

Сердитый окрик подействовал, Шацкий задвигался. Приволок три короткие ободранные досточки – кто-то ремонт делал, остались куски дверных косяков. Грязнов уложил две параллельно, а третью сверху, наискось. Прикрыл рекламной листовкой, поднятой у почтовых ящиков. На чистом обороте написал крупно: «Осторожно!!!»

Дом уже проснулся, но народ пользовался в основном лифтом, так что какое-то время за возможное пятно застывшей крови можно было не беспокоиться.

Поднялись на два пролета и вошли в квартиру. Здесь все было в том состоянии, какое осталось после ухода Грязнова с Татьяной. Хозяину, видно, все было до лампочки. Единственное, что он сделал грамотно, это, войдя в квартиру и включив люстру в прихожей, опасливо показал на подзеркальник, где, накрытый мятым носовым платком, лежал ствол. С длинным глушителем.

– Так и брали? – спросил Грязнов.

– Я ж понимаю, пальцы…

– Ну хоть это правильно. Сейчас, – кивнул Грязнов и снял телефонную трубку, набрал один номер, потом другой, никто не отозвался. Взглянул на свои часы, понимающе покачал головой. – Ну да, ишь чего захотел, начальник! – заметил с иронией. Потом, подумав, сделал еще один звонок. Там отозвались.

– Молодец, Дениска, уже на месте! – довольно констатировал Грязнов. – Помнится, вчера ты мне что-то намекал по поводу замка или двери?

– Я-а? – удивился Денис.

– Ты где вчера вечером был?

– Вспомнил! – он засмеялся. – Так я чего скажу. Замок там менять – тухлое дело, такие двери пинком вышибаются. А вот у меня есть ребятки, которые стальные ставят. И недорого.

– На сколько потянет?

– Сотня-полторы баксов. И два часа работы.

– Понял. Подожди у трубки. – Грязнов повернулся к хозяину. – Это мы, собственно, про вашу дверь. Та, что у вас, – кошкины слезы. Сто пятьдесят долларов наскребете?

– Да ради бога!

– Хорошо… Денис, давай распоряжайся. Чтоб эти парни были тут в течение часа. Со всем необходимым… – Потом Грязнов снова стал звонить к себе, в МУР. Один из телефонов отозвался.

– Саватеев слушает!

– Молодец, Николай. Дельце, понимаешь, одно… Зайди в ЭКУ и попроси от моего имени подъехать Разумовского. Со всеми его причиндалами. Сюда, ко мне. – Грязнов продиктовал адрес. – Сам тоже подскочи… – Отдав распоряжения, Грязнов по-хозяйски прошел на кухню, сел на табуретку и жестом пригласил Шацкого. – Ну вот, теперь у нас есть немного времени, чтобы поговорить спокойно. У вас имеются ко мне вопросы?

– Где Татьяна? – сразу спросил Шацкий.

– На работе. Где ж ей быть? А ночью? Ей было предоставлено отдельное охраняемое помещение, нельзя ж было здесь одной оставаться. Как вы считаете?

– Ну… в общем, да. Вы разрешите мне позвонить?

– Чудак, это же ваш дом. Звоните, проверяйте. А сейчас сюда приедут мои специалисты: эксперт-криминалист и замначальника второго отдела, и вы нам все подробно расскажете. Все, начиная с ваших взаимоотношений с Силиным и его фирмой. А пока пишите заявление на мое имя. Проведем официальное расследование. Самодеятельность здесь недопустима.

– Вы считаете, что это необходимо? Что здесь имеется какая-то связь?

– А вы не улавливаете? Странно! И не менее странно, нежели история с вашим непонятным киллером. Но вы хотели позвонить? Может, возьмете мой мобильный? – Грязнов полез в карман за трубкой.

– Благодарю, я позвоню из коридора.

Грязнов хмыкнул и пожал плечами. К этому деятелю, кажется, начало возвращаться его твердолобое упрямство. «Красавец мужчина» по совершенно непонятным причинам обретал спокойствие, а вместе с ним и снисходительную наглость, свойственную людям такого плана. Или он полагал, что все окружающие просто обязаны о нем заботиться и его защищать? В принципе самомнение подобного рода легко разрушается, для этого надо просто приложить его пару раз мордой об стол и популярно объяснить, кто он есть на самом деле. Но не генералу же этим заниматься!

Вячеслав Иванович не слышал телефонного разговора Шацкого с женой, хотя и мог предположить его тональность. Видно, Татьяна сказала-таки нечто такое, отчего супруг явно сник. Вернулся он, во всяком случае, менее воинственным даже внешне. Молча поставил чайник на газ, полез в шкаф доставать чашки.

– Поскольку вопросов ко мне у вас, как я вижу, нет, позвольте начать мне. Итак, если вы твердо рассчитываете получить от нас какую-то помощь, вы должны мне все честно и подробно рассказать. Под протокол. После чего я смог бы дать вам полезные советы. То, что вы не стали сегодня жертвой киллера, чистая случайность. Попытки убрать вас обязательно повторятся. Чтобы помочь вам избежать опасности, я должен твердо знать, в какую игру вы влезли. С кем. Насколько она серьезна. Поэтому давайте не будем терять времени. Начинайте от печки. Чем занимается ваша фирма и давно ли она существует?…

Шацкий, конечно, врал. Не внаглую, не откровенно, нет, он, как грамотный юрист, четко видел разницу между только задуманным и уже совершенным преступлением. А еще он отлично знал, что в нынешней экономической ситуации с налоговым беспределом и бандитскими подходами к вопросам партнерства ни одно серьезное и крупное дело не может обходиться без множества мелких и часто вовсе не значительных нарушений закона. Что в конце концов можно понять. И не судить строго. К их числу он относил и свои коммерческие отношения с Силиным и его фирмой. И будь сейчас жив Ефим Анатольевич, никаких проблем и не возникало бы. Но вышло так, что в связи с убийством свояка и сам Шацкий вдруг оказался как бы насильно втянутым в уголовные разборки. А киллер на лестнице – определенное указание на то, что люди, захватившие силинскую фирму, не намерены ни с кем делиться баснословными доходами от торговли конфискованным алкоголем. Вот, собственно, вокруг этого и крутились все объяснения Ивана Игнатьевича. От дел собственной фирмы он мягко уклонялся. И чем настойчивее это делал, тем большие сомнения вызывал у Грязнова. И его уже откровенные подозрения усугубили сведения о том, что новым владельцем «Алко-сервиса» является сын банкира Авдеева, с папашей же ведет свои основные операции «Контакт», принадлежащий Шацкому. Вот где собака зарыта!

Скупые показания Ивана Игнатьевича были нарушены прибытием сотрудников Грязнова. Шацкому пришлось выборочно повторить все то, что касалось конкретного покушения, а затем исчезновения трупа. На этот раз Саватеев вел протокол его показаний. После чего Иосиф Ильич Разумовский, стареющая звезда экспертно-криминалистического управления ГУВД, отправился на лестницу. В качестве вещественных доказательств были приобщены пистолет «ТТ» китайского производства с навинченным на него глушителем и пистолет Макарова вместе с разрешением, выданным гр. Шацкому И. И. УВД Свердловской области. Стараниями Ивана «тэтэшник» сохранил отчетливые пальцевые отпечатки, видимо, стрелявшего из этого пистолета. И оружие киллера, и его «пальчики» вполне могли светиться у баллистиков и в дактилоскопических картах.

Разумовский подтвердил наличие на лестничной площадке пятен, похожих на засохшую кровь, и следы, вероятно, волочения трупа. Словом, картинка теперь рисовалась более или менее отчетливо.

Автомобильными сигналами Шацкого вызвали из квартиры. На лестнице его ожидал киллер, который явно не сориентировался по ходу операции и был убит. Затем его подельники, ожидавшие, скорее всего, в том самом БМВ, обеспокоенные, поднялись в подъезд и сочли за лучшее поскорее увезти труп. Вероятно, о немедленном повторении покушения речи уже не шло.

Поведение же самого Шацкого подпадало под действие статьи тридцать девятой Уголовного кодекса – «Крайняя необходимость» – как действия, совершенные для устранения опасности, непосредственно угрожающей личности. Так как эта опасность не могла быть устранена иными средствами и при этом не было допущено превышения пределов крайней необходимости, такие действия не являются преступлением.

И Шацкий знал об этом, а Грязнов подтвердил. Но тем не менее настойчиво посоветовал не дожидаться продолжения начатого, а сразу же, и чем скорее, тем лучше, обратиться в прокуратуру.

– Со своей стороны могу вам поспособствовать в этом вопросе, – заверил Грязнов. – Полагаю, вам будет что рассказать. И в чем искренне покаяться.

– Вы действительно так думаете? – неожиданно с легкой насмешкой возразил Шацкий. Что это – опять всплески спеси?

– Я просто уверен в этом. Смотрите не опоздайте, вы же юрист, законы вам известны.

– Может, вы и правы, – помрачнел Шацкий. – А с кем, по-вашему, я мог бы встретиться?

– Ну, ни генерального прокурора, ни исполняющего его обязанности я вам предоставить не могу, но, в порядке исключения, готов попросить заместителя генерального по следствию Константина Дмитриевича Меркулова. Если устроит. Однако… заранее предупреждаю: никакие лукавства или недоговоренности там не пройдут.

Шацкий долго молчал, раздумывая, потом сказал совершенно нормальным тоном – без гонора и выпендрежа:

– Буду вам очень признателен, Вячеслав Иванович. Помогите.

– Договорились. Сейчас подъедут мастера и заменят вам дверь. Когда все здесь закончите, позвоните мне на службу. А я тем временем постараюсь договориться, чтобы вас приняли.

– Это хорошо, что ты мне позвонил, Вячеслав, – сказал Меркулов. – Я сам хотел с тобой поговорить. Послушай, что это за история с убийством в Подольском районе? Говорят, ты в курсе.

– А почему она тебя волнует? Обычное дело. Ведет областная прокуратура.

– Ребята, вы у меня, я вижу, совсем распоясались! Если я спрашиваю, значит, у меня есть к тому все основания!

– Не обижайся, Костя, не имел ни малейшего желания тебя обидеть или, не дай бог, понизить в звании и должности. Я просто к тому, что дело это раскручивается в обычном порядке, ничего экстраординарного. По существу? Замочили водочного монополиста, заменили руководство, теперь все сидят в Бутырках, дело у «важняка» Платонова. Я в курсе дела потому, что оно некоторым образом связано с семьей моей сотрудницы. Саня, между прочим, тоже в курсе. Устраивает такая информация? В общих чертах.

– Я смотрю – все в курсе! Кроме меня. Но дергают-то именно меня, вот в чем беда! А кого вы засунули в СИЗО?

– Не мы, Костя! Это решение следователя. Он произвел обыск, выемку необходимых для следствия документов, сунул тех, кого счел нужным, за решетку, чтоб не мешали следствию. На то было постановление областного прокурора. Насколько я в курсе.

– Слушай, Вячеслав! Ты меня, пожалуйста, не зли своим «в курсе – не в курсе»! Все вам, я вижу, давно известно.

– Костя, я совсем не понимаю причины твоей горячности. Ну убийство! Так их нынче по сто штук на дню. И не дело Генеральной прокуратуры бегать на каждого жмурика. Есть кому этим заниматься, вот и пусть себе занимаются. Но ты-то тут при чем? Объясни!

– Я попрошу тебя подъехать. По телефону мы этот вопрос не решим.

– Я и сам хотел это сделать. Так что наши желания совпадают.

Грязнов понимал, что без серьезных, действительно серьезных, оснований Меркулов не стал бы переть танком. «Распоясались!», «Не зли!» – это в принципе не его словарь. Значит, его и в самом деле достали…

Другой вопрос: кто конкретно достал? Если, к примеру, какой-нибудь новый олигарх, да хоть вроде того же папаши Авдеева, ратующего за сынка, – это одно дело. Тут ни угрозы, ни, наоборот, слезные мольбы на Костю не подействуют. Да и глупо к нему вообще обращаться с подобными делами – про то всем давно известно. Но ведь обратились? Или даже попробовали нажать? Вот Костя и взорвался.

Возможен и другой вариант: на Костю давят сверху, как это случается чаще всего. От премьера или его многочисленных вице. Из президентской команды, эти всегда перед большими деньгами ручки под козырек кидают. Но кремлевские деятели гребут обычно чужими руками: действуют через исполняющего обязанности генерального прокурора. А уж он и должен, по их убеждениям, раздавать цеу своим замам. Но в любом случае авдеевское дело кого-то очень, видно, достало, и теперь этот кто-то желает произвести раскрутку, но в обратном направлении. Как это должно называться? Закрутка? Неважно, пусть так, худо другое: дорвавшиеся до власти сукины сыны и в самом деле решили, что они подлинные хозяева жизни и им все дозволено. Иначе говоря, все повторяется: царь-батюшка, потом большевики, теперь так называемые демократы… И несть им числа!

Прежде чем зайти к Меркулову, Грязнов решил заглянуть к Турецкому. Не за поддержкой, нет, просто после телефонного разговора Костя наверняка что-то успел высказать и Сане. И знать это «что-то» было бы неплохо.

Турецкий был чем-то сильно озабочен. Видимо, поэтому вопросы Вячеслава выслушал без должного внимания. Сказал лишь, что да, в курсе, Меркулов затребовал к себе дело по фирме «Алко-сервис», которое, вероятно, с минуты на минуту должен доставить в Генеральную Платон Петрович, собственной персоной.

Но вот откуда подул ветер, Турецкий не знал, а Костя раскалываться, видно, не собирался. Остается пока строить общие догадки.

– А у тебя-то что? – наконец проявил интерес Грязнов. – Неужто прокололся перед Ириной Генриховной? Ну, брат…

– Хуже! – отмахнулся Турецкий. – Там-то хоть какие-то оправдания возможны, опять же и друг не продаст… Нет, тут, понимаешь, такое дело… В общем, похоже, что теперь пропала и Элина.

– А ты почем знаешь? Откуда такие сведения?

– От ее сестрицы! – уже раздраженно ответил Турецкий.

– От Татьяны?! А почему я ничего не знаю?

– Да она только что звонила мне… Говорит, разговаривала с Элкой по телефону. Где-то около восьми. Утром. А потом, ну ты знаешь, вроде как обрыв связи. Я спрашиваю: на чем оборвался ваш разговор? А она отвечает: Элка сказала, чтоб я подождала минутку, кто-то звонит. Ну и все. Еще донеслись какие-то слова, вроде бы мужской голос, а потом – короткие гудки. Она снова набрала номер – длинные гудки. Или нарочно не берут трубку, или обрыв. Ну а дальше все как в детективе. Она, оказывается, у себя в сейфе хранила запасные ключи от той квартиры. По Элкиной просьбе. Знаешь, на случай потери, мало ли чего в жизни бывает! Словом, ключи – в сумку, сама – за руль и – на Комсомольский. Вдруг беда?

– Бред какой-то, – нахмурился Грязнов. – Постой, а отчего ж она мне не позвонила? Знает ведь номер «мобильника».

– Откуда я-то знаю? Может, решила, что с тебя пока вполне достаточно ее супруга? Ну ладно, вы потом сами разберетесь. Короче, приезжает она туда, бегом наверх, открывает дверь, а в доме никого. Телефонный провод, кстати, оборван. Шуба ее – манто это роскошное – на вешалке. На кровати один чулок, второго нет. Джип Элкин, между прочим, тоже на месте, во дворе, у пожарной лестницы, как обычно. Что ж получается? Девка исчезла в чем была? А в чем она может быть около восьми утра, если никуда не торопится, поскольку нигде не работает? Сечешь?

– Пока не совсем, – сознался Грязнов. – Особенно по поводу одежды…

– Да чего ж тут непонятного! – Турецкий готов был изумиться необычной тупости классного сыщика. – Ну поворочай, пожалуйста, мозгами. Повторяю, раннее утро, еще темно на улице. Идет пустая бабья болтовня по телефону. Судя по голосу Элки, Татьяна предположила, что та находилась в постели. Когда человек тянет эти «бэ-э» и «мэ-э», значит, он еще не в себе. Не проснулся полностью. И тут – бац! В дверь звонят, мужской голос и – тишина. И телефонный провод оборван. И все вещи на месте. А в квартире никого. И наружная дверь заперта на ключ. Дошло?

– Чего ты пристал?! – возмутился Грязнов. – Чего ты мне, как маленькому! А дальше что?

– Ничего. Татьяна аккуратно покинула квартиру, заперла, разумеется, вернулась на работу и позвонила сюда. Тебя же не было на месте. Короче, Славка, все сходится к тому, что девку элементарно похитили. Причем кто-то из знакомых. Иначе чего б она дверь так запросто открыла? Плюнь мне в глаза, если я не прав.

Никуда, разумеется, Грязнов плевать не стал, поскольку и сам наконец оценил суть происшедшего. А на фоне ночных событий сей факт выглядел в высшей степени скверно. Получалось так, что, не добившись желаемого в одном месте, бандиты подошли с другого конца. За что же Бог не жалует эту семью?

– Я не понимаю, – продолжал между тем Турецкий, – ну если исчезновение Силина, в смысле его похищение и убийство, в общем, объяснимо, то здесь я просто теряюсь. То, что ее не убили, это факт. Таких женщин без чрезвычайных причин не убивают. А причин нет. Значит, похищение не с целью убийства. А с какой?

– Не ломай голову, Саня, – «успокоил» его Грязнов. – Ты разве не знаешь, зачем воруют красивых баб? Причем в исподнем, как ты утверждаешь.

– Исподнее – это у нас с тобой, генерал, – не удержался от укола Турецкий, – а у женщин, к твоему сведению, дезабилье.

– Это все тонкости, не имеющие отношения к делу, – возразил Грязнов. – Вопрос в другом. Девка она, помню, здоровая, крепкая. Другие детали мне неизвестны. Но полагаю, что просто так ее унести не могли. И вообще вынести из дома и положить в машину. Утром народ на работу ходит, следовательно, должны быть свидетели чего-то неординарного, каких-то непонятных действий. Мешок там, сверток, не знаю, но такие вещи бесследно не проходят. Сама она тоже, надо понимать, без ничего на улицу не выскочит.

– То-то и оно, – вздохнул Турецкий. – Придется, видно, навестить полковника Зотова. Вот видишь, не хотела Элина писать ему заявление, теперь придется Татьяне…

– Ладно, я у тебя засиделся, – Грязнов поморщился и поднялся. – Пойду к Косте. Ты со мной?

– Нет, я жду Платонова. Зайдем позже. Так что имей в виду, Славка, такие вот дела! И Косте, надо понимать, дополнительная информация к делу Силина никакого удовольствия не доставит. Давай, мы через пяток минут догоним…

– Садись, – сказал Меркулов и продолжал читать какой-то документ, лежащий в синей бумажной папочке. Пока не прочитал, не поднял головы. Затем закрыл папочку и стал глядеть в окно. Казалось, он тянул время, как мог.

А Грязнов молчал, рассматривал свои пальцы.

– Ну? – сказал Костя наконец, будто очнувшись.

– Сейчас дело принесут, посмотришь… А я готов ответить на любые твои вопросы. Могу, если желаешь, немного предварить.

– Желаю, – кивнул Меркулов.

Грязнов натужно и продолжительно вздохнул, чтобы показать, как ему все это дело давно уже осточертело, и начал свой рассказ. О сестрах, об их мужьях, о бизнесе, которым занимался каждый из них. Рассказ много времени не занял. И когда в кабинет вошли Турецкий с Платоновым, Костя имел уже общее представление о деле, в котором имелись убийство Силина, похищение Силиной и покушение на Шацкого. А еще Грязнов успел между делом высказать Косте собственную просьбу принять этого Шацкого, который хочет сделать важное заявление. Принять в порядке исключения, поскольку никакой другой уровень Шацкого просто не устроит. Он пока скрывает что-то очень важное, и даже покушение не заставило его открыть рот перед начальником МУРа.

Костя размышлял, хмуря лоб и без нужды протирая замшей очки, но тем не менее кивнул утвердительно и добавил:

– Хорошо, приму… после ознакомления с делом. Пусть уложится в пятнадцать минут, больше у меня просто нет времени. К трем часам.

Воспользовавшись паузой, вызванной приходом следователей, Грязнов вышел в приемную заместителя генпрокурора и взял трубку городского телефона. Шацкий поднял трубку после нескольких продолжительных гудков. Грязнов уж успел подумать: не сбежал ли?

– Я договорился, Иван Игнатьевич, – не называясь, сказал Вячеслав. – Вас примут в три часа. Адрес знаете?

– Это на Большой?…

– Вот именно. Пропуск будет заказан. Свояченице не звонили?

– Вы уже знаете?!

– Ладно, оставим этот разговор. Ждем.

Черт возьми, Танька – ненормальная, уже повсюду раззвонила! Что за язык?! Но ведь и ее понять можно: сестра, не чужой человек. Действительно, прямо рок какой-то… Да, на этот раз не удастся отвертеться Зотычу от поисков пропавшей в его районе! Хотя не исключено, что и это дело придется соединять с силинским. Особенно если они завязаны на одних и тех же фигурантах.

Грязнов удивился. Меркулов внимательно и быстро, что называется по диагонали, просматривал материалы дела, а «важняки» курили, стоя под открытой форточкой. Чудеса! В последнее время Костя даже своим не рекомендовал курить у него в кабинете. Сердце смягчилось или проникся ответственностью момента? Оказалось, ни то, ни другое: просто он по ходу чтения задавал короткие вопросы, а Платонов отвечал. Иногда добавлял и Турецкий пару фраз.

Наконец Меркулов перевернул последнюю страничку дела, закрыл папку и отложил в сторону очки. Следователи вернулись к столу.

– Тут какая-то чертовщина, Платон Петрович, – обратился Меркулов к Платонову. – Из документов явствует, что акции Силина были приобретены сотрудниками фирмы, то есть действующими работниками, каковыми они являлись на тот момент. Но, уйдя затем из фирмы, они должны были продать свои акции остающимся? Так какой смысл? Не совсем понимаю. В чем суть аферы?

– Вот как раз для выяснения этого вопроса мы сейчас и занимаемся розыском вышеуказанных лиц. У меня имеется версия на этот счет, правда пока ничем не подтвержденная. Можно?

– Отчего же? – даже улыбнулся Меркулов. – Нам не привыкать! – и мельком взглянул на Турецкого.

– Розыск бывших держателей акций, к сожалению, пока ничего не дал. Зато появилось подозрение, что данные лица вообще являются подставными. Есть приказы о приеме их на работу, есть приказ и об увольнениях. Сроки между первыми и вторыми – два-три дня. Как вы наверняка заметили, все они жители Подольского района Подмосковья. Однако по указанным адресам ни один из пятерых не проживает. Вернее, если быть справедливым, одного мы все-таки нашли, но он, этот Саврасов Геннадий Николаевич, находится в настоящее время в больнице, а точнее, в реанимации, в коматозном состоянии. Многочисленные ушибы, переломы. Был найден возле железнодорожных путей, и у Подольской прокуратуры есть основания считать, что он выпал из проходящего поезда. Или был выброшен из него. Или зверски избит и специально подброшен на междупутье. Пока не придет в себя, остаются одни вопросы. Прежде работал на железной дороге, поэтому и был опознан бывшими коллегами. Но фокус в том, что в последние два года фактически бомжевал, точнее, содержал в собственной однокомнатной квартире притон для бомжей.

– Как же вышли-то на него? – с интересом спросил Меркулов.

– Да тут целая эпопея… У местных правоохранителей он был на крючке. А в отделе кадров фирмы имелись все его паспортные данные. Стали проверять и тут же убедились, что все это фикция. Так вот, я и говорю, что с ним нам определенно повезло, а с остальными «держателями акций» – полный нуль. Никого нет, адреса пустые. Либо их убрали сразу же, за ненадобностью, либо просто отняли паспорта и отправили куда-нибудь подальше, чтоб тут не светились.

– Ну вот, а говорите: нет подтверждения!

– Один случай – не факт, – возразил Платонов.

– Факт, успокойтесь, Платон Петрович, – снова улыбнулся Меркулов. – А задержанный охранник продолжает отрицать свое участие?

– Категорически. Хотя его опознали оба сторожа. Но мы с ним работаем. Среди щербинской братвы он известен под кличкой Сенька Хмырь. Считается беспредельщиком. Похоже, выполнял наиболее ответственные поручения своего бригадира, некоего Алексея Евгеньевича Грызлова, кличка Синий. Но последнего найти пока не можем.

– А другие охранники? Тут же один из них дал показания?

– Дать-то он дал. На своего начальника. А тот категорически все отрицает. Не давал, говорит, никаких указаний на слежку за женой Силина. Врет, мол, этот Свешников, наверняка проявил собственную инициативу. Баба, мол, понравилась. Ну а нам им и предъявить-то нечего. Срок, отпущенный на предъявление обвинения, кончается, придется отпускать. И извиняться. Ничего не поделаешь. У подольских к «вихрям» этим тоже претензий нет: охраняют, пока в криминале не замечены.

– А между прочим, сегодня, насколько мне известно, – Меркулов кивнул на Грязнова, – была похищена мадам Силина. Надо так понимать, что она еще кому-то понравилась?

– Я этого не знал, – протянул Платонов и с укоризной посмотрел на Турецкого с Грязновым.

– И немудрено, – сказал Александр, – мы сами практически только что узнали. Но этим вопросом, я думаю, пока должно заняться первое РУВД, по месту жительства, а там посмотрим. Похоже, все-таки дым – из одной трубы.

Меркулов оглядел присутствующих, резко подвинул папку в сторону Платонова и твердо сказал:

– Продолжайте расследование. Корнильцеву, – он имел в виду областного прокурора, – я позвоню и сообщу о своей полной поддержке.

– Вот это ты – молодец, – негромко, словно про себя, заметил Турецкий.

– Что? – резко спросил Меркулов.

– Ничего, это я так, мысли вслух. Нет, Константин Дмитрич, мы вас полностью поддерживаем тоже. Но кто же у нас такой нетерпеливый, если не секрет?

– Секрет, – бросил Меркулов. – И заседает этот «секрет», скорее всего, в коммерческом банке «Деловой партнер». Но я этого вам пока не говорил. Следователи свободны, ты, Вячеслав, останься. Где твой Шацкий?

Выходя, и Турецкий, и Платонов как-то дружно обернулись, услышав эту фамилию. Александр удивленно уставился на Грязнова. Но Вячеслав лишь кивнул ему с улыбкой и ласково помахал согнутой ладонью.

– Сейчас он будет здесь, – сказал Косте, когда дверь закрылась. – Между прочим, у меня очень сильное подозрение, что речь у вас может пойти именно об этом фигуранте, только что упомянутом тобой. Не уверен, что мне нужно присутствовать при вашем разговоре. Ты, Костя, умеешь располагать людей, а я этим качеством далеко не всегда обладаю. К тому же я не испытываю к нему ни малейшей приязни.

– Да? Ну смотри, как знаешь. Только далеко не уходи… А знаешь что? Я предложу ему записать всю нашу беседу на магнитофон. Как считаешь, откажется?

– А ты сразу предупреди его, что второй беседы уже не будет.

– Ты думаешь, даже так?

– Так он же под топором ходит! И понимает это.

– Ладно, скажи Клавдии, чтоб принесла мой магнитофон и проводила сюда этого Шацкого. А ты посиди у приятеля, я потом позвоню.

В кабинете Турецкого Грязнов застал и Платонова. Александр листал дело, Платонов курил. Они явно дожидались его.

– Ну что вы, ей-богу, как дети! – пожал плечами Грязнов. – Я его поставил перед альтернативой: или – или. Или мы будем его защищать, или пусть его стреляют к такой-то матери. Он выбрал первое. Но с моим условием, что ему придется хорошенько покаяться. Иначе номер не пройдет. Вот и вся игра. А теперь мне надо сделать несколько важных звонков.

И уже не обращая на них никакого внимания, Грязнов вынул трубку «мобильника» и стал набирать первый номер.

– Татьяна Кирилловна? Я уже в курсе происшествия. Мне Александр Борисович доложил. Значит, так, слушайте меня. Пишите заявление на имя Николая Ивановича Зотова, начальника первого РУВД. Коротко, на одну страничку. Затем вы отправитесь на Комсомольский, найдете в квартире сестры ее фотографию, приложите и отнесете в управление.

– Но, Вячеслав Иванович, – попробовала было возразить Татьяна, – я хотела…

– Это все потом. Сейчас к вам зайдет Саватеев, с ним и поедете. Позже созвонимся… Так, – Грязнов отключился и снова стал набирать цифры. – Николай? Как там у вас дела? Я имею в виду Иосифа Ильича…

Николай стал рассказывать, а Грязнов молча слушал, рассеянно поглядывая на притихших следователей.

– Идентифицировали?… Как? Молодцы, мужики!… Слушай команду. Забирай его опять – и катите на Комсомольский, Татьяна Кирилловна покажет. Пусть старик глянет своим опытным глазом на предмет возможного похищения. А ты поспрашай в подъезде и рядом, может, кто что видел. Татьяна расскажет. Давайте, мужики, с Богом!… – И, снова отключившись, развел руками: – Ну молодцы! На «тэтэшнике» пальцы знаете чьи? Ну того, которого Шацкий с перепугу завалил? Васьки Карася! Василий Егорович Карасев, семьдесят второго года, две судимости, первая по малолетке, вторая по триста тридцать восьмой – дезертирство с оружием. Состоял в щербинской бригаде. Я смотрю, все концы ведут к Синему. Это уже не случайность, господа.

– Но ведь трупа, как я понимаю, никто, кроме господина Шацкого, так и не видел? – спросил Платонов.

– А проверить его уже в наших силах, – возразил Грязнов. – Сделаю-ка я еще один звоночек… – И снова манипуляции с трубкой, ожидание ответа. – Здравствуй, Владимир Александрович! Мое почтение, товарищ полковник. Не успел поблагодарить за одну помощь, Володя, как вынужден снова склонять седую голову в поклоне…

– Да ладно тебе! – весело ответил полковник Кондратьев, начальник оперативного отдела РУБОПа Московской области. – Сам знаешь, стараться для своих – одно сплошное удовольствие. В чем проблема, Вячеслав?

– Ты будешь сильно смеяться, Володя, но у нас тут пропал, понимаешь, труп.

– Ты серьезно?!

– Еще как! Он бы и не нужен, но сидит в нем пуля, которую хотелось бы идентифицировать, чувствуешь? А почему именно к тебе звоню? Так вот, понимаешь, все указывает, включая «пальчики» на его оружии, что был то Карасев Василий Егорович, семьдесят второго года и дважды судимый. А последнее место службы – щербинская бригада господина Грызлова, то бишь Синего. Вот я теперь и остерегаюсь, как бы парня не зарыли без нас. Вся надежда на тебя.

– Записал, Иваныч. Еще что?

– А еще? Интересует меня подольское охранное предприятие «Вихрь». У тебя там, случаем, никого нет?

– Дай подумать.

– И долго?

– Постараюсь быстро. Всех благ.

– Вот за это я был бы вам очень благодарен, Вячеслав Иванович, – сказал Платонов.

– Не стоит благодарности, одно дело делаем. Костя Шацкому пятнадцать минут всего отпустил, а я смотрю, уже за полчаса перевалило.

– Ну ладно, я тогда поеду? – спросил Платонов у Турецкого.

– Давайте, Платон Петрович, я буду держать вас в курсе. И вы не забывайте.

А когда Платонов, забрав папку со следственным делом, ушел, Турецкий сказал, глядя на закрывшуюся дверь:

– Толковый мужик. Нравится он мне. Надо будет попросить Костю забрать его к нам.

– Испортите человека.

– Это почему? – фыркнул Турецкий.

– Потому что редкая птица…

– Ага, долетит до середины Днепра?

– Нет, дружище! Сохранит в этой конторе чистоту своих перьев!

– Вообще, но не в частности…

– Разве тебе от этого легче?

– Не легче, конечно. Закон курятника! Куда против него? Верхний завсегда гадит на нижнего… – вздохнул Турецкий. – Но бывают же исключения.

Зазвонил телефон.

– Вы там вдвоем? – спросил Костя.

– Да, Платонов уехал, – ответил Турецкий.

– Зайдите, ребята, – как-то печально предложил Меркулов…

…– Он уже ушел? – спросил Грязнов у Клавдии, входя в приемную.

Та молча кивнула и пальцем показала на дверь Меркулова.

– Ну что теперь скажешь? – жизнерадостно поинтересовался Грязнов, на этот раз уже у Кости.

– Какая же он сволочь, ребята, – тем же печальным голосом ответил Меркулов, поднимаясь из-за стола, на котором стоял магнитофон. Судя по шуму, шла перемотка пленки. – Потом послушаете, если захотите… Я даже не знаю, что вам, ребята, сказать. Такое гнусное ощущение, будто дерьма наелся. Что за держава! Вор на воре сидит и, действительно ведь, вором погоняет! Ничего святого! Знаете, в чем смысл всех этих разборок?

– Мы тебя внимательно слушаем, Костя, – покорно заметил Турецкий, присаживаясь к столу.

– В том, друзья мои, что один вор замыслил наколоть другого вора, а тот, не будь дурак, видимо, успел предпринять упреждающие шаги, и пока один думал как, другой его уже успел облапошить и подставить перед третьим, который в свою очередь… и так далее. Вам что-нибудь понятно?

– Лично мне все понятно, – заявил Грязнов.

И словно в подтверждение его слов за окном рвануло с такой силой, что зазвенели стекла. Нет, они не просто зазвенели, они где-то и посыпались! И здание прокуратуры содрогнулось так, будто под него бомбу подложили.

Тотчас же заорали автомобильные гудки, сработали от взрыва системы сигнализации. А за окном уже поднимались клубы ядовито-черного дыма.

Вот теперь все запоздало кинулись к окнам. Два этажа здания напротив чернели провалами выбитых окон. Ближе к проезжей части, выбрасывая вверх вместе с дымом длинные языки пламени, горел развороченный автомобиль. Пламя перекинулось еще на два, стоящих спереди и сзади него. Суматошно суетились люди, из проходной Генпрокуратуры бежали охранники в сером и милиционеры с баллонами огнетушителей.

Меркулов странно расширенными глазами оглядел своих товарищей, потом посмотрел на стол, где уже перемотал пленку магнитофон, и опустился на ближайший стул.

– Может, не он? – ни к кому не обращаясь, спросил Турецкий.

– Думаю, тут ошибки быть не может, – мрачно возразил Грязнов. – Пойду узнаю…

– Саня, ты понял, что они сделали? – тихо спросил Меркулов. – Они же просто плюют нам в глаза. Они нас ненавидят и ничуточки не боятся. Я не беру своих слов назад, гнида гнидой и останется. Но я не могу им позволить… нет, не могу! Если… ты понимаешь? Немедленно возбуждай уголовное дело. И вот тебе первое свидетельство… – он указал на магнитофон.

– Я пойду, Костя, – сказал Турецкий.

– Да… Ты говорил: Платонов тебе нравится? Подключай. Бери кого хочешь. Вячеслав поможет, я скажу…

На лестнице у выхода Турецкий встретил возвращающегося Грязнова. Тот посмотрел, молча кивнул.

– Приказано возбудить уголовное дело, – вздохнул Турецкий.

– Поздравляю, – без всякого выражения ответил Грязнов. – Вот она – цена признания.

А Турецкий добавил:

– Запоздалого…

Глава девятая. ПРЕДДВЕРИЕ РАЯ

«Не забудь, – говорит, – наказать того, кто плохо выполнил поручение!… Надо же, умный какой! А как его достанешь, если он за семью замками, в Бутырках?…»

Так размышлял Алексей Грызлов, вспоминая последний разговор в Успенском и злясь на свое бессилие так поставить, чтоб все они там запомнили – враз и надолго. И Олежка Авдеев, будь он хоть трижды родственником бывшего босса из КГБ, и его «грызун» поганый, «апельсин» Гоги Чартхилава, в недавнем прошлом – ментовская шишка из Грузии, который все вокруг Отарика ошивался, пока того Валерьян, как братва звала Сашку Солоника, не пришил. Или кто-то из Сашкиных подручных.

Этим легко базарить не по делу. А Сенька Хмырь – в крытке, не подберешься…

И Леха Синий решил, что надо будет «выстричь» у таганских авторитетов, имеющих свой интерес в Бутырках, кто из мокрушников парится сейчас на хате, а после, вместе с гревом, маляву кинуть. Про то, что Хмырь скурвился и какого наказания от честных воров заслуживает. Замочат за милую душу, и не отмажется Сенька, и так много на нем висяков…

Грызлов сидел, развалясь, на заднем сиденье силинского «мерседеса», на номере которого были выбиты цифры и трехцветный флажок одного из депутатов Госдумы от партии либеральных демократов. За хорошие бабки эти новые сами и на передок привинтят, и в случае крайней нужды базар с ментовкой устроят. Так что, можно сказать, не без удовольствия пользовался теперь щербинский уголовный лидер шикарным транспортом покойника, зная, что патрули меньше всего желают на свою шею связываться со скандальными депутатами.

В самом деле, хороша машинка, дует как по маслу. Рюмка коньяка, стоящая на откинутой крышке мини-бара, устроенного в спинке передних сидений, даже не шелохнется. Истинным хозяином чувствовал себя в этой машине Синий.

Впереди, рядом с водилой – Витьком Шишкой, парнем злым и постоянно озабоченным, сидел Игорь Кирюхин, Кирюха, бывший телохранитель силинский, «личка» его. Кирюха по-прежнему пахал в «Вихре», откуда его в свое время и взял Силин. Теперь вернулся к своим, охранял до ментовского налета южнобутовскую базу. Тот следак, что командовал шмоном, Кирюху вызывал, пробовал брать на понт, но парень отмотался, алиби, по-ихнему, представил. Мол, уволился он еще перед отъездом шефа в загранку, а где был потом? А на Канарах. Валял, да к стене приставлял! И свидетели тому нашлись, подтвердили, что купал свои катушки и протезы Кирюха в теплых ташкентах, аж на самой голубой Атлантике.

Но немногие, и Синий среди них, знали, что никаких Канар Кирюха в те дни не видал, поскольку именно ему, бывшей своей «личке», безо всяких опасений открыл дверь прежний хозяин этого лимузина…

А что Витька Шишка – вечно озабоченный, так и тут никакой тайны. У парня такой прибор, что ни одна шмара не согласна. Когда же силком задвинет, считай – инвалидка, кому захочется! Вот и злой. Особенно на баб. Удивлялся про себя Синий: с таким достоинством, а полный дуб!

Ехали на Комсомольский, за бабой, на которую положил глаз хозяин. «Бабец, – говорит, – в полном порядке? Почему не видел? Ты бы привез как-нибудь…» А хозяин повторять не любит. И когда Синий спросил при случае, во что хозяин ценит подарок, тот небрежно бросил, что пары кусков – за глаза. Синий возразил, что за такие бабки пускай его «горилла» пашет. Хозяин расхохотался и сказал, что кинет десять кусков, но чтоб товар был первой свежести. Это понятно: чтоб, значит, не покурочили товар при перевозке.

Покатал шарики Синий и решил привлечь Кирюху. Тем более он дрючил эту шкуреху, помогал барину. Вот пусть теперь другому послужит, все польза.

Но Кирюха – жук тот еще, за что, говорит, работаем? За какие шиши? Синий – не жлоб, почему от червонца одну «штуку» не отстегнуть? А этот: ты вола, мол, не води, сколько хозяин положил? Подумал Синий и сказал про пять «штук». Вот, говорит, Кирюха, давай пополам, я и так завис, если что, все на меня и повесят. Он, конечно, прав. Но все равно не остался Синий внакладе.

– А что, Кирюха, – нарушил наконец молчание Синий, – это верно, что твоя мара законно жарится?

Игорь обернулся, с иронией поглядел на «законника».

– Ну ты в натуре! Чего, блин, других слов не знаешь? Жарится-шмарится… Любопытно, сам спроси. Мужик ее в этом смысле был полное дерьмо, а девка в самом соку, горит у нее. Кто ж откажется… пожарником поработать, а? – он захохотал. – А теперь у нее мусор есть один. Верней, следак. Мы его с Коляном тогда еще засекли.

– Что за следак? – насторожился Синий.

– Нормальный мужик. Тебе в ухо съездит, вмиг копыта откинешь.

– Это тот, что шмонал? В Бутове?

– Не, другой… Значит, так. Ты не рыпайся, слушай меня. Я сам все сделаю, а ты стой рядом и прикрой хлебало, понял? Чтоб шума лишнего не было. Не выступай. Она – девка дошлая, просечет, хрен ты свое задание выполнишь. Делай, что буду говорить.

Не нравились Синему все эти условия, но он и сам понимал, что шума надо было избежать в любом случае. А утихомирить бабу есть много способов. Но – товар нельзя было портить. Вот и приходилось скрипеть зубами и помалкивать, хотя так и тянуло врезать этому оборзевшему гнедому по жбану…

Въехали во двор. Было еще рано, но возле детской площадки выгуливала лохматую сучонку старушка – божий одуванчик. Увидев машину, будто даже обрадовалась.

– Вот те и блин, – пробурчал Игорь. – Ладно, ты мой напарник. Я побазлаю с ней, а потом с тобой поднимемся наверх, понял? Пока не высовывайся, я позову.

– Игорек! – будто к старому знакомому, обратилась старушка, дергая собачку за веревочку. – Это чего ж было-то?!

– А чего? – сделал удивленное лицо Игорь, обходя машину. – Вы про что?

– Так ведь… по телевизеру показывали, как Фим Анатольевича…

– Не знаю, я не видел. Я за ним приехал.

– Так он чего, живой, стало быть?

– А почему он должен быть мертвый? Ну вы даете!

Сучонка этой бабки однажды залезла в водосточную трубу и застряла там. Бабка охала, прыгала вокруг скулящей подружки. А Игорь, ожидая команды сверху, прохаживался вдоль машины. Ну и надоело ему слушать вопли, подошел, оторвал полтрубы да и вытряхнул оттуда сучонку. Вот с тех пор и дружат. Как бы.

– Сегодня вообще какое число? – смеясь спросил Игорь. – А день какой, помните? А месяц? Вы меньше в ящик глядите на ночь, а то будут одни кошмары сниться!

И закончив таким образом разговор, оставив бабку в полнейшем недоумении, он махнул рукой Синему и пошел вместе с ним в подъезд.

Поднялись на нужный этаж. Игорь отодвинул Синего вплотную к стене, прислушался к тому, что делается за дверью, и нажал кнопку звонка. Опять прислушался и нажал вторично: два длинных, один короткий, – как привык это делать при живом шефе…

Элина болтала по телефону с сестрой и не сразу поняла, что кто-то позвонил в дверь. Никого она не ждала, да и время слишком раннее. Она валялась в постели в изысканном своем прозрачном пеньюаре, получая истинное удовольствие от лицезрения загара на гладких и сильных своих бедрах. Она и не сомневалась: то, чем владела, было экстра-класса, это она постоянно видела в глазах у мужиков. Чаще льстило, но стало и надоедать – однообразие. Разными были только волосатые торсы да простыни, все остальное – одно и то же. А хотелось новых ощущений, чего-то изысканного, неизведанного…

Когда звонок в дверь повторился, она даже вздрогнула – так звонил только один человек, Фимкин телохранитель. Хранил, да не смог сохранить. Лучше б он почаще ее охранял, хороший мальчик, неутомимый.

Не понимая, что с ней происходит, она крикнула Татьяне, чтоб подождала, швырнула трубку на постель и кинулась к двери. Заглянула в глазок: да, за дверью стоял Игоряшка – собственной персоной. И улыбался. И в ней вмиг вспыхнуло недавнее прошлое, да так явственно, что она поняла: вот чего ей все это время не хватало! А то одни разговоры, жадные взгляды, нравоучения со всех сторон, а как до дела – спи одна!

Распахнув дверь, Элина совершенно бездумно и в непонятном порыве кинулась Игорю на грудь, оказавшись сразу в сильных объятиях. Но за ним следом в прихожую вошел, затворив дверь, серый какой-то мужик с очень неприятными, колющими глазами.

– Что это? Кто? – воскликнула она, но Игорь ловко зажал ей ладонью рот. – Пусти! – уже испугавшись чего-то, забилась она в его руках.

А в это время серый человек быстро заглянул в одну комнату, в другую, схватил телефонную трубку, поднес к уху и потом аккуратно и спокойно отключил, положив на базу. Вырвал шнур из розетки.

– Не ори, – совсем невежливо, так непохоже на него, сказал Игорь. – Не делай лишнего шума. Ты сейчас поедешь с нами.

– Никуда я!… Пусти! Что вам здесь надо?

– Еще раз вякнешь, – сказал серый пустым и равнодушным голосом и достал из кармана нож, который сперва поднес к самому ее носу, а затем упер в кожу между лопатками, – и я тебя зарежу к… матери, поняла?

Сказано было так холодно, что Элина с ужасом поверила. Но Игорь! Он-то как мог?! Как решился?! Все перемешалось в ее голове, показалось, что даже свет померк в прихожей.

Игорь же крепко и грубо усадил ее на стул, прошел в спальню и через короткое время вернулся, держа в руках брюки Ефима вместе с подтяжками. Швырнул ей.

– Надевай!

И она покорно натянула на себя, поверх собранного на поясе пеньюара, штаны покойного мужа. Игорь тут же подал меховые сапоги Ефима. И их надела, все еще никак не понимая, что и зачем она делает. Но спина хранила жуткое, леденящее прикосновение острого конца ножа, а под тяжелым взглядом серого человека хотелось просто сжаться, распластаться на полу, растаять, чтоб ничего не видеть и не слышать.

Наконец Игорь надел на нее тяжелую лисью шубу мужа, в которой тот не раз выезжал на охоту, да и в Москве, бывало, щеголял. Зачем-то натянул ей на голову ее же чулок, а сверху надел меховую шапку.

Элина сидела, стараясь не дышать. Игорь обошел ее со всех сторон, осмотрел. Потом принес из Фимкиного кабинета его очки в тяжелой оправе и надел поверх чулка ей на нос. Снова отошел, поглядел и вдруг засмеялся.

– Гляди, Леха! Хрен кто разберет!… Вставай, – сказал ей грубо. – И помни, что он сказал! А ты, Леха, бери ее под руку, будто поддерживаешь, и не отпускай от себя…

– Что… вам… надо?… – все, на что хватило ее воли.

– Запомни, Элка, – сухо сказал Игорь. – Мы сейчас отвезем тебя к одному хорошему человеку, который ничего плохого тебе не сделает. Как раз наоборот, еще спасибо мне скажешь. А вся эта маскировка потому, что там, внизу, бабки всякие носы суют, куда не надо. В таком виде ты вполне сойдешь за Ефима Анатольича, если не будешь делать резких и ненужных движений. Просто сядешь в машину, и мы поедем, поняла? Не слышу?! – прикрикнул он.

– А почему нельзя по-нормальному? – вдруг дернулась она. – Почему я не могу одеться по-человечески?! Что за фигню вы придумали? Нож еще этот!…

– А это чтобы ты не вякала, сука! – прохрипел Леха, подходя к ней сбоку с угрожающим видом. – Чтоб ты пасть не разевала, тварь!

– Игорь! – испуганно пискнула она.

– Слушай его! – так же грубо перебил ее бывший телохранитель мужа – такой славный, такой сильный парень. Нет, уже не верила она, что они с добром пришли. Ну а что делать-то? Только подчиняться… – Вставай, пошли, – скомандовал Игорь.

– Мне с собой взять… – она показала рукой на сумочку.

– Возьму, – сказал Леха и сунул ее сумочку себе за пазуху. – Ключи где?

Она показала на свое манто, висящее на вешалке. Леха небрежно тряхнул мех, и ключи звякнули в одном из карманов. Он достал их и толкнул Элину в спину.

– Выходи!

Игорь вышел первым на площадку. Вызвал лифт и, когда тот пришел, поманил Элину и сразу затолкал ее в кабину. Пока Леха запирал дверь, он зашептал женщине:

– Ничего не бойся, только слушайся, и все будет о'кей. Он – страшный человек, но тебе ничем не опасен. Хозяин хочет тебя видеть. Понравишься, в раю жить будешь, верь мне, я знаю. Ну все… Давай, Леха, вниз, я выхожу первым, открываю дверцу машины, а вы спокойно садитесь. Бабку я отвлеку, если чего…

Все дальнейшее для Элины протекало будто во сне.

На улице было еще довольно темно. Полностью не рассвело, а фонари во дворе уже погасли. Так, нечто среднее между светом и тьмой. И когда Мария Власьевна, выгуливавшая Белку, увидела вышедших из подъезда, она, конечно, подумала, что это Силин со своими телохранителями: шуба-то его лисья была известна во дворе, да и лицо очкастое – хоть и зима – как не узнать!

А тут и Игорь вежливо и привычно распахнул заднюю дверь «мерседеса», обежал вокруг машину, глядя, чтоб никакой опасности вокруг не оказалось, то есть совершал обычные свои действия по охране шефа. Мимоходом спросил у бабки, как здоровье, но ответа дожидаться не стал. Как всякий занятый серьезным делом человек. Мария Власьевна даже и не подумала обидеться на невнимание.

Машина выехала на проспект и помчалась в сторону Лужников. Элина сразу узнала машину мужа, повернулась с вопросом к Игорю, сидевшему рядом, но тот опередил ее:

– Потом все узнаешь.

С переднего сиденья обернулся Леха, посмотрел на них подозрительно:

– Чего ей надо?

– Все нормально, давай, давай, – успокоил его Игорь.

– Чулок-то хоть можно снять? – взмолилась наконец Элина.

Игорь громко хмыкнул, снял с нее шапку, очки, стянул с головы чулок. Неприбранные волосы Элины рассыпались по лисьему меху. Игорь едва заметно подмигнул ей и открыл крышку мини-бара.

– На-ка вот, – сказал, доставая оттуда бутылку коньяку. Но передумал и поставил ее на место, а взял джин «Бифитер», налил полбокала, потом долил из уже открытой банки тоника и подал Элине. – Тяпни, сразу полегчает.

– Лучше коньяку, – капризно возразила Элина.

– Пей, чего налил, – настаивал Игорь.

И она взяла и выпила, черт с ним, в конце концов.

Посидела, ощущая, как разливается обжигающая жидкость по пищеводу. И вдруг голова у нее словно пошла кругом, Игорь раздвоился в ее глазах, качнулся и взлетел над ней. Она и не почувствовала, как сама стала медленно клониться, пока не уткнулась носом в бархатный чехол сиденья.

– Готова, – заметил Игорь минуту спустя. – Ну вот, корефан, я свою работу выполнил. – Дальше ваши дела, браточки. Чего я получить-то должен?

Синий достал из кармана пачку баксов и стал, сопя, отсчитывать. Оставшееся сунул обратно, а отсчитанные купюры сложил и, не оборачиваясь, протянул назад через плечо. Игорь взял деньги, пересчитал, удовлетворенно кивнул:

– Точно. Две с половиной. Ну, разбегаемся?

Машина уже приближалась к метро «Юго-Западная», чтобы, выскочив на МКАД, повернуть направо, к Рублевке.

– У метро тормозни, Витек… Пока, Синий. Надеюсь, товар доставите в целости. А эту банку я сам выкину, – и он сунул тоник в карман.

И перед остановкой выпил рюмку коньяка, к которой потянулась было Элина. Коньяк пить можно, в нем нет снотворного, который исключительно для Элки развел в тонике ее сердечный друг Игоряша Кирюхин…

По кольцевой шли без всяких помех – в среднем ряду, ничего не нарушая. Затемненные стекла держали в салоне полумрак. Синий несколько раз оборачивался к заднему сиденью, где неподвижно лежала на боку женщина. Впрочем, понять, что это – женщина, было трудно. И лисья шкура, и волосы Элины были одной масти. Синий врубил музыку, сделал ее совсем громкой – женщина даже не пошевелилась. Значит, в глубоком отрубе. Но Кирюха уверил, что ничего страшного. Через пару часов придет в себя, ну башка потрещит еще немного. Девка крепкая, выдюжит. Но на всякий случай Синий проверил, не туфта ли все это. Нет, не реагирует. И он решился.

Вообще– то все надо было делать гораздо проще. Это Кирюха обставил похищение никому не нужной хреновиной. А надо было вскрыть дверь среди ночи, взять ее тепленькую, прямо в койке, оттянуть парочку раз перед дорогой и -перо к носу: вякнешь – хана!

И как увидел ее Синий, понял, что зря связался с Кирюхой. Самому надо было. Ну да чего уж теперь… А впрочем, никогда не поздно!

– Ну-ка, Шишка, возьми влево, прижмись на минутку, я пересяду.

– Так, что ль, не перелезешь? – недовольно буркнул водила.

– Поговори! – рыкнул Синий.

Машина послушно приткнулась к бортику, и Синий быстро перебежал на заднее сиденье.

– Поехали давай, чего ждешь!

Шишка тронул машину.

Поглядывая в обзорное зеркальце, он с откровенной насмешкой наблюдал за какими-то бессмысленными, торопливыми движениями Синего.

Потом вдруг у того на плече возникла большая женская нога. Синий странно всхлипнул, будто соплей подавился, и стонуще, по-собачьи, заскулил.

Водила хмыкал, глядел на дорогу, но глаза его сами прикипали к зеркальцу, в котором дергалось и судорожно завывало отражение Синего. Но скоро все закончилось диким рыком зверюги, доставшего наконец свою добычу.

– Ну ты даешь, Синий! – ухмыльнулся водила.

– Га? – Голос того был хриплым и будто надорванным от непомерной тяжести. – На Рублевке снова тормозни, пересяду…

Синий – видел водила – из горлышка осушил весь коньяк, кинул бутылку под ноги и стал снова копошиться. Чего он там делал, Шишка больше не интересовался, но когда притормозил возле поворота, Синий быстренько пересел вперед. А сзади по-прежнему лежала женщина, закутанная вместе с головой в лисью шубу. Большой такой меховой сверток.

До самого Успенского Синий помалкивал. И вдруг заговорил как бы сам с собой, не обращая внимания на Витька-водилу:

– Да… крепкая телка. Как резиновая. Ее б к нам тогда, на зону… На весь отряд хватит… А ты, Витек, помалкивай, сечешь?

– А мне-то чего!…

– Ага, заруби: ничего не было. Тебя это не касается… А ей – без разницы, все одно ни хрена не чует… Чего молчишь? Понял?

– Синий, – как от надоевшей мухи отмахнулся водила, – мне свои яйца дороже. Если чего, ты сам будешь базарить с хозяином. Кирюха как сказал? Товар не лапай. А дальше – твои дела.

«А ведь продаст, падла, – подумал Синий. – Заложит, как фраера последнего… Вот же сученыш!»

Он достал деньги, отсчитал десять стодолларовых бумажек, положил Витьку на колени:

– Твоя доля, братан. Честно заработал.

– Ага, – кивнул тот, понимая, что сделка заключена.

…Она очнулась в середине дня. И не сразу поняла, что с ней и где она находится.

Голова была тяжелой, будто с перепоя. Подташнивало и ломило все тело. Такое, точнее, подобное ощущение усталости и ломоты в мышцах она испытывала не так уж и давно – когда явно перекаталась на горных лыжах, а в номере ее просто ноги не держали. Но там утомление было приятным, а сейчас – будто тяжелый груз на себе тащила.

Оглядевшись, увидела, что лежит на необъятной кровати, куда больше и шире, чем у себя дома. И если там – удобный сексодром, как в шутку называл ложе Игорь, то здесь – целое футбольное поле.

Под головой были мягчайшие подушки, а сверху – невесомое одеяло. И все – уютное, воздушное. Однако неприятно удивило то, что на ней самой не было никакой решительно одежды. Заметила на пуфике, рядом с изголовьем, свой пеньюар. И вдруг вспомнила! Буквально все, что происходило с нею. Игорь… это нападение… нелепое одеяние, угрозы, наконец, машина… А дальше – сплошной черный провал.

Всплыли слова о каком-то, кажется, хорошем человеке, но кто он, зачем она ему понадобилась и почему тот идиотский спектакль с ножом между лопатками, этого она и теперь не могла понять.

В большой комнате с потолком, убранным зеркалами и расписанным гирляндами цветов, с мерцающими голубоватым серебром стенами, было очень тихо и сумрачно – огромные окна были прикрыты жалюзи.

Во рту скопилась неприятная сухость. Хотелось пить. Она не знала, что делать. Надо было, наверное, подняться, накинуть на себя одежку, совсем не предназначенную для прогулок по чужому дому. Но ничего иного не оставалось. В правой стене она увидела одну дверь, напротив – другую. Видимо, за ними есть живые люди, которых можно попросить о помощи.

Морщась, она потянулась к своему пеньюару, но увидела рядом с ним черную коробочку, напоминающую пульт от телевизора, однако с одной только красной кнопкой посредине. Не особенно соображая, что она делает, Элина нажала на кнопку. Но, не услышав никаких звуков, нажала снова.

Открылась дверь, и вошла женщина средних лет в темном платье, белым фартучком и косынкой, стягивающей густые темные волосы. Она катила перед собой столик на колесах.

– Добрый день, Элина Кирилловна, – тепло сказала она, приближаясь. – Ну вот, слава богу, вы и пришли в себя. Голова, наверное, раскалывается, да? И пить хочется? Понимаю, – она приветливо улыбнулась. – Что вы предпочитаете? Сок? Что-нибудь с газом? Холодный чай?

– Просто попить, – выдавила Элина, почему-то ничему уже не удивляясь и чувствуя, что голос ее совсем потерял свою обычную звонкость – сплошной хрип какой-то, а не голос. Даже противно.

– Попробуйте сок с минералкой, но без газа.

Женщина протянула ей наполненный высокий стакан, и Элина жадно припала к нему губами, поначалу глотая с трудом. Но, осилив половину, почувствовала себя лучше и допила уже медленно.

– Простите, Элина Кирилловна, я вас оставлю ненадолго.

– Куда же вы? – всполошилась пленница. Она хотела расспросить эту милую женщину, что вокруг происходит и где она оказалась. Но та лишь улыбнулась и загадочно помахала ладонью. Дверь закрылась.

А через минуту отворилась вторая, та, что сбоку. Элина взглянула и машинально вскрикнула, а затем быстро натянула одеяло до самого горла, стараясь при этом сжаться в комок.

В комнату вошел мужчина средних лет, неуловимо напоминающий сразу нескольких известных артистов – и Калягина, и Броневого, и еще кого-то очень знакомого. Голова его была гладко выбрита, серые глаза смотрели весело и как бы даже с юмором. Он был не очень высок, что-нибудь под сто семьдесят пять, но крепок и коренаст. Широкие плечи облегал отлично сшитый пиджак – уж это Элина оценить могла сразу. Вообще, костюмчик был от какого-нибудь известного кутюрье, сомневаться не приходилось. И белоснежная сорочка с крупными камнями запонок. То ли старая добрая мода возвращалась, то ли ему было просто наплевать на нее, одевался, как хотел. Яркий мужик, заметный.

У Элины было ощущение, что она определенно видела его где-то, но вот где? А может, в телевизоре? Почему бы и нет?…

И вдруг вспомнила о себе. О том, что на ней в буквальном смысле ничего! Но, увидев его забавно заинтересованный взгляд, почему-то почувствовала непонятное облегчение и только и успела подумать, что, в отличие от любых, даже самых знаменитых, мужиков у нее есть свое преимущество – она сама. И ее тело. Обычно укутанное в дорогостоящие условности. И она слегка расслабилась, чуть опустив одеяло, обнажая плечи и грудь – немного, самую малость. Подумала: как жаль, что не причесана.

Он подошел к кровати, бесцеремонно присел рядом со столиком, приподнял салфетку и достал из ведерка со льдом бутылку шампанского. Открыл с легким хлопком, налил в два бокала розовые пузырьки. Поставил рядом бутылку. Элина, сосредоточив взгляд, прочитала: «Луи Родерер», подумала, что почему-то всегда считала за лучшее – «Дом Периньон».

– Это кому как, – сказал, улыбаясь, мужчина. – Я предпочитаю розовый «Родерер». Прошу, – он протянул Элине бокал, и она была вынуждена выпростать из-под одеяла свою обнаженную руку.

Он смотрел на ее руку. И она просто физически ощущала его взгляд. Взгляд сильного и абсолютно уверенного в себе мужика.

«Может быть, еще не все так и плохо?» – подумала Элина, но решила, что сдаваться пока рано.

– Ничего не хотите мне объяснить? – спросила, заставляя его держать бокал в протянутой к ней руке.

– Отвечу на любой вопрос. Меня зовут Олег. А как вы предпочитаете, чтобы вас звали?

– Очень близкие зовут Эллой. Как остальные – вы знаете. Вы хотели познакомиться?

– Да.

– А зачем избрали наиболее неприличный способ?

Он смущенно улыбнулся. Или сделал вид, что смутился.

– Трудно быть богом… Кидаются исполнять любое желание и постоянно портачат. От усердия, возможно. Или из лести.

– Или за хорошие деньги, – добавила она.

– Увы.

– Значит, вы бог? Интересно.

– Каждый из нас для кого-то бог. Скажем, хозяин для собаки. Я только в этом смысле. Так, говорите, переусердствовали? Сильно? Или можно стерпеть?

– Опять же кому как, – ответила она, наблюдая за его терпеливой рукой с ее бокалом. – Поверьте, когда тебя хватают, будто мешок с дерьмом, суют ножик под нос, напяливают чулок на голову, как-то не до юмора. Или вам кажется наоборот?

– Абсолютно согласен. Но давайте наказывать виноватых позже.

– А что должно измениться?

– Многое. Я так надеюсь. Вас наверняка напугал, судя по его манерам, Лешка? Так он просто недалекий человек. С плохим прошлым. Но в крайних ситуациях бывает верным. И он совсем не страшный, а как, знаете, лягушка болотная – надувается, пыжится, становится таким грозным, что вся округа разбегается. А бояться там нечего.

– Ну да, а пальчики его!

– Так я ж и говорю: дурь это. Вот если б он вас всерьез обидел…

– Понимаю, значит, это все игрушки? Детские страшилки?

– Вроде того. Я не исключаю, между прочим, что он сделал все, чтобы вы отчаялись, готовились в ад, а проснулись в раю. Как?

– Ну, если вы бог, как утверждаете, тогда… – и она взяла из его руки бокал. Попробовала. – Вкусно.

– Я рад.

– Скажите, Олег, какая необходимость была привозить меня, извините, в… несколько обнаженном виде?

– Не расстраивайтесь. Я ждал вашего вопроса и приказал подать вам десяток каталогов. Они здесь, – он приподнял салфетку. – Посмотрите, отметьте, что вам понравится, и эти туалеты вам сюда немедленно доставят.

– Не может быть! – усмехнулась она. – Вы, часом, не Монте-Кристо?

– Не исключено, – серьезно ответил он. – Посмотрите, приготовьтесь, а вечерком, возможно, мы вдвоем скатаем куда-нибудь покруче. Поиграем, повеселимся, поговорим.

Он поднялся, поставил свой пустой бокал и подошел к окну. Поднял жалюзи, и в комнату хлынул яркий солнечный свет. У Элины даже зарябило в глазах.

– Посмотрите, Элла. А кнопкой вы уже научились пользоваться. Вашу горничную зовут Зоей. Просите о чем угодно. Но пока прошу вас не пользоваться телефоном. Недолго. До вечера.

И он вышел, оставив женщину теперь уже в полной растерянности. Это если быть честной перед самой собой. Ведь не такой уж отчаянной дурой она была, чтобы не понимать элементарных вещей: платят за все, и чем больше имеешь, тем больше платишь. Времена благородных Монте-Кристо давно прошли, если не думать о том, что их вообще никогда не было. Вот почему, когда тебя силком затаскивают в красивую жизнь, не стоит обольщаться и приписывать все дело случаю или собственной неотразимости, расплата может оказаться непосильной.

Начальник 1-го РУВД Николай Иванович Зотов был раздражен. Сидевшие перед ним коллеги из МУРа вели дело к тому, что на его территории творится бог весть что, а он ничего не знает. То, понимаешь, бизнесмена замочили, то его жену похитили. Сам Грязнов звонил, предлагал немедленно возбудить дело о пропаже того мужика, а тут же сам его и обнаружил. А теперь с бабой еще этой… Ну занимались, так и валяйте дальше! Убийство Силина теперь областная прокуратура расследует – и флаг ей в руки…

Сначала высказывала свои соображения сестра пропавшей дамочки. Фотик показала. Да, впечатляюще. Как говорится, если фотограф не польстил, причина пропажи, при условии, что она-таки состоялась, можно сказать – на ладони. Таких воруют лишь с одной целью. Не выкупа, естественно. Значит, кто-то давно положил глаз на нее. Сперва, значит, мужа убрали, который большими деньгами ворочал, а теперь и ее присоединили. В качестве гарнира? А что, тут есть своя логика.

Размышляя по поводу очередного неприятного дела, Зотов тем не менее внимательно слушал муровского оперативника, который рассказывал о свидетельнице Веретенниковой, видевшей сегодня рано утром во дворе собственного дома машину покойного, а затем и его самого. Что уже вовсе противоречило всякому здравому смыслу. Однако та настаивала на своей версии. И охранник был его, Игорь, а с ним второй, которого она не знала в лицо, но тоже серьезный человек.

В квартире – практически никаких следов похищения. Если не считать оборванный телефонный провод и отсутствие второго чулка возможной жертвы. Один, видите ли, валяется на кровати, а другого нет. И шуба на месте. Отсутствуют и ключи. Хотя машина тоже возле подъезда. Черт знает что!

Третий из посетителей был человеком известным. Ну кто ж не слыхал о криминалисте Разумовском! Он мог бы, конечно, сказать свое слово, но он молчал. Пока полковник сам не обратился к нему.

– Что я скажу?… – пожал плечами пожилой эксперт. – На входном замке следов отмычки нет. Возможно, открыла сама. Если открыла, выходит, знала кому. Как его, Игорь, да? – обернулся он к Саватееву. – Вот его, я думаю, и надо поискать. Уж он-то был точно. Другой? У нее там, понимаете, ковры везде, их давно не пылесосили. Поэтому накопилось столько, что разбираться можно до второго пришествия… А по поводу ожившего покойника? А что я могу сказать? Это делается несложно. Если одеть даму в одежду мужа, приставить, извините, перо к боку, так каждый пойдет, куда ему укажут, как теленок. Что тут удивительного?

Саватеев даже рот открыл. Это ж на поверхности! Вот же чертов старик! Знал, а молчал.

– Нет, вы не думайте, Николай, – снова обернулся к нему Разумовский, – что я такой догадливый. Просто я еще раз послушал вас и кое-что сопоставил. Но я не утверждаю, нет. Вопрос в другом: сегодня же не холодно. Так зачем ему было надевать лисью шубу? Вот подумайте. Кстати, когда будете искать тот «мерседес» покойного, о котором говорила гражданка Веретенникова, не забудьте посмотреть и волоски на заднем сиденье.

Наверное, вот это последнее замечание эксперта убедило полковника, что никуда не денешься и хочешь не хочешь, а дело возбуждать все равно придется. Он тяжко вздохнул и сказал:

– Хорошо, я вас выслушал. Оставьте рапорт, фотографию, ключи от квартиры. Я пошлю своих сыскарей, но попрошу и вас также оставить свои показания, чтоб лишний раз не ходить по кругу. Ну а… Вячеславу Ивановичу – мое почтение…

Что– то подсказывало начальнику РУВД, что особо торопиться здесь не следует. Глядишь, день-другой -и откроются новые факты. Поди, окажется, что дамочка вполне могла и сама подписать мужа, а после разыграть похищение или что-нибудь иное в том же духе. Но поскольку мужем уже занимается прокуратура, глядишь, у нее же и для супруги местечко отыщется.

И он решил оформить материал доследственной проверки, то есть послать оперативную группу на место происшествия, опросить свидетелей, но событий не форсировать, а ввиду отсутствия очевидности события преступления и вытекающей отсюда сложности установления оснований к возбуждению уголовного дела в установленные законом сроки принять одно из следующих решений: о возбуждении уголовного дела, об отказе в возбуждении уголовного дела или же передаче заявления по подследственности. Самое же главное – ни у кого не возникнет оснований обвинить его… в нерешительности.

Надо сказать, что интуиция этого старого и опытного служаку не подвела. Поздно вечером дежурный по Управлению внутренних дел принял сообщение из МУРа о том, что пропавшая объявилась и, хотя остается много пока еще не выясненных вопросов, уголовное дело о безвестном исчезновении гражданки Силиной возбуждать нет необходимости ввиду отсутствия события преступления. Так оно для Зотова все само собой и разрешилось. Правильно замечено: в нашем деле что главное? А главное – не торопиться и не волноваться…

Не знал Зотов – да и не было для него в том нужды, – какова была на самом деле подоплека случившегося.

На Татьяну слишком много сегодня обрушилось, чтобы она могла адекватно отреагировать на поздний звонок сестры.

Известие о том, что ее муж трагически погиб несколько часов назад, пока она, вместе с Саватеевым и Разумовским, моталась по поводу исчезновения Элки, оказалось таким ударом, которого она уж никак не ожидала, и подумала, что это само небо обрушило на нее грозу в отместку за ее равнодушное и даже больше того – несправедливое отношение к мужу.

Видя ее состояние, Грязнов, почему-то чувствовавший и свою вину в происшедшем, хотя, по его мнению, делал он все абсолютно правильно, приказал своей сотруднице немедленно ехать домой, постараться успокоиться, выпить ношпы, седуксену или еще чего-то, что обычно пьют в подобных случаях, и не беспокоиться за собственную безопасность.

И еще немаловажный вопрос – гонорары сыщиков и охранников из «Глории». Грязнов имел, конечно, некоторые средства для оплаты агентов, внедренных в преступный мир. И те действия сотрудников «Глории», которые касались поиска убийц и похитителей, в общем, подходили под эту статью. А вот уже личную охрану Татьяны – так считал Грязнов – было бы вполне справедливо оплатить, как это ни звучит парадоксально, покойному супругу. Он же сам говорил, что вовсе не беден. Да, потерял энные суммы, причем весьма впечатляющие, но валюту он имел. Надо ее найти, передать супруге покойного. А договор с «Глорией» можно заключить при случае.

На фоне всей той чертовщины, в которой оказались сестры со своими, мягко говоря, недотепистыми мужьями, проблема безопасности теперь оказывалась поистине первоочередной. Вячеслав Иванович, чтобы не поднимать лишней волны на Петровке, 38, позвонил тут же Денису в «Глорию», на пальцах изложил свои соображения, а также продолжение уже известной тому истории и попросил от себя лично прислать на Таганку кого-нибудь из толковых оперативников – подежурить, походить рядом с Татьяной.

Слово родного дядьки для племянника значило много, если не все, и в дом в Товарищеском переулке отправился самый спокойный и опытный из всех его сотрудников – бывший майор ГРУ Министерства обороны Сева Голованов. Услышав об этом, Вячеслав Иванович больше мог за безопасность Татьяны не беспокоиться.

Совершенно разбитую и растерянную, ее привезли домой, дождались приезда охранника и отбыли обратно на службу.

Остаток дня Татьяна провела то ли в забытьи, то ли в полусне. Голованов же, следуя разумному совету своего шефа Дениса Андреевича, на всякий случай подключил к домашнему телефону определитель номеров и записывающее устройство с параллельной трубкой, налил в термос горячего кофе и уселся в кресле перед телевизором, убавив звук до минимума.

В самом конце рабочего дня позвонил Грязнов-старший и поинтересовался самочувствием Татьяны Кирилловны. Она дремала, выпив чего-то снотворного, которое на нее действовало слабо, видимо, нервная встряска была сильнее любых лекарств.

Следующий звонок раздался совсем поздно, чуть ли не в двенадцатом часу. Голованов, постучав, заглянул в спальню и увидел, что Татьяна, так и не сменив еще милицейской своей формы на домашнюю одежду, лежит на постели, бездумно глядя в потолок, по которому бегают блики света от фар проезжающих машин.

Поняв, что она не спит, он протянул ей телефонную трубку и, показав на себя пальцем, приложил его к губам: мол, меня тут нет. Сам же, вернувшись в коридор, поднял параллельную трубку, включив запись.

– Танька! Как у тебя дела? – услышал он возбужденный и явно нетрезвый женский голос.

– Господи… – умирающим тоном отозвалась Татьяна. – Это ты, Элка? А мы уже все с ума сошли… Ты откуда?

– Это сейчас не имеет никакого значения. Слушай меня. Очень мало времени. У меня пока все в порядке.

Она говорила торопливо, словно боясь, что ее прервут и она не успеет сказать все нужное. Но реакция Татьяны была замедленной, поэтому говорила она расслабленно и тягуче.

– Послушай ты, Элка, ну так же нельзя в самом деле… Мы все с ног сбились, когда ты пропала… Ты у бандитов? Тебя все ищут!

– Так, не перебивай! Меня искать не надо, со мной полный порядок. Почти. Я потом тебе все расскажу. Не ищите. Ни в коем случае. У меня мало времени. И не волнуйся! Слышишь, Танька?

– Ты – сумасшедшая, пропала и ничего не сказала. Ваню сегодня убили. Ты меня слышишь, Элка? Ты где? Ты куда пропала? Я не слышу тебя! Ответь.

И вот тут раздались короткие гудки отбоя. Голованов положил свою трубку и записал номер, высветившийся на определителе. Где-то в центре. Потом заглянул в спальню.

Держа трубку на отлете, Татьяна поднималась и смотрела на телефон ничего не понимающим взглядом.

– Мы сейчас проверим, откуда был звонок, Татьяна Кирилловна, – сказал Голованов, забирая у нее трубку. – Главное, что она жива. Можете теперь раздеваться и ложиться в постель. Я буду там, – он показал большим пальцем себе за спину. – Надеюсь, больше сегодня никто звонить не будет. Засыпайте спокойно.

Сам же, вернувшись к телефону, положил трубку на место, а из кармана достал свой собственный «мобильник».

Старина Макс оказался на месте. Он вообще предпочитал свое общение с дюжиной компьютеров, расставленных в секретном помещении «Глории», осуществлять по ночам. Говоря словами поэта, «когда все доброе ложится, а все недоброе встает». Именно в эти часы – кого там, Быка или какого другого зверя? – великий хакер Макс шлялся в Интернете, поглядывая, что бы прибрать к рукам. Мастер он был, конечно, непревзойденный, это бесспорно. Хотя внешне являл собой чудовище – толстое, независимое, с нечесаной бородой.

– Макс, как говорил наш общий знакомец, слухайте сюды. Запиши номер и постарайся вычислить, чей он. Дело срочное. Как отловишь, буди шефа, а он пусть сам решает, надо ли информировать дядьку. Я – на «мобильнике».

Денис позвонил где-то уже в третьем часу. И только потому, что знал: Сева не заснет, пока не услышит разрешения на то.

– Все в порядке, – сказал Денис. – Это номер ночного клуба в районе старого Арбата. Поехал Крот. Отдыхайте.

Ну, если в дело вошел Алексей Петрович Кротов, у которого во всех сомнительных и очень сомнительных местах столицы имелась собственная агентура еще со времен его работы в органах, значит, можно быть спокойным: абонента вычислят…

Глава десятая. ЖИЗНЬ В РАЮ

Олегу Авдееву доложили о той панике, что поднялась в Генеральной прокуратуре, когда громыхнуло у дома напротив. Как забегали! Все это было бы интересно, если бы не постоянные, бесконечные грубые ошибки. Ну да, громыхнуло. Но должно было громыхнуть гораздо раньше! До того, как эта падла побывала у прокурора! А теперь что? Ну убрали, а какой Синий может расписаться за то, что стало известно прокурору? Три шкуры нужно спускать за такую старательность!

И надо ж было так день испортить!…

Что– то в последнее время мальчики стали вообще скверно работать. Постоянные сбои, неудачи. Хоть тут хватило ума честно доложить, что лажанулись с этим Шацким, не стали врать и выкручиваться. А то бы Олег Никифорович устроил им крещенский праздник. Это ж надо! Опытного исполнителя одной пулей отправить к едрене фене. И оружие его забрать. Рассказать кому, так не поверят. Ну исправились, ладно…

Ничего не ладно! Снова разъярился Авдеев. Совсем получилось неладно! Не мочить надо было гада, а брать и колоть, чтоб твердо знать, зачем его понесло в прокуратуру. Вот теперь сиди и гадай.

Авдеев всегда требовал от своих людей решительных действий. Жестких и однозначных решений. Четкого исполнения. А они посчитали, что все компенсируется наглостью. И потянули за собой хвост. Да такой, что теперь видится лишь единственный выход: обрубить хвост. Но – все вместе с ними. Команду менять надо, команду, вот что…

Решение это у Олега вызревало медленно, но однажды должно же было и оформиться. Считай, оформилось. Он давно собирался навестить партнера в Амстердаме, наверное, можно теперь осуществить без особого напряга. А заодно и здесь маленько подчистить хвосты. Сами виноваты!

Оставалась, по сути, одна серьезная проблема – Сережка. Которого Синий, похоже, втянул-таки в разборку с милицией. Но адвокат оказался мужиком тертым, пообещал твердо, что парня отпустят за недоказанностью. Там будет потом, на кого повесить. Только тот, виноватый, говорить уже не сможет, это уж постараются те, у которых сбоев в работе не бывает.

Не терпел конкурентов Авдеев. Партнерам, если честно сказать, тоже никогда не верил, зная, что каждый в любых ситуациях думает лишь о себе. А значит, и партнерства, в высшем его понимании, быть не может. Оттого и дал команду сразу избавиться от Силина, когда тот отказался от сотрудничества, полагаясь на себя, да еще на своих акционеров из правоохранительных органов. Только ведь и те не дураки и свое участие в алкогольном бизнесе афишировать не собирались. Это очень опасно нынче. И зависит в первую голову от того уровня, на котором ты в данный момент находишься. Если ты, к примеру, лицо высокоприближенное, можешь и борзеть, а среднему чиновнику среди «акул капитализма» делать не хрена. Перебьетесь! Нет, они, конечно, скоро поймут, как их нагрели, и попробуют действовать, но… Поезд-то к тому времени уже уйдет!

А что касается второго – этого Шацкого, даже свояка, оказывается, силинского, то он сам совершил ошибку, засветившись не вовремя. И хотя с ним получается посложней, дело и тут сделано, а пять миллиардов рублей, переведенных в валюту, ей-богу, стоят того.

И надо же! Вопрос не только решился, но и получил приятное продолжение.

Когда сегодня привезли Элину, Олег пришел посмотреть и подумал, что сучка вполне подходящая. Он хорошо представлял себе подобный тип женщин и никакого уважения к ним не испытывал. Каждый должен исполнять свою роль. Ее роль ясна абсолютно. Но просто для еще большего кайфа нужно придать делу загадочности, благо дорогого она и не стоит. Чуть приодеть, дать возможность повертеться перед зеркалами и жадной публикой, вогнать в азарт, завести как следует и – она полностью твоя со всеми своими потрохами. Пока не надоест. Есть масса способов избавиться от любой ненужной игрушки, поэтому и думать об этом наперед просто нет необходимости.

И Олег Авдеев, крутой и безжалостный к тем, кто слабее него, мужик, решил, что на сегодня проблем ему вполне достаточно. Синий получит команду закопать своего неудачника-киллера там, где его никакая ментовка не сыщет, а вот дамочку надо прямо сегодня приготовить к максимально продуктивной ночной работе. Точнее, службе. Те, кто находятся в непосредственной близости к нему, обязаны служить. Да хоть как те сучонки, что выпрашивают подачку, стоя на задних лапках. Именно так, и не иначе.

Он велел Гоги позвать Зою и поинтересовался небрежно, чем занята гостья. Прислуга ответила, что ей уже доставили то, что она показала в каталогах, и теперь примеряет все это у зеркала.

Авдеев самодовольно ухмыльнулся: ему ли не знать сучью бабью породу! Сунь ей под нос блестящие тряпки, и она палачу собственного мужа задницу вылижет. Все правильно: кому не дано быть паханом, тот так и подохнет в «шестерках»…

– Гоги, поторопи ее. И позвони Марату, скажи, подъедем.

– Ты так решил? – это был не столько вопрос, сколько утверждение, но Олег уловил нотку осуждения.

– У тебя есть возражения?

– У Марата всегда много посторонних. А ты – в отъезде. Так надо?

– Поедем к Иосифу. Скажи своему земляку, чтоб были только свои. Так тебя устраивает?

– Вполне, – хрюкнул Гоги, демонстрируя смех.

У Иосифа был закрытый ночной клуб. Сауна, бассейн, ресторанчик с баром и подиумом для красивых женщин, ну и немного увеселения: рулетка, блэк-джек и кабинеты для гостей. Плата за вход была нехилой – десять тысяч баксов с носа, зато вся обслуга, включая элитных проституток, за счет заведения. И не каждый еще мог рассчитывать на приглашение дородного и влиятельного среди грузинской диаспоры в Москве батоно Иосифа.

Олег подумал, что Гоги, как всегда, прав. Нет сейчас никакой нужды афишировать свое пребывание в Москве. Отпуск так отпуск. Банкирам он тоже положен. Действительно, сейчас следует еще немного подождать, пока не утихнет шум вокруг «Алко-сервиса». Воистину права народная мудрость: заставь дураков Богу молиться, они себе лбы порасшибают. Так и тут. Упустили ситуацию из своих рук, а теперь жди, когда дело спустится на тормозах и все утихнет. Да и сами «тормоза» – удовольствие недешевое. Весьма недешевое. Как давеча заметил замминистра внутренних дел, с которым беседовал Гоги в приватной обстановке, в этом деле слишком много вони, и переквалифицировать его в сферу исключительно бандитских разборок, конечно, можно, но уйдет немало времени. А время – известно, что такое.

Тонкий, надо сказать, намек. По адресу банкира. Думай, мол, чем оплатишь дорогое время. Это понятно. Вот акциями «Алко-сервиса» и оплатим. Чтоб знал уважаемый мент, за что пашет.

– Гоги, ну что она там? Рожает, что ли?

– До этого пока не дошло, – привычно прохрюкал Гоги. – Но если ты торопишься, зачем ехать. Кстати, насчет наследника. Мент сказал, что команда пошла. Там длинная цепочка образовалась.

– Меня это не интересует. Мне нужен результат, понимаешь?

– Я понимаю, прокурор не понимает. Уперся.

– Подтолкни, чтоб упал. А потом протяни руку помощи. Тебя что, учить надо?

– Ты – умный, я всегда говорил. Но и они не дураки, они, по-моему, хотят выжать из ситуации как можно больше. Но ты же не пойдешь на большие жертвы?

– Смотря о каких жертвах речь. С акциями можно не скупиться: и им кажется, что они – надежнее обычной взятки, и у нас с тобой в руках крючок крепче. А при чем здесь наследник?

– Это я пошутил. Знаешь, как умные люди говорят? Один сын – еще не наследник. Два, три, четыре – другой разговор, есть из кого выбирать. Вот и думай. Девка симпатичная, жениться на ней тебе совсем не надо. Случай подходящий, начинай делать другого.

– Куда уж мне… другого наследника, – слабо отмахнулся Олег, усмехнувшись столь неожиданному предложению.

– Ты – старый?! – изумился Гоги. – Ты зачем Бога обманываешь?

– Ну-ну, не шуми… Молодая, красивая баба… В самом деле, почему бы и нет?…

С помощью опытной Зои Элина, стараясь не зарываться для первого случая, отметила в каталогах парочку вечерних платьев и кое-что по мелочи – для обихода. Показалось странным, что все указанное было доставлено ей менее чем через час. Будто было заранее приготовлено и только ожидало команды.

Примерила одно, другое, оба были впору. Почти. Зоя немного поколдовала, и ткань облила фигуру Элины, словно вторая кожа. Туфли, аксессуары тоже не составили проблемы. Словом, оделась мадам и стала охорашиваться перед зеркалом, придавая прическе наиболее выгодную форму.

Зоя вызывала у Элины странное впечатление. Ее кажущаяся ласковая доброта, заметная поначалу, куда-то словно исчезла, растворилась. И остались сухо поджатые губы, немногословные реплики, никакого сочувствия. Почему? Может, оттого, что сначала она увидела в Элине жертву, а теперь самодовольную дуру? Забывшую обо всем и с разинутым ртом кинувшуюся на блестящие тряпки? Обидно, конечно, если она так думает, но и разубеждать эту пожилую женщину в чем-то она тоже не собиралась. Тем более что ей всерьез понравился хозяин сих мест, человек определенно серьезный, волевой и, вероятно, снисходительный к некоторым женским слабостям. Ну а потом – не вечно же скорбеть!…

И снова подумала, что она, наверное, все-таки была несправедлива к Фимке, даже жестока в чем-то: ведь он даже еще и не похоронен. Видимо, надо надеть другое платье, то, которое поскромнее. Не так, чтобы траур, но… подостойнее. Для вдовы. Соответственно и туфли…

А когда она наконец предстала перед взором элегантного, но почему-то мрачноватого хозяина, по его взгляду сразу поняла, что попала в точку. Яркость хороша в другом месте. И в другое время. Оставалось только радоваться собственной находчивости.

– Скажите, Олег, почему мне нельзя позвонить хотя бы сестре, чтобы предупредить, что со мной все в порядке? Чтоб она не волновалась?

– Я дам вам эту возможность чуть позже. А сейчас мы должны ехать… Вы что же, так ничего себе и не выбрали из верхней одежды? – удивился он, когда они сошли по широкой мраморной лестнице в зеркальный вестибюль.

– Там все было слишком дорогим. Я не потяну.

– Ишь какая скромница! – усмехнулся Олег. – Ладно, найдем на свой вкус.

Он ушел в одну из дверей и вскоре вышел, держа в руках роскошный соболий палантин. Накинул Элине на плечи, отошел на шаг полюбоваться и удовлетворенно кивнул:

– Это подойдет.

Она тут же упрятала лицо в мех, словно кинозвезда перед объективом фотоаппарата…

Дом, куда ее привезли, ничем не отличался от множества других «новорусских» домов в центре столицы. Он был похож скорее на какой-то важный офис – много стекла, ковры, имитирующие зеленую траву, искусственные деревья и цветы вдоль мраморных дорожек. Она уже видела подобное в торговом центре на Краснопресненской. Но поразило ее то, что, наклонившись, чтобы пощупать красиво исполненную розу, она вдруг обнаружила, что цветок живой. Фантастика!

Ресторанные столики помещались на специальных выступах вокруг большого бассейна, в котором свободно плавали, барахтались совершенно обнаженные мужчины и женщины. Было много шума, визга. На нее со спутниками никто не обратил внимания.

Сели над самой водой. Пока вокруг сновал официант, Элина огляделась. Увидела, что некоторые купающиеся, как говорится, в чем мать родила, поднимались по блестящим лесенкам из воды и присаживались к своим столам – свободно, безо всякого стыда, будто так и надо.

– Может, вы тоже хотите окунуться? – со снисходительной усмешкой наклонился к ней Олег.

Элина вспыхнула. Не требовалось большого ума, чтобы догадаться, что это были за женщины. О мужчинах и говорить нечего – все без исключения лица, как нынче говорят, кавказской национальности. И большинство – в возрасте уже, не мальчики, пришедшие побарахтаться с девочками, а солидные дяди, с волосатыми торсами и внушительными животами. Нет, эта компания не для нее, решила Элина.

Она отрицательно покачала головой.

– Отчего же? – словно продолжал настаивать Олег.

– Как вам объяснить? – она тоже приняла снисходительный тон, мол, и ты знай наших. – Есть некоторые вещи, которые я не считаю пристойными для себя. Например, раздеваться в присутствии одетых мужчин. Вести себя как те проститутки. Но и это не самое главное.

– Есть более важная причина? – удивился Олег. Гоги, сидевший напротив, не проронив ни слова, внимательно ее слушал, хотя делал вид, что увлечен видом купающихся.

– Да, разумеется. Вы можете этого не знать, хотя я почему-то сомневаюсь. Дело в том, что у меня бандиты убили мужа. И он до сих пор еще не похоронен. Наверное, было бы странным, если бы вдова вдруг кинулась, очертя голову, во все тяжкие. Не так ли?

– Я понял, почему вы выбрали именно это платье. Хвалю ваш вкус. Давайте мы все-таки поставим вопрос таким образом. Сегодня немного отдохнем, выпьем, познакомимся ближе… А завтра я попрошу Гоги организовать нам похороны. Тихие, скромные. Вы сможете проститься с мужем и… снять свой траур. Договорились?

– Была бы очень признательна. Но вам разве известно, где он?

– Гоги найдет. Ты слышал, Гоги?

Тот кивнул.

– Вот и организуй. На середину дня. Ну вот и все проблемы. Думаю, теперь вы можете расслабиться…

Кормили чем-то изысканно вкусным, но Элина стеснялась спрашивать, что это были за блюда. Стыдно было демонстрировать свое полнейшее невежество в этом вопросе. Но изумительное и, как показалось, легкое вино в конце концов явило свое коварство. Элина почувствовала, как у нее потихоньку поплыла голова, стали путаться мысли. Снова появилась навязчивая идея позвонить Татьяне. На этот раз Олег не стал возражать. Попросил только говорить короче и по существу.

Официант принес телефонный аппарат – старомодный, с золотистыми рычагами, на которых покоилась трубка с желтой костяной рукоятью.

Элина продумала, о чем будет говорить, медленно набрала номер и после некоторой паузы услышала хриплый, как у больной, голос сестры.

Весь разговор ограничился несколькими фразами, потому что, когда Танька сказала о смерти Ивана, у Элины словно ступор случился. И тяжелый и неповоротливый Гоги, каким он выглядел, неожиданно ловким и резким движением вырвал у нее трубку и, послушав, аккуратно положил на рычаги. Тут же поставил аппарат на пол за своей спиной.

– Что-нибудь случилось? – без всякого интереса спросил Олег

– Ваню убили… Ее мужа, – растерянно сказала Элина, странно трезвея и глядя в равнодушные глаза хозяина.

– Да? – без всякого выражения заметил тот. – Гоги, ты что-нибудь слышал об этом?

Гоги лишь пожал плечами.

– А что еще вам сестра сказала? – уставился на нее Олег.

– Они все считают, что меня похитили. И теперь ищут.

– Кто конкретно, не сказала?

– Нет. Но я и сама могу догадаться. Уголовный розыск. Может, и прокуратура. Генеральная. – Она сказала это просто, как само собой разумеющееся.

– Как вы думаете, после ваших слов, чтоб не искали, они прекратят свои поиски?

Чем– то непонятным, черным пахнуло от этого вопроса на Элину. Будто даже свет над бассейном немного пригас. И спине стало неуютно и холодно.

– Думаю, прекратят, – опустив глаза, сказала она, ощущая внезапную внутреннюю дрожь.

– Ну и ладушки, – кивнул Олег. – Тогда продолжим наше беззаботное веселье. Гоги, за тобой мудрый кавказский тост. Прошу, дорогой, скажи, чтоб всем нам стало весело! – Олег наклонился к Элине и добавил доверительно: – Замечательный человек! Все умеет! А говорит! Никто другой так не сможет.

Похороны были назначены на середину дня. Об этом Элине сообщил Гоги с его неприятной улыбкой. Ну да, у него-то была причина улыбаться. А вот Элина чувствовала себя от его улыбки раздавленной и глубоко оскорбленной. Но… с волками, как говорится, жить…

Конец вчерашнего вечера помнился смутно. Не оттого, что она была пьяна. Опьянение проходило и снова наваливалось, кружа голову. Ощущение комфортности сменялось непонятным чувством собственной незащищенности, будто тебя голой выставляют на обозрение брезгливой толпы. На самом деле, конечно, ничего подобного не было, они, по-прежнему втроем, сидели над бассейном, что-то пили и ели, наблюдая, как бултыхались в воде голые люди. Одна «дама», помнится, подплыла прямо к их столу и, покачиваясь, лежала на спине, демонстрируя все свое бесстыдство.

Олег хохотал и поливал ее из бокала вином, а Гоги сопел, а потом вдруг тяжело встал и, махнув пловчихе рукой, приказывая следовать за собой, удалился куда-то внутрь помещений. И эта голая наяда, безо всяких угрызений совести, тут же поднялась по лесенке на их площадку, резво тряхнула мокрой головой, словно собака, забрызгав их каплями воды, и с царственным видом ушлепала вслед за этим огромным грузином.

Олег, помнится, спросил, нравится ли ей эта обстановка, люди, их полнейшая раскованность? Она ответила, что все это есть самый дешевый разврат, упакованный в зеленые бумажки, оттого и представляется некоторым – она подчеркнула последнее слово – верхом изыска. Тем, кто никогда не видел ничего настоящего. И опять Олег хохотал, хотя, как ей показалось, и несколько натужно, нарочито.

А потом, когда вернулся багровый и потный Гоги, Олег перекинулся с ним несколькими фразами на непонятном Элине языке. После чего Гоги уселся на свой стул, нагнулся зачем-то, а в следующий миг Элина почувствовала, как какая-то неведомая сила подкинула ее вместе со стулом и швырнула далеко в воду.

От неожиданности и ужаса она заорала, но тут же нахлебалась воды и едва не задохнулась. Отчаянно колотя по воде руками, она совершенно забыла, что в бассейне неглубоко, что утонуть здесь никак не получится, разве если уж очень того захотеть. Но положение, в котором она оказалась, было невероятно унизительным и безобразным. И она продолжала орать, задыхаясь и всхлипывая, пока к ней не подплыли две девицы и не отбуксировали к столу, за которым, заваливаясь от хохота, встретили ее кормильцы-благодетели.

Рывком за две руки вытащили на площадку, вполне оценили внешний вид мокрой курицы и передали Элину, что называется, с рук на руки подошедшему официанту, который увел ее в отдельный кабинет. Там ей предложили шикарный халат, а ее одежду унесли сушить. Ее же проводили к столу.

Снова что-то пили, закусывая чем-то сладким. Олег делал вид, что ничего не произошло. Гоги по-прежнему наблюдал за купающимися. Элина злилась, но на ее злость никто не обращал внимания. А может, и в самом деле ничего не было? Ну пошутили! Выпили лишнего и пошутили, с кем не бывает? Но вечер все равно для Элины был уже испорчен. Она не знала, сколько теперь времени, да и часов у нее не было, а спрашивать ни у кого не хотела. А вот ее сдерживаемый зевок Олег заметил и предложил завершать стол.

Она переоделась в свое высохшее и старательно выглаженное одеяние, расчесала подсохшие волосы – ни о какой прическе уже и думать не приходилось – и отправилась к машине.

На обратной дороге вздремнула и очнулась лишь тогда, когда машина въезжала в ворота усадьбы.

Как она и предположила, до завершения вечера было еще далеко. Хозяин, несомненно, рассчитывал на ее благодарность, о чем не преминул заявить, когда они поднимались по лестнице. Гоги, пыхтя, шел сзади…

Элина, произведенная родителями на свет, как она была уверена, ради страстной и, естественно, нескончаемой любви, очень страдала оттого, что ей приходилось довольствоваться тем, что послал Бог и редкий удачный случай. Фимка не был убежденным поклонником секса вообще, а потому нечасто и лишь благодаря настойчивым стараниям супруги исполнял свои мужские обязанности. Ну, Танькиному Ванюшке однажды перепало от нее, как говорится, по-доброму, по-родственному, но сестрица, видать, что-то усекла и надула губы, хотя Элина была абсолютно уверена, что тайна – ею и осталась. Игорь вот еще… Но это совсем другое дело, это как в детстве, когда тайком от матери слопаешь сразу две порции мороженого. Да, Игорьку, конечно, удавалось исторгнуть вопль из ее души, заставить забыться в полнейшем кайфе, но ведь он – не постоянный вариант. А она прямо-таки изнывала порой от жгучего желания, боясь и избегая при этом любых случайных связей. Которых, кстати говоря, у нее могло быть сколько той же душе угодно: уж что-что, а к липким мужским взглядам она давно привыкла и старалась не замечать их, как отмахиваются в жару от надоедливых мух. Все эти СПИДы и прочие страсти-мордасти пугали до смерти эту наивную, в общем, женщину. И потому она просто вынуждена была вести ненавистную ей целомудренную жизнь с мужем.

И вот теперь, обиженная на Олега, поступившего с нею – чего скрывать! – как с обыкновенной уличной шлюхой, она решила устроить и ему маленькую месть. Ту, на какую способна женщина при виде сильно желающего ее мужчины.

Когда он явился к ней и скинул халат, она даже подумала было отложить месть до следующего раза, но воспоминание о непристойном купании вернуло ей решительность. Тебе надо? Пожалуйста. Но я и ногой не шевельну, чтобы продлить твое удовольствие. Сам, все, пожалуйста, сам. Ах не тот кайф? Устал? Сердце колотится? Это, извини, уже твои дела…

Олег скоро покинул ее, и нельзя было сказать с уверенностью, что он остался доволен приобретенной забавой. А Элина всячески сдерживала себя, хватая за горло подкатывающую страсть и не давая себе возможности хотя бы на миг забыться и расслабиться по-настоящему. Она играла, сколько могла, и в конце концов переиграла.

Это она поняла, когда недовольный Олег покинул, как он сказал на прощание, «ледяную телку». Она даже улыбнуться не успела своей победе, потому что из той двери, в которую ушел Олег, появился Гоги – в таком же, как у хозяина, халате. Он сбросил его с себя посреди комнаты, и она с неподдельным страхом увидела огромную волосатую тушу, которая надвигалась на нее…

Гоги оставил ее измочаленную в буквальном смысле, когда уже рассвело. Уходя, сказал, что совсем не понял, почему хозяину она так не понравилась. И уже в дверях добавил, что сегодня у нее похороны. Надо подготовиться. И это стало поистине идиотским, чудовищным завершающим аккордом…

Незнакомые люди в черных костюмах и длиннополых пальто привезли ее в большом черном джипе «мерседесе» куда-то в район Пироговской улицы, немного поколесили и въехали под арку во двор.

На Элине было новое черное платье, которое ей принесла утром неразговорчивая и какая-то мрачная Зоя, вчерашняя соболья накидка и широкополая черная шляпа с густой вуалью, через которую лица людей казались зыбкими.

Один из черных людей с бритым затылком, приплюснутым носом и толстым золотым браслетом на правой руке забрал у нее сумочку, где были документы, и ушел. Она сидела на стуле возле выложенного темным гранитом постамента, на который вскоре должны были поставить гроб с ее мужем. Неожиданно эта простая мысль вызвала у нее целый поток слез. Но это обстоятельство никого ровным счетом не интересовало. Она сидела совершенно одна и ревела, стараясь при этом хоть не всхлипывать.

Наконец четверо черных внесли нечто большое и лакированное, совсем не напоминающее гроб. Подобное Элина видела лишь в кино про заграничную жизнь. Правда, и у нас тоже выдающихся людей стали в последнее время хоронить вот в таких же, наверное очень дорогих, фирменных изделиях. Их и язык-то не поворачивается назвать простым словом «гроб».

Чья– то рука сунула Элине букет белых роз. Заиграла тихая музыка. Кто-то подставил ладонь под локоть и помог встать и подойти к гробу, часть крышки которого, у головы покойного, была приоткрыта. Но Элина не увидела лица -было что-то румяно-желтое, словно накрашенное. Она и вуаль свою не стала поднимать. Молча склонила голову, постояла так, ни о чем не думая, потому что голова ее была абсолютно пуста, казалось даже, что все это происходит не с нею, а она просто наблюдает со стороны, причем безо всякого интереса. Элина прикоснулась ладонью к полированному дереву, положила розы в то место, где, по идее, должна была находиться грудь покойника, и отвернулась.

Музыка стала громче, женский голос из-за гроба произнес фамилию Силина, после чего этот блестящий образец современного дизайна уплыл в темноту.

Элину вывели во двор к джипу.

Все. Ритуал завершился. Парень с золотым браслетом на правой руке вернул ей сумочку и сказал, что на квитанции написано, когда и куда нужно подъехать потом за урной с прахом. И добавил без всякого выражения:

– Если появится желание.

И вот эта фраза, отчетливо поняла вдруг Элина, поставила точку над всей ее прошлой жизнью.

Но ведь и новая не началась! Или она сама в этом виновата? Но тогда, может быть, ее отпустят? Может, она больше не нужна никому?

Не очень вежливый, но решительный жест черного парня показал ей, что все не так. Он помог ей подняться в машину, сел рядом, захлопнул дверь и сказал водителю:

– Обратно.

Минут сорок спустя машина снова въезжала в широкие железные ворота усадьбы в Успенском.

Зоя открыла ей дверь, впустила в вестибюль и тут же ушла, не сказав ни слова. Элина вошла и увидела на верхней ступеньке лестницы медленно спускающегося к ней Олега. Он был в безукоризненном черном костюме и ослепительно-белой сорочке.

Она стояла у подножия широкой лестницы. Олег спустился, взял ее за руку. Спросил:

– Все закончилось благополучно?

Она кивнула, не поднимая вуали.

– Я так понял, что был вчера крепко наказан? – спросил тихо, без эмоций.

– Это я была страшно наказана… – прошептала она.

– Ну-ну, не будем, – второй рукой он погладил ее ладонь. И резко крикнул: – Зоя! В чем дело? – И когда та появилась, сердито приказал: – Помоги раздеться, проводи, и – к столу! – И уже одной Элине добавил: – Надо же хоть помянуть… по-христиански…

А Элина подумала, что, может быть, далеко не все еще так ужасно, как ей представлялось…

За обедом они были вдвоем. Начальник службы безопасности так и не появился. Возможно, он был занят своими профессиональными делами, не исключено, что его присутствие было бы сейчас в тягость и хозяину, и Элине, так нерасчетливо завершившим свое вчерашнее близкое знакомство. Во всяком случае, теперь, один на один, Элина чувствовала себя непринужденно. Она осталась в своем траурном платье и это – она заметила – понравилось хозяину. Сидели друг напротив друга, сами за собой ухаживали, никто посторонний им не мешал.

Они сразу перешли на «ты» и разговор вели о несущественных пустяках. Олег расспрашивал ее о прошлой жизни, о муже, каков он был. Ей теперь уже нечего было скрывать, дело-то действительно прошлое, но о других своих мужчинах она промолчала, да и хвастаться особо было нечем. Незаметно вернулись ко вчерашней ночи, и Элина созналась с улыбкой, что вела себя глупо, ну и за то, естественно, пострадала.

Она себя не видела со стороны, но, вероятно, в этом своем трауре выглядела столь забавно и соблазнительно, что взаимные симпатии, возникшие во время фривольных воспоминаний, неожиданно прервали их обед и увлекли на один из широких диванов, стоящих вдоль стен празднично освещенной столовой. Полуснятые одежды придавали пикантность и дополнительную страсть соитию, а уж Элина на этот раз постаралась доказать Олегу, что его сомнения не имеют под собой ни малейшей почвы.

И совсем как должное, в промежутке между любовными упражнениями, восприняла она его предложение в один из ближайших уик-эндов просто так, для собственного удовольствия, слетать куда-нибудь в Голландию, что ли, немного развеяться от тягости последних дней и недель, благо с паспортом у нее все в порядке, а проставить нужные визы – дело минутное. Да и самолет свой. Вот уж воистину – райская жизнь! И Олег, оказывается, вполне может быть ласковым. Да и она, что называется, в самом соку!

…Татьяна смогла дозвониться до Грязнова лишь в конце рабочего дня. Он весь день где-то мотался, приезжал, снова уезжал, собирал совещание. Словом, был загружен под завязку. А теперь наконец срочные дела немного отпустили, он вместе с Турецким, с которым обсуждали не менее, кстати, важные проблемы расследования убийства Шацкого, сидели в кабинете и пили черный кофе.

Людмила Ивановна сказала Татьяне, кто сейчас у Грязнова, и попросила подождать у трубки. Наконец соединила.

– Татьяна Кирилловна, вы еще здесь? Кофе не желаете? – Голос у Грязнова был бодр, словно никакого напряженного дня и в помине не было.

– Я бы с удовольствием, но у меня опять новости.

– А вот и обсудим, заходите. У меня Александр Борисович, надеюсь, он не помешает?

– Может статься, совсем наоборот. Новости от Элины.

Они действительно пили кофе из больших чашек. Но ей налили в маленькую. Кофе был хороший, ароматный. Однако в кабинете к нему явно примешивался легкий такой, похожий на коньячный запашок. И подозрения Татьяны подтвердились, когда мужчины, забывшись, едва не чокнулись своими чашками. Она постаралась не заметить их нечаянной ошибки.

– Так в чем же дело? Что за новость? – сосредоточился на деле Турецкий. – Если это, конечно, не ужасная семейная тайна.

– Да уж нынче кругом одни сплошные тайны, – вздохнула Татьяна. – Вы, наверное, в курсе, что она вчера поздно ночью мне звонила. Звонок был странный. «Не ищите, у меня все в порядке. Не волнуйтесь». И все. Будто ее кто-то за руку держал, не давал лишнего слова сказать. А недавно, может, с час назад, снова позвонила. Уже спокойным голосом, не пьяным, как вчера, объяснила…

– И что же? – насторожился Грязнов.

– Объяснила так, что, по-моему, еще больше все запутала. Во-первых, сказала, чтоб мы о каком-то похищении не думали. Просто форма приглашения в гости оказалась несколько странной. Но сути это не поменяло. С ней все в порядке, она жива-здорова, сыта, пьяна, и нос в табаке. Ну это такая была присказка у нашего отца. Давно. Но она категорически отказалась говорить, где находится в настоящее время. У друзей – и все. Вот и гадай, откуда у нее друзья? Но важнее второе. Оказывается, сегодня днем она и ее новые друзья, разумеется, успели похоронить и даже помянуть Ефима Анатольевича.

– То есть как? – опешил Турецкий. – А кто дал разрешение?

– Я не знаю. Она сказала, что все состоялось в торжественной обстановке, где-то в районе Пироговки. То ли там морг, то ли крематорий. Я говорю: ты хоть видела своими глазами, кого хоронила? Она отвечает: мол, слезы, то да се, гроб шикарный, много цветов. Короче, где там разглядеть! Как вам нравится?

– Лично мне – никак, – заметил Турецкий. – Надо бы у Платонова спросить, чья это инициатива? Вот завтра с утра, Славка, мы и проведем совещание и все выясним. На завтра объявляется большой сбор. Кстати, Татьяна Кирилловна, если у вас появится горячее желание выяснить какие-то новые обстоятельства, вам, думаю, как своему человеку, мы разрешим поприсутствовать. Да, Слав?

– Я не возражаю. А потом, могут же возникнуть и какие-то новые вопросы… Ну, негодяи!

Татьяна с удивлением посмотрела на Грязнова, а Турецкий спросил:

– Кого имеешь в виду? Похоронную команду?

– Ну а кого же еще! Нет, а вот с Карасем этот номер у них не пройдет. Володька звонил, Кондратьев. Сказал, что концы у него в руках. Ндо будет и его на завтра тоже к нам.

– Всенепременно. Я так считаю, что эти дела мы объединять пока не будем, но, ввиду того что наши расследования придется вести параллельно, надо будет всю информацию держать в едином блоке.

– Я еще забыла сказать, – заметила Татьяна, – про один непонятный факт. Элка заявила, что, вероятно, в ближайшее время отправится на отдых в Голландию. Что она устала от последних событий и хочет теперь прийти в себя. Я спросила, откуда у нее такие средства, что она собирается делать дальше? Она ответила, что сейчас все эти проблемы ее не волнуют, а вот когда вернется, вот тогда… А когда, она, по-моему, и сама не знает. Или кто-то очень умный говорит ее голосом. В смысле ее устами.

– Этот факт очень интересный! – поднял указательный палец Турецкий. – Кто же это такой у нас ретивый? Такой, понимаешь, заинтересованный? А откуда она звонила?

– Я ж не знаю. Это дома у меня Сева поставил определитель, а здесь, на работе… Да и растерялась я, честно говоря…

– Это понятно, – кивнул Грязнов. – Кстати, нам надо будет обсудить с вами, Татьяна Кирилловна, проблему оплаты частных охранников. Я думаю, это логично будет сделать из средств господина Шацкого, поскольку собственных средств для этой цели я не имею. Вы не возражаете? Отлично. А что Голованов?

– Мне он сказал, что в ближайшие несколько дней, пока не поступит команда «отбой», он будет охранять меня. Днем и ночью! – она усмехнулась невесело.

– Вас так расстраивает его ночная работа? – учтиво осведомился Турецкий, но лишь хмыкнул под суровым взглядом Грязнова. – Молчу! Охрана – дело «спецфицецкое», я в ней ни уха ни рыла.

– Совсем нет, – не поняла его юмора Татьяна, – мне очень неприятно ощущение того, что кто-то за мной охотится. Зачем? Кому я-то нужна?!

– Не скажите! – важно упрекнул ее Турецкий. – Цели у охотников могут оказаться самыми неожиданными. Верно, Вячеслав Иванович? – И не дав тому снова возмутиться, добавил: – Вон, сестричка ваша, поди, ни сном ни духом не чаяла, что ее так оригинально похитит бывший телохранитель ее же мужа и отвезет неведомо куда. На край света. В Голландию. А заодно уж и мужа закопает. Очень мне все это не нравится, мой генерал, – вздохнул он.

– А что, больше она вам, Татьяна Кирилловна, ничего не говорила? – хмуро поинтересовался Грязнов.

– Ни намека… Сказала еще… Надо вспомнить как. А, вот! Райская, говорит, жизнь, а я и не поняла: в самом деле или мне, в смысле – ей, все это только кажется.

– Любопытно. Но к разгадке нас не приближает. Ясно же мне одно, – сказал Турецкий, вставая, – этот рай, в котором она находится, принадлежит не бывшему телохранителю Игорю Кирюхину, сотруднику подольского охранного предприятия «Вихрь», который, кстати, по моим сведениям на сегодняшний день, пребывает неизвестно где, может, даже на Канарских островах. И не тому серому человечку, который держал Элину под ручку, выводя из дома и усаживая в «мерседес» ее же покойного мужа. Но, к сожалению, это все, чем располагает следствие… Есть у меня, конечно, одна версия, но…

Грязнов нахально улыбнулся и заметил, что версии, по его мнению, сегодня обсуждать несколько поздновато. Зато завтра, на совещании в Генеральной прокуратуре, он с удовольствием послушает речи признанного мастера.

– Ты уже уходишь? – ласково спросил он Турецкого.

– Да, думаю, пора, – кивнул Турецкий с озабоченным лицом. – В кои-то веки явлюсь домой рано. Трезвым. Скучным мужем и отцом. А вам – искренне желаю здравствовать! – Он поднял руку в приветствии и нахально подмигнул Грязнову. – Райская, говорите, жизнь? Ну-ну…

Глава одиннадцатая. БОЛЬШОЙ СБОР

Трубить большой сбор Турецкий любил. Имея давнюю привычку по каждому неоднозначному делу – а однозначные в Генеральную прокуратуру и не поступали – выдвигать до десятка всевозможных разумных версий, он как бы заставлял всех своих коллег, причастных к расследованию, прорабатывать максимально возможное количество вариантов, выбирая оптимальный. Единственный. Вероятно, поэтому практически все расследуемые дела он доводил до судебного разбирательства. Исключая те случаи, когда обвиняемых ухитрялись вытаскивать буквально за уши их недосягаемые для Генпрокуратуры покровители из высшего властного эшелона. Но в таких ситуациях от самых, что называется, первых лиц государства поступала прямая команда прекратить расследование. Что ж, и к этому не привыкать. В государстве, в котором не президент подчиняется закону, а как раз наоборот. И еще неизвестно, кто в данном случае важнее – сам ли президент или тот, кто шепчет ему на ухо…

Конечно, все это не правила, а исключения. Но что ж это тогда за государственная, что за судебная власть, у которой на каждое правило обязательно найдется то или иное исключение!…

Поручая расследование убийства бизнесмена Шацкого Александру Борисовичу, заместитель генерального прокурора Меркулов руководствовался в первую очередь эмоциями. Ну да, конечно, только что явившийся с повинной человек сидел напротив тебя и раскрывал механизм, с помощью которого и он сам, и его партнеры нагревали государство на миллиарды наших кровных рубликов, как его тут же, на выходе, отправили к праотцам! Кто стерпит столь наглый выпад криминалитета? Вот Костя и взорвался. Хотя был уже в курсе того, что на Генпрокуратуру начался давеж откуда-то из-за кремлевских стен по поводу якобы незаконного задержания сынка известного банкира. А ведь теперь имя самого банкира господина Авдеева тоже наконец основательно засветилось в чистосердечных признаниях бизнесмена, погибшего, что называется, у всех на глазах. И получалось так, что расследование, которое будет проводиться в отношении банкира Авдеева, еще более чревато неприятными последствиями, нежели простое задержание его туполобого отпрыска.

Кстати, заметил себе Турецкий, надо будет выяснить, действительно ли некая неприкасаемость господина банкира проистекает от его близких родственных связей с недавно еще весьма влиятельным руководителем одного из Главных управлений КГБ? Или это обычная туфта, скажем, рассчитанная на одурачивание партнеров? Но это, между прочим, проще всего узнать Косте с его глубокими, старинными связями с такими источниками, о которых можно только мечтать.

Итак, большой сбор. Грязнов появился со своими сотрудниками, уже задействованными в расследовании, и Татьяной. Прибыл также и полковник Кондратьев, начальник оперативного отдела РУБОП Московской области. Платонов приехал со всеми материалами собственного расследования дела об убийстве Силина. Ну и конечно – Денис Грязнов со товарищи. Этим последним Грязнов отвел особую роль в расследовании, охране свидетелей как частной охранно-розыскной конторе, имеющей возможности проникать туда, куда тот же Турецкий без спросу даже и сунуться, бывает, не имеет возможности. Тем более что вопрос с гонораром для «Глории» Татьяна решила быстро и без колебаний. Меркулов тоже хотел посидеть-послушать коллег, если позволит время. Но всерьез рассчитывать на присутствие высокого начальства никто из собравшихся в кабинете Турецкого даже и не мыслил себе.

Начали с главного: прослушали запись исповеди Ивана Шацкого. На сегодняшний день в ней содержалось худо-бедно реальное объяснение последних криминальных событий, ради которых и совещались следователи и оперативники.

Самое любопытное, что в двух, казалось бы, не связанных между собой делах, за исключением того, что жертвами в обоих были мужья двух сестер, фигурировали практически одни и те же лица. В деле Силина это были банкир Авдеев, некий серый человек с наколками на пальцах и работники частного охранного предприятия из Подольска «Вихрь». Те же фигуранты проходили и по делу Шацкого. Но тут еще добавлялись интересные фигуры юриста Семихатько, начальника юротдела банка «Деловой партнер», и Артура Геллера, екатеринбургского бизнесмена и советника губернатора. Естественно, тут же был и серый человек с наколками на пальцах, секретарша Анжелика – все те, кто в первую очередь представляли интерес для следствия.

Что же касается прямых связей щербинской братвы с частными охранниками из «Вихря», то тут не могло быть и сомнений. Требовалось только свести показания свидетелей в единое целое.

По поводу серого человечка лично у Кондратьева было достаточно твердое убеждение, что речь идет о щербинском бригадире Алексее Грызлове по кличке Синий. Совпадали описания, данные Шацким, бабкой с Комсомольского проспекта Марией Власьевной Веретенниковой, наконец, странным образом исчезнувшей и также непонятно где объявившейся Элиной Кирилловной Силиной. Описание ею дано, правда, со слов мужа. И если Кондратьев прав, то остается лишь констатировать, что щербинский авторитет, вор в законе, выполняет криминальные поручения известного банкира.

В попутно возникшее дело о пропаже Элины Силиной, которое, по сути, так и не было возбуждено по известным причинам, внес дополнительную ясность Алексей Петрович Кротов, которому Денис Грязнов поручил отыскать телефон, с коего звонила сестре Элина.

По части сыска Кроту, как звали его свои, не было равных, когда речь заходила о злачных местах, всякого рода воровских притонах и местах интимных тусовок оборзевших от вседозволенности «новых русских». Поэтому и телефонный номер, данный ему Денисом, трудностей для расшифровки не представлял. Сложнее было другое: проникнуть в это закрытое для посторонних заведение, получить информацию о присутствующих и проследить за теми, кто представляет особый интерес. В подобных ситуациях Крот предпочитал иметь дела с обслугой, как говорится, самого низшего ранга, то есть со швейцарами, уборщиками, официантами – теми, на кого самоуверенный клиент никогда не обращает внимания. А зря, потому что именно из этого контингента и выходят самые толковые информаторы. Зарплаты у них небольшие, и дополнительный гонорар никогда не помешает. И потом, их действительно трудно заподозрить в излишнем внимании к клиенту. Обслуга – одно слово. Если у кого и возникнет желание обвинить такого человека в предательстве, то немедленно возникнет встречный вопрос: а что такого он может вынюхать? Какой, к черту, информацией владеет? Чушь все это собачья.

Все так, и тем не менее уже спустя полчаса после прибытия к ночному заведению Иосифа Кирклидзе, именуемому коммерческим клубом «Кинтоури», Алексей Петрович от своего источника получил точные сведения о том, кто нынче гуляет у батоно, с кем, чем занимается и какое отношение имеет к коммерции, как таковой. Из длинного перечня фамилий Крот выделил те, которые, по его мнению, имели отношение к его интересу. Интуиция подсказывала, что впервые появившаяся в данном заведении женщина – высокая красивая блондинка (на большее у информатора не хватило фантазии) – определенно могла быть той самой Элиной Силиной, о которой сообщил Алексею Петровичу Денис. Косвенно подтверждали догадку и ее спутники – известный банкир Олег Авдеев и начальник его службы безопасности, бывший заместитель министра внутренних дел Грузии Георгий Чартхилава. Почему именно этих двоих выделил для себя Крот? Оказалось, очень просто. Денис, давая задание, сказал, что женщина, которую разыскивают, является вдовой бывшего владельца «Алко-сервиса», покинувшего бренный мир по той причине, что не пожелал передать свое дело в руки все того же Авдеева. И выводы Крота лишь подтвердили, что ничего случайного в нашей жизни не бывает. Как заметил в свое время классик, даже кирпич не падает случайно на голову прохожему. В этом духе. Крот не любил прямое цитирование…

Окончательно же убедился он в своей правоте, когда уже за полночь увидел собственными глазами, как вышли из «Кинтоури» банкир, его гориллообразный спутник и молодая дама, которая, по мнению Алексея Петровича, едва держалась на ногах. Но при этом самостоятельно села в машину, никем не понукаемая, в шикарном таком палантине.

Турецкий предъявил Алексею Петровичу фотографию Элины, отданную ему Татьяной. Кротов поглядел, усмехнулся и утвердительно кивнул: она. И глазу его можно было верить беспрекословно. Вот, значит, чьей гостьей оказалась наша красотка! На Татьяну было больно смотреть – так она переживала полнейшую абсурдность ситуации.

Судя по имеющимся у следствия данным, больше всех в смерти Силина мог быть заинтересован именно банкир Авдеев. Недаром же немедленно кресло гендиректора занял его сын. Оставалось вроде бы немногое: доказать этот интерес. Но именно в этом и заключалась теперь вся трудность. Нужны были исполнители, необходимы были их признательные показания, требовались свидетельства, изобличающие заказчика.

В заключение рассказа о своей ночной одиссее Алексей Петрович сообщил, что сумел «проводить» весьма приметный «крайслер» банкира до самого его дома в Успенском, что на Рублевском шоссе. Во время поездки никаких эксцессов не произошло. А вот у Иосифа случилось-таки, что называется, почти под занавес. Был скандальчик. Базарила как раз блондинка, которую привез банкир. Ее во всей одежде окунули в воду – ну шуточки такие бывают у нетрезвых мужиков. Закончилось, правда, все спокойно, «купальщицу» высушили, привели в порядок. Посмеялись – на том и завершилось.

Турецкий заметил, что было бы очень забавно предъявить банкиру статью сто двадцать шестую Уголовного кодекса. Но, к сожалению, возможная жертва отрицает факт похищения и просит не волноваться и ее не разыскивать. Впрочем, сказанное ею могло иметь место под нажимом. Под угрозой жизни. Поди докажи! Надо думать, поскольку такой вариант вполне может понадобиться в дальнейшем…

Слово было предоставлено Платону Петровичу. И у него оказался целый ворох новостей. Как человек скромный, он дождался своей очереди и первым делом подтвердил кондратьевские соображения по поводу «серого» человека. Да, это действительно Алексей Евгеньевич Грызлов, судя по всему, доверенное лицо Олега Никифоровича Авдеева. Во всяком случае, он, и никто другой, постоянно находился рядом с Сергеем Олеговичем Авдеевым, заходил в его кабинет без спроса, а в тот злосчастный день, когда на офис нагрянула милиция с ОМОНом, быстро спрятался и появился в офисе лишь после того, как помещения опустели. Все эти сведения сообщила на допросе секретарша нового гендиректора Анжелика Сомкина. Сказала также, что сам Сергей, по существу, никаких серьезных вопросов не решал. Он лишь озвучивал то, что ему велел папаша. А что касается собрания акционеров, на котором якобы Авдеева-младшего назначили гендиректором, то это чистая липа, поскольку никакого собрания не было.

– Но это – уже особая статья, – сказал Платонов. – Есть все основания полагать, что изъятые документы являются фальшивками. Этим вопросом сейчас занимаются эксперты и сотрудник УБЭПа, включенный в оперативно-следственную группу по делу Силина.

– А в чем там основной вопрос? – спросил Турецкий.

– Если только в двух словах, поскольку ситуация тут несколько далека от полной ясности, что ли… А чтоб быть точным, так и вовсе пока непонятна. – Платонову, видно, не очень хотелось посвящать коллег в дело, в котором он сам еще не разобрался. – Понимаете, все связанное с деятельностью закрытого акционерного общества «Алко-сервис», ну то есть практически все, что нам удалось раскопать на сегодняшний день, повязано криминалом. Я не говорю о последнем периоде, когда произошла смена руководства, – здесь вообще сплошная уголовщина. Вооруженное нападение на фирму, пожары в помещениях складов, уничтожение продукции, преследование и избиение руководителя фирмы, наконец пытки и убийство. Сплошная, понимаете, демонстрация абсолютной вседозволенности и прямое издевательство над законом. Подобной наглости мы давно не наблюдали. Но если по отношению к конкретному человеку его еще как-то можно понять, бандитизм, он и есть бандитизм. А по отношению к фирме, в деятельности которой участвует государство в качестве акционера, такое как-то не сразу и припомнишь. Вот и возникает вопрос: это что, случайные или вполне целенаправленные бандитские разборки? Кто-то с кем-то не поделился? Одна «крыша» наехала на другую? Или же это чей-то точный расчет, что мы займемся поиском исполнителей, увязнем в них, а заказчики выйдут чистенькими, да заодно прихватят такую действительно золотую жилу, каковой является сейчас алкогольный бизнес?

– Но ведь смена руководства произошла, – напомнил молчавший доселе Грязнов-старший, – и всем нам известен криминальный характер этого действа. Какие же тут могут еще возникать вопросы?

– В том-то и дело… – развел руками Платонов. – С одной стороны, все было вроде ясно, а с другой… Тут я, должен сознаться, маленько дал маху. Мне представлялся очень тонкий, прямо-таки изощренный план захвата данного предприятия, но показания свидетелей, а нам пришлось допросить около трех десятков бывших и нынешних работников «Алко-сервиса», и изъятая в офисе фирмы документация убеждают, что мы имеем дело с самым неприкрытым бандитизмом. Не пойму другого: на что могли рассчитывать захватчики? Почему действовали столь откровенно нагло? На какую «крышу» в данном случае они надеялись? В общем, чтобы не быть голословным, скажу так: экспертиза документов показывает, что большинство из них являются чистейшим обманом. Фикцией. Совершен самый элементарный подлог. Никакого общего собрания акционеров, на котором было избрано новое руководство, не собиралось. Все представленные протоколы являются фальшивкой. Ну вплоть до таких, казалось бы, мелочей: сам протокол напечатан на бланке не ЗАО «Алко-сервис», а какого-то АОЗТ «Плодалко». И так далее. Там, у экспертов, много чудес открывается. Но вы подумайте, внаглую! Ничего не стесняясь!

– Ваша горячность понятна, Платон Петрович, – слегка улыбнулся Турецкий. Он, конечно, видел, что не наивность была тому причиной, а действительное возмущение. Тем, кстати, и понравился ему следователь из областной прокуратуры: он еще способен возмущаться! – Но вы нам лучше скажите, как удалось – и удалось ли – разобраться с «мертвыми душами»?

– Одного «держателя акций» мы нашли, как вам известно. Но Саврасов до сих пор в коматозном состоянии. Врачи не теряют надежды. Мы, соответственно, тоже. Тем более что он – единственный, кого мы хоть можем видеть воочию. Остальные, упомянутые в изъятых документах, объявлены в розыск в связи с их безвестным исчезновением. Но полагаю, что результатов здесь ждать не придется. Скорее всего, типичная ситуация: изымается паспорт, на него оформляются все необходимые документы, которые затем, якобы с его же согласия, переоформляются на другие лица, а владелец паспорта и, соответственно, некоего пакета акций бесследно исчезает. До весны, когда появляются «подснежники», – неловко и печально пошутил Платонов. – Но это пока мои рассуждения, соображения. Следственного подтверждения они в данном случае не имеют. Будем надеяться на Саврасова. Его мы охраняем. Вот Владимир Александрович, – он указал на Кондратьева, – нам в этом деле хорошо помогает.

– А что с задержанными? – снова спросил Турецкий.

– Задержанному Грекову, кличка Хмырь, уже предъявлено обвинение в участии в убийстве Силина. Остальных придется пока отпустить. За недоказанностью. Это я про охранников. Что же касается господина Авдеева-младшего, то у нас против него уже имеются показания Грекова как на организатора убийства Силина. Экспертиза документов, как я надеюсь, тоже добавит. Так что этим двоим – сидеть.

– Теперь меня интересуют похоронные дела, – перешел к следующему вопросу Турецкий. – Сперва давайте вы, Платон Петрович. Как же это получилось, что без вашего ведома похоронили Силина?

– Его не закопали, – хмуро заметил Платонов, – его сожгли уже. Так что если бы мы и захотели провести эксгумацию, увы, поздно. А решил все, по сути, судебный медик, сказав, что свою работу он выполнил. Но он клянется, что сослался на необходимость получить разрешение от следователя. Ко мне же никто не обращался. А в морге сказали, что прибыли какие-то очень важные люди, чуть ли не из правительства, и забрали тело для захоронения. Тыкали удостоверениями депутатов Государственной думы, катафалк роскошный, какого никто еще и не видывал, гроб офигенный… Словом, увезли прямо в новый крематорий, что открылся на улице Россолимо. Хорошо, видать, заплатили, потому что весь ритуал завершился в считанные минуты. Все документы выписаны на имя вдовы, естественно… Ну в принципе и у меня бы никаких возражений не было, поскольку телесные повреждения – следы побоев и пыток – зафиксированы, а просто так держать труп не было необходимости. Но меня все равно сильно смущает неожиданная торопливость. Не говоря уже о заведомо показной роскоши. Может быть, удастся в дальнейшем найти этому объяснение.

– А что у вас, Владимир Александрович? – Турецкий повернулся к Кондратьеву.

– У нас – порядок, – чуть усмехнулся полковник. – Пока все под контролем. Есть сведения, что похороны Карася состоятся завтра на Сергеевском кладбище, что под Подольском. Будет отпевание в храме и короткая церемония захоронения. Надо понимать таким образом, что братва решила четко соблюдать правила своей игры. Пока в интересах дела имею лишь один вопрос: когда будем проводить операцию – до отпевания или уже возле могилы? Как на это дело смотрит религия?

– Религии, по-моему, нет до этого никакого дела, – сказал Турецкий. – Покойников вообще не положено тревожить, но мы ж, когда надо, еще как тревожим. Поэтому давайте исходить из максимальной целесообразности. Труп нужен для вскрытия, чтобы установить, чья в нем пуля. Одновременно нам нужен Синий. Со своим окружением. А когда он соизволит появиться на кладбище или в церкви, тогда, полагаю, и надо начинать. И всех задержанных – по разным камерам. Надеюсь, что отличить братву от посторонней публики ваши парни сумеют?

– Постараемся без осечки…

– С вашего разрешения… – вмешался Платонов.

– Что у вас? – перевел на него взгляд Турецкий.

– Если помните, я высказывался в том смысле, что по моему делу было бы очень полезным допросить банкира Авдеева. Пока в качестве свидетеля. К сожалению, возможности нашего прокурора так далеко не распространяются. Ему, насколько мне известно, посоветовали вот здесь, в Генеральной, постараться обойтись другими свидетелями. Как на этот счет? Ничего пока не изменилось?

– Рад бы вас обрадовать, Платон Петрович, но – увы, – криво усмехнулся Турецкий. – Я разговаривал по этому поводу с Меркуловым. В свете тех аудиоматериалов, что вы сегодня прослушали, такая мера является уже необходимой. Но… Наш исполняющий обязанности – я имею в виду собственного шефа, как вы понимаете, – даже и слышать об этом не желает. Напротив, он страшно раздосадован, как я знаю, задержанием Авдеева-младшего. Уж не ведаю, чем ему так дорога данная семейка. Или не ему, а кому-то гораздо выше. Но сон в этой связи у нашего и. о. генерального, похоже, скверный. Однако я бы не терял надежды, все в нашем мире, а также деле, изменчиво.

– Ну тогда с вашего разрешения я хочу откланяться, – учтиво заявил Платонов. – Мне сообщили утром, что задержанный Греков, он же Хмырь, почему-то настойчиво требует свидания со мной. Что-то произошло, и на него навалилось раскаяние или очередной обман – не знаю. Но контролер сказал, что с ним едва ли не истерика случилась. Я поеду?

– Да в принципе мы сегодня общий круг проблем очертили, – сказал Турецкий. – Есть и еще кое-какие, мы их обговорим, а вас позже поставим в известность. Так что не стесняйтесь, езжайте.

Платонов собрал свои материалы, сложил в папку, вежливо откланялся и ушел.

– Толковый парень, – заметил Турецкий, когда за ним закрылась дверь. – Определенно Костя должен забрать его сюда, к нам. Уходят лучшие кадры. В адвокаты, понимаешь… Там деньги хорошие. А здесь – одна нервотрепка… Ну ладно, двигаем дальше. У меня тут, друзья мои, возникли некоторые идеи, и я хотел бы ими с вами поделиться. Если нет возражений. Они касаются, во-первых, только что упомянутого Авдеева-старшего, к которому мы никак не можем нащупать подхода, а также некоторых новых фигурантов, которых нам обозначил в своей предсмертной речи господин Шацкий. Попутно один вопрос к Татьяне Кирилловне. Подскажите, где, по-вашему, могут находиться те самые документы, о которых, вы слышали, говорил Иван Игнатьевич? Где вообще могут быть документы, связанные с деятельностью фирмы «Контакт»? В офисе был с обыском наш следователь Сергей Львович Карамышев, включенный мной в бригаду, но ничего стоящего внимания он, к сожалению, не обнаружил. У вас есть на этот счет какая-нибудь версия?

– Здесь может быть лишь один вариант, – слегка покраснев, заявила Татьяна. – Дома Иван Игнатьевич никаких важных документов не хранил, а налет на его фирму ничего не дал, поскольку тем бандитам пришлось то же самое повторить у нас дома, значит, искомое, вполне вероятно, должно храниться у первой жены Шацкого. К которой он довольно часто заезжал.

Видно было, что Татьяне неловко об этом говорить, как всякой женщине, которая прилюдно вынуждена сознаться, что муж ей изменяет. Но теперь-то чего краснеть, дело прошлое… И Грязнов кивком подтвердил слова своей сотрудницы, не объясняя при этом, что и сам звонил к Лидии Михайловне, разыскивая Шацкого.

– Отлично, – одобрил Турецкий. – Вячеслав Иванович, тогда я воспользуюсь приятной возможностью присутствия среди нас Николая Сергеевича Саватеева и попросить его провести совместно с Карамышевым изъятие этих документов. Может быть, потребуется обыск, а может, мадам, учитывая сложившиеся обстоятельства, сама их выдаст следствию. Во всяком случае, насколько мне известно, разговаривать с дамами Николай Сергеевич умеет.

Турецкий хотел еще добавить насчет учителя, но, увидев осуждающий взгляд Грязнова, хмыкнул и махнул рукой: мол, и без того все ясно.

– А теперь позвольте вернуться к нашему Авдееву-старшему, – сказал уже серьезно. – Мы договорились с Меркуловым, что им будет предпринята еще одна, последняя, попытка достать банкира мирным путем. В чем я уже сомневаюсь. И поэтому хочу предложить свой вариант. Суть вот в чем. Если эта фигура недостижима для правоохранительных органов, действующих в соответствии с законом, то она вполне может оказаться доступной для криминалитета, который никаких законов не признает. Иными словами, пользуясь старинной поговоркой по поводу того, что вор у вора дубинку украл, озвучить этот факт для потерпевшего в данном случае.

– Ты хочешь заставить банкира ринуться под крыло правосудия? – спросил Грязнов.

– Попытка – не пытка, однако в раскаяние я не верю. Скорее, это способ заставить банкира сделать резкие движения, на которых мы его и прищучим. А что это будут за движения, честно, не знаю. У наших олигархов, если вы заметили, в последнее время появилась мания – при первой же опасности мгновенно смываться за границу и отсиживаться в какой-нибудь Франции. Или Польше. И не только олигархи, а просто жулики всех мастей. А вот как мы будем действовать в такой ситуации, я и хотел бы с вами посоветоваться. Не говоря о том, что все сказанное не должно покинуть стен нашего кабинета…

…Узнав о гибели Ивана Шацкого, Лев Георгиевич Семихатько почувствовал себя скверно. Не зная еще подробностей, он поначалу представил себе, что могли вытянуть из мужика те, которые затем отправили его на тот свет. И выходило так, что следующим в этом скорбном ряду должен был бы оказаться именно он – Лева. Но потом, сделав над собой усилие и попытавшись заново оценить ситуацию, Лев маленько воспрянул духом. В самом деле, кто это станет устраивать после жесткого допроса показательный взрыв, да еще напротив дверей Генпрокуратуры! Именно потому и рванули бомбу, что не могли достать руками. Но тогда напрашивался следующий вопрос: а что делал Иван в Генпрокуратуре? Сдавался? И Семихатько стал подумывать о том, как бы это половчее сказаться больным и отпроситься у Авдеева на лечение. Желательно за рубеж. Но – недалеко, чтоб не очень дорого. Тратить деньги – даже на самого себя – не позволяла жаднющая натура Льва Георгиевича. Деньги – это будущее, так он говорил дома, забывая, что «будущее» уже утекает, словно бы между пальцами.

Однако идея на время смыться из Москвы все больше овладевала Львом. Но без Олега Никифоровича решить этот вопрос никакое управление кадров не взялось бы: порядок есть порядок. А сам Авдеев лишь для узкого круга лиц был досягаем. Семихатько в этот круг не входил. Да и не рискнул бы. И все этот проклятый Шацкий – даже после смерти не дает покоя!

На всякий случай Лев Георгиевич стал осторожным. Начал следить, не наблюдает ли кто за ним, не «пасет» ли. Перестал вообще обсуждать любые дела по телефону, хотя и прежде этого за ним не водилось. Иной раз задумывался: «Господи, сколько ж времени-то прошло со дня смерти Ивана? Два-три дня! А ощущение такое, будто живет под гнетом бог весть уже сколько! Словно раньше ничего подобного не было… А ведь и не было! А что грешил маленько, так и нет такого, чтоб без греха…»

Вот и сегодня, выйдя к своей «девяносто девятой» серебристой «Ладе», что стояла во дворе, напротив кухонного окна, он первым делом внимательно осмотрел всю ее, даже на колени стал, подстелив газетку, чтоб на днище взглянуть. Все было чисто. И машину никто не открывал, она сразу отозвалась на прикосновение.

Выехал из двора как обычно, в восемь. И с подозрением обратил внимание на черную «Волгу», которая отъехала следом за ним, едва он миновал арку ворот. Поглядывая в зеркальце заднего обзора, Лев все время видел эту «Волгу». Она не торопилась, не обгоняла его, а навязчиво шла сзади – в трех-четырех машинах. Не наглела, но и не отставала. Лев уж решил было, что все это – результат его чертовой подозрительности. Немного удлинил свой путь, «Волга» повторила его маневр. Значит, тут уже не предположение, а считай, уверенность. За ним установили слежку. Но кто? Свои же? На «Волге»? Да у них и машин таких нету! Значит, спецслужбы? Час от часу не легче… Заныло под ложечкой, какая-то кислятина образовалась во рту. Подумал, что, прими его сейчас доктор, сразу бы дал направление на лечение. Но ни доктора рядом не было, ни возможности уехать куда-нибудь…

В начале Бутырской улицы, вблизи Савеловского вокзала, «Волга» вдруг исчезла, и не успел Семихатько вздохнуть облегченно, как его тут же «тормознул» невесть откуда взявшийся гибэдэдэшник. Полосатым жезлом показал к тротуару, неторопливо подошел, отдал честь и что-то буркнул себе под нос – представился, надо понимать. Взял протянутые ему поверх приспущенного бокового стекла документы и стал рассматривать, поглядывая на водителя. Семихатько нервничал, не понимая, какое совершил нарушение. Черт его знает, с этими нервами еще!

Видно, гибэдэдэшник что-то углядел не то, потому что предложил водителю выйти и пройти в милицейский автомобиль, стоявший несколько впереди. На все вопросы коротко отвечал: «Разберемся…»

Передняя дверь милицейского «жигуленка» распахнулась, Семихатько сел рядом с водителем. Но был водитель не в форме, только шапка милицейская. Он повернулся к Семихатько и вполне дружелюбно сказал:

– Здравствуйте, Лев Георгиевич. Извините, что пришлось вам маленько потрепать нервы, увы, за вами действительно могли следить.

Семихатько оторопел:

– А-а… кто вы?

– Я из Генеральной прокуратуры. Зовут Турецкий Александр Борисович, вот мое удостоверение.

Семихатько прочитал, что имеет дело со старшим следователем по особо важным делам. И на фотографии был этот же самый человек, но в мундире с генеральскими погонами. И опять неприятно засосало в районе поджелудочной железы…

– Не понимаю, чем обязан… – пробормотал он, чувствуя некое полуобморочное головокружение.

– Я объясню. Речь у нас пойдет о нашем общем знакомом Иване Игнатьевиче Шацком… Что с вами? – забеспокоился Турецкий, увидев, что его собеседник, закрыв глаза, совершает непонятные глотательные движения. Будто задыхается.

– Сейчас… сейчас… – бормотал Семихатько, судорожно шаря в кармане пиджака.

Он добыл облатку, выковырял из нее таблетку валидола и сунул под язык. Немного успокоился. Наконец сказал:

– А что, нельзя было по-человечески?

– В каком смысле? – удивился Турецкий.

– Ну… вызвали бы. Дома наконец.

– Ах в этом плане! – хмыкнул Турецкий. – Видите ли, Лев Георгиевич, у нас есть все основания полагать, что за вами могут следить ваши же коллеги. Они ведь в курсе того, что вы встречались с покойным. И не раз. И не только в служебном кабинете, так?

– Вам-то откуда известно?

– А вы успокойтесь. И шутки с валидолом оставьте, здоровое у вас сердце. И ничем опасным вы тоже не болеете. А то ведь эдак-то и в самом деле можно однажды помереть. Со страху.

– Я вас не понимаю, – медленно сказал Семихатько, закатывая глаза. – Мне действительно сейчас нехорошо… Что вам от меня нужно? – спросил наконец нормальным голосом. Вероятно, понял, что с ним собираются пока говорить, а не допрашивать. Во втором случае наверняка поступили бы иначе. И это понимание его несколько взбодрило.

– Сейчас мы поедем в Генеральную прокуратуру, где я включу диктофон, – сказал Турецкий, – и буду задавать вам некоторые вопросы, а вы на них отвечать. В зависимости от того, насколько ваши сведения окажутся правдивыми, мы и примем дальнейшее решение по вашему поводу. Между прочим, хочу вам сказать со всей ответственностью, лично я, например, пока не заинтересован разоблачать вас перед вашими коллегами. Впрочем, последнее слово тут остается за вами. Как пожелаете.

– А мне всерьез угрожает опасность? – продолжал думать о своем Семихатько.

– Я уже сказал. И да, и нет.

– Но откуда же вам это известно? – почти закричал Семихатько.

– Повторяю, – терпеливо продолжил Турецкий, – у нас есть данные о ваших контактах с Шацким. И неоднократных. С выплатой, так сказать, конкретных гонораров. Что является серьезнейшим нарушением вами собственных должностных обязанностей. Скажу больше: Шацкий сам явился в Генеральную прокуратуру с покаянием. И подробнейшим образом изложил историю своих взаимоотношений с банком и конкретно с вами, Лев Георгиевич. Так что материалы у нас имеются. Нужны подтверждения по некоторым из них. Естественно, если бы мы вас официально вызвали в Генпрокуратуру на допрос в связи с вашими предупреждениями тому же Шацкому остерегаться команды господина Авдеева, сами понимаете, вы бы и дня, пожалуй, после этого не прожили. Так что мои вопросы «здесь и сейчас», как говорит наш известный телеведущий, продиктованы также и определенной заботой о вашем здоровье. Я уж не говорю о жизни. Это вам теперь ясно?

– Куда уж яснее!

– Тогда не будем терять времени. Машина ваша пусть постоит, а вас подвезут к ней. Чтоб не терять времени, задам вам несколько вопросов. Для разгона. Где в настоящий момент находятся деньги, которые должен ваш банк обналичить для передачи их в Екатеринбург?… И следующий: Шацкий был уверен, что его попросту «кинули», и эта уверенность была основана на информации, полученной им от вас во время обеда в «Арагви»…

…Семихатько приехал на работу выжатый, словно лимон. И так же сухо было во рту. Даже минералка в кабинете Турецкого не помогла. Как ни осторожничал Лев Георгиевич, он скоро понял, что Шацкий, видать, их всех основательно заложил. Ну а его, Семихатько, в первую голову. Вот же мерзавец! Получалось так, что схлопотал Ванька свое сполна. Жаль, что отбыл к верхним людям, как принято говорить у малых северных народов, после покаяния, а не до. Впрочем, злиться на него теперь то же самое, что плевать против ветра: все брызги твои.

А голос сел у Льва Георгиевича оттого, что пришлось много говорить. Но еще больше из того, о чем он рискнул все-таки рассказать следователю, тот знал уже и сам. Ванька, сукин сын, раскрыл перед ним – теперь об этом можно было говорить с уверенностью – весь механизм обналички, прокрутку через подставные фирмы, сроки и доли каждого из партнеров. Но самое поганое заключалось в том, что тот назвал поименно всех своих партнеров, перечислил все фирмы, которые принимали участие и в первом проекте, и в последнем, который закончился для Шацкого трагически.

Но это все – пока в общих чертах, а подробности были неизвестны Семихатько. Он бы и ушел от них, кабы не настойчивость следователя, точно формулировавшего каждый свой вопрос. Ответа требовал абсолютно конкретного. А ввиду того что Семихатько нервничал, боясь, что его отсутствие на службе могло быть истолковано явно не в его пользу, отвечать ему приходилось быстро. И потому не было практически никакой возможности подготовить более уклончивый ответ. Словом, ситуация сложилась не в его пользу. Хотелось бы, конечно, верить следователю, который обещал без острейшей нужды не светить информатора. Да ведь кто скажет, когда эта самая нужда может у него появиться? И, значит, что же, хана получается? Ах как не хотел думать об этом Лев Георгиевич. Как клял себя за проклятую жадность! За свой несдержанный язык! А ведь всего и хотел-то в последнюю встречу с Иваном, чтоб тот тихо исчез куда-нибудь, отсиделся в тени до поры до времени, не высовывался, не пер на конфликт с безжалостным – тут уж от истины не уйдешь! – Олегом Авдеевым. У шефа хватка поистине бандитская. Иной раз и не поймешь: кто у кого уроки брал – он у них или они у него…

Лев Георгиевич сидел тихо, полоскал горло теплой минералкой, даже закутал его для большей убедительности шарфом и ждал… неизвестно чего.

И дождался. В середине дня раздался телефонный звонок. Поднял трубку и сразу узнал голос хозяина.

– Ты вот что… ты на колесах?

Будто он не знал, что у Семихатько новенькая «Лада».

– Как обычно, – ответил скучным голосом, поскольку вмиг ощутил непонятные схватки в животе.

– Оставь в гараже. За тобой заскочат. Возьми все, что касается последних переводов. Ты меня хорошо понял?

Еще бы не понять! Речь как раз и шла о тех самых деньгах, полученных по векселям и уже переведенных в Бэнк оф Нью-Йорк. Не Авдеев, естественно, переводил сотни миллионов долларов в Штаты, а фирмы, которые уже не существуют, открывали там свои счета. Ну а в настоящее время деньги эти через германские банки перекочевали из Штатов в Голландию, осев на счете давнего партнера Олега Никифоровича. Но ни его фамилии, ни номера счета не знал главный юрисконсульт банка «Деловой партнер». Семихатько имел хорошую зарплату и снисходительное отношение босса. На большее он и не мог рассчитывать. Хотя и понимал, что знания его опасны. Что все это действительно, как говорится, до первого милиционера. Ведь и уберут, не чухнутся. Может, потому и был так жаден до денег, именно сегодня и именно сейчас, как, сам того не ведая, ткнул в самую суть этот проклятый следователь из Генеральной прокуратуры…

Очень хотел верить Семихатько, что нет никаких порочащих его сведений у Олега Никифоровича, а все равно испугался. Да так, что пришлось срочно в туалет плестись – небыстро и собранно. Подумал еще, что несчастный вид – может, оно и к лучшему. Посочувствует Авдеев, малость пожалеет, позволит отдохнуть и подлечить надорванное верной службой здоровье.

С тем и приготовился он к визиту в усадьбу хозяина, который до нынешнего дня никогда не удостаивал Семихатько подобной чести…

Глава двенадцатая. НЕ БОЖЬЕ ДЕЛО

Хмырь паниковал. И это зябкое, непривычное для отморозка, каковым его считали, состояние духа едва ли не изумляло сокамерников, которые к постоянно непредсказуемому Хмырю относились с опаской. От такого всегда можно ожидать на собственную башку неприятностей. Даже и без видимой причины. А тут он вдруг стал сторониться соседей, глядел на всех подозрительными глазами, ни с кем, как прежде, не болтал о вещах, о которых иные предпочитали вообще помалкивать.

А дело– то все было в том, что накануне вечером вернувшийся с очередного допроса Ленчик, который парился здесь по двести сороковой, то есть за вовлечение в занятие проституцией, передал Хмырю с воли предупреждение. Звучало оно так: «Хмырь, в крытку пошла малява, чтоб тебя замочить, берегись Босого».

Семен Греков по прозвищу Хмырь никакого Босого не знал, даже и не догадывался, кем тот может быть. Тот же Ленчик, который сидел в камере на полсотни подследственных и где на самом деле располагались все семьдесят пять уже больше полугода и был достаточно знаком с обширным контингентом, просветил Хмыря. Босым, сказал он, называли мокрушника из соседней камеры, на котором уже висело до десятка вооруженных ограблений с убийствами. И был он гастролер – раскатывал по матушке-России и добывал по городам и весям свой хлеб насущный таким вот бандитским образом. Но взяли его на последнем деле в столице. По прежним меркам грозила ему чистая «вышка», но после принятия моратория на смертную казнь дело его как бы зависло. Он же, чувствуя себя в любом случае смертником, – пожизненное в наших условиях куда хуже стенки, – возможно, посчитал, что еще одна мокруха к уже имеющемуся десятку нового срока не накинет. А может, и не сам он станет мочить Хмыря, а еще кому поручит, его, по слухам, многие побаиваются, понимая, что, если у Босого уже давно крыша поехала, ему ничего не стоит воткнуть перо в бок любому, кто его ослушается. Или – кому прикажут.

Раздумывая над сказанным, Хмырь все соображал, от кого могла пойти малява Босому. И так выходило, что знать мокрушника, который, кстати сказать, парился в Бутырке уже третий год, мог Синий. Но тут же возникал вопрос: ему-то от того, что замочат Хмыря, какая собственная польза? Или, может, его так напугали сопляки-свидетели из Каменки, опознавшие Хмыря? Ну и что? Прямых-то доказательств, что убийство фраера – дело рук Сеньки Грекова, у следаков нету! Видели его? Ошиблись. Про какие-то следы на водочной бутылке? Фигня. Хмырь помнил, что в тот день ни разу не снимал перчаток. И, как понимал он, в принципе его положение, к примеру, было куда лучше, чем у того же Ленчика. У которого статья хоть и звучит мягко, как «вовлечение», а на самом деле взят он был с поличным и прямо над окровавленной жертвой, которая отказалась исполнять его волю. Так что Ленчику явно светил как минимум трояк. Хмырь же очень надеялся, что следствие само развалится, еще до суда. И помогать следаку по фамилии Платонов он пока не собирался. Авдея-младшего заложил? Так о том сам Синий и растрепал, многие слышали, кто заказал.

Сообщение Ленчика обескуражило. За что?! Хотел бы не верить, но… не мог. Знал он своего бригадира, помнил, как недоволен был тот, когда узнал, что фраера засунули в его же дачную халупу – весну ожидать. Ну бросили и бросили, ошиблись маленько. Кто бы додул, что следаки первым делом именно туда и кинутся! Тем более что Кирюха – «личка» фраера – так ловко изобразил в дугу бухого хозяина своего, развалившись в шикарной шубе его и шапке на носу. Ржали братки: до чего похож на жмурика, завернутого в целлофан и оставленного на даче. А Кирюха, помнится, все базлал по дороге в Подольск, как, бывало, натягивал супружницу этого фраера, да какая она, да как ведет себя и до, и после, и во время… И базлал так красочно, что даже сопли распустила братва, готовая прямо сейчас же бросить все и мчаться драть вдову всей бригадой. Однако про нее команды не было, видать, Синий держал ее в уме для других целей. А вот Кирюхе все было нипочем, он так и хвалился, что в Подольске заберет свою тачку и заявится к той сучке, устроит ей поминки. А заодно и от шубы этой слишком заметной избавится. Старый закон – горят всегда на мелочах, на жадности. Кирюха же гореть не собирался. И другим не советовал.

Злился теперь отчего-то Хмырь. То есть он-то понимал, почему Кирюха тот же хорошие бабки сшибал, все сто удовольствий имел, а ведь это на его руках кровь фраера! Хмырь, может, больше любил бахвалиться, страх вокруг себя чувствовать, а настоящим отморозком, если по правде, был как раз Игорек, Кирюха этот. Он больше других над хозяином своим издевался, будто серьезную причину имел. Вон как оно вышло, поскольку отдуваться за всех выпало, стало быть, одному Хмырю. Конечно, своих закладывать – последнее дело. А Кирюха к братве не принадлежал. Наоборот, он именно от братвы и защищал-то своего шефа. Защитник, мать его!

И наконец вместе с обострившимся чувством опасности, исходящей от неизвестного Хмырю Босого, появилось немедленное желание свалить с себя существенную долю вины. На чужого, естественно, на Кирюху. Все, чего незаслуженно не получал в своей жизни Семен Греков, он же Хмырь, от всего этого, получается, нос воротил Кирюха. И это было в высшей степени несправедливо…

Во время раздачи обеда подследственный Греков заявил контролеру, следившему за раздачей пищи, что должен сделать следователю Платонову одно чрезвычайно важное сообщение. И добавил: очень срочное. Контролер кивнул и ничего не ответил. Это обстоятельство тоже усилило подозрение Семена, что Босой может быть в сговоре с надзирателями Бутырки. Или их уже давно перекупили авторитеты с воли. Но до самого вечера, до того времени, по которое в соответствии с законом ведутся допросы арестованных, никто Грекова никуда не вызывал. Хмырь по-настоящему теперь испугался.

Незадолго до этого Семен повторил свою попытку добиться вызова к следователю, но контролер, издевательски посмеиваясь, пообещал ему, а заодно и всей камере устроить «пробежку по коридору». Что это такое, Хмырь только слышал, но сам еще не участвовал. Это когда всю камеру из-за одного мудака выгоняют в коридор тюрьмы и заставляют бегать под ударами резиновых дубинок. Известно, что после таких «пробежек» сама камера устраивает виновнику…

Семен отвалил от «волчка», чувствуя спиной ироническую ухмылку Ленчика, и за всю ночь так и не сомкнул глаз.

Утром, при раздаче завтрака, Хмырю новый уже контролер сказал, что следователь Платонов будет во второй половине дня и ему уже передано требование заключенного. Хмырь лишь вздохнул, не ощущая от своей настойчивости ни малейшей радости…

– Садитесь, Греков, – сказал Платонов. – Мне передали, что у вас есть что сказать наконец следствию. Это так?

Хмырь кивнул.

– Нет уж, давайте будем говорить, – возразил следователь. – Я веду протокол допроса. Но прежде чем вы подробно расскажете мне о своем желании сотрудничать со следствием, я хочу спросить вас об одном человеке. Скажите, Греков, как давно вы знакомы с Василием Егоровичем Карасевым?

Хмырь молчал. Появление фигуры Васьки Карася было ему непонятным. В деле с фраером тот не участвовал. Был таким же братком, как и сам Семен. Чего еще было о нем известно Хмырю? Особенно в такой среде, в которой никто не любил рассказывать о своих подвигах, предпочитая, чтобы все эти «знания» оставались лишь у бригадира. Нет, знал Хмырь, что был Карась дезертиром, что срок мотал за побег с оружием. Вот, пожалуй, и все. Группы для проведения всякого рода операций, когда не было нужды поднимать всю бригаду, складывались как бы сами по себе. И усиливались из других групп лишь после серьезных потерь – разборок там с другими группировками, да хоть и с теми же подольскими, хотя как раз с ними предпочитали решать дела на мирных стрелках. Тем не менее всякое бывает. А вот про Карася?… Говорят, стреляет парень классно. Чего еще?… Непонятен был вопрос следователя.

– Судя по тому, что ваше молчание затягивается, – сказал Платонов, – вы не совсем готовы сотрудничать с нами? Что – вопрос показался очень сложным? Вы разве не знаете Карасева?

– Да знать-то я его знаю, – сказал наконец Хмырь, – да только как? Он мне – не дружбан. Знакомы – и все.

– Знакомы – это хорошо, – кивнул следователь, записывая в протокол. – А он обычно чьи задания выполняет? Синего? Или кого-то другого?

Хмырь даже сжался: о Синем он не мог проговориться. Откуда следак знает про Синего? Заложить Леху – это, считай, самому себе подписать приговор!

– Да вы не стесняйтесь говорить правду, Греков, – спокойно продолжил Платонов. – Всем нам давно и точно известно, что вашей щербинской бригадой, по существу, руководит Алексей Евгеньевич Грызлов, он же Леха Синий. И вся его биография вот тут, – следователь ткнул указательным пальцем в пухлую папку, лежащую сбоку. – Не сомневайтесь, вся, включая имена давно уже бывших его родителей и отпечатки пальцев. Ваши у нас тоже, кстати, имеются. Так что, говорите, с Карасем?

Вот же настырный следак! Хмырю бы про свое, а тот с Карасем, будто он ему дорожку перебежал, пристает…

– Ну знаю я его, – пробубнил неохотно Хмырь, – сказал же… А чего у него с Синим? – Он безразлично пожал плечами.

– Но он выполняет задания бригадира?

– Ха! – с иронией качнул головой Хмырь. – А кто он такой, когда приказывают! – И замолчал, чувствуя, что невольно сболтнул лишнее. – Я вот вспомнил про одного. Только он – не из наших.

– Ну что ж, давайте поговорим о том, про кого вам удалось наконец вспомнить. Назовите его. Кто он, чем занимается, какое имеет отношение к вашему делу?

– Кирюха его зовут. А вообще – Игорь. Он «личкой» у того фраера, Силина то есть, работал. И заодно бабу его трахал! – последнее сказал даже со злостью.

– И какое отношение, повторяю, имеет этот Игорь к убийству Силина?

– Так он его и… уделал.

– В Каменке?

– А где ж еще!

– Вот как! Значит, он был там с вами, Греков?

Да что ж это за язык-то такой?! Хочешь сказать одно, а делаешь только самому себе хуже! Но тут же родилась и новая мысль.

– Ну был он. Как бы за старшего. А кто велел, я не знаю. Он говорил: надо отвезти одного фраера подальше, он знает куда, для серьезного базара. Помочь надо. Поехали. Он его, Силина, значит, вывел из дома, посадил в машину. Я в другой сидел. На даче они ушли в дом, чего говорили, не слышал. Потом выходит один, шубу фраера на себя надел, шапку. «Поехали обратно, – говорит. -Я за ним сам потом вернусь, пускай отдыхает». Ну мы и поехали обратно.

– Куда?

– А в Подольск. Там у Кирюхи своя машина стояла. «Девятка» красная. Сел и уехал.

– И все? А оплата услуг?

– Дал «штуку» баксов, – неохотно как бы сознался Хмырь. – На всех.

– И сколько же вас, щербинских, было в двух машинах?

Хмырь даже вспотел. Опять прокололся! Выходит, надо называть своих. И он решил «вспомнить» Бабона – водилу.

– Да вдвоем и были…

– Это и в «мерседесе» и джипе? – удивился следователь. – А зачем же столько шума? Вот сторожа показали, – он нашел соответствующую страницу протокола, – что в «мерседесе» сидели четверо. То есть получается, вы все, включая Силина, его телохранителя, вас и вашего напарника, ехали в «мерседесе». Ничего не понимаю, этот джип, что же, сам по себе ехал? И без водителя, и без охраны? Если вы сейчас скажете, что в джипе ехали люди Игоря, то на кой черт тогда вы ему понадобились? Нестыковка, Греков. Думайте лучше.

Окончательно сам себя запутал Хмырь и разозлился. Но вовремя успел подумать, что в данный момент собственная задница дороже остальных.

– Еще двое наших ехали в джипе. Мы потом в него и пересели. А «мерседес»…

– Напомню. Вы только что сказали, что Кирюха уехал в своей красной «девятке». Куда же девался после вашей операции силинский «мерседес»?

– Не знаю. Мы его в Подольске оставили. Возле «Зингера».

– А этот ваш Игорь, он знаком с Алексеем Грызловым?

Грызлов для Хмыря был запретной темой.

– Не знаю, – словно заведенный, повторил он.

– У нас имеются данные, – следователь снова перелистнул страницы дела, – что ваш знакомый Кирюхин Игорь Владимирович, Кирюха по-вашему, вместе с человеком, очень похожим по описанию свидетелей на Алексея Евгеньевича Грызлова, навещал недавно вдову Силина в ее квартире. А вы, лицо достаточно близкое к Грызлову, даже не знаете, были ли они знакомы? Странно. Позвольте вам не поверить. И приехали они, между прочим, как и уехали позже, именно в силинском «мерседесе». Факт подлинный. Что скажете?

– Скажу. Только запишите это как мое чистосердечное признание.

– Это мы посмотрим. Говорите. Я записываю.

– Когда мы возвращались из Каменки, Игорь подробно рассказывал, как он это… в общем, дрючил вдову. И говорил, что снова к ней поедет. Так вот я подумал, что, может, она сама и заказала ему, своему ё…, мужа?

В свете тех сообщений, что Платонов недавно слышал в Генпрокуратуре у Турецкого, эта мысль Грекова не показалась ему такой уж абсурдной. Из собственной практики он знал ситуации куда более изощренные, когда ради денег, вольной жизни, тех же любовников жены заказывали собственных мужей их же телохранителям. «Проклятый мир!» – мог бы пафосно воскликнуть какой-нибудь начитанный интеллигент, а это всего лишь обыкновенная бытовуха…

– С того дня вы виделись с Кирюхиным?

– Нет, – Хмырь резко и отрицательно замотал головой.

– А с Грызловым?

Вот же гад этот следак!

– Откуда?

– Это что ж опять у вас получается? Кто-то нанимает вас, вы оказываетесь, по сути, соучастником убийства, а ваш непосредственный бригадир о том ни сном ни духом? А между прочим, у нас имеются показания свидетелей, что в тот день, когда вы были задержаны во дворе фирмы «Алко-сервис», там же находился и Грызлов. Только Синий, в отличие от вас, ушами не хлопал, а спрятался, пока шел в офисе обыск. А потом вышел, и его многие видели. Тут их показания, могу дать посмотреть. Так что ж вы делали в тот день на фирме?

Полная фигня получается… Выходит, следак-то знает побольше Хмыря! И про Синего ничего для него не секрет. И тут снова перевернулось в мозгах Грекова сообщение Ленчика о маляве с воли. Кому нужна его жизнь? Как же раньше-то не сообразил! Да ведь это только один Синий и мог приказать! И только его слово может быть услышано в Бутырке. Да хоть тем же и Босым… Значит, это Синий его приговорил?! А он тут, будто целка какая, корчит из себя!

– Пока вы вспоминаете, Греков, задам вам попутный вопрос. Что конкретно вынудило вас срочно просить следствие принять ваши признательные показания? Я правильно сформулировал ваше настойчивое желание? Или, может быть, контролер что-то напутал?

Видел Платонов, как безумно мучается этот Хмырь от необходимости оправдаться и в то же время чего-то всерьез опасается. Но поскольку «клиент», как говорится, дозрел, следователь вовсе не собирался давать ему спуску. Раз начал колоться, колись до конца. Полумерами тут уже не обойдешься. И тот, видно, решился.

Греков заговорил о той маляве, что пришла в Бутырку. Выдвинул и свое предположение, кому нужно, чтобы он замолчал поскорее и желательно навсегда. Таковыми он и назвал Игоря Кирюхина и Алексея Грызлова. Но тут же сам и поправился, что Кирюха в авторитетах никогда, по его сведениям, не ходил, тем более не был «законником» и, значит, в тюрьму маляву с приказом кинуть не смог бы. Получается, что либо помог ему Синий, раз их вместе видели, либо это – инициатива лично Синего. Причем Кирюху он называл более активно. Вроде бы как его он не боялся, а при упоминании Синего – просто вздрагивал.

Он был действительно напуган – это видел Платонов. Но чем помочь-то ему? Попросить тюремное начальство перевести подследственного в другую камеру? А где гарантия, что и там не достанут? В другое СИЗО? Нужны серьезные обоснования, а не слова об угрозах, которые заключенный вполне мог и придумать, чтоб хоть как-то изменить свое положение. Можно, конечно, поговорить с Грязновым и попросить того, чтобы он помог перевести Грекова, скажем, в «Петры», то есть в следственный изолятор Петровки, 38. Но стоит ли овчинка выделки?

Так, рассуждая вслух, подвел Платонов Хмыря к мысли о том, что забота следствия об охране его грешной жизни может быть осуществлена лишь в обмен на полнейшее признание. Без всяких «если» и «может быть». Без встречных условий и оговорок. Вот в этом случае, так сказать в порядке исключения, можно попробовать помочь Семену Грекову на какое-то время «затеряться» для тех, кто поставил на нем крест.

Предложение было жестким, и Хмырь его понял. Он и сам уже видел, что иного выхода у него просто нет. Да, кстати, вполне может статься, что Босой – это туфта, а маляву как раз и получил Ленчик, чтобы передать кому-то в их же камере. А сказал он об этом Хмырю, чтоб тот мучился, не спал, подозревал каждого и в конце концов сорвался, сам сел на перо. Такие суки, как Ленчик, особенно любят мучить и издеваться над другими, потому и идут в сутенеры: баба-то – она слабее, ее пригнуть, заставить исполнить любой твой номер – сущая потеха. Вот он и…

И это последнее соображение все решило для Хмыря. Он сказал следователю Платонову, что готов дать самые что ни на есть чистосердечные показания относительно Синего, да и тех братков, которые участвовали в разборке с Силиным…

Ну а Платонов, не желавший, чтобы Греков был слушателем во время разговора с Грязновым, позвал охранника, предупредил о том, что выйдет на десяток минут и, оставив Хмырю пачку сигарет со спичками, ушел в незанятый соседний кабинет, набрал по мобильному телефону номер Грязнова и изложил кратко суть ситуации.

Вячеслав Иванович, который, как понял Платонов, все еще находился в Генеральной прокуратуре, тоже попросил минутку подождать, а затем сказал, что они с Турецким немедленно займутся этим вопросом. Прощаясь, Грязнов заметил, что теперь уж Платон Петрович просто обязан выжать из Хмыря всю его поганую душу. А в камеру его возвращать уже не надо, пусть сразу после допроса везут на Петровку.

– У вас имеются какие-нибудь вещи в камере? – спросил Платонов, вернувшись в следственный кабинет.

– А чего? – не понял Хмырь.

– С собой надо что-то забрать?

И Хмырь повеселел. Сказал, что имеет при себе все имущество. Остальное – казенное или то, чем помогли разжиться соседи по камере.

– Ну и хорошо, – сказал Платонов, садясь и кладя перед собой новый бланк протокола. – Тогда начнем все сначала…

Утро выдалось очень холодным. И мороз был не сильный, но ветер буквально с ног сносил и наметал на дорогах такие сугробы, что для расчистки немедленно требовались мощные бульдозеры. А откуда в подмосковных поселках такая техника? Еще недавно бывало, что, когда заметет такая пурга, дорога на кладбище закрыта на неделю, а то и побольше. Пока кто-нибудь шибко важный не загнется и новая власть не кинет все имеющиеся в наличии силы для более-менее сносного обеспечения последнего, как говорится, пути. Ну а за важным, глядишь, и остальные потянулись со своими покойниками, заждавшимися собственных проводов.

Погода никак не располагала к пышным похоронам. Хотя, как известно, братва в таких случаях не скупится, полагая, что проводы кореша просто обязаны остаться в памяти живых важным и символическим знаком того, что свои тебя не забудут. И камень большой поставят. И фотик твой прикажут вырубить на века. И слова чувствительные какому-нибудь видному писателю или газетчику закажут, чтоб потом мастера-гранильщики вырубили их и покрасили золотом. Честь братвы в подобных случаях была непререкаемой.

Карася решили хоронить именно в Сергеевске, поскольку здесь он родился и в школу ходил. Недолго, правда. Потом работать пришлось в совхозе. Ну а из армии – известное дело. Семерик со всеми последствиями…

Погост был хоть и старым, но относительно небольшим. Народу в поселке проживало все меньше и меньше, а возить издалека – из того же Подольска или Климовска – особой нужды пока не было. Там и свои собственные кладбища с успехом расширяли территории. Но самое главное, почему пришли к такому решению, заключалось в том, что в этом поселке действительно было безлюдно. А значит, и лишних глаз да ушей поменьше. Не хотел Алексей Грызлов афишировать похороны данного братка, поскольку оказался он ну просто полнейшим мудаком. И не с молитвой попа и с оркестром хоронить его следовало, а закопать на каком-нибудь заброшенном пустыре, чтоб и память о нем тут же исчезла. Но… братва бы этого не поняла. А закон приходилось чтить, потому что его и без того постоянно нарушали. Отморозкам, этим молодым волкам, только покажи свою слабость или что тебя пробуют уже и в грош не ставить, как сразу и съедят…

Вот и приехали щербинские, и с попом об отпевании договорились. И все бы слава богу, да погода подвела, хоть отменяй возвышенное мероприятие…

То, что оказалось для щербинской братвы почти непроходимым препятствием, стало для полковника Кондратьева лучшим вариантом из всех, какие только можно было придумать. Не случись такой метели, впору было бы самому всю ночь сугробы нагребать, чтобы потом их же и убирать с пути похоронной процессии.

Несколько человек из щербинских подскочили к прикладбищенской церкви на вездеходе, чтобы посмотреть, на что можно рассчитывать. И оказалось, что никакой беды вовсе и нет, а наоборот, дела складываются как нельзя лучше. Узнав, что в поселке уже несколько дней лежат покойники в ожидании неизвестно чего, власти Подольского района распорядились немедленно произвести расчистку пути. А для этого кинули взвод солдатиков из охраны учебного аэродрома «Кузнечики» и сельских механизаторов, которым все равно зимой не хрен чем себя занять. Технику пригнали – и давай!

К обеду дорогу расчистили, нагребли на обочины высокие сугробы, а на самом погосте еще спозаранку местные работяги жгли костры, оттаивая землю и рубя ее ломами и заступами. Дело спорилось. Да и местный священник назначил панихиду по усопшим на четырнадцать тридцать. Чтоб завершить все, значит, при свете дня.

Услышав от своих, что власти почему-то решили помочь трудящемуся населению, Леха Грызлов забеспокоился было и решил приехать, чтоб проверить на месте самому. Приехал, посмотрел, как шустро пашут солдатики, даже угостил сигаретами. Те были просто счастливы. А когда Синий оставил им еще и тройку бутылей, благодарности, казалось, не было предела. Обошел Синий и местных забулдыг, долбающих мерзлую землю. Ну с этих-то что взять! В церковь заглянул, предварительно перекрестив лоб. Хоть и не верил он ни в какого Бога, однако, по старой присказке, старался без крайней нужды не портить с Всевышним отношений. Есть – нет, кому что доподлинно известно?…

Оставил двоих своих братков, чтоб те разобрались с местной чайной, в которой предполагалось устроить небольшие, но вполне дружеские поминки, как того требует обычай. Родственников-то у Карася никаких не было, значит, по всему выходило, что братва и является его семьей. А в семье должен чувствоваться всегда твердый порядок. Что бы ни произошло. Ну и еще должны были те двое проследить за порядком на похоронах. Чтоб не дай бог чего… С этим Синий и уехал. А вернуться он предполагал, когда подойдет катафалк с гробом. Перед началом панихиды. О чем и предупредил священника. Без него, мол, не начинать. Заодно крупную сумму в долларах на вечный ремонт храма отстегнул. Все на свете имеет свою цену…

В общем, успокоился Синий и умчался снова по своим делам. Моложавый отец Владимир подношение, естественно, принял, перекрестил дарителя во имя церкви, ибо, по словам Спасителя, «просите, и дано будет вам; ищите, и найдете; стучите, и отворят вам…».

Но, проводив взглядом уехавшего спешно человека с синими наколками на пальцах, пошел он в свой небольшой домик из красного кирпича, к которому была пробита дорожка в снегу, больше похожая на глубокую траншею, и там, зайдя в сени и оббив снег с больших черных валенок, сообщил ожидавшему его полковнику Кондратьеву, что Синий, о коем было говорено, недавно явился собственной персоной и отдал распоряжение о панихиде в личном своем присутствии и так далее и тому подобное.

Наверное, сравнительно молодому священнику была не очень по душе его роль в данной, довольно сложной, ситуации, но перед мысленным взором его еще двигались подсиненные пальцы, «отстегивающие на храм», а в голове смиренной молитвой самопроизвольно звучали слова апостола Павла: «Кто крал, вперед не кради, а лучше трудись, делая своими руками полезное, чтоб было из чего уделять нуждающемуся…»

Он надеялся, что милицейскому полковнику, находящемуся здесь в обычной гражданской одежде, будут понятны мотивы, по которым священник вынужден иной раз противоречить собственным убеждениям.

Полковник понял, но не преминул предупредить:

– Смотрите, батюшка, чтоб у вас тут накладки не получилось. И, главное, не бойтесь, все под контролем…

Грызлов был уверен, что необходимое сделано правильно, и не торопился. Как говорится, без хозяина все равно не начнут. А хозяином показать себя следовало бы. Он поэтому и не в джипе отправился, в котором днем мотался в Сергеевское, опасаясь ненароком застрять в снежных заносах, а пересел в бывший силинский, а теперь принадлежащий ему по праву «мерседес» с пропуском-флажком Государственной думы. При всей своей приверженности старому «закону» ощущал иногда желание Леха Грызлов приподняться над серой обыденностью, вознестись маленько в фантазиях. Представительский «мерседес» с баром и телевизором и широким задним сиденьем, на котором так удобно шпарить телок любого размера, являл все признаки жизненного успеха.

На повороте от поселка к церкви и раскинувшемуся за ней погосту грызловский «мерс» встретили на джипе двое братков, которых он оставил тут еще утром. Сообщили, что проблем нет. Карась на подходе, а сельские уже привезли в церковь бабку старую и какого-то ветерана. Поп собирался отпевать всех разом.

Грызлов усмехнулся: уж Карасю-то, подумал, все равно, в какой компании отправляться в последнюю свою дорогу, может, даже и лучше среди этих. У бабки-то какие грехи? Тем более – у ветерана. Вот и к Карасю – там! – меньше вопросов будет, а то начнется… что делал, да кого мочил… не оправдаешься…

Синий резко мотнул головой, отгоняя неожиданно навалившуюся дурь. Спросил только:

– А почему у вас задержка?

– Да не, все в норме, мы ж на связи. Пробки в городе.

– Ну поехали, – успокоился Синий и поднял боковое стекло. – Трогай, Витек, – сказал водителю.

На расчищенной площадке возле церковной ограды стоял старенький ритуальный ПАЗ с черной полосой по обоим бортам. Внутри были люди.

– Это кто? – строго спросил Синий, выходя из машины, у догнавших его охранников.

– Проверили, – успокоили братки, – они из подольского военкомата. Оркестр. Будут ветерана провожать.

– Я спросил, – сказал старший, – а они говорят, что запросто и нам отыграют. В лучшем виде. И бабки смех один – за сотню баксов. Я подумал, Синий, чего нам-то зря гонять? И отменил наших. Ты не возражаешь?

Сомневался старший в своем решении, хотя поступил, конечно, верно: городской оркестр за все дела запросил тысячу, совсем оборзели.

– Правильно, – кивнул Синий. – Пойдем посмотрим на этих.

На передних сиденьях сидели ветераны в распахнутых полушубках, с наградными ленточками на пиджаках. В глубине автобуса – народ помоложе. У всех без исключения были характерные красные носы больших профессионалов, работающих постоянно в зимних условиях, на пронизывающем ветру. В руках они держали начищенные инструменты, под ногами лежали футляры от них. Ближний бравый старикан из водочной бутылки поливал на тряпицу водку, сильный запах которой плавал по всему автобусу, и протирал мундштук своей трубы. Походя и сам прикладывался к горлышку. Синий с усмешкой понаблюдал за музыкантом, заметил, что точно так же поступают и другие.

– А сумеете? Раньше времени не сгорите? – поинтересовался он у старикана.

– Обижаешь, хозяин! – бодро воскликнул такой же, поди, ветеран, какой лежал в гробу. – Мы ж не пьем, это чтоб губы не примерзали.

– Мы не пьем, мы лечимся! – долетел из глубины веселый голос.

Синий только и покачал головой: одно слово – лабухи! Лечатся они…

Мимо, уже к вырытым могилам, прошли несколько давешних копальщиков – мужики все кряжистые, красноносые, обветренные, одетые в деревенское свое хламье – тулупы и телогрейки, ватные брюки, здоровенные валенки, в лохматых треухах.

Сквозь открытые церковные двери виднелись огоньки свечей, доносился глухой, неясный гул, как всегда, когда в тесном помещении собирается много народу.

Синий как подумал, что придется в той тесноте, духоте, насыщенной пронзительным запахом горящих свечей и ладана, простоять не менее часа, так у него и пропало все желание делать по «закону». Он решил лучше поприсутствовать при вносе гроба в церковь, а потом вернуться в машину да посмотреть телевизор, умягчая душу коньячком из бара. Вот так оно будет правильнее. А потом, уже в конце, подойти к гробу и поклониться ему. В назидание остальной братве.

Пока он так размышлял, из автобуса вышли трое музыкантов, отошли за него, к сугробу, небось отлить решили. Синий хмыкнул и шагнул к «мерседесу», но услышал сзади:

– Алексей Евгеньевич, минуточку!

Синий вздрогнул, машинально обернулся, напрягся. Так его уже сто лет никто не звал.

Перед ним стоял один из автобусных ветеранов. Синий отпрянул было, но тут же почувствовал на своих запястьях железную хватку «старичка». Мать твою! Это в полумраке автобуса можно было принять его за ветерана! А здесь, на свету… Видел ведь где-то это лицо… или эти глаза?… Но сейчас было не до воспоминаний.

Синий бешеным рывком хотел опрокинуть мента – ну конечно, это же мент! – на себя, чтобы вывернуться, выскользнуть, дотянуться рукой до пистолета в кармане. Но мент стоял, словно был сделан из бетона – хрен сдвинешь!

Невольно обернувшись к своим, Синий с леденящей душу ясностью обнаружил, что двое братков с разинутыми от изумления ртами стоят у него за спиной, а их со стволами, упертыми в затылки, стерегут двое только что покинувших автобус музыкантов. Третий ловко защелкивает на руках братков наручники.

Еще и шок не прошел от увиденного, как и на запястьях Синего тоже щелкнули железа. И вмиг стало так неуютно, так плохо, хоть зверем рычи…

А еще он успел заметить вытаращенные глаза Витька, водилы своего, которого выволакивали из «мерседеса» двое местных могильщиков – тех самых, с красными рожами и в лохматых треухах.

«Амбец…» – едва успел подумать Синий, как сильный удар по шее отключил его сознание…

Полковник Кондратьев, обездвиживший Леху Грызлова, отдал короткую команду, и обмякшее тело щербинского авторитета, словно мешок какой, быстро втащили в ритуальный автобус, запеленали, залепили рот липкой лентой и бросили за последними креслами на пол, на груду мешков, которыми и накрыли с головой. Туда же засунули и его водителя. Братки смотрели на эту стремительную процедуру, будто на дурное цирковое представление, в котором спортивными снарядами были они сами.

– Когда ваши прибывают? – спросил у них полковник. И совсем он был не старый, и не ветеран никакой, а здоровенный лоб, который если вмажет, вмиг копыта откинешь. Вроде Синего, тот и крякнуть не успел, как захомутали. Или Витек его верный. Ну что ж, раз спрашивают, надо отвечать.

– Да уж на подъезде, – хрипло отозвался старший, голова которого была прижата подбородком к груди – так его давил сзади один из «музыкантов».

– Этого в джип и на развилку, – указал на него полковник, – а другого – к остальным.

И старший увидел, как тут же рухнул в снег его напарник. А сам он, ведомый двумя ментами – теперь это было уже и дураку понятно, – в полусогнутом положении был транспортирован в собственный джип. Его посадили рядом с водительским местом, которое занял один из конвоиров – совсем молодой парень, такой же бритоголовый, как Гошка, его напарник. Второй конвоир сел сзади и приставил пистолет к макушке.

– Значит, так, слушай сюда, – сказал он. – Рыпнешься или там попробуешь вякнуть – пуля твоя. Будешь тихо сидеть и махать им ручкой, чтоб проезжали, понял? Они в чем приедут?

– Катафалк и… свои тачки.

– Вот и славно. Значит, караваном идут. А тут уже без тебя разберутся. Поехали, Коля.

Джип круто развернулся и помчался вдоль кладбищенской ограды к дороге на поселок, которую сегодня так старательно чистили менты для проведения своей операции.

Цепочку машин, следующих гуськом за большим черным «фордом» с гробом Карася, они увидели издалека. Еще только въезжали с магистрали в поселок. А когда караван приблизился, стали видны и большие фотографии, вероятно покойного, укрепленные на боковых стеклах каждой машины. Двигались торжественно и чинно, будто совершали акт поистине государственной важности. Были тут и крутые иномарки, и отечественные «девятки», и «девяносто девятые», но больше всего джипов с затемненными стеклами. Привыкла хорошо выглядеть братва. Это еще когда один-двое, куда ни шло, а вот так, караваном, просто удивительное дело.

– Давай, начинай, – сказал задний конвоир.

Но тут запиликал «мобильник». Это, вообще говоря, не было предусмотрено.

– Быстро отвечай, – шепнул конвоир, протягивая братку трубку.

– Ну ты чего, Самоха, кемаришь? – послышался громкий и недовольный бас. – Как дела?

– В порядке, – ответил Самоха, оглядываясь на конвоира, который шептал ему ответы.

– А Синий где?

– Да здесь давно, в церкви. Чего так долго?

– Какой, на хер, долго?! – заорал звонивший. – Там, блин, не проехать, одни пробки, зараза!

– Двигай, не тяни… – шептал конвоир.

И Самоха злым голосом повторил подсказку. А потом прижался виском к боковому стеклу и с тоской наблюдал, как мимо важной процессией катилась его братва. Она еще не догадывалась, какая встреча ей приготовлена, но Самоха-то знал. И ничего не мог поделать. Потому что задний сильно надавил ему на ямку под самым черепом и не менее зло прошептал:

– Отлипни от окна, падла, а то я тебе сейчас харакири сделаю!

Все дальнейшее было разыграно будто по нотам. Тем более что беспечную братву на расчищенной от сугробов площадке перед церковными воротами встретил стоящий в полной боевой готовности духовой оркестр с блестящими инструментами наготове. У ног каждого музыканта лежал или стоял черный футляр от его инструмента. С другой стороны, как бы перекрывая расчищенную дорожку между могилами, уводящую к свежевырытым рыжим кучам песка и глины вдалеке, отдыхали от трудов праведных могильщики в длиннополых тулупах и с заступами в руках. Словом, сплошная сельская идиллия. А вдоль церковной ограды как-то само собой рассредоточились давешние солдатики и хмурые мужчины в черном, видимо собравшиеся проводить также и своих покойников.

Захлопали дверцы тесно паркующихся автомобилей. Увязая в снегу, заспешили к центру площадки, к заморскому катафалку, крутые парни, одетые в черное, с пышными букетами белых, дорогущих в это время года голландских роз, с зарослями алых гвоздик из Азербайджана и вовсе диковинными цветами и венками откуда-то из Южной Америки. Братва выглядела бы совсем великолепно, не хуже чем в фильме про «крестного отца», кабы не извечное российское разгильдяйство и наплевательское отношение к этикету. Обувь подводила и портила общую картину, поскольку рядом с черным лаком туфель прямо от Хьюго Босса соседствовали белые «адидасы» и многоцветные «рибоки». В общем, та еще картинка!

Какое– то время длилась предпанихидная суматоха, пока быстро решали, кто куда станет, да кто что понесет, а когда малость успокоились и открыли заднюю дверь катафалка, чтобы выкатывать из траурного нутра роскошный импортный гроб с бронзой, коричневым лаком и белоснежным шелком, над площадкой разнесся зычный грубый голос, усиленный мегафоном:

– Господа щербинская братва! Предлагаю всем отложить цветы, а руки за голову! Никаких лишних движений! На счет три открываем огонь на поражение! Раз!!

Мгновенное смятение смешало выстроившуюся было процессию, что-то завихрилось, кто-то оступился и рухнул в снег, кто-то громко выматерился.

– Два!!

И все услышали, как лязгнули затворы. Словно ощетинившаяся братва, сбившись в тесную кучу, увидела, что со всех сторон окружена стволами направленных на них «калашей». Ну солдатики у ограды и хмурые мужики, этих еще понять можно, выхватили из-под курток и пальто. А музыканты! Те когда успели положить в снег свои трубы и дудки и вытащить из футляров короткорылые десантные автоматы? Бежать бы, рассеявшись, да хоть и среди заснеженных могил! Но дорогу к ним перекрывали могильщики, все с теми же «калашниковыми», выглядывающими из распахнутых пол тулупов…

– Тр-р-ри!! – подобно треску автоматной очереди, раскатилось над площадкой.

И сейчас же полетели в снег венки и цветы, вскинулись к бритым затылкам ладони с растопыренными пальцами и все пространство между церковью и погостом заполнил непонятный воющий то ли крик, то ли дружный стон.

Со всех сторон к черной стае скученной братвы кинулись кондратьевские молодцы, они ловко и безжалостно вырывали из кучи отдельных особей, мгновенно обыскивали, кидали кого лицом в снег, а кого физиономиями на капоты машин. Лязгали наручники, толпа худела и редела, а на утоптанную площадку перед стоящим с мегафоном в руке Кондратьевым шлепались пистолеты, ножи и даже парочка хорватских «аграмов» и чешский «скорпион». Неплохой арсенал.

Но вряд ли все могло кончиться благополучно. В самой гуще братвы нашелся какой-то совсем уж отмороженный, который то ли не слыхал, то ли ушам не поверил, но он схватился за пистолет и кинулся в сторону машин, раскидывая остальных. На бегу, в прыжке, успел развернуться и вскинуть руку с пистолетом, но выстрела сделать не сумел. Короткая очередь ударила сбоку по его ногам, и беглец, странно развернувшись в воздухе, рухнул плашмя, на спину. На него тут же навалились. Он орал как резаный, но быстро замолк: значит, отключили, чтоб не базарил.

А тем временем начался обыск в машинах. Тут уже было покруче. Как говорится, сильно запахло наркотой. И в пакетиках для разовых инъекций, и в пачках для оптовиков. Из бардачков добывались пачки «зелени», снова оружие, главным образом «макаровы», реже «ТТ». Выудили пару гранат «Ф-1» – «лимонок». Можно подумать, братва собралась не на похороны, а на массовую разборку.

Устанавливалась принадлежность машин. К ним доставляли хозяев в наручниках, проверяли документы, фиксировали найденное в протоколах. Словом, шла спешная, но четко продуманная заранее операция по задержанию целой банды.

Сосредоточенный в церкви посторонний народ, среди которого не было никого из щербинских, ибо проверяли всех тщательно, наконец получил возможность покинуть душное помещение и теперь из-за ограды с невыразимым любопытством наблюдал, как работают профессионалы из областного регионального управления по борьбе с организованной преступностью. Вместе с народом появился на паперти и священник отец Владимир.

К нему и направился его тезка Владимир Александрович Кондратьев. Подошел, посмотрел на общую картину, покачиваясь с пяток на носки, наконец сказал:

– Труп этого Карасева, уважаемый Владимир Николаевич, как я вам говорил, придется увезти на судмедэкспертизу. Пулька нам нужна, которая в нем сидит, понимаете? А само тело сможем вам отдать для дальнейшего отпевания и погребения да хоть… на той неделе. Понимаю, что не все, как говорится, по-божески получается, но… ничего не поделаешь. Истина дороже.

– Полагаю, Владимир Александрович, – заметил в свою очередь батюшка с молодым и розовощеким лицом, – что одно другому не противоречит. Обряд ведь не совершен, и власть в полном праве требовать установления вышеназванной истины. А какова судьба их? – кивнул он в сторону задержанных и распластанных в нелепых позах.

Кондратьев понял по-своему.

– Цветы-то? Так велите собрать, батюшка, в пользу церкви. Зачем же красоте-то мерзнуть?… А с этими, – он тоже кивнул на братков, – с ними будем разбираться. Видите, с какими игрушками гуляют? – Он показал на кучу сваленного оружия. Вздохнул и добавил, скорее самому себе: – А кто-то сегодня будет просто счастлив.

– Вы имеете в виду освобожденных от их рэкета людей? – проявил дальновидность отец Владимир.

– Если бы! – покачал головой Кондратьев. – Увы! Тех же солнцевских или ореховских бандитов. Не говоря уже о подольских. Вот у кого праздник! К сожалению. Чертова логика! – Но, увидев глаза священника, спохватился: – Извините, батюшка… А вы можете начинать.

Он сбежал по ступеням паперти, вышел за ограду и, взяв из автобуса мегафон, громко возвестил:

– Задержанных по машинам. Николай, подойди ко мне! – И подбежавшему помощнику, бравшему тех двух, первых, показал на «мерседес»: – А вот с этим поаккуратней. И сразу на Петровку, в ЭКУ. Похоже, это тот самый…

Глава тринадцатая. СПЛОШНАЯ РУТИНА

В соответствии с планом мероприятий, намеченных на совещании у Турецкого, с обыском к Лилии Михайловне Шацкой отправились оперативник Саватеев и следователь Карамышев. В силу дружеских отношений своих шефов им уже не раз приходилось работать вместе, совмещая грязновскую решительность первого и склонность к анализу, заимствованную вторым, разумеется, у Александра Борисовича.

Ввиду того что после трагической гибели Ивана Игнатьевича фирма «Контакт» практически перестала функционировать, а если быть до конца справедливым, то и существовать, двери офиса были опечатаны. Обыск, проведенный перед этим, ничего не дал.

А в общем, ситуация на фирме очень напоминала тот классический случай из давней уже муровской жизни, когда при очередной кадровой чистке был уволен на пенсию очень толковый, но неугодный новому начальству оперативник в чине подполковника милиции. Из знаменитого тогда второго отдела. Год ему оставался до официальной пенсии, крепкий был мужик, буквально накануне повторил свой же чемпионский заплыв на московских соревнованиях. Но статью нашли: по состоянию, видишь ли, здоровья. Что прикажешь делать? Ну и сдал он начальству ключи от комнаты и от сейфа, развернулся и покинул помещение. Те кинулись в сейф, а там пусто. Где документы, где все?! Подполковник постучал себя пальцем по лбу и ответил: «Тут». А ведь он один с цыганами работал и такое раскрывал!…

Вот и здесь оказалось примерно то же: ушел человек и все с собой унес – и планы, и обязательства, и гонорары, и долги…

Ну в самом деле, не Витьке же Куприянову, так называемому по зарплатной ведомости коммерческому директору, а на самом деле водителю и порученцу, да уж и не Лильке, бабе хоть и блекнущей, но все еще местами притягательной и даже красивой, продолжать миллиардные дела Шацкого? Пусть та же Лилия Михайловна была отчасти и в курсе некоторых проблем бывшего своего мужа…

Словом, фирма не работает, все ушли… искать иное применение своим еще не полностью растраченным силам.

Но так же просто не бывает, чтоб уж вообще никаких следов деятельности не оставалось? Даже после того, неправедно уволенного Терентия, как звали подполковника коллеги, остались расследованные и сданные в архив дела, а тут, выходит, просто ничего?

Постановление на проведение обыска Меркулов подписал без возражений – на тот случай, если дамочка, вторично потерявшая мужа, хоть и бывшего, откажется сотрудничать с прокуратурой. Но лучше, конечно, чтобы она все самостоятельно выдала и рассказала по доброй воле. Не предупреждали ее и звонками, чтобы она уверилась в том, что о ней забыли, не имеют к ней ни вопросов, ни претензий, и потому не уничтожила бы сдуру каких-либо важных документов, способных пролить дополнительный свет на происшедшие события.

Одним словом, нагрянули как снег на голову.

Она долго не открывала дверь, читая сквозь дверной глазок удостоверения одного и другого. Выслушала через закрытую дверь их объяснения о том, что они – во всяком случае, один из них – из того самого МУРа, где начальником Вячеслав Иванович Грязнов, который несколько дней назад звонил лично ей, чтобы отыскать ее же бывшего супруга, в доме которого был настоящий погром… Когда и это женщину не очень убедило и она продолжала раздумывать, держа «гостей» на лестничной площадке, ей предъявили санкционированное прокурором постановление на обыск. Это ж сколько надо иметь нервов! Ну и баба!…

И сразу стала Лилька, Лилия Михайловна, сама любезность. Вот только что-нибудь на плечи накинет и откроет!

Это «что– нибудь» оказалось просто замечательной красоты багряно-золотым халатом, больше напоминавшим императорские выходные одеяния и приличествующие скорее Екатерине Великой, а не безработной секретарше с фирмы не шибко понятного назначения.

Впечатление она произвела, это несомненно. Сочетание цветов, форм, манера говорить, выступая, и прочие явные и, вероятно, тайные достоинства, которые, впрочем, легко прочитывались на ее холеном, хоть и увядающем лице, давали ей многие преимущества перед второй вдовой покойного.

Вчера, после того как с совещания у Турецкого ушла Татьяна Кирилловна, в совсем узком кругу Вячеслав Иванович поделился своим мнением по поводу вот этой штучки, которое у него сложилось после телефонного разговора с ней. И оказалось, он почти не ошибся. А Шацкий-то – ишь ты, артист! Видно, не сильно и стремился разобраться со своими бабами…

Конечно, Лилия Михайловна была шокирована санкционированным самим заместителем генерального прокурора постановлением на обыск в ее квартире. Зачем?! Разве у нее есть поводы что-то скрывать от следствия, которое выясняет причины трагической гибели несчастного Ивана Игнатьевича, Ванечки… И рассказать она готова все, что угодно. В смысле, что от нее потребуют такие симпатичные молодые люди. И все готова показать, и помочь им искать готова. Документы? Деньги? Ну какие тут могут быть особые ценности! Есть ее личные безделушки. Вот они, в шкатулке… И вообще, она полностью согласна на любое сотрудничество. В каких бы формах оно ни выражалось.

«Девушку» явно заносило. Но не от страха, а, скорее всего, по причине специфического характера. Секретарская должность – другой работы она, видимо, просто не знала – вырабатывает и соответствующую реакцию на внимание окружающих. С возрастом эти качества усугубляются, иногда даже становятся неадекватными. Стареющая кокетка – не лучший вариант «случайной связи». Разве что действительно одноразовой, вроде пресловутого шприца. Лилия Михайловна не слышала зова времени, она купалась во внимании, проявленном к ней вежливыми молодыми людьми: то нога вдруг появится невзначай в распахнувшихся полах тяжелого халата – хорошая, надо отметить, нога, то полная и красивая рука вдруг самопроизвольно оголится – аж до самого плеча, до тщательно выбритой подмышки, и этаким «умирающим лебедем» покажет на какую-нибудь безделушку, приобретенную еще в замужестве. А в общем, было понятно, что Лилия Михайловна всеми силами демонстрировала свое абсолютно непостороннее отношение к погибшему человеку. Ну мало ли что случается в семьях! Люди расходятся, снова сходятся, разбегаются, выбирают себе временных подруг или приятелей, чтобы затем снова сбежаться. Вот как с тем же Ванюшкой…

Тут тонкие, изящные пальцы извлекли кружевной носовой платок, который с ходу продемонстрировал, что грамотно нанесенному макияжу совсем не грозят непрошеные слезы воспоминаний.

Во всяком случае, она, Лилия Михайловна, похоже, была убеждена в этом до глубины души – никогда не «уходила» от Ивана окончательно. И посторонними связями похвастаться не могла бы. При его жизни.

Что это? Тонкий намек на то, что обстоятельства теперь изменились и открылись некие возможности?

Но суть столь изящных пассажей, как быстро поняли Саватеев с Карамышевым, люди, естественно, молодые и «впечатлительные», заключалась в одном: Лилия Михайловна и не мыслила себе расстаться с тем, что было ею нажито в совместной и полусовместной жизни с Шацким, который никогда не мелочился, был человеком щедрым – со своими – и, самое главное, порядочным. Он бы никогда не стал делить имущество. Просто оставил бы все и ушел. Поэтому Лилия Михайловна и не в претензии к его последней жене, как и у той не должно быть претензий к ней.

Ее тут же постарались успокоить, объяснив, что речь идет лишь об официальных, ну и неофициальных, документах, касающихся сотрудничества фирмы «Контакт» с многочисленными партнерами. То же самое относится и к некоторым средствам, о коих упоминал Иван Игнатьевич в своем покаянном заявлении в Генеральной прокуратуре, нажитых, мягко говоря, неправедным путем. Что это за средства, никто не знает, и что за суммы, говорить тоже пока рано, но есть закон: украденное должно быть возвращено государству. Или юридическому лицу, если факт будет иметь соответствующие доказательства. Разве не ей, проработавшей порядочный срок в юридической фирме, и знать-то об этом?… О, да, да, конечно, а она и не возражает!…

Одним словом, пришли к общему знаменателю и приступили к делу.

Надо сказать, Иван Игнатьевич был умным человеком и с самого начала совместной трудовой деятельности с Лилией Михайловной нигде и ни перед кем не афишировал своих бывших, или прочих, отношений. Сослуживцы. У каждого своя личная жизнь. Она и фамилию-то себе вернула после развода девичью – Крицкая. Впрочем, Крицкая, Шацкая – один черт! А Шацкой она себя называла чрезвычайно редко и разве что по большим праздникам души и тела.

Именно это обстоятельство и позволило Ивану оборудовать в ее квартире тайный сейф, где он и хранил наиболее важные свои документы – «черные» ведомости, договоры с партнерами, неофициальную переписку и прочее, что имеет исключительно доказательную юридическую ценность при разборе всевозможных финансовых конфликтов. До последнего времени, к счастью, до этого дело не доходило.

Лилия Михайловна принесла ключ и показала, где находится сейф.

Быстро решив проблему с понятыми – соседями Лилии Михайловны, против которых она, кстати, не стала возражать, следователи приступили к сейфу. Им бы и в голову не могло прийти, что устройство может оказаться столь остроумным. Собственно, сейфом являлась сама бронированная входная дверь. Ее надо было открыть, вынуть замок, а уже за ним открывалось довольно обширное пространство, где находились тонкие папки с документами, дискеты и пачка долларов. Где-то порядка пятидесяти тысяч.

Следователи переглянулись. Добровольная выдача укрытия, по их мнению, стоила того, чтобы «не заметить» этой суммы. Надо же одинокому человеку жить на что-то… А они бы, в противных обстоятельствах, вполне могли потратить на поиски сейфа и не час, и не день.

Мельком проглядев папочки с документами, они убедились, что враги недаром, образно говоря, «сожгли родную хату». Ради этого и замочить вполне могли. Чего, например, стоила одна расшифровка, видимо, сделанной тайно магнитофонной записи о том, какая предполагается схема обналички пяти миллиардов уральского транша. Тут тебе и фирмы, и конкретные фамилии партнеров, и сроки прохождения, прокрутки, перевода в валюту… Будет чем заняться ребятам из Управления по борьбе с экономическими преступлениями.

Дискеты еще требовалось открывать, смотреть информацию. У Лилии же Михайловны дома компьютера не было. Значит, придется в прокуратуре. Не было нигде и тех миллионов, о которых говорил Шацкий и которые он в полном уже отчаянии собирался вернуть государству.

По просьбе следователей Лилия Михайловна старательно вспоминала, что делал Иван Игнатьевич, когда приходил сюда. Ну главное-то было понятно сразу, можно и не спрашивать. Может, он куда лазил, в вещах копался, чемоданы какие-нибудь?… Сумки? Свертки?

Она невразумительно пожимала плечами, промокала несуществующие слезы, вызванные еще недавними событиями. И все порывалась рассказать, как узнала о гибели Ванюши из телевизионной передачи про криминал недели. Сами следователи этой передачи не видели, но верили почти безутешной даме на слово.

– Ой, да что вы со своими «что» да «где»? – раздражаясь на непонимание, воскликнула она. – Лезьте сами и смотрите! Вон, на антресоли, там пылища от сотворения мира! В шкафах не может быть. Хотя там есть и кое-что из его одежды… Он же появлялся здесь… Менял сорочки, белье…

Полезли на антресоли, где пыль казалась действительно вековой.

И снова убедились в уме и прозорливости Шацкого. Мало кому пришла бы охота копаться среди кип пожелтевших газет, сохраняемых разве что для какого-нибудь очередного ремонта квартиры, раздвигать запыленные консервные банки с металлическими крышками, сбрасывать на разостланную на полу бумагу старые тряпки, пустые кожаные чемоданы, чтобы, освободив узкое пространство в коридоре между потолком и кухонной дверью, обнаружить в конце концов такой же запыленный кейс, оказавшийся совсем даже не пустым.

Лилия наверняка его раньше никогда не видела, стоило взглянуть в ее глаза, и сразу становилось ясно, что это – и для нее открытие. Но еще больше ее поразило содержимое протертого мокрой тряпкой и оказавшегося коричневым кейса.

В нем были плотно уложены друг к дружке пачки долларов. Сотенные купюры, будто в гангстерском американском кино, лежали в банковской упаковке.

Ай, умница Иван Игнатьевич! Он ведь даже и пылинки на всех вещах, забивших антресоль, не тронул! Будто никогда и не касалась тут ничего рука человека… И чтоб обнаружить находку, требовалось буквально все скинуть на пол. Значит, давно уже тут лежит.

А вот теперь на хозяйку квартиры было по-настоящему жалко смотреть. Особенно когда следователи занялись грубым подсчетом валюты. Проверили одну пачку, другую и прикинули общее их количество. Выходило около полутора «лимонов», если быть точным, один миллион четыреста тысяч баксов. Неплохой запас на черный день. Это при том, что он имел и некоторые счета в зарубежных банках, о которых сказал вскользь, но пообещал сообщить более подробно в следующий раз. Который, как известно, не состоялся…

Нет, все– таки не зря, наверное, по-прежнему любил свою Лильку этот Шацкий. Смятение ее, как и сожаление, быстро прошли, она снова стала сама собой, охотно подписала документ о добровольной передаче найденной суммы в валюте в руки следственных органов и искренне удивилась, когда ушли понятые, а следователи поднялись, чтобы тоже покинуть ее квартиру.

– Как?! А разве вы не хотите попить со мной кофе? Или чаю!…

Казалось, что она уже не просто обижена, а оскорблена таким невниманием к ней. Следователи же смущенно улыбались, раскланивались, обещая в самое ближайшее время, при случае, как говорится, не только не побрезговать, а, наоборот, со всей душой… А сами не чаяли, как вырваться на волю, на свежий зимний воздух, к машине, которая ожидала у подъезда.

Огорченная, она проводила их к выходу, сухо заметила, что будет рада увидеть у себя вновь, и закрыла дверь.

Спускаясь по лестнице – Карамышев с кожаной папкой под мышкой и Саватеев с кейсом в руке, – они обернулись на стук закрывшейся двери, переглянулись.

Карамышев неожиданно, чисто по-мальчишески, хихикнул.

– Ты чего? – удивился Саватеев.

– А ты знаешь, Колька, она на тебя всю дорогу смотрела как голодная кошка на жирного мыша. Аж глаза сверкали! Во темперамент!

– Да брось ты, – как бы смутился Саватеев. И вдруг протянул товарищу кейс. – Подержи-ка… Я чего думаю? – Он достал «сотовик» и набрал номер. – Алеша, – сказал водителю машины из МУРа, – поднимись-ка навстречу. Понимаешь, Сереж, мой шеф, Вячеслав Иванович, да что говорить, и твой тоже, никогда бы не простили человека, обидевшего женщину. Мой – так всегда повторяет, что это самое последнее и низкое дело. Поэтому ты давай шлепай вниз. Лешка тебя встретит и довезет в присутствие, а я, пожалуй, вернусь и все-таки выпью с огорченной женщиной чашечку кофе. Может, хоть этим скрашу ее потери.

И он решительно отправился наверх.

Карамышев увидел, выглянув из-за ступеньки, как тот нажал кнопку звонка. Потом услышал:

– Извините, Лилия Михайловна, я решил вернуться к одному сугубо личному вопросу, если у вас не будет возражений…

Дверь отворилась.

Карамышев не видел, что там говорили друг другу их глаза, но руки-то он увидел – две обнаженные белые руки, которые вынырнули из дверного проема, схватили Кольку Саватеева за шею и рывком втянули в темноту. И тут же с пушечным грохотом хлопнула дверь-сейф.

Ухмыльнувшись, Сергей Карамышев отправился вниз, навстречу поднимающемуся водителю-охраннику…

Во второй половине дня они встретились в Генеральной прокуратуре. После допроса Семена Грекова отчетливо и весьма недвусмысленно всплыла фигура Игоря Владимировича Кирюхина. Требовалось совсем немногое: найти его и устроить им очную ставку. Действительно, самая малость…

Когда ехали в Подольск в частное охранное предприятие «Вихрь», Карамышев, заметив блуждающую по губам Николая полуулыбку-полуухмылку и соотнеся ее с утренним визитом, вопросительно уставился на оперативника.

Николай как-то задумчиво поглядел на Карамышева и вдруг сказал:

– А ведь ты тогда был прав…

– Насчет голодной кошки? – сделал наивные глаза Сергей.

– Скорее по поводу жирного мыша.

– Ну и что? – не отставал Карамышев.

– Что-что… Слопала-таки!

– То-то ж ты такой бодренький! – засмеялся Карамышев.

Саватеев лишь многозначительно пожал плечами и уже больше к этой теме не возвращался. Надо понимать, что и замечаний от своего начальства по этой части он тоже не получил…

Директор ЧОПа «Вихрь» был раздосадован появлением в его кабинете «прокурорских», к которым он не питал ни малейшего уважения. Видно, были тому причины, но никто расспрашивать его об этих тонкостях и деталях личной биографии не собирался. Карамышев умел быть настойчивым, когда это требовалось, а Саватеев – достаточно жестким, если не сказать даже и грубым. Но последнее зависело от поведения того, кому задавались точные и прямые вопросы, требующие немедленных аналогичных же и ответов. А вот когда человек на глазах начинает юлить, изображая из себя черт-те что, Саватеев, бывало, и срывался. Но – до грани, за которой могли бы последовать и оргвыводы. А в принципе, если по-честному, кто нынче хоть на грамм, на миллиметр, на секунду не нарушает закон? Делая при этом невинные глаза. Оно, может, подобного и не было бы, если бы тот же закон толковался однозначно, по принципу: преступник должен быть наказан. Но вот же тратят сыскари и следователи свои жизни на то, чтобы доказать чью-то виновность, и доказывают ведь, а потом находится верхний дядя, который попросту перекрывает тебе кислород. И все усилия остаются втуне. Зачем же, следуя лучшим традициям, и в самом деле терять свою жизнь? Не проще ли врезать по зубам, да так, чтоб преступник сам побежал впереди собственного визга, как выразился один американский классик, от души вкусивший всех тюремных прелестей?…

Вопросы перед директором были поставлены четко. Кто таков Игорь Владимирович Кирюхин? На каком он счету в этой конторе? Где проживает и где находится в настоящее время? И дальше – по мелочам: семейное положение, с кем корешит, как выглядит. Короче, покажите его личное дело с фотографией и отвечайте на заданное.

Нет, директора интересовал не этот вопрос. Его волновала сейчас судьба своего заместителя, Федора Кузьмича, пребывающего в СИЗО, а также одного из сотрудников – Свешникова, арестованного вместе с замом. И пока он не получит таких же прямых ответов, никаких бесед с «прокурорскими» он вести не собирается. Олух, что ли?

Кто его знает! Но упрямства и дури у этого наверняка бывшего отставника-чекиста, давно повязанного братвой по рукам и ногам, похоже, хватало.

И тут Николай Саватеев, остановив жестом Карамышева, собиравшегося пуститься в дальнейшие объяснения и разглагольствования, а время между тем шло и довольно быстро утекало, вмешался в диалог:

– Слушай, ты что, в самом деле ни хрена не сечешь, кто с тобой разговаривает? Тебе прямо сказано: дело у следователя по особо важным делам. Понял? По особо важным. И что он решит, то и обломится твоим оглоедам. А находится оно на контроле у самого заместителя генерального прокурора. Тоже понятно? А тебя мы сейчас возьмем за жопу и прихватим с собой на Петровку, в качестве пока свидетеля. Пока, это ясно? А то и камеру на ночь-другую обеспечим, чтоб проще было думать. Чтоб в мыслях не путался. Еще раз попробуешь пофинтить, я звоню, куда следует, и мы вообще закрываем твою лавочку. Прошу вас, Сергей Львович, повторите вопросы, ответы гражданина я записываю, а постановление о вашем задержании вам будет представлено сразу по приезде в Москву…

Скис директор. Начал оправдываться, будто он не знал, что ситуация настолько сложна. Врал, конечно. Непонятно лишь было одно: зачем ему нужно было тянуть время. Но так или иначе, а личное дело Игоря Кирюхина он приказал принести. И сыщики немедленно углубились в его изучение.

На первый взгляд ничего необычного не было. Родом из Саратова, где и сейчас проживают его родители и сестра. В Москве после армейской службы. Активный спортсмен, мастер спорта, биатлонист. Это уже что-то… Прописан и проживает в Подольске. Не женат. И в самом деле – зачем? По службе нареканий не имеет. Последнее место работы – телохранитель у президента ЗАО «Алко-сервис» Силина Е. А.

С фотографии смотрели глаза спокойного и выдержанного человека приятной наружности. Но – жесткая линия рта, почти прямая линия, скрадывающая губы. И стрижка короткая – как у спортсменов или братвы. Которая, кстати, тоже в массе своей происходит из спортивных залов.

– Дело мы изымаем у вас, – сказал Карамышев. – Где сейчас Игорь Кирюхин?

– А что?… – начал было директор, но под угрюмым взглядом Николая словно поперхнулся, замолчал.

Непонятно, он что, не знает? Или чего-то боится? Чего тогда?

Директор опять вызвал кадровика, который приносил дело Кирюхина, спросил у него, где Игорь Владимирович? Почему его нет на службе?

Кадровик пожал плечами, будто директор задал ему ну абсолютно глупый вопрос.

– Так там же его «тело»… хм, завалили! Разве вы не в курсе? А новых заявок пока не поступало. Вот он и отпросился в отпуск. У него с прошлого года пара недель оставалась… Вообще, надо взглянуть, с какого числа. А вы сами не помните? Подписывали же! Сейчас в приказе погляжу… – Он удалился семенящей походкой заштатного бухгалтера. А мужичок-то крепенький с виду, все той же, директорской закваски. Оно и понятно, куда уволенным чекистам деваться, кроме как не на такую роботу?

А проколов, если по правде, где не бывает? Ну не уберег парень охраняемого! Так что ж его, стрелять самого за это? Но не стали говорить сыщики хитрозадому директору, а также его кадровику, что, похоже, не тем делом занимался их сотрудник: не охранял, а сам и прикончил своего работодателя. И с женой его шашни крутил.

Ну, последнее ему в вину поставить трудно, да и незачем. Если, конечно, не вскроются новые обстоятельства.

Присеменил обратно кадровик и заявил, что вот он, приказ-то, где черным по белому написано: предоставить отпуск за прошлый год. На четырнадцать дней, включая выходные.

– И где он проводит свой отпуск? – спросил Карамышев. – У родителей в Саратове?

– Нет, – почти невежливо перебил собиравшегося что-то сказать директора шустрый кадровик. – Он тут сказывал, что вроде как на Канарские острова собирался. К теплому морю, стало быть. От зимы и московских морозов.

– А вам, простите, не пришло в голову, – продолжил Карамышев, – что, когда у вашего работника, у профессионального телохранителя, убивают клиента, он в любом случае может понадобиться следствию?

– А это уж, извиняйте, ваша недоработка, – словно обрадовался кадровик. – Есть УК, есть УПК, где все прописано, чего делать со свидетелями. Промашка, значится, у вас вышла!…

«Сказывал», «извиняйте», «значится» – как-то это все было нарочито, надуманно, неестественно. Нет, видимо, с этой конторой еще придется разбираться. Прав Николай, подумал Карамышев, трахнуть надо по этой лавочке…

– Значит, он уже улетел? Приказ-то с какого числа? – вмешался Саватеев.

– Улетел, улетел, – заторопился кадровик, но глаза у него забегали.

– Дайте-ка ваш приказ! – потребовал Николай и почти вырвал бумажку из рук кадровика. – Тэ-эк-с… Опять врете, господа! Как же это он мог улететь, если приказ только с завтрашнего дня? Объясните. У вас что же, совсем нет никакой производственной дисциплины? Господин директор, да вас и в самом деле просто необходимо прикрыть! Это ж не предприятие, а какая-то мелочная лавка! Нет, ребята, я теперь лично постараюсь, чтоб у вас отобрали лицензию.

Директор уничтожающим взглядом посмотрел на кадровика, и тот съежился, заторопился, протянул было руку за приказом, но махнул ладонью и быстренько покинул кабинет.

Саватеев, словно сорвавшись, выскочил за ним. Вернулся он несколько минут спустя, невежливо толкая в спину идущего впереди кадровика.

– Ну что я говорил? Значит, так, вы оба – в машину. Поедем к вашему сотруднику. А там поглядим, что с вами делать, господа хорошие.

– Что случилось? – не понял Карамышев.

– А вот этот хрен, – Николай ткнул пальцем в спину кадровика, который лишь нахохлился, – сразу к телефону. Набрал номер, а тут, извините, я. Забрал у него трубку и по своему «сотовику» звякнул в нашу проверку: какой номер набран с данного аппарата? Знаешь, какой? Домашний Кирюхина! Предупредить хотел, сука позорная, что его менты разыскивают. Ну что скажешь? Вот же гнида! Я так думаю, что ему сегодня самое место – в «Петрах» переночевать…

На директора было грустно смотреть: его трясло от желания задушить идиота-помощника. Вместе со всеми его идиотскими же инициативами.

Дав им возможность одеться и провожая к машине, Карамышев тихо спросил у Саватеева:

– Ты в самом деле хочешь их задержать?

– Да кому они, на хрен, нужны сейчас, – так же, почти на ухо, ответил Николай. – Припугнем, шуганем, с собой потаскаем, чтоб не мешали, а после ты отбери у них по подписке о невыезде. И постращай, что в случае чего можно избрать меру пресечения и покруче. Время сейчас – самый важный фактор.

– Это я понимаю, – почему-то вдруг засомневался Карамышев.

– А если понимаешь, – почти прошипел сердитый Саватеев, – так и делай дело. Поехали. Не бери в голову.

«Наверное, он прав, – подумал Сергей. – Ведь все, что мы делаем, по сути, самая обыкновенная рутина. И ничего тут нет экстраординарного».

Игорь Кирюхин имел одну комнату в коммунальной квартире, во второй, на меньшей территории, проживала одинокая старушка. Это было милое и безобидное создание, которое почти не выходило из своей клетушки. И ее присутствие вполне Игоря устраивало, а смерти, ради расширения жилплощади, он ей не желал, поскольку собирался со временем вообще поменять жилье на более достойное. Он и эту-то коммуналку получил в свое время исключительно за свои спортивные подвиги. И здесь был его тихий мир, его лежбище, куда приходили очень немногие. Приключений же хватало в других квартирах, с красивыми и жадными до ласк молодыми хозяйками.

Он бы наверняка и не бросил так быстро свою спортивную карьеру, обещавшую еще не один триумф, но случилось так, что на спортивных сборах познакомился с молодым хоккеистом из подольской команды. Как-то сдружились. И однажды Серега Авдеев в порыве откровенности признался, что собирается бросать это дело, что называется, на взлете. Почему? Объяснил по-своему просто: сейчас бегаешь, пока есть силы. Ну добьешься какой-то определенной славы. Это хорошо, однако, не дай бог, что случится, и ты – полное ничто. Ну его такая планида, пожалуй, не коснется, все-таки папа – известный банкир, а так, вообще – полный абзац.

Задумался над его словами Игорь. Слава – какая-никакая – у него уже была. И силы были. До поры до времени. А дальше-то что? Папы-банкира отродясь не имелось. Родители в Саратове были просто счастливы, что он на свои живет, с них не тянет, иначе сестру не на что было бы поднимать. А ведь еще и замуж выдавать…

Вот тут и посоветовал Серега, не бросая навсегда спорта, заняться настоящим мужским делом. Есть у его папаши в Подольске толковая охранная контора, в которой Игорю, если он захочет, станут платить вполне приличные бабки. Зачем было возражать, если предложение дружеское? Так вот и стал Игорь Кирюхин пахать в роли личного телохранителя просто пока важных особ.

Иногда по-прежнему встречались с Серегой. Тот подсказывал кое-какие идеи, бывало, просил и помощи. Как было отказать? Почему, к примеру, не сказать, куда и когда поедет твой клиент, если это нужно товарищу? И если за эти сведения отстегиваются и в самом деле вполне приличные «мани-мани»?

Не любил Игорь своего последнего клиента. Как, впрочем, и прежних не сильно уважал – одних за жадность, других – за подлянку в характере. Силина же терпеть не мог из двойственного чувства. Во-первых, тля, а ворочает миллиардами. А во-вторых, потому что Игорю, видимо, легко передавались флюиды от Элины, ненавидевшей мужа. Она была чрезвычайно требовательна в постели, а Игорь не жалел ее абсолютно и даже немного презирал за ненасытную жадность. Вот и несильно возражал, когда Серега – не со своей же, конечно, подачи! – предложил ему помочь убрать образовавшуюся помеху в деле освоения алкогольного бизнеса. А чтоб Игорь не сам марал руки, ему были приданы исполнители в лице щербинских братков, готовых за пачку «зеленых» достать хоть римского папу. И достали. Игорь в этом деле помог. Потом, по просьбе Серегиного папаши, сдал ему в самом чистом виде и телку, у которой оказался слишком болтливый язык, а ее восторги по поводу постельных упражнений с Игорем могли запросто довести его до беды.

Игорь понимал прекрасно, что настанет и его очередь давать показания, но он очень не хотел этого. И действительно взял себе двухнедельный отпуск – тут помог Серега, позвонил директору «Вихря», и тот разрешил отпуск без всякой очереди.

Настойчивые звонки в дверь встревожили его. Он не ожидал и не приглашал гостей. Он сюда вообще старался никого не приводить – должна быть у человека своя берлога, своя лежка. А незадолго до этого был странный телефонный звонок. Кто-то набрал его номер. Потом было продолжительное молчание, во время которого Игорь только слушал, но не издавал ни звука, оборвавшееся короткими гудками. Проверяли, что ли?

И вот – в дверь. Игорь кинулся к глуховатой бабке. Сказал, что его дома нету. Был и ушел. Когда? Да еще днем, в обед. А пока она будет говорить, он спрячется у нее под кроватью.

Бабка была всегда шибко сообразительная. Она исполнила все буквально. Сказала, что был и ушел. Куда – не знает. А у нее его нету, идите глядите, люди добрые.

Лежа на пыльном полу, с трудом сдерживая чих, Игорь слышал знакомые голоса директора и кадровика. Но два других принадлежали незнакомым людям. Они прошли в его комнату. Ходили там, топали, двигали стулья, шкаф, видно, открывали. Ничего, естественно, не нашли, потому что Игорь ничего дома и не держал. Ни записных книжек, ни бумажек возле телефонного аппарата. Не было также оружия и наркотиков, что давно уже стало для ментовки единственным аргументом, когда надо задержать человека. В смысле – если нет, так подбросим.

Но не этого боялся сейчас Игорь. Хитрые менты, а судя по разговору, это были они, могли бы подкинуть ему что угодно. Однако такую акцию они и обеспечивают соответственно: постановлениями, понятыми и так далее, а тут ничего такого не было. Игорь боялся, что бабка не выдержит испытания и проколется на какой-нибудь мелочи, на глупом вопросике, до которых так охочи менты. И он внимательно вслушивался в то, что происходило в соседней комнате и коридоре. Даже не предполагал, что в квартире почти идеальная слышимость. Хорошо хоть бабка глуховатая…

– А телефонную трубку вы поднимали? – услышал он вдруг вопрос незнакомого человека. И замер.

– Какую? Эту? – не поняла бабка. – Но, мил человек, я глухая, я к ей не подхожу. Игорек сымает, когда надо.

– Значит, он еще недавно был дома? А говорите, ушел после обеда. Не получается… А звонок дверной – слышите?

– Так я в коридоре была. Вот и услыхала, а так – нет.

– Чего ж долго не открывали? – настаивал незнакомец.

Нет, ему определенно не нравилась, видно, бабка, и он старался поймать ее на противоречиях. Но и бабка, хоть и старая, оказалась совсем не дурой.

– А ко мне не ходют! Звонят, стало быть, к Игорьку. Я подумала, может, вернулся, пока я не видала. Зашла к ему, он дверь-то никогда не запирает. Поглядела, а его нет. А етот звонит и звонит. Кто бы такой, думаю, вот и спросила. А так – нет, я никому не отворяю…

Игорь вздохнул облегченно и подумал, что надо будет бабке сделать потом какой-нибудь шикарный подарок. Обязательно. Вот только вернется с югов и сделает. Да и уляжется к тому времени шум-то. Незнакомец вошел в бабкину комнату, постоял посредине, Игорь видел его мокрые от снега ботинки. Прошелся, подошел к кровати. Игоря окатило ледяной волной. Почувствовал вдруг полнейшую свою беспомощность. И еще почему-то безумный стыд ситуации. Он, здоровый и сильный парень, словно мышь поганая забился в грязный угол и ждет с тоской, когда его вытащат на свет, дернут за хвост и вытащат. И станут хохотать и издеваться над ним.

Он едва не сорвался, не выскочил, не закричал, не кинулся на пришельцев с голыми кулаками! Ярость залила глаза, сердце подпрыгнуло к самому горлу и будто застряло в нем, оборвав дыхание…

И тут раздался негромкий и насмешливый голос бабки:

– А ты не бойся, милок, и под кровать загляни, раз вам так надо. Да только грех мне, старой, перед людьми-то дурой себя выставлять. А уж ты – как знаешь…

– Вот ведь жопа старая… – пробурчал незнакомец, полагая, что никто его не слышит.

И ноги утопали в коридор…

Памятник надо бабке! Бронзовый! Так решил Игорь и тут же одернул себя: это как же памятник: живому человеку!… И почувствовал, как отпускает напряжение. Даже голова разболелась. А перед глазами снова закачалась кровавая пелена – горло разрывалось от дикого желания откашляться. Но Игорь, сжавшись в тугой комок, старался не дышать, не давать легким расправиться и разорваться кашлем.

Какое– то время был настолько углублен в себя, что не успел заметить, когда настала тишина. Затем раздались совсем близко шлепающие шаги бабки.

– Господи, заснул, что ли? – спросила она все с той же неуловимо насмешливой интонацией. – Да вылазь, ушли твои-то.

Игорь с трудом покинул тесное и пыльное пространство под кроватью, и тут наконец грудь его действительно разорвалась от кашля. С судорогами, со слезами, со рвотой…

Потом он помог бабке прибрать следы своего у нее пребывания. Даже поблагодарить толком не смог: так вдруг сел голос – хрипота одна, похожая на собачий лай. Но бабка и не требовала благодарности. А когда он лег у себя, не раздеваясь и не зажигая света, она принесла ему кружку чего-то теплого и сладковатого. Он послушно выпил и почти сразу заснул.

Проснулся он среди ночи, как от толчка. Сел. Подумал неожиданно трезво и словно о постороннем, что менты конечно же лопухнулись. На его счастье. Но что вместе с ними тут делали директор с этим Егорычем – кадровой крысой? Значит, это они навели ментов? И снова навалилось тяжкое чувство безысходности. Куда идти? К кому?…

К папаше Серегиному? Ну да, как же, допустят к нему!

Сам Серега в Бутырке загорает. И Колька Свешников, которого Игорь же и попросил маленько поездить за Элкой, пока он с ее Силиным занят. Надо же было знать, чем эта сучка на досуге занимается. Значит, прокололся на чем-то друган-приятель. Но за ним грехов нет, это уж знал бы Игорь.

Что же получается? Если его самого начали искать, – а почему, понятно, – значит, пройдут по всем адресам, к которым он может иметь отношение. И первым делом, конечно, в Саратов. Там не отсидеться. Из Подольска же надо срочно линять.

И снова, не в первый уже раз, похвалил себя Игорь за неожиданную предусмотрительность. Точнее, случай просто помог.

Решив слетать на Канары, о которых столько всякого наслышался, что впору менять гражданство, поехал в центр, на Кузнецкий мост, в агентство «Иберия». Просто поехал узнать, что да как. А оказалось, там виза нужна, а с ней сплошная морока, да и время вроде стало поджимать. Спросил потом у девушки в нашем уже агентстве: «А куда не нужно визы?» Она, улыбаясь, перечислила ему целый список – от Египта до Кипра. Подумал тогда, что, может, так оно и лучше. Пусть думают, что он на Канарах, в каком-нибудь Тенерифе, а он в это время окажется без всяких трудностей на том же хоть и Кипре. Там, говорят, русских, как грибов по осени. А комфорт ничуть не хуже – заграница.

Так он сразу и поступил. Чтоб не морочить себе голову. Взял билет на чартерный рейс в Ларнаку. Оказалось, много народу туда летает, даже в зимнее время. Но они – через турагентства.

Та же хорошая девочка, видя сомнения бывшего спортсмена, посоветовала ему ни с какими агентствами не связываться, а сориентироваться прямо на месте. Главное – не лопухнуться, не попасть в лапы проходимцев. В той же Ларнаке – туристические агентства на каждом шагу.

Короче, вылет завтра в полдень. Но до этого времени надо еще дожить и не попасть нечаянно в ментовку. Те, что здесь были, вполне могли устроить возле дома засаду. Сейчас, ночью, не видно их, а они сидят где-нибудь за углом, в машине, и ждут, когда он домой явится.

Не зажигая света в комнате, а приоткрыв дверь в коридор, где горела лампочка, Игорь стал собираться в дальнюю дорогу. Выглядеть в глазах таможни он собирался не круто, но вполне прилично. А удостоверение частного охранного предприятия с отметкой о праве ношения оружия должно было показать им, что они имеют дело, в общем, почти со своим человеком, просто решившим немного развеяться от тяжелой и неблагодарной службы. И еще он надеялся на свое привычное обаяние, на мужественную улыбку, которая легко размягчает самые твердые женские сердца. Он очень надеялся, что на таможенном контроле окажется женщина. Ей можно и цветочек на стойку положить – без всяких как бы задних мыслей. Чтоб чуть-чуть ее внимание притупилось.

Чемоданчик у него тоже был хороший, привычный. Несколько раз уже летал с ним Игорь на соревнования, в основном в Скандинавию. И всякий раз проносило. Тайничок для валюты был сделан классно, еще в советские времена. И достался чемодан Игорю в подарок от тренера, понимавшего, что совсем молодому парню соблазнов все равно не избежать, так пусть хоть не попадается на мелочах.

Одевшись и приготовившись к уходу, Игорь решил на этот раз бабку не беспокоить, хватит с нее и недавних волнений. Но записку оставил:

«Всего хорошего, Вера Алексеевна, я поехал отдохнуть на пару-тройку неделек на юг, к солнцу. Начальство мое в курсе. Оставляю сто рублей, не сочтите за труд, заплатите за меня квартплату и электричество. Пока. Игорь».

Записку и пятьсот рублей положил на кухонный стол. Бабка не дура, все поймет правильно. Надо ж и ей небольшой праздничек устроить…

Долго осматривал через глазок площадку. Вышел тихо, закрыв дверной замок без щелчка. Приотворив парадную дверь, стал мучительно всматриваться в темноту, в ряд стоявших впритык друг к дружке машин. Хотел уже было шагнуть наружу, но какой-то страх удержал. И чуть не вскрикнул. В одной из машин вдруг блеснул огонек, будто прикурили от зажигалки, но свет закрыли неловко. Или это был проблеск от недалекого фонаря?

Нет, рисковать он не решился. Поднялся на первую же площадку, к окну, заколоченному наглухо. Дом был старой постройки, трехэтажный, как и многие другие на этой не менее старой Индустриальной улице. Но именно старость и не создавала особых помех.

Перочинным ножиком Игорь отковырнул сухую замазку, отогнул несколько гвоздиков и вынул стекло. Что будет потом, его не волновало. Высунувшись по пояс, он снова огляделся. До земли, точнее, до снежного заноса было не более двух с половиной метров. Детские игрушки. Первым негромко стукнулся чемодан. За ним на руках спустился Игорь, поднял чемодан и, пригибаясь и загребая ногами снег, побежал вдоль стены к противоположному торцу дома. Машина его стояла, как обычно, в самом конце квартала, где была оборудована платная стоянка.

Шел крупный снег. Игорь подумал, что к утру его следы совсем заметет. Ну а стекло – тут уж ничего не попишешь. Кто-нибудь его вставит, не разбил же, аккуратно прислонил к стене. Может, кто и оценит заботу беглеца…

Рано утром, в самом начале рабочего дня, Саватееву позвонил замначальника отдела уголовного розыска, с которым Николай виделся накануне вечером в Подольске, и извиняющимся тоном сообщил неприятную весть:

– Ушел он, гад, Николай Сергеевич, хоть казни, хоть милуй! Мои оперы всю ночь просидели перед подъездом, замерзли, как, блин… Греться-то я им запретил! А уж под утро вылезли из машины, чтоб на всякий случай в подъезд заглянуть. Дверь открыли, а там – такой ветродуй, мать моя! Оказывается, на площадке стекло вынуто и уже снегу порядком намело. А за окном – борозда. Ну, ясное дело, ушел он. Значит, успел побывать дома. Пока то-се, подъехал я, открыла бабка, говорит, наверно, еще днем уехал, и записку его показывает. Записка и сотенная. Чтоб она за его жилье заплатила до пятнадцатого, за коммунальные услуги. А он, мол, вернется с юга недели через две-три. Я говорю: когда записку нашла? А она: а вечером, как ваши ушли. Она на кухне под хлебницей лежала, вот и не заметила. Врет, как думаете?

– Совершенно точно. Но от нее мы все равно ничего не добьемся. Бабка – бывшая партизанка. Старая, кремневая порода. Так что трогать ее не будем, а вот его придется срочно объявлять в федеральный розыск. Ладно, коллега, спасибо пока…

Вячеслав Иванович Грязнов, услышав новость, крепко выматерился. Но не для оскорбления нерадивого подчиненного, а исключительно ради облегчения собственной души. Потом стал названивать Турецкому.

Николай сидел перед генералом совсем убитый. Его толковая идея оставить у дома засаду кончилась обыкновенным пшиком. Обвел их преступник вокруг пальца. Что преступник, в том уже не сомневался Саватеев. Невиновный не стал бы придумывать такой способ побега. Зря все-таки не учинил он тотального обыска в квартире, зря!…

Занятый своими переживаниями, Николай упустил момент, когда Грязнов закончил разговор с Турецким и припечатал трубку к аппарату.

– Знаешь, что в твой адрес только что сказал Александр Борисович? Не обидишься?

Саватеев лишь отрицательно помотал головой – не обидится.

– Он сказал: от дурной головы всегда ноги страдают. Понял теперь свою задачу?

– Так точно, – тяжко вздохнул Саватееев.

– Ладно, – словно успокоился Грязнов. – Давай о деле. Сашка сейчас зайдет в Международно-правовое управление, они там со всякими консулами накоротке, и попросит узнать, получал ли визу в Испанию наш фигурант. А ты с твоим приятелем отправляйся в Шереметьево-два и начинайте работать. И чтоб фотография этого беглеца уже к середине дня была в руках у каждого сотрудника на вокзалах и в портах. Давай и держи на связи…

Глава четырнадцатая. ПРАВДА, И ТОЛЬКО ПРАВДА…

И Турецкий, и Платонов «догадывались», что колоть вора в законе – задачка не из легких. Если его не припереть к стене в самом буквальном смысле, не оглоушить конкретными фактами его уголовной деятельности, он уйдет в глухой отказ. И, почувствовав хотя бы малую слабинку в следственной аргументации, не сдвинется с этой своей позиции. Ты, мол, сперва доказывай, из шкуры лезь, чтобы уличить меня, да не пустыми словами, к которым он наверняка отнесет любые показания свидетелей, а фактами, которые могут убедить суд. Иначе – извини, начальничек, носик-чайничек…

И первый такой бесспорный факт – пистолет, найденный в его кармане. Сейчас этот «макаров» у экспертов-баллистиков, может, где засветился. Хотя вряд ли. «Законники» вообще предпочитают не иметь дел со стволами. Странно еще, что пистолет оказался у него. Небрежность, что ли? Или ни в чем не был уверен и приготовился на крайний случай? Конечно, это его роковая на сегодняшний день ошибка, поди, и сам сильно жалеет. Незарегистрированное оружие без права ношения – это уже само по себе статья.

Но ею его не напугаешь.

Факт второй: силинский «мерседес». Это точно установлено. И тут оказал ну просто неоценимую, а главное, своевременную помощь Разумовский.

Еще работая на квартире Элины Силиной, неожиданно исчезнувшей из своего жилища, а позже объявившейся безо всяких объяснений, он обратил внимание на массажную щетку для волос, валявшуюся на подзеркальнике в прихожей. Обычно, уходя из дома, женщины делают ею одно-два движения по прическе, как бы наводя последний штрих. И, тоже как правило, чистят от остающихся на ней волос очень редко, когда эта щетка совсем уж «зарастает». Взял ее тогда с собой Иосиф Ильич. Всегда может оказаться необходимым вещдоком, особенно при опознании тела.

А еще он, будучи в курсе того, что на одном из выходящих из дома была тяжелая лисья шуба, собрал с пола у вешалки с десяток серебристо-рыжих волосков. С той же целью.

И вот теперь, сразу после операции в Сергеевске, когда «мерседес» был доставлен на Петровку, эксперт-криминалист Разумовский достал свои вещдоки и забрался в салон машины. Как он и предполагал, и на полу, и на сиденье, и на спинке сзади обнаружились аналогичные волосы. Ну, собственно, идентичность покажет тщательнейшая экспертиза, но уже сейчас можно было сказать, что женщина находилась в салоне в горизонтальном положении. Так обычно в гости, как потом утверждала мадам Силина, не ездят. Так их возят, особенно когда хотят, чтобы посторонние ничего подозрительного в салоне не заметили – гибэдэдэшники, например.

Грязновские оперативники прямо с утра доставили на Петровку, 38, Марию Власьевну Веретенникову, естественно, вместе с ее собачкой, поскольку та наотрез отказалась ехать без своей «воспитанницы», и Анжелику Сомкину, навсегда теперь, видно, испуганную секретаршу на фирме «Алко-сервис». Они должны были опознать Синего.

А Синий, кстати, полностью соответствовал своему «погонялу», достаточно было взглянуть на его пальцы в «перстнях».

Опознание было третьим пунктом в системе доказательств вины Алексея Грызлова. Непосредственно участвовал в похищении Силиной. По ее же косвенному свидетельству, шантажировал и избивал ее мужа, находившегося в Германии. А по показаниям Семена Грекова, являлся и организатором убийства Силина. Или одним из организаторов. А вот исполнителем – вряд ли. Опять же это не дело «законников», для убийства имеются «шестерки», «пехота».

Неожиданно, в силу, вероятно, своего сволочного и завистливого характера, подкинул помощь следствию водитель Грызлова – Виктор Шагалов по кличке Шишка. Этот уголовник, «воспитанный» спецколонией для малолеток и поимевший пятерик уже в юношеском возрасте, за неимением пока других фактов, обвинялся в соучастии в похищении женщины. Но, похоже, именно эта статья меньше всего его грела. И он, отметая от себя любые подозрения, заявил, что его дело – баранку крутить, а баб травить и потом барахтаться с ними – этим пусть Синий с Кирюхой занимаются. Факт любопытный, и, когда уточнили, стало понятно, что Синего здесь можно прижать.

Что же касается Сергея Авдеева, то он вообще категорически отрицал всякое знакомство с Грызловым. Даже показания Анжелики и других сотрудников фирмы не произвели на него никакого впечатления: врут, их заставили менты, а если не заставили, значит, у них какой-то свой интерес имеется. Интересно, что скажет на этот счет сам Грызлов. Не станет же он после любого вопроса играть в глухонемого! Этак ведь можно и «паровозом» стать! И повесят на тебя, голубя, парочку убийств, покушения, похищение, организацию преступной группировки, оружие, наркоту и прочая и прочая… А зачем тебе, вору в законе, такая слава? Не полный же идиот все-таки Алексей Евгеньевич Грызлов! Поди, умеет выбирать из двух зол… третье.

Но для начала следователи выбрали наиболее продуктивный, с их точки зрения, ход – психологический. Очную ставку с Хмырем, которому, в сущности, терять было уже нечего, да и страх вернуться в Бутырку заметно парализовал его волю к сопротивлению следствию. С этого, последнего, и начали…

Синий провел ночь чрезвычайно скверно. И даже не потому, что понимал, как откровенно плохи его дела – взят-то с поличным, с оружием. И теперь менты, за неимением ничего другого, и тут постараются накатать максимум. Но не это обстоятельство вызывало его ярость. Оскорбили его самую гордую воровскую сущность! И где эти падлы милицейские камеру такую отыскали-то?! На четыре шконки, а соседи – двое пидоров гнойных, здоровенные амбалы, взятые за торговлю порнографией, и целочник, малолеток насиловал. И это – ему компания?! Да ведь кто узнает – позору на весь честной мир! Понятно, что это они нарочно. Чтоб гордость его воровскую унизить. И Синий решил для себя идти в полную несознанку. С ним, как с последним гавриком, и он им покажет, как держит масть настоящий «законник»!

Привели, посадили на табурет. Сняли наручники. Он огляделся. Следователей было двое, оба малость помоложе его. Но когда назвались, Синий едва не присвистнул от такой чести: ишь ты, двое «важняков», да один другого важнее.

Пошли вопросы. Обычные. Фамилия, то-се. Знают же сами, а все равно спрашивают. Вернее, спрашивает тот, что помоложе, Платонов, а второй, Турецкий, мать его ети, больше у окна стоит, на решетку за стеклом любуется. Даже закурить не предложили, по заведенному обычаю. Значит, все про него знают, и что не курит – тоже. Интерес в другом: что они ему впендюривать станут? Вот – главное.

А они все свое: где был в последнее время? Не выезжал ли за границу? На какие средства живет? Где? С кем?

Словно нарочно заставляют его скинуть пар, расслабиться, лопухи развесить. На такие ничего не значащие пустяки почему не ответить? Он ведь не замороженный какой!

Отвечал, а сам все продолжал размышлять о своей братве, которую эти так ловко захомутали вчера. Очень беспокоило, что среди его «пехотинцев», по существу, не было настоящих воров, так, шелупонь уголовная: морду набить, замочить – это мы пожалуйста! Особенно когда дело касается «лаврушников», «чехов», которым давно пора вообще закрыть доступ на территорию. Бабки с торговых точек собрать, девок на дискотеке раком поставить – это мы давай! И все они такие, вроде того же Хмыря. Ждал уже Синий маляву из Бутырки о том, что его просьба к честным ворам выполнена. Удовлетворена, иначе говоря. Не нужен был Хмырь Синему. Как не нужны и те, которых вчера тоже по разным «хатам» раскидали. Но всех же на перо не поставишь. Оставалась надежда, что и им мозгов хватит каждому брать на себя по мелочевке, не валить все дела на бригадира, не выставлять его «паровозом»…

– С Семеном Ивановичем Грековым знакомы?

– Нет, – убедительно мотнул головой Синий.

– А с Василием Егоровичем Карасевым?

– Нет.

– Ясно. Кого вчера собирались хоронить?

– Ах вон чего! Карась! Так откуда же мне знать, что он Василий Егорович? Я ему что, родственник?

– В общем, да, – сказал неожиданно от окна старший, Турецкий.

– Ошибаешься, начальник, – снисходительно хмыкнул Синий.

– Значит, и Грекова-Хмыря тоже не знали? – спросил теперь Турецкий.

Поймал следака Синий! Поймал на оговорке: «не знали»! Значит, был уже Хмырь, да весь вышел.

– Почему, Хмыря вроде знал. А вот что он Семен Иваныч – извини. – Синий с удовольствием развел руками.

– Ну и слава богу, – заключил тоже довольный Турецкий. – Вот вам и будет сейчас о чем поговорить. Платон Петрович, пусть его доставят.

А сам не спускал пронзительных глаз с лица Синего, у которого, правду говорят, «чуть матка не опустилась». Но выдержал взгляд следака Синий, не дал ему возможности порадоваться. Живой, значит, Хмырь? Ну и что? А ничего!… Все равно не возьмете!

Хмырь явно не ожидал встречи. Думал, очередной вызов на допрос. Он уже маленько отошел, успокоился. Так ведь и понятно: начал колоться, остановиться уже трудно, а бывает, и невозможно. Это как с наркотой. Ширнулся раз-другой – и пошло-поехало…

Знал, конечно, что однажды хочешь не хочешь, а придется встретиться с Синим. Но даже и предположить не мог, что так скоро.

Следователи в упор наблюдали за их первым свиданием за решеткой. Синий смотрел снисходительно-нагло, мол, все равно ничего ты со мной не сделаешь. Хмырь же был заметно обескуражен и кинул быстрый взгляд на Платонова, в котором заметно читалось: что ж ты, я с тобой, как с человеком, а ты меня подставил!…

Насчет «подставил» – это он, разумеется, зря. Сам должен знать, что от очной ставки никуда не денешься. И раз выбрал себе позицию – так и держись ее до конца. Примерно так ответил ему суровым взглядом Платон Петрович.

– Семен Иванович, знаком ли вам человек, сидящий напротив? Если да, назовите его, а также места, где вы встречались и с какой целью?

Семен открыл рот, но, увидев осуждающий взгляд Синего, упрямо мотнул головой и начал говорить…

Синий сперва иронически хмыкал, глядя не на Хмыря, а в серое, запыленное и давно не мытое стекло зарешеченного окна. Но с каждой фразой Хмыря скулы его заметно напрягались, тускнел взгляд, он уже не смотрел в окно, а уставился на собственные кулаки, лежащие на коленях. Казалось, еще миг – и он пустит их в ход. А что он был не слаб, об этом следователи уже знали: богатырь Володя Кондратьев, конечно, не позволил ему вырваться во время задержания, но это, по его словам, стоило ему усилий.

Собственно, Хмырь повторил то, что уже было им рассказано во время его допроса. Оба следователя были знакомы с материалами. Но с ними не был знаком Синий, и вот именно его реакция их сейчас более всего интересовала. Хмырем же правили обида и страх, причем обида явно пересиливала страх перед Синим, страх перед расплатой за предательство. Но упрямое: а зачем ты приказал меня убить? – главенствовало. И Синий, вероятно, это понял. Он, надо полагать, не думал о том, что его малява станет известной и жертве и, стало быть, следствию. Такие вещи делаются тайно. И значит, снова на каком-то этапе, в одном из звеньев длинной воровской цепочки, случилась накладка, хуже – если предательство. Это лишний раз подтверждало убеждение Синего, что воровской закон кончается, а его место все круче занимают, захватывают беспредельщики.

Хмырь продолжал говорить, торопился заложить, закопать своего авторитета все глубже и глубже, убеждая следствие, что приказ убить бизнесмена Силина исходил лично от Лехи и что подтвердить это могут Кирюха, который все знал про Силина и тот ему полностью доверял, а также братва, участвовавшая по указанию Синего в «мочилове». Сам же Хмырь при том присутствовал, этого он и не отрицает, но крови жертвы на нем нет.

Рассказал Хмырь и о том, как по указанию дружка Синего – Сереги Авдеева – разбомбили они склады фирмы все того же Силина в Южном Бутове, устроили пожар, избили сотрудников, а охрана им совсем не мешала, потому что, говорили, контора эта охранная, что в Подольске, вроде бы принадлежит тому же Авдееву.

Не менее красочен был рассказ и о том, как достала братва сбежавшего в Германию бизнесмена, как устроила ему жесткий пресс, заставив написать доверенность на продажу всех своих акций, а потом сам Синий, чтоб окончательно сломать мужика, лично «опустил» его. И были при этом… Хмырь назвал всех своих братков поименно.

Синий слушал, и ничто не отражалось на его лице – никаких чувств, не говоря уже о раскаянии. А Турецкий вспомнил, что говорила ему Элина, как страшен и противен ей был муж в то утро в Мурнау, когда его привезли и вышвырнули, словно половую тряпку, из багажника машины, и был он безобразно пьян. Еще бы, если Синий после всех издевательств и насилия приказал влить ему в глотку целую бутылку водки…

– Вы что-то имеете сказать в свое оправдание, гражданин… Грызлов? – с презрением сказал Турецкий.

Синий с ослепляющей яростью метнул на него взгляд, но тут же приспустил веки и отрицательно покачал головой.

– Лажа, начальник, – хрипло сказал он. – Я те при желании найду сотню Хмырей, которые и про тебя наплетут что хошь. Врет он все, за свою шкуру дрищет. И правильно делает. Она у него ни хрена не стоит. Говно ты, Хмырь, а еще с братвой себя равняешь!

– Я людей не убивал, – вдруг спокойно возразил Хмырь, – а на тебе вон их сколько висит! И братва больше молчать не станет. Хана тебе, Синий!

– Гад! – приподнимаясь, будто зверь, приготовившийся к прыжку, зарычал Синий.

– Сидеть, Грызлов! – рявкнул Турецкий и встал сбоку. – Сидеть!

Синий словно опал.

– Платон Петрович, мне кажется, Греков нам сегодня больше не нужен.

Платонов нажал на кнопку вызова контролера.

– Идите, Греков, отдыхайте пока. А вы, Грызлов, сидите, вы нам еще понадобитесь. Мы не кончили.

– Ничего не буду отвечать! – сорвался Синий. – Давай меня в камеру!

– Подождете, мы с вами не кончили. Пересядьте на тот стул, к стене!

Вдоль стены стояли три стула. Синий неохотно сел на один из них, с краю. Через минуту в следственный кабинет вошли двое невысоких, даже невзрачных человека и сели на два оставшихся стула.

– Прислонитесь к стене, выпрямитесь, руки на колени! – скомандовал Платонов. – Александр Борисович, пожалуйста, пригласите понятых и давайте сюда первую.

Турецкий открыл дверь, махнул ладонью, и в кабинет вошла Анжелика.

– Гражданка Сомкина, мы проводим официальное опознание. Я предупреждаю вас об ответственности за отказ от дачи показаний и за дачу заведомо ложных показаний. Распишитесь в протоколе. Будьте добры, взгляните на этих людей. Нет ли среди них знакомого вам? Если есть, скажите, кто он, когда и при каких обстоятельствах вы с ним встречались, где, у кого и так далее. Я буду записывать ваши ответы…

Синий не поднимал глаз. Анжелика сразу указала на него, назвала и рассказала, как Алексей Евгеньевич спрятался во время обыска на фирме, а потом пришел и велел ей молчать о нем. Она не знала его профессии и не имела причин опасаться за свою жизнь.

Закончив, она расписалась там, где ей указал следователь, и покинула кабинет.

– Следующего свидетеля! – сказал Платонов.

Турецкий впустил Веретенникову.

Женщина вошла, слава богу, без собачки, видно, передала ее подержать Анжелике.

Веретенникова расписалась в протоколе опознания об ответственности.

Платонов терпеливо повторил свои вопросы. Мария Власьевна оглядела сидящих и тоже безошибочно ткнула пальцем в Грызлова:

– Вот он! Они с Игорьком сопроводили к машине Фим Анатольича. Он в шубе своей был, а этот его под ручку держал. А Игорек… с им мы побеседовали. Я еще помню, диву далась: по телику показали, как его… эта… а он, на тебе, живой! Игорек, тот еще про здоровье интересовался, да…

– Когда это было?

Мария Власьевна охотно начала рассказывать, как пошла с утра пораньше выгуливать свою Белку, как потом приехал силинский «мерседес», ну и все остальное. Она охотно расписалась под своими показаниями и удалилась, оглядываясь на мрачного Синего.

– Вы тоже свободны, благодарю вас, – сказал Платонов двоим мужчинам и понятым, участвовавшим в опознании.

Когда остались втроем, он поднялся, предложив свое место Турецкому. Тот сел, придвинул к себе следующую папку, раскрыл и уперся взглядом в Синего:

– Поехали дальше, гражданин Грызлов. Просветите нас, зачем вам потребовалось надевать на Элину Кирилловну шубу ее мужа, устраивать мистификацию и похищать женщину? Поясните также, по чьему заказу вы это проделали вместе с Кирюхиным, куда отвезли и кому сдали на руки? Я вас внимательно слушаю.

– Я уже сказал, начальник, фуфло это. Отвечать отказываюсь.

– Прекрасно. Записываю: отказывается. А знаете, Платон Петрович, почему? А потому, что он надеется, что Олег Никифорович, в благодарность, кинется его тут же избавлять от узилища. Не-а. Банкиру впору с собственным сынком разобраться бы! А этот… – он кивнул на Грызлова, – пепел, труха. Зато когда мы самого Авдеева возьмем за жопу, этот еще как запоет! Просить станет, чтоб мы его слушали, петушка нашего сладкоголосого… Давайте на сегодня кончать с допросом. Не хочет – и не надо.

Платонов изучающе окинул взглядом Синего, хмыкнул и пожал плечами. И тут Синий не выдержал, вскочил, взорвался:

– Суки вы! Не имеете права, бл…

– Что-о? – тонко и презрительно протянул Турецкий, обрывая готовую разлиться матерщину. – Это я-то не имею? Идите в камеру и умоляйте Бога, чтобы с вами ничего не случилось.

– Действительно, Алексей Евгеньевич, – скорбно-участливо вмешался Платонов, – мне сегодня доложили, что вы вроде бы недовольны той компанией в камере, куда вас определили. Не понимаю, а чем, собственно, вы отличаетесь от них? Так что, извините, другой компании у меня для вас просто нет. Да и, надеюсь, не будет.

Он уже собрался вызвать конвоира, как у Турецкого в кармане заверещал «мобильник».

– Слушаю, – сказал Александр Борисович. – Слушаю, слушаю, Иосиф Ильич! Даже не представляете, как рад вас слышать! Ну что новенького по нашему клиенту из «мерседеса»? – Он глазами показал Платонову на замершего Синего, у которого, казалось, даже уши приподнялись, будто у волка. – Да-да… Неужто нашли? Вот молодцы! Ну спасибо… А волосы? Подтверждаете? Прекрасно. Что-о?! – Турецкий уже с веселым юмором взглянул на Синего и только покачал головой. – Да-а… Ну, артист! Конечно, конечно, да киньте на факс, чтоб далеко не бегать, а я кого-нибудь позже подошлю за актом экспертизы. Всего доброго, Иосиф Ильич.

– Еще что-то новенькое? – поинтересовался Платонов, снимая палец с кнопки вызова.

– Так вот, гражданин Грызлов, наш самый лучший криминалист исследовал украденный вами у Силина автомобиль и сделал следующие выводы. На заднем сиденье машины найдены волосы гражданки Силиной. Они идентифицированы с теми, что взяты на ее расческе дома. На одном из бокалов в баре автомобиля обнаружены следы ее пальцев, а в самом бокале остатки клофелина, с помощью которого вы «отключили» ее. Кроме того, – и это самое интересное – на полу и сиденье эксперт нашел следы спермы, указывающие на то, что женщина, вероятно, в бессознательном состоянии была изнасилована. Подозреваю, что вами.

– Хе! – этим восклицанием Синий выразил все свое презрение к построениям Турецкого.

– А чего – «хе»? Вам же ни одна нормальная баба, будучи в сознании, просто не даст! Такому уроду… Вот возьмем у вас сперму на анализ…

– Ага! А я дал!

– А вас никто и спрашивать не станет. Свяжут в лаборатории, как кобеля шелудивого… Сейчас акт экспертизы сюда подошлют. Я ознакомлю с ним вашего водителя, Витьку этого, а он перед такими фактами не устоит. Да, скверны ваши дела, гражданин Грызлов! Убийства и прочее – это по вашим уголовным законам вроде как даже особые заслуги. А вот насильников у вас не любят, верно? Вы же сами небось всю ночь от соседа в камере нос воротили? То-то и оно, Грызлов. Вот тут и достали мы вас. И – раскрутим, это уж я вам точно обещаю. Валите в свою камеру, к таким же, как вы…

Вошел контролер, развернул наручники.

Ах, как засверкали глаза Синего! Ах, что бы он сотворил сейчас с этими проклятыми следаками! Если бы только мог…

– Слишком много эмоций, Грызлов, – усмехнулся Турецкий, глядя, как защелкиваются наручники за спиной у Синего. – Зря сверкаете. Я вам для начала собираюсь вменить сто двадцать шестую-вторую, касающуюся похищения людей группой лиц с применением насилия, и сто тридцать первую-первую: изнасилование с использованием беспомощного состояния потерпевшей. Я сказал: для начала. И об этом через телевидение оповещу ваших коллег по профессии. Так что думайте. И не опоздайте. У вас ведь насильников, насколько мне известно, не любят, не так ли? Не сознаетесь вы, Грызлов, успеют сознаться другие. И тем получат снисхождение. И еще запомните: у вас нет тех, кто станет вас защищать и оберегать. В своей жизни, Алексей Евгеньевич, вы сумели вырастить только врагов. Ничего не поделаешь, такая она у вас, ваша жизнь…

Игорю Кирюхину не повезло с погодой. Ввиду низкой облачности и разыгравшейся пурги вылеты отложили на неопределенное время. Метеослужба Шереметьева время от времени информировала пассажиров ранних рейсов, что ожидается улучшение погоды. Обещали, что метель скоро должна прекратиться, а уж аэродромные службы не подведут. Они были полны оптимизма, эти милые барышни, сидящие в справочной и дублирующие сообщения о ближайших прогнозах.

Однако стоило взглянуть на небо глазом нормального москвича, чтобы сразу понять: липа все эти утешения. Обложило так, что и через сутки может не кончиться. И это было очень погано.

Зная, что менты, если уж взялись, теперь не отстанут, Игорь избегал толкаться среди ожидающих вылета.

Когда ты отчетливо понимаешь, что тебя ищут, каждый случайный косой взгляд воспринимается как надвигающаяся опасность. И чтобы зря не трепать себе нервы и еще потому, что регистрация пассажиров на Ларнаку все не объявлялась, Игорь пошел на автомобильную стоянку, куда загнал по прибытии в аэропорт свою «девятку», забрался в нее и решил немного вздремнуть.

Он и не знал теперь, что лучше. Когда примчался сюда, было еще слишком рано. До начала регистрации не меньше трех часов, ну а потом стали откладывать и откладывать, видно, и сами не были уверены в своих же обещаниях. Конечно, пройди он регистрацию, сидел бы в одном из баров и пивко потягивал. Но зато там могла ожидать его другая опасность: нагрянули бы менты, обшарили все углы и в конце концов, как ни прячься, обнаружили бы.

В этом смысле нынешняя ситуация вроде бы получше: когда начнется регистрация, народ хлынет валом, каждого не ощупаешь. Тем более что его наверняка станут искать среди улетающих на Канары. Это если начальство «Вихря» раскололось. А этот рейс – позже.

Словом, можно дремать, успокаиваться, время от времени наведываясь в справочную…

Сходив еще пару раз в здание аэровокзала, он старался проявить максимум осторожности, даже ушанку завязал под подбородком и сильно сутулился, но и не так, чтобы обращать на себя внимание. Девочка в справочной обрадовала, сообщив, что, по мнению метеослужбы, в облачности наметилось прояснение и, скорее всего, через час начнется регистрация его рейса.

Поблагодарив, Игорь остановился у красочного плаката, на котором были изображены те края, куда он собрался лететь: синее море, золотой пляж, загорелые женские тела в немыслимых купальниках, виски со льдом в хрустальных стаканах, пальмы и полнейший кайф. Господи, есть же мир, где не висит сплошная облачность, не метет пурга и за тобой не гоняются менты!…

На улице он посмотрел на низкое серое небо и даже удивился: где это им удалось разглядеть просвет? И он снова отправился на платную стоянку, к своей машине.

То, что так огорчало Кирюхина, несказанно радовало сыщиков. Отложенные рейсы означали, что беглец, уж во всяком случае отсюда, из Шереметьева, не мог покинуть страну. Если действительно не врал и собирался это сделать. Впрочем, именно в данном случае никто не сомневался в его намерениях отдохнуть на теплых морях. Но, понимая, что вспугнутый преступник вполне может изменить свои планы и, к примеру, отъехать в ближнее зарубежье или улететь в другой город и уже оттуда рвануть за границу Саватеев, следуя указанию Грязнова, прямо с раннего утра отправил факсы с фотографией Кирюхина во все линейные отделы милиции вместе с требованием немедленно вручить копии оперативным сотрудникам – в первую очередь на железнодорожных вокзалах и в аэропортах Шереметьево, Домодедово и Быково.

Вместе с Карамышевым и тремя сотрудниками своего отдела Николай выбрал самую тяжелую точку – международный порт. И сразу по прибытии все пятеро обошли таможенные смены, оставляя перед каждым работником на его стойке оттиск физиономии беглеца. Радовало, что регистрацию постоянно откладывали, и один из оперов прочно обосновался у справочного бюро, наблюдая за теми, кто интересовался вылетом.

Другого оперативника Саватеев отправил проверить автомобильные платные стоянки. Было известно, какая машина у Кирюхина – красная «Лада-девятка». Подольские сыщики, упустившие беглеца, сообщили номер его автомобиля, которого не оказалось на той стоянке, где, по свидетельству сотрудников «Вихря», он обычно держал машину. Это обстоятельство лишний раз подтверждало, что Кирюхин имел все основания избегать встречи с представителями правоохранительных органов. Сторож на стоянке, кстати, заявил, что хозяин «девятки» забрал ее в середине ночи, ближе к утру, и был он с чемоданом, будто собрался в командировку.

И вот теперь оперативник медленно обходил длинные ряды машин, припаркованных по обе стороны подъездной трассы к зданию аэровокзала. А впереди были еще две крупные платные стоянки слева от трассы и справа, у гостиницы, подальше.

Пройдя ряд до конца и не обнаружив искомого номера, в то время как красных «девяток» он успел встретить три штуки, оперативник возвращался к выездным воротам первой стоянки. А внутри, за оградой, беспрерывно работал колесный трактор, расчищая проезды между рядами застывших и заснеженных автомобилей. Он не обратил внимания на пожилого человека, сутулого и прихрамывающего, идущего от аэровокзала тоже к стоянке. Народу вообще было много – все время, несмотря на непогоду, подъезжали и отъезжали машины, автобусы, округу окутывали волны выхлопных газов от пробуксовывающих машин. Та еще атмосфера! Неудивительно, что народ вообще старается закрыть лица шарфами. Как в душегубке.

Он и не собирался на пожилых людей обращать внимание, этот оперативник, потому что его клиентом был молодой и высокий парень, спортсмен. А «фейс» его – вот он, в кармане.

Зато он увидел спешащего куда-то своего коллегу. Тот как бы делал ему какие-то знаки, но – осторожно, словно чего-то опасаясь. Оперативник прибавил шагу, не понимая этой игры.

Они встретились, будто невзначай, у припаркованной у обочины машины.

– Не обратил внимания? – тут же спросил коллега.

– На кого?

– Да вон на того мужика, – он показал в спину сутулого прохожего, сворачивающего на платную стоянку.

– А что в нем необычного? Какой-то старый хрен…

– А я его от справочной веду. Чего-то не то показалось. И девка ему улыбалась, когда отвечала. Ну как знакомому уже. Я-то не мог ближе подсунуться. А он спросил и пошел. Смотри, он на стоянке. Ты там уже смотрел?

– Да вот, только собрался, а тут, гляжу, ты руками машешь… А у вас там ничего нового?

– Бегаю же, сам видишь. Давай за ним.

И оперативники шустро двинулись на стоянку: один – через выездные ворота, другой – через въездные, где у шлагбаума парень в тулупе до пят и с большой золотистой бляхой на груди пропускал машины и отмечал в квитанциях время приезда.

Оперативник показал ему фотографию Кирюхина, назвал марку, цвет и номер машины. Тот посмотрел, подумал, покачал головой:

– Не могу сказать, тут их несколько сотен. А некоторые неделями стоят, хозяев дожидаются, где все упомнишь.

– Он сегодня мог приехать, в районе от шести утра.

– Так это другая смена! – обрадовался парень. – Я не видел, а надо – иди сам смотри. Документик-то покажи еще разок.

Опер достал фото.

– Не, свою ксиву.

Посмотрев удостоверение оперативного уполномоченного МУРа, парень кивнул и сделал широкий жест: дозволяет, ишь ты! Но жест его оперу понравился. Может пригодиться.

Несмотря на неустанную работу трактора, выталкивающего сугробы снега за пределы стоянки, ноги увязали в наезженных колеях. И тут уж глазам приходилось больше следить, чтоб на тебя не наехали, а не поиском нужной машины.

Правду говорят: зайдешь в поликлинику, покажется, что весь мир болен, а заглянешь на стоянку в поисках красной «девятки», сразу обнаружишь, что наша отечественная автомобильная промышленность выпускает машины исключительно этой марки и этого окраса. За редким исключением.

И еще оставалось одно условие: нельзя было выдавать свой интерес к данным машинам. Если преступник может оказаться где-то рядом, а еще, не дай бог, обратит внимание на твой интерес, пиши пропало. Его немедленно как ветром сдует.

Так, соблюдая максимальную осторожность, обходили оперативники ряд за рядом, пока почти в самом центре стоянки не увидели одновременно и друг друга, и красную «Ладу» с искомым номером. Она была присыпана снегом, значит, стояла здесь уже несколько часов. Но внутри было пусто.

А Игорь, выйдя в очередной раз из здания вокзала и поверив приветливой девочке, что регистрацию вот-вот объявят, поскольку снегопад утихает, решил забрать из машины чемодан и податься поближе к своей стойке, чтоб пройти контроль одним из первых. Поскорее избавиться от тягостного ощущения, что тебя все вокруг так и высматривают. Хреновое это чувство, от него даже в брюхе появляется некоторое смятение. Вот и надо побыстрее кинуть что-нибудь в клюв. Декларация давно заполнена, валюта в ней указана, а той, что в кармане, уж на хороший обед в ресторане хватит. Останется ли только время. Можно и хорошим коньяком пока обойтись. Самое же главное в том, что улучшение прогноза быстро стало поднимать и его настроение.

Когда объявили регистрацию, Игорь вдруг почему-то не решился немедленно приступить к охмурению симпатичной бабенки на таможенном контроле. Радоваться, конечно, есть чему, но изображать из себя жизнерадостного козлика расхотелось. Напротив, он принял максимально деловой и суровый вид, хотя летел явно на отдых, и выложил на стойку свои документы. А чемодан поставил на транспортер интраскопа.

Кудрявая блондинка лениво кинула взгляд на экран, где проплывал насквозь просвеченный его багаж и где ничто не должно было привлечь ее внимания – ни железных предметов, ни бутылок. Так же мельком взглянула в паспорт, на билет, что-то отметила в своем списке, а когда Игорь снял чемодан с транспортера и сказал, что хочет взять его с собой, кивнула и протянула бирку на резинке со всеми его документами.

Он был так упоен собственной удачей, что даже не обернулся к таможеннице, а с ходу устремился к пустым еще кабинкам паспортного пограничного контроля.

Зря он не обернулся. Хотя это теперь уже вряд ли что-то изменило бы.

Кудрявая блондинка, затянутая в красиво сидящую на ней форму, тем временем нажала сигнал звонка, который оповестил пребывающего в ожидании Карамышева, что объект появился. Уже через минуту он вместе с оперативником был возле стойки. Таможенница улыбнулась им, молча протянула стоявший перед ней на стойке, но невидимый пассажирам отпечаток лица и кивнула в сторону пограничников.

У Карамышева было время объяснить начальнику погрансмены, что надо будет сделать, когда объект появится. Чтобы и лишнего шума не поднимать, и базара тут не устраивать. Открытием для следователя оказалось и то обстоятельство, что летел Кирюхин вовсе не на Канарские острова, а на Кипр.

А самое пикантное было в том, что, когда уже операция завершилась, испанская консульская служба сообщила в Генеральную прокуратуру, что гражданское лицо по имени Игорь Владимирович Кирюхин к ним за визой не обращалось. Оперативно сработали, нечего сказать! Вот и лови с такими уголовников…

Молодой сержант с зелеными погонами взял паспорт Игоря и стал его изучать. Игорь терпеливо ждал. А сердце так и прыгало от приближающейся семимильными шагами удачи. Но что-то вызвало неудовольствие у сержантика. Или недоверие? Он куда-то позвонил – просто сняв трубку телефона и сказав одну фразу. Через какое-то время к нему подошел капитан-пограничник. Вошел в его стеклянную будку и тоже стал глядеть – то на Игоря, то в его паспорт.

А очередь между тем вырастала. Пассажиры были не то чтобы совсем уж недовольны, но волновались, как при всякой непредвиденной задержке.

Капитан вышел из будки с паспортом Игоря в руке и вежливо пригласил его проследовать за собой. Это уже было просто черт знает что, Игорь не слыхал прежде, чтоб на паспортном контроле вообще когда-нибудь и кого-нибудь задерживали.

Не споря, он подхватил чемодан и отправился следом за капитаном в глубину зала. Вошли в ярко освещенное помещение со стеклянными стенами, плотно закрытыми металлическими жалюзи. В комнате сидели несколько человек в гражданской одежде – это сразу отметил Игорь – и с любопытством смотрели на него.

Пограничник передал одному из штатских паспорт Игоря и вышел, притворив дверь.

– Здравствуйте, Игорь Владимирович Кирюхин, – сказал этот штатский, примерно такого же возраста, как Игорь, но светловолосый и немного покрупнее, пошире в плечах. – Что ж вы так торопились? Из окна лестничного прыгали, а?

Если Игорь еще минуту назад на что-то мог надеяться, то после первой же фразы мента – ну конечно, он вспомнил этот гадский голос – понял, что сгорел полностью. Дотла.

– Позвольте чемоданчик, – сказал второй. И его голос тоже узнал Кирюхин. Значит, достали. – Я – следователь Генеральной прокуратуры Сергей Львович Карамышев, вот мое удостоверение. Эти товарищи – сотрудники Московского уголовного розыска. Вы можете сделать заявление, выдать спрятанную валюту, наркотики, если имеются, и тем несколько облегчить свою будущую судьбу. Если у вас нет такого желания, мы произведем вскрытие ваших вещей, личный досмотр, и тогда вся найденная контрабанда будет поставлена вам в вину. В своей машине вы ничего не оставили? Никаких там взрывных устройств нет? А то ведь ваш брат и на такое способен.

– Я не знаю, в чем причина моего задержания, – сказал Игорь, – но заявляю сразу, что мне нечего бояться. Ну взял немного валюты, чтоб на отдыхе не чувствовать себя жлобом, экономящим каждую копейку. Выдам, фиг с вами. А больше мне скрывать нечего. В моих интересах говорить правду. Только чистую правду. Можете так прямо и записать в своем протоколе.

– Что может быть лучше? – весело сказал светловолосый оперативник из МУРа. – Значит, сегодня у нас будет впервые в жизни день без вранья. Как написала когда-то одна симпатичная писательница.

Глава пятнадцатая. ПАУКИ

Синий, говорили Турецкому, скрежетал своими стальными зубами, слушая на очной ставке показания подельников, которые, словно сговорившись, дружно и без зазрения совести топили его, определив ему с ходу роль «паровоза». Все, начиная от Хмыря с Кирюхой и кончая гаденышем Шишкой, показания которого подтвердил этот сука-криминалист. Ну уж если с ним, с «законником», так обошлись, то не видел и Грызлов причины жалеть ссучившихся своих товарищей, доподлинно зная грехи каждого и прикидывая, на какие срока они потянут. И он, наслушавшись обвинений в свой адрес, естественно спасая собственную шкуру, начинал по-своему трактовать эти показания.

Видимо, по логике вещей он учел еще одно обстоятельство, которое не преминул обернуть в свою пользу. Оказалось, всесильный банкир Авдеев не так уж и всемогущ, как рисовал в своем воображении и убеждал окружающих. Во всяком случае, сынишку-то никак не может вытащить из крытки, как ни стараются его адвокаты и дружки из-за кремлевских стен. Припухает Серега, в полную отрицаловку уходит, причем категорически отметает даже очевидное. Вместе с тем, как наверняка отметил для себя Синий, никаких поползновений со стороны Олега Никифоровича, чтобы хоть как-то облегчить судьбу вора в законе, не было. Либо забыл уже дружка-помощника, либо использовал сложившуюся ситуацию, чтоб окончательно избавиться от такого компрометирующего знакомства. Одним словом, отказался.

Значит, и Синий по отношению к нему тоже не имеет обязательств.

Последнее и проявилось в тех осторожных показаниях, которые, в силу необходимости, вынужден был делать Алексей Грызлов. Это было заметно и по тону, и по фактуре, которую скупыми порциями начал выдавать матерый уголовник. Неважно, что понемногу, важнее, что начал, а когда поневоле сдвинешься с мертвой точки, дальше само пойдет. Это прекрасно понимали Турецкий и все остальные члены его группы.

А еще они видели, что практически все без исключения арестованные по двум делам об убийствах являются в той или иной степени исполнителями, но никак не мозговым центром, вынесшим решение о ликвидации что Силина, что Шацкого. И все нити теперь уже определенно сходились к Олегу Никифоровичу Авдееву. Вот его-то и надо было теперь брать сначала в оперативную разработку, а затем и арестовать.

Но… получалось так, что все, начиная от щербинской братвы и кончая адвокатами, которые явились, чтобы принять на себя защиту задержанных на кладбище, действовали как бы от имени и по поручению господина банкира – его имя, разумеется, не было произнесено, но определенно подразумевалось – и вели себя с решительной наглостью. Требовали свиданий с задержанными одни и немедленного предоставления адвокатских услуг другие. И все вместе абсолютно «не знали» и даже «не догадывались» о причинах задержания. Оружие и наркота в расчет не принимались, будто на них вообще не распространялся Уголовный кодекс. Балуются ребятки, а кто нынче без греха? Если кому и делают нехорошо, то лишь самим себе, а значит, и спасать их надо, а не держать за решеткой.

Ничего нового. Братва, прикрытая крепкой «крышей» из высшего эшелона власти, никого не боялась и имела свои понятия о мерах пресечения. Именно понятия, закон тут и не ночевал.

Но самое любопытное заключалось в том, что среди требований адвокатов Алексей Грызлов даже и не упоминался. Будто и не было его совсем. Или был, но вопрос с ним решен окончательно и не в его пользу. Тоже, кстати, аргумент, который может быть с успехом использован при давлении на Синего: пусть не обольщается, никто не собирается стоять за него горой. Продали, суки, своего же!

Александр Борисович, стараясь не терять времени даром, запустил через Грязнова агентуру в дальнее пока окружение господина неизвестно где пребывающего банкира. И главную роль здесь играл ведущий оперативный кадр Дениса Грязнова – Алексей Петрович Кротов. Его действия Грязнов имел все основания оплачивать из своего фонда на оперативные цели.

По информации Кротова выходило так, что Авдеев-старший наверняка находится в Москве или ее ближайших окрестностях, например в Успенском, в своей вилле, больше напоминающей замок. И никуда, несмотря на уверения его секретариата, он не отбывал и не собирался. Но в банке настойчиво утверждали, что связи с ним, кроме телефонной, нет, а беспокоить не положено. Когда ему потребуется, он сам позвонит и даст указание.

Значит, у Турецкого оставался лишь один вариант, причем собственный: отловить Льва Георгиевича Семихатько. Тот инициативы не проявлял, да ему это и не нужно. Ехать к нему домой нельзя, любая нечаянная засветка может стоить юрисконсульту жизни, а примеры того, как без особых раздумий избавлялся господин банкир от помех в своих делах, показывают тягостные финалы Силина и Шацкого.

Была у Александра Борисовича зацепка относительно мадам Силиной, тем более в свете последних показаний о ее похищении, изнасиловании и всем остальном, связанным с этим делом, но… требовалась полная уверенность в том, что она решится помочь следствию. А вот такой уверенности как раз у Турецкого и не было. И чем этот мерзавец привязал ее к себе? Но ведь привязал, если судить по ее звонку Татьяне…

В любом случае нужен Семихатько, решил Александр Борисович и начал действовать.

Главный юрисконсульт наивно надеялся, что встреча его со старшим следователем из Генпрокуратуры носила одноразовый характер: тот узнал, что хотел, и отстал со своими вопросами. Поэтому его чрезвычайно озаботил телефонный звонок из Управления по безопасности дорожного движения.

– Лев Георгиевич? Извините, что вынуждены снова побеспокоить вас. Это из Управления с Садовой-Самотечной. По поводу недавнего происшествия, в котором вы оказались случайным свидетелем. Возникли, понимаете ли, некоторые сложности, мы бы не стали вас беспокоить, но вы, помнится, обещали при нужде оказать содействие. В этой связи хотелось бы попросить вас подъехать в ближайшие час-два к нам в управление, пропуск вам выписан, а само дело не займет много времени. Можно рассчитывать на вашу помощь?

Последний вопрос прозвучал со скрытой угрозой. Семихатько решил, что если его телефон и поставлен на прослушку, то данный текст опасности не представляет, поэтому помычал в раздумье в трубку, покашлял и согласился. Но ненадолго, а то много срочной работы.

На четвертом этаже, где размещались сотрудники милиции, занимавшиеся розыском похищенных автомобилей, в маленьком, тесном кабинетике Льва Георгиевича встретил улыбающийся холодно Турецкий. Предложил садиться. И эта его вежливая холодность как-то очень неприятно резанула Семихатько. Вот и надейся, что про тебя забыли! Как же, как же…

– Расскажите, какие заботы заставили вашего банкира срочно вызвать вас к себе? Где он в настоящее время и чем занимается? Наш разговор, если вы правильно поняли мои вопросы, много времени у вас, Лев Георгиевич, не отнимет. Слушаю.

Тон, каким было сказано, убедил Семихатько без всяких дополнительных разъяснений в том, что он, образно говоря, находится под плотным колпаком у следователя. Значит, следили, знают, куда его возили, неизвестно лишь – с какой целью. А вот этот, последний, вопрос и был самым важным. Как и самым опасным.

Не стал говорить Семихатько о тех документах, которые были им изъяты из банковской информации и касались только одного дела – операции с обналичкой и переводом в валюту средств, отпущенных правительством уральскому руководству. Не было этих денег, ничего не было. Ничто, во всяком случае, не могло бы подтвердить показаний Шацкого ни по первому, ни по второму траншам. Поэтому Семихатько ограничился краткой информацией о положении дел в банке вообще, о чем он, собственно, и сообщил Олегу Никифоровичу, ну и еще о своем желании уйти в отпуск, по поводу чего получил категорический отказ. Здесь была абсолютная правда. Авдеев сам собирался на отдых и оставлять без головы свое юридическое управление не желал. Семихатько был недоволен, и его недовольство четко прочитывалось на круглом и озабоченном лице. Турецкий видел, что хотя бы в последнем вопросе он не врал.

А вот где сейчас банкир, этого Семихатько не знал. Или старательно делал вид, что не известно ему. Странно для главного юрисконсульта. Между тем наблюдение, установленное за дачей Авдеева, показало, что никуда банкир пока не уезжал. Значит, ведет схимнический образ жизни. В обществе Элины Кирилловны и своей охраны. Да и странно было бы, если бы он умчался куда-то, бросив на произвол судьбы своего отпрыска. Ну не совсем на произвол, все-таки на адвокатов. Однако идти им навстречу Турецкий не собирался. Сел – пусть посидит.

К слову, что называется, Константин Дмитриевич Меркулов, несмотря на все старания, пока так и не получил разрешения и. о. генпрокурора на привлечение Авдеева-старшего в качестве свидетеля. Причем было отказано не категорически. И. о. морщась, словно от зубной боли, раздраженно пообещал посоветоваться, где надо, а затем и высказать свое окончательное мнение на сей счет. Словом, снова неопределенность и тягомотина…

А вот этого уже Турецкий не стал говорить Семихатько, продолжая наращивать вопросами свой неподдельный интерес к быту и пристрастиям господина олигарха, или как там его, черт!

Не видя тут для себя опасности, Семихатько рассказывал о том, как выглядит вилла внутри, где располагается охрана, есть ли дополнительные выходы, как расположены комнаты. Словом, у юрисконсульта должно было создаться впечатление, что в настоящий момент готовится самый решительный штурм неприступной якобы крепости.

Это было еще очень важно и потому, что решительность прокуратуры взять Авдеева за причинное место продемонстрировало бы юрисконсульту, что его олигарх-аллигатор на самом деле таковым совсем не является. Что закон распространяется и на него, как на всех остальных граждан, что бы он по этому поводу ни заявлял. А когда пропадает страх перед хозяином, возникает синдром паука, брошенного в одну банку со своими сородичами, где выживает более ловкий, быстрый и решительный. А кто себя не хочет считать таковым? Иной раз приходится просто подсказывать, подталкивать, мол, только ты и можешь…

Ну а что касается решительного штурма частных укреплений, находящихся рядом с правительственной трассой, ведущей в святая святых, то у Турецкого имелись прикидки к плану, который он собирался привести в действие. Но для этого ему надо было лететь на Урал. Ибо самый сильный и неожиданный удар по коммерческому банку «Деловой партнер» и его оборзевшему президенту мог быть нанесен только оттуда. И это тоже не нужно было пока знать главному юрисконсульту.

Обозначив круг своих интересов относительно крепости в Успенском и получив более-менее четкие ответы, Турецкий неожиданно спросил о документации, на которую особо упирал в своем признании теперь уже покойный Шацкий.

И, задав вопрос, Турецкий понял, что попал в точку. Не готов был говорить на данную тему Семихатько, не приготовил хоть в какой-то степени вразумительных ответов. Вместо конкретных данных, каковыми должен был располагать юрисконсульт, занимавший ведущую должность в банке, он начал что-то мямлить, мычать, пожимать плечами, наконец сознался, что лично этой проблемой не занимался, забывшись и противореча прежним своим показаниям, которые были записаны на магнитофон и в протокол допроса в Генпрокуратуре во время предыдущей встречи с Турецким. Словом, он окончательно запутался. А когда Турецкий попросту прижал его к стене, зачитав ответы в прошлый раз, Семихатько сообразил, что сам себя и загнал в угол. А из этой ситуации выход может быть единственный и чрезвычайно неприятный. И Турецкий наверняка воспользуется своим правом окончательно раздавить его. Как какого-нибудь мерзкого паука. Одного из многих.

Неизвестно, что больше – твердое убеждение Турецкого, что Авдееву, несмотря на всю его наглость и высокие связи, обязательно придется отвечать или ясное понимание собственных, весьма непривлекательных перспектив, но Семихатько вынужден был принять для себя окончательное решение. И он, потомившись, сказал наконец, что сейчас по собственной инициативе выдаст самую что ни на есть секретную банковскую информацию. Да, он был просто вынужден, исключительно по приказу президента, изъять всю информацию, касающуюся интересующих следствие вопросов, из электронной памяти и доставить ее в Успенское. Где она и должна в настоящий момент находиться. Если вообще не уничтожена. Схема же следствию уже известна. Еще с прошлой встречи. И это заявление он, Семихатько, делает добровольно, хотя и понимает, что сам ровным счетом никакой ответственности за действия президента банка не несет. Выкрутился, кажется. И Турецкий не стал его разубеждать, поскольку главное, чего хотел, уже получил… Он снова зафиксировал показания главного юрисконсульта банка надлежащим образом, чтобы они имели доказательственную силу в суде…

Меркулов был мрачен, как всегда, когда ему не удавалось настоять на своем. Даже такой аргумент, как информация об изъятии всех сведений о пятимиллиардном транше из компьютеров банка «Деловой партнер», не могла развеять его тоски, сопровождаемой частыми в последнее время тяжелыми мыслями о необходимости ухода на пенсию. Шесть десятков – это предельный возраст для служащих, когда от них желают избавиться. И вовсе не стараниями нескольких последних и. о. и генеральных без этой приставки служил Отечеству верой и правдой Константин Дмитриевич. Эти-то как раз много бы дали, чтобы поскорее избавиться от строптивого заместителя. Были – и в правительстве, и в иных, даже более влиятельных структурах – лица, которым Меркулов был нужен именно на данном посту. Как при всякой неразберихе и безалаберности всегда необходима личность, вокруг которой так или иначе группируются главные государственные интересы.

Турецкий, естественно, сочувствовал Косте, но это сочувствие выражал по-своему. Он считал, что в подобных ситуациях начальство надо ставить перед свершившимся фактом. И чем он будет грубее и жестче, тем лучше. Вот и теперь, явившись с очередной идеей, он очень надеялся, что Костя поймет его и не станет чинить препятствий, а возможный результат покажет и. о., как он был глубоко не прав, пытаясь ради чьей-то прихоти лизнуть то, что считается вообще непристойным демонстрировать в приличном обществе.

Витиевато сформулированная мысль немного развеяла Костину горечь и пробудила интерес к очередной авантюре признанного «мастера версий».

– Ты только давай без этого… – Меркулов неопределенно подвигал ладонью над головой, вероятно пытаясь продемонстрировать свое отрицательное отношение ко всякой двусмысленности.

– Исключительно по делу, Костя! Мне тут нынче, когда я знакомился с очередной грудой материалов и беседовал с одним брехливым фигурантом, явилась идея. Если не возражаешь, я бы ее обсудил с тобой.

– Грязнов в курсе? – брюзгливо поморщился Меркулов. Он был уверен, что Турецкий лукавит. Наверняка обсудили уже с дружком-приятелем, а теперь решили на нем проверить.

– Нет, что ты! Я ж говорю, идея сформировалась только что. Свеженькая, из печки.

– Ну давай…

– Факты показывают, что партнер взялся спешно изничтожать все улики, рисующие его непривлекательный образ в деле с миллиардами. Из чего я вправе сделать вывод, что денежки уже тю-тю. Подтверждение тому признание его главного юрисконсульта, нарисовавшего мне схему умыкания средств за границу. Поскольку официальных свидетельств участия банкира в афере с траншем, за исключением показаний Шацкого и Семихатько, от которых, не исключаю, последний, почуяв запах паленой своей задницы, может с легкостью и отказаться, мы не имеем, а тех, что есть, можем не достать, мне представляется необходимым сделать один решительный шаг. Нет, если наш генеральный и. о. выбьет из «верхних людей» разрешение на привлечение папаши Авдеева в качестве свидетеля, это дало бы нам возможность на проверку банковской документация, авось какие-нибудь следы, глядишь, и обнаружились бы. И дома у него обыск произвести. Но нам все никак не позволяют.

– Все это уже известно, – перебил Костя, – давай-ка поближе к делу.

– Ближе некуда. Сообрази с трех раз, кто без разрешения верховной власти может взять за горло нашего банкира? Только тот, кто в курсе аферы с деньгами. И тот, кто пасть порвет любому, который захочет натянуть ему нос.

– Постой, ты хочешь… предлагаешь на этого бандита натравить уральских бандитов?

– Знаешь, за что я тебя глубоко уважаю, Костя? Тебе никогда не нужно ничего разжевывать. Ты, как всякий настоящий мужик, любишь свежатинку, а не то, что уже пробовали есть. В самую точку угодил.

– Подожди с комплиментами, – нахмурился Меркулов. – А как ты намерен это сделать?

– А вот для этого, Костя, мне необходимо вылететь на Урал и встретиться с теми, кого надул Авдеев. В первую очередь с губернатором, с его экономическим советником по фамилии Геллер, не исключаю, что для вящей убедительности неплохо будет подключить еще и местную уголовщину. Я имею в виду разных там «центровых», «уралмашевских» и прочих, которые готовы постоять за честь и достоинство своего региона в надежде перехватить денежку. Собственно, идея заключается в том, чтобы натравить вора на вора. А что, Костя, есть иной вариант? Который в полном согласии с Уголовным кодексом?

– Вор, говоришь, на вора? И это повторяем мы с тобой! Господи, да что же деется-то на белом свете!… – Меркулов обнял голову ладонями, раскачивая ею из стороны в сторону.

– Предлагай свой выход. – Турецкий отвернулся к окну.

– Если бы он у меня имелся, я бы никогда не согласился с твоим предложением, – печально сказал Костя.

– Значит? – даже расплылся в улыбке Турецкий.

– А значит, что ты можешь оформлять командировку. Я подпишу, – тяжко вздохнул Меркулов. А когда Турецкий дошел до двери, остановил его невразумительным междометием: – Ты вот что… Проверь-ка на всякий случай, не в Москве ли губернатор. Может, туда и гонять не надо.

– А ведь точно! – чуть не хлопнул себя по лбу Турецкий. – Он же сенатор! В Совете Федерации заседает!

– А я про что… – И Костя устало махнул ладонью, иди, мол.

Огромный и неповоротливый Георгий Чартхилава, он же просто Гоги, только казался медлительным и даже ленивым. На самом деле, как всякий крупный зверь, он был и быстр, когда требовалось, и соображал на два хода вперед. Старая милицейская закваска, помноженная на философию настоящего «цеховика», создала почти идеальный вариант профессионала, владеющего как проблемами обеспечения безопасности, так и секретами уголовной среды. В любом случае лучшего помощника в этом плане Олег Авдеев себе пока и представить не мог. Как всякий кавказский человек, обладающий определенным менталитетом, рожденным своей средой и вековыми традициями, Гоги был верным человеком, но и по-своему коварным. И коварство это могло бы проявиться во всем блеске лишь в одном случае: если Гоги почувствует со стороны «старшего», в данном случае – Олега, малейший намек на недоверие к себе. К счастью, до сих пор такая необходимость Авдееву не представлялась.

Напротив, в последнее время ему все чаще приходилось прислушиваться к мнению своего руководителя службы безопасности. По его же совету отказался Авдеев принимать какое-либо участие в судьбе арестованного Синего. Убедил Гоги, что воровская честь не позволит «законнику» закладывать «мусорам» того, с чьей руки, по сути, кормился, западло это ему. И Авдеев поверил Чартхилаве: кому ж еще и знать уголовный мир!

И тем не менее поначалу банкира как-то не очень озаботило сообщение Георгия, что в последние дни вокруг успенской усадьбы крутятся подозрительные типы. Такое ощущение, что за домом Авдеева установлена «наружка». Чья – это вопрос. Бывшие «профи», работающие в «Вихре» и осуществляющие в том числе охрану и Авдеева, доложили о том, что в пределах их видимости стали появляться невзрачные автомобили, главным образом отечественного производства – «шестерки», «Москвичи», которые подолгу стояли у обочин, словно из них велось наблюдение. Приезжали, уезжали, меняли друг друга, агрессии не проявляли, но основательно действовали на нервы. И пассажиры из них не показывались. Странно это все, тем более если сопоставить их явное слежение за усадьбой с посещением следователями главного офиса охранной фирмы. Но там-то причина была ясной, они искали Кирюхина, который, судя по всему, успел сделать ноги. Нервы шефу потрепали, потаскали с собой его и кадровика, а потом отпустили, пригрозив подпиской о невыезде и вообще прикрыть фирму. До этого, слава богу, не дошло, а то ведь и в самом деле, если начнут копать…

Знал Георгий, что прокуратура уже покатила бочку на его хозяина, но пока безрезультатно – остались еще в президентской администрации достойные люди, которые не отдают своих. Но тут надо понимать правильно: инициативу снизу не всегда возможно задушить в самом зародыше. Найдется такой сукин сын, который сперва устроит громкий шмон, а уже потом доложит о нем своему начальству. Нет, при советской власти все-таки было все проще. Да и спокойнее. Сказано – не трогать, и только попробуй – век жалеть себя будешь. Если сумеешь столько прожить…

Взять бы этих «наблюдателей», да вот незадача: сматываются быстро. Как видят выезжающую из ворот машину, их будто ветром сдувает. Определенно – «топтуны». И Гоги решил доложить об этом Олегу.

Авдеев забеспокоился, хотя и старался не показать виду. Слежка – это неприятно.

– Когда это началось? – спросил он.

Чартхилава назвал число, когда охрана впервые заметила чужаков. Авдеев внимательно посмотрел на Гоги:

– А что здесь у нас было в тот день, не вспомнишь?

– Ничего такого не было, – пожал плечами начальник службы безопасности. – Гостей не принимали. У Иосифа были раньше. Не помню, батоно, – уважительно назвал он хозяина.

– Жаль, что не помнишь, Гоги, дорогой. Мы с тобой Семихатько сюда вызывали. Не так?

– Ты полагаешь? – нахмурился Чартхилава. – Давай я его сейчас возьму, если у тебя в отношении его есть сомнения.

– А у тебя нет сомнений?

– В данном случае, батоно, это не имеет значения. Достаточно, что они имеются у тебя. Тогда я пошел.

– Сам поговори. Пусть все скажет. Ты меня понял, Гоги?

– Еще как понял, батоно! – ухмыльнулся тот, и улыбка его была страшноватенькой…

Ее и смог оценить в полной мере Лев Георгиевич Семихатько, когда в его кабинет вошел громила-охранник из команды Чартхилавы и кивком пригласил следовать за собой. У юрисконсульта в буквальном смысле душа ушла в пятки.

– Мне одеться? – только и спросил он.

Охранник снова кивнул и пошел по длинному коридору к лифту.

Спускаясь к машине, ожидавшей у подъезда, Семихатько судорожно соображал, чем может быть вызван этот визит. И Авдеев не позвонил, как это было днями. И этот – как бессловесная статуя. В джипе его посадили на заднее сиденье, где уже сидел еще один амбал-охранник. Вот так, молча, и понеслись через центр, а потом – на Кутузовский, на Рублевку…

Вид молчаливых спутников действовал на Льва Георгиевича угнетающе. Даже будучи абсолютно уверенным, что его контакты и с покойным теперь Шацким, и тем паче с Турецким есть его личная тайна, Семихатько все же нервничал: а вдруг? И чем ближе машина подъезжала к Успенскому, тем круче била его противная дрожь, вызывая презрительные ухмылки у амбалов Гоги. Семихатько не знал, что его ждет, а им-то было прекрасно известно, зачем приказано привезти трусоватого юрисконсульта. Пугануть, чтоб обделался от страха. А если нет ничего за ним, так никто его убивать и не собирается. Как говорится, пойди подмойся, прими стакан за собственное здоровье, а другой за твоего шефа и благодетеля. Это – нейтральный вариант. Ну а если чего вскроется, тут иной разговор будет. Только лучше, чтоб его не было. Вот и ухмылялись охранники, предчувствуя небольшую потеху.

Джип вкатился во двор и сразу зарулил на задний двор, к служебному входу, черному – другими словами. Там лестница вела в подвал, где были оборудованы складские помещения, холодильные установки, оружейная, тир, сауна и прочие необходимые для автономного проживания службы. Включая, естественно, отличный винный погреб.

В одну из пустующих пока камер холодильника, по соседству с винными стеллажами, чтоб далеко не бегать, и принесли стол с лампой и стул для Гоги. А для Левы приготовили маленький сюрприз: на крюки для мороженых туш накинули веревки с петлями – вот в них и должен будет немного поболтаться главный юрисконсульт банка. Распятый на стенке. Лучший способ развязать язык. Особенно когда рядом с тобой болтается освежеванная баранья туша, а ты, глядя на нее, легко представляешь себе собственную перспективу.

От пары профессионально исполненных тычков пониже поясницы Лев Георгиевич кубарем скатился по лестнице в подвал, прямо под яркий, слепящий свет направленной в лицо лампы.

Брошенного вскользь взгляда ему хватило для того, чтобы вмиг почувствовать себя ничтожнейшей из козявок, которую и давить-то специально никто не станет, просто наступят сапогом, так, по ходу дела. А что там у тебя – есть ли душа или что другое, никому ровным счетом не интересно.

Он еще и опомниться не успел, как его запястья были охвачены тугими петлями, растянуты в стороны, и тут же пол ушел из-под ног.

Охранники грубо, издевательски захохотали: все случилось так, как и было ими предусмотрено, – обгадился, мозгляк. Теперь из него можно веревки вить.

Насмешливо зажимая двумя пальцами нос, к висящему и скулящему от боли и жуткого стыда Семихатько подошел Чартхилава, сокрушенно покачал головой и сказал:

– Ну рассказывай.

– Что-о-о?… – едва смог выдавить из себя юрисконсульт, с ужасом понимая, что уже готов не только самого себя, но и свою родню, и жену, и детей – всех отдать, продать, загубить, лишь бы прекратились эти невероятные муки.

– Все рассказывай, понимаешь. Раз есть о чем, все говори. А я тебя буду слушать и немножко коптить твои яйца. Мурик, принеси сюда паяльную лампу и вентилятор включи. Пусть немного шумно, зато вони меньше.

Один из амбалов вышел за дверь. А когда он вернулся с черной лампой, из соска которой с ровным гудением била короткая синяя струя пламени, Семихатько истошно завизжал, забился в петлях и на одном выдохе ухитрился прокричать, что все скажет, ничего не утаит, пусть только его снимут, хотя бы опустят на пол.

Взмах руки Чартхилавы – и юрисконсульт мешком, набитым дерьмом, шмякнулся на пол. Гоги поставил в непосредственной близости от него стул, сел, широко расставив ноги, и сказал спокойно:

– Говори. Слушаю.

Умирая от страха, Семихатько все-таки успел выбрать из двух зол, со своей точки зрения, наименьшее для себя – то есть Турецкого. Ивана, слава богу, уже нет в живых, а из могилы он уличить не сможет. Что же касается Турецкого, то бороться с ним можно лишь одним способом: убрать к чертовой матери – и дело с концом. Вопрос только в том, чтобы у Гоги не возникло сомнений, что сам Семихатько является жертвой прокурорской интриги, причем жертвой абсолютно безвинной, поскольку, несмотря на все старания Турецкого, он так ничего серьезного ему и не выдал.

И он поведал, как запугивал его старший следователь по особо важный делам, как он, Семихатько, старательно делал вид, что боится и готов к сотрудничеству, однако в глубине души держался одной мысли: выведать как можно больше, что известно прокуратуре о взаимоотношениях банка и Шацкого. А почему раньше об этом не сказал? Так соблюдал конспирацию. Был почти уверен, что за ним установлено наблюдение. Наверняка и телефон прослушивается. Зачем же в такой ситуации подводить хозяина?…

Чартхилава внимательно, не перебивая, выслушал исповедь, задумчиво покивал, уточнил, где и когда происходили встречи юрисконсульта со следователем, а потом обернулся к амбалу, в руке которого по-прежнему змеино шипела паяльная лампа.

– Мурик, подай инструмент, – ткнул он пальцем в лампу. – И сними с этого говнюка штаны. По-моему, он нам тут не все сказал… – А минуту спустя, глядя на голого, извивающегося на ледяном полу юрисконсульта, участливо спросил: – Так почему, говоришь, этот следак к тебе привязался? Что он такого знал про тебя, чтобы целое ДТП устраивать, а?…

Полчаса спустя мучители ушли, заперев стальную дверь и унеся с собой всю одежду главного юрисконсульта. Не забыв включить камеру на заморозку.

Но несколькими минутами раньше, обожженный и окровавленный, Семихатько лишился сознания. И больше уже не очнулся.

– Оказался сукой, – небрежно сказал Гоги Олегу Никифоровичу.

– Ну и что тебе удалось узнать? – спокойно поинтересовался Авдеев.

Услышанное не обрадовало.

– Ты мог бы провести воспитательную работу с этим твоим Турецким?

– Если б он был мой, батоно! Ты девку спроси, она, по-моему, говорила, что знакома с ним. Но если подтвердится то, в чем успел признаться юрист, таких людей легче убрать, чем договориться с ними.

– Договориться, Гоги, можно с любым, – наставительно заметил Авдеев. – Ключ подобрать… Ну еще и от суммы зависит. Вот ты и попробуй. А убрать-то мы всегда успеем… Что же до нашей гостьи, отчего же, можно и спросить. Кликни ее…

Элина уже освоилась в большом доме. Подогретый бассейн, искусственное солнце, услужливый бармен – что еще требуется женщине, привыкшей главным образом следить за собой, а обо всем остальном узнавать из телевизора. Вот она и любовалась собственной загорелой кожей в многочисленных зеркалах, когда ее позвали к хозяину.

Она выглядела хорошо, даже весьма соблазнительно, входя в небесно-голубого цвета халатике, сквозь который выгодно золотилось ее ухоженное тело. В большом кабинете Олега находился еще и его верный Гоги. Если Олега она могла понять как женщина и он, в общем, никакой опаски у нее не вызывал, то этого огромного грузина она попросту боялась. Как сторожевого пса, который за своего хозяина порвет пасть любому, на кого тот только покажет пальцем. Один раз попалась Элина в его лапы, но этого вполне хватило, чтобы она в первый и, дай бог, в последний раз поняла, чем любые, даже самые разнузданные, занятия сексом отличаются от насилия. И уж тут не расслабишься, как в известном анекдоте, чтоб хотя бы получить удовольствие.

– Садись, – сказал Олег. – Ты хорошо выглядишь. Как твое мнение, Гоги?

– Хорошо выглядит, – мрачно подтвердил тот.

– Так вот, дорогая, если ты и дальше хочешь выглядеть не хуже, ты нам с ним сейчас расскажешь все, что тебе известно о следователе Турецком. Все – от начала до конца. Вопрос понятен?

– Ой! – даже поморщилась она. – Зачем он вам нужен? Мужик как мужик, не хуже и не лучше других. А чем он там занимается? Не знаю, мне это совсем неинтересно.

– Ты, девочка, не поняла меня. Когда я велю рассказывать все, надо только так и делать. Или ты хочешь, чтобы тобой занялся Гоги?

Элину будто ледяной водой окатило, даже мурашки на коже ощутила. Что оставалось думать? Вот и стала она вспоминать, как, следуя уговорам сестрицы, пришла в МУР, где и познакомилась с этим Турецким. Чисто случайно. Потом оказалось, что они почти соседи. Ну – то да се, съездили в Каменку, где дача, обнаружили мужа. А дальше? Да ничего особенного дальше и не было. Побыл он с ней часа полтора, да и сбежал к семье. Вот и все знакомство. Кстати, и силинское дело он вовсе не ведет, там другой следователь по фамилии Платонов.

Хитрым своим женским умом Элина сообразила, что интерес Олега к Турецкому не случаен. И ради этого они могут из нее душу вытрясти, в самом буквальном смысле. Поэтому избрала не самую выгодную для себя роль, но наиболее безопасную. А чье задание исполнял Турецкий, она определенно не знала, может быть, того же генерала Грязнова. Танька ведь у него работает.

Элина заметила, как переглянулись Олег с Гоги, но не поняла смысла их безмолвного обмена взглядами.

– Этот Платонов – из областной прокуратуры, – сказал Гоги. – Он к Шацкому отношения не имеет.

Услышав фамилию Ивана, Элина встрепенулась:

– А что с Ваней?

– Ничего, – по-прежнему мрачно ответил ей Гоги.

– А что это у вас там за крики сегодня были? – продолжала любопытствовать Элина.

– Гдэ-э? – уже грозно спросил Гоги.

– Внизу, – Элина пожала плечами, будто ей стало зябко. – Я в сауне была. Слышу такие крики, будто с человека шкуру сдирают. Прямо ужас какой-то!

– Что ты делала в сауне? – нахмурился Олег.

– Интересное дело! А чем там можно заниматься? Ты думай, чего спрашиваешь! Была в сауне, потом в бассейне поплавала, потом массаж.

И опять как-то странно переглянулись Олег с Гоги. Грузин помолчал и, угрюмо глядя себе под ноги, сказал:

– Это охрана детективами развлекается. Любят всякие ужастики смотреть, бездельники. Волю, говорят, тренируют. Я запрещу им.

– Ну зачем же запрещать так сразу. Пусть просто звук потише сделают, – вмешался Олег. – Ты знаешь, Элина, и меня, и Гоги, всех, когда мы начинали работать в органах, специально тренировали, нервы закаляли. Чтоб у нас никакой жалости к врагам не было. Или к предателям. Да, Гоги?

Тот мрачно кивнул.

– Тебе наверняка это покажется ужасным, но вот лично мне… и моим коллегам демонстрировали фильм, как сжигают в крематории живого человека. Привязывают его к специальным таким носилкам, открывают заслонку, а там пламя гудит. Ну и его туда. Он кричит – жуть! Но мы-то знали, что это предатель нашего дела, бывший наш полковник, который продал американцам секреты ракетного топлива, понимаешь? Так что хоть его и не жалко, но все равно страшно. Потому что нас учили: вот кара, которая ожидает изменника. Так воспитывали… Но ты ребятам скажи все-таки, Гоги, чтоб не сильно увлекались. Зачем в людях излишнюю жестокость воспитывать, верно, Элина? – И, не дожидаясь ответа, засмеялся: – Впрочем, если хочешь, мы можем и тебе показать по видику что-нибудь такое же страшненькое. Как, нет желания?

Элина отчаянно замотала головой.

– Ну я так и подумал, – продолжал смеяться Олег. – Слушай, а что ты насчет массажа говорила?

– Зоя делала. И очень, кстати, неплохо.

– Зоя? – удивился Олег. – Вот не знал… А ты сама не хотела бы поучиться?

– А зачем?

– Ну… будешь хотя бы мне иногда делать. Нет, правда, вот у Гоги есть братец. Младший. Он в Амстердаме живет, в Голландии. У него там туристическая фирма имеется, да, Гоги?

Тот кивнул.

– Ну и всякие салоны, курсы, педагоги из Таиланда. Я к чему? Ты могла бы, скажем, на пару-тройку неделек слетать туда, позаниматься на курсах, заодно развеяться немного…

– Так у меня ж никаких документов с собой нет!

– Ты кому это говоришь? – укоризненно покачал головой Олег. – Я скажу Гоги, и у тебя немедленно будут все необходимые документы. Верно говорю, Гоги?

Гоги кивнул, словно заведенный, но теперь уже с важным видом.

– Ну вот видишь!… Ладно, иди купайся. И обдумай мое предложение. Может, в нем есть смысл. Кстати, мы вот с Гоги тоже собираемся днями слетать в Голландию. По делам. Могли бы решить и твой вопрос, если ты захочешь… Иди загорай, я попозже тоже подойду. – И когда Элина ушла, сказал Чартхилаве: – Она не врала с этим Турецким, я внимательно наблюдал. Тут психология, Гоги… Какая женщина станет показывать себя в невыгодном свете? Она же все-таки не профессиональная шлюха. А они, кстати, с еще большей щепетильностью относятся к самим себе. Нет, тут проку не будет. Надо, чтобы ты немного поездил за ним. Сделал парочку неожиданных звонков. Сказал, что лично я не против встретиться с ним накоротке… Пусть бы он эту девку увидел. Довольную. Нам будет о чем поговорить с ним. Если он захочет быть понятливым.

– Тогда мы попросим его побыстрее проявить понимание, да? – с ноткой угодливости произнес Гоги. – Извини, батоно, не совсем понял, зачем ты моего Тенгиза вспомнил?

Младший брат Георгия отвалил из Тбилиси за границу еще в конце восьмидесятых, вместе с началом перестройки. Обосновался после недолгих поисков счастья в Голландии. В нищей Грузии Тенгизу с его явным коммерческим талантом тогда попросту нечего было делать. А вот в Европе, особенно в Голландии, с ее мягкими нравами и законами, Тенгиз быстро смог развернуть кипучую деятельность. Особенно – порнобизнес. Всевозможные салоны, массажные кабинеты, рабочую силу для которых обильно поставляли бывшие советские республики, заметно потеснившие на этом рынке западноевропейских проституток. Так или иначе, но дело у Тенгиза процветало.

– Затем, Гоги, – строго сказал Олег, – что ты стал иногда совершать ошибки, которые приходится исправлять мне. Я не хочу тебя обидеть, но вот и с Синим у нас случилась явная промашка. Ведь он вышел из-под контроля, ты не можешь этого отрицать. А он – твоя креатура. Нет, я не укоряю тебя, я просто напоминаю. Значит, теперь нужны дополнительные усилия, чтобы он не открыл рта. Ты говоришь, что уверен в этом «законнике», а я сомневаюсь, имея к тому все основания… Теперь вот с этими твоими ужастиками! Что, разве нельзя было сперва все проверить, прежде чем начать спускать шкуру? Ну хорошо, раскололи предателя, а дальше что с ним делать будешь?

– Сегодня же вывезем подальше. По частям.

– Правильно… А братца я твоего вспомнил вот почему. Представь себе, прилетели мы в Амстердам, хорошо поужинали, выпили и отправились – куда? – конечно, в Красный квартал! Идем, а вокруг витрины с красавицами из всех частей света. Выбирай себе любую. Батюшки! А это кто? Тут ты и говоришь: смотри, батоно, узнаешь нашу Элину? А что, не исключено, что мы даже зайдем к ней, вспомним наше Успенское… И главное в чем? Все довольны. Каждый своей судьбой.

– Ты прав, батоно, хороший товар не следует портить… Ну что, тогда я пойду? – Чартхилава неожиданно легко поднялся.

– Вот смотри, Гоги, – остановил его движением руки Олег. – Мы с тобой только что обсуждали проблему, как не совершать глупых ошибок, верно? Не отвечай, слушай. Ты уверен абсолютно, что никто не видел, как увозили из офиса этого Семихатько? Не можешь быть уверен, потому что не сам поехал, а послал своих амбалов, так? Значит, что теперь ты должен сделать?

Чартхилава молчал, преданно глядя на хозяина. Он чувствовал свою вину, но не мог понять пока, в чем она заключается.

– Ты вчерашним числом оформишь ему командировку… скажем, на Урал. К нашему другу. Поездом поедет, летать он, помню, не любил. Значит, приобретете билет, честь по чести проводите, машина там, прочее, чтоб все путем. И чтоб ты лично его провожал, а тому были свидетели. Теперь понял?

Гоги облегченно вздохнул.

– А в холодильных камерах не надо подолгу держать лишние предметы.

Гоги изобразил на лице подобие улыбки.

Глава шестнадцатая. ПОГОНЯ

От Генеральной прокуратуры до здания Совета Федерации, то есть до нашего российского сената, две минуты ходу. Пересек по диагонали Большую Дмитровку и вступил под сень плавно колышущихся знамен субъектов Федерации.

Александра Борисовича встретил на контроле референт господина губернатора Антона Васильевича. Сам сенатор находился дома, но не в губернии, как решил было Турецкий, а в своей новой квартире в Митине. По причине легкого недомогания, связанного с обычным насморком. На уральских холодах болезни такого рода даже и во внимание не принимаются, а здесь, в столице, с ее гнилым климатом, постоянными оттепелями, слякотью и магнитными бурями, приходилось внимательно следить за собственным здоровьем.

Губернатор готов был встретиться с «важняком», но, как всякий занятой чиновник верхнего эшелона, желал предварительно знать причину беседы, основной круг вопросов, подлежащих обсуждению, ну и, естественно, иметь под рукой необходимые материалы для аргументации тех или иных положений. Словом, следовало подготовиться к важной встрече. Вот референт и желал знать суть интересов Генеральной прокуратуры, чтобы его шеф выглядел максимально достойно.

Следовало также определиться и с местом проведения встречи. Тут тоже имелись свои тонкости. К примеру, появление следователя в приемной губернатора на Урале, даже такого важного и хорошо известного в определенных кругах, как Александр Борисович Турецкий, воспринималось бы окружающими совершенно иначе, чем то же самое, но в кабинете в Совете Федерации. Другие глаза, иные мнения.

Точно так же, в совершенно негативном ключе, было бы воспринято и посещение сенатором кабинета того же Турецкого в здании на Большой Дмитровке. Есть вещи, которые совершенно не нуждаются в афишировании. Поэтому Антон Васильевич предложил выбрать какую-нибудь нейтральную территорию, якобы разговор состоялся случайно. Впрочем, он готов пригласить следователя и к себе, в Митино, если интерес того не носит абсолютно официального и конфиденциального характера.

С местом определились быстро: Турецкий не возражал против Митина. А вот круг обсуждаемых вопросов он совсем не хотел заранее обговаривать с референтом. В деле и без того, вероятно, немало лишних глаз и ушей. И он сказал, что, ввиду того что информация пока носит закрытый характер, он готов немедленно обсудить ее по телефону лично с губернатором. А там уж его дело: захочет ли он посвящать своих помощников в суть вопроса.

Референт все правильно понял, набрал номер телефона своего шефа, передал «мобильник» Турецкому и тактично покинул кабинет.

Рокочущий голос губернатора Турецкий узнал сразу. Передал личный привет от Меркулова и тем с ходу установил как бы равные отношения. Речь, сказал он, касается одного вопроса: уральского транша и тех неприятных проблем, которые возникли в связи с ним в последнее время.

Губернатор, видимо, не очень «врубался», что за проблемы могли возникнуть. Но и Турецкий не стал ничего расшифровывать. Он назвал лишь фамилии Геллера и Шацкого, добавив, что последний стал жертвой убийц. Кто они – этот вопрос и надо обсудить. И принять соответствующие меры, поскольку о самом транше, кажется, вообще уже речи не идет.

Сказать, что губернатор был ошарашен, значит ничего не сказать.

– Как?! Исчезли пять миллиардов?! Да вы что такое говорите!…

Турецкий не стал дослушивать, что сделает со своими советниками губернатор, если сказанное есть правда. Он просто попросил его сбавить тон и назначить время. Губернатор запнулся. Это было естественно, ибо без Артура Геллера он владел информацией лишь в пределах необходимого. Придя в себя, он сказал, что срочно вызывает в Москву помощника по экономике и… соответственно, Турецкий будет немедленно проинформирован о встрече. Имея в виду, что сегодня уже конец рабочего дня, можно предварительно условиться на завтра, скажем, на двенадцать дня.

Все это было произнесено как-то торопливо и не очень связно, будто господин губернатор так и не вышел из шока, в который его вогнал следователь своим сообщением.

Но обсуждать эту сторону вопроса Турецкий с референтом не стал. Сказал лишь, что встреча состоится завтра, а информацию на этот счет молодой человек может получить лично от своего шефа.

Турецкий простился и ушел к себе, в прокуратуру. И там до позднего вечера делал необходимые выборки из материалов следствия, с которыми собирался познакомить губернатора. Мысленно представляя себе этого человека, с которым до сих пор накоротке Турецкому встречаться не приходилось, он сильно сомневался в том, что Антон Васильевич сам замешан в этой темной истории. А может, просто верить не хотелось, что настолько все прогнило в государстве, где каждый готов уже сам у себя воровать…

Впрочем, завтрашний день все покажет. А что Геллера губернатор вызвал, это прекрасно, не надо будет искать, лететь на край света.

Интересная складывается ситуация, думал Турецкий. Цепочка Геллер – Шацкий – Авдеев должна же куда-то привести? И если в ней вырвано срединное звено, то, значит, в том и заключалась идея: обставить кражу таким образом, чтобы все концы в воду. И если это именно так, то следующей жертвой должен стать Артур Геллер. Смерть двух посредников полностью развязывает руки Авдееву. И, кстати, свидетельские показания юрисконсульта Семихатько здесь могут сыграть решающую роль, когда придется брать банкира за жабры. Турецкий был просто убежден, что это предстоит сделать. Когда – другой вопрос. И он не зависит ни от его желания, ни от настойчивых требований Константина Дмитриевича Меркулова. Кому-то ведь нужен именно этот банкир, этот «деловой партнер»…

Костя обещал выяснить возможные связи сынка – или кто он там, племянник? – высокопоставленного в недавние годы чекиста. У Меркулова есть такая возможность. Впрочем, тот же самый источник закрытой информации мог бы подпитать и самого Александра Борисовича, но тогда для этого потребовалось бы личное разрешение Меркулова и его предваряющий встречу звонок. Сын старинного и доброго друга Кости Меркулова Генрих Хайдерович, он же Гена, недавно стал большим начальником в Управлении собственной безопасности ФСБ. Турецкому прежде не раз приходилось прибегать к его помощи. Но редкие встречи на явочных квартирах обставлялись с такой секретностью, что Турецкий поневоле боялся где-то проколоться. А когда чего-то боишься (не ради себя, ради дела), обязательно случается какая-нибудь непредвиденная бяка. Поэтому даже лучше, что Меркулов взял эту проблему на себя…

Александр Борисович знал: когда ты о чем-то долго и упорно думаешь, вот тут и жди весточку. И ведь точно. Только вспомнил о Гене, как зазвонил телефон. Внутренний, отметил Турецкий.

– Добрый вечер, – устало протянул Костя. – Я рад, что застал тебя на месте. Если нет ничего особо срочного, загляни, а? Чайку попьем.

– А ты что, вообще домой не собираешься? – с иронией спросил Турецкий.

– Нет, зачем же! Вот поговорим маленько, попью чайку на дорожку да и поеду. Заходи.

Последнее слово было сказано таким тоном, что возражения, даже если бы они и нашлись, вмиг отпали бы.

В кабинете заместителя генерального прокурора горела только настольная лампа. Лицо Меркулова словно пряталось в полутьме, сверкали лишь очки.

– Вон чай на столике, – показал он в угол. – Налей себе и мне. Ну что у тебя с губернатором?

– Договорились на завтра, – ответил Турецкий, наливая кипяток в стаканы с подстаканниками – старыми уже, мельхиоровыми, давно нигде не употребляемыми: своеобразная дань добрым прошлым временам, – и опуская туда пакетики «липтона». – Если в двух словах, то он был мало-мальски ошарашен. Сказал, что срочно вызывает на завтра своего Геллера. Костя, он что, правда честный мужик?

– Ты имеешь в виду Антона? Был, во всяком случае… Ну ладно, я тебя не за этим… Наш друг… как ты понимаешь…

– Можешь не объяснять, – усмехнулся Турецкий. – Но телефонный аппарат я бы на твоем месте накрыл подушкой.

– Не валяй дурака, – нахмурился Меркулов. – Кому надо, тот и с подушкой все услышит… Вот, тут ко мне поступила одна объективочка. Почитай при мне, потом обсудим.

Костя протянул Турецкому тонкую бумажную папочку и взялся за чай. Александр раскрыл папочку, повернул к себе ближе колпак настольной лампы и начал читать.

"Авдеев Олег Никифорович, 1949 года рождения, русский. Место рождения – г. Михайлов, Рязанской области. Отец – Авдеев Никифор Герасимович, замдиректора детского дома No 4. Мать – Авдеева Елена Петровна, воспитатель д/д. Умерли в 1974 и 1976 гг., похоронены в г. Михайлове на Осининском кладбище.

Авдеев О. Н. после окончания десятилетней школы No 26 поступил в Рязанскую школу милиции, которую закончил в 1970 году. Комсомолец, секретарь комсомольской организации, имел поощрения ЦК ВЛКСМ.

1970-1976 гг. -оперуполномоченный, заместитель начальника отдела, начальник отдела, заместитель начальника управления милиции г. Рязани;

1977-1985 гг. -заместитель начальника линейного отдела внутренних дел Московско-Рязанской железной дороги, начальник отделения милиции No 136, 137, 95;

Последнее место службы – 1986-1987 гг. ОВД Северное Бутово;

1987 г. – уволен по собственному заявлению.

1987-1990 гг. -зарегистрировал несколько фирм, в т. ч. совместную советско-голландскую «Гол-фрахт», специализирующуюся на перевозке гуманитарных грузов.

1991 г. – на Варшавском шоссе открыт офис акционерного коммерческого банка «Деловой партнер».

ДОПОЛНИТЕЛЬНЫЕ СВЕДЕНИЯ

Никаких родственных связей с начальником 4-го управления КГБ (контрразведка на транспорте) не просматривается.

В последние два года службы в милиции обнаруживается особый интерес Авдеева О. Н. к Южному (ныне) округу столицы: таможенные терминалы, места стоянок междугороднего грузового автотранспорта, мотель «Солнечный», вызывающие пристальный интерес ореховской, солнцевской, подольской и щербинской оргпреступных группировок. По сообщениям источников, является по сей день негласным хозяином мотеля, где нередко происходят встречи преступных авторитетов.

Из окружения О. Н. Авдеева следует отметить личность начальника его службы безопасности – Чартхилавы Георгия Илларионовича. С 1988 по 1997 гг. – заместитель министра внутренних дел Грузии. Активный участник движения «Мхедриони», возглавляемого известным уголовным авторитетом Джабой Иоселиани, в настоящее время осужденным грузинским судом. По оперативным данным правоохранительными органами Грузии объявлен в розыск, однако официальных требований о его экстрадиции российские правоохранительные органы не получали. Собственной жилплощади в Москве не имеет, проживает по адресу Авдеева О. Н. пос. Успенское, Одинцовского р-на, Московской обл.".

– Ну что скажешь? – спросил Меркулов, заметив, что Турецкий дочитал убористо напечатанную страничку до конца.

– Скажу, что здесь все логично. Из трудного детства – в комсомол – оттуда во власть – затем в криминал и – в «новые русские». Классический вариант того, что мы когда-то называли: «Колебался вместе с партией», помнишь?

– О-хо-хо! – тяжко вздохнул Меркулов. – Тебе бы все острить…

Турецкий уже собрался было добавить, но в этот момент проснулся в его кармане «мобильник».

– Извини, Костя… Слушаю, Турецкий.

– Я вас случайно не из кровати вынул, Александр Борисович? Тогда приношу извинения. Платонов вас беспокоит.

– Добрый вечер, Платон Петрович. Какие новости на этот час? Я еще на службе, так что не сильно переживайте.

– Хочу поделиться двумя новостями…

– Все понятно, – засмеялся Турецкий. – Одна – полное говно, а вторая – еще хуже, так?

– Напротив! – весело объявил Платонов. – Обе хорошие. Первая – у меня в руках малява, отправленная сегодня днем господином Грызловым господину Авдееву-старшему. Прелюбопытнейший психологический документ, скажу вам. А вторая – наконец-то смог заговорить мой Саврасов. Находясь под впечатлением обоих фактов, интересуюсь, с какого предпочтительнее начать?

– Давайте со второго. Только одну секунду… – Он закрыл ладонью микрофон трубки. – Костя, тут есть новости от Платонова, ему не терпится. Я не буду тебе мешать, если поговорю здесь, или мне стоит отправиться к себе?

– Да сиди уж! Я ж тоже должен быть в курсе.

– Слушаюсь, шеф! Говорите, Платон Петрович…

– Итак, Геннадий Николаевич Саврасов, в недалеком прошлом бригадир путейской бригады подольского депо, затем – путевой обходчик. По причине производственной травмы стал инвалидом. Затем обычная история: крепко выпил, повторил, вошел в штопор. Жена ушла к родителям, остался один в однокомнатной квартире. Быстро, как бывает в таких случаях, подобралась компания опустившихся алкоголиков, постоянно навещавших одинокого инвалида. А дальше начинается самое интересное. Во время одной из пьянок познакомился с двумя молодыми людьми, которые и хорошо угостили, и домой мужика отвели, и даже, по его словам, пару дней прожили у него, делясь своими планами на будущее. А заключалось оно в следующем. Эти самые парни занимались мелким бизнесом: челночили, держали на городской барахолке навесы. Ну часть прилавка и тент над ним – от солнца и дождя. Зимой – от снега. Они же и предложили ему вступить в их сообщество, организовать торгово-закупочную фирму. Поскольку сами не имели ни московской, ни областной прописки, им для оформления торговой лицензии требовались данные паспорта, по которому они могли бы открыть фирму. Обещали за эту фикцию хороший навар. А он и сам уже видел, что парни при деньгах, особо не скупятся. Так почему же не поучаствовать? Оказалось, что, чем шире круг участников, тем выше отдача. Вот и привлек Геннадий Николаевич к делу своих вчерашних собутыльников, еще не пропивших собственные паспорта. Короче, чтоб не отнимать у вас много времени, докладываю, что парни собрали пять паспортов и на какое-то время исчезли из поля зрения нашего новоявленного бизнесмена. А вместе с ними кончились и щедрые застолья. Собутыльники-соучредители, так сказать, начали наезжать на нашего инвалида, тот же не имел никаких сведений ни о благодетелях, ни об утраченных документах. Но в один прекрасный день он каким-то чудом встретил на толкучке одного из тех парней – молодого и наглого весельчака. Я ему показал для опознания несколько фотографий, в том числе известного вам Семена Грекова, Хмыря. И Саврасов безошибочно, сразу ткнул в него пальцем. Сеня, говорит. Вспомнил и кличку второго – Карась.

– Так вы же подвиг совершили, Платон Петрович!

– Ну что вы! – засмущался Платонов. – Обычные следственные действия. Но самое главное – дальше. Когда Саврасов сказал этому нашему Хмырю, что его друзья-алкоголики, еще не потерявшие окончательно разума, собрались идти и заявлять в милицию, Хмырь его успокоил. Обещал тем же вечером явиться с гонораром и ненужными больше документами. Обрадованные алкаши собрались на свое последнее сборище. Сенька этот, а с ним еще трое или четверо крепких мужичков привезли много водки, закусь всякую. Щедро наливали. В общем, Саврасов запомнил тогда лишь то, что друзья его почему-то быстро пьянели, их тут же выводили на воздух. Последним оказался он сам. Его тоже вывели – это он еще помнил – подышать из подъезда. А там стояла большая машина. Джип, скорее всего. Вот тут он и отключился. И найден был на железнодорожных путях и совершенно случайно опознан одним из бывших своих сослуживцев. Вот такая печальная история. Я думаю, что искать остальных просто не имеет смысла. В Подмосковье столько свалок, что обнаружить изуродованный труп человека без документов практически нереально.

– Один вопрос, Платон Петрович. Хмырь уже в курсе происшествия?

– Еще бы! Но, кстати, ни Кирюхина, ни Грызлова Саврасов не опознал. Возможно, устранением наших горе-бизнесменов занимались обычные «быки» из щербинской братвы. А показывать только что пришедшему в себя инвалиду три-четыре десятка фотографий тех, кого мы задержали на кладбище, тоже пока мало реально. Придется подождать, когда он окончательно оклемается.

– А Хмырь-то что?

– Естественно, категорически все отрицает. Но – будем работать дальше. Ну а малява Синего вас интересует?

– Как удалось-то?

– Показания Грекова и Кирюхина все активнее делают Грызлова «паровозом», а я не устаю повторять ему это при всяком удобном случае. Конечно, он сильно нервничает. И компания у него та еще! А тут я во время очередного допроса прямо ему сказал, что на помощь Авдеева-старшего рассчитывать не стоит. Тот, мол, сынка своего, практически нигде грубо не замазанного, вытащить не может. И вообще, по нашим оперативным данным, банкир пребывает в ба-альшом расстройстве! Ну, словом, как говорится, капля за каплей камень точит. Не выдержал Синий, пообещал контролеру золотые горы, если тот его письмо на волю передаст. Контролер поупрямился и согласился. Таким образом, малява сейчас передо мной, но я полагаю, что ее таки следует передать по адресу. Будете слушать?

– Конечно! Поди, образец великой фени?

– Нет, вы знаете, но чувства не отнять. Слушайте. «Олег, если ты способен услышать мой зов души, то ты узнаешь, как порядочному вору приходится на киче, где его гады хотят ломать, проявляя свой беспредел и лохмачество. Ты мажешься за своего отпрыска и не хочешь знать истины, а я дам пояснение такому поведению с твоей стороны, когда придут честные воры и спросят с меня за мое молчание и пособничество в твоих поганых, не воровских поступках. Их мнение и решение о тебе будет доведено до тебя. Но ты тогда поймешь, за что делал мне отказ. Синий, вор в законе».

– Поэма! – воскликнул Турецкий. – Ай да молодец! Нет, такую маляву просто необходимо довести до папаши Авдеева. У вас есть с кем?

– Найдем, – засмеялся Платонов. – Но меня очень интересует реакция нашего банкира. Поймет ли?

– У него есть, кто сможет объяснить. Значит, Синий решил переходить от молчания к угрозам? Уже шажок, неплохо. Ну что ж, желаю удачи…

– Чего он там написал? – спросил Меркулов, когда Турецкий отключил телефон.

Александр Борисович своими словами, но стараясь быть как можно ближе к оригиналу, пересказал текст, адресованный Олегу Авдееву. Рассказал и об опознании, которое Платонов сумел провести с очнувшимся Саврасовым.

Меркулов слушал, кивал, но видно было, что думал о чем-то другом.

– Ты меня не слушаешь? – обиделся Турецкий. И в самом деле, час поздний, нормальный народ принял уже сто вечерних успокоительных и готов отойти ко сну, а он тут, понимаешь, из шкуры лезет, и никому это не нужно.

– Я тебя внимательно слушаю, Саня. Но у меня есть вот какие соображения. Может быть, они покажутся вам с Платоновым не такими уж глупыми.

– На комплимент напрашиваешься, шеф?

– Не говори это… глупостей! – поморщился Меркулов. – Понимаешь, я попросил соответствующие службы дать мне информацию по поводу деятельности той совместной с голландцами фирмы, которую в начале девяностого года организовал Авдеев. И вот что мне сообщили. «Гол-фрахт» она называется, да? А занималась она поначалу доставкой из Европы в Россию гуманитарной помощи. Ты помнишь то время? Приходили транспорты со всякой всячиной, а под этот гуманитарный акт многие ловкачи сколачивали себе гигантские состояния. И не только рассчитываясь с иностранцами за доставку, но и много шире. Эта «помощь» продавалась направо и налево, хотя должна была раздаваться бесплатно, главным образом – неимущим. Однако наш собственный российский бандитизм сумел быстро разобраться, что и кому должно принадлежать в первую очередь. А затем уже и сами ловчили – под видом гуманитарной помощи, как душе желательно. Фонды всякие организовывали, ну и так далее. Даже православная церковь ухитрилась нажиться на беспошлинных поставках того же табака. А про наших инвалидов и говорить нечего – до сих пор разбираются, кто у кого и сколько украл. Но я не об этом. Сопоставив данные объективки и те, что дали мне некоторые спецслужбы, я вынужден сделать конкретный вывод, что основное накопление капитала у нашего с тобой фигуранта произошло именно в тот период, когда фирма «Гол-фрахт» проявила свою максимальную активность. То есть девяностый год. А в следующем году Авдеев становится одним из крупных российских банкиров. И не сдает позиций до сегодняшнего дня. Откуда же бывший, извини, милиционер заимел такие средства? Кстати, и в кредитах поначалу он также не очень нуждался, это известно. И тогда я попросил наших убэповцев просмотреть документы за этот период на фирме «Алко-сервис». Если ты помнишь, и Шацкий здесь, у меня в кабинете, упоминал, что сотрудничество Силина с Авдеевым имеет некоторую свою историю. Ладно, не буду тебя утомлять. Я пришел к выводу, что именно через эту фирму господин Авдеев прогонял заграничный алкоголь, который мог ввозить под видом «гуманитарки». Но, как всякий сукин сын, в конце концов решил, что у него нет никакой необходимости делиться с партнером по бизнесу. И Силина убрали. Ничего экстраординарного в их кругах этот факт сам по себе не означает, обычные разборки.

– То есть, другими словами, мы имеем мотивы преступления?

– Вот именно. А следственные мероприятия – это, извини, уже ваша с Платоновым забота. Все, ты мне больше не нужен. Свободен. Иди в семью… А стаканы поставь Клавдии на стол, она утром придет и вымоет…

Возвращаясь к себе и думая уже о завтрашнем дне, Турецкий вдруг вздрогнул, будто от толчка: за всеми сегодняшними заботами он как-то упустил из виду сообщение от Дениса Грязнова.

Наблюдение, установленное за домом Авдеева, показало, что в начале второго пополудни в усадьбу на черном джипе «гранд чероки» был привезен Семихатько. Видеозапись была четкой, и можно без труда разглядеть, что юрисконсульт был явно напуган и впущен в дом не через главный подъезд, а через служебный вход.

Турецкий отметил в памяти эту информацию и попросил Дениса не снимать наблюдения. А сейчас вдруг появилось какое-то неприятное, томительное предчувствие. И он наудачу набрал номер Дениса, надеясь застать его в «Глории». Тот оказался на месте.

– Привет, полуночник! – обрадовался Турецкий. – Извини, совсем упустил. Что там с Семихатько? Разрешилось как-нибудь?

– Увы, дядь Саш. Ничего не можем понять. За весь день никто из Успенского больше не выезжал.

– Кто там у тебя?

– Крот и Головач. На двух машинах. Держим как обычно.

– Ну эти не упустят, если чего…

– Надеюсь. Вы на связи?

– Как всегда. Звони.

Алексей Кротов и Сева Голованов находились поблизости от усадьбы Авдеева, но не на самом виду. Теперь необходимость маячить на глазах авдеевской охраны отпала. С двух сторон усадьбы были наконец установлены видеокамеры, фиксирующие вперехлест все движения во дворе и позволяющие делать запись на аппаратуре, смонтированной прямо в машинах.

Сами автомобили имели вид невзрачный – а какой еще может иметь устаревающая отечественная продукция? – зато были снабжены мощными двигателями и дополнительными креплениями корпуса. Какие готовят для особо опасных и ответственных ралли. Между собой наблюдатели сообщались по спецрации, которую Денис Андреевич получил в подарок от своего старшего друга, бывшего заместителя директора ЦРУ Питера Реддвея. Прелесть подарка заключалась в том, что предназначалась эта «связь» исключительно для участников спецопераций, а значит, еще представляла тайну для торговцев спецтехникой.

– Двадцать три одиннадцать, – услышал Сева, чей автомобиль стоял на выезде из Успенского на Рублевское шоссе. – Наблюдаю шевеление. «Чероки» подан к служебке… Что-то выносят, не вижу, корпус машины закрывает. Двое садятся. Поехали… Головач, твои кадры. Я продолжаю наблюдение. На всякий случай держи в курсе, подстрахую.

Другого пути от усадьбы не было, но джип мог дальше пойти и налево – к Николиной Горе, и направо – к Москве, и по шоссе в обратную сторону, на Горки-10. Поэтому Голованов выехал на перекресток, припарковался к придорожному сугробу и выключил габаритные огни. Серый, он был почти неприметен.

Джип выехал к перекрестку неожиданно и остановился. Словно пассажиры размышляли, в какую сторону им ехать. Свернули на Николину Гору, о чем Голованов немедленно поставил в известность Кротова и мягко тронул за джипом.

Громада «чероки» прошла поселок на высокой скорости, вероятно надеясь, что в это время ночи вряд ли кто станет раскатывать по узким, утопающим в сугробах улочкам. Голованов, не включая огней и рассчитывая исключительно на удачу, не отставал и шел, конечно, не впритирку, но в пределах видимости алых габаритов джипа.

За Аксиньиным пошли медленнее, вдоль Москвы-реки. И снова у Севы появилось ощущение, что сидящие в машине о чем-то раздумывают. Но, пройдя на малой скорости следующий поселок, рванули так, будто наконец заметили за собой погоню.

Ну что ж, заметили, значит, заметили. Это избавляло Голованова от ненужного риска. Он врубил фары и добавил газку, быстро подойдя к джипу на близкое, но безопасное расстояние. И уже не отставал ни на шаг.

В джипе действительно заметили преследователя и забеспокоились. Попробовали оторваться. Это, конечно, можно было бы сделать на таком замечательном внедорожнике, но не от Голованова. Он «прилип» к своему клиенту, отвратительно действуя на нервы, не маскируясь, но и не выказывая агрессивных намерений. Неизвестность – она всегда самое тяжелое испытание для тех, кто привык действовать без размышлений и по приказу.

Теперь мчались в сторону Звенигорода, о чем Сева исправно докладывал Кроту, ну а тот уже информировал Дениса Грязнова, согласовывая общие действия.

– Головач, – сказал Алексей Кротов после очередного сообщения Севы, – мой тебе совет. Положи «макарова» поближе, но, когда захотят сами напастъ, немедленно уходи, не ввязывайся.

– Ты уверен, что они станут стрелять? – хмыкнул Голованов, который как раз был абсолютно в этом уверен.

– Ты их явно спугнул. Если б они ехали по нормальным делам, определенно отправились бы в Москву и на тебя хрен бы положили. Но ты у них повис, вот и вгоняешь понемногу в панику. А братва, теряющая самообладание, бывает очень опасна своей непредсказуемостью.

– Превосходная лекция! – фыркнул Голованов. – Да ты у нас настоящий теоретик движения. Возглавить чего-нибудь не хочешь?

– Еще не родилась та братва… – вздохнул Кротов.

– Значит, подождем… На указателе – Синьково. Следи там у себя по карте.

– Налево – Звенигород, направо – тупик.

– Пошли налево, – сказал Голованов. – Ого!

– Что у тебя?

– За сто сорок завалили! Этак мы быстро приедем…

– Ладно, не отвлекайся, следи за дорогой, – посоветовал Кротов.

Минут через двадцать сумасшедшей езды буквально ворвались в Звенигород. Джип попытался оторваться, кидаясь из одной улицы в другую, но Сева не отставал, уже просто внаглую мотая им нервы.

Снова выскочили на трассу, и джип понесся к железнодорожной станции. Бывал пару раз здесь Голованов, но – летом, когда красота вокруг, а не сплошные сугробы выше крыши. И редкие фонари горят. Их оранжевый, неживой какой-то свет только раздражает зрение.

Перед мостом через Москву-реку джип снова рванул. Сева торопиться не стал – скользко, а впереди он заметил какое-то не очень понятное движение. Даже немного сбавил скорость, все равно ведь далеко не уйдут, да тут и некуда: одна пока дорога. Дальше, он знал, одна трасса поведет в объезд города, а вторая – к Можайскому и Минскому шоссе, где, скорее всего, джип и попытается в последний раз сбросить свой хвост.

«Но это вряд ли», – почти вслух произнес Сева, и на его лице появилось то иронически-лукавое выражение, которое было присуще любимому герою Голованова – товарищу Сухову из всенародно известного фильма…

А на мосту тем временем случилось нечто совершенно неожиданное. И в первую очередь для рванувшего, словно на взлет, джипа «чероки». А уже во вторую – для водителя огромного снегоуборочного грейдера, который навстречу движению – благо среди ночи его и не было вовсе – толкал перед собой воистину гигантскую груду снега, почти Кавказский хребет. Из-за которого не было видно желтых огней на крыше кабины водителя.

Сдав назад, он решил поджать снег сбоку и резко выставил свой нож буквально навстречу летевшему на него черному джипу.

Водитель джипа, возможно уже ощутивший все прелести взлетающей после стремительного разбега машины, неожиданно увидел перед собой неодолимое препятствие, резко кинул руль вправо, джип занесло, вмиг раскрутило на наезженной, почти ледяной поверхности и…

Голованов с изумлением успел увидеть, как «чероки» дал «волчка», но удержался на своих широченных колесах, однако сила инерции перебросила его к противоположным перилам, уже освобожденным от сугробов. Машина боком сшибла ограждение и, медленно переворачиваясь колесами вверх, рухнула с грохотом на лед, усеянный темными точками рыбацких лунок.

Когда Сева въехал на мост, черный автомобиль, проломив лед, медленно погружался в воду.

Дорожные рабочие облепили уцелевшую часть перил моста, горячо обсуждая причины, по которым идиот-водила и сам убился, и чуть не убил их товарища. Как заметил Голованов, никто из них не собирался немедленно кидаться на выручку, нырять в ледяную воду и искать захлебнувшегося наверняка сумасшедшего. Сева тоже не испытывал желания совершить героический подвиг. Он вернулся в машину, сообщил Кротову о происшествии и, отключившись, пошел к рабочим с трубкой «мобильника» в руке. Получилось так, что он вроде бы один из всех знал, что надо делать. Выяснили номер ближайшего отделения милиции. Голованов сообщил о разбившейся машине, о том, что спасать некого, что надо бы труповозку, а трактора и тросы, чтоб вытянуть из воды упавший джип, имеются на месте, да тут и не очень глубоко, вон, даже колеса видны в воде.

Когда же примчалась опергруппа, а следом появились санитары из морга, оказалось, что Голованов стал единственным свидетелем, который мог бы подтвердить, что рабочий класс не виновен в происшествии. Но не стал Сева и раскрывать своей заинтересованности в расследовании причин аварии. Он – свидетель, и этим все сказано. Ехал по своим делам, его на бешеной скорости обогнал этот джип, он еще, помнится, подумал: уж не пьян ли водитель в стельку? Ну а дальше – как в кино. Только с реальным трагическим исходом.

Милиции не хватало посреди ночи только пьяных лихачей.

Грейдер и бульдозер, объединив усилия, попытались вытянуть машину из широко разбитой полыньи, но угол был весьма неподходящим. Тогда оперативники где-то вызвонили автокран. Тот прибыл, когда часы показывали четвертый час утра. Кран завел свой крюк, и через минуту-другую колеса перевернутой на крышу машины всплыли надо льдом. А дальше уже бульдозер подтянул ее, как на салазках, ближе к берегу, где лед был толще и больше снегу.

Сева, как свидетель естественно, оказался в самой гуще событий. С помощью все того же бульдозера джип удалось поставить на колеса. Крыша его была вмята до такой степени, что, если бы у кого-то и оставались хоть какие-то надежды, вид машины их полностью опровергал.

Дверцы пришлось вырубать. Из раздавленного во время удара об лед нутра вытащили два трупа. Были они убиты во время падения или уже после захлебнулись в ледяной воде, выяснит судебная медицина. В данном же случае этот вопрос сейчас никого не интересовал. В конце концов, очередное дорожно-транспортное происшествие. О нем, возможно, сообщат завтра – нет, уже сегодня вечером! – в «Дорожном патруле»… Или не сообщат вовсе, поскольку дело произошло в области, а не в Москве. Но в оперативные сводки ДТП, конечно, попадет.

Эксперт продолжал возиться с машиной. С немалым трудом вскрыли багажник…

Эксперт оглянулся и жестом подозвал старшего опергруппы. Что-то показал ему. Сева сунулся поближе, но его беззастенчиво оттеснил старший и тут же приказал одному из своих стать на его место и никого не подпускать даже на пушечный выстрел. А сам побежал по склону наверх, к своему «козлику», к радиотелефону.

Сева неторопливо поднялся следом и, проходя к своей машине, услышал обрывки текста, который громко и нервно произносил старший по телефону:

– А я тебе говорю: труп! Михалыч не ошибается, ты знаешь… Типичная расчлененка!… Ну а я что?! Давай, давай! Номер джипа запиши…

Дальше Сева не стал подслушивать. Он уселся в машину, включил рацию и сказал:

– Три тридцать девять. Джип достали. Два трупа. В багажнике, судя по утверждению медэксперта, – расчлененка. Я прошел свидетелем аварии, не больше. Как там насчет дальнейших указаний?

Через минуту Кротов сообщил:

– Возвращайся на базу.

На базу – это означало в Москву, в «Глорию».

А в самом деле, что еще оставалось делать Голованову? Светить свой интерес? Те, кому надо, уже завтра с утра позвонят звенигородским коллегам, привезут в Москву человеческие останки, по которым и определят: Семихатько это или кто-то другой. А видеозапись покажет всю последовательность событий, начиная от прибытия юрисконсульта в Успенское. Если, конечно, Александр Борисович Турецкий или Вячеслав Иванович Грязнов не придумают какого-нибудь более хитрого хода. Впрочем, от них можно ожидать чего угодно…

Глава семнадцатая. КАМНЕПАД

С раннего утра события стали разворачиваться со стремительной быстротой, нарастая от часа к часу.

Бреясь в ванной, Александр Борисович услышал за шумом льющейся воды противный и раздражающий, курлыкающий зов «мобильника». С намыленной щекой он выглянул в коридор и раздраженно крикнул в пустоту, ни к кому конкретно не обращаясь, что кто-то в доме мог бы все-таки взять трубку. Молчание было ответом. А «мобильник» продолжал звать неизвестно откуда.

Рыча от негодования, Турецкий углядел на спинке стула свой сброшенный накануне пиджак. Ну конечно, где уж им! Ирина на кухне за закрытой дверью жарила на завтрак гренки, и чад распространялся по всей квартире. А Нинка в соседней комнате старательно делала вид, что спит без задних ног.

Достав «мобильник» из кармана пиджака, Турецкий прижал микрофон к выбритой щеке и, ворча на бессловесную и, разумеется, бессовестную семью, отправился снова в ванную.

– Ты, никак, еще спишь? – услышал он голос Славы Грязнова.

– Поспишь тут… – продолжал ворчать Турецкий. – А тебе-то что не спится? Семи ж еще нету…

– Семи-то, может, и нет, а вот чепе уже налицо, – свежим голосом возразил Грязнов.

– Ну давай, излагай, – вздохнул Александр Борисович, присаживаясь на край ванной и перекрывая льющуюся из крана воду. – Что случилось в краснознаменном МУРе?

Но Грязнов уже не был склонен продолжать шутить. Буквально посреди ночи, сказал он, его разбудил дорогой племяш и «обрадовал» сообщением о провалившемся под лед в Звенигороде джипе, в котором оказались три трупа: два – это водитель и сопровождающий, так надо понимать, а третий – уже бывший в употреблении, то есть расчлененный по всем правилам бандитского искусства для уничтожения следов преступления. И, соответственно, запакованный в удобные целлофановые мешки.

Грязнов, не теряя времени, хотя было несколько рановато для служебных звонков, связался со звенигородцами, чем откровенно изумил их: часа не прошло, а МУР уже все знает – и номер машины, и кому она принадлежит, и кто, возможно, находится в подготовленных к захоронению мешках. Мистика, одним словом. Вячеслав Иванович, естественно, тайны раскрывать не стал, но попросил начальника отдела уголовного розыска немедленно все взять под личный контроль и никого из посторонних даже близко не подпускать. Расчлененный же труп немедленно доставить в Москву, в первый судебно-медицинский морг. Где будут произведены и опознание, и необходимая экспертиза.

– Так ты что же, приглашаешь меня взглянуть? – довольно невежливо осведомился Турецкий, ибо за все годы работы следователем так и не смог заставить себя привыкнуть к виду освежеванных трупов.

– Нахал ты, Саня, – парировал Грязнов. – Сам подумай, на кого работаем? Но если предположения Денискиных мужиков верны, где ты найдешь более достойный аргумент для визита в Успенское?

– Я разве возражаю? – уныло заметил Турецкий, рассматривая сетку высохшей мыльной пены на не бритой еще левой щеке. – Вот добреюсь, съем гренку, которую Ирка подаст мне на завтрак со стаканом сметаны вместо бутылочки холодненького пивка, и…

– А-а! – захохотал Грязнов. – Так я тебя, оказывается, застал в самый ответственный момент самосозерцания? Ну извини, Саня. А почему вдруг пиво? Ты как вчера закончил день?

– Стаканом чая у Кости. Нет, не думай чего, просто почему-то захотелось. Ладно, Славка, через сорок минут я буду у себя.

Положив трубку на крышку стиральной машины, представляющей собой кроме основных функций еще и удобную полку для многочисленных Иркиных шампуней, расчесок и прочей фигни, Турецкий задумчиво включил горячую воду и взялся за тюбик с кремом для бритья. И пока завершал необходимый утренний процесс, прокручивал в голове вчерашнюю информацию Дениса и новые сведения от Славки. Чертовски все это было похоже на правду…

Ну что ж, подумал он, кажется, камешки посыпались. Один-два – куда ни шло, но, когда они вызывают цепную реакцию, начинается самый настоящий камнепад, который в конце концов может спровоцироватъ такую лавину, которая накроет и правых и виноватых…

Вторично его «мобильник» подал голос, когда Александр Борисович застрял в пробке на Зубовской площади. Черти! Ну зимой-то что ремонтировать?! И этот еще – «курлы-мурлы»…

– Слушаю! – рявкнул он в трубку.

– Здравствуйте, Александр Борисович.

Голос незнакомый. Даже показалось, что с кавказским акцентом. Откуда ему известен номер «мобильника»?

– Ну слушаю, слушаю, чего вы молчите? Представьтесь наконец! И вообще, откуда вы знаете этот номер?

– Ти не горячись, – был ответ. И это типично кавказское «ти» очень насторожило Турецкого. Он определенно никогда не слышал этого голоса, а значит, ничего хорошего сей абонент не предвещает.

– Повторяю, с кем имею честь? – строго, но без злости спросил Турецкий.

– С хорошим человеком. Который тебе добра желает. Ти не бросай трубку. Ти выслушай, что скажу, а потом думай. Хорошо думай, да?

– Ну-ну?

– Что ти торопишься? Тебе еще долго ехать до своей конторы, а кругом пробки. Понимаешь, какое дело? Один тоже хороший человек хочет с тобой побеседовать. Поговорить по душам. Как мужчина с мужчиной, откровенно. Но он еще не знает, как ти отнесешься к этому его предложению. Поэтому я тебя решил побеспокоить немного. Ти не обижайся, пожалуйста, да?

– Как зовут человека-то?

– Почему не сказать? Скажу. Олегом его зовут. Никифоровичем. Ти его наверняка знаешь.

– Это Авдеев, что ли? – Разговор все больше заинтриговывал Турецкого. – И с чего это ему вдруг потребовалось проводить со мной душевные беседы? Или почуял, что жареным запахло? Кстати, а «ти», – не удержался он от соблазна, – кто такой? Неужели сам Гоги?

– Видишь, – помедлив, сказал собеседник, – слава впереди человека бежит. Узнал меня. Сам узнал, я не говорил… Это хорошо, наверно, мы поймем друг друга. Вот ти говоришь – жареное! Нет, ти не прав. Ваши сотрудники держат в Бутырке сына Олега. А папа волнуется. Адвоката не допускают, ничего толком не предъявляют. Одни нарушения. Я так понимаю, он хочет у грамотного человека спросить, что делать в такой ситуации, да? Выслушать совет, может быть, сам что-то посоветовать. В конце концов, все мы люди! У каждого своя семья есть. Свои дети. Свои домашние заботы. Почему не обсудить спокойно, за столом? Оказывая друг другу уважение, да? Что ти скажешь, Сандро уважаемый, на эти мои слова?

– А что? – как бы задумчиво спросил сам у себя Турецкий. – Возможно, и есть смысл обсудить некоторые вопросы с человеком, к которому их у меня накопилось за последнее время немало. Вполне возможно.

– Ну вот видишь, а я что говорил? Нормальные серьезные мужчины всегда могут понять друг друга!

– Я бы на вашем месте, Георгий Илларионович, не торопился. Я сказал, что не исключаю подобного разговора. Но не уточнил места, где нам с Авдеевым было бы удобнее всего обменяться мнениями по ряду взаимно интересующих нас проблем.

– А вот это, уважаемый Александр Борисович, не проблема. Место мы назначим любое, на какое пальцем укажешь. Говори, где хочешь?

– Ну, на первый раз у себя, в рабочем кабинете. В Генеральной прокуратуре.

– Не понял? – раздельно произнес Гоги.

– А я и предупреждал: не надо торопиться. Всему свое время. В том числе и разговорам. Но это хорошо, что вы, Георгий Илларионович, сами вышли на связь. Не заставили долго разыскивать. У меня к вам тоже имеется просьба. Дело в том, что мне сегодня срочно нужно проконсультироваться по одному банковскому вопросу, касающемуся вашего «Делового партнера», с главным юристом, господином Семихатько. А он, как мне сообщили вчера в вашем офисе, был экстренно вызван к господину Авдееву. За ним даже машину прислали. С охраной. И с тех пор ни слуху ни духу. Дома тоже ничего определенного сообщить не смогли. Я к чему? Не могли бы вы для начала устроить мне встречу с ним? Или это не в ваших силах?

Возникла пауза. Ее четко отметил Турецкий. Вероятно, Гоги быстро соображал, как возразить, как отказать, чтоб не выглядело подозрительным, что соврать, но убедительно и, главное, чтобы выглядело максимально правдоподобно, но трудно проверяемо.

– Э-э… – начал тянуть он, чувствуя, что пауза затягивается, а это уже не сулит ничего хорошего. – Не уверен… Вернее, совсем не уверен, что вы сможете встретиться с ним в ближайшие несколько дней.

– Это почему же?

– Он как раз вчера срочно выехал на Урал по указанию Олега Никифоровича. Я не буду разглашать нашу коммерческую тайну, но так скажу: у нашего банка там возникли некоторые проблемы. Вот Лева и отправился. Срочно. Даже семью предупредить не успел, ай, нехорошо получилось! А я сам его провожал и забыл напомнить. Ну хорошо, сейчас перезвоню, успокою.

– Значит, вы лично его проводили… в путь? Номер вагона не помните?

– Извини… сейчас… Девятый, да? Нет, кажется, одиннадцатый. Тоже купе. Он один ехал. А тебе зачем? Вертолет пошлешь? – пошутил Гоги.

– Дороговато вертолет. Ну не важно, найдем возможность. Главное, что он жив и здоров, и вы, Георгий Илларионович, сейчас мне это подтвердили. А вообще-то он зря поехал. Все нужные ему люди сейчас находятся в Москве. Или появятся здесь в ближайшие часы.

– Ти так много знаешь? – с иронией спросил Гоги.

– Нет, пока мало. Но я надеюсь в самом скором времени пополнить свои знания. Авдееву же передайте: пусть еще он подумает, я подумаю, и решим, как нам быть. Но медлить тоже опасно. Как говорится, у визы может срок кончиться. А с просроченными визами, случается, никакие деньги не помогают.

– Не понял твоей мысли! Или это угроза? – жестко спросил Гоги.

– Спроси у своего хозяина, он тебе объяснит.

И Турецкий отключился.

Прихватив с собой все необходимые для встречи с губернатором материалы и поставив в известность Меркулова о ДТП в Звенигороде и телефонном звонке Георгия Чартхилавы – правой руки господина банкира, Александр Борисович отбыл в МУР, к Грязнову, куда оперы должны были уже доставить материалы видеосъемки за прошедшие сутки.

Меркулов потребовал было от Александра оставить свое мальчишество и перестать гонять по Москве на «жигуленке», номер которого давно известен всем уважающим себя бандитам. Есть же служебная машина! С опытным водителем, который при необходимости и охранником послужит. Да и собственное табельное оружие пора достать из сейфа. Криминал обнаглел до последней степени! Уже сам себе столицы назначает! Телевизор надо успевать иногда смотреть, там мнение народа тоже высказывается, а не только одних олигархов, черт бы их всех побрал…

Стареет Костя. Везде ему опасности чудятся. А впрочем, где их нет?…

Нет, Турецкий не пересел ни в служебную «Волгу», ни в «вольво», ни даже в «мерседес», если бы таковой оказался под рукой. Он остался верен своему привычному, юркому «жигуленку». И «макарова» из сейфа не достал. Потому что прекрасно знал: если пистолия в кармане, из нее так и тянет, говоря словами Славки Грязнова, пострелять.

И чуть было не поплатился за свое легкомыслие.

На углу Большой Дмитровки и Бульварного кольца попал в очередную пробку. Слава богу, держался в правом ряду, почти впритирку к тротуару. По бульварам шел сплошной поток транспорта. Да еще не убранные с ночи сугробы, наваливавшиеся на тротуары, – ни черта не видно. И тут Турецкий ощутил весьма чувствительный удар в задний бампер. От неожиданности он треснулся затылком о подголовник сиденья, резко обернулся и увидел снова наезжающий на него радиатор с толстыми металлическими трубами. Новый толчок был крепче первого. Пригнувшись, Александр увидел джип, а за лобовым стеклом нагло ухмыляющуюся рожу бритого наголо качка. Он явно получал удовольствие от своих наездов на простенькие «Жигули». И похоже, не собирался прекращать безобразия.

Турецкий собрался уже выскочить наружу, чтобы устроить скандал, но новый удар просто швырнул его обратно на сиденье. И самое отвратительное заключалось в том, что стоявшие рядом водители других машин все видели, но никто из них не собирался вмешиваться.

А качок снова сдавал назад, чтобы получить возможность хоть небольшого разгона.

И тут Александр решил рискнуть. Часть тротуара была свободна, и народа впереди тоже не видно. И он, резко закрутив руль вправо, врезал по газам. «Жигули», взревев, каким-то акробатическим трюком впрыгнули на тротуар и, смазывая бортом часть сугроба, ринулись к близкому уже повороту на Бульварное кольцо.

Что произошло сзади, он не видел, но услышал звук удара, и тут же, словно сорвавшись, заголосили автомобильные сирены. Выходит так, что Турецкого топтать можно, а их и тронуть нельзя? Наверняка водила в джипе, желая добить Турецкого, вмазался в стоящую впереди дорогую иномарку. Отсюда и вопли-сопли, так вам и надо…

Прокатившись еще немного по тротуару, Турецкий съехал на проезжую часть уже за светофором на углу и помчался к перекрестку, чтобы там свернуть на Петровку.

«Постой! – сказал он вдруг себе. – А почему я решил, что это хулиганство? А если сей факт рассмотреть под углом зрения последнего предупреждения от того же Гоги? Мол, видишь, мы рядом, ты почти в наших руках. Но мы хотим, чтобы ты первый пришел…»

В общем, пока он так раздумывал, машина сама, будто по собственной воле, свернула в переулок, подкатила к служебному проезду во двор МУРа и замерла возле охранника.

Турецкий взглянул на него и улыбнулся: этакая ведь чушь примерещится!

Однако Грязнов отнесся к его легкомысленному рассказу серьезно. Посоветовал не валять дурака, а послушаться Костю. Бандитам совсем не обязательно знать, в какой машине он ездит. Да и собственных «Жигулей» на них не напасешься. Стали было считать, сколько потерь такого рода уже понес Турецкий, и сбились. Этот взорвали, этот как бы сам сгорел, тот раздавили, а просто украденных из сволочизма и вспоминать не стали. Получается целый автопарк. Пора тебе и задуматься, Саня…

Потом они просмотрели отснятые пленки, пометили, что оставить, а что не нужно. И стали ждать сообщения из морга. Эх, Градуса бы сюда! Но старый и опытнейший судмедэксперт Борис Львович Градус уже не работал, уйдя на пенсию. И в памяти старожилов всего и остались его постоянная веселая матерщинка и безотказная преданность своему делу. Зубры были.

Вот так и сидели в кабинете Грязнова, под кофеек вспоминая своих коллег из прошлого. Турецкий ждал звонка. Он не хотел, чтобы приглашение застало его где-нибудь в дороге. Славке же сказал, что намечена важная встреча, а расшифровывать не стал: незачем забивать ему голову ненужной информацией.

И дождался. «Мобильник» заработал. Но голос в нем был совсем не тот, который нужен.

– Александр Борисович? Гоги говорит. Я звоню, чтобы принести извинения за того негодяя, мальчишку, сукиного сына. Молодой наглец, что сделаешь? Но он будет примерно наказан. А если какой ремонт нужен, ти скажи, все сделаем. Не обижайся.

– А что ж тут обижаться-то? Каждый убеждает, как может. Это у него самого там, наверное, неприятности. Я не видел, но, по-моему, он кого-то крутого сильно обидел.

– А! Какие обиды, да? Обижается тот, у кого денег совсем нет. А у кого есть, тот сердится. Так что не сердись. Ти еще не подумал? Что мне Олегу передать?

– Да, кстати, забыл спросить. А что, Элина Кирилловна тоже у вас? Ею очень сестра интересуется. Пропала, говорит, не звонит.

– Элина в порядке, уважаемый Александр Борисович. Она купается, загорает, отдыхает, всем большое удовольствие доставляет. Своим присутствием. Если хочешь, приезжай, сам отдохни, увидишь, что ей ничто не угрожает. Всем она довольна. Компенсирует утрату. А тебе, я знаю, она тоже удовольствие оказывала! – Он рокочуще засмеялся. – Но ти не обижайся, мы мужчины, можем друг другу иногда правду говорить. Так что передать?

«Сволочь!» – не зная уже в чей больше адрес пробормотал Турецкий и сказал в трубку:

– У меня сегодня чрезвычайно важная официальная встреча. Когда она кончится и чем, пока не представляю. Но в конце дня, я думаю, мы могли бы созвониться и решить кое-какие вопросы. По какому номеру мне звонить? Я полагаю, Олег Никифорович и сам иногда поднимает трубку?

– Не беспокойся! – быстро сказал Гоги. – Я сам тебе буду звонить. Ти не пожалеешь…

– Я нет, а вот ты – очень, – сказал Турецкий. Но лишь после того, как услышал в трубке короткие гудки.

Увидев Славкины «не врубающиеся» еще глаза, объяснил:

– Гоги Чартхилава, об утреннем звонке которого я уже имел честь тебе сообщить, настойчиво сводит меня со своим хозяином. Элина у них, в Успенском. Чувствует себя превосходно, загорает и плавает, чего, подозреваю, и нам сильно желает. Можешь порадовать сестричку. Ну а мои ответы ты слышал.

– Понятно. А что это все-таки за важная встреча-то?

– С господином уральским губернатором и его экономическим советником. Тебе это что-то говорит?

– Эва! – Грязнов закатил глаза к потолку. – Вот за что я сильно уважаю вас, следаков! Всегда норовите главный жар чужими руками загрести… Это ж ты, надо полагать, хочешь их натравить?

– А ты, Славка, знаешь, за что я уважаю тебя? За то, что тебе никогда ничего не надо объяснять.

Грязнов хохотал, словно услышал самый веселый анекдот в своей жизни. Но, отсмеявшись, неожиданно серьезно спросил:

– А ты в голосе его не различил беспокойства?

– В честь чего это?

– Ну как же! Джип-то пропал. С двумя качками и трупом. Я не думаю, конечно, что черт его понесет в Звенигород, но тамошних я попросил пока, до выяснения обстоятельств с трупом, держать язык за зубами. Это, кстати, и тебе лишний аргумент в разговоре с губернатором.

– В смысле?

– Иллюстрация к тому, как Авдеев действует в отношении тех, в ком сомневается. Я думаю, что к началу вашей беседы, а уж к завершению – точно, вопрос прояснится.

И тут снова зазвонил «мобильник».

– Александр Борисович? – раздался быстрый и вкрадчивый голос. – Геллер Артур Николаевич вас беспокоит. Антон Васильевич и я, как ранее уговорено, ожидаем вас…

Вопреки мнению Меркулова, уральский губернатор не произвел почему-то достойного впечатления на Турецкого. Был он весь словно бы обтекаемый, несмотря на высокий рост и вообще крупные габариты, нейтрально улыбающийся, но явно весь в себе. Кому-то очень удобный, с этакой его грубоватой властностью отца-командира огромного региона. Разнообразные рейтинги, до которых стали шибко охочи средства массовой информации, демонстрировали присутствие Антона Васильевича в первой десятке губернаторов-политиков. И с демократией вроде было у него все в порядке. Однако и другое знал Турецкий: в регионе за годы правления этого губернатора преступность возросла до практически немыслимых размеров. И о том, какой город на самом деле претендует на звание «криминальной столицы», стоит еще подумать.

Но это – общеизвестное. А сейчас Антон Васильевич активно демонстрировал барско-советское радушие и гостеприимство. Не давая гостю вымолвить ни слова, ринулся в воспоминания, когда он заканчивал Академию общественных наук – питомник советской партократии, а Костя работал в городской прокуратуре еще простым следователем. Какие они тогда были, где встречались, что выпивали… Он был улыбчив и радушен, а глаза вспыхивали настороженностью.

Квартира была под стать губернатору. Обычная трехкомнатная квартира, правда улучшенной планировки, густо заставленная явно казенной мебелью. Такую прежде можно было видеть во всяких цековских санаториях, не хватало только металлических бирочек с номерами в самых неподходящих местах.

Кроме губернатора и его экономического помощника, больше в квартире никого не было. Поэтому, когда хозяин предложил угоститься кофе, на кухню отправился Геллер – человек невысокого роста, щупловатый, лысеющий, с выпуклыми глазами, которые все время скользили по окружающим предметам, ни на мгновение не задерживаясь на чем-нибудь конкретном. Убегающий такой взгляд. И речь – почти скороговорка, негромкая, но заставляющая слушающего напрягаться. Эта манера была известна Турецкому, она была особенно присуща сотрудникам партаппарата и дипломатических ведомств выше среднего уровня. И ведь не хочешь, а вынужден будешь прислушиваться к тому, что «бормочет» ответственное лицо.

Когда наконец кофе был принесен и выпит под благодушные воспоминания губернатора и словно стимулирующие их подобострастные смешки-покашливания экономического советника, Турецкий решил, что пора кончать разводить бодягу – словцо, кстати, из лексикона губернатора – и приступать к основному делу, ради которого и была организована встреча.

Прерванный бесцеремонным следователем, губернатор несколько помрачнел, посуровел, недовольно посмотрел на Геллера, словно тот и был главной причиной смены хозяйского настроения, и выжидающе уставился на Александра Борисовича.

Турецкий же раскрыл свою папку и после короткой преамбулы, о чем конкретно у них пойдет речь, стал выкладывать перед Антоном Васильевичем один лист за другим, сопровождая пояснениями: что за документ, откуда взят и так далее. Папка была достаточно заполненной и вызывала заметные опасения у губернатора, впрочем старательно скрываемые им.

Прочитав очередной лист, Антон Васильевич, опять же по старой цековской привычке, тут же переворачивал его текстом вниз. А Геллер, получалось, напрасно томился в ожидании, когда и ему будет позволено ознакомиться. Тогда он поступил иначе: встал за спиной своего шефа и стал читать через плечо.

Турецкий хмыкнул, сдерживая внезапный смех. На строго-вопросительный взгляд губернатора уже открыто рассмеялся, желая несколько разрядить атмосферу складывающегося взаимного неприятия. А что иное могла испытывать данная парочка, читая документы, где их роль оказывалась весьма и весьма сомнительной?

– Вы извините, – с улыбкой сказал Александр, – я, конечно, все понимаю, но, глядя на вас, невольно вспомнил старый анекдот.

Турецкий знал, что иной раз пустячок, правильно выбранная интонация, могут оказать решающее значение в установлении более доверительного контакта между собеседниками, обсуждающими к тому же не самые приятные для себя проблемы. Правда, некоторые чиновники старой закалки не терпят подобных вольностей. Но Турецкому показалось, что роль, которую уже привык играть губернатор, позволит тому отнестись снисходительно к шутке следователя.

– Мужик на почте пишет письмо – сосредоточенно, серьезно. И вдруг слышит сопение у себя за спиной. Оборачивается. Мать честная! Над его плечом склонился посторонний и нахально читает то, что он пишет. «Твою мать! – восклицает „писатель“. – Ты чего делаешь?» А в ответ слышит: «Вы извините, я никак вот это слово не разберу. Все-таки почерк у вас…»

Губернатор обернулся к Геллеру и захохотал – по-простому, по-народному, без соблюдения приличий. Тут же захихикал и Геллер, и выпуклые темные глаза его словно утонули в толстых веках.

– Ну вы, ребята… да!… Чего маячишь? Садись, на, читай! – и он резко подвинул на то место, где сидел Геллер, прочитанные документы. – Почерк, говорит, не разберу! Это ж надо?! Действительно, мать вспомнишь…

Настроение у губернатора изменилось. Будто исчезло недоверие к Турецкому, взгляд и поведение стали более жесткими, собранными. И если до этого у Александра не исчезало ощущение, что губернатор просто не знал, как реагировать на те сведения, которые ему без всякого следователя были хорошо известны, то теперь Антону Васильевичу открылась истина. И заключалась она в том, что старый товарищ, Костя Меркулов, не стал бы вот так, почти конфиденциально, присылать к нему своего следователя по особо важным, да еще в генеральском чине, если бы собирался разделать Урал и его губернатора под орех. И личный привет при этом передавать.

И началась другая игра.

Антон Васильевич остановился, потер ладонями глаза, демонстрируя их вековечную усталость, и попросил Александра Борисовича еще раз, но полнее повторить ему все, что касалось последних событий, связанных с гибелью Шацкого.

Турецкий живописал, ничего не стесняясь. Особенно в тех моментах, которые касались непосредственных отношений Ивана Шацкого с его уральскими партнерами. Названа была и посредническая фирма «Омега». При этом губернатор кинул быстрый, почти неуловимый, взгляд на своего помощника, и взгляд этот не обещал, как показалось, ничего хорошего.

Рассказывая, Турецкий всякий раз, словно оправдываясь, не забывал повторять: «Все это в документах. Вот здесь». И похлопывал ладонью по «худеющей» своей папке.

Но вот что показалось Турецкому совсем уже странным. Когда из всего рассказанного он выстроил предположительный вывод о том, что убийство Шацкого вполне может рассматриваться как результат договора двух сторон об удалении из дела посредника, губернатор как-то странно засопел, даже побагровел, но не ринулся немедленно защищать честь своего региона, не бросился отстаивать чистоту собственных помыслов в заботе о населении края, а весь свой праведный гнев обрушил на голову смиренно склонившего голову помощника. Это же он недоглядел, недодумал, можно сказать, подставил, нет, не его, Антона Васильевича, а весь регион! И так далее. Гнев был настолько велик, что потерял черты правдоподобия, губернатор играл уже в открытую, не боясь обвинений в фальши, словно сказанное им обязательно должно было где-то записываться, фиксироваться. Из чего снова возник и утвердился вывод: Геллер, конечно, мог провернуть подобную операцию, но он не был здесь главным лицом.

И тогда Турецкий произвел решающий выстрел – из главного калибра. Он протянул ксерокопию той части признательных показаний Шацкого, где речь шла о том, что Авдеев и компания попросту подставили, иначе говоря, «кинули» своих партнеров. И не только его – Шацкого, но главным образом Урал. То есть вся эта история с разменом пятимиллиардного векселя на десяток по пятьсот миллионов, принадлежащих уже не уральской «Омеге», а фирме «Контакт», придуманная и подсказанная Шацкому Авдеевым, явилась, по сути, основной в процессе похищения государственных средств. Где «Омега»? Она на сегодняшний день не существует – выполнила свою роль и растворилась. А где тот негодяй Шацкий, присвоивший деньги «Омеги»? Знал Иван, не мог не догадываться, какая судьба его ожидала. Но, связавшись с жуликами и будучи сам таковым, возможно, еще не потерял окончательно веры в корпоративность отношений своего круга. Хотя ведь известно: вор у вора… и так далее. И после серьезной беседы с юрисконсультом Семихатько, который от лица банка и занимался оформлением всей операции с траншем, Шацкий пришел к выводу, что Авдеев теперь уже и его «кинул». Деньги утекли за границу. И хотя путь их известен, документы, вероятнее всего, уничтожены. Или спрятаны у Авдеева. Семихатько, по его показаниям, лично изымал все сведения из компьютеров в банке.

К сказанному стоит добавить, что разгромы и обыски на фирме и в квартире Шацкого, как теперь ясно, преследовали главную цель: убрать любые компрометирующие материалы, в которых упоминалось бы о договорах между Уралом – посредником Шацким – банком «Деловой партнер». Но Шацкий в данном вопросе оказался куда предусмотрительнее, чем во всех остальных, касающихся даже собственной жизни.

– Вот, – сказал Турецкий, кладя перед губернатором очередной лист, – оригинал договора фирмы «Контакт» с «Омегой». Ксерокопия оригинала, разумеется… А вот договор «Контакта» с «Деловым партнером». Заметьте, везде сразу оговариваются проценты, получаемые партнерами от сделки. А вот вам и показания самого Семихатько, где ясно говорится, что Авдеев даже и не собирался возвращать обналиченные средства настоящим хозяевам.

Возникла такая гнетущая тишина, что стало даже страшновато. Либо прямо здесь и сейчас произойдет смертоубийство, либо одного из собеседников Турецкого хватит самый настоящий кондратий.

Но… все закончилось мирно. И «кондратий иваныч», образно говоря, миновал, и утомленный обрушившейся на него лавиной неприятностей губернатор не стал добивать своего тщедушного экономического помощника.

По знаку Антона Васильевича Геллер удалился на кухню за очередной порцией кофе. Губернатор доверительно наклонился к Турецкому.

– Какой ужас! Какой позор на мою седую голову! – почти прошептал он.

Действительно, позор, если не хуже… но лишь в том случае, если будет доказано следствием его участие в жульнической операции.

– Как вы считаете, Александр Борисович? – уважительно заговорил, а то все норовил по-свойски, на «ты». – Может быть, прежде чем гнать волну, попытаться поговорить с этим Авдеевым? Объяснить ему в конце концов, в какую криминальную историю он и сам лезет, и других затягивает? Он же, я слышал, нормальный и серьезный, а главное – ответственный человек! Или врали мне?… Ну большие проценты – этим нынче никого не удивишь, среди акул живем. Но чтоб вот так, по-наглому?… Шацкого, конечно, не вернешь, тут чистая уголовщина, так она и должна быть оценена. А вот что касается денег, то если их вернуть, может, и показания того же юриста не потребуются? Как вы думаете? И еще, не мог бы я ненадолго оставить у себя эти документы? Это ж копии, как я вижу. Они не пропадут, ни боже мой, но могут оказаться полезными в качестве дополнительного аргумента. Как?

– Ну, вообще говоря, если не отступать от буквы закона, это – материалы следствия, и разглашению они до поры до времени не подлежат. Однако, учитывая наши чисто человеческие отношения, опять же думаю, что и Константин Дмитриевич особо возражать не стал бы, я готов их вам оставить. На день-другой. Как лицу ответственному. Вы меня понимаете?

– Ну о чем речь! – поспешил заверить губернатор. – Я бы…

Но его очередной рождающийся монолог неожиданно прервал вопль «мобильника» из кармана Турецкого. Губернатор поморщился, а Александр поспешил изобразить просто крайнее свое недовольство.

– Нигде не дают покоя, – пожаловался он Антону Васильевичу. – Впрочем, такая работа. Вы не будете возражать, если я послушаю, что там у нас опять произошло?

– Сделайте одолжение! – охотно разрешил губернатор и даже к окну отвернулся с напряженными, как у шнауцера, ушами.

– Саня? – услышал Турецкий голос Грязнова и подтвердил, что да, это он. – Можешь утверждать с полной уверенностью: это Семихатько.

– Я понял. Спасибо.

– Неприятное? – обернулся губернатор, заметив кислое выражение на лице следователя.

Александр неопределенно пожал плечами. Потом сказал:

– Кстати, насчет отказа юриста от своих показаний. Понимаете, Антон Васильевич, ничего с этим делом не получится. Убили ведь Семихатько. Но это я вам говорю сугубо доверительно, для сведения. Авдеевские орлы убили, это уже доказано следствием. Ненужных свидетелей убирают. А вы – договориться! Попробуйте… Ну что ж, очень вам признателен за то, что уделили свое время. Не стану больше отрывать от государственных дел. Поеду, пожалуй?

– А кофейку на дорожку? Или чего-нибудь покрепче?

– Спасибо, но мне – на службу. Если б не она – за милую душу.

– Артур! – закричал губернатор. – Чего ты там возишься?

– Иду-иду! – заторопился Геллер, который нарочно ведь и оставил шефа со следователем наедине.

– Чего теперь – иду? Раньше надо было. Ступай проводи нашего гостя. Вы сами за рулем?

– Рад бы, да Константин Дмитриевич не велит.

– Кадры бережет? – понимающе кивнул губернатор.

– Костя наш не меняется с годами, – двусмысленно ответил Турецкий.

Губернатор проводил до вешалки, там, уже в меховой шубейке, ожидал Турецкого Артур. Попрощались.

Лифт пришел маленький, тесноватый. А у подъезда Турецкого ожидал представительский «ауди» с сидящим за рулем солидным Алексеем Петровичем Кротовым. Грязнов посчитал, что визит к губернатору должен пройти на высоте. А Денискин «ауди» до упора напичкан всякой специальной аппаратурой. Поэтому будет интересно позже проанализировать беседу. Серьезный же вид Крота доказал бы без слов любому, что в Генеральной прокуратуре даже машины водят исключительно солидные люди. В чем Геллер, кажется, не преминул убедиться. Можно было ехать, но Крот не торопился.

– Вы все сделали правильно?

– Слушал запись? Нормально?

– Прилично. А мой чип?

– Пока в лифте ехали, успел воткнуть. Послушаем?

– Да, только отъедем немного…

Послышался хлопок двери лифта. Два коротких звонка. Металлический звук открываемой бронированной двери, лязг и щелканье замка.

– Ты соображаешь, твою мать, что натворил?

– Антон Васильевич!

– Молчи! Голову тебе оторвать мало! Ты все понял?

– Но я же…

– Мне насрать, что «ты же»! Уяснил, что надо немедленно предпринять?… Оставь в покое этот телефон! Поезжай в представительство и там решай все вопросы. Немедленно! А своему приятелю скажи, что у меня в руках такая бомба – мало ему не покажется! Ишь какая сволочь оказался!

– А если он?…

– А уж это – твои личные заботы! Звони своим. Договаривайся, о чем хочешь. Но это дело должно быть закрытым, ты меня хорошо понял?

– Понял, Антон Васильевич.

– Твое счастье, Артур, что еще остались честные люди, которые меня знают… Но к тебе это отношения не имеет. В общем, так: твоя дальнейшая судьба в твоих же руках. И впредь думай, прежде чем предлагать свои варианты…

Последнее слово было произнесено с убийственным сарказмом. Турецкий с Кротовым переглянулись и засмеялись.

– Все, езжай, дорога каждая минута. А я попробую сам позвонить, куда нужно, и постараюсь придержать расследование. И еще скажи, что он совершил больше, чем преступление, он совершил ошибку. Я имею в виду с тем юристом, понял?

– Так точно, Антон Васильевич.

– Не теряй времени!…

– Уезжаем, – сказал Кротов и тронул машину. – Вы знаете, где находится их представительство?

– У Дениса спроси, он все знает. А что, слышно будет, если этот снимет шубу свою?

– Система-то одна, – усмехнулся Кротов. – Сейчас туда подъедет кто-нибудь из наших… Какие суки, а? Все повязаны!… Вам, я так понимаю, уже сообщили о Семихатько?

Турецкий кивнул.

– Значит, не зря Севка всю ночь на хвосте сидел…

– Не зря, Петрович…

…Турецкий даже и представить себе не мог, как в тот день решится его судьба. Да он бы, может, и не узнал об этом, если бы два часа спустя не приехал к нему в Генеральную прокуратуру Денис Грязнов с распечаткой записи телефонного разговора Артура Геллера с Олегом Авдеевым.

Уже сам по себе этот разговор представлял интерес, и прежде всего – филологический. Куда девались мягкость и вкрадчивая вежливость Геллера! Это был злобный вулкан, мечущий огненные глыбы, грозя смести с лица земли все живое!

Впрочем, собеседники были достойны друг друга. И если убрать из текста откровенную матерщину, он выглядел бы так.

Геллер. Ты, кидала базарная! Наперсточник херов! Как был ментом позорным, «мусором» гнойным, так им и остался! Ты что о себе возомнил? Своей дурной башкой дошел или это тебя твой «лаврушник» научил? Ты ж на «киче» и дня не просидишь!…

Авдеев. Не вижу веской причины продолжать с тобой, жополизом, дальнейший базар. И вообще, ты кто такой, чтобы на меня бочку катить? На понт брать? Фраер задрюченный!

Геллер. Ну все, Авдей, ты нас достал. Слушай теперь сюда. Тебе сказано передать, что ты совершил ошибку, которая хуже всего Уголовного кодекса. Твой Семихатько у ментов. Раскололся полностью…

Авдеев. Фуфло! Он далеко от Москвы.

Геллер. Это твои тебя за бакланье держат. В ментовке его труп.

Авдеев. Быть не может! Откуда сведения?

Геллер. А у нас следак был, Турецкий. Со всеми бумажками на тебя. Так что у нас теперь против тебя такая бомба! Спросишь: что делать? Отвечу: вернуть долг. А за кидняк добавишь двадцать пять процентов. Все, счетчик включен.

Авдеев. Погоди, Артур. Это что ж получается? Турецкий твой только сегодня дал мне согласие на стрелку. Уже почти забили, и что же получается? Туфта? А может, убрать его? Я скажу. А базар будет по справедливости, не возражаю.

Геллер. Знал, что ты – козел, но не думал, что до такой степени. Он у нас уже был сегодня. Всем известно – зачем и почему. И потому даже полному отморозку станет ясно, чьих это будет рук дело. А за Турецким его шеф Меркулов стоит. А за Меркулова, чтоб тебе было известно, во всех спецслужбах мазу держат, понял, тупая башка? Ты после этого Турецкого пернуть не успеешь, как вместе со всей своей братвой на «киче» окажешься. Это в самом благоприятном для тебя случае. В чем никто из нас не уверен. А потому и грева не жди. Так что не двигай фуфлом, время пошло. И не вздумай дернуть. А чтоб ты был понятливым, сегодня получишь первое предупреждение…

Нельзя сказать, чтобы Меркулов, в кабинете которого для окончательного решения самого главного вопроса собрались оба Грязнова и Турецкий, был счастлив от столь лестной своей характеристики. А коллеги, и даже молодой Грязнов, нахально улыбались, смакуя текст – без купюр, разумеется.

Но юмор – юмором, а Турецкий чувствовал, что «косая» только что просквозила мимо. И даже не знал, кого больше за это благодарить: собственное везение или «меркуловскую известность» в определенных кругах.

– Значит, так, – резюмировал Костя, – до конца операции будешь ездить с охраной. Это – приказ.

– А когда он – конец-то? – скептически хмыкнул Турецкий.

– Надеюсь, до конца сегодняшнего дня справитесь?

Грязновы и Турецкий изумленно уставились на Меркулова.

– Чего вам еще неясно? Что, совсем уже работать разучились? – почти разозлился Костя. – Да, я возьму на себя ответственность и лично подпишу постановления на проведение обысков и выемку документации в офисе банка «Деловой партнер», а также в доме Авдеева в поселке Успенское. Вашей оперативно-следственной бригаде будут приданы сотрудники УБЭПа, силовики из налоговой полиции и парни вашего друга Володи Кондратьева. Достаточно. Это вам не Бастилию штурмовать…

– И не гэкачепе разгонять… – негромко добавил Турецкий, вызвав усмешки Грязновых.

– А будете валять дурака, передам руководство операцией в другие руки. И вообще, ребятки, кончайте бузить, мне ведь еще придется с нашим «временным» сие решение утрясать. И я совсем не уверен, что эта информация не просочится во враждебный лагерь… – И добавил словно бы совсем уже не к месту: – Ах, как Антон меня нынче огорчил!…

– А что бы означала эта их угроза Авдееву? – спросил Денис.

– А вот это, племяш, мы узнаем в самые ближайшие часы, – ответил Грязнов-старший. – Костя, ты не обмолвился о них, – он потрепал Дениса по плечу.

– Почему? Разве не достаточно того, что мы вместе решаем вопросы? Да и куда вам без Денисовых ребят? Они ж там, поди, все ходы-выходы изучили… Ну не будем тоже терять времени, и у нас будильник давно заведен. Саня, пиши постановления, не забудь приложить акт судебно-медицинской экспертизы трупа Семихатько. И все – ко мне на стол. Тебя, Вячеслав, я прошу заняться службами. Сами решите, кто куда отправится. Но я думаю, что твои следователи, Саня, справятсл с банком, а убэповцы и налоговики им помогут. Вам же прямая дорога в логово. Только постарайтесь обойтись без потерь. – Он вдруг с иронией в глазах покачал головой и добавил: – Ишь, сукины дети! Мазу, значит, держат? А вот и проверим…

Глава восемнадцатая. …И КОЕ ЧТО О ВИЗАХ

В половине четвертого, когда начало потихоньку смеркаться, Турецкому, ожидавшему возвращения Кости от исполняющего обязанности генерального прокурора, или «временного», как его без особого почтения называли сотрудники прокуратуры, позвонил Грязнов.

– Кое-что о пророчествах, – сказал он. – Как бы нам эти сукины дети, по меткому Костиному выражению, не сорвали операцию.

– А что случилось?

– Пятнадцать минут назад у главного входа там, на Варшавке, красиво рванул белый банкирский «крайслер». Говорят, была классная тачка. Со всеми прибамбасами. Но хозяина в ней не было. Даже водитель отсутствовал. Непонятно, что за акт.

– Так ведь сказано же было: сегодня первое предупреждение.

– Ну разве что. Во всяком случае, туда уже помчались мои ребятки и взрывотехники из ФСБ. От Кости ничего не слышно? А то сейчас бы самое время и нам присоединиться.

– Ждем-с!… Стой! Внутренний! – Турецкий снял трубку и услышал голос Кости:

– Заходи за постановлениями.

– Славка, он уже на месте, бегу к нему и сразу – к тебе. Команду – на выезд!…

Костя был торжественно сердит. Вот именно так – ни больше ни меньше. С негодующим выражением на лице шагал по кабинету, потрясал в воздухе кулаком, всякий раз припечатывая им невидимого противника.

Сказал, что боя, конечно, избежать не сумел, но пообещал «временному» поднять бучу на ближайшей же коллегии и вообще обратиться в Совет Федерации, которому, как известно, предстоит в самом ближайшем будущем решать наконец вопрос с генеральным прокурором. Поорали, и тот сник. Переложив, естественно, всю будущую ответственность на плечи заместителя. На том и сошлись.

Александр сказал о «крайслере», но Меркулов только поднял брови «домиком» и никак не отреагировал. Зато сказал, что уже переговорил с шефом налоговой полиции, тот обещал немедленно оказать всяческое содействие, на «Делового партнера» у его службы давно уже чесались кулаки. С УБЭПом же была ранее достигнута договоренность. Так что медлить нечего. Грязнов получил все инструкции, начинайте, ребята!

Команда Дениса сразу после дневного совещания у Меркулова отбыла в Успенское. Денис же оставался на связи и ехал в дядином «форде». За ними двигались два спецавтобуса с бойцами Кондратьева.

Турецкий, сидя рядом с Вячеславом, слушал, как тот рассказывал о своем инструктаже тех, кто отправился «шмонать» банк. Все было в пределах правил, ничего нового. Но всякий раз лихие газетчики старались изобразить обыски и выемку документов как дерзкое насилие над всей сразу российской демократией. Искали жертв полицейского произвола. А казалось бы, чего проще: ты не дергайся, не мельтеши, выполняй требования, которые тебе предъявляет полиция, и никто не будет пробовать на прочность твои драгоценные яйца. А то ведь как иначе и защитишь эту самую демократию от жулья и бывших уголовников?…

Голованов доложил Денису, что в Успенском паники не наблюдается. И особого движения – тоже. Есть предположение, что все в доме. К сожалению, имеется и одно «но». Примерно с двенадцати до часу дня наблюдение было снято. По чисто техническим причинам. Кротов был задействован с Турецким, а Голованов из-за автомобильных пробок и спецрежима на Рублевском шоссе не успел подменить Щербака, который уже вез в Москву кассеты с записями. Вот и образовалась дырка. Но ведь если вспомнить разговор Геллера с Авдеевым, то он состоялся позже. Правда, никто не мог сказать с уверенностью, куда звонил Геллер, где в тот момент находился Авдеев.

Ясность появилась, когда стремительный караван со спецсигналами миновал метро «Молодежная», проскочил Крылатское и выбирался под кольцевую. Голованов доложил, что из усадьбы выехали два джипа и ушли, но не на Рублевское шоссе, а на Уборы, Петрово-Дальнее и, вероятно, на Архангельское либо на Ново-Рижское шоссе. За ними отправился Коля Щербак.

В «форд» немедленно переместился Кондратьев, и провели небольшое совещание.

Видимо, произошло что-то неординарное. Не взрыв же «крайслера» мог спугнуть банкира? Хотя черт его знает! Но почему машины помчались к Москве не самой короткой дорогой? А может, это побег? Но куда?

Кондратьев предположил, что Авдеева, если он находится в одной из машин, вполне могли предупредить о готовящейся операции. Недаром же Меркулов с таким трудом и исключительно под личную ответственность смог добиться разрешения на обыски! Но если предупредили, то куда мог с ходу податься банкир?

Развернули карту и обнаружили, что по избранному беглецами возможному пути легко попасть, к примеру, в Шереметьево. Если это – конечный пункт следования.

Решили на всякий случай разделить силы. Микроавтобус «мерседес» с экспертами и следователем Карамышевым, автобус с собровцами, а также «форд» с Грязновыми отправлялся дальше, в Успенское, а Турецкий переходил в автобус к Кондратьеву и, садясь на связь со Щербаком, отправлялся на перехват в Шереметьево. Сверяясь по пути с координатами тех двух джипов.

По мере докладов Щербака, которые теперь принимал Турецкий, предположение Кондратьева подтверждалось.

Грязнова встретил дежуривший на Рублевке Голованов. Сел в свою машину и шустро поехал впереди. Менее чем через десяток минут оказались перед большими железными, крашенными зеленкой воротами. Смотровое окошечко, лай собак за высокой оградой.

Бойцы в штурмовой экипировке быстро покинули автобус и рассредоточились по наиболее уязвимым, по наблюдениям Денисовых сотрудников, местам. Для стремительного штурма ждали лишь сигнала, который должен был подать генерал Грязнов.

Вячеслав Иванович подошел к воротам и громко застучал в них кулаком. Повторил еще и еще раз, пока за оградой не раздался ленивый бас, перекрывший неистовый собачий лай:

– Чего надо? Кто такие?

– Уголовный розыск. Открывай.

– Не велено, – раздалось из-за ограды.

– Ты, паренек, ну-ка подойди сюда! – приказал Грязнов.

– Ну чего надо? Я же сказал: хозяина нет, начальника нет, посторонним открывать не велено.

– А где начальник, где хозяин?

– Уехали, – вполне миролюбиво отвечал тот, из-за ограды.

– На-ка вот, взгляни на мой документ, – тоже спокойно сказал Грязнов, – и если не хочешь на свою задницу очень крупных неприятностей, открывай, сынок. Со мной бойцы СОБРа, и, когда они окажутся во дворе без твоего добровольного согласия, ей-богу, я не завидую ни тебе, ни всем остальным, кто находится в доме. Да и собачек попридержи, перестреляем ведь безо всякой жалости, а чем бессловесная тварь виновата? На твоей черной совести ведь останется, сынок. На, читай! – Грязнов сунул к окошку свое удостоверение.

– Ну чего, так бы сразу и сказали, что служба. А то пугаете! Джек! – заорал он. – Найда! На место! Ща откроем. Да только в самом деле в доме пусто. Мы вот, на охране.

Загремел замок, или это была щеколда, пошла в сторону одна половинка ворот. И сейчас же в открывшийся проход один за другим, словно на учениях, чуть пригнувшись, мощно и стремительно хлынули бойцы.

– Все открывай, – сказал Грязнов здоровенному и совершенно ошарашенному парню, буквально застывшему с открытым ртом. Короткий автомат, болтавшийся у него на груди, был сорван походя, словно шишка с елки.

А в ворота начали въезжать машины.

– Ну что? Веди в дом, да скажи там сперва, чтоб и не думали сопротивляться, перестреляем, как куропаток, понял?

Парень лишь кивнул и, словно заведенный, направился к дому.

– Назаров и Ступин у вас тут служат? – спросил Грязнов.

– Ага, – кивнул парень. – Только их нету. В отъезде они.

– Давно?

– Еще вчера уехали.

– А куда, известно?

– А хрен его знает! Гоги приказал – и поехали.

– И вы до сих пор не знаете, где они? – продолжал допытываться настырный Грязнов.

– Да на хрен мне знать? – вроде как бы даже оскорбился парень.

– А я вот знаю. Сказать?

– А на хрен?

– Молодец, сынок! – Грязнов хлопнул его по плечу. – Уважаю таких! Долго жить будешь. Ну у нас еще будет возможность поговорить, а пока давай предупреждай своих, чтоб без глупостей.

Подойдя к парадной двери, парень застучал, как только что Грязнов. И посунулся к дверному глазку.

Дверь открылась. За ней стоял такой же туповатый верзила, но автомат его был направлен на Грязнова.

– Опусти машинку, – сказал Вячеслав Иванович. – Видишь, сколько нас?

Верзила машинально выглянул во двор и тоже замер.

– Мать твою! – только и смог сказать.

Но тут же покатился по ступенькам на расчищенные от снега плиты двора. Это собровец, забравший у него автомат, оказался не очень ловок. А в дом быстро хлынули бойцы.

Через короткое время во двор были выведены еще пятеро охранников – все крупные, плечистые парни – и уперты лбами в стену дома. Руки за головы, ноги широко раздвинуты, карманы вывернуты наружу.

Начавшийся допрос показал, что первый из охранников не врал: помещения были пустыми. Даже не пустыми, а опустевшими. Словно в них никто и не жил.

Обошли весь дом – от подвалов до мансарды под самой крышей – никого. Но вода в бассейне была теплой, а воздух в сауне еще горячим. Недавно здесь были люди.

Денисовы сотрудники под руководством Карамышева и эксперты-криминалисты немедленно приступили к обыску всех помещений, а Вячеслав Иванович занялся допросами охранников. Но они отвечали однообразно и будто слаженно. Как научились – по команде. Да – нет – не знаю. Кто конкретно здесь был и куда девался, они тоже не знали. Может, врали, а может, и в самом деле были не в курсе. Авдеев же, поди, тоже не дурак – зачем рассказывать каждому, куда бежать собрался?

Лицензий на право ношения оружия у них конечно же не было. И, учитывая это обстоятельство, Грязнов собрал вместе всех семерых, выяснил, что старшим у них является как раз тот, который открывал дверь в дом, и объяснил, чего им будет стоить это незаконное оружие. Уже одно это, если за ними других, более серьезных грехов не числится. Что еще будет хорошо проверяться. Индифферентные лица сильных страстей не изображали. А вот новость о том, что вчера ночью были задержаны Назаров и Ступин, которые аж в Звенигород завезли расчлененный труп замученного здесь, в доме, Семихатько, их наконец встряхнула. Мысли в глазах появились. Причем нехорошие мысли – главным образом, похоже, о собственных судьбах.

Связавшись со Щербаком, Денис выяснил, что цели Авдеева и его спутников были определены-таки правильно. Джипы гнали в Шереметьево, но не во второе, а в первое, где находилась коммерческая стоянка. Это окончательно выяснилось короткое время спустя. Но вот каким образом собирался Авдеев со своей командой лететь, минуя таможенный и паспортный контроль, это пока оставалось загадкой.

Между тем снизу появился Иосиф Ильич Разумовский и доложил Грязнову, что в одной из холодильных камер были обнаружены плохо замытые следы замороженной крови.

Охранники упорно молчали, словно сговорившись заранее. Да ведь, собственно, ничего им, кроме все того же оружия, пока предъявить и невозможно. Вероятно, их начальство оставило здесь специально, чтобы отвлечь внимание от себя. Пока то да се, пока, мол, с ними разберутся, время и уйдет. Но парни оказались предусмотрительнее и сопротивления власти не оказали. Ну и пусть пока немного посидят. Незаконное оружие – это тоже статья. Не мог об этом не знать тот, кто вручил им автоматы с вполне боевыми патронами.

Наконец позвонил и Турецкий.

– Мы в Шереметьеве-1. Заводская стоянка. В двух джипах прибыли трое мужчин и две женщины. Мы готовимся, скорее всего, будем брать перед началом рулежки. Хочется все-таки посмотреть эту их систему. А у вас как?

Грязнов рассказал, что обыск ничего, кроме кровяных следов в одном из холодильников, не дал. Видимо, все документы увезли с собой. Спросил, нужна ли дополнительная помощь.

– Спасибо, – засмеялся Турецкий, – нас тут с избытком. Володя постарался на совесть. А ты знаешь, какой у них самолет? Як-40. На таком лететь в дальнее зарубежье как-то… не очень себе представляю. А может, они с частыми посадками, а? Ну ладно, вон мне Володя машет, так что помощь не нужна. Из офиса не звонили?

– А я мимо поеду специально. Вы там, в темноте-то, не заблудитесь?

– Наоборот, это наше спасение! Не отличишь от техников…

Когда задержанные охранники собрались уже выходить под конвоем собровцев, Грязнов еще раз обратился к ним с небольшой речью:

– Ну вот что, парни. Я сейчас разговаривал с нашей бригадой, которая работала в Шереметьеве, и хозяина вашего, и начальника, и двух женщин, и еще одного, он кто – водитель? – всех повязали. И вот вам мое последнее слово: у вас тут вчера замучили и убили человека. Если никто не скажет, кто это сделал, вина за убийство ляжет на всех. А это и организация, и отягчающие, много чего. Статей на всех хватит. Думайте, пока не доедем до Москвы, потому что потом будет поздно.

– А чего думать-то? – будто проснулся старший охраны. – Вы вот повязали Ступина с Назаровым, с них и спрашивайте.

– Так ведь и они – как вы. Везем, говорят, а чего, не знаем. Дети совсем, понимаешь, сынок?

– Не, начальник, нам и своего хватает, а чужого не нужно. Да они и не в нашей фирме работают, они у Гоги.

– А что у вас за фирма-то?

– «Вихрь», в Подольске. ЧОП, как говорится.

– А-а, – словно вспомнил Грязнов. – Так он ваш, значит, Кирюхин-то? Ну, который того, кого охранял, ухлопал? А бабу его вашему хозяину привез? В подарок, да?

– Чего спрашиваешь, если и сам все знаешь? – обозлился вдруг один из охранников.

– Чего мне известно, это мое дело. А вот ваше подтверждение нужно. И называется оно – сотрудничество со следствием. За что иной раз, уже в суде, хорошее снисхождение бывает. Это вам известно? Если нет – подумайте, я честно сказал: до Москвы у вас время есть. Поехали. Ребята, выводи их!

От здания аэровокзала в машине работника аэродромной службы к стоянке Яка-40 проехали трое – двое мужчин и женщина. Видно, они были хорошо знакомы с тем, кто их подвез к самому трапу, опущенному на заснеженный бетон. Они тепло попрощались. Самый крупный мужчина что-то протянул водителю, тот ловко спрятал нечто похожее на сверток за пазуху короткополого тулупа. Махнул всем троим рукой, сел за руль машины, над кабиной которой вращалась оранжевая мигалка, и тут же уехал в темноту. За ним сразу же отъехала другая машина, стоявшая неподалеку.

– Сейчас его возьмут, – глядя в бинокль ночного видения, сказал Кондратьев. – Ничего не понимаю! В Як без этих никто не садился, экипаж не появлялся тоже. Где же еще двое?

Трое продолжали топтаться у трапа, пока наконец вдали не показалась еще группа людей.

– А вот, кажется, и экипаж… Сколько их должно быть?

– По-моему, трое, – сказал Турецкий. – Самолет же маленький. Или четверо – со стюардессой.

– Тогда почему этих шестеро?

– Значит, среди них те, кого нам так сильно не хватало, – улыбнулся Турецкий. – Дай команду приготовиться.

– Подожди, пусть сядут. Их же должен дежурный на машине выводить на рулежную дорожку. Пусть успокоятся, посчитают, что все в кармане. Вот тут мы им и испортим настроение… Мои там сейчас выясняют, какой компании принадлежит машина и куда они намерены лететь. Где, по крайней мере, первая посадка.

– Что-то тянут… – недовольно заметил Турецкий. – А у Славки все в норме. Никакого сопротивления, но и вокруг полная пустота. Считает, что весь компромат на себя эти деятели прихватили с собой. Поэтому первым делом – багаж.

– Я проинструктировал. – Кондратьев оторвал от глаз бинокль и спросил: – Хочешь взглянуть? Не среди них ли твоя знакомая?

Турецкий уставился в тяжелые окуляры, провел по зеленоватым фигурам и хмыкнул: – Да вот же она! Стюардессу изображает. Надо же? А здоровый и толстый – это наверняка грузин. Он, как Сталин, «ти» говорит. Пошли!

Кондратьев забрал бинокль, глянул сам и скомандовал в рацию, висевшую у подбородка:

– Приготовиться! – И когда трап поплыл вверх, добавил: – Пошли!

Бойцы быстрыми тенями выскочили из автобуса, припаркованного у стены ангара, и юркой цепочкой устремились к черной туше самолета.

Засвистели двигатели. Вдали показалась машина со светящимся трафаретом на крыше.

– Ну вот, теперь и моя работа, – сказал Кондратьев, вставая. – Ты подожди высовываться. Когда трап снова опустят, вот тогда и выходи.

Он выскочил из автобуса, ловко обогнул стоящий самолет и подбежал к машине, которая как раз сделала круг и остановилась перед носом Яка. Через минуту из кабины машины показался человек и, сложив руки крестом над головой, приблизился к носу самолета, под кабину летчиков. Посветил им фонариком, что-то прокричал. И тотчас же трап самолета, словно отвалившись от хвоста, пошел вниз.

Миг – и в салон ворвались бойцы Кондратьева.

Владимир подождал подбегающего Турецкого и сказал ему весело:

– Ну вот, как обещал, сделал, теперь ваши действия, Александр Борисович!

Они поднялись в салон – просторный, оборудованный широким диваном, двумя столами, откидными креслами и баром со стоящим на нем телевизором.

Бойцы заняли места у иллюминаторов, у входа в кабину пилотов и у выхода.

– Здравствуйте, господа, – сказал Турецкий. – Вы, кажется, забыли пройти пограничный контроль. И таможенный. А некоторые – даже и паспортный, не так ли Элина Кирилловна?

Элина в красиво сидящей на ней форме стюардессы стояла, бессильно прислонившись к стене.

– Можете показать ваш паспорт? А билет? Нет, не можете? И правильно, у вас этого просто нет. Ну ладно, это даже не второй вопрос. – Турецкий повернулся к Авдееву, полулежащему в расслабленной позе на диване. – А вы куда собрались, Олег Никифорович? Ну как же так! Он, – Александр ткнул пальцем в сгорбившегося в кресле, явно тесном для него, Георгия Чартхилаву, – целый день меня уговаривает встретиться с вами, а когда я наконец выразил согласие, вы вместе с ним сбегаете, как нашкодившие пацаны! В чем дело? Несолидно, господа. Вот и пришлось мне, как говорится, если уж гора не идет к Магомету, то… помните? Владимир Александрович, попросите пилотов выйти к нам. Рейс-то все равно отменяется.

– Вы не имеете права! – вдруг «ожил» Авдеев и приподнялся на локте.

– Молчи, убивец, – спокойно ответил Турецкий. – Будешь говорить, когда тебе вот эти молодцы, – он обвел рукой собровцев, – дадут последнее слово… Господа, прошу на выход, – обратился он к выглянувшим пилотам. – Разрешите представиться. Старший следователь по особо важным делам при генеральном прокуроре России к вашим услугам. Вот мои документы, – он протянул им удостоверение. – Достаточно? А теперь доложите, куда собрались лететь? Кто на борту? Правильно ли оформлены все документы? Ну все, как положено. Это пока не допрос, официально мы вас допросим позже. Так куда летим?

– Пока в Минск, – вдруг ухмыльнулся пилот постарше, вероятно, командир корабля. – А там – куда начальство прикажет. А что касаемо оформления бумаг…

«Наверняка хохол», – подумал Турецкий и улыбнулся.

– Так шо я говорю? Для того службы имеются. С их и спрос. А наше дело штурвал крутить да поменьше вопросов задавать. Так шо я чего? Ежли не лететь, так давайте начинайте с нас, отпишем – да и по хатам.

– А что у вас за компания?

– «Аэро-трек» называется. А мы ее, господин следователь, «дреком» зовем. Куды ни сунься – повсюду наши частные перевозки. Извозом занимаемся. Так шо?

– Одевайтесь, глушите движки, вешайте замок на люк, или как он у вас называется, и пойдемте в помещение вокзала. Там комната для разговоров уже приготовлена.

– Александр Борисович, я ничего не понимаю! – на этот раз «очнулась» Элина. – Какой Минск? Мы же в Амстердам собрались! Олег, ну скажи сам! Что ты молчишь?

– Господи… – почти простонал Авдеев. – Вот же дура…

– Мы разберемся, Элина Кирилловна, в цели вашего маршрута. А вы, Олег Никифорович, будьте любезны, представьте документы. Или они у вас в кармане, Георгий Илларионович? – обернулся он к Чартхилаве.

– Отдай им, – только что не заскрипел зубами Авдеев.

Чартхилава поднял с пола возле ног барсетку и протянул, не глядя, Турецкому.

– Здесь на всех? – спросил Турецкий.

– Ти сам смотри! Грамотный, наверно! – огрызнулся Гоги.

Турецкий быстро просмотрел паспорта, взглянул на Элину:

– Ну вот, что и требовалось доказать. Нету вашего паспорта, Элина Кирилловна. А без паспорта, да и визы кстати, ни в какую заграницу не пускают. Нет, что я, некоторые ухитряются пересекать границу, но оседают исключительно в одних и тех же местах – в публичных домах, как мне ни горько это вам сообщать.

– Меня-а-а?! – В ней проснулась тигрица.

– Спокойно! – остановил ее Турецкий. – Ребята, помогите даме одеться и – на выход. Лично к вам у нас претензий нет. Но вопросы – имеются. Ну, к примеру, может быть, вам что-нибудь известно об убийстве человека, которое произошло, по нашим предположениям, вчера? Судебно-медицинская экспертиза уточнит время.

– Убийство?! – Элина уставилась на Гоги. – Так это было все-таки убийство? А вы уверяли – кино?!

Гоги с рыком рванулся было к ней, но осел под резким нажимом стоящего возле него бойца.

– Спокойно, Чартхилава, – показал ему ладонью Турецкий. – О вас тоже речь впереди. Кажется, вопрос о вашей экстрадиции в Грузию еще не окончательно снят с повестки дня… Ну а теперь вы, Авдеев, бывший коллега, а ныне… Ладно, ваши действия мы оценим позже, в Генпрокуратуре. Но меня вот что интересует… – Турецкий, сунув барсетку под мышку, раскрыл его паспорт. – Вы хоть когда-нибудь в собственный паспорт-то заглядываете?

– А в чем дело? – буркнул Авдеев.

– Нет, глядите или?…

– Или! – как отрубил банкир.

– Оно и видно. Володя, – позвал Турецкий Кондратьева, – взгляни! – И ткнул пальцем в одну из страниц.

– Ха! – сказал Кондратьев.

Вот теперь уже Авдеев насторожился. Нахмурился. Подобрался.

– Собрались бежать за границу, а виза-то у вас кончилась! – захохотал Турецкий. – Куда ж вы с просроченной-то визой?

– Визы нужны, Турецкий, таким мудакам, как ты. Отвяжись.

– Ошибаетесь. Впрочем, вам на ближайшие годы никакие визы не потребуются. Это я вам лично обещаю. А вообще скажу так. Визу нам Бог дает и наши родители. И по мере надобности – продляют. А вот у вас виза и в самом деле давным-давно просрочена. И продлевать ее вам никто не станет. И вы это знаете, только врете самому себе. Или боитесь посмотреть правде в глаза… Давай их в машину, Володя!

– Я требую, чтобы мне дали позвонить! – закричал вдруг Авдеев, вырывая руку с «мобильником» из «клещей» собровца.

– Зачем? – спокойно спросил Турецкий. – Вот постановление о проведении у вас в доме и офисе обысков. А вот о вашем задержании. Вас, Гоги, это тоже касается! На выход, господа, полет закончен.

Content

Фридрих Евсеевич Незнанский
Просроченная виза

Глава первая. СЕСТРЫ

Глава вторая. ОХОТА НА ПРЕЗИДЕНТА

Глава третья. ПЕРЕД КРУШЕНИЕМ

Глава четвертая. СУПРУЖЕСКИЙ ПОДАРОК

Глава пятая. КРУТЫЕ РЕБЯТА

Глава шестая. РЕЗКИЕ ШАГИ

Глава седьмая. СТРАХ ПО ПЯТАМ

Глава восьмая. ЦЕНА ПРИЗНАНИЯ

Глава девятая. ПРЕДДВЕРИЕ РАЯ

Глава десятая. ЖИЗНЬ В РАЮ

Глава одиннадцатая. БОЛЬШОЙ СБОР

Глава двенадцатая. НЕ БОЖЬЕ ДЕЛО

Глава тринадцатая. СПЛОШНАЯ РУТИНА

Глава пятнадцатая. ПАУКИ

Глава шестнадцатая. ПОГОНЯ

Глава семнадцатая. КАМНЕПАД

Глава восемнадцатая. …И КОЕ ЧТО О ВИЗАХ