Фридрих Евсеевич Незнанский

И дай умереть другим

Пролог

Вода из душа еле лилась, но спасибо и на этом после томительной недели в одиночной камере.

– Кто-нибудь к тебе уже приставал?

– Чего?!

Растирая куцей мочалкой красную шею, Рыбак с недоумением обернулся на писклявый голосок. Рыжий двухметровый детина ласково улыбался и тянулся потрепать Рыбака по плечу. Тот отшатнулся и, потеряв равновесие на склизком полу, неловко взмахнув руками, толкнул рыжего в грудь. Рыжий, поскользнувшись в свою очередь, тоже рухнул.

Полтора десятка заключенных, до того пытавшихся максимально использовать жиденькие струйки, имитировавшие душ, приостановили этот жизненно важный процесс и с интересом уставились на двух здоровых голых мужиков, стоявших на коленях друг против друга.

– Кто-нибудь к тебе уже приставал? Кто-нибудь тебя уже… того? – объяснил рыжий тем же детским голосом. – Здесь, дорогуша, всем нужны друзья. Я бы мог быть твоим другом. – Его физиономия выражала самые интимные чувства.

– Ответь «сестричке», – сказал кто-то. – Не томи душу. Это некрасиво.

И Рыбак от души ответил, на секунду забыв о разнице в массе. «Сестричка» снова распластался на полу.

– Недотрога! – с восторгом пропищал он. – Обожаю недотрог!

Каменная клетка три на два с половиной метра. Квадратный кусочек неба в стене под потолком. Три вертикальные решетки и две горизонтальные.

Рыбак лежал в своей камере на застеленной койке (серьезное нарушение дисциплины) и ехидно улыбался (тоже нарушение), глядя в потолок.

Со дня на день он ждал ответа Верховного суда на свою апелляцию. Несмотря на то что Рыбак не считал себя большим оптимистом, сомнения относительно положительного решения у него были незначительны. Ну и что с того? Не могло же все закончиться вот так?! Да так просто не бывает… Ну, может, и бывает, в страшных фильмах там, в скверных книгах, кошмарных снах. Но только не с ним. Уж он-то отсюда вырвется. И потом, спрашивается, зачем же тогда его водили мыться, если все кончено?!

Рыбак представил себе растерянные физиономии прокурора и этого олуха – его адвоката. «Ну, Антон, ты даешь», – неловко выговаривает адвокат.

Он проснулся от резкого окрика. В камере стоял уже хорошо знакомый ему молодой контролер и еще какой-то насупленный мужчина в классическом сером костюме.

– Рыбак! – рявкнул контролер. – Почему постель не убрана? В карцер бы вас…

Рыбак, по-дурацки улыбаясь, вскочил на ноги, догадавшись, с какой целью они пришли. Что за новость ему сейчас сообщат. Адвокат, скотина, так и не приехал.

– В карцер бы вас за этот бардак. Да какая разница, – неожиданно сбавил тон контролер.

Чиновник в сером костюме открыл папку:

– Заключенный Рыбак. Верховный суд отказал вам в апелляции. И не нашел оснований для амнистии. Приговор о двадцатилетнем заключении в колонии строгого режима остается в силе. Для исполнения приговора вы будете отправлены в… Скажи спасибо, что у нас в России мораторий на смертную казнь.

Рыбак еще раз глупо улыбнулся. И все вдруг куда-то провалилось.

Рядом с ноги на ногу переминался толстяк. Вслед за ним с такими же потухшими глазами стояли еще четверо.

Рыбак подумал, что оказался прав, полагая, что весь этот дурдом скоро закончится. Кончится баланда, маленький квадратик неба под потолком, постоянный рев контролера, – все кончится.

Шесть человек под дулами автоматов стояли с заведенными за спину руками. Сперва на ноги надевали кандалы, соединенные между собой тонкой цепочкой длиной пятнадцать сантиметров.

Щ– щелк! Охранник затянул у Рыбака сзади на поясе ремень.

Усатый конвоир, принимающий группу заключенных, которых через несколько минут он повезет из изолятора Бутырок в место недолгого там пребывания, взял пачку личных дел, в которых первые страницы составляли приговоры и фотографии зеков – анфас и профиль.

– Федоренко!

– Здесь.

Дзинь. От пояса между ног Рыбака охранник опустил цепочку, которую соединил с браслетами, еще прежде зафиксировавшими щиколотки.

– Степанцов!

– Здесь.

Клац. На запястьях сошлись наручники.

– Рахманин!

– Да.

– Зубрицкий!

– Я.

– Бондарь! Бондарь!

– Что?! – заорал толстяк.

– Бондарь, веди себя прилично, будь паинькой. Рыбак!

– Да.

Усатый конвоир захлопал себя по карманам:

– Черт, писалку посеял.

Один из контролеров протянул ему ручку. Усатый расписался, где было нужно, захлопнул журнал, вернул ручку и гортанно выдохнул:

– Всем направо. И вперед!

Шестерка, позвякивая металлом наручников и цепей, медленно повернулась и побрела к лестнице, поднимающей их из подвального уровня на землю. Рыбак в этой колонне оказался первым. И он не видел, как толстяк Бондарь оглянулся и подмигнул идущим сзади.

– Шестеро выходят! – крикнул конвоир куда-то вперед.

Еще один голос, контролера у дверей, подтвердил:

– Заключенные выходят.

Рыбак миновал дверь и оказался на внутреннем дворе. Он задрал голову вверх и остановился. Небо было сиреневым. Это утро или вечер?

Рыбака подтолкнули вперед. В десяти метрах от него стоял бронированный микроавтобус «мерседес». Окна у него были только в водительской кабине, защищенной от салона массивной металлической сеткой. Впрочем, в ней была врезана запертая дверь. Рыбак подумал: открывалась ли она когда-нибудь – это большой вопрос.

Возле автобуса стояли два автоматчика и немецкая овчарка. Мелкими шажками из подвала потянулись зеки. Усатый конвоир пробурчал: «За мной!» – и первым влез в кабину к водителю, отдавая короткие команды, кому куда садиться в салоне:

– Федоренко сюда. Степанцов впереди. Рахманин дальше. Зубрицкий. Рыбак за Бондарем. – Он снова пошарил по карманам: – Черт, любимую писалку потерял.

Спиной к водителю, лицом к заключенным сидел еще один конвойный. На коленях у него лежал укороченный автомат Калашникова.

Один из автоматчиков закрыл дверь снаружи. Послышался лязг – это открывали ворота внутреннего двора. И одновременно автобус качнулся с места и живо выкатился на дорогу.

– Смотри-ка, торопятся, мать их, – удивленно пробормотал толстяк Бондарь. – Прикиньте расклад. В тpи часа ночи раздается в доме звонок. Хозяин долго просыпается, наконец встает, откpывает входную двеpь. А там – неказистый такой мужичок в скромненьком пальтишке. Хозяин спрашивает: «Чего надо? Ты кто вообще?» А мужичок: «Я – п…ц». Хозяин, все еще не проснувшись, говорит: «Hу и что?» А мужичок тихо так отвечает: «А все…»

Через пятьдесят минут молчания и пути что-то произошло. Рыбак понял это, когда, посовещавшись, охранники разрешили водителю остановить автобус. Усатый конвоир открыл дверь со своей стороны и, потеснившись, пустил возбужденного мужчину лет тридцати пяти.

– Спасибо, мужики, подбросьте до Скоморохова, я уже думал, до утра буду возле своей тачки куковать, вот ведь не вовремя поломался, и масло кончилось, ночь на дворе, а я поломался, вот ведь не вовремя, а в Скоморохове у меня шуряк с маслом, буксиром и инструментами, спасибо, мужики, я уж в накладе не… – Тут он глянул в салон и осекся. На него безо всякого любопытства смотрели шестеро мужчин с потухшими глазами.

– Если капуста есть, сиди молча, сойдешь в своем Скоморохове, – сказал усатый конвоир.

И дальше было еще полчаса молчания. «Мерседес» заметно увеличил скорость.

– Смотри-ка, торопятся, мать их, – снова час спустя произнес толстяк Бондарь.

Словно услышав его, усатый сказал водителю:

– Еще сорок километров. Через полчаса будем на месте. Так сказать, в последней гавани. Сдадим субчиков как положено – и делу конец.

– У них там всегда есть что-нибудь вкусненькое. Я проголодался, – честно признался водитель.

– Я тоже.

Второй конвоир хранил гордое молчание.

Проголодались. Жрать хотят. Значит, сейчас вечер, подумал Рыбак.

– Смотри-ка, жрать хотят, – дословно повторил его мысль толстяк и поперхнулся. И кашлянул пару раз. Потом еще и еще. Через полминуты он хрипел не переставая, лицо перекосилось и посинело, а изо рта пошла пена. Толстяк уже не кашлял, он мелко и быстро трясся в конвульсиях, сползая с сиденья на пол.

Пожалуй, загнется, вполне равнодушно подумал Рыбак. Эпилептик?

Толстяк скатился в проход.

Конвоиры забеспокоились.

– Надо вставить ему что-нибудь между зубов, – задумчиво сказал усатый. – Цепь, что ли, от наручников? Федоренко, вставь ему свою цепь.

– Ищи дурака, – отозвался тот. – У меня хоть и «вышка», но еще одну мокруху не дам на себя повесить. Сам вставляй куда надо, гомик хренов.

– Эй, да помогите же ему, – подали голос остальные зеки. – Сделайте что-нибудь, наконец! Он же подохнет раньше времени!

Последняя реплика, похоже, оказала решающее действие. Усатый конвоир открыл дверь в железной сетке и, повесив автомат себе на грудь, двинулся к захлебывающемуся собственной слюной толстяку. В ту секунду, когда он наклонился, толстяк с неимоверной быстротой выхватил из носка авторучку и ударил ею усатого в сонную артерию. Усатый, удивленно вытаращив глаза, рухнул на колени, бесполезно зажимая шею: кровь тоненькими мощными нитками фонтанировала в разные стороны.

Толстяк Бондарь воткнул ручку в ее владельца три раза подряд, прежде чем другой конвоир успел поднять свой автомат, ворваться в салон и нажать на спуск. Но первая же очередь конвоира оказалась роковой. Толстяку снесло полчерепа, и еще один зек получил свинец в руку и плечо. Сидевший на переднем сиденье Федоренко уже был на ногах и оказался вполне готов к такому повороту событий. Руками в наручниках он схватил конвойного за автомат и дернул вверх. Конвойный не переставал жать на крючок. Федоренко двинул ему коленом между ног и навалился всем телом. Автомат принял горизонтальное направление, и следующая очередь досталась водителю. Конвоир наконец отлепился от зека и коротким ударом приклада в подбородок опрокинул того навзничь.

Но в эту секунду автобус, потерявший управление и двигавшийся по шоссе зигзагами, высекая длинный сноп искр, длинно чиркнул по короткому парапету и, как только тот закончился, на скорости под сто километров и под углом сорок пять градусов вылетел в кювет. Люди, живые и еще не остывшие, летали в нем как мячики. Теряя сознание, Рыбак успел подумать, что наклонная насыпь у шоссе составляла никак не меньше десяти метров… раз автобус успел перевернуться три раза… прежде чем застыл, лежа на боку…

Часть первая.

УСТАНОВКА НА ИГРУ

"…Что касается Спортивного клуба Черноморского флота, то, пока там был командующим адмирал Горшков, неравнодушный к футболу, флотская команда была знаменитой…

Как-то счет был 0:4 не в пользу моряков Севастополя. Адмирал стоял, подобно Ушакову, вцепившись в борт адмиральской трибуны, и что-то выкрикивал. Потом, когда тайм закончился, вместе с оруженосцами скрылся в раздевалке футболистов. Игроки опустили головы, тренер и капитан, как обычно, не разбирали игру первого тайма. Слышался только адмиральский голос: «Позор, сдаете редут за редутом, бегом вперед-назад не играете, чтобы запутать противника! Нападающие, почему не бомбардируете передний край обороны? Мичман Ананьев, капитан команды, бросил якоря, дрейфуешь! Второй тайм, -продолжал Горшков, – начинаем со штурма, командовать буду я…» И в таком духе все 15 минут. Что делать? 0:4 в первом тайме с такой командой, как «Жальгирис», – это практически гиблое дело. Но чувство юмора никогда не подводило футболистов. Когда команды вышли на второй тайм и адмирал Горшков занял свое место, вдруг прямо с поля на него побежал капитан команды мичман Ананьев. Он поднялся по ковровым ступенькам, сняв фуражку с какого-то капитана, и, отдав под козырек адмиралу, вытянувшись, как полагается, произнес: «Товарищ адмирал, разрешите обратиться?» «Разрешаю», – вполне серьезно ответил адмирал. «Прошу вас дать команду на штурм ворот противника». «Начинайте!» – скомандовал Горшков. И его команда… получила в свои ворота еще три безответных гола".

Александр Ткаченко, «Футболь!»

ТУРЕЦКИЙ

Бах – по печени! Бац – в подбородок! Бэмс – по шее!

Рельефные бицепсы-трицепсы-квадрицепсы ходили ходуном. Два здоровенных стодвадцатикилограммовых негра прыгали друг вокруг друга на ринге нью-йоркского «Мэдисон сквер гарден». Публика ревела от восторга-негодования. Американец Эвандер Холифилд, чемпион мира по версии IBF и WBA, явно проигрывал англичанину Ленноксу Льюису, чемпиону мира по версии WBС. Соперники вошли в клинч, из которого судья, весивший вдвое меньше любого из противников, вытаскивал их несколько минут.

Турецкий вспомнил строчки из Довлатова: "На ринге поляк дрался с чернокожим. Комментатор деликатно объяснил: «Негритянского спортсмена вы можете узнать по голубой каемочке на трусах».

Старший следователь по особо важным делам при Генеральном прокуроре РФ возлежал на диване и впервые в жизни чувствовал себя по-настоящему счастливым болельщиком. Независимо от результата. Потому что истинно счастливый болельщик – это вовремя информированный болельщик. Как и следователь Генпрокуратуры.

Турецкий думал о том, какая замечательная вещь – специальный спортивный канал НТВ+. Не нужно вылавливать в программе те или иные новости, не нужно ждать, пока они закончатся и в крошечном интервале перед прогнозом погоды Иоланта Чен или Юля Бордовских скороговоркой поведают, где и с каким счетом (или результатом) наши проиграли на этот раз.

Нет, баста! Теперь об этом можно узнавать немедленно и во всех подробностях, мазохистски смакуя поражения, касаются ли они борьбы Кафельникова за первое место в теннисном рейтинге или «Спартака» – в Лиге чемпионов.

Супруга Ирина Генриховна, собственно и сделавшая мужу этот подарок в виде зеленой спутниковой тарелки и приставки, смахивающей на видеомагнитофон, видела, что муж тихо счастлив, и сочла за лучшее некоторое время не подчеркивать свое присутствие.

Турецкий протопал на кухню и пошарил в холодильнике на предмет пива или хотя бы минералки. Увы. Но зато он обнаружил полуторалитровую пластиковую бутылку с незнакомой этикеткой, на которой красовалась изящная птица, летящая впереди начинающейся бури. «Буря-кола». Хм… Очевидно, Ирка взяла на пробу новый напиток. Турецкий плеснул себе полстакана и попробовал. Хм… буря как буря. Нормальный вкус, ничем особым не отличающийся от многочисленных кол.

А, ну конечно! Это же очередной побочный продукт имеющего успех последнее время на международном уровне футбольного клуба «Буревестник». Турецкий припомнил, что появлению его на прилавках способствовала агрессивная кампания с рекламным слоганом «Буря в стакане воды!».

Он вернулся в комнату. Пытаясь устроиться поуютнее, задел пульт и переключился на другой канал. Там он увидел разбросанные по полю груды железа и в первый миг подумал даже, что попал на крупнобюджетный американский боевик, но заметил в углу фирменный значок службы новостей и оторопел.

«Дорогие телезрители! Мы с вами живем в такое замечательное время, когда любое маломальское событие сразу же становится достоянием оперативно действующих средств массовой информации! – жизнерадостно сообщила журналистка в довольно длинной юбке и чем-то большом и мохнатом типа свитера. – Машина, перевозившая заключенных из одной тюрьмы в другую, на железнодорожном переезде столкнулась с товарным составом, в котором было всего-то два вагона, вернее, платформы, но зато обе оказались загружены цистернами с горюче-смазочными материалами! В результате спастись удалось лишь двум охранникам, один из которых оказался настоящим героем: он спас своего друга!!!» – истерически завизжала дама, словно на ток-шоу, приглашая в студию очередную звезду.

Камера оператора переместилась, и на экране появился перепачканный и слегка подкопченный охранник с роскошными усами. На дальнем плане виднелось с десяток милицейских машин с мигалками. Охранник дико озирался не в силах переварить свалившуюся на него славу.

«Ну, значит, эта… Наш автобус занесло на мокром шоссе, он слетел вниз, перевернулся несколько раз и остановился вон у того холма… Даже не знаю, отключился я или нет, но… вдруг увидел, что поезд мчится прямо на нас! Как это получилось, ума не приложу… Все было как в тумане… но я как-то схватил своего напарника и вытолкнул его из машины».

«Вы оба могли погибнуть!» – с некоторым сожалением прокомментировала корреспондентка.

«Знаю. Но он бы сделал для меня то же самое», – все больше воодушевляясь, заявил охранник.

«Хорошо, хорошо. – Вдруг какой-то милицейский чин внедрился в кадр и показал ему фото. – Еще раз, чтобы расставить все точки. Этот мертв?»

«Да».

«Этот?»

«Тоже».

«А этот?»

«Все случилось мгновенно. Не думаю… не думаю, чтобы он выжил».

«Итак, дорогие телезрители, – снова вклинилась счастливая корреспондентка, – вы сами могли убедиться, что в результате страшной трагедии кроме двух человек погибли все пассажиры автобуса, перевозившего приговоренных к пожизненной каторге. С вами была…»

Турецкий снова переключился на спортивный канал НТВ.

ГРЯЗНОВ

Все началось с того, что в Москве с дружественным визитом побывала делегация полицейского департамента Нью-Йорка. И вот тогда милицейское начальство города и министерства сообразило, что работает не так, как надо. И прежде всего – не на тех машинах ездит.

…Грязнов катил на своей «Ниве» в Министерство внутренних дел и думал о смысле жизни. Сегодня он должен был стать начальником МУРа. Перейти из разряда вечного врио в статус действительного «взрослого командира», как сказал Турецкий. И спрашивается, на фига ему это было надо? Что это изменит? Ничего. Грязнов подумал про себя, что относится к тому типу людей, которые живут без иллюзий. Но зато ведь не знают и разочарований.

Автомобильный бог в тот день был не на стороне Грязнова. Сперва Вячеслав проколол заднее колесо, удивительно еще, как это переднее проскочило, хотя какая разница. Потом попал в пробку. Не говоря о том, что его подрезали все кому не лень…

Где– то далеко сзади что-то подвывало.

Грязнов подумал, что улицы перепутались до невозможности, размножаясь на бесчисленные переулки. Эти переулки в свою очередь перепутались еще больше, не поддаваясь никакой геометрии. В результате одна улица даже пару раз пересекла саму себя.

Вой становился все отчетливее, и соседние машины стали инстинктивно жаться к обочинам. Грязнов машинально отметил это обстоятельство и не сдвинулся ни на йоту, пребывая чуть ли не посредине шоссе с законной скоростью пятьдесят километров в час. На повороте он глянул в зеркальце заднего вида: там появился кортеж из трех автомобилей. Впереди два черных – «ауди» и лимузин, за ними новенький милицейский «форд» – из числа недавно подаренных нью-йоркским полицейским департаментом, машинально отметил Грязнов. Все три машины неслись с ненормальной скоростью в сторону центра. А грязновская «Нива», естественно, загораживала путь. «Ауди» непрерывно сигналила, затем мегафонный голос директивно сообщил:

– Водитель «Нивы», немедленно освободите дорогу!

Ну и черт с тобой, подумал Грязнов и начал прижиматься вправо. Вереница машин не стала ждать и ринулась в освобождаемый коридор. «Ауди» проскочила, а широченный лимузин основательно зацепил бок грязновской «Нивы». Будущий начальник МУРа немедленно рассвирепел и вернул должок – недолго думая, въехал лимузину в зад. Тот в свою очередь – в притормозившую на повороте «ауди». Из «форда», замыкающего процессию, немедленно выскочили двое мужчин с пистолетами в руках («макаров» и «беретта», механически отметил Вячеслав Иванович) и наставили стволы на Грязнова, тоже остановившего свою машину. Оба словно сошли с иллюстрации чеховского рассказа «Толстый и тонкий». Хотя тот, что толстый, был скорее коренастый, совершенно седой, с чистым, почти без морщин лицом. Только в углах рта лежали складки, предполагающие суровые черты у их обладателя. Лет ему было под пятьдесят. «Тонкий» же, в смысле очень длинный, был молодым парнем, наверное вдвое моложе напарника, и уже плешивым, чтобы не сказать лысым. Он попытался открыть дверь грязновской «Нивы» и, когда это не удалось, коротко приказал:

– Из машины!

Грязнов, совершенно не реагируя на эти слова, закурил сигарету и внимательно рассматривал его пожилого напарника. Лицо у «толстого» вытягивалось гримасой удивления.

– Слава? Вячеслав Иванович? Но как же… Но ведь же… А ты разве курил? – совершенно растерявшись, спросил «толстый».

– Я-то курил. А вот ты разве жив, Федя? – в свою очередь поинтересовался Грязнов.

«Тонкий» вконец удивился и завопил тонким голосом:

– Да что это за фигня?! Выходите из машины – и руки за голову.

– Дятел, – рассердился «толстый» Федя, засовывая «макаров» в кобуру под мышкой безукоризненного черного пиджака, – это главный сыщик столицы. Ну и история.

– Кого возите? Чей членовоз? – поинтересовался Грязнов, уже чувствуя недоброе.

– Министра твоего, – вздохнул Федя. – Эмвэдэшного.

Замминистра сидел за своим огромным столом с палкой в руке и скорбным выражением лица.

– Как же он мог получить сотрясение мозга, – удивился Грязнов, – в бронированном-то лимузине? – То, что сам он не только не стал главой уголовного розыска, но перестал быть даже врио, у Вячеслава Ивановича не вызвало удивления ни в малейшей степени. Временно исполняющий обязанности временно не исполняющего обязанности начальника МУРа.

– Шахматной доской, – хмуро бросил Грязнову замминистра. – Он, видишь ли, страстный шахматный игрок. И в тот момент, когда ты въехал ему в зад, как раз держал ее в руках, собирался фигуры расставить.

– С кем же он там играл, сам с собой, что ли?

– Откуда я знаю? – обозлился замминистра. – Может, он шахматные задачки решал. Меня там не было, если ты на это намекаешь. Давай ближе к телу. Между ведомствами началась война. Министерство юстиции отобрало у нас тюремную систему. Не думаю, что это такой уж лакомый кусок, финансирование там муровое. Но ведь зоны – это самое разнообразное производство. Что в нашей богом забытой стране сейчас большая редкость, сам знаешь. Кроме того, зоны – это средоточие криминальных авторитетов, неслабо влияющих на своих подельников, оставшихся на свободе. Не говоря уже об отдельных зонах для ответработников и бывших служащих правоохранительной системы. Из контроля над которыми тоже можно извлечь немало пользы… Так что эта история с перевернувшимся автобусом с зеками очень кстати. Самое забавное, что розыск сбежавших зеков по-прежнему находится в ведении МВД. Правда, специальных подразделений для этих целей сейчас не существует. Это дает отличную возможность немного поспекулировать: дескать, Минюст не справляется и все такое.

– А что, разве справляется? – невинным тоном спросил Грязнов.

– Да не в этом дело! Какая разница, справляется или нет. Это же политика. Ладно, хватит. Можно подумать, что ты уже на пенсии и это все тебе до фени. Твое отстранение временное, сам знаешь. А пока что наш новый министр распорядился организовать команду по розыску сбежавших особо опасных преступников. Если дело пойдет как надо, эта группа из временной станет постоянной, а работа, сам понимаешь, всегда найдется: пока будут тюрьмы, зеки будут из них бежать. Короче, не буду темнить, Вячеслав Иваныч, из всей этой ситуации вырастает реальный шанс хорошенько намять бока Минюсту и вернуть тюрьмы обратно. И это только начало!

Он поднялся из-за стола, опираясь на клюку. Грязнов удивился, но промолчал. Черта лысого я стану тебе сочувствовать, хоть загнись от своего ревматизма, подумал он.

– Но если ты думаешь, что благодаря очередному, мать твою, хулиганству, тебя отстранят от дела, ничего подобного. Работай. И чтобы все зеки, живые или нет, были найдены! Ты разве не понимаешь, что происходит? Я насилу уговорил шефа, чтобы эту спецгруппу поручили тебе.

– Ну и что? – вяло спросил Грязнов.

– На нас в связи с этим побегом и без того давят. Неужели непонятно?!

– Кто давит-то? – безразлично поинтересовался Грязнов.

Замминистра безнадежно махнул на него рукой и сел за стол.

– В моей приемной тебя дожидаются два других члена спецгруппы. Такая, знаешь, довольно забавная парочка. Тот, что старше, еще в «Альфе» служил, помнишь, была такая антитеррористическая команда в союзные времена? Дворец Амина в Афганистане брали.

– Всего два человека?! – не поверил Грязнов. – Чтобы ловить зеков?!

– Почему два человека. Ты – третий. А четвертый к вам присоединится позднее. Да, надо же вас как-то назвать…

– «Алькатрас», – не задумываясь брякнул Грязнов.

– Почему «Алькатрас»? Что такое «алькатрас»? Птица, что ли?

– Птица – это альбатрос. А Алькатрас – самая знаменитая американская тюрьма.

– При чем тут это? – удивился замминистра.

– Ну мы же должны вернуть зеков на место? В их отчий дом, так сказать?

Замминистра посмотрел ему в глаза и ничего там не увидел. Грязнов оставался спокоен и непроницаем. Замминистра махнул рукой: называй, дескать, как хочешь, только в печь не ставь.

– Когда придет время оформить все документально, сделаем какое-нибудь нормальное русское название. Например, букву и набор каких-нибудь цифр. И главное, Вячеслав Иваныч, постоянный отчет мне. Постоянный. Во всех действиях. Ферштейн? – Замминистра достал из ящика стола небольшой мячик на подставочке-блюдечке, положил его на пол и неожиданно замахнулся своей клюкой.

– Это что значит? – удивился Грязнов.

– Приезжали американские коллеги…

– А, помню.

– Подарили клюшки для гольфа. Говорят, любой уважающий себя начальник должен тренироваться, если у него кабинет позволяет. А я когда-то в хоккей с мячом бегал. – В доказательство своих слов замминистра лихо хрястнул клюкой по мячику, и тот врезался в висевшую на противоположной стене кабинета медвежью шкуру. – Главное – постоянный отчет, уловил?

– Значит, в гольф, – задумчиво повторил Грязнов. – Хорошее дело. Культурное. Я тут анекдот вспомнил… Играет Иисус Христос в гольф с апостолом Петром.

Замминистра весело заржал.

– Рано еще, – пояснил Грязнов. – Значит, играет Иисус Христос в гольф с апостолом Петром. Петр несильно так, интеллигентно прикладывается клюшкой к мячику, и, – Грязнов проводил взглядом воображаемый удар, – довольно неплохо, в общем. Тогда Христос размахивается с оттяжечкой и – бац! Мяч летит совершенно в другом направлении, в лес. А по лесу в это время пробегал зайчик. И мячик попал прямо в него. И наповал. По небу пролетал орел, увидел он это дело, камнем бросился вниз, схватил зайчика (вместе с мячиком) и полетел лакомиться. Но тут его увидел охотник…

Замминистра слушал замерев.

– Охотник сорвал ружье с плеча и – б-бах! Расцепив когти, орел падает. Зайчик падает отдельно. Из-под лапы у него выпадает мячик, тоже падает отдельно. И влетает прямо в лунку. Тогда Христос бросает в сердцах клюшку на землю, поднимает руки к небу и кричит: «Папа, ну дай же мне поиграть?!»

Не давая хозяину кабинета опомниться, Грязнов вышел в приемную. Там сидели его давешние знакомцы. «Толстый» и «тонкий».

– Ну ты и дятел, – поучительным тоном втолковывал «толстый». – Слава! – обрадовался он, увидев Грязнова. – Нас уволили из сопровождения министра и почему-то отправили к тебе. Объяснишь?

– Поехали, поговорим по дороге. И познакомимся заодно.

Москва оставалась позади. Вернее, внизу.

– Честно сказать, я был уверен, что ты на том свете, – перекрикивая вертолетный шум, сообщил Грязнов. – В каком же году тебя подстрелили? В восемьдесят первом?

– В восьмидесятом. Перед самой Олимпиадой. «Альфу» тогда доукомплектовывали после Афгана, и моя персона им почему-то подошла. И то мое ранение оказалось весьма кстати. Люди, которых тогда набирали в «Альфу», официально уже не существовали. Дятел, не высовывайся! – прикрикнул Федор Комиссаров на своего «тонкого» напарника, заметив, что тот небезопасно свесился в открытый люк вертолета.

– Хорошим ты опером был, Федя, жаль, что подстрелили. И похороны тебе в МУРе тогда закатили приличные, – припомнил Грязнов.

– Ну извини, что разочаровал, – хохотнул Федя. – Но я их видел. Чуть гроб мой не перевернули. Хорошо, что он закрыт был. Так и вижу, идет траурная процессия. «Кого хороним?» – «Тещу». – «А почему гроб боком несете?» – «А когда на спину переворачиваем – храпеть начинает»… Дятел, ты что там делаешь? – Федя переключился на своего молодого напарника. – Вот почитай дела этих орлов, которых нам ловить придется, – он протянул папки, уже внимательно изученные Грязновым.

– Что это ты все на него покрикиваешь, – заметил Вячеслав Иванович. – Я бы не стерпел, если б меня все время дятлом…

– А чего тут терпеть? Никаких обид. Дятел – это его фамилия. Леша Дятел. И всех делов. Способный парень, можешь мне поверить. Только дятел немного. Главным образом, конечно, стрелок и драчун, сам понимаешь, кого еще могут взять в сопровождение министра. Но ничего, мысли думает, делает вид, что развивается, меня, старика, несложно обмануть.

– Не прибедняйся, – проворчал Грязнов, как и положено было в подобном месте разговора.

«Тонкий» – Леша Дятел – согласно кивнул и снова погрузился в изучение документов. Через несколько секунд он поднял правую руку с указательным пальцем.

– Слова просит, – объяснил Федор.

– А сколько времени прошло с момента побега? – спросил Дятел.

– Сутки.

– Сбежали двое заключенных?

Грязнов кивнул.

– Фамилии их известны? Федоренко и Зубрицкий, правильно? Но, насколько я понял, содержимое автобуса превратилось в пепел. Откуда же ясно, что ушли именно эти двое? Или вам так хочется?

– Мне лично плевать, как их зовут. – И Грязнов продемонстрировал свое умение плевать с пятисотметровой высоты. – Все наручники и сковывающие цепи были, естественно, пронумерованы, – терпеливо объяснил он. – Стандартный порядок этапирования зеков. Но всегда можно найти и другие мелочи, позволяющие идентифицировать труп. Опознание в данном случае не в счет. Обуглились, как головешки.

– А кто еще будет в нашей команде? Сколько всего людей? – спросил основательный Комиссаров.

– Четверо. Еще один человек появится позднее. Боюсь, очередной костолом-телохранитель вроде вас, – честно признался Грязнов.

Попутчики не обиделись. Только Комиссаров заметил, покачав головой:

– Четыре человека… Группа обхвата, а не захвата…

– Снижаемся, – обернувшись, прокричал пилот вертолета. – Прибыли.

Остатки тюремного автобуса представляли собой жалкое зрелище. Несмотря на то что с момента катастрофы прошло уже больше двадцати четырех часов, неподалеку от искореженной и изрядно поплавившейся груды металла стояли две пожарные машины. В окрестностях бездельничали полтора десятка омоновцев.

Внимание Грязнова привлекла «Газель» с тонированными стеклами и со стандартными обозначениями маршрутного такси. В открытую дверь он увидел молодую женщину, склонившуюся над ноутбуком, который она держала на коленях. Правым ухом она прижимала к плечу сотовый телефон и с кем-то разговаривала. Женщина моментально почувствовала на себе взгляд, подняла голову и чему-то улыбнулась. Она положила телефонную трубку в карман, отложила компьютер на сиденье и выпрыгнула из машины, продемонстрировав безукоризненный брючный костюм из серо-голубой шерсти. Короткая стрижка и узкие очки в тонкой роговой оправе не скрывали правильных черт лица и хитроватого проницательного взгляда голубых глаз. Вызывающе голубых, отметил про себя Грязнов как раз в тот момент, когда изучаемая им особа подошла к только высадившейся из вертолета группе и представилась.

– Вы полковник Грязнов, не правда ли? Севостьянова Алина Витальевна, психолог. – Она подумала и добавила: – Кандидат наук. Член вашей группы… – Тут Алина Витальевна замялась, живо вытащила из кармана пиджака какой-то листок и неуверенно прочла: – «Аль…катрас»?

– «Алькатрас», – подтвердил Грязнов и подумал, что замминистра окончательно лишился чувства юмора, если его, Грязнова, предложение уже внесли в официальные документы. Ну и черт с ними!

Комиссаров с Дятлом, еще не знавшие названия, удивленно переглянулись, затем радостно захихикали, не веря своим глазам и разглядывая ладную, небольшую фигурку Алины Витальевны. Грязнов не улыбался. Он реально отдавал себе отчет в том, с кем придется ловить беглых маньяков, убийц и насильников – со своим тяжеловесным ровесником, мальчишкой-несмышленышем и девчонкой в чистеньком костюмчике. Из серо-голубой шерсти. Грязнову немедленно захотелось, чтобы она его испачкала. Севостьянова Алина Витальевна, психолог, кандидат наук.

– Вячеслав Иванович, вам звонил замминистра. – И Алина Витальевна неловко замолчала.

– И чего? – вяло поинтересовался Грязнов.

– Сказал, э-э-э… просил… передать, что во времена Христа не было огнестрельного оружия.

Все удивленно уставились на Грязнова.

– Это какой-то секретный пароль? – робко поинтересовалась Севостьянова.

– Начальство желает быстрых результатов, – прокомментировал Комиссаров молчание Грязнова. – Вам хочется результатов? Их нет у меня.

– Вы здесь давно? – спросил Грязнов у Севостьяновой, чтобы что-нибудь сказать.

– С полчаса. Я на вашей машине прикатила, на министерской, – она кивнула на «Газель». – Это камуфляж, как мне объяснили по поводу такси. – И она решительно протянула мужчинам руку.

Все трое с опаской пожали узкую, изящную ладонь.

– Давайте обсудим ситуацию, – со вздохом произнес Грязнов. – Что у нас есть?

– Один живой охранник, – быстро ответила Севостьянова. – К счастью, он даже не ранен – так, небольшие ушибы и ссадины, никаких ожогов, подозрение на легкое сотрясение мозга, ерунда. Давайте поговорим в машине, если не возражаете, там удобнее.

Мужчины не возражали. В салоне «Газели», замаскированной под такси, оказалось очень даже комфортно, не говоря уже о холодильнике, СВЧ-печке, средствах спецсвязи и уютном диванчике.

– А где тот, кто вас привез? – поинтересовался Федор, одобрительно разглядывая интерьер. – Он тоже останется с нами?

– Я сама за рулем.

– Вот как. И давно?

– Лет пятнадцать. Все началось с мотоциклов. Знаете, увлечения юности… Так вот. Я взяла на себя смелость вызвать нашего единственного свидетеля для дачи показаний.

– Откуда он приедет?

– Из Москвы.

– А что же, там его нельзя было допросить? Чего гонять парня взад-вперед? – удивился Дятел.

– Все верно, – успокоил Грязнов. – Грамотный ход. Если хочешь, чтобы люди говорили правду, надо потрепать им нервы. Так что теперь возьмите на себя смелость вернуть его с полдороги обратно в Москву. Так говорите, вы психолог, Алина… Витальевна?

Севостьянова кивнула и продемонстрировала понимание ситуации.

– Вы, конечно, удивлены и… огорчены моим присутствием. Я полагаю, нужно что-то сказать о себе? Я работала в колонии общего режима в Коми и в строгой зоне в Челябинской области.

– А сейчас?

– Сейчас работаю над докторской диссертацией.

Дятел с Комиссаровым округлили глаза. Грязнов тоже почувствовал себя не в своей тарелке. Старею, что ли? Что за черт, что тут такого удивительного, что молодая привлекательная женщина с голубыми глазами активно выстраивает свою карьеру…

– Какова же, позвольте поинтересоваться, была тема вашей кандидатской?

– «Проблемы адаптации бывших заключенных в свободном обществе» – это кандидатская. Хотите кофе? Правда, из термоса. А докторская – то же самое с некоторой тонкой специализацией – «Проблемы адаптации… в период незаконного отбытия из мест лишения свободы».

Грязнов не поверил своим ушам.

– То есть проблемы адаптации зеков во время побега?! Тонкости их душевной организации?!

– Ну да. – Алина Витальевна мило и по-домашнему улыбнулась, разливая кофе в высокие колбообразные чашки.

– Где же вам позволят защищаться с такой диссертацией? Разве в какой-нибудь мафиозной группировке?

– Да нет, вы не поняли. «Диссер» закрытый, конечно, и его результаты и возможный, э-э-э, с позволения сказать, научный потенциал будут направлены не в помощь бежавшим заключенным, а в противодействие им. Иными словами… – Она подчеркнуто интеллигентским жестом поправила очки на переносице.

– Иными словами, вот почему вы здесь, – уразумел наконец Грязнов.

Комиссарову с Дятлом, похоже, этого знания было не нужно, поскольку для них Алина Витальевна стала самодостаточной фигурой с первой минуты. Тем не менее сама она отчего-то чувствовала себя неуютно.

– Вячеслав Иванович, я должна кое в чем сознаться. Я взяла со стоянки МВД не ту машину. То есть мне сказали, что «Газель» с тонированными стеклами стоит там-то и там-то, и я немедленно разыскала ее и села за руль. Вообще-то, выходя из подъезда, я видела, как ее покидает водитель, но решила, что ее просто подготовили к поездке. Заправили и все такое. Ключ был в машине, я предъявила выездные документы и рванула поскорей, чтобы позже вас не приехать.

– Так в чем проблема, все в порядке.

– Это еще не все. В машине для меня должны были быть приготовлены кое-какие документы по нашим заключенным и вообще по делу. Выехав на окружную дорогу, я решила наконец ими заняться. Вот что там было, – она протянула Грязнову пару кожаных папок.

Вячеслав Иванович с недоумением распахнул их и крякнул:

– Ничего не понимаю…

Дятел и Комиссаров заглянули ему через плечо. Там действительно было на что посмотреть. В кожаных папках лежали журналы «Пентхаус» и «Хастлер». Десятки обнаженных красоток в самых вызывающих позах глянули со страниц отменной глянцевой полиграфии за те секунды, что Грязнов потратил на пролистывание.

– Я же говорю, – подтвердила Алина Витальевна, – я села не в ту машину. Я ее фактически угнала. Вот, – она кивнула на длинные брезентовые свертки в дальнем углу.

Дятел после кивка старших товарищей немедленно принялся распаковывать их, и на свет показались великолепные образцы стрелкового оружия.

– На уточек собирались, – подытожил Грязнов. – У него, заядлого охотника, вырвался протяжный вздох.

– То есть в этой машине эмвэдэшное начальство планировало отправиться на охоту? – подозрительно переспросил Федор Комиссаров, передвигаясь по салону. – А вы, дамочка, ее угнали…

Севостьянова печальным кивком подтвердила это происшествие.

– Да ведь это потрясающе! – взвыл Комиссаров. – Это надо отметить. И немедленно. Слава, я носом чую, здесь полно всякой снеди!

Грязнов немедленно одобрил идею «подзарядить батарейки». На первый раз по заявкам трудящихся из холодильника и прочих укромных мест на импровизированный стол были извлечены: кирпичик «Бородинского» хлеба и батон «Французского» с отрубями, пара брикетов крабового мяса, две огромные копченые курицы, хороший брусок «Голландского» сыра, палка микояновской сырокопченой колбасы, стограммовые баночки икры обоих цветов, маринованные огурчики и две полуторалитровые бутылки минеральной воды «Боржоми» и «Вера» – с газом и без. Кока-колу пил один Дятел. Алина Витальевна даже не подумала ссылаться на какие-либо диеты и опустошала припасы наравне со всеми. Чем привела мужскую часть коллектива в состояние повышенного жизнелюбия.

– Ландшафт поискам не благоприятствует.

Несмотря на то что аналогичные действия и расчеты были предприняты оперативной группой, прибывшей на место аварии еще сутки назад, Комиссаров вспомнил молодость и пытался определить возможные пути побега и соответственно – поиска. И потому не участвовал в общем разговоре.

– Обсудим, что у нас есть. Готовы? Итак, в автобусе было девять человек. Шесть заключенных, два конвоира и шофер. У нас с вами имеется в наличии семь трупов. Шесть совершенно обгоревших и один с разбитой головой. Что можно определенно сказать по поводу последнего?

– Удар тупым предметом по теменной части головы – это без комментариев.

– В каком смысле «без комментариев»?

– В том смысле, что от этого он и скончался.

– Ладно, значит, сердечный приступ отпадает.

– Шутим?

– Я имел в виду – это определенно, что он получил удар по голове?

– Вовсе нет. Его могли стукнуть в другое место, и он, падая, ударился головой. Согласно предварительным показаниям конвоира, когда он вытаскивал напарника из машины, то не слишком присматривался, жив тот или нет.

– Ладно, оставим это. Что с водителем?

– То же, что с остальными. Все обуглились до неузнаваемости.

– Заключение экспертизы?

– Еще нет, жду.

– Ладно, какие тут могут быть версии?

– Никаких, – честно признался Дятел, предварительно наморщив лоб.

– Тогда помолчи с умным видом, – цыкнул на него Комиссаров.

– Версии две. Побег планировался изначально. И побег вышел спонтанно, в силу сложившихся обстоятельств.

– Годится для начала. Что касается первого варианта. Необходимо обработать максимум информации о последнем месяце заключения наших беглецов. Об их родственниках, друзьях, знакомых – все, что найдем. Естественно, для второго варианта такая информация тоже необходима, по крайней мере, будем думать на основании этого, где их искать. На настоящий момент у нас есть какие-нибудь данные от групп поиска?

– Прямая связь молчит, – Севостьянова кивнула на телефонную трубку, лежащую на приборной панели. – Но я дала оперативникам свой электронный адрес и просила все дублировать туда. Сейчас посмотрю. – Она взяла в руки ноутбук, быстро открыла электронную почту и отрицательно покачала головой. – Я разговаривала с их начальником, такой довольно хамоватый господин. Он сообщил мне, что собаки след потеряли. Поэтому «пришлось отрабатывать направления всех сторон света», цитирую дословно, и они занимаются ближайшими населенными пунктами. И так далее – то есть следующими за ними населенными пунктами, тоже дословно. Вертолеты прочесывают лесной массив. А он тут, кстати, очень массивный.

– Ясно, – без эмоций бросил Грязнов. – Федор, ты посчитал?

– Готово. – Комиссаров появился со своими записями и какими-то графиками. К моменту начала поисков после аварии прошло примерно два часа двадцать минут. И это по минимуму. Соответственно…

– То есть как?! Никто не заметил крушения поезда? Диспетчеры не обратили на это внимание?!

– Нет, конечно, но ты знаешь, как это у нас. Сообщили через четверть часа в одну инстанцию. Там подумали, как бы эту информацию полояльней преподнести следующей инстанции. И так далее. Короче, пока спецназ из Москвы вылетел…

Грязнов выругался про себя.

– Соответственно, – продолжил Федор, – за два с половиной часа по пересеченной местности, а местами – по чаще зеки могли пройти максимум двадцать пять километров, но я бы пяток скинул на ландшафт. Наверняка на радиусе в такое расстояние по всей окружности находится не меньше десятка поселков и станций. Словом, мне нужна хорошая карта этой гребаной местности, и тогда я скажу какие-то конкретные вещи.

– Я могу вам помочь. – Алина Витальевна снова взяла свой ноутбук, открыла какую-то программу и стала входить в карту за картой.

Комиссаров пораженно следил за этими манипуляциями. Но когда появилось то, что ему было нужно, разочарованно сказал:

– Это же карта нескольких районов. В три раза больше, чем нужно.

– Нет проблем. – Алина Витальевна исправила оплошность, сконцентрировав внимание компьютера на необходимом и увеличив нужный Комиссарову квадрат. Тот восхищенно прищелкнул языком:

– Все, Слава, меня не трогать полчаса! Выдам подробное руководство к действию.

– Мне тоже, с вашего разрешения, нужно кое-что сделать. – Севостьянова вышла из машины, отошла в сторону и достала из кармана телефон.

ПРИГОВОРЕННЫЙ

…Его лошадь взяла следующее препятствие легко и играючи, выиграв у воображаемых преследователей еще полкорпуса. Всадники дышали конским потом и сыростью утренней хвои – сосновый бор соседствовал всей линии скачек. Какая-то гнедая как будто стала доставать его слева. Рыбак сдавил бока своей лошади, еще выше привстал в стременах и… очнулся от голоса усатого конвоира.

– Зубрицкий, твою мать, ты же вроде медик, твою мать, помоги им!

Постанывая, те, кто был еще жив, стали приходить в себя. Сколько времени Рыбак был без сознания, определить точно он не смог. Может быть, минут пять – десять?

– Я в наручниках, – проворчал Зубрицкий. – Или ты забыл? Сними их, к чертовой матери, если хочешь, чтобы я что-то сделал. И фонарь нужен, не видно ни черта.

– Держи, – усатый, не раздумывая, швырнул ключи. Затем, вслед – резиновый фонарик «Дюрасел».

Рыбак удивился такому проявлению доброй воли, но, кое-как поднявшись на ноги, все понял. В искореженном салоне «мерседеса» было по меньшей мере четыре трупа. Окончательное слово оставалось за Зубрицким. Он освободил свои руки, а сам двинулся к раненому второму конвоиру. Тот был без сознания, но пульс прощупывался, и Зубрицкий помог усатому вытолкнуть его из машины, а сам вернулся в салон. Водитель и случайный попутчик, так и не добравшийся до Скоморохова, признаков жизни не подавали. Два зека тоже были мертвы наверняка. Толстяк Бондарь застрелен, неприметный, молчаливый Рахманин во время аварии сломал шею. Оставался еще Степанцов…

Зубрицкий незаметно, словно ненароком, уронил ключи от наручников на скрюченную фигуру Федоренко. Федоренко немедленно воспользовался подарком и тоже освободил запястья. Не заметивший этого усатый заторопил Зубрицкого:

– Ключ давай обратно, или ты уже решил, что амнистирован?!

– Не знаю, где-то выронил, – буркнул тот, переворачивая Степанцова на спину.

В эту секунду раздался невнятный шум, переросший в длинный, непрерывный гудок.

– Ч-черт! – завопил усатый и, едва выглянув в разбитое правое окно, сразу же нырнул в него.

Рыбак вдруг почувствовал, что чрево автобуса словно начинает подрагивать. Он последовал за усатым, и страшная догадка не замедлила подтвердиться. Разбитый автобус лежал на железнодорожном полотне, а гудок следовал из поезда, запоздало тормозившего перед этой неожиданной преградой. Кто-то вдруг схватил его за ногу. Это был Федоренко, выползший из салона и второй рукой обшаривавший водителя. Он еще не знал, что самая большая опасность сейчас исходит не от спасшегося охранника, а от несущегося поезда. Молнией сверкнула безумная мысль, и Рыбак бросился к случайному попутчику. Он был просто безнадежно мертв, но это уже не интересовало заключенного.

– Рыбак, Зубрицкий, вылезайте скорее! – где-то неподалеку завопил охранник, предупредив о нависшей угрозе. И действительно, визг запоздалого торможения стал закладывать уши.

Зубрицкий не замедлил воспользоваться приглашением, но, не то заподозрив в Степанцове едва уловимое дыхание жизни, не то твердо удостоверившись в этом, тянул его за собой. Рыбак помог ему выбраться наружу, краем глаза уловив, как Федоренко, уже вооруженный укороченным «калашниковым», двумя ногами выбил заевшую было правую дверь и выпал в черноту.

Рыбак вытряхивал мертвого попутчика из его одежды, стараясь не думать о том, что еще пару минут назад этот человек был жив и торопился по своим делам в какое-то неведомое Скоморохово. Скорей, скорей – куртку, брюки, клетчатую рубашку… И вон из машины!

Федоренко помог Рыбаку освободиться от наручников и цепей и прошипел:

– Послушай, мне наплевать, куда ты пойдешь. Только не за мной, понял?

Рыбак, не обращая внимания, сорвал с себя арестантскую робу и забросил ее в разбитый микроавтобус. В это время с противоположной стороны «мерседеса» одновременно с бешеным криком «Где ключи, сука?!» раздалась автоматная очередь, и они оба, не сговариваясь, бросились в лес.

А еще несколько секунд спустя локомотив с двумя цистернами въехал в микроавтобус и протолкал его вперед с полсотни метров, пока сам не соскочил с рельсов и, накренясь влево, не пропахал по земле столько же. Затем последовал взрыв – цистерны были явно не пустыми, – и ослепленный Рыбак, ничком бросившийся на землю, успел подумать, что в жизни своей не видел более яркого события.

А бывший «мерс», перевозивший заключенных, превратился в расплавленный ком железа, вместе с несколькими трупами и одеждой Рыбака.

ГРЯЗНОВ

Алина Витальевна только что куда-то снова позвонила и убрала трубку в карман.

– С вашего разрешения, Вячеслав Иванович, – предложила она, – я займусь психологическими портретами наших беглецов.

Комиссаров устало прикинул:

– Надо зарядить всех участковых в полезном радиусе. И опять подключить местные опергруппы. Мне кажется, шансы есть.

– Вот и давай, – распорядился Грязнов. – А ты, – он повернулся к Дятлу, – займись альтернативными версиями. Сможешь разбудить общественность?… Подумай, какие могут быть варианты, если наш беглец не станет прятаться в мусорных баках и на чердаках, а решит затеряться в толпе.

– А вы где будете искать?

– А я буду спать.

ПРИГОВОРЕННЫЙ

Припадая на правую ногу, зек бежал по ночному лесу, не оглядываясь. Зачем это было делать, если он и так был уверен, что погоня за ним уже есть, хоть пока она движется заочно. Пересохшие листья, хвоя и дерн тревожно хрустели под ногами. Иногда он поднимал голову и думал, что полнолуние никогда в жизни не предвещало ему ничего хорошего. Ни в беспризорное детство. Ни в ночь перед убийством. Ни сегодня.

Тряпка, которой он перетянул кровоточащую ногу, давно намокла и рану уже не сдерживала.

Перелески казались бесконечными. И он далеко уже не был уверен, что бежит все время в одну сторону. Но он твердо знал, что нельзя останавливаться. Он остановится тогда, когда остановится эта пульсирующая струйка крови. Когда остановится сердце.

Чаща заметно редела, и вот уже между стройными осиновыми стволами стало метров по десять, по пятнадцать, по двадцать, они словно превратились в телеграфные столбы вдоль железнодорожного полотна… Железнодорожного? Ну да, конечно, этот поезд… Кто бы мог подумать, что приговоренный к пожизненному заключению человек может еще угодить под поезд. Пять человек…

ГРЯЗНОВ

– Подъем!

Несмотря на протесты Алины Витальевны, Дятел бесцеремонно растолкал начальника.

– Вячеслав Иванович! В двадцати трех километрах на юго-запад от места аварии Комиссаров с собаками обнаружил кровавый след.

Леша Дятел возбужденно подпрыгивал. Он сейчас сам был похож на охотничью собаку.

– Куда ведут следы?

– К воде.

– Узнай группу крови, – распорядился Грязнов, – и кому из зеков она принадлежит.

– Вы имеете в виду – Федоренко или Зубрицкому?

– Я имею в виду – кому из пятерых зеков, бывших в машине.

Алина с сомнением покачала головой:

– Значит, вы не исключаете, что… Кстати, а как мы будем туда добираться? «Газель» не проедет.

– У нас все еще есть вертолет, – напомнил Грязнов, – направляясь к «стрекозе».

– Извините, – сказала Алина Витальевна, достала свой сотовый и отошла в сторону.

Грязнов удивился, но ничего не сказал.

ПРИГОВОРЕННЫЙ

Рыбак бежал уже несколько часов, не останавливаясь ни на минуту. Он чувствовал себя заминированным механизмом, который если остановится хоть на секунду, то взлетит на воздух.

Раз– два-три-четыре. Раз-два-три-четыре. Раз-два-три-четыре. Глубокий, но не максимальный вдох, три движения ногами, на четвертое -свободный, без напряжения выдох.

При толчках от земли колени должны подниматься достаточно высоко, чтобы у икроножных мышц было время расслабиться, прежде чем стопа вновь войдет в соприкосновение с почвой. Когда-то его забавлял этот парадокс. Чем выше задираешь ноги во время длительного бега, тем больше они успевают отдохнуть.

Раз– два-три-четыре. Раз-два-три-четыре…

Вот уж он точно не думал, что еще способен на такое. Способен, не способен – какая разница. Что делать дальше – вот вопрос. Без денег, без документов, без… Стоп. Ведь он же был в чужой одежде. В одежде случайного попутчика, добиравшегося в Скоморохово. Который ехал с ними отнюдь не за спасибо. Рыбак наконец остановился и занялся изучением карманов. В откровенно коротковатых штанах лежала связка ключей и носовой платок. Во внутреннем кармане джинсовой куртки – отлично! – бумажник – портмоне на «молнии». Итак, что в нем? Водительские права на имя Патрушева Антона Николаевича (надо же, тезкой оказался мужик), его же визитная карточка, фотография женщины лет тридцати пяти с девочкой-подростком и пятьсот тридцать четыре рубля. Ну что ж, уже кое-что…

Деревья так осточертели, что уже прыгали перед глазами. С непривычки легкие горели от такой сумасшедшей нагрузки.

Рыбак выскочил на опушку, резко обрывающуюся десятком метров крутого берега перед нервно вьющейся речушкой. Он спрыгнул вниз и через несколько секунд скатился прямо к воде. Возле самого берега лежал человек. В арестантской одежде. Это был один из его недавних попутчиков.

Одного взгляда было достаточно, чтобы понять, что Степанцов мертв.

Рыбак сообразил, что с определенного момента, петляя и путая следы, он невольно шел дорогой Степанцова. Теперь это давало ему некоторый шанс. Если преследователи выйдут сюда и обнаружат тело сбежавшего зека, они успокоятся.

Рыбак заново перемотал ногу, переложил деньги, водительские права Патрушева и фото в кармашек портмоне, застегивавшийся на «молнию», подумал, что не плавал своим любимым кролем уже полгода, и вошел в реку…

ГРЯЗНОВ

В кабине он спросил:

– Чем можете похвастаться?

– Боюсь, немногим пока, – призналась Севостьянова. – Зубрицкий Николай Николаевич, двадцать девять лет, фельдшер. Принимал участие в боевых действиях в Чечне. Последние два года работал на «скорой помощи». В пьяной драке убил собственного напарника. Протрезвел и убил еще одного, который пытался на него донести. На свободе остались жена и двое детей, девочки девяти и восьми лет… Федоренко Иннокентий Михайлович, тридцать один год, уголовник с приличным стажем – на зонах (естественно, подростковых) сиживал с пятнадцатилетнего возраста. Изнасиловал двух несовершеннолетних. После чего зарезал обеих. Последние восемь лет сидит на героине. Умудрялся доставать его и в тюрьме.

– Это все мы видели в личных делах, – резонно заметил Грязнов.

– Согласно моим исследованиям, сбежавшие заключенные делятся на определенные группы по внешним признакам. Это «квадратные и лохматые», «тощие и вытянутые»…

– Ну что толку-то. По такому принципу можно разделить кого угодно, – протянул Грязнов. – Вот мы с Комиссаровым – «квадратные», Дятел – «вытянутый». Но мы ведь не беглые зеки.

– Верно. В общей психологии есть деление на такие группы. Просто у зеков качества, о которых я сейчас скажу, становятся гипертрофированными. И в первые дни побега вызывают различного рода недомогания. «Квадратные и лохматые» буквально одержимы стремлением непременного контроля над ситуацией, они стремятся взвалить на себя побольше ответственности, даже когда их об этом не просят.

– То есть именно они являются инициаторами побега?

– Вполне возможно, хотя я не об этом. Отрицательные заряды у «квадратных и лохматых» скапливаются в затылке. Они мучаются головной болью. Так что, Вячеслав Иванович, если вас когда-нибудь посадят и вы убежите, то не удивляйтесь, что первое время на воле будет трещать голова.

Грязнов тем не менее слушал совершенно серьезно.

– А как будет со мной, Алина Витальевна? – спросил заинтригованный Дятел.

– Пожалуйста, вы все зовите меня по имени, ладно? «Тощие и вытянутые», Леша, отдают свою грудь под хранилище обид, отчего зачастую даже сгибаются характерным образом. Но если в обычной жизни они еще могут как-то с этим бороться…

– А ну выпрямись, – шутливо прикрикнул на Дятла Грязнов.

– …То в стрессовой ситуации побега они хронически сутулятся, – закончила свой тезис Алина. – Есть еще две группы. «Круглые и лысые» – они тяжелее всего справляются с одиночеством. И как правило, лишаются сна. «Треугольные и с залысинами» пасуют перед трудностями, боятся даже незначительных испытаний – в противном случае маются животом.

– Так что нам это дает, Алина? Вы предлагаете отслеживать, кто какие таблетки покупает в ближайших аптеках? Кто от головы, кто от живота?

– Это, конечно, не слишком умно звучит, но примерно так. Я пытаюсь составить возможный график их реакций в сложившихся обстоятельствах, исходя из индивидуальных особенностей. Любопытно, кстати, как они ладят между собой. У Зубрицкого две дочери, а Федоренко изнасиловал двух девчонок. Они ведь наверняка все друг про друга знают.

Запищал сигнал радиотелефона. Алина включила общий звук.

– Мы нашли одного, – сказал голос Комиссарова. – Ждем вас.

Через двадцать минут они были на месте.

Первое, что увидели Грязнов и Алина, был Комиссаров, сидевший на узеньком берегу внизу крутого обрыва, ведущего с опушки к нервной, вьющейся речушке. Собак оттащили подальше, но все еще не могли утихомирить. Комиссаров был мрачнее тучи.

– Чем дальше в лес, тем толще партизаны, – пробормотал Грязнов.

В десяти метрах от Комиссарова лежал посиневший человек.

– Это Степанцов, – сказал Комиссаров. – Не Федоренко. Не Зубрицкий. Съели?

– Ну вот, Алиночка, – вздохнул Грязнов. – Вы удивлялись, как Федоренко и Зубрицкий сосуществуют вместе? Вот вам и ответ. Никак, потому что один из них остался в сгоревшем автобусе. Вот только кто?

Подбежал возбужденный Дятел:

– Есть анализ группы крови, которую нашли в лесу. Что теперь с ним делать?

– Выбрось, – буркнул Грязнов и полез обратно в кабину вертолета.

ПРИГОВОРЕННЫЙ

Голод не тетка, подумал Рыбак. Тетка бы его накормила и спать уложила, если бы была жива. У тетки когда-то был свой огород – классические шесть соток, – и чего там только не росло!

Из березовой рощи бегом через неубранное ржаное поле он выбрался к цивилизации. «Цивилизация», однако, скрывалась за приличным забором.

Но высокий частокол не мог его смутить. Рыбак легко преодолел препятствие и притаился между фургоном и стеной дома. Большой особняк мог оказаться резиденцией какого-нибудь «нового русского». Хотя вряд ли, не слишком эффектное строение. Что же тогда?

Из фургона тем временем выгружали ящики с бананами. Национальной русской едой. Грузчики не слишком торопились. Проследив маршрут разгрузки, Рыбак совершенно спокойно взял один из ящиков и понес в дом с черного хода. В дальнем конце коридора он заметил нескольких человек в белых халатах. Больница? Уж очень на отшибе. Да какая разница. Вот что делать дальше – это вопрос.

Слева по коридору была душевая. Он нырнул туда вместе с ящиком, который не выпускал из рук. Надо сказать, очень приличная душевая. Аккуратно уложенный кафель был стилизован под серый мрамор. Импортная сантехника пребывала в идеальном состоянии.

В трех кабинках, покряхтывая, мылись пожилые мужчины. Еще две были свободны. Рыбак разделся в раздевалке, повесив свои грязные и мокрые вещи в пустующий шкафчик. И несколько минут оттаивал под мощными потоками горячей воды. Вместе с теплом нахлынули воспоминания.

Это была недолгая иллюзия.

Рыбак заметил, что один из моющихся, высокий и крепкий старик, был примерно одного с ним роста. Рыбак выключил воду и заспешил обратно в раздевалку, пока его не опередили. Довольно быстро он нашел одежду этого старика, кое-как напялил ее на себя, забрал документы Патрушева, снова подхватил ящик с бананами и выскочил в коридор. Нахальный план возник спонтанно.

Как только Рыбак вышел на улицу, водитель фургона прекратил треп и возмущенно уставился на него.

– Сказали, это брак, – не дожидаясь вопроса, объяснил Рыбак и сделал движение, словно хотел загрузить бананы обратно в фургон.

– Чего? Какой брак?! А накладные на что?! – И водила умчался качать права.

Рыбак забросил бананы в кабину и запрыгнул следом. Ключ был в замке зажигания. Главное – не останавливаться. Охранник, прохлаждавшийся возле ворот, вовремя отскочил, и Рыбак просто выбил их. Интересно, подумал он, а выбил бы вместе с охранником или остановился б?

Через несколько минут он был уже далеко и не слышал воплей разъяренного водителя и удивленных возгласов грузчиков. Левой рукой поддерживая руль, правой он вталкивал в себя бананы один за другим, один за другим. Голод не тетка.

Для разнообразия включил приемник. Привычно нашарил в FM-диапазоне «Радио-спорт». Оттуда рявкнул бодрый голос:

«И наконец, не забудьте о самом главном событии дня, которого, я уверен, с нетерпением ожидают миллионы наших соотечественников! О вечернем футболе!!!»

– Черта с два, – сквозь зубы пробормотал Рыбак, и улыбка первый раз за долгое время осветила его сумрачное лицо.

ГРЯЗНОВ

С вертолета передали новые координаты беглеца.

– С территории психушки угнали фургон с фруктами. У одного из пациентов, пока он был в душевой, исчезла одежда. Фургон обнаружили спустя полтора часа, он движется в пригороде Москвы. Это Западное Дегунино. Проще говоря, Речной вокзал… Нет, новая информация, он свернул немного восточнее…

– Что значит – в пригороде?! Что значит – восточнее?! Как это место называется?

– В районе Планерной. Съехал с кольцевой на улицу Свободы… Теперь он на Планерной.

– Уже лучше. Никуда он не денется. По коням! – Грязнов проверил оружие: надежный «макаров» был оснащен обоймой, начиненной ампулами со снотворным. – Никакой самодеятельности! Стреляю только я.

– Секундочку, – попросила Алина. – Психиатрическая лечебница – это же совершенно в противоположном направлении. В этом направлении двигался Степанцов. Но он погиб. А другого беглеца, с автоматом, по описанию похожего на Федоренко видели в семнадцати километрах на северо-восток от места крушения поезда.

– Ну и что, – возразил Дятел. – Взял и повернул обратно. Ходит кругами. Пытается нас запутать.

– Для этого ему нужен моторчик в одном месте. Своим ходом так живо не уйдешь. Вячеслав Иванович, вы от нас ничего не скрываете?

– По коням, – не реагируя, повторил Грязнов, даже не представляя себе, насколько он близок к истине.

ПРИГОВОРЕННЫЙ

Рыбак услышал нарастающий вертолетный шум и ни секунды не сомневался, что он имеет к нему самое непосредственное отношение. Рыбак был уже в Москве и никак не мог для себя решить, хорошо это или плохо. Не было времени на размышления. И на действия-то особенно не было времени. Вертолет так и не появился. Трудно было понять, ведут его уже или нет. Остается лишь надеяться, что преследователи не откроют пальбу посреди оживленного движения.

Рыбак сбавил скорость до семидесяти километров. Проскочив шестнадцатиэтажный дом с вертикальной надписью «Бусиново», Рыбак въехал под мост, развернулся и через эстакаду вкатил на мост, немного затерявшись в общем потоке. Впрочем, он особенно не обольщался. Впереди справа появилось какое-то огороженное поле, не то футбольное, не то… А, да ведь здесь же лошадки водятся…

Рыбак обогнал автобус, резко вывернул вправо и въехал на территорию конефермы. Припарковался на стоянке между двумя грузовиками. В зеркальце бокового обзора увидел, как, бешено сигналя, на трассе показалась «Газель» с шашечками такси и вдруг резко остановилась. Из нее выскочили двое мужчин, как-то суетливо озираясь по сторонам. Один – высокий и худой, другой – коренастый.

Снова слышался вертолетный шум. Коренастый выхватил из кармана телефонную трубку, что-то сказал в нее, а может, послушал и возбужденно затыкал в сторону конефермы. Они оба запрыгнули в «Газель», и та стала разворачиваться в его сторону. Рыбак окончательно удостоверился, что это за ним, и бросился к зданию.

«Конно– спортивный центр Госкомспорта» -было написано возле входа на гранитной доске.

Рыбак вбежал внутрь и, не дав опомниться изумленному вахтеру, перемахнул через турникет, пробежал по коридору, уверенно свернул налево. Когда-то он тут был частый гость. Так, теперь еще раз налево, тут был черный ход во двор… Рыбак остановился, растерянно обводя взглядом чистую стену, выкрашенную ровным зеленым цветом. Слишком много воды утекло, перепланировка…

Что же делать?! Что же делать…

А, есть еще один вариант!

Он метнулся назад, добежал до развилки, взбежал наверх по лестнице, теперь направо, где же тут туалет? Вот он. Ну если и тут стену законопатили…

Слава богу, окно было на месте. И всего-то невысокий второй этаж. Рыбак рванул на себя раму – и уже через десять секунд вставал с земли, отряхивая испачканные руки. Теперь он был отделен от Планерной улицы широким зданием конно-спортивной базы и двумя рядами высокого забора по бокам.

Рыбак метнулся к конюшне.

Первый же человек, которого он там встретил, невысокий дряхлый старичок, в старенькой, застиранной джинсовке и с бельмом на левом глазу, вцепился в него натруженными руками. Рыбак уже хотел ему двинуть локтем, да не успел.

– Тоха, – как ни в чем не бывало сказал дед, – а я для тебя лошадь еще не приготовил. Вроде бы сегодня не твой денек, а? К «Европе» готовишься?

– Семеныч, – едва сдерживая изумление, пробормотал Рыбак. – Семеныч… ты, это… Верно, сегодня не мой денек, но я все же покатаюсь полчасика. «Европа», – тут он выглянул на улицу: там пока было чисто, – ты прав – действительно на носу. Мне бы такую лошадку, чтоб с ветерком…

– Тогда бери Черепашку, не сомневайся. – Семеныч вывел из стойла невзрачный мешок с костями.

Но Рыбак знал, что в лошадином вопросе внешность часто обманчива.

Семеныч взял откуда-то седло, ласково погладил его и пристроил на Черепашку. Рыбак подумал, что он гладил седло так, как другой трепал бы щечку юной барышни, наслаждаясь нежностью кожи.

Ему вдруг почудилась шумящая и болеющая публика за изгородью, респектабельные распорядители соревнований, вразвалку передвигающиеся кривоногие жокеи в разноцветных камзолах, разгоряченные лошади, звяканье подков, изредка ударяющихся друг о друга…

Снова раздался вертолетный шум.

Рыбак встряхнул головой и сбросил с себя оцепенение. Единственной реальностью была скорость, которую неумолимо развивала Черепашка.

Вот она преодолела полутораметровый забор.

Лошадь коротко вскинула задом и крутанула посреди скачка. Рыбак вылетел из седла и снова опустился в него лишь по чистой случайности.

Почва под ногами для скачек была прекрасная – сухая и упругая глина, усыпанная хвоей. А вот для колес это было хуже, и слава богу, потому что откуда-то сзади вдруг вынырнула «Газель» и ринулась в погоню.

Рыбак постарался пустить Черепашку поближе к деревьям и увидел: придется преодолеть еще одно препятствие.

Канава была весьма серьезная, как в глубину, так и в ширину. Его лошадь взяла препятствие легко и играючи, выиграв у преследователей еще полкорпуса. Он вдруг понял, что недавний полусон-полубред, случившийся во время аварии, стал явью. Всадник дышал конским потом и сыростью вечерней хвои – сосновый бор соседствовал всей линии скачек. Но «Газель» как будто стала доставать его слева. Рыбак понял, что представляет собой слишком крупную мишень. Он сдавил бока своей лошади, еще выше привстал в стременах и тревожно оглянулся: долго с автомобилем тягаться было невозможно. Лесной массив заканчивался, и впереди плотной чередой шли маленькие, ветхие одноэтажные частные домики. Впрочем, кое-где среди них попадались вывески: «Ремонт обуви» или «Прием стеклотары».

На лошади от «Газели», подумал Рыбак. На Черепашке…

«Газель» почти догнала его, но сильно отклонилась вправо и теперь, развивая огромную скорость, пыталась срезать угол. Рыбак в два прыжка пустил лошадь галопом и в ту же секунду увидел боковым зрением, как из машины высунулся человек с пистолетом, который сжимал обеими руками.

Рыбак подумал, что живет, вероятно, последние минуты. Что ж, лучше так, чем… Лучше в движении… Он взял лошадь в шенкеля и сделал усилие, которое передалось лошади, и они влетели в полутораметровый проулок между домишками.

«Газель» въехала следом, но оказалась шире этого пространства. Грязнов успел нажать на спуск, но за долю секунды до этого «Газель» снесла груду кирпичей с углов двух домиков, которые обвалила себе на капот.

В момент выстрела и удара в салоне все перемешалось. Дятла ударило о руль, Алину опрокинуло, Грязнова развернуло на сто восемьдесят градусов, а Комиссаров остался на месте, но именно он-то непостижимым образом и получил приличную долю нейтрализатора, законно предназначавшегося беглецу.

«Газель» стала намертво. Двери были заклинены стенами проулка.

Грязнов, осторожно подняв свалившуюся на пол Алину, глянул вслед удаляющемуся всаднику, потом – на отрубившегося Комиссарова, на вытирающего кровь со лба Дятла. И засмеялся.

РЫБАК

Вялое вечернее солнце на отлете освещало замедлившийся бег Черепашки. Миновав частный сектор, Рыбак представил себе, что доскакал до финишного столба и под воображаемые аплодисменты несуществующей публики остановил лошадь и спрыгнул на землю. Благодарно похлопал Черепашку по разгоряченной шее.

– Спасибо тебе. Никогда не думал, что меня спасет пресмыкающееся. Только вот что теперь с тобой делать?

Тут подошел лысоватый пожилой мужчина. Его за руку держал веснушчатый и рыжий пацан с неестественно длинной шеей.

– Хочу-хочу-хочу-хочу-хочу-хочу! – не переставая, верещал он.

– Сколько стоит покатать ребенка? – спросил мужчина. – Вот этого юного фаната парнокопытных?

– Да! – начальственно пискнул длинношеий пацан. – Сколько стоит меня покатать?

– Даром, – ответил Рыбак и сунул им в руки поводья. – Умеете? Только отведите потом ее в конюшни, на базу, тут рядом, на Планерной, знаете?

Спустя полминуты Рыбак выскочил на дорогу и остановил первую же машину:

– Какое метро ближайшее?

ГРЯЗНОВ

Они все еще стояли перед «Газелью», сделавшейся теперь стационарной штаб-квартирой, и почему-то не заходили вовнутрь. Ездить сама машина не могла, и с помощью эвакуатора ее собирались отогнать на подземную муровскую стоянку. Но пока еще средства спецсвязи из машины не изъяли, и Грязнов со товарищи вынуждены были ждать рядом.

Алина вытащила из кармана раздавленный в лепешку во время аварии сотовый телефон. Внимательно исследовала степень повреждения и с некоторым даже удовлетворением запустила им в стену ближайшего дома.

Комиссаров в хвост и в гриву разносил Дятла, сидевшего во время погони за рулем и сплющившего передок машины в блин. Алина поморщилась.

– Мат имеет терапевтическое значение, – вполголоса заметил Грязнов. – Вы как специалист в области человеческих душ должны бы это знать.

– Человек пережил стресс, – возразила Алина Витальевна. – Дайте ему прийти в себя.

– Какой стресс?! – возмутился Комиссаров. – Этот пацан – наемник, деточка. Он завалил больше людей, чем вы на похоронах видели! Дубина стоеросовая! – он снова набросился на молодого напарника. – Сколько раз предупреждал: не входить в комнату, пока не проверил, что там нет другого выхода! – И, не сдержавшись, Комиссаров закатил Дятлу оплеуху.

Оплеуха, однако, не вышла, поскольку Дятел успел перехватить руку, дернуть ее на себя, подсечь Комиссарову опорную ногу и нанести ответный удар. Через несколько секунд они уже колотили друг друга так, что поднялось небольшое облачко пыли. Самое странное, что, несмотря на удары чудовищной силы, на противниках не было и малейших следов крови.

Грязнов и Севостьянова сперва открыли рты, затем закрыли их и тоже вошли во вкус. Но по-своему. Грязнов сказал:

– Ставлю десятку на Федю. Как пить дать сделает этого парня.

– Ставлю двадцатку на Лешу, – возразила профессиональный психолог. – Он моложе, и если продержится ближайшие пять минут, то победит.

Это не было похоже на серьезную злую драку, скорее – на спарринг. Но поблажек друг другу бойцы не давали и действовали абсолютно серьезно.

Вот Комиссаров сделал короткое обманное движение левой рукой, но Дятел успел среагировать, понял, что его ожидает атака справа, и пошел впротивоход, но нарвался на левый кулак, врезавшийся ему под вздох. И рухнул на колени, успев получить еще одну затрещину – сверху и по диагонали – в челюсть.

Падая окончательно, он подцепил Комиссарова за левую голень, другой рукой врезал ему по правому колену и еще двумя косыми ударами в печень, проведенными с интервалом меньше чем в секунду, отбросил на пару метров.

Тут же они оба вскочили на ноги, и Комиссаров, кружась вокруг более молодого напарника и два раза подряд доставая его в голову, поучительно приговаривал:

– Держи дистанцию, мерзавец, кому говорю, дистанцию держи!

Тут из «Газели» раздался писк, и Алина Витальевна устремилась вовнутрь. А через минуту выглянула с несколько обескураженным видом:

– Целых три сообщения. Во-первых, спецназовцы лошадь нашли. Спрашивают, что с ней делать. Наверное, думали, что мы будем ее допрашивать. Во-вторых, дважды, на станциях метро «Речной вокзал» и «Парк культуры», бдительные постовые задержали подозрительных, как им показалось, субъектов в коротких штанах. Описание субъекта полностью совпало. В обоих случаях субъект вырвался, запрыгнул у постовых перед носом в поезд – и был таков. И наконец, в-третьих. В лесу, в километре от места крушения локомотива, на дереве нашли наручники и цепи, судя по номерам, принадлежавшие зеку, которого мы не брали в расчет и считали погибшим.

Драчуны, и старый и молодой, как по команде опустили руки и посмотрели на своего шефа.

– Только не говорите, что это Рыбак, – попросил Алину Грязнов.

Севостьянова вытаращила глаза и призналась:

– Описания подозрительного субъекта, которые дали постовые в метро, полностью совпали с внешностью Антона Рыбака…

Грязнов сплюнул с досады и вытащил сигареты.

– Ну это ладно. А как мы смотрелись? – едва ли не хором спросили драчуны, переводя дух.

– Хуки и апперкоты были что надо.

– Крюки – тоже. Холифилд с Тайсоном просто отдыхали, – продемонстрировала знание предмета Алина Витальевна. – А как вы догадались насчет Рыбака?

Комиссаров отправился к криминалистам за результатами экспертизы, а остальные залезли в машину. Самое время было выпить что-нибудь согревающее.

– Я не догадался, – сказал Грязнов. – Я просто хотел, чтобы это был не он.

– Чем же он так плох?

– Напротив, он слишком хорош. Разве вы о нем никогда не слыхали?

– Увы.

– Это… знаменитый спортсмен. Пятиборец. Олимпийский чемпион Сеула. Многократный чемпион мира и всего, чего можно. А потом – крупный спортивный функционер. До ареста и суда – президент футбольного клуба «Буревестник».

Алина по– детски округлила глаза.

– А почему вы раньше об этом не говорили, Вячеслав Иванович?

– А зачем? – Грязнов затушил сигарету, сделав всего пару затяжек. – Один из спортивных кумиров восьмидесятых. Грустно это как-то. Я думал, что, может, он остался в автобусе. Хотя, когда узнал, что Рыбак был одним из пяти зеков, двое из которых сбежали… Кстати, еще нужно выяснить, каким это образом были нарушены законы арифметики и три плюс три получилось пять. Мы же точно знаем, что арестантов было пятеро. Очень трудно предположить, что Рыбак, освободившись от сковывающего железа, умчался в лес, забросил его на дерево, а затем вернулся и запрыгнул в догоравший автомобиль. Значит, в арестантском автобусе был кто-то еще. Надо выяснить это у Чичибабина.

– Как странно… – сказала Алина Витальевна. – Знаменитый спортсмен, удачливый бизнесмен, приговорен к пожизненному заключению. Убил свою жену.

– Чего в жизни не бывает, – философски протянул Леша Дятел.

– У нас тут команда стопроцентных холостяков, так что понять все эти тонкости семейной жизни, конечно, сложно. Но дело не в этом, а в его спортивном прошлом, – сказал Грязнов.

– То есть?

– Еще раз повторяю, он был пятиборец.

– Пятиборье – это что-то из легкой атлетики?

– Не совсем. В легкой атлетике есть десятиборье. А в пятиборье из нее – только бег. Остальные виды – плавание, стрельба, фехтование и конкур, верховая езда, в общем.

На некоторое время воцарилось молчание. Члены группы переваривали сказанное. Наконец у Севостьяновой в глазах появился блеск, а на лице явственно проступило изумление:

– Боже мой! Да ведь это же…

– Бег, плавание, лошади – это все те способы, какими он от нас уходил.

– Единственное утешение – что мы проиграли олимпийскому чемпиону, – сознался Дятел.

– Остались еще фехтование и стрельба, – мрачно напомнил Грязнов.

Остальные содрогнулись. И полезли в уже ставшую привычной «Газель» – отдыхать.

– Стоп! – воскликнул Грязнов, – принимая от Севостьяновой очередную чашку кофе. – На каких станциях видели подозрительного типа? На «Речном вокзале» – это ближайшая к тому месту, где мы его упустили. И на «Парке культуры»? Какой был между этим интервал?

– Около получаса.

– А «Парк культуры» – радиальная?

– Да.

– Я знаю, куда двигался Рыбак. На станцию «Спортивная». В Лужники. Он поехал на футбол.

– Куда?! – не поверила Алина.

Дятел благоразумно промолчал.

– Сегодня важный футбольный матч, – терпеливо, как ребенку, объяснил Грязнов. – Наши играют с немцами. А «Буревестник» – это же любимое детище Рыбака.

– Ну и что?! Значит, по-вашему, зек, чудом вырвавшийся на волю, побежит смотреть, как два десятка идиотов пинают мяч?!

Теперь уже промолчал Грязнов, зато высказался Дятел:

– Не двадцать, а двадцать два. Просто женщина этого не поймет.

– Кроме того, в Лужниках будет тысяч пятьдесят народу, не меньше. Искать его на трибунах – все равно что иголку в сене. Нужно немедленно послать туда наш спецназ, кроме того, оповестить лужниковские службы безопасности, размножить фото Рыбака, чтобы на каждом контроле его пасли. А сколько до начала матча? – спохватился Грязнов.

– Полчаса. Успеем ли?

– Размножить фото, пригнать спецназ, взять под контроль все входы.

– По крайней мере, сделаем еще одну попытку.

Алина с сомнением покачала головой и сказала:

– Ладно, мне нужно позвонить.

Сделав свой звонок, она присоединилась к начальству. Начальство, то есть Грязнов, разговаривал с кем-то из администрации в кабинете на первом этаже конно-спортивной базы. Немолодой нервный мужчина с длинным красноватым лицом бегал перед своим столом взад-вперед и старался не смотреть в глаза Грязнову. Который сидел перед ним и пил свой вечный кофе.

– Ну так что теперь? Арестуете вы его теперь, что ли? Когда какие-нибудь гангстеры грабят банк, вы потом обвиняете кассира? – справедливо возмутился нервный хозяин кабинета.

– Да мне вообще-то без разницы, – согласился Грязнов. – Но зачем же вы держите его на работе? Сами ведь сказали, угнали ценную скаковую лошадь. Сколько она может стоить?

– Тысяч пятьдесят, не меньше, – сказал нервный.

– Вот видите. – Заметив недоумение Алины, Грязнов объяснил ситуацию: – Тутошний сторож любезно предоставил нашему беглецу лошадь и даже оседлал ее, совершенно добровольно, представляете?… Да просто выжил старик из ума.

– Да неправда, неправда! – запротестовал нервный. – Семеныч работал служителем на ипподроме и у нас всю свою жизнь. Нет в России такого чемпиона, которого бы он не обслуживал. И Рыбака, естественно. Жена у деда умерла, дети-внуки за границей, так что он у нас почти на пансионе, даже ночует часто. А зарплата маленькая – так ему уже никаких денег особо и не надо. Лошади – это вся его жизнь. Просто у него глубокий склероз. Вот ему и показалось, что Рыбак – действующий спортсмен.

– У него склероз, а у вас – маразм, – проворчал Грязнов. – Пошли отсюда. Ищите теперь сами свои четвероногие пятьдесят тысяч баксов.

В эту секунду зазвонил телефон. Нервный взял трубку и через пару секунд жестом попросил Грязнова и Алину задержаться:

– Все в порядке. Лошадь вернулась!

– Неужели сама пришла? – удивилась Алина. – Как собака?

– Нет, мне сказали, что на ней приехал какой-то рыжий шкет. С дедушкой. Желаете посмотреть?

Алина и Грязнов растерянно уставились друг на друга, и наконец Вячеслав заметил:

– Не думаю, чтобы он успел так сильно измениться.

РЫБАК

Дождик то накрапывал, то прекращался, но в целом погода для футбола была идеальная. Не жарко, не холодно, а при наличии хорошего газона и приличного числа болельщиков лучшего и желать не надо.

Лишний билет спрашивали уже на выходе из метро, несмотря на то что до стадиона был еще добрый километр.

Рыбак постарался сразу же затеряться в динамичном людском потоке, реально отдавая себе отчет в том, чем эта затея может для него кончиться.

Он постарался припомнить, когда же последний раз пытался купить билеты с рук, и вышло, что никогда. В детстве со сверстниками он проникал на матчи любимой команды любыми доступными средствами, но всегда – бесплатно. Позже, когда он уже был действующим спортсменом, на живой футбол далеко не всегда находилось время. Ну а когда находилось – знаменитому пятиборцу попасть на любой матч ничего не стоило. Так что, честно говоря, экс-президент футбольного клуба понятия не имел, как и, главное, где продают билеты с рук.

Но вот какой-то шкет как бы невзначай продемонстрировал веером разложенную пачку.

– Есть еще? – глупо спросил Рыбак.

– А то, – ломающимся голоском ответил шкет.

– Сколько стоит?

– Четыреста.

Это было по минимуму раз в шесть больше официальной цены.

– Тогда проваливай, мужик, смотри себе по ящику на халяву.

Рыбак достал деньги и подумал, что не худо бы на всякий случай оказаться как можно дальше от скамейки «Буревестника», от его ворот.

– Ну чего думаешь? – возмутился шкет. – Выбирай скорей.

– Мне бы со стороны ворот «Баварии», – пробормотал Рыбак. – Да ведь как узнаешь, где чьи ворота, до жеребьевки…

– Надеешься увидеть, как «Буревестник» фрицам насует голешников? Законное желание. Бери на юго-восточную трибуну – не прогадаешь.

Двадцать минут спустя, проглотив пару хот-догов и бутылочку темной «Балтики», да еще купив и напялив поглубже «фирменную» бейсболку с надписью «Burewestnik», Рыбак вместе с оптимистичной людской, а по преимуществу мужской массой подтягивался к одному из подъездов Лужников.

Очередь через контроль проходила медленно, болельщики нетерпеливо переминались на одном месте. За десять минут продвигались на пять метров. Обменивались прогнозами на предстоящую игру. Все они были слегка сумасшедшими, поскольку в реальное превосходство «Буревестника» над закаленными немецкими профессионалами мало кто верил. В ход шли свежие спортивные анекдоты, сплетни. Рыбак просто наслаждался этим. Он знал, что пока находится посреди этого многотысячного болельщицкого пирога, сдавленный боками фанатов любимой команды, добраться до него будет ох как не просто. И эти счастливые мгновения следовало длить до невозможности.

Трепались обо всем на свете. Болтали об экстравагантном Президенте Коми и его любимой команде «Восход».

– И тут он говорит своему тренеру: «Или я прекращаю вас финансировать и всех отправлю вкалывать на завод, или давайте радуйте народ – выходите в высшую лигу. Я взял, говорит, на себя все финансовые обязательства, а они – обязательство выиграть чемпионат». И вышли ведь…

– Вот так и со сборной надо бы…

– За победу над «Буревестником» все игроки должны получить орден «Герой Коми» и двадцать тысяч долларов…

– Да ну, «Восход» – это же не немцы, их «Буревестник» разделает под орех… В первом круге было 4:1…

– Так то в первом. А теперь, без Бруталиса-то?!

– А что Бруталис?! Только и может с точки бить…

– Это Бруталис-то?!

– У брательника жена родила на той самой минуте, когда Бруталис этим «комикам» со штрафного вколотил четвертый банан. Метров с тридцати!

– Хе-хе… Кого родила-то?

– Сына. Я говорю ему, назови Брутом – в честь такого события…

– Хе-хе…

– А он: нет, говорит, пусть лучше будет Даздрапоб! В честь такого события. Представляешь – "Да здравствует победа «Буревестника»…

– Что, правда, что ли, так назвал?!

– Передумал… Жена чуть глаза не выцарапала…

– Ваш билет… ваш билет… Да ты что, заснул?! – Рыбака пихнули в бок.

Он торопливо вытащил билет из портмоне Патрушева и двинулся с ним к контролершам. И тут ему стало нехорошо.

За спинами двух прожженных теток, лущивших семечки практически без помощи рук, маячили два омоновца, и, кроме того, к ним направлялся еще один – серьезный и плечистый штатский.

Рыбак невольно оглянулся: бежать было некуда. Он почувствовал себя в ловушке. Силы, чтобы сопротивляться судьбе, были окончательно исчерпаны.

– Ну-ка, ну-ка, – пробормотала первая тетка.

– Ну-ка дай-ка, – добавила вторая, забрав у нее билет Рыбака.

Омоновцы тем временем внимательно разглядывали его обладателя.

– Из той же серии, – сказала первая тетка.

– Опять фальшивый, – провозгласила вторая.

– Как – фальшивый? – не понимая смысла этих слов, пролепетал Рыбак.

Омоновцы взяли его под руки.

– Известно как, – сказали тетки-контролерши, – под ксероксом сделанный. Следующий!

Омоновцы отвели Рыбака в сторонку и угрожающе поинтересовались:

– Где билет брал, мужик?

– Так ведь… Тут за углом…

– И много заплатил?

– Четыреста, – честно признался Рыбак.

Омоновцы присвистнули и с жалостью посмотрели на этого простофилю.

– Ладно, замнем, вали отсюда.

В этот момент омоновцев подозвал серьезный и плечистый штатский. Рыбак, еще не слишком веря, что счастливо отделался, двинулся в указанном направлении. Выходит, не слишком оперативно работают московские менты.

Рыбак хлопнул себя по лбу. Ведь для таких безбилетных фраеров, как он, экран на свежем воздухе устанавливают. Вон с той стороны должен быть…

ГРЯЗНОВ

Грязнов только что по телефону допросил двух омоновцев с Лужников. Эти растяпы задержали Рыбака, потому что у него был фальшивый билет, но потом отпустили. И буквально спустя минуту от своего начальства получили фото Рыбака с приказом немедленно хватать всех, кто хоть отдаленно его напоминает. Но, конечно, Рыбака уже и след простыл. По словам омоновцев, билет купил, изрядно за него переплатив. Выходит, беглец уже при деньгах. Ему кто-то помогает?

Снова запищал телефон. Севостьянова сняла трубку и обрадовалась.

– Привезли конвоира, который сопровождал зеков, – сообщила она. – Чичибабина. – Где будем допрашивать?

Грязнов увидел крупного мужчину с залихватскими усами. Действительно, где допрашивать этого Буденного? Надо дать Федору возможность поработать…

– Лучше прямо здесь, в машине, – читая его мысли, предложила Алина.

– Как вы объясняете, что один из заключенных погиб не во время аварии, а от огнестрельного ранения? – рявкнул Грязнов.

– Что же тут объяснять, – пожал плечами Буденный-Чичибабин. Когда автобус перевернулся и я наконец пришел в себя, то увидел, что этот толстяк уже выбирается наружу. Бежать, значит, пытается. Инструкция на этот счет однозначная. Тем более это зек был. Я предупредил его, он не реагировал и продолжал… продолжал это… свои противоправные действия, вот. И я открыл огонь на поражение.

– Изъясняйтесь проще, – предложила Алина. – Нормальным бытовым языком. Можете?

– Значит, толстяк по фамилии Бондарь оказался самым проворным? – уточнил дотошный Дятел.

– Выходит, так.

– Как вы полагаете, это было стечением обстоятельств или он планировал побег? – спросила Алина.

– Это что, перекрестный допрос? – Чичибабин обвел взглядом всех троих. – Ну ладно, как хотите. Так что вы там спросили? А… Не-а, случайность вышла, какой там план. Кто же мог знать, что нас на трассе так занесет?!

– К этому мы еще вернемся. Как отреагировали остальные заключенные на ваши действия? – спросил Грязнов.

– Известное дело, набросились на меня.

– Что, все одновременно?

– Послушайте! Не сбивайте меня с толку. Я и так еще не в себе. Значит, набросился один, и я его двинул прикладом…

– Кого именно?

– Да что же я, помню, что ли?! Может, мне надо было сперва записать его номер или имя, а потом защищаться?!

– А что в это время делал ваш напарник?

– В отключке пребывал, счастливчик, – усмехнулся Чичибабин.

– Ладно. Теперь о трассе. Почему машина потеряла управление?

Чичибабин пожал плечами:

– Скользко… И встречный какой-то тип, лихач, из-за поворота выскакивал. Наверное, наш шофер срезал угол, чтобы проскочить. Ну и проскочил. Только к парапету так занесло, что не вырулил.

– Какая машина на вас выскакивала, можете вспомнить? – Дятел внес свою лепту.

– Шутите?

– Легковая, грузовая?

– Легковая… – Чичибабин пожевал нижнюю губу. – Или грузовая? – И через паузу добавил, словно про себя: – А может, автобус…

– Что-то необычное этому предшествовало? – настаивал Грязнов. – Поведение заключенных? Они разговаривали между собой?

– Да нет вроде, это у нас не слишком поощряется. Хотя, конечно, в дороге не запрещено разговаривать.

– По-моему, ваши поощрения или выговоры зекам, получившим такие сроки, должны быть до фени.

– И то верно.

– А где ключи от наручников? Покажите мне их, – Грязнов уверенно протянул к усатому руку. – Или вы их сдали оперативникам? Но я что-то не получал таких сведений.

– У меня… их нет.

– Вот как? И где же они?

– Я… не знаю. Наверное, остались у напарника.

– У какого напарника? – мягко уточнила Алина. – У вашего напарника?

– Ну да, – снова обрел уверенность Чичибабин. – У Борьки.

– Согласно правилам, ключи должны быть у начальника конвоя. Как же так получилось?

– Согласно правилам, – вдруг выпалил Чичибабин, – автобус должен был идти со скоростью, не превышающей восемьдесят километров в час!

– Вот как, – деланно удивился Грязнов. – А разве ваш водитель нарушил инструкцию?

– Да, и когда я это заметил, было поздно. Вы посмотрите тормозной путь!

– Вы отлично знаете, что шел проливной дождь, какой может быть тормозной путь?! – возмутился Дятел.

– Ты, сопляк, меня не учи! – взорвался Чичибабин. – Тебя там не было! Думаешь, большая лафа – головорезов возить?! Шиш с маслом, тоже мне внутреннее расследование. Кина, что ли, американского насмотрелся?!

– Действительно, Дятел, – вступился только вошедший Федор. – Что ты пристал к человеку? – Он посмотрел в глаза Чичибабину, увидел там благодарность и коротко двинул его под вздох. Усатый охранник беззвучно открыл рот и рухнул на пол.

Алина и Дятел тоже открыли рты, и лишь Грязнов, прекрасно понимавший, что для подобных радикальных действий нужны крайние обстоятельства, даже не пошевелился.

Комиссаров поднял усатого на ноги и толчком отправил в пустующий дальний угол. Все сиденья оккупировали члены «группы обхвата».

– Криминалисты нашли в салоне автобуса пули из его автомата, – объяснил Федор. – И еще – в одном из погибших. Предположительно в водителе. Если стрелял этот сукин сын, а кто же еще мог это сделать из его автомата, то выходит, он пытался кому-то организовать побег. Ну-ка рассказывай, гад, как было.

РЫБАК

Большой экран был составлен из десятков маленьких экранов-кубиков и представлял собой визуальное отражение происходящего на поле. Собственно говоря, это была прямая телетрансляция, та же самая, что наблюдали и другие болельщики – у экранов домашних телевизоров, только здесь диагональ такого «телевизора» представляла собой метров пятнадцать, никак не меньше. И кроме того, поскольку этим зрелищем не попавшие на стадион компенсировали свое разочарование прямо у его стен, то создавался эффект присутствия. Тем более что не меньше чем из собственно телевизора – из самих Лужников было слышно все то же самое.

Экран зажегся.

Глядя на то, как испанский судья и два капитана, Олег Шибанов и Рихард Шульц, в центре поля разыграли, кому какие достанутся ворота, Рыбак, вспомнил, что ведь именно он был первым человеком в Москве, два года назад сделавшим этот почин – большие экраны за стадионом во время крупных матчей. Впрочем, в первый раз этот экран был начисто разбит: «Буревестник» тогда умудрился проиграть на своем поле миланскому «Интеру» со счетом 1:5! И верные болельщики продемонстрировали свою признательность.

Через несколько секунд после изображения появился и голос:

«Добрый вечер! Мы начинаем прямой репортаж с Большой спортивной арены „Лужники“ о первом полуфинальном матче кубка УЕФА, в котором встречаются команды „Буревестник“ (Москва) и „Бавария“ (Мюнхен)».

Возник спонтанный рев болельщиков со стадиона и извне.

«Не могу сказать, что стадион заполнен до отказа, но по меньшей мере пятьдесят тысяч болельщиков пришли поддержать своих земляков», – включился второй комментатор.

Эти два голоса были знакомы Рыбаку, как, впрочем, и тысячам других болельщиков. Вот только Рыбак знавал обладателей этих голосов и лично.

«Составы играющих команд…»

Тот, что был помоложе, словно объявляя о выходе на ринг знаменитого чемпиона, нараспев произнес:

«На матче присутствует мэр Москвы…»

«Не стану скрывать, что я преисполнен оптимизма. Наш „Буревестник“ – это команда, в которой в каждом новом матче может „выстрелить“ новый футболист».

«Посмотрите, кто забивал за „Буревестник“ в этом сезоне. Двенадцать футболистов! „Буревестник“ забивает не только много, но и разнообразно, и от разных игроков постоянно исходит угроза воротам противника».

"Стандартная схема игры «Баварии» в матче на выезде сугубо оборонительная. Два центральных полузащитника практически не покидают свою половину поля… Это также внушает некоторые надежды на успешную игру «Буревестника».

«На флангах работают защитники. Все хавбеки, по сути, центральные. Иногда появляется чистый левый форвард… но сегодня он остался в запасе, и оба нападающих – Джорджевич и Кингстон – действуют в центральной зоне».

«Да, большая потеря для „Буревестника“ – переход Константина Бруталиса, двадцатитрехлетнего полузащитника, и не куда-нибудь, а именно в мюнхенскую „Баварию“. И надо же такому случиться, чтобы один из первых официальных матчей за новый клуб он играл против своей предыдущей команды. Хотя пока что на поле его нет…»

«Чего греха таить, нам всем откровенно повезло, что сразу после этого трансфера, так ослабившего московский клуб, в „Буревестник“ перешел Георгий Манцов, опытнейший игрок… Внимание, Манцов с мячом! На ложном замахе он проходит сразу двух игроков „Баварии“, но поскальзывается и теряет мяч… Да, дорогие друзья, сейчас мы видели в полном блеске Георгия Манцова, опытнейшего игрока, немало повидавшего клубов на своем веку, не слабее прославленной мюнхенской „Баварии“…»

«Тринадцать», – оперативно успел вставить другой комментатор.

«Что?» – сбился первый.

«Тринадцать клубов повидавшего. Манцов – личность действительно легендарная в нашем футболе. Ветеран сборной и автор просто поразительного рекорда. Жора провел шестнадцать игр за сборную СССР и тридцать пять за сборную России».

«В чем же тут рекорд?! – фыркнул первый комментатор. – В истории нашего футбола есть игроки, которые сыграли много больше».

«А рекорд в том, что ни одну из этих игр Манцов не довел до конца! Он либо выходил на замену, либо тренеры его самого меняли на другого игрока. Но гораздо чаще он был травмирован по ходу матча. Та же история происходила и в клубах, за которые он выступал, – Манцов поиграл в командах Швеции, Финляндии, Голландии, Франции, княжества Лихтенштейн и в восьми командах Украины и России. Беспрецедентный результат! И из трехсот двадцати девяти игр полностью все девяносто минут он сыграл только двадцать девять раз».

«Хм…»

«Так что, к вечному сожалению болельщиков, Манцов постоянно травмирован и постоянно в стадии перехода из одного клуба в другой. Сегодня он выполняет функции опорного полузащитника в „Буревестнике“. Это его тринадцатая команда. Остается надеяться, что несчастливая примета здесь не сработает…»

«Внимание! – с пафосом перебил первый. – Манцов получает острую передачу от Шибанова, делает обманное движение…»

«Но теряет мяч… Сейчас вы скажете, что ему не всегда хватает координации движений?»

«Именно, дорогой коллега, не хватает координации движений!»

«Мяч подхватывает Алемар, перебрасывает Кингстону, тот в одно касание отдает безукоризненный диагональный пас Шульцу!»

«Тот разгоняется по правому флангу и, если успеет, сейчас сделает острейшую навесную передачу в штрафную площадь „Буревестника“, там уже три игрока немецкой команды и только один наш защитник! „Буревестник“ слишком увлекся атакой!»

«Но нет, Шульц смещается в центр! А Георгий Манцов на запредельной скорости уже успевает вернуться в защиту! И, вытягиваясь в немыслимом шпагате, изменяет направление мяча, который Шульц адресовал на левый фланг к Алемару!!! Угловой», – с облегчением вздохнул второй комментатор.

«Блестящий футболист», – первый внес свою лепту в разбор эпизода.

«Но что это?! Манцов не встает с газона. На поле появляется врач. Игра остановлена…»

«Дорогие друзья, к сожалению, талантливейшего футболиста Георгия Манцова увозят с поля. Судя по всему, во время выполнения шпагата он растянул паховую мышцу. „Буревестник“ срочно проводит замену…»

«Но что это, почему шумит стадион? А, все понятно. Замену также проводит тренер „Баварии“ Ариго Капелло. Вместо девятого номера, Рихарда Шульца, в игру вступает Константин Бруталис, номер семнадцать. Не пойму вот только, приветствует стадион своего недавнего любимца или освистывает?»

«Следует подача с правого фланга, на выдвинувшегося к воротам Алемара. Выпрыгнувший защитник головой мяч не достал, и Алемар спокойно остановил его правой ногой, и… о господи! Упредив падающего в прямом подкате вратаря, убрал мяч влево и уже свободно и спокойно мягким даже не ударом, а скорее броском послал его в пустые ворота. Последняя минута тайма – и гол, забитый за считанные секунды до свистка, привел стадион в состояние шока, а Алемар, раскинув руки, словно в полете, неспешно побежал к партнерам… Но… судья мяч не засчитывает! Офсайд! Положение вне игры!»

«Слава богу!»

«Надо заметить, что игроки явно сбавили темп. В игре наступило затишье».

«Это не затишье, это перерыв. Статистика первого тайма показывает, что „Бавария“ безусловно имеет преимущество, но преимущество это территориальное. По крайней мере, ударов в створ ворот команды нанесли равное количество».

«Надо объективно заметить, что Бруталис совершенно незаметен в составе „Баварии“. Уж простите за тавтологию».

Бавария Буревестник

8 удары 4

3 в створ ворот 3

3 угловые 3

6 вне игры 0

9 нарушения 10

ТУРЕЦКИЙ

Турецкий лежал на своем любимом диване, отхлебывал полюбившуюся буря-колу и, выключив звук телевизора, мрачно наблюдал полное бессилие «Буревестника» начать конструктивную игру и такое же бессилие «Баварии» забить наконец мяч.

– Буря, скоро грянет буря, – пробормотал Турецкий, чувствуя недоброе.

Вот Шибанов сбивает Джорджевича на подходе к штрафной площадке. Очередной свисток арбитра. Бруталис подходит к мячу. Прямой удар не может быть нанесен. «Стенка» прикрывает ближний к Бруталису угол. Вратарь руководит ею минуты полторы, сдвигая игроков буквально на миллиметры. Сам он располагается почти посредине, имея в виду в первую очередь защиту дальнего угла.

Бруталис оставляет себе для разбега пять метров.

Через две секунды после свистка, приглашающего его пробить штрафной, он разбегается и… почти остановившись перед мячом, почему-то бьет с места. Стадион замирает.

Вратарь, проявив чудеса реакции, в изумительном прыжке отправляет свое длинное тело в правый верхний угол.

«Стенка», успев отреагировать на разбег Бруталиса, подпрыгивает как по заказу, надеясь достать мяч головами.

А Бруталис почему-то бьет низом… и мяч уходит по травке, под ногами подпрыгнувшей в этот миг «стенки» из шести футболистов – аккуратно в левый ближний угол! Гол.

Стадион затаился.

Бруталис победно вскинул руки, прошелся колесом, сделал кульбит и ринулся в объятия своих из «Баварии».

Счет открыт – 0:1.

Принципиальность поединка нашла воплощение прежде всего в бешеном настрое гостей. И через две минуты мюнхенские футболисты провели еще одну блестящую комбинацию. По-немецки строгую и практичную атаку четким ударом из района одиннадцатиметровой отметки пушечно завершил Шульц. Москвичей спас Козленок (или Козлёнок?) от всей души вынесший мяч из штрафной. Удар у него получился едва ли не сильнее, чем у Шульца. Но мяч срезался с бутсы, и Турецкий, к вящему изумлению, увидел, что летит он буквально… в него! Через секунду изображение погасло, пошли помехи, а из динамиков – треск.

Мяч угодил прямо в камеру оператора.

Турецкий, опрокидывая буря-колу, ничком свалился на пол и затрясся в немом хохоте. Услышав странные звуки, в комнату заглянула Ирина Генриховна, но к этому в времени трансляция переключилась на другую камеру, изображение на экране восстановилось, а Турецкий, утирая слезы, перебрался обратно на диван.

Супруга пожала плечами и ушла. Болельщики – чокнутый народ.

РЫБАК

Рыбак уже не строил больших иллюзий по поводу игры. И теперь чаще и внимательнее поглядывал по сторонам. Не забывая при этом перемещаться на новое место каждые пять минут.

А матч продолжался.

«Вы знаете, – говорил один комментатор, – перед матчем тренера немецкой команды попросили прокомментировать игру „Буревестника“. Ариго Капелло сказал: „Бавария“ никогда не подстраивается под игру соперника, а пытается навязать ему свою. Все остальное – внутренние дела соперника. А на них мы чихать хотели».

«Игра продолжается агрессивными атаками „Баварии“, – говорил второй. – Из центра поля мяч отправлен на правый фланг, оттуда идет довольно невнятный навес, на который тем не менее успевает левый крайний! Это Кингстон».

«Обыграв выпрыгнувшего защитника, он отбрасывает мяч ногой вправо набегающему Джорджевичу. Тот, против ожидания, не бьет сразу, хотя до ворот метров пятнадцать, всего ничего, а бросается на обострение, опережает защитника и бьет в ближний угол в противоход выскочившему голкиперу „Буревестника“!»

Рыбак почувствовал, что ему стало нехорошо. И подумал, что более идиотской ситуации придумать невозможно. Здоровый взрослый мужик бежал фактически от верной гибели и теперь стоит и жует сопли по поводу того, что его любимая команда позорно продувает немцам у себя дома.

«Гол! Какой ужас…»

«0:2? Нет, снова офсайд! Судья матча, испанский арбитр Гарсия Арандо, гол отменяет».

«Фу– уух… Ну-ка давайте посмотрим повтор этого эпизода… Вот она, передача. И наверное, все-таки в этой передаче офсайда не было», -предположил один комментатор.

«Ну это еще как сказать. Возможно, с другой точки видно, что офсайд все-таки был», – возразил другой комментатор.

«Однако все равно гол правильно не был засчитан, поскольку решающий удар Джорджевич наносил уже после свистка», – парировал первый.

«Гм… Тем не менее положение вне игры было зафиксировано неверно, а значит, и свисток, это зафиксировавший, был неправомочен».

«Однако же свисток прозвучал, многоуважаемый коллега, и это значит, что игра должна быть остановлена. И если все, кому не лень, после свистка начнут бить по мячу…»

«Хотелось бы напомнить, дорогой коллега, что… О-о-о! А-а-а! Это… Гол? Гол… Гол!!!»

1:1.

«Давайте посмотрим на повторе, что же произошло. Подключившийся к атаке центральный защитник Виталий Козленок…»

«Козлёнок», – поправил ударение второй комментатор.

«Это еще как сказать. Так вот, центральный защитник „Буревестника“ Виталий Козленок…»

«Козлёнок, уважаемый коллега».

«Короче, защитник „Буревестника“ классически поддержал атакующий демарш, подавив центр и сделав безучастными статистами защиту „Баварии“. Закрытая манера ее игры лишила команду всех шансов. Козленок сделал сильнейший прострел, и один из игроков гостей срезал мяч в собственные ворота. И кто же это был? Не может быть!»

«Да, – хором философски протянули комментаторы. – По иронии судьбы, именно Бруталис забил оба мяча в сегодняшнем матче».

ТУРЕЦКИЙ

Турецкий мысленно сорвал с себя мысленную же кепку и подбросил вверх. Мысленная кепка не вернулась, поскольку повисла на люстре. Тогда Турецкий мысленно обнялся с соседом.

На радостях он даже включил звук.

«…А вы знаете, уважаемый коллега, что недавно вышли мемуары нашего знаменитого форварда и тренера Никиты Павловича Симоняна, в которых он вспоминает, как впервые увидел штрафные удары в исполнении выдающихся бразильских футболистов на чемпионате мира в Швеции, аж в пятьдесят восьмом году! Вот что он пишет… вот что он пишет… вот что… где же это… ага! „Диди будто поставил целью потрясать нас – и потрясал. Игрокам сборной СССР еще раньше говорили, что он блестяще выполняет штрафные удары, но ничего подобного никто не ожидал. Выстроилась „стенка“ метрах в двадцати от наших ворот. И вдруг Диди мягко швырнул мяч через „стенку“ внутренней стороной стопы, придав ему вращательное движение. Мяч уходил от Яшина, и он достал его только кончиками пальцев. Зато второй удар бразилец выполнил внешней стороной стопы, и мяч, огибая „стенку“, пошел в угол ворот. Вот так выглядел знаменитый „сухой лист“, который пошел именно со шведского чемпионата“. Не правда ли, очень похоже на Бруталиса? Жаль, жаль, хорошего игрока потерял „Буревестник“. Конечно, ему немного не хватает координации движений…»

«И часто вы, дорогой коллега, носите с собой эту книжечку? – ехидно поинтересовался собеседник, видимо не согласный с этой точкой зрения. – Если бы Бруталис остался, он бы забил штрафной „Баварии“, а в свои ворота – „Буревестнику“, вот и вся разница. А счет был бы тот же».

Тут дверь тихонько скрипнула, в комнату вошла дочь Ниночка и сказала:

– Папа, наш с мамой телевизор сломался.

– Да, – не отрываясь от экрана, сказал Турецкий.

– Что значит да? Я же с тобой не по телефону разговариваю.

– Извини, Нинуля, ты права, – немедленно сдался Турецкий. – Очень жаль, что ваш с мамой телевизор сломался.

– Совсем другое дело, – похвалила дочь. – А теперь дай, пожалуйста, посмотреть мультики. По второму каналу.

– Ни в коему случае! – испугался Турецкий одной мысли что-то пропустить. Дети – как Пушкин – это наше всё. Но футбол – еще больше. Он вздохнул: – Пока не закончится матч, никак не могу.

– Значит, не дашь.

– Увы.

– Так-так-так. – Нинка забарабанила пальцами по обоям. – Папа, ты ведь Александр?

Турецкий кивнул и, почувствовав недоброе, убрал звук телевизора.

– А раз ты Александр, значит, ты Саша… Тогда вот:

Жадина– говядина,

Турецкий… -

тут она сделала паузу, -

барабан.

Кто на нем играет?

Саша– таракан.

Исчерпав свой обличительный пафос, Ниночка гордо удалилась.

Что делать, отцы и дети – вечная проблема. Такая же вечная, как мультфильмы и футбол.

Турецкий тяжело вздохнул и включил звук.

Репортаж вели два голоса, веселый молодой, незнакомый Турецкому, и слегка надтреснутый, знакомый до боли вот уже лет тридцать. В их диалогах явно ощущалась внутренняя конфронтация. Молодой с энтузиазмом говорил:

«Особую пикантность ситуации придает тот факт, что оба мяча (и в свои, и в чужие ворота!) забил проданный буквально накануне матча из „Буревестника“ в „Баварию“ полузащитник Константин Бруталис. Звезда российского футбола совершенно уникально пробивает штрафные и угловые удары, а в остальной игре – абсолютно бездарна… или бездарен… Как вы полагаете?»

«Я полагаю, – отвечал надтреснутый, – звезда не может быть абсолютно бездарна… или бездарен? Вот ведь черт…»

«Вот именно. И тем не менее рациональные немцы позарились на этот редкий талант».

«Почему же редкий? Помнится, в шестидесятые годы в киевском „Динамо“ был такой полузащитник, Виктор Серебрянников. Он за сезон с одних штрафных ударов забивал не меньше десяти мячей».

«К сожалению, в те времена наши футболисты не могли играть в иностранных командах».

«Почему же – к сожалению?» – снова проскрипел надтреснутый. Кажется, он готов был спорить по любому поводу, просто из принципа.

«Кстати, – сказал молодой, – если уж говорить о киевлянах, Олег Блохин вколотил потрясающий штрафной той же „Баварии“ в матче за суперкубок в семьдесят пятом году. А в восьмидесятых в советском футболе было уже великое множество игроков, помноживших игровую фортуну на профессиональное умение забивать хитрые мячи со штрафных. Причем почему-то особенно в командах остальных союзных республик».

«Да что это вы такое говорите?! – немедленно заорал надтреснутый. – Почему же именно в остальных?! А Гладилин в московском „Спартаке“?!»

«А Плоскин в одесском „Черноморце“?!» – распалился молодой.

«А Желудков в ленинградском „Зените“?!» – парировал надтреснутый.

«А Соколовский в донецком „Шахтере“?!»

«А Добровольский в московском „Динамо“?!»

«А Оганесян в ереванском „Арарате“?!»

«А Якубик в московском „Динамо“?!»

«Какой Якубик, какой Якубик?! Якубик играл в „Пахтакоре“!»

«Якубик играл в „Динамо“! А потом перешел в „Пахтакор“! Эрудиции вам не хватает, молодой человек!»

«Да Якубик играл в „Динамо“ еще в семидесятые! А мы говорили про восьмидесятые!!!»

«Ах так! Ах так… Тогда Андреев в ростовском СКА, вот!»

«Да Андреев вообще штрафные не пробивал! А Нарбековас в „Жальгирисе“?!»

«Как это Андреев не пробивал?! Да… О… На этой оптимистической ноте мы прощаемся с вами, дорогие друзья. Репортаж был подготовлен главной редакцией спортивных программ первого канала Российского телевидения, режиссеры трансляции Ян Садеков и Раиса Панина, комментатор Степан Переверзев».

«И Петр Волков», – успел добавить молодой.

ГРЯЗНОВ

Грязнов делал вид, что думает, а остальные делали вид, что не мешают.

Комиссаров с Дятлом затеяли тихий спор о недостатках и преимуществах кикбоксинга.

Алина куда-то звонила.

Так– так-так.

Увы, бредовая версия, что охранник Чичибабин помогал организовать побег, не проканала. Кабы все было так просто, Рыбака бы взяли тепленьким, в постельке, если он там лежит. Да лежит, лежит, должен же он когда-то спать, в конце концов, даже пятиборцы иногда спят. Конечно, очень редко, наверное, всего пару раз в году, но все-таки.

Ну что ж, делать нечего, придется работать…

Полтора часа назад Грязнов распорядился собрать сведения о всех мужчинах в возрасте тридцати – тридцати пяти лет, исчезнувших несколько дней назад из Москвы и имеющих родственников (предположительно шурина) в деревне Скоморохово Владимирской области.

А полчаса назад охранником Чичибабиным, страстно желающим «всенепременно искупить и загладить», не нарываясь при этом больше на кулак Комиссарова, с большой долей вероятности был опознан снимок Патрушева Антона Николаевича, банковского служащего, жителя Москвы, проживавшего на улице генерала Берзарина, 17-31. Именно он оказался последним и несанкционированным пассажиром тюремного «мерседеса».

В день аварии этого автобуса Патрушев отправился на своей машине («ВАЗ-21043» темно-синего цвета, номер 22-677) к своему шурину Авдееву Матвею Матвеевичу в деревню, на рыбалку. Но до упомянутого шурина так и не доехал. Поскольку Патрушев должен был на следующий день позвонить своей жене, но этого не сделал, она сама связалась с Авдеевым, и совместными усилиями они установили, что Патрушев из Москвы уехал, а в Скоморохово не доехал. Еще через сутки жена Патрушева, не выдержав неизвестности, сообщила об исчезновении мужа в милицию, и еще через десять часов темно-синий «ВАЗ» был обнаружен на обочине шоссе в сорока пяти километрах от места аварии тюремного автобуса.

Теперь– то Грязнов знал, кому на самом деле принадлежат останки «заключенного Рыбака».

Теперь он знал, что Рыбак мог воспользоваться одеждой Патрушева и документами. Он мог даже забрать с шоссе его машину, а впрочем, она была неисправна и не стоила такого риска и трудов.

Конечно, Рыбак должен был отдавать себе отчет в том, что рано или поздно то, что он остался жив, будет обнаружено и погоня за ним станет персонифицированной. Его не будут теперь принимать за другого. Его будут преследовать день и ночь не как абстрактного зека, а как человека, про которого все известно. Известно его преступление, известна его прошлая жизнь. Значит, можно предположить, что он станет делать, куда пойдет, к кому обратится.

Ведь смог же, в конце концов, Грязнов спонтанно вычислить, что первым делом Рыбак отправится на футбол… А впрочем, дальше-то что? Футбол закончился, и Рыбака не поймали. Что же он теперь, страстный болельщик, в Мюнхен, что ли, поедет через две недели, на ответную игру?!

Чушь.

Но бегает он, конечно, лихо. Своим ходом такого мужика нипочем не догнать. Рыбак – это вам не рабфак…

Конечно, в прошлой жизни Рыбак был человеком весьма состоятельным, наверное, с серьезными связями. Вполне может найтись кто-то, кто поможет ему убежищем или деньгами…

Стоп. Деньгами.

Жена Патрушева сказала, что кроме водительских прав у мужа в портмоне было никак не меньше полутора тысяч долларов. А может, и больше. Патрушев накануне получил зарплату. Значит, вот этими-то деньгами Рыбак и расплачивался за билет. Естественно, он истратил не все. Естественно, еще будет покупать себе пищу, одежду и, возможно, платить за ночлег. Причем в самое ближайшее время. Возможно, в эти самые минуты.

Так– так-так.

Грязнов отхлебнул кофе из кружки, подсунутой Алиной.

Патрушев работал менеджером в Аникор-банке. А ведь банк – организация серьезная. Все живые деньги там всегда подлежат строгому учету. И наверняка номера любых купюр фиксируются. В том числе и тех, что выдаются сотрудникам в качестве заработной платы. Значит…

– Послушайте, Алина, – не выдержал он, увидев, как Севостьянова снова собирается уединиться и куда-то позвонить. – Так больше нельзя. Объясните наконец, куда вы звоните все время?! Я надеюсь, что это не…

Грязнов ждал. Комиссаров с Дятлом оставили философский спор о кикбоксинге. Алина покраснела и молчала.

– Извините, Вячеслав Иванович, – сказала она, – вы уже давно коситесь, надо было мне сразу сказать…

Грязнов не отрицал и молчал, предчувствуя недоброе. Неужели стучит девка? Жаль, очень жаль.

– Я… мне… у меня рыбки.

– Чего?!

– Я завела аквариум с рыбками. Как раз накануне того, как началась эта наша нескончаемая погоня. И ужасно за них беспокоюсь. Дело в том, что у меня кошка, очень вспыльчивая. Вот я и поручила соседке заходить в квартиру и контролировать время от времени. Извините. – Алина была явно смущена.

– Ну просто сказка о Рыбаке и рыбках! – заржал Комиссаров.

РЫБАК

Город давил огромным количеством людей, машин, нависающими зданиями, блестящими витринами, рекламой. Ветер шевелил разноцветные растяжки на широком проспекте Мира, которые следовали одна за другой.

«Группа „Сплин“ в „Олимпийском“!»

«Балет Мориса Бежара в Большом!»

«Новый фильм Кшиштофа Занусси в Киноцентре!»

Занусси…

Клубы дыма опутали его мысли, и он даже не удивился. Это происходило последние полгода практически каждый день, и уж наверняка – каждую ночь. Дым, огонь, ускользающий кислород.

Занусси…

Он хорошо помнил тот день, когда почти полтора года назад привез домой на собственном джипе роскошную четырехконфорочную газовую печь «Занусси». И к изумлению соседей и восторгу Марины, практически сам, в одиночку внес ее в квартиру. Мог ли он тогда предположить, что вот так он ее и убьет?

Он стряхнул с себя воспоминания, пересек в подземном переходе проспект Мира и двинулся к «Макдональдсу». Какие-то деньги еще оставались. По крайней мере пару гамбургеров за тринадцать рублей взять можно, а там видно будет.

Улица давила огромным количеством людей, машин, нависающими зданиями, блестящими витринами, рекламой. И все бесконечно двигалось, перемещалось, все, казалось, заглядывали ему в лицо. «А не вы ли тот самый беглый?…» Так и до паранойи недолго. Но лучше паранойя, чем двадцать лет на нарах. Хотя, наверное, это одно и то же.

Что же делать, что же делать?! Говорят, извечный вопрос русского интеллигента, но ведь он себя таковым никогда не считал… Сначала спорт, потом бизнес, а это, в общем, тоже спорт. Какой уж тут интеллигент.

Пожалуй, единственный человек, к которому можно было обратиться, знакомый не знакомый, коллега не коллега, даже наоборот, но, скорей всего, он сейчас в своем Сыктывкаре, и дозваниваться до него бесполезно, а если даже теоретически возможно пробиться сквозь батальоны секретарш, то что же, называть свое имя, компрометировать его? Но если даже он и в Москве, то либо в Совете Федерации, либо в гостинице «Россия». Соваться и туда и туда – самоубийство.

Вот вопрос вопросов: что можно сделать со своей внешностью, чтобы она изменилась и не бросалась в глаза?

Одно исключает другое. Отпустить бороду? Он и так уже не бреется несколько дней. Перекрасить волосы? Пожалуй… Черные очки? Ни в коем случае. Это хорошая психологическая защита и прекрасный способ возбуждения любопытства. Цветные контактные линзы?

По большому счету, годится только пластическая операция. Но – не смешно. По большому счету… Жратву не на что купить, а тут…

Расправившись с немудреной едой, Рыбак пошел в туалет. Туалет был на втором этаже, и, когда он поднимался по лестнице, помимо идиотского желтого клоуна на скамейке ему сопутствовали большие портреты спортивных знаменитостей – Ирины Приваловой, Евгения Кафельникова, Гарри Каспарова… (это потому что «Макдональдс» в двух шагах от «Олимпийского»). Давно ли он сам входил в их число… да, пожалуй, не так уж и недавно, но ведь всегда оставался в кругу элитной спортивной тусовки – и когда только закончил выступать, и когда начал заниматься футбольным бизнесом.

Рыбак заперся в крайней кабинке и стал по возможности приводить в порядок одежду. Потом снова открыл портмоне покойного Патрушева. Там оставалось восемьдесят рублей с копейками. А еще фотография женщины с девочкой, водительские права и визитная карточка. «Патрушев Антон Николаевич, менеджер отдела кредитования ипотечных программ. Аникор-банк. Улица Нижняя Масловка, дом 8». Н-да… И телефоны: 192-13-29 – домашний, 285-79-90 (92) – рабочий.

Надо, наверное, спустить в унитаз от греха подальше. Да и от портмоне избавиться. Но оно-то в унитаз, пожалуй, не пролезет. А в мусорную корзину бросать не стоит. Или все-таки пролезет? Рыбак выгнул портмоне, попытался еще раз сложить его пополам, но не вышло что-то мешало. Кожаное портмоне перестало гнуться в какой-то момент.

Он разогнул его и еще раз осмотрел внутренности. Так и есть! В одном из отделений в глубине была маленькая «молния», из-за нее-то портмоне и не складывалось. Рыбак расстегнул, залез туда двумя пальцами и вытащил порядочный рулончик зелененьких бумажек… Ну и ну.

Пересчитал. Тысяча четыреста тридцать долларов.

Он даже вспотел. Растерянно посмотрел на эту немалую в общем-то сумму, которую только что чуть не отправил в канализацию. Затем решительно разорвал визитку на мелкие клочки и в ту секунду, когда бросил их в унитаз, вспомнил, что есть у него один знакомый, частенько бывавший на Нижней Масловке. Тот самый, знакомый не знакомый, коллега не коллега, скорее наоборот. Да какая разница, что на Масловке…

Стоп.

А ведь он там, на Нижней Масловке, постоянно имел дела с каким-то банком. И наверное, не просто так, раз там у него был свой телефон.

Во времена предвыборной кампании в федерации Рыбак частенько с ним общался и созванивался по этому телефону… по телефону… Первые три цифры начинались на… 285, а потом еще 79. Значит, все-таки Аникор-банк.

И еще одно. Надо уйти наконец из центра, здесь слишком глазастая милиция, довольно частая проверка документов. Тем более с его-то видом. И так чудом пронесло – что в метро, что на стадионе.

Рыбак глянул на себя в витрину. Неопределенного цвета джинсовка, коротковатые штаны. Определенно стоит уехать подальше, на окраину, пересидеть до вечера в каком-нибудь кабачке, откуда не погонят. И еще неплохо бы решить проблему ночлега.

ГРЯЗНОВ

Они бездельничали и ждали новостей.

– Слава, ты всерьез на это рассчитываешь? – удивлялся Комиссаров. – Ты представляешь себе, сколько в Москве столовых, кафе, гостиниц, всяких ночлежных заведений, не говоря уже о магазинах одежды?! Здесь живет десять миллионов человек. И это все рассчитано на такое количество народу! А ты собираешься вычислить од-но-го, с помощью денег, которыми он будет расплачиваться. Это же абсурд.

– Не горячись. Во-первых, этот город рассчитан на гораздо меньшее число людей, чем десять миллионов, оттого-то здесь такая давка. Во-вторых, как раз исходя из этого факта, в Москве гораздо меньше всяких мест, где Рыбак может тратить деньги. Хотя их, конечно, все равно много. Но самое главное – в-третьих. Это то, что сегодня пятница и конец месяца. А это значит что? Это значит то, что выручка собирается и инкассаторы развозят ее по банкам. Так что все-таки эфемерная возможность зафиксировать появление патрушевских купюр все-таки есть.

Алина клацнула крышкой своего ноутбука и заявила:

– Я закончила.

Мужчины удивленно посмотрели на нее, не слишком понимая, о чем речь.

Алина чуть смутилась и добавила:

– Ну… свои психологические портреты… И могу теперь кое-что предположить.

– Ага, – оживился Грязнов. – Ну и как же будут действовать ваши «квадратные и лохматые», «тощие и вытянутые»?

– Из Москвы бежать не будут. Но и в центре сидеть не станут. С большей долей вероятности, нежели предпринимая какие-то другие действия, будут проводить время в пивных и барах, в пригороде. От полудня и по крайней мере до наступления темноты. Будут искать ночлег именно таким образом.

Грязнов и Комиссаров, не сговариваясь, скептически покачали головами.

– Какой же ночлег в баре?

Алина слегка покраснела и не успела ответить, потому что в этот момент ворвался Дятел и поднял большой палец правой руки:

– Вячеслав Иваныч, он наш! Нашли. Местные менты, подмосковные, помогли.

У Комиссарова отвисла челюсть. А Грязнов просто сказал:

– Блестящая работа.

Дятел, не знавший, что это относится целиком к Алине и реализации ее фантастического прогноза, просто просиял.

– Он подцепил девицу в баре. На Николиной Горе. Официантку.

– Молодец парень! – не удержался Грязнов и от похвалы в его адрес.

– Чего – молодец? – удивился Дятел.

– Да это ты, ты молодец, оперативно сработал, давай дальше.

– Да нечего дальше. Потом она отпросилась с работы и забрала его домой. Около двух часов назад.

– Надо немедленно выяснить, кто ее соседи. Что за дом и кто в нем живет.

– Уже. На полкилометра кругом – никаких соседей. А дом этот – академика из НИИ Курчатова. Дамочка его только сторожит.

– Отлично. Ничего не предпринимать, пока мы не приедем рано утром. Будем брать тепленьким из постели. Всем переодеться в самые ветхие шмотки. У нас в МУРе есть секонд-хенд, американские копы целый контейнер притаранили. Одежда, джинсы старые и прочая мура. Мура для МУРа.

– Ну вот и для меня работенка найдется, – удовлетворенно отметил Федор.

Сказано – сделано.

В 5.35 утра в двух кварталах от дома академика из НИИ им. Курчатова, вычисленного пронырливым участковым, остановился неприметный «пазик». Из него вышли три человека и разбрелись в разные стороны. Все они смахивали на бомжей и никаких подозрений у случайного или намеренного свидетеля вызвать не могли. За исключением того, что бомжи не ездят на машинах. Ну а если автостопом? Нет, все-таки вряд ли. Тем более что это были Грязнов со товарищи. Алина осталась в салоне. Все члены «группы обхвата» были радиофицированы, и Алина, находясь в машине, тоже могла слышать их переговоры.

Николина Гора, элитный дачный поселок, если и не отличалась особо целебным воздухом – все-таки почти Москва, – то по крайней мере свято хранила свое основное богатство – тишину. Лишь изредка робко покаркивали вороны, словно проверяя, насколько громко будут звучать их голоса.

Небо было совершенно чистое, но сероватое. И еще – очень свежо, все-таки всего лишь половина шестого утра.

Комиссаров подумал, что в его работе это самый главный плюс – необходимость и возможность ранних подъемов…

Итак, два «пьянчуги» враскачку переходили дорогу. Один из них поднял по дороге валяющийся штакетник. Другой, двигающийся вихляющей походкой, неожиданно произнес:

– Не забывай, что ты под градусом. Держись за меня, алкаш несчастный.

– Понял.

– И еще. Правило Комиссарова номер один не забыл?

– «Играй по правилам, и все останутся в живых».

– Годится. Ну ладно… Что-то мне домишко смутно напоминает, – пробормотал Комиссаров.

Двое стояли у окон.

– Тут есть черный ход? В любом случае нас подстраховывают с другой стороны улицы. – Группа спецназа МВД дислоцировалась за двадцать минут до приезда Грязнова.

Особенно не размышляя, ногой высадив дверь, Комиссаров ринулся вовнутрь.

Боковым зрением он ощутил, как из спальни метнулась длинная тень. Вот только куда?

– Лежать! – орал Грязнов, врываясь в дом и стаскивая с постели на пол молодую женщину в пижаме со слониками. – Ложись сюда! Не двигаться. Руки вверх! Руки подними!

– Я здесь ни при чем! Я здесь ни при чем! – не переставая верещала женщина.

– Что-то мне домишко смутно напоминает, – бормотал Комиссаров, включая свет.

В соседней комнате раздался стук, шум, какая-то возня и, наконец, незнакомый голос завопил:

– У меня заложник. У меня ваш парень, ваш парень у меня, слышите? И теперь я сматываюсь! Ваш парень со мной, и он заложник, вы уроды! И я ему выпущу мозги, если не дадите уйти!

Все это время женщина скулила не переставая.

– Лежать молча! – коротко рявкнул Грязнов, и она заткнулась.

– Мы можем договориться, – не слишком успокаивающим тоном заверил Комиссаров.

На что же все-таки похож этот домишко?… Фу ты, черт, что за ерунда. И тут Комиссаров вспомнил! Дача знакомого чиновника из ФСБ. Можно было бы подумать, что не туда и попал, когда бы тот дом не находился в Зеленограде. Но фасад, планировка прихожей, гостиная – один в один. Помнится, там из кухни было два выхода – в гостиную и в душевую. А душевая… Вот черт, да в нее же можно забраться с улицы. Комиссаров выскочил из дома.

– Эй, вы там, слышите? – орал тем временем мужик. – Мне нужна эта… дайте мне… – Похоже было, что он еще не решил, что именно потребовать. – Дайте мне машину. Машину! Машину мне!!!

А вертолет не желаешь? Комиссаров, ступая с пятки на носок, вышел через кухню и чуть не столкнулся с преступником. Перед ним был широкий затылок сбежавшего заключенного. Отъявленного убийцы. Взявшего в заложники молодого парня, напарника и друга Комиссарова.

Комиссаров быстро поднял руку и положил палец на крючок.

Зек, каким-то звериным чутьем ощутив дуновение воздуха у себя за спиной, резко повернулся, заслонился заложником и выбросил вперед руку с укороченным «калашниковым».

Комиссаров два раза подряд нажал на спуск.

Прозвучали два быстрых выстрела.

Интересно было бы, если бы не прозвучали, пронеслось у него в голове.

Беглый зек, бессмысленно открыв рот, грохнулся на пол, подминая под себя Дятла. Члены «группы обхвата» бросились ему на помощь.

Комиссаров посмотрел на мертвого зека Федоренко и пошел прочь. К машине.

Грязнов посмотрел ему вслед и увидел, как через пару шагов Комиссаров нашарил в кармане плоскую маленькую фляжку и сделал из нее пару глотков. Вот теперь он был вылитый бомж.

РЫБАК

Он уже видел свое лицо в газетах и по телевидению. Его показали миллионам людей и назвали убийцей и негодяем. А разве это не так, спросил он себя, разве не ты сам во всем виноват? Разве не ты – причина смерти Марины? Разве не ты – приговоренный преступник? Разве не ты с остервенением борешься за свою постылую жизнь и ненужную свободу? Разве не ты убьешь всякого, кто попытается встать на твоем пути?

Ты.

Пусть так…

Зато теперь он был готов к боевым действиям. Тем более что эта война была объявлена не им. Но теперь его очередь делать следующий ход.

Ход оказался тривиальным и внешне совершенно безобидным. Рыбак зашел на почту, купил конверт, взял бланк для телеграмм и написал на нем лишь два слова. «Я знаю». Вложил бланк в конверт, заклеил и поехал на Арбат.

Он собирался вывести из равновесия своего противника. Он хотел заставить его нервничать. Он хотел поймать его за руку. Но если бы он знал, что за этим последует, то, возможно, поступил бы совершенно иначе. Но он думал, что знает, кто его противник.

И скорей всего, он был прав.

Часть вторая.

ПЕРВЫЙ ТАЙМ

«В Копенгагене команду нашу поселили в небольшом отеле „Абсалон“. Утром, часам к восьми, сделав зарядку в ближайшем парке, мы вернулись в отель и сразу же, еще в спортивных костюмах, позавтракали, восхищаясь обилием датских бутербродов, джемов, кофе и сливок. Шведского стола – минут через пятнадцать – как не бывало. Пополудни разразился скандал. Оказывается, 16 игроков нашей команды съели завтрак, приготовленный на 90 человек, проживавших в отеле. Принимающая сторона долго не могла рассчитаться за легкий завтрак футболистов».

Александр Ткаченко, «Футболь!»

ТУРЕЦКИЙ

– Мужчина, вы не стеклянный.

Турецкий обернулся. За длиннющим полупустым столом в гордом одиночестве посиживала странная дама и потыкивала его вилкой пониже спины. Очевидно, у нее был такой способ знакомства, поскольку наблюдать за феерией, разворачивающейся в зале ресторана «Прага», он ей совершенно не мешал.

А по залу носилась юная звезда эстрады в огромных спортивных трусах, бутсах и маленьком-маленьком топике и пела о несчастной заплаканной девочке Тане, которая уронила в речку мячик. И как бы в подтверждение того, что надувные предметы и в наше тяжелое время все еще обладают положительной плавучестью, звезда таскала между столами совершенно гипертрофированный футбольный мяч и пикантно оттопыривала зад, провоцируя зрителей.

– Может, присядете все-таки?

Турецкий присел, хотя мог бы повернуться и уйти, или продолжать стоять, или присоединиться к спонтанно зародившемуся хороводу, в котором солидные вроде бы дяди вприпрыжку носились по залу, мог бы вообще сюда не приходить. После напряженного рабочего дня мог бы вернуться в теплое лоно семьи или, что еще лучше, посидеть с хорошим человеком за бутылочкой коньяку, тоже неплохого. Но раз уж оказался в этом содоме, почему бы и не присесть. А все потому, что поддался на уговоры этого самого хорошего человека. Пойдем да пойдем, совместим приятное с полезным… коньячок, девочки, расслабимся, оттянемся…

Однако расслаблялся, оттягивался и совмещал приятное с полезным только инициатор этого похода Вячеслав Иванович Грязнов, увязший в поисках Рыбака настолько, что создавалось впечатление, будто ему доставляет удовольствие сам процесс. Еще бы: трется с футбольными знаменитостями вроде и по делу, а с каждым в обнимочку, с каждым на брудершафт, только лучшего друга бросил, как говорится, на произвол судьбы. Правда, Славка уверял, что здесь он не просто так, здесь он по наводке своего личного психолога с голубыми глазами, составляющего нетрадиционную ориентировку на беглого зека.

– Скучаете? – Рот дамы растянулся в хищноватой, тонкой улыбке.

Турецкий не ответил, хотя, конечно, скучал. Он вообще редко получал удовольствие от банкетов и светских раутов, и это всемосковское сборище футболоманов, футболофилов и футболомейкеров не стало исключением.

Праздновали день рождения главного тренера российской сборной Катаняна. Дата как бы и не круглая – пятьдесят два, но захотелось кому-то всенародно напомнить, что футбол-то в России еще не умер, вот и придумали как бы юбилей: Катанян – сорок пять лет с футболом и тридцать лет в сборной.

Турецкий с Грязновым приехали к концу торжественной части, тогда Турецкому еще было хорошо, зато было плохо всем остальным. Все были трезвыми и мрачными. Футболисты не пили, поглядывая на бдительных тренеров, тренеры не пили, чтобы эту бдительность не утерять, подруги и жены и тех и других не пили, поскольку не пристало дамам быть пьянее кавалеров, в результате все многочисленное разнообразие спиртного досталось малочисленной группе гостей, к футболу имеющих весьма отдаленное отношение, которые тоже пили мало, потому что не напиваться же, в конце концов, они сюда пришли.

Грязнов сразу же умчался, завидев нужных ему людей, и его пегий затылок замелькал где-то у входа в мужской туалет. Очевидно, он разумно предположил, что, чем гоняться за каждым в отдельности, гораздо мудрее устроить глобальную западню, к тому же человек, спешащий на толчок, вряд ли станет растекаться мыслью по древу, да и эмоции в такой момент уходят из-под контроля владельца.

Турецкий с некоторой брезгливостью отметил, что футбольные боссы и прочие важные чиновники, имиджа ради благосклонно относящиеся к спорту, чинно и отдельно восседали за двумя столами, составленными буквой "Г". Чиновники были деловиты, словно на работе. У них без конца звонили мобильные телефоны, и официанты даже приносили им какие-то записки или письма. Нет, справедливости ради нужно было заметить, письмо было только одно…

Наконец кто-то сказал, что для перемены настроения нужно, как в семейной жизни, переставить мебель. Стали отодвигать столы, чтобы освободить пространство для странных телодвижений, именуемых у этой публики танцами, и участь эта не миновала даже чиновников.

Затем как-то незаметно и постепенно обстановка разрядилась, контроль ослаб, и все вдруг как-то разом нажрались до чертиков, под аккомпанемент вечно юных попсюков и попсючек.

И только Турецкий бродил как неприкаянный, не зная, куда приклонить свою буйную усталую головушку, явно чужую на этом празднике жизни.

– Выпьем? – незнакомка подвинула к нему высокий фужер с водкой и большое блюдо с заветрившимися уже бутербродами.

Турецкий посмотрел на потрескавшуюся ветчину, и стало ему ее жаль. Выпили не чокаясь, как на поминках. Незнакомка-то незнакомкой, однако Турецкий не мог отвязаться от мысли, что где-то ее уже наблюдал. Впрочем, когда дело касается женщин, подобные мысли размножаются как микробы. Так или иначе, он закусил это дело упомянутой ветчиной.

– Наталья, – представилась дама.

Турецкий сообразил, что надо отреагировать.

– Никогда не мог понять, – сказал он, – как правильно пишется: «Наталья» или «Наталия»?

Дама слегка округлила глаза:

– Честно говоря, понятия не имею.

– Как же так? – вполне искренне расстроился Турецкий. – Собственное имя – и не знаете…

– Это старая фишка. Еще с Раневской была такая история.

– Сомневаюсь, – пробурчал Турецкий. – Что-то сомневаюсь, чтобы она сомневалась по поводу собственного имени. Дескать, Наталья я или Фаина?

– Да нет, там другая история была. У нее какая-то поклонница попросила номер телефона. А она говорит: «Милочка откуда, я знаю?! Я его просто не помню. Я же сама себе не звоню».

Как Турецкий ни сдерживался, но все же захихикал.

– Вот так и я. К себе не по имени обращаюсь. А впрочем, можно же и просто Наташа. Наташа Гримм. Это фамилия такая, – объяснила она в ответ на удивленно вздернувшиеся брови Турецкого. – «Бременские музыканты»? Слышали наверно, это мои прадедушки…

– Которые из пяти?

– Авторы, авторы, сообразительный вы мой. Братья-сказочники.

– Тогда Александр. Турецкий. Это тоже фамилия.

– Выпьем за фамилии?

Выпили за фамилии, но безо всякого удовольствия – теплую водку да без горячей закуски. Как алкоголики-извращенцы.

Наташа Гримм была особой неординарной. Она, пожалуй, единственная в этом зале из дам «до сорока пяти» не принимала участия в соревновании «на ком меньше шмоток». Поскольку надета на ней была довольно длинная юбка и что-то большое и мохнатое вроде свитера – все эти новомодные названия типа пайты, сайты, гольфы и прочую лабуду Турецкий не знал и знать не желал. И под этим чем-то мохнатым угадывалась вполне и вполне достойная созерцания фигура, которую в отдельных ситуациях не грех и продемонстрировать. Остальное – это главным образом большие, в пол-лица, затемненные очки, черные с красноватым отливом волосы и хищная все-таки улыбка.

Водка, хоть и теплая, сделала свое черное дело: Турецкий отогрелся душой, и мир вокруг изменился в лучшую сторону. Мысль вдруг стала отчетливой и прозрачной как слеза. Турецкий понял, что Фаина Раневская – великая актриса, а футбольные тусовщики – просто несчастные люди.

И даже Наташа показалась вполне перспективной и даже не только для плясок под «На-На». Ее тоже, оказывается, бросил дружок – затащил, усадил и убежал.

По этому поводу немедленно выпили за верность. Потом за ревность. И наконец, за вредность.

И уже совсем было собрались сходить потанцевать, но тут, как джинн из бутылки, из толпы выпрыгнул Грязнов и, выхватив стул из-под боевого товарища, закричал пьяно и противно (так, во всяком случае, показалось тоже нетрезвому Турецкому):

– Пойдем, старик, я тебя с та-а-акими людьми познакомлю!

К «та– а-аким» людям не дошли -Грязнов отвлекся на мелькнувшую чью-то до боли знакомую спину и с криком «Ща!» убежал таранить хоровод.

Турецкий снова остался один и опять почувствовал себя трезво и гадко, тем более что Наташа зависла на лысом пижоне в бабочке и очках. Лысый был лысым совершенно: выше бровей ни одной волосинки, ни намека на волосинку.

А Грязнов нашелся в компании молодых атлетов, оравших вразнобой «Под крылом самолета». Турецкий совсем затосковал.

– Слава, домой поедем?

– Саня, садись, давай лучше выпьем. – Про «та-а-аких» людей он уже забыл, а возможно, это они и были.

– Поехали.

Грязнов мучительно и долго собирался с мыслями и, наконец, выдал:

– Компромисс! Как у Довлатова. На, бери ключи, заводи, а я только допою и – как штык уже с тобой. О'кей?

Турецкий выбрался на улицу, проклиная себя за то, что общению с дочерью, которое в его внутреннем рейтинге было неизмеримо выше даже приговаривания любимого коньяка «Хеннеси», он бездарно предпочел посиделкам в арбатском ресторане.

Накрапывал мелкий такой, противный дождичек, по асфальту стелился низкий белесоватый туман, было холодно и мерзко. До стоянки бежал вприпрыжку, чтобы согреться. Фонари не горели и грязновскую «Ниву» нашел с трудом.

Но тут ждала новая неприятность: «Ниву» с двух сторон окружали два джипа, «чероки» и «лендровер». Причем они стояли впритирочку, настолько близко, что дверцы грязновской машины не открывались! То есть руку в салон засунуть еще можно было, но остальное никак не проходило. Ей-богу, хоть на потолке люком обзаводись!

Чертыхаясь, Турецкий огляделся: никого, все как повымерли. И конечно, никакого Грязнова. Он либо не слишком торопится, либо вообще забыл, что пора двигать. Либо помнит, но не собирается, что самое вероятное.

Вытолкать ее, что ли? С трудом дотянулся, снял с ручника. Упираясь руками в капот, поднатужился. Но «Нива», сдвинувшись сантиметров на пять, бамкнула в очередную преграду – сзади пристроился еще один джип.

Вот же сволочи, сбил бы его бампер, к черту, так поди сбей! У джипа его самосвалом мять надо, а не грязновской старушкой – она сама после памятной встречи с министерским «кадиллаком» скорее развалится. А козлы автомобилисты из бандитских джипов надрались небось как свиньи, поди их найди теперь.

Турецкий вспомнил, как когда-то, в бурной юности, шутили с друзьями. Вреднющий кляузник сосед держал во дворе свой горбатый «Запорожец», и они вчетвером отнесли его на руках, и задвинули между двух тополей, так что ни выехать, ни вывернуть. Вышел соседушка во двор, глянул на любимого стального коня – так и сел на задницу. Ходил вокруг него, сокрушался, материл всех почем зря, даже в милицию бегал, а что милиция – посочувствовали и разошлись восвояси. А вынимать-то машину надо, не ржаветь же ей веками, пока тополя сгниют, а тополя толстые были, могучие. Вынес мужик пилу – и давай наяривать. Наяривал, наяривал – и в результате за пятьдесят рублей (деньги-то по тем временам немалые!) уговорил тех же друзей-злодеев, получавших немалое удовольствие от этой картины на ближайшей лавочке, совершить операцию обратного выноса любимого авто на руках. Как говорится, не плюй в колодец – вылетит, не поймаешь.

Турецкий тоскливо огляделся еще раз. О! Вроде бы фигура под фонарем нарисовалась. Подбежал к ней скорее, пока не растаяла под дождем:

– Простите, вы мне не поможете?

Парень под фонарем, нет, скорее, мужик, бородатый, здоровый, но замученный какой-то и такой мокрый, что с ресниц капает, передернулся весь от этого «простите» и почему-то отошел в тень.

– Что?

– Вы парковщик? – проорал ему в ухо Турецкий, и крик этот эхом разнесся по безлюдной стоянке.

– Парковщик? – снова переспросил тот и еще больше задвинулся в тень.

– Я выехать не могу, меня со всех сторон приперли.

Мужик внимательно оглядел Турецкого и сказал:

– Кто припер-то? Вроде я не вижу никого…

– Да вы что, издеваетесь, – взвился следователь Генпрокуратуры, привыкший сам вести допрос. – Машину мою приперли, не выехать никак!

– А… Так бы сразу и сказали. Конечно. Вы подождите тут, я сейчас… – Он, пятясь, отступил на несколько шагов и, повернувшись, бегом понесся ко входу.

– Эй, так куда же вы? – совершенно поразился Турецкий.

– Ключи принесу. От этих джипов.

Ладно, подождем. Турецкий забрел под навес, подождал. Закурил, пытаясь отвлечься от сырости. Хмыкнул, пытаясь вспомнить, какие считалки использует дочь Нинка в ситуациях вынужденного ожидания… Нужно что-то тематическое, соответствующее моменту. Что она там такое выдавала в поликлинике, в очереди к врачу… А, вот!

Ехал мужик по дороге,

Сломал колесо на пороге.

Сколько гвоздей -

Говори поскорей!

Каких гвоздей?! Может, это к тому, подумал Турецкий, что, когда я наконец отсюда выберусь, выяснится, что мне, то есть Грязнову, шину прокололи. Нет, лучше что-нибудь жизнеутверждающее… А что Нинка, коза эдакая, говорила в кино, перед началом сеанса…

Жаба прыгала, скакала,

Чуть в болото не упала.

Из болота вышел дед -

Двести восемьдесят лет.

Раз, два, три,

Это, верно, будешь ты!

Да уж, жизнеутверждающее… А что она такое бормотала у матери, у бабушки то бишь?

В гараже стоят машины:

«Волга», «Чайка»…

Нет! Пусть будет -

В гараже стоят машины:

«Волга», «Нива», «Жигули».

От какой берешь ключи?

Отлично! От «Нивы» беру.

Но Турецкий докурил уже вторую сигарету, а парень так и не появился. Дождь между тем, надо сознаться, лил уже немилосердно.

Да пошли вы все, осточертело!

Он снова открыл дверцу грязновской «Нивы», влез рукой, выдернул с заднего сиденья свой плащ, а ключи повесил на руль. Угнать не угонят, а грабить все равно нечего. Пейджер, который Грязнов уговорил оставить, чтобы не отвлекали, правда, так у него в бардачке и остался, ну и черт с ним. Хорошо хоть, деньги в кармане и метро еще работает.

Когда промокший, замерзший и злой Турецкий добрался наконец до дома, было уже около полуночи. Света в окнах родной квартиры не было, то есть его уже не ждали. Подумаешь, не очень-то и хотелось. Зато не придется ничего объяснять: почему Славка не подвез, почему мокрый, почему грязный… Можно спокойно отлежаться в горячей ванне, чайку попить… Заходил на цыпочках, стараясь не нарушить покой сонного женского царства. На телефонном столике в прихожей горела лампа, под ней записка:

"1. Если ты это читаешь, а не говоришь со мной, значит, опять приехал поздно. Я возмущена! Подумай о дочери, наконец.

2. Звонил Грязнов. Сказал, что видел Меркулова и Костя велел тебе срочно позвонить в гостиницу «Олимпия». Больше ничего не объяснил, сказал, тебя там встретят и просветят".

– Сказочник хренов, – тихо ругнулся Турецкий.

Про Меркулова Грязнов, конечно, наврал, наверняка с новыми знакомцами поехал продолжать гульбище. Ну и флаг ему в руки, большой и красный. Навеселились за сегодня, достаточно. И место, главное, выбрал подходящее: известный притон измайловской братвы, да и просто штаб-квартира тамошних путан.

Турецкий, прихватив огромную кружку дымящегося чая (суданская роза с плодами шиповника, заваривать 7 минут), погрузился в дымящуюся же ванну…

И почти сразу потерял ощущение времени… Большой пузырь пены странным узором напоминал футбольный мяч…

Похорошело, разморило, захотелось спать. Но конечно, и сны сегодня были поганые. Это же надо: даже во сне звонит телефон, к которому надо немедленно подойти, зараза такая! Турецкий вздрогнул от этого и пролил на себя чай. Подпрыгнул как ужаленный, но больше от испуга, потому что чай оказался холодный. Вода в ванне тоже совершенно остыла… Странно, очень странно.

Турецкий наконец совершенно проснулся и сообразил, что телефон звонит самым натуральным образом и в самом реальном времени. Идти не хотелось, но пришлось: проснется Ирина, хуже будет. Ну, если опять Славка!… Додумать страшную месть не успел, босиком попрыгал в прихожую.

Звонил Меркулов:

– Где тебя носит?

– По морям, по волнам, – хмуро пропел Турецкий.

– Я уже час с телефона не слезаю. На пейджер тебе раз пять звонил. Давай срочно в гостиницу «Олимпия».

– Брось, Костя, я спать хочу.

– В машине поспишь, спускайся. – Меркулов явно не шутил.

– Да что стряслось-то? – зло спросил Турецкий, все еще надеясь, что ничего особенного.

– Труп как раз по твоему профилю. И я хочу, чтобы ты занялся им немедленно. – Последнее слово из уст обычно интеллигентного и деликатного Константина Дмитриевича прозвучало неестественно резко.

– А до утра подождать нельзя? – не соблюдая субординацию, тоже рявкнул Турецкий, бросил косой взгляд на часы и чуть не упал. 9.30!

Но предусмотрительный зам генерального прокурора уже повесил трубку. Турецкий тоже шмякнул свою. За время разговора на полу, под ногами образовалась противная лужа. Снова стало холодно. Да, день определенно не сложился.

Но почему в половине десятого утра Ирка спит как ни в чем не бывало?! Турецкий заглянул в спальню и обомлел. Кровать была аккуратно застелена, а Ирина Генриховна отсутствовала, то есть, вернее, определенно уже пребывала на работе. А Нинка соответственно – в школе. Отомстили, значит. Не отреагировали на храп из ванной.

Вот ведь черт, сколько же времени он, таким образом, провел в совершенно холодной ванне?! Так недолго и моржом заделаться.

В пятьсот пятом номере эксперты уже складывали свои чемоданчики, фотограф поспешно доклацывал пленку, на полу у входной двери, на красном ковровом покрытии, обозначился меловой контур. Тело уже увезли.

Судя по очертаниям, мужчина, довольно высокий, лежал ногами к выходу – нормальный законопослушный покойник. Следов крови не наблюдается, зато следы борьбы присутствуют: разбитая бутылка, перевернутое кресло. Номер люкс – очевидно, товарищ не бедствовал. Шкаф открыт, вещей нет, скорее всего, только въехал, а возможно, и вовсе жить здесь не собирался, снял на ночь, о чем красноречиво свидетельствуют ажурные трусики на двери в ванную. И что дальше? Ничего.

Однако, если не дают спать «важняку» Турецкому, следует предположить, что этот донжуан либо кто-то из наших сильно власть имущих, либо иностранец. Турецкому надоело наконец подпирать косяк и заниматься дедукцией.

– Меня кто-нибудь просветит насчет случившегося?

Медэксперт, с сизой щетиной на подбородке – тоже, очевидно, из постели вытащили, – на удивление сделал это весьма охотно:

– Убитый – некий Штайн. Как следует из документов, у него изъятых, гражданин Германии. – Эксперт засунул в рот маленький леденец.

– Дальше-то что? – не выдержал Турецкий.

– Чиновник ихнего МИДа.

– Немецкого?

– Немецкого. Смерть наступила вчера вечером где-то от девяти тридцати до десяти тридцати…

Турецкий насмешливо присвистнул и на цыпочках прогулялся по комнате, стараясь ничего не задевать и не касаться.

– Точнее – только после вскрытия. Причина смерти – перелом шейных позвонков. С ним была дама, которая, очевидно, видела и сможет опознать убийцу, она-то и подняла тревогу, однако впоследствии скрылась в неизвестном направлении. Все, что находилось при нем, ребята уже обработали на предмет дактилоскопии, так что можешь не осторожничать. Вот, собственно… Да, там где-то еще бродит немецкий консул, его твой оруженосец развлекает.

– Какой оруженосец? – немедленно отреагировал Турецкий, уже догадываясь, что день грядущий подложил ему новую свинью. И не одну.

– Смышленый парень, да вон он, легок на помине.

В номер решительно шагнул круглолицый серьезный молодой человек. Турецкий вспомнил, что видел его мельком в коридорах родной конторы, но ни имени, ни должности не знал и уж тем более в собственные оруженосцы не записывал.

– Александр Борисович, я Артур Сикорский. Константин Дмитриевич откомандировал меня в ваше распоряжение, – представился «оруженосец», ненавязчиво так упирая на собственную фамилию, как будто она сразу все объясняла.

И Турецкий действительно кое-что вспомнил: Сикорский – это, кажется, авиаконструктор такой, вроде американский, хотя на самом деле русский. А еще генерал Сикорский, большая шишка в МВД, а это, стало быть, отпрыск знаменитого рода. Да, удружил Костя, делать больше нечего, как носы подтирать мажорам-недорослям.

– Соберите всех свидетелей, добудьте мне пленку от камеры наблюдения в холле и успокойте пока консула, – распорядился Турецкий, мысленно репетируя взбучку, которую он устроит Сикорскому, когда тот все вышеперечисленное перепутает и напортачит. А иначе ведь и не бывает.

– Уже сделано, – невозмутимо ответствовал Сикорский.

– Что сделано?

– Все. Непосредственно убийства никто не видел, но всех потенциальных свидетелей я собрал внизу и предварительно уже опросил.

– Гм. А…

– Пленку тоже изъял, даже две, поскольку в двадцать часов ее меняли, а убийца мог появиться раньше этого времени.

– Так. Ну а…

– Консул в номере для особо почетных гостей угощается коктейлем за счет заведения.

– Ладно, – наконец членораздельно буркнул Турецкий, перебирая предметы, изъятые у покойника. Хотя, если честно, парень для новичка проявил себя совсем недурственно.

Среди вещей не оказалось ни наркотиков, ни оружия. Обычный джентльменский набор: носовые платки – три, зажигалки – две, сигары «Маканудо» – три, фляжка карманная с коньяком – одна, ключ от номера, презервативы – упаковка, пузырек с таблетками ношпы, полотняный мешочек на цепочке – ладанка с надписью по-русски: «Трава с Вальпургиевой горы», паспорт, визитки, пластиковые кредитные карточки, фотография убитого с девушкой в белом и огромной собакой на фоне домика в горах, бумажки с какими-то пометками, денег нет – что странно.

В ванной оказались отдельные детали и предметы женского туалета, которые в совокупности составляли весь наряд от трусиков до пальто. Только обувь отсутствовала.

– А в чем же она ушла? – озадаченно поинтересовался Турецкий, еще раз в уме последовательно надевая покинутые вещи на воображаемую женскую фигуру.

– В костюме Евы, – гоготнул кто-то.

– Да уж не Адама.

– Я отчаливаю. А на прощанье – подарок от фирмы, – медэксперт засунул в рот очередной микроледенец, сделал Турецкому ручкой, покидая номер, – даю бесплатный совет. Ты этого консула сюда-то не впускай, а если впустишь, то хоть дверь оставь открытой.

Турецкий огляделся в поисках чего-то жутко для немца оскорбительного и осмыслил совет, только прикрыв дверь. Вся она со стороны номера была изрисована разнокалиберными свастиками, причем рисовали не мелом, не краской, а натуральной кровищей.

У Турецкого пересохло в горле. А Сикорский пристроился в уголке и сидел себе тихонько, то ли наблюдая за работой великого гения сыска «важняка» Турецкого, то ли в ожидании дальнейших распоряжений. Но независимо от причины Турецкого это нервировало. Сопляка необходимо было срочно наказать.

– Ваша версия случившегося, – сурово вопросил следователь в надежде, что мальчик-мажор спасует, растеряется, промямлит что-то несуразное и таким образом будет поставлен на место.

Однако его опять постигла неудача, мажор не спасовал:

– Первое: убийство с целью ограбления. В пользу этой версии отсутствие денег и, возможно, других ценностей: часы, кольца, булавки для галстука, запонки и прочие предметы, могущие представлять интерес для грабителя, не наблюдаются, и пока никто из свидетелей не смог вразумительно ответить, были ли они на Штайне при появлении его в гостинице. Тем не менее трудно предположить, что грабитель стал бы убивать свою жертву, поднимая шум и рискуя быть пойманным с поличным. Графика на двери также в эту версию не вписывается. Второе: убийство на почве ревности или мести. Возможно, Штайн был ловеласом и в принципе мог серьезно оскорбить чьи-то чувства, но ни свастика, ни отсутствие денег в эту версию не вписываются. Третье: убийство как акция привлечения внимания общественности к какой-либо экстремистской организации неофашистов, необольшевиков, неочерносотенцев или других неорадикалов, тогда свастика к месту, но деньги они бы брать не стали. Четвертое: ритуальное убийство – свастика как кабалистический символ, и сектанты могли взять деньги, но маловероятно, чтобы гражданина Германии стали преследовать сектанты в России…

Турецкий почувствовал, что у него начинает болеть голова. А вот Сикорский был свеженький как огурчик:

– И пятое: заказное убийство – модус операнди не подходит, ограбление не вписывается, оставленная в живых свидетельница не соответствует, свастика тем более не укладывается в схему. Но Штайн мог быть заказан, а значит, исполнитель либо дилетант, который все испортил, либо профессионал, который сделал все, чтобы у нас и мыслей о заказном убийстве не возникло.

Турецкий снова вынужден был про себя признать, что работа мажора достойна похвалы. И снова от похвалы воздержался, а вслух сварливо заметил:

– В дополнение к вашему списку: мы вполне можем иметь дело с двумя последовательными или независимыми преступлениями. Например, пришел грабитель и под дулом пистолета заставил Штайна расстаться с деньгами и драгоценностями, а следом вломился ревнивый муж или обиженный сутенер и открутил ему голову. Или наоборот – вначале пожаловал убийца, а после кто-то ограбил труп.

Мажор наконец смутился:

– Об этом я не подумал…

Это сразу значительно улучшило настроение Турецкого. Теперь парень нравился ему куда больше, чем в роли Цицерона.

И голова вроде перестала болеть…

Мальчишка был явно не дурак, и, пожалуй, из такого мог бы получиться хороший сыскарь. Да только, конечно, влиятельный папаша перетащит его раньше времени в министерство – к себе под крылышко.

Турецкий наконец уселся в кресло и достал сигарету:

– Все, что ты тут излагал, исключает проститутку из числа непосредственных исполнителей? – Турецкий непринужденно перешел на «ты», и мажор воспринял это спокойно, даже, как показалось Турецкому, вздохнул с облегчением. Взаимное прощупывание закончилось, и оба остались довольны друг другом. По крайней мере удовлетворены.

– Пока окончательно исключать ее рано, она вполне могла быть соучастницей, а ее экстравагантный побег, возможно, прикрывал отход настоящего убийцы.

– Вот что, – резюмировал Турецкий. – Вопросов миллион: убийца ожидал появления Штайна и явился заранее? Он следил за ним? Он работает в паре с проституткой и грабит клиентов? Он наткнулся на Штайна случайно? Есть у него в гостинице сообщник или нет? И т. д., и т. п., и др.

– И пр., – находчиво подсказал Сикорский.

– Да. Первым делом нам следует выяснить, как он проник сюда и как ушел. Мог ли он войти и выйти незамеченным? Короче, действуй.

Озадачив Сикорского, Турецкий повертел головой, пытаясь разогнать пелену перед глазами, и отправился убалтывать консула. Чертовски хотелось спать, но поскольку поспать ему уже явно не светило, то хотя бы кофе. Он, конечно, не мог его жрать литрами, как Грязнов, но потому кофе на него и действовал отрезвляюще, просветляюще и «утром ободряюще» в отличие от упомянутого Грязнова.

А консулу, похоже, уже ничего не хотелось. Распустив галстук и забросив смокинг на диван, он полеживал в необъятном кресле шикарного люкса и осоловевшим глазом косил на телевизионный экран. Бурбон, содовая и ведерко со льдом – рядом на сервировочном столике, только руку протяни. И немец явно руку протягивать не ленился.

Может, молча взять его под белы рученьки да отправить домой отсыпаться, хоть до утра бы спокойно поработали. Однако немец, нюхом учуявший в Турецком нужного ему человека, усилием воли привел себя в состояние боеготовности и слегка заплетающимся языком выдал сочиненную наедине с бурбоном сложную грамматическую конструкцию:

– Сего дня руководству МВД и Генеральной прокуратуры будут вручены ноты протеста немецкого правительства, открывающие ваши действия как наносящие моральный ущерб Германии.

Турецкий проникся и сделал скорбное лицо.

– Мы желаем исчерпывающую информацию и скорое расследование, – продолжал консул.

– Делаем все возможное, будем работать в постоянном контакте с вами и надеемся на плодотворное сотрудничество, – в свою очередь забубнил Турецкий. Боже мой, сколько раз и в скольких обстоятельствах он нес эту лабуду! – В свете этого мне нужна кое-какая информация…

– Нет, это мне нужна информация!

– Нет, – по возможности мягко сказал Турецкий, – это мне нужна информация.

– Нет! Это мне…

Турецкий с грустью подумал, что ситуация становится похожа на знаменитую сцену из «Золотого теленка», когда «молочные братья» Паниковский и Балаганов, устало отпихиваясь ладонями, бормотали: «А ты кто такой?»

– К сожалению, единственная информация, которой я могу с вами поделиться, не нарушая тайну следствия, – это факт смерти господина Штайна…

Консул напряженно внимал.

– Но это, кажется, вам и так уже известно. Мне же нужно знать, что он был за человек, чем занимался в Москве…

– Гюнтер Штайн – сотрудник министерства иностранных дел, – перебил консул, – образцовый работник и уважаемый гражданин.

Истинный ариец, продолжил про себя Турецкий, образцовый семьянин, в связях, порочащих его, не замечен, характер нордический… хитрый. Что же делал этот уважаемый гражданин в гостинице с весьма конкретной репутацией, да еще с проституткой? Вслух же Турецкий, конечно, выдал более нейтральную фразу:

– Вы его хорошо знали?

– Нет, однако мы часто встречались в посольстве, – запальчиво ответил немец.

– Вспомните, он носил часы, запонки, перстни, кольца?…

– Часы обязательно. Швейцарские. Кольцо – только обручальное. Запонки… нет, не помню. Это ограбление?

– Возможно, – уклончиво ответил Турецкий. – Чем он занимался в Москве?

– А вот с этим вопросом вам придется обратиться непосредственно к послу.

– Штайн не опасался за свою жизнь, не получал в последнее время писем с угрозами?

– Нет… не знаю.

– Может быть, телефонные звонки соответствующего содержания?

– Я уже ответил.

– Это его первый визит в Россию?

– Нет.

– У него был постоянный круг знакомств среди российских граждан?

– Не знаю.

«А что ты, собственно, знаешь?!» – хотелось заорать Турецкому.

– Где он остановился?

– В посольстве.

– У него могли быть с собой дипломатические документы, похищение которых способно отразиться на международных отношениях? – Во завернул, аж страшно.

Немец, видимо, подумал о третьей мировой войне и тоже испугался:

– Обращайтесь к послу. Нет.

– Нам нужен список его последних контактов.

– К послу. – Окончательно протрезвевший консул, подхватив свой смокинг, ретировался с максимальной поспешностью, которую мог себе позволить, не теряя при этом дипломатического достоинства.

Может, не стоило его так, скорее всего, обыкновенная бытовуха. Но зато, с другой стороны, теперь никто не заикнется, что мы отнеслись к делу недостаточно серьезно, пусть помучаются, поиграют в шпионов.

Первым Турецкий допросил швейцара, который не только присутствовал при отбытии путаны, но даже успел с ней побеседовать. А проститутку нужно было вычислить как можно скорее. Швейцар оказался типом не в меру разговорчивым и на простой, казалось бы, вопрос: видел ли он девушку раньше – разразился целой тирадой:

– Да какая она девушка?! Она девушкой годов с тринадцати небось быть перестала. Шлюха она и есть шлюха, а то и того хуже – б… настоящая. Другие девки намоются, накрасятся смотреть приятно, а эта что? Панка натуральная: патлы засмоктанные, глаза подведет как у покойницы, крест на шее с мою ладонь, не меньше, и одежка точно ряса. Нормальный мужик на такую ни в жисть не полезет, только эти любители экзотики. Вот и допрыгался этот, довела его экзотика.

– Ага. То есть появилась она не впервые, если я правильно понял?

– Точно.

– Ее имя, фамилия, знакомые, родственники, постоянные клиенты, вываливайте, короче, все, что знаете.

– Ангелиной называлась, больше ничего не знаю.

– Хорошо, а теперь по порядку: вы видели, как они входили? Она и немец?

– Я всегда на посту. Где-то без четверти девять подъехали.

– На чем?

– «Опель» темно-зеленый, немец сам за рулем сидел.

– Его вы тоже раньше видели?

Швейцар на мгновение задумался:

– Вроде видел, раз или два.

– И все время с этой Ангелиной? Или с другими девицами? Или в комбинации?

Швейцар хихикнул, очевидно представив себе такой вариант.

– Не, эту он впервые подцепил.

– Ну а потом что было?

– А ничего! Где-то в десять тридцать выскакивает она в этом неглиже, ну… в чем мать родила, только ботинки на ней и полотенце сзади волочится. Хоть бы прикрылась! И орет как свинья недорезанная: монстр! монстр! спасайтесь! А у самой руки по локоть в крови, морда расцарапана. Схватил я ее в охапку, а она скользкая, визжит, вырывается, в общем, плюнула мне в глаза – и деру.

– Что, так по улицам в полотенце и поскакала? – не удержался от вопроса Турецкий.

– Куда там: в «опель» немца этого запрыгнула – и фьюить, только ее и видели. Как раз «форд» серебристый въезжал на стоянку, шлагбаум был открыт.

Объявить в розыск «опель» Турецкий не успел. Явился Сикорский, закончивший интервьюировать путан, и сообщил, что машина, которую искали по всей Москве, обнаружена всего в двухстах метрах от гостиницы, за углом у телефона-автомата. Еще одно очко в пользу мажора.

– Что путаны?

– Искомая: Анжела, Елена либо Алина Тельновская, рабочий псевдоним – Ангелина, из лимиты, проживает или прописана в общежитии химико-технологического техникума, по словам коллег, страдает психическими отклонениями. – Сикорский перевел дух и добавил доверительно:– На мистике сдвинулась. Возможно, привлекалась.

Только маньяков мне и не хватало, с тоской подумал Турецкий, чур их! Чур!

– Входы и выходы изучил? – спросил он с постной миной, не желая принимать предложенного дружеского тона. Хотя, спрашивается: а мажор-то в чем виноват? Шут с ним, потерпит – не маленький…

– Ситуация следующая: гостиничный двор представляет собой каменный мешок, у них тут стоянка. Забор высокий – метров пять, я пробовал, просто так не перелезть. Выхода из здания три: парадный, пожарный – он закрыт, ключи у охраны – и служебный на стоянку – он открыт. Сторож утверждает, что пешком со стоянки никто не выходил. Вообще, в пятнадцатиминутный промежуток с момента прибытия Штайна до его смерти никто не входил в гостиницу и никто ее не покидал…

– А после, после? – нетерпеливо прервал Турецкий.

– Семь человек. Шестеро братков, местные завсегдатаи, гуляли с самого утра, все – никакие, пока не проспятся – допрашивать бесполезно. Со слов бармена, за час-полтора до исхода полностью утратили мобильность, сидели в баре безвылазно. И одинокий гражданин – Лукин С. С. Его я на всякий случай уже проверил: коммерсант средней руки, был с дамой в номере на первом этаже, со свидания отправился прямо домой к жене. Проститутка и коридорный подтверждают, что в момент убийства Лукин из номера не отлучался. Можно, конечно, еще покопать, но это вряд ли «наш» человек – староват и хлипковат.

– Кто первым обнаружил труп, не считая, разумеется, Ангелины? Дежурный по этажу?

– Да. Он услышал сдавленный крик, но, как уверяет, не придал этому значения, дескать, может, у кого-то из постояльцев слишком бурный оргазм. Через минуту-две мимо него проскочила голая девица, он выглянул в коридор: в пятьсот пятом была открыта дверь. К трупу не приближался, ни к чему в номере не притрагивался, сразу же вызвал начальника охраны. Показания подтверждает один из жильцов. Он услышал женские крики в коридоре, вышел посмотреть, в чем дело, увидел, как коридорный вошел в номер и пробыл там секунд двадцать, не более. Затем оставил его и еще пару подоспевших любопытных соседей охранять вход в номер и побежал к себе – звонить начальнику охраны.

Портье подтвердил, что Штайн появился в этом заведении не впервые, в плане дам не повторялся, всегда снимал номер на сутки, но никогда больше чем на несколько часов не оставался. Сегодня все было как обычно: снял одноместный номер, прошел с барышней в бар, потом поднялся к себе. Платил наличными, и, как «случайно» удалось заметить портье, денег у него в бумажнике было много – пачка «наверное, толщиной с большой палец» – марки. Но в момент, когда убегала путана, портье на месте не оказалось: «живот скрутило».

Следователи стояли и молча рассматривали машину.

«Опель» был цел, закрыт, и даже противоугонное устройство невменяемая Ангелина включить не забыла.

– Она, очевидно, дозвонилась до кого-то из автомата, и ее забрали, – наконец высказал предположение Сикорский.

– Зачем звонить из автомата, если в машине есть телефон? – Несмотря на отсутствие бодрящих напитков, Турецкий окончательно проснулся и мыслил вполне ясно. – А ну-ка, – он указал взглядом на урну в нескольких шагах от брошенного автомобиля.

Артур Сикорский с невозмутимым видом подобрал обрывок газеты покрупнее, расстелил на тротуаре и принялся методично вытряхивать содержимое мусорного бака.

– Эврика! – Он аккуратно подхватил платком изрядную связку ключей – штук десять, в том числе от машины.

Турецкий открыл дверцу, взял трубку телефона, нажал повтор последнего номера и, не дожидаясь, пока ему ответят, дал отбой, зафиксировав номер на определителе.

– Теперь остается выяснить, кому он принадлежит, и можно двигать за Ангелиной и ее сообщником,– подытожил Артур.

– Угу, – промычал Турецкий, не слишком веря в такой элементарный вариант.

Он взглянул на часы: начало одиннадцатого. Домой ехать просто бесполезно, скоро все вернутся домой и поспать все равно не дадут, придется восстанавливать силы на родном диванчике в кабинете.

– Может, заедем ко мне, позавтракаем, отдохнем, – словно читая его мысли, предложил Артур.

– Заедем, почему не заехать, – недолго думая, откликнулся Турецкий удовлетворенно: наконец-то кофейку попьем, да и пожевать чего-нибудь давно пора.

Сикорский оказался на коне. То есть на новой спортивной «мазде» темно-вишневого цвета. Хорошо быть мажором.

Апартаменты у него были под стать машине: все вылизано и вполне современно. Когда-то это была обыкновенная двухкомнатная квартира на проспекте Маршала Жукова, но сейчас стены, кроме несущих, были удалены, и образовалось приличных размеров помещеньице, разделенное только двусторонними под потолок стеллажами с книгами. Мебель итальянская, кондиционер, уголок культуриста, разумеется, масса всяких мелких прибамбасов, призванных облегчить жизнь одинокого молодого мужчины.

Турецкий даже присвистнул:

– Неплохо живешь, стажер.

– Стараюсь.

Завтрак оказался тот еще: отбивная тридцать на тридцать с кровью (голодный Турецкий ее так и не осилил), салат из какой-то индийской зелени (по виду очень похоже на болотную тину, но уточнять он не решился), в начале – апельсиновый сок и на финише – молоко.

– Хлеба только нет, – извинился Артур. – Я не ем углеводы.

– Что – вообще?! – ужаснулся Турецкий, не представляя себя в такой ситуации.

– Практически. Во всяком случае, картофель, каши, хлеб, торты и тому подобное не употребляю, – не без удовольствия пояснил хозяин.

Наевшись, Турецкий отвалился от стола:

– Кофейку бы.

– Сейчас организую.

– А сам?

– Протеиновый коктейль.

– Значит, кофе тоже не пьешь?

– Нет, не пью.

– И чай?

– И его.

– И зачем ты себя так изнуряешь?

– Не! Это я себя балую.

Турецкий сообразил, что столкнулся либо с железными принципами, либо с ослиным упрямством, и перевел разговор:

– Ладно, давай о деле. Ты проверь телефон и займись Ангелиной, а я, как большой специалист по немцам, дипломатии и прочей лабуде, попробую определиться со Штайном.

ГРЯЗНОВ

По просьбе Комиссарова Грязнов срочно приехал в МУР. Договорились встретиться в его бывшем кабинете, который так еще никто и не занял. Впрочем, Грязнов и не собирался его никому уступать. Тут была военная хитрость. Он тайком вызвал слесаря и велел поменять замок на двери. При этом демонстративно и побольше стучать молотком. Чтобы было хорошо слышно. Обиженный слесарь возразил, что он профессионал, молотком почти не пользуется и работает тихо, как мышь. Но Грязнов, руководствуясь исключительно революционной целесообразностью, приказал об этом забыть и выполнять что сказано.

В результате в МУРе не осталось сотрудника, который не знал бы, что в кабинет начальника врезали новый замок, и никаких вопросов больше не возникало: значит, есть и новый хозяин. Только вот кто он, оставалось загадкой, поскольку сам Вячеслав Иванович теперь появлялся на Петровке крайне редко. Запасной ключ от кабинета он вручил Комиссарову, так что сейчас, например, Грязнова уже ждали.

Грязнов сразу заметил, что если Федор держался невозмутимо, то Дятел весело поблескивал глазами, и у него явно чесался язык, однако субординация прежде всего, и он помалкивал. Вот только хороший ли это был признак, Грязнов распознавать еще не научился.

– Слава, признаю, что насчет денег Патрушева ты оказался прав, – сказал Комиссаров.

– Ага, вот видишь! – Грязнов откровенно торжествовал. Наконец-то появилась хоть какая-то зацепка. – Рыбак ими воспользовался? Они-таки где-то проявились?

– Да. Они действительно проявились. Только боюсь, что наш список с этими номерами можно теперь выбросить.

– Почему это? Не говори загадками, – рассердился Грязнов. – Где засекли деньги? В гостинице? В ресторане? В бане?

– Все – мимо. Деньги засекли у вдовы Патрушева.

– Что?!

– Полчаса назад она позвонила в свое отделение милиции и попросила поблагодарить сотрудника, который взял на себя труд лично их доставить.

– То есть… – От такой наглости даже у бывалого Грязнова дух захватило.

– Да, – хихикнул до того молчавший Дятел. – Описание участливого сотрудника полностью идентично внешности Рыбака. – И высказал неожиданную лингвистическую догадку: – Вообще, по-моему, слово «участковый» идет не от участка, а от «участия»!

– Рыбак сам их ей привез, – подтвердил Комиссаров, – бабки эти.

Наступила тягостная пауза, которую ни Комиссаров, ни Дятел не смели прерывать.

– Все-таки не понимаю, – сокрушенно сознался Грязнов. – Он же в бегах, без ночлега, без документов, а тут деньги сами на голову свалились – и он их возвращает. Он что – больной, зачем он это сделал?! Ты бы вернул деньги на его месте, а, Федор?

Федор скромно промолчал. Правая рука у него почему-то была сжата в кулак, которым он легонько постукивал о ладонь левой.

– Может, хоть Алина это как-то объяснит? – У Грязнова окончательно испортилось настроение. – Ну ладно. Вернул деньги. И… что еще?

– А все. Попросил Патрушеву написать расписку, извинился за задержку и уехал.

– О господи, ну а расписку-то зачем?

– А я знаю? Может, пошлет в Международный трибунал, в Гаагу.

Грязнов стал медленно, но верно свирепеть:

– Ладно, тогда скажи, зачем меня из дома выдергивал?! Раз все равно делать нечего?! Что, эти приятные новости нельзя было по телефону рассказать?!

Комиссаров отрицательно покачал головой, протянул Грязнову руку и разжал ладонь. На ней лежала металлическая таблетка, нечто вроде кварцевой батарейки. Похоже, но не совсем.

– Это еще что за хренотень?

– «Жук», – с пафосом сказал Леша Дятел, а Комиссаров просто кивнул.

– Прослушка?! И где вы ее нашли?

– В твоем кабинете, Слава, – резюмировал Комиссаров. – Нашли, пока тебя ждали. Тебя прослушивают. Меня прослушивают. Нас прослушивают.

Грязнов поперхнулся. Потом сообразил:

– Но если ты нашел ее только здесь, в кабинете, а меня просил приехать до того, как нашел, то как же ты догадался об этом?!

– Случайность. У меня домашний телефон зафонил. Паршиво они там работают, правда не знаю, кто и где. Ну я позвонил кое-кому, проверили и сказали, что с большой долей вероятности – да.

– И мой – тоже, – вставил Дятел.

– Ладно, – хмуро сказал Грязнов. – Хреновину эту вставьте назад, где нашли. Пусть считают, что мы ослепли. Весь базар теперь фильтруем, в машинах – тоже. Кстати, проверьте-ка мою, раз уж вы такие ушлые. Надеюсь все-таки, что там чисто.

Вышли на улицу, прошли на парковку, залезли в «Ниву» и проверили. «Жучок» был. Его решили тоже не трогать.

Грязнову стало нехорошо. Не может же это быть Рыбак, в конце концов?! Все-таки он пятиборец, а не технический гений… И потом, как бы он залез в муровский кабинет Грязнова… Но если не Рыбак – то еще хуже.

– Значит, кто-то слышит все, что происходит у меня в машине?!

– А что у тебя такое незаконное происходит в машине? – пожал плечами Комиссаров. – Куришь себе и куришь. И Рыбака ловишь между затяжками.

– Это уж мое дело, что происходит, – отрезал Грязнов. – Скажите лучше, господа пинкертоны, какие есть соображения, давно ли нас пасут?

– Вы будете смеяться, Вячеслав Иваныч, но на этих «жучках» стоят пломбы, – весело проинформировал Дятел. – Вот бюрократы, а! Тот, что в вашей машине, поставлен сегодня ночью или утром.

У Грязнова отлегло.

– Федор, проверь телефон Алины, если есть такая возможность.

ТУРЕЦКИЙ

Турецкий сидел у себя за рабочим столом и тер кулаками виски. Не спиртной напиток, а такое место на голове.

Акт вскрытия Штайна подтвердил предварительные выводы экспертов о времени смерти. Причина – перелом шейных позвонков, но на лице и затылке трупа были обнаружены ушибы, нанесенные тупым предметом за несколько минут до смерти. И этот тупой предмет очертаниями очень напоминал рукоятку пистолета.

Искомый злодей с его нетривиальным «модус операнди» не переставал удивлять. Если взял с собой пистолет, то почему не использовал по назначению? Боялся поднять шум и привлечь внимание? Зачем же тогда тащился с пистолетом, взял бы нож. Можно допустить, что хотел только попугать жертву, а убивать не собирался, тогда зачем убил? Случайно? Единственное объяснение: Штайн его узнал или в крайнем случае рассмотрел слишком хорошо, чтобы впоследствии опознать…

Для разнообразия Турецкий побродил по кабинету.

Как– то все не складывается. Обычный грабитель-одиночка не станет убивать, ну не получилось, в другой раз получится, с другим клиентом. Даже если Штайн обратится в милицию, что маловероятно, учитывая пикантность ситуации, в которой происходило ограбление, и даже если лицо грабителя знакомо каждому патрульному в Москве, все равно Москва большая, Россия еще больше, можно забиться в уголок, отсидеться, а не лезть под расстрельную статью. Да и со Штайном не все ясно, какого черта он полез в драку? На добропорядочного бюргера в возрасте это тоже не слишком похоже. Отдал бы деньги, наверняка ведь не последние, или заорал бы во всю глотку, вор бы испугался, сделал ноги. Нет же, он устраивает потасовку, не задумываясь, как объяснит потом, почему он появился на дипломатическом приеме в синяках и ссадинах.

Нет, Штайн мог вести себя так, только если был уверен, что его пришли убивать, и отчаянно защищал собственную жизнь. То есть он знал убийцу. Но почему у него появилась возможность к сопротивлению? Неужели парень с пистолетом, как в плохих боевиках, решил зачитать приговор и обосновать его справедливость, а пока он трепался, упиваясь собственной значимостью, немец собрался с мыслями и кинулся махать кулаками?

Что бы еще поделать для разнообразия? Если бы у меня был камин, подумал Турецкий, я бы поворочал бы в нем дровишки. Но ведь нет же камина!

Единственное, что смогла определить экспертиза в отношении убийцы: он, возможно, был одет в кожаную куртку или плащ. Под ногтями у Штайна обнаружились частички свиной кожи. А может, на него напал дикий кабан?!

Кровь на двери убитому не принадлежит. С отпечатками пальцев эксперты все еще не закончили, и неизвестно, когда закончат: гостиница как бы и новая, и клиенты бывают вполне себе с претензиями, а порядки все те же совковые: пыль вытирают редко и нетщательно. Потому в номере обнаружились пальчики порядка пятидесяти человек, и разбираться, какие из них по делу, а какие просто рядом оказались, можно до скончания века.

Звонок из машины Штайна был сделан накануне утром, номер принадлежит немецкому посольству. Просто звонил человек на работу… Ангелина предпочла воспользоваться автоматом. Сообразила, что звонок проследят? Или вообще никуда она не звонила?

Голова у Турецкого буквально опухла от несоответствий, нестыковок и несовпадений, информации для размышлений было слишком мало, а тут Костя уже торопит с результатами, и его тоже можно понять: на него давит генеральный, на которого давят немцы. Прямо Курская дуга.

Мозговой штурм Турецкого прервал Артур, с лихорадочным блеском в глазах ворвавшийся без стука.

– Александр Борисович, как настроение? Едем брать Ангелину.

– Нашлась?

– Почти. Я звонил в общежитие, где она якобы проживает. Она там действительно числится, но уже год не живет, зато мне объяснили, где ее можно отыскать. Оказывается, она ежедневно появляется на гомеопатическом толчке.

– Где?

– Стихийный рынок средств нетрадиционной и народной медицины. Она там то ли торгует, то ли консультирует.

– Бред какой-то. Погоди, погоди… Вспомнил! «Трава с Вальпургиевой горы»!…

Сикорский с восхищением покрутил головой: вот это реакция! И лишь добавил, подавая Турецкому его куртку:

– Кстати, ее настоящее имя – Елена Константиновна Терновская, а не Тельновская, я сделал новый запрос.

Толчок, то бишь рынок, состоял из одного недлинного ряда палаток. Подозрительного вида, причем явно не отличающиеся здоровьем тетки, бабки и дедки вполголоса предлагали каждому вольно или невольно забредшему прохожему чудесное исцеление от любых болезней практически даром. Панацеи в большом количестве выставлялись на прилавок и в еще большем демонстрировались из-под полы редким покупателям. Порошки, таблетки, настойки, снадобья. От всего в отдельности и одновременно – от всего разом.

Следователи немного потолкались у прилавков, для вида поинтересовались возможными вариантами лечения, ну хотя бы… ну, скажем… насморка, простатита, радикулита, ревматизма, и были не рады обрушившейся на головы информации.

– Замечательно. Но нам бы Ангелину, – вежливо вопросил Турецкий наименее жульнического вида костлявую тетку, которая при их приближении сразу подобралась и запричитала что-то с умным видом над пучком сена с громкой надписью «От зубов».

– Это которая афродизиаками торгует?

– Чем?

– Так у меня тоже есть очень действенное средство: привораживает, отвораживает…

– Нет, нам Ангелину.

– Не было ее сегодня. На службе она.

– А где ее служба?

– Да рядом тут, в Центре половых болезней… А то, может, возьмете все-таки у меня «верблюжье ушко»?

– И кем же она там работает, постоянной пациенткой? – возмущался Турецкий, топая по грязи к обозначенному костлявым теткиным пальцем приземистому зданию.

Центр размещался в помещении бывшей бани и носил громкое название «Люди». В предбаннике имелись три двери, из надписей на которых можно было сообразить, на какие же группы, собственно, делится человечество: слева – «Мужчина», справа – «Женщина», а посредине – «Д-р мед. проф. Уткин А. П.». Именно из этой двери навстречу Турецкому с Сикорским выкатился светящийся гостеприимством толстяк в больших очках и халате нараспашку, надо полагать, сам Уткин А. П.

– Добго пожаловать в центг «Люди», – комично прокартавил он дежурную фразу. – Здесь вам пголечат все угологические заболевания, заболевания матки, яичников, пгедстательной железы. Ваш доктог – цветное УЗИ, а я доктог Уткин. Итак, чем могу служить?

– Ангелина, она же Елена Терновская, здесь? – помахав корочкой, спросил Артур.

– У нее сеанс.

– А она что же, лечит…ся? – одним словом оформил двоякий вопрос Сикорский.

– Вообще-то она ассистигует пги угологии, но сейчас ей самой понадобилась квалифицигованная помощь. Я позову.

– Нет, нет, спасибо, мы как-нибудь сами, – отмахнулся Турецкий и решительно направился к двери «Женщина».

«Доктог» Уткин проявил неожиданную прыть, попытавшись заслонить собой проход:

– Что вы, что вы, туда нельзя, пгегывать пгоцедугы категогически запгещается!

– Нам можно, – веско ответствовал Артур, предъявляя документ, наделяющий его соответствующей властью.

Внутри женская половина лечебницы представляла собой натуральную баню с камнями, грубыми полатями, обилием пара и чада. Только по стенам висели набухшие от влаги медвежьи шкуры, что придавало помещению сходство с чумом. Ангелина в самой непринужденной позе лежала на полатях в любимом костюме – костюме Евы.

По дороге в прокуратуру она непрерывно крестилась и бубнила заклинания, весьма далекие от Евангелия, на вопросы не отвечала – только делала страшные глаза. Турецкий не стал торопиться: знал по опыту, с подобными личностями необходимо терпение, нужно дождаться просветления – и быстренько дожимать, пока снова не началось.

В кабинете уже дожидался ответ на запрос (Сикорский дал его от имени шефа). «…Терновская Елена Константиновна, 1974 г. рождения…» Биографические данные он пропустил. Ага… «…В 1997 г. совместно с гр. Кирпичевым В. М., ранее судимым, фотография прилагается, привлекалась судом г. Клин Московской области в качестве обвиняемой по делу о незаконном присвоении чужой собственности путем мошенничества…» Так… «…Дело прекращено – потерпевший забрал свое заявление».

– Где Кирпичев?! Когда ты его видела в последний раз?! – резко спросил Турецкий, подсовывая снимок Ангелине под самый нос.

Она отшатнулась, и сразу же взгляд ее стал более осмысленным.

– На работе должен быть, в центре… В бане… Он сегодня с двенадцати, но почему-то опоздал.

– Штайна вместе обрабатывали?

– Нет, – она замотала головой, – это не Вовик. Он только забрал меня. Оттуда… Я позвонила ему… Из автомата.

– Где он живет?!

– Там же, через дорогу.

– Все понял, Александр Борисович! – Сикорский схватил со стола фотографию и рысью покинул помещение.

Турецкий силой усадил Ангелину на стул, не хватало, чтобы грохнулась посреди кабинета и что-нибудь сломала, предложил ей сигарету, точнее – сам прикурил и вложил в рот. Она сидела некоторое время, сложив руки на коленях, с сигаретой во рту, глядя на ее тлеющий конец. Затем выплюнула окурок на пол и раздавила каблуком.

– Извините. Мне бы кипятку. У меня есть особая заварка, – она извлекла из кармана бумажный пакетик.

Особая заварка оказалась столь же зловонной, сколь чудодейственной. Буквально через пять минут она настолько пришла в себя, что даже смогла сфокусировать взгляд на Турецком. А еще через пять минут ее прорвало:

– Никогда не занимаюсь сексом с мужчинами только ради денег. Мне важна астральная близость. Гюнт оказался очень продвинутым, и, хотя он исповедовал другую философию, у нас, несомненно, была общность.

– Давайте поближе к делу.

– Я не концентрировалась на обыденности, помню, что мы пили – слияние требует большого количества жидкости. Потом я уединилась в ванной, мне нужно было подготовиться. Я медитировала, когда услышала крики, они были такие приглушенные, как будто исходили из глубины моего "я". И я стала слушать голос, он взывал о помощи, я стала перемещаться по комнате и тогда увидела его. Очертания были зыбкими, он склонился над Гюнтом и, протянув руку, произносил заклятие. Почувствовав мое присутствие, он обернулся, и тогда я увидела его лицо – лицо зверя. Он просто пригвоздил меня взглядом к земле, и я почувствовала, как он пытается войти в мое тело, я сопротивлялась, кричала, а он входил и входил, а потом растворился в воздухе.

Турецкий нервно вскочил, приоткрыл форточку, чтобы проветрить мозги, и сделал несколько кругов по кабинету, настраиваясь на соответствующий лад.

– То есть его лицо вы видели?

– Немца?

– Немца!

– Я его все еще вижу. Малейшие черточки, каждую складку, каждый зуб.

– А что было потом?

– Гюнт был мертв, а он был во мне. Он овладел мной, и я совершила обряд очищения, дальше я перестала осознавать себя и не помню ничего до того момента, как свершился второй, и окончательный, обряд.

– А первый-то в чем заключался?

– Знаки, начертанные кровью, и заклинания в определенном порядке.

– Чьей кровью?

– Жертвы.

– То есть Штайна?

– Моей. Он не может войти в мертвое тело.

– А были ли на теле после его ухода, скажем часы, вы, конечно, не помните?

– Нет.

– А не мог он, произнося заклинание, рыться в бумажнике жертвы?

– Ему деньги не нужны, у него есть власть над душами.

– А вам нужны деньги?

– Нужны. Но я не ворую.

Турецкий захотел напомнить ей про случай в подмосковном городе Клин и уже открыл было рот, но в последнюю секунду передумал: пока не время. Начнет завираться – тогда.

– А простите за любопытство, заплатить он вам успел?

– Немец?

– Немец!

– Нет.

«Важняк» усмехнулся.

– И еще исключительно из любопытства, у покойного обнаружена трава со смешным названием…

– Д-да. – Она слегка запнулась. – Я ему подарила оберег. Но его это не спасло…

Турецкий отчаянно закашлял в кулак, чтобы не расхохотаться.

– Хорошо. Когда и при каких обстоятельствах вы познакомились?

– В тот же день. Я шла по бульвару, он шел навстречу, когда мы увидели друг друга, нам захотелось близости.

– И что было дальше?

– Он спросил, не занят ли у меня вечер, потом посадил в свою машину.

– В котором часу это было?

– Не знаю.

– И вы поехали прямо в гостиницу?

– Нет, он сказал, что ему нужно кое-куда заехать.

– Куда именно?

– В ГУМ.

– Вы заходили с ним внутрь?

– Нет.

– Вы ждали в машине?

– Нет. Гюнт дал мне немного денег и попросил купить ему жвачку и себе что захочется.

– Ну и?

– Я не успела, он вернулся, и мы поехали.

– Он что-нибудь купил?

– Не знаю. Не похоже.

– Может, он встречался с кем-то? Он ни с кем не разговаривал, когда вышел, не прощался?

– Нет. Наверно.

В кабинет заглянул Артур. Турецкий оставил задержанную собираться с мыслями и пулей выскочил в дверь, спеша не столько разузнать об успехах помощника, сколько отдохнуть от общения с Ангелиной.

– Как дела?

– Никак, – вздохнул Сикорский, пребывающий в расстроенных чувствах.

Выяснилось, что Кирпичев исчез. Со вчерашнего вечера никто его не видел. Медицинский центр, в котором работали Терновская и ее дружок, оказался заведением весьма занимательным. Например, женщинам, страдающим бесплодием, доктор Уткин обещал исцеление всего за каких-то пятьдесят долларов. Процедура включала в себя посещение парилки «вдыхание целебных испарений древних лечебных растений со всех уголков мира», а также сеанс (на самом деле секс-услуги) «народного целителя, члена ассоциации белых магов и колдунов России Владимира Касьянова (Кирпичева)». Посетительниц было много, поэтому народному целителю ассистировали два помощника.

Пока Кирпичев в бегах, у них там вакансия образовалась, ухмыльнулся про себя Турецкий, устроиться, что ли, на полставки… Бр-ррр, мерзость какая!

С большим трудом он заставил себя возобновить допрос.

– Осталась всего пара вопросов, гражданка Терновская. Как вы попали в машину после убийства? Она была открыта?

– Нет. Гюнт забрал ключи с собой. Совершив обряд, я оглянулась и увидела связку рядом с телом.

Турецкий чуть не поперхнулся.

– А больше ничего рядом с телом вы не увидели? Бумажник, например?

– Нет. Вы уже спрашивали.

– Допустим. Вы сели в машину Штайна…

– Потом доехала до телефона-автомата и позвонила Владимиру.

– А почему не воспользовались телефоном Штайна, в машине? Вы что же, так и стояли в телефонной будке в одном полотенце?

Она только пожала плечами:

– Да. Наверно. Он еще не подходил долго.

– Сейчас вас проводят в лабораторию, и вы поможете составить фоторобот, – с огромным облегчением от окончания допроса выдохнул Турецкий. – В целях вашей же безопасности я задерживаю вас на трое суток.

Фоторобот удался на славу.

С распечатки на ошарашенных сыщиков смотрел граф Дракула собственной персоной. С клыками, с красными глазами, с развивающимися космами, со всеми делами.

– Она что, издевается? Это же маска, я лично видел такую в «Детском мире», – возмутился Сикорский.

– Обыкновенная идиотка. Насмотрелась сериалов про пси-энергию, начиталась лабуды о том же, все это наложилось на недостаток образования и общую скудость ума, а нам с тобой расхлебывать.

– То есть свастики, как я понял, она намалевала сама, и фашистов с сатанистами можно оставить в покое. Хотелось бы только знать, что из того, что она нам рассказала, правда, а что чистый вымысел?

– Если абстрагироваться от ее спецтерминов и перевести сказанное на нормальный язык, получится следующее. Пока Терновская была в ванной, в номер вошел неизвестный и убил Штайна, а при ее появлении испугался и убежал. Выглядит вполне правдоподобно. А дальше она либо перепугалась до смерти, либо действительно вошла в транс и, порезав ладонь, размалевала дверь кровью.

– Обобщаем, Александр Борисыч? Подозреваемый мужчина – высокий, крепкого телосложения, очевидно не старый, иначе со Штайном бы не справился, был в маске. И как прикажете его искать?

– А что у тебя с пленкой?

– Я отпечатал все физиономии, включая служащих гостиницы, которые попали в кадр, но боюсь, что предъявлять их свидетельнице для опознания бесполезно – ни у кого из них не было окровавленных клыков. Я проверил: никто на снимках не повторился, то есть человека, который бы за интересующий нас период пришел и ушел из гостиницы, нет. Следовательно, либо он пришел задолго до Штайна, либо оставался в гостинице на момент нашего прихода.

– Нужно на всякий случай отработать этот стремительный визит Штайна в ГУМ накануне убийства. Какого хрена ему там понадобилось? Запланированная встреча? Незапланированная встреча?

– Александр Борисович, а вам не кажется, что она просто морочит нам голову? В ГУМе ежеминутно толпятся тысячи людей, приходят и уходят. Служащие на посетителях просто не фокусируются. Выяснить, был ли он там и что делал в означенный промежуток времени, невозможно. Сам промежуток, кстати, тоже определен весьма приблизительно, то есть это тупик.

Турецкий согласно вздохнул:

– Допустим, она врет, стерва. Хотелось бы узнать зачем. Просто из вредности или прикрывает Кирпичева? А значит, проверять все равно придется. В конце концов, видок у нее весьма запоминающийся, и если кто-то из ларечников (где-то же она должна была искать жвачку?) ее вспомнит, то, возможно, вспомнит и Штайна.

ГРЯЗНОВ

После целого дня метаний по городу, после натужных и безрезультатных вычислений он подвозил Алину домой.

Последние пять часов ушли на проверку казино, в которых при желании можно было провести всю жизнь, не выходя на воздух. Эту здравую мысль высказал Комиссаров. Кроме того, там с успехом и незаметно можно было разменять «меченые» деньги Патрушева, если таковые у Рыбака еще оставались. В казино он вполне мог сидеть сутками, пользоваться бесплатными напитками и телефоном. Это было удобно.

«Космос», «Габриэла», «Метрополь», «Голден палас», «Москва», даже плавучий «Александр Блок»… Все оказалось безрезультатно.

По здравом размышлении Грязнов не стал говорить Алине о том, что Комиссаров с Дятлом обнаружили слежку за их группой – в виде подслушивающих устройств. Тем более что достоверно установить, прослушивается ли телефон Севостьяновой, не удалось. Так зачем барышне нервы трепать лишний раз?

– Вячеслав Иваныч, – сказала она, – я обдумала все, что мне рассказали. С этим возвратом денег Патрушевой у такого субъекта, как наш Рыбак, есть только два варианта. Патрушев – человек случайный в этой истории, как это ни грустно для его семьи. Так что не стоит брать во внимание его квартиру или жену. Значит, либо Рыбак нашел себе деньги, и патрушевские полторы тысячи ему погоды уже не делали, либо он хотел продемонстрировать, что он честный человек и не станет брать чужих денег.

Грязнова такая версия не устроила:

– Не клеится! Эти два варианта меня устраивают только в комплексе. По-моему, демонстрацию своей честности Рыбак стал бы устраивать только в том случае, если бы оказался при деньгах. Но где тогда гарантия, что мы вообще узнаем о его жесте доброй воли? А вдруг бы Патрушева не позвонила в отделение со своей благодарностью любезному участковому? Рыбак же не мог быть в этом уверен.

– Другими словами, игра на публику не стопроцентна?

– Вот именно!

– Так что вас беспокоит, Вячеслав Иваныч? Значит, остается второй вариант. Рыбак просто вернул деньги женщине, свидетелем случайной гибели мужа которой он стал.

– Алиночка! Вы сами-то верите в такую честность?

Она смутилась.

– Вообще-то я ждал от вас других рассуждений. На подобную причинно-следственную я и сам способен. Но у вас же свой метод, диссертация о беглых зеках…

– Боюсь, вы меня переоцениваете.

– И все же попробуйте. Зачем он деньги вернул? Действительно как честный человек или врет? Это ведь нам о многом может сказать. Мне кажется, в подобных радикальных обстоятельствах суть человека выкристаллизуется, кроме нее, у него ничего-то и не остается.

Алина была приятно удивлена.

– Хорошо, я попытаюсь. Жаль только, что никто из нас не видел Рыбака живьем…

Тут Грязнов как-то странно на нее посмотрел.

– …Если не считать, конечно, что вы, Вячеслав Иваныч, когда-то, лет пятнадцать тому, были его болельщиком. Потому что в таком случае были бы возможны простейшие наблюдения, позволяющие определить степень правдивости. Ложь, если быть внимательным, можно заметить по повторяющимся микродвижениям, как-то: ускользающий в сторону взгляд; касание пальцем века; касание пальцем рта, кончика носа; поглаживание шеи, затылка; затаенное дыхание.

– Как-то это общо звучит, – немного нервно сказал Грязнов.

– Что ж вы хотите, теория всегда неконкретна. Естественно, реальный живой человек не будет воспроизводить все эти движения. Его организм неосознанно выберет только некоторые. И уж ими займется всерьез. А владелец упомянутого организма и знать об этом ничего не будет, поверьте мне на слово. Если он не Штирлиц, конечно.

По своим антропологическим данным и по предполагаемому мной темпераменту, Рыбаку были бы свойственны второй и четвертый пункты.

– То есть неосознанное касание века и поглаживание шеи? – уточнил Грязнов. – Учту. Ну что ж, спасибо за лекцию.

– Или поглаживание затылка. Спасибо за внимание, дорогие слушатели, – она раскланялась во все стороны и вышла из машины. – Ладно, пока, побегу своих рыб кормить!

Значит, касание пальцем века, еще раз повторил про себя Грязнов, и поглаживание шеи. Или затылка. Ну и девчонка!…

ТУРЕЦКИЙ

С утра Турецкого затребовал к себе Меркулов.

– Знаешь, кто ты такой, Александр Борисыч? – В голосе Меркулова явственно прозвучали сожалеющие нотки. – Ты герой вчерашнего дня!

– Это как понимать? – опешил Турецкий. – Меня досрочно на пенсию отправляют? Сего числа вступают в силу новые повышенные моральные нормы, которым я не соответствую?

– Да ты и старым не вполне соответствуешь. – Меркулов по привычке посмотрел поверх очков, хотел было добавить что-то еще нравоучительное, но сдержался. – А насчет вчерашнего дня вот что: ты, дорогой мой, стал героем новостей на немецком телевидении. Собственно, фамилия «Турецкий», как я понял, в сводках не фигурировала, зато наш покойный Штайн и твоя деятельность удостоились полной мерой. В общем, сам смотри. – Он включил специально по такому случаю приготовленный видеомагнитофон. – Смотри внимательно, я уже третий раз любуюсь. – Меркулов не смог скрыть хитроватой улыбки, хотя значения ее Турецкий пока не уразумел.

Запись была без перевода, большую часть слов он не понимал, хотя суть происходящего и была ясна.

Московская корреспондентка, ею оказалась недавняя знакомая – Наташа Гримм, помелькала пару секунд на фоне гостиницы, в которой произошло убийство, сказала, что погибший – дипломат, занимавшийся поддержкой немецких СМИ на территории России, затем эффектная пауза и крупный план места преступления с кровавыми свастиками на двери. Дальше пошло, как и следовало ожидать, все в общую кучу. И оголтелые экстремисты, взявшие моду убивать неугодных журналистов и всех, кто им споспешествует. И коррумпированные российские власти, которые ни хрена не могут, только взятки брать. И ни одного громкого убийства за последние десять лет не раскрыли. И дын-дын-дын. И тра-та-та. И бла-бла-бла. Короче, все здесь полные мудаки, а в правоохранительных органах – мудаки в квадрате. (Открыла Америку!)

У Турецкого на лбу выступил пот – немецкий всегда давался ему с трудом. Меркулов смотрел на него все с тем же хитрым прищуром и, похоже, ожидал комментариев.

– Поймаю убийцу, скажут спасибо. Ведь могли бы и японского дипломата кокнуть.

– Ты по существу давай. Пожалуйста.

– По существу, я бы этих уродов из гостиницы… Номер опечатан! Какого… они впустили туда корреспондентов?!

– Вот-вот, – сказал Меркулов удовлетворенно, – уроды. Быстро соображаешь. Я думаю, и документы пропавшие найдутся, и даже деньги. Вполне такое возможно, – с нажимом уточнил Константин Дмитриевич. – Что с проституткой и ее приятелем?

– Повезет – сегодня возьмем приятеля. Прямо сейчас, если отпустишь. И дай мне это кино про немцев, мой Сикор-Мажор – киноман, пусть смотрит и радуется.

Отдать кассету Сикорскому он так и не успел. Только плюхнулся в родное кресло – позвонили из немецкого посольства: обнаружен бумажник Штайна. В сточной канаве, примерно в тридцати метрах от того места, где Ангелина бросила машину. Нашла его дворничиха и позвонила в надежде на вознаграждение. Божится, что денег в бумажнике не было, только документы и визитки.

Турецкий немного поразмышлял: ехать самому или отправить Мажора? И уже почти склонился ко второму решению. И даже вызвал парня к себе. И тут его осенило: ладанка, «трава с Вальпургиевой горы»! Спрашивается: на кой черт Терновской, брать ее с собой на работу? Она что же, всем своим клиентам подобные подарки делает?

– Вот что, поезжай опять на гомеопатический толчок и по местам трудовой славы нашей Ангелины, – отдал Турецкий совершенно не то распоряжение, которое собирался сделать минуту назад, – узнай: не видел ли ее кто-нибудь вместе со Штайном раньше, до дня убийства.

– Разве есть новые факты? – живо заинтересовался Сикорский.

– Новые соображения. Значит, будут и факты, если… постараешься.

В немецкое посольство он опять не выбрался: траурные мероприятия. Турецкому вежливо предложили перенести визит на завтра. Можно было, конечно, настоять, но он не захотел. Все равно толку от этого посещения не предвидится. Ехать общаться с находчивой дворничихой – и подавно желания не было.

Дождавшись перерыва (с некоторым трудом), Турецкий решил пропустить сто граммов для ускорения следственного процесса. Непосредственного участия в таковом он уже пару часов не принимал, но это обстоятельство было решено оставить без внимания. Пить в одиночку он терпеть не мог, но сидеть без дела и ждать, пока кто-то в поте лица и в гуще событий… Этого он не мог терпеть еще больше.

В разгар мероприятия по внутренней связи позвонил Сикорский и с нескрываемым энтузиазмом сообщил:

– Места возможного появления Кирпичева я установил. Сейчас их проверяют. Только что обнаружилась свидетельница по делу Штайна. Желает говорить только с вами. Я дал ей ваш номер и бегом направляюсь в Генпрокуратуру, если не возражаете. Ага? – Не дожидаясь ответа, он повесил трубку.

Турецкий, чертыхнувшись, на скорую руку все со стола сгреб в сейф, зажевал лимонной коркой, достал из ящика фоторобот подозреваемого и уставился на него как удав, желая проникнуть в темные глубины загадочной русской души свидетельницы, коей померещился этот черт с рогами.

Через пять минут, как только Артур вошел в кабинет, немедленно раздался звонок по городскому телефону.

– Здравствуйте, Александр Борисович! Я Наташа Гримм, корреспондентка, вы меня помните. – Последняя фраза прозвучала не вопросительно, а утвердительно, даже – безапелляционно.

– Еще бы! – Он хотел повторить на немецком какую-нибудь фразу из ее репортажа, но все слова безнадежно перепутались в голове.

– Ваш помощник дал мне ваш номер… Мы не могли бы встретиться, у вас должен быть обеденный перерыв? Давайте через двадцать минут в…

– Вопреки вашим безосновательным утверждениям, фрау Гримм, следствие по делу Штайна ведется без перерывов и выходных. – Немного тяжеловесная вышла фразочка, прикинул Турецкий и просверлил глазами излишне доверчивого Мажора. Тот продолжал стоять как ни в чем не бывало. Турецкий указал ему на дверь. Сикорский удалился, унося с собой флюиды оптимизма и жизнерадостную улыбку.

– Куда вы там пропали? Вы что, смотрели мой репортаж? А, я забыла, что мы на «ты»… Так ты придешь?

– Ты говорила, у тебя есть информация по делу. Или я ошибаюсь?

– Да, соображения, я хотела…

– Так информация или соображения?! – не выдержал Турецкий.

– Не ори на даму, нахал, – сказала она резко. В шутку она это или всерьез, он не разобрал.

– Кстати, ты лично его знала?

– Нет практически. Я пытаюсь поднять все его дела за последние полгода-год.

– Нашла что-нибудь стоящее? – спросил он нарочито безразлично, а про себя подумал: может, и вправду стоит с ней встретиться – глядишь, выйдет толк.

– А, по-вашему, должна была? Следствие в этом направлении не продвинулось, так? А ту проститутку нашли? И вообще, есть хоть какой-нибудь подозреваемый?

А, чтоб тебя! Он отстранил трубку, зажал микрофон и смачно обложил ее и себя за минутную, да какую там минутную – секундную слабость. Из трубки тем временем продолжали изливаться вопросы. Стараясь быть галантным, Турецкий подождал еще с полминуты. А потом заорал от души:

– Так! Хватит тараторить! Слушай меня внимательно. Общайся с коллегами, сколько твоей душе угодно. Мой телефон – забудь! И не вздумай путаться у следствия под ногами! Я, когда злюсь, становлюсь страшно коррумпированным. Потом пеняй на себя. Все, ауфвидерзеен!

Он еще некоторое время подышал тяжело, а потом заявил, обращаясь исключительно к сейфу:

– Или свобода слова, господа, или эмансипация. Одно из двух! – После чего почувствовал некоторое удовлетворение.

Кирпичев обнаружился к вечеру.

Пока его разыскивали по Москве и области, он пребывал всего в пятидесяти метрах от собственного дома – в райотделе милиции. Нашелся-таки недовольный пациент, вернее – недовольный муж пациентки доктора Уткина и народного целителя Касьянова.

Но радость Турецкого оказалась на редкость быстротечной. Беда была в том, что первая стычка между сторонами, закончившаяся все в том же райотделе, имела место еще вчера поздно вечером. Как следовало из протокола, допрос гражданина Кирпичева оказался закончен как раз в момент убийства господина Штайна. Ну плюс-минус пять минут, все равно без вертолета ему в «Олимпию» не успеть. Но как говорит Грязнов, ментов много, вертолетов тоже много, но гораздо меньше, чем ментов, которых, кстати, много, как и вертолетов, хотя последних-то не в пример меньше, чем ментов, которых, кстати…

Утром Турецкого в очередной раз вызвал Меркулов и торжественно вручил переданные из МИДа бумаги – обзор вчерашних сообщений немецкой прессы по делу Штайна.

– Изучай! Я бегло просмотрел… Немцы подняли страшный шум, значительно больший, чем можно было предполагать. Дрянное дело нам досталось. Очень дрянное.

– Спасибо, хоть перевести удосужились. – Турецкий угрюмо поглядел на кипу печатных листов.

– Извини, совсем нет времени. Если что понадобится – сразу звони.

Добравшись до родного кабинета, он с минуту тасовал пачку, оттягивая неприятный момент, и в итоге позвонил Сикорскому:

– Я изучил… Очень бегло… В общем, составь резюме на страничку-полторы. Чем скорее, тем лучше. Немцы такой хай подняли, гораздо больший, чем можно было предполагать. Так что дрянное дело нам досталось. Очень дрянное. Извини, совсем нет времени. Если что – сразу звони.

Сикорскому потребовалось не более получаса.

"…Все, буквально все взахлеб расписывают достоинства невинно убитого гр. Штайна. Представитель фонда помощи эмигрантам воздавал должное его щедрости и обвинял в убийстве проклятых наци и их длинные мерзкие щупальца, опутывающие весь мир. Но им это с рук не сойдет. Ни они сами, ни их сторонники в России не смогут замять подлого убийства – прогрессивная общественность во главе с ним не позволит.

Неонацисты тоже весьма тепло отзываются о покойном: истинный ариец, не жалел средств для возрождения германского духа. Русские свиньи и поганые евреи дорого заплатят за его кровь…"

«Русские свиньи и поганые евреи»! «Дорого заплатят»! Он что, издевается?! Намекает: хватит, мол, господин «важняк», свою работенку на меня сваливать? Или у него эпистолярный зуд? Еще одна, растудыть ее, загадочная русская душа.

Турецкий старательно просмотрел бумаги, но ничего существенного не нашел. Ну не бедствовал человек, даже более чем. Ну имел знакомых тысяч десять человек. Ну знал, куда деньги вложить. Ну хорошо, в России бардак, стреляют каждый день. Они мне будут рассказывать… Да если у него десять тысяч знакомых и все они будут судачить?… А представим себе, что хотя бы два десятка из них тележурналисты? Да пошли они все!…

Через пару часов Турецкий явно повеселел. И хотя особых причин для радости у него лично не наблюдалось, «важняком» овладело чувство корпоративности. Он еще раз бегло просмотрел лежащий перед ним документ экспертизы. И за что, спрашивается, Славке такое счастье привалило?

«…Четкие отпечатки указательного и среднего и фрагментарный оттиск большого пальца правой руки, обнаруженные на зажигалке Ronson, принадлежат Рыбаку А. И., осужденному по статье…»

«Рыбак А. И. приговорен Кунцевским райсудом г. Москвы по… статье УК РФ к двадцати годам лишения свободы, при этапировании в Воскресенскую колонию строгого режима сбежал из-под стражи, объявлен во всероссийский розыск».

Турецкий взялся за телефон:

– Слава, как клев?

Грязнов моментально ощетинился, ожидая очередной подначки по поводу неуловимого Рыбака.

– Так поймал или нет?

– Да я его, блин, когда поймаю…

– Ну я так и думал. Давай к нам, тут кое-какие фактики имеются. Да, и не забудь прихватить.

Зная, что посиделки с Грязновым хоть и привносят массу ясности и стройности в туманное и хаотическое нагромождение фактов и версий, но довольно часто, если не сказать регулярно, заканчиваются полной недееспособностью заседающих, Турецкий вызвал Артура. Чтобы ни одно озарение не осталось втуне, ни одна светлая мысль не была забыта.

А Ангелину, пожалуй, придется отпускать. Подписку о невыезде с нее, конечно, взять нужно, но, похоже, это след в никуда: разве что она Рыбака по фигуре опознает?!

Грязнов не заставил себя долго ждать. Театральным жестом извлек из-под полы пол-литровочку коньяку и плюхнулся за стол, обращаясь в слух.

– Пальчики твоего драгоценного Рыбака обнаружились на зажигалке, оставленной в номере гостиницы «Олимпия».

– И что он там делал? – классически-скептически хмыкнул Грязнов.

– Слава, если все твои хмыканья в моем кабинете собрать в кучу, записать на магнитофон и наложить одно на другое, то это будет похлеще, чем гудок на заводе Лихачева.

– Это все, что ли? Сочинил насчет отпечатков?

– Черта с два. Ты спрашиваешь, что Рыбак делал в «Олимпии»? Отвечаю. Предположительно убивал немецкого дипломата. Предположительно потому что там еще десятки других пальчиков, и только рыбаковские пока удалось идентифицировать. Вот я и хотел спросить, не попадалась ли тебе фамилия «Штайн» в деле или в процессе твоей вечной погони. Чтобы как-то определиться с мотивом: за что он его так?

Расставляя стаканы и нарезая прозрачными ломтиками лимон, Турецкий кратко изложил приятелю суть имевшего место преступления. Налили по первой, выпили в молчании, пожевали лимончик, посмотрели друг на друга со значением. Теперь можно и мозгами пораскинуть.

– А ты почему не пьешь? – вдруг спохватился Грязнов, глядя на Артура, сепаратно потреблявшего пепси-колу.

– У меня на коньяк аллергия.

– Ты ему веришь? – воззвал возмущенный Слава к боевому товарищу.

Турецкий неопределенно хмыкнул. Если Сикорский и продолжал его удивлять, то, во всяком случае, «важняк» предпочитал это не демонстрировать. Дабы не терять лицо.

– А я не верю.

– Брось, юноша у нас ригорист…

– Чего-чего?

– Человек, всегда следующий правилам, одно из которых гласит: врать некрасиво, тем более старшим товарищам.

– Ладно, ригорист, а пожевать у нас что-нибудь есть, а то замотался я сегодня, даже пообедать не успел.

– Только фрукты.

– Тащи.

Артур убежал к себе, а Грязнов, не теряя времени, отхлебнул половину его газировки и, щедро долив в стакан коньяка, подмигнул Турецкому:

– Позер он, твой стажер, и трепло, не может быть у нормального мужика аллергии на алкоголь. Сейчас мы его выведем на чистый коньяк.

Появились фрукты, взяли по яблочку, налили по второй. Ничего не подозревающий Артур отпил грязновского коктейля и, закашлявшись, обиженно уставился на шефа:

– За что?

– А я что? Это все он, – немедленно перевел стрелки Турецкий.

Грязнов обнял Артура за плечи:

– Слушай, я тебя уважаю, он тебя уважает, а ты нам тут лепишь о какой-то аллергии.

– Я не леплю, я лечусь, вернее, лечился.

– Слава, отстань от человека, ты мне лучше про Штайна вспомни.

– Да не знаю я никакого Штайна, не было его в деле, там вообще ни одной иностранной фамилии не было.

– Но ты же этого Рыбака изучал, что у него могло быть общего со Штайном?

– Достал он меня, Саня, понимаешь, откровенно достал, – признался Грязнов, в очередной раз наполняя стаканы. – У меня пол-МУРа за ним бегает, у каждого постового, у каждого гаишника его портрет имеется, по телику его рожу показали, и что ты думаешь: как угорь в последний момент шасть – и нет его. И так каждый раз, – справедливости ради уточнил он.

– Но до Штайна, я так понимаю, он никого не убивал. Или у тебя другая информация?

– Жену.

– Я хотел сказать, после побега.

– После побега, насколько мне известно, никого, хотя запросто может оказаться, что половина трупов за последние две недели – его. Только зажигалки он не всегда теряет. Жаль, конечно.

– А пистолет у него кто-нибудь видел? – Артур окончательно расклеился: лицо стало пунцовым, нос опух, даже руки пошли красными пятнами.

– Если и видел, мне не доложил. – Грязнов сочувственно протянул стажеру свой носовой платок, собственный у того был уже хоть выжимай. – Слушай, и вся эта слякоть у тебя от одного ма-а-аленького глоточка?

– Я же предупреждал.

– И так каждый раз? На все, что крепче кефира?

– Нет, только на коньяк, причем настоящий, – прогундосил Артур. – Это реакция на какие-то эфирные масла дубовой древесины, которые, собственно, делают коньяк коньяком.

– Слава, не отвлекайся, мы о Штайне беседовали, – попытался Турецкий вернуть товарища к забытым баранам.

– Класс! – не обращая на него внимания, как ребенок обрадовался Грязнов. – Тебя, значит, можно дегустатором использовать. Достойный продукт – текут сопли, а если туфта, чаем крашенная, – ты как огурчик, и мы ее в раковину.

– Ладно, подведем промежуточные итоги, – Турецкий разлил остатки, – Рыбак пришел к Штайну: "а" – за помощью, "б" – что-то выяснить, "в" – отомстить.

– Промежуточные и неутешительные итоги, Саня, состоят в том, что бутылка у нас кончилась, а гидравлического удара, способного разбудить во мне гениальную мысль, не произошло.

– Не волнуйся, – успокоил Турецкий, – у меня еще есть, на одну мысль хватит.

– Тогда свое "а" можешь забыть сразу. Его каждый второй, а то и два из трех на фиг посылают, и никому он даже морду не набил.

– А вдруг количество переросло в качество?

– «А вдруг», «а вдруг»… – передразнил Грязнов. – А вдруг это твой немец был с пистолетом? Я, конечно, Рыбака, как немецкая овчарка, ненавижу, но в принципе уважаю, и резоны его мне вполне ясны. Если он действительно чист, то нам, мне он не сдастся, пока не найдет достойных доказательств своей невиновности, поскольку официальным путем пересмотра дела он не добился, а значит, и не добьется. И единственный его шанс остаться в живых – представить нам настоящего убийцу, причем четко и аргументированно доказать, что он именно убийца, а не дядя с улицы. Не стал бы он никого убивать, смотался бы, если бы что не так пошло, ему сейчас каждого человечка, который хоть что-то знает, беречь надо.

– Но ведь убил же. Значит, выходит, мстил? – Турецкий с сожалением достал из сейфа заветную, неприкасаемую долгожительницу – половинку «Юбилейного», пережившую два последних дела, ставшую уже талисманом, реликвией, артефактом. Сколько раз собирался допить, и все рука не поднималась. А Славка, жук, так ничего путного не сказал и, судя по всему, уже не скажет.

– Та самая, – проникся Грязнов.

– Она.

– Может, лучше кофейку тогда?

– Ты серьезно?

– Ну или за новой выскочим.

Артур с недоумением понаблюдал некоторое время, как два взрослых, умудренных опытом (правда, в легком подпитии) сыщика умиленно ласкают взглядами полупустую бутылку и, не выдержав этого зрелища, громко высморкался, чтобы отвлечь их от душевных воспоминаний.

– А что-нибудь кроме заявлений Рыбака дает повод усомниться в его виновности?

– Арт, свари-ка нам с Сан Борисычем кофейку, – нежно провожая глазами «Юбилейный», торжественно возвращающийся на почетное место в сейф, попросил Грязнов.

– Нет, вы ответьте, – не унимался Артур, – терять ему нечего, больше расстрела ему не дадут, а по знакомым он ходит просто деньги собирать, прикрываясь святой идеей, насобирает достаточно и исчезнет.

– Может и такое быть, но кофе-то свари.

– Короче, мужики, – подвел окончательные итоги встречи Турецкий, – давайте наши усилия объединим. Поскольку ты, Слава, все равно разные контакты Рыбака проверяешь, давай этих же человеков и насчет Штайна опросим. А мы проверим со своей стороны, был ли Штайн в Москве во время убийства жены Рыбака. И если был, то что делал, может, проясним, кто у нашего героя на очереди.

– Угу, – вяло согласился Грязнов.

– Александр Борисович, между прочим, у нас еще коньяк есть, – как бы невзначай заметил Артур, с видимым отвращением замешивая хоть и неплохой, но все же растворимый «Чибо».

– Шутишь?

– Такими вещами не шутят, – жахнул кулаком по столу Грязнов.

– Я и не шучу, штайновская фляжка у меня в сейфе, почти полная.

– Так вещественное же доказательство, – для порядка запротестовал Турецкий, уже предвкушая продолжение банкета.

– Но вы же не ригористы, а я пить не буду, – убедительно аргументировал Артур.

– Все равно эксперты выжрут, – выдвинул последний довод Грязнов.

– Тащи! – с удовольствием согласился Турецкий.

Разлили, понюхали, погрели в ладонях, глотнули и… никакого удовольствия не почувствовали.

– Жидкий, – прокомментировал Грязнов.

– Бездарный, – согласился Турецкий.

Освежили, приняли, снова никакого кайфа.

– Артур, бери бумагу, пиши, – распорядился Грязнов. – Акт экспертизы. С новой строки: коньяка неизвестной марки, обнаруженного на теле убитого Штайна Г. О. Написал? С новой строки: исследуемый продукт не содержит вредных и отравляющих веществ, способных привести к нарушению жизнедеятельности организма человека. Его употребление причиной смерти Штайна не явилось.

Грязнов замешкался, дозируя остатки, чтобы осталось еще на один раз, но непрозрачность фляжки сильно усложняла задачу, ориентироваться приходилось только на слух. А Турецкий лаконично и метко закончил его мысль:

– Общая оценка продукта: дерьмо.

– Дерьмо! Причем самого низкого пошиба, только фляжка хорошая, тут Федьке Комиссарову такую на пятьдесят лет подарили, я завидовал.

– Кто такой этот Комиссаров?

– Хороший человек.

– Выпьем за хорошего человека.

– Не, давай лучше за нас.

– А как же Федька?

– На фиг нам Федька, у него фляжка есть, пусть из нее и пьет.

– За себя?

– За нас.

Выпили. Помолчали. Через пару минут Турецкий сказал:

– Вот чего я не пойму, Славка, так чего твой Рыбак вообще в Москве делает?

– Да разве он сбежал, чтобы его тут же, не отходя от кассы, и поймали? – Артур все еще тер глаза.

– Совершает неожиданные набеги к друзьям и знакомым, – обстоятельно объяснял Грязнов, как заправский гангстер, маленьким ножичком разделяя яблоко на две восьмилепестковые розочки, – всем рассказывает, что жену не убивал и что хочет разобраться, что к чему и кто его подставил.

– И что друзья, верят?

– Фифти-фифти.

Турецкий нетвердой рукой приготовил ручку.

– Н-ну-ка, с-скажи конкретно, кто его видел?

– Да никто не видел, – буркнул Грязнов.

– Как так, ты же только что…

– Ну и что?! Это я так предполагаю, что он им так говорит, только они не бегут ко мне закладывать. Почему-то.

– Значит, хорошие друзья.

– Да нету у него толком друзей.

– И что, никто его так и не видел?

– Почему же. Есть один человек.

– Из тебя все надо тянуть. И кто этот человек?!

ГРЯЗНОВ

– Дело было так. После того как мы завалили Федоренко – если кто не в курсе, это еще один беглый зек, – я отправился в Аникор-банк. Там, до своей гибели естественно, работал некто Патрушев, совершенно случайный человек в нашем деле, документами и деньгами которого завладел Рыбак. Патрушев буквально накануне получал зарплату, и наверняка все купюры были зафиксированы. Банк все-таки. Так что я хотел, не откладывая в долгий ящик, иметь на руках список их номеров, чтобы попытаться поймать Рыбака за руку, когда он начнет тратить деньги.

– Это в Москве-то! – присвистнул Турецкий. – Ты идеалист, Слава.

– Комиссаров сказал то же самое.

– Твой Комиссаров – голова. Зря мы за него не выпили. Он голова. А вот ты – нет.

– Ты дальше слушай. Значит, еду я по Ленинградскому проспекту. Сворачиваю на улицу с поэтичным названием Новая Башиловка, оттуда, как и положено, на Нижнюю Масловку, к банку. Еду себе медленно, смотрю, где бы припарковаться, чтобы потом выбраться, а то будет как в «Праге», но все забито, к едрене фене, вдруг вижу, какой-то мужик голосует. Ну голосует и голосует, мало ли мужиков по обочинам голосуют. На выборах вон полстраны голосует… Почему я тормознул, понятия не имею, но остановился, и все тут. Он подходит, просовывает башку в кабину и спрашивает: «В Кунцево подбросите?» А на голове по самые глаза натянута бейсболка с надписью «Burewestnik». Я открываю ему дверь и спрашиваю: «Живете там?» Он говорит: «Нет, я вообще не москвич» – и так машинально веко пальцем трогает, представляете? Я разворачиваю машину – и опять: «Откуда же приехали, если не секрет?» «Из Белоруссии», – отвечает и по затылку так автоматически себя поглаживает, представляете, а?!

– Ты чего, Слава, – забеспокоился Турецкий, – какое веко, какой затылок, что ты несешь, что мы должны представить?

– А, – махнул рукой Грязнов, – вам, неучам, разве объяснишь. Короче, выезжаем мы на Ленинградку…

– Но вы же в банк собирались? – удивился Артур.

– Ты что, еще не допер? – возмутился Турецкий. – Это же Рыбак к нему в машину сел!

– Точно, – подтвердил Грязнов. – А теперь говори, кто голова: я или Федька Комиссаров?

РЫБАК

Рыбак спокойным шагом вышел из банка, хотя внутренний голос приказывал ему немедленно бежать, но он знал твердо: это именно то, чего нельзя делать категорически. Не говоря о том, что бегать он устал смертельно.

Он выбросил остатки с пользой употребленного скотча в урну – больше не пригодится. Потом переложил дискету из одного кармана в другой.

Стоило, пожалуй, поймать машину. Не доходя до Новой Башиловки, он стал голосовать. Через минуту рядом как-то неуверенно остановилась «Нива». За рулем сидел хмурый мужчина плотного телосложения, лет пятидесяти.

После коротких переговоров Рыбак сел рядом с ним. «Нива» развернулась и снова выехала на Башиловку. Водитель ни на секунду не поворачивал голову в его сторону. Потом вдруг сказал:

– Кажется, вы дверь не плотно закрыли.

– Закрыл.

– Нет, не закрыли.

Рыбак проверил еще раз. Все было в порядке. Тогда водитель сказал:

– Не учите меня жить. Это моя машина, и я прекрасно знаю, когда в ней дверь закрыта, а когда нет. Она же стучит! Вы знаете, какой огромный процент пассажиров и водителей вываливается в незапертые двери?! То-то же.

Он остановил машину. Обошел ее и, засунув руки через открытое окно, стал настырно хлопать дверцей. Наверное, раз десять или пятнадцать.

Рыбак пожал плечами. Мало ли сумасшедших водителей. Тоже небось неслабый процент.

– А ну-ка теперь вы, – попросил водитель. – А я буду ее фиксировать с внешней стороны.

Рыбак машинально взялся за ручку и через мгновение… оказался пристегнут к ней наручниками.

Водитель все с тем же хмурым выражением лица захлопнул вместо него дверцу, снова обошел машину и сел за руль. Завел и поехал. И все молча. Все с тем же хмурым выражением лица.

Рыбак почувствовал, что одеревенел. Все было кончено.

– Это не я, – механически сказал он.

– Что – не ты? Рыбак, что ли, скажешь не ты?

– Рыбак. Но я не убивал свою жену. Меня… кто-то подставил. Как… возможно, и вас, заставляя меня ловить.

– Знаешь, чихать я хотел на то, виновен ты или нет. Вот я сейчас тебя кое-куда отвезу, – удовлетворенно сообщил водитель. – И будешь ты это доказывать в соответствующем месте.

Рыбак криво усмехнулся. «Здесь все невиновные», – вспомнил он угрюмо-ехидное замечание соседа по общей камере, в которой сидел во время следствия.

– А теперь заткнись, я должен обдумать, куда лучше сперва тебя отвезти – в МУР, Генпрокуратуру или в Лефортово.

Минут через пять молчания водитель заявил:

– Нет, так нельзя. Я больше не могу.

Рыбак с удивлением посмотрел на него.

– Я срочно должен перекусить. Ты хочешь есть? Поехали перекусим.

– Вы еще не придумали, куда меня отвезти?

– Нельзя же думать на пустой желудок.

Они подъехали к «Макдональдсу», что возле Киевского вокзала.

– Я возьму себе пару биг-маков, а ты что будешь? – спросил водитель, выходя из машины и проверяя наручники на Рыбаке.

– Одного хватит, – буркнул тот.

– Никуда не уходи, – пошутил водитель. – Я скоро.

Когда он вернулся, то понял, что Рыбак его не послушал.

В американских фильмах раздосадованные полицейские в таких ситуациях швыряют свои пакеты наземь. Грязнов кинул биг-маки на заднее сиденье.

Не могли же у Рыбака быть ключи от наручников, черт возьми?! Грязнов, не веря своим глазам, на всякий случай заглянул в салон и увидел то, чего лучше бы не видел: ручка, за которую он защелкивал наручники, была выдернута, что называется, с мясом…

– Короче, я потом посоветовался со специалистом: это как рвануть штангу в сто килограммов.

– Короче, про футбол ты с ним не успел поболтать, – отметил Турецкий. – Зато съел три биг-мака.

– Само собой, я никому ни полслова об этой истории не сказал. И вам, крысам канцелярским, сейчас тоже ни шиша не говорил.

Помолчали, силясь собраться с мыслями.

– Кстати, странное совпадение, Вячеслав Иваныч, что вы его встретили возле этого самого банка, – заметил Сикорский.

– Никакого совпадения. Он его грабанул.

– Что?! – Оба следователя открыли рты.

– Это я уже потом узнал. Не знаю, как Рыбак это сделал, может, в бумажнике Патрушева было что-то такое, что ему помогло. Но почему-то он туда залез. И украл сотовый телефон. По которому его потом еще раз вычислили. А он опять ушел.

– Бред какой-то, – подвел логическую черту Турецкий.

ТУРЕЦКИЙ

Турецкий снова беседовал с консулом. Посол до разговора со следователем не снизошел, но, вполне возможно, в этом и не было необходимости. Консул же на этот раз оказался лучше подготовлен к беседе и сразу взял быка за рога:

– Гюнтер Отто Штайн курировал работу немецких СМИ в России. Он прибыл с шестидневным рабочим визитом, целью которого было подписание договора о создании новой ретрансляционной сети, для чего встречался с чиновниками из Всероссийской государственной телерадиокомпании.

– Чем он занимался в день убийства?

– Весь день он провел в посольстве и только в восемнадцать тридцать выехал с территории по личным делам.

– И у него были посетители, телефонные звонки, – утвердительно заявил Турецкий. – Как я понимаю, все это фиксируется – если не содержание бесед, то сам факт того, что они имели место. Я бы хотел ознакомиться с этой информацией.

– Это закрытые сведения и разглашению не подлежат, но мы провели собственную проверку и пришли к выводу, что интерес для вас могут представлять три телефонных разговора Штайна в тот день. Остальные его входящие и исходящие звонки проводились по номерам, включенным в справочник наиболее употребительных номеров, которым пользуются наши сотрудники, то есть это номера ведомств и организаций, с которыми мы в постоянном контакте.

Консул протянул Турецкому короткую распечатку. Номера, конечно, стоило проверить все, но в первую очередь заняться последним – из автомата. Никакой уважающий себя чиновник из автомата звонить не станет, а вот убийца запросто.

А теперь о Рыбаке:

– Штайн имел какое-либо отношение к спорту?

– В каком смысле? – не понял консул.

– Не в том смысле, играл ли он в сквош. Были ли у него контакты с российскими функционерами от спорта, спортсменами – короче, людьми этого круга?

– Д-да… пожалуй, да.

– Конкретные фамилии назвать можете? – дожимал Турецкий.

– Позвольте, господин Турецкий! Разве его убили не с целью ограбления?! При чем тут спорт?

– Это всего лишь одна из версий, которую мы проверяем. Итак, фамилии…

Консул глубоко задумался после чего выдал «всеобъемлющую» информацию:

– Штайн встречался с большинством чиновников рангом от руководителей комитетов и федераций.

То есть список из сотни фамилий. Совсем неплохо для начала, уныло сообразил Турецкий.

– Хорошо, расскажите о его характере, привычках, может быть, что-то изменилось в последний приезд.

– Обыкновенный человек, – сквозь зубы процедил немец, которому уже явно не терпелось закончить беседу, – невероятной трудоспособности, педантичный, сдержанный, любил коньяк «Реми Мартен», сигары голландские, оперу – Верди.

И девочек, продолжил про себя Турецкий. О проститутке сегодня так и не вспомнили, словно ее не было.

ГРЯЗНОВ

В половине десятого вечера Грязнов случайно оказался на Новослободской улице, возле того самого дома, в котором жила Алина Севостьянова. Случайно же на заднем сиденье его «Нивы» лежала тоненькая красная роза. Грязнов вышел из машины, захватил розу, еще какую-то папочку, подошел к телефону-автомату на углу и тоже случайно набрал ее номер.

– Алина? Что поделываете?

– Как всегда, рыб кормлю. Знаете, это потрясающее зрелище. Приезжайте как-нибудь, посмотрите.

– Алиночка, мне необходимо с вами посоветоваться по поводу нашего беглеца. Я понимаю, уже поздновато и это не совсем удобно, но… – Тут он слегка укололся шипом розы.

– О чем речь, Вячеслав Иванович, разве, когда мы ночью по болотам скакали, это было удобно? Приезжайте. Через сколько вы будете? Я кофе сварю.

– Боюсь, не успеете… – И Грязнов вошел в подъезд.

Двухкомнатная квартира молодой современной женщины представляла собой полную противоположность ну хотя бы жилищу его племянника Дениса или ультрамодным и насквозь функциональным апартаментам Артура Сикорского, в которых Грязнов побывал на днях, заскочив на пару минут за компанию с Турецким.

В квартире Алины было минимум пластика и современного дизайна. Ставшая уже классической черная мебель не фигурировала вовсе. Довольно большая библиотека на добрую половину была специальной – книги по философии, психиатрии, психологии – и на половину из этой половины на иностранных языках – французском и английском. В каждой комнате по компьютеру, это несмотря на то что ноутбук она вообще постоянно таскает с собой. Но самое поразительное – отсутствовал телевизор. Грязнов даже был слегка удивлен. На всякий случай он заглянул и на кухню, может, хоть там, может, хоть с тридцатисемисантиметровой диагональю? Но нет.

Готовившая традиционный кофе Алина краем глаза фиксировала его реакцию и в нужный момент не замедлила улыбнуться:

– Можете не искать, ящика действительно нет. Все равно все новости я могу узнать по радио или в Интернете, их там не так пережевывают, а кино лучше посмотрю на большом экране. Да и это так редко бывает. Честно говоря, избавиться от телевизора – это было непростое решение, но теперь я не жалею. Так что я его выфутболила.

– В каком смысле, – машинально спросил Грязнов, подразумевая, что, естественно, в переносном.

– В буквальном. Вот в это окно, – продемонстрировала хозяйка. – Вслед удирающему мужу.

– Гм… – Грязнов почувствовал себя неловко, чего никак нельзя было сказать об Алине.

– Честно говоря, мы расстались с большим скандалом, и в тот миг мне хотелось, чтобы ему было потяжелее, причем в буквальном смысле. Вот я поднатужилась, ну и… Не попала, в общем. Зато бабушки на лавочках так подпрыгнули, что, кажется, излечились от радикулита.

– Я-то думал, что психологи могут решать по крайней мере свои проблемы.

– Большая иллюзия. Скорее, только чужие. Честно говоря, за свою недолгую профессиональную карьеру я выслушала столько жалоб и нытья, что их хватило бы на целую больницу.

– Боюсь, вы теперь в каждом подозреваете психа… Впрочем, их действительно хватает. А давно вы с вашем мужем… – осторожно начал Грязнов.

– Да, – быстро сказала она, и вопрос был исчерпан.

– Давайте в общих чертах восстановим ход событий. Рыбак был обвинен в зверском убийстве собственной жены. Мотив – покойная супруга была застрахована на крупную сумму, а Рыбак – единственный ее наследник. Его вина доказана, и Рыбак получил большой срок заключения. Во время этапирования, как известно, сбежал. Но продолжает оставаться в Москве. Почему? Ему бы удрать как можно дальше или вообще за границу отвалить…

– Может, он как раз и хочет из столицы выбраться за границу? Может, пытается сделать тут себе новые документы?

– Что-то не похоже, – покачал головой Грязнов. – Похоже совсем на другое. Похоже на то, что ищет кого-то, возможно, как он думает, его и подставившего. То есть он убежден в своей невиновности? – нерешительно добавил он.

– Вячеслав Иванович, – засмеялась Алина, – это же одно из двух. Если он вообще в своем уме, а это несомненно так, то он прекрасно знает, убивал он жену или нет. Пока что всем своим поведением он показывает, что нет. Вы полагаете, нам тоже стоит в это поверить?

– Нет, не так. Это вообще не наше дело. Мы должны его просто поймать.

– Это непросто.

– Да! Но если раньше, когда он был все время рядом, практически виден из-за поворота, мне было плевать на все эти нюансы, то теперь придется прогнозировать его ходы. А это ваша специальность, Алина, не возражаете?

Она улыбнулась:

– Есть еще один вариант. Убийство – не убийство, а несчастный случай. И если Рыбак рассуждает так же, то он может пребывать в растерянности, не зная, подозревать ли вообще кого-то в заговоре против себя?!

– Что-то не похож он на растерянного. Сами небось видели, как он нас приложил. Словом, нужно покопаться в его деле. Сначала я позвонил следователю, который вел дело о гибели Марины Рыбак. И безрезультатно, он сейчас за границей, загорает где-то в Арабских Эмиратах. А что касается несчастного случая…

– А кто Рыбака защищал на суде?

– Вот тут самое интересное. Альфред Шуппе. Личный адвокат Президента Республики Коми господина Кирсанова.

Алина застыла в изумлении.

– Да-да, у них с Кирсановым были какие-то отношения, я имею в виду Рыбака, конечно. Хотя друзьями не назовешь. Одно время они оба претендовали на пост президента футбольной федерации. Кирсанов же политик до мозга костей. Его хлебом не корми, дай в каких-нибудь выборах поучаствовать. Ну а когда случилась вся эта история, Кирсанов принял живое участие в судьбе Рыбака. Возможно, рассчитывал, что тот оправдается и тогда он, Кирсанов, заработает еще пару очков. История-то громкая была. Но Рыбака осудили. И Кирсанов поступил в стиле тридцатых годов. Немедленно гневно осудил и все такое.

– А что этот Шуппе из себя представляет?

– Вас интересует внешность, темперамент и прочее – как обычно?

– Нет, конечно, – Алина засмеялась. – Что же я, по-вашему, не могу рассуждать как нормальный человек? Что это за адвокат?

– Я просмотрел материалы суда. Шуппе работал профессионально, но сделать ничего не смог. Нет даже намека на то, что он мог подставить своего подопечного.

– А кто выступал обвинителем в суде?

– Некто Михайлов, из Кунцевской прокуратуры. Он был совершенно взбешен, когда узнал, что меня интересуют нюансы абсолютно очевидного дела об убийстве полугодичной давности, «в то время как сам убийца разгуливает на свободе». Короче, я плюнул и затребовал себе материалы экспертизы, проводившейся в квартире Рыбака после того, как был найден труп его жены. Вот послушайте. – Грязнов открыл папку: – «…Причиной пожара послужило возгорание метано-воздушной смеси, после того как значительное количество газа заполнило помещение. На это указывает отсутствие ярко выраженного очага, где наблюдались бы следы максимального разрушения, вызванного воздействием высокой температуры. В наименьшей степени пострадали туалет и ванная комната, так как их двери были плотно закрыты, вследствие чего концентрация газа не достигла величины, достаточной для воспламенения».

– Вячеслав Иванович, а что сам Рыбак говорил? Садитесь в это кресло, тут удобнее, а я включу торшер.

– «Согласно показаниям потерпевшего Рыбака А. И., в момент возгорания он находился в туалете. Выйти в коридор он не смог из-за сильного пламени. Его слова согласуются с характером пожара при взрыве газа: воспламенение происходит практически мгновенно по всему объему помещения. Далее, по утверждению Рыбака, он разбил окно, ведущее в ванную, вылил несколько ведер воды в коридор и, накрыв голову мокрым купальным халатом, сумел покинуть квартиру. Оказать помощь жене, находившейся в спальне, в сложившейся ситуации Рыбак не мог…»

– А источник газа вообще был в порядке? Плита, я имею в виду. Слава богу, у меня – электрическая, – поделилась Алина и совершенно естественно пересела на подлокотник кресла. – Хотя нагорает, конечно…

Грязнов, никак не реагируя, перелистнул страницу:

– «Исследование газовых приборов (четырехконфорочная газовая печь Zanussi 1998 г. выпуска) и подводящих труб показало, что они находятся в исправном состоянии и при эксплуатации в соответствии с требованиями не могли послужить причиной утечки. На момент проведения экспертизы газовый вентиль был перекрыт. Опрос сотрудников, производивших тушение, не позволяет однозначно утверждать, закрыл ли вентиль кто-нибудь из них».

– Вот как! – удивленно сказала Алина и выключила торшер.

Тогда в совершенной темноте, где поблескивали только два ее голубых глаза, невозмутимый Грязнов дальше процитировал по памяти:

– «При осмотре кухни обнаружен предмет, который удалось идентифицировать как взрывное (либо самовоспламеняющееся) устройство с электронным таймером. Он сохранился в огне благодаря случайности – был накрыт кастрюлей, упавшей вверх дном при обрушении сгоревшей полки с посудой. Его наличие позволяет сделать вывод о том, что пожар возник вследствие умышленного поджога…» – И с чувством выполненного долга он заключил ее в объятия.

Первый поцелуй длился пару минут. Пока наконец, тяжело дыша, она не воскликнула:

– Я же вам рыбок не показала!

ТУРЕЦКИЙ

Артур проверил номера из консульской распечатки: журналист с РТР, секретарь мидовского деятеля и неизвестный гражданин (гражданка), звонивший(ая) из автомата. Журналист интересовался, будет ли Штайн на каком-то брифинге, и со Штайном даже не говорил, ответила секретарша, а на время убийства у журналиста алиби. Секретарь согласовывал время встречи своего шефа со Штайном и тоже разговаривал с секретаршей, и у него и у его шефа также алиби, и вообще этот звонок попал в черный список только потому, что звонили не с рабочего места, а из аэропорта по сотовому. И наконец, третий загадочный абонент говорил со Штайном лично, а телефон-автомат расположен буквально за углом гостиницы «Олимпия». Конспиратор хренов.

Конечно, первые двое, выяснив у секретарши Штайна его расписание и планы, тоже могли его выследить. Но лучше доказать, что звонил Рыбак, причем доказать не умозрительно методом исключений или от противного, а качественно – посредством улик и свидетельств. К сожалению, отпечатки пальцев в телефонной будке годами наслаивались друг на друга, как гуано…

Невеселые размышления телефонным звонком прервал Грязнов:

– Саня, я тут на предмет Рыбака встретился с самым главным футболистом, и поведал он мне массу интересного.

– С главным футболистом? – удивился Турецкий. – С Пеле, что ли?!

– Ну ты совсем съехал в своей Генпрокуратуре. С Пеле… Или кофе этот бразильский перепил. С Решетовым я общался.

– Так рассказывай!

– Не, я тебе стенограммку передал, скоро должны поднести, там все с подробностями, в лицах и красках. Думаю, будет очень любопытственно.

– Ты хоть намекни, а, – жалобно попросил Турецкий, буквально подпрыгивая на месте.

– И не подумаю! И так я за тебя всю работу сделал, так ты хоть в ожидании помучайся, в качестве морального для меня удовлетворения.

– Да иди ты! – обиделся Турецкий, но Грязнов только нахально заржал и повесил трубку.

Турецкий твердо решил не мучиться предвкушением великого открытия, но навязчивый вопросик: что же Славка накопал? – постоянно всплывал, отодвигая остальные мысли. А размышлял «важняк» над тем, как Рыбак вошел в гостиницу и как из нее вышел. Видеозапись в холле его не зафиксировала, хотя дополнительно были изъяты и просмотрены пленки за двадцать четыре часа: двенадцать часов до и двенадцать – после убийства. Конечно, он мог воспользоваться черным ходом через кухню ресторана, но и там его никто не видел. А по пожарной лестнице через балконы тоже не налазаешься. И потом, как он, мерзавец эдакий, вычислил, в каком номере искать Штайна? По словам портье, конкретный номер Штайн не заказывал, следовательно, Рыбак должен был быть в холле в момент, когда Штайн получал ключ, или идти за ним по пятам, когда тот поднимался в номер. Или Штайн уже из номера позвонил ему? И сказал, куда идти?! Но ведь из номера не звонили, а мобильника у немца не было. Так что же, Рыбак всех загипнотизировал или всех купил? Рыбак рыбака видит издалека?! Черт, что там такое Славка нарыл?

И еще у Турецкого засвербела нехорошая мысль, что Рыбак ему смутно кого-то напоминает. Но кого? Двоюродного дедушку из Мелитополя? Пионервожатого из «Артека» образца шестьдесят восьмого года? Человека-слона из одноименного фильма? Да, так можно далеко зарулить…

Вспомнить не получалось, сколько ни пытался. Тюремные фотографии до дыр глазами проел, и ни фига. Хотя, возможно, это остаточные воспоминания, сохранилось в голове что-то из рыбаковской прошлой жизни, мелькал он и в газетах и в телике.

Наконец принесли стенограмму, вернее, отрывок из нее всего на одну страничку. Славка, сволочь, мог бы и по телефону этот талмуд зачитать.

"Грязнов. Вы знакомы со Штайном?

Решетов. Со Штайном? Знаком. Был знаком, я слышал, он погиб?

Грязнов. Это вопрос?

Решетов. А это ответ?

Грязнов. Ответ на что?! А Рыбак знал Штайна? Штайн знал Рыбака?

Решетов. А почему вы об этом спрашиваете?

Грязнов. Так знал или нет?

Решетов. Я не уверен.

Грязнов. В чем не уверены?

Решетов. Видите ли, это деликатная история.

Грязнов. Можете положиться на мою скромность. Это профессиональное качество.

Решетов. Дело в том, что Антон патологически ревнив, а покойная жена, Марина, довольно часто давала ему повод поревновать. Она красивая женщина… была, любила, знаете ли, комплименты, внимание. Еще в юности привыкла к славе, цветам, медалям, и ей этого всегда не хватало. Ну и…

Грязнов. Ну и?

Решетов. В общем, интрижки у нее случались довольно часто, правда, как правило, ничего серьезного.

Грязнов. У нее со Штайном был роман?

Решетов. Роман – это громко сказано, скорее романтическая повесть. Даже новелла.

Грязнов. Рыбак знал об этой литературной истории?

Решетов. Не думаю, не знаю, я, во всяком случае, ему не рассказывал.

Грязнов. А вы сами-то откуда узнали?

Решетов. Да как сказать. Дело в том, что я-то их и познакомил. В Швейцарии. Я был на коллегии ФИФА. Марина привезла своих девочек на соревнования, мы оказались в одной компании на вечеринке, там они и встретились. Потом я несколько раз видел их вместе, в том числе и в Москве.

Грязнов. Как, по-вашему, Рыбак отреагировал бы, если бы узнал об этой романтической новелле?

Решетов. Не знаю. Когда на суде причиной его расправы с женой назвали желание получить страховку, мне это показалось вполне э-э-э… правдоподобным, что ли, хотя, возможно, причина причиной, а не будь повода, ничего бы и не произошло. Как считают профессионалы в таких случаях?

Грязнов. А повод: супружеская измена.

Решетов. Возможно… Хотя… Не знаю".

Турецкий выдохнул накопившееся тревожное ожидание, причем безо всякого энтузиазма. Картина Репина «Приплыли», вот вам и мотив. Рыбак, постоянно ускользая от погони, будучи в состоянии крайнего нервного напряжения, звонит Штайну или просто его выслеживает, возможно, убивать и не собирается, хочет просто поговорить, но видит в номере проститутку, ассоциирует с покойной женой, свирепеет, и мы имеем хладный труп и кучу неприятностей на свою… голову. Или Рыбак идет конкретно убивать и таки убивает.

Каковы же его дальнейшие действия? Он либо ложится на дно, либо продолжает крестовый поход на наставивших ему рога. Берегитесь, любовнички!

Турецкий нервно вскочил на ноги и явственно почувствовал необходимость их размять. Но вместо этого плюхнулся в любимое кресло и закурил, наверное, уже тридцатую сигарету за день.

Если же Рыбак думает, что правосудие свершилось (а в случае со Штайном это, пожалуй, была единственная возможность наказания, поскольку своего дипломата немцы бы нам просто так не отдали – непосредственно он не убивал, а если и заказал Марину, то доказательств, очевидно, нет), то либо он ляжет на дно, либо придет с повинной.

В противном случае будет продолжать.

Значит, нужно провести опрос мужского населения планеты на предмет, не спал ли кто из них с Мариной Рыбак, и к каждому признавшемуся приставить охрану. Интересно, сколько таковых наберется?

Турецкий машинально прикинул, скольких женщин со звонким именем Марина ему, Александру Борисовичу, приходилось знавать очень близко. Вышло, по меньшей мере, две с половиной.

Снова зазвонил телефон, наверняка Славка желает обменяться мнениями о стенограмме. Но звонила дражайшая супруга Ирина Генриховна, которая заговорщическим шепотом сообщила, что у них гости и, несмотря на всегдашнюю колоссальную занятость, господину Турецкому следует по возможности немедленно, то есть в экстренном порядке и курьерской скоростью прибыть домой.

– Кого там еще принесло? – недовольно проворчал Турецкий. Особого желания высиживать вечер в сомнительной компании он не испытывал.

– Придешь, увидишь. И купи по дороге тортик или что-нибудь к чаю. – Ирина чмокнула в трубку и отключилась, предоставив Турецкому гадать, что же это за гости, которые пришли не водки, а чаю попить.

В прихожей его встретила обиженная Нинка.

– Пап, эта крыса сожрала все мои конфеты!

– Ты же худеешь.

– Но конфеты ведь мне подарили, а она взяла и схряпала. Мои конфеты!

– Что за крыса-то?

– Какая-то Наташа, говорит, пришла брать у нас интервью, говорит, мы все будем ужасно знаменитые, вроде Моники Левински.

– Что?!

Все еще не веря, но уже закипая бешенством, Турецкий медленно раздевался, вслушиваясь в гитарный перезвон, доносящийся из кухни, и живой, веселенький Иркин треп.

– А еще она мой аккордеон трогала, – продолжала ябедничать Нинка.

– Щас разберемся, – пообещал Турецкий, взвешивая на руке торт и прикидывая, запустить им в Наташу или просто спустить ее с лестницы, а тортик потом употребить по назначению.

На кухне царила идиллия: напившийся чаю и нажравшийся Нинкиных конфет оператор разомлел у батареи и, пристроив работающую камеру на подоконнике, дремал. Наташа Гримм сегодня уже с зеленоватыми волосами увлеченно наяривала на гитаре, а Ирина, подложив ручки под щечки, восхищенно пялилась на нее во все глаза.

– Баста, карапузики, кончилися танцы, – безапелляционно заявил хозяин дома.

– Конечно, конечно, давайте пить чай, – вскинулась Ирина, неверно истолковав мужнину речь. Была она при параде и так и лучилась удовольствием.

– Ща попьем, – серьезно подтвердил Турецкий. – Только гостей проводим. – Он демонстративно упрятал торт в холодильник и встал у двери, приглашая визитеров прощаться.

Ирина наконец уразумела, что супруг не шутит и грядет непредсказуемых размеров скандал, а потому поспешила принять удар на себя и, извинившись перед гостями, немедленно уволокла Турецкого в спальню.

– Саша, как тебе не стыдно, люди пришли к нам в дом, сидят, культурно пьют чай, а тут врываешься ты и все портишь. Сейчас же пойди извинись, не ставь нас в неудобное положение.

– Что я порчу? – взвился Турецкий. – Как ты могла впустить в дом этих проходимцев?

– Правильно, пап, давай их прогоним, – поддержала Нинка.

– Они не проходимцы, а приятные, интеллигентные люди. – Оставшись в меньшинстве, Ирина отчаянно сопротивлялась. – Наташа вообще очень талантливый и уникальный человек…

– Во-во! Уникальный – это ты здорово подметила.

– Да-да уникальный, – не отступала Ирина, – она так не похожа на наших писак-скандалистов, она очень тонко чувствует и понимает жизнь. Несмотря на то что она немка, она знает и любит русскую поэзию, театр. А пока мы ожидали тебя, она показала мне несколько своих песен…

– Она еще и поет!

– И музыку пишет…

– И швец, и жнец, и на коне ездец… Да что, черт побери, она делает в моем доме?!

– Репортаж о неотесанном тебе, чтобы рассказать своим зрителям, что не все у вас в прокуратуре коррумпированные хамы и низколобые дебилы.

– Хватит! – закрыл прения Турецкий. – Если она тебе так глубоко симпатична, поди и извинись за меня, неотесанного, иначе я вышвырну ее вон безо всяких реверансов.

– Ты… ты садист и хам. – Ирина пустила дежурную слезу и умчалась в ванную.

А на кухне, несмотря на семейную сцену за стеной, чаепитие продолжалось.

– Саша, у вас прекрасный вкус, торт просто чудо, с детства люблю безе. – Наташа уже распотрошила коробку и с наслаждением потребляла хрустяще-воздушный торт. То, что Турецкий предварительно упрятал его в холодильник, ее нимало не смутило.

Оператор пробудился на запах новой еды и тоже участвовал.

– А я с детства люблю копаться в видеокамерах. – Турецкий решительно отключил камеру и извлек кассету, благо приходилось когда-то держать в руках такой же агрегат, знал, на какую кнопку жать. – Спасибо за содержательный вечер – и до свидания.

Оператор робко протестовал – в основном жестами, опасаясь, что хозяин может и камеру сломать сгоряча, а кассета – черт с ней, не жалко, все равно ничего путного не сняли.

Наташа, покончив с тортом, демонстративно медленно закурила:

– И все-таки два слова о деле Штайна и вашей работе. Что скажете?

– Идите к черту!

– О, целых три слова. А поподробнее?

Турецкий взял Наташу под локоток и неделикатно подтолкнул к выходу.

– Если ты… еще раз приблизишься ко мне менее чем на триста метров…

– Ты меня застрелишь? Из большого пистолета? Такого длинного-длинного? – томно выдохнула она.

– Увидишь! – заорал Турецкий.

– Пугаешь?

– Предупреждаю.

Вытолкав наконец корреспондентов за дверь, Турецкий отправился извлекать из ванной зареванную жену, которую надлежало немедленно ублажить остатками торта и житейскими разговорами, иначе потом неделю как минимум придется выслушивать ее шипение и горькие вздохи. Но тут пронзительно и требовательно задребезжал телефон.

Звонил Грязнов:

– Саня, я зашился совсем, а начальство прямо с ножом к горлу: подавай им Рыбака через три дня – и хоть ты лопни.

– Ну и? – рявкнул Турецкий.

– Опять с Иркой поцапался?

– Хм… У тебя что, третий глаз открылся и прямо из трубки торчит?

– Нет, просто ты предсказуем как хреновый шахматный компьютер.

– Кончай трепаться. Что нужно?

– В общем, не в дружбу, а в службу – я с Меркуловым согласовал, прощупай рыбаковский «Буревестник» и в первую очередь нынешнего их кормчего – Резо. А?

Часть третья.

ВТОРОЙ ТАЙМ

"Четверо из команды без труда поступили на факультет… физвоспитания. Один из них, особенно беспокойный, после окончания вступительных экзаменов забрел на кафедру еще до первого сентября и в панике прибежал ко мне: «Выручай, а!» – «Что случилось, ведь все в порядке, ты уже студент». – «Ну да, в порядке, я только что был на кафедре, и там висит объявление: „Всем, кто не сдал флюорографию, срочно сдать“, а я ведь не сдавал, у тебя учебник есть?»

Александр Ткаченко, «Футболь!»

ТУРЕЦКИЙ

Турецкий уже надел ботинки, открыл входную дверь и сделал один шаг из квартиры, когда сзади раздался протестующий голос дочери. А он хорошо знал, что, когда Нинка начинает говорить своими считалочками, стоит ждать немедленной грозы.

И Нинка скороговоркой завопила:

Кони– кони!

Сидели на балконе!

Чай пили!

Чашки били!

По– турецки говорили!

Мы набрали в рот воды

И сказали всем:

– Замри!

Турецкий остановился как вкопанный и ехидно подумал, что, несмотря на то что «по-турецки говорили», стишки больше подошли бы Грязнову, имеющему довольно свежий опыт общения с лошадьми. Здорово Рыбак его объездил…

– Папка, ты куда?

– В «Буревестник», – сказал папа святую правду.

– Без меня?! – возмутилась Нинка.

– А почему я должен ехать туда с тобой? – удивился Турецкий.

– Но ты же обещал-обещал!

– Да что я такое обещал?

– В зоопарк ее сводить обещал, – ядовито прошипела Ирина Генриховна. – Последние мозги… Тоже мне, отец, называется.

Турецкий хлопнул себя по лбу и посмотрел на дочь. Глаза у нее были на мокром месте. Вот тебе и «Буревестник». Буря, скоро грянет буря.

Пришлось разуться.

– Ты хоть представляешь, что такое «Буревестник»? – спросил он, не зная, что же такое спасительное придумать.

– Что ж я, дура, что ли?! Буревестник – это птичка такая!

Действительно птичка, подумал Турецкий, а что же еще?

– Я давно подозревала, что ты ездишь в зоопарк без меня, давно-давно подозревала!

Ишь ты, давно подозревала, дочь следователя.

Ирина Генриховна с садистским интересом наблюдала за тем, как будет выкручиваться супруг.

– Буревестник, – сказал Турецкий, еще совершенно не зная, как продолжит, – буревестник… это ужасное, дикое и хищное существо. Только большой и умный следователь вроде твоего отца может с ним общаться по субботам.

Мать и дочь пораженно открыли рты.

– Не веришь? – вдохновенно врал Турецкий. – Немедленно тащи свою энциклопедию – и сама убедишься… Ну что там про буревестника?

Нинка нашла нужную страницу, статью и затараторила:

– «Буревестники относятся к отряду трубконосых, к которому причисляются еще глупыши и кочурки».

– То есть тупицы, которые кочуют с места на место, – перевел на нормальный язык Турецкий и подумал о бесконечных перемещениях Рыбака. – «Гастролеры», короче. А какие бывают буревестники? Внешность?

– «В семействе есть птицы большие и малые. Крошки ростом с дрозда и весом иногда менее 30 граммов и равные альбатросам гигантские буревестники – до 2,8 метра!»

– И «мухачи», и тяжеловесы. Понял, пошли дальше. Их образ действия? Чем на жизнь зарабатывают?

– «Гигантские буревестники на островах вокруг Антарктиды терроризируют пингвинов, воруют их яйца и птенцов».

– Ясно? – удовлетворенно кивнул Турецкий и осторожно двинулся в прихожую. – Киднеппингом промышляют.

– Но это еще не все! – войдя во вкус, возразила Ниночка. – «Днем взрослые буревестники охотятся над морем, днем прилетают и кормят своих птенцов».

– Обычное дело. Готовят себе замену. А как выглядит подрастающее поколение?

– «Птенец буревестника подвижный и злобный. Убегать, кем-либо потревоженный, он и не думает. Взрослая птица, если она рядом, отодвигается, и птенец встречает противника „лицом к лицу“, широко расставив ноги для лучшего упора, перед меткой огневой атакой, которая немедленно последует: вонючая струя, с силой выброшенная из клюва, ударит во врага!»

– Блеск, – не мог не признать Турецкий, как бы невзначай надевая ботинки. – С таким без ордера на арест лучше не связываться. Но чем же это он стреляет?

– «Остатки полупереваренной пищи – единственное оружие птенца буревестника, но оно действует на врагов ошеломляюще и очень эффективно».

– В общем, те еще ребята, из молодых, да ранние.

– «Подросшие птенцы странствуют, как альбатросы, над океаном за тысячи верст от родины».

– Бездельники, – сурово констатировал следователь Генпрокуратуры, осторожно приоткрывая входную дверь.

– Но у буревестников разные повадки! – заступилась Ниночка. – «Одни – скитальцы, следуя за восточным ветром, облетают они земной шар. Другие – лишь на сотни метров решаются удалиться от берегов. Одного буревестника увезли за пять тысяч километров из Англии в Америку. Но через двенадцать дней он вернулся и нашел свое крошечное гнездо на скалистом берегу Уэльса».

Но Турецкий остался тверд.

– Обычная бандитская ностальгия. – И он решительно закрыл за собой дверь.

Грязнов, как всегда, оказался хитрее, чем предполагалось. Отдав на откуп Турецкому Резо, он фактически свалил на него весь «Буревестник» со всем его многочисленным штатом и огромным количеством разнообразной финансовой и прочей макулатуры. А в этой макулатуре можно было закопаться навсегда.

Кстати, и дефицит времени у Славы, как догадывался Турецкий, связан не только со службой и нон-стоп-погоней. В последнее время в глазах матерого муровского сыщика появился странноватый блеск, в котором иногда, при ближайшем рассмотрении, можно было разглядеть чьи-то другие глаза, отраженные и голубые… Хм, даже завидно. Отчасти.

Ну да ладно, чего не сделаешь ради суровой мужской дружбы. Турецкий со вздохом открыл очередную папку.

"…Протокол внеочередного собрания учредителей ФК «Буревестник».

Присутствуют: Рыбак А. И. Президент Клуба, Горбулин В. М. – председатель спортивного общества «Буревестник», Никопольский Я. И. – старший советник комитета по делам физкультуры и спорта при Правительстве Москвы, глава попечительского совета, Резо Р. Ш. – исполнительный директор взаимного финансового фонда «Авангард».

Повестка дня:

1. О приеме в состав учредителей взаимного финансового фонда «Авангард».

2. Об изменениях и дополнениях в Уставе ФК «Буревестник».

3. Разное.

С сообщением выступил Никопольский Я. И.

Рассмотрев комплекс предложений о сотрудничестве, поступивших в адрес нашего футбольного клуба от взаимного фонда «Авангард», с которыми все вы, господа, имели возможность детально ознакомиться и высказать свои замечания, предлагаю:

1) решением Собрания учредителей, как высшего органа ФК «Буревестник», одобрить проект договора между Футбольным клубом и взаимным финансовым фондом «Авангард» (текст договора в Приложении 1);

2) обязать Президента Клуба подписать указанный договор и выполнить все необходимые действия для вступления его в законную силу;

3) во исполнение договора включить в состав учредителей ФК «Буревестник» взаимный финансовый фонд «Авангард»;

4) внести соответствующие изменения и дополнения в Устав Клуба (Приложение 2);

5) избрать на вновь вводимую должность вице-президента Клуба г-на Резо Р. Ш.

Прения.

Рыбак. Я хотел бы еще раз уточнить, что означает 3 пункт «Полномочия вице-президента».

Никопольский. Вопрос уже достаточно проработан, в том числе и с участием всех присутствующих, поэтому, я полагаю, сейчас уже нет смысла возвращаться к детальному обсуждению.

Резо. Хотя решение еще не принято и я формально не являюсь членом Совета учредителей, прошу дать мне слово для краткого пояснения. «Авангард» вкладывает немалые деньги в «Буревестник» не для того, чтобы их потерять. Поэтому нет причин подозревать, что я своими действиями могу сознательно нанести ущерб Клубу. И еще хочу напомнить всем присутствующим: в любом деле доверие между партнерами намного важнее соглашений, заключенных на бумаге…"

Могу себе представить, какая там на самом деле была рубка, Турецкий присвистнул. Значит, «Авангард» вкладывает немалые деньги в «Буревестник». В протокол, разумеется, девяносто девять процентов не включено, а остальное отретушировано. О чем, спрашивается, гласит пресловутый пункт 3? Где это, где… Ага, вот:

«…Вице– президент представляет интересы Клуба в отношениях с государственными, общественными и другими организациями, в национальных и международных федерациях, в том числе при заключении договоров; открывает и закрывает счета в банках и других финансово-кредитных учреждениях; подписывает от имени Клуба официальные документы, с последующим утверждением Президентом Клуба».

Замечательно!

Турецкого не на шутку разобрало зло, когда он представил себе наглую рожу матерого рецидивиста Реваза Резо на том собрании. Главное – как это выглядит практически?! Если документы подписаны, деньги перечислены, поезд ушел, что означает после этого «согласование с Президентом Клуба»? На месте Рыбака я бы такой договор не подписал, пока бы мне ствол к виску не приставили. А Рыбак – товарищ не из робких, это уж опытным путем выяснено, зря, что ли, Грязнов старался; да и в футболе Рыбак не последний человек и не мелкая сошка – в свое время баллотировался на пост президента Футбольной федерации.

Так что же случилось? Просто так, внаглую, за здорово живешь измайловская братва его «Буревестник» оседлать не могла. Значит, они ему что-то посулили взамен утраты полного суверенитета. Нетрудно догадаться, что именно: «Авангард» вкладывает немалые деньги…" Посмотрим…

"…Взаимный финансовый фонд «Авангард» обязуется провести реконструкцию тренировочной базы Клуба… Смета расходов на проведение работ по реконструкции…

Оборудование дополнительного тренировочного поля…

Оснащение специализированного тренажерного зала и установка медицинского оборудования для дистанционного бесконтактного контроля физических параметров спортсменов (частота дыхания, пульс, газовый состав выдыхаемого воздуха и т. д.)…

Реконструкция манежа – удлинение поля на 6 м и возведение новой трибуны на 4,5 тыс. зрителей…"

Всего более ста позиций. На общую сумму сто пятьдесят семь млн руб. Подписи – Реваза Резо и Рыбака. Круто!

Почти четыре часа Турецкий потратил на то, чтобы перелопатить солидную стопку бухгалтерских документов времен совместной деятельности Рыбака и Резо, но следов деловой активности последнего не обнаружил. Выходит, измайловские доверяли Рыбаку как своему? Вот те на…

Турецкий отложил бумаги «Буревестника» – ничего сверх того, что он уже прояснил, они дать не могли. К тому же детям малым известно, что у нас между официальной и реальной бухгалтерией дистанция огромного размера. Осталось для полного комплекта получить справку, откуда растут ноги у «Авангарда».

«…Взаимный финансовый фонд „Авангард“ создан представителями более двухсот коммерческих структур (полный список прилагается) с целью взаимного кредитования. Согласно условиям учредительного договора, каждый член фонда, при выполнении определенных условий, может получить кредит на льготных по сравнению с банковскими условиях, превышающий не более чем в двадцать раз совокупный взнос (вступительный плюс ежеквартальный)… Директор-распорядитель фонда – Улыбабов Евгений Максимович…» Ах, какая фамилия!

Реваз Резо заседал в своем новом офисе на Маросейке.

Заседал по-богатому: табличка на двери кабинета – "Президент футбольного клуба «Буревестник» – была даже больше, глаже и золотистее вывески у главного входа. Заседать ему, видимо, сильно нравилось, заседать оно ведь лучше, чем сидеть. А два грабежа еще по малолетству и три разбоя уже в зрелом возрасте обогатили его соответствующим опытом. Но отмотал, отпилил свое, полностью (двадцать шесть лет из своих пятидесяти двух!), как бы перековался, даже сняли с него судимости, и теперь вот вполне обычный гражданин кавказской наружности, да и внутренности, а за попреки уголовным прошлым можно и в суд подать за нанесенный моральный ущерб. И что не последний человек в измайловской группировке, может вполне отрицать и назвать клеветой и наветами, и поди докажи, сам-то он лет пятнадцать на дело не выходил, а что советы полезные раздает, опытом с молодежью делится – так это разве запрещено?

Но к следователю по особо важным делам отнесся с почтением, вышел-встретил лично, а заседание свое разогнал одним движением руки. И послушались, поднялись разом и молча удалились, а секретарша уже хлопотала у маленького столика: пара бутылок вина, зелень, сыр, лаваш нарезанный, бокалы, салфеточки, пепельницу протерла, кресла отодвинула, на хозяина взглянула преданно, гостю скромно улыбнулась и удалилась с горской грациозностью. Ну и ну.

– Пра-ашу, – широким жестом пригласил Резо. И было ясно, что просьбы в этом жесте и слове меньше всего – скорее уж приказ.

Ну и ну. На боку у него роскошный кинжал в серебряных инкрустированных ножнах.

Уселись. Посидели. Посмотрели друг на друга со значением. Резо – матерый такой грузинище, давно не джигит, скорей аксакал, если есть у грузин аксакалы, шевелюра – соль с перцем или, точнее, перец с солью, мощный лоб, гордый кавказский нос, широкая из-под усов улыбка. Цену себе знает и марку держит, подгонять такого бесполезно, сейчас он хозяин, а «важняк» – гость. Захочет, скажет, что знает, не захочет, не скажет, и поди отгадай, знал или не знал. Цель своего визита Турецкий еще по телефону изложил, так что не торопил, не прерывал ритуала.

– Випьем за знакомство. – Акцент культивирует, родился же в Москве; в Грузии если и был, то наездом. – Знаю, что на работе нельзя, но ми же и не коньяк пием, это лекарство.

Лекарство так лекарство, а насчет работы – так у бойцов невидимого фронта ни праздников, ни выходных. Если на работе не пить, можно и умереть трезвенником.

Выпили: Резо медленно и с чувством всосал весь бокал, Турецкий пригубил. Неплохо: молодое вино, малая спиртуозность, но, пожалуй, многовато сахару.

– Маджари… – причмокнул Резо и закатил глаза от удовольствия. – Знаете, сколько в нем целебных ферментов, дрожжей, витаминов, яблочная, винная, лимонная кислота, глюкоза, почти вся таблица Менделеева. Нет лучшего лекарства при истощении нервной системы, атеросклерозе, подагре, бессоннице, гипертонии. Фантастически бодрит и омолаживает…

– И еще это любимый напиток Сталина, – выказал Турецкий недюжинную эрудицию, чем, похоже, обидел грузина. Хотя понять было трудно.

– Все знают, да? – Он снова налил себе и выпил, аккуратно завернул в тончайший ломтик нежного овечьего сыра веточку кинзы, пожевал, прикрыв глаза, и, отодвинув бутылку, закурил.

– Не нравится гаварить о вине, будем гаварить о деле. О женщинах гаварит не будим.

О деле – так о деле, давно пора, Турецкий тоже закурил.

– Антона я с суда не видел, – начал президент. – И он би ко мне ни пришел.

– Почему?

– Я сейчас обиясню все по порядку: ми били партнерами, но не друзьями, он мог хорошо гаварить с ребятами, мог придумать, как играть, тренера контролировал, держал в ежовых рукавицах… А я занимался делом: искал деньги, покупал автобусы, строил базу.

– Ну и?

– Потом Антон захотел више па-адняться, стать президентом Футбольной федерации. И мне пришлось научиться гаварить с ребятами и планировать игры, а он бил занят. А еще патом он сказал, что я виживаю его из клуба.

– А на самом деле, вы, как бы это сказать, подхватили из слабеющих рук и гордо понесли, вернее, повели?

– Пачему нет? Ребята меня любят, все довольны. Разрастаемся, тренировочную базу построили, ведем переговоры, будем новых игроков покупать, играть стали лучше. В полуфинал европейского кубка вышли.

– А деньги откуда берете?

– Кито ищет, тот всегда… Спорт – это ба-альшой бизнес, умные люди это понимают.

– А кто-нибудь из игроков, тренеров, ничего такого о Рыбаке после его побега не говорил, не упоминал? Может, даже не о встрече, о звонке, письме, записке.

– Не знаю, нет. Поедем, сами спросим?

– В смысле?

– Сейчас как раз тренировка заканчивается, падъедем, пагаварым.

В раздевалке пахло потом, кожей и еще чем-то медицинским – спиртово-ментоловым; два десятка игроков, массажисты, тренеры сидели, стояли, прислонясь к шкафчикам, мяли в руках потные футболки и полотенца. Они только закончили тренировку, явно устали, естественно, хотели помыться и отдохнуть и потому смотрели на Турецкого невесело, и только присутствие Резо не позволяло им разойтись по своим делам. В конце концов, они не обязаны торчать тут и выслушивать какого-то следователя. Хотя бы и из Генпрокуратуры. И если поначалу хоть кто-то проявлял какую-то заинтересованность, то, как только Турецкий объяснил цель этой беседы, всякий интерес тут же пропал.

«Важняк» кратко обрисовал сложившуюся ситуацию и по тому, как никто не отреагировал на известие о побеге и розыске Рыбака, понял, что это для них не новость.

Обстановка, конечно, не располагала к задушевной беседе и откровенности, но это, в конце концов, не намного хуже, чем говорить с каждым из них в отдельности. Когда человек один на один со следователем и ему есть что скрывать, он концентрируется, замыкается, взвешивает каждое слово и каждое движение, и к каждому нужно искать свой ключ, если этот ключ вообще есть. В группе, в команде, люди чувствуют себя куда увереннее, ведь есть вероятность спрятаться, раствориться, остаться незамеченным, и, может быть, что-то: реплика, жест, вздох, взгляд – вылезет-таки наружу.

– Каждый из вас относится к Рыбаку по-своему, кто-то, возможно, считает, что он невиновен и приговор, вынесенный ему, был несправедлив, но это не повод, чтобы укрывать его. Во время его побега погибли люди, потом он убил еще как минимум одного человека и, возможно, будет продолжать убивать. Подумайте, он может прийти к любому из вас, и никто не знает, чем закончится эта встреча.

Футболисты молчали и только переглядывались, недоуменно пожимая плечами, никто не испугался, но и не возмутился.

– Если кто-то из вас что-то видел, слышал, о чем-то знает или догадывается, нам нужно это знать.

– А с чего вы вообще решили, что мы что-то знаем? – спросил массажист, в ситуации вынужденного простоя быстро-быстро перебиравший собственные икроножные мышцы. Ну прямо пианист. Турецкий на секунду даже засмотрелся и подумал, не взять ли телефончик. Нет, не взять.

– Я никого ни в чем не обвиняю, но у Рыбака нет родственников в Москве, нет квартиры, нет денег, а он должен где-то жить, что-то есть, и при этом он еще хочет доказать свою «невиновность», а значит, должен найти какого-то «настоящего» убийцу своей жены…

– Так он все-таки невиновен? – снова спросил массажист.

Футболисты вообще рта не открывали. Может, он у них капитан команды, мелькнула у Турецкого идиотская мысль.

– Я не буду сейчас оспаривать решение суда, потому что у меня лично нет оснований для этого, то есть нет никаких новых улик по этому делу. Со многими из вас он проработал не один год, возможно, вам он верит и думает, что вы верите ему, потому он и придет, а возможно, уже приходил. Если совесть не позволяет вам выдать его милиции, хотя бы объясните ему, что он уже заявил о себе. Достаточно трупов. Если он придет с повинной, его дело обязательно будет направлено на доследование. Невозможно скрываться всю жизнь.

– Что он, идиот, сдаваться – так и так стенка.

Турецкий не стал отвечать.

– Я не требую немедленного ответа и не прошу поднять руки тех, кто встречался с ним после побега, я оставляю вам мой телефон, и вы можете позвонить, не называя имени. Меня интересует все: малейшие подробности, самые незначительные детали. Никаких последствий для заявителя, даже если он укрывал Рыбака, не будет, я обещаю. Мне нужен только сам Рыбак.

Все молчали. На номер, который Турецкий размашисто начертал маркером на дверце чьего-то шкафчика, демонстративно никто не смотрел, зато на «важняка» смотрели тяжело, практически с презрением. Обещаниям они, конечно, не поверили, как едва ли поверили и тому, что Рыбак стал маньяком-убийцей.

Кто– то спросил нетерпеливо у Резо:

– Все? Можно идти?

Турецкому стало ясно, что дальнейшие увещевания ни к чему не приведут.

– У меня все, – сказал он.

Президент кивнул, и они с явным облегчением зашевелились, переговариваясь, потянулись в душ.

Разумеется, чего и следовало ожидать.

Оставшиеся в раздевалке тренеры и массажисты косились на «важняка», ожидая, когда же он наконец оставит их в покое.

– Что дальше? – спросил Резо.

– Ничего.

Президент, улыбаясь, сказал:

– Тогда я поехал работать. Трудиться! Если вам что-то понадобится…

– Спасибо.

Собравшись уже уходить, Турецкий вдруг передумал и подошел к массажисту, который единственный за всю «лекцию» сказал хоть слово.

– Пойдемте покурим на воздухе.

– Не курю и вам не советую, – демонстративно огрызнулся массажист.

– Тогда просто подышим.

Крыть было нечем. Он нехотя поднялся и вышел за следователем. Тоскливо глянул на сигарету в руке Турецкого, отравлявшую местную экологию.

– Что вам от меня нужно, не знаю я ничего. Не знаю я ничего, что вам от меня нужно, – массажист доходчиво повторил свою фразу с конца.

– А если бы знали, сказали бы?

– Нет, – не задумываясь, ответил массажист.

– Так не знаете или не скажете?

– Не знаю. И оставьте ребят в покое, у них ответственная игра на носу.

Нет, все правильно. Постояли, послушали, наплевали и растерли. Как им объяснить, что не все в милиции и прокуратуре продажные сволочи? А никак не объяснить. Потому что продажных и сволочей больше, и если они верят Рыбаку, значит, автоматически не верят никому из органов, а значит, и не надо ломать комедию, клясться в собственной честности-неподкупности-беспристрастн# ости. Само собой, никто из них не позвонит.

Хотя, если Рыбак вообще к ним не обратится, это все не имеет никакого значения.

В прокуратуру Турецкий приехал в препаскуднейшем настроении, с твердым намерением тут же вызвонить Грязнова и пойти пить пиво. Но под дверью в нетерпении пританцовывал Артур, который сиял, как юбилейный рубль, и был явно распираем желанием поделиться с шефом очередным гениальным открытием.

– Сан Борисыч, пистолетик нашелся!

– Ну и слава богу. – Черт, какая же все-таки собачья работа, с тоской подумал Турецкий. – Пойдем пиво пить.

– Я пиво не пью.

– Рядом постоишь.

Вышли на улицу, свернули в Столешников переулок и засели в ближайшем же кафе. Артур, для компании заказавший колу, все подсовывал Турецкому папку, но «важняк» взялся за бумаги только после второй банки, когда немного отпустило, улеглась кутерьма в голове, вернулось самоуважение и выяснилось, что солнце светит.

Итак?

РАПОРТ

16.04 я был вызван телефонным звонком гр. Линейкина И. И., пенсионера, проживающего по адресу: Сиреневый бульвар, дом 13а, квартира 17, и жаловавшегося на шумные звуки петард.

Прибыл по вызову в 21.22. Мною обнаружены во дворе бывшего детсада No 1341, ныне состоящего на капитальном ремонте, школьники Одиненко, Паршин и Рюмин, которые жгли костер и взрывали в пламени боевые патроны от пистолета ТТ. При моем появлении нарушители попытались скрыться, но были мною задержаны и опрошены в присутствии родителей.

Все трое показали, что в 16.04 по дороге из школы нашли пистолет висящим на решетке водослива на улице 3-я Парковая. В 21.00 Одиненко, Паршин и Рюмин собрались на территории вышеупомянутого детсада, чтобы пострелять, но пистолет оказался неисправен, после чего последовало предложение Паршина взорвать патроны.

Пистолет и оставшиеся пять патронов изъяты, Одиненко, Паршин и Рюмин дактилоскопированы. Ст. л-т Володин трогал оружие только через ткань носового платка.

Старший лейтенант Володин.

"…На рукоятке пистолета ТТ обнаружены замытые следы крови и несколько головных волосков мужчины европеоида, 45-50 лет, блондина.

Кроме отпечатков, переданных мне для сличения, на патроне, заклиненном в стволе, обнаружен сильно смазанный оттиск большого пальца левой руки. Отпечаток без дополнительных параметров идентификации не поддается. Рыбаку не принадлежит.

По итогам баллистической экспертизы исследуемый пистолет ТТ в более ранних уголовных делах с применением огнестрельного оружия не отмечен…"

«…Сравнительная экспертиза волос, обнаруженных на рукоятке пистолета ТТ, с волосами гр. Штайна Г. О. показала, что волосы на рукоятке принадлежат Штайну Г. О. Группа крови убитого и группа крови с рукоятки также совпадают…»

– Теперь мы знаем, почему он не стрелял, – сообщил Артур, когда Турецкий окончил чтение и потянулся за третьей порцией пива.

– Откуда мы это знаем? – осведомился Турецкий.

– Баллисты сказали, что этот пистолет с момента сборки никто не чистил, потому и заклинило.

– Выяснить бы еще, где Рыбак его взял и почему после убийства выбросил.

– Выбросил, потому что сломан, а пугать и дубинкой можно. Или бейсбольной битой. А где взял? Купил или одолжил у друзей-знакомых. Нам и так повезло, что мы его вообще нашли.

Турецкий отодвинул от себя третью пустую банку, поднял вверх указательный палец и патетически заявил:

– Запомните, молодой человек, следователям Генпрокуратуры никогда не везет. Везение тут ни при чем. Если что-то попадает им в руки, значит, это результат методичной, тяжелой, изнурительной работы.

– Запомнил, – немедленно поклялся Артур. – А с отпечатком мне ситуация нравится: идентификации без каких-то там параметров не поддается, но Рыбаку не принадлежит! Эксперты – ушлые ребята, перетруждаться не хотят. Правда, патрон мог лапать кто угодно.

ГРЯЗНОВ

Ночью их разбудил телефонный звонок. Алина спросонья нашарила трубку. Долго слушала, потом сказала:

– Ничего не понимаю… Это вас. – Она так и не перешла на «ты».

Грязнов, едва глянув на часы и все еще не вполне проснувшись, все же успел подумать, какой это мерзавец его смог вычислить дома у Алины, да еще и проверить это звонком в половине четвертого. Не иначе Турецкий. Больше некому.

– Вячеслав Иваныч, – директивно заявила трубка, – есть разговор. – Это был замминистра, и остатки сна как рукой сняло. – Как поживает беглый заключенный Рыбак? Как он спит? Надеюсь, хоть не слишком уютно?

Когда у замминистра просыпалось чувство юмора, это был совсем плохой признак.

– В общем, так, – заявил он. – Меня тоже сейчас подняли, так что уж извини. Министр звонил. Дал указание немедленно заканчивать с этим делом. Терпение, говорит, у меня, то есть у него, лопнуло. Рыбак твой совсем обнаглел. Он банк ограбил. Он еще, оказывается, и медвежатник.

– Что?!

– Что слышал. Аникор-банк, слышал про такую организацию?

– Да. – Грязнов немедленно вспомнил, что покойный Патрушев, деньгами да и телом которого воспользовался Рыбак, работал как раз в Аникор-банке. Очень странное совпадение.

– Откуда это ты слышал? – удивленно спросил замминистра.

– А что, Аникор-банк – это какое-то секретное слово? – зло ответил Грязнов. – Вроде пароля доступа к ядерной кнопке?

– Да нет, конечно, не горячись. Уж не знаю, какого лешего ему там надо было, только ни денег, ни документов он не унес. А вот отпечатки свои оставил.

– Так разве ж это грабеж – если он ничего не украл, а совсем наоборот, что-то даже принес.

– Ты не остри. В банке пропал сотовый телефон. У него, видно, совсем мозгов нет. Его же по нему как по маяку вычислят. Министр сказал, что при задержании Рыбака можно кончать. За сопротивление, так сказать. Надоел, в конце концов. Ответственности ты не несешь.

Грязнов молчал.

– А министр злой как черт. Кажется, опять кому-то в шахматы проиграл. Совсем мужик на них помешался, азартный стал, просто ужас. Так, это я не говорил. Ты слышишь, Вячеслав Иваныч? Короче, собирайся, если хочешь успеть, на рассвете Рыбака будут брать. Позвонят на трубочку банковскую и засекут. Теперь самое главное. Люди для этого дела – для ликвидации – уже выделены. Те еще головорезы. Церемониться не будут. Твоя же миссия вроде как исчерпана. Министр персонально распорядился тебя к ликвидации не привлекать и информацией этой даже не снабжать. Так что я сейчас нарушаю, соображаешь? Хочу дать тебе шанс. Потому и нашел тебя у Севостьяновой. Попробуй возьми Рыбака сам. Или кончи. Но своих людей тебе привлекать категорически запрещаю. Никто ничего не должен знать. Все, отбой.

ТУРЕЦКИЙ

Ночью Турецкого мучили кошмары с участием Наташи Гримм. Сытый по горло немецкими журналистами и скорбью их о погибшем чиновнике, он принялся сочинять гневную отповедь, едва открыв глаза: не дай бог, вызовет меня Костя сегодня спозаранку на ковер – ни хрена я ему внимать не стану. У вас международная напряженность с осложнениями? Желаете разрядки? Элементарно! Обращайтесь к старшему следователю по особо важным делам Турецкому А. Б. Он, то есть я, собирает пресс-конференцию и популярно всем объясняет: покойный был гиперсексуален – раз. Отсюда бесконечные бабы – два. Отсюда убийство на почве ревности – три. Подробностей желаете? Подробности из зала суда, а пока тайна следствия – четыре! Кому по-прежнему неймется, может разыскать всех любовниц безвременно павшего на амурном фронте г-на Штайна и организовать круглый стол. Телемост! А Наташу Гримм на время конференции задержать под благовидным предлогом. За нарушение общественного порядка. За хамство. За наглость. За идиотизм. За что угодно. На семьдесят два часа, пусть сидит и тренируется быть скромнее, скромность украшает.

Желание устроить скандал с приходом на работу только усилилось. Турецкий поймал себя на том, что поглядывает на телефон с надеждой: мол, ты только позвони, и уж я тогда устрою! Уж я устрою…

Меркулов звонить не стал, посетил лично и справился о самочувствии. Что было немедленно расценено как плохая примета: видимого повода для визита нет. Если по служебной надобности – вызвал бы к себе. Если по старой дружбе – выбрал бы свободную минуту, а свободных минут у Кости практически не бывает, во всяком случае, не в такое время.

– Спасибо, Константин Дмитрич, – ответил Турецкий, тщательно взвешивая слова. – Стараюсь быть в форме. Борюсь с рутиной, готовлюсь к неожиданностям.

– Ты прямо дипломат.

– Конечно! Если будешь доставать – сбегу в МИД. – Меркулов, как вошел, так и остался стоять у порога, отчего Турецкому стало неловко. – Что ты застрял, как неродной, садись, сейчас чаю заварю для дорогого начальства, ты ведь кофе не пьешь.

– Это хорошо, – согласился он, присаживаясь. – Кофе, кстати, тоже хорошо бы, сто лет уже не пробовал.

– А что означает первое хорошо? – насторожился Турецкий.

– Хорошо, что ты у нас дипломат. Как раз имеется для тебя дипломатическая миссия.

Турецкий чуть не поперхнулся. Но пересилил себя, не стал задавать ни один из вертевшихся на языке вопросов, спокойно продолжал колдовать над кофеваркой. Интересно, сколько же надо молчать, чтобы замгенерального открыл рот первым? Минуту? Нет, две минуты? Три.

– Почему молчишь? Подробностями не интересуешься?

– Меня с детства приучили не перебивать старших, – ответствовал Турецкий, не отрываясь от своего занятия. – Все равно они всегда оказываются правы.

– Ладно, убедил, заканчиваем политес.

– Да я и не начинал, – заметил Турецкий почти без ехидства.

– Все-все, проехали! – Меркулов развалился на стуле поудобнее, давая тем самым понять, что разговор переходит в иную плоскость. – У тебя подозреваемый есть?

– Есть.

– Мотив, орудие убийства у тебя тоже есть. Подозреваемого твоего ловит за тебя Грязнов.

– Он его за побег ловит, – уточнил Турецкий.

– В общем, неотложных дел у тебя, как я понимаю, нет.

– Сколько сахара?

– Не надо. Одним словом, так: пока Слава гоняется за Рыбаком и ты все равно не в состоянии ему помочь, слетай, пожалуйста, в Германию – утихомирь немцев по возможности. Они мне уже дырку в темени прогрызли.

– Что я буду там делать?! – возмутился Турецкий. – Выступлю в бундестаге с законодательной инициативой? Пусть в срочном порядке введут цензуру в прессе и на телевидении на время расследования дела Штайна.

– Штайн проживал в Мюнхене, – Меркулов никак не прореагировал на его выпад, – нанесешь визит в управление полиции, встретишься с семьей, если журналисты пожелают обратить на тебя внимание – тем лучше, скажешь пару слов со значительным видом. И больше ничего. Заключать кемп-дэвидские соглашения от тебя не требуется. Заглянешь к Реддвею в гости, проспишься и можешь возвращаться. Я его уже предупредил.

– Угу, – с досадой потревоженного лежебоки процедил Турецкий. – В гостях хорошо. А дома у меня нету… Погоди, Дмитрич! – запротестовал он, видя, что Меркулов собирается уходить. – Объясни, пожалуйста, зачем нужна вся эта канитель?! Почему мы не можем просто пригласить их официальных представителей и объяснить им все как есть? Они что, дети малые, станут на каждом углу трепать языком и разглашать тайну следствия?

– Не удовлетворят их наши доводы, – возразил Меркулов, обернувшись в дверях, – не удовлетворят, пока мы не задержим подозреваемого и он не сознается по всем пунктам. Съездишь, как знать, вдруг откопаешь что-нибудь интересное, – высказал он последний аргумент, – после обеда загляни ко мне оформить бумаги. – И, не желая более продолжать дискуссию, поскорей ретировался.

Смирившись с тем, что лететь все-таки придется, Турецкий принялся уговаривать себя, что это, в сущности, не так уж плохо и только обрюзгший, обленившийся, замшелый старпер может не радоваться такой возможности. Один вопрос: что же тут, собственно, «такого» и что это за «возможность»? Лет десять назад он бы, конечно, с радостью превеликой. А теперь… Видел он в гробу все их «возможности» с нашими командировочными в кармане. Ну выпьет не со Славкой, а с Реддвеем – какое-никакое разнообразие; Питеру еще, как обычно, презент требуется, благо есть одна вещичка…

Реддвей обрадовался страшно, долго тискал руку, утомил расспросами, и Турецкий испытал немалое облегчение, когда официальная часть встречи наконец завершилась.

– Чем побалуешь? – поинтересовался хозяин уже в своем кабинете, с азартом собирателя предчувствуя пополнение коллекции «русского и новорусского колорита», как окрестил ее Турецкий.

– Гамлет, принц Датский. На фене. В суперобложке.

– Ну-ка, ну-ка. – Реддвей заинтересованно пролистнул несколько страниц. – А что значит: «…на нарах датских паханов у фраеров и шмар не проканает…»? А…

– Извини, – перебил Турецкий, – если начнешь спрашивать, что каждое слово означает, – умрем от жажды. Я хотел для комплекта привезти соответствующий словарь, но не нашел, как назло. Ничего, в следующий раз обещаю, непременно.

– О'кей или, как это, э-э, заметано? Насчет жажды намек понял.

– Тебе Меркулов объяснил, зачем я здесь с посольством? – поинтересовался Турецкий, окончательно освоившись после ста граммов. Недавнее нежелание лететь в командировку представлялось ему теперь полным идиотизмом.

– В двух словах. Как я понял, ты должен засвидетельствовать почтение местным полицейским чинам и, если получится, раздобыть компрометирующие сведения на Штайна.

– Про компрометирующие данные вообще-то речи не было. По большому счету, все это и на фиг никому не нужно. Но начальство требует изобразить деятельность. Чтобы у немецкой стороны не было оснований… Короче, если удастся вычислить какие-нибудь финансовые операции, выставляющие моего покойника в дерьмовом свете, то при дерьмовом развитии событий у нас появится лишний козырь.

– Понятно, понятно, – закивал Реддвей.

Что ему, интересно, понятно, скрывая усмешку, подумал Турецкий, сам я ничего в этих дипломатических реверансах не смыслю. Да что там я, Костя и тот наверняка не все понимает.

– А по своим официальным каналам ты чего-нибудь добился?

– А, – махнул рукой Турецкий, – скажи мне, кто тут будет особо надрываться, ковырять его налоговые декларации и всякую бухгалтерскую макулатуру? К тому же на поверхности там все в ажуре, можешь быть уверен, господин был совсем не дурак: знал, как втихаря косить деньгу…

РЫБАК

Марина звонила ему, а он никак не мог подойти. У нее было какое-то срочное дело, а он не мог найти телефон. Но откуда же он тогда знал, что это она? Нет-нет, он был совершенно уверен, больше некому, это она, она, она погибала в огне, она горела, а он никак не мог найти этот чертов телефон, ведь стоит только снять трубку – и тогда все кончится, погаснет, и тогда она снова будет, она, она, она, она, она, она…

Да где же эта проклятая трубка? Он зашарил во тьме руками, наткнулся на стул, тот упал, из кармана пиджака вывалился телефон и, кажется, включился.

Проснувшийся Рыбак уставился на него осоловевшими глазами. Где он? Что с ним? Марина… Но она мертва, ее нет. Что за сон…

И откуда этот телефон? Из пиджака. А пиджак?

Пиджак он снял вчера с Кирсанова, и телефон, значит, тоже его. А эта комната…

Теперь наконец он проснулся совершенно.

Ну конечно, воспользовавшись водительскими правами Патрушева (кое-как вклеил свое фото), он снял комнату на пару дней в какой-то сомнительной общаге на Сущевском валу.

Так был звонок или нет? Да какая разница?!

Хрясть.

Рыбак со злостью швырнул трубку в стену, и от нее отлетели какие-то детальки.

А зря. Ведь могла пригодиться.

Да и черт с ней. Он снова завалился на кровать и закрыл глаза.

ТУРЕЦКИЙ

В Мюнхене Турецкого принял зам начальника управления криминальной полиции Шредер. «Сам» не соизволил, как вежливо объяснили Турецкому, «он занимается организацией мероприятий по предупреждению акций экстремистов в соответствии со срочным распоряжением министерства внутренних дел». Хорошо еще, что к нему приставили переводчика, иначе вежливому заму пришлось бы раз десять повторять, каким же таким неотложным делом занят его шеф. Полицейский, предупреждая вопрос Турецкого, сообщил, что по просьбе Генпрокуратуры России произведена проверка финансового положения погибшего г-на Штайна, и никаких нарушений не выявлено. Однако еще не получен ответ из их, немецкого МИДа, поэтому предъявить окончательный отчет в настоящий момент не представляется возможным.

– Полагаю, данное осложнение – временное и в соответствующие сроки мы сможем получить все необходимые документы? – задал Турецкий вопрос с самым напыщенным видом (жаль, нет рядом Кости Меркулова – послушал бы сам всю эту галиматью).

– Безусловно, – также важно ответствовал Шредер, изобразив на лице бюрократическую убежденность в своей высшей правоте.

– А что вам удалось узнать о связях покойного с наци и о его причастности к нелегальной эмиграции? – спросил Турецкий без всякой надежды на доскональный и правдивый ответ.

Полицейский улыбнулся и сменил тон.

– Вы, должно быть, понимаете, что спрашиваете о взаимоисключающих вещах?

Турецкому показалось, что теперь с ним говорят как с деревенским простофилей, но он не настолько хорошо владел немецким, чтобы уловить все оттенки интонации.

– Да, господин Штайн общался со многими людьми, когда-то он был тележурналистом, как вам, должно быть, известно. Никаких данных о его связях с неонацистами, с нелегальными эмигрантами из Восточной Европы, с русской мафией у нас нет. Понимаете, он на протяжении последних лет занимал достаточно ответственный пост. И до того всю жизнь, что называется, был на виду. Возможно, вам трудно это представить, но у нас человек с криминальными связями не может долгое время плавать на поверхности и, по крайней мере, не испортить себе репутацию.

Да пошел ты, выругался про себя Турецкий, стараясь ничем не выказывать отвращения. Сам ты уж точно плаваешь на поверхности.

Далее Турецкий не стал настаивать на беседе с сотрудником, занимавшимся проверкой платежного баланса Штайна (тот был на выезде), и согласился с предложением не организовывать встречу с представителями прессы, «чтобы не подливать масла в огонь», отказался от услуг переводчика и в итоге снискал самую искреннюю симпатию полицейского чиновника.

Единственным результатом полуторачасового, с учетом всех проволочек, не считая времени на дорогу, визита в управление криминальной полиции Мюнхена был адрес родственников Штайна. В целом достаточно продуктивно, сыронизировал непонятно над кем Турецкий и отправился встречаться с семьей.

Освободившийся к вечеру Реддвей тоже увязался – то ли за компанию, то ли в качестве переводчика. Почему-то запомнилось, как при выезде из города им встретился гигантский рекламный щит со мчащимся через пустыню автомобилем «ауди» и фразой: «Кто желает заглянуть в будущее, должен расстаться с настоящим!»

Дорога была замечательной, и только благодаря этому они молчали до самого дома фрау Штайн – дочери покойного. Домик действительно выглядел игрушечным на фоне альпийских вершин, а Эрика Штайн оказалась той самой девушкой в белом с огромной собакой с фотографии в кармане убитого. В белом свитере толстой домашней вязки и светлых льняных брюках на стройных ногах. И с престарелым печальным сенбернаром возле упомянутых ног.

В горах все еще было холодно, и классический горячий пунш у камина оказался очень кстати. Пес обошел Реддвея вокруг и, не найдя в госте ничего предосудительного, отправился отдыхать на свой диван. На Турецкого он и вовсе не взглянул.

– Как его зовут?

– Слон.

Эрика уселась на свой диван, а гостям предложила третий, у камина. Вообще, в комнате не было другой мебели, кроме множества диванов различного размера, цвета и мягкости и нескольких столиков, количество которых было меньше числа диванов, ибо до некоторых можно было без труда дотянуться с двух диванов сразу. Не было книжных полок, не было музыкальной аппаратуры, не было ни черта. Диваны и камин, и все тут.

– А расскажите мне о своем отце! – не откладывая в долгий ящик, брякнул Турецкий, когда пунш был допит и дежурные темы о погоде исчерпаны.

Эрика его не торопила, с расспросами не приставала, и вообще, похоже, не слишком убивалась по поводу безвременно почившего родителя. Сидела и смотрела на огонь. Потом что-то сказала.

Турецкий вопросительно уставился на Реддвея. Тот спохватился и сказал неожиданно тонким голосом:

– Мы с ним редко виделись в последнее время. Когда же он появлялся, вел себя скорее не как отец, а как пациент. – Очевидно, он решил, что за женщину нужно говорить на октаву выше.

Эрика не сменила позы и на Турецкого так и не взглянула.

– Пациент?

– Дело в том, что я психотерапевт. Правда, теоретик, я не практикую, читаю лекции в университете.

Теперь хоть можно предположить, почему она не смотрит в глаза собеседнику, наверное, у них, у психоаналитиков, это не принято?

– Он был психически болен?

– Я стараюсь не употреблять таких терминов, как больной, ненормальный…

Сукин сын, добавил про себя Турецкий и глупо хихикнул. Но – тоже про себя.

– …Сумасшедший. По статистике как минимум один из двадцати человек находится, был или будет на излечении в психиатрической лечебнице. А психоаналитика сегодня посещает каждый, кому позволяют средства, и это отнюдь не значит, что все вышеперечисленные – сумасшедшие.

– Но у него все-таки были определенные проблемы? Отклонения от психики?

– Скажете, у вас их нет?

– Есть, наверное.

В комнате стало довольно темно, но Эрика не торопилась включать свет, и только огонь в камине и красные немигающие глаза Слона освещали пространство, но, как знать, возможно, это опять же психоаналитическая уловка.

– Мама – актриса, и этим почти все сказано, – пропищал Реддвей, и Турецкий чуть не расхохотался.

Вообще, это была забавная ситуация: американец переводил на русский с немецкого.

– Что этим сказано?

– Она актриса, в талант которой не верил никто, кроме нее самой, в ней постоянно бурлили грандиозные замыслы эпохальных и революционных постановок, которые отец должен был финансировать. Каждый проект проваливался с неизменным треском, после чего она бралась за новый. Отец деньги давал неохотно, отчего возникали семейные сцены, развод помешал бы его карьере, а жить с матерью он больше не мог. Они разъехались, она начала пить, он искал выход эмоциям, у него начался невроз…

– От которого он лечился женским участием.

– И помогало, – подтвердила Эрика с помощью Реддвея.

– А вам он исповедовался как врачу? – В голове у Турецкого немного не укладывалась подобная концепция отношений отцов и детей.

– Не исповедовался.

– Но многое рассказывал?

– Но многое рассказывал.

Вот черт, что, у немецких психиатров такая манера разговора? Ладно, раз уж пошла такая пьянка, надо ковать железо.

– Упоминал он когда-либо о некой Марине?

– Русская гимнастка?

– Вот именно.

– Она ведь погибла, и довольно давно.

– Но есть версия, что убийство вашего отца как-то связано с ней и, возможно, с ее гибелью.

Эрику эта версия не вдохновила, если ее вообще что-то могло вдохновить.

– По-моему, между ними никогда не было ничего серьезного. Не то чтобы он совершенно равнодушно отнесся к ее смерти, но это не стало для него трагедией, они к тому моменту уже не встречались.

– То есть у него уже кто-то был?

– О, он постоянно пребывал в свободном поиске и ни с кем подолгу не встречался.

– А эксцессов не возникало? Ревность там, месть. Это было бы естественно в такой ситуации…

– Только однажды, уже после гимнастки, он познакомился с какой-то молодой не то писательницей, не то журналисткой, а она неверно истолковала его намерения, но все в конце концов утряслось.

– И все это он вам вот так рассказывал?

– И все это он мне вот так рассказывал. – Она пожала плечами. – А что вас смущает?

– Вы же его дочь.

– Во-первых, я в первую очередь врач, а во-вторых, не он мой биологический отец.

– А координаты этой журналистки вы мне дать не можете? Врачебная тайна?

– Нет, я не в курсе.

– И это тебе что-нибудь дало? – поинтересовался Реддвей – и по тому, как это прозвучало, и по его лицу было видно, что сам он ничего существенного найти не смог, тем самым сильно поколебав свое реноме человека, которому под силу раздобыть любую информацию.

– Да так, бытовые подробности, бабы. Много баб – целый гарем.

– Понятно, крутой мужик. Вот прочти еще для общей эрудиции. Это все, увы.

«Увы» на самом деле представляло собой около сотни страниц мелким шрифтом. Турецкий воспользовался своим излюбленным методом: вытянул наугад лист из середины стопки и стал бегло просматривать, перескакивая через строчки, в надежде зацепиться взглядом за интересующее его слово или фразу.

«…Начальнику управления налоговой полиции… Рапорт… По результатам проверки заявления профсоюзного объединения… На предприятиях химического концерна „Farb Bench“ использовался труд нелегальных эмигрантов с нарушением законодательства об охране труда… что привело к гибели трех рабочих, предположительно выходцев из России. Личности установить не удалось… Один из задержанных показал, что устроился на сезонные работы, заключив договор и заполнив соответствующую анкету в корр. пункте телекомпании DT3 в Москве. Предъявленные им документы, якобы выданные при въезде на территорию Германии, оказались фиктивными. Задержанный был отпущен под залог 15 000 DM, внесенный его адвокатом (!), после чего скрылся… Московский корр. пункт DT3 является самостоятельным юридическим лицом. Учредители на паритетных началах: владелец DT3 Пауль Литтмарк и юридическая фирма „Biersak Ziegler“, специализирующаяся на авторских правах в области телевидения. Согласно имеющимся данным, контрольный пакет Biersak Ziegler через подставных лиц принадлежит сотруднику МИДа Гюнтеру Штайну, однако доказать это без санкции на проверку банковских счетов всех акционеров не представляется возможным, о чем…»

Вот вам, пожалуйста, и нелегальные эмигранты, удовлетворенно пробормотал Турецкий. Если поворошить реддвеевскую стопку, и наци найдутся, и русская мафия, и хрен его знает кто еще. Но доказать, конечно, невозможно. Хотя меня это как бы не касается.

Между прочим, стоит выяснить, в какой именно телекомпании работает Наташа Гримм. Случаем, не в DT3? Вот это был бы вариант!

РЫБАК

Очередной тревожный сон заставил его снова подпрыгнуть на постели. Рыбак продрал глаза и услышал визг тормозов на улице. Вышел на балкон. Увидел, как из «Нивы» выскочили четверо мужчин, из них двое – с автоматами в руках. И не поверил собственным глазам. Наверное, все-таки сон. Вернуться к действительности заставил громовый голос консьержа, долетевший с первого этажа:

– Нет-нет, не там! Номер двадцать один, номер двадцать один!

Четверка, уже успевшая вломиться в какую-то комнату, поменяла направление и побежала на лестницу.

Рыбак с ужасом посмотрел на номер на своей двери.

Двадцать один… Двадцать один?!

Не сон.

Он попятился. Выбежал через черный ход. Сердце стучало, как кремлевские куранты. Попытался неслышно спуститься по лестнице вниз. Не выдержал напряжения, перемахнул через перила. Существенно сократил отступление, но выдал себя звуком падения.

– Сюда, сюда! – заорал консьерж.

Автоматчики успели оперативно развернуться, а последний – даже выстрелить.

Дзинь.

От перил, прикрывших Рыбака, посыпалась краска и куски камней.

– Я сказал: не стрелять! – заорал кто-то из них.

Что же делать? Соскочить вниз, с третьего этажа?! Да почему же нет, в конце концов? Или это хуже, чем получить пулю?! Он выбрался через окошко на лестничной клетке на балкончик, изрядно засиженный голубями, и, больше не колеблясь, спрыгнул на крышу припаркованной у «гостиницы» «Нивы». Упал на бок, скатился на землю и вскочил на ноги, как кошка.

Удар оказался не так силен, как можно было предположить. Но размышлять по этому поводу Рыбак не стал. Он бросился вперед по улице. Спринтерский бег никогда не был его коньком, но сейчас мобилизовавшийся организм работал прекрасно, и Рыбак с удивлением подумал, что получает даже некоторое удовольствие от этой гонки.

Мимо в диком темпе пронеслись аптека, винный магазин, видеопрокат, обмен валюты, еще один обмен валюты, парикмахерская, и еще один обмен валюты, джинсовый магазин…

Рыбак боковым зрением уловил, что четверка с автоматами только-только сбежала по лестнице. Но вот уже сзади раздался рев форсированного двигателя. «Нива» понеслась вдогонку.

Рыбак успел нырнуть в переулок, как ветер промчался вдоль дома, снова свернул направо и выскочил все на ту же улицу. Маневр был почти гениальный. Но тут Рыбак понял, что поторопился. Потому что, опоздай он хоть на пару секунд, преследователи проскочили бы мимо, а так он выскочил прямо на разгоняющуюся «Ниву».

Машина ехала на него. Водитель, мужик лет пятидесяти, с пистолетом и тот, кто сидел рядом, с укороченным «калашниковым» высунулись, каждый со своей стороны, и оба заорали:

– Он мой!!!

Рыбак сгруппировался и за полметра до угрожавшего ему бампера просто прыгнул вверх.

Машина пронеслась вперед, и Рыбак оказался у нее на капоте. Главное было – не останавливаться, и он продолжил движение вперед и вверх. Сперва – на крышу автомобиля, а затем вниз, на землю. Он просто перебежал через эту машину.

Оба стрелка начали палить еще в тот момент, когда Рыбак был перед «Нивой», и все больше вылазили из своих окон, меняя направление стрельбы, когда беглец оказался на капоте, прямо у них перед носом. В результате водитель отстрелил своему напарнику ухо, а тот разгромил витрину магазина напротив. Впрочем, это оказалась аптека, что для него было весьма кстати.

– Он в белой футболке, берите его! – заорал подстреленный, и остальные побежали в обе стороны улицы.

А Рыбак уже успел снова разогнаться, перебежал перекресток, нырнул в здание Рижского вокзала и тут вспомнил. Вот черт! Только теперь он сообразил, что оставил в гостинице куртку, а в ней – дискету.

Была не была. Глубоко вдохнул, выдохнул, спокойным шагом вошел на улицу. И напрасно.

Метрах в пятидесяти, но прямо на него бежали три человека, двое коренастых, а один тощий, и вот он-то как раз разогнался здорово.

Рыбак не стал замерять им финиш, он свернул налево и помчался по улице. Мимо проскочил джинсовый магазин. Он притормозил и чуть не влетел в витрину.

Так, что тут у нас? «Дизель». Скорее молодежный стиль, но не так уж ему много лет.

Продавец склонился под прилавком и не заметил его вторжения. Рыбак метнулся к раздевалке, за синей портьерой, как ему показалось, никого не было.

Но он ошибся.

Девица лет семнадцати только что сняла одни джинсы и еще не успела примерить другие. Узенькая полоска черной материи – вот все, что на ней было, если не считать несколько обношенной зеленой футболки. Тоже, кстати, дизелевской.

Рядом на табуретке лежала новенькая красная футболка, еще ожидавшая своей примерки.

Рыбак внимательно посмотрел на девушку.

Ну надо же! Это была его соседка по коридору, из общаги. У нее было немного широкоскулое лицо, большие темные глаза и ненакрашенные губы. Рыбак увидел их и, совершенно не понимая, что делает, впился своими губами, шершавыми и отвыкшими.

Девица оторопела совершенно и как-то обмякла.

Он подставил свое колено ей между ног, она сразу просела и безвольно опустилась на него. Рыбак подвигал коленом, и барышня тихо охнула.

Рыбак почувствовал в этом месте жгучее тепло и подумал, что если сейчас получит автоматную очередь в голову, то это будет совсем неплохой конец.

Но в магазин так никто и не вошел.

Тогда его руки поползли вниз по ее узенькой спине. И в поисках максимальной остроты ощущений не остановились, встретив на своем пути символическую резинку символических трусиков.

– Какой размер? – тихо спросил он.

– Вы фетишист? – также тихо, вопросом на вопрос, ответила она. – Коллекционируете дамское белье?

Рыбак убрал свою руку, которая провоцировала этот вопрос, и пояснил:

– Размер футболки?

– Сорок восьмой.

Рыбак снял свою футболку и попытался нацепить ее, красную. Майка даже не налезала.

– Как тебя зовут? – сказал он.

– Зина, – пролепетала она.

– Зина-Зинуля. Попроси на два размера больше, – прошептал он. – Я заплачу. А потом выходи из магазина первой, пожалуйста.

Без лишних расспросов она все сделала так, как он просил.

Через пять минут Рыбак снова вышел на улицу, уже в красной футболке. И спокойно вернулся в «гостиницу». Консьерж открыл рот и выронил сигарету. Не обращая внимания, Рыбак взбежал наверх. Нацепил свою куртку. Осторожно выглянул в окно.

Четверка с автоматами по сигналу консьержа снова ринулась внутрь.

Рыбак открыл окно и, придерживаясь рукой за раму, вылез на карниз. Что же дальше? Соседнее окно было полуоткрыто.

Когда– то, пятнадцать -двадцать лет назад, на тренировках они фехтовали, стоя на натянутом канате. В этом была своя хитрость. Так вырабатывалось динамичное равновесие.

Когда– то, пятнадцать -двадцать лет назад, он лазил в окно к своей будущей жене, которая жила на третьем этаже спортивного общежития…

Заметая следы, Рыбак закрыл окно своей комнаты и подумал, что в кино у героя обычно соскальзывает нога в самый решающий момент… Рыбак представил это и влез в соседнее окно. Спрыгнул с подоконника и очутился лицом к лицу с той самой барышней, которую целовал недавно в магазине джинсовой одежды.

Зина– Зинуля уже успела вернуться. И теперь, стоя перед зеркалом, перемеривала свои покупки заново. Ситуация повторилась до мельчайших деталей. А возможно, они оба этого хотели.

Женщина есть женщина, подумал Рыбак. Заграбастал ее в объятия и впился в ненакрашенные губы. Его рука поползла вниз по ее узенькой спине, а спина подрагивала от этих прикосновений и просила, умоляла, требовала уже движений более резких.

В соседнюю комнату тем временем ворвались люди с оружием, заглянули под кровать, со злостью попинали стулья и, с усмешкой поприслушавшись к экспрессивным женским стонам за стенкой, ретировались.

ТУРЕЦКИЙ

– Вот он, наш красавчик. – Артур выложил перед Турецким несколько моментальных фотографий.

– Кто?

– Да Рыбак же.

– Это Рыбак? – искренне удивился Турецкий.

– Да. Камера наблюдения на Рижском вокзале его вчера зафиксировала, а грязновские молодцы – упустили. Хе-хе.

– А что он там делал?

– Да от них же и убегал, надо полагать.

– А сам Грязнов там был?

– Да. Представляете, Сан Борисыч, Вячеслав Иванович же там живет на Новослободской, да, а Рыбак ночевал в каком-то общежитии, чуть ли не в соседнем квартале!

– Что это вы такое несете, господин стажер? Вячеслав Иваныч живет вовсе не там.

– Ну… то есть…

Турецкий наконец смекнул, что к чему. Ай да Грязнов, седина в бороду, бес в ребро, завел-таки себе, значит, молоденькую психологиню – прямо рядом с рыбаковской норой. Непонятно, то ли нюх его подвел, то ли совсем наоборот.

Артур снова хихикнул:

– По слухам, Грязнов вместо Рыбака отстрелил ухо спецназовцу.

Турецкий ухмыльнулся и посмотрел на лицо Рыбака. Осунувшееся, обросшее короткой бородкой. Турецкий смотрел и еще не верил своим глазам. Да не может этого быть, такие совпадения – это уж чересчур… Достал фотографию из дела: Рыбак анфас и в профиль – упитанный, крепкий, уверенный в себе, широченные плечи, грудь колесом, гладко выбритый… И все же – тот самый человек.

– Артур, мне нужны видеозаписи со входа в «Прагу» недельной давности! А точнее, тот вечер, когда там была большая футбольная тусовка. И немедленно! Дату можешь уточнить у Грязнова, он там весело время проводил, непременно вспомнит. А когда доставишь мне сюда кассету, вызвони и его самого.

– Ресторан «Прага»?! Не «Олимпия»? Но зачем? – удивился Сикорский.

– Делай, что я говорю, черт возьми!

Сикорский унесся как ветер, так ничего и не поняв.

Ну и ну! Турецкий нервно-бодро пробежался по кабинету взад-вперед.

Черт, и ведь только сегодня заверил Костю, что Рыбак – это верняк, а в Германию и летать не стоило. Вот вам и верняк, господин Турецкий! Турецкий – «важняк», Рыбак – верняк. Хреновые стихи и дела хреновые.

Вернулся Артур с кассетами. Через несколько минут приволок видеомагнитофон. Посмотрели, убедились. Вернее, Турецкий убедился, а Артур просто просек.

– Сан, Борисыч, но ведь это же вечер убийства?!

– Угу.

В кадре мокрый, жалкий, небритый парковщик пытается проскочить мимо мордастого амбала с бейджей секьюрити, а амбал без препирательств заворачивает его, на фиг, и знакомое теперь уже лицо запечатлевает для истории глупая, не ведающая ничего камера. А в уголке экрана помигивает время съемки – 22:13:34.

Двадцать два часа, тринадцать минут, тридцать четыре секунды! И время это идеально вписывается в полчаса, отведенные экспертами убийце.

– Но как же он успел?!

– А никак.

– Оттуда, если сразу запрыгнуть в машину и жать, а потом бегом на пятый этаж… – считал Артур, водя пальцем по циферблату своего «роллекса». – Не успеет, однозначно не успеет. К тому же ему бы переодеться или хотя бы переобуться, душ принять, он же мокрый, грязный, а ни в номере, ни возле соответствующих следов не обнаружено. Или, может быть, он уже после убийства здесь появился?

– Да не был он вообще в «Олимпии».

– Что?

– Ты слышал, что я сказал. Не был он в «Олимпии», Артур, не был, понимаешь?

– Нет.

– А до того он тоже не мог там быть, потому что столб на стоянке возле «Праги» подпирал, а потом со мной разговаривал. Я – человек, который может подтвердить его алиби! Как по-твоему, я достойный свидетель?!

Артур наконец окончательно въехал в ситуацию. И загрустил.

– То есть подозреваемого у нас больше нет.

– Выходит, нет.

Через четверть часа заявился Грязнов.

– Что приуныли, бойцы?

– Объясни ему, – попросил Турецкий Артура.

– Видите ли, Вячеслав Иванович, так получилось, что у Рыбака на момент убийства Штайна было алиби и мы, грубо говоря, лишились подозреваемого.

– Какое алиби? Саня, что он несет? – недоумевал теперь уже Грязнов.

– Обыкновенное алиби, хорошее алиби, – сказал Турецкий, методично растирая ложечкой кофе с сахаром и парой капель воды для получения качественной пенки. – В момент убийства я его видел на стоянке у «Праги», и ты, между прочим, мог бы видеть, если бы не остался допевать и допивать.

– Еще раз, пожалуйста, и поподробнее, – попросил Грязнов.

– Объясняю для особо тупых: вечером в день убийства ты поволок меня на юбилей Катаняна, где бессовестно бросил и нажрался неизвестно с кем. На мои призывы проследовать домой ты ответил: «Ща!» – после чего я еще минут двадцать мок на стоянке. А ты, кстати, так и не появился. Так вот, ни выехать, ни даже влезть в машину я не мог из-за каких-то уродов, которые приперли твою колымагу своими джипами. Следуя логике, я отправился на поиски заведующего всем этим стояночным хозяйством и наткнулся на парня под столбом. Признаться, ничегошеньки я тогда не заподозрил. Обычный себе мокрый парень, даже, по-моему, с соответствующей бляхой на куртке. Заметь, с Рыбаком с тюремных фотографий у него мало общего. Короче, парень ушел якобы за ключами от соответствующих машин, а я ушел, так его и не дождавшись. Но с учетом времени, необходимого, чтобы добраться от «Праги» до «Олимпии», у него железное алиби.

– Но что он делал в «Праге»?

– То же, что и ты, – искал встречи с нужными людьми, которые как раз собрались там в полном составе.

– Да, дела…

– Граждане начальники, – вклинился в разговор Артур, – но зажигалка-то никуда не делась, а на зажигалке пальцы Рыбака, а значит, как-то он все-таки успел.

– Или его квалифицированно подставляют, – предположил Турецкий.

– И кто же?

– Законный вопрос. Те, кому это выгодно. Например, Вячеслав Иванович Грязнов, которому до зарезу нужно поймать беглого зека.

– Иди к черту, – миролюбиво бросил Грязнов. Кажется, настроение у него было вполне ничего себе.

– Чему вы радуетесь? Мы же опять вернулись на круги своя: кому было выгодно убивать Штайна? – совершенно разволновался Сикорский.

– Нет, Артурчик, – возразил Грязнов, – вопрос стоит по-иному: кому было выгодно подставлять Рыбака так, что если бы даже он вдруг, я повторяю – вдруг, отмылся от предыдущего убийства, тут же загремел на новом.

– Или кто возжелал усесться одной задницей на два стула – и убрать Штайна, и замазать Рыбака.

– Ты гений, Саня, непризнанный, но гений. Закономерный вопрос: кто виноват?

– Первое, что приходит в голову: измайловцы.

– Да, кстати, те джипы, которые меня приперли на стоянке в тот памятный вечер, как раз измайловской братве и принадлежат, их отцу-настоятелю Улыбабову Е. М. и его верному эскорту.

– И гостиница «Олимпия», между прочим, тоже их вотчина, – добавил Турецкий.

– А также целительная баня «Люди», – внес Артур свою лепту в безрадостную картину засилья измайловской группировки на Москве.

– Я уже не говорю о том, что «Буревестник» рыбаковский они контролируют.

– Горячо, братцы! – возопил Грязнов. – Ой, как горячо! Пришел, скажем, беглый Рыбак к тому же Ревазу Резо и попросил или скорее даже потребовал энную сумму. Предположить же, что Рыбаку было что предоставить взамен, можно и должно. Мог он знать что-то такое о новом руководстве «Буревестника» и методах руководства этого руководства, о чем трубить на каждом углу нежелательно. А тот же Реваз, уже на всякий пожарный случай просчитывая различные варианты, подсовывает ему протертую предварительно зажигалочку, а сам обещает семь верст до небес. Потом зажигалочку изымает аккуратно платочком, Рыбака выпроваживает с минимальной суммой на карманные расходы, а с остальным просит подождать денек-другой. Впоследствии измайловцы собирают совет и решают Рыбаку не платить, а от него избавиться – и придумывают хитроумную комбинацию со Штайном. Как, круто я все по местам расставил?

– Вопрос можно? – поинтересовался Артур.

– Валяй.

– Почему они его просто не застрелили, без хлопот и извращенных комбинаций?

– Потому что Рыбак не дурак, знал, к кому шел, и наверняка как-то подстраховался. Кроме того, в данном случае мы имеем дело не с малокультурными выходцами из колоний общего режима, у которых все университеты на зоне начинались, на зоне и кончались. Господин Улыбабов у нас целый доктор физико-математических наук, а значит, мыслит масштабами и категориями и какую-то извращенную комбинацию придумать для него дело плевое.

– Тогда второй вопрос, – не отставал Артур, – почему они выбрали именно Штайна, откуда они знали о его романе с женой Рыбака?

– Да об этом каждая собака знала, любознательный ты мой! Я сейчас специально с кем на предмет Рыбака ни беседую, задаю вопросик о Марине и ее похождениях – кто смущенно так ухмыляется, а кто и, не стесняясь, рубит правду-матку: была, мол, Марина слаба на передок и связей своих ни от кого особо не таила.

– Об этом даже дочь Штайна в курсе, – внес свою лепту Турецкий.

– Вот! – подытожил Грязнов. – Так что все сходится. Кстати, что там в фатерлянде, заграница нам поможет?

– Запад с нами, – кивнул Турецкий. – Однако на Штайна у них ничего нет.

– Это плохо, потому что затрудняет разработку твоей гениальной версии, – Грязнов язвительно гоготнул, – об одной заднице и двух стульях.

– Спасибо тебе, Слава, за свежую струю, внесшую стройность в хаос наших мыслей. И попроси своих архаровцев, когда они в очередной раз будут безнадежно терять Рыбака в уличной погоне, не стрелять на поражение, очень хочется мне с ним живым побеседовать.

– Мне самому хочется.

– Ладно-ладно, значит, кого из измайловцев мы можем потрясти?

– Навестил бы ты еще раз Реваза Резо, – предложил Грязнов.

– Бесполезно, слишком уж он мутный тип. А прижать его нечем. Пожалуй, вернемся к «Олимпии». Если мы вычислим исполнителя, тогда можно будет потолковать и с организаторами. Кто у нас те шестеро, которые присутствовали в нужное время в нужном месте и остались за кадром благодаря Рыбаку?

– Я про них выяснил, – доложил Артур. – Хотя не допрашивал. Дмитрий Лосев, кличка Лось, Ростислав Серов – Серый, Владимир Камында – Дырокол, Константин Налетов – Костян, Валерий Алехин – Пухлый, Михаил Лялюк – Ляля. Лосев и Серов ранее были судимы, первый за изнасилование, второй за вооруженный грабеж. Остальные неоднократно задерживались за попытки вымогательства, хулиганство, тяжкие телесные и тому подобное, но дело до суда не доходило ни разу. Непосредственно в ночь убийства я их опрашивал, но они были изрядно пьяны и клялись, что ни на минуту не расставались, бармен это подтвердил.

– Будем брать? – деловито спросил Грязнов.

– А есть за что?

– Нет.

– Значит, вежливо рассылаем повесточки.

– Сан Борисыч, но их же натаскают, что и как отвечать, – простонал Артур.

– А ты задавай неординарные вопросы, дави на психику, раз их уже натаскали. Видишь ли, в чем фокус… Если этот их Улыбабов такой мозг, как говорит наш Вячеслав Иванович, то едва ли он стал собирать общее собрание группировки и посвящать всех в детали операции. Более того, и из этих шестерых только один киллер был посвящен во все до конца. Остальные использовались вслепую, чтобы наверняка ничего никуда не просочилось. И даже когда они получат повестки и прибегут за советом, зная их, скажем так, низкий интеллектуальный уровень, никто им не скажет: смотрите не ляпните, что, скажем, Лось отлучался в полдесятого в туалет.

– А мы аккуратно составим график их походов по малой нужде и таким образом вычислим убийцу, – закончил мысль шефа Артур.

– Правильно. Если, конечно, убийца один из них. А легко может быть, что преступник поселился в гостинице за день до убийства под чужой фамилией, а на следующий съехал. Но это очередной тупик, поэтому данный вариант оставим до худших времен.

Версия с Улыбабовым как инициатором и организатором убийства Рыбака провоцировала у Турецкого простой вопрос: а зачем вообще Улыбабову вкладывать деньги в «Буревестник»? И деньги, судя по финансовым документам клуба, немалые. Футбол сегодня самый выгодный бизнес? Глядя, как наши играют, что-то не верится. «Буревестник», конечно, не рядовое дерьмо: и международные встречи, и призовые… Нет, все равно лажа. На одной, даже классной команде далеко не уедешь и миллионы не поимеешь, дай бог свои вернуть. Нужна система. А у нас как система, так сплошное дерьмо.

Турецкий раздраженно забарабанил пальцами по столу. В очередной раз что-то не складывается, хоть ты тресни! Не вытанцовывается какая-то важная деталь. Будем возиться, возиться, пока снова не упремся в стенку.

А может, Улыбабов и замахнулся на систему? Предположим, он помогал Рыбаку, двигал его в президенты Футбольной федерации. Если бы Рыбак потопил непотопляемого Решетова… Надо выяснить, как там все происходило.

Турецкий принялся мучительно вспоминать, где он читал о перипетиях выборов. Кажется, в «Спорт-экспрессе». Сходить, что ли, в библиотеку, полистать? Ладно, что он, мальчишка без порток?

Позвонил в ведомственную справочную:

– Адрес и телефон газеты «Спорт-экспресс».

Номер редакции, на удивление, был не занят.

– Генеральная прокуратура Российской Федерации. Следователь по особо важным делам Турецкий. Пожалуйста, пригласите главного редактора. Срочно.

– Но у него… Но он… – Секретарша главного, судя по голосу, была, может, и не совсем молоденькая и неопытная, но все равно поперхнулась, вследствие чего легко поддалась запугиванию.

– Главный редактор, слушаю.

– В вашей газете несколько месяцев назад была напечатана статья, освещающая выборы президента Футбольной федерации, – наобум брякнул Турецкий.

– Да, – ответил редактор после короткой паузы, – было несколько материалов.

– Мне нужны все! И их авторы в придачу.

– А, простите, в чем, собственно, дело, если не секрет? – немедленно забеспокоились на другом конце провода.

– Сейчас к вам подъедут. – Турецкий нажал рычаг. Вот так должен работать «важняк»! – похвалил он себя, а то – библиотека…

И через сорок минут он нашел в доставленном «Спорт-экспрессе» нужное место.

"…В своей программной речи Антон Рыбак подверг уничтожающей критике систему финансирования регулярного первенства в первом и особенно втором дивизионах, а также схему представительства, при которой представители ведущих команд из регионов, где нет ни одного клуба высшей лиги, и просто аппаратные работники имеют равные голоса. Клубы второго дивизиона, все до единого, тем или иным способом дотируются из бюджета и вынуждены существенную часть дотационных средств перечислять Футбольной лиге. Скудные средства, собранные с чрезвычайным трудом в условиях общего кризиса в стране, перераспределяются самым беззастенчивым образом на содержание аппарата, а не на развитие футбола. Из-за хронических задержек платежей, широкого распространения бартерных форм расчета с третьими сторонами (льготы при авиаперевозках в обмен на бесплатное предоставление командами жилья и тренировочных баз соперникам и т. д.) проконтролировать расходование средств из Москвы практически невозможно. Помимо этого, применяемая система штрафных финансовых санкций за различные нарушения регламента соревнований крайне неэффективна и используется в основном как средство борьбы с неугодными, чему имеется множество вопиющих примеров.

Естественным решением указанных проблем является передача соревнований в первой и второй лигах под эгиду региональных федераций. На словах Решетов не раз поддерживал эту идею, но на деле постоянно тормозит ее воплощение в жизнь. Представители же низших дивизионов и никого не представляющие функционеры – так называемое «болото» – неизменно обеспечивают большинство при принятии решений, угодных всесильному президенту, никто из них не смеет в открытую выступить против его диктата. К тому же при нынешних порядках им гарантирована полная безнаказанность в их мелких финансовых аферах.

В выступлении Рыбака прозвучал также ряд предложений по совершенствованию контрактной системы, которая, по его словам, позволит ведущим российским клубам активнее привлекать легионеров из стран ближнего зарубежья, в первую очередь из Украины. Что немаловажно, поскольку баланс перехода наиболее перспективных игроков между украинскими и российскими командами за последние годы складывается явно не в нашу пользу.

В кулуарах речь Рыбака была признана очень сильной, и в поддержку его кандидатуры высказались многие авторитетные футбольные специалисты. В определенный момент сложилось впечатление, что «болото» может переметнуться на его сторону.

Возможно, именно поэтому третий претендент на пост главы Федерации футбола – Кирсанов снял свою кандидатуру. Как истинный политик, он не захотел участвовать в борьбе, имея весьма сомнительные шансы на успех, однако и не призвал своих сторонников отдать голоса за кого-либо из оставшихся кандидатов. Очевидно, он рассчитывал получить определенные дивиденды при любом исходе голосования и по некоторым слухам провел закулисные переговоры и с Решетовым, и с Рыбаком. Суть их, если они действительно имели место, скорее всего, навсегда останется тайной для футбольной общественности.

При голосовании чуда не произошло. Александр Сергеевич Решетов в очередной раз подтвердил свое прозвище «непотопляемый». Подавляющим большинством голосов он был переизбран на новый срок. По окончании голосования звучали комментарии в самом широком диапазоне – от безнадежных: «В ближайшем будущем российский футбол ждет полное фиаско» до ура-оптимистических: «Все у нас получится!» Однако наиболее созвучными моменту вашему корреспонденту представляются слова известного знатока и статистика футбола Аркадия Ильича Арабова: «В новое тысячелетие наш футбол вступает с целым букетом старых болячек. Они всем набили оскомину, но только не высшему футбольному руководству».

П. Волков".

Конечно, страшно интересно, подвел Турецкий итог прочитанному, но без опытного проводника, причем желательно с собакой, из этих футбольных джунглей не выбраться вовек. Нужно поговорить со специалистом. Для начала – с этим самым П. Волковым. Исходя из того, что он накропал, вряд ли можно прояснить, в чем именно состоял замысел Улыбабова и как тот собирался использовать служебное положение Рыбака, если бы последнему удалось свалить Решетова. Или в статье кроме беглого изложения фактов есть какие-то намеки, которые уму простого «важняка» недоступны?

Волкова в редакции не оказалось: он был в командировке. Зато эту неудачу Турецкий компенсировал полученными координатами «известного знатока и статистика футбола Аркадия Ильича Арабова».

Знаменитый футбольный философ, как его называли, Арабов проживал в двухкомнатной квартире, перепланированной коммуналке, в сталинском доме на Октябрьской улице, почти на самом Сущевском валу. Он оказался сухопарым, небольшого роста, очень подвижным пожилым человеком, с длиннющим подбородком и кроличьими зубами. Назвать его старичком язык не повернулся бы, «философ» тянул лет на двадцать моложе своих восьмидесяти трех.

– Следователь? – прищурился Арабов. – Из Генпрокуратуры? Знавал я одного следователя, в «Динамо» образца сорок девятого года. Левым хавбеком бегал… А вы сами-то, любезнейший Александр Борисович, в футбол как?

– Болею, конечно. Но у нас несколько другие игры в почете, – признался Турецкий, испытывая неизвестно почему искреннюю неловкость. – Не слишком, как бы это сказать, м-м-м, подвижные…

– Ну как же, – доброжелательно закивал «философ», – слышали, проходили: свет лампы в лицо, сигарету в губы. Другим концом…

По– видимому, по старикану некогда крепко проехался тридцать седьмой год. Или еще какой-нибудь.

– Да ведь, – Турецкий натурально покраснел и предпочел перевести разговор, – я по другой части. С бумажками, знаете ли, все больше… А кстати, как вы считаете, что-нибудь изменилось бы, стань Рыбак президентом федерации?

– Слишком глобальный вопрос, милейший Александр Борисович. Вас интересует какой-то определенный криминал, связанный с теми выборами? Или общая картина, расстановка сил: кто выигрывал, кто проигрывал в случае победы Рыбака? Но предупреждаю: эта тема тоже практически необъятна.

– Давайте сперва картину в целом. Хотя бы в общих чертах. Если вам известны случаи конкретных злоупотреблений при выборах президента федерации… Ну, скажем так: я сделаю все от меня зависящее, чтобы дать делу законный ход.

– Позвольте, я начну с конца. Политика дело грязное, простите, бога ради, за банальность, но в спорте – тем более: приходится им, бедняжкам, постоянно говорить о высоких идеалах, а заниматься дележом денег в том или ином виде. А уж в нашем футболе это вообще «что-то особенного». Надо полагать, каждодневная деятельность федерации – одно сплошное злоупотребление. И если посмотреть на выборы под таким углом – ничего экстраординарного на них не происходило. Поэтому нечему давать законный ход, пусть ваша совесть спит спокойно. Или бодрствует благополучно, выбирайте на свой вкус.

– Иными словами, каждый плел интриги в меру своих возможностей?

– Именно так.

– Хорошо, оставим пока. Конечно, вы читали статью Волкова? – Он протянул Арабову газету.

Тот лишь скользнул по тексту взглядом.

– И что скажете? В какой мере она отражает действительность?

– Изложите содержание «Войны и мира» в одном предложении.

– Пожалуйста, – Турецкий наморщил лоб. – Это роман о том, как Андрей Болконский хотел стать крупным военачальником, но стал гражданским человеком, побывал на фронте, но умер в постели, а Наташа Ростова хотела выйти за него замуж и стать передовой женщиной своего времени, но была любимой героиней Толстого, который очень любил детей, поэтому вышла замуж за толстого Пьера Безухова, обзавелась многочисленным потомством и поняла, что в том ее предназначение, а Наполеон, фраер эдакий, не хотел признавать, что все в мире идет своим чередом, и вторгся в Россию, что вышло ему боком, потому как весь русский народ, немалая часть которого изображена в романе, на него ополчился. Ну так как?

Арабов был немедленно побежден. Он захохотал, как ребенок. Он и во время серьезного разговора постоянно ерзал, а теперь сполз с кресла на ковер и в восторге заколотил по нему руками. Закашлялся, откашлялся и абсолютно искренне зааплодировал. Турецкий сообразил, что в его лице получил сейчас союзника.

– Все? Ничего не забыли? – спросил футбольный «философ», вытирая выступившие слезы.

– Да, и еще старый дуб весной зазеленел… Вернемся к нашим рыбакам и решетовым.

– Александр Борисович! Спасибо, голубчик, за представление, жаль, не догадался принести диктофон. Но уж в конце беседы (если только это будет не в Лефортово!) вы мне непременно эту замечательную сентенцию воспроизведете. Договорились?… Теперь что касается нашего родного футбола. Это такой клубок! Вернее, кубло. Мы до завтрашнего вечера не разберемся! Если не хотите называть никаких имен, обрисуйте по крайней мере круг лиц, которые вас интересуют.

– Хорошо, – согласился Турецкий. Его уже начинало слегка подташнивать от свалившейся на голову подноготной отечественного футбола. Если любишь что-то, вовсе не обязательно знать, как оно устроено. – Я сформулирую вопрос так: кто из руководителей и владельцев ведущих клубов мог сделать значительное состояние, заручившись поддержкой Рыбака как главы федерации? Мог ли Рыбак провести реформы, которые сделали бы большой футбол сверхприбыльным?

– Весь – ни за что! Пока народ не может платить по мировым ценам за билеты, рекламодатели – за рекламу, телевидение – за трансляции матчей внутреннего первенства и так далее, ни Рыбак, ни Решетов, ни кто-либо другой не сделает клубы высшей лиги сверхдоходными. Да и вообще, касательно реформ, от которых всем станет лучше… Рыбак, на мой взгляд, человек честный, насколько это возможно для спортивного функционера, не знаю, что там за история с убийством жены – вам виднее. Но он далеко не царь Соломон! Да-да, поверьте… Суть заключается в том, что два-три самых богатых клуба в принципе могли заработать большие деньги, если бы он протащил идею с новой системой контрактов. Она предусматривала, в частности, создание специального фонда для поддержки команд, составляющих основу сборной. Воспользовавшись им, они переманивают лучших игроков со всего СНГ, в первую очередь из других российских команд, чтобы чего-то добиться на международной арене, а года через три – перепродают на Запад с большим наваром. Налогов с «экспорта» по новой схеме практически не платят, вместо этого перечисляют мизерные средства на поддержку региональных федераций и детско-юношеского футбола. Вот, в сущности, и все.

Улыбабов, подумал Турецкий, похоже, придумал новый способ озолотиться: создает фонды помощи себе, я б тоже такой создал, если б в него вступали и членские взносы платили…

– Мне кажется, – сказал он, заглянув в «Спорт-экспресс», – у Решетова хорошая программа развития российского футбола. Он обещает реальные вещи. Скажем, новую футбольную базу для сборной страны к две тысячи первому году.

– Программа хорошая, – согласился Арабов. – И вещи реальные. Только дальше идут гораздо менее реальные. Скажем, выход сборной команды в одну четвертую финала чемпионата мира две тысячи второго года и в одну вторую финала чемпионата Европы в четвертом году. Тренер сборной Катанян, кстати, предложил очень простой девиз – играть на победу в каждом матче.

– Действительно, нехитрый принцип. Но очень симпатичный.

– Мне всегда странно слышать декларации что-то выиграть и куда-то попасть. Это всегда оборачивается абсурдом. Допустим, Решетов обязывается, что сборная выйдет в полуфинал. Ну а дальше что? Дальше Решетов обязывается проиграть? Типичная логика чиновника. То есть всякое отсутствие таковой. Делает он базу для сборной – и молодец, пусть делает. Не надо ему ничего обещать выигрывать. Это же не его дело. Решетову нужно для федерации деньги зарабатывать, а складывается такое впечатление, что он не слишком, как бы это… выражаясь современно, гибок в этом вопросе. А безденежная федерация – значит нищая сборная.

Турецкий снова заглянул в газету, где помимо волковской статьи была опубликована программа Решетова.

– Кроме того, в двухтысячном году планируется вывести сборную в первую десятку по рейтингу ФИФА. Сегодня-то мы аж на сорок третьем месте. А до пятого года – выигрыш одного еврокубка и два выхода в финал.

– Это все замечательно. Но что может конкретно заинтересовать болельщика? Только результаты сегодняшнего дня. Болельщик ведь живет не обещаниями, а конкретными результатами.

– У меня такое ощущение, что болельщик вообще уже вроде как не живет, – сознался Турецкий.

– Ну это вы напрасно! Стадионы, конечно, не под завязку, но зрителей собирают. И очень много молодежи. Это болельщик, естественно, новый и пока не слишком квалифицированный, поскольку почти не видел в своей жизни по-настоящему качественного футбола, но…

– А вы сами ходите на футбол, Аркадий Ильич?

– Честно говоря, довольно редко. Знаете, субъективно-объективные обстоятельства.

– Понятно. А я как-то ехал с такой вот молодежью в одном автобусе, – грустно поделился Турецкий.

– Следователь Генеральной прокуратуры – в автобусе?! – весело прищурился Арабов.

– Со мной и не такое бывает. Так вот в том же автобусе резвились фанаты ЦСКА, кажется. И я вышел за несколько остановок до того места, куда добирался.

– Положим, хулиганья во все времена хватало. А эти их речевки, так их и в прежние времена хватало. Просто шумели они в общественных местах меньше и реже и писали свои философские тексты на заборах, а не выкрикивали во всеуслышание. Разве не помните? «Кубок взяли „горняки“ – остальные дураки!»

– "Что за баночка мочи – это общество «Нефтчи»! – немедленно отреагировал Турецкий.

Посмеялись.

– Ну а теперь, если вы удовлетворены, Александр Борисович, то, с вашего позволения, я отправлюсь за диктофоном и вы мне повторите эту вашу чудесную…

– Не надо за диктофоном, – вздохнул Турецкий и расстегнул пиджак.

– Почему? – огорчился Арабов. – Не воспроизведете? Не сможете? Или не хотите? Или это плагиат?

Турецкий в который раз поразился бодрости этого пожилого человека, достал из внутреннего кармана собственный диктофон и протянул Арабову кассету, на которую фиксировался разговор.

Свершилось чудо. Измайловские боевики как нормальные законопослушные граждане все поголовно явились на беседу в прокуратуру. Турецкий с Артуром поделились: «важняку» – двое судимых, стажеру – четверо «чистеньких».

Всем задавали одни и те же вопросы: где были и что делали в день убийства Штайна с 10.30 до 11.00 (когда был звонок из автомата) и непосредственно в момент совершения убийства.

Единственным, кто не смог дать вразумительного ответа на первый вопрос, был Лосев. Он, по его словам, пить начал еще накануне и, кроме нескольких наиболее ярких тостов, не помнит в тот день вообще ничего. Хотя, по утверждению остальных братков, в «Олимпию» он приехал на собственной машине. А на невинный вопрос о посещении туалета ответил, что в «Олимпии» его не посещает, поскольку там скользко.

Зато Дырокол (Камында) в сортир бегал каждые десять минут, и не потому, что съел что-то не то. Когда-то Дырокол был подающим надежды дзюдоистом, но однажды ему отбили мочевой пузырь, и на этом его спортивная карьера закончилась, ибо ни одного поединка он довести до конца не мог, не сбегав раза три отлить. Распространяется ли это на периоды жестокого опьянения, никто не вспомнил.

Выводы: несмотря на то что Лось и Дырокол – явные антагонисты в вопросе посещения отхожих мест, они являются наиболее вероятными подозреваемыми. Хотя из их сортирных похождений никаких далеко идущих выводов сделать, увы, нельзя.

Позвонили с проходной.

– Тут какая-то Гриб требует пропустить ее к вам.

– Может, Гримм?

– А… точно, Гримм.

– Да гоните ее, ко всем чертям, – крикнул в трубку Турецкий. И тут же передумал: – А, нет-нет, погодите! Пусть поднимается.

Надо же выяснить ее связь с DT3, если таковая имеется, а то совсем закрутился с этими измайловцами.

– Привет, Саша. – Фрау Гримм была полна дружелюбия, как будто и не было бурной сцены дома у Турецкого. – А у тебя мило и кофе хорошо пахнет, угостишь?

– Может, тебя еще и конфетами покормить? – сразу же окрысился Турецкий.

– А что, есть конфеты?

– Я предупреждал. Не приближаться ко мне менее чем на триста метров.

– А мне захотелось посмотреть на твой страшный… пистолет.

– Ты все сказала? Выметайся. – В конце концов, про DT3 можно выяснить и по официальным каналам.

– Саша, какой ты грубый. Тебе все что-то от меня нужно, да? Я слышала, как ты требовал гнать меня в шею, ты так орал в трубку, что невозможно было этого не услышать, стоя рядом с дежурным. У него, бедняги, кажется, барабанные перепонки лопнули. Но потом ты передумал, с чего бы это?

– Решил послать тебя лично и подальше, – еще больше разозлился Турецкий и на нее, и на себя.

– А зря, я хочу оказать услугу, практически безвозмездно, то есть даром.

– Какую? – не очень-то обрадовался Турецкий, даром услуги оказывают друзьям и единомышленникам, они же скорее наоборот – антагонисты.

– Я тебе воришку нашла.

Турецкий молчал.

– Который с мертвого Штайна часы снял и деньги экспроприировал. Вот слушай. – Наташа поставила на стол диктофон. Запись была не очень качественной, но вникать в суть зафиксированного на пленке разговора это не мешало.

Говорили Наташа Гримм и какой-то мужчина, начало разговора отсутствовало.

"Г р и м м. Пятьдесят долларов.

М у ж ч и н а. Пятьдесят долларов?

Г р и м м (с нажимом). Пятьдесят долларов.

Молчание.

Г р и м м. Сто долларов.

М у ж ч и н а. Но я правда ничего не знаю, я даже к нему не подходил.

Г р и м м. Подумайте, всего несколько слов – и сто долларов ваши. Никто никогда ничего не узнает. Мы одни, свидетелей нет.

М у ж ч и н а. Не знаю я.

Г р и м м. Я ни на что абсолютно не претендую, все останется вам, если вы еще не потратили.

Неразборчивое мычание.

Г р и м м. Хорошо, сто пятьдесят «зеленых», и ни цента больше.

М у ж ч и н а. Вы меня точно не записываете?

Г р и м м. Можете меня обыскать.

М у ж ч и н а. Полторы сотни «гринов»?

Г р и м м. Да.

М у ж ч и н а. Ладно. Девятьсот десять долларов, четыреста марок и сотенная рублями.

Г р и м м. И больше ничего?

М у ж ч и н а. Нет.

Г р и м м. Точно?

М у ж ч и н а. Да точно, точно. Точно говорю, деньги-то давай, чего в руке зажала?"

Щ– щелк.

– Коридорный? – спросил Турецкий, выключая диктофон. Догадаться было несложно, они с Артуром и так его вычислили. Просто методом исключения. А применять подобные данному методы следователям Генпрокуратуры, к сожалению, не дозволено. Хотя стоило ему морду разбить и прямо по горячим следам все выяснить.

– Он, – подтвердила Наташа. – Дарю.

– Только на свои сто пятьдесят баксов не рассчитывай, придется приобщить к делу.

– Ладно, оформлю как гонорар за интервью.

– А начало разговора где?

– Там для тебя ничего интересного.

– Что ж, прими искреннюю благодарность за содействие в раскрытии серьезного преступления от лица Генпрокуратуры России и от меня лично. – Турецкий привстал и поклонился. Наташа жеманно изобразила книксен.

– В качестве благодарности я прошу самую малость: хоть два слова о расследовании. Даю честное слово без твоего согласия не выдавать в эфир ни строчки.

– Откуда такой жаркий интерес и живое участие? – насмешливо поинтересовался Турецкий. – Ты не на страховку штайновскую случайно претендуешь, или, может, он тебе наследство оставил?

– С чего бы это?

– Ну он же с тобой спал – и как честный человек…

– Что ты несешь, Саша? – возмутилась Гримм.

– Да ладно, брось отпираться, мне Эрика, дочь его, знаешь, наверное? – выдала длиннющий список его всяческих любовей и тебя помянуть не забыла. – Ходить – так ходить по большому, решил Турецкий. Откажется Гримм, невелика беда, Эрика-то имени журналистки не назвала, но характеристике – молодая, въедливая и стервозная – Наташа вполне соответствует. Признается – тем лучше, можно ее навсегда отвадить. – Ну так как?

Интуиция в очередной раз оказалась на высоте. Наташа призналась:

– Сволочь он был, а не честный человек.

– Но наследство-то хоть оставил? – спросил довольный собой Турецкий.

– Саша, а почему бы нам не встретиться на нейтральной территории. Посидим, попьем кофейку, можно даже без конфет, поговорим, а то здесь обстановка какая-то нервная. – Наташа соблазнительно и многообещающе улыбнулась.

– А в аптеку зайдем предварительно?

– Зачем?

– Купить чего-нибудь вместо конфет?

Наташа наконец сообразила и удовлетворенно фыркнула:

– Ты пошляк, Турецкий.

– Может, и пошляк, но честный человек, – вдохновенно соврал Турецкий, – у меня жена и дочь, так что кофеек отменяется. Меня уже тошнит от кофе.

В принципе, конечно, можно было бы и попробовать, но, памятуя рассказ Эрики о природном сволочизме фрау Гримм, Турецкий решил не рисковать, и так Ирка по любому поводу обвиняет черт знает в чем.

– Значит, про расследование не расскажешь? – Наташа собралась уходить, так ничего и не добившись.

– Извини, тайна следствия. Но как только я соберусь дать эксклюзивное интервью, ты будешь первой в списке репортеров. Да, слушай, совсем забыл, – остановил он Наташу уже у двери, – ты никогда в DT3 не работала?

– Нет.

– Точно? Я могу проверить…

– Проверяй на здоровье. Да при чем тут DT3?

– Действительно, ни при чем.

Одним выстрелом – двух зайцев. – DT3 не подтвердилось. Значит, только один заурядный заяц. Итак, Гримм – бывшая любовница Штайна, деньги спер дежурный по этажу. И что нам это дает? А ничего.

Коридорного задержали в тот же день. Под давлением неопровержимых улик, а именно магнитофонной записи, он тут же раскололся и после двух часов напряженной умственной работы выдал подлинный шедевр эпистолярного жанра, совершенно не признававший запятых:

ЗАЯВЛЕНИЕ

В этот день я находился на дежурстве. Примерно в 22.00 я спустился в кухню ресторана чтобы выпить кофе. Когда я его выпил возвращаясь на свой пост мимо меня пробежала раздетая наголо женщина которую некоторое время назад я проводил вместе с ее мужчиной в номер No 505. Женщина сильно кричала и быстро пробежала мимо а я пошел посмотреть что случилось в номере (это моя обязанность – следить за порядком в номерах). Увидев мертвое тело я подпал под сильное его впечатление, и незаметно для себя взял у трупа деньги и часы. Потом прибежали жильцы соседних номеров и восстанавливая порядок я совершенно забыл о том что взял. Когда женщина называвшая себя Натальей предложила мне двести долларов за то что я расскажу ей, что было в бумажнике убитого жильца я вспомнил, что взял его вещи и сразу в этом раскаялся а у нее взял только сто пятьдесят. Следующим утром я хотел идти в милицию но мой арест помешал мне выполнить задуманное. Я глубоко раскаиваюсь и готов всячески содействовать следственным органам и другим важным органам.

Тигипко М. С.".

Деньги, правда, Тигипко М. С. уже частично потратил, так и не вспомнив, очевидно, об их происхождении, а вот часы загнать еще не успел.

А Наташа очень хотела выяснить, что лежало в бумажнике у Штайна. Настолько сильно, что не пожалела полторы сотни баксов. И только когда оказалось, что ничего, кроме денег, там не было, элементарно сдала незадачливого коридорного. Но чего она боялась или на что надеялась, для Турецкого пока так и осталось загадкой. Конечно, там просто мог оказаться их коллективный фотопортрет, а ей сильно не хотелось огласки амурных отношений.

Часть четвертая.

ДОПОЛНИТЕЛЬНОЕ ВРЕМЯ

"Ах, Борис Андреевич Аркадьев, гонимый в сталинские времена за неиспользование глупых футбольных указаний, никогда не состоявший в партии, любивший Есенина и Блока и недолюбливавший Маяковского! Помню, как он рассказывал неизвестную страничку из жизни питерского футбольного гения тех времен – Пеки Дементьева. Аркадьев тренировал тогда сборную, и они отправлялись играть в Турцию. Пека приезжал из Питера на поезде. Его встречал Аркадьев. Откуда-то появились пионеры с горнами – приветствовать великого игрока. Они оттеснили Аркадьева и стали пробираться к Дементьеву. Борис Андреевич нарисовал такую картину: на верхней полке лежал кумир футбола, не очень любивший совдепию и не хотевший этой помпезности от пионерской организации. Он отвернулся от дверей купе и начал тихо выговаривать, отмахивая в такт рукой: «На х…й, на х…й, на х…й…»

Александр Ткаченко, «Футболь!».

ГРЯЗНОВ

Очередной ночной звонок замминистра снова застал Грязнова у Алины. Собственно, последние несколько дней вынужденного отпуска он отсюда и не выезжал.

– Вячеслав Иваныч, такое дело. Министр дает отбой. Он отзывает своих головорезов. Так что продолжай спокойно, тихо и мирно ловить Рыбака, раз уж он такой неуловимый Джо. Так, как считаешь нужным. Только информируй меня о своих мероприятиях, лады?

– Слушаюсь.

– И еще скажи мне, только честно, эта история с выстрелом в ухо – действительно случайность? Так сказать, издержка операции?

– Конечно, а что, разве есть сомнения?

– Только не у меня. Я, знаешь ли, вообще не возражаю, чтобы этих головорезов изредка царапали. Чтобы они чувствовали, что это больно. Тем более в ухо. Как этого, Гогена…

– Ван Гога.

– Что? А, ну да. Может, у него теперь проснется художественный взгляд на жизнь, – неожиданно предположил замминистра.

Удивленный Грязнов не нашелся что ответить. Но потом все-таки спросил:

– А могу я узнать, чем вызвана такая перемена настроения?

– Только я тебе этого не говорил. Хочешь верь, хочешь нет, но, кажется, министр решил пару шахматных задач и еще кого-то обыграл.

ТУРЕЦКИЙ

В этот день он честно собирался отправиться с дочкой в зоопарк, на Красную Пресню, потом там же – в Киноцентр, потом… Но что загадывать, если день еще толком и не начался, а уже в восемь утра он был на Большой Дмитровке, в кабинете заместителя генерального прокурора. А дочка в свете этих печальных событий так и вовсе осталась дома.

– Бездельничаешь? – Меркулов оторвал взгляд от бумаг и насмешливо воззрился на Турецкого.

Вызов на ковер был срочным, но не неожиданным. Турецкий хорошо понимал, что рано или поздно придется доложить начальству об алиби Рыбака, но сознательно тянул резину – в надежде представить новую кандидатуру подозреваемого. И все-таки не успел. Теперь придется разводить руками, и Косте, хоть он и свой мужик и все прекрасно понимает, это наверняка не понравится.

– Тружусь в поте лица, – осторожно ответил «важняк».

Меркулов захлопнул папку, которую только что просматривал:

– Вот держи. Здесь тебе еще один труп.

Турецкий взял папку и, не раскрывая, положил на стол. Судя по дате на корешке, дело открыто два дня назад. Хоть и небольшой срок, однако сто процентов уже напортачили, наследили, все нити оборвали, все улики перетасовали, всех свидетелей измочалили без толку, а преступников распугали. Умеет Костя свинью подсунуть – хуже нет браться за уже кем-то начатое дело. Интересно, что это за труп такой бесценный? Не из Мавзолея же, в конце концов. Как пить дать опять какого-нибудь иностранца замочили или, того хуже, особу, приближенную к высшим эшелонам власти, а то и непосредственно в этих эшелонах по жизни передвигавшуюся. Опротивел этот «политес» – того не допрашивай, того не вызывай, езжай к ним на поклон лично, а пошлют к едрене фене – пеняй сам на себя, имеют право. И дело, может, плевое, а обязательно следователь по особо важным делам должен заниматься, никак не ниже, разве можно какой-нибудь всероссийского значения труп доверить простому следователю?!

– А чей труп, Костя?

– Да ты открой дело-то, – усмехается Меркулов. – Как раз в струю труп. Ты Рыбаком и его средой обитания плотно занимался?

– Ну, в общем, приближенно к этому состоянию… – осторожно ответил Турецкий. – Где-то в этой мутной среде новая кандидатура и прячется.

– Телевизор смотришь, футболом интересуешься?

– Не тяни, Костя.

– Ты же сам дело смотреть не хочешь, косишься на папку, как будто откроешь, а оттуда на тебя каракурт выпрыгнет. Никакого каракурта там нет. Зато Катанян там есть. Слышал такую фамилию?

– Вот же черт. Главный тренер сборной России?

– Точно. И в папке дело про его тело.

– Убит?! – Турецкий до неприличия разинул рот. – Умер своей смертью?

– Уммер-шмуммер, лишь бы был здоров…

Подробнее ответить Костя не успел, отвлек один из многочисленных телефонов. На этот раз розовый из отдельно стоящей группы – прямая связь с Домом правительства, мэрией, администрацией Президента и прочими глубоко эшелонированными организациями.

Турецкий вопросительно посмотрел: за дверью подождать? Но Костя махнул рукой: оставайся. И, выслушав бульканье из трубки, заговорил сам:

– Уже в курсе и занимается… Конечно… Разберемся в кратчайшие сроки… Самый лучший… Непременно доложим… Хорошо, ждем.

Костя положил трубку:

– Самый лучший – это ты, догадался?

– Комплексами неполноценности никогда не страдал, – безрадостно ответил Турецкий. – Только я еще со Штайном не закончил, а ты мне новое дело подсовываешь. Нехорошо, друг.

– Ты мне зубы не заговаривай. И не жалоби. В прошлый раз ты говорил, что дело можно закрывать, как только Рыбака арестуем, а сейчас вдруг обнаружил, что у тебя непочатый край работ. Прямо неубранное поле. Хоть студентов на трудовой семестр вызывай.

– Правильно, и тогда я говорил правду и сейчас не вру, просто за это время многое изменилось. Так вышло, что у Рыбака обнаружилось алиби…

Меркулов насторожился.

– Да-да. И я теперь занят поисками настоящего убийцы, который пытался подставить нам Рыбака.

– Ладно, сейчас приедет Яриловец и…

– Кто приедет? – Турецкий подумал, что просто ослышался.

– Я-ри-ло-вец.

– Тот самый, что ли? Гора пошла к Магомету?

– Тот самый. Вице-премьер России, который желает лично сказать тебе пару слов по делу Катаняна, поэтому Штайна на некоторое время, как бы это помягче… пролонгируем. Смерть Катаняна пока квалифицируется как несчастный случай, но кое-кто сомневается, и потому желательно, чтобы ты, не поднимая особого шума, все проверил. И если это действительно несчастный случай, вернешься к своему Штайну буквально через день-два, а пока пусть твой стажер попрактикуется.

– А если не несчастный случай?

Костина секретарша впустила в кабинет запыхавшегося вице-премьера. Лет сорока, светловолосый Яриловец имел большие оттопыренные уши, благодаря которым выглядел по-мальчишески несерьезно, даже несмотря на безупречный костюм и очень суровое лицо. Учитывая, что он никак не мог отдышаться, то и вовсе первые минуты походил на какого-то курьера. Ну в лучшем случае – на фельдъегеря.

Меркулов представил ему Турецкого, и Яриловец тут же взял «важняка» в оборот:

– Подробности гибели Катаняна вы уже знаете, знаете и вердикт милиции на этот счет. Причиной смерти назван несчастный случай, и дело фактически закрыто. У меня нет оснований подозревать их в предвзятости, но, возможно, у них не было той информации, которая доступна мне. Нет, я никого конкретно не подозреваю и не настаиваю на том, что это обязательно было убийство, но это могло быть убийство! – Яриловец важно поднял указательный палец и посмотрел на него.

Турецкий с Меркуловым тоже посмотрели. Палец как палец. Вполне нормальный перст.

– Могло быть, – вдумчиво повторил вице-премьер. – И потому я прошу вас еще раз скрупулезно все проанализировать.

– Я могу познакомиться с этой доступной вам информацией? – спросил Турецкий.

– Только в том случае, если в этом будет реальная необходимость.

В том, в этом, вот же ж блин.

– Интересно. А кто будет определять меру необходимости? – начал заводиться Турецкий. Так всегда, у них там подковерные игры: как бы кому ненароком на любимую мозоль не наступить, а следствие тычется, как слепой котенок, из угла в угол. Сейчас у них конфронтация, и они компромат друг на друга собирают, а потом помирятся – и всю работу тому же коту под хвост.

– Вам, – как бы читая мысли «важняка», поспешил успокоить Яриловец, – как только выяснится, что возможность убийства не исключена, я тут же представлю все имеющиеся у меня сведения.

Вице– премьер убежал, так и не успев отдышаться. Зачем он вообще появлялся, так и осталось для Турецкого загадкой. Может, палец свой показать? Эти начальники, ей-богу, думают, что все завертится быстрее и качественней после их высочайшего личного благословения. Ничего нового-то не сказал, только туману напустил, после такого предисловия в любом насморке почудятся происки мирового империализма.

С тяжелым чувством и гудящей непонятно от чего головой Турецкий читал документы, подсунутые Меркуловым.

"…В 6.45 в кабине лифта дома No 21 по Краснопресненской набережной обнаружен труп мужчины 50-55 лет с электрическим ожогом кисти правой руки без признаков насильственной смерти.

Осмотр лифта показал, что кнопочная панель была неисправна, часть кнопок разрушена. Кроме того, имеется выход на поверхность оголенных проводов, находящихся под напряжением.

Пол в кабине был залит водой, что, возможно, способствовало прохождению электрического заряда через тело…

Посмертное положение тела было изменено обнаружившим труп Засядько Е. Е., который, по его словам, пытался оказать первую помощь, подозревая, что пострадавший еще жив…

Пострадавший, по свидетельству жителей дома No 21 по Краснопресненской набережной, Катанян Борис Николаевич, проживавший в том же доме в кв. 47".

Пока все ясно как день: ни пули в затылке, ни тяжких телесных повреждений, ничего, что указывало бы на убийство. В лифтах нынче такое творится, что несколькими сломанными кнопками никого не удивишь. Хотя дом, наверное, достаточно приличный, не станет же главный тренер сборной жить в малогабаритной хрущобе. Могли бы жители и обратить внимание коммунальных служб на неисправности. Но может, и обращали, а может, местные вандалы только накануне учинили этот беспредел. Никаких сведений об истории порчи лифта в документах следствия не содержалось.

«Труп в 6.20 утра, при попытке воспользоваться лифтом, обнаружил Засядько Е. Е. – пенсионер, проживающий в том же подъезде. По свидетельству Засядько, Катанян каждое утро примерно в шесть утра совершал сорокаминутную пробежку. Сам Засядько обычно с 6.00 до 6.20 выгуливал собаку, но имел привычку вниз сходить по лестнице и только обратно в квартиру поднимался на лифте…»

Что же это, даже пенсионер с собачкой ходит вниз по лестнице, а спортсмен-бодрячок Катанян разъезжает в лифте? Или он уже возвращался и устал? Но тогда по времени немного не складывается: он должен был бегать с шести до шести сорока, а в шесть двадцать его хладный или теплый труп… Кстати, что у нас говорит экспертиза?

"…Время смерти 5.45-6.15…

Причина смерти – остановка сердечной деятельности, вызванная воздействием электрического тока высокого напряжения…"

Значит, его еще теплый труп в шесть двадцать обнаруживает кинолог-любитель Засядько. Но Катанян мог по каким-то причинам выбежать раньше, а значит, мог раньше и вернуться.

Турецкий пролистал оставшиеся документы, никаких свидетельств о том, до или после пробежки все произошло, не было.

Если бы не установка Яриловца на всеобщую подозрительность, Турецкий, пожалуй, согласился бы с мнением следователя Краснопресненской же прокуратуры города Москвы Ржевского Т. Т., фамилия которого стояла под представлением прокурору района о закрытии дела за отсутствием состава преступления, и квалифицировал бы происшествие как несчастный случай. Разве что проверил бы напряжение на этих самых оголенных проводах. Не наличие искры, а именно наличие напряжения, опасного для жизни. Еще, пожалуй, уточнил бы привычки Катаняна, всегда ли он пользовался лифтом… Да еще много бы сделал «важняк» Турецкий А. Б. на месте следователя Ржевского Т. Т., но только, пожалуй, при условии наличия веских оснований сомневаться в несчастном случае.

А возможно, Т. Т. все и проверил, может, это у него только фамилия такая, а на самом деле он прекрасный следователь. Не исключено, что он даже выяснил происхождение воды на полу и опросил других собаководов и физкультурников, а на бумаге не отразил всю эту бурную деятельность, поскольку бюрократом по натуре не является.

Короче, нужно с этим Т. Т. поговорить, интересно, как его – Тимофей, Теофил, Тарас?

Вызвать по телефону районного следователя в Генпрокуратуру России дело несложное, и уже минут через пятьдесят пять – пятьдесят шесть Ржевский Т. Т. стоял, вернее, сидел в кабинете Турецкого и нехорошо поглядывал на знакомую папку.

Был он достаточно молод, достаточно смазлив и достаточно щеголеват, чтобы полностью соответствовать носимой фамилии, а звали его Теодором, что фамилии совершенно не соответствует, но, видимо, его папаша, которого тоже так звали, был другого мнения.

Итак, Теодор Теодорович Ржевский, насмотревшись наконец на закрытое им дело, осторожно поинтересовался:

– Решили возобновить?

– А что, есть основания? – вопросом на вопрос ответил Турецкий.

– Я их не усмотрел. – Ржевский сразу пошел на обострение, чинопочитанием тут и не пахло, и разговор по душам, как коллега с коллегой, на который рассчитывал Турецкий, явно не клеился.

– Возобновлять дело нет смысла, поскольку оно еще не закрыто. – Турецкий жестом пригласил гостя садиться и подвинул пепельницу, видя, как тот потянулся за сигаретой, но застыл на полдороге. – Я просто хочу услышать обо всем, что по каким-либо причинам осталось за рамками документов, которые собраны в этой папке, и узнать ваше мнение на сей счет.

– Что именно вы хотите узнать?

– Значит, так, Теодор Теодорович…

– Давайте на «ты» и просто Тэд, – быстро предложил Ржевский.

– Значит, так, Тэд, расскажи мне все как было, с самого начала.

– Сначала было слово, – сострил Тэд, живо освоившись. – А если серьезно, был пенсионер Засядько семидесяти восьми лет, который возвращался с прогулки в обществе противной престарелой собачки неизвестной породы. Первой труп обнаружила, естественно, собачка и подняла страшный лай, перебудив весь подъезд, а потом и сам пенсионер увидел тело. Поскольку в лифте было темно, а пенсионер страдает слабым зрением, он решил, что человек в кабине просто пьян и спит. Движимый заботой о его здоровье, Засядько попробовал разбудить спящего, для чего выволок его на площадку. Потом, не ощутив запаха спиртного, а заодно разглядев в лежащем своего соседа, он изменил свое мнение и теперь думал, что у того сердечный приступ, и бросился вызывать «скорую». Позвонив и вернувшись, он наконец догадался пощупать пульс. А что там щупать, если нет пульса. Бригада «скорой» сообщила в милицию. Вот, собственно, и все, что было сначала.

– А выломанные кнопки в лифте – это у них в доме обычное явление?

– Периодически это случается с каждым лифтом, но в этом накануне все было в порядке, по крайней мере, один жилец, возвращавшийся предыдущим вечером около половины первого, ехал в исправном лифте.

– И тебя это не смутило? – поинтересовался Турецкий, внимательно наблюдая за мимикой Теодора Теодоровича.

– Много ли времени нужно, чтобы разворотить три кнопки? Подростки подурачились.

– И признались?

– Нет, кто же в таком признается.

– Катанян возвращался с пробежки или только на нее собирался? – продолжал Турецкий.

– Только собирался: кроссовки чистые, хотя на улице шел дождь, и тренировочный костюм свежий, совершенно не пропотевший, – отвечал Ржевский. Отвечал уверенно, явно проколов за собой не чувствовал.

– И он всегда пользовался лифтом перед пробежкой?

– Неизвестно. Никто из жильцов в такую рань не выходит, так что установить этого не удалось.

– А родственники, что они говорят?

– Родственников в Москве у Катаняна нет. Жена умерла, сын – офицер-пограничник на Дальнем Востоке служит. Внук, правда, в Москве учится, но живет в общежитии и с дедом встречался редко.

Однако этот Ржевский определенно неглуп и работу действительно проделал качественно. Только выводы, возможно, сделал неверные, но, с другой стороны, его-то Яриловец не стращал.

– Вы узнали, сколько вольт было на этих оголенных проводах?

– Как мне объяснили специалисты, стандартное напряжение на контактах панели – пять – двенадцать вольт, то есть не смертельно. Но вполне мог случиться пробой и на двести двадцать. А в сочетании с лужей на полу…

– Кстати, происхождение лужи выяснили?

– Обычное происхождение: дождь два дня подряд лил.

– Что, все обувью натаскали и с зонтов накапало? – Это место показалось Турецкому самым подозрительным еще при первом знакомстве с делом, откуда в приличном доме большая лужа в кабине лифта?

Ржевский понял вопрос правильно:

– Химический анализ воды не проводился, но, судя по отсутствию запаха, никто… э-э, малую нужду в кабине не справлял.

– А почему света в кабине не было?

– Лампочку разбили вместе с плафоном, очевидно, те же пацаны, что и кнопки раскурочили. Вы думаете, что это убийство? – Наконец Ржевский продемонстрировал, что понимает, куда клонит «важняк», и от волнения снова перешел на «вы» со следователем по особо важным делам.

«Важняк» честно ответил:

– Пока не знаю.

– Исключительно потому что Катанян был видной фигурой, да? Неужели с большим человеком не может произойти несчастный случай?

– Может, но давай посмотрим на это с другой стороны, невзирая на личность пострадавшего. – Турецкий начал загибать пальцы. – Первое: есть просто человек, который вышел на пробежку и, вместо того чтобы размять ноги, пройдясь по ступенькам, вызывает лифт. Есть лифт, который за пять с небольшим часов до происшествия был целым и невредимым, и вдруг в нем разбивается лампочка и оголяются провода. Есть вандалы, которые после часа ночи посещают этот лифт, только чтобы совершить акт вандализма, они не пьют, не курят, не занимаются любовью, а если и проделывают что-то из вышеперечисленного, то тщательно за собой убирают. Там же было чисто, не так ли?

– Только обломки кнопок и осколки от плафона.

– Кроме того, есть стандартное напряжение пять – двенадцать вольт, которое внезапно вырастает до двухсот двадцати. Есть лужа неизвестного происхождения… Кстати, ты интересовался у этого полуночника: была лужа, когда он ехал в лифте?

– Не интересовался, – хмуро буркнул Ржевский. Он мрачнел буквально на глазах.

– И наконец, снова возвращаемся к конкретному человеку, теперь уже к Катаняну, о котором довольно часто говорят по телевизору. Хорошо известно, что в своей работе и по чисто человеческим качествам он большой аккуратист и даже просто педант. И вот есть аккуратист и педант, который влезает в темную кабину, где хлюпает под ногами, и еще видя благодаря свету на площадке, что кнопки разломаны и провода торчат наружу, сознательно «сует пальцы в розетку».

– Трагическая случайность, в жизни и не такое бывает.

– Согласен, но не многовато ли несоответствий? Мы тут насчитали шесть, но, возможно, это еще далеко не все. А значит, стоит все еще раз перепроверить.

– По-вашему получается, что его насильно заставили встать в воду и дотронуться до провода? – усмехнулся Ржевский. – Под дулом пистолета? А иначе были бы следы борьбы, гематомы, ссадины. Он еще крепкий был мужик, мог за себя постоять.

– Не знаю. По-моему, и под пистолетом нормальный крепкий мужик не стал бы покорно лезть под напряжение. Должна быть борьба. Если убийце необходимо было имитировать несчастный случай, значит, он не стал бы стрелять без крайней необходимости. И значит, у Катаняна имелся шанс. Пока у меня нет хорошей рабочей версии, но очень может быть, что умер он хоть и от тока, но не в лифте, а если и в лифте, то не провода кнопочные были тому причиной. Короче, подведем итоги таким образом, что дело закрывать еще рано. – И Турецкий, цитируя вице-премьера Яриловца, поднял указательный палец правой руки.

Ржевский немедленно уставился на него:

– И что мне в свете этого делать?

– А ничего, – грустно вздохнул Турецкий. – Спасибо за содержательную беседу, доследовать будет Генпрокуратура.

Черт, нашел-таки очередное приключение на свою голову. Ведь и правда, могла произойти трагическая случайность, как изволил выразиться Ржевский, роковое стечение обстоятельств. Но в деле достаточное количество дыр и нор, сквозь которые мог просочиться и убийца. Короче, доследовать дело можно и есть основание потребовать у вице-премьера его тайную информацию. Дай бог, чтобы своим длинным указательным пальцем Яриловец смог указать на настоящего преступника, а уж как того пристегнуть и изобличить, мы придумаем.

Турецкий позвонил вице-премьеру:

– Это действительно могло быть убийство.

– Ага! – торжествующе изрек государственный чиновник, и Турецкий буквально увидел, как он пронзил воздух пальцем. – Встретимся у Меркулова через час.

Конспиратор хренов. Судя по таинственности, которой обставлен его интерес в этом деле, ничего и никого конкретного он нам не даст. Турецкий поспорил сам с собой и выиграл. Яриловец продолжал мутить воду, и только.

– Это убийство, несомненно, не на бытовой почве! Очень прошу вас обратить на это внимание. Катанян был честный человек, за что и поплатился. Честные люди в наше время большая редкость. Для него таких понятий, как связи, протекции, компромиссы в угоду большим чинам и во вред делу, пресловутое «мнение специалистов»… э-э-э, не существовало для него ничего такого. Порядочный и профессиональный в высшей мере человек, профессионально-жесткий. Никому не давал послаблений, невзирая на лица и громкие имена.

– Простите! – вклинился Турецкий, когда Яриловец сделал стилистическую паузу в своей размеренной тираде и в очередной раз проткнул пальцем воздух. – Как я вас понял, Катанян, будучи человеком честным, а главное – бескомпромиссным, не мог не нажить себе массу врагов.

Яриловец скривился, как главный редактор центральной газеты времен застоя при слове «сенсация». У нас сенсаций нет! И быть не может. По определению…

– Недоброжелателей. Недоброжелателей масса. Зачастую весьма высокопоставленных. Не хочу вас пугать… Если человек активно созидает, всегда образуется свора завистников, обиженных и прочих… Но с другой стороны: кто из них будет его убивать? Они ведь не какие-нибудь сицилийские доны. Физическое устранение – не их метод. Они будут плести интриги. Создавать «мнение», цепляться к любой мелочи и раздувать, делать из мухи слона, организовывать остро-критические публикации.

– Но кому-то же этого показалось мало! – снова не выдержал Турецкий. – Кому-то он мешал сильнее, чем остальным! Или кто-то не мог ждать, пока Катаняна сожрут в установленном порядке.

– Вот именно! – перебил теперь уже Яриловец Турецкого. – Поэтому я и прошу вас приложить все силы… И сообщил всю известную мне информацию.

– То есть вы уверены, Игорь Анатольевич, – спросил молчавший доселе Меркулов, безучастно наблюдая, как багровеет Турецкий, – что убийство Катаняна связано с его деятельностью на посту тренера сборной. И убийца находится в этом окружении?

– Совершенно верно.

– Спасибо, Игорь Анатольевич, вы нам очень, очень помогли. – Меркулов проводил высокопоставленного гостя до дверей.

– Извини за грубость, но это просто…! – не удержавшись, прокомментировал Турецкий. – Как он нам помог, как он нам помог… такой.

– Не…, а… – хладнокровно возразил Меркулов.

РЫБАК

Он практически не спал уже несколько суток и не только потому, что не было возможности. Он никак не мог добраться до самого главного во всей истории человека, и это было хуже всего. Рыбак постепенно лишался своего главного преимущества – неожиданности и внезапности предполагаемого удара.

Он знал, что в 17.00 в Футбольной федерации будет торжественное заседание по случаю юбилея нескольких футбольных ветеранов, знаменитостей прошлого, почти всеми забытых в настоящем, дряхлых старичков, вытащенных на свете божий в то время, когда сегодняшними успехами гордиться нет никакой возможности. А завтра, кстати, и заседание президиума, на котором будет решаться вопрос о тренере сборной.

Ну что ж, можно было попытаться увидеть там того, кого при других обстоятельствах трудно найти. И достать.

В течение получаса, закрываясь от нарастающего весеннего солнца длинным козырьком бейсболки, он наблюдал, как к зданию федерации подъезжали известные люди, футбольные и государственные чиновники, спортивные журналисты, да и просто завсегдатаи тусовок такого рода. Многие из которых были ему хорошо знакомы.

Вот сам Александр Сергеевич Решетов вышел на крыльцо выкурить сигарету. Как всегда, непотопляемый и несокрушимый. Как всегда, выражение лица у него было устало-туповатым. И, как всегда, вокруг него топтались лизоблюды-прихлебатели. Референт-телохранитель, здоровый хлопец наиболее активных оттеснял. И бросал короткие, но внимательные, зоркие взгляды по сторонам.

Вот подъехали сановники. Сперва вице-премьер, затем советник Президента по спорту.

А вот еще один член Совета Федерации.

Поскольку Решетов демократично курил на крыльце, все они тоже не стали сразу заходить вовнутрь, а сгрудились рядом и стали что-то обсуждать с наигранной веселостью. Картинка была та еще!

Наконец, почувствовав уже удивленные взгляды случайных прохожих и проезжающих автомобилистов, узнававших в них известных светских персонажей, большие люди вошли в здание.

Рыбак глубоко выдохнул и решил идти ва-банк.

Он пересек улицу, но не успел приблизиться к крыльцу федерации, потому что его заслонили два автомобиля, одновременно подъехавшие с разных сторон. Из них вышли Степан Мефодьевич Переверзев и Петя Волков, также синхронно сделали несколько шагов и столкнулись у двери, через которую, конечно, не могли пройти разом.

Рыбак вернулся на свой наблюдательный пункт и с улыбкой наблюдал, как два хорошо знакомых ему спортивных комментатора, шутливо препираясь, демонстративно уступают друг другу дорогу. Ну и конечно же в конце концов им обоим это надоело, и каждый попытался теперь пройти вперед. И они опять оба застряли. Это было очень похоже на то, как они иногда в паре вели футбольные репортажи. Но вдруг Рыбак опустил голову, и улыбка сползла с его лица, вместе с солнцем, от которого заслонил козырек бейсболки.

Подъехала еще одна машина, темно-красная «вольво», из которой вышел Реваз Резо собственной персоной и, не обращая ни малейшего внимания на бодающихся журналистов, просто отодвинув их, вошел в здание федерации.

И тут Рыбак понял, что чуть было не сморозил глупость. Чуть было не подставился. Чуть было не испортил всю игру. Которая, несмотря ни на что, до сих пор проходила гладко. Ему нужен был совсем другой человек.

Стараясь не обнаружить себя, он попятился, свернул в переулок и затерялся в людской массе. Так и не заметив, что все это время за ним следила пара внимательных глаз, обладатель которых немедленно двинулся следом.

ТУРЕЦКИЙ

Поскольку – редкий случай – не надо было никуда мчаться, срочно осматривать место преступления, опрашивать свидетелей и по горячим следам принимать экстренные меры, Турецкий решил в виде исключения вести расследование данного дела по всем правилам. По крайней мере начать, а там видно будет. То есть рано или поздно все равно все пойдет кувырком, как обычно, но причиной тому будут объективные обстоятельства, а не личная его безалаберность.

Правила требовали составить план следственных мероприятий. Марать бумагу ужасно не хотелось, но и с ходу нарушать данное себе обещание – тоже. Он пошел на компромисс: можно набросать общую стратегическую линию, тогда вытекающие из нее очевидные, тривиальные шаги расписывать не имеет смысла: бесполезный перевод чернил. Посокрушавшись, что нет рядом Грязнова, что нельзя все обсудить в творческой, непринужденной обстановке и приходится заниматься канцелярщиной, Турецкий принялся-таки за работу. Плод его усилий выглядел следующим образом:

"Исходные данные.

1. Не очевидно, является ли смерть Катаняна результатом несчастного случая или наступила насильственным путем. (Немедленно затребовать проведения повторной патологоанатомической экспертизы.)

Далее предполагаем, что имело место убийство.

2. Оно тщательно спланировано и исполнено безупречно. Но с точки зрения профессионального киллера, выбранный способ весьма ненадежен, проще и вернее застрелить жертву, а не проделывать все эти штуки-дрюки с лифтом. Выводы:

а) либо действовал непрофессионал, опасавшийся, что на него могут пасть подозрения,

б) либо убийство заказное, заказчик был уверен, что делу дадут ход, и ведет какую-то сложную игру.

3. В круг подозреваемых попадают крупные чиновники и известные футболисты. Тысяча и один высокопоставленный засранец будет стараться всеми правдами и неправдами дело прекратить. От Яриловца же помощи ждать бесполезно. Что делать?

3.1. Вести расследование в обычном порядке.

Плюсы: когда начнется, меня не в чем будет обвинить.

Минусы: начнется практически сразу. Сделать ни хрена не дадут. Все равно найдут, к чему придраться.

3.2. Работать тихо. Для прикрытия запустить дезу. Например, накануне гибели Катаняна его квартира была ограблена. Пропала значительная сумма (некая футбольная реликвия? Золотой кубок ФИФА, хе-хе?!). Ограбление косвенно послужило и причиной смерти: человек перенервничал, отсюда и роковой несчастный случай – не обратил внимания, дотронулся до оголенных проводов, и с сердцем не все было в порядке, иначе поражение током не повлекло бы за собой летального исхода.

Плюсы: сопротивление расследованию будет не столь ожесточенным, как в первом случае.

Минусы: никто не проявит заинтересованности – человек погиб, а я с квартирной кражей. Станут посылать на фиг – и будут правы.

3.3. Сразу поднять шум, чтобы спровоцировать убийцу и заставить его проявить себя.

Плюсы: Яриловец засуетится и выложит все, что знает (это еще большой вопрос).

Минусы: тут же начнется по полной схеме.

Общие выводы:

1. Дезу запустить надо. Катаняну якобы угрожали по телефону. Сразу умерщвляем двух зайцев: дезориентируем убийцу, кто бы он ни был, и получаем бесспорный повод продолжать дело без оглядки на погоду в верхах. Угрозы слышал сосед Катаняна Засядько, тот самый.

2. Далее – по обстановке".

Сборная как раз находилась на сборах в Новогорске – обычный тренировочный день.

Турецкий переступил порог святая святых российского футбола и не ощутил никакого трепета, ни грамма. Ущипнуть себя, что ли, подумал он, или развернуться и войти снова, с другой ноги… Один его школьный товарищ, заядлый болельщик – классический футбольный фанат советской формации, уехал в Штаты в начале девяностых, несколько лет не виделись, встретились в Москве летом девяносто четвертого, в самый разгар чемпионата мира. Приехал на месяц родных навестить, пояснил приятель.

– Как же так?! – изумился Турецкий. – Такой случай – и не хочешь им воспользоваться?

– Ну был я на одном матче, – ответил тот безо всякого энтузиазма, – а по телику здесь смотреть лучше: американцы ни хрена футбол не показывают, только на испанском канале…

Тогда он его не понял и даже, помнится, обиделся.

Тренировку проводил Максим Олейник, второй тренер – фактический врио Катаняна. Турецкий напрягся, чтобы вспомнить его фамилию. Олейник – его ровесник, футболистом особо знаменитым не был, на скамейке запасных регулярно сидел по правую руку от Катаняна, очевидно, и положение в тренерском штабе занимал соответствующее. Турецкий представился.

– Я не поддерживал близких, внеслужебных отношений с Борисом Николаевичем, – быстро, но как-то рассеянно сказал Олейник, выслушав Турецкого.

Находившийся к ним ближе остальных правый полузащитник сборной и «Буревестника» Олег Шибанов, с которым Турецкий уже встречался несколько дней назад, прекратил разминаться и назойливо пялился в их сторону. Олейник в свою очередь недоуменно посмотрел на него. Шибанов нехотя обернулся и затрусил на противоположный конец поля.

– Давайте отойдем, – Олейник постарался увести Турецкого как можно дальше. Скрывшись из поля зрения игроков, он нервно закурил. – Катанян никого к себе близко не подпускал, – скороговоркой выпалил он, за три затяжки высосав сигарету целиком, – никого из тренеров. Со многими футболистами он поддерживал гораздо более тесные отношения, гораздо более тесные. И ревностно оберегал их от вмешательства других тренеров. Это целиком его сборная. Вот… Что еще? Выглядел как обычно. Абсолютно. Ни про какие угрозы я не слыхал.

– Вы представляете, хотя бы примерно, кто мог ему угрожать?

– Нет. Нужно подумать, поговорить с людьми… Но я не стану этим заниматься! – неожиданно взорвался Олейник. – Простите. Вы же видите, какая обстановка!

– Конечно, конечно, – закивал Турецкий с извиняющимся видом. – Это вы меня простите. Вы сказали: Борис Николаевич поддерживал тесные отношения с игроками. К кому из них вы бы мне посоветовали обратиться? Кто из них что-то знает? – закончил он с нажимом, предвосхищая негативный ответ.

– Илья Иванов – вратарь, это раз. Козленок (он подчеркнуто сделал ударение на последнем "о") – два, Шибанов, конечно… И Жора Манцов. И я настаиваю…

– Я даю вам гарантию, что своими действиями или бездействием не нанесу вреда сборной. – Видя, что Олейник не удовлетворен, Турецкий добавил как можно убедительней: – Чтоб я сдох. Провалиться мне на этом месте.

Олейник удивленно поморгал, но ничего на это не возразил. Очевидно, такой конец следователя Генпрокуратуры его устраивал.

Никаких данных про футболистов Турецкий загодя собрать не успел и в ожидании перерыва в тренировке усиленно рылся в памяти. Четверо названных игроков – ветераны сборной, Олегу Шибанову, кажется, двадцать девять, остальным – за тридцать. Катанян знал их давно, тренерский же состав за это время неоднократно менялся. Вероятно, Олейник говорит чистую правду: с этой четверкой покойный поддерживал наиболее тесные отношения. Что еще про них известно? Иванов играет в Израиле, в «Хапоэле». Георгий Манцов вечно травмирован и постоянно в стадии перехода из одного клуба в другой. Опорный полузащитник, ветеран из ветеранов сборной – тридцать три года. Собственно, все, больше ничего на ум не приходит.

Дождавшись перерыва, Турецкий первым делом решил разобраться с Шибановым, пока тот не начал мутить воду. Когда все отправились в раздевалку, он задержал его и с ходу взял в оборот: изложил версию о том, что Катаняну якобы угрожали перед смертью, что есть веские основания подозревать убийство и ему, Турецкому, точно известно, что Шибанов много общался с погибшим тренером, и наверняка многое знает, и на этот раз ему не удастся отвертеться от прямых ответов и спрятаться за спинами товарищей, как в случае с Рыбаком, а если он, не дай бог, попытается что-либо скрыть, то это будет расценено как сокрытие улик со всеми вытекающими. Турецкий перевел дух и отметил про себя, что достиг желаемого эффекта. Олег Шибанов стоял бледный и выглядел определенно испуганно, если не сказать затравленно.

– Я не знаю про угрозы, Борис Николаевич никогда ничего такого… Ну была с переносом встреч… история. Он сказал… обмолвился, что убьет их обоих, если они не прикончат его раньше… – Шибанов запнулся, подбирая слова, лицо его выдавало напряженнейшую работу мысли. Турецкий, разумеется, не питал иллюзий по поводу того, что знаменитые футболисты все сплошь интеллектуалы, но видеть это вблизи было неприятно.

– Кого – их? О ком шла речь? Когда и кому Катанян об этом сказал? – Он тщетно предпринял попытку растормошить собеседника.

– Никому. Ну это… Я рядом случайно… был… стоял… проходил… Борис Николаевич потребовал, чтобы я ни в коем случае… Короче, с Антоном, с Рыбаком, у него и раньше были проблемы, – Шибанов наконец заговорил связно, – а теперь с Ревазом: тренировочные циклы в "Буревестнике и в сборной не совпадают. Нужно в разное время выходить на пик формы. У Катаняна своя методика, он от нее никогда не отступает. В «Буревестнике» совсем другая. Потом перенесли этот матч. «Буревестник» – «Спартак». Из-за еврокубков. Как раз во время подготовки к переходной встрече с немцами. Решетов выступил на каком-то совещании федерации и сказал, что сборная играет… Ну, в общем, хреново мы играем, а Катанян срывает проведение центральных матчей чемпионата и все такое…

– Понятно. Но сколько уже этой истории?

– Около месяца.

– А в последние дни происходило с Катаняном что-либо необычное, странное, может, он кого-то или чего-то боялся?

– Боялся?

– Ну не знаю, может, ходили слухи о его смещении, он с кем-то крупно повздорил?

– Да нет. Я не слыхал… Ничего.

– У него были враги?

– Враги?

Более ничего вразумительного Шибанов рассказать не смог. Тем не менее Турецкий остался весьма доволен беседой. Во-первых, правый полузащитник «Буревестника» и сборной не учинил смуту. А мог. Во-вторых, обозначился не любовный, отнюдь, треугольник – Катанян – Реваз Резо – Решетов. Хотя тут как бы все ясно: у каждого свой интерес. Пробьются наши в финальную часть чемпионата Европы – все будут жать друг другу ручки. А если сольют (тьфу, тьфу, тьфу, не сглазить), тогда станут поливать друг друга дерьмом. Кто на оппонентов больше дерьма выльет – тот и граф Монте-Кристо…

Илья Иванов ничего интересного не сообщил. Да, с Катаняном они друзья, несмотря на разницу в возрасте. Но виделись редко: он легионер, поэтому сплошь и рядом тренируется по отдельной программе. К тому же у вратаря тренировки преимущественно индивидуальные. Когда Турецкий на всякий случай осторожно спросил, что за скандал был с переносом матча «Буревестник» – «Спартак», Иванов скептически заметил:

– Сколько себя помню и футболом интересуюсь – постоянно все кричат: календарь! плохо составлен календарь! Если бы хоть раз кто-то прописал четко и ясно, что календарь составляется по следующим правилам: первое, второе, десятое. А то каждый тянет в свою сторону. Нужно компьютер использовать, в голове тысячу всяких «если» не удержишь и все варианты не просчитаешь. Но не хотят! Компьютер же по правилам работает, мухлевать не даст. Насчет срыва графика тренировок – я не тренер, судить не берусь. Но чтобы четверо игроков сборной из-за нашего всеобщего бардака застряли в аэропорту и не попали на важнейший матч! Это уже ЧП! Такого никогда не было.

Турецкий помнил прекрасно. Проигрыш немцам со счетом 2:0 в первом переходном матче и скандал с отсутствием в Германии ключевых игроков муссировали по ящику целую неделю. Вот если бы… Характер игры был бы принципиально иным… На его собственный просвещенный взгляд, сказалось только отсутствие основного вратаря сборной Ильи Иванова: он откровенных плюх по крайней мере никогда не допускает. Остальные замены были вполне равноценны. Хуже играли, потому и продули, вот и весь секрет. Нападающие, между прочим, все присутствовали, но делали вид, что они тут ни при чем, голы забивать – это не к ним.

Центральный защитник Виталий Козленок (Турецкий, предупрежденный тренером, сделал правильное ударение – на последний слог, в отличие от большинства комментаторов) в жизни выглядел еще страшнее, чем на футбольном поле. Рожа – зеков в зоне стращать. Шибанов с полным словесным запором по сравнению с ним – Цицерон местного значения. Фактов никаких.

Последним в четверке особо приближенных к погибшему главному тренеру был Манцов. Он основательно задумался над услышанным, ходил, машинально пинал камушки (видимо, профессиональная привычка), глядел то в небо, то под ноги. Турецкий не торопил. Наконец Манцов созрел:

– Простите, как вас по отчеству?

– Борисович.

– Вы хотите, чтобы я звал вас «Борисович»?!

– Да мне в общем-то все равно, – сказал святую правду Турецкий. – Но если хотите – Александр Борисович.

– Я вам советую, Александр Борисович, следующее. Здесь вы не найдете ничего. Вряд ли. Кто из игроков, тренеров, вспомогательного персонала мог убить Бориса Николаевича? В голове не укладывается. Затем: Катанян был человек… как бы сказать… темпераментный, но организованный, вы меня понимаете?

– Ну-у, – покачал согласно головой Турецкий, демонстрируя полнейшее внимание к словам Манцова.

– У него в кабинете ежедневник, огромный такой талмуд, откуда-то привез, кажется из Израиля. Все, что нужно сделать, с кем встретиться, кому позвонить и так далее, он скрупулезно туда заносил. Проверьте. И наконец, Борис Николаевич в последний год часто общался с Кирсановым. Особенно когда тот выдвигался в президенты Футбольной федерации. Кирсанов ему семь верст до небес обещал, я точно знаю. Даже когда с выборами пролетел. Ничего так и не выгорело, но разговоров много. Насколько мне известно, Борис Николаевич должен был с ним встретиться вечером накануне…

– А о чем именно они собирались договариваться, вы случайно не в курсе?

– Специальная медтехника, дистанционный контроль, все сейчас этим бредят. Еще какие-то прожекты я, честно говоря, уже не помню. Чушь, одним словом. Вот если бы коленные связки сращивать научились, я бы еще поиграл! Года три как минимум. Или голеностоп… – Он с досадой зафутболил очередной обломок гравия чуть ли не за горизонт. – Завтра президиум федерации. Назначение исполняющего обязанности главного тренера. Вы знаете?

– Теперь знаю. А почему всего-навсего исполняющего обязанности?

– Выйдем в финальную часть Европы – сделают главным. Продуем – весь тренерский совет отправят к чертовой бабушке… А Катанян – тот удержался бы в сборной при любых раскладах…

– А кто претенденты?

– Олейник. – Манцов пожал плечами. – Нас не спрашивали.

– Выиграете у немцев? – не утерпел Турецкий и задал вопрос, который давно вертелся на языке, но предыдущие его собеседники как-то не располагали.

– А вы дело раскроете? – с кислой миной поинтересовался в ответ Манцов.

Турецкий реквизировал ежедневник Катаняна и тут же пожалел о содеянном: фолиант был действительно уникальный, размером с чемодан, да и весил примерно столько же. Пианино тоже вещь исключительно стационарная, рассуждал про себя Турецкий, краснея от натуги и вспоминая, как некогда поднимали бесценный для Ирины Генриховны старинный беккеровский инструмент в их квартиру. Но у него хоть ручки были. И колесики.

После общения со спортсменами стала совершенно очевидной необходимость повторно, значительно обстоятельнее, побеседовать с Олейником. Однако форсировать данный разговор Турецкий счел тактически неверным. Олейник и в первый раз обладал практически всеми фактами, известными игрокам, наверняка и многими другими, но делиться не стал. Мотивы его легко объяснимы: он должен стать во главе сборной, положение его достаточно шатко, не хочет человек никакого шума ни вокруг своего имени, ни вокруг имени покойного Катаняна. Пока не припрешь его фактами к стенке, ничего не добьешься.

А вот завтрашний президиум федерации очень кстати. Наверняка там будет большой сбор: можно встретиться со знающими людьми, поиметь интересующие сведения и, не отходя от кассы, застать врасплох виновника торжества – Олейника. А с Решетовым нужно встретиться сегодня, немедленно, постановил слегка окрыленный перспективами Турецкий, иначе завтра к нему не пробьешься.

Решетов согласился принять его в течение пятнадцати минут, поскольку его ожидало торжественное заседание по случаю юбилея нескольких футбольных ветеранов. Зная способность президента Федерации футбола растекаться мыслью по древу и уходить от прямых ответов, Турецкий прикинул: за отведенное время он не успеет получить ответа ни на один вопрос. Оставалось надеяться, что Решетов постесняется гнать «важняка» в шею и визит продлится столько, сколько потребуется.

Дюжий парень, как оказалось решетовский референт и, вполне возможно, телохранитель, пригласил Турецкого в кабинет своего шефа. Первое, на что обратил внимание следователь, – это большая модель вертолета на столе футбольного президента. На вертолете было написано: «Аэроклуб имени Матиаса Руста». Решетов перехватил удивленный взгляд Турецкого и усмехнулся:

– Да, есть такой в Москве, остроумное название. Это, знаете ли, мое внеслужебное увлечение. Люблю высоту и резкие перемещения в пространстве. Так, чтобы дух захватывало. Что вас ко мне привело?

– Катанян был своевольным человеком, он часто оспаривал мнение федерации, специалистов, ваше лично? – начал Турецкий без предисловий, экономя время. Вопрос подразумевал, что он, Турецкий, как бы находится на стороне Решетова и потому последний не должен вилять.

– Борис Николаевич рулил сборной по собственному разумению, без оглядки на кого бы то ни было. Иногда очень крутые виражи закладывал. На мой взгляд. Был бы результат – никто бы не возражал, знаете, как у нас это бывает, все стали бы рассуждать «об особом тренерском даре», «суровом, но справедливом наставнике нашей футбольной дружины». Особенно некоторые комментаторы старой школы. Это между нами… Но результата нет. В силу целого ряда причин – как объективных, так и субъективных.

– Хорошо, – перехватил инициативу Турецкий. – Как бы вы прокомментировали историю с переносом матча «Буревестник» – «Спартак»?

– Вы уже, наверное, десятитысячный задаете мне этот вопрос. Один из центральных матчей первенства, что ж его, вовсе отменить? До игры с Германией все футболисты успели восстановиться, времени было предостаточно. В той ситуации Катанян занял чересчур собственническую позицию. Футбол не исчерпывается играми сборной, все должны идти на компромиссы.

Турецкий подумал, что, с одной стороны, хорошо, что Решетов вышел на тему компромиссов: можно свести разговор к тому, с кем конкретно и по какой причине Катанян конфликтовал. Но лучше, пожалуй, судьбу не искушать: не стоит ставить Решетову проблемных вопросов.

– Александр Сергеевич, а что вы скажете по поводу самодеятельных проектов Катаняна по «обустройству» сборной и поиску спонсоров. Насколько мне известно, он заручился поддержкой Михаила Кирсанова.

– Здесь изначально была инициатива самого Кирсанова. Все это предвыборные трюки… Он, как действующий лидер регионального масштаба, стремящийся выйти на всероссийский уровень, в таких делах поднаторел. Посудите сами: Кирсанов – деятель от футбола весьма далекий, но у него, как у человека власть имущего, тем более в его медвежьем углу, где он царь и бог, весьма широкие возможности. Финансовые в первую очередь. Раскручивается центральным телевидением как «демократичный и дальновидный политик из глубинки». Захотелось ему стать еще и президентом Федерации футбола. Каким образом, спрашивается? Да самым классическим способом: подмазать достаточно сторонников, а претендентов столкнуть лбами. Если у Рыбака были определенные шансы занять кресло вашего покорного слуги… – Решетов слегка распалился, вспоминая недавние обиды. – Рыбак – тот вытащил на свет божий все наши недуги и объявил: «Решетов виноват! Я принципиально не согласен с заведенными им порядками!» И по пунктам: от первого до двести первого… Можно подумать, вина Президента России, что у нас перед фасадом грунт проседает! Хотя, будь я кандидатом от оппозиции, я бы его за это покритиковал. Кирсанов, знаете, и нашим и вашим, каждому из своих соперников обещал поддержку… Его интересы лежат вне пределов футбола. Если об этом не помнить постоянно, то и действия его разумно истолковать невозможно, вот, собственно, и все, что могу вам сказать по этому вопросу. – Пятнадцать минут истекли, и Решетов безо всякого стеснения выпроводил Турецкого.

Кирсанов – самая неясная фигура в деле, но заниматься им вплотную пока рано, рассуждал Турецкий, выходя из здания на Лужнецкой набережной. На него указывают два факта, причем весьма косвенно. Катанян имел с ним дела и встречался накануне собственной гибели. Кроме того, Кирсанов находится в одной весовой категории с Яриловцом. Что, кстати, вполне объясняет нежелание последнего играть в открытую, не имея на руках неопровержимых доказательств! Да, но что радоваться-то, дела из этого не сошьешь…

Повторная патологоанатомическая экспертиза, проведенная по требованию Турецкого, подтвердила его подозрения. «…Причиной смерти, как установлено ранее, является остановка сердечной деятельности в результате поражения электрическим током. Кроме характерного ожога на указательном пальце правой руки, в результате контакта с оголенным токоведущим проводом, имеется обширный малозаметный след в области шеи, внешне напоминающий хроническую кожную аллергическую реакцию на соприкосновение с шерстяной тканью… В указанной области обнаружены следы глубокого воздействия электротока напряжением порядка 1000-2000 вольт. Имевший место газоразрядный контакт и напряжение характерны для устройств типа „электрошок“ (имеется в виду не реанимационный прибор, а самооборонительный, компактный). Однако все производимые типы подобных устройств, несмотря на высокое напряжение, вызывают лишь непродолжительный паралич и не могут стать причиной смерти взрослого человека вследствие незначительности поражающего заряда (иными словами – кратковременности воздействия). В данном же случае заряд превосходил обычный по крайней мере в десятки раз…»

РЫБАК

Он буквально валился с ног, и Зина это видела. И только успела ему сказать:

– Антон! Здесь два входа в квартиру. Так что, если снова будешь от кого-то убегать, можешь воспользоваться.

– А соседи? – спросил практически засыпающий Рыбак.

– Остальные комнаты занимает профессор какой-то. Кислых щей. Химик, короче. Да его вечно нет дома. Торчит в своем НИИ.

– Надо же, – вяло удивился Рыбак, – «кислых щей». Еще есть, оказывается, такое выражение.

– А ты что, думал, совсем уже старенький? – Она ласково потерла ладошкой его выпирающую грудную мышцу.

– Ну не так чтобы очень… Кто с ним еще живет? – совсем уже во сне пробормотал он.

– Да один он. И вообще, странный какой-то тип. От женщин шарахается. Сама видела.

Не так давно Зина узнала, что кошки, как и люди, делятся на «сов» и «жаворонков». Кошки-"совы", ну надо же!

Уехавшая на годик-другой в Прагу любимая подруга Галка оставила ей на попечение свою восемнадцатиметровую комнату в коммуналке и в нагрузку – усатое четвероногое по имени Ксюша. И вот эта самая Ксюша была классическая «сова». То есть спала она, конечно, как всякая нормальная кошка, в сутки часов пятнадцать, но зато оставшиеся семь бодрствовала непременно ночью. Иногда это служило источником крупных неприятностей и постоянно – дискомфорта. Потому что именно ночью Ксюшу надо было подкармливать и выпускать во двор. Зина даже стала подозревать, что именно кошка оказалась причиной подружкиного отъезда в не столь уж далекое зарубежье, а вовсе не чешский красавец дальнобойщик, в которого упомянутая подружка якобы втрескалась по самые ушки.

На улице возле дома стоял большой рефрижератор и маленький «фольксваген». Рядом с легковым автомобилем была видна чья-то тень. Тень курила и нервничала. Через несколько минут к ней присоединилась вторая тень. И глупо спросила:

– Ты уже здесь?

Первая зло скосила на вторую внимательные и холодные глаза и сказала:

– Ты опоздал.

– Да машина, зараза, барахлит. Аккумулятор сел, никак не мог завести.

– Как же ты приехал?

– Обыкновенно, – пожала плечами вторая тень. – На такси.

– На такси?!

– На такси.

– Ты рехнулся!

– Почему?

– В два часа ночи ты едешь сюда на такси! – возмутилась первая тень. – На место будущего убийства! Да ведь назавтра, после этого дела, всех таксистов начнут опрашивать, не возили ли сюда кого-нибудь. И в конце концов, получат твои приметы, кретин. Тебя возьмут, обработают, и ты выдашь меня. Тогда меня возьмут, обработают, и я выдам босса. Тогда…

– Таксист ничего не скажет, – успокоила вторая тень.

– Это почему?

– Он уже труп.

– Идиот!

– Я пошутил, – призналась вторая тень. – Доехал на частнике.

Первая тень вздохнула с облегчением и не нашлась что сказать.

– А это что такое? – спросила вторая тень, показывая пальцем на парочку в подъезде.

Парочка целовалась и хихикала не переставая.

– Тебе надо объяснять, что это такое?

– Мне не надо объяснять. Но надо подождать, пока они уйдут.

Парочка исчезла в недрах подъезда через три минуты.

– А ментов нет? – снова спросила вторая тень.

– Нет.

– Ты уверен? Ты абсолютно уверен?

– Ты что, глухой? Я же сказал: нет. Зачем мне тебе врать?!

– Ну мало ли… Может, ты просто не заметил… Так где наш клиент?

– Там.

– Где? Где – там?

– Вон там. Видишь то окно? Пошли. Вперед.

– Ты уверен?

Ксюша бегала под кроватью, тихонько мяукала и заснуть не давала.

Осторожно, стараясь не разбудить Антона, Зина встала покормить кошку. Ксюша сразу поняла, что к чему, и поскакала за ней, буквальным образом наступая на пятки. Было щекотно, и Зина немного похихикала.

Чтобы из комнаты попасть на кухню, надо было миновать длинный коридор, который с обеих сторон упирался в две входные двери. Кухня размещалась рядом с одной из них, первая дверь налево.

Зина достала из холодильника литровый пакет лианозовского молока (жирность полтора процента – другой капризная Ксюша не признавала), налила в блюдечко. Подумала и добавила туда сухой корм.

Кошка тут же посерьезнела, сиганула к жратве и стала уписывать ее с неимоверной быстротой.

Зина взяла себе баночку кока-колы и, присев у стенки рядом с лакомящейся кошкой, сделала пару глотков. После чего задумалась о смысле жизни. По всему выходило, что смысл есть. Никогда только не знаешь, где именно он свалится тебе на голову. Это может случиться на дискотеке, в ресторане, на море, а может – в примерочной джинсового магазина.

Через пару минут Ксюша вдруг отпрянула от миски и утробно заурчала. Но это отнюдь не было знаком довольства и насыщения. Ксюша тоненько замяукала. Зина увидела, что миска ее еще полна, и несказанно удивилась. Обычно кошка не реагировала на внешние обстоятельства, покуда не расправлялась с едой. Впрочем, после этого она обычно заваливалась на боковую.

– Кошка-кошка, я – хозяйка, прием?

Стоит ли упоминать, что кошка не ответила. Есть она больше не хотела и из цепких Зининых рук вырывалась. И царапалась. Хозяйка была несколько озадачена. Сон пропал.

И в эту секунду она услышала легкое поскрипывание в замке.

И снова тишина.

Было лишь отчетливо слышно, как с интервалом четыре секунды капает вода из плохо завинченного крана.

Кап.

Зина посчитала про себя до четырех.

Снова – кап.

Так что же – показалось?

Кошка опять заурчала, и это было похоже на слив воды в умывальнике. Словно из крана накапало там приличную лужицу.

Снова скрип, щелчок, и входная дверь явно отворилась, – этого слышно не было, но слегка потянуло сквозняком, и занавески на окне зашевелились.

А ведь сами собой входные двери не отворяются.

Зина и Ксюша вцепились друг в друга и онемели. Зина вспомнила дурацкую фразу из какого-то дурацкого детектива: «Ужас сковал ее члены». Теперь она догадывалась, что это значит, но такая эрудиция совсем ее не радовала.

В коридоре раздались шаги. Шаги были легкие, почти неслышные, но какие-то частые. Словно кто-то передвигался на всех конечностях. Зина сообразила, что по квартире идут двое.

Ксюша не выдержала долгого молчания. Ведь, в конце концов, ночью она обычно бодрствовала.

Мй– аау!!! Вжик! Кошка фыркнула, взвизгнула и, поцарапав Зине руки, куда-то унеслась.

Шаги в коридоре замерли. У Зины мелко затряслись до того сведенные судорогой руки.

– Только не стреляй на звук, это, наверно, кошка где-то пробежала.

– У меня чуть сердце не выскочило.

– Ты им обзаведись сперва.

Чувствительные киллеры держали оружие стволами вверх и двигались по-над стенкой. Глушители так сильно удлиняли пистолеты, что их тени приобретали несколько комиксовый вид. Впрочем, смеяться над этим было некому.

– Какой длинный коридор.

– Что ты хочешь, коммуналка.

Они прошли по коридору, заглядывая по очереди во все комнаты. Спальня была последней.

– Это окно ты мне с улицы показывал? – спросила вторая тень у напарника.

– Ну.

– Ты уверен?

– Не зли меня.

– Ты точно уверен?

– Вот черт… Сейчас прикончу этого типа, и ты будешь следующий.

– Ладно, убедил. У тебя есть план?

– У меня есть отличный план.

– Рассказывай.

– А на улице ты не мог спросить?

– Ты мне не дал такой возможности.

– Значит, план такой. Ты открываешь для меня дверь, я врываюсь в спальню и всаживаю в нашего клиента всю обойму. Ну как?

– Классный план. Только сними оружие с предохранителя. Или, может, ты его хочешь рукояткой – в висок?

– Вот черт… Не каркай под руку. На счет «три» открывай мне дверь. Готов? Раз, два…

Первая тень на одном дыхании влетела в спальню и трижды нажала на спуск. И еще один, контрольный. Правда, киллеру показалось, что после первого же глухого выстрела раздался какой-то лопающийся звук. Он повернулся к напарнику:

– Давай сюда «Полароид», запротоколируем для начальства.

Он удовлетворенно откинул одеяло и оторопел. На постели лежала разорванная выстрелами на части и только что сдувшаяся резиновая кукла.

– Из секс-шопа, – со знанием дела прошептал напарник.

Из– под кровати послышался шорох. Они быстро выволокли оттуда смертельно бледного мужчину лет шестидесяти в игривой шелковой пижаме.

– Это не он! – заявила вторая тень и смачно плюнула на первую.

– Ч-черт! – сказала первая и стукнула мужчину в пижаме пистолетом по голове. – Куда мы попали?!

– Я у тебя еще на улице спросил, ты уверен, что нам нужно это окно?

В эту секунду на улице раздался скрип тормозов. Появился отсвет мигалок.

Напарники выглянули в окно.

В подъезд один за другим вбегали люди с короткими автоматами, в камуфляже и черных масках.

– Ч-черт, менты! Делаем ноги!

– Я у тебя еще на улице спросил: ты уверен, что нет ментов?! Вот черт, в коридоре кто-то движется. Давай лезь в окно…

Зине показалось, что за стенкой раздалось несколько глухих хлопков.

Через пару минут в коридоре снова раздались осторожные шаги. Вдруг на кухне вспыхнул свет, и об ее ноги споткнулась… любимая подруга.

– Зинка?

– Галка?! – И Зина хлопнулась в обморок.

В дверном проеме стоял высоченный чернобровый мужик и с удивлением наблюдал происходящее.

…Она пришла в себя оттого, что шел дождь. Да нет, это Галка брызгала водой в терапевтических целях.

– Я чуть не уписалась от страха, – призналась Зина. – А может, и уписалась, надо еще проверить.

Подруги прыснули. И тут только Зина заметила присутствие несанкционированного мужчины с широко открытыми глазами.

– Это мой Яромир, – спохватилась Галка. – Я тебе рассказывала. Он для меня – целый мир.

– Это я, – подтвердил Яромир.

– Хочет на мне жениться, – сообщила Галка.

– Хочу, – волнуясь, подтвердил Яромир.

– Вы чего, ждете от меня благословения, что ли? – удивилась Зина. – О господи! Антон! – Она бросилась в комнату.

Галка и Яромир отправились следом.

Рыбак спал как ни в чем не бывало и даже похрапывал.

Зина не успела и глазом моргнуть, как обе входные двери слетели с петель, и коридор наполнился людьми в камуфляже и черных масках. Один из них, наверное главный, прошипел:

– Профессор Малахов! Где? Кто профессор Малахов? Вы? – Он угрожающе ткнул автоматом в Яромира.

Тот, ничего не понимая, как, впрочем, и остальные, попятился в кухню, а Галка и Зина одновременно завопили, показывая направление поиска:

– Там!

Камуфляжные люди проникли в комнату профессора и обнаружили его на полу без сознания.

Через несколько минут оттуда вышел главный. Тыкая на сей раз в грудь себя, он снова прошипел:

– Капитан Поситко. – Голос можно было больше не понижать, но, очевидно, по другому разговаривать капитан не умел. – Отдел по борьбе с незаконным оборотом наркотиков.

– А что, бывает – законный? – зачем-то спросила Галка.

– Не умничать, – коротко и жестко приказал капитан. И все как-то вдруг сразу поняли, что умничать действительно не стоит.

– Ваш сосед ученый-профессор у себя на работе, в лабораторных условиях, синтезировал героин. Мы нашли наркотики также и у него в комнате. Будете понятыми, давайте ваши документы, я зафиксирую имена и данные.

Камуфляжные люди вынесли из квартиры профессора, все еще находящегося в отключке. Закончив процедуру с документами, главный последовал за ними.

По дороге капитан Поситко заглянул еще в одну комнату и увидел там спящего Рыбака.

– А это еще кто?

Галка и Яромир помалкивали на всякий случай.

– Хахаль мой, – честно призналась Зина. – Две ночи не спал, отдыхает теперь.

– Тоже в свидетели, – распорядился капитан.

– Не надо, – жалобно попросила Зина. – Устал мужик до невозможности. Спит без задних ног. Марафон бегал.

– Спортсмен? – подозрительно переспросил капитан. – Спит, говорите, без задних ног? А может, тоже в отключке, может, наркоман? Может, профессора клиент? А?!

Он метнулся в комнату, схватил Рыбака за запястье, посмотрел вены на локтевом сгибе, понюхал дыхание. Посчитал пульс. Покачал головой:

– Если он правда марафон гонял, то это мотоцикл, а не человек. А ну-ка, ну-ка… – Капитан большим пальцем оттянул Рыбаку веко сначала на правом глазу, затем на левом.

ТУРЕЦКИЙ

Назначения Олейника временно рулящим сборной ожидала довольно значительная группа околофутбольного бомонда. Турецкий потолкался в холле среди смутно знакомых физиономий, услыхал из разных уст, что решение президиума федерации практически предрешено, что пресс-конференция начнется минут на пятнадцать – двадцать – сорок позже запланированного – это железное правило, что Олейник – пустое место, что Олейник – о-го-го и еще себя покажет, что наши продуют немцам 3:0, что выиграют 4:1, и еще тысячу пророчеств, предсказаний и вполне научных прогнозов. Сам Олейник ни в холле, ни в конференц-зале не присутствовал.

Наслушавшись общего трепа, Турецкий испытал насущную потребность поговорить с кем-нибудь тет-а-тет, поинтересоваться по крайней мере, где виновник торжества. Единственное, безусловно, знакомое лицо, которое он сразу приметил в толпе, принадлежало корифею – спортивному комментатору всех времен и каналов Степану Мефодьевичу Переверзеву.

– Генеральная прокуратура, следователь по особо важным делам Турецкий, – представился «важняк», преодолевая некоторое внутреннее сопротивление.

В своей жизни он, как, наверное, еще десятки миллионов болельщиков, едва заслышав его голос, выключал звук телевизора, чтобы не совершить чего-нибудь ужасающего. Что ни говори, слово – страшная сила, особенно слово такого гиганта. Впрочем, справедливости ради стоило заметить, что так было не всегда. Наверное, лет двадцать назад Переверзев был вполне современен по канонам тех лет, но закоснел, чтобы не сказать закосноязычел. В то же время велеречив был до невозможности, вдруг надувался идиотским пафосом, стариковской сентиментальностью… Да вообще, мысленно подытожил Турецкий, просто он порядком надоел. Особенная беда была, когда Переверзев вооружался неким новым для себя выражением, и уж тогда он им пользовался на все двести! Так, в последние месяцы во время своих репортажей всю страну он замучил проблемой «координации движений». Кто-то где-то ему про это что-то сказал – и пошло-поехало.

– Я расследую дело о гибели Катаняна. Пользуясь случаем, хочу задать вам, Степан Мефодьевич, как крупнейшему специалисту, несколько вопросов. Вы не против?

Переверзев, как старый солдат, всегда был на посту и соответственно готов к любым неожиданностям:

– Давайте, спрашивайте.

– Где я могу увидеть Олейника?

– Заседает Олейник. На президиуме. Знаете, чтоб собрать команду из звезд, маленьких таких звездочек, нужен выдающийся тренер…

– А Олейник выдающийся тренер? Более выдающийся, чем погибший Борис Николаевич?

– Борис Николаевич тренировал когда-то сборную Нигерии, потом Южной Кореи. И там и там его считали выдающимся тренером, чуть ли не футбольным мессией. А у нас… Нет у нас выдающегося наставника футбольной дружины. И Катанян им не стал, а Олейник – и подавно не станет. Его же под танк толкают, как в сорок первом! Вы же посмотрите, что в сборной творится! Куда им на немцев с такой техникой! А уж координация движений у наших игрочков, я вам скажу, это нечто… Нападающего нормального нет ни одного! А нужно три. Это на поле. И еще два запасных. Или наоборот… Выросло целое поколение дилетантов, и они нахально лезут на все посты в футболе. С самого верху возьмите… Кирсанов – тоже мне горе-президент… У меня внук недавно рассказ Азимова читал про роботов, там главный герой говорит: «Они жрут энергию, как электрические свиньи, и не начинают работать, пока напряжение не поднимется до миллиона вольт…» Это про нашу нынешнюю сборную и вообще про весь наш футбол. Пока миллион им не посулят – никто до мяча не дотронется. А ведь были же игроки! Еще совсем недавно. Играли не за деньги! И полные трибуны собирали. И в финальную часть чемпионата мира входили регулярно. Не берем в расчет семьдесят четвертый год, когда с чилийцами из-за Пиночета играть отказались. Не были, конечно, лучшими в мире, чего тут говорить. Но надежда была. Потому что за игрой смотреть было приятно, всю душу в поле и в мяч вкладывали. Раз в хоккее можем, значит, и в футболе сможем. Сколько имен! Сотни! Братья Старостины! Братья Дементьевы! Григорий Федотов! Сергей Сальников! Никита Симонян! А Стрельцов? А Месхи? А Нетто? А Хусаинов? А Блохин? А уж какая координация движений. А…

Переверзева уже довольно долго теребил за рукав и окликал по имени-отчеству какой-то солидный господин, но тот не замечал. Турецкий, обрадовавшись представившемуся шансу, позволил себе прервать перечисление выдающихся футболистов прошлого:

– Простите, Степан Мефодьевич! – Он жестом обратил его внимание на нового собеседника.

– А-а-а, здравствуйте… – Переверзев, кивнув, снова повернулся к Турецкому. – А сейчас такое положение, что хуже уже быть не может. Все, что лучше, – то позитивно…

Устав от Переверзева, Турецкий, воспользовавшись моментом, устремился к Волкову, надеясь, что тот окажется меньшим демагогом. И подумал, что больше бы ему подошла фамилия Волчков. Он был совсем небольшого росточка, зато щеки кровь с молоком, горящие глаза и непричесанные вихры. Волков олицетворял новую журналистскую поросль именно так, как ее представлял себе Турецкий – напористую, энергичную, эрудированную, язвительную и даже агрессивную.

– И что вам наболтал наш гуру? – поинтересовался Волков, когда Турецкий представился.

– Почему гуру?

– Как же, – улыбнулся Волков, – Степан Мефодьевич у нас йог, Нострадамус, дельфийский оракул и голос спортивной совести в одном лице.

– А что, спортивная совесть разве должна быть коллегиальной?

– Знаете анекдот, жена мужа на работу провожает и гундит все утро: опять в два часа ночи явишься, опять пьяный, опять весь в помаде. Наступает вечер, мужа нет, потом ночь, уже два часа. Наконец он является пьяный, весь в помаде и горько так жене замечает: накаркала?!

– Переверзев – это жена?

– Это, конечно, гипербола, художественное преувеличение, но где-то как-то очень похоже.

– Не любите вы его! – обрадовался Турецкий, явно обнаружив единомышленника.

– Каюсь, – снова усмехнулся Волков. – Но вы ведь не о нем собирались со мной беседовать?

– Собственно, меня интересуют причины убийства Катаняна.

– И вы фильтруете среду его обитания. Если бы Катанян умер от инфаркта, тогда определенно стоило бы обращаться к Переверзеву.

– А что, были прецеденты?

– С инфарктами не знаю, хотя уверен, что были. А вот то, что Переверзев своей глубокомысленной чушью, неизменно подаваемой как акт откровения, как выстраданная им самим скорбная правда, испортил карьеру нескольким спортсменам и тренерам, – это точно.

– Например?

– Например, Марина Рыбак, вы, возможно, слышали это имя? На чемпионате Европы по художественной гимнастике двух наших девчонок уличили в употреблении допинга. И одна из них, размазывая слезы и сопли по широкой, мужественной груди Переверзева, ляпнула, что невиноватая она, тренерша заставила, запугала, насильно накормила таблетками. Короче, руководствуясь тем, что устами младенца глаголет истина, Переверзев ляпнул на всю Европу: Марина Рыбак своей принадлежностью к российскому спорту позорит этот самый спорт. Долой! Не место! Не допустим! Они не пройдут! И так далее. Никаких фактов в подтверждение заявления этой девочки у него не было и, как в последствии выяснилось, быть не могло. Но карьеру человеку он загубил окончательно. Да ладно, бог с ним, с Переверзевым, – махнул рукой Волков, – что вы хотели узнать про Катаняна?

Турецкий, однако, не прочь был бы еще послушать о Марине Рыбак, до сих пор он полагал, что никаких личных отношений между Рыбаком и Волковым не было, а статьи в поддержку Рыбака – это просто позиция принципиального человека, которую он по роду своей деятельности имеет возможность обнародовать. Но Волков сейчас защищал Марину с таким жаром, что сами собой закрадывались нехорошие подозрения: а не спала ли она еще и с ним? Однако разговор о Рыбаке стоило пока отложить.

– Да, собственно, все. Были ли у него враги, может, он кому-то мешал, может, кто-то хотел занять его место?

– Сегодня занять его место мог бы желать только маньяк или самоубийца. При такой игре сборной никаких дивидендов от этой должности, кроме пары инфарктов и плевков со всех сторон, получить невозможно. Кому мешал Катанян? Мешал – это, пожалуй, сильно сказано, но в принципе регулярно его политика в отношении сборной шла вразрез с установками, выработанными федерацией. В общем, ничего конкретного я вам сообщить не смогу, и насчет врагов тоже. Наверное, у каждого человека они есть, если он, конечно, не живет на необитаемом острове. А Катанян был человек прямой, в достаточной мере целеустремленный и ни в коем случае не пытался угодить всем сразу. Я краем уха слыхал, что Переверзев вам наговорил… «Нападающих в сборной нет!» Нет, конечно. Между прочим, французы чемпионами стали без выдающихся нападающих. Полузащита – да. А нападающие – так себе. Насчет денег… Вокруг сборной крутились большие деньги?… Как говорят в Одессе: чтобы да – так нет. Во всяком случае, на посту главного тренера новым Мавроди или Березовским не станешь.

– А как же «пока миллион не посулят…», – сказал Турецкий, подражая Переверзеву.

– Я вас умоляю! Во-первых, это зарплата. Все официально. Раньше, между прочим, когда «играли не за деньги», всяческие скрытые и явные премиальные и призы составляли львиную долю дохода спортсменов. Вы это больше моего застали и прекрасно должны помнить. А до мирового уровня как в былые годы не дотягивали – так и поныне, и по качеству игры и по деньгам. Раньше – ясно почему: варились в собственном соку. Сильных игроков набиралось на две, от силы на три команды, остальные – «болото». Легионеров со стороны не привлечешь, разве что из соседнего «болота». Случались, конечно, проблески в виде исключения. Тот же «Днепр» или «Заря» в совсем незапамятные времена. Так их тут же растаскивали по столицам. Не Москва, так Киев, какая разница. Короче, сильные соперники встречались между собой пару раз в сезон, остальное время тренировались «на кошках». А так мирового класса не достичь, даже при постоянных аншлагах на трибунах. Сейчас все есть, денег нет. А денег нет – их и не заработаешь, порочный круг. Старперы опять же засели всюду, где только можно, танком не сдвинешь. На «мерсах» ездить все уже научились, а вкладывать деньги в дело – нет пока. Вот посудите: в Голландии народу в десять с лишним раз меньше, чем в России. Пацаны поголовно гоняют в футбол и здесь и там. Гоняют примерно одинаково, юных дарований на тысячу населения тоже, наверное, поровну. Дальше. У нас нормальные спортивные школы далеко не всюду есть. Сразу две трети наших талантливых пацанов отпали, футболистами они никогда не станут. Остальные где-то как-то устроились. К моменту окончания школы подавляющее большинство из них вынуждены футбол бросить. Даже играя в первой лиге, в люди не выбиться: ни славы, ни денег. Про вторую я вообще молчу. И всегда так было. А в шестнадцать-семнадцать лет непонятно еще, кто станет звездой, а кто не станет. Получается, что девяносто – девяносто пять процентов классных игроков мы просеяли через дырявое решето. А те же голландцы отобрали всех. И в сборной у них скамейка запасных длиннее нашей.

Волков глубоко вздохнул – видимо, длинные монологи ему проще удавались на бумаге.

– Простите. Наболело! Вы о чем-то хотели со мной поговорить?

– Да. В каких отношениях вы лично были с Рыбаком? – спросил Турецкий.

Волков немедленно расплылся в улыбке – доброжелательной и веселой – и протянул руку, прощаясь:

– Извините, мне нужно присутствовать на пресс-конференции.

Пресс– конференция действительно уже началась, и не мог Волков продолжать разговор или не хотел, Турецкий не понял. Несомненно разговор стоит продолжить.

Казалось бы, два разных дела, думал Турецкий, а люди, так или иначе с ними связанные, одни и те же. Надо предложить Косте слить оба убийства в единое производство. А что, это мысль. Завелся этакий маньяк, враг всего живого и прогрессивного в нашем спорте, мочит всех направо и налево. Правда, зачем ему было убивать еще и Штайна?

По окончании брифинга Турецкий смог-таки отловить Олейника, буквально на минуту. Тренер вынужден был пообещать, что поможет составить подробнейший план всех разговоров и перемещений Катаняна за последнюю неделю. Для чего Турецкий должен приехать на тренировочную базу сборной завтра к семи утра с ежедневником погибшего главного тренера. (Он в очередной раз обложил себя последними словами: на кой ляд нужно было его оттуда забирать?!)

– Однако, – предупредил Олейник, – особо можете не рассчитывать. Ничего подозрительного в его поведении не было. Я думал после разговора с вами, пытался вспомнить хоть что-нибудь, за что можно уцепиться. И ничего. Как у нас говорят: по нулям.

РЫБАК

Петька Волков заехал Переверзеву по физиономии сначала с левой, потом с правой. Но Переверзев (вот что значит старая школа) был как резиновый, он только отшатнулся, нагнул голову и, как бык на красную тряпку, понесся вперед, сметая Волкова и заваливая наземь. Потом он уселся ему на грудь и стал… выщипывать ресницы?!

Рыбак вдруг понял, почувствовал, что это он – Волков и что это ему выщипывают ресницы. И открыл глаза, которые в общем-то были уже и без того вытаращены. Он увидел над собой человека в камуфляже, который был довольно молод и совершенно не похож на Переверзева. Человек в камуфляже еще раз оттянул ему веки, сказал:

– Наверное, просто нажрался, тоже мне, марафонец. – Покачал головой и вышел из комнаты.

Зина вздохнула с облегчением. Кроме нее в комнате была еще какая-то девушка с удивленным выражением лица и высокий чернобровый парень.

Рыбак сел на кровати, помотал головой, механически нахлобучил на нее свою кепку.

– Красивая бейсболка, – вежливо сказал парень.

– Дарю, – сказал Рыбак и наконец вспомнил, где он находится, и в который уже раз подумал, что если выкарабкается вообще когда-нибудь из этой истории, то все равно долго еще будет ходить к психиатру и учиться смотреть нормальные человеческие сны.

Ну да ладно. А сейчас что делать. Звонить или не звонить, вот в чем вопрос.

Волков – затычка во все спортивные дырки, в особенности футбольные. Петька наверняка клюнет на сенсационный материал. А что, если… «Экс-президент футбольного клуба и убийца собственной жены едет общаться с гангстерами, чтобы доказать свою невиновность следствию». Какому, на хрен, следствию?! Следствие давно закрыто. Есть только матерые ищейки, которые наступают ему на пятки. Они сожрут его с потрохами, если он не успеет заставить этого мерзавца…

И Рыбак решительно направился к телефону.

ТУРЕЦКИЙ

Артур, на которого Турецкий фактически свалил Штайна, осуществляя только общее руководство, был в курсе истории с Мариной Рыбак и Переверзевым.

– После исторической речи Переверзева о роли и месте тренера в создании морального облика российского спортсмена было довольно громкое расследование. Выяснилось, что Марина не имела к этому отношения. Та гимнастка, которая наболтала все это, впоследствии от своих слов открещивалась, причем так убедительно, что, если бы не авторитет Переверзева, может, и придурка, но, похоже, честного человека, пожалуй, могли решить, что он сам все это выдумал. Так или иначе, допинг был, а тренер инициировал его прием или нет, это уже никого не интересовало, в крайнем случае, должен был узнать и пресечь. Короче, Марине пришлось уйти.

– А что у нее было с Волковым?

– В каком смысле? – не понял Артур.

– Спал он с ней или не спал? – вздохнул Турецкий. – Все, что касается покойной жены Рыбака, упирается, кажется, именно в этот вопрос.

– Марина после ухода из тренеров решила податься в журналистику, и Волков, насколько мне известно, просто помог ей с первыми публикациями. А вообще-то он моложе ее лет на десять.

– Это не причина. Если бы он был, скажем, гомосексуалист, тогда другое дело и то стопроцентной гарантии нет.

– Он не гомосексуалист. Довольны? Может, объясните, зачем нам точно знать, были они любовниками или нет? Что, нельзя просто с ним поговорить?

– Ну вот и поговори.

– И поговорю.

– И поговори, и не шуми на начальство, оно мудрое, потому что опытное. Если Марина была любовницей Волкова, она ему про Штайна ни за что бы ни слова не сказала, а если они были просто коллегами, Волков о ее связях со Штайном в принципе знать может. Понимаешь, не идет у меня из головы идея, что Штайн был неслучайной фигурой. Вон скольких ее ухажеров ты уже обнаружил.

– Пока троих: один – врач еще со времен ее работы тренером, второй – учитель танцев, третий – журналист-международник. Теперь приготовьте себе стул. Еще к ней очень неровно дышал Яриловец.

– Ты серьезно?

– За что купил, за то продал. У нее подружка обнаружилась из светской хроники. Чудовищная сплетница, она мне столько нагрузила, за два дня не пересказать.

– И ей можно верить? Надеюсь, ты имеешь в виду не фрау Гримм?

– Об ответственности за дачу ложных показаний предупреждена.

– И насчет Яриловца можно верить?

– Почему бы и нет? Он был близким другом Рыбака. По крайней мере, так считалось.

– Ладно, к чему я все это начал? А к тому, что никто из этих твоих троих-четверых специалистов по чужим женам не пострадал. Почему, спрашивается? До врачей, танцоров и даже журналистов добраться проще, чем до немецкого дипломата, но тем не менее убивают именно его.

– Этому можно дать и очень простое объяснение: убийство немца будут расследовать с особой тщательностью и мимо Рыбака не пройдут.

– Как раз наоборот! Районный следователь на сто процентов удовлетворился бы отпечатками пальцев беглого преступника, а мы, как видишь, не удовлетворились. Ладно, установка тебе ясна, звони Волкову и пытай его на дыбе о Марине и Рыбаке.

Артур потянулся к телефону, но не успел даже снять трубку, поскольку Волков позвонил сам.

– Господин Турецкий? Александр Борисович, мы могли бы встретиться завтра, скажем, часиков в десять утра? У меня появилась для вас кое-какая полезная информация, – сказал журналист. – По-моему, просто потрясающая информация!

– Приезжайте, я уже заказываю пропуск, – быстро ответил Турецкий. И не удержался: – А какого рода информация?

– Пока не могу сообщить. Завтра все узнаете.

Но назавтра Волков не приехал.

Только к нему самому теперь можно было ездить.

В морг.

И перед Турецким встала дилемма: задерживать, тем более арестовывать господина Улыбабова не за что, вызывать повесткой – занятие длительное и неблагодарное, а побеседовать с этим господином об имевшей место перестрелке необходимо. Срочно. Не особо надеясь на удачу, Турецкий обзвонил офисы нескольких принадлежащих Улыбабову заведений – двух ресторанов и одной бани, и ему повезло: «злой гений» оказался в одном из них. Парился. Повезло Турецкому на самом деле дважды. Улыбабов без долгих препирательств пообещал подъехать через полчаса.

Что это за тип, Турецкий представлял себе достаточно условно. Данных на него кот наплакал, фотографии даже нет. Улыбабов Евгений Максимович, тридцать шесть лет, ранее не судим, родился в Москве, в учительской семье. Родители умерли. Не женат и никогда не был. Окончил МФТИ с красным дипломом. Работал в институте физики плазмы. В двадцать пять – кандидат, в тридцать – доктор, один из самых молодых. Защитив докторскую, ушел из института. Открыл собственное дело. Охранная сигнализация и системы связи. Быстро пошел в гору. Есть оперативная информация, что под прикрытием своей фирмы Улыбабов организовал целую структуру, занимавшуюся прослушиванием телефонных разговоров, как в собственных интересах, так и на заказ. Доказать, как водится, ничего не удалось. Потом связь с измайловцами. Акционерные общества, трастовые компании, фонды…

– Фонды – это мы уже проходили, – сказал вслух Турецкий и на всякий случай запер справку в сейф.

Улыбабов оказался очень пунктуальным, аккуратным человеком. Он попросил даже разрешения помыть руки после улицы. Кроме того, Улыбабов оказался лысым. Причем абсолютно: выше бровей ни одной волосинки, ни намека на волосинку. И Турецкий моментально его вспомнил. Именно на него повесилась Наташа Гримм, когда он упустил ее при первом знакомстве – благодаря подвыпившему Славке.

Кстати о Наташе, куда это она исчезла с горизонта? Неужели немецкая общественность утратила интерес к загадочной смерти соотечественника?

– Что явилось причиной вашего интереса к моей персоне? – говорил Улыбабов чуть-чуть насмешливо и все время слегка улыбался. Так, немного снисходительно, чтобы стало понятно: человек из другого мира заглянул к нам по своим делам высшего порядка.

Турецкий буквально прикипел взглядом к лысине посетителя и никак не мог рассмотреть его целиком. Того и гляди, окажется, что он экстрасенс, второй Кашпировский или Чумак, а может, и покруче. А лысина – его магнетический орган. Бред. Турецкий с трудом собрался с мыслями.

– Причина моего интереса, я бы сказал, прозаическая. Перестрелка возле стадиона в Черкизове. Погибли хорошо известный вам Реваз Резо, спортивный журналист Петр Волков и охранник. Совершивший побег из мест лишения свободы Антон Рыбак, также хорошо вам известный, остался жив. В общем, обычное дело. Повседневное. Я бы хотел, чтобы вы в рабочем порядке посвятили меня в те подробности, которые стали вам известны благодаря вашей широкой эрудиции.

Турецкий старался говорить с собеседником на его языке, не теряя собственного достоинства, как апостол Петр, но не было у него ни ключей от рая, ни магической улыбабовской лысины, ни самой завалящей улики против Евгения Максимовича. Поэтому выходило не слишком убедительно.

– Кого конкретно вы намереваетесь изобличить? Как в детстве говорили: против кого дружим? – Улыбабов улыбнулся чуть шире.

– Против убийц, а вы как думали? – Поскольку Улыбабов никак не отреагировал, Турецкому пришлось пояснить: – Я не занимаюсь этим делом непосредственно. Меня интересует, что делал на месте перестрелки Рыбак. И каким образом факт его присутствия там связан с боевыми действиями? – Турецкий почувствовал, что ему становится жарко.

– Убийцы, если мы этим термином обозначим непосредственных исполнителей тех, кто нажимал на курок, не должны вас волновать. Не сегодня завтра они пройдут по вашим сводкам как жертвы. Мы оба это знаем наверняка… Домодедовская шпана, если вас интересует их локализация в пространстве.

– Так чем же им не угодили Рыбак, или Реваз, или, может, Волков?

– Я не представляю себе, чем домодедовцам так насолил один из них, что они решили убрать всех троих. И я также сомневаюсь, что Рыбак, Резо и Волков втроем организовали некое совместное предприятие.

– Тогда объясните мне, кто кого представлял? Может, Рыбак и Волков приехали совместно с домодедовской братвой на встречу к Ревазу?

– Вы, Александр Борисович, минуту назад утверждали, что мы с вами по одну сторону баррикад, а убийцы – по другую. Давайте не нарушать диспозицию.

– Ладно, – нехотя согласился Турецкий. – А что понадобилось Рыбаку от многоуважаемого Реваза Резо? Остались какие-то незавершенные общие проекты в «Буревестнике»? Долги, простите за банальность?

– Про долги вам следует расспросить усопшего. Или Рыбака, как вам проще.

Хорошо, что Грязнов не слышит, подумал Турецкий. Он не такой интеллигентный человек, как я. Заехал бы Улыбабову в чайник – вышел бы крупный скандал.

– Из проектов, задуманных Рыбаком и все-таки осуществленных после его ареста, мне лично известен лишь один: продажа Бруталиса в «Баварию», – недолго думая, заявил Улыбабов.

– Бруталис чем-то не устраивал тренера?

– Устраивал. Инициаторами сделки были немцы. Они предложили немалую сумму: пять миллионов марок. Рыбак долго торговался. Потом Реваз долго торговался – и подписал контракт на десять миллионов.

– И со стрельбой это, по-вашему, никак не связано? – поинтересовался Турецкий, почти утеряв интерес к беседе. Совершенно очевидно: от Улыбабова больше кавалерийским наскоком ничего не добиться.

– Все каким-то образом связано. В людей, подписывающих многомиллионные контракты, стреляют значительно чаще, чем в тех, кто не получает зарплату.

– Добавьте: в тех, кто двадцать лет отмотал, и тех, кто с ними имеет дела, – предложил Турецкий. – Спасибо за содержательную беседу, господин Улыбабов. Давайте отмечу ваш пропуск.

Лысый, улыбнувшись на прощанье, так аккуратно закрыл за собой дверь, словно она была из хрусталя.

По словам Улыбабова выходило, что убийство Волкова, Реваза и Дырокола на совести конкурирующей группировки. Совести на самом деле у них, конечно, ни на грош, и подтверждать показания Улыбабова они не станут. И ему верить просто так, на слово, нельзя, как бы складно он ни пел.

Была одна зацепка, по которой можно постараться восстановить ход событий. Незадолго до перестрелки, поблизости от того места, якобы видели машину Лосева. Или похожую… Официальным порядком его не прижмешь – вывернется: свидетели не надежны, а стоит им выяснить, что свидетельствуют они против измайловской группировки, сразу разбегутся, как тараканы, и от показаний откажутся. Остается взять Лося лихим кавалерийским наскоком.

Включив в состав группы для подкрепления Сикорского и захватив по такому случаю табельное оружие, Турецкий выступил незамедлительно (на Артуровой же тачке, как наиболее представительной).

Опоздали буквально на минуту. Подъехав к дому, в котором проживал Лось, они увидели его джип «хонда» в конце квартала.

– За ним! – скомандовал Турецкий. – Посмотрим, что будет делать.

– Уезжать, – предположил Артур.

Лось играть в догонялки не стал, назойливо болтавшихся у него на хвосте сотрудников Генпрокуратуры он то ли не замечал, то ли игнорировал. Давил на всю железку, но откровенно правил не нарушал, на красный свет, во всяком случае, останавливался.

– Круто водит! – одобрил его водительские таланты Сикорский.

Погоня, если это была погоня, продолжалась недолго. Джип проскочил перекресток Тагильской и Открытого шоссе и вырулил на Лесную.

– Куда он так несется?! – чертыхнулся Турецкий. – На историческую родину, что ли, на Лосиный остров?!

Как бы послушав его совета, Лось резко тормознул возле стоявшего у обочины снежно-белого «опеля» с черными, как сажа, стеклами. Из «опеля» тут же выскочили пятеро братков, и вся группа направилась в ту сторону, откуда прибыл Лось с сопровождающими.

– Александр Борисыч! Узнаёте? – Сикорский проехал около ста метров и тоже притормозил.

Двоих по крайней мере Турецкий опознал – их недавние клиенты, которых опрашивали по делу об убийстве в гостинице «Олимпия».

– Серов и, кажется, Пухлый. С ним ты разговаривал.

– Точно. Валерий Алехин, он же Пухлый, ранее не судим, что само по себе странно.

Братки резво удалялись, в их сторону никто не оглянулся.

– Разворачивайся и нагоняй! Лось, похоже, так спешил, что нас не заметил. – Турецкий занервничал. Надо было подождать служебную машину, а не рысачить на Артуровой «мазде», как пижонам. Теперь остались без связи. С другой стороны, дождись они служебной – упустили бы Лося. На кой тогда связь?

Братки остановилась около павильона-забегаловки. Пухлый отделился от общей группы и зашел внутрь.

– Звони, вызывай опергруппу!

Оставшись один, Турецкий первым делом как следует выругался вслух: Сикорский помимо всего прочего еще и не употреблял нецензурных выражений, и материться в его присутствии было неловко, как при ребенке.

Пухлый вышел на улицу и подал знак остальным. Командовал, похоже, Лось, он отдал какие-то распоряжения и вместе с Серым стал у заднего выхода из павильона. Остальные проследовали через парадный вход.

Турецкий огляделся. Телефона нигде поблизости не было, естественно, не было и Сикорского, отправившегося на его поиски. Из машины ему хорошо были видны оба входа в заведение, но не видно, что происходит внутри. Поколебавшись пару секунд, Турецкий, еще раз смачно обругал себя за авантюризм, за то, что встрял в этот дурацкий переплет, снял пистолет с предохранителя и сунул в карман, хотя его с младых ногтей учили так не делать. Из машины он вылезал бочком и также бочком, бочком, чтобы Серый с Лосем не увидели и не узнали, подобрался к дверям.

На сей раз он не успел весьма удачно: пальба началась, когда ему оставалось три шага до входа. Там, где он стоял, стена была металлической, по другую сторону от входа – стеклянной. Патронов народ не жалел: в первую же секунду расстреляли входную дверь и сразу же следом за ней цельную стеклянную витрину два на четыре. Она рухнула с таким грохотом, как будто разорвалась авиабомба. Стрельба на мгновение затихла.

У Турецкого заложило уши, и в глазах заметались красные зайчики – признак легкой контузии. Несколько пуль пробили дюралевую стену рядом с его лицом. Поскольку оставаться в прежней позиции было бессмысленно и небезопасно, а вламываться внутрь – бессмысленно вдвойне – он не взвод спецназа, – Турецкий отступил на несколько шагов, к углу павильона. Вход был по-прежнему под его контролем, и Лось тоже не сможет уйти незамеченным.

Через разбитую витрину на тротуар кубарем вылетел Пухлый. Удар, очевидно, был чудовищной силы, измайловский боец весил никак не меньше центнера, а кувыркался по битому стеклу как акробат на манеже. Он предпринял слабую попытку встать, но не смог, завалился на спину и, видимо, потерял сознание. При падении Пухлый сильно поранил лицо, кровь хлестала, как из крана. Турецкий только теперь обратил внимание, что из павильона валит густой белый дым.

Если там пожар, вот-вот начнется исход. Как поступить в данной ситуации, он решить не успел: за углом раздалась милицейская сирена. Быстро, подумал Турецкий, двух минут не прошло. Или здесь прямо за углом райотдел?

Серый пинком распахнул заднюю дверь, заорал: «Атас!» – и, тут же получив пулю в живот, завалился на спину.

Двухметровый, казавшийся довольно неуклюжим, Лось мгновенно сложился пополам, если не втрое, отпрыгнул на несколько метров и рванул в глубину двора. Там была траншея – ремонтировали тепломагистраль, она уходила в подвал девятиэтажного дома. Следом за Лосем через задний выход заведение покинули двое «пацанов» с пушками, не измайловцы. Один лысый как колено, чем-то напоминавший Улыбабова, другой раненый: ему только что отстрелили половину уха, он прижимал его рукой. Турецкий на всякий случай постарался запомнить их приметы, вдруг уйдут. Лось на бегу оглянулся, заметил преследователей и, сделав головокружительный пируэт, перемахнул через насыпь в канаву.

Турецкий что есть духу бросился наперехват, к девятиэтажке, она была башенного типа, одноподъездная. Его путь был в несколько раз длинней, зато пролегал по непересеченной местности, если повезет, он успеет раньше Лося и «пацанов».

Турецкий успел раньше. Решетчатая дверь, ведущая в подвал, открыта, на лестнице свалены трубы, сам подвал практически неосвещен – ремонт в полном разгаре. Снизу – еще одна дверь, цельнометаллическая. Едва Турецкий закончил рекогносцировку местности, из подземелья появился, грязный как черт, Лось. Первым делом он закрыл нижнюю дверь обрезком тубы. Затем посмотрел на себя при дневном свете и стал спокойно подниматься наверх, стараясь по возможности отряхнуться. Подоспевшие «пацаны» забарабанили в дверь, даже выстрелили пару раз – безрезультатно. Лось, довольный как слон, помахал им с верхней ступеньки подвальной лестницы, как будто они могли его видеть, и хотел уже театральным жестом спрятать пистолет в карман куртки, но в этот момент Турецкий арматурным прутом выбил оружие у него из рук и заехал коленом в пах. Совсем нетеатрально получилось, а банально и даже пошло. Лось беззвучно, как рыба хватая ртом воздух, съехал вниз. Турецкий, следуя его же примеру, запер за ним дверь все тем же прутом, подобрал выпавший пистолет и спрятал в карман.

– Со времени нашей последней беседы, Лосев, у меня накопились кое-какие вопросы. – Турецкий поудобнее облокотился на перила, всем своим видом давая понять, что расположен к долгому разговору.

Лось, щурясь на свет, посмотрел наверх, в сторону Турецкого. На лице его было написано крайнее удивление.

– Ага. Вижу, ты меня узнал, – сказал Турецкий одобрительно.

– Да пошел ты! Я ни в кого не стрелял. А на оружие у меня разрешение.

– Да ты поэт, Лосев, – одобрил Турецкий. – Я тоже могу. Ты поэт, зовешься Лосев, получаешь в переносец. Ну как?

Раздался металлический грохот. Запертые в подвале «пацаны», похоже, нашли в полутьме увесистую трубу и теперь работали ею как тараном. Дверь заметно задрожала.

– Эй! – заволновался Лось. – Открывай! Слышь, ты! Открывай бегом!

– Куда спешить? – Турецкий полез за сигаретами, предполагая, что это движение останется незаконченным.

Лось кинулся к решетке и постарался выдернуть прут. Готовый к такому повороту событий, Турецкий хлестнул его валявшимся под ногами электродом по пальцам. Лось отступил на исходную и обложил «важняка» в семь этажей.

– Что ж, – рассудительно проговорил Турецкий, внимательно выслушав сказанное, – переходим на «ты», я не против. – И врезал ему в «переносец».

Тем временем двое в подвале делали свое дело с завидным упорством. Дверь начала поддаваться.

– Что тебе надо, мент?! – заорал Лось в истерике.

Видя, что дверь долго не продержится, Турецкий перестал тянуть резину.

– Кто убил Волкова, Реваза и Дырокола? Можно – по отдельности, можно – списком. Только живо.

– Эти! – Лось ткнул пальцем в сторону подвала.

– Конкретнее! – потребовал Турецкий, демонстративно берясь за прут.

– Лысый! Остальные в кабаке.

Дверь от очередного удара прогнулась и приоткрылась. В образовавшуюся щель можно было просунуть руку.

– Порешили их уже! – снова заорал не своим голосом Лось. – Или повязали!

«Пацаны» просунули в щель не руку, а трубу, еще раз поднажали – и дверь рухнула. Оба тут же взялись за пушки, но бивший в глаза свет на секунду ослепил их. Поэтому Турецкий не спеша, словно в тире, выстрелил каждому в правое плечо.

Круто, поздравил себя Турецкий, как в американском кино. Или еще круче? Только там пистолеты хлопнулись бы об пол с победным звоном, а у нас, увы, бездарно упали в грязь.

– Руки за го… – Довести торжество до логического завершения Турецкий не успел.

Кто– то сзади огрел его по затылку. И все погасло.

РЫБАК

Было без четверти шесть вечера.

К Зине возвращаться после этой нелепой истории с наркотиками теперь опасно. Нужно искать новое пристанище. И у него была одна наглая идея.

Но пока что он снова слонялся в центре города. До начала «Футбольного клуба» по каналу НТВ оставалось минут пять, но посмотреть его было негде. А ведь там наверняка будут последние сплетни про федерацию, про футбольные разборки…

Внезапно его осенило. Магазин бытовой техники!

Рыбак двинулся вперед по Солянке, свернул направо в переулочек, в котором как будто был магазин фирмы «Партия»… Так и есть. Придется сыграть роль покупателя телевизора.

В результате эту передачу он смотрел на двух телевизорах «Сони», одном «Шарпе» и трех – «Томпсонах». Рыбак имитировал придирчивого покупателя. Но все зря. О федерации не было сказано ни слова, поскольку весь выпуск оказался посвящен противнику «Буревестника» – мюнхенской «Баварии».

"Долго и упорно культивирующиеся слухи о смерти «Баварии» как суперклуба оказались сильно преувеличены. В домашнем матче «Бавария» произвела впечатление мощной и отлаженной команды. «Боруссия» же, по всей видимости, перегорела еще до игры. После ничьей с минимальным счетом в Москве «Бавария» в турнирной таблице чемпионата Германии семимильными шагами ринулась вверх, словно намерившись показать провинциалам, кто в доме хозяин.

Под стартовым натиском хозяев «Боруссия» (и это недавний победитель Лиги чемпионов?!) готова была пасть уже на седьмой минуте. Кингстон одним касанием направил мяч в центр штрафной, где Джорджевич не слишком расчетливо подставил под него голову.

Штанга!

Как сказал бы патриарх отечественного футбольного репортажа Степан Мефодьевич Переверзев, Джорджевичу не всегда хватает координации движений…

Но где тонко – там и рвется. «Бавария», мгновенно нащупав прореху в обороне гостей, дальше шагала уже по проторенной дорожке…

Затем к успеху был близок российский легионер Константин Бруталис. Естественно, речь идет о штрафном ударе. Вратарь «Боруссии» Харальд Хоффман умудрился так выстроить «стенку» напротив своих ворот, что совершенно не видел момента удара. А Бруталис в этот раз даже не пытался перехитрить голкипера. Мяч, пущенный им не на точность, а на силу, безо всякой подкрутки, угодил точно в Хоффмана, вернее, в его наугад выставленные руки. Результат: опасность была ликвидирована, мяч переведен на угловой, а Хоффман сломал три пальца на правой руке и был немедленно заменен!

Таким образом, Бруталис нулевой счет не изменил, зато изменил состав гостей. И это оказалось роковым обстоятельством. Ну а первое, что сделал резервный вратарь Сэмюэль Хорват, вступив в игру, – вынул мяч из сетки своих ворот.

При подаче углового спокойнее других оказался самый опытный игрок на поле – тридцатидевятилетний Рихард Шульц, почти не выходивший на поле последние полгода. «Баварии» просто повезло, что этот футболист еще иногда играет в ее составе. Удар, приведший к голу, мог нанести только такой опытный игрок! 1:0!

Посмотрите на замедленном повторе, как это произошло. Классический навес с углового никто не успел принять на голову, потому на угол вратарской площадки мяч уже заваливался, и подоспевший Шульц, казалось, тоже не был готов к удару. Он подставил правую ногу и, работая внешней стороной бутсы, отправил мяч едва ли не пяткой. При повторе это видно особенно ясно. Фантастический гол! Тренеры «Буревестника» наверняка сильно поскучнеют, увидев этот эпизод.

Все остальное время тайма команды упирались в позиционной схватке и голевых моментов не создали. Зато сразу после перерыва состоялся еще один гол. Пенальти сомнительного происхождения реализовал играющий под четырнадцатым номером Роберт Вайс.

Шпенглер, вратарь «Баварии», угадал направление удара, но отбил мяч прямо перед собой, и набежавший Вайс с перепугу каким-то немыслимым вертикальным ударом вколотил мяч буквально под перекладину. 1:1.

Неожиданный поворот! Вайс радуется и, естественно, не знает еще, что окончательный счет матча написан у него на спине. Будет 1:4.

Дело в том, что «Боруссия» умеет прекрасно удерживать, но не отыгрывать счет. Недолог был всплеск радости на скамейке «Боруссии». Реализованный пенальти оказался не более чем голом престижа. И вот здесь проявились лучшие качества мюнхенского коллектива. «Бавария» действовала по принципу «ни одного касания без пользы», и мяч с неимоверной быстротой добрался до ворот, где удачно лег на ногу Джорджевичу. 2:1!

А «Боруссия» совершенно развалилась. Отставать в счете с мощнейшей «Баварией» оказалось губительным. «Бавария» же, поменяв игровое построение – четвертый полузащитник полностью ушел на место центрфорварда, – увеличила успешность контратак. Мюнхенцы одним своим приближением вводили гостей в состояние столбняка, и последние сами отдавали им мяч в простых ситуациях. В результате ошибок защитников Кингстон трижды выбегал один на один с голкипером «Боруссии». Но Кингстон не искал легких путей и забил только с четвертого раза, зато пушечным дальним ударом, метров с тридцати! 3:1!

А на последней минуте матча мощный Шульц, разбросав оборону «Боруссии» как котят, установил окончательный результат -4:1!"

Рыбак вздохнул и вышел из магазина. Как там сказал ведущий? Тренеры «Буревестника» наверняка сильно поскучнеют, увидев этот эпизод? Да и не только тренеры. И не только журналисты. Только измайловская братва на все чихать хотела. Видимо, этот дегенерат Резо на полном серьезе считал, что если показать футболисту перед матчем золотой доллар размером с футбольный мяч, то от этого он станет лучше играть. А тренировки тут вообще ни при чем. У них, наверное, уже тренер с футболерами на фене разговаривает. Стоп-стоп. А ведь Мамонтов появился в «Буревестнике», когда он уже был в тюрьме. Заурядный тренер из второй лиги. Ведь пока Рыбак был президентом, он его на пушечный выстрел к тренировкам не подпускал…

ТУРЕЦКИЙ

Он очнулся на том же самом месте.

В голове гудело, словно с чудовищного перепоя. Стены и перила слегка колыхались. Человек в бронежилете с расплывающимся лицом подхватил его под руки. Турецкий поморгал и попробовал сфокусировать взгляд. На крыльце Сикорский распекал какого-то омоновца. Увидев, что шеф пришел в себя, он немедленно подбежал, присел на корточки и, заглядывая Турецкому в зрачки, озабоченно спросил:

– Как вы, Александр Борисович?

– Где этот… – пару секунд Турецкий вспоминал слово, – Лось? – Он осторожно ощупал затылок, вроде цел.

– Задержан. – Артур помог ему подняться.

– А те двое?

– Один ушел, другого взяли.

– Которого?

– Лысого.

– Отлично. Лысый нам и нужен. У второго отстрелена половина левого уха. Что остальные?

– Один труп, двое тяжело раненных. Алехин так лицо изрезал, меня чуть не вывернуло, глаз на ниточке висит… Трое измайловских смылись. Представляете, у них поблизости еще одна машина была! Остальные пока в райотделе.

– Ни хрена не понимаю! – Турецкий отчаянно боролся с тошнотой. – Они в павильоне метр на два вдесятером воевали – и всего один труп?!

– Да там же накурено! Собственного носа не видно! До сих пор, наверное, не выветрилось.

Турецкий, поддерживаемый Артуром, вышел на улицу. Молодой омоновец, которому Сикорский только что учинил разнос, с виноватым видом попятился, уступая им дорогу.

– За что ты его? – поинтересовался Турецкий.

– А кто вам по темени съездил, не догадываетесь? – Артур потупился. – И я тоже обалдуй!

– А ты почему?

– Мобильник-то в кабинете забыл.

В прокуратуре Турецкого ждала новость, не две, как это принято: одна хорошая, другая плохая. Только одна – хорошая и плохая одновременно. Отпечаток на патроне от пистолета, которым не убили Штайна, принадлежит Дыроколу. Отпечаток идентифицирован, и это очень хорошо, но Дырокол-то уже мертв, а значит, ничего рассказать не сможет, и это очень плохо.

Артур, фактически впервые столкнувшийся с подобной выходкой экспертов, готов был буквально волосы рвать на себе от досады. Или на ком-нибудь еще.

– Сан Борисыч, но у них же были отпечатки Дырокола, они же есть в картотеке, неужели нельзя было получить результаты два дня назад, когда Дырокол был жив?!

– Я не эксперт, не знаю.

– Но это же просто безобразие, они нам практически похоронили дело!

– У них наверняка есть сотня отмазок и оправданий. Мы у них не единственные, не Президента все-таки убили, платят им мало, оборудование старое и так далее. Кроме того, ничего они нам не похоронили. Сам же говорил, что патрон мог лапать кто угодно, это еще ничего не доказывает, – хладнокровно ответил Турецкий.

– И тем не менее этого нельзя так оставлять.

– Хорошо, пойдем устроим показательный разнос, – устало согласился Турецкий.

Показательного разноса не получилось.

– Молодой человек, у вас, очевидно, высшее образование, и я смею предположить, что вы знаете, что такое прямая и обратная задача. – Пухленький, жизнерадостный эксперт-криминалист с аккуратной шкиперской бородкой, казалось, пропустил мимо ушей обвинения Сикорского в нерасторопности. – Представьте себе: у вас есть преступление, которому соответствует определенная статья Уголовно-процессуального кодекса. Прямая задача: зная преступление, определить срок, на который осудят преступника. Эта задача тривиальна, если вы знакомы с кодексом или просто не поленитесь в него заглянуть. А вот вам обратная задача: преступник осужден на пять лет, потрудитесь теперь назвать мне статью, по которой его осудили. Это, по-вашему, также тривиально?

Артур пожал плечами, еще не до конца соображая, к чему этот разговор с применением математических терминов. Турецкий же только усмехался в сторонке. Он-то был знаком с инструкцией, сочиненной в незапамятные времена то ли самими экспертами, то ли обманутыми следователями. А инструкция эта гласила: 1) эксперт всегда прав; 2) если эксперт не прав, смотри пункт 1.

– Правильно, это отнюдь не тривиально, – продолжал лекцию криминалист. – Кроме гигантского списка статей, в которых оговорен такой срок наказания, вам придется учесть разнообразные возможности наличия смягчающих обстоятельств, которые могли изменить срок…

– Или, наоборот, отягчающих, – мрачно закончил за него Турецкий.

– Вот именно! В результате результата вы не получите, простите за неудачный каламбур. С этими так возмутившими вас отпечатками у нас классический вариант обратной задачи. Имеется смазанный оттиск. По некоторым характерным деталям можно определить, что это правый большой палец человека с не слишком крупными руками. Это мужчина среднего телосложения или плотный, но низкорослый или же гипертрофированная женщина, последнее почти невероятно. Предположим, мы отбираем из картотеки только людей с соответствующими параметрами и начинаем сравнивать. Отобранный отпечаток мы размазываем тысячами различных способов и ищем совпадения. В результате после многодневной работы мощного компьютера мы имеем список из нескольких десятков человек. Когда у нас появился отпечаток пальца вашего трупа, мы решали уже прямую задачу: мог ли этот палец оставить этот след? С вероятностью выше восьмидесяти процентов мог. Чего вы еще от меня хотите?

Пришлось уйти несолоно хлебавши.

– Нет, вы слышали? Восемьдесят пять процентов. Как это нужно понимать? По-моему, он над нами просто поиздевался. – Впрочем, в голосе Артура звучала уже явная неуверенность в собственной правоте.

– Расслабься, – порекомендовал Турецкий. – Хочешь получить сто и более процентов, дуй к Дыроколу на квартиру, а потом в морг, собери все, что на нем было или могло быть кожаного: куртки, кепки, перчатки, штаны. Нужно найти вещь, частички которой были под ногтями у Штайна.

– А эксперты опять скажут: восемьдесят пять процентов.

– Ну, восемьдесят пять и восемьдесят пять – это уже сто семьдесят, – похлопал его по плечу Турецкий.

– Теперь вы издеваетесь?

– Почему?

– Потому что у меня хоть и юридическое, но высшее образование, и я еще помню, что вероятности независимых событий нужно не складывать, а умножать.

– То есть? – Вот Турецкий-то был уверен, что не помнил этого совершенно.

– Экзамен устроили, – обиделся Артур, – ладно, ваше право. У нас есть два независимых события: отпечаток на пистолете и, скажем, куртка, найденная среди вещей Дырокола. Отпечаток и куртка подходят нам на восемьдесят пять процентов, значит, не подходят на пятнадцать. Возможные сочетания: другой человек в другой куртке, Дырокол в другой куртке, другой человек в куртке Дырокола, наконец, Дырокол в своей куртке. Другой человек в куртке Дырокола – ни в какие ворота. Исключаем. Остается один вариант, в котором Дырокол ни при чем: другой человек в другой куртке – 0,15 на 0,15 – будет чуть более двух процентов. Довольны?

– Ты не дуйся. Я, например, все эти премудрости давно и прочно забыл и теперь исключительно благодаря тебе, парень, вижу, что не зря. Поскольку, как ни крути, если ты куртку найдешь, значит, Дырокол и есть наш убийца, а это и без всякой математики понятно.

За считанные часы, проведенные в камере, в результате напряженной мозговой атаки Лось не смог придумать лучшей тактики поведения на допросе, чем полный и всеобъемлющий отказ.

– Не знаю я ничего. Стрелял, потому что по мне стреляли. Все в пределах необходимой самообороны.

– Значит, тебе и скрывать нечего, – сказал Турецкий. – Ты у нас пострадавший. Тогда давай по порядку, изложи, как все случилось.

– Ничего не помню, контузило меня, наверное, – предположил Лось.

– А до какого момента помнишь?

– А вообще ничего, как отрезало.

– Контузило сегодня в павильончике или вчера на стрелке? – невинно поинтересовался Турецкий.

– Какая стрелка, какой павильончик, не помню же я! Я вообще врача требую, у меня голова болит и в глазах двоится. – Лось демонстративно закатил глаза и, осторожно придерживая виски пальцами, издал жалобный стон, очевидно призванный символизировать жесточайшую мигрень.

– Могу предложить аспирин и сигарету, – усмехнулся «важняк».

Сигарету Лось взял, от аспирина отказался. Курил медленно, выпуская дым между колен в пол. Турецкий, привычный к таким ситуациям, терпеливо ждал.

– Помогло? – спросил он, когда Лось наконец закончил.

– Нет.

– Ладно, – согласился Турецкий, – оставим пока, этим пусть РУОП занимается, а у Генпрокуратуры есть все основания предъявить тебе обвинение в соучастии в убийстве гражданина Германии Штайна Гюнтера Отто. Что ты на это скажешь? Признаваться будем?

Лось настолько опешил, что даже забыл о контузии, при которой резкие движения противопоказаны.

– Какой Штайн? – подпрыгнул он вместе со стулом. – Пьяный я был. Ничего не видел, ничего не помню.

– Лосев, пребывание в состоянии алкогольного опьянения – это не смягчающее, а отягчающее обстоятельство. Так что рассказывай. И на отца-благодетеля своего Улыбабова не надейся, тут он за тебя не заступится, потому как убили вы с Дыроколом немца на его территории без его ведома, а по собственной глупости и непонятно ради чего.

– Да нет у вас ничего на меня, – неуверенно предположил Лось. – На понт взять хотите…

– Мы такими морально устаревшими методами не пользуемся, – вдохновенно соврал Турецкий. – Пистолет у Дырокола был?

– Был, но я-то тут при чем?

– А при том, Лосев, что этот пистолет засветился при убийстве Штайна и на нем твои и Дырокола пальчики. А поскольку Дырокол мертв, отвечать по всей строгости тебе придется. Одному.

– Не трогал я вашего немца, пьян же был, говорю вам. Я вообще от вас первого о нем и услышал. Мамой клянусь. – Будь на нем тельняшка, Лось бы рванул ее на груди для убедительности. Да вот беда, не было тельняшки.

– Смотри, заболеет мама от твоего вранья, – заботливо предупредил следователь.

– Не заболеет, умерла она давно. А пистолет я, может, и трогал, но про убийство ничего не знаю. Я в баре все время сидел, это кто угодно подтвердить может.

– Ты же пьян был, не помнишь ничего. А делов-то: пять минут – и готово. На лифте подскочили, забили немца насмерть – и обратно. Никто ничего и не заметил.

Лось дошел до бурного кипения:

– Да не ездил я ни на каком лифте! И не забивал никого! Точно вам говорю. – Он потянулся за новой сигаретой, но тут же отдернул руку – рука мелко дрожала.

– Вспомнил, значит? – Турецкий метнул ему пачку через стол.

– Вспомнил. Бывает у меня так: не помню, не помню, а потом – бац! Звук какой-нибудь услышу или запах и все до мелких деталей помню.

– А сейчас ты чего унюхал? «Кэмел», что ли? Знаешь, это ведь интересный научно-медицинский факт.

– Не знаю, но не убивал я.

– Ладно, давай свои мелкие детали.

– Сидели, пили, Дырокол все на толчок бегал.

– И долго отсутствовал?

– Когда минуты две, а когда десять. И когда немца этого замочили, его точно с нами не было.

– Сдается мне, Лосев, ты просто решил все свалить на мертвого товарища. Как-то это… неблагородно. Не по-нашему, не по-советски.

– Да не мог я.

– А Дырокол мог?

– Он, как его изуродовали совсем, двинулся, убить мог, если на него кто косо посмотрит. И на стороне он иногда это… подрабатывал.

– Объясни.

– Ну, проболтался раз по пьяни. Замочил кого-то для дяди – и пятьдесят штук в кармане, а у нас, мол, за такие деньги полгода вкалывать.

– Неплохо вы зарабатываете, – присвистнул Турецкий.

– Так ведь это… поделимся, – сразу нашелся Лось. – Мы это мигом, вы только сумму намекните.

– Зря ты это, Лосев, я взяток не беру, – признался Турецкий и мысленно в который уже раз в подобных ситуациях обозвал себя идиотом. – А вот ты ведешь себя неадекватно.

– Чего?

– Если чист и невиновен, зачем деньги предлагаешь?

Лось тут же пошел на попятную:

– У нас знаете как сейчас, все ведь берут. Вот я и подумал… А виноватый или нет, от этого только сумма зависит. А не срок.

– Кончай трепаться, философ, ты мне еще будешь рассказывать о расцвете взяточничества. Лучше быстро говори, на кого Дырокол работал.

– Не знаю, честно не знаю.

– Давай вместе думать, – предложил Турецкий. – На кого-нибудь из ваших соседей-конкурентов?

– Нет, если бы босс узнал, не простил бы. Не надумаем мы ничего, Дырокол же не просто так хрен с бугра был, он чемпионаты по дзюдо выигрывал, многих людей знал, связи остались. А я этого ничего не знаю.

– Ладно, Лосев, давай для окончательного закрепления взаимного доверия расскажи мне теперь все, что было на стрелке, и разойдемся.

– Как – разойдемся?

– Ногами. Будешь хорошо себя вести, по делу Штайна пойдешь свидетелем.

Лось согласно закивал:

– Ну приехали. Там потом Рыбак подъехал с этим журналистом, я его не знаю…

– А Рыбака знаешь?

– Ну «Буревестник» же – наш клуб, знаю, само собой. Резо с ними говорил, они отошли от машины и о чем говорили – не слышно было. Потом подъехали домодедовцы. И из машины скосили этого журналиста – он чуть в сторонке стоял. И развернулись вроде как уезжать, а тут наши вступили. Вот так.

– Ты уверен, что они стреляли именно в журналиста? Может, в Резо или в Рыбака?

– Не знаю. Я видел, что первым упал журналист, а в кого они метили, сам черт не разберет, там сразу такое началось.

Узнать, какой информацией собирался поделиться Волков, судя по всему, не придется, но не мешало бы определиться, хотя бы по какому поводу была информация. Насчет Катаняна или Рыбака? По глупой случайности или подчиняясь чьему-то коварному замыслу, мы постоянно отстаем на один шаг, думал Турецкий. Только на один, но этого достаточно, чтобы вместо живых преступников или свидетелей пристегивать к делу только их молчаливые и хладные трупы.

И «важняк» дал себе торжественное обещание, что убийцу Катаняна он возьмет живьем, чего бы это ни стоило. Если, конечно, Катаняна убил не тот же Дырокол. Но почему Дырокол, при чем тут вообще Дырокол и Катанян, это же два разных дела?

Разных– то разных, но только они почему-то постоянно пересекаются.

Но если отвлечься от Катаняна и проанализировать треугольник Волков – Рыбак – Резо, то можно построить довольно любопытную версию. Предположим, Рыбак идет к домодедовцам и просит содействия в выколачивании денег из измайловцев. Глупо, конечно, но, возможно, другого выхода у него не было. Домодедовцы слегка припозднились и… Какого черта они начали стрелять, если их пригласили в качестве посредников?! Или, скажем, Рыбак обращается к Волкову и просит подстраховать его на стрелке с Резо. И уже Волков подключает домодедовцев. Тоже глупость. Или домодедовцы оказались там по своим делам, и Волков с Рыбаком вляпались в обычную междоусобную войну. Правда, ни одна из этих версий не соответствует рассказу Лося. Но он мог недопонять чего-то или просто соврать. Убивали, мол, журналиста, а мы ни при чем, всего лишь рядом стояли, «Cтиморол» без сахара жевали. От кариеса очень пользительно.

Алехина (Пухлого) Турецкий допрашивать не стал.

Пухлый настолько повредил лицо, что не мог говорить. Противную сторону уже до него допросили руоповцы. Оставшиеся в живых домодедовцы в один голос твердили, что никаких разборок не было, оба случая со стрельбой явились для них полной неожиданностью, в первом – они просто проезжали мимо, а измайловцы по собственной инициативе открыли огонь, а в павильончике и подавно было чистейшей воды нападение на них «практически безоружных» и мирно пьющих пиво.

Тем временем Грязнов, проверявший причину перестрелки по своим каналам, прислал факс:

"Из проверенных источников стало известно, что измайловцы и домодедовцы вчера съехались на стрелку. Представительство было на самом высшем уровне. Типа встреча в верхах. Прошла в деловой, конструктивной обстановке. Постановили войну прекратить, и домодедовцы, как зачинщики, выложили компенсацию. Конкретная сумма источником не выяснена. Прозвучали взаимные извинения. Причиной конфликта оказался Волков, который опорочил честное имя домодедовской группировки в печати и на телевидении, за что и был приговорен к расстрелу из «калашей». Только по случайности в момент казни рядом оказались измайловцы, которые безвинно пострадали.

Понял, в натуре, что к чему?

Остаюсь вечно твой кореш

Грязнов".

– Старый извращенец, – беззлобно ругнулся Турецкий. Наверняка полчаса сидел колотил одним пальцем, вместо того чтобы просто позвонить.

Но не пропадать же бумажке – обрезал аккуратно дурацкое «понял» вместе с подписью и готов уже был подшить в дело, но задумался. А откуда, собственно, такая информация у «важняка» Турецкого? Хм… Да от верблюда. И на обратной стороне написал своей рукой: "Источник – осведомитель МУРа Белый. Почему Белый? А почему бы и нет? Не «Доцентом» же его называть. Сведения есть, и раз Слава им поверил, значит, источник надежный. Турецкий еще с минуту подумал, к какому же именно делу подшить документ, и выбрал штайновское. Нет, определенно пора их объединять, чтобы хотя бы не путаться.

А Лось– то, мерзавец, оказался прав, стреляли в Волкова…

Телефон нервно звякнул.

– Сан Борисыч, куртка Дырокола подходит! – Артур звонил прямо из лаборатории. – Они, конечно, настаивают на спектрометрическом анализе, но в общем уже и так все ясно. Мы тут в микроскоп посмотрели. Полная идентичность краски и структуры кожи.

Часть пятая.

ЗАМЕНА

"В диком зное города Николаева стоял я как-то у передней штанги ворот. Мы вымучивали игру вместе с «Судостроителем». Коля Климов подавал угловой. За мной маячил огромный защитник и дышал мне в шею. Коля разбегается и вдруг подает угловой прострельным ударом, и в доли секунды я вижу, что мяч летит мне прямо в лицо. 460 граммов, в дикую жару, при счете 0:0. В голове: убрать голову – не убрать, убрать – не убрать… Подсознательно подпрыгиваю, мяч бьет мне в голову, слышу крики: гол!… Действительно, 1:0 – выиграли. После матча ко мне подходит тренер и говорит: «Санек, молодец, выпрыгнул, посмотрел, куда бить, – и спокойно мяч в угол».

Александр Ткаченко, «Футболь!»

ТУРЕЦКИЙ

Турецкий добрался домой как обычно – на ночь глядя и с опухшей головой. За ужином старался не спать и о работе не думать, не из принципа, просто чтобы не свихнуться. И когда внутренний голос, с характерными распевными интонациями Переверзева, начал что-то вещать про Кирсанова и про «Буревестник», он поначалу перепугался.

За стенкой Ирина переключила программу. Турецкий встрепенулся и как был – с тарелкой в одной руке и чашкой кипятка в другой – рысью помчал к ящику.

– Раз в месяц собралась кино посмотреть! – возмутилась Ирина. Турецкий при этом обжегся чаем и прикусил язык, чтобы не выругаться вслух.

– Интересы национальной безопасности! – Он плюхнул чашку на книжную полку. – Сахар принеси!

«…Переживает тяжелые времена. А впереди матч с грозным соперником – с мюнхенской „Баварией“. Такие команды, тем более в матчах столь высокого уровня, ошибок не прощают! С чем же подходит наш именитый клуб, один из флагманов отечественного футбола, к повторному матчу полуфинала кубка УЕФА? Своим мнением со зрителями нашей программы делится старший тренер „Буревестника“ Николай Васильевич Мамонтов… Николай Васильевич! В каком функциональном состоянии находятся сейчас футболисты? Каков общий настрой перед игрой?»

«Определенный запас прочности у нас есть».

«Да! Но все-таки. 1:1 на своем поле. Ситуация, как вы понимаете, довольно скользкая».

«Тем не менее ребята верят в победу. А функциональное состояние… Я думаю, к матчу с „Баварией“ мы подойдем в оптимальной форме».

"Еще один вопрос, Николай Васильевич! В западной… Простите! В немецкой прессе появились сведения, что «Буревестник» намерен расторгнуть контракт о продаже нашего бесспорно талантливого правого полузащитника Константина Бруталиса все в ту же «Баварию».

«Расторгнуть уже ничего невозможно. Продажа Бруталиса – свершившийся, юридически оформленный факт. Чтобы вернуть его назад, необходимо подписывать с „Баварией“ новый контракт на новых условиях. То есть покупать Константина обратно».

"Но руководство клуба действительно ведет подобные переговоры? Ведь согласитесь, это очень странно. За долгую свою историю в футболе я не припомню ничего подобного…

Переходим к нашей очередной рубрике…"

Переверзев так и не удосужился выслушать ответ тренера. Турецкий уже пожалел, что помешал Ирине посмотреть ее «единственное в месяц» кино, но ведущий, как бы вознаграждая его за настойчивость и терпение, снова вернулся к теме «Буревестника».

«…Многие зрители задают вопрос: правда ли, что „Буревестник“ собирается поменять прописку и переехать в Сыктывкар? Вопрос мы переадресуем Президенту Коми, человеку очень близкому к футболу…»

На экране появился г-н Кирсанов, судя по выражению лица захваченный Переверзевым врасплох. Турецкий опознал интерьер – холл гостиницы «Россия».

«Господин Кирсанов, что вы ответите нашим телезрителям?»

«Мне бы очень хотелось, чтобы в моем родном городе помимо „Восхода“ была бы еще одна команда высшей лиги. Так сказать, для усиления здоровой конкуренции. Я думаю, земляки меня поддерживают. Что же касается „Буревестника“… Вы лучше меня знаете, что клуб переживает организационные неурядицы. В течение года потерял двух президентов. Я считаю неэтичным в эфире по косточкам разбирать его проблемы. Это все, что я могу ответить…»

– Почему я должен узнавать самые важные новости по телевизору?! – вопросил Турецкий, обращаясь к Переверзеву, но тот трусливо исчез с экрана, запустили рекламу.

Что за история с переездом «Буревестника» Кирсанову в огород? Может, я еще что-то главное в жизни пропустил?

Турецкий снял трубку телефона и договорился с Арабовым о новой встрече. Завтра утром…

– Все еще пытаетесь разоблачить футбольную мафию? – улыбнулся Аркадий Ильич.

– Я ее ненавижу от всей души, а некоторых мафиози особенно…

– И кого же именно?

– А вот вы мне сейчас и расскажете. Во-первых, про Катаняна. Кто его сторонники и противники. Кто мог желать его устранения так сильно, что решился на убийство?

– Убийство?! Так вот оно что… Значит, сторонники? Таким людям, как Катанян, не нужны сторонники и соратники. Только помощники. Он их и собрал вокруг себя.

– Олейник, например?

– Например. Разве что Яриловца можно назвать его сторонником. Или союзником. Лучше так сказать: Катанян в какой-то мере благодаря его поддержке занял пост главного тренера сборной. А враги… Видите ли, Александр Борисович, Катанян был человек жесткий и неуступчивый. Ершистый. Разумеется, с кем он ни соприкоснись, возникало трение. С руководством клубов, поставлявших игроков в сборную. С федерацией. У всех свои интересы, и, как всегда, у нас ничего не отрегулировано, четких правил нет. Но в итоге все как-то решалось. Не для себя же он старался, для сборной. Одним словом, заклятых врагов в футбольной среде у него не было, это я вам заявляю совершенно ответственно. Хотя и субъективно, сами понимаете.

– А завистники? Тот же Олейник.

– Олейник – грамотный специалист. Почти стратег, если хотите. Детально изучал работу десятков ведущих тренеров со всего мира, что у нас большая редкость, знает несколько языков. Но он не имеет никакой поддержки в федерации, главным тренером ему не стать. В сборную его, между прочим, пригласил лично Катанян. Олейник будет исполняющим обязанности до повторного матча с немцами. Если чудо случится и наши выиграют – на чемпионат Европы назначат нового главного, а Олейник останется вторым тренером. Нет – сами понимаете, никто с ним церемониться не станет.

– Теперь про мафию, так сказать. – Турецкий сделал паузу, условно отделяя предыдущую, чисто футбольную часть разговора от дальнейшей. – Что могло связывать Катаняна с Кирсановым?

– Кирсанов, баллотируясь на пост главы федерации, должен был заручиться чьей-то поддержкой. Катанян – фигура вполне подходящая. Кирсанов обещал финансовую и техническую помощь сборной в обмен на содействие в его предвыборной кампании.

– С этим все ясно. Это на поверхности. – Турецкий нетерпеливо заерзал в кресле. – Но они продолжали активно сотрудничать. И это очень странно.

– Подводные течения достаточно сложные. Во-первых, Кирсанова поддерживает советник Президента по спорту Каменченко. Поскольку в отборочном турнире наши выступили не совсем удачно, Катанян, возможно, хотел обзавестись еще одной волосатой рукой помимо Яриловца. Чтобы удержаться наверняка. Кроме того, интерес Кирсанова к футболу не исчерпывается его попыткой стать главой федерации. Кое-кто склонен видеть в этом авантюру, но, на мой взгляд, он преследует далеко идущие цели. Под флагом большого футбола собирается въехать в большую политику. На Украине несколько лет назад это сработало. Вовлекли в партию президента киевского «Динамо», потом всех игроков. Во время трансляции каждого матча с участием киевлян и во всех футбольных программах занимались предвыборной агитацией. Совершенно элементарной: голосуй за «Динамо»! Даже футболисты пытались давать интервью на предвыборные темы. В итоге уверенно преодолели пятипроцентный барьер, прошли в парламент.

– Но для подобной кампании нужен скорее сильный клуб, потенциальный чемпион, а не сборная. А еще важнее – телеэфир.

– А как, по-вашему, делится спортивный эфир? Кто больше заплатит – тот и получит право на трансляцию?

– Не знаю, – признался Турецкий, – никогда не задумывался.

– В каком-то смысле так оно и есть, но только в каком-то смысле. Всегда возможен бартер: платите меньше, но даете скрытую или откровенную рекламу. Всем выгодно.

– А кто продает права на трансляцию? Вернее, кто владелец этих прав?

– Организаторы соревнований или уполномоченные ими компании. В любом случае, имея деньги и такого друга-покровителя, как Каменченко, можно манипулировать кем угодно.

– Выходит, Кирсанов действительно пытается прибрать к рукам «Буревестник»? И это не очередной бред уважаемого Степана Мефодьевича Переверзева?

От упоминания фамилии Переверзева Арабов поморщился, как от горькой пилюли.

– Думаю, не бред. Представьте себе. Хотя, конечно, слушать тридцать лет подряд Переверзева, который после любого игрового эпизода заявляет, что у смазавшего игрока дефицит координации движений, совершенно невозможно. Пора бы уж парочку новых слов выучить.

– Ага! – сказал Турецкий. – Вы тоже его терпеть не можете. А ведь раньше, даже я это застал, а уж вы тем более помните, к комментаторам было другое отношение. Считалось, что они люди-боги! Как можно было подумать, что можно заменить Синявского, Озерова, Махарадзе?!

– С другой стороны, и некоторые из тех, кто пришел за ними, становились отличными профессионалами. Володя Маслаченко год занимался у Озерова, прежде чем подойти к микрофону. Кажется, Эдуард Стрельцов сказал о Маслаченко: «И откуда Володя все знает, он же всю жизнь в воротах стоял».

– Смешно, – признался Турецкий. – Ладно, оставим Переверзева в покое. А как вы полагаете, Кирсанов сможет воплотить в жизнь идею, озвученную Рыбаком, – о создании «фонда помощи суперклубам»?

– Весьма вероятно. Особенно если сможет заинтересовать Решетова и привлечь его на свою сторону. Эти два политика (а Решетов, несомненно, тоже политик) смахивают на двух недовольных футболистов из одной команды, когда один из них меняет другого. То есть не выходящих на поле одновременно. Но замена вещь совершенно философская. Я бы даже сказал, метафизическая.

– Что это вы такое говорите? – удивился Турецкий. – Что же в заменах такого философского?!

– Я вам расскажу поучительную историю, молодой человек. В семьдесят третьем году в Лужниках, в финале Кубка СССР, играли «Арарат» и киевское «Динамо». За несколько минут до конца матча традиционно сильные киевляне выигрывали 1:0.

– Это еще до Лобановского, – проявил эрудицию Турецкий. – Припоминаю.

– Верно, старшим тренером тогда был ваш тезка Александр Александрович Севидов. И вот, будучи абсолютно уверенным в победе, Севидов дает указание своему помощнику заменить пару игроков, чтобы дать поиграть совсем юным футболерам. Угадайте с трех раз почему.

– Мне достаточно и одной попытки. Понятия не имею, – сознался Турецкий.

– А очень просто! Во-первых, по тогдашним советским футбольным канонам, спортсмен, сыгравший в решающем матче за Кубок страны хотя бы пару минут, имел право на звание мастера спорта СССР. Само собой, каждый тренер стремился к увеличению этой статистики. Во-вторых, Севидов сделал замены для банальной оттяжки времени. Короче говоря, то ли потому, что Олег Блохин и Виктор Колотов были дальше всех других киевлян к краю поля…

– То есть они очень долго уходили с поля, – хихикнул Турецкий.

– Вот именно. То ли по другим неведомым причинам, но были заменены именно эти ключевые игроки. Тут стоит заметить, что «Арарат» в то время тренировал другой футбольный хитрец – Никита Симонян. Уж не знаю, что он такое сказал своим подопечным, но на последней минуте те сровняли счет. Надо полагать, Блохин был совершенно взбешен. Он набросился на своих тренеров: с кем, дескать, теперь будете играть в дополнительное время?! И как в воду глядел. «Арарат» забил еще один мяч и в результате победил – 2:1. А вы говорите: в заменах ничего такого нет.

Турецкий присел на лавочку возле дома Арабова, чтобы сразу систематизировать услышанное, «не расплескать знания», как говаривал в студенческие годы.

Впрочем, пока что ясно только одно: всегда в России было две беды, а теперь еще и футбол. Помимо внесения отчетливости и законченности в футбольную картину мира беседа дала один принципиально новый факт: отсутствие блока Решетов – Кирсанов. Кроме того, обозначился блок Кирсанов – Каменченко. И советник Президента по спорту, похоже, не входит в один клан с Яриловцом.

Остается неизвестным: чем мешал Кирсанову Катанян? Слишком неуступчив, отказывался играть в его игры? Был чрезмерно независим и в случае чего мог опереться на Яриловца? Узнал что-то важное, какие-то сведения компрометирующего плана?

Кроме того: возможна ли связь Кирсанов – Олейник? Теоретически да, хотя никаких фактов, подтверждающих это предположение, до сих пор не всплывало. Каково влияние Кирсанова в футбольных кругах на сегодня? Может, значительно больше, чем предполагает Арабов и делает вид Решетов? Способен ли он повлиять на выбор главного тренера?

Одним словом, нужно идти к Яриловцу, иначе дальше не продвинуться ни на шаг.

Не откладывая в долгий ящик, Турецкий сразу, не заглянув в свой кабинет, отправился к Меркулову.

– Здравствуй, Костя. – Турецкий хотел присесть, но Меркулов жестом остановил его:

– Только что звонил Яриловец, срочно желает тебя лицезреть. Езжай в «Белый дом», он ждет тебя в течение двадцати минут.

– На ловца и Яриловец бежит, – обрадовался Турецкий, засек время и рванул в «Белый дом».

Ровно через семнадцать минут он был уже в кабинете вице-премьера.

– Вы продвинулись? Нашли что-нибудь? – живо спросил Яриловец.

– Есть кое-какие подозрительные факты, но пока ничего конкретного. Кроме одного: повторная патологоанатомическая экспертиза подтвердила умышленное убийство.

– Это я уже знаю, Меркулов мне сообщил. Меня интересуют подробности: что это за подозрительные факты, о которых вы говорили?

Турецкий не имел желания особо распространяться, наоборот, он ехал сюда с твердым намерением вытрясти-таки из Яриловца необходимые сведения. Но если Костя и так все ему выложил… Ладно, решился он, чего темнить? Сам же только что пришел к выводу: без помощи вице-премьера в этом деле не продвинуться.

– Катанян до последнего дня сотрудничал с Президентом Коми Кирсановым. Более того, Кирсанов – последний человек, с кем он встречался перед смертью. В ежедневнике Катаняна есть запись: они собирались обсудить вопрос о медтехнике, которую обещал сборной Кирсанов. Спрашивается, зачем ради этого встречаться лично, почему нельзя было договориться по телефону? Очевидно, что Кирсанов, оказывая содействие сборной, преследовал далеко идущие цели. Как вписывался Катанян в его перспективные планы? Не секрет, что Кирсанов связан с советником Президента по спорту. Какова его роль в этой истории? – Турецкий выдержал паузу и, убедившись, что Яриловец пока не реагирует вслух, продолжил:

– Далее. Место Катаняна сейчас занял Олейник. Пока Борис Николаевич пребывал в добром здравии, оно Олейнику не светило. Ни при каких условиях. Согласитесь, это наводит на определенные подозрения. Наконец, история с задержкой вылета нескольких игроков на матч с немцами. Следующий шаг следствия – детально в ней разобраться.

Яриловец еще с минуту молчал, то ли обдумывая сказанное Турецким, то ли на что-то решаясь. В итоге как будто решился.

– Александр Борисович, вы ведь… еще не расследовали инцидент с авиарейсом, как я понял? – Турецкому показалось, что Яриловец замялся.

– Я же сказал: это будет моим следующим шагом.

– А… – У Турецкого даже возникло желание пощекотать вице-премьера, чтобы тот как-то оживился. – А вас не смущает факт, что не попавшие в Германию футболисты собирались вылететь почти на сутки позже основной части команды, пропустили тренировку? Вылет откладывали в течение всего восьми часов, но они не успели…

– И в чем тут подоплека?

– Сборная должна была лететь в полном составе, но поступил сигнал… Провоз крупной партии допинга. Чтобы не раздувать дело, обыск проводили не таможенники.

– То есть как это… Кто же тогда? ФСБ?

– Нет. Служба безопасности Президента. В депутатском зале, никто из посторонних при этом не присутствовал.

– Кто настучал?

Яриловец посмотрел на Турецкого недоуменно, и он поправился:

– Откуда поступил сигнал?

– Он был анонимный.

– А кому сигнализировали?

Яриловец неопределенно пожал плечами. Что в точности означает этот жест на секретном языке членов правительства, Турецкий не понял.

– Хорошо. Почему раздули это дело? Мало ли кто мог подбросить анонимку!…

– Там были изложены факты, доступные только человеку, хорошо осведомленному в делах сборной. Кроме того, содержался намек, что немецкие власти тоже получили подобное предупреждение. Если бы допинг нашли немцы – это был бы скандал мирового уровня. Просто катастрофа!

– Нашли что-нибудь? – спросил Турецкий, поскольку Яриловец вновь умолк, а про себя подумал: ну и засранец же ты! Какого, спрашивается, сразу мне все не сказал? Столько времени из-за тебя упустили!

– Нашли какой-то «дипломат» с медицинскими препаратами. Никто не сознался. Так, между прочим, и не выяснили, откуда он взялся. Хотели задержать всю сборную, Катанян звонил лично Президенту. А итог вы знаете: задержали четверых, тех, кто находился ближе к грузу, остальных отпустили с миром.

– Ладно, я попытаюсь что-нибудь выяснить. А что за препарат нашли, действительно допинг?

– Как впоследствии выяснилось, новейший биостимулятор работы мышц. Не запрещен. Пока. Хотя есть предложения… Немцы ничего такого не предпринимали… В общем, со всех взяли подписку о неразглашении. Дело замяли, никто о нем не вспоминает. Мне Катанян рассказал под большим секретом, и не сразу, несколько дней колебался. Понимаете теперь, почему я не мог раньше…

Засранец потому что, в очередной раз подумал Турецкий.

Яриловец (похоже, у него была такая методика вести диалог) молчал в ожидании нужного вопроса. Турецкий тихо злился. Вызвал и помалкивает! Боится, я заподозрю, что у него есть собственное мнение?! Меня-то зачем бояться?! Я не Президент, даже не премьер, в отставку его пинком под зад не отправлю. Хотя неплохо бы заехать, конечно. Чем он лучше Лося, спрашивается? И чего он от меня хочет? Чего ждет? Что я должен спросить?

– Игорь Анатольевич.

Яриловец изобразил на своем лице внимание.

Ну уж фиг тебе, подумал Турецкий. Пока не откликнешься, ни слова не скажу!

– Игорь Анатольевич.

Живейшее внимание на челе.

Последняя попытка прыгуна Турецкого:

– Игорь Анатольевич!

– Да слушаю, – сообразил наконец вице-премьер.

Неплохо, попытка засчитана. Надо было взять с собой диктофон, записать этот бредовый диалог, похвастался бы потом перед Славкой.

– Откуда, по-вашему, растут ноги у этого дела, кому, по-вашему, все это выгодно? – Турецкий специально сделал ударение на слове «по-вашему» и повторил его дважды: хватит, в конце концов, Яриловцу юлить, ему из его высокого кресла далеко видать, вот пусть и расскажет простому смертному Турецкому, что там видно сверху.

– Вы же, Александр Борисович, сами только что обрисовали мне круг подозреваемых. Кирсанов – он только в Москве, перед журналистами изображает демократического политика, а у себя, в своей вотчине, – натуральный барин-самодур. Что хочет, то и воротит, ни правительство, ни Президент ему не указ. Если он решил копать под Катаняна – способен был подстроить любую гадость. Я с ним дело имел, знаю, о чем говорю. Он мог Борису Николаевичу улыбаться, вести деловые переговоры, даже подарить сборной какую-нибудь трехгрошовую мелочь, и все это время держать топор за спиной, ждать подходящего случая.

Яриловец встал и подошел к окну, полюбовался на Москву-реку, что, вероятно, выражает у госчиновников высокую степень душевного волнения.

– Не подумайте только, – продолжил он, вернувшись на место, – что я пытаюсь сориентировать вас в определенном направлении… Вообще у нас в спорте, если непредвзято проанализировать, бардак и упадок. А это чуть ли не единственное, что у нас было мирового уровня… И на общий бардак тут все не спишешь. Газпром, например, не захирел. А в спорте – полное отсутствие государственного подхода. Олимпийские тренировочные базы разрушаются, все приходит в запустение, новых не строится ни одной! Современные технологии не используются. Про то, что резервы не готовятся, вся система детско-юношеских спортивных школ развалена – это отдельная песня…

Вот же ж любитель, блин, по ушам ездить, продолжал тихо закипать Турецкий. С Кирсановым они, видимо, давние «друзья», того можно безбоязненно поливать дерьмом – проверено: никто не отреагирует. А вот Каменченко в открытую нельзя…

– …Сплошное лизоблюдство и подхалимство. Все только теннисом интересуются. Кубок Кремля!

– Да, – утвердительно кивнул Турецкий. – Солидные, уважаемые люди, государственные мужи. А постоянно ходят с полными штанами…

Вернувшись к себе и заглянув в сейф в поисках кофейного прибора, Турецкий наткнулся на бумагу с планом предварительных мероприятий по делу Катаняна. Вспомнив о торжественном обещании вести дело строго по науке, он на обратной стороне подвел итоги беседы с вице-премьером:

"1. Сборной действительно мешали играть, именно поэтому Яриловец засомневался, что Катанян погиб в результате несчастного случая. Никаких конкретных данных, проливающих свет непосредственно на убийство, у него нет.

2. Кампания против сборной организована весьма профессионально. Использован тот факт, что Катанян регулярно обвинял всех и вся в чинимых команде помехах. Когда же некто на самом деле занялся вредительством, главного тренера никто и слушать не стал. Хрестоматийно!

3. Тандем «Кирсанов – злодей, Каменченко – высокий покровитель» хорошо объясняет имеющиеся факты. Кроме одного, и самого главного, – убийства Катаняна. Если они задумали отстранить его от руководства сборной, затеяли сложную многоходовую интригу, добились на этом поприще определенных успехов, то незачем было совершать убийство. Они достигли бы своего мирным путем. Фактор времени? Не подходит. План Кирсанова рассчитан на длительную перспективу. Торопиться ему некуда. Катанян неожиданно разоблачил коварные замыслы злодеев? Возможно, хотя и не очень вероятно. И все равно, зачем его убивать? Чтобы скрыть следы своих мелких пакостей? Они практически наверняка недоказуемы. Бред! Чего-то недостает.

4. Как бы там ни было, Кирсанову придется объясниться. Если он находит время встречается с Переверзевым, найдет и для меня.

5. Инцидент с допингом!"

День выдался богатым на неудачи.

Турецкий долго и безуспешно звонил в секретариат Совета Федерации – организовывать ему встречу с Кирсановым никто желал, переадресовывали его звонки друг другу, в лучшем случае извиняясь. Поговорив на повышенных тонах с десятым, наверное, собеседником, он понял, что толку тут не добьется и принялся названивать в гостиницу «Россия» – депутатскую обитель. С аналогичным результатом. Не желая долбить далее бюрократическую стену официальными и полуофициальными просьбами и требованиями, Турецкий в конце концов упросил Меркулова все устроить. Нужно извлекать пользу из чего угодно, из дружбы с начальством – в первую очередь.

Костя, конечно, обещал помочь, но результат получился обескураживающим: Кирсанов от личной встречи отказался наотрез, сославшись на занятость и, как он выразился, «перегруженный государственный график». Пусть Турецкий перешлет ему вопросы в письменном виде, а он постарается в ближайшее время ответить.

В аэропорту никто из должностных лиц оказывать Турецкому содействие не хотел. Начальник отправил его на таможню, досмотр пассажиров не его епархия, сам он ничего не видел, не знает и знать не желает. Задержка вылета – к главному инженеру и в диспетчерскую службу. Начальник таможни без обиняков заявил, что Генеральная прокуратура ему не указ, что без санкции собственного руководства он не скажет «важняку» ни слова, и запретил подчиненным общаться с Турецким.

Турецкий, собственно, ожидал подобной реакции, но все же решил сам удостовериться. Раз заартачились и ударились в молчанку – значит, предупреждены: кто бы ни явился с расспросами – держать язык за зубами. Поскольку допинг искали не таможенники, они никаких подробностей все равно не знают. Пока все указывает на Каменченко.

Начальник отделения милиции, также безусловно проинструктированный, оказался все-таки более сговорчивым. Напирать на то, что Генеральная прокуратура ему не указ, он не мог. А может быть, все дело было в том, что во время разговора с Турецким он ел. Вернее, просто жрал. Поглощал один за другим, в безумном количестве и с огромной скоростью, пирожки, которые доставал из бездонного пакета с этикеткой «Русское бистро».

– Было, было дело, – нехотя признал этот мент. – Чавк-чавк. Народу тогда собралось порядком: журналисты, которые летели в Германию, сборную официальная делегация провожала, родственники.

– Какая делегация?

– Какие-то футбольные чиновники. Чавк-чавк. Нас предупредили, чтоб все было нормально, никто за автографами не лез. Вообще полный порядок. Потом налетели эти архаровцы… – Мент замялся, очевидно, дальше начиналось табу.

– Какие архаровцы, как представились?

– Чего вы от меня хотите? – Начальник отделения занервничал. – Разбирайтесь с собственным начальством. Чавк-чавк-чавк. Я здесь самоуправством не занимаюсь. Мне приказали – я исполнил. И все дела.

– Из Службы безопасности Президента? – переспросил Турецкий, игнорируя предыдущую реплику начальника отделения.

– Если знаете, чего спрашиваете? – удивился мент и наконец стал вытирать руки салфеткой.

– Раз спрашиваю – значит, нужно. Что эти «архаровцы» предприняли?

– Послушайте…

– Хорошо. – Турецкий на корню пресек очередную порцию сетований. – Я знаю, что всех завели в депутатский зал и мурыжили несколько часов. Четверых игроков задержали до утра. Мне нужны подробности.

– Главный подошел к Катаняну – тренеру сборной, и всех отправили в депутатский зал, багаж туда же подвезли. Что там было, понятия не имею – они всех выставили, камеры наблюдения отключили.

– Мне необходимо знать, кто крутился около багажа сборной. Мог ли кто-нибудь посторонний подложить «дипломат». Вы лично присутствовали в зале?

– Да, присутствовал, сборная как-никак… Абсолютно посторонних не было. Но все равно родственники, жены, подруги там всяческие, журналисты, само собой, официальная делегация, я же говорил. Короче, туча народу. Кто угодно мог подбросить.

– А грузчики? Кто разгружал вещи?

– Допрашивали… Всех допрашивали. Они. Тоже искали, чей мог быть «дипломат», так и не нашли. Чаю не желаете?

– Не желаю. Откуда вы знаете, что не нашли?

Начальник отделения пожал плечами:

– Я же не вчера родился. По рожам их видел, что не нашли ни хрена. Только ребятам весь настрой обломали. Вы видели, как они играли потом?

Регулярно они так играют, подумал Турецкий, какой там, к черту, настрой, но, глядя на расстроенное лицо начальника отделения, промолчал.

Главный инженер Парфенов в своем кабинете отсутствовал. «Вышел на две минуты»,– сказала секретарша. Турецкий прождал полчаса. Ждать он ненавидел. Кроме того, он был чудовищно голоден. Когда главный инженер вальяжно прошествовал в свои апартаменты, Турецкий готов был съесть его по обеим этим причинам.

Парфенов совершенно не походил на своего телевизионного однофамильца – был мал ростом и толстоват.

– Двенадцатого числа четверо футболистов нашей сборной не попали на игру с Германией из-за задержки рейса!

– Почему вы на меня кричите? Семьсот первый на Мюнхен двенадцатого не вылетел по расписанию из-за неисправности. По-вашему, нужно было самолет в аварийном состоянии поднимать в воздух? Чтобы он разбился?

– На сколько задержали рейс?

– До устранения неисправности! – дежурно огрызнулся Парфенов.

– И вы на меня не кричите. Повторяю вопрос: на сколько задержали рейс?

– Надолго. На шесть часов, может, больше. Можно поднять документы в диспетчерской.

– Что, была серьезная неисправность?

Парфенов подошел к шкафу, нашел нужную папку и извлек акт техосмотра.

– Вы что-нибудь в этом понимаете? – спросил он с чрезмерной иронией.

– Нет, но, с вашего позволения или без такового, я это изымаю.

– По акту, – буркнул Парфенов, подсовывая Турецкому чистый лист и ручку. Турецкий подмахнул. Достаточно серьезная, хотя и чрезвычайно маловероятная поломка. – Главный инженер сменил гнев на милость. – Потому так долго ковырялись. Я лично занимался.

– А чей это был самолет?

– Наш, «Ту-154», международных линий. И экипаж тоже наш.

– Кто обнаружил неполадки?

– Пилот. При пробном запуске двигателей.

– Подумайте хорошо. Не торопитесь. – Турецкий сделал паузу. – Могла ли оказаться поломка результатом преднамеренного вредительства?

– С какой целью? – возмутился Парфенов. – Враги народа объявились? По-моему, вы на полвека опоздали.

Впрочем, Турецкого такие детали не волновали.

– И тем не менее?

– Не думаю. В любом случае проверить уже невозможно.

Видя, что главный инженер опять ершится, Турецкий решил сменить тему:

– А заменить самолет нельзя было, когда поняли, что неполадку в пять минут устранить не удастся?

– Я таких вопросов не решаю. Но могу вам точно сказать: это целая канитель. Лишних самолетов на подхвате у нас, как вы, наверное, догадываетесь, нет.

– Хорошо. Допустим, вы обнаружили бы, что требуется даже заводской ремонт. Рейсы бы не отменили на неопределенный срок, нашли бы ведь замену? Рано или поздно?

– В итоге нашли бы. Но пару рейсов все-таки могли отменить. Запросто. Вы думаете, это большая редкость? Зимой, например, в среднем каждый тридцатый рейс по метеоусловиям отменяется или задерживается на сутки и более, что на самом деле одно и то же.

Турецкий сверлил инженера взглядом, имитируя чудовищный напор и выдающуюся силу воли.

– Кто принимает решение о замене рейса? Расскажите мне процедуру.

– Когда обнаружили неисправность, я сообщил в диспетчерскую службу. Они решают, куда приткнуть пассажиров. Если ничего не могут придумать или возникают проблемы с какой-нибудь иностранной или отечественной шишкой – докладывают по инстанции.

– Допустим. А за то время, пока вы ремонтировали самолет, футболисты могли добраться до Мюнхена другим рейсом, может, с пересадкой, транзитом?

– Насколько я помню, нет. Хотите проверить – уточните в диспетчерской.

Еще полчаса потребовалось Турецкому, чтобы поднять документы и найти одного диспетчера из бригады, дежурившей в тот день.

На Мюнхен ежедневно два рейса: наш и люфтганзовский. Сборная вылетела одиннадцатого утром люфтганзовским. Иванова со товарищи продержали до утра двенадцатого, и на этот рейс они уже успеть никак не могли. Воленс-ноленс пришлось ждать до шести вечера, а потом – и до двух ночи тринадцатого. А тринадцатого была суббота, и матч начинался в три – Турецкий это прекрасно помнил. По идее, они успевали, но прямо с корабля на бал. Катанян, как фанатичный приверженец строжайшего тренировочного графика, на игру бы их все равно не поставил.

Диспетчер сказал, что семьсот первый отложили сперва на час, потом главный инженер потребовал еще два часа, а когда за три часа не справились, начался аврал. Футболисты устроили скандал, но отправить их было все равно нечем. В итоге за восемь часов самолет-таки починили.

Турецкий проверил еще кое-что: четверо игроков сборной билеты сдали. Видимо, связались с Катаняном и он дал отбой… Все это хреново до невозможности, господин следователь Генпрокуратуры.

В Шереметьеве-2 больше делать нечего, нужно опять говорить с Олейником, опять начинать все сначала, по новому кругу.

Слава богу, не пришлось хоть снова ехать и снова ждать: по крайней мере, до Олейника удалось дозвониться. На вопросы про обыск в аэропорту он отвечать отказался, сославшись на подписку о неразглашении, зато подтвердил догадку, что команду не прилетать отставшим спортсменам дал сам Катанян. Они ему позвонили ночью из аэропорта. По его словам, провожала сборную на матч с немцами делегация Федерации футбола во главе с Решетовым лично.

Уехать домой с чувством исполненного долга после целого дня бестолковой беготни Турецкому не удалось. Вызвал Меркулов.

– Тут кляуза на тебя пришла. Ознакомься. – Костя протянул ему факс.

Турецкий нехотя развернул рулон. В верхнем левом углу красовался угловой штамп с номером. С каких пор, интересно, анонимки, перед тем как отправить факсом, регистрируют?

– С чего ты вдруг взял, что это анонимка? – мигом прочитал его мысли медиум Меркулов.

«…Генеральному прокурору Российской Федерации… Доводим до вашего сведения… Следователь по особо важным делам Турецкий А. Б. в присутствии свидетелей, явно превысив свои полномочия, грубо вмешался в работу диспетчерской службы аэропорта Шереметьево-2, чем нанес ущерб безопасности полетов… Просим вас принять соответствующие меры и оградить… Подписи: начальник диспетчерской службы… дежурные диспетчеры…»

– Что это за бред?! И откуда факс? Кто на эту бумажку поставил печать?

– Зришь в корень. Настрочили ее, видимо, прямо в Шереметьеве-2, отправили генеральному директору Аэрофлота, а он переслал нам. На всю бюрократическую волокиту ушло порядка часа. От того момента, как ты покинул аэропорт, до того, как факс лег на стол генпрокурору. Просто космические скорости.

– Оперативно, конечно, – согласился Турецкий. – Думаю, это Каменченко старается, советник Президента по спорту. Он уже всем свидетелям рты заткнул и взял подписку для верности. Теперь и от меня отделаться нужно. Между прочим, меня еще не отстранили, как водится?

– Между прочим, мог бы родное начальство просветить, чем дышат вице-премьеры. Тогда оно поможет. Возможно, – туманно пообещал Меркулов.

Эх, Костя, подумал Турецкий, если бы я тебя во все посвящал… Начальству положено знать ровно столько, чтобы сохранять спокойный, здоровый сон. А знай Костя, что надумал Турецкий, сон бы у него непременно испортился. Но все эти вице-премьеры, советники Президента и прочие губернаторы просто откровенно достали. И поскольку возможность вывести их на чистую воду легальными, законными методами отсутствует, определенно пришла пора воспользоваться методами нелегальными.

ГРЯЗНОВ

Черт его знает что это такое. Эта большая рыбалка никогда не закончится. Всю Москву уже перетрясли. Нашли больше двадцати разных людей по фамилии Рыбак, но все – мимо. Еще человек по десять каждый день задерживают, хоть отдаленно напоминающих искомого, и – мимо. Все его знакомые и полузнакомые сто раз проверены и – по нулям. За Кирсановым, Яриловцом, Улыбабовым, Переверзевым постоянная слежка (вдруг он лажанется и к ним сунется), но – безрезультатно. Так, может, Рыбак действительно дернул уже из Москвы?!

Выпив в своем кабинете, наверное, десятитысячную чашку кофе за время охоты на Рыбака, Грязнов шел теперь по коридору МУРа, погруженный в унылые мысли, механически ответив на приветствие малознакомого капитана из отдела по НОН. Потом уже обратил внимание, что за капитаном следовала странная компания: хохочущая парочка – девица и высоченный чернобровый парень в бейсболке – и еще одна девица, вполне серьезная и держащаяся отстраненно. Когда они поравнялись, Грязнов увидел на бейсболке надпись «Burewestnik». Надо же, подумал Грязнов, а команда-то становится все популярнее, даже несмотря на этого придурка Резо с его бандой. И он механически заметил:

– Клевая кепка.

– Ага, – сказал парень с легким акцентом. – Мне ее один марафонец подарил.

Грязнов подумал, что Рыбаку бы это прозвище подошло, и еще подумал, что это было бы слишком просто. Так не бывает. И пошел своей дорогой.

Четверть часа спустя, позвонив Алине и выяснив, что она кормит рыбок, он, садясь в «Ниву», еще раз вспомнил, что на сегодняшний день лишился абсолютно всех зацепок, а ведь даже метафизически-психологические Алинины прогнозы должны были строиться хоть на каких-то фактах. Но фактов не было. Так почему бы их не нарыть?

Грязнов энергично развернулся и быстренько нашел малознакомого капитана, даже вспомнив по дороге, что тот носил забавную фамилию Поситко. Посетителей своих тот уже отпустил, но охотно сообщил, что они проходят свидетелями по делу профессора Малахова, самодеятельного синтезатора героина.

Парень в бейсболке оказался чешским дальнобойщиком (мало ли где, на каких дорогах и при каких обстоятельствах он мог встретить марафонца!), хохочущая девица – его московской подружкой, а серьезная – подружкой подружки. Все трое сейчас жили в коммуналке на Большой Ордынке, хотя чех был родом из Праги, а серьезная барышня оказалась зарегистрирована в общежитии педагогического техникума на Сущевском валу. Вот и все. Поситко был рад поделиться этой немудреной и бесполезной информацией.

Грязнов тяжело вздохнул, и вместе с этим движением глаза его чуть не вылезли из орбит. Да ведь как раз на Сущевке и была та «гостиница», где так безуспешно он ловил Рыбака с тремя головорезами?! Что это – очередное совпадение? Да черта с два, в десятимиллионном-то городе!

Значит, серьезная барышня, как бишь ее, Зинаида – да, связана с Рыбаком! Ну и правильно, мудрено было ему без женщины обойтись. Что теперь? Приставить к ней наружку немедленно – бог даст, выведет.

– Слушай, кэп, ты не дергай больше ребят, – сказал он Поситко. – А то спугнешь. У меня есть подозрение, что одна из них связана с… некоторым спортсменом, в общем.

– С марафонцем-то этим? – лениво откликнулся Поситко, проявляя недюжинную эрудицию.

– Ты что, тоже с ним знаком?!

– Да видал его, спал мужик без задних ног. А что такого, я проверял, он не колется, не сомневайтесь, Вячеслав Иваныч.

– Каков из себя?

Поситко поднатужился и припомнил. Это был Рыбак. Грязнов даже похолодел при мысли, что мог упустить такой простой вариант. И стал немедленно звонить Комиссарову, Дятлу и Алине.

ТУРЕЦКИЙ

Денис Грязнов, племянник Вячеслава, в виду особой конфиденциальности задания основную часть работы должен был выполнить лично. В напарники он взял Демидыча – оперативника со стажем, работавшего в детективном агентстве «Глория» со дня основания и хорошо знавшего Грязнова-старшего по совместному стажу в МУРе.

Первым делом им предстояло отследить маршрут ежедневных перемещений Президента Коми и выяснить, где обозначенный чиновник бывает, кроме Совета Федерации и своего номера в гостинице «Россия».

Известно было, что Кирсанова повсюду сопровождала группа из пяти омоновцев в штатском, приехавших вместе с ним из Сыктывкара. Размещались они, разумеется, не в «России» – в «Смоленской». Ездил он на личном бронированном «мерседесе», прибывшем в столицу своим ходом, вслед за хозяином, за рулем кто-либо из омоновцев, по очереди, остальная охрана – на «опеле» с московскими номерами.

Кортеж – едва ли не самый солидный среди всех российских сенаторов. С другой стороны, очень приметный, удобный для наблюдения.

Первый же его результат выглядел банально до неприличия: Кирсанов манкирует законодательной деятельностью, зато усердно обивает пороги правительственных учреждений, побывал, кстати, в центральном офисе Севнефтебанка.

Во время стоянки Денис исхитрился прилепить «жучка» к «опелю» сопровождавших Кирсанова омоновцев. (Они с Демидычем распределили роли: Грязнов-младший не светится перед Кирсановым, Демидыч – перед охраной.) За «мерседесом» омоновцы наблюдали тщательнее, чем за собственной машиной, соваться к нему среди бела дня – и думать нечего.

– Пентюхи! – тем не менее охарактеризовал их Демидыч.

Денис включил динамик. Некоторое время бойцы травили анекдоты, но недолго: ясно, что в совместной командировке они не первый день – свежих баек не напасешься. Затем один выскочил, купил журнал, и все перекинулись на кроссворд. Дело, однако, не пошло. Денис потихоньку сам начал ломать голову над помещением в базилике, частью копра, кельтским названием потустороннего мира и так далее.

– Пентюхи, – вывел его из состояния задумчивости Демидыч.

Денис убрал звук до минимума. Вскоре появился Кирсанов, и вереница машин направилась в сторону Кремля.

– Неужели на работу? – не то усмехнулся, не то удивился Денис.

– А как же. В аккурат к обеду…

На всякий случай Демидыч имел удостоверение спецкорреспондента рязанской независимой газеты «Звезда» и липовую аккредитацию, но без крайней необходимости в дом, где заседает Совет Федерации, было решено не соваться. Да и что там делать? Смотреть, как в перерывах заседаний Кирсанов общается (переругивается) с коллегами? Кабинета, который следовало бы радиофицировать, у него все равно нет.

– Как будем к «мерсу» подбираться, Демидыч? – поинтересовался Денис. – Эти пентюхи, как ты их зовешь, из нас отбивную сделают, если что-нибудь заподозрят, хорошо, если не начнут палить без предупреждения.

– Для начала им надо будет шефа высадить возле «России». Там толпа. Потом поставить броневик на ночь на постой…

Возле гостиницы им приблизиться к «пентюхам» не удалось. «Стойло» тоже оказалось неприступным.

– Ха. Знаю я это заведение, – высказался Демидыч, с прищуром глядя на автоматически закрывающиеся многотонные ворота. – Охрана правительственных учреждений. Бывшая «девятка».

Дискету с первым отчетом Турецкий получил уже к концу рабочего дня.

«…Номер сотового телефона зафиксирован и поставлен на прослушивание. Два звонка в Сыктывкар, в администрацию Президента Коми, делового характера. Из разговоров охраны можно сделать вывод, что объект, по крайней мере пока его сопровождают, наносит визиты исключительно в различные государственные учреждения, посетил также офисы нескольких банков и крупных коммерческих структур. (См. список, очевидно далеко не полный, если Кирсанов каждый день занят одним и тем же.) Попытка организовать прослушивание номера в гостинице „Россия“ не удалась. Завтра будет предпринята повторная».

Оставив Кирсанова на попечение Демидыча, Денис взялся за Каменченко. Советник Президента по спорту был человеком абсолютно виртуальным – если в поведении Кирсанова была хоть какая-то система: он, например, регулярно бывал на работе, довольно часто передвигался по определенным маршрутам и ежедневно возвращался ночевать к себе в гостиницу, то Каменченко был просто неуловим.

Большинство сведений о нем Денис почерпнул из американского справочника «Who is who in the world». Каменченко оказался врачом-психиатром, профессором и ни больше ни меньше членом-корреспондентом Академии медицинских наук. Но практикует ли он или, может, преподает, так и осталось загадкой. В прошлом якобы спортсмен-теннисист, карьера оборвалась из-за травмы. Хотя спортивное прошлое едва ли сопрягается с медицинской карьерой. Врет небось насчет тенниса. Ну да ладно… Что же еще? Имеет две квартиры в Москве и дачу в Подмосковье, предпочтения не отдает ни одному жилищу – понемногу живет то там, то сям, то где-нибудь еще. Обязательно появляется только на Кубке Кремля и самых громких спортивных мероприятиях. Обычных мелких тусовок избегает. Жены нет, любовницы нет, в гомосексуальных связях не замечен, дружен с семьей Президента, бильярдист и, по некоторым данным, профессиональный игрок на рулетке. Советник первого лица государства, ну и ну!

Объехав все бильярдные клубы в центре, Денис наконец выяснил, что более или менее регулярно Каменченко играет в «американку» на интерес в клубе «Абриколь», на Малой Дмитровке. Как правило, интерес составляет по двадцатке за партию. Долларов, разумеется. Эти сведения Денис почерпнул от дяди, время от времени балующегося кием.

Ну «Абриколь» так «Абриколь»…

Денису повезло: Каменченко появился буквально через полчаса после его прихода и, поскольку его партнер, очевидно, отсутствовал, взялся играть сам с собой, в охотку катая шары с завидным мастерством. Денис скромно предложил сгонять партеечку.

Конечно, Грязнов-старший когда-то учил племянника этой, казалось бы, незамысловатой игре, да и у Дениса в детстве был настольный бильярд со стальными шарами, но в реальности все оказалось намного сложнее, чем предполагалось.

Каменченко играл не торопясь, подолгу гуляя вокруг стола и примеряясь. Денис бил сразу и, как правило, мимо. Иногда и через стол. С первого взгляда распознав в партнере дилетанта, Каменченко во время своих внешне бесцельных походов монотонно и нравоучительно прочел ему лекцию о пользе бильярда. Эта древняя русская игра-де прекрасно тренирует глазомер, способствует концентрации. За одну партию игрок проходит больше трех километров, а сочетание ударных и силовых нагрузок способствует развитию мышечной системы.

Потом он победно демонстрировал абриколи, винты и выходы и в результате выиграл всухую. Денис изображал отчаяние и требовал реванша, но Каменченко, угостив его чашечкой кофе в баре, уговорил не тратить денег понапрасну, а пойти и потренироваться или по крайней мере поиграть с маркером, то есть инструктором.

Радиофицировать его, конечно, удалось. Денис битых два часа слушал разглагольствования Каменченко о преимуществе «московской» над «американкой» и бильярда над пулом и еще длинные цитаты из «Записок маркера» Толстого, которыми Каменченко сыпал наизусть. Ради интереса Денис дома даже проверил – все слово в слово!

Потом Каменченко уехал домой (в квартиру на Пресне) – и больше ничего. То ли он обнаружил «жучка» и выбросил, то ли просто переоделся и оставил бесценную аппаратуру в пустой квартире.

Так или иначе, на еще один подход к советнику Денис не решился.

Досада вылилась в несколько слов его ежедневного отчета Турецкому:

«Дядя Саша, излагаю свои частные соображения: Каменченко „водить“ совершенно бесполезно – у нас для этого нет ни людей, ни достаточного количества аппаратуры: установить прослушивание на его рабочем месте невозможно, потому предлагаю: 1) провоцировать на конкретные действия или 2) разрабатывать снизу вверх – через исполнителей, Кирсанова и т. д.».

Первый заслуживающий внимания контакт состоялся у Президента Коми только на вторые сутки непрерывного за ним наблюдения. Сам объект находился у себя в номере, а его «пентюхи» привезли к Кирсанову гостя, в котором Демидыч не без удивления распознал Константина Бруталиса, прославившегося своей игрой за «Баварию» против родного «Буревестника».

Хоть что– то связанное с футболом, а то банкиры, магнаты. Демидыч напряг все свои многочисленные органы чувств, которых у него, по мнению Дениса, было гораздо больше, чем у нормального человека.

Бруталис, похоже, с «пентюхами» знаком не был, держался нервно и знаки почтительного внимания с их стороны воспринимал как-то судорожно. Его под белы рученьки, поддерживая с двух сторон, проводили ко входу, а через несколько минут на звук голоса в номере Кирсанова включился «жучок».

«Михаил Юрьевич, доставили».

Заговорил Кирсанов:

«Проходите, Константин, устраивайтесь. Выпьете что-нибудь?»

Потом Бруталис:

«Зачем…»

И на самом интересном месте из наушников посыпался шум, треск и визг, от которого Демидыча передернуло. Он поколдовал над аппаратурой, но бесполезно. Либо в гостиничном номере включили какую-то хитрую глушилку, либо выпал тот единственный из десятков тысяч раз, когда сверхнадежная японская аппаратура отказала сама по себе, проявляя свое нежелание работать в экстремальных российских условиях. Все это выглядело довольно странно, тем более после неудачи у Дениса с Каменченко.

Демидыча так и подмывало сбегать послушать под дверью, но даже если бы он вдруг решился на такое, все равно не поспел бы – разговор оказался удивительно коротким. И едва убедился, что с его стороны (на приеме) все в порядке, а значит, неполадки с «жучком», как те же двое «пентюхов» вывели Бруталиса на улицу, а третий, выйдя из машины, распахнул перед ним дверцу.

И тут Бруталис сделал то, что на его месте никогда бы не сделал воспитанный человек. Он с разворота так захлопнул дверцу, что, не среагируй «пентюх» в последний миг, не играть ему уже на рояле (если, конечно, это случалось с ним в прошлом), да и стрелять бы пришлось переучиваться – остался бы без пальцев как пить дать. И пока тот, счастливо избежавший своей участи, ошарашенно глядел на футболиста, тот широким жестом отодвинул от себя двух оставшихся и, смачно сплюнув им под ноги, зашагал прочь.

Они не бросились вдогонку, а спокойно влезли в машину, в которой и остались сидеть, видимо в ожидании дальнейших распоряжений, только один тихо поругивался. А Демидыч рванул с места, выискивая глазами Бруталиса в довольно плотной толпе, и, четко зафиксировав его голову среди остальных, проехал немного вперед и притормозил у тротуара.

– Бруталис! – Демидыч выскочил из машины и, мастерски разыгрывая удивление и восторг, бросился к футболисту, пытаясь поймать его за руку.

– Обознались, папаша. – Бруталис ловко вильнул, избегая столкновения с Демидычем, и ускорил шаг, но от детектива не так-то просто было отделаться.

– Да как же я обознался, у меня твоими фотками весь дом оклеен! Стой, мне только автограф. – Он ухватил Бруталиса за рукав плаща, а другой рукой лихорадочно шарил по карманам в поисках чего-то, на чем мог бы расписаться легендарный левый полузащитник «Буревестника». Наконец блокнот был найден, и, зажав его в зубах, Демидыч начал поиски ручки. Бруталис подергался, но хватка Демидыча была железной, пришлось остановиться, а на них уже оборачивались прохожие.

– У меня сын, понимаешь, Максимка… Я даже стекла пуленепробиваемые в квартире поставил, а до того он их каждый день мячом бил. Понимаешь? На вот, – Демидыч сунул в руки Бруталису блокнот. – Напиши ему. Максимом зовут, лучше Максом.

– Что написать?

– Как положено! С футбольным приветом… Бруталис, ну и подпись.

– Сам ты с приветом, мужик. – Бруталис размашисто расписался и, вернув блокнот, пошагал дальше.

– Он, понимаешь, в детской вашей школе «Буревестника» занимается, хвалят его. А я тут еду, смотрю: ты – и вдруг в Москве, один пешком, без охраны, ты же вроде в «Баварии». – Демидыч продолжал юлить вокруг футболиста, то отставая на шаг, то забегая вперед и влюбленно заглядывая тому в лицо. – Слушай, а может, зайдем куда, выпьем?

– Не могу, спешу очень. – Бруталис в очередной раз рванул вперед, и в очередной раз безуспешно.

– Слушай, а давай… а можешь… у меня горн есть, ну типа как пионерский. Я на следующую игру с сыном с Максютой приду и, значит, перед матчем в него дуну, а ты повернись и помаши рукой, ну вроде как нам с сыном персонально. Можешь? Ну что тебе стоит, а?

– Ладно, махну, махну. – Бруталис стал уже пунцовым от злости, но Демидычу наконец удалось закрепить «жучок» на воротнике его плаща, и, прощаясь, он, постукивая себя по плечам, как это обычно проделывали фаны «Буревестника», прокричал:

– «Буревестник» – чемпион!

– В Африке по лыжам, – злобно буркнул Бруталис и наконец скрылся в толпе.

«Жучок» на воротнике Бруталиса нафиксировал много всякого разного, в частности посещение дискотеки «Титаник», но контакт с Кирсановым повторился лишь однажды. Кирсанов позвонил футболисту домой, и тот в нелицеприятной форме послал его подальше. В отчет, легший на стол Турецкого, попали только две реплики. Но зато какие!

«Можете подтереться своими бумажками. В „Баварии“ я больше не играю, меня выкупили обратно. Ясно вам?!» – заорал Бруталис.

«Но это ведь не последний ваш выгодный контракт, не так ли? – вкрадчиво поинтересовался Кирсанов. – А если контракт недостаточно выгоден – его можно совершенствовать, не так ли?»

Дальше раздался какой-то треск – очевидно, футболист швырнул трубку.

Ну что ж, прикинул Турецкий, самое время опять звонить Реддвею.

На стол Турецкому легло распечатанное сообщение из «Пятого уровня».

"…В соответствующие дни «Бавария» провела матч с «Кайзерслаутерном» на своем поле. Бруталиса в списках команды не было даже в запасе. По словам тренеров, он сказался больным и не появился на матче и на тренировке даже на следующее утро. Но на вечерней тренировке, однако, уже присутствовал. Показания его соседей по отелю противоречивы. Одни утверждают, что видели его дома, другие, что его совершенно точно не было.

Но правы последние, поскольку фамилия Бруталиса обнаружилась в списке пассажиров Люфтганзы, вечерний рейс Мюнхен – Москва. Как он попал обратно в Германию – непонятно, на соответствующем утреннем рейсе его не было. Возможно, он воспользовался другой авиакомпанией или летел транзитом".

Реддвей сработал, как всегда, оперативно и качественно!

Итак, Бруталис был в Москве в день убийства Катаняна, и то, что совершал он свой визит с применением всяческих мер предосторожности, закономерно позволяет заподозрить его в самом худшем.

Турецкий позвонил Меркулову и ехидно пропел в трубку:

– Очень хотелось бы ордер на арест Костика.

– Что ты несешь? – удивился Меркулов, которого очень давно так никто не называл, кроме жены. – Ты хочешь меня посадить с моей помощью?

– Посадить хочу – Бруталиса Константина Эдуардовича, Константин Дмитриевич, тезку вашего, – удовлетворенно хмыкнул Турецкий. – Слыхали про такого футболера?

– Зачем?

– Он, по всей видимости, убил Катаняна.

– А доказательства? Или он его смертельно ударил кожаным мячом?

– Будут тебе доказательства. Я хочу его взять сегодня же.

– Не получится, – хмыкнул теперь Меркулов.

– Это еще почему, он что, стал депутатом и у него неприкосновенность?

– Нет, просто, насколько я понимаю, он в данный момент в Германии.

– У тебя устаревшие сведения, его давно выкупили обратно. Футболом нужно интересоваться, Костя, а то все хоккей да хоккей.

Меркулов пару секунд обдумывал свой ответ и парировал удар:

– Начальству, Саша, не надо хамить, оно дальновидное. У «Буревестника» завтра ответный матч с «Баварией» в Мюнхене, и Бруталис как звезда «Буревестника» наверняка уже там, готовится к завтрашней игре.

– Вот же ж… голова дырявая, – выругался Турецкий, – тогда надо лететь к немцам. В логово!

Накануне вылета в Мюнхен Турецкий напросился в гости к Арабову. Приехал на Октябрьскую довольно поздно и брякнул с порога:

– Аркадий Ильич, что вы думаете о предстоящей игре «Буревестника»?

– Ничего не думаю, голубчик. Я, видите ли, занят и пишу сейчас книгу. «Метафизика футбола».

– Простите?!

– Вы не ослышались. Шестьдесят лет изучения футбола мне понадобились, чтобы прийти к элементарной мысли, что футбол в принципе не познаваем и эта гениальная игра не поддается научному осмыслению и точным законам. Конкретная глава посвящена социологическому исследованию о лысых футболистах, забивающих мячи головой. В их умении это делать есть нечто иррациональное.

– А что, действительно лысые забивают головой больше, чем волосатые?

– Это абсолютный факт. Вспомните хотя бы два гола Зидана в ворота бразильцев на последнем мировом первенстве. Или знаменитого, хотя нынешними фанами уже подзабытого Виталия Старухина из донецкого «Шахтера» семидесятых, который едва ли не половину всех своих мячей вколотил именно со «второго этажа». Это, я вам скажу, великие лысые.

– Так при чем тут Бруталис?

– Штрафные – такая же метафизика, как удары головой. Во-первых, они совершенно непредсказуемы. Во-вторых, они опять-таки совершенно непредсказуемы.

– Вы это уже сказали, – по возможности деликатно заметил Турецкий.

– Я еще не в маразме, если вы об этом. Именно два раза непредсказуемы. Но если первый раз – для обороняющей команды, для ее вратаря, для зрителей, для комментаторов, наконец, то второй – для игрока, пробивающего этот штрафной!

– Простите?!

– Вот именно! Смею утверждать, что я статистически обработал огромное количество подобных эпизодов, и результат получился просто поразительным. Подавляющее большинство футболистов, забивших штрафные, не имели представления, куда бьют.

– Да не может этого быть!

– Уверяю вас, это так. Кстати, не говоря уже о том, что, после того как гол был забит, засчитан, матч закончился и прошло некоторое время, почти все забывают, что назначение штрафного удара, возможно, было вполне спорным или даже неоправданным. Уже много лет я провожу закрытый опрос этих игроков и помимо прямых вопросов интересуюсь самыми разнообразными сопутствующими обстоятельствами, позволяющими выяснить правду. Ветром, атмосферным давлением, дождем, газоном, одеждой футболиста, его бутсами, количеством шипов на них, скоростью полета мяча, местоположением вратаря, «стенки», ну и так далее. Огромное количество переваренной информации позволяет заключить, что рациональные и обдуманные действия игрока при исполнении стандартной ситуации – углового или штрафного, как правило… не приводят к взятию ворот.

Турецкий потрясенно молчал, осмысливая невероятную теорию. Потом наконец выдавил:

– Не хотите ли вы сказать, что у нас футбол так себе, потому что игроки действуют слишком обдуманно и рационально? Это же какой-то замкнутый круг получается. Тренер дает игрокам установку на игру, и, согласно вашей теории, чем четче они выполняют свои функции, тем меньше шансов забить? По-моему, это абсурд, извините.

– Вы неверно восприняли мои слова. Все с точностью до наоборот. Хороший тренер, то есть в первую очередь мудрый тренер, дает установку с учетом индивидуальных иррациональных качеств игроков. Такой тренер заведомо предполагает, что они, скорей всего, и на пятьдесят процентов не смогут точно выполнить поставленных задач, и поэтому… поэтому…

– То есть поэтому он как бы дезинформирует?!

– Вот именно, очень удачное слово. И эта дезинформация может направить игру в нужное ему русло. У нас же тренер занимается в основном функциональной подготовкой игроков. А дальше он ведет себя как Кутузов у Льва Толстого, полагавшего, что полководец никак не может повлиять на стихию битвы. А на Западе тренер – это полководец, который занимается тактикой и стратегией. Что касается функциональной подготовки и материльно-технической базы – для этого в штате любой нормальной команды есть отдельные специалисты.

– Знаете, что я подумал? Одно из несомненных достоинств отечественного футбола помимо парочки золотых олимпийских медалей – это то, что мы умеем пропускать удивительно красивые мячи. Я себя уже давно приучил получать некоторое мазохическое удовольствие от игр с иностранцами. Просто замечательные мячи пропускаем! Честное слово, даже не жалко. В этом есть какая-то поэзия.

Арабов весело захохотал.

– Вы мне напомнили знаменитое высказывание Петра Яковлевича Чаадаева. «Мы принадлежим к числу таких наций, которые как бы не входят в состав человечества, а существуют лишь для того, чтобы дать миру какой-нибудь важный урок».

– Вот-вот, – воодушевился Турецкий. – Вообще, иностранцы нам должны быть благодарны. И почему бы не учредить приз «за самый элегантно пропущенный гол»?

– Было бы весьма остроумно. Но насколько мне известно, концерн «Ауди» традиционно собирается премировать автомобилем лучшего игрока по итогам двух встреч.

Турецкий стал прощаться, но вдруг Арабов его остановил:

– Кстати, Александр Борисович, я перечитывал недавно предвыборную программу Кирсанова, которую он обещал осуществлять на посту главы Футбольной федерации. И обратил внимание на весьма перспективный план – тотальной организации платных футбольных секций. Его главный плюс заключается в том, что профессиональные тренеры начнут получать бонусы от продажи своих выпускников. Будет обратная связь. Тренеры в спортшколах станут кровно заинтересованы в уровне своих выпускников. Так что вот вам хороший пример, из которого следует, что совсем не обязательно вслепую перенимать систему финансирования, существующую в Италии, Испании, Великобритании или Германии. В процветающих капиталистических странах она отрабатывалась годами. И неудивительно, что именно там футбол высочайшего класса.

– Вы знакомы с Кирсановым лично?

– Нет, конечно, да и зачем это мне.

– А как вам его заявления, что РФС должен иметь тугой кошелек?

– Видите ли, Александр Борисович, в такой стране, как наша, нужно принимать специальный закон о футболе, в котором черное должно быть названо черным, а белое – белым и ничего нельзя было бы вычитать между строк.

В половине четвертого ночи Турецкий подскочил на постели, потянулся к телефону и вслепую набрал номер Арабова.

– А как же быть со Швейцарией? – выпалил Турецкий. – Страна в экономическом плане просто гениальная, а футбол – никакой.

– Черт возьми, – сознался футбольный философ. – Так и знал, что вы об этом спросите. Ну не знаю я, почему там плохой футбол! И вообще, пожалуйста, не мешайте работать!

– В такое время, – удивился Турецкий. – Чем же вы заняты?

– Обрабатываю прогноз погоды в Мюнхене.

– Ну и каков же прогноз? – не удержался Турецкий от двусмысленного вопроса.

– Переменная облачность.

Наутро Турецкий, снова пользуясь служебным положением, ни свет ни заря позвонил тренеру сборной, на базу в Новогорск.

– Не для протокола. Не сделаете ли прогноз на ответную встречу «Буревестника» с немцами?

– Я не большой болельщик «Буревестника», – буркнул Олейник. – Главное – чтобы игроки сборной не получили травм. Особенно Манцов.

– Не правда ли в последних матчах внутреннего чемпионата «Буревестник» демонстрировал удивительный прессинг? – Турецкому уж очень хотелось услышать хоть что-то обнадеживающее.

Теперь Олейник хмыкнул:

– Прессинг придает применяющей его команде уверенность. А соперника деморализует. «Буревестник» слывет комбинационным и техничным. Когда так характеризуется коллектив среднего класса, это всегда означает, что команда играет медленно, игрокам нужно время на принятие тех решений, которые кажутся им тонкими.

– То есть?

– То есть я бы не слишком грешил оптимизмом.

– А как же Бруталис?

– Бруталис – это, конечно, да. Я бы не удивился даже, если б в матче «Бавария» – «Буревестник» он умудрился забить… «Ювентусу».

– С-ссс…пасибо… – Турецкий был удивлен, насколько этот «прогноз» оказался созвучен странным тезисам футбольного философа Арабова.

РЫБАК

Не подозревая этого, а тем более не будучи знаком с Турецким, Рыбак в точности повторял его любимую позу, лежа на чужом диване в чужом доме и потягивая прохладительный напиток. Наверное, самое гениальное изобретение Реваза Резо на посту президента «Буревестника» – фирменный напиток «Буря-кола». Внедрению его на рынок способствовала агрессивная компания с рекламным слоганом «Буря в стакане воды!». Что еще? Пожалуй, только бейсболки с надписью «Burewestnik».

Переверзев, как обычно, вел бесконечный диалог сам с собой, выдвигая совершенно сумасшедшие тезисы и тут же их оспаривая. В этом, собственно, и состоял его неподражаемый метод репортажа. В тех, естественно, случаях, когда у него не было собеседников. Увлекаясь своим внутренним диалогом, он порой забывал о миллионах несчастных болельщиков, да и об игре надолго.

Рыбак, хорошо помнивший эту специфическую черту комментатора, специально засек время. Наконец на одиннадцатой минуте матча Переверзев изрек:

"Ах да! Мы ведем наш репортаж с Большой спортивной арены стадиона в Луж… О, простите, дорогие любители футбола, мы ведем свой репортаж из Мюнхена, где в рамках ответного матча полуфинала Кубка УЕФА встречаются местная «Бавария» и московский «Буревестник». В составах команд почти нет изменений, за исключением того, достаньте свои блокноты, дорогие друзья, что Константин Бруталис, вновь защищающий цвета родного клуба, играет на своем любимом левом фланге полузащиты теперь уже москвичей, а не «Баварии». Поздравляю вас с этим важным приобретением «Буревестника»!

Кроме того, подлечившийся плеймейкер Георгий Манцов вышел сегодня на поле Олимпийского стадиона с капитанской повязкой. В остальном состав «Буревестника» достаточно традиционный. Кстати, стоит заметить, что Бруталис и опытнейший Манцов впервые выступают вместе за одну команду. И, как мне кажется, от степени их сыгранности и… уровня координации движений во многом зависят шансы «Буревестника». Игра началась…

Внимание! Следует навес в самый центр штрафной площадки. Сразу два защитника достают мяч головой в воздухе. Кажется, один ударил таким образом второго, но не суть. Мяч выносится на противоположный фланг. Шибанов смещается к бровке, оттягивая на себя нападающего «Баварии», и от самой бровки отдает пас Манцову, находящемуся с ним на той же линии! Манцов успевает без плотной опеки пройти с мячом метров шесть-семь и делает пас… делает пас… Боже мой! Этот пас нельзя назвать иначе как гениальным!!! Мяч буквально катится по травке вразрез доброго десятка игроков! По диагонали он пересекает всю половину поля соперника и на углу штрафной попадает точно в ноги Бруталису. И…

Ни один напрашивающийся вариант не сработал. Тренер «Баварии», кажется, проглотил свою сигарету! Но он может успокоиться: у Бруталиса сегодня явные проблемы с техникой. Тем не менее он нанес удар по воротам. Защитник хозяев подставил ногу, и в принципе только благодаря этому рикошету мяч полетел в сторону ворот.

Да… Атаки «Буревестника» осуществляются с самых разных зон. С правого фланга, с левого и через центр.

Вот Манцов кинжальной передачей отдает мяч Шибанову, находящемуся перед самой штрафной, и Олег бьет немедленно! Попадает в защитника. После мелкой неразберихи мяч выбрасывают из штрафной и снова в ноги Шибанову, и снова он бьет сразу…

Штанга!

Ну и ну!

Вы только посмотрите, какая была передача?! Как не забил Шибанов, невозможно догадаться.

Хотя нет, я вам скажу, как он не забил. Пас был направлен низом, а Шибанов ждал мяч сверху. Ну и ему успел помешать защитник, не забываете ли вы, дорогие друзья, что функции защитников – мешать атаке?"

Ну просто гениальный пассаж. Рыбак, по-прежнему лежа на диване, потягивая буря-колу, вспоминая по этому поводу незлым тихим словом Реваза Резо, скептически хмыкнул. Переверзев есть Переверзев.

Теперь была очередь «Баварии», и Рыбак ждал этого с некоторым внутренним содроганием. Он хорошо знал мощь этой команды, которая с ее бесконечной скамейкой запасных легко могла выставить на игру два, а то и три равных состава.

Болтовня Переверзева на фоне неумолимо надвигающейся гибели «Буревестника» была даже своеобразной терапией, эдакой смягчающей функцией священника перед казнью. Осужденный несколько расслаблялся и не так уж сильно был готов горевать о вот-вот утраченной голове. Хе-хе…

Осужденный!

Рыбак даже подскочил на своем диванчике. Он уже опять привык находиться на свободе, привык пользоваться большинством естественных прав. Привык делать то, что считает нужным. Привык жить.

Но ведь он осужденный. По-прежнему осужденный. И его ловят. В этом можно не сомневаться. И рано или поздно поймают. Это тоже сомнению не подлежит. Непременно поймают. Если только не убьют прежде. Или если…

Он прибавил звук.

«…Еще один козырь Кингстона, удивительная стартовая и дистанционная скорость. Своей маневренностью он сбивает с толку противников и создает партнерам свободные зоны перед штрафной. И, откровенно говоря, сильно напоминает скоростные проходы Игоря Беланова времен киевского „Динамо“ середины восьмидесятых годов. С другой стороны, действия англичанина, как правило, весьма предсказуемы, – не мог не признать Переверзев и тут же себя оспорил: – Но ведь все спринтеры предсказуемы! Можно подумать, кто-то ждал от Карла Льюиса на беговой дорожке, что он станет бегать зигзагами. В том-то и сила таких футболистов, что скоростные качества их известны, но поделать с этим ничего нельзя».

– А про подкаты ты забыл, старый осел? – пробурчал Рыбак.

«Вы, конечно, скажете: а как же подкаты? Но кто их умеет грамотно и, главное, чисто выполнять? Я бы вообще запретил подкаты. Хотя, конечно, Кингстон зависимый игрок. Ему нужен партнер, способный его понять и сделать последний пас».

– Короче, сам он вообще мало что может, – пробормотал Рыбак, договаривая за Переверзева.

«Поймите правильно, я не говорю, что Кингстон мало что может, – за несколько тысяч километров откликнулся Переверзев. – Но без скорости и пространства на фланге Кингстон довольно часто теряет мячи».

– И ему не всегда хватает координации движений… – подсказал Рыбак.

"И ему не всегда хватает координации движений для реализации голевых моментов. И все же достаточно плюсов, которые компенсируют все недостатки, прежде всего это касается нацеленности на ворота. Кингстон, как правило, бьет первым же касанием. В редких случаях английский форвард немецкой команды тратит еще одно мгновение, чтобы обработать мяч.

Внимание! Вот наконец по-настоящему сработала бразило-английская связка «Баварии». Уже ради одного такого паса стоило смотреть матч. Вся атака развивалась по левому флангу. В два касания была пройдена середина поля, и Кингстон, получив мяч, в результате оказался в пяти метрах от штрафной и в придачу с нападавшим на него защитником. И он сделал чрезвычайно странный финт. Он вильнул с мячом назад, в сторону своих ворот. Удивленный Бруталис пошел на своего недавнего партнера и сместился ближе к центру, чтобы пресечь классическое развитие комбинации, и был немедленно обманут. Кингстон резко развернулся на сто восемьдесят градусов и сделал пас вперед на нырнувшего слева в штрафную Алемара. И Алемар, словно всего лишь продолжая движение мяча, добавил в него силы правой ногой…

Забить, правда, было все же малореально. Мяч шел, пожалуй, по единственно возможной траектории, и вратарь «Буревестника» вовремя вышел из ворот, разорвав дистанцию. И, падая вперед ногами, не поймите превратно, вынес его на угловой.

Да! На такой пас еще нужно было суметь открыться! Тут необходима просто гениальная координация движений. Да и пас был весьма и весьма неочевидным!

Счет по– прежнему 0:0. Команды уходят отдыхать. Вот уж действительно никто не предполагал, что в первом тайме домашнего матча «Бавария» не сможет распечатать ворота «Буревестника». Но этот нулевой счет все же пока в пользу немецкой команды -за счет мяча, забитого на чужом поле. Впрочем, едва ли мюнхенских футболистов удовлетворит нулевая ничья.

Перерыв!"

ТУРЕЦКИЙ

А Турецкий не мог возлежать на кушетке с пивом или другим напитком, поскольку сидел в это время на трибуне Олимпийского стадиона в Мюнхене, наблюдая происходившее там воочию.

Они с Реддвеем сидели в ложе прессы на западной трибуне. Турецкий прилетел буквально за два часа до начала матча, когда никаких билетов ни за какие деньги достать было уже невозможно. Пришлось задействовать все возможности «Пятого уровня», чтобы вообще попасть на стадион. Хотя, как потом выяснилось, достаточно было просто обратиться к измайловцам, которые выкупили целый сектор для фанов «Буревестника». Фанов ожидалось тысячи полторы, а приехало человек триста. И зря, между прочим, игра того стоила, даже ленивый, толстый Реддвей, не большой любитель футбола, и тот под конец вошел в раж и, приплясывая, орал нашим: «Сапожники!», немцам: «Мазилы!», а судье: «Шайбу, шайбу!»

Вокруг беговых дорожек, окольцовывающих футбольное поле, как водится, были сплошь рекламные щиты, среди которых выделялась фирма «Ауди». Ну и конечно, классические «Амстел», «Марс» и прочие.

Турецкий нервничал.

Сейчас Бруталис его меньше всего интересовал как свидетель или подозреваемый. Он интересовал Турецкого как одна одиннадцатая «Буревестника», за который он, следователь Генпрокуратуры, болел совершенно искренне и неистово, как самый заурядный классический болельщик. А причину этих своих иррациональных чувств он сейчас даже и не хотел искать.

– Бру-та-лис!

– Ман-цов! Ман-цов! Жо-ра! Жо-ра!

– Ши-ба-нов! Ши-бан! Ши-бан!

– Ко-зле-нок!

Но тут же слева раздавалось альтернативное:

– Ко-злё-нок! Ко-зёл! Ко-зёл!

Турецкий смотрел, как с линии штрафной Алемар бил в дальний от себя, да и от вратаря, угол. В броске вратарь почти поймал мяч, но лучше бы он его выбивал сразу, поскольку набежавший левый крайний – да это же Алемар – левой ногой буквально вколотил мяч… в… под… У Турецкого захватило дыхание… Короче, в воздух он его вколотил.

Через минуту очень похожую комбинацию провела другая команда. Теперь с левого угла штрафной последовал не удар, а навес, но резкий, по минимальной дуге, и теперь уже левый крайний гостей в падении ударил головой в упор, и голкипер отправил мяч на угловой.

Затем по– немецки строгую и аккуратную атаку четким ударом из района одиннадцатиметровой отметки завершил Шульц. Рядом со штангой мяч ушел за пределы поля!

До конца игры оставалось уже чуть меньше десяти минут, а счет так и не был открыт. В принципе это было удивительно, что на своем поле немецкий суперклуб никак не может распечатать ворота москвичей. Можно было держать голову высоко, но ведь и эта нулевая ничья, увы, была в их пользу, как объяснил Турецкий Реддвею. За счет того что мюнхенцы забили один мяч на чужом поле.

Начался небольшой дождь.

Но вот Шибанов с Козленком дважды удачно сыграли в одно касание и живо прошли середину поля, а последний, увидев сделавшего стремительный рывок Манцова, послал мяч диагональной передачей метров на тридцать вперед, на правый фланг. Манцов еще больше прибавил в скорости и догнал-таки мяч, уже уходящий за линию поля, ударом с лету вернул его в игру! Но сам не сумел сдержать на мокром поле инерцию своего стремительного бега и врезался в рекламный щит «Ауди». Упал и остался лежать.

Игра была остановлена. Со скамейки «Буревестника» к нему рванул врач. Поколдовал над неподвижным Манцовым. И через минуту его увезли на специальной маленькой машинке, используемой как раз для таких экстренных случаев.

«Буревестник» сделал вынужденную замену.

– Александр, – строго сказал Реддвей, – почему же они не надевают шлемы, если есть риск получить травму?

– Потому что это не хоккей. Это футбол. Это игра гораздо менее э-э-э… контактная.

– Это не футбол, – безапелляционно заявил Реддвей. – Футбол я знаю. В футбол играют у нас, в Юнайтед Стейс. И между прочим, в шлемах. А это соккер.

– Нет, именно это – футбол, – упрямствовал Турецкий.

– Ничего не понимаю в вашем футболе, – сказал Реддвей. – Ну скажи, почему вся команда не бросается на того игрока противника, который владеет мячом?!

– Ну как тебе объяснить… Потому что, если они так поступят, то оголят свои тылы, а он успеет отдать пас своему свободному партнеру и тот забьет гол.

– Но ведь на партнера с мячом тоже можно наброситься всей командой! – резонно возразил Реддвей.

Турецкий не нашелся что ответить. Может быть потому, что вспомнил, как какой-то известный европеец, побывав в Штатах и увидев побоище, которое там с гордостью называют американским футболом, с некоторой грустью сказал: «Да… Нация, которая играет в такую игру, непобедима».

Невозмутимый Реддвей развернул сегодняшнюю газету.

– Что пишут про матч? – поинтересовался Турецкий.

– Значит, так. «Перед матчем Ариго Капелло попросили прокомментировать игру „Буревестника“. Он сказал: „Бавария“ никогда не подстраивается под игру соперника, а пытается навязать ему свою. Все остальное – внутренние дела соперника. А на них мы чихать хотели».

"Надо было бить немедленно и в недосягаемый от вратаря угол. Константин Бруталис проводит явно не лучшую свою игру. Совершенно очевидно, что он пребывает в неважной физической форме. И это довольно странно…

Однако создает свою долю остроты!…

Да, прямо скажем, после вынужденного ухода с поля Георгия Манцова «Буревестник» просто рассыпался… Ах как жаль, что Жоре не хватило координации движений…"

На восемьдесят восьмой минуте хозяйская атака завершилась выходом, несвоевременным выходом из ворот голкипера «Буревестника». Это и решило игру.

Но за несколько секунд до того Турецкий повернулся к полю спиной, поскольку решил для себя, что забитых голов он уже сегодня не дождется, а потому лучше воспользоваться уникальным случаем присутствия в ложе прессы и пойти глянуть, как же, собственно, работает в своей комментаторской кабинке легендарный Степан Мефодьевич Переверзев.

Переверзев раскачивался в такт своим словам из стороны в сторону и даже постанывал. Он смахивал на шамана. Глядя на это действо, совершаемое на полном серьезе, Турецкий даже проникся некоторым уважением: все-таки трудится человек. Совершенно серьезно, по крайней мере, так считает, не халтурит.

Внизу завопили:

– Ши-бан! Ши-бан!

Тут Турецкий сообразил, что, пока он шел в комментаторскую кабину, что-то случилось.

"Давайте еще раз посмотрим, как это произошло, – взывал Переверзев. – Набежавший на прострельную передачу Алемар поторопился замкнуть комбинацию, которая должна была закончиться неминуемым взятием пустых ворот «Буревестника». А так мяч после сильнейшего удара попал в штангу и отскочил метров, наверное, на двадцать. Его подхватил Шибанов, как ураган, не побоюсь этого высокого слова, пронесся до линии штрафной «Баварии» и там был сбит самым нечестным, жестоким и, я бы сказал даже, предательским образом… Судья конечно же пенальти не дает. Он уверяет, что нарушение было вне пределов штрафной площади. Ну как же, даст он пенальти против «Баварии», на ее поле и на последней минуте матча! Вот если бы «Буревестник» был хотя бы «Барселоной»… Итак, сейчас будет пробит штрафной, который заработал Шибанов.

Однако Шибанов не думает о том, что можно забить гол, он живет только эпизодом. Запал этот, естественно, вышел, и потому штрафной уже бьет не он.

Хотя нет, не поэтому, – тут же с воодушевлением перебил себя Переверзев. – А потому что штрафной всегда бьет Бруталис. До ворот «Баварии» метров семнадцать".

Турецкий бегом вернулся на свое пустующее место, где одиноко, в окружении пишущей братии, нервничал Реддвей. Он уже напрочь забыл, что футбол – это не футбол, а соккер.

Мяч был установлен прямо против ворот. Перед ним стоял довольно растерянный Бруталис. Вратарь «Баварии» Шпенглер тщательно устанавливал «стенку», сдвигая ее на миллиметры то вправо, то влево, и наконец остался доволен. Дальше все было как во сне.

Дождь продолжался.

Судья дал свисток.

Бруталис разбежался и стукнул.

Довольно сильно, но бесхитростно.

Не внешней стороной стопы, а «щечкой».

Не подкручивая мяч, а плоско.

Не выше «стенки» и не в обвод, а рядом с ней.

И вратарь «Баварии», конечно, среагировал на этот удар.

Совершенно резонно он не рискнул ловить мокрый мяч, летящий со страшной скоростью, и просто отбил его. И мяч угодил в колено набегавшему Бруталису и рикошетом немедленно отскочил в сетку ворот мимо вратаря.

0:1.

«Гол!!! – заорал Переверзев так, что наверняка от экранов телевизоров отшатнулись миллионы его соотечественников. – Константин Бруталис смертельно ранил Ариго Капелло и его команду, уже игравшую исключительно на удержание счета! Не стоит забывать о координации ваших движений, господа!»

В ложе прессы в воздух победно взлетела папка с фирменной надписью «Генеральная прокуратура Российской Федерации». Турецкий обнял Реддвея, а тот широким ответным жестом стукнул его по плечу.

"Итак, «Буревестник» выигрывает у «Баварии» за счет штрафного, забитого Бруталисом, и выходит в финал Кубка УЕФА! Грандиозная победа! И хотя Константину не всегда хватает сами знаете чего, но не будем в этот радостный миг скрупулезно анализировать… анализировать… не будем, словом, анализировать! С праздником вас, дорогие любители футбола вообще и болельщики «Буревестника» – в частности! Но мы еще не прощаемся с вами. В заключение репортажа сюрприз. Дело в том, что автомобильный концерн «Ауди» учредил приз для лучшего игрока по итогам обоих полуфинальных матчей. И им стал догадайтесь кто – правильно!

Константин Бруталис получает от концерна «Ауди» автомобиль «Ауди А6 Лимузин» как лучший игрок и как футболист, забивший самый красивый (поскольку и единственный!) мяч в этой встрече.

Кстати, учитывая, что все три мяча в обоих матчах забил именно Бруталис, можно сказать, что он вообще играл сам с собой…"

На беговую дорожку въехала темно-синяя, почти фиолетовая, большая, чрезвычайно изящная машина. В ней чувствовалась сдержанная мощь и неуловимая легкость.

У Турецкого даже дыхание перехватило. Да и весь стадион затаился.

Игроки и тренеры «Буревестника» вытаращили глаза. Из раздевалки даже появился Георгий Манцов с перевязанной головой.

– Нравится? – спросил Турецкий у Реддвея.

– Я патриот американской промышленности. И немного ретроград, я правильно сказал? По мне, так нет ничего лучше «Мустанга» шестьдесят девятого года. А весь этот немецкий комфорт мужчине ни к чему.

Из машины вышел представитель концерна «Ауди». В руке у него появился микрофон. Представитель концерна поманил к себе немного растерянного Бруталиса и по нарастающей заговорил на весь стадион:

«Ауди А6» – автомобиль характерный и индивидуальный. Он для тех, кто подходит ко всему с нетрадиционным мышлением! Изогнутая линия крыши создает пространство в салоне!! Надувные подушки безопасности впереди и сбоку!!! Удачный синтез эмоций и функциональности!!!! Только в сочетании всех деталей мечты становятся новинками!!!!!"

Бруталис пробормотал в ответ что-то невнятно-благодарное.

Между тем машина в разных ракурсах появлялась на табло.

– Какой у вас автомобиль? – покровительственно спросил представитель концерна совершенно нормальным голосом и открыл для футболиста дверцу.

– «БМВ», – скромно ответил Бруталис, усаживаясь за руль и собираясь сделать на новенькой машине круг почета, – девяносто второго года выпуска.

– Ну что ж. Забудьте теперь про него. Кто желает заглянуть в будущее, должен расстаться с настоящим.

– Это рекламный слоган новой модели «Ауди», – успел шепнуть Реддвей.

Красиво, подумал Турецкий, кто желает заглянуть в будущее, должен расстаться с…

И в этот момент раздался взрыв.

Пламя было настолько ослепительным, что практически белым.

Представителя концерна «Ауди» взрыв отшвырнул на скамейку запасных, с которой только что ушли последние игроки «Баварии».

Он приподнялся на колени и с открытым ртом смотрел на подаренную им самим же только что машину.

Вернее, на то, что от нее осталось.

Дверь со стороны водителя была сорвана и лежала на кромке поля.

Еще минуту назад счастливый и довольный, Константин Бруталис превратился в ком обгоревшего мяса.

Наверное, не меньше минуты шокированный стадион безмолвствовал, а потом началась паника.

Люди хлынули с трибун, сметая все на своем пути и давя многочисленных полицейских, пытавшихся если не перекрыть выходы, то хотя бы упорядочить исход. Нарядные синие мундиры оказались похоронены под напором охваченных ужасом болельщиков.

Обе команды, в полном составе вышедшие по окончании матча попозировать перед фото-и телекамерами, забытые, топтались на поле, а многочисленные корреспонденты не переставая клацали вспышками вокруг развороченной взрывом машины.

– Это его ты хотел допросить? – справился наконец Реддвей у онемевшего от изумления Турецкого. Впрочем, в таком состоянии сейчас пребывали тысячи людей, пытающихся поскорей вырваться со стадиона.

– Угу.

В ложе прессы друзья остались в гордом одиночестве, все ее обитатели роем унеслись к месту событий. Взрыв произошел почти под их трибуной.

– Ну пойдем посмотрим.

Уже знакомый Турецкому заместитель начальника полиции Мюнхена Шредер, очевидно пришедший поболеть за любимую «Баварию», принял командование на себя и с пеной у рта давал распоряжения, смысл которых сводился в основном к тому, чтобы оттеснить любопытных и интересующихся как можно дальше от обломков машины. И он был прав, поскольку нашлось некоторое количество желающих унести с места событий сувенир на память типа осколка металла или окровавленной тряпочки с каплями оплавившегося стекла.

– Нужно проверить автобус, – прокричал Турецкий из-за спин, сомкнувшихся в кольцо вокруг автомобиля полицейских.

Как это ни парадоксально, зам начальника полиции услышал совет и даже повернулся и отыскал взглядом Турецкого, но ничего предпринимать не стал – подоспели саперы и засуетились вокруг, очевидно проверяя, не осталось ли еще бомб. Шредер от греха подальше выбрался за оцепление и, отмахиваясь от репортеров, желавших от него немедленного отчета, подхватил Турецкого под локоть и потащил за собой:

– Что вы здесь делаете?

– Прилетел допросить Бруталиса, – торопливо пояснил следователь Российской Генпрокуратуры. – Нужно немедленно проверить автобус и раздевалку.

– Террористы?! – взвился немец и стремглав бросился распоряжаться.

Футболистов немедленно эвакуировали, а вернее, выгнали обратно на поле и тщательно обследовали каждый уголок в раздевалке и душах, но ничего не обнаружили. Зато под автобусом «Буревестника», а конкретно – под местом, на котором обычно сидел Бруталис (четвертый ряд, слева у окна), висела самая настоящая бомба, возможно точная копия той, что взорвала «Ауди».

Саперы со всеми предосторожностями извлекли ее из-под автобуса и, погрузив в спецавтомобиль – неповоротливую колымагу с высокими армированными бортами, которые способны направить взрывную волну вверх и тем самым снизить до минимума разрушительные последствия, – умчались, воя сиренами, очевидно, куда-то за город.

Хотя несколько сот человек с тяжкими травмами, полученными в давке, и отправились в больницы Мюнхена, непосредственно от взрыва никто, кроме Бруталиса, не пострадал. А значит, не нужно быть семи пядей во лбу, чтобы сообразить, что Бруталис кому-то очень мешал. Турецкий, конечно, не склонен был винить себя в гибели футболиста, но возможности, что именно его прилет ускорил печальный финал, не отрицал.

Шредер не стал возражать против участия русского сыщика в расследовании. В конце концов, убит-то русский, и у немецкой полиции как-то сама собой сложилась версия о том, что и убийца тоже русский. Одно только возмущало их: почему обязательно было эти русские разборки проводить на территории Германии?!

Как и следовало ожидать, причиной аварии явилось взрывное устройство, по мощности равное пятидесяти граммам тротила, с дистанционным управлением, прикрепленное к днищу непосредственно под водительским сиденьем. Эксперты обнаружили части металлического корпуса бомбы и даже, по каким-то непостижимым обычному уму соображениям, смогли реконструировать механизм взрывателя. А скорее всего, просто приняли за основу вторую бомбу – под автобусом, которую саперы не уничтожили, как предполагалось, а аккуратно разрядили и изучили. Но из результатов всех этих изысканий никоим образом не следовало, кто нажал на кнопку.

Единственное, что можно было сказать с уверенностью: человек с пультом был на стадионе, иначе как бы он узнал, что Бруталис уже внутри. Если, конечно, это не конкуренты «Ауди» таким образом пытались выжить данный автомобильный концерн с мировых рынков. Но в свете второй бомбы такая фантастическая версия даже не высказывалась.

Номер Бруталиса в отеле обыскали самым тщательным образом, однако никаких писем, записок, компрометирующих кого-либо документов, оружия, наркотиков, контрабандных товаров, крупных сумм денег и чего-то еще, что могло бы пролить хоть какой-то свет на причины убийства, немецкие полицейские не нашли. Немцы же опросили всех футболистов «Буревестника», а заодно и «Баварии», в которой хоть и недолго, но ведь все-таки поиграл Бруталис.

Шредер рвал и метал, понимая, что убийцу ему поймать вряд ли удастся, а это наносит непоправимый урон престижу криминальной полиции в целом и его репутации – в частности. Он на сто двадцать процентов был уверен, что нажал на кнопку кто-то из трехсот сорока двух граждан России, присутствовавших на матче. Но ни против кого конкретно весомых улик у него не было. Не задерживать же их всех в Мюнхене до окончания расследования? Шредер даже не смог пробить санкцию на поголовный обыск русских и просто тонул в многостраничных протоколах их опросов.

Турецкому, как знатоку (по праву рождения) русской души и русских нравов, он готов был предоставить любую информацию, используя его то как соломинку, то как громоотвод.

Перелопатив невероятное количество документов, Турецкий нашел только два заслуживающих внимания факта. Факт первый: вскоре после смерти Катаняна Бруталис заявил своим коллегам (тогда еще баварцам), что скоро обязательно будет играть за сборную России. Факт второй: в сумке Бруталиса «завалялся»… электрошок.

Пусть эксперты в Москве и уверяли Турецкого, что подобный инструмент самообороны не может стать причиной смерти здорового человека, но одно то, что такой прибор оказался в сумке у молодого и здорового Бруталиса, вызывало подозрения. Зачем ему такая машинка? В ближнем поединке он вполне мог за себя постоять, а для дальнего боя лучше иметь пистолет.

Но тщательная проверка происхождения прибора дала совсем не тот результат, на который рассчитывал Турецкий: электрошок был приобретен Бруталисом уже в Германии (отыскался даже магазин, продавец, чек и два свидетеля) и ни в коем случае не мог быть орудием убийства. Зато в кармане куртки футболиста обнаружился маленький кусочек пластмассы. Совсем маленький, чтобы хозяин куртки его не заметил, но в то же время достаточный, чтобы доказать, что Бруталис был в подъезде у Катаняна и присутствовал в кабине лифта во время разбивания кнопок. На найденном осколке даже просматривалась часть вдавленной цифры "3" или "8".

Осколок был немедленно отправлен в Москву, и Турецкий с нетерпением ждал результатов экспертизы. Конечно, остальные осколки наверняка давно на свалке, но по крайней мере по оставшимся кнопкам идентичность материала определить можно.

– Пит, мне нужно точно знать, можно ли этой жужжалкой убить здорового мужика. – Турецкий вертел в пальцах электрошок Бруталиса, высекая синеватую электрическую дугу.

– Убить и пальцем можно, – философски, однако не без знания дела заметил Реддвей.

– Но я пробовал, не получается.

– Тренировался на э-э-э… кошках, я правильно сказал?

– И на кошках тоже.

– А с чего ты взял, что эта, как ты говоришь, жю-ужжалка имеет хоть какое-то отношение к убийству?

– Представь себе раннее утро, пустой московский подъезд. Не слишком чистый. Лифт то ли исправен, то ли нет. Представил?

– Пытаюсь, – честно признался Реддвей.

– И вот человек якобы входит в неисправный лифт и, дотронувшись до провода под током, умирает. Как это можно сфабриковать? Человека можно убить на улице, в подъезде или непосредственно в его собственной квартире. Но есть одно условие: убить нужно током. Обрыва на линии электропередачи не было, трамвайные, троллейбусные и прочие провода на земле не валялись, можно, конечно, протянуть удлинитель из подвала соседнего дома и забросить в лужу, скажем, тостер или магнитофон. Но это, во-первых, невероятно сложно в исполнении, а во-вторых, труп потом надо было бы переодеть, что довольно трудно, если ты помнишь.

– Забыли про улицу, – согласился Реддвей.

– Теперь подъезд. Все те же сложности, только удлинитель нужно тащить еще дальше.

– Давай про квартиру.

– В квартире я вижу несколько возможностей. Поскольку Катанян знал Бруталиса, он мог его впустить в дом…

– Катанян – это убитый?

– Угу, да. Так вот, Бруталис входит и первым делом этой пукалкой отключает Катаняна, и пока тот без сознания…

– Стоп-стоп! А что в это время делал твой Рыбак?

– Во-первых, Рыбак не мой, а муровский! – возмутился Турецкий. – А во-вторых, какой Рыбак, при чем здесь Рыбак?

– Который главный подозреваемый. Или Бруталис с ним – сообщники?

– Ты меня не путай, мы сегодня не пили, – замахал руками Турецкий. – Рыбак – это был подозреваемый по убийству Штайна, а Бруталис – это совсем другое дело. Это уже убийство Катаняна, главного тренера нашей сборной по футболу.

– Ну, ты мог бы и объяснить по-русски, – обиделся американец Реддвей. – Прилетел, сказал: нужно срочно допросить Бруталиса. Ладно, ждем, когда закончится матч. Бруталис гибнет, ты меня, как это, э-э-э… строишь, я ищу его связи со Штайном, а ты даже не удосужился уведомить, что это совсем другое дело.

– Прости, Пит. Издержки следственного процесса. Так на чем я остановился?

– Пока Катанян без сознания…

– Да, пока Катанян без сознания, Бруталис или погружает его в ванну и устраивает уже прозвучавший вариант с тостером, магнитофоном, телевизором (список продолжить в домашней работе), или отвинчивает крышку того же телевизора и сует руку Катаняна в высоковольтный блок. Сам же он при этом должен был как минимум надеть толстые резиновые перчатки, встать на резиновый коврик, ну и так далее.

– Ну вот видишь, все у тебя и разложилось, – обрадовался за товарища Реддвей.

– Ни черта у меня не разложилось, – вздохнул Турецкий. – Время, понимаешь! На все эти расклады нужна уйма времени! В шесть утра Катанян должен был как штык отправиться на пробежку.

– Это – гуд, – кивнул толстяк Реддвей. – Здоровый образ жизни.

– Ладно, он уже на том свете, – напомнил Турецкий. – Значит, предположим, что был тренер уже одет-обут и собирался выходить, когда пришел Бруталис. Бруталис его тут же отключает и, по самому короткому сценарию, проверяет, нет ли кого в квартире, потом отвинчивает крышку телевизора, одевается в изолирующий костюм, подтаскивает Катаняна к телевизору, убивает, завинчивает крышку, выбегает на лестничную площадку, вызывает лифт, разбивает кнопки на панели и верхнюю лампочку, блокирует дверь, чтобы лифт не угнали, возвращается в квартиру, переносит труп в лифт, в квартире проверяется, закрывает дверь, уходит – и в шесть двадцать тело уже находит сосед, который, по его словам, последние минут десять гулял неподалеку от подъезда… Уф! – Турецкий даже вспотел. – То есть на все про все у убийцы было десять минут.

– Профессионал бы успел, – заметил Реддвей.

– Но Бруталис не был профессионалом. Он был профессиональным футболистом. И то весьма своеобразным. Он наверняка сто раз проверял, не услышал ли кто, как он крушит кабину.

– А не мог он убить Катаняна еще ночью?

– Нет, когда труп обнаружили, он был еще теплым, причем настолько, что сосед решил, что Катанян просто потерял сознание.

– И поэтому ты решил, что никакого высоковольтного блока, провода, плавающего электроприбора не было, а была только эта жю-ужжалка?

– Если бы в ней можно было как-то накопить заряд, – подытожил Турецкий.

В кабинет, умело покачивая округлыми бедрами, вошла секретарша Реддвея:

– Срочный факс для мистера Тьюрецки. Зачитать?

– Давай, – позволил Реддвей.

– «Возвращайся. Срочно. То есть не откладывая. В смысле – немедленно. Новые обстоятельства. Грязнов». Это все. – Она положила бумагу на колени Турецкому, чтобы он смог убедиться, что прочитано было без ошибок.

– Слушай, Александр, а зачем – в ней?

– В ком? – не понял Турецкий, разглядывая факс. Слава, конечно, толком объяснить, что за «новые обстоятельства», не удосужился.

– Зачем накапливать заряд непосредственно в разряднике? Можно ведь наверняка приспособить небольшой конденсатор. Смотри: выбрасываем аккумулятор и проводками подсоединяем.

– И что получится?

– Скажем, емкость пять миллифарад, напряжение порядка киловольта. Слона можно убить такой дозой.

– А размеры этого устройства? – Турецкий посмотрел на приятеля с таким подозрением, словно тот тоже проходил по делу об убийстве Катаняна.

– Думаю, с пивную банку или чуть больше. В карман влезет, а провода можно сделать достаточно длинными.

ГРЯЗНОВ

Зина, прихватив с собой за компанию Галку и Яромира, удобства ради взяла такси, за рулем которого сидел… Комиссаров. Естественно, она ничего не подозревала и спокойно ехала к Антону. Правда, помня его строгий наказ о конспирации, время от времени поглядывала назад. Пока наконец не сказала:

– А что это за белая «Нива» все время за нами едет? Меня это раздражает. Нельзя ли как-нибудь…

– Сделаем, – пообещал Комиссаров и действительно оторвался от Грязнова со товарищи, нырнув в какой-то переулочек.

Так, держась на некотором расстоянии, Грязнов приехал вслед за ними в Матвеевское и, припарковавшись возле железнодорожной платформы, наблюдал, что же будет делать Зина.

Через несколько минут при взгляде на респектабельное двухэтажное строение с зеленой крышей на лице его отразилось крайнее удивление.

– Знаете, в чей дом она нас привела?

Алина и Дятел отрицательно покачали головами.

– К Решетову. Неужели он его прячет?! Ну и ну… – Решетов и Рыбак со времен выборов находились «в хроническом состоянии идеологического антагонизма», как объяснил Турецкий. Так что за Решетовым даже не стали устанавливать наблюдения. Выходит, напрасно?

«Группа обхвата» как бы невзначай приблизилась к объекту. Комиссаров обнаружил наконец свое истинное лицо перед пассажирами и задержал всю честную компанию. Зина безутешно рыдала, справедливо предполагая, что подставила Рыбака.

– Молчи, дура, – ласково говорил Комиссаров. – Сделаешь все, как надо, цел будет твой мужик.

Галка справедливо предположила, что всякое в жизни случается, а Яромир только удивлялся.

– Он там? – спросил Грязнов.

Она только кивнула.

Сам хозяин, похоже, тоже находился дома. Его «вольво» (точно такая же, кстати, модель, как и у покойного Реваза Резо) стояла возле ворот.

ТУРЕЦКИЙ

В самолете Турецкому не спалось, хотя за последние двое суток он спал в общей сложности часов шесть, не больше. Но родной конторе его частые поездки, очевидно, уже надоели, и командировочные урезали до минимума – пришлось лететь туристическим классом вместе с целой оравой каких-то малолетних туристов, которые всю дорогу орали песни. Без аккомпанемента. И фальшиво, как показалось Турецкому, долгие годы прожившему бок о бок с музработником и поднаторевшему в этом вопросе, даже при полном отсутствии слуха и голоса. Тем не менее его сосед слева чудовищно храпел – ему эти вопли не мешали. А сосед справа лихорадочно шелестел газетами, приговаривая вполголоса: «Ну на следующей странице, на следующей странице уже точно!»

Сосредоточиться в этой обстановке тоже было невозможно. Грязнов так и не объяснил, зачем понадобилось срочное присутствие Турецкого в Москве. Из того возраста, когда его незаменимость тешила самолюбие, «важняк» уже давно вырос и от своей вынужденной вездесущности смертельно устал. Определенно пора переквалифицироваться в профессора: пусть молодые скачут, а ветераны вроде него учат их, как это делается.

– Вы не могли бы мне помочь? Ради бога! – молитвенно сложив брови домиком, обратился к Турецкому сосед с газетами. – Понимаете, я только что узнал! Что вот в одной из этих газет! Напечатаны! Результаты розыгрыша грин-карт! И якобы! Кто-то видел там меня, вернее мою фамилию!!! Я проверяю уже, наверное, в пятый раз, но, видимо, от волнения не могу найти…

Турецкий со вздохом переложил себе на колени часть мятых газетных листов и стал просматривать заголовки. Списка счастливчиков, которым открылась дорога в благословенную Америку, он так и не нашел, зато в одной из статей в «Коммерсанте» наткнулся на знакомое название «Союз ветеранов спорта» и, покопавшись в памяти, понял, что речь идет о том самом фонде, через который была оформлена страховка Марины Рыбак.

– Нашли? Правда нашли? – навис над Турецким сосед, видя, что тот задержался на конкретной странице.

– Увы.

Сосед со вздохом отвалился и снова дрожащими руками принялся за свою часть.

Турецкий вначале бегло просмотрел статью, потом прочел более внимательно. Корреспондент Ванюшкин с прискорбием констатировал, что не перевелись еще «эмэмэмы» на земле русской и фонд, призванный оказывать поддержку ветеранам спорта, оказался очередной пирамидой, а потому треснул, точнее, рухнул, вернее, лопнул, короче, его создатели «соскочили» с бабками честных обывателей.

Но если фактически не было страховки, то не было и причины для убийства. Только вот знал ли Рыбак, что фонд окажется пирамидой?

Турецкий встал с кресла, рассыпав бесценные газеты, и, не обращая особого внимания на обидевшегося соседа, отправился на поиски телефона.

– Сан Борисыч, вы где? – Артур оказался на рабочем месте и даже был рад слышать шефа.

– На небесах, – честно ответил Турецкий. – Я – «Ту-154», прием. Мне нужна вся информация по «Союзу ветеранов спорта». Кто стоял у истоков, почему страховка Марины Рыбак прошла именно через этот фонд, короче – все, что сможешь, и срочно. Пока прилечу, чтобы нарыл. И встречай меня в Шереметьеве.

Самолет приземлился вовремя, и Турецкий, у которого весь багаж помещался в единственной скромной сумке, одним из первых покончил со всеми формальностями, пройдя через «зеленый» коридор. Артур уже ждал с папкой наготове.

– Поехали домой, на Дмитровку, по дороге все расскажешь. Осточертели мне эти аэропорты.

– Давайте лучше в кафешку зайдем, – возразил Артур. – Я тут захватил отчет Грязнова-младшего. Думаю, после него вам снова придется с местными спецами беседовать. Зачем возвращаться?

– Считай, убедил, но сначала отчитайся по страховке. Нашел что-нибудь?

– Директор-распорядитель фонда, некий Какиани, объявил о банкротстве дней десять назад. Документов я, разумеется, никаких не видел, но ребята из налоговой полиции объяснили, что фонд был задуман и задекларирован как некая касса взаимопомощи или пенсионный фонд, если хотите, для ветеранов спорта или спортсменов, вследствие производственных травм утративших трудоспособность. Особо крупных денег там никогда не крутилось, и поскольку широкие слои населения не пострадали, то и шума особого по поводу банкротства нет и не будет. Но зато они сделали страховку для Марины Рыбак и еще для нескольких легендарных личностей отечественного спорта. Те получили страховки на банкете, где чествовали ветеранов спорта.

– А сам Рыбак никак в этой связи не засветился?

– Нет, но он человек неглупый и вряд ли стал бы рассчитывать, что фирма, уставный капитал которой на момент создания составлял чуть более двух тысяч долларов, может выплатить ему страховку, которая в сорок раз этот капитал превышает.

– Если только он не совладелец этой фирмы, – на всякий случай заметил Турецкий. И добавил после паузы: – В противном случае… если бы я был его адвокатом, то сказал бы, что здесь есть явная зацепка, чтобы состряпать ему алиби в отношении убийства жены.

– Но если он совладелец, зачем возиться со страховкой и убивать жену?! Когда можно эти деньги просто украсть, что и сделали в результате владельцы и совладельцы.

– Слушай, Арт, а зачем я Грязнову понадобился, может, хоть ты знаешь?

– Знаю, конечно, – расплылся в улыбке Артур, – он в очередной раз почти взял Рыбака.

– Почти? Это как, одну руку или ногу?

– Угу. Он его флажками обложил и с минуты на минуту проведет задержание.

– Так чего мы здесь прохлаждаемся?! Поехали участвовать.

– Я же вам отчет Дениса не продемонстрировал! Вот, – Артур вытащил из папки распечатку.

"…За неделю до своей смерти Катанян встречался с Кирсановым в ресторане гостиницы «Россия». Содержание беседы не выяснено, но бармен был свидетелем следующего инцидента: к Катаняну приставал один из посетителей ресторана. Он извинялся за задержку вылета игроков сборной на матч с Германией. Выяснилось, что в тот момент в ресторане присутствовали шесть работников диспетчерской службы Шереметьево-2 во главе с начальником – праздновали, по разным данным, или юбилей, или рождение ребенка.

Кирсанов, по словам бармена, нервничал и при появлении пьяного диспетчера ушел, не прощаясь.

Предложения: нужно еще раз расспросить работников диспетчерской службы, выясняя их личное знакомство с Кирсановым. Возможно, кто-либо после такого опроса обратится к Президенту Коми…"

Проведя экспресс-опрос работников Шереметьева-2, которые уже шарахались от него как от чумного или демонстративно углублялись в неотложные дела, Турецкий вернулся в прокуратуру, где его ожидали акты экспертизы по осколкам, найденным у Бруталиса, и рапорт проявившего изрядную инициативу Теодора Ржевского.

"…Оперативно-розыскные мероприятия на городской свалке No 2, куда вывозится мусор из района проживания убитого Катаняна Б. Н., позволили обнаружить бытовой электрический прибор «Молния 1-У» и конденсатор промышленный CL-12T емкостью 3,0 мф. Отпечатки пальцев на найденных предметах отсутствуют. Обрывки идентичных соединительных проводов позволяют утверждать, что оба предмета когда-либо составляли единую конструкцию.

Ст. л. Ржевский".

«…Материал представленного для экспертизы осколка идентичен материалу, из которого выполнены кнопки в лифтовой кабине дома No 53 по Краснопресненской набережной».

Итак, Бруталис – это непосредственный исполнитель убийства Катаняна. И он мертв. А это значит, черт побери, что слово, данное Турецким самому себе, взять убийцу живым, опять превратилось в пустой звук!

Но заказчик-то еще жив, и его нужно вычислить, иначе определенно пора подумывать о пенсии.

В то, однако, что заказчик – Кирсанов, Турецкому теперь уже верилось с трудом. Не то чтобы ему не хотелось верить. Проблема в том, что у Кирсанова нет мотива. Вернее, он есть, но очень уж извращенный. Кирсанов мог, разумеется, саботировать игру сборной, а Катанян, предположим, об этом узнал и грозил разоблачениями. Например, тот же пьяный диспетчер в ресторане мог что-то такое ляпнуть. Этим, конечно, можно объяснить убийство, но чем объяснить сам саботаж? И зачем Кирсанову нужно было устраивать акцию с допингом?!

Незачем.

Задержку рейса организовывал тот, кому нужен был гарантированный проигрыш сборной. В победу и так верили только особо отъявленные оптимисты. Или, скорее, идеалисты. Но без «помощи» извне могла случиться ничья, или наши вдруг вопреки всему все-таки выиграли бы (?!). А этот кто-то весьма квалифицированно полностью деморализовал команду.

Он что, ставил на тотализаторе? Но это было бы осмысленно, если бы наши вдруг неожиданно выиграли, а так ведь ставки наверняка были в пользу немцев. В таких случаях, чтобы заработать, допустим, миллион, надо поставить десять миллионов. Такая версия малореальна.

А может, таинственного злодея саботажника подкупили сами немцы? Тоже бред, зачем им это нужно, если они объективно сильнее. (И потом, слишком замысловатый способ, подкупили судью на поле – это другое дело. Назначил бы пенальти в их пользу, и все дела.) Никаких катаклизмов накануне матча у немцев не было, никто из выдающихся игроков не был травмирован, тренера не меняли, вторым составом играть не собирались.

Зазвонил телефон.

– Дядь Саша, есть один! – радостно сообщил Грязнов-младший.

– Кто?

– Валентин Бойко, авиамеханик. Только что звонил Кирсанову, пытался назначить встречу, туманно намекая на обстоятельства в международном аэропорту.

– И что Кирсанов?

– Послал его на фиг. Что делаем?

– Давай сюда этого Бойко, и побольше наглости при задержании. Можешь даже по морде съездить пару раз. Мне он нужен напуганным до смерти.

Часть шестая.

ПОСЛЕМАТЧЕВЫЕ ПЕНАЛЬТИ

"Как– то весной в Сочи было очень серьезное совещание всех судей Союза, и они решили устроить встречу с футболистами команд мастеров, находящихся на сборах на побережье Кавказа. После общих рассказов о том, что такое футбол и как его надо судить, спросили: «Вопросы будут?» Естественно, слегка придавленные величием футбольной фемиды, бедные подсудимые хотели без всяких вопросов как можно скорее разойтись. Но только не Витек Скрипка, был такой футболист. Подобная ситуация была его коронкой, упустить ее он не мог. И он поднял руку. Весь президиум величественно покивал головами. И Витек начал: «Скажите, вот мы люди провинциальные, играем, конечно, ниппельным мячом, но вот если теоретически спросить -допустим, нам дали на игру мяч со шнуровкой, и я врываюсь в штрафную площадку с ним и падаю прямо вблизи ворот (судьи и весь зал напряженно и серьезно слушают), и в какой-то момент я вижу, что у шнуровки торчит маленький хвостик, так вот, если я успею схватить зубами за этот хвостик и забросить мяч в ворота, будет засчитан гол или нет?» Господи, какую бодягу начали разводить наши знаменитые судьи, чего только не предполагали, но к единому мнению так и не пришли. Витек сурово слушал, зал гудел в раздумьях. Наконец все смолкли и решили разойтись. Но не таков был Витек, чтобы так просто отпустить судей и не поиздеваться над ними. Он встал и опять спросил: «А вот скажите – если я пробью этот же мяч не сильно, и он полетит в ворота, и в момент пересечения линии ворот он шнуровкой зацепится за гвоздик, на котором крепится сетка ворот, и начнет качаться как маятник: в ворота – из ворот, в ворота – из ворот, будет ли засчитан гол и если да, то сколько?»

Александр Ткаченко, «Футболь!»

РЫБАК

Сон подвел его в очередной раз. Он спал на чердаке решетовской дачи и теперь проснулся от громкого стука двери на первом этаже.

Сама по себе идея укрыться в доме президента Футбольной федерации, в доме человека, с которым они физически не могли находиться в одном помещении, появилась случайно и была близкой к гениальной. Дело в том, что в Матвеевском Рыбак собирался снять квартиру, но не успел, поскольку передумал, вспомнив о находящейся поблизости роскошной даче Решетова. Совершенно пустующей, набитой продуктами и благами цивилизации.

А еще на даче было потрясающее количество всяких спортивных регалий. Разве отечественный футбол успел заработать столько всяких призов?! Когда же это было, собственно?

В связи с этой странной ассоциацией в голове Рыбака всплывал банкет в честь ветеранов спорта, на котором он был вместе с Мариной незадолго до ее гибели. Сконцентрироваться на этой мысли, однако, не удавалось. Банкет как банкет, в конце концов.

Рыбак с комфортом провел тут последнюю неделю, и за все это время Решетов, мотающийся по европам и имеющей в центре Москвы нормальную четырехкомнатную квартиру, здесь так и не появился. Зато вот Зиночка появлялась довольно часто. Зина-Зинуля.

Сегодня Решетов приехал впервые. И теперь Рыбак, услышав, как хлопнула дверь, с облегчением спустился с чердака и пошел на первый этаж, в туалет, по дороге расстегивая ширинку. Но не дойдя, почему-то почувствовал, что должен оглянуться, повернул голову – и обомлел.

Потому что на пороге стоял еще более потрясенный Решетов. Через несколько секунд немой сцены у Решетова задрожал подбородок. Кажется, он откровенно испугался.

Рыбак сообразил, что его дурацкий сон в очередной раз опередил реальность. Приезд на дачу Решетова был именно во сне, и реальный звук хлопающей двери во сне был уже его отъездом, а в реальности – только приездом.

– Александр Сергеевич, – преодолевая идеологическую неприязнь к этому человеку и застегивая ширинку, сказал Рыбак, – я сейчас объясню.

Теперь на лице Решетова появилось какое-то страдальческое выражение. Он открыл рот, как-то зачерпнул им воздух и попятился к приоткрытой двери.

ТУРЕЦКИЙ

Авиамеханик Валентин Бойко, представ перед Турецким, выглядел неважнецки: сине-зеленого цвета, как голубая кремлевская ель, часто подергивал то левой рукой, то шеей. А с утра ведь был человек как человек. Турецкий понял с первого же взгляда, что долго возиться с парнем не придется, выложит все как на духу, главное – не дать ему прийти в себя, расколоть, пока он не в состоянии сочинять на ходу.

– Садитесь, – бросил он подследственному сухо и неприязненно.

Бойко с опаской присел и зажал предательскую левую руку между коленями.

– Фамилия, имя, отчество? – продолжил Турецкий в том же отрывистом стиле, достав бланк протокола допроса и включив магнитофон.

– Подождите! – подскочил Бойко. – Подождите! Объясните толком, в чем меня обвиняют?!

– Вам разве не разъяснили при задержании? – язвительно поинтересовался Турецкий.

– Ну-у-у. – Бойко сел, с трудом водворив руку на место. – Ну там попытка шантажа… Я не разбираюсь в этих юридических…

– Не скромничайте, гражданин Бойко, – сдержанно зарычал Турецкий. – И не отнимайте время у Генеральной прокуратуры! Хотя, если вы так настаиваете, могу изложить суть обвинений против вас по-простому. Про попытку шантажа вы уже упомянули. Это раз. Далее. Производя предполетный осмотр самолета «Ту-154» авиакомпании «Шереметьевские авиалинии», следовавшего рейсом семьсот первым на Мюнхен двенадцатого числа сего месяца, вы умышленно…

– Не я! Это не я!! Не я!!! – Бойко дышал, будто взбежал со штангой по лестнице на десятый этаж. Турецкий налил ему воды и стал ждать, пока парень успокоится. – Это Леонов, мой напарник, вы его тоже сегодня допрашивали. «Тушку» мы обслуживали вместе. Перед тем, минут за двадцать, к нему подошел главный инженер, отозвал в сторону и чего-то наговорил. – Задержанному явно стало лучше, даже румянец на щеках проступил.

– И часто у вас подобное случается? – спросил Турецкий более человеческим голосом и подлил еще воды: предыдущую порцию Бойко в основном расплескал.

– Что, чтобы главный инженер?…

– Да.

– Дык… Никогда!

– Что происходило потом?

– Потом… Потом Леонов испортил… В общем, вы знаете? – Турецкий кивнул и тут же задал новый вопрос, нельзя допускать, чтобы Бойко начал сыпать авиационными терминами, нельзя позволить ему почувствовать превосходство над следователем хоть на мгновенье. Тут же зазнается и начнет выкручиваться…

– Вы видели лично? Только точно, это очень важно. И не врать!

– Не видел. Но не мог этот долбаный трос сам полететь! И я его не трогал.

– Но в акте экспертизы…

– Ну да, да, конечно! – протестующе замахал руками Бойко (тик у него прошел). – Ну, может, раз в сто лет. Но все же одно к одному, вы понимаете: и главный инженер, и тачка у Леонова…

– Продолжайте. Что с машиной Леонова?

– Он полгода трындел: накрылась «шестерка», коробка передач полетела, в сервисе требуют пятьсот баксов – застрелиться! А после того случая через день подруливает – починил!

– Пятьсот баксов не пятьсот миллионов, – вздохнул Турецкий, – мог занять.

– Да кто ему займет?! – закричал Бойко в запальчивости во весь голос, но сразу стушевался, даже сгорбился: – Прошу прощения. Кто ему займет? Он всех знакомых достал уже: одолжи пару сотен, одолжи сотню… Жену его уволили где-то год назад, дочь школу заканчивает… И дедушки в Америке у него нет. Откуда, спрашивается, пятьсот баксов?

– Понятно. Но вы, разумеется, молчали: дружба, она ведь всего дороже, – усмехнулся Турецкий вполне понимающе.

– Ну… Я…

– А когда я всех начал повторно расспрашивать про тот рейс и интересоваться знакомством с господином Кирсановым, вы, значит, сразу бросились ему звонить?

– Ну, это же и козе стало понятно! На борту футболисты были… Кирсанов у нас человек не бедный…

– То есть вы сразу все так лихо просчитали? И решили наехать на Президента Республики Коми? Главу целого субъекта Федерации?

– Ну я же вам говорю! Главный инженер. Потом, эта поломка. Потом, пять сотен «зеленых»! Потом, кто такой Кирсанов? Тоже мне, Аль Капоне… Япончик! Наложил бы в штаны и раскошелился.

– Вопрос не для протокола. – Турецкий выключил магнитофон. – У вас у самого порядка тысячи долларов имеется? Очень могут понадобиться в ближайшее время.

– Зач… А… Вас устроит?

– Не мне.

– Понял.

– Ничего ты не понял, балда! На похороны они тебе понадобятся.

Турецкий вызвал конвойного:

– Выведите задержанного и подождите в коридоре.

Сплавив Бойко под надзор Сикорского – излагать на бумаге все, что он только что наговорил, Турецкий помчался к Леонову домой.

При задержании Леонов не проронил ни слова, будто происходящее его не касалось, и занял глухую оборону: «Ничего не знаю, ничего не ведаю».

В принципе позиция его легко объяснима, думал Турецкий, безуспешно засыпая Леонова вопросами. Самого момента авиавредительства никто не видел. Последствия же давно устранены, и факт его злоумышленных действий на сегодня доказать невозможно. Есть только техническое заключение, подписанное тем же главным инженером: «…поломка произошла в результате экстремальных условий эксплуатации». Все! Виноватых нет. Допустим, главный инженер по каким-то загадочным причинам сам раскололся и сдал нам Леонова с потрохами. Невероятно, но допустим. Ну и что из того? Он становится в ту же самую позу и заявляет: «Оговор! Не знаю, не ведаю…» Главный передал ему деньги? Тем более оговор! Какие деньги, кто подтвердит? Подтвердить некому…

Видя, что допрос зашел в тупик, Турецкий решил сыграть ва-банк.

– Достаточно, гражданин Леонов! – прервал он очередную отповедь арестованного. – Мы оба видим, что ваша броня непробиваема. Для следствия, во всяком случае. Я согласен вас освободить под подписку о невыезде. Так или иначе, освобождать вас придется, и достаточно скоро. Более того, могу дать гарантию, что ваше дело до суда не дотянет, сколько бы я ни старался. Догадываетесь почему?

– Потому что потому! – фыркнул Леонов. – Потому что все, что вы мне здесь наговорили, – сплошная туфта. Я вам это десять раз уже повторил. Придумали какую-то хреновину, извините.

– Все? Больше никаких вариантов на ум не приходит? – едко переспросил Турецкий, наваливаясь грудью на стол и пододвигаясь как можно ближе к Леонову.

Тот почувствовал себя настолько уверенно, что даже не испытал естественного желания отпрянуть.

– Все!

– Зря, зря. Думать всегда полезно, а в наше время и в вашем положении… Я бы на вашем месте задался двумя вопросами. Во-первых: почему моей скромной персоной заинтересовалась Генеральная прокуратура? Во-вторых: почему мое дело безнадежно с точки зрения следователя и он вопреки всем канонам прямо об этом заявляет?

Турецкий ожидал проявления признаков активной работы мысли у Леонова на лице, но тот предпочел не менять тактики, доселе приносившей успех, – продолжал разыгрывать оскорбленную невинность.

– Продолжайте, пожалуйста, гражданин следователь. У вас эта хреновина, извините, очень складно получается, – сказал тот вежливо, но с чувством превосходства.

– Объясняю для особо непонятливых. – Турецкий деланно вздохнул. – Я вам предложил задуматься над двумя вопросами. А ответ на них один: единственный и неповторимый свидетель по вашему делу – главный инженер Парфенов, но он, увы, засвидетельствовать уже ничего не может. Загорает в морге, патологоанатом ковыряется у него в кишках…

– И что теперь я? – спросил Леонов, явно не зная, как ему реагировать.

– У вас есть опять-таки два выхода. Если вы человек рисковый – еще раз скажете, что вы, мол, ни сном ни духом, для убедительности. Потом даете подписку о невыезде и можете отправляться домой. Если же вы человек разумный, то, возможно…

– То я должен сам на себя накапать, потому что больше некому? И отправиться в тайгу снег убирать? Зато совесть моя будет чиста? Спасибо большое за эту хреновину, но уж извините!

– За умышленную поломку самолета, по приказу прямого начальника, повлекшую всего-навсего задержку вылета, тайга вам не светит, – с расстановкой, как первокласснику, принялся объяснять Леонову Турецкий. – Максимум, при наихудших раскладах, увольнение по собственному желанию. Даже личное дело вам не испортят.

– Я могу сделать заявление не для протокола?

– Можете. О погоде.

– Да, о погоде… в том месте, где стоял самолет. Не для протокола. И не в кабинете.

Сколько Турецкий ни настаивал, Леонов официальные показания давать отказывался. Пришлось согласиться на «заявление не для протокола», в конце концов – тоже результат, если бы не липа о гибели главного инженера, из него и слова не удалось бы вытянуть.

– Парфенов, ну главный то есть, – сразу же начал Леонов, как только они вышли из кабинета в предбанник, – пообещал тысячу баксов, говорит: рейс, мол, надо задержать. Такая вот хреновина.

– Почему, он не объяснял?

– Нет.

Турецкий отвел Леонова в свою традиционную кафешку в нескольких десятках метров от Генпрокуратуры. И когда они усаживались за столик, подумал, что здесь уже давно можно было бы установить персональную прослушку его самого, Турецкого А. Б. Ведь сколько тут важных разговоров велось, это же подумать страшно. Уж, во всяком случае, побольше, чем в самой Генпрокуратуре – наверняка.

– А когда вы узнали, что в самолете футболисты, игроки сборной?

– Гражданин следователь! Я футболом не интересуюсь. Двадцать два остолопа гоняют один мяч…

Турецкий вспомнил свою жену.

– То есть изначально вы об этом не знали.

– Нет, на следующий день все стали болтать, но я же вам говорю, мне этот футбол по барабану.

– Парфенов объяснил вам подробно, что и как вы должны были делать?

– Да.

– Повторите его слова в точности.

Леонов напрягся, как штангист перед рекордным весом, похоже, в общении с коллегами он обходился преимущественно «хреновинами».

– Деньги вам Парфенов отдал?

– В тот же день.

– А зачем он всю эту кашу заварил, конечно, так и не сказал?

Леонов пожал плечами.

– У Парфенова была необходимость в сообщниках? Кроме вас, разумеется.

– Нет. То есть, может быть, кто-то что-то и знал. Не обязательно. Раз началась такая катавасия, самолет не поднялся бы, пока он не дал бы добро.

– Можете еще что-нибудь добавить?

– Честное слово! – взмолился авиамеханик. – Всю хреновину уже из меня вытянули! Ничего больше не знаю!

– Тогда свободны, – с облегчением выдохнул Турецкий. Потрошение Леонова было ему крайне неприятно. – О нашем разговоре – никому. Особенно о гибели Парфенова! Завтра на работу категорически не выходите, справку я вам подпишу. Никому не звонить. Или предпочитаете пожить два дня, пересидеть в одиночке?

– Нет уж, спасибо! Только не забудьте, что официально я от всего откажусь.

То– то, сукин сын, послезавтра удивится, мстительно подумал Турецкий, глядя Леонову вслед.

РЫБАК

Рыбак думал, что этот принципиальный дурак сдаст его не задумываясь. Ему на глаза попадаться было нельзя, что же теперь делать…

Решетов орал и матерился. Пришлось его связать. Рыбак рассчитывал, что хозяин дачи все-таки сейчас утихомирится и тогда можно будет ему внятно объяснить, что он в его доме просто незваный гость, но скоро уйдет и…

Решетов изловчился и пнул его ногой в колено. Это было больно.

Рыбак вспомнил, как, выходя из Аникор-банка, он выбросил остатки скотча, будучи уверенным, что больше не пригодится, и криво усмехнулся. Опять все сначала.

– Не заставляй меня ломать тебе ноги, – просто сказал Рыбак и увидел в глазах Решетова ужас и бешенство одновременно.

– Ах ты сука! – успел сказать Решетов перед тем, как Рыбак залепил ему рот. – Думаешь, подстрахуешься?!

И тут он понял. Страховка! Страховка Марины…

ТУРЕЦКИЙ

На такой кривой козе, как неофициальные сведения Леонова, к Парфенову не подъедешь, мыслил Турецкий, перечитывая показания Бойко и в очередной раз ловя себя на том, что просто скользит взглядом по бумаге. Его надо отработать на предмет связей с Президентом Коми. И не факт еще, что они общались лично, возможно, был посредник. Лучше, конечно, Парфенова спровоцировать на контакт с Кирсановым. Спрашивается: как?

Можно отрядить к Кирсанову Бойко, он же сам хотел. Турецкий отложил бумаги и стал кружить по кабинету. Пусть скажет: так, мол, и так, он подслушал, как главный инженер разговаривал с Леоновым, а потом Леонов протрепался про тысячу баксов.

Рискованно. За Кирсановым нельзя наблюдать постоянно. Мало ли что он способен предпринять. Оставим на крайний случай. Можно с той же историей отправить Бойко к Парфенову. Тот обязан как-то прореагировать.

Бойко все еще сидел в кабинете Сикорского и активно клевал носом. Артур поил его кофе, взятым у Турецкого.

– Послушайте, Бойко! – Турецкий бесцеремонно подергал его за плечо.

– А?

– Вы должны помочь следствию. Я дам вам парабеллум…

Бойко с классикой знаком не был, но в соответствии с фамилией очень живо отказался.

Авиамеханика радиофицировали. Турецкий, чувствуя себя в аэропорту персоной нон грата, внутрь не пошел, светиться было совсем ни к чему. Сидел в машине и слушал вместе с Сикорским и специалистом-связистом. Слышимость была прекрасной: Бойко непрерывно шепотом матерился – очевидно, подбадривал себя.

– Он что, в школе не учился? – возмутился Артур. – Материться человек как следует не умеет, заладил одно и то же…

– Сейчас, – успокоил Артура Турецкий, – Парфенов преподаст ему урок.

«Здравствуйте», – прозвучал в наушниках робкий голос Бойко.

– И этот матерый человечище решил на Кирсанова наехать?! – снова возмутился Сикорский.

– Ша! – Турецкий приложил палец к губам. – Момент истины.

Бойко, запинаясь, изложил Парфенову суть своих притязаний.

«Да пошел ты к…» – Главный инженер не обманул ожиданий Турецкого. Великим и могучим он владел в совершенстве.

Бойко попытался настаивать, но Парфенов, судя по грохоту, выставил его за дверь.

– Что будем делать, Александр Борисович? К делу это не пришьешь. Может, он что-то заподозрил? – занервничал Сикорский.

– Пусть еще раз сходит! – Турецкий был зол как сто чертей. Не мог Парфенов просто так вытолкать Бойко в шею. Неужели вправду унюхал ловушку? Бред, бред и еще раз бред! И дерьмо. – Сейчас я ему краткий курс театрального мастерства преподам. Будем продолжать! Пока он этого долбаного главного инженера не наколет или тот его не покалечит.

– Какое у вас расписание? – спросил связист, демонстративно обращаясь к младшему по званию Артуру, выказав таким образом презрение к Турецкому.

– Потолкается в вестибюле и минут через двадцать выйдет на улицу, к ларьку, купит сигарет. Мы должны проверить, есть ли хвост. Дальше – по обстоятельствам.

– Он что, не на работе?

– Сейчас не его смена.

В условленный срок Бойко появился у выхода из здания аэровокзала. Шагал не оглядываясь, на лице улыбка триумфатора. Турецкий ничего не сказал.

– Слежки нет, – отрапортовал Сикорский.

Возле ларька к Бойко шмыгнул какой-то беспризорник, возникший буквально из ниоткуда, сунул в руки бумажный сверток и исчез в никуда. Турецкий с Артуром и моргнуть не успели. Бойко застыл с выражением полного недоумения, победную улыбку смыло без следа. Турецкому это понравилось. Хоть какое-то утешение.

В бумаге помещались пятьсот «зеленых» и записка, написанная простым карандашом – аккуратными печатными буквами, по клеточкам. «Еще раз сунешься – заказывай панихиду».

Артур, оперируя двумя носовыми платками, разгладил газету, в которую было завернуто послание.

– «Московский комсомолец». Вчерашний номер. – Он понюхал. – Будете смеяться, но в нее рыбу заворачивали.

Ко встрече с Кирсановым готовились более тщательно. Поскольку импровизатор из Бойко вышел никакой, Турецкий проработал с ним порядка двадцати сценариев, что говорить и что делать, на случай, если… Проработал бы и сто, но Бойко начал путаться и подглядывать в шпаргалку – без нее ни бе ни ме. Пришлось ограничиться наиболее вероятными – разумеется, с точки зрения Турецкого, а не Кирсанова.

К гостинице «Россия» подъехали загодя, примерно за час до предполагаемого появления объекта "К". Бойко сидел белый как мел. Видно было, что он отчаянно трусит и с удовольствием отказался бы от всей этой затеи, но следователей боится еще больше.

«Едут, – доложил Денис, осуществлявший внешнее наблюдение. – Будут через пять минут».

– Пошел, – Турецкий подтолкнул Бойко к выходу. – Встретишь его в холле, когда он распустит своих волкодавов, как договаривались. Ничего не забыл?

Бойко не ответил и на нетвердых ногах побрел ко входу.

– Облажается как пить дать, – без видимого сожаления заметил Артур.

Турецкий надел наушники. Слышимость опять была на высшем уровне, только Бойко на сей раз помалкивал.

«Здравствуйте, Михаил Юрьевич! – Турецкий с Артуром переглянулись: есть контакт. – Я с вами пытался побеседовать по телефону, но вы уклонились».

«Когда? По какому вопросу?»

«По вопросу задержки рейса Москва – Мюнхен двенадцатого числа. Вы проявили себя человеком щедрым, но почему-то забыли меня. А я был свидетелем всех этих манипуляций и имею полное право на свою долю. Я так полагаю. Не хочу с вами торговаться, поэтому предлагаю поступить так: я рассказываю все, что знаю, а вы назначаете цену за то, чтобы стать эксклюзивным обладателем моей информации».

– Строчит как по бумажке, артист хренов, – тихо выругался Турецкий. – Хоть бы паузы делал.

Пауза продлилась не меньше минуты. Артур нервно елозил, Турецкий успел выкурить сигарету.

«Теперь вспомнил, – сказал вдруг Кирсанов достаточно дружелюбно. – Вы работаете в Шереметьеве-2. По-моему, я недвусмысленно дал понять…»

«Я человек не слишком нуждающийся, но очень злопамятный. – Бойко наконец посетило вдохновение. – Один следователь с таким длинным носом, знаете, из Генпрокуратуры о-о-чень вами интересовался. Если мы не договоримся, я свою историю поведаю ему. Может, он за нее ухватится?»

«Вот и замечательно. Советую вам именно так и поступить. В самое ближайшее время. Пригласить охрану или сами найдете дорогу к выходу?»

– Блефует? Как вы считаете, Александр Борисович? – спросил Артур.

– Скажи Бойко спасибо и пусть катится на все четыре стороны. Родина его не забудет. И достаточно на сегодня. Сворачиваемся. А что, разве у меня действительно длинный нос?

Турецкий с Денисом Грязновым просидели всю ночь, прослушивая Кирсанова. Он неплохо поужинал, потом взялся за телефон. Звонил исключительно в родной Сыктывкар, отдавал ценные руководящие указания, реакции на разговор с Бойко – никакой.

– Может, почуял подставу? – Денис вежливо разбудил Турецкого, который начал понемногу проваливаться в забытье. – Как это обыкновенный работяга пробрался к нему в гостиницу «Россия»?

– Он и должен был почувствовать подставу! И даже может догадываться, что его телефон прослушивается. Но про «жучок» в заднице он не в курсе. Другое дело – не слишком ли он хладнокровен и уверен в себе… Короче, я поехал домой. Завтра в любом случае все прояснится.

Тем не менее на следующий день Денис сообщил, что Кирсанов на визит Бойко так и не отреагировал, ни в одном разговоре ни разу о нем не упомянув. Даже косвенно.

ГРЯЗНОВ

План запустить вперед Зину провалился еще не начавшись, когда выяснилось, что Рыбак взял Решетова в заложники.

– Пошли, – коротко скомандовал Комиссаров, и Дятел с Алиной, подняв пистолеты стволами вверх, короткими перебежками двинулись вслед за ним. Все трое были радиофицированы.

Грязнов машинально отметил, что сзади по улице проехал серьезный бронированный «мерседес». Вот черт, надо немедленно очистить улицу! Грязнов достал из багажника мегафон, но не решился пока что пустить его в ход. Можно было спугнуть Рыбака.

Яромир и Галка, запертые в такси, затаив дыхание смотрели этот живой боевик. Зина уже не плакала, но отвернулась.

С улицы было хорошо видно, как на втором этаже Рыбак привязал Решетова к стулу. Нужно было срочно вмешиваться. Можно попробовать снять Рыбака выстрелом прямо с улицы…

Но Дятел, Комиссаров и Алина уже проникли в дом и находились на первом этаже.

Сзади раздался какой-то шум.

Грязнов вдруг понял, что бронированный «мерседес» никуда не проехал. Он возвращался, теперь у него опустилось боковое стекло, и оттуда высунулась… о господи, базука!

Больше Грязнов ничего подумать не успел, потому что раздался громкий хлопок и снаряд, выпущенный из «мерседеса», понесся прямо в дом.

В нескольких соседних домах почему-то вылетели стекла.

Снаряд попал прямо в центр дома.

Рухнувший потолок, он же пол второго этажа, завалил всех, кто был на первом, и сбросил вниз тех, кто еще находился на втором.

В результате завалило всех. Дятла с Сикорским, Алину. Хозяина дома. И Рыбака.

Зина и Галка завопили благим матом. Яромир беспомощно и в то же время гневно посмотрел на Грязнова. Ну что, дескать, заварил кашу?!

«Мерседес», немного набрав скорость, завернул за угол.

Грязнов отпер такси, трое выскочили оттуда и вместе с Грязновым бросились разбирать завал.

Сперва добрались до Решетова. Заодно освободили его и от скотча, из-за которого, наверное, у него так и осталось перекошенное лицо. Спустя полчаса, когда приехала «скорая», в нее загрузили стонущую Алину и Рыбака, они были без сознания.

А Комиссаров и Дятел мертвы.

Цена за поимку преступника оказалась непомерной.

Галка и Зина тоже поехали в больницу. А Яромир остался с Грязновым. Тут только Вячеслав Иванович спохватился, что Решетов исчез. Ну черт с ним. Спасай после этого таких козлов.

Он молча сел в свою «Ниву», кивком приказал Яромиру устроиться рядом и завел двигатель.

ТУРЕЦКИЙ

– Добрый вечер, господин Кирсанов, не поверите, как я рад встречи с вами. – Турецкий вложил в приветствие весь сарказм, на который был способен.

Кирсанов высоко вскинул брови.

– Садитесь. – Прозвучало это как «садитесь и докладывайте, да побыстрее».

– У меня к вам ряд вопросов в связи с убийством футболиста «Буревестника» Константина Бруталиса, – сказал Турецкий, пристально глядя на Кирсанова и фиксируя малейшие проявления мимики, но тот и глазом не повел, сидел как мумия. – Которого вы шантажировали.

– Это клевета, – заявил Кирсанов так же бесстрастно, как и выслушал обвинение. – Кстати, не надейтесь, что вам она сойдет с рук.

Кирсанов изрек свою сентенцию и замолчал, Турецкий ничего не ответил, повисла пауза, они сидели друг против друга и каждый молча сверлил собеседника взглядом.

А за дверь-то ты меня не выставил, с удовлетворением подумал Турецкий, вот ты, голубчик, и попался: желаешь узнать, что же мне известно. Насладившись вдосталь своим замечательным открытием, он возобновил разговор.

– Есть отличный спектакль про картежников, называется «Игроки», не помню, по чьей пьесе, уж простите… Хазанов там играет чиновника-взяточника.

– Гоголя.

– Простите? Да нет, какого же Гоголя?! Чиновника-взяточника!

– Пьеса – Гоголя, – хладнокровно пояснил Кирсанов.

– А, может быть. Так вот приходит он к игрокам и прозрачно так намекает: мол, надо «смазать». А они как бы не понимают. Он говорит: «До свидания», – а сам сидит как ни в чем не бывало. Совсем как вы, Михаил Юрьевич.

Кирсанов не реагировал.

– Вы себя недооцениваете, – улыбнулся Турецкий, – неужели вы допускаете, что я явился сюда, по-блатному выражаясь, «нахалку шить»?

Кирсанов упорно молчал.

– Хорошо. Вам знакома фраза «Если контракт недостаточно выгоден – его можно совершенствовать» и ее автор? – Турецкий по-прежнему непринужденно улыбался, хотя момент наступил решающий: если Кирсанов ответит «нет» – значит, решил отпираться до последнего, значит, обвинения в шантаже его не пугают, значит, скорее всего, за ним водятся грешки посерьезнее. Если ответит «да» – значит, желает поиграть в игру «кто у кого больше выведает».

– Допустим. А откуда она известна вам?

– Мне многое известно. – Обсуждать тему несанкционированного наблюдения и подслушивания Турецкий не хотел. – Лучше пусть Кирсанов теряется в догадках насчет степени и источника его осведомленности.

– Вам известно, что Бруталис был близорук и играл в контактных линзах? – вдруг сказал Кирсанов.

– Нет. – Турецкий с трудом скрыл удивление. – Но на сегодняшний день это не редкость. Насколько мне известно, в НХЛ многие хоккеисты играют в контактных линзах.

– Бруталис ответил то же самое.

– А вы, стало быть, по-отечески ему предлагали переехать вместе со всем «Буревестником», или хотя бы его частью, к вам, в солнечное Заполярье?

– А вы считаете, что пять московских команд в высшей лиге – это не много, в самый раз? – вопросом на вопрос ответил Кирсанов и слегка улыбнулся.

– А вам известно про инцидент с допингом в Шереметьеве-2? При вылете нашей сборной в Германию? – не отставал Турецкий.

– Известно, известно. Черт знает что! Но если бы немцы нашли… Вы же понимаете…

– Да, я понимаю. А кто приложил руку, вы догадываетесь? – простодушно спросил Турецкий, совершенно не предполагая, что последует дальше.

– Понятия не имею… Бруталис?!

– Почему вы так решили? – поразился Турецкий, но виду не подал. Хотя челюсть, надо признаться, слегка отвисла.

– Ну… Он сыграл за сборную, кажется, в двух матчах. А потом ведь Катанян его упорно не привлекал.

Вот это да… Турецкий еле успел собраться с мыслями, чтобы задать Кирсанову последний вопрос.

– И на ваш взгляд, он мог в отместку за это подложить всей сборной такую свинью?!

– Мог, я вас уверяю.

Итак, снова нужно было ехать в аэропорт.

Пора было брать Парфенова.

На Турецкого навалилась тоска. Как это называется? Я вам вторично в третий раз повторяю… Нет, лучше: Шереметьево-2 – три… и еще – бис.

ГРЯЗНОВ

«Мерседес» появился у них на хвосте через пять минут, очевидно, где-то пережидал. И сразу открыл стрельбу. Грязнов понял, что силы совершенно неравные, и попытался просто удрать. Через десять минут хитрой погони через дворы он сумел запутать следы и оторваться. Справа начиналась обильная лесополоса.

– Езжай туда и вперед, – предложил Яромир.

– А что там впереди? – вяло поинтересовался Грязнов. Казалось, его уже ничто больше не интересовало.

– Ничего. Тупик.

– Так какого черта…

Через несколько минут он выехал из рощи и въехал на пригорок. С высоты его Грязнов увидел внизу, в двадцати метрах, небольшой аэродром. На ближайшей площадке стоял вертолет. Грязнов вздохнул:

– Слава богу. Надеюсь, ты припас для нас пилота…

– Нравится машинка?

– Честно говоря, мне уже все равно. Только бы удрать наконец.

– Умеешь летать на такой штуковине?

– Что?!

– Хе-хе… К счастью, я умею. Залазь скорее.

– Ты же вроде дальнобойщик, – подозрительно выговорил Грязнов.

– Я дальнобойщик. Я вожу грузовые вертолеты из Чехии в Словакию. А в Москве посещаю аэроклуб, чтобы форму не терять.

Еще через минуту они были готовы к полету. Яромир пощелкал какими-то кнопками на потолке, и вертолет загудел. Грязнов даже подумал, что управлять вертолетом на самом деле предельно просто, а десятки циферблатов, ручек управления и тумблеров – это чтобы пугать любопытных мальчишек.

– Ты просто гений, – вежливо сказал Грязнов. А перед глазами у него стояли Федя и Леша с поднятыми вверх пистолетами, направляющиеся к дому Решетова. Так куда же он делся, в самом деле?

– Надеюсь, ты прав. Это у нас семейное, – похвастал Яромир. – Эй, ты куда?

– Жди меня здесь и не глуши мотор. Надо ребяткам гостинец передать.

Грязнов взбежал наверх, на пригорок, запрыгнул в свою «Ниву» и увидел, что из рощи как раз вырулил «мерседес».

Грязнов завопил:

– Получите письмецо, сукины дети! – И стал палить, совершенно не пытаясь попасть.

Вытащил из брюк ремень, зафиксировал им руль и педаль газа. И на самой малой скорости выпрыгнул из машины. Автомобиль тихонько покатился вниз по дороге.

Из «мерса» принялись поливать его свинцом.

Грязнов, имитируя свое присутствие в машине, не переставая палить в воздух, ринулся назад, к вертолету.

– Шипы, шипы давай! – заорал кто-то, и кто-то другой бросился выполнять эту команду.

Шипы были разбросаны, и секунд через двадцать напоровшаяся на них «Нива» изменила движение и на растерзанных шинах покатилась прямо на «мерс».

Стрельба достигла апогея. От выпущенного свинца грязновская машина потяжелела чуть ли не вдвое, но продолжала неумолимо наезжать на иномарку. Из нее выскочили два человека и отбежали в кустарник, в свою очередь не переставая стрелять по машине.

«Нива» наконец ткнулась в «мерс» и остановилась.

В наступившей тишине стал слышен странный шум. Как будто это был звук работающего двигателя, но явно не автомобильного. Это был шум лопастей.

Пассажиры «мерседеса» между тем прекратили стрельбу. Передернув затворы, они с опаской двинулись было к «Ниве». Но тут с изумлением увидели, как из-за пригорка в воздух поднялся небольшой вертолет. Покачался из стороны в сторону и спокойно полетел прочь.

Несмотря на большое расстояние, изумленный Грязнов узнал в одном из бандитов Решетова.

Грязновская «Нива», естественно, была пуста. На переднем сиденье лежала сумка. Один из бандитов открыл дверцу.

И тут же раздался взрыв, перекинувшийся заодно и на «мерседес».

Справа, над набережной, кружили чайки.

Вертолет летел вверх-вниз, вверх-вниз. Но все время вперед.

– Что это был за взрыв? Ты гранаты с собой носишь? – ужаснулся Яромир.

– Это такой спецкомплект, доступный руководящим ментам. Вроде меня. На случай незапланированных инцидентов. Вроде этого. Удираешь из тачки, а на переднем сиденье сумочку оставляешь. Вроде как забыл впопыхах. Кто-то шибко любопытный дверцу открывает – и бабах!

– Просто стихи, – одобрил дальнобойщик. – Впопыхах – бабах.

– Да я вообще поэт в душе, – скромно признался Грязнов.

Вверх– вниз, вверх-вниз. Но все время вперед.

– Ты водишь вертолет как грузовик.

– Вертолет – это и есть грузовик, только летающий.

– А по мне, так это больше похоже на плавание в шлюпке в шестибалльный шторм.

Яромир одобрил:

– Хороший, как это будет… образ, да!

Небо, с точки зрения Грязнова, походило на большую тарелку манной каши. Оно было неоднородно. Они словно залетали в разные слои: синий, голубой, бежевый…

– Ты, может, и поэт, зато я классный стрекозел, – вдруг похвастался Яромир.

– Кто?!

– А как у вас называют тех, кто водит летающие машины?

– Не знаю… Просто вертолетчиками.

– Это будет некрасиво. Стрекозлы – будет лучше.

Потом минут пять они молчали, и Грязнов уже решил, что его пилот из молчунов, что и к лучшему.

На шестой минуте Яромир посмотрел вниз, увидел чаек и сообщил:

– Настало утро, и золотые блики молодого солнца заплясали на едва заметных волнах спокойного моря.

– Какого моря? – удивился Грязнов. – Мы же над Москвой-рекой. Не говоря о том, что вечер уже.

– Это такая история. Про птицу. Очень поучительная. Хочешь послушать?

– Не про буревестника, я надеюсь? – подозрительно спросил Грязнов.

– Про чайку. По имени Джонатан Ливингстон.

– Какая-то как будто не чешская чайка.

– Американская. Как и сама история. Мне ее рассказал один парень, Ричард Бах.

– Вроде композитор был с такой фамилией, – предположил Грязнов.

– Точно. А Дик – его потомок. Так вот. Чайки не раздумывают во время полета и никогда не останавливаются, остановиться в воздухе – для чайки бесчестье, для чайки – это позор.

– Хм…

– Большинство чаек не стремится узнать ничего, кроме самого необходимого: как долететь от берега до пищи и вернуться назад. Для большинства чаек главное – еда, а не полет. Для этой же чайки главное было не в еде, а в полете. Больше всего на свете Джонатан Ливингстон любил летать. «Послушай-ка, Джонатан», – говорил ему отец, – если тебе непременно хочется учиться, изучай пищу, учись ее добывать. Полеты – это, конечно, очень хорошо, но одними полетами сыт не будешь. Не забывай, что ты летаешь ради того, чтобы есть".

– Резонно.

– Вот и Джонатан покорно кивнул. Несколько дней он пытался делать то же, что все остальные, старался изо всех сил: пронзительно кричал и дрался с сородичами у пирсов и рыболовных судов, нырял за кусочками рыбы и хлеба. Но у него ничего не получалось. «Какая бессмыслица, – подумал он и решительно швырнул с трудом добытого анчоуса голодной старой чайке, которая гналась за ним. – Я мог бы потратить все это время на то, чтобы учиться летать». Поднявшись на тысячу футов над морем, он бросился в крутое пике. Всего через шесть секунд он уже летел со скоростью семьдесят миль в час, при которой крыло в момент взмаха теряет устойчивость. Но, как ни старался, достигнув высокой скорости, он терял управление. Все дело в том, понял наконец Джонатан, когда промок до последнего перышка, – все дело в том, что при больших скоростях нужно удержать раскрытые крылья в одном положении – махать, пока скорость не достигнет пятидесяти миль в час. Джонатан установил мировой рекорд скоростного полета для чаек! Но он недолго упивался победой. Как только попытался выйти из пике, как только слегка изменил положение крыльев, его подхватил тот же безжалостный неодолимый вихрь, он мчал его со скоростью девяносто миль в час и разрывал на куски, как заряд динамита. Когда он пришел в себя, была уже ночь, он плыл в лунном свете по глади океана. Изодранные крылья были налиты свинцом, но бремя неудачи легло на его спину еще более тяжким грузом. – Яромир заложил почему-то вираж, довольно плавный, затем снова выровнял вертолет и покачал машиной влево-вправо, словно проверяя, как она ему повинуется.

Грязнов, сам себе удивляясь, слушал его с неослабевающим интересом.

– «Отныне, – решил Джонатан, – я не буду ничем отличаться от других». С мучительным трудом он поднялся на сто футов и энергично замахал крыльями. Он почувствовал облегчение оттого, что принял решение жить, как живет Стая. Было приятно перестать думать и лететь в темноте к береговым огням. «Темнота! – раздался вдруг тревожный, глухой голос. – Чайки никогда не летают в темноте!» Но Джонатану не хотелось слушать. «Как приятно, – думал он. – Луна и отблески света, которые играют на воде и прокладывают в ночи дорожки сигнальных огней, и кругом все так мирно и спокойно…» «Спустись! Чайки никогда не летают в темноте, у тебя были бы глаза совы! У тебя была бы не голова, а вычислительная машина! У тебя были бы короткие крылья сокола!» Там, в ночи, на высоте сто футов, Джонатан Ливингстон прищурил глаза. Его решение, его боль – от них не осталось и следа.

– Хм… – Грязнов, как всегда, был полон скепсиса.

Яромир продолжал своим чуть меланхоличным тоном, но сам текст рассказа был, однако, весьма эмоциональным:

– Короткие крылья. Короткие крылья сокола! Вот в чем разгадка! «Какой же я дурак! Все, что мне нужно, – это крошечное, совсем маленькое крыло; все, что мне нужно, – это почти полностью сложить крылья и во время полета двигать одними только кончиками. Короткие крылья!»

Он поднялся на две тысячи футов над черной массой воды и, не задумываясь ни на мгновенье о неудаче, о смерти, плотно прижал к телу широкие части крыльев, подставил ветру только узкие, как кинжалы, концы – перо к перу – и вошел в отвесное пике. Ветер оглушительно ревел у него над головой. Семьдесят миль в час, девяносто, сто, сто двадцать, еще быстрее!

Была уже глухая ночь, когда Джонатан подлетел к Стае на берегу. У него кружилась голова, он смертельно устал. Но, снижаясь, он с радостью сделал мертвую петлю, а перед тем как приземлиться, еще и быструю бочку. «Когда они услышат об этом, – он думал о Прорыве, – они обезумеют от радости. Насколько полнее станет теперь жизнь! Мы покончим с невежеством, мы станем существами, которым доступно совершенство и мастерство. Мы станем свободными! Мы научимся летать!» Как ты думаешь, что сказала Стая?

– Что ж тут думать, – пожал плечами Грязнов. – Ясный перец, они его послали подальше, сказали, что выпендривается не по рангу.

– Откуда ты знаешь? – удивился Яромир. – Ты же не слышал эту историю.

– Ага. Зато я знаю, что такое стая.

«Стрекоза» снова нырнула вниз, и вовремя, потому что через секунду вдруг раздалась автоматная очередь. Грязнов повернулся и не поверил своим глазам. Метрах в сорока их преследовал другой вертолет, весело разукрашенный оранжевыми красками, на фоне которых выделялась надпись «Аэроклуб им. Матиаса Руста».

С «Матиаса Руста» пустили еще пару очередей. И еще несколько.

– Проклятье!

Грязнов потянулся за пистолетом, но Яромир опередил:

– Не надо, не так. По-другому!

– Как по-другому?! Дружеским словом, что ли?

– Это… как будет… маневром, вот как.

– Маневром?!

Вместо ответа чешский дальнобойщик продемонстрировал. Грязнов успел только подумать, что нет ничего более неприятного для вестибулярного аппарата, чем качание на вертолете как на маятнике.

Влево– вправо, влево-вправо, влево-вправо. И вниз.

Так они пролетели добрых пару километров.

Впереди показался мост. По мосту спокойно разъезжали троллейбусы.

Грязнов заметил, что на мост въезжает большой черный лимузин.

Яромир стал интенсивно снижаться.

– Только не это! – заорал Грязнов, тут же вспомнив кадры из разных фильмов – хоть советского, про Чкалова, хоть американского со Шварценеггером, – где летчики-асы проскакивали под мостом. Но ведь они летали на реактивных самолетах. Хотя, положим, Чкалов не на реактивном, но все-таки он был Чкаловым…

Перед самым мостом их вертолет вдруг поднялся вверх, сделал небольшой вираж и живенько полетел в обратную сторону.

«Матиас Руст» не успел перестроиться и пролетел-таки под мостом. Соответственно развернулся он гораздо дальше и отстал метров на пятьдесят.

Пока он разгонялся, Яромир снова сделал новый вираж и возвратился к мосту. Повернул на девяносто градусов и взял курс ровно по троллейбусной линии на противоположный берег. Прямо под ним ехал большой черный лимузин.

– Вот тебе шлю-упка в шторм! – весело завопил он, снова качая вертолет влево-вправо, в зависимости от атак преследователей.

Грязнов от ужаса закрыл глаза, одновременно всерьез размышляя, не спрыгнуть ли вниз. Нет, это надо было делать прежде, когда они летели над Москвой-рекой, что ж теперь прыгать на мост?! Да и в воде его бы наверняка расстреляли. Что ж, прощай житуха бестолковая…

– Пожалуйста, можно стрелять, – неожиданно предложил Яромир.

«Матиас Руст» почти догнал их и, когда Яромир резко качнулся вправо и глубоко вниз, в точности повторил его маневр.

Маневр, однако, оказался обманным.

Яромир тут же вырулил свою «стрекозу» влево.

А «Руст», не успев последовать за ним, зацепился лопастями за троллейбусную линию электропередачи, оттягивая провод на себя. Раздался треск, лопасти, размалываясь, забились о парапет. Вертолет завалился набок и дрыгал винтами, как нервный морской еж колючками, угодив в сетку рыбака.

Грязнов автоматически поднял пистолет и выстрелил четыре раза подряд.

После четвертого выстрела грянул взрыв. «Матиас Руст», извергнув шар пламени, раскололся на части, одна из которых упала в воду, а остальные рассыпались по мосту.

Большой черный лимузин чудом увернулся от одного из них, заложив крутой вираж. Но был слишком велик и потому ударился задней частью об остановившийся мгновением раньше троллейбус… Ведь линия электропередачи была обесточена!

Большой черный лимузин рикошетом отскочил и вылетел с моста через выломанное вертолетом место в парапете.

Яромир плавно опустил вертолет на мост и добродушно поинтересовался:

– Как самочувствие?

Грязнов вздохнул и впервые за последнюю неделю вспомнил про свой возраст:

– Чувствую себя аквалангистом, которого бездарно носит по течению.

Кстати о течении. Он глянул вниз и увидел на покачивающемся на воде лимузине специфический номерной знак, принадлежащий Министерству внутренних дел Российской Федерации. Обладатель автомобиля вынырнул и теперь бестолково болтался на поверхности.

– Не забыть бы рыбок покормить, – вспомнил Грязнов.

ТУРЕЦКИЙ

На рабочем месте Парфенова не оказалось – взял отгул. Турецкий осторожно позвонил ему домой.

– На похоронах он, – сообщил жизнерадостный женский голос. – Дальний родственник… Решетов, знаете, главный футболист…

Мир тесен, так что вот вам и покойничек, господин Турецкий, отстраненно и безысходно подумал он. Метафизическая закономерность, преследующая его в этом деле, подтвердилась еще раз со всей своей железной неотвратимостью. Подозреваемый становится таковым только после смерти. Натуральный марш Турецкого… По трупам…

Но сполна насладиться мрачными мыслями Турецкому не позволил Меркулов:

– Саша, тебя срочно требует Реддвей. Он уже завтра может взять Линдмарка или Либмарка и требует твоего обязательного присутствия.

– Какого Линдмарка?! Какого Либмарка? А… может, Литтмарка? DT3, что ли?

– Тебе лучше знать. Командировку я уже подписал.

– Как, опять?!

– Не опять, а снова.

– Какого черта, Пит? Кто такой Литтмарк и какое отношение он имеет к Бруталису? – Регулярные перелеты из Мюнхена в Москву и обратно настолько измотали Турецкого, что он убедил себя в том, что практически утратил способность соображать.

– Не к Бруталису, а к Штайну, – пояснил Реддвей. – Ты же просил проверить сомнительные контакты Штайна в Германии?

– Было дело, – пришлось сознаться Турецкому. Только вот зачем он это просил?

– Я своим курсантам в качестве практического задания раздал по одному. Герр Литтмарк оказался единственным, чье поведение вызвало подозрения. Он потихоньку распродает свои фирмы, обращает недвижимость в деньги и ценные бумаги и вообще, похоже, собирается э-э-э… линять, я правильно сказал?

– Правильно, правильно.

– Кроме того, вокруг него вьется некая тележурналистка Гримм…

– Кто?!

– Ты ее знаешь?

– Еще бы!

Ну вот и Наталья объявилась, а то без нее даже как-то скучно было последнее время.

– Так вот, она, похоже, его шантажирует.

– Похоже или шантажирует?

– Сегодня через… – Реддвей глянул на свои мощнейшие «Сейко» в огромном зеленом пластиковом корпусе, – через три с половиной часа она нанесет ему официальный визит. А он, похоже, собирается ей заплатить, поскольку за последние три дня снял с нескольких счетов крупные суммы наличными, которые вместе составили ни много ни мало – два миллиона марок. Причем не почтовых марок. Он, знаешь ли, деньги собирает, он не филателист. Я правильно сказал?

– Отлично сказал. А чем она его шантажирует? – все еще не мог понять Турецкий.

– Если бы я знал, – пожал плечами Реддвей. – Поедем послушаем, аппаратуру уже подготовили, и на журналистку «жука» повесили, и на оконное стекло в кабинете Литтмарка тоже. Немецкую полицию пока ставить в известность не будем, только если услышим что-либо стоящее. А то вдруг она его бывшая жена и два миллиона – ее законные алименты.

– Смелая мысль, – без энтузиазма прокомментировал Турецкий.

К дому в живописном предместье Мюнхена подъехали за час до встречи в микроавтобусе «БМВ» с надписью «Сантехническая служба». Остановились метрах в тридцати. Турецкий вытащил из кармана пачку «Кэмела», Реддвей – жвачку «Чуингам».

Литтмарк был в кабинете, слушал Вагнера и тихонько насвистывал в такт мелодии – и музыка и свист прослушивались отчетливо.

Появился реддвеевский курсант, ведший наружное наблюдение за резиденцией Литтмарка, и доложил, что в доме пока что двое: хозяин и его шофер-телохранитель – Йоганн Штольц.

Наташа Гримм опоздала на десять минут. Но ее, очевидно, ждали – как только подъехало такси, парадная дверь приоткрылась и кто-то впустил женщину внутрь. Реддвей переключился на ее микрофон, но до непосредственного контакта с Литтмарком она не произнесла ни слова.

«Вы приготовили деньги?» – Это было первое, что она сказала.

«Разумеется, нет. Я не имею дел с шантажистами».

«Но со мной вам придется иметь дело». – Скрипнули пружины, щелкнула зажигалка. Наташа, очевидно, уселась и закурила, звук с ее микрофона стал приглушенным, а потом и вовсе пропал. Переключились на микрофон на стекле.

– Куда ты ей «жучка» засунул? – ехидно поинтересовался Турецкий.

– В сумочку, Александр, в сумочку. Она просто на нее села или прикрыла плащом. – Реддвей предостерегающе поднял руку, пресекая дальнейшую болтовню: в кабинете снова заговорил Литтмарк:

«Не обольщайтесь, как только вы выйдете за рамки приличий, я тут же вызову полицию».

«Можете вызывать ее прямо сейчас, им будет очень интересно послушать о ваших финансовых делишках. Но в этом случае только полиция и выиграет, ну еще, возможно, одна алкоголичка и одна психопатка…»

«Это вы о себе?»

«Нет, о жене и дочери Штайна. Как видите, я многое знаю и хочу эти знания продать за разумную цену».

«Хорошо, даю вам пять минут и после этого либо вышвыриваю вас вон, либо вызываю полицию».

«Мне хватит и двух. Вы со Штайном организовываете фонд, вложив каждый по три миллиона долларов. Дело оказывается прибыльным, но внезапно Штайн погибает. Какое горе, какое горе… Его доля теоретически должна перейти к законным наследникам, но это при условии, что они в курсе, что все оформлено соответствующим образом и что его партнер – честный человек. У вас было предостаточно времени, чтобы развернуть бурную деятельность в поисках наследников, посвятить их в ваши совместные дела и предоставить право наравне с вами распоряжаться предприятием. Но вы, Литтмарк, таких шагов не предприняли и даже не попытались, из чего я сделала вывод, что вы решили не делиться. Однако в отличие от штайновских родственников, которые не подозревают о его тайных доходах, я о них знаю точно и предлагаю вам очень выгодную сделку. Мне – всего лишь половина его доли. То есть половина половины. И мы с вами больше никогда не пересечемся».

«Вы опоздали, дорогая фрау. Предприятие, о котором вы говорите, если вообразить, что оно вообще когда-то было, в любом случае уже перестало существовать и ничего доказать невозможно».

«Вы блефуете. И совершенно напрасно».

«Мне известно еще как минимум о трех подобных конторах, в которые вкладывал деньги Штайн. Ваш бухгалтер чрезвычайно болтлив в постели».

«Йоганн!» – заорал Литтмарк, после чего воцарилась тишина, длившаяся не менее минуты.

Обитатели «сантехнического» микроавтобуса переглянулись, не понимая причины паузы.

– Может, она увидела деньги и потеряла дар речи от счастья? – высказал предположение Реддвей.

Но Литтмарк, похоже, платить передумал – хлопнула дверь кабинета, и Наташа затараторила, довольно быстро срываясь на крик:

«Уберите эту гориллу немедленно! Если я не появлюсь в заранее оговоренном месте через… через час, мой человек позвонит в полицию и передаст им документы, которые будут стоить вам долгих лет за решеткой!»

– Пошли! – шепотом скомандовал Турецкий, как будто в доме его могли услышать.

– Нет, – замотал головой Реддвей, – подождем еще, пусть закончат.

– Он же ее убьет.

– А она тебе дорога как память?

– Пит, у нас и так уже с десяток трупов.

– И ни одного нормального доказательства, кроме несанкционированного прослушивания.

В кабинете Литтмарк расхохотался.

«Теперь вы блефуете, милочка. Вы слишком алчны, чтобы посвящать кого-то еще в свои планы».

«Откуда это вы так хорошо меня знаете?» – проворчала Гримм.

«А вдруг бы я согласился платить – вам пришлось бы делиться. Да и что там может быть такого, что заинтересует полицию. Я неглупый финансист, и у меня очень дорогие адвокаты. Шестьсот марок в час – это вам не шутка…»

«А как насчет фотографии, где вы нажимаете маленькую кнопочку, а затем большая машина взлетает на воздух?»

«Йоганн!!!»

В комнате завозились, что-то упало, завопила благим матом Наташа, и, наконец, раздался выстрел.

– А вот теперь пошли. – Реддвей махнул своим орлам, и в течение считанных секунд они кольцом окружили дом. Турецкий с Реддвеем, уже добежавшие до парадного входа, немедленно вломились в дверь. К кабинету продвигались с оружием на изготовку (благо Реддвей заранее раздобыл план дома – знали куда идти), но выстрелов больше не последовало, и остановить их никто не пытался.

Наташа вопреки здравому смыслу была жива и, забившись в угол за кресло, совершенно круглыми глазами смотрела на растянувшегося на полу Литтмарка. Его шофер-телохранитель-убийца стоял на коленях, тщетно пытаясь зажать рану на животе шефа, из которой фонтанчиками била кровь. Рядом на полу валялась берданка, из которой, очевидно, и был произведен выстрел.

Как выяснилось впоследствии, перепуганная до смерти Наташа бросилась на Йоганна, и в пылу борьбы тот умудрился выстрелить в собственного хозяина. Хорошая версия. Почему бы и нет, в конце концов!

Литтмарка увезли в больницу под конвоем реддвеевских ребят. Пришлось известить и немецкую полицию, ведь, в конце концов, ни Турецкий, ни Реддвей не имели официальных полномочий на этой территории.

Врачи были настроены весьма пессимистично: обширное поражение органов брюшной полости, задеты оба легких, многочисленные внутренние кровоизлияния, большая потеря крови. Первая операция была долгой и не дала существенных результатов. Для того чтобы спасти пациента, требовалась пересадка печени, а донорскую печень могли доставить лишь через несколько часов, которых у Литтмарка не было.

Он был в сознании и мог разговаривать. Набежали адвокаты, но Литтмарк, очевидно понимая, что умрет, пожелал говорить с полицией.

Реддвей просветил Турецкого насчет того, что в Германии к исповеди умирающего преступника относятся с большим уважением и считают ее едва ли не достоверной информацией. И потому Турецкий даже не удивился, узнав, что ее просто застенографировали, никаких перекрестных допросов не было. Впрочем, чему-то еще удивляться уже просто не было сил.

Турецкого в палату не пустили, так что он прочел уже отпечатанный вариант заявления Литтмарка.

"…Штайн устроил так, что крупнейшие телекомпании отказались от права трансляции стыковых матчей по футболу между сборными России и Германии в пользу русской федерации. Русский футбольный босс Решетофф гарантировал, что сборная России проиграет нашим. А права на трансляцию купила DT3 фактически лично у Решетоффа за пять миллионов долларов…

В результате все остались в выигрыше. Я получил деньги за рекламу в трансляциях плюс еще выигрыш на тотализаторе. Решетофф вместо эфемерных призовых в случае выхода в следующий круг получил реальные деньги. Много и сразу. Штайн – свою долю посредника…

Решетофф должен был отдать Штайну его долю наличными в Москве. Эти деньги нужны были для финансирования нашего с ним совместного фонда «Содействие». Решетофф убил Штайна и предложил мне себя в качестве партнера… У меня не оставалось выбора, и я согласился…

Потом что-то пошло не так, и Решетофф избавился еще и от тренера сборной, который догадался о его роли… И чем больше он убивал, тем больше образовывалось случайных и ненужных свидетелей и участников, которым нужно было или много платить, или избавляться от них. Я не хотел в этом участвовать, не хотел! Но у меня не было выбора, и, кроме того, Решетофф клятвенно пообещал, что Бруталис – единственный и последний, кто может как-то нам помешать. И тогда Йоганн убил Бруталиса. А потом появилась эта женщина… Я думал, это никогда не кончится… Слава богу…"

Шредер заявил, что Йоганн Штольц арестован и предстанет перед судом за умышленное убийство Бруталиса и непредумышленное – Литтмарка, если тот, конечно, умрет. И похоже, подумалось Турецкому, что шофер-телохранитель будет единственным козлом отпущения. Все остальные действующие лица, главные герои, мертвы. Прямо как в трагедии Шекспира.

Наташу Гримм тоже задержали, однако вряд ли какие-то обвинения будут ей предъявлены, поскольку стоило ей прийти в себя, как она тут же во всеуслышание заявила, что никакого шантажа не было, а было журналистское расследование, за которое полиция должна ей еще и спасибо сказать.

Спустя сутки она подписала контракт на шестизначную сумму с крупным немецким издательством.

ЭПИЛОГ

– За справедливость, мать ее разэтак, – Грязнов поднял свой стакан. – За то, что о нас о всех когда-нибудь напишут книжку!

– И возможно, не одну.

Застолье из традиционного кабинета Турецкого решили перенести на природу. Во-первых, Первое мая – ура, а во-вторых, отмечали тройной праздник: Грязнову вернули статус, но уже не врио, а действительного начальника МУРа, Артура из стажера перевели в следователи, а Турецкий… Турецкий просто в третий раз за последние две недели вернулся из Германии. Чем не повод, спрашивается? Да и за здоровье тех, кто в госпитале, никогда не грех выпить. Ну и конечно, завершение дела, вернее, сразу двух дел – повод хоть и второстепенный, но тоже немаловажный.

Для Сикорского же событие оказалось настолько значительным, что, наглотавшись предварительно супрастина, он махнул целых пятьдесят граммов коньяка.

Выбрались на двух машинах за город – посидеть на свежей травке, пожарить шашлычков. Погода стояла отменная – московская весенняя погода: ветрено, лениво-солнечно. Артур с пионерским мастерством раскладывал костер, Турецкий валялся на траве, глядя в небо и пытаясь в очертаниях облаков увидеть знакомые профили или предметы. Но сколько ни старался, ничего, кроме расплывчатого и неопределенного лица вице-премьера Яриловца, увидеть в клочковатых серых скоплениях не смог. А Яриловец, кстати, прислал генеральному представление: просим-де отметить четкую и профессиональную деятельность Турецкого А. Б.

В последние дни все были настолько заняты, что даже поговорить толком не успели, но, повинуясь старой и мудрой традиции: в лесу – о бабах, с бабами – о лесе, – вместо того чтобы просто расслабленно потрепаться за жизнь, конечно же с места в карьер взялись обсуждать только что законченное дело.

– Чего я никак не могу понять, – признался Грязнов, – так это как Решетов, пусть он и супермонстр, все время умудрялся держать руку на пульсе? – Он решил скромно умолчать о пагубном пристрастии своего министра к шахматам, дабы не ронять честь мундира. – Откуда Решетов взял, что Рыбак вышел на тропу войны? Удивительно, почему Решетов почти сразу попытался его прикончить. Ну и что с того, что Рыбак сбежал из тюрьмы? Ведь против Решетова ни у него, ни у следствия по гибели Марины ничего не было.

– Объясняю. Самое смешное, – откликнулся Турецкий, – что твой разлюбезный Рыбак здорово лажанулся в самом начале своей акции возмездия. И это решило все. Помнишь гулянку в «Праге»? И историю, как я принял его за парковщика? Естественно, ясно было, что он там околачивался не случайно. Но как ты думаешь, что он делал? Он написал коротенькое письмо с абстрактной угрозой, что, дескать, знает, кто виноват, и передал его через официанта… Яриловцу! Которого подозревал в своих злоключениях с самого начала.

– Гм… Но если вице-премьер – честный фраер, то почему он тебе об этом письмишке не сообщил? Ты же с ним практически закорешился.

– Черта с два! Но дело не в этом. Яриловец это письмишко не получил. Так что он ни сном ни духом. Если помнишь, хотя как ты можешь это помнить, перед тем как развернуться во всю ивановскую, заскучавшая публика передвинула столы. Так что письмо, которое принесли для Яриловца, попало к… Решетову! Именно – к верному адресату. Только Антон-то этого не знал! И чуть жизнью за это не поплатился.

– Решетов, наверное, здорово перетрухал, раз устроил за Рыбаком такую охоту! – вставил Сикорский.

– На даче этого мерзавца обнаружили тайник, – сообщил Грязнов, ворочая над углями шампуры со шкварчащим мясом. – Золото, немного валюты, на черный день, очевидно. Но основную часть денег он вложил в акции – в основном немецких и швейцарских предприятий. Самое интересное, что Рыбак, все то время отсиживавшийся на этой самой даче, тайника не нашел, а там, между прочим, кроме золота был еще пакетик с любопытными предметами: расческа, перочинный нож, брелок от ключей – и все с отпечатками пальцев Рыбака. Так что Решетов мог замочить еще, по крайней мере, троих, оставляя весомые улики против Рыбака. Кроме того, после взрыва, который учинил выстрелом из базуки этот его референт, пришлось разбирать огромный книжный завал. Библиотека в пять тысяч томов, из них больше половины – на шахматную тему, представляете?! Решетов, оказывается, был очень сильным игроком. И я даже знаю кое-кого, кто был его партнером, – не удержался-таки Грязнов от намека. И только сейчас сообразил, с кем мог играть в шахматы министр МВД в своем лимузине в тот самый момент, когда его долбанула грязновская «Нива».

Судя по туманным высказываниям замминистра, его бывший теперь уже начальник вполне был в состоянии проиграть Решетову в азартную игру под названием «шахматы» такую фишку, «как прослушивание Грязнова и Ко».

Кошмар. А вы говорите, коррупция в верхних эшелонах власти. Да это – тьфу… То есть не исключено, что Решетов почти с самого начала охоты на Рыбака держал руку на пульсе! И чем дальше уходил Рыбак от Грязнова, тем меньше о нем знал и Решетов. Да…

Турецкий молчал, надо полагать, читая грязновские мысли, и мотал на ус, по-прежнему пялясь в облако-Яриловец. А Артур побрызгивал уже доходящие шашлычки белой «Монастырской избой».

– И еще одну замечательную вещь нашли на даче Решетова, – продолжал Грязнов. – Баллон для сжиженного газа, только не металлический, а полиэтиленовый, мать его дери! Понятно теперь, как пожар в квартире Рыбака случился?

– Нет, – одновременно ответили следователи, чтобы не слишком напрягаться.

– Ну вы и тугодумы. Кто-то нанятый Решетовым, допустим его референт-телохранитель, а возможно, и он сам – отвинчивает краник, приделывает к этому баллону адскую машинку – взрыватель, заводит таймер минут на пять – десять, чтобы газ сквозняком по квартире разнесло, и забрасывает Рыбаку в окно, благо тот на втором этаже жил. Ш-ш-ш, бах! И, в общем, все умерли, – повторил свой избитый тезис Грязнов.

По этому поводу все трое выпили, не чокаясь.

– Ну а фонд, организовавший страховку для Марины, – это дело рук Решетова. Спланированная была акция, уже проверено.

– Есть, кстати, мнение, что после гибели Марины, когда Рыбак вдруг остался в живых, Решетов побывал у него в конторе и выгреб все мелочи личного характера, которые смог найти. Возможно, он уже тогда собирался их каким-то образом использовать, но наши не в меру ретивые прокуроры, не в обиду некоторым будет сказано, и без всяких дополнительных улик умудрились доказать вину Рыбака.

– Что же он на место гибели Катаняна ничего не подбросил? – спросил Артур.

– Во-первых, не забывай, что Катанян, по его замыслу, умер от несчастного случая, – откликнулся Турецкий, – и лишние предметы на месте происшествия, а особенно с отпечатками пребывающего во всероссийском розыске Рыбака, только все бы испортили…

– А во-вторых?

– Во-вторых, про мясо не забывай, остывает, или ты еще и вегетарианец?

– Решетов у нас прямо технический гений, – с сомнением заявил Сикорский, следуя совету старшего товарища и откусывая сочный кусок. – Чавк-чавк… И полиэтиленовый баллон с газом, и электрошок с доппитанием…

– Сдается мне, обе идеи не его, – ответил Грязнов. – Сильно это все попахивает улыбабовскими извращениями. Может, Решетов совета спросил у знающего человека… Наверняка они пересекались: Улыбабов ведь около футбола, около Рыбака в частности, терся. И где, спрашивается, наш покойничек с Дыроколом познакомился? На президиуме ФИФА, что ли?

– А зачем Решетову было убивать Марину, ведь в момент ее гибели сделка еще не состоялась? – не отставал Артур. Малая доза спиртного пробудила в нем жгучее любопытство и одновременно притупила всякие способности к самостоятельному анализу.

– Но зато шли активные переговоры, а Штайн, кроме того что был ужасный бабник, он еще совершенно не мог держать язык за зубами. – Турецкий перешел к следующему шампуру. – Только если остальные его пассии в спортивных и околоспортивных аферах ничего не смыслили, то Марина была очень даже в струе. И, кроме того, кто сказал, что, прознав о чем-то, она не расскажет мужу, то бишь Рыбаку, то бишь главному конкуренту Решетова в борьбе за такое денежное кресло? Нет, от Марины он избавился очень даже вовремя. Только для полной безопасности ему следовало еще устроить для Штайна какой-нибудь несчастный случай, который бы обязательно закончился кастрацией. Потому что Штайн продолжал спать со всеми подряд, продолжал болтать и, наконец, нарвался на фрау Гримм, которая тоже оказалась не дурой набитой.

Короче, сделка все-таки состоялась. Штайн должен был получить от Решетова свою долю посредника. Причем Штайн хотел наличные в валюте в Москве, потому что собирался финансировать фонд «Содействие». Кстати, ты прояснил, что это за фонд такой?

– Официально они нанимали сезонных рабочих для работы за границей, – ответил Артур.

– Так это практически благотворительность с их стороны, – хмыкнул Грязнов.

– Ага. Нормальная работа: русских путан в рабство не продавали. В этой официальной части тоже были всякие махинации типа – платили вдвое меньше, чем установлено их законодательством, селили в казармах по три квадрата на человека, но наши в основном не жаловались. Приехали, немного подзаработали и уехали. Но главная статья дохода – это немецкое гражданство, которое за определенную сумму можно было получить очень быстро, не будучи малолетним узником концлагеря, не имея родственников в Германии и прочих льгот. Предприятие собирались расширять, но это почему-то встретило некоторое противодействие со стороны московских чиновников. Возможно, часть наличности Штайн собирался использовать в качестве взяток.

– Значит, Решетов пригласил Штайна в «Олимпию», куда тот, возможно для конспирации, пришел с проституткой, но вместо курьера с чемоданом денег Штайна в номере навещает Дырокол со сломанным пистолетом.

– Кстати, – снова вклинился Грязнов, выковыривая кусочек мяса чуть ли не из зуба мудрости, – Улыбабов клятвенно заверил, что к убийству Штайна не имеет никакого отношения, мотивируя это тем, что не стал бы пачкать свою территорию. Поскольку Дырокол мертв, придется поверить Улыбабову и принять версию, что Дырокола Решетов нанял лично, в обход руководства группировки… Вздрогнем, что ли?

Стаканы снова соединились в дружеском звоне. И спустя несколько секунд все трое захрустели свежими огурчиками.

Некоторое время умиротворенно молчали, прислушиваясь к ощущениям.

– Короче, – наконец выговорил Турецкий. – Решетов избавился от партнера и заграбастал его долю. Мы, как он и рассчитывал, гоняемся за Рыбаком, а он, еще как бы невзначай, подсовывает нам мотив убийства! Ну и хитер, мерзавец, ничего не скажешь… И все бы хорошо, но Рыбак не ловится, и Решетов начинает волноваться, а тут еще Катанян пьянствует с кем попало, приходится и его убирать. Но тут он почему-то использует не привычный бандитский канал, а привлекает Бруталиса, которому жутко хочется поиграть за сборную, а Катанян не приглашает. Потом возникают проблемы и с Бруталисом – новый главный тренер сборной тоже не желает его брать, а тут еще мы подобрались слишком близко. В общем, пришлось заказать и Бруталиса.

– А потом пришла Наташа Гримм, – напомнил Грязнов, снова наполнив стаканы, – и развалила их халабуду вдребезги.

– Это она случайно, – как бы защищая незадачливую журналистку, заметил Турецкий. – О Решетове и о сути аферы с телевидением она вообще не знала. Просто у нее были большие планы на Штайна, сложившиеся в основном после ознакомления с его финансовыми документами. Он и сам кое-что сболтнул, а она еще прознала о его делах с неизвестным немцем, который на паритетных началах со Штайном организовал некий фонд. Она также знала, что в Москву он приехал по делам этого фонда, и естественно предположила, что убийство как-то с этим связано. Дальше все просто. Пользуясь служебным положением, Наташа пытается сблизиться со мной, гм, чтобы узнать, кто и за что убил ее бывшего любовника, и главное – возможно побольше узнать о неизвестном немце или о фонде, который в России. Но чем дальше продвигается расследование, тем меньше у нее надежд что-то выведать.

– Потому что Генпрокуратура – не продается! – неожиданным нетвердым дискантом выкрикнул Сикорский, чем вызвал изумленные взгляды старших товарищей.

– На штайновских партнеров и его предприятия мы так и не вышли. И тут я сам, по собственной глупой инициативе, ляпнул ей о DT3, таким образом она вычислила Литтмарка. А после, убаюкав в своей постели его бухгалтера, выяснила подробности и о фонде. На подходах к Литтмарку, которого Наташа надеялась уговорить поделить с ней долю Штайна, она стала свидетелем его участия в убийстве Бруталиса.

Но в это время Литтмарка уже вел Реддвей, естественно заметивший интерес к нему Наташи. А потом появился и я…

– В общем, все умерли, – подытожил Грязнов, – только сыск бессмертен, за что и предлагаю выпить. А потом устроить салют… Кстати, – вдруг остановился он, – никак не пойму, где Рыбак взял деньги, если бабки покойного Патрушева он вернул его жене. А я так рассчитывал, что он на них проколется. – Грязнов с жалостью покачал головой, и Турецкий понял, что Слава в отличие от него еще полностью погружен в это дело, еще совершенно не остыл.

Это была отличительная черта Турецкого как профессионала: он всегда довольно быстро абстрагировался от недавних своих дел, и они больше не портили ему нервы. А может, это просто было качество молодого еще и здорового мужчины. Жизнь прекрасна, черт возьми, и не только на дне стакана!

– А вот бабки-то твой Рыбак взял у Кирсанова, – сказал он. – Просто ограбил его, и все.

– А что, Рыбак сам тебе сказал об этом? На допросе?! Вот простофиля, – ужаснулся Слава.

– Да нет, конечно. Я догадался, – скромно уточнил Турецкий. – И взял Кирсанова на понт. Тот ведь по здравом размышлении никому об этом не сказал. А сейчас ему это тем паче не надо.

– И как Кирсанов тебе это объяснил?

– Сказал, что не хотел портить свой незамутненный образ политического деятеля и будущего футбольного функционера.

– Ясное дело, – хмыкнул Грязнов. – Такие персонажи грабят только сами, обратный вариант портит их имидж. И как было дело? Неужели Рыбак к нему в гостиницу «Россия» залез?! – Похоже, Грязнов был свято убежден, что Рыбак, как человек-амфибия, способен абсолютно на все.

– Зачем такие сложности, – снисходительно улыбнулся Турецкий. – Все гораздо проще. Кирсанов крутит свои дела с Аникор-банком. У него там есть небольшой офис. Вернее, просто кабинет. Об этом очень мало кто знает. Но Рыбак как раз был в числе компетентных граждан. И он приехал к Кирсанову за помощью, поскольку полагал, что может на него рассчитывать. Но все вышло не так, как предполагал Рыбак. Кирсанов дико испугался и хотел уже было его заложить. Тогда, как я представляю, Рыбак оперативно срубил фишку: он скачал из кирсановского компьютера кое-какую информацию, которая стала его страховкой от доноса Кирсанова. У Рыбака, скорей всего, появился на него компромат. А еще он отобрал у Президента Коми пиджак, в котором по очередной счастливой для него случайности были деньги – весьма приличная сумма, а по несчастливой – мобильник.

Грязнов буквально застонал, схватившись за голову:

– Так вот по чьему сотовому телефону его в общаге на Сущевском валу вычисляли! Да… И наверняка после такой радушной встречи Рыбак стал подозревать в Кирсанове своего злого гения, – догадался Грязнов.

– Ну конечно. Я и сам топал по этой дорожке до поры до времени. А дальше было так. Рыбак отвалил, а Кирсанов освободился от скотча, которым его тот спеленал, и сделал вид, что его в кабинете не было, когда туда ворвался грабитель и украл его пиджак с телефоном. Подняли тревогу. Отсюда родился миф о великом медвежатнике Рыбаке.

– Ну и черт с ними со всеми. Итак, салют!

– Из рогаток?

– Из винтовок. – Грязнов с заговорщическим видом извлек из багажника своей «Нивы» толстенный кожаный чехол, в котором покоились ровно три винтовки с навинченными над стволом большими баллонами с краской. И завопил во всю силу легких: – Пейнтбол, пацаны!!! Уток, которых не сезон стрелять, будем метить!

Но утки, как назло, куда-то попрятались, зато из приемника, настройку которого крутил Артур в поисках подходящего к салюту военного марша, полился чарующий голос Степана Мефодьевича Переверзева:

«Два выдающихся события в футбольной жизни нашей страны…»

– Переключи, переключи немедленно! – потребовал Грязнов.

– Погоди! – остановил Артура Турецкий. – Пусть скажет. У него каждая фраза как тост. Например, «за координацию наших движений!».

«…Вышла в отборочную часть чемпионата Европы, в интереснейшей, захватывающей борьбе вырвав победу по пенальти у сборной Германии».

– За-хва-ты-ва-ю-щей, – передразнил Грязнов. – Так бы слушал и слушал.

«…Вопрос я адресую Михаилу Юрьевичу Кирсанову, единогласно избранному вчера президентом Федерации футбола Российской Федерации. Михаил Юрьевич! С вашим приходом на этот пост связывают свои надежды тренеры и специалисты, ваш покорный слуга в том числе, а также миллионы простых смертных поклонников футбола. Вы как человек новой формации…»

– Н-н-на! – Грязнов, не целясь, всадил в приемник весь свой баллон с ядовито-зеленой краской.

Content

Фридрих Евсеевич Незнанский
И дай умереть другим

Пролог

Часть первая.

УСТАНОВКА НА ИГРУ

ТУРЕЦКИЙ

ГРЯЗНОВ

ПРИГОВОРЕННЫЙ

ГРЯЗНОВ

ПРИГОВОРЕННЫЙ

ГРЯЗНОВ

ПРИГОВОРЕННЫЙ

ГРЯЗНОВ

ПРИГОВОРЕННЫЙ

ГРЯЗНОВ

ПРИГОВОРЕННЫЙ

РЫБАК

ГРЯЗНОВ

РЫБАК

ГРЯЗНОВ

РЫБАК

ТУРЕЦКИЙ

РЫБАК

ТУРЕЦКИЙ

ГРЯЗНОВ

РЫБАК

ГРЯЗНОВ

РЫБАК

Часть вторая.

ПЕРВЫЙ ТАЙМ

ТУРЕЦКИЙ

ГРЯЗНОВ

ТУРЕЦКИЙ

ГРЯЗНОВ

ТУРЕЦКИЙ

ГРЯЗНОВ

РЫБАК

ТУРЕЦКИЙ

ГРЯЗНОВ

ТУРЕЦКИЙ

Часть третья.

ВТОРОЙ ТАЙМ

ТУРЕЦКИЙ

ГРЯЗНОВ

ТУРЕЦКИЙ

РЫБАК

ТУРЕЦКИЙ

РЫБАК

ТУРЕЦКИЙ

Часть четвертая.

ДОПОЛНИТЕЛЬНОЕ ВРЕМЯ

ГРЯЗНОВ

ТУРЕЦКИЙ

РЫБАК

ТУРЕЦКИЙ

РЫБАК

ТУРЕЦКИЙ

РЫБАК

ТУРЕЦКИЙ

РЫБАК

ТУРЕЦКИЙ

Часть пятая.

ЗАМЕНА

ТУРЕЦКИЙ

ГРЯЗНОВ

ТУРЕЦКИЙ

РЫБАК

ТУРЕЦКИЙ

ГРЯЗНОВ

ТУРЕЦКИЙ

Часть шестая.

ПОСЛЕМАТЧЕВЫЕ ПЕНАЛЬТИ

РЫБАК

ТУРЕЦКИЙ

РЫБАК

ТУРЕЦКИЙ

ГРЯЗНОВ

ТУРЕЦКИЙ

ГРЯЗНОВ

ТУРЕЦКИЙ

ЭПИЛОГ