Фридрих Евсеевич Незнанский

Убийственные мемуары

Бездарен не тот, кто не умеет писать повестей, а тот,

кто пишет и не умеет скрывать этого.

А. П. Чехов

"…Приказ есть приказ, он не обсуждается, и вот в июле 1976 года «боингом» чартерного рейса бельгийской авиакомпании я прилетел из Йоханнесбурга в Антверпен. Кто знает, возможно, я был тогда в ЮАР единственным русским. А впрочем, тогда, по легенде, я был канадским горным геологом и в этом своем качестве возглавлял в Йоханнесбурге маленькую фирму, занимавшуюся геологоразведкой и шахтным проектированием.

Фирма с трудом сводила концы с концами и, когда зимой 1975 года я сменил на посту директора (а точнее, временного зиц-председателя, хотя, с другой стороны, какие еще бывают зиц-председатели?), шестидесятипятилетнего, окончательно уставшего от Африки инженера Биркенгофа, находилась практически на грани банкротства. В мою задачу входило поставить ее на ноги. Возникает резонный вопрос: почему же тогда Антверпен, Бельгия – фирма-то ведь в Африке, в Йоханнесбурге? Фирма, конечно, была в Йоханнесбурге. Но с тех пор как в 1888 году за баснословную сумму, в пять миллионов фунтов стерлингов, был выкуплен алмазный рудник в Кимберли и на свет появилась компания «Де Бирс консолидейтед майнс», именно она заправляет всем и вся в алмазоносном бассейне реки Оранжевой. И получить заказ на геологическую разведку или, скажем, проект реконструкции (читай – модернизации) алмазного рудника даже маленькой, захиревшей фирме можно было, только заручившись поддержкой влиятельного человека из «Де Бирс». Вот я и отправился в Антверпен, где и поныне расположена штаб-квартира всемирно известной компании. Я рассчитывал встретиться с Ойнером ван Хойтеном – человеком, которому буквально в сентябре того же, 1976 года предстояло возглавить йоханнесбургский филиал «Де Бирс». Ван Хойтену было тогда сорок четыре года. Законопослушный, глубоко верующий, не слишком интересующийся политикой – таков портрет этого стопроцентного буржуа. Также стоит добавить: разумеется, идеальный семьянин и любящий отец, он безумно любил жену Маргарет, а единственную дочь Хелену (ей тогда было двадцать два) просто боготворил. Ван Хойтен не так уж быстро, но довольно уверенно поднимался по карьерной лестнице. Не шагал по головам, не пользовался недозволенными методами, не злоупотреблял служебным положением, в общем и целом – был идеальным менеджером солидной компании. И все-таки я надеялся, что сумею подобрать к нему ключик.

26 июля ван Хойтен в своем роскошном особняке устроил большой и пышный прием – решил отметить свое новое назначение. Гостей было около трехсот человек, и мне не без труда удалось попасть в их число. К счастью, я был знаком с торговым атташе юаровского посольства в Бельгии Йоханом Крюгером, который также оказался в числе приглашенных, и ненавязчиво попросил его представить меня ван Хойтену. С бокалами шампанского мы вышли на не занятый гостями балкон, немного поговорили о пустяках, после чего Крюгер оставил нас наедине, и я, не особо напирая, между делом пожаловался ван Хойтену на трудности, которые испытывает мой бизнес в Южной Африке. Ван Хойтен, как радушный хозяин, вежливо выслушивал мои сетования, но эти проблемы были явно ему неблизки. И пожалуй, разговор так и остался бы пустой болтовней, если бы в тот момент, когда я, видя, что только жесткие рамки приличия не позволяют хозяину сменить мое общество на общение с более интересным собеседником, подыскивал очередную фразу-жалобу, не появился дворецкий ван Хойтена с телефонной трубкой в руках.

– Ваша дочь, сэр, – склонившись в подобострастном поклоне, сообщил дворецкий, и ван Хойтен, извинившись передо мной, ответил на звонок.

Я из элементарных правил приличия отступил на десять шагов, но уходить не торопился. Мне нужно было все-таки добиться от ван Хойтена обещания посодействовать, хотя бы намека на обещание. И этого в тот момент было бы достаточно: ван Хойтен свои обещания выполнял всегда, а я твердо знал, что он именно тот человек, который в силах мне помочь. Я делал вид, что полностью поглощен изучением пузырьков в своем бокале, но лицо ван Хойтена исказила такая гримаса, что это невозможно было не заметить. Обычный, нормальный человек на таком расстоянии, разумеется, не смог бы уловить чужого разговора, но ко мне это не относилось. Его дочь что-то явно кричала в трубку. Слов, к сожалению, разобрать я не мог, но по обрывкам звуков смог предположить, что она чем-то расстроена. Ван Хойтен, видимо, не понимал, о чем она говорит, потому что попросил ее повторить все еще раз. Он слушал, и лицо его все больше и больше вытягивалось. Теперь он был не столько удивлен, сколько напуган. Он, видимо, утратил контроль над собой, потому что переспросил довольно внятно:

– Трупы?! Наркотики?!

И тут же спохватился, вымучил на лице улыбку, но она вышла настолько жалкой, что никого не способна была обмануть. Его дочь попала в какие-то серьезные неприятности. И, как видно, совершенно неожиданные неприятности. Короче, ван Хойтен был просто в шоке.

– Обязательно приеду, обязательно! – сказал он и отключился. – Извините, я вынужден вас оставить, – сказал он мне и, сделав шаг, покачнулся, схватившись за сердце.

– Я могу вам чем-то помочь? – спросил я, поддерживая его под локоть.

Он снова вымученно улыбнулся и попытался уверить меня, что все в порядке:

– Просто семейные неурядицы.

– Это ваш семейный стиль? С трупами и наркотиками? – небрежно уточнил я. – Извините, так уж получилось, что я услышал обрывок вашего разговора. Обещаю, что все услышанное забуду тут же, не сходя с места. Но все же… все же, может, позволите мне вам помочь?

– Я справлюсь… – Он беспомощно вертел в руках телефонную трубку, конечно же не зная на самом деле, что делать.

Дворецкий ушел сразу же, едва только сообщил о звонке, на балконе мы были одни. Не будь ван Хойтен так напуган, возможно, он сочинил бы для меня вполне правдоподобную историю о проблемах своей дочери, но в тот момент он явно был на это неспособен и в отчаянии, не помня себя, просто выпалил правду:

– Хелена, моя дочь, сейчас находится в какой-то запертой квартире! В соседней комнате три трупа и чемодан с героином! Она не знает, что делать, не может выбраться, боится звонить в полицию… Ее видели соседи, и она думает, что они уже вызвали полицию.

– Это наверняка какое-то недоразумение… – заметил я.

– Конечно, – обрадовался ван Хойтен. – Каро, шеф полиции Антверпена, как раз сейчас здесь, я немедленно попрошу его во всем разобраться! Конечно же, как я раньше не подумал?!

– А если это все-таки не недоразумение? – небрежно предположил я. – Или если прояснить его окажется не так просто? Или если ваша дочь окажется замешана в нем всерьез?

Ван Хойтен тут же снова сник:

– Я должен сам поехать и забрать ее…

– У вас гости. Они заметят ваше отсутствие. Давайте я это сделаю.

Он изумился:

– Вы?

– Почему бы и нет?

– А если вас тоже арестуют? Ради спасения чужой дочери вы согласны так рисковать?!

– У меня тоже есть дети, – вдохновенно сообщил я. Это было правдой, но только в единственном числе.

Ван Хойтен замер в нерешительности. Было заметно, что он очень хотел бы разделить со мной груз ответственности, но все те же пресловутые приличия не позволяли ему просить о помощи.

– Говорите, где это, и я еду, – прервал я его размышления и облегчил ситуацию.

Он назвал мне адрес рядом с парком Альберта, в двух шагах от гостиницы «Фирейн», в которой я остановился, но, когда я уже был в дверях, схватил меня за руку:

– Бесполезно! Даже если вы увезете ее, полицейские проследят телефонный звонок из той… квартиры мне – и все равно расследования не избежать.

– Я и это улажу, – пообещал я. – Как, вы сказали, зовут шефа местной полиции, Каро? Я позвоню ему сюда и сообщу о трупах и героине, но скажу, что звоню с той самой квартиры. Таким образом, вы и объясните ваш номер в списке звонков с того телефона. А ваша дочь, скажем, звонила из какого-нибудь кафе. Есть кафе, или бар, или дискотека, которые она посещает регулярно?

– Да, конечно-конечно…

– Идите к гостям и постарайтесь выглядеть веселым и естественным. Все будет хорошо, – подбодрил я его на прощание.

Дочь ван Хойтена, рыженькую толстушку Хелену, я увез в бар «Зеленая корова» буквально за минуту до приезда полиции. Отпечатки ее пальцев там, где они могли остаться, я, конечно, стер, но несколько фотографий миниатюрной скрытой фотокамерой на всякий случай сделал: Хелена на фоне трупов и рядом с чемоданом. Подкрепившись тремя порциями виски без льда и воды и уверившись в том, что я действительно друг ее отца, девушка рассказала, как попала в такую переделку. Разумеется, ни к наркотикам, ни к убийствам она не имела никакого отношения. Она вела самостоятельную жизнь, работала в музее народного искусства и этнографии. Примерно две недели назад к ней обратился некий американский коллекционер Алекс Маленс, родившийся и проведший детство в Бельгии и пожелавший передать их музею часть своей коллекции старинных марионеток. Хелена несколько раз с ним встречалась, он показывал ей каталог своей коллекции. Этим вечером они должны были окончательно обговорить условия и сроки передачи коллекции, которая как раз плыла в Антверпен морем из Штатов. Но вместо коллекционера Маленса по указанному им адресу девушка обнаружила базу наркоторговцев. В квартире оказалось три трупа и не менее трех килограммов героина. А дверь, оказавшаяся незапертой, когда она пришла, захлопнулась за ней и по какой-то роковой случайности изнутри не открывалась… Через два часа я отвез девушку домой, а следующим вечером отец посадил ее на круизный лайнер и отправил в многомесячное кругосветное путешествие.

Ван Хойтен организовал для меня и моей фирмы самые выгодные контракты. «Геологоразведка» на северных границах ЮАР и в Намибии очень помогла нашим ангольским друзьям. Заработанные нами немалые деньги не имели свойства прилипать к рукам моим и моих товарищей и практически полностью уходили в кассу АНК (Африканского национального конгресса), потому что каждый из нас, делавший свое дело, понимал, что все должно быть подчинено главной цели. Вопрос личного благосостояния стоит на последнем месте, а в идеале и вовсе возникать не должен. А если стараться исключительно для себя – это дорога в никуда, которая рано или поздно закончится тупиком, а может быть, и обрывом.

Но главное, что я хотел сказать, вспоминая историю моей первой встречи с ван Хойтеном: если желаешь достичь ощутимых результатов, и не только в бизнесе, не стоит экономить на мелочах, не нужно суетиться, форсировать события и ждать немедленных дивидендов от каждой вложенной копейки. Если, конечно, действительно ждешь ощутимых результатов. Ведь и фирма в Йоханнесбурге, начиная от ее регистрации на территории Канады с последующим переездом в ЮАР, и мой визит в Антверпен, и попадание дочери ван Хойтена в квартиру с наркоторговцами, и последующее чудесное спасение от полицейского разбирательства – плод длительной и кропотливой работы многих людей. Каждый исполнил свою маленькую роль: и «американский коллекционер» Миша Фрайберг, и Андрей Иванов, не забывший вовремя «обрадовать» Каро, и те ребята, что избавили мир от троицы негодяев наркоторговцев, и те, кто безошибочно рассчитал слабые места ван Хойтена, и те, кто надежно страховал меня во время операции спасения Хелены. Имен многих работавших в рамках той операции я по понятным причинам назвать не могу, но все они честно и профессионально сделали свое дело…"

18 октября

Небо было серое, как асфальт, погода намечалась мерзкая, настроение отвратительное, печень покалывала, и жизнь не удалась. С утра Турецкий выпил не три, как водится, а четыре чашки кофе, пытался себя взбодрить, и все безуспешно, а ведь ему надо было сегодня присутствовать на расширенной коллегии Генеральной прокуратуры, и не просто присутствовать, а возможно, даже выступать. Впрочем, это было одно название – расширенная коллегия. На самом деле коллегия была как коллегия: генеральный, его заместители и узкая группа следователей Управления по расследованию особо важных дел. Ни председателя Верховного суда не позвали, ни представителей ФСБ, ни ДИС, ни – из других карательных и фискальных органов. Расширенной же она стала по причине присутствия одного только человека – президента. Турецкий в числе еще нескольких избранных знал, что он приедет, – Меркулов предупредил. Турецкий не видел президента лично, было только общение по телефону в истории с пропажей собаки и вакциной черной оспы (См. роман Ф. Незнанского «Поражающий агент» (М., 2002).), и ему любопытно было, обозначит ли как-то первое лицо государства, что называется, на людях факт их знакомства. Все же забыть его он никак не мог.

Президент появился без двух минут десять, когда ждали-то уже, собственно, только его. В противном случае генеральный давно уже, не глядя поминутно на часы, начал бы совещание. Турецкий обратил внимание, как президент снял пальто и повесил его в воздухе за спиной. Рука верного помощника пальто молниеносно подхватила. С некоторых пор, между прочим, у них ввели новый регламент: генеральный распорядился, чтобы перед началом заседания играли новый старый гимн. Это было патриотично и модно. На этот раз, однако, вышел небольшой конфуз. После окончания гимна генеральный решил, что надо поаплодировать, и хлопнул было в ладоши, но оказалось, что президент уже протянул ему ладонь для рукопожатия. Тогда генеральный сбился с ритма и тоже протянул руку, но оказалось, что президент, решив подчиниться заведенному, как он решил, порядку, уже тоже захлопал, короче говоря, легкая неразбериха – отметил про себя Турецкий, да и не он один. Вид у президента был, как обычно, холодноватый, немногочисленные волосы тщательно расчесаны один к одному, глаза не улыбались, голубой костюм сидел без малейшей морщинки. Президент вежливо выслушал доклад Меркулова, несколько формальных к нему замечаний генерального и, наконец, решил вмешаться…

Но что такое коллегия, в самом деле? Турецкий специально накануне попросил Мишку Федоренко заглянуть в энциклопедический словарь и теперь протирал штаны с чувством долга, потому что обладал необходимыми знаниями. Коллегия – это:

группа лиц, образующих руководящий, совещательный или распорядительный орган (например, коллегия министерства, судейская коллегия);

добровольное объединение лиц одной профессии;

название высшего правительственного учреждения в России восемнадцатого века;

название некоторых учебных заведений в России восемнадцатого – начала двадцатого века.

Ну учебное заведение нам не подходит, решил Турецкий, хотя, конечно, жаль. Но не подходит так не подходит. Правительственное учреждение двухсотлетней давности – тоже проехали. Остается два варианта: руководящий орган или добровольное объединение. По факту коллегия Генпрокуратуры, конечно, руководящий орган, ну а по сути – добровольно-принудительное объединение…

Вмешался президент решительно и надолго. Все даже несколько оторопели: президент говорил около часа. Турецкий решил, что это больше похоже на доклад Федеральному собранию, чем на такое формальное событие, как заседание коллегии Генпрокуратуры. Президент обрушился на руководство Генпрокуратуры с убийственной, мягко говоря, критикой. Как говорят в таких случая в теленовостях, «он, в частности, сказал», что за прошлый год семь тысяч семьсот умышленных убийств остались нераскрытыми. И еще сто тысяч иных тяжких преступлений. Президент говорил по бумажке, но от этого не менее эмоционально. Иногда, если фраза была длинной и переходила со страницы на страницу, президент поднимал глаза и говорил: «Ни в коем случае нельзя сидеть сложа руки, шевелиться надо, шевелиться!» Президент твердо знал, что хотел сказать. Работники Генпрокуратуры слушали не шелохнувшись. Звук «э-э-э» между словами прозвучал всего однажды, когда глава государства переворачивал страницу.

Самое неприятное, что о таком камерном мероприятии, как заседание коллегии, оказались осведомлены журналисты. Впрочем, ничего удивительного, пресс-служба президента уведомила крупнейшие СМИ, что глава государства собирается сделать заявление прямо на ступеньках дома на Большой Дмитровке. Об этом Турецкому сообщил знакомый журналист из ИТАР-ТАСС, Андрей Игнатьев. Турецкий ни с кем не поделился этой информацией, потому что догадывался, какого рода заявление намерен сделать президент. Да и что тут можно было изменить? После недавних непопулярных, как показывал рейтинг, действий в Чечне, перестановок в правительстве и малоконструктивных поездок по Европе президенту нужен был красивый популистский шаг, и смена нынешнего генерального прокурора было именно то, что надо. А то, что президент сперва посетил заседание коллегии, после чего буквально на открытом воздухе задумал убрать генерального, добавляло в его облик дополнительной динамичности. Кто там знает, о чем говорил рейтинг, чего не хватало президенту, может, именно динамичности.

Так или иначе, но, закончив выступление, он встал, протянул руку назад, и из воздуха появилось пальто. Ни с кем персонально не прощаясь, но вдруг встретившись взглядом с Турецким, президент двинулся к выходу. Турецкому показалось, что, глядя ему в глаза, президент прищурился, или, может, это была улыбка? Никакого вывода сделать он не успел, потому что президент уже отбыл, генеральный его сопровождал до выхода из здания. Что было дальше, оцепеневший Турецкий видел, как и все остальные присутствующие, по монитору, показывавшему, что происходит у выхода из Генпрокуратуры, и одновременно – по телевизору, который предусмотрительно включил Меркулов, потому что тут же президент появился в прямом эфире РТР. Вот он стоит на крыльце – импровизированная пресс-конференция, к которой растерянный генеральный был явно не готов. В журналистской толпе мелькнула знакомая физиономия Игнатьева. Хана генеральному, подумал Турецкий, без особого, впрочем, сочувствия. Засиделся, в самом деле, его предшественники менялись с периодичностью не реже чем раз в год. Одно хорошо – выступать так и не пришлось.

А впрочем, Турецкому сейчас все это было до лампочки. Он мечтал об отпуске. С отпуском его динамили полгода. Турецкий предполагал нечто подобное, поэтому проситься начал еще в середине весны, но оказалось – все равно опоздал. Теперь, в середине октября, он уже не надеялся застать где-нибудь бархатный сезон, но ведь есть же на свете, в конце концов, Анталия, и если собраться с силами, в смысле со средствами… Сперва, правда, надо было закончить с убийством Крапивина, мэра подмосковного Озерска.

Крапивина взорвали месяц назад в служебной «Волге». Пока «Волга» стояла на перекрестке в ожидании зеленого света, мимо нее пробежал человек, бросивший через опущенное боковое стекло гранату прямо на колени мэру. Выскочить не смог ни сам мэр, ни его водитель, который вообще, наверно, не успел ничего понять. Свидетелей, которые могли бы составить словесный портрет бомбометателя, не нашлось.

Прямых улик по этому делу ни против кого не было. Впрочем, глава районной администрации Озерска господин Талеев и директор ЗАО «Зеленая улица» господин Онищенко уже давно взяты под стражу и не сегодня завтра, глядишь, и признаются, что присвоили 1,5 миллиона из 3,8 миллиона рублей, выделенных из областного бюджета для приобретения жилья медицинским работникам города Озерска, где уже несколько лет функционирует один из крупнейших в стране, укомплектованный ультрасовременной аппаратурой кардиологический центр. А если Талеев с Онищенко признаются, то тут прямой мотив к убийству Крапивина, который эту аферу раскопал и даже кое-какие документы в Генпрокуратуру отослать успел, о чем ни Талеев, ни Онищенко, к счастью, не догадываются. Они лишь знали, что Крапивин пронюхал о махинации, но договориться с ним не смогли. Там вообще любопытная цепочка получается. Двоюродным племянником Талеева является некий Виктор Заминайло, в недалеком советском прошлом вице-чемпион Европы по вольной борьбе, а ныне – вор в законе Мятый. Два года назад Мятый получил срок за хранение наркотиков, а полгода назад бежал из мордовской колонии и с тех пор находится в федеральном розыске. Конечно, у нас дяди за племянников не отвечают, но если факт тщательно скрываемой родственной связи подтвердится, то Талеева можно будет прижать уже основательней…

Эту неожиданную информацию Турецкий получил от Славы Грязнова и держал как козырного туза в рукаве. Мятый в Озерске никогда не жил, но через подставных лиц приобрел там солидную недвижимость, которая, по сведениям Грязнова же, составляла главную часть общаковой кассы ореховской бандитской группировки, к которой и принадлежал Мятый-Заминайло. Таким вот, значит, способом бандюки теперь стали хранить свои трудовые сбережения. Мятым-Заминайло и ореховской группировкой Вячеслав Иванович Грязнов занимался четыре последних года – то нащупывая новые ниточки, то хватая руками воздух. Он держал Турецкого в курсе событий, справедливо предполагая, что, как уже не раз бывало, координация гипотетических усилий МУРа и Генпрокуратуры может дать неожиданный результат. Турецкий не без удовольствия выслушивал долгими зимними вечерами байки о похождениях бравых муровских сыщиков, без устали бредущих по следу ореховских братков, но помочь до сей поры ничем не мог. И вот теперь, если бы удалось доказать непосредственную финансовую связь главы районной администрации Озерска Талеева со своим криминальным племянником, то дело могло принять совсем иной оборот, потому что были там и другие любопытные подробности…

Тем временем президент поднял руку: попросил внимания – и подошел к микрофону. Он успел сказать только три слова:

– Нам нужен порядок! – После этого замолчал, удивленный явным нарушением субординации и этикета: невидимый прежде помощник вдруг материализовался и отчаянно жестикулировал мобильным телефоном. Эти кадры потом обошли крупнейшие телекомпании мира. Президент подумал еще несколько секунд и отошел от микрофона, ровно настолько, чтобы помощник смог, не попадая больше в кадр, что-то ему передать. Потом президент снова подошел к микрофону. – К несчастью, – сказал, он немного пожевав губами, как он делал обычно, импровизируя в прямом эфире, – к несчастью, мне выпала сомнительная честь озвучить одно печальное событие. Сегодня утром в своей квартире был убит ветеран Департамента иностранной службы генерал-лейтенант Валентин Николаевич Ракитский. В этой связи хочу сказать, что, поскольку речь идет о представителе спецслужб и по правилам расследовать его должен следственный аппарат этой спецслужбы… – президент посмотрел на бледного генерального прокурора и поднял палец, – этим делом будет заниматься Генеральная прокуратура. Это все.

Генеральный прокурор сделал шаг назад, оперся о серый облицовочный гранит, но все равно медленно сполз на землю. Все телекамеры мигом забыли о президенте и снимали эту уникальную картину в разнообразных ракурсах. Но поскольку генеральный находился в «зоне жизненного пространства президента», к нему никто не посмел сунуться, а президент догадался повернуться далеко не сразу, то четверть минуты потерявший сознание пожилой человек лежал у него за спиной.

Позднее, когда генерального уже увезли в ЦКБ с сердечным приступом, когда схлынула вторая волна журналистов, когда всем сотрудникам прокуратуры по нескольку раз позвонили жены, когда пришлось отключить все телефоны, включая мобильные, Константин Дмитриевич Меркулов, возобновивший в отсутствие генерального заседание коллегии, объяснил подоплеку такого решения президента – почему расследование будет вести не ФСБ и не ДИС:

– Все очень просто. Разумеется, это нигде озвучено не будет, но… необходимо исключить возможность того, чтобы одна спецслужба покрывала другую.

– А такая возможность есть, что ли? – зло спросил Турецкий. – Иначе говоря, есть подозрение, что в гибели сотрудника Департамента иностранной службы виновато само упомянутое ведомство? Имеется уже такая версия?

– Александр Борисович, – сухо ответил Меркулов, – никто так не думает. И ни у кого не имеется такой версии – хотя бы потому, что вообще еще никакой версии не имеется. Но в подобной ситуации правила хорошего тона требуют перепоручить следствие другому ведомству. Президент поступил вполне разумно. И хочу обратить ваше внимание, сколь оперативно он принял это решение. Такой оперативности нам всем не хватает.

– И динамичности, – буркнул Турецкий.

– И динамичности, – согласился Меркулов. – Надеюсь, что в самое ближайшее время, господин Турецкий, вы сможете нам продемонстрировать подобное отношение к делу. Это расследование будете вести вы. Сформируете группу по своему усмотрению.

Турецкий даже привстал от неприятного изумления и только рот открыл. Ну, Костя, такую свинью подложить!

– А как же убийство Крапивина?! – спохватился он. – Я же связан по рукам и ногам! Там же хлебать не расхлебать!

– Останется при вас, Александр Борисович, – успокоил Меркулов.

– А как с правовой точки зрения? – подал голос кто-то из коллег-"важняков".

– Согласно закону, генеральный прокурор может принять к производству любое дело, изъяв его из следственных аппаратов ФСБ, МВД и так далее. Господа юристы, – подытожил Меркулов, – это все.

Турецкий был настолько обижен на приятеля, что, не вступая больше с Меркуловым ни в какие переговоры, тут же отправился на место преступления. Собственно, пока что он даже не знал – преступления ли. Может, происшествия? Убили Ракитского или это был несчастный случай, предстояло еще разобраться. Турецкий был настолько зол, что молча кивнул Мишке Федоренко – своему помощнику, экс-следователю районной Бабушкинской прокуратуры, которого он переманил к себе полгода назад после успешной стажировки в Генеральной, и все еще был этим фактом доволен. Мишка, толстый увалень, умудрялся перелопачивать такие объемы черновой работы, какие другим «важнякам» и не снились. Даже Грязнов давно уже обзавидовался. Мишка, мигом уловив настроение шефа, сам сел за руль. Ехать было всего ничего – в Плотников переулок. Там, в доме сталинской постройки, дислоцировалась скромная четырехкомнатная квартира Ракитского.

Турецкий, естественно, не знал логику рассуждений президента, собиравшегося снимать генерального прокурора, но поменявшего свое решение в считанные секунды. Он не знал, что творилось в голове у другого человека, но предположить, конечно, мог. Во-первых, надо было немедленно показать всем, что, не смотря ни на что, в Датском королевстве все спокойно. Во-вторых, вполне достаточно было скандала в одном ведомстве: внезапная смерть бывшего разведчика (хотя разведчики, как известно, бывшими не бывают) и так наделает шороху – мало не покажется.

Что касалось самого генерала Ракитского – Турецкий пару раз видел его и даже был с ним формально знаком. Однажды, полгода назад, их представили друг другу на каком-то приеме, на который Меркулов силой его (Турецкого) затащил, а пару месяцев спустя Турецкий еще раз столкнулся с Ракитским в Лужниках, на футбольном матче «Торпедо» – «Уралан». Ракитский кивнул первым, – значит, узнал – ну еще бы, профессиональная память – и направился, Турецкий специально проследил это, в VIP-ложу. А «Торпедо» бездарно проиграло, что, как водится, объяснили сменой поколений игроков.

Вообще же впечатления остались расплывчатые. Турецкий, тоже обладавший неплохой зрительной памятью, теперь с удивлением отметил, что запомнил лишь высокого, крепко сбитого седого мужчину с внешностью типичного дипломата, то есть, на самом деле, вообще без внешности. Такой легко затеряется в любой толпе, одень только его соответствующим образом.

Турецкий открыл простую картонную папку с тесемочками, на которой корявым Мишкиным почерком было написано «Ракитский». Это были формальные биографические сведения, которые Федоренко успел собрать. Потом их будет гораздо больше, образ покойного чекиста обрастет нужными и ненужными подробностями, которые позволят составить объемный портрет, но и отношение к нему уже станет более субъективным, на Турецкого вольно или невольно будут влиять источники информации, так что первоначальная скудость информации пока что даже и к лучшему. Итак.

Ракитский Валентин Николаевич, шестьдесят два года. Генерал-лейтенант в отставке, последнее звание получил, когда его отправляли на пенсию. Еще год назад – заместитель директора Департамента иностранной службы, то есть того самого что ни на есть засекреченного заведения, где обретаются и воспитываются шпионы. Родился в Москве, в семье горного инженера. Два высших образования – Горный же, кстати, институт и МГИМО. Многолетняя работа за рубежом. Уже десять лет, как разведен. С бывшей супругой отношений не поддерживал. Через полгода после развода Виктория Павловна Ракитская снова вышла замуж, и теперь она – Левченко, супруга крупного врача-невропатолога. Ракитская-Левченко моложе своего бывшего мужа на пятнадцать лет, живет в Санкт-Петербурге. Ракитский больше не женился, интересно, сказалось ли это как-то на его карьере. У Ракитского есть взрослая дочь, Ольга, двадцать девять лет, не замужем, детей нет, биолог-аспирант и преподаватель МГУ, сейчас она, несмотря на самый что ни на есть учебный сезон, – за границей, отдыхает с приятелем на Кипре. Увлечения самого Ракитского были самые разносторонние. Да и что одно можно выделить, в самом деле, у человека, который знал восемь языков?! Ну рыбная ловля (вся кладовка удочками и рыболовными снастями была забита). Антиквариат, живопись. Футбольный болельщик, кстати со стажем, за «Торпедо» болел, еще со стрельцовских времен. Домашних животных, птичек, рыбок и прочих гадов не держал. Особенно близких друзей не было. А может, и были, предстоит выяснить. Любовница? Неизвестно. Одно слово – шпион. Вернее, разведчик, поправил себя Турецкий, шпионы – это у них, у нас – разведчики. Работал в Африке, Бельгии, ГДР. Что еще? Правительственных наград – вагон и десять маленьких тележек, включая награды иностранных держав, что для дипломата его, в общем-то, небольшого ранга (выше второго секретаря посольства он никогда не поднимался) нехарактерно. Дважды Ракитский представлялся к званию Героя – Советского Союза и России. Оба раза не получил. Тот еще, короче, дипломат.

Притормозили немного заранее, возле котельной, потому что дальше негде было припарковаться. Возле подъезда дома, выходящего на старый Арбат, точнее – прямиком к памятнику Окуджаве, уже стояли несколько машин, в одной из них, «Ауди А6», сидели двое мужчин в штатском, которые при появлении «Волги» Турецкого выбрались наружу. Один – шатен, второй – лысоватый, но не полностью, а на макушке, на манер Зинедина Зидана. Шикарная машина, однако, подумал Турецкий, сотня моих зарплат, не меньше.

– Александр Борисович? – спросил рыжеватый и, не дожидаясь подтверждения, представился: – Подполковник Кузнецов, – кивок на лысоватого, – полковник Ватолин. – Ватолин молча поклонился. – Мы работали с Валентином Николаевичем до его отставки. Можете нами располагать.

Неплохо, подумал Турецкий, и искать субчиков не придется, на ловца и зверь бежит. Хотя кто тут зверь, а кто ловец – поди разберись. Кузнецов – нормальная фамилия для разведчика.

– Как вас зовут? – Турецкий протянул ладонь.

– Георгий Иванович, – сказал Ватолин приятным баритоном.

– Антон Николаевич, – отрекомендовался Кузнецов, – лучше просто Антон. Мы узнали о случившемся всего час назад – и вот места себе не находим. Мы, конечно, понимаем, Александр Борисович, что это ваше расследование и у вас все полномочия, но ведь вам непременно понадобится наша помощь, так что же время тянуть…

Ватолин кивнул в знак согласия.

Просто Антону было не больше тридцати пяти, а лысоватому Ватолину – под пятьдесят. Все вместе они уже поднимались в лифте на шестой этаж. Лучше держать их в поле зрения, подумал Турецкий, так оно безопаснее. Федоренко, разумеется, был рядом.

В квартире помимо трупа были три эксперта-криминалиста, участковый милиционер и грязновский оперативник, снимавший показания с участкового. Соседа, собственно, и обнаружившего труп, он уже отпустил. Турецкий поздоровался и жестом показал, чтобы все продолжали заниматься своими делами. После этого он взял Ватолина и Кузнецова за рукава пиджаков и отвел на кухню, по дороге шепнув Федоренко:

– Продержи их тут четверть часа, любые вопросы задавай, поправдоподобней только…

Миша сообразил, что начальство желает лично осмотреть тело и чтобы при этом дисовцы не присутствовали. Он живо поставил на плиту чайник со свистком, вытащил диктофон и повернулся к Ватолину как старшему по званию:

– А скажите мне, любезный Георгий Иванович, когда, при каких обстоятельствах вы в последний раз видели покойного Ракитского. Сколько продолжалась ваша встреча, о чем вы говорили, во что он был одет, присутствовал ли там кто-то еще, а также все остальное, что сочтете нужным сообщить.

Ватолин усмехнулся, уловку эту он, конечно, разгадал сразу, но не возражал. Он подошел к кухонному шкафчику и достал из него вместительную турку:

– Валентин Николаевич терпеть не мог растворимый кофе и меня к натуральному приучил.

Федоренко оценил этот шаг. Ватолин сразу, без колебаний показывал, что в доме этом он бывал не раз и с покойным состоял в отношениях неформальных. Кузнецов сидел на табуретке ровно, по-армейски, но в то же время и расслабленно, без нагрузки на позвоночник.

– Как, кстати, в ДИСе узнали о смерти Ракитского? – поинтересовался Миша, наблюдая за манипуляциями с туркой и молотым кофе.

– Позвонили из милиции, – объяснил Кузнецов. – Сосед, который вместе с сантехником труп обнаружил, знал, где Валентин Николаевич работал, и посоветовал туда сразу позвонить.

– Сантехник? – удивился Миша. – Как это – сантехник труп обнаружил?!

– Да вы не знаете, что ли, ничего еще? – удивился в свою очередь и Кузнецов. – Накануне вечером Ракитский вызвал сантехника, его залили соседи сверху.

Федоренко машинально поднял голову и сразу же увидел на высоком лепном потолке свежие потеки. Действительно залили.

– Сантехник пришел в десять утра, позвонил, никто не ответил, тут заметил, что дверь не заперта, ну дальше понятно. Он, как Ракитского увидел, перепугался – и сразу к соседям.

На кухню вошел хмурый Турецкий, взял Мишину чашку с кофе, выпил в три глотка.

– Значит, такая фигня, Михаил. Возьми у товарищей офицеров их координаты и проводи их к машине, ты мне нужен.

Кузнецов с Ватолиным без лишних возражений встали и пошли к выходу. Но Федоренко тут же шепнул Турецкому на ухо пару слов. Тот немедленно изобразил на своей физиономии подобие улыбки.

– Георгий Иванович, – придержал он Ватолина за рукав, – давайте все же не будем время терять и лишние телодвижения потом… Пока не приехала дочка Ракитского… Вы, видимо, не раз бывали в этой квартире, верно? Не могли бы вы сейчас пройти по ней с моим помощником и попытаться припомнить, чего здесь теперь не хватает?

Ватолин так же молча развернулся в обратном направлении, а Кузнецов без звука сел на первый попавшийся стул.

Ну и выучка, подумал Турецкий, железные ребята, нам бы таких.

Подозреваемым номер один пока что оставался сантехник Василюк. Подозреваемым номер два – сосед Ракитского по фамилии Андреев. Все это, конечно, было курам на смех, но только эти двое умудрились оставить в квартире Ракитского немыслимое количество отпечатков пальцев, иных (помимо самого Ракитского, разумеется) там не нашлось.

Валентин Николаевич Ракитский был обнаружен мертвым в собственной спальне между 10.05 и 10.12. Когда его нашли, он лежал поперек кровати, лицом вниз, в халате и носках, у него были немного влажные волосы, – наверно, недавно принимал душ. В затылке у него зияла приличная дыра от пистолетного выстрела, сделанного, скорей всего, с близкого расстояния. Пуля вышла через переднюю часть лица, мало что от него оставив, и застряла в стене, превратившись в бесформенный комочек свинца.

Едва глянув на него, Турецкий решил, что калибр не меньше девяти миллиметров. Выстрела никто в доме не слышал, незнакомых подозрительных и неподозрительных – входящих и выходящих из дома – тоже не видел. А впрочем, и некому особо: лавочки возле подъезда нет, бабульки там не сидят.

Но самое странное, что из квартиры, переполненной иконами и картинами, исчезла, по словам соседа Ракитского – профессора Андреева, картина работы неизвестного художника, постоянно висевшая в спальне. То же самое сказал и полковник Ватолин. В спальне имелся встроенный в стену сейф, но его содержимое оказалось нетронутым, во всяком случае, там лежали рисунки Василия Кандинского – по словам Ватолина, самая ценная часть коллекции Ракитского, а также тринадцать с половиной тысяч долларов и пистолет Макарова (кстати, те же девять миллиметров) с патроном, засланным в ствол. Но магазин у пистолета был неполный. Имел ли к дырке в голове своего хозяина этот ствол какое-то отношение, пока было неизвестно. Лежал же он там, как можно было догадаться, по очень понятной причине: если хозяина силой вынуждают открыть сейф, то с готовым к бою пистолетом, который при известной сноровке оттуда можно выхватить, у него появлялся шанс.

В сейфе был кодовый замок «дибл», который можно открыть только в определенный интервал времени, а если в него не попасть, то неминуемо срабатывает сигнализация. Справиться с ним обычными медвежатниковскими средствами, не производя при этом шума, вообще нереально, открыть можно, только зная время. И вся квартира Ракитского тоже стояла на сигнализации. Однако никаких сигналов на милицейский пульт не поступало. Это, правда, еще ни о чем не говорило: Федоренко позвонил на пульт и выяснил, что Ракитский включал сигнализацию крайне редко, два-три раза в месяц.

Изощренный замок во входной двери, тоже системы «дибл», так же как и сейф, следов взлома или отмычки на себе не имел. Возможно даже, что Ракитский сам пустил убийцу в квартиру. А возможно, и нет. Значит, либо у убийцы был свой ключ, либо Ракитский его знал и не удивился его приходу. Если это не сантехник и не сосед, предположил Турецкий, то он человек крайне осторожный и аккуратный. Никто из остальных опрошенных соседей не видел утром посторонних людей, заходивших в подъезд и тем более звонивших в квартиру Ракитского. Но с другой стороны, не было и свидетелей, которые могли бы утвердительно заявить, что они наблюдали за дверью в упомянутую квартиру хотя бы с половины десятого до десяти утра.

Дело со всех сторон представлялось мало того что абсолютно глухим, так еще и каким-то на редкость дурацким. На кой черт, спрашивается, надо было выносить какую-то говенную картинку из хаты, под завязку упакованной гораздо более ценными вещами?! Значит, там было что-то еще, про что не знали ни Ватолин, ни сосед Андреев, ни даже дочка убиенного хозяина. И оно исчезло.

19 октября

Ольга Ракитская опоздала всего минуты на две, не больше, что красивым женщинам в вину не ставится, даже если это опоздание в Генеральную прокуратуру.

Турецкий быстро оценил вошедшую в его кабинет молодую женщину: очень эффектная, выше среднего роста, каштановые волосы до плеч, лицо покрывает ровный загар, глаза некрасные – не плакала, голос ровный. Дочь разведчика.

Из– за неплотно прикрытой двери дочь разведчика провожал потрясенным взглядом Миша Федоренко. Турецкий закрыл дверь и галантно усадил даму в свое кресло.

– Александр Борисович, а вы кто? – без обиняков спросила Ольга Ракитская. – В смысле звания там, должности?

– Государственный советник юстиции третьего класса, ну и старший следователь, разумеется, Управления по расследованию особо важных дел Генеральной прокуратуры.

– Папа круче был, – вздохнула Ракитская.

– Но у меня еще все впереди, – пообещал Турецкий. – Хорошо, Ольга Валентиновна, что вы прилетели сразу же, едва узнав о случившемся.

– Не надо отчества… Сразу прилетела? А как же иначе? – Ольга повела плечом, и Турецкому стало не по себе от этого чисто женского жеста. Это свидетель, сказал он себе, спокойно, просто свидетель.

– А, я понимаю, – говорила тем временем Ольга. – Вы о матери моей говорите, да? Что, она не приехала до сих пор?

Турецкий помотал головой.

– Ну а вы удивляетесь, конечно, да? Вроде уже сутки прошли и из Питера ходу всего ничего, да? Так не удивляйтесь. Если сразу не прилетела, теперь не скоро дождетесь.

– Не понял.

– Значит, у нее очередной рецидив.

– Все-таки лучше сами объясните, Оля, о чем вы сейчас говорите, – так мы время сэкономим.

– Просто она алкоголичка, – сообщила Ракитская о собственной матери без особого сочувствия. – Хорошо еще, что муженек – доктор, вот он и следит и, как только она с катушек слетает, тут же в клинику укладывает.

– И давно это?

– Да лет десять уже с перерывами. В которых она ведет очень насыщенную жизнь, каковая нам с вами, гражданин следователь, и не снилась!

Однако, подумал Турецкий.

– Началось все, когда отец из заграницы насовсем вернулся. Пока он там был, она, видимо, как-то держалась, а потом – все. Кроме того, она в последние годы его отсутствия роман со своим доктором закрутила, ну вот за него потом и замуж вышла, когда отец развод дал. Здесь можно курить?… Спасибо.

– Значит, все эти десять лет ваша мама прожила в Ленинграде, то есть в Санкт-Петербурге. Простите, я уже много лет так говорю и никак не привыкну…

– Да… Странно. – Ракитская пристально посмотрела на него. – Знаете, ведь отец точно так же говорил, а потом поправлялся и извинялся.

– Ну это понятно, он все-таки человек старой закалки.

– Нет-нет, вы ошибаетесь. Он был очень… как это сказать… диалектичен, что ли. Он не был закрыт ни для чего нового. Но он говорил, что ведь и так все Ленинград еще в советские времена Питером называли. Все не все, но те, кто хотел этого, – точно. Так зачем же, мол, менять? Поверьте, несмотря на свою профессию, папа был дружелюбный человек и очень открытый по отношению к тем людям, с кем в данный момент поддерживал отношения. Какая-то тавтология получилась, но вы меня поняли, наверно. Мне кажется, это черта разведчика-нелегала. Никому не доверяет, зато уж если с ним кто выйдет на связь…

– Я верю вам, Оля, почему же нет? – удивился Турецкий.

– Надеюсь, что это так. Потому что это важно. Кстати, насчет Питера, папа из-за границы иногда интересные книги привозил (начальство сквозь пальцы смотрело, или просто ему можно было, уж не знаю), но это я потом уже поняла, в детстве-то не сильно внимание обращала. Ну и лет пятнадцать тому у нас дома появился томик Таржевского, слышали такое имя? Ну и напрасно, он был камергер и чиновник в правительстве при Витте и при Столыпине и оставил в эмиграции очень интересные мемуары. А что самое забавное – был наш родственник. Да-да, отцу кто-то там по материнской линии, так что через седьмую воду на киселе мы потомственные дворяне. Представляете, генерал-лейтенант ДИС Ракитский – столбовой дворянин?! – Ольга нервно расхохоталась.

Турецкий придвинул стакан с водой, но она не обратила внимания:

– А недавно Таржевского и у нас издали. И я наконец прочитала – отцовская-то книжка давно потерялась, – что, когда Николай II Санкт-Петербург в Петроград переименовал, все столичное общество в ужас пришло от такой, видите ли, дурновкусицы. Им тогда это тоже здорово не понравилось. А Таржевские, из которых бабка папина произошла, кстати, тоже знатные коллекционеры были, передвижников поддерживали, если вам интересно. Так что, может, это у нас гены такие.

– Спасибо, пока достаточно. Оля, а вы знакомы с коллегами отца, скажем, с подполковником Кузнецовым?

– Формально. – У Ракитской чуть дрогнули ресницы.

– А с полковником Ватолиным?

– С дядей Жорой? Конечно, я его с детства знаю. Он меня массе всяких вещей научил, на коньках кататься, в волейбол играть, в бильярд, в пинг-понг, он вообще большой спец по части всякой физкультуры и медицины, с ним по поводу здоровья хорошо советоваться.

Кажется, барышня рада возможности говорить о другом человеке, подумал Турецкий.

– Он был другом семьи?

– Не совсем точное определение. Он всегда был подчиненным отца и в таком же качестве, по-моему, и у нас дома себя чувствовал. Хотя папа всегда был подчеркнуто демократичен, но дядя Жора не забывал свое место. Хотя временами, мне кажется, они бывали очень близки.

– В чем это выражалось?

– В жестах, в интонации, трудно объяснить. Папа говорил, что Ватолин очень способный и когда-нибудь обязательно сделает выдающуюся карьеру.

– Похоже, этого не случилось, – заметил Турецкий.

– Не знаю. Меня все их звания, должности, регалии не слишком занимали. Меня тогда больше трогало, что Ватолин в маму был влюблен.

– Вот как?

– Так мне казалось. Детские фантазии, – невесело засмеялась Ракитская. – Потом, конечно, оказалось, что я это выдумала. Просто он опекал нас, пока папы не было. Очень трогательно. Знаете, за город возил, по театрам, выставкам всяким. А я их терпеть не могла.

– Значит, ваш отец дружил с Ватолиным?

– Пожалуй… Хотя нет, нельзя так сказать.

– Странно как-то вы отвечаете: то да, то нет. У него вообще были близкие друзья?

– Просто я вслух размышляю. Были ли у него близкие друзья? Насколько это возможно. Он с соседом по лестничной клетке вот последние годы приятельствовал. Они и в молодости как будто много общались, а потом разошлись. Ну как разошлись, – поправилась Ракитская, – папы же не было тут годами, но вот лет пять последних снова дружили.

– Вы профессора Андреева имеете в виду?

– Да.

– А вы с ним хорошо знакомы?

– Не так чтобы очень. У меня слишком насыщенное детство было – математическая школа, музыкальная школа, бассейн. Домой затемно возвращалась.

Итак, подумал Турецкий, у Ракитской, вероятно, есть что-то связанное с Кузнецовым, возможно роман, он ее старше едва ли на несколько лет. О Ватолине она говорит равнодушно, ее сведения… да какие там сведения, оборвал он себя, скорее, ее эмоции подтверждают то, что удалось на настоящий момент собрать своими средствами в этом направлении.

– Оля, последние годы вы жили отдельно от отца?

– Да, последние пять лет. Он купил мне двухкомнатную квартиру в Сокольниках. Предупреждаю ваш следующий вопрос: живу я там одна. У меня был что-то вроде мужа, мы вместе учились когда-то, но все давно закончилось, года четыре уже, никак не меньше. Этот человек, облегчу вам жизнь, в область ваших поисков вряд ли попадет, он микробиолог, работает в Штатах, в Бостоне – если не ошибаюсь.

– А на Кипре вы с кем были?

– Просто знакомый.

– Если уж вы действительно готовы облегчать мне жизнь, – улыбнулся Турецкий, – то не меняйте своего решения, будьте последовательны. Нам ведь все равно придется отрабатывать весь ваш круг общения.

– Пожалуйста, – пожала плечами Ракитская. – Моего друга зовут Виталий Феликсович Капустин. Он тренер по фитнессу. Тридцать девять лет. Из Подмосковья, хотя нет, вру, он уже давно в Москве живет.

– Точный адрес?

– Цимлянская улица, двадцать два, квартира десять. Телефон 231-88-66.

– Расскажите о нем подробней.

– Где мы познакомились и все такое?

– Если можете – буду крайне признателен.

– В спортивном клубе «Люкс» познакомились, три месяца назад, он там работает.

– Стоп. Как давно вы ходите в спортивный клуб «Люкс»?

– Ну не помню уже, тоже сколько-то там месяцев. Если хотите, можете сами у них узнать, они же такие вещи фиксируют.

– Как вы туда попали?

– Да просто друзья посоветовали, сказали, что это то, что мне надо. Как все новое в вашей жизни бывает? Что-то где-то увидел, прочитал, услышал, присоветовали…

– В моей жизни, – вздохнул Турецкий, – все новое исходит от генерального прокурора. В лучшем случае – от его заместителя. Ладно. Сколько дней вы пробыли на Кипре и где именно?

– Одиннадцать дней. В городке, который называется Кирения. На Средиземном море, разумеется. Отель «Растиньяк», четырехзвездочный, если вам это интересно, отнюдь не шикарный, но райское место. Если бы вы там бывали, то сразу поверили бы, что мы оттуда никуда не выезжали.

– Я бывал там, – не отказал себе в удовольствии соврать Турецкий.

– В самом деле? – мило улыбнулась Ракитская.

Что это я несу, подумал Турецкий, и главное – на кой хрен?!

– А скажите, Виталий Феликсович Капустин все это время был с вами?

– Разумеется! Каждый день и каждую ночь! – с некоторым вызовом сообщила Ракитская.

– И вернулся в Москву тоже вместе с вами?

– Да.

– Ваш отец был знаком с господином Капустиным?

– Его уже в чем-то подозревают?

– Нет, просто проверяют. Отвечайте, пожалуйста.

– Один раз папа видел его, когда ко мне заезжал. Месяц назад примерно.

– И каков был результат?

– Виталий отцу не понравился. Но отцу ни один мой мужчина не нравился, тут вы ничего не выжмете.

– Вероятно, вы правы, это естественная реакция. – Турецкий на секунду представил себя в роли Ракитского – все-таки дочь растет, потом откинул эти мысли прочь, лет пять еще смело можно не волноваться. – Оля, у вас есть ключ от квартиры отца?

– Конечно.

– Как давно он у вас появился?

– Значит, так. Отцу установили новую дверь года полтора назад. Значит, около года. Я как-то заболела, – объяснила Ракитская, – воспаление легких, и он забрал меня к себе. Тогда и ключ мне выдал. Только я им так ни разу и не пользовалась.

– Как это может быть?

– Да так вот вышло. Когда болела – в постели валялась, не выходила. А потом я к отцу приезжала, только когда он сам дома был, а иначе что мне там было делать?

Турецкий задумался. Поискал взглядом свой мобильный телефон – он был на подзарядке, лежал на подоконнике.

– Оля, извините, я сейчас. – Он вышел в соседний кабинет, к Федоренко. Тот допрашивал сантехника, обнаружившего Ракитского. Турецкий молча взял у Мишки со стола мобильный и вышел в коридор. Позвонил Грязнову:

– Слава, как ты думаешь, если свидетель утверждает, что ключом от дверного замка никогда не пользовались, если это дубликат, который просто где-то хранился на всякий случай, можно определить, открывали им все-таки дверь или нет?

– Это только специалист скажет, – хмыкнул Грязнов. – А ты что, еще один ключ нашел? А постой, там же «дибл» этот чертов, да?

– Ну…

– Это отдельная история, пляши, тебе повезло. Если ключ не серийный, а кустарный, то на нем будут следы от первых десяти открытий двери. По сути, это не ключ даже, а отмычка.

– Почему только десяти? А потом?

– А потом бороздка слетит, новый надо будет делать.

– Ты уверен?

– Абсолютно.

Турецкий походил еще по коридору. Странно. Что же Ракитский, такой прожженный волк – не знал, что дает дочери ключ, который только на ограниченное время годится? Хотя нет! Это как раз его и устраивало – ключ на время болезни дочери, но не больше. Возможно, так. Турецкий вернулся в свой кабинет. Спросил осторожно:

– Оля, где ваш ключ сейчас?

– Я не понимаю, что все это значит?!

– Пока что просто разговор. Ответьте на вопрос.

– Он… он… – Она потерла переносицу, вспоминая. – У меня дома.

– Вы не носите его на одной связке со своими ключами, ключами от машины?

– Нет.

– Почему?

– Потому что я там редко бываю. Устраивает?

– Вполне. Если вы не носите ключ с собой, значит, когда вы были на Кипре, ключ оставался в Москве, верно?

– Ну да.

– Вы не будете возражать, если мы возьмем его на экспертизу? Сами понимаете, такие процедуры необходимы, просто чтобы сузить круг поисков. Мой сотрудник потом съездит с вами к вам домой и…

– Хорошо-хорошо. – Ракитская досадливо махнула рукой.

Это было уже что-то. Дело в том, что всего час назад Турецкому стало известно: изощренный замок во входной двери в квартиру Ракитского делался по личному заказу хозяина и ключ к нему прилагался только один. Разумеется, это раскопал Мишка Федоренко – путем неформального контакта с подполковником Кузнецовым в пивной «Три медведя» на Беговой. Ракитский, профессиональный разведчик, не относился к категории людей, которые что-то где-то теряют или забывают, ему было достаточно одного ключа. Но выходит, во время болезни дочери Ракитский позаботился об изготовлении дубликата. Тогда кто знает, сам ли Ракитский открыл дверь своему убийце? Может, у того был собственный ключ. К сожалению, гениальный специалист по замкам, услугами которого пользовался Ракитский, знаменитый Иван Христофорович Запискин, проработавший в техническом отделе КГБ, а потом – ФСБ добрых четыре десятка лет, пять месяцев назад скончался после шестого инфаркта.

– Оля, а что вы знаете о картине, которая пропала из спальни? Ватолин сказал, что там картина висела.

– Думаю, что ничего. Меня уже спрашивали. – Ракитская нервно стряхнула пепел мимо пепельницы. – Я не помню там картины.

– Вы хотите сказать, что ее там не было? – удивился Турецкий.

– Может, и не было, мне, знаете ли, теперь плевать на это, – резковато заявила Ракитская, и Турецкий заметил, что красивое лицо ее чуть побледнело.

– Я понимаю ваши чувства и, поверьте, глубоко вам сочувствую. Но… вы ошибаетесь. У меня есть заключение экспертизы: пыль на обоях в участке пятьдесят на семьдесят сантиметров носит совсем другой характер, чем на остальных открытых участках стены. Это косвенная улика, но ее достаточно, чтобы подтвердить слова Ватолина: там действительно что-то висело. Ну и гвоздик, в конце концов…

– Гвоздик?! – завопила вдруг Ракитская. – Гвоздик?! Да засуньте вы его… – С этими словами эффектная шатенка, дочь разведчика и будущий кандидат биологических наук схватила стакан с водой, который предлагал ей Турецкий, и швырнула ему же в лицо.

Тут уместно сделать небольшое отступление, и пусть пока эффектная блондинка и следователь Генпрокуратуры замрут, словно в стоп-кадре, в своих экспрессивных позах. Дело в том, что стаканы в кабинете у Турецкого вообще-то долго не задерживались, и причины тут бывали разные: то посиделки со Славой Грязновым, выливавшиеся в нечто малопредсказуемое, то собственная неуклюжесть хозяина кабинета, но так или иначе это была какая-то напасть – суровые граненые стаканы выходили из строя, словно надувные шарики. Но когда в подчинении у Турецкого появился Мишка Федоренко, он подал неожиданную идею, рационализаторский смысл которой заключался в том, что если перейти на стаканы из стекла гораздо более тонкого, хрупкого и деликатного, то это может привести к нужному результату, а именно: в подкорке государственного советника юстиции третьего класса (равно как и его собутыльников) подспудно засядет более бережное отношение к государственному имуществу, каковым, между прочим, стаканы и являются. И надо сказать, идея сработала, за последние четыре месяца не случилось ни единой стеклопотери!

Теперь отпустим стоп-кадр и пусть стакан летит куда собирался, как это ни печально – изменить что-либо уже невозможно. На Турецкого еще никогда не нападали в собственном кабинете, возможно, поэтому он оказался к такому повороту событий не готов. Стакан врезался «важняку» острым краем в правую бровь и даже, как показалось обоим присутствующим, на некоторое время там застрял. Но нет, он, разумеется, упал на пол. А вслед за ним рухнула и Ракитская. Она упала на спину, мелко затряслась, что-то замычала, а бросившийся к ней Турецкий увидел, как из некрасиво искривившегося красного рта у нее выступает белая слюна.

А через несколько секунд ворвавшийся в кабинет Федоренко просто обомлел, поскольку картина, представшая его взору, была действительно незаурядной: его любимый начальник навалился на женщину, у которой лицо было залито кровью, и при этом еще изуверски запихивал ей в рот какой-то металлический предмет. На самом деле, кровь это была самого Турецкого, она лилась из рассеченной брови, а металлический предмет – ложка, которой Турецкий пытался прижать Ольге Ракитской язык к небу. Это было все, что он знал об эпилепсии.

Стакан, кстати, так и не разбился, Федоренко был прав.

"…Немного позже я расскажу о моей дальнейшей работе в ЮАР, а пока хочу особо остановиться на вопросе профессионализма, да простит читатель мою настойчивость. В данном случае речь не о специальной подготовке разведчика: высочайшие требования к ней вряд ли вызывают сомнения у людей самых далеких от разведки. Не бывает лишних знаний – вот что я утверждаю и хочу подкрепить этот тезис примером из личной практики. События, о которых я собираюсь рассказать, происходили в ГДР в сентябре – октябре 1983 года. (Специально по просьбе издателя, признаю, что в это же время работал там нынешний глава Российского государства, мы были знакомы, но не более, под моим началом он никогда не служил, несмотря на слухи по этому поводу. Этика разведчика не позволяет добавить что-либо к сказанному.)

Однако возвращаемся к нашему повествованию: стержнем мировой политики в указанный период оставался польский кризис. Кто одержит верх: Лех Валенса или Войцех Ярузельский – революционное движение «Солидарность» или партийно-административная машина? После четырех лет противостояния предсказать исход по-прежнему было невозможно, чаши весов уравновесились, и каждая из сторон пыталась склонить их в свою пользу (между прочим, под «сторонами» я подразумеваю отнюдь не «Солидарность» и польское правительство, пусть не обижаются на меня поляки, но судьба их родины решалась не на гданьской судоверфи и не в высоких варшавских кабинетах). Идеологический штаб «Солидарности» – если строго придерживаться военной терминологии, – его оперативный отдел, располагался в Мюнхене в европейском бюро радио «Свобода». Внедрение туда наших сотрудников и налаживание плотного потока информации представляло задачу стратегической важности. Однако подобрать человека, способного выдержать все проверки и быстро выдвинуться на высокие посты, было отнюдь не просто. С одной стороны, он должен быть личностью широко известной, – таким образом, кадровые разведчики сразу же отпадают, с другой стороны, известен он должен быть в первую очередь своими диссидентскими взглядами, и, наконец, надежность его не должна вызывать сомнений. По ряду причин мною было принято решение не прибегать к услугам кого-либо из внештатных сотрудников «Штази», и вообще к помощи немецких коллег (я остановлюсь на этом далее). Примерно за год до описываемых событий в поле зрения Первого Главного управления КГБ в ГДР попал журналист Мариуш Ковалевский. Его отец, Тадеуш Ковалевский, был участником войны, полковником Войска Польского, а мать, Эмма Мадер, уроженка Дрездена, – преподавателем немецкого языка и литературы в средней школе. Они познакомились и поженились в 1946 году, а после выхода Тадеуша Ковалевского в отставку в 1955-м семья переехала в ГДР. С 1978 года Мариуш Ковалевский работал корреспондентом журнала «Ди Вельт» в Варшаве. Он был человеком необыкновенно общительным (только в Польше поддерживал отношения более чем с полутысячей знакомых), с ярко выраженной склонностью к авантюризму.

После двух месяцев наружного наблюдения и всесторонней проверки в январе 1982 года Ковалевский был завербован в Дрездене – во время отпуска он приехал навестить родителей. Он пошел на контакт с первого раза и после непродолжительных раздумий дал согласие на нелегальную работу в ФРГ, без какого-либо прессинга с нашей стороны. Позже, беседуя с ним лично, я убедился, что психологический расчет был точен: деятельность агента-нелегала в полной мере соответствовала характеру и склонностям Мариуша Ковалевского. Он был человеком решительным, не боящимся риска, легко сходился с людьми, обладал великолепной памятью и неплохими аналитическими способностями. Но на его окончательное решение повлияла не упомянутая мной авантюрная жилка, не жажда вкусить романтику разведки: убеждения Ковалевского отличались прагматизмом, даже скорее цинизмом. Я уверен, дело тут в честолюбии: ощущение тайного превосходства над окружающими, причастности к большой политике – вот что двигало им в первую очередь.

По возвращении в Варшаву, согласно разработанному плану, Ковалевский, ранее демонстративно дистанцировавшийся от политики, в беседах с многочисленными знакомыми начал высказывать крайне антикоммунистические взгляды. Причиной «прозрения» послужили неприятности с отцом, свидетелем которых он стал во время отпуска. Какой-то «мерзавец» написал на Тадеуша Ковалевского анонимный донос: якобы он неприкрыто поддерживает Валенсу и даже перечислил месячную пенсию в поддержку «Солидарности». Ковалевский-старший был вызван в военкомат, ему заявили, что до выяснения всех подробностей он будет получать минимальную пенсию, примерно вдесятеро меньше положенной ему по закону, как участнику войны и полковнику в отставке. «Народ ГДР не собирается кормить холуев империализма, каковы бы ни были их былые заслуги!» – небрежно бросил ветерану безусый лейтенант. Хочу напомнить, что если донос был частью операции, то действия немецких коллег, не посвященных в ее план, хоть и соответствовали нашему прогнозу, остаются целиком на их совести. Постепенно Мариуш Ковалевский сблизился с некоторыми активистами «Солидарности» в Варшаве и к Первомайским праздникам написал публицистическую статью, широко разошедшуюся в самиздате. Выдержки из нее цитировались во время многочисленных антиправительственных митингов. Вечером 1 мая по анонимному сигналу на квартире Ковалевского был произведен обыск и найдены черновики крамольной статьи. Он был арестован и после недели допросов выслан из страны. 28 мая в Дрездене состоялся суд. Мариуш Ковалевский был осужден на полтора года условно за деятельность, порочащую честь гражданина ГДР. По решению суда у него был отобран паспорт и выдано временное удостоверение личности РМ-12, налагающее ограничение на свободу передвижения (в частности, на посещение гастрономических магазинов). Кстати, несмотря на все свои полномочия, я так и не смог выяснить, по чьей инициативе в Уголовный кодекс ГДР была введена эта «мера пресечения».

Суд, как мы и рассчитывали, не остался не замеченным западными средствами массовой информации. В течение следующей недели радио «Свобода» в выпусках новостей трижды упомянуло о процессе над Мариушем Ковалевским. Правительство ФРГ по традиции заявило протест и высказало предложение «выкупить» журналиста. В восьмидесятые это была широко распространенная практика. К примеру, лица, задержанные при попытке нелегального перехода границы, при отсутствии отягчающих обстоятельств осуждались на полтора года. Если дело приобретало широкий резонанс, правительство ФРГ выплачивало за них штраф, и по истечении срока заключения им предоставлялась возможность выехать в Западную Германию на постоянное место жительства. Таким образом, за полгода подготовительной работы журналист Ковалевский превратился в «известного диссидента», которому обеспечена блестящая карьера на радио «Свобода» и, весьма вероятно, в ЦРУ его легенда способна была выдержать самую тщательную оперативную проверку, дело оставалось за малым: переправить его через Берлинскую стену, не вызвав подозрений у БНД. Для максимальной правдоподобности было решено контакты с Ковалевским свести к минимуму и помощь в пересечении границы ему не оказывать. Замечу для справки: за 28 лет существования Берлинской стены с 13 августа 1961 по 9 ноября 1989-го ее успешно преодолело 3915 человек, то есть в среднем один переход каждые два дня, так что для человека склада Мариуша Ковалевского это не представляло невыполнимой задачи, зато могло послужить отличной школой нелегальной работы. Ковалевский написал заявление в районное отделение милиции, указав, что после суда отношения в семье обострились, и просил разрешения переехать на временное место жительства в Каролинненгоф – восточный пригород Берлина, – где проживает его двоюродный дядя по материнской линии Юлиус Мадер.

Дядя был начальником трамвайного депо и членом СЕПГ с многолетним стажем, его благонадежность, в отличие от благонадежности Тадеуша Ковалевского, не вызывала сомнений. В первых числах августа Мариуш получил разрешение на переезд, устроился разнорабочим в котельную и начал искать связь с «проводниками» в западный сектор Берлина. 8 сентября он сообщил, что нашел группу, собирающуюся прорыть подкоп под стеной в районе улицы Ораниенбургхаус. В состав группы входили еще трое: студентка Кристина Шуман, начальник Ковалевского, инженер теплосети, он же в прошлом известный легкоатлет Рудольф Поварницке, и его дед Йозеф Поварницке. Последний как раз проживал на улице Ораниенбургхаус, подкоп было решено вести прямо из его дома. Однако после двух дней интенсивной работы выяснилось, что почва под фундаментом каменистая и максимальная скорость, с которой они смогут продвигаться – тридцать – сорок сантиметров в сутки, а преодолеть предстоит порядка сорока метров, кроме того, следовало учесть, что Шуман – девушка весьма хрупкого телосложения, Йозефу Поварницке восемьдесят четыре года, а Рудольф при великолепных физических данных страдает клаустрофобией и не может долго находиться в тесном, замкнутом пространстве. В итоге львиная доля работы выпадала на долю Ковалевского, который и без того по восемь часов в день был занят тяжелым физическим трудом, а с одиннадцати вечера до шести утра, как условно осужденный, не имел права покидать квартиру, что строго контролировалось – ежевечерне милицейский наряд посещал его по месту жительства и, не ограничиваясь формальной проверкой, опрашивал соседей о времени его прихода и ухода. Когда стало ясно, что быстро прорыть подкоп не удастся – а каждый день промедления чреват разоблачением, – Рудольф Поварницке впал в истерику, призывая отказаться от первоначального намерения и выдвигая совершенно фантастические прожекты вроде перелета через стену на воздушном шаре. Ковалевскому, который и сам пребывал далеко не в идеальном состоянии, с трудом удалось привести его в чувство.

Ситуация усугублялась тем, что за два дня Рудольф воспылал страстью к Кристине Шуман, которую знал с детства, и постоянно ревновал ее к Ковалевскому, что делало обстановку абсолютно невыносимой.

Тут следует оговориться: все подробности мне известны только со слов Ковалевского, и я не могу утверждать, что он не давал Поварницке повода для ревности. Более того, я почти уверен: он специально подтрунивал над вспыльчивым, неуравновешенным инженером в обществе его юной знакомой, чего более опытный разведчик в подобной ситуации ни в коем случае себе не позволил бы. Как бы там ни было, операция оказалась на грани срыва.

Что же было делать?

Я попросил Ковалевского передать нам образцы грунта. Тщательно изучив их, я пришел к выводу, что скальные породы подходят к поверхности узким выступом и поблизости от фундамента с высокой долей вероятности залегает песчаник. Конечно, нам ничего не стоило это проверить, но тогда секретность, которую я полагал важнейшим залогом успеха операции, была бы нарушена. Ковалевский воспользовался моей подсказкой, и действительно, под заброшенным сараем и далее до самой стены почва оказалась песчаной. Дело пошло споро, хотя копали только Кристина Шуман и престарелый Йозеф Поварницке. Рудольф наблюдал за движением патрулей и при их приближении подавал землекопам знак прекратить работу: любой шум мог привлечь внимание пограничников. По соображениям конспирации Ковалевский больше не наведывался на улицу Ораниенбургхаус: к нему было приставлено наружное наблюдение.

И вот через пятнадцать дней подкоп был готов, и не в последнюю очередь благодаря тому, что по назначению были применены мои знания горного геолога и большой опыт геологоразведочной работы в ЮАР. (К слову, раз уж я вынужденно упомянул вначале о нынешнем президенте РФ, теперь добавлю в скобках: в 1996 году он защитил кандидатскую диссертацию в Санкт-Петербургском горном университете.)

И все же, сказать, что в 1983-м «лишние» знания обеспечили окончательный успех операции, – значит погрешить против истины. 23 сентября наступил решающий момент: оставалось пройти около метра под линией заграждений. Ковалевский мог присоединиться к группе только ночью после милицейской проверки. (Наружное наблюдение на ночь снималось.) Даже если бы кто-то из соседей немедленно известил милицию о том, что он вышел из дому в неурочное время, задержать его уже все равно не успели бы. Предательский удар последовал с другой стороны – в последний день Рудольф Поварницке сообщил в милицию, что ночью Ковалевский собирается принять участие в тайном собрании диссидентов. У подъезда Ковалевского ждала засада. Все оказалось напрасно. И группа ушла без него.

Менее чем через месяц – 17 октября – он пересек границу ГДР в автомобиле с двойным дном. Мариуш Ковалевский был очень перспективным агентом и успел передать информацию, ценность которой трудно переоценить.

Утро 21 февраля 1984 года врезалось мне в память. Просматривая в начале рабочего дня оперативную сводку, я отметил две новости. Первая приятно удивила меня: в Берлин с официальным визитом прибывает делегация Народной Республики Ангола во главе с министром внешней торговли товарищем Антониу Машаду. Мне довелось сидеть с этим человеком в камере смертников (я обязательно расскажу об этом), и я полагал, что он расстрелян. Вторая новость оказалась не столь оптимистичной: в Мюнхене на автостоянке, около здания, где размещалось радио «Свобода», сработало взрывное устройство (не следует путать с инцидентом, произошедшим ровно тремя годами ранее, 21 февраля 1981 года, когда штаб-квартира радио «Свобода» была взорвана швейцарским анархистом Бруно Брегетом), пятеро человек получили ранения, а один из них – Мариуш Ковалевский – скончался по дороге в больницу…"

Ракитская позвонила Турецкому вечером того же дня как ни в чем не бывало. Свидетели-эпилептики ему прежде не встречались, хотя вообще больных всех мастей ему за двадцать лет юридической деятельности попалось уже немало, и статистика была такова, что если одна половина из них считала себя абсолютно здоровыми, то вторая – находящимися при смерти. Поэтому Турецкий на всякий случай аккуратно поинтересовался, как Ольга себя чувствует, но она не обратила на этот вопрос ни малейшего внимания.

Слава богу, что в Генпрокуратуру «скорая помощь» приезжает несколько быстрее, чем к рядовым гражданам, – все обошлось благополучно. Правда, еще до ее приезда Турецкий обнаружил на запястье Ольги медный браслет с надписью «Epilepsia». Еще там был выбит номер телефона. Турецкий, не колеблясь, по нему позвонил, и правильно сделал – это оказался сотовый телефон личного врача Ракитской. Он приехал на пять минут позже «скорой», не отключая по пути телефон и расспрашивая Турецкого о подробностях, заодно давая элементарные инструкции, а именно: обеспечить больной доступ свежего воздуха, приподнять голову и пр. Заодно он просветил Александра Борисовича, что эпилепсия Ольги Ракитской является не самостоятельным заболеванием, вроде генуинной эпилепсии, а симптоматическим, случившимся вследствие травмы головного мозга, полученной ею в шестнадцатилетнем возрасте в дорожно-транспортном происшествии. А еще сообщил суточную дозу карбамазепина, необходимую Ракитской.

– Да вы за кого меня принимаете вообще? – заорал распереживавшийся Турецкий. – Приезжайте скорее и сами колите чего надо.

– Мне кажется, – сказала Ольга Турецкому по телефону, – утром вы спрашивали меня о чем-то, и я не успела ответить. Или я это придумала? У меня немного голова побаливает, я могла что-то спутать.

– Вы это не придумали, у вас хорошая память. Речь шла о картине, которая исчезла из квартиры вашего отца. Вы говорили, что не помните, чтобы в спальне висела картина.

– Вообще-то… вообще-то, может, и была там какая-то мазня, но где точно она висела – не скажу, не помню.

– Это и не требуется, мы сами знаем, где она висела. А вы помните, Оля, что на ней было изображено, на этой мазне?

– Берег реки, пустая лодка, закат… что ж еще… в речке небо отражалось, людей там не было, это точно.

– Это была акварель или, может, масло?

– Понятия не имею.

– Но как же нам ее идентифицировать?

– Господи, да какое это имеет значение?!

Турецкий не стал объяснять, что имеет, и немалое. Знать, какая картина пропала, – значит знать, что искать. А если найти этот пейзаж, то можно выйти и на людей, которые его похитили, а значит, скорей всего, – на убийцу.

– Может, хоть подпись художника там стояла? Художники – народ тщеславный, они же подписывают свои картины обычно.

– Ну наверно.

– Не помните?

– Какая разница, Александр Борисович? Вы что, сможете по подписи человека определить, это же несколько букв всего?! Не Ван Гог же!

– Не раздражайтесь, Оля, в моей работе невозможно заранее предположить, что окажется важным. Какие буквы там были?

– Ян.

– "Я" и "н"?

– Ну да.

– То есть имя – Ян. Так?

– Да не знаю я! Александр Борисович, вы придете на похороны?

– Постараюсь, Оля, постараюсь.

20 октября

День начался неудачно, пришлось заехать в автосервис, заедал ручной тормоз. Чтобы скоротать время, Турецкий, не выходя из машины, позвонил помощнику:

– Что расскажешь?

– Только что прочитал новости в Интернете, – поделился Федоренко. – Оказывается, красивая женщина – это настоящий наркотик! Ученые раскопали.

– Они, похоже, хотят развеять последние романтические иллюзии, – заметил Турецкий, вспоминая Ольгу Ракитскую. Впрочем, пока что у него особо не было времени, чтобы ее забыть.

– Точно! Оказывается, красивые женщины, еда и наркотики воздействуют на одну и ту же зону мужского мозга. И хлеб, и зрелища (в смысле – созерцание прекрасной незнакомки), и доза кокаина – это все одно и то же, по большому счету.

– Не морочь мне голову и давай отчет по поводу автомобиля Ракитского. Готов?

– Всегда готов. – Это действительно было так, и в этом Турецкий не сомневался. Этот увалень, его помощник, успевал все на свете.

Но обыск машины Ракитского (двести тридцатый вишневый «мерседес» в отличном состоянии), стоявшей в гараже-ракушке в двадцати метрах от его подъезда, ничего не дал. По словам дочери, Ракитский никогда в машине ничего и не держал (имелись в виду записные книжки и прочие мелочи, которые помогают восстановить индивидуальный портрет их владельца и групповой – его окружения), по крайней мере, вспомнить она ничего подобного не смогла. В салоне не оказалось ни посторонних отпечатков пальцев, ни единого клочка бумаги в бардачке, ни монеты, завалившейся между сиденьями, – все было идеально и стерильно. Машина была куплена Ракитским полтора года назад, обслуживалась по старой памяти в гараже ДИС знакомым механиком Севастьяновым. К. И. Севастьянов показал, что виделся по этому поводу с Ракитским всего три или четыре раза. В серьезные аварии этот «мерседес» не попадал, а водитель Ракитский, по общим отзывам, был превосходный. Полковник Ватолин сказал Турецкому, что, по некоторым, гулявшим по ДИСу преданиям, в Африке у Ракитского был подержанный армейский «хаммер» и якобы с тех пор по любой нормальной дороге он мог проехать хоть с завязанными глазами и не расплескав блюдце с молоком. Видимо, с этой стороны жизни Ракитского – с автомобильной – ничего интересного Турецкому раскопать было не суждено. Отрицательный результат – тоже результат.

На похороны первоначально Турецкий ехать вообще не собирался, возможно, отправил бы Мишку, но теперь – деваться некуда – официально приглашен, и негоже отказываться. В этой связи стоило организовать глобальное наблюдение за всеми, кто приедет на Ваганьковское кладбище. Тем более любопытно будет потом отследить, как на него самого, «важняка» Генпрокуратуры, отреагируют.

Турецкий договорился с Грязновым, и спустя несколько часов Слава перезвонил и с гордостью сообщил, что в «операции» (хм) примут участие около тридцати (!) человек. По дороге у Турецкого свербела в голове одна лишь бесполезная мысль: что же такого могло исчезнуть из квартиры Ракитского, чего не заметили ни Ватолин, ни сосед, ни даже дочка?! А бесполезной мысль была по определению: Турецкий усмехнулся – если бы он умел такие ребусы разгадывать, то работал бы не в прокуратуре и даже не в Генпрокуратуре, а где-нибудь на эстраде, там это получше оплачивается.

Пора наконец с Ватолиным побеседовать. Или лучше прежде с Кузнецовым? Или с обоими разом? Нет, глаз не хватит, решил Турецкий. Сперва – с Кузнецовым. Если к нему ниточка от Ольги намечается, то не стоит и время терять. Хотя с чего он, Турецкий, это вообразил? Интуиция, что ли, пресловутая? А что есть интуиция? Ну допустим, постижение истины путем непосредственного ее… усмотрения, ха-ха, без обоснования с помощью доказательства. Да еще, как говорит Мишка Федоренко, субъективная способность выходить за пределы опыта путем мысленного схватывания, то бишь озарения. А говорит Федоренко это, кстати, глядя в энциклопедический словарь.

Турецкий давно заметил, что, когда ему случается посещать какие-нибудь похороны, непременно, вне зависимости от времени года, идет дождь. Этот случай был не исключением: моросило с утра, и потому в середине дня весь город был в зонтах, и те, кто приехал на Ваганьковское кладбище, – тоже. На самих похоронах оказалось человек пятьдесят. Турецкий подумал, что если предположить, что тридцать человек из наружки затерялись непосредственно среди них, то хороша выходит картина. Но не мне Славку учить, одернул себя Турецкий, наверняка ребята знают, что делать и как себя вести.

Еще было достаточно рано, но небо заволокло настолько, что сильно потемнело, поэтому, когда навстречу Турецкому вышла фигура в бежевом плаще, он не сразу понял, что это Ракитская. Она молча подошла вплотную, вытащила руку из кармана, прикоснулась к пластырю повыше левой брови Турецкого, еле слышно прошептала:

– Простите меня, пожалуйста…

– Забудьте немедленно, – сказал Турецкий и взял ее под руку.

Похороны были как похороны, с обычными в таких случаях словами, обычными жестами, телодвижениями и эмоциями. Турецкий не раз ловил себя на мысли, что то же самое, что человеку со стороны в таких случаях кажется затасканным, избитым, тем, кого это касается в первую очередь, представляется наиважнейшим, уникальным, драгоценным. Он искоса поглядывал на Ольгу, пытаясь уловить на ее красивом лице подтверждение этого тезиса, но оно было почти непроницаемым.

Президент не приехал, прислал зама главы своей администрации и еще каких-то пузатых чиновников. Ватолин и Кузнецов ничем не выделялись среди других дисовцев, которые по преимуществу и составляли основную массу. Турецкий поздоровался с обоими. Было еще несколько совсем дальних родственников генерала Ракитского, которых и Ольга-то сама толком не знала. Ее мать так и не смогла приехать. Турецкий звонил в Питер, переговорил с ее мужем и понял, что на этом можно поставить точку. Алиби у нее, по свидетельству питерских коллег, было железное, никаких контактов с бывшим мужем Левченко-Ракитская давно не имела, так что стоило вообще оставить ее в покое. Турецкому было вполне достаточно и дочери-эпилептички.

Дочь– эпилептичка в ту самую секунду, когда Турецкий вяло завершал свою нехитрую мысль, шепнула ему несколько слов:

– А вы нашли желтый портфель?

– Почему желтый? – машинально удивился Турецкий, хотя там никакого портфеля не было – ни желтого, ни фиолетового в крапинку.

– Это подарок бывшего партнера по бизнесу, ван Хойтена, портфель из кожи кугуара. Он обычно на стуле висел, прямо при входе, там такой высокий стул стоит, с резной спинкой.

Турецкий хорошо помнил этот стул. Он сидел на нем и, несмотря на свои сто восемьдесят сантиметров, даже близко не доставал макушкой до края спинки. Никакого портфеля на стуле не было.

Аудиозапись допроса Василюка Афанасия Петровича, 1954 года рождения, произведенного следователем Генеральной прокуратуры Федоренко:

Вопрос. Ваше место работы и должность.

Ответ. Ну так сантехник же я, сказано уже! ДЭЗ No 34, пропади он пропадом.

Вопрос. Вы первым обнаружили тело Ракитского?

Ответ. Получается так.

Вопрос. Расскажите, как это было.

Ответ. Да чего рассказывать?! Я за расчетом пришел. Зарплату второй месяц волынят, а мне шурин хорошее местечко присмотрел, на Маршала Бирюзова, в новых домах сантехнику отлаживать, там работа сдельная, но на несколько месяцев хватит. Оно конечно, там трубы с краниками, заграничные, да ничего, справлюсь.

Вопрос. Не отвлекайтесь. Вы пришли за расчетом.

Ответ. Ну. Пришел, а там Мишка Пономарев – разрывается, пятнадцать вызовов у него на участке в тот день было, ну попросил помочь, за ним, мол, не заржавеет, ну я и взял на себя генерала этого да еще несколько квартир…

Вопрос. Откуда вы знаете, что Ракитский был генерал?

Ответ. Так не первый раз ведь уже. Бывал я у него. Дом-то старый, горячая вода из крана не бежит, на колонках газовых все маются. Ну а Николаичу я как-то финскую устанавливал, с полгода назад, ну и разговорились, известное дело…

Вопрос. И что же он вам, назвал свое звание, где работает, объяснил?

Ответ. Да не, какой там! Пока я в ванной возился, к нему крендель какой-то приехал. Ну и давай растекаться: товарищ генерал-майор то, товарищ генерал-майор это…

Вопрос. Точно он говорил «генерал-майор»? Не генерал-лейтенант?

Ответ. Вроде майор.

Вопрос. И о чем они говорили?

Ответ. Сперва о картинах базар шел. Чего-то Шишкин-Мишкин, в таком роде.

Вопрос. Точно о картинах?

Ответ. Ну.

Вопрос. Может, Кандинский?

Ответ. Чего?

Вопрос. Фамилию такую не называли – Кандинский?

Ответ. Не. А что, бывает такая фамилия?

Вопрос. Ничего точнее припомнить не можете?

Ответ. Ну еще об жидах трепались.

Вопрос. То есть о евреях?

Ответ. О них.

Вопрос. И что конкретно?

Ответ. Да сколько времени прошло, как же я вспомню… и потом, я в ванной, они – на кухне, кофий пить изволили.

Вопрос. Почему же вы помните, что о евреях говорили?

Ответ. Ну имя такое все время называли… запоминающееся. И они его очень долго обсуждали – все время, пока я с колонкой возился.

Вопрос. Имя было еврейское?

Ответ. Ну да.

Вопрос. Мужское?

Ответ. Ну.

Вопрос. Не помните?

Ответ. Не-а.

Вопрос. Абрам?

Ответ. Может, и Абрам.

Вопрос. Но не Абрам?

Ответ. Вроде нет.

Вопрос. Моисей? Соломон?

Ответ. М-мм…

Вопрос. Не помните?

Ответ. Похоже. Очень похоже.

Вопрос. Какое именно? Какое похоже?

Ответ. Да все, все похожи. Поди различи.

Вопрос. Вот черт. Ну какие еще имена есть? Борух какой-нибудь? Исаак?

Ответ. О! Вроде это.

Вопрос. Исаак, точно?

Ответ. Ну. Че, он убийца, что ли?

Вопрос. Не знаю, не знаю. А в тот день, кроме вас троих, в квартире никого не было? И дочери Ракитского в тот день случайно дома не было?

Ответ. Не помню такого. Да я ее вообще не видал ни разу.

Вопрос. Ясно. Человека, который называл Ракитского генералом, вы сможете опознать?

Ответ. Да нет, конечно! Я его и не видал-то толком! Только вот, запомнил, картавил он сильно.

Вопрос. Картавил?

Ответ. Ага! Я, может, потому и запомнил, что о евреях говорили, что так все сошлось. Да, точно, точно картавил.

Вопрос. А сам этот разговор вы не помните?

Ответ. Да не понял я ни хрена, говорю же, сперва вроде о картинах, а потом слова какие-то пошли, я таких и не слышал, так что и задумываться перестал. Да и работу к тому времени закончил… Так я не понял что-то… мне рассказывать, как труп нашел или нет?

Вопрос. Да-да, обязательно!

Ответ. Ну пришел я, вызов к десяти был, но пока мы с Пономаревым договаривались, то да се – опоздал я, конечно. Наверно, минут на десять. Пришел, позвонил…

Вопрос. Вы на лифте поднимались?

Ответ. А то. Лифт там знатный, старинный и не ломается никогда, зараза, я даже спецом интересовался. Вот, позвонил – не открывают. Долго звонил – без толку все. Потом вспомнил, что за вызов был – залили же квартиру. Я наверх тогда поднялся, позвонил, но там тоже не открыли. Тогда я снова на шестой, к генералу, только смотрю: дверь неплотно притворена. Ну я и зашел, чисто чтоб хозяину об этом сказать. В коридор захожу, и точно – на потолках разводы…

Вопрос. Секундочку. Дверь с самого начала была приоткрыта, когда вы первый раз звонили, или только когда сверху спустились?

Ответ. Вот тут не скажу, не посмотрел. Но думаю, сразу. Потому что если бы кто из хаты выходил, я бы слышал с верхнего-то этажа. А так тихо было, нет, вряд ли. Ну зашел – никого, покричал – то же самое. Потом смотрю – сигнализация-то отключена. Значит, хозяин, думаю, заснул или в отключке – знамо дело. Пошарился по комнатам, пока до спальни не добрел, смотрю – ну точно, спит же мужик. Я кричу: «Николаич, Николаич!» Но он не откликается, потом смотрю – лужа на полу. Я сначала решил: с сердцем плохо или что, опохмелиться вовремя не поднесли, – темно же там было. Форточку открыл, шторы раздвинул – тут уж все разглядел.

Вопрос. Ладно, это все. Давайте, я отмечу ваш пропуск… Значит, господин Василюк, вы сантехник, да?

Ответ. Да.

Вопрос. И зовут вас Афанасий Петрович…

Ответ. Ну сколько можно?!

Вопрос. А жена как вас зовет, не Афоней, случайно?

Ответ. Ну а если и так? Да чего смешного-то?!

Все– все, идите, свободны… ох, не могу…"

Грязновские соглядатаи ничего важного и интересного на похоронах не высмотрели. Ну и ладно, Турецкий теперь не слишком по этому поводу переживал. Очевидно, главное событие, которое там, на кладбище, могло произойти и произошло, – то, что Ольга вспомнила про портфель. Желтый портфель из кожи кугуара. Кугуар – это же пума, кажется? Был, помнится, такой детский фильм – «Приключения желтого чемоданчика». Ну и где, спрашивается, он теперь путешествует, этот подарок ван Хойтена? Ван Хойтен в середине семидесятых был руководителем йоханнесбургского филиала «Де Бирс консолидейтед майнс» – крупнейшей алмазной корпорации планеты, а двадцать лет спустя открыл собственную ювелирную фирму. Ракитский же был знаком с ним еще в ЮАР, поскольку работал там нелегально в семидесятые под видом канадского бизнесмена.

Такую справку Турецкий из ДИСа с помощью подполковника Кузнецова получил без промедления, а раз так, значит, ван Хойтен для расследования бесполезная фигура. То, что в Департаменте иностранной службы ведут собственное следствие, Турецкий не сомневался, разве что это делается неофициально и всю эксклюзивную информацию они, конечно, зажмут, чтобы раньше Генпрокуратуры добраться до убийцы Ракитского.

– Это мы еще поглядим, – сказал Турецкий Кузнецову.

После того как с Кузнецовым попил пива его помощник (причем, на взгляд Турецкого, совершенно безрезультатно), Турецкий и сам пригласил его поужинать в ресторане «Пушкинъ» (именно с твердым знаком на конце). Когда-то самого Турецкого в это заведение на Тверском бульваре первый раз привел знакомый фээсбэшник (См. роман Ф. Незнанского «Поражающий агент».). На первом этаже там было кафе, на втором и на антресолях – ресторан. Причем в ресторан можно было подняться не только на своих двоих – имелся там старинный лифт с кружевным литьем. Все, что на настоящий момент Турецкий знал про Кузнецова (со слов того же Мишки Федоренко), – то, что пиво «Хайнекен» он предпочитает «Балтике». Ну и немудрено.

Вообще же Антон Николаевич Кузнецов производил несколько странное впечатление. С одной стороны, он явно старался Турецкому понравиться, с другой – умудрился ни на один четко поставленный вопрос конкретно не ответить. Как кадровый разведчик, он должен был отдавать себе отчет в том, как он в таком случае выглядит.

– Скажите, Антон, что вы думаете об Ольге Ракитской, не правда ли весьма эффектная женщина?

Кузнецов ничего на это не ответил, вытер руки салфеткой.

– Как вы понимаете, я пригласил вас не для того, чтобы обсуждать с вами нюансы вашего романа с ней, – продолжал блефовать Турецкий, – и все-таки некоторые…

– Значит, он принес это дело домой, – пробормотал Кузнецов.

О чем это он? Турецкий, чтобы не выдать своего замешательства, схватил вовремя доставленную чашку кофе.

– Вот уж не думал, что оно сохранилось, – усмехнулся Кузнецов. – Хотя какое это теперь имеет значение… Ну да, в свое время Ракитский распорядился установить за мной наружное наблюдение. Причем слежка велась так нарочито, чтобы я не мог этого не заметить. Но мне казалось, что никаких материалов по этому поводу уже не существует, что он их уничтожил. Выходит, нет?

– А Ольга знала об этой слежке? – игнорируя вопрос, поинтересовался Турецкий. Кажется, он начал понимать, в чем тут дело.

– К счастью, нет.

– Как и когда Ракитский узнал о том, что у его собственной дочери роман с его подчиненным?

– Я не знаю, – сознался Кузнецов. – Оля умоляла меня быть осторожным и никак себя не выдавать. Она почему-то очень не хотела, чтобы отец догадался. Так что для меня самого это было загадкой.

– По чьей инициативе произошел разрыв?

– Вы же сказали, что пригласили меня для других целей, или это не так?

– Я должен установить ваше алиби. Для меня в данном случае оно должно состоять в отсутствии мотива. Допустим, отец запретил своей дочери такой мезальянс, как роман с его подчиненным. Чем не мотив для отвергнутого любовника? В порыве гнева – ну и все такое…

– Издеваетесь?! – прошипел Кузнецов. – Да это же два года назад было!

Ну вот я и выяснил дату, удовлетворенно отметил Турецкий. Два года, а спокойно он говорить о ней до сих пор не может, что бы это значило?

Пока его помощник допрашивал сантехника Василюка, Турецкий изучал заключения экспертов, сверял со своими собственными наблюдениями. По-честному, следов было кот наплакал. Если вообще что и было существенного – сантехник с соседом успешно все это затоптали и залапали.

Ознакомившись с допросом сантехника, Турецкий задумался. Обедать он не стал, потому что для этого было уже достаточно поздно, ограничился очередными двумя чашками кофе. Позвонил домой, поболтал с дочкой, потом позвонил жене на работу, чтобы она сама его не дергала. После этого отключил оба телефона, и рабочий и сотовый, и положил перед собой чистый лист бумаги.

Поскольку Ракитский ко времени разговора «об Исааке» был уже в отставке и был генерал-лейтенантом, значит, он общался с человеком, который не знал обстоятельств его отставки. Значит, это был не коллега, не человек из ДИСа или ФСБ, знающий о его нынешнем статусе пенсионера, а тот, кто, вероятно, принимал за действующего… действующего…

Действующего кого?

Разведчика?

Дипломата?

Или бизнесмена?

Теперь выясняется, что у Ракитского была еще одна ипостась: после выхода в отставку он, по словам дочери, занимался тем, что ловил рыбу, и еще ей казалось, что последнее время отец работал в каком-то банке, несмотря на то что на прямые ее вопросы об этом не отвечал. В его желтом портфеле, как считает Ольга, и хранились документы, связанные как раз с этой деятельностью ее отца.

А подслушанный сантехником разговор… Нет, ну на кой черт бизнесмену называть Ракитского по его воинскому званию?! Дома у Ракитского нашлось тридцать две (!) визитных карточки банковских служащих различного уровня. Среди них были и президенты, и простые клерки, четыре раза повторялся Инкомбанк, три раза – Сбербанк России, дважды – ГУТА-банк. На них Турецкий и возлагал наибольшие надежды, но как оказалось – совершенно напрасно. По роду своей деятельности Ракитский мог иметь дело с кем угодно, а работал он во Внешторгбанке. Выяснил это Мишка Федоренко. А помог ему здесь Илья Скобелев, программист из Инкомбанка, один из тех, чья визитка нашлась дома у Ракитского. Скобелев был уникальный специалист в своем роде и некогда, еще в начале девяностых, привлекался ДИСом для некой сложной, многоэтапной проверки предполагаемых счетов в офшорных зонах. С тех пор Ракитский и Скобелев были знакомы. В феврале текущего года Ракитский позвонил ему и предложил хороший контракт – речь шла о работе сродни той, которую Скобелев выполнял для ДИСа. Они даже не встречались, для двух таких деловых и отвечающих за свое слово людей вполне достаточно было телефонных переговоров. Потом Ракитский звонил программисту еще дважды: уточнить некоторые технические детали – реквизиты проверяемых банков во Франкфурте и в Лондоне. Скобелев пользовался беззвучным определителем номера собственной конструкции и не отказал себе в удовольствии зафиксировать аппарат Ракитского. Все три раза Ракитский звонил с одного телефона. И вот теперь этот телефон был и у Турецкого. Им оказался номер одного из телефонов Внешторгбанка.

Если Ракитский скрывал этот факт буквально ото всех – от недавних своих коллег, от дочери, от соседа-приятеля, – значит, тут могло скрываться нечто немаловажное. И Турецкий решил до поры до времени об этом помалкивать, дабы исключить утечку, таким образом, о работе Ракитского во Внешторгбанке знали только двое: он да Мишка Федоренко.

…Кстати, а почему вообще «разговор об Исааке» имеет какой-то сакральный смысл? Может, это был рядовой разговор, обычный треп, базар, мало ли может накопиться у человека знакомых на седьмом десятке лет? Но ведь речь шла о картинах, «Шишкин-Мишкин»… Связь или не связь? Возможно, косвенное, возможно, опосредованное, но какое-то отношение к происшедшему этот разговор вполне мог иметь. Все-таки картинку какую-то у Ракитского сперли. Ну пусть сантехник запомнил только имя, можно проверить знакомых Ракитского…

А мог, допустим, сам сантехник убить Ракитского, потом выкинуть пистолет? Кстати, куда? После появления оперативников его обыскали и, кроме четвертинки «Пшеничной», ничего в его чемоданчике с инструментами и в одежде не нашли? А в мусоропровод?!

Турецкий даже привстал.

А, шиш там. Старый дом, какой, на фиг, мусоропровод, там мусор вручную выносят наверняка. Но проверить надо.

Турецкий поскреб лоб незаточенной стороной карандаша и написал на листе:

"1. Выяснить инициалы всех людей, с которыми Ракитский контактировал последние 7 – 8 месяцев. Выделить из них человека по имени Исаак.

2. Выяснить дату, когда сантехник Афоня менял в квартире Ракитского колонку.

3. Совместить эти сведения.

4. Проверить мусор, исходящий из дома в Плотниковом переулке, на предмет выброшенного оружия.

5. Выяснить, что означали буквы "я" и "н" на пропавшем из квартиры Ракитского пейзаже. А также – чьей кисти была эта картина".

Потом он включил телефон и позвонил Мишке. Тот появился с некоторым опозданием, зато с термосом и бутербродами.

– В доме Ракитского есть мусоропровод? – спросил Турецкий.

– Если бы, – вздохнул Федоренко. – Насчет пушки, да? Нет, он ее с собой унес. Кстати, уже есть заключение экспертизы по поводу оружия.

– «Макаров»?

– Какой «макаров»? – не понял Федоренко.

– Тот, что в сейфе у Ракитского.

– Это как же, Сан Борисыч, – прищурился Мишка, – на самоубийство намекаете? Типа сперва генерал себе полбашки снес, а потом, как человек железных правил, пистолет аккуратно в сейф уложил и запереть не поленился?

– Ладно, поскалься, поскалься, – пробурчал Турецкий. – О самоубийстве я не заикался, это ты уже для красного словца. Так что, разве не из его пушки засандалили, не из «макарова»?

– Не-а. Это называется «Джерихо-941».

– Что еще за хренотень, какое там «жерихо»?! – удивился Турецкий. – Индейское какое-то слово. Не пистолет прямо, а томагавк какой-то.

– То-то и оно. Конструкция была разработана американской фирмой «Магнум Рисеч» на основе чешского пистолета CZ-75 и продана корпорации «Израиль милитари индастриз». Магазин на пятнадцать патронов. Жуткая вещь. Ими агенты «Моссада» пользуются. В сводках московских и петербургских происшествий за год такое оружие ни разу не упоминается, представляете?! Ни разу!!! Хотя у нас, как известно, всякого хватает. Завтра еще будет информация по стране, Вячеслав Иванович обещал помочь.

Турецкий вдруг подумал, что президент в бытность своей работы в органах вполне ведь мог в ГДР одновременно с Ракитским работать. А если так, то они наверняка были знакомы. Все-таки в Восточной Германии наши чувствовали себя достаточно вольготно, и вряд ли у Ракитского там была такая же суровая конспирация, как в ЮАР. И если догадка эта верна, тогда по-человечески прозрачным и понятным становится неожиданное решение президента о передаче расследования гибели генерала в Генпрокуратуру. Говорят, что президент никогда не забывает ни своих врагов, ни друзей.

– Что у тебя там булькает? – кивнул Турецкий на термос.

– Шиповник. Мне Ирина Генриховна запретила вас кофеем поить. Сказала только если с молоком и из маленькой чашечки. Но вы же так не умеете.

Турецкий вздохнул и пожевал бутерброд. Кивнул Мишке на бумагу с четырьмя пунктами. Тот прочитал все в пять секунд и тут же взмолился:

– Сан Борисыч?! Вы себе это представляете вообще? В контакте с Ракитским наверняка сотни людей были, если не тысячи!

Турецкий ответил что-то с набитым ртом, понять было невозможно, но Федоренко и так знал, что это значит:

– Чтобы исключить накладку и гипотетическое попадание в задницу.

21 октября

С утра в конторе состоялся неприятный разговор с Меркуловым. Собственно, разговора никакого не было. Меркулов совершенно справедливо (внутренне Турецкий не мог этого не признать) отчитал своего приятеля и подчиненного за полное отсутствие следственно-розыскных мероприятий. Объяснения в том роде, что непонятно, кого и, главное, где искать, не принимались.

Турецкий разозлился и решил пока что проводить в конторе как можно меньше времени, но до вечера все равно пришлось просидеть в кабинете, перекладывать бумажки. Позвонил Грязнову:

– Славка, что делаешь?

– Пистолет твой дурацкий ищу.

– Он не мой.

– Ну израильский. Ты знаешь, кто им пользуется?

– Агенты «Моссада».

– Вот именно, представляешь, чем тебе это грозит?

– А чем? – заинтересовался Турецкий.

– Хорошей версией. Израильтяне укокошили русского контрразведчика.

– Он пенсионер был.

– Не надо ля-ля. Ты не хуже меня знаешь, что бывших в таком деле не бывает. Саня, если тут шпионские страсти, я тебе не завидую – ты меж десяти огней окажешься.

– Ладно, не каркай, скажи лучше, что раскопали.

– Ничего. Ровным счетом. Вот же ж блин! За весь год по всей России ни единого случая применения такого оружия, разумеется, среди тех, что нам известны. Есть, правда, одно мутное дельце, калибр подходит, и некоторые элементы в сплаве со свинцом, но там пуля так деформирована оказалась, что точного заключения экспертиза не дала.

– Так разве бывает? – удивился Турецкий.

– Да сколько угодно. В котельной одной подмосковной вчера мужика замочили, а пуля насквозь прошла, ну и в топку попала, почти расплавилась. И труп пока что не идентифицировали, его тоже в топку засунули, почти не осталось ничего.

– А зубы?

– Зубы есть, а кто его стоматолог, откуда я знаю.

– Это где случилось, ты говоришь? – машинально спросил Турецкий, вспомнив почему-то, что в двух домах от того, где жил Ракитский, стоит котельная.

– Ну ладно, мы еще поковыряемся, – не ответил на вопрос Грязнов и дал отбой.

"…Вернемся, однако, в конец семидесятых, а точнее – в 1977 год.

Около года у меня ушло на восстановление авторитета фирмы, на возвращение ей позиций, утраченных из-за вялого руководства. Конечно, ван Хойтен неизменно оказывал мне свое покровительство, и, конечно, это сыграло не последнюю роль в том, что за столь короткий срок я приобрел определенный вес в деловых кругах Йоханнесбурга, завел полезные знакомства и получил заказ на геологоразведку на северо-западных границах ЮАР и на территории частично оккупированной ЮАР Намибии. Ван Хойтен не забыл оказанной ему услуги, он умел быть благодарным. И хотя я имел широкие полномочия на общение с ним: в случае необходимости мог прибегнуть и к угрозам, и к шантажу, но мне ни разу не пришлось этого делать. Как деловой человек, ван Хойтен привык платить по счетам, и, очевидно, по его мнению, бизнес-услуги в виде рекомендаций и советов были мелочью по сравнению с благополучием дочери. Кстати, тогда в Антверпене убийцы трех наркоторговцев так и не были найдены, полицейские власти списали убийство на разборку двух мафиозных кланов. Наши ребята, как всегда, сработали безукоризненно.

Сразу оговорюсь.

Моя деятельность в ЮАР только отчасти носила экономический характер. Советское руководство природные богатства Юга Африки интересовали лишь постольку, поскольку они позволяли оказывать финансовую поддержку народно-освободительному движению в самых разных уголках Черного континента. В 1975 году Ангола стала независимым государством. Народное движение за освобождение Анголы (МПЛА – партия труда) было близким по идеологии к марксизму и, придя к власти, установило с нашей страной тесные политические связи. Разумеется, когда УНИТА (Национальный союз за полное освобождение Анголы), подкармливаемая ЮАР и США, развязала войну против правящей МПЛА, Советский Союз оказал народному правительству Анголы военную помощь. Но помощи в вооружении и обучении ангольской армии было недостаточно для уверенности в окончательной победе. Необходима была информация о планах унитовцев и их союзников. В мою задачу входило налаживание отношений с юаровскими и американскими военными советниками с целью получения сведений военного характера. Кроме того, имея надежное прикрытие в виде заказа на геологоразведку, я мог достаточно свободно перемещаться по северо-западу ЮАР и Намибии и выявлять места дислокации секретных военных баз УНИТА. УНИТА базировалась и в мобутовском Заире, и правобережном Конго, но основные аэродромы, склады боеприпасов и крупнейшие военные лагеря располагались именно в Намибии.

Хочу подчеркнуть: мои путешествия по Намибии имели очень мало общего с увеселительными прогулками. Территория там контролировалась местечковыми князьками, вооруженными бандами иногда совершенно непонятной принадлежности. Местность вдоль ангольской границы, еще недавно безлюдная, кишмя кишела самым разномастным сбродом. Проще простого было нарваться в горах на отряд наемников, группу оборванных, одичавших старателей-одиночек или просто банду головорезов, готовых ради хорошей машины или даже дешевых часов пойти на убийство, – и это при том, что карманы их зачастую были набиты алмазами.

«Де Бирс» официально покупала алмазы только у крупных горнодобывающих компаний, и поэтому старатели-одиночки вынуждены были сбывать их весьма сомнительным скупщикам практически за бесценок. Кстати, та же самая проблема рано или поздно возникла у военных консультантов и агентов ЦРУ. Через руки главарей унитовских бандформирований к ним попадали необработанные алмазы, выгодно реализовать которые было не так-то просто: начальство в Лэнгли не одобряло коммерческую деятельность своих офицеров. Вот именно на этом я и построил свой расчет. Пользуясь дружескими отношениями с ван Хойтеном, я мог продавать, как сейчас говорят, левые алмазы по официальным ценам – как будто найденные при геологоразведке – и соответственно предложить своим клиентам условия более выгодные, чем прочие скупщики. Заключив контракт на проведение геологоразведочных работ, я прибыл в Намибию с небольшой командой: геодезист, взрывник и двое рабочих. Я не знал конкретных имен офицеров ЦРУ, которым мог бы предложить свои услуги, не имел подходов к унитовским полевым командирам и рассчитывал, что придется потратить немало времени на установление контактов.

Но удача улыбнулась довольно неожиданно.

Нашу машину задержали во время проезда через селение народности кованго. Некто, очевидно местный старейшина, требовал плату за пребывание на своей территории, и наши документы не произвели на него никакого впечатления. Мы застряли в этом селении на трое суток, и выбраться удалось только благодаря содействию Марка Спейси. Я быстро сообразил, что он агент ЦРУ: его американский английский язык значительно отличался от намибийского английского, да и вообще, в нем угадывался цивилизованный человек, привыкший к городской жизни. Хотя, как потом выяснилось, он и пробыл в Африке уже около двух лет, но так и не смог привыкнуть ни к климату, ни к отсутствию элементарных удобств. Спейси имел на старейшину кованго определенное влияние и убедил того отпустить нашу экспедицию с миром. Когда мы покидали деревню, он отозвал меня для небольшого разговора и, заметив, что цивилизованные люди в этой дикой стране должны помогать друг другу, без обиняков перешел к главному.

– Вы, кажется, ищете новые месторождения алмазов? – сказал он, хитро усмехаясь. – Я как раз знаю одно такое. Не слишком крупное, зато не требующее никаких материальных вложений в разработки.

Я, конечно, проявил заинтересованность.

– Я слышал, ваша фирма на хорошем счету в Йоханнесбурге. Поговаривают даже о вашей личной дружбе с ван Хойтеном… – Тут он предложил мне хлебнуть из своей фляжки (там оказалось отличное виски) и приложился сам. – Мы, возможно, даже встречались на какой-нибудь вечеринке, не все же время я кочую по медвежьим углам, иногда удается вырваться и в нормальное общество. В общем, я хочу сказать, что мы с вами, два белых человека, в этой черной пустыне можем говорить откровенно…

– Вы говорили о новом месторождении, – направил я его в нужное русло, уже понимая, что он имеет в виду, но еще не до конца веря в удачу.

– Да, новое месторождение… Оно у меня в лагере, в пятидесяти километрах отсюда, в сейфе, зарытом в укромном местечке.

Я тут же изобразил удивление и подозрительность, а Спейси поторопился мои подозрения рассеять:

– Это вполне легальные камни. Вы должны понимать, у меня тоже есть кое-какие связи, я мог бы и сам продать их. Но раз уж подвернулся такой случай, глупо его упускать, верно?

Я еще некоторое время делал вид, что подобного рода сделки меня мало интересуют, но Спейси точно знал, к кому обратился, и он меня дожал. Тут я вынужден прервать повествование, чтобы опровергнуть необоснованные обвинения в мой адрес, высказывавшиеся впоследствии людьми, не вникшими до конца в суть вопроса. Мне инкриминировали, что на сделках с алмазами я сделал себе состояние, работал ради наживы на два фронта и продавал агентам ЦРУ секретную информацию. Со всей ответственностью заявляю: никаких номерных счетов в европейских банках, никаких именных сейфов в Швейцарии с килограммами бриллиантов у меня нет! И никогда не было. Интересы дела этого не требовали, а иными я никогда и не руководствовался.

Да, это правда, что в Йоханнесбурге мне приходилось вести жизнь на широкую ногу, тратить значительные суммы на приемы, устраивать сафари для «друзей», партнеров по бизнесу и т. д. и т. п. Но следует понимать, что мне необходимо было создать себе имидж прожигателя жизни, человека азартного, отчасти даже развратного и уж во всяком случае – беспринципного и алчного, привыкшего сорить деньгами и готового ради денег и карьеры на многое, если не на все. Человека, близкого психологии американцев, человека, с которым агенты ЦРУ без опаски пускались бы в совместные аферы. Все мои расходы до последнего цента были отражены в отчетах руководству, и это несмотря на то, что проконтролировать их было практически невозможно, мало того, значительные суммы, вырученные мной на сделках с алмазами, передавались на счета АНК (Африканского национального конгресса). Об этом я тоже расскажу чуть позже.

Итак, мне удалось выгодно пристроить алмазы Спейси, и вскоре у меня образовалась небольшая, но зато солидная клиентура. Уже пятеро (!) офицеров ЦРУ сбывали мне камни. Иногда они приносили их в мой офис или прямо домой, иногда я сам в своих поездках по Намибии наведывался в военные лагеря УНИТА. По-видимому, я пользовался у американских «поставщиков» полным доверием, мы неизменно пропускали по стаканчику виски, болтали о пустяках. Но из этой пустяковой болтовни мне всегда удавалось выудить толику ценной информации.

Правда, один инцидент в 1977 году чуть не разрушил с таким трудом налаженную систему. Вблизи северной границы Намибии в районе городка Онамбуту я впервые за годы работы в Южной Африке встретил бескорыстного агента ЦРУ.

Оказывается, бывают и такие.

Его звали Джон Макмерфи, и он обладал еще одним серьезным для нас недостатком – параноидальной подозрительностью, отягощенной фанатичной ненавистью к коммунистам. Он взял под стражу меня и мою команду и долго добивался от нас признания в том, что мы ангольские коммунистические шпионы и занимаемся здесь разведывательной деятельностью. По его мнению, никаких неизученных полезных ископаемых в этой местности быть не могло. Моя команда не была посвящена в истинную цель наших поездок, каждый раз девяносто пять процентов времени мы занимались составлением и уточнением карт, сбором образцов породы, анализом состава почв и т. д., поэтому они хоть и были напуганы, но ничего не могли рассказать дотошному цэрэушнику.

Я же вообще держался с совершенной невозмутимостью, поскольку никаких компрометирующих материалов с собой никогда не возил, записей не вел, целиком полагаясь на свою натренированную память. Но именно тогда я был крайне ограничен во времени. Днем ранее мне удалось выяснить, что готовится крупная диверсионная операция УНИТА, и эти сведения нужно было как можно быстрее передать нашим ангольским товарищам. Чтобы развеять подозрения Макмерфи, я предложил буквально на его глазах продемонстрировать, что прямо у него под ногами таятся пусть и небольшие, но залежи золота.

Тогда как раз начинался сезон дождей, в реке неподалеку от города уровень воды поднялся на пятьдесят – семьдесят сантиметров. Из нескольких досок и автомобильного коврика я соорудил нехитрый лоток и действительно за пару часов намыл десять – пятнадцать мельчайших золотых крупинок. Макмерфи был поражен: он до последнего момента был уверен, что я просто морочу ему голову и оттягиваю неизбежную развязку. Могу поклясться, что при виде золота глаза его не зажглись алчностью, и я, повторюсь, впервые увидел столь равнодушного к богатству американца. Мы немедленно тронулись в путь, и диверсионная акция УНИТА благополучно провалилась – я успел передать сведения вовремя…"

…С соседом Ракитского по лестничной площадке – профессором Андреевым, доктором наук и, между прочим, заместителем директора Института мировой литературы, Турецкий решил побеседовать лично, созвонился и договорился пообщаться в неформальной обстановке. Андреев предложил приехать к нему домой, скажем, к пяти часам вечера, что Турецкого вполне устраивало. Несмотря на то что квартира Ракитского была опечатана, Турецкий, поразмыслив, захватил ключи от нее – мало ли что. С сигнализации она теперь была снята, картины, иконы, антиквариат и все, что там было особо ценного, Турецкий приказал вывезти. Экспертиза со значительной вероятностью показала, что ключ, который хранился дома у Ольги Ракитской, в замке отцовской квартиры вообще не бывал. Значит, сделал последовательный вывод Турецкий, не исключена возможность, что существует и третий ключ. При том условии, конечно, что Ракитский не сам впустил в квартиру своего будущего убийцу.

Хахаля Ольги Ракитской – фитнесс-тренера Виталия Феликсовича Капустина – Федоренко разыскать не смог, и Турецкий передал это занятие в многоопытные руки Грязнова. Слава Грязнов со своими ушлыми ребятами мог человека из-под земли достать, при условии, конечно, что земля эта московская.

Когда Турецкий выходил из здания Генпрокуратуры на Большой Дмитровке, шел такой сильный дождь, что на улице потемнело до сумеречного состояния природы и души. Турецкий поднял воротник куртки, и тут же на него налетел высокий и толстый детина, который умудрился наступить ему на обе ноги. Турецкий взвыл, поднял глаза и обнаружил, что это его собственный подчиненный – Федоренко, и вид у него при этом был сияющий.

– Сан Борисыч, сантехник Василюк был у Ракитского прошлый раз не полгода, а пять месяцев назад, точнее, тринадцатого мая. Так что не соврал.

– Хорошо, что еще?

– Зато с Исааками – полная труба.

– В смысле?

– Ну вы же мне поручали искать Исааков среди знакомых Ракитского?

– А… да.

– Так вот, их не было.

– Ни одного за все шестьдесят с лишним лет?

– Сан Борисыч, – обиделся Мишка, – вы все забыли. Мы искали Исааков, привязываясь все-таки к определенному временному интервалу, за последние семь-восемь месяцев.

– Тогда какого черта ты такой счастливый?

– Я все-таки нашел одного. Исаак Самуилович Райзман – зубной техник, работавший много лет в ФСБ.

– И что?

– Ничего. Он умер четыре года назад.

Турецкий выругался.

– Тогда забудь про это. И вот что, садись за руль и отвези меня на Арбат, в смысле – в Плотников переулок. Только молча.

– Как, разве вы не хотите про Райзмана послушать?

– Зачем?

– Это очень познавательно. Однажды, в семьдесят девятом году, он оборудовал в дупле зуба Ракитского тайник.

– Что?!

– Да-да, представьте.

– И что он там хранил? Золото-брильянты? Или подслушивающую аппаратуру? Тебе кто этот бред слил?

– Подполковник Кузнецов, – растерялся Федоренко. – Он мне… У меня документы есть подтверждающие, Сан Борисыч!

Турецкий только рукой махнул. Сели в машину.

– Михаил, этот Кузнецов – тот еще типус, он над нами просто издевается, неужели ты не понял?

Федоренко что-то пробурчал.

– Лучше скажи мне, про картину узнал что-нибудь?

– Вы же сами помалкивать велели.

– Теперь говори.

– Говорю: ездил в Художественный институт имени Сурикова. Показал им возможные варианты подписи – как ее свидетели запомнили. Ольга Ракитская, полковник Ватолин, сосед по лестничной клетке и еще один крендель, по фамилии Самойлов.

– Это еще кто такой?

– Глава Внешторгбанка.

– Ты с ним виделся?! – заорал Турецкий. – Ну, твою мать!!! Какого черта?! Я же сказал, без моего ведома ничего не копать!

– Я же только по телефону, – защищался Федоренко. – Я даже с ним не разговаривал, только через секретаршу его вопрос передал, поинтересовался, бывал ли он дома у Ракитского. Оказалось – да. А подпись – он мне обратно по факсу…

– Я тебя уволю, завтра же выгоню! – бесновался Турецкий. – Я же ясно сказал, ка-те-го-ри-че-ски! Категорически вокруг Внешторгбанка не копать, как ты не понимаешь?!

– Но почему, что такого трагического может произойти?

– Этого никто не знает! Если туда правда ведут какие-то следы, значит, оттуда за нами сейчас следят и ждут, что мы будем предпринимать, понимаешь?! А что мы можем? Ну придем, ну обыск у них проведем? Или ты думаешь, что там где-то в сейфе лежит кассета с записью убийства Ракитского?!

– Неплохо бы, – размечтался Федоренко.

– Ну все, теперь это уже никакого значения не имеет. Значит, они нас ждут. Значит, этот Самойлов даже дома у Ракитского бывал? Свяжись с ним, срочно организуй нам встречу, лучше на его территории. Понял?

– Понял, – убитым голосом сказал Федоренко.

– Ладно, на дорогу смотри.

Турецкий достал телефон из кармана, позвонил соседу Ракитского по лестничной клетке:

– Сергей Анисимович, это Турецкий. Вы дома? Я уже выехал.

– Очень хорошо, – сказал Сергей Анисимович с типичным московским выговором.

– Ну так что дальше? – Турецкий повернулся к подчиненному. – Поставил господ художников на уши.

– Я хотел, – вздохнул Миша, – но это недолго продлилось. Так получилось, что мне сразу попался какой-то специалист по польской живописи, и он тут же заявил, что словом «Ян» в нижнем правом углу подписывался польский художник первой половины двадцатого века Ян Соколовский.

– Это точно?

– Похоже, да, они там все посовещались, потом какие-то альбомы вытащили, показали мне пару картин – это похоже на нашу подпись.

– Ну и что, нашел ты там «Вечер в Полянове»?

– Нет, там вообще немного было репродукций.

– А это известный художник? Все, вот тут останови, я хочу пешком пройтись. – Они как раз подъезжали к Арбату со стороны ресторана «Прага».

– По-моему, не очень, – пожал плечами Федоренко. – Но плодовитый, гад, говорят, около тысячи картин намалевал, – поди найди нашу среди них. Вас ждать, Сан Борисыч?

Турецкий выглянул из машины. Дождь кончился.

– Не надо. Но оставайся сегодня при машине, в гараж не загоняй и телефон не выключай, если что – позвоню. А главное – ищи хахаля Ракитской.

– Так вы же сказали, теперь им уголовный розыск займется?! – изумился Федоренко.

– Это я тебе говорил до того, как ты мне зубного техника покойного нашел. А теперь опять продолжай, у Грязнова свои способы, они нас не касаются, а ты подумай – уголовка не догадывается, что это тоже к чему-то иной раз приводит. Ну все. – Турецкий вышел из машины и зашагал к Арбату.

Сергей Анисимович Андреев был розовощекий, жизнерадостный коротышка, оптимизм которого, впрочем, в свете последних событий несколько померк, но все же оставался очевидной органической его чертой. Сергей Анисимович был старый холостяк, и в своей трехкомнатной квартире жил один, по собственным словам, уже много лет, с тех пор как похоронил мать, тоже филолога и тоже профессора, одного из крупнейших в свое время специалистов по античной литературе. Отца Сергей Анисимович не помнил, его родитель, блестящий переводчик с английского и неплохой – с испанского, сгинул еще в тридцатые.

В квартире Андреева картин не было, да им там и места бы не нашлось, все жизненное пространство занимали книги, на глаз Турецкого – тысяч шесть томов, никак не меньше. В комнате, в которой они разговаривали, под потолком висела большая клетка, в ней сидели два здоровенных белых попугая с красными хвостами.

Один из них уставился на следователя зеленым глазом и заорал:

– Здор-рр-рово, Турецкий, здор-ро-во!

Турецкий даже за сердце схватился. Андреев с удовольствием расхохотался:

– Извините, Александр Борисович, не сердитесь на старика. Я его с утра тренировал на вас. Это жако, самая разговорчивая порода. Прошу любить и жаловать – Тотя и Тофа, то есть Аристотель и Аристофан. Чай будете? Знаете, хотел отвлечься, на древнегреческом почитать, что ли, но как-то ничем не мог себя занять сегодня, и работа не идет, все из рук валится, как вспомню… – Андреев виновато развел руками.

Турецкий посмотрел на этого бодренького, но как-то вдруг уставшего старичка и понял, что не нужно ему никакое алиби, чтобы исключить Андреева из круга подозреваемых. Интуицию не пропьешь. Ракитский был Андрееву явно небезразличен.

– Лучше кофе, – попросил Турецкий. – Можно?

– У вас такой вид, голубчик, – сказал Андреев, – словно вы ничего другого и не употребляете. Впрочем, как угодно, кофе так кофе. И конечно, двойной и без сахара и молока?

Турецкий машинально кивнул.

– Ну вот уж дудки. Не дам я вам так в конце дня калечиться, расскажете потом супруге своей, и она мне будет признательна. Знаете что? Я вам сделаю мраморный кофе. Это очень просто, тот же вариант, что с молоком, но только теплое молоко сперва льют в чашку, а кофе уже сверху. Вот видите? Получаются эдакие мраморные разводы. Очень красиво. Отсюда и название. Сейчас принесу. – Он вернулся через несколько минут. – Ну как на вкус?

– Потрясающе, – сказал Турецкий святую правду.

– Это меня Валечка научил, царство ему небесное, – вздохнул Андреев. – Он по кофейной части превеликий был специалист. Да и вообще знатный гастроном. Он, знаете ли, Александр Борисович, столько по миру поездил, что был просто ходячей многонациональной кулинарной книгой. Ну да ладно. Не стесняйтесь, молодой человек, берите быка за рога. Как говорится, чем могу?

Турецкого давно уже никто не называл молодым человеком, и от этого ли, от мраморного ли кофе, или от попугаев, но он вдруг почувствовал себя очень комфортно. Он снял пиджак, развязал воображаемый галстук, расстегнул рубашку.

– Сергей Анисимович, начните, пожалуйста, издалека. Расскажите, как вы познакомились с Ракитским, ну и подробности, которые сочтете нужными. А я постараюсь вас не перебивать. Мне нужно для себя составить некий неформальный портрет этого человека, а его бывшие сотрудники, как вы понимаете, говорят о нем несколько в ином регистре.

– Как познакомились? Ну что касается меня, я всю жизнь в этом доме прожил. Сперва тут, правда, коммуналка небольшая была, еще две семьи, кроме нас с матерью, но потом всем постепенно дали квартиры, и к середине шестидесятых мы уже здесь одни жили. А Валентин… Мы с ним, пожалуй, познакомились лет тридцать назад, да нет, что я говорю, это же летом шестьдесят восьмого было, танки тогда наши в Чехословакию ввели, я это отлично помню! Именно тогда Ракитский въехал в наш дом, так совпало. Квартиру занимал один известный диссидент, то есть на самом деле он был математик крупный, даже академик, кажется, но в шестьдесят восьмом наподписывал кучу протестующих писем, наделал глупостей всяких неосторожных, ну и выслали его из Москвы, даже не знаю куда. По слухам, в шарашку какую-то засунули, в «почтовый ящик» за колючей проволокой. Никто не знает, были ли они тогда еще, но слухи такие ходили.

– Ракитский-то, наверно, как раз кое-что знал по этой части, – заметил Турецкий.

– Очень может быть, – охотно кивнул профессор, – но он, знаете ли, никогда не распространялся. Он мне сразу дал понять, где граница дозволенного в разговорах, и я никогда не пытался ее пересекать. Я вообще человек был и остался достаточно аполитичный, может быть, вы, как человек иного поколения, сочтете это конформизмом и старческой мягкотелостью, но я всегда полагал так: если мне дают возможность спокойно работать, заниматься любимым делом, то такая власть меня устраивает.

Турецкий кивнул: не возражаю, мол, продолжайте, пожалуйста.

– Итак, в шестьдесят восьмом он вернулся из заграничной поездки, кажется, служил советником посла в одной африканской стране, мне кажется, он получил какие-то награды, повышение, может быть… Ну все эти подробности вы лучше меня знаете или, по крайней мере, легко выяснить можете. Во всяком случае, он тогда весь просто сверкал. Выглядел, надо сказать, потрясающе, девицы сами штабелями укладывались. Да, – похихикал Андреев, – мы с ним тут славные вечеринки закатывали.

Турецкий с некоторым удивлением посмотрел на старенького профессора, а впрочем, кто знает, кто знает, столько лет прошло…

– В общем, дипломат себе и дипломат. Это я потом уже сообразил, что все-таки не совсем.

– Как же сообразили-то?

– Очень просто, это на поверхности лежало, потому на первый взгляд и незаметно было. Году в семидесятом Валентин женился. Еще через несколько лет дочка у них родилась. Так вот в свои дипломатические поездки – на год, на два, а то и побольше – он почему-то всегда без них ездил. А ведь дипломаты со своими семьями обычно не расстаются, верно?

– Вообще-то я даже не знаю, – признался Турецкий. – Но думаю, вы правы. Сергей Анисимович, вы были знакомы с коллегами Ракитского?

– Да как сказать… думаю, что вовсе не знаком. Не удивляйтесь, Валентин человек очень жестких правил был, и выход в отставку его в этом отношении нисколько не изменил. Я видел, конечно, что иногда к нему приезжали какие-то люди, иногда это случалось нечасто, а иногда – и часто, но извините, совать нос в чужие дела не приучен. Да к тому же в такие нешуточные дела: там его и прищемить в два счета могут.

– Ну хорошо, – покладисто согласился Турецкий, и не ожидавший многого в этом случае. – Имя Исаак вам что-нибудь говорит?

– Нормальное имя, – пожал плечами Андреев. – В библейской мифологии сын Авраама и Сарры, отец Исава и Иакова.

– Понятно. А еще?

– Пожалуйста. Исаак Гульсарский, он же Персидский, когда родился – неизвестно, умер около триста сорок пятого года, пресвитер, священномученик, пострадавший в гонение царя Шапура II.

– О господи, – вздохнул Турецкий. – Еще Исааков знаете?

– Еще Исаак Сирин, Исаак Синайский, Исаак Феодосиопольский. Интересуетесь? Тоже замечательные в своем роде фигуры.

Турецкий замахал руками, но Андреева уже трудно было остановить:

– Исаак Ильич Левитан, в конце концов.

– Ну хватит же! – взмолился Турецкий и тут же осекся: – Секундочку, секундочку… Левитан?

Профессор смотрел на него с прищуром. Потом вздохнул и долил следователю кофе.

– Так это… это Левитан?! – похолодел Турецкий.

– Некоторые из нас вообще не могут себе представить жизнь без этого горячего, душистого напитка, наполняющего тело энергией и силой, не правда ли, Александр Борисович? А почему, можете перечислить?

– Да подождите, – раздраженно прервал его Турецкий. – Так это Левитан?!

– Нет, это вы подождите, – веско сказал Андреев. – Вы все время торопитесь, а ведь у вас времени вагон и маленькая тележка, по сравнению со мной конечно. Вот я задал вам вопрос, помните? Что дает вам кофе?

Турецкий пересилил раздражение:

– Помогает просыпаться по утрам, избавляет от сонливости… улучшает способность концентрироваться.

– Совершенно с вами согласен, – обрадовался Андреев. – И поэтому его пьют тоннами! Вот, к примеру, американские бизнесвумен выпивают до тридцати галлонов кофейных напитков в год. Кофе, точнее, содержащийся в нем кофеин усиливает действие аспирина и других обезболивающих препаратов. Некоторые исследования показывают, что кофе увеличивает скорость чтения, улучшает способность к вычислениям и решению интеллектуальных задач. Кофе относительно безопасен для здоровья, но вот кофеин, входящий в состав этого напитка, способен повышать артериальное давление, вы знаете об этом? Для молодого организма, обладающего эластичными сосудами, такие упражнения не приводят к каким-то значительным изменениям, но вот у людей старшего возраста кофе способен спровоцировать гипертонический криз. После шестидесяти даже одной чашки кофе в день вполне достаточно для того, чтобы увеличить риск заболеваний сердечно-сосудистой системы. Впрочем, вам еще далеко даже до пятидесяти, так что…

Не так уж и далеко, подумал Турецкий, поневоле отвлекаясь, но спохватываясь:

– Неужели «Вечер в Полянове» – это Левитан?!

– А я все думал, ну когда же вы сами догадаетесь, – снова вздохнул Андреев. – Видно, никогда. Наверно, я вас переоценивал все-таки. Пришлось подсказать.

Турецкий пытался осмыслить то, что услышал, но все это плохо укладывалось в голове, – видимо, просто объем события превышал размеры черепной коробки.

– Вы хотите мне сказать, что это был пейзаж Левитана, тот, что из спальни сперли?! Да не может быть!

– Ну сами посудите, – спокойно рассуждал Андреев. – Квартира битком набита иконами, антиквариатом, а грабители забирают безвестный пейзажик какой-то. Мазню. Фигню, как выражается мой аспирант.

– Я сам так говорю, – буркнул Турецкий.

– Так или не так?

– Так.

– Вот, а ведь как-то глупо, вы не находите?

Турецкий находил это с самого начала и потому все-таки склонен был считать происшествие не ограблением, а заказным убийством.

– Хотя, возможно, я чего-то не знаю, – продолжал Андреев, – вы же меня в детали не посвящаете, может, из квартиры Валентина что-то еще ценное пропало, может, там килограммы золота и бриллиантов в загашнике лежали. Пропало?

– Но позвольте, позвольте, – Турецкий вскочил на ноги и забегал по комнате, – откуда у Ракитского Левитан? Вы еще Леонардо да Винчи, скажите. Да не верю я.

Андреев молчал, не возражал. Смотрел, как Турецкий лихорадочно прихлебывает остывший кофе. И вот это его молчание лучше иных запальчивых речей говорило Турецкому о том, что все это было правдой. Безумной какой-то, ненормальной, но – правдой.

– Может, копия? – с надеждой спросил Турецкий.

– Не мне судить, очень может быть и копия. Но думаю, все-таки подлинник.

– Как-то это… фантастично. – Турецкий даже с трудом подобрал слово. – Там же… берег реки, лодка, небо? – припомнил Турецкий описание Ольги Ракитской. – Верно?

– Верно.

– И вы хотите сказать, – прищурился Турецкий, – что никогда не спрашивали у него, подделка это или нет?

– Копия, молодой человек, копия, – поправил Андреев.

– Не вижу разницы.

– Разница принципиальна. Подделка – это то, что выдается вместо оригинала. А копия – официальный дубликат, так сказать.

– Ракитский был настолько состоятельным человеком, чтобы позволить себе купить подлинник Левитана?

– Это уж вам виднее, – засмеялся профессор. – Мне, голубчик, состояние его счетов неведомо. Могу только предполагать, что, проведя столько лет за границей, причем не в самых тепличных, заметьте, условиях, зарабатывать он их умел.

– Уверяю вас, мне тоже неизвестно, сколько у него было денег, – сказал Турецкий чистую правду и подумал: а ведь жаль, очень жаль, что неизвестно. – Но ведь подлинник Левитана должен стоить колоссальные деньги, наверно десятки миллионов.

– Тут вы ошибаетесь, к сожалению для Левитана и к счастью… для Ракитского. Хотя, поверьте, вот уж не знаю, каким путем он его заполучил. Десятки миллионов – это Ван Гог, Рембрандт, Пикассо. Русские художники, к сожалению, так не котируются. Левитан на западном аукционе может стоить, я не специалист, но думаю, не больше двух-трех миллионов.

– Но и это очень много!

– И это много, – согласно покивал Андреев, – колоссальные деньги.

– И Ракитский купил картину Левитана за три миллиона?!

– Я же этого не говорил, – напомнил Андреев. – Я говорил, что не знаю, откуда он вообще взялся.

– Не понимаю, – вздохнул Турецкий. – Ну ни черта не понимаю! – Что получается? Пропадает картина. Шедевр великого художника. Никто этого не знает. Вернее, кто-то все же знает, раз пропадает именно она. Но кто и откуда?! Вот вы, профессор, вам Ракитский когда признался, что у него в спальне Левитан висит?

– Он мне вообще этого не говорил.

– То есть как?

– Вы его не знали, – вздохнул Андреев. – Ракитский был необыкновенный человек. Он умел говорить без слов.

– Как это?

– Как Хемингуэй. Подтекстом и контекстом. Он умел создавать вокруг тебя такую ситуацию, которая все объясняла за него. Понимаете?

– Красиво, но все равно не понимаю. Я не филолог, – напомнил Турецкий. – Вернее, я понимаю другое: что никакого Левитана у него и в помине не было. Вот. Сделайте еще этого, мраморного, а?

– С удовольствием. – Андреев отправился на кухню, по дороге повысив голос, чтобы его было слышно, но Турецкий и так побрел за ним как привязанный. – Мне кажется, для Ракитского все вокруг было в значительной степени игрой – работа, личная жизнь, бизнес. Игрой, заметьте, в высоком смысле слова. Он от любой ситуации, любой вещи, любых человеческих отношений всегда хотел и требовал эстетической завершенности, гармоничности. Возможно, потому и к живописи был так неравнодушен. Мне кажется, так он и свои профессиональные обязанности понимал: приводить людей и их поступки в состояние гармоничного взаимодействия с обществом.

– Нельзя ли конкретней? – взмолился Турецкий. – Я хотел узнать, когда вы лично открыли для себя, что ваш сосед по лестничной клетке, коллекционер живописи, среди прочего является счастливым обладателем картины кисти Левитана. Если, конечно, вы сможете меня убедить, что это действительно так.

– Вы обратили внимание, что у Ракитского в квартире нет ничего такого, что бы требовало постоянного присутствия хозяина?

Кофе был готов, и они вернулись в комнату.

– Что вы имеете в виду?

– Ну вот, например. – Андреев кивнул на своих попугаев. – Или там цветы на подоконниках, их же поливать требуется. С тех пор как он с женой развелся, он их все просто выкинул.

– Вы ничего не преувеличиваете? Может, его супруга цветы с собой забрала, когда переезжала?

– Ничего я не преувеличиваю, уверяю вас, знаю, что говорю. Горшков было много, это правда, но она ничего не забирала. Эти цветы Валентин сам покупал, это же на моих глазах почти все происходило. Каждый раз перед длительной поездкой он притаскивал в дом очередную партию горшков. В конце концов, это в ритуал превратилось. А одна комната – в оранжерею.

– Домашние животные у них были?

– Была такса в середине семидесятых, но она исчезла. Украл один подонок с первого этажа. Валентин приехал из Африки, узнал, что собака исчезла, прошелся по соседям, буквально по одному-два вопроса всем задал, потом спустился к этому типу, жил тут один такой тунеядец, знаете ли. Ничего не делал, комнаты сдавал бичам, ну а потом, как выяснилось, собак окрестных приворовывал. Ну вот, Ракитский к нему позвонил, взял его двумя пальцами за горло и на пол опрокинул. Ни одного вопроса даже задать не успел. Тот сам все рассказал. Куда, когда и кому сбывал. Но все равно не нашли таксу. Так с тех пор живность они уже не заводили, а вот цветов, растений всяких экзотических – тьма была. Но, как я уже сказал, едва Вика, Виктория Павловна то есть, выехала, он их все на мусорник выволок.

– Отчего они разошлись?

– Трудно сказать, – почесал затылок Андреев. – Человеческие отношения, знаете ли, – не фунт изюму. Тайна сия велика есть. Ну да что надо, вы и без меня раскопаете. Виктория Павловна нездорова была с давних пор…

– Пила.

– Ну да. Сперва никто этого не понимал, не замечал, а после уж не замечать трудно стало. А впрочем, думаю, что и не это главное. Мне кажется, просто чужие они стали. Они ведь в разлуке больше чем вместе жили – так и вышло.

– А дочь с отцом осталась – как все это произошло, вы подоплеку знаете?

– Да нет никакой подоплеки, по-моему. Ольга – очень независимое существо, и всегда такой была.

– Вы знаете, как она попала в аварию?

– Знаю. Тут недалеко, на Калининском проспекте. Ее мать была за рулем.

– Нетрезвая?

– Да.

– Я так и думал, – вздохнул Турецкий. С эпилепсией и распадом семьи Ракитских, по крайней мере, все становилось понятно. – Сергей Анисимович, вы говорили кому-нибудь о том, что у Ракитского дома есть Левитан?

– Да боже упаси!

– Почему? Он просил вас этого не делать?

– Нет, когда он увидел, что я догадался, он просто поднес палец к губам. – Андреев продемонстрировал этот жест. – Для меня этого было вполне достаточно. Я, знаете ли, не старый разведчик, но, общаясь много лет с Ракитским, тоже кое-что намотал на ус. Если честно, несмотря на все свои к нему дружеские чувства, я Валентина не то чтобы побаивался, но как бы объяснить… Понимаете, в нем чувствовалась настолько неординарная сила, что иногда даже самой небольшой ее демонстрации было достаточно, чтобы поставить человека на место или вовсе опрокинуть. Однажды, лет пять назад, мы возвращались с ним с футбола, ездили общественным транспортом, чтобы, так сказать, народом подышать…

– Кто играл?

– «Спартак» – «Торпедо». Неважная была игра, блеклая очень… Валентин расстроился.

– Он за «Торпедо» болел?

– Да еще как. Но если вы в курсе, всех, кто имел счастье в шестидесятые болеть за «Торпедо», потом ждали десятилетия разочарований. Так и в тот раз было. Ну так вот, мы вышли из метро, а за нами группа фанатов спартаковских, обычные подростки, только на стадионе завелись и все еще в себя не пришли. Причем, как это водится, о футболе они уже и думать забыли, задирали прохожих и друг друга заодно. Ну и нам что-то крикнули, обступили, с меня шляпу сбили. Довольно неприятная ситуация, честно говоря, я совершенно растерялся. Ракитский повернулся и просто молча на них посмотрел. Ничего не делал. Даже рук из карманов не доставал. Просто посмотрел. Секунд пять, а может, десять. И они отстали. Сразу и молча. Понимаете?

– Сколько было подростков?

– Не помню, человек десять, должно быть.

Н-да, подумал Турецкий, тот еще тип, наверно, был этот Ракитский.

– Кстати, я вот что еще хотел спросить. Ведь наш президент… Как бы это сказать… Он работал в том же ведомстве, что и Валентин Николаевич, причем оба они были в ГДР, верно? Мне почему-то кажется, что они были знакомы… Ракитский вам не рассказывал?

– Были-были, и очень неплохо, представьте.

– Откуда вы об этом знаете?

– Это тот редкий случай, когда Валентин мне сам об этом говорил.

– Когда это было, не припоминаете?

– Думаю, лет пять назад.

Турецкий подумал: ровно, когда ДИС формировался. Значит, президент действительно о нем не забыл. И еще Турецкий подумал: кажется, старик о Левитане напрочь забыл. Спросил на всякий случай:

– Сергей Анисимович, а Ракитский случайно не рассказывал, как стал одним из заместителей директора Департамента иностранной службы?

– Увы, – улыбнулся Андреев. – Равно как и о Левитане не рассказывал. Вы, наверно, не знаете, кто были предки Ракитского по материнской линии, так вот я вас просвещу…

– Таржевские, – Турецкий припомнил фамилию, которую слышал от Ольги Ракитской.

– Однако уже осведомлены, – с удивлением отметил Андреев. – Ну а кто такие были эти самые Таржевские, имеете представление?

– Коллекционеры, – чувствуя себя словно на экзамене, сказал Турецкий.

– Именно, именно! И что из этого следует?

– А что из этого следует?

– Нет, это вы мне скажите.

– Откуда ж мне знать, в самом деле?! Ракитский решил возобновить семейную традицию?

– Ну видите, сами все прекрасно понимаете. Но Валентина интересовала не живопись вообще, а только те художники, которыми занимались его предки. Хотите, проверим в каком-нибудь справочнике?

– А что мы там можем проверить? В Большой советской энциклопедии написано, какие картины были у Ракитского в коллекции? И какая в какой комнате?

– Не язвите раньше времени. Вот, прошу… – Андреев сделал широкий жест в сторону книжных полок, где располагались многочисленные справочники и словари. – Какой способ познания предпочитаете, традиционный или…

– Электронный, – проворчал Турецкий, усаживаясь за компьютер.

Андреев поставил ему CD-диск с «Энциклопедическим словарем Кирилла и Мефодия».

– Посмотрите статью про Таржевских.

Турецкий послушно набрал нужные буквы, но ничего не нашел.

– Еще бы, – удовлетворенно засмеялся гостеприимный хозяин. – Все-таки основная база данных еще с советских источников берется. Ну тогда посмотрите художников.

– Каких? – проворчал Турецкий.

– Вот уж не знаю, каких вы там нашли у него дома? Что, по-вашему или по версии ваших экспертов, представляло определенную художественную ценность?

Турецкий помялся, потом все-таки признался:

– Кандинского.

И тут же отыскал про него довольно объемистую статью:

«Кандинский Василий Васильевич (1866 – 1944), российский живописец и график, один из основоположников и теоретиков абстрактного искусства, автор экспрессивных, динамичных композиций, построенных на сочетании красочных пятен и ломаных линий („Смутное“, 1917). Участвовал в организации общества „Синий всадник“ и Института художественной культуры (Инхука). В 1900 – 1914 и с 1921 г. жил за границей…»

Ну и так далее в том же духе.

Турецкий повернулся к Андрееву:

– Кажется, ничего тут интересного не предвидится, а, профессор?

Тот пожал плечами и хихикнул:

– А я вам ничего и не гарантировал. Просто предложил посмотреть.

– Ну, знаете, – разозлился Турецкий, – мне время дорого.

– Не кипятитесь, посмотрите теперь Левитана.

Турецкий вздохнул и отыскал следующую справку.

«Левитан Исаак Ильич [18 (30) августа 1860, Кибарты, ныне Кибартай (Литва) – 22 июля (4 августа) 1900, Москва], российский художник. Крупнейший мастер русского пейзажа конца XIX в., заложивший в этом жанре принципы символизма и модерна. Сын железнодорожного служащего. В начале 1870-х гг. семья Левитана переехала в Москву. В 1873 – 1885 будущий мастер учился в Московском училище живописи, ваяния и зодчества, где наибольшее влияние на него оказали В. Д. Поленов и А. К. Саврасов. В своих работах смог раскрыть тончайшие состояния природы… Пленэрная, тонко нюансированная живопись…»

– Ну и это можно пропустить, – сказал Турецкий. – Что дальше посмотреть?

– Нет, вы читайте, читайте.

"Жил преимущественно в Москве. Работал также в Останкине (1880 – 1883), в различных местах Московской и Тверской губерний; в Крыму (1886, 1899), на Волге (1887 – 1890), в Италии, Франции, Швейцарии и Финляндии (1890-е гг.). Преодолел условности классико-романтического пейзажа…

Левитановский «пейзаж настроения» при всей его удивительной натурной достоверности обрел беспрецедентную психологическую насыщенность, выражая жизнь человеческой души, что вглядывается в природу как средоточие неизъяснимых тайн бытия, которые здесь видны, но не выразимы словами.

Уже ранние работы художника…"

– Ну и что с того? – не выдержал Турецкий.

– Может, все-таки наберетесь терпения?

"Полного расцвета искусство Левитана как мастера пейзажа-картины, умеющего превратить простой мотив в архетипический образ России, достигает в «Березовой роще»…

Жизнеутверждающее обаяние красок в полотнах…

Многолетняя (с 1885) дружба Левитана с московскими коллекционерами братьями Таржевскими позволила художнику… Именно благодаря их поддержке им были созданы такие шедевры «волжского периода», как «Вечер. Золотой плес» (1889), «Вечер в Поленове» (1890), а также тематически примыкающая к ним картина «Свежий ветер. Волга» (1891 – 1895) (все – Третьяковская галерея)…

Поэтические реминисценции ненавязчиво, без всякой литературщины, придают многим образам особую одухотворенность…

Последняя, неоконченная картина Левитана («Озеро. Русь», 1900, Русский музей) является – наперекор смертельной болезни – едва ли не самым мажорным произведением художника…"

– Фигня это все, – безапелляционно заявил Турецкий. – Значит, многолетняя дружба с Таржевскими чего-то там ему позволила. Ну понятное дело, Таржевские у Левитана картины покупали, вот это ему и позволяло следующие рисовать, или писать, – кажется, так у художников положено говорить. Но что с того? Какое отношение это все к Ракитскому имеет? Ракитский решил, что раз предки корешили с Левитаном, то и ему надо «Золотой осенью» обзавестись?

– Как назывался пейзаж, который висел в его спальне?

– «Вечер в Полянове» Яна Соколовского.

– Ай-я-яй, господин сыщик, – покачал седой головой Андреев.

– Я следователь, – машинально ответил Турецкий. – Стойте, вы что хотите этим сказать?

– Что такое Поляново, выяснили?

– Выяснили. Польское местечко, родина художника Соколовского.

– Ну и?

– Да что – ну и?! Если вы что-то знаете, так скажите сами, окажите посильную помощь следствию, а если нет, так хватит издеваться надо мной!

– Помилуйте, Александр Борисович, не обижайтесь на старика, я вовсе не хочу вас обидеть. Просто хотелось, чтобы вы тоже этот нехитрый путь размышлений прошли и почувствовали мою уверенность в истине. Значит, у нас есть картина «Вечер в Полянове». Вернее, была. Поляново – родина художника Яна Соколовского. Откуда вам это известно?

– Из Суриковского института. Я туда специально помощника отправлял.

– Ну прекрасно. А вы не просили его топографию этой местности изучить?

– Полянова?

– Да.

– Нет, не просил. Мне что, прикажете теперь его в Польшу в командировку отправить?

– А напрасно, Александр Борисович, очень напрасно. Я вот не поленился, разыскал карты. И оказалось, что в Полянове речки-то никакой нет. Нет и не было. Чтобы быть совсем точным, скажу, что там, правда, имеется подземная река, она протекает на глубине пятидесяти метров на окраине городка. Что скажете?

Турецкий почесал голову.

– Но ведь… но ведь художники… люди с… как бы это сказать, с фанаберией, что ли, с фантазией. Мог он и выдумать речку, этот Соколовский, разве нет?

– Нет, – отрезал Андреев. – Два года назад я был в Польше. Должен вам сообщить, что Поляново находится под Краковом. В Кракове три музея – Национальный, Художественный и еще – Художественное собрание на Вавеле. Я был во всех. На Вавеле собрана наиболее полная коллекция Соколовского. В остальных тоже кое-что имеется. Я внимательно его изучил – и должен вам сообщить, что Соколовский совсем не тот художник, который выдумывал на своих полотнах несуществующие географические объекты. Вообще-то он был портретист. Среди ста пятидесяти картин, которые мне удалось посмотреть, я насчитал только семь пейзажей. Кстати, на всех присутствовали люди – именно этот объект интересовал его в первую очередь. (Кстати, помнится, на пейзаже, который был похищен у Ракитского, люди отсутствовали вовсе.) Это не Соколовский висел в спальне у Ракитского, Александр Борисович, я в этом убежден!

– Но почему обязательно Левитан?

– А вы посмотрите еще раз энциклопедическую справку, наименования картин. Есть там «Вечер в Поленове»?

– О черт! – спохватился Турецкий, снова заглянул в компьютер: – «…такие шедевры „волжского периода“, как „Вечер. Золотой Плес“ (1889), „Вечер в Поленове“ (1890)…» Значит, думаете, «Вечер в Полянове» – «Вечер в Поленове»?

– Ага.

– Но это же еще ничего не доказывает!

– Это как посмотреть.

– Так научите меня, как смотреть!

– Сперва надо выяснить, – научил Андреев, – где упомянутая картина, согласно официальным источникам, находится. Что написано в «Кирилле и Мефодии»?

– В Третьяковской галерее, – снова прочитал Турецкий.

– Вот! А в Третьяковке говорят – что в Русском музее.

– Вы проверяли?

– Я проверял, – удовлетворенно сообщил Андреев.

– А в Русском музее что говорят?

– Слыхом не слыхивали.

– Так бывает вообще? – изумился Турецкий.

– Получается, – развел руками профессор.

Турецкий остановился в дверях:

– Но почему именно этот Соколовский? Почему Ракитский выбрал его? Мог ведь подобрать более правдоподобную фигуру, чтобы скрыть своего Левитана, разве нет?

– Тут я думаю, все просто. Во-первых, Ян Соколовский никогда не был у нас широко известен. Он даже в Польше считался художником весьма посредственным, а отнюдь не национальным достоянием. Главная его заслуга состояла в том, что он изготавливал портреты государственных деятелей. Он это просто в бизнес превратил, поставил на поток: всяких Пилсудских, Потоцких и прочих вельможных панов лудил с бешеной скоростью. У нас сейчас такие умельцы тоже имеются, придворные живописцы, всякие никасы сафроновы, слыхали?

Турецкий кивнул.

– Так вот, я думаю, что когда Ракитский в Восточной Европе работал, где-то там картины Соколовского ему на глаза вполне могли попасться. Ну а для такого человека, как Валентин, сделать чужую подпись, пусть и на картине, как вы понимаете, не проблема. И, кроме того… stat pro ratione vovuntas – есть такое латинское выражение.

– Решение зависит от свойства личного расчета, – поторопился перевести Турецкий, дабы продемонстрировать, что и он не лыком шит.

– Браво, браво. Впрочем, вы же юрист, вам положено латынь знать. Желаете, перейдем на этот древний язык?

– Нет уж, увольте, – испугался Турецкий, помнивший едва ли пару десятков выражений. – Так что там за личный расчет у Ракитского был?

– Да нет, это я пошутил, скорее как раз наоборот. Все дело в том, что у Ракитского в восьмидесятые годы был любимый футболист, и отнюдь не торпедовец, как можно было подумать, – Михаил Соколовский.

– Помню, – перебил Турецкий, – в донецком «Шахтере» играл. Самый результативный полузащитник в истории советского футбола.

– Именно, голубчик, именно! – обрадовался Андреев.

– Так что же он, в его честь Левитана назвал?! Просто сам поставил поверх левитановской подписи буквы "Я" и "н"?

– Получается, что так.

"…А с моим первым «клиентом», Марком Спейси, у меня завязалась, как он полагал, настоящая дружба. Благодаря этой дружбе помимо прочих дивидендов я познакомился с активисткой Красного Креста Мишель Бонали. Это случилось в доме Надин Гордимер. Сегодня имя Надин Гордимер известно каждому образованному человеку, в 1991 году она получила Нобелевскую премию по литературе и стала по-настоящему знаменита – первый писатель-лауреат из ЮАР, и кто знает, возможно, последний. А тогда, в конце семидесятых, в ее доме просто собирались самые разные люди. Кого-то влекло под ее гостеприимный кров желание пообщаться с единомышленниками, кто-то (по преимуществу любители похвастать знакомством с радикальными оппозиционерами) приходил просто поглазеть и поприсутствовать. О чем бы ни заходила беседа в этом доме, рано или поздно она сворачивала на права человека, права чернокожего населения Южно-Африканской Республики. Впоследствии Надин получила прозвище «беспокойная социальная совесть Южной Африки». В самые мрачные времена апартеида в ее доме зеленел оазис свободомыслия. На одно из таких собраний меня и затащил Марк Спейси. Думаю, он получил задание от своего начальства в ЦРУ поближе познакомиться с «белой оппозицией», а меня прихватил, скорее всего, для маскировки. Но я ему за это благодарен. Мне выпала счастливая возможность встретиться с замечательными людьми. Самое интересное, что Надин Гордимер хоть и стопроцентная южноафриканка, но корни ее в России: ее отец – русский, она неплохо знает наш язык и страстно любит русскую литературу. Большого труда стоило мне равнодушно выслушивать восторженные отклики Надин о Чехове, это ведь и мой любимый писатель. Но канадский горный инженер не мог, не должен был читать русскую классику, и я с умным видом переспрашивал, не он ли написал «Евгения Онегина». Не он. Очень странно. А мне вот все-таки кажется – он, тем более что я экранизацию американскую видел, Омар Шариф снимался, и звали там его – Юрий Живаго. Точно не Чехов? Ну ладно.

Мишель Бонали, которой меня представила Надин, была не из тех, кому просто хотелось пощекотать нервы подозрительными знакомствами, она прилетела из Франции с миссией Красного Креста и, не страшась малярии и лихорадки, объезжала самые отдаленные деревни народностей зулу, коса, суто, сохранивших первобытный уклад жизни. Мы разговорились, и я пообещал помочь ей с картами отдаленных северных районов – она с коллегами иногда неделями не могла добраться до какого-нибудь поселения из-за того, что дороги, отмеченные на официальных картах, давно пришли в негодность и стали совершенно непроходимыми. С Мишель я подружился по-настоящему. Но ничего большего, чем дружба, между нами не было и быть не могло – в Москве меня ждала жена и маленькая дочь.

И все-таки Мишель оказалась человеком совершенно замечательным. Помимо остроумия, неиссякаемого оптимизма и отчаянной храбрости она обладала еще одним прекрасным и, к сожалению, редким качеством -никогда, ни при каких обстоятельствах она не нарушала однажды данного слова. О чем бы ни шла речь, о пустяках или о деле жизненно важном, она неукоснительно выполняла свои обещания.

Летом 1978 года в северо-западной части пустыни Калахари среди коренного населения вспыхнула эпидемия геморрагической лихорадки. Мишель немедленно отправилась в зараженные районы. Около трех недель от нее не было никаких вестей. Когда она появилась на пороге моего дома в первом часу ночи, я с трудом узнал ее: она находилась в состоянии полного истощения, – очевидно, не спала несколько суток и держалась на ногах только благодаря слоновьим дозам стимуляторов.

– Сыворотка неэффективна, – с трудом выговорила она. – И ее все равно хватит на пару дней, не больше. Нужно срочно что-то предпринять, иначе люди начнут вымирать целыми деревнями. Эта дрянь невероятно заразна, хуже чумы.

– Ты уверена, что больным вообще можно помочь? – спросил я, буквально на руках перетаскивая ее в кресло.

Она попыталась усмехнуться:

– У меня есть агентурные данные. В Департаменте здравоохранения имеется НЗ – новое сильнодействующее средство на случай чрезвычайной ситуации. Я была там сегодня. Чрезвычайную ситуацию они объявлять не желают, ограничились тем, что выставили на всех дорогах кордоны. Знаешь, что сказал мне этот ублюдок, начальник санэпидемслужбы?! Яде устал доказывать зулусам, что они существуют в антисанитарных условиях, эти тупые троглодиты сожгли мою машину, а сам я еле унес ноги. Если половина из них передохнет – все к лучшему, может, хоть у остальных прочистятся мозги!

– Расистская сволочь! – искренне возмутился я и спросил без особенной надежды: – У тебя есть какой-нибудь план?

– Нет. Но я обещала максимум через три дня достать лекарство в необходимом количестве… – И Мишель потеряла сознание.

Я подумал, что, может быть, она сама смертельно больна, а может, успела заразить и меня, но зацикливаться на этой мысли не имел права. Однако, сколько ни ломал голову, способа помочь Мишель не находил. В данном случае мои обширные связи были бесполезны. Утром я отпоил ее кофе, она обожала смаковать горячий кофе по утрам, но в тот день, проглотив залпом, наверное, пол-литра, умчалась, не сказав ни слова. Позже я с изумлением узнал, что она уговорила главного эпидемиолога Йоханнесбурга – того самого, отпетого расиста, – пообедать с ней, подсыпала ему в бокал мартини клофелин, затолкала бесчувственное тело в машину и, пока он не пришел в себя, вывезла в зараженный район, сделав его фактически своим заложником! Заодно этот мерзавец послужил ей пропуском на заградительных кордонах: она уверяла, что он «переработал» и от усталости отключился буквально на несколько минут. В тот же вечер медикаменты доставили по воздуху в отдаленные деревни зулусов, и вскоре эпидемия была локализована.

В связи с этим мне вспоминается еще одна история, произошедшая уже в Москве в середине девяностых. Работая в Департаменте иностранной службы, я по долгу службы присутствовал на совещании рабочей группы по управлению «проблемными» объектами недвижимости в странах Восточной Европы. Мягко выражаясь, чехарда с недвижимостью, принадлежавшей Советскому Союзу в бывших странах соцлагеря, стала уже притчей во языцех. Зная проблему не понаслышке, могу подтвердить самые пессимистические предположения читателя: ни одна сделка с этими объектами – представьте, ни одна! – не была совершена в строгом соответствии с законом. Вообще говоря, данная тема заслуживает отдельного исследования, и, позволь я себе остановиться на ней подробно, хотя бы только на событиях, в которых лично принимал участие, данное повествование разрослось бы до невероятных размеров и из мемуаров разведчика превратилось бы в мемуары финансиста. Щадя вас, уважаемый читатель, я лишь бегло упомяну о нескольких эпизодах, имевших непосредственное отношение к моей работе в разведке.

Итак, шло совещание рабочей группы по «проблемной» недвижимости в Восточной Европе. В эту категорию попали по преимуществу объекты, ставшие в 1991 – 1992 годы собственностью акционерных обществ с государственным участием, но по каким-либо причинам оказавшиеся убыточными. Кто-то пролоббировал решение кабинета министров о передаче в госсобственность «нецелевых зарубежных активов». Фактически долги коммерческих структур были переложены на бюджет, а покрыть хотя бы часть убытков за счет распродажи нерентабельного имущества было поручено Внешторгбанку. Открыл совещание директор банка Самойлов, он произнес краткую речь о том, что «наболевший вопрос нужно решить наконец раз и навсегда», и уехал в Белый дом на заседание правительства. Каждому из присутствующих раздали – под роспись, как секретные материалы, – перечень злополучных объектов и краткую аналитическую справку. Перелистывая список, я с удивлением обнаружил под номером тридцать четвертым Дом дружбы народов в Берлине. Годы службы в разведке приучили меня не удивляться никаким неожиданностям, но, черт побери, в тот момент я испытал самый настоящий шок.

Здесь, разумеется, следует сделать краткое историческое отступление.

Дав зеленый свет на подписание договора об объединении Германии, Горбачев обокрал весь Советский Союз. Наши военные и прочие объекты, подлежащие передаче немецкой стороне, созданные трудом десятков тысяч советских солдат в течение сорока с лишним лет, он оценил в восемь миллиардов марок. Канцлер Коль, садясь с ним за стол переговоров, имел на руках решение бундестага: Германия, не торгуясь, готова заплатить девяносто восемь миллиардов, но сам Коль считал эту сумму несерьезной и готов был обсуждать трехзначное число этих самых миллиардов. Горбачев все это прекрасно знал! Знал, но ограничил свои требования восемью. В самом деле, зачем ему миллиарды?! Он ведь намеревался до конца жизни или, на худой конец, до пенсии оставаться генеральным секретарем ЦК и президентом СССР. А от прочих сограждан генсек отличался тем, что деньги ему были без надобности.

Насколько мог, я исправил последствия горбачевской щедрости. Не спросясь нас с вами, он отдал немцам наши сто миллиардов. Я вернул в казну сто миллионов.

Я знал, какое беззаконие творится с продажей армейского имущества. Я не мог этому помешать, но, возглавив комиссию, занимавшуюся продажей недвижимости Первого Главного управления КГБ в ГДР, я дал слово сделать все возможное для пополнения бюджета – и слово свое сдержал, так, во всяком случае, мне казалось. Дом дружбы народов в Берлине был продан за двадцать миллионов марок, цену более чем достойную. Каким же образом здание снова оказалось в собственности Российского государства?! И на этом чудеса не заканчивались. Из аналитической справки следовало, что некое акционерное общество задолжало немецким подрядчикам за его ремонт сто двадцать три миллиона марок (в шесть раз больше реальной стоимости здания). И государство покрыло этот долг!

Я настолько разозлился, что некоторое время просто не воспринимал окружающее. Все деньги от продажи загрансобственности – до последней копейки – я перечислил в Департамент иностранной службы, а меня провели как невинную семиклассницу! Вот тогда я вспомнил Мишель, вспомнил, как нерушимо было ее слово, и дал себе зарок выяснить, что же произошло на самом деле…"

…Турецкий вышел от Андреева со смешанным чувством. С одной стороны, он получил новую и чрезвычайно важную информацию: из квартиры убитого генерала пропала картина Левитана, и теперь ясно, что надо искать, хотя и совершенно не ясно – где. С другой стороны, убийство Ракитского теперь не выглядело явно заказным и вполне могло носить случайный характер, будучи совершенным в целях «самообороны грабителя». Это заодно и объясняло, почему грабитель больше ничего в квартире не тронул: картина Левитана вполне стоила всего остального, вместе взятого. Гораздо легче незаметно выйти из подъезда с одним плоским свертком, чем с охапкой бронзовых канделябров, к примеру. И все же как он туда попал?

Турецкий чувствовал по этому поводу нарастающее беспокойство, ему отчего-то казалось, что, пока он не решит для себя этот вопрос, не получит ответа и на остальные. Стоя на лестничной площадке, он нащупал в кармане ключ от квартиры генерала Ракитского. Ему вдруг послышался легкий шум. Турецкий обернулся. Нет, в квартире профессора даже не было дверного глазка – он за ним никоим образом следить не мог. Минутой раньше у Турецкого появилась свежая мысль, даже не мысль, так, мыслишка, она могла к чему-то любопытному и привести, но из нее самой по себе еще ничего не следовало. Пока что нужно было не торопясь обдумать ее, все проверить, потом подняться и…

Нет, сперва нужно было еще раз взглянуть на квартиру Ракитского, вернее, на отдельные ее места. Турецкий достал хитрый ключ, вставил его в пресловутый замок «дибл», дважды повернул вправо и выругался, потому что вспомнил, что ошибся. Вытащил ключ из замка, вставил снова (иначе было нельзя, уже сработал блокиратор), дважды повернул влево, потом нажал – и замок открылся. Турецкий шагнул в квартиру, сразу же подняв голову, потому что то, что его интересовало, было сверху, и, возможно, это его движение – то, что он поднял голову, – спасло ему жизнь. Удар, рассчитанный на попадание в висок, теперь скользнул по переносице, подбородку, груди и отшвырнул Турецкого назад.

Кажется, это был молоток, успел подумать Турецкий, чувствуя, как собственная горячая кровь заливает ему нижнюю часть лица. Он не видел того, с кем сцепился, – противник обхватил его сзади за шею и целеустремленно душил, в глазах темнело. Говорила мне мама, не ходи по улицам без пистолета, мелькнула в затухающем сознании невеселая и вполне бесполезная мысль. Как бы он им сейчас воспользовался?! Одновременно с окончательной потерей сознания Турецкий успел услышать два глухих удара, шум какой-то борьбы, возни, в которой он уже не был участником, хлопок – и окончательно провалился в темноту.

24 октября

Где-то играла музыка. Кажется, это был Шуберт. Чуть приглушенно, печально и очень чисто. Он такое уже определенно слышал. Но почему он уверен, что это Шуберт? Наверно, жена ему об этом сказала, ей ли не знать. Наверно, она сама сидела за пианино и играла, а он подошел и спросил: «Ирка, что это?» -а она пошевелила губами, и он прочитал: «Шуберт». Наверно, так оно и было, он не помнил наверняка. Но сейчас снова слышал эти же звуки, чуть приглушенные, печальные и чистые. Глаза открывать не хотелось, было хорошо, покойно. Допустим, меня пришили наконец, должно же это когда-то было произойти, почему не сейчас? Допустим, я на том свете, допустим, я не здесь. Впрочем, почему я так уверен, что я здесь? Может, и правда все уже давно поменялось, а там это здесь, а здесь… Он запутался в собственном сне, но это было приятно.

Турецкий наконец открыл глаза, потому что теперь кто-то его звал. Или нет? Но он не ошибся, это повторилось:

– Здор-рр-рово, Турецкий, здор-ро-во!

Ему отчего-то захотелось чихнуть, но не вышло, в средней части лица чувствовалась какая-то тяжесть, он еще пока что не понял, какая именно.

Турецкий подвигал глазами туда-сюда. Выяснилось, что он лежал дома, в собственном кабинете, на диване, заваленный пледами. А перед ним, между прочим, сидели профессор Андреев и дочка Ниночка. Андреев внимательно и тревожно всматривался в Турецкого, а Ниночка с восхищением – в самого Андреева. Вернее, в то, что сидело у него на плече. Там был здоровенный белый попугай с красным хвостом, который покосился на Турецкого зеленым глазом и заорал:

– Здор-рр-рово, Турецкий, здор-ро-во!

В комнату заглядывала Ирина Генриховна и неодобрительно качала головой.

Андреев, обнаружив, что Турецкий пришел в себя, тут же затарахтел:

– Вы уж простите великодушно, Александр Борисович, что со зверем к вам пришел, доктор сказал, вам полезна встряска будет…

– Доктор… – растерянно повторил Турецкий.

Андреев и Ниночка посмотрели друг на друга и расхохотались. После чего профессор полез в карман и протянул девочке рубль.

– Мы поспорили, – объяснил он. – Нина Александровна поставила на то, что вы ничего не помните, а я – наоборот.

– А что случилось-то? – Турецкий приподнялся на локтях. – После того, как меня по голове стукнули?

Андреев с торжествующим видом повернулся к Ниночке и молча протянул ладонь. Она со вздохом вернула рубль, потом подумала и добавила еще один. В комнату снова заглянула Ирина Генриховна и снова укоризненно покачала головой.

– Значит, помните? – участливо поинтересовался Андреев.

– Кто это был, его задержали? – спросил Турецкий.

– Не имею чести знать. Это у вашего помощника интересуйтесь, он сейчас на кухне пироги поглощает. Меня уже угостили.

– А меня? – с обидой спросил Турецкий.

Тут вошла Ирина Генриховна и силой заставила принять горсть лекарств.

– Доктор сказал, пока с носа гипс не снимут, никакой твердой пищи.

– Гипс? С носа?! – Турецкий вытащил из-под одеяла вялую руку и потрогал лицо. Действительно, посередине была повязка, скрывавшая нечто объемное. Тут только Турецкий понял, что через нос не дышится. – Он что, сломан?

Дочь и профессор энергично закивали головами. Птица на профессорском плече от этого движения тоже. И снова заорала:

– Здор-рр-рово, Турецкий, здор-ро-во!

– Он что-нибудь другое вообще у вас знает? – поморщился следователь.

– Unguibus et rostro! – тут же заорал попугай.

– Клювом и когтями, – перевел профессор. – Он говорит: работайте, цепляйтесь клювом и когтями.

– За что? За жизнь?

– Ну за нее, конечно, в первую очередь.

– Тогда скажите, чтобы мне дали чашку кофе.

– Александр Борисович, я узнал кое-что новое про кофе, – с тревогой в голосе сообщил Андреев. – Оказывается, сильнее всего воздействует на организм первая чашка. Она резко увеличивает содержание кофеина в крови после ночного снижения его уровня, вызывает уплотнение стенок артерий на два часа, повышает артериальное давление, увеличивает нагрузку на сердце! И это совсем не фигня, как говорит мой аспирант!

– Я сам так говорю, – через силу пробормотал Турецкий.

– Вот, – торжествующе сказала дочь, – а меня еще ругают!

– Вали в свою комнату, – распорядился отец и, кивнув на попугая, спросил: – А это который из двух, Тотя или Тофа?

– Помните! – обрадовался Андреев. – Это хорошо, – значит, голова в порядке. Скажу вам по секрету, Александр Борисович, когда они порознь, я их сам не различаю. Ну ладно, не стану вас утомлять, я, собственно, справиться о здоровье заехал, а заодно кое-какую детальку вам рассказать. Можно, да? Вспомнил я на досуге одного типуса, который к Ракитскому как-то насчет картин его заезжал, тоже коллекционер, пытался портрет один у Валентина выторговать – «Степень отчуждения» называется, Мануила Хатума. Уж не знаю, помните или нет, он тоже в спальне висел, рядом с Левитаном. Вроде занятный был человечек, этот коллекционер, как знать, может, он вас и заинтересует.

– И что же они, договорились? – через силу выдавил Турецкий.

– Раз картина Хатума у Ракитского осталась, то, надо полагать, что нет, – засмеялся Андреев. – Ну все, я откланиваюсь, в принципе я помощнику вашему все это уже рассказал в подробностях, так что не стану утомлять.

Турецкий закрыл глаза и снова провалился в темноту.

Он видел немолодую женщину, брюнетку, она была обнажена, на ее тело накладывались строчки, написанные по-арабски. Они зловещим образом напоминали оплетающую ее колючую проволоку…

Потом он смотрел футбол, он видел Соколовского, отдающего голевой пас Стрельцову, видел, хотя понимал, что этого не может быть, они играли в разных командах и в разные годы…

Еще он видел полковника Ватолина с закатанными рукавами и пистолетом в руке…

Потом еще много чего видел, но уже больше не запоминал.

Следующий раз Турецкий очнулся двенадцать часов спустя. Как позже выяснилось, разгневанная слишком ранней активизацией мужа, Ирина Генриховна среди прочих лекарств дала ему снотворное.

Первым делом Турецкий попросил зеркало, и оно оправдало худшие его опасения. Из зеркала на него смотрела бледная физиономия с большой белой блямбой вместо носа, с оладьями вместо губ и двумя огромными симметричными синяками под глазами.

Говорить было тяжело. Турецкий взял с табуретки предусмотрительно заготовленный карандаш и маленький блокнот. Кое-как нарисовал там следующие слова, адресованные Федоренко:

"1. Кто такой Мануил Хатум и что изображено на его картине «Степень отчуждения»?

2. Каким образом я спасся?

3. Где нападавший?

4. Где во время нападения были Ватолин и Кузнецов? "

Спустя два часа приехал Федоренко и начал последовательно отвечать на записанные вопросы. До этого жена успела уже Турецкому популярно объяснить, что если он вообще хочет жить, то пусть лучше слушает, что она ему велит делать, а она в свою очередь руководствуется инструкциями врача.

Мишка Федоренко сказал следующее:

– Мануил Хатум – иранский художник с трудной судьбой. Правоверные мусульмане его где-то подкараулили и зарезали: он, с их точки зрения, неправильные картины рисовал. Картина, про которую идет речь, «Степень отчуждения», стала скандально знаменита в конце восьмидесятых годов, но как Ракитскому удалось ее заполучить – неизвестно, возможно, купил через подставное лицо на каком-то аукционе. На ней изображена немолодая обнаженная женщина, на ее тело накладываются строчки, написанные по-арабски. Выглядит это, Сан Борисыч, как колючая проволока.

Турецкий вспомнил один из своих недавних снов – это было точное его описание. Значит, он видел эту картину в квартире Ракитского и просто она в подкорке засела.

– …По ее поводу, – продолжал Мишка, – сам Хатум говорил так на презентации своей выставки в Западном Берлине: «…Я старался противостоять устойчивому стереотипу, связанному с образом арабской женщины, которая обычно представляется либо пассивным существом, либо асексуальной матерью. Через письма моей матери появляется другой образ – прямой, открытой, сексуальной женщины, которой нравится ее тело».

– Бред, – разлепил запекшиеся губы Турецкий.

– Ага, – с готовностью подтвердил Федоренко. – Я это в Интернете раскопал.

– Он картавил, этот коллекционер?

– Нет, Сан Борисыч, я это первым делом спросил.

– Все художники – психи, – отважился Турецкий на более длинную фразу.

– Точно, – согласился Мишка. – Вячеслав Иваныч тоже так считает. Только картина эта бешеные бабки стоит, не меньше ста тысяч долларов, представляете?

Значит, арабская картинка тоже не из дешевых, подумал Турецкий. Ну знамо дело, Ракитский муру брать не стал бы. Хотя это уже некоторое отклонение от интересов коллекционеров Таржевских. А впрочем, какая разница? Сто тысяч долларов – деньги, конечно, большие, но все-таки не Левитан. Что-то еще Мишка важное сказал…

– А! Так Грязнов здесь? – спохватился Турецкий.

– Ага. На кухне, пироги ест.

– Ну вот, – расстроился Турецкий, – что это там за пироги такие, что все их едят, кроме меня?!

– Пироги Ирина Генриховна приготовила. С грибами и с черникой. С ума сойти можно. А вам нельзя твердую пищу, – иезуитски напомнил Федоренко.

– Да знаю я, – отмахнулся Турецкий. – С грибами и с черникой. Будь другом, сигарету найди мне, а?

– Реквизировали при входе, – вздохнул Мишка. – Сказали, потом вернут.

– Жизнь не удалась, – резюмировал Турецкий и снова закрыл глаза. – Грязнова позови.

Грязнов появился пять минут спустя.

– А я в ванной курил, – объяснил он причину задержки. – Привет, красавчик.

– Предатель, – прошипел Турецкий. – Дай затяжку сделать.

– Нельзя. Здоровье береги, – скорбно молвил Вячеслав Иванович.

– Скотина, – с чувством сказал Турецкий. – Рассказывай давай.

– Значит, так. – Грязнов, особо не церемонясь, развалился на том же диване, где лежал и сам Турецкий, слегка придавив ему ноги. – Бутылка с тебя, а точнее – ящик.

– Перебьешься.

– Да не мне. Ватолину причитается. Шкурой своей ты ему обязан.

– Как это? – Удивленный Турецкий даже приподнялся на локтях.

– Очень просто. Типа, который на тебя напал, он, родимый, застрелил.

– В-ватолин?! А как он там оказался вообще?!

– Тебя искал. Позвонил Мишке твоему, тот сказал, что ты к Андрееву собирался, он за тобой в Плотников переулок рванул.

– А зачем я ему нужен был, он тебе сказал?

– Сказал, что только тебе лично-персонально доложит. Довольна твоя душенька?

– Подожди… А этот его напарник, Кузнецов?

– У Кузнецова алиби двухсотпроцентное.

– Это еще что значит?

– Он в это время водку пил.

– Это алиби?

– Это алиби.

– Это он так говорит?

– Это я так говорю.

– Не понял.

– Что ты не понял, тупица? Он со мной водку пил. Симпатичный парняга, по-моему.

– Предатель, – вздохнул Турецкий. – Теоретически я ведь тоже с вами мог быть. Сейчас вообще цел был бы. Разве что с похмелья.

Грязнов грустно развел руками:

– С похмелья ты бы точно не был.

– Почему это?

– Уже два дня прошло.

– Два дня?! Ладно, – махнул рукой Турецкий, – не тяни резину, кто он был?

– Который на тебя напал, трупак в смысле? – уточнил Грязнов. – Ты только не падай.

– Куда уж мне дальше падать, – насторожился лежащий Турецкий.

– Симиренко Николай Николаевич.

– И с чего тут падать? – фыркнул Турецкий. – Яблоки такие, кажется, есть. Ботаник на меня напал, что ли, потомственный?

– Сам ты ботаник потомственный. Симиренко Николай Николаевич, семьдесят пятого года рождения, уроженец города Озерска, там же до недавних пор и проживающий. Безработный. Передвигался по городу на «БМВ» пятой модели, бедолага. Не мог ничего приличнее прикупить, представляешь?

– Что значит проживающий «до недавних пор»? – переспросил Турецкий.

– Пока с тобой не встретился, – напомнил Грязнов. – Это плохо сказалось на его жизнелюбии.

– А-аа.

– Вот тебе и "а". Значит, я продолжаю: житель города Озерска, два года назад был осужден условно за мелкое хулиганство. По неподтвержденным данным, входил в группировку Виктора Заминайло, больше известного под кличкой Мятый. Ничего совпаденьице, а?

Турецкий попытался присвистнуть, но губами-оладьями этого сделать не смог.

– Это еще не все, – сказал Вячеслав Иванович, – помнишь, я тебе рассказывал, что в котельной мужика замочили, а пуля насквозь прошла, в топку попала и расплавилась.

Турецкий напрягся, но не вспомнил.

– Ну пистолет еще израильский когда идентифицировали, ты меня попросил, чтобы все сводки проверить срочно на его применение. Ну вспомнил?!

– А! Этот индейский… «Джерихо».

– Да. Так вот котельная эта, где пуля вместе с трупом расплавилась, в Озерске находится.

– Так что же ты сразу не сказал?! Я помню, я же тебя спрашивал тогда!

– Хотел быть уверенным, что это не совпадение.

– Теперь уверен? – зло спросил Турецкий.

Грязнов посмотрел на его нос и захохотал. Отсмеялся, сказал:

– И труп наконец идентифицировали. Это Капустин, любимый тренер дочери Ракитского. Теперь вообще все ясно, хоть дело закрывай. Любовничек у Ольги ключик тихонько стырил, слепок снял и оригинал назад вернул. После этого поехал на Кипр. Вернулся, его и пришили. Причем, видимо, тот же самый человек, что и Ракитского. Не исключено – Симиренко. Хотя я лично не верю.

– Почему?

– Ракитский был Джеймс Бонд, хотя и на пенсии, а Симиренко – какой-то недоносок, по-моему, не вяжется.

– Это мы еще посмотрим. Обычно как раз недоноски джеймсов бондов и заваливают.

25 октября

Фитнесс-тренер Капустин, которого застрелили в Озерске из редкого пистолета «Джерихо-941», был не просто родом из Подмосковья, как упоминала Ольга Ракитская, а именно из этого самого славного города Озерска. Теперь Турецкий клял себя за давешнюю неряшливость: ведь если бы при разговоре с Ракитской он сразу же удосужился это выяснить, то было бы ясно, где в первую очередь Капустина искать. В Озерске у него жил старший брат с семьей, глядишь -и нашли бы Капустина, еще живого. Но лучше поздно, чем никогда. Теперь по крайней мере выяснились чрезвычайно интересные обстоятельства.

Капустин– Озерский был старше своего брата -фитнесс-тренера всего на несколько минут, оказывается, они близнецы с абсолютно одинаковой внешностью. Кроме того, он вообще был не Капустин! Дело в том, что овощную фамилию фитнесс-тренер взял себе от своей бывшей теперь уже жены, с которой он благополучно развелся три с половиной года назад. А так он, как и старший брат, от рождения был Хамко. Так вот, его старший брат, Всеволод Феликсович Хамко, тоже в некотором роде боец физкультурного фронта, бывший боксер, по оперативным данным, состоял (и, вероятно, состоит) в близком знакомстве с уголовным авторитетом Заминайло по кличке Мятый, имеющим в Озерске солидную недвижимость и прочие интересы.

В рамках расследования убийства мэра Озерска Крапивина всех озерских приятелей Мятого в первую очередь тщательно проверяли на возможную причастность к преступлению – Крапивина взорвали больше месяца назад, 16 сентября, в собственной служебной «Волге». А проверяли их потому, что в организации преступления подозревались глава районной администрации Озерска господин Талеев и директор ЗАО «Зеленая улица» господин Онищенко. А Мятый, он же Виктор Заминайло, является двоюродным племянником Талеева.

Проверяли, разумеется, и Всеволода Хамко, но у него было железное алиби – тот был на работе, вел переговоры с подрядчиком о предстоящем ремонте – Хамко принадлежит в Озерске баня и оздоровительный центр. Но теперь, учитывая, что его вполне мог подменить брат-близнец (либо на переговорах с подрядчиком, если он был для этого достаточно компетентен, либо во время покушения, что более вероятно), картина менялась!

В ночь на 25 октября Всеволод Хамко был арестован и после предварительного допроса, на котором, как и прежде, категорически отрицал свою причастность к убийству мэра Крапивина, препровожден в Москву, в следственный изолятор Бутырки.

Утром 25 октября Грязнов лично позвонил в спортивный клуб «Люкс» и выяснил, что 15, 16 и 17 сентября фитнесс-тренер Капустин брал отгулы. Ольга Ракитская также подтвердила, что 16 сентября с любимым мужчиной не встречалась, поскольку просмотрела свой сентябрьский рабочий график и смогла точно установить, что в этот день была в командировке в Нижнем Новгороде. Зато вспомнила, что по приезде в Москву (17 сентября, на следующий день после убийства Крапивина!) обнаружила Капустина у себя дома в состоянии сильнейшего опьянения и одновременно – глубочайшей депрессии, что обычно ему было никак не свойственно.

Вячеслав Иванович был уверен, что кто-то из братцев-кроликов и кинул гранату. Теперь пределом мечтаний Грязнова было найти самого Заминайло, который уже полгода находился в бегах, после того как удрал из мордовской колонии. Конечно, не факт, что заказчики (Талеев и Онищенко) действовали именно через него, а не напрямую договорились с Хамко и его братом. А впрочем, что это я размечтался, оборвал себя Грязнов, потягиваясь за рабочим столом и уныло глядя на зеленый чай с долькой лимона, нырнувшей в стакан в посеребренном подстаканнике. Эх, сейчас бы чего покрепче, но времени для этого было еще непростительно мало – всего лишь полдень.

Нет, ну что я размечтался, в самом деле, вдруг рассердился Вячеслав Иванович, да при чем тут вообще Мятый-Заминайло?! Он просто беглый преступник, неизвестно даже, имеющий ли отношение к истории со взрывом Крапивина, а у нас сейчас на повестке дня – труп любовника дочери Ракитского, найденный в Озерске!!!

Совпадение, конечно, слишком подозрительное, чтобы быть просто совпадением, какие-то точки соприкосновения наверняка найдутся, но ведь вся картина, как обычно, откроется только задним числом, так что же гадать? Пусть вон Турецкий гадает, ему за это денюжку плотют, у него и должность так называется – «старший гадальщик» Управления по расследованию особо важных дел при Генеральной прокуратуре.

Итак, что же получается?

1. Скорей всего, Капустин тайком взял у Ольги ключ от квартиры ее отца и снял с него дубликат или передал кому надо, чтобы тот это сделал. Доказано? Нет. И доказать, по всей вероятности, физически уже невозможно, разве только заказчик (ха-ха) придет с повинной и со своим и Капустина подробным жизнеописанием.

2. А через два дня после убийства и ограбления Ракитского Капустин тоже убит выстрелом из такого же, возможно, и того же самого (вероятность девяносто процентов), пистолета.

Выводы:

1. А что, если Капустин сам ограбил квартиру Ракитского, убил генерала, а потом, потом… застрелился из того же пистолета… Н-да… еще не забыть – предусмотрительно упал головой в огонь.

Да нет, тьфу ты, у него же вообще алиби, он же на Кипре был, не годится все это ни при каких фантастических допущениях.

Тогда выводы-2:

1. Капустина убрал заказчик, потому что тот был болтлив и невоздержан (а кстати, был ли болтлив и невоздержан? Неизвестно. Бабник был первостатейный – это да).

2. А почему еще Капустина мог убрать заказчик? Тут по-честному всего два варианта. Либо Капустин стал требовать чего-то, возможно, шантажировать, после того как понял, во что вылилась невинная операция снятия дубликата с ключа. Либо это было плановое мероприятие – убийство Капустина. Скорее всего, именно так, уж больно операция нешуточная была затеяна. И если подготовка была тщательной (а видимо, да), вряд ли все эти трупы (и Ракитского, и Капустина) не планировались заранее. Короче, без заказчика следствию Турецкого никак. И ждать, пока он (заказчик, не Турецкий) припрется со своим жизнеописанием, пожалуй, не стоит.

Грязнов позвонил приятелю, тот пока еще был дома. Мишка Федоренко привез туда ему ворох бумаг, которые Турецкий грозился сжечь, не читая.

– Саня, как череп?

– Срастается.

– В правильном месте срастается?

– Черт его знает, – пожаловался следователь. – У меня с доктором напряженные отношения.

– Отлично. Ты сделал список всех, кто знал про Левитана?

– Заканчиваю, – проскрипел Турецкий.

– Большой? – озаботился Грязнов.

– Заправляй в факс новый рулон! Сам Ракитский да его сосед, профессор Андреев, – вот и весь список. Даже дочь не знала. Кореша из ДИСа тоже не знали. К нему, правда, ходили иногда какие-то коллеги-коллекционеры, но как их искать – пока непонятно. Только один кончик имеется. Андреев видел у него одного такого типа, который арабской живописью интересовался. Найдешь его?

– Найду, – пообещал Грязнов. В двадцать четыре часа. Нет, лучше в сорок восемь, как в американском фильме.

– Лучше в двадцать четыре, как в нашем, – попросил Турецкий.

Грязнов съездил к Андрееву в Институт мировой литературы вместе с Эммануилом Степановичем Сазоновым, уникальным специалистом по созданию не фотороботов, нет, – настоящих высокохудожественных портретов со слов свидетелей. Левитан тут отдыхал, даром что и не портретист, в отличие от Яна Соколовского. Эммануил Степанович Сазонов занимался своим почтенным занятием всю сознательную жизнь, то есть больше сорока лет, и у него имелся в наличии уникальный криминалистический талант. Во-первых, он просто был блестящий рисовальщик, а во-вторых, обладал беспрецедентным чутьем, которое не могли заменить никакие супер-пупер-компьютерные программы, Вячеслав Иванович не раз в этом убеждался. Грязнов справедливо полагал, что и сам тонкий знаток искусства Ракитский не отказался бы получить в свою знатную коллекцию несколько работ Сазонова.

В 14.10 сыщики приехали в институт, а к четырем часам дня у Грязнова, во-первых, был на руках портрет неизвестного коллекционера, а во-вторых, он оказался оснащен некоторыми деталями, которые не смогли из профессора вытянуть ни Федоренко, ни сам Турецкий, впрочем, что с него взять, с безносого.

Грязнов давно заметил, что когда они с Турецким по очереди работают с одним и тем же человеком, как правило со свидетелем, то результаты у них, хотя и пересекаются в главном, грешат (в хорошем смысле) совершенно разными нюансами. Видимо, подсознательно соревнуясь, каждый из них, что сыщик, что следователь, пытается выполнять функции другого. Турецкий неизменно выжимает больше, чем Грязнов, сугубо оперативной информации, а сам Грязнов педалирует психологию, работает на неожиданных ассоциациях, расслабляет свидетеля, «раскачивает» его и фиксирует, так сказать, физическую и физиологическую картину происшедшего ли события, конкретного ли человека.

В случае с Андреевым это было просто показательно. До того Грязнов его даже не видел, как, естественно, и Сазонов. Сазонов вообще любил работать в компании с начальником МУРа, потому что знал, что в этом случае ему вовсе не придется открывать рот, а это было для него важно, любые слова нарушали чистоту восприятия, Сазонов сам про себя любил говорить, что рисует ушами. Кроме того, когда говорят пушки, музы молчат – когда говорил Грязнов, Сазонов просто сливался с интерьером, это расслабляло свидетеля, и он вспоминал неожиданные для себя самого подробности и нюансы. Так вышло и с Андреевым.

Коллекционер, пытавшийся выторговать у Ракитского картину «Степень отчуждения» арабского художника Мануила Хатума, был близорук и был совсем небольшого росточка, меньше ста шестидесяти сантиметров, и это, конечно, была существенная деталь. Андреев вспомнил ее потому, что обратил внимание, что гость Ракитского не достает головой до рамы этой же картины, которую он рассматривал почти вплотную. Вычислить рост, разумеется, было делом техники: Грязнов даже не стал озадачивать никого из своих оперативников, а позвонил Мишке Федоренко – у помощника Турецкого имелось подробное описание всей коллекции Ракитского, вплоть до размеров картин, а также – фотографии картин, еще висевших на стенах квартиры. Федоренко, еще до того как Грязнов уехал из Института мировой литературы, съездил в Плотников переулок и все измерил – нижняя грань рамы «Степени отчуждения» как раз висела на высоте сто шестьдесят сантиметров. Это раз.

Два. Упомянутому коллекционеру лет было никак не больше пятидесяти, он слегка лысоват на затылке, остальные волосы абсолютно черные, без намека на седину, возможно подкрашенные. Глаза светлые, не то серые, не то голубые, что-то в этом роде, брови тоже черные, но не густые, а тонкие, как у женщины. От крыльев носа две глубокие морщины. Бороды и усов нет, выбрит чисто, до синевы, – видимо, щетина растет густая, жесткая и высоко в обе стороны – и к шее, и до глаз. Лицо чистое, без шрамов, родинок, веснушек, даже слегка бледное, что нельзя не заметить на контрасте с шевелюрой цвета вороного крыла.

Уши плотно прижаты к голове, как у бывшего боксера. Шея короткая, толстая. Плечи широкие, но покатые, как у штангиста. Телосложения коллекционер скорее плотного, нежели субтильного, но без намека на живот. Одет был в коричневый вельветовый пиджак и, кажется, черные брюки. Ботинки с острыми носками и на каблуках. Время от времени он стряхивал пыль то с одного, то с другого рукава пиджака в районе предплечья, это происходило машинально и было похоже на привычку.

В тот вечер, примерно четыре месяца назад, Андреев помнил, что это было в начале лета, он позвонил к Ракитскому без предупреждения, хотел поделиться соображениями по поводу одной рыболовной статьи, которую утром вычитал в Интернете. Рыбная ловля – это была их общая с Ракитским страсть, в последний год, после отставки Ракитского, больше всего времени вместе они проводили именно на рыбалке, причем в любой сезон. Так вот, Валентин Николаевич впустил приятеля, хотя без особого удовольствия: оказалось, что у него был гость. Тогда Андреев тактично прошел на кухню, справедливо предположив, что раз хозяин не предложил ему зайти попозже, значит, он уверен, что гость скоро уйдет. Так и вышло, но за это время Андреев успел его увидеть, потому что Ракитский все же пригласил его в комнату: Ракитский был человек светский, и, что бы ни было у него на уме, он на памяти Сергея Анисимовича никогда не нарушал определенных норм поведения. Андрееву запомнилось, что Ракитский избегал называть своего невысокого гостя по имени-отчеству, он представил его так:

– Вот, Сережа, представь, нашелся в нашем городе еще один поклонник иранской живописи.

Это место показаний Андреева Грязнов обдумал отдельно и пришел к выводу, что тонкий тактик Ракитский сказал это не случайно, как не случайно и позвал профессора в комнату. Он хотел, чтобы Андреев увидел его гостя и понял, с какой целью тот здесь появился. Возможно, выяснится, что ничего особенного в этом низкорослом коллекционере не было, тогда все это не будет иметь никакого значения, а возможно, как раз наоборот. И тогда окажется, что изощренная система страховок, к которым привык кадровый разведчик, его не подвела.

Итак, что же было дальше?

В ответ на реплику хозяина квартиры коротышка повернулся и сдержанно кивнул Андрееву – поздоровался, одновременно стряхивая с обшлагов рукавов невидимую пыль. Потом он наконец отошел от «Степени отчуждения» метра на два и, сильно сощурив глаза, сказал:

– Ну что ж, очень жаль. – Причем произнесено это было таким тоном, как если бы говорилось уже далеко не первый раз.

Ракитский молча развел руками – и тоже как будто механически, как будто не в первый раз. Обоими мужчинами были произнесены несколько фраз об уникальной, присущей только Хатуму экспрессии, работе с темперой и игрой светотени. И еще были какие-то нюансы, которые Андреев за давностью времени вспомнить уже оказался не в состоянии, но которые тогда неминуемо привели его к мысли, что «поклонник иранской живописи» пытался купить «Степень отчуждения», однако Ракитский остался непреклонен. И дело тут явно было не в цене. После ухода коротышки Ракитский обмолвился, что он предлагал за «Степень отчуждения» больше ее реальной стоимости. Больше эта история никак не проговаривалась, однако же Андреев был убежден, что посетитель дилетантом не являлся. И еще что характерно: на висевший рядом «Вечер в Полянове» («Вечер в Поленове») «поклонник иранской живописи» даже не взглянул. Уж не ее ли он и приходил на самом деле присматривать? Тогда понятно, что он мог предлагать любые цены – тут важно было не купить, а определить позицию Ракитского, а она оказалась незыблемой: ничто не продается.

Самое замечательное во всей этой беседе Грязнова с Андреевым было то, что Сазонов, синхронно зарисовывавший себе в этюдник вспоминаемые Андреевым черты, даже не показывал их свидетелю, как это обычно происходит в создании фоторобота: путем постоянной корректировки на предполагаемое лицо наносятся те или иные брови, нос, глаза, взвешиваются пропорции… Ничего подобного в данном случае не было. Но зато, когда разговор завершился и Сазонов продемонстрировал конечный результат, профессор только открыл рот. Грязнов получил большое удовольствие и втайне самому себе мог признаться, что, в сущности, ради этого вот момента он сюда и приезжал.

А Турецкого в это время занимало другое совпадение – не убийство Капустина в Озерске (он не столько не сомневался в том, что Грязнов с ним разберется, сколько надеялся на это), а вот этот самый удар по голове, который он сам получил в прихожей квартиры Ракитского. И удар от кого?!

Совпадение, состоявшее в том, что мелкий бандит из подмосковной группировки, делом которой так или иначе занимались и Грязнов, и Турецкий, оказался на пути следователя Генпрокуратуры, действительно было неординарным. Скажем, тот же Мишка Федоренко был совершенно им изумлен и при каждом телефонном разговоре интересовался, что Александр Борисович думает по этому поводу.

Но Турецкий знал, что совпадения бывают и более фантастические. Сейчас его больше волновали другие вопросы: во-первых, ждал ли Симиренко его в квартире Ракитского или пришел туда по своим делам? Хотя тут все ясно: он, конечно, пришел сам по себе. А во-вторых, и в главных, – откуда у гражданина Симиренко, ныне, увы, покойного, оказался ключ от квартиры гражданина Ракитского, ныне, увы, также покойного.

Экспертиза, которую провели грязновские умельцы (Вячеслав Иванович категорически выговорил себе право решать подобные технические вопросы, а у Турецкого еще не было достаточно сил, чтобы возражать), так вот эта экспертиза определенно подтвердила, что ключ, с помощью которого вошел в квартиру Симиренко, был сделан с образца, лежащего дома у дочери Ракитского. Но при этом еще предыдущая экспертиза подтвердила, что в день убийства Ракитского замок никакими посторонними ключами, дубликатами, не открывался. Странное какое-то выходило ограбление. Одно дело, грабитель, подготовив отмычку, ждет, пока хозяин уйдет из дома, чтобы спокойно открыть дверь, но в данном-то случае выходит, что Ракитский открыл дверь своему убийце сам. Сантехник Василюк? Но у него, кстати, и алиби появилось, сомнительное правда, но все как у людей – любовница, сварщица из соседнего РЭУ. Да и не тянет он на похитителя Левитана…

Зачем, ну зачем надо было воровать ключ у Ольги Ракитской, делать дубликат (нешуточная, кстати, работа) – чтобы потом вовсе не использовать его?! Или Симиренко действительно ни при чем – в том, что касается убийства и похищения Левитана? Допустим, договорился с корешами, а потом проспал, они без него сработали, а он обиделся и потом снова приперся… Он что, идиот?! Кстати, очень похоже. Зачем простому уголовнику сложными путями добывать ключ, чтобы просто позвонить в дверь?!

Нет, ну чушь же какая-то выходит, абсурд полный.

Знает ли что-то об этом приятель Ольги, фитнесс-тренер? Кстати, он ведь так и не появился ни у себя дома, ни на работе. Ольга тоже ничего определенного о его местонахождении сообщить больше не смогла. Его квартира была взята под наблюдение, места, где он теоретически мог появиться, – аналогично. Но пока что никаких результатов это не дало.

И пока вопрос вопросов состоял в том, где был гражданин Симиренко утром 18 октября, примерно в десять часов, когда в своей квартире был убит Валентин Николаевич Ракитский?

"…В начале 1978 года я был представлен к правительственной награде – ордену Красного Знамени. Вручение состоялось более года спустя, когда я вернулся в Москву. После скромной, но очень волнующей церемонии я вышел на вечерние московские улицы, стоял февраль, было морозно, под ногами скрипел синеватый в свете фонарей снег, но воздух казался мне удивительно сухим и свежим. Я вспоминал октябрь 1978-го в военном лагере унитовского генерала Алтину Сапалалу, известного под кличкой Козел (надо заметить, что в Африке это слово не считается ругательством).

16 октября я получил приказ срочно выехать в лагерь Сапалалу. Унитовцы ожидали самолет с большой партией оружия, готовилось крупное наступление на правительственные войска с участием авиации ЮАР. Партию оружия сопровождал внедренный в штаб УНИТА кубинский патриот Эрнесто Руис. Эрнесто выдавал себя за наемника, уже пять лет он воевал на стороне УНИТА и пользовался абсолютным доверием унитовских генералов. Эрнесто удалось добыть очень важную секретную информацию о планах Джонаса Савимбы и его приспешников, которую нужно было как можно скорее передать руководству правительственных войск Анголы. Но работавший с ним связник, несмотря на все меры предосторожности, заразился тропической лихорадкой, и мне в срочном порядке пришлось его заменить. На пике сезона дождей мы обычно приостанавливали свои геологические экспедиции, дороги становились непроходимыми, реки разливались настолько, что деревни порой торчали из воды маленькими островками, а вокруг была сплошная красно-бурая водная гладь, по которой барабанил не прекращающийся сутками ливень. Но приказы не обсуждаются, я снарядил свой видавший виды джип, взяв с собой для маскировки только двух рабочих, и направился к лагерю Сапалалу, который находился в лесистой местности у северной оконечности Берега Скелетов. С самим Сапалалу я лично знаком не был, но военным консультантом в его лагере работал один из моих «клиентов» – Грегори Дулитл.

Мне не пришлось изобретать благовидного предлога для проникновения в лагерь. Джип намертво увяз в реке в трех километрах от пункта назначения, и часа два мы с моими рабочими пытались с помощью лебедки выдернуть его из грязи. У нас ровным счетом ничего не получилось, но зато нас заметил унитовский дозор. Естественно, нас задержали и до выяснения препроводили в лагерь. Издали завидев цэрэушника, который, несмотря на дождь, муштровал своих чернокожих подчиненных, я призывно замахал ему руками и уже через двадцать минут беседовал в просторной, почти непромокаемой хижине с генералом Сапалалу. Казалось, все складывается очень удачно, мы успели вовремя: самолет ожидался сегодня ночью. Дождь по всем местным приметам должен был к вечеру прекратиться, а взлетно-посадочная полоса – прорубленная в лесу широкая просека, специально устроенная на относительной возвышенности, – была совершенно свободна от воды. Хочу заметить, что африканцы – народ очень гостеприимный. Они столь же гостеприимны, как и беспощадны к врагам. Но если африканец уверен, что его гость не враг, каким бедным бы ни был дом, гость никогда не уйдет без угощения. На это я и рассчитывал. За довольно скромной трапезой – пресные лепешки и зажаренная на углях конина – мы просидели несколько часов.

Дулитл угощал меня джином и расхваливал генералу мои деловые качества. Генерал пребывал в приподнятом настроении и несколько раз поднимал тост за скорую и полную победу УНИТА и Джонаса Савимбы, который приходился ему близким родственником (кстати, в 2000 году по приказу Джонаса Савимбы Сапалалу был публично казнен). Уже начало темнеть, а темнеет в Африке мгновенно, но подчиненные генерала не торопились вытаскивать мой многострадальный джип. Все шло к тому, что мне придется остаться на ночлег.

Дулитл пригласил меня выйти покурить, подышать свежим воздухом, размять ноги. Он обрадовался моему неожиданному появлению, теперь ему не придется переправлять накопившиеся камни в Йоханнесбург. Я, конечно, не возил с собой денег для расчетов, это было опасно, но я никогда не обманывал своих клиентов, и Дулитл знал, что в любой удобный для него момент он сможет получить у меня оговоренную сумму. Мы стояли у хижины под навесом. Дождь, вопреки прогнозам, не прекращался, а только усиливался, налетали сильные порывы ветра, шумел и скрипел неразличимый в кромешной темноте лес. Не было видно ни звезд, ни луны. Было душно, я почти физически ощущал тяжесть нависших низко над землей иссиня-черных грозовых туч. Поговорили об алмазах. Когда Дулитл подносил ко рту сигарету и затягивался, света оказывалось достаточно, чтобы разглядеть его лицо. Оно было крайне озабоченным. Я спросил его, чем он озабочен. Американец не ответил, только усмехнулся:

– Не пора ли нам на боковую? Мы тут привыкли ложиться рано и вставать с первыми лучами солнца.

Естественно, он не собирался рассказывать мне о самолете. Наоборот, теперь, когда его камешки перекочевали в мои потайные карманы, а долг гостеприимного хозяина выполнен, он предпочел бы поскорее от меня избавиться. Но отправить меня без транспорта под дождем в ночной лес Дулитл, конечно, не мог. Он проводил меня в хижину в самом центре лагеря, достаточно далекую от взлетно-посадочной полосы, и предложил устраиваться на ночь. На деревянных, грубо сколоченных нарах там уже храпели двое унитовцев. Внутри стоял тяжелый, удушливый запах пота и испарений. Спать я, конечно, не собирался. Я сидел во влажной, буквально липкой на ощупь темноте, вспоминая подмосковный октябрь, сырые ельники, веселые березовые рощицы, усыпанные золотистой опавшей листвой, крепкие боровички и подберезовики на несуразно длинных ножках, неповторимый запах осени, летящие паутинки, шум ветра в высоте и бездонное синее небо, какое бывает только осенью. А ветер за стенами хижины только усиливался, дождь барабанил как заведенный. Просидев так около часа, я решил выбраться на разведку. На дальнем конце взлетно-посадочной полосы полыхал прикрытый от дождя навесом костер, рядом под тем же навесом – несколько человек. Они курили и безнадежно поглядывали вверх. Между хижинами, несмотря на ужасную погоду, прохаживались часовые, мне пришлось вернуться на свою лежанку.

А буквально через десять минут на лагерь обрушился настоящий смерч. Ветер срывал крыши, складывались, как карточные, ветхие домики, и в довершение всего с неба хлынул настоящий потоп. Унитовцы, застигнутые врасплох, беспомощно суетились: то бросались выносить из развалившегося склада оружие, то начинали что-то по-своему тараторить, очевидно, уговаривая богов прекратить безобразие. Дулитл отыскал меня в этом бедламе и утащил в совершенно сухой подземный бункер (еще бы ему не заботиться обо мне, ведь при мне были его камешки!). Места здесь оказалось достаточно человек для двадцати командиров, солдаты так и остались под дождем. А еще через час к разбушевавшейся водной стихии присоединилась огненная. На лагерь обрушился шквал мощных бомб, и только не менее мощные перекрытия бункера спасли жизнь мне и всем, кто со мной в тот момент был рядом.

Как потом выяснилось, из-за запутанных интриг в штабе Савимбы юаровские бомбардировщики, имевшие задание уничтожить передовую колонну правительственных войск Анголы, которые действительно должны были в ближайшие дни совершить рейд на позиции генерала Сапалалу, в качестве координат цели получили как раз расположение лагеря унитовцев. Около трехсот человек было убито в ту ночь в военном лагере, еще порядка четырехсот скончалось от полученных ран. Склад боеприпасов оказался взорван, почти вся боевая техника уничтожена. Но если вспомнить статистику той войны, то гибель семисот человек – это капля в море. За шестнадцать лет боевых действий до подписания мирного соглашения 1991 года с обеих сторон погибло более трехсот тысяч человек. Самолет с оружием и Эрнесто Руисом так и не прилетел – ни в ту ночь, ни в последующие. Прилетел другой самолет – за генералом Сапалалу и оставшимися в живых старшими офицерами. Дулитл выпросил у генерала разрешение взять меня с собой, но я отказался – предпочел вернуться в Йоханнесбург. С немалыми трудностями, но мне это удалось. А месяц спустя я узнал, что Эрнесто Руис был казнен по приказу Джонаса Савимбы, именно его обвинили в том, что юаровская авиация получила неправильные координаты для бомбометания. Кубинец-патриот стал еще одной жертвой этого доктора философии в камуфляже. А меня за проявленное мужество представили к правительственной награде…"

Через два часа после визита к Андрееву у Грязнова на столе лежали сведения о девяти московских и санкт-петербургских коллекционерах, четверо из которых были достаточно богаты и авантюристичны, чтобы попытаться любой ценой приобрести приглянувшуюся им вещь. Еще пятеро имели довольно темные знакомства в своем бизнесе. По каждому из них можно было провести детальную работу, но никто из них не был похож на имеющийся портрет. Конечно, не исключено, что дома у Ракитского был просто посредник, но трудно было не заметить, что профессор называл его именно коллекционером, он его идентифицировал сразу и навсегда именно таким образом, и Грязнов надеялся, что он не ошибся. В последних нескольких фразах, которыми обменялись потенциальный покупатель и несостоявшийся продавец, звучала достаточно специальная лексика, и натасканным дилетантом брюнет-коротышка никак не выглядел.

Сбор оперативной информации теперь продолжался вне рамок двух столиц, и количество подобных состоятельных и решительных людей в ближайшее время должно было возрасти. Но Грязнов думал уже вообще о другом. Если предположить, что «любитель иранской живописи» пришел к Ракитскому на самом деле, чтобы убедиться в том, что тот является владельцем картины Левитана, то о «коллекционере» можно и забыть. Это мог быть матерый профессионал со сносным образованием. Так где же его искать?

В 18.50 на стол Грязнову легли сведения о двух коллекционерах, единственных, как выяснилось, в России обладателях работ иранского художника Мануила Хатума.

Один из них, вернее, одна – известная московская галеристка, владелица выставочного зала «Третий глаз» Вероника Шустерман, второй – коллекционер из Екатеринбурга, некий С. И. Феклистов. У Шустерман было около десяти картин Хатума, у Феклистова – четыре и две скульптуры.

Грязнов дал поручение Екатеринбургскому уголовному розыску провести встречу с местным ценителем арабской культуры, а сам занялся прекрасной половиной – Вероникой Шустерман.

26 октября

На вопрос, где находился гражданин Симиренко в десять часов утра 18 октября, Турецкому смог ответить Ватолин. Он приехал уже после визита врача, который, третий раз обследовав Турецкого, поневоле пришел к выводу, что двойной перелом носа в сочетании с сотрясением мозга не является непоправимым ущербом для Генеральной прокуратуры. Рассерженный маловменяемым пациентом, доктор ушел, провожаемый растерянной Ириной Генриховной, последними его словами, долетевшими до уха Турецкого, были: «Да живите как знаете, если вообще выживете!»

После этого Турецкий необыкновенно взбодрился, потребовал кофе и решил даже предпринять вылазку во двор. Супруга справедливо полагала, что он напугает старушек у подъезда своими фингалами, которые превратились уже в нечто неописуемо разноцветное и которые дочка теперь называла «волшебными фонарями». Повязка на носу пока что тоже оставалась. Однако Турецкий был уже неудержим.

Во дворе Ватолин Турецкого и застал. Следователь в старых джинсах и ветровке осторожно прохаживался вокруг детской площадки, испытывая себя на прочность, пространство – на доступность. В зубах у Турецкого торчала сигарета, в желудке булькал кофе, птички, правда, не пели и вокруг была не весна, а совсем даже наоборот, но все равно жизнь удалась и сулила еще много чего хорошего. Вот так мы только и бываем счастливы, посетила Турецкого нехитрая мысль, – отнимут все, что могут отнять, или хотя бы покажут только, что могут это сделать, пригрозят, а потом вернут самую малость – и все, больше ничего уже и не надо.

Обычно непроницаемый Ватолин, увидев следователя, тоже заулыбался. Они присели.

– Ну как оно? – спросил Георгий Иванович.

– Живу, – ответил Турецкий, пожимая ему руку, и этим было сказано все, и в этом рукопожатии тоже было все – благодарность за помощь в нужную минуту и радость встречи с соратником.

– Давай на «ты», – предложил Ватолин. – И, не дожидаясь ответа, продолжил: – Хочешь – верь, хочешь – обижайся, но то, что ты там в ту минуту оказался, – большая удача для нас. Этого типа, Симиренко, видно, жадность сгубила – посчитал, наверно, что прошлый раз мало вынес. Он же не знал, бедолага, что ты распорядился все из квартиры Ракитского вывезти.

– Погоди, погоди. – Турецкий даже притушил сигарету. – Я еще так быстро соображать не могу. Ты уверен, что он там уже бывал?

Ватолин пожал плечами.

– Дактилоскопическую экспертизу твои работники проводили, не наши, так что я не знаю, находили ли какие пальчики дома у Ракитского…

– Нет, не находили, – прервал Турецкий, – в том-то все и дело, у нас прямых улик нет никаких. И свидетелей тоже нет. Почем мы знаем, что этот Симиренко – убийца?

– Наверняка не знаем, у трупа, как говорится, не спросишь, но его видели утром на Арбате, он там сигареты покупал – прямо на улице, в табачном киоске, продавец запомнил. У этого типа мелочи не было, и он пошел, доллары разменял. Одет он был в кожаную куртку и джинсы. Точно так же, как и во время нападения на тебя. Когда он покупал сигареты, было примерно без четверти десять, то есть за пятнадцать – двадцать минут до убийства.

– Мало ли кто когда на Арбате сигареты покупал? – фыркнул Турецкий, хотя внутренне затрепетал: неужели действительно сам убивец к ним в руки попал?! – Я там сам тонну никотина выкурил.

– Ну а ключ? – возразил Ватолин. – А ключ от замка «дибл», дубликат, снятый с ключа Ольги, – это не улика, что ли? Ну косвенная, конечно. Но ведь… Как иначе еще это все расшифровать? Откуда второй ключ? Вернее, третий?

– Но ведь им же так и не воспользовались.

– Не воспользовались? – Ватолин слегка изменил тональность, что в переводе на общечеловеческие жесты означало, что он выпучил глаза.

– Представь себе, есть заключение экспертизы. Вот это мне и покоя не дает.

– Да… Ну… ты, Саша, все-таки на ключе не зацикливайся, поймаешь кого надо, он тебе сам все объяснит.

– Это я понимаю… Георгий, а ты раньше знал о том, что существует второй ключ? – поинтересовался Турецкий. – Я в том плане, что Ракитский это не скрывал вообще? Мог кто-то посторонний эту ситуацию вычислить?

– Почему нет? Я, например, знал о втором ключе, потому что помогал ему Ольгу перевозить, когда у нее воспаление легких было, к нему домой. Если не ошибаюсь, примерно год назад, тоже осенью. Тогда он и решил, что надо второй ключ сделать. При мне, помню, Запискину, Ивану Христофоровичу, позвонил.

– А от Запискина утечки быть не могло? – наседал Турецкий. – Не мог он еще один дубликат налево сделать?

Ватолин улыбнулся.

– Ты с этим стариком не был знаком, да?

– Только слышал.

– Нет, Запискин – это была банковская гарантия. Тут в другом дело. Ключ столько времени у Ольги дома валялся, что могло все что угодно произойти. Весь фокус в том, что тот, кто с него дубль сделал, должен был знать, что за квартиру этот ключ открывает и что в ней хранится. Я прав?

Турецкий только сокрушенно головой кивнул. Потом пересилил себя, все-таки спросил:

– Скажи, только честно, у вас ведется следствие?

– Конечно, – вздохнул Ватолин. – А зачем иначе я бы продавцом сигаретами интересовался? Но ты не переживай, по-моему, наше следствие – это просто понты. Когда директор ДИСа узнал, что президент распорядился передать дело в прокуратуру, было проведено совещание, на которое пригласили ветеранов разведки, всего около двадцати человек. Что-то вроде совета старейшин. Который, разумеется, ничего не решает. Но для пущей коллегиальности директор пожелал выслушать их мнение. Ветераны сказали, что не хрен совать наш длинный нос туда, куда президент не велел. Директор правильно понял этот ответ, он вежливо выпроводил ветеранов и тут же распорядился создать следственную группу. Которую возглавил… я.

Турецкий изумленно посмотрел на собеседника.

– Ну да, – сказал Ватолин, – а ты как думал? В нашем ведомстве не щепетильничают. Если кто-то близко знал объект, тем лучше, по этой самой причине его не отстраняют от дела, а, напротив, засовывают в самую середину. Только вот сегодня утром я написал рапорт с просьбой разрешить мне передать все имеющиеся материалы в Генеральную прокуратуру.

Турецкий только руками развел. Это вообще было идеально – иметь такого союзника. Пожалуй, стоило получить по голове, чтобы все так удачно сложилось.

– Но почему ты это сделал, можешь объяснить?

– Потому что картина, которую утащили, никакой не Ян Соколовский, а что-то гораздо более ценное. И не смотри так на меня, я не знаю, что именно, но, когда мне это дело поручали, директор сказал, что пристрастие Ракитского к живописи было давно известно и на это смотрели сквозь пальцы. Во-первых, потому что контрабанда, которую он привозил, значила гораздо меньше той пользы, которую он приносил. А во-вторых, потому что картины Ракитский ввозил в страну, а не вывозил из нее! Ты спрашиваешь, Саша, почему я решил закрыть дело? Потому что я убежден, что это было ограбление. Тщательно спланированное, выверенное, хотя и не без последующих проколов, но – ограбление, элементарное ограбление. А раз так, то тут нужна сноровка уголовного розыска. А Грязнов за твоей спиной ни с кем работать по этому делу не станет. Я прав?

Турецкий кивнул с облегчением. Теперь, по крайней мере, в спину никто дышать не станет.

– Я, собственно, и искал тебя затем, – продолжил Ватолин, – чтобы об этом сказать наконец. Позвонил твоему Федоренко, он, правда, тот еще боец, телефон мне твой сотовый дать отказался, сказал, что ты обычно его все равно отключаешь, когда со свидетелями общаешься. Тут уж несложно было предположить, что ты к Андрееву поехал. Ну я насел на него, но он не подтвердил, тогда тем более в этом уверился и следом рванул: врать не стану, никакого предчувствия особенного у меня не было, просто хотелось поскорее по душам поговорить. Но, видишь, пришлось этот разговор отложить немного.

– Все равно очень кстати приехал, – сказал Турецкий. Он даже засмеялся, хотя это было и немного больно, потом объяснил причину своего веселья: – Я, знаешь ли, думал, что только в кино преступники возвращаются на место преступления. Повезло нам, что этот идиот вернулся. Хотя все-таки я совершенно не уверен, что это он убийца. Он ведь вполне мог быть одним из членов команды, которого обделили при разделе добычи, верно? Допустим, он разозлился и, имея ключ, пошел обратно, чтобы еще чем-то поживиться. Может такое быть?

Ватолин с сомнением покачал головой:

– За три дня картину, если это что-то серьезное и очень дорогое, конечно, не продать.

– Ну а если был специальный заказ? – предположил Турецкий. – Если был некий коллекционер-заказчик, пожелавший ее заполучить? В таком случае она может быть передана ему немедленно.

– В свое время, – сказал Ватолин, – у нас был создан отдел, занимавшийся среди прочих проблем теми, что были связаны с материальными ценностями из области культуры и искусства. Догадываешься, кто его создал?

– Ракитский?

Ватолин кивнул.

– Я думаю, что можно существенно сократить поиск, если мы перегруппируем силы. Почему бы тебе не поручить мне этим заняться? Вы же все равно с Грязновым сейчас начнете озерскую группировку копать? Ты можешь мне сказать, что это была за картина?

Турецкий не колебался ни секунды:

– Левитан. «Вечер в Поленове». – Ему даже было любопытно, какое впечатление это произведет на Ватолина.

Тот, однако, просто кивнул, очевидно, от Ракитского он вполне мог такое ожидать.

– Но это догадка, – объяснил Турецкий. – Просто догадка, хотя я в ней и убежден, но она пока что ничем не подкреплена. Может, твои эксперты ее заодно и подтвердят?

– Каким образом? – усмехнулся Ватолин. – У нас нет даже ее фотографии. Разве что после того, как саму картину найдем.

– Секундочку, – заволновался Турецкий. – Картина вместе со всем прочим имуществом была привезена из Германии! У меня есть свидетель.

– Кто? Сосед? Это просто слова. Ракитский мог так ему сказать, но совсем не значит, что так оно и было. Может, она и не пересекала границу.

– Но проверить-то можно, – настаивал Турецкий, – наверняка остались какие-то документы.

– Ракитский был в ГДР как дипломат высокого ранга. Имущество дипломатов никоим образом не досматривалось.

– Черт! Но может быть, все равно существуют какие-то списки…

– Ладно, проверю, – кивнул Ватолин.

– Георгий, а если бы ты продолжал свое автономное расследование, что бы ты сейчас стал делать?

– Обычные оперативные мероприятия и аналитическая работа. Теперь надо раскручивать Симиренко – связи, контакты, родственников, куда картину дел. Ну и заодно понять, какая тут связь с Ольгой, точнее, с ее хахалем. Я прав?

Турецкий кивнул: все было верно. Ватолин формулировал просто сейчас гораздо быстрее, чем Турецкий думал своей нездоровой еще головой.

– А ты чем займешься?

– Отосплюсь.

– Тоже дело. – Ватолин похлопал его по плечу.

Про имеющуюся информацию насчет коллекционера, некогда приезжавшего к Ракитскому, чтобы сторговаться насчет картины иранского художника, Турецкий не сказал Георгию Ивановичу, отчасти чтобы оставить хоть что-то про запас для Генпрокуратуры, отчасти – просто поленился.

28 октября

К вечеру этого дня Грязнову, который с его возможностями мог найти в Москве любого добропорядочного гражданина за считанные минуты, так и не удалось разыскать знаменитую коллекционершу и галеристку. Он гонялся за ней с одной выставки на другую, с одной презентации на следующую, побывал на двух показах мод, на выставке сантехнического дизайна, которая поразила его воображение японским компьютеризированным унитазом, а еще Вячеслав Иванович съездил в мастерские к шести (6!) художникам, потому что, по самым оперативным сведениям, госпожа Шустерман должна была с ними встречаться и покупать у них работы. Самое поразительное, что все это было правдой или почти правдой: Шустерман, как правило, уезжала за несколько минут до приезда Грязнова и успевала купить у художников обещанные картины, в редких случаях она переносила свой визит на несколько часов вперед, и у Грязнова, который был на непрерывной связи с ее личным секретарем (он по городу вообще не передвигался, а безвылазно сидел в галерее «Третий глаз» на Волхонке), уже голова шла кругом. У самой Шустерман телефон был или занят, или «недоступен, попробуйте перезвонить позднее, Би-лайн». В половине второго ночи Грязнов проверил свой пульс и решил, что пора остановиться, просьбу Турецкого найти загадочного посетителя Ракитского за двадцать четыре часа он все равно уже не выполнил.

Когда Грязнов проезжал Лубянку, ему позвонил новый начальник Московского ГУВД.

– Вячеслав Иванович, – сказал он, – значит, так, вы чем там занимаетесь, хотел бы я знать?

– Сплю, – буркнул Грязнов, предварительно бросив косой взгляд на часы.

– Да? А я слышу, как вы сигналите, по-моему, бодрствуете вовсю и в машине едете.

– Вообще-то это мое дело, – недружелюбно сказал Грязнов. Время было, мягко говоря, нерабочее, кроме того, новый начальник ГУВД ему активно не нравился, вел он себя крайне неровно, то необъяснимо заискивал, то так же немотивированно пытался демонстрировать власть. А какую власть?!

Вот и сейчас он немедленно завелся и завизжал:

– Значит, так! У меня есть сведения, что вы занимаетесь не своим делом! Пренебрегаете служебными обязанностями! Значит, так! Завтра с утра с докладом ко мне!

Грязнов вместо ответа дал отбой и швырнул трубку на сиденье. Вообще-то он хотел заехать на работу, поспать там пару часов на диване, потом сходить в бассейн и со свежими силами взяться за поиски. Но теперь настроение его круто изменилось. Вот урод, это ж надо – с докладом к нему! Вообще-то новый начальник ГУВД страдал натуральными провалами в памяти, даром что бывший оперативный работник, так что те, кого он грозился на следующий день четвертовать, вполне могли чувствовать себя спокойно. Кроме того, Грязнов обожал такие ситуации – становиться на дыбы перед нормальным своим начальством, которое на самом деле никакой власти над ним не имеет. Он действительно никому не докладывал, что включен в группу, возглавляемую следователем Генпрокуратуры Турецким А. Б., специальным распоряжением президента. Какого хрена теперь перед всякими… отчитываться?! Но настроение и без того неблестящее, однако же, было испорчено основательно. Грязнов проехал Лубянку, свернул возле памятника Героям Плевны в сторону Маросейки, затем подумал, что неплохо бы поднять себе настроение, и свернул еще раз, на Лубянский проезд. Где-то тут, по его ощущениям, должны быть какие-то непафосные злачные заведения, которые работают ночь напролет.

Прошло едва ли несколько секунд, как телефон снова зазвонил. Грязнов пожалел, что не отключил его, и подумал, что уж после следующего разговора отставка гарантирована. Это, однако, оказался Ватолин, он просто звонил узнать, как дела.

– Да так, – выругался Грязнов, – ищу тут всяких шустерманов.

– Кого? – не понял Ватолин. – Это что, сленг такой?

– Если бы. Фамилия. Да ладно, не обращай внимания, это мне сейчас клистир вставляли.

– Помощь требуется?

– Если сегодня не найду, то да.

Спустя полквартала Грязнов увидел, как в какой-то подвальчик спускаются смутно знакомые физиономии. Грязнов, больше не рассуждая, припарковался. Вышел из машины и двинулся следом, спустился по разбитой лестнице. Над головой было написано что-то неразборчивое «…джао да…». Грязнов вошел внутрь.

– Подождите, пожалуйста.

Он обернулся на звук голоса и понял, что это секьюрити – два худосочных мальчика лет семнадцати обращались именно к нему.

– У вас пригласительный?

– Чего? – не понял Грязнов.

– Вход пятьдесят рублей.

– С каких это пор здесь за вход деньги берут? – немедленно окрысился Вячеслав Иванович, хотя прежде не бывал тут, кажется, ни разу в жизни. Он отлично помнил, что десятью – пятнадцатью метрами выше – баня, там они с Турецким однажды здорово оттянулись, чуть пониже – чебуречная, там тоже случалось останавливаться, а вот тут… – он вообще не подозревал, что тут под землей что-то есть, и вот на тебе – не успели открыться, так еще по пригласительным, да еще и бабки стригут.

– В вечер, когда концерт, вход платный, – извиняющимся тоном объяснил один секьюрити.

Грязнов подумал и расплатился, решил не светиться, не затевать ненужных препирательств, в конце концов, он просто зашел на огонек расслабиться, ни к чему раскрывать инкогнито и ксивами вельможными размахивать.

Скажу завтра Турецкому, решил Грязнов: «…А клево я вчера, Санек, потусовался, оттянулся, жаль, тебя не было, меня, знаешь, так колбасило…» Или что там они еще говорят, двадцатилетние. Грязнов понял, что попал в молодежный клуб. Ну и ладно, пьют же они водку, в конце концов.

Он решил не снимать куртку, да гардероба тут, кажется, и не было, зато Грязнову снова бросилось в глаза название заведения, теперь он смог прочитать его полностью: «Китайский летчик Джао Да»

Он прошел внутрь. Два зала справа от входа, еще один слева, называется почему-то «Дом Кукера». Грязнову показалось, что на английском «кукер» – это что-то не очень приличное, но он, впрочем, не был уверен.

Народу было не очень много, попадались полусвободные столики, публика (возрастной диапазон в среднем от пятнадцати до сорока) свободно перемещалась в пространстве во всех направлениях, пили, курили, общались, слушали музыку, вели пресловутый ночной образ жизни, короче – «клубились». Грязнов узнал этот новый для себя глагол минуте на десятой. Он побродил взад-вперед, отыскивая себе местечко поуютней, потом протиснулся к стойке бара и взял пива. Осмотрелся повнимательней. Снова мелькнули какие-то полузнакомые лица, и Грязнов, который всегда был убежден в собственной безукоризненной зрительной памяти, даже рассердился на себя. Потом он наконец сообразил, в чем дело: скорей всего, это были люди из телевизора, то есть те, кого он в реальной жизни, как правило, встретить не мог. Пока, конечно, они не пришили кого-нибудь и не начали рыдать у него в кабинете или у них самих не украли чего-нибудь и они опять-таки не начали рыдать у него в кабинете.

Теперь Грязнов понял, что тут от летчика, – барная стойка являла собой самое настоящее самолетное крыло, со всех сторон утыканное какими-то рычажками и тумблерами, за которые не подергал только ленивый. Вот один такой ленивый сидел рядом с Грязновым, он уже, наверно, надергался и потому банально спал. Через какое-то время, когда Грязнов выпил первый бокал пива и стал прислушиваться к себе по поводу голода, тот, который, казалось, спал, приподнял голову и, глядя мутными глазами сквозь Грязнова, сказал:

– В «Кукере» блины хороши, рекомендую…

А что, подумал Грязнов, и попробую. Он встал и побрел было в «Кукер», но тут за спиной раздался невообразимый шум, рев, хохот, стук ногами, обрывки музыкальных звуков, и Грязнов с интересом повернул в противоположном направлении. Чем дальше, тем публика все уплотнялась. Оказывается, она окружала небольшую сцену, где только что закончила очередную песню какая-то экстравагантная группа. Пропорхнувшая мимо официантка зачем-то сунула Грязнову меню, небольшой квадратный листок – меню было вполне домашним, там фигурировала даже гречневая каша с котлетами по-киевски, впрочем, кажется, тут особо не ели. Грязнов перевернул меню, там было написано:

"Джао Да очень хороший человек. Поверьте нам, мы его знаем и очень любим. Китайский летчик Джао Да облетел нашу землю на своем Curtiss-40 много-много раз. Если вы хотите узнать, где побывал Джао Да, возьмите самый подробный атлас и прочтите все, что там написано. Хотя даже в самом подробном атласе написано не все. Джао Да не сочинил книгу о своих странствиях, не дал ни одного интервью, не потряс мир великим открытием. Он просто летал. А зачем? Именно этот вопрос Джао Да никогда никому не задавал. Почему? Потому что Джао Да свободный человек, а свободные люди таких вопросов не задают. Мы тоже хотим быть свободными. Поэтому в клубе у нас звучит самая разная музыка. Разная хорошая музыка. И музыканты все очень хорошие люди. Поверьте нам, мы всех их знаем и очень любим.

Дети китайского летчика"

Грязнов подумал и взял еще пива. Гитарист тем временем разбивал гитару о голову своего барабанщика. Барабанщик при этом чувствовал себя замечательно. Грязнов вытаращил глаза. Но, кроме него, тут это никого не трогало, в следующую секунду он увидел, что гитарист и барабанщик… съедают гитару. Она была шоколадная.

А что, если пить, не повторяясь, подумал Вячеслав Иванович. Хорошо бы и жить, не повторяясь, но это утопия, а вот пить – почему бы не попробовать? Грязнов пробился к стойке и выпил еще раз, теперь текилы. Он сделал это по всем правилам – с солью, лимоном, но эффект все равно был слабый. Тогда Грязнов все-таки побрел в «Кукер». Тусуюсь, подумал Грязнов, оттягиваюсь, клубюсь или… или клублюсь?

В «Кукере» было потише и как-то поприятнее. Грязнов плюхнулся за огороженный с двух сторон перегородками столик и обнаружил, что напротив уже сидит коротко стриженная дама лет тридцати пяти в кожаном пиджаке, под которым только обтягивающая высокий бюст майка. Было очевидно, что дама сильно пьяна, но также было очевидно, что она способна еще на многое. У нее был какой-то спотыкающийся взгляд, словно она знала, что должна сделать нечто очень важное, но не вполне была уверена в том, что именно. Между пальцев у нее была зажата полностью выкуренная сигарета, то есть столбик пепла, но этот пепел непостижимым образом не падал, а дама с интересом за ним наблюдала, ждала.

– Молодой человек? – сказала дама.

Грязнов на всякий случай повертел головой, его так последний раз называли по ошибке уже лет десять назад.

– Да вам я, вам, – сказала она и сделала движение пальцем, означавшее, что она не станет возражать, если он пересядет ближе.

Грязнов пересел и заодно взглядом перехватил официантку, совсем молоденькую девочку, которой тут, с его точки зрения, делать было нечего.

– Водки принесите, – сказал Грязнов, – два раза.

– Два раза принести? – не то пошутила, не то нахамила официантка.

Но грязновская дама сделала движение глазами, и ту как ветром сдуло. Через минуту она появилась с водкой и крошечными бутербродиками и сказала:

– Еще рекомендую рыбную солянку.

– Это у них правда вкусно, – кивнула грязновская дама.

Грязнов махнул рукой: давайте, мол. Принесли солянку. Грязнов живенько и ее оприходовал, подумал и заказал коньяку. Коньяк тоже появился молниеносно, но был выпит уже со вкусом и неторопливо. Дама, которая все это наблюдала с нескрываемым одобрением, но отвергла предложение Грязнова ее угостить, сказала слегка заплетающимся языком:

– Теперь еще сигару надо бы хорошую, такую толстую и длинную, скажем, «камачо», любимый сорт Черчилля.

– Так нет же «камачо», – грустно развел руками Грязнов, первый раз слышавший это слово.

Женщина придвинулась к нему, положила свою правую руку на его левую ногу и поводила взад-вперед. Грязнов прислушался к себе, решил, что ему приятно, и кивнул головой, как бы подтверждая эту эмоцию. Но дама решила по-своему и стала целеустремленно пробираться к ширинке, но вдруг остановилась.

Рядом курили двое здоровых парней, курили почему-то одну сигарету, передавая ее друг другу по очереди и здорово от этого веселясь. Грязновская дама почему-то тоже оживилась, на них глядя, и попросила сигаретку, просто сделать одну затяжечку.

– Отвали, кошелка несвежая, – сказал парень и тут же заткнулся, получив от Грязнова чувствительный удар локтем в солнечное сплетение. Второй поднялся было на его защиту, но удостоился тычка двумя пальцами в шею, выключившего его совершенно. Оба обмякли, что позволило грязновской даме взять облюбованную сигаретку. Но теперь она не отрывала от Вячеслава Ивановича восхищенного взгляда. Сделала затяжку и передала сигарету Грязнову. Тот хотел было достать свою пачку, но она замотала головой и всунула ему сигарету в губы, он сделал затяжку, а она прикрыла ему рот рукой и сказала:

– Не выдыхай!

У Грязнова зародилось смутное подозрение, но он все еще ничего не понял, зато почему-то закашлялся. Тогда она снова затянулась, подержала дым в себе, потом приблизила лицо к Грязнову, впилась ему в губы и выдохнула дым в рот. Грязнов снова подержал, как велели. Тут, кстати, сигарета и кончилась. Дама сказала неожиданно осипшим голосом:

– Жаль.

Грязнов хотел тоже что-то сказать, но вдруг почувствовал, что голос сел до такого регистра, что вслух вообще ничего не произносится. Что это со мной, подумал было Вячеслав Иванович и даже готов уже был к каким-то выводам, но не успел, потому что тут в «Кукер» вошел высокий кудрявый молодой человек, по-хозяйски что-то сказал официантке, сразу было видно, что это не посетитель. Потом он увидел отключившихся здоровяков, заподозрил неладное, втянул носом воздух, завопил:

– Опять свою дрянь курили?!

– О, – сказала грязновская дама, только теперь его заметив, – арт-директор! – Покрутила головой вправо-влево, взгляд ее тут же, к удивлению Грязнова, стал более осмысленным. – Димочка, – пропела она, подгребая к арт-директору, – дай ключик от кабинета, солнышко, мне надо в Интернете кое-что поглядеть.

– В Интернете, Вера, да? – осведомился Димочка.

– В нем!

Арт-директор покрутил головой, но ключ дал.

Боже ты мой, подумал Грязнов, до которого только теперь дошло, что он курил травку. Кому рассказать, не поверят… да нет же, никому нельзя… а почему, собственно? Ему вдруг стало неудержимо смешно, он не сдержался и прыснул. Его дама, которую, как выяснилось, звали Вера, тоже захохотала, поманила Грязнова за собой. Они прошли в конец зала, там была запертая дверь, Вера открыла ее, впустила Грязнова и заперла. Грязнов, недолго думая, прислонил ее к этой же двери и стащил джинсы, которые она успела предусмотрительно расстегнуть. Под ними ничего не было.

Через несколько минут Вера уже отключилась и продолжать стоя было неудобно. Грязнов взял ее на руки и пошел вперед, там было абсолютно темно, но он помнил, что что-то говорилось о компьютере: не на полу же он стоит, в самом деле! И действительно, шагов пять спустя Грязнов наткнулся на стол. Осторожно положил на него свою ношу. Нащупал настольную лампу, включил. Вера, щурясь от света, тут же повернулась спиной, снова подставив свои упругие ягодицы. На левой была вытатуирована бутылка минеральной воды «Vera». Грязнов, снова принимаясь за дело, вспомнил: такая вода одно время была здорово популярна, но ведь уже несколько лет ее нет в Москве, а эта все носит ее на заднице… Впрочем, кто их поймет, эту богему. В том, что Вера – богема, Вячеслав Иванович почему-то не сомневался.

Под конец она здорово расшумелась, но потом снова затихла…

Грязнов едва успел отдышаться и застегнуть брюки, когда в кармане у него затрепетал мобильный телефон. Он вытащил его и прислонил к уху. В такое время это, конечно, мог быть только мающийся бессонницей Турецкий. Или галлюцинация.

– Славка, будь другом, вычисли для меня одну вещь.

– Хоть две, – великодушно согласился Грязнов и отошел в сторону. – Один черт, после такого скандала генеральным прокурором ты не станешь.

– Скомандуй своим орлам проверить камеры слежения со стороны Нового Арбата.

– На фига?

– Сам посуди: если Симиренко на машине приезжал, надо же ему было где-то парковаться, верно? Так вот, если он двигался с той стороны, то, может, его будет видно, как ты думаешь? Там вокруг рестораны, ювелирные магазины, кинотеатр, – наверняка куча видеокамер за городом наблюдает, скажешь, нет?

Грязнов немного помолчал, потом сказал:

– Ну уж никак не из кинотеатра «Художественный», там точно камер нет.

– Ну все равно, – настаивал Турецкий, – давай попробуем, если Симиренко там был восемнадцатого октября до десяти утра и это есть на пленке, то, считай, мы полдела сделали. Есть же там какие-нибудь камеры, в конце концов?

Грязнов немного помолчал, потом сказал:

– Я думаю, не меньше двух десятков наберется.

– Вот видишь! – обрадовался Турецкий.

– А если он на Арбат с другой стороны, со стороны МИДа, ехал?

– Тогда нам не повезло, – вздохнул Турецкий.

– Саня, я тебе честно скажу, что думаю: это совершенно гиблое дело, но, раз ты так хочешь, пожалуйста, я заряжу кого-нибудь. В конце концов, ты сможешь потом лишнюю бумажку в список оперативно-розыскных мероприятий всунуть.

– Боюсь, бумажек после завтрашней встречи у меня навалом будет, – вздохнул Турецкий.

– Ты это о ком?

– Об одном банкире.

Грязнов положил телефон в карман, повернулся и увидел, что дама его уже, видимо, давно и непоправимо спит. Грязнов подумал, перекинул ее через плечо и направился к выходу.

"…Сейчас, со смешанным чувством гордости и грусти вспоминая те годы, я поражаюсь, сколько раз приходилось мне оказываться буквально на волосок от смерти. И не только тогда, в лагере генерала Сапалалу…

Каждый день в своих экспедициях по Африке, на неспокойных улицах Йоханнесбурга я рисковал жизнью. Но так случилось, что ближе всего я подступил к невозвратной черте не на территории противника, а в стане единомышленников и союзников. Однажды пять долгих дней я провел в ангольской тюрьме. Не стану сейчас останавливаться на обстоятельствах, которые вынудили меня прервать миссию в ЮАР и покидать страну тайно, об этом я расскажу подробно позднее. Скажу лишь, что отрядом правительственных войск я был задержан вблизи намибийской границы, но уже на ангольской стороне. Отряд проводил, как теперь принято говорить, зачистку местности – гонялся за остатками разгромленной накануне унитовской банды. Меня по ошибке приняли за наемника, каких много было на службе Джонаса Савимбы, и вполне могли бы просто расстрелять на месте без суда и следствия по законам военного времени. Но этого, слава богу, не произошло. Командир отряда, к которому меня доставили, осмотрев мою вполне штатскую одежду, решил, что я скорее не наемник, а высокопоставленный агент ЦРУ, которого можно при удаче обменять у врага на добрый десяток пленных, а в крайнем случае – казнить публично в Луанде на центральной площади перед зданием правительства. Что само по себе тоже очень и очень неплохо.

Все мои попытки объяснить, кто я на самом деле, просьбы доставить меня к высшему командованию так и не были услышаны. В кузове грузовика меня перевезли в полуразрушенный, еще времен португальской колонизации форт, в котором располагалась тюрьма. Меня бросили в тесную камеру и забыли на пять дней. Никто не вызывал меня на допрос, никто не интересовался моей персоной. Тогда-то я и познакомился с Антониу Машаду. Этот по-своему замечательный человек сидел в соседней камере. Камере смертников. В стене, разделявшей нас, под самым потолком было небольшое отверстие, несколько кирпичей выкрошились от времени и беспощадного африканского климата. Мы смогли переговариваться. Оказалось, что Антониу буквально в прошлом году вернулся из Москвы, где окончил институт имени Патриса Лумумбы. Как же приятно мне было после стольких лет услышать живую русскую речь! Пусть и не совсем правильную. Антониу, получивший в Союзе экономическое образование, ведал армейским снабжением и был обвинен в расхищении государственного имущества. Он рассказал мне об обстоятельствах своего дела. Он был невиновен, но в тяжелые времена войны и лихолетья очень трудно было ему оправдаться перед обвинителями. Он готовился умереть, сознавая, что мог бы сделать это и более достойно на фронтах борьбы за освобождение родины от УНИТА. Но он обещал мне, что обязательно постарается помочь – его иногда водили на допросы. И он сдержал свое слово.

Утром шестого дня заключения в мою камеру вошел ангольский генерал, который пожал мне руку и сказал, что они во всем разобрались и что меня ждут в Луанде. У меня не было тогда возможности поблагодарить Антониу. На рассвете его вывели из камеры, и несколькими минутами позже я услышал во внутреннем дворе залп. Я был уверен, что его расстреляли. И только в 1984 году я узнал, что справедливость все-таки восторжествовала. Мой товарищ по заточению был полностью реабилитирован и переведен на работу в министерство.

21 января 1980 года, после шестилетнего отсутствия, я снова ступил на родную землю. Сказать, что я был счастлив, значит не сказать ничего. Меня ждала встреча с женой, с дочерью Ольгой, которая – страшно подумать – в этом году пойдет в школу, а когда я последний раз держал ее на руках, ей было три недели от роду. Я боялся, что она станет меня дичиться, но нет, стоило мне переступить порог, как дочь, схватив меня за рукав, подвела к письменному столу, где стояла моя фотография в рамке, и, переводя взгляд с моего лица на снимок, уверенно сказала: «Папа!»

В начале февраля мне предоставили двухмесячный отпуск. Мы с семьей побывали в Хибинах – горном массиве на Кольском полуострове, в Ленинграде и Риге, но я все еще не мог поверить, что наконец вернулся домой. Поднимался с рассветом и подолгу глядел в окно, за которым стояла настоящая русская зима. Я не видел снега долгих четыре года. К сожалению, все хорошее когда-нибудь кончается, кончился и мой отпуск. Интуиция подсказывала, что возвращение на службу не будет безоблачным, я гнал от себя тревожные мысли, но предчувствие меня не обмануло. С чьей-то подачи было назначено служебное расследование по поводу якобы имевших место финансовых злоупотреблений. Я быстро понял, что фактов против меня нет никаких, но в разведке к таким вещам всегда относились в высшей степени щепетильно. Любые малейшие подозрения не оставлялись без внимания, их следовало либо рассеять, либо подтвердить. В моем случае ни то, ни другое сделать оказалось не просто: доказательств моей нечистоплотности не было, да и быть не могло, но и подтвердить свое алиби я был не в состоянии. Прекратилось расследование так же неожиданно, как и началось. Не исключено, что причиной его послужило необычное недоразумение, которые неизбежно случаются в любом сложном деле, и разведка тут отнюдь не исключение. Возможно, оно было инспирировано тем, кто не справился с возложенной на него задачей – не обеспечил мой отход через индийское посольство и, пытаясь очернить меня, косвенно обелял себя. Как бы там ни было, справедливость восторжествовала, мне поверили, и вскоре я получил новое ответственное назначение.

А еще через некоторое время произошло нечто совершенно неожиданное. По всем канонам разведки провалившийся агент-нелегал за границу больше не выезжает. Это естественный и непреложный закон. Но в моем случае было сделано исключение. Отчасти потому, что удался трюк с поджогом дома (об этом позднее) и обгоревшим трупом на кровати, но только отчасти. Думаю, решающую роль сыграл мой высокий профессионализм, по достоинству оцененный руководством. После года хоть и ответственной, но аппаратной работы я был переведен в ГДР и назначен на генеральскую должность. Вскоре подоспело и звание.

Кто-то может возразить: дескать, Восточная Германия -разве это заграница?! Конечно, это не ЮАР и не США, на территории ГДР мы обладали значительным численным перевесом над вражеской агентурой. Но кто возьмется всерьез утверждать, что в разведке все решает количество? Да и Берлин – это вам не закрытый Арзамас-16, к которому иностранцев не подпускают на пушечный выстрел. Граждане ФРГ и Западного Берлина без особых хлопот получали однодневные визы и каждые выходные тысячами устремлялись в ГДР пообщаться с друзьями и близкими. Сколько из них делали это с иной целью?

Работа советского разведчика в ГДР была едва ли не самой сложной, по крайней мере, сложнее, чем в ЮАР, заявляю это без тени сомнения! Здесь, в самой развитой социалистической стране, любому непредвзятому, трезвомыслящему человеку становилось ясно, что экономическое соревнование с капитализмом проиграно, а коммунистическая идея оказалась утопией, по крайней мере, в том виде, в каком она была сформулирована классиками и претворялась в жизнь. Однако обсуждать подобные вопросы открыто было не принято. Сформулировать собственную позицию, отличную от официальной и в то же время обосновывающую колоссальную важность и ответственность нашей деятельности, мог не каждый. Большинство разведчиков оставались верными присяге, но преданность идее и верность присяге не одно и то же. Это две большие разницы, как говорят в Одессе.

Во вражеском логове некогда углубляться в идеологические диспуты с самим собой, практическая работа отнимает все силы, все время – сутки целиком. Ты видишь противника и практически всегда чувствуешь над ним моральное превосходство. Да, моральное превосходство! Кто-то опять может со мной не согласиться, – казалось бы, налицо противоречие: идея наша утопична, откуда же взяться моральному превосходству над противником? На самом деле противоречие здесь только кажущееся. Проиграв экономическое соревнование, мы не имели возможности просто взять и вернуться в лоно западной цивилизации, чтобы занять в ней достойное место. Слишком высок был уровень конфронтации, и ответственность за это лежала на США и других западных странах гораздо в большей мере, чем на Советском Союзе. В конце «холодной войны» мы были согласны на ничью, Запад же желал только победы. Перебежчики, а их, признаем, было немало и все – в одну сторону, в голос твердили: на Западе нам лучше!

Ну что ж, а ля гер ком а ля гер.

Враждующая сторона с радостью готова принять определенное число переметнувшихся и обеспечить им условия не хуже, чем своим. Но все население Союза в Германию, Израиль и Соединенные Штаты перебраться не может. Запад понимает только язык силы. И еще умеет считать деньги. Будь мы последовательны и тверды в поддержке своих союзников, мы не пришли бы к сегодняшнему плачевному состоянию. Запад осознал бы, что выгоднее уровень конфронтации не повышать, а – понижать. И он даже был близок к этому: я уверен, что «холодную войну» можно было свести вничью. Но мы ее проиграли. А от того, что по нашим улицам не маршируют натовские солдаты, а над нашими городами не развеваются чужие флаги, наше унижение, наш позор ничуть не меньше. Оккупанты не бросают наших сограждан в лагеря? Наши переполненные тюрьмы не лучше натовского лагеря для военнопленных, и большинство узников привели за решетку царящие вокруг нищета, хаос и коррупция – неизбежные спутники военного поражения. Преступление каждый совершает лично и ответственность несет персональную! Но общее количество преступников на душу населения определяется исключительно зрелостью общества, как, между прочим, и средняя зарплата. Вражеские солдаты не насилуют наших женщин? Разве?! Сколько их отправились за рубеж в поисках достойного заработка и чем они там занимаются?! Разве не военное поражение причиной тому?! На этом закончу экскурс в идеологию – не хочу быть неверно истолкованным. Пенсионеры любят ворчать, а молодежь не любит их слушать, и она в своем праве. Большинство сетований только к тому и сводится, что в юности девки были моложе.

Но я не сетую. Я объясняю свою позицию в операции с внедрением Мариуша Ковалевского на радио «Свобода». Я не хотел привлекать к ней немецких коллег. Не только по соображениям секретности, не только для сведения числа посвященных к минимуму. Отыскать в «Штази» человека идейно незашоренного было непросто, а я даже требования такого открыто высказать не мог. Ковалевский же был близок мне по убеждениям. Мы не вели отвлеченных бесед о политике, но в них не было нужды – мы поняли друг друга без лишних слов. Он повидал мир и не питал иллюзий. Он любил свою родину такой, как она есть, и готов был отдать жизнь за то, чтобы она стала лучше…"

29 октября

Конечно, в более заурядных обстоятельствах Турецкий предпочел бы встретиться с банкиром Самойловым отнюдь не в Генпрокуратуре и даже не на нейтральной территории – с таким человеком, с бизнесменом уровня Самойлова, надо разговаривать там, где он (а не ты!) чувствует свою силу, принцип айкидо: будь терпелив, и труп твоего врага рано или поздно пронесут мимо. Ну или свидетеля, в данном случае не суть важно. Но он (Турецкий) еще не настолько хорошо себя чувствовал, чтобы свободно разъезжать по городу, тем более в доселе неведомые места.

А потому пришлось господину Самойлову, миллионеру, олигарху и одному из самых могущественных (по слухам) людей государства, самолично пожаловать в Генеральную прокуратуру к старшему следователю Управления по расследованию особо важных дел. Повязку с носа у Турецкого уже сняли, но синяки отнюдь не прошли, они просто вступили наконец в самую безболезненную фазу, но светились при этом замечательно. Турецкий уже привык и на подначки коллег даже внимание обращать перестал, однако перед приездом олигарха все-таки чувствовал легкий дискомфорт. Но едва Самойлов появился, Турецкий забыл о дискомфорте. Дело в том, что Самойлов был не один, его сопровождал всей Москве (а также всем центральным каналам телевидения) хорошо известный адвокат Петрушевский, с точки зрения Турецкого – юрист абсолютно заурядный, хотя и необъяснимо раскрученный: его услугами пользовались многие сильные мира сего. Вот и господин Самойлов, как выяснилось, тоже. Словом, несколько волновавшийся Турецкий, увидев Петрушевского, развеселился, потому что понял: Самойлов сам его боится. Тогда следователь, спустившись ко входу, чтобы лично встретить банкира, сразу же дружески взял его под локоть и прошептал на ухо:

– Антон Серафимович, бога ради, избавьтесь от своего цицерона, и мы с вами по-приятельски посплетничаем.

Самойлов, надо отдать ему должное, быстро уловил суть момента, повернулся к адвокату, пошептался с ним несколько секунд, после чего Петрушевский, вяло улыбнувшись, зашагал обратно к машине.

– Вот и славно, трам-пам-пам, – пропел Турецкий.

Пропуск был оформлен в считанные секунды, и они поднялись к Турецкому в кабинет. Там во временное отсутствие хозяина орудовал Мишка Федоренко: готовил все, что могло понадобиться к кофепитию. Турецкий решил продемонстрировать свою демократичность и сказал:

– Вот, Антон Серафимович, прошу любить и жаловать, следователь Федоренко, восходящая звезда Генеральной прокуратуры. – Мишка, который никогда ничего подобного о себе из уст Турецкого не слышал, только молча открыл рот. – Это он вас для меня, собственно, и вычислил, – завершил свою мысль Турецкий.

Самойлов слегка побледнел, что было немудрено: поди знай, что за такими словами скрывается. Федоренко вышел на цыпочках и закрыл за собой дверь.

Прежде Турецкому вживую видеть банкира не случалось, кажется, несколько раз по телевизору, да и в этом он был не уверен. Вроде бы молодой олигарх относился к той новой плеяде супербизнесменов, которые всегда и во всем предпочитали оставаться за кадром.

Турецкий внимательно разглядывал своего гостя, не смущаясь затянувшейся паузой. Он знал свою силу в этом кабинете, он знал, на что был способен в этих стенах, и давно потерял счет количеству расколотых тут крепких орешков. А Самойлов безусловно был из такой породы. Из досье, которое удалось на него собрать, следовало вот что.

Самойлов Антон Серафимович, 1963 года рождения. По слухам, обладает феноменальной памятью. Закончил МФТИ имени Баумана, по полученной специальности «инженер-системотехник» не работал ни единого дня. В армии не служил. Диссертаций не защищал. Чем занимался до 1991 года – неизвестно. Вот это биография! В 1991 году оказался во главе правления Гамма-банка, и с тех пор карьера его неуклонно шла вверх, иногда определенные ее этапы, связанные с крутыми политическими событиями, становились достоянием общественности, а иногда о нем забывали на целые годы. Карманных медиаимперий, подобно иным олигархам, Самойлов не создавал. В выборах не участвовал, по крайней мере, никого явно не финансировал, и опять-таки обвинениям в этом не подвергался.

Возникал закономерный вопрос: с чего же тогда, собственно, считать его олигархом? Ну денег у человека немерено – это понятно. Но мало ли еще есть таких безвестных денежных мешков (кстати, видимо, не так уж и много, потому что когда год назад журнал «Форбс» издал номер, посвященный современному бизнесу в России, то тут-то и выяснилось, что Антон Самойлов, последние три года являвшийся президентом Внешторгбанка, оказывается, один из самых богатых людей в родном для Турецкого отечестве). Все-таки, насколько понимал Турецкий, слово «олигарх» означало для него помимо несметных капиталов еще и некоторую неформальную власть в обществе. Обладал ли таковой на самом деле Самойлов? Вот это был по-настоящему интересный вопрос.

При этом был еще момент, который для Турецкого в собранной немногочисленной информации показался наиболее выпуклым. С 1999 года, то есть ровно с тех пор как Самойлов стал занимать ключевые посты во Внешторгбанке, упомянутый банк стал выделяться в группе других таких же финансовых учреждений своей откровенно культуртрегерской политикой. На счету Внешторгбанка за последние три года значились организации всех мало-мальски серьезных гастролей западных эстрадных и оперных исполнителей в России. А также серьезные художественные выставки, организация регулярного международного кинофестиваля в Санкт-Петербурге, куча писательских грантов, постоянное финансирование Центра гуманитарных исследований и подобных богоугодных заведений – по мелочи еще очень много чего. По сути дела, именно господин Самойлов выжал из России Сороса – по времени приход одного и исход другого совпадали абсолютно.

Кроме того, имелась еще информация, которую Турецкий получил лично от Меркулова, а значит, доверял ей по определению. Костины источники были, как обычно, загадочны и туманны, но настолько проверены временем, что Турецкий уже довольно давно раз и навсегда оставил попытки докопаться до их, источников, происхождения. Эти сведения, как водится, нельзя было занести в протокол, но тем хуже было для протокола. Меркулов сообщил ему, что за несколько месяцев до кризиса 1998 года Самойлов, не входящий тогда в состав непосредственного руководства банка, но, вероятно, имеющий среди его членов людей, которые внимательно прислушивались к его мнению, посоветовал перевести большинство имеющихся активов, а также ставшие позднее печально знаменитыми государственные опционы в… произведения искусства, главным образом – живопись, графику и скульптуру.

Именно тогда, всего лишь три года назад, и был заложен базис грандиозной коллекции Внешторгбанка. Что произошло затем – всем хорошо известно. После грянувшего дефолта многие серьезные банки пошли ко дну, многие, но только не Внешторгбанк. Он выжил, потому что вовремя сменил одну «валюту» на другую – государственные бумаги на холсты. А курс этой валюты не был подвержен колебаниям ни при каких политических и экономических кризисах. Источник Меркулова приписывал этот ход проницательным мозгам Антона Серафимовича Самойлова. Была также информация из неподтвержденных источников, согласно которой лично господин Самойлов является едва ли не крупнейшим обладателем частной коллекции русского авангардного искусства начала двадцатого века.

– Кофе? – спросил Турецкий.

– Кофе, – согласился Самойлов.

– Или чай?

– Или чай, – с готовностью согласился Самойлов.

– Или вы вообще ничего не хотите?

– Могу ничего не пить, – опять-таки с готовностью поддержал дискуссию банкир. – Особой жажды не испытываю.

Тоже тот еще айкидист, подумал Турецкий. Все-то его устраивает, на все-то он готов.

– Антон Серафимович, какую работу выполнял в вашем учреждении Ракитский?

Самойлов задумался и ответил не сразу. Несколько минут спустя, когда Турецкий наблюдал его мимику и привык к его голосу настолько, чтобы делать какие-то физиологические выводы, Турецкий, оценив эту паузу задним числом, понял, что она была искусственной. У Самойлова была молниеносная реакция, ему вообще не требовалось времени, чтобы сформулировать в голове какую-то мысль.

– Так нельзя сказать, – наконец выговорил банкир. – Валентин Николаевич не был служащим в обычном понимании этого слова. Он был моим личным консультантом, к услугам которого я прибегал довольно нечасто.

– По каким же вопросам, позвольте полюбопытствовать? Консалтинг? Может быть, безопасность?

– Отнюдь. Я взял его как эксперта по вопросам… он неплохо знал современное западное искусство.

Ну конечно, ври больше, подумал Турецкий. У меня есть показания программиста Скобелева, который даже по телефону скрывать не стал, что проверял счета в офшорных зонах по заказу Внешторгбанка.

– Антон Серафимович, – сказал Турецкий, глядя в его холеное молодое лицо, – а вы правда помните эту картину?

– Какую? – удивился Самойлов.

– «Вечер в Полянове».

Самойлов молчал секунд десять, не отводя взгляда все с тем же расслабленным, отсутствующим выражением лица, а между тем Турецкий не сомневался, что сейчас его чудо-мозги высчитывают тактику разговора.

– Помню, конечно. Меня же просили ваши сотрудники вспомнить подпись ее автора, разумеется, я и…

– Как вы сказали?

– Я сказал – помню…

– Нет, секундочку, прошу прощения, вот перед этим – вы как сказали?

– Господин следователь, вы как себя вообще чу…

– Антон Серафимович, еще раз произнесите слово «разумеется».

Самойлов пожал плечами и сделал, как его просили, повторил слово «разумеется». Он картавил. Он картавил! В жизни встречается немало людей с дефектами речи, но Турецкий тут же раз и навсегда уверился в том, что именно разговор Ракитского с Самойловым подслушал полгода назад сантехник Василюк.

Но как же я раньше не услышал? – Турецкий быстро отмотал в уме весь нехитрый предыдущий диалог и понял, действительно буквы "р"-то там и не было, Самойлов как-то умудрялся ее избегать.

– Знаете, Александр Борисович, вы говорили, мы с вами по-приятельски посплетничаем, но я что-то этого не ощущаю, мне, извините, как-то у вас тут несколько тревожно.

Теперь Турецкий понял, почему в подслушанном сантехником разговоре собеседник Ракитского называл его по званию. И еще он понял, откуда такие пробелы в биографии Самойлова. Оттуда же, откуда и он сам, откуда и Ракитский, и Ватолин с Кузнецовым, и нынешний президент, и, кто знает, сколько еще людей в этой несчастной стране. Из органов, холера их возьми! А значит, раскапывать его прошлое, отгадывать настоящее и планировать будущее – себе дороже.

– По-приятельски, по-приятельски, – повторил Турецкий. – Я хочу узнать все что возможно об этой картине Левитана, которую Ракитский около пятнадцати лет назад вывез из Восточной Германии. Возможно, вы не в курсе, но Ракитский оставил завещание, по которому его картины наследуют крупнейшие русские музеи.

– Ну и не очень умно, – заметил Самойлов. – Лучше бы Внешторгбанку оставил, как я ему предлагал. По крайней мере, их бы весь мир увидел. Вот у нас недавно вернисаж в Нью-Йорке был, в Метрополитен-музее и в Музее Соломона Гуггенгейма. Наши картины люди во всем мире смотрят. А его что? Вот вы мне теперь говорите, что Левитана украли. Значит, я был прав, у меня бы не украли.

– Так вы были в курсе?

– Конечно – относительно завещания и Левитана, который как будто какой-то там поляк по имени Ян. «Вечер в Полянове». – Самойлов фыркнул. – Надо же было такое сочинить. Валентин Николаевич все никак не мог в шпионов наиграться, вот и…

– Вот и что?

– Даже не знаю. Вы не ловите меня на слове. Хотите что-то спросить конкретное – я к вашим услугам. Кстати, пока вы раздумываете над своими вопросами, я задам вам встречный. Левитана украли?

Тут Турецкому стало нехорошо.

– Ну сами посудите, – сказал Самойлов, видя такую реакцию. – Ракитского убили, так? Ракитский – пенсионер, так? Вы меня вызываете, спрашиваете о Левитане. Что я должен думать? Я сразу начинаю думать, что Ракитского убили, потому что ограбили.

– Действительно. Хорошо, Антон Серафимович, меня интересует разговор, который состоялся между вами и Ракитским примерно полгода назад у него на кухне. В нем фигурировало имя Исаак. Шла ли в данном случае речь о картине Левитана и что говорилось конкретно?

Самойлов ненадолго задумался. Потом сказал:

– Вы имеете в виду разговор тринадцатого мая?

Турецкий заглянул в записную книжку и был вынужден отметить, что память у господина Самойлова действительно феноменальная.

– Это несложно, – объяснил Самойлов. – Я был у него дома всего дважды, оба раза в текущем году. Первый раз – в январе, следующий – в мае. В январе – это был старый Новый год, я пригласил его за город отметить одну нашу удачную банковскую операцию, а он меня в свою очередь тут же пригласил к себе домой, он знал, конечно, что я неравнодушен ко всему, что на стенки вешают, и предложил посмотреть его коллекцию. Я согласился, и не пожалел. То, что я увидел, меня впечатлило. Знаете, коллекционеры обычно, по сути своей, люди систематические, если они уж начинают какой-то путь, то стремятся последовательно его пройти. Этот педантизм у них часто превращается в занудство, увлеченность – в фанатизм, а прелесть обновления – в элемент хищничества, мародерства. Но не таков был Ракитский, и в этом была вся прелесть его коллекции. В ней была какая-то удивительная аритмия, импульсивность, искренность. И это было и в его коллекции, если вы понимаете, о чем я говорю. – Самойлов остановился, посмотрел в глаза Турецкому и сказал с некоторой досадой: – Нет, боюсь, не понимаете. Ладно, я понял, что вам от меня надо. Вы хотите услышать, были ли у меня виды на его Левитана? Да, я хотел купить «Вечер в Поленове», это правда. Кроме того, я знал еще одного коллекционера, который бы не отказался это сделать, так что первоначально я действовал от его имени.

– О ком идет речь?

Самойлов засмеялся.

– Не хотите ответить на мой вопрос?

– Знаете, мне уже приходилось слышать, что работники Генеральной прокуратуры – очень наивные люди, сейчас я в этом убедился.

– То есть вы мне не скажете?

– Нет, конечно, это же как тайна банковского вклада.

– Ладно, я все равно не понимаю, – признался Турецкий. – Так вы хотели купить картину сами или для кого-то другого?

– Если бы Ракитского не устроила цена, которую готов был предложить мой наниматель, то его место мог бы занять я.

– И вы предложили бы больше? – сообразил Турецкий.

– И я предложил бы больше.

– О каких суммах идет речь?

– Это неважно, поскольку сделка все равно не состоялась.

– Они были семизначные, эти суммы? – высказал предположение Турецкий, вспомнив, что говорил Сергей Анисимович Андреев: «Левитан на западном аукционе может стоить… не больше двух-трех миллионов».

– В первом случае – да, во втором цена могла стать на порядок больше. Не забывайте, господин следователь, я возглавляю банк, одним из основных направлений деятельности которого является приобретение произведений искусства, являющихся частью национальной культуры. Мы не просто банк, – не без пафоса заявил Самойлов, – мы банк культуры и искусства.

– Ладно, господин банкир культуры и искусства, значит, Ракитский отказался продавать Левитана?

– Сразу и категорически.

– А не припоминаете ли еще такой картины, – Турецкий заглянул в записную книжку, это имя он запомнить никак не мог: – Мануил Хатум, работа называется «Степень отчуждения».

– Художника этого я знаю, разумеется. Очень интересный араб, жаль только, его фанатики какие-то зарезали. И про картину я такую слышал. Но только никогда не видел, да и, по-моему, у Ракитского ее не было и быть не могло.

– Почему вы в этом уверены?

– А у вас есть иные сведения? Ракитский вывесил Левитана, а араба бы стал прятать? А зачем же он меня тогда звал? Он бы непременно мне ее показал.

– То есть это известная картина?

– Весьма.

– И вы знаете, в чьей коллекции она находится?

– Скорей всего, в музее Прадо, в Мадриде, там собрана большая часть Хатума.

– Прекрасно. – Турецкий записал. – Значит, учитывая, что Ракитский был вашим консультантом как раз по вопросам современного искусства, я могу быть уверенным, что вы все знаете об этой стороне его деятельности и, следовательно, никто от вас с предложением продать картину Хатума к нему не приходил?

– Я уже сказал, что впервые слышу о том, что Ракитский владел такой картиной и…

Турецкий достал из ящика стола фотографию «Степени отчуждения» и протянул Самойлову:

– Не узнаёте? Она же рядом с Левитаном висела.

Самойлов даже лицом потемнел. Пожалуй, не играет, подумал Турецкий, пожалуй, он правда не знал. Что это меняет? Ничего. Суживает круг поисков. Значит, коллекционер арабской живописи действительно не имел к нему отношения. А впрочем, чем черт не шутит. Турецкий достал отксерокопированный портрет, нарисованный со слов Андреева.

– Этот человек вам не знаком?

– Как будто видел где-то, – сразу же сказал Самойлов.

– В Москве?

– Да.

– Есть какие-то ассоциации?

– Дайте подумать… – Самойлов молчал полминуты, потом сказал: – Его зовут Вадим. Я играл с ним на бильярде четыре года назад, в сентябре, в бильярдном клубе «Баскервиль». Думаю, он профессионал в этом деле.

– В чем, в бильярде?

– Да.

– Он зарабатывает этим себе на жизнь?

– Вы не поняли, я имел в виду – класс игры. «Баскервиль» не то место, где на этом деньги заколачивают, это клуб. По-моему, он там просто отдыхал. Дайте-ка подумать… – Самойлов сощурил глаза. – Ну да, щедрые чаевые официанту… к нему там относились как к завсегдатаю.

– Фамилию этого Вадима-бильярдиста не помните?

– Не не помню, а не знаю, – с некоторой обидой поправил Самойлов. – Больше я в «Баскервиле» с тех пор не был и соответственно его не встречал. Все.

– Спасибо, вы мне очень помогли. Теперь вернемся к Ракитскому. Скажите, Антон Серафимович, а тема продажи Левитана поднималась вами в дальнейшем?

Самойлов усмехнулся:

– Понимаю, что отдаю вам в руки готовый мотив, но вынужден сказать, что – нет, никогда. Валентин Николаевич, несмотря на весь свой дипломатический опыт, был человек довольно конкретный… э-э, не поймите превратно, не в современном, не в вульгарном значении этого слова, а в том, что формирует его облик как человека четкого и абсолютно недвусмысленного – тогда, когда он хочет таковым казаться. Понимаете?

– Ракитский дал понять, что решение свое не переменит ни при каких обстоятельствах. И вы в это поверили, так?

– Совершенно верно. Это мотив?

– Как знать, – задумчиво сказал Турецкий. – Для этого я должен выяснить, насколько сильно вы хотели приобрести «Вечер в Поленове».

– Поверьте, – сказал Самойлов, прижимая руки к груди, – очень хотел, очень сильно хотел!

Турецкий посмотрел на своего собеседника несколько по-новому.

– Я не понимаю… вы что же, сами пытаетесь меня убедить в том, что у вас был мотив для ограбления Ракитского?

Самойлов снова немного подумал и кивнул.

– Шутите?

– Ничего подобного. Я вам официально заявляю, гражданин следователь, я хотел заполучить Левитана… м-мм… любой ценой.

– Любой ценой – звучит довольно двусмысленно, учитывая цифры, которые сейчас фигурировали, – заметил Турецкий и спохватился: – А что это вы уже и на «гражданина» перешли?!

– Так, – смиренно сказал Самойлов. – Привыкаю.

– Издеваетесь?

– Странный вы человек, Александр Борисович. Сперва проявили удивительную проницательность, когда вызвали меня на допрос…

– Ни на какой допрос я вас не вызывал, гражданин Самойлов! – зарычал Турецкий. – Это беседа, просто бе-се-да! Как сознательный член общества, вы должны оказывать посильную помощь…

– Смотрите, – обрадовался Самойлов, – вы тоже незаметно на «гражданина» перешли! И кстати, обратите внимание, я ведь сразу пришел с адвокатом, хоть вы и настаивали, чтобы я от него избавился, а все равно сидит, в машине ждет. Впрочем, я гражданин, как вы справедливо заметили, вполне сознательный, готов сотрудничать со следствием и всячески содействовать и в разумных пределах… ну и так далее…

– Что за бред?! – возмутился Турецкий. – Что за комедия?!

Самойлов молчал.

Неужели… Так вот оно что…

– Я правильно вас понял? – внимательно глядя банкиру в глаза, спросил Турецкий.

– Абсолютно, – твердо ответил тот.

– А вы знаете, что, по оценкам специалистов западных медицинских организаций, работающих в России, число заболеваний в наших тюрьмах… ну хотя бы туберкулезом… уже давно превысило эпидемический уровень?

– А вы создайте мне условия, – предложил Самойлов.

Просто потрясающе, подумал Турецкий. Итак, один из самых могущественных (по слухам) людей страны просится под замок. Не отводя от него взгляд, Турецкий снял трубку и позвонил Меркулову:

– Константин Дмитриевич, у меня сейчас находится господин Самойлов, который упорно именует себя гражданином Самойловым, ну и… нам нужно постановление суда, его надо немедленно взять под арест, и я думаю, можно сделать заявление для прессы: Генеральная прокуратура-де готова выдвинуть обвинение против известного банкира.

– Саша, если я тебя правильно понял, – осторожно сказал Меркулов, – он в камеру просится?

– Да.

– Чего-то боится?

– Да.

– Знаешь чего?

– Нет.

– Зайди ко мне.

Турецкий положил трубку и, ни слова не говоря, вышел из кабинета. Попавшийся навстречу Федоренко был немало удивлен его хмурой физиономией.

– Саша, – сказал Меркулов, когда Турецкий вошел к нему в кабинет, – ведь влипнем же. Скандал большой будет.

Турецкий вздохнул:

– А если его грохнут – скандала не будет? Костя, у него пиджак больше, чем моя зарплата за год, стоит.

– Будет хуже, – согласился Меркулов. – Ты хотя бы можешь предположить, чего он боится? На каком месте разговора сбой произошел, помнишь?

– Помню. На абсолютно ровном. Он вообще уверяет, что с самого начала сдаваться приехал. Бред, конечно, я понимаю, как это выглядит. А бояться он может только двух вещей. Или заказчика картины, или настоящего заказчика.

– Как это?

– Либо того, кто картину получил, либо того, кто не получил, но очень на это рассчитывал.

– Неужели такой человек, как Самойлов, не смог бы себе найти надежную крышу, а? – засомневался Меркулов. – Купил бы, в конце концов, какой-нибудь остров в Тихом океане и там отдыхал остаток жизни.

– Такие не знают, что такое отдых, такие… – сказал Турецкий и осекся.

– Что?

– Я понял. Он не заказчика боится. Черт! Мы все влипли. Ровно с того момента, как дело в обход спецслужб было передано в Генпрокуратуру, мы влипли.

– Говори яснее, – потребовал Меркулов.

– Куда уж яснее! Сам знаешь, Костя, твой кабинет – единственное место в стране, за которое можно поручиться, что оно не прослушивается.

– Ты думаешь, ФСБ?

– Да. Он сам выходец оттуда. Мы за неделю поисков на него никакой информации нарыть не смогли. Как еще это можно объяснить?! Заказчик Левитана – это ФСБ.

– ФСБ станет так париться из-за нескольких миллионов долларов? – засомневался Меркулов. – Ты же мне вроде такую цифру называл.

– Это мы так думали, или это Андреев так посчитал. Андреев – филолог, он в деньгах не разбирается, тем более в больших деньгах, а Самойлов мне сказал, что готов был платить за «Вечер в Поленове» на порядок больше семизначной суммы. А на порядок больше, это сколько, Костя?

– Десять миллионов.

– Это если по минимуму, а если по максимуму, знаешь сколько? Девяносто девять миллионов.

– Это ты загибаешь, – не очень уверенно сказал Меркулов.

– А откуда мы можем быть уверены в обратном? А если Самойлов при всех раскладах тут посредник? Значит, тогда картина стоит еще больше?! Получается, что за нее, блин, атомную подводную лодку купить можно?!

– Это все еще надо продумать, – покачал головой Константин Дмитриевич. – Вот что, если он так хочет в кандалы, давай мы его пристегнем к какому-нибудь неприятному делу, скажем, утечке средств, направленных на восстановление мирной жизни на Северном Кавказе. И посмотрим, как ему это понравится.

– Ему это точно не понравится.

– Вот и отлично. Если ему это не понравится, если Внешторгбанк – действительно просто лавочка ФСБ, то твой Самойлов завертится между двух огней со страшной скоростью. А мы посмотрим, ага? Иди оформляй его.

– Костя, ты уверен?

– А давай рискнем, один черт! Генеральный и так с сердечным приступом свалился, когда мы еще следующего дождемся, чтобы такую кашу заварить?! – цинично разъяснил свою гуманитарную позицию Меркулов. – Попробуем пока посадить его втихую, без газетчиков, без шума и пыли. И поработай с ним, не давай расслабляться.

Турецкий подумал, прислушался к себе и только сейчас понял, как он устал.

– Я на него Федоренко напущу и поеду спать.

Меркулов тоже секунду подумал и одобрительно кивнул…

– Вы стихи любите, Александр Борисович? – спросил Самойлов, когда Турецкий вернулся в свой кабинет.

– Что? – в очередной раз изумился Турецкий.

– Вот слушайте, что я вспомнил, пока вы гуляли:

Я недругов своих прощаю

И даже иногда жалею.

А спорить с ними не желаю,

Поскольку в споре одолею.

– Это что такое?! – заорал Турецкий.

– Стихи, – объяснил Самойлов. – Нравится? Я был уверен, что вам понравится. Готов поспорить, что вы не знаете – чьи.

– Знаете что, – сказал Турецкий, – у меня от вас голова болит. Я думал, это от типа, который мне по ней врезал, а теперь вижу, что от вас. Не будете возражать, если я сейчас позвоню, чтобы вас увели?

Самойлов сделал свободный жест рукой: мол, ради бога, хозяин-барин – и сказал:

– Тогда, пока за мной не пришли, я вам следующие четыре строчки прочитаю.

– Замолчите немедленно! – запротестовал некультурный Турецкий.

Поднимая Веру на плечо, Грязнов задел что-то на столе, наверно клавиатуру, и экран компьютера вдруг зажегся, Вячеслав Иванович даже вздрогнул. Потом сообразил, что компьютер просто был в «спящем» режиме. Краем глаза он успел заметить, что это интернетовская страничка, а на ней – гороскоп для водителей. Не так давно Турецкий им увлекался (См. роман Ф. Незнанского «Поражающий агент».), так что Грязнов сразу понял, что к чему, и ткнул пальцем в свой знак зодиака. Через несколько секунд открылась страничка со следующим прогнозом:

«Первая половина этой недели крайне неблагоприятна для прокладывания новых маршрутов. Рискуете заблудиться, перепутать фантазию с реальностью и закончить путешествие в объятиях фонарного столба. Старайтесь держаться известных шоссе, дорог, тропинок и тупиков. Если вы планируете в ближайшее время покупать машину, то нынешняя неделя крайне благоприятна для того, чтобы начать шевелиться в данном направлении. Если же машину вы менять пока не намерены, можете серьезно задуматься о запчастях. На дорогах в целом будет спокойно, хотя, возможно, вы будете привлекать повышенное внимание сотрудников ГИБДД. Так что проверьте, на месте ли талончик техосмотра и аптечка».

Повышенное внимание сотрудников ГИБДД, надо же такое придумать…

Начальник Московского уголовного розыска генерал-майор милиции Вячеслав Иванович Грязнов снова поднял свою ношу на плечо и выбрался на поверхность Лубянского проезда из прокуренных недр клуба «Китайский летчик Джао Да», неся на плече женское тело, с которым за последний час успел основательно сблизиться. Генерал-майор слегка пошатывался и не сразу сообразил, где именно находится его машина. Потом он вспомнил, где припарковался, и предпринял в том направлении шагов десять. Дойдя, он осторожно положил свою даму на капот, чтобы открыть дверцу. Однако, освободив себе руки, Грязнов почувствовал, что что-то не так. Возможно, подобное чувство испытывал некогда профессиональный разведчик Ракитский, возвращаясь после длительного отсутствия на родину и вдруг обнаруживая, что любимая его дочь достает не до пояса, как ему это казалось, а уже до плеча. Грязнов почувствовал, что, напротив, его машина стала ниже. Когда же он увидел, что его черная «Волга» тридцать первой модели немыслимым образом превратилась в классическую «семерку» «БМВ», хмель окончательно выветрился из головы сыщика. Грязнов прошелся взад-вперед: машины не было. Угнали.

Он машинально достал из кармана пачку сигарет, вытащил одну, потом с негодованием смял и отшвырнул на землю: сигарет ему мало?! Не накурился еще?! Вытащил телефон, набрал пару цифр, потом передумал: все-таки рано еще, можно пощадить собственных сотрудников. Разве что сообщить куда надо об угоне. Да ладно, успеется, не в первый раз. Как ни странно, машины у него угоняли довольно часто. Может быть, потому, что, разъезжая на служебных автомобилях, Грязнов не слишком большое значение придавал месту парковки, сигнализации и прочим подобным мелочам. Так что теперь, ловить такси? А с ней что делать?

Грязнов посмотрел на свою спутницу. Нет, слово «спутница» к ней никак не подходило, это гордое слово предполагает совместную дорогу, путь, может быть, даже маршрут. А какая с ней может быть дорога, ходить самостоятельно она еще не скоро будет. Грязнов вовремя подхватил женщину, скатывавшуюся с капота на землю. Она открыла глаза, посмотрела на машину и слабо улыбнулась:

– О… а как… ты угадал…

– Что – угадал? – зло спросил Грязнов.

Вместо ответа, на который у нее явно не было сил, грязновская дама протянула ему ключи от машины. Оказывается, это был ее «БМВ» – счастливое совпадение.

– Ну и куда теперь? – хмуро спросил Грязнов, хотя происходящее поневоле начинало его забавлять.

Со словами: "А поехали в «Баскервиль», – дама рухнула на заднее сиденье.

– Куда?!

– Ленинградка, – пробормотала она, явно снова засыпая, – дом пятьдесят пять…

Грязнов вставил ключ в зажигание и выехал со стоянки. В очередной раз посмотрел на часы: половина шестого утра. А что, если попробовать сейчас позвонить неуловимой Шустерман, может быть, удастся где-нибудь застукать коллекционершу тепленькой и забывшей отключить телефон? Он набрал ее номер и – ура, точно – никакой блокировки, автоответчика, раздались длинные гудки. Одновременно сзади Вера перекатилась взад-вперед за сиденье, и у нее где-то в кармане глухо запищал телефон. Как некстати, поморщился Грязнов, она, конечно, не проснется, телефон будет пищать и отвлекать его от разговора с Шустерман. Шустерман, однако, трубку не снимала, неизвестно еще, на каком она от нее сейчас расстоянии, подумал Грязнов с нарастающим неудовольствием. И на заднем сиденье не переставало пищать. Так продолжалось некоторое время. Страшная догадка пронзила Грязнова. Он остановил машину, протянул руку назад, потолкал спящую женщину в разные стороны и нащупал телефон в заднем кармане ее джинсов, для этого, правда, пришлось перевернуть ее навзничь, а когда он вытаскивал трубку из тугого кармана, ее хозяйка что-то забормотала и нижняя часть ее спины стала медленно двигаться в уже знакомом ему ритме. Грязнов, больше не обращая на нее внимания, взял наконец телефон в руки и включил. В его собственной трубке длинные гудки тотчас прекратились – он дозвонился.

– Алло, – сказал Грязнов в один телефон и одновременно услышал собственный голос в другом.

– В «Баскервиль», сэр, в «Баскервиль», – сказала, не просыпаясь, женщина сзади.

Это и была неуловимая Вероника Шустерман. А он сейчас сидел за рулем ее машины с ее телефоном в руке. Да, теперь у них явно будет общий маршрут, теперь она спутница.

Грязнов ехал и гадал, что такое «Баскервиль». В голову ничего не приходило. Поначалу было искушение отвезти ее все-таки в МУР, благо совсем рядом, и там потрясти хорошенько, но, еще раз глянув на Веру, он отказался от этой мысли. Пусть придет в себя, а там видно будет.

«Баскервиль» оказался бильярдным клубом, расположенным в уютном уголке парка Северного речного вокзала, действительно на Ленинградском шоссе. Едва Грязнов остановил машину, Вера открыла глаза.

– Ну и что мы тут будем делать? – не удержался от вопроса Грязнов.

– Мне надо с мужем повидаться. – Она зевнула.

– С кем?

– Ты слышал с кем. Он где-то тут должен быть. Только не говори мне, – она снова зевнула и потянулась, – что ты занервничал, все равно не поверю.

Грязнов пожал плечами. Он, конечно, плевать хотел на ее мужа, но не теряет ли он вообще время?

– Ты любишь бильярд?

– Играю иногда, и, по-моему, не очень плохо.

– Э-ээ, все так говорят, пока с моим Вадиком не встретятся.

– Что же, он у тебя такой монстр?

– Ну еще в советские времена этим на жизнь зарабатывал, и говорит, что очень неплохо. Пойдем, там классно, в «Баскервиле». – Она тянула его за рукав, чтобы вышел из машины.

Грязнов наконец подчинился. Рядом уже был служащий клуба, готовый отогнать машину на охраняемую стоянку. Сервис тут, судя по всему, был незаурядный.

Грязнов с Верой зашли в клуб, и ему сразу все стало ясно. Действительно, настоящий, выдержанный английский стиль. Мебель явно заказная. Камины. Но не аристократично, а, напротив, атмосфера английского паба – то бишь пивной. Это Грязнову пришлось по душе. Он прислушался к себе и понял, что проголодался. И тут же Вера сказала:

– Как насчет позавтракать? В теплое время года здесь можно сутками на веранде сидеть. Но и внутри ничего. Кухня у них симпатичная.

Нет, определенно эта женщина ему нравилась.

– Как в «Китайском летчике»?

Она засмеялась.

– Надо говорить просто – в «Летчике». Нет, тут пошикарнее, конечно, в «Летчик» люди не есть приходят, как ты заметил. – Она подмигнула.

Грязнов подумал, что он это заметил, еще как заметил. На глаза ему попалась надпись:

Стоимость игры за один час в долларах США:

Американский пул – 8.

Русский бильярд – 12.

Английский снукер – 12.

Они сидели в ресторане на втором этаже, Вера приканчивала яблочный штрудель с мороженым, а Грязнов расправлялся со свиными ребрышками, которые орошал соусом барбекю, и подумывал, не заказать ли еще горячей ветчины с помидорами. Поглядывал вниз на бильярдистов. Демократичный американский пул, консервативный английский снукер и азартная русская пирамида. Игра шла только на двух столах – на снукере и на пирамиде. Вокруг каждого вяло передвигались по двое игроков. Особого блеска в их игре Вячеслав Иванович не усмотрел. Впрочем, кто знает. Он вопросительно глянул на Веру.

– Нет, Вадик сейчас не играет. Кажется, я ошиблась, его вообще тут нет. Ну и ладно, не очень-то я расстроилась. В кои-то веки расслабилась по-человечески, вчера, знаешь, такой безумный день был, куча встреч, куча покупок, да еще мент какой-то сумасшедший меня разыскивал, представляешь?! Хорошо меня секретарь предупредил, так я телефон отключила. Ну вот. А ты чем занимаешься, когда в ночных клубах хамов не вырубаешь?

– Тебя ищу, – без тени улыбки сказал Грязнов.

– То есть? – не поняла Вера Шустерман.

– Это я тот сумасшедший мент.

Вадим Шустерман был обнаружен несколько часов спустя в собственной машине у подъезда собственного дома на Воробьевых горах. Он сидел, уронив голову на руль. Как показала криминалистическая экспертиза, выстрел был сделан в затылок, сверху вниз, поэтому пуля застряла в районе шейных позвонков. Она была выпущена все из того же пистолета «Джерихо-941». Свидетелей убийства не нашлось. Равно как и тех, кто слышал выстрел. Велика вероятность, что стрельба производилась из пистолета с глушителем. Убийца, вероятно, сидел сзади.

(Кстати, почти в то же самое время была найдена и «Волга» самого Грязнова, она стояла прямо на тротуаре двадцатью метрами ниже клуба «Китайский летчик Джао Да». Этот факт не слишком позитивно сказался на и без того неоднозначной репутации начальника МУРа. Вячеслав Иванович для себя сделал вывод, что кто-то из посетителей «Летчика» по-свойски взял его машину, покатался вокруг квартала, да и бросил, а те работники милиции, которые «Волгу» нашли, возможно, решили как раз иначе: поскольку уж доблестный генерал-майор провел какое-то время в ночном клубе, то, возможно, он и сам толком не помнил, где оставлял машину. Так, во всяком случае, не упустил случая позлословить Турецкий.)

Внешность покойного Шустермана в значительной степени совпадала с портретом, составленным со слов профессора Андреева.

Вероника Шустерман позднее рассказала, что вышла за него замуж больше десяти лет назад, едва закончив Строгановское художественное училище. Вадим Шустерман и надоумил ее в свое время заняться коллекционированием современных молодых еще не раскрученных отечественных художников и малоизвестных арабских. У него был приличный вкус, который, помноженный на образование жены, уже через несколько лет стал приносить серьезные результаты. Впрочем, бизнес галериста был ему неинтересен, он по-прежнему боьшую часть своей жизни проводил у бильярдного стола, а делами галереи «Третий глаз» полностью занималась Вероника. А Вадим Шустерман был одним из тренеров сборной России по русской пирамиде. По слухам, он уже очень давно не играл в бильярд на деньги, необходимость в таком заработке окончательно отпала больше пяти лет назад, когда галерея стала приносить серьезный доход.

О визите своего мужа к Ракитскому (с целью не то купить Хатума, не то посмотреть на Левитана) Вероника ничего не знала, она не знала даже, кто такой этот самый Ракитский, никогда его не видела и по предъявленной фотографии не признала. Значит, у Шустермана были веские основания действовать в обход ее, сделали вывод Турецкий с Грязновым. А какие тут могут быть основания? Однозначно финансовые, – если человек вдруг снова занялся бизнесом, который его не интересовал уже несколько лет, и при этом никто из его ближайшего окружения не в курсе этого. И Грязнов принялся отрабатывать круг знакомых бильярдиста.

– Хорошо тебе, – разозлился Турецкий, – можешь позволить себе всякой фигней заниматься, а как мне, скажи пожалуйста, украденную картину искать? Или тоже фоторобот делать будем со слов всех, кто ее видел?!

– А что, хорошая мысль, – хладнокровно оценил Грязнов. – Позовем Сазонова, пусть блеснет на старости лет, сделает копию без оригинала.

Поводы для расстройства у Турецкого действительно только накапливались. Вот и покойного Капустина Вероника Шустерман не опознала. Это уже просто взбесило Турецкого, ведь в обратном случае сразу же образовывалось бы заветное уравнение: Эксперт + Исполнитель = Заказчик. А теперь так и неизвестно вообще, была ли связь между Шустерманом и Капустиным, возможно, уравнений тут гораздо больше одного. Но есть постоянное неизвестное, присутствующее во всех схемах, зловещее Неизвестное, неутомимо устраняющее все остальные величины.

"…Несмотря на то что основным направлением моей деятельности в Южной Африке была Ангола, несколько раз мне пришлось выполнять поручения, связанные с нашей помощью АНК.

В суровые времена апартеида идеи коммунизма были для чернокожих южноафриканцев единственным лучом света. Между прочим, именно СССР да еще Куба поддерживали АНК на протяжении тех десятилетий, когда Запад оставался безучастным к борьбе против жесточайшей расовой дискриминации. Мы поддерживали контакты с лидерами рабочих профсоюзов, активистами АНК, помогали литературой, оружием, иногда деньгами.

Вспоминаю один разговор, состоявшийся у меня со старым шахтером. Он потерял руку в алмазной шахте и был выброшен с работы без всякой пенсии. Он долго выспрашивал меня, как живут старики в Советском Союзе. Недоверчиво качал седой головой и настойчиво требовал у меня ответа:

– Если СССР такая могучая страна, если у нее так много сильных друзей, таких, как Куба и ГДР, почему же советская армия не приплывет или не прилетит в ЮАР и не поможет своей военной мощью скорейшему свершению социалистической революции?!

Многие африканцы, так же как и этот старик, были слишком радикальны в своих взглядах, были максималистами, полагали, что СССР просто обязан немедленно начать мировую социалистическую революцию. И малейшее промедление равносильно предательству интересов простого народа Африки. К несчастью, именно этот радикализм привел к тому, что мне пришлось прервать свою миссию в Йоханнесбурге задолго до намеченного руководством срока. Именно поэтому я вспомнил о том разговоре. Но обо всем по порядку. Это случилось в канун Рождества. Католического, конечно. Я, будучи по легенде канадцем и католиком, не имел права признаваться в своем атеизме и даже иногда посещал службы в католическом соборе. Мишель Бонали же, напротив, была католичкой ревностной. Иногда она донимала меня душеспасительными беседами и упреками в том, что моя вера слишком слаба и частенько зависит от обстоятельств. Устроить маленький рождественский праздник в узком кругу предложила именно она. Конечно, достать елку в Йоханнесбурге было проблемой, да и с традиционными рождественскими блюдами, привычными вкусу европейца, возникли некоторые трудности. Но мы довольно приятно проводили время в моем небольшом особняке, когда я услышал, что через черный вход, который я почти никогда не запирал, на кухню кто-то вошел. Я попросил Мишель оставаться за столом и вышел, плотно притворив за собой дверь. В этот вечер я никого не ждал, но прекрасно понимал, что всегда могли возникнуть какие-то непредвиденные обстоятельства, срочная необходимость что-то мне передать и воспользоваться обычными каналами связи уже не было времени. Короче говоря, я рассчитывал увидеть на своей кухне связника, знакомить с которым Мишель не входило в мои планы.

Но в помещении находились трое чернокожих в рабочих комбинезонах и надвинутых на глаза кепках, сквозь неплотно прикрытую заднюю дверь я разглядел и четвертого, который топтался на крыльце.

– Мы пришли за деньгами, – заявил, видимо, старший группы – высокий негр с красноватыми, воспаленными глазами и длинным шрамом через всю правую щеку.

Он был очень возбужден и нервно сжимал правую руку в кармане комбинезона. Несложно было догадаться, что там у него оружие. Я действительно ждал человека из АНК. Мне поручили передать ему определенную сумму, и мне не без риска удалось получить в банке наличные (мой бизнес, как правило, не предусматривал наличных расчетов). Но я ждал совершенно другого человека! Одного и только завтра вечером. Тем не менее гости настаивали. Они заявили, что деньги им нужны именно сегодня – завтра будет слишком поздно.

После короткой беседы я убедился, что они действительно активисты АНК, а не грабители, каким-то образом проведавшие о присутствии в доме большой суммы. И, потребовав от них подписать кое-какие бумаги, я передал им саквояж с пачками рэндов. Тайник был у меня на кухне, так что мне не пришлось возвращаться в дом. Меня, однако, ждал неприятный сюрприз: тот же негр со шрамом, пересчитав деньги, заявил, что им этого мало.

– Нужно хотя бы еще столько же!

Я спокойно возразил, что сумма была оговорена заранее. Тогда он начал кричать, что я такой же, как и остальные белые.

– Ваши разговоры о том, что вы вместе с нами, – пустая болтовня. Когда доходит до дела, мы рискуем своими головами, своими семьями. Отдаем последнее. А вы только болтаете! И наживаетесь на нашей беде!

Сопровождавшие его стали по обе стороны от него, и четвертый тоже вошел в дом. В руке у него был автомат. Он сказал:

– У этого буржуя обязательно есть еще деньги. Он торгует алмазами.

– Он такой же, как остальные белые! – снова сказал старший со шрамом. Он достал пистолет и обратился ко мне: – Вы отдадите нам все что нужно немедленно!

Раздумывая, как разрешить конфликт, я отметил, что этот со шрамом, очевидно, достаточно образован. Он строил правильные фразы, совершенно не употреблял междометий и бранных слов. Для чернокожих это было редкое явление, большинство из них были неграмотны, дети не учились порой даже в начальной школе, вход чернокожим в библиотеки был закрыт. Конфликт закончился совершенно неожиданным образом. Через заднюю дверь в дом ворвались полицейские и молниеносно скрутили моих гостей. Оказывается, Мишель, обеспокоенная моим долгим отсутствием, тихо подошла к двери и услышала обрывок разговора. Единственное, что она смогла разобрать: кто-то мне угрожает и требует денег. Что она могла подумать? Естественно, она решила, что в дом ворвались грабители, и вызвала полицию. Полицейские изъяли у активистов АНК автомат, два пистолета и целый набор устрашающего вида охотничьих ножей.

Я оказался в двойственной ситуации: с одной стороны, я не хотел предавать чернокожих товарищей, пусть они и были не правы, – не хотел обвинять их в грабеже, поскольку наказание за подобное преступление было слишком суровым. Но, с другой стороны, не мог же я заявить полицейским, что деньги приготовил специально и собирался отдать их по доброй воле? Гости, скованные наручниками, сверлили меня ненавидящими глазами. Они были уверены, что это я каким-то образом сам вызвал полицию, возможно заранее узнав об их сегодняшнем визите. Один из них прошептал так, чтобы расслышать мог только я, что с предателями у них разговор короткий. Полицейские не слышали, что именно было сказано в мой адрес, но смысл поняли правильно – мне угрожали расправой. Поэтому мне предложили тоже проехать в полицейский участок и побыть там хотя бы до утра, потому что вокруг дома могли еще прятаться сообщники грабителей, которые теперь скрылись, но, как только полиция уедет, появятся вновь. Мне ничего не оставалось, как подчиниться. Меня привезли в полицейский участок. По дороге мы завезли Мишель к ней домой. Я хотел было остаться у нее, так как там меня «грабители» точно искать не стали бы, но полицейские настояли, чтобы я ехал с ними.

– Все равно вы должны дать против этих бандитов показания, – сказал молодой лейтенант в щегольском мундирчике. – Зачем откладывать до утра?

Первый допрос был чистой формальностью. Тот же лейтенант, что меня привез, сам рассказал, как он себе представляет происшедшее:

– Негодяи некоторое время наблюдали за вами и вашим домом. Возможно, они ходили за вами по пятам, возможно, у них даже есть сообщник среди белых. Иногда некоторые совершенно опустившиеся субъекты заводят дружбу с черномазыми. Наверняка они, так или иначе, узнали, что накануне вы получили крупную сумму наличными, и решили действовать. Короче, вам еще повезло, что вы до сих пор живы. Я бы на вашем месте хорошенько помолился, поблагодарил Господа за чудесное спасение.

Я почти ничего не сказал в ответ. Не стал ни подтверждать, ни опровергать эту версию. По окончании допроса мы немного выпили (во время ночного дежурства полицейский не опасался неожиданной проверки начальства) – и лейтенант провел меня в небольшую пустую комнату. Там стоял письменный стол и небольшой кожаный диван, на котором мне и предложено было устраиваться. Лейтенант пожелал мне спокойной ночи и удалился. Никто меня не охранял. При желании я мог бы легко сбежать, но я не торопился этого делать. Нужно было крепко подумать, взвесить все «за» и «против», разработать мельчайшие нюансы своего последующего поведения. Я был почти уверен, что не смогу дольше оставаться в Йоханнесбурге. Даже если полицейские не установят принадлежность «грабителей» к АНК, даже если я совершенно свободно выйду завтра отсюда, я просто обязан доложить руководству о случившемся и ждать дальнейших инструкций. Я не был испуган, но мои расчеты привели меня к единственному и неутешительному выводу: мой авторитет среди южноафриканских революционеров подорван окончательно.

На самом деле все оказалось гораздо хуже. Уже под утро я задремал, твердо решив, что бежать из полицейского участка глупо.

Проснулся я от чьего-то сухого кашля. У двери стоял молодой, розовощекий сержант и смущенно поглядывал в мою сторону. В руках у него оружия не было, но кобура пистолета почему-то была расстегнута. Я тут же почувствовал недоброе. Сел, потянулся, разминая затекшие во сне члены. Сержант не шевельнулся, но внимательно наблюдал за каждым моим движением. Убедившись, что я полностью проснулся, он сказал, что его зовут Дэн и у него приказ побыть со мной, пока лейтенант допрашивает бандитов. В комнате было четыре стула, но сержант не присел ни на один из них, а так и остался стоять у двери, а буквально через десять минут в коридоре послышался окрик лейтенанта, и Дэн предложил мне проследовать за ним.

– Мы провели допрос этих грязных черномазых, и знаете, что выяснили?… – глядя на меня с нескрываемым подозрением, сказал лейтенант, когда я вошел в его кабинет. – Они проклятые повстанцы! И в свете этого у меня к вам созрело несколько вопросов…"

31 октября

Антон Серафимович Самойлов получил-таки что хотел – в Матросской Тишине отдельную камеру с холодильником и телевизором, который он, однако, как регулярно сообщали Турецкому, даже не включал, видимо, действительно боялся привлекать к себе чье-то внимание.

На первом допросе Федоренко, которого Турецкий намеренно ни о чем не предупредил, честно задавал Самойлову практически те же самые вопросы, что и сам Турецкий в Генеральной прокуратуре. Турецкий вспомнил, как Самойлов читал стихи у него в кабинете, и только головой покрутил. Как там…

Я недругов своих прощаю

И даже иногда болею…

Нет, кажется, «жалею». Да, точно «жалею».

Я недругов своих прощаю

И даже иногда жалею.

А спорить с ними не желаю,

Поскольку в споре одолею.

А ведь странные стишки. Непростые. Чьи, интересно?

Турецкий уже заканчивал читать протокол допроса, когда в кармане ожил мобильный телефон.

– Саня, ты?

– Я.

– Саня, ты гений!

– Кто я? – осторожно переспросил Турецкий и подумал: это он не знает, что я президента Внешторгбанка арестовал.

– Ты гений, – повторил Грязнов. – Камера слежения с автостоянки недалеко от ресторана «Прага» обнаружила синий автомобиль «БМВ» пятой модели, представляешь? На пленке четко видны номера, они совпадают с номерами машины так опрометчиво напавшего на тебя гражданина Симиренко.

– Слава, прекрати.

– Ладно, молчу. Но все равно ты гений. Отметим?

– Мысль неплоха, – согласился польщенный Турецкий.

– Где встречаемся?

– Знаешь… давай, наверно, у меня, так время сэкономим, я все равно еще с бумажками тут не закончил, – Турецкий даже показал рукой на стол, как будто Грязнов мог это видеть, – так что, пока ты подъедешь, я…

– Заметано, выезжаю.

– Подожди-подожди! А что там еще на пленке есть?

– Наберись терпения, я тебе ее уже послал. Так я выезжаю?

– Жду.

Едва Турецкий отключил трубку, зазвонил рабочий телефон, на столе. Это была жена, она интересовалась планами Турецкого на вечер, не соблаговолит ли он посетить в кои-то веки семейный очаг. Турецкий совершенно искренне ответил Ирине Генриховне, что на ближайшее время у него намечена встреча с сотрудниками по следственной группе, поэтому обещать он ничего не может, поскольку не в его правилах давать слово, в котором он совершенно не уверен. Только он положил трубку, снова ожил мобильный телефон.

– Саша, это Ватолин, у тебя рабочий телефон был занят, так что извини…

– Привет, Жора. Я тебе вроде номер своего сотового не давал.

– Дурное дело нехитрое, – ухмыльнулся Ватолин. – У меня есть свои способы.

Уж наверняка есть, не без зависти к его возможностям подумал Турецкий, столько лет в КГБ проработать, потом вот в ДИСе. Жора небось замок ногтем открывать умеет.

– Должен сказать, – голос Ватолина звучал с несвойственной для него удивленной интонацией, – должен сказать, что ты меня в очередной раз удивил. У тебя какая-то невероятная способность тыкать пальцем в небо, а попадать в точку.

– Я называю это интуицией, – скромно заметил Турецкий. – А в чем, собственно…

– Я поднял все возможные документы, касающиеся переезда Ракитского из Германии домой. Представь, там есть полный каталог его коллекции на тот момент, и даже фотографии десять на пятнадцать всех картин, представляешь?!

– Так теперь у нас фото картины?! Ура!

– Вот именно. Дело в том, что времена были настолько смутные, что начальство распоряжалось всех, кто оттуда домой возвращался, едва ли не рентгеном просвечивать, тем более что покойный Валентин Николаевич сам в Германии занимался вопросами ликвидации советской собственности, так что его это в значительной степени коснулось. Саша, ты понял, о чем я говорю?

– Ты говоришь о том, что он был виртуоз, если сумел провезти такую картину.

– Вот именно, – обрадовался Ватолин, то есть сказал он это, как обычно, совершенно спокойно, но Турецкий понял, что на самом-то деле обрадовался. – Что будем делать?

– Жора, – просто сказал Турецкий, – а приезжай, водки выпьем.

И Грязнов, и Ватолин ждать себя не заставили, но за это время все равно успел приехать грязновский курьер, привез две кассеты, и Турецкий посмотрел пленку. Вот что он на ней увидел.

18 октября в половине десятого утра машина марки «БМВ» припарковалась в двадцати метрах от ресторана, но не на ресторанной стоянке (Симиренко не совсем все-таки был идиот, отметил Турецкий), а на проезжей части на Новом Арбате. Симиренко вышел из автомобиля и пошел к старому Арбату. Одет был действительно в коричневую кожаную куртку и черные джинсы (как показал продавец табачного киоска). В руках у Симиренко ничего не было. Пройдя метров пять, он достал из кармана пачку сигарет, но она, видимо, оказалась пустой, потому что он тут же смял ее и бросил прямо на тротуар. Симиренко двигался к старому Арбату. Дальше он выпадал из поля зрения камеры. На все про все – полторы минуты. Отсутствие у него сигарет также подтверждало показания продавца табачного киоска недалеко от Плотникова переулка.

Турецкий вытащил кассету из видеомагнитофона и с некоторым удивлением посмотрел на вторую. В самом деле, что там еще может быть? Все, что он хотел увидеть, уже увидел… Турецкий поставил вторую кассету. На ней был снят тот же план, видимо, той же самой камерой, на нем среди прочего – «БМВ» Симиренко.

О, черт! Турецкий даже вздрогнул. Неужели этот идиот возвращался обратно тем же путем?! Турецкий не мог больше ждать, он включил ускоренный просмотр и через несколько секунд увидел Симиренко, направляющегося к своей машине. Под мышкой у него был плоский сверток правильной геометрической формы. Левитан, сомнений быть не могло. Турецкий нажал на паузу в то мгновение, когда Симиренко выбросил окурок и открыл дверцу машины. Было 10.20.

Возможно, к этому времени сантехник Василюк даже успел обнаружить труп Ракитского, но это неудивительно, ведь путь от Плотникова переулка обратно к машине должен был занять у Симиренко некоторое время, возможно минут семь – десять, а возможно, он заходил в какие-то магазины или шел дворами. Так это или нет – выяснить уже невозможно, важно другое – то, что все сходится. Итак, недоносок завалил-таки джеймса бонда.

Турецкий с удовлетворением положил кассеты в сейф. Все это были, конечно, косвенные улики, но они выстраивались в такой последовательный и стройный ряд, что поверить в случайность их совпадения мог только сумасшедший.

Через пятнадцать минут приехал Грязнов, еще через пять – Ватолин. Грязнов разорился, привез литровую бутылку дорогущего «Русского стандарта», а Ватолин – целый бумажный сверток на манер тех, с которыми в американских фильмах покупатели из супермаркетов выходят.

– Я заехал в «Седьмой континент», – объяснил он, – и вы не поверите – у них пластиковые пакеты закончились.

– Что с окружением Шустермана? – спросил Турецкий.

– Пока ничего, – радостно сообщил Грязнов.

– Ну конечно, ты же занят, вдову, наверно, утешаешь.

– Иди к черту. Есть пять человек, которые более-менее были в регулярном контакте с Шустерманом. Три бильярдиста, которых он тренировал, и еще два картежника, с которыми вместе пульку расписывал.

– Стоп. Ведь ты говорил, что он даже в бильярд на деньги играть перестал?

– Так и есть. Там суммы, в этом преферансе, символические, я видел записи – по паре сотен рублей они друг у друга выигрывали. Тем более компания, судя по всему, давно сложившаяся, нечто вроде козлятников во дворе. По фотографиям ни Капустина, ни Ракитского никто из них не опознал. Об арабской живописи никто никогда не слыхивал. Чтобы Шустерман когда-нибудь ездил в Озерск, не припоминают. Вероника тоже такого не помнит. Короче, везде глухо.

– Что-то мы не так делаем, – пробормотал Турецкий.

Ватолин тем временем помыл руки и вынул из свертка несколько пакетов с нарезкой ветчины, буженины и красной рыбы, две банки маслин, изумрудный салат, два батона белого хлеба, большую бутылку воды «Перье» и три баночки белых грибов. Последняя закуска вызвала наибольшее одобрение присутствующих. Буквально пара минут у Ватолина ушла на то, чтобы соорудить из этого стол, радующий глаз своим геометрическим совершенством.

Грязнов с Турецким наблюдали за его движениями с нескрываемым удовольствием. В то мгновение, когда Грязнов открывал бутылку, зазвонил телефон на столе. Турецкий взял трубку, но слышно ничего не было. Грязнов разлил водку по стаканам, по тем самым – из тонкого стекла. Перед этим Ватолин пальцем показал ему ватерлинию, и Грязнов согласно кивнул, что само по себе было фактом незаурядным, ведь в питейных вопросах Вячеславу Ивановичу никто был не указ. Турецкий не мог не отметить, что Жора Ватолин органичнейшим образом вплетается в их сплоченную компанию.

Наконец все было готово, стаканы были уже в руках, а рот Грязнова даже открыт для первого традиционного тоста, когда в дверь постучали.

– Ну кого там еще черт несет?!

Все трое со вздохом поставили стаканы на стол.

Турецкий со вздохом пошел к двери, отпер. В образовавшуюся щель тотчас заглянул Меркулов.

– Костя, ты так поздно еще на работе? – удивился Турецкий, не пуская тем не менее его в кабинет. Никаких хороших новостей Меркулов привезти сейчас не мог по определению, разве что по радио объявили, что Турецкому присуждается Нобелевская премия мира и Константин Дмитриевич приехал попросить в долг. Нет, конечно, это обычно Турецкий у него просил в долг, но все равно ничего приятного от заместителя генерального (тем паче временно исполняющего его обязанности) сейчас ждать не приходилось.

– Я, собственно, Саша, уже ехал домой, – извиняющимся тоном сказал заместитель генерального прокурора, – но мне позвонили, и, видишь ли, пришлось вернуться. Я тебе звонил недавно, хотел предупредить…

Турецкий почувствовал, что за спиной у Меркулова скрывается кто-то еще, меньший ростом, тогда он открыл дверь шире, Меркулов сделал шаг в сторону, и на пороге появился еще один человек, коротко стриженный, крепко сбитый, в свитере и вельветовых штанах. Это было несколько непривычно, потому что все привыкли видеть его по телевизору совсем в иной одежде – гораздо более официальной.

Все присутствующие тут же автоматически встали, хотя, наверно, даже еще не до конца поверили, что все это происходит не по телевизору. Просто рефлекс сработал.

– Мы как будто были знакомы еще в Германии, верно? – сказал президент, пожимая руку Ватолину (Ватолин коротко кивнул). Затем повернувшись к Грязнову: – Наслышан о вас, Вячеслав Иванович.

– Могу себе представить, что обо мне ваши чиновники говорят.

– Разное, – коротко бросил президент и тут же обратился к Турецкому: – Александр Борисович, надеюсь, вы не в обиде за сюрприз, я хотел в приватном, так сказать, порядке осведомиться, как продвигается дело о гибели Ракитского. Как, кстати, вы себя чувствуете, мне докладывали: на вас было совершено нападение? – Президент посмотрел на импровизированный стол: – Судя по всему, уже лучше, не правда ли?

Меркулов немного растерялся: привез главу государства к своему подчиненному, а тот встретил их в чрезмерно неформальной обстановке. Вот вам и Генеральная прокуратура. Турецкий, видя своего друга и учителя в такой незавидной ситуации, пришел ему на помощь и сделал широкий жест рукой:

– Прошу! – В сущности, это был ход ва-банк, и он удался.

Президент ухмыльнулся.

– Вообще-то, – сказал он, – я тоже домой уже ехал, но вспомнил о вас и решил навестить. Значит, «Русский стандарт»?

Грязнов жестом фокусника достал буквально из воздуха еще два стакана и плеснул в оба.

Турецкий откашлялся:

– Я могу начинать? Итак, версия номер один. Убийство генерал-лейтенанта Ракитского ради завладения ценной картиной, хранившейся дома у… – у него вдруг пересохло в горле, – у упомянутого Ракитского же…

– Ладно, – сказал президент и поднял стакан.

Все чокнулись и выпили – прямо так, без тоста. Ну и ну, подумал Турецкий, ведь не поверит же никто, даже Ирка не поверит, ах, какая досада, хоть скрытой камерой снимай, и то потом сказали бы: «Человек, похожий на президента».

– Что это за картина? – полюбопытствовал президент.

– Одного известного русского художника.

– И вы знаете какого?

– Точных доказательств нет, есть догадки. Но если они верны, то это национальное достояние. Тем более что, согласно завещанию Ракитского, его коллекцию должны разделить между собой Третьяковская галерея и Государственный Русский музей.

– Это который в Санкт-Петербурге, да? Это хорошо, – отметил президент, – очень хорошо. Ну а еще? Есть ли альтернативные направления следствия? Я бы предостерег вас, Александр Борисович, от абсолютной уверенности в выбранном векторе движения – хотя бы потому, что с такой сложной фигурой, как Ракитский, можно ждать сюрпризов в самом неожиданном месте.

Грязнов снова разлил водку, и снова все выпили, и снова без тоста. Это Турецкому почему-то очень понравилось, в этом он усмотрел какой-то заговорщицкий, мальчишеский элемент. Как всегда после второй рюмки, он почувствовал стремительный прилив интеллектуальных возможностей.

– Версия номер два, – продолжил Турецкий. – Убийство ради завладения документами банка, который консультировал Ракитский.

– Это интересно, – сказал президент, – очень интересно. И наверно, перспективно. Какой банк, Александр Борисович? Насколько я понимаю, все присутствующие являются членами возглавляемой вами следственной группы, так что между собой у вас секретов нет…

Турецкому не хотелось сейчас этого говорить, очень не хотелось, он еще никому этого не говорил, тем более что все еще было так зыбко, практически даже не на песке, а на воде… но вопрос поставлен в лоб, и отвечать все-таки придется. Глава государства как-никак.

– Внешторгбанк, – выдавил Турецкий.

Это произвело впечатление на всех присутствующих. Грязнов присвистнул. Меркулов вытер лоб, даже у непроницаемого Ватолина появилось какое-то новое выражение лица. Турецкий для себя уже определил, что обычно у него их два: спокойствие и полное спокойствие.

Два дня назад после эмоционального разговора с Меркуловым о Самойлове Турецкий немного успокоился и продумал всю свою беседу с банкиром. В самом деле, он ведь попросился в СИЗО буквально на ровном месте, из контекста разговора ничего опасного для него не следовало. Но, проанализировав отдельные фрагменты магнитофонной записи беседы, переставляя их как мозаику и так и эдак, Турецкий пришел к выводу, что история с картинами никаким образом Самойлова напугать не могла, иначе он не стал бы с такой легкостью сдавать Шустермана. Единственное разумное объяснение состояло в том, что если предположить, что Ракитский сотрудничал со Внешторгбанком не как искусствовед-практик, а как опытный финансист (что, кстати, косвенно подтверждается показаниями программиста Инкомбанка Скобелева), то убийство Ракитского напугало Самойлова именно с этой точки зрения – Ракитский обладал информацией, утечка которой опасна для Самойлова. Тут сразу же всплывает пресловутый желтый портфель, в котором, по словам Ольги Ракитской, ее отец последний год таскал с собой все рабочие документы. После убийства и ограбления портфель исчез. Значимость этих документов неизвестна, но, учитывая уровень Внешторгбанка, они вполне могли быть самостоятельной мишенью! Вот вам и новый вывод, господа президенты Российской Федерации и заместители генеральных прокуроров.

– Внешторгбанк, – повторил Турецкий.

– Вы уверены? – спросил президент.

– Совершенно не уверен, – сказал Турецкий чистую правду.

– Это хорошо, – с некоторым облегчением сказал президент, – это внушает определенные надежды… Но как, каким образом…

– Я бы хотел пока не афишировать свои источники, – с важным видом сказал Турецкий и подумал: ну какие, на фиг, источники?! Телефонный разговор с программистом Скобелевым из Инкомбанка – вот и все мои источники. Вот что бы он сказал, если бы узнал, что мы Самойлова посадили? Кого колышет, что он сам просился, – ведь посадили же?

– Не афишировать источники – это разумно, – сказал президент, и все остальные тоже покивали, как школьники перед директором, сообщившим им, что дважды два будет четыре.

Выпили еще раз, на этот раз тост был оглашен, сделал это политкорректный Меркулов: за искреннее сотрудничество всех силовых органов государства.

– Грибочки хороши, – сказал президент.

И тут влез Грязнов.

– А как же версия номер три? – спросил Вячеслав Иванович обиженным тоном.

Турецкий знал, что тон этот ничего хорошего не предвещает.

Все повернулись к Грязнову. Меркулов за спиной президента делал отчаянные знаки Турецкому, на что тот едва уловимо пожал плечами: дескать, а что я могу тут сделать, Грязнов на то и Грязнов, чтобы быть неуправляемым.

– И в чем же она заключается? – живо заинтересовался президент.

Турецкий заметил, что у Грязнова дернулась было рука к стакану, но он пересилил себя и мужественно засунул ее в карман.

– Ракитский – двойной агент, его убирают американцы.

Меркулов даже изменился в лице, Турецкий только рот открыл. Хладнокровный Ватолин еле заметно улыбнулся краешком рта.

– Вы… серьезно? – Президент несколько опешил.

– А почему нет? – безапелляционно заявил Грязнов.

– Звучит, мягко говоря, странновато.

– Могу я задать встречный вопрос? – поинтересовался Грязнов. – Вот вы сейчас тут с нами сидите, выпиваете, а ваша охрана где? Ваш шеф протокола, ваши личные телохранители?

– Вообще-то они внизу остались, в машинах, я им запретил со мной вместе сюда подниматься.

– А ведь телохранители должны вас везде сопровождать, не правда ли? – продолжал наседать Грязнов.

К чему он клонит, подумал Турецкий. Остальные, наверно, подумали то же самое.

– В принципе почти так, – согласился президент.

– Значит, пока вы тут расслабляетесь, они там сидят, но вы же этого не видите, на самом деле вы не знаете, чем точно они заняты и действительно ли они остались у подъезда.

Президент сунул руку в карман и достал телефон. Подобного аппарата Турецкий еще в жизни не видел. Все остальные тоже вытянули шеи. На аппарате было всего три кнопки, все остальное место занимал дисплей, возможно, – для видеоизображения. Президент хотел было нажать на какую-то кнопку, но Грязнов жестом остановил его:

– Вы хотите проверить? Вот видите, вы уже не уверены, да? Вы знаете, что все ваши работники – отменные профессионалы, и вы им, наверно, доверяете, но кому-то больше, кому-то меньше. Вот их нет с вами полчаса, и вы уже не уверены, чем они заняты.

– Ничего я не… не уверен, – с некоторым раздражением сказал президент. – То есть я уверен. Я просто…

– А не надо «просто»! – Вячеслав Иванович даже немного повысил голос.

У всех остальных вытянулись лица. Президент тоже, впрочем, был изумлен.

– Надо просто рассуждать не по лекалу, не по стандарту, который вам ваши референты подсовывают, а от себя лично, понимаете?!

– Что вы хотите сказать? – пересилил нарастающее раздражение президент.

– Ракитский много лет работал на Западе, в самых разных странах. Всей полнотой информации о том, что за это время там с ним происходило, не обладает никто. Я не разведчик и не контрразведчик, но и мне известны случаи перевербовки. Этого нельзя исключать!

– Слава, не пори чушь, – вмешался наконец Турецкий. – Ракитского проверяли и перепроверяли много раз. Вот Георгий Иванович может подтвердить, он с ним работал.

– Проверки были неоднократно, – негромко сказал Ватолин, – на моей памяти четыре раза по самым различным прецедентам его службы, часто весьма надуманным. Один провал в ЮАР чего стоил – полгода разбирательств и бессмысленной писанины. А сколько проводилось таких проверок негласно, о которых, возможно, и сам Ракитский не догадывался, – бог весть.

– Я тоже так считаю, – сказал президент. – Я ведь был знаком с ним еще больше десяти лет назад, это так, к сведению.

– И все-таки, – настаивал Грязнов, – когда чисто случайно убивают разведчика, пусть и на пенсии, это более неправдоподобно, чем если бы он стал двойным агентом и его потом убрали новые хозяева. Если вы отвлечетесь от личности Ракитского, от своих симпатий и антипатий, то поймете, что я прав!

Кошмар какой-то, вертелось в голове у Турецкого, кошмар какой-то, какой-то кошмар.

– Я понял вашу мысль, Вячеслав Иванович, – сказал президент и, отойдя в сторону, о чем-то тихо стал говорить Меркулову.

– Ну что, теперь по бабам? – негромко сказал Грязнов как бы свободным голосом, но в то же время так, чтобы президент не услышал.

– А громче слабо? – поинтересовался Турецкий.

– Ничего не слабо.

– Мне тоже кажется, слабо, – поддержал Турецкого Ватолин.

– Вы что думаете, он не знает, что это такое или слова этого никогда не слышал? – защищался Грязнов.

– Ну так что же, что же? – наседали на него оппоненты.

– Сейчас. – Грязнов собрался с духом, повернулся к президенту, так что тот сразу это заметил, набрал полную грудь воздуху и… выпустил его.

Президент ждал.

– А может… может…

– Ну-ну, не стесняйтесь, Вячеслав Иванович, – подбодрил президент, – мы все здесь просто коллеги в нерабочее время, так сказать, можно даже сказать – собутыльники.

– Вот я и говорю, – оживился Грязнов, – может, добавим?!

Они и добавили, но уже без высоких гостей. Президент уехал, пожелав всем ратных подвигов, Меркулов – тоже.

Ватолин молча достал из пакета заначенную бутылку, за что удостоился двух поднятых больших пальцев. Распитие ее прошло в совершенном молчании. Более мрачной пьянки Турецкий припомнить не мог.

Ватолин благоразумно вызвал такси, когда понял, что следующая рюмка может вызвать необратимые последствия. Грязнов предлагал самые невероятные способы продолжения банкета, но у Турецкого хватило мужества вызвать тоже – нет, не такси, гораздо лучше – Федоренко, и тот отвез шефа к себе, потом позвонил Ирине Генриховне и объяснил, что Александр Борисович сейчас в следственном изоляторе, допрашивает важного свидетеля по делу и это продлится как минимум до утра. На резонный вопрос, почему же свидетель находится в тюрьме, Мишка не моргнув глазом ответил: потому что особо ценный. И даже не догадывался, насколько близок был к истине. Так что, когда на следующее утро Турецкий продрал глаза и включил телефон, а тот, конечно, моментально зазвонил, и в трубке он услышал не разъяренный голос супружницы (той, с которой он растранжирил уже половину жизни), а нежное сопрано драгоценной женушки (той, с которой предстоит провести еще половину), был немало этим изумлен.

1 ноября

Оказалось, что сам Мишка давно уже на работе, готовится к допросу банкира. Турецкий позвонил Грязнову: этот по крайней мере еще был дома. Тогда Турецкий, припомнив вчерашние обстоятельства, мигом скатился по лестнице, прыгнул в машину, которую Федоренко благоразумно оставил шефу, и понесся к Грязнову.

Успел. Грязнов брился и критически рассматривал в зеркало свою несколько желтоватую физиономию.

– Славка, ну кой черт надо было тебе это устраивать, а?! – завопил Турецкий. – Ты же с огнем шутишь.

– Не, не думаю, – лениво ответствовал Грязнов. – Они любят, когда придворные время от времени возникают. Может, сделает меня министром обороны, как ты думаешь?

– А может, он тебя в отставку отправит, как ты думаешь? – съехидничал Турецкий.

– Не, не думаю. – Грязнов был непрошибаем.

Турецкому больше всего сейчас хотелось согнать ухмылку с его лоснящейся физиономии.

– Но ведь выпендрился же, – пристал Турецкий, – согласись, что ерунду какую-то выдумал, чушь ведь полную!

– Ну и выпендрился, – согласился Грязнов, блаженно гладя себя по животу. – Но ведь приятно знаешь как? В историю вошел. Скажешь, нет?

Турецкий ответить не успел, потому что позвонил Меркулов.

– Саша, приезжай на работу, – попросил Константин Дмитриевич, – и немедленно.

– Я это и делаю.

– Вот и отлично, есть свежая информация пятнадцатилетней давности.

– Как это?!

– Там поймешь.

Турецкий положил телефон в карман и посмотрел на довольного собой и жизнью приятеля:

– А что Хамко, молчит?

– Молчит, гад, – подтвердил вполне довольный жизнью и собой Грязнов. – Ты знаешь, я начинаю сомневаться в том, что он вообще был в курсе относительно взрыва Крапивина. Может, московский братец, этот Капустин, действовал у него за спиной? Кстати, гибель брата для Хамко стала явной неожиданностью, я уверен.

– Но если Хамко вообще ни при чем, почему Капустина убили в Озерске? Зачем-то же он туда поехал?

– Тоже верно…

В Генпрокуратуре Турецкий был через полчаса. Федоренко встретил его с тревожным выражением лица. Федоренко сегодня должен был снова допрашивать Самойлова, но, конечно, еще в СИЗО не ездил. Не общаясь с подчиненным, Турецкий сразу прошел к Меркулову. Меркулов выглядел, наверно, хуже всех участников вчерашних событий, хотя, как всегда, пил меньше всех. Положа руку на сердце, Турецкий ждал взбучки за вчерашнее вообще и за Грязнова в частности, но Меркулов не сказал об этом ни слова. Когда Турецкий вошел, он сосал валидол и просто показал ему на стул:

– Саша, вот теперь у меня есть точное подтверждение авторства пропавшей картины. Это действительно Левитан.

– Откуда подтверждение? – Турецкий не знал, радоваться ему или расстраиваться: пока что не было понятно, что хуже – Левитан или безвестный Соколовский. Наверно, Левитана искать все-таки легче.

– От президента.

– Как это?!

– В свое время именно он помогал Ракитскому переправлять его картины в СССР.

Турецкий даже не нашелся что сказать.

– Как ты понимаешь, в протокол это не занесешь, но информацию насчет Левитана он гарантирует. Но не это, как ты понимаешь, главное, в Левитане мы и прежде не сомневались, да и Самойлов – косвенное тому подтверждение…

– Так что же тогда главное?

Константин Дмитриевич закинул в рот еще одну таблетку.

– Насчет Грязнова… даже не знаю, как сказать…

– Костя, я сам все понимаю, – скороговоркой начал Турецкий, – ну извини, что поделаешь, слетел с катушек мужик, я гарантирую, больше не…

Меркулов поднял руку:

– Президент согласен с Грязновым.

– Что?! – Турецкий даже привстал.

– То самое. – И Меркулов выругался, что, по мнению Турецкого, обычно происходит не чаще двух раз в год. – Он, видишь ли, сегодня ночью с кем-то консультировался, и вроде бы уже нашли кое-какие странные материалы, в его биографии много темных пятен. Версия Грязнова имеет основание. Такие дела. И еще, я проверил по своим каналам: Самойлов – действительно выходец из ФСБ, вернее, даже из КГБ…

– Когда он успел, – перебил Турецкий, – ему ведь даже сорока нет.

– В конце восьмидесятых он уже работал в финансовом отделе, занимавшемся сбором средств, поступавших от ликвидаций собственности нашей разведки в странах соцлагеря. Там было много недвижимости и всего такого. Понимаешь, в чем дело?

– Тогда-то он с Ракитским и познакомился.

– Вот именно. Ракитский в ГДР как раз руководил этой операцией. Ну а потом, когда времена поменялись, Самойлов взял его к себе. Однако все эти шпионские страсти остались в прошлом. Мои источники утверждают, что ни ФСБ, ни ДИС отношения ко Внешторгбанку не имеют, понял? Не участвовали в создании уставного капитала, не имеют своих людей в совете директоров. Так что тут ты погорячился.

– Ну и слава аллаху, – вздохнул Турецкий. – А то и так голова кругом идет. А кто теперь будет прокручивать версию о том, что Ракитский – двойной агент и его завалили американцы?

– Как – кто? – удивился Меркулов. – Ватолин, конечно. Уже есть приказ директора ДИСа о возобновлении расследования. Они мне оба сегодня утром успели позвонить – и Ватолин, и его босс. Ватолин обещал, что будет держать тебя в курсе, если появится какая-то соответствующая профилю твоего расследования информация.

– Так и сказал по телефону? – не поверил Турецкий.

– Нет, конечно, это я уже для тебя перевел. Он вообще почти ничего не сказал.

– Это другое дело, – засмеялся Турецкий и пошел к себе.

По пути он вспомнил свой первый разговор с Ольгой Ракитской, как она тогда говорила… «…поверьте, несмотря на свою профессию, папа с близкими людьми был дружелюбный человек и очень, очень открытый». А он, конечно, тогда сказал, что верит ей, отчего же не поверить, хотя поверить как раз в это почти и невозможно. А она сказала… кажется, так: «Надеюсь, что это так. Потому что это очень важно». Вот так, важно. А что тут важно? Вот Ватолин, профессионал и, кстати, ученик Ракитского, слова лишнего по телефону не скажет – и это в разговоре со своими, ну почти со своими. А Ракитский, значит, был душа на распашку? Странно. Непохоже. Не может быть.

Турецкий позвонил Федоренко:

– Зайди.

Тот появился сразу же, он был уже в плаще, собирался уезжать.

– Ты вот что, – сказал Турецкий, – нечего мотаться по городу, ты же не оперативник. Позвони куда надо, поори хорошенько, пусть они Самойлова сюда привезут. Бумагу я напишу. Черт его знает, может, ты мне срочно понадобишься. Кроме того, и я на банкира погляжу, соскучился.

Пока Мишка решал этот вопрос, Турецкий позвонил Ракитской. Дома ее не было. Он порылся в записной книжке и отыскал телефон кафедры биологического факультета, где она работала. Позвонил туда, тоже не застал, на всякий случай попросил ей передать, кто звонил. Больше делать было нечего. Фотография картины Яна Соколовского «Вечер в Полянове» (Исаака Левитана – «Вечер в Поленове») была уже задействована во всероссийском розыске по полной программе.

"…Бытует расхожее мнение, что Россия совершенно особая страна, мы совершенно особый народ, мировой опыт нам не указ, он не учитывает нашу «особость» и «самость». Короче говоря, умом Россию не понять… Подобные мысли, конечно, тешат национальную гордость, которую больше и потешить-то бывает порой нечем. Но мысли эти иллюзорны, а иллюзиям в наш жестокий век предаваться опасно. Бизнес по-русски всем обходится слишком дорого. И если единицам в качестве компенсации за риск достаются баснословные дивиденды, то большинство пожинает совсем иные плоды. Но и первым завидовать не стоит. Люди, гибнущие за идеалы, вызывают восхищение, даже если мы не приемлем их идеалов – все равно восхищение сквозь анафему: они герои. Их невинные жертвы вызывают жалость и скорбь. Люди, гибнущие за металл, не вызывают ни жалости, ни восхищения, только сдавленное, сквозь зубы: «Поделом!»

Пять человек из семи, принимавших участие в афере с прокручиванием Дома дружбы народов, на сегодняшний день по тем или иным причинам мертвы. Не удалось им воспользоваться награбленными миллионами. Пусть в прошлом они были моими товарищами и коллегами, мне их нисколько не жаль. Особенно же поражает, что наши горе-бизнесмены умудряются обворовывать не только свою страну и свой экономически малограмотный народ, список облапошенных акул капитализма тоже весьма внушителен. От встречи с «новыми» и «новейшими русскими» не застрахован никто. Правдами и неправдами они тянут свои щупальца к самым крупным промышленным корпорациям и концернам, банкам и фондам. Я чисто по-человечески сочувствую тем, кто привык вести цивилизованный бизнес и совершенно не готов к столкновению с русской угрозой.

Я был просто поражен, когда в прошлом году в Давосе встретил… ван Хойтена. В 1995-м он оставил службу в «Де Бирс» и открыл собственный ювелирный бизнес. И бизнес его процветал до той самой минуты, пока он, сам того не ведая, вступил в финансовые отношения с некой вполне респектабельной фирмой, у которой, как впоследствии выяснилось, «русские корни». В итоге к моменту нашей встречи бизнес ван Хойтена был на грани краха, он попал в непосильную долговую зависимость и был уже в крайней степени отчаяния.

Я поклялся себе, что нажму на все свои еще сохранившиеся связи, чтобы вывести на чистую воду новорусских негодяев, чтобы помочь этому достойному человеку. Потому что, по сути, я обязан ему жизнью и потому что Черный континент кровью скрепил воедино наши судьбы.

Только теперь я узнал, что Мишель Бонали погибла несколько месяцев спустя после моего отъезда из Йоханнесбурга – бригада Красного Креста попала под обстрел во время стычки повстанцев с полицией, что цэрэушник Марк Спейси окончательно обосновался в ЮАР и теперь работает на «Де Бирс», что офис моей фирмы был разграблен и сожжен активистами АНК. А ван Хойтену я спустя столько лет смог открыть свое настоящее имя. И снова нахлынули воспоминания…

Не думаю, что активисты АНК на допросе в полиции открыто заявили о своих убеждениях и о том, что борются с режимом апартеида. Но, очевидно, у полицейских были свои надежные методы в этом убедиться. Также я не хочу голословно обвинять южноафриканцев в том, что они донесли на меня. К сожалению, выяснить всю правду уже не представляется возможным. Наказание за революционную деятельность для чернокожих было одно – смерть. Все четверо были казнены.

А подозрения в мой адрес оказались вызваны скорее не инцидентом с деньгами у меня дома, а целой совокупностью причин. Оказывается, полицейские были осведомлены о моих визитах к Надин Гордимер, знали о «похищении» Мишель Бонали эпидемиолога-расиста и почему-то полагали, что идея этого дерзкого поступка исходила от меня. Знали они кое-что и моих контактах с агентами ЦРУ. Но белого человека, к тому же иностранного бизнесмена, нельзя было без очень веских причин бросить в тюрьму. Мне даже фактически не предъявили никаких обвинений. Лейтенант в разговорах со мной не уставал повторять, что, если инцидент окажется досадным недоразумением, мне тут же принесут извинения и отпустят с миром. Но на выяснение недоразумения понадобилось время, и после первого настоящего допроса, в ходе которого лейтенант уже мало говорил сам, а больше слушал, меня препроводили в камеру. Самую лучшую камеру – одноместную, очень чистую, даже с постельным бельем, хотя сквозь зарешеченное окно внутрь проникало зловоние грязного двора, а толстая дверь не заглушала воплей и стонов из соседних камер.

Черных узников на допросах избивали нещадно, и порой крики нестерпимой боли не утихали целую ночь. На допросах, которые проходили каждый день, со мной обращались неизменно вежливо, угощали кофе, сигаретами, никто ни разу не повысил на меня голос. Но уже на третьем допросе я понял, что подозрения полиции в мой адрес не рассеиваются, а только крепнут. Молоденького щеголя лейтенанта сменил суровый, пожилой капитан. О ночном происшествии в моем доме разговор больше не заходил вовсе, зато капитана очень интересовали подробности моих геологических экспедиций в Намибию.

На третий день моего пребывания в тюрьме меня навестил канадский консул. Интересовался условиями моего содержания, остался ими доволен и обещал со своей стороны наблюдать за ходом следствия.

Навестила меня и Мишель. Она сообщила, что в мою защиту подписана какая-то петиция. Что настоящие патриоты ЮАР, такие, как Надин Гордимер, собираются выступить в прессе в мою поддержку. Такая поддержка в данный момент могла мне скорее навредить, чем помочь, но Мишель я, конечно, ничего не сказал.

На допросах я держался ровно, уверенно. Полицейский капитан, как настоящий профессионал, не однажды пытался поймать меня на мелких несоответствиях в рассказах, но я тоже профессионал и ни разу ни в чем не допустил неточности. А проверка, которую полиция проводила, допрашивая моих подчиненных, изучая финансовые документы, видимо, ничего не дала. Меня тем не менее не торопились освобождать.

На шестой день моего пребывания в заключении появился ван Хойтен.

– Я поручился за вас, – сообщил он. – Вы можете отправляться домой.

А капитан, пришедший вместе с ним, добавил:

– Вам не стоит пока покидать город. Возможно, у нас еще возникнет необходимость с вами поговорить.

Когда мы выбрались с ван Хойтеном на улицу и отошли на достаточное расстояние, он, смущаясь, предложил зайти куда-нибудь выпить. Мы заглянули в первый попавшийся бар и заказали двойной бурбон. Я видел, что ван Хойтен хочет мне что-то сказать, но не решается. Я его не торопил. Наконец он собрался с духом:

– Они думают, что вы агент КГБ. – Он попытался усмехнуться, но, точно так же как в тот вечер, когда он узнал о происшествии с дочерью, улыбка напоминала скорее гримасу от зубной боли.

Я расхохотался в ответ вполне естественно, всем своим видом демонстрируя, что оценил шутку. Но один Бог знает, как тяжело дался мне этот смех! Я был морально готов, что меня причислят к сочувствующим чернокожему населению ЮАР, внесут в черные списки. Но не думал, что полиция окажется в такой близости от истины.

– Они запросили в консульстве Канады полную справку на вас, – продолжал ван Хойтен. – Особенно интересовались вашими политическими убеждениями, принадлежностью к каким-либо политическим партиям, контактами с социалистами и коммунистами. Бумаги наверняка будут ходить по инстанциям месяцами, а вы все это время будете на крючке в полиции. Я бы посоветовал вам самому озаботиться сбором и предоставлением нужных документов… Даже не знаю, что еще сказать, дружище… К сожалению, выхлопотать для вас разрешение вылететь в Канаду мне не удалось.

Я от души поблагодарил ван Хойтена и пообещал тут же заняться написанием писем в соответствующие инстанции в Канаде. А еще я лишний раз убедился в собственной дальновидности: начни я без нужды тогда, три года назад, шантажировать ван Хойтена, требовать от него невыполнимого, разве выступил бы он сейчас в мою защиту? Ни за что! Он всеми средствами постарался бы добиться, чтобы я навеки сгинул в застенках апартеида.

Руководству уже было известно о том, что со мной произошло. И тем же вечером я получил приказ связаться с Раджваном Махшави из посольства Индии. Индия, исконно дружественная по отношению к СССР, поддерживала довольно тесные связи с ЮАР, так как в ЮАР проживает довольно большое число индусов. Через посольство Индии был предусмотрен экстренный выезд из страны в случае возникновения форсмажорных обстоятельств. Я связался с индийским дипломатом, но он сообщил, что именно сейчас они не в состоянии мне помочь. Дипломат не вдавался в подробности, да я и не требовал от него объяснений. Но одно было ясно: уходить мне придется немедленно, и полагаться я могу только на себя.

Сутки я готовил отход. Собрал самое необходимое, позаботился о машине, чтобы в первую же ночь отъехать от Йоханнесбурга как можно дальше. Однако поздним субботним вечером, когда я вышел из дома просто осмотреться, я обнаружил, что как минимум два человека ведут за мной скрытое наблюдение: помятого вида бледнолицый субъект, старательно изображающий подвыпившего гуляку, – очевидно, полицейский в штатском, и еще один – его я про себя окрестил «черный мститель». Негр засел среди ветвей развесистого дерева, растущего на соседнем с моим участке. Его я заметил совершенно случайно, в свете фонарей блеснули его ослепительно белые зубы. И если полицейский, скорее всего, станет просто шататься вокруг до утра, то «черный мститель» наверняка попытается меня убить, как только представится малейшая возможность. Я вернулся в дом и, вооружившись, засел у задней двери. Свет я предусмотрительно погасил во всем доме и стал ждать.

Примерно минут через сорок замок на двери почти бесшумно щелкнул, и в дверном проеме выросла черная тень. Света с улицы было достаточно, чтобы разглядеть нож в руках ночного гостя. Уже через секунду я оказался у него за спиной, вывернул руку с ножом и прижал его шею, чтобы неосторожный крик не привлек внимания полицейского. На ухо я шепнул ему: если будешь молчать, отпущу. Он согласно кивнул. Я слегка ослабил хватку. Он тут же ужом вывернулся и, оказавшись лицом к лицу со мной, прошипел:

– Смерть предателю!!!

Он был безоружен, но настолько жаждал исполнить священный долг мести, что бросился на меня с голыми руками. Ему удалось свалить меня на пол, его руки тисками сжимались на моей шее. У меня от нехватки кислорода началось головокружение. Все мои попытки вырваться оставались безуспешными, и тогда я пустил в ход только что отобранный у «мстителя» нож. Я не хотел его убивать. Если бы у меня была такая возможность, я бы попытался ему объяснить, что не виноват в гибели его друзей и соратников… Но такой возможности у меня не было. Его тело, обмякшее и невероятно тяжелое, я перенес на свою постель. Нож так и оставил торчать в сердце. Взял вещи и, уходя, поджег особняк, который последние годы был моим домом и который я успел по-настоящему полюбить. Мебель и сухое дерево стен вспыхнули мгновенно. Добравшись до соседней улицы, я оглянулся и увидел алое зарево пожара. Я не стал задерживаться…

В последние годы мне попадалось множество публикаций о грязных методах работы КГБ и ГРУ. Наши, с позволения сказать, публицисты клеймят спецслужбы, навешивая самые обидные ярлыки. Досталось в этом смысле и мне. В марте прошлого года читал одну статейку – якобы вспоминая реального агента КГБ, работавшего в ЮАР. Прямо моя фамилия в тексте не прозвучала, но написано было буквально следующее:

«…Проворовавшийся, наживший состояние на нелегальной торговле алмазами, мой коллега, работавший под маской канадского горного инженера в Южно-Африканской Республике, в один прекрасный момент решил, что Африки с него достаточно. Он застрелил случайного прохожего, выдал его труп за свой и со всем награбленным добром под чужими документами улетел в Швейцарию…»

Вот какую клевету не стесняются печатать даже самые уважаемые издания. Во многом именно это подтолкнуло меня к созданию мемуаров. Теперь каждый читатель, познакомившись с разными точками зрения, вправе сам решать, кому ему верить.

Я покидал ЮАР не на самолете и направлялся не в Швейцарию. Из Йоханнесбурга я двинулся на запад. До границы с Намибией, если объезжать крупные города и не пользоваться самыми оживленными трассами, мне предстояло преодолеть чуть более полутора тысяч километров. С одной стороны, мое бегство облегчилось: меня не станут караулить на дорогах, пока думают, что я сгорел в собственном доме. Но, с другой стороны, я очень не хотел бы встретить кого-то из своих знакомых или клиентов, потому мой путь оказался гораздо более долгим, чем мог бы быть. Но так или иначе, я благополучно добрался до Намибии, а потом и до ангольской границы, при переходе которой был задержан отрядом правительственных войск. И тогда ангольская тюрьма с куда менее комфортабельными условиями содержания показалась мне раем. Потому что я знал, что отсюда уже рукой подать до родины…"

Самойлова привезли через два часа. Турецкий дал время Федоренко его разогреть. Мишка гонял банкира все по тем же вопросам, имея установку найти хотя бы минимальное несоответствие в показаниях. На самом деле Турецкий на это не рассчитывал.

В половине первого дня Турецкий зашел в кабинет к Федоренко, где проходил допрос, поздоровался с Самойловым кивком головы, сел и сказал:

– Антон Серафимович, через полчаса я получу необходимые санкции на обыск в вашем офисе.

Самойлов вяло улыбнулся. Вид у него был нездоровый, – наверно, отсутствие свежего воздуха сказывалось, но темные глаза смотрели с той же иронией, уверенностью и силой.

– Я понимаю, – продолжил Турецкий, – что положение ваше сейчас таково, что брать меня в союзники вам вроде бы не резон. Однако поймите, что если убийца Ракитского располагает форой во времени передо мной, то я соответственно – перед вами. Полномочия в рамках заведенного против вас дела у меня будут самые широкие, и хотя сейчас особенно не предполагаю, где и что надо искать, но знаете: опыт – сын ошибок трудных, ну и так далее. Короче, во-первых, рано или поздно мы найдем в ваших делах что-нибудь неприятное, а во-вторых, «утечка средств, направленных на восстановление мирной жизни на Северном Кавказе» – крайне неприглядное дело. И… у меня в ИТАР-ТАСС есть парень знакомый, журналюга такой, ну полный идиот, если надо, я ему что-нибудь солью, он такой скандал раздует – мало не покажется. Так что имейте в виду, Антон Серафимович, если есть такая надобность – не стесняйтесь, обращайтесь…

Самойлов поморщился.

– Да, – сказал он, – гражданин следователь, – кивок в сторону Федоренко, – ознакомил меня с этим направлением следствия. Я хотел попросить вас оградить Внешторгбанк от такой сомнительной рекламы. Мы занимаемся многими хорошими и полезными для страны вещами. Будет неправильно, если репутация банка пострадает просто потому, что у его президента вдруг развилась мания преследования.

Турецкий кивнул Федоренко, и тот быстро вышел. Турецкий поставил стул ближе к Самойлову и сел на него верхом.

– Антон Серафимович, кто знает, может, этот кабинет и прослушивается. Я понимаю, что вы не назовете никаких имен из числа тех людей, которые были заинтересованы в исчезновении желтого портфеля, но я должен понять, вы сами хотя бы знаете, кого боитесь?

После первой части фразы Самойлов побледнел, потом кивнул с заметным усилием и, наконец, сказал:

– Только никого из них нет в живых.

– То есть как это?!

– Я сам не понимаю, – сказал банкир совсем непривычным голосом, тихим и испуганным.

Назвать имена мертвецов Самойлов опять-таки отказался, максимум, что удалось из него выжать, это то, что все они москвичи и что первый покойничек отдал богу душу еще в 1999 году. Турецкий со вздохом снова отправился к Меркулову. Тот выслушал его с хмурым выражением лица и сделал себе какие-то пометки в настольном календаре.

Турецкий вернулся к себе. У него из головы не шло до сих пор, как Самойлов вдруг ни с того ни с сего еще на первом допросе стихи стал читать. Он подумал и позвонил жене:

– Ирка, я соскучился.

– Правда? – обрадовалась Ирина Генриховна. – Жаль, ты не вовремя, у меня сейчас сольфеджио…

– Ты мне скажи, ты знаешь такие строчки:

Я недругов своих прощаю

И даже иногда жалею.

А спорить с ними не желаю,

Поскольку в споре одолею.

– Так я и знала, что это не бескорыстный звонок, – надулась жена.

– Ирка, у меня тоже в некотором роде сольфеджио – времени нет. Знаешь или нет?

– Ну знаю. Все культурные, интеллигентные люди знают. Это Давид Самойлов.

Турецкий хлопнул себя по лбу – не в том смысле, что он тоже это вспомнил, он этого и не знал никогда, а в том – что можно было и догадаться, тугодум несчастный.

– А что там дальше, не помнишь?

– А что мне за это будет? – Жена, кажется, забыла про сольфеджио.

– Надеюсь, ничего. Ну шучу, шучу, не дуйся. Что-нибудь хорошее когда-нибудь обязательно будет. Наверно.

– Ладно, – смилостивилась супруга. – Дальше там так, кажется:

Но мне не надо одолеть их,

Мои победы некрылаты.

Ведь будем в дальних тех столетьях

Они и я не виноваты.

Турецкий чмокнул трубку и дал отбой. Потом почесал голову. «Ведь будем дальше… Они и я не виноваты». В сущности, хорошего тут было мало. Самойлов выбрал стихи своего знаменитого однофамильца, чтобы недвусмысленно сообщить Турецкому, что боится каких-то своих давних подельников. Турецкий этого не заметил, но к такому же самому выводу пришел потом путем изрядного умственного напряжения.

К вечеру затребованный у Меркулова список был уже у Турецкого, и список этот был неутешителен, поскольку состоял из ста восьмидесяти трех человек, работников банковской сферы, спецслужб, правительственных структур и силовых министерств, умерших и погибших начиная с 1999 года. Мелкая сошка в расчет не принималась, когда речь шла о людях в погонах, пусть и невидимых, то это были как минимум майоры, обладавшие на своих постах какой-то властью и информацией.

Вряд ли количество людей, которых опасался Самойлов, исчислялось десятками, хотя и это, конечно, было не исключено, но вряд ли из-за всех этих призраков он стал бы прятаться за решетку.

Турецкий усадил Федоренко анализировать список и главное – совмещать его с фигурами самого Самойлова и Ракитского, как одновременно, так и порознь, – по самым разным принципам: временным, профессиональным, территориальным и так далее.

Тут как раз приехал Грязнов, и Турецкий поделился с ним наболевшим.

– Ты заметил, – сказал он, – что люди только тогда сообщают нам интересные сведения, когда мы им противоречим?

– Неплохо сказано, – оценил Грязнов. – Это типа как про допрос какой-нибудь имеется в виду, да?

– Да, – вздохнул Турецкий. – Только это Бернард Шоу придумал.

– Твой подследственный? – поинтересовался Грязнов. – Какой-то иностранный инвестор?

– Слава, не корчи идиота, ты прекрасно знаешь, кто такой Бернард Шоу.

– Ну и знаю, – согласился Грязнов. – Но так жить легче, когда делаешь вид, что не знаешь. И работать, кстати, тоже. Поехали куда-нибудь выпьем. Ну в смысле поужинаем, пора уже.

Турецкий посмотрел на часы и понял, что приятель прав – самое время ужинать.

– Надеюсь, ты меня не в молодежный ночной клуб зовешь?

Грязнов перекрестился, причем вполне искренне.

Решили далеко не ездить, проехали по Петровке на десять домов дальше уголовного розыска и припарковались на стоянке ресторана «Бутылка». Грязнова тут знали и знали его вкусы. Через десять минут приятели уже уплетали горячий салат под скромным названием «Петровская охота» – в ожидании солянки. Расправившись с первым блюдом, закурили, выпускали кольца навстречу друг другу. Турецкий сказал:

– Я думаю, надо тебе одного информатора моего спрятать. У тебя найдется для него жилье подходящее?

– Найдется. А кто это?

– Программист, который с Ракитским работал. Сейчас он в Инкомбанке и вроде не при делах, но однажды выполнял работу для Внешторгбанка. Я же не знаю, кто про него знает. Перевези его в тихое место и пусть носа не кажет, пусть дома работает, программисту же все равно, где компьютер стоит, верно?

– Сделаю.

Принесли горячую буженину с помидорами и графин с водкой. Только теперь друзья позволили себе выпить по рюмке и сидели некоторое время, не закусывая, пораженные собственным мужеством. Это медитативное состояние, как водится, нарушил телефонный звонок от Ольги Ракитской:

– Александр Борисович, я приехала домой, а вы у меня на автоответчике… у вас появились какие-то новости?

– Возможно, – уклончиво ответил Турецкий. – Но звонил я, во-первых, чтобы спросить, как вы себя чувствуете. – Не самый лишний вопрос женщине, за одну неделю успевшей похоронить двух самых близких мужчин.

– А во-вторых? – Это она проигнорировала.

– А во-вторых, чтобы спросить следующее. При первой нашей встрече вы сказали, что, несмотря на свою профессию, ваш отец с близкими ему людьми был дружелюбен и, более того, очень открыт. Помните?

– Нет, – сказала Ракитская.

– Ну как же! Вы еще сказали, что надеетесь, что я это понимаю, потому что это очень важно. Теперь вспомнили?

– Александр Борисович, вы что-то путаете.

Наверно, у Турецкого изменилось лицо, потому что Грязнов отложил вилку и с интересом уставился на него.

– Александр Борисович, если это все, то давайте закончим, у меня много работы и… и звоните, буду рада вас слышать.

– Ни черта не понимаю! – Турецкий спрятал трубку и рассказал Грязнову всю эту историю. – Ну и что ты думаешь, Слава? Я просто что-то нафантазировал себе из-за дефицита настоящей информации? Это ерунда?

– Ерунда? – задумчиво переспросил Грязнов. – Да нет, Саня, это совсем даже не ерунда. Судя по всему, она сейчас испугалась, ты ее просто напугал. Сперва она рада была тебя слышать, а потом немедленно закруглила разговор. Знаешь, что я думаю?

– Что?

– Позвони ей еще раз. Она же дома, да?

– Зачем?

– Просто позвони.

Турецкий послушно набрал номер Ракитской, но телефон не отвечал. Грязнов поднялся:

– Едем немедленно к ней, пока не поздно, вот что.

Уже в машине Турецкий сказал:

– Это вообще ошибка была, мне сейчас не Ракитская нужна, а Андреев.

– Почему?

– Да потому что это о нем было сказано, что Ракитский предельно откровенен с тем, с кем близок. А с кем он был близок последний год? Только с соседом своим.

– Ну так вылезай из машины. – Грязнов остановился.

– Ты чего?

– Вылезай и лови тачку, время не теряй.

– Ладно, ты прав. Вызови только еще орлов своих, сам не суйся, если что.

– Не учите меня жить, – проворчал Грязнов, – лучше помогите материально. Орлов я сейчас за твоим программистом отправлю.

– Ну как знаешь.

Андреев приготовил кофе, и они сразу же перешли в комнату, к попугаям. Тотя и Тофа молчали и смотрели не на гостя, а друг на друга. Профессор, казалось, тоже не особенно был удивлен внезапным визитом следователя.

Турецкий сказал:

– Сергей Анисимович, вы сейчас рыбу часто ловите?

Вот тут Андреев посмотрел на него даже с некоторой опаской.

– Я вас ждал, конечно, голубчик, хотя и не так быстро…

– Почему же? – спросил польщенный Турецкий.

– Потому что решил, что раз вы сразу не догадались, то теперь уж не скоро приедете, если вообще приедете. Откройте тайну золотого ключика, почему вы сразу же спросили про рыбную ловлю?

– Я просто вспомнил, сколько у Ракитского снастей было рыболовных… Кроме того, вы упоминали, что неоднократно вместе рыбачили, причем в любое время года, верно?

– Верно, верно.

– Сергей Анисимович, не скажу, что мы в тупике, отмотали уже много ниточек в разных направлениях, по нескольким версиям одновременно работаем, кучу людей привлекли, но я чувствую, что все это не главное, слишком уж много случайных совпадений – одно на другое в этом деле накладываются. Случайности бывают в такого рода расследованиях, но один-два раза, а тут просто снежный ком какой-то… Вот я и подумал, Сергей Анисимович, я уверен, что вы тот человек, с которым Ракитский в последний год своей жизни был откровенен как ни с кем иным. Если вам есть что рассказать… словом, вы понимаете?

У профессора почему-то запотели очки. Он встал, якобы поправить жалюзи на окне. Прошелся по комнате. Снова сел. Снял очки и сказал немного срывающимся голосом:

– Что же делать, что же делать… Пожалуй, рискну. Я, как вы знаете, не разведчик, я филолог, что, с моей точки зрения, является гораздо более ценным для общества занятием… Я не знаю, как бы Валентин на моем месте поступил, а он мне, к сожалению, никаких инструкций не оставил… Вы уж простите, Александр Борисович, что я от вас скрывал то, что сейчас скажу, но я принял такое решение через пять минут после того, как меня сантехник этот в его квартиру позвал и я Валентина в спальне увидел. С дыркой в голове. Все время перед глазами эта картина стоит… Я ведь тогда сразу подумал, что тут не только в Левитане дело. Картина – это, конечно, деньги большие, все понятно, мотив, как у вас говорят, но книга, книга-то – это уже совсем ведь другое дело, это власть.

– Книга? – непонимающе переспросил Турецкий. – У него была какая-то ценная книга? Вы хотите меня убедить, что в какой-то книге все дело?!

– Он написал книгу. И возможно, из-за нее его и убили. Я просто так подумал, как у всякого обывателя, у меня есть свое мнение. А выносить официальный вердикт – это уже ваша прерогатива.

– Это прерогатива суда, – машинально поправил Турецкий. – Значит, вы говорите, он написал какую-то книгу… Вы читали ее? Где ее можно достать, она опубликована? Я об этом ничего не знаю.

– Слишком много вопросов, – растерялся профессор, – не знаю, какой главный и на что отвечать.

– В порядке живой очереди. Извините, я постараюсь вас не сбивать.

– Тогда так. Книгу я не читал, Бог миловал. Вы о ней не слышали, потому что никто не слышал, она не опубликована, она только была Ракитским написана, и то недавно.

– Но вы ее видели?

– Рукопись видел, конечно, пролистывал.

– Что же она, такая страшная? Кто прочитает – сразу умрет? Может, страницы отравлены, как у французских королей?

– Не смешно, – грустно покачал седой головой профессор. – Вы не понимаете. Он написал книгу о своей жизни, о своей работе. Несмотря на то что я ее не читал, именно я и уговорил его ее написать.

Это уже было кое-что, Турецкий оживился:

– Расскажите подробней.

– То, что вы спросили про рыбалку: это меня и поразило, тут вы в точку попали, понимаете? Год назад, зимой, во время подледного лова, Валентин решился. Он уже тогда в отставке был и места себе не находил от этого. Про мемуары я ему и раньше говорил, уже много лет. Бывало, он вспомнит какую-нибудь историю занимательную, из тех, что, видимо, никакой тайны из себя не представляли, расскажет со вкусом, умел здорово это делать, а я ему тут же: «Валечка, а чтоб тебе книженцию об ентом деле соорудить?» Ну он тогда в ДИСе своем еще служил и только отмахивался. А вот когда не у дел оказался – сам к этой же мысли пришел. И что вы думаете? Сел и написал.

– Просто сел и написал?

– Да. Чай, не писатель, долго не рефлексировал, годами замысел не вынашивал.

– Писал быстро, как вы считаете?

– К концу лета книга уже готова была, – значит, полгода, никак не больше.

– Большая книга?

– Немаленькая. Больше двадцати авторских листов.

– Что это значит?

– В одном авторском листе – двадцать четыре машинописных страницы, в каждой странице – тридцать строк, по шестьдесят знаков в строке. Двадцать листов – это нормальный кирпич получился, можете мне поверить.

– Кирпич?

– Так говорят про толстый том.

– Понятно.

– Ничего вам пока не понятно, лучше пейте свой кофе, да покрепче, чтобы понять. Кстати! Представьте, Александр Борисович, свежая информация, оказывается, вторая и третья чашки кофе минимально влияют на состояние сосудистой стенки.

– Это хорошо, – одобрил Турецкий.

– Еще бы. Как бы еще научиться пить сразу вторую и третью – без первой. Так вот, книжка Ракитского – это, пользуясь выражением моего аспиранта, просто бомба. Из-за нее его и убили. Не хотели, чтобы она на прилавках появилась.

– Вы говорите загадками. Кто убил, кто не хотел?

– Если б я знал, – вздохнул Андреев. – Но Валентин говорил мне, что наверняка то, что он написал, многим не понравится.

– Так со всеми мемуарами бывает, – пожал плечами Турецкий, – понятное дело, когда реальные люди упоминаются, их это потом смущать начинает.

– Ха! «Смущать»! Скажете тоже. Так бывает, если, скажем, Пугачева что-то не то про Кобзона напишет, – возразил Андреев. – А здесь речь о государственных секретах шла, пусть уже большого срока давности, я не знаю, еще раз повторюсь, я ее не читал…

– Сергей Анисимович, да перестаньте вы, – взмолился Турецкий, – я же пытать вас не собираюсь, у вас вон даже голос меняется, когда вы о ней говорите, шептать начинаете.

– А что вы думаете! – Андреев еще больше понизил голос. – А если и моя квартира на прослушивании стоит?

– С чего это вдруг?

– А почему нет? Там, – он показал пальцем в потолок, – наверняка ведь знали, что мы с ним дружны были, могли давно уже мне в стены всяких мушек напихать.

– «Жучков», – машинально поправил Турецкий.

– Что, простите?

– Мушки – это у рыболовов, а у шпионов – «жучки».

– Вот видите, – почему-то торжествующе заявил Андреев, как будто это в чем-то доказывало его правоту. И ушел на кухню еще кофе варить.

У Турецкого в кармане ожил телефон, он посмотрел определитель номера: звонили из ДИСа, Ватолин или Кузнецов, больше некому, скорей всего, Ватолин конечно. Турецкий говорить с ним не стал, решил, что сейчас надо свежую информацию переваривать и не распыляться.

А что, размышлял Турецкий, очень может быть, что старикан и прав. Ракитский еще до того, как имел дипломатическое прикрытие в ГДР, работал на Западе фактически как разведчик-нелегал. У него и провалы были. Понятное дело, что его проверяли после этого и перепроверяли. Тем более опять-таки эта версия всплыла, которую Славка спьяну придумал: о том, что Ракитский был двойной агент и заграничные хозяева его в расход пустили.

Турецкий ходил по комнате и сам себе кивал головой.

– Александр Борисович, как у вас с болезнью Паркинсона, – с тревогой в голосе спросил входящий Андреев, – никто в семье не болел?

– Бог миловал. Почему вы спрашиваете?

– Я сегодня прочитал, что людям из группы риска по болезни Паркинсона кофе просто необходим: последние исследования показали, что не пьющие кофе мужчины в два-три раза чаще страдают этим недугом, чем те, кто выпивает более четырех чашек кофе в день. Вы явно пьете больше четырех чашек.

– Так что же мне теперь, ею обзавестись советуете?

– Не волнуйтесь, – Андреев поставил поднос на журнальный столик, – у кофеманов хватает и других болячек. Вы только представьте, среди возможных «побочных» действий кофе в разное время назывались: рак поджелудочной железы, рак груди, повышенное кровяное давление и уровень холестерина в крови.

– Рак груди?

– Не берите в голову, – успокоил профессор, – с другой стороны, до сих пор нет даже твердых доказательств того, что кофе может привести хотя бы к гипертонии. А последние из проводившихся исследований не обнаружили никакой связи между риском развития сердечных заболеваний и количеством выпиваемого кофе.

– Это все очень хорошо, то есть наоборот, очень печально, – поправился Турецкий, – но давайте вернемся к нашим баранам, то есть к книжке Ракитского. Как она называлась?

– «Валентин Ракитский. Жизнь в разведке». Это я подсказал, – сдержанно похвастался Андреев. – По ассоциации со Станиславским.

– В каком смысле?

– У него была книга «Жизнь в искусстве».

– А, ладно. Вы говорили, что хоть и не читали ее, но листали рукопись, так? Какие эпизоды жизни Ракитского в разведке там были отражены?

– Ну Африка точно была, может быть, даже самая значительная часть. И мне показалось, что это очень разумно.

– Объясните, что имеете в виду.

– Пожалуйста. Разведчики говорят, что не бывает «дел давно минувших дней». Потому что пока живы люди, с которыми ты работал, пусть и много лет назад, любое твое слово может принести им серьезный ущерб. Африка Ракитского тем не менее уже достаточно удаленное от нас, сегодняшних, время. Понимаете, он все время думал и помнил о том, что ни одна строчка не должна нанести урон государству. Разумеется, он так пафосно не изъяснялся, это я уже на газетный, что ли, язык перевожу, и тем не менее, помимо занимательного сюжета, эта мысль была главной в процессе создания книги.

– Хорошо. Итак, летом мемуары разведчика были готовы. Что дальше?

– Дальше он посоветовался со мной, в какое издательство обратиться. Конечно, такой крупный человек, как Ракитский, был бы принят в любом месте, как только там сообразили бы, кто и, главное, с чем к ним пришел. Тем не менее Валентин хотел знать мою точку зрения. Мы вместе рассмотрели список московских и питерских издательств и выбрали из них три, которые удовлетворяли общим требованиям. Требования эти были такие… – Тут Андреев похлопал себя по карманам, вытащил записную книжку, полистал ее и протянул Турецкому. На развороте мелким, изящным почерком было написано:

"Издательство не должно специализироваться исключительно на бульварной литературе.

Издательство не должно также специализироваться исключительно на элитарной, научно-технической или учебной литературе.

Издательство должно иметь солидный опыт работы на рынке.

Издательство должно быть политически не ангажировано.

Издательство должно быть в состоянии обеспечить отличный полиграфический уровень книги.

Издательство должно владеть современными инструментами продвижения книги на рынке, иначе говоря, обеспечить ей соответствующий, как говорит мой аспирант, пиар, то есть комплексную рекламную компанию".

Едва Турецкий прочитал, зазвонил его телефон. Турецкий глянул на дисплей – определитель высветил телефон Грязнова. Ни с кем другим Турецкий сейчас говорить не стал бы. Он извинился и вышел в другую комнату.

– Ну?

– Саня, – голос у Вячеслава Ивановича был смущенный, – пожалуй, я сел в лужу. Они просто отношения выясняли.

– Кто?

– Ольга Ракитская с этим парнем из ДИСа, Кузнецовым. Ты мне говорил, что у них некогда роман был.

– Да, был.

– Ну так вот, я приехал, они сидели в его машине возле подъезда, Ольга порывалась выйти, а Кузнецов все ее в чем-то убеждал, ну понятно в чем. Кажется, никак мужик успокоиться не может. Вообще это было похоже на сцену ревности отвергнутого любовника. Может такое быть?

– Откуда я знаю! – огрызнулся Турецкий. – Ну ладно, фиг с ней. А как с программистом, со Скобелевым?

– Тут хуже. Пока его не могут найти.

– Что это значит? – встревожился Турецкий.

– Только то, что я сказал. На работе нет, дома тоже. Он мужик холостой, соседи не в курсе. Будем держать дом под наблюдением, надеюсь, появится. Будут новости – позвоню.

– Славка, я тебя умоляю, нам еще один жмурик ни к чему, ты сам посуди, все свидетели мрут как мухи, найди его мне!

– Да ладно, не ной.

Турецкий вернулся в комнату.

– Думаю, – продолжал Андреев, – я вас не удивлю, если сообщу, что гонорар Ракитского в этой ситуации не слишком интересовал, так что финансовый вопрос не мог стать камнем преткновения. Более того, в случае необходимости он готов был издать книгу за собственный счет, но я разубедил его в этом намерении, объяснил, что, если правильно себя повести, издатель будет счастлив пойти на любые условия, да еще и гонорар приличный выплатит, а главное – отношение совсем другое.

– Почему это? Кто, например, сейчас книги за свой счет издает?

– «Новые русские» – свои бандитские биографии, какие-нибудь подарочные, как говорит мой аспирант, прибамбасы люди издают в нескольких экземплярах, поэты иногда. Вот в таком роде. И отношение к ним у издателей сразу же специфическое – как выдоить получше. Другое дело, когда придет генерал и кадровый разведчик со своими мемуарами. В общем, Валентин взял список этих трех издательств, которые мы с ним выделили, и какими-то неведомыми мне своими способами проверил их. Что он вкладывал в эти слова, я не знаю, Александр Борисович.

Да уж понятно, что вкладывал, подумал Турецкий, выяснял, кому издательства принадлежат и что эти люди собой представляют.

– Так он успел определиться с издательством или нет?

– Да из трех вариантов – «Пингвин», «Инфо-плюс» и «Вагриус» он выбрал последний. Слышали о таком?

– Кажется, нет, а может, и да.

– Наверняка держали что-нибудь в руках. Они десять лет на рынке и подходили по всем критериям, которые для Ракитского были важны.

– Ну хорошо, что было дальше?

– Ничего.

– То есть?

– Просто ничего. После того как Валентин остановил свой выбор на «Вагриусе», он перестал со мной разговаривать о книге. Ни о сюжете, ни о литературном качестве, ни о полиграфических нюансах, которые он одно время полюбил обсуждать, – какая будет обложка, шрифт, бумага, возможны ли фотографии и все такое. С середины сентября мы и рыбу с ним больше не ловили. А в конце сентября я уехал в Германию – в Кельне был большой семинар немецких славистов, на который меня пригласили в качестве почетного гостя. Вернулся я шестнадцатого октября. То есть за два дня до убийства.

– Ну и ну, – покачал головой Турецкий. Непросто, наверно, было с таким типом, как Ракитский, общаться, не говоря уже о каких-то тесных отношениях. – Но вы сами, Сергей Анисимович, что-то спрашивали, ведь не может быть иначе, это нормальная человеческая реакция, вы принимали во всей этой истории некоторое участие, и вдруг она обрывается, у вас обязательно должны были возникнуть вопросы. Вы задавали их вслух?

– Эх, молодой человек, – Андреев грустно засмеялся, – жаль, вы не были с ним знакомы. Это было совершенно бессмысленно. Кажется, в первых числах сентября я пару раз поинтересовался, как у него продвигаются переговоры с «Вагриусом», но Валентин просто молча на меня посмотрел, и я печенкой, селезенкой и даже мочевым пузырем почувствовал, что эта тема закрыта. И больше не заикался. Вот и вся история.

– Значит, вы даже не знаете, отдал ли он рукопись в «Вагриус»?

– Вот это самый щекотливый момент. Ракитский хотел заключить договор до того, как отдаст рукопись. В крайнем случае предполагался вариант, что рукопись, существующая в одном экземпляре, будет прочтена главным редактором в его, Ракитского, присутствии.

– Подождите, подождите, что за бред! – закричал Турецкий. – Издатель должен согласиться сам не зная на что?! И потом, рукопись в одном экземпляре! Да этого не может быть! Он что, Гоголь, в конце концов? Он на чем ее писал, свою книгу, вы же говорили, что видели рукопись, – на пишущей машинке?

– Распечатка была компьютерная.

– Ага! Тем более! Значит, где-то существует и файл с текстом книги! Я прав?

Андреев грустно усмехнулся.

– Александр Борисович, вы же наверняка проверили компьютер Ракитского вдоль и поперек. Нашли там что-нибудь интересное?

– Он почти пустой был. В основном переписка с дочерью по электронной почте.

– Вот видите. Экземпляр был один. То есть я не исключаю, конечно, что где-нибудь в лесу зарыта дискета с текстом его книги. Но как-то это глупо, по-детски, согласитесь.

– А делать книжку в одном экземпляре не глупо?!

– Боюсь, вы так и не поняли, что за человек был Ракитский. Он и сам существовал только в одном экземпляре и всегда к жизни такой же стремился. Вспомните, сколько было ключей от его квартиры? То-то же. Он не нуждался во вторых экземплярах, поймите, это была его суть – ходить по канату как по асфальту. Он так себя уверенней чувствовал, тут дело даже не в адреналине. А на асфальте его бы стошнило непременно.

Турецкий понял, что разговор закончен, больше из старика ничего не выжать, по крайней мере сегодня, порционный такой дедушка попался, и на том спасибо. Н-да… Ну по крайней мере теперь был ясен следующий шаг – надо двигать в «Вагриус».

– Сергей Анисимович, последний вопрос. Тот единственный раз, когда вы листали, как вы говорите, рукопись, это происходило, разумеется, у Ракитского дома?

– Отнюдь, это было здесь. Валентин сам зашел и показал. Дело в том, что у нас был спор, я его уверял, что пачка из двадцати авторских листов при распечатке в толщину составляет больше десяти сантиметров, а он не верил. И как только он распечатал текст, то поднялся ко мне показать – оказалось, разумеется, что я был прав.

– Почему поднялся? Вы имеете в виду, вышел из своей квартиры и зашел в вашу?

– Нет-нет, он был с улицы, я точно помню, и рукопись из портфеля доставал, зачем же с портфелем через площадку… Ну да, я вспомнил, у него принтер сломался, и он допечатывал свою книжку где-то в другом месте…

– Стоп! Из портфеля? Из какого портфеля?

– Как – из какого, он у него один был, роскошный портфель, подарок приятеля-бизнесмена, из кожи какого-то зверя, хищника, не помню…

– Из кожи кугуара?

– А… так он у вас?! Вместе с рукописью?

– К сожалению, нет.

– Откуда же тогда вы знаете? – удивился профессор.

– Дедуктивный метод, – важно объяснил Турецкий. – Вот смотрите, сейчас. – Он прикрыл глаза, как бы внутренне собрался: – Желтый был портфель?

– Желтый, – изумленно прошептал профессор.

Турецкий поблагодарил профессора за кофе, информацию и уехал. Выходя из подъезда, позвонил помощнику. Федоренко, естественно по уши в бумагах, все еще сидел в Генеральной прокуратуре. И, судя по голосу, не особенно ему это нравилось. Сто восемьдесят три покойника, из которых он пытался вычленить группу в пять человек, неизвестно в чем пересекающихся, при этом совмещая ее с Самойловым и Ракитским, сводили его с ума. Мишка уже нашел людей, которые ходили в одну баню, сдавали детей в один детский сад, пользовались одинаковыми магазинами, автозаправками, прачечными, среди погибших были даже родственники, но все это пока что ни к чему не приводило. Еще Мишка сказал Турецкому, что пять минут назад ему позвонил Ватолин, необычно возбужденный, интересовался месторасположением Александра Борисовича, сказал, что недавно звонил ему на мобильный, но безуспешно, и еще сказал, что у него, у Ватолина, появились очень интересные новости, так что пусть упомянутый Александр Борисович с ним свяжется, когда сочтет это для себя удобным.

Ладно, подумал Турецкий, есть так есть, а мы будем искать книгу. Книга – это власть, как сказал профессор Андреев. В сущности, ничего нового профессор и не сказал. Всегда говорили: книга – источник знаний, а знания – это информация, а информация – это власть. Вот так-то.

Черт, книга-то книгой, а картина?! Еще неизвестно, что там такого действительно великого и ужасного в нетленном литературном труде Ракитского, но поиск картины Левитана из-за этого никто не отменял. По всей России шла проверка возможных и известных уголовному розыску и ФСБ заказчиков подобных крупных произведений искусства, тех рисковых и влюбленных в свое занятие коллекционеров, готовых пойти на что угодно и потратить любую сумму, лишь бы сморщенный кусок холста висел именно в их кладовой, где его никто и никогда не увидит. Кроме того, нельзя было исключать и заказа, сделанного из-за границы. Пограничный и таможенный контроль был оперативно уведомлен. Вся информация дважды в сутки стекалась к Грязнову.

И Турецкий снова позвонил приятелю:

– Славка, это я.

– Нет, пока ничего не сообщали, – сказал Грязнов.

– Да я не об этом, я…

– О картине, о которой ты забыл спросить, – закончил за него Грязнов.

– А как ты… да ну тебя к черту вообще! Ты… точно ничего нигде и никто не слышал и не видел?

– Я бы тебе сразу сообщил, не психуй.

Турецкий вздохнул и дал отбой.

Каша в голове была невообразимая, и внутри нее копошилось несколько тревожных мыслей. Первая: исчезновение программиста Скобелева. Вторая: ничем не мотивированный отказ Ольги Ракитской от собственных слов. Впрочем, возможно, Грязнов зря сбил его с толку. Если Турецкий задал Ольге этот вопрос, когда она общалась с мужчиной, допустим с Кузнецовым, то немудрено, что ей захотелось тут же повесить трубку, ответ потребовал бы очередного подробного разговора о ее отце, значит, определенного напряжения душевных усилий, ну и так далее. Хотя стоп, почему с Кузнецовым? Возможно, Грязнов прав в другом, да чего там – возможно, наверняка прав, в определении таких поведенческих нюансов он обычно не ошибается. Выходит, если Кузнецов закатывал Ольге сцену ревности (а как в свое время показалось Турецкому, дамочка подполковнику до сих пор небезразлична), то когда она разговаривала с Турецким, рядом с ней был как раз другой мужчина… На этом месте Турецкого подрезала нахальная вишневая «девятка», он вздрогнул и наконец вспомнил, что работает совсем не в полиции нравов, и сосредоточился на движении в сторону Рижского вокзала. Там, на Олимпийском проспекте, в старинном особняке, располагалось издательство «Вагриус». Времени было уже около девяти вечера, но Турецкого ждали.

История с книгой в глазах Турецкого пока что выглядела достаточно эфемерной, легковесной. Логика профессора Андреева была ему понятна, но неубедительна. Вот если бы текст имелся перед глазами, можно было бы оценить, действительно ли он представлял для кого-то серьезную угрозу, причем настолько, что Ракитского ликвидировали именно по этой причине. Но все опять-таки же упирается в проклятый желтый портфель. Приключение желтого чемоданчика, холера его возьми. Ну где его искать?! И что в нем все-таки было – банковские документы, из-за утечки которых Самойлов добровольно влез в камеру, или документальный шпионский роман?

Еще до того как Турецкий доехал до «Вагриуса», снова позвонил Ватолин, и следователь больше не стал откладывать разговор: если человеку есть чем заслуженно похвастаться, так почему же не дать ему эту возможность, надо уметь быть великодушным. Однако такого Турецкий все-таки не ожидал, а судя по голосу Ватолина, он и сам пребывал в некоторой растерянности. Дело в том, что сегодня в середине дня были найдены материалы, свидетельствующие о тесном многолетнем контакте Ракитского с высокопоставленным американским дипломатом, Мартином Дж. Лоуренсом, в восьмидесятые годы служившим послом США в ГДР, а в начале девяностых – первым секретарем посольства США в России. Все это очень нехорошо пахло как минимум по двум причинам: во-первых, Мартин Дж. Лоуренс также был страстным коллекционером живописи, а во-вторых, на протяжении не менее сорока лет тесно сотрудничал с Центральным разведывательным управлением. В настоящее время политическая карьера Лоуренса закончена, уже более пяти лет он не занимает никаких государственных и дипломатических постов, путешествует по Юго-Восточной Азии и, более того, местонахождение его определить весьма затруднительно, если для этого не обращаться непосредственно к американцам.

Нельзя сказать, чтобы Турецкий был сильно расстроен этим сообщением, тем более что само по себе оно еще ни о чем не свидетельствовало, это даже и не кадровому разведчику было понятно. Однако неприятный осадок остался, равно как и нарастающая уверенность в бессмысленности поисков какой-то книги, которую никто никогда не читал, а видел только один человек из ныне здравствующих.

Последняя мысль Турецкого была подтверждена непосредственно в издательстве «Вагриус». Оказалось, в издательстве в половине десятого собралось все руководство. Главный редактор, не зная, что именно ожидать от визита следователя из Генеральной прокуратуры, на всякий случай оповестил об этом всех своих боссов, так что кроме него там собралось еще трое: генеральный директор и два учредителя, фактические хозяева предприятия. В ожидании Турецкого четверо мужчин коротали время за игрой в покер. В таком состоянии он их и застал. На лицах у всех сквозь набежавший за годы жирок благополучия все же пробивалась некоторая тревога. Это немного подняло Турецкому настроение, но он тут же отругал себя за ребячество и принялся за дело. Объяснил, что хочет задать всем присутствующим несколько банальных вопросов относительно одной, видимо, несостоявшейся книги, и по этой причине ему нужно три свободных кабинета. Можно два.

Четверка, сообразив наконец, что Генеральная прокуратура, несмотря на грозное название, не имеет никакого отношения к налоговой инспекции, несколько оживилась.

На все про все ушло едва ли больше получаса. Турецкий задавал очередному издательскому деятелю положенную порцию вопросов, после чего тот переходил в следующее помещение, не пересекаясь при этом с теми, кто еще не был допрошен.

Все это, однако, не имело никакого смысла. Лишь у одного учредителя были сомнения в том, он полагал, что он лично может быть и не в курсе личностей всех авторов, приходящих в «Вагриус» со своими рукописями. Остальные категорически отрицали факт появления в их фирме господина Ракитского, причем, за исключением главного редактора, никто вообще не знал, кто это такой. Турецкий был зол, а потому внимателен к нюансам, следил за мимикой бизнесменов и пришел к выводу, что никто из них не лжет. Идея, что Ракитский мог общаться не с кем-то из боссов, а с рядовыми редакторами, не проходила почти по определению: даже если бы такое изначально случилось, боссы немедленно были бы поставлены в известность. В свою очередь, главный редактор, как обладатель лучшей из четверых реакцией, быстро сообразил, что речь идет о каком-то чрезвычайно незаурядном литературном проекте, и буквально умолял Турецкого сообщить ему в приватном порядке, в какое издательство (раз не в «Вагриус») отправился господин Ракитский.

– Никуда он не отправился, – мрачно сказал Турецкий.

– Почему?

– Потому что он труп.

– Очень жаль, конечно, мои соболезнования и все такое, – не унимался издательский деятель, – но все-таки, может быть, мы поймем друг друга…

Турецкий решил перестраховаться и потребовал показать ему книги записей посетителей, приходивших на прием к генеральному директору и главному редактору с 15 августа по 17 октября. Чтобы просмотреть два указанных месяца, хватило четверти часа. Все было верно: Ракитский в «Вагриусе» не появлялся вовсе и другими средствами связи с его руководителями не пользовался.

Может быть, имело смысл еще раз поговорить с Андреевым? Да, он видел какую-то распечатку. Но где гарантия, что это была книга, написанная Ракитским? Может, разведчик таким образом подшутил над своим приятелем? А смысл этой шутки был в чем? Может, в чем-то и был, но остался неизвестен, поскольку раскрыть его теперь некому. Нет, после того как Ракитский перестал говорить о книге, они общались с Андреевым еще около месяца до отъезда профессора в Германию, а розыгрыш (если это был розыгрыш) так и не был раскрыт. Вывод: это не розыгрыш, что-то действительно существовало, какая-то рукопись, но Ракитский почему-то в начале сентября изменил к ней свое отношение, не стал обращаться в издательство, которое долго и тщательно выбирал, перестал обсуждать ее со своим приятелем и в каком-то смысле литературным наставником. Что-то случилось в начале сентября.

"…В начале семидесятых годов, еще до отъезда в Южную Африку, одной из задач моей группы было выявление офицеров спецслужб США и Великобритании, подавших запросы на получение визы в СССР, – с тем чтобы просто отказать им. Так сегодня в двух словах это выглядит как очень простая задача, выполнение которой приносило совершенно неизвестный коэффициент полезного действия, но огромное моральное удовлетворение.

Мы не сводили глаз с посольства США, Канады, Франции, Великобритании. «Интервьюировали» максимальное количество наших «контактов», внедряли двойных агентов, кормили американцев дезинформацией, всеми способами пытались завербовать их агентов.

Надо сказать, что американские разведчики действительно оставляли пакеты с деньгами в дупле дерева в обмен на секретные документы, которые их агенты прятали в стенах домов между кирпичами, – это не выдумки киношников. И это не были игры или детские шалости. Мы знали, с каким почтением мастера шпионажа из Вашингтона относились к информации под грифом «секретно», и старались найти как можно больше путей, чтобы вбросить им вполне правдоподобную дезу. Мы также наблюдали за офицерами разведки, особенно военной, которые сидели в библиотеках, делая выписки из научно-технических журналов, чтобы отправить их в Вашингтон как чрезвычайно секретные документы, которые они якобы добыли с риском для жизни и за огромные деньги у законспирированного «источника». Их деятельность тщательно фиксировалась с помощью скрытых камер и записывающих устройств. Но мы не торопились злорадствовать и выдавать халатных работников их простодушным хозяевам. Ведь на их место могли прислать гораздо более высококлассных и ответственных профессионалов. А эти по крайней мере были у нас на виду.

Из того что сегодня можно рассказать без ущерба для наших спецслужб и для тех замечательных людей, кто работал вместе со мной и продолжает трудиться на ниве разведки и по сей день, любопытным представляется следующий эпизод моей биографии. Некоторое время я специализировался на том, что узнавал имена и фамилии любовниц руководителей государств, министров, послов ведущих стран. Это было крайне важно для возможных провокаций или шантажа этих особ в необходимых ситуациях.

Однажды в середине девяностых я оказался в Германии и присутствовал на обеде в бундестаге, уже будучи в ранге заместителя директора ДИСа. Обед был устроен для ветеранов дипломатического корпуса, к которым отнесли и меня, поскольку в восьмидесятых годах я был вторым секретарем советского посольства в ГДР. На этом обеде я сидел рядом с бывшим американским послом в ГДР, пожилым, толстым человеком с сигарой, которого все традиционно сравнивали с Черчиллем. Только по внешнему признаку, разумеется, потому что его политические и деловые качества, на мой взгляд, всегда были достаточно заурядны. Можно было бы дать ему тут псевдоним или назвать какой-нибудь кодовой буквой, но все-таки бывший посол сверхдержавы где бы то ни было – фигура историческая, и потому назову его имя, которое еще лет десять назад было на слуху в Европе, – Мартин Дж. Лоуренс. В то время, о котором здесь идет речь, в первой половине девяностых годов, по странному стечению обстоятельств мистер Лоуренс работал в Москве первым секретарем американского посольства. Так что по некоторым обстоятельствам своей службы видел я его довольно часто.

И вот на этом обеде через какое-то время я почувствовал, что мистер Мартин Дж. Лоуренс разглядывает меня с неподдельным интересом, словно в первый раз, а когда последовала очередная перемена блюд и подали, кстати, курятину, Лоуренс вдруг, видимо решив подшутить, громко произнес:

– Он знает имена всех моих курочек!

Эффект был довольно неожиданным. Невооруженным глазом я увидел, что многие дипломаты пришли в замешательство. Ход их мыслей не был для меня секретом. Наверняка каждый из них подумал: «Может быть, этот ужасный русский господин знает имена и моих любовниц? А что еще он знает?!»

Не волнуйтесь, господа, я знаю о вас многое, если не все. Но эта книга не демонстрация вашего грязного белья; мои знания служили и еще послужат не желтой прессе, а интересам ведомства, в котором я проработал всю жизнь, а значит – и моей страны…"

2 ноября

Грязнов чувствовал себя неловко. Все оперативные направления, которые он брал на себя, либо заканчивались тупиком, либо уходили в бесконечность.

Израильский пистолет, равно как и его обладатель (пусть даже формальный, законный), найден не был.

Капустин убит в Озерске, свидетелей нет, убийцы соответственно – тоже.

Шустерман – соответственно на Воробьевых горах, остальное – все то же самое.

Картина Левитана – вообще никаких следов.

Программист Скобелев мистически исчез.

Больше всего Вячеславу Ивановичу не давал покоя пистолет, во-первых, потому что им нагло воспользовались во всех трех случаях, словно издевались, а во-вторых, потому что Грязнов считал себя докой по части оружия, и не без оснований.

«Джерихо-941». Ну что за название, блин?! С этим пистолетом все было не по-людски. Начать с того, что американцы, которые из-за бельгийского «глока» практически не признают европейского оружия, вдруг сделали новую модель на основе чешского пистолета, однако же опять-таки сами пользоваться не стали, а продали израильтянам. И теперь хитрые семитские суперагенты дырявят недругов, которыми окружены со всех сторон, калибром девять миллиметров. Калибр крупный, но популярный, можно приспособить патроны от многих других пистолетов, скажем, от того же «макарова», от французского МАБ, немецко-швейцарского «ЗИГ-Зауэра». Грязнов выяснил, что современный боекомплект в «Моссаде» состоит из патронов с тефлоновой оболочкой, которые, учитывая калибр и мощность «джерихо», позволяют пробивать бронежилет.

Но пули, которыми убивали Ракитского, Капустина и Шустермана, не имели тефлоновой оболочки. Каков вывод? К «Моссаду» неизвестный убийца отношения не имеет? Гениально, Вячеслав Иванович!

Грязнов перевернулся на другой бок, но заснуть все равно не смог. Он уже несколько последних суток был на ногах и сегодня собирался отоспаться за все, отключил телефоны, принял горячую ванну, постелил свежее постельное белье, и вот результат – сна ни в одном глазу. Проклятье. Пся крев, как сказал бы художник Ян Соколовский, узнав, что его честное шляхетское имя используют, чтобы скрыть авторство на русском пейзаже. Проклятье. Честно говоря, телефоны были отключены еще и в целях самоизоляции от гражданки Шустерман. Как-то быстро выяснилось, что она, конечно, потрясена гибелью мужа (такое горе, такое горе!), но как-то не сильно, ну и… и в общем… Кстати, гражданка Шустерман оказалась все-таки не вполне для Грязнова бесполезна, надо отдать ей должное. За прошедшее со дня гибели супруга относительно недолгое время она успела выяснить, что ее Вадик снова стал играть на деньги. Правда, никаких твердых доказательств тому не было, ну а какие могут быть доказательства, кроме наличности? (Возможности иного результата Вероника не допускала.) Но пошел какой-то странный слушок среди его бывших партнеров, что Шустерман изменился и ведет себя даже на тренировках сборной так, как когда зарабатывал этим на жизнь. Профессионалы знают, о каких нюансах идет речь.

Все это была, конечно, информация, но каким боком и куда ее применить? Бильярдистов-профессионалов взяли в оперативную разработку, но пока что это ничего не дало. Грязнов честно сообщил все Турецкому, а тот записал в блокнотик. Пока все.

Итак, телефоны были отключены. Грязнов думал. Было привязчивое ощущение, что где-то рядом в потемках сознания бродит какая-то хитрая идейка, которая может упомянутые потемки осветить. Он стал вспоминать все три протокола, криминалистические экспертизы по трем пулям, вспоминать-то больше было и нечего: общероссийские сводки продолжали фильтроваться, но по-прежнему не было ни единого случая применения такого пистолета. Что и немудрено: по сведениям, поступившим в распоряжение Вячеслава Ивановича, пистолет «Джерихо-941» изготавливался с 1998 по 2000 год, после чего производство было временно законсервировано по причине полностью удовлетворенных потребностей заказчика. Всего было изготовлено 7650 стволов. В «Моссаде» народу, может быть, и не меньше, там, может быть, полстраны, кто их знает, у них и женщины в армии служат, но вряд ли все носят под мышкой именно этот пистолет…

Черт возьми! Грязнов даже сел на кровати – это было не робкое освещение сознания, это была молния, от которой можно было ослепнуть. А как же тогда вообще пистолет был идентифицирован, если по стране ни единого случая его применения не имеется?! Откуда взяли образец? Ни о каком сне, разумеется, больше не могло быть и речи. Вячеслав Иванович еле дождался шести часов утра, чтобы позвонить эксперту, – это было мало-мальски приемлемое время для экстренного звонка, хотя все равно скотство, конечно, он понимал.

После дежурной порции ругательств и проклятий эксперт объяснил, что в таких случаях, когда ствол неизвестен, информация сливается в Интерпол – и уже оттуда получают результат.

Теперь пришлось ждать до девяти утра. Но зато появлялась надежда, все-таки как-никак коллеги: ведь Интерпол – международная организация именно уголовной полиции. Однако московский офис Интерпола, Грязнов знал это, представлял собой структуру абсолютно ненатуральную, чем они там занимались и за что получали деньги – было загадкой, возможно, и для министра внутренних дел.

В девять утра грязновский запрос был переадресован в центральный офис Интерпола, в Париж.

В 11.20, когда Грязнов был уже на Петровке, пришел ответ, суть которого сводилась к тому, что информация о применении именно этого пистолета, «Джерихо-941», существует, но имеет определенный код доступа, под который не подпадают полномочия начальника уголовного розыска столицы Российской Федерации.

Грязнов был взбешен: оказывается, из этого оружия стреляли и прежде, возможно, уже кого-то убивали, и от него это скрывают?! Самое время было пообщаться наконец с начальником ГУВД: он только недавно вступил в должность и обожал жаловаться министру на различные факты недопонимания уровня его персоны со стороны кого угодно. Грязнов все эти аппаратные тонкости знал наизусть, равно как и любимые мозоли того или иного начальника. О том, что Грязнов так и не явился к нему накануне утром с докладом, начальник ГУВД, разумеется, благополучно забыл.

В 13.25 начальник ГУВД нервно докладывал министру внутренних дел о международном правовом беспределе, о том, как французские клерки позволяют себе московских генерал-майоров на фиг посылать.

Министр пожевал губами и сказал:

– Да клал я с прибором на ихний Интерпол. Пусть немедленно рассекречивают свою мутотень, иначе мы их офис вместе со всеми компьютерами сегодня же приватизируем – найдем повод. Составьте текст телеграммы, я подпишу.

И в результате всей этой большой политики в 15.55 на стол Грязнову легла следующая распечатка: «Применение идентифицированного вами пистолета „Джерихо-941“ было зафиксировано 13 июня текущего года в здании посольства Израиля в России. Произведенный выстрел произошел случайно: личный охранник первого секретаря посольства Ш. Вук во время утренней зарядки в тренажерном зале выстрелил себе в правую ногу. Пуля прошла по касательной».

– В Москве?! – Грязнов выпучил глаза. – Значит, эти уроды там, в Париже, скрывают от меня, что тут в Москве происходит?! А почему я об этом ничего не знаю?! Машину мне немедленно!

Хорошо, что минуту спустя в кабинете Грязнова появился мрачный Турецкий, иначе, как знать, мог случиться международный скандал: Вячеслав Иванович был настроен решительно и порывался ехать на Большую Ордынку, туда, где в доме No 56 расположено Израильское посольство.

У Турецкого дела были настолько плохи, что он сам искал повод, на ком бы сорваться. Но, увидев, в каком состоянии Грязнов, Турецкий усадил разгоряченного приятеля, все выпытал и сам сел за телефон. Ехать никому никуда не пришлось. Охранник Шмуэль Вук в израильском посольстве больше не работал, потому что буквально месяц назад, в середине сентября, его отправили на родину с формулировкой «неполное служебное соответствие».

Приятели посмотрели друг на друга и сказали одно и то же слово:

– Меркулов.

Так было всегда. В ситуациях политически тупиковых помочь мог только один человек – Константину Дмитриевичу с его знанием придворных законов и с его связями многое было по плечу.

После того как Меркулова озадачили, Турецкий рассказал о том, что узнал от Андреева, о своем вчерашнем походе в «Вагриус», и еще – о бессонной ночи, которая дала неожиданное озарение.

– Что-то мне это напоминает, – пробормотал Грязнов. – Ну и в чем озарение?

– Вот смотри. Ракитский с Андреевым долго выбирали и выбрали три издательства. Потом Ракитский еще их проверял-перепроверял на свой вкус и остановился на «Вагриусе». После чего перестал обсуждать с Андреевым что бы то ни было. Почему?

– И почему?

– Потому что на самом деле он туда вообще не пошел.

– Ну это тебе и вчера было ясно, но что с того?

– Он пошел в другое издательство, «Вагриус» было просто произнесено вслух, профессиональная привычка для отвода глаз. Он хотел оградить Андреева от любой дальнейшей неприятности, потому что, после того как книга была написана и при условии, конечно, что в ней действительно содержатся какие-то ужасные разоблачительные сведения, игра тут же начала приобретать опасные очертания. Он хотел оградить своего друга от этого. И потому на самом деле Ракитский выбрал «Пингвин». Я там был с утра и имею доказательство. Ракитский разговаривал с главным редактором, вероятно, обговорили сроки, гонорар и все остальное. Это было одиннадцатого сентября, у секретарши главного редактора есть запись по этому поводу.

– Ну так отлично! – обрадовался Грязнов. – Чего же лучше? Я нашел пистолет, ты нашел издательство. И почему ты такой мрачный? Нет, стоп, не говори, скажи лучше… а… я что-то не понял, почему же ты не разыскал главного редактора «Пингвина», зачем какая-то запись у секретарши? А то все на каких-то допущениях строится. Редактор тебе и скажет, договорились они с Ракитским или нет. Или ты нашел его?

– Я нашел его. Шмитовский проезд, дом двадцать девять. Знаешь, что там?

– Там морг Сперанского. Пся крев!!! – прорычал Грязнов и объяснил: – Это по-польски. Когда его?

– Вчера ночью, вечером, возможно, в то самое время, когда я был в «Вагриусе». Прямо дома застрелили. Помимо дырки в голове у него прострелены оба колена.

– Это значит, что его пытали.

– Да, я тоже так подумал. Ну и положение тела: он полз по квартире. Судя по всему, его застрелили из того же израильского пистолета, калибр, во всяком случае, совпадает, пули похожи, к вечеру будут результаты экспертизы, но я уверен.

– Да он издевается, скотина!

– Получается, что так. Вся квартира издателя перерыта. Кроме того, сегодня же ночью кто-то залез в офис «Пингвина». Потрудились там тоже на славу, хотя вроде бы ничего не унесли, но что-то явно искали. Понятно, в общем, что. Книга действительно существует, и что самое главное – убийца Ракитского, как ни странно, из квартиры в Плотниковом переулке ее не унес. Ее там просто не было, иначе зачем убивать издателя и искать книгу у него?! Но тогда где она? Бред какой-то, голова скоро лопнет. – Турецкий взялся за свою многострадальную голову, она в самом деле заболела.

– Анальгин дать? – посочувствовал Грязнов.

– А спазмалитика никакого нет?

Грязнов открыл ящик стола и порылся там, потом бросил на столешницу три разные облатки. Турецкий выковырял по таблетке из каждой и проглотил.

Грязнов задумчиво прогуливался по кабинету:

– Саня, а ты уверен, что действительно не было второго экземпляра книги?

– Не знаю… Андреев очень убедительно мне это доказал.

– Андреев! – спохватился Грязнов. – Вот именно, Андреев! Ведь если он соврал, то второй экземпляр у него.

– Думаешь?

Грязнов вместо ответа распорядился послать оперативников к профессору домой и на работу, но – только наблюдать. Через сорок минут появилось первое сообщение: полтора часа назад Андреев приехал в Институт мировой литературы и работает в библиотеке.

Турецкий попросил специально уточнить: работает на компьютере? работает с рукописью? с распечатанным текстом?

Ответ был отрицательный. Андреев работает с книгами, – в частности, с текстами древнегреческих трагедий в оригинале. Это никоим образом не могла быть книга Ракитского.

Грязновские оперативники готовы были даже, если надо, сфотографировать профессора за работой. А пока что у него дома уже работали специалисты, устанавливали «жучки».

Турецкий сразу же представил себе профессора за работой, энергично размахивающего чашкой с кофе, – у него это легко вышло.

Первый тревожный сигнал поступил в 16.52. Оказывается, у Андреева дома «жучков» и так предостаточно.

У Турецкого снова немедленно заболела голова. Старик был прав, это не было старческой подозрительностью, кто-то следил за ним. За ним и, возможно, в свое время – за Ракитским. У Ракитского, однако, в квартире никакой подслушивающей и подсматривающей аппаратуры не нашли.

– А можно как-то узнать, чьи это «жучки»?

Грязнов отрицательно покачал головой, потом добавил:

– Если только контора, которая их туда привинтила, любезно не оставила там свое клеймо.

– А отпечатки пальцев?

– Снова мимо. Во-первых, в этом случае наверняка позаботились, чтобы их на «жучках» не было, но если даже они там найдутся, то что прикажешь с ними делать? Откуда им взяться в картотеке? Это же не Мятый какой-нибудь их распихивал, это спецы-технари, вряд ли их пальчики где-то светились. Да-а, нашего профессора кто-то крепко пасет. Вот ведь фигня какая – и снять «жучки» нельзя, сразу себя выдадим.

– А можно их как-то на нас переключить?

– Можно продублировать, рядом наши поставить, и тогда просто будем знать, что им там слышно. Но, насколько я тебя понял, этот профессор – один как сыч и дома у него никто не бывает. Так что большая удача, если он сам с собой разговаривает. А представляешь, – развеселился вдруг Грязнов, – если он по-латыни чешет? Как они там переводят, а?!

Турецкий снова представил себе профессора… Как он готовит кофе, ругается с попугаями… вспоминает какую-нибудь латинскую пословицу… говорит «как говорит мой аспирант, это просто фигня…» или «прибамбасы, как говорит мой аспирант…», что там еще говорил его аспирант… «просто бомба» говорил. Аспирант!

– Слава, пусть немедленно выяснят, сколько у Андреева аспирантов, и поименно.

Ровно в пять часов вечера заехал грустный и уставший Ватолин. Турецкий как раз перед его приходом дозвонился до Ольги Ракитской, которую безуспешно разыскивал целый день.

– Оля, скажите, у вас дома есть принтер? Он работает? Понятно. Оленька, а вы не припомните, примерно два месяца назад, в конце августа, ваш отец не приезжал к вам распечатать что-либо по той причине, что у него принтер сломался? Да? Ну спасибо.

Турецкий положил трубку. Ватолин посмотрел на его физиономию и сказал:

– Ну вот, а я думал, ты меня чем повеселишь.

– Лучше не спрашивай, – сказал Турецкий. – Такая засада кругом… Свидетели только мертвые, улики… – Он не договорил и уткнулся в свою записную книжку.

– Ну а у меня-то как раз есть новости.

Тут в кабинет вернулся Грязнов, в руках у него был поднос, усеянный разнообразными бутербродами. Турецкий несколько оживился и выбрал себе с сыром и печеночной колбасой. А Ватолин, железный человек, даже бровью не повел, принялся рассказывать:

– В общем, вся линия насчет того, что Ракитский был двойной агент, с моей точки зрения, совершенно несостоятельна. Представьте, я за последние дни прорабатывал документы по его контактам с иностранцами за последние десять лет. Таких контактов у меня числится двести тридцать четыре! И ничего, все чисто. Но наш директор уцепился за эту идею как сумасшедший, – пожаловался Ватолин. – Очень она ему приглянулась. Зуб, что ли, у него на Валентина Николаевича сохранился, я не знаю. И в общем, он меня продавливает, и я ничего не могу сделать, пока не отработаю всех иностранцев. Мужики, ничем помочь вам не смогу.

– Да ладно, Жора, – сказал Грязнов, – не бери в голову. Тут нам всем еще не на один месяц работы. И ты на меня зла не держи, это же с моей подачи эту версию стали раскручивать.

Ватолин только рукой махнул:

– Нападки на Ракитского и правда были не раз. Например, его еще в середине восьмидесятых обвиняли, что на сделках с алмазами в ЮАР он сделал состояние, а значит, не исключено, что вошел во вкус больших денег и работал ради наживы на два фронта и продавал агентам ЦРУ секретную информацию. Ничего допущеньице, да? В духе тридцать седьмого года. Чем докажешь, что ты не японский шпион? И как вообще человек с того света может защищаться?

– Ну, скажем, книжку написать, – предложил Грязнов.

– В смысле, мемуары?

– Жора, а что с этим американцем, – прервал Турецкий, – с Лоуренсом, с которым он в ГДР контачил, помнишь, ты мне говорил? Вроде тоже картины собирал, потом в Москве работал…

– Пустышка, – коротко бросил Ватолин. – Я в это не верю. Фактов – ноль.

И уехал. Бутербродов так и не поел, железный человек.

В 17.45 стало известно, что аспирант у Андреева один. Его зовут Владислав Федотов, ему двадцать семь лет, он любимый ученик профессора, очень увлечен личностью Макиавелли и диссертацию пишет как раз о нем.

– Макиавелли, а, как тебе это нравится?

– Слава, сейчас не до шуток, пусть они найдут этого аспиранта аккуратно, без шума, пыли и привлечения внимания.

– Зачем? – полюбопытствовал Грязнов, после того как отдал соответствующую команду.

– Еще не знаю, – честно сказал Турецкий.

В 18.33 стало известно, что Владислава Федотова нигде нет, в Институте он появляться не обязан, у него свободный график, а однокомнатная квартира на Октябрьской улице, которую он снимает, пуста. Но не просто пуста, а, по словам соседей и квартирной хозяйки, уже около двух недель, а если быть точным – с 18 октября. То есть – ровно со дня убийства Ракитского.

– Славка, мы идиоты! – сказал Турецкий.

– Но-но, – предостерег Грязнов.

– Ну я идиот.

– Другое дело. Только объясни.

– Да нечего тут объяснять, рукопись у этого Федотова, найдем парня – найдем книгу.

– Почему ты так решил, какие доказательства?

– Абсолютно никаких. Но так оно и будет.

Так оно и оказалось, но только на следующее утро, а в этот сумасшедший вечер произошло еще одно событие: позвонил Меркулов, сказал, чтобы готовились принимать факс из Израиля.

Бывший охранник израильского посольства был отправлен на родину с формулировкой «неполное служебное соответствие» не потому, что случайно выстрелил из пистолета в тренажерном зале, а потому, что этот пистолет он потерял. По-те-рял!!! А если быть совсем точным – его ограбили. Это случилось ночью 10 сентября. У Шмуэля Вука был выходной, не совсем трезвый, он возвращался в посольство из клуба «Вермель», где работал диск-жокеем его знакомый. «Вермель» находится в нескольких кварталах от посольства, так что никакой необходимости в транспорте не было. Было прохладно, Шмуэль Вук прогуливался и чувствовал себя великолепно ровно до тех пор, пока в пятидесяти метрах от станции «Новокузнецкая» не встретил хромого и слепого бомжа, который его ограбил и отобрал оружие. Вся эта история в результате имела очень неприятный резонанс. Вуку никто не поверил, решили, что он просто напился, так что он сел под домашний арест, а вскоре был отправлен на родину. Сейчас он работает ночным продавцом в супермаркете в Хайфе. А между тем охранник с пеной у рта уверял, что все было именно так, как он рассказывал: бомж ковылял, у него была палочка, как у слепого, он на все натыкался и, когда наткнулся на Шмуэля Вука, сделал несколько движений, в результате которых прекрасно обученный израильский спецагент оказался на земле, оглушенный, без денег, документов и оружия. Самое замечательное, что Вук умолял свое начальство обратиться к аборигенам, то есть к московским властям, потому что он запомнил некоторые характерные черты нападавшего и можно было попытаться составить его фоторобот. Но в посольстве предпочли историю замять, а провинившегося охранника отправить домой.

И вот теперь через полчаса Турецкому и Грязнову должны были прислать факс с портретом человека, напавшего на охранника. Маясь от ожидания, Турецкий просматривал записную книжку с датами, временем и главными тезисами всех проведенных допросов. Едва ли не первой там значилась Ольга Ракитская. Ракитская, хм. Турецкий очень некстати вспомнил ее ноги. При чем тут ноги вообще, оборвал он себя, лучше вспомни про ее голову. Голова у нее больная… Кстати, о здоровье. Как она познакомилась со своим Капустиным? Помнится, Турецкий спросил ее тогда, где это случилось, и оказалось, что в том же спортивном клубе «Люкс», где Капустин и работает.

«Стоп. Как давно вы ходите в спортивный клуб „Люкс“?»

«Ну не помню уже, тоже сколько-то там месяцев. Если хотите, можете сами у них узнать, они же такие вещи фиксируют».

«Как вы туда попали?»

«Да просто друзья посоветовали, сказали, что это то, что мне надо. Как все новое в вашей жизни бывает? Что-то где-то увидел, прочитал, услышал, присоветовали…»

Так как все-таки она туда попала? Посоветовали друзья. Друзья – это же кто-то один, не могли же друзья хором советовать.

Турецкий посмотрел на часы и решил, что еще не поздно позвонить Ракитской. Однако трубку она не снимала, и автоответчик был отключен. Наверно, уже спит. Жаль, очень хотелось бы узнать имя этого доброго самаритянина, после совета которого Ольга познакомилась с Капустиным.

Полчаса спустя они в четыре глаза рассматривали квадратный кусок бумаги – факс из Земли обетованной.

– М-да, – выдавил наконец Грязнов. – Паршиво все-таки евреи рисуют. Хоть нашего Сазонова им туда отправляй.

– Левитан тоже был нерусский, – напомнил Турецкий. – Ну так что, ты сомневаешься?

– А ты?

– Я не уверен, – честно сказал Турецкий. – Но мы все равно рискнем. Если нет конкретных доказательств, надо идти напролом. А что делать? Как говорят французы, даже самая красивая девушка может дать не больше того, что у нее есть. Мы можем узнать, где он живет? И альтернативные варианты?

– Попробуем.

В половине двенадцатого ночи Грязнов с Турецким подъехали к поселку Глаголево, там находился дом, который они искали. Учитывая все последние события (слишком много утечек), никому не сказали, куда отбыли, даже из грязновских оперативников никто не был в курсе.

Машину остановили на развилке, полчаса шли пешком. Темень была кромешная. Турецкий на ходу что-то перекладывал в карманах, потом сказал:

– Славка, ты будешь смеяться…

– Не буду, – хмуро сказал Грязнов, – мне вообще не смешно, по-моему, это идиотская мысль была – сюда приехать, тут же ни одного живого человека.

– У меня пистолет пустой.

– В смысле?

– Обоймы нет.

– Как это?!

– А так, в сейфе осталась!

– Турецкий – ты форменный идиот.

– Пошел ты!

Дальше шли молча. Еще через пять минут Грязнов сказал:

– Тогда отдай его мне, я буду делать вид, что с двух рук могу стрелять.

– Лучше я сделаю вид, что у меня оружие есть, – возразил Турецкий.

– Ты и так сделаешь вид, сунешь руку в карман и сделаешь вид.

Турецкий вздохнул и подчинился: в этих вопросах с Грязновым спорить было себе дороже.

– Этот дом?

– Видишь, окно светится? Значит, этот. Надеюсь, собаки тут нет.

– Хочу тебе напомнить, – сказал Грязнов, – когда встаешь с бочки с порохом, первое движение надо делать очень осторожно…

– Ладно, иди в дверь.

Турецкий сунул руку с вытянутым пальцем в карман пиджака – вроде пистолет – и подобрался к окну. Через приоткрытую створку был слышен диалог.

– Да вы рехнулись, что ли? – говорил знакомый Турецкому женский голос. – Я не понимаю, о чем вы говорите вообще!

– О рукописи, деточка, о рукописи, – отвечал хорошо знакомый Турецкому мужской голос. – Если я не узнаю у вас, где она, эта расчудесная картина очень скоро сгорит. Вот посмотрите на нее, ведь немного же осталось…

У Турецкого перехватило дыхание. Он посмотрел на Грязнова, тот притаился перед дверью с двумя пистолетами на изготовку. Вернее, с одним. Турецкий сделал ему знак: сперва я. Грязнов несколько скептически кивнул.

– Да плевать я хотела на эту мазню, – сказал женский голос. – Хоть помочитесь на нее!

– Что?!

Тут уже Турецкий ждать больше не стал и бросился в окно. Но не очень удачно, тут же свалился на пол.

Раздался короткий смешок.

– Добро пожаловать, – произнес знакомый голос.

То, что Турецкий увидел, ему совсем не понравилось. На стене висела картина Левитана «Вечер в Поленове», вокруг нее на расстоянии не больше десяти сантиметров по периметру от рамы горели обои. Заметив Турецкого, Ватолин схватил Ольгу сзади за шею, она немного обмякла и послушно двигалась к двери, став для Ватолина живым щитом.

Турецкий совсем некстати вспомнил, как Ватолин говорил ему: «Директор сказал, что пристрастие Ракитского к живописи было давно известно, и на это смотрели сквозь пальцы…» Вот скотина. Директор это ему сказал! А то он сам не знал! Это была заведомая ложь. Ватолин же работал с Ракитским в Восточной Германии, а именно там Ракитский собрал значительную часть своей коллекции. Выходит, не так уж безупречно работал опытный разведчик, пробалтывался иной раз по мелочи, выговорил себе Турецкий, можно было на таких нюансах и раньше его подловить – не подловить, но заподозрить…

– Ну ты и урод все-таки, – не удержался Турецкий.

– Других людей бессмысленно переделывать, – сказал Ватолин, – им бессмысленно даже что-то объяснять. Но они есть, понимаешь, Турецкий? И с ними остается только жить. Или не жить, всегда есть выбор.

Турецкий втянул воздух:

– Чем это воняет?

– Бензином. Я ее облил.

– Девушку?!

– Все-таки ты идиот, Александр Борисович, – усмехнулся Ватолин, – тебя приятно было за нос водить, хотя иногда и нелегко. Не девушку, а картину! Все предельно просто. Не как в кино. Делаешь шаг вперед, и Левитану конец.

– Простой пулей подожжешь? – усомнился Турецкий.

– Специальной, – объяснил Ватолин, сконцентрировавшись на оттопыренном прямо на него кармане Турецкого. – Хочешь проверить?

– Нет, – сказал Турецкий и подумал: веселенькое дельце без пушки-то. А он еще и закрывается, урод. Турецкий кивнул на пистолет: – «Джерихо-941»?

– А то. Стой где стоишь, пока я буду отходить.

– Не волнуйся, я не выписывал «Юный техник», меня тут ничем не озарит, – пообещал Турецкий и сразу же сделал шаг к Ватолину.

– Ты что, не понял, – неприятно удивился тот, – картина же сгорит?! – Ватолин продолжал пятиться к выходу, закрываясь Ольгой.

– Да понял я, все понял, – успокоил его Турецкий и, совершенно не обращая на шедевр внимания, сделал еще шаг к Ватолину.

Ватолин вдруг заподозрил неладное и обернулся.

В ту же секунду раздался хлопок, и полковник ДИСа упал с выражением неприятного удивления на лице и с дыркой во лбу. Это означало, что пуля Грязнова прошла навылет. Турецкий машинально подумал, что Ватолин получил то же самое, что он сделал для Ракитского.

Турецкий подошел к нему, но Ватолин был безнадежно и непоправимо мертв. Тогда Турецкий принялся за Ольгу, но ее уже приводил в чувство Грязнов.

– Может быть, займешься картиной? – разумно предложил начальник МУРа.

Турецкий хотел предложить ему то же самое, но не стал препираться, поднялся и пошел к горящей стене, прикрывая лицо полой пиджака. Через несколько минут ему удалось снять ее со стены, оказалось, она туда вколочена гвоздями прямо через раму и холст. Бензин Турецкий счищать не стал, – еще краску повредит, лучше отдать спецам-реставраторам, пусть колдуют.

– Ты можешь объяснить, зачем ты это сделал? – спросил он у Грязнова. – Ты ведь тоже вполне мог в картину попасть.

– Может, мне просто в отставку захотелось, – предположил Грязнов. – Стал бы по ночным клубам шастать, травку покуривать. Чем не жизнь?

– Тоже неплохо, – согласился Турецкий, глядя при этом не на Грязнова, а на приходящую в себя Ольгу. – А на картину эту мне, в общем-то, тоже плевать. Приятно, конечно, что теперь достояние республики возвращено народу, но ведь не было же ее тут почти сто лет, а мы как-то жили, ты заметил?

Час спустя, когда приехала опергруппа, суетились криминалисты, а личный врач Ольги Ракитской, специально вызванный Турецким, мерил ей давление, глядя на труп Ватолина, Александр Борисович подумал, что ведь значительную часть следствия и оперативно-розыскных мероприятий этот мерзавец был рядом, на расстоянии вытянутой руки. Так что это была даже не утечка информации, – он, Турецкий, фактически вставил Ватолину в ухо рупор и регулярно все в него выкрикивал. Вот, скажем, насчет коллекционера арабской живописи, приезжавшего к Ракитскому, подумал Турецкий, я ведь Ватолину не сразу сказал, видно просто по забывчивости, и это позволило кое-что отмотать – но исключительно в ложном направлении. А впрочем, что хорошего, все равно Ватолин этого несчастного Шустермана убрал.

"…От памятного совещания рабочей группы по «проблемной» недвижимости и данной мною клятвы вытащить на свет божий историю невероятных приключений Дома дружбы народов в Берлине до того момента, когда я предпринял первые реальные шаги, утекло достаточно много воды. Я отдавал себе отчет в том, что заниматься частным сыском не только бессмысленно, но и смертельно опасно. Мне нужно было получить доступ к документам, хранившимся в архиве Департамента иностранной службы. Я занимал должность заместителя директора департамента, обладал достаточными полномочиями, – правда, формально. И ждал. Ждал удобного случая, когда будет назначено какое-нибудь удобное для такого случая расследование и мне поручат его возглавить. Инициатива расследования будет исходить не от меня, официальная цель его никакого отношения к продаже зданий иметь не будет, так что преступники не должны всполошиться. Пусть себе почивают на лаврах! До конца расследования я никому не подотчетен, посмотрим, хорошо ли они спрятали концы. Так говорил я себе. А время шло, и в конце концов случилось все в точности как я предполагал.

Вот они, долгожданные папки с грифом «Совершенно секретно. Хранить вечно», вот они, дела минувших дней…

Итак, снова Германия, уже единая со всеми вытекающими отсюда последствиями. Я теперь не в стане верного союзника, я на территории противника. Моя задача, казалось бы, чисто коммерческая: с максимальной выгодой для России продать собственность нашей разведки в бывшей ГДР, ставшую теперь бесполезной. Но ведь и в Вашингтоне, и в Бонне прекрасно понимают, что заниматься продажей недвижимости, вероятней всего, будет разведчик, и отнюдь не рядовой, поэтому я держу ухо востро. Чтобы окончательно сбить с толку господ из ЦРУ и БНД, к делу я приступаю не сразу. По легенде, я бизнесмен, прибывший в Берлин с целью создать совместную германо-российскую риелторскую компанию. Я нахожу деловых партнеров и заключаю несколько сделок по продаже жилья. Дела идут ни шатко ни валко, компания несет убытки из-за больших расходов на рекламу, да и стоимость наших услуг на первых порах вдвое ниже обычной – для привлечения клиентов.

Спустя три недели в моем офисе появляется представитель другого совместного предприятия – «Росконсалтинг», реальным учредителем которого является Департамент иностранной службы, и это ни для кого не секрет. Он заключает со мной договор на продажу недвижимости департамента. Разве он пришел ко мне, потому что мы коллеги? Да боже упаси! Просто у меня самые низкие комиссионные, и это тоже ни для кого не секрет. Покупателя на Дом дружбы народов и еще несколько зданий помог найти мой бывший заместитель В. В начале восьмидесятых мы прибыли в Германию вместе. Он предполагал, что после моего провала в Африке я стану его заместителем, но вышло наоборот. Дружеские отношения у нас не совсем сложились, но проблем по службе никогда не возникало, поэтому и в вопросе с недвижимостью я без колебаний принял его помощь. Деньги, повторюсь, я передал тогда в Департамент иностранной службы и наивно посчитал историю законченной. Теперь передо мной раскрылся подлинный механизм сделки, механизм, в котором мне отводилась роль честного болвана. Упомянутая мной компания «Росконсалтинг», хоть и является детищем ДИСа, структура коммерческая, поэтому за посредничество в поиске контрагента ей, естественно, причитается либо заранее оговоренная сумма, либо процент от сделки. Даже если продавец сам указал ей контрагента. Коммерсанты от разведки услуги «Росконсалтинга» оплатили не скупясь, ей досталось 94,5 процента вырученных денег!

Мне было ясно: В. – только вершина айсберга, нельзя сказать, что мелкая сошка, но, ухватившись за него, я, возможно, смогу вытащить за ушко да на солнышко того, кто стоит выше. Конечно, он мне ничего не скажет, но я и спрашивать не стану. Деньги «Росконсалтинга» по всем законам жанра должны были утечь за границу и осесть на номерных счетах, и я догадывался, какой банк этому посодействовал, – для начала достаточно.

Правда, оставался еще вопрос: каким образом Дом дружбы народов вернулся в российскую собственность? И я двинулся по его следу. Известного труда стоило мне, не вызвав подозрений, проверить подноготную покупателей недвижимости, найденных в свое время В. Но я сделал это и убедился… что жадности и наглости человеческой нет предела. Все покупатели оказались липовыми! Это были подставные фирмы нашей внешней разведки, той, что позднее, уже в новом государстве, стала именоваться ДИС. Мои коллеги купили недвижимость сами у себя. Зачем, спросите вы? Немного терпения! Я тоже задал себе этот вопрос и вскоре выяснил следующее: «Росконсалтинг», совершив столь удачную сделку, превратился в респектабельную и преуспевающую компанию. Он учреждает на паритетных началах акционерное общество с немецкими партнерами – теми самыми покупателями. Внимание, начинается самое интересное! Российская сторона вносит в уставный фонд сумму, эквивалентную полумиллиарду марок, полученных в кредит от Министерства финансов под гарантии… собственной респектабельности, а немецкая – известные нам здания, только теперь они оценены ею почему-то не в сто миллионов, а в пятьсот миллионов марок. После нескольких дней плодотворного сотрудничества стороны выясняют, что их взгляды на ведение бизнеса и на жизнь вообще диаметрально противоположны. Акционерное общество прекращает свое существование, бывшие партнеры делят уставный фонд и в память про былой фройндшип немцы забирают себе полмиллиарда марок, а «Росконсалтинг» соответственно недвижимость в Германии «на ту же сумму».

Если вы, уважаемый читатель, не устали от скучных финансовых подробностей, я позволю себе продолжить, ибо это еще не конец истории. Тот, кто украл полмиллиарда, уже не остановится, предположил я и конечно же оказался прав. На балансе «Росконсалтинга» зависли здания реальной стоимостью в сто миллионов марок, а по документам – пятьсот миллионов. Можно было сдать их в аренду, но дело это хлопотное, да и фирму пора уже было закрывать, от греха подальше. Можно было здания снова продать, но кто-то посчитал такой путь слишком банальным. С «немецкими» партнерами были заключены договора на ремонт зданий, хотя все они находились в отличном состоянии.

Вы уже догадались, на какую сумму?

Совершенно верно – пятьсот миллионов марок!

Пятьсот миллионов да пятьсот миллионов будет миллиард. Миллиард – это солидно. Средств на счету у «Росконсалтинга» не осталось – одни долги. Фирма была ликвидирована, а «ремонт», согласно решению правительства, о котором я уже упоминал, был оплачен из российского бюджета. У кого-то может возникнуть вполне законный вопрос: зачем я так подробно пишу о финансовых махинациях? Нынче этим никого не удивишь, и стоит ли сокрушаться о миллиарде, если еще при Горбачеве профукали сто?

Стоит, уважаемый читатель!

Горбачеву обвинение в растрате ста миллиардов предъявить нельзя. Разве что в политической и экономической близорукости, но это дело неподсудное. А за присвоенный миллиард казнокрады должны сесть в тюрьму. Я выяснил их имена, я знаю номера счетов и постараюсь пусть не сегодня, так завтра отправить их за решетку. Не из зависти и не из чувства мести, а чтобы впредь другим было неповадно, чтобы мы по праву могли гордиться своей страной, своими коллегами и современниками, так же как гордимся обычно по привычке нашими великими предками…"

7 ноября

Несмотря на выходной день, утром Турецкий отчитался перед вышедшим с больничного генеральным прокурором – по поводу следствия об убийстве мэра подмосковного Озерска Крапивина. Дело в том, что буквально накануне уже давно взятые под стражу господа Талеев и Онищенко – аферу мэр Крапивин в свое время просчитал, посоветовавшись со своим адвокатом, который у них оказался общим, – признались, что в частной беседе с Виктором Заминайло упоминали об этой своей «проблеме». Разумеется, ни о каком заказе на убийство не было и речи. Просто Талеев и Онищенко посетовали на то, насколько непроста ситуация, в которой они оказались, а Заминайло, известный также как Мятый, понял это в силу своих криминальных способностей и, вероятно, нанял для этого дела младшего брата своего приятеля Хамко. Такая вот незадача. Дело можно считать завершенным, и Турецкий подготавливал материалы для передачи в суд, когда к нему зашел Меркулов и сообщил, что ему только что звонил возбужденный Грязнов, который едет сюда, кажется, и уже недвусмысленно звенит бутылками.

– Рано, рано, – возразил Турецкий, – еще дел выше крыши.

– Саша, ты можешь мне объяснить, – спросил Меркулов, – почему уважаемый профессор-правдолюб, который еще первого ноября рассказал тебе про книгу Ракитского, наплел, что она была только в одном экземпляре? Почему не сказал правду? Почему сразу не позвонил своему аспиранту и не приказал привезти книгу прямо к нему домой, а еще лучше – сюда, на Большую Дмитровку? Глядишь, целее был бы, а то небось страху натерпелся… И расследование бы гораздо быстрей закончили.

– Тут как раз мне все понятно, – возразил Турецкий. – Ты рассуждаешь как режиссер-постановщик сериала, прикидывая, не поменять ли местами пару эпизодов. Но Андреев-то умирать не собирался. Ракитский был человек многоопытный, и он, безусловно, оставил своему другу рекомендации, как действовать в случае его неожиданной гибели. То есть, может быть, между ними и не было такого буквального разговора, но то, что профессор выполнял волю Ракитского, я не сомневаюсь. Андреев наврал про то, что рукопись была в одном экземпляре, единственно затем, что надеялся, что за время нашего расследования книга будет наконец закончена и сдана в «Пингвин». Не получилось. А жаль. Там есть много интересного и неожиданного. Вот ты знаешь, Костя, как можно угадать цвет бумажки, запечатанной в конверт?

– Ну… думаю, можно цветные листки, принимающие участие в этом опыте, заранее надушить разными запахами. А потом, изображая, что напрягаешь зрение, напрягать на самом деле обоняние.

– Откуда ты знаешь? – расстроился Турецкий. – Ракитскому, например, это знакомый фокусник в Африке рассказал. Они же редко свои секреты выдают…

– У меня, извини, нет знакомых фокусников. Я у Маркеса прочитал, там нечто похожее было. Так получается, что он плагиатор был, ваш Ракитский, – засмеялся Меркулов.

– Ну уж и плагиатор. Из плагиата бы столько народу не угробили. Но даже это ерунда по сравнению с бильярдом.

– А с бильярдом что?

– Представь, Костя, Ватолин-то, оказывается, был фантастический бильярдист, об этом даже Ракитский в своей книге упоминает. Однажды они оказались вдвоем в нынешней уже Германии, немного покуролесили и ночью попали в какой-то мутный клуб, чтобы не сказать – притон. Ну оба, конечно, люди бывалые, не спасовали бы, но тут выяснилось, бугор компании, на них наехавшей, – страстный бильярдист, чемпион какой-то там местности, допустим Рурского каменноугольного бассейна. Короче, Ватолин его обыграл. Тогда они поспорили, что если Ватолин сможет выиграть, давая фору, играя левой рукой и прищурив левый же глаз (то есть сильно осложняя себе жизнь, потому что на самом деле все наоборот – только левши прищуривают левый), то… ну не буду тебе рассказывать, в чем приз состоял, не стану лишать удовольствия, лучше сам прочитаешь.

– И что, Ватолин выиграл? – спросил Меркулов.

Турецкий кивнул.

– И тогда сразу становится понятно, как он этого несчастного Шустермана завербовал. Просто Шустерман должен был ему кучу денег. Мы нашли у Ватолина его расписки почти на восемьдесят тысяч долларов. Может, я и не смогу это доказать, но я убежден, что Шустерман вообще тут был ни при чем.

– Ой ли? – засомневался Меркулов. – Зачем же тогда Ватолину понадобилось его убирать? Шустерман что-то знал о нем…

– В том-то и дело – в этом «черном», дьявольском ватолинском остроумии. Шустерман даже не понимал, что происходит! Он ничего не знал, ровным счетом ни-че-го! Его роль свелась вот к чему. От него требовалось просто появиться у Ракитского – но так, чтобы этому факту были свидетели. Шустерман – неплохой специалист по творчеству иранского художника Хатума, а еще муж известной московской галеристки – каким-то образом знакомится с Ракитским (скорей всего, показывает ему картины Хатума из собственной коллекции). То есть заинтересовывает его своей персоной, пытается сблизиться на этой почве. Видимо, локально это происходит. В результате Шустерман появляется в квартире Ракитского и видит рядом с полотном Хатума картину Левитана, которая в конце концов и исчезает. И этому факту есть свидетель: Шустермана у Ракитского видит его сосед Андреев. В этом и состоял замысел Ватолина: засветить заядлого игрока и любителя прекрасного Шустермана дома у Ракитского. Не вышло бы в тот раз, так Ватолин предпринял бы еще попытку, придумал бы, как показать Шустермана в обществе Ракитского, не у него дома, так в другом месте. В конце концов, мы ведь не знаем, может быть, Шустерман бывал у Ракитского и прежде, но Ватолин ждал, пока появится свидетель их встречи, и лишь после этого дал бильярдисту отбой. Что должно было думать следствие после показаний профессора Андреева? То, что мы и подумали: Шустерман – цепочка на пути к заказчику Левитана. Если вообще не сам заказчик. Потом, когда Ватолин понимает, что мы уже выходим на этого несчастного Шустермана, он его оперативно убирает. А на самом деле Шустерман – пустышка. Круто?

Меркулов молча показал Турецкому большой палец.

Тут ворвался возбужденный Грязнов:

– Саня, пляши, я тебе Скобелева нашел, программиста пропавшего, подшивай его к делу!

– Застреленный? – мрачно спросил Турецкий. – «Джерихо-941»?

– Сам ты «джериха»! Жив наш курилка, оказывается! Он вообще ни о чем ни сном ни духом. Все это время на даче был, с девками.

– На даче, с девками? – машинально переспросил Турецкий и, надо признать, несколько глуповато.

– С двумя, – радостно подтвердил Грязнов.

Кстати, подумал Турецкий, запечатывая большой желтый конверт, который предстояло послать с фельдъегерской почтой, кстати о великих предках! Картина Левитана ведь постоянно висела в спальне Ракитского. Гости у него бывали нечасто, но все же бывали. Однако своего Левитана Ракитский не прятал, напротив, как истинный профи, все самое ценное он держал на виду. Логично? Логично.

Но почему же тогда рисунки Кандинского хранил в сейфе? А вот именно поэтому. Потому Кандинский – это Кандинский, про него и так было известно, а Левитан – с понтом, какой-то Соколовский.

Не в том ли и состоит работа следователя, с чувством глубокого удовлетворения подумал Турецкий, чтобы рыть землю, докапываясь до истины, беспризорно валяющейся на поверхности? Дело было закончено. На руках у него помимо вороха бумаг, оказывающихся вдруг бесполезными на финише любого расследования, после ознакомления с книгой Ракитского оставался своеобразный список «восьмерых негритят», как назвал он этих людей еще тогда, когда Самойлов ему сообщил, что именно их, покойных, он и боится.

Пять человек, пять высших чинов КГБ, из которых трое в новой стране продолжили работу в Федеральной службе безопасности, а двое – в Департаменте иностранной службы, к концу девяностых годов были мертвы. Эта пятерка людей, помимо Ракитского имевших отношение к ликвидации собственности КГБ в ГДР и отбывших не так давно на тот свет, в хронологическом порядке выглядела так:

1) генерал-майор Макарычев в сентябре 1999 года, приняв цианид, покончил с собой по так и не выясненным мотивам;

2) генерал-майор Мирошниченко в октябре 1999 года погиб в результате неудачного прыжка с парашютом. Парашют перед прыжком собирал сам;

3) полковник Акентьев в 2000 году был убит в подъезде собственного дома. Убийца не найден;

4) генерал-лейтенант Фартук в марте 2001 года скончался в результате сердечного приступа дома, во сне (по неофициальной версии – в постели с проституткой);

5) контр-адмирал Наримзян в августе 2001 года погиб в автомобильной катастрофе. На Московской кольцевой автодороге в районе выезда из Москвы на Химки в его «мерседес» въехал «КамАЗ» с ярославскими номерами. Водитель «КамАЗа» с места происшествия скрылся, впоследствии найден не был. Номера «КамАЗа» оказались фальшивыми, сама машина, пребывавшая в нормальном техническом состоянии, три года назад была списана с подмосковной автобазы в Коломне как не подлежащая ремонту.

Составить этот список сразу ни по одному из тех принципов, которыми руководствовался Миша Федоренко, когда пытался это сделать с имеющимися данными о скончавшихся за последние годы сотрудниках спецслужб, было невозможно. Потому что один из этой пятерки работал вместе с Ракитским и Ватолиным в ГДР, двое занимались той же проблемой (ликвидацией союзной собственности), сидя на Лубянке, еще двое были тогда в Польше и присоединились к этой кормушке спустя два года, и еще один – только спустя четыре.

Шестым «негритенком» был Ракитский.

Седьмым – Ватолин.

Восьмым – директор Департамента иностранной службы.

У Турецкого была дурацкая привычка сразу же заглядывать в конец книги, и это здорово сэкономило время. Ведь именно из-за последней главы, именно из-за того, что Ракитский никак не мог раскрыть аферу, он и тянул с финалом своей книги. И вот она, разгадка, – директор Департамента иностранной службы, именно он стоял за аферой в Германии, именно он стоял за Ватолиным. Хотя тот, разумеется, убирая Ракитского, а затем целую цепочку людей, которых Турецкий подозревал в этом преступлении (в убийстве с целью похищения картины Левитана), прежде всего старался для себя, любимого.

О гибели Ватолина никто не знал ни в МВД, ни в ФСБ, ни даже в самом ДИСе в течение суток. Тело Ватолина Грязнов распорядился отвезти в морг и даже Турецкому не сказал – в какой.

– Целее будешь, Саня, – добродушно объяснил Вячеслав Иванович. – И он там целее будет, жмурик наш ненаглядный.

– Целее уж некуда, – пробурчал Турецкий.

Грязнов, однако, расслабляться не собирался: аспирант Федотов и программист Скобелев на тот момент найдены все еще не были.

С обыском к директору ДИСа нагрянули через сутки после того, как Грязнов застрелил Ватолина, то есть в ночь на 4 ноября.

Хронология этих событий была такова: в тот же вечер, 3 ноября, Грязнов нашел наконец аспиранта Федотова и привез Турецкому изъятую у него рукопись Ракитского – действительно был еще экземпляр, и действительно профессор Андреев отдал его на хранение своему аспиранту. (У Ольги Ракитской экземпляра рукописи не было. И кстати, когда Турецкий спрашивал у нее по телефону, не распечатывал ли у нее отец свою книгу в тот день, когда у него испортился принтер, – ответ был отрицательным. Но присутствовавший при этом разговоре Ватолин, разумеется, не слышал, что сказала Ольга, напротив, поскольку он до сих пор второго экземпляра не нашел, то немедленно на Ольгу и набросился.)

Едва Турецкий ознакомился с финалом этого нетленного произведения, он позвонил Меркулову. Поднятый с постели, Константин Дмитриевич недрогнувшей рукой подготовил необходимые документы и позвонил куда надо, чтобы обыск и арест такого высокопоставленного чиновника не превратился в грандиозный скандал. Промедление было провалу подобно, директора надо было брать тепленьким, пока он еще не знал о гибели Ватолина. К счастью, это еще никому не было известно. Вездесущие и всепроникающие грязновские оперы живо выяснили, что директор ДИСа ночует не в своей городской квартире, а в загородном доме. А Турецкий продолжил листать рукопись Ракитского уже по дороге туда, на Рублевское шоссе.

Эпилог

– Флип, не приставай. – Президент насилу отогнал своего любимца, стаффордширского терьера, и распечатал небольшой желтый пакет, который четверть часа назад был доставлен ему фельдъегерской службой из Генеральной прокуратуры.

Крепко сбитый, мускулистый, но в то же время изящный и проворный пес следил за его занятием с некоторой ревностью и, конечно, не догадывался, что хозяин читает письмо от человека, некогда спасшего ему, Флипу, его роскошную собачью жизнь (См. роман Ф. Незнанского «Поражающий агент».). Короткие уши стояли торчком, широко расставленные черные круглые глаза смотрели одновременно настороженно и угрожающе, черный кончик носа слегка подрагивал. Совершенно жуткие челюсти – и крокодил бы позавидовал – ласково покусывали пальцы хозяина.

А он сидел в кресле, протянув ноги к потрескивающему камину. Погода за окном соответствовала такому времяпрепровождению. Рабочий день и даже вечер давно завершен, и можно было бы вполне позволить сейчас себе стаканчик глинтвейна, но он решил сосредоточиться на письме. То, что лежало в желтом пакете, не было официальным докладом о проделанной работе, это была частная записка, которую он, зная, что следствие завершено, попросил написать персонально для себя.

"Личность Валентина Николаевича Ракитского сама по себе интригующа. Он профессиональный разведчик, резидент, работавший во многих странах, в том числе в Южной Африке и в Германской Демократической Республике. Будучи по образованию еще и горным инженером, в Южной Африке на алмазах он заработал многомиллионное состояние, большую часть которого отдал родному государству.

Не вызывает сомнения, что Ракитский был исключительно честным, порядочным человеком, патриотом России, но при этом отличался непредсказуемым и сложным характером. Он был не просто чиновником высокого ранга, а любителем приключений, переодеваний, мастером слежки и ухода от слежки. Он порождал о себе легенды и полулегенды, к каковой несомненно относится и информация о его сотрудничестве с ЦРУ посредством американского дипломата Мартина Дж. Лоуренса. Следует сказать, что если Ракитский и оказывал какие-то услуги американской разведке, то всегда это делал с ведома высокого начальства. Версия о том, что он был двойным агентом, не имеет под собой никаких оснований.

А Россия всегда жила в его душе – за рубежом он собирал старинные славянские книги и предметы русской культуры. Будучи в Германии, в Баварии, в городке Мурнау, где был музей Кандинского и когда-то жил сам русский художник Кандинский, Ракитский у людей, некогда близких к нему, купил три наброска к известным картинам этого мастера. Также ему удалось приобрести считавшееся утраченным полотно Левитана «Вечер в Поленове». Эту картину под вымышленным авторством польского художника Яна Соколовского Ракитский также смог перевезти в Москву. В результате многолетнего увлечения у Ракитского скопилась значительная коллекция живописи, которую он в дальнейшем хотел передать государственным музеям.

В новой России Валентин Ракитский стал одним из заместителей директора внешней разведки в ее новом обличье – Департаменте иностранной службы. Разумеется, вернувшись на родину, он перевез в Москву свою коллекцию картин. Картина Левитана постоянно висела в его спальне.

Но недолго музыка играла. В рабочих вопросах генерал Ракитский постоянно проявлял принципиальность и свой неуступчивый характер, и это, естественно, не могло нравиться его шефу, директору ДИСа. Тот, наверно, все чаще подумывал, как бы сплавить Ракитского на пенсию. И как только возраст Ракитского дал такую возможность, Валентин Николаевич был отправлен в отставку – с вручением букетов и правительственных наград.

Но не мог здоровый мужчина, полный энергии и уникальных знаний, сидеть сложа руки! Поначалу Ракитского привлек к работе консультантом президент Внешторгбанка Самойлов. Внешторгбанк владеет в нашей стране, наверно, самой значительной коллекцией современного и авангардного искусства. По официальной версии Ракитский консультировал Антона Самойлова именно по вопросам приобретения произведений искусства. Однако это было лишь прикрытие. На самом деле Ракитский объяснял молодым банкирам, как международные жулики отмывают деньги в банках Нью-Йорка, Лондона, Франкфурта. Это дело он хорошо знал, он ведь сам отмывал советские деньги и основывал с их помощью фирмы в западных странах. Благодаря этому своему опыту Ракитский вполне мог хватать за руку некоторых наших российских дельцов. Так что немудрено было предположить, что какие-то финансисты точили на него огромный зуб.

Ракитский много лет дружил со своим соседом, профессором-филологом Сергеем Анисимовичем Андреевым. Они оба увлекались подледным ловом рыбы. Иногда Ракитский рассказывал ему некоторые несекретные истории из своей обширной практики. Именно Андреев в конце концов увлек Ракитского идеей создания мемуаров: бестселлер, мол, вполне может получиться. Впервые Андреев говорил об этом со своим другом еще пять – семь лет назад, но тогда Ракитскому было не до мемуаров, зато теперь, когда он остался не у дел и, главное, когда стал обладать эксклюзивной негативной информацией о своих недавних «соратниках», мысль о литературном творчестве показалась Валентину Николаевичу перспективной.

По свидетельству дочери и Андреева, Ракитский впервые сел за письменный стол последней зимой, значит, писал он свою книгу чуть больше полугода. По преимуществу книга получилась о неблаговидных делах разведчиков из Департамента иностранной службы. Большинство материалов, которые использовал Ракитский в своей книге, относилось к делам советской и российской разведки. Но часть материалов рассказывала совсем о недавних событиях.

Например, в странах «народной демократии» немало недвижимости по традиции принадлежало советской разведке. В конце восьмидесятых годов, когда социалистические режимы в Восточной Европе падали один за другим, эти дома были проданы, но где осели деньги, так и осталось загадкой. Под ноль, кстати, были проданы и некоторые иностранные фирмы, также принадлежавшие КГБ, вроде той, формальным владельцем которой в ЮАР был сам Валентин Ракитский. Опять-таки возникал вопрос, где же деньги? И на этот вопрос ответа не было до создания Ракитским его мемуаров: там он дает ответ. К примеру, сам Ракитский передал деньги, вырученные за продажу недвижимости КГБ в ГДР, в отдел финансов внешней разведки, но затем, больше десяти лет спустя, работая во Внешторгбанке, эти же деньги он обнаружил на счетах некоторых высших чинов разведки и государства в Западной Европе! Из семи человек, которые знали о хищении одного миллиарда марок, к концу девяностых годов пятеро были убиты. В живых остался и сам Ракитский, вычисливший эту грандиозную аферу. Теперь он знал, кто присвоил деньги, он также знал об исчезновении миллионов из Государственного валютного фонда, на котором скапливались деньги для операций за рубежом российской разведки. А ведь он многое знал о тех, кто отмыл эти миллионы, присвоив их себе! Пожалуй, этот раздел мемуаров был бы самым страшным для коррупционеров наверху российской внешней разведки – Департамента иностранной службы.

И, несмотря на то что Ракитский, один из недавних руководителей этого ведомства, не изменил Родине, однако его запросто могли заклеймить как предателя, который хочет нажиться на государственных тайнах, да к тому же подает дурной пример молодым офицерам спецслужб. Валентин Николаевич хорошо понимал, что грозит ему при выходе мемуаров в свет. Но продолжал свое рискованное занятие, кропал свои убийственные мемуары.

Как водится, ведомство, в котором работал Ракитский, после отставки не оставило его в покое, не выпускало из поля своего зрения, следило за всеми его занятиями. Узнав о том, что Ракитский работает над мемуарами, директор ДИСа, надо полагать, пришел в ярость. Еще бы, ведь в его учреждении даже цвет ковров в коридорах до сих пор не подлежит разглашению!

К концу лета работа Ракитского шла к завершению, и он уже вел переговоры с издательством «Пингвин» о публикации мемуаров. Директор ДИСа, получив эту информацию, приказал отыскать ему все экземпляры рукописи, за Ракитским и Андреевым была установлена слежка. За редактором «Пингвина» тоже следили, и, к сожалению, в издательстве рукопись так и не появилась.

Кстати, в конце мемуаров Ракитский смягчил тон, но что характерно – только в той части, которая касалась иностранных разведок. В своей книге он, к примеру, не называл ЦРУ террористической организацией. Он писал, что в последние годы именно американские спецслужбы, как никто другой, изо всех сил стремятся обуздать терроризм. И теперь, после трагедии 11 сентября 2001 года, Ракитский был убежден, что западные спецслужбы должны извлечь максимальную пользу из богатого опыта России. Ракитский видел одного реального общего врага – международный терроризм. Но, несмотря на эти мирные слова, охота за Ракитским, а точнее, за его рукописью продолжалась. Еще бы! Плевать хотел директор ДИСа на отношение Ракитского к ЦРУ.

И вот он убит в своей квартире предательским выстрелом в затылок. Из квартиры исчезла лучшая картина из его коллекции, но не она являлась причиной убийства, ее пропажа была спровоцирована, чтобы пустить следствие по ложному следу. Исчезли также и материалы банка, который Ракитский консультировал. И главное – убийственные для определенных лиц мемуары разведчика.

Мы нашли важного свидетеля, человека, который о создании мемуаров знал больше других – профессора Андреева. К сожалению, мы поняли это далеко не сразу. Драматичность ситуации оказалась в том, что Андреев, настоящий интеллигент и патриот, выполняя волю Ракитского, не торопился идти на контакт, он понимал, что за рукописью охотятся и публикации ее захотят воспрепятствовать, поэтому пока не был уверен в искренности действий сотрудников Генпрокуратуры и со следствием не сотрудничал. Кроме этого, оперативно устранялись иные свидетели или соучастники: Капустин, Симиренко, Шустерман, главный редактор издательства «Пингвин». Получалось так, что убийца все время шел на шаг впереди нас. Мы советовались с ним, он участвовал в наших аналитических разработках и знал направление наших действий.

Слава богу, что хотя бы удалось спасти дочь Ракитского – Ольгу. После того как поиски Ватолиным дубликата рукописи не дали результатов (прослушивание Андреева и регулярные обыски его квартиры в его отсутствие), он решил, что второй экземпляр может храниться у Ольги. В сущности, это уже была игра ва-банк.

Недобросовестные банкиры, которых помогал ловить за руку Ракитский, равно как и похитители картины, не имели отношения к его убийству. Убил Ракитского его коллега по ДИСу, многолетний его сотрудник и помощник по восточногерманской резидентуре полковник Георгий Ватолин. Ватолин получил достойный своих криминальных способностей процент из украденных миллионов, что Ракитский убедительно доказывает в своей книге. Но по иронии судьбы именно ему Ракитский почти до самого конца доверял безусловно и свободно открыл дверь квартиры.

Этот момент являлся для меня некоторым камнем преткновения.

1. Сначала следствие предполагало, что Ватолин, не знавший, где Ракитский хранит свои мемуары, спровоцировал Ракитского и тот доверился ему.

2. Потом была версия, что, возможно, Ракитский решил ознакомить многолетнего соратника и ученика с мемуарами, чтобы посоветоваться и убрать из текста, так сказать, явную «гостайну»: ведь своей книгой Ракитский ни в коем случае не хотел нанести какой-то ущерб стране или разведке, он хотел сказать правду об отщепенцах внутри нее.

Но, ознакомившись с финалом рукописи Ракитского, я узнал, что он уже докопался до сути. Зачем же тогда все-таки он пустил своего будущего убийцу к себе домой?

3. И возникло следующее предположение: может быть, он просто хотел посмотреть в глаза предателю и казнокраду. Несколько романтично, но не лишено здравого смысла, кроме того, очевидно, что у Ракитского были свои нюансы в отношениях с коллегами, нам так до конца и неизвестные.

4. И, наконец, появилась окончательная версия, разрешившая эту загадку. Первым свидетелем, обнаружившим труп Ракитского, был сантехник Василюк. Он пришел на вызов в его квартиру, потому что накануне вечером Ракитского сверху стали сильно заливать. Ракитский ходил к соседям, но никто не открывал. Тогда он обратился в РЭУ, на следующее утро и появился Василюк, но застал уже только бездыханное тело хозяина. Тут стоит отметить явный промах нашего следствия в самом его начале. Этим разводам на потолке я не придал никакого значения, а между тем это и был ключ к разгадке. Квартира сверху была снята через подставное лицо полковником Ватолиным за две недели до убийства (хозяйка квартиры Иванцова К. Л. предоставила телефон и внешние данные человека, снявшего жилье, но пока что он не найден). 17 октября в течение дня Ватолин (или нанятый им человек) планомерно лил воду на плинтусы, под ванную и в другие негерметичные места снятой квартиры, чтобы спровоцировать Ракитского на вызов сантехника. Так и случилось. В девять часов утра 18 октября Ватолин, переодевшись в сантехническую робу и максимально изменив внешность, явился в РЭУ, пошлялся там четверть часа, выяснил между делом, что вызов от Ракитского поступал. Тогда Ватолин отправился в Плотников переулок. Это, конечно, определенное художественное допущение, но, так или иначе, каким-то способом Ватолин узнал, что вызов от Ракитского поступил. Ракитский в свою очередь, увидев в глазок сантехника, со спокойной душой открыл ему дверь. Дальнейшее понятно – произошло убийство.

Итак, что же конкретно уличает Ватолина в этом злодеянии? Почему же я так уверен, что это его рук дело?

Именно Ватолин знал, что существует второй ключ от квартиры Ракитского. Именно он помогал Ракитскому перевозить к нему на квартиру больную дочь Ольгу, именно он был в курсе того, что Ракитский по этому случаю обратился к чудо-мастеру – Ивану Христофоровичу Запискину, много лет проработавшему в техническом отделе КГБ и ФСБ. И именно он знал, что этот второй ключ теперь хранится у Ольги. Тут, правда, имелся нюанс. Замок во входной двери у Ракитского был настолько сложен, что у ключа, изготовленного кустарным способом, быстро стачивались зубцы, и он был отнюдь не вечным. Но Ватолину как раз было на это плевать, ведь он не собирался им пользоваться, ему важно было этот второй (точнее, третий!) ключ засветить, дабы направить расследование по вымышленному пути.

Ватолин, зная о проблемах Ольги Ракитской со здоровьем, посоветовал ей посетить оздоровительный центр «Люкс», где тренером по фитнессу работал его человек – Виталий Капустин. Капустин обладал несколькими положительными для Ватолина качествами. Во-первых, он был у него на крючке: Ватолин, находясь в деловых отношениях с уголовным авторитетом по кличке Мятый (есть предположение, что именно он организовал его побег из колонии), знал, что именно Капустин выполнил заказ Мятого на убийство мэра подмосковного Озерска. Во-вторых, Капустин был классический мачо – именно тот тип мужчин, на который активно откликалась ученая дама Ольга Ракитская.

Дальнейшее было делом техники и требовало главного профессионального качества разведчика – терпения.

Через некоторое время дело было сделано: между Ракитской и Капустиным завязался роман, оставалось лишь дождаться, когда Капустину представится удачная возможность найти ключ от квартиры отца Ольги. Ватолин мог, конечно, и сам проникнуть к ней домой, но он все предпочитал делать чужими руками, выстраивая длинную цепочку исполнителей, к которой сам подключался лишь на короткий миг. Кроме того, будучи маниакально подозрителен, он вполне мог допустить, что Ракитский оснастил квартиру дочери подслушивающей и подглядывающей аппаратурой. Ведь то же самое сам Ватолин сделал, к примеру, с квартирой соседа Ракитского – профессора Андреева, в значительной степени благодаря чему и была собрана информация о готовящейся книге. В основном Ракитский с Андреевым говорили о ней на рыбалке, но случалось им это делать и дома, в Плотниковом переулке. Любопытно, кстати, что в квартире самого Ракитского ни одного «жучка» найдено не было: очевидно, Ватолин и его босс были высокого мнения о проницательности своего недавнего коллеги и поостереглись действовать столь нагло. В случае если Ракитский следит за квартирой дочери, появление бойфренда вызовет у него гораздо меньше удивления, нежели появление полковника Ватолина.

Участь Капустина была решена, едва началась его связь с Ольгой Ракитской. Ему отводилась роль «наводчика» на коллекцию Ракитского, из которой пропала картина настолько ценная, что альтернативного пути следствия, по мысли Ватолина, не должно было возникнуть. Нельзя не признать, что придумано это было с дьявольским остроумием.

Ватолин изготовил второй ключ, чтобы инсценировать ограбление, которое и на самом деле произошло. Только если на поверхности, у нас перед глазами, сразу оказалась пропажа картины, то истинная цель Ватолина, равно как и директора ДИСа, была иной – мемуары Ракитского.

Судьба Симиренко, видевшего хозяина квартиры с дыркой в голове, разумеется, тоже была предрешена, но для Ватолина было важно, чтобы Симиренко где-нибудь засветился, и тут ему на руку сыграли камеры слежения на Новом Арбате, зафиксировавшие, как Симиренко выходил из машины за полчаса до убийства Ракитского и как возвращался в нее с плоским свертком под мышкой.

Симиренко Ватолин вручил ключ и послал за картиной. Симиренко должен открыть квартиру Ракитского поддельным ключом, который оставляет следы, после чего расследование Генеральной прокуратуры, ФСБ или кому там это будет поручено на всех парах понесется в подсказанном направлении.

Ватолин ошибся только в одном. После того как он убил своего коллегу, учителя и, возможно, друга (ведь в самом деле, были же когда-то их отношения искренними и настоящими!), он вышел из квартиры и не закрыл дверь. Он просто автоматически хлопнул ею, как это делают миллионы людей. Суперразведчик Георгий Ватолин допустил детский промах. Все то, ради чего он охотился за вторым ключом и изготавливал его дубликат, оказалось ненужным. Дверь осталась незапертой, такой уж у Ракитского был хитрый замок. И Симиренко, увидев незапертую дверь, просто открыл ее. А криминалистическая экспертиза таким образом установила, что дверь Ракитский открывал сам. И сразу все пошло не так, как хотел того Ватолин.

Уместно, наверно, отдельно отметить, что коллега и напарник Ватолина в течение последних пяти лет подполковник Кузнецов ко всему этому прямого отношения не имел, об истинных мотивах и действиях Ватолина не знал и если и использовался последним, то только как слепое орудие. Достоверно установлено алиби Кузнецова на время убийства самого Ракитского, а также Капустина, Симиренко и Шустермана. И мне кажется, что если подполковник Кузнецов достоин наказания, то за преступный непрофессионализм, а уж никак не за злой умысел. Ватолин обычно использовал Кузнецова для встреч с Мятым (Заминайло), Кузнецов выступал как связующее звено, имея информацию, что Заминайло – агент Ватолина, внедренный в преступное сообщество. Теперь имеет смысл привлечь Кузнецова для поисков Заминайло, который, полгода назад удрав из мордовской колонии, до сих пор находится на свободе.

После убийства рукопись книги «Жизнь в разведке» Ватолин передал директору ДИСа. Что впоследствии подтвердил обыск, проведенный у последнего. В подвале его дома на Рублевском шоссе мы обнаружили и документы Внешторгбанка, который консультировал Ракитский, и мемуары Ракитского, все это, кстати, так и хранилось в пресловутом желтом портфеле из кожи кугуара. Стоит отметить, что во время проведения обыска директор ДИСа сделал попытку покончить с собой, проглотив ампулу с цианидом, однако, успев засунуть ее себе в рот, так и не рискнул раскусить. Рот разжали, ампулу вынули, а директор ДИСа потерял сознание.

Остается еще один существенный вопрос, на который необходимо дать ответ. Почему же все-таки книга так и не дошла ни до одного из издательств? Почему, хотя бы уже и после гибели Ракитского, Андреев, имея на руках второй экземпляр «Жизни в разведке», не отправил его в печать? Ведь, выражаясь словами его аспиранта Федотова, это была бы бомба. И ответ есть. Потому что почти до самой своей гибели Ракитский не считал книгу законченной. Глава о разоблачениях верхушки ДИСа не была завершена. Центральные фигуры грандиозной финансовой махинации не были им определены. Но когда это произошло (15 – 16 октября), Ракитский имел неосторожность сообщить профессору Андрееву у него дома, что близок к завершению книги. Фраза эта сама по себе достаточно нейтральна, но для Ватолина и директора ДИСа она была подобна разорвавшейся бомбе. Ведь они тщательно следили за Ракитским и были уверены, что ему и по сей день неизвестна подоплека восточногерманской аферы. Но если Ракитский уверен в завершении книги, то и им как минимум надо срочно ее прочитать. Возможно, действительно директор ДИСа хотел только этого, по крайней мере, сейчас он утверждает именно так. Тогда получается, что дальнейшие действия – инициатива Ватолина. Так или иначе, но Ракитский подписал себе смертный приговор.

Профессор Андреев, однако же, безукоризненно выполнил волю своего друга. Этот маленький, пожилой человек оказался не только блестящим ученым и проницательным редактором-издателем, но и мужественным конспиратором. Прекрасно понимая, что он является объектом пристального наблюдения недругов Ракитского, а значит – персонажей его книги, Андреев перепоручил закончить этот труд аспиранту Владиславу Федотову, поселив его на даче своего коллеги по Институту мировой литературы. Кстати, по иронии судьбы эта дача, равно как и дом подполковника Кузнецова, который Ватолин использовал для похищения Ольги Ракитской, находится в поселке Глаголево.

Теперь ничто не мешает тому, чтобы в полном объеме расследовалось дело о злоупотреблениях с миллионами марок и другие махинации внутри ДИСа. Департамент иностранной службы расколот на группы, одни служат государству, другие – своему карману, и это наносит обществу непоправимый ущерб.

Записки Валентина Николаевича Ракитского, таким образом, уже принесли огромную пользу. Очень надеюсь, что они будут-таки опубликованы в издательстве «Пингвин» или в любом другом издательстве, честно говоря, мне глубоко безразлично, где именно, главное – чтобы это наконец произошло. По моему глубокому убеждению, такие книги посильнее, чем «Фауст» Гете, и сегодня все еще нам необходимы.

Противники идеи опубликования мемуаров бывшего разведчика могут сказать, что ничего созидательного в них нет, что сейчас не время заниматься разрушением. Но работа Валентина Николаевича Ракитского – это не разрушение, это как раз и есть первая ступенька к созиданию, это – Покаяние.

А. Б. Турецкий".

– Конечно, никакой трагедии не будет, если появятся эти мемуары, – задумчиво сказал президент, обращаясь к собственной собаке. – Но может быть, с книгой Ракитского торопиться все же не стоит. Пожалуй, сперва мне надо ее самому прочитать. – Он вложил докладную записку следователя Генеральной прокуратуры обратно в желтый пакет и бросил его в огонь.

Content

Фридрих Евсеевич Незнанский
Убийственные мемуары