Фридрих Евсеевич Незнанский

Договор с дьяволом

Часть первая

А кто приобретет грех,

тот приобретет его

против самого себя.

Коран (4:III)

Глава первая. КУРОРТНЫЙ РОМАН

Как большинство событий подобного рода, и это имело свое начало и свои последствия…

Очень яркую женщину с вызывающе-притягательной внешностью первым заметил Александр Борисович Турецкий, когда они с Вячеславом Ивановичем Грязновым стояли поодаль от девятого вагона СВ и курили по последней. Предотъездные рюмочки были уже приняты на грудь, говорить, собственно, тоже было не о чем, поэтому просто тянули время. Даже обсуждать неожиданную милость министра внутренних дел больше не хотелось. Вячеслава, который отродясь не гужевался ни на каких курортах, а отпуска старался проводить исключительно на освежающих душу рыбалках, после одного из высоких совещаний министр вдруг остановил вопросом: как самочувствие? Непонятно, что тот имел в виду: может, состояние здоровья, от качества которого чаще всего зависят служебные перспективы? Вячеслав бодро ответил, что не жалуется, да полвека и не тот возраст, на проблемы которого надо отвлекаться. Посмеялись, а министр имел в виду совсем, оказывается, другое. Он сам только что вернулся из краткого отпуска, был в Кисловодске и теперь на все лады и при каждом удобном случае расхваливал целебные воды. И, узнав, что Грязнов там никогда не бывал, настоятельно посоветовал прямо немедленно оформить двухнедельный отпуск и отправиться на Северный Кавказ. «Другим человеком вернетесь!» А жулики – они никуда не денутся. Кстати, и к МУРу у него никаких особых претензий нету. Короче, уговорил.

Вячеслав и сам понимал, что воз, который он добросовестно тянет, год от года становится тяжелее. А потом, ведь и печень, и почки неплохо бы промыть от участившихся в последнее время возлияний. Морщился уже, бывало, Вячеслав Иванович по утрам, потирая бока. Однако он не привык жаловаться на нездоровье, да и некому, в сущности. Племяннику Денису? Тот даже обрадуется. Скажет, давай, дядька, бросай свой МУР и возвращайся консультантом в родную «Глорию». У тебя ж опыт! Ну да, весь мир на ладони…

Саня, может, и поймет, но обязательно предложит лечить подобное подобным. По заветам мудрецов. А так ведь и спиться недолго.

Словом, выдалась пара недель относительного затишья, а кадры расстарались, выдали путевку в бывший то ли правительственный, то ли цековский санаторий, куда прежде простые смертные даже и не мечтали сунуться…

Так вот, Александр первым и обратил внимание на совершенно роскошную блондинку – высокую, крутобедрую, со щедрым бюстом и манящей туманной поволокой в голубых глазищах.

– Гля, Славка, какая фемина! – жарко зашептал Турецкий, толкая Грязнова в плечо и указывая глазами в направлении красавицы, лениво курившей длинную черную сигарету «More», в то время как живописный черноголовый кавалер явно кавказского розлива, склонясь к ее плечу, что-то темпераментно нашептывал на ухо. Может быть, даже и не совсем пристойное, поскольку женщина поглядывала на него с иронией, слегка отстраняя голову с золотистой гривой, вольно распущенной по блестящему черному плащу.

Накрапывал дождичек. Но плащ на женщине был скорее не по погоде, а из кокетства – для того, чтобы еще выгоднее подчеркнуть ее полноватые, сильные ноги, открытые по моде выше середины бедер. Действительно, было на что смотреть…

– Ну вот тебе и попутчица, – продолжал полушепотом дразнить Турецкий, подмигивая, словно заговорщик, и молодецки поводя при этом широкими своими плечами с генеральскими звездочками на погонах. Был он сегодня по какому-то случаю в мундире, который, надо отметить, сидел на нем просто отлично. – Слушай, старик, да ведь она точно в твоем вкусе! Помнится, если я не ошибаюсь…

– Не береди навеки раненную душу! – тихо прорычал Грязнов. – А если ты такой нетерпеливый, давай поменяемся ролями. Ты вали в Кисловодск, а я уж как-нибудь на Селигере устроюсь, рыбки свежей хочется…

Шутил Славка. Александр видел, как и у него вспыхнули глаза. И было отчего. Поэтому Турецкий печально вздохнул:

– С такой бабой, Славка, я бы не против, но… Ты хоть не промахнись. Потом расскажешь.

– Да ну, было б о чем, – вдруг будто закапризничал Грязнов, не отрывая, однако, взгляда от чудо-женщины, откровенно купающейся в волнах плотоядной мужской зависти. – Эвон у нее спутник-то какой.

– А он не едет, – авторитетно заявил Турецкий. – Иначе б они уже давно уединились в купе. Лично я поступил бы только так… И что это, право, за обычай? Как только тебе приглянется какая-нибудь толковая баба, обязательно возле нее ошивается такой вот орел с кавказского бугра! Не везет нам, россиянам…

– Тут ведь, Саня, не столько страстью, сколько толстым «лопатником» пахнет, – засмеялся Грязнов. – А блядь – она и на Марсе блядь. Не говоря о Кисловодске. И никто из нас даже предугадать не может, насколько мы бываем недалеки от истины. Ну ладно, пора трогаться.

Они пожали друг другу руки, поощрительно похлопали по плечам, и Грязнов ушел в вагон. Турецкий еще короткое время помыкался возле окна купе, делая руками многозначительные, вероятно, но не понятные знаки, скорее всего продолжая давать советы. Наконец закурил новую сигарету, махнул рукой и ушел. А поезд тронулся.

Только теперь обратил внимание Грязнов на большую дорожную сумку с многочисленными молниями, стоящую на полу под столиком. На ручке ее болталась бирка, какие обычно вешают на багаж иностранных туристов. Вячеслав нагнулся и прочитал. Красивой латинской вязью было выведено: «Nolina A. V.». Батюшки, оказывается, мы едем с дамой! А чем черт не шутит?…

На дальнейшие размышления не хватило времени, потому что в открытую дверь купе вошла та самая блондинка и с интересом уставилась на Грязнова, склонившего свою рыжевато-седую голову над биркой.

– Надо полагать, – с иронией произнесла она, – что мы уже начали знакомиться? Ну что ж, продолжим. Меня зовут Ангелина, можно Лина. А вы кто?

– Можно Слава. Вячеслав, – учтиво поправился Грязнов, поднимаясь и предлагая даме войти в купе.

Однако, подумал тут же, тесноватое купе, хоть и СВ, будь оно неладно. Крупная дамочка. Он явно забыл, что и сам был далеко не из мелких по сложению, да и рост не подвел, разве что на палец пониже ее. Но тут же успокоил себя – она была на высоченных каблуках, и значит, все в норме.

– Помогите же мне, – уже настойчиво заявила она, поворачиваясь к Грязнову спиной и раскидывая руки, чтобы он помог ей снять плащ – шуршащий и влажный. При этом Вячеслав, естественно, не мог не вдохнуть терпкий запах ее духов. Чуть подтянув тесную юбку, хотя казалось, что выше уже просто опасно, Лина уселась напротив Грязнова, демонстративно-небрежно закинула ногу на ногу и сказала: – Давайте потом закроем купе и будем курить здесь, ага? Терпеть не могу шляться в тамбуры. Вот билеты отдадим и – ага?

Очень мило и непосредственно у нее это получилось, как же было немедленно не согласиться?

И уже через минуту между ними завязался непринужденный дорожный разговор, абсолютно ни к чему не обязывающий: о погоде, которая вдруг взяла и испортилась, о том, что в Минеральных Водах, куда Лина держит путь, вероятно, всегда солнечно, что поезд этот в принципе ничего, но уж больно рано приходит, и о прочем, о чем говорят, когда говорить еще пока, в сущности, нечего, более тесный контакт не состоялся.

Наконец закончились и вагонные формальности. Удалилась почему-то подозрительно поглядевшая на них пожилая проводница. Лина спросила, не желает ли он переодеться, как это обычно делают в дороге. Грязнов кивнул и полез в сумку за спортивным костюмом. Лина вежливо вышла из купе, прикрыв за собой дверь. Через минуту он предложил ей сделать то же самое. А когда женщина открыла дверь, приглашая войти, Вячеслав был даже слегка ошарашен. Ее спортивная одежда была явно предназначена для того, чтобы пленять и смущать мужчин, подчеркивая несомненные достоинства ухоженного тела.

Проследив за его взглядом, Лина заметила с иронической улыбкой:

– Ей-богу, не стоит прикидывать. У меня нет комплексов, и я совсем не возражаю против некоторых дорожных приключений, но терпеть не могу навязчивости, понимаете, Слава?

– Очень понимаю, – чувствуя неловкость от столь откровенных признаний, согласился он.

– Ну и прекрасно, – кивнула она, – всему свое время. Ну так расскажите-ка мне лучше, что вы там болтали про меня с вашим генералом?

– Мы?! – сделал большие глаза Грязнов.

– Ну не надо, я же видела, как вы глазели! Или это по поводу моего спутника?

– Симпатичный мужик, – пожал плечами Грязнов. – Но вы, Лина, выглядели настоящей царицей! Как же не обратить внимания? Вот Саня и сказал: не теряйся, будешь большой дурак, если не познакомишься. Дама точь-в-точь в твоем вкусе! Но я, честно, даже и в мыслях не имел…

– Да-а? – удивленно протянула она. – Жаль!

Понятное дело: она привыкла всегда себя видеть в центре всеобщего внимания и какие-то сомнения на свой счет считала просто оскорбительными. Чрезвычайно любопытная женщина…

Так продолжали они мило болтать, ловко скользя, как говорится, по самому краешку, но не переходя грани пристойного. И Грязнов узнал, что Лина, оказывается, совсем не то, что имели они с Турецким в виду, обсуждая сущность этой блондинки, а вовсе наоборот. Была Ангелина Васильевна Нолина – если именовать полностью – заместителем директора НИИ по связям с общественностью, как того требует время. И совсем никого не касалось, что сам научно-исследовательский институт еще недавно имел не название, а номер. Словом, закрытая контора, связанная с оборонкой. И данная поездка Лины – не отдых на водах, а командировка к смежникам, чье предприятие находится в Нальчике. Но, впрочем, как ей кажется, одно не помешает другому, то есть работу и отдых можно будет вполне соединить.

Что по этому поводу думает Вячеслав Иванович? А он пока что услышал в речах дамы неприкрытое обещание. Поскольку в роли спутника он, видимо, не вызывал у нее отвращения, даже напротив. И Грязнов подумал, что завязывается небольшой курортный роман, а почему бы и нет? Очень приятная, но необременяющая связь – что может быть лучше на отдыхе!

Но коли это так, тогда какого черта тянуть? Отчего нужно подчиняться формуле – «всему свое время»? Намеки, конечно, намеками, однако даже самая отпетая дурища давно догадалась бы, что бездарно упущенное время – величайшая ошибка, да и трагедия человечества. А эта же словно не понимала, она так и лучилась доброжелательностью, кокетством, совершая при этом такие телодвижения, что Грязнов вдруг с отвращением заметил, что у него вспотели ладони. И чтобы скрыть теперь свое отчаянное смущение и перейти хоть к какому-нибудь делу, он предложил выпить. Ну а чем же еще заниматься в дороге? Предложение было тут же с удовольствием принято, и Лина полезла за своей сумкой, которую Грязнов по ее просьбе поставил наверх, в багажное отделение. Она встала на диван и, открыв сумку, начала в ней копаться. Вячеслав же мог бы поклясться, что с ее стороны это было самым откровенным издевательством. Над всем разумным. И неразумным тоже.

Почувствовав на себе его напряженный взгляд, женщина обернулась и предложила с милой улыбкой:

– Помогите же!

Он понял по-своему. Поднялся и крепко обхватил ее напрягшиеся бедра. Она засмеялась:

– Это не совсем то, но уж ладно, держите крепче, а то упаду!

Никуда она не упала, зато вытащила наконец из сумки пакет с провизией и передала Грязнову. Он помог сойти на пол. Уселись друг напротив друга. Вячеслав откупорил коньяк, а Лина развернула сверток с многочисленными и разнообразными бутербродами. Пили из вагонных чашек.

– Расскажите о себе, Слава?

Не видя особой необходимости называть свою должность, Вячеслав представился сыщиком из уголовного розыска, есть, мол, такая непыльная работенка…

– А вы знаете, – прямо надо сказать, невежливо перебила она, – я не люблю ничего скороспелого.

– Это в каком смысле? – Он даже опешил: гениальное свойство – плевать на все и думать только о своем.

– Ну, к примеру, как вы меня за бока, извините, ухватили. Прямо горячо сделалось, ага! Но смотрите сами, – она кивнула в окно, – там же совсем еще светло! А разве наша противная проводница упустит шанс испортить настроение и заглянуть обязательно не вовремя? Вы понимаете? И потом, любовью надо заниматься, когда этого хотят не только глаза и руки, я верно рассуждаю?

– Я смотрю, у вас имеется теория на этот счет! – восхитился Грязнов. – И как, часто помогает в жизни?

– А вы сами скоро убедитесь. Наливайте пока…

При иных обстоятельствах у Грязнова наверняка возникло бы подозрение, что все происходящее – не просто так. Уж больно это смахивает на какую-то непонятную провокацию. Но ничего криминального за собой на данный момент даже в шутку начальник МУРа не видел, следовательно, и какие-то подставки были бессмысленны. Разве что сам факт прелюбодеяния? Но ведь он – неженатый, так какие вопросы?… Смущал, правда, несколько тот черноголовый спутник. Может, чечня собиралась его таким вот образом взять на горячем? И устроить хай по этому поводу? Да нет, вряд ли, все-таки скорее всего – обычное дорожное приключение. Однако о спутнике все же спросил. Лина открыто рассмеялась:

– А я все ждала, когда ж вы наконец про него спросите! Можете не волноваться, Слава, он из нашего института и через два-три дня тоже подъедет в Нальчик. Так что, извините, сослуживец, не больше! Но неужели вы ревнуете?! Боже, как это мило с вашей стороны! Вы действительно достойны награды, ага!

Наградой она считала, разумеется, себя. Потрясающая баба! И в самом деле никаких комплексов. Ну тогда, может быть, не стоит торопить события? И Грязнов легко перевел непринужденную болтовню в область двусмысленных и игривых анекдотов, до коих большим любителем был Турецкий. А сейчас пришлось поднапрячь память. Тем более что и дорожная ситуация оказалось подходящей.

– Грузын и дэвушка едут в одном купе, – начал он, форсируя акцент. – Она, понимаешь, кныгу читает! А он, бэдный, сгорает от страсти. Наконец не выдерживает: «Дэвушка! Зачэм молчишь?» Та отвечает: «Хочу и молчу». – «Совсэм с ума сошла, да? Хочет и – молчит?!»

Даже если Лине и был известен этот старый, бородатый анекдот, то она проявила высокий артистизм: хохотала как сумасшедшая, всплескивая роскошными обнаженными руками, а грудь ее призывно колыхалась и ноги… нет, на ноги ее было опасно смотреть!

Выступление в роли грузина было настолько удачным и, как оказалось, своевременным, что сердце красавицы не выдержало. Полетели к черту все ее теории, уступив место стремительной практике. И купе оказалось не таким уж и тесным, если применить чуток изобретательности. Они и сами не заметили, как спустилась ночь и поезд постепенно затихал, отходя ко сну…

Давно уже Вячеслав Иванович не испытывал подобного удовольствия. Награда была что надо. И к тому моменту, когда его сморил сон, он понял важную вещь: Ангелина не принадлежала к тому разряду женщин, для которых секс есть средство поддержания жизни. Для нее секс являлся естественной и, вероятно, единственной формой существования вообще.

Довольная произведенным эффектом, она призналась, что когда-то, может быть в ранней юности, на нее произвел просто потрясающее впечатление прочитанный втайне от родителей рассказ, кажется Куприна, об одной учительнице гимназии, которая имела в обществе прочную репутацию высоконравственной и глубоко порядочной зануды, синего чулка, а по ночам… о, какие сумасшедшие оргии устраивала она, опытным глазом выбирая в толпе прохожих единственно нужного себе партнера! Лине, отлично знавшей собственные достоинства и умевшей в совершенстве ими пользоваться, искать кого-то не надо было, она позволяла себе выбирать. Чем, собственно, и занималась в жизни. Имея при этом мужа вдвое старше себя, настоящего научного червя, все необходимые средства для нормального существования и кучу жаждущих невероятных впечатлений поклонников. А что еще требуется?

Вполне логично, вынужден был признать вконец опустошенный Грязнов. И сон его был чистым и прохладным, будто возлежал он на палубе яхты, окруженный со всех сторон безбрежной лазурью, и ленивая волна медленно покачивала его…

Так же в полусне, прерываемом яркими вспышками страсти, инициатором которых была Лина, прошел и весь следующий день. Грязнову лишь раз пришлось одеться, чтобы на какой-то станции выйти из вагона и купить пива: даме неожиданно захотелось чего-то примитивно простого, под соленую рыбешку. И желания разговаривать о чем-то тоже не возникало, да и зачем, если все, что требовалось, объясняли жесты и взгляды. А в купе стоял обволакивающий туман, в котором витали запахи терпких духов, кисловатого пива и табачного дыма: вентилятор с трудом справлялся со своими прямыми обязанностями. Одним словом, если когда-либо и возникало у Вячеслава Ивановича желание подкрепить несколько угасающие силы организма с помощью богатырского напитка Кавказа – холодного углекислого нарзана, то у него теперь появились для этого все необходимые предпосылки. Ибо следующая вагонная ночь не то чтобы доконала его, но во всяком случае заставила принять важное для себя решение: воспользоваться представленным случаем и прекратить пить, курить и, по возможности, общаться с прекрасным полом. И – нарзан! Много нарзана!… Впрочем, теперь, уже явно в последний раз, так и быть, придется уступить настойчивому желанию дамы. Ну ладно, и еще раз… Как, снова?!

Расстались они на перроне Минеральных Вод невыспавшиеся, утомленные, но крайне довольные друг другом. Ага? Ага! И никаких условий и обещаний дальнейших встреч и свиданий. Тем более что Лина заранее попросила ни в коем случае не провожать ее, найдутся и встречающие, и провожатые – так надо было понимать. Поэтому прощальный долгий поцелуй состоялся еще в купе при закрытых дверях. После чего Вячеслав подхватил свою сумку и пошел на выход. Лина не торопилась.

У вагона Грязнова приветствовал милицейский полковник, из чего Вячеслав сделал вывод: друзья уже звонили сюда. И оказался прав. Полковник Горюнов был начальником Кисловодского городского управления внутренних дел, и его «Волга» ожидала на привокзальной площади.

Покидая перрон, Грязнов невольно обернулся и вздохнул – не от приятных впечатлений, уже перешедших в разряд воспоминаний, а скорее от сожаления, что новая встреча больше никогда не состоится.

Как заметил один современный классик, абсолютно счастливым может быть только полный дурак. Не потому что он ничего не делает, не производя на свет ни материальных, ни духовных ценностей и оттого не ошибаясь, а потому что ему и в самом деле ничего не надо – это ли не счастье! Грязнов же, по собственному разумению, верша в служебное время высшую справедливость, создавал тем самым некоторые духовные ценности или защищал материальные, однако при этом он, случалось, ошибался и в людях, и в своих предчувствиях. А значит, и полное счастье ему не светило. Хотя все, казалось, могло располагать к тому.

Шикарный Курзал с его парком и променадом, Нарзанная галерея и даже Замок Коварства и Любви – все это, ослепленное яростным солнцем, дышало, стонало и вопило соблазном. Окунувшийся с головой в целительный нарзан, Грязнов начинал сожалеть о данном самому себе слове – трех «не»…

По словам же другого классика, запечатлевшего историческую мысль: «Вода не утоляет жажды. Я знаю: пил ее однажды», – истинное утоление могло базироваться лишь на категорическом отрицании всех этих пресловутых «не». Однако Грязнов стоически держался. Сколько мог. Он и какие-то процедуры принимал, по сути навязанные ему министерским руководством. Жил он в прекрасном номере бывшего элитного партийного санатория, но времена строгих советских нравов давно прошли, и публика, населявшая некогда недоступные простому люду апартаменты, вела себя сообразно собственным понятиям об отдыхе и дисциплине.

Грязнов держался, участвуя тем не менее во всевозможных экскурсиях по историческим и заповедным местам Кавказских Минеральных Вод. Ему непросто было сдерживать свою общительную и широкую натуру в присутствии обильных естеством и шальными идеями, утомленных отдыхом женщин, имевших на бравого начальника МУРа – здесь тайны сохранить не представлялось возможным – совершенно откровенные виды. Курорт, он всегда этим и отличался.

И вот когда данное себе «слово» превратилось окончательно в тяжкие вериги, в непосильный груз, подвешенный, кстати, на почти невидимой глазу паутинке, судьба-злодейка подкинула Вячеславу Ивановичу очередное испытание.

В центре Курзала, в кишащей толпе, он буквально носом к носу столкнулся со своей вагонной попутчицей. Позже Лина объяснила это обстоятельство следующим образом: они не искали друг друга, но по закону притяжения просто не могли не встретиться. И последовавшая затем короткая, но пламенная разгрузка в номере Грязнова подтвердила, что их обоюдная страсть от краткой разлуки не только не угасла, но напротив, приобрела своеобразную остроту. Все произошло настолько стремительно, что Грязнов и не подумал таиться от местного персонала. Да и какие днем проблемы? Встретил знакомую москвичку, посидели, поболтали. Но это – днем! А Лина, похоже, уже настроилась на продолжение. И у нее в связи с этим возникла идея: оказывается, она еще не была в ресторане «Замок», над которым, по местным слухам, постоянно витали знаменитые Коварство и Любовь.

Грязнов успел с экскурсией посетить это заведение – с огромным камином, уютно расставленными столами и чудесными видами из окон. Один минус: в этом сработанном под старину «Замке» постоянно толчется грузинская публика. Черноголовые рослые парни и седеющие солидные мужчины, торгующие в Кисловодске всеми дарами родных гор, но главным образом, цветами и фруктами, прямо-таки донимали отдыхающих женщин своим навязчивым и бесконечным застольем. И такой яркой женщине, как Лина, было просто опасно находиться долго на виду у этой торговой мафии, напоминающей стаю голодных шакалов, которая при виде желанной добычи может потерять и осторожность, и вообще разум.

Поэтому, прежде чем согласиться исполнить каприз дамы, Вячеслав Иванович позвонил полковнику Горюнову и посоветовался, как быть. Тот посмеялся, сказав, что здесь больше мифов, хотя в принципе возможен любой инцидент. Он продиктовал телефонный номер и добавил, что человек, находящийся на этом номере, лично от него получит все необходимые инструкции – на крайний случай. А дама – тоже москвичка? – пусть не пугается, все будет в лучшем виде. С этим и отправились за восемь километров от Кисловодска, в ущелье, над которым гордо высился Замок.

Обстановка здесь была почти семейной, поскольку большинство присутствующих знало друг друга. И появление «новичков» вызвало тут же напряженное внимание. Причем главной фигурой здесь, естественно, была Лина. Грязнов мог спокойно отойти в тень.

Некоторое время в зале длилось как бы замешательство. Вероятно, мужчины никак не могли решить, кому сегодня должна принадлежать эта женщина. А то, что «должна принадлежать», похоже, даже не дискутировалось, вопрос в другом – кому?

Выбрав момент, Грязнов подошел к стойке баре и обратился к скучающему белобрысому бармену:

– Вы – Андрей? Мне Горюнов сказал.

– Да, здравствуйте, что вам подать?

– Я вот чувствую, что нам сегодня спокойно поужинать не дадут. Поэтому я попрошу вас, Андрей, позвонить вот по этому номеру, – Грязнов протянул ему клочок бумаги, – и сказать, что Грязнов – это я – желает уехать. Договорились?

– Как скажете, – понимающе улыбнулся бармен.

– Я кивну.

Вернувшись к столу, Вячеслав Иванович увидел, что на его месте уже сидит один из «горных орлов» и что-то очень настойчиво втолковывает расслабившейся от выпитого шампанского Лине. Грязнов положил свою тяжелую ладонь парню на плечо и, когда тот поднял к нему выпуклые свои глаза, в которых читалось: «Слушай, ты кто такой? Зачем мешаешь?» – сказал:

– Извини, любезный, это мое место… Не понимаешь? Надо повторить? – и слегка сжал плечо.

Парень невольно скользнул вниз, но тут же поднялся и обратился к Лине:

– Подумай, пожалуйста, над моими словами! – И повернувшись к Грязнову, добавил: – Я все понял, извини, уважаемый. – После чего быстро ушел в глубину зала.

– Чего он хотел? – небрежно спросил Вячеслав.

– А чего вы все хотите от бабы? – усмехнулась она с каким-то недобрым выражением. – Ты, кажется, был прав, не стоило сюда приезжать. Тогда, может, пойдем? Есть уже не хочется, а выпить мы можем где угодно.

– Как скажешь…

Грязнов жестом показал официанту, чтоб тот подошел и подбил счет. Тот кивнул и исчез. А через какую-то минуту Вячеслав понял, что исчез тот не зря, видно, успел получить соответствующее указание от кого-то из сидящих в зале.

Между тем за одним из столов началось непонятное движение. Откуда-то появился мужчина с огромным букетом желтых роз. Он почтительно склонился над тем столом, выслушал указание и направился к Лине. Официант же тем временем тащил большую керамическую вазу, которую и водрузил на стол Грязнова. Подошедший человек с букетом сделал поклон и заявил, что эти скромные цветы – знак огромного удовольствия, которое прекрасная незнакомка доставила своим присутствием. И воткнул букет в вазу. Раздались аплодисменты.

– Благодарю, – сухо кивнул ему Грязнов и повернулся к официанту: – Счет, пожалуйста, мы уезжаем.

– Нет! – тут же завопил, как зарезанный, экспансивный «цветочник». – Нельзя! Мы сейчас все до одного будем пить за здоровье и красоту этой восхитительной женщины! Все! По очереди! Пока не упадем! Ты не можешь увести ее от нас!

Грязнов почувствовал на себе давление напряженных глаз всех мужчин в зале.

– Ну пусть разок выпьют, – попросила Лина, приветливо, но с опаской улыбнувшись «цветочнику», – так уж и быть…

И тот в восторге что-то по-грузински прокричал в зал. И снова вспыхнули аплодисменты, переходящие в овацию. Кто-то поднялся с бокалом в руке. А те, в глубине зала, как по команде, вскочили и, подхватив свой стол, дружно пронесли его и приставили вплотную к столу Грязнова. Причем проделано это было настолько стремительно и ловко, что Вячеслав и уследить не успел, как уже был отрезан от Лины, оказавшейся в тесном кольце восторженных и далеко не трезвых «орлов».

Самое время, решил Грязнов и, приподнявшись, кивнул бармену. Тот улыбнулся и ушел от стойки.

К Лине тянулись руки с бокалами, а кто-то совсем решительный лил в ее бокал коньяк – до краев. Вячеслав взял свой бокал, наполнил его шампанским и, обойдя сидящего к нему спиной парня, спокойно забрал у Лины бокал с коньяком, заменив своим – с шампанским.

– Ты зачем?! – вскричал разгневанный молодец.

– Разве она – твоя жена, что ты так кричишь? – спросил у него Грязнов и, взяв свободный стул, уселся возле Лины. – Я думаю, что всякому гостеприимству есть предел, уважаемые.

– У нас нет предела! – воскликнул все тот же молодец.

– Ах, значит, беспредел? Но тогда и разговор другой!

– Вах! Не слушай его, генацвале! – поднялся крепкий мужик средних лет с золотыми перстнями на пальцах. – Извини его. Он немного выпил для своего удовольствия и запутался. Разреши, уважаемый, мне, как старшему, хорошее слово сказать?

– Прошу. – Грязнов сделал приглашающий жест.

– Легенда гласит: когда в одинокий замок случайно залетает золотая птица, великий грех тому джигиту, который навострит свою стрелу…

Грязнов слушал кавказский экспромт вполуха. Пусть говорит. Пускай все говорят. Они, пока болтают, не опасны. Они сейчас как павлины будут распускать свои хвосты не столько даже перед самкой, сколько друг перед другом. А часы тем временем тикают.

Ораторы вскакивали один за другим. Недружелюбно поглядывая на Грязнова, они, изнывая уже от похоти, глазели на Лину. А она, сообразив, что выказывать какое-либо предпочтение сейчас очень опасно, с улыбкой кивала каждому новому оратору, понемногу отхлебывая из своего бокала.

Кульминация наступила, как всегда, неожиданно.

В зал вошел милицейский капитан, а за ним проследовали, но остановились в дверях двое автоматчиков. Грязнов обернулся, и капитан увидел его. Четко подошел, вскинул ладонь к козырьку фуражки:

– Товарищ генерал, разрешите обратиться?

– Обращайтесь, – спокойно кивнул Грязнов.

– Товарищ генерал, полковник Горюнов прислал за вами с супругой свою машину. Охрана со мной.

– Вижу. Благодарю за службу. Сейчас, капитан…

Грязнов поднялся, взял бокал с коньяком и сделал знак «внимание», но все за столом и так молчали.

– Здесь говорили красивые и благородные слова, которые можно отнести в адрес любых женщин, особенно таких замечательных, как ваши матери, жены, сестры, дочери, подруги наконец. За них я и поднимаю этот бокал. И пусть они будут всегда самым лучшим украшением Кавказа! – Грязнов медленно, словно смакуя, осушил полный бокал до дна, перевернул его, потом поставил и добавил: – А ваше уважение нам очень приятно. И на память о вас, уважаемые, моя дорогая супруга конечно же с удовольствием примет этот замечательный букет. – Грязнов бесцеремонно вытащил розы из вазы и взял Лину под локоть. – Пойдем, дорогая, нас ждут. Извините, друзья, служба зовет!…

Ушли в полной тишине.

У входа в ресторан стояла «Волга» начальника с горящими на крыше проблесковыми огнями. Капитан открыл заднюю дверцу, пригласил садиться.

– Спасибо, – сказал Грязнов. – Как звать-то?

– Сергей, – ответил капитан и добавил после паузы: – Громыхало.

– Ну ты даешь! – восхитился Грязнов. – Еще раз спасибо, капитан.

Он сел в машину следом за Линой и приложил палец к губам, потому что заметил, что она готова разрыдаться от хохота. Но волю своим чувствам она дала, лишь когда они подъехали к санаторию. Водитель высадил их у арки ворот, попрощался и укатил.

– Какая же я дура! – воскликнула наконец Лина. – Ведь должна же была догадаться!

– О чем?

– Господи, тебя ж генерал провожал! – не унималась она. – Так кто же ты на самом деле, о муж мой неожиданный? И вообще, что ты теперь собираешься делать со своей случайной супругой?

– Решим, – спокойно ответил Грязнов, а на душе у него немного скребли кошки: в самом деле, как быть? Это ж не Москва.

– А ты и вправду генерал? Или это вы меня просто разыгрываете?

– Сама-то как бы хотела?

– Конечно, генерала! Ты у меня тогда первый в жизни!

– Договоримся, – лаконично ответил Грязнов.

– Но как теперь быть с широким кавказским гостеприимством? – спросила Лина, обнимая букетище роз. – Их ведь тоже надо куда-то приспособить на ночь. Иначе загнутся.

Грязнов вовремя вспомнил старый Санин анекдот. Про новых русских. Один жалуется другому, что лечащий врач категорически запретил ему пить. «А ты ему башлей отстегни, – советует второй. – Я своему штуку баксов сунул, так он мне тут же все разрешил!»

Смех– то смехом, но это и был единственно возможный на сегодня вариант. В санатории было уже темно, народ в большинстве спал, все-таки уважая режим, и лишь немногие грудились в темных гостиных у телевизоров. Бдел и дежурный швейцар, или охранник, хрен его разберет. И он буквально с двух слов понял Грязнова, особенно когда в его пальцах зашуршала пятидесятидолларовая купюра. Большего этот страж, решил про себя Вячеслав Иванович, и не стоил. И угадал…

В эту короткую летнюю ночь повторилось многое из того, что ими обоими было уже с успехом пройдено. То, да не совсем, взахлеб повторяла Лина, демонстрируя чудеса акробатики, ибо все теперь происходило, как она выразилась, на генеральском уровне. С генеральским уклоном.

Под утро она вдруг заявила:

– Не-а, а я бы все-таки не смогла стать твоей женой.

– Почему? – И вопрос был тоже интересным.

– Дурачок, да потому, что никакая жена не будет испытывать того, что я с тобой. И вообще, гораздо интереснее быть любовницей.

Грязнов не сразу оценил сказанное. А потом подумал, что эта великолепная стервоза абсолютно права: курортные романы тем и прекрасны, что часто бывают бурными, зато, как правило, не имеют продолжения. А значит, ни к чему и не обязывают…

Она настойчиво просила не провожать ее. Грязнов сделал вид, что согласился, хотя и очень неохотно. Однако любопытство было сильнее. Тем более что и наблюдать можно было издалека: букет желтых роз выглядел отличным маяком.

На площади у Курзала Ангелину встречали. Возле белой «Волги» ее ожидал с заметным нетерпением тот самый черноголовый, с прилизанными волосами, будто он только что из парикмахерской, парень, который провожал ее в Москве. Надо понимать, сослуживец. Интересно, какая еще работа их ожидает?

Парень чмокнул Лину в щеку, а она, нервно оглянувшись, тут же, следом за букетом, нырнула в «Волгу».

– Вот так! – с легкой грустью подвел итоги Вячеслав Иванович Грязнов, не обращаясь ни к кому конкретно. – Ну что ж. Бог даст, теперь уж точно никогда не свидимся…

Он даже и представить себе не мог, насколько снова ошибался. А пока вынужден был сделать признание: познать женщину до конца – задача, невыполнимая даже для гигантов. И с этой спасительной мыслью он отправился долечивать подорванное здоровье кислыми водами подземных источников…

Глава вторая. НЕПЫЛЬНАЯ РАБОТЕНКА

– Денис, есть шанс подзаработать!

Слова адвоката Юры Гордеева звучали песней. Но Денис Грязнов, практически постоянно, за редкими исключениями, занятый проблемами, как прокормить свое детективное агентство «Глория», не спешил радоваться вместе с приятелем.

– Пропал, что ли, кто-нибудь? – спросил он, прикидывая, кого из своих парней надо будет отозвать из вынужденного отпуска.

– Нет, надо отследить стареющего павиана.

– Господи, а сколько годков-то ему, твоему павиану?

– Полтинник с хвостиком. Но, как говорится, седина в бороду – бес в ребро. Тут, понимаешь, подруга одной моей клиентки обратилась. Дамочка, должен тебе доложить, очень даже вполне.

– А ты разве уже можешь выбирать себе клиенток? – удивился Денис, отлично зная, что дела и у адвоката в последнее время складывались не так чтоб уж и очень.

– Клиентка старая, в смысле давнишняя. Так вот она и посоветовала своей подруге обратиться за помощью ко мне. Ну а я, как всякий благодарный товарищ, а еще и потому, что мне там делать нечего, переадресовываю ее тебе. Впрочем, если ваше агентство перегружено, ты всегда можешь отказаться, позвоню еще кому-нибудь.

– Отзвонить успеешь, объясни, в чем суть?

– Бабе, между прочим, тоже полтинник, но выглядит на десяток лет моложе. В соку девушка, умеет глазками стрелять. Я, честно говоря, не знаю, зачем ей нужно отследить мужа. Одна моя знакомая, еще в юности, в таких случаях, ну когда ей любовник изменял, с ходу заявляла: сейчас найду себе мужика и буду мстить, мстить и мстить! Не знаю, Денис, может, хочет поймать муженька на горячем и вместе с разводом отсудить у него хорошенький куш? И такое бывает.

– А муж этот, павиан-то, кто у нас?

– А он у нас директор какого-то крупного оборонного института, я вообще-то не очень интересовался. Закрытая тематика.

– Оборонный? Да кто ж меня туда пустит?

– А-а! Тут и вопрос! Там, на самом объекте, как я уловил, у нашей дамочки хорошо поставлена агентурная сеть. И уже имеются некоторые кандидатки утешить павианчика. Но сам процесс, по утверждению супруги, оскорбленной до глубины, понимаешь, души, проистекает где-то на стороне. Вот и надо отследить и выяснить. Ты не обижайся, но я, давая адрес «Глории», заметил ей, что ты – крупнейший в стране и тем более в столице спец по этой части. И любовничков выщелкиваешь как семечки.

– Благодарю за рекомендацию, – с чувством произнес Денис и расхохотался. – Да, нам только этого и не хватает.

– Мой тебе совет. Если все же согласишься, то малость покапризничай, надбавь себе цену. Бабочка, видно, не бедная, явилась вся в таких брюликах, что кое-кому мало не покажется. Обычно к нашему брату в таком виде не ходят, напротив, всячески демонстрируют скромность доходов. Дело-то, прямо скажем, щекотливое, я могу и цену заломить. Может, дура, а может, простота наивная. Словом, сам решай. В любом случае процента за клиентку я с тебя не возьму.

– Ну ты нахал, Гордеев! – делано возмутился Денис. – Да я с тобой за такие слова!… Отныне можешь сам носиться, высунув язык, за своими клиентами! Я лишаю тебя своей помощи.

– Ты уже и шуток не понимаешь? Значит, дела неважные…

– Вот тут ты прав. Ладно. Когда она явится?

– Сперва позвонит, а я обещал ей предварить. Ну, всех благ.

– И тебе тем же концом…

Но женщина явилась без звонка. Денис подумал, что она боялась получить отказ еще по телефону – ну как же, замутил ей мозги адвокат!

Людмила Николаевна Самарина – так было написано на ее визитной карточке – на этот раз обилием брюликов не блистала. Наоборот, одета была скромно, хотя и дорого. Одежда, поди, от каких-нибудь знаменитых фирмачей, сидит на фигуре как влитая. Сама невысокая, но видная, во всяком случае мужской взгляд ее не пропустит. Чего же не хватает павиану-то? Или она из феминисток? Или, не дай бог, из этих, из мужефобок?… Взгляд у нее немного странноватый – быстрый и словно бы подозрительный.

Денис вежливо поднялся навстречу, мягко пожал протянутую руку и отодвинул от стола стул, приглашая сесть. Она опустилась на стул. Не села, как все нормальные люди, а именно опустила свое гордое тело и застыла с выпрямленной спиной, словно какая-нибудь ветхозаветная аристократка.

Но разговор повела прямо, не краснея и не смущаясь, хотя речь, в общем-то, шла о самом банальном адюльтере. И ей в нем отводилась унизительная роль.

А суть дела заключалась в том, что у мужа Людмилы Николаевны завелась любовница. Это уже не подозрения, а реальный факт. Самарина и сама почти полтора десятка лет проработала на «Мосдизеле», так теперь назывались научно-производственное объединение и исследовательский институт, знакома с большинством сотрудников и сотрудниц, отлично информирована о делах и проблемах, тем более что Самарин с начала перестройки и по сей день возглавляет НПО.

Теперь о самом генеральном директоре. Ему пятьдесят три года, он академик РАН, признанный специалист в области морского вооружения. Самарина не стала вдаваться в подробности, но Денис понял, что речь шла, скорее всего, о новых торпедах, сведения о которых нет-нет да и просачивались в прессу. Что-то там было супер – не то взрывное устройство, не то уникальные ходовые качества, а может быть, и все, вместе взятое. И руководил процессами создания, испытания и дальнейшего производства, по существу, один человек – Всеволод Мстиславович Самарин.

Всю совместную жизнь, разве что за исключением последнего года, а Самарины состоят в браке четверть века, двое детей растут, одна школу заканчивает, а другой в институт поступил, Людмила Николаевна не могла нарадоваться на мужа – спокойный, добрый, заботливый, в меру сексуальный…

– Ну вы понимаете меня, – без смущения исповедовалась Самарина, – мужчина в том возрасте, когда у него вполне могут появиться какие-то интересы и на стороне. Так вот же, не было ничего этого! До прошлого года. И тут его вдруг будто подменили…

– С цепи сорвался? – без улыбки спросил Денис. – Или, как говорят иногда, просто отвязался?

– Первое – точнее, – серьезно сказала Самарина. – И мне известна причина. У нас работает… – это она по привычке сказала «у нас», – доктор технических наук Роберт Нолин, большая умница, энциклопедически образован, технарь до мозга костей и при этом тонкий эстет, можете себе представить? Ему шестьдесят с хвостиком, но выглядит на сорок. И вот не так давно, я уже сказала – в прошлом году, в октябре, что ли, Роберт попросил Масика… извините, это у меня сорвалось, по-домашнему… Словом, попросил моего мужа взять на работу Ангелину, последнюю супругу Роберта. Он дважды был женат. Что я могу о ней сказать? Ну яркая особа, вдвое моложе Роберта, успела защитить кандидатскую. Но я почти уверена: не своими знаниями при этом пользовалась, а исключительно собственными физическими данными. Поверьте, сейчас во мне не злость говорит и даже не ревность. Просто то, что уже произошло, представляется мне поистине чудовищным! За какие-то месяцы Самарина словно подменили. Он стал нетерпимый, грубый, резкий, гонор откуда-то появился… вплоть до обычной житейской жадности. А между тем сам зачастил по заграницам, по Америкам, Европам. Всюду семинары, симпозиумы. И постоянно рядом с ним эта Ангелина! Сучка сексуальная!

– А какую должность она занимает в объединении?

– Черт ее знает! Что-то по связям… Ну скажите, какие могут быть контакты, тем более с иностранцами, если ты работаешь в закрытом заведении?… Раньше, какие-то десять лет назад, о подобном и помыслить никто бы не решился! А нынче у нас на дворе демократия, как же! Не знаю, не знаю… Куда власти смотрят?…

– Ну этот вопрос не ко мне. Точнее, не по моему профилю. Некоторую суть вы мне обрисовали. А теперь скажите: в чем вы видите мою помощь? Ну хорошо, в конце концов, возможно, нам удастся предъявить вам документальное подтверждение измены вашего мужа с этой Ангелиной. А дальше-то что? Я вам, уважаемая Людмила Николаевна, так скажу. По моей статистике, хотя я не могу считать ее достаточно полной и убедительной, после фиксации акта измены одного из супругов более пятидесяти процентов семей разваливаются. У вас двое детей, пусть уже в чем-то даже самостоятельных, вам это надо?

– А что вы предлагаете? – Она посмотрела на Дениса почти враждебным взглядом.

– Вообще, предлагать – не в моих правилах. Но в вашей ситуации я бы, пожалуй, предложил самый простой ход. Устройте мужу скандал, пообещайте поломать его служебную карьеру. Это может быть посерьезнее всяческих адюльтеров. А если он настоящий ученый, как вы утверждаете, он, возможно, не захочет губить свое научное имя. Встретьтесь, в конце концов, с этим Нолиным. Только постарайтесь не переборщить, не выглядеть этакой базарной бабой. Договориться всегда ведь есть возможность.

– Я не исключаю, что вы правы, Денис Андреевич, но мне в любом случае необходимы конкретные доказательства его измены. А то ведь сами знаете – начнется: тебе почудилось, ты с ума сошла от безделья – будто семья и дети не требуют времени! – ты слушаешь таких же дур, как ты сама, и так далее. Проходили.

– Ну что ж, тогда, как говорится, заключаем соглашение. Вы платите, мы добываем свидетельства. Может быть, для облегчения нашей работы у вас найдутся фотографии объектов? Институт ваш закрытый, посторонним, видимо, вход закрыт. Мы, конечно, можем добиться любого разрешения, но – время, да и особо привлекать к себе внимание в таких ситуациях нежелательно.

– Я вам дам фотографию мужа. А ее просто покажу. Мы подъедем на вашей машине к институту, подождем, когда она появится, и я вам ее покажу. Только придется несколько дней подождать.

– Почему?

– Дело в том, что в настоящее время и мой муж, и эта стерва находятся в очередной командировке. Они улетели в Штаты опять вдвоем. Господи, дай мне силы терпеть!

Денис с демонстративным сочувствием посмотрел на эмоциональную женщину, покачал головой, как бы призывая ее к дальнейшему библейскому терпению, и вежливо поинтересовался:

– Когда, по вашему мнению, они должны вернуться?

– В конце этой недели. Так мне сказали в дирекции. Но… вдруг они захотят задержаться на день-другой, не знаю.

– Мой телефон у вас имеется. Я жду вашего звонка. А может быть, даже имеет смысл моим сотрудникам встретить их прямо в аэропорту? И такие случаи бывали: человек прилетает на день раньше, чтобы… ну вы меня понимаете?

– Если так случится, он у меня сильно пожалеет!…

Денис понял: действительно пожалеет. Людмила Николаевна, похоже, дошла до предела. И готова к тому, чтобы его перешагнуть.

– Хорошо, подождем, – вздохнул Денис.

Работа предстояла самая банальная. И, как говорится, не пыльная. Но когда твоя контора сидит на полуголодном пайке, и это – хлеб. Лето – такое время…

Международный симпозиум по проблемам разработок новейших систем энерго-силовых установок на объектах морского базирования на этот раз был организован на базе Массачусетского технологического института в Кембридже, в пригороде Бостона, и в этом имелся определенный смысл.

Предыдущие симпозиумы и семинары проходили, как правило, в Пенсильванском университете, где имеется лаборатория прикладных исследований, занимающаяся разработками, связанными с технологиями скоростных подводных и надводных объектов, а конкретно – торпедами с принципиально новыми физическими характеристиками.

Но большинству ученых было известно, что данная лаборатория активно участвует в работе так называемого Национального научно-исследовательского совета Соединенных Штатов, который, в свою очередь, представляет собой нечто вроде трансмиссии между американскими компаниями и спецслужбами. Иначе говоря, имеет прямое отношение к разведывательному сообществу США. А абсолютное большинство европейских ученых, зная эти взаимосвязи, весьма неохотно делится секретами собственных исследований и научных открытий. Отношение к шпионам в ученом мире было всегда, мягко говоря, прохладным.

Бостон же с его великим Гарвардом и Эм-ай-ти (по-американски, а если упрощенно по-русски – Массачусетской «технологичкой») считался крупнейшим центром именно научной мысли, и этим все сказано. Хотя как еще посмотреть…

Эрнст Дроуди являлся руководителем частной компании «Нептун», о деятельности которой было известно очень немного. Да, проблемы новейших технологий. Но это была, опять-таки говоря по-русски, его «крыша». На самом же деле отставной капитан первого ранга и бывший кадровый сотрудник военно-технической разведки ВМС США господин Дроуди являлся представителем той самой лаборатории прикладных исследований Пенсильванского университета и занимался исключительно сбором и анализом передовых разработок в области создания оружия морского базирования, а также участвовал в размещении заказов на их проектирование в научных центрах и университетских лабораториях Соединенных Штатов.

Выйдя, как сказано, в отставку, Эрнст Дроуди регулярно приезжал в Россию в качестве генерального директора компании «Нептун». Резкое «потепление» отношений между Россией и Штатами, особенно в области научных исследований, материальная помощь российским ученым и представителям высшей школы помогали американцу посещать некогда абсолютно закрытые для него НИИ в Москве, Санкт-Петербурге, Новосибирске и других городах. Но интерес его, распространявшийся на новейшие технологии вообще, главной своей целью имел усовершенствованный вариант так называемой УГСТ – универсальной глубоководной самонаводящейся торпеды.

А все дело в том, что в последние годы на мировых рынках вооружений Россия начала выставлять такие образцы торпед, которые по своим параметрам далеко превосходили остальные аналоги, в том числе и зарубежные. Опытному разведчику Дроуди не составило великого труда вычислить «отца» УГСТ.

Во всем мире сегодня преобладают торпеды с электрическим ходом. Последняя модель УГСТ предлагала принципиально новые физические характеристики. На практике это означало выход на большие глубины – свыше пятисот метров, скорость до пятидесяти узлов и наконец гораздо большую дальность поражения – свыше шестидесяти километров. Но, пожалуй, самое главное заключалось в том, что эта торпеда становилась неуязвимой для сегодняшнего поколения гидроакустики.

Родилась же эта уникальная торпеда и продолжала совершенствоваться в научно-исследовательском институте, входящем в научно-производственное объединение «Мосдизель», коим руководил сравнительно еще молодой, но весьма маститый академик Самарин.

Но академик, доктор наук, лауреат и прочее – это для русских, в Штатах достаточно высокого звания профессор, господин доктор, и все коллеги будут относиться к тебе с огромным почтением. В Штатах! В России же, как убедился Эрнст Дроуди, просто обожали свои многочисленные звания и регалии. Самарин не был исключением. Это Дроуди понял быстро, едва познакомившись с русским ученым на предыдущем пенсильванском семинаре. Тогда же он «положил глаз», как выражаются русские, на вызывающе яркую спутницу ученого. И подумал, что все в жизни происходит не просто так. Особенно там, где это касается все еще загадочной России и ее обитателей.

В Филадельфии Дроуди был исключительно доброжелателен и даже более, чем, возможно, требовалось, щедр с русской парой. И – никакой политики! Исключительно чистая наука! И бесконечные сожаления по поводу того, что правительство России уделяет так мало внимания своим гениям. Может быть, стоит похлопотать о гранте под будущие исследования и разработки? Впрочем, эта тема становилась скользкой, едва она касалась государственных тайн. Действительно, не надо излишне заострять вопрос. Но женщина! Она была просто восхитительна в своей обаятельной наивности! Вот уж истинно – настоящая верная спутница большого ученого. Да, все мы человеки, у каждого имеются свои слабости, или, как говорят англичане, свой скелет в шкафу…

В Бостоне Эрнст Дроуди решил уже не церемониться. По его мнению, почва была достаточно удобрена, подготовлена к удачному посеву и, естественно, снятию небывалого урожая.

Номера в роскошной гостинице для ученого из России и его помощницы были сняты не рядом, а на соседних этажах, однако оба отличались безукоризненным комфортом. Ну что поделаешь, так получилось… Дроуди был искренне расстроен тем, что профессор… экскьюз ми, господин академик будет вынужден не стучать косточкой пальца в стенку, вызывая к себе в апартаменты свою спутницу, а ему придется для этой цели пользоваться телефонной трубкой. Зато все остальное!… Истинное американское гостеприимство обычно дорого стоит, но не для вас, господа…

И мистер Дроуди, сухощавый, рослый и прямой, как палка, с коротким седым ежиком, тщательно выбритый и пахнущий дорогим французским парфюмом, с удовольствием проводил мадам Нолину в ее апартаменты, где на ночном столике у широкой постели лежала традиционная Библия (на русском языке), а в выдвижном ящичке – целый набор контрацептивов – в Америке масса всевозможных соблазнов. Не угодно мадам ознакомиться?…

Эрнст – или Эрик, как очень скоро по-свойски стала называть его жадная до удовольствий русская красавица, – не пожалел о своей предусмотрительной щедрости. Два-три подобных контакта, и из мадам, по-русски говоря, скоро можно будет вить веревки…

Дроуди быстро сообразил, что слабости русского гения есть результат поразительной силы и способностей его подруги, и неторопливо, но настойчиво усилил натиск.

Перед глазами красавицы замаячили большие, и даже очень большие, деньги. Аргументация Дроуди была проста и доступна для понимания и полного идиота, если бы таковой оказался перед ним. Ангелина же дурой себя вовсе не считала и отлично понимала, что, когда тебе предлагают сделку стоимостью полмиллиона долларов, никакой благотворительностью, несмотря на любые уверения, здесь и не пахнет.

Дроуди предложил купить всю документацию, связанную с последними разработками по УГСТ. При этом он уверял, что ничего противозаконного здесь не будет. Россия уже неоднократно демонстрировала различные модификации данного изделия на международных салонах вооружения, разумеется не раскрывая при этом каких-то своих секретов. Но все мы живем в таком мире, где кардинально, принципиально новое долгое время сохранить в тайне просто невозможно. Дело только во времени. И то, что сегодня придумал академик Самарин, завтра вполне может стать подобным же открытием любого зарубежного его коллеги. Но если сегодня новое слово Самарина стоит очень дорого, то завтра уже никто не захочет, по-русски говоря, отстегнуть ему большие бабки. И рассчитывать на какое-то признание он сможет разве что где-нибудь в странах третьего мира к примеру, на Ближнем Востоке. Но для этого еще придется перешагнуть определенные запреты, продиктованные международными договоренностями.

И еще приводил Дроуди вполне достойный с его точки зрения аргумент. Продавая сведения об УГСТ на Запад, академик Самарин ничуть не способствовал ухудшению обороноспособности своей страны. Напротив, он даже способствовал бы тем самым созданию равных условий между мировыми державами. В конце концов, никакой новой мировой войны, к счастью, не предвидится, а на любой яд всякое уважающее себя государство постоянно готовит противоядие. Так что и предательства интересов Отечества тут тоже не наблюдается. А вот коммерческий интерес – он наличествует!

– Давайте говорить честно, – предлагал Дроуди своей собеседнице, – разве ваш институт, ваше министерство или, в конечном счете, ваше государство оценит по достоинству работу вашего шефа? Ну повесят ему на грудь очередную бляшку. Еще какое-нибудь звание придумают. И что дальше? А я предлагаю пятьсот тысяч долларов – и без всяких налогов. Как вы говорите, черным налом. При этом ваши разработки у вас же и остаются! Ну на худой конец, мы, вероятно, всегда сможем договориться о том, чтобы испытания нового изделия были проведены у вас не в ближайшее время, а, скажем, через три-четыре месяца. И все. Разве небольшая оттяжка во времени не стоит половины миллиона?

Дроуди прекрасно видел, как под полусонной пленкой, прикрывающей прекрасные глаза женщины, вспыхивают, словно невзначай, острые огоньки. Так, наверное, пантера, увидавшая добычу и уже рассчитавшая свой прыжок, в последний миг прикрывает глаза, чтобы ненароком не выдать своих намерений. Дроуди все видел, но не торопил. Шелест купюр был еще недостаточно слышимым для дамы, и пока не закипела ее душа от обилия соблазнов. Достаточно скромный быт пенсильванского семинара не открыл ей в прошлый приезд в Штаты сияющих перспектив. А здесь, в Бостоне, прежде чем прийти к окончательному решению и оказать необходимое воздействие на своего патрона, дамочка должна на себе почувствовать в полной мере, как она выглядит наяву – роскошная жизнь.

Дроуди умел изображать из себя обаятельного мужчину, профессия к тому обязывала. И он постарался в свободное от научных разговоров время организовать прием русских гостей по максимуму. Старания должны были с лихвой окупиться теми дивидендами, которые сулили последние разработки академика Самарина. Шикарные приемы в честь русского ученого в лучших отелях Бостона, завтраки и ужины на океане, обилие дорогих сувениров для Самарина и его дамы, искреннее почтение, коим был постоянно окружен академик, – все было брошено в атаку ради одной-единственной цели: тайны УГСТ.

Первой, как и рассчитывал американец, сдалась Нолина. Во время одной из прогулок на яхте она сказала, что беседовала со своим шефом, и тот, являясь человеком в первую очередь здравомыслящим, ответил ей, что готов подумать о предложении мистера Дроуди. А повод для более конкретного разговора может представиться в Москве, ну к примеру, на следующей неделе. Он, пожалуй, пригласит американца в свой институт, где они смогут уже в деталях обсудить сделку.

Дроуди понял, что большего сейчас не добиться, и удовлетворился сказанным. Однако натиск на даму не уменьшил: ему требовалась ее безоговорочная преданность. А достичь этого можно было одним путем, и он добился благосклонности Ангелины во всех смыслах. Жадная до новизны, женщина не могла отказать себе в удовольствии совершить небольшую автомобильную прогулку на ранчо одного из приятелей Дроуди. Уговорила и шефа. И пока тот под руководством блестящего тренера учился владеть клюшкой для гольфа, Ангелина без всяких помех удовлетворила и свою постоянную страсть. А Эрнст отныне стал для нее Эриком, разумеется, наедине. Очередная золотая безделушка стала выражением его искренней благодарности любвеобильной подруге русского академика…

…Паспортный контроль они проходили в Шереметьеве-2 порознь, в разных секциях. Как рассорившиеся любовники.

Считая себя женщиной предусмотрительной, Ангелина предложила Самарину на какое-то время постараться прекратить откровенную демонстрацию своей близости. Она, как и всякая другая женщина, чьи рассуждения чаще диктуются эмоциями, чувствовала, что вокруг их отношений сгущается тревожная атмосфера. И прежде всего, причиной тревоги была жена Самарина, совершенно одуревшая от домашнего безделья, неудовлетворенная самка. Иного и быть не могло, ведь все свои силы Сева вынужден был регулярно отдавать любовнице. Все бы ничего, да еще в другой ситуации, но никак не сейчас, когда запахло большим бизнесом.

Всякая неучтенная мелочь, любая семейная неприятность у директора института могла расстроить важное дело. Или вообще сорвать его. А то, что предложил американец, Ангелина не могла рассматривать без своего самого непосредственного участия. Дроуди тоже, вероятно, это прекрасно понимал. Недаром же именно ее избрал в качестве своей помощницы. Секс там и прочее – это попутные явления. Хотя, к удивлению Лины, Эрик оказался вполне удовлетворительным партнером, не так уж и стар, каким делает его седой ежик, а уж об опыте и говорить нечего – весьма профессионален. Так вот, если в данной ситуации нарушатся из-за каких-то непредвиденных обстоятельств более чем доверительные отношения Самарина и Нолиной, рухнет и весь проект. В этом была твердо убеждена Ангелина.

Имелись и другие причины. Являясь «отцом» УГСТ, академик полностью зависел и от некоторых своих сотрудников. И первым среди них был Махмуд Мамедов, ведущий конструктор института, кандидат технических наук, разработавший боеголовку торпеды. Направить его в нужное русло, по мнению Нолиной, не представляло особого труда. На то были соображения личного характера.

И наконец, серьезной фигурой в большой игре мог оказаться военпред объединения Иван Григорьевич Козлов. Тоже проблема не очень великая, но требующая для решения определенного времени.

Ничуть не сомневаясь в поразительных способностях своей активной помощницы, Всеволод Мстиславович поручил ей предварительную обработку этих двух сотрудников, решив взять на себя финальную часть, то есть, собственно, переговоры с американцем.

Все его доводы, кстати, насчет чистой коммерции не стоили и выеденного яйца. Самарин прекрасно понимал значение своей работы и ее истинную ценность. Видел и то, что ни бывшая советская власть, ни нынешняя, погрязшая в коррупции и коммерции, никогда не заплатят ему подлинной цены. Но одним почему-то разрешено продавать за границу новейшие технологии и наживать при этом баснословные барыши, а перед другими ставятся всяческие запреты в виде гостайны и прочих фетишей, призванных устрашать и без того не избавившихся от «совковой» вечной боязни предательства интересов Родины обывателей от науки. Самарин к числу последних себя никогда не причислял. Но ведь и новое время, иные отношения – лечили, никуда не денешься! Человек в конце концов живет на большой Земле, а не в узком пространстве, обнесенном государственными границами. Могли же, к примеру, американские атомщики помогать России установить паритет в мире? И мы называем их героями, хотя их деяния, возможно, в сороковые годы и выглядели антипатриотично. Нет, если рассуждать об определенном паритете, тут, несомненно, прав этот Дроуди. И в этом единственная его правота. Что же касается всего остального, то оно стоит денег. И больших. Понимая это обстоятельство, американец и предложил полмиллиона долларов. Наверное, с ним придется обсудить эту сторону общей заинтересованности. Перебарщивать, как говорится, не стоит, но поторговаться нужно…

Это может показаться смешным, но именно Лина первой заметила, что пятьсот тысяч, предложенные американцем, не очень ловко делить на четыре части – имея в виду Мамедова с Козловым. Какие-то не круглые цифры получаются. Так что будет еще о чем поговорить с Дроуди.

Лина вообще, рассуждал Самарин, в последнее время превращается в незаменимую помощницу – во всех смыслах. Понял он и зачем она учинила этот откровенный демарш в Шереметьеве. И сразу оценил, когда увидел в толпе встречающих свою Людмилу. Ее настороженный взгляд, не обнаруживший рядом с мужем его вызывающей спутницы, как-то даже потеплел.

Но Ангелина миновала контроль первой и, выйдя за барьеры, сразу увидела и искренне приветствовала супругу своего шефа. Похоже было, что Людмила даже растерялась. Как это – порознь?

– Просто мы летели в разных классах, – с улыбкой объясняла Лина, не далее часа назад убравшая свою голову с плеча Всеволода Мстиславовича. – Ой, а каких прелестных вещиц он вам накупил! Такая прелесть! Ну, бегите встречайте, а я поеду.

Подозрения всколыхнулись было в душе Людмилы, но она переборола себя и предложила:

– Зачем же вам такси брать? У нас машина, довезем прямо к дому!

– Нет, что вы, какое такси?! – изумилась Нолина и наклонилась к самому уху Людмилы: – Только вам одной и под… секретом, ладно? Меня тут один мой хороший знакомый встречает, а я так соскучилась, понимаете?

Ох и хитра была Ангелина! И настолько доверительна, что Людмила поверила ей. Да, поверила, хотя внутренне и воспротивилась: ну как же это так, вон сколько за границей пробыла, а все заботы и мысли не о муже, а черт знает о чем!… И тут же новая мысль: выходит, что же, ничего у них с Масиком не было? А как же все разговоры? Что-то не то!

Однако доброжелательность и полнейшая открытость – чуть было не подумала – подруги в какой-то степени успокоили Людмилу. А вышедший муж всего-то и поинтересовался своей помощницей:

– А где она? – и, вполне удовлетворившись объяснением жены, больше к имени Нолиной не возвращался.

Людмила же Николаевна во всей этой ситуации чувствовала себя чрезвычайно неловко. Полная обоснованных подозрений, примчалась она в аэропорт. Следом за ней в Шереметьево-2 прибыли двое сотрудников Дениса Грязнова, знающие, что им предстоит выяснить в ближайшие дни. А вот теперь, после такой спокойной встречи, после искренних – хотелось бы думать! – поцелуев мужа Людмила Николаевна ощущала себя вроде бы обманутой.

Отменить, что ли? Но как? И аванс внесен, и сыщики уже познакомились со своими объектами наблюдения. Остановить их – но тогда как все это объяснить Масику?

Заметив, что жена чем-то мучается, Всеволод спросил о доме и о здоровье детей, выслушал краткий ответ и стал сам рассказывать о своих американских впечатлениях. А Людмила слушала вполуха и размышляла: что делать? Остановилась на том, что слежку можно будет отменить и завтра. Ну пропадет аванс. Зато душа будет спокойна…

Крупный, худощавый Николай Щербак вопросительно посмотрел на тщедушного с виду Филиппа Агеева.

– А чего, есть вопросы? – удивился Филя. – Папашка в объятиях родной супруги, значит, никуда сегодня не денется. A вот куда и с кем наша дамочка путь держит, это вполне может представить профессиональный интерес. Не так?

– Пожалуй, так, – согласился тугодум Коля. – Значит, двигаем за ней. Ты заметил этого, ну, азера?

– Он не азер, а либо дагестанец, либо чечен. И вообще Кавказ на таких русских баб всегда неровно дышал. Ну, поехали?

Николай отправился к «девятке», припаркованной почти у самого выезда из зоны прилета, а юркий Филя устремился за видной издалека высокой и светловолосой женщиной, пудовую сумку которой легко, словно перышко, нес черноголовый стройный парень с лицом кинематографического джигита. Бурки ему и папахи не хватало, а то прямо молодой Зельдин. А вот мадам Ангелину лишь человек с извращенной фантазией мог бы себе представить в роли свинарки…

– Непыльная, говорит, работенка… – бормотал про себя Филя, догоняя заметную парочку и вспоминая напутствие Дениса Андреевича Грязнова. – Ну-ну, дай бог, если на свежем воздухе… Но эти определенно стремятся именно в закрытое для посторонних помещение… Ишь какие мощные когти у нашего орла! Как вцепился в свою добычу!…

Глава третья. ЛЮБОПЫТНЫЕ ПУСТЫШКИ

«Девятка» цвета мокрого асфальта следовала за зелеными «Жигулями» метрах в ста – ста пятидесяти.

Пока парочка, уже сидя в машине, пережидала, когда проходящие сзади автомобили освободят им дорогу, дадут возможность выехать со стоянки у аэропорта, индифферентно прошвырнувшийся мимо Филипп Агеев успел припечатать к «заднице» «Жигулей» металлическую магнитную блямбочку. И теперь, едучи следом, сыщики, как они гордо себя именовали, имели отличную возможность слушать и даже, если потребуется, записывать разговоры в салоне «Жигулей». Но любопытного ничего не было…

– Ну как долетела?

Голос у спрашивающего был резковатый и чуть гортанный, как у многих кавказцев, постоянно проживающих в Москве. Акцент чувствовался, но речь была правильной, без кавказских загибонов вроде «дэвушка» там или «слюшай». В общем, нормальная речь, и если не видеть говорящего, то, пожалуй, и не сразу поймешь, какой он национальности.

– Нормально…

– Соскучилась?

– Да некогда было…

– Ну уж!… Только не рассказывай мне, что заседали с утра до позднего вечера. Наверняка и на всякие удовольствия время оставалось? Не так, дорогая?

– Ты будешь сильно удивлен, но все было именно так, как ты думаешь. И заседали, и кое-что успели увидеть. Они, оказывается, перенесли семинар из Филадельфии в Бостон. Так… новые впечатления…

А вот у нее голос был явно усталый и равнодушный…

– Будем писать? – спросил Щербак.

– Пока ноль информации. Про семинар уже рассказала Самарина. Может, дальше чего будет? Ну давай включу… Стереть всегда успеем. – Филя потянулся к магнитофону и включил запись.

– Значит, ничего… Ну а этот американец, про которого ты рассказывала?

– А-а… Да. Был. Но это особый разговор. Не на бегу… Ты лучше скажи, как у тебя-то?

– Ай! Моя ханум скоро совсем озвереет от ревности. Не понимаю, кто ей мог донести? Ну и народ у нас!

– А что именно?

Она словно проснулась. А он захохотал.

– Ты ни за что не поверишь!… В Пятигорске… Ну ты помнишь!… Оказался то ли проездом, то ли торговал там – хрен его знает! – какой-то ее дальний родственник. Вот и выяснилось: он был когда-то на нашей свадьбе…

– И что?

– Да ничего! Она говорит: тебя видели в Пятигорске, что ты там делал? А чего делал? Я ж не могу ей рассказывать, как мы с тобой…

Он продолжал хохотать.

– Это совсем не смешно! – строго сказала она.

– Да брось ты! Не бери в голову. Чушь! Я ей так и ответил. Ошибся твой родственник. Покажи, говорю, мне его, я ему яйца оторву!… Ну скажи, разве он мужик после этого? Предположим, увидел знакомого с красивой женщиной… Вроде тебя. Так что он должен делать? Бежать доносить? Он завидовать должен, как говорил наш бывший великий вождь и учитель!

– Так вот, может, он и позавидовал. А ты не обратил на него внимания. Не объяснил, что к чему. Он и подумал, что ты пренебрегаешь им. А где обида, там и месть рядом. Он и кинул тебе мелкую подлянку.

– Разве что так… Но я ей, кажется, сумел вдолбить, что всю командировку просидел безвылазно на приборостроительном, в Нальчике. А в Пятигорске если кто и мог видеть меня, так лишь один раз, когда я ездил в Минводы. Убедил, по-моему…

– Видишь теперь, насколько я была права?

– Дорогая, ты всегда права. И чем больше я тебя узнаю, тем больше в этом убеждаюсь. А сегодня, когда приехал в порт, как мы с тобой и договаривались, и вдруг вижу Кикимору, ну, думаю, сейчас она устроит нашему Масику по полной программе. И как тебе удалось?

– Эта дура считает, что у нас с ним может быть что-то этакое…

– А что, разве не может?

В его голосе заметно прозвучали ревнивые нотки.

– Так это ж он сам уже не может! – рассмеялась она. – Я понимаю, что с ним происходит. Он полностью, в отличие, к примеру, от нас с тобой, утонул в науке. И там все его и мысли, и желания. Пару раз… были мы там в гостях у одного ракетчика, расслабились – океан, пляж, полный кайф… Ну погладил он меня по коленке. А мне смешно стало: будто папаша дочку приласкал! Думаю про себя: да что ж ты такой?! Ну давай, действуй дальше, отпусти pучонки-то! Я ж ведь дам, тем более рядом ни одной живой души! Нет, погладил, улегся на спину, панаму такую здоровенную на нос нахлобучил и… захрапел. Чуть не убила его!

– Бедная девочка! – засмеялся он. – Так, значит, ничего и не получила? А что, сильно хотелось?

– Как видишь! – Она вздохнула.

– Ну тогда мы с тобой быстренько поправим это дело!

– А мне совсем не надо быстренько! И вообще, я соскучилась. Эй, друг, а куда это ты меня везешь?

– Как куда? К тебе домой.

– Здрасте! А Нолин?!

– А вот он как раз пашет, бедняга. В Нижнем он, на Сормове. Вернется, как я узнал у Серафимы, сегодня ночью, самолетом. Серафима мне, кстати, время и вашего прилета уточнила. А ей постоянно названивала Кикимора, можешь себе представить? Кажется, наш Масик уже полностью под колпаком у Мюллера.

– Зря смеешься. Это очень скверно.

– Почему?

– А потому, что дела предстоят серьезные. А ему никакие хвосты и соглядатаи не нужны. Они могут крепко помешать.

– Ту имеешь в виду американца?

– А кого же еще. Ладно, поговорим… Нет, нехорошо. Ну что-нибудь придумаем… Знаешь-ка что, у меня нет ни малейшей охоты ехать сейчас домой. Тебе ведь известно: я не люблю рисковать. В таких случаях.

– Боишься за супружескую постель?

Он, похоже, начал язвить.

– Ты до такой степени изголодался, что других мыслей в голове уже нет? Успеешь. Получишь. А поедем мы с тобой давай сейчас по Алабяна, по маршала Жукова и – прямо в Серебряный Бор. Я знаю место, где мы с тобой сможем чуть-чуть оторваться.

– А что там такое?

– Приедем – увидишь. Господи, да что с тобой?! Ну дача там самаринская. А ты разве не знал?

– Откуда? Я в его компанию не вхож. Хоть и одно дело делаем.

– Ну да, он – академик! Как же! Плохо ты, однако, людей-то знаешь… А он тебя ценит. И ты, кстати, это поймешь, когда я тебе все расскажу.

– Но только потом!… А там, в Серебряном Бору, где?

– Огромная дача. И ключ у меня в кармане.

– Интересно!…

– Кажется, действительно становится интересным. – Филя многозначительно покачал головой. – Что скажешь, Николай?

– Блядский разговор, – мрачно ответил Щербак. – И сами они такие. Только я теперь не понимаю: если эта сучка не лепит горбатого, то какой смысл был у Самариной – это ведь она, надо понимать, Кикимора? – нас нанимать? Денег девать некуда? Или правду говорят, что ревность может полностью бабе глаза заслонить?

– А этой ты веришь? – с усмешкой спросил Филя.

– Ни одному слову. А чего они все какого-то американца поминают?

– Американец нас, Коля, не колышет. А вот что ключ от дачи Самарина в кармане этой сучки, это явно на что-то указывает!

– Поедем наблюдать, как эти будут трахаться? – все так же мрачно заметил Николай. – Знать бы, где дача, можно было бы их опередить…

– Ничего, – успокоил Филя, – есть у меня еще одна хитрая штучка.

Он помотал головой и полез в бардачок машины…

– А никто из них там случайно появиться не может? – после долгой паузы спросил вдруг он.

– Лето. Ребятня его где-то отдыхает. А Кикимора сюда практически не ездит.

– Это значит?…

– Ничего не значит, дурачок! Просто сам привык здесь работать. А ты разве не в курсе?

– О том, что он где-то здесь торчит постоянно, знают даже наши уборщицы. А у тебя-то какая роль?

– Самая главная! Фигаро здесь, Фигаро там! Странно, что он до сих пор тебя сюда не приглашал…

– Может быть, потому, что у нас не настолько доверительные отношения.

– Ну это дело мы, конечно, поправим. С одним условием.

– Каким?

– Ты должен быть умным и не ревновать. Вообще лучше смотреть на меня, как на пустое место. Сумеешь?

– Если дело потребует, буду стараться. Но не уверен.

– В чем же?

– В том, что мы наконец доедем. Слушай, а может, не станем ждать?

– Ты сошел с ума!

– Похоже на то… А ты разве не видишь?

– Еще как вижу!… Терпи, казак!

– Ненавижу казаков!

– Это почему?

– Ты не поймешь… – Он вздохнул. – Это слишком глубоко в крови сидит… Толстого читай, у него все написано…

– Ага, поэтому вы на наших баб как оголтелые кидаетесь?

– Ты – особая статья. Ладно, не отвлекай, а то я уже весь не в себе…

– Вэс нэ в сэбэ! – передразнила она. – Ох, все вы – кобели порядочные…

Дача стояла за высоким зеленым забором на четвертой линии Серебряного Бора, рядом с излучиной Москвы-реки. Поистине райское место в столице. По соседству с домом Самарина находились шикарные дома патриарха, иностранных послов и каких-то совсем уже новых русских. В общем, заповедное место.

«Жигули» подъехали к воротам и остановились. Мужчина и женщина вышли из машины. Он проверил дверцы и «вякнул» сигнализатором. Она тем временем открыла ключом калитку, и они удалились на территорию дачного участка.

Там было тихо. Собаки не лаяли, похоже, и сторожа отсутствовали.

Щербак подогнал машину почти вплотную к высокому забору. Филя легко вскочил на капот, затем на крышу, взялся за кромку ограды и через миг, перемахнув ее, мягко опустился… в глухие заросли крапивы. А вот на это он никак не рассчитывал.

Двухэтажный деревянный дом с длинной застекленной верандой находился в глубине участка, заросшего высоченными соснами и большими купами уже отцветшей сирени.

Агеев плечом раздвинул крапиву – приходилось двигаться почти на корточках – и снова огляделся. У ограды, возле ворот, находилась сторожевая будка. Это был небольшой одноэтажный домик с маленькими окнами, закрытыми деревянными ставнями. От него асфальтированная дорожка вела к веранде, дверь которой была открыта настежь.

«Нет, – подумал Филя, – туда нельзя». И он, пригибаясь, как это делал всегда во время проведения разведопераций еще там, в Чечне, где короткими быстрыми перебежками, а где медленно скользя через кусты, но так, чтобы колебание веток сходило за дуновение ветерка, приблизился к задней стене дома.

Здесь ставни на окнах были тоже наглухо закрыты. А к слуховому окну в высоком мезонине вела обыкновенная деревянная лестница-стремянка.

Еще раз внимательно осмотревшись, Филя ужом скользнул наверх. Полукруглое окошко было закрыто, но не заперто. Отворить его – дело нескольких секунд. И вот он уже спокойно, плавными шагами заскользил к лестнице, ведущей со второго этажа вниз, внутрь дома.

Послышались голоса. Смеялась женщина, и что-то невнятное бормотал мужчина. Они были так беспечны и заняты собой, что вряд ли услыхали бы какие-то посторонние шумы. И вот это уже было Филе на руку.

Он достал из-за пазухи плоскую коробочку, вытащил из торца ее и раздвинул в стороны усики антенны, а в открытый люк, отсекающий первый этаж от второго, опустил на тоненьком, почти паутинном, поводке крохотный микрофон. Вставленная в ухо «улитка» сразу перенесла Филю в центр событий. И в их разгар. Он усмехнулся и нажатием кнопки послал сигнал в машину, к Николаю, пусть и он заодно уж послушает эротические всхлипы и восклицания вошедшей в раж парочки…

Видимо, обоюдное желание тех было настолько сильно, что насыщение наступило быстро. Первой пришла в себя женщина и заговорила вполне нормальным и даже заметно суховатым голосом. Вероятно, в ее планы слишком уж продолжительный секс не входил. Чего совсем нельзя было сказать о мужчине, которого ей теперь приходилось останавливать, проявляя определенное недовольство его настойчивостью.

Филе давно наскучили бесконечные «охи» и «ахи», и слушал он монолог Ангелины безо всякого интереса. Там, на улице, Николай все записывает. Потом Денис Андреевич прослушает всю эту галиматью и если найдет что-то стоящее для себя и соответственно для дела, то и обратит на это внимание. Тем более что ее рассказ про какого-то американца, который чего-то хотел купить у них в институте, как показалось Филе, не имел отношения к тому заданию, которое «Глория» выполняла по заказу Самариной. Кстати, и имя ее мужа тоже ни разу не поминалось. Вероятно, парочка обсуждала какие-то свои сугубо личные дела.

Можно было, по идее, все это бросить и выбраться наружу, а затем и к машине, чтобы уже на колесах продолжать дальнейшие наблюдения за любвеобильной мадам. Филя чувствовал по настроению любовников, что этой фигней они уже пресытились и должны скоро расстаться. И потому удерживало его здесь исключительно одно: профессиональная привычка разведчика – ничего не оставлять на середине, а любое наблюдение доводить до конца. Хотя, может, никому это уже и не нужно.

Наконец они стали собираться. В смысле одеваться. Филя легко переместился в угол, за старинный комод: вдруг им придет охота заглянуть зачем-нибудь на второй этаж. Но их теперь интересовала только работа.

– У тебя с Ваней-то какие отношения? – спросила она.

– Нормальные. А в чем дело?

– Он вообще как – доволен работой? Зарплатой?

– Ну ты скажешь! Покажи мне того, кто сегодня удовлетворен своей зарплатой!

– Вот посмотришь на самого себя в зеркало и увидишь. Уж это я тебе твердо могу обещать. К примеру, сто тысяч «зелененьких», так, через недельку-другую. Устроило бы?

– Смеешься?

– Абсолютно железно. И Ване столько же. Может, чуть меньше. Как говорится, от вклада.

– А о чем вы договорились?

– О том и договорились. Встретимся днями и поставим точку. Бандура ваша очень их интересует.

– Ты имеешь в виду шестьдесят восьмую?

– А другие им не нужны. Причем условия диктуем мы. Они согласны. Там и надо-то… Господи, о чем разговор!

– А сам как отнесся?

– Так его ж идея.

– Ага. Понимаю…

– Ничего еще ты, Махмудик мой дорогой, не понимаешь, – засмеялась женщина. – И поймешь только тогда, когда получишь от меня десять пачек по десять штук в каждой. Вот тогда и мозги у тебя прочистятся, и глаза станут зоркими, как у настоящего горного орла… Эй, парень! Спокойно!… А что ты станешь делать с такими деньжищами?

– Ну ты скажешь? Деньжищи… На хороший дом, конечно, не хватит, но большую квартиру куплю. Четыре девочки, а? Каждой своя комната скоро нужна будет! И ханум вот здесь у меня уже сидит! Дышать совсем не дает… Машину хорошую куплю. Стыдно в «семерке» кататься… А еще? Я хорошо с тобой погуляю! Не в Пятигорск поедем – за границу! На Канарские острова! А?

– Достойные планы… Вот ты что-нибудь эдакое нарисуй и Ване. Или мне самой за него взяться?

– Давай я поговорю, а там посмотрим. Прикинем. Он должен согласиться. Поможет… Это вы хорошо придумали.

– Цени, кавалер! Ну, ты готов? Поехали?

– Так не хочу никому тебя отдавать!

– Махмудик! Ты ведь настоящий мужчина! И должен понимать, где главное, а где просто удовольствие. Я же тебе ни в чем не отказываю – сам видишь! Но всему свое время.

По полу застучали ее быстрые каблучки и его тяжелые шаги. Хлопнула дверь, послышался щелчок замка.

Агеев со Щербаком «довели» Махмудика с Ангелиной до ее дома на Кутузовском проспекте, где и оставили. Махмуд тут же уехал, а женщина поднялась к себе в квартиру. На сегодня практически работа закончилась, Филипп договорился с Самариной, что под окнами их дома они торчать не будут, но если ее муж куда-нибудь соберется, она им просто позвонит.

Кассету с записью они отдали Грязнову и удалились, плотоядно улыбаясь: они уже предчувствовали, какое «удовольствие» получит их шеф во время прослушивания. Сами же, за неимением пока других срочных заданий, отправились в буфет Сандуновских бань – попить свежего бочкового пивка, с которым не идет ни в какое сравнение ни бутылочное, ни тем более баночное. Но это для тех, кто действительно понимает.

С их точки зрения, наблюдение не дало практически ничего. Если не считать, правда, того обстоятельства, что мадам Нолина не просто вхожа на дачу своего шефа господина Самарина, на чем, собственно, и настаивала супруга академика, но и считает вполне возможным устраивать там любовные свидания. Однако, по ее же словам, сам академик давно и прочно потерял мужскую потенцию и, следовательно, опасности для семейной жизни Самариных с этой стороны не представляет. Что, в общем, косвенно подтвердила и сама Людмила Николаевна, открыто заявив Денису Андреевичу, что давно уже не вступала с мужем в интимные отношения.

«А может, у бабы просто климакс? – размышлял Грязнов. – И все связано именно с ее нынешним психическим состоянием? И подозрения, и ревность, и даже ярость по отношению к воображаемой сопернице?»

И он решил не особенно напрягаться. Пусть парни еще походят за воображаемыми любовниками два-три денька и бросают это дело. Аванс, в конце концов, приличный, а отрицательная информация в данном деле куда лучше положительной.

Он сунул кассету в ящик стола, решив на всякий случай ее все-таки не размагничивать. Появился новый фигурант – некто Махмуд. Интересно, кто это? Надо бы, чтобы парни смотались в институт и выяснили этот вопрос. Тоже на всякий случай. Вряд ли он будет играть какую-то роль в этом деле, хотя…

Он же знаком с Самариной и зовет ее Кикиморой. Любопытно, по какой причине? Женщина, надо отдать ей должное, никак и ничем не напоминает это болотное чудище. Значит, что же, характер? Тут может быть объяснение.

И еще. У них явно затевается какое-то серьезное дельце стоимостью в несколько сотен тысяч долларов, если не больше. И состав участников весьма узок: сам академик, его помощница, этот Махмуд и некий Ваня. И уже гонорар разделили. Интересно.

Но, придя к такому выводу, Денис постарался полностью отстраниться от него, поскольку вся эта «фигня», как выразился Филя, не имела решительно никакого отношения к тому делу, которое было уже частично оплачено. Впрочем, по словам той же Ангелины, как бишь ее, Васильевны, что-то у них должно было решиться в течение двух-трех дней. Вот приедет американец и… А что "и", покажет наблюдение…

Пока же – пустышка. Хотя и любопытная.

Следующие два дня не принесли ничего нового.

К восьми утра к большому академическому дому на улице Вавилова подавалась сверкающая лаком темно-синяя машина – «Вольво-960», из подъезда появлялся подтянутый, молодцеватый академик, шофер сам открывал ему заднюю дверь, и они уносились в Химки, где находилось НПО «Мосдизель». Вероятно, не так уж и плохи у них дела, если директор ездил на такой дорогой и неэкономной машине. Да и внешний вид его вовсе не свидетельствовал об аскетизме, о бессонных ночах, отданных науке. Был академик высок, строен, розовощек и вообще имел вид спортивный и хорошо ухоженный. По некоторым данным – о чем, кстати, почему-то умолчала жена, – увлекался модным нынче теннисом и играл довольно-таки неплохо. Казалось несколько странным, что при такой внешней форме, да и возраст невелик – пятьдесят три далеко не старость, – Самарин не одаривал супругу положенной ей мужской лаской. Ведь и она была совсем не старухой, и внешностью обладала весьма привлекательной, вот разве что характер прямой и бескомпромиссный, а тут недалеко и до сварливости. Впрочем, кто их разберет, эти академические семьи, где черную икру, поди, ложками жрут, на дорогущих автомобилях раскатывают – мадам, между прочим, приезжала в «Глорию» на новенькой «тойоте» и сама за рулем сидела, – а сами у себя даже элементарного порядка навести не могут…

Примерно в это же время, то есть в начале девятого, из многоэтажки на Кутузовском проспекте выходили Роберт Павлович и Ангелина Васильевна Нолины, и служебная тридцать первая «Волга» увозила их в сторону МКАД, а там по кольцевой все в те же Химки. Супруги выглядели несколько комично – сутуловатый, невысокий муж и рядом с ним этакая роскошная кобылка, туго обтягивающее платье которой вполне могло быть и подлиннее. Первое впечатление – постаревший папаша с рослой дочерью-акселераткой. Она заботливо поддерживала его под руку.

«М– да… -осуждающе покачивал головой Филя Агеев, следующий за ними в „Ладе“ девяносто девятой модели, в то время как Щербак сопровождал академика на разъездной „девятке“, – за причинами далеко ходить не надо… Обычная история…»

Но почему же так старательно отрицала свои возможные связи с академиком эта дамочка с откровенно вызывающей внешностью? Наверняка типичные женские уловки. Одного любовника ей не хватает и при этом необходимо сохранять свое лицо?…

Объединение, как и любое закрытое учреждение, было обнесено высокой оградой со всеми необходимыми средствами защиты от проникновения на территорию посторонних – колючкой на растяжках, фонарями, висящими на кронштейнах, и наверняка всяческой контрольной видеотехникой. Во всяком случае, парочку следящих телекамер над широкими железными воротами никто и не скрывал. А о том, чтобы просто так заехать на территорию, где находились несколько типовых зданий, большой ангар и разнообразные складские помещения, и речи идти не могло: требовался определенный допуск.

Но сыщики и не собирались там ошиваться. В конце концов, если директор где-то и проводит интимные свидания со своей сотрудницей, то не в рабочем же кабинете. Для этих целей им вполне могла служить та же дача в Серебряном Бopy, где, судя по словам той же Ангелины, исключался всякий риск, которого так не любила экстравагантная женщина.

А если они оба знали, что ничем там не рискуют, следовательно, помещение чисто. Вот и придется его оборудовать соответствующей техникой. Грязное это дело, конечно, поскольку без очень серьезных оснований никакой суд не даст разрешения на установку подслушивающей и подсматривающей аппаратуры, а значит, все это противозаконно. А в этом случае недолго и лицензию потерять, и никто с тобой вообще разговаривать не станет: это ж только подумать, за кем слежку ведете?!

Оставив Щербака перекуривать и беседовать с охраной института – Николай зондировал возможность своего устройства к ним на службу, – Филипп рванул в Серебряный Бор.

Места уже знакомые. Однако, не теряя осторожности, Филя, прежде чем проникнуть в дом уже известным ему и апробированным способом, все-таки внимательно оглядел и дом, и все остальные пристройки и помещения. Охрана, конечно, имелась, но она занималась в основном ловлей рыбы в Москве-реке и ленивым распитием пивка: урна возле сторожки, напоминавшей увеличенную в несколько раз собачью будку, была полна пустых пивных банок. Понял Филя и почему никакой охраны не было здесь в прошлый раз: вся середина дня уходила у дежурного охранника на послеполуденный кайф. Иначе говоря, либо сидел он на реке, либо крепко спал в своей будке, твердо зная, что в эти часы хозяин здесь не бывает.

И вот, дождавшись, когда сторож – бородатый дядька в поношенных камуфляжных портках и зеленой майке, – забрав удочки, удалился в сторону прибрежных камышей, Филя начал действовать.

Наученный профессиональной осторожности, он первым делом решил убедиться, в самом ли деле чист дом от всяческих «проникновений» со стороны. Если что-то здесь и могло интересовать, то в первую очередь большая гостиная и спальня, где в прошлый раз кувыркались любовнички. Кухонька была крошечная, в ней с трудом разместились бы двое человек. Да и время секретных разговоров на кухнях уже миновало.

Методично, шаг за шагом осматривая помещение и выбирая наиболее удобные точки для установки следящего устройства, Филя нашел два подходящих места: угол в гостиной, где висела на полированной подставке большая голова оленя с ветвистыми рогами, запыленная и с паутинками на кончиках отростков, – их, видать, лет сто уже не касалась рука с мокрой тряпкой и еще столько же не коснется, – и хрустальные бра в спальне. Этих, последних, было четыре штуки – по светильнику на каждую стену. Расположены были бра довольно высоко, и их хрустальные листья, свисающие на золоченых нитях, тоже были пыльными, но это обстоятельство здесь никого не беспокоило.

Филя понял фразу мадам Ангелины о том, что Кикимора не любит сюда заглядывать: верно, женской руки не чувствуется.

Бра включались последовательно от одного выключателя. Плотные ставни делали комнату совсем темной. Но в полной темноте такая дама, как Ангелина Васильевна, вряд ли будет заниматься любовью, вот и в прошлый раз здесь был рассеянный свет. Значит, расчет правильный – камера будет питаться прямо от сети.

Установить и замаскировать миниатюрное устройство было для Фили делом пяти минут. Перейдя в гостиную, он решил то же самое проделать и с головой оленя. Как и в спальне, он придвинул стол, поставил на него стул – потолочки-то о-го-го! – метра под четыре. Забрался Филя поближе к оленю и стал внимательно осматривать его. Правый глаз чучела животного был серый от пыли. Филя передвинулся к левому и… чуть не рухнул со своего сооружения! На него глядел чистенький темный глазок такой же, как у него, миниатюрной телекамеры. Ну, блин!

Филя замер. Потом неслышно слез и передвинул стол, чтобы выйти из сектора обзора. Снова поднялся и стал изучать прибор. От головы шел к сети едва заметный проводок. Но в настоящий момент камера была отключена. Филя с облегчением вздохнул.

Питалась она тоже от электросети, и включение ее производилось довольно хитроумно: для этого достаточно было в одной из комнат просто включить свет. Филя знал эту систему. Предполагал также и кто ее мог тут установить – скорее всего, Федеральная служба безопасности. Получается, не все так уж и просто!

Требовалось принять срочное решение. Ставить в другой глаз свою – можно крепко влипнуть. Подключиться к этой – еще опаснее. И Филя слез со стула, со стола и поставил мебель на свои места. В конце концов, на столе или в креслах в гостиной любовью вряд ли занимаются, для этого имеется другое, более подходящее место. А вот государственные тайны, если таковые решаются в этой гостиной, пусть они останутся на совести тех служб, которые в них и заинтересованы. Сделаем так, чтоб мухи отдельно и котлеты – тоже отдельно. И мы здесь, на рогах, не были и ничего не знаем. С тем Филипп Агеев и покинул слишком уж, оказывается, гостеприимную дачу академика Самарина…

Простое, в сущности, дело – уличить беспечных любовников. Но Денису все не давал покоя многократно упомянутый американец. Оборонка, конечно, и есть оборонка, однако академик Самарин не являлся полностью закрытой фигурой, как еще в недавнем прошлом знаменитые создатели ракетных и противоракетных систем – те же Королев, Челомей или Глушко, как тот же президент Академии наук Мстислав Келдыш, которого разве что весьма узкий круг знал в качестве Главного Теоретика. И Денис отправил своего бородатого компьютерщика Макса пошарить в сети и собрать все, что известно о деятельности Всеволода Самарина. Хорошо бы и то, что неизвестно.

Результаты, даже первые, что называется навскидку, озадачили. Ну академик, один из самых молодых, генеральный директор объединения, хобби – теннис, причем небезуспешное участие в московских соревнованиях, значит, демонстрация своей открытости, частые выезды за границу на оружейные салоны. Однако направление его деятельности совсем не располагало к подобной открытости. Предметом его исследований были энергосиловые установки с принципиально новыми техническими характеристиками на морских и воздушных торпедах. В чем могла заключаться эта принципиальная новизна, имели представление разве что узкие специалисты. Денис себя к таковым ни при каких обстоятельствах отнести не мог. Да и не собирался. По информации Макса, к данным исследованиям прикован пристальный интерес многих иностранных фирм и научных заведений, занимающихся той же тематикой.

И в этой связи особо настораживало Дениса теперь сообщение Филиппа Агеева, обнаружившего на даче академика следящее устройство. И здесь на первый же вопрос имелось два ответа: либо имеет место научно-технический шпионаж, либо господин академик находится под довольно прочным колпаком у наших собственных спецслужб. Камера стоит не первый день, на что указывает довольно приличный слой пыли вокруг. Хотя настоящим умельцам «запылить мозги» ничего не стоит. Филя правильно сделал, что не стал ничего предпринимать в отношении этой неожиданной находки. Но сам процесс слежения за академиком, предпринятый по требованию его эмоционально взбалмошной супруги, мог пахнуть чем-то более серьезным, а возможно, и чрезвычайно опасным, нежели обличительные фотографии самого элементарного адюльтера.

Придя к такому выводу, Денис решил наблюдения за обоими действующими лицами не снимать, но обязательно посоветоваться на этот счет с родным дядей, начальником МУРа Вячеславом Ивановичем Грязновым. Его опыт в делах подобного рода не подлежал сомнению.

В конце рабочего дня Денис позвонил на Петровку, 38, и не вдаваясь в подробности, попросил дядю уделить ему некоторое внимание, иначе говоря, проконсультировать в связи с одной возникшей проблемой, причем довольно скользкой.

Грязнов– старший немедленно воспылал интересом: что ж это за скользкие проблемы возникли вдруг у его родной «Глории»? Но Денис ответил, что, похоже сам того не подозревая, он влез в чужую епархию. И дело, как говорится, может запахнуть керосином. Этого было достаточно. Вячеслав Иванович велел прибыть к нему домой, на Енисейскую улицу, в районе десяти вечера.

– Вот и Саня обещал нынче подъехать. Так что, племяш, не вешай носа, подгребай. О напитках можешь не беспокоиться, на этот счет твой дядька чувствует себя достаточно уверенным…

– Хорошо, буду обязательно, – улыбнулся Денис. И на всякий случай решил прихватить с собой уже «имеющиеся в наличии» материалы, как предупредил Грязнов-старший.

Вячеслав Иванович был непривычно подтянут, поскольку изображать чрезмерную усталость не имел морального права. Двухнедельный отпуск «на водах», проведенный им, похоже, небезуспешно, убрал заметную в последнее время хмурь с лица, заставил распрямить плечи и вернул знакомую всем его друзьям лукавую насмешливость.

Он с удовольствием изображал гостеприимного хозяина, раскладывал по тарелкам закуски, хотя в обычные дни терпеть не мог этого занятия. Нет, зачем же прямо на газете? Можно и в тарелки, но их ведь потом мыть… Обильная трапеза – она для ресторана, а дома можно и… Денис обещал потом лично перемыть всю посуду, чем успокоил родного дядьку.

Первоначальный ритуал был совершен с молчаливым удовольствием: Грязнов-старший, Турецкий и Денис выпили, – после чего беседа естественно перетекла к проблеме, мучающей Грязнова-младшего. И он стал рассказывать. Все с самого начала, со звонка Юры Гордеева, подсуропившего ему такую вот странную клиентку.

И пошло– поехало… Денис показал распечатку досье на академика Самарина, выданную пройдохой Максом, предъявил и фотографии главных действующих лиц, сделанные Агеевым и Щербаком из машин. Выложил на стол кассету с записью разговоров, состоявшихся в автомобиле Махмудика и на даче академика. Выдал имеющиеся уже краткие сведения о самом Махмуде Мамедове, ведущем конструкторе на «Мосдизеле», сведения о его семье -жене Раисе Гасановне, дочках. Добавил и немногие пока сведения об Ангелине Васильевне Нолиной и ее супруге Роберте Павловиче, докторе технических наук, заведующем лабораторией там же, в институте, словом, все, что было на руках.

Турецкий мельком взглянул на фото Самарина и отложил в сторону. А вот фотография Нолиной его явно заинтересовала. Он как-то странно хмыкнул и попросил Дениса описать ее более подробно.

Потом он протянул фото Грязнову и небрежно заметил:

– Взгляни, Слава, никого тебе не напоминает?

Грязнов вздернул брови да так и застыл. Затем осторожно посмотрел на Саню и многозначительно поджал губы.

– М-да… – протянул несколько растерянно. Помолчал и сказал с улыбкой: – А чего это вы там успели понаписать? Послушать-то хоть можно?

– Затем и прихватил, – ответил Денис. – Но в записи интересны лишь начало и конец, а вся середина – это сплошные восклицания. Пособие для стареющего эротомана.

Денис конфузливо хмыкнул, будто сказал о чем-то непристойном в очень приличном обществе.

– Тем не менее, – продолжал уже напряженно улыбаться Грязнов. – Ты не против, Саня?

– Против чего?

– Ну, послушать. И насладиться.

– Давай… – И, отвернувшись, сказал, словно в пустоту: – Полагаешь услышать что-то новое?

Грязнов натянуто рассмеялся и покачал головой:

– Эх, Саня, стареешь, что ли?

– Нет, просто в эротоманы уже не гожусь.

– Не ханжи. Включай, Денис…

Всю кассету прослушали молча. От начала до конца, не делая никаких купюр. Просто пару раз Вячеслав Иванович наполнял рюмки, и они выпивали так же молча, не чокаясь. Наконец лента зашелестела и остановилась.

– Ну что ж, теперь можно и обсудить, – решительно сказал Александр Борисович. – Здесь исключительно свои, поэтому и вещи будем называть своими именами. Вот послушай, Денис, что нам расскажет твой дядька. Только уж ты поподробнее, Слава.

Закончив свой недлинный, но абсолютно честный рассказ, Грязнов закурил и заметил, что все это, конечно, чепуха на постном масле, но у продолжения могут возникнуть самые непредсказуемые последствия. И дело здесь, конечно, ни в какой не эротике, а, как, вероятно, очень правильно и своевременно сказал Денис самому себе, в неизвестном пока американце. И, как опять-таки правильно подметил Денис, делать здесь «Глории» абсолютно нечего. А потому, по его мнению, самое приемлемое и разумное в данной ситуации – это сушить весла. Или, другими словами, как на то указывает практика: что главное в профессии жулика? Вовремя смыться. Но, возможно, у Александра имеются иные соображения?

Турецкий солидно заявил, что это дело, как говаривала в таких случаях покойная Шурочка Романова, бывшая грязновская начальница, земля ей пухом, трэба разжуваты.

А это означало, что он понимает информацию не так однозначно, как его друг Вячеслав, и здесь трех умных голов явно маловато.

– Ты понимаешь, о ком я подумал? – Он посмотрел на Грязнова-старшего.

– А то! – Вячеслав Иванович помолчал и спросил: – Владьку, что ли?

– Кого ж еще, – Турецкий кивнул. – Но это уже совсем другие игры. И, я полагаю, совсем не для Дениса с его архаровцами.

Они оба вспомнили о Владлене Богаткине, полковнике ФСБ, с которым год с небольшим назад раскручивали дело об убийстве американского консула в московской гостинице «Мегаполис» «См. роман Ф. Незнанского „Ищите женщину“ (М., 1999).». Некоторые детали, прозвучавшие в магнитофонной записи, подсказывали, что информация Дениса может представить достаточно серьезный интерес для контрразведчика. Штаты были как раз в его профиле.

– Но торопиться тем не менее я бы не стал, – задумчиво заметил Вячеслав Иванович. – Да и Владлен может еще подождать. Тем более что наши подозрения тоже могут оказаться безосновательными. Бизнесом занимаются все, а кто американец – мы не знаем. А вот за Махмудом, вероятно, придется походить. Не нравится он мне.

– «Не нравится» – это, Слава, совсем из другой оперы, – возразил Турецкий. – Ребятам платят за вскрытие факта адюльтера, а не за шпионские страсти, которых, я согласен с тобой, может вовсе и не оказаться. Хотя оленья башка настойчиво указывает на обратное. Значит, что же? Ни в коем случае не суйтесь под камеру в гостиной. Ну а койка – другой компот. Хотя никто нынче не возьмется утверждать с уверенностью, в каком месте решаются главные дела. Верно, Вячеслав? Вот так, ребята… А вы говорите – пустышка! Не знаю, не знаю…

Глава четвертая. БЕСПОКОЙНЫЕ КЛИЕНТЫ

Ангелина Васильевна Нолина нередко мысленно сравнивала себя с Екатериной Великой. Не всерьез – в шутку, конечно. Видя при этом свои значительные перед императрицей преимущества. Во-первых, даже в лучшие свои годы Екатерина не была так хороша и желанна, как Лина вот уже на протяжении добрых полутора десятков лет. А сейчас ей тридцать два, кровь с молоком! А стать, а фигура… А кожа! Да не найдется такого мужика, который равнодушно отвел бы глаза, когда Лина являла перед ним свои великолепные достоинства!

А если говорить во-вторых, то Лина никогда не претендовала на звание первой женщины государства и, в отличие от императрицы, не содержала фаворитов, довольствуясь самими удовольствиями.

Но, успев изучить мужскую сущность, в основе которой лежат эгоизм и самолюбие самца, а потому сколько ни дай, все мало, она научилась из разнообразных собственных умений извлекать пользу для себя. Интуитивно угадывала тот момент, когда мужчина не только не возражает, а, напротив, наперед соглашается на любые условия, даже, казалось бы, невозможные. Затем следовали предложение, сильно подкрепленное эмоционально, и – немедленное согласие. Естество оказывалось мощнее и давило любые доводы разума в самом зародыше. А потом? Потом было уже поздно, потом любовник желал продолжения, самонадеянно считая, что полностью подчинил потрясающую партнершу своей воле. В этом-то и крылась главная ошибка если не абсолютно всех мужиков, разделивших ложе Ангелины, то подавляющего большинства из них.

Предлагая Махмуду предварительно обработать Ивана Григорьевича Козлова, капитана третьего ранга и военпреда на «Мосдизеле», Лина уже наперед знала, что увести с пути истинного этого молчаливого и суховатого в общении морячка ей все-таки придется самой. По мнению тех, кто работал с Иваном в тесном контакте, был он человеком жестким, неуступчивым и, вероятно, поэтому – одиноким. Убежденный холостяк в сорок лет – это достойная задачка. Влюблять его в себя – это было бы, пожалуй, слишком, но без сильного чувства он вряд ли согласился бы на сделку.

И последнее, может быть, самое главное. Ангелина не располагала длительным временем на осаду неприступной крепости.

Вопрос необходимо было решить в течение двух-трех ближайших дней. Почему? Об этом знали лишь двое – Самарин и Лина. Ну трое, еще и американец. От него, собственно, все и исходило.

Самарину, как директору института, было известно, что в течение месяца будут назначены испытания новой модификации торпеды. Об этом Всеволода Мстиславовича поставили в известность представители штаба Военно-морских сил России. Командование наметило военно-морские учения на Северном флоте, а чтобы не привлекать ненужного постороннего внимания к испытаниям торпеды, предложило и провести их во время этих учений.

Ничего в мире нет такого тайного, что не стало бы немедленно явным, если в нем кровно заинтересована противная сторона. О намечающихся учениях было известно в определенных кругах Соединенных Штатов. И ЦРУ, и британская военно-морская разведка не собирались упускать случая и предполагали свое тайное присутствие в Заполярье, поскольку крупные морские учения в России в последние годы стали проводиться очень редко ввиду отсутствия финансирования со стороны правительства.

Но это бы все – ладно, никуда от незваных гостей не денешься. Сложности, как понимал академик Самарин и чем он делился, естественно, с Линой, доверяя ей как самому себе, заключались в том – и на это особенно упирал Эрнст Дроуди, – что данная торпеда, вокруг которой скрестились интересы и российских военных, и американских покупателей, не должна была участвовать именно в этих, конкретных учениях. А вот если они повторятся в том или ином виде через несколько месяцев, через полгода – никаких возражений. Ну правильно, у бизнеса свои законы, там иной раз даже часы, а не дни играют важнейшую роль.

Огромные, в сущности, деньги, которые рассчитывал Самарин получить от господина Дроуди, стоили, по мнению академика, того, чтобы хорошо подумать, как объединить государственные интересы со своими собственными. И такой план у него имелся. Но он мог быть приведен в действие лишь при наличии полного согласия самих испытателей. А таковых было двое – военпред института и ведущий конструктор.

Приказать им, попросить либо воздействовать каким-то иным способом Самарин не мог, да и не рискнул бы никогда. Значит, тяжкий груз уговоров в прямом смысле должен был лечь на Лину. В том, что она способна справиться с этой нелегкой задачей, академик не сомневался. Он не был ни близоруким, ни влюбленным, сам с большим удовольствием пользовался услугами Ангелины, полагая их полезными и для здоровья, и для дела. В принципе отлично знал ей цену и не обольщался такими химерами, как верность или бескорыстие. Все имело свое обозначение в исторической, истинно российской строке: «Сумма прописью», менялось всякий раз лишь количество нулей. И Лина не была здесь исключением.

Молодец, отлично обработала американца, причем никакой ревности к способам обработки Всеволод Мстиславович не испытывал. Дроуди вел свою игру и был уверен, что является банкующим. Самарин не собирался разубеждать американца и предъявлять свои козыри. Иначе зачем демонстрировать собственное детище на различных мировых салонах? Зачем было в нужный момент умалчивать о некоторых деталях, делая многозначительные паузы, рассчитанные на возбуждение у слушателей особого интереса? Да, жизнь – это большая игра. Оценивая достаточно прозаически свой реальный вклад в развитие обороноспособности страны и ту отдачу, которую он имеет со стороны властей, Всеволод Мстиславович все больше убеждался, что работает скорее за риторическую зарплату, ибо меркантильное отношение к твоему труду наверху не поощрялось ни прежде, ни, чего греха таить, теперь.

Сравнивая свой быт с тем, что ему доводилось видеть у зарубежных коллег, Самарин в конце концов пришел к твердому для себя выводу, зафиксированному в старинной русской пословице: человек – сам творец своего счастья. И, добавлял Всеволод Мстиславович, всего того, что это счастье обеспечивает. Не надо быть ханжой, но и совсем не следует изображать осла, которого другие используют в качестве удобного транспортного средства.

И он кинул в бой Ангелину, недвусмысленно намекнув ей при этом, что они двое – он и она – живут по своим правилам, по которым не существует вещей и поступков, недоступных конкретной материальной оценке. На все имеется свой процент, дорогая. Даже на удовольствия…

Махмуд Мамедов встретился в институте с Козловым и, отозвав военпреда в сторонку, сообщил, что надо бы поговорить. Тема известна – ближайшие испытания. И тут появились некоторые тонкости. Не для всеобщей информации.

Козлов знал Мамедова как толкового инженера, профилем которого было собственно вооружение торпеды. Знал он и что во время испытаний, в которых участвуют подводные и надводные суда, авиация, боеголовки с испытуемых изделий обычно снимаются и заменяются имитирующими устройствами. Он полагал, что и во время намеченных в Министерстве обороны и Главном штабе ВМС учений в Баренцевом море предметом испытаний будет энергосиловая установка УГСТ. Обозначат цель, которая должна быть условно поражена. Так что практически ничего нового не предвидится, не первый раз и не первый год. И постоянно напарником Ивана Григорьевича выступал Махмуд Мамедов. Так что за секрет?

Мамедов предложил вечерком встретиться и поужинать в ресторане «Волга», что в Северном речном порту. Козлов согласился, хотя и выказал удивление, откуда у Махмуда деньги – по ресторанам-то прохлаждаться? Но тот лишь рассмеялся, добавив, что и это объяснит. Вот как раз и случай представится. Козлов неопределенно пожал плечами: он знал, что у Махмуда большая семья, что живет он в тесноте, мечтая заработать когда-нибудь на большую квартиру, в которой у каждого члена семьи будет своя отдельная комната. И до этой мечты ой как далеко! Но поскольку дагестанец проявляет такое гостеприимство, грех ему отказывать, на Кавказе на такие вещи смотрят весьма своеобразно.

Козлов жил в Коптеве, на Большой Академической улице, в двух шагах от кинотеатра «Байкал», если ехать из Химок, то практически по трассе. Поэтому он предложил свой, встречный вариант: на тратить лишние, и наверняка большие, деньги в ресторане, а лучше взять с собой выпивки и закуски и завалиться к нему домой. Мешать никто не будет, пустая двухкомнатная квартира. Зато можно выпить без опасения, что тебя потом будет отлавливать дорожно-патрульная служба. А так-то чего зря сидеть по кабакам? Даже рюмки толком не принять…

Здесь был определенный плюс: оба на машинах, просто сесть и поесть – какой смысл? А постоянное одиночество приучило моряка, сделало пока еще приятной привычкой возможность вечерком постоянно расслабляться за рюмочкой. Немного, но… регулярно. Тот случай, как в известной байке, когда человек начинает всякую пищу именовать закуской. Нет, конечно, не был Козлов пьяницей, не говоря уж об алкоголизме, но… позволял себе. Отсюда и некоторая замкнутость, как он объяснял себе собственный характер, и нарочитая сухость в отношениях с коллегами, которые уже после трех рюмок готовы лезть со своим «ты меня уважаешь?» и слезными исповедями, какие у них жены – дуры. С Махмудом Ивану уже доводилось встречаться в застолье, и симпатичный, умный дагестанец не вызывал у Козлова антипатии. В самом деле, почему бы не пригласить товарища к себе? Нарушить обычай по возможности не зазывать гостей, от которых потом бывает так трудно избавиться. О женщинах, разумеется, речи не было, Иван совсем не выглядел человеком, избегающим женского общества, напротив, он охотно заводил легкие и необременяющие связи, которые сразу же и резко обрывал, если видел, что охочая до наслаждений партнерша вдруг начинает что-то прикидывать скудным своим умишком.

Ну, словом, договорились встретиться в конце рабочего дня на служебной автостоянке и отправиться на точку, чтобы маленько погудеть, душу отвести, благо уже пятница, сам Бог, как говорится, велел.

Однако, когда Иван Григорьевич вышел на стоянку и направился к своей старенькой, но вполне заслуженной «мазде» ярко-красного цвета, словно у пожарного, он увидел на другом конце территории Махмуда, открывшего капот у своей «семерки», а рядом с ним красавицу Ангелину, которую в институте называли в шутку правой рукой академика. Всерьез-то называли по-другому, но Иван вообще терпеть не мог любых сплетен, а если они касались красивых женщин, тем более.

Ангелина Васильевна откровенно и безнадежно нравилась Козлову. Крупная, сильная женщина, с царственной походкой, независимыми суждениями, которые иной раз вполне могли вызвать смущение у лиц мужского пола, слишком конкретно представляющих себе роль и место женщины в семейной и общественной жизни. Сам же Иван Григорьевич, может быть, слишком трезво оценивал свои собственные достоинства, свою внешность и финансовые возможности, чтобы надеяться в данном случае на какую-либо приятельскую взаимность, не говоря уже о чем-то большем. Мелким он себе казался, когда мысленно становился рядом с Ангелиной, или попросту Линой, как звали ее близкие ей люди. Он же о такой фамильярности мог разве что мечтать…

Чтобы уточнить последовательность действий, решил подойти к ним поближе. Но Махмуд уже захлопнул капот и махнул Козлову рукой, подзывая к себе. Он подошел, кивком поздоровался. Неожиданно бес толкнул под ребро:

– А вы еще больше похорошели, Ангелина Васильевна, – сказал приветливо. – Просто ослепительны! – и прикрыл глаза ладонью, словно от яркого солнца.

Она засмеялась.

– А вы хитрец, Иван Григорьевич! Знаете, как подольстится к женщине! Ох, опасный человек! – И вдруг спросила таинственным шепотом: – А у вас с Махмудом заговор?

– Почему? – не понял Козлов.

– А я попросила его подкинуть меня до метро или высадить где-нибудь в центре, а он говорит: только до «Войковской». У нас, говорит, с Иваном одно важное мероприятие. Так это с вами, значит? Я сразу-то не поняла.

– Да ну какое мероприятие… – засмущался Козлов. – Просто хотели заскочить ко мне, ну по рюмочке дернуть. Вот и все дела…

– Господи, как здорово! – почти по-девчоночьи взвизгнула она. – Ой, мальчики, а мне можно с вами? Я тоже хочу дернуть!

И обращение «мальчики», и сама просьба почему-то безумно умилили Козлова, он видел, как буквально светилось радостью лицо женщины, и ему казалось, что это он причина ее неожиданной радости. Но тут же возникло сомнение: как ее приглашать-то в свое, прямо надо сказать, малоухоженное жилье? Нет, порядок у него дома был флотский – чистота, все на своих законных местах, ничего лишнего. Но именно этот аскетизм вряд ли произвел бы на такую женщину благоприятное впечатление. Ни хрусталей там, ни тебе сервизов, обычные дешевые стеклянные рюмки, общепитовские тарелки, алюминиевые, списанные в свое время из институтской столовой, ложки-ножи-вилки. Как это ей все покажется? А уж о мебели даже и вспоминать не хочется. Старый – от родителей – диван, обычный раздвижной стол и стулья. Ну шкаф еще. И телевизор на тумбочке. С видиком и всяческими прибамбасами. Вот аппаратура была хорошая, слабость к ней испытывал военпред. И все, пожалуй.

Но пока он раздумывал, вопрос решился уже без его участия. Ангелина стала обсуждать с Махмудом, в какой магазин надо будет заехать и что купить. Причем назывались какие-то продукты и напитки, о которых он отродясь не слыхал.

– Погодите, друзья, – несколько обескураженно прервал он разгоревшуюся дискуссию, – вы чего, свадьбу, что ли, собираетесь праздновать?

– Почему свадьба? – запнулась Ангелина.

– Так ведь это уже не по рюмочке получается! А на пир горой, извините, я как-то… не рассчитывал.

– Ни фига! – решительно заявила Ангелина. – Гулять так гулять! И вскладчину! Я просто требую, чтоб меня приняли на равных! Ох и оторвусь сегодня!

– А… дом? – осторожно спросил Козлов.

Она удивленно посмотрела ему в глаза и едва заметно подмигнула. И тут же капризно отмахнулась:

– Потом расскажу… Значит, действуем так! Можно я буду командовать?

Веселость Махмуда куда-то испарилась, словно он был недоволен присутствием Ангелины, ее настырным желанием поучаствовать в сугубо мужском мероприятии. Однако, почему так случилось, Козлов понять не мог и уж своей в том вины никак не чувствовал. А посидеть за столом с этой женщиной, может, даже и поближе сойтись – какой же идиот откажется?! И она вон вся так и играет, ох, до чего же хороша, зараза…

И когда она изъявила желание ехать не с Махмудом, а в машине Козлова, Мамедов совсем поскучнел. Вдруг вспомнил, что обещал своей Раисе-ханум приехать домой пораньше, позаниматься с дочками. У него явно испортилось настроение. И это было странно Козлову, поскольку инициатором посиделок был, в общем-то, именно Махмуд. Никто ж его за язык не тянул! Или здесь виновата Ангелина? Эти кавказские мужики ведь бешено ревнивы. Может, он глаз на нее положил, а тут такая ситуация? Да черт их всех знает! Уже и сам почти разозлился Козлов.

– Между прочим, – сухо сказал он Мамедову, – это было твое предложение. Передумал – твои дела, я не настаиваю. Ладно, я пошел.

И он повернулся, чтобы идти к своей машине, но его остановило прямо-таки отчаянное восклицание Ангелины:

– Ну, ребята! Ну что вы в конце концов?! Иван Григорьевич! Махмуд! Мальчики, кончайте дурака валять! Ну давайте посидим часок, а там и разбежимся! Ну хорошо, Махмуд, давай я с тобой поеду. Только вы не ссорьтесь.

– Да мы и не ссорились… – пробурчал Козлов, направляясь к своей машине и уже сердясь по-настоящему по поводу навязанного ему его же гостеприимства.

Иван ехал впереди, чтобы потом показать дорогу, и наблюдал за машиной Мамедова в обзорное зеркальце. Там, похоже, шел бурный разговор или что-то похожее на горячее объяснение. Во всяком случае, Махмуд ожесточенно размахивал руками, жестикулировал, бросая при этом руль, и машина рыскала. Так недолго и до беды.

И когда выходили из очередного магазина, куда непременно хотела заглянуть Ангелина, чтобы купить очередную мудреную закусь, Иван сказал:

– А вы бы все-таки как-нибудь поосторожнее. Движение плотное, зачем неприятности?

Махмуд лишь молча кивнул, соглашаясь, а Ангелина, улучив момент, когда Мамедова рядом не оказалось, шепнула словно другу-заговорщику:

– Совсем дурак ненормальный, ревнивый как черт!

– Значит, есть причины?

– Потом расскажу, – небрежно отмахнулась она.

Опять это «потом». Не много ли для первого знакомства? К Козлову было готово закрасться подозрение, что тут не все так элементарно, как представлялось поначалу. Неужели и он кому-то понадобился? Осторожно, Ваня, сказал он сам себе. Красивые бабы просто так в гости не напрашиваются…

Нехорошие клиенты достались сыщикам, много хлопот доставляли. И ко всему прочему они еще ухитрялись размножаться – не в прямом, разумеется, а в переносном смысле.

Ну то, что Мамедов залез в сферу интересов сыщиков «Глории», поскольку явился контактером мадам, подозреваемой в совращении академика, так это он сам и виноват: меньше болтать следовало и разыгрывать из себя ревнивого любовника. Удовольствовался бы малым – постельными утехами – и на тебя никто не обратил бы внимания. А ты – ишь куда загнул. Чуть ли не шпионажем запахло.

Ну ладно, в общем, портрет Мамедова был примерно ясен. Но теперь появился новый фигурант. Ему прочили какую-то важную роль, судя по желанию мадам заполучить его в близкие знакомцы. Контакт состоялся, тому был свидетелем неугомонный Филипп Агеев, наблюдавший за автомобилем клиента. К сожалению, послушать, о чем беседовали двое мужчин и женщина, не удалось, не готов был Филя к такому обороту. Но, увидев, что дама удалилась все с тем же Мамедовым, а отправились они, как скоро выяснилось, к новому фигуранту в Коптево, Филя решил, что сегодня наблюдение за Самариным, пожалуй, можно снять. Ибо, по его твердому убеждению, блудливая дамочка наверняка будет сегодня задействована по другому адресу. И он едва не ошибся.

Оставшийся на стоянке Коля Щербак без огромного труда выяснил у охранника, кому принадлежала ярко-красная «мазда». Хозяин оказался военпредом на «Мосдизеле», мужиком скуповатым и малоразговорчивым. Он не представлял живого интереса для охранников.

А между тем со стоянки выкатил и подался к подъезду темно-синий автомобиль господина директора. Озабоченный Самарин почти запрыгнул на заднее сиденье, и машина рванула с такой скоростью, будто истомившийся любовник опаздывал на свидание. Николай едва успел сесть на хвост.

«Вольво» академика привычно свернул на улицу Алабяна, видно, маршрут был уже давно наезжен, и помчался прямиком в Серебряный Бор. Самарин торопился на дачу. Было бы очень заманчиво неожиданно обнаружить там и Ангелину, дождаться нужного момента, сделать видеозапись и – работа, считай, закончена. Мадам, гоните бабки! Людмила Николаевна, разумеется. Хотя как еще посмотреть! Не исключено, что та же Ангелина за подобное «кино» заплатила бы вдвое больше. Щербак недовольно поморщился, понимая, что его занесло не туда. Шантаж в «Глории» был неприемлем. У сыскаря, известно, не так уж и много принципов, но те, что он имеет, старается не нарушать.

А с другой стороны, продолжал точить червь сомнения, это еще как посмотреть! Ведь если предметом ловли являются неправедные поступки, за которые фигуранты несут наказание, то почему же абсолютно чистыми должны быть сами приемы слежки и оплата за них? Может, как раз все наоборот? Поймали любовничков. Объяснили им ситуацию. Рассказали, сколько они стоят в денежном исчислении. Наконец, предложили, за определенную сумму, в дальнейшем не грешить. Разошлись миром. В результате и семьи целы, и бабки звенят…

Но почему бабки должны звенеть? Да это же мобильник! Совсем задумался Щербак, забыл, где находится.

Филипп сообщил, что машины с клиентами прибыли на точку, разгрузились и отправились в квартиру – третий этаж, номер двадцать семь, двухкомнатная, окна выходят к подъезду. Свет зажжен, хотя светло, врубили музыку. Судя по количеству пакетов, вынутых из багажников, посиделки могут быть долгими.

Николай в ответ передал свое сообщение и отключился.

Между тем машина академика въехала в открытые сторожем ворота дачи, после чего ворота были со скрипом закрыты и заперты.

Щербак, в девяносто девятой «Ладе» которого было смонтировано записывающее устройство, находился в некотором раздумье. Если начинать записывать, то что? Или, может быть, на даче академика уже кто-то давно поджидает? Но какое отношение его служебная или частная жизнь имеет к данному заданию, если в ней не фигурирует Ангелина?

Словом, пока он раздумывал, сам академик неожиданно появился из калитки дачи, хотя он сменил одежду и стал походить на местного обывателя, да хоть того же сторожа. Николай узнал его: тут и походка, и манера «держать спину», и многое другое, что отличает внешность каждого человека. Щербак выбрался из своей машины, припаркованной у поворота к реке, в стороне от самаринских ворот, и неторопливо пошел за академиком. Мало ли, вышел человек прогуляться перед сном! Хотя до темноты было еще довольно далеко: вон, уже девятый час, а солнце даже еще и не садилось за Троице-Лыковский храм Успения Пресвятой Богородицы.

Асфальтированная дорожка петляла между сосен и густого кустарника по обеим ее сторонам. Академик шел неторопливым прогулочным шагом. Навстречу попадались парочки, пожилые женщины с сумками, носились стайки мальчишек, что было удобно в смысле маскировки. Но вот впереди появился вышедший из переулка высокий и стройный мужчина с седым ежиком волос, очень контрастно смотревшимся вместе с загоревшим, почти коричневым лицом.

Они встретились, остановились, даже сошли с тропинки, пропуская прохожего, а затем так же неторопливо пошли в ту сторону, откуда появился седой.

Камера была при себе, и Николай быстро приспособился для съемки. Так, на всякий случай. Определенной цели он еще не имел. Просто новое лицо показалось очень уж необычным, что ли.

Собеседники вдруг повернули и отправились обратно. Лучше и придумать было нельзя. Щербак зашел за кусты, присел и, когда в просвете между ветками появились мужчины, начал снимать.

Они дошли до нового поворота и отправились обратно. Вероятно, эта асфальтовая дорожка служила им чем-то вроде променада. Народу относительно немного, погода отличная, вечерок теплый – отчего бы не прогуляться за хорошей беседой…

Но когда они снова проходили мимо Щербака, Николай услышал, что разговаривали они по-английски. Мать моя! И захочешь узнать, о чем речь, так не поймешь. Николай вспомнил: Филя говорил, что здесь полно иностранцев – посольские дачи, на которых дипломатическая публика проводит свои уикенды. Так вот, значит, куда так торопился наш академик, директор секретного оборонного объекта? Ну блин, куда не плюнь – сплошные шпионы! И куда ФСБ-то смотрит?! Тут не подсматривать бы им через какой-нибудь олений глаз, а в открытую глядеть, причем в оба!…

В любом случае Николай был доволен собой: съемка должна была получиться хорошо – и освещение, и точка обзора – все соответствовало.

Дождавшись, когда собеседники наконец расстались, Щербак решил в первую очередь проводить иностранца – это же было и ежу теперь понятно. Иначе чего бы академику изъясняться на неродном? Седой дошел до конца улицы, и там навстречу ему выехал автомобиль. Седой сел рядом с водителем и уехал.

Щербак быстро вернулся к даче Самарина. И в самый момент, едва не упустил. Как раз из ворот выезжал «вольво», а свет на даче – успел заметить сквозь открытые еще ворота Николай – не горел. Значит, хозяин покинул свою дачу. А приезжал он сюда лишь ради встречи с этим седым. И даже переоделся в домашнее. Зачем? Что он этим хотел сказать? Или доказать кому-то? Одни вопросы. Но сам Щербак и не собирался ломать голову, чтобы ответить на них. Он фиксировал и запоминал, а анализирует пусть Денис Андреевич. У него это получается гораздо лучше…

Следуя за «вольво» – мало ли что еще взбредет в умную голову академика, – Николай сообщил о проделанном Агееву, который в их связке был как бы старшим, хотя выполняли они одинаковую работу. Филя одобрил действия и сказал, что сам, возможно, будет ночевать в Коптеве, поскольку мадам не видно. И предложил Николаю, если академик сегодня больше никаких коников выкидывать не будет, подгребать в Коптево, к кинотеатру «Байкал», где они и обсудят дальнейшие свои планы.

Академик больше ничего в этот вечер не хотел. Он приехал к себе домой на улицу Вавилова, вышел из машины – снова успел переодеться, ну и фрукт! зачем? – и что-то долго объяснял водителю, как будто не мог этого сделать раньше, еще в машине. После этого он быстро ушел в подъезд, а машина развернулась и уехала. Видимо, в гараж.

Николай еще подождал: не захочет ли вдруг академик куда-нибудь неожиданно рвануть по темноте. Нет, не захотел. И Щербак поехал в Коптево…

Глава пятая. НОЧИ БЕЗУМНЫЕ…

– Как у тебя мило! – впервые назвав его на «ты», заметила Ангелина, оглядывая «двухкомнатную пустоту»: так называл свое жилье Козлов. – Тут кое-чего не хватает, но это дело наживное, – успокоила следом. – А где будем отрываться?

– А где хотите, – улыбался Козлов, снова пораженный какими-то непонятными, возбуждающими флюидами, которые прямо-таки исторгала на него эта невероятная женщина. Непонятно, как с ней себя вести…

Сервировкой особо заниматься не стали, просто выложили все купленное на большой поднос из Жостова, который висел в качестве украшения в прихожей, и тем ограничились. Ангелина с Махмудом пили какой-то дорогой коньяк, купленный ею, а Иван предпочитал традиционную отечественную.

Выпили за то, чтоб на «ты», потом за «Лину», потому что Ангелина – это слишком долго и официально. Заодно и за «Ваню». А с Махмудом она уже давно была на «ты». Значит, исключение теперь было сделано и для Козлова.

Говорили обо всяких пустяках: о жарком лете, об отдыхе, о Кисловодске, где была недавно Лина, потом о Пятигорске, куда проездом заскакивал Махмуд, о Нальчике, где трудились их партнеры. Разговор легко перекинулся на Америку, откуда недавно вернулась Лина. Как это всегда бывает, когда за столом собираются люди, занимающиеся одним делом, в котором нет секретов друг от друга, перекинулись на собственные исследования, на новую модификацию УГСТ, из-за которой возникала масса слухов – и здесь, и в Штатах, на международном семинаре, посвященном энергосиловым установкам, хотя в принципе никакого нового слова в науке не просматривалось, а все дело в обыкновенной нашей, отечественной зацикленности на госсекретах, на вечной боязни, как бы враги чего-нибудь не сперли, не унесли невзначай. Раньше подобных тем избегали, а теперь, когда модели новейших систем вооружения с успехом демонстрируются по всему белому свету, продаются той же Индии или Арабскому Востоку, причем за огромные деньги, которые чаще всего не попадают туда, куда им положено попадать, то есть в госбюджет или на предприятия, эти системы производящие, – теперь-то чего стесняться? Надо думать, искать новые формы сотрудничества с заинтересованными организациями и даже государствами. Минобороны, похоже, наплевать на собственную науку, отечество никак не выберется из финансовой дыры, и какие же теперь могут быть перспективы? Риторические вопросы находили довольно легко вполне разумные ответы. Но к ним никто не желал прислушиваться, заслоняясь все той же пресловутой гостайной.

Вот, кстати, последний пример. Разгоряченная коньяком, Лина была просто прекрасна в своем справедливом возмущении российскими ретроградами. Да хоть и та же УГСТ! Что в ней особо секретного? Ну принцип. Ну отдельные узлы. А в общем – раз-два и обчелся. Но когда принцип ЭСУ – энергосиловой установки – становится более-менее известен – не в аквариуме же ученые трудятся! – создать аналог не так уж и трудно. А узлы, детали – это именно детали, и не больше. Загляни в соответствующий сайт Интернета, где идет речь о торпедах, и все твои секреты окажутся пустышкой. Но есть другой вопрос: дальнейшие научные разработки требуют порой просто гигантских средств, которых родное государство не имеет и предвидеть не может в ближайшей перспективе. А жить надо! И работать! Так каков же выход? А выход в принципе есть… Но это уже другой вопрос… Действительно, не для застолья. К слову, то, о чем говорила Лина, – это не только ее личная точка зрения, а результат длительных размышлений и доверительных разговоров с ней академика Самарина. Уж кому-кому, а ему-то можно верить…

И снова возвращались к пустякам, институтским сплетням, к вечной проблеме организации отдыха в выходные дни. Не настолько ведь бедны, чтобы, к примеру, не снять теплоход – покататься по каналу, накупаться вдоволь, шашлычки на природе организовать… да хоть и в ближайшие выходные!

Но вспомнили, что наверху уже намечены важные мероприятия на Севере, связанные опять-таки с новой торпедой. Но это же ненадолго? Ну вот, по возвращении и организовать!…

Планы, планы…

Махмуд словно опомнился, поднялся и отправился в коридор звонить домой. Лина вольготно раскинулась на диване, и ее свободная поза указывала определенно на то, что ей здесь очень нравится и никуда она не торопится. Вопросительный взгляд Ивана она расценила по-своему. Пока Махмуд что-то доказывал на своем родном языке, Лина, будто жалуясь на свою нелегкую судьбу, доверительно склонилась к хозяину квартиры, так что невольно явила ему щедрые свои прелести, напрягшиеся за вырезом открытого платья, и покаялась.

Оказалось, у ее мужа имеется прежняя семья. А сегодня у его сына день рождения, Лина контактов с первой супругой мужа не поддерживает, но видит, как его иногда просто магнитом тянет туда: ну да, дети, прошлое… Она не возражает, хотя на душе бывает тоскливо. Вот как сейчас. И одиноко.

Козлов встречался с профессором Нолиным – желчным и старомодным ученым, которых прежде иной раз называли книжными червями, и всякий раз удивлялся: что могло связывать эту пару? Ну ничего общего. Разве что достаток! Ему – за шестьдесят, она – вдвое моложе. Слухов о ее любовных связях, хотя работает она в институте, кажется, не больше двух лет, уже предостаточно. Но о ком не говорят? А что делать женщине, особенно если она прекрасна, если уже сам внешний вид ее вызывает закономерное волнение среди мужиков и если она ко всему прочему не против пококетничать? И вот сейчас Ивану было искренне жаль ее, и когда бы она только захотела, знак бы подала, он ринулся бы немедленно ее защищать. И утешать. Но знака не было. А в коридоре, кажется, уже заканчивал свой длинный и страстный монолог по телефону жгуче-черный, этакий «парикмахерский» красавец, который и подбил на эти посиделки, но так и не объяснил, о чем хотел поговорить с Иваном. Забыл уже, наверное. Значит, не так и важно. В понедельник вспомнит.

Вернувшийся Махмуд качал головой, демонстрируя, что ему пришлось пережить от этой несносной женщины, матери его любимых дочерей. Сплошные подозрения! Ты конечно же с женщиной! Это я? И он выпуклыми темными глазами выразительно смотрел на Лину, словно призывая ее немедленно дать резкий отпор всяким инсинуациям. Но Лина только посмеивалась.

Он сказал, что на машине не поедет, лучше заберет ее завтра. Если, конечно, Иван не станет возражать. Козлов не возражал, он улыбался, а в душе у него что-то томительно ныло.

Махмуд предложил Лине проводить ее. Он хотел взять такси и по дороге забросить ее на Кутузовский. Сам Махмуд жил на противоположном конце Москвы – в Измайлове. Лина, смеясь, отказалась. Во-первых, она никуда не торопится, а хозяин не выгоняет…

– Ведь не гонишь, Ваня? – наивно спросила она.

– Напротив! – расправил плечи моряк.

– Ну вот, а когда я надоем, ты посадишь меня в такси?

– На руках донесу, если скажешь! – изобразил из себя гиганта Козлов, поднимаясь. – А такси у нас здесь сколько угодно. Проблем нет.

– Ну вот видишь, Махмудик, – словно мурлыкнула Лина, – за меня можешь не беспокоиться. А свои красивые глаза побереги, а то Раиса тебе их выцарапает!… Ну давайте, мальчики, на дорожку! Чтоб ты, Махмуд, добрался в добром здравии.

Провожая Мамедова, Козлов спросил, уже в дверях:

– Ты же хотел о чем-то поговорить? Или я не понял?

– Я? – Махмуд будто растерялся, но вспомнил. – Ах да… ну конечно, а! – Он отчаянно махнул рукой. – Потом! – Его качнуло.

Вот и этот тоже – потом…

Лина все так же возлежала на диване. Когда он вошел, посмотрела на него из-под закинутой на спинку руки и вдруг сказала:

– Не бери в голову… – И после паузы: – Я могу принять душ? Жарко что-то становится.

Он молча проводил ее в ванную, показал свой купальный халат, принес большое банное полотенце и, вернувшись в комнату, хлопнул полстакана водки, закусив долькой лимона…

Она вышла в халате, с мокрым сияющим лицом. Вскинула руки к голове, взъерошила свои распущенные по плечами волосы и спросила с улыбкой:

– А этот твой диван небось скрипит, как сумасшедший?

– Ox! – ответил он.

– Какая прелесть! – воскликнула она и положила руки на его плечи. Пояс был не завязан, и халат распахнулся сам…

Встретились уже в темноте. Филя сказал, что поднимался на площадку, послушал. А слышимость в доме нормальная – в нужной квартире играла музыка, фон наверняка создавала. Ну и что там сегодня? Судя по мертвой хватке мадам, группен-секс? Или идет обработка «Ванечки»? Оставалось только гадать. Ну да, гадать да догонять – вот и вся работа. Филя нагло припарковался почти у подъезда. А Николай поставил свою «девяносто девятую» за углом дома. В ней и перекусили бутербродами, запили ужин минералкой, после чего заняли удобное место для наблюдения – напротив окон, на лавочке возле детской песочницы.

Наконец под освещенным козырьком подъезда появился Мамедов – Филя сразу указал на него. Он был один. Ангелина осталась наверху, Мамедов был явно нетрезв, его даже покачивало. И закуривал он не совсем ловко: кончик сигареты никак не хотел попадать в огонек зажигалки, и та постоянно гасла.

Потом он подошел к своей «семерке», «вякнул» сигналом и открыл дверцу. Забравшись в машину, стал что-то искать в бардачке, потом выбрался, запер дверь с помощью сигнализатора и, отойдя в сторону, уставился на окна квартиры Ивана Козлова. Ему сильно не нравилось то, что там, вероятно, происходило. Он стоял, куря и засунув руки в карманы брюк, покачивался и бормотал неразборчиво. Затем вдруг резко и зло выплюнул сигарету, развернулся и пошел прочь от машины.

– Давай, Коля, – шепнул Агеев. – Он, видно, будет искать такси. А я тут останусь…

Щербак избрал наиболее удобный вариант. Он дождался, когда Мамедов выйдет к проезжей части, сел в «Ладу», включил свет в салоне и медленно догнал бредущего, покачивающегося мужика. Коротко посигналил. Тот обернулся, увидел машину и поднял руку. Щербак опустил стекло:

– Тебе чего, парень?

– Свободен? – немного заплетающимся языком спросил Мамедов.

– А тебе куда?

– Куда… – Он вздохнул и добавил: – В Измайлово. На Первомайскую…

– Сколько положишь?

Мамедов залез в брючный карман, достал комок смятых купюр, вытянул две сотенных, разгладил на ладони, а остальное сунул обратно в карман. Двести рублей подал Николаю.

– Доволен?

– Маловато… – закапризничал было Щербак, но махнул рукой: – Ладно, садись! – и открыл дверь справа.

Мамедов рухнул рядом с ним на сиденье. Щербак выключил свет и тронул машину.

– Вот же бы-лять! – неожиданно выругался Мамедов и полез в карман за сигаретой.

– Ты про кого? – проявил участие Щербак. Он включил прикуриватель, протянул огонек пассажиру, а втыкая на место, заодно нажал клавишу магнитофонной записи. Само устройство было смонтировано под панелью.

– Пра ба-бу… – Мамедов предпочитал говорить по слогам.

– Че, не дала, что ль? – засмеялся Щербак.

Мамедов вдруг подозрительно уставился на него.

– От-ку-да зна-ешь?

– Ха! А я когда такой, как ты, меня тоже выгоняют! – продолжал смеяться Щербак. – Не горюй, парень! Наше от нас никуда не денется! Утром похмелишься и тащи ее в койку.

– Пра-виль-на… – проговорил Мамедов и успокоился.

Но его молчание длилось недолго. Похоже, что злость, бушевавшая в груди, никак не проходила. Он всем телом повернулся к Щербаку, чтобы начать очень серьезный и важный – ничуть не меньше! – разговор о неверных бабах. Ну о чем же еще и можно-то порассуждать со случайным водилой, которого ты больше никогда не увидишь? Да и он тебя – тоже.

Из его недлинного, но чрезвычайно насыщенного эмоциями рассказа выходило, что он – вполне благополучный человек, при деле, при деньгах, пусть не слишком больших, имеет свой семью, в которой жена и четыре дочки – одна другой краше, – вдруг встретил женщину.

– Бывает, – с тяжким вздохом, с огромным пониманием поддержал исповедь Щербак.

– И влэзла она мне в душу! – воскликнул Мамедов. – Вэришь, зэмляк?

– Тяжелый случай, – подтвердил Николай.

– О-очень тяжелый!…

Оказалось, что женщина, которой он, человек с нежной и очень ранимой душой, отдал все свое сердце, не захотела его понять. С другим осталась. И он ушел сам, потому что гордый. И никому не позволит топтать ногами свою гордость. Но даже и не это особенно возмущало Мамедова.

– Нет, ты скажи, земляк… – Странно получалось: круглое, крестьянское лицо Щербака ну никак не выдавало в нем даже отдаленно жителя Кавказа, а ведь родился он на Ставрополье, и получается, что какие-то флюиды все-таки чуял нетрезвый дагестанец. – Ты мне скажи! – настаивал он. – Ну изменяет она мужу. Да, у нее есть муж. Старый человек. Это понятно. Но как можно изменять любовнику?! Скажи, как?!

Хотел было сказать Щербак, как конкретно это происходит, но не решился потерять доверительность.

А Мамедов, тонущий в нахлынувших на него воспоминаниях, все продолжал живописать, как он любил эту красавицу-стерву. Как ездил с ней на курорт, как поил вином и дарил много цветов, как делал все, что она просила, как она была всем довольна…

– А твоя жена не знает? – осторожно спросил Щербак.

– Как можно, земляк?! – Похоже, дагестанец даже испугался. – Семью нельзя разрушать! – твердо заявил он. – Семья – это святое.

Ну что ж, интересная, хотя и довольно расхожая точка зрения. Главное – самому верить в это.

Весь дальнейший рассказ Мамедова был, по сути, разнообразными вариациями уже известного. Никаких служебных подробностей не было и близко. Даже на вопрос, где он сумел познакомиться с такой красивой женщиной, Мамедов ответил коротко: на работе. А где, когда – ушел от ответа. Получается, не такой уж он и пьяный. Или, проще говоря, зацикленный на одной мысли: ему сегодня предпочли другого. Соперника. И еще выходило так, что Самарина он в соперниках не числил. Значит, ловкая была она женщина – эта Ангелина Васильевна Нолина…

– Ну прощай, земляк, – печально сказал Мамедов в заключение поездки. – Никогда не верь красивым женщинам! Обязательно обманут…

Он вышел из машины и обиженно удалился в родную семью. А Щербак выключил запись, которую сделал просто так, на всякий случай. По принципу бильярдиста, у которого ни один хороший удар не должен пропадать. После этого позвонил Филе и доложил обстановку. Тот предложил Николаю ехать домой отдыхать, но быть на связи: никто ведь не мог предполагать, что еще стукнет в голову любвеобильной Ангелине.

Это была безумная ночь.

Иван был уверен, что он влюбился – отчаянно, впервые в жизни и навсегда. И он торопился за своим нежданным счастьем. А она его гладила горячими ладонями, ласкала и все шептала в самое ухо, покусывая мочку:

– Не спеши… куда ты?… У нас целая вечность…

Когда скрип стал невыносимым, они скинули белье на пол и продолжали с нарастающим азартом, пока… Пока не наступило утро.

Светало рано. Но Лина просыпаться не собиралась. Вернее, не хотела покидать жесткое свое ложе. Не мог заставить себя оторваться от нее и Иван. Ночные безумства плавно перетекли в долгое и методическое насыщение, от которого в конце концов и появляется усталость.

Их утреннее полузабытье оборвал телефонный звонок.

Иван вышел в коридор, поднял трубку. Звонил Махмуд. Он сообщал, что приедет за своей машиной. А еще его интересовал вопрос: проводил ли Иван гостью?

– Подожди секунду, – сказал Козлов, – пойду телевизор выключу. Кричит, я тебя плохо слышу…

Положив трубку на столик, он вернулся в комнату. Лина лежала, раскинувшись и ничуточки не стыдясь своей наготы. Тело ее было не просто совершенным, оно казалось изумительным от ровного густого загара, узких белых полосочек, оставленных купальными принадлежностями.

– Там звонит Махмуд, – прошептал Иван.

– Чего ему нужно? – не открывая глаз, лениво спросила Лина.

– Едет за машиной. Про тебя спрашивает.

Она вдруг широко открыла глаза, в упор взглянула на него и с улыбкой сказала:

– Нам это надо? Вот и скажи, что проводил еще вчера. А мне и в самом деле надо смотаться домой. Ненадолго…

– Так о чем ты? – спросил Иван, снова беря трубку.

– О чем я? – удивился Махмуд. И спросил горячо и шепотом: – Там, у тебя, все в порядке?

– Ты про Лину, что ли? – изобразил удивление и Козлов.

– Ну!

– Спит небось. У себя дома.

– А ты сегодня дома?

И что его так волновал этот вопрос?…

– Нет, уезжаю по делам. А машина твоя, погоди, гляну… Да, стоит на месте. Можешь забирать. Ну давай, до встречи.

Лина неторопливо одевалась. И вид у нее был такой, будто этот ненужный утренний звонок вмиг разрушил какие-то ее важные планы. Она хмурилась и оттого была еще очаровательнее.

Иван обнял ее плечи – она не возражала. Напротив, охотно спровоцировала его еще на одно короткое безумство.

Он вспомнил ее фразу и спросил:

– Ты сказала – ненадолго, это как понимать?

– Очень просто. Если я тебе еще не наскучила, мы могли бы еще и сегодня немного порезвиться. А заодно обсудить одну любопытную тему.

– Какую?

– Потом. Зачем торопиться? Ну как?

– С наслаждением.

– Вот молодец, точное слово нашел. А я все гадала: как назвать поточнее то, что сегодня пережила с тобой. Молодец, не ожидала…

– Но готовилась? – неожиданно сорвалось у него.

Она строго посмотрела на него, словно прикидывая, можно с ним говорить абсолютно честно или еще рано. Потом задумчиво сказала:

– Ты не шибко заносись, но я к тебе давно присматриваюсь. И оказывается, не зря. Крепкий ты мужик, Ваня. И у нас с тобой может получиться…

– Что?

– А вот поближе к вечеру приеду и расскажу, идет? А на такси ты меня все-таки проводи.

– Какое такси? – возмутился он. – Машина на что?

– Тоже верно, дорогой мой, любимый человек, – страстно прошептала Лина. – Обещаю, что ты не пожалеешь…

Чего он мог пожалеть, Иван не понял. Но решил, что фраза сказана без всякого подтекста: не пожалеешь, что отпустил, не пожалеешь, что дождался. Ни о чем ином он сейчас просто не мог и думать, всего его забрала эта женщина – всего без остатка…

Даже к Махмуду он теперь никакой ревности не испытывал. А если когда и была меж ними связь – между Линой и этим ненормальным кавказцем, то что с того? И еще очень льстило самолюбию, что Лина осталась им довольна. Она была искренна в своих эмоциях, а уж когда твоя женщина врет, только изображает страсть, подыгрывая тебе, это Иван за годы своей холостяцкой жизни успел насмотреться.

Суббота – учебный день. Муж с утра читал лекцию в авиационном институте. Лина не врала Козлову. Роберт Павлович вчера действительно посещал свою прежнюю семью, так было заведено. И она не лезла в эти прошлые его дела и заботы.

А сейчас в доме было тихо. Она наполнила ванну, напустила в нее пены и улеглась – отлежаться и отмякнуть. Мужичок-то, вопреки ее предположениям, оказался с норовом. Неутомимый и, что самое главное, не грубый, как тот же Махмуд. Но с этим понятно: кавказский темперамент, для него любая женщина – снаряд для утоления желаний, станок, который необходимо гонять на невозможных скоростях.

Иван оказался другим. Но он и не терял самообладания. Значит, и обработке будет поддаваться с трудом. Долгая вчерашняя преамбула за столом должна была очертить круг интересов и понятий, близких для всех участников дела. Хотелось бы, чтобы и все думали также. Иными словами, не искала запретных зацепок, типа совести там или чего другого. Мол, делали все, работал целый коллектив, а гонорар, получается, разделят четверо? Вопрос, по сегодняшним опять-таки понятиям, для полных дураков, витающих в облаках, а не твердо стоящих на собственных ногах. Да, кому-то дано, а другой будет проживать на зарплату от заботливого государства. Хочешь социализма? Вот и кушай до пресыщения…

Почему– то Лине казалось, что Иван Козлов полностью созрел. Как та груша, которую надо просто слегка потрясти, и сочный плод сам рухнет в твои руки. Ну придется еще разок-другой показать ему, что красивая жизнь кое-чего стоит. И надо иногда, а главное -вовремя, поступаться своими принципами. Не всеми, иначе жизнь превратится в один сплошной бардак, что, впрочем, нынче и происходит. По всей стране. Так чего ж тогда дурью маяться? Нет, у нее еще было достаточно веских аргументов, чтобы сломить, если потребуется, сопротивление этого военпреда.

Самарин – светлая все-таки голова – предложил вариант. Но в нем должен быть обязательно задействован именно Ванечка Козлов. Ибо в конечном счете конкретно на него и ляжет основной груз ответственности. И Ваня просто обязан теперь, у него не должно остаться другого выхода, кроме как сознательно взвалить ношу на свои плечи. И они у него достаточно крепкие – в этом довольно быстро убедилась плавающая сейчас среди пены Ангелина Васильевна, жена профессора и доктора наук, любовница академика и… прочая и прочая, как именовали себя царственные особы.

Нет, в отличие от российской императрицы, никакой реальной власти, кроме власти собственного тела, у Лины не было. Но уже одно то, что она имела в достатке, предлагало невиданные соблазны. А жизнь постоянно подтверждала, что устоять против них было невозможно…

Она усмехалась. Увы, ничего нового и оригинального ей этот военпред пока не предложил, но это все оттого, что он ее еще не знает.

Остаток ночи Агеев продремал в машине. И очнулся он оттого, что рядом зарычал двигатель «мазды». Филя не сомневался, что кавалер собрался доставить даму к ней домой, на Кутузовский. А куда еще обычно возвращается женщина после бурной ночи в гостях? Но она выглядела, как обычно, свежо и спокойно, чего нельзя было сказать о ее спутнике. Вид у бравого моряка, как определил Агеев по флотской тельняшке, выглядывавшей из расстегнутого воротника рубашки, был довольно-таки помятый. Похоже, досталось ему. Но он тем не менее был полон радости и довольства. Физиономия его, во всяком случае, светилась.

Филя тут же поднял из постели Щербака и предложил ему встретить парочку на Кутузовском. А сам, дождавшись, когда «мазда» отвалила, поднялся на третий этаж и без труда вошел в квартиру под номером двадцать семь.

Беспорядок на столе и разбросанное по полу постельное белье подтвердили его предположение, что ночка здесь действительно была бурной. Подглядывать в дальнейшем тут, казалось ему, нечего, а вот послушать при случае – это можно. И он нашел место для «жучка», который засунул под выключатель в прихожей. После чего быстро и незаметно покинул квартиру.

Вскоре Николай доложил, что «мазда» благополучно прибыла на Кутузовский, мадам удалилась к себе, а «мазда» выехала со двора.

Щербак остался на Кутузовском, а Филя отъехал подальше от подъезда и принялся ждать продолжения событий. Он был почему-то уверен, что так просто здесь все не кончится.

Вернулся морячок. Поднялся к себе в квартиру, включил музыку, к счастью, не на полную громкость, и, вероятно, стал приводить свой бардак в порядок. Филя слышал звуки передвигаемой мебели, затем гудение пылесоса, потом там что-то громко шипело и шкварчало, скорее всего, на кухне. Он что, готовился к новому приему? А почему бы и нет? Ведь судя по разговору, тому, прежнему, в день ее прилета из Штатов, ей требовалось от Ванечки, или как там она его называла Мамедову, нечто большее, нежели обычные постельные игры. Ну хорошо, первую часть своей задачи Ангелина выполнила, значит, теперь должно последовать более важное? Иначе для чего готовит обед человек, живущий в квартире один? Стал бы, к примеру, сам Филя варить себе борщ или жарить мясо? Да ни в жисть! Сходил бы в кафе или ресторан, и дело с концом. А в квартире все указывало на то, что этот Иван Козлов – холостяк. Женской рукой там и не пахло. Женскими духами – это да. Но не рукой. А запах, кстати, был терпкий, он долго не выветрится. Женатому мужчине, от которого будет так пахнуть, не поздоровится, это однозначно. Неужели ревнивая супруга Махмуда напрочь лишена обоняния? Или жена Самарина? Чудные бабы! Какие им еще нужны доказательства?…

Загадка разрешилась не так чтобы и скоро, но ближе к вечеру Филя увидел въезжающее во двор такси, из которого выпорхнула сверкающая здоровьем и змеино-блестящими, умопомрачительно сексуальными одеждами мадам Ангелина. Со свертками в руках.

Филя ревниво оценил: следующий удар будет поистине смертельным. Морячок и не догадывается, что его ожидает, беднягу. Или уже знает и готов кинуться во все тяжкие? Никто же не мог бы сказать сейчас Филе, о чем эти двое договаривались, поднявшись с пола. С широкого пледа со скомканными простынями. Но договор явно был, иначе б она не примчалась сюда, сверкая всеми своими обильными округлостями.

И Филя покорно превратился в слух, заранее зная, что будет ему сегодня очень нелегко.

А тут к его «девятке» подошел Щербак, наклонился к приспущенному стеклу и сказал негромко:

– Видал, паря, чего творится-то?

– Видал… – пробормотал Филя.

– Вот и я как увидел, – засмеялся Николай, – так и охренел.

– Ну залазь в машину… Показать – не покажу, а послушать можешь.

Николай сел рядом и воткнул в ухо одну из «улиток». Сказал Агееву:

– Я звонил Самариной, сказал, что от Грязнова, и спросил, все ли у них в порядке? Она ответила, что да. Так что я, собственно, и не знаю, нужна ли нам вообще эта самодеятельность?

– Боюсь, что понадобится, – хмуро ответил Филя. – Тут, понимаешь, так все перемешалось, голова кругом.

– Что-нибудь новенькое обнаружилось?

– Еще бы! Прямо будто лавина обрушилась… А что, Самарина тебе ни на что даже и не намекнула?

– А на что она должна была намекать? – удивился Щербак.

– М-да-а… – многозначительно протянул Филя. – Ну, я тебе скажу, от этих чертовых баб можно ожидать чего угодно. В буквальном смысле… Два часа назад я разговаривал с Денисом Андреевичем.

– Я ж и спрашиваю: есть новости?

– Да есть, есть… – странно усмехнулся Агеев. – Я доложил шефу, что сюда прибыл Мамедов, забрал свою машину и отвалил. Это было почти сразу после того, как парочка уехала. Ну вот, а Денис Андреевич мне в ответ и заявляет: его кабинет только что освободила от своего присутствия… угадай, кто?

– Не томи.

– Раиса Керимовна Мамедова, законная супруга нашего горного орла, сильно разочарованного в своей любовнице. Цель визита – все та же: муж бывает неизвестно где, явно изменяет, хочет разрушить семью, а она сама желает ее сохранить во что бы то ни стало. Вот такие пирожки.

– А как она вышла на нас?

– Законный вопрос. Ее направила к нам Людмила Николаевна Самарина.

– Врешь!

– Как на духу! Я ж говорю, от этих баб можно ожидать всего, чего угодно!…

– Но они-то? Они где пересеклись? Обе ж не работают!

– Вопрос поставлен некорректно, Коля, – возразил Агеев. – Так ученые говорят, между прочим. И нас должно интересовать в первую очередь не где эти бабы пересеклись, а где пересеклись их интересы. Могу ответить, поскольку я побывал в этой квартире. – Филя показал пальцем на окна третьего этажа. – Скорее всего, обе женщины унюхали терпкий запах разлучницы. Сильный, могу добавить, запах. А вот как они – Мамедова и Самарина – нашли друг друга, это уже совсем третий вопрос, на который пусть отвечает наш шеф. Видишь теперь, как тесно все переплелось?

– Не только вижу, но и слышу, – ответил Щербак, знаком показывая, чтобы Филя тоже воткнул себе «улитку». И добавил после короткой паузы: – А мне, между прочим, довелось побеседовать с нашим ореликом. Во где безумства страсти!… Я теперь так рассуждаю, Филя. Никаких особых доказательств той Раисе Каримовне и не потребуется, если мы дадим ей послушать немного ту, прошлую нашу запись из Серебряного Бора, а потом то, что этот хрен наболтал мне вчера…

– А ты и запись сделал? – восхитился Филя. – Ну молоток!

– Так, ни для какой цели, – скромно принял похвалу Николай. – Пусть, думаю, поболтает, может, о чем проговорится.

– Ну и что?

– Если она хочет послать его подальше, этого будет вполне достаточно. Но на Кавказе другие законы, Филя.

– Они же в Москве живут сто лет! При чем Кавказ?

– Это так, но они – не сироты. Поди, родню имеют, близких знакомых. И там к оскорблению несколько иное отношение, чем у нас. Та же Самарина наверняка будет совсем иначе реагировать, чем Раиса, хотя обе наверняка злы, как черти. Нашли ведь друг дружку!

– А ты не бери в голову, пусть Денис Андреевич думает…

– Верно, – согласился как-то неохотно Николай, – но противно, понимаешь меня? Уж больно все это… – Он поморщился.

– Ага, – язвительно заметил Филя, – шпионов ловить – оно конечно куда интереснее! Может, и прибыльнее, да только кушать каждый день хочется. И шпионов на нас на всех не хватит…

– Ладно, – вздохнул Щербак, – чего зря патроны тратить… Давай слушать… – И буквально через полминуты воскликнул в изумлении: – Они чего?! Все по новой?! Ну дают!… Им уже ночи мало?

«– Ты сумасшедшая!» – шла запись на пленку магнитофона.

«– Я безумная!… Но, надеюсь, Махмуд у тебя сегодня не появится?…»

Глава шестая. РЕВНИВАЯ ХАНУМ

Поначалу Денис был приятно удивлен, когда в его офис вошла довольно миловидная женщина, примерно лет тридцати, со смуглым лицом восточного типа и толстой черной косой, уложенной короной вокруг головы – в прошлом было очень модно. Но когда приветливо встреченная дама уселась, разрешила угостить себя чашечкой кофе и наконец заговорила о причине своего посещения, у Грязнова-младшего тонус стал заметно спадать.

Раиса Керимовна с места в карьер заявила, что пришла за помощью, которую здесь, в «Глории», по ее сведениям, оказывают. Требовалось в срочном порядке восстановить ее семью – не больше и не меньше.

Конечно, Денису трудно было сохранить безразличный вид, когда он услышал фамилию «проклятого изменщика» – Мамедова. Зовут Махмуд Гасанович, сорок лет, имеет четырех малолетних дочерей, работает ведущим конструктором на одном из московских предприятий. Даже названия предприятия не знала Раиса, слышала, что где-то в Химках. Но это неважно. У него «Жигули» седьмой модели, на которых он в рабочее время катает своих шлюх. Откуда она это знает? Добрые люди подсказали!

Вдвойне «приятно» было услышать Денису, что его агентство Раисе рекомендовала жена директора Самарина – Людмила Николаевна. Да, похоже, Ангелину Васильевну брали в крутой оборот! А оскорбленная супруга Мамедова тем временем излагала факты. Их, как выяснилось, набралось уже немало.

Муж в последнее время стал возвращаться домой очень поздно, нередко выпивши, даже машину свою оставляет где-то, чтобы не попасть в милицию. Затем, постоянные отлучки – от одного до нескольких дней. А недавно предупредил, что убывает в командировку куда-то на Северный Кавказ, на службе же его ей сказали, что он на самом деле взял отгул за свой счет, чтобы помочь ей, Раисе, ухаживать за приболевшей дочкой. Совсем заврался! Ничем дочери не болели, слава Аллаху, но сам-то каков! Вот и родственники звонили из Махачкалы: видели его в Пятигорске с какой-то женщиной. Хотели окликнуть, поздороваться, но он сделал вид, что не слышал, не видел, сбежал, как трус. И когда наконец заявился, она стала его уличать во лжи. Он же раскричался, разбушевался, заявил, что кадровики все перепутали, а он действительно был в Нальчике, на заводе у смежников, и если она желает, может звонить туда, спрашивать, но зачем же мужа позорить?! Зачем унижать? И опять скандал. Она устала от вранья. И еще этот запах! Чужой запах от его одежды, определенно духи, причем очень дорогие, Раиса, например, не может себе позволить такие. И вообще, откуда у него лишние деньги берутся?

Вопрос, который мучил Николая Щербака, в принципе не стоял перед Грязновым: это была работа, зарплата сотрудников «Глории». Ничего не поделаешь, хотя и неприятно. А в конце концов, все хотят одного – правды. Даже если она окажется очень горькой. И на что надеются потом? Впрочем, это уже вопрос не к агентству, а к собственной совести…

И Денис пообещал сделать все возможное. Что – он еще и сам не знал. Хотя компромата на блудливого Мамедова набралось уже выше крыши.

Осторожный вопрос: может быть, Раисе Керимовне известно, с кем проводит время ее супруг, или, возможно, у нее имеются просто подозрения, – вызвал бурю негодования. Да оно и понятно – с кем поведешься… А рекомендация Самариной, по существу, указывала на точную цель – все ту же Ангелину, никому она не дает покоя.

Самарина, естественно, не могла не видеть ее с Махмудом в аэропорту, а ненависть к этой женщине кипела в ее сердце. Вот и наводка… У ревнивой же ханум, как называл свою жену Махмуд в разговорах с Нолиной, подтверждение ее подозрений немедленно вызвало естественную реакцию: поймать и уличить! И эту неблагодарную работу должны были выполнить для нее сотрудники «Глории». Хорошо, что она хоть не забыла поинтересоваться – сколько это будет стоить?

В принципе Агеев со Щербаком все уже сделали: компромата действительно было более чем достаточно. Но уж раз на то пошло, то и марку агентства тоже ронять не следовало. Денис помыслил, что-то прикинул на калькуляторе и, словно бы безо всякого желания, начал объяснять:

– Значит, для начала имеем два объекта: ваш муж и… ну, вы меня понимаете? Придется задействовать двух сотрудников. Транспорт, связь, то-се… Опять же наблюдение не меньше трех дней… Так, стоимость рабочего дня… Умножим на два… Если все сумеем сделать за три дня, вам придется заплатить шестьсот долларов. Аванс – половина. Сможете? Или не стоит браться, поскольку, на мой взгляд, вы вполне смогли бы обойтись и своими силами?

– Что вы имеете в виду? Я, что ли, за ними бегать буду?! А мои девочки? Что они будут в это время делать?

– Вы неправильно меня поняли… – Денис никак не мог избавиться от чувства какого-то неудобства, неприязни ко всей этой истории, особенно после достаточно краткого, но красочного описания дядькой его вагонно-кисловодских приключений. – Я вовсе не перекладываю на ваши плечи наши профессиональные заботы. Но если вам уже известна так называемая «разлучница», зачем вам еще нужны какие-то факты? Поезжайте к ней домой. Женщина вы решительная и смелая. Поговорите с ней. Она ведь тоже не из подворотни. Имеет заслуженного мужа-ученого, занимает один из руководящих постов в институте. Полагаю, что ей своя репутация дороже каких-то приключений с чужим супругом. Ну, в конце концов, у вас есть родственники, решительные мужчины, которые также могли бы по душам побеседовать с Махмудом. Глядишь, все и образуется.

– А вы сейчас так говорите, будто все знаете наперед! – как-то сварливо заметила Раиса.

– Ну, о фигурантке нам кое-что уже известно, поскольку мы занимаемся аналогичной историей по заказу Самариной. Но не больше.

А про себя Денис подумал: «Ну что я ломаюсь, как непорочная девица? Или строю из себя Макаренко? Не хочет – и не надо!»

– Но почему так дорого? – Наконец-то до Раисы дошло, что беготня за ее непутевым супругом может стоить довольно приличных денег.

– Это еще недорого, – грустно покачал головой Денис. – Вот мадам Самариной, боюсь, станет много дороже. Мы уже какой день наблюдаем, а фактов никаких, представляете? И так может длиться неделю-другую, и безо всякого эффекта. Так что еще раз подумайте.

– Мне нечего думать, – твердо заявила она. – Значит, вперед триста? Хорошо.

И она полезла в свою хозяйственную сумку, достала кошелек и стала отсчитывать триста долларов двадцатками. Они были такие потрепанные, что у Дениса закралось сомнение в их подлинности. Надо бы проверить на всякий случай, решил он. С этим Кавказом шутки плохи, там, говорят, сейчас этой валюты мешками… Но с другой стороны, вот ведь жалуется, что муж тратит большие деньги, а домой не приносит, стало быть, где-то химичит на стороне. А если ей нечем дочек кормить, так какого же черта она тратит свои скудные сбережения неизвестно на что? Ох, не понять их…

И он стал писать соглашение о сотрудничестве с гражданкой Мамедовой Раисой Керимовной на предмет… и так далее и тому подобное. На всякий случай сказал, что, если задание удастся выполнить в более короткие сроки, соответственно будет снижена и цена. Официальный документ за подписью директора агентства и с лиловой печатью окончательно убедил ханум в том, что она поступила правильно.

– А разговор с родственниками, – сказала она многообещающе, уже уходя, – ему еще предстоит!

«Ему» – это она имела в виду Махмуда. И если у Раисы вся семья такая, как она сама, Денис не желал бы даже мысленно занять место «гордого сына Кавказа»…

Вечером того же дня, прослушав магнитофонную запись, сделанную Щербаком в машине, Денис принял невыгодное для себя решение. Он позвонил Мамедовой и предложил ей с утра подъехать в его офис. Ну в самом деле, чего тянуть? Все равно что отрубать руку по кусочкам.

И когда Раиса Керимовна примчалась в «Глорию» все с той же хозяйственной сумкой, он честно сказал ей, что в продолжении наблюдения не видит смысла. Просто пришлось еще раз проанализировать материалы по делу Самариной, на некоторые факты в котором они прежде попросту не обратили внимания. Но, в связи с вновь открывшимися обстоятельствами, сочли возможным познакомить с ними Раису Керимовну, а заодно и посоветоваться, есть ли необходимость в дальнейшем наблюдении.

Женщина сидела прямая, как палка, и горящие ее глаза не выражали ничего хорошего. Денис же, чтоб еще больше не травмировать и без того раненую душу клиентки, предварительно сделал выборку из записи, произведенной на даче академика Самарина, убрав большинство междометий и эмоций, ибо и без них было понятно, чем занимались любовники. Изъял он и все упоминания о делах, включая американца. Избыток информации мог в данном случае сыграть еще более отрицательную роль, хотя и без того – хуже некуда. Вторую пленку оставил без купюр. И еще он предупредил Мамедову, что запись, сделанная таким вот образом, то есть без санкции на то судебных органов, по сути, законной силы не имеет и служить доказательством измены в официальном судебном разбирательстве не может. Отсюда она должна сделать соответствующие выводы: для суда эти документы ничего не значат. А в моральном плане – ну что ж, их, вероятно, вполне достаточно, чтобы грешный супруг понял всю глубину своей неправоты по отношению к супруге и своей семье и сделал для себя соответствующие выводы.

Затем он вставил кассету в магнитофон и проводил женщину в закрытое от посторонних помещение, где она могла бы наедине с собой ознакомиться с добытыми материалами.

У себя же в кабинете он включил контрольную лампочку, чтобы знать, когда процесс прослушивания закончится. И стал терпеливо ожидать результата. Но все закончилось гораздо быстрее.

Он ошибался, когда подумал, что к нему накануне явилась разъяренная женщина. Он и не предполагал, что то были, как говорится, цветочки. Раиса в буквальном смысле ворвалась к нему в кабинет, размахивая вынутой из магнитофона кассетой и крича, что этому мерзавцу нет прощения.

И она была, конечно, права: не часто услышишь о себе признания пьяного мужа. Денис постарался, как мог, успокоить ее, охладить пыл. Он ведь предупреждал, что результаты наблюдений могут оказаться самыми неожиданными и, скорее всего, очень неприятными, но она же настаивала… И еще добавил в качестве хоть какого-то утешения: агентство возьмет с нее плату лишь за одну запись – последнюю. Задействован был один сотрудник, наблюдение длилось один день, значит, она может получить обратно двести долларов.

А что теперь делать с пленками? Если она собирается продемонстрировать качество записи своему супругу, это ее право. Но, как показывает практика, лучше это делать не публично, то есть постараться обойтись без свидетелей. Если она надеется после этого сохранить семью. В противном случае реакция Махмуда может оказаться самой неожиданной и неприятной. Мужчины не любят, когда появляются свидетели их низких поступков и в таких случаях их поступки бывают просто непредсказуемыми. Наверное, будет правильнее повести с ним серьезный разговор с упоминанием самих фактов измены – где, когда, с кем. Для умного человека этого бывает достаточно. А впрочем, дальнейшее – ее личное дело.

Трезвые мысли и советы Дениса как-то не то чтобы охладили ярость Раисы, но заставили ее прислушаться к разумному и яснее представить себе последствия. Она еще послушала, кивая и словно бы соглашаясь с доводами разума, и потом сказала, что подумает, прежде чем примет окончательное решение. Но родне она уже сообщила, и сюда, в Москву, вероятно, уже выехали из Махачкалы двое ее братьев и родной дядя, брат покойного отца, старший в роду. Дай бог, подумал Денис, если дело обойдется без крови…

Прощаясь, он еще раз напомнил Раисе Керимовне, что до ее появления в «Глории» объектом наблюдения был вовсе не Махмуд, а мадам Нолина, ибо именно в ее адрес были высказаны подозрения Самариной. А на месте Махмуда вполне мог оказаться кто-то иной. Но эти его попытки не возымели никакого действия, хотя ему удалось взять с Раисы обещание, что агентство «Глория» по мере возможности не будет фигурировать в качестве свидетеля, им подобная слава не нужна. Последнее прозвучало своеобразным каламбуром: «Глория» – по-латыни и есть та же слава. Иначе говоря, слава в славе не нуждается. И на том спасибо…

Махмуд, конечно, знал обычаи предков. Но ему и в голову не могло бы прийти, что его верная, пусть и злая, пусть временами нетерпимая супруга способна устроить такое судилище над мужем!…

На службе он искал возможность увидеться с Линой, но та была занята, по телефону говорила сухо и отрывисто, определенно недовольная, что ее отрывают от дела ради каких-то совершенно никому не нужных объяснений. И зачем было объясняться? Ты свое получил? Вот и будь счастлив. Мало? Потерпишь, ничего с тобой не случится. Ты лучше о деле думай! Все, сейчас некогда…

Впору было взорваться! Наговорить ей грубостей? Стыдно так страдать из-за какой-то юбки! Да, говорить все можно, но стоило лишь представить ее себе, эту проклятую юбку, как горячая, томительная волна поднималась в душе. И хотелось бежать, хватать соперника за горло, зная при этом, что никуда ты не побежишь и никого душить в ярости тоже не станешь…

Странно, но в Самарине он соперника не видел. Может быть, Лина его в этом убедила? Да и сам Махмуд видел же, что академик больше чем на десять лет старше его, а значит, какой мужчина? А вот Козлов – и откуда он такой взялся?! Как Лина могла его выбрать?! Нет, ничего не понимал Махмуд.

В этих расстроенных чувствах и в полуразобранном виде – остановился у кафе возле метро «Измайловский парк» и рванул сто пятьдесят коньяку, который плохо лег на голодный желудок, – Махмуд и явился домой. А здесь – гости! Их только не хватало! Они самолетом прилетели, видишь ли. Торопились! Сестра позвала! Племянница, чтоб ее!…

Махмуд был уверен, что Раиса все преувеличивает, просто на очередной скандал нарывается. И ищет поддержки у своих родственников. Неприятно, конечно, особенно когда твои домашние разногласия становятся достоянием чужих людей. Они, разумеется, родственники, но у Махмуда своя семья, и он сам за нее отвечает. Но когда принесли магнитофон и заставили его послушать какую-то запись, он почувствовал себя очень скверно. Мало ли что может мужчина наговорить в пьяном виде?! Однако то, что ему довелось услышать, – свой собственный голос Махмуд все-таки узнал, как узнали его и остальные, – просто лишило его дара речи. И все слова оправдания куда-то улетели, испарились…

– Это не все! – зло заявила Раиса. – Есть запись и похлеще! Все записано, как ты с этой мерзавкой любовь крутишь! Что ты с ней делал на даче своего директора, негодяй?!

Махмуд вмиг отрезвел и постарался взять себя в руки. Творилось что-то совершенно невообразимое. И в плохом сне такое не увидишь. Он не считал себя идиотом, не понимающим, что происходит. Но спина почему-то покрылась липким потом. Где-то совсем рядом крутился вопрос, который он никак не мог толком сформулировать. Наконец удалось сосредоточиться.

– Подожди кричать, ты мне скажи, откуда у тебя эти записи?

– Добрые люди подсказали!… – И снова бурным потоком хлынули обвинения в неверности, в разрушении семьи, черном предательстве и нарушении всех обычаев предков.

– Кто эти люди? – настаивал Махмуд, будто от этого знания зависела вся его жизнь.

– Есть такое агентство, где ловят таких мерзавцев, как ты!

– Хорошо, я не спрашиваю, как их зовут. Но ты скажи, когда была у них?

– В субботу была! – ответила Раиса, не понимающая еще, какое все это может иметь значение.

– В субботу… – окончательно растерялся Махмуд.

Он вспомнил, что в субботу всего и сделал-то – съездил за своей оставленной в Коптеве «семеркой». А все воскресенье провел дома с дочками. Что же получалось? Значит, он всю прошедшую неделю, с момента возвращения Лины из Америки, был под колпаком у какого-то агентства? Или это она была под колпаком?! За ней кто-то вел пристальное наблюдение, а он, дурак, оказался случайным при ней свидетелем… Ну конечно, а как же иначе! Другого варианта и не могло быть… Но как, как это все могло получиться?! Они же вдвоем были – и в машине, и на даче у этого проклятого Самарина!

– Скажи, как называется агентство?

– Не скажу! Мне достаточно того, что тебя уличили в низкой и грязной измене!

Ну да, с нее теперь что взять? У нее все карты в руках, и такие козыри!

– Я виноват, я признаю свою страшную вину, но я постараюсь все объяснить. Иногда ради большого дела нам, мужчинам, приходится чем-то жертвовать. Но я повторяю: когда дело очень большое. Очень денежное. Да, к сожалению, приходится. Даже с какой-то бабой иногда переспать. Особенно если совсем нет другого выхода. Но ты мне скажи, кто тебя направил к этим людям? – Он ткнул пальцем в магнитофон. – Скажи, для меня это сейчас очень важно! Я все тебе объясню.

– Ну какая разница? – Раисе была непонятна настойчивость мужа, а потом, она ведь обещала не разглашать только название агентства, не больше. – Ну Самарина посоветовала. Людмила Николаевна. Я с ней по телефону разговаривала.

– Ты с ней знакома? – подозрительно спросил Махмуд.

– Познакомишься! Когда горькая нужда заставит…

«Кажется, пронесло», – подумал Махмуд.

Он видел жену академика в аэропорту, где и она тоже вполне могла его видеть. С Линой. После ее прилета. Вот теперь картинка стала как бы проясняться…

Это, вероятнее всего, именно Самарина и установила наблюдение за своей соперницей – об этой же связи все только и талдычат в институте. А все остальное, включая магнитофонные записи, есть результат ее мести Ангелине Васильевне. Махмуд понял, что он совершенно зря «засветился» в аэропорту. Но тем не менее все, оказывается, не так страшно. Знать бы еще, вспомнить, о чем они болтали с Линой в машине и кровати… Но теперь пусть уже она сама это вспоминает.

Родственники, заметил Махмуд, никак не могли врубиться, почему он, после стольких обвинений и их подтверждений, следовавших из записи, вроде бы обрел некое равновесие. А это было и в самом деле так.

Слово взял все время молчавший дядя Ахмет. Сухой и седовласый, с задубелым коричневым лицом, которое ничего не выражало, он сидел на диване, не снимая высокой своей папахи. И вот сделал жест рукой, призывающий к молчанию. Братья Раисы, которые сидели у стола и, мало слушая, что говорил Махмуд, негромко обсуждали какие-то собственные дела, вмиг смолкли и насторожились. Старший говорить хочет!

– Ты совершил большой грех, Махмуд, – медленно заговорил на родном аварском языке старый Ахмет. – Ты оскорбил жену, которую послал тебе Аллах, и значит, оскорбил всех нас. Что говорит священная книга Коран? «А кто приобретет грех, тот приобретет его против самого себя: поистине, Аллах – знающий, мудрый!» Совершив оскорбительный поступок, ты уже сам наказал себя. Но этого мало – понять свой грех! Ты, Махмуд, должен ответить за него. Перед своей женой и детьми. Перед нами, которые сели в самолет и, не считаясь с собственными заботами и здоровьем, прилетели сюда, чтобы направить тебя на путь истинный. И ты, как глава своей семьи, должен немедленно сделать суровый для себя вывод и дать торжественную клятву, что никогда не коснешься этой неверной женщины, которая, как мы видим, уже не одного тебя сбила с праведного, истинного пути. Ты немедленно забудешь ее, отвратишь от нее свое лицо. Вот на ковре висит кинжал твоего деда, который был очень уважаемым человеком. Потом кинжал перешел к твоему отцу – тоже мудрому человеку, которого все уважали. Сейчас этот кинжал возле твоих рук. Но ты еще не обрел достоинства владеть им. Ты ушел от родных гор, живешь в большом городе, в котором много своих обычаев, непонятных нам. Мы не хотим отрекаться от тебя, Махмуд, если ты сам не заставишь нас это сделать…

Махмуд встал и виновато опустил голову, признавая все обвинения в свой адрес.

– Мы не можем обагрить кровью той презренной женщины лезвие этого кинжала, закон гор запрещает нам это делать! Но у нас есть много других способов наказать и тебя, и ее. Помни об этом, Махмуд. И пусть всемогущий и справедливый Аллах не лишит нас своей милости.

Старый Ахмет замолчал и словно ушел в себя.

– Раиса, – мрачно сказал Махмуд, – поверь мне, я больше не обижу тебя. Что еще говорить? – Он пожал плечами и сел. Немного подумал и добавил: – Надо дорогих гостей как следует угостить. С дальней дороги наша родня. Тебе помочь?

– Сиди уж, – буркнула Раиса и поднялась, сунув под мышку злосчастный магнитофон, – сама управлюсь.

– Пойду руки помою, – сказал Махмуд и отправился в ванную.

Его догнал младший из братьев – Максуд. Лукаво глядя в глаза провинившемуся родственнику, зашептал:

– Слушай, она так кричит! Сатана, а не баба. В самом деле от нее нет покоя?

– Да нет, – неохотно ответил Махмуд, – Раиса просто сорвалась. Нелегко ей тут, я понимаю.

– При чем здесь Райка? Я про ту, что на пленке! Не познакомишь?

– А как же дед? – насмешливо спросил Махмуд.

– Так я неженатый, мне все можно…

– Да, – вздохнул тяжко Махмуд. – Ты все можешь…

«Какая великая несправедливость судьбы, – печально думал он. – И старик еще этот… Черт их всех принес, радетелей…»

Застолье прошло спокойно, без укоров, а хмурость Махмуда все посчитали за его искреннее раскаяние. Лишь ложась спать, он едва удержался, чтобы не сорвать на жене свою злость.

– И сколько же ты заплатила за это? – Он пренебрежительно кивнул в сторону стоящего на книжной полке магнитофона. Она поняла, о чем речь, и обидчиво поджала губы.

– Целых сто долларов. А могла и гораздо больше.

– Смотри-ка, – хмыкнул он, – совсем, оказывается, и недорого. А я тебе собирался принести в тысячу раз больше, понимаешь? Да вот и не знаю теперь, как получится.

Он вздохнул. Жена обиженно промолчала.

…Родственники прожили два дня и благополучно уехали. Старик сидел перед телевизором с каменным выражением на лице и наблюдал за событиями на Северном Кавказе, а братья носились по Москве: воспользовались случаем и решали какие-то свои торговые дела.

Младший, Максуд, еще пару раз попробовал было намекнуть, чтоб Махмуд познакомил его с Линой, но, не встретив сочувствия, отстал. Махмуд отвез их на вокзал, проводил и забыл о том, что они тут были.

Зато он испытал почти сладкое чувство мести, когда, встретив Лину в институте, отвел ее в сторонку и небрежно заявил, что за ней следят, что их встречи были зафиксированы и даже чуть не стали поводом для развода в его семье. Ангелина испугалась, хотя пыталась скрыть свою растерянность за наигранной беспечностью. Но заметила тут же, что их договор остается в силе, просто теперь придется быть крайне осторожными. И снова в ее глазах вспыхнула знакомая и щемящая сердце готовность возобновить прежние отношения. Но Махмуд проявил суровость, отвечая на ее немой призыв тем, что должен подумать, что у него практически не остается свободного времени, так как испытания изделия с порядковым номером «68» намечены совсем скоро, может быть, в течение недели-другой. И Козлов уже в буквальном смысле копытом бьет, торопя завершение работ. Он – военпред, с него и спрос. И вообще, глядя как бы со стороны на свои отношения с Ангелиной, он не понимал, какие могут быть страдания! Ну красивая баба, ну удобная во всех смыслах, однако разве это все для настоящего мужчины? Какая может быть ревность, если эта женщина пользуется собой как хитрым инструментом для достижения собственной же цели! И все-таки было приятно осознавать, когда видел, как она шла по коридору, как на нее оглядываются мужчины: ты один знаешь, что можешь в любой момент проявить свою власть над ней. Нет, надо обязательно найти ту кассету, которую куда-то хорошо запрятала Раиса, и выбрать момент, послушать, что у них там было и почему у Максудика так разгорелись глаза?… Ведь именно эту часть записи почему-то не разрешила ему услышать жена на том идиотском судилище. Значит, было что скрывать…

Глава седьмая. ДЬЯВОЛЬСКАЯ СИТУАЦИЯ

Всеволод Мстиславович велел секретарше пригласить Ангелину Васильевну. Та явилась немедленно, вся светясь ожиданием. Он хмуро взглянул на нее и опустил глаза к документам, лежащим перед ним на огромном письменном столе.

– Присаживайся, – сказал как посторонней, а сам продолжал пальцами левой руки бегать по клавиатуре компьютера, поглядывая на экран монитора.

У Лины было ощущение, что он чем-то либо смущен, либо озабочен и теперь размышляет, с чего начать. Это было странным для Самарина: уж она-то знала прекрасно, что за словом он никогда в карман не лез.

– Есть новости? – спросила осторожно.

– Вот именно, – буркнул он и отмахнулся от компьютера, как от надоевшего собеседника.

Он внимательно, поверх узких квадратных очков в золотой оправе посмотрел на нее и спросил:

– Ты когда в последний раз была в Бору?

Ах вон оно что! Кто-то уже успел донести…

– С неделю, наверное… А, да вот когда мы возвратились! А что, появились вопросы?

– Чего ты там забыла? – Юмора в его взгляде не было, это уж точно.

– Как обычно… – она пожала плечами. – Требовалось одну беседу провести. В связи с интересующей нас проблемой. Я сделала ошибку?… Просто тогда другого места не нашлось. Да и времени было в обрез. Сам знаешь. Но я повторяю: у тебя трудности?

Он не ответил, откинулся в кресле, скрестил пальцы перед собой на столе, словно бы невидящими глазами уставился на Лину. И в его взгляде она не увидела обычной живости, веселого огонька, который появлялся всегда, когда она садилась вот так, напротив него, беспечно закидывая ногу на ногу.

– Ключи с собой? – спросил наконец.

– В сумочке. Сказал – я бы захватила. Принести сейчас? – Она с готовностью поднялась.

– Да сиди, – поморщился он, а она открыто улыбнулась.

– Вопрос: меня увольняют?

– Почему? – Он еще больше нахмурился. – С чего ты взяла?

– Это не я, – продолжала беспечно улыбаться Лина, – это из анекдота… Секретарша видит, как из кабинета ее шефа рабочие выносят диван, и в панике кидается к своему начальнику: «Вы меня увольняете?!»

Он мрачно хмыкнул:

– И откуда у тебя столько берется?… Одни глупости на уме… Ты права, есть некоторые новости, причем не самые приятные. Я тут днями встречался с одним… покупателем, понимаешь?

– Ах, он уже прилетел? А почему ж я не знаю?

– Будет лучше, если мы избежим разговора на эту тему.

– Даже так?

– Не перебивай, пожалуйста. Повторяю, я, – подчеркнул он, – встретился с ним. Провел соответствующую локацию. В общем, он готов согласиться, что к оговоренной сумме, ввиду новых обстоятельств, вполне реально может добавиться еще сотня. Ты понимаешь?

Она кивнула.

– Но одновременно возникли некоторые сложности. Вот какого рода. Ну… мы же знаем, что фирма «Нептун», занимающаяся разработками близкой нам тематики, на мировом рынке известна, мягко говоря, не очень. Я полагаю, что ее профиль – скорее сбор и анализ разработок, подобных нашей. Впрочем, нас с тобой это не должно волновать, живем уже, слава богу, в открытом мире, идеи носятся в воздухе, сегодня – ты, а завтра – я, как поется в известной опере. Проблема в другом. Фирма готова, имея в виду финансовую сторону, пойти нам навстречу, однако по-прежнему ставит довольно жесткие условия. Ты о них уже знаешь. Вчера я был на Арбатской площади, в министерстве, ты понимаешь… Третьим собеседником был представитель Росвооружения. У них уже имеется, как он выразился, своя программа по поводу «шестьдесят восьмой».

– Ну молодцы! – вырвалось у Ангелины.

– То-то и оно, – вздохнул Самарин. – И они ждут испытаний, чтобы, как я понял, немедленно запустить свой проект. Ну, естественно, там премии, то, другое… Как обычно. Словом, как ты однажды заметила, отдай жену дяде…

– А сам – в гости к бляди, – в тон ему добавила Лина.

– Ох, ну что мне с тобой делать?…

– Что обычно, – лукаво подмигнула она.

– К этому мы еще вернемся, я не забуду, – многообещающе сказал он. – Словом, я кое-что продумал…

– Мы уже, кажется, обсуждали эту тему?

– Ее придется обсуждать до тех пор, – строго сказал Самарин, – пока у нас не будет стопроцентной уверенности, ясно?

– Слушаюсь, мой шеф.

– Не паясничай, проблемы гораздо серьезнее, чем тебе представляется. Но они, ко всему прочему, кажется, крупно осложнились. По непонятной для меня причине. Точнее, я думаю, мне удалось разгадать эту причину…

– Ну говори же, не томи. Я, что ли?

Самарин с каким-то новым интересом – в этом Лина могла бы поклясться – посмотрел на нее.

– Воистину женщина – вечная загадка… Скажи мне, за последнее время ты не заметила за собой… ну, наблюдения, слежки?

– Ах вон в чем дело! Я не заметила, но мне об этом уже сказали.

– Та-ак… – выдохнул Самарин. – И что же? Вернее, кто?

– Ты будешь сильно смеяться, но заказчиком слежки выступила ревнивая сверх меры супруга нашего Мамедова, который, как тебе, вероятно, известно, встречал меня тогда в Шереметьеве. А дальше – внимание: она это сделала с подачи твоей уважаемой Людмилы Николаевны. Не больше и не меньше. Выводы можешь сделать сам.

– Та-ак… – уже зло выдохнул Самарин. – Это точно?

– Точнее быть не может, мадам Мамедова целый спектакль устроила у себя дома. С привлечением кавказских родственников. И соответствующими угрозами в мой адрес. Вот такие дела, любимый…

– Ч-черт знает что!

– А у тебя дома тоже возникли проблемы?

– Какой, к дьяволу, дома?! Но теперь-то мне уже совсем понятно…

– Может, поделишься?

– К чему бы тогда я затевал этот разговор!… Так вот, мы встретились, как я тебе уже говорил, там у нас, в Бору. Накоротке, я бы сказал. Собственно, вся информация свелась к лишней сотне. Ну и плюс соответствующие условия. На них он особенно настаивал. А я долго не мог понять почему. И только вчерашний разговор у заместителя министра поставил наконец все точки. Нас опять хотели, как говорится, женить. А мы и не знали, что уже и невесту успели уговорить. Оказывается, нашей «шестьдесят восьмой» даже и место предопределено на ближайшем салоне в Рабате, в сентябре нынешнего года. Но последним условием участия должны быть успешные испытания. Их и приурочили под учения, которые ВМС буквально днями начинают на Севере. Однако нас господа военачальники и иже с ними ставят об этом в известность буквально накануне. А вот там, – Самарин кивнул за окно, – у Эрика, понимаешь, все давно известно и разложено по своим полочкам. Видишь теперь, какая игра наметилась?

– Пока я вижу лишь одно: нам опять хотят натянуть нос. Иначе говоря, одни хотят захапать крупный куш, оставив нас в стороне, а другие намерены сорвать наше участие на салоне в Рабате, чтобы успеть сделать соответствующий прыжок самим, так?

– В принципе верно. Но если в первом случае, как ты сказала, мы можем иметь или, точнее, рассчитывать на утешительный приз, на который расщедрится наш «арбатский Пентагон», то во втором случае… короче, сама знаешь, все будет зависеть от того, примем ли мы условия Эрика. Осознаешь ситуацию?

– Пока я осознаю только одно: академик в замешательстве. Но никак не могу понять, чем оно вызвано? То, о чем ты сейчас мне поведал, мы уже обговаривали, и не раз. И пришли к определенному решению. Тебя смущают испытания?

– Не только! Мне гораздо больше не нравится вся эта история со слежкой. Ты меня уверила, что с этими твоими мужиками все будет чисто…

– Они такие же мои, как и твои. И, кстати, они не мне, а именно тебе подчиняются. А я просто стараюсь. По мере сил. Ты бы лучше сам поскорее решил вопрос со своей дражайшей половиной. У меня лично такое ощущение, что ты своей нерешительностью и мягкостью довел дело до того, что твоя мадам решилась идти ва-банк. И не только сама, она теперь и все наше дело может поставить под удар. Однако не пора ли вернуться к нашим баранам?

– Ах да, ну конечно. С этого я, собственно, и начал. Так вот, прошлись мы разок-другой по аллейке вдоль реки, и он вдруг говорит: «А у вас, профессор, за спиной все чисто?» Я сразу и не понял, что он имеет в виду. «Договор с заказчиком, – отвечаю, – сомнений не вызывает. Ну а сроки и прочее – это решается, в конце концов, в рабочем порядке». Он смотрит на меня, будто я какой-то мальчишка перед ним, и небрежно этак кивает в сторону кустов: «Не делайте резких движений и постарайтесь не обращать пристального внимания, но если у вас все чисто, тогда что делает тот молодой человек, который устроился за кустами и, похоже, снимает нас на видеокамеру?» Я, естественно, дернулся, но он с такой силой сжал мою руку, что я невольно подчинился. Нет, я никого не увидел, когда мы возвращались обратно, не исключаю даже, что ему просто могло показаться… Ну мало ли, присел какой-то мужик за кустами, что, не бывает? Ну выглянул, когда увидел, что люди идут. Я уж и внимания не хотел обращать на этот случайный эпизод, если бы не знал, в каком ведомстве служил наш коллега. Говорят, как не бывает чекистов в отставке, поскольку все они числят себя в запасе, так и в ЦРУ. Та же, по сути, система. Где бы они потом ни работали. Потому мне думается, что «Нептун» – это прикрытие, а интересы Эрика идут гораздо дальше, чем то, что он нам пытается впарить. Извини за столь ненаучный термин. А вот твое подтверждение меня очень настораживает. И расстраивает. Дай, как говорится, бог, если все это только Люськины фантазии. Но, послушавшись совета нашего коллеги, я пригласил одного паренька. Он толковый специалист, из смежной области, тоже связанной с электроникой. Один мой давний дружок помог. Так вот этот Игорек тут, в кабинете, с утра пошарил, все посмотрел, проверил и успокоил: чисто. Но меня теперь очень смущает дача. Вот я и хочу попросить тебя сесть с Игорьком в машину – он на собственных колесах – и съездить туда. Акимычу, сторожу, скажешь, что это я прислал электрика, чтоб он там у меня сеть для компьютера наладил, понятно? И еще я тебя очень попрошу… – Голос его стал жестким и даже сердитым.

– Что это с тобой, милый? – удивилась резкому тону Лина. -Я, кажется, еще не давала тебе повода…

– Давала, и не раз! – уже совсем сердито отмахнулся он. – Так вот, я просто требую, чтобы ты держала себя в рамках! А то твои, хм… любовные истории начинают крепко мешать!

– Но ты же сам…

– Ты еще скажи: не возражал!

– Слово произнесено тобой, милый, – спокойно парировала Лина. – Я не помню, чтобы мои предложения вызвали хотя бы раз резкие возражения у тебя. Или я должна тебе напомнить Бостон? Или ты уверен, что Ваня Козлов немедленно поднимет перед тобой лапки, милый? Или… ладно, мне кажется, наш совершенно непринципиальный разговор заходит не туда. А может, это просто результат работы твоего Игорька, и ты с ходу почувствовал себя здесь в полной безопасности? Так и говори… Так что нужно сделать на даче?

– Тебе надо его только привезти туда и запустить в дом. А все остальное он и без тебя знает. И, пожалуйста, без твоих глупостей. Я-то вижу, как на тебя действуют симпатичные мужики. – Академик утомленно вздохнул.

– Ну если ты уже ничего не боишься, – лукаво улыбнулась Лина, – я, пожалуй, согласилась бы тебе показать, как на меня действуют эти симпатичные мужики. Не хочешь? – И она потянулась с такой звериной грацией, что Самарин даже заерзал в своем кресле.

– Ладно, так и быть… – не выдержал он соблазна и поднялся. – Пусть меня не беспокоят. Поверни ключ.

Он степенно удалился в комнату, предназначенную для краткого отдыха, оставив пиджак на спинке кресла. А Лина выглянула в приемную и сказала пожилой секретарше:

– Серафима Павловна, директор просит его не беспокоить еще с полчасика. Он диктует мне очень важное письмо в министерство.

Секретарша кивнула, а когда дверь закрылась, неодобрительно покачала головой и, немного подождав, подумав, потянулась к городскому телефону.

– Людмила Николаевна?… Здрасте, дорогая моя… – Голос ее звучал льстиво и даже немного подобострастно, но и с легким злорадством…

– Ты созрел? – спросила Ангелина, заходя в комнату отдыха и глядя на уже возлежащего на диване своего шефа.

– Как видишь, – улыбнулся он, закидывая руки за голову.

– Ах, какая ты у меня прелесть! – восхитилась Лина, рывком распуская молнию на тесной своей юбке…

Игорек показался Лине и в самом деле вполне симпатичным пареньком лет двадцати с небольшим. И сам он был небольшого росточка, чернявенький, кучерявый, с темными блестящими глазками. Как говорится, будь он другой масти, ну, светленьким, – типичный ангелочек. Однако Сева сказал про него, что Игорек – классный специалист, настоящий молодой гений, на которых держатся многие секретные разработки в области техники электронной безопасности.

Он ездил на простенькой «пятерке», но аккуратно вылизанной внутри и, вероятно, снабженной той самой техникой, в которой он и числился спецом. Во всяком случае, Лина заметила на приборной доске машины множество каких-то совершенно непонятных ей кнопок и клавиш. Спросить, зачем они, как-то не решилась, да он вряд ли бы и ответил. Парень держал себя строго, не улыбался и не краснел по-юношески, видя в полуметре от себя едва прикрытые по причине августовской жары загорелые прелести красивой женщины. Уж Лина-то хорошо знала, как западают вот такие мальчики на зрелых и крупных женщин. Поначалу побаиваются, чего-то стесняются, дурачки, а когда наконец их руки почувствуют волю, тут и не остановишь…

Но она никуда не торопилась. Дело – прежде всего. Да и самой было чрезвычайно интересно, каким это образом какие-то частные сыщики, сукины дети, сумели записать на магнитофон все то, что они с Махмудом могли наболтать, находясь на самаринском ложе. Он-то, помнится, больше рычал от страсти, тигра этакий, да и она сама вроде не стеснялась своих ощущений и эмоций, предпочитая в пылу страсти называть вещи своими именами… Черт-те отчего так получается, но мужики уверяют, что это их заводит с еще большей силой. Недаром даже такой трудно возбуждаемый экземпляр, как Сева, называет ее дьяволом в юбке. Вот как только что, когда она за какие-то полчасика исхитрилась почти доконать его, довести до полного изнеможения. A сама, как говорится, только разогрелась. Да, вот и этот мальчик-интеллектуальчик вовсю изображает неприступный вид, но глазки-то посверкивают, посверкивают…

Лина выбралась из машины и ушла в калитку. Заглянула в сторожку. Акимыч, «трудолюбивый сторож», как обычно, коротал время у реки. На двери висел замок. Лина сама открыла ворота и показала Игорю, куда поставить машину. Затем они уже оба отправились в дом. Но прежде Игорь обошел всю дачу вокруг, взобрался даже на лестницу, ведущую на чердак, тронул там закрытое окно, спустился. Оглядел запертые ставни. Попросил у Лины ключ от входной двери.

– Я открою, – с готовностью предложила она.

– Позвольте, я сам. – Взяв у нее ключ на колечке, вставил его в замок и обернулся к Лине: – А вас я попрошу со мной в дом не входить и нигде света не зажигать. Я скажу, когда будет можно. Дом, вероятно, дополнительной сигнализацией не оборудован?

– Тут, кажется, вообще нет никакой сигнализации. – Лина пожала плечами. – Единственная охрана обычно вон там сидит, – она показала на сторожку, – или ловит рыбу в Москве-реке. Сейчас как раз последний вариант.

– Очень хорошо. Ну, я пошел.

Он удалился в дом, а Лина уселась на ступеньки и стала ждать.

Его не было довольно долго. Наконец, отряхиваясь от пыли, он появился в темном проеме двери. Лина отметила, как при виде ее у него определенно сверкнули глаза. Она и знала почему: сидя в такой позе в своей короткой юбке, с согнутыми ногами и поджатыми к подбородку большими круглыми коленями, она представляла собой просто отличную мишень.

– Ну как, успешно? – полюбопытствовала она, не меняя позы.

– Есть кое-что, – чуть охрипшим голосом ответил он и сделал приглашающий жест в дом. – Я вам покажу, – добавил он шедшей за ним женщине, – а потом надо будет решить: вы доложите своему шефу или это придется сделать мне. Пройдемте в гостиную. Да, теперь уже можно включить освещение.

Лина зажгла люстру.

– Вот смотрите. – Он обвел взглядом стены. – Обычно в подобных случаях исходят из следующего положения… – Он явно собирался прочесть ей лекцию. И Лина с готовностью опустилась в одно из кресел, по привычке закинув ногу на ногу и приглашая молодого лектора присесть напротив. Он повиновался, но на краткий миг словно потерял дар речи. «Да все они одинаковые, – с легким вздохом констатировала про себя Ангелина, изгибаясь телом и будто устраиваясь поудобнее. – И этот – не исключение…» Но тут же вспомнила грозное предупреждение Самарина и усмехнулась: ну тебе-то сейчас не до этого.

– Итак, я готова слушать вас, Игорь, внимательнейшим образом, – промурлыкала Лина и уставилась в упор на молодого человека своими немигающими страстными глазищами. Тот даже заерзал малость, как давеча директор института. Но быстро взял себя в руки и заговорил деловым тоном:

– Мне удалось обнаружить два объекта. Оба были поставлены профессионально, но, видимо, с учетом того, что проживающие или посещающие этот дом люди не имеют понятия о следящих устройствах. Простите, Лина, вы разрешили мне так вас называть, насколько Всеволод Мстиславович разбирается в этом вопросе?

– Я думаю, если бы он разбирался достаточно профессионально, ну как вы, к примеру, он бы не обратился за помощью. Делайте вывод… – А на душе неприятно заныло. Значит, не врал Махмуд.

– Приятно слышать вашу оценку. – Он чуть склонил голову.

– Непрофессионалки, Игорь, – поторопилась она добавить. – Но – в этом вопросе. Только в этом.

Почти неуловимая усмешка скользнула по его губам, словно он отметил, что прекрасно понял ее.

– Так вот, об устройствах. Оба, повторяю, поставлены грамотно. Сектор обзора – почти вся эта гостиная. Точно так же, как и второе, закрепленное в соседней комнате, в спальной.

– Вот как! – почти и не удивилась Лина. – А можно узнать, давно ли эти следящие устройства стоят там?

– Весьма приблизительно. Помещение, как я успел заметить, почти непосещаемое, пыли особой нет. Думаю, неделя, чуть больше.

– Простите, что перебиваю, а что, к примеру, поставить эти штучки под силу, ну скажем, какому-нибудь служащему охранного или сыскного агентства?

– Абсолютно. Там же, как правило, работают бывшие сотрудники спецслужб. Где всю эту технику проходили. Да, впрочем, и сама техника давно не новая, уже давно есть, как вы говорите, «штучки», – он наконец улыбнулся, – гораздо хитрее. Вот поэтому я полагаю, что адрес вы назвали правильный. Цель? Самая порой примитивная. Вам наверняка известно, что всякая солидная и уважающая себя фирма имеет собственные, ну скажем так, разведструктуры. Задача? Технический и экономический шпионаж за деятельностью конкурентов. Реже, но это уже с моей точки зрения, поскольку я исхожу из собственной практики, это сбор компромата на партнера или соперника.

– Ну, предположим, засекли. Зафиксировали там, записали на магнитофон, а дальше-то что? Кому все это нужно?

– Не скажите! – засмеялся Игорь. – Информация – предмет торга. Она иной раз очень дорого стоит.

– В самом деле? – Лина изобразила такую неподдельную наивность, что парень поверил. И с жаром кинулся доказывать, что все это именно так, а не иначе. Он приводил какие-то примеры, горячился, чувствуя ее внимание, глаза его возбужденно сияли, руки были в движении. Он привставал, снова садился, не находя себе покоя.

Лина с сосредоточенным видом слушала его, но думала совершенно о другом. И картинка в ее голове вырисовывалась довольно четкая.

Значит, пока из сказанного этим вдохновенным мальчиком напрашиваются следующие выводы. Чертова Кикимора уже давно заподозрила своего мужа в неверности. Утвердили ее в этом убеждении, разумеется, институтские кумушки, которые откровенно завидуют ей, Лине. Еще бы не злиться! Шеф берет ее с собой во все командировки. Одевается Лина так, как этим сучкам и во сне не приснится. А уж раздевается! Вообще сливай воду…

И вот Кикимора находит соответствующее агентство, где работают люди, естественно, без всякого стыда и совести, поскольку подсматривать за вполне взрослыми мужчиной и женщиной, когда они занимаются любовью, подло и грязно, но их это не стесняет, ибо деньги, как верно замечено, не пахнут, и дает задание – уличить своего мужа. Так появляются в доме подсматривающие устройства. А этот поганец Акимыч, вместо того чтобы следить за домом, ловит рыбу. И даже собаки вместо себя не оставляет. Естественно, что в дом может легко проникнуть кто угодно…

Затем на горизонте объявляется эта ворона – Раиса-ханум. Институтские болтуны с легкостью и охотой закладывают своего же товарища, ну да, его видели с нею, с Линой. А где она? А она уехала в Минводы, а затем в Нальчик. И дело-то ведь было пустяковое, но не из тех, что решаются по телефону. Ты привозишь доллары, тебе тут же отгружают необходимый ассортимент. Никуда никакая советская власть не делась, и все принципы остались прежними, и главный из них: не подмажешь – не поедешь…

Итак, ее в институте нет. Но нет и Мамедова, который специально поехал следом, чтобы немного развеять ее одиночество. Это с его точки зрения. Пусть думает так, тем более что это было нужно и для дела. Ну вот тебе, Раиса, и готовый компромат! Они с Самариным прилетают из Штатов, за каждым, как говорит этот мальчик, немедленно направляется свой хвост. Примитивно просто, и не надо, главное, голову себе ломать…

Но при чем здесь олень?

– Я не поняла, Игорь, это какой олень?

– Да вот этот же! – Он рукой показал себе за спину, на стену, где красовалась оленья башка с ветвистыми рогами. Предмет отдельных шуточек Лины, которые почему-то не пользуются успехом у хозяина дачи. Просто она однажды заметила, что здесь, вероятно, выставлена голова не оленя, а оленихи. Сева понял, кого она имела в виду, нахмурился, как он это любит делать, и возразил, что у самок благородных оленей рогов не бывает, это исключительно мужская прерогатива. Он и позже хмурился, когда Лина с загадочным видом уставится, бывало, на это пыльное чучело.

Оказалось, именно в глазу этой дряни и была установлена камера. А включалась она, когда в доме где-либо зажигали свет. И значит, с той же минуты глазок камеры фиксировал, с каким презрением Лина смотрела в него? Тут и взбеситься впору!

– Нет, – возразил Игорь, – включиться – это мало. Я хорошо проверил, запись ведется откуда-то снаружи. Возможно, из машины, которая находится за оградой в пределах двухсот – трехсот метров. А машин, как я уже заметил, здесь всегда много. Проверить же, из какой ведется наблюдение и запись, хоть и непросто, но в принципе возможно. Для этого необходимо создать соответствующие условия. Ну то есть…

Он сделал паузу в ожидании вопроса, но Лина промолчала. И сказала совсем о другом:

– Не будем проводить экспериментов. А где ж вторая?

– А вторая – в той комнате. Показать?

– Пойдемте…

Она вошла в спальню и присела на край кровати. Игорь стоял перед ней. Рукой показал на одно из хрустальных бра, слева.

– Вот, представьте себе, среди тех стекляшек. Миниатюрный такой глазок, но широкого формата. Я не счел необходимым снимать эти «штучки», как вы сказали, я их обрезал, и больше они ничего транслировать отсюда не будут. До тех пор пока здесь не появится тот же или новый специалист и не подсоединит их к питанию. Но теперь вы уже все знаете и, полагаю, не допустите проникновения в жилище постороннего человека. Кстати, наиболее удобный способ – через слуховое окно наверху. Там и стремянка, словно нарочно, приставлена. Делайте выводы, Лина.

– Я уже сделала, – улыбнулась она, наблюдая, как за короткое время изменился на ее глазах этот парень. Был сосредоточенным, застенчивым и даже робким, а сейчас куда все подевалось. Мы делаем успехи?

– Что бы вы еще хотели узнать? – доверительно спросил он.

– Я?… Мне бы хотелось быть абсолютно уверенной, что при соблюдении тех условий, о которых вы сказали, никто уже не сможет ни подглядеть, ни подслушать того, что здесь может происходить. Я правильно вас поняла?

– Лучше не бывает!

– Ни-ни?

– Ни-ни! Желаете проверить? – И он вдруг рухнул на колени к ее ногам.

Она непроизвольно вскрикнула, откинула голову и закатила глаза, с внутренней усиливающейся дрожью ощущая, как его раскаленные ладони скользнули к ней под юбку и сильные пальцы, впиваясь в бедра, поползли вверх, к животу…

– Самоуверенный мальчик… – сквозь стиснутые зубы почти простонала она. – Ах, какой храбрый и самоуверенный…

И она стала медленно сползать с кровати к нему навстречу, на пушистый персидский ковер…

Посторонне подумала, что сюда, по эту сторону кровати, тот проклятый глазок, что бы про него ни было сказано, уж во всяком случае не достанет. И еще о том, что еще часик острых ощущений ей никак не помешает.

«Самоуверенный мальчик» оказался не только неутомимым, но и благодарным. Работавший дискретно в голове Лины метроном подсказывал ей, что времени прошло уже достаточно. Игорь понял и не стал настаивать. Напротив, он привез ее прямо к проходной института и, помогая выйти из машины, сказал, что говорить ему с директором больше в принципе не о чем, поскольку Лина в курсе всего, а что касается обещанного гонорара, то он его уже получил, и с лихвой. Поэтому на большее не претендует, а что касается будущего, то он всегда будет просто счастлив, если его услуги институту еще потребуются. А впрочем, он предоставляет Лине полное право распорядиться известной ей информацией по собственному усмотрению… Такой, понимаешь, трогательный мальчик… И – умчался.

А вот Лина чувствовала себя уставшей. И когда докладывала шефу о найденной аппаратуре, он несколько раз подозрительно посмотрел на нее. Наконец не выдержал:

– Устала, да? – спросил озабоченно.

– Немного, – поморщилась она, потирая виски. – Напряжение, сам понимаешь. Но он – хороший специалист. И, вероятно, еще не испорченный, от гонорара просто наотрез отказался. И очень невысокого мнения о тех, кто поставил следящие устройства. Сказал: профессионалы, но испорченные работой в частной лавочке.

– Но теперь-то, теперь!

– А дальнейшее, сказал он, зависит полностью от нас. От нашего внимания. Я думаю, тебе надо найти другого сторожа. Или сменить замки. Хорошая собака тоже бы не помешала.

– А! – отмахнулся он. – Придет другой сторож, так он окажется горьким пьяницей. Вскрыть любой замок для профи – дело нескольких минут. А собака? Еще своих перекусает… В общем, как я понял, придется искать другое место для встреч. Жаль, я рассчитывал…

– А когда? – невинно спросила Лина.

Он странно подозрительно посмотрел на нее и небрежно заметил:

– Не торопи меня… Не в пристенок играем…

– Тогда я поеду отдыхать, – сказала она, поднимаясь.

– Да, – кивнул он, – у тебя усталый вид…

И когда Лина покинула его кабинет, Самарин укоризненно покачал головой, поморщился, потом сплюнул в корзину для мусора, будто ему в рот попала какая-то гадость, и взял трубку мобильника.

– Господин Дроуди? С вами говорит академик Самарин.

– Добрый вечер, господин Самарин.

– Ваша просьба, господин Дроуди, о посещении института и производственного объединения «Мосдизель» удовлетворена. Рад вам сообщить об этом.

– Благодарю, господин Самарин. И когда мне будет предоставлена эта возможность?

– Да хоть прямо завтра, господин Дроуди. О конкретном часе будьте любезны сообщить моей секретарше. Номер вам известен. Всего наилучшего.

– Благодарю, значит, до завтра…

Вот и поговорили. И обо всем условились. Дроуди, хитрая бестия, предложил вполне нейтральный вариант. Если кто-то и попытается расшифровать суть диалога, у него ничего не получится, ибо весь смысл сказанного на поверхности. Все открыто, ничего тайного. Ну конечно, он действует наверняка, стреляный волк, матерый шпионище, маскирующийся исключительно коммерческими интересами своего «Нептуна», поверить в которые могла бы разве что наивная Лина. А вот как раз ее объяснениям по поводу тайной видеосъемки, наблюдений и прочего как-то не очень верилось. Оно конечно, дай бог, если все так. Однако коли уж некое частное агентство взялось следить за конкретными лицами – им и Линой,– тогда зачем снимать его встречу с Дроуди? Нет, не то, не то…

И еще один аспект проблемы не стал обсуждать со своей помощницей директор института. Дроуди, разумеется, не устраивало устное согласие Самарина на его условия. Он хотел письменного подтверждения. Видно, американцу была достаточно известна новорусская манера – говорить и обещать одно, а потом не выполнять договоренностей и делать все по-своему. Это в российском купечестве данное слово означало твердые гарантии, а в современном бизнесе даже официальные заверения мало что значат. У Самарина не было ни оснований, ни желания натягивать нос американцу, однако он очень не хотел оставлять и конкретных следов взаимных договоренностей, которые всегда, или почти всегда, могут стать предметом дальнейшего шантажа. И почему обязательно предполагать, что тот же Дроуди с его прошлым лучше и честнее других? Вопрос.

Но в любом случае Дроуди предупрежден, что устный договор о намерениях, так сказать, перешел в новую фазу: хватит кормить обещаниями, пора раскошеливаться. Упоминание же «секретарши» подтвердит американцу еще раз, что Самарин твердо стоит на своей позиции: никаких письменных соглашений. Желаете верить честному слову академика? Пожалуйста. Не желаете – думайте, на вас свет клином не сошелся. Ничего, риск стоит того, чтобы лишний раз проверить, насколько горячо их желание овладеть секретами русской подводной ракеты «Шторм» – такое условное название дали ей конструкторы «Мосдизеля».

За окнами кабинета стало совсем темно, Самарин взглянул на часы: половина десятого. Подумал о том, чтобы съездить на дачу, подышать свежим воздухом, напоенным ночным туманом над рекой. Но опять вспомнил о двух миниатюрных глазках, которые, даже будучи мертвыми, все равно станут следить за ним, где бы он ни находился и чем бы ни занимался. Нет, и на даче покоя не жди.

И тогда он принял единственно правильное со своей точки зрения решение: отправиться домой и устроить супруге такую разборку, как нынче выражаются, чтоб ей мало не показалось. Неплохо бы выяснить и что это за сыщики такие наглые объявились. Самарин во всех делах всегда предпочитал полную ясность. И именно теперь, когда появилась реальная возможность в первый раз в жизни получить наконец деньги, адекватные затраченному труду, проблема абсолютной ясности выдвинулась на первое место. Никакой ошибки быть не должно. А если ревнивая дура этого не понимает, значит, ей надо так объяснить, чтоб запомнилось надолго.

Или вообще кончать с этим делом. Дети выросли. Сын уже почти самостоятельный человек, скоро и дочь выскочит замуж, семьи, по сути, давно нет. А есть добрый папа, который поит, кормит и одевает. И заодно выслушивает постоянные претензии в том, что он делает не то и не так. С жиру бесится!

Он сознательно «заводил» себя, потому что понимал: прояви он снова обычное свое равнодушное терпение, все и дальше будет катиться ни шатко ни валко, от скандала к скандалу, от одной нервотрепки к другой, пока однажды взаимная ненависть не подведет к взрыву…

А сейчас в первую голову требовались абсолютное спокойствие, полнейшая собранность и максимум сосредоточенности. Не был же наивным человеком академик Самарин и отчетливо представлял себе, что затеянная комбинация в конечном счете деяние, уголовно наказуемое. И никакие оправдания в расчет приняты не будут, никакие объяснения или покаяния. Да, он сознательно шел на это, когда Дроуди предложил обсудить при случае свой план взаимовыгодного сотрудничества. Это был, если назвать вещи своими именами, дьявольский план. И Самарин не ответил тогда ни да, ни нет, потому что такой договор с американцем был бы договором с дьяволом. Это прекрасно понимали они оба, маскируя свои желания чисто коммерческими соображениями. Но от правды не уйдешь. И риск был огромен, но он был оправдан с обеих сторон исключительно меркантильными интересами. А все уверения, что права на любые изобретения и открытия в итоге остаются за их автором, – чистой воды демагогия. Не в том обществе еще живем, чтобы диктовать ему свои законы.

Ну и конечно, Ангелина лихо сыграла свою роль. Не очень приятно сознавать, что в решающий момент он поддался на ее уговоры, хотя и понимал: имей он собственную твердую точку зрения, комбинация лопнула бы, так и не начавшись. Но, может быть, еще не все потеряно? Еще не поздно отыграть назад? Послать все и всех к черту? А что дальше?

Дроуди ни за что не откажется от своих притязаний. Он уже исподволь намекал, что не привык менять решения, тем более однажды уже одобренные партнером. Значит, и неприятности в этом плане гарантированы. Скажет: поздно, раньше надо было думать!

Лина? Ну, с ней все ясно. Она не простит слабости. Огромные деньги уже замелькали перед ее жадными глазами. А женщина она решительная. И беспринципная. Но эти качества хороши в постели. Да и расстаться с ней – тоже проблема не из простых. Она – это давно уже понял Самарин, – как и американец, не станет отступать. Слишком многим он успел с ней поделиться, а потому и расплата за свой язык, за свой мягкий характер может оказаться сокрушительной.

Наконец, те двое, с кем Лина уже провела беседы в нужном направлении. У каждого из них свой интерес, и если они решились, то пойдут до конца. Ну в самом деле, не убеждать же их, что ты с чьей-то подачи замыслил преступление, а теперь испугался и пошел на попятный! Кто тебе поверит? Скажут: все понятно – решил «кинуть» товарищей и все заграбастать себе. Отсюда – выводы.

Куда ни кинь, ситуация воистину дьявольская!…

И договор с ним, этим проклятым дьяволом, увы, предопределен.

Самарин решительно поднял трубку и приказал дежурному передать водителю, чтобы тот подавал машину к подъезду.

Сам же перед уходом зашел в комнату отдыха, достал из буфета бутылку коньяку и махом выпил целый стакан. Он не должен был позволить себе сегодня ни малейшей слабости. И пока доедет, спиртное возьмет свое, доведя настроение до нужной кондиции…

Глава восьмая. ПРОКОЛ ЗА ПРОКОЛОМ

«Началось», – подумал Денис Грязнов, когда в его кабинет ворвалась разъяренной фурией еще недавно казавшаяся миловидной и даже обаятельной по-своему, оскорбленная в лучших чувствах и задыхающаяся от жажды мести супруга академика Самарина.

Но поток восклицаний и междометий быстро иссяк, а ничего такого, что могло бы объяснить этот взрыв эмоций, Денис для себя не выяснил. Он дождался паузы, когда дама, тяжело дыша, набиралась сил для следующего потока, и вежливо спросил:

– Я надеюсь, вы объясните мне, в чем наша ошибка? Сейчас я предъявлю вам ваше собственное заявление, а также наше с вами соглашение, по которому мы должны были провести ряд мероприятий, касавшихся выявления неблаговидных поступков опять-таки вашего мужа по отношению к вам. Извините за столь сложную формулировку. Прочитайте еще раз и укажите нам на наши промахи, буду вам, уважаемая Людмила Николаевна, весьма признателен.

Красивая грудь женщины, до отказа уже заполненная негодованием, стала медленно опадать.

– Вы знаете, что он мне вчера наговорил? Вы бы послушали его! И вот тогда я посмотрела бы и на вашу реакцию!

– Весьма сожалею, что наш с вами эксклюзивный договор почему-то стал ему известен. Но мы здесь не виноваты, мы никогда не допускаем никаких утечек информации, особенно касающейся столь щекотливых дел.

Денису было противно слышать те фразы, которые он произносил. Но надо же было как-то выяснить, в чем дело. Впрочем, он уже немного догадывался, в чем суть. Однако собственной вины здесь не видел.

– Выпьете чаю? Кофе? – подобные незамысловатые процедуры, как правило, быстро успокаивают клиента.

– Кофе, – недовольно буркнула она, вытаскивая из изящной сумочки сигареты «More», нервно прикурила от зажигалки, протянутой Денисом. Он усмехнулся: вспомнил рассказ дядьки Вячеслава Ивановича. Соперница Самариной курила те же самые сигареты. Надо же!

Принесли кофе, и клиентка осушила чашечку в два глотка, после чего как будто немного успокоилась. Стала рассказывать. Но Денис перебил ее. Предложил позвать также одного из своих сотрудников, которому было поручено дело, но Самарина категорически запротестовала, объяснив это тем, что с Денисом Андреевичем она уже знакома, а перед новым человеком ей бы совсем не хотелось ворошить грязное белье своей семьи. Денис неохотно согласился. А в самом деле, почему он должен всегда один выслушивать претензии по поводу проколов собственных сыщиков? Пусть и они узнают правду о себе из первых уст. Ну нет так нет.

Что же произошло и почему выплеснуто столько эмоций?

– Он приехал вчера домой, на Вавилова, естественно, совершенно не в себе. Разъяренный и заметно под градусом. Что с ним, кстати, бывает довольно редко. И с ходу вылил мне на голову буквально ушат обвинений и претензий. А касались они все лишь одной вещи: он заметил, что за ним наблюдают. Но ведь вы обещали…

– Во всяком деле, уважаемая Людмила Николаевна, бывают свои издержки…

– Хороши издержки! Зачем, скажите, вы у нас на даче в Серебряном Бору понаставили кинокамер?

– Вон даже что! Но как же он об этом узнал? Он что, лазил по стенам? Или вызывал специалистов? Не говорил?

– Ну… как бы вам сказать?… Сказал, что ему пришлось кого-то послать туда и весь дом проверить…

– Тогда понятно.

– Да ничего вы так и не поняли! – снова вспыхнула Самарина. – Он назвал это крайнее безобразие нарушением его конституционных прав и наглым вмешательством в частную жизнь! И добавил, что просто так вашу акцию не оставит. У него есть, да, есть связи, и он воспользуется ими, чтобы привлечь к ответственности, к суду…

– Кого – вас? – наивно спросил Денис.

– Нет, молодой человек, вас! – жестко произнесла женщина.

– И каким же образом он это сделает? У него же нет ни малейших доказательств того, что подсматривающие устройства установлены «Глорией». Или вы были свидетельницей того, что мои сотрудники устанавливали видеокамеры? На чем могут быть основаны его обвинения? На вашем признании, что вы были у нас и потребовали установить за ним наблюдение? Вот у меня все документы – они в порядке. Ваше заявление, соглашение, сумма аванса… Или он собирается судиться с вами?… Да, кстати, в связи с вновь появившимися обстоятельствами, а также ввиду того, что наша работа до сих пор не принесла желаемых для вас результатов, я имею все основания предложить вам расторгнуть наш договор. Увы, как ни жаль напрасно затраченного времени, но придется вернуть вам выплаченный агентству аванс. Мы его не заработали. – Денис вздохнул.

– Да уж, надеюсь. Тем более что это вы сами сорвали порученное вам задание. И последствия произведенных вами противоправных действий непредсказуемы. Так сказал муж.

– Так, вы закончили? – сухо осведомился Денис. – Тогда послушайте меня. Это именно для вас очень важно. Итак, в ходе наблюдений собран ряд компрометирующих доказательств, которые непосредственно к вам отношения не имеют, однако их последствия, как вы только что заметили, могут иметь чрезвычайно важное значение. Для вашего супруга и ряда лиц, окружающих его. Но, повторяю, к конкретному вашему делу они прямого отношения не имеют. Далее. Вы обвиняете нас в том, что мы сорвали задание и тому подобное. Возражаю. Наше соглашение нарушили вы, мадам. Как? Объясняю. Если вы помните, в документе есть важный пункт о конфиденциальности наших отношений. Что же сделали вы? Посоветовали гражданке Мамедовой – она ссылалась на вас – обратиться к нам, с тем чтобы мы провели аналогичные наблюдения и за ее неверным супругом. После этого только полный дурак не догадается, что вы делали у нас. Она, надо сказать, догадалась. Да и объект наблюдений и у вас, и у нее оказался один и тот же – госпожа Нолина. Не так разве? Так, мадам. Слушайте дальше. Я не имею права раскрывать чужих тайн, но почти уверен, что они до вас уже дошли, пусть и в качестве слухов. Раиса Керимовна получила от нас требуемые доказательства и устроила, как говорят сегодня широкие народные массы, форменную разборку с мужем, надеясь таким образом разорвать его отношения с той же Нолиной. Удалось ей это или нет, нас уже не касается. Свою работу мы выполнили меньше чем за сутки и заработали соответствующее вознаграждение – по таксе, у нас все расписано. Затем, как я понимаю, господин Мамедов, получивший от жены доказательства своей неверности, кинулся к Нолиной, с которой – имеются такие предположения – связан не только любовными интересами, но и служебными проблемами, и рассказал обо всем, о чем поведала его супруга. Сам факт слежки, естественно, очень обеспокоил эту даму. И тому есть свои причины. Короче, надо понимать, она была просто вынуждена поведать об этом своему шефу, то бишь вашему мужу, господину Самарину. И тот немедленно послал ее вместе со специалистом в Серебряный Бор. И там, как вы сказали – с его, разумеется, слов, – была обнаружена съемочная аппаратура. Что ж, вполне логично. Но хочу вам объяснить, что в современном мире любая информация, особенно технического или коммерческого плана, стоит обычно очень дорого. Поэтому многие финансовые и прочие структуры даже держат для этой цели специально обученные кадры разведчиков, владеющих всевозможными приемами наблюдения и новейшей техникой. Почему бы нам теперь не предположить, что то следящее оборудование, которое было найдено на даче, есть результат чьей-то пристальной заинтересованности в деятельности вашего мужа академика Самарина, имеющей, насколько нам известно, оборонное значение? Логично? И вот теперь Всеволод Мстиславович, напуганный данным фактом в изложении госпожи Нолиной, но полностью принимающий ее точку зрения, что все это исключительно происки разъяренных супруг, является домой в некотором подпитии и высказывает вам в довольно резкой форме то, что он думает по этому поводу. Таким образом, стрела, однажды запущенная вами, в вас же и попадает. По известному выражению: все возвращается на круги своя.

– Мне бы и в голову не пришло такое! – воскликнула растерявшаяся Самарина. – Но откуда вам все это известно?

– Я же сказал: мои люди работали. А теперь я попрошу вас написать расписку в том, что аванс, выплаченный вами частному охранному предприятию «Глория», – вот смотрите, число, пожалуйста, и сумма… – вами получен обратно, и претензий к данному ЧОПу вы не имеете. Это обычная формальность,

– Почему же я не имею?

– Тогда изложите. И желательно подробно. На всякий случай. Вдруг суд действительно состоится.

– А как вы докажете, что это я посоветовала Мамедовой обратиться к вам? – запальчиво воскликнула Людмила Николаевна.

– Так у нас же все разговоры идут под магнитофонную запись, – застенчиво улыбнулся Денис. – Во-первых, так более четко видится задание, а во-вторых… Во избежание вот таких ситуаций, вы понимаете? А Мамедова подробно рассказывала и кто ее послал сюда, и по какой причине, все изложила. Ну же? У вас появились сомнения, уважаемая?

– Ничего у меня не появилось! – отрезала она. – Нате, я подписываю. Претензий нет.

– Благодарю, вот ваши деньги. – Он протянул ей пятьсот долларов. Жалко было расставаться, худо-бедно и это деньги.

Она молча взяла, не считая сунула в сумочку, встала и ушла, даже не попрощавшись.

Когда захлопнулась дверь кабинета, Денис поднялся и подошел к окну. Увидел, как от подъезда рывком взяла с места сияющая лаком темно-малиновая «тойота». Да, решительная бабочка… Но, видно, крепко ее вздул муж… Что ж, пусть теперь сами ищут виноватых… А вот с техникой Филя прокололся и тоже заслуживает небольшого втыка. Лучше, конечно, убрать всякие следы, но если не получится, все равно никто не сможет доказать, чьих это рук дело, хоть за это был спокоен Денис Андреевич…

А еще Грязнов-младший был доволен тем, что сумел-таки вычислить ситуацию. Проследить порядок совершенных действий и найти им логическое обоснование. Конечно, в этом деле было много всяких «но», однако общая линия казалась правильной. И уж во всяком случае, удалось вышибить из-под вздорной жены академика тот пьедестал, на который она так охотно забралась.

Ближе к концу дня объявился новый посетитель. В офис вошел уже хорошо известный сыщикам, играющим за круглым столиком в углу большой приемной в домино, Махмуд Гасанович Мамедов собственной персоной – горный орел с крупной шапкой иссиня-черных волос, уложенных заботливым парикмахером. Ко всему прочему он распространял широко вокруг себя приторный запах какого-то экзотического одеколона.

– Где я могу видеть начальника? – с легким акцентом спросил он и презрительно оглядел помещение – с креслами, диванчиком, большим цветным телевизором и вазонами с искусственными цветами.

Если бы не этот взгляд, все, возможно, пошло бы иначе. Но Филя тут же сложил костяшки домино рубашками кверху и, кивнув Щербаку, пошел доложить Денису Андреевичу. Проходя мимо посетителя, вежливо предложил:

– Присядьте, пожалуйста. Одну минутку.

– Я буду делать то, что мне надо, – вызывающе ответил Махмуд.

Щуплая фигура Агеева не его первого вводила в опасное заблуждение.

– Денис Андреевич, – оторвал Филя своего директора от компьютера, – там явился Махмуд Мамедов, правда, он не представился. Настроен вздорно и решительно, вероятно, хочет базарить. Мне побыть с вами?

– Да, пригласи и присядь у окна. Послушаем, зачем пришел. Там Коля есть? – Денис кивнул на дверь. – Вот и отлично. Скажи, никаких церемоний. Зови.

– Пройдите и представьтесь, – сказал Филя, выходя в приемную. – Директора зовут Денис Андреевич. Прошу. – И показал на дверь.

Махмуд решительно шагнул в кабинет.

– Ты здесь главный, да? – почти завопил он, явно возбуждая себя. – Я – Мамедов, понял, мальчишка?!

Денис резко махнул рукой и поморщился от крика.

– Сядьте, Мамедов, или как вас там. И не кричите. Объясните спокойно, что вам здесь надо? – И сел в свое кресло.

– Мне надо?! – еще громче завопил Махмуд. – Это тебе, сопляк, надо подумать о своем здоровье, которое ты будешь лечить до конца своих дней! – И Мамедов, воздев кулаки, кинулся к Денису.

Но не успел: Филя уже вошел. И Махмуд, скошенный подножкой, рухнул с размаху на пол, едва не разбив физиономию об угол дубового стола.

Он полежал ничком несколько мгновений, потом медленно поднялся на карачки, развернулся и увидел Филю, стоящего со сложенными на груди руками. Филя улыбался. Мамедов зарычал и, словно бык, ринулся на ненавистного тореро. Он шел тараном, головой вперед. И опять не успел достать обидчика. Короткий, убийственной силы удар просто отшвырнул его к стене, на стоящие в ряд стулья. И Махмуд грохнулся на них, разбросав их в стороны. Хорошие оказались стулья, не поломались. А Денис уж приподнялся посмотреть, все ли с ними в порядке. Дорогие все-таки.

Вот теперь уже Мамедов лежал без движения.

– Ты его не очень? – с сомнением спросил Денис.

– Оклемается, – хмыкнул Филя.

Он оттащил тело чуть в сторонку, поставил все стулья на свои места и вернулся к Мамедову. Присел над ним, похлопал по щекам, вылил на лицо полстакана холодной воды, потряс за волосы. Наконец тот открыл глаза и тупо уставился на Агеева.

– Ну чего вылупился, орел? Больно было? То-то, дружок, это тебе не Лину раком ставить, джигит гребаный… Ну, поговорить пришел или как? Может, тебя на улицу выкинуть, чтоб ты там отошел? Давай живей приходи в себя, надоел уже…

Мамедов сел, рукой подвигал из стороны в сторону свою челюсть. Потер ладонью затылок и медленно, с трудом поднялся с пола.

Филя ему тут же подставил стул. Махмуд плюхнулся, облокотился на стол и уперся глазами навыкате в Дениса. Сказал хриплым, придушенным голосом:

– Ладно, не буду вас бить…

– Спасибо, – кивнул Денис.

– Я с вами судиться буду, вот что.

– Ах вот откуда ветер! – улыбнулся снова Денис. – Кто посоветовал? Нолина? Или сам академик? Ну супруга-то ваша не могла дойди до такой глупости…

– Эт-то нэ глупость! Вы мои законные права нарушили!

– Уже слышали. Кстати насчет прав. Это не мы, а именно вы нарушили, и неоднократно, самые законные права доктора технических наук Роберта Павловича Нолина, да, нарушили, совратив его супругу. И любой суд это докажет. А мы что? Мы только и сделаем, что представим суду эти доказательства.

– Вы… вы… вы… – Мамедов стал грозно приподниматься, опираясь обеими руками на стол.

– Сядь, – нажал ему на плечо Филя. – И лучше слушай, джигит, что тебе говорят.

– Ну, с этим вопросом, я думаю, все ясно? – спросил Денис. – Перейдем к следующему. А скажите-ка вы мне, Махмуд Гасанович, кто этот американец, который так настойчиво интересуется «шестьдесят восьмой»? И что вам обещано за помощь в этом вопросе?

Денис сейчас по чисто интуитивным соображениям бил наугад. Просто сам по себе факт, упомянутый неоднократно в разговорах и с этим Мамедовым, и с Козловым, невольно наталкивал на размышления. Вот и решил проверить реакцию. И теперь Денис уже мог бы поклясться, что влупил в самое яблочко.

Мамедов не просто растерялся. Он стал серого цвета. Он застыл изваянием и даже, кажется, перестал дышать. Денис заметил градины пота, покатившиеся по лбу дагестанца.

– А что, – заметил Денис задумчиво, – ведь сто тысяч за красивые глазки или за твердый член не дают. Хотя с кем дело имеешь… Так что ж вы помалкиваете? Дух вон?… Молчите… Конечно, сказать-то нечего. Это ведь не кулаками размахивать. Не судом угрожать. Тут думать надо, во что вляпаешься… Ладно, если у вас к нам больше нет никаких дел, можете быть свободны. Пока!

Денис нарочно сказал так, чтобы тот не сразу разобрался: пока свободен или пока – в смысле до свидания.

Махмуд поднялся и, ничего не говоря, пошел к двери. Но Денис остановил его очередным вопросом:

– Махмуд Гасанович, не хотите расколоться? Это вас Лина надоумила или собственными мозгами дошли?

– О чем? – нахмурился тот.

– Угрожать нам.

– Никакой Лины не знаю, – проворчал Махмуд.

– Да ладно врать-то, – засмеялся Филя. – Хочешь покажу, чего ты с ней на даче в Серебряном Бору делал? Или только послушать дать? Хотя ты небось в курсе. Раиса-то твоя у нас в соседнем кабинете сидела – ох и заслушалась! Аж светилась вся – от ярости! И как ты, джигит, после этого еще живой остался, ума не приложу.

– Я не за тем приходил, – мрачно заявил в ответ Махмуд.

– А зачем? – удивился Денис.

– Все, больше вопросов не имею…

– Ну и вали отсюда. – Филя бесцеремонно подтолкнул Махмуда в плечо.

– Да уж, – покачал головой Денис, – час от часу не легче… Не нравятся мне наши проколы.

– Оно конечно, с одной стороны… – подтвердил Филя.

– У тебя имеются оправдания?

– Нет, я в том смысле, что у нас-то ладно, мы свою работу выполнили. Худо-бедно…

– Вот именно.

– А вот у наших коллег дела будут похуже. Нельзя исключить, что этот академик может развоняться! А вы, Денис Андреевич, так с ними и не встречались? Вроде как хотели же? Или это Вячеслав Иванович на себя взял?

– Решили не торопиться. Мы ж не пересекаемся. Пока. И вообще, это сподручней сделать дядьке, у них свои отношения с Владленом Петровичем.

– Значит, ладно, – кивнул Филя, – пойду сидеть. А с этой дамой, как я понял, мы закончили? Так я тогда, может, в Бор-то подскочу да сниму свою камеру? Жалко технику.

– Только не попадись, – засмеялся Денис.

– Обижаете, начальник…

Махмуд Мамедов относился к той породе людей, которые изначально трусы, каждый сам по себе. А в стае они бывают очень опасны. Ну, к примеру, как шакалы.

Поэтому то, что он узнал в «Глории», подействовало на него убийственно. Не идиот же, прекрасно понимал, что продать американцам торпеду, сорвав у себя ее испытания, дело чрезвычайно деликатное и последствия его мало предсказуемы. И хотя еще ничего противозаконного не было совершено, все пока оставалось в области намерений, возможно, сам Самарин уже о чем-то договорился с американцами, а Мамедов – вот он, чист, всего и дел-то было – одни приятные разговоры с Линой! Махмуд уже дрожал от страха и невозможности с кем-нибудь посоветоваться, спросить, что дальше делать? Куда бежать? Где спрятаться?

И эти, оказывается, все уже знают и про «шестьдесят восьмую», и про американца, и про сучку эту, с которой развлекался на даче у академика и которая сама себе на уме.

А может, не все так страшно? Что ж он, самый умный или самый осторожный? Ну слышали разговоры, но ничего не поняли, вот и пытаются выяснить, да только кто ж им скажет! В одном прокололся Мамедов: не надо было ходить в это проклятое агентство. Злость, ярость, но что ж поделаешь! Едва челюсть не сломали…

Сидя за рулем своей «семерки», Махмуд нервно поглаживал ноющий подбородок. Сильный удар был. Знать бы заранее, не хрена было и кулаками трясти.

А главное, чья идея-то? Опять же Лины! Иди, говорит, не церемонься с ними, судом пригрози. Академик-то тоже взвился, когда про технику на даче узнал. Вот и заявляет: давай, мол, прикроем эту частную лавочку. Прикроешь их, как же!

И все больше склонялся Махмуд к мысли, что надо все-таки поговорить с Линой, а то от этой, мягко выражаясь, беседы в агентстве у него в голове теперь полная каша.

Но бабы– то, бабы! Это ж надо докатиться до того, чтобы за собственными мужьями шпионов посылать! И тут же всех подставили… Ну, про свою чего говорить? Культуры никакой -семья да тряпки. А у академика вроде же умная баба – и до чего добесилась!

Махмуд и сам не заметил, как оказался на Кутузовском проспекте. Из телефона-автомата позвонил Лине, она взяла трубку. Сказал ей, что настроение отвратительное, где-то ошибок наделали, и что будет дальше, ему неизвестно. Короче, советоваться надо. И немедленно. Сообразила, что речи уже не о скачках на академической даче, и сказала, что минут через десять спустится.

Мамедов отъехал подальше от ее подъезда и стал ждать, размышляя, как бы побольше вытянуть из Лины, да поменьше болтать самому. Она не обманула, выскочила из подъезда ровно через десять минут и стала оглядываться в поисках машины Махмуда. Он посигналил фарами, и Лина, поддернув дразнящую свою юбчонку, быстро устроилась на заднем сиденье.

– Я недолго, поэтому давай сразу о деле: что-то случилось? Я по твоему тону поняла.

Про мордобой он, конечно, не стал ей рассказывать: как позориться перед женщиной! Но кратко описал свое посещение агентства, а также то, что ничего у него не получилось. Говорят: нет у тебя никаких доказательств, одни фантазии, кто-то за вами следит, вот вы и беситесь. Лина шумно дышала, выражая свое крайнее возмущение. Но когда Махмуд упомянул про американца и «шестьдесят восьмую», сразу затихла.

– Ты думаешь, им что-нибудь известно? – спросила осторожно.

– Ничего я не думаю, – резко ответил Махмуд, – это тебе надо было меньше языком трепать! Спокойно там! Никого нет! Вот и доболтались. А я теперь не знаю, что делать. Испытания-то на моем горбу! И если чего не так, меня же первого и возьмут за шкирку.

– Ну что ты паникуешь?! Кто-то где-то что-то, а ты – вот он я, можете брать меня и сажать в тюрьму. Дурак самый настоящий.

– Может, и дурак. Что с вами связался.

– Ну, короче, – уже теряя терпение, проговорила Лина. – Твои слова надо понимать так, что ты отказываешься от участия в проекте?

– Не знаю. Где эти деньги? Аванс, о котором ты говорила, где? И вообще у меня подозрение, что ты со своим академиком хочешь натянуть нам с Ванькой нос. Я его спросил: он дал согласие? Говорит, что думает. А потом, риск ради какой-то сотни! Говорили же, что всем поровну? Ну и где это все? Не, так дела не делают.

– Деньги будут завтра. Причем не аванс, а вся сумма. По сто пятьдесят тысяч баксов каждому. Не устраивает?

– Ну вот завтра и будем говорить. Вылезай, я поехал.

– И ты меня даже не поцелуешь?! – вдруг изумилась она.

– У меня от этой твоей заразы скандалы в семье. Ничем не смоешь с себя. А ханум звереет от этих твоих запахов.

– Да-а, напугала она тебя… Ну что ж, храбрый мужчина, завтра я получу от тебя четкий ответ: да или нет, и тогда уже все будет иначе.

– Угрожаешь, что ли?

– А смысл? Просто не получишь ни копейки и смотри со своей ханум телевизор. Можно ведь и без тебя обойтись.

– Ну это еще мы посмотрим. Вытряхивайся.

– Да ты чего хамишь, Мамедов? Ты в своем уме? Или ты думаешь, что перед тобой какая-то шлюха, которую можно оттрахать и послать подальше?

– Я так и думаю, ты сама сказала.

– Ты очень рискуешь, Мамедов. И я бы не хотела говорить с тобой в таком тоне.

– Слушай, хватит из меня дурака делать! Ты делаешь, как тебе одной хочется! А мне надоело! Мы сперва не договаривались об испытаниях. Мы говорили о рабочих чертежах. А теперь что получается? Это надо! Другое надо! Вы там в какую-то свою игру играете, а меня потом к прокурору потянут! Мне это надо?

– Да-а, совсем ты, парень, перепугался… А я тебя за мужика держала…

– За что ты меня держала, я без тебя знаю. И оставим этот разговор. Завтра – значит, завтра. Вот тогда и скажу.

Лина вышла из машины, и Мамедов уехал, даже не оглянувшись хотя бы из приличия. А она смотрела вслед удаляющимся красным огонькам и зябко поеживалась, хотя вечер был теплый и безветренный.

Сцена была очень неприятной. И Лина чувствовала еще неясную, но уже намечающуюся опасность, которая словно скрытая болезнь исходила от Махмуда. А ведь этот самонадеянный и наглый нацмен способен все сорвать. И не просто сорвать проект, куда ни шло, хотя усилия затрачены невероятные, он может развалить вообще все дело. Что-то его сильно напугало. И это «что-то» определенно связано с агентством, куда он сегодня ходил по ее совету. Нет, так дальше нельзя, нужно принимать срочные меры. Сева такой же трус, как все остальные мужики. Но он – циник и потому от идеи не откажется. Иван? Тут тоже открытый вопрос. Хотя Лина сделала практически все, чтобы его полностью приручить и подчинить своей воле. Но Махмуд…

Нет, Лина не взяла бы полностью на себя решение этой острой проблемы. Но Мамедов, сам о том не догадываясь, подсказал Лине, как надо действовать.

Она поднялась в квартиру, заглянула в кабинет мужа. Роберт отсутствующим взглядом скользнул по ней и вернулся к своему компьютеру. Поглощен работой, и ничто постороннее его не интересует. Она бы удивилась, если бы он вдруг спросил о чем-то. С ним все ясно.

Продолжая поеживаться, Лина наполнила ванну горячей водой и напустила туда шампуня. Необходимо отмякнуть и успокоиться. Трубку сотового телефона она положила рядом с ванной на тумбочку и забралась в голубоватую пену. Она еще не знала, что конкретно предпримет уже завтра, но условия следовало готовить сегодня.

– Игорек? – спросила Лина, набрав нужный номер. – Здравствуй, мой славный мальчик…

Вот, пожалуй, кто был ей необходим – решительный и достаточно беспринципный, технически одаренный юноша с быстрыми руками.

– Ты ведь умный мальчик, да? – ворковала Лина. – А если я соскучилась? И машинка у тебя такая славная, как игрушка. В ней было так приятно кататься. Не хочешь пригласить… ну, скажем, завтра, во второй половине дня?

– Просто покататься? – по-своему понял намек Игорь.

– И поговорить. И вообще немного развеяться.

– Вы же знаете, Ангелина Васильевна, что я всегда к вашим услугам.

– А если услуга будет носить… к примеру, конфиденциальный и несколько опасный характер?

– А что в наше время не опасно для жизни? Ревнивый муж… обманутый любовник… исколотый наркоша… пьяный водитель. Это так, с ходу, навскидку, верно?

– Я же сказала, что ты – очень умный мальчик. – И подумала, что Игорек, сам того не ведая, угадал верно. – Мне кажется, тебе будет удобно позвонить мне где-нибудь в районе трех часов?

– Может, мне проще подъехать, куда вы скажете?

– Я бы не хотела, чтобы в институте пошли новые сплетни. Их и без того вполне достаточно.

Отложив трубку, Лина задумалась. Хуже нет, когда в решающий момент неожиданно возникают трения, какие-то ненужные проблемы и, того опаснее, проколы. Уж не поторопилась ли она, взвалив на свои плечи практическое завершение вопроса? Все-таки не женская это работа… хотя что сегодня можно считать чисто женской? Даже наемные убийцы-женщины появились… А ведь она, крепко понадеявшись на свои силы и обаяние, ошиблась в Мамедове. И дай бог, чтобы только в нем одном. Но нет, Козлов явно слеплен из другого материала, он получил подарок, на какой и не рассчитывал, и теперь с ним ни за что не расстанется. А вот Махмуд… Этот слишком скоро власть свою почувствовал. И решил больше не церемониться. «Вытряхивайся!» Это ж надо такое сказануть? Ну-ну, мы еще поглядим, кого вытряхнут первым…

Глава девятая. КРУТОЙ ПОВОРОТ

Во всякого рода щекотливых ситуациях Филипп Агеев любил действовать в одиночку. Так он чувствовал себя увереннее, поскольку приходилось лично отвечать за свои поступки и решения принимать с ходу, рассчитывая исключительно на собственные силы.

Вот и теперь, отправляясь с утра пораньше в Серебряный Бор, он заранее распланировал свои действия. И первым было – наладить контакт со сторожем дачи, которого Лина назвала Акимычем. Ну тот самый, что либо спит, либо рыбу в Москве-реке ловит. От того, как сложится знакомство, можно было переходить к следующему этапу.

Филя, пожалуй, и сам бы не мог сейчас объяснить себе, чем было продиктовано его упрямство. Дело о любовничках закрыто, с заказчицей расстались, как говорится, без сожалений, да пусть они там все глотки перервут друг дружке – какое до них дело «Глории»? Ан нет, уже, вероятно, врожденным чутьем профессионального фронтового разведчика Филя чувствовал, что во всей этой истории имеется некое второе дно, и он хотел разобраться, хотя бы для себя. А потом, его очень огорчил собственный прокол с установкой видеокамеры и тактичный выговор, который сделал ему с глазу на глаз вежливый Денис Андреевич.

В прежние времена, когда работали под Грязновым-старшим, Вячеслав Иванович в подобных случаях, бывало, сорвется, наорет, сам, говорит, обгадился, сам и подтирай свои следы – и все. Сказано и забыто. Главное, чтоб полный порядок всегда был. А племянник, он, конечно, умный парень, и деловая хватка у него имеется, но уж больно терпимый к наглой клиентуре. А с другой стороны, куда денешься? Черт-те за что браться приходится, чтоб поддержать фирму на уровне…

Так размышляя, катил Филя в Серебряный Бор, по привычке поглядывая себе на хвост. Без всяких целей. Да и кому он нужен…

Он не гнал, наоборот, каждый почему-то стремился сам его обогнать, ну да на работу народ торопится. Поглядев разок-другой, Филя отыскал его, неосторожного, который старательно держался сзади, не отставая и не обгоняя. Кто? Конкурирующая организация? Или случайность?

Филя применил простой прием. Подъезжая к развилке у Долгоруковской улицы, показал, что отправится вправо, а сам, нагло нарушив правила дорожного движения, благо на перекрестке милиции не было, рванул дальше по Садовой, под мост. Тот синий, сзади, ухитрился повторить маневр, но не до конца, его прижали вправо хлынувшие потоком по Оружейному переулку машины. Отвязался.

А может, просто показалось…

Синий «жигуль-шестерка». Ну, придется иметь в ввиду.

Филя по природе не был жадным человеком, тот же Щербак, к примеру, из-за оставленной техники удавился бы, но просто он хотел, чтоб все было справедливо. И потом, он ведь не собирался покушаться на камеру в глазу оленя, поставленную наверняка «соседями». Опять же лишние следы никому не нужны. Если честно, то и Акимыч тоже был ему без разницы, дорожка-то в дом проторена. Но думалось, что этот постоянно отсутствующий на объекте сторож знает больше, чем ему положено. А это уже интересно.

Сторож сидел на берегу, задумчиво уставившись на поплавок.

– Вы будете Акимыч? – вежливо спросил Филя, подходя.

– Ну это как сказать… – философски заметил сторож. – Кому Акимыч, а кому и Николай Петрович.

– Понятно, прошу прощения. Значит, меня неверно информировали.

– А на хрена тебе информация?

– Посоветоваться хотел… Говорили, здесь сторожа требуются. Я спросил, кто знает? Сказали про вас, Николай Петрович. Акимыч, мол, здесь старожил.

– А ты чего, больной, что ли? Тут же копейки платят, хозяйства никакого, да и с наваром – так себе.

– Воздух свежий зато. Опять же и перезимовать. Народ-то хоть богатый?

– Эвон ты куда! Ну на это сильно не рассчитывай. Ежели, к примеру, у патриарха, так одно, а взять моего – кошкины слезы.

– Чего, жадный? А он кто?

– Слышь, парень, а чего это ты такой любопытный? И не тебя ли я видел… это когда же?… А третьего дня! Ты вроде на заборе висел, двор оглядывал, ну?

– Вполне могло быть, – Филя пожал плечами. – Я не в первый раз прихожу сюда. Все искал, с кем бы поговорить. Да и потом, сам же, поди, понимаешь: одно дело хорошую дачку сторожить, а другое – хибару-развалюху.

– Ну таких-то у нас нету.

– Это верно. Я вот и хочу, чтоб добротно было. Не, если у вас, Николай Петрович, сомнение есть, так у меня с документами все в порядке, ни судимостей, ничего такого… Просто то, чего я умею, никому не нужно. А кому нужно, к тем я сам не ходок.

– И что ж ты такое умеешь? – заинтересовался сторож.

– Пасть порвать. Жилы вытянуть. Башку свернуть, чтоб тихо.

– «Афганец», поди? – догадался сторож.

– Угадал, – печально кивнул Филя.

– А на Чечне?

– И там было дело.

– Да, паря, не повезло тебе. Ну что сказать? Вижу, вроде ты не дурак. Оставь координаты, поговорю тут кое с кем, позвоню. А на двор ко мне больше не лазь, не надо, ничего ты там не забыл.

– Ну, Николай Петрович! – обрадовался Филя. – Вот тебе мой домашний телефон, буду ждать. А двор твой мне не нужен. Но лучше другое скажи: как же это, сидя тут, на бережку, сторож все, что там наверху делается, видит? Открой секрет?

– А чего тебе открывать? – Акимыч стал опять ленивым и медлительным. – Ты ж и сам, поди, все это проходил. Ладно, если не соврал, позвоню.

И снова уставился на свой вечно неподвижный поплавок.

Вот он– то и осуществляет контроль, думал Филипп, поднимаясь в гору. Как -это другой разговор. Но, пройдя сквозь кустарник, Филя вдруг увидел синий «жигуленок» шестой модели, который стоял на противоположной стороне улицы, наискосок от ворот самаринской дачи. Из него вышел молодой человек, осмотрелся и, подняв капот, склонился, при этом постоянно оглядываясь – видимо, ждал кого-то.

Филя тоже никуда не торопился. Напротив, он похвалил себя за осмотрительность: «девятку» свою, приехав, оставил аж через две улицы, в небольшом леске, а прежде чем познакомиться со сторожем, посетил-таки дачу академика. Убрать свой компромат было делом минуты, тем более что он уже знал: специалист, которого прислал сюда Самарин, только отключил камеры от питания. Об этом в пылу гнева проговорилась жена Самарина. А ей – сам академик. А ему – Лина, которой тот молодой специалист и показал, как это делается. Вот она, цепочка-то…

Но Филя, вероятно, не был бы самим собой, если бы остановился только на этом. Ему было интересно, как обстоят дела у «соседей» с Лубянки. Забрался, проверил и… решил, что обман. Нет, тут либо специалист сделал пенку, либо ребятки снова постарались. Из тех, что рыбку сейчас ловят или в машине копаются.

Филя снова осторожно раздвинул ветки кустарника. Капот был закрыт, а водитель медленно, снова оглядываясь, двигался по спуску в сторону реки. Не иначе рыбачка решил навестить.

Да, так вот «глазок» у оленя был подключен к сети. Значит, просто ждал сигнала. И снова, как в первый раз, чем-то неуютным повеяло тогда на Филиппа Агеева, человека, в сущности, простого, но не любящего, когда на его вопросы не находится ясных ответов.

А что касается Акимыча, так тот ни в жисть не дозвонится по оставленному телефонному номеру, поскольку Филя не собирался менять профиль своей работы. Зато он уже твердо знал, что обычные сторожа такими, как этот рыбак, не бывают.

Но разбираться в этом вопросе лучше Денису Андреевичу…

…Филя не ушел далеко.

По Таманской улице он прошел вдоль реки к 3-й линии, где на высоком берегу, в перелеске, томилась его «девятка». Внизу, на пляже, уже появились утренние отдыхающие. Но не они привлекли внимание Агеева. Чуть в стороне, у плотного зеленого забора, стояла большая темно-синяя машина – «Вольво-960». Далеко не единственная в Москве, но Филя мог бы поклясться, что это автомобиль Самарина. Однако что он делает здесь, не на своем законном месте – возле ворот или во дворе?

Вокруг никого не было. Просто приехал и отправился купаться? Очень сомнительно. Или он уже у себя на даче, а машину бросил здесь для маскировки?

Еще не зная, зачем это ему надо, Агеев забрался в свою машину, выложил в бардачок снятую с дачи технику и достал миниатюрную видеокамеру, работающую на батарейках. И в самое время.

Из глубины улицы появилась парочка. Вполне пристойные дачники. Она – в летнем, смело открытом платье-сарафане и он – в светлом костюме и со светло-коричневым кейсом в руке. Проходя мимо «вольво», они как бы машинально замедлили движение, остановились, о чем-то разговаривая. Этого высокого и седого мужчину Филя уже видел. Его вместе с академиком снял на видео Коля Щербак. Да, Филя не мог ошибиться – седой, высокий, сухощавый, может, он и есть тот самый «американец»?

И он тоже стал снимать эту парочку. Но потом произошло неожиданное: Лина – а не узнать ее было нельзя – вдруг открыла заднюю дверь машины, и седой шагнул в салон. Сама Лина села рядом с водителем.

Пауза длилась недолго, минут, может, пять, не больше. Так же неожиданно открылась передняя дверь, вышла Лина. Открыла заднюю дверь, и оттуда появился седой. Но без кейса.

Лина взяла его под руку, и они, мирно беседуя, отправились обратно, в глубину улицы.

В «вольво» наверняка были люди. Ну во-первых, водитель, это само собой. А во-вторых, не с ним же пять минут разговаривал седой мужчина? Но стекла у «вольво» были затемнены.

И снова пошло бессмысленное ожидание. Наконец машина тронулась и начала разворачиваться на узкой для нее улице. Так же медленно покатилась на выезд из Серебряного Бора. Филя спрятал камеру и неторопливо двинулся следом. Проезжая очередной поворот, огляделся. Больше машин не было, а «вольво» притормозил возле троллейбусного круга перед мостом через канал, и в него села появившаяся неизвестно откуда Лина. И машина буквально рванула в Москву.

Срочного дела у Фили не было, и он решил уж заодно посмотреть, кто же все-таки был в машине. И он почему-то даже не удивился, когда увидел, как из «вольво» с водительского места показался сам академик, а следом выпорхнула и тут же исчезла в подъезде института Ангелина Васильевна, его верная помощница. Под большим вопросом оставался лишь седой мужчина, оставивший свой светло-коричневый кейс в «вольво». Но это и в самом деле напрямую не касалось сыщиков…

Тем более что и синие «Жигули-шестерка» на обратном пути Филю не преследовали.

Дело принимало крутой оборот. Махмуд стал неуправляем.

Лина позвонила в отдел главного конструктора, чтобы позвать его для жесткого разговора. Сам Самарин категорически отказался беседовать с Мамедовым, сославшись на то, что это уже теперь не его заботы, а Лины, вот пусть немедленно и расхлебывает. Положение усугублялось еще и тем, что Эрнст Дроуди пунктуально выполнил свои условия и потребовал от Самарина скрупулезного выполнения его собственных обязательств. Деньги были доставлены в светло-коричневом кейсе, и теперь в него точно так же должны были лечь все материалы по изделию с порядковым номером «шестьдесят восемь», то есть по торпеде «Шторм».

А Мамедов, не подойдя даже к телефонной трубке, передал через кого-то из своих сотрудников, что он в настоящий момент очень занят и совсем не располагает временем для пустых разговоров. Вот прямо так и велел передать. Лина была в шоке.

Снова апеллировать к Самарину она уже не могла, поскольку не раз заявляла, что все дело давно на мази, ну правда, имеются кое-какие сложности чисто человеческого плана, которые она и старается уладить. Но Махмуд взбунтовался! Он просто обязан сегодня выставить свои условия, но почему-то избегает встречи. И Лина, затолкав свою гордость поглубже, сама отправилась в отдел главного конструктора.

Ее появление всегда вызывало у трудящегося в объединении населения соответствующую реакцию. Но в принципе большая, то есть мужская, часть коллектива, относилась к ней тепло, по-дружески, да и Лина старалась не чиниться, вела себя свободно, раскованно. Поболтав на отвлеченные летние темы с одним конструктором, с другим, добралась наконец и до Мамедова.

– У тебя что, все никак не пройдет шок от разговора с Раисой Керимовной? – спросила тихо, склонившись над ним.

– Я еще думаю, – с наигранной ленцой также негромко ответил он.

Не закричал, не стал скандалить – это уже хорошо.

– Деньги получены, – продолжала шептать она. – Ты можешь в любой момент забрать свою долю.

– Сколько?

– Сто пятьдесят тысяч. Как договаривались – всем поровну. Тебя не устраивает? Считаешь, что заслужил большего? Ну не знаю, если на то пошло, то я, пожалуй, смогу тебе добавить что-то из своей части гонорара. Вряд ли на то же пойдут Самарин с Козловым. Но документы должны быть у меня уже сегодня. Ты еще долго намерен думать?

– Документы здесь. – Он открыл ящик письменного стола и показал кожаную папку на молнии. Снова закрыл ящик. – Отдать всегда можно. Но я хочу больше.

– Сколько?

– Меня сейчас не деньги интересуют, а ты сама.

– Здрасте! Приехали… Может, тогда выйдем наружу? Что ж мы, и дальше будем здесь семейные сцены разыгрывать?

– Пойдем выйдем, – неожиданно согласился он.

– Папку захвати.

– Это можно… – Он достал папку, подержал на ладони, словно взвесил, и сунул себе под мышку.

– Тут по вооружению все? – на всякий случай спросила она.

Он только фыркнул с легким презрением профессионала к глупому вопросу новичка.

Вышли на лестницу, где обычно собираются курильщики. Но сейчас до обеда было еще достаточно времени, и народ усидчиво трудился на своих рабочих местах.

– Так сколько тебе еще надо? А потом, ты сам меня оттолкнул! И выходит, я же теперь и виновата. Ты несправедлив ко мне.

– Я не хочу знать, – с неожиданной и загнанной куда-то в угол страстью, горячечным шепотом заговорил он, – что в перерывах между нашими свиданиями ты ублажаешь академика, либо Ваньку, либо еще кого-то!

– А почему ты считаешь, что у меня профессия такая – постоянно кого-то ублажать? Что за бред?!

– Но я же знаю!

– Я поняла: ты просто ревнивый дурачок! – Она не стала продолжать, что ни в какую его ревность не верит, а что это в нем обычный дикий самец заговорил, хам, собственник, у которого со двора попытались телку свести.

А еще она увидела по его странно воспалившимся глазам, что он способен вот прямо сейчас, тут, на лестничной площадке, кинуться на нее и начать зверски насиловать на виду у всего предприятия.

– Если ты оставишь свои глупости, я могу тебе обещать, что сегодня обязательно утешу твое самолюбие. Хочешь?

– Хочу, – почти простонал он.

– Тогда слушай меня внимательно. Я сейчас отнесу папку директору и возьму то, что вам с Козловым причитается. А после работы мы втроем подъедем к нему, я полностью рассчитаюсь с вами, после чего мы с тобой сможем закатиться в одно хорошее местечко. Туда, где тебя никакая Раиса не достанет. Ты готов?

– А зачем к Ивану ехать? Что, без него нельзя?

– Ну постыдись, Махмудик, не на улице же нам разговаривать, а вы – товарищи, вам скоро в командировку вместе ехать! Ты разве забыл об испытаниях?

– Все я помню, – хмуро возразил он. – Ладно, если никак нельзя иначе. Но ты обязательно сделай так, чтоб у меня не было повода для ревности.

– Обещаю, – вздохнула Лина и с папкой под мышкой отправилась вниз, к стеклянному коридору, ведущему в институт.

В холле нижнего этажа взглянула на большие часы: время приближалось к трем. И к окончательному ее решению, которое созрело уже в голове. Требовался только ловкий исполнитель. И такой был. Но и он рассчитывал на утешение. Причем неоднократное и возрастающее в геометрической прогрессии, зависящей напрямую от сложности выполняемой работы. Но это уж как справится…

Игорь подъехал к проходной «Мосдизеля» ровно в три и из машины позвонил Нолиной.

– Здравствуйте, Ангелина Васильевна, если вы выйдете за проходную вашего гигантского предприятия, то вы, без сомнения, немедленно увидите меня. Узнать легко. Красную машину помните? Ну а в ней высоченный голубоглазый блондин, широкоплечий и с желтой розой в зубах. Узнаете?

Она засмеялась: ну все как раз наоборот, но ведь приятно такое легкое амикошонство. Ах ты, кудрявый черноволосый ангелочек! Ты ведь еще не знаешь, о чем пойдет разговор, но, вероятно, догадываешься. Может, этим фамильярным обращением маскируешь свою некоторую растерянность? Ну посмотрим.

Лина оглядела себя в зеркале и осталась довольна. Такие вот сарафаны ей тоже идут и даже тайны какой-то добавляют. Это же нынешняя мода, при которой все – напоказ, наружу, практически не оставляет тайн для мужских глаз. Вот они и звереют от откровенного секса, подобно Махмуду.

За проходной огляделась и увидела красную «пятерку». Подошла и села рядом с водителем. Сказала:

– Все так, но где желтая роза?

Игорь перегнулся на заднее сиденье и достал длинный стебель с желтой короной, упакованный в целлофан.

– Прошу.

– Благодарю. Отъедем куда-нибудь недалеко?

В «упакованной» машине Игорька она, разумеется, никаких тем развивать бы и не стала. Поэтому разговор начался после того, как машина порядочно отъехала от «Мосдизеля» и Лина позвала Игоря выйти наружу, покурить.

Молчание затягивалось. Лина не знала, как начать. Он пришел на выручку.

– Я так понимаю, Ангелина Васильевна, что у вас возникли некоторые проблемы, так?

– Угадали. Но давайте просто – Лина.

– С удовольствием. Проблема – как бы сказать? – по мужской части?

– Ну… где-то близко. Даже очень.

Он открыто улыбнулся:

– А что может случиться с такой восхитительной, и без преувеличения, женщиной, как вы? Шантаж?

– Совсем горячо.

– И среди вашего окружения… Лина, не нашлось никого, способного дать этому… ну неважно, по морде?

– Боюсь, что мордобой уже не поможет. – Лина печально вздохнула и продолжила: – Нет, я чувствую, что должна тебе рассказать всю правду, иначе… К чему тогда весь разговор, верно?

– Я слушаю.

– Ну, в общем, я влипла, если можно так сказать, в неприятную историю. По собственной дурости. За мной долго ухаживал один молодой человек. Но случилось так, что обстоятельства продиктовали мне необходимость выйти замуж за человека вдвое старше меня. Нет, он действительно замечательный человек и не ревнивый, меня любит. Он ученый, помог и мне найти свою нишу в научном мире. Словом, все было хорошо, пока снова не появился тот молодой. Он, кстати, тоже обзавелся семьей. И случилось так, что мы стали работать на одном предприятии. У нас, на «Мосдизеле». И с тех пор началось.

– Он хотел вернуть старое? – спокойно осведомился Игорь.

– Мне стыдно говорить это вам, – покорно опустила голову Лина, – но я вынуждена сознаться, что ему это вполне удалось. А дальше – больше. Я словно попала в лапы какого-то безжалостного спрута…

– Щупальца.

– Что, не поняла?

– У спрута, говорю, щупальца. И что же, душит?

– Еще как! Все соки высасывает, кровь пьет, душу превращает в помойку… – Лина, все более воодушевляясь, и сама уже верила своему признанию. – Когда я его умоляю оставить меня, он смеется. Ты теперь, говорит, всегда будешь в моих руках. Что захочу, то с тобой и сделаю. Захочу – в публичный дом продам. И я не сомневаюсь, он может, он такой. С Кавказа, горячий, не терпит никаких возражений. Хочу, говорит, тебя – и берет за горло мертвой хваткой… Приходится терпеть!

– С мужем говорить не пробовали?

– Это убьет его, – уверенно сказала Лина.

– И поэтому вы выбрали противоположный вариант?

– Я хочу, чтобы он просто исчез из моей жизни. Или я что-нибудь страшное сделаю с собой.

– Так что вы предлагаете?

– Я не знаю… я просто никогда об этом не думала. А есть способ?

– Сколько угодно, – усмехнулся Игорь. – Он имеет машину?

– Да, «Жигули-семерка». И ездит как сумасшедший.

– Один вариант. А где живет?

– В Измайлове. На Первомайской.

– И район подходящий. Бывает, жителей в собственных подъездах находят. Еще тепленькими.

– Ой, господи, да что вы говорите?! – испугалась она.

– Газеты читайте. – Игорь продолжал странно усмехаться, словно разыгрывал ее. – Опять же кирпич может на голову упасть… Они ж, известно, просто так не падают! Да о чем речь? Я говорю: много способов. Но вам, вероятно, больше всего понравится автоавария, я не прав?

– Не понимаю себя, – она нахмурилась, – просто мечтала от него навсегда избавиться, а вот ты рассказал, Игорешенька, и я уже не знаю…

– Так, может, отменим? Пусть живет?

– И терроризирует меня? Нет. Но меня смущает, что ты рассуждаешь об этом с такой легкостью. Разве… убрать живого человека так просто?

– А почему вы уверены, что этим стану заниматься я? – Игорь пожал плечами. – Всегда найдутся желающие, особенно за хорошие бабки.

– А-а, я, кажется, поняла… И… дорого берут?

– От живого веса. – Игорь засмеялся. – Ну вы, Лина, прямо как в магазине! Что – почем? На все в этой жизни имеется своя такса. Он, кстати, кто?

– Обычный конструктор, – небрежно ответила она.

– Его потолок – десять кусков. «Зеленых», разумеется.

Лина помолчала, прикидывая: десять тысяч долларов, конечно, сумма, но не такая, чтобы из-за нее рисковать сотнями тысяч. А после – не исключено – и самой стать жертвой шантажа. Махмуд на все теперь способен, когда почувствовал, что может крутить ею по своему желанию.

– Я согласна.

– Ну и ладушки. – Игорь подбросил ключи от машины на ладони. – И когда желаете?

– Он сегодня поедет в Коптево. В район кинотеатра «Байкал».

– Вот как.

– Возможно, что и мне придется ехать туда. Скорее всего – да.

– А вам, Лина, я ни в коем случае не советую садиться к нему в машину. Выберите себе другой вид транспорта. Зачем же вам портить свою прекрасную фигуру, лицо?…

– Значит, мне нужно будет сесть в другую машину?

– Вот именно. Если окажется такая возможность. Даже можете предложить наперегонки.

– А что же вы будете делать?

– А уж это, Лина, мое дело. Садитесь, поедем, покажете мне его «семерку».

– А деньги? Когда мне нужно будет отдать их вам?

– Я думаю, что уже завтра у нас с вами появится приятный повод для встречи.

– Игорешенька, – Лина, будто в мольбе, сложила ладони, прижав к пышной своей груди, – я просто умоляю вас… ну, чтоб о нашем разговоре никто, понимаете?… Я понимаю, что это все ужасно, но не вижу иного выхода…

– Можете не сомневаться. Я постараюсь сделать так, чтобы никакое подозрение вас вообще не коснулось. Но вы садитесь, у нас остается слишком мало времени. И помните, о чем я сказал…

Государственный советник юстиции 3-го класса Александр Борисович Турецкий, который если и имел отношение ко всей этой истории, то весьма и весьма отдаленное, возвращался из аэропорта Шереметьево-2. За рулем своей немолодой уже «Лады» он сидел в форме генерал-майора юстиции. Несмотря на не спадающую еще августовскую предвечернюю жару. И тому была веская причина.

Он провожал супругу Ирину Генриховну и дочку Нинку на шестнадцатичасовой рейс в Анталью, на турецкие курорты, как гласили многочисленные красочные плакаты и буклеты, выставленные в туристических агентствах. И форма была нужна Александру исключительно для придания самому себе государственного веса. Благодаря своей форме он сумел проводить отлетающую семью даже за паспортный контроль и выпить с Ириной в валютном буфете по чашечке хорошего кофе. Нинка же лопала пирожное, запивая яблочным соком.

Турецкий проводил их до самой кишки, протянувшейся к люку самолета, и дождался, когда тот отвалил куда-то в сторону, потом разбежался и устремился в безоблачное, наливающееся синевой небо.

Настроение, как всегда в подобных случаях, было торжественно-озабоченным. «Так провожают пароходы… самолеты… паровозы и что там еще?» Это – одна сторона вопроса. А вторая заключалась в том, что всегда опять-таки немного тревожно, если твои улетают куда-то далеко. Велосипед представляется как-то более надежным, что ли. Нет, конечно, все будет обязательно в полном порядке. Вот и Славка уже позвонил и поинтересовался планами на вечер. А что, почему бы не посетить старого друга? Не так и часты стали просто домашние встречи, все дела и дела…

Славка намекнул еще, что и у ребят в «Глории» снова появились небольшие проблемы, надо бы обсудить. Ну да, это он хотел придать посиделкам некую значительность. А кто против?

Турецкий не торопился. Заезжать сегодня на Большую Дмитровку в Генеральную прокуратуру он не собирался, хотя в принципе и можно было бы заскочить и скинуть порядком надоевший мундир. Одно дело, когда необходимо представительство, и совсем другое, если ты сидишь в полуразболтанной колымаге при генеральских погонах. Не солидно. Под такие погоны и тачка должна выглядеть соответственно. Но перспективы в этом плане рисовались несолидные, а служебной «Волгой» Александр Борисович предпочитал пользоваться в исключительных случаях.

Наступал вечерний час пик, и движение по Ленинградскому шоссе становилось все более плотным. Мимо бесконечно неслись мощные иномарки, сигналя фарами и клаксонами. Турецкий в иной ситуации, пожалуй, и сам включился бы в общую гонку, но торопиться ему, как уже было сказано, некуда, да и Славка так рано свой МУР никогда не покидал. От соблазна Александр Борисович перешел из крайнего левого ряда во второй. А приблизившись к мосту через Москву-реку, вообще в первый. Проезжая здесь, Турецкий всякий раз слегка притормаживал и нажимал на сигнал. В память о Шурочке Романовой, трагически закончившей здесь свою нелегкую жизнь «См. роман Ф. Незнанского „Контрольный выстрел“ (М., 1996).». Он и сейчас хотел тормознуть хоть на несколько секунд, но сзади нажимали, и он всего и сделал, что стукнул кулаком по клаксону, как бы протестуя против всеобщего человеческого беспамятства. А за мостом снова все понеслись, как сумасшедшие.

Размышляя о превратности человеческих судеб, Турецкий не забывал поглядывать в зеркальце заднего вида: уж больно наглой была эта автомобильная публика. Впереди справа уже высились зеленоватые глыбы одного из первых московских кооперативов – «Лебедя», окруженного зелеными лесопосадками…

Нет, на дороге действительно творилось форменное безобразие. И милиции никакой. Из левого ряда на разделительную полосу вдруг вырвалась приземистая красная машина и пошла на обгон практически по встречной полосе, а затем нырнула на свою полосу где-то уже впереди. Но за ней на почти предельной скорости вылетели «Жигули» и тут же сунулись между двумя важными «мерседесами», вызвав у их водителей немедленную паническую реакцию. Не обращая внимания на вопли сирен, «Жигули» буквально протиснулись между ними и устремились, минуя второй ряд, в первый, в прогал между машиной Турецкого и идущим впереди грузовиком.

И тут же началось невообразимое.

Турецкий увидел, как у «Жигулей» вдруг сорвалось правое переднее колесо, машина резко «клюнула» и медленно и легко, будто игрушечная, вскинула зад и стала переворачиваться через правое крыло наперерез его движению. Турецкий резко втопил педаль газа, чтобы выскочить из-под рушившейся на его голову машины, уже слыша рядом хряские удары об асфальт, плющившие «Жигули», но не успел. С грохотом и рвущим слух железным скрежетом «Лада» Турецкого вскинулась передними колесами, и ее швырнуло вправо…

Еще не ощущая боли в спине, Александр навалился на дверь, затем, сгруппировавшись, откинулся и обеими ногами вышиб ее и сам кубарем выкатился из салона, врезавшись затылком в бордюрный камень. Вмиг оглохнув, он с непонятным изумлением увидел, как что-то подбросило его «Ладу» с будто выпученными от ужаса фарами, и из груды железа вдруг рванул вверх куст пламени, который мгновенно заволокло черным облаком дыма…

Очнулся он оттого, что почувствовал льющуюся на лицо воду. С трудом открыл глаза и увидел склонившуюся над ним женщину с пластиковой бутылкой.

– Вы живы? – задала она чрезвычайно умный вопрос, который как-то обостренно теперь услышал Турецкий. – С вами все в порядке?

Он попробовал кивнуть, но было неудобно, поскольку лежал на спине, да и шея сильно болела.

– Вы можете подняться?

Хотел бы он и сам это знать. Попробовал опереться локтями, но руки почему-то разъезжались. Тогда он решил перевернуться на бок, и с помощью женщины это удалось. Затем сел. И увидел.

Его славная «Лада» превратилась в черные ошметки. Еще продолжали шипеть струи огнетушителей, покрывая обгорелое железо хлопьями вонючей пены. Сам Турецкий сидел на газоне, прислонясь спиной к дереву. Как он здесь оказался?

Последнее, что помнил, это когда выкатывался из машины, и еще удивился, кажется, что кто-то будто помог, поддал ему под задницу. А потом ничего не слышал и только видел. И наконец все пропало, исчезло, словно ничего и не было.

Турецкий не без труда оглядел себя. Шикарный мундир мог сгодиться лишь на тряпки. В черных потеках, оторванный рукав. На брюки вообще неприлично смотреть.

Женщина, впрочем довольно миловидная и совсем не старая, это как-то посторонне отметил Турецкий, смотрела на него страдальческими глазами.

– Можно вашей водички? – попросил Турецкий.

– Да, пожалуйста, – словно спохватилась она, протягивая бутылку с минералкой.

Но он подставил сложенные лодочкой ладони. Она поняла и улыбнулась, поливая ему. Александр умывался, глядя, как с его ладоней стекала черная вода. Потом он достал из брючного кармана носовой платок и вытер лицо. Платок стал серым, и Турецкий без всякой жалости отшвырнул его в сторону. Вспомнил про документы, ощупал карманы – все на месте. Вздохнул облегченно, отметив, как хотел было скинуть мундир и бросить его на заднее сиденье. Ну что ж, что ни делается, все, выходит, к лучшему.

А возле обгорелых машин, которых оказалось почему-то не две, а три, уже степенно расхаживали гибэдэдэшники, что-то вымеряя и прикидывая. Впереди стояла «скорая помощь», в которую двое молодцов в белых халатах заталкивали каталку с лежащим на ней человеком.

– Вы правда нормально себя чувствуете? – спросила женщина. – Или снова позвать врача?

– А что, он уже был? – с трудом ворочая языком, спросил Турецкий.

– Ну а как же?! – Она испуганно округлила глаза. – Вам противошоковый укол сделали! Сюда, на траву, перенесли, вы ведь на обочине лежали. Ну возле бордюра.

– А этот… кто? – Он показал на носилки.

– Из машины, которая шла сзади. Сильно пострадал. Переломы обеих ног, грудь, голова разбита, но живой, слава богу. Его вот и увозят в первую очередь, потому что нужно срочно к хирургу. А у вас видимых повреждений нет, но сейчас, они сказали, подойдет еще одна «скорая».

– А этот?… – повторил свой вопрос Турецкий, имея в виду того, что был в «Жигулях».

Она сразу поняла, о ком речь.

– Тот, из-за кого все случилось, он погиб. Машина всмятку. И сразу вспыхнула. Это просто чудо, что вы успели спастись, все так говорят. А-а… – Ее лицо перекосило, словно от боли. И она отвернулась.

Ну конечно, зрелище не для женских глаз. Да и говорила она как-то торопливо, растерянно. Но недаром же сказано, что привычка – вторая натура, и в Турецком проснулся следователь.

– Вы видели?

– Нет, когда подошла, тут уже все горело. А меня попросили посмотреть за вами. Нет, у вас правда все в порядке?

– Хуже не бывает, – закряхтел Турецкий, чувствуя, как к горлу подступает волна тошноты. – Помогите встать…

– Лучше лежите, сейчас же санитары подъедут.

Но он уже поднимался на ноги и, поддерживаемый женщиной под локоть, медленно направился к месту аварии. Дорожные патрульные мельком посмотрели на него и продолжили заниматься своими делами.

– Кто из вас старший? – спросил Турецкий, ощущая головокружение.

– Капитан Ломакин, – тут же представился один из милиционеров. – Пришли в себя?

– Более-менее… – И в свою очередь отрекомендовался: – Турецкий, Генеральная прокуратура, старший… по особо важным. Значит, дело было так, капитан…

– Может, пройдемте в машину? – тот показал на свой «уазик». – Вам же еще трудно?

Вокруг чадящих железных останков толпился посторонний народ.

– Спасибо, – обернулся Турецкий к женщине. – У меня такое чувство, будто я вас когда-то видел… нет?

– Все может быть. – Она как-то непонятно пожала плечами, отпустила его локоть, отошла и потерялась в толпе, оставив Турецкого в задумчивости.

– Свидетелей опросили? – Турецкий обернулся к капитану.

– Мы сообщили, сейчас бригада приедет… Да и какие тут еще свидетели нужны? – отмахнулся в сердцах капитан и закричал своим: – Да не тащите вы! Оставьте все, как есть! – И добавил уже Турецкому: – МЧС прибудет, станет вырезать этого… А ДТП яснее ясного. Вон и след его остался. – Он показал на оторванное колесо «Жигулей», прислоненное к бордюру, и следы на асфальте. – Круто повернул, ну и последствия…

– Ах, капитан, – вздохнул Турецкий, непроизвольно ища глазами женщину в толпе, – все-то вы наперед знаете. Пойдемте, запишете мои показания. Пока я в трезвом уме и твердой памяти…

Глава десятая. ВРЕМЯ ХОРОШО РАЗМЫШЛЯТЬ

– Только, понимаешь, задумался о бренности… о суетности нашей, как сам и вляпался. Вот те и судьба!…

Турецкий лежал на широком диване. Забинтованная голова на плоской и твердой подушечке, а голые ступни вытянутых длинных ног устроились на противоположном валике. На нем была Славкина широченная пижама. Сам Грязнов сидел напротив, облокотившись на стол и печально глядя на друга. Перед ним стояла початая бутылка коньяка. И одна рюмка.

– Ты бы не жадничал, – продолжал ныть Турецкий, притворяясь совсем уже старой развалюхой, – товарищ называется!

– Врач не велел, – не в первый раз отрезал Вячеслав и налил себе. – У тебя сотрясение. И гематома в затылочной части. И подозрение на парочку сломанных ребер. И…

– Фигня, Вячеслав, не верь врачам.

– Ну да, не верь! – возмутился Грязнов, у которого были буквально все основания для самого глубокого возмущения.

В конце рабочего дня раздался телефонный звонок. По прямому. По которому звонило либо начальство, либо самые ближайшие друзья. Незнакомый голос объявил:

– Вячеслав Иванович, с вами хочет поговорить Турецкий.

Это еще что за новость?!

– Привет, Славка, – донесся слабый голос, отдаленно напоминающий интонации Турецкого. – Не смог я до тебя доехать. Тут кое-что случилось, понимаешь. Нет, со мной все в порядке, – уже более бодро заверил Александр, – но врачи говорят… Словом, подскочи, если можешь, тебе скажут куда. А то зарежут, к ним только попадись…

Врач «скорой» объяснил Вячеславу Ивановичу, что случилось, и добавил, что непослушного пациента они привезли, чтобы хотя бы обследовать, нет ли серьезных нарушений в организме после аварии, в 46-ю больницу, которая находится возле метро «Войковская». Грязнов тут же ответил, что выезжает, и велел ни под каким видом не выпускать пострадавшего до его приезда.

Турецкого тем временем отвели к рентгенологу, посмотрели его хирург и невропатолог. После чего был сделан оптимистический вывод: жить будет, но хорошо бы отлежаться. Естественно, что ни в какую больницу Александр Борисович не собирался, а лежать дома в одиночестве – по известной причине – одно сплошное расстройство. И Грязнов забрал его к себе.

И вот теперь Александр валялся на диване Вячеслава Ивановича и, разумеется, канючил по поводу рюмки.

– Это все – подозрения, Славка, – убеждал Турецкий, – а что на самом деле происходит у меня внутри, то тебе никакое медицинское светило не скажет. Я лучше знаю. Налей, много ведь не прошу.

– Вот когда расскажешь, может, тогда… – почти сдался Грязнов.

– Так мне ж допинг нужен! Враг ты мне, а не друг!

Уговорил. Последний аргумент оказался решающим.

– Ну, слушай теперь, – успокоился Александр. И стал припоминать все свои действия с момента отлета самолета.

– А ты, часом, провожая-то… – с сомнением перебил Грязнов. – Уж не позволил ли себе?

– Вячеслав! – сердито оборвал Турецкий. – Как тебе такое могло прийти-то в голову?! Да если б я хоть рюмку положил на грудь, меня б этот засранец ни в жизнь не достал бы! А так я был спокоен, расслабился, реакция не та… Ну ладно, еду… Шурочку вот еще вспомнил. Тоже, вполне возможно, не к добру. Не помянул же! А тут – гонки, о которых я тебе уже сказал. Не знаю, на какой-то момент у меня даже сложилось впечатление, что обе машины эти были чем-то связаны между собой. Там, когда прибыли эмчеэсовцы и стали вскрывать железо, мне уже было не до них, сам понимаешь. Увезли. Тошнило, да еще пока тому капитану все это дело обрисовывал… Притомился, скорее всего.

– Приложился ты о бордюр, друг дорогой, а не притомился.

– И это тоже… Я все думаю, что мне та машинка напоминает – красная такая, приземистая. То ли «шкоду», то ли «мазду», то ли «феррари» спортивный… Знакомые формы. И потом, этот «пожарный» цвет издалека виден, а встречное движение было довольно плотным, точно помню. Ну а «жигуль» не рискнул, видно, и круто взял вправо. А дальше – колесо, кульбит, другой и – мне на задницу. Главное, Славка, вижу все, давлю и понимаю, что уже не успеваю. Очень хреновое ощущение. А когда он врезал мне, сзади какой-то пень еще помог. Совсем не умеют дистанцию держать!…

– А чего ты про бабу говорил? – напомнил Грязнов.

– Ну да, народ у нас, говорю, редкостный! Тут, понимаешь, такой телесколаж пошел. Мне этот пень-то, «волгарь», в общем, помог вылететь из машины, его самого тоже успели выхватить, пока и он не вспыхнул – дело ж на секунды шло. Ну, валяемся мы, видать, одна баба суетится, а все остальные пасти пооткрывали и смотрят. Цирк им!… А баба? Симпатичная показалась мне женщина, все при ней, средних лет, только, сам пойми, у меня же еще круги перед глазами… И я все думаю: кого она мне напоминает? Похоже, совсем мозги отшибло – раньше б – о-о-о! Ты потом по сводке посмотри пострадавших, просто из интереса… А Дениска где? Не вижу нашего племянника.

– А он как узнал, что с тобой, сказал, что все дела на потом. Да ты лежи теперь, отдыхай. Я так думаю, недельки две, не меньше.

– С ума сошел?! Через две недели уже мои вернутся! Я что их, на носилках встречать буду?

– Да тебе теперь и не на чем встречать, – резонно возразил Грязнов. – Кстати, твоя старуха была хоть застрахована?

– Ты, Славка, совсем заплохел? За кого меня держишь? Конечно же нет. Ничего, я на твоей поеду. Дениска хорошему человеку не откажет. У него одних разъездных, по-моему, три штуки.

– Уже четыре, – недовольно заметил Грязнов, – а все прибедняется: работы нет, на зарплату не тянем… В мое время…

– Что было в твое время, мне очень даже хорошо известно, – остановил Вячеслава Турецкий, – так что давай не будем… Зря он не приехал. А то с тобой одна морока. Выпить не даешь…

– Ну ты меня достал! – Грязнов схватил мобильник и набрал номер. – Денис? Можешь приехать. Отказ отменяется. Да, и упаковку минералки прихвати… Зачем, говоришь? А затем, что ничего другого ему нельзя!

– Он врет! – завопил Турецкий. И откуда только голос взялся. – Денис, не слушай его!

– На. – Грязнов недовольно протянул Александру трубку, и тот услышал веселый голос Дениса:

– Я понял, дядь Саш, я слышал!…

– Это – другой разговор, – удовлетворенно констатировал Typeцкий, отключая трубку. – И, пожалуйста, не порть мне молодых. А то они решат, что я и в самом деле в бессознательном состоянии… Косте позвони. Скажи, что его умирающему другу и ученику для пристойного возлежания в гробу требуется новый мундир. Парадный. Который у меня дома. Ключи запасные находятся в сейфе, на первой полке. А ключи от сейфа – дубликат – он может взять у собственной секретарши, любезной моему сердцу и всему остальному Клавдии. А Клавдия…

– Остановись! – зарычал Грязнов. – На тебя что, и в самом деле так сильно удар подействовал, что лепишь всякую фигню, даже не задумываясь? И несешь, и несешь…

– Во! Самое то! Молодец, Славка. Я тоже тогда подумал: и чего это она, эта женщина, ну которая рядом оказалась, говорит, говорит, будто и сама в шоке. Знаешь, так монотонно, без выражения, все вроде правильно по смыслу, а слышишь, как бом-бом-бом! Хотя, с другой стороны, ей-то чего? Посторонний человек.

– У каждого своя реакция… А насчет ключей? У тебя ж свои есть, вот я их завтра заберу, заскочу к тебе и привезу, что ты скажешь. В любом случае недельку тебе, так или иначе, придется прокантоваться у меня. Своим в Анталью будешь звонить отсюда, заодно скажи, что переехал ко мне из-за одиночества, вот и все твои проблемы. А Костя… чего, может, пригласим?

– Только не расстраивай его сразу, а скажи, что есть разговор серьезный и было бы неплохо… Ну, как обычно. И Дениске тоже позвони, что планы меняются, пусть захватит еще что-нибудь кроме минералки. Впрочем, я не особо претендую, о себе думайте.

– Господи! – истово воскликнул Грязнов. – Ну что еще должно было случиться, чтобы человек наконец задумался о собственном здоровье?!

Турецкий, морщась, изображал «крутой» хохот…

Учитывая состояние больного, застолье соорудили более чем скромное – исключительно для того, чтобы отметить наличие очередного счастливого случая, но не раздражать аппетиты Турецкого. Последнему, стараниями старого и малого, то есть Меркулова и Дениса, было предоставлено все многообразие палитры российских натуральных соков. Попробовав один из них – виноградный, Александр Борисович с ходу заявил, что, кабы он перебродил, цены б ему не было. Но смирился.

А разговор между тем все крутился и вертелся вокруг событий прошедшего дня. И тут, уступая ничем не оправданному, но настойчивому желанию Турецкого узнать какие-то новые подробности происшествия, Вячеслав Иванович позвонил в дежурную часть ГУВД и поинтересовался у дежурного, есть ли что-то новое по аварии на Ленинградском шоссе. На ответы не ушло много времени, после чего телефонная трубка легла на свое место, а Грязнов-старший как-то задумчиво стал теребить свой нос. Увидев наконец вопросительные взгляды, устремленные на него, неопределенно пожал плечами и сказал:

– Черт-те что… Что-то явно знакомое, а к чему – хоть убей. По номерному знаку «Жигулей» владельцем авто является, точнее, теперь уже являлся некто Мамедов Махмуд Гасанович, наверняка торгаш какой-нибудь, привыкли у себя нарушать все, что возможно…

– Как?! – немедленно вскинулся Денис.

– Ты чего? – не сразу понял Вячеслав Иванович.

– Ты же назвал Махмуда Мамедова? А ехал он из Химок? Так я же…

– Спокойно, Дениска, – Грязнов-старший устремил в потолок указательный палец, – давай все по порядку. Костя, тут, понимаешь, сложилась такая ситуация…

В течение следующих пятнадцати – двадцати минут заместитель генерального прокурора Константин Дмитриевич Меркулов был введен в курс дел, которыми в последнее время занималось частное охранное предприятие «Глория». Уж от кого-кого, а от Кости нельзя было ничего скрывать, даже мельчайших подробностей, с коими столкнулись с первых же шагов сыщики Дениса Грязнова. Все было доложено самым детальным образом – и о тайной видеосъемке, и об оленьей голове на даче академика Самарина, и о любовниках помощницы генерального директора «Мосдизеля», и о ревнивых женах, и, наконец, о главном герое сегодняшней трагедии на Ленинградском шоссе, как раз напротив кооператива «Лебедь». Если, разумеется, не произошло немыслимого совпадения.

Воцарилась пауза. А Денис сел к телефону и стал уточнять у своих сотрудников, какие машины были у их клиентов – марки, номерные знаки. И по мере того как Денис докладывал сообщаемые ему сведения, становилось ясно, что никаких совпадений не было.

Точку как бы поставила ярко-красная «мазда», принадлежавшая военпреду «Мосдизеля» капитану третьего ранга Ивану Григорьевичу Козлову.

За все время выяснения обстоятельств Турецкий не проронил ни слова, будто дело его совершенно не касалось.

Затем Денис принялся рассказывать то, ради чего, собственно, и приехал к дядьке. Советоваться же! А тут, словно на счастье, и дядя Саша с дядей Костей оказались.

Меркулов хмурился. Очень не нравилась ему эта история. И особенно та ее часть, в которой речь постоянно заходила о некоем американце, о каких-то непонятных соглашениях, огромных денежных суммах и поразительной активности Ангелины Нолиной – роскошной женщины, абсолютно не обременяющей себя этическими соображениями и условностями семейной жизни. Константину Дмитриевичу уже изначально категорически не нравились подобные дамочки, и он никогда не стеснялся резко высказываться по этому поводу. Что было нередко предметом абсолютно беззлобных и весьма тактичных шуток и розыгрышей среди его друзей. Костя был примерный однолюб, и все фривольное не имело к нему ни малейшего отношения, свистя мимо, как известные пули у виска.

В заключение Меркулову были продемонстрированы две видеозаписи: одна – беседы во время прогулки академика Самарина с неизвестным высоким и седым гражданином, шедшей на английском языке, и вторая – недавней встречи опять-таки в Серебряном Бору все того же академика с тем же гражданином (или господином?) в присутствии красавицы Ангелины. Костя внимательно просмотрел обе пленки, отметил наличие кейса, оставленного в автомобиле Самарина, и констатировал, что здесь все далеко не так просто, как может представляться господам сыщикам. Будто они это утверждали!…

– Тут, ребятки мои дорогие, – со вздохом закончил он, – нужен серьезный совет опытных в этом отношении людей. А вы способны случайно, сами того не желая, налепить ошибок. Поэтому предлагаю всю вашу активность временно прикрыть, тем более что от вас она теперь и не требуется, а я… я попробую поговорить…

– А знаете, что я вам скажу? – заметил долго молчавший Вячеслав Иванович, глядя на последний кадр, застывший на экране телевизора: щедро открытая спина Ангелины, уходящей в двери института. – У нее очень выразительные глаза – большие, наивные, с поволокой. Но в них будто заранее проставлена сумма прописью.

Меркулов с изумлением уставился на него. А пробудившийся Турецкий прямо-таки непристойно захохотал, невзирая на свое совсем не расположенное к юмору состояние.

– Вячеслав! И где ж ты это все успел разглядеть?! – Нет, Костя был уже не изумлен, а потрясен.

Чтобы смягчить неловкость друга, по собственной инициативе вляпавшегося в незавидное положение, тем более перед Костей, на выручку немедленно кинулся Александр.

– Ты, Костя, был просто невнимателен, и в этом кино тебя интересовали совсем не те детали, что нас со Славкой. Каюсь, я тоже обратил внимание. Но я заметил, Слава, несколько больше, чем ты, величайший знаток женской натуры. Я увидел еще и растерянность. Ну знаешь, бывает: сам себя невольно подставляешь и чувствуешь, что делать этого ни в коем случае не следует, а лезешь, прешь до конца, сильно рискуя при этом собственной безопасностью.

– Час от часу не легче! – Костя совсем уже растерялся. – Да вы что, с ума тут посходили? Где вы, братцы, все это углядели?! Или просто дурью маетесь, меня разыгрываете?

– Ладно, Костя, приоткроем тайну. Можно, Слава?

Грязнов подумал, строго посмотрел на Турецкого и кивнул.

– Так вот, касаемо нашего друга Вячеслава. Он имел однажды краткосрочное знакомство с указанной дамой. У меня – сложнее. Но проще. Чуешь парадокс? Я же твержу, что все пытался вспомнить обстоятельства, при которых видел женщину, помогавшую мне там, на Ленинградке. А когда сейчас киношку эту поглядел, сразу и вспомнил: так это ж она и есть, красотуля наша. А вот почему узнал не сразу, теперь легко объяснимо. Тогда она была цветущая, яркая и молодая, а нынче – растерянная, испуганная и суетливая. Все же эти качества женщину не красят, а, напротив, старят. Но то, что она узнала меня, даю голову на отсечение.

– Не понял! – Костя в раздражении помотал головой. – Что, и ты успел заиметь с ней кратковременное знакомство? Друзья мои, куда это мы катимся? Вас что, уже на групповуху потянуло? Так я напомню: статья сто тридцать первая, часть вторая, пункт "б" Уголовного кодекса. От четырех до десяти, ребятки!

– Но когда по взаимному согласию, Костя, – хмыкнул Турецкий, – вовсе не наказывают, а завидуют. Верно, молодежь? – И он посмотрел на Дениса.

– Дядь Кость, – вмешался «молодежь», – да не верьте вы им! Это когда дядь Слава в Кисловодск уезжал, а дядь Саша его провожал, там, на вокзале, они ее и видели. Потом рассказывали. И, кстати, кажется, именно этот самый Мамедов ее провожал, верно?

– Вернее не бывает, – хмуро кивнул Грязнов-старший. – Но не слишком ли много совпадений?

– А в чем ты видишь совпадения? – спросил Турецкий. – Просто я ехал из Шереметьева, а они возвращались из Химок, со своего «Мосдизеля». Случайно пересеклись. Лично меня в этой ситуации смущает совсем иное. Я ж все-таки кое-что петрю по автомобильной части. И поэтому могу сказать с немалой долей уверенности, что колесо на «Жигулях» господина Мамедова отвалилось по всем правилам, когда требуется создать для аварии все необходимые предпосылки. Устроить гонки, поставить в критическое положение и заставить сделать резкий вираж. Или я все это себе нафантазировал. А впрочем, пусть разбирается следствие. Там появились мужики из межрайонной прокуратуры Северного административного округа. Они меня не знают, и все, что я думаю по поводу аварии, я им не успел изложить. «Скорая» за мной приехала…

– То есть ты считаешь, что авария кем-то могла быть подстроена? – спросил Костя.

– Считать можно все, что угодно. Но я-то ведь не знал фигурантов трагической катавасии. Это уж, как говорится, монолог на лестнице. А там-то какие у меня могли быть поводы для размышлений, кроме явной гонки за «маздой»? Да и потом, все произошло очень стремительно. А теперь здесь, слушая Дениса, вас, сопоставляя факты, и в частности, то, что Нолина уже ездила в машине Козлова, а Мамедов шел следом, ей-богу, не могу отделаться от ощущения, что авария была заранее подстроена. Но это – так, я ж говорю, бред больного. Хотя следователю я бы посоветовал проверить, копнуть это дело. Мы в прошлый раз послушали кое-что из аудиозаписей, у этих деятелей какие-то сложно-сексуальные отношения. Так что тут и ревность, и что угодно может быть. Все, остальное уже не мое дело. Тачка моя не была застрахована, рассчитывать на компенсацию от покойника не приходится, так что самая пострадавшая сторона здесь я. Кроме покойника, разумеется. Да, и еще того «волгаря», что в нас впендюрился. Но тот сам виноват, дистанцию надо держать, когда имеешь дело с идиотами.

– Похвально, – отметил Меркулов. – Все разложил по полочкам, сделал реверанс и отошел в сторону. С другой стороны, что с тебя взять? Здорово стукнуло. Но делать обобщения, а тем более выводы, основанные на каком-то непотребстве, считаю преждевременным. Сегодня же у нас речь идет о более серьезном. Поэтому давайте договоримся таким образом. Часть проблем, с которыми столкнулся Денис, я возьму на себя – в плане исключительно консультации со сведущими людьми. Вячеславу, для очистки вашей совести, думаю, будет не особенно сложно подсказать коллегам из САО все, что он сочтет нужным. Тебе, Саня, надо отлежаться и избавиться от излишних фантазий. И наконец, ты, Денис. Своего водителя я отпустил домой. Поэтому сегодня придется тебе позаботиться о том, чтобы я без происшествий добрался до собственного дома. Это даст нам также и возможность обсудить ряд интересующих нас с тобой вопросов. В связи с чем я и закрываю наше торжественное собрание по поводу возвращения господина Турецкого. Все, кончайте пить, надоели… – И, отвернувшись в сторону, добавил, как бы самому себе, но явно чтоб слышали все: – Господи, ну почему я никогда не влипаю в подобные истории?! Истинно архаровцы…

Нелепая гибель Махмуда Мамедова ввергла академика Самарина в шок. Но жутчайший разнос по этому поводу он устроил Лине. Причем не на службе и даже не в Серебряном Бору, к которому стал испытывать с известных пор брезгливое недоверие. Всеволод Мстиславович велел своей помощнице задержаться на работе и только в начале десятого вечера сказал, что есть серьезный разговор. Естественно, Лина знала, о чем пойдет речь. Да об этом, пожалуй, догадался весь дружный коллектив «Мосдизеля»: с утра по всем кабинетам института и производственным помещениям только и говорили, что о трагической и нелепой смерти главного конструктора.

Как всегда в подобных случаях, мнения были самые разные, даже полярные. Одни, например, утверждали, что при всем своем вспыльчивом и неуравновешенном, кавказском характере именно к технике у Махмуда было трепетное отношение, а потому выехать на неисправной машине он не мог бы уже по определению. Тем более с колесом, которое держалось на двух полуотвернутых болтах, которые под пластиковым колпаком не видны. Да какой же водитель сразу не почувствует, что с колесом непорядок! Откуда возникли слухи об отвернутых колесных болтах? Так с утра же появились на «Мосдизеле» сотрудники милиции и прокуратуры, которые и выдвинули, вероятно, такую версию. Значит, кто-то из своих решил насолить Махмуду? Но вряд ли на «Мосдизеле» могли сыскаться у Мамедова серьезные враги. Вот разве что какие-нибудь кавказцы?

Другие, сомневаясь в «диверсии» врага, все сводили к обыкновенному разгильдяйству, вызванному наверняка семейными проблемами Махмуда. В последнее время он что-то слишком много суетился, куда-то мотался, говоря на службе одно, а дома – другое, словом, появились у него проблемы, возможно, и по женской части, потому что было известно, что его супруга часто звонила в дирекцию в поисках заблудшего мужа. Уж у кого, а у Серафимы Павловны – самаринской секретарши – никакие домашние тайны не задержатся. Во, слухмейстер! Так их нынче именуют, бывших злостных сплетников.

Ну и когда твоя башка занята не делом, а сочинением причин отсутствия у домашнего очага, тут не только стука собственного колеса не услышишь, но даже тяжкой длани самого Господа Бога и его последнего предупреждения, если бы Он заимел намерение стукнуть по крыше салона твоих «Жигулей». Напомнить о Себе… И вот – результат.

Впрочем, были и другие слухи. Кто-то считал, что на Мамедова, главным делом которого было вооружение самонаводящихся торпед, вследствие чего образцами новейших разработок в области взрывчатых веществ он обладал в избытке, просто наехали те, кому эта взрывчатка необходима была позарез. А кто они, и ежу понятно: ну конечно, кавказские любители пострелять, повзрывать, потрясти маленько престол своего Аллаха. Там ведь, в Дагестане, откуда родом Махмуд Мамедов, и боевиков хватает, и разборок тоже.

Не исключено, что Мамедов, как честный человек и ученый, послал земляков подальше. Что тоже привело к печальному концу. Но он мог и не послать, а, напротив, пообещать, даже деньги взять – в последнее время у него водились деньжата, это знали многие, – а заказ не выполнить в силу разных причин. Результат аналогичный.

И опять все на уровне слухов, предположений, поскольку толком никто ничего не знал. А прилетевшая, будто злобная фурия, с утра на «Мосдизель» Раиса-ханум орала так, будто в гибели ее драгоценного супруга был виноват рабочий коллектив производственного объединения, пославший его на безусловную гибель. Хай в директорском отсеке стоял отменный, даже врача из медпункта пришлось вызвать: вдове стало плохо. Но потом ее увезли в директорском «вольво», и снова поползли сплетни о том, что якобы сам Самарин пообещал безутешной вдове с четырьмя малолетками-сиротами компенсировать гибель Махмуда Гасановича за счет каких-то средств. При этом назывались баснословные суммы, порядка десятков тысяч. В долларах. Откуда такие башли?! Оставалось только удивляться и… не верить. Чем народ целый день и занимался.

Но подошел вечер, и страсти поутихли. Уехали оперативники со следователем, которые то болтались на закрытой стоянке автомобилей, допрашивая охранников, то по очереди вызывали в отведенный им для этой цели отдельный кабинет сотрудников покойного Махмуда. И каждого долго и настырно расспрашивали, чем занимался Мамедов, с кем встречался, где бывал в последнее время, о чем говорил, что делал накануне, в каком был настроении и так далее. На круг выходило так, что казавшиеся нелепыми слухи все же могли иметь под собой почву. Это настораживало.

В сущности, если называть вещи своими именами, сложилась ситуация, которую, изучая статистику дорожно-транспортных происшествий, можно назвать не такой уж и редкой. Ну да, чаще всего подобные случаи – дело рук злоумышленников. Но ведь бывает и заводской брак, и собственное разгильдяйство водителей, всякое случается. А эти вцепились, ну прямо клещи какие-то! Подай им того, который мог бы иметь зуб на Мамедова…

Весь день Ангелина тихо, как мышь, просидела в своем кабинете, не высовывая носа и логично ожидая вызова на допрос. Ее-то ведь вчера видели вместе с Махмудом. И она заранее заготовила для себя с десяток различных объяснений…

И дождалась, худой и противный следователь, не глядящий в глаза, вызвал ее к себе и допросил, как положено у них – со всеми данными, предупреждениями и прочим. Но, кажется, обошлось. Немного смутил вопрос: как она оказалась возле места аварии? Им-то откуда известно? Она ж нигде не фигурировала, да и знакомых там не было… Ответ нашелся среди заготовок: подвозил Козлов, и она вышла возле «Лебедя», где проживают ее знакомые. Хотела зайти в гости, но увидела страшную аварию, а потом и всякое настроение, естественно, пропало. Нет, она даже не догадывалась, что погиб Мамедов, там же все горело, и никто толком не знал – ни кто, ни что, ни как. Кажется, следователь был удовлетворен ее ответами. Еще бы, она же еще вчера все четко обговорила с Иваном, чтоб их возможные показания совпадали. А знакомые в «Лебеде» у Лины и в самом деле были, век бы их не видеть! Но пусть, на всякий случай…

Не звал ее к себе пока генеральный, у которого точно могли возникнуть вопросы. Просто позвонил и сухо предложил задержаться. Она уже измаялась вся, предчувствуя неприятности. И вот снова позвонил и велел выйти на проспект. Он подъедет сам и подхватит ее.

Всеволод Мстиславович редко позволял себе садиться за руль, разве что при исключительных обстоятельствах, когда собирался провести тайный разговор, при котором даже преданный личный шофер мог оказаться лишним свидетелем.

Молча открыл дверь и поехал не к Ленинградскому шоссе, а в противоположную сторону, на север, вдоль канала. При этом все время оглядывался, будто боялся преследователей. В районе Старбеева съехал к самой воде и заглушил двигатель. Со стороны могло бы показаться, что «крутой» русский с подругой решили перед сном освежиться в канале, хотя вода была уже достаточно прохладной. Все так же молча пригласил Лину отойти за ним подальше от машины. Остановился, огляделся. Было уже довольно темно. У Лины блеснули глаза, заранее наполненные влагой. И весь ее скорбный, горестный вид указывал на безутешное горе. Сухо начал:

– Доигрались, твою мать… Садись, – он швырнул на землю свою легкую куртку, в которой обычно садился за руль, – и рассказывай все без утайки. Я должен знать все – от и до.

Лина всхлипнула.

– Это потом, – недовольно оборвал он. – У меня сегодня сидели из прокуратуры. Подозревают, как я уразумел, что авария была подстроена. Твоя работа? Ну?!

Лина кивнула.

– Та-ак… – Он прошелся вдоль воды, два-три шага туда-обратно, присел на корточки. – Рассказывай. И только ничего не ври!

Продолжая всхлипывать, Лина стала рассказывать о том, что в последнее время Махмуд словно с цепи сорвался. Причина понятна: идиотка Раиса установила за ним подлинную слежку, чуть ли не разговоры записывались, которые затем были ею предъявлены ему. Словом, довела Махмуда до точки кипения. Родственников вызвала с Кавказа, и те явились с угрозами в его, а главное, в ее, Лины, адрес. А как же могло быть иначе, если именно она и вела все переговоры с Мамедовым? Ведь сам Самарин устранился от всяческих общений на эту тему. Вот и пришлось… даже и собой жертвовать, лишь бы уговорить, убедить, заставить наконец принять их план. Да, вот с Козловым, с этим было полегче, хотя тоже тот еще фрукт! А у Махмуда ко всем его кавказским заморочкам добавилась жуткая ревность. На что Лина ну никак не могла рассчитывать, опираясь исключительно на собственные силы и возможности. Но что было, того уже не вернешь. В общем, когда все практически было решено, у Мамедова появились новые соображения, как у всякого дурака, считающего себя пупом Вселенной. И денег ему, оказалось, мало, и условия неподходящие, и то, и другое, и пятое, и десятое. Но если бы это были обычные капризы, с ними было бы несложно справиться. Пошли угрозы…

– Это что, серьезно? – не поверил академик.

– Я же говорила тебе! – надрывно воскликнула Лина. – А ты отмахивался. Вместо того чтобы вызвать его на откровенный разговор, придавить своим авторитетом, наобещать семь верст до небес, пока дело не завершится, ты молчал. А потом ему было бы уже поздно отступать, глупо угрожать какими-то разоблачениями!

– Что, даже до этого дошло?

– Ну как ты думаешь, стали бы мы из-за пустяка предпринимать такие шаги?

– Кто – мы?! – прямо-таки зловещим шепотом произнес Самарин.

– Мы – это мы… И ты, и я, и Козлов…

– Что?!

Он сорвался. Теперь уже ей приходилось умолять его не кричать, не привлекать случайного постороннего внимания, вникнуть в ситуацию, черт побери! Вникать он определенно не собирался. Но весь свой гнев и презрение с каким-то садистским наслаждением продолжал изливать на понурую поначалу голову своей подчиненной. Своей любовницы, будь она проклята! Своей совратительницы, подставившей несчастную голову академика, уважаемого всеми человека, под топор уголовного расследования…

И чем больше он орал, тем спокойнее чувствовала себя Ангелина Васильевна. Она поняла: крик – от бессилия, от невозможности отказаться от уже совершенного деяния. Да, он не говорил о том, что надо укокошить Махмуда, пока тот сам не укокошил академика и всю его задумку. На шестьсот тысяч долларов. Не давал советов, как убрать строптивого дурака. Но, уже зная о капризах Мамедова, продолжал твердо и целеустремленно двигаться к своей цели, к светло-коричневому кейсу, набитому пачками купюр, и даже на миг не подумал, что, может быть, стоило бы отменить операцию. Или хотя бы отложить ее на время, чтобы перегруппировать силы и спокойно убрать мешающие элементы. Нет, он торопил, он настаивал, он даже неоднократно намекал, что при вербовке нужных людей Лина вправе располагать всем набором средств, включая личные возможности. Разве не так было?

Академик захлебнулся, а Лина перешла в наступление. Ну хорошо, завтра же она пойдет к этим следователям и во всем им признается. В том, что торпеда уже продана, что деньги получены, что препятствия в лице Махмуда Мамедова убраны… Все честно расскажет. Ее за это не расстреляют, даже и срок, в связи с явкой с повинной, как показывают по телевидению, постараются дать минимальный, а с ее-то достоинствами она ни в какой тюрьме не пропадет, еще и отдохнет за счет государства. Зато академика ждет в этом случае полнейшее разочарование. Это – мягко говоря. Устраивает?

Самарина подобный поворот дела никак не мог устроить. И, как-то посторонне вслушиваясь в слова, произносимые Линой, он все больше понимал, что она права, хоть и сволочь порядочная. Ну а что, разве дело, которое он вместе с ней, кстати, и затеял, не сволочное? По большому-то счету? То-то и оно. Однако, несмотря на все больше убеждающую ее правоту, несмотря на то что «точка возврата», как говорят в авиации, уже пройдена, что ситуация стала, другими словами, необратимой, академика не оставляло побочное ощущение быстро надвигающейся опасности, от которой теперь ни он и никто другой не гарантирован.

Подавив в себе это тревожное чувство, Самарин жестом остановил поток обвинений и оправданий.

– Ладно, допустим, что согласиться с произведенными действиями я не могу. Предположим также, что дело сделано во спасение коммерческой сделки… черт знает что! Пусть. Но что же дальше? Мне сегодня сообщили, что наши представители вместе с изделиями должны в ближайшие день-два прибыть в распоряжение командования Северного флота. Учения начинаются завтра. Ну пока они там будут решать свои стратегические и тактические задачи, время у нас имеется. Но испытания нам предложено провести с атомной подводной лодки. Сроки ее выхода в море тоже четко определены. И срыва испытаний «Шторма» нам никто не простит. Это хоть вам понятно?

– Кому – нам? – вскинулась Лина. – Называй конкретно! Я, что ли, полечу в Североморск? Или, может, ты возглавишь испытания? Так вот, милый мой академик, слушай меня внимательно. Мы с Ваней уже обсудили этот горький вопрос. И тот вариант, который ты предложил однажды, Козлов, что называется, уже обсосал со всех сторон. И даже то обстоятельство, что Мамедова нет, то есть не окажется на испытаниях, не усложняет, а облегчает нашу задачу. Пошли вместо Мамедова любого конструктора из его отдела, для которого в принципе один черт – что «шестьдесят восьмая», что «шестьдесят четвертая», скажем. Козлов, как военпред и основное ответственное лицо, найдет возможность произвести подмену. А в воде все твои легендарные торпеды одинаковые, за некоторым исключением, известным лишь узкому кругу высоких специалистов. Это не мои слова, поверь. Да у нас и нет другого выхода, мы не должны запустить «шестьдесят восьмую», но ее может постигнуть неудача, ведь верно? А обломки со дна Баренцева моря никто доставать не будет. Что ж поделаешь, ты хоть и гений, но и у тебя возможны редкие неудачи. Придется покраснеть перед руководством ВМС, куда денешься, и с еще большим жаром затем приняться за доработку. А Эрику, как я поняла, ничего другого и не надо.

– Складно говоришь… Ну, что касается «краснеть», так это нам не впервой, на грешной земле живем, того-другого не хватает. От стыда не сгорим. Но ведь начнутся проверки, комиссии…

– А вот об этом ты сейчас и думай. Дави их своим авторитетом. Вон и у Туполева тоже не все самолеты с первого раза взлетали. Я уж не говорю о Королеве.

– Гляди, успела подковаться!… – уже совсем мирно усмехнулся Самарин.

– С вами поведешься… – вздохнула Лина. – Слушай, прохладно становится. У тебя там, в бардачке, ничего нет?

– Я ж за рулем!

– А тебе и не надо, я о себе говорю. Согреть тебя у меня есть добрый десяток способов…

– Ох, неуемная…

– А ты на меня больше не кричи. Я разве виновата, что у тебя такие кадры? Кстати, тот Игорек, которого ты со мной однажды на дачу посылал, он как, что за человек?

– Почему он вдруг тебя заинтересовал? – насторожился Самарин.

– Ты ответь, я объясню.

– Сотрудник одного моего… ну, коллеги, достаточно?

– А чем занимается твой коллега?

– Разным, долго объяснять. Системами. Он говорил как-то, что у них есть – новое слово такое – «крыша». И очень серьезная. Я думаю, что исследования связаны с нуждами службы безопасности.

– И ты его пригласил к себе? Соображаешь, кого позвал-то?

– Не волнуйся, коллега мне однажды признался, что ему довольно часто приходится выполнять заказы и частных организаций. Поэтому он прекрасно знает, кого и куда надо посылать. Так зачем тебе понадобился этот парнишка? Или ты уже… а? – Он подозрительно посмотрел на Лину.

– Нет, просто я намекнула ему, что мне надоел один человек, от которого я хотела бы избавиться. Он засмеялся и предложил наиболее радикальный способ. Ты уже понял, милый?

– Что-о-о?!

– Ничего. Ровным счетом. Просто мне придется отстегнуть ему десять тысяч долларов. Плюс мелкие услуги личного плана. Как ты считаешь, я должна произвести расчет только из своей части гонорара? Если учитывать к тому же, что любой твой конструктор под руководством Козлова готов будет взорвать что угодно не за сто пятьдесят тысяч, а за десятую часть этой суммы. И остальное мы имеем все основания перераспределить по-новому. Ну так как?

– А ты все продумала…

– Приходится. Когда другим некогда. Или они делают вид, что безумно заняты. Надоело, Сева, знаешь, как чертовски надоело!

А вот теперь почему-то сник Самарин. Голову опустил, превратился в одинокого и глубоко несчастного человека, которого так захотелось пожалеть… Он размышлял. Но о чем, то Лине было неведомо. Она видела одно: мысли у академика Самарина были очень тяжелыми, они словно пригибали его голову к земле, давили на него.

Ничего, думала между тем она, это полезно. Конечно, проще перекинуть вину на всех остальных, на кого угодно, лишь бы не думать о своем участии, однако в жизни так не бывает. И каждый несет собственный крест – частичку от общего, случается, почти неподъемного.

Наконец он поднялся, кивнул ей, мол, идем в машину. А когда подошли к «вольво», он сказал, открыв заднюю дверь:

– Сделаем так. Две сотни надо будет положить на мой валютный счет, а про оставшиеся пятьдесят – решите с Иваном. И теперь вот что. Ну-ка забирайся сюда, – он показал на заднее сиденье, – и стань на колени. Похоже, настроение исправилось. Или погода так действует?…

Когда они возвращались в Москву, Самарин, как послышалось Лине, даже стал насвистывать что-то веселенькое. Ну естественно, почти взахлеб выместив на ней все свою злость и растерянность, академик вновь обрел свое независимое лицо. И еще это свидетельствовало о том, что примирение состоялось, а следовательно, Самарин принял ее условия.

Подвезя ее к дому на Кутузовском проспекте, Всеволод Мстиславович вдруг вернулся к давно законченному разговору:

– А ты уверена, что он… – Самарин не назвал Игоря, но Лина без труда поняла. – Что он не станет шантажировать?

– Скажи, а ты сам можешь быть хоть в чем-нибудь уверен до конца?

– Вопрос…

– Вот и я думаю, что в крайнем случае придется отстегнуть еще какую-то сумму. Плюс, как я говорила, определенные услуги.

– Хорошо, положишь на мой счет только сто пятьдесят, а еще полсотни держи в резерве. У нас же теперь бесплатно ничего не делается…

Совершив сей благородный поступок, академик Самарин проводил Ангелину Васильевну до дверей подъезда, подождал, пока она войдет в лифт, и вернулся к машине, чтобы ехать домой.

Чувствовал он себя нормально. Ну а встряски – куда ж без них! Это еще судьбу надо благодарить, что в критические моменты, в стрессовых ситуациях имеется возможность безболезненно и без опаски снять перегрузки. Самарин вспомнил Лину, ее вызывающе эротическую позу на заднем сиденье «вольво» и усмехнулся. Хороша, чертовка! А после пятидесяти, когда поневоле начинаешь подумывать за быстротечностью жизни, что каждый раз может оказаться последним, это особенно ценно…

Глава одиннадцатая. В БЫСТРОТЕЧНОСТИ ЖИЗНИ…

Меркулов испытывал к Денису Грязнову теплые, почти отеческие чувства. Причин тому было несколько, и все важные. Во-первых, племянник Грязнова напоминал Константину Дмитриевичу себя самого – молодого и бескомпромиссного, явившегося более трех десятков лет назад в прокуратуру с ясной и единственной целью – творить справедливость. Прошли десятилетия, сменилась эпоха, почти все сменилось, но цель-то оставалась прежней. Вот и Денис, несмотря на свой молодой возраст – только еще приближается к трем десяткам, но вопреки всеобщей, по убеждению Меркулова, молодежной распущенности, тоже видел впереди аналогичную цель. И это очень похвально. Во-вторых, Денис был грамотным юристом, и команда у него, стараниями Вячеслава Ивановича да и собственными, была подобрана в лучшем виде. Именно поэтому заместитель генерального прокурора в некоторых, весьма щекотливых ситуациях или тогда, когда необходимо было сохранить полнейшую секретность, на что нередко было невозможно рассчитывать даже в собственных стенах, поручал расследование сотрудникам частного охранного предприятия, руководимого Грязновым-младшим. Со средствами, конечно, всякий раз возникали сложности, но и они в конце концов решались. А парни Дениса еще ни разу не подвели. Ну и наконец третье, и, пожалуй, самое главное. Не мог же в самом деле он, Меркулов, человек, умудренный мудростью наимудрейших, как острят Турецкий с тем же Грязновым, но старшим, доверить этим босякам, этим завзятым бабникам и бражникам (не путать с алкоголиками!) воспитание талантливой молодой смены!

Поэтому, понимая, с какими проблемами нечаянно, сам того не желая и, возможно, еще не подозревая, столкнулся Денис, Константин Дмитриевич счел необходимым немедленно вмешаться. И когда Денис вез его домой, он сказал, какие документы ему потребуются для серьезного разговора с одним из руководителей Федеральной службы безопасности. Не хватало еще, чтобы Денискины «орлы» вляпались в какой-нибудь международный скандал! Это было бы просто несправедливо даже с точки зрения обычного альтруизма…

Говоря об одном из руководителей, Меркулов имел в виду заместителя директора службы генерал-полковника ФСБ Дмитрия Дмитриевича Коптева, своего старого «боевого» товарища. Они давно были на «ты», и Костя знал Диму еще с тех времен, когда тот работал в Первом Главном управлении КГБ, то есть во внешней разведке. Сейчас Дима, один из старейших работников на Лубянке, олицетворял контрразведку.

Сухощавый и невысокий, с вечным четким пробором на левой стороне черепа, в безукоризненном костюме и ослепительно белой сорочке со старомодными запонками в отглаженных манжетах, Дима излучал полнейшее гостеприимство. Не так ведь нынче и часто встретишь старого приятеля, пусть и по делу.

На столе стояли традиционные чашки душистого чая и карамельки в бумажных фантиках.

Обошлись без длительных предисловий, поскольку Дима сразу сказал, что может уделить не более получаса: жесткий график на сегодня. А вот в следующий раз… Но надо будет тогда специально созвониться. Меркулов усмехнулся: когда он случится, этот следующий раз! Жизнь-то ведь не стоит, уже и не дни, как бывало, а годы мелькают, оторопь берет иной раз, куда все задевалось…

Константин Дмитриевич кратко, но емко изложил суть дела, которое привело его в большой серый дом. Нет, сам он к нему не имеет никакого отношения, просто не желает непредвиденных последствий для одной частной организации, услугами которой Генеральной прокуратуре приходится изредка пользоваться. Следовательно, какая-то заинтересованность все-таки имеется.

Посмеялись над Костиной дипломатией. Коптев был настроен благодушно. Он взял протянутый ему конверт из плотной бумаги и высыпал на стол перед собой кипу фотографий – увеличенные отпечатки с видеопленки. Внимательно рассматривая их, продолжал, не перебивая, слушать рассказ Меркулова о странных фактах, которые неожиданно выплыли из двух абсолютно банальных адюльтерных дел.

Затем он так же внимательно прочитал распечатку записанных на видео-кассеты разговоров клиенток «Глории» и сокращенные варианты диалогов лиц, за которыми, собственно, и велось наблюдение. Ну и плюс иллюстративный материал.

Коптев, знал Константин Дмитриевич, умел читать быстро, но предельно вдумчиво, не пропуская ни малейших деталей – особое качество старой школы чекистов, поэтому и времени у него ушло на ознакомление немного. Закончив, Коптев подошел к своему сейфу, открыл его и стал рыться среди папок, пока не извлек примерно такой же, как у Кости, плотный конверт, который часто используется для хранения фотобумаги. Открыв его, Коптев, не вынимая ничего наружу, начал копаться теперь в нем. Достал какую-то фотографию – стандартный снимок девять на двенадцать. Затем, вернувшись к столу, ладонью раздвинул лежащие пачкой фотографии, взял одну из них, на которой четко смотрелся седой высокий гражданин с кейсом в руке, резко подвинул его к Косте и положил рядом фотокарточку-визитку, на которой был запечатлен тот же самый мужчина, правда, с меньшим количеством седины на голове.

– Ну, что скажешь? – спросил Дима.

– Одно лицо, – пожал плечами Меркулов. – И кто он, если не секрет?

– Какие могут быть от тебя секреты, тем более что ты сам пришел сдаваться! – пошутил Коптев.

– И все-таки? – не принял юмора старого чекиста Константин Дмитриевич. Он уже понял, что интуиция его не подвела. Не станет Дима хранить в сейфе за тремя замками и в запечатанном конверте фотографию человека, к которому не было бы интереса в данном ведомстве.

– Зовут его Эрнст Питер Дроуди, звание – капитан первого ранга. Военно-морская разведка Соединенных Штатов Америки. Но это – в прошлом. Хотя ни у нас с тобой, ни у них прошлого, как тебе хорошо известно, не бывает. Ныне бизнесмен, во всяком случае, так он рекомендуется, хозяин одной малоизвестной частной фирмы, занимающейся сбором и анализом международных разработок в области вооружения. Консультант Пенсильванского университета. Что еще? В последние годы активизировал свою деятельность, главным образом, в направлении наших отечественных оборонных предприятий, занимающихся конверсией. Не от хорошей, как ты понимаешь, жизни. Ведет жизнь вполне добропорядочного джентльмена, в порочащих связях, как говорится, не замечен, а может, просто невнимательно следили. Но на него, как и на некоторых других наших зарубежных коллег в кавычках, заведено дело оперативной проверки. То, что ты мне принес, представляет интерес. Поэтому я прошу все, без исключения, материалы, которые, как ты говоришь, уже не являются ценностью для агентства, передать нам. И полностью исключить любую утечку.

– Бу сделано, Дима, как говорили в наше с тобой время, – улыбнулся Меркулов. – Можешь не сомневаться. Подвезти или вы сами?

– Зачем же вам-то бегать? Сейчас. – Он нажал клавишу переговорного устройства. – Полковника Богаткина ко мне… Пей, Костя, чай остыл, поди? Налить свежий?

– Спасибо, не надо.

Через несколько минут в кабинет Коптева вошел Богаткин. От дверей четко подошел к столу, доложил:

– Слушаю, товарищ генерал-полковник!

– Знакомы? – Коптев кивнул на Меркулова.

– Так точно. Здравия желаю, Константин Дмитриевич.

– Привет, Влад, привет, – хмыкнул Меркулов. И, подчеркивая свое неофициальное присутствие в этом кабинете, добавил: – Давно тебя не видел. Раздался ты, смотрю. А я своим спуску не даю, нет. Они у меня как борзые.

– Владлен Петрович, – скрывая усмешку, заметил Коптев, – вот взгляните на эти фото. Ни о чем не говорят?

Богаткин взял фотографии, почему-то посмотрел на Меркулова, затем на свое начальство и сказал:

– Дроуди, товарищ генерал-полковник. А этот снимок откуда?

– А вот это я у тебя хотел спросить, Владлен Петрович, – уже сухо ответил Коптев. – В общем, забирай все эти материалы, – он кивнул на свой стол, на фотографии и листы распечаток, – и попроси Константина Дмитриевича, с которым ты достаточно знаком, чтобы он затратил еще немного своего драгоценного государственного времени и объяснил тебе, откуда что берется. Свободен.

Богаткин сгреб все материалы в конверт, щелкнул каблуками и вышел так же четко, как и вошел.

Коптев с иронией покачал головой:

– Это ты верно подметил… Зады стали себе отращивать.

– Ну он-то, кстати, по-моему, славный парень, – защитил Костя Богаткина, которого невольно подвел перед начальством, а ведь хотел просто разрядить официальную обстановку.

– А я его и не ругаю. Я – вообще. Или стареем, а? Все не по нам! На свое прошлое киваем…

– Касаемо прошлого… оно у всех свое, двух мнений нет. Так вот я, Дима, надеюсь, что и ты, на свое прошлое не обижаюсь. Да и валить все в кучу – последнее дело… Ну, ты меня все-таки извини, что оторвал от дел текущих, и спасибо, что совет дал хороший. А с Владом наши парни сойдутся, не в первый раз. Помнишь ведь, как они дружно и ловко раскрутили того американца – Джеймса Петри, кажется, да?

– Было дело, – с усмешкой кивнул Дима.

– Так вот, мне тогда твои слова запомнились. По поводу того, что уж больно часто наши службы стали наезжать друг на дружку. И вместо того чтоб одно дело делать, охотнее палки в колеса тычут, помнишь?

– Ну и что изменилось, по-твоему?

– Как тебе сказать? Ты тогда правильно заметил: надо, говорил, чтоб твои, в смысле мои, караси не застаивались, да и мои, в смысле твои, больше о деле думали.

– Ну ты загнул! – засмеялся генерал-полковник, упакованный словно английский лорд. – А в общем, все правильно. Спасибо, Костя. И скажи своим парням, чтоб они помогли Богаткину. Все, извини, дорогой друг, мое время истекло.

Коптев проводил Меркулова в приемную, пожал руку и вернулся в кабинет. К Константину Дмитриевичу подошел Богаткин.

– Время есть? – спросил Меркулов.

– Я полностью в вашем распоряжении. Если надо.

– Ну тогда поедем в одно местечко. С приятелями своими увидишься. Там тебя и проинформируют. Не возражаешь, Влад?

– Слушаюсь, Константин Дмитриевич,

– Не надо так официально…

Пока они шли вниз, а потом к машине Меркулова, Константин Дмитриевич, как человек в принципе вежливый и достаточно коммуникабельный, то есть не любящий ненужных конфликтов, постарался объяснить явно обиженному полковнику, что суть незамысловатого дела, по которому он, Меркулов, подъехал посоветоваться со старым своим приятелем Коптевым, и для него самого прояснилась совершенно неожиданно. Поэтому никаких оскорбленных амбиций быть не должно, а надо сказать спасибо, как это только что сделал заместитель директора ФСБ, своим коллегам за проделанную работу. За которую те, кстати, ни наград, ни гонораров не получили.

«Ничего», – думал Меркулов, производя аккуратный втык обиженному, видите ли, полковнику, разъевшему во время неустанной охоты на шпионов такую задницу, что ее впору уже на двух стульях умащивать, понимаешь…

Сам Меркулов вышел на Большой Дмитровке, а водителя попросил отвезти полковника на Петровку, 38. Уже из кабинета позвонил Грязнову-старшему и попросил его встретить Влада, а заодно решить, как сделать лучше, чтоб тот получил материалы от Дениса. С глазу на глаз их оставлять нельзя, Богаткин обнаглеет, значит, возможно, правильнее это сделать вообще на нейтральной территории. К примеру, у Вячеслава дома. Там и Саня не даст Владу хаметь, да и Денис будет себя чувствовать куда комфортнее.

Грязнов оценил игру и сказал, что именно так и поступит.

Следователь межрайонной прокуратуры Северного административного округа столицы Валентин Ярковец был похож на цаплю – высокий, худущий, голенастый, с длинным носом, опущенным к впалой груди. Когда он ходил, выше обычного поднимая колени, казалось, что медленная птица высматривает под собственными ногами добычу. Нет, на знаменитого Шерлока Холмса он, конечно, не был похож, хотя, подобно великому английскому сыщику, тоже был склонен к постоянным и глубоким раздумьям.

Расследование первопричины дорожно-транспортного происшествия на Ленинградском шоссе, повлекшего за собой человеческую жертву, а также тяжкие телесные повреждения у одного водителя и более легкие у другого, привело Валентина на охраняемую автостоянку возле производственного объединения «Мосдизель». Именно отсюда тронулись в свой последний путь сгоревшие в автокатастрофе «Жигули». По этому поводу Ярковцу лично позвонил сам начальник Московского уголовного розыска генерал-майор милиции Грязнов. И такое внимание к своей работе Валентин счел за добрый знак. Но тут же, привычно поразмыслив над этим обстоятельством, усомнился в первоначальном своем мнении. Зачем, скажите, нужно начальнику МУРа влезать в мелкие дела? Ну труп, да что их, мало ли? Потом более внимательно прочитал показания свидетелей и одного из пострадавших, которых еще до приезда дежурной оперативно-следственной бригады допросил капитан Ломакин из дорожно-патрульной службы. И вот она, разгадка. Ну конечно, какие люди! Главный конструктор с оборонки! Прокурорский генерал! Зам главы химкинской администрации! Естественно, никто не хочет считать себя виноватым, и потому давеж на следствие обеспечен.

Но не таков был Валентин Ярковец, чтобы покорно подчиняться пресловутому «телефонному праву»! Может быть, поэтому в свои сорок лет он просто следователь Межрайонной прокуратуры, а не «важняк» Мосгорпрокуратуры или Генеральной? Но как бы то ни было, а Валентин взялся за очередное, не приносящее ни почестей, ни душевной отрады дело со всей скрупулезностью, на которую был способен.

Судебно– техническая экспертиза показала, что авария автомобиля марки «Жигули» седьмой модели произошла по причине отрыва переднего правого колеса, которое произошло при скорости движения указанного транспортного средства порядка девяносто -девяносто пяти километров в час. Что и привело к трагическим последствиям.

Указала экспертиза и на то обстоятельство, что данное колесо в момент аварии держалось лишь на двух неплотно закрепленных колесных болтах. Исходя из этого, причина аварии становилась предельно ясной. Но каким образом мог водитель выехать на трассу в автомобиле, находящемся в таком состоянии? Вывод напрашивался один: авария была создана умышленно. Кем? Естественно, недоброжелателем покойного главного конструктора. И Ярковец с двумя оперативниками угро отправился в Химки, на «Мосдизель», чтобы произвести необходимые следственные действия.

Начали с исходной позиции, с закрытой автостоянки автомобилей сотрудников предприятия.

Сторожа в один голос утверждали, что ни на минуту не покидают своего рабочего места и что никого из посторонних на площадку они не подпускают. Было бы странно, если бы они говорили противоположное.

Ну хорошо, посторонних не бывает, а свои? Владельцев машин охранники знали всех в лицо, но они тут и бывают, лишь когда ставят машину, а потом уезжают. Днем, как правило, здесь пустынно. В смысле народу нет, одни железные кони. Но потом сторож, который был постарше, вспомнил, что в тот день, когда произошла авария, то есть вчера, на стоянку приезжали двое мужиков из 7-го отдела МУРа, того, что занимается розыском угнанных автомобилей. Они, соответственно, документы предъявили, все честь по чести, а потом отправились сверять госномера машин со своим списком. Обычное дело, такие проверки нередко бывают, но в основном приезжают ребята из соседнего отделения милиции или из ГИБДД. Ну, походили эти муровцы по всей площадке, брезенты приподнимали, которыми некоторые машины укрыты, из тех, что стоят тут подолгу: хозяин там в командировке иди просто за свое автосредство боится, не хочет у дома держать, разные случаи бывают. Походили, проверили и уехали.

Фамилий сыщиков сторожа, естественно, не запомнили, да и зачем им? Детей, что ли, крестить? Не смогли они с полной уверенностью и описать этих посетителей. Ну, молодые оба, шустрые, так им и положено все время шустрить, иначе ни одной пропажи не обнаружишь. Словом, тухлое дело. Но, понял Ярковец, скорее всего, именно тут и находился корень зла. Не сам же себе открутил болты-гайки господин Мамедов!

Звонок на Садовую-Самотечную, где располагался 7-й отдел МУРа, подтвердил догадку следователя. Там довольно долго что-то выясняли, искали кого-то, но так ничего толком и не ответили. «А чем черт не шутит?» – сказал тогда себе Ярковец и позвонил в приемную генерала Грязнова. И когда Вячеслав Иванович безо всяких проволочек сам взял трубку, Валентин доложил ему о неожиданно возникших трудностях. Генерал спросил номер телефона, по которому звонил Ярковец, и чрезвычайно вежливо попросил следователя подождать, не отходить от аппарата, а ему сейчас же перезвонят. И добавил, что если появятся еще какие-либо трудности подобного рода, не стесняться и немедленно звонить.

– Всего вам доброго, Валентин Еремеевич, – закончил свою краткую речь генерал Грязнов.

– Черт побери… – задумчиво заметил Ярковец. – Этак ведь можно и на «старшего» рассчитывать…

Видимо, генерал дал хорошую взбучку своим сыскарям, поскольку не сразу, конечно, но минут через десять Ярковцу позвонили и сообщили, что в отделе провели проверку всех выездов в указанный день. Никаких работников отдела на автостоянке в Химках не было, видимо, произошла ошибка либо дана неверная информация. И еще извинились за задержку с ответом. Ну вежливый народ! Особенно когда тебе фитиль в известное место вставят…

Итак, первый вопрос был решен. Найдены, точнее, определены исполнители. Но возникал второй, куда более важный: кто заказчик? Таковой мог находиться как в стенах объединения, так и далеко за его стенами. И Ярковец со своими оперативниками удалился в паутину коридоров и бесконечных прозрачных галерей-переходов из предприятия в институт.

Работали быстро и слаженно, практически за день сумели допросить абсолютное большинство владельцев машин, знавших покойного Мамедова. Допросили тех, кто сам виделся с ним в последний день его жизни. Допросили и тех, которые видели Мамедова с другими. Наконец произвели «выжимку» обильной, но мало что говорящей фактуры и нашли в остатке менее десятка фамилий людей, допросы которых уже могли представить хоть какой-то интерес для следствия…

А тем временем еще один оперативник «шустрил» в Измайлове, выясняя возможные связи господина Мамедова М. Г. с известной в районе оргпреступной группировкой. Поначалу контакт с местной милицией никак не получался, однако, уже предупрежденный следователем Ярковцом, оперативник сослался на прямое указание генерала Грязнова, и колесо завертелось. Правда, и результат оказался ничтожным, а вернее сказать, никаким. Никто здесь не знал Махмуда Мамедова. Жену его знали – скандальная, многодетная особа, на которую, бывало, жаловались соседки по лестничной площадке. Шумная, горластая, никому слова не дает сказать, сама же ко всем имеет претензии: шумят – девочкам спать не дают, во дворе собак выгуливают – девочки боятся в скверик выйти, водку под окнами распивают – девочки бранные слова слышат, ну и прочее, никак не характеризующее, однако, эту женщину с плохой стороны.

Все это и доложил в середине дня оперативный сотрудник следователю Ярковцу. Да, пока пустышка, и концы, вероятно, следует искать в Химках.

Раису Керимовну Ярковец уже видел. И даже успел задать этой совершенно раздавленной горем женщине – ей только что сделали успокоительный укол – несколько вопросов. И вдруг увидел он, как у нее на вопрос, кто мог бы быть, по ее мнению, заинтересованным в гибели ее мужа, по-звериному загорелись глаза. И даже немного не то чтобы испугался, но пожалел, что поставил свой вопрос в такой плоскости. Однако женщина, словно обрадовавшись, что ее наконец поняли, страстно зашептала о суке-разлучнице, которая, естественно, все и подстроила. И даже назвала свою смертельную врагиню – Ангелину Васильевну Нолину, в дирекции работает. Это она хотела увести Махмуда из семьи, лишить четверых дочек их любимого отца, а когда это не удалось, когда Раиса сумела разрушить дьявольский план мерзавки, вот… так случилось…

Чушь, конечно, подумал Ярковец, но взял сказанное на заметку.

Глядя позже в свои записи по плану расследования, Валентин нашел среди них фамилию Нолиной. Она была записана им со слов все того же генерала Грязнова. По утверждению одного из пострадавших, Турецкого, именно эта самая Нолина почему-то оказалась на месте аварии, но ее показаний среди тех, что передал следователю капитан Ломакин, не имелось. Тогда чего ж она там делала? И куда подевалась красная «мазда», принадлежащая, как выяснилось, военпреду Козлову? Он ведь был тоже хорошо знаком с покойным. Но даже не подошел к месту аварии? Или был там, но его просто никто не стал расспрашивать? Вот ведь и сторожа на стоянке подтвердили: Козлов и Мамедов уезжали один за другим, но перед этим долго разговаривали, стоя у машин. Опять путаница! Женщина-то при чем? Или она потом подсела к кому-то и оказалась у места аварии? Одни вопросы. И Ярковец вызвал этих двоих на допрос в кабинет, который по указанию директора Самарина ему отвели в помещении института.

Ангелина Васильевна произвела на Ярковца неизгладимое впечатление. Не только потому, что перед его мысленным взором все еще стояла разъяренная супруга покойного Мамедова. Следователь и сам, пожалуй, предполагал бы увидеть сейчас классический образ разлучницы. Но перед ним сидела искренне страдающая от горя, но превосходно умеющая держать себя в руках красивая женщина и тихим голосом рассказывала о своих отношениях с Мамедовым. Теперь, когда все так неожиданно и трагически закончилось, какой смысл что-то скрывать? Тем более если это поможет расследованию обстоятельств гибели хорошего человека, которого она искренне любила…

Ярковец и не стал долго мучить ее. Уточнил отдельные детали, допросил, составил протокол допроса свидетеля и отпустил. Следующим зашел в кабинет военпред Козлов. Он подтвердил рассказанное уже Нолиной и высказал свои соображения, которые как раз и касались возможных связей покойного с кавказской мафией. Нет, не в том смысле, что Махмуд был у них на крючке, а, возможно, наоборот: именно он и был им нужен, всем этим экстремистам, террористам и боевикам, но, как человек честный и глубоко ответственный за свое дело, имеющее гигантское оборонное значение, дал тем полный отлуп. За что, не исключено, и поплатился. И искать следы надо было, по его мнению, не в Москве, не в окружении Мамедова, а на Кавказе. Откуда, кстати, недавно приезжали его родственники и прожили в Москве несколько дней. О чем шла речь – кто знает? Зачем приехали, зачем уехали? Шли разговоры о том, что они якобы приезжали затем, чтобы помирить Мамедова с его супругой, у которых в семье участились скандалы. Но Ярковец-то уже имел разговор с Раисой Керимовной и знал причину конфликта, а вот военпред Козлов, который с Мамедовым был и знаком-то, в общем, шапочно, правда, раз-другой, как и положено мужикам, работающим рядом, выпивал по разным поводам, пользовался, главным образом, слухами. О чем сам же и сказал сразу.

А вот вчера, кстати, разговор затеялся о ближайших испытаниях, куда они оба должны были вылететь со дня на день. И вон как получилось… Замены главному конструктору быть не может, значит, придется идти на определенные издержки, что-то отменять, что-то заменять полностью – такая она, жизнь, у оборонщиков.

И этими ответами удовлетворился Ярковец, зафиксировав показания, как и положено по УПК, в протоколе. Но теперь, в связи с подозрениями, павшими на неизвестных, под видом инспекторов уголовного розыска посетивших автостоянку «Мосдизеля» и, очевидно, подготовивших диверсию – иначе и не назовешь, – проклевывалась версия об участии экстремистских сил. А куда уводят следы? Конечно, на Кавказ. А точнее, в Дагестан, в Махачкалу, откуда к Мамедову приезжали люди, называвшиеся его родственниками. Муторное дело, но куда деваться!

И Ярковец решил провести допрос супруги Мамедова, как это ей ни трудно, чтобы прояснить для себя все обстоятельства с возможным шантажом ее мужа. А пока в Главное управление внутренних дел Дагестана, согласно статье 127 УПК, он отправил отдельное требование по поводу родственников Мамедова и его супруги. Потребовал выяснить, кто, чем занимаются и все такое прочее. Провести разработку и допросить этих лиц. И еще нутром почуял, что далеко тут не так просто, как поначалу показалось капитану Ломакину, заявившему, что ДТП хоть и тяжелое, но предельно ясное. Нет, брат, здесь вполне может быть замешана и политика, а уж это – последнее дело…

Грязнов отлично знал, что Владлен Богаткин – большой хитрец и порядочное темнило. Как, впрочем, и положено людям его профессии. И он вовсе не желал полностью раскрываться перед ним. Тем более не хотел Вячеслав Иванович и выставлять в невыгодном свете сотрудников родной ему «Глории». Все действия парней, прикоснувшихся нечаянно к каким-то гостайнам, носили именно случайный характер. Не хватало еще, чтобы их начали таскать и морочить головы дурацкими вопросами. Поэтому и тактику выбрал соответствующую.

Он позвонил Денису и велел ему срочно обеспечить у себя дома, на Енисейской, вполне пристойный обед со всеми вытекающими. На четыре персоны. Во время этого обеда и должен был получить Владлен все без исключения имеющиеся в «Глории» материалы по наблюдениям за госпожой Нолиной и тремя фигурантами – Самариным, Мамедовым и примкнувшим к ним Козловым. Причем оригиналы. А вот копии, то есть фотографии и распечатки текстов, пусть на всякий случай останутся в тайнике агентства. Именно на всякий случай. Вдруг у кого-то из заказчиц возникнут вопросы. Как же на них отвечать-то, не имея при себе вещественных доказательств?

Денису нужно было время, и поэтому Вячеслав Иванович, встретив приятеля из ФСБ, завел к себе в кабинет и сказал, что сейчас, в течение буквально получаса, завершит срочные дела и они смогут отправиться туда, где Влад и получит обещанную информацию. А пока, чтоб не сильно скучал, предложил рюмочку коньяка под лимонную дольку, обсыпанную сахаром. Владлен Петрович не возражал: он прекрасно знал, что и Грязнов тоже ничего напрасно не делает. И раз тянет резину, значит, ему это надо.

Потом поехали на полицейском «форде» с праздничной мигалкой. По пути болтали о всяких пустяках, об общих знакомых: кто пошел на повышение, а кого, напротив, выпихнули на пенсион. Так и выбрались куда-то на московскую окраину, где Богаткину бывать не случалось.

– Куда едем-то? – спросил небрежно, как бы не придавая поездке особого значения.

– Сейчас увидишь, – пообещал Грязнов и, когда въехали во двор длинного дома в районе метро «Бабушкинская», удовлетворенно сказал: – Ну вот и приехали. Здесь я живу, Влад. Ты ведь, кажется, еще ни разу у меня не был?

– Не доводилось… А что, ты эти материалы у себя дома держишь?

– Влад, я что, по-твоему, похож на сумасшедшего? С какой стати? Привезут. Пойдем, не стесняйся. Посидим, пообедаем, со старым приятелем увидишься заодно.

– Кто?

– Увидишь, – уже загадочно ответил Грязнов…

Более суток Турецкий, естественно, не мог удержать себя в горизонтальном положении. К тому же и соки, словно подчеркивающие его безделье, порядком осточертели. И он с огромной радостью принялся помогать Денису, явившемуся с двумя пакетами – один совсем огромный, а второй гораздо скромнее, – накрывать на стол. И когда наконец появились Вячеслав с Богаткиным, их ожидал щедро сервированный закусками стол.

– Здорово! А ты чего здесь делаешь? – очень остроумно удивился Богаткин, пожимая слабую руку «важняка».

– Болеет он здесь, – ответил за Александра Грязнов. – Можно сказать, с того света приполз.

– Что, опять мафия? – округлил глаза Богаткин.

– Хуже, – вздохнул Турецкий. – Обыкновенное ДТП. Дурак наехал. – И этим снял дальнейшие расспросы. Которые, кстати, были совершенно не нужны. А перебинтованная голова говорила сама за себя.

– Так тебе разве можно? – озабоченно задал главный вопрос Владлен и щелкнул себя по шее.

– Допинг и анестезия одновременно. В одном флаконе, как говорят по телевизору. Давайте, ребята, за стол. Жрать охота. У меня от ваших соков уже сутки в пузе бурчит…

Богаткин отдал должное гостеприимному столу, но в глазах у него заметно светилось нетерпение. И Грязнов-старший смилостивился:

– Ну что, Денис, доставай.

Денис тут же принес скромный пакет.

– Здесь все, – сказал он. – Видео-и аудиозаписи, расшифровки и фотографии. Без купюр. И еще я захватил копии заявлений наших клиенток, чтобы не возникло никаких сомнений, будто это самодеятельность «Глории». Также и расписки о том, что к агентству у них никаких претензий не имеется. Оригиналы соглашений и расписок остались у нас в деле. Для информации.

– Больше ничего? – деловито спросил Богаткин.

– Здесь – все, – твердо ответил Денис.

– Вам известно, что документы поступают в мое полное распоряжение?

– Да, Константин Дмитриевич поставил нас об этом в известность. Но материалы нам больше не нужны. – Денис равнодушно пожал плечами. – Дела закрыты, архива мы не держим.

– Прекрасно, – покивал Владлен Петрович и вольготно откинулся на дубовую спинку прочного грязновского стула. – А теперь расскажите мне, как же это вы удумали засунуть академику «глазок»?

– А мы ваш увидели, – с легкой иронией ответил Денис, – который в гостиной, в оленьей башке торчал, и тогда еще свой добавили. Не мешать же коллегам их дело делать, верно? А потом, нам ведь какие-то тайные переговоры были без надобности, нам что в спальне делается видеть нужно было. Наш компромат – там.

Грязнов с Турецким захохотали, невольно засмеялся и Богаткин.

– Так это, значит, ваши морочили яйца сторожу?

– Надо ж было знать, с кем дело имеешь! А вдруг там обосновались какие-нибудь американские шпионы? Кругом-то одни посольские дачи. Поневоле усомнишься.

– Ну надо же! – продолжал смеяться Владлен. – А мне докладывают: подозрительные типы появились. Я велю усилить наблюдение. Объект тут же исчезает. Это хорошо, что вы вовремя объявились. А то…

– Что – а то? – лениво спросил Грязнов, взявшийся за графинчик. Дома он предпочитал пить по-благородному, из хрусталей.

– Наломали бы дров. Докторам работы добавили бы…

– Ну эт-то вряд ли! – поднял указательный палец Грязнов. – Хотя вполне возможно, что нескольких своих пацанов ты, Влад, и недосчитался бы. На месячишко-другой, пока не оклемались бы. Так что именно тебе сильно повезло, друг ты мой… Но это, я скажу, не главное. А главное у нас в том, что наши парни верно рассудили и не стали вам мешать. Хотя с этим вашим оленем вы, конечно, прокололись как фраеры. Но ничего, все мы учимся на ошибках. А я тебе советую обратить внимание вот на что…

– Ты, Грязнов, говоришь так, будто сам и руководил операцией.

– Ошибаешься. Я иногда позволяю себе дать совет. Если меня о том спрашивают. Не больше. Но ты слушай. Материалы, которые ты получил, добыты, как тебе понятно, не совсем праведным путем. И если быть очень суровым законником, сто тридцать восьмой статьей пахнет. Это – нарушение тайны переписки, телефонных переговоров, почтовых, телеграфных и иных сообщений. И статья сто тридцать девятая УК тут тоже присутствует: нарушение неприкосновенности жилища. Вот такие дела. А поэтому, чтобы их легализовать, тебе придется самому проводить их по собственным каналам. Что там у тебя – оперативная проверка или оперативная разработка, сам решай. Но когда мы тут вчера обсуждали проблему, Костя почему-то сразу назвал твое имя. Он так и сказал: пойду к руководству, поскольку это дело для нашего Влада. Я прав? Подтвердите, – обратился Вячеслав к Турецкому и Денису.

Те дружно и серьезно закивали: конечно, какое может быть сомнение, кому ж и вручать, как не полковнику Богаткину!

– Вот! – важно констатировал и Грязнов. – Но было бы очень желательно, Влад, чтоб во всех твоих разработках агентство «Глория» не фигурировало. Нам честь не нужна, да и занимаемся мы, как ты сам обратил внимание, наблюдением за теми, кто разбивает благополучные семьи. Договорились?

– Надо подумать, – солидно провозгласил чуточку распустивший себя полковник.

– Да нет уж, – возразил Грязнов, – потом будет поздно думать. Давай сразу. И все по-честному. Как это у нас с тобой бывало и прежде.

– А почему вы решили отдать материалы только теперь? – задал самый каверзный, с его точки зрения, вопрос Владлен Петрович.

– А потому, дорогой ты мой полковник, – состроил хитрую физиономию Грязнов, что один из Денискиных объектов вчера изволил Богу душу отдать. В автокатастрофе. В которой пострадал и наш с тобой друг сердечный Александр Борисович. И вряд ли скоро оправится. Но связи, можешь нам поверить, тут нет никакой. Дурацкая случайность.

– Тогда почему Турецкий до сих пор ни слова не промолвил? – задал очередной «провокационный» вопрос Богаткин.

– Как?! – искренне возмутился Александр. – Поклеп! Я же с тобой первым поздоровался. Или это уже не в счет?! Вячеслав, ты кого впустил в свой дом?

Так на шутках и спустили тему. Влад деловито заглянул в пакет, но ничего там рассматривать не стал. Не к столу же. Посидели еще с полчасика, и Владлен поднялся. Сказал, что завезет материалы на службу, а то вот уж и день кончается, у руководства могут возникнуть вопросы…

Денис вызвался подбросить его в управление, все равно ведь по дороге, да и редкому гостю необходимо оказать уважение. Влад не возражал. Грязнов сделал племяннику предупреждение – молча, одними глазами, из чего Денис должен был уразуметь, что никаких деловых разговоров с полковником вести не следует, от вопросов уходить или отвечать анекдотами. Тот достаточно расслабился и пусть в этом состоянии и остается.

Это была небольшая месть со стороны Вячеслава Ивановича. За весь обед Влад так и не сказал ничего – ни по поводу американца, которого зовут Эрнст Питер Дроуди, ни по поводу причин, по которым в доме академика Самарина было установлено подсматривающее устройство из разряда СТС – системы технического слежения – и выставлен тупой, как пробка, охранник. В общем, ничего путного не сказал, темнило грешное. Хотел покрепче выразиться Грязнов, но подумал: не дай бог, еще ж не раз пахать вместе придется…

Наконец гость убыл.

Грязнов с Турецким вернулись к столу, чтобы достойно завершить «дружеский обед».

– Не в курсе, – спросил Турецкий, – тот следователь Ярковец, он что-нибудь накопал?

– Во интересное дело! Ты ж целый день на диване провалялся! Ну взял бы трубку да сам позвонил. У меня что, забот других нет?

– Неправильно, – возразил Турецкий. – Я лицо, как бы сказать, заинтересованное. Пострадавшее. Свидетелем прохожу. Может, потерпевшим… Негоже мне в следствие вмешиваться. Тем более человека совсем не знаю.

– А чего знать? Я поинтересовался. Звезд с неба не хватает, но лошадь вполне рабочая.

– Может, он мерин?

– Поинтересуйся. По твоему общему состоянию здоровья вопрос сойдет. Но почему Влад так ничего толком и не сказал?

– Я молчал, ты заметил? Кстати, он тоже заметил. Так вот теперь, если хочешь, скажу. Они просрали это дело, Славка. И даже не догадываются, какими могут быть последствия. Потому что не знают исходных. Вот получили материалы и станут теперь щеки надувать. А все эти ДОПы и ДОРы, все их проверки и разработки – это туфта. Совсем перестали мышей ловить. Вот к Денискиным ребятам они с удовольствием хвостов понавешали, да шалишь, работать разучились. Чекисты!… Ладно, забудем. Жизнь и без того быстротечна. Наливай!

– Не угоришь? – захохотал Грязнов.

Вероятно, последним в этот день о быстротечности жизни подумал академик Самарин. Вот если уж кто и желал бы ускорить летящие дни, максимально сократить время, так это именно он. Потому что ножом у горла торчали у него испытания изделия под номером «шестьдесят восемь». Скорей бы уж все это закончилось: выстрелило, грохнуло и утонуло. Чтоб все концы в воду. И – с чистого листа.

Предложение Ивана Козлова, переданное ему через Лину, не то чтобы понравилось, но просто другого выхода уже не было. Не оставалось и ничего иного, как самому встретиться и откровенно поговорить с военпредом. И он попросил секретаршу найти Козлова.

Иван Григорьевич явился тотчас, будто ожидал вызова к генеральному директору.

Некоторое время они оба молчали, словно присматриваясь и изучая друг друга. Потом академик поинтересовался:

– Ну, вы готовы к испытаниям?

– Для нас это дело не новое, – уклонился от прямого ответа военпред.

– Да, конечно… Но я вот что хотел бы добавить, Иван Григорьевич… для прояснения общей ситуации. Вам известно, что к нашему институту, и вообще объединению, всегда проявлялся особый интерес. И не потому что оборонка… Наши, если так можно сказать, ноу-хау имеют не только прикладное, частное значение. Есть и общемировые проблемы, влияющие на развитие целого направления в технике. В науке. И если сегодня мы в чем-то лидируем, не следует думать, что эта позиция – вечная. Все течет… Сегодня – мы, а завтра, как говорится… вы понимаете меня? Я к тому, что в известном изделии супертайны, как таковой, нет, да и быть не может, поскольку любая новейшая разработка имеет чисто временное значение. Это отлично понимают все – и мы, и за рубежом. Когда известно общее направление, частности имеют, как я сказал, прикладной характер и толкают нашу мысль дальше, на новый, следующий уровень. Ну недаром же во всем мире, можете мне поверить на слово, одним из серьезнейших направлений развития новейших технологий является процесс их коммерциализации. Понимаете, о чем я?

Козлов кивнул с многозначительным видом. Лекция так лекция. Если академик уверен, что этот гарнир необходим в качестве самоутверждения, – пусть…

– Почему я заговорил о коммерциализации? Это – фактор времени. Многие зарубежные фирмы готовы заплатить большие деньги именно с учетом этого фактора. А расчет идет иной раз даже не на месяцы, а на дни. Живой пример. Наш доктор Нолин, ну Роберт Павлович, вы его знаете, уже более полугода читает лекции в МАИ, я на энергомаше в Бауманском по проблемам энергосиловых установок, примененных нами на практике в «шестьдесят восьмой». Это ни для кого не секрет. Более того, в специальной литературе, в частности в нашем академическом вестнике, также прошла эта тема. Давайте посмотрим правде в глаза. Нам выгодно, чтобы нашу идею попросту слямзили конкуренты? И они это сделают с охотой, если уже не сделали. А тут известная фирма предлагает свою помощь. Есть смысл отказываться, если ты знаешь, что жить твоему якобы секрету дни? А может, часы?

– Я согласен с вами, Всеволод Мстиславович.

– Рад этому. Но опять же возникает вопрос: почему писатель имеет полное право продать свой труд? Почему художник запросто продает свое полотно? Но по каким-то старым стереотипам тот же ученый, придумавший новые технологии, ноу-хау, вообще ни на что не имеет права? Мы создаем уникальные образцы танков, самолетов, ракетных установок, тех же торпед и множество иного. Наше государство, вам хорошо известно, в лице того же Росвооружения и наверняка доброго десятка неизвестных частных компаний с успехом торгует направо и налево этими нашими ноу-хау! Разве не так? А что имеем мы? Вы, конкретно, что имеете? Зарплату? Премию? Но это лишь благодаря тому, что у вас, извините за нескромность, толковый генеральный директор, который с пеной у рта защищает ваши – и собственные, да! – интересы. Но если бы вы, Иван Григорьевич, знали, какие сумасшедшие суммы сквозят мимо нас! Мимо нашего с вами производства! Мимо, извините за грубость, вашего кармана!

– Полагаю, по долгу своей службы, я имею об этом представление, – улыбнулся Козлов. – Не в той степени, разумеется, как вы, Всеволод Мстиславович…

– Я и не сомневаюсь. – Академик пожал плечами и задумался, словно в поисках утерянной мысли. – Так вот, дорогой мой, я говорю в том плане, что у нас в государстве, стоящем одной ногой в социализме, в социалистических отношениях между индивидуумом и государством, а другой – в дичайшем и совершенно беззаконном капитализме африканского типа, ученый, рождающий новую идею, до сих пор не являлся ее подлинным хозяином. Автором – да. За это тебя похвалят. Но не больше. А ведь некоторые идеи, вспомните, сыграли в свое время важную роль в развитии человечества вообще. Та же атомная бомба. Это был первый и важнейший шаг к мировому паритету! Да, нам помогли, но кто? Американцы. Долго перечислять фамилии. И, абстрагируясь даже от этого факта, можно сказать, что новейшее оружие опасно, пока оно в руках одного из соперников. Когда у обоих – можно не бояться… Помните, как острили в сорок девятом, после испытаний уже нашего «беби»? Спрашивают: «А что, теперь будет война?» Ответ: «Нет, войны уже не будет, но будет такая борьба за мир, что камня на камне не останется!» И тем не менее сколько мы живем в мире?! И не боимся по большому счету… И второй аспект. Возвращаясь к вопросу о гонораре. Помните, как говорит известный сатирик? «Покажите мне эти закрома Родины! Где они?» Действительно, где те закрома, в которые, как в бездонный колодец, ухают наши гонорары? А нести все продолжают, несут – и опять с концами. Доколе же? Вот я и подумал, что если мы – я имею в виду того же Роберта Нолина, вас, себя, то есть тех, кто вложил в воплощение идеи максимум своей жизни, умения, здоровья, – не желаем остаться на бобах, надо стать реалистами. От чего всех нас долго отучали, но, к счастью, не успели до конца. И последнее, Иван Григорьевич. Каждая сделка имеет свои жесткие условия. Вот поэтому я с понимание и вниманием отнесся к вашему предложению произвести замену изделий на испытаниях.

«Кажется, все было как раз наоборот, – подумал Козлов. – Именно от академика исходило предложение… Но, в сущности, теперь это уже не имеет ни малейшего значения…»

– Кто там с вами поедет. Барышев?

– Да, он представляется наиболее удобной кандидатурой.

– Но ведь он у нас, по-моему, недавно?

– А какое это имеет принципиальное значение? Все ж пройдет под моим патронажем.

– Разумно… Запланированы два пуска. И я думаю, что для этой цели вполне могут подойти наши же «шестьдесят четвертые». Они имеются на базе. Внешние параметры практически одинаковые, ну а частности… – Академик улыбнулся. – Мы только что с вами их обсудили. Не так ли, Иван Григорьевич?

Козлов кивнул. Он уже и сам имел в голове план замены одной торпеды-ракеты на другую. Знал и другое. Как правило, на учениях подобного рода, при испытании новой техники, в торпедах меняют боевой заряд на обычную болванку, которую потом поднимают со дна. Но в данном случае никаких болванок не предусмотрено. Значит, и доставать будет нечего. И это обстоятельство должно стать решающим. Все же остальное – подготовка, вооружение, испытание – дело техники. Риск, правда, оставался, но Козлов очень рассчитывал, помимо своего собственного авторитета, еще и на то, что узких специалистов, досконально разбирающихся в тонкостях проблемы, на учениях не будет. А все изделия «Мосдизеля» похожи друг на дружу как родные сестры-близняшки.

– У вас имеются ко мне вопросы, Иван Григорьевич?

– Пожалуй, нет. Мы вылетаем уже завтра.

– Тогда доброй дороги. – Академик поднялся, протянул руку. – С финансами у вас все в порядке?

– Да. – Козлов понял, какие «финансы» имел в виду Самарин.

– Значит, в путь…

Уходя, Козлов усмехнулся про себя. За то недолгое время, что он пробыл в кабинете Самарина, академик ни разу не вспомнил фамилию Мамедова. Будто того и на свете никогда не существовало.

И еще подумал, что этот короткий, в сущности, разговор, точнее, монолог генерального директора был нужен именно Самарину. Может быть, даже в качестве самооправдания. Значит, все-таки чует кошка…

Сам Иван ничего не «чуял», поскольку привык, однажды приняв решение, уже больше не отступать от него. Да и потом, если быть до конца искренним перед самим собой, когда еще ему вдруг засветят такие сумасшедшие, с точки зрения нормального российского работяги, бабки?! Было б в чем сомневаться…

Ну а что Махмудка не дотянул до финиша, так в том он сам и виноват… Фактор времени! Да, тут абсолютно прав академик. И не нами придумано: время – деньги…

Глава двенадцатая. ВЫСТРЕЛ В СЕРЕБРЯНОМ БОРУ

Ничто не предвещало беды. Далеко на Севере, в Баренцевом море, шли учения флота, в которых были задействованы надводные и подводные корабли, морская авиация, на флагмане находились посредники и наблюдатели из нескольких стран, дорожащих мирным соседством с Россией и выказывающих в этой связи постоянный пристальный интерес к подобного рода учениям, ибо они проводятся все реже и реже: денег у государства не хватает…

На «Мосдизеле» жизнь, на минутку, как говорится, нарушенная в своем плавном течении организацией похорон безвременно ушедшего главного конструктора, вошла в свое привычное русло. По сведениям, поступавшим в институт, испытания изделия откладывались на последние дни флотских учений. Отбывшие в Североморск представители «Мосдизеля» никакого беспокойства не проявляли. Значит, приходил к выводу генеральный директор, нет и оснований для тревоги.

Как– то в разговоре с Ангелиной Васильевной уже воспрянувший духом академик то ли в шутку, то ли всерьез посоветовал ей поставить свечку за успешное завершение дела.

И вот в один из спокойных и размеренных дней Самарину позвонил его «старый друг и в некотором роде коллега», только что прилетевший из Штатов, Эрнст Дроуди. Телефонный разговор был коротким и лаконичным по смыслу. Американский бизнесмен, укрепляющий коммерческие контакты с российскими фирмами, предлагал академику назначить деловую встречу по интересующему обоих вопросу. Дроуди, естественно, не стал объяснять по телефону причину острой необходимости свидания, но голос его был озабоченным и сухим.

– Что-то случилось? – не смог удержаться от вопроса Всеволод Мстиславович.

– Есть предмет для разговора, – с навязчивым акцентом сказал по-русски Дроуди. – Вы могли бы предложить время и место?

После всех происшествий на даче в Серебряном Бору Самарин меньше всего хотел бы встречаться именно там, где привык всегда решать главные свои дела. Поэтому, подумав, он предложил иной вариант.

Дело в том, что после всех волнений и дурацких слежек Людмила Николаевна почувствовала себя чрезвычайно уставшей. К тому же и летних дней, оставшихся до начала занятий детей – в школе и институте, – оставалось совсем немного. Отношения с мужем, не желавшим прощать супруге «черного предательства», были натянуты до предела. И чтобы как-то разрядить обстановку и дать возможность каждому отдохнуть друг от друга, Людмила Николаевна решила вместе с детьми развеяться от тягостной домашней обстановки. Подвернулся удобный тур – Италия – Франция. Десяток дней, не слишком дорого, и потом, когда еще выпадет такая возможность при этой совершенно ненормальной жизни!

Туристическое бюро приняло на себя заботы по быстрому оформлению документов, после чего академик на короткое время остался в одиночестве. Идея дачи таким образом отпадала сама собой.

Самарин предложил встретиться у себя дома, на улице Вавилова.

Это разумное предложение почему-то вызвало протест у американца. И чем его не устраивал академический дом? Ах охрана? Так она теперь повсюду. В связи с известными событиями на Кавказе.

Всеволод Мстиславович стал уже раздражаться от несговорчивости этого Дроуди. То ему не так, теперь это…

– Давайте встретимся в ресторане, скажем, Дома ученых, – предложил Самарин. – Или в каком-нибудь другом, который бы вас устроил.

Оказалось, что общественные места вообще не устраивали американца: разговор сугубо конфиденциальный. И не слишком приятный для обоих.

Вот это уже было что-то новое! Какие еще проблемы? Или, может, американец думает, что продешевил? И приобретенные им научно-технические расчеты энергосиловой установки, составы топлива и взрывчатки того не стоят? Так, надо сказать откровенно, поезд уже ушел!

Не говорил, естественно, всего этого по телефону академик, но ему не понравились ни тон, которым с ним разговаривали, ни непонятная настырная требовательность этого завзятого шпиона – чего, в конце-то концов, темнить самому себе!…

Так ни до чего и не договорившись, Самарин предложил подослать для решения столь «важного» вопроса свою симпатичную помощницу, хорошо известную Дроуди. Может, Лина с ее постоянной готовностью и активностью сумеет договориться с американцем? А заодно и прощупает, что у него за проблемы возникли, для решения которых он никак не может отыскать для себя удобного места. Ну будто кобель, который ищет место, где присесть по своей нужде, и поэтому все крутится, крутится на одном месте, будто ловит собственный хвост.

– Поезжай, – сказал он ей, – и постарайся узнать, чем он дышит.

Лина тут же уехала.

– Разговор не будет приятный, – сказал Дроуди жестко, ничем не отреагировав на прелести Лины. Не стал он и ничего объяснять, ограничившись многозначительным предупреждением.

Но ведь и Лину не надо было учить тонкостям обращения со строптивыми иностранцами: через короткое время Дроуди раскололся. Его, оказывается, серьезно заботило то, что в свой прошлый приезд в Россию и во время одной из встреч с Самариным он заметил явную слежу – не за собой, нет, но за академиком. О чем тогда и сказал ему. Но, зная безответственную беспечность русских, не имеющих даже понятия о своих правах, которые нарушаются вот таким образом, он уверен, что господин профессор конечно же не принял никаких мер. А ему, то есть Дроуди, занимавшемуся в России исключительно коммерческой деятельностью, которая чаще всего напоминает благотворительную, нет никакого интереса оказаться в сфере пристального внимания российских спецслужб. И вообще, предусмотрительность – это та черта, которая всегда отличала американских бизнесменов и никогда не была присуща русским партнерам.

Произнеся нравоучительным тоном сей монолог, Эрнст Дроуди согласился выслушать Ангелину Васильевну. И та не замедлила сообщить, что русские не так уж и беспечны, как то представляется Эрику. После предостережения Всеволод Мстиславович приказал немедленно проверить и дачу, и собственную квартиру, и даже рабочий кабинет на предмет обнаружения спецтехники подслушивания и подсматривания. Но профессионалы, которые занимались этим делом, ничего не обнаружили.

В самом деле, не могла же Лина сказать американцу, что он оказался стопроцентно прав! Правда, Игорек, славный мальчик, успокоил, заявив, что готов по первому же звонку снова произвести шмон, поскольку уж ему-то было хорошо известно: тот, кто сел, как говорится, на хвост, не успокоится, а значит, внимание и внимание. И потому, когда наконец удалось прийти к согласию и обозначить местом встречи все-таки дачу в Серебряном Бору, у Лины немедленно возникла потребность связаться с Игорьком.

Вообще говоря, Игорь не доставил хлопот Ангелине Васильевне. Его настойчивость легко объяснялась молодостью любителя-сладкоежки, дорвавшегося до большого кремового торта – ешь не хочу! Ни словом не обмолвился он и после акции с Мамедовым. Просто позвонил, потом подъехал на Кутузовский на своей «пятерке», так же спокойно получил от Лины конверт с двадцатью кусками, обласкал ее зовущим взглядом, рассмеялся и уехал, пообещав примчаться по первому зову.

Оставалась последняя проблема – сторож. О нем еще в прошлый раз предупредил Игорь, заметив некоторые странности поведения. И первая – подчеркнутое нежелание заниматься своим прямым делом, а потому было бы неплохо, при случае, проверить его сторожку.

Поскольку время торопило, она не стала информировать о подготовке встречи собственного шефа, решив, что Игорь по ее просьбе и сам легко справится с этой задачей. А Самарина можно будет поставить в известность уже постфактум. Но, посоветовавшись с Игорем, она позвонила на работу и сказала Всеволоду Мстиславовичу, что было бы очень неплохо, если бы он сам позвонил Акимычу и попросил того подъехать в Химки. Неважно зачем, нужно, чтобы он просто отсутствовал в Серебряном Бору, ну, скажем, до вечера. Придумать ему какое-нибудь задание, что ли. Тем временем специалист еще раз пройдется по даче и обеспечит полнейшую безопасность. А встреча должна состояться сегодня же, где-то в районе пятнадцати часов. И добавила, что клиент сильно сердит, но не хочет объяснять причины.

После этого, прямо с Чистопрудного бульвара, где у нее была «случайная» встреча с Дроуди, Лина вместе с Игорем помчалась в Серебряный Бор.

Игорь не стал заезжать, как в прошлый раз, во двор и оставил машину на перекрестке, съехав на обочину. Сторожа уже не было, значит, Самарин успел позвонить сюда и вызвать того к себе.

Как и тогда, Лина уселась было на ступеньках лестницы, но Игорь тут же заметил, что отдыхать еще рано. Двусмысленно так заметил. С кривой усмешечкой.

– Идите в дом, – сказал он, – и зажгите свет где-нибудь в темном помещении. Чтоб с улицы не было видно. А я пока займусь этой сторожкой.

Лина отперла дверь веранды, потом собственно дома, вошла и, немного подумав, отправилась по лестнице вниз, где размещался подвал – с большим холодильником, отключенным по причине отсутствия в нем охлаждаемых продуктов. Раньше здесь была собственная котельная, а теперь котел, топившийся углем, размонтировали и осталось большое и пустое подсобное помещение, используемое как склад ненужных вещей. Включила свет и поднялась обратно. Прошлась по комнатам, села в одно из кресел в гостиной, вынула из кармашка мобильник, врученный ей Игорем. И он тут же запиликал.

– Хорошо слышите? – спросил Игорь.

– Отлично.

– Превосходно, – он был доволен. – Видимость, кстати, тоже отличная.

– В смысле?

– Картинка четкая, а звук! Я слышу, как вы страстно дышите, дорогая Ангелиночка! Хотите посмотреть? Заходите в сторожку.

Лину словно ветром сдуло.

Игорь сидел перед самым обыкновенным телевизором марки «Сони», и на цветном экране отчетливо, до мелких деталей, просматривалась панорама гостиной. Просто поразительно! Увидела она и кресло, в котором сидела.

А Игорь тем временем пощелкал переключателем, покрутил рукоятки настройки, отчего предметы в комнате то приближались и становились большими, то отдалялись, и тогда обзор расширялся.

– Любопытная «штучка», – засмеялся Игорь, он все никак не мог забыть этого ее слова. – Но – вчерашний день. Включение, между прочим, и запись происходят в автоматическом режиме. Вот почему в присутствии сторожа на территории практически нет никакой необходимости. Теперь понимаете, о чем я предупреждал?

– Понимаю, – глухо ответила Лина. Она чувствовала себя отвратительно. Если не сказать большего…

Это означало, что все ее посещения фактически фиксировались на пленку. А эти мерзавцы наверняка не раз прокручивали сексуальные «киношки», не стесняясь при этом самых пошлых комментариев.

– Какая мерзость! – вырвалось у нее.

– Тут вообще-то есть несколько кассет, – небрежно бросил Игорь, – и если у вас какие-то сомнения… или причины чего-то опасаться, мы можем их просто ликвидировать. Стереть. Кстати, много времени это дело не займет. А может быть, вы желаете сами посмотреть сюжеты?

– Нет! Зачем мне эта грязь!

– Тогда тем более надо убрать записи. – Он с понимающей улыбкой посмотрел на нее и добавил: – Ступайте в дом и можете сообщить своему академику, что здесь чисто. А я минут через пятнадцать подойду туда и снова сверну шею нашему оленю. Заодно и остальное посмотрю.

Игорь открыл свой кейс, внутри которого было смонтировано неизвестное Лине устройство, и сунул в паз одну из кассет, Лина возвратилась в дом и стала звонить Самарину, что в доме снова все чисто. Можно приезжать и приглашать клиента.

Большие напольные часы в гостиной пробили один раз – половина второго…

Лина раскладывала на большом блюде колбасу, ветчину, копченые языки… Приехав сюда, Самарин передал ей целый пакет уже готовых нарезок. А когда появился Дроуди и они уселись в гостиной, попросил ее выйти на кухню и приготовить легкую закуску. Видимо, он был голоден. Но американец сразу отказался от какой-либо пищи, ограничившись традиционным виски с содовой водой и льдом. Лина поняла, что своим присутствием мешает им. В первый раз такое. Но спорить не стала и покинула гостиную. Самарин поднялся вслед за ней и плотно закрыл дверь. Новое дело! Что это за тайны от нее?…

За безопасность она была спокойна. Уезжая, Игорь сказал, что применил одну хитрость. Вроде бы ничего и не тронул, но теперь умельцам придется долго ломать себе головы, чтобы сообразить, почему техника напрочь отказала. И почему оказались девственно чистыми кассеты, на которых и в самом деле были записаны отдельные сцены событий, происходивших здесь, на даче. Выборочная проверка убедила его в этом. При этом он без смущения смотрел на Лину в упор, отчего она чувствовала себя раздетой перед ним в самом буквальном смысле. Но если не смущался он подглядыванием в замочную скважину, то что оставалось ей? А наплевать! Разве есть у нее то, что ему еще не известно? Что же касается гонорара, то и тут без проблем: пятьсот баксов плюс, как обычно, приятно проведенное время. Где-нибудь на днях. И Игорек удалился, беспечно помахивая своим замечательным кейсом…

А в гостиной разговор становился все горячей. До Лины долетали лишь отдельные фразы, когда собеседники в пылу спора старались словно перекричать друг друга. Причем говорили они по-английски: Дроуди не настолько хорошо владел русским, чтобы вести научные споры…

Лина, в свою очередь, владела английским достаточно прилично, однако на бытовом, как говорят, уровне. Специфическая терминология ей была не по плечу. Да от нее этого до сих пор и не требовалось. Обычно все переговоры вел сам академик, ей же поручалась роль великолепной приманки.

Но сейчас из резких, напоминающих действительно ссору фраз ей рисовалась такая картина. Дроуди, похоже, обвинял Самарина в каком-то подлоге. В том, что российская сторона не выполнила соглашения, которое было заключено и полностью оплачено. Причем с учетом повышенных требований продавца. А покупатель таким образом оказался обманутым. В чем заключался обман, Лина никак не могла уловить.

Самарин, в свою очередь, горячо возражал, утверждая, что все пункты соглашения выполнены им стопроцентно. Были затребованы научно-технические данные – они предоставлены. И это касается, в первую очередь, основных узлов изделия, несущих на себе гриф секретности. Далее академик стал говорить о главном своем детище – энергосиловой установке, равной которой нет и долго еще не будет на аналогичных изделиях, производимых во всем мире. Следующим пунктом стала так называемая каверна, Лина слышала об этом открытии, но детально в вопрос не влезала, ей же без надобности. А если в двух словах, то это искусственно создаваемая воздушная оболочка, обтекающая тело движущейся торпеды, благодаря которой изделие достигает невиданных скоростей. Но собеседники-то знали досконально предмет своего горячего спора и сыпали специальными терминами, что называется, направо и налево.

Не дождавшись передышки, Лина взяла блюдо и толкнула дверь в гостиную. Вошла. Увидела сидящих друг напротив друга Самарина и Дроуди, и вид у обоих был словно у цепных кобелей, пытающихся дотянуться до глоток недосягаемого врага. Лица красные, будто распаренные. Особенно это заметно по американцу с его ухоженной загорелой кожей. Мельком кинув взгляд на Лину, Самарин вдруг как сорвался.

– Выйди! – буквально завопил он. – Не мешай! – И снова по-английски: – Уже этих двух разработок, мистер Дроуди, более чем достаточно, чтобы показать вашим говнюкам направление исследований! Можете им так и заявить от моего имени!

Лина вышла, затворив за собой дверь. Она не понимала американца. Ведь он же получил от Самарина полный пакет. Она тому была свидетельницей. Тогда, в машине. И Дроуди сказал, что в тот же день отправляется домой, в свою Пенсильванию, где предъявит материалы специалистам. Но если он и сам понимает в том деле, которым занимается в России, то какого же черта он не посмотрел сразу? Так ведь у нормальных людей не делается! А потом, спустя какое-то время, когда ничего уже, по сути, невозможно проверить, любые обвинения покажутся абсурдными. Недаром же сказано: проверяй деньги, не отходя от кассы! К чему же теперь голословные обвинения без всяких доказательств? Лина была полностью на стороне Самарина.

Но теперь, за неимением других дел, она стала прислушиваться.

И вот, наконец, кажется, поняла, из-за чего, собственно, и разгорелся сыр-бор. Оказывается, все предыдущее было только преамбулой, главное же заключалось в том, что среди технических данных не оказалось состава взрывчатки, которой начиняют боеголовку. И это был именно тот пакет материалов, который должен был подготовить Махмуд Мамедов, как главный разработчик…

Но Лина же сама забирала у него ту черную папку! И сама передала ее Самарину. Она была просто уверена, что Всеволод Мстиславович просмотрит эти материалы, техническая сторона ее не касалась. И что же теперь получается, неужели Махмуд наврал? И не все материалы вложил в пакет?… Вообще-то, если вспомнить его состояние в тот момент, он мог, негодяй, сделать такую подставку. В любых ситуациях прежде всего о своей пользе заботился… То денег ему мало, то жена жилы тянет, а сам хоть и хорохорится, но смертельно боится своей ханум, то, наконец, видишь ли, уже она, Лина, мало ему, сукиному сыну, ласки уделяет! Совсем охренел мужик от собственной жадности… Так что, если вдуматься, очень даже не исключено, что он мог подкинуть коллегам и такую подлянку…

А взрывчатый спор в гостиной между тем достиг апогея и перешел едва ли не в базарный крик. Слышались грохот передвигаемой мебели, уже не английская речь, а обыкновенный русский мат, причем с обеих сторон.

Лина не выдержала этого безумного ора и, еще не зная, что будет делать, кинулась к двери, толкнула ее, но… оказалось, что она защелкнулась почему-то на английский замок, который был здесь поставлен совершенно непонятно для какой дурацкой цели. Тогда она принялась колотить кулаками по полированной дубовой филенке, крича, чтоб открыли, чтоб прекратили наконец этот идиотизм. Ее никто не слышал. Но голоса вдруг словно провалились куда-то. Видимо, переместились в соседнюю, дальнюю комнату, в спальню. Лина замерла на миг, и тут же там, за двумя уже дверьми, сухо и отрывисто треснуло. Будто кто-то сильным ударом переломил доску.

Лина снова заколотила в дверь. И она неожиданно широко распахнулась. В проеме застыл Дроуди. Именно застыл, потому что был похож на изваяние – недвижимое, нелепо изогнувшееся. А лицо американца было совершенно белым, будто его измазали мелом. Расширенными, почтя безумными глазами он в упор смотрел на Лину и молчал. И вдруг сделал рукой жест назад, себе за спину. Прошептал:

– Там…

Лина кинулась, ничего еще не осознавая, но чувствуя, что на нее свалилось нечто ужасное.

Поперек кровати на спине лежал Самарин. Прямо в центре груди его на белой сорочке расплылось большое красное пятно. В правой руке, откинутой в сторону, был зажат черный пистолет.

Мгновение – и Лина, зачем-то присев и зажав обеими руками собственные уши, истошно завопила… Комната качнулась под ее ногами и выскользнула куда-то вбок…

Она пришла в себя от тряски. Разлепила глаза и снова зажмурилась от ослепительного света, ударившего ей в лицо. А когда открыла снова, сообразила наконец, что валяется на ковре в спальне и никакого света нигде нет, просто перед ней играет солнечный луч, пробивающийся сквозь неплотно прикрытые ставни. А в комнате вообще царит полумрак. И Дроуди, близко склонясь лицом к лицу, старается шлепками по щекам привести ее в чувство.

Увидев, что она пришла в себя, отвалился в сторону и сел рядом на ковер, привалившись к спинке кровати.

Лина чуть приподняла голову, попробовала заглянуть на кровать, но храбрости не хватило, и она снова откинула голову.

– Я не виноват, – сказал тихо Дроуди. – Не виноват, нет…

– Значит, это он – сам себя? – взвизгнула Лина и рывком села, тут же впившись взглядом в распростертое тело Самарина. В голове был полнейший сумбур.

– Почему? – ответил на незаданный вопрос Дроуди. – Он это… псих! – нашел наконец нужное слово. – Он решил меня испугать? Да? Болван… Я в молодости троих, как он, укладывал, да. Он достал оружие… там, в ящике. – Дроуди показал на открытую дверцу тумбочки возле кровати, внутри которой была также открыта стальная дверца сейфа, Лина и не знала до сих пор, что у Всеволода Мстиславовича имелся на даче такой тайничок. – Он кинулся на меня… Надо быть таким тупым, чтоб… так на бывшего офицера морской разведки… Не знаю…

– Что же теперь делать?… – отрешенно выдавила из себя Лина.

– Кто знает, что мы здесь? – строго спросил Дроуди.

– Да кто?… Никто. Ты да я. Да вот он еще знал… Сторож знает, что он сюда собрался. Акимычем его зовут. Но он приедет к вечеру.

– Тогда надо немедленно действовать. – Дроуди принял деловой вид. – Поднимайся! Надо все убрать. Как будто он – один. Все убрать, чтоб чистота!

– Но как же это случилось? – тоскливо завыла вдруг Лина.

– Просто! – уже зло отрезал Дроуди. – Смотри!

И он тут же изобразил, как выхватил из сейфа пистолет Самарин, как кинулся на него, на Дроуди. А сам Эрнст сделал Самарину подножку, и тот рухнул спиной на кровать. Тогда американец схватил руку с пистолетом, чтобы отжать ее в сторону, но Самарин оказался совсем не слабым и изо всех сил старался повернуть оружие дулом к нему, к Дроуди. Тогда он применил специальный прием, и кулак Самарина с зажатым в нем пистолетом уперся ему же в грудь. И тут неожиданно прогремел выстрел. Самарин сам нажал на спуск. Зачем он это сделал? Может быть, понял, что проиграл, и захотел уйти из жизни? Дроуди этого не знает. Он вообще не понимает русских, которые стараются нагрести как можно больше денег, но при этом не отвечать за свои обязательства. А после, когда обман раскрывается, вот так трусливо уходят из жизни…

Врет, поняла Лина. Врет все – от начала до конца. Но придется немедленно согласиться с ним и сделать вид, что поверила. Иначе она может лечь рядом с Самариным. Теперь уже американцу не нужны никакие свидетели.

Он сидел спокойный, лицо обретало обычный цвет, но глаза его сверлили Лину, будто проверяя – поверила или нет.

Она вздохнула и поднялась с пола. Сказала, отряхиваясь от неизвестно чего:

– Ладно, дальше-то что будем делать, Эрик? Куда все убирать-то?

– Быстро! – Он вскочил и выбежал в прихожую. Через мгновение вернулся с черным пластиковым мешком, в который обычно собирают мусор. – Все! Все сюда! – приказал он и стал сбрасывать со стола все, к чему прикасалась его рука. В мешок полетел его стакан, пепельница с окурками. – Это пусть будет, – показал он на стакан Самарина и бутылку виски. А вот лед из пластикового ведерка вышвырнул в раковину на кухне, а само ведерко отправил в мешок. – Ты здесь тоже не была! – приказал он и бросил в мешок блюдо с нарезками и пустые пакеты от них. – Ты понимаешь? – говорил между делом. – Он сам приехал. Один. Звал пить по-русски. Много. А потом нашел свой пистолет и… Ты ничего не знаешь. Убери везде свет, вытри ручки дверей, бери мешок и идем. Надо быстро. Двери не запирай!

– Это что же, я, что ли, потащу мешок? – возмутилась Лина.

– Дай! – сердито сказал Дроуди. – Идем быстро.

– Куда?

– Я скажу!…

Быстрым шагом они покинули двор самаринской дачи. Был самый разгар дня, начало пятого. Но народу еще видно не было. Легко неся пластиковый мешок, Дроуди почти тащил за собой Лину, ноги у которой сделались словно ватными. Дроуди тихо ругался сквозь зубы и зло поглядывал на женщину.

Обогнув квартал дачных участков, Дроуди подошел к зеленой калитке в высоком заборе. Нажал на кнопку звонка. Калитка отворилась. Дроуди буквально втащил Лину за руку.

Перед ней была площадка, выложенная бетонными плитками. На ней стоял автомобиль – серый «фольксваген-пассат». Дроуди что-то сказал человеку в белом, открывшему калитку, и тот, кивнув, ушел. Вскоре от дачи, расположенной в глубине участка, к ним направился молодой парень. Ни слова не говоря, он сел за руль автомобиля. Дроуди открыл у «фольксвагена» багажник и швырнул туда мешок из черного пластика. Обернулся к Лине:

– Быстро садись. Он отвезет тебя на работу. Придумай, где была, и чтоб это могли подтвердить. Сюда ты сегодня не ездила. С боссом не говорила. Понятно?

– Да, – слабо прошептала Лина.

– Уезжай! Я потом позвоню.

– Телефон записать? – спросила она.

Он посмотрел на нее, словно на сумасшедшую, и махнул рукой шоферу. Тот включил какой-то сигнал, и ворота сами отворились…

Звонок дежурного по управлению застал Богаткина в тот момент, когда полковник собрался идти домой. Из Серебряного Бора, сказал тот, поступило сообщение от Рыбака: академик Самарин найден на даче с огнестрельным ранением груди.

– Живой? – вскинулся Богаткин.

– Пока нет. – Дежурный по управлению майор Синько был склонен к шуткам. – Рыбак ждет указаний.

– Еду! Кто там у нас?… Морозов и Дуров – со мной!…

Полчаса спустя, несмотря на плотное вечернее движение, они подъезжали к Серебряному Бору. Рыбак, он же Николай Петрович Акимов, или Акимыч, как его звали в округе, предусмотрительно отворил дачные ворота. И закрыл, едва машина с Богаткиным и оперативниками подкатила к самому крыльцу.

– Докладывай, – приказал Богаткин, выбираясь из машины.

– Хозяин, – стал рассказывать Рыбак, – позвонил в одиннадцать сорок семь и попросил срочно подъехать к нему в Химки. Ну я все закрыл и поехал. На кругу у нас взял такси, как он велел, и где-то в районе половины первого был у него…

Просьба Самарина не была необычной, он нередко обращался к Акимычу с подобными: съездить куда-нибудь, что-то привезти, смонтировать какую-то бытовую установку и так далее. Ничего странного не усмотрел сторож и на сей раз. Надо было съездить в Подольск, на машиностроительный завод, там, по словам какого-то приятеля академика, в одном из цехов производили специальные такие жаровни-мангалы для дачного пользования. Вот и попросил Всеволод Мстиславович смотаться туда, найти человека, с которым было уже все обговорено, оставить деньги и забрать жаровню, привезти на дачу и там собрать ее, поскольку сам академик должен был приехать вечерком, не исключено, что и с гостями, чтобы опробовать приобретение в действии.

Ну, словом, пока то да се, времени ушло немало. Вернулся на дачу только в шестом часу вечера. Хреновина эта оказалась не шибко хитроумной, но непростой в сборке. Поскольку предусматривала несколько вариантов использования. То есть работала от того, что имелось под рукой: угли, дрова, газ, горючка, наконец, электричество – универсальная штука. И пока собрал, пока проверил, стало темнеть. Чтобы подсветить себе, врубил электричество на веранде, оно включается из сторожки, поэтому и в дом не было нужды заходить. А хозяин все не ехал.

Тогда Рыбак решил проверить на всякий случай свою систему: ведь когда народ соберется, проверять будет поздно. Включил – не фурычит. Кинулся в дом: может, опять кто-то, как в прошлый раз, «подшутил»? Хитро так разомкнул проводку…

Когда вошел в гостиную, ничего поначалу не насторожило. Разве что невыветрившийся запах табачного дыма. Он знал, что хозяин во время застолья любил покурить и держал для этой цели какие-то дорогие американские сигареты. Но сегодня-то его еще не было, а табачный дым даже в малых дозах хорошо ощущал Рыбак, поскольку сам не курил. И вдруг увидел то, на что просто не успел обратить внимания: со спинки одного из кресел косо свисал пиджак! Кресло из темной кожи и пиджак тоже темный, поэтому не сразу обнаружился. Это что же? Значит, хозяин приезжал? Оставил свой пиджак и уехал?…

Рыбак уже знал привычку Самарина: когда тот сам за рулем, то скидывает пиджак и надевает куртку. Значит, получается, что приезжал с водителем. Дверь в спальню была прикрыта, и поэтому у Рыбака не возникало никаких подозрений. Он уж собрался махнуть на это дело рукой да заняться тем, ради чего пришел, то есть лезть на стену и проверять оленя: что с ним опять могло случиться? Но по какому-то странному наитию, даже не отдавая себе отчета, просто походя, толкнул дверь в спальню и… в большом зеркале, висевшем в изголовье широченной кровати, увидел себя с отвалившейся челюстью. И было с чего!

Поперек кровати не лежал, а именно валялся сам хозяин с темным пятном во всю грудь. А в правой руке его, откинутой на подушки, был пистолет. Мама родная! Только этого еще не хватало!

Забыв про все проводки, Рыбак кинулся к телефону. И уже набирая номер дежурного, подошел ближе к хозяину. Тут и неспециалисту было бы ясно, что на кровати – труп. Стараясь теперь ничего не трогать и не оставлять никаких следов, Рыбак на цыпочках вышел на веранду и доложил наконец о происшествии…

– Веди, – коротко сказал Богаткин.

На веранде он скинул обувь и приказал то же самое сделать остальным. Не следовало до приезда дежурной оперативно-следственной бригады из ГУВД Москвы оставлять следы своих ботинок на огромном ковре, занимавшем весь пол в гостиной.

Прошли в спальню. Богаткин тронул руку покойного. Да, Рыбак был прав. Тут теперь место судебно-медицинской экспертизы. Определить время гибели, действительно ли это самоубийство и все такое прочее, необходимое для расследования.

Вернувшись в гостиную, полковник пошарил по карманам пиджака академика, но, кроме документов, ничего в них не обнаружил. Присел в соседнее кресло и оглядел своих оперативников.

– В самом деле пахнет табаком? – спросил у них. И сам он, и Морозов с Дуровым курили, поэтому оба опера лишь неопределенно пожали плечами. Но Рыбак стоял на своем: пахло, утверждал он.

– Но если пахло, то где ж сигареты? Где окурки? Где, наконец, пепельница?

Рыбак развел руками.

– Так что будем думать? – настаивал Богаткин.

– Ментуру надо вызывать, – посоветовал Рыбак.

– Это само собой. А ты свою систему все-таки проверил? Или про все сразу забыл?

– Не фурычит. – Рыбак отрицательно покачал головой.

– Почему?

– Не могу знать, товарищ полковник. Все просмотрел-проверил. И все на месте. А не фурычит.

– Заладил, твою мать! – обозлился Богаткин. – Не фурычит у него? Почему?! Отвечай!

– Теперь все насквозь надо прозванивать, – удрученно сказал Рыбак. – А это не полчаса… И даже не час. Не знаю, тут специалист нужен. А я не по этой части.

– Ну надо же, твою мать, с кем работаем! Чего ж сам не вызвал?

– Так когда? Я сообщил дежурному. Сказал: жду указаний. А он мне: вот и жди. Сейчас, мол, приедут. Я и ждал… Не понимаю: все на месте, а не фурычит…

Оперативники неуместно засмеялись. Богаткин угрюмо посмотрел на них и обреченно махнул рукой:

– Давай, Рыбак, звони ноль два. Ты обнаружил труп, тебе и ответ держать… Так, все пошли отсюда.

Он встал и первым покинул помещение. На веранде надел ботинки и сошел во двор. Водителю сказал, чтоб тот отогнал машину в сторонку, а то сейчас набегут, тесно будет. Потом отошел к садовой лавочке, сел и позвал жестом оперативников. Те сели по бокам.

– Ну что скажете? Какие мысли?

– Странно, – сказал Морозов. – Надо бы пригласить ребяток из Управления компьютерной и информационной безопасности. Что значит – не фурычит?

– И ты еще! – нахмурился Богаткин.

– Я серьезно, Владлен Петрович, – не обиделся Морозов. – Я хоть и секу в этом деле, но на уровне того же Рыбака. А тут смотрите, как все совпадает! Рыбак практически весь день отсутствовал. Кто здесь был? Неизвестно. Академик застрелился. Или его грамотно шлепнули и сымитировали самоубийство. Это уже, можно считать, два. И наконец, три: отказала система, а видимых нарушений нет. Нехороший набор просматривается.

– А ты чего молчишь, Дуров? – Богаткин повернулся ко второму оперативнику.

– Мне этот табачный дым, который Рыбак унюхал, не нравится. И опять же, глядите: бутылка с виски, стакан недопитый. В одиночку, что ль, надирался? А потом лег на койку, приставил ствол к груди и нажал на спуск? Так бывает?

– По всякому бывает… – пожал плечами Богаткин. – Сходи к Рыбаку, спроси, как тот был по этой части? – Богаткин щелкнул себя пальцем по кадыку.

Дуров ушел.

– Нет, не нравится мне… – сказал Морозов. – Слишком несомненное самоубийство.

– Вот и я думаю, – вздохнул Богаткин. – Ладно, эксперты покажут… Ступай пока и ты в сторожку, а с милицией я уж как-нибудь сам буду разбираться.

Но, поразмышляв немного, достал свой мобильник и набрал номер Грязнова.

– Привет, Грязнов, это Богаткин. Ты где территориально?

– Дома, – довольным басом отозвался Вячеслав Иванович. – А что, у тебя появились дельные мысли?

– Да какие, к черту! Я в Серебряном Бору. Только что дежурную оперативно-следственного бригаду с Петровки вызвал.

– Случилось что? – недовольно спросил Грязнов.

– Академик-то наш – того… Ставлю в известность.

– Когда?

– Да вот, получил сообщение. Приехал, а он, голубчик, ничком на собственной кровати. Из «макарова».

– Ну раз ты там, чего от меня хочешь?

– Да не нравится мне это все.

– Сочувствую… Ладно, узнаю, кто выехал, позвоню… Действительно, ничего хорошего, звонки начнутся. На ночь-то глядя…

Издалека долетел лающий голос сирены. Богаткин отключил мобильник и увидел, как Рыбак пошел открывать ворота…

Лина явилась на работу в полном смятении. Постаралась незаметно проскользнуть в свой кабинет, села, чтобы перевести дыхание и по возможности привести себя в нормальное состояние.

То, что произошло на даче, было выше ее понимания.

Дроуди настойчиво уверял ее, что произошел несчастный случай, который можно, да и нужно, расценивать как самоубийство. На самом же деле наверняка это сам Дроуди и «помог» Всеволоду Мстиславовичу. С чего бы вдруг Самарин решил уйти из жизни? Что же теперь будет?…

Она подошла к зеркалу, висевшему возле двери, осмотрела себя. Спокойствием и не пахло. Тогда она, вопреки своему обычаю ничего не держать на столе, никаких деловых бумаг, достала из сейфа несколько папок с различными материалами, разложила, разбросала по столу. Потерла кулаками глаза, чтобы придать им усталый вид. Накинула на плечи легкую кофточку, будто ей стало зябко, и отправилась в приемную генерального директора.

Серафима Павловна торжественно восседала на своем стуле-троне, окруженная телефонами. Вопросительно взглянула на Нолину.

– Вы разве здесь, Ангелиночка? – спросила удивленно-фамильярно.

– А где я должна быть? – удивилась Лина.

– Я была уверена, что вы отправились вместе с шефом, – с легкой ехидцей заметила секретарша.

– А он разве уехал? Странно, не сказал… Далеко? Сегодня-то еще будет?

Секретарша лишь пожала плечами.

– Не предупредил… – И доверительно добавила: – Сорвался, как угорелый, ничего не сказал. А к вам тут был вопрос, я позвонила, но… ваш номер молчал.

– А в котором часу звонили? – деловым тоном спросила Лина. – И что за проблема?

– Около двенадцати. А проблема? Да нет, не проблема, там смежники прислали запрос, надо что-то уточнить. Шеф велел передать вам на исполнение.

Серафима Павловна протянула Лине пластиковую папочку с компьютерной распечаткой. Лина взглянула, покачала головой:

– Одно и то же… Ладно, я подготовлю ответ… Что-то прохладно становится. – Лина зябко передернула плечами.

– Да-а? – удивилась секретарша. И вспомнила: – Так у вас наверняка кондиционер работает! Выключите его.

– В самом деле? – удивилась Лина. – А я уж настолько привыкла к его постоянному шуму, что даже и не слышу. Спасибо, что напомнили. – Лина улыбнулась и повернулась, чтобы уйти, но в дверях задержалась: – Серафима Павловна, миленькая, когда появится Всеволод Мстиславович, позвоните мне, очень надо. Я сегодня полдня проторчала как дура в издательстве, там опять что-то непонятное творится с нашим сборником. Надо, чтоб шеф снял наконец трубку и выдал им пару ласковых слов, как он это умеет. Иначе их телега с места никогда не сдвинется. Не забудете?

– Ну что вы, дорогая! – Секретарша жестом выказала максимум расположения и понимания.

Лина немного успокоилась: хоть с этой стороны алиби ей обеспечено. Осталось только позвонить в издательство и повторить свою выдумку: была у них, сидела, не застала и так далее. Кто там станет проверять!

Но тем не менее до конца рабочего дня она просидела в своем кабинете словно на иголках, ежеминутно ожидая чего-то страшного. Но все катилось своим чередом. Заходили те, кому она была нужна по каким-то делам, звонили те, кто был ей абсолютно не нужен. А в общем, создавалось ощущение или видимость напряженной трудовой жизни.

И только перед концом рабочего дня неожиданно позвонил Эрнст Дроуди. Он только спросил: «Ангелина Васильевна?» – как она уже знала, что это он.

– Я слушаю, – ответила сухо.

– Ты как? – деловым тоном спросил он.

– Трудно.

– Ничего. Надо успокоиться. Ты же ничего не знаешь, так?

– Ну так.

– Вот и держи эту версию… – И раздались короткие гудки.

Придя домой, Лина наполнила ванну горячей водой, напустила шампуня и улеглась, всем телом ощущая, как ее колотит дрожь…

Вернувшийся поздно вечером Роберт Павлович спросил у Лины, смотрела ли она сегодня телевизионные передачи? Лина ответила отрицательно.

– А что? – спросила она.

– Не совсем понятно… – ответил Нолин, думая о чем-то своем. – После лекции зашел разговор… Кто-то сказал, что слышал, будто на Севере, на учениях, кажется, не все в порядке. Одна из подводных атомных лодок несанкционированно легла на грунт.

– А какое отношение?… – спросила Лина и вдруг испугалась.

– Понятия не имею… Но, кажется, это «Сокол». А на нем наш «Шторм», вот в чем дело. Ну хорошо, отдыхай, завтра выяснится…

Лине приснился Иван Козлов. В морской форме, чисто выбритый и пахнущий хорошим парфюмом, он наклонился над ее кроватью, посмотрел немигающими глазами и вдруг сказал:

– А ведь мы больше не увидимся…

И стал словно таять, растворяться в пространстве комнаты.

Лина вскочила и… проснулась.

На соседней кровати похрапывал Роберт. Лина взглянула на светящиеся цифры электронных часов: шел четвертый час утра. За окном начинался рассвет.

Она почувствовала холодный пот, стекающий у нее между лопатками. Поднялась, пошла в ванную, где сменила ночную сорочку. Снова легла, но сон не шел. Уснула, словно провалилась в темный колодец, лишь тогда, когда в окно проник первый солнечный луч…

Часть вторая

Кто прольет кровь человеческую,

того кровь прольется рукою человека:

ибо человек создан по образу Божию.

Библия (Быт. 9:6)

Глава тринадцатая. СПЕЦИАЛЬНОЕ ЗАДАНИЕ

– Саня, ты хоть телевизор смотришь?

– А что в моем положении остается делать?

– Это очень хорошо. То есть я хотел сказать, что это именно то, что нам сейчас нужно…

Турецкий легонько потряс головой, словно пытаясь вникнуть в непонятный ему смысл сказанного Меркуловым. Сильно трясти он еще побаивался. Но вопрос был, конечно, интересный: при чем здесь телевизор?

А в ящике вот уже третий день творилось черт знает что, у Александра Борисовича твердо сложилось убеждение, что все вокруг заврались – от шустрых телевизионщиков до высшего военного командования.

Факт был налицо: на дне Баренцева моря лежал атомный подводный крейсер «Сокол». И все. Остальное не лезло ни в какие логические рамки. Одно из ответственных военно-морских лиц утверждало, что с лодкой имеется постоянная связь, другое это категорически отрицало, третье со скорбной миной на лице сообщало, что с экипажем подводного корабля производится обмен информацией путем перестука, а четвертое называло все происшедшее аварией, добавляло, что поднять корабль не представляется возможным и речь может идти лишь о спасении экипажа, на подготовку к чему все силы…

Так что же все-таки произошло?

Официальная версия, озвученная пресс-службой ВМФ России, выглядела следующим образом. На подводной лодке «Сокол» возникли неполадки, отчего этот атомный крейсер лег на грунт. Никакой аварии не произошло. Ядерного оружия на лодке не имеется, поскольку во время учений оно на корабле не предусмотрено. Заглушена и полностью контролируется главная энергетическая установка, следовательно, и радиационная обстановка в норме. На месте нахождения «Сокола» работают специалисты.

Позже все те же специалисты обнаруживают в носовой части корабля, там, где находятся торпедные аппараты, большую рваную пробоину. Одновременно выдвигается предположение, что в этой связи на лодке могут быть жертвы.

Атмосфера в прессе нагнетается, появляются материалы об аналогичных прошлых авариях на российских и американских подводных кораблях, о многочисленных жертвах, зарубежные компании, занимающиеся морскими спасательными работами, предлагают свою помощь, российское военное руководство думает, а журналисты – от крайне левых до крайне правых – требуют немедленной правды. Создается правительственная комиссия по расследованию причин аварии – теперь это слово уже ни у кого не вызывает сомнений, – а также уточняется количественный и поименный состав экипажа «Сокола».

Идут дни, а по телевизору – одни «страшилки» и практически ничего нового…

Так почему же Костю устраивает подобная информация? Почему именно это ему сейчас нужно?

Ответ не замедлил последовать.

– Не видишь смысла в моих словах? – как бы сыграл удивление Меркулов. – Объясняю. Смысла на первый взгляд никакого. Зато есть острейшая необходимость разобраться во всем этом бардаке и поставить наконец жирную точку.

– Ну и ставьте себе. А я – больной. У меня с головой не все в порядке. И вранье уже во где сидит! – Турецкий чиркнул себе пальцем по горлу, забыв, что Костя увидеть этот его жест не может. – Так что я вам глубоко сочувствую. Особенно тому, кто займется этим делом.

– А что, говоришь, с головой? Совсем не варит?

– Да нет, голова как раз на месте. Но врачи…

– Давно ты стал прислушиваться к их советам? Что-то новенькое.

– Костя, я чувствую, что ты активно готовишь для меня какую-то бяку. Я прав?

– Ну почему готовлю! Плохо ты обо мне думаешь… Значит, так, слушай меня. Сходи в ванную, побрейся, если ты забыл это сделать с утра. Я попрошу Вячеслава, он подъедет за тобой, и вас обоих я жду у себя часикам к пяти. Устроит?

– Костя!

– Все, Саня, не сотрясай воздух, это тебе действительно вредно. Итак, я жду…

– Костя!! – Но в ответ раздались короткие гудки отбоя.

Грязнов ругался. Он приехал, когда Александр уже успел принять душ и добривался, критически рассматривая себя в зеркале. Нет, вид более-менее исправился. Порезы и ссадины на лице зажили, лиловый синяк на правой скуле стал желтоватым, как у больного желтухой, и его Турецкий без особого труда затенил телесного цвета кремом, баночку которого он случайно обнаружил в стеклянном шкафчике ванной среди флаконов с туалетной водой и пеной для бритья. Заодно подмазал и неприлично розовые следы заживших порезов. Не жених, конечно, но смотреть можно, если при вечернем освещении.

Так вот, Грязнов ожесточенно ругался. Турецкий выглянул из ванной с полотенцем на плече, и поинтересовался, что довело бравого генерала до такого состояния?

– Я просто в восхищении от этих мудаков! – загремел Грязнов. – Давно я не видел такого маразма!

– Тебе Костя звонил? – перебил Турецкий.

– Да звонил, – поморщился Грязнов. – Ты уже, смотрю, собрался? Давай перекусим да поедем. Времени еще много… Нет, ты только послушай! Мне уже не звонит разве что ленивый! Как движется расследование?! Когда оно закончится?! Я им говорю: господа хорошие, по делу вашего академика создана следственно-оперативная группа. У группы есть свой руководитель. Пожалуйста, сделайте такое одолжение – со всеми вашими вопросами обращайтесь к нему. Нате вам фамилию, нате вам телефоны! А мне: мы уже звонили в Министерство внутренних дел, мы звонили в главк, мы звонили… черт-те куда они только не звонили, и всюду им отвечают: обратитесь в МУР к генералу Грязнову, он в курсе. Да не в курсе я! И так каждый день, по сотне раз на дню! Я им вежливо: господа!… Не понимают. Веришь мне?

– Славка, не кипятись, всегда ж так бывало.

– Затрахали! – медведем заревел Грязнов. – У нас там есть на рюмку?

– Так нам же…

– А что я, дурак за руль садиться? Водитель-то на что? Да и тебе немножко – в самый раз.

– Почему так считаешь?

– А чтоб лучше удар держать.

– Полагаешь, до этого дойдет?

– Сам убедишься. Я так думаю! – Грязнов вытянул указательный палец вверх. – Костя, конечно, намекнул. Но велел тебе ничего не говорить, сюрприз, так сказать… Но ты ж мне все-таки друг. Поэтому скажу… – Грязнов опрокинул рюмку коньяка, словно водку, без всякого почтения к неплохому, между прочим, напитку, резко выдохнул и продолжил: – Как я понимаю, все кругом давно заврались. Никому уже верить нельзя ни на грош! А Костя сегодня с утра побывал на Красной площади…

– Неужто в Мавзолей? – сделал большие глаза Турецкий.

– Не остри. Он был не с этой стороны стены, а с той. Вероятно, получил накачку. Новый-то наш президент обожает единоборства и не стесняется время от времени демонстрировать свое умение. Словом, если суммировать всю информацию, я полагаю, что ему надоело вранье военных.

– Ясно, – вздохнул Турецкий. – Теперь я окончательно понял.

– Что ты понял, голубь?

– Зачем Костя звонил. Почему спрашивал, смотрю ли я в этот ящик, – он кивнул на телевизор, – как у меня с головой.

– Ну да, я тоже считаю, что речь пойдет об аварии на «Соколе». А голова при чем?

– Варит или не варит? Способен ли я размышлять? Только я так скажу: вот пока слушал весь этот треп военных и журналистов, успел насчитать как минимум одиннадцать различных версий происшествия. И это далеко не конец. А тут снова вопрос: если дело ведет Главная военная прокуратура вместе с военно-морской прокуратурой Северного флота, если там вовсю шурудит правительственная комиссия во главе с заместителем председателя правительства, то чего еще им не хватает? Какого рожна?

– Ага, все верно! – подхватил Грязнов. – Я тоже примерно так себе обрисовал ситуацию и, кажется, понял, откуда ветер дует. А подул он наконец из Кремля, где устали слушать дурацкие оправдания и хотят знать правду. Хотя бы для того, чтобы не краснеть перед всем миром. И поскольку Костя не пожалел тебя, болезного, а срочно велел нам обоим явиться пред его светлы очи, почти уверен, что он приготовил нам по старой дружбе просто замечательную подлянку. Потому что интуиция мне подсказывает: грязнее этого дела, которое он хочет навесить на наши плечи, я пока не видел. Не в том смысле, что разгребать, а в том, что нам все равно не позволят докопаться до сути. Будут водить за нос, предлагать очередные версии и так далее. А правды они боятся. Я имею в виду военных. Это же их головы под топором! Впрочем, возможно, я и ошибаюсь…

– Боюсь, что нет, – сказал Турецкий и выпил свою рюмку. – Кстати, спросить хотел… А Владька, он что, самоустранился, да? Почему ты оказался в центре внимания с этим чертовым академиком?

– Он звонил. Голос вялый. По-моему, кроме того материала, что добыл Дениска со своими сыскарями, так ничем дельным и не располагает. Спросил, что у нас. А мне-то скрывать нечего. И баллистическая, и судебно-медицинская экспертизы показали, что все факты говорят о возможности самоубийства. Почему – другой вопрос. Что им двигало, когда он хлопнул полбутылки виски безо всякой закуси, а потом достал из своего сейфа «макарова», лег поудобнее на кровать, приставил ствол к груди и нажал на спуск? Да, а перед этим отослал своего сторожа в Подольск за мангалом для шашлыка, который собирался приготовить вечером с какой-то компанией. И еще отключил Владькину систему слежения. Причем отключил в высшей степени профессионально. Там Владькины пацаны два дня возились, все прозванивали насквозь, пока не обнаружили закладку, которая напрочь отключила всю систему. Словом, там большой спец поработал. Таких даже в Первом департаменте Федеральной службы раз-два и обчелся.

– Значит, сам застрелился?

– Так получается…

– Кто дело-то ведет?

– Ты, по-моему, должен знать его. Мартынов из Московской городской прокуратуры.

– Это Зиновий, что ли?

– Ну да, он самый. Мужик он вроде ничего. Хоть не надоедает. А чего ты заинтересовался?

– Ты ж сам начал про этого академика… А с нашей аварией есть что-нибудь?

– По описаниям составили два фоторобота, разослали по отделениям. Только вряд ли клюнет, это ж не уголовники какие-нибудь. Дело так и висит на межрайонной прокуратуре и транспортной милиции. Глухарь. Я так думаю.

– Ну ладно, поговорили. Пойдем на кухню, слопаем по котлете, да собираться надо. Ах, Костя! А еще друг называется!…

– На него, между прочим, тоже давят… Твои звонили?

– Я сам звонил. Нинка захлебывается от восторга. Они там какого-то себе верблюда нашли, залазят на него, фотографируются. Скажи, откуда в Турции верблюды?

– Мало ли, может, из зоопарка… А ты уверен, что этот верблюд не разговаривает по-русски?

– Ща вот этой котлетой по лбу схлопочешь!

– Шучу, верблюды ж не разговаривают вообще. Но снимки ты все-таки потребуй… Сколько им осталось?

– Меньше недели. Пора домой перебираться.

– Успеешь. Вот давай послушаем сперва Костю, а там и решим, что нам обоим лучше…

Меркулов имел торжественный вид.

Трогательно осведомился о здоровье. Велел Клавдии Сергеевне, своей секретарше, накрыть на круглом столе в углу кабинета чай с чем-нибудь. Клавдия цвела от собственной заботливости, ласково поглядывая на Турецкого. Потом Костя сказал ей, чтоб не беспокоили, запер дверь и с явным значением достал из сейфа бутылку коньяка. Сели, разлили по рюмкам, выпили за здоровье пострадавшего. И стали пить чай с лимончиком и сладкими печеньями.

Грязнов помалкивал и, поглядывая на Александра, незаметно подмигивал ему. А тут и дурак бы все понял: Костя изо всех сил старался подсластить приготовленную им пилюлю, не иначе.

Главный разговор все не начинался.

– Как твои?

– Спасибо, отдыхают.

– Да… там сейчас хорошо… море.

– Ага. Средиземное. Ну что, может, хватит финтить, господин заместитель генерального прокурора? – Турецкому уже надоела эта церемония.

– Фи! А еще генеральский погон!… Что я вам расскажу, друзья мои! Сегодня я был в Кремле!

– Эка радость! – Турецкий не удержался от ерничества, но Костя, кажется, впервые не обратил на это внимания.

– Нет, ты не понял. Мне дали аудиенцию!

Опять непонятно: острит он так или всерьез.

– Раньше ты говорил иначе: вызвали на ковер.

– Саня, дорогой, заткни свой язык… ты меня понял?

– Еще как!

– Вот на это я и рассчитывал… Давай, Вячеслав, еще по одной и – будет… Нет, в самом деле, разговор был толковый. Во всяком случае, мне показалось, честный.

– Так ты один был? Или вместе с генеральным? – продолжал допытываться Турецкий.

– А какое это имеет значение?

– Очень большое. Объясняю, – передразнил Меркулова Александр. – Если был один – это честь. А если вдвоем – значит, групповуха. И вам элегантно вставили по хорошей клизме. Другими словами, красивая мина при скверной игре. Про «Сокол», что ли?

– Как ты все, однако, умеешь…

– Я – пошляк, Костя. Этому меня наше время научило. Да и Славку тоже. Грязнов, чего молчишь? Подтверди.

– Я пока слушаю, Саня, – вежливо улыбнулся Грязнов.

– Вот! – оживился Костя. – Вячеслав правильно поступает. В отличие от тебя, босяка. Ладно, – вздохнул Костя, – слушайте, как вы любите повторять, сюда…

Речь у президента действительно шла о «Соколе» и всех трагических последствиях, связанных с этой крупнейшей за последнее время катастрофой на флоте… Значит, все-таки катастрофа! И президент оказался достаточно информированным о ней. В отличие от всего того, что говорилось по телевидению и писалось в прессе. Что ж получается? Две правды? Одна для узкого круга, а другая для общественности? А когда бывало иначе?…

– Можно говорить, ребятки, все, что угодно, но я сообщаю вам абсолютно честно, – помрачнев, говорил Меркулов, – последствия оказываются более трагичными, чем предполагалось поначалу. И о чем так упорно говорили, и в чем убеждали нас военные. Президент откровенно сказал, что вероятность спасения экипажа чрезвычайно мала. А ведь там, на борту, более сотни моряков. Но проблемы спасения, подъема затонувшего судна, обеспечение радиационной безопасности, на которой зациклились западные державы, – это уже заботы конкретных специалистов. Перед нами же – я имею в виду себя и вас – стоит более серьезный вопрос: нужна причина катастрофы. Версии, высказанные в печати, известны всем поголовно. Но пока ни одна из них не нашла подтверждения, хотя каждая вполне могла бы иметь место.

– Нам предложено спуститься вместе с водолазами на дно Баренцева моря? – невинно спросил Турецкий.

– А зачем? – слегка удивился Костя.

– А иначе как же мы выясним причину?

– Спускаться будут другие, Саня. Там уже не только наши работают, иностранные фирмы тоже, и довольно успешно, если судить по тем сведениям, которые докладывают президенту. Да, они добудут нам недостающие факты. Однако специалисты говорят, что трагедии подобного рода, как правило, не имеют одной какой-то причины. Этот «Сокол» – по современным понятиям – суперкорабль. И вероятно, здесь сработала целая цепь случайностей, или причин, называйте как хотите, которые вам предстоит расследовать.

– А что будет делать Главная военная прокуратура? Их что, увольняют? Или как?

– Они передадут тебе, Саня, все, что потребуется. Вез всяких отговорок.

– Понятно, опять, значит, я один. А Вячеслав как же? Он-то чего мучается? На фига ему ненужная информация? Или ты просто так, по старой памяти, за компанию?

– Не торопись. Твоя горячая забота о друге мне приятна. Найдется и Вячеславу работенка. И если ты не будешь некоторое время перебивать меня, я постараюсь объяснить… Дело в том, что, по мнению президента, которое он нам и высказал, причины катастрофы следует искать не столько в воде, точнее, под водой, сколько на грешной земле. И в этой связи он поставил вопрос так: есть ли у нас в Генеральной прокуратуре толковый аналитик? Если есть, надо и поручить ему это дело.

– Костя, я не могу! – воскликнул Турецкий. – Неужели вы в один голос с нашим генеральным выкрикнули мою фамилию?!

– Остряк! Ничего кричать было не надо. Генеральный сам назвал тебя. Он! А не я. Ты понял что-нибудь?

– А то! Вручить этому сукиному сыну Турецкому дохлое дело, и пусть он поскорее сломает на нем себе шею. И – никаких проблем! С треском провалил личное поручение самого президента! Да за такое!… Славка, у тебя, я слышал от соседских бабок, место управдома скоро освободится. Порадей за друга, а? Чистоту в подъездах и порядок на лестницах гарантирую!

– Нет, с тобой нельзя говорить спокойно! – рявкнул Меркулов. – Вячеслав, неужели удар башкой об асфальт может привести к таким последствиям?

– Бывает гораздо хуже! – засмеялся Грязнов. – Это еще не клинический случай. Костя, давай еще по рюмашке, глядишь, он и успокоится… Выпей, Саня… А ты твердо уверен, Костя, что наши коллеги станут охотно передавать все материалы? Это ж ведь что получается? Ежели рассудить принципиально? Это означает, что им всем, до последнего клерка, оказано высочайшее недоверие. И ничуть не меньше! Как же они должны после этого глядеть на Саню? Или у тебя есть свой способ убедить их?

– У нас есть генеральный прокурор, получивший четкие указания от президента России. Мало?

– Я бы сказал: немного, – вмешался Турецкий. – И вы знаете. Не надо лукавить. Мы, как ты иногда говоришь, Костя, давно уже не от конфирмации. Он укажет. Они внимательно выслушают. И все так же спокойно потянется дальше. А по каждому пустяку – с точки зрения высокой политики – ты ж не станешь бегать к самому президенту! Верно? То-то… Мы в своем ведомстве иной раз не можем понять друг друга, а ты про военных!… Да им дороже собственных лампасов ничего нет на белом свете!

– Я обещаю, – серьезно заявил Меркулов, – что по первой же твоей серьезной претензии выйду на президентскую администрацию. Президент и им дал поручение.

– Со всех сторон обложили, – тяжко вздохнул Турецкий. – Как серого волка. Кругом флажки… Ну что, Славка, будем соглашаться? Или сперва еще по рюмке выклянчим?

– Ну негодяй! – Меркулов захохотал и взялся за бутылку. – Нате, валяйте, нажритесь!… – Себя он, между прочим, тоже не забыл. Поднял рюмку. – Значит, приступаем. Ты, Саня, руководитель объединенной следственно-оперативной группы. Имеешь право включать тех, кто тебе понадобится, то есть и военных, и Федеральную службу безопасности. Вячеслав – твой заместитель. И я на вас очень надеюсь. Ну, быть добру!… Постановление о создании группы я уже, между прочим, составил и подписал, а наш генеральный санкционировал ее создание и утверждение руководителя в лице Александра Борисовича Турецкого.

А вот теперь захохотали Турецкий с Грязновым.

Глава четырнадцатая. СОПРОТИВЛЕНИЕ МАТЕРИАЛА

Выражаясь по-научному, материалы имеют свойство противодействовать изменению их форм. Без понимания этих свойств, или, говоря иначе, без учета прочности материалов, знания законов их сопротивляемости твоим усилиям, никакое строение не возведешь, даже собачью конуру. Но если ту же конуру человечество научилось строить, следуя нередко интуиции, основанной на исправлении главным образом ошибок предыдущих поколений любителей собачек, то стройное здание доказательств вины лиц, совершивших преступления – тоже ведь строительство! – приходилось возводить, преодолевая почти незаметное, однако жесткое сопротивление не только исходных материалов расследования, но и самих строителей, то есть людей.

Турецкий был уверен первоначально, что помогать не будут, так хоть не мешали бы!…

А они, то есть все те, кто уже несколько дней занимались расследованием причин катастрофы на Баренцевом море, вроде бы и не мешали, каждый находился при своем деле. Следователи Главной военной прокуратуры пребывали на флагманском крейсере, где располагался штаб военно-морских учений и откуда поступали все команды, и на базе подводных лодок под Североморском. Следователи военно-морской прокуратуры Северного флота работали на спасательных судах, добывая сведения от водолазов, обследовавших лежащий на грунте «Сокол». И по всем точкам, включая Главный штаб ВМФ, собирали свою скудную пока жатву сотрудники военно-морской разведки ФСБ. Практически каждая бригада стремилась работать автономно.

Отсюда и обилие версий. От цепи случайностей, приведшей к трагическим последствиям, до милой сердцу охотников за шпионами, самой элементарной диверсии, в которой явно просматривается пресловутый «чеченский след». И все это обсуждалось всерьез, строго нормированными дозами попадая затем в прессу. Вот и получалось: враг, как всегда, не дремлет, ну и мы – тоже. И авария на «Соколе» была необходима прежде всего натовским стратегам, чтобы заставить российское руководство прекратить свое присутствие, точнее, отказаться от его возобновления в Средиземноморье и районе Персидского залива. Все эти версии, а их набралось уже более десятка, предлагались Александру Борисовичу для дальнейшего расследования: хочешь – порознь, а хочешь – все вместе, но ни одна из них без существенных доказательств ее непригодности не должна быть отброшена. Это было понятно изначально.

Меркулов обозвал Турецкого «аналитиком», определенно намекая на то, что руководитель объединенной следственно-оперативной группы по своему статусу обязан сидеть на месте и «анализировать», в то время как члены группы должны бегать в поисках свидетельств и доказательств, высунув языки от усердия. Формула не новая, однако практика показывает со всей очевидностью, что хотеть – не вредно, напротив, вредно не хотеть. И Александр Борисович, с целью подбить хотя бы первоначальные бабки, обобщить уже известные, но пока еще не ставшие предметом более пристального внимания единого следствия факты, захотел собрать всех членов своей группы. О чем и отдал команду. Но оказалось, что почти у каждого следователя или оперативника нашлись собственные неотложные дела, которые мешали им немедленно выполнить указание нового руководителя.

– Костя, – с юмором заметил по этому поводу Александр, – как я и предполагал, складывается такая ситуация, при которой мы с тобой просто вынуждены, как выражаются профессионалы-собачники, или кинологи, купировать хвост у нашей псины. Иначе этот хвост будет продолжать вертеть собакой.

Меркулов понял. Он не стал рассказывать Турецкому, с кем из руководителей ведомств встретился и поговорил, но всех без исключения следаков и оперов, обосновавшихся на флоте, в штабах и на базе, словно ветром сдуло. В сторону Москвы, а точнее, зала заседаний Генеральной прокуратуры, ибо другое помещение просто не вместило бы этот разношерстный отряд правоохранителей и силовиков.

Да, состав группы оказался весьма внушительным. Пожалуй, в первый раз за полтора десятка лет своей деятельности Александр Борисович не решился бы посетовать на недостаток кадров. Но он прекрасно знал и другое: у семи нянек дитя без глаза. А это был как раз тот случай, когда каждая «нянька» желала пестовать общее дитя исключительно индивидуально. Выход имелся. Достаточно было бы для начала хотя бы запрячь тягло в одну колымагу. И справиться с этой задачей вполне мог заместитель руководителя объединенной группы Грязнов, сидевший за столом справа от Турецкого. А восседавший слева полковник ФСБ Богаткин, которому Александр Борисович охотно предоставил роль второго своего заместителя, должен был символизировать полное взаимопонимание между Генпрокуратурой и Федеральной службой безопасности.

А также, что важнее, абсолютную согласованность всех совместных действий.

Ответственное совещание длилось весь день. Каждый из присутствовавших получил возможность высказать свою точку зрения, включая экспертов, привлеченных к расследованию причин катастрофы, от многочисленных заинтересованных ведомств.

По одной из главных версий, на которой особенно настаивали представители Министерства обороны, авария произошла в результате столкновения «Сокола» с неопознанной подводной лодкой иностранного государства.

Обычно на подобных крупных военно-морских учениях стараются незримо присутствовать натовские наблюдатели. Ни для кого ж не секрет, что денег у российского государства мало, учения проводятся все реже и реже, и для испытаний новейших образцов техники и вооружений используется любая возможность. Не исключено, что им было уже заранее известно, как бы этот факт ни скрывался нами, о запланированном испытании новейшей модификации торпеды-ракеты, с общими характеристиками которой военные ведомства разных стран были достаточно приблизительно пока ознакомлены во время салона вооружений, состоявшегося в Рабате. Вот и интерес – получить новые данные гидроакустическим способом.

Таким образом, иностранная подводная лодка могла подобраться на опасное расстояние к нашему подводному крейсеру и случайно протаранить его. В пользу этой версии свидетельствует и факт обнаружения вблизи места столкновения сигнальных буев бело-зеленого цвета, которыми не пользуются в ВМФ России. Также был зафиксирован на экранах локаторов некий крупный подводный объект, позже исчезнувший. Аналогичные данные поступили и с российского разведывательного спутника, который засек неподалеку от «Сокола» объект, напоминавший подводную лодку меньшего водоизмещения, чем наш подводный крейсер.

По некоторым данным, о чем в развитие первой версии свидетельствует вторая, на Западе создана подводная лодка нового типа. Эта субмарина предназначена для ведения «тихой» войны. Она не имеет на борту вооружения, зато ее корпус, рассчитанный на подводные тараны, создан из прочнейшей легированной стали. Первоначальное обследование внешнего состояния «Сокола» показывает, что наш крейсер мог получить вспарывающий корпус удар очень большой силы, отчего, по всей вероятности, взорвалась торпеда, уже предназначенная к пуску. Взрыв разрушил носовую часть корабля, после чего он, резко «клюнув», врезался в скальное дно. Сдетонировавший следом боезапас разнес переднюю часть «Сокола», а ворвавшаяся под давлением в десять атмосфер вода довершила разрушение. По этой версии столкновение было уже не случайным, а умышленным.

Данные на этот счет успели просочиться в прессу и были немедленно связаны с визитом в Москву директора ЦРУ. Американская сторона подтверждает факт того, что за учениями Военно-морских сил России наблюдало разведывательное судно ВМС США, однако сообщает также, что никаких указаний на то, что какой-либо подводный или надводный корабль США был вовлечен в инцидент, у Пентагона не имеется.

Развивая версию столкновения, специалисты считают, что в результате его мог произойти взрыв аккумуляторной ямы. А поскольку традиционных боезарядов на подводной лодке во время учений не должно находиться, возможно, сдетонировало новое оружие большой мощности, то есть торпеда-ракета «Шторм», испытаниями которой и должны были завершиться учения.

По третьей версии к подобному же результату могло привести и столкновение «Сокола» с крупнотоннажным судном – траулером, танкером, сухогрузом или ледоколом. Форштевень этих судов, работающих в северных морях, усилен так называемой «бульбой», способной разрушать льды по ходу движения. Однако по этому поводу появилось официальное заявление о том, что в район учений гражданские суда не заходили. Главный штаб ВМС категорически отрицает также возможность столкновения «Сокола», находящегося на перископной глубине, с надводными военными кораблями.

Четвертая версия предполагала, что трагический инцидент мог произойти по причине столкновения «Сокола» с миной-рогаткой времен Второй мировой войны. Такие «подарки» прошлого нет-нет да и объявляются в этих северных водах. Около десятка подобных мин было обнаружено за последние годы. Но возражают специалисты из ОКБ, где рождался атомный подводный крейсер: для лодки, обладающей серьезной противоледовой защитой, взрыв мины не представляет большой опасности.

Другой вопрос, что сокрушить мощный корпус атомохода под силу современной глубинной бомбе. И это уже пятая версия. Если бы «Сокол» по чьей-то оплошности вдруг оказался в районе бомбометания, которое было запланировано во время учений, – вот тут у экипажа действительно не осталось бы никаких шансов.

Кстати, такое предположение было высказано в американской печати. Мол, во время стрельб с флагманского корабля были выпущены ракеты, одна из которых вполне могла угодить в носовую часть «Сокола», который слишком близко выдвинулся в закрытый для судов район.

Но тщательная проверка, уже проведенная военной прокуратурой, показала, что стрельбы были закончены накануне того дня, когда и сейсмологами, и акустиками зафиксированы два мощных взрыва, погубившие «Сокол».

Следующая, шестая версия в качестве первопричины катастрофы указывала на аварию при маневрировании корабля. Для «Сокола», лежащего на глубине сто метров, которая для подлодок этого типа, имеющих длину свыше полутораста метров, является мелководьем, могло послужить неожиданным препятствием скальное плато. Оно поднимается до восьмидесятиметровой глубины, и лодка, стремясь избежать столкновения с другим надводным или подводным кораблем, вполне могла врезаться в твердый грунт. И уже сильный удар вызвал цепочку катастроф внутри подлодки. Версия не отвергается и будет тщательно проверяться с помощью подводных спасательных средств и водолазов.

В основе седьмой версии лежал конструкторский просчет при строительстве атомохода. Предположительно произошла некая поломка, затем короткое замыкание, один сбой, другой, приведшие к лавинообразному отказу техники и всех систем живучести корабля. Похожая ситуация сложилась во время катастрофы со знаменитой ныне, в печальном, разумеется, плане, подводным ракетоносцем «Комсомолец» одиннадцать лет назад. Версия нуждается в проверке. Но конструкторы подобное предположение и на дух не переносят. Ничего, им придется смириться.

Далее, согласно восьмой версии, «Сокол» должен был провести учения по спасению экипажа с глубины сто метров. В этом случае затопление корабля могло произойти в результате чьей-то ошибки. Однако такая ошибка никак не объясняет характер разрушений в носовой части подлодки. К тому же экипаж «Сокола» считался на Северном флоте одним из лучших, чтобы так опростоволоситься.

Девятая версия, на которой особенно настаивали представители военно-морской разведки ФСБ, указывала на «чеченский» след. Исходили из того, что если взрывное устройство большой мощности заложить в район переборки между первым и вторым, центральным, отсеками лодки, то мгновенное затопление двух наиболее объемных помещений вполне осуществимо.

На удуговском сайте в Интернете уже появилось утверждение, что на «Соколе» был мусульманин-камикадзе. Называлась и его фамилия. Теоретически отрицать такую возможность нельзя было. В практическом же отношении случайный человек, каким мог бы явиться гражданский специалист, в обязательном порядке тщательно «просвечивается» органами военной контрразведки. Другое дело, что при нынешней нищете армии и флота, вынужденных экономить буквально на всем, в том числе и на службах режима, подобные версии с ходу не отвергнешь. В настоящее время ведется новая проверка всего списочного состава экипажа, в котором, к сожалению, имеется несколько неясностей.

Десятая версия тоже была связана со взрывным устройством, правда, «чеченский» след в ней отсутствовал. Зато присутствовала «высокая» политика. Взрыв был произведен с целью заставить российское руководство умерить активность своего подводного атомного флота в Мировом океане. Версия также не отвергалась с ходу, хотя абсолютное большинство присутствующих на совещании прекрасно понимали иную стратегию, по которой наиболее сильным взрывным устройством являлся худосочный государственный бюджет.

И наконец последняя, одиннадцатая версия называла возможной причиной катастрофы взрыв торпеды в торпедном аппарате лодки.

Штатная учебная торпеда не содержит в себе взрывоопасных компонентов. Однако принятым правилам противоречил ряд фактов, о которых становилось известно по мере продолжающегося расследования.

Во– первых, «Сокол» незадолго до учений возвратился из длительного автономного плавания. В походах такого рода подводный корабль идет с полным вооружением. Были ли сняты с «Сокола» боевые торпеды, этот вопрос до сих пор не выяснен до конца. Между тем акустики, зафиксировавшие два взрыва, утверждают, что второй был гораздо сильнее первого и мощность его определяется примерно в две тонны тротила. Причиной подобного взрыва могут быть сдетонировавшие боевые торпеды. Если они действительно находились на борту «Сокола». В этой связи нуждается в самой тщательной проверке база вооружений, где грузилась лодка перед выходом в море. Этим сейчас занимается специальная комиссия.

Во– вторых, и это в данной ситуации приобретает чрезвычайную важность, имеются неясности с составом экипажа. Дело в том, что после возвращения из автономного плавания несколько моряков подлежали демобилизации. Этим вопросом лично занимался командир корабля. И в то же время на борту должны были находиться гражданские специалисты, прибывшие для проведения испытаний новой торпеды-ракеты типа «Шторм» с уникальным двигателем. Поскольку подготовка к учениям проходила, как обычно, в спешке, на базе имеются не все документы по списочному составу. Данный вопрос также уточняется.

Наконец, в-третьих, собственно само изделие, так называемая УГСТ – универсальная глубоководная самонаводящаяся торпеда, за которой – и это также известно компетентным органам – ведется самая настоящая охота иностранных разведок.

Так вот, по неохотному признанию американских военных, высказанному, разумеется, в частном порядке, вблизи района учений на Баренцевом море, помимо разведывательного судна ВМС США, находились как минимум еще и две американские подводные лодки. Проанализировав записи, сделанные их гидроакустиками, они высказали и свою версию случившегося.

Возможно, при заряжании или пуске торпеды с ракетным двигателем произошла осечка, и ее двигатель или находящееся в нем топливо взорвались. И когда спустя короткое время (между двумя зафиксированными взрывами) на «Соколе» увеличили мощность ядерного реактора или продули балласт для всплытия, взрыв торпедной боеголовки пробил в носовой части лодки зияющее отверстие.

По мнению же некоторых российских специалистов-оружейников, этот новодел, пока его окончательно не довели до ума, считался «с дурнотой», как говорят на флоте. Поэтому и работа с УГСТ требовала особой предосторожности.

Что же касается конкретно «Сокола», то на отдельных лодках данного проекта переборки между первым и вторым отсеками делаются облегченного типа. А при выполнении торпедной стрельбы вполне могли быть специально открыты переборочные люки – для выхода воздуха из торпедного аппарата. Естественно, что в этих условиях подрыв боевых частей торпеды мог повлечь за собой катастрофические последствия. От полученных повреждений лодка практически мгновенно уткнулась в дно, в скальный грунт, получила еще один мощнейший динамический удар, который привел к срыву с фундаментов основного оборудования. Взорвались аккумуляторные батареи, и возник пожар…

Кончался день. Выступавшие выдохлись.

Ну что ж, худо-бедно, а удалось подвергнуть детальному анализу все версии, выделить наиболее уязвимые места, четко обозначить главные направления дальнейших расследований и даже так распределить усилия, чтобы члены объединенной группы не мешали, а помогали друг другу. В этом, последнем, пожалуй, и заключалась наибольшая сложность: убрать ведомственные перегородки. Кажется, удалось-таки. Во всяком случае, Александр Борисович мог позволить себе так считать.

Грязнов соглашался. Богаткин важно кивал.

Еще во время обсуждения версий, когда речь зашла о списочном составе экипажа, Турецкий написал на бумажке, чтобы не отвлекаться на разговоры и не мешать выступавшим коллегам:

«Влад, на тебя вся надежда. Постарайся как можно скорее добыть полный и точный состав экипажа. Там может быть ключ».

Богаткин прочитал, сложил записку и сунул в карман. И только потом кивнул Турецкому.

А позже, в одном из следующих выступлений, прозвучала фамилия Мовлади Удугова, этого чеченского Геббельса. И Турецкий остановил докладчика, чтобы уточнить фамилию того мусульманина-камикадзе, который взял на себя роль убийцы «Сокола». Полковник юстиции порылся в своих бумагах и сказал:

– Вот, пожалуйста, Александр Борисович… Был назван некто Мамедов Махмуд Гасанович. Вознесенный к Аллаху за его бессмертный подвиг.

– Благодарю, – чуть улыбнулся Турецкий и стал писать записку Грязнову.

«Слава, то, что это бред, понятно, но сам факт настораживает. Ты ведь понял, о ком речь. Возьми на себя».

Грязнов прочитал, подумал и написал ниже:

«По– моему, Ярковец послал свое требование в Махачкалу. Раису, что ли, взять за жабры?»

«Тебе видней», – приписал в самом низу Турецкий.

Когда совещание подошло к концу, Александр Борисович слегка расслабился и подумал: «Неужели удалось преодолеть сопротивление материала? Скажи кто еще утром, решил бы, что он сумасшедший… Отчего же это произошло – и сравнительно спокойно? Видимо, по той простой причине, что все находящиеся здесь являются профессионалами, а сейчас каждый сумел избавиться от своего узкого взгляда на событие и оценил наконец общую картину. И она его, в общем-то, потрясла… Справимся. Будем работать все вместе…»

Вечером докладывал Меркулову.

Богаткин куда-то торопился или просто устал. Поэтому в кабинете заместителя генерального прокурора собрались втроем: сам Костя и Турецкий с Грязновым, которым бежать было некуда. Костю интересовал, по сути, лишь один вопрос: удалось ли найти общий язык. Он на совещании не был, не хотел мешать и давить своим авторитетом.

– Поначалу было трудновато, – сказал Александр, – но ближе к концу, кажется, удалось договориться. Немало, конечно, шелухи, но есть очень разумные версии.

Грязнов засмеялся:

– Если говорит сам мастер версий, это чего-то стоит, верно, Костя?

– Дай бог…

– Политическую сторону, – вкрадчиво заметил Турецкий, – мы с Вячеславом решили, ты уж извини, взвалить на твои могучие плечи, Костя.

– Что ты имеешь в виду?

– А все вопросы, связанные с визитом директора ЦРУ, с телефонными беседами нашего и американского президентов и прочее, что нам со Славкой не по чину. Ты уж не оставь, благодетель.

– Не понимаю, – развел руками Меркулов, – это мы тебя должны просить о подобной помощи. Зачем же тогда у тебя такой приятель, как Питер Реддвей?

– Костя, старина Пит, о котором я уже подумывал, не скрою, имеет одну особенность. Он бывший прожженный церэушник. И в наших с ним отношениях, как тебе хорошо известно, всегда присутствует одно наипервейшее условие: он никогда ничего не будет предпринимать, если наш интерес может коснуться государственных интересов Соединенных Штатов. Террористы – другое дело. Но я же не могу заявить ему: «Пит, дружище, узнай для меня, это парни из твоего ведомства кинули подлянку нашему подводному флоту?» Как ты думаешь, что он на это скажет? Нет, Костя, я сам, да и Славка, который тоже неплохо знает характер нашего приятеля, мы не имеем права поставить его в неловкое положение. Он и не станет этим заниматься. Тут нужен тонкий подход. Политический. А вот если бы ты напряг свои связи в Службе внешней разведки… Если бы ты, к примеру, где-нибудь в президентском окружении смог выяснить ну, скажем, такой вопрос: имеется ли в нашем высшем руководстве уверенность в том, что американцы чисты в этом деле? – ты бы избавил нас от многих ненужных блужданий в темноте и поиска черной кошки там, где ее отродясь не бывало. Как, Слава?

– Я всегда завидовал связям нашего дорогого Константина Дмитриевича. – Грязнов едва не присел в нижайшем поклоне.

– Ах вы, негодяи! – засмеялся Меркулов. – Чего не могу, того не обещаю. Но… попробую… Однако же у вас все-таки имеется, поди, уже своя собственная версия? Не поделитесь?

Турецкий с Грязновым переглянулись и тоже заулыбались.

– Кое-что наклюнулось, – сказал Турецкий, – но торопиться не хотелось бы. Пока лично у меня два варианта. Вернее, два виновника катастрофы. Первый – столкновение, а второй – торпеда. Не исключаю, что эти два фактора совпали. Я даже не исключаю, что наши вояки сами умудрились влепить торпеду в свою же лодку. Но ведь они в этом никогда не сознаются… Мы еще раз, Костя, проанализируем все материалы, коих… выше крыши, и будем действовать, исходя…

– На Север уже не собираешься? – усмехнулся Меркулов.

– Пока действительно нет необходимости.

– Ну вот, я так и предполагал. А то, понимаешь, все сопроматом потрясал! Можно подумать, что ты в нем разбираешься…

– Не в прямом смысле, Костя, я – в переносном.

– А как Богаткин?

– А вот он у нас пока и будет заниматься версией столкновения. Или наезда, как хочешь. И вообще, его дело шпионов ловить. Пусть и ловит.

– Тогда, если позволите, ребятки, и я хочу внести свою малую лепту. Не возражаете?

– Костя! – хором воскликнули Грязнов с Турецким.

– Я знал, что вы меня уважаете… Значит, такая штука, я тоже попробовал кое-что прокрутить в голове, опираясь, естественно, лишь на общеизвестные факты. Не более. Поэтому, возможно, мои соображения вам покажутся излишне субъективными, что ли. Но послушайте… Мне все не дает покоя та история, которую раскручивал наш молодой талант Дениска. Странная, скажу, история. Насколько мне теперь известно, а я просил товарищей кое-что уточнить, «Мосдизель» производит среди всякого прочего вооружения еще и новейшие торпеды с какими-то совершенно уникальными показателями. То, что к работе предприятия проявляется пристальный интерес, ни для кого не секрет. Но вот посмотрите: странные, повторяю, происходят вещи. Вдруг кончает жизнь самоубийством генеральный директор, академик, крупный ученый. Перед этим он вернулся из Штатов. Далее, как и вам известно, гибнет при странных обстоятельствах главный конструктор по вооружению. И заодно лишь по счастливой случайности не прихватывает за собой нашего Саню. Наблюдение за директором и его сотрудниками выявляет господина Дроуди, бывшего офицера морской разведки Штатов. Ныне, правда, известного бизнесмена. Ну и все эти истории с чемоданчиками…

– Там всего один и был, Костя, – возразил Грязнов.

– А этого вам мало?

– С одной стороны, больше чем достаточно, – продолжал Грязнов, – а с другой – практически ничего. И вообще, этим делом занимается ФСБ.

– Вы помните отдельные детали разговоров, записанных на аудиокассетах?

– Можно еще раз послушать. Во всяком случае, эротических переживаний там хватает, – сладострастно поморщился Турецкий.

– Там имеется и более интересное, – не принял шутки Меркулов. – И я настоятельно советую…

– Костя, дорогой ты наш, – заулыбался Турецкий. – Если бы я был твоим школьным учителем, то прямо сейчас поставил бы тебе пятерку с двумя плюсами за домашнюю работу. Можешь мне не верить, но там, на совещании, мы со Славкой уже прикоснулись к этому варианту. Вячеслав, скажи, что не вру!

– Точно, – подтвердил Грязнов и полез в карман за бумажкой, на которой был записан его диалог с Александром. – Вот! – Он расправил листок и протянул Меркулову.

Тот прочитал и взглянул вопросительно на Турецкого.

– Ах, ну да, ты же не знаком со всеми действующими лицами. Раиса, которую собирается подержать за жабры наш Вячеслав, является вдовой Мамедова. А фамилия Мамедова, с именем и отчеством, названа в качестве камикадзе, подорвавшего лодку. Только я подумал, что Удугов, сообщивший об этом в Интернет, по какой-то причине не узнал, что его камикадзе погиб за несколько дней до начала испытаний. Факт вранья, может, и незначительный, но заставляет думать. Вот мы со Славкой и решили копнуть. Тем более что отсюда прямой выход на «Мосдизель».

– Ну тогда я за вас спокоен, – удовлетворенно вздохнул Меркулов.

– Не-е! – погрозил пальцем Турецкий. – Рано успокоились, ваше высокопревосходительство! Во-первых, за труды нам вполне полагалось бы… Но если у тебя больше нет или ты – жадина, мы поймем. А вот во-вторых, ты не забывай и о нашем тебе задании. Кто ж, если не ты, Костя?! Вячеслав, подтверди!

– Со всем нашим усердием, – снова «присел» Грязнов.

Меркулов расхохотался и пошел к сейфу.

– Бес с вами, заработали… Но – по одной, не больше… За знание сопромата.

Глава пятнадцатая. О ВРЕДЕ БОЛТОВНИ

Пользуясь своим правом заместителя руководителя объединенной следственно-оперативной группы, Вячеслав Иванович пригласил к себе следователя межрайонной прокуратуры Северного административного округа Ярковца, а также «важняка» из Московской городской прокуратуры Мартынова со всеми материалами по делам о ДТП на Ленинградском шоссе и по самоубийству академика Самарина. В связи с вновь открывшимися обстоятельствами, объяснил Грязнов следователям.

Позвонил он и Денису, зная, что тот, передавая материалы наблюдений в ФСБ, копии фиксации эпизодов операции оставил у себя. Теребить по этому поводу Владлена он просто не хотел, пусть тот занимается своим направлением.

– Есть некоторые основания полагать, Валентин Еремеевич, – сказал он Ярковцу, – что ваш «глухарь», или «висяк», как угодно, может получить некоторое продолжение… Не исключаю, Зиновий Абрамович, – добавил уже Мартынову, – что и в вашу проблему удастся внести некоторую ясность. Но давайте по порядку…

Предварительно проштудировав распечатки разговоров Нолиной с Мамедовым и Козловым, Грязнов остановил свое внимание на следующих эпизодах.

Первый. Упоминается какой-то родственник Махмуда (или его супруги), который «засветил» его в Пятигорске. Сам же Махмуд отговорился от супруги тем, что ездил в Нальчик на приборостроительное предприятие.

По родственникам уже делал запрос Ярковец, но надо будет узнать и что это за предприятие. Был ли там Махмуд или просто соврал для прикрытия? Отдыхая с Нолиной.

Второй. Среди восторженных воспоминаний об Америке у мадам проскользнуло упоминание о пребывании в гостях у какого-то ракетчика.

Если имеется возможность, проверить по программе пребывания Самарина в Штатах, с кем он общался.

Третий. Упоминается несколько раз некий американец, который хочет что-то приобрести в институте.

Понятно, имеется в виду «Мосдизель». А американец, скорее всего, и есть Эрнст Дроуди. Кто он – уже достаточно известно. Упоминается также и предмет интереса: бандура. Что это такое? Вероятно, одно из изделий «Мосдизеля». Бандурой обычно называют что-то крупное и неудобное, громоздкое. Торпеда? Проверить.

Четвертый эпизод. Мамедову, а затем и Козлову, которого Нолина собирается как бы завербовать, интересуется, в каких отношениях Махмуд с Иваном, а затем все-таки решает взять этот вопрос на себя (и берет с большим успехом!), предлагается уже через неделю гонорар – порядка ста тысяч долларов. В зависимости от вклада каждого.

Пятый. Речь идет о «шестьдесят восьмой». Опять – торпеда?

Проверить на «Мосдизеле».

«Диктуем мы», – говорит Нолина. Что, условия сделки?

Шестой. Во время пребывания Нолиной в постели Козлова лишь однажды возник вопрос: «Ты согласен?» Ответ: «Да».

Наконец последнее. Параллельно академик Самарин встречается в Серебряном Бору с Дроуди. Разговор ведется на английском. Записи его нет. Только видеосъемка.

Конец наблюдений ознаменовался сценой свидания Самарина и Нолиной с Эрнстом Дроуди. Фигурирует кейс, который затем вместе с Самариным уплывает в институт.

Одновременно по чьему-то сигналу на даче академика обнаруживаются следящие устройства. Их отключают, затем снова включают, после чего ставят во всю систему закладку, являющуюся на сегодня, по мнению Влада Богаткина, чуть ли не венцом технической мысли.

И странное самоубийство Самарина.

А перед этим – явно спровоцированное дорожно-транспортное происшествие, в котором гибнет Мамедов. И обещание Самарина выплатить вдове какие-то непонятные суммы. В качестве компенсации?

Как говаривал классик советского детектива, информации к размышлению – более чем достаточно… Может, и не вполне шпионская история, но что сволочная – эт-то точно!…

– Ну, давайте начнем потихоньку, Валентин Еремеевич, – сказал Грязнов, с юмором глядя на печальный, как у птицы марабу, опущенный нос Ярковца. – Так что у нас с родней господина Мамедова Махмуда Гасановича?

Родни оказалось с избытком. Как, впрочем, в каждой кавказской семье, где одну фамилию может носить целое селение. В ответ на требование из Москвы из Министерства внутренних дел Дагестана пришел ответ за подписью замминистра, из которого следовало, что Махмуд – один из четырех братьев. Двое занимаются мелким бизнесом в Махачкале, а вот третий, самый младший – Азат, проживавший в селении Ботлих, во время недавней чеченской агрессии был замечен среди боевиков Басаева. С ними позже и ушел на территорию Чечни. Объявлен в розыск, но пока никаких положительных результатов.

За другими, старшими братьями незаконных действий не замечено.

Не замечено – и только.

Получается, что одна зацепка уже имеется.

Со стороны же супруги Мамедова, в девичестве Гасановой, родни оказалось вдвое больше. Но ни к одному из членов этой семьи у правоохранительных органов серьезных претензий не было. А несерьезных? Этого хватало. Бизнес, которым занимаются все без исключения мужчины, не может не иметь криминального оттенка. Это хорошо понимали сами дагестанские правоохранители и смотрели на мелкое жульничество, на всяческие разборки снисходительно, если они, конечно, не заканчивались кровавым финалом.

Ехать в Махачкалу лишь для того, чтобы задать всем этим Мамедовым и Гасановым один вопрос: известно ли вам, где работал Махмуд Мамедов и чем он занимался, было бы безрассудством. На подобное могла ответить и вдова Махмуда. Но факт уже то, что версия о возможной мести Махмуду, с учетом того, что его младший братец в настоящее время скитается где-то в горах Северного Кавказа вместе с чеченскими боевиками, если, разумеется, не убит, могла стать вполне рабочей.

Оно конечно, Ярковцу-то лучше всего подходила бы версия о неисправности транспортного средства, повлекшего аварию со смертельным исходом. Копать нечего, дело можно легко прекратить. Но теперь уж ничего не поделаешь, надо рыть дальше. Нет, не обрадовал печального следователя Вячеслав Иванович.

Впрочем, не исключено, что какие-то факты могут возникнуть в процессе дальнейшего расследования дела о гибели подводной лодки «Сокол». Объединять же эти два дела в одном производстве Вячеслав Иванович считал для следствия преждевременным, о чем и высказал свое мнение Турецкому. Александр был согласен. Время покажет: пусть работает сепаратно, а если отыщутся доказательства, то примем к производству.

Зиновий Абрамович Мартынов представил протоколы допросов свидетелей, которых можно было разве что с большой натяжкой назвать очевидцами, и акты экспертиз.

По всему выходило, что налицо самоубийство. Правда, ничем не мотивированное. А какие могли быть мотивы? Да самые неожиданные. Начиная от семейных неприятностей и кончая служебными.

Жена с детьми, достаточно уже взрослыми кстати, уехала за границу на отдых. Назвать ведь такой отъезд можно как угодно. А если это и есть результат той самой семейной ссоры, из-за которой, собственно, и разгорелся сыр-бор? И все тут не так просто?

Но, с другой стороны, как теперь стало известно, сам акт самоубийства практически совпал с катастрофой на подводной лодке «Сокол», известия о которой, просочившиеся в печать, вполне возможно, могли быть уже известны академику (и если он, к примеру, чувствовал какую-то долю и своей вины, вот и другое объяснение).

Однако одновременно с этими версиями следствие уже имело ряд необъяснимых пока фактов, которые косвенно указывали на то, что самоубийство могло быть грамотно инсценировано. А в действительности произошло умышленное убийство, но это требовалось еще доказать.

С оружием, кстати, проблем не было, академик имел разрешение на пистолет Макарова. Но судмедэксперт сделал неожиданный вывод. Выходило так, что в момент выстрела ствол пистолета был не просто приставлен к груди погибшего, а с силой вдавлен в тело. Но при этом, как утверждает уже криминалистическая экспертиза, иных следов пальцев, кроме тех, что оставлены самим Самариным, ни на стволе, ни на рукоятке не имелось.

Далее, было известно, что академик иногда – не курил, нет, а покуривал, причем предпочтение отдавал крепчайшим мексиканским сигариллам, которые покупать мог разве что в Штатах, поскольку Европу завалили подобные же изделия голландского производства. Так вот, по свидетельству охранника Акимова, который появился в доме спустя не менее пяти часов после выстрела, в помещении остро ощущался запах табачного дыма, но ни сигарет, ни пепла, ни даже пепельницы не было. Возможно, тот, кто находился в доме вместе с Самариным, уходя, унес и пепельницу с окурками, боясь, что на ней могли сохраниться следы отпечатков его пальцев. Не говоря уже об окурках со следами слюны.

И на бутылке с остатками виски, как и на стакане, были только отпечатки-следы пальцев академика, а полированная столешница оказалась тщательно вытертой. Зато на кухонном столе были обнаружены свежие жирные следы, какие оставляет вскрытая упаковка с колбасой либо ветчиной, хотя ни того, ни другого в доме не обнаружено.

Вдова академика – ее удалось разыскать в парижском отеле через туристическую фирму с помощью всезнающей секретарши Самарина Серафимы Павловна – прилетела немедленно и оказалась женщиной дотошной. Обследовав буфет в гостиной и шкафы на кухне, она сразу отметила отсутствие одного из стаканов, которыми очень дорожил Всеволод Мстиславович, поскольку привез этот набор из Штатов. Не нашлось в доме также большой разделочной доски, красивого расписного блюда, привезенного в давние времена из Средней Азии, и пластикового ведерка с крышкой, сделанного по принципу термоса и предназначенного для хранения льда. Уж виски-то академик не стал бы пить безо льда и содовой воды, несколько упаковок которой постоянно хранилось в подвале. Пластиковой бутылки на столе, кстати, тоже не было. В то время как в стакане виски было определенно разбавлено. Все это указывало на то, что в доме в момент выстрела должен был кто-то еще находиться. Но кто? Этот вопрос пока не имел ответа. Однако этот «кто-то» очень хотел, чтобы смерть академика выглядела как результат самоубийства.

С кем же мог тайно встречаться академик?

Ангелина Васильевна Нолина, как показала проверка, здесь отсутствовала. В редакции «Академического вестника» подтвердили ее алиби: да, была, торчала здесь едва ли не полдня. Даже если бы она имела крылья, то и тогда не успела бы прилететь в Серебряный Бор, а оттуда на службу в Химки. А смерть академика и для нее оказалась сильнейшим ударом. На нее было просто жалко смотреть – так переживала. И это несчастье даже, похоже, несколько примирило ее с вдовой – ну конечно, общие хлопоты…

Одним словом, и здесь было вопросов гораздо больше, нежели ответов. И Вячеслав Иванович снова и снова возвращался к распечаткам с аудиокассет и вчитывался в каждую фразу, пытаясь понять скрытый пока от него подтекст.

И как ни странно, чем больше вчитывался, тем отчетливее представал перед его глазами американец. На нем, получалось, сходились все нити. Но он, кажется, отбыл в Штаты. Надо проверить.

Грязнов позвонил Богаткину и поинтересовался, что слышно от его «Николай Николаичей» из оперативно-поискового управления, где в настоящий момент находится Эрнст Дроуди?

Ответ озадачил: оказалось, что американец несколько дней назад прилетел из Штатов. И было это как раз накануне того дня, когда пришло сообщение о трагедии на Баренцевом море. Есть ли тут какая-то связь? Вячеслав Иванович почти воочию представил себе, как на том конце телефонного провода сокрушенно пожал плечами полковник Богаткин. Действительно, ему-то откуда знать!

Между прочим, в день самоубийства Самарина – пока решено называть этот акт так – Дроуди прямо с утра ухитрился вполне профессионально уйти от наблюдения, и где он находился целый день, никто сказать не мог. По этому поводу сотрудник оперативно-поискового управления уже схлопотал приличную клизму. Но вот на следующий день американец был обнаружен в Серебряном Бору, где он играл в теннис с пресс-секретарем французского посольства в Москве. И по нему не видно было, что его могли мучить какие-то проблемы. Впрочем, кто знает.

Грязнов созвонился с первым замом прокурора Москвы, согласовал вопрос и оба следственных дела оставил пока у себя, чтобы позже обсудить некоторые свои соображения вместе с Турецким, а следователей отпустил, у них и без этого работы было невпроворот…

Турецкий решил сам съездить на «Мосдизель», посмотреть, что да как, потолкаться среди народа. Конечно, он догадывался, что никакой радости его посещение не доставит коллективу производственного объединения, но уже начиная с вестибюля его преследовало заметное всеобщее уныние.

На трех облицованных мрамором колоннах из четырех, поддерживающих балкон с вычурной балюстрадой, висели большие фотопортреты в траурных рамках и с двумя привядшими гвоздиками под каждым, прикрепленными скотчем.

Кто из троих академик, объяснять Александру было не надо: его лицо выражало мудрость и значительность. Так снимают выдающихся актеров, чтобы затем вывесить портрет в фойе театра. И второй тоже был знаком Турецкому, его он видел на фотографии, увеличенной с кадра видеопленки, где была снята вся троица – Козлов, Мамедов и Нолина. На закрытой автостоянке возле «Мосдизеля». Только там Козлов был в гражданской одежде, а здесь в форме капитана третьего ранга. Застывший взгляд прямо в камеру, строгий вид. Наверняка пересняли из личного дела.

Третий был незнаком. Совсем молодой человек, светловолосый, с открытым по-юношески взглядом, в рубашке с расстегнутым воротником. Похоже на любительскую фотографию – черты лица не очень четкие. Подпись под фотопортретом гласила: «Барышев Михаил Терентьевич» – и даты рождения и смерти. Немного прожил – всего двадцать девять лет.

Ну ладно, с академиком понятно. А эти-то двое, что с ними случилось? Турецкий обернулся к пожилому кадровику, встретившему его у проходной, как-никак генерал приехал! Семен Петрович Золотцев – так он представился, когда проверял документ Турецкого, – развел руками и со скорбной миной сказал:

– Ничего теперь не поделаешь. Надежды-то больше нет. Хотя вроде, как говорится… Ну, пока нет подтверждения. Но, с другой стороны, никто как бы и не возражал. А в общем, оно конечно…

Связная речь, толковая. Но Турецкий ничего не понял и попросил объяснить почетче.

Оказалось, что эти двое, то есть Козлов и Барышев, проводили испытания и присутствовали на том самом «Соколе», который затонул. По правилам испытаний оба должны были находиться рядом с изделием, в первом, торпедном отсеке. Который, как теперь известно, был практически уничтожен. Вот оно в чем дело… Задумчивый и печальный кадровик покачивал головой, будто китайский болванчик.

Кадровики, разумеется, не совсем обычные люди, это – факт. И главная их особенность заключается в том, чтобы уметь читать мысли собеседников. Золотцев не представлял исключения.

– Вообще-то, – морщась, словно от зубной боли, заметил он, – лететь должен был Мамедов. Но тот буквально накануне погиб в автокатастрофе. И тоже не совсем обычной, скажу вам, Александр Борисович. Сюда уже приезжали и следователь, и оперативные работники. Спрашивали, выясняли, сами понимаете… Да-а… Так вот, ввиду гибели Мамедова – его фотопортрет совсем недавно сняли, потому что уже похоронили то, что не совсем сгорело, на Хованском кладбище, – срочно оформили командировку одному из конструкторов. Не повезло парню. Он, честно говоря, и к изделию имел не самое прямое отношение. Просто некого было послать, а у него, как на беду, загрузка меньше, чем у других. Поэтому…

Турецкий не стал рассказывать Золотцеву о своем «знакомстве» с Мамедовым. И слушал внимательно. Потом спросил:

– А вообще, я не совсем понимаю, как это на подобные важнейшие – я верно говорю? – он дождался утвердительного кивка кадровика и продолжил: – На важнейшие испытания посылают мало причастного человека? А кто отдал такое распоряжение?

– Я вам скажу, Александр Борисович. Тот, кто отдал, уже не сможет ответить за свою ошибку. Сам отдал, понимаете? Академик, и никто иной. Раз он так посчитал… кто станет спорить? Тем более что за испытания полагается и премия, и прочее. Так только дурак и откажется. Но раньше у нас ничего подобного не случалось, можете мне поверить, а я здесь работаю уже четвертый десяток лет.

– Понятно… – протянул Турецкий. – Ну пойдемте, поговорим.

И когда уселись в тесном кабинете Золотцева, на двери которого висела уже порядком выцветшая табличка под стеклом: «Заместитель генерального директора по кадрам», Александр Борисович поинтересовался, кто бы из сотрудников дирекции мог ему рассказать поподробнее обо всех этих трагических делах. Семен Петрович с ходу назвал Ангелину Васильевну Нолину. Она в курсе всех дел. Заместитель директора по связям с общественностью – так называется официально ее должность.

Турецкий спросил, на службе ли она? Золотцев немедленно снял трубку, чтобы проверить. Спросил в свою очередь, сюда ли ее пригласить или как? Турецкий ответил, что, если она на месте, он прошел бы прямо к ней, чтобы не отрывать Семена Петровича от его дел.

– Да, у нее свой кабинет, – закивал кадровик. – Ангелина Васильевна? Очень славно, что вы на месте. Сейчас к вам подойдет один ответственный товарищ, который желает побеседовать с вами. Можете отвечать на любые вопросы, допуск у товарища имеется… Прошу вас. – Золотцев привстал и начал объяснять Турецкому, как пройти в соседнее здание и где находится кабинет Нолиной.

Турецкий изысканно вежливо раскланялся с кадровиком.

Кабинет Нолиной оказался немногим больше кабинета Золотцева. Ангелина Васильевна встала, сделала два шага навстречу Турецкому, и вдруг ее настороженный взгляд потеплел.

– Боже мой! – воскликнула она, прижав ладони к щекам. – Вот уж и не чаяла когда-нибудь встретиться! Ну как ваше здоровье, миленький вы мой? Господи, какой у вас тогда ужасный вид был!

Она сделала такие большие глаза, что Турецкий просто не мог не поверить ее искренности.

– А у нас видите что творится?… Вам уже рассказали?

– Да, я успел побеседовать с Семеном Петровичем. Но хотел кое-что уточнить у вас. Как у лица, пользующегося максимальным доверием генерального директора. Виноват, теперь уже – пользовавшейся… увы.

– К сожалению, – тяжко вздохнула Нолина и жестом пригласила Турецкого присесть на небольшой диванчик. Сама села не то чтобы рядом, но на небольшом расстоянии, насколько позволял диван. Закинула ногу на ногу, облокотилась на спинку. И затем, на протяжении всего разговора, ее великолепная круглая, загорелая до шоколадного цвета коленка назойливо лезла Турецкому в глаза. Смущала, заставляла опускать глаза, смотреть в сторону. Но Турецкий понял, что это был определенный вызов ему, даже своеобразный тест, и решил, что в данной ситуации он должен оставаться холодным, как лед, и крепким, словно кремень.

– А вы знаете, Александр Борисович, – как-то поощрительно прищурилась Нолина, мол, ну что ж ты, дружок, теряешься? – я таки вспомнила, где видела вас прежде. Нет, не во время той ужасной аварии. Раньше, много раньше. Сказать?

– Очень интересно! – улыбнулся Александр, разыгрывая дурачка.

– На вокзале.

– Быть того не может. Я там бываю крайне редко. В основном приходится пользоваться самолетами. И на каком же вокзале?

– А вы приятеля провожали. На юг. А мы с ним ехали в одном вагоне.

Она не сказала – в одном купе. И даже не намекнула на дальнейший интим. Может быть, рассчитывала, что Славка не стал бы делиться своими сексуальными победами?

– Какая прелесть! – Турецкий расплылся в такой улыбке, будто это он, а не Грязнов оказался попутчиком прекрасной дамы. – Да-да, я вспоминаю… Ах, ну конечно, Вячеслав же рассказывал мне…

– О чем? – Она была мила до невозможности, так и замерла в ожидании чего-то необычайно интересного, вот разве что коленка ее проклятая ну так прямо и елозила перед глазами.

– О том, что вы ему очень понравились. Я даже, было дело, позавидовал. Надо же случиться… такому везению! Да-да… Ну что ж, далеко не все в нашей жизни так приятно, как хотелось бы… Вернемся на грешную землю.

Но Лина вовсе не желала возвращаться из тех краев, где уже пребывала в настоящий момент ее страстная натура.

– А он не рассказывал вам… Саня, кажется, он так вас там называл, про историю с букетом?

– Нет, – «повспоминав», ответил Турецкий. – А что за история?

– О-о! – закатила в восторге глаза Лина. – Как-нибудь, когда мы с вами получим возможность отойти от всех печальных дел, я, возможно, расскажу вам… Это было чудно! Ох, простите, – она прижала обе ладони к своей великолепной груди, – я так фамильярно назвала вас… Александр Борисович!

– Ничего, мне было приятно. Но вернемся к нашим баранам.

– Еще один вопрос, простите. А что вас привело к нам в объединение? Ой, ну да, конечно! Ну как я сразу не догадалась. Тогда же на вас был мундир с погонами. Генеральскими, да? А я потом поинтересовалась у наших: кто носит такие вот синие погоны? Мне сказали: особо важные следователи. И вообще, прокурорское начальство… Значит, вы к нам либо по поводу той аварии, либо?

– Да как вам ответить? И то, и другое.

– Вы считаете, имеется связь? – Она подняла брови.

– А вы так не считаете?

«Ага! Удар послан точно в цель…» Лина слегка вздрогнула и тут же зябко пожала плечами.

– Эти воспоминания просто ужасны… – тихо проговорила наконец. – Нет, связи я не улавливаю. Но эти смерти… И подряд практически… Ужасно, ужасно!

– Ну хорошо, постарайтесь успокоиться, как бы это ни было вам тяжело. Я вам очень сочувствую, Ангелина Васильевна.

– Можно – Лина, – едва слышно прошептала она.

– Хорошо, согласен и на Саню. У нас же сейчас не официальная беседа или допрос.

– А что, Саня, и это может случиться? – испугалась она.

– Знаете, как обычно говорят? От сумы да от тюрьмы…

– Нет, все просто ужасно, ужасно!… Но я готова вам помогать буквально во всем. Только скажите. – И она потянулась к Турецкому всем телом. Пришлось выставить впереди себя ладони.

– Я понял. И заранее благодарен вам, Лина. Красивое имя… Итак, вопрос первый. Кому пришла в голову идея послать на испытания человека, слабо знакомого с темой?

– Вы имеете в виду?…

– Ну да, Барышева.

– Почему же! Он – толковый конструктор. Работает… работал у Мамедова. Вот тот был действительно спец! Но… вам известно.

– А кто дает распоряжение в таких случаях?

– Ну конечно Всеволод Мстиславович. Он же подписывает приказ.

– Понятно. А как вы-то оказались у места аварии?

– А-а, вы про ту? Меня Козлов подбросил к моим знакомым, там, у «Лебедя». Ну а я задержалась, увидев аварию. Даже и представить себе не могла, что это случилось с Махмудом… Ужасно.

– Вообще-то мне показалось, что он вас с этим самым Козловым догонял. Но в последний момент нырнул в сторону от встречного потока. Чем и спровоцировал ДТП. Я видел красную «мазду».

– Знаете, Саня, ваш вопрос заставляет меня взглянуть на ту историю с несколько иной точки зрения. Догонял, говорите? Что ж, на этого сумасшедшего было похоже…

– Почему сумасшедшего?

– Ну это так, не в прямом, разумеется, смысле. Открою вам тайну, но надеюсь, что вы не используете ее во вред моей репутации.

– Могу, если хотите, поклясться.

– Боже! Надеюсь, до этого не дойдет… Так вот, Саня, в чем дело. Этот уникальный кавказский типчик был по уши в меня влюблен. Скажу честно, был момент, когда и я не устояла. – Лина красиво потупилась, ожидая реакции на свое признание.

– Увы, я отлично понимаю его… – Это было то, что нужно.

Лина оживилась.

– И он в последнее время стал буквально преследовать меня. Но у меня же муж! Который меня тоже любит. Ну, понимаю, однажды, как говорится, согрешила. Так что ж теперь, весь век расплачиваться?

– Действительно, некрасиво заставлять мучиться такую женщину, как вы, Лина! Могу себе представить, как этот дикий человек преследовал вас!

– Да, это было нечто невообразимое по страсти!

– Конечно, тут ведь кто другой и болты на колесе отвинтит, чтоб он себе шею свернул.

– Ужасно! – Она сделала вид, что не расслышала сказанного, ибо вся была утоплена в собственных воспоминаниях и переживаниях. – Да, вы правы, от него всего можно было ожидать. А я, кстати, потом уже, после разговора со следователем, вспомнила, что он собирался у себя колесо менять. Что-то у него было не то, я в машинах ничего не понимаю, но он говорил. Я и внимания не обратила. А когда я попросила Ваню довезти меня до «Лебедя», все равно ведь по дороге, Махмуд наверняка решил, что у нас с Иваном нечто вроде романа. Я даже однажды была у него в гостях… Ну, словом, понимаете? Ревность – это ужасная вещь. Но когда у тебя еще и взрывной кавказский характер – сливай воду.

– Значит, вы полагаете, что он начал было менять колесо, но увидел вас в красной «мазде» и ринулся вдогонку?

– Я теперь уже ничего не исключаю. Гайки-то, как мне сказали, были откручены.

– Да… А что он вообще-то был за человек? Талантливый?

– Башка у него хорошо варила. Я, собственно, еще и поэтому… Понимаете? Терпеть не могу дураков. Ведь еще и поговорить хочется! – Она засмеялась так притягательно, словно снова намекнула Турецкому: кончай свою лабуду и приступай к делу, а наговориться мы еще успеем. И чуть склонилась к нему, чтобы продемонстрировать кроме, разумеется, загорелых коленей такую же шоколадную полную грудь, так и выпиравшую из скромного сарафана.

– Ну что ж, во всяком случае, с Мамедовым мне более-менее ясно. Перейдем к Козлову. Скажите, чья это была инициатива вывесить в вашем вестибюле траурные портреты людей, о судьбе которых пока еще ничего не известно? Или у вас в объединении свои источники информации?

– Дело не в источниках… Просто надо внимательно читать официальные сообщения. А у нас работают люди, которые прошли десятки, если не сотни испытаний, и они знают, что происходит, когда возникают подобные ситуации. Нет там никого в живых. А газеты и телевидение безбожно врут. Или таким вот образом готовят родственников погибших к тяжелому удару. Когда факт растягивается во времени, он становится уже не таким страшным, понимаете?

– Отлично понимаю, – вздохнул Турецкий. Мадам-то, в общем, по-своему права: просветила неуча.

– Ивану теперь все равно, – печально заметила Лина. – Он был человек одинокий. Может, где и найдутся родственники, но он о них при мне не вспоминал. А вот Миша… Да, там старики-родители. Им поможем.

– У вас даже средства имеются для таких случаев? – как бы удивился Турецкий.

– Не понимаю смысла вашего вопроса? – насторожилась Нолина.

– Я в том плане, что после нелепой гибели Мамедова, по моим сведениям, ваш директор, к сожалению ныне покойный тоже, обещал его вдове серьезную материальную помощь. А теперь вот и вы, Лина, упомянули о ней. Я и подумал…

– Ах вон вы о чем! Да, на испытания выделяются определенные суммы, так что… А откуда вам известно про Мамедова? – Вопрос был прозрачен до наивности. – Вы же у нас в объединении, кажется, впервые?

– Вы правы. Но тут все то же ДТП виновато. Следователь, который занимается этим делом, допрашивал всех, в том числе и меня. Вот и зашел разговор… Меня, помню, еще удивило то обстоятельство, что Раиса Керимовна, вдова Мамедова, считает, что ее мужа кто-то убил. Что авария была подстроена. А вы с ней не знакомы?

– Нет, – отстранилась Нолина. – Не привел Господь. Махмуд в своих рассказах о ней не жалел ее, характерец, говорил, был еще тот! Поэтому я не исключаю, что у нее могло разыграться больное воображение. Она была склонна к неоправданным поступкам.

– А-а, – засмеялся Турецкий, – понимаю! Это вы по поводу того хвоста, что она ухитрилась ему подвесить?

– Что за хвост? – насторожилась и даже нахмурилась Лина.

– Ну это на профессиональном жаргоне означает – установить слежку за интересующим тебя объектом. Пустить оперативника по следу, установить в непосредственной близости от объекта аудио-и видеоаппаратуру. Да много есть способов…

Турецкий говорил небрежно, как бы и не придавая значения словам, но видел, как, помимо своей воли, напрягалась собеседница. И решил пока не пережимать. Информации для размышления ей уже достаточно. И теперь она наверняка будет в поте лица, лихорадочно вспоминать, о чем они говорили с Мамедовым и Козловым, что успели невзначай выболтать. Но чем старательнее она станет вспоминать, тем ужаснее ей будет казаться собственная болтливость.

Лине стало жарко. Она подошла к окну и настежь распахнула его. Постояла, глядя на улицу, повернулась к Турецкому. Лицо ее было задумчивым.

– И откуда вы все знаете?…

– Я ж говорю: профессия такая. А потом, вы же понимаете, когда в одном месте происходит несколько драматических событий, которые на первый взгляд ничем не связаны друг с другом… только на первый взгляд, приходится поневоле держать ухо востро.

– Боже! Неужели вы считаете, что гибель Мамедова как-то связана с самоубийством Самарина?! Или с трагической гибелью… подводной лодки?!

– А знаете, – широко улыбнулся Турецкий, – вы очень интересно поставили вопрос! И если мы поподробнее рассмотрим разные версии случившегося, не исключаю, что вы окажетесь правы.

– Я-а?! – Казалось, возмущению Нолиной не было предела.

– Ну не я же выдвинул эту версию. Во всяком случае, я обещаю вам не оставить ее без внимания. А теперь с вашего разрешения я хотел бы откланяться. Мне было очень приятно встретиться с вами, Лина. Рассчитываю, что наша встреча не последняя. Не будете возражать?

– Как я могу! – вырвалось у нее.

– Тогда просьба. Самоубийство академика Самарина, сами понимаете, случай неординарный. Следствием проверяются, как я вам сказал, все версии, даже те, которые на первый взгляд кажутся невероятными. В этой связи обязательно возникнут вопросы: кто и где находился в тот день.

– Но я же…

– Я читал ваши показания. Но вам, как и многим другим, еще раз придется вспомнить, буквально поминутно, где вы находились и чем занимались. Ладно? Думаю, это не составит вам труда. А теперь позвольте ручку.

Турецкий взял ее руку – она была холодной, несмотря на то что на лбу у Лины блеснули капельки пота, – поднес к губам и запечатлел самый вежливый поцелуй, на который был способен.

– Я позвоню. – Он еще раз обаятельно улыбнулся и покинул ее кабинет.

Подходя к служебной «Волге», Турецкий замедлил шаг и достал из кармана мобильник. Набрал номер.

– Денис, ты?

– Здравствуйте, Александр Борисович, – отозвался Грязнов-младший. Официально, значит, в кабинете посторонние, иначе было бы «дядь Саш».

– Все понимаю, занят. Но я два слова. Ты мог бы выделить одного из своих ребят, чтоб еще денек-другой «поводили» бы Ангелину Васильевну? Они ее знают и все точки – тоже. А об оплате я с Костей договорюсь, проведем, как надо, ребят не обидим.

– Когда нужно?

– Да прямо сейчас. Я в Химках. Передам, как говорится, с рук на руки. И связь – со мной. А то моим операм, сам понимаешь, все начинать сначала.

– Хорошо, я понял. Будет Агеев. Устроит?

– Еще как! Спасибо, Денис, век не забуду…

Глава шестнадцатая. ГОРА СДВИНУЛАСЬ

Александр Борисович передумал и вместо собственной службы заехал на Петровку, 38, к Грязнову: хотелось обсудить некоторые соображения не по телефону.

У начальника МУРа шло совещание. Точнее, генерал делал втыки отдельным своим подчиненным. Но хитрая секретарша, обрадованная появлением друга своего начальника, тут же доложила о прибытии Турецкого, и Вячеслав недовольно скомкал сладкий процесс «фитилизации», в смысле вставления фитилей. А его кабинет быстро опустел.

– Нет! – встретил он громогласным восклицанием появление Александра. – Нет и еще раз нет! Никаких ссылок на то, что какие-то, понимаешь там, службы работают спустя рукава, я не приму! Пусть даже не рассчитывают!

– Ты прав, – Турецкий развел руки в стороны. – Не давай им спуску! Зачем им с Владьки брать пример?

Грязнов подозрительно посмотрел на Александра:

– Что, слышал, о чем говорили?

– Догадался, Славка. На кого ж еще и ссылаться, как не на ФСБ? Дроуди-то они нам просрали самым бессовестным образом.

– Да, у Влада был очень кислый вид. Но поклялся, что отныне глаз не спустит. Слушай, а он вообще-то нам нужен?

– Кто, Влад или Дроуди?

– Который «или».

– Тогда сядь и слушай…

И в течение десяти минут Турецкий полностью посвятил Грязнова во все детали своей беседы с Ангелиной Васильевной Нолиной. Грязнов слушал и вздыхал. А когда Александр закончил свое сообщение, Вячеслав укоризненно покачал головой и промолвил лишь два слова:

– Потрясная баба…

– Тебе, конечно, видней. А я, когда ехал в Химки, все-таки в качестве вершины пирамиды предполагал нашего американца, который, по моим прикидкам, мог и заварить всю эту кашу. Но сейчас я думаю, что это место должна занимать Ангелина. Уж больно она активна. А впрочем, у нее может быть и не менее важная роль связующего звена.

– Я тоже думал об этом, – заметил Грязнов. – И предпринял по этому поводу кое-какие телодвижения. Могу?

– Конечно, рассказывай.

– Так вот, Саня, мне не давал покоя Мамедов. Он тогда, как ты помнишь, провожал нашу дамочку, он же, неделю с чем-то спустя, встретил ее в Кисловодске. Я рассказывал. Про историю с тем букетом. Вообще-то интересно бы выслушать в ее интерпретации… Ну словом, послал я своего сыскаря в Нальчик, на приборостроительный завод. Не вдаваясь в подробности, народ там лепит начинку для торпед, которые проектирует и выпускает «Мосдизель». Есть там специальный цех, который занимается акустическими приборами. Мой парень посетил дирекцию, помахал ксивой и, короче, выяснил банальнейшую историю, еще наших с тобой, прежних времен. Да, был у них Мамедов. Прилетел, зашел, отметил командировку. Ну ты помнишь, как это иной раз делали: два штампа, два автографа ответственного лица, а числа ты сам проставляешь те, которые тебе удобны. Иначе говоря, поставил Мамедов два штампа и был таков, больше его на предприятии никто не видел.

– А где ж он обретался?

– А это мы проверили в бухгалтерии «Мосдизеля». День приезда, день отъезда. Все совпадает. А ошивался он в Пятигорске, в гостинице «Кавказ», где, кстати, в эти же дни останавливалась и наша мадам. К бабе он летал, понимаешь, Саня? Под видом производственной командировки. Единственное, чего мы уже не сможем узнать, это встречался ли он с кем-то из тех, кто был в нем заинтересован, как в поставщике, к примеру, взрывчатых веществ.

– Ну, некоторую ясность могла бы внести Нолина, но она и под страхом смертной казни этого не сделает.

– Интуиция, Саня, мне подсказывает, что здесь имеет место быть самый, как ты говоришь, банальный адюльтер.

– Тебе виднее, – улыбнулся Турецкий.

– Я попрошу! – вскинулся Грязнов и рассмеялся сам. – Черт побери! Как же я ее брать-то буду? С какими глазами?

– Этот вопрос мы решим как-нибудь без вас, господин генерал. Народу у нас более чем достаточно. А к тебе у меня будет другое дело. Я все крутил и так и этак все их разговоры-переговоры и подумал, что посулы насчет больших денег – не пустой треп. Да вот и мадам Мамедова, если помнишь, указывала на то, что у ее мужа появлялись какие-то деньги. Кстати, а на что он с Нолиной командировку проводил? На суточные и гостиничные? И это темпераментный кавказец? Тебе-то она во что обошлась?

Грязнов засмеялся:

– Там один букет роз все мог бы компенсировать… Ты знаешь, я все вспоминаю этот эпизод и убеждаюсь: букетик-то они, похоже, вовсе и не собирались дарить Лине, это у них вроде ритуала – окружить даму цветами. А утром эти цветы уже на рынке. И когда я их нагло увел, они просто растерялись. С другой стороны, не кричать ведь: отдай! Какие ж они тогда джигиты?

– Воспоминания, Славка, вещь сладкая, но вернемся к теме. Если сделка между американцем и Самариным все-таки состоялась, я не исключаю, что в кейсе светло-коричневой масти могли оказаться деньги. А раз обещанные деньги появились, они должны были бы найти своих хозяев. Вывод: если подельников – из тех, что мы предполагаем, – было четверо, у них надо провести обыски. У Нолиной мы обойдемся без твоей помощи, а вот у Самарина, Козлова и Мамедова… возможно, даже у Барышева, это придется возглавить тебе. Есть возражения?

– Сделаем. Если суммы окажутся большими, той же Самариной или Мамедовой нелегко будет объяснить их происхождение. Когда начнем?

– Сейчас поеду к Косте, утрясу проблему. Одно дело вскрыть квартиру погибшего Козлова, а совсем другое – шмонать самаринскую или тех же Нолиных. Ее муж, как я узнал, доктор наук, профессор, видный ученый, уважаемый человек.

– Да, как в старом анекдоте: папа – академик, мама – доктор наук, а дочь, извините, блядь… Чем не парадокс?

Меркулов согласился с предложением Турецкого, и «важняк» вскоре получил у Константина Дмитриевича санкции на выписанных им, Александром Борисовичем, постановлениях о проведении обысков у вышеперечисленных лиц и выемках необходимых для расследования документов и вещественных доказательств.

Прихватив с собой двух оперов и эксперта-криминалиста, Грязнов тут же отправился в Коптево, на Большую Академическую, где проживал Козлов Иван Григорьевич.

Местного участкового отыскали быстро, а уж он помог найти работников РЭУ. Из соседней с Козловым квартиры пригласили пожилых супругов – в качестве понятых. После чего эксперт-криминалист без особого труда вскрыл входную дверь.

Все форточки были закрыты, и поэтому в доме пахло застоявшейся пылью. Удивил флотский порядок – квартира была убрана, нигде ничего лишнего: никаких пустых бутылок или немытых чашек и стаканов. Мебели было немного – самая необходимая, поэтому и сектор обыска сужался.

Простукали стены в поисках возможного скрытого сейфа – такового не оказалось. Тогда принялись за бельевой шкаф. Тоже ничего лишнего. Подняли диванное сиденье. В отсеке, где обычно хранится постельное белье, лежали кипы различных технических журналов. Их оказалось много, и покрыты они были толстым слоем пыли. Что, сюда вообще не заглядывал аккуратист-хозяин?

Разостлав на полу найденные в прихожей газеты, оперативники, кряхтя, стали извлекать пыльные кипы наружу и складывать на полу. Попутно каждый журнал приходилось бегло пролистывать. Так что пыль в комнате поднялась приличная. Но вот, подняв очередную пачку журналов, перевязанную, как и все прочие, такой же пыльной бечевкой, оперативник оглядел ее со всех сторон и сказал:

– Оп-па!

К нему тут же сунулся Грязнов, который вместе с экспертом-криминалистом изучал разнообразную видео-и прочую технику, коей у Козлова хватало в избытке.

– Чего? – спросил Грязнов.

– Смотрите, – показал пальцем зоркий опер, – пыли-то нету!

Он аккуратно перенес пачку на стол. А Грязнов распорядился, чтобы подошли поближе сидевшие до того безучастно на стульях в прихожей понятые. Эксперт тут же вооружился своей фотокамерой со вспышкой.

– Прошу смотреть внимательно, – сказал Вячеслав Иванович. – Мы будем все свои действия протоколировать, а вам потом придется это подтвердить. Итак, в диване, среди журналов, найдена пачка… развязываем… снимаем часть журналов и… оп-па! – повторил он восклицание опера и замер от неожиданности.

Между журналами лежали аккуратно сложенные пачки долларов. И этих пачек было пятнадцать, а в каждой – по десять тысяч баксов в стодолларовых купюрах. Пачки были новенькие, словно только что из банка…

Неплохой «сейф» нашел себе капитан третьего ранга, он же военпред «Мосдизеля».

– Молодец! – оценил действия своего оперативника Грязнов. – Составляй протокол обыска, а понятых прошу подписать протокол…

Дальнейший обыск ничего больше не дал. Да, впрочем, ни на что иное Вячеслав Иванович уже и не рассчитывал. Найденного вполне было достаточно.

А вот проводить по горячим следам еще и обыск в служебном помещении военпреда на «Мосдизеле» Грязнов посчитал несвоевременным. Там следовало действовать сразу по всем направлениям. И к тому же вряд ли бы фигуранты держали такие деньги у себя в служебных сейфах.

Завершив обыск, оперативники привели квартиру в относительный порядок, то есть расставили все по своим местам, и удалились, опечатав входную дверь. Известие о том, что жилец, по всей видимости, погиб при исполнении служебных обязанностей, разразилось для соседей и работников РЭУ подобно взрыву бомбы. Но Грязнов предупредил, что до официального разрешения обсуждать эту тему нежелательно. Грозный вид генерал-майора милиции не предвещал ничего доброго.

И народ замолк. Чтобы вернуться к этому вопросу сразу после отъезда милицейского микроавтобуса с мигалкой на крыше…

Следующим объектом было жилище Мамедова на Первомайской улице в Измайлове.

Будучи уже наслышан от Дениса о характере Раисы-ханум, как величал свою супругу покойный Махмуд, Грязнов избрал и соответствующую тактику общения с ней.

Едва Раиса Керимовна отошла от первоначального испуга и открыла рот, чтобы выразить глубокое возмущение по поводу вторжения в ее квартиру массы чужих людей, Вячеслав Иванович, изобразив на лице максимум понимания и сожаления, показал ей санкционированное прокурором постановление на проведение в квартире обыска на предмет выемки возможных документов, которые могли бы указать следствию на причины катастрофы, в которой погиб ее супруг. То есть речь могла идти не об автомобильной аварии, в которой был виноват Мамедов, а о заранее спланированной операции неких сил, заинтересованных в его гибели. И соответственно – молчании. О-о! Запахло серьезными проблемами! Тут не кричать надо, а всячески помогать следователям.

Где мог держать секретные документы ее покойный супруг? Приносил ли он вообще какие-то материалы с работы? Не говорил ли о том, что ему кто-то угрожает? Или просто чего-то требует? Не было ли непонятных звонков с угрозами и прочего?

Что могла знать женщина, которой на работе у супруга наобещали златые горы, а ограничились тем, что организовали за свой счет похороны с поминками и выплатили какие-то жалкие копейки! А вот если произошло убийство, тут им будет грозить уже серьезная компенсация семье, у которой погиб единственный кормилец. Существенный момент! И Раиса-ханум мгновенно оценила выгоду своего сотрудничества с милицией.

Однако самый тщательный обыск так ничего и не дал. Никаких рабочих документов, никаких баснословных сумм. Семья, правда, не бедствовала – это было видно по достатку в доме. Но Раиса этот момент объяснила просто: у мужа была очень неплохая зарплата, потом всякие премиальные. Помимо этого, не оставляла без внимания семью Мамедовых и родня из Махачкалы. Так уж повелось, в беде своих не оставляют. Имелись и небольшие накопления, кто ж сегодня без них проживет! Что-то около десяти тысяч долларов на валютном счете в банке, ну и дома пара тысяч – мятыми бумажками из обменного пункта. Доллары-то пока, увы, самые надежные деньги, поэтому Раиса сразу переводила в иностранную валюту зарплату мужа, тратя затем по мере надобности.

Но она не забыла напомнить генералу Грязнову, который вел себя с ней очень обходительно, что директор «Мосдизеля» лично обещал ей выплатить из своих фондов существенную компенсацию в размере двадцати тысяч долларов. Это его слова, их все слышали. Не стал ей, чтобы не огорчать и не терять контакта, говорить Грязнов о том, что директора того уже нет в живых.

А еще, сказала она, Махмуд обещал принести домой какие-то огромные деньги за испытания, куда он должен был со дня на день отправиться.

– Действительно, огромные? – переспросил Грязнов, делая знак своему оперу, который вел протокол допроса гражданки Мамедовой. – Мы отметим этот факт. А вы потом все подпишете, да?

– Какой может быть разговор! Сама слышала! И дети слышали.

– Ну, детей мы не будем допрашивать. Достаточно ваших слов.

Грязнову нетрудно было предположить, о каких деньгах шла речь. Но не получал их Мамедов. И семья его ничего не получит, поскольку, скорее всего, не успел к дележу Махмуд. Убрали его раньше, чтоб не мешал остальным. Возможен такой вариант? А почему нет? Вопрос в другом, можно ли найти этому предположению подтверждение…

А подтвердить это, если бы захотела, могла бы, пожалуй, разве что Ангелина Васильевна Нолина. Ну да, жди, как же, кинется она и станет все подтверждать!…

Проводила нежданных «гостей» Раиса-ханум уже без злости. Даже с некоторой надеждой на то, что ей еще может что-то достаться. И Грязнов не хотел ее разубеждать. Хорошо уже то, что она как-то упустила из внимания и не сумела сопоставить фамилию глупого сыщика из «Глории», не сумевшего путем выполнить свои обязательства перед ней и тем самым едва не погубившего ее семью, с фамилией важного милицейского генерала – такого вежливого и обходительного. Как говорится, и то – хлеб…

Следующим этапом был аналогичный обыск на квартире академика Самарина. Тут наверняка ожидали серьезные трудности.

Дело в том, что обыски на даче академика и в его служебном офисе практически ничего не дали. Никаких проливающих свет на происшествие документов найдено не было, как и сногсшибательных денежных сумм. Если последние у него и имелись, то они могли находиться либо на валютных банковских счетах, либо в каком-нибудь тайнике на квартире. В самом деле, не мог же хорошо известный во всем мире ученый опасаться того, что в его доме кто-то решится произвести обыск!

И вообще, с этими «шишками» вступать в конфликты – последнее дело, дерьма не оберешься.

На всякий случай Грязнов позвонил «важняку» из Мосгорпрокуратуры Мартынову и пригласил его как бы возглавить оперативно-следственную группу: его Людмила Николаевна Самарина уже знала и реагировала бы совсем не так, как на совсем незнакомых ей людей.

Но Мартынов, как человек, имеющий «собственную гордость», тут же перезвонил Турецкому с вопросом: обязан ли он выполнять распоряжения или просьбы начальника МУРа?

Александр Борисович не сразу сообразил, в чем суть, а когда наконец дошло, сказал Зиновию Абрамовичу, что дело о так называемом самоубийстве Самарина в настоящее время рассматривается в Генеральной прокуратуре в контексте событий с подводной лодкой «Сокол», поэтому не исключено, что оно будет соединено в одном производстве с последним, а следователь по особо важным делам горпрокуратуры господин Мартынов будет привлечен к расследованию в качестве одного из членов объединенной следственно-оперативной группы, возглавляемой им, Турецким Александром Борисовичем, первым заместителем которого является начальник МУРа генерал Грязнов.

– Есть вопросы? Нет вопросов! – констатировал Турецкий в завершение своей недлинной, но весьма убедительной речи.

И вот только после этого понял Мартынов существо выражения Вячеслава Ивановича – «как бы возглавить». Действительно, какие после этого могут быть возражения?…

Вероятно, все женщины одинаковы, когда к ним «вламывается» без предупреждения милиция и следователь, предъявляют санкционированное заместителем генерального прокурора постановление на обыск и прочее. Самарина не представляла исключения.

Она заявила, что будет немедленно звонить! Куда? Она, честно говоря, и сама еще не придумала, но так это дело оставлять вовсе не собиралась. Особенно потрясли ее соседи-понятые.

И снова пришлось генералу Грязнову употреблять максимум настойчивой своей вежливости, чтобы объяснить ситуацию. Мартынов при этом важно кивал, подтверждая все сказанное генералом. А Грязнов то и дело обращался к нему за поддержкой:

– Ведь так? Я правильно излагаю, товарищ старший следователь?

Ну да, сообразила наконец Самарина, кем же должен быть этот «важняк» Мартынов – его запомнила Самарина, – если он является начальником этого генерала?… Что и требовалось доказать…

Конфликт, таким образом, исчерпался сам собой, и группа приступила к работе.

Хозяйка не мешала, даже охотно подсказывала, где муж хранил самые важные свои бумаги – в нижнем ящике письменного стола, в левой тумбе, там специальный секретный замок… И она демонстрировала, что надо сделать, чтобы его открыть.

Но там, кроме чертежей и их описаний, ничего подозрительного не нашлось. На всякий случай документы и прочие материалы были описаны в протоколе и изъяты для консультации со специалистами.

Занервничала Самарина лишь тогда, когда возник вопрос: имеется ли в квартире что-то вроде сейфа, где могли храниться у академика более серьезные тайны? Самарина явно не знала, что отвечать. Вроде того, что скажешь «да» – гони ключи. А скажешь «нет» – станут искать, найдут и обвинят тебя во лжи. Она мялась, тянула. Наконец, созналась, что сейф имеется. На даче. Но там же все осмотрели!

Ее поправили, что речь идет не о даче, а о квартире. Или, возможно, гараже. Предупредили, что, если она знает о тайнике, лучше для нее же выдать ключи или показать, где тайник находится. Все равно ведь обнаружат. Зачем же лишние хлопоты?

И Самарина достала из собственной сумочки ключ, который передала «важняку». Лицо ее при этом выражало такую обиду, будто ее лишали самого дорогого в жизни.

Это сыщики поняли, едва открыли дверцу сейфа, встроенного в стену за вешалкой в прихожей.

«Странные люди, – подумал Грязнов. – То ли никто книжек не читает. Кино не смотрит. Газеток не листает. Ну почему, скажите, умные люди считают самым безопасным местом для тайного сейфа обязательно завешанную верхней одеждой стенку под вешалкой? Да ведь любой сыскарь, не говоря о жулике, туда первым делом и сунется! И примеры тому – во всех перечисленных средствах массовой информации и литературе…»

В спецящике сейфа было тесно от долларовых пачек. Кроме них вынули и несколько банковских карточек «Америкен-Экспресс», «Еврокард» и «Виза».

На вопрос Грязнова, откуда в домашнем сейфе академика могут находиться такие большие деньги, Самарина лишь безнадежно пожала плечами и ответила, что в дела мужа не лезла никогда. А у него обширнейшие связи во всем мире. Он издает свои труды, много консультирует, хорошо зарабатывает. Кроме того, вполне возможно, что здесь и его, и чей-то еще гонорар за вышедшие книги, который он, вероятно, просто не успел отдать. Но это – вопрос лишь времени, никаких соавторов она, Самарина, обижать не собирается…

Грязнов постарался успокоить женщину, что лишать семью академика законно заработанных им средств никто не собирается. Однако происхождение долларовых пачек все равно придется выяснять. Поэтому сейчас они будут пересчитаны и приобщены к протоколу обыска. Если с этой суммой все в порядке, она будет немедленно возвращена Самариной. Кажется, она немного успокоилась. Немного, но не до конца. Значит, была причина для волнения.

Подумать только – сто пятьдесят тысяч! В сейфе под вешалкой. Действительно, для каких целей? Да и сумма больно знакомая…

Неплохо было бы проверить заодно и зарубежные банковские счета академика, который по известным причинам не слишком стеснял себя в средствах. Но понятно это было, пожалуй, Вячеславу Ивановичу, а никак не Людмиле Николаевне Самариной. Потому что, судя по ее реакции вообще, она еще и сама не поняла, откуда взялись у ее мужа немалые по нынешним временам суммы на «мелкие расходы». Кто же, скажите, станет держать у себя дома сотни тысяч в валюте?… Или он просто не успел положить эти деньги в банк?… Кто мог знать об этом?

В настоящий момент именно об этом мог знать один человек. И звали его, вернее, ее – Ангелиной Васильевной Нолиной. Грязнов убедился, что Александр назвал точный курс. Но теперь наступала и его очередь, Александра Борисовича Турецкого…

И еще у Грязнова появилось ощущение, что, кажется, огромная гора понемногу стала сдвигаться с места. И значит, еще парочка-другая крепких толчков – и она станет сама разваливаться…

Посещение Турецкого вызвало у Лины чрезвычайное беспокойство. Она сразу поняла, что перед ней не дурачок, на которого с легкостью необыкновенной могли бы подействовать ее прелести, а хитрый игрок, который за всю партию так и не открыл, по существу, ни одного своего козыря. Намеков, правда, было предостаточно. И касаемо Махмуда, и Козлова с его «маздой» и дурацким, преждевременным – только теперь поняла Лина – траурным портретом в вестибюле. В самом деле, чего поторопились-то? Кто толкал под руку? Официально ведь даже список погибших нигде еще не обнародовали! Спросят: чья дурь? Все и скажут, не задумываясь: а у нас всеми подобными делами Лина Нолина заправляет! Нужна ей именно сейчас такая слава?…

И наконец, – что очень опасно! – похоже, ему что-то известно о хвосте, как он выразился. И это могло означать, что и за ней, и за Мамедовым, и – что хуже – за Козловым пристально наблюдали, подслушивали разговоры, записывали на пленку… А о чем говорили? Теперь надо буквально дословно все припоминать и находить каждому слову приемлемое объяснение…

А как он все перевернул с ног на голову?! Вышло, что это она, Лина, первая связала смерть Махмуда и Самарина с катастрофой на «Соколе»! Это уж вообще ни в какие ворота!

И последнее предупреждение – вспомни, где была, что делала… Нет, надо срочно мчаться в проклятый «Вестник» и там хоть из кожи вылезть, но утвердить всех в убеждении, что она в злосчастный день смерти академика маялась от безделья и ожидания в их коридорах.

Ее отчаянные размышления оборвал телефонный звонок. Господи, да кого еще черт надоумил звонить, когда башка занята совершенно другими проблемами?! Надо мчаться на Ленинский проспект, в президиум Академии наук, а тут какие-то звонки!…

– Слушаю вас, Нолина, – суровым голосом сказала она в трубку, желая сразу отбить всякую охоту болтать у звонившего.

– Здравствуйте, Лина, – послышался учтивый и холодный голос Дроуди. – Как настроение?

– Отвратительное.

– Да? Есть серьезные причины?

– Все есть, – почти грубо ответила она. – Бесконечные следователи, то им скажи, другое. Замучили.

– Ну, надеюсь, с этим вопросом у вас все в порядке. Буду краток. Хочу напомнить, что в нашем договоре оказался некий пробел. Вы понимаете, о чем я. Его необходимо восполнить. Обязательно. Вы должны понимать свою ответственность.

– Но ведь вы же знаете, что у нас произошло!

– Знаю, разумеется, но ко мне и нашему договору это событие не имеет ни малейшего отношения. И каждая сторона обязана выполнять договор неукоснительно. Я правильно говорю это по-русски?

– Правильно, – буркнула она.

– Тогда я ожидаю вашего звонка. Мой номер вы помните. Не тяните с окончательным решением. Потому что есть вещи, которые даже я не могу проконтролировать, понимаете? Большие деньги всегда очень опасны для тех, кто не выполняет условий. Всего доброго. Жду завтра.

– Будь ты проклят, сволочь! – воскликнула она, вспыхнув от гнева. Но лишь после того, как в трубке послышались короткие гудки.

И уже через минуту-другую, промокнув влажным носовым платком, а затем и душистыми гигиеническими салфетками лицо, она попросила Серафиму Павловну вызвать к подъезду служебную машину. Звонили из академии, кажется, там что-то сдвинулось с места. Надо, оказывается, человеку умереть, чтобы дело его ума и рук получило наконец очередное признание! Лина была просто прекрасна в своем праведном гневе…

Но, увлеченная единственной мыслью – еще раз приложить все усилия для обеспечения себя крепким алиби, она словно перестала обращать внимание на все окружающее ее. А обратить следовало бы…

От самого «Мосдизеля» за ней неотступно следовали две машины, меняясь местами, чтобы не примелькаться у водителя «Волги».

Денис поступил разумно и подключил, что называется, за те же деньги не одного Филю Агеева, а и его напарника Щербака, благо все равно тот сидел без дела. Вот они и «повели» Нолину из Химок на Ленинский проспект, в район площади Гагарина.

Филя, как менее заметный, «сопроводил» прекрасную женщину до редакции «Академического вестника», пошнырял там, поглядел то и се, поскольку никто его не останавливал и не спрашивал, кто он и по какой причине наличествует в святая святых академической мысли…

Пробыв в «Вестнике» не долее часа, Нолина с удовлетворенным лицом покинула здание и отправилась обратно, в Химки. И просидела на работе до конца дня. После чего та же служебная «Волга» отвезла ее домой, на Кутузовский проспект.

Щербак уехал, а Филя на всякий случай остался. До утра. Но это абсолютно ничего не значило для бывшего разведчика спецназа ГРУ: на войне такое «дежурство» можно было безо всяких условностей назвать райским отдыхом…

Утром Филю сменил Николай. Он имел указание сопровождать даму, которая, скорее всего, прямо с утра двинется на службу. И оставаться там до приезда следственной группы во главе с Турецким. Тоже задание не бог весть какое.

Нолина вышла вместе с пожилым мужчиной, который явно годился ей в отцы. Ну еще в покровители, как раньше называли подобных старцев, любящих молоденьких девочек-певичек. Коле и в голову не пришла бы мысль, что этот дед-сморчок – известный ученый и муж Ангелины Васильевны. Тем более что она прижималась к нему, кокетничала, словно с богатеньким, но немощным любовником. Живут же люди! А Филя, подумал Николай, сегодня же от него схлопочет. Как же это он не углядел, что дамочка-то с любовничком, оказывается?

Вот полный подобных мстительно-завистливых мыслей Щербак и приехал следом за парочкой в Химки. И был несколько разочарован, когда подходящие к подъезду служащие спокойно здоровались с этим дедом и его женщиной, не находя здесь ничего удивительного. Может, показалось? И не такой он старый, как кажется? Хрен их всех знает, чем занимаются…

И первый, кому он доложил о странной парочке, был Александр Борисович Турецкий, который выбрался из тесноватой для него «Волги» с синей мигалкой на крыше и потянулся, расправляя плечи. Следом из «РАФа» вышли несколько человек, которых даже неопытный глаз определил бы как работников правоохранительной системы. Профессия все же накладывает свой отпечаток.

В ответ на сообщение Щербака Турецкий рассмеялся:

– Николай, это же ее супруг! Роберт Павлович Нолин. И потом, какой же он старик, если ему только шестьдесят? Как наш Костя! Держи себя в руках, сыщик. Ладно, спасибо за службу, свободен. А мы – пошли, мужики…

Когда отворилась дверь ее кабинета и Лина увидела стоящих на пороге кадровика Золотцева, а рядом Турецкого в новом синем мундире с синими же генеральскими погонами… а за их спинами целую группу людей, ей стало нехорошо.

Ком подкатил к горлу, которое почему-то враз пересохло – до рвотного кашля. И стало жарко, а следом словно нахлынула волна леденящего, резкого холода.

– Здравствуйте, Ангелина Васильевна, – сказал Турецкий, входя в тесноватый кабинет. – Я же чувствовал, что нам с вами придется увидеться. И не ошибся. Итак, я к вашим услугам.

– К моим? – изумилась Лина.

– Пожалуйста, можете понимать и наоборот. Существенного значения не имеет. Разговор на этот раз у нас с вами официальный. Можете считать его допросом. А затем мы проведем здесь небольшой обыск, как и положено в подобных случаях, понимаете?

– Не понимаю. – Лина уже взяла себя в руки. – Какой допрос? Какой обыск? Семен Петрович, я хотела бы, чтобы вы пригласили сюда моего мужа. Возможно, он сумеет защитить меня! Если другие…

– Роберт Павлович нам понадобится позже, – безапелляционно заявил Турецкий. – Когда обыск будет производиться у вас дома, на Кутузовском проспекте.

– Как?! Но почему?

– Вот это я и постараюсь вам объяснить. Семен Петрович, мы не торопимся, поэтому я прошу вас, найдите местечко, где мои товарищи могли бы отдохнуть, пока мы разговариваем с Ангелиной Васильевной. А сами возвращайтесь. У нас от вас тайн никаких нет.

И когда тот вышел, прикрыв за собой дверь, Турецкий быстро зашептал ей:

– Вы великолепная женщина. Я почти влюблен в вас. Выслушайте совет. Только полное раскаяние и признание во всех грехах. А их у вас вполне достаточно, чтобы… ладно, сами знаете. Только в этом случае у вас будет надежда на снисхождение суда. Все. Я буду ставить вопросы, а вы честно на них отвечайте. Можете даже заявить в начале допроса, что желаете дать чистосердечные признания. И учтите, что теперь уже никакой Дроуди вам больше не поможет. Поняли меня?

Лина смотрела на него расширенными до невозможности глазами, в которых читался уже и не страх, а ужас… слово, которое она так любила в некоторых ситуациях повторять.

Тут и вернулся Золотцев. Угрюмо посмотрел на Лину и сел в стороне, у окна. И вот этот его взгляд окончательно сразил Лину.

– Я не буду говорить при нем.

– Это ваше право. Извините, Семен Петрович, свободны… Ну что ж, приступим, Ангелина Васильевна, – сказал сухо Турецкий и склонился над чистым листом протокола допроса свидетеля. – Итак, допрос начат… – он посмотрел на свои часы, – в десять часов ноль семь минут. Допрос окончен… Это мы потом проставим. Далее… – Он говорил вслух и писал: – Старший следователь Управления по расследованию особо важных дел Генеральной прокуратуры Российской Федерации государственный советник юстиции третьего класса Турецкий А. Б. в рабочем кабинете гражданки Нолиной А. В. с соблюдением требований статей… допросил в качестве свидетеля по уголовному делу номер… Ваша фамилия, имя и отчество?

– Вы же знаете… Ну хорошо, Нолина Ангелина Васильевна.

– Записываю… Время рождения?… Место рождения?… Национальность?… Образование?… Место работы?… Место жительства?… Ваш паспорт, пожалуйста… Ангелина Васильевна, разъясняю вам, как свидетелю, ваши права, предусмотренные статьей пятьдесят первой Конституции Российской Федерации, не свидетельствовать против самой себя, своего супруга и близких родственников, а также ваше право, в соответствии со статьей сто шестидесятой Уголовно-процессуального кодекса, собственноручно записывать свои показания, ознакомиться с протоколом, вносить в него дополнения, изменения, уточнения. А теперь вот тут вы запишете своей рукой следующее… Прошу. – Турецкий повернул лист протокола к ней лицом и протянул свою ручку – «паркер» с золотым пером: – Объясняю ваши обязанности, предусмотренные статьей семьдесят третьей УПК РСФСР. Вы обязаны являться по вызову следователя, прокурора, суда и давать правдивые показания, то есть сообщать все известное вам по делу и отвечать на поставленные вопросы. При неявке без уважительной причины вас вправе подвергнуть приводу. Наложить денежное взыскание. За отказ или уклонение от дачи показаний несете ответственность по статье триста восьмой Уголовного кодекса, а за дачу заведомо ложных показаний по статье триста седьмой. О чем они толкуют?… Отказ от дачи показаний наказывается штрафом, либо исправительными работами, либо арестом на срок до трех месяцев. А заведомо ложные показания – также штрафом, исправительными работами или арестом. Все практически то же самое. Но! Те же деяния, соединенные с обвинением лица в совершении тяжкого или особо тяжкого преступления, понимаете?… наказываются лишением свободы на срок до пяти лет. Ну вот, я вам все необходимое объяснил. Теперь пишите: обязанности свидетеля, предусмотренные статьей семьдесят третьей УПК РСФСР, мне разъяснены. Об ответственности за дачу заведомо ложных показаний предупреждена в соответствии с требованиями статей триста семь и триста восемь УК РФ. И ваша подпись… Благодарю. Вы желаете сами записать свои показания?

– Нет, зачем же? – криво усмехнулась Нолина. – Я вижу, у вас, Александр Борисович, это лучше получается.

– Хорошо. Вы потом все прочтете и распишетесь на каждой странице, что запись с ваших слов сделана верно. Прежде чем начать задавать вам вопросы, Ангелина Васильевна, скажу следующее. Мы провели обыски у Мамедова, Козлова и Самарина. У двух последних обнаружены крупные суммы. В валюте. Пачки новенькие, прямо, как говорится, с печатного станка. И суммы одинаковые. Скажу прямо, то же самое мы наверняка обнаружим и у вас. Известно нам уже и происхождение этих денег. И человек, который вам их передал упакованными в светло-коричневый кейс, в Серебряном Бору, где вы с Самариным с ним специально для этой цели и встречались. Сейчас я вам покажу фотографию, которую сделали оперативные работники Федеральной службы безопасности. Господин Дроуди уже давно, как мне стало известно, находится у них в оперативной разработке… Как видите, у меня есть масса причин задавать вам неприятные и даже, я бы сказал, неделикатные вопросы. Но есть и другой путь: вы сейчас сами все мне расскажете. Напишете свое чистосердечное признание и выдадите следствию деньги, полученные от господина Дроуди в обмен на… На что – тоже напишете.

– И что же мне будет за это?

– Во всяком случае, вас не ожидает судьба Мамедова, Козлова или Самарина. Барышев, как я понимаю, мог ничего не знать о ваших «играх», так что он просто жертва. Впрочем, я надеюсь, что вы и этот вопрос проясните нам… А что будет? Честно говорю: это решит суд. С учетом вашего искреннего раскаяния в содеянном и активной помощи следствию. Принимайте решение. Или я приглашаю сюда своих товарищей, понятых – сотрудников вашего заведения, и мы начинаем обыск. Здесь и на Кутузовском.

– Вы можете помолчать? Не говорить хотя бы минутки три?

– Нет проблем. Позволите, я закурю?

– Ради бога. И мне дайте…

Лина докурила сигарету почти до фильтра, ожесточенно ткнула остаток в пепельницу и посмотрела на Турецкого ясными, как безоблачное небо, глазами.

– Как надо писать? Ну насчет чистосердечного, а?…

…А ведь гора действительно сдвинулась. Теперь главное -не попасть под камнепад!

Глава семнадцатая. РЕШИТЕЛЬНЫЕ ШАГИ

– Я не думал, что тебе удастся так быстро расколоть ее… – с сомнением говорил Грязнов, читая показания Ангелины. – А почему ты избрал в качестве меры пресечения подписку о невыезде?

– Читай… читай дальше, – вздохнул Турецкий, расхаживая по кабинету. – А куда она теперь денется?

Грязнов, мрачно кивая, продолжал чтение, листал страницы протокола допроса свидетеля.

– М-да… Тут уже соучастие…

– Это мы ей предъявить успеем… Она понимает, что далее просто обязана помочь нам взять американца с поличным. Но для этого и Дроуди должен быть уверен, что она на свободе и действует не под нашим колпаком.

– И когда будем брать?

– Я это дело предоставил бы Владлену.

– Но тогда мы ее потеряем, – возразил Грязнов.

– Что, жалко стало? – хмыкнул Турецкий. – Нет, он же будет действовать в рамках нашего общего дела. Арестует, допросит, мы подтвердим и продолжим свою работу…

– Не понимаю, – Грязнов ожесточенно почесал свою редкую шевелюру, – почему она все время упирает на коммерческую сторону сделки? Она что, дура? Не соображает, что здесь шпионаж в чистом виде? Двести семьдесят пятая статья, по максимуму.

– Если ты успел заметить, по этой статье Уголовного кодекса должен был проходить Самарин. Он принимал решение и вел переговоры. Он же и передавал чертежи торпеды. И он убедил ее в том, что измены интересам Родины здесь никакой нет. Убедил, понимаешь? Как же она могла ему не поверить? Авторитет! Академик! Ему ли не знать, что законно, а что – нет. Она, кстати, как ты помнишь, повторяла его слова о коммерциализации некоторых якобы секретных технологий.

– Пожалел…

– Предложи свой вариант.

– Зачем, я согласен… Как она выглядела?

– Во! – Турецкий показал большой палец.

Грязнов вдруг захохотал. Турецкий удивленно посмотрел на него – в чем причина?

– Да вспомнил: судья спрашивает потерпевшую: «Расскажите, как вас изнасиловали?» А она отвечает, как ты сейчас: «Во!» Ладно, шутки в сторону. Что дали обыски?

– Она сама выдала деньги. Вернее, показала, где они лежат.

– Значит, ее рай накрылся…

– Мне показалось – она так не считает. Разве что неудача.

– Костя видел?

– Ты – первый.

– Поедем?

– Разумеется… Она в конце сказала: не для протокола. Если все закончится, говорит, более-менее благополучно, я выполню любые ваши желания.

– Ну а ты?

– Лучше ты мне скажи, честно, что сам-то почувствовал?

– Помолодел. Десяток годков скинул, это точно. Фантазерка!

– Значит, тебе повезло, Славка.

– Почему? То есть я понимаю, но…

– Срок она получит. Может, не катастрофический для здоровья, но сядет. Мы ж еще не знаем, почему люди погибли. Там, на Севере. Кстати, сообщили что-нибудь новенькое?

– Заканчивают ревизию на базе вооружений. Сообщат.

– Ну, поехали. Туда, к нам, сейчас и Богаткин подскочит. Будем принимать решение.

– А дамочка не проколется?

– Она сейчас дома. Простудилась в жару. Там дежурят. А она ожидает нашей команды. Чертежи, которые нужны Дроуди, уже у нее. Так что комар носа не подточит…

…Дроуди слегка удивился, почему Лина находится дома посреди рабочего дня. Она ответила, гундося, что ее прохватило от проклятого кондишена. Но это все не страшно, поскольку некоторые недостающие детали находятся у нее с собой, в папке. Короче, где может состояться краткая встреча?

Дроуди задумался.

Чтобы снять могущие возникнуть какие-то подозрения, Лина предложила ему самому выбрать место, а она тут же подъедет. Возьмет такси.

– Вы дома одна? – неожиданно спросил он.

– Естественно, – не задумываясь, ответила она и посмотрела на сидевшего рядом Богаткина, который слушал разговор в отводной трубке.

– Тогда, может быть, я сам к вам подъеду? Зачем симпатичной женщине рисковать своим здоровьем, верно?

– Как желаете, – недовольным голосом сказала Лина. – Когда прикажете вас ожидать?

– Зачем приказывать? – усмехнулся Дроуди. – Я просто навещу вас. Возможно, вы даже чаем меня угостите. По-русски. Я ведь не предлагаю ничего э-э… непристойного, правда? Мы уже достаточно для этого знакомы, так? Может быть, вам будет приятно вспомнить, как я принимал вас с шефом на побережье?

– Для приятных воспоминаний, – довольно резко ответила Лина, – я недостаточно хорошо себя чувствую, Эрик. Разве что чаем угощу.

– Отлично. Какие цветы вы больше всего любите?

– Желтые розы.

– Да? Хороший вкус. Я, собственно, предлагаю потому, что нахожусь территориально недалеко от вас. И код на входной двери тоже помню. До встречи.

Лина положила трубку и сказала с сомнением:

– Откуда это ему известно? Он же здесь ни разу не был. Да и я ничего не говорила.

Богаткин понимающе хмыкнул:

– Он – профессионал, для него это – семечки… Значит, действуем следующим образом. У вас с соседями какие отношения?

– Нормальные.

– Сейчас познакомите меня с ними. Морозов! – Из кухни вышел оперативник. – Быстро ставь здесь свою технику. А передачу документов, – обернулся он к Лине, – будете производить в этой комнате. За себя не бойтесь, мы будем находиться рядом. Только дайте свои ключи от входной двери. Ясно? Дуров! – крикнул второму оперативнику. – Пошли со мной. Ребят снизу – сюда!…

Лина отрешенно и устало опустилась в кресло, зябко подрагивая плечами. Ее и в самом деле знобило. И нос был достаточно красным, чтобы имитировать сильный насморк.

А тем временем оперативники Владлена Петровича Богаткина занимались обустройством места встречи американца с Ангелиной Васильевной.

Эрнст Питер Дроуди прекрасно понимал, что акция с «Мосдизелем» теперь, после смерти Самарина, является последней. И вообще, ему требовалось лишь получить недостающие чертежи и расчеты по изделию с порядковым номером «68» и на том поставить жирный крест. Вовлечение новых лиц без участия в деле Самарина было бы просто опасным. Не мог он строить и дальнейшие свои расчеты на Лине. После происшествия на даче в Серебряном Бору, как он ни уверял ее, профессиональной интуицией чувствовал, что она так и не поверила ему до конца. А даже малейшее подозрение вполне может поставить его самого под карающий удар российской госбезопасности. Значит, что же оставалось ему?

Окончательное решение, которое он принял, должно было снять с него любые подозрения. Если бы таковые имелись. В конце концов, какие могут быть претензии? Да, он наладил коммерческий контакт с русской фирмой «Мосдизель». Да, они собирались совершить коммерческую сделку, касающуюся некоторых новых технологий. Однако совершенно непонятная смерть генерального директора фирмы не дала возможности совершиться взаимовыгодному контракту. Что поделаешь, все под Богом ходим, как любят повторять русские.

Кто знал об этом контракте? А он, собственно, только готовился. Официальных документов еще нет. Но кто все-таки знал? Госпожа Нолина, отвечающая за подготовку подобных документов. А где сейчас госпожа Нолина?…

На этот вопрос российские правоохранительные органы должны сами найти ответ. Госпожа Нолина больна? Она дома? Где же еще ее искать?…

Эрнст Питер Дроуди, когда можно было экономить, старался не тратить лишних средств. Поэтому он купил в уличном киоске три желтые розы, удивившись их дороговизне. Лето, самый сезон для цветов, а торговые женщины дерут за них по три шкуры, как выражаются те же русские.

Джимми, водитель «фольксвагена», знал свою работу. Он привез шефа к нужному подъезду, но не высадил, пока сам не вышел и не оглядел все вокруг. Только убедившись, что рядом с подъездом никого нет – жаркий день, детишки качаются на качелях в середине большого двора, с ними и бабушки, а родители, вероятно, на работе, – только после этого он выпустил из салона Дроуди, подал ему завернутые в газету розы и, заперев машину, двинулся следом.

На шестой этаж поднялись без лифта. Возле квартиры Нолиной Эрнст развернул розы и отдал газету Джимми. Тот поднялся на пол-этажа выше и стал читать эту газету. А Дроуди нажал кнопку звонка.

Он услышал веселую трель за дверью. Лина открыла, кутаясь в шерстяную шаль. Молча впустила и захлопнула дверь. Дроуди протянул ей цветы и хотел приобнять, но она отстранилась, ладонью помахивая перед лицом и показывая, что он может заразиться ее насморком. Да, действительно, вид ее не говорил о здоровом организме. Простуда. А может быть, и грипп. В России это и в самом деле опасно.

Так же молча прошли в гостиную. Громко глотая и покашливая, Лина почти просипела, что сейчас заварит чай и принесет сюда. Она вышла на кухню, а Дроуди мягко поднялся из кресла и быстрым внимательным взглядом обвел всю комнату. Заглянул в другие, никого не увидев, начал внимательно изучать те места возле потолка, где бывает наиболее удобно ставить всяческие технические штучки. Но все в этой квартире было достаточно запущено, вон и паутинки в углу качаются, и пыль наверняка лежит на резном буфете толстенным слоем… Любят эти русские всякую старинную чепуху, но никогда не вытирают на ней пыль.

Вошла Лина с подносом, на котором стояли большой расписной заварной чайник и две чашки на блюдцах. Еще была сахарница, полная сахарного песку.

Дроуди сел, а Лина налила ему и себе по чашке желто-красного цейлонского чая и хрипло спросила, сколько ложечек сахара положить ему. Дроуди спросил, нет ли кускового сахара, потому что с песком он пить не привык. Лина кивнула и хотела уже пойти снова на кухню, но задержалась, взяла с мраморной буфетной доски черную кожаную папку на молнии и бросила ее на колени Дроуди. Тот взял папку в руки и вопросительно посмотрел на Лину.

– Здесь все, чего вам не хватало, – сказала она. – Глядите. А то потом скажете, что вас снова обманули!

Он раскрыл папку и мгновенно углубился в чтение. Затем, на миг оторвавшись, почти неуловимым движением достал из кармана крохотную капсулку, оглянулся на дверь в коридор и выщелкнул ее прямо в Линину чашку. Через несколько секунд бросил на чашку взгляд: капсулка полностью растворилась. А Дроуди продолжал листать страницы с чертежами и расчетами…

Джимми читал газету. Точнее, делал вид, что читает, поскольку и разговаривал-то по-русски с трудом, не говоря уже о грамматике. Не его это дело.

Он неожиданно услышал, как на лестничной площадке, над ним, хлопнула дверь и из нее вышли люди. Они подошли к двери лифта и стали его вызывать наверх, но лифт не шел. Тогда женский голос предложил:

– Ну чего, так и будем стоять, как дураки? Эй, внизу! – Она постучала по двери лифта, разнося грохот по всем этажам. – Вот же дураки!

– В самом деле, пойдем пешком, тут невысоко, – ответил мужчина.

Раздались шаги по лестнице, и мимо Джимми прошла парочка. Миловидная девушка посмотрела на него и приветливо улыбнулась. Джимми слегка подмигнул ей и отвернулся к окну.

И в этот же миг сильнейший и резкий удар по шее сзади кинул его на каменный пол…

Богаткин с тремя оперативниками вышел из соседней квартиры на лестничную площадку. Один из оперов бесшумно вставил ключ в улитку английского замка и повернул. Дверь без щелчка приоткрылась. Из соседней квартиры выглянул еще один оперативник и шепотом произнес:

– Она возвращается.

Богаткин достал пистолет, тихо взвел его и махнул рукой.

Оперативники с грохотом ворвались в квартиру. Дроуди и сообразить ничего не успел, как его руки, прижимавшие к груди папку с документами, были схвачены наручниками.

– Что?! – закричал он.

– Тихо, – сказал Богаткин, входя и засовывая уже разряженный пистолет в подмышечную кобуру.

Лина стояла возле стола. Машинально взяла свою чашку с чаем и поднесла ко рту.

Богаткин перехватил ее руку:

– Пожалуйста, поставьте на место и больше к ней не прикасайтесь. Он что-то бросил в чашку. Не исключаю, что там яд. Вы ведь ему больше не нужны.

Дроуди сделал попытку оттолкнуть оперативников, державших его руки прижатыми к груди, освободиться от папки.

– Не старайтесь, ничего не получится, – сказал Богаткин.

– Ах ты, грязная скотина! Свинья! – воскликнула Лина. – Цветочки он принес, сволочь!

– Он, вероятно, не знал, что на могилу у нас принято класть четное количество цветов, – кивнул на букет один из оперативников.

Дроуди, кажется, уже пришел в себя:

– Не понимаю, что нужно этим людям, Лина? И что есть сви-ня?

– Я объясню вам. Вы достаточно понимаете по-русски? Или нужен переводчик? – сказал Богаткин.

– Я плохо это… понимаю-у.

– Давно? – удивился Бргаткин.

– Я требую-у, чтоб был… есть представител посольства ю-эс-эй. Я есть американский гражданин!

– Все у вас будет, мистер Эрнст Питер Дроуди. И «представител» тоже будет. Но вы лукавите, вы же отлично владеете русским.

– Это есть весь мой словарный запас.

– Ну, во всяком случае, то, что я вам сейчас скажу, вы поймете. Я, полковник Федеральной службы безопасности Богаткин, только что задержал вас, господин Дроуди, в тот момент, когда вы получали от российской гражданки Нолиной секретные материалы, касающиеся боеголовки торпеды типа «Шторм».

– Я ничего не получал! Это – провокация!

– Не надо, факт передачи зафиксирован на видеопленке. Эти впечатляющие кадры, как и ваша попытка отравить госпожу Нолину, зафиксированы видеокамерой и будут предъявлены представителю американского посольства в Москве. А теперь мы составим протокол задержания и отправимся в следственный изолятор Лефортово.

– Я не стану подписыва-ать!

– Это ваше право…

Дроуди попытался еще посопротивляться, разыгрывая из себя невинную жертву, которая явилась к знакомой женщине и попала в такой просак. Богаткин повторил уже ранее сказанное:

– Не стоит валять дурака, господин Дроуди. Вас же учили в военно-морской разведке, что иногда нашему брату случается и проигрывать партию, поэтому в любом случае следует держать себя достойно. Пойдемте.

Спускаясь по лестнице, Дроуди почему-то внимательно посмотрел на поднимающегося ему навстречу высокого, под стать ему, примерно сорокалетнего светловолосого мужчину. Он даже остановился и впился в него глазами. Но Александр Борисович Турецкий достаточно холодно посмотрел на него и посторонился, пропуская мимо себя.

– Это кто? – уже внизу вдруг спросил Дроуди, как будто этот вопрос стал важным для него.

Богаткин усмехнулся: в конце концов Сашка поступил по-товарищески – и поэтому ответил:

– Тот, кто вас вычислил, господин Дроуди. Довольны?

Эрнст Питер Дроуди ничего не ответил…

– Ну вот и закончилось, – сказал Турецкий, входя в квартиру Ангелины. – С вами, полагаю, все в порядке?

Но она не отвечала, лишь продолжала кутаться в шаль, сидя в глубоком кресле.

– Видите теперь, с кем вы имели дело? – спросил он, глядя на стол, на котором стояла чашка так и не выпитого чая Дроуди и блюдечко, чашку с которого увезли с собой на экспертизу. – Богаткин прав, наверняка сильнодействующий яд, который судебно-химическая экспертиза не сразу, поди, и обнаружит. А ваш диагноз был бы простой: что-нибудь вроде спазма сосудов, приведшего к летальному исходу… Скажите, Ангелина Васильевна, а этот вот типчик вам не знаком? – Турецкий достал из кармана и помахал в воздухе квадратной фотографией, сделанной только что спецкамерой.

Она взяла фото в руки.

– Да, я знаю его. Он водит машину у Дроуди. Зовут Джимми. Это он и увез в тот день меня с дачи… когда убили Самарина. Он и мешок с тем, что было на столе, потом выбросил в мусорный бак. Но я его видела только один раз – в тот день…

– К сожалению, – сказал Турецкий, забирая у нее фотографию, – наша с вами работа на сегодня еще не закончена. Вы себя нормально чувствуете? За исключением… я понимаю.

– Более или менее. Лучше бы, конечно… но если нельзя…

– Давайте доведем до конца. Мы сейчас проедем на дачу Самарина в Серебряном Бору и проведем с вами следственный эксперимент. Вы покажете, где и как все происходило, мы снимем на пленку, после чего вы сможете отдохнуть.

– Что поделаешь… – обреченно произнесла она и поднялась. – Только, если вы помните, я уже говорила, что находилась на кухне, готовила закуски. Поэтому ничего не видела, только слышала. А уже потом сам Дроуди мне показал, как произошло самоубийство. Точнее, как он сумел завернуть руку Севы, а уже тот сам случайно нажал на курок.

– Вот вы все это нам и покажете. Как он, в свою очередь, показывал вам.

…Советник посольства Соединенных Штатов в Москве не примчался, а, можно сказать, прилетел в Лефортово, едва американцам сообщили о задержании господина Дроуди.

Господину Саймону Лайонсу, прекрасно говорившему по-русски, а также уже переставшему скрывать эти свои знания, нередко приходилось исполнять не самую приятную роль: стараться выручать соотечественников, влипавших в весьма неприятные истории. Но что касается шпионажа! Как-то в последние годы Бог миловал… И вот – на тебе!

Господин Лайонс – Львов по-русски – был немедленно проинформирован в посольстве, кто такой Эрнст Питер Дроуди и чем он конкретно занимается в качестве руководителя фирмы «Нептун». Получалось так, что в историю тот попал действительно грязную. А на фоне шума, поднятого вокруг гибели российской подводной лодки «Сокол», тут вообще запахло большой и опасной политикой.

И Лайонсу было предложено руководством посольства постараться перевести дело с задержанием американского гражданина на коммерческие рельсы: мол, ничем противозаконным в России этот бизнесмен не занимался.

Лайонса встретил полковник Федеральной службы безопасности Богаткин, которого, как всякого своего давнего оппонента, уже знал Саймон, и они прошли в следственный кабинет, куда вскоре был доставлен американец.

Первым делом Лайонс заявил протест. Богаткин его внимательно выслушал и, в свою очередь, предложил ознакомиться с видеозаписью, предшествующей задержанию шпиона. Владлен Петрович не стеснялся называть вещи своими именами. Но особо неприятное впечатление на Саймона произвел эпизод, который получился просто удачно, – прекрасная съемка! – это когда Дроуди вороватым движением кидает в чашку Нолиной капсулку. Заключение экспертов-химиков прилагалось. В чашке находилось сильнодействующее ядовитое вещество, прекращающее сердечную деятельность.

Лайонс едва сдержал себя, чтобы не кинуть на задержанного идиота убийственный взгляд. Затем ему были продемонстрированы материалы из папки, отпечатки пальцев Дроуди на ее поверхности, на самих материалах. На каждой странице стоял гриф «Совершенно секретно». Да, разумеется, эксперты еще дадут свою оценку. Но факт, как говорится, налицо.

Даже вопреки логике Саймон Лайонс не имел права соглашаться с представителем госбезопасности, у него была другая задача. Но, понимая, что ничего в данный момент выжать из русских не удастся, он предложил своему соотечественнику держаться, не терять уверенности в себе и бодрости, его, разумеется, не оставят, будет задействован лучший адвокат и так далее. Он говорил, а сам думал, что с русскими порядками о скором решении вопроса думать, конечно, не приходится. А потому сидеть этому мудаку в тюремной камере до тех пор, пока, как образно выражаются русские, рак на горе не станет свистеть. К тому же, как человек, уже достаточно долгое время пробывший в России, мистер Саймон Лайонс прекрасно понимал глубинный и наиболее точный смысл русского ругательного слова, которым он сам и окрестил провалившегося шпиона.

– Я думаю, – сказал он в заключение, – что американский конгресс выразит в связи с этим досадным эпизодом в отношениях между нашими державами свою озабоченность.

– Я тоже думаю, – немедленно согласился Богаткин. – И правильно сделают. Шпионские действия отдельных лиц, к сожалению, нередко отрицательно влияют на наши политические симпатии друг к другу…

Вечерним рейсом из Мурманска прилетел старший следователь Главной военной прокуратуры Кривопальцев. Прямо из аэропорта Шереметьево-1 он позвонил Турецкому домой.

Александр Борисович занимался наведением порядка в собственной квартире. Не в том смысле, что здесь было что-то не то, а просто за две недели из нее как-то выветрился жилой дух. И пахло не столько человеком, сколько пылью. Настоянной на непроветриваемой жаре. Девчонки приедут – есть захотят. Вот Турецкий и старался: варил любимый Нинкин гороховый суп с копченой свиной рулькой, сушил в духовке мелко нарезанный белый батон – на сухарики, которыми, в свою очередь, обожала хрустеть Ирина, вынул из морозильника твердокаменные куриные котлеты «по-киевски» и переложил их в холодильник – пониже. Заодно и себя приводил в порядок – мылся, брился. Самолет из Антальи прилетал очень рано, в начале восьмого, и завтра будет уже не до бритья. Служебная машина должна была подойти к половине седьмого утра.

Поэтому поздний телефонный звонок, который обычно несет какие-то новые неприятности и заботы, не обрадовал. Александр даже подумал, стоит ли поднимать трубку.

Вообще говоря, Грязнов или Меркулов в подобных ситуациях могли воспользоваться мобильником. Ну раз не берет трубку домашнего телефона человек, значит, у него на то есть веские причины! Но телефон продолжал звенеть.

– Слушаю, Турецкий, – недовольно отозвался наконец Александр Борисович.

– Кривопальцев это, извините за поздний звонок. Я прямо с северов.

– А-а, Антон Захарович? Здравствуйте. Привезли что-нибудь новенькое? Вы меня тоже извините, я из ванной выскочил.

– Да, время позднее. Я просто хотел бы условиться о завтрашней встрече. Когда прикажете?

– Антон Захарович, я планирую быть завтра у себя… – Турецкий прикинул время. – Что-нибудь в районе десяти. У меня с утра деловая встреча. Ну так что, в двух словах?

– Разве что в двух… Со мной уточненный списочный состав экипажа. Затем выводы, сделанные водолазной группой и проанализированные специалистами. Наконец, данные по базе вооружений. Совершенно, должен сказать, неожиданные. Но это, вы сами понимаете…

– Да, не по телефону. Хорошо, жду к десяти…

Он почти не спал. Размышлял, сопоставлял уже известные факты, пробовал выстраивать наиболее продуктивную версию, но ему все чего-то не хватало. Не было неких деталей, которые могли бы утвердить его в том, что он идет по правильному пути. И при этом он еще гадал-прикидывал, что мог привезти из Североморска военный следователь.

Так и валялся на диване, ворочался с боку на бок, смотрел в окно, за которым все никак не мог заняться рассвет. Наконец ему показалось, что удалось немного прикорнуть. Однако тут же в тишину ворвался резкий звонок будильника.

Александр, не глядя, протянул руку, поднес будильник к глазам: шесть часов! Черт возьми, рано еще! Но сразу же понял, что будильник и не думал звонить, а это надрывался телефонный аппарат. Поднял трубку, звонил водитель.

– Александр Борисович, извините, я выезжаю к вам.

– Ага, я понял, спасибо.

Шофер вежливо как бы предлагал Турецкому совершить утренний туалет, а заодно и перекусить, поскольку ему уже было известно: «важняк» никакому распорядку не подчиняется – ест, когда придется, а электробритву вообще держит в служебном кабинете.

Мелкая забота, а приятно…

Турецкий поднялся, принял душ, благо все равно полчаса девать некуда, освежился французской туалетной водой, даже чашку кофе успел выпить. Наконец надел свой парадный китель и пошел встречать машину.

«Для Ирины, конечно, будут приятным сюрпризом и парадный китель, и отсутствие собственной машины. И уж разумеется, она ни за что не поверит, что Турецкий не по собственной инициативе угодил в аварию. Слава богу, хоть „боевые шрамы“ исчезли, так что все вопросы поневоле будут отложены на вечер…»

А вот вечером надо будет Славку пригласить. При нем Ирка не станет скандалить, а потом сама же и переживать…

– Какие мы торжественные! – Это была первая и единственная фраза жены, увидевшей мужа возле паспортного контроля.

И тут же инициативу общения захватила Нинка, которая, не замолкая ни на миг, стала долго и подробно рассказывать папе и про море, и про аквапарк, и про рыбок, и про верблюда… Как раз хватило на всю обратную дорогу. Ирина же испытующе поглядывала на мужа, с преувеличенным вниманием слушавшего восторги дочери, и, как ни старалась, не могла обнаружить в его поведении, реакции, внешности ничего такого, что указывало бы ей на какие-либо неправедные действия легкомысленного супруга.

Молодец, Нинка, выручила, да еще как!

Часто поглядывая на часы, Турецкий тем не менее поднял багаж в квартиру, сказал, где что лежит, и умчался, сославшись на чрезвычайно важную встречу. Все подробности вечером. Возможно, и Славка заглянет.

– Фу-у! – воскликнул он, плюхнувшись на переднее сиденье «Волги». – Гора с плеч. Вперед!…

Антон Захарович Кривопальцев уже ожидал Турецкого в Генеральной прокуратуре, прохаживаясь по красной ковровой дорожке.

Быстро пройдя кривыми коридорами, Александр Борисович увидел его, с сомнением взглянул на собственные часы – было без пяти десять.

– Я не опоздал, – сказал, как бы оправдываясь.

– Это я пришел раньше, – улыбнулся Кривопальцев, протягивая руку.

– А я уж подумал – часы врут… Заходите, Антон Захарович, садитесь, где вам удобно. Разговор, как я понимаю, будет не короткий?

– Так точно, – кивнул старший следователь.

– Тогда давайте сразу обеспечим себя… Вы – чай, кофе?

– Кофе, если можно.

– Я тоже. – Турецкий налил воды из графина в кофеварку, насыпал душистого свежемолотого кофе, которым его снабжала секретарша Меркулова Клавдия Сергеевна, питавшая к «важняку», как было всем известно, нежные, но теперь уже скорее материнские чувства – естественно, всему свое время, – и, включив прибор в розетку, уселся напротив Кривопальцева, уже разложившего на столе свою папку.

– Могу начинать? – спросил тот.

– Слушаю вас внимательно.

– Итак… Вот состав экипажа. – Он протянул Турецкому несколько сколотых листов. – Прошу обратить внимание на следующее. С этим документом творилось что-то непонятное. Оказалось, что в штабе не имелось точных сведений о составе экипажа, вышедшего на учения. Лодка незадолго до этого вернулась из «автономки», часть экипажа должна была уйти в отпуска, порядка десятка моряков вообще подлежали демобилизации. А тут приказ снова выходить в море. Кого-то, естественно, недосчитались, кого-то пришлось заменить. Далее, вот здесь, смотрите, Александр Борисович, появились как бы посторонние лица – Козлов и Барышев. По сведениям, опять-таки полученным в штабе соединения подводных атомных лодок, они должны были провести испытания новой торпеды с какими-то уникальными показателями. В общем, доложу вам, полная чехарда.

– Простите, что перебиваю. А что говорят водолазы?

– Это отдельная тема, но чтобы, как говорится, не томить, скажу: есть у них некоторая надежда, что тела погибших, возможно, удастся поднять. Но – далеко не всех.

– А как же все эти разговоры?… Обещания?

– К сожалению, все оказалось именно разговорами…

Турецкий вздохнул, поднялся, налил из замолчавшей кофеварки по чашке кофе и снова сел на свое место.

– Прошу. – Он подвинул чашку Кривопальцеву. – Продолжайте.

– Мы проверили двоих неизвестных следствию, то есть Козлова и Барышева, гражданских товарищей, попавших на военный корабль. Оба из Москвы, с предприятия, выпускающего торпедное вооружение, которое называется «Мосдизель».

– Гражданский там один, а Козлов – капитан третьего ранга, военпред предприятия.

– А-а, вам уже известно?

– Совсем по другому делу, но они, увы, связаны между собой.

– Так вот, теперь начинаются сплошные загадки. Во время учений был предусмотрен запуск двух совершенно новых изделий производственного объединения «Мосдизель». Это так называемые универсальные глубоководные самонаводящиеся торпеды типа «Шторм». Я полагаю, что в технические подробности сейчас нет необходимости вторгаться, это все имеется в документах. Важнее другое. Эти две торпеды, которые по цифровому коду…

– Шестьдесят восьмые?

– Александр Борисович! – Кривопальцев просто развел руками.

– Продолжайте, продолжайте, то, что вы рассказываете, чрезвычайно интересно! Неужели это именно то, чего мне недоставало?!

– Что именно? В каком плане?

– Я объясню. Дальше!

– Эти две торпеды, как я сказал, предназначались для испытаний. Подводная лодка «Сокол» должна была провести стрельбы, после чего, если бы все закончилось удачно, изделие должно было поступить на вооружение флота. Но! Тщательная проверка на базе вооружений показала, что по какой-то никому не понятной причине оба изделия остались на базе. А вместо них были погружены на борт «Сокола» несколько устаревшие изделия по цифровому коду – «шестьдесят четвертые».

– Кто грузил, выяснили?

– Правильный вопрос. По всем показаниям получается, что погрузкой торпед на борт занимались московские представители. Ну, не сами грузили, разумеется, на то есть специальная команда. Но руководил военпред Козлов. Погрузка шла ночью, правда, ночи сейчас в Заполярье – сами представляете. Маркировка вроде была правильная. Но самое непонятное, как «шестьдесят восьмые» оказались в контейнерах, в которых до того хранились «шестьдесят четвертые»? Чудо? Нет, похоже на умысел. Однако никаких свидетелей нет. Команда ничего не знает, молчит. Им сказали – они сделали. Ничего не заменяли. Достали указанные контейнеры, вынули торпеды, проверили маркировку и погрузили на корабль. И теперь самое неприятное.

– Что, есть еще более неприятное? – удивился Турецкий.

– Увы. Эту «шестьдесят четвертую» почему-то моряки не любят. Говорят, что она «с дурнотой». То есть она очень капризна и бывает по этой причине опасна в эксплуатации. А эти изделия, пролежавшие на базе уже достаточное время, могли травить, выделять водород. Искра – и взрыв.

– А у «шестьдесят восьмой» что, какое-то особое топливо?

– Вы потом посмотрите материалы, там все сказано довольно подробно… Теперь следующее. На учения – имеется специальное указание – торпеды с боевыми зарядами не допускаются. Применяются так называемые болванки. Но дело в том, что «Сокол» только что, как говорится, вернулся с морей, где нес свою вахту, имея при себе полный боекомплект. Разгрузиться атомоход не успел. Да, собственно, и выход на учения предполагался кратким. Отсюда напрашивается вывод: если сработали те, что «с дурнотой», или даже одна из них, мог сдетонировать боезапас.

– Значит, диверсия?

– Нельзя исключить.

– А что показали водолазы?

– Все официальные сообщения на этот счет, полагаю, вам известны. А водолазы указали на то, что носовая часть корабля разорвана сильнейшим взрывом, эквивалентным двум тоннам тротила. Кроме того, корпус «Сокола» имеет большие внешние повреждения, которые оставляет крупнотоннажное подводное средство, таранившее наш атомоход. Таким образом, выстраивается определенная цепочка.

Кривопальцев посчитал свое сообщение достаточным, а выводы делать он не хотел, предоставлял это право руководителю объединенной следственно-оперативной группы. Турецкий оценил тактичность следователя.

Потом он взял документы, привезенные Антоном Захаровичем, и с его помощью принялся их изучать.

В середине дня этот процесс, надо заметить весьма трудоемкий в смысле понимания технологии дела, прервал требовательный звонок. Тревожил Меркулов. Спросил, чем занимается Александр Борисович. Тот ответил. Костя поинтересовался, прилетели ли Ирина с Нинкой? Да, подтвердил Александр. При Кривопальцеве ему не хотелось говорить о домашних делах. Костя это понял. И сказал:

– Когда закончишь, позвони и загляни. Есть для тебя кое-что.

– По делу?

– Разумеется.

– Так я сейчас, – загорелся Турецкий, которому вообще-то уже надоело изучать тактико-технические параметры ракеты-торпеды типа «Шторм».

– Нет уж, – отрезал Костя, – заканчивай и потом приходи. И Вячеслав подскочит.

Еще раз, уже, что называется, по диагонали, просмотрев материалы, Турецкий наконец поблагодарил Антона Захаровича и отпустил его. Посмотрел на подоконник, где горой высилось использованное в кофеварке кофе. Ни фига себе! Все запасы исчерпались. Придется опять к Клавдии на поклон, вот уж обрадуется девушка!…

Оставшись один, вспомнил свои ночные размышления и снова уселся, чтобы еще раз осмыслить информацию.

Потом он позвонил Косте и спросил, срочно ли требуется его присутствие?

– А что у тебя случилось? – спросил в свою очередь Меркулов.

– Есть необходимость подскочить по одному адресу, чтобы кое-что уточнить. В связи с вновь открывшимися обстоятельствами.

– Валяй, а часикам к семи возвращайся. Есть разговор.

– Буду.

Турецкий решительно поднялся и позвонил на ходу в гараж, вызвал служебную машину.

Но перед уходом на всякий случай сделал еще один звонок.

– Слушаю, – усталым и больным голосом отозвалась Ангелина.

– Это Турецкий. Я сейчас подъеду, чтобы задать вам несколько важных вопросов.

– Я очень плохо себя чувствую… Нельзя ли отложить?

– Нельзя.

– Ну хорошо, я открою вам.

– Попробовала бы ты не открыть! – запоздало сказал сам себе Александр Борисович, сбегая по лестнице на служебный двор.

Она действительно заболела. Не притворялась, нет. Видимо, последние события окончательно сломили ее. Никаких небесных глаз, осунувшееся лицо, шаркающая походка закутанной в теплый халат женщины, когда на улице почти летняя жара.

Прошли в гостиную.

– Я вам ничего не могу предложить, – хриплым голосом начала Ангелина Васильевна.

– И не надо. Я попрошу вас сосредоточиться, насколько это возможно, чтобы вы могли дать мне четкие ответы на несколько моих вопросов. Итак, первый. Кто дал указание Козлову подменить экспериментальную «шестьдесят восьмую» торпеду устаревшими образцами? Слушаю.

Ангелина замерла – ни жеста, ни взгляда. Казалось, даже не дышала. Наконец вздохнула:

– Вам и это известно…

В общем, частично она уже ответила. Но Турецкий молчал, ожидая продолжения.

– Ну кто ж мог это сделать, кроме Всеволода Мстиславовича? У них перед отъездом Козлова была длительная беседа. Я при ней не присутствовала. Но знаю. Это может подтвердить и Серафима Павловна.

– Причина?

– Какая может быть причина…

– Она была. Что, торпеда не готова к испытаниям? Туфту вешали на уши руководству? Я имею в виду Министерство обороны.

– Судя по отчетам отделов, она была готова, – через силу выдавила из себя Ангелина Васильевна. И глаза ее при этом как-то лихорадочно заблестели.

– Тогда что же? – продолжал настаивать Турецкий. И эта его жесткая неумолимость дала свои плоды: Ангелина, вероятно, почувствовала, что лично ее может как-то еще спасти лишь одно – все теперь валить на покойников. Да, впрочем, Александр Борисович другого от нее и не ожидал.

– Я скажу… – произнесла она наконец совершенно убитым голосом. – Дроуди, еще во время переговоров в Америке, категорически настаивал на том, что торпеда, рабочие чертежи которой он покупает, не должна в течение хотя бы полугода проходить государственные испытания. То есть, по сути, не должна поступать на вооружение флота. Нежелательно также ее демонстрация на ближайших международных салонах вооружений. Собственно, он на определенное время получал эксклюзивное право на это изделие. Позже он согласился на три месяца. Иначе был бы просто скандал. УГСТ ведь не являлась уже тайной за семью печатями. О ней много писали, даже демонстрировали. Но были в ней некоторые узлы, которые представляли действительно ноу-хау. Вот ради этого и заплатил Дроуди огромную сумму.

– А тут – учения… – добавил Турецкий.

И Лина вздохнула:

– А тут учения, да…

– И вы продолжаете утверждать, что это – коммерция?

– Александр Борисович, а вы сами подумайте, что же остается говорить? Но я уверена, что если бы не случилась эта страшная трагедия на Севере… если бы не погибло столько людей… да появилась бы эта проклятая УГСТ ну не в августе, а где-нибудь в ноябре. Как раньше – к празднику. Люди – вот что ужасно…

– Наконец вы поняли это. Сейчас я запишу ваши показания…

Уходя, Турецкий посоветовал Нолиной поскорее выздоравливать, поскольку ей теперь не раз и не два придется отвечать на многочисленные вопросы следствия.

– Да, конечно, просматривается целая цепь преступлений, которые выглядят якобы случайностями. Но человек, у которого ни за что ни про что погиб сын, брат, отец, муж, словом, кормилец, не станет верить случайностям, он будет искать виноватого. Поэтому молитесь, чтоб вас простили семьи ста подводников, лежащих сейчас на дне Баренцева моря… Судьбы которых вы продали…

Глава восемнадцатая. ИСХОД

– Саня, – сказал Меркулов, – меня одолели военные.

– Чего хотят?

– А ты сам не соображаешь, догадливый ты наш?

Грязнов почему-то хмыкнул. Турецкий хмуро взглянул на него, он оставался еще под впечатлением разговора и допроса Нолиной.

– Придется объяснять, да, Вячеслав? – Меркулов подмигнул Грязнову.

Ну конечно, они-то уже успели наговориться, вон и кофейку тяпнули. А вот Турецкий сейчас бы под настроение засадил бы целый стакан коньяку. Но – не предлагали. А потом, ведь и семья дома ожидает с нетерпением. Поэтому сказал со вздохом:

– Валяйте, объясняйте…

– Они категорически настаивают, Саня, что виновником катастрофы является внешний фактор. Тем более что прецеденты уже были.

– Есть и такая версия, – кивнул Турецкий. – У меня имеется заключение специалистов из КБ «Топаз», которое создает подводные атомоходы нового поколения – с вдвое меньшим водоизмещением и гораздо более прочным корпусом. По их мнению, некий подводный объект – сознательно или по ошибке – прошел вдоль корпуса «Сокола», оставив глубокие вмятины от носовой части до кормы. Результатом чего явился взрыв торпеды, уже приготовленной для стрельбы и находящейся в торпедном аппарате. Затем резкое падение «Сокола», удар о скальный грунт, детонация боезапаса и… Повторяю, есть и такая рабочая версия. Но она мне представляется фантастической. Свои это сделать не могли, что показала проверка всех кораблей, а чужая лодка? Что они, идиоты – лезть туда, где стреляют? Ты полез бы, Вячеслав?

– Я бы точно не полез, – буркнул Грязнов.

– Естественно, что подобный вариант полностью устроил бы военных. Никакой ответственности за чужие действия. Никакого собственного разгильдяйства. Никакого умысла, никакой халатности…

– Может быть, ты не читал зарубежную прессу, Саня, – продолжал Меркулов, – но вот в некоторых изданиях – на, возьми, – он протянул Турецкому несколько вырезок из американских газет, – высказывается довольно твердое предположение, что на наших учениях, помимо уже известного разведывательного судна, незримо присутствовали две подводные лодки американских ВМС. Тут приводятся их названия, типы и так далее… Мы как-то уже подумывали, что есть необходимость все-таки попробовать подключить твоего старого приятеля, помнишь?

– Костя, я человек послушный. Выписывай, как говорится, командировку, и я готов слетать в Штаты.

– В Штаты – это далековато, а вот в Мюнхен я бы на твоем месте смотался. На денек-другой.

– Действительно, – скучно сказал Турецкий, – а почему бы нет? Разве что для очистки совести… Я верно понимаю? Хотя такую тайну вполне можно было бы доверить спутниковому телефону.

– Не будем доверять. С глазу на глаз – оно как-то надежнее.

– Готов соответствовать, – вздохнул Турецкий. – Питер, говоришь, там?

– Да, я уже поинтересовался. Так что отправляйся-ка сейчас домой, семья по тебе соскучилась, а завтра… тебе подвезут билеты до Мюнхена и обратно. Рейс, по-моему, около двенадцати дня.

– Все решил… – Турецкий теперь уже с юмором посмотрел на Костю. – Во как насели!

– За два-три дня здесь, как я понимаю, ничего кардинально не решится, но ты все-таки материалы оставь Вячеславу. Наседают со всех сторон, требуют немедленного и однозначного ответа. А тут вы еще со своим Дроуди успели шума наделать…

– А это не мы! – обрадовался Турецкий. – А это вовсе Богаткин со своей командой! И ему указание давал, если я верно тобой информирован, сам Коптев.

– У Питера Реддвея наверняка по этому поводу будет свое мнение.

– Обязательно! Но я постараюсь развеять его сомнения, что это – политическое шоу, с помощью которого мы пытаемся переложить вину с себя на чужие плечи.

– Постарайся, Саня… – как-то совсем вяло кивнул Меркулов. – Я уже оглох от бесконечных звонков…

Лететь в гости к старине Питу без очередных щедрых даров было бы просто непристойно для Турецкого. Реддвей не нуждался в дорогих подарках. Он вполне мог обойтись шматом обыкновенного сала, настоящего, украинского, а не слишком пристойного европейского бекона, да в придачу бутылкой самой скверной водки – с обязательным отвратным духом сивухи. Или прямо-таки необходимой для коллекционера российских идиом книгой, объясняющей происхождение русской матерщины. Либо еще чего-нибудь, но обязательно с перчиком, с приятной сердцу непристойностью. Человек-гора обычно радовался, словно ребенок с новой любопытной игрушкой в руках.

Реддвей по-прежнему руководил интернациональным Центром по подготовке спецназа, созданным под эгидой ООН для борьбы с международным терроризмом еще в середине девяностых годов. На первых порах это была очень серьезная организация, которой удалось провести несколько крупных антитеррористических операций. И Александр Борисович Турецкий, сам немало сделавший для ее становления, был в ту пору заместителем Пита. Еще у этой организации было внутреннее, расхожее название – «Файв левел» – пятый уровень, определявший высшую степень общения.

Бывший заместитель директора ЦРУ Питер Реддвей сам себя никаким «бывшим» не считал, и потому уровень его собственного «общения» был необычайно высок. И если он, выполняя некоторые просьбы Турецкого, своего вечного заместителя, которого он ни за что не отпустил бы, тем более не уволил, опять-таки в силу личной приязни, – если он говорил «да» или «нет», то оставалось верить ему безоговорочно. Независимо от того, в какой степени в данный момент благожелательны или, напротив, обострены взаимоотношения между правительствами. В конце концов, правительства и президенты приходят и уходят, а борьба с международным терроризмом становится все напряженнее и изощренней. Так он говорил, но, к сожалению, что-то в последнее время эта самая борьба казалась менее заметной. Или же виновата сила ностальгии по недавнему прошлому, когда Александр, находясь в Гармише-Пантеркирхене, у подножия Альп, где располагался Центр, читал в нем лекции и сам принимал участие в операциях.

Знающие люди говорят: не возвращайся в места своей прежней любви, можешь испытать разочарование. Это если понимать «любовь» узко и конкретно. А если постараться распирать это понятие, то ничего печального в этом нет. Наоборот, иной раз еще и подзарядишься энергией молодых, пришедших тебе на смену.

Одним словом, посещение Пита Реддвея в его «норе» было событием приятным.

И поэтому прямо с утра, призвав на помощь Грязнова, Турецкий ринулся по магазинам в поисках чего-нибудь особенного. Но как назло, все было пристойным. Ну не в секс-шоп же идти! В конце концов, выручил все тот же Славка, который был достаточно знаком с Питом по его пребываниям в Москве и тоже изучивший вкусы обжоры-Реддвея. На Центральном рынке Вячеславу пришлось кое с кем пошептаться, кто-то куда-то побежал, и уже третье лицо притащило давно уже позабытый любителями вкусной пищи пятикилограммовый фаянсовый бочонок с самой натуральной украинской колбасой с чесноком, залитой по края салом. Ну а в качестве дополнения был куплен здоровенный гжельский петух, по горло наполненный водкой. Водка была обычная, зато петух – просто выдающийся, особенно когда извергал из горла сверкающую струю.

Грязнов же и отвез Александра в аэропорт.

Вчера Александру каким-то самому себе непостижимым образом удалось избежать признаний Ирине Генриховне по поводу случившихся с ним неприятностей. Присутствовавший при сем Грязнов только диву давался, признавая дипломатические таланты приятеля. Но теперь Александр улетал, а Вячеславу предстояло брать на себя самую неблагодарную миссию: объяснять Ирине, куда девалась машина.

Ключи от сейфа Турецкого позвякивали в кармане у Грязнова, а вчерашний допрос Ангелины он уже успел прочитать. И еще он рассчитывал, что до возвращения Турецкого ему не будет грозить необходимость встречи с Нолиной. Впрочем, на то есть и следователи, и оперативники. В общем, давай, Саня, шуруй и не задерживайся…

На том и расстались.

Уже в самолете Турецкий обнаружил, зачем-то открыв кейс, неизвестно каким образом появившуюся там фляжку с коньяком, и это показалось ему добрым предзнаменованием. Поэтому и полет прошел очень спокойно. И приземлились в том же часу, в котором взлетали, и дневное солнце ожесточенно плавило асфальт.

Под вечер на автомобиле, взятом в сервис-центре аэропорта, Александр Борисович въезжал в ворота Центра.

Питер был уже предупрежден о его приезде. Костя позвонил из Москвы. И Турецкого ожидал радушный прием. Старина сам вышел на площадку перед входом в офис и стоял, широко раскинув руки, приглашая Турецкого в свои медвежьи объятия.

Поднялись на второй этаж, где Реддвей устроил свой просторный кабинет. Прежде, как помнил Александр, он был на первом.

– А почему теперь здесь? – удивился он, зная, что Питер больше всего не любит куда-то ходить, подниматься, вообще перемещаться в пространстве.

– Чтобы не расслабляться, Алекс! – многозначительно потряс тот толстым, как добрая сарделька, указательным пальцем.

Уселись, Турецкий поставил у ног сумку с сувенирами. Рядом – кейс.

– Ну? – нетерпеливо, как ребенок в Рождественскую ночь, с ходу заявил Питер.

Ясно ж, на что он намекал.

Вручение подарков происходило под громогласный, раблезианский хохот человека-горы. Он обнимал бочонок с колбасой как дитя, покачивая и прижимая к груди, а глаза его жадно поглядывали на серебристую струйку, льющуюся из петушиного горла в стакан для виски. Наконец он успокоился и заявил, что Алекс, если у него имеется такое желание, может остановиться в своем бывшем номере.

– Он что, так и не занят? Может, стал мемориальным? – с юмором поинтересовался Турецкий.

– Ты помнишь, у нас было два места, где мы могли говорить спокойно: у меня и у тебя. Поэтому иди к себе, приготовься к обеду, а потом отправимся к тебе и будем обсуждать то, что меня просил обсудить с тобой наш друг Костя. Такой план на вечер.

– Слушаюсь, мой генерал! – Турецкий лихо кинул два пальца к виску.

…Питу не надо было ничего объяснять. Он понял суть после нескольких первых же фраз, произнесенных Турецким. Широким жестом остановил Александра.

– Я думаю так, – заявил он. – Наш друг Костя прислал тебя, чтобы ты уговорил старину Пита продегустировать…

– Скорее, провентилировать, – поправил тактично Турецкий.

Реддвей на миг задумался, кивнул и продолжил:

– Да, можно и так… – Он поднял голову и посмотрел на огромные лопасти вентилятора над собой, сделал несколько круговых движений толстым пальцем. – Провентилировать, – повторил со вкусом, – какая сволочь могла наехать на вашу субмарину, так?

– Может, и не сволочь, Пит. Бывают же и просто ошибки.

– Да, бывает все… Я почему угадал? В эти дни слишком много высказано предположений, оправданий, обвинений, но еще никто не сказал ничего конкретного. Между прочим, если быть справедливым, уж я-то знаю, что за тридцать последних лет произошло порядка двух десятков столкновений наших субмарин с вашими…

– Ага, и более десятка в непосредственной близости от нашего побережья. Вблизи баз и на полигонах. Так что нет ничего удивительного.

– Алекс, я глубоко сочувствую вам. Мне искренне жаль, что случилась такая трагедия и погибло много людей. У нас еще будет возможность при расставании поднять, как ты говоришь, за их память. Но я хочу сказать вот что. Сегодня ночью, когда ты будешь спать, я пойду на связь с Вашингтоном. Но ты помнишь наш прежний уговор?…

– Да, Пит, и не требую от тебя невозможного.

– Мы понимаем друг друга. А теперь расскажи подробно о наших друзьях в Москве…

Утром следующего дня, во время завтрака, Реддвей был спокоен и даже благодушен внешне. Ел с обычным жадным аппетитом. Разговор касался мелочей, главным образом общих знакомых в России и Соединенных Штатах. Турецкий ждал, зная, что Реддвей во время еды не терпит никаких служебных дел. А когда закончили и перешли из кафетерия – через мост – в корпус, где находился кабинет Пита, чтобы спокойно покурить после завтрака – Пит свою неизменную сигару, а Турецкий традиционный «Честерфилд», непочатую пачку которого Реддвей подвинул к Александру – тоже помнил его вкус! – наконец состоялся деловой разговор.

– Я постарался, Алекс. Беседа была не очень легкой, но ты же знаешь своего друга, старину Пита! Нет такой щели, Алекс, куда бы он не смог протиснуть свое большое и жирное тело! – Реддвей довольно рассмеялся. – Они долго упрямились, ничего не скажешь. А было вот что. Помимо разведчика там, на Баренцевом море, находились еще две наших субмарины типа «Лос-Анджелес». Они гораздо меньшего водоизмещения, чем ваш «Сокол». Газетчики кое в чем правы: мы наблюдали. Но одна из субмарин слишком близко влезла в район, где проводилось бомбометание. Понимаешь? Сунула нос, и ей довольно крепко досталось за это любопытство. Это та самая, которую потом ремонтировали под Бергеном. Но, Алекс, ни одна, ни другая не таранили вашу субмарину. Не было этого, Алекс, хотя многие факты пытаются говорить об обратном.

– Значит, могла быть третья лодка, Пит?

– Это уже вопрос не ко мне, Алекс, – вздохнул Реддвей. – Честно говоря, мне очень жаль, что твой вопрос разрешился так скоро. Теперь ты улетишь в Москву, и никто не скажет с уверенностью, когда мы сможем встретиться… Если была третья лодка, Алекс, то она не имела никакого отношения к нашим военно-морским силам. Впрочем, Британия полностью исключает свое присутствие во время ваших учений.

– Ну хоть это… И на том спасибо, Пит. Я тебе верю.

– Я заявляю это, Алекс. А ты меня достаточно знаешь… Но если ты не против, то я, пользуясь твоим присутствием здесь, тоже хотел бы сказать два слова по поводу одной проблемы.

– Слушаю тебя.

– В Москве, как меня проинформировали, задержан один наш коммерсант, которого подозревают в шпионской деятельности. Мне сказали, что в прошлом он служил в военно-морской разведке Соединенных Штатов, но давно отошел в сторону. А сейчас его фирма сотрудничает с Пенсильванским университетом в области некоторых прикладных исследований. Достаточно мирная профессия, Алекс. Но вот он задержан в то время, когда покупал у российской фирмы чертежи изделия, которое уже было достаточно широко обнародовано и в прессе, и в тематических изданиях, которые можно без труда приобрести в книжных магазинах. Я не знаю всех тонкостей, Алекс, но мои бывшие коллеги очень озабочены. Они не хотели бы, чтобы какая-то нелепая случайность могла скомпрометировать наши заметно улучшающиеся отношения. К тому же, Алекс, вам известно, что в нашей стране грядут новые президентские выборы. И конфликты такого рода не будут способствовать стабилизации отношений вашего государственного руководства с новой американской администрацией. Я просто обращаю внимание, Алекс, на некоторые трудности, которые мы сами себе создаем. Да?

– Я немного в курсе, Пит. Но этим делом, насколько я слышал, занимается Федеральная служба безопасности. Это, как говорится, немного другая епархия. Ну, другой монастырь. Со своими условиями работы, понимаешь? К примеру, как если бы ты в своем недавнем прошлом попробовал бы что-то советовать тому же ФБР. Кажется, все делают одно дело, защищают безопасность, но ведомства разные.

– Да, я понял. Но ты все-таки постарайся передать мои слова нашему другу Косте. В конце концов, последнее решение остается за Генеральной прокуратурой. Или – президентом?

– Я думаю – последнее.

– Тогда я могу только повторить: мне жаль, что ты так быстро покидаешь меня.

– Во всяком случае, поужинать вдвоем мы еще успеем, – улыбнулся Турецкий…

Казалось бы, эта тема закрылась, но вечером – а у Турецкого был билет на первый утренний рейс в Москву, – за ужином, Пит снова, как бы невзначай, вернулся к ней.

Заговорил о том, что в нелегкой сегодняшней ситуации самое важное – это полное доверие между людьми и государствами, особенно такими могучими, как Штаты и Россия. И это все пустые разговоры, что русские ослабели, потеряли престиж в мире, нет, у великих держав так не бывает. И конечно же не может какой-то там коммерсант внести раздоры между странами, но тем не менее общая атмосфера, конечно, – хочешь не хочешь – изменяется не в лучшую сторону.

Крепко, видать, насели бывшие коллеги на старину Пита. Ни для кого не тайна, кем является гость Реддвея. А теперь они знают и зачем он, собственно, прилетал. И каким делом занимается, тоже знают. Да и Влад ляпнул не по уму – насчет того, кто вычислил Дроуди. И Питу это наверняка доложили. Вот он и проверяет своего гостя на «вшивость» – друг или не друг? Скажет правду или нет?

– Я догадывался, что мы вернемся к этой теме, Пит, – сказал Турецкий. – Но поначалу просто не готов был раскрыть тебе всю подноготную. Ты знаешь смысл этого слова.

Пит важно кивнул.

– И еще я тебе благодарен, как другу, что ты не стал утром настаивать и тянуть из меня жилы. А теперь послушай, в чем дело. У вашего Дроуди был далеко не мирный бизнес, это уже установлено. Но… как мы говорим, не пойман – не вор. И все, вероятно, обошлось бы для него, если бы он только этим и ограничился: ну купил чертежи секретной торпеды, смылся и – гуляй! Однако между покупателем и продавцом возник конфликт – кто кого обманул, мы сейчас разбираемся. Но в результате продавец оказался убитым. Хотя было достаточно ловко сымитировано самоубийство. Не касаемся сейчас и этого вопроса. Получив наконец требуемое, Дроуди решил попутно избавиться и от последнего свидетеля сделки. И хотел отравить женщину, которая передала ему недостающие материалы. Но был арестован.

– Однако, Алекс, насколько мне стало известно, этот акт был как бы… инспирирован, да?

– Извини, я забыл сказать тебе, что Федеральная служба безопасности задолго до этого наблюдала за Дроуди. Причина? Его навязчивый, пристальный интерес к нашим секретным разработкам оборонного значения. А взяли его, что называется, «на горячем». Женщина сама созналась, раскаялась, дала признательные показания. А все дальнейшее будет, я думаю, зависеть от поведения самого Дроуди. И в конечном счете, как ты верно заметил утром, от наших президентов.

– Спасибо, Алекс, – удовлетворенно кивнул Реддвей. – Нет, я просто уверен, что мы не зря вместе работали. И будем, Алекс, у меня нет никакого сомнения. Наверное, я сам отвезу тебя утром в аэропорт.

– Пит, я же абонировал машину!

– Ее доставят туда, куда ты скажешь, это не твоя забота, Алекс…

…Обратная дорога показалась легкой и скорой.

Турецкий поглядывал в иллюминатор на разорванные кучевые облака под собой, видел в промоинах далекую однотонную землю, а из головы никак не выходили слова Пита, процитированные им на прощание из Библии:

– Кто прольет кровь человеческую, того кровь прольется рукою человека: ибо человек создан по образу Божию; вы же плодитесь и размножайтесь, и распространяйтесь на земле, и умножайтесь на ней…

У Пита была зверская память на подобные вещи.

И теперь, отхлебывая виски, которое сунул ему на дорожку старина Пит, Александр размышлял о том, что Господь Бог, находясь, вероятно, на такой же высоте, напутствовал Ноя в его нелегкую дорогу в будущее, в мировую память, в историю.

Интересно другое: как же Он мог разглядеть с такой высоты и старика Ноя, и его сыновей, положивших начало новой цивилизации? Впрочем, сама постановка вопроса была в корне неверной и даже вредной. Ибо Богу изначально все ведомо и все видно. Раздвинет Он облака и скажет непонятливому дураку: ну не нравишься ты Мне, понял?… А ты, дурак, не рыпайся и не строй дома, если про тебя все заранее известно… и ни один твой дом и часа не простоит на земле.

Виски было очень неплохим, оттого и мысли – несколько возвышенными и летучими.

Но суровая правда жизни призывала вниз, на землю, где люди продолжают обманывать и убивать друг друга, почему-то надеясь, что Бог простит… Или уже ни на что не надеясь? Полагая, что сам с усам? Что всех обведешь вокруг пальца? Объегоришь?…

Нет, господа хорошие, на всех вас найдется управа. Может, не сегодня. Это – как камень ляжет…

А уж Мухтар постарается!

С этой здравой мыслью Александр Борисович Турецкий и заснул.

Исход дела был ему, в общем, ясен.

Истина всем нужна. И не все ее боятся. Потому военные не зря волнуются. Кто-то хотел бы списать на врага, который, как известно, не дремлет. Кто-то продолжает считать, что это свои же и влепили торпеду в собственный корабль. А кто-то знает правду, но не желает, чтобы ее узнали и остальные. Пока же хорошо уже то, что до международного вооруженного конфликта дело не дойдет.

Значит, все-таки трагическая цепь случайностей?

Меркулов внимательно слушал подробное сообщение Турецкого, сумрачно кивал и прихлебывал давно остывший чай. Александр не совсем понимал его реакцию. И, закончив доклад, стал ожидать ответа.

– Наш генеральный, – наконец соизволил заговорить Костя, – завтра, по всей вероятности, будет докладывать президенту о том, как продвигается расследование. В этой связи тебе придется кое-что повторить еще сегодня. Он знает, что ты уже прилетел, и тоже ожидает твоего сообщения. На всякий случай надень завтра свой парадный мундир. Я ничего не могу исключить. Возможно, и нас с тобой пригласят. Вячеслав по моей просьбе уже сделал краткую выборку, я посмотрел и снова убедился, что работа проделана достойная. Да, кстати, дело Дроуди пока не обсуждается. Видишь, и особая заинтересованность в нем Питера лишний раз показывает, что все они готовы вмешать сюда политику. Но мы постараемся не дать им этого сделать. Есть уголовное дело, которое потребует внимательного дальнейшего рассмотрения, и поэтому торопиться мы не будем. Касаемо же американских подводных лодок, ну что ж, я готов поверить нашему другу Питеру. Ибо никто не заинтересован в разжигании конфликта. И еще я тебя хотел попросить, Саня, вот о чем. Сразу после доклада у генерального съезди-ка, братец, в Ясенево, знаешь, кто там обосновался?

– А то! И что, меня там ждут?

– Да, и готовы кое с какими данными познакомить. Но вовсе не для того, чтобы ты с ходу взял да и отказался от основной своей рабочей версии. От той поганой торпеды, с которой все и началось. Считай, что это тебе для сведения. Впрочем, ты и сам поймешь. А теперь собирай свои материалы и пойдем…

Генеральный прокурор так же, как и Костя, не перебивая и не задавая встречных вопросов, внимательно выслушал сообщение Турецкого, потом переглянулся с Меркуловым и заметил:

– Да, мне тоже представляется, что командировка Александра Борисовича небезуспешна. Константин Дмитриевич вас предупредил, Александр Борисович, о том, что завтра с утра надо быть готовым к поездке в Кремль?

– Предупредил.

– Надеюсь, у вас нет возражений? – улыбнулся генеральный.

– Почту за честь.

– Приятно слышать. Тогда вы свободны. Константин Дмитриевич, задержитесь, пожалуйста, ненадолго.

– Езжай, – сказал Костя Турецкому и почти незаметно подмигнул.

Через полчаса Турецкий подъехал к проходной комплекса Службы внешней разведки. Предъявил удостоверение, и охранник, открыв ворота, показал, куда следует припарковать машину. Оставив водителя дожидаться, Турецкий отправился к одному из зданий, на которое указал все тот же охранник.

Видимо, он успел позвонить, потому что у подъезда Александра Борисовича встретил вежливый молодой человек и попросил следовать за собой. Поднялись лифтом, потом прошли несколько коридоров. Наконец уперлись в дверь, на которой не было ни номера, ни фамилии.

Навстречу Турецкому поднялся из-за письменного стола пожилой мужчина с седыми висками, но иссиня-черной шевелюрой и представился:

– Сергей Николаевич, – и кивком отпустил сопровождающего. – Я разговаривал с Константином Дмитриевичем по поводу одного интересующего вас вопроса, Александр Борисович. Константин Дмитриевич попросил проинформировать вас. Хочу предупредить, что сообщенная вам информация не подлежит распространению. Это исключительно для сведения. Не больше. И ссылаться на нее также нежелательно. И знать ее даже вашим ближайшим коллегам тоже необязательно. Вы меня понимаете? – Сергей Николаевич обаятельно улыбнулся.

– Я понял вас. Мне следует дать подписку?

– Нет, ну что вы! Достаточно того, что вы меня правильно поняли. Так вот в чем дело. Мы получили сообщение источника о том, что неделю назад в небольшой норвежский порт Харстроумен, это на севере страны… – Сергей Николаевич подошел к стене и, отодвинув в сторону занавеску, открыл огромную карту Северной Европы. Маленькой указкой, не глядя, ткнул над собой. – Это вот здесь, в районе залива Аннфьорд. – Вернулся к столу и сел, сложив руки перед собой. – Поздней ночью… Вы бывали на Севере?

– Там – нет. На нашем – случалось.

– Ну тогда, я думаю, вы примерно представляете, какие в это время года ночи. Так – ни то ни се. Вроде и светло еще, но – август! Так вот в этот маленький порт, не приспособленный для стоянки крупных военных судов, тем более подводных, вошла, как вы, вероятно, уже догадались, подводная лодка. Никаких опознавательных знаков, без огней и ничего такого, что могло бы даже косвенно указать на ее происхождение или страну приписки. Сопровождал лодку большой рыболовный траулер под флагом Норвегии. Повторяю, это произошло поздно ночью. Утром же, когда удалось проникнуть в порт, выяснилось, что никакой траулер, тем более под норвежским флагом, сюда не заходил. Не оказалось и подводной лодки. Все старания выяснить ни к чему не привели. Ответственные лица в порту утверждают, что ничего подобного не было, но туманы, которые спускаются под утро со скалистых, обрывистых берегов, вполне могли принять форму чего-то вещественного, которое при соответствующей фантазии можно принять и за очертания судов. Любопытно также, что о присутствии двух судов в порту свидетельствуют и местные рыбаки, готовившие свои суденышки и находившиеся поблизости. Норвежская полиция по этому факту «массового гипноза» начала расследование. Закономерен вопрос: для чего я вам все это рассказываю?

– Естественно.

– Среди свидетельств, о которых сообщает источник, имеются и такие. Подводная лодка странного черного цвета имела в носовой части явные повреждения, типа грубых соскобов, на что указывали более светлые по тону полосы.

– И это все?

– Ну, пожалуй, еще один факт: заход состоялся ровно через семь дней после аварии на «Соколе».

– Вы верите вашему источнику?

– Тогда зачем же бы я позвонил Константину Дмитриевичу? – Сергей Николаевич широко улыбнулся и сделал движение, будто собирается подняться. Турецкий понял и встал сам.

– Благодарю. Нечто подобное, кстати, уже высказывалось в прессе, – сказал он, пожимая руку хозяину кабинета.

– Мы внимательно читаем газеты, – еще шире улыбнулся Сергей Николаевич. – Всего вам доброго. – Он нажал на кнопку возле телефонного аппарата. Вошел молодой человек. – Проводите, пожалуйста, нашего гостя. И попросите водителя подать машину прямо к подъезду. Мой горячий привет Константину Дмитриевичу, – добавил уже Турецкому.

…Турецкий ехал домой, а в голове пульсировала только одна здравая мысль: «Ну черт бы вас всех побрал!…»

Но уже из дома, немного успокоившись, решил позвонить Косте.

Тот тоже оказался дома и сразу взял трубку.

– Ты-то сам в курсе? – с ходу спросил Турецкий.

– Конечно.

– И что?

– Саня, – скучным голосом после короткой паузы ответил Меркулов. – Я же тебе сказал: для сведения. Не больше. Умным людям достаточно и намека. Или ты расслабился в Альпах?

– К сожалению, не успел.

– Ну вот и прекрасно. Да, кстати, сегодня подтвердили необходимость нашего присутствия. Так что не забудь парадный мундир… хотя у тебя другого-то пока и нету. И не тушуйся, ты свое дело сделал и все точки расставил. Ну конечно – торпеда! Так что не стоит краснеть.

– Костя, можно глупый вопрос?

– Если совсем глупый, то… не знаю, а так?

– А как же народ?

– Почему, не такой уж и глупый… Вот поднимем, Саня, со дна морского… Впрочем, боюсь, это произойдет очень нескоро. Но могу сказать с почти стопроцентной уверенностью, что твой доклад наверху воспримут правильно. И значит, главное ты сделал. Отдыхай пока…

Content

Фридрих Евсеевич Незнанский
Договор с дьяволом

Часть первая

Глава первая. КУРОРТНЫЙ РОМАН

Глава вторая. НЕПЫЛЬНАЯ РАБОТЕНКА

Глава третья. ЛЮБОПЫТНЫЕ ПУСТЫШКИ

Глава четвертая. БЕСПОКОЙНЫЕ КЛИЕНТЫ

Глава пятая. НОЧИ БЕЗУМНЫЕ…

Глава шестая. РЕВНИВАЯ ХАНУМ

Глава седьмая. ДЬЯВОЛЬСКАЯ СИТУАЦИЯ

Глава восьмая. ПРОКОЛ ЗА ПРОКОЛОМ

Глава девятая. КРУТОЙ ПОВОРОТ

Глава десятая. ВРЕМЯ ХОРОШО РАЗМЫШЛЯТЬ

Глава одиннадцатая. В БЫСТРОТЕЧНОСТИ ЖИЗНИ…

Глава двенадцатая. ВЫСТРЕЛ В СЕРЕБРЯНОМ БОРУ

Часть вторая

Глава тринадцатая. СПЕЦИАЛЬНОЕ ЗАДАНИЕ

Глава четырнадцатая. СОПРОТИВЛЕНИЕ МАТЕРИАЛА

Глава пятнадцатая. О ВРЕДЕ БОЛТОВНИ

Глава шестнадцатая. ГОРА СДВИНУЛАСЬ

Глава семнадцатая. РЕШИТЕЛЬНЫЕ ШАГИ

Глава восемнадцатая. ИСХОД