Фридрих Евсеевич Незнанский

Госпожа Сумасбродка

Глава первая БАКСЫ В ГОРШКЕ

Вадима Рогожина обнаружили во вторник, ближе к концу дня. И произошло это по чистой случайности. Супруга майора ФСБ Нина Васильевна приехала из Голутвина, где жила на даче, в Москву буквально на несколько часов. Дома у нее особых дел не было – до конца школьных каникул оставалось больше двух недель, – и перебираться в столицу, как она считала, было еще рано, пусть девочка догуляет лето, докупается, наестся до отвала лесной малины со сливками от соседской коровы.

Нина Васильевна забежала в свою квартиру на 13-й Парковой, что рядом с Сиреневым бульваром, за какой-то мелочью, она и сама потом вспомнить не могла за чем. Но торопилась, поскольку время уже шло к вечеру, а дорога на дачу дальняя.

Вторая половина августа в этом году выдалась жаркая, и, уже открывая стальную входную дверь, она сразу почувствовала, что в квартире неладно. Позже, когда приехала оперативно-следственная бригада и пожилой дежурный следователь стал ее расспрашивать, что да как, она не могла объяснить, что заставило ее бросить в прихожей тяжелые сумки и ринуться в большую комнату.

– Может, запах? – допытывался следователь.

Нина не понимала, что от нее требуется, и лишь безнадежно пожимала плечами и вздрагивала от острого запаха нашатыря – от смоченной ватки, которую совал ей под нос судебно-медицинский эксперт.

Не могла она припомнить, и каким образом удалось ей вызвать дежурную бригаду. Только при появлении полковника Караваева, начальника Вадима, и Олега Машкова, его сослуживца, этот вопрос, который был безразличен Нине Васильевне, прояснился. Ну да, совершенно растерявшись и не зная, что делать, она, видимо машинально, позвонила Вадиму на работу, а трубку взял Олег. Вот ему она и сказала о том ужасе, который обнаружила дома. Из ее почти бессмысленных выкриков и всхлипов Машков понял лишь, что произошла беда. Ему и в голову не могло прийти, как он объяснял следователю, что дело касалось Вадима, который именно в это время должен был находиться в командировке. Сегодня вторник, а они с Вадимом виделись в пятницу. И тот, кстати, просил Олега, на тот случай, если позвонит Нина, сказать ей, что он вылетел в срочную командировку и, возможно, появится теперь на даче в Голутвине только в следующее воскресенье. Если все сложится нормально. Короче, просил передать, чтоб не ждали в ближайшие выходные. Но ведь впереди – а улетать на Север он собирался лишь в понедельник – как раз и были эти выходные. Так чего б ему самому не съездить на дачу? Непонятно. Или у него были еще какие-то дела? Или он что-то знал? Или вообще ничего не знал?…

Полковник Караваев, слушая объяснения Олега, молчал и хмурился. Как-то путано все получалось у Машкова. Но полковник не перебивал.

Оставив молодую вдову на попечение судебного медика, они втроем прошли в комнату, где на широкой тахте, обложенный подушками, которые он предварительно принес из спальни, перед тем как совершить роковой выстрел в собственный висок, лежал Вадим Рогожин. Дверь была плотно закрыта.

Они внимательно осматривали место происшествия и сам труп, лежащий на тахте в какой-то странно скорченной, будто от страха, позе. Так обычно прячутся от чего-то нехорошего, опасного. Интуитивно, по-детски. Или по-страусиному: голову спрятал и думает, не видно. И еще черная запекшаяся кровавая корка на правом виске… И «макаров» в упавшей безвольно руке…

Окно было распахнуто настежь, дух здесь, по свидетельству опера из дежурной бригады, стоял тяжелый. Лето ведь, жара, в доме духота, а труп пролежал какое-то время. В общем, несчастную женщину, потерявшую всякое соображение, понять было нетрудно.

Машков и вызвал с Петровки, 38, дежурную оперативно-следственную бригаду, но после того, как доложил о происшествии полковнику. И по его же указанию попросил оперов дождаться их приезда, а до того никаких обысков в квартире не производить.

Караваев же, осмотревшись на месте, сказал следователю, что, по его мнению, этим делом почти наверняка станет теперь заниматься Управление собственной безопасности ФСБ, после чего и будет принято окончательное решение: копать дальше или выносить постановление о прекращении дела, если докажут, что причина смерти – самоубийство. Но это – потом. Пока же все присутствующие хотели разобраться, понять, что и как произошло.

Да, внешне все указывало на самоубийство. Хотя уж кто-кто, а они-то – и следователь прокуратуры, и офицеры ФСБ – превосходно знали, что сымитировать можно все, что угодно. И при этом постараться не оставить после себя никаких следов. Эксперт-криминалист, помогая им, без конца щелкал фотоаппаратом со вспышкой, фиксируя каждое их действие.

Со всей осторожностью бал извлечен из руки Рогожина «макаров» и уложен в пакет для экспертизы.

Сам криминалист еще до приезда фээсбэшников успел исползать на коленях все полы в квартире, опыляя и снимая отпечатки следов ботинок и туфель, отпечатки пальцев на мебели, дверных ручках, на кухне, поражаясь в то же время почти идеальной чистоте в доме. Нигде никакой пыли. Отсутствие немытой посуды, пустых бутылок, которые обычно указывают на образ жизни мужчины, когда он в квартире остается один. Чисто было, словно специально протерто.

Судмедэксперт наконец получил возможность заняться трупом и вызвал труповозку, чтобы отправить тело на вскрытие в судебно-медицинский морг.

Оперативники и участковый отправились по соседям в поисках возможных свидетелей.

А полковник Караваев, заметив, что Нина Васильевна, кажется, обрела наконец способность соображать, переговорил с ней и, позвонив в свою контору, отправил в Голутвин машину, чтобы там забрали и доставили в Москву девочку, оставшуюся под присмотром соседей. Допрашивать вдову было еще рано, она не могла ни на чем сосредоточиться и связно объяснить, когда в последний раз видела мужа и о чем с ним говорила…

– Ну и что? Какие будут соображения? – спросил вдруг Караваев, когда они с Машковым возвращались на службу. По привычке всех военных начальников Караваев сидел рядом с шофером и говорил с Олегом, не поворачивая к нему головы: подчиненный сам должен ловить каждое слово начальства. – Он ведь где, в Кирове должен был уже давно находиться? А он… Ничего за ним не замечал в последнее время?

– Никак нет.

– А может, он задумываться стал, а? – Караваев резко обернулся к Машкову и требовательно уставился на него. – Бывает ведь, когда человек не в себе… Не наблюдал?

Спросил так жестко, будто был просто уверен, что Машков обязательно наблюдал, но не говорит.

А что, интересно, мог ответить на это Олег? Оправдаться тем, что своих забот полон рот? Что не обращал, да и не собирался обращать на такие пустяки внимание? Но ведь полковник настаивает. Значит, это ему зачем-то нужно?

Олег изобразил напряженный мыслительный процесс и наконец сказал, что, припоминая внешние признаки поведения Рогожина в последнее время, он думает теперь, что, скорее всего, полковник прав. Да, что-то будто тяготило мужика. Или просто так сейчас кажется. Но ведь на службе не принято интересоваться, что там у тебя. Тем более что и проблем у каждого – выше крыши. Да вот хоть и самый близкий пример. И Олег рассказал, как сегодня по пути на службу заехал на случайную автозаправку, торопился, до обычной своей боялся не дотянуть. Так эти засранцы такое ему в бак залили, что машина исчихалась вся, пока он добрался до стоянки. А ведь подобных ситуаций по сотне на дню! Где ж разобраться-то?…

– Это ты прав, – согласился начальник. – А с бабами у него было что-нибудь? Ты не стесняйся, теперь-то уж дело прошлое.

Олег еще подумал, потом тяжко вздохнул и ответил:

– Ну, жену его вы видели, Александр Петрович. От таких вроде не бегают, хотя… А может, она стерва, каких мало?… А с другой стороны, как говорится, в той же курилке, когда находится минутка перекинуться тем, другим, ну и о бабах, конечно, тоже, как без них? Но он не поддерживал, нет…

Полковник вдруг непонятно почему хохотнул. Но потом сказал, снова не оборачиваясь:

– Ну, раз уж такой записной бабник, как ты, Олег, не замечал, значит, по этой части у него чисто.

– Обижаете, Александр Петрович, – без всякой обиды протянул Олег, – ну какой же я бабник? Так, бывает иной раз, сбегаешь давление скинуть и – обратно в конуру. Так я ж человек неженатый, мне вроде и не запрещено.

– Да ладно, что ж я, не понимаю? Сам не бегал? Не было баб, говоришь? Ну, значит, и не было. Так и запишем… А дома-то ты у него бывал?

– Да нет, Александр Петрович, не доводилось. Мы же не приятельствовали, так, слово за слово, не больше.

Машков не лукавил. Его отношения с Вадимом не выходили за рамки обычных служебных. А служба, как известно, не рекомендует особую доверительность, хотя и предполагает некоторую корпоративность. Поэтому они не дружили, как принято говорить, домами: Вадим имел семью, а Олег о ней и не задумывался, пользуясь многочисленными возможностями, какие невольно предоставляла его профессия. А возможностей этих в чисто житейском плане было и в самом деле немало.

Начать с того, что сотрудники Управления по контрразведывательному обеспечению кредитно-финансовой сферы, и особенно его оперативного отдела, возглавляемого полковником Караваевым, имели практически свободный доступ на всяческие тусовочные мероприятия, которыми так богата «светская жизнь» нынешней элиты российского общества, как она сама себя именует. Название Департамента экономической безопасности, куда входило и управление, звучало куда как понятно для большого бизнеса – начиная от мелких клерков с дилерами и кончая самими олигархами новейшего отечественного розлива. Могучая служба! А перспективы! Поговаривают даже о превращении ее в самостоятельную Федеральную службу, куда войдут также и соответствующие управления из МВД, Службы внешней разведки, финансовой полиции и так далее. Словом, силища!

На практике же – и касательно конкретной личности Олега Николаевича Машкова – все выглядело примерно так.

Многочисленные подруги, любовницы, спутницы богатеньких «буратин», которым уже давно осточертели тусовки, пьянки, мелкие и крупные разборки, одним словом, все эти герлы с интересом отмечали симпатичного молодого человека со скромными манерами и иронически вспыхивающими глазами, который не лез в центр компании, не участвовал в скандалах, а был спокоен, доброжелателен к окружающим, о которых знал массу любопытных фактов, очень напоминавших досужие сплетни. У одних он вызывал естественное любопытство, у других – не только. Пожалуй, нашлось бы немало состоятельного народа, готового охотно заплатить за некоторые секреты, коими владел этот не бросающийся в глаза молодой человек. Олег же с изрядной долей вполне нормального цинизма, присущего всей нашей жизни, готов был признаться, что тайнами, которые стоят очень дорого, он пока не владеет, значит, рано зарываться. А против «немногого» сперва протестовала совесть – мол, продаваться по мелочовке – последнее дело для мужика. А потом… Курочка ведь тоже по зернышку клюет, да сыта бывает. И главное здесь что? Постоянно держать ушки на макушке – не пересолить, не переперчить, не выдать по ошибке белое за черное, и так далее. Но вместе с тем, делая многозначительный вид и вешая той же вспыхивающей от восторга девице лапшу на ушки ее распрекрасные, можно отлично пользоваться ее благосклонным вниманием. Заводя при этом новые, не менее занимательные знакомства и переходя из рук в руки от одной скучающей красотки к другой. Ну чем не жизнь? И каждый остается при своем, никто никому ничего не должен, все довольны, а кто остался неудовлетворен, тому Бог простит…

Но ни о чем таком, разумеется, Олег своему начальнику не сказал. Незачем. А впрочем, нельзя исключить, что полковник и без него все отлично знает.

Зато без всякой подсказки Олег уже догадался, что Вадим с его достаточно жестким характером, который иногда заметно проявлялся, вряд ли самостоятельно пустил бы себе пулю в башку. И это могло означать лишь одно: его взяли в крутой оборот. То есть должна была иметь место полнейшая безнадега. Но Вадим не казался отчаявшимся. Хмурым – это да, бывал. И семья здесь ни при чем, тоже ясно, иначе Нинка бы не убивалась так.

– А как у него в последнее время было с финансами? – вдруг перебил мысли Олега новый вопрос полковника.

Олег пожал плечами. Разговоров на эту тему у него с Вадимом не было. Так и сказал. Но, подумав, добавил, что если бы, к примеру, тот же Рогожин крупно погорел на чем-нибудь, что-то там задумал, влез в долги, а его прижали и поставили на счетчик, как это сплошь и рядом нынче происходит, опять же в нашем положении имеется масса способов разобраться по-тихому, а кредитор еще и спасибо скажет.

– Ну ты давай, брат, не очень, – недовольно пробурчал полковник. Наверное, не хотел, чтоб подобные соображения высказывались при водителе.

– Да я так… В предположительном плане. Ведь при обыске мы никаких денег у него не нашли. Я имею в виду – больших. А эти – он же командировочные получил! Жалкие копейки. С такими не то что в командировку, в пивную не пойдешь.

– Вот и я тоже думаю… – Но думал начальник явно о своем и говорить про то не собирался. – Ты вот чего. Ты дачу его знаешь?

– Так откуда ж? Не бывал там.

– Тогда слушай мое указание. Сейчас приедем, возьмешь парочку ребят, криминалиста, ну, короче, все, что нужно, и вали в этот гребаный Голутвин. Я Тимошенко позвоню, чтоб он не торопился с девочкой, вас там дождался. Дача у него своя?

– Во всяком случае, он не говорил, что снимает. Да потом, так далеко и не снимают. Бензину не напасешься. А на электричке…

– Но у него ж нет машины.

– Так точно. Я его сам однажды на Казанский вокзал подвозил.

– В общем, объяснять тебе нечего. Произведешь обыск. И чтоб завтра же у меня были все протоколы, акты экспертиз – все, понятно?

– Медицина не успеет, Александр Петрович.

– А ты поторопи. Нажми… Ох, чую, что уже завтра придется мне идти к Юрию Ивановичу… Неприятное дело.

Юрий Иванович Самойленко был генерал-майором ФСБ и руководил Управлением собственной безопасности. И для тех, кто имел с ним служебные контакты, был человеком малоприятным – въедливым, настырным и напрочь лишенным чувства юмора. Как говорится, в худших традициях.

– Так мне что, прикажете переключаться?

– Кто тебе сказал? Сам надел хомут на шею.

Караваев опять обернулся к Машкову и посмотрел на него так, что Олег понял: нет у него тайн от полковника, на три аршина тот видит под ним.

– Поэтому, – продолжил Караваев, – ноги в руки и действуй в установленном порядке.

– Слушаюсь, товарищ полковник… Поздновато уже.

– Фонари возьмите.

И непонятно было, пошутил полковник или сказал всерьез.

Добротный деревенский дом-пятистенок, который Рогожин именовал своей дачей, находился не в самом Голутвине, то есть в городе Коломне, а на противоположной стороне Москвы-реки, впадавшей здесь в Оку, на краю поселка Сергиевский. Перелесок, отделявший поселок от реки, тянулся вдоль всего берега – пологого и песчаного. Конечно, раздолье для ребятни. На правом, обрывистом берегу Оки торчали заводские трубы, высился мощный корпус элеватора и поднимал этажи один из крупнейших подмосковных городов с развитой промышленностью, гремящими трамваями и всеми прелестями городской жизни. А здесь, у Рогожина, было по-деревенски уютно и спокойно.

Дом окружал немолодой уже сад, в котором зрели крупные антоновские яблоки, а вдоль длинного, покосившегося кое-где дощатого забора кустилась когда-то, вероятно, культурная малина, давно превратившаяся в плодовитого дичка.

Дом со всеми строениями достался Вадиму в наследство после смерти родителей еще в начале девяностых годов. А теперь он постепенно, как бы сам по себе, приходил в упадок. Хозяином был Вадим, видно, так себе, Нина его, коренная москвичка, – тем более. Ветшали пристройки, в которых когда-то содержались и корова, и поросята, и птица всякая. Чтобы понять это, не требовалось быть специалистом в сельском хозяйстве, достаточно беглого взгляда. А Рогожины, по словам прибежавшей соседки, у которой коротала время восьмилетняя Катенька, мама которой уехала в Москву к папе и обещала привезти гостинцев, умели разве что отдыхать. Соседка была чрезмерно любопытной и словоохотливой. И Олег, понимая, что ситуация довольно сложная, постарался максимально сжато изложить Клавдии Михайловне причину, но которой вот так неожиданно прибыла сюда целая бригада серьезных людей из управления, в котором работал Вадим Арсентьевич, да, уже теперь только работал, так можно сказать, поскольку погиб он – взял на себя такую смелость Олег – при не совсем выясненных в настоящий момент обстоятельствах. Но обсуждать эту тему, особенно с другими соседями, и тем более при ребенке, не стоит – может повредить делу расследования обстоятельств. Олег многозначительно посмотрел на пожилую женщину, и та скорбно поджала губы. Но было заметно по ней, что долго сия тайна не сохранится.

А сама соседка показала приехавшим мужчинам, где находятся ключи да где что лежит и стоит. Она же открыла двери, провела людей в дом, потом в сараюшки, даже в погреб сводила, еще с весны набитый утрамбованным снегом, присыпанным соломой, чтоб медленнее таял. Показала на крынки и банки с молоком, со сметаной. Зачем? Может, свою честность демонстрировала, кто их знает, этих бабок…

Оперативники тем временем постарались в буквальном смысле перетряхнуть весь дом, сохраняя при этом все-таки относительный порядок – свой же человек жил. Но трудно искать то, о чем и не догадываешься. Тем более что достаток – что в московской квартире, что здесь, по сути, в деревне – был так себе, без особых излишеств. Они продолжали шарить, торопились, ибо уже вечерело, а задерживаться здесь до темноты никто не хотел. Вот и девочку еще требовалось доставить к матери.

Словом, пока оперы трудились, Олег расспрашивал Клавдию Михайловну о Вадиме, о его супруге, о родителях Рогожина – чем занимались, как жили. И по всему выходило, что ничего такого, на что следовало бы обратить внимание, не было. Нормальные люди, обычная семья, в которой если кому и повезло, так это Вадиму – у него и служба серьезная, и деньги вроде водились, хотя он не имел собственной машины или каких-то излишков, однако ни в чем себе Рогожины – по деревенским, естественно, понятиям – не отказывали. А что не тянутся к хозяйству, так что ж, это дело тоже понятное, ихняя жизнь – в Москве, а тут только отдыхают, и правильно.

В таком духе тянулась неспешная речь, и Олег, честно говоря, стал уже уставать от бессмысленности своего занятия. Ну о чем еще говорить, если уже давно все ясно! И всякий раз сам же останавливал себя: все – да не все! Иначе по какой причине оказалась у Вадима пуля в голове?…

Он продолжал расспрашивать: бывали ли здесь гости, известно ли, кто такие, чем занимались – поди сплошные купанья, рыбалка да шашлычки у воды?

И тут соседка вдруг вспомнила, встрепенулась даже. Ну точно, были как-то гости, двое – мужчина и женщина с ним, такая вся симпатичная, веселая, загорелая, и с сумочкой соломенной, плетеной. А Нины как раз дома и не оказалось, она с Катенькой на автобусе в город ездила, на рынок.

– И что же они? – насторожился Олег.

– Кто, Нинка-то? – не поняла Клавдия Михайловна. – А я ей сказала, что вот, мол, навещали тебя… Ну, описала, как они есть. Не, она так и не вспомнила. Говорит: небось к Вадьке.

– Я как раз про этих гостей и хотел уточнить, – вклинился Олег.

– А чего уточнять-то? – удивилась женщина. – Подождали они тут, покрутились, ожидаючи, да и усвистали себе. Им-то чего, – захихикала Клавдия Михайловна, – у них дело горячее. Не, так и не дождались.

– Может, они в дом заходили?

– А чего там делать? Без хозяев-то! Я им своего молочка вынесла. Попили, спасибо сказали. Мужик-то ейный еще покурил, а после все не знал, куда окурок-то бросить. Так плюнул, значит, смял и в карман себе сунул. Вежливый.

– И долго они были?

– Дак сколько? – задумалась Клавдия Михайловна. – Нинка-то на двухчасовой пошла… Туда-сюда, к шести поди и воротилась. Не одна ж, с Катюшкой, шибко не побегаешь. А эти уже, значит… С час посидели. Может, с полчаса, да.

– В дом точно не заходили?

– Так ведь заперто же! Я еще спросила, вижу не чужие, опять же про жену Вадима Арсентьича интересовались, про Нинку, стало быть… Может, говорю, отпереть вам, в дом зайдете, я, где ключи, знаю. Нет, говорят, спасибо. – Это она, дамочка, значит, говорит… Я ж вижу: вежливые. «Пойдем мы, видать, не дождемся». Ну и ушли вон туда, по дороге.

– Они что же, пешком пришли? Не на машине?

– А вот и не знаю. Может, была, да я не видала. Только фыркнуло и – нету.

– Машина, что ли, фыркнула?

– Может, и машина, – пожала плечами соседка. – Тут мимо много ездиют.

– А вы за молоком куда ходили? – небрежно поинтересовался Олег. Он подумал, что соседка вполне могла угостить молодую пару и хозяйским молоком – вон его в погребе пей – не хочу! А оттуда веранда хорошо просматривается.

– Так к себе ж. Чего я Нинку-то грабить стану? У нее дите. А эти попили, значит, в охотку, спасибо сказали и еще десять рублев сунули. В благодарность. Не, я не хотела брать! Это что же, выходит, добрым людям и молочка не попить по жаре-то? А они настояли, бери, говорят, бабушка, все пригодится. Я и Нинке после сказала, а она смеется: «Ну ты, говорит, Михайловна, везде пенку сымешь!» Это я скажу тебе, милок, из пенок-то сметана бывает вкуснючая, язык проглотишь. Не угостить?

Олег не успел ни поблагодарить, ни отказаться, потому что один из оперативников, закончив дела в доме, переместился теперь на веранду. А ее от комнат отделяла крохотная прихожая, обычный закуток, который делают, чтоб сохранить зимой тепло в доме – метр на полметра, даже и не помещение. Но сбоку, на стене, было несколько полок, на которых стояли цветочные горшки – один в другом, какие-то бутылки и пузырьки, баночки, щетки и прочая мелочь. В одном из обливных горшков торчал высохший стебель неизвестного растения. Вот походя оперативник дернул за этот стебель, и тот легко вылез из цветочного горшка – вместе с комком ссохшейся в камень земли. Так же мимоходом опер достал горшок с полки и заглянул в него…

– Эва! – чуть погодя воскликнул он и ошарашенно посмотрел на обернувшегося к нему Олега. – Олег Николаич, ну-ка гляньте сюда!

– Это у них перчик был. Домашний. Ох и злющий! – тут же объяснила всезнающая соседка. – Не уберегли. А я себе, помню, стручок срезала, да семечки посадила. Так теперь у всех соседей есть, а у них, у хозяев, одна хворостина, на память. – И она укоризненно покачала головой, осуждая такую бесхозяйственность.

– Так, – сказал Олег, взглянув на дно горшка. – Ставь сюда и быстро зови эксперта-криминалиста. – И сам же крикнул: – Илья Захарыч, пожалуйте к нам! Клавдия Михайловна, – обернулся он к соседке, – кто у вас тут поблизости не болтун? Ну чтоб помолчал о том, что увидит, а?

– Так… – растерялась она, – моего можно кликнуть.

– Ну кликните, а сами-то не уходите. Вы нам понадобитесь как свидетельница. Как понятая, ясно?

– Господи! А чего случилось-то? – перепугалась она.

– Ничего, – отрезал Олег. – Увидите и распишитесь, что видели. А потом забудете. Так надо.

Пришедший эксперт немедленно надел резиновые перчатки, извлек со дна горшка плотную трубочку, перетянутую резинкой, и начал ее медленно разворачивать на глазах у оперативников и понятых. Это были деньги. Обыкновенные стодолларовые американские купюры. Правда, их подлинность должна была еще доказать экспертиза. Но сейчас все было разложено на разостланной на деревянном столе газете и сфотографировано. Сумма оказалась невеликой. Всего-то пять тысяч. Такие суммы, да и побольше, братва в задних карманах спортивных штанов таскает – не для дела, а ради развлечения. Больше разговору, чем дела. Другой вопрос: как здесь эти чертовы баксы могли оказаться? Зачем их было держать в горшке с засохшим перцем?

Клавдия Михайловна, как и ее полуглухой супруг, вряд ли догадывались о стоимости этих денег. Хотя нынче телевизор все смотрят, видели, поди. Но никакого особого удивления не выказали – разве что почему в цветочном горшке.

Купюры были не новыми, походили по рукам, значит, и отпечатков пальцев на них в избытке. Но это тоже дело экспертизы. Хуже, если на них окажутся пальчики Вадима или его супруги. А это уже в Москве станет ясно.

– Прямо Тиль Уленшпигель какой-то… – пробормотал Олег.

– Чего говорите? – спросил обнаруживший купюры оперативник.

– Это, говорю, в «Тиле Уленшпигеле» золотые флорины в цветочном горшке хранили.

– А-а, – кажется, ничего не понял оперативник. Но утвердительно кивнул. И добавил: – Это верно.

– Ну что, заканчиваем, – вздохнул Олег. – Давайте протокол, подписываем и – поехали. Уже и так припозднились. А девочке давно спать пора… Ребенок-то не виноват.

Еще раз уточнив, когда здесь были неизвестные гости, Олег вычислил, что дело происходило скорее всего в понедельник, когда Вадим уже собирался отбыть в Киров. Но не отбыл. А время его смерти теперь уточняет судебно-медицинская экспертиза.

К сожалению, ничего не получилось и с описанием гостей. Молодые, вежливые – вот и все. Никаких существенных деталей не смогла больше добавить к своей первоначальной характеристике Клавдия Михайловна, которая одна и видела-то их. Портреты не составишь.

И майор ФСБ Олег Николаевич Машков, еще раз предупредив пожилую пару о необходимости хранить полное молчание и о приезде сюда коллег Вадима Рогожина, и о неожиданной находке в цветочном горшке, дал команду трогаться в Москву.

Уже в дороге он подумал, что хитрый лис, его начальник, кажется, все-таки обнаружил кончик ниточки, за которую придется очень осторожно и аккуратно тянуть, и тогда, возможно, клубок начнет понемногу раскручиваться. А куда он покатится, одному Богу известно…

Глава вторая «ВЕРБОВОЧНАЯ УЯЗВИМОСТЬ»

Первыми, кого увидел Евгений Осетров, выйдя на площадь из здания аэропорта в Домодедове, были девочки в аккуратных белых передничках, с разноцветными бантами в косичках и с букетами гладиолусов в руках. Дружной стайкой, с подпрыгивающими за их спинами яркими ранцами, они перебегали площадь.

«Так ведь сегодня же первое сентября! – запоздало обрадовался Осетров, с улыбкой наблюдая за юными школьницами, начинавшими свою уже взрослую – увы! – трудовую биографию. – Господи, и куда наша жизнь так бежит-торопится?…» И еще он подумал, что, если бы не изображал из себя шибко разборчивую барышню – в смысле жениха, разумеется, возможно, одна вот из таких же соплюшек-щебетуний могла бы оказаться и его дочкой. Однако… что-то все получалось не так. Возраст уже к сорока подбирается, похоже, и мать стала терять всякую надежду увидеть когда-нибудь внучку. Именно внучку, и никого другого. Но матери исполнилось шестьдесят, а она все никак не может стать бабушкой. Оттого и вздохи тяжкие, и взгляды-упреки, и даже старость ранняя. Будто он один в этом виноват…

Прав – виноват… Надоело уже размышлять на эту тему, тем более оправдываться. Ну не складывается, так кто ж, действительно, в том виноват?

Мать вторично вышла замуж, когда Жене исполнилось полтора года. Отчим, которого он знал исключительно как родного отца, ибо имени настоящего мать никогда не называла и, более того, требовала и от подрастающего Жени, чтоб он не смел даже вопросов задавать по этому поводу, вкладывал в своего сына – иначе он и не говорил – всю душу. А ведь был он очень занятым человеком – крупным геологом, половину своей жизни проведшим в дальних экспедициях, а другую – за рабочим столом в Институте геологии, петрографии и прочих подземных наук, где с успехом сочетал научную деятельность с преподавательской. Правда, лекции он читал в Московском геологоразведочном институте, когда Женя еще и на свет не появился, а к концу жизни считался признанным ученым и мечтал, что парень пойдет по его стопам. Однако Женя перенял от Сергея Сергеевича лишь одну любовь – к диковинным минералам, распиленным на причудливые агатовые пластины вулканическим бомбам и, разумеется, фантастическим по красоте друзам аметиста и горного хрусталя, коими были заполнены не только полки служебного кабинета членкора Академии наук, но и все комнаты в квартире. На остальное Женина любовь не распространялась. Больше того, после школы и армии Женя без особых размышлений, да, кстати, и усилий, поступил в Высшую школу КГБ. Какие тут гены сыграли роль – и сыграли ли вообще, – он, естественно, не догадывался, а мать молчала. Ничего не сказал ему и отец – Сергей Сергеевич Осетров, чью фамилию и отчество Женя носил с детства.

Но десять лет назад Женя с матерью похоронили добрейшего старика и остались одни. Понятно, почему тосковала Галина Ивановна: семьи нет, сын вечно на службе, некому слова сказать…

Но вот однажды, не так уж и давно, у Евгения вдруг появилась некая, слабая, правда еще, надежда. А произошло все вполне обыденно, даже банально.

Коллега из смежного управления, Вадим Рогожин, с которым у Евгения были постоянные служебные контакты, спросил, какие у него, Жени, планы на вечер. Они в тот день просматривали материалы по одному очень дерьмовому делу, связанному с перекачкой финансовых средств за рубеж. Фирма была громкой – известная сибирская авиакомпания «Норд» взяла в так называемый лизинг десяток американских «Боингов», освободившись от уплаты таможенных пошлин и налогов на ввоз их в Россию. В результате компания несла бешеные убытки, дорогие машины простаивали, а всяческие неустойки выливались в сотни миллионов долларов. Было подозрение, что это не ошибки руководства акционерного общества, а хитро спланированная акция. Дело в конце концов поручили Департаменту экономической безопасности и Следственному управлению ФСБ. В объединенной группе работали и Осетров с Рогожиным.

Засиделись за материалами допоздна, и потому вопрос: какие планы на вечер, прозвучал по меньшей мере странно, уже скоро ночь. Евгений был в курсе, что семья Вадима проживает на даче, где-то под Коломной, сам Женя жил с матерью, нередко появлялся за полночь – значит, оба, по сути, никакими жесткими узами связаны не были.

Шутливый вроде вопрос, а на него такой же небрежно-шутливый ответ: а что, есть деловое предложение? Тяпнуть, что ли, по стопарю, прежде чем разбежаться по койкам?

Вадим предложил обсудить это на воздухе. Ну да, верно, кто ж в служебных кабинетах рассуждает на вольные темы!

Рогожин предложил зайти в небольшое кафе. Там и взяли по стопарику под салат из импортных невкусных помидоров. Шиковать никто не собирался. Вот тогда и рассказал Вадим об одной веселой компании, куда его однажды, примерно год назад, по-приятельски затащил Вадимов сослуживец – Олежка Машков. Точнее, было не совсем так, то есть не прямо в компанию к красивым девушкам, это уже Вадим сам потом затесался по их приглашению. А тогда они с Олегом поехали в «Метелицу», есть такой ночной клуб на Новом Арбате, где у Олега обнаружились знакомые. Вадим, конечно, не мог похвастаться тем, что является завсегдатаем подобных, прямо надо отметить, злачных заведений. Но вокруг Олега – а парень он общительный, легкий – быстро образовалась веселая компашка. В общем, понял Женя, Вадим в этой компании скоро почувствовал себя не в своей, как говорится, тарелке. И если бы не одна симпатичная девица – не развязная, нет, а просто милая такая, с добрыми глазами, которая, кажется, тоже чувствовала себя в дымном шуме не очень уютно, Вадим наверняка ушел бы, оставив Олега гужеваться – или тусоваться? – дальше. И вот как-то так получилось, что Вадим разговорился с Таней (она почти не пила, лишь слегка пригубливала шампанское) и у них неожиданно нашлись общие интересы. Она незамужняя, живет одна в большой трехкомнатной квартире неподалеку, на Старом Арбате, занимается компьютерными программами, любит шарить в Интернете. Вадим же и сам был с компьютером, что называется, на «ты». Серьезная девушка, убедился Вадим, а главное – без противной навязчивости богатеньких дур, желающих как-то устроить свою судьбу.

Засиделись в ту ночь допоздна, а потом Вадим проводил Таню до ее дома – оказалось, действительно очень близко. И дом ему понравился – старый, добротный, с коваными перилами на лестнице, с целым набором системных запоров.

Куда посреди ночи торопиться-то? Вот Таня и пригласила его на чашечку кофе, без всяких двусмысленностей. Посидели, поболтали, послушали хорошую музыку. Квартира и в самом деле оказалась огромной и довольно прилично обставленной – старина! Это все Тане досталось от родителей. Отец ее был крупным филологом, академиком и прочее. Неплохо жил. А потом Таня ненавязчиво намекнула, что завтра у нее загруженный день и хотелось бы вздремнуть перед рассветом. Вадим тут же поднялся, поблагодарил за прекрасный вечер и ушел, провожаемый ее загадочной улыбкой.

Они неделю или больше не виделись, не созванивались, и наконец он сам позвонил ей домой. Она сразу вспомнила его, посетовала, что он ее забыл, пригласила при случае заглянуть на чашечку все того же кофе.

Да, кстати, позже Олег все интересовался, понравилась ли ему Татьяна, с которой он весь вечер глаз не спускал. Вадим сухо и неохотно ответил, что ничего особенного, а он не любитель подобных компаний. На том все и закончилось. Олег больше не настаивал, с собой не приглашал, и вопрос закрылся…

Они взяли еще по стопарю, и Женя отметил, что глаза Вадима словно затуманились – задумался парень, и только полный дурак стал бы интересоваться, о чем его мысли. Точнее – о ком.

– У меня ощущение, – усмехнулся Осетров, – что ты во власти противоречий. По-русски это называется: и хочется, и колется. Не так?

Вадим хмыкнул:

– Неужто так заметно?

Женя неопределенно пожал плечами и спросил:

– Ну и что, в самом деле симпатичная… особа оказалась? А как насчет всяких там комплексов?

– Ты знаешь, именно это и удивило – ну просто никаких, как ты сказал, комплексов. Я, говорит, отношусь ко многим вещам просто. Все мы – живые люди, со своими страстями, странностями, неожиданными желаниями. Бывает, говорит, так, что вот увидел, загорелся, даже втюхался, а тебе в ответ – отвали, парень! Ну и что в результате? Неудовлетворенность, злость, а то и похуже, А если относиться к жизни попроще, почему бы и нет? Кому от этого вред?

– Хорошая философия, – поддержал Женя, чувствуя, как стопарики мягко ложатся на голодный желудок. Днем-то перехватил на ходу, и все.

– Вот и я говорю, – словно обрадовался поддержке Вадим. – Ну, словом, поболтали мы с ней на эту тему, обсудили, так сказать, всевозможные аспекты, связанные с общественной моралью, с собственным внутренним долгом… И тут вдруг она – нет, умная, конечно, девка, ничего не скажешь – заявляет о том, что, мол, если рассуждать по Канту… ну, ты помнишь это известное его выражение по поводу двух непознанных им императивов – звездного неба над головой и морального кодекса внутри себя…

– Ну ты, брат! – восхитился Женя. – С кем рядом сижу?!

– Да брось ты… – даже слегка смутился Вадим. – Это ж она… Короче, говорит, что же остается бедному человеку на этом свете, как не тяга к еще непознанному? Вот так завернула, после чего…

– После чего вы оказались в постели, – подсказал Женя, широко улыбаясь.

– Знаешь, почему я тебе это рассказал? – после короткой паузы, тоже смеясь, продолжил Вадим. – Мне показалось, что с тобой можно быть откровенным. Что-то тоскливо мне становится в нашей конторе в последнее время…

– Это случается…

Осетров видел, что с Вадимом что-то происходит. Какого рожна, как говорится, его потянуло на откровенность? Такие вещи в конторе не приветствуются, поскольку они всегда чреваты… Так что же? Провокация? Проверка? А может, ни то, ни другое, а просто устал парень, может, дома нелады, вот и поволокло на сторону, и вдруг открылись такие новые горизонты, что захотелось хоть раз в жизни излить душу… А потом всегда ведь можно сослаться на то, что был под газом, шутил там или еще что-то… Нет, заметил Женя, взгляд трезвый и серьезный.

– Ну что я тебе могу сказать, если тебя в самом деле интересует мое мнение? – осторожно начал Осетров. – Возможно, она действительно толковая баба, просто тоже немного неприкаянная. Да и где их взять-то, прикаянных? Но я – человек неженатый, мне, конечно, проще рассуждать.

– Хочешь, познакомлю? – неожиданно спросил Вадим.

– Да ты чего? – опешил Женя. – Зачем же я стану у тебя хорошую бабу отнимать?

– Ты не понял, – улыбнулся Вадим. – Я немного о другом. Дело в том, что у нее дома частенько собираются ее подруги. Они вместе учились в «Морисе Торезе», в инязе то есть. Образованная публика, работают теперь кто по важным офисам, кто в переводчиках, но главное – все, как одна, незамужние и совсем не тянутся к семейным узам. Амазонки такие, понимаешь? Но с мужиками встретиться вовсе не прочь, но при одном условии. Знаешь каком?

– Ну, интересно. С толстым лопатником, что ли?

– Не угадал. Вернее, совсем не угадал. У них, кстати, лопатники потолще наших с тобой. С умными хотят. Чтоб не просто перепихнуться при желании, а поговорить, поспорить, посмеяться… Вот она мне как-то и говорит: «Нравишься ты мне, Вадька, легко с тобой. А мы, говорит, иной раз соберемся тут, сидим, чаи гоняем, да чаще все молчим, потому что давно уже все известное сказано». И еще интересная штука. Я ей напомнил, что мы и познакомились-то на тусовке, так чего ж ей не хватает? Там народ и разнообразный, и весьма своеобразный – на выбор. Она говорит: «Нет, у них все заранее на лбу написано. Иной тебе на ушко вдруг такое ввинтит, что хоть стой, хоть падай – на шее „голда“ в палец, а по интеллекту прямо Мамардашвили какой-нибудь новый. А потом приглядишься – эй, братан, так это ж у тебя домашние заготовочки! Вот так. Экспромтики-то наизусть выученные. А туда же, блин!»

– Молодец! – искренне восхитился Женя.

– А я о чем? Вот она мне и говорит как-то, причем без всякой натуги. Есть, мол, у тебя толковые приятели? Приводи, не стесняйся. Только чтоб раздолбаями не были, этого добра повсюду с избытком. Я и подумал… Кстати, вот как на духу: это все ни к чему не обязывает, абсолютно, просто приятная компания, не больше. А все остальное, как говорится, уже ваше дело, сэр… Подружек я ее видел. Нет слов. Главное – сами не дуры. И совсем не феминистки. Просто однажды решили для себя, чего хотят от жизни, и не отступают от правил.

– А с Олегом ты не говорил на эту тему?

– Нет, не стал, – поморщился Вадим. – Хотел было уже, но потом подумал, что его интересует совсем не то, о чем мы говорим. Он – человек конкретный, опер, так сказать, в самом чистом виде. Он им будет неинтересен.

– А я, значит, интересен? – усмехнулся Осетров.

– Ты – да. Я ж в какой-то степени знаю тебя. Когда бок о бок, по сути, крутишь одно дело, человек открывается. И потом, мозги у тебя незашоренные.

– Ну спасибо. Такую бы характеристику, да в наше Управление кадров! Прямая дорога в «Лефортово»!

– В охрану, – уточнил Вадим.

– Ну не в камеру же! А что, заинтриговал ты меня. Есть такой элемент…

Вадим бегло взглянул на свои часы.

– В принципе еще не поздно, – с легким сомнением произнес он. – Давай попробуем? Тут у них аппарат должен быть. – Вадим оглянулся.

– На. – Женя протянул ему свой мобильник.

– О! Еще проще… – Вадим набрал номер, послушал гудки и вдруг просиял. – Привет, я случайно не разбудил?… А что такое? – Его лицо приняло удивленное выражение. – Да быть того не может! Ей-богу? А мы тут с моим товарищем сидим и размышляем, где бы вечерок скоротать, представляешь? Так вы, значит, не против? Ну, спасибо за приглашение, приедем.

Он отключил мобильник, убрал крышку микрофона, отдал Жене. А у Осетрова тут же мелькнула мысль, что не надо будет спрашивать номер телефона, он уже остался в памяти его мобильника.

– Ну что я тебе могу сказать? – развел руками Вадим. – Попадание, что называется, в десятку. У Таньки в гостях две подружки. Я их знаю, видел у нее. Одной, ее Ирина зовут, все наши российские топ-модели и в подметки не годятся. Настоящий суперлюкс! А вторая мадам – человек серьезный, не такой легкомысленный, как Ирка. Она вообще тоже баба люксовая, но в другом плане. Знает пять или шесть языков, работает в основном с крупными банкирами, поскольку сечет в экономике и во всех этих банковских делах. Зовут ее Еленой, но она предпочитает, чтоб Аленой, так, говорит, лучше звучит. Короче, можем взять пару шампаней, поскольку они водяры не употребляют, хотя у Таньки бар забит разнообразным добром, и поехали?

– Цветочков бы, наверное, надо? – заметил Женя.

– Это – по вдохновению. На Арбате есть все. Ну так как, решили? Или у тебя есть встречные предложения?

– Почему? Я с удовольствием. Ты так представил, что просто грех отказываться. Поедем на моей «Ниве».

– А как это? – Вадим щелкнул себя возле кадыка.

– Ноу проблем! Только ты тогда тут посиди, а я один схожу на нашу стоянку и подъеду. – И Женя потянулся за бумажником.

Но Вадим положил ладонь ему на локоть:

– Не надо, это все мелочи, я сам. А вот цветы, это уж ты выбирай. По собственному вкусу. Только учти, она терпеть не может розы, почему – не знаю.

– Бывает, – усмехнулся Женя. – Я, кстати, тоже к ним не очень. У них какой-то нынче жирный… пресыщенный, азербайджанский вид.

Вадим захохотал:

– Если только что придумал, цены тебе нет. Они поймут. А я подтвержу, что это действительно экспромт…

Все оказалось точно так, как и рассказывал Вадим, – и дом, и двери, и запоры, и старина в больших и светлых комнатах с высоченными потолками. Везде горели хрустальные люстры и бра, мягкие банкетки приглашали отдохнуть, а обстановка напоминала ту, что обожают снимать в кино про дворянское прошлое. Недоставало лишь пышных кринолинов. Однако их с успехом компенсировали не только смело открытые женские плечи, но и великолепные ноги, которые дерзко подчеркивали вызывающую, броскую красоту этих трех женщин. Естественно, все они были далеко уже не девушки, но и слово «бабы», как это мелькало в разговоре Вадима с Евгением, к ним абсолютно не подходило.

Адаптации как таковой не было. Мужчины вошли словно к себе домой…

Вот так и познакомился Женя Осетров с Аленой Воеводиной. И теперь, подходя к стоянке аэрофлотовского автобуса в сторону Москвы, подумал, что было бы очень неплохо прямо сегодня же увидеться с ней. Она, правда, собиралась куда-то уехать на недельку-другую, но, может, успела вернуться. Ладно, домой к ней звонить еще рано, а на службе – так они договорились – он не должен был ее беспокоить. Значит, до вечера?

Впрочем… Как там рассуждал киношный Штирлиц, заходя в приемную Мюллера? Тоже, кстати, очень киношного.

"– Дружище, спросите вашего шефа: какие будут указания? Он меня сразу примет или можно полчаса поспать?

– Я узнаю, – ответил Шольц и скрылся за дверью. Он отсутствовал минуты две. – На ваше усмотрение, – сказал он, возвратившись. – Шеф готов принять вас сейчас, а можно перенести разговор на вечер…

– Как вы мне посоветуете, так я и поступлю… Я боюсь, вечером он уйдет к руководству, и я буду ждать его до утра. Логично?

– Логично, – согласился Шольц.

– Значит, сейчас?

Шольц распахнул двери и сказал:

– Пожалуйста, штандартенфюрер…"

Хоть и липа чистой воды, а ведь текст-то полный блеск! Поскольку народ – не дурак и пустую болтовню растаскивать на поговорки не станет. Так, значит, все-таки сейчас?

И Евгений, устроившись в автобусе, достал свой мобильник. Домашний номер, набранный наудачу, ответил.

– Я слушаю, – раздался мягкий, обворожительный голос Алены.

– Здравствуйте, барышня. Рад, что вы уже дома.

– А! Господи, и ты вернулся… Звонишь с работы?

– Нет, еще на пути.

– Значит, ничего не знаешь? Или уже в курсе?

– А что я должен знать? – удивился Женя.

– Тогда езжай, – вздохнула Алена. – А потом позвони. Позже. Но я в любом случае рада тебя слышать…

«Странно, – подумал Осетров, услыхав короткие гудки и отключая мобильник. – Очень странно…»

Что– то словно кольнуло в сердце. И это было еще более непонятно, потому что о том, что у человека имеется такая штука, как сердце, он узнает, как правило, от врачей…

Поднявшись к себе, Осетров через секретаршу доложил начальнику о своем прибытии. Та спокойным голосом сказала, что сообщит, у шефа сейчас важный посетитель. Начальник Организационно-аналитического управления генерал Васнецов терпеть не мог, когда прерывали его беседу. Частенько приходилось ждать, и в этом не было ничего неординарного. Да и, как ни вслушивался Евгений в интонации строгой дамы, секретарши шефа, ничего необычного заметить не смог. На всякий случай закинул крючок:

– У нас все нормально? Без чепе?

– Михал Свиридыч введет вас, Евгений Сергеич, в курс дела, – вздохнула секретарша и отключилась.

Значит, все-таки что-то есть… Но откуда Алене знать об этом? Вопрос возник неожиданно и вдруг в буквальном смысле потряс своей невероятностью. И первая мысль – Рогожин может что-то знать. Ну а почему знает Алена? А вот и цепочка: Вадим – Танька – Алена.

Осетров набрал номер Вадима. После нескольких долгих гудков ответил совсем не его голос.

– Майор Машков слушает.

– Здравствуйте, Олег Николаевич, это Осетров. А Рогожина что, нет на месте?

– А вы разве не в курсе? – удивился Машков.

– Я только что вошел в свой кабинет.

– А-а, ну тогда понятно. – Олег помолчал и сказал: – Нету больше Вадима, Евгений Сергеевич. Неделю назад похоронили.

– То есть как? – не понял Осетров.

– Кремировали на Хованском.

– А что же случилось?!

– Тут сложный вопрос. Я, пожалуй, вам не отвечу. А вы вот что, вы у своего начальства поинтересуйтесь. Все материалы, которые были у Рогожина, переданы в ваше управление. Если нет дополнительных вопросов, извините, у меня на трубке другой разговор…

– Вот те на!… – вслух произнес Евгений и положил свою трубку на место. В голове был полнейший сумбур.

Евгений снова набрал номер секретарши начальника:

– Полина Георгиевна, заранее извините, как сегодня складывается день у шефа? Он примет меня?

– А, Евгений Сергеевич? Я как раз собиралась звонить вам. Я доложила генералу о вашем прибытии. Он назначил вам на завтра, на девять утра. Пожалуйста, со всеми материалами по «Норду». А сегодня он, к сожалению, не сможет с вами поговорить, потому что уезжает. Так что располагайте своим временем.

– Благодарю, я прямо, как говорится, с корабля. Если что-то экстренное, мой мобильный включен.

«Так, – подумал он, – что будем делать в первую очередь?»

Он достал из сейфа свой телефонный справочник, нашел номер домашнего телефона Рогожина и стал звонить. Услышал усталый женский голос:

– Вас слушают.

– Извините, это подполковник Осетров. Я только что прибыл и не знал ничего о Вадиме… Вадиме Арсентьевиче. Могу ли я поговорить с его…

– Не стесняйтесь, вдовой, да? Это я. Меня зовут Нина Васильевна. Чем могу служить?

– Я не мог бы сегодня встретиться с вами, Нина Васильевна? Ну, скажем, где-нибудь в конце дня?

– Для чего?

– Я постараюсь объяснить при встрече, если позволите.

– Адрес знаете?

– Да.

– Приезжайте, – женщина продолжительно вздохнула, – к девяти. Устроит?

– Вполне. А меня зовут Евгений Сергеевич. Может, слышали?

– Уж и не помню, – сухо ответила вдова и положила трубку.

Он опять задумался. Откуда, из каких источников могла знать Алена о смерти Вадима? Ну, скажем, от Татьяны. А та? Что, жена сообщила любовнице? Не может быть. Таня на работу Вадиму звонила? А он что, сумасшедший – давать ей свой служебный телефон? Нет, совсем не то… И вдруг сообразил: а в чем дело? Надо просто позвонить Татьяне и подъехать. Какие сложности? Главное, чтоб была дома.

Она оказалась дома и, как послышалось Евгению, даже вроде бы обрадовалась его звонку. Заторопилась, прямо сейчас же приглашая его к себе. И выглядело это так, будто она с нетерпением ждала его возвращения. Опять же – почему? Ну, вероятно, Алена сказала ей, что он убыл в длительную командировку. Вот так теперь все и выстраивалось…

Странно, по Тане не было заметно, чтобы она очень уж сильно переживала смерть Вадима. В конце концов, кто он ей? Приятный знакомый, с которым ей было интересно. Знакомый, который, кстати, тоже частенько исчезал по долгу своей службы. Так что все их любовно-дружеские свидания свелись, может быть, к нескольким десяткам встреч, не более.

Таня была, как всегда, в форме. То есть в таком наряде, в котором и дома себя чувствуешь не очень стесненной, и при необходимости можно выйти в город, не переодеваясь специально. Короткая черная юбка, туго обтягивающая ее полноватые бедра, и темная шелковая кофточка, прикрывающая только высокую, вызывающе торчащую грудь, у нее есть какое-то мудреное название, Женя слышал, но забыл. Что-то вроде дамского лифчика, но немного больше размером.

Евгения всегда несколько смущала Танина манера здороваться. Она выпрямляла спину, приближалась и всем телом прикасалась к входящему – от колен до груди. Прижималась и лукаво поднимала горбоносенькое свое лицо с чуть раскосыми глазами и маленькими пухлыми, ярко накрашенными губами. Затем обычно следовал легкий, почти скользящий, ритуальный поцелуй. Здрасьте! Как мы по вас соскучились! Слишком получалось интимно – и грудь, прижимаясь, подрагивала, и живот словно призывал не стесняться.

Так и теперь, будто соблюдая свой ритуал, Татьяна прильнула к нему, обхватила за спину руками и как бы слегка обвисла.

– Проходи… – И, захлопнув дверь, она пошла в комнату.

И там, среди банкеток, повторилось то же самое. Только на этот раз Таня закинула обнаженные загорелые руки ему на плечи. Прижала лицо к его груди и вздрогнула, будто всхлипнула от горя. Но когда подняла лицо, глаза ее были сухи и абсолютно спокойны.

– Ты уже знаешь… – прошептала она, не отпуская его от себя и прижимаясь с еще большей страстью.

Он взял ее под мышки и попытался немного отстранить, но не тут-то было. Прилипла девушка и, видно, не собиралась отлепляться.

– Что произошло? – спросил он, глядя ей в глаза.

– А! – Она капризно мотнула головой с тяжелым «конским» хвостом, закрепленным на затылке большим гребнем. – Что теперь говорить?… Уверяют, он сам… Это просто ужасно. Я такое пережила! А ты? Ты – как?

– Повторяю, сегодня только вернулся, ничего не знал. И никто толком объяснить не может.

Он стал ласково гладить ее по спине.

– Устал?… Соскучился? – Она, видать, по-своему поняла его жест. И вдруг призывно вскинула голову: – Какие мы все дикари, Господи! Ну иди же, скорее! Иди!

А дальше – туман и какие-то нелепые, быстрые слова и отчаянно-суетливые движения рук…

Она перешагнула одной ногой банкетку и, опрокидывая на себя Женю, опустилась на нее, воскликнула:

– Мне так неудобно перед ним! Но что я могу с собой поделать, если ты мне нравишься?… Давай же, прошу!…

«Дурацкое дело нехитрое…» – почему-то мелькнула мысль и тут же растворилась в активных действиях Татьяны. Он и сообразить не успел, как оказался уже без брюк. А старинная банкетка, с обтянутым золотистой парчой сиденьем и изголовьем в виде двух сплетенных лебединых шей, отчаянно заскрипела, угрожая развалиться…

– Алене я ничего не скажу, – прошептала она ему наконец в самое ухо. – Зачем? Верно? Ах ты, моя прелесть… Я тоже соскучилась, все ожидала, что позвонишь… Так противно все было!

На кухне что-то упало, словно разбилась тарелка.

Евгений вскинул голову. Но Таня снова прижала его лицо к себе.

– Не обращай внимания… Ох!… Это Ирка опять тарелки колотит. Немного не в себе девушка, поддала больше, чем следовало. Ничего.

«Это номер!» – насторожился Евгений. Ну да, сейчас только свидетелей и не хватало. И вообще, будет полный комплект, если где-нибудь в шкафу окажется еще и Алена! Но Татьяна, не переживая и не смущаясь, продолжала такие активные действия, что Женя отдался полностью ее воле и действительно страстному желанию…

А когда все закончилось, она еще полежала немного, будто распяленная, на парчовой банкетке, а потом глубоко вздохнула и двумя движениями привела себя в порядок. Посмотрела на Женю, усмехнулась своим мыслям и сказала:

– Хочешь знать, откуда мне стало известно? Никакой тайны. Мы с Вадькой договорились встретиться вечером, а он даже не позвонил, не предупредил, что не приедет. День, другой, мне надоело ждать, у меня ведь тоже имеются кое-какие свои планы… Ну, словом, нашлись старые знакомые, отыскали его домашний – у меня не было – и позвонили. А там слезы. Что-то объяснили. И чего он вдруг застрелился? Не понимаю…

Из кухни, пошатываясь, появилась Ирина. Она была под заметным газом. Увидела Евгения, изумленно расширила глаза.

– Мать моя! Кого я вижу? Какие люди в Голливуде?… – Повернулась всем телом к отдыхающей на банкетке Татьяне: – А чего не сказала, что у нас гости? Ёлы-палы, я б хоть душ приняла! – и снова к Жене: – Извините, молодой и красивый джентльмен! Я в загуле. Не желаете компанию составить? Нет? Жаль…

Она разговаривала сама с собой, и ответы ей не требовались.

– Иди отдохни, Ирка, – недовольно заметила Таня.

– От чего, подруга? Вот если б от кого – тогда другое дело. Молодой человек, повторяю предложение: не желаете разделить, а?

– Ирка, не хулигань! – еще строже сказала Таня.

– Жаль… – Ирина безвольно развела руками. – А так хочется… – Но уже переступив порог соседней комнаты, повернула голову и чересчур внимательно уставилась на Евгения. Потом неточным движением прижала свой указательный палец к тубам: – Никому ни слова! А когда устанете, можете навестить, я возражать не буду. Танька! Скорая Помощь всегда на месте! – Она неуверенно отдала честь и закрыла за собой дверь.

– Это что значит? – смеясь, спросил Евгений.

– Скорая Помощь? А это мы так еще с института Ирку между собой прозвали. Дело-то молодое было. Мальчишечки симпатичные окружали. Ну а кому совсем уж невтерпеж, мы его к Ирке. Она – девка талантливая, быстро управляется.

– А чего, фигура у нее отличная, – похвалил Женя.

– А вот это она как раз и не очень. Ее конек – оральный. Нет равных. Если сомневаешься, можешь сходить, я не ревнивая.

– Танечка, дорогая моя, я все могу понять, мы же взрослые люди, но зачем так-то уж? Я никогда и в мыслях не держал твой дом за бордель.

– А разве у тебя был повод? – удивилась она. Причем, как ему показалось, искренно. – У меня тоже в мыслях не было как-то пошатнуть твою нравственность. Извини, если невольно вызвала такие подозрения. Тем более что ты и в самом деле доставил мне огромное удовольствие. И Алену я тоже не хотела бы унизить. Если у вас возникли какие-то добрые чувства друг к другу, как она мне однажды сказала, я не собираюсь их разрушать. Но просто я – живой человек, который сам о себе привык заботиться, сам за себя отвечать и делать в конце концов именно то, что мне нравится. И хочется… А Ирка? Она прекрасная девка, у которой и свои замечательные достоинства, и, может быть, отдельные недостатки. И она живой человек. Но не трепло, не предательница. Как, впрочем, и Алена, – она многозначительно посмотрела на него. – Так что, если у тебя когда-нибудь вдруг возникнет такое желание, ты можешь употребить нас всех троих. Но лучше порознь. Хотя, я думаю, неплохо получилось бы и вместе. Ну, скажи, как тебе мой подход?

– Очень приятный, – засмеялся Женя. – Но главное – доходчивый. У меня такое впервые.

– Вот видишь, а ты сразу бог весть что подумал! Так ведь и обидеть можно, друг мой.

– Ну извини. Действительно, глупо сказал… Но как же все-таки с Вадимом-то получилось? Ничего больше не знаешь?

Татьяна пожала плечами.

– Он последнее время хмурился частенько. Я полагала, что на работе нелады. Но он отмалчивался. Мы ж с ним почти год… Думала, жена. Тоже, выходит, нет. Он вообще-то чем занимается? Занимался…

Странный вопрос. И как бы между делом, вскользь. Или Вадим в течение всего года ухитрился там и не раскрыться, или тут какой-то подвох. Евгений насторожился. Если она смогла найти Вадимов телефон, что ж теперь дурочку-то валять? Знает ведь. И наверняка.

– Чем, говоришь? Да есть тут одна контора, – ответил неохотно.

– Глубокого бурения? – усмехнулась Таня. – Так, кажется, она раньше называлась?

– Нет, не из этой области. Но… некоторые, я бы сказал, отдаленные связи имеются. Чисто формальные. Мы не пересекаемся.

– Да? – Она легко спрятала усмешку. – А я думала… Ну и ладно. Какая, в сущности, разница, верно? Или только кажется?

Теперь и Евгений так же неопределенно пожал плечами.

– Я сегодня, как прибыл, с Аленой созвонился. Она тоже не в себе, просила попозже вечерком позвонить.

– Ну понятное дело. Она, наверное, тоже хочет знать причину. А кому же, как не тебе, и знать-то ее? Вы же сослуживцы. Так и Вадька говорил… Да ладно, милый, не темни, – вдруг безнадежно махнула Татьяна рукой, – ты что, в самом деле думаешь, что нам не известно, где вы служите и чем занимаетесь? Чудак. Да у той же Алены такие связи, что она кого хошь из-под земли высчитает и достанет. Просто вы, мужики, нам понравились тогда. Не дураки, дело свое мужское знаете. Ты что думаешь, я тебя у Алены отбить, что ли, собираюсь? Это просто моя мелкая бабья блажь, чтоб она не хвасталась: вот, мол, какого славного мужичка оторвала! Понял? Ну и что теперь скажешь? Кто из нас лучше? Только по-честному, я ж ей все равно ничего не скажу. А? Или, может, ты не успел распробовать? Так это дело мы сейчас поправим. – Она с готовностью приподнялась. – Не хочешь? А-а, я, кажется, поняла. – Она снова плюхнулась на банкетку, но колени призывно раздвинула. – У тебя уже Ирка на уме. Я не возражаю, ступай. Правда, ей в настоящий момент все до фени, но ты попробуй, некоторым нравится, когда девка в отключке.

Он никак не мог сообразить: в ней играет неприкрытый цинизм или она провоцирует его? Но с какой целью?

– Ирка тоже в этом смысле – кремень, можешь не сомневаться. У нас закон – чужих не забирать, если они сами того не захотят. Но ведь ты же захотел, верно? Я сразу почувствовала, едва вошел. Ну, сам смотри-и… – Она потянулась, раскинув руки и откинув голову. Глаза ее закрылись, будто в ожидании.

– Я, пожалуй, поеду, – сказал он неожиданно.

– Давай, – просто согласилась Татьяна. – Действительно, это дело от тебя никуда не уйдет. Звони, заезжай, всегда буду рада тебя видеть. А дверь просто захлопни. Привет Алене, вы ж наверняка сегодня увидитесь. И запомни, Женька, ты отлично меня достал, молодец.

Она все это произнесла, не открывая глаз, а после устроилась поудобнее, вытянув свои превосходные обнаженные ноги.

«Вербовочная уязвимость – вот как это называется, – подумал он о себе, спускаясь по лестнице. – Причем повышенная…»

Есть такой профессиональный термин. Вадим ведь целый год провел в их компании. Но никому из своих ничего не говорил. Если б не тот случай, когда у него было скверное настроение и он вдруг открылся, возможно, позже пожалев об этом… И еще одна фраза настораживала: «У Алены такие связи…» Не тут ли первопричина?

Все это требовалось срочно и всерьез обдумать.

И тут он вспомнил…

Глава третья ЧЕРНАЯ ПАПКА

Нине не хотелось ни с кем встречаться. Она устала от бесконечных вопросов-расспросов: что говорил муж в последние дни перед самоубийством, с кем он мог встречаться во внеслужебное время, кто звонил накануне или уже после его смерти, кто интересовался его служебными делами и так далее, и тому подобное. Устала! Надоело все. Руководство, присутствующее в крематории на Хованском кладбище, было с ней сдержанно и сухо-формально. Оно и понятно: самоубийство никак не красит человека вообще, а майора ФСБ – тем более. Значит, нашлись у него веские причины уйти из жизни. Лучше бы, конечно, чтоб виновны были в том семейные неурядицы, и гораздо хуже, если поводом послужило что-то связанное со службой. Но Вадим был достаточно скрытным человеком и ни в какие свои служебные тайны, тем более неприятности, жену не посвящал. А поскольку она ничего путного для расследования обстоятельств гибели мужа сообщить не могла, к ней и всяческий интерес пропал. И когда она просто заикнулась о том, что теперь не знает, на что жить, встретила такие холодные взгляды бывшего теперь уже Вадимова начальства, что вмиг пропала всякая охота говорить на эту тему. Вот разве что один Олег, с которым муж работал, что называется, рука об руку, проявил человеческое участие. По его словам, бегал по начальству, занимаясь организацией похорон, обещал посодействовать, чтоб ребенок не остался без средств к существованию. Тут, мол, тоже масса сложностей, о которых бедная вдова даже не подозревала. Он начал было объяснять ей всякие уголовно-процессуальные дела, но она не дослушала, потому что голова ее была занята совсем другим. А впереди предстояли еще поминки, которые тоже он организовал, и все это казалось ей чем-то нереальным, далеким от всех забот, какие ей предстояли. Да, понятно, спасибо за поддержку, но давайте, если можно, поговорим позже, когда горе уляжется…

Потом несколько человек с работы Вадима приехали на девятины, посидели за рюмкой, поговорили в основном о своих же делах, оставили в конверте деньги, которые собрали среди сослуживцев, еще раз помянули и тихо разошлись.

И вот потянулись тягостные дни. Никто не звонил, не интересовался, что у нее и как, а из разговоров на поминках она поняла, что по факту самоубийства Вадима расследование будет скорее всего прекращено, ибо оснований для применения статьи 110 Уголовного кодекса нет. Никто не угрожал Вадиму, не доводил до самоубийства, выходит, нет и преступления.

И тут появилось новое лицо – Евгений Сергеевич Осетров.

Нина действительно не помнила такого человека. Нет, может, он и присутствовал на похоронах – много все-таки собралось народа. Но этот человек утверждает, что ничего не знал, значит, получалось, не был. И теперь хотел зачем-то встретиться. А вдруг, подумала она, этот Осетров хоть что-то знает, и согласилась поговорить с ним…

А Евгений мчался к себе домой.

Ну как же он мог забыть-то! Как раз незадолго до командировки они с Вадимом обсуждали новую проблему, неожиданно возникшую в деле «Норда». Но касалась она не самой авиакомпании, а ее незримого, так сказать, хозяина – господина Деревицкого, интересы которого вдруг обнаружились на предприятиях лесной промышленности Вятской губернии, в которой вскоре должны были состояться губернаторские выборы. И многие средства массовой информации, принадлежавшие холдингу господина Деревицкого, уже активно включились в разворачивающуюся битву с применением всех самых отъявленных форм черного пиара. Сражаться было за что, и Деревицкий дал команду не стесняться.

А там и не стеснялись. Вплоть до того, что кандидатуру, выдвигаемую олигархом, по некоторым сведениям, стали все активнее поддерживать сотрудники местного УФСБ. Запахло такой коррупцией, что руководство ФСБ поручило Департаменту экономической безопасности, его аналитикам и оперативникам, провести по ряду фактов оперативную проверку. С этим заданием, собственно, и должен был отбыть туда Вадим Рогожин.

И случилось так, что в тот вечер они снова засиделись вдвоем, а когда, усталые, покинули наконец здание, как-то не сговариваясь, но дружно пошли в сторону все того же вечернего кафе.

Заказали, помимо всякой травы, по хорошему бифштексу с кровью и по сто пятьдесят коньяку. Дороговато, конечно, но Вадим заметил походя, что он при деньгах. Женя не любил застольной зависимости и потому счет разделили поровну – по-немецки.

Как водится, перекинулись своими соображениями о женщинах, в смысле о Татьяне с Аленой, о том, что встречи в последнее время стали редкими. Женя тоже посетовал, что придется убыть на целых полмесяца. Вадим в тот вечер почему-то больше интересовался, как у Жени складывается с Аленой. Да как? А никак, от случая к случаю. Друг другу не в тягость, и это, пожалуй, самое главное. Алена Осетрову вообще казалась более серьезной женщиной, чем та же Татьяна, не говоря уже об Ирке – заводной, всегда веселой, даже иной раз безрассудной. Вот уж кто действительно живет в свое удовольствие! А Таня – что говорить, суперсексуальная особа! Вадим, смеясь, кивал; уж он-то знал, но, пользуясь любой паузой, снова возвращался к Алене, словно именно она и была предметом его постоянных размышлений.

Женя уж подумал: может, ревнует? Или сожалеет, что в свое время уступил эту чуточку холодную, словно себе на уме, красотку? А что, всякое бывает. И потом, Женя не мог утверждать с полной уверенностью, что так уж сильно привязался к Алене. Нет, он с удовольствием встречался с нею, она очень даже достойно вела себя в постели, в ее уютной двухкомнатной квартирке на Филях Женя всегда чувствовал себя прекрасно, раскованно. Но, пожалуй, самое главное – они не успевали надоедать друг другу: то он был занят или улетал в очередную командировку на день-другой, то у нее находились неотложные дела. Так что за достаточно, кстати, недолгое время знакомства все у них складывалось, по расхожему выражению, тип-топ.

Заметив в какой-то момент, что у Вадима, похоже, портится по какой-то причине настроение, Женя ушел от темы и предложил два варианта: либо заказать еще по стопарю, либо разбегаться.

Решили в высшей степени грамотно: дернуть и – разбежаться.

Но когда покидали кафе, Вадим, державший под мышкой черную папку на «молнии», немного помявшись, попросил Женю о небольшом одолжении. Он хотел, чтобы на время его командировки вот эта папочка с кое-какими документами, которые он не хотел оставлять на службе, полежала у Жени дома. Это буквально на несколько дней. Но у Жени дом не пустует, там всегда мать находится, а вот Вадим на свое жилье рассчитывать не может. Еще залезет какой-нибудь хмырь, нынче ведь квартирные кражи стали обычным явлением. А материалы – нет, совсем не секретные, они скорее личного характера, вот поэтому он и не хотел бы оставлять их в свое отсутствие на службе.

Какой разговор? Женя взял папку и, открыв дверцу своей «Нивы», кинул ее на сиденье рядом с водительским.

Вадим проследил взглядом за этим жестом – Жене показалось, что он хотел что-то добавить, но промолчал и протянул руку, прощаясь. Он шел к метро, значит, в противоположную сторону. И не попросил товарища подвезти его. Да тут и ходьбы-то минуты три, не больше.

На том и расстались тогда.

Приехав домой, Осетров, не засовывая нос, разумеется, в чужую папку, просто сунул ее в ящик письменного стола, за которым когда-то работал Сергей Сергеевич, а теперь и сам Женя, и забыл о ней. Потому что на следующий день улетал в Сибирь.

И вот вернулся… И новостей – хоть отбавляй! Мало того, что Вадим учинил этакое, так еще и Танькины чары, будь она неладна… Как-то все пошло наперекосяк. И теперь, вспомнив о черной папке, Евгений вдруг подумал, что именно в ней может найтись объяснение и непонятному самоубийству, и необычно вызывающему поведению Татьяны, которая наверняка знает много больше, но предпочитает помалкивать, и, возможно, непонятному интересу Вадима к Алене, проявленному в их последний вечер.

Папка лежала там, куда он ее бросил, – в нижнем ящике письменного стола. Углы ее были перетянуты черными резинками. Неясно, зачем они, если уже и так есть «молния». Черт знает что придумывают.

Невзирая на безмолвные призывы матери, обрадованной появлением сына и уже хлопотавшей на кухне, накрывая обед, Евгений заявил, что ему недосуг, он уедет на час-другой, а вот когда вернется, тут уж наконец и поужинает. Но мать не отставала со своими заботами, и он сдался – на один лишь бутерброд с колбасой и стакан минералки.

Пока она готовила, он внимательно оглядел папку, потом снял резинки, расстегнул «молнию» и разложил папку, словно книгу. Внутри лежал газетный сверток. Ну как если бы три-четыре общие тетради обернули газетой, не толще. И тоже перетянут двумя резинками – крест-накрест. И под ними – сложенный белый бумажный листок, скорее всего, записка.

А тут и Галина Ивановна появилась с бутербродом на тарелке и стаканом минеральной воды.

– Ну поел бы как человек! – взмолилась она.

– Потом, ма… – Он засунул бутерброд целиком в рот и отмахнулся обеими руками. – Э-э-ха-ха!

Это он сказал: мне некогда. Мать лишь всплеснула руками и жалостно уставилась на него. Но Женя жестом показал ей, чтоб уходила, не мешала. Дело же вот, перед ним, – он ткнул пальцем в раскрытую папку. И когда мать вышла, он, не прикасаясь к свертку, внимательно оглядел его еще раз и за кончик двумя пальцами вытащил записку. Аккуратно развернул ее, словно боясь оставить отпечатки своих пальцев. Действительно записка.

"Женя, ты меня прости, пожалуйста, но у меня просто нет иного выхода. Я хотел тебе сказать, но… Словом, постарайся меня понять, хотя, боюсь, это будет тебе нелегко.

Здесь, в свертке, пятьдесят тысяч. Это все, что я смогу сделать для своей семьи. А в общем, я увяз. Если ты и сам еще не сообразил, то прими мой последний совет: пошли их к черту. Ты догадываешься, о ком я. Записку эту ты уничтожь, чтоб и духу ее не осталось. А сверток постарайся отдать моей Нинке, но чтоб она и рта не открывала, иначе всем будет очень плохо. Еще хуже, чем мне сейчас, когда я пишу тебе.

И еще. На даче в цветочном горшке есть моя заначка – от лучших времен. Пусть найдет. Она у меня баба умная и сумеет распорядиться тем, что осталось от всей моей жизни. Если уже не нашли.

Прости за последнюю просьбу. Мне больше некого просить.

Если ты читаешь эти строчки, значит, вопрос со мной уже решился. Еще раз прости, друг.

Вадим".

Евгений тупо глядел на записку, веря и не веря написанному. Казалось, что это какой-то бред. Но вот они, слова-то! Написаны! И почерк Вадима, его рука. Правда, написано ровно, без торопливости, словно заранее все обдумано.

Но почему именно его, Женю, выбрал Вадим своим душеприказчиком, так, что ли? Они же не настолько были дружны, чтобы доверять друг другу такие сокровеннее и опасные вещи. Однако, припоминая события последних недель, работу, компанию эту дамскую, да хоть и то, что так спонтанно произошло сегодня в доме у Татьяны, ее решительный натиск и собственную, какую-то прямо телячью, радостную покорность, Евгений вдруг понял, что за всеми этими делами, безобидными разве что на первый взгляд, может стоять чья-то жесткая воля. Первой жертвой которой оказался Вадим. Он успел это понять раньше, за что и поплатился. А кто следующий? Евгений Осетров? А что, теперь нельзя исключить. Тем более что сами пошли на бойню.

Но ведь, говорят, в таких ситуациях обычно действует козел-провокатор, который идет впереди стада, отправляемого на заклание. А как же в данном случае?

И вспомнил, что с этой компанией, во всяком случае, с Татьяной, это уж точно, Вадима познакомил Олег Машков, который потом интересовался у Вадима, что да как.

Надо будет обязательно с ним встретиться, поглядеть, чем этот майор дышит. Ничего теперь нельзя исключать…

А память снова и снова возвращала его к сегодняшним событиям, и сексуальные игры на банкетке у Татьяны все менее казались Евгению безобидными и привлекательными. В самом деле, все произошло так стремительно и ловко, будто было просчитано заранее. Вплоть до появления с кухни нетрезвой Ирки. И следом – новый набор разнообразных удовольствий. Спланировано, не иначе. Ну хорошо, пусть так, однако чем это приключение может грозить лично ему, Евгению? Да ничем! Он – человек холостой, свободный от обязательств перед кем-либо, и отчитываться по поводу собственной нравственности ни перед кем не должен. Хорошо, это он, а Вадим? А вот тут, если смотреть факту в глаза, то есть, к примеру, видеозаписи, результат самый банальный – разрушение семьи. А там, где вопрос может быть поставлен в подобной плоскости, возникает удобренное поле для шантажа. Так что же, Вадим стал его жертвой?

Заначка – хрен с ней, это все копейки. А вот что за деньги покоятся здесь? Откуда они? А главное – за что, за какие Вадимовы подвиги? Значит, они были…

Женя взял нож для разрезания книг – старинный, отцовский, и аккуратно поддел угол свертка. Чуть взрезал, отогнул уголок.

Выглянул край зеленой долларовой купюры. Что там Вадим пишет? А пишет он, что здесь лежат пятьдесят тысяч. И, как теперь видно, не наши, деревянненькие, а самая настоящая капуста. Пятьдесят кусков в баксах! Цена хорошего, если смотреть правде в глаза, предательства…

Вот и думай теперь, Женечка!

Впрочем, что думать? Вадима нет. А семья его имеет место быть. Маленькая дочка, во второй класс сегодня пошла. Это вспомнил Евгений и снова увидел, будто воочию, стайку малышек с бантами, перебегавшую площадь в Домодедове. Есть еще вдова, которую зовут Нина. А больше у них, оставшихся сиротами – теперь уже неважно, по какой причине, – нет на белом свете никого. Так однажды Вадим и сказал…

«Ну и что ты будешь делать, Евгений Сергеевич? – мысленно спросил себя Осетров. – Пойдешь к руководству департамента? Отнесешь пакет и записку? Да, это было бы честно. Но зачем теперь эта честность, если она никому, ни единому человеку, не принесет добра? Начальству? Прекрасно! Есть повод разоблачить! Тем сукам, которые подставили Вадьку? Их еще ждет свое. Все зачтется. Семье Вадима? Надо понимать: семье предателя…»

Евгений вздохнул, сунул записку в карман, а папку закрыл на «молнию», после чего натянул на углы совершенно ненужные резинки. Пусть все будет как было. А записка все-таки предназначалась лично ему и посторонним не должна быть интересна…

Однако как он все предусмотрел! А может, он уже все знал и просто продолжал плыть по течению? И никаким самоубийством – в прямом смысле – здесь и не пахнет? Хлопнули парня, разыграв суицид на почве душевной неполноценности, – вот и все дела. А сымитировать по нынешним временам можно все, что угодно. Но что же он – как тот телок?! Неужто не мог найти выхода? Значит, не мог. Да и последняя просьба его тогда, при расставании, прозвучала как-то робко. Это лишь сейчас хорошо понял Евгений. Боялся и надеялся. Ну и как же можно подвести его?…

Евгений забрал папку, сказал матери, что отбывает по важному делу, а если кто позвонит – она ничего не знает, и вышел из дома.

Нина Васильевна смотрела на него отчужденно, однако во взгляде ее ему почудилось ожидание. Он коротко представился. Сказал, что с Вадимом они служат в одном Департаменте, ну да… служили, если говорить точнее, правда, в разных управлениях, но занимались одними делами. До последнего дня. А потом он повторил, что вернулся сегодня после длительной командировки, узнал случайно, но, поскольку ни с кем из начальства встретиться не успел, в курсе разве что самого факта. Необъяснимого для него.

Нет, они не были близкими друзьями, но в последнее время как-то так сложилось, что работали бок о бок, говорили не только о служебных делах. Вадим часто про дочку рассказывал, про дачу свою, что под Коломной. Он и в гости приглашал, говорил, что там купание отличное, рыбалка и прочее. Случилось так, что как раз накануне своего отлета в Сибирь Евгению удалось освободить половину воскресенья и вместе со знакомой съездить на Оку. То, что там Вадима не будет уже, он знал, тот сам говорил. Но надеялся познакомиться с Ниной. И ее тоже не оказалось. Соседка вот напоила молочком, так и уехали.

– А-а, так, значит, это вы, Евгений Сергеевич, были у нас, – устало заметила женщина. – А тут такое нагородили! Какие-то доллары обнаружили на даче. Там обыск был. А я об этом – ни сном ни духом. В чем-то теперь Вадима подозревают…

– Вон как! – покачал головой Евгений. – А я-то ведь ничего не знаю. Ладно, обязательно поговорю с его начальством. А кто был у вас на даче?

– Олег Николаевич. Машков его фамилия. Вы его знаете?

– Знаком. Но не больше. А у вас здесь тоже производили обыск?

– Конечно, – вздохнула Нина Васильевна, вероятно, уже теряя интерес к гостю. – Искали что-то. А что у нас есть? Все на виду.

Евгений равнодушно оглядел комнату – стены, потолок, притолоку над дверью. Вряд ли, подумал, кому-нибудь пришла в голову идея поставить здесь «глазок». Ну «прослушку» – это еще куда ни шло, «клопа» под выключатель и – дело с концом. На всякий случай, для контроля, мало ли кто и с чем может явиться к вдове! Вот вроде него, Евгения, к примеру. Значит, и откровенный разговор с Ниной здесь полностью исключается. Ну что ж, тогда надо завершать визит.

– Нина Васильевна, – сказал он, – я понимаю, конечно, что ничем в вашем горе, к сожалению, помочь не могу. Просто думал, что вам что-нибудь известно о причинах такой непонятной смерти Вадима. Увы! Поэтому примите мои самые глубокие соболезнования. Я вам оставлю свой телефон, будет трудно – звоните, чем смогу, постараюсь помочь. Поеду. Попить не дадите?

– Сейчас принесу, – окончательно потухшим голосом сказала она и поднялась.

– Зачем же, пойдемте вместе. – Но в коридоре он притянул ее за плечи к себе и шепнул на ухо: – Проводите меня, буквально на минутку. Я не хочу говорить здесь.

Она резко отстранилась от него, сурово посмотрела и кивнула.

На кухне открыла холодильник, показала:

– Вот, возьмите, что хотите, Евгений Сергеевич. Есть минералка, ее много от поминок осталось. Сок есть, если хотите.

– Спасибо, сок пусть девочка пьет. У нее же сегодня праздник, да?

– Второй класс, – горько сказала Нина. – А он и не увидел…

– Ну что делать, что делать… – Он погладил ее по плечу и глазами указал на выход.

– Пейте и пойдемте, я вас провожу немного, да и в магазин надо. Лиза! – крикнула она. – Ты уроки делаешь?

– Делаю, – послышалось из другой комнаты.

– Я выйду на минутку, молока тебе купить, а ты не отвлекайся, вернусь – буду проверять!

– А нам все равно ничего не задали!

Евгений молча рассмеялся и развел руками. Нина слабо улыбнулась и обреченно покачала головой. А потом ушла в комнату.

– Вы думаете, что нас подслушивают? – спросила она, закрыв дверь, уже на лестничной площадке.

– Не уверен, но лучше обезопаситься. Давайте пойдем медленно, а вы мне, пожалуйста, расскажите все, что вам известно. Повторяю, это просто необходимо, в первую очередь для вас. Я все объясню. У меня с Вадимом буквально накануне был один разговор. Можно сказать, секретный. Все я вам не расскажу, но кое-что. Поэтому не бойтесь меня… Как у вас, кстати, с деньгами?

– Да как? Плохо… Помогли вот, собрали на работе… Олег привез. Будем тянуть. Я-то не работала. А теперь остается ждать его пенсии. И работу искать.

– Пенсию-то дадим, никуда не денемся, – хмуро сказал Евгений. – Но и нервы помотаем… Такая у нас система, мать твою… извините. Ладно, это дело мы с вами поправим… Итак, что вам известно?

– Ах, да ничего практически! Что мне наговорили, то я и знаю. Вон, на дачу съездила, закрыть же теперь все надо. Видно, продавать придется, самой не выдюжить… А Клавдия, соседка, и ошарашивает: у тебя, говорит, Нинка, полный горшок американских баксов отыскали! Ну надо же! И смех и грех! Ну откуда у нас какие-то доллары?! С каких это доходов?!

– Не волнуйтесь, разберемся. Это сейчас не главное. А Вадим в последние дни… ну, я имею в виду, в середине августа, вам ничего не говорил? Ни о каких своих неприятностях?

– Так мы ж с Лизонькой его почти и не видели. Он все здесь, в Москве, находился, а к нам – изредка. Привезет чего-нибудь вкусненького, переночует и – обратно. Опять ж командировки…

– Да, это все было. А у вас с ним никаких ссор? Знаете, случается, особенно под горячую руку!

– Да за что ж на него сердиться-то? Вот уставал он, это да. Заметно было.

– Уставал, значит… – пробормотал Евгений и невольно покачал головой, вмиг вспомнив раскинутые на банкетке ноги Татьяны. – Ну ладно, тогда вы, Нина, меня послушайте… – Он еще не решил, говорить ли про записку в черной папке или свести все к разговору. – Дело в том, что незадолго до… ну, в общем, моего отъезда в командировку… А Вадим, кстати, тоже должен был вылетать, только на Север, мы с ним об этом говорили. Говорили о жизни, обо всем. Он бодрился, но, как я теперь вижу, у него все-таки было подавленное настроение. Почему? Хотел бы и я знать ответ на этот вопрос…

Они вышли во двор, потом на улицу. Евгений сказал, что проводит ее до магазина и обратно домой, но заходить не будет. Так надо. А затем продолжил свой рассказ:

– Словом, расставаясь, а встретиться мы должны были по идее только сегодня, он передал мне эту папочку и попросил… Вы ничего о ней не знаете? – Евгений посмотрел на Нину в упор.

Она вроде немного смутилась, но отвела глаза и, уже не глядя на него, пробормотала:

– Откуда?…

– Ну хорошо. – Женя понял: ей что-то известно, но она не сознается. И не надо, так проще. – Так вот, Нина Васильевна, дорогая моя, Вадим попросил меня сохранить у себя эту папку, поскольку к служебным делам она отношения не имеет, а он за нее боится. Почему – я понял только сегодня, когда вернулся домой и узнал, что Вадим так нелепо ушел из жизни. – Он не хотел говорить: застрелился или убили, чтоб лишний раз не травмировать Нину, да и сам теперь, честно говоря, ни в чем уже не был уверен. – Короче, достал я эту папочку. Он мне сам сказал: мол, если чего случится, мало ли, при нашей-то профессии, я могу ее вскрыть. Что мне и пришлось сделать. Не скрою, – вздохнул Евгений, – там была и короткая записка. Для меня. Похоже, он уже знал что-то о своей судьбе и не оправдывался, нет, а просто просил меня сделать для него… ну, выполнить его последнюю волю, скажем так. Записку эту я вам читать не дам ни при каких обстоятельствах. Больше того, считайте, у нас с вами вообще никаких разговоров по поводу папки не было. Вы знаете специфику работы вашего мужа, нашей службы и понимаете, что любое лишнее слово может немедленно привести к трагическому исходу. Даже наших близких. Но чтобы исключить также и ваши сомнения по поводу сказанного, дам прочитать буквально две строчки. Вы узнаете почерк своего мужа и этого вам будет довольно. – Евгений достал из кармана записку Вадима, согнул текст так, чтобы были видны только две строчки: «Здесь, в свертке, пятьдесят тысяч. Это все, что я смогу сделать для своей семьи». Держа в руках, протянул Нине: – Читайте, его рука?

– Да-а… – помедлив, сказала она и испуганно посмотрела на Женю. – Но откуда это?

– Когда узнаю, может, скажу. Но скорее всего – узнаю, однако не скажу. Ясно?

– Ничего не ясно! Как же я могу это?…

– Молча, – сухо сказал Евгений. – Папка вам не нужна, а сверток я вам передам тогда, когда вы откроете дверь в свою квартиру. Он вам не для того, чтобы вы немедленно кинулись в разгул! Извините, – смутился он, увидев глаза Нины. – Я не то хотел сказать. Но вы поняли. Никто, ни одна живая душа об этом знать не должна. Вадька невольно и меня подставил. Но подставит еще больше и вас, и меня, и всех своих знакомых, если я передам все это нашему руководству. Я думал об этом, говорю вам искренне. Но решил поступить так, как я поступаю. А здесь ваша дальнейшая жизнь. Не шикуйте, спрячьте подальше, берите понемногу, вы – женщина и мать, не мне вас учить. Можете сдавать свою дачу и говорить, что живете на эти деньги. Пенсию, в конце концов, дадут на ребенка, но это все – кошкины слезы. В общем, постарайтесь поступать разумно. Боитесь у себя держать – можете рассчитывать на меня в этом вопросе. Возьмите на первое время, а потом позванивайте мне, когда потребуется. Не меняйте купюры в одном пункте… Ну давайте, чего вам надо купить?

– Подождите, я сейчас…

И она ушла в магазин. А он отошел в сторонку и закурил. Ее долго не было. Докурив, Евгений заглянул в магазин. Удивился: народу совсем не было. Чего ж она так долго? И вдруг он увидел Нину. Она, сжав виски ладонями, стояла у окна. А на сгибе локтя у нее висела пустая полиэтиленовая сумка.

Он подошел сзади.

– Вы забыли дома деньги?

Она резко обернулась. В покрасневших глазах ее стояли слезы.

– У меня уже сил нет… – прошептала она и припала лицом к его груди.

– Ну-ну, – заговорил он негромко, поглаживая ее по голове. – Жизнь еще может быть очень долгой. И у вас дочка. А ей необходима прежде всего материнская забота… Давайте я пойду и разменяю вам какую-нибудь сумму?

– Пожалуйста, у меня голова совсем уже не варит…

Евгений видел неподалеку обменный пункт. И курс валюты вроде приличный – за двадцать восемь. Особо стесняться теперь тоже смысла не было. Поэтому он скинул одну резинку со свертка, ногтем разорвал сбоку газету и вытащил пять сотенных купюр.

Меняла – крутой парень с «голдой» на мощной шее – лишь изучающе взглянул на Женю, но документа не потребовал. Скучая, сунул купюры в свою машинку, проверил на подлинность и так же скучно отсчитал четырнадцать с чем-то тысяч. Евгений не стал пересчитывать. Нельзя себя ронять, меньше вопросов.

Минут через десять Нина заполнила самыми необходимыми продуктами не один, а три пластиковых пакета. Евгений послушно таскал их за нею, понимая, что испытывала вдова, заходя в магазин и помня, что собранные коллегами Вадима денежки скоро кончатся и больше ей рассчитывать не на кого. И не на что.

Он донес тяжеленные и рискующие порваться пакеты до самой двери. Но в квартиру больше не вошел.

– Отнесите сами на кухню. Все должно быть так, будто я давно ушел. И возвращайтесь с пустым пакетом.

И когда Нина Васильевна снова вышла на площадку, Евгений открыл черную лапку, достал бумажный сверток, разорвал газету, а пачки денег просто вытряхнул в пакет, не прикасаясь к ним пальцами. Газету скомкал и сунул в папку, которую тут же закрыл на «молнию».

– Тут должно быть в каждой по десять тысяч. Без тех пятисот, что я вам разменял, – сказал Женя. – Я так понимаю, что вы все у себя оставите, да? Только место найдите безопасное.

– На антресолях целый короб со старыми, совсем детскими еще Лизиными игрушками… Мишки всякие старые, безлапые…

– Ненадолго можно. Но лучше все это барахло перевезти в Коломну.

– Хорошо, я так и сделаю… Евгений Сергеевич, может, вы все-таки хоть чашку чаю выпьете? Или рюмку за память, а?

– Я за рулем, Нина. Давайте в следующий раз. Кстати, сороковины не устраивайте. А если пристанут – в легкую. Пусть сами с собой и привозят, понятно? Я серьезно говорю.

– Понимаю, хоть и ужасно все это… грустно… Ну что ж, спасибо. Вы извините, Женя, можно я так? – Он сделал жест, что не видит причины для отказа. – Я-то ведь вас ждала. Нет, не вас конкретно, а кого-то, кто должен был прийти. Так Вадик писал.

– Вадим вам писал? – шепотом изумился Женя. – Так что ж вы?!

– Но откуда я знала, что вам можно верить?

– Логично, – развел руками Евгений. – И что же он вам писал, если не секрет?

– Может, все-таки зайдете? – с надеждой спросила она. Видно, не хотела отпускать. Что-то у нее еще было.

Но Женя не желал рисковать. Его появление здесь вообще было лишним. Не исключено, что делом Вадима уже занимается Служба собственной безопасности. Управление генерала Самойленко даром свой сухой хлеб не ест. А с другой стороны, кто знает, вдруг именно те люди, от которых Вадим получил свой гонорар, меньше всего заинтересованы в том, чтобы этот гонорар и в самом деле дошел по назначению. Ведь неспроста папочка полмесяца пролежала у него, Евгения, в письменном столе. Вадим же, надо думать, знал о чем-то!

– Давайте лучше здесь подойдем к окну, а дверь все же прикройте.

Нина протянула ему конверт. Обычный почтовый.

– Вот. Два дня назад пришло письмо. Из ящика внизу вынула. А когда вскрыла – просто обомлела. Это ж как с того света!…

Евгений достал примерно такой же лист бумаги, как записка из папки. И почерк, вернее, авторучка та же. И наклон спокойный, слова не рваные. Заранее написано, без нервов.

Первые строчки он быстро пробежал глазами. Человек уезжает далеко и винится перед женой и дочкой, что не успел с ними попрощаться. Ни слова о том, что должно произойти. Непонятно. Он в самом деле не знал? Или уже догадывался, но не был уверен окончательно? Однако же на всякий случай готовился? Зачем же иначе папка с запиской? Скорее всего, догадывался. Значит, угрозы были, но и оставалось время для окончательного выбора? Так, что ли?

Ага, вот оно…

"Возможно, после того, что произойдет… – он и сам еще не уверен, но предупреждает, – к тебе придет один человек. С последним приветом от меня. Ты можешь ему верить. Только ему одному. Остальных слушай – и кивай. И все, никого ни о чем не расспрашивай. А он тебе, думаю, сам все скажет. Скажи ему, что я очень виноват перед ним. Он поймет, о чем речь. Точнее, о ком. У меня не хватило духу самому сказать ему. Это мое письмо можешь показать только ему. И уничтожь! Обязательно!

А если он не придет, Бог ему судья. И лучше, чтобы ты его тогда не знала…"

И снова прощание…

Евгений вернул Нине письмо и сказал:

– Обязательно выполните его просьбу.

– Вы что-нибудь поняли?

– Да… кое-что… – покивал он. – Запомнили мои слова? Вот и отлично. Конверт, если позволите, я возьму с собой. С письмом вы знаете, что делать. А вот мои координаты.

Евгений оторвал от конверта кусочек оборотной части и написал два своих номера – домашний и мобильный. Протянул Нине.

– Спасибо, что показали его письмо, – сказал серьезно.

– Жаль, что мы не были знакомы раньше, – тихо сказала она и ушла к себе.

А Женя сошел к подъезду и сел в «Ниву». Проезжая через Измайловский парк, он остановился, выкинул в один из мусорных контейнеров черную папку со смятой газетой, а потом на огоньке зажигалки сжег и записку Вадима.

Пока она горела в руках, он прикурил от нее сигарету и сказал сам себе:

– Бог-то Бог, да сам не будь плох…

Подумал, не нагло ли, и успокоил себя: нет, в самый раз.

Глава четвертая БЕСПЛАТНЫЙ СЫР

Своего жизненного благополучия Елена Георгиевна Воеводина, предпочитавшая, чтобы ее звали Аленой, достигла, как она считала, исключительно благодаря собственным усилиям и талантам. Но если, рассуждая о первом, ни в коем случае нельзя было обойти также и определенных усилий и способностей дорогого отчима, то второе являлось несомненной прерогативой самой Алены. Нет, неправильно, не рассуждала она так, а была абсолютно в этом уверена. Ну конечно, в нужное время и в нужном месте отчим, разумеется, помог и хорошо посодействовал, а вот дальнейшее… Даром, что ли, уже сызмальства отличалась Алена самостоятельным и авантюрным характером?…

Отчим, надо отдать ему должное, всю жизнь был очень большим человеком. Он и сейчас занимает немалый пост – начальник Управления безопасности медиахолдинга «Евразия», принадлежащего Владимиру Яковлевичу Аронову, владельцу крупнейших коммерческих банков, многочисленных средств массовой информации и нескольких нефтяных компаний на Севере и в Сибири. Есть и другие интересы, которые постоянно пересекаются с не менее настойчивыми интересами других «великих приватизаторов», как с сарказмом, но и не без подхалимажа, именуют СМИ современных российских олигархов, лишь для проформы сохраняющих радушие при виде соперника, а вне поля зрения видеокамер готовых порвать друг другу глотки.

Да взять хоть того же Аркадия Семеновича Деревицкого. Есть же у него свое игровое поле! Чего он полез в ту же Вятку, на север Урала, на Таймыр?! Разве его это владения? Не его! Тем более что Аронов уж обозначил там свое присутствие. Ну что ж, как говорится, кто хочет войны, тот ее получит…

Но это, по убеждению Алены, «верхние» заботы. Они и ее, конечно, касаются, однако не в той степени, как отчима. Он занимается «чернухой», а Аленина роль – решение штучных проблем. Папуля, как она не без иронии иногда называет Федора Даниловича, мозг «охранки» Аронова, а Алена – высококлассный исполнитель. Что было ею уже не раз и с непременным успехом доказано на практике.

Вообще говоря, подумывала иногда Алена, если бы кому пришла в голову идея описать судьбу ее семейства, могла бы получиться не менее захватывающая история, чем истории с участием неувядающей Мата Хари. Но в новом качестве. В советском и постсоветском.

И начать пришлось бы издалека: с тех времен, когда служил Федор Данилович Попков в знаменитом 5-м Управлении КГБ. Сперва он отлавливал и стращал диссидентов, позже с пеной у рта защищал «конституционный строй», так это называлось, а на самом деле воевал с инакомыслием. Где оно могло иметь место, это инакомыслие, ни для кого не являлось секретом – в среде творческой интеллигенции. Ну и еще среди религиозных деятелей и национальных экстремистов. Вот с этой отвратительной публикой и вел непримиримую – где тайную, а где и явную – войну всесильный уже по тем временам Федор Данилович.

Ему не повезло с первым браком. Обладая с юности характером властным и жестким, даже иной раз жестоким, он не сумел, да, если честно, и не захотел сохранить свою молодую семью. Жена однажды после жутчайшего скандала, вызванного открывшимися похождениями сластолюбивого муженька, не вняла высшему долгу супруги оперативного уполномоченного КГБ и, схватив в охапку маленького сына, навсегда оставила благополучный, в общем, дом легко продвигающегося по службе молодого, но очень способного чекиста.

Потеря не была горькой, тем более что связи прервались раз и навсегда – и никаких обязательств друг перед другом. К тому же почувствовать волю в двадцать семь лет – это, надо сказать, нечто! Главное, верно ею распорядиться – своей волей. Ну и Федор постарался. Чтоб было что вспомнить, когда придет она, пора воспоминаний.

Вторично он женился лишь через одиннадцать лет, будучи уже в генеральском чине. Солидный дядечка, каким его увидела в первый раз десятилетняя Аленка. Таким он ей, во всяком случае, казался тогда – рослый, красивый, ему еще и сорока лет в ту пору не исполнилось, но проседь в изящно уложенной прическе делала его не то что взрослее, но явно солиднее. А мать Алены, Регина Павловна, служила там же, в секретариате управления, и «ходила» под Попковым. Вот и «доходилась» однажды. Надоело им, видать, устраивать свои сексуальные скачки в служебном кабинете генерала, к домашнему очагу потянуло. Другими словами, продолжать то же самое, но уже без опаски и при отблесках домашнего очага.

Очаг этот надолго запомнила Алена. Генеральская добротная дача находилась в поселке Жуковка, что по Рублевскому шоссе. И очаг этот был выложен приезжими умельцами из слегка отесанного дикого камня, тоже привезенного издалека, с Кавказа, что ли. А перед очагом, иначе говоря, перед камином, валялась огромная шкура белого медведя. Вообще-то он был желтый, а назывался почему-то белым, и этого долго не могла понять быстро подраставшая Алена. Но это – особый рассказ, чем она ни с кем никогда не делилась. Это был ее мир, ее взлеты и падения.

Папуля, между прочим, вел себя по отношению к ней вполне достойно. Незаметно, но жестко помог определиться с «Морисом Торезом», так же ненавязчиво курировал ее там, организовал ей и, чтоб не слишком вызывающе выглядело, двум-трем ее ближайшим подругам толковые зарубежные стажировки. И наконец она с блеском закончила учебу, пройдя к этому времени полный курс не только институтских, но и житейских наук, – а то как же, дочь генерала госбезопасности! Попробуй-ка останови ее белую «Волгу»! Или попробуй скажи, что, мол, девушка, гуляйте себе сколько угодно, но зачем же лить вино в бассейн с золотыми рыбками?… Да, все было: и чудачества, и порой злые шутки, но с окончанием курса всевозможных, как было сказано, наук подошло время остепениться.

И тут папуля снова оказался на высоте. В подарок за окончание института дочка получила двухкомнатную квартиру в престижном доме на Филях. Этот район с розово-кирпичными высокими зданиями в народе с ходу прозвали «райским городком». Здесь жили ответственные работники ЦК КПСС, здесь было особое снабжение в не слишком сытые восьмидесятые годы. В начале «перестройки» прилавки вовсе не поражали изобилием. Алена, правда, не сильно страдала от отсутствия необходимых продуктов, этим отдельно занимался шофер генерала, угрюмый Вася. Но если требовалось что-то сверх, Алена спокойно заходила в магазин, через служебный вход, разумеется, и поднималась потом на свой девятый этаж с полными сумками, которые иной раз приходилось прятать от любопытных глаз соседей. Не у каждого же из них папа – генерал КГБ!

Своя квартира в хорошем районе, своя машина… Недоставало лишь своей же престижной работы. Но папуля постарался и здесь. Правда, его стараниям предшествовала целая серия политических и житейских неурядиц в родной стране…

Алена надолго запомнила смутный 92-й год, когда, казалось, все находилось в подвешенном состоянии – и жизнь, и судьба, и самое элементарное благополучие. Опять же в силу своего положения Алена знала исходные процесса, позже названного путчем, была в курсе распределения основных сил и многого иного, определявшего составные частя данного явления. Она видела неподдельную оторопь на лицах папули и его подчиненных. Особенно когда новоявленные демократы истово требовали немедленно открыть досье на всех стукачей и тайных сотрудников Лубянки. Не позора тогда испугалась Алена: в чем вопрос, если большая часть населения так или иначе вынуждена была сотрудничать с органами? Конечно, не о каких-то неудобствах там или стыде перед подругами могла идти речь – эти подруги, как, впрочем, и сама Алена, давно уже дали, куда следовало, свои подписки. И у каждой имелся куратор, предпочитавший называть свою секретную сотрудницу не по имени, а по кликухе. Имела кличку стараниями своего папули и Алена. Почему-то капитану, который иногда с ней встречался, больше нравилось называть ее Дублером. А Федор Данилович, не скрываясь, с самого начала называл ее Сумасбродкой. Что лучше – неизвестно, но Сумасбродка Алене нравилась больше.

Так зачем ей было выставлять себя напоказ? Чекисты сообразили вовремя. И пока полупьяная толпа казаков и «демократов» пыталась, правда не очень ловко и даже не настойчиво, штурмовать здание на Лубянке – тогда еще не площади Дзержинского, – папулины ребята сумели грамотно избавиться от своего досье. И – понеслось…

Реформы, перестройки, перетряски – все закончилось тем, что управление упразднили и принялись расследовать дело Попкова. Ну как же! Фигура! Однако досужие «расследователи» не учитывали одного, но главного постулата: профессиональным делом должны заниматься профессионалы, и никто другой. И потому, куда бы ни катилось время, определяющее дальнейшую судьбу государства, нужда в истинных профессионалах, грамотно защищающих государственную безопасность, не могла пропасть, исчезнуть, раствориться в митинговых шествиях. Время Федора Даниловича отчасти вернулось, не в прежней, правда, а в новой ипостаси, когда потребовались его знания, умения, агентура, в конце концов. И был он сразу востребован теми новыми русскими, которые поняли в смутные еще дни, что власть надо брать сразу и надолго. Как те же большевики. «Ничто на земле не проходит бесследно», – поет знаменитый бард, и он прав. По самому большому счету.

Да, многое вернулось-таки на круги своя. Но прежде чем случился этот ожидаемый поворот, Федор Данилович успел пережить немало тягостных минут. И, даже запираясь в собственной даче на Рублевке, не мог ощущать себя, подобно англичанину, в своей крепости.

Мать в эти долгие дни охоты на гэкачепистов болела и находилась в Кунцевской «кремлевке». А дома, в смысле на даче, в каждой комнате работало по телевизору, и у каждого своя программа – это чтобы хозяин был в курсе любой информации, всех мнений и откровений, высказываемых кем ни попадя и в немереных количествах.

Горел камин, к нему также привыкли и почему-то уже не могли обходиться без живого огня в доме.

Папуля не то чтобы прихворнул, но чувствовал себя явно разбитым, никому не нужным, словно выброшенным из жизни, в которой у него за долгие годы не было не только свободного дня, но практически свободной минутки. Вот и настроение было скверным…

Алена глубоко сочувствовала Федору Даниловичу, несмотря на все неприятности, стремившемуся сохранять и внешнюю форму, и свои убеждения, и внутренний настрой.

Итак, пылал камин, Алена, пришедшая из домашнего бассейна с подогретой водой, в легком одеянии, напоминавшем древнегреческую тунику, абсолютно не стесняясь папули, нежилась на шкуре и с сочувственной улыбкой поглядывала на Федора Даниловича, развалившегося рядом, в большом кресле. Алена была чрезвычайно хороша в свои двадцать шесть. Блики огня играли на ее лоснящемся от загара теле. Этот восхитительный, ровный, почти шоколадный загар она обрела этим летом на теннисных кортах в Испании, куда добрый и щедрый папуля отправил ее отдохнуть. Но особенно притягательной для глаз была ее немного расплетенная, толстая золотистая коса, которую она тщательно оберегала, плюя на всевозможные моды.

Папуля после обязательного ежедневного тренажера побывал в душе и теперь отдыхал в плавках и распахнутом на груди халате. Его грудь, руки, открытые до локтей, и сильные икры были покрыты вьющимся седеющим волосом, а крепостью и массивностью фигуры он напоминал Алене здоровенного медведя.

Мощный, стареющий зверюга и шоколадно-золотистая амазонка, находясь одни в доме, вели вялый разговор о будущем, каким оно представлялось уже опальному генералу. Он еще не терял надежды, хотя и радости, как сказано, не испытывал. Алена больше помалкивала, пытливо разглядывая папулю.

Он заворочался в кресле, заворчал как-то и вдруг медленно и лениво перебрался из него на шкуру, поближе к Алене. А дальше случилось то, к чему они, вероятно, оба двигались, может быть, больше интуитивно.

Его крупная ладонь, словно невзначай, легла на ее плечо, скользнула по изогнутой спине и остановилась на талии. И рядом почему-то оказалась и ее рука. Потом – нога… Алена и предположить не могла, что дальнейшее случится столь стремительно. Не контролируя уже себя, она как-то ловко извернулась и приняла на грудь этого мохнатого медведя…

Генерал абсолютно не соответствовал мнению о том старом коне, который, согласно старой пословице, пашет неглубоко, хотя, может, и не портит известной борозды. Все оказалось как раз наоборот, Алена не только не стремилась вырваться из его свирепых объятий, но и сама долго его не отпускала, самозабвенно и настойчиво требуя продолжения.

Но больше всего ее удивляло и даже изумляло то обстоятельство, что она ни на миг не ощутила хоть какого-то раскаяния или сожаления по поводу происшедшего. Напротив, когда уже поздно вечером, за ужином, она выпила хорошего рейнского вина, то неожиданно для себя заметила:

– А ты продемонстрировал молодецкую удаль… Впечатлил. Я теперь понимаю Регину (она с детства называла свою мать только по имени), я догадываюсь, почему она с такой легкостью отказалась от моего бывшего папаши…

Своего отца Алена, в общем, и не помнила.

– Мы тогда были молоды и безумно – понимаешь? до ослепления! – тянулись друг к другу… – Федор Данилович говорил, не глядя на Алену и словно оправдываясь за свою дневную вспышку. – Но я хочу, чтоб ты запомнила, Алена… Что бы ни произошло там, у нас, я тысячепроцентно гарантирую тебе полнейшую, абсолютную безопасность. И я отвечаю за свои слова.

– А я и прежде не сомневалась, – довольно ухмыльнулась Алена. – Ах, мой генерал! До чего ж она все-таки сука – эта наша с тобой жизнь!… Но сейчас-то не переживай, всем нам бывает нужна такая вот мощная и острая разрядка. Поэтому имей в виду: если случится что-то вдруг снова, – понимаешь? – я готова соответствовать… мой генерал. Кстати, мировая литература полна адекватных примеров.

– Ну, – как бы смутился вдруг Федор Данилович, – ты теории-то свои… не подводи под фундамент… Господи, и когда ж ты вырасти-то так успела! Так оформиться!…

– А ты уверен, – перевела разговор Алена на другие рельсы, – что тот твой майор (она имела в виду уже полковника ФСБ, с прошлых времен оставшегося для нее майором) не захочет вернуться за подснежниками?

Он понял, о чем она.

– Не-а, не вернется. Ты теперь будешь работать, если Бог даст, только со мной. Без посторонних контакторов. А этот? Для него найдется другая работенка.

– Значит, ты меня не отпускаешь, папуля? – с легкой иронией спросила она.

– Запомни, Аленка (он старательно избегал постоянного прежде обращения «дочка»), твоя личная безопасность исключительно в моих руках. А вы с Региной для меня – все. Но если ты будешь настаивать…

– Пока нет, мой любимый генерал… – Вот так шутливо и закончила она совместный ужин.

…Все несколько позже, как обещал Федор Данилович, устаканилось. После соответствующих передряг, безосновательных обвинений и расставаний до лучших времен нашлась и ему суперответственная служба, где он смог в полную силу применить собственные знания, опыт и никому не проданную им агентуру.

А Алена стала личным референтом президента одного из крупнейших тогда коммерческих банков.

Иногда Федор Данилович обращался к Алене, зная ее превосходное умение быстро и тесно сходиться с необходимыми его делу людьми, завораживать их и качать ту информацию, которая нужна была в данный момент отставному генерал-полковнику – в таком чине покинул Попков казавшийся ему незыблемым Комитет государственной безопасности.

Вот и нынче после телефонного звонка прилетевшего из Сибири Жени Осетрова почему-то почти сразу последовал звонок и от Федора Даниловича. Старик очень хотел увидеть сегодня свою Аленку. Да и Регина соскучилась, давно не виделись, ждет к ужину.

Алена почувствовала, что это лишь предлог. Генералу требуется очередная информация. Она даже примерно догадывалась какая, и сделала вид, что обрадовалась приглашению. В самом деле, они уже порядком не виделись с матерью, в отношении которой у Алены – просто на удивление! – ни разу не возникало осознания вины или каких-то угрызений совести. Будто были они не родные мать и дочь, а добрые подруги и в некотором роде даже соперницы.

Она сказала, что обязательно приедет к ним на Профсоюзную, где, подобно филевскому, имелся и свой «райский городок», в котором проживали отставной генерал с супругой.

Они действительно не виделись больше двух недель. Алена на несколько дней летала с шефом в Париж, а когда вернулась, ее ошарашило известие о самоубийстве Вадима Рогожина. Девчонки ничего не знали и, естественно, надеялись узнать что-нибудь от Алены с ее связями. Но папуля был занят, а короткий телефонный разговор с ним практически ничего не открыл. Хотя он несколько уклончиво пообещал «провентилировать».

Вести какие-то беседы в присутствии матери Алена не собиралась. Но едва та зачем-то вышла на кухню, вопросительно уставилась на Федора Даниловича. Тот с улыбкой оглянулся на дверь и сказал:

– Организуй мне «утечку».

Алена нахмурилась:

– А ты представляешь, чем это мне грозит? Мой шеф с Деревицким дружки-приятели. Они же мгновенно вычислят! Надо ж соображать… папуля! – зло закончила Алена.

– Я, пожалуй, не совсем хорошо выразился, – примирительным тоном заговорил Попков. – Не объяснил. Слушай, о чем, собственно, речь. Нам известно, что ваш Деревицкий активно рвется к президенту, чтобы оправдаться: мол, не так его поняли и прочее. А нынешний администратор, к сожалению, уже не всемогущ, сил не хватает сдерживающих, ясно? И тогда не исключена патовая ситуация, а это будет самое скверное. Как у того дурака, что ухватил медведя за огузок: и не удержать, и тем более не отпустить. А мне позарез нужна серьезная компра на Деревицкого. По Северам мы его накрыли, необходима Сибирь. Но не от тебя, естественно. К тому же банковская информация может оказаться слишком прозрачной, явной, легко узнаваемой, понимаешь? И это действительно опасно для тебя. Они не идиоты и сразу вычислят. А мне надо бы, чтоб из нашего бывшего ведомства. Я имею в виду твоего Осетрова. Как он, подогрет уже, а? – шутливо закончил Федор Данилович. – Надеюсь, ты не теряла времени зря?

– Так кто же все-таки убрал Рогожина? – упрямо, как и в прошлом разговоре, гнула свое Алена.

– Но я же сказал тебе! – сердитым шепотом, наклонившись к ней через стол, быстро произнес Федор Данилович. – Я дал задание выяснить… Не люблю безосновательных утверждений, но могу предположить, что именно ты ближе к ответу на этот вопрос, нежели я.

– То есть ты хочешь сказать…

– А разве я что-то сказал? – неожиданно улыбнулся он. – И тем не менее вести разговоры на эту тему категорически не советую… Так как там насчет Осетрова? Он, я знаю, сегодня воротился из Сибири, и впечатления у него свежие. Ты только качни его, а уж мы этот «Норд» сраный в таком виде выставим, чертям тошно станет. И ты – ни при чем. А?

Алена неопределенно пожала плечами, вроде и не отрицая такой возможности, но еще и не соглашаясь.

– А насчет Рогожина твоего?… Ей-богу, не я! И тем более жаль, ведь нам от него была польза.

– Да… была. Не боишься божиться-то? Не накажет?

– Перестань! Ну а ты как? – вдруг заинтересованно спросил папуля, сменив тему. – Как там Париж?

– А чего ему? – хмыкнула Алена. – Стоит на своем месте. Шеф доверяет. Хотя полного доверия он, по-моему, не испытывает ни к кому. Я не лезу без спроса, он это, похоже, ценит. Еще что спросишь?

– Ну зачем ты? – сделал вид, что слегка обиделся, Федор Данилович. – Я просто так, по-отцовски.

И понял, что совершил ошибку, потому что Алена, словно ждала чего-то подобного, с ходу подхватила:

– Ах вон оно что! Ясно с тобой, дорогой родитель! Слушай, а ведь ты, мне говорили, ба-альшим ходоком был… по нашей части?

– Кто говорил? – хмуро спросил Федор Данилович.

– А ты что же, за каждого своего бывшего сотрудника башкой ручаешься?

– Да нет… – как-то рассеянно после паузы отозвался Попков. – Неинтересный разговор. Ненужный, Аленка.

– Ладно, оставим, – покорно согласилась она. – Ну хорошо, а Женьке чем это грозит?

– Так ты по уму сделай. Его информация… Можешь оперировать этим фактом… Полученная не из первых рук, а уже из его ведомства, у меня может появиться такая возможность, будет стоить ровно вдвое меньше. Понимаешь?

– Тогда зачем рисковать?

– Ситуация, Аленка. Каждая минутка больших денег стоит. Ну как на том же мобильнике: ты говорила, потом замолчала, стала думать, а денежка-то кап-кап…

– Ну и сколько эта пауза может «накапать»?

– От важности информации. Думаю, где-то в пределах возможного. Пару десятков.

– А как же Вадим?

– Ты опять о Рогожине? – холодно спросил Федор Данилович. – Он – совсем другой коленкор. У меня по его поводу были мысли… Да, кстати, насколько мне стало известно, никакой денежки-то у него не обнаружили. Так что-то, по мелочи. И тут вопрос: не они ли причина? Мы работаем в этом направлении… А этот Женя твой, он должен перспективу увидеть. Желательно это, понимаешь? Дальше – больше.

– А ты уверен, что он пойдет на сотрудничество?

– Это с тобой-то? – По губам отставного генерала скользнула ироническая усмешка. – Ну ладно, оставим пока, мать идет…

Конец ужина прошел в спокойной и доброжелательной обстановке. Так раньше писали в газетах о всякого рода политических переговорах. А когда все закончилось, Регина Павловна, глядя на темное окно, стала уговаривать дочь остаться переночевать у них, не ехать по ночной Москве на другой ее конец. Но Алена скользнула взглядом по индифферентному папуле и отказалась, сославшись на то, что ей еще предстоит сегодня кое-что успеть.

Федор Данилович отправился провожать ее во двор, к припаркованной там новенькой «тойоте», сменившей наконец легендарную белую «Волгу», которой, казалось, износу не будет. Но на закрытой стоянке возле банка, где референтом управляющего и работала Алена, то бишь Елена Георгиевна Воеводина, классная переводчица, умещая держать язык за зубами, этот раритет смотрелся чужеродным телом.

– У меня тут еще одна мыслишка появилась, – задумчиво сказал отставной генерал, когда они остановились возле Алениной «тойоты», и она «вякнула», включив фары, раскосые, как у молоденькой японочки.

– В смысле? – Алена слегка насторожилась. Не все идеи отчима были ей по душе. – О ком? Или о чем?

– Да все по поводу Рогожина… Понимаешь, Аленка, свои, я имею в виду генерала Самойленко, ну из Управления собственной безопасности, не могли выйти на него. В самоубийство я не верю. Значит, в деле принимали участие профи. В УСБ есть свои ликвидаторы, это ни для кого не секрет. И в мое время были, и до меня. Такая служба. Но их я все-таки готов исключить. И, значит, что же? Его могли вычислить люди Деревицкого. Тот – хитрая бестия. И умная. Знает, откуда что растет.

– У нас даже близко ничего похожего и случайно не мелькало. В разговорах с шефом.

– И правильно! Что ж они, дураки, красивой бабе свои ходы раскрывать?

– Вот как ты обо мне? – засмеялась Алена.

– А что, разве не правда? Да-а… Так о чем я? А вот и думаю, что было бы очень неплохо, если бы, к примеру, нашлись люди, которые взялись бы за расследование этого якобы самоубийства.

– А разве?…

– Вот именно. Его руководство, насколько я понял, почему-то не заинтересовано в истине. Их вполне устраивает версия, лежащая на поверхности. Вот так-то, дорогая моя. Ну хорошо, поговорили. Ты поезжай. Из дома перезвони, что все в порядке, чтоб мы с матерью не волновались, ладно? Ну а по поводу того, о чем я сейчас тебе сказал, позвоню. Может, завтра уже. Есть мысль. Но я ее пока не до конца обдумал. Спокойной ночи.

Он бережно, прямо-таки по-отцовски поцеловал ее в щеку и, легонько шлепнув по ягодице, вразвалку, но шагом крепким и устойчивым, отправился к подъезду. От двери еще раз махнул рукой и скрылся.

Недоумение – это слово, пожалуй, мало отражало то, какое чувство испытывала Алена, возвращаясь домой.

Мобильник ее был постоянно включен, но Женя за весь прошедший день так и не позвонил. Чем он занят? Ну, наверняка приходит в себя от неожиданного известия. Однако мог бы уже и прорезаться…

Он, вероятно, успел пройти по начальству, но вряд ли узнал что-то новое, то, чего не знал бы папуля. Алена иной раз искренне завидовала поразительной информированности Федора Даниловича. Понимая при этом, что не одна она помогает ему в меру собственных возможностей, а иногда и сверх меры держать руку на пульсе разгорающейся битвы гигантов. Так, между прочим, ничтоже сумняшеся, называл свои конфликты с олигархом Ароновым Аркадий Семенович Деревицкий, хозяин, помимо прочего, и медиахолдинга «Россия-3», имея на то буквально все основания. И это видела Алена, находясь рядом с ним и выполняя его не всегда деликатные задания и просьбы…

И еще одна мысль ну никак не хотела покидать ее чудную головку. Сегодняшний разговор с папулей лишний раз убедил ее, что для него его дело гораздо важнее всех тех, про кого он говорит, что любит. Все, даже самые близкие, для него – инструменты разной сложности, которыми он привык пользоваться. А при необходимости, вероятнее всего, пожертвует. Пусть даже сам этот факт будет для него тяжелым и огорчительным. Да вот и она тоже выполняет заманчивую роль пахучего сыра в мышеловке. Который никогда не бывает там бесплатным. Вечная и трагическая ошибка всех любителей остренького блюда…

Глава пятая КОНЧИК НИТОЧКИ

Чтобы спокойно отоспаться, Евгений отключил свой мобильник и выдернул телефонный шнур из розетки. Он пока не хотел больше ни с кем разговаривать, поскольку требовалось обдумать уже то, что имелось. А имелось в принципе немало. И не только того, что дал сегодняшний день.

Завалившись не раздеваясь на тахту в собственной комнате, он включил ночник и принялся вспоминать прошедшие события, шаг за шагом. К великому неудовольствию матери, которая терпеть не могла этой его привычки – валяться в одежде. Лег, так уж и спи себе. А то позже, где-нибудь посреди ночи, начнутся хождения из комнаты на кухню – кофе заварить, сигаретой подымить – и обратно. Однако мать побурчала и успокоилась – была довольна, что хоть сегодня дома сын, а не усвистал куда-нибудь либо по делам, либо еще за чем-то. И его ночных убеганий она тоже не одобряла. Правильно, что семья не получается! А кто ж такое выдержит-то?

Словом, побурчала и ушла к себе. А Женя стал вычислять. И в первую очередь – когда они в последний раз виделись с Рогожиным. Почему-то поначалу казалось, что это было в субботу. У них же на службе практически суббот в качестве выходного дня не бывает. Теперь же по всему выходило, что в пятницу. Потому что в субботу он с Вадимом не общался, а в воскресенье, вспомнив о его давнем приглашении, махнул вместе с Аленой в Коломну. Пока нашли, пока то да се, день и прошел. А в понедельник с раннего утра он уже находился в Домодедове. Вот так получалось.

Но ведь и Вадим, кажется, говорил, что отправляется в Вятку тоже в понедельник. Значит, два дня – субботу и воскресенье – он находился в Москве. Так утверждает Нина. А застрелился он в понедельник. Или его убили. Это показала, по ее же словам, судебно-медицинская экспертиза.

Вообще говоря, надо будет поинтересоваться, что еще имеется в этом акте. Может, какие-то неожиданные кончики обнаружатся.

Однако получается, Вадим знал, что с ним что-то должно случиться и даже готовился к этому – на то указывают черная папка и конверт от письма в Коломну, точнее, в поселок Сергиевский, отправленного, судя по штампу, в ту же пятницу. Ну что шло оно чуть ли не десять дней, тут ничего странного нет, почта работает из рук вон плохо – всем известно. Непонятно другое: что ж он, выходит, еще с утра его отправил, что ли? Расстались, помнится, они уже поздно – никакая почта так долго не работает. А если бы даже и на самой почте кинул конверт, все равно стоял бы штамп следующего дня, то есть субботы. Значит, утром…

И весь день, уже простившись фактически с семьей, он был спокоен и уравновешен? Ну, хмурился, это было. Может, и от усталости. Нет, что-то здесь не то…

И Женя снова возвращался к началу, думал, передумывал, пока… не заснул. Незаметно для самого себя. Все-таки усталость от долгого перелета, суматошного дня и всяческих неприятностей дала себя знать.

А с утра думать времени уже не осталось. Наскоро позавтракав, кинулся к генералу.

Михаил Свиридович Васнецов был сух и деловит, как и положено генералу. И до тех пор, пока не ознакомился детально с результатами командировки своего зама, то есть Евгения Сергеевича, ни на какие посторонние дела и звонки не отвлекался. Но он, видно было, имел к Осетрову вопросы, потому что во время доклада нет-нет да посматривал как-то непривычно на Осетрова и взгляд его был и вопросительным, и хмурым.

Но заговорил он, вопреки предположениям Евгения, не о самоубийстве коллеги из соседнего управления, а снова о предмете командировки.

– Война компроматов… – недовольным голосом процедил он. – Ты заметил, они уже вообще перестали брезгать любыми неприличиями и занимаются исключительно перетягиванием одеяла?

Генерал имел в виду олигархов Деревицкого и Аронова, которые действительно вели – но не в Центре, здесь они ослепительно улыбались друг другу, а в регионах – смертельную войну друг с другом. И методы ведения боевых действий были самыми разными – от щедрых ведер помоев, которые выливали подвластные каждому из них средства массовой информации на головы противника, до элементарных бандитских разборок с трупами с обеих сторон, до отстрела строптивых директоров и управляющих крупнейших предприятий. По поводу последних с некоторых пор постоянно приводилась в действие циничная, но оттого не менее жизненная, формулировка одного из олигархов: проще купить директора, нежели огромное предприятие. С теми же директорами, которые были не согласны с данной точкой зрения, предпочитали уже не церемониться. Впрочем, и тут способы борьбы были весьма разнообразными.

Ну вот, к примеру, совсем недавняя ситуация на одном из южносибирских металлургических комбинатов, где неожиданно пересеклись интересы Аронова и Деревицкого. Вполне, кстати, поучительная история, как заметил генерал Васнецов.

Во главе комбината стоял опытный хозяйственник, и он мешал Деревицкому. Об этом было хорошо известно довольно широкому кругу лиц. Убрать такую фигуру – себе может оказаться дороже. И тогда Деревицкий – и это всем известно, однако не доказано, – используя свои связи в правительстве и аппарате президента, сделал ход конем – на предприятие явились налоговики с проверкой хозяйственной деятельности. Была произведена выемка документации, начались бесконечные допросы руководителей. В результате через короткое время вполне благополучное производство было поставлено на грань банкротства. Начались волнения среди рабочих, из Москвы тотчас же явилась гуманитарная помощь, налетели советчики, странные собрания акционеров следовали одно за другим. И тут выяснилось, что уже загодя нашлись покупатели доведенного до банкротства предприятия, а весь город, желая теперь лишь одного – хоть какой-то определенности, готов был ринуться в объятия никому не известных фигур, за которыми отчетливо просматривался наш хитрый олигарх.

Идейка и исполнение были неплохими, однако и Аронов вовремя успел подсуетиться: увел жирный кусок прямо изо рта у Деревицкого. Даже некоторые его сторонники в правительстве тогда посчитали, что уж больно нагло проводится «приватизация», тут ведь как: раз уступишь, а потом придется всю оставшуюся жизнь на лекарства работать. Разбой, одним словом.

Знал, конечно, об этом громком деле Евгений Осетров, да и кто в их департаменте, которому и пришлось разгребать эту вонючую кучу, не знал о нем! А сегодня примерно та же история разворачивалась на Севере и снова в той же Сибири, разве что подальше, ближе к Байкалу. Нет, не унимаются гиганты. Каждый считает себя сильным и продолжает тянуть государственное одеяло исключительно в свою сторону. Но владельцем-то вышеозначенного одеяла является ни много ни мало сам президент. Вот и стремятся господа перетащить хозяина каждый на свою сторону. А налоговая полиция с ее широчайшими возможностями, региональные и местные управления Федеральной службы безопасности, внутренних дел и прочих силовых и правоохранительных структур, официально заявляя о своем, так сказать, нейтралитете в «деликатных» разборках олигархов, на самом деле четко держат носы по ветру, блюдя прежде всего свой собственный интерес. Страшная штука – коррупция, насквозь пронизала она государственную систему. И теперь приходится за это расплачиваться – всем, кроме самих коррупционеров. Печальный вывод. Который также ни для кого не являлся тайной.

– Как там генерал Николаев? – неожиданно спросил Васнецов.

Он назвал начальника УФСБ той области, куда летал Осетров. А с Николаевым, было известно, Васнецов еще в Дипломатической академии учился, до перехода в КГБ. Естественно, и Евгений знал об этом, даже личный привет от своего шефа передавал – парочку бутылок хорошего армянского коньяка. Но теперь вопрос был задан таким тоном, что надо было отвечать правду, не темнить и не жалеть старых приятельских чувств обоих генералов.

– Имеются документальные свидетельства, что в последний приезд Деревицкого в город генерал лично сопровождал его и дважды обедал и ужинал в «посольском домике». Есть там у них такой. Типа бывшей обкомовской дачи для приезжающего генсека.

– Ах ты, старый конь… – огорченно пробурчал Васнецов. – К великому сожалению, – после короткой паузы продолжил он, – в деле «Норда», – похлопал он ладонью по пухлой папке, полной документов, привезенных Осетровым из Сибири, – слишком явно проглядывается активное участие наших коллег из Управления, возглавляемого Николаевым. Причем в негативном плане. Я вынужден согласиться с твоими выводами, Евгений Сергеевич, и по этому поводу буду иметь беседу с генералом Самойленко… Ах, как нехорошо…

Сильно переживал генерал за своего старинного друга, откровенно, что уж теперь скрывать-то, продавшегося господину Деревицкому.

– Кстати, – генерал снял очки и потер двумя кулаками покрасневшие глаза, – не успел поинтересоваться, что там произошло с твоим коллегой из отдела Кравченко?

– Поинтересовался, Михаил Свиридович. Очень противоречиво. Хотя вроде бы нет сомнений в самоубийстве. Пока.

– А чего ж сомневаешься, если нет сомнений?

– Так ведь я же понимаю, что управление генерала Самойленко не станет из чистого любопытства заниматься абсолютно ясным делом. А раз занимаются, значит… Все ж таки служба собственной безопасности…

– Правильно мыслишь. Я немного в курсе, но насколько мне известно, все дело там в акте судебно-медицинской экспертизы. Я попрошу Юрия Ивановича дать указание, чтоб тебя ознакомили с заключением судебного медика. Подумай, может, у тебя что появится в этой связи. И попутно, тоже к размышлению… Тут в последнее время зафиксированы – одна за другой – ряд утечек из дел оперативных разработок, доступ к которым имел очень узкий круг лиц. В том числе из отдела полковника Кравченко. Неприятные утечки. А озвучены они в средствах массовой информации, находящихся под контролем известного нам с тобой господина Аронова. Тебе там, конечно, некогда было читать газеты, но одна информация была просто из ряда вон. Она касалась напрямую нашего президента, его возможных прошлых связей с Деревицким. Понимаешь, какая реакция была наверху? Сразу колесо завертелось!

– Но ведь подобные слухи не так уж сложно опровергнуть. Если по-умному.

– А где же ты много умных-то найдешь? – усмехнулся генерал. – Нам же всегда было проще сперва голову отрубить, а уж потом думать, ту или нет. Но Деревицкий в результате крупно залетел. Одно дело – тактично намекать о том, что вроде было, а вроде и не было, а другое – такую мощную оплеуху схлопотать с самой вершины! Это ж, по сути, лишиться доверия.

– И все-таки, наверное, ему это не очень грозит? А вот господину Аронову, опубликовавшему компромат, вероятно, надо ждать неприятностей на свою шею. Ответных. Любопытно, откуда на этот раз произойдет утечка?

– Думайте, аналитики, думайте, – вздохнул Васнецов. – У Аронова, как, впрочем, и у Деревицкого, есть и свои достаточно мощные службы безопасности, в которых работают далеко не самые худшие бывшие наши ребята. Но то, что и мы их подкармливаем, это факт. У них имеется горячий интерес, у них огромные деньги, а что у нас, кроме остатков совести? Понял, к чему я? – Генерал требовательно взглянул на Осетрова.

– Так точно.

– Действуй, Евгений Сергеевич.

«Кончик ниточки», – думал Женя. Ну где-то ж он должен торчать. Не может такого быть, чтоб никакого следа. Но, к своему великому сожалению, тем материалом, что уже имел, он никак не мог располагать. Уж не на это ли намекал генерал, остро глядя ему в глаза? Не знал, нет, но, может, догадывался?…

УСБ генерала Самойленко если и размотает это дело с Вадимовым самоубийством, то в любом случае оставит его исключительно для внутреннего пользования, не станет обнародовать и тем самым порочить честь ведомственного мундира. На нем и без того вполне достаточно красноречивых пятен. Новое – хоть и неприятно – вряд ли что добавит. И тем не менее…

Но теперь выстраивалась уже более четкая цепочка. И в ней такие весомые звенья, как самоубийство Вадима, огромный гонорар, уверенность Вадима в том, что с ним обязательно приключится беда, соответственно – папка и письмо жене, утечка из отдела Кравченко, грандиозный скандал, вызванный этой утечкой. Если события выстроить последовательно и правильно, становятся понятны причины и следствия. И уже не так важно, по какому поводу ты сел на крючок, что было приманкой – деньги или женщины или и то и другое вместе, главное – тебя зацепили. И ты выдал закрытую информацию. Тот, кому ты ее, будем говорить честно, продал, вряд ли захочет убрать столь ценного информатора. Значит, в этом заинтересован другой, тот, кому ты насолил. И если у этого другого есть свои информаторы в том же ведомстве (что ни в коем случае не исключено), то ему не составит очень большого труда вычислить конкретного виновника утечки. И принять свои меры. Чтоб другим неповадно было. Или в том случае, если информатор отказался сменить хозяина.

У данной логической цепи имелся только один существенный недостаток: из нее требовалось категорически исключить два важных фактора – пятьдесят тысяч баксов и покаянное письмо Вадима. Потому что, отчасти проясняя причину, оба они указывали на тяжелые и непредвиденные последствия от дальнейшего развития событий. И какими бы движениями души потом ни оправдывал Евгений свой поступок, его просто никто не пожелает понять. Ну да, корпоративная честь! Это – с одной стороны. А с другой?

С другой – бывшие коллеги, уютно расположившиеся в частных уже спецслужбах, как их ни называй, которые искренне не испытывают по этому поводу никаких угрызений совести. Для них работа есть работа. Они тебе нужную информацию и со дна достанут, они и самого информатора на дно опустят. Профессия. Они за нее деньги получают, и весьма неплохие. Видимо, за то, чтобы «угрызениям» как можно меньше поддаваться…

Такие вот печальные мысли мелькали в Жениной голове, когда он ехал в судебно-медицинский морг на Госпитальную площадь, в Лефортово. Там с ним готов был поговорить сам Сигизмунд Тоевич Вербицкий, патологоанатом, производивший вскрытие трупа Рогожина. В силу разного рода обстоятельств Евгению уже приходилось встречаться с этим выдающимся деятелем из особого медицинского племени. Как и знаменитый в свое время Борис Львович Градус, Вербицкий был грубым матерщинником и предельно душевным и тактичным человеком. Вот и попробуй соединить столь полярные качества в одном лице. У Вербицкого получалось. Но не грубым, нет, скорее грубоватым, он бывал лишь с теми, кого знал и уважал. А вот от вежливости судмедэксперта многим становилось не по себе. Женя рассчитывал на грубость. И Сигизмунд Тоевич не подвел.

– Ах, это вы! – воскликнул пожилой и лысый мужчина в круглых очках и коротким движением руки ловко нахлобучил на свой череп зеленовато-серую шапочку, которая сразу придала ему вид профессора. – Так проходите, – указал он на стул. – Будете спрашивать или сразу падать в обморок?

В вопросе было столько скепсиса, что Женя рассмеялся. Юмор в этой обители скорбнейшей из наук должен был свидетельствовать о профессионализме.

– Как вы однажды сказали, Сигизмунд Тоевич, сперва давайте займемся неотложным, а все остальное оставим на потом, когда придет время достать вон из того сейфа необходимое для поддержания здоровья лекарство.

– Ха! Он помнит! – почти обрадовался Вербицкий. – Разве это я вам говорил? А что, вполне может быть… Да, я помню, когда я был совсем молодым идиотом, вот как вы, меня предупредили вовремя. «Сигизмунд, – сказали мне, – зачем ты торопишься и переживаешь, если твой клиент уже больше никуда не уйдет? И тоже сам не торопится…» Главное, чтоб сказать вовремя и – на всю жизнь. Ну что же, тогда я выну свои соображения и мы их обсудим… Сейф, говорите… – бормотал он себе под нос, доставая из металлического ящика пухлую тетрадь, а заодно и медицинскую склянку с жидкостью, напоминавшей по цвету и чистоте благородный топаз. – Это потом, – продолжил он, ставя склянку на угол стола между сейфом и зарешеченным окном. Он сел напротив Евгения, раскрыл тетрадь, исписанную мелким, убористым почерком, и наконец остановился. – Вот. Вы хорошо знали Рогожина?

– Ну, не так чтобы… Впрочем, достаточно. Работали вместе.

– Он выпивал?

– Разумеется.

– Много?

– Не могу сказать. Думаю, в пределах. Жена, дочь маленькая… Полагаю, они к нему на этот счет претензий не предъявляли.

– Наркотики употреблял?

– Определенно, нет, – покачал головой Женя. – Во всяком случае, я не видел.

– А когда вы его вообще видели в последний раз?

– В пятницу вечером. В конце дня. Довольно поздно. Нашли его, как мне сказали, во вторник. Во второй половине дня… Да, если это может иметь отношение, у Вадима было какое-то подавленное, что ли, настроение, и мы с ним взяли по сто пятьдесят. Потом я уехал домой, а он пошел к метро.

– Это все?

Евгений пожал плечами.

– Тогда я вам скажу… Осмотр и вскрытие, как вам известно, производил я. Зачем я вас спрашиваю про наркотики? У тех, кто ими пользуется регулярно, я имею в виду тяжелые – амфетамин, героин и так далее, вот здесь, на вене, – Вербицкий задрал рукав халата и показал на свой сгиб локтя, – образуются характерные склерозированные дорожки. Понимаете? Так вот, у нашего клиента они отсутствовали. Однако я насчитал шесть следов от уколов шприцем.

– Вы думаете, что он вколол себе сумасшедшую какую-нибудь дозу, а потом застрелился?

– Я ничего не думаю. Я рассказываю, а выводы будете делать вы. Или те, кому это положено. Но я скажу: вы не так далеки от истины. Не торопитесь… На обеих руках, в области предплечья, покойный имел характерные прижизненные кровоподтеки в виде борозды, а это указывает на то, что он длительное время мог быть связан… Далее еще такой факт. В квартире покойного, по утверждению его э-э… вдовы, была жуткая атмосфера. То есть? Жара, духота, смрад, наглухо задернутые шторы. Это она запомнила, когда вошла. И это было с точностью занесено в протокол осмотра помещения. Вот, собственно, эта три факта и позволяют мне сделать вывод. Скажем так, пофантазировать. А вывод уже сделаете вы, потому что он потребует еще ряда свидетельств, которые надо добыть.

– Но ведь труп уже… кремирован. Какие же еще факты, Сигизмунд Тоевич? И где их взять?

– Я скажу. А вы слушайте. Богатая практика показывает, что если нормальному человеку, не имевшему прежде дел с наркотиками, вы введете в течение определенного, скажем, времени, к примеру, за двое суток, несколько больших доз того же амфетамина или какого-то другого сильнодействующего наркотика, у него наступает так называемый передозняк. Но после него клиент впадает в постинтоксикационное состояние, или отходняк, понятно говорю?

– Пока да, – чуть улыбнулся Евгений.

– И в результате у нашего наркомана в кавычках может наступить депрессивно-параноидный синдром. Что это такое? Он начинает испытывать безумный страх. У него появляется невероятная подозрительность. Он боится затаившейся повсюду опасности. Другими словами, любой нечаянный свидетель немедленно зафиксирует его неадекватное поведение. Я говорю о тех, кто знает этого человека. Его преследуют неотвязные галлюцинации – резидуальный бред. И в этом состоянии человек-жертва вполне может явиться к себе домой, закрыть наглухо все ставни и шторы, обложиться подушками и пустить себе пулю в висок, спасаясь от вполне реальных для него преследователей. Но я повторяю: этот акт необходимо очень грамотно подготовить, чтобы не было никакого риска.

– Распланировать и подготовить? – Евгений задумался. – И кто бы, по-вашему, смог такое проделать? Подготовить кто мог бы?

– Профи, молодой человек, – почти фыркнул от негодования Вербицкий. – Неужели не понятны такие простые вещи? И чем вы у себя занимаетесь, мать вашу?… Нате вам совет: ищите вокруг его дома. Наверняка найдутся старые пердуны, которые постоянно торчат на скамейках. Может, видели, кто его привел. Или вообще чужих, потому что все это могли проделать и в его квартире…

– Вы говорите так убежденно, будто сами все видели.

– Так возьмите и поживите с мое! – Вербицкий отвернулся и поднял свою склянку. Посмотрел на просвет, улыбнулся: – А? Какой благородный золотистый оттенок? Отчего, знаете?

– Разумеется, нет.

– Ну и не хрена знать. Хотя… можете угадать, когда дам попробовать.

– Спасибо, уважили, господин профессор, – Евгений склонил голову в почтительном поклоне. – Я ведь и сам тоже думал что-то в этом плане.

– Вот именно – что-то!

– Нет, во всяком случае, ниточку вы мне дали.

– Нахал! – хмыкнул Вербицкий. – Нет, вы посмотрите! Я этому бурлаку вручил толстенную веревку, а он? Ниточка! Правильно мне говорили: «Сигизмунд, не вноси в дело преждевременную ясность! Ничего не будешь с этого иметь, кроме сплошной черной неблагодарности!»

– Ну как вы можете? – изобразил обиду Евгений.

– Только не надо! Я всегда знаю, что говорю. Но им – слышите? – им было бы выгоднее самоубийство! Это хоть понимаете?…

…– Куда ж ты пропал? – удивилась Алена, когда он, покинув морг с легким и приятным кайфом от снадобья Вербицкого, сел в машину и набрал наудачу ее домашний номер телефона. – Я все время ждала твоего звонка! А ты – словно сквозь землю провалился!

Евгений даже немного растерялся от подобного напора.

– Занят был, сама понимаешь… Потом еще эти события. Ну с Вадимом. Начальство, то, другое… Замотался слегка.

– Ну так давай разматывайся наконец. Можешь, кстати, сегодня и навестить. У меня вечер свободный. Или у тебя уже иные планы?

С интересной интонацией был задан вопрос: будто о чем-то знала. А в конце концов, доложила ей Татьяна или постеснялась, какое дело! Ни подписки, ни расписки он никому не давал. Алена же сама иной раз будто подзадоривала – по Танькиному адресу. И теперь не просто поинтересовалась планами, а добавила многозначительное «уже». Вряд ли спроста.

– Вечер, говоришь? – тянул Евгений, раздумывая. Нет, он просто вид для себя делал такой занятой. Да, конечно, решил же, что обязательно приедет. У самого многовато вопросов накопилось. Пусть-ка ответит… – Ну что ж, если не поломаю каких-то твоих важных планов, я, пожалуй, готов соответствовать.

– Нахал! – засмеялась она.

Это ж надо! Второй раз за полчаса! А может, в нем действительно что-то есть этакое?

– Вечер – как надо понимать? С какого часа?

– Да хоть бы и прямо сейчас, – томным голосом произнесла она.

– Ясно. Хороший обед, плавно переходящий в легкий ужин при свечах, а затем, так же непосредственно, в ранний завтрак… Угадал?

– Ах, и за что я обожаю нахалов!…

Дальше короткие гудки. Для Алены вопрос был исчерпан. А вот у Евгения еще имелись кое-какие проблемы. И первая из них – встретиться и попытаться вызвать на откровенность Олега Машкова, который так нарочито изобразил из себя шибко занятого и необщительного человека. Хотя, как помнится из случайного рассказа Вадима, именно Олег и привел того в свое время в компанию этих роскошных женщин. Это он хвастался, что вхож во все злачные московские заведения. Олег же, кстати, и производил обыск на даче в Сергиевском, обнаружив злосчастные баксы в горшке из-под цветов. Об этом, тоже с его слов, говорила и Нина Васильевна. Странно получается. Но в любом случае просто необходимо поговорить и с ним, и, если получится, с его начальником, полковником Караваевым. Интересно же знать, что они собираются предпринять помимо всяких утешительных слов и обещаний по поводу семьи своего погибшего товарища…

Пока совершенно понятно только одно: любые самоубийства немедленно засекречиваются, не выносятся на обсуждение общественности. Это – дело собственного, внутреннего расследования. Чем, естественно, и занимается УСБ генерала Самойленко.

Но ведь одно дело, когда майор ФСБ самолично пускает себе пулю в голову по каким-то своим, психологическим причинам, и совсем другое – если его принуждает к этому шагу некто.

И Осетров отправился в Управление по контрразведывательному обеспечению кредитно-финансовой сферы, в его оперативный отдел.

Полковника на месте не оказалось, он находился у руководства, и никто не мог сказать, когда появится в собственном кабинете. А вот Олег Машков – этот был на месте и, увидев Осетрова, изобразил на лице недовольство. Впрочем, Евгению было наплевать, что о нем думает этот майор, прижать которого к стене ему ничего не стоило. Обострять без нужды не хотелось. Тем более что нельзя было исключить и дальнейшей совместной работы с Машковым. Видимо, ему и будут переданы дела Вадима. Если уже не переданы. И начинать с противостояния было бы неправильно.

– Не уделите минут десять – пятнадцать, Олег Николаевич? У меня есть некоторые соображения по делу Рогожина. Но – ради Бога – я не веду никакого частного расследования. Просто владею некоторой информацией, которой, вероятно, придется поделиться с ведомством Самойленко. Хотел бы посоветоваться. Не возражаете?

Тот индифферентно повел плечами, изобразил на лице сомнение, но поднялся и предложил выйти в коридор, в угол на лестничной площадке, где стояла урна для курильщиков.

– Ну и что у вас есть, что нам неизвестно? – спросил Олег с явным вызовом, закуривая свою сигарету и не предлагая закурить гостю.

– Да не знаю даже, насколько это может быть важным… Мы же с ним виделись в пятницу. Разговаривали. Он меня в гости приглашал, на дачу к себе. Ну я и побывал там. В воскресенье. С одной своей приятельницей. Очень жалел, что не удалось повидаться. А уже во вторник, как мне стало известно теперь, вы его нашли. В квартире.

– Так это… вы были?! – искренне изумился Машков. – А мы думали… Нет, погодите, не получается. Бабка сказала: были в понедельник.

– Клавдия Михайловна ошиблась. Вот я и хотел бы, чтоб не думали. Если потребуется, могу даже подъехать к соседке Рогожина, она наверняка запомнила меня, еще и молоком угощала. Смешная тетка, болтливая… Но вы же там ничего, кажется, не нашли?

Евгений не захотел пока выдавать Нину Васильевну, сказавшую ему про доллары в горшке. Да и открывать собственную информированность…

– Практически ничего, – не моргнув глазом, соврал Машков.

– Действительно, а что у него вообще могло быть… – не вопрос, не утверждение, а так, вроде размышления, изобразил Евгений. Достал собственные сигареты, зажигалку, закурил тоже. – Я сейчас вспоминаю: в ту пятницу его определенно что-то очень тревожило, но он был скрытным человеком и старался не выдавать своей озабоченности. Вы не знаете, что бы его могло так сильно тревожить?

– А мы с ним вообще тогда не виделись. Он же больше в вашем управлении времени проводил. Это, вероятно, в связи с Деревицким, да?

Вопрос прозвучал как бы между прочим и не требовал определенного ответа: да – нет. Евгений счел за лучшее неопределенно пожать плечами. Не должен был по идее Машков задавать такого вопроса. Другое дело, если ему уже переданы для дальнейшей разработки материалы Рогожина.

– Вы, Олег Николаевич, будете продолжать дело Вадима Арсентьевича?

– Пока неизвестно. Указания не имею.

– Ну вот тогда и вернемся к вашему вопросу, – холодно сказал Осетров.

Поняв свою ошибку, Машков смутился слегка, и только опытный глаз смог бы это заметить. Женя заметил. Снова спросил:

– А вы в курсе заключения судмедэкспертизы?

– Естественно.

– Ничего не заметили странного?

– А что там может быть непонятного? Суицид в чистом виде.

– Да? Интересно. Ну ладно, значит, не знаете…

– Простите, я не понял, – будто бы забеспокоился Машков, – у вас разве имеются сомнения? Или я что-нибудь не так понял?

– Нет, если у вас нет никаких сомнений, так что ж тогда мы будем обсуждать эту тему? Верно? А вот если появятся – другое дело. Но я хотел спросить у вас вот о чем. У Вадима определенно была женщина. Он пару раз упоминал о ней, но не называл. Очень красивая, эффектная. Не знаете? – Евгений дождался отрицательного покачивания головой и продолжил: – А он говорил, что это именно вы его с ней познакомили.

– Я-а-а?! – Машков изобразил такое изумление, что Осетров едва не поверил.

– Ну да, – ответил спокойно. – В «Метелице», что ли? Это на Новом Арбате? Потом еще интересовались, мол, как дела и прочее. Не помните?

– Честное слово, не помню!… Женщина? «Метелица», говорите? Вообще-то я там бывал однажды, правда, уже и не помню когда. А может, и Вадим тоже там был? Вот и встретились. Чисто случайно.

– Бывает, а чего? – поддержал очередное вранье Евгений. – Вполне возможно. Так вы, значит, не помните? Вот бы разыскать… Хоть спросить, может, она знает. Подскажет.

– Не знаю, не знаю… – пробормотал Машков, изображая глубокое размышление. – Черт его знает… Но если вспомню, я вам обязательно скажу… Женщина? Удивительно!

– Что удивительно?

– Ну… Вадим и какая-то женщина. Да еще эффектная, как вы говорите. Я-то был просто уверен, что он ни на кого, кроме своей Нины Васильевны, и не глядит. Она, по-моему, тоже в этом абсолютно уверена. Ну, в смысле, что не глядел. Смотрите-ка, открытие!

Он теперь явно старался заболтать главную мысль, уйти от нее, сведя все к изумившей его информации. Прав был старик Вербицкий, светлая голова, когда поправил Осетрова. Уходя, Женя заметил, что теперь в сущности дело за малым: отыскать правду. На это Сигизмунд Тоевич нравоучительно и немедленно отреагировал в свойственной ему иронической манере: «Не путайте два понятия, молодой человек. Недаром же народ говорит, что у каждого своя правда. Что это обозначает? А то, что вы можете по ошибке отыскать любую правду и остановить свое внимание, к сожалению, как раз на той, какая вам будет в принципе удобна. Но это же чистая хреновина? А что вам надо? А, вам нужна не правда, а истина? Которая бывает одна. Независимо от политики, экономики и прочего дерьма. Вон, и у большевиков была своя „Правда“ – и с большой буквы, и в кавычках! И что? При чем здесь истина? Ой, не морочьте мне голову!»

Вот и теперь Евгений отчетливо наблюдал, как старательно уходил от одной правды к другой, к своей, Олег Николаевич Машков, потому что наверняка почувствовал в той, другой, правде опасность для себя. Иначе чего бы он так вилял? Но и та, другая, тоже не была по сути правдой. То есть по справедливости правдой-то она, возможно, и была, но уж истиной не являлась точно!

Осетров совсем запутался в своих умопостроениях и махнул рукой, снова вызвав удивленный взгляд у Машкова. Но объяснять не стал. Да и потом, он же действительно не собирался производить собственное расследование. Кстати, кто ж ему позволит? Это не его дело. И он, поняв, что от Олега больше ничего не получит, кинул свой окурок в урну, поставив тем самым точку в разговоре.

– Ладно, у меня сегодня еще дел навалом. Извините, что оторвал и вас от работы. Да, кстати, чуть не забыл. Те доллары, что вы обнаружили в цветочном горшке, они не криминальные. Мне Вадим как-то сознался, что стал помаленьку откладывать заначку на черный день. Ну и переводил по мелочи в валюту. При нашей с вами, Олег, бурной жизни никогда не знаешь точно, с чем уже завтра оставишь свою семью. Вы доложите об этом своему начальству. Да и потом, насколько я слышал, нашему брату за те сведения, которыми мы располагаем, подобные гонорары не платят. Это же кошкины слезы, верно? Ну, поеду. А вы у себя решайте, кто войдет в нашу бригаду вместо Рогожина. Против вас я бы не возражал. Вадим довольно тепло о вас отзывался. Привет.

Евгений пошел вниз по лестнице, физически ощущая на своей спине сверлящий взгляд Олега Машкова. Ничего, теперь было в самый раз. Пусть-ка майор немного умоется.

Но по осторожной реакции Машкова Евгению показалось, что Олег знает гораздо больше, чем говорит. И знает, в частности, такое, о чем и говорить-то не желает. А это указывает на то обстоятельство, что не веревка все-таки, нет, но ниточка уж точно появляется. Найти бы только того, кто согласился бы пройти вдоль нее, держась за тоненький кончик. Но не дергал резко, иначе очень просто оборвать.

И он вдруг задумался о своей странной роли в этой истории. Будто кто-то старательно втягивал его в непонятную ему разборку. Причем одна жертва уже есть – Вадим. Кто следующий? И он решил не торопить события. Невежливо обманывать даму, но… дела-с!…

Глава шестая НОВЫЙ ПОВОРОТ ТЕМЫ

Адвокат Юрий Петрович Гордеев сидел в своем закутке, который лишь при большой фантазии можно было назвать рабочим кабинетом. Плотная штора – вместо двери – была задернута. Впрочем, некоторая убогость внутреннего убранства юридической консультации No 10, которой заведовал сам Генрих Афанасьевич Розанов, фигура весьма видная среди российской, а тем более московской адвокатской братии, с успехом компенсировалась качеством предоставляемых клиентуре услуг. «Адвокатская контора», как без особого пиетета называл место своей работы Гордеев, была хорошо известна в столице. Сюда привычно обращались за юридической помощью не только законопослушные россияне, уязвленные до глубины души этим самым законом, но и разнообразная криминальная братва, имеющая жгучий интерес натянуть нос закону. И надо сказать, что розановская, закаленная в судейских боях гвардия не подводила ни тех, ни других, руководствуясь при этом мудростью все того же Розанова: «Наш клиент всегда прав, нам же остается только доказать это».

Сам Юрий Петрович, в не таком уж далеком прошлом следователь, «важняк» Генпрокуратуры, где он трудился под непосредственным руководством небезызвестного Александра Борисовича Турецкого, покинул так и не ставшие для него родными стены Следственного управления, что в Благовещенском переулке, бывало, тяготился своей новой ролью защитника иного «обиженного государством», у которого на лбу четко обозначались номера статей Уголовного кодекса, с коими клиент был категорически не согласен. И адвокат никак не должен был разочаровывать своего клиента…

Наверное, потому, что в Юрии Петровиче все-таки глубоко еще сидел следователь, от которого он, уже теперь защитник, никак не мог или не хотел избавиться, он нередко занимался несвойственной адвокату деятельностью – собиранием доказательств, что является прерогативой именно следователя или прокурора. И по этой причине попадал во всякого рода неприятные ситуации. Но, с другой стороны, собранные им самим доказательства позволяли ему иной раз добиваться прекращения уголовного дела и освобождения подзащитного из-под стражи на стадии предварительного расследования уголовного дела. Вот и думай, что тут лучше: склонить суд, а иногда и присяжных, на свою сторону блистательной защитительной речью а-ля там Плевако, Кони или Александровский либо развалить дело к чертовой матери еще до судебного заседания? Второе звонкой славы «адвоката Божьей милостью» тебе, разумеется, не принесет, но уж определенная известность в не менее определенных кругах будет обеспечена. Парадокс? А куда деваться?…

Надо заметить, что подобные мысли уже не раз приходили Гордееву в голову и в данный момент ничего нового собой не представляли, но важен был повод, который в очередной раз вызвал эти мысли. А повод казался любопытным.

Едва он появился нынче утром на своем рабочем месте, раздался настойчивый телефонный звонок его мобильника. Звонить мог кто-то из знакомых, потому что чужим он этот номер не называл. Ну разве что в исключительных случаях, когда дела бывали действительно чрезвычайно серьезными и связь могла потребоваться в любой час дня или ночи.

Звонок был, прямо сказать, не совсем кстати. В коридоре на жестких стульях с прямыми спинками уже ожидали несколько посетителей, посмотревших на него вопросительно, – явно к нему. И по внешнему виду посетителей Юрий Петрович мог бы, пожалуй, с высоким процентом достоверности угадать существо приведших их сюда спозаранку дел.

Накрашенная женщина с левого края явно желает оттяпать у своего супруга при разводе не только квартиру, но и машину, а здесь хочет узнать, как этот вопрос решить в свою пользу. У следующих за ней двоих пожилых – мужчины и женщины – наверняка что-нибудь с наследством – дарить при жизни или завещать после смерти. Независимая девица с вызывающе длинными ногами определенно желает вчинить иск своему, вероятно, уже бывшему шефу… Господи, как это все знакомо! На что жизнь-то уходит, а, Юрий Петрович?

Вот, задумался о смысле жизни. А те, в коридоре, – ничего страшного, подождут. Убийствами там пока не пахнет, а если где и тянет уголовщиной, то на бытовом уровне – от неустройства нашей дерьмовой жизни и оттого не менее дерьмового характера…

И тут – звонок мобильника.

– Слушаю, привет, – привычно отозвался Гордеев, ведь явно кто-то из своих.

– Здравствуйте, дорогой Юрий Петрович, – томно проворковал женский голос. – Заранее прошу прощения, что мне пришлось воспользоваться именно этим видом связи.

Голос был завлекающий. Его владелица вряд ли выглядит грымзой. Или это просто преступление природы. Нет, такими голосами с низкими, вибрирующими обертонами обладают обязательно крепкотелые и волоокие красавицы, вроде молодых оперных прим. Еще изящные и стройные, но уже тело чувствуется, или добрая фактура, как выражаются артисты. Ишь ты, куда красивый голос увести-то может!

– А разве мы с вами, мадам, не знакомы? – удивился Юрий Петрович.

– Если мой голос напомнил вам что-то приятное, я очень рада, дорогой Юрий Петрович. Не исключаю, что мы могли где-то и при каких-то обстоятельствах и пересечься, но вряд ли судьба дала нам тогда возможность познакомиться достаточно близко…

«Во, блин, как излагает! Каков подходец!…»

– Хорошо сказано, – одобрил Гордеев. – Но ваш восхитительный голос, уверяю вас, не впервые звучит призывно в моих грубых и немузыкальных ушах. Чему обязан?

В ответ раздался бархатный, берущий за душу смех незнакомки.

– И вы готовы вот так, с ходу, мчаться на помощь, даже не видя перед собой объекта вашего внимания? Не выяснив предварительно существа дела?

«Нас настойчиво интригуют, – сказал себе Юрий. – Нам старательно напяливают гандон на уши… Нас загодя покупают, ибо имеется неотложная нужда. Мы можем поторговаться, но мы уже не откажемся от встречи с прекрасной незнакомкой. Дурнушка не стала бы интриговать…»

– Я вижу отсюда – вы уже поняли, госпожа моего слуха, что мед ваших уст растопил ледяной панцирь моего самомнения, и я весь без остатка к вашим услугам, – с восточной витиеватостью, на одном дыхании произнес Гордеев и замер в ожидании реакции.

Снова «малиновый» смех.

– Боже, какой изыск? Нет, я больше не могу, я просто обязана немедленно увидеть этого медоточивого advocare! Скажите же, я могу рассчитывать?…

Юрий Петрович не дал ей закончить фразу, он понял, что мадам не из простых, и в латыни не чужие-с, и настойчивости не отнимешь, да и смысл вопроса понятен.

– Увы, нет!

– Я ослышалась?! – После короткой паузы это прозвучало сильно.

– Объясняю с болью в сердце. Вон там, за занавеской, на конторских стульях сидят четверо клиентов, трое из которых – женщины: молодая, средних лет и пожилая. И каждая из них, не говоря о пожилом мужчине, с сиротской надеждой глядят мне в душу: помоги! Ну что я могу сделать в этой ситуации? Бросить мой мир?

– Я все поняла, можете не стараться, не продолжать, вы уже тронули и мою душу! Но ответьте! Если я не ослышалась, – интонация стала сугубо бытовой, – у вас еще четверо клиентов, так? А я не могла бы стать сегодня пятой – и последней?

– Очень интересный вопрос. Можно подумать?

– Сколько угодно. Но и у меня встречная просьба. Скажите сидящим на стуле перед вашей дверью, что я заняла бы за ними очередь. На пятый конторский стул.

– Естественно! – воскликнул Юрий Петрович, которому эта игра уже начала нравиться. – Но вы абсолютно уверены, что я вас сразу узнаю? А зовут вас, позвольте, как?

– Какой жуткий нахал! Узнаете!…

И только когда раздались короткие гудки, Гордеев вспомнил, что за болтовней так и не удосужился спросить, откуда у дамы оказался номер его мобильника. Он тут же нажал на определитель абонента, но дисплей ничего не высветил. Вот те на! Номерочек-то под охраной! Ай-я-яй, кто к нам торопится?…

До середины дня Гордеев разбирался с посетителями, всякий раз поднимаясь из-за стола и выглядывая в коридор. Но ожидаемой клиентки все не было. Розыгрыш, что ли? Да нет, не похоже…

Вопросы, с которыми к нему обращались, были им угаданы верно. Особых трудностей и хитроумных юридических ходов все они не предусматривали. Сущность сводилась просто к грамотной и подробной консультации, за которую клиент платит в кассу конторы в буквальном смысле копейки. Но это была та обыкновенная, рутинная работа, без которой не существует ни одна юридическая консультация в государстве. А Юрий Петрович привык к своим обязанностям относиться добросовестно.

Провожая длинноногую девицу, действительно имевшую небезосновательные претензии к своему бывшему работодателю, хозяину трех крупных торговых точек на Перовском рынке, Гордеев просто из любопытства поинтересовался, что ее занесло в такую даль, могла бы найти консультацию и поближе. На что девица ответила, что здесь, на Таганской, как ей советовали, всегда все путем. И она кокетливо состроила совсем и не старому, а, напротив, очень даже молодому адвокату такие глазки, что Юрий Петрович подумал: кабы не ожидание клиентки с бархатным голосом, вполне можно было бы и продолжить консультацию. Во всяком случае, обиженная азербайджанцем-хозяином симпатяжка-продавщица была бы определенно не против. Но… Оставалось положиться на волю случая и, разложив на столе всякие бумаги, глубокомысленно уткнуться в них. Ибо в настоящий момент никаких более важных дел у Гордеева, к сожалению, не имелось. Оно и понятно, лето только кончилось, народ после отпусков еще не надумал судиться.

Итак, провожая длинноногую и кокетливую Мариночку, больше всего желавшую, согласно старому анекдоту, «мстить, мстить и мстить» старому Мамедову, уволившему ее без всяких к тому оснований, Гордеев уже привычно выглянул в коридор и… обомлел.

Нет, он не мог ошибиться. Это была она – его пятая на сегодняшний день клиентка. «Боже, какая фемина!» – чуть было не воскликнул он. Но в глазах его определенно отразилось нечто такое, от чего посетительница, слегка расслабившаяся в ожидании, мгновенно выпрямила спину и машинально поддернула на загорелых, щедро открытых ногах и без того коротенькое платье.

Ах, какой зловещий, ну просто до отчаяния, взгляд метнула на эту супергерл вмиг потухшая Мариночка!

– А я к вам, Юрий Петрович, дорогой! – пропела эффектная бестия, окончательно добив бывшую продавщицу.

Но Гордеев не был бы самим собой, если бы разрешил так красиво унижать собственных потенциальных клиенток. Он вежливо склонил голову, обернулся к Мариночке и сказал:

– Если появятся еще какие-то неясности, милости прошу. Я всегда к вашим услугам, Марина Пал-лна! – чем легко восстановил статус-кво. И, проводив глазами покачивающую высокими бедрами длинноножку, обратил наконец пристальное внимание на новую клиентку. – Нет, не могу вспомнить! Скорее всего, мы не могли видеться прежде, ибо я не смог бы вас забыть. Прошу, мадам. У нас скромно, но, как говорят, даже в этом есть некое украшение жизни. Как прикажете мне вас величать?

– Вообще-то, я – Елена Георгиевна, но для… вы понимаете?… Алена. – Она села и отработанным движением закинула ногу на ногу.

– Превосходно, – улыбнулся Гордеев, садясь напротив, – значит, пока Елена Георгиевна. Разрешите сразу вопрос?

– Вы хотите узнать, откуда мне известен номер вашего мобильника? – мило рассмеялась она. – Проще простого. Теперь уж и не вспомню, по какому случаю, но однажды у меня возникла нужда в отличном адвокате. Дело мелкое, но было дорого время. И кто-то из моих близких, разумеется, знакомых назвал тогда ваше имя, Юрий Петрович. Возможно, уже прибегавший к вашей помощи. И продиктовал, естественно, номер этой консультации, а помимо прочего, и номер вот его, – указала она длинным и тонким пальцем с ярко накрашенным острым ногтем на лежащий на столе мобильник. Нужда в тот раз отпала, а телефонные номера умных и известных людей я никогда не выбрасываю. Вот и пригодилось.

– Интересно…

– А еще мне сказали, что я буду иметь дело с предельно честным и порядочным человеком. А в наше время, я не знаю, есть ли характеристика шикарнее? Объяснила?

– Нет слов, – развел Гордеев руками. – Так я внимательно слушаю вас.

– Можно по секрету? – Она наклонилась к нему, и Юрий снова почувствовал запах каких-то потрясающих духов, который поразил его сразу, едва он выглянул в коридор.

– Большой секрет? – с юмором «ужасного заговорщика» спросил Юрий и склонился ей навстречу, почти нос к носу. При этом он чувственно расширил ноздри и потянул в себя воздух. – Фантастика! Какой аромат!

Интересно, какая женщина способна вынести столь вызывающе наглую лесть? Но Алена лишь сглотнула комок страсти, якобы перехвативший ей горло, и тем же шепотом продолжила:

– Есть вещи, которые я могу доверить вам только наедине. А здесь наверняка не только все слышно, но даже и видно.

Она таинственно оглядела стены комнатенки.

«Эва! С этой дамочкой следует быть еще и очень осторожным!»

– А что я могу вам предложить? – с убитым видом посетовал он. – Ну разве что предложить выйти на улицу. На солнцепек. Но хорошо ли это?

– Мы можем сесть в мою машину. Она – рядом.

– И отъехать на сто метров, да?

– А-а… что у вас там, через эти сто метров? Ресторан?

– Нет, просто деревья растут. Тень.

– Скажите, а вы вообще обедаете? У вас есть законный перерыв? Посетителей, я видела, у вас больше пока нет. Так в чем же дело? Позвольте, я вас угощу? А заодно вы мне дадите совет. Небольшой.

– Понимаете, какая штука, Елена Георгиевна. Не знаю, что у вас там в голове, но внешне вы просто потрясающая женщина. Я говорю искренне. Но при всем при том мне чрезвычайно неловко пользоваться вашим приглашением. Может быть, потом… когда-нибудь…

– Слишком долго ждать, – решительно сказала она, поднимаясь. – Давайте по-приятельски, сваливайте в ящик ваши бумажки, а я жду вас на улице. У меня «тойота». И еще я знаю здесь поблизости один очень милый кабачок. Приглашаю безо всяких посторонних мыслей. Вы мне очень симпатичны. И мои друзья оказались абсолютно правы в отношении вас. Ну а потом… – она вдруг приняла гордую позу, – я же должна хоть как-то принести вам свои извинения за пользование без разрешения этой связью? – И она показала глазами на мобильник. – Вот я и готова!

Она вышла, и лишь после этого Гордеев позволил себе выдохнуть скопившийся в легких воздух, перевести, как говорится, дыхание. Ох, баба! Действительно, ухо востро! Нет, тут ей не просто совет нужен. Тут нечто весьма важное и серьезное. По пустякам этакие штучки не ездят, и на обеды не приглашают, и не козыряют неизвестными друзьями-приятелями.

И мыслит она вполне логично. Обед? Значит, надо обедать. И «тойота» у порога по случаю. Как тот знаменитый рояль в кустах. И кабачок, где поди уже все давно заказано. Спектакль! И значит, дело ее не только сложное, но наверняка еще и неприятное. И опасное.

Однако где наша не пропадала?…

История оказалась странной и запутанной, а условия задачи – еще более.

Но… по порядку. Гордеев достаточно уже проработал в этом районе Таганки, а ему и в голову не могло прийти, что прямо под боком может находиться маленькое – частное, естественно, – заведение, где очень уютно, немноголюдно, но главное – вкусно кормят. Умение местного повара он смог оценить в полной мере. Рыба, рыба и еще раз рыба! Но! Какое разнообразие вкуса! Оригинальность! Сервировка! И превосходное легкое белое вино, охлажденное вполне достаточно, чтобы даже визуально не ощущать скапливающуюся к вечеру духоту за окном. Множество цветов и вьющихся растений, льющаяся по стеклам вода, легкое ее журчание и мягкие, почти вкрадчивые шаги официанта, самолично подливающего вино в тонкие бокалы.

Ладно, это все убедительно, вкусно, но – не самое главное.

Алена ела с аппетитом, запивала вином, совершенно не боясь постовых милиционеров. Значит, имела на то особое право. Да и кто станет останавливать этакую красавицу и, оперируя прежними понятиями, требовать дыхнуть в трубочку?

Обед был, как и предполагал Гордеев, заказан заранее. Либо она являлась здесь постоянной посетительницей и ее знали. Но проволочек и ожидания, процесса заказа и его длительного обсуждения удалось избежать. Алена лишь кивнула официанту, и тот немедленно поклонился в ответ. Ну а затем началось…

Немного вина, конечно, не страшно. Гордеев и сам был за рулем старенького отцовского «жигуля», который он нещадно эксплуатировал в ожидании большого гонорара, когда можно будет обзавестись собственными колесами. Нехорошо уважаемому, оказывается, адвокату рыскать на таком старье, но… издержки, как говорят, производства. То, понимаешь, машину разобьют или взорвут у строптивого адвокатишки, не желающего слушаться крутых братанов, то общая беда заденет, как вот не так давно, когда рванули дом, в котором находилась квартира Гордеева. Словом, кругом сплошные убытки. И против них очень нужен, просто необходим, большой гонорар. Поэтому, собственно, и согласился выслушать речи Алены Юрий Петрович. Серьезных дел, как сказано, у него сейчас не было, но он уже учуял некоторые перспективы.

Пока же то, что рассказывала эта эффектная дамочка между подачей очередных блюд, навевало на Гордеева ощущение новых неприятностей на свою голову. Да вот и о возможном гонораре речь тоже не заходила. И он на всякий случай решил уже для себя на первый раз ограничиться обедом на халяву и обещанием подумать. Но согласия своего ни в коем случае не давать.

А суть была такова, насколько ему удалось уловить главное в словесных кружевах, которые плела Елена Георгиевна… Она, кстати, еще перед первой рюмкой потребовала, чтобы он с этой минуты звал ее Аленой и обязательно на «ты». Любопытно, когда же он успел попасть в круг ее близких друзей и приятелей, коим это безусловно положено? Но это – мелочи…

Итак, у Алены есть ближайшая подруга, которая состояла в любовной связи… вполне можно так выразиться, с симпатичным молодым человеком. Увы – женатым и даже имеющим маленькую дочку. Правда, обязательств у любовников друг перед другом не было – нормальные современные отношения, и не больше. А у этого ее друга, естественно, был свой товарищ. Сослуживец. С которым хорошо знакома сама Алена. Нет, нельзя сказать – любовники, просто отличные дружеские отношения. Ну разве не могут нормально дружить двое приятных людей, тем более что оба не имеют семей?

Так вот, не так давно случилась беда. Тот друг, ну который у подруги, как утверждают, неожиданно для всех покончил с жизнью. Из личного оружия…

– А он кто был? Почему личное оружие? – спросил Гордеев.

– Ах, я главного не сказала! – Алена словно упрекнула себя за рассеянность. – И он, и его товарищ, они оба работают в ФСБ. Один работал…

– Ну и что дальше? – Очень не нравилось это дело Гордееву.

А дальше получилось так, что это самоубийство, которое вызывает у знакомых того человека сплошные вопросы без ответов, очень устраивает его контору. Ну что, самоубийство – значит, нет и события преступления. Вроде бы справедливо. Но что же теперь делать его семье, где маленькая дочка? На что им жить? А контора почему-то не торопится. Вот по этой причине, собравшись вместе, его друзья – жена, конечно, ничего не знает и, слава Богу, ни о чем таком не догадывается – порешили форсировать расследование. А как? Вот тут умные люди и предложили взять адвоката, который бы смог защитить интересы потерявшей кормильца семьи.

Однако придется сделать так, чтобы привлечение адвоката было инспирировано именно семьей, но ни в коем случае ни Аленой или Татьяной и уж вовсе не Женей, его товарищем. Нет, именно семья наняла адвоката. А друзья мужа помогли финансово. За этим дело не станет. Как это сделать, чтобы не засветились Алена с подругой, можно будет обсудить позже и более конкретно. А пока от Юрия Петровича требовалось только одно: не отвергать просьбу и подумать. Можно будет предварительно и обсудить сумму гонорара. Это уже когда угодно. Когда будет удобно Юрию Петровичу… прости, Юра.

Кажется, все предельно просто. Но имелась одна закавыка, которая мгновенно усложнила все дело. Юрий Петрович не любил иметь дела с Федеральной службой безопасности. А тут придется не просто контачить, но еще и брать кое-кого – и это вполне возможно! – за причинное место. Чего не любит никто, а госбезопасность – особо. К тому же он знал, что дела о самоубийствах практически никогда не выходят за пределы ведомств – будь то ФСБ, или МВД, или какая иная контора подобного типа. Значит, конфликты. Так называемые «силовики» вообще не терпят постороннего вмешательства в свои внутренние дела.

Юрию Петровичу не оставалось ничего, кроме как сказать, что он обязательно подумает. И сообщит о своем окончательном решении. Собственно, на этом обед и закончился.

Обменялись телефонами. Правильнее сказать, Гордеев записал домашний телефон Алены, а ей продиктовал свой рабочий – на всякий случай, хотя он понимал, что, зная его мобильник, мадам безо всякого труда так же легко узнает и телефон консультации.

На всякий случай он намекнул, что надо бы расплатиться за обед и даже потянулся к бумажнику во внутреннем кармане, чувствуя, что счет наверняка потянет минимум на половину его зарплаты, но Алена положила свою ладонь ему на руку. Все в порядке. Она приветливо кивнула официанту и, поднимаясь, сказала, что готова доставить Юрия Петровича в его офис.

– У вас здесь открытый лист? – с улыбкой поинтересовался он.

– Не так чтобы, но… вроде того. – И больше ничего объяснять не стала.

А уже в машине снова вернулась к теме:

– Значит, если ты не возражаешь, я попрошу Женю связаться с тобой, ну, скажем, завтра, и поставим все точки. А уже он сведет с тобой вдову. Хорошо? Суток хватит? На размышление.

Он неопределенно пожал плечами, а она продолжила:

– Да, я думаю, вполне хватит. И еще раз – за гонорар можешь не беспокоиться. Сам назови приемлемую сумму.

– А ты жила в Одессе? – спросил он с усмешкой.

– Почему ты так считаешь?

– Это там говорят «за что-нибудь». К примеру, за Одессу.

– Ах, вон ты о чем! Нет, ты знаешь, я владею почти в совершенстве пятью языками. Но иногда тянет, не понимаю почему, вот так повредничать, что ли… А у тебя как с языками? Ду ю спик инглиш?

– В пределах необходимого.

– Учти, есть возможность получить хорошую разговорную практику. Со мной, разумеется.

– Намек принял.

– Ну и молодец…

Алена призывно ему улыбнулась и укатила. А Юрий Петрович, поглядев ей вслед, в сомнении покачал головой и отправился в свое «присутствие».

Глава седьмая ДЕНЬ РОЖДЕНИЯ

Так ни к чему и не придя, Юрий Петрович Гордеев решил в конце дня посоветоваться со своим товарищем, Денисом Андреевичем Грязновым, директором частного охранного предприятия «Глория». Он всегда в трудные для себя минуты обращался к «Глории», которая только называлась ЧОП, а на самом деле именно охранные функции осуществляла далеко не часто. По своей внутренней сути это было детективное, сыскное агентство. И оно очень помогало Гордееву, когда появлялась острая необходимость провести расследование – быстро и, главное, качественно. У Дениса работали сотрудники, которых в свое время привлек к разыскной деятельности его дядька, начальник Московского уголовного розыска Вячеслав Иванович Грязнов. Эти уже далеко не мальчики прошли и Афганистан, и Чечню, служили в спецназе ГРУ Генерального штаба Министерства обороны и, естественно, владели всеми без исключения необходимыми навыками, которыми славятся разведчики спецназа. А кроме того, у Дениса было суперсовременное компьютерное обеспечение с колоссальной базой данных, которую постоянно пополняли двое асов-хакеров – старина Макс и Алик Чувашов. А для этих бродяг взломать чужие сети и скачать нужную информацию великих трудностей не представляло, зато доставляло массу удовольствия.

И Юрий Петрович позвонил в «Глорию».

Денис обрадовался, словно ждал его звонка.

– Молодец, а то я уже хотел сам звонить тебе, напомнить!

– В смысле? – насторожился Гордеев. Он что-то не мог припомнить, будто давал какое-то обещание Денису.

– Совсем плохой? – засмеялся Денис. – Ай-я-яй! Вот и дядька тоже сказал: забыл поди, куда ему! Это если б ему что-нибудь понадобилось, так он бы и покойника из гроба поднял. Верно сказано, нет в мире совершенства!

– Да не темни, говори наконец, в чем дело? – начал уже было расстраиваться от своей непонятной забывчивости Юрий. – Я разве что-то обещал? Тебе? Или Вячеславу Ивановичу?… Ах, постой! Ну верно! Какой же я мудило! Ведь у него же!…

– Вспомнил, слава богу, – продолжал смеяться Денис. – Ладно, я не скажу ему о твоей забывчивости, так и быть. Ну а ты мне звонишь, естественно, чтобы узнать, когда, в котором часу будут вручаться памятные подарки и сувениры?

– Это само собой, – ободрился Гордеев. – Но, помимо праздника, у меня возникла острая нужда посоветоваться с тобой. Это можно будет как-нибудь совместить?

– Значит, записывай. И на память свою больше не полагайся. Сегодня во второй половине дня его будут чествовать, как обычно, на Петровке, а затем весьма узкий и хорошо известный тебе круг революционеров, который страшно далек от простого народа, переместится к дядьке на Енисейскую. Ну а этот адрес ты конечно помнишь. Впрочем, не возбраняется прибыть и на Петровку, чтоб потом двинуть всем вместе – караваном.

– Нет, пожалуй, – усомнился Гордеев. – Не могу исключить, что у меня еще сегодня будут посетители. Прием не закончил. А у нас некоторое количество сослуживцев из отпусков не вернулись. Поэтому приходится подменять по возможности, понимаешь?

– Ясно. Тогда подгребай к девяти, не раньше. Я эти поздравительные их базары уже знаю. Рады каждому поводу чего-нибудь провозгласить. Под рюмочку. Код и этаж надо напоминать?

– Записано.

– Ну и приезжай. Он будет рад тебя видеть. Сам днями говорил: что-то нашего Юрки давно не видать…

Гордеев, разумеется, догадывался, что это за «узкий круг революционеров» соберется за столом в трехкомнатной грязновской квартире в Бабушкине. У этих мужиков, проживших практически в совместных делах лучшие годы жизни, компания за счет новых людей почти не расширяется. Значит, обязательно должны быть Константин Дмитриевич Меркулов – зам генпрокурора, Александр Борисович Турецкий, само собой, вечный напарник Грязнова-старшего со стороны Генпрокуратуры, может быть также зам Вячеслава Ивановича, Владимир Михайлович Яковлев, наверняка и Коля Саватеев – ровесник Гордеева, начальник «убойного» отдела МУРа, да вот и все, пожалуй. Ну, Денис, естественно, да вот и он, Гордеев. Действительно узкий круг! Те люди, с которыми можно говорить открыто, не стесняясь. И толковый совет дадут, и поддержат при острой нужде, а то и посоветуют иной раз просто не совать свой нос, куда не надо. И в этом тоже есть своя сермяга.

И еще. Чем, скажем, хорош всякий совет? А прежде всего тем, что им всегда можно пренебречь. Особенно, если ты твердо уверен в своем. В силах, в правоте, в истине – в конечном счете. И ни Денис, ни тот же его дядька или Турецкий, не говоря уж о самом Меркулове, сколько помнил Юрий, еще ни разу дурных советов не подали.

Денис же был важен для Гордеева еще по одной причине. Если бы удалось привлечь его к себе в помощь, он со своими «гвардейцами» мог бы добыть любую необходимую информацию, касающуюся этого странного самоубийства, расследовать которое, если судить по рассказу Алены, решительно не желало фээсбэшное начальство, видимо, имея к тому все основания. А какие свои основания имелись на этот счет у той же Алены, у ее приятелей, среди которых, как она сказала, сотрудник той же конторы? Это что же выходит? Против своих прут? Как это все понимать? А по ручонкам шаловливым не надают? Много возникает справедливых вопросов…

И вообще, кто она, эта Алена, обладающая обширным кругом высоких связей? На визитке, которую она оставила, значилось немногое: «Елена Георгиевна Воеводина. Менеджер. Переводчик». И домашний телефон, который Гордеев уже переписал в свой алфавит. Ни места работы, никаких иных данных, которыми обычно любят высвечивать свою особую общественную значимость подобные яркие личности.

Вот именно поэтому, прежде, чем дать свое согласие или, наоборот, отказаться от ведения дела – никто ж не может его заставить против воли, тем более, что мало кому вообще интересно иметь дела с лубянской конторой, – Юрий хотел хотя бы в малой степени прояснить для себя, елико возможно, суть обстоятельств. А помочь в этом ему в данном вопросе могли только Денисовы «бродяги».

Прилежно завершив свой рабочий день, Юрий Петрович уселся в «жигуленок» и отправился искать подарок имениннику. Забыл спросить, сколько же Грязнову-старшему нынче исполняется. Вроде полтинник уже праздновали – не то в прошлом, не то в позапрошлом году. Значит, в любом случае, за полвека перевалил и пошел с горы. Вот из этого и нужно было исходить. А что необходимо человеку, спускающемуся с горы, вернее, делающему свои первые шаги вниз, которые, впрочем, могут длиться до бесконечности? Опора ему нужна. И удобства. И в чем две эти ипостаси могут найти единство? Проще простого – нужен хороший зонт-трость. Сейчас осень наступает, скоро нудные дожди начнутся. Лужи подмерзать станут. То мокро, то скользко. А тут у тебя под рукой всегда и зонт – укрыться, и трость, чтобы опереться. Они конечно станут смеяться. Как же это генерал, да вдруг с зонтиком? А ничего, пусть помаленьку привыкает. Вещь в хозяйстве всегда важная. А не понравится, сам кому-нибудь передарит. И без обид. Зато уж поострить по данному поводу будет много причин…

Приобретя в универмаге на той же Таганке очень приличное изделие французского происхождения, Гордеев со спокойной душой отправился на званый вечер.

Зря он рассчитывал на то, что имеет дело все-таки с солидной и верной своему слову публикой. Компания прибыла, но, естественно, не в девять, а в десять вечера, причем в более узком составе, чем представлялось Гордееву. И были все, за исключением Дениса, который вел машину сам, как говорится, «ха-рошими до изумления». Троица Меркулов-Турецкий-Грязнов долго выбиралась из машины, с назойливой вежливостью помогая и поддерживая друг друга и активно распространяя вокруг себя щедрое коньячное благоухание.

Во дворе было достаточно темно, и поэтому «высадка десанта» прошла практически без ненужных свидетелей.

Обнаружив Гордеева, троица приняла достойный вид и, ничуть не сомневаясь в своей правоте – ну, подумаешь, опоздали на какие-то там пять минут! – принялась поздравлять почему-то именно его. С чем? А ну как же! Меркулов-Турецкий-Грязнов переглянулись и пьяно прыснули: действительно, а этот-то еще с какой стати? Впрочем, уже на лестнице, где Турецкому пришла в голову мысль спеть что-нибудь этакое, а Меркулов немедленно стал его укорять в примитивном репертуаре, на что Грязнов заявил о необходимости немедленно исполнить, причем обязательно хором, иначе не получится настоящего звучания, нечто бравурное, казацкое, родное… – и когда это Вячеслав Иванович умудрился стать казаком! – словом, уже на лестничной площадке перед квартирой Грязнова-старшего, выяснили наконец, что Юрка же гость! Ну да, а остальные, выходит, свои? Нет, так нельзя! Зачем же обижать своего человека? Он же наш? Верно, Юрка? А это что у тебя? Ка-ак, настоящий зонт?! И даже на него опираться можно? Нет, ты только глянь, Вячеслав, какой подарок!! И все тут же стали испытывать замечательную трость на прочность. А потом автомат почему-то сам раскрыл громадный, роскошный зонт, и никто не смог закрыть его. Так и внесли в квартиру – боком, чтобы завершить операцию когда-нибудь завтра, что ли…

– Ну, народ! – тяжко отдувался Денис, разволакивая троицу каждого в отдельную комнату, пусть малость отдохнут. – Там, у них, понимаешь, столько важного начальства собралось! И каждый речь толкает! И один другого любезней, значительней! Дядька просто тонул в комплиментах… А дядь Саня сказал, что такие речи обычно для похорон берегут, представляешь? Смеху было. А дядь Костя, тот мне на ухо шепнул: чуешь, говорит, не иначе в их ведомстве серьезные перемены грядут. Ну и накачались, сам видишь… Я этих-то еле вывел, да в машину засунул. Дядь Костя лучше других держался, но и его в машине маленько развезло. Ничего, пусть теперь немного отдохнут, а то у них еще наполеоновские планы. Я им попозже крепкий кофе сварю, а мы давай-ка дернем по рюмочке, даром, что ли, такие нагрузки! Пошли тяпнем за новорожденного и поболтаем о твоих проблемах. Согласен?

– С великим удовольствием, – засмеялся Юрий.

– Ну и славно… Слушай, да ведь ты ж со службы? Жрать поди хочешь? А я вчера этот холодильник битком забил, дядька велел, чтоб полный ажур… ну сам знаешь.

– Вообще, поел бы… Когда он, обед-то был!

– Двигай на кухню. Стол позже будем накрывать… если они еще смогут, хотя?… – Денис смешно поморщился и покачал головой. – А я им прямо так и заявил, что развозить не буду, пусть тут ночуют. В конце концов, дядь Костя может и служебку свою вызвать. На самый крайний случай, верно? Поэтому спокойный час у нас есть…

Они уселись на кухне, Денис достал из холодильника несколько готовых нарезок, вскрыл и разлил по большим рюмкам – маленьких в этом доме не держали категорически – смирновское столовое вино No 21. И когда выпили и закусили, сказал:

– Валяй, я весь внимание.

Юрий, не торопясь, начал рассказывать о том предложении, которое он получил нынче днем во время обеда в неизвестном, но явно шикарном заведении.

– А как выглядит эта твоя неожиданная клиентка? – с интересом спросил Денис.

– Ну очень эффектно! – Юрий достал из кармана Аленину визитку и протянул Денису. – Такая вся точеная, ухоженная, упакованная дамочка лет за тридцать. С толстенной золотой косой, за которую так и хочется дернуть. Хищная зараза, но ей все идет. А на лицо? Ты помнишь наши первые, в смысле здесь, фильмы с Симоной Синьоре? Такой, понимаешь, секс и вместе с тем бездна обаяния. И при всем при этом, как мне показалось, врет с легкостью необыкновенной.

– Ну ты наблюдательный у нас! – захохотал Денис. – Прямо хоть все дела бросай и мчись обхаживать… Но тебе в любом случае, видно, придется-таки попрактиковаться в разговорном английском. Надеюсь, тебе повезет. А этого твоего самоубийцу как зовут? Вернее, уже звали…

– О нем пока речи у нас не заходило.

– Нет, ну ты артист! Так чего ж ты в таком разе от меня-то требуешь? – Денис развел руками.

– Совета, дружище! Стоит браться или лучше плюнуть на это предложение?

– Это кто тут плюет на красивых женщин? – нарочито сурово спросил, входя на кухню, Александр Борисович. – Как можно? Боже, какая потрясающая невоспитанность!

– Вы о каких женщинах, сэр? – учтиво спросил Гордеев, заметив, что, если судить по Турецкому, то совсем нельзя сказать, будто он какие-то полчаса назад был еще под хорошим шофе. И куда у него все девается?!

– Сам же только что и живописал… Разбудил, понимаешь…

– Нет, дядь Сань, – засмеялся, подвигая Турецкому стул и доставая с полки еще одну рюмку, Денис, – это у тебя просто реакция отработанная – уже на само упоминание женщины как таковой. Задумайся, опасный синдромчик!

– Молчите, мальчишки! Давайте! Доброго ему здоровья, – он показал себе за спину. – Хоть он и не болеет, но все равно… – Выпил, сунул в рот пластинку колбасы и повернулся к Гордееву. – Я не все слышал, поэтому повтори. Вкратце. Это очень интересно. Я вообще люблю слушать истории про красивых женщин…

– Да и истории, как таковой, нет, – возразил Гордеев. – Есть самоубийство и… Ну ладно, – махнул он рукой, – еще раз…

Турецкий слушал, жевал и, казалось, все это ему абсолютно неинтересно. И чего спрашивал? Но когда Юрий закончил, спросил:

– А сама овчинка, как считаешь, стоит выделки?

– С гонораром обещали не скупиться. Но и о сумме тоже пока речь не заходила. Но в любом случае, если соглашусь, мне ж придется и Денисовы старания субсидировать!

– Это само собой, – подтвердил Денис. – Благотворительность мне нынче не по карману. Поэтому если там надо будет много бегать, что-то добывать, так своей дамочке и доложи: есть, мол, такая команда, которая… ну и так далее. Расценки наши тебе тоже известны, а если чего забыл, подскажу. Неплохо бы и аванец небольшой. Главное в нашем деле что? А, дядь Сань? Втянуть клиента в расходы, а оправдание им мы завсегда найдем!

– О, как наша молодежь заговорила! – с восхищением заметил Турецкий. – Ладно, пойду еще поваляюсь. А как Костя в себя полностью придет, ты про этого самоубийцу-то и ему обязательно расскажи. Есть тут, понимаешь, один момент… ну хорошо, пойду пока. А вы без нас не очень-то! Мы на компанию рассчитываем, ясно?

– Так точно, товарищ большой начальник! – отрапортовали оба.

– Да-а, – протянул Денис, глядя вслед удаляющемуся Турецкому, – заговоришь тут, когда жрать захочешь… Лето ведь. Любой халтуре рад. Правда, с госбезопасностью не сильно разбежишься, но… как сказано, попробовать можно. Отчего и не попробовать? После того, как что-нибудь вытащим. Одним словом, Юра, за тобой исходные данные. Бери, обещай ей еще раз все крепко обмозговать и выдать окончательное решение. Ну а все сведения о человеке и обстоятельствах тебе, говори, и понадобятся именно для этой цели. Да чего особенно объяснять, должна и так понять. Ферштеешь?

– Ферштею, ферштею! – кивнул и Гордеев.

– Вот и хорошо. А заодно постарайся обаять ее, у тебя это дело иногда неплохо получается. Начни с разговорной практики и вытяни как можно больше. А мы постараемся не задержать… Да, и номерок ее телефона оставь. Попробуем кое-что вычислить. А теперь что, продолжим? – Денис кивнул на бутылку.

– Я думаю, не стоит ли мне прямо сейчас и начать форсировать события?

– А в чем дело? Вот тебе телефонная трубка. Звони.

Гордеев положил перед собой визитку Алены и стал набирать ее домашний номер. Трубку там подняли сразу, будто ждали звонка.

– Квартира менеджера Воеводиной? – учтиво спросил Юрий Петрович.

– Ах, это ты! – немедленно узнала Алена. Но в голосе ее не было того бархата, который так и сочился утром. Похоже, что и особой радости она не испытывала. – Хочешь порадовать своим положительным решением?

Точно, прохладненькое отношение. Или она ждала кого-то другого и теперь не знает, как отвязаться от адвоката?

– Дело, понимаешь, такого рода… Я вот посидел, подумал и пришел к выводу, что для полного моего согласия мне не хватает нескольких важных деталей, которые нам все-таки следовало бы обсудить. Я ведь, в сущности, так никакой конкретики от тебя и не получил. А чтобы принимать решение о защите, как у нас выражаются, чести и достоинства, мне необходимо иметь от тебя, или от того, на кого ты укажешь, некоторую фактуру. Естественно твое беспокойство: ну да, я ему расскажу об обстоятельствах дела, а он внимательно выслушает, получит информацию и – откажется. И еще раструбит на весь Божий свет. Можешь не беспокоиться, адвокат – он как личный гинеколог, тайны клиента в нем умирают. Ясно излагаю?

– Вполне мог бы и покороче, – хмыкнула Алена. – Я не дурочка и понимаю тебя. Но я была уверена, что эта твоя просьба возникнет позже, не сейчас. Впрочем, если желаешь, я не возражаю. Но и мне теперь потребуется некоторое время. Обсудить со своими и отобрать для начала то, что в любом случае никому не повредило бы. Нет, не мне, я думаю о семье покойного.

– Фамилию хоть его можешь назвать для начала? – чуточку съязвил Юрий Петрович.

– Ишь, какой он хитрый! – воскликнула Алена. – Я ему назову, он быстренько пошарит по своим каналам, а потом скажет: нет, не возьмусь! Мне это надо?

– Так я это скажу в любом случае… если мне не понравится твое дело. Но кот в мешке, сама понимаешь?

– В общем, да, – подумав, ответила она. – Ну хорошо, я назову. Но мы договорились?

– О чем?

– О том, что если… в случае… и так далее, информация останется закрытой.

– А-а, нет вопросов. Ты прямо так назовешь или мне стоит подъехать к тебе? Есть ведь у меня и еще кое-какие вопросы. Предварительные.

– Если у тебя не горит, давай подумаем, как встретиться… ну, скажем, завтра. Вечерком.

– Я мог бы еще и сегодня, – Гордеев вопросительно посмотрел на Дениса, а тот как-то невразумительно пожал плечами: мол, гляди, твои дела. Если выгорит…

– Нет, сегодня я занята.

Сказано было без раздражения, даже дружелюбно, но достаточно категорично. Чтобы настойчивый адвокат не строил иллюзий на возможные варианты.

– Ну хорошо, – согласился Гордеев. – Так как его звали, этого самоубивца?

– Фи, как непочтительно! А ведь он был майором ФСБ из 4-го Департамента.

– А-а, экономическая безопасность! Понятно.

– Что тебе понятно? – вроде бы насторожилась она.

– Возможные мотивы. Не бери в голову, ты как раз этого не поймешь. А фамилия?

– Хм, какой самонадеянный мальчик!

Не разобрал Юрий Петрович, чего больше было в ее голосе – снисходительной иронии или нескрываемой самоуверенности.

– Это он-то? – сыграл под дурачка Гордеев.

– Нет, дорогой, это – как раз ты-то! А фамилия его Рогожин, если хочешь. Вадим Арсентьевич. И кстати, моя подруга была от него без ума. Последнее тебе просто так, на всякий случай. Ну все, мой лимит на разговор с тобой, Юрочка, истек. Спокойной ночи.

– Но ведь еще не вечер! – весело напомнил Гордеев, слегка раздосадованный таким оборотом дела и этим вызывающим «Юрочкой».

– Для кого как, – уже сухо ответила она и отключилась. Ничего себе штучка!

Денис, слушавший разговор по отводной трубке, сделал многозначительное лицо.

– Ну, брат, скажу тебе! Оказывается, у вас уже далеко зашло, если она разрешает себе откалывать такие номера в твой адрес. Это может позволить только очень сильная, уверенная в себе баба. Обязательно красивая и, вероятнее всего, имеющая крепчайшую «крышу». А может?…

Денис не договорил и на вопросительный взгляд Юрия ответил лаконично:

– Не будем торопиться обижать женщину подозрениями.

– А какие ты имеешь в виду?

– Ну, во-первых, судя по разговору с тобой, она не замужем. Далее, из твоей предыдущей информации можно сделать вывод, что она не прочь затащить тебя к себе в кроватку. Для пользы дела исключительно. В-третьих, исходя опять же из уже известных фактов, она при деньгах и может позволять себе всяческие прихоти. Вроде вашего обеда в ресторане. Я знаю эту точку. Там карась на вывеске, зеленый, неоновый, да?

– Днем вывеска не светилась. И я, честно, как-то не обратил внимания.

– Неважно. Это именно «Карась». Рыбный улёт. Дорогое дело. А пересекаются там гэбэшные дорожки. Это тебе так, для общего сведения. Отсюда и вывод: дамочка может оказаться из «конторы». Может, чем-то недовольна. Не исключено, выполняет чье-то задание. Не нравится мне это дело. Но ты – смотри… Воеводина?… Максик поищет. А этот деятель… Рогожин… Что-то я, кажется, краем уха слышал. Уж не от дядьки ли? Хорошо, проверим. В любом случае информация явно закрытая, а мы попробуем ее открыть… Ну ладно, раз ты получил полнейший отлуп по женской части, то, может, продолжим сами?

Они продолжали до тех пор, пока на кухню, таким же неприметным образом, как и Турецкий, не выплыл Константин Дмитриевич. Меркулов громко зевнул, вежливо прикрыв рот ладонью-лодочкой, и внимательно стал разглядывать сидящих.

– Батюшки, кого я вижу? – с некоторой даже долей изумления произнес он. – Откуда вы, мальчики?

– Здрасьте! – радостно ответил Денис. – А кто вас вез, дядь Кость? Запамятовали? Головка бо-бо?

– Ты как разговариваешь, нахал? – без всякой обиды, впрочем, заметил Меркулов. – Это на тебе определенно результат влияния этих дружков-босяков…

Он имел в виду, конечно, Турецкого с Грязновым-старшим.

– Дядь Кость, тут у Юрки серьезный вопрос возник. Дядь Саня велел тебе его изложить. Ты как, в силах?

– Опять нахалёж! Дайте чего-нибудь! – но, увидев, что Гордеев немедленно ухватился за бутылку водки, даже перекосился. – Нет, нет! Только не эту гадость! Как вы ее пьете?! Минеральной дайте. «Боржоми» хочу!

– Ну этого добра у нас навалом. Только его не пьет никто. Не в коня корм, дядь Кость! – смеялся Денис, выволакивая на середину кухни магазинный пластмассовый ящик, полный запыленных бутылок с «боржоми».

– Всё! – обрадовался Меркулов. – С этой минуты я перехожу на этот замечательный напиток… А что, Дениска, – спросил озабоченно, – мы в самом деле здорово накачались? И все видели? Какой кошмар!

– Да никто вас не видел, – возразил Денис. – И все у вас вообще было нормально, пока не растрясло в машине. Там все уже такие были!

– Какие – такие?! – с испугом спросил Меркулов. – Что-то я за собой ничего не помню… Врешь, наверное? – догадался вдруг, и лицо заместителя генерального прокурора просветлело. – А-а, разыгрываешь, нахал?

– Ни в жисть, дядь Кость, – серьезно покачал головой Денис. – И ни к кому вы особенно не приставали.

– Что значит – особенно? – насторожился Меркулов. – А чего ты про машину?

– Особенно? Это в том смысле, что вы о чем-то довольно тесно, – он хмыкнул, – беседовали с Людмилой Ивановной. – Денис имел в виду моложавую и очень кокетливую секретаршу дядьки. – Зачем-то в угол ее пробовали запихнуть, но это так, наверняка ради шутки… А в машине? Да ничего! Я даже и не уверен, что это вы, я потом уберу, ничего страшного, бывает.

По мере речи Дениса лицо Меркулова принимало испуганное выражение. И Денис не выдержал, расхохотался. Дядю Костю, видать, сразу отпустило. Он с укоризной покачал головой.

– Ай, Дениска! А я тебя за друга держал! Младшего друга! Ай-я-яй, над стариком такие шуточки… Ну с Людмилой – это я еще понимаю, но это наверняка Саня, это по его части. Не могу же я допустить, что это мог Вячеслав? А в машине… нехорошо так пугать!

– Ладно, дядь Кость, не сердись, но ты в самом деле отключился, уже когда приехали, и шел на автопилоте. Хоть как зонтик подаренный ломали – помнишь?

– Брось, – уже мрачно возразил Меркулов, – какой еще зонтик? Не было с нами никаких зонтиков! Дождя ж ведь тоже не было, так?

– Ну ладно, утром разберетесь с хозяином, – и Денис открыл сразу три бутылки «боржоми». – Давай, дядь Кость, а то сейчас проснутся «отцы» и заставят тебя дуть коньяк. До самого утра. Они, между прочим, именно так настроены.

– Нет уж, дудки! Не выйдет! Я домой поеду. Хотя… наверное, уже несколько поздновато?

– Домой вы не поедете, – строго сказал Денис. – Мы еще из МУРа звонили теть Леле и сказали, что забираем тебя с собой. Она просила только одно: много не наливать. И на всякий случай нитроглицерин держать под рукой.

– Она так сказала? – удивился Меркулов. – Странно… Чтоб Леля? Надо ей позвонить.

– Не надо, – Денис показал свои наручные часы: – вон, уже двенадцатый час, зачем будить? И еще она просила не разрешать вам вызывать служебную машину.

– Тоже верно… – Меркулов на минутку задумался и вдруг посмотрел на Гордеева. – Я не понял, в какой вопрос ты должен меня… изложить? О чем Саня сказал?

«Во, реакция!» – восхитилась «молодежь». Ничего не упускает!

– Да тут такое дело, – вздохнул Юрий и начал рассказывать свою историю по третьему разу…

Но во время рассказа из комнаты «выгреб» на кухню сам хозяин квартиры – помятый со сна и взъерошенный. Остатки некогда рыжих, а теперь уже пегих волос его торчали в разные стороны, он их машинально приглаживал широкой ладонью, но они не слушались. Вячеслав Иванович придвинул ногой себе стул, с презрительной гримасой уставился на «боржоми» и потянулся за водочной бутылкой. Но на полпути рука его как бы зависла.

– Племяш! В чем дело? Разве в доме коньяк закончился? Я тебя совершенно не понимаю.

– Слушаюсь, товарищ командир! – Денис удалился в комнаты, а Грязнов дотянулся-таки до водочной бутылки, поднес к носу, понюхал и передернулся. – Как вы это можете пить?! – И тут же добавил: – Как, говоришь, Юра, фамилия этого… Рогожин?

– Да, – удивился такому вниманию Гордеев.

– Ага… Я немного в курсе. Есть неясности, но работа вполне профессиональная. Извини, Юра, это я так, просто к слову. Слушайте, а где же Саня?… Турецкий! – закричал он, не дожидаясь ответа.

– Здесь я, – донеслось издалека. – Я все это уже слышал. Зря Юрка туда лезет.

– Это почему? – повернулся к двери Грязнов.

– Сейчас приду – скажу.

И Турецкий появился на кухне – одновременно с Денисом, который нес в руках по бутылке коньяку.

– Я так скажу, – заявил Александр Борисович. – Ты что же, Юра, собираешься судиться с госбезопасностью? Да с тобой же никто и разговаривать не станет.

– Ну почему? Есть же в конце концов закон, – возразил Гордеев.

– Закон-то он есть, – подтвердил Турецкий. – Но не для такого рода дел. Раз они старательно маскируют убийство под самоубийство, значит, в этом их интересе как раз и зарыта собака. И хрен они позволят тебе заниматься эксгумацией, понял?

– Фи, Александр! – поморщился Меркулов.

– Слушайте, ребята! – перебил всех Грязнов-старший. – А чего это мы на кухне-то устроились? У нас что, гостиной, что ли, нету? Денис! Я тебя совершенно не понимаю!

– Дядь Слав, мне накрыть – пять минут. А вы что же, всерьез пировать собираетесь? Или так, в легкую?

– Мы еще не знаем, что мы будем делать, но стол должен быть накрыт! Ты разве забыл порядок? Ты разве?…

Все, дядька начал «заводиться»! Денис засмеялся и ушел в гостиную.

– Так чего ты про собаку? – снова переключился на главную тему Вячеслав Иванович.

– Какую? – Турецкий вопросительно поднял брови.

– Которую надо экс…гумировать, – настаивал Грязнов.

– Ах, ты про эту?… Смотри, хороший коньяк… – он начал разглядывать этикетку на бутылке.

– Не отвлекайся!

– Костя, чего он ко мне пристал? Ну скажи ты этому нашему непонятливому, что без личной визы, к примеру, заместителя директора предприятия, которое именуется в просторечии Лубянкой, скажем, того же господина Коптева, благоволящего лично к тебе, ни фига наш талантливый адвокат не раскопает и никого, естественно, не защитит, зато неприятностей на свою умную башку наберет выше крыши.

– Это так, – солидно подтвердил Меркулов.

– Ну а раз так, надо либо все спускать на тормозах, либо придавать делу совершенно официальный характер. Совершенно! – он устремил вверх указательный палец. – Как говорит мой друг Грязнов.

– Я тебя понял, Саня, – так же солидно продолжил Меркулов. – Знаешь, за что я тебя всегда уважал?

– Очень интересно.

– За то, что ты умеешь правильно смотреть вперед. И заранее делать верные выводы. Я не хочу в данный момент высказываться более определенно, но мне представляется, что именно тебе, Саня, и придется в самое ближайшее время заняться этим делом. Я, конечно, встречусь и переговорю с Дмитрием Дмитриевичем – он имел в виду Коптева, с которым у него были действительно достаточно доверительные отношения. – И я почти уверен, что их Управление собственной безопасности, если оно уже занимается этим делом, передаст его нам. Но тут есть еще один момент… Хорошо, здесь все свои, поэтому сформулирую следующим образом: необходима консультация с одним нашим «другом». Понимаешь, Саня?

– В Чертаново, что ль?

– Вот именно. Поэтому давайте-ка, господа хорошие, поступим следующим образом. Я, где надо, посоветуюсь, подумаю. Мальчишки – я имею в виду Дениску с его орлами, – действуя совместно с Юрой, помогут и тебе, Саня.

– Ты меня что, уже женил? – изобразил изумление Турецкий.

– А ты, гляжу, не сильно и сопротивлялся… Нет, пока речь не о свадьбе, я думаю, каким образом при острой нужде мы сможем оплатить работу «Глории». Кстати, Вячеслав, ты тоже заранее подумай. У тебя ведь есть некие средства на проведение спецмероприятий.

– Дядь Кость, – вмешался Денис, – у нас с Юрой уже имеется договоренность, что наши действия будет оплачивать он из своего гонорара. Так что мы пока не жалуемся.

– Это хорошо, – согласился Меркулов, – но все равно надо иметь в виду. На случай непредвиденных обстоятельств. Вот так, друзья мои… Дениска, а ты чего здесь? Разве там уже все накрыто?

– Естественно! Прошу перейти к праздничному… ночному столу.

– Согласовано, – кивнул Меркулов, поднимаясь, и тут же указал пальцем на ящик с «боржоми»: – Но я пью отныне только это!

«Народ» недоверчиво захохотал, но, уходя с кухни, ящик тем не менее прихватили с собой.

В длинном коридоре из кухни в гостиную Турецкий придержал Меркулова за локоть.

– Костя, – негромко сказал он, – а ты в самом деле готов к разговору с Коптевым? У нас же практически ничего нет.

– А вот я и говорю, – так же тихо ответил Костя, – пусть мальчишки подсоберут, мы с тобой проанализируем, а там решим – надо тебе взваливать этот груз на плечи или пусть себе сами разбираются. Тут ведь, ты верно заметил, очень легко шею себе сломать. А они, – Меркулов ткнул пальцем в спины Дениса и Гордеева, – наше будущее. Его уже сегодня беречь надо, потом – поздно. Не будем ничего форсировать, но все их материалы ты пока просматривай. И как старший, и в качестве возможного руководителя следственной бригады. А об этом Рогожине и я слышал. Был наверху разговор о серьезных «утечках» из их ведомства, с Лубянки, понимаешь? И, кстати, недавний скандал с нашими олигархами, об их якобы связях с президентом, о чем шумела печать, тоже связан с этими «утечками». Вот и делай выводы. Какое, к черту, самоубийство?

– И нам отдадут это дело?

– Не исключаю. Раз имеются «утечки», значит, есть и заинтересованные в этом сотрудники конторы. С Геной поговори, с Геной. Я с ним днями договорюсь, а ты поезжай.

Гена, точнее, Генрих Юрьевич, был заместителем начальника Управления службы собственной безопасности ФСБ. Меркулов дружил еще с отцом его, ну а с сыном – уж само собой, как говорится. Но эти отношения не афишировались категорически. И знали о них умевшие хорошо молчать Турецкий с Грязновым. Остальных, даже близких, старались не посвящать. Лишние знания – лишние проблемы. И в Чертанове, о коем помянул между прочим Турецкий, у Гены была своя конспиративная квартира, в которой Александр Борисович время от времени встречался с ним – для совета, для получения информации или, наоборот, ради проверки собственной информации.

– Ладно, – согласился Турецкий, – позвони. А я подъеду, когда будет с чем.

– Эй, друзья! – закричал из гостиной Грязнов-старший, – тут, понимаешь, именинник помирает от жажды, а им хоть бы хны! Где ваша совесть, господа?!

Глава восьмая ОХМУРЕЖ

Алена была не то что раздосадована звонком адвоката, кажется, слишком уж возомнившего о себе. Она с возрастающим нетерпением ожидала звонка Евгения, словно провалившегося под землю. А он ей нужен был позарез.

Что же касается этого настырного Гордеева, то Алена не строила в отношении его каких-то иллюзий. Папуля назвал его фамилию и добавил, что при определенных усилиях этого адвокатишку вполне можно заставить проделать черновую работу. Он – настырный, бивший следак, со связями, сам не дурак. И если Алена, учитывая все эти факторы, и со своей стороны обаяет его, можно будет рассчитывать на определенный успех.

Алене не впервой было включать в действие свои чары, и по глазам Гордеева она ясно видела, что произвела на него сильное впечатление. Еще парочка отработанных манков – и вот он, парниша, у ног. Ах, как он не спускал глаз с ее косы! Как глядел на ее фигуру, особенно ноги, когда она впереди него входила в ресторанчик, а после шла к машине! Она всей кожей чувствовала, как от него исходили мощные флюиды желания немедленно схватить ее, разорвать на ней легкую, насквозь просвеченную солнцем одежду. Ну, в общем, чего от нее всегда хотят мужики, она превосходно знала, и в другом месте и при иных обстоятельствах, возможно, даже не стала бы и сопротивляться – Гордеев ей понравился, крепкий парниша, видать, неутомимый, но сейчас было не до него. Однако днем, буквально ощущая на себе давление его взгляда, она, полуоборачиваясь к нему, загадочно улыбалась, как бы предупреждая на всякий случай о возможной опасности. Какой? А пусть сам догадывается! И тягомотину, которую он сейчас пытался развить, она не восприняла как его желание в конце концов, не теряя своего лица, отказаться от дела. Да нет, будет он работать, никуда не денется. А вот его стремление уже сегодня, в первый же день знакомства, юркнуть к ней в постель – это ей не понравилось. Мужик должен уметь терпеть, дожидаться разрешения, искать возможности получить его. Хотя – вернулась она к первоначальной мысли – очень возможно, что не сегодня, нет, но, скажем, завтра она бы не отказала себе в удовольствии быть слегка растерзанной этим «Юрочкой». А лихо она его охладила! Так-то, дружок, не бери себе в голову раньше времени то, что не для тебя приготовлено…

А тот, для кого было приготовлено буквально все, не звонил. Хотя уже давно должен был это сделать. Прошло несколько дней с его приезда, он, как стало известно Алене, успел повстречаться с вдовой Вадима, был в управлении у Машкова, но на этом все сведения о местах пребывания Евгения Осетрова и заканчивались. И это было непонятно Алене. А то, чего она не понимала, ее беспокоило.

И еще, ей просто необходимо было, чтобы первым позвонил и приехал он. Ей было что сказать ему, как отшлепать этого «шалуна», чтобы затем, естественно, простить и привязать к себе еще крепче.

Может, поэтому она и была так нелюбезна с Гордеевым. Тот своей настырностью просто занимал телефон. Женя мог звонить, но, услыхав короткие гудки «занято», передумать. У него есть этакая тупая, с ее точки зрения, решительность в характере. И вот теперь она должна сыграть обиду, хотя ничего даже близкого к огорчению не испытывала, а он просто обязан просить у нее прощения. Смешно? Однако ничего не поделаешь, этих кобелей надо учить…

Алена накануне посетила Татьяну, у которой, как обычно, застала почему-то постоянно косую в последнее время Ирку. Эта последняя была в полуразобранном состоянии и при необходимости могла проделать буквально все, о чем бы ее попросили. Но не было пока повода, не было и нужного объекта, и потому великолепные Иркины таланты оставались без применения. Может, поэтому она и тосковала?

Зато Татьяна цвела. Впервые после похорон Вадима.

Посидели, поболтали, а когда Алена собралась уже уезжать, Танька-стерва в прихожей сунула Алене в сумочку кассетку. Сказала: «Дома погляди. Я смотрела – так смеялась!…»

Загадка разрешилась быстро. С первых же кадров. Ну, Танька, ну, негодяйка! Это ж надо так обставить сеанс! Эта ее банкетка с лебедями оказалась в центре кадра. И потому все подробности свидания Евгения с Татьяной производили потрясающее впечатление. В какие-то моменты Алена даже забывала, что смотрит запись, ей казалось, будто она тайно подглядывает в щелочку за чем-то чрезвычайно неприличным, непристойным, но… чертовски притягательным. Как в детстве, когда генералу с его предельной бесцеремонностью даже и в голову не приходило, что десятилетняя девочка может все видеть и понимать. А отчаянные стоны и всхлипы Регины, похожее на конский храп громкое дыхание папули и мерзкий скрип диванных пружин открывали ей страшноватый, но странно захватывающий, тайный мир взрослых. Это позже их ночные игрища станут ей не только безразличны, но и противны. За редким, правда, исключением. А все он же – папуля!…

Вот и теперь, глядя на экран видака, Алена вдруг с мазохистски-болезненной страстью увидела себя на месте этой мерзавки Таньки, в ее раскоряченной, вульгарной позе, а затем представила чужие глаза, с холодным ироническим интересом изучающие механизм ее половых сношений, последовательность движений и оценивающие все это по какой-то своей, неизвестной ей, шкале. Алене едва не стало плохо. До омерзения! До ярости!

Она вырубила видак. Потом ушла на кухню, долго курила. Сварила себе крепчайший кофе. Но вместо него выпила сухого вина из запотелого бокала. Чтобы охладить пылающие лоб и щеки.

Странно. С чего бы это она? Прекрасно же знает, как подобные записи делаются. Не надо объяснять и для чего. Как-то не задумывалась прежде Алена над тем, что стало привычной частью ее работы. Одной из частей, где сама она старается не фигурировать. Для этой цели она с успехом использует Татьяну с Иркой. И те не возражают. Во всяком случае, до сих пор не возражали. А чего возражать? Хорошая, высокооплачиваемая профессия. Ну, есть, конечно, некоторые неудобства. Но у них давний и железный договор: друг дружку никогда не подставлять. Дело делом, а жизнь жизнью, это разные вещи.

Немного успокоившись, Алена вернулась к видаку. Поставила рядом чашечку с кофе и включила воспроизведение. И когда прерванное, что называется, «на взлете» действие продолжилось с еще большей активностью обеих сторон, она вдруг успокоилась окончательно. Поняла, что это не Танькина месть ей – а ведь есть за что! – но обыкновенный спектакль, который специально для нее разыгрывала чувственная и похотливая подруга. Не без удовольствия и для себя. Ну а Женя оказался выбранным в качестве действующего персонажа, вполне возможно, по чистой случайности. Под рукой, как говорится, оказался вовремя. А точнее – между ног… которые у Таньки и в самом деле высший класс. Ни один кобелина не устоит.

И вдруг Алена расхохоталась. Она увидела, что Танька, словно стерев с лица выражение безумной страсти, спокойно повернула голову, пристально посмотрела в глазок видеокамеры, скрытый в большой хрустальной люстре, и – подмигнула ей, Алене, зрительнице. Мол, каково? А? То-то!

В тот же миг все действительно стало на свои места. И ни дальнейшее разыгрывание сумасшедших страстей со вскидыванием ног к потолку и с отчаянными всплесками рук, ни ошеломляющие своей неожиданной грубой вульгарностью галопирующие ягодицы вконец ошалевшего партнера – ничто уже больше не задевало и не впечатляло Алену. Ну конечно же, самый что ни на есть идиотский спектакль. И вряд ли Танька хотела разозлить ее. Странно, что она Ирку еще не подключила к общему действу, для большей полноты, разнообразия и яркости картины.

Алена продолжала теперь уже холодно, с какой-то даже анатомической заинтересованностью изучать характер действий партнеров. Женя, кстати, ничего нового ей не открыл. Вопрос в другом – когда была сделана эта запись? Алена остановила движение пленки, вгляделась в цифирки в левом нижнем углу кадра и снова запустила пленку. Все ясно, в день возвращения из командировки. Это значит, она с ходу дала ему отлуп и тогда этот сукин сын кинулся к Таньке. Ну а та не растерялась. У нее и в самом деле после смерти Рогожина будто что-то внутри сломалось. Неужели залетела девка? Втюхалась в того слабака? Смотри ж ты! Возможно, она даже подозревает, что Вадимова смерть случилась не без участия и ее, Алены? Вот глупость! Ну тогда и этот шаг ее с видеозаписью в общем понятен: ты, мол, моего, а я за это твоего. Квиты. Нет, вряд ли, Танька не такая дура…

И еще она подумала, стоят ли устраивать Евгению второй спектакль, с отлучением, а затем новым приручением и временным прощением? Ну, видеозапись может сыграть в этом деле только отрицательную роль – мужик растеряется, потом разозлится и окончательно сорвется с поводка: действительно, а на кой черт ему такие игры, где его записывают? К тому же и сама пленка не может стать каким-нибудь компрометирующим свидетельством. На кого этот компромат? Да в первую очередь на ту же Таньку. Вот, скажут, блядь! И как с ней порядочные люди дела имеют? И – хана. Печать, крест. Хотя уже давно ничто и ни для кого – из тех, кому это требуется знать, – не является секретом. Ну а для Женьки, холостого мужика, такое кино, наоборот, оно ему еще и популярности в определенных кругах добавит. Так что спрячем-ка мы эту пленочку подальше. Выкидывать там или стирать не стоит, пусть полежит. Не пригодится – и не надо, тем лучше. А вдруг когда-нибудь…

Алена задумалась. Мысль была интересной. Хотелось бы, к примеру, ей, ну, скажем, Жениной невесте, вдруг узнать об этой пленочке и, более того, тайно от всех посмотреть ее? Что бы она тогда почувствовала? Ну ревность, само собой. Однако не такую, чтоб все немедленно разорвать и бросить. А потом все-таки дата съемки снимает любую остроту информации: да мало ли что когда-то было! Вот ведь и ты, дорогая, совсем, оказывается, не девушка, ну и что? Давай-ка лучше посмотрим теперь вместе и попробуем сделать получше! И это будет самое верное решение. За подобный шаг лично она, Алена, немедленно бы все ему простила…

Но намекнуть на некоторую непорядочность его поведения все равно придется, уж от этого никак не уйти. А он пусть сам догадывается, за что впал в немилость. И старается делом доказать свою преданность.

Целую программу разработала Алена для окончательного и безоговорочного приручения Евгения Осетрова. А он все не звонил. Его за подобные штучки можно было бы даже возненавидеть! И Алена, за редким исключением, вот как сегодня, в связи с посещением юридической консультации, старалась не отходить от своего домашнего телефона, по которому обычно звонил Евгений, а он словно забыл о ней. И притихшая было злость на него постепенно разгоралась с новой силой…

Осетрову не надо было делать вид, что он сильно занят, ему и в самом деле пришлось по уши зарыться в документы, с которыми работал Рогожин. Генерал лично вручил ему папку с оперативными разработками и предложил подумать, кто бы мог продолжить начатое расследование. И вот теперь, прочитав материалы, Евгений подумал, что, наверное, самое правильное – это оставить дело для дальнейшей разработки и документирования в своем управлении, поручив его кому-то из своих. Очень не нравились Осетрову те утечки, о которых несколько вскользь говорил Васнецов. По его мнению, а оно, разумеется, взято не с потолка и основано на каких-то пока неизвестных Евгению фактах, утечки могли происходить из караваевского отдела. В котором служили и тот же Рогожин, и Олег Машков. И касались они в основном закрытой от посторонних глаз, в том числе от налоговых органов и средств массовой информации, деятельности господина Деревицкого. Который без всяческих издержек, в первую голову моральных, активно расширял свою финансово-промышленную империю, действуя при этом изощренными, иезуитскими методами, а чаще всего с помощью ставших банальными бандитских наездов и разборок.

Вадим, надо отдать ему должное, сумел-таки раскопать документы, касавшиеся незаконной приватизации Деревицким большой части лесоперерабатывающих предприятий Северного региона. И теперь тому нужна была своя власть. Свой губернатор. Своя правоохраняющая его, Деревицкого, система. Свои «силовики». Хозяин-барин набирал себе преторианцев, и надо сказать, не без успеха.

В Сибири ему еще предстояла жестокая борьба. Да хоть с тем же Ароновым, который никогда не уступит Деревицкому своих позиций.

Особенно в горно-добывающей и металлургической областях. Недаром же этот хитрый лис Владимир Яковлевич Аронов постоянно «подкармливает» верных ему губернаторов. Но ведь и Аркадий Семенович Деревицкий тоже парень не промах: ты под себя «верхнюю» власть, а мы будем действовать снизу, через управления ФСБ и МВД, через региональных руководителей налоговой полиции, уже успевших почувствовать, на каких хлебных местах они сидят, и теперь рвущихся к полноте своей возможной власти. Оттого так и ценна информация о каждом не то что шаге олигарха, но еще больше – о его планах и приготовлениях, о только еще возможных шагах. Словом, типичная негромкая, но ожесточенная война за региональные пока престолы, которые в конечном счете должны привести к одному – главному. Назовем его кремлевским. В сущности, ведь все их телодвижения продиктованы единственной целью: подчинить себе президента. Его аппарат, который тот начинает менять с непредсказуемой последовательностью. Его ближайшее окружение – бывших соратников, советников, помощников, для которых уже зажигаются невидимые пока остальным маяки. Все это – сложная и опасная политическая игра: где бескровная, а где и очень даже кровавая. И питает эту далеко не всем видимую войну – информация. Обязательно достоверная. То есть такая, которую могут добыть лишь те, кто умеет ее добывать, профи. Вот, значит, за ними и охота.

Но ведь помимо достоверной бывает информация и другого рода. Иной раз не совсем опытному человеку она представляется абсолютно правдивой, что называется, из первых и весьма надежных рук. Однако на самом деле – это ловко состряпанная деза – дезинформация, где бывают достоверными один-два не самых значительных факта, на которые, как правило, и обращается внимание покупателя дезы. А все остальное может послужить поводом для великолепной провокации, ловкой подставки, подножки совсем и не на скользком месте. Иначе говоря, именно там и тогда, когда твой противник этого меньше всего ожидает. И распознать дезу, отличить ее от подлинной информации могут разве что специально натасканные на это дело кадры. К великому сожалению, именно этими кадрами, то есть выходцами из спецслужб, и заполнены собственные спецслужбы и Деревицкого, и Аронова, и других деятелей, может, поменьше пока рангом, но с не менее грозными акульими запросами.

Не тут ли и загадка самоубийства Рогожина? А если его купили, а он возьми, да и подсунь дезу? Или, наоборот, выдал такую фактуру, за которую его попросту приговорили. Ну а как это исполняется, тот же Сигизмунд Тоевич объяснил с безыскусной простотой.

Но в любом случае – это теперь прямо-таки нутром чуял Евгений – здесь не может не быть замешанной Алена с ее чрезмерно щедрыми и гостеприимными подружками.

Однако никаких реальных подходов к Елене Георгиевне Воеводиной, кроме единственного и самого примитивного, у Осетрова не было. Ни связи, ни родня, ни место работы – ничего не известно. Устраивать слежку? Довольно дорогое и к тому же неблагодарное занятие. А потом, с какой стати? Есть у него реальные факты для подозрений? Нет. Значит, за этакую неавторизованную активность – термин, пришедший еще из КГБ, – можно крепко по ручонкам схлопотать. Да и не в этом даже дело, было бы за что.

Так что же остается в таком случае? Положиться на удачу? И продолжать в том же духе? Время от времени разыгрывая из себя полового гиганта с пустоватой башкой, который поставил перед собой вполне даже заманчивую цель – перетрахать всех подружек. А что, может быть. Если при этом постоянно делать довольный вид и стараться гасить вспыхивающую ревность – опять-таки если таковая в самом деле имеет место быть – с помощью все того же, старого и хорошо проверенного способа. Ну-ка, что вы, дамочки, на это скажете?…

Евгений выдержал заказанные себе три дня и теперь мог с чистой совестью, ничуть не кривя душой, и позвонить, и поинтересоваться здоровьем и дальнейшими планами, и даже не обидеться на возможный отказ, а правильно понять женскую обиду. Но главное – отныне держать ухо востро. Жаль, что придется, видимо, немножко разочаровать кое-кого в своей осведомленности, но что поделаешь! Ведь за длинный язык убивали, известно, во все времена. И нынешнее не составляет исключения. А Женя это как-то неожиданно для самого себя, понимаешь, сообразил. После смерти Вадима. Какие основания? Так, мама родная, другой причины просто и быть не может! И дураку ясно…

А вот что ясно дураку – в этом и заключается задача, которую должны будут решить для себя Алена и ее подруги. Если Евгений думает в правильном направлении.

Выходит, пора от теории поворачиваться к практике.

Осетров поглядел на часы – восьмой вечера. Для трудящегося чекиста самый раз. Еще полчасика, и можно прятать бумажки в сейф. До утра. И как раз то время, когда у освобождающегося от трудов праведных появляется наконец возможность пофантазировать насчет вечерней программы.

Он набрал номер Алены.

Трубку взяли слишком быстро, даже второй гудок еще не успел обозначиться. Ага, есть напряг! Но голос, произнесший бархатное «алло», был тягучий, словно спросонья. Нет, девушка, не та у вас реакция. Не надо было хватать трубочку-то. Следовало проснуться, потом понять, что звонит телефон, потом встать, подойти, снять трубку, зевнуть и только потом поинтересоваться, кто это нарушил не такой уж и поздний покой. Тогда бы Евгений, пожалуй, еще поверил, что его не ждали.

Не ждали, видите ли! А он пришел. Бывший революционер, понимаешь. А тут куча родственников, дети… «Не ждали…» Репин!

Ну вот, настала и его очередь всласть зевнуть. Что он и сделал. Прямо в трубку. А затем только спросил:

– Ты что, спала, девушка? – И тон такой, будто час назад расстались.

– С чего ты взял? – удивилась она.

– А мне показалось… А-а, понял… – Женя деликатно поспешил на выручку: – Дело в том, что я уже набрал твой номер, а он не ответил. Я подумал – ошибся, и набрал еще раз.

– Ах, так вот кто звонил? А я на кухне была. Кофе варила. Слышу – звонок. Пока то да се, замолк. И снова. А ты куда пропал?

Завралась девушка. Ну что ж, так тебе и надо.

– Разве? Значит, я в первый раз правильно попал?… Ладно, пустяки. А ты соскучилась? Приятно слышать. Дела, Аленка. Загрузили по самую маковку. Дышать некогда было.

– А вот и врешь.

– Я-а-а? Тебе-э-э? Да ни в жисть. Но все равно готов, если захочешь, принести личные извинения. При одном условии…

– Господи! Нахал! Он еще и условия ставит! Видала я таких!

– При непременном условии, что ты не будешь сердиться. Хотя я подозреваю, что, когда ты сердишься, у тебя больше темперамента. А это – далеко не последнее дело.

– Хочешь проверить?

– Я бы не прочь. А вы, мадам?

– Ладно, черт с тобой, все равно горбатого только могила исправит. Разрешаю приехать, а дальше – посмотрим.

– Обещаю не разочаровать.

– Я знаю.

– Ох, Алена, и все-то ты знаешь… – вздохнул тяжко Евгений. – Не скучно так жить?

– Не говори глупостей. И пошлостей. Прежде я за тобой подобного не замечала. Пить будешь?

– Ну не так чтоб очень. Просто устал. А к чему вопрос?

– А чтобы знать – это у тебя от скуки или ты собираешься здесь переночевать? Девчонки звонили. Приглашать или ну их?

– По мне, так ну их.

– Ну понятно. Ладно, на сегодня, так и быть, дам отлуп. Жду.

Вроде бы пустой разговор, а информация есть. Наверняка Алене уже доложили про парчовую банкетку с лебедями в изголовье. Очень хорошо. Отсюда, возможно, и тон такой – ирония, подковырки, обещание врезать по макушке. Или по горбу. Что одно и то же. В принципе. Но она ждет, потому что ей очень надо. Нет, скорее всего, не постельных упражнений, хотя, может быть, и этого тоже. Ее сейчас больше всего интересует: куда пропал Осетров? Почему не перезвонил еще в тот день, когда вернулся из командировки? Могла бы и обидеться. Но – не стала. Или отложила свои обиды на более позднее время.

Итак, теперь самое главное – не разочаровать ее. Быть в меру болтливым, но не откровенным. И посмотрим, чего она добивается…

Алена была в меру приветлива, как всегда эротична и обаятельна. Ужин накрыла на кухне, чтобы потом перенести в комнату только то, что способствует поднятию тонуса. Предложила Евгению принять душ, поскольку на улице жарко, а он еще заезжал на бензоколонку и от него пованивало бензином. Женя быстренько ополоснулся и вышел из ванной налегке, то есть обвязал вокруг бедер широкое полотенце да надел шлепанцы. Она не возражала против подобных его вольностей. Все равно ведь не пройдет и получаса, как она и сама будет просто вынуждена избавиться от лишней одежды. Так было не раз и постепенно входило в добрую традицию. Не говоря уже о привычках.

За ужином дочти без всякого интереса спросила о поездке в Сибирь, о делах, о том, что говорят в Управлении по поводу идиотической ситуации с Рогожиным. Евгений вяло отвечал, не вдаваясь в подробности, но четко фиксируя в голове форму и тональность задаваемых вопросов. Пока не выходило за рамки обычной болтовни. Потом, рассказывая о ситуации в Сибири, Женя вскользь намекнул на некоторые обстоятельства, связанные с Деревицким и «войной гигантов», как называют там вышедшую из-под ковра схватку олигархов. Распространяться особо не стал, намекнув лишь на значительность ситуации, которая там разворачивается. Поговорили и о том, что Евгению рассказал Олег Машков – о мнении его руководства по поводу трагического события. Алена спросила, не встречался ли Женя с вдовой Вадима, как та себя чувствует. Может, нужна какая помощь? Она определенно знала, что такая встреча у него состоялась. Ну а суть этой встречи ее никак не касалась. Кто мог сказать об этом? Не вопрос. Тот же Машков, которого девушки не могли не знать. Хорошо поставлена информация.

Женя вряд ли смог полностью удовлетворить любопытство Алены. Он ограничился собственными соболезнованиями и сведениями о проведенных в квартире и на даче обысках. И про пять тысяч баксов, о которых ему якобы говорил лично Вадим, тоже сказал. Если Вадим уже информировал Алену или кого-то из ее подруг, он наверняка не забыл и про эти злосчастные баксы в цветочном горшке. Правдивая деталь, и она сразу снимает подозрения в том, что Женя темнит.

Алена слушала, кивала. И делала вид, что это ей не так уж и интересно. Разве что разговор, как говорится, поддержать. Она почему-то все пристальнее рассматривала накачанный Женин торс. Изредка чему-то улыбалась. Намек был куда как понятен. И Евгений завершил ужин, чтобы перейти в комнаты, где и широкий диван, и сексуальное лежбище в спальне, и много иных притягательных вещей.

И в самом деле, едва покинули кухню, как все разговоры прекратились. Они кинулись друг к другу, словно оголодавшие, и до полной темноты занимались исключительно одним и самым приятным делом.

Где– то далеко за полночь Алена, оторвавшись от Евгения, расслабилась, закурила свою тонюсенькую сигаретку, а потом вдруг рассмеялась. Он увидел ее блестящие во тьме глаза и, обернувшись к прикроватной тумбочке, включил ночничок, сделанный из каких-то зеленоватых полупрозрачных камней. И залюбовался ею. Спросил:

– Интересно, чему ты так красиво радуешься? У нас с тобой получилось что-то новое?

– Когда ты хочешь, ты всякий раз новый. Во всяком случае, для меня. Но вот скажи, какие ощущения ты испытал с Татьяной?

– Ё-моё! Ну и язычки у твоих девушек! А ведь поклялась…

– Да-а? – Алена поднялась на локте, близко разглядывая лицо Жени. – И что ж это была за клятва? Говори, все равно теперь не отстану! – и навалилась ему на грудь.

Видя так близко ее сверкающие зеленоватым блеском глаза, будто у тигрицы или еще какого-то очень хищного зверюги, Евгений и не подумал врать – это же еще один экзамен для дурачка!

– Поклялась, зараза, тебе ни слова не говорить. Думаю, чтоб не расстраивать.

– Значит, вы были уверены, что я должна расстроиться?!

– Ну если она говорит… Да и мне неловко. Жаль, что она тебе это рассказала… Понимаешь, вспышка какая-то. Опять же и… ну, ты ведь знаешь, если она чего захочет, даже фонарный столб не устоит… Да ну тебя, нашла тему… Сама, между прочим, виновата. Я прилетел, рвался к тебе, а ты? Что ты мне сказала?

– Я сказала, чтоб ты обязательно позвонил мне вечером!

– А тон?! Ты про свой тон вспомни!

– Нормальный тон. Деловой. Да и неприятности всякие…

– Но я же ничего этого не знал. А потом все в башке как-то перемешалось. Вот же, черт возьми, надо же такое! Ну а тут как раз и Танька… Ирка на кухне под кайфом была. Слушай, а чего она, на иглу, что ли, подсела? Так надо спасать человека!

– Ох какой заботливый! А что ж ты тогда заодно еще и Ирку там не трахнул? Она бы тебе не отказала! Ну, для полноты картины. Три подружки, так сказать, а?

Ах ты, язва! Ну ладно… Евгений освободился от тяжести ее тела, лежащего поперек его груди, сам приподнялся, погладил Алену по крутому изгибу бедра и произнес лениво, ложась обратно на спину:

– А что, это мысль…

– Ну знаешь! – Алена даже вскочила на колени. – Нет, дорогой, что-то в тебе явно изменилось. Вот за эти две с чем-то недели. Определенно! И не в лучшую сторону!

– Да? Так заметно? – спросил без всякого интереса.

– Раньше я в тебе не замечала этого… цинизма!

– А если б заметила, то что? – усмехнулся он.

– Хрен бы ты когда оказался в этой койке!

Она быстрым движением накинула легкий халатик и выскочила из спальни. Женя остался лежать.

Ах какие мы честные?! Какие противоречивые! Как мы красиво изображаем язвительную женскую ревность! Ничего, перемелется…

Он не дождался возвращения Алены. Поэтому пришлось подняться, искать свое полотенце. Но он передумал. Стащил с кровати простыню и обернулся ею на манер древних греков. Или римлян. И с таким значительным видом проследовал на кухню, где и нашел Алену. Та сидела за столом и курила очередную сигаретку. Глаза ее были красными: то ли долго терла, то ли пускала слезы. Могло быть и то, и другое. Вид ее был печальным и у каждого нормального мужика немедленно вызвал бы прилив глубокой нежности, ласки, жалости к этой одинокой и несчастной красавице. Но дело в том, что Евгений не был нормальным мужиком и заподозрил какой-то явный подвох. Однако виду не подал. Сел напротив. Заметил полупустую кофейную чашку – прямо под носом у Алены. И – если бы кто сказал, ни за что бы не поверил – он своими глазами увидел, как из глаз Алены выкатились две слезинки и дружно капнули в кофе… Вот это номер! Быть того не может! Но он же видел! Капнули. Причем дружно, слабо булькнув при этом.

«Ну, ребята! – воскликнул он мысленно. – Это уже выше моего понимания! Как же это делается в натуре? Киношники говорят, что актрисы обычно что-то такое закапывают себе в глаза. Отчего в нужное время и в нужном количестве из них льются эффектные кинематографические же слезы. Но тут, тут-то какой фокус?! Вот это охмуреж!…»

– Ты грустишь? – спросил он участливо.

– Нет! – вдруг закричала она, растирая тыльной стороной ладони слезы по щекам. – Я злюсь! Потому что люблю тебя… дубину! Дурака! Свинью поросячью!

– Ну ты даешь! – восхитился Женя, чем усилил слезный поток. – Свинских поросят, то есть ну очень грязных внешне, я конечно видел. А вот наоборот – никогда!

– Иди и погляди в зеркало! – взвизгнула Алена и, вскочив, отчего ее веселенький халатик распахнулся напрочь, словно крылья яркой бабочки, отчаянно прильнула к его груди.

«Любовь – это святое…» – запоздало подумал Женя, перенося обмякшее тело любимой, оказывается, женщины обратно на кровать и уже предвкушая продолжение не только забавных сексуальных игр с подлинной мастерицей своего дела, но и новых, совершенно неожиданных для него откровений, над которыми позже придется основательно поломать голову. И что за любовь без взаимности!…

Глава девятая АДВОКАТ И ДРУГИЕ…

Выполняя задание папули качнуть Евгения Осетрова, да покрепче, так, чтоб можно было вытянуть из него полезную информацию против, по сути, собственного хозяина – в конце концов, именно Деревицкому принадлежал и банк, где она работала, и медиахолдинг, и тот же «Норд» со всеми его проблемами, – Алена теперь пребывала в некоторой растерянности.

Ну, качнуть, покачать, раскачать – это еще куда ни шло. Не бог весть какой труд. Тем более, как это ни смешно, Танькина видеозапись не только раззадорила, но и, если честно, опасно распалила Алену, женщину спокойную, изначально умеющую сохранять собственное достоинство и даже с определенной долей величия постоянно демонстрировать его. Иначе уже давно бы и ее банковская братия во главе с лысым и пронырливым управляющим, и широкий круг нужных папуле знакомых изгадили бы ее постель, которую она сама никогда не называла «рабочим местом». Хотя обстоятельства иной раз диктовали такую необходимость. Что поделаешь! Издержки…

Ее сейчас другое обескураживало, если так можно выразиться. Ну, слезливый спектакль, отыгранный ею не без успеха – в этом она была просто уверена, – тоже особых трудов не составил. Главное, он поверил. Женщина подобные вещи сразу чувствует. Ее вдруг озаботило то, что Евгений открылся в каком-то новом своем качестве, совсем не красящем его. Скорее наоборот.

Неужели, думала она, на этих здоровых, вовсе не закомплексованных мужиков, умеющих не только анализировать, но и метко стрелять, вот так убийственно действует слово «любовь»? Воистину, черт знает что! Кажется, скала, гранит, монолит? А ты ему – лямур, амор, лав, лиибе – и потекли сопли… И превращается твой могучий монолит в приторное засахаренное варенье!

Нет, прежде он представлялся ей более серьезным и менее болтливым. Хотя, с другой стороны, что с него взять как с мужика? Эту самую любовь? В которой он клялся до самого рассвета, пытаясь без устали ее демонстрировать? В результате и сам не выспался, и она теперь как сонная муха на стекле.

Возвращаясь сейчас к этой последней мысли, Алена почему-то подумала, что, например, тот же Юрочка Гордеев справился бы с такой работой ничуть не хуже. И уж слюни бы подобрал. Но почему не хуже? Как раз, может быть, и лучше – какая-никакая, а новизна…

Или, может, сперва на Таньку его кинуть? Или Ирке отдать на растерзание на часок-другой и посмотреть? Ладно, этот вопрос она оставляет себе на потом. Сейчас он не главный. А главное в том, что Евгений неожиданно повел себя совсем непонятно.

Когда уже утром, перед его отъездом на службу, она как бы невзначай вернулась ко вчерашнему разговору по поводу дальнейшей судьбы расследования самоубийства Вадима Рогожина, ну в том смысле, что было бы просто по-человечески порядочно помочь осиротевшей семье, как-то попытаться доказать, что самоубийством там и не пахло, а проглядываются определенные мотивы для убийства, Женя посмотрел на нее с таким удивлением, даже изумлением, что ей показалось, будто она в нем крупно ошиблась.

– Какое еще убийство? – воскликнул он. – Кто тебе эту чушь сказал? С чего ты взяла? Там же совершенно ясная картина. Другое дело, что помочь как-то надо, это – да.

– Значит, я тебя вчера неверно поняла? – смутилась от такого бурного натиска Алена. – Но, по-моему, вчера ты и сам как-то сомневался в реальности этой версии… Или мне показалось?

– Послушай, дорогая, – недовольно ответил Евгений, вычерпывая ложечкой сваренное «в мешочек» яйцо и хрустя горячим сырным тостом, – Алена сама приготовила ему завтрак, – я думаю, тебе не стоит лезть в эти дела. Лично я тебе здесь тоже не помощник, понимаешь? Нет, право, не стоит… Оставь это!

Ей не понравились его слова. Но самое поразительное заключалось в том, что он заговорил тоном хозяина! Тоном мужа! Тем тоном, который она так ненавидела, когда слышала нравоучения папули в адрес в чем-нибудь провинившейся Регины. Господи, да что ж это делается?! Неужто этот балбес, иначе и не скажешь, уже почувствовал свою непререкаемую власть над ней?! Да как он смеет?!

Однако эмоции эмоциями, а тут требовался вывод. И он был абсолютно не в пользу дорогого товарища Осетрова. Вот такие дела.

Ну, в конце-то концов, на то, что думает он, ей наплевать. У нее есть задание папули, и его следует выполнять. Алене хотелось влепить Евгению что-нибудь резкое, чтобы немного охладить этого нахала, невесть что возомнившего вдруг о себе. Но она знала: в отношении с такими вот деятелями надо быть терпеливой и внешне покладистой. Поэтому она перевела разговор в иную плоскость.

Нет, сама она ни в коем случае не полезет в дела, которые ее не касаются, но и помощь семье покойного тоже, по ее мнению, должна быть не на словах. Вот она и подумала, что таким шагом может быть предложение Нине Васильевне – так ведь зовут вдову? – нанять себе опытного адвоката, который смог бы отсудить у Вадимова начальства хоть толковую пенсию в связи с потерей кормильца. Разве в этом шаге есть что-то недостойное? Порочное? Что, у вдовы может не оказаться денег? Не беда, для начала Алена со своими девчонками скинется. А потом пусть тот адвокат вытребует те самые пять тысяч баксов, что у семьи забрали при обыске. А на все про все десятка тысяч долларов ему за работу вполне достаточно. Ну не хватит, можно будет маленько добавить. Чем не предложение?

Евгений подумал и посчитал предложение, в общем, довольно разумным. Важно так подумал, с непонятным гонором. И что это с ним происходит? – продолжала недоумевать Алена. Нет, женщина не должна ни первой вешаться мужику на шею, ни признаваться в своих чувствах. На глазах наглеют!

Он поинтересовался, где же взять такого адвоката – чтоб недорогого, но опытного? У Алены уже был готов ответ. Она назвала номер юридической консультации на Таганке и фамилию адвоката. С которым, кстати, добавила Алена язвительно, она уже имела предварительную беседу. Это пока дорогой Женечка где-то прохлаждался и в перерывах трахал Таньку! Что, съел? Вот так, дружок! Где сядешь, там и слезешь…

Но Алена добавила, что полностью разделяет убеждение Жени в том, что ей фигурировать в любой роли в этом деле не нужно. Вот поэтому она и попросила его встретиться с Юрием Петровичем Гордеевым, обговорить условия, познакомить его с вдовой и вообще постараться обставить дело так, будто защита нанята исключительно по инициативе самой Нины Васильевны. Евгению же, как тоже понимает Алена, абсолютно незачем светиться здесь и проявлять свою инициативу. Зачем вызывать ветер в сторону своей же конторы? Известно, что потом бывает. Буря, дружок…

Да, лишний раз убедилась Алена, что с этими тупоголовыми мужиками нужно действовать подобно укротителю: кусочек сахара и хлыст. Но обязательно держать при этом в кармане и хорошо заряженный пистолет. Любой хищник непредсказуем, а мужчина – тем более.

Словом, она постаралась, чтобы к концу своего завтрака Евгений почувствовал, что хлыста он нынче все-таки получил. И когда, поблагодарив ее, поднялся, чтобы окончательно уже одеться, она решила, что, согласно ее теории, его не следует отпускать и без кусочка сахара. Просто, увидев его красноречивый, устремленный на нее взгляд, она иронически усмехнулась и вальяжно промурлыкала:

– Как? Разве тебе все еще мало? Ах, Боже мой, какой ты… Ну конечно, пойдем, любимый… Ах!…

Потом она заперла за ним дверь, ушла в душ и, выйдя через полчаса, чтобы закурить наконец свою сигаретку и выпить чашечку кофе, посмотрела на часы и сняла телефонную трубку.

– Юрий Петрович? – ласково спросила она. – Доброе утро, Юрочка! Как вам спалось?

– Мне снилась ты, дорогая, – в тон ей ответил бодрым голосом Гордеев. – И я не могу сказать, что это был спокойный сон. Вовсе нет! Я несколько раз просыпался в поту и быстро засыпал, чтобы поскорее досмотреть, чем закончится.

– И чем же? – хохотнула она.

– О-о! Это не для телефона, нет!

– Ну… я хоть не нанесла ощутимого урона твоей нравственности?

– Напротив, непоправимый урон! Даже и не знаю теперь, что делать дальше…

– У меня есть рецепт. Тебе сегодня, я думаю, позвонит один молодой человек. Я о нем, кажется, уже говорила. Его зовут Евгений Сергеевич Осетров. Поговори с ним, пожалуйста. А условия остаются прежними, можешь назвать ему сумму гонорара, аванс там, ну, в общем, как у вас это положено. Хорошо?

– Как скажешь, дорогая! – засмеялся Гордеев. – А вы с ним остаетесь, как я понял, в тени, да?

– Абсолютно верно. Только постарайся не обсуждать с Женей мои достоинства, ладно? А то он ревнивый, ха-ха!

– Еще один на твою голову!

– Почему?

– Так ведь я тоже безумно ревнивый! Ну хорошо, я постараюсь не выдать нашей тайны.

– А разве она уже есть?

– Алена! Зачем же мне тогда снился этот замечательный эротический сон?!

– Ах, мужики… ну что мне с вами делать? Просто ума не приложу.

– Хочу сознаться. У меня есть, Алена, несколько советов на этот счет, и если ты пожелаешь…

– Ну что ж, возможно, я захочу их выслушать, – томно заявила Алена и снова мурлыкнула: – Тогда до встречи, мой советчик! После разговора позвони.

Последнее она сказала деловым и серьезным тоном, как бы подводя черту под телефонным флиртом. И улыбнулась, глядя на себя в большое напольное зеркало:

– Гляди-ка, чего делается!… Пожалуй, Танечка пока перебьется.

И подумала с усмешкой: «Лето, что ли, такое жаркое было, что у всех до сих пор мозги плавятся?…»

Осетров подъехал на Таганку после работы. Это было не очень удобно для Гордеева, потому что у него уже появились определенные надежды на возможное рандеву с тайной работодательницей. А после ее утреннего звонка, который ощутимо повысил его шансы, надежда на свидание укрепилась, поскольку в интонациях Алены он почуял желание принести извинения за вчерашнюю некоторую неоправданную резкость. Да это, впрочем, понятно: женщина красивая, с норовом, не любит, когда ей что-то диктуют, но всегда готова откликнуться на прямолинейную лесть. Ибо не может не знать, что именно такая лесть идет от чистого сердца, в то время как всякие изощренные и витиеватые поползновения, намеки, двусмысленности яснее всего демонстрируют испорченность натуры льстеца и его нечистые помыслы.

Гордеев сам был свидетелем того, как один из его приятелей долго обхаживал и уламывал симпатичную общую их знакомую, нашептывал ей на ушко какие-то тщательно завуалированные скабрезности, и та заметно млела, таяла, подобно воску горящей свечи, готовая уже принять именно ту форму, которую ей придадут ловкие руки ее обожателя, но в самый последний момент заскочил в компанию третий их приятель. Увидел девицу, сделал огромные изумленные глаза и воскликнул: «Парни, где вы откопали такую роскошную бабу?! С ума сойти!» И все, свел телку со двора. Правда, в ту пору так не говорили – красивых девушек телками не называли. Но результат был просто поразительный. Она ушла с ним, даже не оглянувшись на своего ошарашенного обожателя. Правда, и у того, третьего, тоже надолго не задержалась. Но все же!

Вот и Гордеев предпочитал грубую лесть. Но только с теми женщинами, которые интуитивно ждали от него интеллигентских фиглей-миглей и прочих импотентских выкрутасов. А это, как правило, очень красивые и не менее самоуверенные женщины. Графиня должна отдаваться в лопухах – так свидетельствует мировая классика. А крутые спальни под шелковыми балдахинами просто придумал Дюма-папаша.

Итак, похоже, вечер был испорчен. Приехавший Осетров не вызвал у адвоката реакции отторжения, как это иногда бывает, когда клиент сразу не по душе, однако работа требует внимания. Но и радости тоже не добавлял.

Возможно, как человек практический или получивший соответствующие инструкции от Алены, которая всем этим делом, видно, и заправляла, что уже понял Гордеев, Евгений Сергеевич, скоро попросивший называть его просто Женя – и на это тоже наверняка намекнула ему Алена, – первым делом заговорил о гонораре. Тема наиболее приятная в стенах юридической консультации. И скользкая. Можно ведь и продешевить, и с такой же вероятностью спугнуть клиента. Но Гордеев уже решил для себя не зарываться. И предложил вполне приемлемую по его мнению, сумму, учитывая явный интерес такой восхитительной и наверняка не бедной женщины, как Елена Георгиевна Воеводина. Уж если она со своей компанией, в которой состоит и этот фээсбэшник, осмелилась судиться в некотором роде с системой, то, значит, у нее имеются на то и возможности, и соответствующие средства. А уж от чьего лица будет исходить иск – это чистая формальность. Так, во всяком случае, представлял себе дело Юрий Петрович.

Он остановился на сумме в десять тысяч долларов. В рублевом, естественно, эквиваленте. Осетров, даже не думая, согласился. Жаль, тут же подумал Гордеев, можно было и удвоить сумму. Но решил, что сам факт торговли может представить его в невыгодном свете перед Аленой, а этого ему хотелось меньше всего.

Затем Осетров стал рассказывать о существе проблемы, при этом, как заметил Юрий Петрович, старательно обходя главный вопрос: чем конкретно занимался Вадим Арсентьевич, каким важным делом, из-за которого, собственно, и могло произойти убийство, сымитированное под самоубийство. Гордеев слушал, отмечая необходимые детали в блокноте, не прерывая пока вопросами, на которые этот Осетров все равно должен будет ему ответить. И первый из них: между кем и кем мог оказаться Рогожин, между какими силами, какими жерновами? Из чего и последует вывод: кому было выгодно это «самоубийство». Будем пока называть его так, но возьмем в кавычки. Поскольку появились сомнения.

Далее Женя рассказал о своем визите к судмедэксперту Вербицкому, которого немного знал и Гордеев, главным образом по прежней своей работе. Старик и тогда не производил впечатления, будто ты имеешь дело с чудаком и фантазером. А его выводы практически никем не оспаривались. Поэтому и теперь не было сомнений, будто он что-то придумывает или присочиняет. Однако труп давно сожжен, а все выводы, которые были изложены в акте экспертизы, сохраняются в тетради самого патологоанатома. Но в несколько ином виде, нежели в официальном документе. В акте была только констатация факта: имеются следы уколов. Ну так что? Может, потенциальный самоубийца попросту сел на иглу. При чем здесь кто-то посторонний? У Сигизмунда же Тоевича имеется на этот счет личное мнение. И оно может оказаться как раз важнее всех остальных выводов. Просто это его мнение никого не интересовало. В ФСБ, разумеется.

Рассказывая об этих, уже своих собственных соображениях, Осетров как бы подсказывал, чем нужно заняться адвокату, выяснением каких сторон дела. Но вот таких подсказок Юрию Петровичу вовсе не требовалось. Сами, как говорится, с усами. И он подумал, что ребятам Дениса Грязнова работенка, пожалуй, найдется.

Затем, так же избегая подробностей или просто не имея представления о них, сообщил Осетров о произведенных в квартире покойного и на его даче под Коломной обысках, об их результатах. Назвал, без ссылки на себя, фамилии тех, кто участвовал в обысках, то есть полковника Караваева и майора Машкова, соседку по даче Клавдию Михайловну. Добавил, что было бы желательно, чтобы эти сведения исходили от вдовы. На вопрос Юрия Петровича, что могла знать сама Нина Васильевна о существе работы мужа, Женя без раздумий ответил кратко: «Ничего».

«Хорошенькое дело, – подумал Гордеев, – те, кто что-то знает, стремятся уйти в сторону, а мне предоставляют беседовать с теми, кто в буквальном смысле ни черта не знает…» Но не это настораживало адвоката. В аналогичных условиях приходится работать практически постоянно, хуже другое – сама система, которая, скорее всего, узнав о частном расследовании, немедленно кинется подчищать возможные следы и убирать хвосты и торчащие уши. А как это у нас умеют делать, Гордееву не стоило рассказывать, и тонко, так, что комар носа не подточит, и по-топорному грубо, чтоб знали: мы не любим стесняться! Ну и выводы отсюда делали… всякие адвокатишки…

Юрий Петрович даже не уверен был, что с ним вообще станут разговаривать. Нет, с лестницы, конечно, не спустят, под зад пинка не врежут, но из вежливых, округлых фраз и многозначительных умолчаний он сам ничего для себя не выберет.

И все же главными сейчас оставались те жернова, о которых ничего так и не сказал Осетров. Впрочем, как показалось Гордееву, возможно, Осетров пока просто не готов к более откровенному разговору. Может, ему нужно время. Необходимы соответствующие условия. И не эта официальная обстановка, а беседа с глазу на глаз. Ну что ж, наверняка он по-своему прав. Надо проработать и этот вариант.

И неожиданно такая возможность представилась. Или эта возможность была Женей запланирована заранее? До той минуты, пока он не убедится, что адвокат действительно готов принять на себя дело? И с ним можно уже быть более откровенным. Но так или иначе, а Женя вдруг спросил:

– Я не слишком вас задерживаю? Ваш рабочий день, поди, давно закончился?

– У нас нет нормированного рабочего дня, – улыбнулся Гордеев. – Бывает, носишься сутками с высунутым языком, а случается, точно так же, без сна, сидишь за материалами дела. Простои, впрочем, тоже бывают – спи в свое удовольствие. Но последнее накладно для кошелька.

– Понятное дело, – усмехнулся и Осетров. – Просто я к тому, что мы засиделись. Кстати, если у вас нет каких-то особых планов на вечер, мы могли бы заехать куда-нибудь. Взять по рамочке. Нет желания? – И он выразительно посмотрел в глаза Юрию Петровичу.

– А что, пожалуй, – лениво согласился Гордеев. – Почему бы и нет? Но ведь я и сам на колесах.

– Вы где живете?

– Временно арендую на Башиловке. Пока не получу свое законное жилье.

Юрий не захотел вспоминать о том, как его дом стал жертвой террористов, которых, правда, до сих пор не поймали и теперь вряд ли когда-нибудь отыщут. Это было в те дни, когда в Москве гремели ночные взрывы, москвичи смертельно боялись мешков с сахарным песком, а «силовики» все грехи списывали, естественно, на «чеченов», всячески маскируя собственную причастность к прогремевшим трагедиям, о чем много тогда рассуждали все без исключения средства массовой информации. И никакого, кстати, капремонта на месте взорванного дома производить не могли – там нечего было уже ремонтировать. Просто Юрий не хотел будировать тему. Тем более что по постановлению московского правительства однажды должен был и он получить компенсацию за свою потерю в виде новой жилплощади. Когда этот акт состоится, он не знал. И пока снимал себе жилье. Но ведь не обсуждать же эту скользкую тему, тем более с фээсбэшником! Даже если тот фрондирует. Однако у Осетрова, оказалось, и в мыслях не было о чем-то расспрашивать. Он предложил:

– Нам в принципе по дороге. Я в Бескудникове живу. С матерью, – как бы оправдался он. – Так что с удовольствием подброшу вас на Башиловку. Что скажете?

– Но у меня здесь свои колеса, – возразил Гордеев.

– Жаль, – как показалось Гордееву, искренно огорчился Евгений.

– Оставлю здесь, в конце концов, – вздохнул Юрий Петрович. Вряд ли кто польстится на моего «старичка». А вы за рулем не боитесь? – усмехнулся он.

– Ну… не в лежку же! – засмеялся Осетров. – Так едем?

Гордеев был почти уверен, что Женя пригласит его все в того же «Карася», но ошибся. Осетров вырулил на своей «Ниве» на Садовое кольцо и помчался в сторону Самотечной и уже там, повернув к театру теперь уже Российской Армии, в одном из переулков подрулил к почти неприметному из-за отсутствия ярких опознавательных знаков кафе. Подмигнул, как заговорщик, и хмыкнул:

– Мировая точка. Не засвеченная.

Да, это был конечно не «Карась» с его улыбчивым и внимательным официантом и водопадами вдоль окон. Обычная, видно, в недавнем прошлом «Пельменная», только уже со столами и стульями, а также пышной веерной пальмой возле стойки маленького бара – на три стульчика. И народ здесь был простой, без крутизны, скорее всего, обитатели соседних домов.

Нашли свободный столик, Евгений подозвал официанта, хотя, как заметил Юрий, посетители сами подходили к окошку справа в стене, заказывали, что хотели, и сами же получали свои заказы. А официант здесь был, видимо, для проформы. Или для таких вот, вроде них, важных посетителей.

– Че будем? – по-простецки спросил Евгений у Юрия.

– Че хошь, – также ответил Гордеев.

Евгений засмеялся и заказал бутылку водки и закусь под нее. Так себе – селедочка с лучком, картошечка, свежие огурчики и по бараньей отбивной. Довольно стандартный набор. Единственное, в чем он позволил себе проявить оригинальность, – это двойная порция маслин.

Гордеев улыбался. Неужели нормальный мужик? Без закидонов… И принесенную водку он разлил не в рюмки, а в бокалы для воды – сразу по сотке, по-мужски.

– Я чего хочу тебе сказать, – начал Осетров, едва официант принес заказ, – не люблю разговоров в конторе.

Он перешел на «ты», хотя прежде они называли друг друга по именам, но на «вы».

– Давай! – Женя протянул свой бокал, чтобы чокнуться. Затем выпил и подцепил вилкой кусок селедки. – Понимаешь, какое дело? Тебе, Юра, все равно придется влезать в это дело… Главный вопрос в том, кому выгодна версия самоубийства. Но это я прошу оставить между нами. А сам ты вряд ли докопаешься. Точнее, не дадут. Не будут давать, – поправился он. – Не знаю, может, я зря затеял этот разговор… Узнаешь правду, еще откажешься…

– Ну, во всяком случае, без полной правды я просто физически не смогу ничего добиться, – возразил Гордеев. – Другое дело – знать, иметь в виду, но помалкивать. На это могу согласиться. Так что гляди теперь сам.

– Ладно, попробую. Полагаюсь на тебя… Для нашей конторы самоубийство Вадима – в смысле его истинного озвучания – абсолютно невыгодно. И тем более, если кто начнет в нем копаться. Но тут вступают в противоречие две другие силы. Вот о них я, собственно, и хочу тебя проинформировать.

– Информация закрытая, – кивнул Гордеев.

– Так точно. Но если почитать газеты, посмотреть телевизор и так далее, то никакой тайны здесь и нет. Вопрос – как посмотреть. В последнее время мы с Вадимом, ну и другими сотрудниками нашей конторы, ведем оперативную разработку и документирование сразу нескольких дел. Но все они, так или иначе, касаются довольно громкой фигуры, – Осетров наклонился к Гордееву и понизил голос: Деревицкого. Так, забыли. – Снова откинулся и продолжил: – Как я понимаю, а понимаю я еще далеко не все, речь в конечном счете пойдет о целом ряде крупнейших объектов, – понимаешь? – в отношении которых была в свое время проведена неправедная приватизация. Прихватизация, как теперь говорят. Видимо, в дальнейшем, о чем, кстати, постоянно официально заявляют в печати главные лица государства, включая и первое, речь пойдет не об отмене всего, что было распродано за гроши и ушло из рук государства, а лишь о некоторых предприятиях, к примеру, металлургических комбинатах, объектах нефтедобычи, об угле, газе там, кое-что, видимо, по алюминию и так далее. Но не обо всех, повторяю, а лишь о том, что прикипело к рукам вышеозначенной фигуры, в том числе и о некоторых средствах массовой информации. И битва, которая, к слову, никогда не затихала, а выходила время от времени из-под ковра, и снова туда же возвращалась, теперь, возможно, получит серьезную подпитку. От нас. Но тут еще вмешивается и большая политика, куда нынче без нее-то! И расстановка сил, как я себе представляю, следующая. Наш фигурант пробует козырять своими связями с первым лицом, понятно? С самим. С прежних еще времен. Мол, оказывал помощь, проталкивал, обеспечивал и так далее, за что ему, нашему дяде, обещана поддержка во всех его начинаниях во имя дальнейшего развития рыночной экономики, привлечения западных инвесторов и прочего. Ему же противостоят серьезные силы в Совете Федерации, практически большинство Госдумы и некоторые лица в правительстве. То есть силы где-то равные, но решающее большинство, как обычно, пока присматривается, чью сторону взять. И тогда – хана проигравшему. А как делаются сегодня банкротства, не мне тебе, думаю, рассказывать. Тот же телик, та же газета…

– Ну это одна сторона, а другая? Государство, что ли?

– Нет. Государственными интересами прикрываются все без исключения, но каждый тянет при этом одеяло в свою сторону. В частности, господин Аронов. – И эту фамилию Осетров произнес, наклонившись к Гордееву. – Между прочим, и на Севере, и особенно в Сибири, столкнулись именно их интересы. Один, между нами, скупает губернаторов и директоров предприятий, а другой уговаривает «силовые» и правоохранительные структуры. Как тебе? – Осетров невесело усмехнулся.

– И на чью же сторону потенциально… извини, конечно, – пожал плечами Гордеев, – работаете вы? Я имею в виду его. – Юрий указал пальцем в пол.

– Так получилось объективно, что против первого.

– Значит, второй никак не должен быть заинтересован в его устранении? – Юрий опять ткнул пальцем вниз.

– Получается, так.

– А первый заинтересован?

– Разве что отомстить… Хотя, как говорят, произнесенное слово уже не опасно для того, кто его произнес.

– Да, но ведь сказав "а", обычно говорят и «бэ»!

– В том-то и дело, – вздохнул Осетров. – Ну вот, пожалуй, и все. Давай-ка пожуем, а то остынет…

Они допили водку. Причем было заметно, что Евгений уже потерял интерес к разговору об олигархах, видимо, посчитав тему исчерпанной. Не было вопросов, требовавших немедленного ответа, и у Юрия. Информацию следовало осмыслить, сделать какие-то выводы. И, конечно, посоветоваться со знающими людьми. С Александром Борисовичем, как они договорились накануне в доме у Грязнова. Вся информация должна немедленно поступать к Турецкому, который, кстати, в расследованиях «олигархических» дел съел не одну собаку…

Но еще один вопрос все же интересовал Гордеева – правда, он не знал пока, как к нему подойти. Это была Алена.

За все время их уже довольно долгого разговора Осетров как-то уходил от ее роли в этом деле. Возможно, была на то веская причина. А может, и нет. Кто их знает?…

– Скажи честно, Женя, – решился наконец Гордеев, – участие, – он достал из кармана визитную карточку Алены, – Елены Георгиевны Воеводиной, оно что, ограничивается лишь сугубо компанейскими интересами? Ну, в смысле выбыл из игры, извини за грубость, ваш товарищ?

Осетров удивленно посмотрел на Юрия. И ответил после довольно продолжительной паузы:

– Честно, говоришь? Тут и для меня загадка. Но, полагаю, оно продиктовано не только одним альтруизмом. Далеко не… А с чего вдруг такой вопрос? – прозвучало даже немного с вызовом.

– Нет, ничего такого… – едва не смутился Гордеев. – Я просто пытаюсь разобраться… А потом я ведь с ней уже встречался. Да ты и сам говоришь – дело непростое. Так, ну ладно, а кто еще заинтересован? Я имею в виду, стоит на ваших позициях? Вдова, разумеется, да? Или она еще не в курсе?

Вот задал вопрос как бы походя и почувствовал, что попал в самую точку, Возможно, даже в больное место. И Евгений не спешил с ответом.

Осетров размышлял, следует ли посвящать адвоката, судя по первому впечатлению, нормального мужика, без подлянки за душой, в подробности, связанные с компанией «девчонок». Тогда появятся и новые действующие лица – Татьяна с Ириной, Олег… Хотя о Татьяне он уже знает. И Алена ему говорила, да и сам уже сказал об отношениях Таньки с Вадимом. Но – в иной плоскости, в другом ключе. Правда, не думая при этом, что адвокату понадобится встречаться с любовницей Рогожина. Ну здесь-то в принципе дело понятное: баба на стороне. Жена ни о чем не подозревает. Банальная схема. Но не она, конечно, могла стать причиной рокового выстрела.

– Хорошо, – решился наконец. – Давай расскажу тебе еще кое-что о самом начале…

И Евгений добавил к уже известному адвокату немного предыстории. О Машкове с его тусовками в «Метелице», куда тот привел однажды Вадима, о знакомстве того с компанией Татьяны, потом и о своем таком же случайном появлении среди «девчонок», которым за тридцать, и все достаточно обеспеченные, чтобы вести свободный образ жизни, далеко не глупые, нет, и при этом, – тут уж неизвестно что, может, и хмель подействовал, однако как-то сама собой проявилась вполне трезвая оценка, – довольно порочные по своей внутренней сущности.

– Бляди, что ли? – ничуть не смутившись от такого признания, предположил Гордеев. А Осетров даже не поморщился от его прямолинейности.

– Понимаешь, это общее понятие. И довольно широкое. Я бы его сузил. Скорее, гетеры. Как мы понимаем смысл этого слова, читая всякие романы про Древнюю Грецию… А то, что ты назвал, имеет самое непосредственное отношение не только к женщинам. Я сюда с большей охотой причислил бы и порядочно мужиков… А эти? Я не знаю, как у вас, у адвокатов, на этот счет полагается контачить с клиентами, но могу познакомить… – Женя подмигнул ему. – Если имеешь определенный интерес, ничего не потеряешь.

– Ну да, а приобрести мы можем целый мир? – засмеялся Гордеев.

– Во всяком случае, ничего венерического ты точно не приобретешь!

И Осетров подумал, что, возможно, в подобном эксперименте есть свой смысл. Таньке адвокат вполне может понравиться. Зато это отвлечет его от Алены, к которой он явно неравнодушен. Смотри-ка, и вопросы свои ставит вроде бы невзначай, а слушает внимательно.

– Я не следователь, – заметил Гордеев, – это им категорически запрещено, сразу отстраняют… Если узнают, конечно. Да кто ж сознается!

– Ну гляди, – улыбнулся Женя. – Если не торопишься… я могу позвонить.

– На, – протянул Гордеев ему свой мобильник.

Татьяна была дома. Осетров объяснил ей, что он с адвокатом и тот хочет задать ей несколько вопросов. Она подумала и ответила, что готова их принять.

– Но я только привезу. В смысле доставлю, понимаешь?

– Интересное предупреждение! – сыронизировала она. – А сам куда же?

– Домой. Маму давно не видел.

– Ясно, – вздохнула она. – Только, пожалуйста, если можно, без объяснений, ладно?

– Ты по поводу…

– Вот именно. Ты же умница и все понимаешь. А мы – старые подруги. Приезжайте уж, чем-нибудь угощу.

Пока ехали в Центр, Гордеев прикинул ряд вопросов, которые он мог бы задать любовнице покойного, – так он пока окрестил для себя даму, причастную к делу. Скользкой темы он решил избегнуть, но сосредоточить свое внимание на характере Рогожина, его привычках и всем прочем, что помогает составлению портрета, образа человека, нуждающегося в твоей защите. Даже если от этого человека осталась лишь горстка пепла. И еще – масса непонятных проблем.

Евгений действительно не задержался надолго. Он представил Юрия Татьяне, и та сразу произвела на адвоката хорошее впечатление. Невольно сравнивая ее с Аленой, Гордеев подумал, что уж, во всяком случае, теперь в постели он предпочел бы именно Татьяну. Она печальна, но не холодна. Она темпераментна и не скрывает этого. То есть она не играет, в то время как Алена – и от этого ощущения Юрий никак не мог отделаться, – все время что-то изображала из себя. И если кто играл, то именно она. Алена хотела увлечь собой и, надо сказать, без особого труда этого добилась – Гордеев растаял. А Татьяна?

Юрий Петрович уже мог четко контролировать себя на предмет спиртного, опьянеть сейчас ему не грозило, «колеса» остались на стоянке у юридической консультации и за ними присматривает ночной охранник, домой он не торопился – мамы, как у Жени, у него на Башиловке но было. Его вообще никто не ждал. А на Татьяне было такое прелестное платьице, почти в обтяжку, что хотелось смотреть и смотреть, не отрывая глаз от притягательных, ну просто волшебных женских форм. Она видела, что ему приятно, и сама словно бы оттаивала на глазах.

Он расспрашивал ее о Вадиме, она, не смущаясь, подробно отвечала. И из ее ответов складывался портрет вполне приличного мужика, сраженного страстью к этой женщине. Если судить по внешности, она стоила того. Горбоносенький профиль, роскошный черный «хвост», свисающий с макушки на высокую грудь, а плечи, колени – сплошное чувственное удовольствие. Как было не влюбиться! Гордеев и сам все больше поддавался ее обаянию.

Гетера, говоришь? Да, неглупа. И речь вполне грамотная, правильная, без этих современных неоидиотизмов вроде «приколов», «отпадов» и «факов с адреналином», Она, конечно, проще и приятнее Алены, решил окончательно Юрий Петрович, как бы вычеркнув последнюю из собственных «сновидений», о которых врал с таким энтузиазмом!

Кое– что для него прояснилось. Татьяна не собиралась скрывать своего прошлого, рассказывала о «Морисе Торезе», об учебе, о подругах, загранпоездках. Постепенно таким образом вырисовывалось и прошлое той же Алены. Вот где надо бы пошарить Денису -в архивах иняза, подумал Гордеев. И эти сведения помогут многое понять. Уж он-то знал, куда деваются некоторые выпускники этого замечательного учебного заведения. Невольно напрашивалась мысль о том, что вовсе не случайно оказались в одной компании и молодые, способные офицеры из ФСБ – причем все трое, о ком пока слышал Гордеев, из одного Департамента экономической безопасности, и трое молодых и поразительно обаятельных женщин. Правда, о третьей своей подруге Татьяна сказала гораздо меньше, чем то сделал Женя Осетров. По его словам, именно та была настоящей хищницей, но не по нраву, а по взгляду на мужчин. И при этом – добрейшее и покладистое существо, может, слишком даже покладистое, чем охотно пользуются ее подруги. В общем, было о чем подумать…

Гордеев умел не быть настырным. Поэтому он пару раз, будто невзначай, кинул взгляд на свои часы. Татьяна заметила и спросила: он что, торопится куда-то? Юрий ответил, что подумал о позднем уже времени, и если бы не это обстоятельство, то с удовольствием еще посидел бы с такой очаровательной женщиной. Ведь все, что она рассказывает, ему чрезвычайно важно для работы. Точнее, для понимания обстоятельств, ну и так далее. Она с мягкой улыбкой возразила, что, если у него действительно нет важных дел, она с взаимным удовольствием готова угостить его ужином. Он, сыграв неловкость, все же согласился, после чего они перешли к столу – по-свойски, на кухню, где Гордеев выпил пару рюмок коньяку – хорошего, надо отметить, а хозяйка немного шампанского из уже откупоренной бутылки. Потом она угостила его вкусным кофе. И наконец пришло время попрощаться. Что Юрий Петрович также проделал с большим тактом, бесконечно благодаря хозяйку за гостеприимство и радуясь столь приятному и, главное, неожиданному знакомству.

Он расшаркивался, как мог, она светилась, сожалея, что время пролетело слишком быстро, но ведь впереди и завтра, и послезавтра, и ей будет приятно его видеть, так что, пожалуйста, не забывайте, звоните, заезжайте, не стесняясь, в гости, а глаза ее, вспыхивая, разбрасывали звонкие искры, словно обещая неземные наслаждения…

К слову сказать, время было и не такое уж позднее, чтоб хватать ночное такси и платить втридорога. Гордеев не спеша дошел до метро, прокатился до кольцевой, а уже по ней до «Новослободской», где сел в автобус и спустя полчаса поднимался к себе домой.

Случайное приключение ему понравилось. Оно было с перспективой. Но тут же подумал: «Эй, Гордеев, не слишком ли много женщин появилось у тебя в последнее время! И каждая из них, как подсказывает интуиция, почти, наверное, так, готова тебя облагодетельствовать? Тут уже надо думать всерьез, а не пускать корабль по волнам».

Нет, можно сказать, вечерок удался. А вот завтра придется встретиться с Олегом Машковым, с которого начались события, и вдовой Рогожина, на которой они закончились. И вряд ли будут эти беседы столь же приятными и обнадеживающими…

Ему не спалось. Чего-то явно не хватало в жизни. Может, это Татьяна так сильно подействовала? Черт возьми, да что ж это делается?!

И Юрий Петрович нашел выход. Он посмотрел на часы: около двенадцати. Время, конечно, как посмотреть. Подумал еще и, покопавшись в записной книжке, отыскал нужный телефон.

Длинноногая симпатяжка Марина Пал-лна, оказывается, не спала и рада была услышать адвоката Юрия Петровича, у которого, кстати говоря, неожиданно возникли некоторые дельные мысли, касающиеся ее забот. Она восхитилась. Выходит так, что Юрий Петрович даже на ночь глядя думает о том, как ей помочь? Просто поразительно! И поэтому она готова, если он продиктует ей свой адрес, немедленно примчаться к нему за консультацией. Впрочем, если это ему неудобно, он может и сам подъехать, чтобы прояснить некоторые вопросы. Она совершенно одна! Она и не думает ложиться спать! Да она просто ждет его с нетерпением! Тем более что никаких кавалеров у нее нет, а мама живет за городом.

Гордеев быстро прикинул, что лучше. И получалось так, что до работы гораздо ближе ехать из Перово, нежели отсюда, с Башиловки. Надо просто сменить сорочку – и все заботы. «Вот же зараза какая! – подумал он, выходя на улицу, чтобы поймать такси до метро. – Ну прямо так и тянет на приключения! И ведь не мальчик уже, пора бы и остепениться!…»

Глава десятая ТАНЦУЮТ ВСЕ!

Честная девушка Марина явила такое поразительное усердие, что после всего этого как-то обмануть ее надежды, не помочь в пустяковом, в общем-то, деле было бы большим свинством. Этот поганый сластолюбец Мамедов с Перовского рынка был, конечно, великой скотиной. И живи он в какой-нибудь Америке, его за понуждение своей сотрудницы к развратным действиям под угрозой увольнения давно бы уже упрятали в тюрягу на длительный срок. Но пятидесятилетний Мамедов, а, значит, для Марины – старик, проживал в Москве, в районе Перовского рынка, снимая квартиру по временной какой-то прописке, и считал возможным для себя диктовать свои законы. И в этом была его основная ошибка. Впрочем, как и ошибки других «новых русских» с кавказскими фамилиями, плохо говорящих по-русски и ставших скверной приметой московского городского пейзажа. Еще недавно они лично занимали «точки», и их модно, оказывается, небритые физиономии тянулись рядами на рынках, у выходов из метро, вдоль незастроенных еще пустырей. Но вместе с возникновением «рыночной цивилизации», то есть с появлением в кассовом порядке торговых контейнеров, палаток, тонаров, места джигитов заняли безработные русские бабы и приезжие из Украины, Белоруссии, Молдавии и других неблагополучных бывших республик Советского Союза. А сами джигиты теперь только руководили, они – хозяева, у них «дэнги», они получили возможность выбирать себе продавщиц и распоряжаться ими под угрозой увольнения по своему усмотрению. Одним из таких хозяев – не очень крупных, но наглых, и был Ариф Абдурахман оглы Мамедов.

Его рабыни и, за редким исключением, наложницы знали, что Ариф регулярно отстегивает кому надо и за это его не трогают власти, а от рэкета защищают собственные небритые «мальчики», с утра до позднего вечера слоняющиеся по Перовскому рынку. Вот и попробуй возрази что в таких условиях! Мало того, что выгонят немедленно, а с работой, хоть у Марины и имелся диплом об окончании торгового техникума, в Москве далеко не просто, но еще и «мальчики» могут так тебя отделать, что и жить дальше не захочется. Были случаи. Особенно с приезжими. Исчезали девушки, и никто даже не собирался их искать. Но об этих историях обычно рассказывают шепотом, округляя от ужаса глаза.

Впрочем, если надо, то Марина могла бы найти двух-трех девушек, изгнанных Арифом за их неуступчивость или, наоборот, уже надоевших ему, но только в том случае, если будет твердая гарантия, что с ними ничего не случится плохого.

Ну как можно ответить на это со всей уверенностью? Гордеев сказал ей, что постарается хорошенько обмозговать этот вопрос, но попросил уговорить тех девушек, чтоб они изложили на бумаге – коротенько, не вдаваясь во всякие циничные подробности, – суть своих претензий к Мамедову, а уж Юрий, как адвокат, попробует сделать так, чтоб и девушки снова не пострадали, и Мамедова можно было бы крепко приструнить. А главное, хороший куш с него сорвать за причиненный им физический и моральный ущерб – назовем это пока так.

Усталые глазки Марины вспыхнули таким мстительным огнем, что Гордеев подумал: этому Оглы не поздоровится. А у самого в голове стал созревать авантюрный план. Но чтобы разработать его уже детально, чтоб не наделать ненужных ошибок, Гордеев решил прямо с утра подскочить в «Глорию», к Денису. Было о чем поговорить.

Грязнов– младший отнесся к запальчивому возбуждению своего приятеля с изрядной долей скепсиса: он не был сторонником абстрактных рассуждений и скоропалительных выводов. «Азеры» заполонили? Ну и что? И он, поскольку никаких пока экстренных дел не предвиделось, стал неторопливо, чтобы малость пригасить эмоциональные всплески, излагать свой собственный взгляд на проблему.

– Все это, Юра, – сказал он, – есть следствие нашего собственного самомнения. Наших имперских замашек. Выгляни за пределы Москвы, а еще лучше вообще за пределы России…

– Ну и что?

– А то, что, если мы возьмем самые развитые страны Запада, да и ту же Америку, я имею в виду Штаты, увидим аналогичную картину.

– Ну уж! – фыркнул Гордеев, не соглашаясь.

– А ты вспомни собственные загранпоездки. Давай: Британия, Лондон. Заметил, что на улицах там больше всего всяких индусов, пакистанцев, вообще, как на рекламе, сплошная Юго-Восточная Азия? А почему? Была империя, развалилась. Окраины потянулись в метрополию. Поехали дальше. Франция. Лично меня больше всего поразило обилие вокруг лиц с арабской внешностью. Верно?

– Скажем так.

– Ты в Нью-Йорке не бывал, а мне доводилось, и не раз. Так вот там уже становится иной раз как-то нехорошо от подавляющего количества чернокожих лиц. Не говоря о Гарлеме, где белым вообще делать нечего. Но ведь самое главное даже и не это, а то, что назвать чернокожего негром ты можешь разве что под угрозой привлечения за оскорбление его личности. Они – не негры, а афроамериканцы. Ну в более-менее интеллигентной среде – это вообще табу. С тобой просто здороваться перестанут, как с невоспитанным человеком. Не нравятся эти примеры, возьми самый ближний – Германию. По всем городам одна и та же картина: гастарбайтеры. А кто они? А они именно те, кого хотел прижать к ногтю Третий рейх. Бывшие рабы из колоний и тут захватывают постепенно метрополию. Если ты думаешь, что сегодня в Москве происходит что-то другое, я думаю, ты сильно ошибаешься. И потому на этот неприятный, согласен, процесс надо все-таки смотреть как на реальность, причем неизбежную. Наша империя тоже дала дуба, а мы пожинаем результаты.

– Нет, процесс конечно, сложнее, – поморщился Гордеев.

– Юрочка, – засмеялся Денис, – я и не спорю! Но просто мне послышалось в твоих горячих речах то, чего никогда не будет. Мы уже не сможем собрать в одну охапку всех этих «азеров», «грызунов», «чеченов» и прочих, кого порой ненавидим за наглость, за прочее, что нам самим тоже присуще ну разве что в меньшей степени, и вышвырнуть за границы своей метрополии. Увы, это расплата. Все бывшие империи в конце концов платят так за свое господство, порождая центростремительные силы.

– Ну что ж, – вздохнул Гордеев, – будем считать, объяснил мне, дураку… Но этого Мамедова я все равно в покое не оставлю. Пунктик это теперь у меня.

– Юра, у тебя более серьезное дело. Но если хочешь, попутно мы можем помочь тебе разрешить и эту мелкую проблему.

– Вот я и хотел бы узнать, что ты на этот счет думаешь.

– Тебе придется с дядькой моим советоваться. Но сразу могу сказать одно: заявление она, эта твоя обиженная девица, должна будет написать. Ну в общем все, как у вас там положено. И пострадавшие ее подруги – тоже. Ну а уж мы, я думаю, как-нибудь вычислим этого рабовладельца. Мало ему не покажется. Обсудим. А теперь давай все-таки перейдем к нашему главному делу. Ты договорился?

– В принципе все решено. Этот парень из конторы обещал мне, что сегодня в течение дня ко мне в консультацию подъедет вдова, и мы заключим официальное соглашение, чтобы мог начать действовать. А теперь вот что я узнал о заинтересованных лицах…

И Гордеев максимально подробно передал Денису все, о чем ему говорили Осетров с Татьяной. Но – без собственных комментариев. Чтобы Денис сперва сам мог сделать какие-то собственные заключения.

Денис же сразу ухватился за иняз.

– Слушай-ка, а ведь у меня там есть кое-какие старые канальчики! Надо возобновить. Наверняка в архиве сохранились личные дела твоих студенточек. Но это я должен сделать сам.

– Извини, я позвоню? – спросил Гордеев, показывая на телефонный аппарат.

– Валяй. Кому-нибудь из них?

– Нет, на службу. Там небось очередь.

Юрий набрал номер не секретаря юридической консультации, а своего приятеля и соседа по кабинетам Вадима Райского. Тот пахал вовсю, это было слышно по деловому и торопливому «алло».

– Это я, Вадим. Не сочти за труд, выгляни в коридор, там ко мне много посетителей?

– А ты что, задерживаешься где? – недовольно пробурчал Райский.

– Сам понимаешь, не гуленьки-прогуленьки! Погляди, будь человеком.

Райский засопел и положил трубку на стол. Через полминуты взял ее:

– Трое сидят. На стульчиках.

– А с какими вопросами, не догадался спросить?

– Слушай, Гордеев! – возмутился Райский. – Тебе не кажется, что ты… в некоторой степени…

– Кажется, Вадик, еще как кажется! Но ведь мы же коллеги, черт возьми! Мы – товарищи! А вот если бы ты немного выручил меня… В том смысле, чтоб узнал, нет ли среди них некоей Нины Васильевны, которая мне нужна, как говорится, до разрезу, я был бы тебе просто признателен. Но если бы ты остальных проконсультировал вместо меня, я подозреваю, что уж сегодня мог бы угостить тебя обедом. Или по желанию хорошим ужином. Выбирай, тебе принимать решение.

Райский задумался. Пожрать и выпить на халяву – это он был мастер, и Гордеев знал его слабость. Молчание длилось недолго. Вадим снова положил трубку на стол и ушел. Вернулся несколько минут спустя.

– Такое дело, – сказал строгим голосом. – Двое по жилищным вопросам. Я, пожалуй, проконсультировал бы их, но записал бы в свой актив…

– Вадик, о чем речь!

– Договорились, значит, ужинаем. Я скажу где.

– Подожди, а третий посетитель? Ты же сказал – трое?

– Ага, а вот третья – это, как ты догадываешься, достаточно симпатичная бабенка, – последнее он произнес почти шепотом, – которую зовут Нина Васильевна. Слушай, а может, мне и ее? Заодно уж.

– Скажи ей, что я буду ровно через тридцать минут. Может, скорее. А твои условия насчет ужина принимаются. Привет! – Гордеев положил трубку на аппарат и сказал Денису: – Ну вот вдова и явилась. Так что я мчусь. Последняя просьба, чисто по-дружески, ты можешь попросить кого-нибудь из своих, чтоб меня по-быстрому подбросили на Таганку?

– А ты разве не на «колесах»? – удивился Денис.

– На своих двоих.

– Поломался?

– Нет, мой старичок на стоянке возле консультации. Вчера было не до него.

– Эва-а? – с иронией протянул Денис. – Так это вы, господин адвокат, надо понимать, в чужих краях консультировали? То-то я сморю: звоню вчера, а ваш номер – ту-у да ту-у. Мобильник я уж и не стал терзать. Бывает ведь – запиликает в самый ответственный момент и – все, сливай воду.

– Да ну тебя! Вот как раз, когда ты звонил, я был скорее всего еще у Татьяны Илларионовны Зайцевой. Хорошо бы и в ее дельце, кстати, заглянуть.

– Если хранится, за нами не задержится, – успокоил Денис. – Пойдем, сейчас скажу, тебя отвезут. Но вечером ты не сильно ужинай, может, придется еще пересечься. Идет? Кстати, дядь Сане сам расскажешь или мне его посвятить?

– Посмотрим, товарищ начальник. И про девочку эту, Марину Павловну, постарайся не забыть.

– Ох, какой же вы, господин адвокат, жуткий бабник! Спасу нет! – засмеялся Грязнов-младший. – И как это они только танцуют под вашу музыку?…

– Танцуют все! – засмеялся Гордеев. – Как говорили в старину.

Нина Васильевна произвела неплохое впечатление на Юрия Петровича. Спокойная, несмотря на очень серьезные обстоятельства, в которых оказалась, будучи к ним, естественно, совершенно не готова. Да еще и с восьмилетней девочкой на руках. Заговорила о стариках родителях, которые живут в Красноярске, но теперь – никуда не денешься – придется их срывать с места. Одной с дочкой и без всякой помощи не справиться, придется искать себе работу. Закончила пединститут, немного преподавала, потом ушла из школы. Значит, надо будет возвращаться.

Все это она рассказывала ровным тихим голосом, как о чужой биографии. Но при этом – нутром чуял Гордеев – что-то скрывала. О чем-то недоговаривала, умалчивала. Ну, впрочем, мало ли у нее теперь неприятностей, о которых не хочется говорить! И он тактично уходил от таких вопросов, как средства к существованию. Вероятно, как она походя заметила, придется родителям продавать свою хорошую квартиру в центре Красноярска, а на полученные деньги жить дальше. Можно, в конце концов, и дачу, которая принадлежала мужу, продать, хотя жалко – девочке там раздолье. И опять-таки сказано было без особого сожаления. Или она уже давно все продумала и решила, или кто-то за нее все решил.

Юрий Петрович стал расспрашивать ее о последних днях Рогожина. Где он был, что делал – из того, что известно ей, о чем говорил, не был ли излишне взволнован и так далее. То есть он хотел выяснить для себя состояние человека, который вдруг, ни с того ни с сего покончил жизнь самоубийством. Хотя Гордеев уже отверг для себя эту версию, особенно после вчерашнего разговора с Осетровым, но ведь пока она оставалась официальной.

И потом, если было все-таки убийство, то Рогожин все равно не мог бы не догадываться, что ему угрожают. Что жизнь его на волоске. А это не могло не отразиться и на его настроении, поведении.

Но Нина Васильевна ничего подобного не замечала. Сложность для нее еще заключалась в том, что Вадим редко приезжал на дачу, а она сама также нечасто, лишь в исключительных случаях, выбиралась в Москву. Девочку одну ведь не оставишь. Река рядом, не дай Бог, беда случится! А старики соседи – от них-то какая помощь? Вот поэтому ничего конкретного на задаваемые адвокатом вопросы ответить и не могла.

Затем перешли к его службе. Что она знала о ней? Да ничего такого, что могло бы представить хоть какой-то интерес. В последнее время часто ездил в командировки. Вот и опять собирался, но так и не успел.

О сослуживцах? Больше слышала, чем видела. Вадим не любил приглашать к себе коллег. Скрытный был человек. О работе старался не рассказывать.

О каких– нибудь женщинах? Нина Васильевна сделала удивленное лицо. Вот о них вообще никогда речи не заходило. Вадим был однолюб. За чужими юбками не ухлестывал. И подозревать его в чем-то по этому поводу даже и причины не было. Дочку любил.

Она или действительно ничего не знает и даже не догадывается, или великолепно играет свою роль верной жены, ну а теперь, разумеется, вдовы.

Знает ли она, что защита ее интересов перед руководством ФСБ будет стоить недешево? Этот вопрос Гордеев задал неожиданно и в лоб. Но Нина Васильевна не смутилась. Да, она знает, ей говорил об этом Евгений Сергеевич Осетров, который работал вместе с мужем. Он сказал, что средства на адвоката соберут те люди, с которыми Вадим находился в контакте. И они совсем необязательно должны работать в ФСБ. Но лично ее, Нину Васильевну, этот вопрос абсолютно не будет волновать. Почему? Он не ответил. Просто сказал – и все. Для сведения. Она не знает, возможно, эти люди из тех, кому Вадим при жизни успел сделать добро. Которые ему чем-нибудь по-человечески обязаны. Не все ведь живут как волки! Остались и нормальные люди, нормальные отношения. Далеко не все сумела – или успела загубить в людях эта демократия, где каждый исключительно сам за себя. У Нины Васильевны, оказывается, была на этот счет своя твердая точка зрения. Нет, она не настаивает, возможно, кто-то думает иначе, его дело. И эта ее безапелляционность, как скоро понял Гордеев, проистекает от ее профессии: видимо, учитель только таким и должен быть – сказал, как отрезал.

Поняв наконец, что большего от вдовы ему не добиться, Гордеев продиктовал Нине Васильевне, как надо составить заявление. Потом принес бланк соглашения, заполнил его, осведомился, может ли она сегодня же внести в кассу аванс. Она ответила, что деньги при ней. Спросила: хватит ли пока пяти тысяч рублей? Гордеев ответил, что вполне достаточно. То есть с формальностями покончили быстро.

И тогда перешли к самому главному. Нина Васильевна начала рассказывать, как ездила на службу Вадима и как там с ней разговаривали. Будто с нищенкой, явившейся за подаянием. Особенно не понравился ей непосредственный начальник Вадима – полковник Караваев. Он ведь даже и на поминки своего сотрудника не приехал. Был Олег Машков, ну этого она знала, он хорошо помог с похоронами, деньги кое-какие собрали. Но в этот раз и он был с нею странно холоден. А результатом посещения явилось обещание чем-нибудь – так и сказали – помочь, когда закончится следствие. А когда оно закончится?

Это хорошо, подумал Гордеев, теперь у него, в общем, развязаны руки. Он может идти по инстанциям на самый верх, вплоть до директора федеральной службы. Не сразу, конечно, но с помощью Меркулова. А тот пообещал позвонить. Внятно надо объяснять, господа фээсбэшники, свои поступки! Ну а уж если удастся доказать, что было совершено убийство, тут вы, господа хорошие, как говорится, читайте газеты. Там все будет изложено – и в лучшем виде.

В общем, с этим вопросом Гордеев для себя решил и еще подумал, что надо бы каким-то образом постараться раскрутить и этого Олега Машкова – фигуру странную. По словам Татьяны, именно он и познакомил в свое время ее с Вадимом. А позже все пробовал интересоваться, что там у них получается и как. Любопытный такой мальчик! Сперва он, видите ли, проявил бурную заботу, а позже охладел. Так в нормальной жизни не бывает. А если и бывает, то, значит, жизнь эту нормальной назвать просто нельзя.

Собственно, на этом и завершилась первая беседа адвоката со своей подзащитной. Нина Васильевна сухо поблагодарила Юрия Петровича за его желание оказать ей помощь, но не было в ее благодарности искренности, что ли. Будто женщина соблюла обыкновенную формальность. Ей сказали, она сделала, хотя ни на что особо и не надеялась.

А может быть, она наперед знала, что судиться с таким могучим ведомством, как Федеральная служба безопасности, может решиться лишь ненормальный? Или слишком наивный человек? Только откуда ей это знать?

Юрий Петрович и сам был где-то внутренне уверен, что ни до какого суда дело вообще не дойдет. Примут нужное решение, уступят в малом, чтобы не потерять собственного лица – ну и на том спасибо…

Действительно, а какой дурак станет подавать в суд на Систему?

Наверняка об этом же подумывал и начальник Рогожина полковник Караваев. Он ведь знал: пенсию сделают. Не варвары же! А у покойного остался ребенок. И это есть самый главный аргумент. Надо, чтобы только улеглось, чтобы шума раньше времени не возникло. Оградить надо Службу, на нее и без того столько уже дерьма вылили, что иной раз своим же подчиненным в глаза смотреть стыдно.

Но, с другой стороны, если им срочно потребовалась версия о самоубийстве, если ухватились за нее, несмотря на явные факты, – впрочем, явные они или нет, об этом знает один лишь судмедэксперт Вербицкий, который изложил их без комментариев, словно предлагая: делайте ваши выводы сами, – то, значит, пресловутый скелет в шкафу у них все-таки имеется. Но они его тщательно скрывают. Они не желают, чтобы в эту историю вмешивались посторонние силы. Или у самих рыльце в пушку?

А между прочим, если все действительно так, то здесь есть и плюс, и минус. Минус в том, что будут усиленно мешать. Почему? Так ведь рыльце же в пушку!…

Ну, предположим, что убрали свои. Говорят, у Службы есть все, включая даже собственную команду ликвидаторов. Присягу давал? Расписывался, что называется, кровью? Ну вот и пожинай теперь. Если это сделали свои, тогда объяснима некоторая небрежность в работе: она проистекла от уверенности убийц в том, что проверять будут свои же и на мелочах не зациклятся. Поэтому, когда кому-то, да хоть тому же адвокату Гордееву, придет охота покопаться в этих самых мелочах, немедленно возникнет ответная реакция со стороны все той же Службы: не лезь, парень, удовлетворись тем, что всем давно известно, а вдову – «твоими стараниями» – не обидят. И самоубийство так просто объяснить нервным срывом. Ну, ширнулся мужик, думая, что полегчает, что кайф снимет напряжение, а вышло все наоборот – и табельное оружие в кобуре под мышкой. Ну что ж, такая версия проходит. Пока.

А вот другая. Интересную задачку подбросил Осетрову этот Вербицкий. Насчет жильцов, которые могли бы оказаться нечаянными свидетелями. И психотропной, так сказать, атаки на Рогожина со стороны тех, кому он мешал. А мешать он мог, судя по рассказу все того же Евгения Осетрова, господину Деревицкому. Женя обещал показать Юрию Петровичу газетные материалы касательно этого олигарха. Но штука в том, что сведения эти были добыты, по сути, Вадимом Рогожиным. А как они оказались опубликованными – большой вопрос. Возможно, именно этот вопрос и удручает больше всего Вадимово начальство. Как же, такая утечка! Удар по президенту! Ну для его администрации, которой придется обелять главу государства, – не Бог весть какая проблема. Назовут ловко состряпанной дезой, и делу конец. Но кто осмелился?! Вот где мандраж начинается. Таким образом, можно с некоторой уверенностью определить интерес Службы, вляпавшейся в очень неприятную для себя историю.

Но ведь в аналогичном, пиковом положении оказалась и спецслужба господина Деревицкого! Пропустившая такой удар. Если все-таки под опубликованными фактами еще недавнего тесного сотрудничества олигарха и будущего президента есть хоть какое-то основание, второй должен попросту «схарчить» первого – и за неумение хранить тайну, и за самомнение, и по сотне иных поводов и причин. И в таком случае олигарх, в свою очередь, обязан избавиться от слишком пронырливого фээсбэшника, владеющего компроматом, смертельно опасным для данного олигарха, и… И вот тут уже следующий вопрос: кому отдал или продал компру Вадим Рогожин? Естественно, смертельному врагу Деревицкого. А по утверждению того же Осетрова, таковым является другой олигарх – господин Аронов. И газеты, как тоже пояснил Осетров, опубликовавшие неприятные для президента материалы, якобы исходящие от Деревицкого, на самом деле принадлежат именно Аронову. Вот и весь расклад. Если он, разумеется, имеет место быть…

Так, но это все минусы. А в чем же плюс?

А плюс будет в том случае, если удастся доказать, что на самом деле было убийство. Исполнителей, конечно, никто не поймает, но вот заказчика с определенной долей уверенности указать будет можно. К судебной ответственности его никто привлекать не станет, но он будет назван. А что касается Рогожина, то он вполне мог стать жертвой спецслужбы Деревицкого. У того ведь, как и у его «кровного врага» Аронова, службу безопасности составляют бывшие профи, которые по разным причинам покинули КГБ-МБ-ФСК-ФСБ, но связи и контакты сохранили – чекист, он же на всю жизнь чекист. И если этим ребятам поручил тот же Аронов вынуть из Рогожина нужную ему компру на Деревицкого, а Деревицкий, прочитав о себе в газетах Аронова, приказал убрать информатора, дело было совершено грамотно, а майор Рогожин погиб по существу смертью героя-мученика.

И это обстоятельство меняет дело…

Но может быть, и полковник Кравченко об этом тоже думал? Однако далеко не все от него зависело? Или кто-то сверху «посоветовал» не поднимать волну? Мол, пусть уляжется, а там посмотрим. И тут, как на беду, какой-то адвокатишка, а!

Сколько вопросов! И все – «нехорошие»… И отвечать на них, вероятно, придется уже не Гордееву – не адвокатское это дело, а, скорее всего, Турецкому. На что довольно недвусмысленно, еще не зная подробностей, но с достаточной долей уверенности указал Меркулов. А он редко ошибается.

Следующим кандидатом для беседы после Нины Васильевны был Олег Николаевич Машков, тоже майор ФСБ, как и ее покойный супруг.

Гордеев набрал номер его телефона, который ему продиктовала сама вдова.

– Машков слушает, – раздалось в трубке.

– Здравствуйте, Олег Николаевич, – вежливо заговорил Гордеев. – Вас беспокоит адвокат Нины Васильевны Рогожиной. Я защищаю ее интересы и в этой связи хотел бы побеседовать с вами по ряду вопросов.

– О чем конкретно? – даже не ответив на приветствие, сухо спросил Машков.

– Вы же понимаете, что разговор не телефонный. Но я думаю, что просить вас о раскрытии каких-то гостайн мне не придется. Вопросы, как я полагаю, будут носить скорее сугубо бытовой характер. И интересы вашей службы не заденут.

– Но у меня с Рогожиным не было бытовых, как вы говорите, дел… А что, – вдруг хохотнул он, – это Нина Васильевна, значит, на меня в суд подает?

– Нет, зачем же? Я хотел поговорить с вами как с возможным свидетелем по делу Рогожина.

– А какой же я свидетель? Что-то я не совсем понимаю Нину Васильевну. Странно…

– Ну почему же? Вдова уверена, что следствие по делу ее супруга пошло по наиболее выгодному для себя пути, констатируя сам факт, но не давая ему внятных объяснений. В результате зависает вопрос о пенсии для ребенка и так далее. И потом, вы же сами понимаете: одно дело, если муж застрелился в припадке сумасшествия, а совсем другое – когда его застрелили. Верно?

– У вас что, имеется своя версия, отличная от официальной?

– И версия есть, и некоторые факты, проливающие определенный свет на это трагическое событие.

– Ну хорошо, в конце концов, дело вдовы и ее адвоката сочинять, выдумывать выгодные для себя версии, но я-то здесь при чем?

– Хочу заметить, что многие из нас иной раз даже не подозревают, что являются носителями определенной информации. Не дают себе повода или просто не желают задуматься над какими-то вроде бы и незначительными фактиками, которые могут на самом деле иметь решающее значение. Это вовсе не означает, что я вас, Олег Николаевич, считаю таким носителем, но вы могли бы, несомненно, помочь мне разобраться в некоторых деталях дела, которые, возможно, спасли бы честь вашего же товарища и сослуживца. Если вы Рогожина таковым считали тоже. Как и он – вас. Я повторяю слова вдовы, вы понимаете?

– Вас я понимаю. Но… право, не знаю, чем могу быть полезен.

– И тем не менее. Как я понял, вы в принципе не возражаете против нашего разговора, это хорошо. Я же со своей стороны обещаю не ставить вас в неловкое положение. Если вы скажете на какой-то из моих вопросов «нет», я не стану допытываться почему. Итак?

– Мне трудно сейчас… Времени нет совершенно.

– А я не собираюсь мучить вас долгими разговорами. Получаса мне бы хватило. Извините мою настойчивость, может, в обеденный перерыв? Скажите, где вы обедаете, а я подъеду и обещаю не портить вам аппетита.

– Д-да?… Ну хорошо. Знаете на улице Чехова бистро? Рядом с «Ленкомом»? Вот и давайте там через… да вот через полчаса и встретимся. На мне зеленая ковбойка и серый пиджак. Узнаете.

– Договорились…

Ровно через полчаса Гордеев вошел в бистро и увидел в углу Олега Машкова. Тот сосредоточенно хлебал бульон с пельменями.

Гордеев подошел, поздоровался, потом взял себе то же самое, густо наперчил, попробовал, удовлетворенно кивнул и задал первый вопрос:

– Скажите, Олег Николаевич, это ведь вы познакомили Рогожина с компанией Татьяны Илларионовны?

Машков едва не поперхнулся. На миг замер над тарелкой, а затем поднял к Гордееву голубые и наивные глаза Иванушки-дурачка.

– Я-я-я?! С чего вы взяли? – пожал плечами и вернулся к пище.

– Странно, а они говорят… – И Гордеев тоже стал есть пельмени.

– А какое, простите, это имеет отношение? – не выдержал Машков.

– Да никакого. Просто я изучаю круг знакомых… Собираю мнения. Знаете, когда с разных сторон, выпукло получается.

– Не могу сказать с уверенностью, – снова пожал плечами Машков. – Возможно, так и было, но давно. Я не придавал этому факту значения. А где я их познакомил?

– Кажется, в «Метелице».

– А, да, точно, я там бывал одно время… Ну что ж, если мы туда поехали однажды с Вадимом, почему же, вполне мог и познакомить. Дамочки, как сейчас вспоминаю, были яркими.

– Давно не виделись?

– С кем?

– С дамочками.

– А-а… Да уж и не помню.

Врет. Татьяна сказала, что Олег появлялся у нее уже после гибели Вадима, спрашивал, известно ли ей что-нибудь о причинах самоубийства. И так же быстро исчез. А зачем ему это надо было? Нет, не стал разоблачать Олега Гордеев. Да и подробности разговора с Татьяной ему также незачем пока знать.

– Скажите, а у полковника Караваева чем вызвано негативное отношение к Рогожину? Просто ваше мнение. Неудобно говорить, не отвечайте.

– Ну почему же? – возразил Машков, видать, из чувства противоречия. – Наш шеф – человек своеобразный. Он – офицер безопасности старой еще закалки. Ну, идеи, что ли. Хотя совсем и не стар. Но понятия прежние. А самоубийство, как таковое, у них не котировалось. Я понятно объясняю?

– Более чем. Значит, только из-за этого и отказывают пока вдове в пенсии для ребенка?

– Да кто ж ей отказывает-то? Идет расследование, это не один день, даже месяц…

– Опять же что получается? – задумчиво заметил Гордеев. – Исходя из некоторых понятий чести, ребенок покойного офицера, ушедшего из жизни по невыясненной причине, должен теперь лапу сосать, так надо понимать? Интересная точка зрения! Очень любопытно будет выслушать на этот счет соображения директора Федеральной службы. Он ведь нынче вполне досягаем?

– Нет, ну… зачем же делать сразу подобные выводы? – забеспокоился Машков и даже тарелку отодвинул. – Я ведь не имею права отвечать за других, тем более за начальство! И потом, мы же договорились, что беседа доверительная. Я бы не хотел, чтобы мое мнение где-то фигурировало.

– Хорошо, я не буду. Но с вашим полковником я могу встретиться, как вам кажется?

– А почему бы нет? – прямо-таки возбудился Машков. – Я бы и сам помог вам в этом. Но Караваев – человек жесткий, он не согласится встречаться и беседовать с вами, если не будут обозначены четко и ясно все до единого вопросы к нему. Ну, – Олег развел руками, – такой уж характер! Понимаете?… А по поводу лапу сосать, вы несправедливы. Мы же постарались, собрали кое-какие деньги. На первое время, мы же понимаем…

– Нет, лично к вам-то у вдовы какие могут быть претензии? Она женщина умная, понимает тоже разные трудности.

– Однако вас же наняла? А на какие средства?

– Да, кстати, если вы не в курсе. Дело в том, что у меня уже имеется свидетельство вашего же коллеги. Он незадолго до печального события беседовал с Рогожиным, и тот прямо сказал ему, что начал подумывать о «заначке». Если дословно, то звучит так, – Юрий Петрович закинул голову, будто вспоминая, и стал цитировать: – «Перевожу по мелочи в валюту. При нашей бурной жизни никогда не знаешь точно, с чем уже завтра оставишь свою семью».

– А, это вам, вероятно, Осетров сказал? – с ухмылочкой угадал Машков.

– Вы его, конечно, знаете. Так вот, видите ли, у него тоже точка зрения по поводу гибели Рогожина несколько иная, чем у вас.

– Но мы же основываемся на фактах!

– Он – тоже.

– Но что ж это за факты, о которых не знает следствие? – с иронией спросил Машков.

– Они изложены в заключении судебно-медицинской экспертизы. Дело в другом: как их трактовать. В пользу себе или на пользу истине.

– Вон как вы ставите вопрос!

– Это тоже тема для беседы с руководством Федеральной службы, – спокойно заверил Гордеев. – А что вы могли бы сказать о женщинах? О Татьяне Илларионовне, о ее подругах? Между нами.

– Наверное, только то, что мы случайно знакомы, – с усмешкой сказал Машков. – А что еще? – Он сам с интересом посмотрел на адвоката. – Вы-то с ними, кажется, тоже успели познакомиться?

– В пределах, как я понимаю, их интереса к трагическому событию. Правда, я не углублялся в эти интересы. Высказали озабоченность…

– Или заинтересованность?

– Не могу ответить определенно. А это имеет значение?

– А кто проявил наибольшую заинтересованность? – закинул удочку Машков.

– Вдова, разумеется, – как бы не понял вопроса Гордеев. – А что, тут есть вопросы?

– Но та же вдова каким-то образом вышла на вас?

– Вероятно, ей посоветовали. Те, кто знают меня. А вы не в курсе, где сейчас это дело? В Следственном управлении или в ведомстве генерала Самойленко?

– Это вам скажет полковник Кравченко. Я в такие вещи не лезу, честное слово, своего хватает.

– Понимаю вас, – кивнул Гордеев.

Он видел, что Машков больше не скажет ничего такого, чего бы не было известно адвокату или тем, кто уговорил его принять это дело к защите. Ну а раз так, то нечего дальше и время терять. И Гордеев, поблагодарив Олега за беседу, поднялся, оставив того заканчивать обед в одиночестве.

Юрий Петрович предусмотрительно припарковал своего «старичка» в Настасьинском переулке и от угла стал наблюдать за входом в бистро.

Машков скоро вышел. Внимательно огляделся и только после этого сел в красные «Жигули» шестой модели. А вот поехал он не в Центр, к себе на службу, где у него была масса своих дел, а пересек улицу в неположенном месте и, круто развернувшись, выехал к Пушкинской площади, помчался по бульварам. Гордеев старался не отставать от него. Так они и приехали в район Сивцева Вражка, в Калошин переулок. Но этот адрес еще на Арбатской площади угадал Гордеев: в Калошином жила Татьяна Илларионовна Зайцева.

Машков, выйдя из машины, снова огляделся, будто подозревал слежку за собой (Юрий мог бы поклясться, что ничем себя не выдал), а потом быстрым шагом вошел в подъезд Татьяны.

Ну вот, один вопрос и разрешился: они не только знакомы. Они чем-то повязаны. И Олег, судя по его виду, был озабочен. А чем он озабочен, тоже понятно – визит адвоката есть явление нежелательное. И теперь он должен доложить своему начальству. Странная заваривается каша!

Эти женщины, эти кавалеры из ФСБ, какие-то, похожие на шпионские, страсти! А может, так оно все и есть на самом-то деле? Нынче ведь практически все продается. Цена просто разная. И при этом каждый норовит сыграть исключительно свою игру, извернуться с выгодой для себя, любимого. Короче, танцы начались, и теперь танцуют все, у всякого свое соло, но все вместе представляет картину довольно-таки пеструю. И суетливую. Значит, срежиссировано неграмотно. Либо участникам этого «балета» известно нечто такое, о чем они никому и ни при каких условиях не скажут.

Ведь вот же – сразу кинулся Машков к Татьяне, едва услышал от адвоката о своей собственной роли в знакомстве ее с Рогожиным. А обе дамы, да тот же Осетров, разве что за исключением вдовы, ничего практически и не говорили об Олеге. Разве что упоминали. И у вдовы тоже, кстати, двойственное отношение к Машкову. Выходит, есть причина… Ну пусть побегают.

И тут случилась еще одна неожиданность. Пока Гордеев размышлял, сидя в салоне своего «старичка», к подъезду Татьяны подкатила знакомая «тойота» и из нее выпорхнула совершенно ослепительная Алена, которая небрежно хлопнула дверцей, нажала сигнализатор охранной системы машины и вбежала в подъезд. Вот это уже нечто! Заседание в Филях? Наполеон под Москвой? Надо принимать экстренное решение?

Справа к машине Гордеева подошел человек, наклонился к боковому стеклу и постучал согнутым пальцем. Прежде чем открыть дверцу, Гордеев нагнулся и посмотрел вверх. И улыбнулся. У машины стоял Филипп Агеев, сотрудник Дениса. Юрий тут же поднял кнопочку и толкнул дверцу. Филипп шустро уселся на переднее сиденье.

– Я смотрю, вы тут, Юрий Петрович. Может, какая помощь нужна? Мы здесь с Самохой, если что, скажите.

– Вам Денис дал задание?

– Ага, Андреич. Девочку эту водим. Верно, симпатяга?

– Точно. А здесь у нее подруга живет, Татьяной зовут… Послушать бы, о чем болтают…

– Так это бы не проблема, только ж надо загодя. А сейчас? Нет, вряд ли. Это готовить нужно, технику взять.

– Ну ладно, пока обойдемся так. Самим фактом. Там у них еще и третий есть, в зеленой ковбойке. Из того же отдела, в котором работал покойник. Вам шеф что-нибудь говорил?

– Ну а как же, мы ж не можем работать с завязанными глазами.

– Так вот, я недавно с ним, с Машковым этим, беседовал, а как ушел, он тут же сюда кинулся. И Алена с ходу подлетела. Интересно.

– Ну… тут такое дело, Юрий Петрович… – Филиппу было вроде бы не очень удобно говорить. – Понимаете, телефонный разговор Елены Георгиевны из машины у нас зафиксирован. Можете послушать, если это вам чего-то даст. Только ж вы сами понимаете, есть законные вещи, а есть другие, необходимые. – Он улыбнулся.

– А вы что же, можете «слушать» ее машину?

– Надо же знать… чтобы предпринять меры, упредить неожиданные действия…

– Молодцы!

– Тогда давайте я тут посижу, а вы пойдите к Самохе. К Коле. Вы его тоже знаете. Он даст послушать. Во-он тот серенький «опель» видите?

Ребята были для Гордеева просто золотой находкой. А эти пусть себе пока «танцуют»…

Глава одиннадцатая КРУГИ НА ВОДЕ

Дела, в которых требовался особый, дипломатический подход, Денис Грязнов брал на себя. Это было тем более важно, что предварительная разведка, которую провела его секретарша Галочка – бывшая выпускница Московского государственного лингвистического института еще в ту пору, когда он назывался пединститутом иностранных языков имени Мориса Тореза, показала, что посещение отдела кадров станет делом непростым.

Галочка навестила альма-матер и не преминула заглянуть в «кадры», где, к своему удовольствию, увидела милейшую Серафиму Ивановну, помощницу начальника отдела, которая, сколько себя помнила бывшая студентка иняза, всегда занимала в тесном кабинетике стол у окна и называлась громко – инспектором по кадрам. Однако напротив Серафимочки по-прежнему сидел лысый человечек, которого терпеть не могли и преподаватели, и студенты. Звали его Эдуардом Константиновичем Хлебником, и был он тоже ветераном института, более трех десятков лет возглавляя отдел кадров. Это лично он в приснопамятные семидесятые, потом андроповские восьмидесятые и, наконец, горбачевско-лигачевские перестроечные годы каждое утро выходил к подъезду института и тщательно фиксировал в свою тетрадь всех опаздывающих на лекции, чтобы потом довести до сведения ректора. В общем, порядочная сволочь. Единственный его плюс, как говорили, заключался в том, что он помнил в лицо каждого студента, каждого выпускника. Впрочем, Серафимочка тоже не отличалась слабой памятью. И она, узнав Галочку, так обрадовалась, будто весь день только о ней и думала.

Верная своим привычкам, она курила только папиросы «Беломорканал». Чтобы сделать ей приятное, Галочка попросила угостить и ее папироской. И они вышли на лестницу, где висел транспарант «Курить запрещено» и стояла фаянсовая урна для окурков.

Началась обычная в таких случаях болтовня: что ты, где ты, как ты, а где та или эта и прочее, тому подобное. Так за разговором и выведала Галочка, что все дела прошлых лет сданы в архив, куда, кстати сказать, нередко в последнее время наведываются разные посетители с «красными удостоверениями», что-то просматривают, что-то ищут. А что – кто их знает? Короче, поговорили. Галочка почерпнула нужную информацию и ушла. К Денису Андреевичу.

А Грязнов-младший быстро понял, что с его ксивой генерального директора ЧОП «Глория» ему в кадрах ничего не светит. Значит, надо запасаться «вездеходом» погромче, посолиднее. И тут помощь могла проистекать от дядьки. Как и в том деле, которое сам на себя навесил Юра Гордеев: надо же помочь ему разобраться с этими жертвами притязаний и сексуальных домогательств перовского «азера».

И он, не теряя времени, созвонился с дядькой и отбыл на Петровку, 38.

Выслушав племянника, Вячеслав Иванович, не вдаваясь пока в подробности, сказал:

– Иди, продиктуй Людмиле мое поручение и укажи нужные фамилии. А я подпишу. Нет проблем. Ну и что у вас появилось новенького?

– Уже началось! Юрка пашет вовсю… Да, кстати, дядь Слав, тут попутно еще одна проблема возникла. Один гад объявился на Перовском рынке. Мамедов фамилия. Девочки от него плачут. Похоже, и прописка временная. Но гад самый настоящий.

– Гад говоришь? – Грязнов-старший потеребил свои пегие кудри. – Подумаю. Есть у меня один человечек в Перове. Ну а на Остоженке-то, я не совсем понял, какой у вас интерес?

Вот же дает дядька! Уже и распорядился, а теперь спрашивает!

– Там могут быть концы той самой дамочки, о которой рассказывал Юра, а кроме того, ее подруг, также судя по всему замешанных в деле Рогожина, понимаешь?

– Да, трудно сообразить… Ну ладно, запиши-ка себе телефончик в Перове, – Грязнов открыл свою книжку, порылся в ней и сказал: – А зовут этого капитана Новиченко Василием Егоровичем. Но я ваш приход к нему предварю собственным звонком. Поэтому предупредите заранее. – И уже провожая, у двери добавил: – Вы все-таки, ребятки, постарайтесь не сильно того… Не зарывайтесь, понял? С этой конторой дай Бог Сане совладать. А вообще лучше никаких дел не иметь. Но раз уж… я понимаю… И пока у них не устаканится, будут продолжаться и «утечки», и собственные разборки, и что угодно. Стрельнут и не поморщатся.

На Остоженку Денис Грязнов прибыл, что называется, во всеоружии – на шикарном представительском «ауди», одетый по последнему писку моды: костюмчик от Поля Готье цвета маренго, а при нем желтый галстук. Только на самых серьезных тусовках позволял себе Денис Андреевич появляться в этом эксклюзивном прикиде. Производил впечатление на тех, кто понимает толк в этом вопросе. Решил и сейчас не скромничать. Лысый сморчок, конечно, не клюнет, но и сильно гоношиться не станет. А к костюмчику да еще тон снисходительный – и куда он, гад, денется!

Однако уже через пять минут после знакомства с Эдуардом Константиновичем Денис готов был усомниться в убеждении Галочки по поводу образа кадровика. Вполне нормальный, между прочим, мужик, самый настоящий начальник отдела кадров, из бывших, естественно. Он внимательно прочитал поручение, подписанное начальником Московского уголовного розыска. И, не спрашивая больше, зачем понадобились МУРу личные дела давнишних студенток-выпускниц пединститута, поручил Серафиме Ивановне принести из архива требуемые папки с материалами.

Но и его, Дениса, ждало неожиданное разочарование. Дела Татьяны Зайцевой и Ирины Гараниной оказались на месте, а вот папка, касающаяся Елены Воеводиной, исчезла. Будто и не было ее. Но ведь была же!

Четко установленный порядок рушился на глазах ответственного работника. Однако истина была так же быстро установлена. Если сам Хлебник имел исключительную память на лица, то его верная помощница – на события. И она вспомнила, что примерно с полгода назад сюда приезжали товарищи с Лубянки и тоже очень интересовались делом этой Воеводиной. Вот, возможно, после проявления этого интереса папка и пропала.

Ну что ж, сразу остыл кадровик, ничего не поделаешь, такие ситуации случались. Когда та или иная фигура входила в контакт с органами госбезопасности, дела действительно изымались. Каждая служба имеет свои тайны и старательно их сохраняет. Скорее всего, и здесь такой же случай. Так что молодому человеку придется искать теперь следы Воеводиной в известном доме на Лубянской площади.

Сказано это было безо всякой иронии, просто констатация факта.

Но, слава Богу, сохранились личные дела ее подруг – Татьяны и Ирины, по передвижениям которых также можно было проследить и некоторые детали биографии Алены. Так, во всяком случае, предполагал Юрий Петрович Гордеев. И Денис, отсев в сторонку, принялся за изучение этих двух совсем и не толстых папок.

Выписал себе в блокнот адреса и время загранпоездок, отметил, что, учась, по сути, в педагогическом институте, то есть на будущих педагогов, школьных преподавателей иностранных языков, все три подружки ни разу не проходили практику в школах Москвы или области. В чем же тогда заключалась тайна их педагогической деятельности? Значит, ее вообще не было, как таковой? В то время как загранпоездки очень даже впечатляли. Семинары и симпозиумы – Париж, опять Париж, Лондон, три раза подряд Мюнхен. Затем Рим и Варшава – единственная из соцстран. Работа переводчиц. Понятно, догадываемся, что это за работа такая. Тем более что Гордеев довольно подробно описал свои впечатления от двоих из данной троицы. И их оценку, высказанную Евгением Осетровым: гетеры, а не обычные бляди, как нетрудно догадаться.

Ну, в общем, если две дамы более или менее понятны, то куда же от них деваться третьей? Тем паче что и дело-то ее исчезло после посещения лубянских ребяток. Картина ясная. Больше все равно ничего из скупых записей кадровика не высосешь, а оно и не нужно.

Поблагодарив гостеприимных хозяев кабинетика, Грязнов-младший гордо удалился.

Но, усевшись за руль своего лимузина, на всякий случай позвонил Агееву, осуществлявшему в настоящий момент, видимо, наблюдение за фигуранткой с таинственно исчезнувшим личным делом.

Телефонную трубку в машине наблюдения взял Самохин и тут же передал ее Гордееву. Юрий рассказал, каким образом оказался в составе «экипажа».

– Предлагаю вариант, – сказал Денис. – Ребята пусть продолжают наблюдение, а ты поезжай ко мне в офис. Есть кое-что. И еще до конца дня, чтобы полностью снять твой вопрос по Перову, мы можем подскочить и туда. Обсудим главную проблему, а попутно решим с твоим «азером». И пленку с записью захвати.

Через полчаса они сидели в «Глории» и слушали голос Алены.

К сожалению, что говорила ей собеседница, то есть Татьяна, услышать было нельзя, но по ответам Алены какая-то информация проявлялась.

…"– Он у тебя что, совсем с ума сдвинулся? – сердито прокричала Алена, выслушав довольно длинное вступление Татьяны. – И что значит – мой? Ты, подруга, все-таки держи себя в руках! Короче, что ему от тебя надо?…"

Далее долгая пауза. Это говорит Татьяна. И снова Алена:

«– А откуда он узнал об адвокате? Ты, что ли, протрепалась?»

Опять пауза.

«– Ну я же говорила тебе, дуре набитой, не надо самостоятельности! Не лезь ты не в свои дела, мать твою! Ну был у тебя этот Гордеев, так что ж ты сразу мне не доложила? Нет, Танька, я так больше не могу!… Не перебивай! Из-за твоей дурости, из-за маразма я должна теперь ломать себе голову, что делать с этим твоим мудаком. В общем, решай, делай что хочешь, можешь в жопу ему влезть, но чтоб я больше на эту тему с тобой не говорила!… Что-о?!»

Татьяна ей опять долго что-то говорит.

«– Значит, так, слушай меня. Я сейчас сама подъеду. До моего появления можешь болтать о чем угодно, чем хочешь заниматься, но ни слова, ясно тебе?! Господи, на мою голову!… А этой бляди скажи, чтоб и носа не высовывала. Я разрешу, когда будет можно. Мать вашу, что ж вы творите! Ладно, ждите. Я приеду, сама с ним буду разговаривать… Значит, этот мудозвон-адвокат успел с ним повстречаться? Ах, как нехорошо! Как я промахнулась сама, надо ж было предостеречь…»

Пауза.

«– Да что ты несешь? С адвокатом я сама как-нибудь разберусь. Это – воск. Промну маленько, он и встанет… Ну да, тебя еще не хватало!… Зачем, может, и в самом деле кинуть на него Ирку и пусть разделает под орех! – Алена хрипло и неприятно смеется. – И опять же под твою запись, а что?… Да в принципе можете и вдвоем. Чтоб посмешнее… Нет, уж меня увольте. Я в вашей группе не участвую. Ладно, сейчас приеду – решим. А с этим засранцем максимум внимания и осторожности. Он явно что-то знает про Вадима. Смотри, не купись нечаянно на его закидоны… Это ты, дура набитая, не знаешь, а я знаю… Потом, потом…»

Короткие гудки.

– А ничего она тебя приложила, – невесело заметил Грязнов-младший, выключив прослушивание записи. – Невысокого она о тебе, оказывается, мнения… Ну что ж, если по правде, так, может, оно и лучше, а? Тем приятнее станет разочарование…

– Да брось ты, – скривился Гордеев. – Из услышанного у меня такой вывод. После нашего разговора Машков кинулся к Татьяне. Почему? Объяснение есть. Он уже трахал ее, возможно, и не раз. Наверняка использовал в своих целях. Он же кинул на нее и Рогожина. Поэтому теперь забеспокоился, как бы его роль случайно не всплыла.

– А если иначе? Да, он познакомил свою шлюху с Рогожиным. Зачем? Вот где вопрос! Что он хотел тем самым от Вадима? Или – что Татьяна должна была из него вынуть?

– И почему переполошилась Алена, узнав, что я беседовал с Машковым? Мы ж с ней говорили о нем. Она вполне могла догадаться, что наша встреча с ним состоится обязательно. Нет, ничего не понимаю.

– Так, – остановил Гордеева Денис. – Не торопись. Оценку ею твоих качеств мы пока откладываем в сторону. Тем более что по ее планам тебе еще предстоит хорошо размяться с ее помощью. С ней ли, с двумя ли ее подругами, о которых ты тоже знаешь, не важно. Но – под запись! Что это? Видик? Вариант генпрокурора в бане? В принципе тебе на это дело начхать, но если появится много фоток с участием одного адвоката, будет тебе нехорошо. Но, насколько я тебя понял, ей-то от этого какая выгода? Если она сама же и наняла тебя? Вот во что я не врубаюсь.

– Может, они хотят подобным компроматом просто держать меня в узде? Как предупреждение, чтоб я не пер напролом, а четко выполнял их инструкции? Но чьи? Интересы ли вдовы, как говорилось, они защищают? Или чьи-то еще?

– Вот тут и собака… которая зарыта. Понял?

– Пока я понял только одно, но главное: надо узнать, где они работают. Или – на кого. А вот расклад по Осетрову. Значит, так: ароновские средства массовой информации крепко подставляют Деревицкого. Информация эта утекает из дела, которое вел Рогожин. Рогожина убирают. Кстати, еще до публикации. Кто? Тот, кто уже знал о компре? Или же те, кто не желают, чтоб узнали, что она вытекла из недр ФСБ? В первом случае это месть людей Деревицкого, а во втором – подчищают свои, то есть ФСБ. А вот третьей стороне – Аронову – от этого акта нет никакой выгоды, верно? Зачем же лишаться своего источника информации?…

– Говоришь, это точка зрения Осетрова?

– Ну, примерно. Однако в любом случае получается, что компру вбросила ФСБ. Или купленный Ароновым ее сотрудник. То бишь Рогожин. Тогда все как бы становится на место.

– А твои девочки, получается, пашут либо на Аронова, либо на ФСБ. Или на тех и других одновременно. Дело-то ведь Воеводиной исчезло после посещения ребят с Лубянки, Но они вполне могли быть и от Аронова, прикрываясь ксивами Федеральной службы. А в общем, скажу тебе, дружище, влез ты в нехорошую историю. Смотри, еще толком и не начал, а круги уже пошли во все стороны. Будь осторожен.

– Так я ж к ним не лезу, – возразил Гордеев. – Я вокруг да около. И разоблачать никого не собираюсь.

– Это тебе так кажется. А у них может быть на этот счет своя твердая точка зрения. Давай-ка я к тебе Демидыча, что ли, на время приставлю. Пусть называется твоим помощником.

– Ну, это уж, думаю, слишком. Спасибо, конечно, однако я полагаю, до террора не дойдет.

– Как знаешь… Впрочем, можно и подождать немного. Я почти уверен, что к тебе скоро прилетит первая ласточка… Да, с ходу отстреливать они, вероятно, не станут, но морду как следует набить, чтоб отвадить, это могут… Ну что ж, давай тогда махнем в Перово.

Они вышли в приемную «Глории», где находился Владимир Демидов, здоровяк почище далеко не маленького Гордеева.

– Демидыч, – обратился к нему Денис, – попроси кого-нибудь подменить тебя, а ты давай с нами. Может быть, твое присутствие потребуется, понял?

Тот кивнул, а по губам его скользнула легкая ухмылка.

Начальник «перовской уголовки», как он представился, Василий Егорович Новиченко был хмур и неприветлив.

Да, звонил ему генерал Грязнов. Да, он в курсе этого Мамедова, но у «азера» лохматая лапа в ГУВД Москвы. Поэтому при всем уважении к Вячеславу Ивановичу он, капитан Новиченко, вряд ли чем-то сумеет помочь господину адвокату, так?

Он исподлобья поглядел на Гордеева и снова уставился в собственный конторский стол, искорябанный поколениями сиживавших тут начальников. Юрий Петрович удивился такому негостеприимству: уж имя Вячеслава Ивановича обладало определенной силой в подобных ситуациях. Вот и Денис хмурился, но помалкивал, ожидая объяснения от начальника угро, которое наверняка должно было бы последовать. И они не ошиблись. Василий Егорович отодвинул верхний ящик стола и достал тонюсенькую папочку. Кинул ее перед собой.

– Вы-то вообще, Юрий Петрович, когда в последний раз видели гражданку… – открыл папочку капитан и прочитал: – Малахову?

Гордеев непонимающе пожал плечами.

– Сегодня утром. А какое это может иметь значение?

– Так вот, время не укажете?

– Часов, наверное… – Гордеев взглянул на Дениса: – Ну, я думаю, около девяти. Мы с тобой, Денис Андреевич, встретились сразу после моего разговора с Мариной Павловной, да? Значит, около десяти. А какое, повторяю, это имеет значение? Может быть, вы нам объясните?

– Объяснить-то можно… – вздохнул капитан. – Отчего же не объяснить… Толку-то… Так вот, – снова заглянул он в папочку, – нынче днем, в районе одиннадцати, примерно, тридцати, как показала свидетельница происшествия, на перекрестке Третьего и Четвертого проездов Перова Поля была сбита автомобилем марки «Жигули» седьмой модели… номер тут указан, а машина, которая, кстати, числилась в угоне, найдена в двух кварталах в стороне, во дворе… так вот, я и говорю, сбита гражданка Малахова Марина Павловна, как следовало из паспорта, найденного в сумочке убитой… Так вот…

Известие ошеломило Гордеева. Он даже ощутил на миг странное головокружение, будто от удара чем-то тяжелым по темени. Денис же внешне не прореагировал, словно уже знал об этом убийстве заранее. Гордеев вопросительно уставился на него. Но Денис кивнул на капитана: мол, его слушай, а мы еще успеем наговориться…

– Так вот… – продолжал свое занудливое, раздражающее, идиотское «так вот» капитан. – Она якобы собралась перейти через проезжую часть и оглянулась, нет ли транспорта слева. Как показывает свидетельница Курочкина… тут имеются ее показания и данные… гражданка Малахова сошла с тротуара и в этот момент ее подсекла и буквально отшвырнула в сторону машина «Житули», семерка, выскочившая со стороны Третьего проезда Перова Поля, то есть справа. Есть некоторые основания полагать, что эта машина медленно следовала за потерпевшей и только выжидала удобный момент для нанесения травм, несовместимых с жизнью. Позже «семерку» нашли. Так вот, я сам выезжал на место и могу доложить, что убийство совершено профессионально. Практически никаких следов, как показала экспертиза, в салоне автомобиля не обнаружено, баранка руля тщательно протерта. Как и торпеда, рукоятки и прочее. Видать, преступники не спешили. Но вот одна любопытная деталь: в сумочке погибшей найдено заявление гражданки Завьяловой Любови Ивановны на имя начальника Перовского ОВД, в котором она, эта самая Завьялова, обвиняет гражданина Мамедова Арифа Абдурахмановича в сексуальных домогательствах, выразившихся в неоднократных изнасилованиях с использованием служебного положения, то есть в подсобном помещении магазина «Овощи и фрукты», хозяином которого вышеозначенный Мамедов и является. Так вот, написано, конечно, не очень грамотно, но Мамедова можно было бы привлечь, если бы не одно важное обстоятельство. Факты изнасилования произошли еще весной этого года, вскоре после чего Завьялова была уволена. Кабы она тогда же и написала заявление, мы могли бы взять, извините, этого сукиного сына за… понимаете? А так? Ни один же суд не возьмется! А у него – лапа, это известно.

– Вы не усматриваете, Василий Егорович, связи между этим заявлением и гибелью Малаховой? – спросил Гордеев.

– Только в том случае, если аналогичное сделала и потерпевшая.

– Она его сделала. И оно – со мной, пожалуйста, можете посмотреть. – Гордеев достал из своей сумки утреннее заявление Марины.

Капитан прочитал, скучным взглядом уставился в окно, наконец спросил:

– Ну и чего вы собираетесь с ней делать? С этой бумажкой?

– С вами хотел посоветоваться, – ядовито ответил Гордеев.

И тут капитан в первый раз взглянул на него с интересом:

– А чего не посоветоваться-то?… Можно и посоветоваться…

Он был явно мыслителем, этот капитан Новиченко. То есть уважал сам процесс размышления.

– Ну и каково ваше мнение? Между нами, Василий Егорович, – придав голосу максимум искренности, спросил Гордеев. – Между прочим, Малахова говорила мне, что уже были случаи исчезновения некоторых девушек, пострадавших в той или иной степени от действий Мамедова.

– Он у вас числится по какой бригаде? – встрял в разговор Денис. – «Гянджинская», «агджабединская» или «шамхорская»?

– Вам и это известно? – ухмыльнулся капитан. – Он родом из Гянджи.

– Я слышал, у него временная прописка в Москве? – спросил Гордеев. – На полгода, да? И когда срок?

– А это их не колышет, – покачал головой Новиченко. – Платит хорошие бабки, и ему продлевают. И так будет вечно. У нас, между прочим, есть люди оттуда, с Кавказа, которые проживают вообще по временной регистрации. Меняют адреса, отстегивают старичкам, которые вместе с ними ходят в паспортные столы, предоставляя свою жилплощадь, – и все заботы. В райотделах тоже ведь кушать хотят, верно? Так что срок прописки тут роли не играет. Кончится – продлит. Так вот чего я вам скажу. После звонка Вячеслава Ивановича я сам связался с замом начальника нашего Управления. Он меня выслушал и сказал следующее. «У тебя, – говорит, – есть на этого Мамедова что-нибудь стоящее?» Я говорю: «По мелочам». И он отвечает: «Тогда оставь его в покое. А появится – звони. Вместе и возьмем». Ясна картинка?

– Стоющее – это на сколько баксов должно потянуть? – с улыбкой спросил Денис.

– Правильный вопрос, – засмеялся и капитан. – Вот что значит деловой подход. Думаю, от десяти до пятидесяти кусков. Тут же – вертикаль, как мы нынче говорим. И никто не должен быть обижен. Ну обойден. Так вот…

И Гордеев вдруг отметил, что капитанское «так вот» почему-то перестало его раздражать. А чего, в самом деле, сердиться-то, если это – глухая констатация факта, и не больше. Где ударение ставить…

– А заявление, – указал капитан глазами на «автограф» Марины Малаховой, – можете оставить у меня. Пусть полежит до поры. Глядишь, место найдется. Не вечно ж клубку-то мотаться… Я нынче разговаривал со следователем нашим, из межрайонной, так он сказал, что дело скорее всего прекратит. Сбили-то ее не на переходе, не у светофора, сама, значит, виновата. Жалко, конечно, девку, симпатичная, видать, была… От лица-то ничего не осталось. – Капитан тяжко вздохнул и сунул папочку, а также заявление Марины к себе в ящик стола. Вместе с заявлением Завьяловой. До поры до времени, как он заметил, пока на Мамедова не появится серьезный материал.

Грустно было Юрию Петровичу. И Денис понимал его. Но сделать ничего не мог. Конечно, убрали девушку чисто. И, значит, знали, за что, понимали, какую опасность она могла представлять.

– Наверное, много болтала, – сказал Юрий, словно подтверждая мысли Дениса. – Я ее предупредил: все надо проделать быстро и тихо. И чтоб никаких посторонних, только две-три твои пострадавшие от этого гада подруги, приятельницы там, не знаю уж… А у нее прямо молнии в глазах! Ух, отомщу! Вот и отомстила. Конечно, убрали, и сомнений нет…

– Да, но ведь как-то же узнали, что от нее исходит угроза! А вот как? Есть мысли?

– Денис Андреич, – вдруг будто проснулся молчаливый Володя Демидов, – я сперва было подумал – случайность, а теперь вижу – нет.

– Ты о чем?

– А вон та «Лада» коричневая… «Восьмерка», видите?… Она за нами обратно катит.

– Что значит – обратно? – нахмурился Денис. – А ты чего раньше молчал?

– А чего болтать, когда неуверен? А теперь вижу – она. Снова. Чего с ней сделать?

– А что ты сделаешь? – хмыкнул Гордеев. – Протаранишь? Так себе дороже. Ну что ты им предъявить-то можешь? Пошлют тебя подальше – и все дела. Или морды набьем – так кабы себе дороже потом не вышло.

– Как знаете, – недовольно пробурчал Демидов и прибавил газку.

«Восьмерка» отстала, но когда уже подъезжали к агентству, Демидов крякнул – такой звук издал, будто в дрянь какую наступил. Денис и Юрий, не сговариваясь, обернулись и обнаружили у себя на хвосте все ту же коричневую заразу. Можно было не беспокоиться: те, кто сидели в «Ладе», знали, куда надо ехать. И не торопились. Но демонстрировали свое наглое присутствие. Да что ж это такое, граждане?!

Демидов резко затормозил у подъезда своего офиса, а «восьмерка», не сбавляя скорости, прошмыгнула мимо и скрылась за углом.

– Ну, блин! – только и отреагировал Володя Демидов и с большим сомнением покачал лысеющей головой.

Уже вечерело. День сегодня какой-то больно уж длинный получился. Столько событий… И ни по одному никакой ясности.

В офисе их ожидал Филипп Агеев, Филя, как его звали обычно, – человек поразительной физической силы и весьма тщедушной внешности. И это сочетание всегда ставило его противников в весьма невыгодные условия. Ну чего, в самом деле, нужно этому хлюпику? А ну! И нападавший, приложив с маху собственный крестец к асфальту, надолго терял ощущение реальности. Но, к чести Фили, он нечасто пользовался своими преимуществами, предпочитая, особенно с дамским полом, проникновенные знакомства, сопровождаемые воркующим трепом. Причем ни возраст, ни физические данные намеченной им кандидатуры никакой разницы для него не представляли, он мог с успехом заговорить зубы и чопорной студентке в строгих очках, и опытной шлюхе с ночной точки на Лубянском проезде, и брюзгливой консьерже из какого-нибудь элитарного дома на том же Арбате.

Но в настоящий момент Филя был несколько задумчив – так можно было назвать состояние его духа.

– Заходи, – сказал Денис, открывая кабинет и приглашая остальных. – С чем явился?

– Юрий Петрович в курсе, – показал рукой на Гордеева Филя.

– Я – тоже, – кивнул Денис.

– Они, – снова кивок на Гордеева, – уехали, а мы дождались, пока клиентка не вышла. Мужик тот остался. Это Самоха мне сказал. Я-то уехал, а он подождал там для подстраховки. И теперь, Денис Андреич, стало быть, следующая картинка нарисовалась. Дамочка-то наша отправилась не домой к себе, то есть обратно на Фили, откуда она утром выехала и потом посетила… Вот… – Филя положил свернутый в трубочку листок бумаги. – Здесь отмечены все пункты и время. Телефон, который мы зафиксировали, застал ее в дороге. Она ехала из «Балчуга», видимо, домой, когда ее перехватил телефонный звонок, после чего она сразу, как я говорил, повернула на Арбат, в Калошин переулок. А теперь, когда выскочила, будто ей в жо… извините, в задницу фитиль засунули, она сразу рванула по Знаменке, через мост и дальше, на Юго-3апад. В общем, прибыли мы в Новые Черемушки, в этот «райский район», знаете, из «партийного» кирпича. Во двор, туда-сюда. В подъезде – ведьма. Но против этой категории у меня свой способ. Тут надо на жалость давить. Короче, всплакнул я, что Елена Георгиевна совсем бедную мою душу вымотала, охраняю, гадство, сам не знаю кого. Целый день какие-то мужики, а концы – вон какие! Сама рулит, как ненормальная, а ты только поспевай, и не столько ее охраняешь, сколько сам следишь, как бы чего не нарушить. Ну и так далее. Про ее Фили, про то, про се, короче, нет ли стаканчика или чашечки. Мол, не привык газировку из горла. Достал бутылку кока-колы, сам глотнул, а остальное тетке оставил. Вот она мне и порассказала, к кому наша Аленка прикатила. Я б вам, конечно, предложил угадать с трех раз, кто в том доме живет, но поскольку все равно не угадаете, так скажу. К папане она своему приемному прикатила. Который с ее родной матерью на третьем этаже в том раю проживает. Эти тетки подъездные, они ведь все и про всех наперед знают – и кто чем дышит, и с кем спит, и кто к кому ходит. Подъездный Интернет! Ну, короче, папашку нашего называют Федором Даниловичем Попковым. Нет, я, конечно, не наш Макс с его компьютерами, но знаю, что сей товарищ в отставном чине генерал-полковника КГБ возглавляет службу безопасности у господина Аронова. Будучи давно на пенсии. Как полагаете, это меняет дело?

– Вот это да-а! – протянул Гордеев. – Ни себе хрена-а…

– Юра, а ведь нам, – хмыкнул Денис, – кажется, придется возвратиться к неотвеченным давеча вопросам… – И повернулся к Филе: – А ты скажи мне, добрый и находчивый молодец, ты-то сам, часом, не прокололся с этой консьержкой?

– Не-а, начальник! – засмеялся Агеев. – Я даже и виду не подал. Мало, мол, их – Поповых, Попковых, Поповских разных! Я и говорю: мне-то, вообще, один хрен – к папаше она заехала, или к любовнику. Я, говорю, весь божий день как гончая собака с вытянутым языком! За что, говорю, такая напасть?! Ну она и пожалела, тем более я попросил ее молчать о нашем разговоре, еще узнает моя клиентка, разозлится, как это с ней частенько приключается, да денег не заплатит за охрану. Ну и пошел дремать в машину.

– И долго она там пробыла? – поинтересовался Гордеев.

– Да вот почти до самого вечера. А выскочила, тетке моей ручкой махнула, вскакнула в свою «тойоту» и – на Фили. Я там вчера дежурил, а нынче Коля остался. С «опелем». Денис Андреич, мы с ним обсудили ситуацию и хотим вам предложение сделать.

– Ну, давайте.

– Если это надолго, я имею в виду клиентку, то, может, надо бы подключиться полегоньку, что ли? А то одна сплошная беготня получается! Самоха мне, кстати, анекдот на эту тему кинул, может, слыхали? Ну у одного шейха там, или султана, евнух был, девок к нему на ночь приводил. А шейху то одна не понравится, то другая. Капризничал, словом. Бегал евнух, бегал туда-сюда и однажды взял и помер. Все спрашивают – по какой причине? А сам умный шейх им отвечает: помирают, говорит, не от баб, которых он мне каждую ночь приводил, а от беготни. Так что, мол, на меня, этот шейх говорит, вы не рассчитывайте, не помру, сколько б баб ни было!

Анекдот, конечно, был старым, с длинной и седой бородой, но он имел прямое отношение к работе Фили с Самохой. Беготни им действительно хватало. А вот с информацией было туговато. Хотя с Попковым получилась просто настоящая удача.

– А если ее постоянно проверяют? – спросил Гордеев.

– Ну и пусть, – ответил Филя. – «Жучка» снимут, мы другого налепим. В «тойоте» же работает, и ничего.

– Тогда начать, может быть, надо не с Алены, а с Татьяны? – задумчиво заметил Гордеев. – И у нее – точно! – работает запись. Вот только чья? – Он посмотрел на Дениса.

– Все придется проверять, – ответил он. – И что за запись, и чья она… Юр, а ведь тебе надо бы рискнуть, навестить Танечку. Совсем, может, необязательно сразу ее за ухи и в койку, но парочку каких-нибудь провокаций устроить можно. Не сильно опасных. А заодно туда же и Алену позвать. Пока мы с ее квартирой заниматься будем, а?

– Там еще у них и Ирка, если ты помнишь, имеется. Специально для растерзаний! Ну и компания!… А вот интересно, Осетров что-нибудь об этом знает? Или они его тоже за лопуха вроде меня держат? Тут ведь такая история, что в лоб не спросишь…

– А вы не в лоб, – посоветовал Филя, – вы сбоку. Мол, имеется подозрение и так далее. А насчет того, где и как ставятся всякие глазки и ушки, мы вам с Володей целую лекцию прочитаем. Только оглядываться успевайте. Но опять же не явно, а как бы случайно – почесались там, а голову вот эдак! – Филя изобразил такую мартышку, что все дружно рассмеялись. – Ага, вот я и говорю, они пока смеются, а я уже все нужные места осмотрел, понимаете? Малость потренироваться, ну еще места подходящие знать – и ваши не пляшут…

Филин треп перебил мурлыкающий звук сигнала гордеевского мобильника.

– Слушаю, – все еще улыбаясь, сказал Юрий Петрович.

– Ну что, адвокат, – услышал он низкий, чуть хрипловатый, но явно незнакомый голос, – прокатился в Перово?

– Представьтесь и объясните, что вам угодно? – сухо сказал Юрий.

– Представляться мне пока без надобности, рылом ты еще не вышел. А вот что скажу сейчас, советую послушать и не отключать трубочку. Будешь суетиться, можешь и сам под машинку попасть, как твоя вчерашняя сучка, понял? И ментуру местную не напрягай, пошлют они тебя на хер и будут правы. Ты ж их не кормишь, а вот кусок хлеба с маслом отнять запросто можешь. Но лучше не старайся. И еще, адвокат, занимайся-ка делом, которое тебе поручили. Бабки отстегнули – вот и валяй. И еще раз повторяю: не суетись.

– Все сказали?

– А тебе разве мало? Могу еще. В качестве профессионального совета. Пошарь-ка лучше ты вокруг особнячка на Ордынке. Понятно говорю? Если сработаешь тип-топ, может, мы тебе и чего посерьезнее поручим, поденежнее, сечешь? Вот. А то чего ж умной башке какой-то херней заниматься, вроде квартирных разменов. Или пытаться выселить из первопрестольной какого-то сраного «азера»! Себя не ценишь, адвокат! Так-то. И не гоношись, понял? Ты лучше стопарик сейчас прими, да вали домой, на Башиловку свою. Если глупости не станешь делать, можешь ничего и не опасаться. Давай, адвокат. До связи.

Короткие гудки.

Юрий увидел устремленные на него глаза всех присутствующих.

– Ну? – наконец сказал Денис.

– Намекнули на Маринку, что под машиной оказалась… Посоветовали помянуть. И предложили заниматься исключительно тем делом, которое мне сосватали. А кстати, что за особняк на Ордынке?

– А ты чего, не знаешь разве? – изумился Денис. – Так там же главный офис господина Деревицкого! А в чем дело?

– Пошарь, говорят, там… – И Юрий пересказал содержание телефонного разговора. Собственно, сам-то он успел всего и сказать три слова, а говорили в основном ему. Советовали. Достаточно уже зная о нем.

– Ну, блин! – заметил немногословный Демидыч. – Выходит, охрана вам пока без надобности. Это понятно. Они вам, Юрий Петрович, свою уже приставили. Может, те, что сегодня за нами катались. Ну, как знаете… И «азера» говорят, не трогать? Ну да, наркота же… Такие бабки никому не снились…

– Может, послушаемся? – спросил Денис. – А то круги все шире!

– Давайте, друзья, попробуем, – согласился Гордеев, – но и от идей по поводу наших девочек тоже отказываться не будем. В такой ситуации работать без страховки просто противопоказано.

– Ага, для здоровья, – подтвердил Филя, вызвав легкие усмешки.

Глава двенадцатая «КАЗАЧКИ» И КУРАТОРЫ

Давно уже не представала Алена перед Федором Даниловичем в образе разъяренной тигрицы.

– Ты же обещал мне, что с прошлым покончено?! – зловещим полушепотом заявила она, в буквальном смысле ворвавшись в квартиру и потребовав, чтобы Регина удалилась на свое место – на кухню.

Мать, естественно, оскорбилась до глубины души столь непочтительным и даже грубым отношением дочери.

Но Попков, догадываясь о причине ярости, тем не менее изобразил полнейшее непонимание.

– Объясни и не кричи, ради бога, – примирительным тоном сказал он, указывая на диван. – Сядь, успокойся и постарайся внятно изложить, что тебе кажется не так. И еще, я ведь не раз говорил тебе, что твое сумасбродство…

– Перестань! – оборвала его приемная дочь. – Папуленька…

Последнее было сказано с таким презрением, что Попков даже поежился. Характерец! Но, может быть, именно за это и любил он Алену. Резкая, иногда слишком прямолинейная, она умела быть и такой ласковой кошечкой, что, случалось, и сам просто таял перед ней, соглашаясь на любые ее просьбы и капризы.

– Ну так я все-таки хочу знать, что вызвало столь бурную реакцию у моей любимой дочурки?

Убийственный ее взгляд был ответом.

– Ты знаешь, где я была недавно? И с кем встречалась?

– Ну откуда же, Алена! Расскажи.

– Мне еще утром позвонил твой бывший майор!

– Ты имеешь в виду полковника? – не удивился Попков. – И что же он хотел от тебя? Ведь мы решили с ним твой вопрос. И он мне дал слово…

– Не знаю, к чему вы пришли, но этот идиот назначил мне встречу в «Балчуге». Ну как обычно. Я звоню – тебя нет!

– Я был занят с утра, но ничего страшного. А что ему надо?

– Ему требуется, чтобы я – ты можешь себе представить? всего-то ничего – влезла в постель к Деревицкому!

– Ну перестань! – нахмурился Попков.

– Не знаю, в прямом или переносном смысле… Думаю, что он имел в виду первое. Всего-то, понимаешь? Вот же блядь! Ну я ему и выдала. Соответственно. И по полной программе.

– В каком смысле?

– А предложила ему пойти… И указала точное направление.

– Ха-ха! – без улыбки изобразил смех Попков. – Это ты умеешь. Этого не отнять, нет… Ну и?

– Что – и? Заявила, что работать с ним больше не желаю. И имею к тому все основания.

– Он, естественно, спросил какие?

– Ага! Оплата не устраивает. Цены растут, коммунальные услуги дорожают, бензин – тоже. Он смотрел на меня как на сумасшедшую. И я постаралась его в этом плане не разочаровать. Сыграла идиотку. Но ты-то, ты, папуленька, твою мать, что мне обещал? Значит, все чистой воды вранье?!

– Нехорошо. Зря он так… Ну ладно, ты только не кричи и не волнуй мать, а я еще раз поговорю с ними. Но я их понимаю, ситуация складывается не самым лучшим образом… А может, тебе лучше уйти от своего банкира? Я бы нашел тебе местечко поспокойнее. Хотя именно там ты на своем месте. И очень мне помогаешь.

– Я устала быть «казачком». Если вдруг что-нибудь всплывет по дурости того же моего куратора, которого ты сам, папуленька, мне в свое время сосватал, я и вздохнуть не успею. С такими, как я, не церемонятся. А Деревицкого ты получше моего знаешь. Зачем мне это все?

– Ладно, не шуми, я поговори. Завтра же и поговорю. Ну, все? Можно маму возвращать из изгнания на кухне? – спросил он с улыбкой.

– Рано… Я, честно говоря, не хотела поднимать эту тему сегодня. Обдумать кое-что хотела, но… Словом, когда мы с ним закончили и я уже отправилась домой, новый звонок. На этот раз Танька. У нее чепэ. Наш адвокат, которого ты мне тоже, кстати, насоветовал, проявил ненужную самостоятельность и отправился – куда б ты думал? – к Машкову…

– А ты что же, не предупредила?

– Да о чем же я должна была предупреждать?! – почти взорвалась Алена. – С этим можно разговаривать, а с этим нельзя? Так, что ли? Я вообще с ним не говорила о Машкове. Он сам на него вышел. И это было естественно, поскольку тот и работал вместе с Рогожиным, и хоронить помогал. Деньги там какие-то еще вдове собирал. А потом, что у тебя есть на этого Машкова? И если есть, то почему я не знаю? Почему у меня по твоей милости глаза завязаны?!

– Повторяю, не шуми, – строго остановил ее Попков. – К сожалению, в отношении Машкова у меня имеются пока только подозрения – и ничего конкретного, Все, что ты сказала, мне также известно. Как и то, что Рогожина он к вам привел по вашей же просьбе. Тогда все было проделано грамотно. И то, что позже уже Рогожин привел за собой Осетрова, – это тоже очень правильно. Однако и в отношении последнего у меня есть кое-какие сомнения. Я не буду их тебе сейчас высказывать. Закончим проверку, тогда… Ты ведь и сама, как я вижу, не сильно уверена в нем? Или не так?

– Он самостоятельнее, чем я думала, – улыбнулась Алена.

– Ну вот и хорошо. У тебя уже исправилось настроение, дорогая девочка. Не волнуйся, все будет в порядке. Так я насчет Осетрова. Помнится, я сам и дал тебе совет привлечь его к обработке нашего адвоката. А сейчас думаю: не ошиблись ли мы в этом вопросе? Слишком, говоришь, самостоятельный? Это для нас нехорошо. Вот в результате и адвокат, кажется, не туда попер. Но мы стараемся его не выпускать из виду… Ну хорошо, это все мои проблема, а при чем тут Машков?

– А при том, что он явился к Таньке… ну, по праву прежнего знакомства, сам понимаешь, и устроил хай по поводу опять-таки адвоката, которой слишком много знает, причем неизвестно из каких источников, а он, Машков, видит в этом прямую опасность для себя. В том смысле, что ему вовсе не нужна слава сводника и так далее.

– Ишь ты, как заговорил! – Попков осуждающе покачал головой. – А что, сколько он у нас получил? Может, пришло время напомнить?

– Спасибо, дорогой, – иронически усмехнулась Алена. – Именно это я и сделала. Но так, чтобы лишь намекнуть, но не унижать товарища. То есть говорила с ним не я, а Танька, я ее научила. А я вообще как бы в стороне. Немного подействовало, но именно немного. Во всяком случае, он перестал права качать… Слушай, а он не мог продать Вадима? Ты понимаешь, о чем я говорю?

– Я тоже думал об этом. Но в любом случае я рад, что ты с меня, кажется, уже готова снять подозрения в этом вопросе. Но если мы, думая, по сути, об одном и том же, на беду, окажемся правы, он, этот Машков, будет чрезвычайно опасен. И в первую очередь для тебя. Тогда тебе придется немедленно линять, дорогая моя.

– Или убирать его.

Попков с интересом взглянул на Алену, усмехнулся, покачал головой – не то с осуждением, не то с одобрением, наконец вздохнул, широко улыбнулся и сказал:

– Да-а… второе было бы предпочтительнее…

– Я тебе еще одной вещи не сказала.

– Что?

– Этот твой майор…

– Полковник, – упрямо поправил Попков.

– Да мне один хрен, кто он сейчас! Он так, между прочим, еще один вопросик вбросил. Будто случайно. А я, дура, не понимаю. Что это, говорит, у вас за возня с Рогожиным-то? А я ему: а это кто? Он и заткнулся. Ну, в общем, я тебе – не аналитический отдел, сам разбирайся… – И вдруг заорала дурным голосом: – Регина! Ты чаю когда-нибудь дашь? Или ну меня на фиг и я отваливаю?!

Федор Данилович лишь хмыкнул и укоризненно покачал головой.

Мать принесла с кухни всякие сладости и накрыла стол к вечернему чаю. Теперь говорили о пустяках, и Регина успокоилась. Она очень боялась этих Алениных вспышек, которые в последнее время почему-то участились. Муж успокаивал, говоря, что нынче любая работа, связанная с бизнесом, очень беспокойна, все на нервах. Но Регину не обманешь, она сама в свое время работала в органах, догадывалась, а в общем, практически знала, что дочь пашет на отчима. А чем он занимался всю свою жизнь, ей было известно лучше, чем кому-либо другому. Вот поэтому она и переживала.

Но все закончилось спокойно. Дочь попила чаю и укатила к себе домой. Федор Данилович, как обычно, пошел проводить ее до подъезда. А заодно забрать из почтового ящика газеты – он, верный своей привычке, отработанной годами, предпочитал газеты получать на дому, чтобы читать их перед сном.

Вот и сейчас, махнув Алене рукой, он не вышел во двор, а сунулся к почтовому ящику, из которого торчали и газеты, и какие-то никому не нужные рекламные листки. Стал, чертыхаясь, отбирать нужное, отсеивать зерна от плевел. Из своего прозрачного закутка вышла консьержка Екатерина Семеновна. Поглядела вслед убежавшей Алене, засмеялась, когда та махнула ей рукой.

– Ты чего, Семеновна? – оторвался от газет Попков.

– Аленка-то, смотрю, все растет, все хорошеет! Дал же Господь красоту человеку, а, Данилыч?

– Да уж, порадовал, – согласился Попков.

– Это верно, – продолжила консьержка, – такой девке одной-то нынче никак нельзя. Ишь охальников сколько развелось! И обидят – недорого возьмут. Конечно, охранять надо, да.

– Это ты про что?

– Да вот, говорю, правильно она делает-то, что с охраной ездит. Он хоть какой-никакой, а все ж мужик, правильно.

– Какой мужик? Не понял тебя. Слушай, Семеновна, – подступил к ней Попков, – ты, вижу, что-то знаешь, ну-ка выкладывай!

– Дак чего выкладывать-то? Я говорю, правильно Аленка сделала, что охрану к себе приставила. Такой девушке без охраны нынче никак нельзя.

– Какую охрану? – нахмурился Попков. – Ты не путаешь?

– А чего же путать-то, Данилыч, когда он вот тут со мной сидел? Вон и кокой своей угостил, сам-то чашечку всего и отпил, а мне всю, считай, оставил. Пей, говорит, сладенькую водичку, она полезная. А еще все про тебя интересовался. Но я, ты же знаешь, Данилыч, каменный кремень! Из меня нешто чего вынешь? То-то.

– Так чего ж он хотел? – Попков совсем помрачнел.

– А ничего. Посидел, говорю, водички попил своей. Мне оставил. Ты уж, говорит, Семеновна, о нашей болтовне Алене-то не надо. И все, и ушел в свою машину. Вон там стояла, серая такая. Цельный, говорит, день туда-сюда за Аленой, устал, говорит.

– Ах вон чего!… – покивал Попков, делая вид, что ничего нового он не услышал.

Забрав газеты, он кивнул консьержке и вошел в лифт. Тяжеловато стало подниматься на третий этаж. Возраст, будь он неладен, раньше-то вообще лифтом старался не пользоваться…

«Это очень плохо», – думал он, входя в квартиру. В кабинете поплотнее закрыл дверь и взял трубку сотового телефона, лежавшую на столе. Алена отозвалась не сразу. Но пока шли гудки, Федор Данилович передумал говорить с дочерью на эту тему. Ведь за рулем, начнет оглядываться, башкой вертеть, еще, не дай Бог, что-то случится. Нет, пусть едет не оглядываясь. Тем более что «охрана», если таковая к ней приставлена, не отвяжется в любом случае. Но вот болтать по телефону из машины – это ей до специальной проверки автомобиля придется временно прекратить. «Охрана» могла запросто «жучка» поставить, чтоб ориентироваться полегче. И потому, когда Алена включила свой мобильник, он лишь пожелал ей хорошей дороги и попросил позвонить из дому, как только она приедет.

Беспокойство тем временем нарастало.

С Машковым все проблемы должны были разрешиться вот-вот. Попков дал указание своей службе проследить за ним, послушать его телефонные разговоры, пошарить, что у него дома. Словом, составить более полную картинку о майоре ФСБ, который наверняка является банальным примером двойника. А если он к тому же и тройник? То есть вполне может работать еще и на Деревицкого?

Нет, такой крот в бывшей конторе Федора Даниловича Попкова не нужен. И знает ли об этом Караваев? Вот это будет хороший подарочек полковнику! Большой сюрприз!…

Если неожиданно возникшие сомнения в отношении Машкова подтвердятся, значит, вся тщательно выстроенная комбинация может оказаться под угрозой. И надо срочно предпринимать самые жесткие меры. Но нужно иметь точную информацию. Черт возьми, час от часу не легче!…

А теперь добавились заботы еще и с адвокатом.

Давно уже не новичок в своем деле Федор Данилович, и он ни за что не отпустил бы, хоть и на первых порах, без опытной наружки того, на кого делал ставку. А в частном агентстве «Астор» у Попкова были собраны отменные кадры из бывших сотрудников 7-го и 9-го управлений КГБ – так называемые наружка и охранка, настоящие асы своего дела. Вот и кинул он этих мужичков на адвоката. Те катались и периодически докладывали. Поэтому он и был в курсе всех передвижений Гордеева. Знал и о его ночных похождениях в Перове у какой-то шлюхи, а затем о его поездке в перовскую ментовку вместе с директором тоже частной охранно-сыскной конторы «Глория», племянником начальника МУРа Грязновым-младшим.

О том, чего им там надо было, Попкову вскоре доложили свои люди из Главного управления уголовного розыска ГУВД Москвы. Оказалось, что адвокат, сам того, вероятно, не подозревая, влез туда, куда вход ему был заказан напрочь. Каких-то базарных шлюх отыскал, чтобы затем покатить бочку на Арифа Мамедова – человечка, конечно, мерзкого и ничтожного, но представлявшего важное звено в той цепи, по которой до сих пор бесперебойно поступал в Россию афганский героин, иными словами – миллионы долларов. Действительно, идиот! Надо, чтобы он немедленно охолонулся. С дурами-то этими там свои разберутся, если уже не разобрались. А вот с адвокатом… В принципе черт бы с ним, кабы не нужда. Тем более теперь, когда он уже влез в дело. По плану Попкова именно Гордеев и должен был пошуметь и указать на убийц из окружения господина Деревицкого, таким вот образом отомстивших сотруднику ФСБ, который вел разработку их хозяина. Нет, оставлять без внимания самодеятельность адвоката, конечно, не следует, но Попков пока не решил, как накажет этого безмозглого дурака. Припугнуть для начала все-таки следовало бы.

И он, еще раз обдумав свои действия, взял трубку другого мобильника, номер которого не высвечивался ни на одном дисплее. Федор Данилович был раздражен, и потому первые же фразы прозвучали, может быть, излишне резко. Но ничего, стерпит… Представиться ему, ишь ты!

– Представляться мне пока без надобности, рылом ты еще не вышел…

Но дальше постарался говорить спокойнее. И адвокату ничего не оставалось, как дослушать его до конца. Первым же Попков и отключил трубку – это тоже оказывает дополнительное давление на твоего собеседника.

Однако он все еще ощущал какое-то недовольство собой. Что-то очень уж стал интеллигентничать в последнее время. Ненавидел это слово Федор Данилович еще со старых времен. Когда умел держать в кулаке всю эту интеллигентную шушеру…

Еще подумав, он снова набрал номер, но на этот раз своего собственного «Астора».

Алена выглянула в окно – было еще совсем не темно, и поэтому она сразу увидела на противоположной стороне подъездной дорожки серую машину. Если бы в ней находился наблюдатель, то ему были бы отлично видны все входящие в подъезд. Но в машине было темно. Подмывало, конечно, выйти из дома, подойти к машине и поинтересоваться у водителя или кто там есть, не скучно ли ему в салоне. Может, чайку принести? Или еще чего?

Но папуля категорически запретил всяческую самодеятельность. Проверкой будут заниматься совсем другие люди, которым он уже дал соответствующую команду. А вот ей завтра же надо привезти к ним на сервис свою «тачку» и тщательно ее проверить. Об этом он тоже распорядился.

И вот теперь Алена поглядывала в окно, ожидая, когда начнется разборка. Однако во дворе было тихо. Быстро темнело, вот уж и бабки разошлись по подъездам…

А она тем временем размышляла о разговоре с отчимом. Очень какая-то неприятная, по ее представлению, заваривалась каша. Что-то рекомендованный адвокат вроде тянул не туда. Женя тоже продолжал вести себя непонятно. Ну уж ему-то что еще надо?! Все ведь поучил, что хотел! И – как отрезало: некогда ему, видите ли! А у нее разве избыток времени, чтобы выполнять очередное папулино поручение? Но молчит Осетров, не появляется. А он нужен ей, причем мягкий как воск, податливый, послушный. Вернее, не он, конечно, нужен, а то дело, которое он раскручивал в Сибири. Фактура нужна такой убийственной силы, чтобы окончательно сбить с ног господина Деревицкого и всю его компанию. Курирует расследование генерал Васнецов, это всем известно, но так же народ знает, что из этого генерала ничего даже щипцами не вытащить. Значит, остается Осетров, черт бы его!… Неужели ее, такое искреннее, признание в любви на него не подействовало?! Ты что, девка, стареешь, что ли?

Подойдя к окну в очередной раз, Алена вдруг обнаружила, что во двор, еле освещенный тусклыми фонарями, с другого его конца, из-под дальней арки, въезжает черный автомобиль. Он неторопливо прокатил мимо серого, остановился прямо на проезжей части, словно не желая парковаться. Габаритки погасли. После небольшой паузы из черной машины выбрались двое достаточно крупных мужчин, постояли, докурили свои сигаретки, дружно стрельнули ими в сторону кустарника, окружающего песочницу и вообще детскую площадку в центре двора. И только после этого неторопливо подошли к серой машине с двух сторон.

Алена поспешила погасить свет в комнате, чтобы не мешал наблюдать, и, открыв настежь окно, по грудь высунулась из него.

Слов она, разумеется, не слышала, но действие разворачивалось перед ней, словно в черно-белом телевизоре, у которого начал садиться кинескоп.

Человек, стоящий у дверцы водителя, наклонясь к приоткрытому боковому окну, что-то говорил водителю. Наконец тот открыл дверцу и выбрался наружу. Они стояли друг против друга и о чем-то мирно беседовали – так казалось. Потому что второй черный мужик даже облокотился на крышу серой машины.

И вдруг произошло нечто, чего не смогла уловить Алена. Она и позже не сумела описать последовательность действий этих двоих беседующих. Просто «черный» резко вскинул руку, после чего медленно сложился вдвое и боком завалился на асфальт. А водитель серой машины повернулся ко второму «черному», который в два прыжка оказался уже по эту сторону автомобиля, но в момент второго его приземления водитель серой машины как-то странно изогнулся, отчего его нога, точнее, ступня оказалась точно на пути того, который завершал свой второй, длинный прыжок. Вроде бы ничего страшного не произошло, но этот прыгун уткнулся лицом прямо в подошву ботинка водителя серой машины. Голова его резко откинулась назад, в то время как туловище еще летело вперед, и он всем телом грохнулся на землю. Алена услышала звук, который действительно больше всего напоминал тот, о коем говорят, что шлепнулся, словно мешок с говном. И все. Один «черный» лежал на боку, скорчившись, словно в утробе матери, а другой – будто распятый на асфальте.

Впечатляющая картинка! Но главное – казалось, ничего и не произошло. А если по правде, то конечно же нарвались ребятки! Ай да папуля! Ну и кадры у тебя!

Алена кинулась к телефонной трубке, быстро выстукала родительский номер и, услышав низкое папулино «вас слушают», стала безудержно хохотать.

Вот так, захлебываясь от восторга, она и рассказала Попкову о том, как только что на ее глазах один человек, играючи, обездвижил лучшие его кадры.

Федор Данилович не понимал, чему она так радуется. Плакать на ее месте надо! А эта дурища…

– Говори! – рявкнул он, не выдержав ее обжигающе презрительного хохота. – Чего там происходит?

«Чего там?» Глупый вопрос. Да ничего…

Этот парень из серой машины наклонился над одним лежащим на земле, что-то потрогал у того на груди и на боку, потом подошел к лежащему на спине, тоже как бы его пощупал. Затем открыл дверцы черной машины, волоком подтащил к задней дверце одного и затолкал его внутрь, то же самое проделал и с «новорожденным», которого боком воткнул на переднее сиденье. После чего захлопнул обе дверцы и пошел к своей машине.

Заботливый, подумала Алена. Ей почему-то захотелось его окликнуть. Но в руках была трубка, а папуля долго уже ожидал ее отчета.

У серой машины зажглись «габаритки», она сдала задом, медленно развернулась и так же неторопливо уехала в сторону арки. Огоньки исчезли за поворотом. Вот теперь Алена могла докладывать.

– Они живы? – единственное, что интересовало Попкова.

– По тому, как он их проверил, – ответила Алена, – я думаю, что смертоубийства не произошло. Так что присылай следующую партию – забирать этих! – Алена все-таки веселилась, чем откровенно злила отчима. – Хороша б я была, если бы доверилась твоим «чемоданам»! И где ты их откапываешь, генерал, не поделишься опытом?

– Прекрати! – рявкнул Попков. – Ты дура! Не понимаешь, что здесь нет ничего смешного! Плакать надо, а не… – И он с треском швырнул телефонную трубку.

Звонок Самохина застал Дениса почти у выхода, когда он шел провожать Гордеева, которого все-таки уговорил хотя бы сегодня опереться на сильную и верную руку Володи Демидова.

Юрий возражал, уверял, что лично ему, несмотря на неприятный звонок неизвестного, ничего в сущности не грозит. Что он и сам спокойно доедет до дома. Смущала, правда, слишком скорая реакция неких сил, по-своему решивших судьбу еще и не возникшего даже дела Мамедова. А то, что и события вокруг перовского рынка, и предложение, сделанное ему вездесущими дамочками, чем-то незримо связаны, было несомненно. Похоже, что его и охраняли, и предупреждали, чтоб не совал свой нос, куда не следует. А куда следует?

Но ведь если есть одна сторона, то определенно есть и другая, противоположная.

Словом, пока все это обсуждали, позвонил Самоха, или Николай Самохин, который нынче должен был дежурить, у дома Алены Воеводиной на тот случай, если ей неожиданно приспичит куда-нибудь отправиться.

Известие было более чем интересным.

Николай уложил баиньки двоих «шкафов», а сам на всякий случай отъехал подальше от греха, ожидая тех, кто приедет выручать своих. Нет, отключил он их профессионально, минут через пятнадцать – двадцать отойдут, оклемаются. Но вот ни «макаровых» своих, ни удостоверений охранников частного охранного предприятия «Астор» – этого они, конечно, не обнаружат. Оставалось выяснить, кому принадлежит «Астор».

К делу подключился бродяга Макс, который тут же влез в свою личную адресную книгу в компьютере и вскоре выдал ответ.

ЧОП «Астор» является охранной фирмой в холдинге «Евразия». Мамочки родные! Кругом знакомые лица! Здравствуйте, уважаемый Федор Данилович Попков! Как давно мы с вами не виделись! Что ж это она, твоя служба, господин бывший генерал-полковник, с людьми разговаривать не научилась, а сразу руки распускает, даже постоять за себя, родимую, не умеет? Плохи, выходит, дела-то у господина Аронова Владимира Яковлевича? Все силы забрала необъявленная война с таким же бывшим научным работником, переквалифицировавшимся в коммерсанты и достигшим на пути разграбления родного государства недосягаемых сияющих вершин? Аронов – Деревицкий! Это уж точно – два сапога пара.

И в этой скандальной ситуации, когда охранников Попкова отлупил неизвестно кто, грешить конечно же в первую очередь станут на охранную службу Деревицкого. На его «кречетов», которых возглавляет такой же суровый генерал, бывший начальник спецназа ГУИНа – Главного управления исполнения наказаний Министерства внутренних дел. Отличное противостояние! А когда паны дерутся, известно, у кого начинают чубы трещать…

Вот и договорились, что на всякий случай Юрия Петровича, несмотря на его тупое упрямство, все же сегодня подстрахует Демидыч. Ну а завтра уже видно будет.

Раз стало известно, что Гордеев ввязался в неприятную историю с Рогожиным, игра двух сильно заинтересованных сторон вполне может выйти за пределы разумного. Поэтому, чтоб не отсвечивать, ехать решили на «жигуленке» Гордеева. Для Демидыча это было мало приятно, не те габариты, не тот салон у машины, но что поделаешь…

Было уже совсем темно, когда приехали на Башиловку. Если улицу освещали фонари, то во дворе царил полумрак.

Двор, как всегда, оказался забит машинами под завязку. Стояли впритык не только автомобили жильцов дома, но и некоторые торговцы с ближнего рынка тоже каким-то образом ухитрялись оставлять здесь на ночь свой легковой транспорт. А отдельные наглецы умудрялись ставить свои машины прямо на газон – никакой совести.

Приехали, припарковались у самого подъезда – нашли подходящую щель. Демидыч развалился на заднем сиденье и не торопился покидать салон. А Гордеев вышел из малины и открыл капот, чтобы включить хитроумную «секретку», не зная о которой никакой воришка не заведет машину.

Юрий наклонился над двигателем. И вдруг почувствовал, скорее интуитивно, какое-то движение за своей спиной. Еще не успев поднять головы, он услышал незнакомый гортанный голос:

– Гордеев, да?

– Ну я, – выпрямился Юрий. – Чего надо?

Перед ним, словно вынырнув из темноты подъезда, стояли двое высоких парней.

– Ты сам скажи, тебе чего надо, а? Тебе говорили, чтоб ты не лез?

– Говорили, – миролюбиво ответил Гордеев. – Я и не лезу. А вам-то какое дело?

– Нам такое дело, что мы должны быть уверены, что ты совсем не полезешь, понял, падла?

– Вы, ребята, с этого вашего рынка, что ли? Так идите и отдыхайте, а то завтра денек у вас выдастся хлопотный.

– Ты не понял, да?

Один из парней, тот, что стоял слева, чуть откачнулся в сторону и…

Нет, недаром занимался боксом Юрий Петрович. И очень даже неплохо. Не знали эти «гортанные», что был он в свое время призером на московских соревнованиях. Следователю такое умение было просто необходимо – по профилю работы. Но вот адвокату? Оказывается, и здесь не лишнее.

Короче, кулак нападавшего скользнул по выставленному вперед предплечью Гордеева, а его собственный кулак немедленно погрузился в неподготовленный к встречному удару живот длинного. Парень громко всхлипнул, словно икнул, и рухнул, как подкошенный.

Но был и второй. На него не успел среагировать Гордеев. Тот прыгнул на него, словно кошка, сбил с ног и, ухватив за горло, стал душить.

Юрий напряг все силы, чтобы оттолкнуть его, сбросить с себя, хотя бы перевернуться на спину и схватить нападавшего за руки. Уже невозможно было дышать, как вдруг его отпустили. Юрий сел, опираясь обеими руками, и увидел, что тот, который только что лежал на нем, неожиданно взмыл над землей и как-то странно улетел в сторону, с треском ломая кустарник, высаженный вдоль окон первого этажа. Хруст, треск, вопль – и тоже все затихло.

– Вставайте, – Демидыч наклонился и протянул руку. Рывком поднял Юрия. – А вы, оказывается, ничего, – с одобрением сказал он. – Ишь как положили! Хороший молоток! Чего он хотел-то, я не успел расслышать.

– Просил не лезть куда-то. Может, спросить? – Юрий кивнул на лежащего.

– Само собой.

Демидыч рывком поднял длинного, прислонил спиной к машине.

– Ну, так чего ты, друг, хотел-то? Тебя кто послал?

Но парень только мычал и все норовил снова сложиться пополам.

– Ладно, этот пока подождет, – хмыкнул Демидыч, – пойти, что ли, того поискать?

Он степенно удалился в кусты и вскоре выволок оттуда второго нападавшего, но тот даже и не мычал. Зато успел прийти в себя первый.

– Ты чего дерешься… – На вопрос сил недостало, он смог только промычать, как бы констатируя сам факт.

– А ты зачем полез драться? – спросил Гордеев, придерживая длинного, чтоб тот не упал. – Так кто тебя послал, говори! А то добавлю.

– Извини, – хрипло произнес длинный. – Сказали поговорить… И чтоб ты понял, а?…

– Ну правильно, – улыбнулся Юрий. – Ты сказал, я тоже сказал, а тебе все неясно. Вот и схлопотал. Так кто, говоришь, научил?

– Моему хозяину другой хозяин звонил… Тебя назвал. Велел поговорить…

Видно, больше он ничего сообщить не мог.

– Ну так что же, теперь ты сам скажи своему хозяину, чтоб тот сказал другому хозяину, что мы поговорили по душам. И поняли друг друга. У меня к тебе претензий нет. А у тебя ко мне?

– Нэт… – совсем скис длинный.

– Вот и молодец. А теперь забирай своего приятеля и скажи ему: еще раз протянет ко мне свои грабки – отрежу к едреной матери. Понятно?

– Понятно.

– Молодец. Иди торгуй и ручонки тоже не распускай. И спасибо скажи, что мы сегодня добрые, а то нашли бы вас где-нибудь в Тимирязевском парке и потом долго собирали по частям. Вали отсюда!

– Погодите, Юрий Петрович, – сказал Демидыч. – Он запустил руку во внутренний карман куртки длинного, вытащил целую кипу бумажек и, подойдя поближе к лампочке под козырьком подъезда, стал их смотреть. Вернувшись, сунул обратно в карман длинному. – Я теперь знаю, кто ты, Керим. Еще раз увижу, извини, церемониться не стану. По справке живешь? Тебя пока не гонят? Вот и радуйся. А меня увидишь, лучше сразу на другую сторону улицы перебегай. И своим мудакам так и скажи. Давай двигай! И этого, этого подбери! Чего он тут валяется, как куча дерьма…

Керим, пошатываясь, подошел к напарнику, долго поднимал того с земли, наконец это ему удалось, и они, поддерживая друг друга, медленно побрели за угол дома.

– А машинку надо бы отогнать куда-нибудь в сторонку, – посоветовал Демидыч. – Это ж такая шпана, еще вернутся, тачку со зла покурочат. Хотя… – И он небрежно махнул рукой в ту сторону, куда уковыляли налетчики.

– Ну, пошли, – сказал Гордеев. – У меня там есть что выпить. Надо же отметить легкое боевое крещение.

– А крепенько они за вас взялись-то, Юрий Петрович, – усмехнулся Демидыч. – Нет, прав Денис Андреич, нельзя по сторонам смотреть да галок считать. Так что придется мне какое-то время побегать с вами. Уж не взыщите.

Глава тринадцатая ДОЛГИЕ СКАЧКИ С ПРЕПЯТСТВИЯМИ

Узнав о втором жестоком проколе, Федор Данилович в буквальном смысле воспылал яростью: с кем приходится работать! Да, видно, уже ни хваленые «чекисты», ни азербайджанская братва ни на что толком не способны, кроме как кого-то замочить. А для тонкой работа нужны совсем иные кадры. Но ведь у кого-то же они есть! И показывают класс! Вот что было обидно больше всего…

И он отдал команду подробно разобраться во всем и немедленно доложить.

Его «асторовцы» прибыли на Фили за считанные минуты, летели как на крыльях…

Ну да ведь и виновник чепэ тоже не дремал себе в отдалении, ожидая, когда подъедут коллеги «шкафов» и станут разбираться со своими. Он, чтоб самому поменьше отсвечивать, предложил роль прямого наблюдателя Агееву, который, что было совершенно естественно, узнав о нападении, немедленно прикатил на помощь другу Самохе. Вот он и отправился смотреть на «хрен знает что» – так они с Николаем назвали для себя короткую разборку. А Николай подстраховывал Филиппа из темноты утонувшей за кустарником детской площадки, хотя, если по правде, нужды в том никакой не было. Но интересно же еще раз взглянуть на дело рук своих и послушать мнение пострадавшей стороны.

Простой и незаметный человек, Филя набрал из бутылки полный рот отвратительной, плохо очищенной водки самопального розлива, пополоскал с омерзением и выплюнул. Затем прилепил к нижней губе изжеванный окурок сигареты и смело направился в самую гущу событий – к черному джипу, подкатившему почти вплотную к стоящему посреди проезжей части довольно-таки неновому «мерседесу».

– Те че надо? – с ходу окрысился на Филю один из приехавших мужиков – здоровенный, но явно тупой.

– Мне – че? – возмутился Филя и дыхнул в сторону спросившего.

Того отшатнуло.

– А ну предъяви документ! – рявкнул этот невоспитанный «шкаф», не соображая, что ляпнул глупость: кто он такой, чтоб ему документ показывать? И Филя не упустил возможности.

– Я?! – завопил он, грозя разбудить засыпающих в доме людей. – Тебе?! А ты кто такой? – Он развел в изумлении руки. – Вот я ща свистну… кореша набегут… они тебе, а? – Филя как бы не знал, что сказать дальше, чем испугать. – А ну давай сам предъявляй свою ксиву! Живо, твою мать! Кто таков? Почему здесь?? А? Че приехал? Пер… пер-городил на хер, пр-ройти невозможно! – Филя размахался руками.

– Иди отсюда, пока харю не начистил! – взорвался грубый «шкаф».

– Да брось ты, – остановил его товарищ. – Ну что ты, не видишь, что ли, с кем дело имеешь? Ты вот чего, мужик. Ты тут серой машины такой не видел?

Филя, не отвечая, показал, как можно напрячь все мысли. Стоял, задумчиво покачиваясь и поглядывая почему-то на фонарь.

А прибывшие тем временем извлекали из «мерседеса» коллег, находившихся все еще в глубоком нокауте. Ай, молодец, Самоха, неплохо сработал! Но Филя удовольствие свое не выдал, а, напротив, изобразил сочувствие:

– Это че, замочили, што ли?

– Вали, мужик, к себе домой, – обернулся к нему уже другой «шкаф». – Видишь, нехорошо ребятам. Сейчас очухаются и уедем.

– Не, я че? – не отставал Филя. – Ежли вы по-хорошему, так и я – пожал-лста, за милую душу. Отчего не помочь? Вот, у меня есть!

Филя добыл из глубокого кармана штанов початую бутылку с дерьмовой водкой и щедрым жестом протянул «шкафу».

Тот посмотрел на Филю, но подвоха не увидел. Взял бутылку, вытащил пробку из свернутой газеты и понюхал. Филя подумал, что у мужика глаза вылезут на лоб, у дегустатора этого. Но того лишь передернуло.

– И как же ты ее пьешь? – единственный вопрос, который «шкаф» сумел сформулировать.

– А че? – с форсом возразил Филя.

Бутылка перешла в руки другого, грубого «шкафа», тот тоже понюхал, лицо его выразило полнейшее омерзение, но он сказал:

– А что, может, как раз этот нашатырь и приведет ребят в чувство? – Он налил полную пригоршню водки и, взяв бесчувственного товарища за волосы на макушке, окунул его лицо в эту отраву. Послышалось нечто похожее на всхлип, какое-то хрюканье, и пострадавший неожиданно разлепил глаза. Его откачнуло от ладони товарища, и он стал не очень пока сосредоточенно оглядываться.

– Ну, а я че говорю? – обрадовался Филя. – Давай другого мочи!

«Шкафы» захохотали.

– Ну ты – веселый человек! – восхитился тот, что был менее грубым. – Смотри, Вова, а ведь он прав оказался! Давай теперь Игорю попробуем.

Операцию с маканием носа в пригоршню водки повторили, и, к удовольствию приехавших «шкафов», второй их приятель тоже очухался. Не сразу, правда, раза три пришлось макнуть, пока открыл глаза.

– Ну все, мужик, – потеплел и грубый, – помог ты нам, спасибо. На, забирай свои остатки. Сень, дай ему полтинник, пусть купит что-нибудь поприличнее этой отравы.

– А че? – попытался снова стать в позу Филя. – Не нр-равится пр-ролетарская водяр-ра, да?

– Ладно, кончай шуметь, – успокоил второй, – люди кругом спят. А ты чего, мужик, не в морге ли работаешь?

– Эт-то почему?

– Так небось этой штукой покойников обмывал, а потом… – Он показал, как воруют и прячут в карман.

– А-адну минут-чку! – стал-таки в позу Филя.

Все остальные, кроме двоих пострадавших, рассмеялись. И тут Вова протянул Филе пятидесятирублевую купюру. Филя важно принял ее, попробовал рассмотреть на свет фонаря, потом свернул и спрятал в карман явно широких для него маскировочных штанов.

А «шкафы», больше уже не обращая на него внимания, перетащили приходящих в себя, но еще слабо соображающих товарищей в джип, за руль «мерса» вскочил один из приехавших, и машины тронулись со двора. Уехали быстро. И никого искать не стали.

Филя вернулся к Самохину, который тоже покинул свой наблюдательный пункт в «избушке на курьих ножках», стоящей посреди площадки.

– Чего ты там базарил? – поинтересовался он.

– А вот, – показал Филя, – полтинник заработал.

– Ну ты ва-аще! – засмеялся Самоха. – Так чего они?

– А ничего, вернули сознание дуракам. Я замечаю, что после твоей работы только мой продукт способен привести клиента в чувство. Они про тебя спрашивали, про нашего «серого», но я не сознался. Фонарный столб тому свидетель… Слушай, а «шкафчики»-то ничего были! Славно ты их приложил, я даже маленько позавидовал.

– Да ладно тебе, – хохотнул польщенный Самоха. – Но ты отраву-то свою припрячь. Наверняка пригодится для следующего раза. И где берешь?…

– Места, Коля, знать надо. И все-таки, я тебе скажу, грубый они народ, невоспитанный, – глубокомысленно изрек Филя, как бы подводя черту. – Наверняка бывшие гэбисты, какая-нибудь «семерка». Топтуны, чего с них взять! Они даже не чухнулись по поводу оружия.

– Да ты что?! Нет, это они как раз первым делом. Пока ты ехал, они уже все кусты вокруг прочесали! Как на этом… на конкуре! Скачки с препятствиями!

– Ну а что мы будем с их стволами делать? Нам они сильно нужны?

– Это еще зачем? Я думал посоветоваться с Денис Андреичем и сунуть их пушки вместе с ксивами в камеру хранения, в автомат, где-нибудь на Курском вокзале. Пусть заберут. И пару слов изобразить: мол, мы вам, мужики, зла не желаем, но старайтесь не попадаться под руку, и все. Коротко и ясно, а главное – по-дружески. Ты как?

– Я считаю – нормалек! На хрена зря врагов наживать… А чего там, интересно, у Демидыча? Давай спросим?

– На, набери. – Самохин протянул Филиппу телефонную трубку.

Демидыч поинтересовался, что у них, а потом кратенько посвятил товарищей и в свои мелкие приключения.

– Не, ты гля, че деется?! – воскликнул Филя, словно бы снова входя в роль местного алкаша. – А может, их все-таки наказать?

– Да их и без нас накажут. Нет, Филя, не будем кровососами, – с улыбкой отмахнулся Самохин. – Давай докладывай Денис Андреичу.

Больше этой ночью никаких особых происшествий не случилось. Но скачки, как заметил Николай, начались, и, видимо, надолго…

Утром Федору Даниловичу доложили, что у двоих сотрудников, которые пострадали во время стычки во дворе дома на Филях, произошла утеря служебных удостоверений и табельного оружия. Однако в самом начале рабочего дня поступил телефонный звонок. Неизвестный, отказавшийся представиться, – а говорил он, как показала проверка, из телефона-автомата на Курском вокзале – предложил кому-нибудь подъехать в камеру хранения и забрать из ячейки – он назвал номер – посылку для «Астора». Какие будут указания?

Разнос, который теперь устроил начальник Управления безопасности своим нерадивым подчиненным, уже не шел ни в какое сравнение с тем, по сути, шумом, что был накануне. Отлупили! Разоружили! Гнать мудаков в три шеи!!!

Но вернувшийся с Курского вокзала гонец внес нотку успокоения в разразившуюся бурю. Незнакомец не обманул, и в целлофановом пакете внутри ячейки лежали два «макарова» и пара удостоверений сотрудников ЧОП «Астор». И записка, крупно набранная на компьютере. А в ней всего одна, но прямо-таки издевательская фраза: «Ребята, давайте жить дружно! Леопольд».

При всем своем достаточно однозначном чекистском прошлом Федор Данилович не лишен был так уж напрочь чувства юмора – ведь с неординарным контингентом приходилось прежде работать! Поэтому, прочитав послание, он дал волю чувствам и откровенно расхохотался. И тем самым завершил конфликт. Для окружающих. Но не для самого себя. Ибо теперь следовало всерьез задуматься.

Мужики те, конечно, славно пошутили, но то, что они не были никакими шутниками, в этом был уверен отставной генерал стопроцентно. Но больше всего убедил его в этом факт появления алкаша с его горючей отравой, о чем также не преминули доложить ездившие на выручку сотрудники «Астора». Они-то как раз с юмором об этом сообщили, но Федор Данилович на этот раз юмора не принял. Его собственный опыт подсказывал ему, что такого складного набора случайностей не бывает. И это его ребятки могли еще проколоться, но не он, старый и стреляный волчара. И, поразмыслив, он предложил двоим сотрудникам, что ездили вечером на Фили и базарили с алкашом, на всякий случай съездить на Неглинку, туда, где расположено ЧОП «Глория».

– Возьмите тачку, какая попроще, и поторчите там где-нибудь в сторонке. Может, случайно этого вашего алкаша и встретите. Но ни в какие конфликты не вступать. Поболтать – можете. Ясна задача?

Те ответили, что им все понятно. Хотя если по-честному, то ничего они не поняли. Одно дело – найти алкаша и привезти в «Астор». Это не проблема, если шеф уверен, что тот ошивается возле этой «Глории». А так – зачем? Но раз есть указание, его надо исполнять. И два «шкафа» втиснулись в «Ладу»-восьмерку и отправились на Неглинку…

Однако, прибыв в указанное Попковым место и сориентировавшись, наблюдатели наконец сообразили, почему шеф послал их именно сюда. Вон же, в сотне шагов, знаменитые «Сандуны». Ну конечно, где еще алкашу и ошиваться, как не здесь! Поди, вениками торгует или еще чем-нибудь необходимым для обновления души и тела. Нет, тогда понятное дело! И они сосредоточили свое внимание на входных дверях недавно отреставрированной бани.

На эту коричневую «восьмерку» сразу обратил внимание Володя Демидов, подъехавший к агентству в конце дня. Спросил у вахтера:

– Давно стоит?

– Ты про кого, Демидыч? – бывший муровец, Трофимыч, взятый в «Глорию» по рекомендации Грязнова-старшего, дежурил на входе, когда сотрудники разбегались по заданиям. А обычно функции его сводились к тому, чтобы следить за общим порядком в помещениях агентства, не забывать время от времени поливать пальмы и фикусы, разместившиеся по углам просторного холла, и вежливо открывать входную дверь посетителям. Которых, надо отметить, было совсем немного.

– А вон, про «Ладу», – кивнул за окно, забранное жалюзи, Демидов. – Смотрю, знакомая тачка. Давно тут?

– Ах, ты про эту? Она едва ли не с утра. Может, кого в баню привезла. Стоит, чего ей…

– А наши кто есть?

– Денис Андреич уехал. Борода – у себя, – так между собой называли Макса. – Да вот, Филипп недавно прибыл. Еще Сева Голованов звонил, сказал: малость задерживается.

– Сделай одолжение, Трофимыч, кликни Филю, – попросил Демидов, не отрывая взгляда от «Лады». – Чего-то она мне не нравится.

Пришел Филя, поздоровался.

– Видал? – кивнул на окно Демидов.

– А что, есть проблемы? – Филя тоже посмотрел на машину. – Что в ней необычного?

– Это она за нами бегала, когда мы в Перово катались.

– Хвост?

– Он самый.

– Хочешь проверить?

– Да вот, думаю. А может, не стоит? Стоит себе и пусть стоит.

– Может, наши вчерашние пасут? Давай гляну?

– Только ты поаккуратней, меня-то они уже наверняка видели.

– Бу сделано? – с готовностью согласился Агеев.

Филипп вышел из агентства, но не через парадную дверь, а через служебную – со двора. Затем выбрался проходным же двором в соседний переулок, обогнул несколько домов и появился со стороны Сандуновских бань. Руки в брюки, независимой походочкой пошел навстречу «восьмерке», а когда подошел совсем близко, в изумлении поднял руки, будто обнаружил старых приятелей.

– Здорово, мужики! – в восторге завопил он, изображая неподдельную радость.

После небольшой паузы из-за руля выбрался знакомый Филе вчерашний вежливый «шкаф».

– Ну как ваш Вова, оклемался? И Игорь – тоже? – Филя продемонстрировал свою отменную память на имена и события.

– Нормально, – улыбнулся «шкаф», пожимая протянутую Филей руку. – А ты как? – спросил в свою очередь.

– А че нам? – обрадовался Филя и подмигнул, но не сказал, что, мол, зря ты, парень, силенку-то свою решил продемонстрировать, не надо бы тебе без нужды эдак. И сам, в свою очередь, дружески стиснул пятерню «шкафа», отчего тот не крякнул, нет, но глазками-то сверкнул, не удержался. – В баньку, гляжу? На парок? Так надо бы пораньше, чтоб к первому. А я бы вам ха-ароший веничек сообразил!

– Да не, мы уж попарились, – сказал «шкаф», – вот отдыхаем, поедем сейчас.

– Глядите, ребяты, – хохотнул Филя и, нагнувшись, заглянул в «Ладу» и теперь подмигнул второму, в котором узнал грубого. – Вы только свистните, а я вам сразу веничек! Это дело мы с удовольствием.

– Здесь пашешь? – спросил вежливый, садясь в машину.

– Ага. – Филя так мотнул головой, что можно было подумать, будто он работает сразу во всех конторах, расположенных в соседних домах.

– Ты дряни-то своей не пей, – с улыбкой посоветовал вежливый.

– Не, не скажи! Па-алезная штука! – И Филя, махнув «шкафам» рукой, ушел в тот же переулок, из которого вышел.

«Восьмерка» постояла немного и двинула за ним. Но… когда выехала на перекресток, Фили уже нигде не было. Машина резко сдала назад, однако и тут он не появился. Словно провалился сквозь землю. «Шкафы», видно, посовещались и уехали.

А Филипп вошел в служебную дверь и кивнул Демидычу, внимательно наблюдавшему за происходящим на улице из-за приспущенных жалюзи.

– Они, голубчики! – сказал Филя. – Мои, вчерашние. Не знаю, может, не стоило мне светиться?

– Так они бы все равно вычислили. Ну и как реакция?

– А чего? Сплошное доброжелательство. Дряни, говорят, не пей! Запомнили, значит, мое лекарство. Не, я думаю, воевать нам с ними незачем. Пушки и ксивы вернули им, никого не покурочили. А некоторые моральные издержки – без них никак не обойтись. Если нормальные мужики – поймут.

– Но зачем-то эти твои нормальные мужики за нами раскатывают?

– Ты считаешь, мы им нужны?

– А кто же?

– Адвокат. Вот что я понял из того, что пока известно. Адвокат и та компания, которая его наняла. Отсюда я бы и делал выводы. Ну а вчерашний инцидент, я думаю, мы сами на свою голову накликали. Клиентка вполне могла нас засечь и доложить папаше. Или та тетка постаралась, консьержка ихняя. Не без прокола, конечно, но, с другой стороны, теперь они знают нас, а мы – их. В пределах нормы. А где твой адвокат?

– Я его довез до морга, это в Лефортове, и там оставил. Он обещал позвонить, как освободится.

И в этот момент зазвонил телефон. Демидов снял трубку.

– Это Гордеев, – услышал он. – С кем, простите, говорю?

– Демидов. Слушаю, Юрий Петрович.

– Вы далеко, Володя? Ах, ну да, я совсем уже сбрендил. Такое дело… Ну ладно, при встрече.

– Я сейчас подъеду за вами.

– Отлично. А что Денис, далеко?

– Отъехал по делам. Кажется, в прокуратуру. Но обещал недолго.

– А он часом не у Турецкого?

– Вот этого не знаю. А у вас чего-нибудь не так?

– Ах, да все не так! – громко вздохнул Гордеев. – Ладно, спасибо, я сейчас туда перезвоню, а вы, пожалуйста, подъезжайте. Я жду.

Денис, как невольно угадал Гордеев, сидел в кабинете Турецкого и рассказывал ему о последних событиях. Их набралось уже предостаточно. Тут и история с Машковым, где особенно впечатлял односторонний, правда, телефонный разговор Алены с Татьяной, и угрозы Гордееву, и слежка с дракой, и прочее. Заинтересовало Александра Борисовича и известие о пропаже личного дела бывшей студентки института имени Мориса Тореза Воеводиной. О Мамедове и всем связанным с ним Денис упомянул вскользь. Но Турецкий что-то, видимо, уловив, потребовал подробного рассказа. Пришлось говорить о нападении на Гордеева, об убийстве Марины, его потенциальной клиентки. Словом, как сам увидел уже к концу собственного рассказа Денис, материала набралось более чем достаточно – для размышлений.

Турецкий снял трубку телефона и набрал внутренний номер Меркулова.

– Костя, если у тебя найдется свободная минутка, не мог бы ты принять меня с одним молодым дарованием?

– Это Дениска, что ли? – осведомился Меркулов.

– Он самый, – засмеялся Турецкий.

– Ждите, через десять минут сообщу.

И точно, не прошло и десяти минут, как раздался звонок.

– Заходите. Есть ниша.

– Пошли в нишу, Денис, – сказал Турецкий, поднимаясь.

Клавдия Сергеевна, когда они появились в приемной заместителя генерального, наливала чай в стакан с подстаканником, стоящий на подносе. Турецкий, вдруг превратившись в крадущегося тигра, как-то очень лихо оказался за спиной меркуловской секретарши и, благо в приемной никого больше из посторонних не было, ловко ухватил ее повыше талии. Клавдия вздрогнула, но твердой рукой поставила чайник и лишь после этого кокетливо и совсем без всякого страха, который непременно должен был бы вызвать чрезвычайно хищный вид Александра Борисовича, обернулась к нему. Словно желала продемонстрировать, что она совсем и не против ужасной своей участи быть немедленно употребленной… в пищу, разумеется. И даже слегка потерлась об него.

– Мы тоже хотим, – многозначительно шепнул Турецкий и кивнул на чай.

– И всего-то? – чуть было даже не обиделась обильная своими притягательными формами секретарша, у которой не раз наблюдал Меркулов какое-то особое, неделовое отношение к Турецкому. Но и она, и он молчали, словно партизаны, и Косте оставалось лишь гадать: было или не было.

Ну конечно же было, да еще как! Но именно их несколько фривольные отношения и не давали основания Меркулову утвердиться в своих подозрениях: обычно ведь согрешившие так откровенно себя не ведут, наоборот, стесняются, стараются подчеркнуть некую официальность. Меркулов был человеком еще той, старой закалки, с множеством принципов. Турецкий видел игру мыслей на лице старшего друга, все понимал, но подначивал еще больше. А Клавдия? Да та просто пышно расцветала под пронзительными взглядами Турецкого, приводя своего начальника в полное замешательство.

– Ой! – воскликнула она, увидев за спиной Турецкого улыбающегося во весь рот Дениса. – Ну, Саша, ну разве так можно?

А глаза ее демонстрировали, что не только можно, но даже нужно!

– Ты нам тоже сделай, дорогая, по стаканчику, а?

– Ну идите, идите, он ведь ждет. Специально велел Никонова перенести на вечер.

Никонов был тоже следователем Генпрокуратуры. Ну отменил и отменил, о чем разговор? Значит, Денис важнее.

Костя пригласил садиться. Но когда Клавдия внесла поднос с тремя чаями в подстаканниках, многозначительно и с подозрением посмотрел на гостей.

«Ну да, – тут же подумал Турецкий, – теперь он еще и Дениску станет подозревать! А кто виноват? Ну конечно, Александр Борисыч!»

– Костя, новые данные, – сказал уже серьезно Турецкий, помешивая ложечкой чай. – Кажется, необходима твоя помощь. Давай, Денис, коротко, а после я выскажу свои соображения.

Денис отхлебнул чай и начал рассказывать. Только главное. А когда закончил, чай его остыл, и он выпил весь стакан одним махом.

– Хотелось бы знать, у кого сейчас дело Рогожина? Кто его вел? – Турецкий обернулся к Денису.

– Межрайонная прокуратура Восточного административного округа.

– Ясно, – кивнул Меркулов и нажал клавишу интеркома. – Клавдия Сергеевна, соедините меня с Лесенковым.

Через полминуты запищал сигнал. Меркулов нажал клавишу.

– Константин Дмитриевич, – доложила деловым тоном Клавдия, – Иван Савельевич на связи.

– Здравствуй, Иван Савельевич, – сказал Меркулов. – Послушай-ка, тут у меня, понимаешь, всякие запросы накопились, адвокаты одолевают. Ты не подскажешь, у кого находится дело майора ФСБ Рогожина? Квалифицировалось как суицид.

– Константин Дмитриевич, – с ходу ответил прокурор, даже не задумываясь, – так мы ж его давно уже передали в их контору. Предварительное расследование производил наш Вешняков, он мужик толковый, но… Словом, позвонили мне из городской, сказали, что подъедет гонец из Следственного управления, с Лубянки, привезет соответствующее указание, а дело передать. Я так понял, что и забыть. Может, чего не так, Константин Дмитриевич? Не согласовано? Но у меня виза городского прокурора имеется.

– Нет, все правильно, Иван Савельевич. Я просто уточнить для себя хотел. Сам-то как, здоров?

– Спасибо, Бог пока милует.

– Ну будь…

Меркулов нажал на клавишу, отключился. Посмотрел на одного, другого, отхлебнул совершенно уже остывший чай, снова нажал клавишу и сказал неожиданно сварливым тоном:

– Клавдия Сергеевна, я же просил у вас горячего чая! А что вы принесли?

– Константин Дмитриевич?! – только и смогла выговорить оскорбленная до глубины души секретарша.

Она тут же появилась в кабинете, неся новый стакан, от которого шел пар. Поставила перед Меркуловым, забрала холодный, причем резко, с вызовом, а вот на Турецкого посмотрела ласково:

– А вам, Александр Борисович? Не желаете свеженького? А вы, молодой человек?

И не дожидаясь ответа, вышла. Костя посмотрел ей вслед, хмыкнул.

– Денис, – сказал он занудным тоном провинциального учителишки, – я хотел тебе сказать, что пагубное влияние некоторых… гм, наших знакомых…

– Ну, затянул! – ухмыльнулся Турецкий.

– Вот именно, обрати внимание, что наглость, присущая…

Его нравоучительные речи прервал колокольчик «мобильника» Турецкого. Меркулов недовольно взглянул на него.

– Извини, Костя, – сказал Александр Борисович, вынимая трубку. – Слушаю… – и тут же, прикрыв ладонью микрофон, сказал всем: – Юра Гордеев звонит. Что-то у него не получается. Ты не возражаешь, Костя?

Тот лишь махнул рукой и тихо продолжил выговаривать Денису по поводу наверняка пагубного и даже, возможно, растленного влияния на молодежь таких типов, как Турецкий с Грязновым-старшим. Это был вечный его конек: не дать старшим сбить молодое дарование с пути истинного. На что совершенно явно указала данная ситуация с этим чаем, которая просто не лезет уже ни в какие ворота.

А Турецкий молча слушал. Наконец он сказал:

– Хорошо, Юра, мы скоро будем, – и отключился. – Там у него одни, как он сказал, сплошные неприятности. Что-то не клеится. Так что я думаю, мы сейчас с Денисом махнем в «Глорию», куда и Юра подгребет, а к тебе, Костя, еще одна просьба. Желательно мне перекреститься с нашим другом. Можно сегодня. А меня легко достать по «мобильнику». Тогда мы пошли, или ты еще хочешь почитать молодому дарованию лекцию о нравственности?

– Изыди, сатана, – спокойно и с достоинством ответил Меркулов.

В «Глории» их встретил Филя Агеев. Сказал, что Сева еще не объявлялся, но звонил и сообщил, что малость задерживается. А Демидыч должен уже с минуты на минуту привезти адвоката, своего подопечного.

– Как появятся, сразу все ко мне. И Макса – обязательно, – сказал Денис. – У нас ничего нового?

Филя стал рассказывать о коричневой «восьмерке», что с утра стояла возле Сандунов, а потом, после любезной встречи, укатила. Так вот, Агеева мучил вопрос: не допустил ли он ошибки, обозначившись?

– Плюнь, – отмахнулся Денис, – сейчас это уже без разницы. Они ж всех нас, или почти всех, в лицо знают. Зато и нам известно, кто они. А Сева, – сказал он Турецкому, – сейчас в Измайлове. Раз задерживается, значит, что-то обнаружил.

– А чего он там собирался обнаружить? – спросил Турецкий.

– Так следы же… Свидетелей по Рогожину.

Наконец в начале шестого все собрались.

По установленному порядку прошли в закрытое помещение, где происходили все важные совещания. Расселись за круглым столом.

– Давайте начнем вот с чего, – сказал Денис. – С Александром Борисовичем вы все знакомы. Он сегодня здесь потому, что, как мы можем предположить, именно ему поручит Константин Дмитриевич Меркулов дальнейшее расследование дела Рогожина. Это, Юра, к тому, о чем мы уже с тобой рассуждали. Все, что нам было известно до настоящего момента, я уже изложил в Генеральной прокуратуре. А теперь мы должны вооружить Александра Борисовича всем остальным, что удалось раздобыть сегодня. Ну что, может, с тебя, Юра, и начнем?

– Давай с меня, – вздохнул Гордеев. – Значит, что имею… А имею я на сегодняшний день следующее: соглашение с клиенткой на ведение защиты, довольно скромный аванс и весьма нечеткую картину происшествия. То есть предельно четкой она представляется только официальным лицам – в первую очередь ведомству, в котором трудился покойный. Кроме того, я имею явную заинтересованность службы безопасности господина Аронова в том, чтобы частное расследование указало на возможных убийц. Зачем это нужно – вопрос тонкий и пока окончательно для меня неясный. Далее, имеется неофициальное предупреждение мне не отвлекаться на посторонние дела, к примеру, на того же Мамедова, дополненное попыткой мордобоя. Что еще? Ах, ну да, чуть не забыл о самом главном: имеется горячая заинтересованность некоего круга лиц. Называю их: Осетров, ФСБ, Воеводина, где служит – пока вопрос, Зайцева – то же самое. И наконец, незаинтересованные лица. К ним относятся полковник Караваев, отказавший адвокату в аудиенции, и майор Машков, всячески уклоняющийся от помощи мне. Это то, что имеется. А вот чего нет. Во-первых, нет самого дела, возбужденного межрайонной прокуратурой Восточного округа. Ибо оно, как мне стало сегодня известно, больше двух недель назад по указанию прокурора города Москвы передано в Следственное управление. Я звонил им, был на приеме у замначальника управления, ответ был ну просто потрясающим по своему бесстыдству. Сказали, что дело находится в производстве у следователя Самсонова, который в настоящее время пребывает в служебной командировке, после чего, вероятно, уйдет в кратковременный отпуск, связанный с необходимостью лечения. Со здоровьем у него в последнее время что-то не так, видите ли. Но суть в том, что уголовное дело, по мнению руководства Управления, будет скорее всего прекращено. Причина? Нет оснований сомневаться в выводах баллистико-криминалистической и судебно-медицинской экспертиз. Явный суицид. Когда же я заявил о некоторых частных выводах судмедэксперта, товарищи сделали очень большие глаза и сказали, что ни о чем подобном они даже и не слышали. Точка. Разговор окончен. По поводу же пенсии осиротевшему ребенку мне порекомендовали обратиться в Управление кадров.

– Интересное дело! – заметил Турецкий.

– Погоди, Александр Борисович, еще не все! – усмехнулся Гордеев. – Дальше – интереснее. Прямо оттуда мы махнули вот вместе с Володей, – он кивнул на Демидыча, – в Лефортово. Вербицкий оказался на месте. Я, естественно, сослался на Осетрова, который сообщил мне некоторые факты относительно наркоты там и прочего. Мы прошли в его закуток, он торжественно открыл свой сейф и сделал тоже очень большие глаза. На этот раз искренне! Тетради его в сейфе не оказалось. Нету! И изъята она была не сегодня, а раньше. Из чего я могу сделать вывод, что Осетров, беседуя с Машковым либо с кем-то из его отдела, тем же Караваевым, проговорился о тетради Вербицкого. А те уже поторопились избавиться от ненужной информации. Женя, кстати, говорил мне, что упоминал о тетради. Вербицкий был очень растерян и расстроен. Но факт остается фактом. Старик, естественно, испугался и заявил в свою очередь, что без этой тетради никаких выводов, противоречащих или дополняющих официально подписанный им акт судмедэкспертизы, делать не может да и не будет. Вот такие пирожки, братцы.

– Лихо! – снова отреагировал Турецкий. – А дело Рогожина действительно передано в ФСБ, мы только что проверяли, Денис – свидетель, все именно так. Но вот со следователем – это чрезвычайно интересно. Извините, ребята, а что это за «восьмерка», если не секрет?

– Это уже моя епархия, – хмыкнул Филя Агеев. – Если вы в курсе вчерашних событий в Филях…

– В курсе, – кивнул Турецкий.

– Ну вот, а сегодня Демидыч обратил внимание на эту машину, говорит, она накануне за ним бегала. Ну я вышел, глянул, а там вчерашние мужики – «шкафы», которые приезжали за теми двумя, которых Самоха уделал. Ну мы побазлали маленько, и я оторвался от них. Вот и все.

– Филипп дал мне номер машины, – сказал бородатый Макс, – ну я и залез в файлы ГИБДД. Есть такая машинка, принадлежит частному охранному предприятию «Астор». Так что предположения подтвердились.

– А теперь смотрите! – снова возник Филя. – Этот ароновский «Астор», которым, вероятно, в числе других охранных служб командует наш бывший генерал Попков, ведет наблюдение за нами и как-то там еще страхует Елену Воеводину. Отсюда и все наши стычки. Но пока качественный перевес на нашей стороне.

– В принципе ничего хорошего в этом, конечно, нет, – сказал Денис. – Если по большому счету. И выручит нас в данном случае либо еще большая активность, либо, наоборот, крайняя осторожность. Позже объясню свою мысль. Давай ты, Сева. Что в Измайлове?

Бывший майор спецназа ГРУ Министерства обороны Всеволод Михайлович Голованов обладал умом аналитическим, человеком был неторопливым, во всяком случае, внешне, основательным и последовательным в своих действиях. То есть владел всеми приемами и имел данные настоящего сыщика. Ему чаще всего и поручал Денис Андреевич задания, когда надо было из ничего вычислить нечто.

– Кое-что обнаружить удалось, – сказал он. – Правда, два дня почти впустую ушли.

– Ты давай результат, а не условия задачи, – засмеялся Филя.

– А результат таков, – не обращая внимания на подковырку, продолжил Голованов. – Одного свидетеля удалось найти. Я, вообще-то, поначалу так и подумал: надо смотреть среди собачников либо тех, кто бегать любит. Ради жизни. – Сева улыбнулся и пояснил: – Так говорили, когда мы были молодыми… Ну я поглядел: место там людное. Днем мимо внимания бабок мышь не пробежит. Значит, если этого Рогожина могли доставить домой, то сделали бы такой шаг или совсем рано утром, или поздно вечером, даже ночью. А в такое время, известно, нормальные люди спят.

– А если его вообще не вывозили из квартиры и все проделали прямо там, а потом ушли, оставив перед ломкой? – предложил Демидов. – Ты это исключаешь?

– Понимаешь, Демидыч, – Голованов смешно, почти по-детски, почесал свой вихор на макушке, – если бы было так, как ты говоришь, криминалист нашел бы массу посторонних следов. А он, судя по всему, ничего не нашел, после чего там и произвели шмон. Ну а после этого какие следы! Давай логично думать. Они ведь, когда примчались, я имею в виду оперативно-следственную группу и фээсбэшников, еще не знали о самоубийстве, и версий им, вероятно, хватало. Поэтому и искали тщательно. Но поскольку в конце концов остановились именно на самоубийстве, значит, в руках ничего не было. И смысла что-то скрывать поначалу – тоже никакого. Я полагаю, что такие решения на самом верху у них принимаются.

– Мы согласны, не отвлекайся, Сева, – вмешался Денис.

– Хорошо. Короче говоря, опросил я всех бегунов и собачников в доме. Их оказалось немало. И один дед видел… Вот его фамилия и то, что он мне наговорил. Я записал, а он расписался, что все так. Допрос-то неофициальный. Нате, почерк мой знаете, можете вслух читать.

Голованов протянул тетрадный листок в клеточку, взятый наверняка у свидетеля. И почерк у Севы был нормальный, без фокусов.

Денис стал читать:

– «Я, Истрин Илья Варфоломеевич, проживающий по адресу…» – Так, ну это все понятно… Вот. «Выгуливал Найду… Было час двадцать ночи. Время запомнил потому, что Найда заскулила, а обычно в этот час не просится. Пришлось выйти. Мы делали свои дела в кустах напротив подъезда номер два, поскольку Найда не утерпела. А тут и подъехал он, этот здоровенный автомобиль марки джип. У него на крыше была мигалка, но выключенная. Я подумал, что милиция и будут ругать, что мы под окнами. И сказал Найде „молчать“ и „фу“. Она собака умная, сразу поняла. А из машины вышли двое и стали курить и оглядываться. Потом они из задней дверцы вывели третьего, которого я признал. Это был Вадька Рогожин, Нинкин мужик, который в органах служит. Они, эти двое, взяли его под белы ручки и повели, потащили в подъезд. А он шел, как пьяный. Я подумал, что дружки-приятеля вместе поддавали, а теперь его домой доставили. Мы с Найдой перешли в скверик наш дворовый, где тоже растут кусты, и там еще продолжали выгуливаться. А эти двое скоро вышли, быстро сели в машину и задом, не включая фар, выехали из двора. Записанное с моих слов я подтверждаю. Все верно. Ил. Истрин, пенсионер».

– Там и на другой стороне еще несколько фраз, – сказал Сева, увидев, что Денис положил лист на стол. – Очень важное. Вот. – Он сам прочитал: – «О смерти Вадима я узнал от супруги Настасьи Ивановны. Это было во вторник вечером, когда я вышел с Найдой, а супруга моя сидела на лавочке у подъезда с Марьей Сергеевной, с пятого этажа, и сказала, что сейчас милиция наехала, у Рогожиных беда. Я ходить туда и спрашивать не стал, а после Настасья Ивановна сказала, что он сам застрелился, – это сказал участковый, который всех во дворе опрашивал, не видел ли кто чего. Но я с ним не разговаривал и про то, что Вадима пьяного привезли в воскресенье ночью, не говорил. Ил. Истрин, пенсионер».

– Значит, – сказал Гордеев, – старик Вербицкий стопроцентно прав. У него и тетрадку, вижу теперь, поэтому изъяли. А кто? Тут два варианта: либо свои же, чтоб не раздувать кадило, либо те, кому невыгодно, чтоб о них знали. Те, из джипа с мигалкой. Фамилию свидетеля придется пока убрать и ни в коем случае не светить, потому что иначе дед наверняка попадет под машину. Или упадет с балкона. Эти штучки мы знаем… Вот смотрите, что получается. В пятницу вечером Осетров выпил по рюмочке с Рогожиным, после чего они расстались. Рогожин был без машины, значит, взять его можно где угодно, в любом темном проулке. Его связали – остались следы на руках. Затем вкатили шесть уколов – это продолжалось в течение двух суток, с пятницы по воскресенье, – а затем ночью – пьяного! – привезли домой. А дальше жуткая ломка, страх и так далее. Короче, все именно так, как описал Вербицкий. Это его собственные выводы. В акте же лишь констатация фактов обнаружения следов, никакая экспертиза уже не смогла бы показать наличие в организме покойного наркотических средств. Много времени прошло, их следы так долго не держатся. Это всем известно.

– Но это не официальный документ, – поправил Гордеева Денис. – Это же все Вербицкий, насколько я понимаю, устно изложил Осетрову? А тот уже тебе, так?

– Вот именно. А после пропажи тетрадки Вербицкий вообще отказался что-либо комментировать. «Берите, говорит, акт судмедэкспертизы и думайте себе, что хотите…» И я его понимаю… От покойного уже и пепел развеяли, а свое здоровье дороже, правильно? Но если дойдет до судебного заседания, в чем я совсем не уверен, я думаю, Сигизмунд Тоевич не откажется так уж категорически сказать и свое слово. При крайних обстоятельствах. А вообще лучше его пока не дергать.

– Ну хорошо, – подвел итог Денис. – Остается еще неясным вопрос: кому понадобилось привлечь к факту гибели Рогожина максимум внимания? Вдове? Но это чисто формально. Насколько я понял тебя, Юра, даже финансируют вдову, по сути, посторонние люди, знакомые покойного, причем женщины. Про них далеко не все известно, но мы знаем главное: они так или иначе связаны со службой господина Попкова. То есть с безопасностью Аронова. В конечном счете получается, что именно он и инициирует действия адвоката.

– Ну да, – ухмыльнулся Филя, – и он же нанимает рыночную братву, чтоб та начистила нашему адвокату… хм, это… – Филя жестом показал, что именно.

– А это чтоб он на всякий случай не отвлекался! – объяснил Гордеев. – Нельзя исключить, кстати, что мы, совершенно не желая того, нечаянно вышли на фигуру, которую трогать руками не позволено. И потом, мужики, кто сказал, что попытка мордобоя исходит конкретно от того же Попкова? Может, это перовские никак не могут успокоиться? Вспомните: один хозяин позвонил другому хозяину, тот приказал и так далее. Вот если бы их хорошенько потрясти, этих кавказцев, найти того хозяина, пробежать по цепочке, может, тогда мы на кого-нибудь и вышли бы. А так… Несерьезно.

– Желание клиента будет учтено в дальнейшей работе, – улыбнулся Денис и обратился к Демидычу: – Володя, ты это имей в виду на всякий случай… Александр Борисович, хотите что-нибудь добавить?

– Разве что несколько слов… В общем, официального расследования я пока не веду, а когда поступит указание принять дело к производству, честно говорю, еще не знаю. Поэтому, если хотите, в чисто предположительном ключе… Иной раз подобные дела кажутся похожими на скачки с препятствиями, то есть много движений, каких-то вроде бы посторонних событий, ничего не значащих фактов и так далее. И основной цели при этом что-то не видно. Финиша, так сказать. Это случается нередко, ребята, но я вас не утешаю, и, не дай Бог, не читаю никаких лекций. Юра, во всяком случае, это должен хорошо знать. А на самом деле именно в процессе этой неторопливой фигни идет количественное накопление материала. А дальше – известная диалектика. Количество – в качество. Так вот, когда у меня, к примеру, складывалась такая ситуация, я пытаюсь, не всегда, правда, удачно, резко активизировать события. Форсировать их как бы. Поэтому, не вмешиваясь пока в ваши дела, что бы я все-таки предложил? Тебе, Юра, по-моему, следует взять в оборот этих «девушек». Это же касается и подполковника Осетрова из аналитического управления, поскольку отношения у тебя с ним, мягко выражаясь, более-менее приемлемые. В дело Рогожина вы, полагаю, не воткнетесь, это, видимо, придется делать мне. Надо, конечно, взглянуть на него, а то ведь следователя, как его – Самсонов? – можем и не дождаться.

Открылась дверь, и в комнату заглянула Галочка.

– Денис Андреич, там Константин Дмитриевич просит подойти к телефону Александра Борисовича.

– Ну вот, – сказал Турецкий, поднимаясь, – похоже, и ласточка прилетела.

Он вышел в приемную и взял телефонную трубку.

– Слушаю, Костя.

– Ты там все помнишь?

– Разумеется.

– Код на входе сменился – сто сорок семь. Ждет к девяти.

– Однако, – вернувшись в закрытую комнату, сказал Турецкий, – скачки продолжаются. Ну, ребята, я поехал, а вам желаю, чтоб ночь прошла без происшествий…

Верно говорят: никогда не загадывай наперед. Стоило Александру Борисовичу покинуть «Глорию», как позвонил Самохин. Он был не то что взволнован, но возбужден – это точно. Как охотник, почуявший дичь.

– Ребята, а у нас тут суматоха, – негромко доложил он.

– Что случилось? – спросил Денис, забравший трубку у секретарши. – Помощь нужна?

– Пока не знаю… Примчались на двух машинах. Четверо наверх, а двое, похоже, нас шукают. Я машинку-то отогнал подальше, а эти весь двор, смотрю, прочесывают. Не иначе по мою душу.

– Скажите ему, сейчас прикачу, – заявил Филя. – Пусть без меня ничего не предпринимает.

– А я и так ничего не делаю… – ответил Самоха. – Да, самого же главного не доложил: «тойота» больше не откликается. Видать, нашли и сняли наш «маячок». Думаю, поэтому и суматоха. Небось теперь в квартире шуруют. Это хорошо, что мы не успели еще ничего там поставить…

Глава четырнадцатая ОБОСТРЕНИЕ

Время было еще не позднее, в смысле до полной темноты оставалось вполне достаточно. Турецкий, как обычно, не желал рисковать. Хвоста за собой он так и не засек, но это совсем не значило, что его не было. Поэтому он поступил так, как делал уже не раз в подобных случаях.

Приехав в район Чертанова, где у Генриха Юрьевича находилась конспиративная квартира, Турецкий въехал со стороны Балаклавского проспекта во двор почтового отделения, поставил машину на «охрану» и пошел в отдел доставки, который находился с другой стороны здания. Если бы кто последовал за ним, он бы его несомненно увидел. Далее, перебежав через старую Балаклавку, Александр Борисович углубился во дворы между девятиэтажками, заросшие деревьями и густым кустарником. Таким образом, сделав несколько петель и не углядев за собой наблюдателей, выбрался к нужному дому. Нажал кнопки кода и поднялся на пятый этаж. Звонок был не слышен с площадки. Но дверь отворилась, впустила его и так же бесшумно закрылась за ним. И тотчас вспыхнул свет в прихожей.

Генрих Юрьевич с легкой усмешкой наблюдал за Турецким. Был он в отглаженной, казалось, до хруста белоснежной сорочке без галстука и темных брюках. На ногах домашние тапочки.

– Привет. Проходи. – Он показал рукой на дверь в комнату. – Обувь можешь не снимать. Жарко?

– Отпускает. – Александр снял пиджак и оставил его на вешалке, а свой блокнот с ручкой взял с собой и прошел в гостиную – освещенную одной настольной лампой комнату с опущенными жалюзи. – Водички нет?

– Все есть, чего душа пожелает, – поиграл бровями Генрих, и при этом характерное его чингисхановское лицо, с острыми скулами, расплылось в улыбке. – Если со льдом, то могу предложить и виски.

– Не, пока холодного «боржомчику».

– Хозяин – барин. – И спросил уже с кухни, где зазвенел стеклом: – Как жизнь? Все здоровы?

– Чего и тебе желают.

Генрих принес и поставил на низенький столик высокие стаканы, пару бутылок «боржоми» и пластмассовую миску со льдом.

– Ну давай выкладывай, на чем споткнулись, – засмеялся Чингисхан, садясь напротив и закуривая.

И Александр изложил заместителю начальника Управления собственной безопасности ФСБ все, что знал уже по делу Рогожина.

Генрих слушал, не перебивая и не задавая наводящих вопросов. Можно было подумать, что предмет обсуждения ему предельно ясен и он ждет от рассказчика всего лишь новых мелких деталей. Или действительно был уже основательно информирован, или, как положено людям его положения, умел «держать лицо».

И когда наконец Турецкий закончил, он спросил словно бы невзначай:

– А чего это ваш Юра тянет? Давно б уже «раскачал» этих дамочек.

– Вот и я ему это недавно сказал, – улыбнулся Турецкий.

– Ну ладно, тогда давай по порядку. Первое. Рогожинское дело мы тебе покажем. Пока ты его не заберешь в свое производство окончательно. Его мой генерал поручил своему первому заму, а у меня другие проблемы, но ничего, как-нибудь договоримся, я скажу когда. Второе, Караваев уже один раз отказал Гордееву в аудиенции?

– Было.

– Прекрасно, пусть адвокат больше не настаивает. И даже если тот неожиданно, скажем, сам позовет и так далее, пусть найдет повод уклониться от встречи. Дальше, третье. С попковской службой безопасности пусть «Глория» не задирается, не надо, всегда можно договориться. Это ведь паны дерутся, а пехоте-то за что головы терять? За чьи дивиденды? Верно? Четвертое. Насчет Воеводиной это я узнаю, не проблема. А подруги ее? Они, полагаю, та же пехота господина Аронова. Если поступите по-умному, девушки вас сами выведут на него, на Владимира Яковлевича. На его интересы. И Попков в данной ситуации – тот же исполнитель, повыше просто рангом.

– А ты не думаешь, что он может быть заказчиком убийства Рогожина?

– Скажи мне, дальновидный друг мой, – чуть улыбнулся Генрих, – тебе что, тоже пришло в голову старое литературное выражение, ставшее пословицей: «Мавр сделал свое дело, мавр может удалиться»?

– Ну естественно. Слово произнесенное уже не опасно. А месть?… Нынче как-то с этим понятием не очень… нет. И потом это первое, что приходит в голову. И значит, опасно для заказчика.

– Вот и мне кажется, что в данной ситуации господину Деревицкому был бы абсолютно не выгоден такой прокол. Я не имею в виду просочившуюся в прессу информацию. Я говорю лишь о последствиях – об имитации самоубийства Рогожина. Это именно, ты прав, на поверхности. На кого первого будет тень брошена, а? Ну конечно, все скажут: это дело рук Аркадия Семеновича, точнее, его спецслужбы. Но так дураки поступают, убирая знающего информатора. А умные его в подобных случаях перекупают. За гораздо большую сумму. А Деревицкий – это я могу сказать с уверенностью – очень умный человек. У него много других качеств – отрицательных, мягко говоря, но ума не отнимешь. Да, и вот что еще не менее важно. Я бы исходил из личных качеств отставного генерал-полковника. Это ж бывшая «пятерка». А всякого рода провокации – его хлеб насущный. Добавь к этому старые обиды – ведь в конечном счете с ним обошлись без почтения, из системы попросту выперли. Пусть скажет спасибо, что звания не лишили. Кто ж такое простит? Опять же и народ у него, как говорится, исключительно «спицфический», тоже крепко обиженный. Большинство, хотим мы того или нет, в глубине души мечтает о реванше. Да и у нас в органах таких немало осталось. Не буду тебе называть фамилии, но эти люди есть. И они действуют. И продают информацию направо и налево, платили б только. И контакты остались. Эти вопросы одним махом, к сожалению, не решишь, вот в чем беда, Ну ладно, это, в конце концов, наши внутренние дела… Машину-то где оставил?

– У почты, – ответил Турецкий.

– Очень советую, и ребятам скажи, проверять ежедневно, и без тщательной проверки никаких бесед из машины не вести. Я тут днями посмотрел некоторую технику, которой криминалитет оборудует автомобили, так, скажу честно, позавидовал. «Акула» есть?

– Найдется…

– Пусть постоянно прозванивают, я говорю совершенно серьезно. И ты тоже. Когда возьмешься за это дело. Может, все-таки рюмочку? – Он хитро сощурился.

– Коньяк поди настоящий?

– Ну, Саша! – только и развел руками Генрих. – За кого ж ты меня держишь? Сиди, сейчас принесу.

Он вернулся с кухни с початой бутылкой, двумя пузатыми бокалами и открытой коробкой шоколадных конфет.

В прихожей, когда Турецкий надел пиджак, Генрих, прежде чем выпустить его на лестничную площадку, заметил:

– Между прочим, у Деревицкого, настолько мне известно, на джипе только его личная охрана ездит, «лейбл» своего рода. А у Аронова этих джипов как у дурака махорки. Пусть ребята того деда-собачника попробуют потихоньку еще потрясти и на предмет машины, и на предмет тех, кто привез домой Рогожина. Не уверен, что это может дать что-нибудь конкретное, но чем черт не шутит, а? Ну пока, привет дяде Косте.

Филипп Агеев знал удобное место, где можно поставить машину. Особенно после того, как их «опель» обнаружили попковские ребятишки. Поэтому он остановил свою дежурную «девятку» не въезжая во двор, а сам заглянул туда, увидел у подъезда Алены уже знакомые ему по прошлой ночи джип и черный «мерседес» и понял, что ребятки все еще работают в квартире. И тогда он проехал дальше, свернув за угол, где и должен был находиться «опель» Самохи.

«Опель» был на месте. Не подъезжая к нему, Филя остановился, вышел, огляделся и только тогда отправился к Самохиной машине. Два шага оставалось, но… Филя вздрогнул. То, что он увидел, было противоестественно…

Лобовое и боковые стекла «опеля» были разбиты вдребезги, будто кто-то тут от души куражился. А справа, между машиной и кустарником, как-то странно торчали светлые подошвы кедов.

Филя прыжком вломился в кустарник и увидел лежащего на земле ничком Самоху. Первая мысль: «Убили!» Николай лежал неподвижно. Филя снова огляделся, но ничего не обнаружив поблизости, нагнулся над товарищем, тронул рукой его затылок. Стало мокро. Отдернул руку и приблизил ладонь к глазам: она была в крови. Уж этого объяснять Филиппу не следовало. Немедленно пальцы на шею Самохе. Задержав дыхание, чтоб хоть чуть утишить громкое биение своего сердца, Филя прислушался и наконец почувствовал – жилка у Николая пульсировала. Живой, слава тебе Господи…

Подсунув обе руки под тело длинного Самохи, Филя приподнял товарища и, вытащив из кустов, положил на капот «опеля». Плохо уже видно, а возвращаться к своей машине за фонариком или искать его в бардачке у Самохи он не стал. Выхватил чистый носовой платок, развернул и приложил Николаю к темени. Промокнул – платок сразу стал темным. И вот только теперь Филя изо всех сил матерно выругался. Молча.

Ситуация была скверная. Бегом вернувшись к своей «девятке», Филя открыл заднюю дверцу, распотрошив аптечку, достал оттуда одноразовый шприц с обезболивающим и противошоковым и кинулся обратно к Самохину. После укола через короткое время Николай наконец издал стонущий звук. И тогда Филипп аккуратно перенес его в «девятку» и уложил на заднем сиденье. При свете в салоне сделал тампон и прижал его к ране. Легонько примотал. Закрыл дверцу и наконец достал из кармана мобильник.

Отозвался Голованов. Филя объяснил, что случилось.

– Тебе сколько надо времени, чтоб ты домчался? – спросил у Севы.

– Не более получаса, – отозвался тот.

– Тогда пулей сюда, заберешь Самоху и – в ближайшую клинику. А я посмотрю здесь, что и как. «Девятку» найдешь на Большой Филевской, у поворота к Минской улице. Я дальше на твоей поеду. Бегом, Сева…

Отогнав «девятку» с Самохой подальше, Филя, пользуясь уже достаточной темнотой, возвратился во двор Алены. Прошел бесшумно, как в недавние времена на Северном Кавказе, дворовый сквер и, маскируясь за кустарником, приблизился почти вплотную к черным машинам, стоящим напротив подъезда Алены Воеводиной.

В ее квартире светились все окна. А у джипа, облокотясь на капот, курили двое. Вели между собой неспешный и негромкий разговор. Филипп присел, навострил уши. Вспомнил и Афган, и первую Чеченскую, будто снова попал в свой разведвзвод.

Собеседники обсуждали какую-то женщину. Веркой ее звали. Один, который повыше, все смеялся.

– Тупая бабенка, – скалился он, – а дело знает. Конечно, далеко до этой, – кивнул он в сторону освещенных окон, после чего выстрелил в ту же сторону свой окурок. Вытащил из пачки новую сигарету, а второй, более плотный, чиркнул зажигалкой, дал прикурить.

И Филипп узнал их – Вова и Гарик, как называли их вчера «шкафы». А по документам, которые Филя отвез вместе с оружием в камеру хранения на Курский вокзал, были они Владимиром Михайловичем Короедовым и Игорем Игнатьевичем Шаповаленко.

– Слышь, – сказал длинный, Игорь, – а он там не зажмурится? Ты б сходил, Вован?

– Да пошел он на хер! – сплюнул плотный – Владимир, значит. – Сто раз я этого гаденыша в гробу видал! Сучонок поганый… Пусть падла, Бога благодарит, что живой остался… Ни хера ему не сделается. А ты чего, если беспокоишься, так сам и сходи. Только не подходи близко.

– Да чего те бояться? Ты ж его тем прутом крепко достал. Аж хрустнуло.

– Это я ему грабку починил, чтоб больше не размахивал, сука.

– Не знаю… – вздохнул Игорь. – Только если ты его уделал, сам знаешь, какой хай подымется…

– Ага, – – обозлился Вован, – значит, получается, я один? Ишь ты, какой умный нашелся! А кто его кирпичом достал? Я тоже? Не надо, Гарик, не полощи мне мозги. А если боишься, сам сходи. Я тут подежурю. Чего-то ребята долго там возятся… Проверили, что там и как, и отвалили, поздно ведь.

– А может, они тянут ее? – игриво предположил длинный. – У нее подружки – маков цвет! Один кайф. Мне Леха говорил – он катал за ней несколько раз, – баба такая, что команды не требуется, все само встает. И безотказная. Ну чего ты хочешь, генеральская дочка…

– Да хер с ней! – обозлился вдруг Вован. – Талдычишь, как мудак, одно и то же. Тянут – и пусть их тянут! Дай-ка прут этот на всякий случай. Пойду гляну.

И Вован, взяв металлический штырь, который подал ему из джипа длинный напарник Игорь, помахивая железякой, пошел по дорожке, огибая кустарник, к дальней арке ворот, за которой и стоял раскуроченный «опель». А Игорь залез обратно в джип.

Филя ужом скользнул через кустарник, пересек двор и оказался, естественно, первым у места побоища. «Значит, ты ему руки ломал, засранец? – говорил себе Филя. – Ну посмотрим, сволочь, что ты скажешь, когда я стану это делать тебе…»

Теперь самое важное заключалось в том, чтобы ни в коем случае не приехал раньше времени Сева Голованов, который мог просто все испортить. Сева никогда не был сторонником скорых расправ. Ну да, командир ведь!…

Негромко насвистывая, Вован вышел наконец из-под арки и, так же помахивая металлическим прутом, стал с осторожностью приближаться к раздолбанному автомобилю.

Филипп успел скользнуть за высокий куст и затаился там.

Вован совсем уже приблизился и стал заглядывать за машину, наклонясь над капотом. Но ничего не увидел.

Он негромко выматерился. Шагнул, держа прут наперевес, за машину с другой стороны и даже присвистнул:

– Ну, твою мать, уполз, что ли? Во, блин!…

Но договорить он не успел. Потому что Филя оказался сзади него и мощнейшим ударом вырубил напрочь. Даже без всхлипа.

Потом он шумно выдохнул скопившийся в легких воздух, нагнулся и взял лежащего за брюки на заду и за воротник куртки. Не без усилия приподнял, устроил на собственном колене, подхватил, чтоб удобнее было тащить, и понес к «девятке». Там он положил его на сиденье рядом с собой – будто заснул человек, сам прыгнул за руль и поехал на Большую Филевскую, туда, где с минуты на минуту должен был оказаться Голованов.

Сева уже ждал, припарковавшись у перекрестка.

Филя остановил машину, махнул Голованову рукой. Тот вышел и приблизился.

– Давай иначе, – сказал Филя, – помоги мне перегрузить в твою машину вот этого борова…

– А это еще кто?

– Да так… – Филя махнул рукой, выводя из «девятки». – Ну один из обидчиков Самохи. Достал я его. Он в отключке, ты не бери в голову, командир, – сказал по старой привычке. – Давай мы его перенесем к тебе, и я поеду в сторонку куда-нибудь, поговорю с ним. Душу открою. А Колю ты сразу в какую-нибудь ближайшую. Я ему наш укол сделал и дырку на голове прикрыл. Руки пусть посмотрят, могут быть переломы. Ну, суки! Скажи врачам: упал… Сам знаешь, им подробности не нужны. Или бандиты напали на слабого.

– Тихо, Филипп! – негромко приказал Голованов. – И смотри, ты знаешь, чем рискуешь. Хочешь поговорить – поговори, но без базара.

– Да не трону я его, командир! Нужно мне в говне мараться? Он пару раз в штаны сам наложит, вот тогда я его и отпущу. – И уже самому себе неслышно добавил: – Может быть… Ну ладно, до связи.

Тяжелого Вована быстро перетащили в такую же «девятку» Голованова, и машины сразу разъехались в разные стороны.

Далеко ехать Агеев не собирался. Прямо тут же, неподалеку, в Кунцевском парке, за санаторием, знал он укромное местечко, где можно было и машину поставить, и в небольшом логу, почти рядом с пешеходной дорожкой, спокойно посидеть, побеседовать по душам. Придерживая чужую душу время от времени жесткой хваткой, чтоб сдуру не отлетела. Чужая душа – не своя, понятно? По темноте народу в парке уже не было. А демонстрировать свое лицо этому мерзавцу Филя вовсе не собирался. Да и разговор будет нешумный. Если этот кричать не захочет. Ну а… тут извини, сам окажешься виноват.

Он хорошо видел в темноте, можно сказать, привычно. Поэтому, прибыв на место, выволок борова из машины, стащил в ложок и, сняв с Вована штаны, завел ему руки за спину и привязал сзади к осинке, даже при полном безветрии шелестящей мелкой своей листвой. После этого Филя вернулся к машине, достал из бардачка магнитофон, а из разоренной аптечки другой шприц. Спустившись, посветил себе зажигалкой и всадил иглу Вовану в ляжку. Сел рядом, ожидая реакции.

Наконец он услышал нечто вроде бульканья. Вован, кажется, начал приходить в себя. И первым делом обмочился. Нормальное дело. Первыми же словами его были «где» и «чего». Даже не вопросы, а как бы утверждение. Филипп тоже оживился.

– Очухался? Орать не советую, а то хлебало скотчем заделаю. Слушай меня, говнюк, и отвечай. Ты за что человека убил?

– Пошел ты… – с трудом выдохнул Вован. Ему было очень неудобно сидеть в такой позе.

– Сейчас я тебе буду харакири делать. Глаз вынимать. И уши возьму на память. Понял, Вован?

– Ты кто? – прохрипел тот.

– Вот, логично мыслишь. Говори, кто тебе приказал человека мочить?

– Он сам полез…

– Врешь, Вован. А вот Гарик твой уже сознался. Не понравилось ему, когда прут этот в задницу вставляют. Стал прощения просить. Говорил, что больше никогда не будет. Только ведь врет, верно?

– Развяжи, гад, убью!

– Нет, больше ты никого убивать не будешь, Вован. Не сможешь. Ты теперь, Вован, умолять меня станешь, чтоб я тебя хоть и инвалидом, но живым оставил. А у меня чего-то нет желания отпускать тебя. – И Филя несильным, коротким ударом в голый живот заставил того утробно крякнуть. И если б только. Вован вообще не сдержался… и изо рта его вместе со рвотой полилась грубая матерщина.

– Давай, давай, Вован, – поощрил Филя, – вон уже и обгадился! Не бойся, я штаны с тебя загодя снял, действуй. Что, не хочешь? А придется, Вован, ты в собственном дерьме захлебнешься.

– С… су… сука… – выдавил «шкаф» с трудом.

– Опять ты за свое! Нехороший ты человек, Вован. Не надо бы тебе такому жить дальше. Никакой от тебя пользы, один сплошной вред. Ну ладно, давай начнем…

Филя достал из кармана ножик, раскрыл его, легонько чиркнул по голому животу Вована и спросил:

– Будешь говорить или кончать тебя тут?

– Скажу… А чего надо?

– Другой разговор, – Филя достал магнитофон и включил запись. – Рассказывай, Короедов, кто приказал вам с Шаповаленко замочить мужика из «опеля»? Он вам чего, дорожку перешел?

– Вырубил вчера…

– Одну минуточку, Вован. Он что, разве издевался над вами? Вы к нему сами полезли, кулаками размахались, вот он и ответил, разве не так? Не слышу, Вован.

– Да так… А Данилыч говорит: уволю на хер!

– А за что? Оружие и ксивы вам вернули, верно?

– Ну, вернули. А Данилыч…

– Фамилия как? Не знаю я никакого Данилыча.

– Так Попков, генерал-полковник. Федор Данилыч… Он говорит: если не достанете… ну этого… уволю к… матери.

– Вот прямо так и сказал?

– Ага.

– И мочить приказал?

– Не, только отмудохать… А мы и не мочили. Я пару раз всего и прошелся…

– Металлическим прутом?

– Ну… А это Гарька кирпичом по башке. Но он дышал…

– Значит, проломили человеку голову, перебили руки, раскурочили машину… И думаете, это вам сойдет? Зря думаете. А к Алене чего всем скопом примчались?

Вован задумался. Поворот темы его, видно, никак не устраивал.

– Говори, говори! Только не ори, все равно ночь, никто тебя не услышит, а я сразу заткну хлебало твоим же дерьмом.

– Да «жучка» в машине нашли… Генерал велел всю квартиру обшмонать. Он сказал, что этот длинный, из «опеля», ее хвост и чтоб мы его убрали. Отключили. Велел не церемониться.

– Вы и не стали, да?

– А чего? Война…

– А-а, значит, вы с отставным генералом Попковым в войнушку играете, так?

– А ты сам чего бы делал, когда приказ? – выдавил Вован.

– Я бы прежде всего дураком не был. И сукой. Ты поди всю жизнь в органах прокантовался, а войны живой и не видал? Ни Афгана, ни Чечни, верно?

– Ну верно…

– А парень, которого вы замочили, обе прошел, и в разведбате. И вы его, подонки поганые… Знаешь, что с вами за это надо сделать?

– Обещал же… – прохрипел Вован.

– Точно, обещал не убивать, если расколешься. Я и не буду. Но на лекарства тебе теперь до самой смерти работать…

– Ы-ы-ы? – опять захлюпало у Вована в горле. И он стал изворачиваться, рыча и захлебываясь, переходя на крик.

Филя одним махом залепил ему рот ладонью, а затем куском широкого скотча перетянул рот. И выключил не нужный больше магнитофон.

– Ну, слушай меня в последний раз, погань, – сурово произнес Филипп Агеев – тоже фронтовик, а не тыловая крыса. – Я свое слово держу. А ты, если сумеешь, передай своему подонку-гэбисту, что больше мы ни одного из вас не простим и как с людьми разговаривать не станем. Запомнил? А теперь отдыхай, может, по утрянке тебя кто и подберет.

И Филя, теперь уже не сдерживаясь, врубил Вовану в оттопыренное брюхо. В животе у того странно ухнуло, заурчало, и тут же на Филю хлынула волна сортирной вони. Вован дернулся, изогнулся и поник головой.

– Ничего, – сказал себе Филя, – это не смертельно. Но – больно. Заслужил. А вот пистолетик тебе больше не понадобится.

Он вынул у лежащего из-под мышки «макаров» и положил в собственный карман. Забрал и мобильник. После чего поднялся, развязал Вовану руки, а вот брюки его прихватил с собой.

Позже, проезжая через Крылатский мост, остановился и, увидев, что других машин поблизости нет, сунул пистолет и телефонную трубку в карманы брюк Вована, завязал штанины в узел и швырнул в воду.

– Хватит джентльменства, – буркнул он себе под нос. – Все равно никто не оценит…

И еще он подумал, что сторожить сегодня Алену нет надобности. Там сейчас новая паника: Вован исчез. Пусть ищут.

Демидыч прибыл на Бутырский рынок, когда тот уже закрылся. Собственно, это на воротах висел внушительного вида замок, а многочисленные палатки, окружавшие крытый рынок, «пахали» вовсю.

Оставив машину у кинотеатра «Прага», Демидыч прошел туда, где усталые от безделья кавказские надсмотрщики за русскими бабами курили, гортанно перекликались и пили пиво.

Демидыч подошел к одной такой группе и спросил:

– Алекперова Керима знаете?

Азербайджанцы переглянулись, и один из них спросил:

– А зачем он тебе?

– Давай позови, одна нога здесь, другая – там. Нужен. Быстро!

Пузатый молодой человек с круглым лицом неохотно оторвался от доски и неспешно пошел. Послушался, молодец. Да, в общем, Демидыча трудно было не послушаться. Он говорил спокойно, но с таким нажимом, что клиент слегка скукоживался и предпочитал слушаться, чем наживать на свою шею ненужные неприятности.

Через несколько минут из-за здания рынка показался высокий Керим. Он с сомнением уставился на Демидыча, но близко подходить не стал. И тогда Володя приветливо махнул ему рукой и жестом показал: давай, мол, отойдем на минутку в сторонку. Керим подумал и пошел за ним следом. Но на таком расстоянии, чтоб можно было в любой момент дать деру.

– Да не бойся ты! – дружелюбно засмеялся Демидыч и взмахом руки подозвал Керима. – Два слова всего. Я зла не помню, Керим!

Тот опасливо подошел. Остановились под деревьями напротив хозяйственного магазина.

– Не пугайся, Керим, – повторил Демидыч, – мне не ты, а твой хозяин нужен. Бригадир, да? Стрелку с ним хочу забить, а ты поможешь.

– А мне нужно? – с ехидцей спросил Керим.

– Мне нужно, – поправил Демидыч, – и тебе, Керим, этого вполне достаточно, понял? А теперь слушай меня. Скажешь своему бугру, что у меня с ним базар будет. Спрашиваешь: кто я такой, чтоб ему указывать? Отвечаю: я тот самый Демидыч, который в девяносто шестом Мишку Слона кастрировал. Если кто не слыхал, пусть у солнцевской братвы спросит, те хорошо помнят. И, значит, так, вон моя тачка, видишь «девятку»? Я буду там его ждать. Если его тут нет, садись в машину, подъедем. Волыны у меня нет, базар только по делу. Ну?

– Ладно, схожу… – И Керим ушел.

А Демидыч отправился к своей «девятке».

Двадцать минут спустя к нему подошел рослый и широкоплечий лысеющий мужик в серой куртке и мятых джинсах. Сказал, что его зовут Ислам, и спросил, о чем базар.

– Твои ребята? – Демидыч кивнул на нескольких черноголовых парней, остановившихся неподалеку.

– Мои.

– Ну пусть постоят. Они не помешают. А базар будет такой, Ислам. У меня к тебе претензий нет. Вопрос есть. Ответишь – расстанемся приятелями.

– Ты говоришь так, будто мне это надо…

– Ты ж ведь умный мужик. Зачем тебе лишние неприятности? Скажи, кто велел адвоката достать? Мамедов или генерал?

– Не понимаю, о чем базар.

– Ислам, я повторяю, к тебе ничего нет. Если Мамедов, я сам с ним говорить буду. А вот генерал тебе зачем? «Крышу» держит?

– Послушай, Демидыч… – Ислам говорил по-русски правильно, почти без акцента, видимо, всю жизнь в Москве прожил. – Мои дела – это мои заботы. А ты откуда – мне неизвестно. Езжай, мужик, мы тебя трогать не будем. Побазарили и – пока. Ты меня не видел, я тебя не помню.

– Ну что ж, значит, базара больше не будет, – вздохнул Демидыч. – Теперь запомни, Ислам, завтра с утра здесь будет СОБР. Не ОМОН, нет, тем вы отстегиваете, я знаю. Мы устроим классный шмон, и у каждого из твоих парней обнаружим – это я тебе лично обещаю – по такой дозе, что все они загремят в СИЗО, где я сам буду «колоть» каждого. А уж чего они там наговорят, ох, Ислам, не завидую тебе!

– А почему я должен тебе верить? – подумав, сказал Ислам.

– А у тебя просто другого выхода нет. Я – Демидыч и еще никого не обманывал. И на пушку не брал. Да и не ношу я ее с собой. Нужды не вижу.

– Я знаю, я спросил про тебя… Сказали – такой. Ладно, зачем ссориться, да? Так скажу: генерал передал, чтоб тихо сделали.

– Как фамилия генерала – Попков?

– Слушай, уважаемый, – поморщился Ислам, – ты чего спросил? Я то и ответил. А фамилию иди сам узнавай, если это тебе надо. Мне – не надо. Ты на Петровке спроси про него.

– Отстегиваешь ему?

– Смешной ты человек, Демидыч! Когда ты будешь генералом, я, может быть, тебе отстегивать стану, да?

– А что, Ариф Абдурахманович сильно беспокоится?

– Вот видишь, опять скажу: ты его знаешь – забей стрелку!

– Ладно, послушаюсь твоего совета.

– Извини, уважаемый, мы так не договаривались! – засмеялся Ислам. – Зачем на меня бочку катишь?

– Да разве ж это бочка, Ислам? – поддержал смех Демидыч. – Это так себе, кастрюлька малая. А бочка – не дай тебе Бог. Или твой Аллах. На, держи. – И он протянул руку.

Ислам пожал, даже сдавить попробовал, но куда там! Демидыч лишь подмигнул ему, демонстрируя свое «железо», и сказал:

– Ничего клешня. Молодец.

– Ты про СОБР говорил… – напомнил Ислам.

– Ладно, договорились, пока беру свои слова назад. Но учти, парень, когда возьмем этого генерала – в МВД, говоришь? – сразу рви когти. Он вас всех тут же и заложит. А мы церемониться не станем.

– Вы сперва возьмите! – ухмыльнулся Ислам. – Не дотянетесь, высоко сидит.

– Значит, придется ему больно падать. А мы не задержимся. Пока.

Демидыч сел за руль и взглянул в зеркальце. Ислам продолжал стоять, задумчиво глядя ему вслед.

«Выходит, не совсем в десятку? – думал Демидыч, уезжая. – На Петровке, говорит… А ведь там Вячеслав Иванович сидит. А кто еще там же? Это кому же начальник угро Перовского ОВД звонил-то про Мамедова? Кто у него по инстанции? Какой милицейский генерал? Есть ведь такой! В Главном управлении уголовного розыска. И не один. Но все же не могут быть суками. А вот один – вполне может…»

Пришедший наконец в себя Коля Самохин, переведенный из операционной в реанимацию – не по необходимости, а скорее по обычаю, сумел вспомнить последовательность событий на Филях и рассказал с большим трудом проникшему в его палату Голованову об обстоятельствах происшествия.

Может, в первый раз в жизни так лопухнулся Николай. Узнав из разговоров попковских охранников причину аврала, он спокойно удалился в свой «опель» и завел машину, чтобы отъехать от греха подальше, а потом вернуться на наблюдательный пункт у подъезда.

Вероятно, от того, что работал двигатель, Самохин и не услышал, как к машине приблизились двое. Он и моргнуть не успел, как в лицо ему ударила острая крошка от лобового стекла. И чем они ударили, он так и не понял – будто кувалдой. Ну да, нехилые мужички! От неожиданности он растерялся всего на миг, но именно этого краткого мига хватило, чтоб распахнулась дверца и его буквально выдернули из-за руля. А в следующее мгновение острая боль вспыхнула поочередно в обеих руках – ну будто их разрубили. А следом – удар по голове, погасивший сознание. Немного же ощущать себя он начал уже в машине, когда стало возвращаться это самое сознание и вместе с ним снова возникла режущая боль.

Голованов привез Самохина в 72-ю больницу, самую ближнюю, на Оршанской улице, в десятке минут езды от места происшествия, Колю помыли, почистили, зашили. Рана на голове оказалась приличной, да еще сотрясение мозга. А вот руки были целы, хотя гематомы являли собой зрелище совершенно неприличное для человека Самохиной квалификации. Ну да что поделаешь, и на старуху бывает проруха. Болей теперь себе вволю, пей соки и больше спи. Диагноз, разумеется, неутешительный для Николая Самохина, но… в конце концов все образуется.

Сева оставил товарища уснувшим: Самохе сделали успокоительный укол. И уехал на фирму. Туда же обещал подгрести и Филя.

Вся команда собралась близко к полуночи.

Второе совещание за вечер – это уже слишком. Но противник активно пошел на обострение. Значит, где-то его задели слишком больно. Попали в одну из наиболее чувствительных точек. А вот какую – это и предстояло обсудить.

Хорошая информация к размышлению обнаружилась и для Вячеслава Ивановича Грязнова – намек Ислама был довольно прозрачен. И он наверняка не отсылал Демидыча куда подальше: СОБР, по мнению бригадира с Бутырского рынка, был много опаснее, не исключено, достаточно мифической поддержки даже и высокого чина из ГУВД, который скорее кормится, чем прикрывает. А потом, ведь разве что полному дураку непонятно: если чиновник, сидящий в высоком кресле, связан с братвой, это совсем не означает, что в один прекрасный день он ее всю не заложит ради собственного спасения. Что ему важнее? Свое кресло. А братва может оказаться и другой. Даже более послушной.

Денис хотел проинформировать Гордеева, но его мобильник был отключен: «Абонент находится вне…» – по-английски и по-русски объяснила операторша. Оставалось ждать.

И сотрудники «Глории», оставив дежурного, разъехались по домам. Но перед разъездом не отказали себе в удовольствии вслух поиздеваться над «Астором» и его нерадивым топтуном Вованом, которому теперь уже ни от какого начальства не приходилось ждать снисхождения. К утру он, конечно, очнется – без оружия и порток, с вонючей задницей. И еще – без связи. Вот и пусть добирается до своего генерала, рассказывает, как и отчего пострадал. На причину упирает, слезу давит, засранец… Только с этой минуты он ни у кого не вызовет ни малейшей жалости. Таких ни чужие, ни свои не уважают. И поделом ему…

Но почему же все-таки отключил свою трубку Гордеев?

Глава пятнадцатая ОПАСНЫЙ РАСКЛАД

Юрий Петрович тоже решил проявить нынче вечером активность. Вооружившись у Дениса портативным магнитофоном, он, чтобы действовать наверняка, то есть не дать клиентке опомниться, подъехал на Арбат, в Калошин переулок, и, остановившись напротив подъезда Танечки Зайцевой, набрал ее телефонный номер.

Она откликнулась после небольшой паузы. И голос, каким она сказала «алло», был сонно-раздраженным, даже отчасти свирепым.

– Это я, ваш верный поклонник, Танечка, – сказал Гордеев.

– Что-то не узнаю, – довольно резко ответила она. – Кто, назовитесь!

– Гордеев Юрий Петрович, к вашим услугам. Я, часом, не разбудил? И от дел государственных не оторвал? Слава Богу! А я подумал, что сейчас не так уж поздно, чтобы нанести красивой даме визит. Если она, конечно, не будет категорически против.

– А-а… – протянула она, и нельзя было понять – нужен ей этот его звонок или пошел он к черту. – Что случилось, Юрочка? – сменила все-таки гнев на милость. – Так загорелось?

Да, реакция прозрачная. О чем она еще может подумать, когда звонит мужчина, да еще в десятом часу вечера?

– Я вообще-то не рассчитывал застать вас дома. Думал, вы, как обычно, где-нибудь тусуетесь. В той же «Метелице», что ли. И позвонил наудачу. Честно говоря, набегался сегодня, притомился и хотел попросту, извините за выражение, потрепаться с вами. Без всяких целей. Мне приятно вас видеть, Танечка, вот я и… рискнул. Зря, да?

– Ну почему так уж сразу и зря? – Похоже, она окончательно проснулась, если на данный момент у нее не было других, более важных дел. А что это за дела, даже и спрашивать не надо. Отчего у женщины может быть неожиданно охрипший голос? Со сна, верно, а еще? От перебора эмоций, от перенапряжения, от нахлынувшей страсти… Да мало еще от чего! – Я, вообще говоря, гостей не ждала. И не готовилась. А твой звонок такой неожиданный, что я, право, не знаю… Да, кстати, мы, кажется, на «ты», не забыл?

– Ну как я могу забыть?! Однако твой голос, Танечка… как бы это половчей выразиться, ввел меня в смущение. Я подумал – ты не одна. Оттого и сердишься.

– Ничего я не сержусь, – уже совсем нормальным голосом ответила она. – Ну ладно, что с тобой поделаешь? Раз уж разбудил, приезжай. Попробую сделать вечеринку приятной. – И громко зевнула.

– А мне ехать нет необходимости, Танечка, – засмеялся Гордеев. – Я у тебя под окнами стою. И даже наблюдаю профиль твоей головки на оконной шторе.

– Не ври! – засмеялась и она. – Я с тобой из коридора разговариваю. Тень он увидел, ишь ты! Жулик ты мелкий, господин адвокат! Ну поднимайся, я открываю.

– Тань, одно слово. А что, если не я к тебе, а ты – ко мне, а? У меня есть причина, честное слово. И хорошая.

– Эва! Надо обмозговать… Да и не одета я.

– А вот это как раз совсем лишнее – одежда там какая-то! Она сразу располагает к серьезным беседам, салонным «позвольте вас» или «звыняйте, дамочка». Тебе это надо?

– Ха-ха! – серьезно сказала она. – Вопрос с вами ясен. Жди, я сейчас выйду. У тебя хоть выпить чего есть?

– Исключительно для тебя. Я – человек простой, крестьянский сын, водочку уважаю. Под луковицу с солью и черный хлебушек. Так что не беспокойся. Да ведь и купим что-нибудь по дороге, ага?

– Ох, хитер мужик! Ну до чего ж хитер! И опасен! Бегу.

Через минуту она уже втискивалась в старый «жигуленок» Гордеева. Уселась, огляделась и засмеялась:

– Целый век не ездила в таком экипаже!

– Ну да, – сделал вид, что обиделся, Юрий Петрович, – вы ж все больше на «мерседесах» да «линкольнах». Я и говорю, куда тут нам с мужицким-то рылом?

– Ничего, и такое подойдет! – и потянулась к нему с поцелуем.

Процесс встречи затягивался. Татьяна все никак не желала отрываться от губ Гордеева и была совсем не против его рук, которые с достаточно жаркой требовательностью исследовали ее напрягшееся сочное тело.

– Ух ты, – прошептала она наконец, – боюсь, милый, тебе придется сегодня выжать из своего «старичка» последние его силы.

– Ты о ком? – хмыкнул он.

– Я-то про «жигуленок», а вот про кого ты, хулиган? Так что давай-ка не шибко рассуждай, а гони что есть мочи! Не то пожалеешь.

– Мы не подведем, – пообещал Гордеев.

– Запомню. И еще будет одна просьба.

– Выполню любую. И немедленно. Даже в машине.

– У-у! Какой ты славный! Выключи свою мобилу, если у тебя таковая с собой.

– Всегда с собой, а в чем дело? Не хочешь, чтобы нас прервали в самый ответственный момент? Танюшка, а ведь у нас с тобой не было ничего такого, что могло бы вот так взять и кинуть в объятия друг другу.

– Это как посмотреть… Я все ждала, когда ты позвонишь. А ты наверняка в это время думал об Алене. Разве не так?

– Да при чем здесь она? Просто она ну как бы одна из тех людей, кто поручил мне дело Рогожина. Не больше. Но мобильник-то при чем?

– Я скажу. Ее папашка – серьезный человек. Неважно, кто он такой. Так вот он говорил как-то Алене, что по включенному мобильнику может достать любого человека. А при острой нужде даже прослушать, о чем тот треплется у себя дома. Не по телефону, а просто так. С приятелем, с бабой, понимаешь?

– Во до чего техника дошла! – восхитился Гордеев. – Нет слов!

Он тут же достал трубку и отключил ее.

– Другое дело, – успокоенно произнесла Татьяна. – Теперь я хоть отчасти могу быть спокойна…

– Достают?

Она внимательно посмотрела на него, но не ответила, а положила его ладонь, сжимавшую ее коленку, на рычаг переключения скоростей.

– Вот так будет лучше. Поехали, милый. Успеем еще наговориться. Ты ведь этого хотел?

– Танечка! – воскликнул Гордеев. – Я, кажется, не просто влюблен в тебя, но еще и глубоко уважаю. Ты – умница, моя дорогая.

– Хотелось бы верить… – Она вздохнула. – В кои-то веки один человек понял.

По пути на Башиловку Юрий Петрович заскочил в магазин у Белорусского вокзала и накупил по мелочи всякой вкусноты, а также взял пару бутылок «Шампани» – для Татьяны. То же, о чем он говорил раньше, то есть водяру с луковицей, черняшку и соль, он дома имел.

Таня прошлась по квартире, оглядела все, попросила – уж заодно – выдернуть и домашний телефон из розетки и сказала, что здесь ей, во всяком случае, нравится. Настоящее холостяцкое стойло. Даже свежим сеном припахивает. Но это – так, в шутку. Однако и с намеком. Мол, не хвастай раньше времени. Короче, было заметно, что она приехала не на час или два, а серьезно, до утра. А если повезет, то и до полудня. Когда встают из постели все уважающие себя дамы…

И поэтому она не торопилась. Накрыли стол возле тахты, на которой обычно спал Гордеев, зажгли парочку оказавшихся на кухонной полке свечей, обычных, белых стеариновых, купленных в хозяйственном магазине, словом, создали некое подобие уюта, после чего приступили к трапезе.

Татьяна клевала помаленьку – того, другого, пригубливала шампанское, а Юрий ел в охотку, был действительно голоден. И она с улыбкой наблюдала за ним. Потом он унес на кухню, в раковину, лишнее, притащил из другой комнаты диванные подушки, чтоб под бока засовывать, полулежа беседовать. Татьяна пошла в ванную и скоро вернулась, облаченная в купальный, длинный для нее халат Юрия, спросила, правильно ли она сделала. Он в восторге развел руками. Она уселась с ногами на тахте, привалилась к Гордееву боком, подвигалась, устраиваясь, как кошка. Он обнял ее и подал ей бокал с шампанским.

В темных глазах ее, устремленных на Юрия, блеснули огоньки свечей. Она усмехнулась и, глядя на свечку, сказала:

– Ну, слушай…

– Сейчас сигарету возьму, – сказал Юрий, встал, подошел к своему кейсу, достал нераспечатанную пачку сигарет, зажигалку, а заодно нажал на кнопку записи. Магнитофон неслышно заработал.

…Жили– были три девчонки. Одна, как известно, на Арбате, в Калошином переулке, другая -в Хлебном переулке, рядом с бывшей улицей революционера Воровского, а третья – в известном генеральском доме на углу улицы Горького и Садовой-Триумфальной. А учились девочки в одной школе, известной тогда на всю Москву углубленным преподаванием иностранных языков, главным образом французского. Эта престижная школа находилась в самом центре Арбата, в Спасопесковском переулке, рядом с красивейшей церковкой Спаса-на-Песках, в которой в годы их учения, то есть в семидесятых, размещалась одна из студий «Мультфильма», снимавшая кукольные мультяшки.

Как обычно притягиваются всякие противоположности, так и девочки тянулись друг к дружке, будучи внешне да, в общем, и характерами совершенно разными. Томная и изящная красавица Ирина, пухленькая и вся такая сдобная Татьяна и широкоскулая, капризная обаяшка Алена, с вечной своей косой, создавали своеобразное трио. И объединяла их разве что повышенная эмоциональность. Кстати говоря, сыгравшая с ними впоследствии далеко не лучшую шутку. Вот уж и хорошо за тридцать бывшим девочкам, вроде и обеспечены неплохо по нынешним временам, а все ни семьи, ни особой привязанности… Зато житейского опыта – хоть отбавляй!

Пока были живы Танины родители, собирались у нее. Подрастая, перекочевали к Ирке, а больше к ее матери – актрисе театра имени Пушкина, женщине незамужней и обожающей разнообразные веселые компании. А когда учеба стала подходить к концу, все трое уже постоянно собирались на Садовой-Триумфальной, в огромной генеральской квартире Алениного отчима Федора Даниловича. Он был очень заботлив, а покровительство симпатичного взрослого мужчины, да к тому же обладающего большой властью и, естественно, возможностями, всегда привлекает неопытное девичье сердечко.

Федор Данилович был непрост! Он, если чего обещал, выполнял обязательно. Сказал, что примут их всех троих в институт Мориса Тореза – и ведь приняли. «Учите иностранные языки, девчонки, – часто повторял он, – в этом ваше будущее. Вам за их знание будут огромные деньги платить…» Как в воду глядел. Еще будучи студентками, девушки имели довольно приличные деньги, подрабатывая переводчицами, как правило, с иностранцами. Федор Данилович устраивал. Помогал. Даже премии время от времени выплачивал. За что? Да за то, что девочки ничего не пропускали мимо ушей. Такая жизнь.

Девушки быстро взрослели, наливались соком, вызывая восхищенные взгляды окружающих. Федор Данилович постоянно проявлял о них отеческую заботу, теперь уже далеко не бескорыстную. И первой жертвой его обаяния стала, естественно, Ирина, превратившаяся, говоря сегодняшним языком, в яркую топ-модель.

Но Ирка – особый случай. Еще в выпускном классе она увлеклась знаменитой, но запретной по тем временам «Кама-сутрой» – древнеиндийской философией любви. Где взяла сей тайный путеводитель по эротике? Да все тот же Федор Данилович поспособствовал, дал почитать. И уже на первых курсах института Ирина прослыла в очень узких кругах большой специалисткой в этой области чувственной любви. Ей уже исполнилось двадцать лет, генералу с обворожительной сединой на висках и телом атлета было сорок семь. И вопрос, что лучше: сорокалетняя супруга или двадцатилетняя любовница, легко решился в пользу последней. Обе подружки знали об этой связи и не видели в ней ничего предосудительного. Ну разве что иногда между собой звали Ирку не по имени, а по ее интересу – Камой.

Следующей на тот же путь ступила бывшая «пышечка» а теперь тревожащая душу расцветающими своими прелестями Танечка. Она не обладала изысканной красотой и сексуальными познаниями подруги, зато была естественна и неутомима в ласках, что особенно ценится мужчинами, приближающимися к полувековому возрасту. Так и на нее пролился щедрый дождь благодарности начинавшего стареть генерала.

Последней из дружной троицы прижала его к своей волнующей груди Алена, приемная дочь, и, как уже известно, не испытала разочарования, а скорее наоборот: папуля-то оказался действительно отменным самцом.

Но если бы жизнь ограничивалась исключительно приключениями подобного рода, пожалуй, и говорить не о чем – ничто не ново под луной. Однако не таков оказался генерал, чтоб ограничиться телесным наслаждением. Как-то все получилось исподволь, незаметно, даже, может быть, слишком буднично. Но однажды, задумавшись над тем, что происходит с ними, они вдруг обнаружили, что уже давно не живут самостоятельной жизнью, но постоянно вынуждены выполнять желания и поручения Федора Даниловича. И то, что раньше делалось ими ради собственного удовольствия, теперь превращалось в принудительную обязанность.

Завлечь и раскрутить нужного человека. Устроить ему такое, что и в самом ярком эротическом сне не привидится. Но главное – все под видеозапись. Это что – шантаж? Нет, простое предупреждение. Хочешь продолжения – изволь соответствовать. Тебе ведь должна нравиться порнуха, в которой ты исполняешь ведущую роль? Пока любуешься один. Но можно продемонстрировать и более широкому кругу весьма заинтересованных зрителей. Или – услуга за услугу…

Каково это – сознавать, что вся ты, до мельчайших мелочей и подробностей, с каким-то садистским сладострастием запечатлена на пленке? И можешь быть «продемонстрирована» во всей своей раскованной наготе, если вдруг надоест или скажешь: устала… Ты уже теперь не должна уставать. Как и не сумеешь никогда забыть о том, что всю тебя постоянно пожирают воспаленными глазами какие-то ублюдки, воображающие, будто они «защищают Родину»!… Вот оно – проклятие юности, обеспеченное добрым и щедрым папулей.

Ну, Каме теперь-то в общем… на все с высокого забора. Она где-то подсела на «колеса». Нет, до тяжелой наркоты, слава Богу, дело еще не дошло, но девка постепенно тонет. И выплывать не желает. С «колесами» ей, видите ли, кайф полнее. Татьяне просто все давно уже осточертело, но – кругом повязана и выхода не видно, разве что самый простой, на который не всякий решится. Алена? Эта все больше и заметнее озлобляется, что ли. Мечется. Но она всегда была самой решительной из троих, девка-авантюристка. Иной раз кажется, что ей и человека убить – как сплюнуть через левое плечо.

Пока все шло вроде нормально, ну случались эксцессы, не крупные. Можно сказать, терпимые. А вот смерть Вадима – и не надо говорить, что здесь самоубийство, – подействовала плохо. Таня ведь знала, что Алена крепко держала его на крючке. Который, кстати, сама Татьяна и закинула Вадиму по указанию папули. Значит, что же? Высосали из мужика то, что требовалось, и продали? А теперь Алена принялась за Женьку Осетрова, тоже какой-то интерес у генерала к нему имеется. И чем все закончится – нетрудно догадаться…

Вот оттого и болит душа, да так, что порой просто жить неохота.

Закончила Татьяна свою печальную повесть, и Юрий подумал, что никакой лжи здесь нет. Как нет и желания в чем-то оправдаться, переложить неприятный груз со своих плеч на кого-то другого. Просто такая вот горькая исповедь. Но почему для нее выбран именно он? Или больше некому?

Она словно почувствовала смысл не заданного им вопроса.

– Думаешь – почему? – И Юрий даже вздрогнул: он же уверен был, что не задал этого вопроса вслух! – Скажу, Юрочка, наивный ты человек, хоть вроде и должен разбираться в людях. Я тебе все это рассказала ради одной твоей фразы. Ой, Господи, – вздохнула она, – да из-за нее одной я бы все отдала…

– Ты о чем?

– Вот видишь, уже и забыл… А ведь сказал, что уважаешь меня. Соврал, значит?

– Ну как тебе не стыдно! – возмутился Гордеев, но в глубине души понял, что она конечно же права: для красного словца сказано. Любовь, уважение! Да какие, к черту, чувства?! Красивая баба, сама лезет в койку, ничего пока не требует взамен – чего тебе еще требуется, молодой и красивый? Нет, видишь ли, тебе надо все дело так обставить, чтоб искренностью своей голову ей заморочить. А на самом-то деле тебе понадобилось именно то, о чем она рассказала, но с такой скрытой болью, что будь ты поумнее да посердечнее… Эх, да о чем рассуждать…

Терпеть не мог Юрий Петрович даже тайно испытывать чувство собственной вины. Но ведь ее и не было, подумалось вдруг. Есть некая игра, в которой участвуют положительные и отрицательные персонажи. Есть условия игры, которые предстояло еще разгадать. Но разгадка, как оказалось, очень близка. И не все отрицательные персонажи выглядели таковыми, потому что в жизни не бывает двух чистых красок – черной и белой, но каждая из них есть результат смешения всех цветов солнечного спектра. Вот и думай, кто из них какой на самом деле. Думай, адвокат…

Он встал, прошелся по комнате, а когда Таня вышла в ванную, выключил магнитофон и убрал свой кейс подальше.

Юрий испытывал сейчас к Татьяне странные чувства. И хорошую, добрую жалость, и некоторое недоверие, и желание прижать к себе покрепче, приласкать-приголубить, пытаясь вдохнуть в нее частичку радости, и… как ни странно, острое любопытство клиента к загадочной еще шлюхе. Впрочем, какая загадка? Вот сейчас она вернется, и у нее под халатом уже не окажется никакой одежды, знала – куда и зачем едет. А эти все эмоциональные нюансы, они иногда придают сексу определенную психологическую остроту.

Гордеев угадал. Но в одном ошибся. Татьяна оказалась гораздо восхитительнее, чем ему представлялось…

И все его сомнения враз улетучились…

И наступившее в конце концов утро застало их в таком изощренно разобранном виде, перед которым прокисли бы самые упоительные фантазии художника-эротомана…

Утром они почувствовали себя так, будто только что родились. Вероятно, не всегда страсть изнуряет, случается, что и хорошо подзаряжает организм, придает ему новые силы. Все, наверное, от того, как смотреть на эту самую страсть, с какой точки зрения.

Татьяна смеялась, стоя под душем, и что-то напевала – веселое, незамысловатое, вроде «мы едем, едем, едем в далекие края…»

Гордеев, слушая пение, перемежаемое плеском воды, улыбался и варил в турке кофе. И возвращался памятью к вчерашнему рассказу Татьяны. Оставалось немало невыясненных вопросов. Но он сейчас чувствовал себя вполне уверенно и не постеснялся бы задать их. А чтобы все было, как говорится, тип-топ, принес из комнаты денисов магнитофон, устроил на верхней полке посудного шкафчика и включил.

Нет, вопросы не будут в тягость, да он и не собирался иметь Татьяну в виду в качестве свидетеля. Ему требовалось понять самому. И в этой не совсем еще ясной картине оставались как минимум две неразгаданные фигуры: Осетров и Машков. Само собой, и полковник Караваев, не совсем, мягко выражаясь, тактично отказавший Гордееву в аудиенции. Но эта фигура – в последнюю очередь. А вот о Жене и Олеге она вчера так ничего или почти ничего не рассказала.

Свежая и пряно пахнущая Татьяна сидела на кухне, прихлебывала «душистый кофий» и с невозмутимым выражением на лице рассказывала такое, от чего Гордееву впору было прийти в полное изумление.

Начать с того, что Алена, оказывается, работает в банке, представляющем основу финансового могущества – кого бы ты думал, Юрий Петрович? – да самого Аркадия Семеновича Деревицкого! При том, что папуля возглавляет систему безопасности кровного врага господина Деревицкого – господина Аронова.

– Но как же ей это удалось?!

– Эта особая история, Юрочка, – небрежно отмахнулась Таня, – деталей не знаю, но денег это, кажется, стоило баснословных. Сам ведь знаешь, где нельзя с помощью больших денег, там можно с помощью очень больших. Закон нашей действительности… Но тайна сия велика есть…

А что касается мужчин, то они появлялись в женской компании в такой последовательности: Алена познакомилась с Машковым, тот немного погужевался, но в основном на Арбате, в Таниной квартире, его Кама очень скоро приручила. К себе она его таскать не могла: там мама-пенсионерка, значит, все происходило, можно сказать, на глазах подруг. Затем по просьбе все той же Алены Олег как-то затащил в «Метелицу» Вадима Рогожина. Этот мужик приглянулся Татьяне – скромный, спокойный, семейный, что особенно устраивало. Кого устраивало? Так и двух мнений нет – конечно, Алену. Она верховодит. От нее и гонорар поступает… Ну а Вадим незадолго до своей гибели привел Женю Осетрова. Тот с ходу запал на Алену, но та его как бы «выдерживает», ждет, когда он созреет окончательно. И небезуспешно. А что ей от него конкретно требуется – это ее проблемы. Их среди подруг обсуждать не принято.

Интересно получается, размышлял Гордеев, слушая Татьяну, это совсем не вертеп, где клубятся и разбиваются страсти, а прямо шпионский центр какой-то!

Пока развеселая жизнь не приносила огорчений, она, естественно, не вызывала у Тани протеста. Оно бы так шло и дальше, но неожиданная и странная смерть Рогожина будто сразу что-то существенное надломило в ее душе. Таня увидела, что все вокруг зыбко, что даже ее собственная жизнь ей самой не подконтрольна, наконец, получается так, что она и в будущем уже не может ни на что рассчитывать. Несколько неприятных объяснений с Аленой ее в этом убедили. Алена командовала. Она не терпела возражений. Она, видимо, считает всерьез, что держит подруг в руках и диктует им свои условия. А они для нее – исполнительницы. С тем переспать, этого послать подальше, постоянно быть в форме – и буквально все под контролем видеокамеры. Вон, Ирка – Кама неутомимая – уже с катушек катится, а ей, лучшей и верной подруге, и трава не расти… Поднимайся, охмуряй, доводи до полной кондиции!

Зачем понадобился Юрий во всей этой истории со смертью Рогожина? А черт его знает…

Тане было известно – Алена либо случайно проговорилась, либо совсем и неслучайно, – что накануне своей гибели Вадим сорвал большой куш, что-то порядка полусотни тысяч в баксах. За что? Это известно одной Алене. Или ее папуле. Но во время обысков в его, Вадима, квартире и на даче никаких таких денег обнаружено не было. Может, ограбили? Или нарочно пустили такую дезу? Ну, человека ведь при желании всегда легко опорочить. Особенно покойника. Горшок с пеплом возражать не может…

Как– то отрешенно сказала об этом Татьяна. И нахмурилась. Исчезло радостное утреннее настроение, растворилась вместе с сигаретным дымом обаятельная улыбка…

– Знаешь что, Юрочка, – сказала она вдруг с непонятной решимостью, – давай оставим этот разговор? Я тебе и без того рассказала гораздо больше, чем, видимо, следовало. И ты все-таки не забывай, что эта моя информация – мой же и крест. Не в переносном, а в самом что ни на есть прямом смысле, понимаешь? Ты ничем не рисуешь, а я – всем.

– Зачем же ты мне рассказала?

– Ты же хотел… Возможно, ты первый человек за последние годы, к которому я, сама не знаю почему, вдруг почувствовала доверие…Ну как, скажем, к любимому мужу… если это тебя не шокирует. Или как к первому в жизни любовнику, когда кажется, что он останется с тобой навсегда… Поймешь ли?…

– Прости, Тань.

– Смешной ты, – грустно улыбнулась она. – И хороший. Вот поэтому…

– Да-а… – все, что мог вымолвить Гордеев, – Ну и расклад получается… ай-я-яй!

– Нехороший? – посочувствовала Таня.

– Хуже. Опасный. Ты придумаешь, где сегодня ночевала?

– А зачем нужно придумывать? Ты – человек холостой, я – тоже не замужем, А расколоть меня, мой милый, даже Алениному папуле не под силу. Пробовал, – произнесла вдруг с тихой яростью, – но я сказала ему «нет» и ушла. Он долго переживал, однако успокоился. И сам больше не жмет. Через Алену пробует. Пусть. Только ты не думай, что я до такой степени порочная.

– Даже в голову не приходило.

– Верю… Ох и дура я баба!…

С утра Елена Георгиевна Воеводина, облаченная в строгий деловой костюм, который, вопреки своему прямому назначению, вовсе не скрывал, а, напротив, вызывающе подчеркивал ее восхитительные зрелые формы, сидела за своим столом в коммерческом отделе «Дельта-банка» и ожидала вызова шефа.

А шеф ее, президент банка Арнольд Константинович Жегис, рослый мужчина с внешностью стандартного братана, то есть с бритой наголо головой и суточной небритостью на пухлых щеках, при впечатляющих размеров перстне с бриллиантом на среднем пальце правой руки и толстенной «голдой» на бычьей шее, без пиджака, висевшего рядом на стуле, вел неторопливую беседу с Олегом Машковым. Третьим в роскошно обставленном кабинете – под какой-нибудь эрмитажный будуар – присутствовал хозяин, Аркадий Семенович Деревицкий. Но Машков не видел его: тот был скрыт плотной портьерой, отгораживающей помещение для отдыха. Открытая дверь позволяла Деревицкому слышать все дословно.

Речь шла о внеплановой аудиторской проверке «Дельта-банка», которую в глубокой тайне готовила Федеральная налоговая служба вместе с ФСБ, предполагая начать в течение двух ближайших дней. По данным, которыми располагала Федеральная служба безопасности и, в частности, Департамент экономической безопасности, отмашку ФНС дал сам президент. Что можно расценить и как наезд его администрации за ту оплеуху, которую недавно разнесли «независимые» пресса и телевидение, принадлежащие медиахолдингу Владимира Аронова. Данная информация была по сути не только абсолютно закрытой даже для большинства своих же сотрудников ФСБ, но и чрезвычайно опасной для Деревицкого. Он рассчитывал на то, что шум, поднятый Ароновым, стал затихать, оказалось все далеко не так: кампания только набирала обороты. Учитывая исключительную срочность информации, Машков и решился на такой шаг: сам с раннего утра прибыл в банковский офис. В конце концов он всегда мог бы оправдать свой визит служебной необходимостью. Ведь приходится постоянно проверять и перепроверять сообщения собственных источников. И способы проверок бывают разными – от тайных до явных.

Извинившись перед фээсбэшником, Жегис тяжко поднялся из своего полуимператорского кресла и зашел за портьеру. Взглянул на Деревицкого, отрешенно смотревшего в окно. Тот почувствовал на себе взгляд Арнольда, обернулся и серьезно кивнул. Жегис ответил тем же.

Вернувшись в кабинет, он отодвинул ящик стола и достал оттуда длинный белый конверт из плотной бумаги. Протянул Машкову.

– Олег Николаевич, – сказал он, – здесь нет адреса отправителя и не указан адресат. – Он улыбнулся: – Но дружеская взаимопомощь достойна всяческих наград. Я благодарю вас и просто хочу напомнить, что нас по-прежнему очень интересуют оперативные разработки ваших коллег, касающиеся авиакомпании «Норд». Было бы чрезвычайно полезным ваше присутствие в группе, возглавляемой генералом Васнецовым. Вам, вероятно, последуют предложения, отказываться не следует. Еще раз дружеское спасибо. До скорой встречи.

Арнольд Константинович поднялся, пожал Машкову руку и проводил до двери. Прежде чем открыть ее перед гостем, напомнил:

– Я дал указание, охранник – прямо по коридору – проводит вас к служебному выходу. Не стоит лишний раз демонстрировать наше знакомство, верно? Дадите ему ключи, он подгонит вашу машину.

– Разумеется, – улыбнулся Машков.

Он сунул наконец длинный конверт во внутренний карман пиджака и приветливо кивнул.

Вернувшись к столу, Жегис нажал клавишу селектора и, услышав Аленино «Я на месте, Арнольд Константинович», коротко бросил:

– Ну, иди, – снял со спинки стула пиджак и надел его.

А в дверь его кабинета, сопровождаемые секретаршей, уже входили, с любопытством озираясь, двое пожилых мужчин, одетых в строгие костюмы. Эти французские бизнесмены являлись посредниками между Деревицким и французской авиакомпанией, желающей передать «Норду» в лизинг свои «каравеллы».

Немедленно появившаяся официантка в пикантной мини-юбочке принялась шустро выставлять легкие напитки на большой круглый стол в углу кабинета.

Из– за портьеры вышел Деревицкий, готовый начать деловую беседу с партнерами, и оглянулся в поисках обещанной переводчицы. Аркадий Семенович довольно сносно владел английским, а вот французского, как говорится, не дал Бог. Разговаривать же с французами на английском он считал неприличным для себя.

– Ну где же она? – спросил он уже недовольно.

– Сию минуту, здесь! – стал оправдываться Жегис. – Уже идет. Не понимаю, что ее задерживает!…

Он, даже если бы очень захотел, ни за что не смог бы догадаться, что могло вдруг остановить спешащую к шефу переводчицу.

Захватив папку с документами, с которыми Алена знакомилась для того, чтобы, переводя вопросы и ответы переговорщиков, быть полностью в материале, она быстро выскочила в коридор и… едва не грохнулась в обморок.

Нет, конечно, она не была нервической дамочкой и никакой обморок ее бы не свалил, но хватило бы и минуты растерянности, чтобы случилось поистине непоправимое.

По инерции выбежав на середину коридора, Алена подняла глаза и увидела в его конце двоих мужчин, которых секретарша президента банка приглашала пройти в открытую дверь кабинета шефа. А между ними и Аленой, повернув голову в сторону французов, стоял Олег Машков… Алена мгновенно узнала его.

Первая мысль – полный провал! О том, что она работает здесь, не должен был знать никто. Но он-то, он что здесь делает?!

Вот сейчас он обернется и увидит ее…

И тут же спасение! Рядом, прямо перед носом – женский туалет! Прикрыв лицо папкой и склонив голову, Алена шмыгнула в него. Привалилась к двери и глубоко задышала, стараясь унять нервную дрожь во всем теле.

Наконец она решилась и, чуть приоткрыв дверь, выглянула в коридор. Машкова не было. Тогда она открыла дверь пошире и осторожно высунула голову. И едва не юркнула обратно. Но удержалась, хотя и приготовилась к любой неожиданности.

Машков прошел дальше, к выходу на лестничную площадку, но опять остановился и правой рукой шарил во внутреннем кармане пиджака. И вдруг он воровато оглянулся – Алена немедленно убрала голову, а через мгновение снова высунулась – и достал из кармана белый конверт. Алена знала, что это такое. В подобных конвертах Жегис обычно раздает премии отличившимся сотрудникам. И Алена тоже получала такие.

И теперь, стоя посреди коридора, Олег Машков, слюнявя пальцы, изображал то, что обычно делают все люди, торопливо пересчитывая деньги.

Так, с этим ясно: гонорар от Жегиса надо уметь заслужить. Значит, Машков заслужил? И немалую сумму – долго считает. Вот тебе и верный кадр! Ай да папуля! Опять, что ли, сел в галошу?…

Неожиданно Алена вспомнила, почему она здесь и где на самом деле должна быть сейчас. А ведь там, в кабинете Жегиса, поди, уже началась буря. Арнольд же и двух слов по-французски не понимает. Разве что «пардон» и «оревуар», да и то с таким прононсом, что хоть ложись и помирай… А эта сволочь продажная, Машков, все считает свои бабки. Считает и не уходит. Не понимает, что вообще этот самый процесс пересчета именно здесь неприличен до омерзения. Он тем не менее стоял, а Алена не могла покинуть туалетную комнату. Если у него такие отношения с Жегисом, то ему ничего не стоит немедленно сообщить, кто такая эта Воеводина на самом деле. И тогда… Что тогда – Алена боялась и думать. Ну, вышвырнут, как грязную кошку, – это еще полбеды. Жегис – из новой породы человекообразных, для него людей, как таковых, нет, а есть лишь те, кто приносят пользу или же вред. Соответственно, и отношение к ним. Так что тут не только увольнением запахнет, кабы не случилось гораздо худшее. А что может быть еще хуже? Да то и может… что всплывет в какой-нибудь подмосковной речке раздутый и вонючий труп, а потом менты будут долго соображать, кто бы это мог быть…

«Что же делать? Что же делать?» – тяжелым молотом билось в висках.

Молнией сверкнула идея. Спасительная мысль!

Алена скинула роскошную свою туфлю от Готье, схватила ее и сильным ударом о плиту подоконника сломала каблук. Затем надела туфлю и, хромая, подошла к двери.

Вздох облегчения вырвался из ее груди: Машков удалялся по коридору и наконец исчез за дверью.

Хромой фурией вырвалась Алена из туалета и понеслась в кабинет шефа. Ой, что сейчас будет… что будет…

По инерции она вылетела едва ли не на середину кабинета. Закатив в неподдельном ужасе глаза и раскинув руки, словно собираясь взлететь, она набрала полную грудь воздуха и… затараторила со скоростью пулеметной очереди. Она видела двоих немножко растерянных французов, видела и своего побагровевшего от натуги шефа, но – самое неприятное! – чуть в стороне, хмурясь, стоял сам Деревицкий. Собственной персоной. А ведь шеф не сказал, что тот будет присутствовать на переговорах…

По мере того как Алена «палила» из всех видов оружия, лица французов светлели, засветились улыбками, а к концу недлинной Алениной речи прямо-таки заискрились от смеха. Алена сняла с ноги сломанную туфлю и, горестно качая головой, отшвырнула ее в угол комнаты. Куда тотчас полетела и вторая, небрежно откинутая ее ногой. А французы ликовали! Отчего? Почему? И что за идиотский спектакль устроила здесь эта фифа?!

– Ты чего тут творишь? – мрачно спросил Жегис и почему-то оглянулся на Деревицкого. Но тот, не обратив внимания на его растерянный взгляд, с пристальным вниманием разглядывал Алену, и при этом по узким губам его скользила почти неуловимая усмешка. – Ну чего молчишь, переводи! – повысил голос Жегис.

– Здравствуйте, Аркадий Семенович, – Алена повернулась к Деревицкому и дальше продолжала говорить только с ним: – Я сказала, что в самый ответственный момент со мной случилась беда. Вот, неслась по коридору как на крыльях, споткнулась и сломала каблук. Хорошо ногу не сломала. Они, как вы видели, проявили сочувствие к «обезножевшей» даме. Французы – всегда любезные люди. И тогда я поблагодарила их за понимание моих сугубо личных проблем и предположила… позволила себе предположить, что, если бы у нас в настоящий момент уже были французские крылья, беды бы со мной наверняка не случилось. Они засмеялись. А господин Поль Жиро сказал, что этот аргумент, скорее всего, и окажется решающим на наших переговорах. Если у них до последней минуты еще имелись некие сомнения по поводу совместного контракта, то теперь они полностью отпали.

Французы, как заметила Алена, внимательно слушали ее перевод, и она могла бы поклясться, что они понимают русскую речь, может, плохо, но понимают. По глазам Деревицкого увидела также, что и он это заметил. А вот Жегис пытался вникнуть в ту белиберду, которую она несла, и, похоже, очень сердился. Ждал только реакции своего хозяина. Ни для кого же не секрет, кто истинный хозяин «Дельта-банка».

Выслушав быстрый монолог Алены, Деревицкий улыбнулся и трижды хлопнул в ладоши – так аплодируют императоры. Французы подхватили. И короткая волна аплодисментов стала наградой находчивой переводчице.

«Умница», – прочитала Алена непроизнесенное вслух слово по губам Деревицкого. Сказал же он негромко, но достаточно четко:

– Улыбнись, Арик. И скажи спасибо. Вот так надо работать…

– Господа, – склонил голову Жегис, а Алена немедленно стала переводить, причем синхронно, демонстрируя высший класс, – прощу вас пройти в комнату для переговоров. У нас все готово, документы ждут вашего внимания. И еще позвольте вам представить Аркадия Семеновича Деревицкого, человека, умом и стараниями которого готовится к новым стартам известная вам авиационная компания «Норд», обслуживающая практически всю нашу необъятную Сибирь.

Французы дружно кивнули, охотно пожали протянутую им руку и, следуя за Жегисом, перешли из его слишком роскошного и, пожалуй, не располагающего к серьезным беседам кабинета в строго обставленное помещение для важных переговоров. Разместились вокруг большого овального стола с прелестной цветочной икебаной посреди.

Жегис сел, приглашая остальных. Деревицкий же отодвинул стул для Алены и только после этого присел рядом с нею.

Алена, в сущности, впервые смогла разглядеть его так близко. До этого случая ей приходилось видеть могущественного олигарха лишь на расстоянии. И теперь, в отличие от прежних впечатлений, он показался ей достаточно симпатичным мужчиной средних лет, спокойным и вежливым. Он был невысокого роста, худощавый, горбоносый и с пронзительным взглядом темных глаз. На белоснежных манжетах, из которых торчали крепкие, жилистые руки, сверкали крупные камни. Алена подумала, что олигарх несколько старомоден, нынче запонки почему-то не уважают, а жаль – красиво смотрятся.

Она подобрала под стул ноги – не очень приятно чувствовать себя, по сути, босиком, в одних чулках. Но Деревицкий, вероятно, заметив и это ее непроизвольное движение, положил свою ладонь ей на запястье и слегка как бы потрепал, мол, не надо беспокоиться. Все в порядке…

Вопрос был Алене знаком и переводила она легко и даже с некоторым щегольством, что не могли не отметить французы: они чаще смотрели на нее, нежели на своих партнеров по бизнесу, и приветливо улыбались.

Все нестыковки и сомнения были обсуждены и разрешены, к общему удовольствию, в течение получаса. После чего, повинуясь почти неприметному кивку олигарха, президент банка предложил теперь уже коллегам вернуться в его кабинет, чтобы отметить общую удачу бокалом шампанского. Естественно, предложение было немедленно принято с радостью. Однако Алену ожидал еще более приятный сюрприз.

Когда, собрав со стола документы и сложив их в папку, она зашла в кабинет, сам Деревицкий, призвав общее внимание, прямо как фокусник, достал из-за спины лакированную коробку и, открыв ее, с шутливым полупоклоном протянул Алене. В коробке лежали новые туфли, а на крышке красовался широко известный фирменный знак Жан-Поля Готье.

– Прошу, мадам, – сверкнув улыбкой, произнес с легким пафосом Аркадий Семенович, – мне бы не хотелось, чтобы вы это посчитали презентом. Нет-нет, вовсе нет, мы все полагаем… верно, господа? – и Алена, помня службу, все переводила: – Что никто не должен в хорошем деле понести убыток. Я возмещаю, если позволите.

Новые короткие аплодисменты и сияющие улыбки были ответом Деревицкому.

Официантка обнесла всех шампанским. А Деревицкий тем временем, оглядев ножки переводчицы, на которых снова красовались замечательные туфли, с удовлетворением покачал головой и неожиданно спросил:

– Вас удовлетворяет работа, Елена Георгиевна?

– Вообще-то, Аркадий Семенович, я владею пятью языками. Тремя из них в совершенстве. Простите невольное хвастовство. Это и есть моя профессия. Остальное, как говорится, от Бога.

– Он, – подчеркнул Деревицкий, – дал вам немало. Рад случаю познакомиться поближе.

Вот так – бросил и отошел, оставив Алену в легком замешательстве: уж это было известно – Деревицкий просто так ничего не говорит. Но ее продолжала томить неясность с этим проклятым Машковым. Уж не ловушку ли ей здесь устраивают?…

И потому с трудом дождалась окончания больше уже неинтересной церемонии, а когда в сопровождении своего шефа проводила гостей до парадного выхода, то есть до их сверкающего в солнечных лучах, словно сошедшего с витрины автомагазина, синего «ситроена», то первым делом, оставшись одна на дворе, закурила и вынула из кармана миниатюрную телефонную трубку сотовой связи. Набрала номер папули и, услышав его низкое «слушаю», ответила:

– Внимательно слушай. Я только что едва не сгорела. Здесь был Машков. Все. Остальное потом.

И отключила сотовый.

Возвращаясь в офис, она размышляла о том, как все в жизни зыбко и неустойчиво. Огромная удача, которая выпала сегодня на ее долю, едва не обернулась большой бедой. Не догадывалась она, естественно, и о том, о чем говорили между собой Деревицкий с вернувшимся в кабинет Жегисом. А ведь этот разговор был бы ей необычайно интересен…

– Замечательная женщина, – сказал Деревицкий. – Где взял?

Жегис неопределенно пожал плечами.

– Около года работает. Умная, но прежде не замечалось.

– Ты, гляжу, многого не замечаешь, Арик, – хмыкнул Деревицкий. – Я в будущем месяце поеду в Париж. Пожалуй, одолжу ее у тебя.

– Как скажете, Аркадий Семенович. Ваше слово…

– Вот и прекрасно. Ладно, поехал. К вечеру представь все по банку.

Алена встретилась с Деревицким в коридоре. Он быстрым, почти стремительным шагом шел ей навстречу. Резко затормозил – иначе и не скажешь. Деликатно взял ее руку, нагнув голову, слегка прижал свои губы к ее пальцам, отпустил и сказал:

– Еще раз благодарю. Отличная работа. До встречи. Идите, Арнольд ждет вас, – и так же быстро, почти бегом, ушел.

Алена вошла в кабинет шефа. Жегис глядел в окно. Обернулся к ней и какими-то новыми – она была просто уверена в этом – глазами окинул ее от туфель до толстой золотистой косы, переброшенной через плечо на высокую грудь.

– Вот, – он взял со стола длинный белый конверт, точно такой же, какой где-то час с небольшим назад рассматривал Олег Машков, – это вам. Сегодня удачный день. Мы хорошо поработали. Можете быть свободны. Аркадий Семенович просил объявить вам свою личную благодарность. До завтра, – кивнул он и снова с головы до пят окинул ее определенно ревнивым взглядом.

«Эх ты, шкаф, – с иронией подумала Алена, покидая его кабинет, – рассмотрел наконец, что ли? Или хозяин подсказал?…»

Глава шестнадцатая НЕСЧАСТНЫЙ СЛУЧАЙ

Попков с нарастающим нетерпением дожидался возвращения дочери. Сказанное ею о Машкове настораживало, но не более. Мало ли какие могут оказаться у чекиста – Федор Данилович обычно предпочитал оперировать привычными категориями и терминами – причины для посещений отнюдь не закрытых для людей заведений всякого рода! Ну был, и что? А может, лично знакомился с теми, кого завтра придется брать за хобот? Мало ли какая иной раз случается оперативная нужда!

Другое нехорошо. Никому не надо знать, где и с кем работает Алена. Ее ведь проверяли, когда рекомендовали на работу в финансовый центр империи Деревицкого. Но, видит Бог, долгий опыт Попкова помог сделать эту проверку достаточно поверхностной, хотя внешне весьма въедливой и тщательной.

Да, опыта ему действительно не занимать… И фамилия у нее от родного отца, давно почившего в бозе. И в кадрах института дело отсутствует. Да и живет она сама по себе. А мать – одинокая неработающая пенсионерка. При желании все можно сделать, как того требуют обстоятельства. А еще проще развернуть эти самые обстоятельства фасадом к себе, иначе говоря, обернуть их себе на пользу. Так что с этой стороны у Попкова каких-то сомнений не было. Подруги Алены? Ну, в принципе девочки понимают, что можно говорить, а чего не следует.

Так что же ее взволновало? И слова-то какие! «Едва не сгорела!» Нервы, что ли?… А кому нынче легко? Вон, уже и Аронов не терпит. Ждать больше не может, торопит: скорей, скорей! Да, это так, кто опоздал, тот потерял. Много, если не все…

Зная, что сюда, в офис к нему на Земляной вал, Алена никогда и ни за какие коврижки не приедет, а весть у нее горящая, Попков отдал подчиненным необходимые распоряжения, велел искать его в случае форсмажора по мобильнику и отбыл к себе домой на Профсоюзную улицу. А прибыв домой, сказал Регине, чтоб она готовила обед и накрывала также и для Алены, включил телевизор и сел ждать ее.

Дневные новости ничего интересного не сообщали, и он незаметно для себя прикорнул в кресле.

Разбудила Алена. Посмотрел на нее Федор Данилович и даже зажмурился от удовольствия, как сытый котяра: до чего ж хороша, девка! Хотя какая уж девка, это так, по старой памяти. Давно женщина, а все никак не устроится с семьей, все работа проклятая. И жаль, а что поделаешь…

Да и эти ее – тоже неустроенные. Ирина – намекнула как-то Аленка – что-то наркотой стала баловаться. Надо бы ее маленько приструнить, да все времени нет. Ну со второй, с Танечкой, пока, слава Богу, спокойно, да ведь, как говорится, все у нас хорошо до поры. Пока гром не грянет… Вспомнил их отставной генерал, глядя на красавицу Аленку, себя тоже вспомнил, когда был помоложе, да покрепче телесами, и приятная волна разлилась по телу. Однако надо бы и дочь послушать.

– Ну что там у тебя загорелось? – спросил снисходительно.

И опять совсем не поразил генерала сам факт пребывания майора Машкова в офисе банка Деревицкого. Из очень доверенного источника знал Федор Данилович об акции, которую готовят две федеральные службы – безопасность и налоговики. И будет она, эта операция, необычайно чувствительным ударом по главному конкуренту. Знал, но ни с кем пока не делился своей информацией. Даже с собственным хозяином – Владимиром Яковлевичем Ароновым. Зачем загодя? Вот начнется, и тогда не составит особых трудностей частично приписать сию акцию и своей собственной инициативе. Вот, мол, какие мы! Еще не отсырел порох! И кто станет в случае удачи разбираться, с чьей ловкой подачи сокрушили господина Деревицкого? То-то и оно!

Но пока он предавался отчасти честолюбивым соображениям, сказанное Аленой будто огромный таз ледяной воды опрокинуло на его седую и умудренную голову.

Она рассказала и даже показала, как пересчитывал в конверте деньги Машков. Для большей убедительности она вынула из сумочки свой собственный и продемонстрировала.

Ошарашенный Попков машинально взял у нее конверт, открыл и увидел зеленые купюры. С изумлением уставился на дочь. Мол, это что, тот самый конверт, о котором она только что говорила?

– Да нет! – зло воскликнула Алена. – Это мой! Я сегодня получила! Премия за отличную работу – от самого Деревицкого, так я понимаю. А Машкову заплатил Жегис. А за что, это уж ты, папуля, думай. Отдай сюда! – И она резко выхватила у него конверт. Сунула обратно в сумочку. – В общем, предпринимай любые действия, но если он еще раз появится в нашем офисе и увидит меня, считай, дело провалено. По-моему, он информирован больше, чем нужно. Я не знаю, о чем он говорил с Рогожиным, и практически мне неизвестно о его взаимоотношениях с Осетровым. А сегодня, между прочим, при неожиданной моей встрече с Деревицким ко мне был проявлен явный интерес. Но я не могу с уверенностью сказать, в каком плане. И это плохо. Я не должна совершать ошибки.

Долго раздумывал над словами дочери Федор Данилович. Даже от обеда отказался, ушел в свой кабинет и заперся там. Поэтому обедали без него.

Наконец, так ни к чему и не придя, он взял трубку мобильника и набрал нужный номер.

– Полковник Караваев слушает, – ответили Попкову.

– Здравствуй, Александр Петрович, – привычно раскатистым басом пророкотал Попков. – Узнаешь?

– А-а… – протянул тот. – Приветствую. Как здоровье?

– Да не очень.

– Прихворнули, что ль?

– А мне доложили, что ты приболел. Вот и звоню – узнать да посочувствовать. Болеть нынче нехорошо. Не вовремя. Да и когда оно бывает – это «вовремя», верно?

– Согласен. Ну давайте увидимся, да обсудим наши недуги. Так?

– Давай, если найдется свободная минутка. Может, подскочишь? Адресок ведь помнишь, поди?

– Отчего ж не подскочить? Давайте и подскочу. Хоть прямо сегодня, попозже. С делами разберусь и навещу… старого друга.

– Ну спасибо. Тогда до встречи.

– И вы будьте… Скажем так, в пятнадцать тридцать. Пока.

Вроде незначительный разговор, а все, что нужно, сказали друг другу. И все правильно понял Александр Петрович Караваев, свой человек – отставного генерал-полковника Попкова. Узнал, но ни разу не назвал по имени-отчеству. Незначительный дружеский разговор, даже треп. А если кто подслушивал – и на такое способны в конторе, – ну так что?

…Примерно то же самое думал и полковник Караваев. Он-то прекрасно понимал, что без острейшей нужды не станет звонить ему на службу Федор Данилович. А раз такое случилось, да еще о здоровье речь завел, значит, худо дело. Где-то случился прокол. Или произошла серьезная и опасная утечка.

Поэтому полковник и не стал мешкать. Достаточно уверенный в себе, он взял с полки первую попавшуюся ненужную папку на «молнии», сказал секретарше, что отбывает по важному делу, будет звонить и важно прошагал к подъезду. Ввиду, надо полагать, секретности поездки, полковник не стал брать оперативную машину с водителем, а сел в собственную голубую «Ладу» девяносто девятой модели.

Отъезжая со стоянки, привычно огляделся, но ничего не заметив на хвосте, спокойно, уже больше не оборачиваясь, покатил по направлению к Профсоюзной улице.

Он не был особо виноват в своей самоуверенности, скорее сработала привычка: кому нужно следить за ним? Абсурд. И потому не увидел полковник, что вслед за ним устремились серые, почти неприметные из-за своей обыденности, «Жигули».

Машина у полковника была новая, всего-то и прошла три тысячи. Бегала быстро, а полковник любил хорошую скорость. Но и «Жигули» не отставали, и это значило, что движок у машины был не обычный, а форсированный. И никуда полковничья «Лада» убежать не сможет.

По мере продвижения по Москве молодой человек с улитками плеера в ушах и с обычным кейсом на коленях, сидевший рядом с водителем «Жигулей», негромко докладывал в микрофон, вмонтированный в приборную доску машины:

– Прошли Калужскую… Прошли Гагарина… Идем направо, на Профсоюзную… Прошли Нахимовский… Идем налево по Гарибальди… Есть контакт.

Молодой человек увидел, как впереди, у поворота к розово-кирпичному комплексу домов бывшей партийной элиты, показался на асфальтированной дорожке высокий пожилой мужчина в тряпичной серой кепочке на седой шевелюре, скромном спортивном костюме и коричневых кедах.

«Лада» прижалась к бортику, и полковник Караваев вышел из машины. «Вякнул» пультом сигнализатора и пошел навстречу седому. Они подали друг другу руки и отправились по той же дорожке в глубь небольшого скверика.

– Поезжай, – сказал молодой человек водителю «Жигулей», и, когда тот, миновав стоящую у обочины голубую «Ладу», свернул в сторону комплекса домов, достал фотоаппарат и несколько раз щелкнул эту парочку. – А вон там остановись.

«Жигули» проехали еще сотню метров и остановились. Молодой человек вышел из машины и, направляя плоскость крышки кейса, словно тарелку радара, в сторону уходящих седого и полковника, медленно отправился следом.

Чуткий магнитофон в кейсе вел запись, а молодой человек слушал разговор в наушниках…

– Кажется, у нас легкая паника? – в вопросе полковника прозвучала ирония.

– Сегодня твоего майора видели в офисе на Ордынке. Что скажешь?

– Не может быть, Федор Данилович, он с самого утра никуда не отлучался. Мне доложили.

– Значит, совсем плохо твое дело. Кто-то тебе вешает лапшу на уши, а ты не видишь. У меня ошибки быть не может. Был. И более того, получал бабки. Считал, во всяком случае.

– Какие бабки!

– Обыкновенные, зеленые. В большом таком белом конверте.

– Вы серьезно?

– Ну как ты думаешь, стал бы я бить тревогу по пустякам?

– Вот те на-а… Нет, я, конечно, немедленно проверю!

– Как? – Теперь насмешка прозвучала в вопросе Федора Даниловича. – Показать попросишь? И спросишь, за что гонорар?

– Ну… есть достаточно способов…

– Вряд ли ты найдешь у него эти деньги. Мы же, как тебе известно, и у Рогожина ничего не обнаружили. А ведь были. Уж это я тебе говорю ответственно, можешь мне поверить.

– Да с тем совсем другое дело! Кстати, там адвокат наседает. Но я его не подпускаю.

– А вот это зря, Александр Петрович. Я бы на твоем месте, напротив, пригласил его, поговорил по душам, дал наводящие… С той тетрадкой еврейской, мать его, все правильно, ничего лишнего нам не надо, но ведь любой факт можно повернуть и к своей выгоде, верно?

– Оно так, конечно.

– Вот и поверни. Посочувствуй. Вдова опять же… Не нравится она мне, больно стала молчаливая. А ты – расшевели. Ты ж понимаешь, что будет, если я это своим поручу?… Да вот, кстати, еще проблемка из ничего. Шустрая эта «Глория»-то оказалась. Такая прямо шустрая, что хоть ошейник надевай. Ты в курсе?

– Знаю кое-что. С адвокатом работает. Но у них определенно есть «крыша». Причем у нас. А кто – не знаю. Так что ручонками там сильно не помашешь… Вы тоже имейте в веду. На всякий случай. Там же у них целая компания. И Генеральная прокуратура, и МУР, и еще какие-то выходы, не исключаю, что и на нашу «дирекцию». Вот так, Федор Данилович, увы…

– Это нехорошо, нет. Но я б таких мужиков взял к себе. Чисто, сволочи, работают… Ладно, подумаем. А вот ты немедленно делай выводы.

– То есть?

– А вот то самое и есть! – жестко сказал Федор Данилович. – Знаешь, чем может запахнуть в случае, если?… Тут уж не о большой звездочке тебе придется думать! Я понимаю твое положение, Александр Петрович, и сочувствую. Но все, чем могу помочь, сам знаешь… И времени у тебя по сути нет. Он что-нибудь знает?

– О чем? Ах, об этом? Ну что я могу сказать?… К великому сожалению, немцы правы: где знают двое, знает и свинья. Не исключаю!

– Тогда и сомневаться не в чем. Черт возьми!… О, Господи, теперь одна надежда, что вы не опоздаете. Аркадий же хитрющий лис! Ему много времени не надо, чтобы замести все следы! Ты это понимаешь? И этот твой мудак дал ему наводящие, ты чувствуешь? Все – в жопу!

– Ну уж все!… Подчистить концы за каких-то пару дней никто не способен. Хвостики да останутся. А налоговики научились их вытягивать и на пальчик накручивать. Хороший клубочек получается. Но вы сейчас-то не переживайте, я все-таки поговорю с Машковым. Жаль будет, он толковый опер… Посмотрим. Ну что, это все?

– А тебе мало?

– Более чем достаточно. Ладно, тогда я поеду. Не надо, не провожайте. Я ближе к вечеру позвоню… если что.

– Хорошо. Обязательно только. А я уж тебе в крайности так и быть помогу. Тебя не заденет…"

Федор Данилович – видел это молодой человек, присевший в отдалении на лавочке и «углубившийся в книгу», – в сердцах махнул рукой и ушел домой.

Полковник повернул по дорожке обратно, к своей машине, а молодой человек спрятал книгу в кейс и отправился в другую сторону, к своим «Жигулям».

Усевшись в машину, он сказал водителю:

– Меня обратно, а кассету передашь немедленно Третьему. Вместе с катушкой.

Он перемотал пленку в фотоаппарате и вынул катушку. Отдал все водителю.

– Пока за ним? – водитель кивнул на удаляющуюся голубую «Ладу».

– Так нам же по дороге! – хмыкнул молодой человек.

Олег Машков ехал домой в Люблино. Он не торопился, потому что за рулем хорошо думалось. А подумать было о чем.

Тревожил сегодняшний разговор с начальником. Тот посреди дня куда-то укатил, сославшись на важные дела, – так сказала секретарша, когда Олег сунулся было к нему в кабинет. А когда возвратился, позвал к себе и был как-то неприятно сух и официален, что ли. Неожиданно спросил, в курсе ли он того дела, которым занимался Рогожин. Ну конечно в курсе, смешно говорить, но вот как раз именно говорить об этом Олег не мог. Не положено ему быть в курсе. И Вадим тоже ничего ему не говорил. Хотя в принципе какая уж тут тайна среди своих? На всякий случай ответил уклончиво: мол, весьма приблизительно. Знал же, куда собирался лететь Рогожин, догадывался зачем. А чтобы сделать определенный вывод, много информации не требуется. Так, пару раз в разговорах мелькнула фамилия Деревицкого. Да вот и Осетров уже после гибели Вадима намекал, что, возможно, Олегу придется войти в группу, которую возглавляет сам генерал Васнецов. Так сказать, заменить Вадима. Но пока приказа или указания руководства нет, он предпочитал об этом не думать.

Кажется, полковника удовлетворил такой его ответ. Хотя этот сухарь вечно всем недоволен.

Потом вдруг спросил: приходилось ли когда-нибудь Олегу бывать в офисе Деревицкого? На это Машков лишь пожал плечами: откуда же? Ни повода не было, ни нужды. Да ему и вообще неизвестно, где находится офис олигарха. Или нет, кто-то говорил: в районе Ордынки, да? Но бывать там не доводилось ни разу. А что, надо будет поехать туда?

Оказалось, никуда ехать не нужно, просто полковник прикидывает планы дальнейшей работы. Действительно, не могут же остановиться все дела только из-за смерти Рогожина! Кто-то должен их продолжить.

Чего– то хмурился Караваев, поглядывая не на своего сотрудника, как обычно, а в окно. Манера у него такая: время от времени кидать взгляды на собеседника, словно подлавливая его на чем-то. Неприятная, надо сказать, манера. Раздражающая.

И так же сухо подвел итог непонятной беседы:

– Ну ладно, свободен. Иди занимайся. Я попозже тебе кое-что передам. Посмотри, но не уходи, в конце дня еще поговорим.

Олег вернулся к себе в кабинет, сел за стол и стал размышлять: что бы все это значило?

О том, что он сегодня с утра был у Жегиса, не знала ни одна живая душа – в этом Машков был просто уверен. Сто раз проверялся, никого на хвосте не было. Да и сама встреча была обговорена еще вчера, и не отсюда, а, естественно, из телефона-автомата. И в самом здании банка никто Олега не видел, за исключением секьюрити на площадке второго этажа да еще двоих французов. А, вот еще и секретарша Жегиса, которая провожала этих французов к президенту банка! Но она совершенно точно с Олегом незнакома. Тогда почему возник вопрос: бывал ли он в офисе?

И Олег вдруг рассмеялся. Чушь какая! Ну конечно, ведь банк и офис Деревицкого – оба расположены на Ордынке. Только первый – на Большой, а второй – на Малой. Рядом, но не вместе. Значит, тут нет никакого подвоха. И он успокоился.

А вот то, что начальник, кажется, собирается поручить ему продолжить оперативную разработку, начатую Вадимом Рогожиным, это действительно удача. И Жегис об этом предупреждал. И беспокойство, вызванное странным вопросом, улеглось, а в голове стали роиться приятные мысли. Гонорар оказался вполне достойным той информации, которую сегодня утром привез Жегису Олег. Десять тысяч баксов – сумма приличная. Молодец Жегис, не мелочится. С таким и работать одно удовольствие, знаешь хоть, за что стараешься…

И ведь как интересно началось!

Это случилось практически сразу после смерти Вадима. Уже поздно ночью, в первом, что ли, часу, вернувшись из Голутвина и сдав девочку Нине Васильевне, Олег позвонил Караваеву и рассказал, что и как было на даче. Тот велел отдыхать, а с утра – на доклад. И Олег поехал к себе домой.

Но возле подъезда его встретил незнакомый мужик, вежливо поздоровался и попросил уделить ему буквально несколько минут. Место у дома было освещенное, да потом Олег и не сомневался в своих способностях, ежели чего, «успокоит» незнакомца, тем более что тот был один.

Ну отошли в сторонку. Незнакомец показал свое удостоверение. Олег прочитал: «Частное охранное предприятие „Кречет“, Савицкий Игорь Анатольевич». Кому принадлежит «Кречет» – известно. Но особый интерес Олега вызвало то обстоятельство, что именно о людях Деревицкого сегодня шла речь у Караваева, когда в качестве одного из предположений – «Ну кому нужна смерть Рогожина?» – прозвучала и фамилия Деревицкого. Правда, остановились на версии самоубийства, однако появилось и много неясностей. Да хоть с теми же баксами в цветочном горшке. Словом, вот так: поговорили, а он уже тут, как черт из банки, господин Деревицкий! Точнее, его посланник. Вежливый и спокойный.

И вопрос– то у него был по меньшей мере смешной: на кого грешат?

Честный ответ Машкова стоил бы ровно тысячу баксов, которые для большей убедительности протянул ему этот Савицкий. Полагаясь на искренность. Только соображения начальства – и ничего более. Ну и что? И какая тут тайна? К тому же никакой расписки не требуется.

Прощаясь, Савицкий сказал, что вся информация по делу о самоубийстве Рогожина будет также оплачена, и продиктовал свой номер телефона.

Баксы, свалившиеся с неба, были очень приятной неожиданностью. Но гораздо большей неожиданностью для Машкова стало известие о том, что на дело Рогожина приглашен адвокат, у которого, похоже, нет никаких сомнений в том, кто виноват. Нет, уже не в самоубийстве, а в убийстве сотрудника ФСБ. И как этот самый адвокат ни темнил, ни прикидывался простачком, Олег сумел-таки вычислить, что за стараниями Гордеева стоит вовсе не супруга покойного, а другие силы. Одного пока только на мог понять Олег: этим сучкам-то какой оттого прок? И он решил сам разобраться. Времени вот только все не хватало…

Но Машков был уверен, что и эту задачку ему удастся решить.

Олег ехал уже по Люблинской улице. До поворота на Нижние Поля оставалось несколько десятков метров. Слева, освещенная прожекторами, тянулась бетонная ограда новостройки. Неожиданно из проема в ограде показался кузов здоровенного камазовского самосвала, груженного бетонными плитами. Олег притормозил. Это ж надо, идиот-водитель сдавал задом, даже не глядя на машины, едущие по противоположной стороне улицы. Ну так и есть, перегородил и стал как-то странно дергаться взад-вперед. Позади раздались сигналы – нетерпеливые шоферы были недовольны невольной задержкой. Засигналил и Олег. Из кабины самосвала высунулся человек и резко замахал рукой: мол, проезжай давай, не стой!

Олег добавил газу и, заехав правыми колесами на тротуар, стал объезжать препятствие…

Через двадцать минут, когда на месте происшествия собралась милиция и примчалась уже ненужная «скорая», водители ехавших сзади машин давали показания, которые выглядели по меньшей мере фантастическими.

В тот момент, когда красная «шестерка» проезжала почти под кузовом «КамАЗа», этот кузов вдруг сам собой поднялся, и на «Жигули» рухнули бетонные плиты, вмиг превратив машину в груду покореженного металла. Все это случилось так неожиданно, что никто и отреагировать не успел. А когда очухались и кинулись к самосвалу, оказалось, что его водитель исчез. Сбежал, просто пропал.

Место катастрофы оцепили, и сердитый милиционер в куртке со светящимися полосами стал заворачивать все машины, пускать их в объезд вокруг сквера, возле которого и произошло чепэ. Со смертельным исходом…

Утром, читая сводку ночных происшествий, начальник МУРа Вячеслав Иванович Грязнов обратил внимание на этот, ну совершенно идиотский случай. Он задумался и перечитал отчет еще раз. Потом снял телефонную трубку и позвонил племяннику.

– Слышь-ка, Денис, что-то у меня вроде как затор в мозгах образовался. Напомни-ка мне, пожалуйста. Тебе такая фамилия – Машков, ни о чем не говорит?

– Машков? А зовут как?

– Зовут, точнее, звали Олегом Николаевичем.

– Почему – звали? – насторожился Денис.

– А потому, – отрезал Грязнов-старший и уже сам все понял. Точнее, вспомнил, от кого слышал эту фамилию. И рассказал о более чем странном происшествии в Люблино.

– И кто его так… уделал? – спросил Денис.

– Неизвестный водитель самосвала. Который тут же исчез с места происшествия. А вот подлинный водитель – ни сном ни духом. Сидел в каптерке. Есть свидетели. Чем пахнет?

– Хорошо организованным убийством.

– Вот-вот, и я о том же… Ладно, звони.

И Грязнов-старший положил трубку на место. Но тут же вспомнил о своем обещании племяннику и снова поднял ее. Набрал по памяти номер начальника отдела уголовного розыска Перовского ОВД.

– Привет, Василий Егорович, – сказал Грязнов.

– Здравия желаю, товарищ генерал! – бодро откликнулся капитан Новиченко.

– Нужен ты мне. Как у тебя с делами? Все горит или есть пауза?

– Если очень, то я готов.

– Хорошо, подскачи-ка ты ко мне через часок, что ли. По-тихому, без огласки.

– Понял, товарищ генерал…

Разговор с прибывшим капитаном милиции Новиченко был недолгим. Грязнов напомнил ему о Мамедове и спросил, с кем конкретно из руководства советовался капитан по этому вопросу. И как это выглядело?

Новиченко, как человек честный и прямой, ничего скрывать не стал и рассказал, как все было.

Ну конечно, на Мамедова имеется кое-какой матерьялец, но когда с полгода назад его прихватили в числе других и сунули в «обезьянник», прилетел самолично полковник из Главного управления уголовного розыска, потребовал освободить ему кабинет для допроса Мамедова, которого сразу и привели к нему, а спустя полчаса приказал отпустить задержанного. Сказал так: «Я все, мужики, понимаю, я вам сочувствую, но таково указание руководства. Обсуждать не будем, поскольку наверху имеются на этот счет свои серьезные соображения». Так и ушел Мамедов, хитро поглядев на оперов. Съели, мол?

А что, ведь и съели! Видать, крепкая «рука» имелась у этого барыги где-то наверху, в Главном управлении уголовного розыска. Как в таких случаях оправдывает начальство свою заинтересованность в том или ином криминальном авторитете? «А он, – говорит, – на меня работает». Агент он, мол, тайный. Осведомитель. И раскрывать его ну просто никак нельзя. А что наркотой, говорят, балуется, так то «крыша» его истинной деятельности, направленной целиком на оказание помощи правоохранительным органам. И ведь что самое поганое: убедительно говорит…

В общем, понятна была картина Вячеславу Ивановичу. Так же, как и капитану Новиченко, которому все эти начальственные игры были особенно хорошо видны снизу, из его отдела уголовного розыска. Но Грязнов вовсе не собирался подставлять капитана и поэтому, выслушав его, попросил по-товарищески держать язык за зубами, а причину вызова в МУР, ежели кто заинтересуется, продумать самому. Зато вот о тех, кто станет интересоваться, сразу найти возможность сообщить. С тем и уехал обратно, к себе в Перово, капитан Новиченко.

Грязнов же, отпустив его, немного походил по кабинету в раздумье, потом подошел к сейфу и открыл его. Там, за высокой стопкой папок со всевозможными документами, стояли две бутылки коньяка. Хорошего. Потому что, когда здесь появлялся, к примеру, Александр Борисович Турецкий, либо какой-нибудь не менее дорогой сердцу генерала Грязнова гость, он запирал дверь и доставал очередную бутылку. Исключительно в целях поддержания хорошего здоровья. А суррогатами угощать друзей Грязнов не мог себе позволить.

Рассмотрев на свет бутылку, Вячеслав Иванович сунул ее в кожаную сумку, подарок племянника, которую в последнее время стал непременно таскать с собой. Удобно, в карманы мундира ничего совать не надо. Да и сумка уж больно крутая – небольшая, но емкая. Братва этакие обожает.

Затем Вячеслав Иванович взял трубку и набрал номер управления кадров министерства. Отозвался знакомый рокочущий бас заместителя начальника управления генерал-майора внутренней службы Василия Григорьевича Салимонова. Вечный зам! Он иной раз невесело шутит: «Начальство меняется, но ведь кто-то должен и постоянно работать! А то какой же это к хренам порядок?!»

– Привет боевому коню! – провозгласил Грязнов. – Как, Василий Григорьевич, здоровье не мешает?

– А-а! – обрадовался Салимонов. – Кого слышу! Но об чем забота? Кому мешает мое здоровье? А, Грязнов?

– Ну как тебе сказать?… Все мы в обязательном порядке кому-нибудь сильно мешаем, верно? А вот я хотел спросить: шоколадка у тебя, Василий Григорьевич, случаем, не найдется?

– Да ты, никак, на сладкое перешел, Грязнов? Что с тобой, заболел?

– Нет, я к тому, чтобы знать – по дороге купить или уже есть чем занюхать?

– На этот случай, Грязнов, у меня всегда что-нибудь найдется. А для тебя – тем более, сам знаешь. Давай подкатывай…

Полчаса спустя Вячеслав Иванович, помахивая своей крутой сумкой, поднимался в управление кадров Министерства внутренних дел. Салимонов встретил его самолично и провел в свой кабинет. Усадил и уставился вопросительно.

Грязнов никогда и прежде не лукавил перед Василием Григорьевичем. А знакомы они были достаточно, чтобы хорошо изучить характеры друг друга. И поскольку никакие дипломатические хитрости в этом кабинете не проходили, Грязнов сразу, как говорится, взял быка за рога. То есть рассказал кадровику о своих сомнениях относительно некоторых деятелей из руководства ГУУР. И естественно, с выходом на Мамедова.

Салимонов слушал внимательно, а потом не столько спросил, сколько предположил:

– Я так понимаю, что тебе, Грязнов, желательно знать: ежели кто, то почему, так? – Он обожал этакие речевые обороты.

– Ты, как всегда, зришь в самый корень, Василий Григорьевич!

Салимонов засмеялся, загрохотал – ему понравился комплимент.

– Ясно-понятно! – заявил он. – Тогда я тебе, пожалуй, исключительно по старой дружбе так и быть дам почитать, но без записей дальнейшей огласки, парочку дел. Их сейчас поднесут сюда, а ты пока не стесняйся, раскрывай свою портфелочку-то. Ишь ты, какой обзавелся! С такой и к самому нестыдно явиться. – И Салимонов указал большим пальцем себе за спину, в ту сторону, где сидело высшее милицейское начальство.

Пока несли личные дела, старые товарищи успели принять по парочке рюмок, закусив невесть как сохранившимся у хозяина кабинета и напоминавшим камень шоколадным батончиком. Кажется, их уже сто лет никто не выпускает. После чего Грязнов рукой показал, чтоб Василий Григорьевич убрал бутылку в сейф. А тот и не спорил.

– Ага, – удовлетворенно заметил Грязнов, открыв первое «дело». Именно Петраков Сергей Сергеевич его в настоящий момент более всего и интересовал. – А ведь ты угадал, Василий Григорьевич, – сказал Грязнов, погружаясь в чтение.

– Хе! – хмыкнул довольный Салимонов. – Можно думать, будто я не понимаю, что к чему и зачем! Вот потому, Грязнов, – многозначительно добавил он, – все у нас потому что так… Мать их, извини.

Салимонов знал, чьи дела надо показать Грязнову. Оба генерала появились в руководстве МВД сравнительно недавно, и оба – из ФСБ. Что у них там произошло по службе, было не сказано с достаточной прямотой: чекисты не любят публично вскрывать собственные нарывы, но что-то определенно было. Похоже на то, что кто-то наверху попросту спасал «своих человечков». И если это так, то, значит, во-первых, было от чего спасать, а во-вторых, перешли они в МВД, принеся с собой и прошлый груз – скорее всего, неприятный, ибо от приятного никто не отказывается и даже гордится им. А тут гордости не просматривается.

Второе «дело» Грязнов просто небрежно пролистал, а смотреть не стал: этот второй не имел отношения к уголовному розыску. Зато первый, то есть Петраков, до недавнего прошлого занимал кресло заместителя начальника Управления по борьбе с незаконным оборотом наркотиков. То есть сидел опять-таки в Департаменте экономической безопасности. Вот они – все корни и уши. И что интересно, снова очередной заместитель. Так они и кочуют – незаменимые, но и легко заменяемые заместители – из ведомства в ведомство. И не тонут! Так ведь всем известно, что никогда не тонет…

– Ну, – поинтересовался Салимонов, – нашел, чего надо?

– Думаю, да, – кивнул Грязнов.

– Вот и славно. А на меня ссылаться не будем, так, Грязнов?

– А когда я тебя подводил, Василий Григорьевич?

– Это верно. Ну так что? – Он кивнул на сейф.

– А это уж сам.

Грязнов сердечно пожал Салимонову широченную, будто лопата, ладонь и покинул его кабинет.

Теперь Вячеслав Иванович мог себе отчетливо представить, чем вызвана наглость того же Мамедова. И его видимая непотопляемость. Переходя из одной конторы в другую, генерал Петраков не оставлял постоянной заботы о своих «кадрах». А вот в переносном или прямом смысле этого слова, предстояло выяснить.

Грязнов вспомнил. Капитан Новиченко рассказывал, что Мамедова с наркотой прихватили где-то полгода назад. То есть как раз в то время, когда в управление перешел из ФСБ Петраков. И не упустил шанса прикрыть дело Мамедова. Так ведь ничего ж ему тогда и не предъявили, хотя взяли с поличным. И никакой он, скорее всего, не тайный осведомитель того же Петракова, а самый натуральный подельник. Ну это, конечно, уж слишком! Хотя чем черт не шутит?…

Ведь посреди бела дня убрать свидетельницу не всякий решится. А если уж решился, то никакой он тогда не осведомитель, а именно подельник, который ничего в этой ситуации не боится. Знает: его обязательно прикроют.

Другого не знал Мамедов. Что в сумочке убитой им девицы лежит еще одно заявление. Да и первое тоже в столе у капитана Новиченко осталось. До поры до времени, как он заметил…

«Нет, Мамедов, – сердито сказал сам себе Грязнов, – никуда ты от нас не денешься. И никакой Петраков тебя не прикроет… То в Перове, вишь ты, несчастный случай. То теперь в Люблине… Что-то много их становится. Вроде и люди разные действуют, а почерк один – наглый. Вот поэтому положение Юры Гордеева, надо прямо сказать, далеко не завидное. Правда, Денис сумеет помочь ему в какой-то степени размотать это дело. Но ведь лично брать преступников он не может ни при каких условиях. И значит? А то и получается, что придется тебе, Вячеслав Иванович, подключать и свои силы».

Вот на такой мало отдающей оптимизмом ноте и закончил свои размышления начальник МУРа. Чтобы заняться делами.

Глава семнадцатая ПОРА АКТИВНЫХ ДЕЙСТВИЙ

Гордееву позвонил Евгений Осетров и сказал, что хотел бы с ним срочно встретиться. Юрий в свою очередь предложил, чтобы при разговоре присутствовал его товарищ, который помогает ему в его деле, он имел в виду Дениса Грязнова. Осетров не возражал, но хотел бы повидаться в таком месте, где не оказалось бы ни лишних ушей, ни глаз. И самым подходящим в этом смысле ему представлялся собственный дом. Точнее, квартира на Бескудниковском бульваре – это недалеко от кинотеатра «Ереван».

Действительно, было что обсудить. Слишком много разнообразных событий произошло в последние дни. И вообще, все развивалось в каком-то опасном направлении.

Гордеев позвонил Денису, тот заехал за ним на Таганку, и уже вскоре они прикатили в Бескудниково.

Евгений познакомил гостей со своей матерью, после чего она, сославшись на какие-то свои дела, ушла.

– Ну, как говорится, подобьем бабки? – Денис взял на себя инициативу.

Оказалось, что на сегодняшний день имелось не так уж и мало.

Каждый из троих поделился своей информацией, и получилась следующая картина.

Во– первых, определенно выявилась роль Попкова. Гордеев не стал вдаваться в подробности взаимоотношений бывшего генерал-полковника с его падчерицей и ее подругами, но остальные поняли, о чем, в сущности, шла речь. Прояснялась и роль Алены: с одной стороны -она является своеобразным агентом попковской службы, а проще говоря – господина Аронова, в самом олигархическом логове господина Деревицкого. С другой стороны – она же держит в руках своих девочек, которых использует для тех же целей. Впрочем, и сама не отстает от них по части собственной активности.

К этому же можно добавить, что в какой-то степени их жертвами стали Рогожин с Машковым. Естественно, не конкретно их рук, там работали другие. А как работают попковские сотрудники, уже известно. Если с Машковым еще могли возникнуть какие-то вопросы, то уж с Рогожиным дело было ясным. Да Самоха тому живой, слава Богу, свидетель.

Осетров внес свою лепту. Взяв слово с Гордеева и Грязнова, что те не используют его информацию во вред осиротевшей семье Вадима, Евгений рассказал им о письме, черной папке и ее содержимом.

Юрий поначалу расстроился: что, мол, его за дурачка-то держали! Но еще раз прокрутив в голове ситуацию, неохотно, однако вынужден был все-таки согласиться с Женей. Все-то оно так, но теперь и обстоятельства гибели Рогожина получали свое объяснение. Только что же теперь делать с этим объяснением? Озвучивать его – значит называть вещи своими именами, а предательство – предательством. Какой бы ни последовал из него вывод. Дальше молчать и делать вид, что тебе ничего не известно, тоже не выход. Гордеев привык работать честно. А уж какая тут честь, если факт случайно или, напротив, совсем и не случайно вскроется? Нет, оставалось либо немедленно отказаться от дальнейшей защиты, либо сделать вид, что ничего не знаешь. Ни сейчас, ни потом. Ну как врачебная тайна. Как, будь она неладна, клятва Гиппократа…

Если Рогожин, судя по рассказам и Осетрова, и Татьяны, о чем поведал Гордеев, был сильно удручен собственным предательством – давайте называть вещи действительно своими именами! – и явно ожидал неприятностей на свою голову, значит, у него были для этого основания. Какие? Он мог заявить ну хотя бы той же Алене, что выходит из игры. Он мог даже припугнуть ее. А за Аленой вырастает могучая фигура ее отчима, для которого слова «нет» не существует. Вот тут и причина. Опять же и у Деревицкого вряд ли были бы основания отомстить какому-то там майору. Он скорее просто разоблачил бы его, чем напрочь испортил бы биографию. А убивать? Вот на это более всего и способен Попков со своей дебильской командой.

Но это все рассуждения, касающиеся одной стороны проблемы. То есть Попкова. Другими словами, это во-первых. А вот и во-вторых.

Денис получил информацию от дядьки, побывавшего, как он заметил, там, где хранятся многие секреты. И головная боль – также. И по всему выходило, что существует совершенно конкретная связь между службой Федора Попкова, крупным чиновником из аппарата Министерства внутренних дел, и наркодельцами-барыгами. Приказы поступают по довольно замысловатой линии связи, но все они направлены на то, чтобы максимально охранить торговцев наркотиками. Кстати говоря, первые годы службы будущего генерала Петракова проходили в пресловутом 5-м управлении, то есть опять-таки под Федором Даниловичем.

А хорошо выстроенные связи запросто не рвутся, нет. Это уже потом, когда разогнали «пятерку», был переведен в 12-е управление Сергей Сергеевич Петраков, кинули его на борьбу с организованной преступностью. Ну а позже и Департамент экономической безопасности образовался с его управлением по наркотикам. Вот она, его цепочка.

Но по этой цепочке пройти Денису с его «Глорией», в общем, не дано. То есть одно дело проследить, а совсем другое – предпринимать какие-то резкие шаги. Тут никто не позволит. Это уже прерогатива самого Вячеслава Ивановича. Прерогатива его ближайшего друга старшего следователя по особо важным делам Александра Борисовича Турецкого. И то в том случае, если на расследование обстоятельств гибели людей даст свое добро сам Константин Дмитриевич Меркулов. Словом, торопиться в этом вопросе никак нельзя. Но также нельзя и дальше откладывать решительные действия. Парадокс. Вот и поступай, как знаешь…

Так, за разговорами и размышлениями вслух постепенно складывалась тактика дальнейших действий. Первоочередных и второстепенных. Хотя к второстепенным, и то лишь в определенном смысле, можно было бы отнести разве что нелепую гибель под машиной девицы Марины Малаховой. Там пожилая свидетельница наезда не могла утверждать, что это было преднамеренное убийство. Хотя все сводится именно к этому выводу. Да мало ли в Москве сегодня совершается наездов со смертельным исходом!… И машины воруют, и наезжают на прохожих чаще всего случайно, и машины потом в страхе перед содеянным бросают. И даже стараются собственные следы стереть, где это возможно. Народ-то давно уже грамотный пошел, кино смотрит, телевизор, где ему все достаточно профессионально объясняют добрые дяди и тети, активно борющиеся с криминалом. Другое дело, что тут тоже выстроилась определенная причинно-следственная цепочка, которая многое объясняет. Но слов в расследовании недостаточно, нужны железные улики. Причем подтвержденные не только признаниями подозреваемых, но и следственным экспериментом…

Так какие же практические действия следует предпринять в первую очередь?

Денис сказал, что после нападения на Самохина он дал указание своим сотрудникам усилить наблюдение за Еленой Воеводиной. Теперь, зная, что у нее имеется своя охрана, организованная Попковым, вести наблюдение было и проще и сложнее. Проще – потому что знаешь своего врага, играющего с тобой, как выразился Филя Агеев, в непримиримую «войнушку». Сложнее – потому что этих охранников много.

И они невольно будут путаться под ногами. Во всяком случае, уже сегодня с утра специалисты «Глории»под видом мастеров с телефонного узла побывали в квартире Елены Георгиевны. Посмотрели стены и розетки с выключателями. Естественно, обнаружили парочку премиленьких «жучков», которые портить не стали, но по соседству приспособили и свои, более, нужно отметить, совершенные в техническом отношении. С большим радиусом действия. Не те допотопные, которые можно купить на радиорынке где-нибудь в том же Митине.

Ту же операцию теперь уже «телеантенщики» проделали и в квартире в Калошином переулке на Арбате. Пока Юрий Петрович «допрашивал» долго и старательно – ну естественно, а то чем же он еще мог всю ночь заниматься? – Татьяну Илларионовну Зайцеву, эту обаятельную брюнетку с «конским хвостом» и впечатляющими физическими данными, специалисты из «Глории» тайно навестили и ее жилище. Там открытий среди «насекомых» было куда больше. Обнаружили не только «жучков», но даже вполне сносную видеосистему, смонтированную в люстре в большой комнате.

Между прочим, явились «телеантенщики» и в дом господина Попкова. Они показали консьержке официально оформленный заказ одного из жильцов дома на установку у него спутниковой «тарелки»-антенны НТВ-Плюс. Для этого им надо было лезть на крышу дома, а потом спускать кабель к окну квартиры. Не найдя в заявке ничего подозрительного, консьержка выдала мастерам ключ от люка на чердак. Даже сама поднялась с ними, посмотрела, чтоб не было беспорядка. Но это ей скоро надоело, и она спустилась обратно в свой застекленный аквариум у входной двери.

Что там делали на крыше антенщики, она, естественно, не видела. Как совершенно не интересовал ее и один из мастеров, который в альпинистском седле спустился с крыши по стене дома и на одном из окон квартиры Федора Даниловича Попкова, затянутом изнутри зеленой сеткой против комаров, в самом уголке, почти неприметно оставил нечто вроде присоски со стрелы детского арбалета. А затем продолжил свое путешествие по стене вверх.

– Между прочим, – нравоучительно заметил Денис, – и вы это знаете, я тем не менее обязан напомнить вам: все наши действия по установке подслушивающей аппаратуры являются незаконными. Точнее, я бы сказал так: в данном случае сам закон отстает от нашей жизни и технического прогресса. Но не будем заниматься демагогией, все-таки нам, частным детективам, разрешено лишь проводить опросы и наводить справки. Но где б мы тогда были по сравнению с такими же частными спецслужбами типа всех этих «Асторов» и «Кречетов»? Поэтому давайте будем считать, что наша информация, добытая незаконным путем, нигде не будет фигурировать в качестве доказательств вины того или иного субъекта, зато позволит нам в какой-то мере опережать события. И на том, впрочем, спасибо.

– Все незаконно, но все этим занимаются, – сказал Гордеев. – Ты что же, думаешь, та техника, которую вы обнаружили в двух квартирах, поставлена там с санкции судьи или прокурора? Как бы не так!

– Я тоже не думаю, – согласился и Женя, – что это – игрушки нашей конторы. Поэтому давайте уж не стесняться и действовать соответственно. А насчет доказательств? Я полагаю, всегда можно будет что-нибудь придумать… Снимали кино, значит?… Ишь ты!…

Денис заметил, как вроде бы случайно переглянулись Гордеев с Осетровым и отвернулись, будто почувствовали себя не очень ловко. Ну оно понятно, подумал Денис, наверняка там у обоих было нечто такое, что выносить на всеобщее обозрение им совсем не хотелось бы. Вот, кстати, и Рогожин с Машковым в разное время посещали эти квартиры. А заснятые на пленку «любовные игры» с девушками могли стать серьезным фактом для шантажа. Например, тот же Рогожин. Его жене, как известно из информации Осетрова, даже и мысль не приходила в голову о какой-то измене мужа! А ведь было… Это же кто как реагирует!

В общем, подвел итог Денис, дальнейшее наблюдение за тремя квартирами теперь пойдет под двойным контролем: со стороны спецслужбы Попкова и со стороны «Глории». И будет так до тех пор, пока попковская команда не устроит что-нибудь вроде очередного аврала или шмона в этих нашпигованных подслушивающей и подсматривающей техникой квартирах.

И еще одно предложение уже в самом конце обсуждения планов возникло у Дениса. Оно было продиктовано рассказом Жени Осетрова об одной из последних его встреч с Аленой. Это когда она вдруг ни с того ни с сего призналась ему в любви, чем немало, надо сказать, его удивила. Он и заговорил-то об этом только потому, что не поверил тогда ни единому ее слову. Секс – это совсем другое дело. Тут она в самом деле большая мастерица. Но любовь?! Нет, это скорее какая-то новая ловушка. Зачем?

А зачем, к примеру, устраивались подобные спектакли тому же Рогожину? Он ведь сам, кажется, однажды рассказывал Жене? Вот в том-то и дело. И ради чего все эти игры? Чтобы сделать его послушным и, вероятнее всего, заставить работать на себя. Точнее, на Попкова, а в конечном счете – на Аронова. И против Деревицкого. Следовательно, дальней целью было получение некоей важной информации. А если это так, то было бы огромным соблазном впаять девушкам толковую дезу. И такую, чтоб у тех глаза повылазили от изумления. Но это надо еще тщательно продумать. И, возможно, хорошо посоветоваться. Клюнут, значит, все правильно. И мысли потекут в нужном направлении.

Очень заманчивой показалась Евгению эта неожиданная идея. И он сказал, что обязательно посоветуется со своим шефом, с генералом Васнецовым. На незаданный в лоб вопрос: можно ли генералу верить, Женя лишь укоризненно развел руками. Но если это так, то и дезинформация может оказаться действительно чрезвычайно правдоподобной. А ко всему прочему, сразу продемонстрирует, «кто есть ху».

А что, было бы интересно взять известного мастера провокаций на его же «коронке»! Вот и вся цепочка – от источника до адресата – проявится самым лучшим образом.

Закончили обсуждение к общему согласию и взаимопониманию, а затем решили попить чаю. Тем более что и Галина Ивановна уже вернулась и пообещала угостить друзей сына каким-то необыкновенным чаем. С пирожными, которые она только что купила в магазине.

– Хорошая у тебя мать, Женя, – заметил Денис, наблюдая за хлопотами Галины Ивановны.

– Старенькая уже, – вздохнул Осетров. – Седьмой десяток разменяла. А еще недавно носилась, будто угорелая. Была страстной театралкой.

– А сейчас чего же? – удивился Гордеев.

– Чего, чего… – пожал плечами Осетров. – Говорю же, постарела… Да и билеты стали дорогими.

– Кончай трепаться, – шутливо отмахнулся Гордеев. – На коньячишко нам, видите ли, всегда хватает, а матери на билет в театр?… Ладно уж, есть у меня один деятель… Сочтет за честь доставить билет прямо на дом. Вот скоро театральный сезон начнется. Сделаем.

И отметил в своей записной книжке позвонить директору Большого театра, чей семейный конфликт он недавно улаживал.

Меркулов позвонил Турецкому и сказал, что у него есть для Сани кое-что весьма интересное.

– Иду, – живо откликнулся Александр Борисович.

Костя улыбался.

– Тут я с одним нашим другом имел краткую телефонную беседу, – начал он, – и мне было сказано, что по известному тебе вопросу уже принято соответствующее решение. А еще мне только что подвезли от него кое-что. Вот, – Костя протянул запечатанный крафт-конверт желтого цвета. – Я без твоего разрешения, естественно, смотреть не стал, подумал, что, может, ты сам, как человек, которому он адресован, покажешь мне?

Ехидство так и сочилось из Меркулова. Можно подумать, что у Турецкого бывают от него служебные секреты! Нет, если таковые и случаются иной раз, то они именно со службой ничего общего иметь не могут. Так Турецкий и сказал, чем, разумеется, слегка опечалил Костю. Ну да, выходит, все-таки имеются…

– Не переживай, – бодро заявил Александр Борисович. – Сейчас вскроем.

В конверте находился другой – черный, в котором, сложенные пополам, лежали несколько страничек с напечатанным на принтере текстом.

Первая гласила, что начальник Управления службы собственной безопасности генерал-майор ФСБ Самойленко Ю. И. разрешает старшему следователю по особо важным делам и т. д. Турецкому А. Б. ознакомиться с делом номер…, короче, с делом Рогожина. Так, уже хорошо.

Дальше были еще несколько страничек, скрепленных степлером. К страничкам приколота также желтая бумажка, на которой был короткий текст: «Из оперативной записи во время встречи Попкова Ф. Д. и Караваева А. П. 15.09.00, 15-35 – 16-20».

– Костя, я быстренько прочитаю, ладно? И дам тебе.

– Валяй…

Чтение длилось недолго, поскольку текста и было-то всего три странички. Но они прямо-таки потрясли Турецкого.

Еще утром ему позвонил Денис и сказал, что по дядькиным сводкам вчера вечером недалеко от собственного дома был убит – практически раздавлен в собственной машине упавшими на нее бетонными плитами – майор Машков. И что квалифицировано как несчастный случай, хотя все указывает именно на заранее и четко спланированное убийство. И только сказал – на тебе! – лучшего подтверждения не найти… Правда, эти двое мерзавцев пытаются все завуалировать, но когда тебе уже известны некоторые исходные данные, вывод, как говорится, напрашивается сам. И получается, что вовсе не случайно рухнули бетонные плиты на голову Олега Машкова. Служил в ФСБ, работал на Попкова, а в сущности, на Аронова, но гонорары получал от Деревицкого? Веселая картинка!…

Костя прочитал, подумал, возвратил сложенные странички Турецкому и спросил:

– Слушай-ка, насколько я разбираюсь в этих делах… там, – он упер палец в конверт, – есть фраза о каких-то крупных, надо понимать, деньгах у Рогожина. А нам что-нибудь об этом известно?

– Нет, но я надеюсь…

– С какой стати? – поднял брови Меркулов.

– Денис должен подъехать. Он сегодня собирал «малый хурал», на котором неожиданно, как он сказал, выплыли некоторые новые данные о Рогожине. Ну, сам понимаешь, по телефону такие вещи не говорятся. А на эту фразу я тоже обратил внимание. И если все окажется именно так, я не исключаю, что и Машков, и Рогожин завязаны в один клубок… Однако, Костя, позволю высказать предположение, что, поскольку наш друг решил снабдить меня данными материалами, ты уже принял решение?

– Ну хорошо, – сказал Костя таким тоном, будто сперва в чем-то сомневался, а вот теперь наконец решил раскрыть и свою тайну. – Если ты полагаешь, что наш друг проявил личную инициативу, я позволю себе думать несколько иначе. Дело вот в чем, Саня. Вчера вечером я посетил Дмитрия Дмитриевича Коптева. У него выдалась свободная минутка, он позвонил, я и подъехал. Разговор был, говорю честно, сугубо предварительный. Но некоторые вопросы я смог поставить. На какие-то из них мы нашли приемлемые ответы и решения, что-то он оставил у себя для более детальной проработки. Так что я могу сказать с определенной долей уверенности, что инициатива нашего друга продиктована прямым указанием заместителя директора службы. Отсюда сделай вывод.

– Ну а в принципе-то что вы решили? Знакомиться просто так, ни для каких, как говорится, целей, я желания не имею. Но если ты навешиваешь это дело на меня, а их служба готова мне соответствовать, как можно понять вашу вчерашнюю беседу, то я не знакомлюсь, а просто забираю это дело к себе и начинаю пахать по-черному. Имея все наработки от ребят из «Глории», а также то, чего сумел добиться Гордеев. Да, кстати, Костя, тут еще один очень важный вопрос. Мне нужна будет санкция твоего знакомого деятеля из Мосгорсуда на установку прослушивающей техники. Пока, думаю, два объекта – это жилье генерала Попкова и его приемной дочери Елены Воеводиной. Тут же, как видишь, убийствами пахнет! Больше пока не нужно. Ну там обычное слежение, это сам понимаешь. Без этого нам не обойтись. Мне необходимо максимально легализовать наблюдения ребят. А если со мной и в дальнейшем поделится результатами собственной оперативной разработки и наш с тобой друг, буду только признателен. Эта ведь запись, касающаяся в том числе и Машкова, его ж, надо понимать, работа, верно? Значит, все-таки не зря я к нему ездил…

– Да, я думаю, он передал запись потому, что из нее видно: убийство Машкова – практически уголовщина, значит, по нашему профилю.

– Как и Рогожина, чьих бы рук это дело ни было.

– Согласен. Ну так что? Отправляйся к себе, я дам указание, а ты приступай. Принимай к производству. Пиши постановление на прослушивание телефонных переговоров, я вечерком поеду мимо горсуда и загляну к товарищу. Собирай материалы. Да, и вот еще кое-что по Юриному делу…

Пока Александр Борисович занимался необходимой рутиной, к нему приехали Денис с Юрием. Оба – несколько взвинченные. И было отчего.

При Осетрове Гордеев все же не решился демонстрировать магнитофонную запись проведенного накануне вечера и разговора с Татьяной во время завтрака. Это был бы наверняка очень чувствительный и неприятный удар Жене под дых. Тем более, что о Татьяне он как раз говорил только хорошее, наверняка испытывая к ней достаточно теплые чувства.

А второе, что неприятно поразило Юрия и Дениса, это известие о «большом гонораре» Рогожина.

Турецкий прослушал долгую запись, потом не менее длинную – сегодняшнего «малого хурала», как назвал Денис совещание дома у Жени. А затем достал из желтого пакета странички с записью разговора Попкова с Караваевым и отчеркнул то место, где говорилось о рогожинском гонораре.

Да, вид у адвоката и руководителя «Глории» был обескураженный.

Но сняло напряжение и в конечном счете обрадовало их то обстоятельство, что Меркулов поручил-таки дело Рогожина Турецкому. И с ним теперь наверняка будет соединено в одном производстве и дело об убийстве Машкова.

Ну а ФСБ, оно будет вести свое расследование: у них же главное – «утечки».

И еще обрадовало Дениса известие о том, что Меркулов обещал получить разрешение в соответствующей инстанции на установку прослушивающей техники в Филях и на Профсоюзной и таким образом узаконить уже проводимую оперативную работу сотрудников «Глории». Они ж ведь теперь работают с Александром Борисовичем Турецким!

– А вот что касается твоего прямого дела, Юра, – сказал в заключение Турецкий, – то тут проглядывается следующее решение. Меркулов, как я вам уже сообщил, имел встречу с заместителем директора ФСБ Коптевым. Короче, послезавтра с утра позвонишь вот по этому телефону, – он протянул Гордееву карточку с напечатанным на ней номером, – и явишься, куда тебе скажут. Я не уполномочен передавать тебе подробности их беседы, но могу сказать лишь одно, главное. Коптев возмутился и сказал Косте, что им только и не хватает, как судиться с восьмилетней девочкой. Дожили, мол! Срам, ну и так далее. Есть там, конечно, свои сложности, связанные, как я теперь понимаю, с тем рогожинским гонораром, но я полагаю, что тебе не стоит заострять на нем внимание заместителя директора, поскольку ничего об этом ты не знаешь. Никто тебе не говорил о деньгах. Ни друзья-приятели, ни тем более вдова, понимаешь меня?

Гордеев уставился на невозмутимого Турецкого, подумал и кивнул.

– Вот и правильно сделаешь. Пусть потом сами и разбираются. Если сильно захотят. В чем сомневаюсь. В общем, я считаю, что ты получишь полную информацию по своему иску. И закрывай вопрос.

– Я тоже думаю, что ни до какого суда дело не дойдет, – сказал Гордеев.

Вячеслав Иванович старался не совершать скоропалительных действий, продиктованных, как правило, эмоциями, чем нередко грешил в молодости. А теперь он по возможности давал плоду созреть, дойти до кондиции. Касаемо же человека это означало, что генерал Грязнов не торопился хватать «нехорошего дядю» на первом же его проступке. Зачем торопиться, пусть этот «редиска» подобно герою известного фильма, почувствует свою безнаказанность, осмелеет, охамеет, в конце концов. Вот тут он и должен стать клиентом не менее известного заведения на Петровке, 38, под названием Петры. Изолятора временного содержания.

Поэтому, провожая в прошлый раз капитана Новиченко, Вячеслав Иванович, как бы обнадеживая младшего коллегу, совсем уже опустившего голову ввиду того, что человеку не дают заниматься его прямым делом – сажать преступников, предложил наблюдение за Мамедовым не только не прекращать, но и по возможности усилить. Но самим не светиться. Как и всякий толковый сыскарь, капитан конечно же имел в банде Мамедова – если называть вещи своими именами – источники, вполне заслуживающие доверия. И, по их сведениям, выходило так, что в один из самых ближайших дней к Арифу Абдурахмановичу должен был поступить груз, следующий из Баку кружным путем: автотранспортом через Тбилиси и Сухуми до Новороссийска, а там по железной дороге до Москвы. Вероятно, осваивали один из новых каналов, потому что обычно предпочитали более долгий, зато менее опасный путь – через бывшие советские республики Средней Азии и Южный Урал.

Выслушав капитана, Грязнов дал команду приготовиться. Причем ни с кем из высшего эмвэдэшного руководства согласовывать операцию не стал. Незачем посвящать в нее лишних людей. Зато он позвонил своему старому товарищу полковнику Владимиру Кондратьеву, командиру спецподразделения СОБР и попросил оказать посильную помощь. Естественно, тот не мог отказать коллеге.

Оставалось вычислить курьеров. И Грязнов подключил к делу сыщиков из Ростовского угрозыска. Те походили по вагонам, понаблюдали за пассажирами, отметили с десяток таких, которые могли бы являться наркокурьерами, и установили за ними более пристальное наблюдение. В конце концов главное внимание было сосредоточено на двух молодых людях, ехавших от Новороссийска в плацкартном вагоне. Они имели при себе несколько сумок, набитых фруктами. В основном это были плоды гранатов. Но на опытный взгляд, несколько странные. Не яркого цвета свежесобранные плоды, а какие-то серо-коричневые, будто долго лежали еще с прошлого урожая. Неприглядный такой вид имели.

Чтобы окончательно убедиться, что ошибки тут нет, в Воронеже в этот вагон сел охотник с зачехленным ружьем и рыжим спаниелем на коротком поводке. Собачка оказалась созданием умилительным, всем в вагоне понравилась. Но вот сумки двоих азербайджанцев ей почему-то очень не приглянулись. Так и залилась лаем. Еле успокоил ее хозяин. Да он вскоре и сошел на одной из станций, извинившись за своего «невоспитанного друга».

А молодые люди, поначалу заметно взволновавшиеся, постепенно успокоились, увидев, что на них никто не обращает внимания, и поверив, что эпизод с охотником был действительно случайностью.

На московском перроне эти парни быстро выгрузили свои сумки из вагона, уложили их на каталку носильщика и… словно испарились. Вместо них появились двое других молодцов, которые и проводили носильщика на площадь к автомобильной стоянке. Там они перегрузили сумки с гранатами в багажник джипа «мицубиси», сели и укатили в Перово…

Первых двух курьеров взяли прямо на выходе из здания вокзала. Они искренне возмущались, не понимая, за что задержаны. Но, доставленные на Петровку, 38, где Вячеслав Иванович им лично предъявил их же фотографии – в вагоне поезда, возле носильщика с сумками, которые сами же и укладывали на его тележку, замолчали – как в рот воды набрали. Отказались отвечать на любые вопросы. А Грязнов особо и не настаивал. Отправил обоих в разные камеры.

Тем временем джип прикатил на Перовский рынок, где уже известные сумки были перенесены в подсобку фруктово-овощной палатки. А час спустя там появился и сам Мамедов.

Ариф Абдурахманович, как его почтительно называли торговцы фруктами, прошелся по торговым рядам в сопровождении рослых парней, о чем-то поговорил с продавцами на своем языке и вскоре удалился в подсобку принадлежащей ему торговой точки. Молодцы рассредоточились вокруг нее, лениво перебрасываясь гортанными репликами.

– Пора, – сказал полковник Кондратьев, наблюдавший за этой мирной картиной.

Из овощного фургона, въехавшего на территорию рынка неожиданно, посыпались одетые в камуфляжную форму и тяжелую защитную сбрую собровцы с короткоствольными автоматами. Молодцы и сообразить не успели, как оказались лежащими на земле с заведенными за голову руками, на которых бодро защелкивались наручники.

Сам Кондратьев вошел в сопровождении двоих «тяжелых» в подсобное помещение, где застал Арифа Абдурахмановича, резко отпрянувшего от сумки, в которой лежали плоды гранатов.

Мамедов выхватил из кармана мобильник, но трубка от сильного удара по руке, который незамедлительно нанес собровец, вылетела и ударилась об стену.

– Ариф Абдурахман оглы Мамедов? – спокойно уточнил Кондратьев.

Тот молчал, яростно сверкая белками выпуклых глаз.

– Вы задержаны, – так же спокойно продолжил Кондратьев, не дождавшись ответа. – Возьмите его, – сказал собровцам.

Мамедов дернулся, но тут же схлопотал под дых, взвыл и попытался вывернуться. Еще один короткий пинок сзади – и он распростерся на пыльном полу подсобки. Руки его были мгновенно завернуты за спину и взяты в наручники. Двое других торговцев, находившихся в этом же помещении, уже без возражений сами протянули собровцам руки.

Операция длилась считанные минуты. Братва была погружена в кузов крытого овощного фургона, Мамедова, согнутого дугой и с надвинутой на лицо черной шапочкой, вытащили из торговой точки и сунули в подъехавшую черную «Волгу» с мигалкой на крыше. А еще сорок минут спустя в кабинет для допросов задержанных, находящихся в Петрах, вошел генерал Грязнов. В форме.

Ввели Мамедова. Тот сразу заявил протест по поводу его незаконного задержания. Он также потребовал, чтобы ему была немедленно предоставлена возможность позвонить милицейскому начальству. И вообще, он отказывается о чем-либо говорить до тех пор, пока к нему не будет допущен адвокат.

– А что, – обернулся Грязнов к Владимиру Кондратьеву, – как ты считаешь, может, разрешим ему позвонить, а? Только ведь вот незадача, Мамедов, сейчас нет на месте Сергея Сергеевича Петракова. В отдаленной командировке он. Или ты кому другому хотел позвонить? Давай говори, я наберу тебе номер.

Мамедов скис, причем заметно.

– Ну хорошо, раз ты не хочешь больше звонить, я тебе объясню, по какой такой причине ты оказался тут, в моих, так сказать, палестинах. Интересуешься, что мы на тебя имеем? Много, Мамедов. На хороший срок набирается. Факт изнасилования – раз. Факт убийства бывшей своей работницы. Факт нападения на должностное лицо. Ну и ко всему прочему – наркота, Мамедов. И прежде, и теперь. Только раньше твои друзья помогали тебе отмазаться, а теперь их больше нет, и никто тебе не поможет, понял? А твоих курьеров из Баку мы во-он откуда вели! И чего везут, знали, и кому везут. И тебя, Мамедов, взяли прямо с наркотой. Нехило придумал – с этими гранатами-то. Вот они тебя и подвели под монастырь. Ну, будешь говорить или предпочтешь отмалчиваться?

– Адвоката давай, начальник. Без него слова не скажу.

– И не надо. Нам все твоя братва расскажет. Какой им интерес париться вместе с тобой по максимуму, верно говорю? Уведите его.

Мамедов тяжело поднялся, по знаку контролера пошел к двери, но вдруг остановился и даже повернул голову к Грязнову, словно желая что-то сказать. Грязнов выжидающе помолчал и заметил сам:

– Ты, Мамедов, больше за Петракова не беспокойся. Он от тебя откажется. Ты ему больше на хрен не нужен, ну как гиря на яйцах. Понимаешь? И помощника он своего сюда не пришлет, чтоб тебя выручать, как бывало прежде. Да и не пущу я сюда этого полковника, тут, Мамедов, уже моя епархия. Ну, ступай!

– Я не убивал! – заявил он громко. – Не докажешь, генерал!

– А ты за меня-то не переживай. Я докажу все, что мне надо. А ты, Мамедов, мне в этом поможешь. Не сегодня, нет, но через день, другой сам будешь проситься на допрос. Уведите!

Нет, недооценивал Вячеслав Иванович способностей своих врагов. Часа не прошло после его первого, краткого допроса Мамедова, как раздался телефонный звонок из Главного управления уголовного розыска. И звонил, естественно, Сергей Сергеевич Петраков. Откровенного хамства в его голосе не было, но вопрос прозвучал по меньшей мере бестактно: никаких тебе «здравствуй», да и не любит начальство само представляться, ко всему прочему еще и на «ты».

– Слышь, Вячеслав Иванович, что там у тебя опять за шум? Мне уже тут все телефоны пообрывали!

Грязнов решил и сам разговаривать в том же духе.

– А чего им надо от тебя, а?

Возникла пауза, которая говорила о некотором начальственном замешательстве. Наконец Петраков нашел-таки выход:

– Это Петраков говорит.

– А-а, Сергей Сергеевич? Здравствуйте, товарищ генерал. Значит, вам тоже не дают спокойно работать? И кто, если не секрет?

– Чего у тебя там… ну, в Перове, произошло?

– Плановая операция. Задержана крупная партия наркотиков. Курьеры, наркоделец, его охрана. Ну как обычно в такого рода операциях. Особенно когда акция проводится неожиданно и, как правило, результативно. Так я все же не понял, кто там у вас телефоны-то обрывает сейчас? Из Белого дома? Или наш министр? Так вы не сомневайтесь, Сергей Сергеевич, мы полнейший и детальнейший отчет представим. Со всеми связями. Они тут такое рассказывают! Интересно будет почитать… А насчет шума… да я что-то ничего подобного и не помню. Мы их тихо всех повязали. Без единого выстрела. А что касаемо их главного, так на него у нас гора материала. Там и изнасилования, и убийства, и оружие, и наркота, само собой. По моим прикидкам, на хороший срок тянет. Алло? Вам это неинтересно. Сергей Сергеевич?

– Ну ты уж прямо – наркобароны какие-то! Скажешь тоже… Поди, барыгу рядового повязали, а разговору!

– Нет, не скажите, Сергей Сергеевич! Это вам, может, со своего высокого этажа все это мелочью кажется, а мы на земле грешной сидим, мы видим. Так я никак не пойму, чем ваш интерес к этому, по вашему же мнению, рядовому событию вызван?

– При чем здесь мой интерес? – будто бы даже возмутился Петраков. – Жалобы на какие-то незаконные действия уголовного розыска поступают наверх. Ну а оттуда, как тебе известно, все уже лавиной на наши головы спускается.

– Так вы их успокойте. Скажите, что ничего незаконного мы не делаем. Ловим себе преступников, допрашиваем их, все дела в суд передаем, а уж там… сами догадываетесь. И про отчет скажите тоже, что будет он со всеми фамилиями и со всеми связями. Начальство и успокоится. Ему ж тоже лишние заботы на свою шею ни к чему. Я так понимаю.

– А они… эти, которых вы повязали, заговорили, что ли?

– А то! Куда денутся?

Приврал Грязнов, но сделал это сознательно: пусть теперь покрутится ужом господин Петраков. Он же не знает и поэтому может только догадываться, о чем заговорили перовские братаны. Пусть помучается. А вот выпустить ему из камеры Мамедова больше не удастся, не с капитаном Новиченко дело имеет. Грязнов решил, что в случае, если нажим окажется слишком наглым и сильным, он обратится за помощью в Генпрокуратуру, к Меркулову. Тот сумеет утишить шибко самонадеянных милицейских чинов, поскольку при всех постоянных перетрясках и кадровых перемещениях буквально во всех правоохранительных органах оказался Константин Дмитриевич одним из немногих, с чьим мнением и словом вынуждены считаться эти самые чины.

И еще решил Грязнов, что надо будет сегодня же рассказать обо всем Косте. Чтоб возможные разговоры на эту тему, а тем более вопросы, не оказались для него неожиданностью…

– Ну ладно, – не очень как-то охотно согласился наконец Петраков, – раз, говоришь, серьезно, значит, так и будем считать… А ты там, у себя, не варись в собственном-то соку, не зацикливайся. Звони, информируй, а мы всегда окажем посильную помощь. Ладно, давай…

Не понял Грязнов, чего «давай»? Дурачком прикинулся, сказал прочувствованно:

– Да, помощь нам тут, на земле, завсегда нужна. – И положил трубку. От греха. Чтоб не наговорить этому сукиному сыну чего лишнего. По поводу и его самого, и его «помощи».

Евгений Сергеевич Осетров, считая себя человеком молодым и решительным, не любил откладывать дела в долгий ящик. Поэтому, появившись на службе в конце дня, он сразу двинул к начальству. Разумеется, он не стал бы говорить о том заговоре, который вызрел на сегодняшнем совещании у него дома. Но идея с дезой ему очень нравилась. Вопрос был лишь в том, какой материал надо подбросить, а перед этим найти еще возможность вынудить Алену попросить его об этом. Ну тут, считал он, артистизма ему не занимать, ибо излишне самонадеянным человеком он себе, естественно, не казался, а известное объяснение в любви – со стороны Алены – позволяло ему надеяться на некую интимность в обсуждении не только сугубо личных, но даже и его служебных дел. Ведь о чем только не говорят в постели духовно близкие люди! Вот он и расскажет ей, в порядке как бы анекдота, о том о сем, они посмеются над нерадивыми потугами господина Деревицкого прорваться к президенту сквозь заслоны, выставленные его администрацией, добрая половина которой давно уже куплена господином Ароновым… и так далее. Каким образом начнется торг, Евгений себе не очень представлял, но был уверен, что Алена не упустит случая и на что-нибудь этакое намекнет: ну вроде того, что толковая информация нынче высоко котируется и дорогого стоит. А дальше – все обычным путем. Откажется он, она ему какую-нибудь бяку подсунет – да хоть ту же видеозапись сексуальных упражнений со своей верной подружкой Танечкой, которая на самом деле уже продала Алену со всеми потрохами, и не кому-нибудь, а господину адвокату, которого они за полного идиота держат.

Одним словом, здесь есть, на чем поиграть. И в конце концов опечаленный Женя будет вынужден согласиться. А тогда и настанет время всучить дезинформацию.

Но всю предысторию вопроса Осетров вскрывать перед своим начальником не собирался, речь могла идти лишь о конечном результате. С этим, собственно, и пришел он к Михаилу Свиридовичу Васнецову.

Генерал, надо отдать ему должное, внимательно выслушал своего заместителя. По выражению его лица никак нельзя было понять – разделяет он точку зрения Евгения Сергеевича или категорически с ним не согласен. Он и заговорил почему-то об Олеге Машкове. О дурацком происшествии на Нижних Полях, о непредсказуемости человеческой судьбы и вообще чуть ли не о Господе Боге, в чьих руках все нити нашего существования.

Это было странно для генерала, который если во что и верил, так только в законы собственной службы. Спросил, что по этому поводу думает Осетров. То, что Женя знал, вернее, о чем догадывался, он совсем не собирался выкладывать Михаилу Свиридовичу, поэтому он пожал плечами и сказал, что пока тоже иных версий, кроме как несчастный случай, здесь не видит.

Васнецов непонятно острым взглядом будто на миг пронзил Евгения и сразу же сменил тему. То есть вернулся к главному вопросу, с которым явился к нему Осетров.

– Хочу напомнить тебе, Евгений Сергеевич, что проблема утечек расследуется не нами, на то есть Служба собственной безопасности, и вертеться у нее под ногами никакого смысла и толка не вижу. Твои соображения по поводу того, что причиной смерти Рогожина была как раз организованная им утечка, я готов разделить, если… если у нас на руках окажутся подтверждающие это дело факты. Но ведь твой Вадим Рогожин, насколько я понимаю, вряд ли был единственным, кто владел опубликованной в прессе информацией по поводу, скажем так: деревицко-президентских контактов. Докажи мне обратное. Ведь и Рогожин получил эту информацию тоже от кого-то, так? Ну вот, видишь…

– Но ведь мы уже можем предположить, каким путем ушла информация и чем она обернулась, будучи опубликованной.

– Ну и что? Давайте всем скопом кинемся искать и разоблачать. И к чему придем в конечном счете, знаешь? К полнейшему конфузу. Я понимаю твое настроение, Евгений Сергеевич, но полагаю, что тебе играть в Пинкертона совершенно лишнее дело. Ты занимаешься Сибирью, где сейчас, кстати, и должна вспыхнуть наконец в открытую затяжная война Аронова с Деревицким. И предметом, поводом к ней послужит так называемый новый список объектов на приватизацию. О нем пока только ходят весьма уклончивые слухи в администрации, но, по некоторым источникам, этот список имеет место быть. Причем, опять же по слухам, санкционирован он самим президентом. Который, опять-таки к слову, дал твердые заверения на встрече с олигархами в Кремле, что результаты уже проведенной приватизации никогда пересматриваться не будут. Что ж получается – ложь? Это может быть очень серьезный документ. С большой долей компрометации нынешнего руководства страны… Но это я так, для общей информации. А что касается твоего предложения, Евгений Сергеевич, то я полагаю, что тебе не следует заниматься самодеятельностью. Найдутся и без тебя люди, которые пройдут по всей цепи утечек и сами разберутся, кто и в чем конкретно виноват. Поэтому, если ты не настаиваешь, – сказал он вдруг таким тоном, что у Жени и не возникла мысль настаивать, давай-ка поговорим о текущих делах.

Осетров вздохнул и достал свой блокнот.

– Вот и отлично, – с почти неуловимой улыбкой заметил Васнецов. – Я внимательно изучил материалы твоей последней командировки и полагаю, что тебе в самое ближайшее время снова придется отбыть в Сибирь. Есть информация о том, что господин Деревицкий недавно встречался с посредниками французской авиафирмы «Каравелла». Речь шла все о том же «Норде», и, значит, можно предположить с достаточной долей уверенности, что крупные денежки снова потекут рекой из России на Запад, причем без всякой надежды на их возвращение, как это уже случалось не раз. Говоря нормальным языком, воровство продолжается, и все об этом знают, но никто не хочет останавливать разграбление державы, извини за высокий слог.

– Почему? Одному таможеннику было обидно именно за державу. И для всей России он даже стал своеобразным символом.

– Ну, может быть, не спорю…

И перешли к делам.

Уходя от Васнецова, Евгений невольно вернулся к прогнозу Михаила Свиридовича относительно так называемого списка объектов на приватизацию, вокруг которого может развернуться война олигархов. Генерал сказал об этом походя, как бы между прочим, не особо акцентируя внимание. Просто как возможный факт, который на самом деле вряд ли имеет место. А потому и может стать предметом чьей-то изощренной игры: ведь такие могучие силы задействованы!

И, размышляя об этом, Евгений все больше приходил к мысли, что Васнецов вовсе не зря заговорил об этом. Как начальник управления он, естественно, не мог официально разрешить своему заместителю всучить Аронову дезинформацию на Деревицкого, после чего начнутся разборки на самом высоком уровне и отчего крепко достанется обоим олигархам – тут не окажется правого и виноватого, ибо на кону, говоря языком тех же олигархов, окажется честь президента. А это тебе не игрушки.

Официально об этом, конечно, нельзя и думать. Но к чему тогда столь подробное изложение возможной ситуации? Почему сказано: «Если ты не настаиваешь»? Генерал никогда ничего просто так не говорит, он умеет быть категоричным в своих решениях, а может, скажем так, допускать или не допускать тот или иной вариант – в зависимости от настойчивости исполнителя. Словом, вывод напрашивался такой. Я тебе не разрешил. Точнее, я тебе не посоветовал, сославшись на обилие текущих дел и то обстоятельство, что к данному вопросу уже подключилась Служба собственной безопасности. К тому же тебе надо будет снова отправляться в ближайшее время в длительную командировку.

Таким образом, вслух произнесено «нет» и тут же дан прогноз возможного при этом развития событий. Своего рода подсказка. На тот случай, если ты не послушаешься начальства и поступишь по-своему. И если у тебя время на это найдется лишнее. При том, что лишнего времени ни у кого из нас нет и быть не может…

Зная за собой склонность к некоторому авантюризму, о чем было, кстати, известно и руководству, Евгений в конце концов пришел к решению действовать немедленно, не откладывая в долгий ящик.

Но чтобы деза была стопроцентно заслуживающей доверия, ее источник не должен был вызывать ни малейшего сомнения. Перебрав в уме несколько вариантов, Осетров остановился на самом неожиданном для самого себя. Ну да, если ты без конца думаешь об одном и том же, поневоле появляется неординарное решение.

В качестве источника, памятуя о глубоком огорчении Васнецова по поводу негативной роли в «битве гигантов» начальника УФСБ генерала Николаева, продавшегося – чего уж теперь сомневаться? – господину Деревицкому, Евгений и решил назвать этого генерала. И здесь имелись два плюса. Во-первых, лицо, близкое к руководству Федеральной службы, а значит, хорошо информированное. А во-вторых, те, кому надо, уже знают о тесных контактах сибирского чекиста с Деревицким. И следовательно, ни у кого даже сомнения не должно возникнуть, что процесс составления «списка приватизированных объектов, в отношении которых будет принято решение о пересмотре», находится под непосредственным контролем Николаева. А если еще точнее – Деревицкого. Ну а отмашку дал сам президент. Иначе генерал Николаев никогда бы и носа не сунул в это абсолютно незаконное предприятие.

Итак, общий план в голове Евгения Сергеевича сложился, оставалось его тщательно детализировать. Бывший генерал Попков был, безо всякого сомнения, мастером провокаций, и победить его можно было только его же оружием.

Вечером в квартире Попкова раздался телефонный звонок, Федор Данилович, оторвавшись от ужина, с недовольным видом поднял трубку.

– Слушаю!

– Ты меня извини, конечно, Федор Данилович, – зачастил взволнованный, но явно начальственный голос, – но что ж ты делаешь? Я до тебя, понимаешь, целый день не могу дозвониться!

– Кто это? – буркнул, не узнавая, Попков.

– Ну ты даешь! Петраков. Я что, так постарел?

– А-а, здорово. Почему паника?

– У тебя как, все в порядке?

– Да проверяли тут все, что надо. Спокойно. Можешь говорить.

– Ариф скис, Федор Данилович.

– Это как же? – забеспокоился Попков. – Почему?

– И фрукты сгнили. Полный абзац.

– Кто? – грозно спросил Попков.

– МУР, Федор, все он, проклятый. Вышел из-под контроля.

– Ай, Петраков, не гони туфты! Когда это ты его контролировал?

– Во всяком случае, прежде таких проколов не было.

– Значит, это твоя недоработка. Но это теперь все – болтовня. Делать-то что будем? Ай как плохо!…

– Выручать надо. Причем по твоим каналам. Надо срочно поднимать общественность. Ну, ты знаешь – снова гонения на лиц кавказской национальности, тут и московский голова виноват, и его борзые. Можно ни в чем не стесняться. А по милицейскому беспределу надо ударить покрепче. У тебя, знаю, есть свои мальчики, вот и настропали их устроить на рынке в Перове хорошенькую киносъемку с участием обиженных стариков, свидетелей разных, да покруче, со слезами и так далее. Ну как ваша «независимая», – Петраков легонько хохотнул, – умеет это изображать. Вообще-то надо было успеть все это показать еще в сегодняшнем вечернем выпуске, но, думаю, не поздно будет и по завтрашней программе. Покруче, покрепче, Федор. Тут уж надо без всяких стеснений. Помнишь ведь главный принцип – чем чудовищнее, тем и убедительнее. Да, и об адвокате хорошем надо бы позаботиться. А уж чтобы его допустили к Арифу – это я сам похлопочу. Короче, начинай мозговать, время не ждет. Пока, Федор Данилович. Приятного тебе ужина. Кланяюсь супруге.

Попков положил трубку на место и почувствовал, что окончательно потерял аппетит.

Федор Данилович прекрасно знал, что Аронов, как, впрочем, и тот же Деревицкий, и другие олигархи, очень не любит вкладывать собственные средства в те или иные предприятия. Для этого есть коммерческие банки, есть особые статьи в госбюджете, есть инвесторы, спонсирующие всяческие госпроекты, и все это в конце концов выливается в крупные ссуды, возвращать которые вовсе не обязательно. Если ты не полный дурак. Аронов им не был.

Но средства требовались постоянно. И одним из источников их была наркоторговля. Нет, напрямую Владимир Яковлевич не имел к ней ни малейшего отношения. И он бы немедленно открестился от любого своего сотрудника, будь тот замешан в чем-нибудь подобном. Однако от этого было не легче. Провал с Арифом был серьезным финансовым ударом – это прежде всего. Ну а за себя Попков, курирующий данный вопрос, не шибко беспокоился: кому, скажите, поверят – какому-то занюханному «азеру», к тому же еще и не имеющему в столице постоянной прописки, или бывшему генерал-полковнику КГБ? Да тут и двух мнений нет. Но – запах! Запах от всей этой истории мог стать просто отвратительным. А кто из олигархов позволит мешать себя с дерьмом? Вот то-то и оно…

Обдумав различные варианты дальнейших действий, Попков окончательно отказался от продолжения ужина и позвонил Аронову. Тот находился в своем особняке на Рублевском шоссе.

– Владимир Яковлевич, извини за поздний звонок.

– Какая нужда? – деловито спросил Аронов.

– Есть кое-какие… неприятности.

– Жду.

Вздохнул Попков, будто Юлий Цезарь, перешедший свой Рубикон, и позвонил к себе «на фирму»:

– Машину и джип ко мне. В Рублево.

Филипп Агеев, сидевший в «девятке» с наушниками на голове, выключил запись и, сняв наушники, завел двигатель машины. Больше оставаться здесь было уже не нужно. А решение о дальнейшем слежении пусть принимает Денис Андреевич. Информации и без того было выше головы. Причем чрезвычайно полезной. Жаль только, что нельзя сейчас впендюрить чего-нибудь подобного маленькой присоске во-он с того окна на похожее окно трехэтажного краснокирпичного особняка на Рублевке. Вот бы послушать!…

Глава восемнадцатая И ПОШЛА ИГРА…

Евгений решил наконец прекратить свое затворничество и позвонил Алене. И когда та откликнулась, позволил себе немножко нахальства и вальяжности в тоне:

– Ну как там поживает одна любящая девушка?

– Господи, – с изрядной долей скепсиса ответила Алена, – кого я слышу!… А я уж подумала: поматросил и бросил.

– Да как же я могу!

– А как все остальные.

– У тебя столько разочарований?! – ужаснулся Евгений.

– Так ведь известно, чего вам всем от нас надо! Мне еще вон когда старшие подруги говорили: все мужчины – подлецы. Им бы своего добиться. Им бы цветочек сорвать…

– Я искренне огорчен тем обстоятельством, что ты причисляешь и меня к этим низким подлецам. Хотя должен честно сказать: лично мне цветочек очень понравился.

– Ты такой же негодяй, как и все остальные! – хмыкнула Алена. – И готов рвать цветы букетами.

«Ага, это она на Таньку намекает…»

– Ну разве я виноват, Аленка, что такой уродился? Так прямо и тянет… на цветочную поляну. Устал, – добавил без всякого перехода. – Тут такое навалилось! Не представляешь… Вот и снова в командировку пора собираться. Там у нас, в краях далеких сибирских, серьезная каша заваривается. Поэтому и не звонил, ты уж прости.

– А, понятно! Мальчик просит накрыть ему перед отъездом веселую полянку?

– Нет, клумбы мне ни к чему, вполне достаточно хрупкой лилии.

– Батюшки, какие мы стали эстеты! Ну вали, черт с тобой, будет тебе лилия!…

– Ага, и кофе, и какава – тоже! Лечу на крыльях желания!

Он «прилетел», и встреча была точно такой же, как всегда, то есть вполне доброжелательной, в меру ласковой и обещающей. После нескольких дежурных поцелуев и чуть более тесных объятий, переместились в гостиную, где – знал Женя – были вмонтированы подслушивающие устройства. Разговор, видно, должен был идти под запись. Ну и пусть, именно это, если по большому счету, ему и требовалось. А вот если дело дойдет до интима, то Алена наверняка переменит место обитания. При всем ее цинизме у нее все-таки должно хватать и некоего самоуважения. Вон ведь даже у Таньки – и то достало. Правда, в определенный момент. И только с Юрой Гордеевым. Если тот, конечно, не соврал. Впрочем, ему-то зачем нужна неправда?

Алена быстро накрыла «полянку», как она заметила, принесла водочки, вина, несколько тарелок с разнообразными закусками.

– Ты ведь не торопишься больше сегодня? – Ее вопрос сам уже намекал на необходимость продолжения вечеринки.

– Никуда!

– Ну и прекрасно. Значит, – игриво улыбнулась она, – не будем торопиться рвать цветочки, да?

– А куда спешить?

– Верно, – согласилась она и уселась напротив. – Ну, если хочешь, можешь теперь рассказывать, что у вас там творится, – улыбнулась она и предложила ему наливать, – если это, конечно, не составляет какой-нибудь страшной государственной тайны.

– Да какая, к черту, тайна! – поморщился Женя и стал понемногу рассказывать о тех событиях, которые могут в ближайшем будущем произойти в Сибири, где столкновение интересов Деревицкого и Аронова вполне обещает привести к большому взрыву.

Было заметно, что Алена слушала Женю почти без интереса. Ну как люди смотрят последние новости по телевизору, когда их передают по десятку раз на дню. Вроде как с надеждой, что вдруг услышишь что-то новенькое из уст диктора, которому иногда доверяешь. Но, с другой стороны, Алене и не было никакого резона показывать свой интерес. Вероятно, все, что надо, записывается, а потом эту запись будут умные люди слушать, и не раз, чтобы отделить зерна от плевел. И решать, может ли подобная информация представлять интерес для службы господина Аронова. Ну и хорошо, пусть стараются. Женя и сам хотел выглядеть усталым и как бы проявляющим определенную осторожность. Пусть думают, что он чисто по-мужски доверяет Алене, но профессиональный долг его сдерживает. И если бы она его сильно попросила – этак ненавязчиво, подкрепив хорошей наградой, он бы, пожалуй, и согласился быть с ней пооткровеннее.

Сейчас, после всяческих событий, Евгений испытывал к этой женщине абсолютно конкретные и, кстати, лишенные любых сердечных чувств, исключительно плотские желания, и купить его на какие-то новые нежные признания она вряд ли бы смогла, даже если бы хорошо постаралась. Кажется, и она успела понять, что он слабо реагирует на ее красноречивые взгляды, как бы мысленно все еще пребывая наедине со своими проблемами. Выходит так, что одними поцелуями, пусть даже и страстными, тут не отделаешься. Да, впрочем, и для Алены, второй, чисто постельный, вариант был предпочтительнее. Не надо ничего выдумывать, играть, притворяться. Каждый охотно исполняет свою роль, и каждый знает цену этой роли.

И она, достаточно трезво проанализировав услышанное от Евгения, понимая, что и ему наверняка известны условия взаимной игры, обоюдных обязательств, – что ж они, нецелованные мальчики, что ли, там, на Лубянке, собрались? – решила не углубляться в кроссворды, а назвать некоторые вещи своими именами.

– Это любопытная информация, – сказал она, как бы останавливая не очень интересные соображения Евгения.

– В каком смысле? – удивленно поднял брови Осетров.

– В самом прямом. Ну, к примеру, знай тот же Аронов о готовящейся акции, он бы загодя принял свои меры. – Алена иронически-испытующим взглядов уставилась на Женю.

– А у него что, плохо поставлена информационная служба? У нас многим об этом известно. Не в деталях, естественно. Детали – они прерогатива того, кто занимается этой проблемой конкретно.

– Например, ты? – уже совсем ласково и призывно улыбнулась Алена и сделала вид, что не поверила.

– А что ты видишь в этом странного? – сыграл напыженного гуся Евгений.

– Молчу! – воскликнула она. – Так вот, значит, куда ты летишь?

– Увы! – Женя развел руками. – Надо же кому-то и подозрения от своей конторы отводить…

Фразу он произнес многозначительно, а расшифровывать не стал. Алена должна была сама оценить ее суть.

– Так это ваши собственные игры? – небрежно спросила она.

– Я бы так не сказал. – Женя задумчиво пожевал губами и словно решился, заговорил, понизив голос: – Знаешь, в любой семье, как говорится, не без урода… Я нарочно огрубляю, хотя смысл остается тем же. Есть у нас один… товарищ. Высоко сидит. Свое, так сказать, управление. По другим временам удельный сибирский хан, ничуть не меньше. И, по моим данным, он находится в постоянном контакте, чтобы не сказать хуже, с Аркадием… Чуешь, о ком речь?

Алена кивнула.

– Вот он, как я выяснил, и является у олигарха серым кардиналом. Причем главным. Его идея. В общем, я понимаю, подробности тебе совсем ни к чему, но, чувствую, будет огромнейший скандал. И в самое ближайшее время. А рикошет, сама понимаешь… Вот я и получил соответствующее указание.

– А если упредить?

– Это как?

– Ну… опубликовать что-то. Назвать имена. То, другое.

– Ты с ума сошла, – улыбнулся Евгений. – Меня ж с работы живо попрут! За такие сведения… ты что?…

– Если сделать грамотно, никто никого не попрет. А вот заработать еще как можно.

– Д-а, в шпиона сыграть? Нет уж, уволь… – Женя рассмеялся.

– Да ну тебя! – словно смутилась Алена. – При чем здесь шпионы? Глупости говоришь. Ладно, оставим эту пустую болтовню. Ты уже созрел?

– Дорогая, я только и делаю, как сижу и думаю, когда тебе этот мой треп надоест и ты предложишь перейти к конкретным действиям?

– Ну и пойдем отсюда. – Она беспечно махнула рукой на неубранный стол и добавила: – Иди раздевайся, готовься, а я сейчас приму душ… Ага, и еще Таньке позвоню. Совсем забыла, надо же отменить нашу встречу. Я обещала подъехать к ней. Иди, я сейчас.

Ни к какой Татьяне Алена звонить и не собиралась. Она взяла трубку мобильного телефона с собой в ванную и позвонила Попкову. Сказала буквально две фразы под шум льющейся воды. Тот все понял и обещал перезвонить.

И пока симпатичная парочка охотно расслаблялась при свете мерцающего ночничка в спальне Алены, ее отчим слушал записанный на пленку разговор.

Телефонный звонок раздался посреди ночи и показался резким и громким, будто сигнал пожарной сирены. Алена лениво потянулась и взяла трубку.

– Ну, мать, ну ты совсем с ума спятила, что ли? Ну какой сумасшедший звонит среди ночи, будит весь дом, чтобы узнать, как здоровье дочери?! – Алена зажала ладонью микрофон и прошептала Жене, который лежал рядом с ней, совершенно обнаженный, как, впрочем, и она сама: – У матери сдвиг по фазе. Явно… – и снова в трубку: – Да поняла, поняла, спи спокойно, я здорова, а снам ты своим не верь, чушь это все. Спи, пока. Завтра, может, заеду… С ума сойти! Сон ей нехороший приснился. Вот и переполошилась… Ладно, иди сюда…

А утром, прощаясь с Евгением, вдруг сказала:

– Ты знаешь, я проснулась под утро, чего-то уже не спалось. И вспомнила наш вчерашний треп. Жень, а что? Давай я поговорю с одним человеком…

– С отчимом, что ли?

– А ты откуда знаешь? – даже не смутилась она.

– Аленка, ну давай, правда, не будем играть в шпионов, а? Ты же знаешь, где я работаю. А я знаю, где он. Или, точнее, на кого. Поэтому и могу сказать: материал того стоит, честное слово.

– И сколько ж он стоит, по-твоему? – спокойно спросила Алена.

– Штук двадцать пять. Баксов.

– Это – дорого. Но не очень, – поправилась она.

– Потому что я послезавтра улетаю. Только поэтому.

– Вон ты какой! А кто идею подсказал, если не секрет?

– Вообще-то ты. Такой цветочек стоит дорого.

– Ах, вон что! Значит, надо понимать так, что ты начинаешь делать накопления? И что, уже есть планы?

– А мне нравится, когда меня любят, – честно глядя в глаза ей, ответил Женя. – Я тогда и сам зверею от всяких чувств. А если по правде, можешь мне поверить, можешь нет, у нас однажды с Вадимом состоялся дружеский разговор. Хреново, что все так скверно с ним закончилось. Но мысль он мне все-таки подкинул. Насчет того, что красивые цветы обычно ставят в хрустальные вазы, а не в помойные ведра.

По мере того как он говорил, взгляд Алены из настороженного становился все теплее. Наконец она просто повисла у него на шее, запечатав его губы зовущим крепким поцелуем, а отпрянув, сказала:

– Буду рада тебя сегодня видеть…

«С удачей вас, Евгений Сергеевич, – сказал сам себе Осетров, спускаясь по лестнице к подъезду, где притулилась его „Нива“. – Я обязательно еще раз навещу вас сегодня, моя замечательная Елена Георгиевна! Будьте уверены! Гонорар гонораром, конечно, но какие чертовы баксы могут сравниться с вашими чарующими женскими прелестями! Как все-таки приятно иметь дело с настоящим мастером, который иной раз начинает определенно за деньги, зато заканчивает уже от чистого сердца… от всей души!…»

Резонанс был оглушающим. Вернее, его таковым очень постарались представить на самом независимом из всех телевизионных каналов.

Ни один дневной репортаж, как говорится, с места события не обошелся без едких и острых комментариев телеведущих общественно-политических программ.

Передачи повторялись с небольшими изменениями в отдельных деталях происшествия на Перовском рынке. Словно оправдываясь за информационное опоздание – дело-то вон уже когда было, а чухнулись господа тележурналисты лишь сейчас! – эти самые «господа» ловили очевидцев, где могли. Вплоть до их собственных квартир. Было такое ощущение, что все в России, и уж конечно в Москве, кончилось, а остался только один стыд и позор, который было необходимо срочно, хотя опять же и с опозданием, обрушить на всю московскую милицию, особенно на когда-то доблестный и многократно краснознаменный МУР. Имелись в виду и ордена, естественно, и «переходящие знамена», и все такое прочее, принадлежавшее ушедшей, слава Богу, истории…

Возмущение жителей Перова, оказывается, вызвали абсолютно незаконные, неправомерные действия милиции и муровских сыщиков, которые устроили облаву… на «лиц кавказской национальности»! И кто же эти самые лица?

Говорит директриса детского дома, почему-то опасливо поглядывая в сторону от микрофона интервьюирующего ее сотрудника программы «Вчера, сегодня, завтра»:

– Мы здесь, в нашем районе Москвы, все, которые занимаются воспитанием дошкольников – в детских садах и яслях или в детском доме, как у нас, – мы все буквально молимся за этого хорошего человека, помогающего нам не словами, а исключительно делом. Это Ариф Абдурахманович привозит к нам в детский дом яблоки и апельсины. И всегда бесплатно. Он это делает всегда из любви к детям, у которых даже и родителей-то по-настоящему нет…

Бабка– пенсионерка, выражая свое искреннее возмущение милицейским произволом, живописала увиденное ею на рынке, куда она каждый день приходит, чтобы что-нибудь купить себе «по-хозяйству», и где она постоянно ощущает заботливое участие господина Мамеда…

– Накинулись, будто коршуны какие, повалили на землю мальчиков и давай их всех вязать! Ой, страху-то! Вяжут и еще ботинками пинают! Больно-то как… наверно…

Трое мужиков, выстроившихся в очередь к микрофону, услужливо протягиваемому к ним невидимым собеседником:

– Не, бардак, конечно! Да погоди ты… чего толкаешь, дай слово сказать! Я чего хочу?…

– Я все подтверждаю! Ага, и в морду били! Кого? Ну этих, которые кавказской национальности! А я чего говорю? Не лезь, сам скажу!…

– Как свидетель происшедшего попустительского безобразия закона над несчастной братвой… А че? Все так! Повязали их, ага! Я видел. Я вон там стоял! А ты где был?…

– Вы слышите показания тех граждан, которые стали сегодня… в смысле, вчера… свидетелями ужасной расправы склонной к полнейшему беспределу московской милиции над теми, кто, не жалея средств и времени, собственных, между прочим, средств, трудится не покладая рук, чтобы московские жители могли принести себе в дом на завтрак свежие фрукты и овощи! И с ними – вот так, дубинкой! Нет, больше подобные факты не пройдут мимо внимания общественности! Жуткая вспышка национализма не должна пройти незамеченной нами, и она обязательно получит свою правовую оценку! Мы требуем…

– Мы попросили прокомментировать действия московских правоохранителей одного из руководителей Главного управления уголовного розыска, генерал-майора милиции Сергея Сергеевича Петракова. Вам слово, Сергей Сергеевич!

– Мне стыдно… Да, к великому сожалению, мне, как человеку, причастному к нашей еще недавно действительно доблестной милиции, стыдно и неловко иной раз глядеть в глаза простым людям, которые все чаще задают мне немые вопросы: доколе же это будет продолжаться? Сколько еще нам терпеть откровенные издевательства отдельных людей, одетых в форму нашей родной московской милиции? Я слушаю и… не нахожу ответа! Хотя ответ у меня есть! И я всем заявляю, что беззакония, совершаемые некоторыми моими, к сожалению, коллегами, будут прекращены! Будут, дорогие сограждане! И мы не позволим швырять за решетку людей, исходя из личных неприязней к тем или иным лицам так называемой кавказской национальности! Это наш позор, причем позор не только отдельных облеченных властью чиновников, но и всей России!…

– Вот это я понимаю! – со значением заметил Вячеслав Иванович Грязнов, отключая канал телепередачи. – Не шибко оперативно, зато с заметной долей общественного маразма.

– Ну и как ты, Славка, собираешься реагировать на весь этот бред? – поинтересовался сидящий по другую сторону письменного стола Александр Борисович Турецкий, заскочивший к другу исключительно по делу и ровно на пять минут, которые давно прошли.

– А никак! – отрезал Грязнов. – Я им этого барыгу все равно не выдам. Общественность они, вишь ты, поднимают! Знаем мы эту сраную общественность! Но ты видишь, какой наглый давеж?

– В первый раз, что ли? – философски заметил Турецкий. – Да на тебя он, насколько мне известно, не сильно и действует. Вы только не тяните, вы на него поскорей мокруху вешайте. Пусть разбираются адвокаты. Могу еще толковый совет дать. Если желаешь.

– Ну и какой? – заинтересовался Грязнов.

– А ты посмотри, кто больше всех разоряется. Ну, видишь, чья система приведена в движение? Господина… кого?… Аронова, Славка, политик ты мой замечательный. А кто у нас больше всех не любит этого сукиного сына, олигарха, а? Отвечаю: другой такой же дядя, которого в миру зовут господином Деревицким. И то, что обычно приятно господину Аронову, то неприятно господину Деревицкому. И наоборот. Отсюда вывод: пусть-ка телеканал, принадлежащий последнему, нанесет неприятный удар дяде Аронову. Кстати, если хочешь, могу помочь тебе организовать хорошее телеинтервью с кем-нибудь из той программы. Надо просто восстановить кое-какие прежние связи. А кто-нибудь из сыскарей, лучше с земли, не из начальства, расскажет, как выслеживали и брали наркоторговца. А заодно задастся умным вопросом: кому это выгодно выгораживать преступника и по какой такой причине? Уверяю тебя – вмиг заткнутся. И даже забудут имя этого твоего Мамедова! Давай подумай, а я постараюсь обеспечить. Не нравится мне, когда моих друзей всякая шпана дерьмом мажет…

– Нет, но какие мерзавцы! – воскликнул вдруг, возвращаясь определенно к последней телевизионной передаче Грязнов. – Это ж надо! Весь бомжатник на ноги подняли!

– Так где ж им нормальных-то людей набрать?! – засмеялся над искренними переживаниями друга Турецкий. – Наоборот, это очень удачно, что так лихо прокололся твой Петраков. Сразу и понятно, откуда ветер дует. Вот и надо помочь.

– В смысле помоги падающему? – усмехнулся Грязнов.

– Абсолютно точно! Подтолкни его.

Осетров имел все причины быть собой довольным. Деза выглядела словно новенький, сверкающий розоватым оттенком пятирублевик. В материале за подписью генерал-лейтенанта ФСБ Николаева не было даже намека на то, чтоб хоть в чем-то комар мог свой нос подточить.

Для большей убедительности, решил Евгений, и деньги надо взять. Наверняка все двадцать пять тысяч не отдадут, пусть половину, треть, не важно. Работа стоит денег. И если начать изображать какое-то неудобство, немедленно возникнет подозрение.

Поразительно, но Алена отнеслась к Жениному по сути предательству совершенно спокойно. Приняла от него конверт, вскрыла, словно ей это было положено, мельком просмотрела, поиграла бровями, засунула документ обратно в конверт и попросила посидеть, подождать ее. Она ровно на пять минут должна выйти из дома. Пять минут, не более.

Из этого он сделал вывод, что у этих деятелей давно все на мази, отработанный вариант. И пока он пил кофе, сидя в гостиной, Алена ушла и действительно скоро вернулась. Положила рядом с Женей другой пакет. Заклеенный. Сказала:

– Здесь ровно половина. Двенадцать пятьсот. Зелень, самой собой. Остаток – через день-другой. Надеюсь, у тебя не возникнет возражений? Материал ведь нуждается в проверке, да?

«Ах ты, как все у вас просто!»

Женя лишь кивнул. Ну и пусть они его снимают на пленку, пусть слушают, пусть…

Вопрос был в другом. Сделав этот шаг, Женя вдруг отчетливо до изумления увидел, что лежавшая в его объятиях сладострастная и неутомимая женщина и эта, которая со спокойным выражением лица протянула ему гонорар за его предательство, два совершенно разных человека. И в то же время – один. И если бы она сейчас же предложила ему переместиться на ложе широченной ее кровати, он бы, пожалуй, с отвращением отказался. Или без отвращения. Не надо драматизировать. Может быть, с ходу поискал бы причину для отказа.

И Алена, вероятно, это сама хорошо понимала. Она не стала ему ничего предлагать. Никаких страстных вздохов и жарких поцелуев. Работа есть работа. Ведь и он тоже должен осознать суть своего поступка, а это осознание может оказаться в какой-то момент очень болезненным. В душевном смысле…

– Так мы до твоего отъезда еще повидаемся? – ласково спросила она наконец.

– Теперь самый важный фактор у меня – время, – вздохнул Женя.

– Даже по ночам? – усмехнулась она.

– По ночам у меня в голове только одно.

– И что же? Начать тратить свой гонорар?

– Ты, дорогая.

– Приятно слышать. Но, к сожалению, сегодняшнюю ночь я буду вынуждена провести у матери. Да ведь ты и сам слышал! Сны у нее!

Он конечно же слышал, однако вовсе не был уверен, что говорила она с матерью. Скорее, это ее отчим сообщал о своем решении относительно информации Осетрова. Иначе откуда бы у нее поутру возникло уже твердое желание получить компромат на господина Деревицкого? То-то и оно… господа фокусники!

– Ну и хорошо, – беспечно сказал Женя. – Значит, тогда я получу от тебя отпущение грехов завтра? Но учти, тебе придется весьма основательно помолиться за мою душу… хорошо постараться!

– Обещаю это тебе! – ответила она таким тоном, что он мог бы подумать и о ее страстном желании вернуться в кровать, да побыстрее, и о том, чтобы он поскорее убирался отсюда к чертовой матери. Надо было останавливаться на последнем. Что Евгений Сергеевич Осетров и сделал. Подспудно понимая, что уходит навсегда. Насовсем.

Потом он все ждал с нетерпением, во что выльется состряпанная им достаточно умелая деза.

Известие пришло вечером. В восьмичасовой передаче новостей был дан завлекательный анонс, касающийся некоторых размышлений известного телеведущего на самые актуальные сегодня темы, связанные с коррупцией в высших эшелонах власти. Отчасти, может быть, даже на самом верху. Было ясно, что в Кремле, где же еще! Да и потом на все это указывал слишком многозначительный тон самого ведущего, который в последнее время почему-то предпочитал как можно реже появляться на экране. А тут – нате вам, такое событие!

Евгению позвонил Денис Грязнов и сказал, что после его беседы с одним ответственным лицом кое в каких вопросах появилась ясность. И он готов поделиться своими мыслями на этот счет. Иначе говоря, ждет вечером у себя в агентстве.

Точно такое же приглашение получил и Юрий Петрович Гордеев. Поскольку ряд сведений касался его непосредственно.

Они и собрались в указанное Денисом время, перекидываясь шутливыми замечаниями относительно уж больно нарочитой таинственности и многозначительных недомолвок известного телеведущего.

Наконец настал ответственный момент.

Популярный шоумен от политики появился на экране. Поглядывая задумчиво ускользающим взором поверх модных узких очков на многочисленных, заранее подготовленных телезрителей, он заговорил…

Это было бы смешно, если бы, как говорится, не было до такой степени грустно. Повторяя почти слово в слово факты из дезы, заготовленной Осетровым и, естественно, внимательно прочитанной его товарищами, усевшимися с сигаретами и чашечками кофе перед телеэкраном, печальный ведущий сетовал на разгул коррупции в государстве. И так у него все славно получалось, что главными коррупционерами, из-за которых, собственно, и страдает в основном население бывшей сверхдержавы, ныне скатившейся в разряд съедаемых коррупцией неуважаемых стран, России, является по сути два человека. Ну об одном из них нечего и говорить, его имя у всех на слуху – это, разумеется, господин Деревицкий, мечтающий сделать из страны свою личную вотчину. А вот другой… Тут горестно-лукавые глаза ведущего программы трусовато скользнули в сторону. А вот покровителем презренного олигарха оказался… Ну кто бы вы подумали? По этому поводу было бы очень своевременно устроить интерактивный опрос, чтобы выяснить мнение многомиллионной аудитории. Сейчас мы только сформулируем вопросы и зададим их телезрителям… Да, господа, у олигарха объявился покровитель. Его нетрудно вычислить. Хотя мы не раз намекали на него. Кто, скажите, помогает господину Деревицкому захватывать все новые предприятия на Севере страны и в Сибири? «Силовики», разумеется. А в чьих руках сегодня эти самые «силовики»? И школьник ответит: в руках президента. Только ему подчиняются и ФСБ, и МВД, и таможня, и налоговики, и прочие федеральные структуры, осуществляющие в стране контроль за экономическими и прочими реформами, от которых, в отличие от прежних лет, несмотря на горячие уверения нынешней администрации и, разумеется… Снова ускользающий многозначительный взгляд в сторону… Да, уверять нас можно в чем угодно, но мы видим своими глазами, как быстро на самом корню увядают так и не оформившиеся до конца нежные ростки демократии…

Он старательно «не называл» имени президента, хотя абсолютный болван и тот сообразил бы, на чью голову опрокинут этот ушат вдохновенной лжи. Ну конечно, раз уж сам президент санкционировал, так сказать, действия Деревицкого, в чем ни у кого больше никаких сомнений и быть не может… Вот же он – Документ! Свидетельствующий о новом переделе приватизированной собственности! Свидетельствующий также и о беспардонном обмане мировой общественности, доверяющей заверениям первого лица государства!…

Крупным планом – текст с рядом пунктов: первый, второй и так далее, и подписью генерала Николаева, которая легко читается…

И поскольку все это так, следовательно, именно на него, на президента, и ложится теперь вина за основной груз всех грубых просчетов и экономических неудач в стране, от которых в первую очередь и страдают простые люди. Да, те, кто в данный момент испытывают горечь, сидя у экрана телевизора…

И снова соболезнования в адрес правительства и всей президентской команды, в адрес доверчивого и снова обманутого Запада…

Такой откровенной пощечины президент России еще не получал. И нанесена она была с завидным хладнокровием. Которое, в свою очередь, проистекало по одной-единственной причине: Аронов, а вместе с ним и служба его безопасности, и принадлежащие ему голоса «творческой интеллигенции» – все они были абсолютно уверены, что на этот раз действительно располагают подлинным компроматом огромной силы. Как и тот же Федор Данилович Попков был сам твердо уверен в подлинности подписи генерала Николаева и в том, что тот мог получить санкцию лишь от самого президента. И никого другого. Слишком многое ставилось на карту, чтобы подобные разрешения мог давать кто-то иной, кроме первого лица в государстве.

…Весь следующий день на всех телевизионных каналах творилось нечто неописуемое. Нет, никто не собирался комментировать вчерашнюю вечернюю телепередачу, по этой части было глухо, как в танке. Зато активно комментировали разразившиеся наутро события.

Начиная с середины дня все действующие каналы телевидения демонстрировали, отделываясь для начала довольно скупыми сообщениями, кадры видеосъемки, запечатлевшие операцию, которую провели спецслужбы в офисе телестудии «Евразия» – любимом детище Владимира Яковлевича Аронова. Кадры действительно впечатляли: ну прямо такая операция – куда там кинобоевикам! Даже и не очень понятно было, чьи тут съемки – телеоператоров или самих спецслужб.

Телевизионный народ выстраивали по коридорам лицами к стенам, кое-кого укладывали физиономиями на пол. Вскрывались серверы компьютеров, изымались жесткие диски, коробки с дискетами, папки с документацией… Озабоченные лица, люди в масках и с короткоствольными автоматами, никаких комментариев, чужая с растопыренными пальцами ладонь, наплывающая на объектив камеры… Ну детектив, да и только!

Позже появились недоуменные лица сотрудников «Евразии», естественно, вчерашнего комментатора-ведущего, на лице которого была разлита скорбная радость: ну, а я вам вчера о чем толковал? Дождались?! Вот она – новая президентская демократия!

Сам Владимир Яковлевич Аронов от каких-либо комментариев решительно отказался. Никто даже толком, кажется, и не знал, где в настоящий момент находится олигарх, в чьей телекомпании проведены обыски и выемка документации.

И опять– таки, деятельность «Евразии» на данный момент никто не приостанавливал, работайте себе дальше, вы нам не нужны, нам нужен компромат, который у вас имеется -и здесь, на студии, и в офисе службы безопасности «Астор», где сегодня также проведена аналогичная операция. Да, конечно, им хорошо говорить… Сотрудники «Евразии», стоя перед камерами операторов, сетовали на то, что обысками и изъятиями полностью парализована вся их творческая деятельность. Многие пытались немедленно апеллировать к западной общественности: мол, опять демократии рот затыкают!

Одно за другим шли по телевидению интервью с известными общественными деятелями – представителями творческой интеллигенции, депутатами Государственной думы, просто со случайными прохожими на Новом Арбате. Большинство, еще не совсем разобравшись в сути событий, проявляли сдержанную озабоченность резкими действиями властей. Немногие, главным образом молодые артисты кино и шоу-бизнеса, с пеной у рта кидались немедленно доказывать, что прямо на их глазах происходит трагическое крушение демократии. Творческий народ постарше многозначительно ухмылялся, вспоминая свою «боевую молодость» на баррикадах вокруг Дома Советов, переименованного ими позже в «БиДе», от презрения к засевшим там «коммунякам», а еще позже обретшим свое единственно правильное название – Белый Дом, совсем неважно, что чисто по-американски, холуйство заразительно, стоит только начать…

Но где же Аронов? Почему молчит? Почему не взывает, как это случалось прежде, ко всему цивилизованному миру?!

А вот про Аркадия Семеновича Деревицкого подобного не скажешь! Всяческие «эхо-радиопрограммы» немедленно разнесли упорные слухи, что обвиненный во всех смертных грехах олигарх старательно, но пока бесперспективно, рвется в Кремль. Оправдываться, за чем же еще! Но его не принимают! Значит, знает кошка, чье мясо съела! Вот оно, рыльце-то в пушку". Ан не пускают к первому лицу! И с администрацией президента тоже у него что-то не получается. Правда, есть слухи, что в середине дня состоится большая пресс-конференция в Доме журналистов, где господин Деревицкий ответит на все без исключения вопросы прессы относительно вспыхнувшего скандала, скомпрометировавшего достойного олигарха. А весть об этой встрече с журналистами распространяется исключительно по той причине, что у Деревицкого буквально на один из самых ближайших дней назначена встреча с деловыми партнерами в Париже, куда он и собирается вылететь с коротким визитом. О чем, кстати, уже сообщалось в печати. Так что тут никаких параллелей или аналогий решительно не просматривается.

И снова вопрос: где Аронов? Почему до сих пор им не сказано ни одного слова в защиту собственного медиахолдинга? Уж не решился ли он бросить своих верных сотрудников на произвол судьбы? Точнее, на произвол властей?…

Один человек хорошо знал ответ на этот вопрос. Но молчал. Это был Федор Данилович Попков.

Глава девятнадцатая ОТВЕТНЫЙ УДАР

Сказать, что Владимир Яковлевич Аронов был в ярости, значило вообще ничего не сказать…

Обычно обходительный и предельно вежливый, широко, по-американски улыбающийся идеальными, блестящими зубами, он ураганом промчался в свой главный офис на Земляном валу и немедленно потребовал к себе начальника управления безопасности.

Попков впервые видел шефа полностью потерявшим над собой контроль. Они были вдвоем в кабинете. Хоть тут хватило соображения Аронову не выносить за пределы стен своего кабинета всего, что он собирался сказать отставному генерал-полковнику, возомнившему себя великим стратегом, мать его ети!…

Ну кому пришла в голову идиотская комбинация с компроматом на Деревицкого, в котором последний – далеко не главная фигура, а лишь повод для сведения счетов, это теперь уже никакой роли не играет! Был бы результат. Но ведь он получился с обратным знаком! И это уже не результат, а приглашение к похоронам! Причем по высшему разряду!

Попков насупленно молчал. Самым неверным шагом в настоящий момент с его стороны было бы напомнить хозяину, что вся команда действовала исключительно в том направлении, которое указал он сам. Причем говорил об этом неоднократно. Настаивал, торопил, ускорял, как только мог. Ему просто необходимо было оправдаться перед своими же партнерами из администрации президента, которые после предыдущей «пенки», касающейся еще давних связей Деревицкого с президентом, стали заметно терять доверие к Владимиру Яковлевичу. А там, где возникает первое сомнение, совсем недалеко и до окончательного разрыва отношений.

Рано утром Аронову позвонил один из замов главы администрации и с изрядной долей сарказма спросил:

– У вас там как, Владимир Яковлевич, полностью разучились думать? А сами вы собственный канал смотрите?

Аронов все видел. И Попков стопроцентно уверил его, что документ подлинный, уж кому, как не ему, старому кагэбэшному волчаре, и знать это! Но вместе с иезуитским вопросом зама руководителя президентской администрации сразу появилось ощущение допущенной ошибки. Холодком таким вдруг неприятно повеяло.

– Разве у кого-то возникло сомнение в подлинности документа? – спросил Аронов в свою очередь. – Лично я не сомневаюсь в том, что нам, кажется, удалось вскрыть очередной грубейший факт коррупции. Разве не так?

– Очень жаль, что вы продолжаете так думать, – ледяным уже тоном заметил собеседник. – В подобных случаях умные люди обычно советуются с теми, кто знает толк в таких делах. Ну что ж, вам виднее. Не смею вас больше беспокоить.

И раздались короткие гудки. Которые почему-то неожиданно показались Владимиру Яковлевичу и в самом деле похожими на отдаленные удары похоронного колокола. Черт возьми, и примстится же такая чушь! Но этот тон! Это «не смею вас больше беспокоить»! Так ведь разговаривают с полными ничтожествами! С болванами, с которыми больше не желают иметь никаких дел!

А следом он получил весть о том, что в «Евразии» обыск и выемка документации. Кем санкционирована акция? Приезжайте, вам все объяснять будут на месте.

Естественно, никуда он не поехал. Ни за какими объяснениями. Да и что ему могли бы сказать какие-то офицеры, выстроившие его сотрудников вдоль стен? Кто послал? Да какая теперь разница, был ли это директор ФСБ, генеральный прокурор или руководитель налоговой службы?! Ясно же, что не участковый милиционер…

А вот когда он узнал, что подобная же акция проводится уже и в офисе «Астора», где под автоматами собровцев изымаются секретные материалы службы безопасности, и, в частности, пленки и дискеты с компроматом на государственных руководителей, на конкурентов, на личных недругов олигарха Аронова, несанкционированные никакими правоохранительными органами, когда выявленный компромат становится тяжелейшим обвинением против него самого, вот тут Владимир Яковлевич уже точно услышал мерные звуки погребальной процессии. И помчался в свой офис.

Этот старый болван, место которого давно уже на пенсии, ничего не хотел понять. И с бычьим упорством продолжал уверять, что все им сделано правильно и целесообразно. Да, к великому сожалению, старая закваска. Настоянная на дешевых провокациях, которые отродясь-то никто никогда и не брался проверять. Достаточно было самого факта, а остальное – дело ловких рук исполнителей. Ушло их время… А он, Аронов, и сам этого не видел, полагаясь на прежний опыт и кагэбэшную сноровку помощника. Вот в чем главная ошибка!

Остановившись на этой мысли, Владимир Яковлевич, уже не стесняясь в выражениях, дал ясно понять бывшему мастеру провокаций, что совершена грубейшая, непростительная ошибка, а исправлять ее, если еще можно хотя бы что-то исправить, должен немедленно лично начальник управления, то есть Федор Данилович Попков. После чего он будет уволен на пенсию. А вот все дальнейшее, включая и размер пенсии, будет зависеть от быстроты и качества исполнения. И на этот раз без малейшей доли снисхождения и учета прежних заслуг. Все.

И это было действительно все…

Растерянный, униженный, да что там – прямо-таки уничтоженный, Федор Данилович отправился домой, чтобы сосредоточиться и принять нужное решение. Ну не мог же он находиться в офисе своей службы, где уже заканчивался к тому времени позорный обыск?

Для Алены утро началось с приятного известия.

Едва она появилась в офисе банка на Ордынке, секретарша Жегиса сообщила ей, что ее ожидает шеф. Причем с нетерпением, многозначительно добавила она.

Чего это его с утра? Только и успела подумать Алена, размышляя, не связан ли вызов со вчерашними событиями на телеканале «Евразия». Надо знать, к чему приготовиться. Но ей и в голову не приходили мысли, что до кого-то могли дойти сведения о том, кем она является на самом деле. Тогда бы шеф не вызывал ее к себе в кабинет, а прислал бы охрану. Надо ему мараться в подобных ситуациях!

А все оказалось даже гораздо проще, чем она думала.

Ее запомнил Аркадий Семенович во время переговоров с французами. Ну это понятно. Это было видно и невооруженным глазом. Запал мужик, что и говорить. Она честно признавалась уже сама себе, что, пожалуй, и не возражала бы против какого-нибудь его предложения. А чего стесняться? Он – не урод. Вежлив и умен. Знает свое дело и умеет ценить толковых исполнителей. К чему же лишние вопросы?

Ну так вот, он, оказывается, не только запомнил и оценил, но и решил продолжить знакомство дальше. Буквально днями он собирался лететь в Париж и прислал ей приглашение поработать его переводчицей. Она поняла, о чем речь. Днем – переводы и улыбки, а ночью, соответственно, все остальное – для души и тела. Впрочем, вполне возможно, что он об этом последнем как раз и не думал, поскольку мог быть уверен, что отказа с ее стороны не встретит. Ну и хорошо.

Прежде Алена бывала в Париже со своим шефом. Но Арнольф Жегис обычно брал с собой и жену – довольно сварливую молодую особу, невесть за какие заслуги оказавшуюся в супругах быстро растущего банкира. Естественно также, что на фоне Алены весь ее бриллиантовый блеск немедленно затухал и выглядел обыкновенными, даже где-то безвкусными стекляшками. Соответственно не заставляла себя ждать и реакция. Поэтому во внерабочее время Алена, к полному своему удовольствию, была предоставлена самой себе. Вероятно, это обстоятельство не доставляло радости Жегису – и поделом: кто же в Тулу едет с собственным самоваром? И однажды Алена ему так прямо и заявила, чем – было заметно – несказанно порадовала.

Но вот теперь «в Тулу» отправлялся сам хозяин, и Жегис не мог не понимать, чего он отныне, скорее всего, лишался.

Во всяком случае, о решении своего шефа Арнольд Жегис объявил Елене Георгиевне без видимой радости. А она не стала его расстраивать дальше и не выразила своего восторга. Словом, вопрос решен, а о дне вылета ей будет сообщено отдельно. Еще желательно, чтобы все ее дела были завершены до поездки. Это понятно. Вероятно, на ее место уже готовится новая сотрудница. Сказано так не было, но по хмурому виду банкира этот вывод напрашивался сам.

– Благодарю вас, свободны, – буркнул на прощание Жегис и отпустил Алену небрежным взмахом руки.

И вскоре последовал звонок от папули. Услышав его голос, Алена сразу подумала, что случилась какая-то неприятность. Он ничего не стал объяснять, но просил срочно приехать домой. На Профсоюзную, разумеется.

К чему такой аврал, что за спешка? Ну раз надо, значит, надо…

Примчалась, оставила у подъезда свою «тойоту», приветливо кивнула консьержке и поднялась в квартиру. И началось!…

Возможно, знай Федор Данилович, что любое произнесенное им слово записывается, он бы, пожалуй, и в этом случае не смог бы себя сдержать. Эмоции хлестали через край. Мат стоял такой, какого Алене и в худшие времена слышать ни разу не приходилось. Вот она – старая школа! А еще с интеллигенцией работал! Да вот так, видно работал! Как же с ними-то разговаривать?!

И все-таки – успела заметить Алена – за матерщиной и криками никакой серьезной информации папуля тем не менее не выдавал, словно действительно имел веские причины чего-то опасаться.

Оторавшись, он вышел на кухню, кивком позвав за собой Алену, и тут же выгнал оттуда спрятавшуюся от матерщины Регину.

– Иди, включи по всем комнатам радио, телевидение, пластинки свои поставь, мать твою! Пусть будет больше шума! Никому нынче верить нельзя… – и совсем тихо сказал Алене: – Есть подозрение…

Он надолго углубился в себя, видимо, что-то тщательно обдумывая. Наконец по-прежнему негромко заговорил:

– Есть подозрение, что этот твой е… впилил-таки тебе дезу.

Алена сделала огромные глаза.

– Мне?! Это он мог тебе впилить что угодно, но никак не мне. Информация была по твоей части. Надо было хорошо проверять. Поэтому абсолютно никаких претензий от тебя я не принимаю. И даже не пробуй что-нибудь этакое валить на меня. – Алена говорила быстрым злым шепотом. – И вообще, раз на то пошло, я окончательно прерываю все деловые отношения с твоей фирмой. И в ближайшие день-два убываю в Париж. С Деревицким. Вот такое я получила от него предложение. Так что, адью, папулька! – последние слова она выкрикнула прямо ему в лицо, задыхаясь от возмущения.

– Прежде чем ты отправишься в свой сраный Париж, – буквально зашипел на нее Попков, – ты предпримешь самые решительные шаги в отношении этого твоего мерзавца! Может, ты еще и его сверх всего собираешься тоже на мою шею повесить? Кто его привел к нам, а? Напомнить? Твою мать…

– Ну и что ты мне предлагаешь, папуля, отравить его? Застрелить? Повесить? И как это ты себе представляешь?!

– Мне наплевать, что ты с ним будешь делать… А вот что будешь, это я могу тебе твердо гарантировать! Ничего, справишься. В Париж захочешь, так сумеешь… Вот тебе мое слово: уберешь – и катись на все четыре стороны… Что ты на меня зыркаешь? Или забыла прошлое? Не изображай из себя невинную, никто тебе не поверит!

– Вот, значит, какая та, оказывается, сволочь! – прошептала Алена, невольно оглядываясь на закрытую кухонную дверь. – И это ты предлагаешь дочери? Да?

– С дочерью всякие там игры иначе называются. Инцест это, если ты не знаешь. А ты мне никакая не дочь. Как не родственницы и эти все твои бляди. Не делай круглые глаза и учти, если я утону, к чему, видно, и пойдет дело, ты уйдешь туда же, на самое дно, вместе со мной. Вот тебе мое слово…

Он глубоко задышал и отвернулся к окну. Алена взялась за ручку двери, собираясь покинуть кухню.

– Я не кончил! – резко бросил он ей. – А чтоб твоя дурья башка поняла, объясняю. У меня в «Асторе» тоже был обыск, все выгребли подчистую. Если я поручу это дело кому-нибудь из своих – полный завал! Мы же сейчас все у них под микроскопом! Это хоть понятно? Ты же абсолютно ничем не рискуешь. Пообещай отдать ему остаток денег… Совсем незачем убирать его у себя дома. Элементарные же вещи. На всякий случай могу дать тебе нигде не зарегистрированный пистолет. А еще лучше, если воспользуешься его же оружием. Он небось постоянно таскает его с собой. Вспомни, как случилось с Рогожиным, и хрен кто на тебя повесит.

– Ах, так вот, значит, как… – Алена с презрением покачала головой. – Вот, оказывается, чья работа, папулечка…

– А тебе это было знать ни к чему… И пользоваться оружием ты умеешь, я тебя сам учил. Вот и давай. А уж потом мотай в свой Париж. Пожалуй, ты права, больше нам вместе не работать. Но этот последний раз… он за тобой, и ты сделаешь. Чем скорее, тем лучше. И смотри мне, а то Париж может накрыться… ты хорошо знаешь чем.

– Какая же ты все-таки дрянь, ай-я-яй! С кем жила! Это ж надо!

– Оставь ненужные эмоции, речь идет о жизни. Твоей в первую очередь. Только его абсолютное молчание может спасти тебя. Я-то свое прожил, мне, в общем, наплевать… насрать, если угодно. А вот у тебя добрая половина жизни еще впереди… Ну, дать оружие?

– Давай… но я еще подумаю…

Скандал в благородном семействе, как оценил для себя Филипп Агеев матерное начало диалога генерала с дочерью, к сожалению, серьезной информации не дал. Спорщики удалились слишком далеко от микрофона, а потом и вообще в доме поднялась какая-то совершенно идиотская музыкальная катавасия, за которой что-либо разобрать было практически невозможно. Но факт оставался фактом: в доме разразился действительно самый неприличный скандал.

В общих чертах причину его представить себе можно было. Денис Андреевич о некоторых деталях информировал своих сотрудников постоянно: должны ведь они знать причины тех или иных поступков людей, за которыми вели наблюдение. Ну а поскольку начальству известно гораздо больше, вот пусть оно само и принимает решения. И Филипп, созвонившись с «Глорией», отправился туда.

Явившись с докладом, он застал в кабинете шефа адвоката Гордеева. Лица у Грязнова и Юрия Петровича почему-то сияли торжеством. Значит, были на то причины?

У Гордеева-то определенно. Он только что вернулся с Лубянки, где был принят заместителем директора ФСБ. Встреча и сам разговор оказались недолгими. Юрий Петрович вкратце изложил свою точку зрения на сложившуюся ситуацию с расследованием дела Рогожина и в этой связи выразил недоумение по поводу позиции полковника Караваева, который не только не высказал даже формального сочувствия семье своего же ушедшего из жизни, скажем пока так, сотрудника, но даже на все просьбы адвоката о встрече реагировал, мягко выражаясь, неадекватно, в то время как семья Рогожина… ну и так далее.

Дмитрий Дмитриевич Коптев был в достаточной степени в курсе этого дела, но хотел, видимо, уяснить для себя позицию адвоката. И понял, что Гордеев не собирался ни мешать как-то следствию, ни вести его в частном порядке самостоятельно, то есть никакой опасности своими действиями не представлял. В то время как его претензии к организации, в которой служил Рогожин, вполне закономерны. И заместитель директора ФСБ пообещал адвокату, что лично проследит за тем, чтобы вопрос с пенсией для ребенка решился максимально быстро и положительно. И уже прощаясь, с легкой усмешкой предположил, что миссия Юрия Петровича, по его мнению, завершилась успешно. О чем он может со всей ответственностью сообщить своей клиентке Нине Васильевне Рогожиной. Ну а следствие – оно пусть идет своим чередом. Оно в настоящее время находится в руках опытных работников.

Гордеев ушел с Лубянки окрыленным. Ах, кабы все дела в конце концов решались с такой завидной простотой…

И вот тут появился Филя со своей записью.

Они с изумлением, иначе и не скажешь, послушали начало «разговора» Попкова с дочерью и крепко задумались.

Ну, что послужило поводом, им было известно. А потом они слушали выступление телекомментатора, и, наконец, уже сегодня с утра только и делали, что размышляли по поводу реакции власти. Особых угрызений совести при этом не чувствовали: тот же Попков ну просто умолял, по сути, чтоб его обвели вокруг пальца, так как же было не пойти ему навстречу? Все логично. Правда, за такую самодеятельность Женьке Осетрову все-таки могло крепко нагореть от начальства, но ведь это же пустяки по сравнению с тем маразмом, в который окунулся весьма самонадеянный олигарх со всеми своими наглыми спецслужбами. Так им всем и надо! Широкая общественность должна наконец узнать в лицо своих, как выражались прежде, героев? Вот и узнала. И нечего теперь воровато косить глазенками всяким там господам тележурналистам. Их истинная цена отныне видна каждому нормальному человеку.

Однако сколько ты свое удовольствие от севших в грязную лужу медиамагнатов ни выражай, а скандал-то, похоже, разгорался нешуточный. Задета честь первого лица! И за это придется расплачиваться. Может, даже и по большому счету. То, что Попкову уже нагорело, было ясно из первых же его реплик, записанных на пленке. То, что он вызвал для объяснений свою дочь, которая и организовала данную утечку, тоже понятно. Но каковы будут их дальнейшие действия? Вот здесь следовало хорошенько подумать.

Вспомнив соображения своего источника Денис Андреевич с ходу предположил, что деза без соответствующего наказания со стороны потерпевших остаться не может. Значит, захотят дотянуться до Женькиной шеи. А дальше что? Душить кинутся?

Пример с Рогожиным куда как впечатлял. Сами нашли возможность выдоить из мужика нужную информацию и сами же убрали, перекинув вину на своего врага. Вскроется это когда-нибудь или нет, неизвестно, но и отрицать такой версии тоже нельзя было. А в данном случае почему же не может возникнуть аналогичная ситуация? Оно даже и лучше: убрали источник – и концы в воду. Получается так, что главная опасность в настоящий момент может подстерегать только Евгения Осетрова. А он, вместо того чтобы срочно убыть в сибирскую командировку, где, кстати, достать его будет много сложнее, возится тут, словно ждет, когда ему кирпич на башку свалится… Кирпич же, известно, без необходимости, без дела никогда не падает.

И еще один вопрос возник – попутный. Заговорили об «Асторе». В этой конторе, как было широко оповещено в средствах массовой информации, также произвели обыски и выемки. Причем все на абсолютно законных основаниях. Грязнов-старший уже сообщил Денису, что постановление на все необходимые действия спецназу ФСБ и СОБРу РУБОПа лично подписывал заместитель генерального прокурора Константин Дмитриевич Меркулов. И значит, там все по закону. Ну а коли это именно так, то получается, что ребятишкам-"шкафам" из пресловутого «Астора» сейчас, как говорится, недосуг. Им свои зады лопушками бы прикрыть, куда там до новых спецзаданий! Вопрос ставится не о том, бояться ли Евгению или нет, а шире – существует для него вообще опасность или таковой нет. И вот, куда ни кинь, получалось, что существует. Так что ж, может, временную охрану предоставить? Пока он не улетел в свою командировку? А он согласится? В том-то и дело, что ни за что… Какой же офицер ФСБ попросит себе охрану! Да его куры засмеют.

Однако рассуждения рассуждениями, а Евгению и в самом деле следовало растолковать существо ситуации, если он станет и дальше демонстрировать свою беспечность. Ведь, поди, и Рогожин с Машковым не глупее его были – а где они? Вот то-то и оно, что были…

И Денис не стал дальше раздумывать, а поднял трубку телефона.

– Привет, – сказал он, услышав голос Евгения, – это Грязнов. Что у вас слышно?

– Отдельная тема…

– А реакция?

– По-разному. Между прочим, уже звонили. Жаждут встречи.

– Когда изъявишь согласие, заскочи ко мне. Есть для тебя кое-что.

– Хорошо, обязательно.

– Ну вот, заедет, – вздохнул Денис, кладя трубку. – Постараемся его вооружить техникой… – Он отодвинул ящик своего письменного стола и достал оттуда миниатюрный магнитофон фирмы «Перкордер». Повертел в руках, показал Гордееву и сказал: – Этот подойдет…

После отвратительного разговора с Попковым – если его вообще можно было назвать разговором – Алена отправилась к себе домой, чтобы теперь уже наедине с собой обдумать происшедшее и принять для себя самое ответственное решение. Это ведь гребаному папуле было довольно просто приказать ей убрать человека. Ему конечно все просто, тем более – чужими руками. Но особенно поразило ее сказанное им в тот момент, когда она уже вскочила, чтобы хлопнуть дверью и навсегда оставить и этот дом, ставший ей омерзительным после кухонного скандала, и этих ненавистных ей людей – перепуганную, выжившую из ума, близорукую идиотку Регину и озверевшего от собственного хамства ее супруга, так называемого папулю.

Попков вышел за ней, чтобы по привычке уже, что ли, проводить до подъезда, хотя ей это совершенно не требовалось. И вот, спускаясь следом за ней по лестнице, он вдруг заговорил, причем совершенно мирным и даже доброжелательным тоном. Что особенно поразило.

– Ты знаешь, многие дела, даже самые, казалось бы, обычные, простенькие, на первый взгляд представляются невыполнимыми. Но это только сперва. Надо сесть, подумать, успокоиться, выяснить для себя причины, прикинуть следствия, и тогда тебе становится ясно, что никаких особых трудностей дело не несет. Я знаю, такой анализ, как правило, хорошо помогает. А потом ведь ко всякому, даже и неприятному, делу надо стараться относиться именно как к делу, и не больше. Убрать из этого процесса эмоции. И тогда получится, что одно может быть сложнее, а другое проще, причем исключительно в одном пункте – в исполнении. Ты подумай… Я в тебя верю. Во-первых, ты умница, хоть и бываешь порой несдержанна, во-вторых, у тебя есть хороший кураж. Желание сделать то, чего не могут другие. А в-третьих, ты сильный человек, а потому и умеешь не только желать, но и делать. Я знал очень немногих людей, у которых эти три главных качества характера были выражены так четко, как у тебя. И еще… Пожалуйста, извини мою резкость. Искренне и твердо обещаю, что ничего подобного у нас больше не случится никогда. Да, прости старика…

Он остановился на очередной лестничной площадке и легонько помахал ей ладонью. Не стал опускаться к подъезду. Повернулся и тяжко, опираясь на перила лестницы, потащился – вот, именно это слово ей и пришло на ум при виде поднимающегося бывшего генерала – в свою квартиру.

Нет, она не почувствовала к нему никакой жалости. Даже сожаления не было в душе. Еще слишком силен был накал ее ненависти ко всему, что ее окружало. Она и услышала как бы заново его слова на лестнице, находясь уже за рулем своей «тойоты». И, прокрутив в голове сказанное еще раз, неожиданно нашла свою логику.

Ну конечно, она всегда знала, что характером резко отличается от других. В первую очередь от своих подруг. И тут Попков кинул, если так можно выразиться, свой дротик точно в мишень ее души, будто играя в психологический дартс. Попал, попал, конечно! Чем подтвердил определенную исключительность ее натуры. И чем, кстати, он не раз уже пользовался, причем с одинаковым успехом. Так, значит, что же? Оставалось действительно сесть, отрешиться от эмоций, подумать и вычислить для себя необходимые причины и следствия? Пожалуй, этот старый сукин сын, греховодник, провокатор и убийца, одним словом, негодяй, каких мало, но мужик… да, мужик, никуда не денешься… все-таки опять оказался прав. Дьявол-искуситель, своевременная похвала которого дорогого стоит…

И Алена, в который уже раз отринув эмоции, стала рассуждать с максимальным спокойствием.

Первое, о чем она стала думать, – чем ей грозит создавшаяся ситуация. Ну то, что «сраный Париж», по словам папули, немедленно накроется, как и все прочее, связанное с ее работой, тут двух мнений нет. Но из чего это вытекает?

Осетров со своей дезинформацией не мог действовать самостоятельно. За ним кто-то стоит. Кто? Возможно, и те, кто сейчас расследуют дела Рогожина и Машкова. А что следствие продолжается – это известно. Значит, провокация была подстроена специально. Причина? Выяснить каналы утечек и заинтересованных лиц. И то, и другое сразу стало ясно, едва выступил по телевидению этот задумчивый козел со своими «размышлениями». И ведь не на офисы Деревицкого, как можно и даже желательно было бы предполагать, обрушились немедленные репрессии властей! Не стали искать источники компромата! Выходит, заранее знали, что вся эта дезинформация для того и предназначена, чтобы выставить Аронова со всей его кодлой с голой задницей и попутно обвинить, мягко выражаясь, в нарушении общественного порядка – ну кто же щеголяет голяком в изысканном, понимаешь, обществе!

А что же Евгений? И вот этот второй вопрос был более важным. С первым-то уже понятно…

Он не мог не знать, что нес в своем конверте. Не та служба, чтобы использовать подполковников втемную. А раз знал тоже все заранее, значит, попросту играл с ней? Точнее, что такое играл? Пользовался ею, как распоследней шлюхой в свое удовольствие, и имел в виду в роли обыкновенной наживки? Так получается…

Никаких, разумеется, возвышенных чувств к Евгению у нее и самой не было. Но это – у нее. А вот в нем она была почему-то уверена. Хотя пример с Танькой мог бы подсказать, что она ошибается. И тем не менее, когда ты ведешь тонкую игру – это одно, а вот когда с тобой… да еще с заведомой подлянкой… Нет, такие вещи прощать нельзя… Да ведь и мужик он, в общем-то, так себе.

Вот пришла к этому выводу и вдруг… улыбнулась. Ах, как она поняла вдруг Федора Даниловича! Как все же он прав!

Причины известны. Теперь надо думать о последствиях. Но принципиально проблему для себя Елена Георгиевна Воеводина уже решила. Оставались пусть и немаловажные, но уже детали.

Поэтому и Жене она позвонила ближе к концу дня с совершенно конкретным предложением: встретиться где-нибудь, поболтать про любовь…

– Только поболтать? – удивился он.

– А это уж как получится, – загадочно ответила она. – Я сейчас не дома, поэтому давай встретимся где-нибудь в районе Таньки.

Условились, и Алена отправилась к Татьяне, которая на сегодняшний день должна была оказаться ее железным алиби.

Осетров, как и обещал, подъехал на Неглинку, к «Глории», чтобы узнать, что у его товарищей имеется новенького. Денис сразу всучил ему свой «перкордер» и сказал, что резерв записи у него на два часа беспрерывной работы. Так что можно не особо стесняться. Денис автоматически нажал «запись» и передал коробочку Жене, тот, не глядя, сунул в карман брюк. Затем Грязнов поинтересовался планами на ближайшее время.

Евгений его обрадовал, сообщив, что убывает в Сибирь завтра, во второй половине дня. А на сегодня у него намечено одно сугубо личное дело. Раскрывать дальнейшие планы Осетров не стал. Да и что говорить-то? Что, судя по тону Алены во время их телефонного разговора, она пока ни о чем не догадывается? Что свою роль передаточной инстанции она с успехом выполнила, а теперь имеет полное право отдаться своим чисто женским вожделениям и желаниям? Неловко же вести с мужиками этакие беседы, более напоминающие интимные бабские сплетни! Ну магнитофон – это, может, и неплохо, отчего ж не записать? Только ведь опять же с какими глазами он станет демонстрировать им вздохи и стоны отлетающей в небытие Алениной души? Она ж не любит сдерживать свои эмоции и орет иной раз так, что нехорошо даже становится – помирает баба, да и только. Ах, каким орлом чувствовал себя в такие моменты Женя… И что, они хотят это все послушать? И больше ничего? Нет, все-таки, несмотря ни на что, испытывал он к этой женщине какие-то весьма смутные чувства – тут было и телесное притяжение в первую очередь, и то, как она вообще подавала себя, – с ней не скучно. А что касается любовных признаний, то это – понимал Евгений – вполне могло быть вызвано и просто каким-нибудь особым ее ощущением момента. Случайностью. И называть их отношения правильнее всего было бы старинным выражением: любовная связь. Не любовь, здесь путать не надо. К примеру: он состоял с ней в любовной связи. И все понятно: она, естественно, не проститутка, но и не… ну да, не невеста. И если бы так у него с Аленой продолжалось и дальше, но только без всех этих шпионских страстей, он бы не стал возражать. Ему казалось, временами, конечно, что и она бы тоже…

Осетров подъехал в Калошин переулок и сразу увидел знакомую «тойоту». Других машин поблизости не было. Ну правильно, они же обсудили уже этот вопрос с Денисом: операция закончилась удачно, так что дальнейшее наблюдение, пожалуй, не принесет ничего интересного. Зачем тратить ненужные усилия?

Он хотел уже выйти из машины, но заметил, как распахнулась дверца «тойоты». Нате вам, пожалуйста, она, оказывается, ждала его на улице!

Подошла к его «Ниве».

На ней был темный брючный костюм, ладно сидевший, а ее толстая коса спрятана под шляпой типа мужской. Симпатично она выглядела. И Алена с ходу полезла на соседнее с водительским сиденье. Вмиг обхватила Женю обеими руками и прижала к себе с такой неженской силой, что у него малость перехватило дыхание. Женя повернул к себе ее лицо и с большим желанием впился в ее губы. А ее руки уже проникли под его пиджак, пальцы тискали его грудь, скользнули к лопаткам…

– О господи, – простонала она с придыханием, – как я хочу тебя…

Но тут ее пальцы наткнулись на кобуру у него под мышкой и гримаса исказила ее лицо.

– Как мне надоела эта проклятая сбруя!

– Давай сниму, – тут же предложил он, снова припадая к ее губам, а руками сжимая ее плотные ягодицы.

– Ой, да не надо… – задыхаясь, прошептала она. – Я больше не могу… Нет! – Она дернулась и выскользнула из его рук. – Так я не хочу! Эта проклятая машина не приспособлена, нет… Давай махнем куда-нибудь подальше?

– Может, к тебе?

– К черту! Мне осточертела моя берлога! А к тебе нельзя? – спросила вдруг с надеждой.

– Ну почему же! – Женя даже обрадовался. Очень удачно. Ведь и матери сегодня нет дома: ее спровадил-таки в театр Юра Гордеев со своими связями. Не в Большой, правда, еще не сезон, а в «Сатиру», но тоже неплохо. – Умница! – обрадовался он. – Мчимся! Мать у меня сегодня гуляет…

Когда подъехали к его дому, Алена стала внимательно оглядывать подъезд, пустую лавочку возле него. Народу не было. Поднялся ветер, закрутил пыль и первые жухлые листья по асфальтовой дорожке. И все равно она чувствовала себя не очень уютно в чужом для нее месте. Осетров понял, что ее заботило: ну конечно, лишние взгляды. Улыбнулся и подогнал машину к самому подъезду.

В квартире, когда она снимала свою шляпу, он взял ее сумочку и подивился, какая она тяжелая.

– Там фляжка хорошего коньяку, – пояснила она, и он кивнул.

– На, держи, а я сейчас приготовлю нам кофейку. Сойдет? Или ты голодна и хочешь что-нибудь бросить в клюв? – Он все улыбался.

– Не стоит, достаточно чашки кофе.

Она видела, как он прошел в кабинет, скинул на спинку высокого кресла пиджак, а затем, сняв сбрую с пистолетом, отодвинул ящик стола и сунул сбрую туда. Задвинул ящик и позвал Алену:

– Заходи и чувствуй себя как дома!

– А у вас уютно, – заметила она, входя.

Он не преминул тут же обнять ее, как это бывало у нее дома. Сперва крепкие объятия, потом несколько страстных телодвижений, и она, обычно слабо охнув, тут же заваливалась спиной на ближайший диван. Ну а остальное следовало уже автоматически. И после короткой и бурной встряски они приходили в себя, начинали шутить над собственной несдержанностью и постепенно переходили к более длительным любовным процедурам.

То же самое он захотел с ходу проделать и здесь, прямо на старом, еще отцовском диване. Но Алена, не очень, впрочем, охотно, отстранилась: мол, не торопись, у нас на все хватит времени.

«Верно, – подумал он, – с этим ее костюмом на скоростях и не получится…»

Он ушел на кухню, а она, обойдя комнаты и осмотревшись, вернулась в кабинет и включила на полную громкость телевизор. Там, как всегда в это время, шел очередной детектив…

Женя сварил наконец кофе, разлил в две чашечки и понес их в кабинет, где орал телевизор и хлопали выстрелы американских полицейских.

– Послушай! – засмеялся он, входя и ставя чашки на низкий столик возле дивана. – Ты чего, глухая?

Он поднял голову, но Алены не обнаружил. С недоумением обернулся и увидел ее.

Она стояла чуть сзади и смотрела на него в упор.

Он не понял смысла ее взгляда и удивленно вскинул брови.

Она как– то странно повела плечами, словно освобождаясь от тяжести, вынула руку из-за спины и протянула Жене развернутый белый платок.

Он не понял зачем… Скорее всего, даже не успел сообразить, если все-таки увидел, почему в платке вдруг вспыхнул ослепительный цветок…

Падая на спину, Осетров задел откинутой рукой край стола, и обе чашки грохнулись на пол, забрызгав все вокруг.

Алена молча выматерилась, глядя на свои брюки, на которых, к слову, пятен особенно заметно-то и не было.

Стараясь не наступать в разлитый по полу кофе, она подошла к телевизору и выключила его. Затем, наклонившись над лежащим, обтерла своим платком, которым прикрывала осетровский «макаров», рукоятку и спусковой крючок, вложила пистолет лежащему в правую руку и, держа платком за ствол, подвигала им в его пальцах. Он ведь должен держать пистолет в руке крепко, как настоящий мужчина…

«Вот и не понадобился…» – подумала она, забирая со стола свою сумочку, в которой никакой фляжки не было, зато лежал симпатичный, нигде не учтенный «вальтер», который ей дал папуля.

Свет в квартире она гасить не стала. Тихо вышла за дверь и, стараясь нигде не оставлять отпечатков пальцев, локтем захлопнула входную дверь на обычный английский замок, после чего, низко надвинув на лоб шляпу типа мужской, почти скользящим шагом, благо туфли ее были без каблуков, сошла вниз, к подъезду.

Народу во дворе по-прежнему не было. Но Алена решила не рисковать и прошла вплотную к стене дома до самого угла, скрываясь от возможных случайных свидетелей за разросшимся под самыми окнами кустарником.

А свернув за угол дома, она уже спокойно, неторопливым мужским шагом прошла к проезжей части улицы и метрах в ста от дома остановила частника.

У Татьяны она тоже задерживаться не стала. Увидев, что Ирка уже приняла свою ударную дозу, подошла к ней и сказала, что засиделась, вон, одиннадцатый час, надо бы и родителей перед отлетом во Францию навестить. Подруги были в курсе, куда собралась уже завтра лететь Алена.

Татьяна лишь мрачно кивнула. Она не знала, куда и зачем убегала от нее Алена, но, когда речь шла о делах, вопросы не задавались. Достаточно того, что Алена весь вечер провела со своими подругами, ни на минуту не покидая их, и уехала к родителям в четверть одиннадцатого вечера. Надо, значит, надо.

Поэтому так и расстались:

– Ну, пока.

– Пока.

Глава двадцатая РАЗВЯЗКА

Денис был в полном отчаянии. Ну когда обо всем уже догадываешься… да какой, к черту, догадываешься!… Уже все знаешь почти наверняка… и вдруг – все насмарку! Как обухом по лбу!

Он сидел за столом, за которым любил работать Женя. Сидел на стуле с высокой спинкой и небрежно брошенным на нее пиджаком Жени. И дело для него было предельно ясным…

Судмедэксперт, прибывший вместе с дежурной оперативно-следственной бригадой с Петровки, 38, приводил в чувство Галину Ивановну. Она лежала в своей комнате пластом и не могла ответить ни на один вопрос следователя, который все заглядывал в комнату, ожидая, когда старая женщина придет в себя. Чего ему от нее надо?…

Галина Ивановна оказалась женщиной крепкой, несмотря на свои шестьдесят с хвостиком лет. Когда она вернулась из театра и вошла в квартиру, ей и в голову не могло прийти, что здесь уже случилась непоправимая беда…

Повсюду горел свет. Было тихо. Она сняла плащ, устроила его на плечики на вешалке и, полагая, что Женя еще работает, тихо прошла на кухню. Потом тишина стала ее пугать. И тогда она заглянула в кабинет.

Нет, недаром она была когда-то женой чекиста. И матерью чекиста. Она хоть и не сразу поняла, почему сын лежит на полу, посреди лужи, темным пятном разлившейся по светлому паркету. Но ей хватило одного внимательного взгляда, чтобы все понять. И не закричать истошным голосом. Не потерять сознания. Не выскочить в отчаянии на лестничную площадку.

Она, словно сомнамбула, обошла тело лежащего на полу сына с откинутой в сторону правой рукой, в которой был крепко зажат его пистолет. Здесь на столе, в коробочке, находились несколько визитных карточек. Среди них две – его новых друзей, которые недавно были у них в доме. Один – адвокат, это она помнила, он и билеты в театр ей обещал доставать и вот достал сегодня… Господи, о чем она думает?! Какой театр?! А вторая принадлежала рыжему молодому человеку по имени Денис, он – частный агент. Или директор агентства… Вот его карточка с телефоном… «Глория»…

– Агентство «Глория», – немедленно откликнулся мужской голос.

– Денис… – произнесла Галина Ивановна и посмотрела в карточку: – Андреич…

– Извините, он уже отбыл домой. Что передать? Кто вы? По какому делу? – Голос был вежливый.

– Скажите ему, – Галина Ивановна говорила теперь из последних уже сил, – скажите… Женя погиб. Он тут. Это его мама…

Силы оставили женщину, и она, уронив трубку, сама медленно опустилась на пол…

Демидыч, дежуривший в «Глории», немедленно разыскал Дениса Андреевича по мобильному, и тот, будучи еще в дороге, немедленно помчался в Бескудниково. Из машины позвонил дядьке и сообщил трагическую новость. Ну а Грязнов-старший тут же связался с дежурной частью и вызвал оперативно-следственную бригаду. Сказал, что случай особый он и сам подъедет, и, вероятно, Турецкий тоже.

Примчавшийся первым Денис, естественно, не мог попасть в квартиру. Так, на лестничной площадке, он и встретил людей с Петровки. Эксперт-криминалист вскрыл дверь в течение минуты.

Пока судмедэксперт, установив причину смерти Евгения Сергеевича Осетрова, занимался его матерью, которую Денис с оперативником из бригады перенесли в ее комнату – ну в самом деле, не лежать же ей рядом с трупом сына! – следователь с экспертом-криминалистом осматривали место происшествия, писали протокол.

Денис помнил, что Женя машинально сунул протянутый ему «перкордер» в брючный карман, и поэтому сразу полез туда и достал его. Аппарат был отключен. Денис посмотрел внимательнее, ну да, запись-то кончилась. Это ж он работал без перерыва и, видимо, отключился совсем недавно.

Он объяснил следователю, в чем дело, и стал перематывать микропленку. Тот терпеливо ожидал. И в это время прозвенел дверной звонок. Вячеслав Иванович Грязнов и Александр Борисович Турецкий появились вместе.

– Ну, показывайте, что у вас тут? – устало произнес Грязнов. – Доигрались, мать вашу растак…

– Эх вы, ребята!… – только и сказал Турецкий.

– Я надеюсь, что все записано здесь, – печальный Денис показал миниатюрный магнитофон.

– Ну если ты такой умный, так включай. Послушаем. Дай одну улитку мне, а другую Сане… А ты – подожди, будет еще время.

Они слушали записанный текст, а дежурный следователь с нетерпением поглядывал на них. Наконец не выдержал:

– Там есть свидетельства, товарищ генерал?

– Вон ему они известны, – кивнул Грязнов на племянника и отдал Денису свою улитку. – Ну, слушай дальше сам. И комментируй по мере. Они там, по-моему, просто трахаются в машине… – Вячеслав Иванович воровато оглянулся, но, не увидев матери, успокоился.

Потом он время от времени вопросительно поглядывал на племянника, на Турецкого, а сам ходил по кабинету, рассматривал фотографии на стенах, висевшие по давней моде в коричневых деревянных рамках.

Наконец прозвучала последняя фраза Евгения: «Ты чего, глухая?», которую сильно забивал громкий телевизор, а затем раздался резкий и сухой треск сломанной доски. И после продолжительной паузы – щелчок захлопнувшейся входной двери.

– Вот и окончилась история, – вздохнув, заметил Турецкий и вынул улитку из уха. – Не знала она, что эта штука у него работает. А он, я думаю, просто забыл о магнитофоне… Вот, значит, какие у него были личные дела… Слава, поговорить бы надо.

– Давайте приобщайте к делу, Игорь Иванович, – сказал Грязнов-старший следователю, – а мы отойдем на пяток минут. Между прочим, за этим делом стоят очень нехорошие и очень важные фигуранты. И я думаю, что у вас оно не задержится. Александр Борисович, скорее всего, заберет его в свое производство. Так что вы сейчас постараетесь формальную сторону сделать почетче, поподробнее.

– А время смерти можно определить по фильму, что шел по телевидению. С точностью до минуты. По репликам. У них же обычно все четко расписано, – добавил Денис, выходя за ними на кухню. – Слушай, дядь Слав, я вот думаю, может, Юрке позвонить? Опять ведь начнется катавасия с этими органами. А кто же Галине Ивановне поможет?

– Он у тебя что, вроде затычки? На все случаи жизни?

– Нет, но его нанимала, по сути, вот эта самая Алена. Защищать честь и достоинство Рогожина, хотя чего там было защищать-то?… Но все равно. А тут уже откровенное убийство, даже и сомневаться не в чем. Все записано – от и до. По идее, надо ехать и брать тепленькой, а, дядь Слав?

– Прямо вот так? Сейчас, среди ночи? И кто будет брать? Ты? Я? Тот следователь? Думай головой, – вздохнул Турецкий.

– Она там, на записи, – Денис качнул головой в сторону кабинет, – говорила, что завтра, в смысле уже сегодня, собирается лететь в Париж. В командировку. Ну а эта встреча у нее с ним была вроде прощания перед разлукой. Я так понял, во всяком случае. Вот я и подумал, что, если ее рейс где-нибудь с утра, можем опоздать.

– Да? Если ты считаешь, что уже слишком поздно, – заметил Грязнов-старший, – дай лучше совет следователю отпустить понятых. А то они битый час без дела маются. Дело свое сделали и пусть идут спать.

Но понятые – соседи Галины Ивановны, муж и жена средних лет – предложили забрать к себе на ночь Галину Ивановну. Все-таки оставлять ее до утра одну нехорошо. А они бы присмотрели.

– Пусть Галина Ивановна сама и решает, – сказал Грязнов-старший. – Как она, может уже что-нибудь решать?

Судебный медик сказал, что лучше бы, конечно, присмотреть. Хотя состояние, в общем, представляется ему стабильным.

Денис все-таки позвонил Гордееву, поднял того с постели. Но когда Юрий услышал о происшествии, вмиг проснулся и заявил, что сейчас же примчится.

И пока ехала труповозка, пока решали, как быть с Галиной Ивановной, с трудом приходящей в себя, подъехал Юрий Петрович.

Объяснять ему ничего не надо было. Ситуация вполне сходная с той, что сложилась вокруг Рогожина. Только здесь было абсолютно ясно, чьих это рук дело.

– А пистолет его собственный? – только и спросил Юра.

– Да, табельный, – подтвердил следователь. Он показал на стол, где в прозрачном целлофановом пакете лежал «макаров».

Гордеев взял пакет в руки, приоткрыл его, зачем-то принюхался и вдруг заявил:

– Это ее духи.

– Что? – удивился следователь. – Какие еще духи?

Все остальные непонимающе уставились на Гордеева.

– Ее духи, говорю, – уже раздраженно продолжил Юрий. – Я ж помню их. Еще с первого знакомства. А что, отпечатков пальцев, конечно, нет?

– Только покойного, – сообщил эксперт-криминалист.

– Наверняка она этот пистолет своим платком носовым обернула. Отсюда и такой сильный запах. Даже смазку и пороховой нагар перебивает. Так что зря она инспирировала самоубийство. Не тянет.

Турецкий невольно улыбнулся:

– Зато ты, Юра, совсем, вижу, не зря в Генпрокуратуре работал. Нюх не потерял. Никакая собака не нужна.

Непонятно было следователю, о чем они говорили, но он решил не влезать, тем более что генерал довольно внятно сообщил ему, что дело все равно заберут. А протоколы – вот они, пожалуйста. И потом, с этими фээсбэшниками лучше вообще не связываться. Все им не так. Туда не лезь, сюда не суйся, пусть сами, если хотят, и выясняют причины собственных разборок. Нет, нехорошее дело выпало на сегодняшнюю ночь…

Пришедшая в себя уже под утро Галина Ивановна вспомнила свой ночной кошмар и едва не отключилась снова. Подремывавший в кресле Гордеев – он уговорил остальных, что ему нетрудно здесь остаться, да вот и соседи, если чего, не откажут в помощи, а укол он и сам сумеет сделать или лекарство подать, – короче, все разъехались, а Юрий почувствовал шевеление и открыл глаза.

Галина Ивановна сидела на кровати, озираясь испуганно.

Он поднялся и подошел к ней. Женщина узнала его и вдруг горько заплакала.

«Пусть плачет, – думал он, не пытаясь ее утешать или останавливать. – Со слезами и горе постепенно растворится…»

– Как же я могла?… – неожиданно произнесла она.

– Вы о чем, Галина Ивановна? – участливо спросил Юрий.

– Да все театр этот проклятый… Сто лет не ходила и еще б столько ж не видела…

Мать казнила себя за то, что бросила сына и ушла одна в театр. А он в это время умер. Все было бы так, если бы не одно обстоятельство. Сынку-то было близко к сорока и под мышкой он носил служебное оружие. Так что никакой ее вины тут и близко не было.

Все это Юрии и стал неторопливо втолковывать Галине Ивановне.

– Значит, его убили? – еще больше ужаснулась женщина. – За что?

– Работа такая… Бандитам дорожку перешел. Я вот смотрю на фотографию, Галина Ивановна, – сменил тему Гордеев, – а ведь Женя на отца не очень похож. Значит, на вас в молодости?

– Да, Сережа не его отец. Он усыновил Женьку еще маленьким. А Женя знал об этом и никогда не спрашивал у меня, кто его настоящий папаша. Он был очень… щепетильным в семейных вопросах и искренне любил отца… Сережа…

Галина Ивановна снова заплакала, но уже тихо, как бы про себя. Однако слезы лились рекой по ее вдруг сильно постаревшему лицу.

– А кто был его отцом? – сам не зная, зачем это ему нужно, продолжал расспрашивать Гордеев. Может, для того, чтобы отвлечь старую женщину воспоминаниями от страшной правды.

– Он по стопам отца пошел, – наконец словно выдавила из себя Галина Ивановна. – Его папаша большой был мерзавец, прости меня, Господи, в КГБ работал. Здоровый был мужик, красивый, не откажешь. Но – сволочь. Людей ни во что не ставил. Вот и ушла я от него с Женькой маленьким. Не хотела, чтоб и он ненароком в отца пошел. Да он, видела, и стал другим человеком, хоть и на такой же работе. – Она задумалась, глядя на большую фотографию Сергея Сергеевича Осетрова – десятилетней давности, незадолго до смерти. И выглядел Женин отчим благородно, с седыми усами и бородкой настоящего ученого. С умными глазами за стеклами старомодных очков.

– А он жив, настоящий-то отец? – спросил Юра.

– Не знаю, – неохотно отозвалась Галина Ивановна. – Я никогда не интересовалась. Алиментов от него не требовала, Женьку к нему не привозила. Да тот, Федор-то, и сам никакого интереса к сыну не проявлял. В начале я настаивала, чтоб горшок об горшок и – навсегда, а после и ему, видать, понравилось. Даже и не искал…

– В КГБ, говорите, работал?

– Ага, Юрочка, – вздохнула Галина Ивановна. – Было там такое поганое 5-е управление. Вот в нем и работал…

– Федор? – переспросил Гордеев. – А отчество?

– Данилыч… Да какая разница, если Женька о нем так ни разу и не слыхал. Я сказала однажды, а он меня и послушался. Не спрашивал…

И тут Гордеева словно что-то стукнуло по темечку. Да больно!

– Фамилия-то, часом, не Попков? – спросил небрежно.

– Откуда знаешь? – насторожилась было Галина Ивановна, но лишь махнула рукой. – Верно, кому это все теперь надо?… А как угадал все-таки? Или Женька узнал да рассказал?

– Нет, он не знал. Я сам догадался. В том 5-м управлении не так уж и много Федоров было, – соврал Гордеев. – А чтоб еще и Данилович, так вообще один. Я ж тоже в органах работал… В Генеральной прокуратуре. Помню кое-что… Попков, значит… Ай-я-яй! Ладно, оставим это. Как вы себя чувствуете сейчас?

– Да как? – Она развела руками: – Как старая, никому не нужная и одинокая бабка…

– Ну это вы слишком, Галина Ивановна, – бодро возразил Гордеев и подумал, что ничего не слишком. Но вот помогать этой женщине ему теперь определенно придется. И не формально, а по-сыновьему. Иначе ведь она никакой помощи и не примет. Как не приняла когда-то ее и от всесильного по тем временам Федора Даниловича Попкова. Ну, генерал, ну, мерзавец!

Худо так говорить, конечно, размышлял, уходя, Юрий Петрович, но есть Бог, и он все видит. И уж если наказывает, то… беспощадно, да.

Ввиду чрезвычайных обстоятельств и по указанию Турецкого Денис поднял на ноги свою команду. И уже с раннего утра возле домов Попкова и Алены дежурили машины с Головановым и Агеевым. На случай каких-либо перемещений указанных лиц.

В начале восьмого утра Филипп Агеев, дежуривший на Филях, сообщил, что мадам с приличных размеров чемоданом на колесиках только что покинула подъезд и, уложив вещи в багажник «тойоты», изволила отбыть в сторону центра. Филя последовал за ней.

В восемь утра уже докладывал Голованов. Воеводина прибыла на Профсоюзную и поднялась в квартиру Попкова. Чемодан остался в багажнике ее машины.

Сообщил Сева и о том, что «прослушка» в квартире отчего-то не работает. Либо хозяин обнаружил присоску на окне, либо, почуяв неладное, прекратил в квартире всякие разговоры. Но второе – вряд ли. Ведь тогда оставались бы обычные бытовые шумы, а их не было тоже.

…Их и не могло быть.

Не зря же считал себя опытным волчарой Федор Данилович. Обилие неожиданно навалившихся в последние дни событий не самого лучшего свойства, как то – слежка за Аленой, драки у ее дома, жутчайший конфуз с оперативным сотрудником Владимиром Короедовым, которого Попков был просто вынужден уволить, дабы избежать оскорбительных насмешек своих же коллег, арест Арифа со всей его командой, наконец, поразительная по своей наглости, прямо-таки убийственная деза, организованная, как можно было догадываться, в аналитическом управлении ФСБ, – то есть, другими словами, все, вместе взятое, указывало на то, что, похоже, и сам он, начальник Управления безопасности, тоже находится под чьим-то колпаком. Что его, попросту говоря, пасут. Почему и как – это другой вопрос.

И первый же тщательный шмон, который Федор Данилович устроил у себя на службе и дома, показал, что он оказался прав.

Служебный телефон, который он и не собирался проверять, поскольку и собственных проверяльщиков вполне хватало, тем не менее прослушивался. Когда впендюрили «жучка», никто сказать не мог. Но он же был!

И аккуратную присосочку обнаружил Попков у себя на домашнем окне! Знать бы, когда она тут прилипла? Ведь столько было говорено и по телефону, и дома, в собственной квартире…

Тут пришла на помощь старушка-консьержка. На осторожные расспросы Попкова припомнила, что днями на крыше спутниковую, что ли, тарелку мастера устанавливали. А она сама им чердачный люк открывала. Но вот откуда были мастера, она не запомнила – длинное какое-то название. И Федор Данилович понял, что ничего этим «знанием» не добьется – этих частных компаний расплодилось, как мышей, и любая может быть использована для установки подслушивающей техники.

Попков принялся лихорадочно вспоминать, анализировать, что могло бы стать компроматом против него. Черт возьми! И ведь проверялся же! Но ничего не обнаружили собственные мастера, мать их… У Аленки, у этой да, весь комплект нашли. Так это тоже когда было! Уж если сели на хвост крепко, то теперь не отстанут. Он по себе это знал. Потому что только так и можно добиться какого-то успеха, разжиться нужной информацией… И отметил себе, что надо будет послать ребят снова пошмонать на Филях.

Вот за этими совершенно нерадостными размышлениями и застало его стремительное появление Алены.

Попков сидел в пижаме в своем кабинете, когда зевающая со сна Регина открыла дверь и удивилась столь раннему появлению дочери. Особенно после вчерашнего очень неприятного скандала. Обычно после подобных стычек, которые, правда, и случались нечасто, дочь исчезала в буквальном смысле на неделю, другую. И Федор первый, как старший, а значит, и более умный, звонил и находил слова для извинений. Но вот она сама – собственной персоной.

Федор Данилович услышал ее голос в прихожей и крикнул:

– Заходи! – и, когда Алена появилась в дверях кабинета, вопросительно посмотрел на нее.

Она лишь кивнула. Подошла, поставила свою сумочку на стол, достала из нее завернутый в целлофан «вальтер» и по столу толкнула в сторону Попкова.

– На, не понадобился.

– Понятно. – Он многозначительно посмотрел на дочурку: – А как удалось?

Алена с откровенным сарказмом посмотрела на него.

– Я думала, ты спросишь, как я себя после этого чувствую…

– Зачем же спрашивать? Я и так вижу. С тобой все в порядке, и я искренне рад этому обстоятельству. Следов, надеюсь, не оставила?

– Старалась…

– Ну дай-то Бог… А чего так рано?

– Помощь нужна.

– Это – всегда, – с подчеркнутой серьезностью сказал Попков.

– У меня самолет сегодня во второй половине дня. А до этого необходимо где-то перекантоваться. Дома у себя не хочу. Что-то мне там тревожно. Здесь – тем более. Есть у тебя укромное местечко? Ну, какая-нибудь твоя конспиративная квартира, куда ты молоденьких шлюшек водишь? Мне на несколько часов.

«Шлюшек» Федор Данилович, естественно, игнорировал, сделал вид, что не расслышал. А вот насчет квартиры… Да, такая имеется. Для конфиденциальных встреч. Что ж, можно сделать…

– Позавтракаешь с нами?

– Кусок в горло не лезет, – сердито ответила она.

– Ну хоть рюмку-то?

– Я за рулем.

– Дам я тебе водителя, в чем дело. Спала-то как?

– Хочешь узнать, с кем? – ядовито спросила она. – На таблетках. В первый раз такое… А вообще, весь вчерашний вечер я провела у девок.

– Это хорошо. Это правильно. Они не подведут?

– А то ты не знаешь…

– Ну хватит, дочка, пикироваться, – поморщился Попков. – Пойдем, я налью тебе рюмочку хорошего коньячку. Поможет. По себе знаю.

Регина была ну просто бесконечно счастлива, когда вся семья уселась за стол. И завтрак прошел по-хорошему – мирно, по-домашнему.

А потом Федор Данилович взял телефонную трубку и вызвал своего личного водителя. И когда тот приехал и поднялся в квартиру, Попков забрал у Алены ключи от ее «тойоты», передал своему водителю и сказал:

– Переложи в свой багажник ее чемодан. Отвезешь в Химки, понял?

– Так точно, Федор Данилович, – почти по-военному ответил шофер.

– А потом заберешь в двенадцать и доставишь в Ше-два. Помоги там, но сам не отсвечивай и возвращайся. Ты мне вечерком понадобишься.

– Слушаюсь, Федор Данилович. – И водитель вышел.

– Я смотрю, они у тебя вышколенные! – заметила Алена.

– А то! – и помрачнел, вспомнив беспорточного Короедова, которого доставил в управление частник и заломил при этом сумасшедшую цену: мол, перевозить засранцев – дорогое удовольствие…

Грязнов, выслушав сообщение племянника, тут же связался с Константином Дмитриевичем Меркуловым. А тот сразу позвал Турецкого.

– Ты в курсе? – спросил, когда тот вошел в его кабинет.

– Естественно, – Турецкий пожал плечами. – Я домой только под утро приехал.

– Видишь, какие дела!

Турецкий опять пожал плечами.

– Значит, слушай. Иди, быстренько пиши постановления. Попкова и девку эту, его дочку – задерживаем. Обыски на квартирах и прочее. Давай, я подпишу. Между прочим, Вячеслав уже ждет тебя…

Филипп Агеев сообщил, что Елена Георгиевна Воеводина вышла из дома Попкова, села в автомобиль «Вольво-960», куда водитель незадолго до этого перенес ее чемодан из «тойоты», и уехала в направлении Центра. Снова в Центр.

Ну что ж, решил Турецкий, если дамочка подалась в аэропорт, то придется там ее и останавливать.

Вячеслав Иванович выделил Александру двоих оперативников, а кроме того, с ним же отправился и Денис, который достаточно хорошо знал Воеводину. Чтоб случайной накладки не произошло.

Сам же Вячеслав Иванович с другой группой, в которую вошли и оперативники, и эксперт-криминалист, поехал на Профсоюзную для проведения обыска в квартире господина Попкова и задержания его.

Соответствующие постановления были уже вынесены старшим следователем Управления по расследованию особо важных дел Генпрокуратуры Российской Федерации, государственным советником юстиции третьего класса Александром Борисовичем Турецким и санкционированы заместителем генерального прокурора по следствию, государственным советником юстиции первого класса Константином Дмитриевичем Меркуловым. Словом, все честь по чести.

– Она определенно катит в аэропорт, – сказал Денис, когда их микроавтобус «мерседес» с мигалкой, ориентируясь на сведения, поступающие от Агеева, вышел на Ленинградское шоссе. Сам Филя старался не сильно отставать от черного «вольво», хотя и не лез на рожон.

Но сразу за Кольцевой автодорогой передняя машина вдруг резко свернула направо и понеслась в Химки. Чего им там понадобилось? И он передал по мобильному телефону новые сведения.

Ехать в новом направлении пришлось не очень долго, хотя и почти до окраины города – на улицу 5-го декабря, где машина остановилась возле стандартной пятиэтажки.

Филя видел, как водитель запер машину и проводил Алену, неся за ней громоздкий, но, видно, нетяжелый чемодан, в подъезд. Будучи человеком грамотным в подобных вещах, Агеев сразу предположил, что здесь может находиться одна из генеральских конспиративных квартир. Ну в самом деле, не трахать же сюда привез генеральскую дочку его личный шофер! Если он тут проживает. А шофер, кстати, минут пяток спустя вышел из подъезда и начал разворачивать громоздкую свою машину на узкой проезжей дороге.

Филя мгновенно нашел выход. Пока тот был занят своими проблемами, Филя бросил свою «девятку» прямо посреди проезжей части, даже оставив в замке ключи, и отошел подальше, к повороту на улицу, чтобы встретить догоняющую его группу. Умный водила, увидев ключи в замке, наверняка захочет сам отогнать в сторону мешающую ему машину. А это все – потеря времени…

Так и получилось. Водитель «вольво» посигналил и вышел из-за руля, чтобы высказать местному водиле все, что он о нем думает. Но «девятка» была пуста, хотя ключи торчали. И он сел за руль, собираясь отъехать в сторону и освободить для себя проезжую часть.

Тут же, за рулем, и застал его Филя. И сразу полез на конфликт.

– Ты чего, мужик! – начал разоряться он. – Те кто позволил?

– А ты сам чего машину бросаешь?! – обозлился водитель «вольво».

– А твое какое сраное дело?! – уже завопил Филя, краем глаза поглядывая, не едут ли оперы.

Нет, драться он не собирался. Потому что если бы пришлось, то тогда личного шофера Попкова пришлось бы слишком долго откачивать. Но и несправедливости Филя тоже не желал терпеть неизвестно от кого.

– Давай тогда сам отваливай! – «наглец» вылез из «девятки» и швырнул Филе его же ключи. – Не загораживай проезд, а то…

Говорить так Филе можно было, но… только говорить.

Решив пока дальше не обострять, Филя молча сел за руль и стал заводить двигатель. А он никак не хотел заводиться. Надо ведь уметь и такое.

– Свечи зальешь, мудила! – закричал попковский шофер.

– Не учи! – огрызнулся Филя и в зеркале заднего обзора увидел шедших к нему Александра Борисовича и Дениса Андреевича.

Ну вот и все. Больше можно не притворяться.

Шофер Попкова и представить себе не мог, что двое интеллигентных с виду высоких мужиков, о чем-то весело беседующих между собой, проходя мимо него, вдруг ловко ухватят его за руки, вздернут и больно уложат носом прямо на черный капот «вольво». Он и вскрикнуть толком не успел.

– Спокойно, не дергайся, – негромко сказал Турецкий. – Сейчас мы войдем в подъезд и поднимемся в квартиру, где находится Елена Георгиевна Воеводина, приемная дочь Попкова, понял? И не рыпайся. На, смотри. – Турецкий протянул шоферу свое удостоверение, где на фотографии он был изображен в генеральском мундире. – Сообразил? – уточнил Турецкий и обернулся к подходившим оперативникам. – Тогда пойдем. Не торопясь…

Алена видела в кухонное окно, как был ловко и быстро схвачен папулин водила. Ухнуло сердце. Первое, что пришло ей на ум, точнее, даже и сообразить-то не успела, а сделала это чисто машинально, – кинулась к двери. И уже распахнула ее, чтобы бежать. Но куда?! Вверх? Так пятый же этаж… А внизу уже раздавались тяжелые, шаркающие шаги нескольких человек.

Тогда она кинулась обратно в квартиру и захлопнула дверь. Ага, есть задвижка! Обыкновенная щеколда… крепкая, железная. И она тут же лязгнула, заперла, дверь.

Но уже через какую-то минуту Алена услышала, как повернулся ключ в замке, как задергалась дверь от усилий тех, кто стоял за нею на лестничной площадке.

– Откройте, Елена Георгиевна, – услышала она голос водителя. – Это я, Григорий.

– Не открою, – почему-то упрямо сказала Алена, хотя поняла, что это в высшей степени глупо.

– Елена Георгиевна, – услышала она другой голос, пожестче, – советую вам все же открыть. Здесь старший следователь Генеральной прокуратуры. Причина моего появления вам должна быть хорошо известна, поэтому открывайте. Не то я вызову милицию, соседей, мы взломаем дверь, а вам будут только дополнительные неприятности. Это вам надо? Своих мало? Ну?

– Открываю, – безнадежным голосом произнесла Алена и отодвинула железную щеколду.

– Меня зовут Александр Борисович Турецкий, – сказал он, входя первым и предъявляя ей свое служебное удостоверение. – Квартира эта, как я понимаю, не ваша. Поэтому мы сейчас забираем ваш чемодан, вас и отправляемся на вашу квартиру, на Фили. Там в соответствии с постановлением, подписанным заместителем генерального прокурора, у вас будет произведен обыск. А вы сами задержаны по подозрению в убийстве человека. Видите, я с вами предельно откровенен.

– Это чушь! – спокойно, но с легким вызовом ответила она.

– До поры до времени каждый так думает. Но… где ваш чемодан?

– Предъявите мне постановление о задержании!

– Я думал, вы на слово поверите… Пожалуйста. – Турецкий достал из кармана, развернул и протянул ей собственное постановление. – Вот, можете читать… избрать мерой пресечения… подпись: зам генерального Меркулов. Достаточно?

– Нет, далеко недостаточно! Я сегодня улетаю в командировку за границу и думаю, что моему шефу, господину Деревицкому, не понравятся ваши действия! Очень не понравятся!

– Действительно так думаете? – с удивленной улыбкой спросил Турецкий. – А если мы ему дадим справочку о вас? Кто, что там и прочее, тогда как?… Вот видите, теперь и вы задумались. Это хорошо, думать всегда полезно. Но предпочтительнее раньше, чем наделаешь бед. Попрошу на выход! – И обернулся к водителю «вольво», стоящему с отрешенным лицом в стороне: – А вы, Григорий, свободны. Вы нам не нужны. Если сразу скажете, какое задание час примерно назад получили от своего начальника Федора Даниловича Попкова. У него же дома.

Григорий посмотрел на окружавших его оперов, подумал и сказал:

– А ничего, чтоб противозаконного. Привезти сюда, а потом к двенадцати доставить в Ше-два. И проследить, чтоб тип-топ. Все.

– Благодарю вас, больше не задерживаю. Эй, Григорий, куда же вы? – крикнул вдогонку убегающему шоферу Турецкий. – А квартиру кто закроет? Или она уже больше вашему шефу не понадобится? – И он подмигнул Денису, но так, чтоб видели все. – А что, в этом есть своя логика…

Сидя в микроавтобусе между двумя оперативниками, Алена вдруг обратилась к Турецкому:

– Александр Борисович, я верно запомнила ваше имя-отчество?

– Верней не бывает. Слушаю?

– Скажите, с чего вы взяли, что я – я! – могу стать убийцей?

Турецкий, сидевший впереди, рядом с водителем, не поворачивая головы, пожал плечами.

– Ну вот, видите, вы и сами не знаете! Так как же?… У меня, кстати, как вы любите выражаться, есть железное алиби.

– Не-а, – по-прежнему не поворачивая головы, ответил Турецкий.

– Что значит «не-а»?! – уже зло воскликнула Алена.

– То и значит… – Александр Борисович наконец соизволил обернуться и спокойно посмотрел Алене прямо в глаза. – Нету у вас никакого алиби. Это если вы имеете в виду договоренность с Татьяной Зайцевой. С ней нынче уже успел встретиться мой бывший коллега, Юрий Петрович Гордеев, который прошедшую ночь не отходил ни на шаг от умирающей матери Евгения Осетрова. – Турецкий нарочно сгущал краски. – Так вот, он рассказал Татьяне, где вы вчера вечером были. И Татьяна, не знавшая, естественно, о ваших «похождениях», как мы говорим, – подчеркнул он, – немедленно «раскололась». Не стала защищать убийцу человека, который ей, оказывается, очень нравился.

– В конце концов, мало ли где я была! Но при чем здесь убийство? Это настоящий шантаж! Вы разучились ловить настоящих преступников и сваливаете их вину на женщин! Очень красиво! Очень!…

– Не юродствуйте, Елена Георгиевна, – нахмурился Турецкий. – Дело представляется более серьезным, чем вы думаете…

Его перебил звонок мобильника.

– Одну минуту, – сказал Турецкий. – Я еще не закончил… Слушаю, Слава. Что?! Ну, блин! Ну, сволочь!… И что?… Понятно. Ладно, мы сейчас едем на Фили, а вы там у себя заканчивайте. И подгребайте к нам… Да-а… – протянул он, складывая мобильник и пряча его в карман. – Так на чем я?… Ах, ну да… – Видно было, что он уже потерял интерес к разговору с Аленой. – Грязнов звонил, – сказал он всем. – Обыск закончили. Нашли незарегистрированное оружие, валюту, но все это пустяки. Для бывшего генерал-полковника КГБ такие игрушки большой опасности не представляют. Но когда Вячеслав внятно объяснил ему, что Евгений Сергеевич Осетров, убитый сегодня ночью, является его родным сыном, от первого брака, разумеется, любящее отцовское сердце не выдержало. Инфаркт у вашего папули, как вы его называете в интимные минуты, Елена Георгиевна. Да-да, не делайте испуганные глаза, по прямому указанию господина Попкова, что было зафиксировано соответствующими службами, вы, Елена Георгиевна, застрелили своего сводного, если так можно выразиться, брата. Из его же пистолета. Который до сих пор пахнет вашими духами. Это вы напрасно сделали. Перед такого рода операциями надо тщательно мыть руки. И ни в коем случае не брать рукоятку оружия с помощью собственного носового платка. А еще я сильно подозреваю, что на вашем черном брючном костюме, который вам, говорят, так к лицу, остались пятна от кофе, которые попали на него в тот момент, когда Женя падал и опрокинул столик с кофейными чашками…

Турецкий отвернулся. И весь дальнейший путь прошел в полном молчании.

Когда Алену уже выводили из микроавтобуса возле подъезда ее дома на Филях, она вдруг задержалась и обратилась к Турецкому:

– А если… ну, как говорится, я начну… сотрудничать со следствием, тогда что? – В ее вопросе было сплошное тревожное ожидание.

– Есть закон, – сухо ответил Турецкий. – И есть соответствующие статьи в уголовном кодексе, 61-я и 62-я, где указано, какие смягчающие вину обстоятельства могут быть учтены судом при определении наказания. У вас будет возможность ознакомиться с ними.

– Но я же ничего не знала… – растерянно произнесла она.

– А что бы это изменило?

– Значит, Гордеев, – задумчиво произнесла она, не обратив внимания на его вопрос.

– Может, вы хотите пригласить его в качестве своего адвоката? – язвительно заметил Турецкий.

Алена вдруг с пристальным интересом уставилась на него:

– Смотрите-ка, а вы, оказывается, не такой дуб, как мне сперва почудилось… Можете записать в протокол первого допроса: подозреваемая согласна полностью сотрудничать со следствием. И еще, что в качестве своего защитника я хотела бы видеть адвоката Юрия Петровича Гордеева. Не забудете?

– Боюсь, что на этот раз вам крупно повезло, госпожа сумасбродка… – хмуро вздохнул Александр Борисович Турецкий.

– Откуда?… – в изумлении прошептала Алена.

– Так он вас назвал… перед тем как дать дуба! – сердито ответил Турецкий и пошел в дом.

Content

Фридрих Евсеевич Незнанский
Госпожа Сумасбродка

Глава первая БАКСЫ В ГОРШКЕ

Глава вторая «ВЕРБОВОЧНАЯ УЯЗВИМОСТЬ»

Глава третья ЧЕРНАЯ ПАПКА

Глава четвертая БЕСПЛАТНЫЙ СЫР

Глава пятая КОНЧИК НИТОЧКИ

Глава шестая НОВЫЙ ПОВОРОТ ТЕМЫ

Глава седьмая ДЕНЬ РОЖДЕНИЯ

Глава восьмая ОХМУРЕЖ

Глава девятая АДВОКАТ И ДРУГИЕ…

Глава десятая ТАНЦУЮТ ВСЕ!

Глава одиннадцатая КРУГИ НА ВОДЕ

Глава двенадцатая «КАЗАЧКИ» И КУРАТОРЫ

Глава тринадцатая ДОЛГИЕ СКАЧКИ С ПРЕПЯТСТВИЯМИ

Глава четырнадцатая ОБОСТРЕНИЕ

Глава пятнадцатая ОПАСНЫЙ РАСКЛАД

Глава шестнадцатая НЕСЧАСТНЫЙ СЛУЧАЙ

Глава семнадцатая ПОРА АКТИВНЫХ ДЕЙСТВИЙ

Глава восемнадцатая И ПОШЛА ИГРА…

Глава девятнадцатая ОТВЕТНЫЙ УДАР

Глава двадцатая РАЗВЯЗКА