Фридрих Евсеевич Незнанский

Главный свидетель

Глава первая ПРЕРВАННЫЙ КАЙФ

Адвокат Юрий Петрович Гордеев старательно ловил кайф.

Он потягивал из фарфоровой чашечки кофе, который специально для него сварила в стареньком уже, но вполне пригодном кофейном автомате секретарша юридической консультации No 10 Наталья Семеновна Хомячок. Такая вот чудная фамилия у милейшей женщины – правой руки великого шефа Генриха Афанасьевича Розанова.

А причина, по которой мог нынче смаковать персональный кофе из чашки из личного служебного сервиза самого «сэра Генри», заключалась в том, что Юрий Петрович завершил очередное, хотя, надо заметить, тягомотное, зато весьма денежное дело, а теперь подумывал, что было бы совсем неплохо устроить себе небольшой, но вшистко пшеемный, по польскому выражению, отдых.

Клиенткой была «высокородная пани», которая истово судилась с родней своего покойного супруга. Судиться было из-за чего, правда, бывшая пани уверяла, что делает это исключительно из принципа, а не из-за больших денег. Адвокат помог установить справедливость и был щедро награжден стремительно стареющей дамой благородных кровей, возможно рассчитывавшей на большее взаимопонимание со стороны Юрия Петровича. Но как бы там ни было, адвокату удалось избежать ненужных последствий, огранича свои интересы исключительно высоким заслуженным гонораром.

И теперь он находился в раздумье.

На улице зима, ветер сшибает с ног, и служащие господа юристы предпочитают просиживать в конторе в ожидании редкой клиентуры и перебиваясь консультациями, приносящими больше чести, нежели дохода. Ну, может, не столько даже и чести, сколько элементарного самоуспокоения: ведь никуда не денешься от обязанности проводить эти постоянные, практически бесплатные консультации населения. Когда ж еще ими и заниматься, как не в такую погоду?!

А вот Юрий Петрович за противным, сырым московским морозом с отвратительным ветром, несущим колючую поземку непременно тебе в лицо, безотносительно, в каком бы направлении ты ни двигался, видел глубокое темно-синее небо без единого облачка, обжигающее солнце и искрящийся снег вокруг, меняющий свою фантастическую цветовую гамму от вершины горы к долине. Другими словами, он вспоминал знаменитый в прежние времена Домбай, куда пару раз был занесен судьбой еще в студенческие годы. Недавно услышал в телепередаче, что позабытый всеми Домбай снова ждет гостей. И такая вдруг нахлынула ностальгия!

Он тогда же подумал, что было бы чертовски спортивно – ну примерно как у того лорда, что по совету егеря решил «взять» любовника своей распутной жены «на взлете», – пригласить Галку, мотануть с нею в Северную Осетию, где войной, слава богу, кажется, уже и не пахнет, и кинуться в ее объятия на высоте… сколько там?.. знал ведь когда-то… тысячи шестисот с чем-то метров! А что? Еще как спортивно! Вот только выяснить, где по нынешним временам нужно доставать путевки в этот лыжный рай, а заодно проверить, не врут ли журналюги, и вообще узнать, чем там нынче расплачиваются – деревянными или уже баксами? Или плюнуть на все да мотнуть прямо во Владикавказ, а там, на месте, и принять решение? Нет, тут все-таки стоило подумать… Опять же и Галку придется высвистывать из Сибири-матушки. А может ли она бросить все ради его каприза? Вон сколько условий возникает попутно… Или эту чертову Светку взять с собой? Она девка безотказная, а приключения как раз по ней. И скулить не будет в случае чего. Но – стерва. Правда, по настроению. Галка, конечно, поярче, слов нет…

И тут его сладостные прикидки, сопровождаемые блуждающей по лицу улыбкой, самым наглым образом оборвал вошедший Вадька Райский.

– Юре Петровичу! – сделал тот изысканный жест и шаркнул ногой.

– Ба, Вадик Андреич! – не вставая со стула, попытался изобразить нечто похожее и Гордеев, показав на стул. – Чем обязан?

– Там, – Вадим кивнул на дверь, – к тебе?

– Ой, блин! – спохватился Гордеев. – Совсем забыл! Задумался, понимаешь, размечтался.

– Появился подходящий повод?

– Ага. Вот брошу вас всех, лягу с подружкой в купе и укачу к едреной матери на юг, в горы, к солнцу и сложным наслаждениям. А тут ты! Со своими клиентами. Чего надо?

– Да ничего, – засмеялся Райский. – Сижу бездельничаю, чую, кофием пахнет, да не растворимым, а натюрель! Эва, да у тебя еще и чашка шефа? Откуда такие средства?

– Всего лишь милый презент, зануда ты жадюжная! С меня – букетик цветов приятной женщине, и вот я уже наверху блаженства.

– А ты, часом, не того? – недоверчиво протянул Вадим. – С чего это тебя вдруг на «хомячка-то» потянуло? Извращенец, – добавил ехидно.

Гордеев пожал плечами и ухмыльнулся.

– И он еще наверху блаженства! Или как тебя понимать?

– Или как, Вадик. Все, кончаем треп. Приму клиентку, знаю, что ей надо, и, возможно, загляну к тебе. Есть возражения?

– А там, – Вадим кивнул на дверь, – что-нибудь из ряда вон?

Знал причину настойчивого интереса коллеги Юрий Петрович. В последнее время за Гордеевым закрепилась не слава еще, нет, но, можно сказать, репутация достаточно преуспевающего адвоката, которому удаются так называемые «персональные дела». После почти полутора десятков выигранных процессов к Юрию Петровичу стали приходить клиенты по рекомендациям. Ну да, кому-то помог, тот немедля передал толкового адвоката приятелю – и покатилась известность, принося соответственно и персональные гонорары.

Является однажды роскошная мадам, вся в соку и при больших талантах. Не говоря уже об откровенных возможностях. И объявляет:

– Мне настойчиво советовала обратиться именно к вам лучшая подруга, мужа которой вы так успешно защитили. Его дело пересмотрели, и теперь уже он скоро вернется в лоно любящей его семьи. Мой дорогой Юрий Петрович! Она была в таком восторге от вас, что просто нету слов! У меня аналогичная ситуация… – Далее был извлечен из сумочки носовой платочек, коим промокнулись несуществующие слезки, а дама, кокетливо изогнув впечатляющую талию и нечаянно выставив роскошную коленку, продолжила жалобу: – Беда в том, что мой муж… – И так далее.

Конечно, сел супруг за дело, это с первых же слов ясно. Но при большом желании можно поискать, за что зацепиться, и попробовать сократить срок, который ему вменен соответствующей статьей УК. Оказалось же, что дама просит вообще немедленно освободить его из заключения! Это нереально, а более-менее реально здесь вот что…

И Гордеев терпеливо объясняет клиентке, лучшей подруге его такой же недавней клиентки, в чем может заключаться его помощь. Если это устроит ее.

Бывает, что и устраивает. Хотя гонорар может в таком случае резко сократиться. Честность ведь обоюдоострая вещь.

Но в том случае, как ни уговаривала Юрия дама, он сумел убедить ее не швырять зря деньги – тухлое дело-то, ну можно, конечно, время потянуть, то, другое, но в конечном счете муж ее выйдет на волю раньше, чем что-то сдвинется в российском судопроизводстве, – это при всей-то его непредсказуемости и необъективности. А получил мужик все-таки по минимуму, зачем же настаивать на пересмотре дела? Не вышло бы хуже.

Словом, убедил, за что был соответствующим образом награжден. Позже.

А некоторые коллеги Гордеева, да хоть и тот же Вадим Райский, человек несомненно способный, пробивной, обладающий необходимым опытом и связями, способны пойти в аналогичных ситуациях на определенный риск.

Да вот, к примеру, еще случай. Опять же по чьей-то, теперь и не упомнишь, рекомендации обратилась к Гордееву жена проректора одной из московских академий. Мужик сел за взятки. Крупные. Все было доказано, ибо нашлось достаточно свидетелей. И загудел голубчик по статье двести четвертой на всю пятерку. Так вот, Юрий Петрович, для встречи с которым та супруга прихватила с собой в сумочке внушительный пакет и уже готова была его передать, изъяви на то Гордеев свое согласие, подумав и сделав многозначительное выражение, с некоторой даже печалью вынужден был отказаться от столь лестного предложения дамы. Он сослался на обилие дел, среди которых все срочные, и по исключительно этой причине он не сможет уделить ей и ее делу полного своего внимания. А отвлекаясь на другие дела, он работать не может.

И тут, что называется, чертиком из коробочки явился Вадик Райский. Когда требуется, он умеет напускать на себя такой важный вид, что даже сам ас «сэр Генри» и тот лишь разводит руками. Выслушал Вадим расстроенную отказом Гордеева женщину, тайком от нее покрутил пальцем у виска, имея в виду, разумеется, Юрия Петровича, и немедленно изъявил согласие взвалить на свои плечи ее дело в порядке надзора.

Юрий позже спросил Вадима, на что он, собственно, надеется, именно взваливая на себя сей неподъемный груз? Райский смеялся. Оказалось, он и не собирался всерьез вызволять махрового взяточника из колонии, где тот уже пребывал. А по делу почему же не поработать? Он уже слышал об этом процессе, даже с судьей знаком, которая выносила приговор, – довольно приятная в общении баба. Ну вот и напишет он жалобу в порядке надзора, посуетится, потянет, устроит небольшой спектакль. Но потом половину гонорара «честно возвратит». Рискованно? А что поделаешь, если срочно нужны деньги? Сколько она там предлагала? Двадцать тысяч баксов? Отлично. Десять можно будет через месячишко-другой вернуть. Как говаривал в свое время великий клоун Никулин? Не судьба! Это когда два поезда мчались по одной ветке навстречу друг другу и не столкнулись. А проректор все равно уже половину срока отсидел, чего ему осталось-то? Пустяки, нет базара…

И почему это разгорелись сейчас глазки господина адвоката Райского? Неужто хороший гонорар чует? Этого качества у него, кстати, не отнимешь – за версту большие деньги унюхать может. Способность у его организма, понимаешь, такая оригинальная.

– Ладно, – хмыкнул Вадим, не дождавшись ответа. – Не хочешь говорить – и не надо. Но учти, что с тобой в паре я поработал бы с удовольствием. Как бывалоча, а? Давай заходи, жду…

Он открыл дверь и, сделав максимально приветливое лицо, заявил:

– Прошу вас, уважаемая, заходите, Юрий Петрович освободился и весь к вашим услугам. Извините, что пришлось подождать, – и, обернувшись к Гордееву, прошипел, сделав зверские глаза: – Чашку убери!

Это верно, незачем знать клиентке, что пока она с томлением в душе дожидалась в приемной встречи с адвокатом, тот – холодная и подлая душа! – попивал себе, видите ли, кофеек! Молодец Вадик.

Юрий Петрович поднялся, сунув чашку с блюдечком на полку с папками и справочниками, и когда клиентка вошла, встретил ее у двери – с учтивым выражением на лице.

– Прошу меня извинить, что пришлось немного подождать… Я заканчивал необходимые дела, чтобы уже в дальнейшем не отвлекаться при беседе с вами. Садитесь, с кем имею честь?

Подумал походя: а что, вполне ничего! И фигурка, и цвет лица, и… жаль, что в брюках, но, кажется, и ножки очень даже неплохие. При такой фигурке они должны быть стройненькие. Сколько же ей лет? Примерно двадцать пять. И какое горе привело? То, что горе, было заметно – личико осунувшееся, хотя и ухоженное.

Усадив посетительницу у стола, Гордеев вернулся на свое место.

– Внимательно слушаю вас! – Этот несколько манерный тон он усвоил все от того же Райского, чья обходительность, когда требовалось, была выше всяческих похвал.

– Я хочу, чтобы вы помогли одному человеку… – решительно начала женщина и запнулась, будто это было все, что она намеревалась сказать.

– Начнем по порядку, – мягко заметил Юрий Петрович. – Кто вы и почему обратились именно ко мне? Если это не страшный секрет.

Он заговорил с ней словно с маленькой девочкой – на некоторых женщин такой прием действует покоряюще, знал уже.

– О вас я узнала от знакомой. Сказала папе. Он… ну как вам сказать? Какое-то время назад работал в Московской мэрии, заведовал всеми строительными делами – главным образом, инвестированием. Программами, вы понимаете? – И, не ожидая ответа, продолжила: – Он теперь работает в крупнейшей архитектурной фирме, и узнать про названного адвоката трудностей ему не составило. Вот я и пришла к вам. Помогите.

– Так, кое-что уже понял. Как вас зовут?

– Меня зовут Лидия Валентиновна Поспеловская.

– По мужу? – высказал догадку Гордеев.

– Нет, я не замужем…

– Ах, значит, это ваш отец? Известная фамилия, я, собственно, поэтому и спросил. И что же?

– История, которую я решилась вам рассказать, долгая, хотя… как посмотреть. Я, конечно, могла бы изложить вам только существо вопроса, каркас, так сказать, строения…

– А вы сами, простите, Лидия… можно пока без отчества?

– Пожалуйста, я не обижусь.

– Отлично, и вы можете спокойно называть меня Юрием. Юрой, если пожелаете. Так вот, Лида, сами-то вы имеете хоть какое-нибудь отношение к той профессии, в которой уже прозвучало имя вашего отца?

– Я закончила Архитектурный институт и сейчас работаю на той же фирме, где и папа.

– Извините, попутно, а почему он ушел из мэрии? Это не-е… семейная тайна?

– Вы смотрите в самый корень, – несколько натужно, но все же улыбнулась Лидия, и лицо ее стало просто очень симпатичным. Не ярко красивым или эффектным, как, скажем, у той дамы, которая только что вспомнилась Гордееву и которой пришлось отказать вовсе не по причине того, что Юрий Петрович сам оказался совестливым человеком, нет, он просто не пожелал дурить бабе голову.

Валерия ее звали. Лерочка! А какие ножки – мама моя родная! Она позже, когда случайно где-то встретились, так обрадовалась Гордееву! Оказывается, эта красивая бестолковка не послушалась его совета и все-таки обратилась… в другую юридическую консультацию. Где ее самым бессовестным образом надули. И деньги взяли, и наобещали, и долго морочили голову, а потом часть гонорара вернули, заявив, что ничего сделать не смогли, однако потраченное на нее время ей пришлось таким образом оплатить.

Лерочка была так опечалена, так огорчена тем, что не вняла совету честного адвоката Гордеева! А он стал утешать ее. Два дня утешал – практически без перерыва, благо были выходные. Еле потом ноги домой унес.

Но – что самое приятное – остались искренними друзьями. Она и теперь позванивает – безо всяких грешных целей, иногда и он – поздравляя с очередными праздниками и желая скорого возвращения ее мужу. Тому, кажется, совсем уже мало осталось. Вот радости-то будет!

А что, вдруг метнулась мыслишка, может, ее, Лерку, и пригласить на Домбай? Нет, вряд ли, она не для спортивных забав, ей больше подходит домашний уют, а неистовую страсть они уже однажды прошли…

– Я слушаю, слушаю вас, – поощрил Гордеев, делая себе замечание: не отвлекаться на глупости!

– Я к тому, что история, о которой я буду вам рассказывать, произошла как бы в семейном кругу. Короче, в меня были влюблены два молодых человека. Это было… два года назад. Один – Гриша, сын папиного друга, а второй – Андрей, его двоюродный брат. А потом произошло преступление, умерла одна женщина, и за это осудили Андрея. Осудили и дали пятнадцать лет. Но я точно знаю, что он ни в чем не виноват.

– Простите, перебью. Вы сказали: «потом». Когда – потом? И после чего? Раньше-то что случилось?

– Понимаете, то, что было раньше, я тоже узнала потом. Частично от папы. Кое до чего собственным умишком дошла. И когда наконец поняла, даже испугалась! Как же так? Андрей-то за что страдает? Он при чем здесь?!

– Но ведь наверняка было и следствие, и суд разбирался в деле, не так? Серьезные люди все взвесили и вынесли свой приговор. Это же не делается с бухты-барахты! Во всем есть логика. Не всегда приятная, скажем, для нас с вами, но от этого она не становится бредом или чьей-то преступной фантазией, верно?

– То-то и оно, что все не так. Кому-то надо было, чтобы сел в тюрьму именно Андрюша. И он сел. Я думаю… нет, я уверена, что он взял на себя вину совсем другого человека. Но вот имени этого другого я вам пока не могу назвать. Потому что если назову, то я, значит, обвиню его в убийстве, а я не вполне уверена. В общем, Юрий Петрович, то есть Юра, я прошу вас взять на себя защиту Андрея, я не знаю, как это у вас делается по закону… но вы мне, пожалуйста, объясните и скажите, сколько мне надо вам заплатить денег. Только вы не думайте, что у меня ничего нет и я хочу вас использовать втемную, так, я слышала, говорят. У меня есть свои средства, и папа поможет, он обещал. Андрей не должен сидеть в тюрьме до самой старости.

– Вы же сказали – он в колонии?

– Это для меня все равно. Он уже целых два года сидит, а я только недавно поняла, какая была дура.

– Ну почему? – обворожительно улыбнулся Юрий Петрович. – Очень может оказаться, что вовсе и не дура! Жизнь, Лидочка, штука странная. Если бы мы все знали наперед, ну что бы это было?

– Так вы возьметесь?

– Из вашего рассказа я, к сожалению, узнал так мало, что, честное слово, пока не знаю. Скажите, а ваш отец в курсе?

– Да, конечно. Ведь убийство в немалой степени коснулось и его!

– Вон как? Может быть, мне стоит предварительно переговорить с ним? Чтобы понять существо дела. И вообще, у вас какие-нибудь документы, материалы по этому делу имеются?

– Нет, ничего, кроме того, что мне известно.

– Но вам хоть что-то, помимо вашей собственной уверенности в невиновности Андрея, известно? – Юрий уже начал помаленьку раздражаться, но сдерживал себя. В конце концов, материалы приговора всегда можно прочитать в архиве суда, где проходило слушание. Где, кстати?

– В Московском городском, – ответила Лида на его вопрос. – А с отцом встречу я вам постараюсь обеспечить. Когда вы могли бы к нам приехать? Но встречаться с бывшей его женой я бы вам не советовала.

– Стоп! Вы меня вконец запутали, дорогая моя. Так нельзя, либо все по порядку вы мне рассказываете, либо мы прекращаем разгадывать ваш кроссворд. Я не любитель подобных игр. Давайте все сначала.

– Я думаю, лучше начать с папой, – серьезно после кратких раздумий предложила Лида. – А потом уже и я скажу, что знаю.

– Ну вот пусть ваш папа и приедет ко мне. Работа адвоката сродни тому, что делает врач, я стараюсь без острой нужды не посещать пациентов. В смысле – клиентов. Милости прошу сюда, в наш офис. Назначьте время. Сегодня, завтра – когда угодно. А я постараюсь освободить это время для вас. Чтоб нам не помешали.

Сказано было достаточно сухо и твердо. Лидия вопросительно уставилась на Гордеева, хмыкнула, покачала головой и спросила:

– А сколько денег вы с меня возьмете?

– Этот вопрос решится после встречи с вашим отцом. Но для вас… Полагаю, что это может оказаться достаточно дорого. И учтите, не моя прихоть или желание, пардон, раздеть вас.

Краска почему-то бросилась ей в лицо, она смущенно кашлянула и опустила голову, будто он сказал скабрезность. Ничуть не бывало. Юрий же оценил ее скромность, однако продолжал не менее твердо:

– Из моего гонорара вы должны будете внести в кассу нашей юридической консультации определенную сумму, я скажу какую. Затем мы с вами заключим соглашение на защиту, оформим ордер на ведение дел в Мосгорсуде. Я буду вынужден, и, возможно, не один раз, съездить в колонию, где содержится ваш Андрей… Где, между прочим?

– Во-первых, он совсем не мой, а во-вторых, это в Вологодской области. Где-то в районе Потьмы. Далеко?

– Неблизко. Не исключаю, что, после того как я пойму суть вашего дела, мне еще придется отказаться от него. Я говорю вам абсолютно честно, что не берусь за дела заведомо провальные. Он ведь осужден за убийство, так? А гонорары просто так тоже не принимаю.

– Знаете, Юра, – вдруг сказала замолчавшая было Лидия, – я очень довольна нашим разговором. Я очень боялась, что вы, не разобравшись, с ходу назначите какую-нибудь запредельную цену и вообще поведете себя иначе.

– Почему? – настала очередь удивляться Гордееву.

– Ну… адвокаты… Разные бывают. Вот и папа советовал не торопиться.

– Но вы… тем не менее… да? Так кто же все-таки вам посоветовал меня?

– Я сказала: моя хорошая знакомая. Она в нашей мастерской работает. Ее зовут Валерия Давыдовна. Может быть, вы ее даже вспомните. Она-то вас точно помнит! Между своими мы ее Лерой зовем, хотя она много старше меня. Ей около сорока.

– Лера?! – изумился Гордеев. – Фантастика!

– Почему?!

– Увидев вас, я вдруг по совершенно непонятной причине вспомнил одну мою знакомую. Тоже Лера, кстати. Высокая такая, натуральная блондинка… С черными, как ночь, глазами, а? Замечательная была женщина.

– А ведь вы большой проказник, Юрий Петрович! – неожиданно с хитрой усмешкой заявила Лида. – Лера мне, между прочим, рассказывала кое-что о ваших отношениях. Однажды и по большому секрету. И еще что вы ей чрезвычайно понравились. Ага, и не только в качестве адвоката. Понимаете?

– Да бросьте… – Гордеев почувствовал, как кровь стала стремительно приливать к его щекам. Он даже поднялся и подошел к полке, отвернувшись от Лидии.

– Ой, ну краснеете, словно вы девица! Она же мне и сказала, что вы убеждали ее отказаться от своей затеи, а она не послушалась и крепко погорела с финансами. Собственно, эта деталь во многом и подсказала мне решение. А Игорь Моисеевич, муж Лерин, он уже вышел. Там у них была какая-то амнистия, что ли, и его за хорошее поведение отпустили. Так что не переживайте. В конечном счете ведь правым оказались именно вы. Но это совсем не значит, что я…

– Перестаньте, Лида! – нахмурился Гордеев. – И не берите себе в голову лишнего. Вы еще девочка, и не вам…

– А вот тут вы как раз и не правы. Моему сыну уже два года. И ращу я его сама.

– Уж не Андрея ли сын?

– Нет, к сожалению. Его двоюродного брата.

– Минуту, – остановил ее осененный новой мыслью Гордеев. – Вы говорите, что сын не его, а брата? А сидит, значит, он? А где же брат? Я имею в виду отца вашего ребенка.

– А черт его знает, где носит этого мерзавца! – с ненавистью ответила вдруг Лида. Даже слезы блеснули в глазах. – Я знать не желаю. Нет у него сына! И никогда не будет! Мой ребенок! Наконец-то и папа со мной согласился.

– Вон оно что, – вздохнул Юрий Петрович. – Ну и запутались же вы, дорогая моя…

– А я о чем? – жалобно произнесла она. – Так согласны?

– Давайте для начала родителя.

– Но платить все равно буду я!

– Слушайте, – поморщился он, – договаривайтесь с отцом сами. Лично мне все равно, кто из вас понесет деньги в кассу, а мне вручит положенный мне «микст».

– А что это такое?

– Наш профессиональный адвокатский термин. Исключительно для посвященных. Но вам, так и быть, объясню. «Микст» – значит, максимальное использование клиента сверх таксы. В некотором смысле – грабеж среди бела дня. Или на ночной дороге, как вам угодно. Непонятно? Тогда нате популярнее. По таксе ваше дело может стоить ну, к примеру, двадцать тысяч. В рублях. Но я назначаю сумму в долларах. Хотите – платите, не хотите – не надо. Зато и я не буду тоже стеснять себя в необходимых действиях, то есть ни на шаг не отступать от закона. Скажем, адвокат не имеет права вести самостоятельное расследование. А ведь мне наверняка придется. И раз самому нельзя, значит, позову знакомых мне частных сыщиков. Если, условно говоря, кому-то потребовалось посадить именно Андрея, а не подлинного виновника, то мне нужно будет найти этого «кого-то». А следователь прокуратуры и оперативники уже выложились по этому делу и возвращаться к новому расследованию не захотят. И заказчика, скорее всего, не назовут. Да их и не заставишь. А мне надо! Причем позарез. Но сам же я не могу туда нос совать, а? Чего будем с вами делать? Получается, я работаю на грани фола. Рискую. Зато и планку гонорара устанавливаю сам. В пределах разумного. И без хамства. Ясно теперь?

– Ну сразу бы так и сказали. А то…

– Что – а то? – чуть не выругался уже Гордеев.

– Да ничего, – как бы огрызнулась Лидия. – Вы в самом деле меня за девчонку держите? Или я не на земле живу?

– Я недостаточно знаком с вами, Лидия Валентиновна, чтобы держать вас вообще за кого-нибудь.

– Ишь вы какой! – улыбнулась она, словно поощряя его к чему-то. – Да-а, она была права… Впрочем, если так случится, что мы познакомимся ближе, обещайте мне, что не станете злоупотреблять…

– Интересно, чем это? – несколько развязно спросил Гордеев и ухмыльнулся от достаточно прозрачного намека.

– Доверием моим к вам, Юрий Петрович. Чем же еще?

А ты умница, хотел он сказать, но… подумал и промолчал. Только кивнул. И перевернул страничку календаря на завтра.

– Вот телефон. – Он не глядя подвинул к ней аппарат. – Звоните отцу, договаривайтесь, а я скоро вернусь. Предположительно сумму гонорара вы уже знаете, точную назову после беседы с вашим родителем.

И он вышел к Вадиму. Тот сидел у себя за столом и уныло читал газету.

– Пошли покурим, – предложил Юрий.

– Айда, – неохотно поднялся Вадим. И когда вышли в предбанник к урне, где курили, спросил как-то вяло: – Ну что с дамочкой? Есть смысл?

– Да так… – неопределенно ответил Гордеев, выпуская дым тонкой струйкой. – Надзорное, будь оно неладно.

– А-а… – протянул Вадим. – Взял?

– Плачет… Куда денешься?

– Поздно уж, – вдруг озаботился Райский. – Ты вообще-то долго тут намерен?

– Не знаю еще. Есть предложения?

– Посидеть можно. Погода еще, мать ее… Ты на колесах?

– А как же! Ну думай, коллега. Я готов сопутствовать. И от рюмочки бы не отказался. Потом расскажу смешную историю.

– Заметано. Тогда я не ухожу, жду?

Юрий вернулся в кабинет как раз в тот момент, когда Лида закончила разговор и потянулась, чтобы положить трубку. Мило так изогнулась – стройненькая мамаша, однако и крепенькая. Сбоку хорошо разглядел ее Юрий Петрович.

– Ах это вы? – словно обрадовалась она. – Я договорилась. Папа может подъехать завтра прямо с утра. Вас устроит?

– Вполне. Значит, прошу к девяти.

– Отлично. Ну а я пойду? – Она вопросительно уставилась на него, явно с какой-то невысказанной мыслью.

Не сильно ли ты торопишься, девушка?

– У вас ко мне еще вопросы? – учтиво осведомился Юрий.

– И да, и нет, – неопределенно ответила она. – Вы… на сегодня закончили уже свою работу? Вон и темно на улице…

– В принципе да. – Он кивнул.

– И какие планы на вечер?

– Вы станете смеяться – никаких, – улыбнулся он. – Впрочем, вру. Пока вы тут звонили, я говорил с приятелем. Хотим заскочить куда-нибудь – принять по рюмочке, поболтать. Ну по погоде, как говорится.

– А вы будете очень возражать, если я попробую напроситься в вашу компанию? Или ваш приятель как?

– Лидия Валентиновна, в компании с такой прекрасной дамой, как вы, можно отправиться хоть на край света… Слушайте, можно и я кое о чем спрошу вас?

– А почему нет? – Щечки ее мило вспыхнули.

– Вопрос, предупреждаю, несерьезный и не требует вдумчивого ответа. Как бы вы посмотрели на такое предложение? Бросить все и смотаться куда-нибудь в горы, поближе к солнцу? Ну, например, в Домбайскую долину? Где – слышали? – «лыжи у печки стоят… гаснет закат за горой… месяц кончается март… скоро нам ехать домой…».

– У вас приятный голос… Ах, если б я могла это сделать!.. Но с кем, Юрий Петрович? Кто ж меня возьмет-то с собой?

– А разве я не гожусь в спутники?

– Вы – вполне. Но у меня сынишка. И ему только два года.

– Это серьезно. Правда, там, говорят, и детей на санках катают. Почему бы не отдохнуть недельку-другую. И, вернувшись, с новыми, как говорится, силами… а?

– Если бы я была твердо уверена, что Андрея освободят, я бы и минуты не раздумывала, но я… не уверена. Две недели, конечно, не срок. Однако вы меня правильно поймите.

– Я же сказал: не надо всерьез! Это игра фантазии, не больше. Хотя до вашего прихода я размышлял именно о такой перспективе. Вдруг, понимаете, как обвал! Лавина! Хочу! К черту! А, пустяки!..

– Ну, положим, для вас это совсем не пустяки! А вот… Леру бы взяли? Тем более что муж ее в командировке, где-то в Испании, что ли, не уверена. Но что не в России, это точно.

– Будете смеяться, но я почему-то уже подумал о ней. Нет, пожалуй, Домбай не для нее. Это другая тема. Иная музыка, ночные костры, скользкие лыжи, много вина и коричневые бородатые и лупоглазые мужики… Не знаю, так ли все теперь, но память сохранила лишь эту дурацкую радость.

– А меня, значит, взяли бы? – с вызовом и почти серьезно спросила она.

– Я же сказал. Этого мало?

– Но тут же и предупредили, чтобы не принимала всерьез?

– Каждый волен толковать в свою пользу.

– Надо же, какой хитрый! А после нельзя? Когда Андрея освободят?

– Думаю, почти уверен, тогда моя фантазия просто потеряет всякий смысл… Ладно, оставим пустой треп.

– Жаль.

– Не надо нарываться, Лида, – спокойно сказал Гордеев, и она виновато потупилась. – Пойду спрошу у Вадима. Наверное, мы возьмем вас с собой. А как же сын? Ему не поздно без мамы.

– У него есть нянька. Неужели вы думаете, что могла бы бросить моего сынулю одного?!

– Не думаю. Теперь. – И, напевая «лыжи у печки стоят», он вышел из кабинета.

Вечеринка, как говаривал в подобных случаях лучший друг Александр Борисович Турецкий, удалась.

Вадим на удивление вел себя абсолютно пристойно. Даже ни одного не то что сального – двусмысленного анекдота не рассказал, хотя острил без передышки, заставляя Лиду смеяться если и не до упаду, то до икоты. Смеялся и Гордеев, удивляясь, как это накатило на Вадьку. Ну надо же! Неужели хитрый нос этого прохиндея что-то все-таки учуял? Интересно… Он же мог учуять только одно, о чем думал постоянно, – деньги.

Во время застолья ни разу не обмолвились о существе дела. Лидия вела себя так, будто знакома с Гордеевым уж во всяком случае не один день, чем окончательно сбила Райского с толку. Тот время от времени кидал на Гордеева осторожные и удивленные взгляды, покачивал головой: мол, ну и ну, ребята, да у вас, похоже, все на мази? А Лидия, вероятно женской своей интуицией улавливая эту его растерянность, продолжала игру, из которой нельзя было сделать никаких трезвых выводов.

Закончив ужин, Гордеев забросил Райского прямо к его подъезду, в Ясенево, а после доставил и Лидию в Староконюшенный переулок, ближе к Пречистенке. Дом, как она сказала, строил во времена оны еще папин учитель, очень известный в недавнем прошлом архитектор, фамилия которого ни о чем не говорила Юрию Петровичу. В сталинские, стало быть, времена. А после основательной реконструкции жилье стало элитным в самом точном понимании этого слова. Тем более что в перестройке и перепланировке интерьеров принимал личное участие Валентин Васильевич Поспеловский. Себе, так сказать, сочинял жилье.

– Я не решаюсь пригласить вас посмотреть, – словно оправдываясь, сказала Лидия, – поскольку уверена, что у вас наверняка всегда бывает возможность посмотреть, как изгаляются эти «новые русские». Вот уж поистине необузданная фантазия! Впрочем, если у вас, Юра, есть желание, то почему бы не зайти на чашечку кофе? Я знаю, что вы его любите, еще в консультации почуяла…

– Если вы хотя бы намекнули там, я с удовольствием угостил бы и вас, – будто извиняясь за собственную оплошность, произнес Гордеев, чувствуя, что получил тонкий укол. – Просто там такая же служба, как и везде, и кофейничать с клиентами как-то не положено, – добавил, словно оправдываясь.

– А я разве виню вас в чем-нибудь? – Она сделала удивленное лицо. – Это к слову. Я и сама предпочитаю хороший кофе. Как, зайдем? И с папой познакомлю… если он уже дома. Не для разговора о деле, а просто так. Чтобы у вас возник внутренний контакт.

– Я, наверное, сделал бы это с удовольствием, – помедлив, ответил Юрий Петрович, – но время уже позднее. Вы, по-моему, возбуждены несколько, и мой визит может быть понят не совсем правильно. Давайте все же перенесем наш разговор с Валентином Васильевичем на завтра. В девять, да? Вас проводить?

– Ну и зараза же ты, Юрий Петрович! – вот так – на «ты» – вдруг горячо воскликнула Лидия. – Неужели я совсем не вызываю у тебя никаких эмоций?

«Так, девочка все-таки перебрала, – подумал Гордеев. – Тем более пора кончать…»

– Видишь ли, Лида, – мягким голосом начал Гордеев, кладя ей руку на плечо и чуточку прижимая к себе, – я в полтора раза старше тебя… – Ну что ж, на «ты» так на «ты». – И чем вызваны твои эмоции, понимаю. Небось Лерка натрепала черт знает о чем! Или ты сама себе нафантазировала глупостей. У тебя сейчас-то есть кто-нибудь? Ну нормальный мужик?

Она излишне резко затрясла головой – нет!

– А того Андрея любишь?

Она задумалась. Потом взяла с панели пачку сигарет, вытряхнула одну и стала озираться. Юрий вынул из кармана зажигалку, чиркнул и протянул ей огонек. Прикурила, выпустила длинную струйку дыма. Интересно, ведь в той «Саламандре», где провели вечерок, не курила. Наконец сказала:

– Честно? Не знаю. Может быть, да. Но его же нет со мной! И я не знаю, когда его увижу! И увижу ли вообще!

– Погоди, дорогая моя, если ты ни в чем не уверена, какого же, извини, черта морочишь мне голову? Может, нам не стоит и заниматься этим делом? Ты ни в чем не уверена, папаша твой скажет мне завтра наверняка что-то подобное. Но если вам, братцы мои, представляется, что мы втягиваемся в заведомо проигрышное дело, на кой хрен нужно мне ломать себе голову? Подумай еще раз. И вообще, Лидия Валентиновна, валите-ка в постель. Утро вечера мудренее. И не торопитесь ухватиться за первый же попавшийся… Ладно, не буду! Проводить? Или сама?

Она, сердито сопя, завозилась на сиденье, не без труда выбралась наружу, огляделась. Ни слова не говоря, захлопнула дверцу машины и, пошатываясь, направилась к подъезду. И, только набрав код, обернулась, кокетливо помахала ручкой и ушла.

Гордеев от души выматерился: вот же черт подкинул клиентку!

О солнце и бездонном синем небе он вспомнил, подъезжая к своему дому. Вообще-то своим его назвать можно было разве что с большой натяжкой. Квартиру здесь он снимал, надеясь, что вопрос с персональным жильем вот-вот решится. А про Домбай подумал в том смысле, что опять «любовная лодка разбилась о быт». Другими словами, мечтать вовсе не противопоказано, однако жизнь снова внесла коррективы, и никуда ты от них не денешься.

И тут, кстати, мелькнула мыслишка: а почему бы не воспользоваться удачным стечением обстоятельств и не подключить к собственной жилищной проблеме Лидиного папашу? Тот же наверняка имеет большие связи в мэрии и среди тех, кто занимается строительством жилья в Москве, а также распределением площади между очередниками. Хорошая, между прочим, мысль. И она заставляет несколько иначе взглянуть на данную ситуацию…

Лидия, конечно, проспится. Это ее вино и машина так раскачали и расслабили. Видать, папенькина дочка. И ко всему, достаточно вздорная…

Из того немногого, что ему стало сегодня известно, он, кажется, понял кое-что насчет взаимоотношений в семье.

У дочери внебрачный ребенок. Папаша в разводе со своей второй женой, которую доченька терпеть не может и, видимо, пользуется взаимностью со стороны мачехи. У той давно своя жизнь. Но жертвой именно этой семейки стала некая третья женщина, которою убили, после чего осудили якобы невиновного человека, брата того, который является отцом ребенка Лидии. Ничего себе «краксворд», как, бывало, говаривал Райкин? Или как изрекает иной раз Александр Борисович Турецкий: «Мудрёно!» Кстати, спросить бы его, ведь точно что-нибудь об этом слышал. Или лучше – Вячеслава Ивановича Грязнова, начальника Московского уголовного розыска, он определенно в курсе. Ведь убийство! Без МУРа следствие вряд ли обошлось.

Размышляя об этом, Гордеев поднялся к себе в квартиру, уже чувствуя, что не откажется от дела, если, конечно, папаша… Хотя он, кажется, сам проверял, кто таков адвокат Гордеев, после чего дал дочери добро. И значит, хошь ты иль не хошь, а мысль в работу включилась помимо твоего желания.

И тут из ниоткуда возникла еще одна идея. Ведь первоначальным толчком ко всему явился рассказ хорошо известной адвокату Гордееву черноглазой натуральной блондинки, посоветовавшей Лидии обратиться за помощью именно к Юрию Петровичу. И она же, как всякая сытая и трепливая баба, получившая в свое время немало удовольствия, общаясь с адвокатом, не преминула поделиться с младшей подругой также и своими эмоциональными воспоминаниями. О чем старательно, но неловко пробовала намекнуть Лидия. И вот клиентка приехала к адвокату, а попутно решила проверить давние впечатления Валерии Давыдовны. Очень хотелось, только хрен удалось!

Но, ведь давая практический совет Лидии, Лерка по понятной причине и сама должна быть в курсе дела, а раз так, то почему бы с нее и не начать более детальное ознакомление с материалами? Идея Гордееву понравилась, и он полез в ящик стола, к своим записным книжкам, где были адреса, телефоны и фамилии всех его предыдущих клиентов.

Точно на "Л"! Лера. Валерия Давыдовна Скальская. Так, а муж – Игорь Моисеевич Скальский, статья сто семьдесят первая, пункт второй "б". Незаконное предпринимательство, сопряженное с извлечением дохода в особо крупном размере. Схлопотал пятерку. По максимуму, однако. Почти три года тянулись следствие и суд, в колонии отбыл год с небольшим. Вышел по амнистии. Все правильно, незачем было затевать новое разбирательство. А вот и все в порядке.

– Юрочка! – прямо-таки вся затрепетала-зашептала страстная женщина. – Ты себе не представляешь, как я безумно рада с тобой… снова… это… Слушай! Нет, сперва о деле! Ты хочешь, чтобы я тебе немедленно прямо все-все рассказала про Лидку, да?

– Ну на такое я вряд ли мог бы рассчитывать даже в самом фантастическом сне!

– Не говори! Молчи! Я все поняла! – почти взвизгнула она. Но приглушенно, как если бы кто-то находился неподалеку и мог услышать ее.

– Что ты поняла? – усмехнулся ее неожиданному напору Юрий.

– Послушай, если ты берешься за это, честно говорю, сомнительное дело, я бы тебе, пожалуй, кое о чем и рассказала. Я ведь Лидкину мачеху знаю уже достаточно. Это, Юрочка, та-акая су-ука! Куда нам всем, вместе взятым! Ох ка-акая, скажу тебе! – Она произносила слова врастяжку, придавая им более значительный смысл.

– А что, мне было бы интересно, – сказал Гордеев. – Когда это удобно сделать, а? Послушать тебя.

– Ты звонишь из дому?

– Ну да.

– Так давай я подъеду! Я ж помню твой адрес!

– Откуда? – удивился Юрий. Насколько помнил он, то самое памятное ему свидание с несостоявшейся клиенткой происходило на ее территории.

– Здрасте! Он уже все забыл!

– Ну виноват, прости! А сейчас тебе разве не поздно?

– Да тут такое дело… – Она замялась. – К нам понаехали родственники. А Игорь, как назло, в Испании и вернется не раньше следующего понедельника, представляешь? Его сестрица с молодым мужем приехала оторваться, у нее, понимаешь ли, новая страсть, и она орет как зарезанная. А у меня потом целый день и голова, и все тело болит. Так что, если я на ночь от них сбегу, они только благодарны будут. А твой звонок прямо лекарство для души! Ну позволь, не упрямься! А уж я бы тебе за это…

Ну что бы она… – этого Юрию Петровичу объяснять не стоило, да и протестовать в подобной ситуации мог бы разве что полный дебил. Либо безнадежный импотент с большим стажем.

– Так мне, что ли, подъехать за тобой?

– Знаешь, милый… И ты после этого задаешь вопросы? Я, между прочим, и сама на колесах, вот так! Но раз ты настаиваешь?..

Вот так всегда. Оказывается, все на свете происходит исключительно по твоей инициативе, и попробуй доказать обратное. Но ведь истины ради следует все же напомнить, что толчком к назревающему безумию послужил именно твой звонок! Так откуда сомнения? Между прочим, и машину прогревать не надо, она и остыть-то не успела еще. А до Рижского вокзала, где на Трифоновской живет Лера, если вдуматься, отсюда два шага. Так почему бы и нет?

– Уговорила, – сказал он решительно. – Ровно через… пятнадцать минут выходи на улицу. С собой ничего не бери, у меня есть. Назови какой-нибудь ориентир – магазин там, киоск или что-нибудь похожее.

– Дом мой помнишь? А напротив трамвайная остановка. Там и найдешь. Жду. У тебя по-прежнему синий «форд»?

– Откуда ты знаешь? Он же у меня недавно! А мы…

– Ты же подвозил меня! Ну наглец! Ты о чем себе думаешь?

– Я думаю о том, – сокрушенно ответил Гордеев, – что был уверен, будто мы с тобой не виделись как минимум лет пять, а оказывается…

– Вот именно! Значит, с глаз долой – из сердца вон? Я те покажу!

Что покажет, это точно! Юрию осталось лишь усмехнуться и выйти на кухню, чтобы проверить, что из запасов имеется в наличии для свидания со страстной дамой, но все же в мягком варианте, ибо завтра напряженный рабочий день. Должен быть. Ведь встреча с Поспеловским уже назначена.

Глава вторая ПАПА, ЮЛЯ И КОМПАНИЯ

Он оказался довольно моложавым мужчиной, этот Поспеловский. Гордеев без особых сомнений дал бы ему лет пятьдесят. С небольшим. А на самом деле он подбирался уже к седьмому десятку.

Юрий не мог поверить, хотя, честно говоря, пословица «седина в бороду, а бес в ребро» не вызывала у него такого уж непримиримого протеста – все бывает. Кроме того, чего не может быть вообще, по понятию, как нынче выражаются. Вот и Лерка говорила, что «старик», так его звали на фирме, вполне способен еще иным молодым дать фору. В некотором отношении.

Валентин Васильевич был высок, сохранял фигуру, говорил четким и выразительным голосом, будто профессор, постоянно читающий лекции студентам. И симпатичным студенткам.

В общем, вчера Юрий Петрович нашел возможность расспросить Валерию Давыдовну о Поспеловском и о той печальной истории, причиной которой и стал этот важный государственный чиновник, в чьих руках находились тогда практически все денежные потоки, направленные на жилищное строительство в Москве. Это ж и не представить, какие бешеные средства! Да и рычаги в руках!

Кстати, слово «вчера», пожалуй, не очень подойдет. Вчера – это слишком конкретно. То, после чего положено быть сну. Однако разговор начинался и прерывался неоднократно – практически до самого утра.

Только тренированный организм Юрия Петровича, у которого молодость была овеяна большими спортивными достижениями – тут тебе и бокс, и велосипед, и теннис, – позволял до сих пор выдерживать значительные перегрузки и не выражать при этом их суть на утренней физиономии. Женщинам труднее. Но Лера знала, на что шла, и потому вполне могла также гордиться своей утренней внешностью – мы им всем еще покажем! Просто чудо, а не женщина!

Так вот, узнав предысторию печальной саги семьи Поспеловских, Юрий первым делом подумал: «Ах ты старый козел!» Но сейчас, увидев внимательного и собранного Валентина Васильевича, поговорив с ним и почувствовав, что «старик» действительно испытывает искреннюю боль, изменил свое мнение…

Схема, как представил ее Поспеловский, была такова.

Все началось года три-четыре назад, когда Валентин Васильевич – он был директором Департамента инвестиционных программ строительства Москвы – на одном из обычных светских раутов, где чиновникам его уровня бывать по разным причинам просто приходится, встретил только что освободившуюся от брака с обувным магнатом Борисом Осинцевым, на тот момент уже бывшую, четвертую по счету, супругу Инну Александровну. Это была ну просто потрясающая женщина – молодая, шикарная. На нее оборачивались все без исключения. Оставалось загадкой, почему Борис, сам внешне похожий на мелкого грызуна, поменял эту восхитительную, рослую красавицу на скелетообразную двадцатилетнюю фотомодель, известную в специфических тусовочных кругах Марину Ковалеву, ставшую тут же пятой женой российского олигарха.

Чувства, вспыхнувшие у Поспеловского, нашли взаимность у Инны. Их даже не то чтобы бурный роман, а скорее дружеская, приятельская связь продолжалась что-то около двух лет. Та же Лера была уверена, что «старик» частенько посещал умопомрачительную квартиру на Тверской, которую «мышастый олигарх» оставил в качестве отступного бывшей своей супруге. Почему так думала? А как раз тогда и участились ссоры Поспеловского с женой Юлией Марковной, которая в конечном счете выгнала из дома на Котельнической набережной своего грешного и, по ее же словам, дышащего на ладан муженька. Об этом ей рассказывала позже Лидка, когда они стали работать вместе, на фирме, которую организовал, уйдя из мэрии, Валентин Васильевич.

Сам же Поспеловский говорил об этом этапе своей жизни несколько в ином ключе. Мол, взаимно вспыхнувшие чувства вовсе не сделали их отношения безоглядными или там оскорбительными для общественного мнения. Они действительно искренне и по-хорошему дружили, встречались на приемах, в концертах, на всякого рода светских развлечениях и вели себя при этом абсолютно целомудренно. Другое дело, что судачить о них злые языки принялись буквально с первой же встречи. Но это тоже естественно – чем же еще заниматься-то нынешнему свету? Только сплетнями.

Гораздо хуже стало потом, когда досужая болтовня докатилась до ушей дражайшей супруги. Вот тут уже начались разборки по высшему разряду!

Ну реакцию Леры по поводу теперь уже тоже бывшей супруги Поспеловского Юрий знал. «Та-акая су-ука!» – ни прибавить, ни убавить. Но это сугубо женская реакция. А что Поспеловский?

С Юлией Марковной Фединой, вскоре ставшей Поспеловской, через дефис, Валентин познакомился на расширенном пленуме Союза архитекторов СССР, и было это почти два десятка лет назад. В ту пору еще не было никакой мэрии, называлась эта организация Моссоветом и нынешние департаменты именовались управлениями. Поспеловский занимал пост начальника Управления капстроительства, а Юлия была молодой и, как все были уверены, очень способной выпускницей Московского же архитектурного института. Лидочке тогда исполнилось четыре годика, и она осталась сиротой, поскольку любимая жена Валентина скончалась от саркомы мозга. Скоротечная тяжелейшая болезнь, бездарные попытки спасти и – горькие похороны. На руках малый ребенок, в перспективе – важная и ответственная работа.

В первой половине восьмидесятых, когда генсеки менялись в стране как перчатки, все ждали коренных изменений в жизни, ибо смертельно устали от того самого застоя, который нынче вспоминают едва ли не с ностальгией. На фоне полнейшего разгула «демократии» это сегодня представляется вполне естественным…

Юлия поняла трудное положение Валентина и мягко и тактично постаралась максимально сгладить бытовые неприятности – надо ж было и девочку воспитывать, и мужчине помогать, поскольку времени на тот же быт у него практически не было никогда, да и не любил он эти проблемы. Есть что-то в холодильнике – и слава богу! Но чтобы в том же холодильнике что-то имелось, об этом надо думать. А ему некогда. И неудобно кого-то просить об одолжении. Это при его потрясающих возможностях начальника управления! Да она ни в жизнь бы не поверила, если бы не знала уже характера человека, за которого всерьез собралась замуж.

Первые годы они жили, что называется, душа в душу. И ребенок, подрастающая девочка, похоже, связывала их еще крепче. Так казалось на самом деле, хотя все было гораздо сложнее. А времени, как обычно, не хватало – остановиться, оглядеться и одуматься.

Никогда не напоминала Юлия Валентину обстоятельств их первого знакомства. А сам он просто забыл. Вот вошла в его жизнь новая – молодая, красивая и энергичная – женщина, привела его чувства и мысли в относительный порядок, обеспечила быт – ну что еще требуется?

Позже, много позже то ли вспомнил, то ли подсказал кто, что их встреча, даже если бы он категорически был против, все равно состоялась бы. Так, оказывается, было надо. Предусмотрено.

Но кто же этот предусмотрительный-то? О, этот человек обладает и по сей день огромным влиянием, он настоящий профи в строительном деле и, хотя по возрасту ровесник Поспеловского, мыслит по-прежнему весьма перспективно, а уж действует – как тот бульдозер, иного сравнения и не подберешь. Или же как барин. Но последнее говорили тише, на всякий случай.

Илья Андреевич Носов был в ту пору директором домостроительного комбината в Подмосковье. А молодая выпускница-архитекторша Юлия Федина – его любовницей. Все очень просто, до примитива.

Однажды Носов познакомился с Поспеловским, назначенным в Управление капитального строительства, и понял, что на этого скакуна можно сделать ставку. Более того, необходимо! Чего бы это ни стоило.

Помогла трагическая история в семье начальника управления. И Носов, как человек умный и целеустремленный, принял важное для себя решение. Что, любовница? Их может быть сколько угодно! И таким образом он раз и навсегда обозначил судьбу Юлии Марковны.

Из нее получилась примерная супруга. Все-таки два десятка лет, прожитых вместе – без скандалов, семейных раздоров, неприятностей, измен и прочего, чего-то же да стоят?

Юлия устроила и свою жизнь. У нее также появилась перспектива: супруга крупного строительного начальника не могла не встретить соответствующего внимания и даже почтения от лиц, причастных к братству архитекторов и строителей. Носов дал ей полную свободу.

Но лишь с одним малым условием: она должна была сообщать ему обо всем, чем занимается, что планирует и о чем думает Валентин Васильевич Поспеловский. По сути, на самом деле не так много – ради достаточно полной и насыщенной жизни.

Шли годы. Когда в начале девяностых произошли известные события и перестал существовать Советский Союз, умные люди быстро сообразили, что пришло наконец их время. Возглавил департамент в мэрии Поспеловский. Юлия Марковна с помощью супруга и, естественно, горячо заинтересованного в ее судьбе Носова с присущей ей энергией основала собственную архитектурную фирму «Московия». А Илья Андреевич Носов стал к тому времени генеральным директором крупнейшего строительного концерна «Феникс». Возникла своеобразная триада: Департамент инвестиционных программ, команда толковых, опытных архитекторов, готовых выполнить любое задание, и, наконец, организация, которая это задание способна с успехом воплотить в жизнь.

Жилье бывает разное – и муниципальное, и элитное. Инвестиции здесь определяются числами с многими нулями. Можно проводить любые конкурсы, устраивать бесконечные мониторинги, но, когда ты абсолютно уверен в своем партнере, когда он к тому же достаточно близкий тебе человек, какие могут быть сомнения?!

Ни у одного из героев данной истории сомнений друг в друге не было. И перспективы были ясные, и домами дружили, и даже дети росли почти по-соседски. Сын Ильи, Гриша, стал крепким, здоровенным парнем. Отслужил в армии, был в спецназе Воздушно-десантных войск. По возвращении домой возглавил у отца систему безопасности на фирме. Родители если не явно поощряли, то были уж во всяком случае не против дружбы детей. Лиде Гришка нравился. За таким, как ей казалось, действительно как за каменной стеной.

Но у Григория был двоюродный брат, сын папашиной сестры, Андрей. И поразительное дело – очень похожий на Гришку, однако полная противоположность по характеру. Если Григорий был по духу бойцом, даже драчуном, решительным, дерзким, то Андрей, сразу после школы поступивший в физтех, как человек серьезный и вдумчивый, скоро увлекся электроникой, компьютером и окончательно отошел от физики, переключившись полностью на компьютерные технологии. Как два противоположных начала – вода и пламень, – братья тянулись друг к другу и часто появлялись вместе. Одно время было даже как-то странно видеть одного без другого. И оба, как казалось Поспеловскому, были влюблены в Лидию.

Вот, собственно, и вся предыстория разыгравшейся в дальнейшем трагедии… В которой Валентин Васильевич винил в первую очередь самого себя.

Дурацкая эта любовь к Инне, словно затмение какое! Резкое ухудшение отношений с Юлией, полный разрыв и уход из дома. Купил себе небольшую квартирку – одному много ли требуется? Нет, он вовсе не собирался обрывать деловые отношения со своими партнерами. Но может быть, они решили для себя, что он их, говоря современным языком, кидает?

Словом, однажды утром экономка Инны Осинцевой, придя, как обычно, пораньше, чтобы застать хозяйку дома и получить от нее указания, нашла женщину в постели. Это не было для Полины Ивановны неожиданностью: пусть себе поспит, значит, поздно легла. А чем же еще заниматься женщине, у которой есть решительно все, вплоть до нового женишка, который, правда, представлялся пожилой экономке несколько староватым для цветущей Инночки, но… любовь, говорят, зла…

А когда она зашла в спальню через часок, вот тут уже испугалась по-настоящему. Нет, совсем не спала Инна Александровна, а медленно умирала, не в силах даже подать какой-либо знак.

Примчавшаяся «скорая» помочь ничем не смогла. Осинцеву увезли в Склифосовского, и там позже Полина Ивановна узнала, что ее хозяйка умерла. Предположительно – отравление. Кто?! За что, за какие грехи?!

Началось следствие. Неожиданно обнаружились следы преступника. И им оказался – в это просто не мог поверить Поспеловский! – Андрей Репин, двоюродный брат Григория Носова. Сумасшедший дом! Никто не хотел в это верить. Но и на следствии, и на суде Андрей заявил, что отравление Осинцевой действительно дело его рук. Почему? Об этом он говорить отказался. Но по некоторым намекам стало понятно, что здесь разыгрались поистине африканские страсти. Андрей был влюблен в Инну, даже близок с ней, но – ревность! Узнав, что она собирается замуж за Поспеловского, он заявил: если не мне, то и никому! В общем, Отелло, мать его…

И вот недавно Лидия заявила, что убийца не Андрей вовсе, а другой. «Скажи – кто?» – настаивал отец. Но она молчит. Не он, и все.

После ухода отца она, кстати, недолго прожила с мачехой, тоже покинула Котельники. Ну да, ведь у нее появился ребенок. Она пыталась поначалу скрыть имя его отца, вызывая естественное возмущение и Поспеловского, и Юлии Марковны, для которой она была в этой новой ситуации вообще никто. Короче, перебралась к отцу, подкошенному горем, и стали они жить-поживать втроем: он, она и маленький Вася, названный так в честь дедушки, которого Лидии не довелось увидеть в жизни.

Собственно, и вся история…

Если у адвоката имеются дополнительные вопросы, Валентин Васильевич был готов ответить на любые. Кроме того, дочь сказала о возможном гонораре, что-то в районе двадцати тысяч долларов? Это, пожалуй, устроит. Тем более что отзывы, полученные Поспеловским от совершенно разных людей по поводу деятельности адвоката Гордеева, сходились в одном: главное – ему можно верить абсолютно.

Юрию Петровичу была приятна такая оценка. И он сказал, что, по всей видимости, возьмется за это дело в порядке надзора. Есть такой юридический термин.

Поспеловский кивал, но мыслями был, вероятно, очень далеко отсюда, где-то в своих собственных проблемах. А потом, что еще нужно-то? Он же свое дело исполнил? Что знал – рассказал. Откуда стало известно об изменах супруги? Да господи, со зла чего только не наговорит сама женщина! Вот и кричала, что, мол, жить с тобой… и так далее. Вспоминать противно. Отвратительно все это! Ужасно! Вот приедет Лидия, когда будет угодно адвокату, пусть она дальнейшим и занимается. А он – уж увольте, господа… Сделайте такое одолжение, чтоб и не знать об этом, и больше никогда не слышать…

Понять-то его, конечно, можно, но ведь все равно придется обращаться и с вопросами, и с просьбами. Пока дело не известно во всех его тонкостях, досконально, ни в чем твердо быть уверенным нельзя.

Они сдержанно простились. Гордеев, как более молодой – еще бы, едва ли не вдвое! – подал посетителю пальто – тяжелое, из середины уже прошлого века, мерлушковую шапку-пирожок и проводил до двери, за которой Валентина Васильевича ожидала черная «вольво». Обеспеченный и обремененный государственными заботами человек… А тут какое-то, к черту, отравление, от воспоминания о котором окончательно портится настроение!.. Ну пусть каприз любимой дочери, пусть, раз она так хочет, настаивает, но, пожалуйста, господа, давайте все-таки останемся в пределах, так сказать… да, в пределах…

Звонок Лидии застал Гордеева на службе. Она спросила, все ли в порядке, был ли отец и какое он произвел на адвоката впечатление? Она так и сказала: «адвоката», будто речь шла о ком-то постороннем. И тон был сухим и деловитым.

Юрий ответил в том же духе, что «посетитель» был, уехал по своим делам, что некоторые весьма, кстати, незначительные обстоятельства дела прояснились, но все это еще не дает ему общего представления о существе той ситуации, в которую оказалось втянутым большое количество людей с их слишком противоречивыми интересами и поступками. Вот такую фразу завернул он без единой паузы и на одном дыхании.

Лидия молчала, видно обдумывая услышанное.

– То есть вы хотите отказаться, Юрий Петрович? – спросила неожиданно.

Гордеев уже понимал, что все здесь не так просто, как пробовала изобразить Лидия. И вероятно, немалые силы были задействованы в темной, криминальной истории, жертвой которой стала ни в чем не повинная женщина. Хотя… Там, где заглочены огромные деньги – а московское строительство – это миллиардные субсидии, – что такое какая-то человеческая казнь, тем более если она может и не представлять значительного общественного интереса! Богатая дама в разводе, очередная бывшая жена олигарха, все, кстати, богатство и привлекательность которой, ну за исключением драгоценных каких-нибудь брюликов, заключено в ее постели! Да, притягательно, но не более. Не до смертоубийства, во всяком случае. Это если измерять факты человеческими мерками. Но ведь у них, у этих «новых русских», своя собственная система мер и весов. Оттого и поступки их не всегда представляются логичными нормальному человеку.

Или, может быть, как раз наоборот? Именно они и логичны и сильны – той самой логикой, которую когда-то великий американец Джек Лондон назвал альтруизмом голодной свиньи.

Во всяком случае, одно уже понимал Гордеев: мадам Осинцева умерла не случайно, в смерти ее в разной степени, но обязательно виновата вся троица, или «триада», как угодно, а вот кто явился исполнителем заказа, это может сказать лишь Андрей Репин, обретающийся теперь в колонии строгого режима в районе города Потьма, что на Вологодщине.

Если в Мосгорсуде, где рассматривалось дело об убийстве Инны Осинцевой, просмотреть все материалы следствия, наверняка станет ясно, что убийца Андрей. Это же он достал крысиную отраву и отправил замечательную женщину Инну Александровну на тот свет. В долгих мучениях. Но причина? Ревность к отцу Лидии, который собирался на старости лет жениться? Чушь несусветная, хотя бывает. Однако же правый и скорый суд учел именно это «однако», собственные показания обвиняемого, его аргументы и душевное состояние, но не нашел причины для смягчения приговора и впаял парню по максимуму статьи сто пятой, пункт первый УК Российской Федерации – пятнадцать лет строгого режима. Два из которых тот уже отбарабанил.

И вот нате вам! – новый поворот темы. Оказывается, виновен не он, а… кто-то другой. Но мы его называть не станем! А ты, адвокат, чтобы заработать оговоренные двадцать тысяч баксов, должен будешь проводить собственное расследование, хотя тебе оно категорически противопоказано…

И еще один вопрос не оставлял Юрия Петровича. Ну если следствие слишком торопилось, если суд в конечном счете не вгрызся в это дело, а ограничился формальными признаниями и, скажем, весьма поверхностными выводами экспертизы, почему вдруг, спустя уже два года, снова возник интерес и к этому делу, и к человеку, якобы пострадавшему невинно? В чем причина?

Исходя исключительно из тех фактов, которые изложили адвокату папаша и дочь Поспеловские, Гордеев мог бы сделать, например, такой вывод, пусть в чем-то смелый, но отчего же и не реальный. Имеются в наличии два брата двоюродных – Гриша и Андрей. Оба влюблены в Лидию. У нее появляется ребенок, сын – от Григория. И как раз в эти же дни происходит убийство. Обвиняется в нем Андрей, который и берет на себя вину. А что Григорий? А этот папаша неизвестно где обретается, кинув свою любимую вместе с сыном. Лидия говорит о нем с откровенной неприязнью. Даже ненавистью. Это естественно: так и должна говорить брошенная женщина. По логике вещей получается, что влюбленному в Лидию Андрею было совершенно незачем убивать Инну. Даже если бы он и спал с ней. И потом, какая может быть ревность к пожилому и уж явно не секс-гиганту Поспеловскому? Чушь все это. Но с другой стороны, прикрыть собою поступок брата Гриши, ухайдакавшего Инну как предмет раздора в существующей «триаде» Поспеловский – Юлия – Носов, это он вполне мог. Что, возможно, и сделал.

Но тогда зачем же пересматривать дело? Вытащить из узилища уже настрадавшегося Андрея, чтобы отправить туда Григория? Что это, месть оскорбленной и брошенной женщины? Жажда справедливости, возникшая вдруг? Отсюда резонный вопрос: раньше-то где были?

Значит, и суть действий адвоката должна сводиться к следующему: доказать невиновность Андрея и освободить его из колонии, чтобы его место там занял братец Гриша. Перевести стрелку, другими словами. А Гриша захочет? Конечно, нет. Ведь он же отец Лидиного сына. Она и сама категорически отказалась назвать имя убийцы, хотя бесспорно знает. Может, их разрыв – это результат именно этих ее знаний? Не исключено.

– Так что вы говорите? – словно очнулся Гордеев.

Он все еще не принял для самого себя окончательного решения, впрочем, двадцать тысяч долларов – сумма достаточно приличная, чтобы взяться за это муторное и, в общем, неблагодарное дело. Но почему-то торопиться не хотелось, то ли предчувствие какое нехорошее, то ли настроение не то: собрался в Домбай, а тут на тебе! – да и мысль возникла спасительная: может, плюнуть и Вадьке спихнуть? – все как-то один к одному… А она ведь ждет, не бросает трубку.

– Ну хорошо, уважаемая Лидия Валентиновна, тогда, если позволите, последний вопрос – и решим окончательно. Из того, что мне пока известно, напрашивается малоутешительный вывод. Если вы настаиваете на том, что убийца не Андрей, по логике вещей им должен оказаться отец вашего сына – Григорий. Вас устроит такой вариант?

– Я не называла вам фамилию убийцы! – воскликнула она возмущенно. – Не надо передергивать! И уж тем более – отец! То есть я хотела не то сказать…

– Ну то, что убийцей Инны мог стать ваш папаша, я сразу отрицаю. Но ведь он мне не пожелал назвать хотя бы подозреваемого им. А вот косвенные доказательства найти, пожалуй, можно. Однако я возвращаюсь к тому вопросу, на который вы мне не ответили: вас устроит, если в колонии строгого режима займет место Григорий Носов?

– Если будет доказано, что виноват он, пусть так и случится! – твердо произнесла Лидия. – Но… ведь вы должны по роду своей деятельности, кажется, защищать невинно пострадавшего, а не ловить преступника?

– Все так. Но я должен представить ходатайство о внесении протеста в порядке надзора должностным лицам, которым это право предоставлено. Возможно, прокурору города Москвы или заместителю генерального прокурора, пока не знаю. Они потребуют дело из суда, и, если усмотрят, что приговор является необоснованным, его направят в соответствии со статьей триста семьдесят шестой Уголовно-процессуального кодекса в надзорную инстанцию. Предположим, что президиум Верховного суда России примет решение направить дело на новое рассмотрение со стадии предварительного следствия. И все закрутится по новой! Мало доказать невиновность, надо найти виноватого. Вот и постараемся отыскать истинного убийцу. И последствия расследования могут быть непредсказуемыми. Вы хотите этого? Другими словами, извините за прямоту, вы желаете, чтобы отец вашего ребенка сел хорошо и надолго? А возможно, что и не он один?

– Я хочу, – решительно заявила Лидия, – чтобы невиновный человек не страдал ради каких-то высших своих соображений. И потом, я иногда почему-то думаю, что… словом, можете назвать меня как угодно, но мне кажется, что я могла бы ответить взаимностью на его чувства. Понимаете?

– В общем… почему ж не понять?.. – промямлил Гордеев. – Можно, конечно. А что, в свидетельстве о рождении Василия в графе «отец» у вас разве прочерк?

– Нет! – жестко ответила Лидия. – Там написано как и должно быть: Василий Григорьевич Носов! Но, полагаю, что теперь это будет длиться недолго.

– Понятно, – хмыкнул Гордеев. – Василий Андреевич, разумеется, звучит лучше. Как поэт Жуковский. Вы это имеете в виду?

– Я не хочу сейчас обсуждать с вами эту проблему. Кажется, к компетенции адвоката данный вопрос отношения не имеет?

– Ни малейшего. Тут вы абсолютно правы.

– Тогда каков же будет ваш ответ?

– Приезжайте, – согласился наконец Гордеев. – Будем заключать соглашение. Если вас устроит, захватите половину оговоренной суммы, чтобы часть внести в кассу юридической консультации, а остальные деньги обеспечили мне возможность действовать без оглядки на имеющиеся средства.

– А сейчас разве еще не поздно?

– Если вы поторопитесь, почему же? Или вы хотите сделать это завтра?

– Нет уж, давайте покончим сегодня со всеми проблемами, потому что… ладно, это неважно.

– Хорошо, я жду…

Она примчалась запыхавшаяся и красная – не то от крепчающего к вечеру морозца, не то от волнения.

С формальностями покончили быстро. Составили соглашение, потом Гордеев отвел ее в кассу. Запер пачку денег в своем сейфе, оставив себе на расходы тысячу долларов. И когда со всеми этими делами закончили, спросил:

– Так все-таки почему вы торопились закончить именно сегодня? Есть причина?

– Есть. И я вам назову ее. А что, я сильно поломаю ваши сегодняшние планы, если попрошу подвезти меня до дома? В Староконюшенный.

– Не сильно. Тем более что и у меня к вам найдутся два-три вопроса по делу.

Уже сидя в машине, Лидия хмурила лоб, сопела, будто ее что-то беспокоило. Наконец не выдержала сама – Гордеев, поглядывая искоса, вопросы не задавал, ждал – и заговорила.

– Понимаете, Юра… – Ага, вернулась ко вчерашней доверительной интонации! – Моя личная беда заключается в том, что я не уверена в полнейшей невиновности Андрея…

– Здрасте вам! – воскликнул Юрий и даже притормозил слегка. – Вы что же, уважаемая, после всего рассказанного пытаетесь использовать адвоката втемную?

– Нет, вы не поняли. А я не объяснила. Я о том, что если он ни в чем не виноват, тогда что он делал в квартире покойной? Зачем он ходил к ней? И почему она принимала его у себя? Что у них могло быть?

– Как вы уже предположили, он мог там быть вдвоем с убийцей, ведь так? Это многое объясняет.

– Но зачем он там был? Он что, знал заранее? Чтобы в нужный момент взять вину на себя? Это же бред сивой кобылы!

Гордеев кивнул и пожал плечами. Ясно – запоздалая ревность. Но отвечать не стал. Поехали двое молодых мужиков к красивой бабе – зачем? Вопрос, конечно, очень интересный! Но главное – необычайно умный.

– Вот вы сказали, что Василий Андреевич звучит гораздо лучше, чем… – она запнулась, словно не зная, как продолжить.

– Не передергивайте, – спокойно заметил Гордеев. – Я сказал всего лишь, что это сочетание звучит благородно, как у поэта Жуковского, не более. А выводы – предварительные – вы уже сделали сами. И вероятно, достаточно давно. Так что и не лукавьте. Но почему спешка, вы так мне и не ответили. Не хотите – не надо.

– А я отвечу! Потому что уже завтра с утра я могла бы переменить свое решение!

– Вот даже как? – изумился Гордеев. – Так не кажется, что вы все-таки поторопились? И есть смысл вернуться и отменить вашу игру? Прекратить, пока не поздно. Хотя поздно никогда в таких случаях не бывает. Скажите, и я верну аванс. Ну? Зачем же совершать неразумные действия? Пусть все у вас катится как есть. То есть к чертовой матери! Вы что, в самом деле уверены, что разгребать человеческое дерьмо – приятное занятие?..

– Ишь вы какой умный! А потом я буду думать, что могла однажды помочь человеку, но испугалась в последний момент?

– Так вы его любите или нет? – более, чем следовало, резко спросил Юрий.

– Я знаю точно только одно: он меня любит.

– Вам этого мало?

– Возможно, даже больше, чем нужно. Но…

– А может, вам психиатру показаться?

– Вам нравится обижать меня?

– Обижать мне вас неприятно, чего я стараюсь и не допускать. Но вот врать адвокату, точно так же как и своему лечащему врачу – я уже второй раз говорю вам об этом, уважаемая Лидия Валентиновна, – совсем негоже. И даже вредно. Для дела и для здоровья.

– Если бы я врала, я была бы… вернее, выглядела бы более уверенной, разве не так?

– Согласен. Так вот, вопрос первый. И оставим пока ваши сомнения. Вы знали, что ваша мачеха была и, возможно, по сей день является любовницей Носова-старшего?

– Папа вам рассказал?

– Ну а кто еще? Не вы же…

– Я бы, наверное, не решилась… Да, знала. И даже гораздо больше того.

– А так бывает? – усмехнулся Гордеев. И позже пожалел о своей ухмылке.

Позже – когда подъехали к дому в Староконюшенном, а Лидия продолжала тихо рассказывать, и они сидели в машине и дымили в открытое окно.

Однажды Лидия вернулась домой позже обычного.

После участившихся скандалов между отцом и мачехой, предметом разборки в которых теперь постоянно была лишь одна фамилия – Осинцева, Лида вообще, если могла бы, не возвращалась сюда. Хоть отдельное жилье себе снимай! Так все осточертело.

Ну, во-первых, чего отцу понадобилось на старости-то лет! Лида видела пару раз эту дамочку. Да, достаточно эффектная, крупная такая, стильно одевается, вся из себя. Таких больших женщин почему-то особенно любят мужики маленькие и невзрачные, будто находят себе в рослых подругах определенную компенсацию собственных недостатков, недоданных природой. Но отец-то ведь совсем не карлик какой-нибудь, вполне прилично еще выглядит мужик! Опять же нравится она ему. Ну предположим. Хотя довольно трудно обсуждать эту тему, если мужчине уже седьмой десяток, а женщина тридцатник перевалила, то есть вошла в самый бальзаковский возраст.

И тем не менее бывает, пусть.

Итак, заимел ты сердечную, или какую-то там другую, привязанность, вот и навещай ее время от времени, если вам обоим так неймется! Но не афишируй своей связи! Это вам зачем? Старческий маразм играет? Хочется, чтоб все кругом видели и обсуждали, какой ты молодой и удачливый? Вон, поглядите, бывшая супруга миллионера Осинцева у него в любовницах бегает! Так, что ли? Есть же предел всякому неприличию.

Ну ладно, ему так хотелось. И ей – тоже. Тогда разведись себе спокойно с женой, с которой прожил два десятка лет, а детей так и не нажил – с ней, объясни, что бес в ребро, останься с нею хотя бы в приятельских отношениях, переезжай к новой своей пассии и живи как хочешь. Ведь что прежде было самым главным у вас? Ваше дело! За него ведь боялись Юлия и Носов. Были уверены, что рухнет выстроенная немалыми усилиями пирамида, в основании которой были заложены власть, умение и удача, а на вершине – огромные возможности и деньги. В кои-то веки выстроишь подобное! И вот взять и все обрушить своими же руками? Нет, партнеры на такой твой шаг не согласны. Более того, они категорически против и, вполне возможно, даже готовы предпринять свои шаги, защищающие общее дело. Ты же, вместо того чтобы страдать от всеобщего непонимания, лучше бы предпринял попытку объяснить твоим партнерам свою позицию и предоставил делу двигаться так, как оно всегда двигалось. Не создавая при этом ненужных проблем.

Но вместо разумных действий ты гордо удалился, практически разорвав с ними дружеские отношения.

Во-вторых, если тебе действительно приспичило и ты не можешь часа прожить, чтобы не видеть, не держать в руках свою молодку, откажись по-честному от дел и занимайся только любовью. Пока сил хватит…

Дети редко понимают своих родителей, особенно когда у тех возникает «любовь» на стороне. Да еще, не дай бог, всерьез! Это уже выше любой крыши. Молодые эгоистичны, они уверены, что настоящая любовь – это их личный удел. У старших же все давно в прошлом.

Лида не составляла исключения. Она и во время ссор чаще, чисто по-женски, бывала на стороне Юлии. Даже и звала ее – Юля, а не мама и не тетя. Она выросла у Юли на руках и никогда не испытывала какой-либо ущемленности, недовольства действиями мачехи. И поэтому отцовский поступок, отягощенный его настойчивым желанием поставить на своем, не вызывал понимания в душе Лидии. До определенного времени…

И вот папа переехал в Староконюшенный, где купил себе жилье. Юлия, естественно, свирепела, когда до нее долетали слухи о похождениях «старика». Лидия вечерами коротала время в своей комнате, выходящей окнами на Москву-реку, и с высоты двенадцатого этажа наблюдала за бегущими по воде речными трамвайчиками. Размышляла о том времени, когда Юля с папой, возможно, помирятся, ну хотя бы заключат временное перемирие, чтобы отвезти ее в родильный дом. Ребенок уже жил внутри нее, правда, активно еще не давал о себе знать. Но она его чувствовала.

Забегали в гости Гриша с Андрюшей – оба большие, веселые, – и тогда становилось празднично на душе. Юля пила с ними совсем чуточку шампанского, угощала гостей разными вкусностями, и казалось, будто ничего в ее жизни не случилось. Гриша обсуждал с Юлей им двоим ведомые проблемы, поскольку он возглавлял службу, которая занималась охраной и ее фирмы.

С Лидией Гриша всегда был добрым и ласковым. Правда, иногда ей казалось, что где-то у него есть другая, более важная для него жизнь, а она, Лида, у него вроде пушистого котенка, с которым, отдыхая, можно и поиграть бумажным бантиком на ниточке. Но, с другой стороны, так ведь приятно быть именно котенком в сильных руках любящего хозяина!..

Знай Лида заранее, что может случиться, она бы ни за что не пошла в тот проклятый вечер домой. Поехала бы к кому-нибудь из подруг, да в конце концов, к отцу бы отправилась. И ничего бы не произошло. Но она ничего не знала и ни о чем не догадывалась, а Гриша ведь был, ко всему прочему, еще и отцом ее ребенка, который скоро уже начнет толкаться ручками своими и ножками, желая поскорее увидеть белый свет.

Своим ключом она открыла дверь. Показалось, что в квартире кто-то есть, но в прихожей было темно. Наверное, показалось.

Лида разделась, снова погасила ненужный свет и прошла в свою комнату. И испугалась. За ее рабочим столом, возле прислоненного к книжному шкафу кульмана, сидел на стуле Андрей и что-то читал. Он резко обернулся на ее шаги и как-то растерялся. Вскочил, стал суетливо ее усаживать и при этом говорил и говорил что-то без умолку. Но у Лиды будто заложило уши. Она смотрела на Андрея и ничего не понимала. Наконец спросила:

– А где?..

И он опять сбивчиво что-то понес, но, когда она встала, чтобы выйти в кухню, вдруг словно стена преградил ей путь, держа за обе руки и не отпуская. Это почему-то ее сильно разозлило, и она решительно отстранила его, вышла за дверь и… замерла.

До нее донеслись непонятные, усиливающиеся стоны, почти вопли, и летели они определенно из спальни Юли.

Выскочивший следом Андрей попытался снова схватить ее за руки, но Лида резко отпихнула его и ударом ноги распахнула дверь в спальню.

То, что она увидела, было ужасно! Отвратительно и подло!

В совершенно неприличной, раскоряченной позе, выгнув спину и упираясь лбом в спинку кровати, взад-вперед качалась, стоя на локтях и коленях, голая, распаренная, будто после ванной, Юлия, а сзади, припав к ней всем телом и ухватившись руками за полные, отвисшие груди, ее грубо насиловал такой же голый и почему-то кошмарно волосатый, огромный Гриша…

Они не любили друг друга и не получали наслаждения, а именно как зверье, как шелудивые собаки, жадно и грязно совокуплялись… Черт знает как еще можно было назвать то, что вытворял будущий Лидин супруг и отец ее ребенка со своей потенциальной и такой миниатюрной по сравнению с ним тещей.

Лида вскрикнула. Так ей показалось.

Григорий резко вскинул мокрую, оскаленную физиономию с выпученными глазами, но вряд ли увидел Лиду, люто, по-звериному, зарычал и ринулся продолжать свое гнусное занятие. А Юля мучительно изогнулась под ним и взвыла с новой животной силой.

Лида пришла в себя уже в собственной комнате. Над ней склонился Андрей и мокрым полотенцем вытирал ее лицо. Увидев, что она открыла глаза, сказал, что очень испугался, когда она истошно закричала, а потом рухнула на пол и потеряла сознание.

Она захотела приподняться, но Андрей мягко и сильно уложил ее обратно.

– Я не желаю его больше видеть никогда… – сказала она.

– Его здесь нет, – ответил Андрей и отвел взгляд.

– И ее – тоже, – добавила она.

– Она спит давно… Они были пьяные, и Юля его дразнила. Вот и доигрались…

– Помоги мне. Я хочу уехать отсюда.

– Куда ты поедешь? Ночь на дворе. Спи, завтра разберетесь. Вы женщины, вам проще самим.

– Я ничего не хочу о них слышать!

– И не надо. Выспишься, придет утро. Будет желание – объяснитесь, нет – возьмешь что надо и переезжай, да хоть и к Валентину Васильевичу. А необходимые вещички перевезем, если понадобится. Как ты себя чувствуешь?

– Пустота… Ты же видел это все, Андрюша, скажи мне: зачем? За что? Разве я заслужила?!

– Я ж повторяю – пья-ны-е, – произнес он раздельно, будто оправдывая их этим.

– Но ведь ты же…

– А что я? – словно бы смутился Андрей. – Я вообще смотрю на такие вещи иначе. Понимаешь, и повода особого не было. Это Юлька его завела. Я ушел к тебе, сюда, а она уже поддала сегодня где-то, приехала на нерве, ну то-се – и поехало дело… Противно, конечно, но ведь это жизнь, Лидок, куда, родная, денешься?..

– Значит, ты уже все видел и знал? – начала закипать Лидия.

– Да они и сами не шибко скрывали… А вот если бы ты приехала попозже, ничего б и не было. Я тебя понимаю, но и ты пойми Гришку, не каждый выдержит, когда тебя хватают, тянут, ну и…

Она послушалась Андрея и никуда не уехала. Но они проговорили почти до самого утра: Лида жаловалась на свою нелепую судьбу, а Андрей как мог утешал ее, уговаривал простить Гришку. Ну сорвался парень, да ведь и Юля, если говорить правду, баба в самом соку. А дорогой папаня, вместо того чтобы ублажать жену, на стороне шашни заводит. Разве ей не обидно, не горько? А то, что, как говорится, не всегда эстетично любовная страсть выглядит, не очень красиво со стороны, так то персональное дело каждого. Бывает ведь по-разному, оно, может, вроде и грубовато, а люди от наслаждения сознание теряют, всяко случается…

Настолько долгим и искренним был разговор, что в конце концов, уже под самое утро, истосковавшаяся душой и телом Лида, перед внутренним взором которой нет-нет да вспыхивало вдруг расслабляющее ее видение яростной схватки мужчины и женщины, маленько приобняла друга своего детства, потом шутливо поцеловала его в висок, а завершилось это все неожиданными объятиями и мощной вспышкой обоюдной страсти, от которой она едва не сомлела теперь уже сама.

Потом Андрей оставил ее, и она долго лежала в изнеможении, каясь и клянясь немедленно забыть то, что случилось сегодня. Сознание было в полнейшем смятении, но душа оглушительно кричала от переполнявшего ее счастья. Вот и пойми себя после этого…

Она в самом деле поклялась забыть, постараться понять и простить Гришу. Еще бы, после стремительных и нежных ласк Андрея она уже не чувствовала себя способной судить отвратительный Гришкин поступок. Все мужики в определенном смысле кобели – так ведь и сказал ей Андрей. Что потом с успехом продемонстрировал. Так какой же из нее после всего этого судья?..

Юрий Петрович стал первым, кто узнал об этой ее слабости. И последний. Сидя в его машине и глядя за окно, она словно исповедовалась в самом своем сокровенном. Да оно, вероятно, так и было. Говорил же ей Гордеев, что адвокат – он как домашний врач. А оказалось, еще и почти священник.

Меньше всего, честно говоря, хотел им быть Юрий Петрович, а вот пришлось. В какой-то момент даже почувствовал, что зря согласился на такую роль. Исповеднику как-то неловко слишком уж ласкать глазами кающуюся грешницу. А может, в этом и заключается тоже одна из их замечательных ловушек? Женщин, разумеется…

Глава третья КОМАНДНЫЕ ИГРЫ

Озабоченное выражение не сходило с лица Юрия Петровича Гордеева. Появилось такое ощущение, что кто-то, определенно информированный о его действиях, взялся мешать ему и при этом – мелко пакостить.

Неожиданно с утра он обнаружил, что оба передних колеса его «форда» проколоты. Вообще менять колеса вещь малоприятная, а на морозе тем более. Хорошо, что запаска имелась в багажнике, а уж вторую – летнюю резину – пришлось тащить с балкона.

Гордеев уж знал: раз началось, не отстанут, и отправился в ближайшую автомастерскую. Там потерял почти полдня, у мастеров непонятно почему вдруг оказалось слишком много работы, хотя до его приезда они курили у раскрытых настежь дверей. Ну ладно, это все, в общем, чепуха, поменьше мнительности, Юрий Петрович, и все образуется.

Потом он отправился на Богородский Вал, к Преображенке, в Московский городской суд. В канцелярии суда получил разрешение на ознакомление с делом по обвинению Андрея Репина в убийстве Инны Осинцевой и отправился в архив – делать выписки.

И снова показалось ему, что в логике судьи, которая два года назад зачитывала несколько десятков страниц приговора по делу, прослеживается какая-то странная нотификация, что ли. Оно вроде бы все правильно и в соответствии с законом, но кругом сплошные недоговоренности, а собственно обвинение построено на наличии пальцевых отпечатков Андрея, найденных экспертом-криминалистом на кнопке дверного звонка и бронзовой статуэтке, стоявшей в гостиной Осинцевой на каминной доске, на опознании Репина, произведенном охранником, работающим в доме на Тверской, где проживала ныне покойная, и, самое главное, добровольном признании самого подозреваемого в убийстве. Иными словами, все собранные доказательства как бы и способствуют установлению истины, но, с другой стороны, представляются и несколько формальным действом, словно бы притянутым за уши для утверждения заранее установленного факта: кто – кого и каким способом убил. За что? – этот вопрос практически никого не волновал. Ревность – и все.

Фигурировала в деле и визитная карточка из казино «Карусель», на которой имя владельца указано не было, но она «явно» могла принадлежать Репину, с чем тот также немедленно согласился. Почему? Заставили? Уговорили? Или, чувствуя шаткость обвинительных аргументов, совали каждое лыко в строку?

Вопросов возникало гораздо больше, чем ответов на них.

Юрий Петрович не был особо знаком с председательствующей в том судебном заседании Маргаритой Леонтьевной Афанасьевой. Мнения о ней среди постоянно вращающихся в судебной системе прокуроров, следователей и адвокатов были самыми противоречивыми. Говорили, что она несомненно умна, но и достаточно беспринципна. По понятным причинам может по незначительной статье вкатить вдруг под самый потолок, а то почему-то позволить явному уголовнику воспользоваться подпиской о невыезде и тут же скрыться от правосудия. Бывает груба и слащава до отвращения. И суть совсем не в настроении – мало ли какие у женщины средних лет случаются в жизни капризы и проблемы! – а в особом статусе определенной вседозволенности, которая и руководит чаще всего в нашей сумеречной действительности решениями и поступками людей, облеченных властью. Вот в чем беда…

Гордеев решил узнать, где Афанасьева и можно ли встретиться с ней по делу Репина. Ничего не подозревающая девица из канцелярии выяснила, что Маргарита Леонтьевна в суде, в своем кабинете, и что он может прямо хоть сейчас подойти к ней и договориться о времени встречи.

Либо не в курсе оказалась девушка, либо нечаянно поддалась обаянию Юрия Петровича. Но когда Гордеев, вежливо постучавшись в дверь кабинета с красно-золотой табличкой «Судья Афанасьева М. Л.» и услышав резкое «Да?», открыл дверь, первым же вопросом был следующий:

– Кто вы и что вам здесь надо? Кто вас послал сюда?

Ого! Приветливо, ничего не скажешь. Вполне в духе того, что об этой даме рассказывают. Но резкости вовсе не входили в планы Гордеева. Он заявил, что прибыл исключительно по личному почину, ибо неоднократно слыхал от коллег, что она – человек хоть и, бывает, шумный, однако справедливый, чего отрицать не может никто. После чего достал свои документы, соглашение и ордер на ведение дела Репина в Мосгорсуде – словом, все необходимое – и протянул судье. Она внимательно прочитала и только после резким, как и ее голос, жестом пригласила его сесть.

– И с чего вы намерены начать, господин… – она заглянула в его удостоверение, которое держала перед собой в вытянутой руке: дальнозоркость, что ли? – э-э… Гордеев?

– Предполагаю встретиться с осужденным в колонии, надеюсь, возражений с вашей стороны не последует, ваша честь? – с легкой улыбочкой ответил Гордеев.

– Не последует, – как отрубила она. – Еще что?

– Вопрос можно?

– Ну слушаю, слушаю, – нетерпеливо и недовольно бросила она, словно ей было очень жаль времени, которое отнимает у нее этот вежливый размазня адвокат. – Излагайте же наконец!

– Вы не вспомните, по какой причине Репину определен срок наказания пятнадцать лет строгого режима? Разве не нашлось смягчающих вину обстоятельств? Извините, если у вас сохранилось в памяти это дело.

– Сохранилось. Адвокату не удалось доказать, что убийство Осинцевой не было заранее спланированным и хладнокровно выполненным преступным актом. Снисхождения этот убийца не заслуживал.

– А адвокат?..

– Обвиняемый отказался от защиты, и ему был назначен адвокат из Московской городской коллегии. Фамилию можете узнать в деле. Еще вопросы?

– Хочу уведомить вас, ваша честь, что постараюсь приложить все силы, чтобы найти доказательства невиновности осужденного. Вот, пожалуй, и все. А еще хотел с вами познакомиться лично. Благодарю.

– Старайтесь, – философски усмехнулась судья. Остро взглянула на адвоката и добавила: – Слушайте, а вы не тот самый адвокат Гордеев, который пришел из Генеральной прокуратуры? Кажется, в девяносто пятом году. Так?

– Истинно так, ваша честь, – улыбнулся Гордеев. – У вас отличная память.

– На что?

– Даже на такие мелочи, – подчеркнул он.

– Я предпочитаю знать, с кем приходится работать… А вы что же, вероятно, надеетесь на свои прежние связи?

– Не без этого, Маргарита Леонтьевна, – вздохнул Гордеев. – А что, это нехорошо?

– Ваши проблемы. Если пожелаете, дам житейский совет. Не напрягайтесь. И не обостряйте ситуацию, вы еще достаточно молоды, чтобы рисковать зря. Извините, время дорого.

Гордеев поднялся, отвесил поклон и вышел.

Интересный намек: рисковать зря… Ну уж сама-то она, вынося приговор, ничем не рисковала, скорее, наоборот. Лепила по максимуму. И опять возникло ощущение какой-то очень нечистой, закулисной игры. Значит, надо было начинать с азов: ехать в Потьму и допрашивать заключенного Репина Андрея, как там его по батюшке-то? Петровича. Ну да, он же двоюродный брат Григория, а мать его – родная сестра Ильи Андреевича Носова. Как сказала про него Лера? А сказала она, что этот дядечка, на содержании которого еще до замужества с Поспеловским находилась юная красотка Юлечка Федина, очень серьезный и опасный человек, одно слово – бульдозер. Ну а после замужества… это уж у них, видно, как получалось. И с папочкой жила, и с его сыном Гришей не брезговала кувыркаться, и муженька законного своего ревновала напропалую. Чудны, чудны дела твои, Господи, как же терпишь этакое?..

Юрий Петрович обошел свою машину, находящуюся на служебной стоянке Мосгорсуда, – на колеса больше никто не покушался. Сел за руль, собираясь ехать к себе на Таганку, в юрконсультацию, чтобы выписывать командировочное удостоверение в колонию строгого режима, находящуюся под городом Потьмой. Но тут заверещал мобильник.

– Гордеев слушает, – сказал спокойно, думая, что это кто-нибудь из своих. Однако голос был ему неизвестен.

– Слушай сюда, адвокат, – басовито заговорил очень уверенный в себе мужчина. – У тебя халявное дело завелось, да? За сколько взялся?

– Простите, – не повышая голоса, ответил Гордеев, – представьтесь для начала и объясните причину вашего ко мне интереса. Иначе разговора у нас не получится.

– Ну ты фраер! – грубовато хохотнул голос. – Да если я вышел на твою мобилу, неужели думаешь, что мне интересно долго с тобой базарить? Говори, сколько хочешь отступного? И чтоб сразу хер покласть на все твои соглашения! Сумму свою называй!

– Это не разговор. И тем более не базар. А номер этот забудьте, он вам больше не понадобится.

– Погоди, адвокат, – несколько смягчился голос, – не гони волну! Какая тебе выгода выпуливать-то фраера? Ну два десятка кусков, ну три! Да? А я тебе полтинник отстегиваю. Налом, адвокат! Без налога. Бери и, хрен с тобой, волынь, лепи ему чего хошь, пока он сам копыта не откинет. Ну прикинул?

– Прикинул, – ответил Гордеев, в глубине души понимая, что совершает очередную ошибку, продиктованную пресловутой профессиональной честью. – Считай, братан, базара у нас с тобой не было.

И отключил трубку.

Вот они и обозначились окончательно – первые-то ласточки. То – колеса, теперь – предложение взятки, потом пойдут угрозы. Кто-то категорически не хочет, чтобы дело, по которому сел Репин, начали пересматривать. Теперь уже не зевай и гляди в оба, Гордеев! Полтинники просто так не предлагают, тем более не за дело, а, наоборот, за безделье.

Номер мобильника придется переиграть. По этому уже спокойно жить не дадут, советами замучают. И Юрий Петрович переменил свое решение: поехал не на Таганку, а в центр, на Неглинную улицу, в частное охранное предприятие «Глория», которое занималось не только охранной деятельностью, но и частным сыском.

Денис Грязнов, директор «Глории», сидел за большим своим столом у компьютера и делал пометки для себя по мере рассказа Юрия Гордеева, заглядывающего в выписки из дела Репина. Время от времени он, будто дирижер оркестра, движением остро отточенного карандаша останавливал приятеля и делал акценты на отдельных моментах того расследования, которое собирался поручить ему и его сыщикам адвокат.

Намекая нынче на прежние связи Гордеева и в Генеральной прокуратуре, и вообще, судья Афанасьева была, собственно, не так уж далека от истины. Вряд ли бы удалось Юрию Петровичу без помощи и поддержки «важняка» Александра Борисовича Турецкого, или его шефа – заместителя генерального прокурора по следствию Константина Дмитриевича Меркулова, или без тех же Дениса с его парнями и дядей Вячеславом Ивановичем Грязновым, возглавляющим Московский уголовный розыск, быстро и надежно справиться с задачами, которые, случается, бывают не под силу даже бригаде опытных следователей и оперативников.

Отсюда и второй ее намек: мол, не зарывайтесь зря. Понимает же, что адвокат в конечном счете поступит по-своему, но, зная, естественно, больше, чем он, заранее предупреждает об опасности нового расследования. Что, кстати, как нельзя лучше и проиллюстрировал звонок на мобильник неизвестного спонсора-доброжелателя. И сумма была выставлена вполне приличная, чтобы отказаться от дела, а если не позволяет профессиональная честь или уже полученных денег жалко, то не запрещено и тянуть с расследованием и забалтывать его как можно дольше, вплоть до морковкина заговенья, как говорится. Совет, между прочим, отнюдь не лишен логики.

Денис слушал, раздумывал, покачивал головой, молча соглашаясь с точкой зрения Гордеева, помечал для себя отдельные нюансы. Это ему все понадобится позже, когда его сыщики станут получать уже конкретные задания – по каждому эпизоду дела.

– Хорошо, – сказал он наконец и вывел на принтере распечатку своих заметок. Положил страничку с убористым текстом перед собой и ткнул в нее карандашом.

Юрий улыбнулся. Новый век, совершенная техника, а душа по-прежнему требует вещественной конкретики: текст, карандаш, черкай себе сколько хочешь!

– Давай по пунктам, – продолжал Грязнов. – Значит, квартира покойной вернулась к олигарху, так? Вероятно, он со своей новой дамой все перестроил по-иному. Поинтересоваться можно, но вряд ли наш интерес что-то даст. А вот охранника Ознобихина – так? – его мы, пожалуй, можем пощупать. При условии, что он по-прежнему там же служит и согласится ответить на некоторые вопросы… Впрочем, – Денис хитро сморщил нос, – главное – найти, а уж ответить-то мы его как-нибудь уговорим. Он ведь, по существу, основной свидетель обвинения, разве не так?

– Именно. Единственный, кто видел Репина входящим в дом, где проживала Осинцева. Он сообщил, что подозреваемый бывал у этой дамы не раз. Из его же показаний следует, что сам он, этот Валерий Владимирович, оказывал неоднократно всяческие мелкие любезности Инне Александровне, – конкретно не расшифровано. Но можно представить.

– Ты, дружище, не совсем тут прав, – возразил Денис. – Представить, что за услуги – или любезности – мог оказывать господин Ознобихин, можно лишь после того, как мы увидим его своими глазами. Ну а вдруг это какой-нибудь старик-пенсионер? Или хорек-недоучка? Это что, фасон для невесты, как выражаются в Одессе?

– Ладно, не спорю, – засмеялся Гордеев. – Но этот же Ознобихин по безымянной визитной карточке казино «Карусель» опознал в Репине того человека, который появлялся у Осинцевой. Что-то тут, мне представляется, больно сложно все у них. Отметь себе особо. И вот еще факт, как бы упущенный во время судебного заседания. Или же за ненадобностью сознательно оставленный без внимания. Дело в том, что Ознобихина допрашивали несколько раз. В первых своих показаниях он утверждал, что посетителей в день убийства Осинцевой было двое. Но если одного он успел разглядеть, то второго – нет. Записано с его слов: оба были высокие и крупные. Одеты почти одинаково, как будто они служат охранниками. А вторично он дает показания, когда им уже опознан Репин. Тут появляется новый текст. Четко видел только одного, а что касается второго, то вполне мог и ошибиться. Суть в том, что видел-то он из своей застекленной будки уже уходящего наверх, к лифтовой площадке, одного человека, то есть Репина. Что же касается второго, то в данном случае он мог просто подумать, что их было двое. Принял, понимаешь ли, тень на стене за силуэт второго человека. Потому, мол, в первый раз и заявил, что посетители были похожи. Вопрос попутно: если видел только со спины, причем уходящего наверх, человека, то каким же образом смог чуть ли не неделю спустя опознать его в лицо? И вообще, тут хорошо бы…

– Провести следственный эксперимент, – понял Юрия с полуслова Денис. – На тени воображаемые посмотреть, на то, другое. И вообще, заново произвести опознание. И по всем правилам. А то ведь наверняка, коли на то пошло, сунули ему в морду фотик и сказали: запомни, это он и есть. Ох, Юрочка, хреноватенькая это работенка – колоть сукиного сына. А где его допрашивали?

– Молодец, – ответил Гордеев, – ну прямо в самый корень заглянул. Уже утром, когда умирающую женщину увезли в Склиф и появился следователь с оперативниками, чтобы разобраться в происшествии, первое же подозрение пало именно на Ознобихина. Он и ходил к ней, и хорошо знал ее, и пятое, и десятое. И наши голубчики, недолго думая, повязали молодца и кинули в СИЗО на Петровку. Где и проводили всю дальнейшую работу. Вплоть до, прошу заметить, задержания Репина, после чего отпустили, но как основного свидетеля обвинения. Под подписку. Чтоб не рыпался. И вот уже после этого и появилось второе его признание, что на лестнице был один человек. В общем, ребята, надо его искать.

– Да это понятное дело. Переходим к теневым действующим лица. Поспеловский – он как?

– Его подозревать в чем-то довольно трудно. Немногие факты, которыми я на сегодня обладаю, говорят скорее в его пользу. Но пошарить вокруг тем не менее, наверное, придется. Особенно хорошо бы залезть во времена его активной деятельности на посту директора Департамента по инвестиционной политике в ее основном, строительном бизнесе. Мне тут днями такой художественный образ нарисовали – это чтоб было понятней. Пирамида. В трех углах основания – власть, умение и удача, а на вершине – огромные возможности и деньги. Ну переведем так: возможности – это та же власть, может быть, но в более крупном масштабе… А что он какое-то время играл первую скрипку, полагаю, несомненно.

– Покопаем, посмотрим, – согласился Денис. – Дальше?

– А дальше еще более любопытные личности: папаша и сын Носовы. Отец – гендиректор строительного концерна «Феникс». Иногда его сравнивают с бульдозером. Видимо, отсюда и характер, и прочие деловые качества. Сын его – Григорий. Прошу также обратить особое внимание. Служил в спецназе ВДВ, затем возглавил службу охраны в «Фениксе», а заодно и в «Московии». Это архитектурно-планировочная фирма, хозяйкой которой является Юлия Федина-Поспеловская. И до развода, и теперь, как я понял. Мадам, просто повторюсь, спала с обоими, чему имеются свидетельства.

– Ну этих-то скорее надо проверять по дядькиной картотеке, – усмехнулся Денис, намекая на материалы, имеющиеся в МУРе как на организованные преступные группировки, так и на отдельных криминальных фигурантов – и законников, и авторитетов.

– Что касается Гриши, почти уверен – не исключено. Слишком… такая фигура. Кстати, Лидия ведь не знает, где нынче обретается ненавистный отец ее двухлетнего сына. Сказала, что он просто исчез почти сразу после того, как осудили Андрея. Практически два года назад. Тоже имейте в виду.

– Ну и, наконец, Андрей, – как бы подвел черту Денис. – О нем, кроме того, что в деле, больше ничего?

– Учился в физтехе. Может быть, коллеги, которые его еще помнят, подскажут что-нибудь? Хотя вряд ли. Но попробуйте. А я поеду в Потьму и постараюсь выжать из него максимально возможное… Да, еще один персонаж – некая Полина Ивановна, уборщица у Осинцевой или ее экономка – один черт. Она может также что-то знать. А вот о муже Инны, Борисе Осинцеве, ничего определенного сказать не могу. Не знаком, не видел, ничего не знаю, даже его отчества. Не думаю, будто у него что-нибудь имеется, хотя… В квартиру-то свою он все-таки вернулся. Попробуйте. И вот главный акт нашего соглашения. У меня на работе в сейфе лежат восемь тысяч баксов. Аванец, и он ваш. При окончательном расчете подобьем бабки, потребуете еще – вопросов нет. Ты меня знаешь, Дениска, когда могу, не жадничаю.

– Договорились… А теперь давай-ка насчет этого твоего сегодняшнего абонента. Трубу ты свою оставь у нас, поставим на контроль и по возможности попытаемся разобраться, а взамен возьмешь другую, незасвеченную. Это для наших контактов. Так объясни мне, что думаешь сам по этому поводу? Это угроза или просто разведка? Ну, другими словами, проверка на вшивость. Может быть? Скажем, тот же добрый папашка, который вдруг решил проверить, не фуфукнули ли у него денежки? Может, все это обыкновенное фуфло?

– Денис, я, конечно, отдаю должное твоим филологическим талантам, но, пожалуйста, если можно, по-человечески. В каком смысле – фуфло?

– Буквально на фене фуфло – это задница. Но можно трактовать и как обман, ложь. Если тебя, скажем, приложили фуфлом об дорогу, то понимать можно и так, что наврали с три короба. И кто-то тебя держит за обыкновенного фраера. Это хоть понятно?

– Он мне, между прочим, так и сказал: не будь фраером, бери бабки.

– А ты благородно отказался, чем еще больше убедил его, что самый настоящий фраер и есть. С тобой все понятно, – продолжал улыбаться Денис. – Тогда еще немного подождем, твой абонент обязательно попробует выйти на тебя еще разок – по служебному ли, по домашнему, неважно. А ты не будь резким и непримиримым: базар – он и есть базар, толковище, другими словами. Можешь соглашаться, можешь – нет, но хамить совсем не обязательно. Они ж тоже хотят иногда казаться приличными людьми. Не всегда образование позволяет это верно. А в принципе, скажу тебе, пока ты будешь ездить, не шибко торопись – дай и нам время кое в чем разобраться. И начнем мы, думаю, с братца Гриши. Мне почему-то представляется, что если жизнедеятельность Носова-старшего потребует вдумчивого экономического анализа некоторых спецслужб, то сынок Гриша – он же весь на поверхности. Просто надо обозначить ареал его обитания. Ну и конечно же важными будут показания Андрея. Если он захочет тебе их дать.

– После нашего последнего разговора, точнее, исповеди Лидочки, мне кажется, что она пожелает послать ему со мной письмо, в котором постарается многое объяснить.

– Будем надеяться, Юра…

После ухода Гордеева Денис собрал команду – тех, кто был свободен от срочной работы, и представил свои пока общие соображения. Несмотря на кажущуюся простоту расследования, которое «Глория» должна была провести, график, по его мнению, получался ощутимо плотным.

На поездку в Вологду и обратно, раскрутку Андрея Репина, Юрий Петрович положил себе неделю. Вот за это время и хотел Денис получить хотя бы первые результаты.

Итак, объектами наблюдения и оперативной разработки должны были стать следующие лица.

Первой в списке шла Юлия Марковна Федина-Поспеловская. Дама достаточно богатая, капризная и не обладающая, мягко говоря, высокими, а главным образом, твердыми моральными принципами. То есть годная для разработки внаглую, с определенной долей давления на нее. Шантаж там и прочее.

Такую работенку, может, и не самую красивую, зато, как правило, достаточно результативную, Денис поручил Филиппу Агееву. Внешность этого бывшего офицера спецназа ГРУ абсолютно не соответствовала расхожим представлениям о том, как вообще выглядят сотрудники подобных суперэлитных подразделений. Он мог походить – по желанию – и на богатенького юнца, и на бомжа, и на скромного работягу, и даже на хитрого сексота – стукача и порядочную падлу. Его врожденных актерских способностей хватало на все с избытком. Словом, задача – обаять, прижать к ногтю и полностью расколоть спесивую даму – была не из самых трудных в его богатой уже практике.

Получив, так сказать, вводные, Филя немедленно начал думать, каким образом ему удобнее всего свести самое тесное знакомство с мадам Поспеловской, не привлекая к операции дополнительные силы. И придумал. Уже к концу общего заседания он изложил первоначальные свои соображения, которые были встречены хоть и без особого восторга, но с пониманием: да, на такое Филя способен.

Следующим, не менее важным фигурантом в общей разработке должен был стать бывший муж покойной Осинцевой – Борис Аркадьевич, обувной магнат, как его стали называть в последние годы. Человек с репутацией явного прожигателя жизни, сластолюбца и скандалиста, но в то же время – энергичный и жесткий бизнесмен, успевший за сравнительно короткое время подмять под себя как минимум треть обувных супермаркетов столицы.

Тут, разумеется, агеевскими методами ничего не добьешься, да и охрана у Бориса соответствующим образом вышколена. Значит, на него мог произвести впечатление или вызвать соответствующую его характеру реакцию лишь человек, близкий ему по духу. Таковым мог оказаться Алексей Петрович Кротов, чьи личные контакты и в мире бизнеса, и среди уголовников, и вообще повсюду, куда ни ткни пальцем, были хорошо известны его товарищам по работе. Но всякий раз, когда возникала нужда, словно из небытия, возникали новые и новые связи. И конца им не было. А солидная внешность и умение вести умный разговор на любом уровне снискали ему, и не только в новорусских кругах, известность удачливого и весьма успешного бизнесмена, занимающегося возведением элитных коттеджных поселков. На самом-то деле этим видом бизнеса занималась, и достаточно успешно, его супруга, а Кротов, когда это ему требовалось, выступал в роли как бы теневого хозяина фирмы, официально принадлежавшей жене. Кагэбэшное и эмвэдэшное прошлое Алексея Петровича, руководившего в свое время не одной тайной операцией главным образом в криминальных кругах, позволяли ему действовать даже в рискованных ситуациях решительно и оперативно, не без оснований рассчитывая на свои, иной раз просто исключительные возможности. Не использовать которые, кстати говоря, было бы просто грех.

Короче, Осинцева Денис целиком поручал Алексею Петровичу, с улыбкой заметив, что олигархам – он Кротова также причислял к данной категории хозяев жизни – разговаривать друг с другом гораздо проще иных смертных.

Компьютерному бродяге Максу, для которого влезть без спросу в чужие секретные файлы было не служебной обязанностью, а истинным удовольствием, даже наслаждением, поручалось откопать все, что касалось жизни и деятельности концерна «Феникс» и архитектурно-планировочной фирмы «Московия». Причем слово «все» было произнесено в своем первозданном значении, включавшем и основное, и обязательно лишнее. При этом Денис напомнил Максу изречение широко известного еще в недавнем советском прошлом поэта Михаила Светлова, который утверждал, что способен в принципе иной раз обойтись без необходимого, но категорически не может – без лишнего. Макс, распушив пятерней свою вечно не чесанную бородищу, подтвердил свое согласие важным кивком и добавил, что мысль, между прочим, тянет на гениальность. Для бродяги Макса, изначально лишенного вообще какого-либо почтения к любым авторитетам, это было явлением исключительным.

А вообще-то, добавил Макс не без кокетства, ему особенно по душе то, что выходит за рамки законности. Это он себе таким образом цену набивал, хотя всем и без того были хорошо известны его почти уникальные хакерские способности. Кофе и «комп» – больше ничего ему в жизни не требовалось.

Посмеялись, поострили, передали в его личное распоряжение новую кофеварку и килограммовый пакет свежемолотого кофе и вернулись к общему делу.

А Макс, забрав дары, немедленно удалился в свою закрытую для посторонних комнату, где были размещены полдюжины мощных компьютеров. Там он поместил свое толстое тело в кресло на колесиках и победным взглядом полководца оглядел личное «войско». Все остальное его теперь больше не интересовало…

Николаю Самохину досталось отыскать и допросить экономку Осинцевой – Полину Ивановну и охранника Ознобихина, дававшего показания против Андрея Репина. И в последнем случае сделать упор на причине изменений его показаний. То есть расколоть мужика до самого донышка и с помощью Севы Голованова или Володи Демидова устроить ему следственный эксперимент.

Этим двоим последним, как людям крупным, рослым и очень заметным, отводилась пока вспомогательная роль. Ну, к примеру, если вдруг появится нужда «попужать» одного из Носовых либо обоих сразу, то тут они вполне могут вступить в общую игру. А пока им не стоит светиться. И потом, еще неизвестно, уложится ли в оговоренные параметры расследование.

Ну а Поспеловского и его дочь Денис предложил пока не трогать, оставив обоих на попечение Гордеева: тот с ними знаком и новые его контакты не окажутся категорически нежелательными – в конце концов, расследование вызвано их собственной инициативой. Вот и пусть не забывают об этом.

Вот тут и настала очередь Фили Агеева предложить для обсуждения свой план. Но для его успешного исполнения ему необходимо было: во-первых, несанкционированно проникнуть в дом Юлии Марковны и, во-вторых, немедленно, не ожидая удобного случая, свести с ней самое тесное насколько это возможно, знакомство.

Народ повеселел. Филины фокусу были известны всем, так же как и поразительное нахальство, к примеру, того же Макса.

Но когда Филипп стал объяснять, зачем это ему нужно, улыбки как-то сразу растаяли: добытые таким образом доказательства вряд ли можно было бы назвать законными. Не говоря уже об элементарной морали.

Как ни покажется странным, противником всяческой аморальности выступал Алексей Петрович Кротов, в чьей, так сказать, биографии никакой моралью, строго говоря, вообще не должно было бы пахнуть. Ему стал возражать Коля Самохин, Самоха, как его обычно звали свои. Он не только поддержал идею друга Фили, но и согласен был принять в ее осуществлении любое посильное участие. Что, естественно, тоже немедленно вызвало жизнерадостный, почти жеребячий смех.

– Ребята, – с укоризной заметил Денис, – что-то вы непонятно озабоченные. Может, вам в отпуск пора, на курорты? По девочкам?

Однако же и предложение Филиппа, и попутные советы Самохи были приняты. Народ пришел к выводу, что Юлия Марковна Поспеловская может в самом деле оказаться тем центральным звеном, хорошенько ухватившись за которое им придется тащить из неизвестности всю цепь – и событий, и преступлений. А с ее помощью сделать это будет гораздо проще. Значит, к черту мораль?

Молчавший до этого Всеволод Голованов неожиданным своим предложением упростил дело. Но тут – уже с точки зрения тактики – ему начал возражать Алексей Петрович, упиравший на то, что акция сильно напоминает расхожие кинотрюки и мало кто в них способен нынче всерьез поверить. Можно таким вот образом, вовсе того не желая, загубить в конечном счете приемлемую идею Агеева на корню. И уже потом к женщине никаких подходов не будет, за исключением грубо-криминальных. А здесь он категорический противник.

Сева же продолжал отстаивать свое предложение, веря в актерские способности Филиппа и его поразительную находчивость, свидетелем чего он был и в Афгане, и во время первых чеченских событий, ибо сам же и командовал группой разведки спецназа ГРУ Министерства обороны.

Кротов не стал спорить дальше, махнул рукой и сказал, что свою задачу усвоил, а как они станут решать свои – это, в общем, их личное дело, был бы нужный результат.

Вот на такой ноте и закончилось совещание.

– Командные игры, – выходя, заметил Голованов.

– Нет, большой хурал, – уточнил Филя.

– Только уж вы, мужики, – сказал Агеев Голованову с Демидовым, которые также отправлялись сегодня на ответственную операцию, – постарайтесь работать точно. Прикиньте свой и мой вес.

– Не боись, Филя, – с многообещающей ухмылкой ответил ему Володя Демидов, ласково поглаживая свой пудовый кулачище, – сиротой не оставим.

А Голованов многозначительно хмыкнул:

– Сам ведь предложил…

Печально посмотрел Филя на друзей и пошел в гардеробную – переодеваться. Спектакль должен быть абсолютно реальным: и джентльмен в «БМВ», и случайное знакомство, и наезд братвы, и попытка похищения, и… и все остальное, что может додумать себе оглушенный овацией зритель, когда занавес уже упал.

Осталась самая малость: выяснить, где и чем сегодня будет заниматься Юлия Марковна, как умело поломать ее планы, направив ее желание и неожиданно открывшиеся возможности в нужное русло. Но это уже дело техники, считал Филя и был по-своему прав.

И все же, выходя из «Глории» в элегантном смокинге, моднейших туфлях от Версаче и дорогом кашемировом пальто нараспашку, распространяя вокруг себя аромат совершенно фантастического парфюма, Филя не мог удержаться и сказал дежурившему в приемной «Глории» Игорю Измайлову:

– Смертельный номер: иду на перехват. Если что случится, считайте коммунистом. Ну а нет, – вздохнул тяжко, – значит, нет… Отметь себе: «Глория» начинает игру…

В новеньком «седьмом» «БМВ» у служебного хода во внутреннем дворе его уже ожидал «телевизионный мастер» Самоха – при необходимых документах, инструментах и прочих прибамбасах, положенных человеку его профессии. Филя должен был забросить Николая в высотный дом на Котельнической набережной, где на двенадцатом этаже в большой, даже по нынешним меркам, квартире проживала экс-супруга господина Поспеловского. Закончив там всю необходимую предварительную подготовку, он мог приступить к выполнению уже конкретного своего задания, то есть отправляться на Тверскую и начинать поиск охранника в пятнадцатом доме и бывшей экономки покойной госпожи Осинцевой.

Пока Самоха выруливал из лабиринта улочек к Садовому кольцу, Агеев, достав мобильник, начал предварительную работу.

По его мнению, это Наполеону принадлежало выражение, что главное в полководческом деле – втянуть противника в сражение, а уже потом прикидывать, куда кривая вывезет. И был в принципе согласен с господином Бонапартом. Поэтому и объявил для себя начало боевых действий, экипировался соответственно и теперь пытался выяснять все, что касалось «кривой», которая должна была его «вывозить» в нужном направлении.

Первый звонок он сделал Лидии Поспеловской. Представился коллегой адвоката Гордеева, которому тот, собираясь сейчас в вологодскую колонию, поручил разобраться здесь с некоторыми проблемами. Вот и возникла необходимость встретиться с мадам Юлией Поспеловской, но так, чтобы она поначалу не догадывалась о причинах встречи. Словом, ему в данный момент требуется знать все про нее: адрес работы и телефон, где она находится, в каких местах проводит вечера и, наконец, где с ней можно пересечься.

– А разве Юрий Петрович уже уехал? И мне не сообщил? – удивилась Лидия.

– Он обязательно позвонит вам перед отъездом. Или вы сами свяжитесь с ним. Но учтите, что мобильная связь у него временно отключена.

– А вы Райского знаете? – спросила, видно, на всякий случай, для проверки – не провокация ли.

– Вадима? Естественно, Юркин приятель. А на что он вам?

– Так… – ничего путного не смогла ответить Лидия.

– Ну и что насчет Юлии Марковны?

Лидия больше не смогла противостоять напористому тону Агеева и немедленно выложила ему все, что знала.

Фирма «Московия» находится в известном всем москвичам огромном здании «Гидропроекта», что на стрелке Ленинградского и Волоколамского шоссе. Арендует там практически целый этаж. Филя записал служебные и домашний телефоны. Потом закинул удочку, а не могла бы она сама созвониться с бывшей мачехой и выяснить, какие у той планы на вечер? Было бы неплохо, если бы они вдвоем, просто так, без напряжения и всяких задних мыслей сходили бы куда-нибудь поразвлечься, посидеть, поболтать. Можно даже и о том, что она, Лидия, решилась вот наконец-то помочь Андрею. И теперь хочется посоветоваться, все же близкие были еще недавно люди. Вот и повод. А он бы, Филипп, можно просто Филя, хохотнул он, нашел бы их там, где она скажет, подошел, и Лида бы его представила, – и все дела. Можно считать, свободна. Это если у нее туговато со временем. А уж он бы дальше сам повел дело. Как она его узнает? А очень просто: когда она договорится, он с удовольствием подъедет куда она скажет и отвезет куда надо. А позже просто подойдет как бы случайно.

Затевалась какая-то игра, Лида это поняла. И почему бы в ней не поучаствовать? Тем более что к бывшей мачехе она, по прошествии уже достаточного количества времени, никакой ни ревности, ни злости не испытывала. А поболтать… в самом деле, почему бы и нет? Если это пойдет на пользу…

Она записала номер мобильного телефона Филиппа Кузьмича – так уже окончательно изысканно представился Филя – и обещала тут же перезвонить.

Позвонила она не «тут же», а тогда, когда «БМВ» подъехал к Котельникам и Николай собрался выходить. Филя задержал его: надо же узнать результаты, а вдруг все сорвалось? Хотя домашний телефон Юлии молчал, что означало – хозяйки нет дома.

– Филипп Кузьмич? – с легкой, как показалось, иронией спросила Лидия.

– Разумеется.

– Ну мы договорились. Через час с небольшим. Она вообще-то сказала, что чувствует себя неважно, в смысле носом шмыгает. Но когда я намекнула насчет Андрея, немедленно согласилась. Не знаете – почему?

– Догадываюсь, но объяснить постараюсь при личной встрече. Итак?

– Она сама предложила бар и казино «Пекина». А это буквально напротив моей работы. Так что подвозить меня нет нужды. А что вы скажете, если мы пригласим заодно уж и Юрия Петровича?

– А вот этого делать я бы вам не советовал. Вашей бывшей родственнице лучше пока не знать о его конкретных действиях. В данном случае дозировать нужную информацию буду я сам. А вы просто не в курсе.

– Но тогда зачем же?..

– И это я вам объясню с преогромным удовольствием. Значит, выезжаю к вам. А вы где-нибудь через полчасика выходите на улицу. Я на седьмой модели «БМВ», темно-синяя. Что на вас надето?

– А вы место хоть знаете?

– Юра говорил, это на Триумфальной, угол Второй Брестской, да?

– Примерно, но не совсем…

– Минутку. Тогда вы просто выходите к центральным дверям Дома Хонжонкова и садитесь в указанный мной «БМВ», номер ноль тридцать два, записывайте. И все. Мы успеем побеседовать, а потом развернемся и подкатим к стоянке у «Пекина». Где на время и расстанемся. Идет?

– Устраивает. Только не опаздывайте, терпеть не могу ждать. Да еще на улице.

– Что, пристают? – усмехнулся Филя.

– Всяко бывает… – многозначительно ответила Лидия.

– Отобьемся, – уверенно заявил Филя. – Не берите в голову. – И, отключившись, сказал Самохину: – Можешь теперь не торопиться, время у нас с тобой есть…

Самоха нахально улыбнулся, щелкнул замком своего чемоданчика, достал из него шоколадку и протянул Филе.

– На, слопай на всякий случай. Вдруг силенок не хватит? А тебе их, так подсказывает моя интуиция, нынче может понадобиться очень много.

Более наглой выходки Филя, разумеется, не мог бы себе и представить! Но что отвечать, если он и сам пока не знал, куда приведет его сегодняшняя авантюра?..

Тем не менее он набрал номер мобильника Севы Голованова и печальным голосом объявил об официальном начале операции под кодовым названием «Полный охмуреж».

Глава четвертая «ГЛОРИЯ» НАЧИНАЕТ ИГРУ

Девушка оказалась очень даже понятливой. Заглянув на всякий случай в удостоверение Фили, она закивала:

– Значит, вы, Филипп Кузьмич, из той «Глории», о которой мне рассказывал Юрий Петрович? Тогда все ясно. А вы сами виноваты, надо было сразу и сказать.

– Вы, возможно, и правы, но не будем терять время. Меня можете представить своей мачехе в качестве помощника Юрия Петровича. У адвокатов его уровня бывают помощники. Вот я один из них. Ваша задача – познакомить меня с Юлией Марковной, изобразить что-нибудь этакое – с большим апломбом, а затем можете оставить нас вдвоем. Вероятно, она и сама захочет более подробно узнать о наших планах.

– То есть я должна понимать так, что мне вы отводите роль подсадной утки?

– Юра говорил, что вы умница и все чувствуете очень верно. А это нам с ним нужно для того, чтобы выяснить причину их, я имею в виду ее и Носова-старшего, интереса к этому делу. Вот и вы недавно сказали мне, что едва Юлия Марковна услышала об Андрее, как тут же бросила все свои дела и заботы о здоровье, разве не так?

– Все правильно, именно так. А вы думаете, что они захотят нам помешать?

– Заметьте, вы об этом сказали первая! – Филя широко улыбнулся и добавил уже серьезно: – Чтобы в дальнейшем действовать без ошибок и накладок, необходимо знать все, что думают в настоящий момент люди, подготовившие или совершившие убийство Инны Александровны Осинцевой.

– Да вы что? – Лидия с недоверием посмотрела на Филю. – Вы всерьез намерены считать соучастниками убийства Юлю и Илью Андреевича? Господи, какая непроходимая глупость!

– Приятно слышать, что вы не утратили еще веры в человеков. Возможно, это делает вам честь, а возможно…

– Вы считаете, во-вторых, что я дура, да?

– Пока у нас нет на руках твердых фактов, утверждать со всей определенностью нельзя ничего. Даже если вам это в какой-то степени и обидно будет слышать. И вообще, я, как человек несомненно более опытный, нежели вы, не советую торопиться с выводами. Но вернемся к нашим баранам. Если пожелаете, примите еще один совет, этим вы мне здорово поможете. Ни на миг не забывайте, что наша с вами встреча там, в баре, произойдет случайно! Я подчеркиваю это обстоятельство. Женщины обычно очень наблюдательны, не мне вам рассказывать, а в данном случае Юлия Марковна будет осторожна и настороженна вдвойне. Поэтому все должно выглядеть максимально естественно. Вам под силу такая игра?

– А что здесь может быть трудного? – едва не фыркнула от столь наивного вопроса Лидия. – Тоже мне уравнение!

– Вот-вот, – кивнул Филя, – самонадеянность губила и куда более опытных людей. Милая девочка, не торопитесь быть умнее своего неприятеля! А победу, если даст бог, мы сумеем как-нибудь отпраздновать. Только никуда не спешите. Говорю вам по секрету, перед тем как заняться юриспруденцией, я прошел две войны – афганскую и первую чеченскую. Не скажу, чтобы очень успешно, но выиграл в главном – остался живым. Это в разведке-то, представляете? И я знаю, о чем надо заранее предупредить вас. Поэтому вот вам еще задачка, опять-таки если вы не прочь оказать мне серьезную помощь.

– Я уже сказала, – без особого пафоса заметила Лидия, и было заметно, что слова Фили подействовали на нее.

– Вы человек ревнивый?

– Как вам сказать?.. Не уверена. Хотя…

– Лично меня бы устроил вариант «хотя». Если вам будет нетрудно, киньте на меня, стараясь это скрыть от Юлии Марковны, пару не сердитых, нет, просто недовольных взглядов. Можете быть уверены, вашу реакцию – а я уж постараюсь! – Юлия Марковна оценит. А позже попробуйте разыграть маленькую сценку ревности. Вот уже после этого и можете гордо удалиться, а остальное предоставить мне.

– Ага, значит… – прямо-таки вскинулась Лидия, – я вам устрою свидание? А вы меня потом… отставите в сторону и отправитесь с ней?..

– Абсолютно верно! Вы действительно умница, Юра прав. Он гораздо лучше всех нас разбирается в женщинах, которые, если честно, всегда были для меня тайной за семью печатями.

– Ишь как вы все рассуждаете! Значит, мне вы отводите роль…

– Умного и молчаливого свидетеля. Большего от вас требовать нельзя. Это может быть просто опасно. Так что, вы готовы сыграть роль ревнивой и рассерженной, взбалмошной девицы? Или не стоит и браться?

– А вы мне потом расскажете, чем у вас закончится?

– Не уверен. Скорее всего, нет. Да вам и не нужно этого знать. Мы же на вас работаем. Точнее, на результат. А всякое расследование иной раз бывает связано с поступками на грани фола, это вам и Юра говорил. Разве не так?

– Так… – неохотно ответила Лидия. – Ну ладно, будем считать, что уговорили.

– Смотрите, если боитесь, не надо. Мы сумеем разыграть и какую-нибудь другую комбинацию. Просто много времени может уйти зря. – Филя вздохнул и стал отрешенно глядеть в сторону.

– Уговорили, – уже твердо сказала Лидия. – Поехали к «Пекину». Или нет, лучше я тут выйду, а вы подъедете туда сами. Если все так, как вы говорите, они же могут наблюдать за нами, верно?

– Верней не бывает, – улыбнулся Филя. – А потому давайте все-таки проедем туда, но не к ресторану, а подальше, и я вас высажу, потом сделаю круг и вернусь. Разыграйте искреннее удивление. Со мной вы познакомились в офисе у Гордеева. Усвоили?

– Так точно, командир… А у вас-то какой повод?

– Я найду. Поехали…

Агеев лишь на миг притормозил, чтобы Лидия успела выпорхнуть из машины, и тут же умчался дальше, на разворот. Теперь он не торопился: женщинам надо было дать время найти друг друга, обменяться положенными в подобных случаях тонкими колкостями, надуться, помириться и проследовать в бар. И вот только после одного-двух бокалов коктейля, когда у них спадет первое напряжение, можно и подрулить. Но… с их собственной подачи. Филя уже продумал свою тактику и не нашел в ней видимых дефектов…

В баре дамы заняли столик у стены под стилизованным китайским светильником. Наклонив друг к другу головы, они будто о чем-то шушукались. Но скорее всего, так им было удобнее разговаривать, поскольку в баре стоял ровный гул – не сильный, но заставлявший невольно напрячься.

Филя устроился за стойкой – так, чтобы видеть обеих и сверлить их страстным, пронзительным взглядом. Никакая дама не в силах не почувствовать на себе этакого давления. И точно, не прошло и нескольких минут настойчивого гипнотизирования, как первой заерзала на стуле Юлия Марковна. Филя успел уже оценить в общих чертах ее, так сказать, экстерьер.

Лет ей за сорок, хорошо сложена, тело сытое, ухоженное, невысокая, но модные каблуки поднимают ее выше среднего роста. Полные и капризные губы в постоянном движении, глаза темные, взгляд острый, внимательный. Она уже дважды скользнула по Филе – случайно, мельком, но он успел заметить ее заинтересованность.

А что? Безупречный смокинг сидел как собственная кожа, подчеркивая то, что Филя на работе обычно старался скрывать, – его хорошо развитую мускулатуру спины и предплечий. То есть именно то, что обычно вводило в заблуждение всех без исключения потенциальных противников. Ну какая, скажите, может исходить опасность от достаточно тщедушного даже субтильного с виду человечка средних лет – обычного, рядового работяги, потягивающего дешевое пивко и перебивающегося «Примой» без фильтра? Вот в этом-то и заключалась их ошибка! В чем скоро убеждалась наглость любого уровня. Но сейчас Агееву скрывать свои «возможности» смысла никакого не было, наоборот! Мадам должна была с ходу оценить некоторые преимущества незнакомого, но явно клеящего ее крутого мужичка: Филя демонстративно потягивал не коктейль через трубочку-соломинку, а макал кончик языка в дорогущий – будь он трижды проклят! – «Хеннесси»! Гулять так гулять, любить так любить, стрелять так стрелять – по выражению Александра Розенбаума…

Наконец на каком-то этапе долгого разговора мадам не выдержала и, наклонившись к Лидии больше, чем, возможно, была необходимость, что-то сказала, имея в виду определенно Филю, уже нахально не сводившего с нее страстного взгляда.

Лида удивленно обернулась и…

Филипп кинулся ей на помощь и изобразил на лице такую смесь изумления, восторга и отчасти разочарования, что не позвать его к себе было бы просто преступлением. И Лидии ничего не оставалось, как приглашающе поманить его рукой, а сама быстро заговорила с Юлией – ну конечно же о нем.

Филя не стал торопиться, пусть выговорится. Она ведь должна объяснить даме, кто он такой. Забрав свой бокал, он небрежно прихватил от соседнего столика свободный стул и, поставив чуть ближе к Юлии, нежели к Лидии, элегантно подсел к ним. Поставил бокал, рядом – пухлую свою барсетку: мини-магнитофон был включен и работал.

– Вы меня должны простить, Лидия Валентиновна, – с некоторым напряжением в голосе начал он. – Никак не ожидал здесь вас увидеть… – Его оправдания имели конечным адресом совсем не Лидию, а исключительно Юлию Марковну, которая и должна была немедленно это понять и почувствовать. – После нашего разговора я был уверен… – Он не договорил, потому что Лидия перебила его.

– А где же Юрий Петрович? – спросила с подозрением.

– Шеф укладывает чемодан, – сострил он, – ему теперь не до меня. Ну вы же знаете? Извините, мне как-то не очень ловко… Я, похоже, прервал вашу беседу? Филипп Кузьмич. – Он чуть привстал, как бы желая и в то же время опасаясь первым протянуть руку Юлии Марковне. – Вы не представите мне вашу… приятельницу, Лидия Валентиновна?

– Юлия Марковна, – с недовольным видом произнесла Лидия и отхлебнула из стакана, вынув из него соломку.

Филя сделал самые изумленные из всех возможных вариантов глаза и воззрился на мадам Поспеловскую, всей своей откровенной сущностью выражая лишь одну-единственную, совершенно понятную любому постороннему мысль: так вот вы какая?!

Девица попроще от такого взгляда наверняка сомлела бы и тут же, прямо под псевдокитайским фонарем, отдалась бы восхищенному мужчине, наплевав на все условности.

Вероятно, Юлия Марковна испытала нечто похожее, потому что прерывисто вздохнула, без необходимости задвигала руками по поверхности стола, словно пытаясь привести себя в норму. При этом она поморщилась и ладонью потерла шею у основания головы.

– Вам нехорошо? – немедленно откликнулся Филя.

– Что-то с утра побаливает, – пожаловалась она, кривя губы. – Уж я таблеток наглоталась, а все равно…

– Какая чушь – жевать таблетки! – с чувством посетовал Филя. – А где конкретно болит?

– Вот здесь. – Она тронула затылок.

– Я не… не сделаю вам неприятно, если предложу свои услуги?

– В каком смысле? – Юлия кинула на него острый и настороженный взгляд.

– Ну… если вам неудобно, конечно, не надо… Но я мог бы без особого, полагаю, труда снять вашу боль.

– Каким же образом?

– Да что объяснять! Давайте сделаю. Только, ради бога, успокойтесь и… сидите как сидите. Сейчас.

Филя небрежно вытащил из верхнего кармашка белоснежный платочек, вытер им концы пальцев, затем поднялся и стал за спиной у Юлии Марковны.

Положил ей пальцы на темя, произвел несколько замысловатых пассов над ее головой, при этом едва заметно подмигнув изумленно уставившейся на него Лидии, резко сбросил с ладоней в стороны «дурную энергию» и продолжил свое шаманство. Самым любопытным для Лидии оказалось то, что действия Фили оказывали-таки влияние. Она внимательно теперь наблюдала за этой игрой и видела, что упражнения Агеева в самом деле помогают Юле. Лицо у той стало как бы разглаживаться: исчезали морщинки на лбу – от постоянного напряжения, она будто расслабилась, даже глаза прикрыла.

Снова «скинув» болезненную ауру с пальцев, Филя совершил последний замысловатый пасс над головой Юлии и спокойненько вернулся на свой стул, отхлебнув глоток коньяка из бокала.

– Ну? – улыбнулся он.

– Чудо… – искренне произнесла Юлия Марковна, открывая глаза. – Слушайте, да ведь вы истинный кудесник? Господи, ну совсем же не болит! Если б кто сказал – не поверила бы? Что вы со мной сделали?

Интересный вопрос, не лживый во всяком случае.

– Снял лишнее напряжение. В Афгане, двенадцать лет назад, мы таким вот образом помогали друг другу. Перед выходом на ответственное задание. Помогало. Ну лучше?

– Нет слов? – просто расцвела Юлия Марковна.

– Вообще-то, – как бы походя заметил Филя, – после сеанса такой терапии следует немного полежать. Совсем немного. Чтобы полностью расслабиться. Тогда эффект еще больший. Но к вам, я думаю, боль теперь вернется не скоро. Вы успеете заснуть к тому времени… Извините еще раз, Лидия Валентиновна, а ведь вы мне нынче попались весьма кстати. Шеф-то убудет в дальние края, а для меня он расписал программу на неделю вперед. И ваша помощь, а также консультация по ряду вопросов будет чрезвычайно необходима. – Тон у Фили был деловой и серьезный, в этом никто бы не усомнился. А уж Юлия Марковна – тем более. – Я мог бы уже завтра, скажем во второй половине дня, рассчитывать на вас?

– Но я, между прочим, работаю, – сухо и будто даже как-то обиженно отрезала Лидия. – Вашему шефу это отлично известно. К тому же я рассказала вам уже вполне достаточно для того, чтобы заниматься наконец делом, а не дальнейшими расспросами.

Хорошо у нее получалось, очень убедительно.

– Я не имею права настаивать, – с легкой издевательской интонацией парировал Филя. – Но просто хотел бы напомнить, что шеф станет добиваться пересмотра дела не по собственной, а именно по вашей инициативе. Если вы считаете, что предприняли все необходимые действия с вашей стороны, не смею возражать.

Филя небрежным жестом опрокинул в рот оставшийся в бокале коньяк, сунул в губы сигарету из пачки «Давыдофф», вынутой им из барсетки, чиркнул золотой зажигалкой «Зиппо», которую затем небрежно кинул на стол рядом с пачкой, и, сделав глубокую затяжку, произнес:

– Вопросы-то, в сущности, мелкие. Так, некоторые уточнения. Ну хорошо, когда шеф вернется, я ему доложу, а вы уж разбирайтесь с ним сами. Идет? – Он широко и приветливо улыбнулся и сделал попытку подняться.

– Уже уходите? – словно попыталась его остановить Юлия Марковна.

– Надо звоночек сделать, – улыбнулся он уже исключительно ей одной, чем вызвал сердитый взгляд Лидии. Филя помедлил, словно в раздумье, потом достал из барсетки мобильник и попытался оправдаться: – Я отойду в сторонку, чтобы не мешать вам, извините…

Провожаемый внимательными взглядами женщин, он вышел из бара. Никуда звонить Филя не собирался, просто требовалось дать возможность женщинам высказать друг другу все, что они имели на данный момент. Пяти минут им должно было хватить. И ровно через пять минут он вернулся в бар, заканчивая разговор по телефону и при этом многозначительно кивая невидимому собеседнику.

– Милые дамы, – снова с довольном видом улыбнулся он обеим женщинам, – я приношу вам свои извинения. Открылись некоторые обстоятельства, которые требуют моего непосредственного присутствия. Очень жаль, но вынужден покинуть вас. – При этом он кинул на Юлию такой страстный взгляд, что будь она вся из антарктического льда, и то должна была бы немедленно начать таять.

– Что-нибудь связанное с вашим шефом? – небрежно спросила Лидия.

– Нет, совсем нет, – легкомысленным тоном ответил он. Раскрыл барсетку и кинул туда сигареты с зажигалкой. Щелкнул замочком. И весь его вид при этом убеждал, что отходил он недаром. Наверняка ведь назначил какой-нибудь там женщине свидание. Иначе зачем же было так одеваться с шиком – явно на выход!

– Вы сейчас в какую сторону поедете? – Лидия попыталась установить с ним прежний контакт.

– Я? – Агеев откровенно продемонстрировал, что ее вопрос очень некстати. – А что, разве у вас проблемы, Лидия Валентиновна? Вы ведь живете в Староконюшенном, да? А это фактически рядом, напротив, десяток шагов в сторону Смоленки.

Очень он это ядовито произнес, даже оскорбительно.

– Так уж и рядом! – сердито пробурчала Лидия, демонстрируя, что у нее окончательно испортилось настроение.

– Нет, мне надо в другую сторону, извините, Лидия Валентиновна. В следующий раз – к вашим услугам! – Столь издевательский намек мог бы поразить даже стальные нервы.

Лидия вспыхнула и встала. Причем резко и даже зло.

– Тогда и вы меня извините, Филипп Кузьмич. Всего вам доброго. И тебе, – она с неприязнью взглянула на Юлию, – тоже пока.

И ушла.

Филя с юмором и недоумением посмотрел ей вслед, потом опустил глаза к сидящей Юлии Марковне, хмыкнул и пожал плечами.

– Совершенно вздорная девица, – сказал доверительным голосом. – И как это она сумела уговорить шефа принять, по-моему, абсолютно безнадежное дело? Диву даюсь. Как смогла обаять!

– Вы торопитесь, Филипп? – мягко сказала Юлия и положила пальцы на его ладонь, которой он опирался о столешницу. – Вам действительно надо срочно бежать?

– Честно? – Он открыто посмотрел ей в глаза и засмеялся.

– Ну а как же еще?

– А я по шее не получу, если скажу правду?

– Это от кого же? – удивилась Юлия.

– От вас, от кого же еще?

– Странно!.. Ну хорошо, я обещаю, что ваша шея останется в неприкосновенности. И что же дальше?

– Свидание чисто деловое, но я с удовольствием перенесу его на завтра. Если вы…

– Что – если я?

– Попросите меня об этом.

Взгляд Фили был чист, как хрустальная вода горного источника. Ему просто нельзя было не верить. Даже если к недоверию имелись бы все основания.

– Ну предположим, что я попросила. Предположим! Что бы вы на это сказали?

– Спросил бы: какие у вас планы? Это во-первых. А во-вторых, попробовал бы внести в них некоторые коррективы, которые вам могли бы наверняка понравиться. Но – опять-таки если! Итак?

– Планов никаких, – честно ответила Юлия. – Целый день болела голова, а вы оказались в прямом смысле слова волшебником. Теперь я чувствую себя прекрасно. А что вы можете предложить?

– По правде говоря, хочу жрать. Не есть, а именно жрать. Чтоб хороший кусок мяса, лучше с кровью. И не цедить этот керосин, – он небрежно оттолкнул от себя пустой бокал, – а что-нибудь ядреное! Наше, родное. Да в домашних условиях. И – расслабиться… Иногда бывает просто надо. Ко всему прочему, я не большой любитель ресторанной кухни. Чтоб есть вкусно, надо приготовить своими руками! Но это так, общие рассуждения, не обращайте внимания.

– Ну почему же? Я как раз полностью разделяю ваши… – она с готовностью улыбнулась, – вкусы и привязанности. И потом, вы так хищно изобразили, как будете рвать на части острое мясо, что у меня у самой в животе заурчало! – Она заливисто рассмеялась. Тряхнула роскошными черными кудрями, запрокинула голову, демонстрируя совершенную линию горла и подбородка. Игриво стрельнула глазами.

Филя неожиданно обратил внимание, что ее пальцы все еще лежат на его руке, и положил свою ладонь сверху, слегка сжав их. Не надо много усилий, чтобы женщина ощутила твердость его намерений. Проницательный долгий взгляд – глаза в глаза, легкое, слегка беспомощное движение губ, тяжкий выдох и… они поднялись одновременно.

Подавая ей на вешалке меховое манто, он чуточку прижал ее к себе. Понял, что она уже готова пребывать в этом состоянии сколько ему будет угодно. Поэтому шустро накинул, не запахивая, и свое кашемировое изделие, взятое из шкафа спецодежды в «Глории», и, бережно держа женщину под локоток, вывел ее на улицу, прямо к сверкающему своему «БМВ».

На миг почудилось, что его уколол чей-то очень внимательный взгляд. Удержался, не стал озираться. Но когда уже устроил Юлию на сиденье и захлопнул дверцу, обойдя машину со своей стороны, прежде чем сесть самому, кинул взгляд туда, где таилась опасность. И чуть не расхохотался. Выглядывая из-за угла, за ними наблюдала Лидия. Подумал: бедная девочка! Это ж только представить, что сейчас у нее в башке-то делается! И потом, неужели она все-таки приняла эту игру всерьез? А что, черт их знает, этих безмужних баб!..

Алексей Петрович Кротов любил бильярд. Не в том смысле, что был азартным игроком, нет. Особого азарта он вообще как-то не испытывал, поскольку заранее профессионально-грамотно рассчитывал все свои действия. А бильярд для него был одним из верных способов решения тех или иных задач. Плюс определенная острота риска. Всегда ведь имеется возможность наткнуться на более сильного игрока.

Готовясь к встрече с Борисом Осинцевым, он постарался предварительно выяснить, какие увлечения и интересы превалируют в характере обувного короля. Чем он занимается вообще, помимо, как говорится, основной работы – то есть накопления денег? Что он любит еще, кроме женщин? И почему имеет место такой странный разброс вкуса – от великолепной Инны до заморенной воздержаниями Марины. Если суть отражена в принципе: хочу перепробовать все, – совсем необязательно по каждому случаю играть свадьбу. И проявлять при этом поистине королевскую щедрость по отношению ко всем бывшим своим женам.

Кротов был, конечно, знаком с Осинцевым, но шапочно, однажды и походя. Борис, он знал, несомненно умный и деятельный бизнесмен, съевший на своем деле собаку. Талант, которого не отнимешь. И видимо, он поставил дело так, что оно развивается само, сохраняя постоянную тенденцию к росту и занимая только часть внимания хозяина. Наведенные справки выдали достаточно емкую информацию о том, где, с кем и когда проводит основное свое время Борис Аркадьевич. Так вот, одним из пунктов его частых визитов была бильярдная Дома писателей. Хорошо, кстати, знакомая и Алексею Петровичу.

Прежде это место вообще считалось наиболее престижным среди ему подобных. Шары можно было покатать и в Доме архитекторов, и в Доме кино. Даже в Парке культуры и отдыха имени пролетарского писателя при большом желании всегда можно было оторваться в охотку. Но в ЦДЛ, в уютном подвальчике возле буфета, Алексей Петрович мог позволить себе покейфовать, запросто сражаясь против живого классика советской литературы, чье имя было у всех, что называется, на устах. Мог иной раз позволить себе даже и проиграть в шутку какому-нибудь набирающему известность молодому поэту или прозаику, явившемуся к зеленому сукну с заведомой целью ободрать чужака и тем самым оплатить свой уже заказанный стол наверху, в Дубовом зале ресторана. Все это бывало – раньше.

А теперь литераторы куда-то подевались, уступив собственные законные места пришлым нуворишам от бизнеса, которые весь свой личный интерес сводят к тому, чтобы от пуза «накутаться» по соседству с теперь уже вечно моложавым великим Евтушенко либо с постоянно сутулящимся от тяжкого бремени славы Вознесенским…

Итак, Борис Аркадьевич предпочитал бильярдную ЦДЛ. Маркер, предупрежденный Кротовым, обещал дать немедленно знать, как только Осинцев изволит появиться в подвальчике.

Удача оказалась на стороне Алексея Петровича: звонок от маркера последовал несколько часов спустя. А еще через тридцать минут Кротов уже и сам спускался к зеленым столам под большими квадратными абажурами.

Встреченный в дверях маркером, он сунул тому американскую купюру с изображенным на ней президентом Грантом и вступил «под своды».

Осинцев поднял голову и взглянул без всякого интереса на вошедшего. Кротов вежливо кивнул. Осинцев малость подумал и кивнул тоже – но небрежно, как бы походя и даже непонятно кому.

Алексей Петрович отказался от фальшивых услуг маркера и стал наблюдать за игрой Осинцева с его партнером, гонявшими по сукну «американку». Преимущество олигарха было явным. Либо его партнер мазал нарочно и не забивал такие нары, оставлять которые на поле было просто неприлично. Детский сад какой-то. Кротов постарался сделать так, чтобы его личные ощущения от этой игры ясно обозначались на лице: он напрягался, морщился при неудачных ударах, взглядом словно подсказывал, какой шар надо бить, – короче, болел изо всех сил. За неудачи соперника, разумеется. Что не должно было, по его расчетам, укрыться от внимания Осинцева.

И добился своего. Закончив партию, Борис Аркадьевич, поглядев на Кротова, изволил кивнуть, словно приглашая к более близкому знакомству.

Кротов не стал чиниться, тут же подошел, руку протянул для пожатия, а затем вынул из верхнего кармана пиджака свою визитку и протянул Осинцеву:

– Это чтоб вы, Борис Аркадьевич, не мучили себя зря воспоминаниями, где мы могли встречаться.

Осинцев прочитал: «Кротов Алексей Петрович, бизнесмен». Затем поглядел с некоторым сомнением. как бы ожидая продолжения.

И тут Кротов опять пошел ему навстречу:

– Умарчик. «Рэдиссон»… Не помните? – Улыбнулся и пояснил: – На его дне рождения, в Архангельском. Один из нас соус держал, а другой поливал барашка. Не вспомнили? – и хитро сощурился, будто от дыма костра.

– Ха! – воскликнул Осинцев. – А я смотрю – лицо знакомое, а где – убей, не вспомню! Ну да, – он кинул взгляд на визитку, – точно, Алексей Петрович! Но мы тогда, кажется, так и не поговорили?

– Коньяк оказался очень старым! – шутливо пожаловался Кротов.

– Это верно, – затряс головой Осинцев, – меня, кажется, привезли домой совершенно в разобранном состоянии!

– Аналогичный вариант! – засмеялся Кротов и показал глазами на бильярд. – Нет желания?

– Что ставите? – вмиг среагировал Осинцев. – Извините, я материалист!

– Жму руку. – Кротов ткнул большой палец в потолок. – Ужин на ваш выбор, Борис Аркадьевич. Или – мой.

– Вы так уверены?

– Надежды, говорят, юношей питают. А мы с вами люди солидные, нам негоже рассчитывать на случайную удачу, верно?

– А вот и проверим. Кто разбивает?

– Вы – победитель, – улыбнулся Кротов, – вам и открывать шампанское!..

Осинцев играл неплохо. Можно даже сказать, хорошо. Но до Кротова ему было, конечно, далеко. Не тот все-таки класс.

Вполне сносно Осинцев уловил три не совсем трудных шара, причем один практически накатил. То есть полностью использовал свои же возможности.

Заинтересованный маркер подошел ближе, за ним потянулись свободные от игры и ждущие своей очереди игроки, окружили стол по периметру.

Алексей Петрович обошел стол, мельком взглянул на маркера, чуть подмигнул ему. Потом выбрал самый трудный шар, подумал, прикинул и с треском воткнул его в среднюю лузу. Следом, без остановки, положил еще шесть. И вдруг словно сломался – промазал по «покойнику» отдав и его, и еще пару откровенных подставок своему партнеру, даже слегка было приунывшему от такого блистательного разгрома.

Тот воспрянул духом и немедленно закончил партию. После чего шумно выдохнул воздух и облегченно кинул кий на сукно.

– Ну я вам скажу-у!.. – протянул он, с уважением поглядывая на обескураженного Кротова.

– Не та стала рука, да, Ефимыч? – прищурившись, спросил Кротов у маркера.

– Дак ведь еще великий композитор Рахманинов утверждал, что ежли он только день не поиграет на роялях, ему самому тут же заметно, а как два – так о том уже и публика знает. А наше дело тонкое, оно каждодневного глаза и руки требует! Разве ж не так, Алексей Петрович?

– Истинно так! – засмеялся Кротов, приобнимая маркера. – Великий ты, Ефимыч, утешитель. А вас, Борис Аркадьевич, искренне благодарю за то, что сбили спесь с одного шибко самонадеянного господина. Ефимыч, на здоровье тебе. – И сунул ему в руку второго Гранта. Прошу, Борис Аркадьевич, надо обмыть честный проигрыш.

В ресторане наверху им немедленно нашелся стол у стены – на две персоны. Предоставив победителю составлять меню, Кротов стал оглядывать битком забитый незнакомыми людьми зал. Действительно, одно название, что писательский дом, а народ-то с явным уклоном в криминальный бизнес – наголо бритые черепа, визгливые девицы, слишком свободные манеры… Где ж теперь те имена? Где привычные прежде лица, на которые смотрел с невольным почтением? Где веселые – через весь зал – пикировки поголовно знакомых литераторов?

– Что вы скажете, Алексей Петрович, – сосредоточенно глядя в меню, сказал Осинцев, – если мы с вами…

– Ваше слово – закон! – словно отгородился ладонью Кротов.

– Тогда… – Осинцев огляделся, увидел официанта и щелкнул поднятыми пальцами.

Главным для Самохина было не установить необходимую аппаратуру в спальне мадам Поспеловской-Фединой – или наоборот, один хрен! – а без осложнений проникнуть в дом и квартиру. Потому что все остальное было действительно делом техники.

В застекленном закутке, предназначенном для дежурной по главному подъезду, ныне громко именуемой консьержкой, сидела пожилая женщина. Самохин по-свойски склонился к открытому, типа кассового, окошечку:

– Привет, мать! Ну что у вас тут, докладывай!

– А чего у нас может быть? – бдительно спросила сторожиха. – У нас всегда порядок. Ты, милок, не ошибся, часом? Может, не по тому адресу?

– Здрасте вам! – несколько развязно ответил Самохин. – А у меня вон тут… – Он расстегнул полушубок и вынул из кармана чистенького фирменного комбинезона целую пачку бумажек – нарядов, накладных, всякого рода счетов. Стал их листать, опустив чемоданчик на пол. – Ну вот, я ж говорю! На двенадцатом этаже – мандраж, распределительный щит, а вот – на четвертом. Жалоба на коллективную антенну! Черт, придется наружу вылезать, а там сейчас такой ветродуй, мама родная! А ты говоришь – нет! Ладно, раз не знаешь, потопаю… – И он подхватил чемоданчик и пошел к лифту.

Консьержка посмотрела ему вслед и лишь махнула рукой: сильно ей нужна эта коллективная антенна!..

Взламывать двери Самохин не собирался. Для несанкционированного проникновения в чужую квартиру имелось достаточно технических приспособлений, лежащих все в том же чемоданчике. И пяти минут поэтому не прошло, как он оказался внутри достаточно просторной и несколько старомодной по планировке квартиры. В сталинские времена строили богато, с высокими потолками, стеклянными дверьми, настоящим дубовым паркетом, излучавшим какую-то особую теплоту, что ли. С лепными розетками на потолке и такими же карнизами, хорошо собирающими пыль – поди достань их щеткой-то! Только со стремянки и пылесосом с длинной трубой.

В спальне вполне можно было бы подвесить даже царский балдахин. Лежбище широкое, хорошо приспособленное для активных действий. Мебель добротная, с резными спинками и какими-то фантастическими гербами. Старина, одним словом, и, конечно, по нынешним временам очень дорогая. Не пожидился старик Поспеловский, оставил бывшей молодке необходимый ей для жизни творческий инструментарий – верстак и все прочее.

Самохин ходил, рассматривал, хмыкал, подозревая не без оснований, что Филе нынче будет где поразмяться. Другое дело, если бы его, Самохина, здесь сейчас не было, вот тогда, что называется, и позавидовать можно бы, а так…

А вот так – это работа, и завидовать тут нечему. Каждый миг помнить, что ты под прицелом, ни на мгновение не расслабляться – о какой же любви речь? Словно мартышка в зоопарке. Так той хоть наплевать на зрителей-посетителей, она их и за своих-то не считает, а ты должен стараться так, чтоб и мадам выглядела в самом лучшем виде, и самому находиться в таком ракурсе, чтоб ни в коем случае физиономию не засветить. От задачка!

Удобное место для глазка видеокамеры обнаружилось между резными узорами платяного шкафа – на самом верху. Вся дальнейшая работа по установке системы, подключению ее к питанию, наводке и обеспечению безопасной работы заняла именно те полчаса, которые сам себе и отвел Самохин.

Еще раз оглядев дело рук своих, он усмехнулся и аккуратно покинул чужую квартиру. Осталась лишь мелочь – предупредить Агеева, где камера и как надо будет потом ее осторожно снять, чтобы унести с собой. Подготовка к наглому и великому шантажу завершилась, и Самохин мог заняться теперь другим, не менее важным для «Глории» делом.

К сожалению, ни фамилии, ни адреса экономки покойной Осинцевой никто назвать не мог. Полина Ивановна – и все дела. Зато был известен домашний адрес Валерия Ознобихина, это Денис элементарно выяснил в справочной службе МУРа. Оказалось, что жил он практически рядом с тем домом, в котором и работал охранником. Квартира Инны Александровны располагалась в пятнадцатом доме по Тверской, рядом с Моссоветом, занимая в своем подъезде половину этажа – здоровенная жилплощадь, почти ипподром. А охранник проживал напротив, через Тверскую, в старой, еще сохранившейся в центре города одной, возможно, из последних коммуналок.

Самохин остановил частника, назвал адрес, и тот быстро и без особых претензий доставил к Долгорукому. Стольник – не такие уж крупные деньги, однако позволяют иной раз почувствовать свою независимость.

Самохин прошел сотню метров по Глинищевскому переулку, свернул в проходной двор и нашел нужный подъезд. Звонки у парадной двери указывали на квартирные номера.

После нажатия кнопки в дверном замке что-то щелкнуло, и Самохин понял, что получил разрешение на вход. Никто его ни о чем не спросил: кто, к кому, хотя решетка динамика торчала рядом с кнопками.

Он поднялся на третий этаж и толкнул сто раз крашенную коричневую филенчатую дверь. Фигушки – заперто! Пришлось снова звонить.

Через короткое время из-за двери послышался полусонный мужской голос:

– Кого надо? – Хриплый голос, то ли пропитой, то ли прокуренный, да еще и лениво цедящий слова.

– К Ознобихину. Валерий Владимирович, есть такой?

– Ну есть. Чего надо?

– Личный вопрос.

– А какой?

– Да твою мать! – выругался Самохин. – Открой, что ли! По делу, говорю же!

– А у меня выходной! – возразил голос из-за двери.

– Вот и отлично, значит, стопарик примешь.

Провокация удалась, дверь тут же отворилась. На пороге стоял взлохмаченный после сна парень в потасканной, несвежей тельняшке и мятых шароварах – так, видно, и спал.

– Ты кто? – спросил он недоверчиво у Самохина.

– Дед Пихто, – насмешливо отозвался Николай. – Проходи давай, не на пороге же пить будем!

– А я тебя не знаю, мужик. Ты того, извини! – Он начал было повышать голос.

– Не базарь, Валера, сказал же – по делу. Побазлаем и тяпнем. Все как положено.

Тот с сомнением оглядел Самохина, пожал плечами и ответил:

– Вон туда, где свет горит.

Одна из дверей в длинном коридоре, заставленном всякой бытовой фигней – ящиками, раскладушками, вешалками и прочим хламом, – была открыта.

Небогато жил Ознобихин. Даже можно сказать, очень просто. Без претензий. Стол, три стула, большой старый диван без спинки, совсем старинный буфет с ромбовидными стеклышками на дверцах – вот и вся меблировка. Зато большой хороший холодильник с морозильной камерой. Телевизор «Панасоник», видак к нему и выносные колонки. Это хозяйство занимало все место на каталке, какими пользуются обычно буфетчицы в ресторанах, развозя напитки и сладости между столиками. А что, удобно, подумал Самохин, захотел, поближе подтянул к себе, лежа на диване, вот за этот шнур. Надоело – оттолкнул каталку ногой, и она уехала обратно в свой угол. Простенько, но со вкусом.

Первым делом, чтобы не обмануть ожидание хозяина, Самохин достал из чемоданчика бутылку «Кристалла». С запахом смородины. «Курант» называется. Если уж придется пить, а он был уверен, что придется, лучше эту, чем какую-нибудь самопальную… Ну а занюхать-то у хозяина наверняка что-нибудь найдется. Поставил бутылку на стол. Свой полушубок снял и повесил на вешалку у двери, отодвинул стул и сел.

Вошел хозяин, добавил в пыльной люстре над столом свету, сел напротив и увидел наконец бутылку.

– Так, – сказал он решительно, – а теперь давай объясняй, мужик, какого хрена те тут надо.

– Молодец, – кивнул Николай. – Быка за рога, верно. Выпить-то мы с тобой всегда успеем. Значит, слушай сюда, Валерий Владимирович. С тобой у меня лично проблем нет, всего несколько вопросов, захочешь помочь, получишь хорошие бабки. Не захочешь… ну тут уж твое дело, паря. Но лучше б захотел.

– Да ты не темни, мужик. Ты дело давай, а что я там захочу, это не твоя забота.

– Моя, Валера, – возразил Самохин и печально вздохнул. – Если б ты знал, насколько моя! Ты бы тогда так не говорил, нет. А речь у нас с тобой пойдет об убитой Инне Александровне. Но только мне надо знать не то, о чем ты рассказывал на Петровке, тридцать восемь, где тебя содержали за государственный счет целых две недели, так? Чему тебя научили. А про все то, о чем ты еще не говорил. Усек теперь? А когда поговорим, так и быть, нальем по маленькой, да и пойду себе.

– Значит, так, – приподнимаясь, начал Ознобихин, – я тебя не знаю, ты – меня. И разошлись. Что нужно – смотри протокол допроса, там про все сказано. А эту, – он показал на бутылку, – можешь забрать. Нас не купишь.

– Это хорошо, Валера, что ты решил больше не продаваться. Но если ты мне сейчас честно объяснишь, почему ты успел увидеть только одного убийцу, когда тебе же хорошо известно, что их было двое, я тебя, так и быть, временно оставлю в покое. Временно, поскольку тебе потом все равно придется ехать на Петровку и давать показания по новой. При этом объясняя причину своей забывчивости. Ясна картина? Не торопись возражать, подумай. А я пока один звоночек соображу.

Делая вид, что ему все по фигу, но одновременно внимательно наблюдая за поведением Ознобихина – этому ведь любая дурость сейчас могла бы прийти в голову! – Самохин достал из кармана мобильник и набрал номер «Глории». Грязнов оказался на месте.

– Денис Андреич, докладываю. Первый пункт выполнен. Я у Ознобихина…

Валерий на знал, какие действия ему предпринять. За непонятным и каким-то даже рассудительным спокойствием этого мужика чувствовалась опасная сила. Но с другой стороны, и он, Валера, ведь тоже не пальцем деланный! Гляди, разговаривает, а сам глазками-то зыркает. Значит, все-таки чего-то не учел. А чего? И вообще – кто он такой? Ксиву не предъявил. Базар повел точно не по делу…

Он еще не хотел проявлять враждебность к пришельцу, ибо бутылец на столе оказался бы в данный момент весьма кстати, с утра, после дежурства, малость перебрал, и теперь во рту копилась противная сухость.

Уважительно разговаривал непонятный гость по телефону, – наверное, со своим важным начальством. Обычно ни менты, ни тем более братва так не разговаривают…

Отслужив срочную, Валера вернулся к разбитому корыту – продолжать учебу в автодорожном, откуда он вылетел за неуспеваемость, не хотелось, стройбат дал, конечно, профессию, но снова браться за лопату больше не тянуло. Выход нашла тетка – Полина Ивановна, нашедшая племяннику местечко непыльное и нетяжкое, хотя сумма в три тысячи для молодого и здорового парня, конечно, издевательская. Пока жива была Инна, хозяйка теткина, удавалось помимо дежурства в престижном доме еще и возить ее по магазинам, всяким там тусовкам. За такую работу хозяйка платила очень даже неплохо. Но это ведь от раза к разу, а не постоянно. А теперь вот уж два года ничего подходящего не мог отыскать для себя Валера, да и тетка осталась не у дел. А без конца дежурить по подъездам – там, здесь, еще где-нибудь – никаких же сил не хватит! Вот он и маялся, не зная, куда приложить силы, чтоб хоть какой-то доход с этого иметь.

А еще он хорошо помнил все, что произошло с ним, пока он сидел в СИЗО на Петровке, пока его водили на бесконечные допросы, подозревая, что это он убил Осинцеву, а еще что ему говорил тот мужик в камере, который учил жизни… Сто лет себе такого не пожелаешь. Думал, ушло все, забылось. А оказывается, нет. Вот и опять всплывает…

Валерий не слышал, что говорит этому мужику его начальник, зато слышал его собственные вопросы и ответы по телефону. Ничего понять нельзя! Но ясно пока только одно, немногое, они – а кто эти они? – намерены вытянуть из него все жилы.

Драться сейчас глупо. Неизвестно, насколько силен мужик, а то ведь так отмудохает, что и рад не будешь. Значит, терпеть и ждать – когда-то ведь скажет, чего надо…

– Нет, он пока не понимает меня. Впрочем, я, возможно, объяснил недостаточно доходчиво… Нет, ну что вы, Денис Андреич! Он парень вполне, может, и неплохой… Конечно, постараюсь… А Филиппу передайте, если я сам не успею, что все на мази. Я перезвоню еще.

– Значит, еще раз, Валера, – сказал Самохин, убирая трубку в карман, – повторяю, чтоб тебе картинка была ясна от и до. Вот гляди, – он достал из кармана удостоверение, раскрыл на ладони и протянул ему, – читай. ЧОП – это частное охранное предприятие. Директор его – родной племянник начальника МУРа, генерал, который сидит на Петровке, где ты уже бывал. Все, что касается убийства той женщины, которую ты, говорят, достаточно хорошо знал, даже возил на ее же машине, и что прозвучало в суде – это чистая липа. Сидит не ее убийца, а парень, которого с твоей помощью удачно подставили. Усек? Вот мы и разбираемся: кто, кого и за что? А ты нам теперь должен помочь. Должен, Валера, просто обязан, иначе когда мы докопаемся до истины, то посадим тебя, как свидетеля, давшего заведомо ложные показания. Вот теперь все. Думай по-быстрому и принимай решение. Бить я тебя не буду, небось слышал, мне шеф не велел. Но это пока. А там посмотрим. Да, и еще учти – у меня мало времени, мне ведь еще сегодня надо обязательно отыскать бывшую экономку Инны Александровны, Полину Ивановну. Ты ее хоть видел?

– Так это же… – начал было Валера, но осекся.

– Чего – это, говори? Ну?! – приказал уже строго.

– Да тетка это моя. Вон следующая комната по коридору, – буркнул Валера, сердясь на себя за то, что так по-фраерски раскололся.

– Ну ты молодец! – воскликнул Самохин. – Вот это помог, паря! Спасибо тебе, от многих хлопот избавил. А что, может, чтоб тебе легче было колоться, мы и ее сюда позовем? Все же родная тебе душа, зла-то уж точно не пожелает?.. Давай, давай, кликни. Скажи, по очень серьезному делу. Помощь нужна. Ну сходи!

Голос Самохина стал мягким, просительным даже, и отказать ему Валера почему-то не решился. Поднялся с дивана и вышел в коридор.

А он наверняка неплохой парень, думал Самохин. Просто все давно и прочно ему надоели. Значит, пережимать не стоит. А бутылка эта пусть пока постоит на буфете, он ее увидит и особо возражать не станет.

За дверью послышалось сдержанное шушуканье. Наконец она отворилась, и вместе с Валерой вошла высокая и худая пожилая женщина в платочке, как носят их в деревнях – завязанном на затылке. А еще то же самое – в спецназе. Удобно потому что…

Самохин тут же поднялся, кивнул вошедшей женщине и подал ей свое удостоверение. Та прочитала, вернула.

– Зовите меня просто – Николай, – сказал Самохин. – А как вас зовут, я уже знаю. Полина Ивановна, а ведь нам пришлось вернуться к тому печальному делу. Выясняется-то, что посадили совсем не того, кто убил, вот какая петрушка! Мы этот вопрос пока не обнародуем, рано еще, да и вас, как свидетелей, подставлять не хотим. Однако правду знать надо. Вот я и пришел к вам. Захотите помочь – скажем спасибо, откажетесь – я вот уже говорил вашему племяннику, чем грозят ложные показания. Тут закон, никуда не денешься. Как, поможете?

Полина Ивановна как-то излишне, что ли, сурово поглядела на Валеру, вздохнула и села напротив Самохина.

– Писать будешь, Николай? Или у тебя есть этот? – Она повертела пальцами, изображая, как крутится бобина магнитофона, – образованная тетка!

Самохин поднял с пола чемоданчик, раскрыл и достал портативный магнитофон. Включил его, поставил на середину стола.

– Слушаю вас, Полина Ивановна, – сказал он и добавил в микрофон: – Производится допрос бывшей экономки Инны Александровны Осинцевой – Полины Ивановны… Простите, как ваша фамилия?

– А он что, вам не сказал? – Она удивленно поглядела на племянника. – Ознобихины мы. Папаша его, царствие ему небесное, был моим родным братом…

Глава пятая ОБОСТРЕНИЯ

Если женщина обожает интриги, ее не убедят никакие заверения в том, что отношения с мужчинами могут строиться исключительно на искренности и взаимопонимании. Она все равно будет старательно и упрямо выискивать те моменты, где ее пробуют надуть, обмануть, использовать в каких-то еще неизвестных ей корыстных целях, короче – обуть. Выход в подобных ситуациях может быть единственный: полностью подавить ее волю, заставить слушать «старшего», открыв при этом рот, и поглощать лишь ту информацию, которая ей будет дозволена.

Филипп Агеев не любил общих рассуждений на отвлеченные темы, поскольку считал себя человеком конкретных мыслей и дел. Но, будучи заранее проинформирован об основных ведущих, скажем так, чертах характера Юлии Марковны, провернувшей то ли самолично, а возможно, и с помощью давнего и верного спонсора господина Носова-старшего многоходовую операцию по устранению препятствия, которое могло бы поставить под угрозу ее благополучие, Филя заранее решил подстраховаться – на случай возникновения ситуации, могущей вызвать у объекта его действий недоверие. Если женщина начинает сомневаться в доподлинности происходящего, если только способна усомниться на миг – а не дурят ли ей голову, пиши пропало.

Поэтому подготовка к «правде» была им продумана и обговорена заранее с Головановым и Демидовым. Как говорится, для вящей убедительности кровавые «сопли» должны быть настоящими. И чем трогательнее станет затем забота о пострадавшем, тем вероятнее утвердится и вера объекта в то, что его – а в данном случае ее – не надувают.

Филя так сочно рассказал о желании съесть раскаленное и острое мясо, яростно запивая его соответствующими случаю алкогольными напитками, изобразив при этом поистине дикарский аппетит, что немедленно возбудил аналогичное желание и у дамы его сердца, у которой стали даже для постороннего заметно проявляться не менее зверские инстинкты – рвать и терзать, насыщать душу и тело, короче, утоляться до упора. Другими словами, дама как-то неожиданно быстро дозрела, и пора было начинать сбор вполне спелого урожая.

Не давая Юлии опомниться, он начал рассуждать вслух о том, как лучше поступить в этом случае – далеко неординарном. Ни в одном ресторане, конечно, ничего этакого позволить себе нельзя – и мясо будет не то, и атмосфера чужая. Есть другой вариант: срочно затариться, да вот хоть в той же «Софии» напротив – там просто замечательные когда-то были полуфабрикаты! И мотануть… Куда лучше? Можно к нему, но есть небольшое препятствие: не жена, нет, он человек холостой и пока не имеет желания распрощаться со своим статусом. Родня, будь она неладна!.. Можно сделать звонок приятелю, но… его же, сукиного сына, потом не выгонишь! Он же, как увидит Юлию, тут же, конечно, обомлеет! Исключено, делиться Филя ни с кем не привык! Можно…

А дама уже сообразила, что лучшим из всех возможных вариантов окажется лишь тот, который предложит она. Тогда Филя стал обдумывать: а хорошо ли, правильно ли будет ему, помощнику адвоката, ехать к женщине, так или иначе связанной, пусть даже косвенно, с тем делом, которое они собираются истребовать возвратить на доследование? Вопрос тот еще, разумеется… А если попробовать не нагнетать, если не афишировать? Мол, нигде не был, ничего не знаю, а в конечном счете подите вы все к черту с вашими вопросами! Тогда почему бы и нет?

И его вынужденное согласие было встречено ею как первая ее же победа.

А дальше все было разыграно как по нотам.

Филя сказал, что «София» – это все-таки для плебеев, мясо уже готовое, туда-сюда – на сковородку и жуй. Неинтересно. А вот он знает одно местечко, где им дадут свежайшее парное! Тут недалеко, у одного знакового грузина.

Покатавшись немного по переулкам вокруг Миусской площади, Филя остановил машину возле небольшого магазина «Продукты». Предложил Юлии посидеть, подождать его в машине пяток минут, пока он сделает заказ, а заодно и подберет подходящие напитки.

Ну как было усидеть? Разумеется, она изъявила желание присутствовать. Очень хорошо!

Филя давно знал и этот магазинчик, и его хозяина, поэтому отправился, поддерживая даму под ручку, сразу во двор, к подсобным помещениям.

Пожилой и очень носатый Ираклий был рад гостю, критически осмотрел его подругу и тоже остался доволен. Пока принесет заказанное мясо, предложил по бокалу хорошего домашнего вина – из собственных погребов! На нем, кстати, и решили остановиться. Ираклий приказал наполнить приличную пятилитровую емкость.

Прощаясь, он проницательно и мудро посмотрел на женщину и, сделав свой взгляд страстным, пригласил заходить почаще, чтобы доставить истинное удовольствие мужчине, который конечно же понимает толк в настоящей красоте. Юлия млела от искренней лести и уже чувствовала себя на том перевале, от которого два шага до вершины наслаждения.

Все действительно складывалось как нельзя лучше.

Филя нес к машине свертки и сумку, Юлия, скользя и покачиваясь на высоченных своих каблуках, плелась сзади. Естественно, что Филя на какой-то момент выпустил женщину из поля своего зрения. И этим немедленно воспользовалась судьба-злодейка в лице двоих амбалов, которые нарисовались неизвестно откуда в темном проеме дворовой арки.

Пока Филя, открыв багажник, укладывал продукты в машину, двое негодяев, мало того что оба в самом деле здоровенные, как книжные бандиты с большой дороги, от них еще за версту несло жутким перегаром, а морды определенно были обтянуты темными женскими капронами, грубо, но ловко подхватили не успевшую издать и звука отчаяния женщину и, будто полено, потащили ее куда-то в глубь двора. При этом один из них завязал ей рот какой-то отвратно воняющей тряпкой.

Но, как всегда в тех же традиционных книжках про злых похитителей и спасителей-героев, в самый последний, считай – критический момент возник Филя. С громким криком он ринулся на похитителей. И вскоре один из них уже валялся на растоптанном снегу, извиваясь от невиданной боли. И пока Юлия поднималась, отброшенная ими в снег, пока приходила в себя и, подчиняясь команде Филиппа, бежала к машине, сам герой отключил и другого насильника, продемонстрировав серию головокружительных приемов, прыжков и подсечек – короче, весь арсенал американского кинобоевика с Джеки Чаном в главной роли. В стремительном прыжке он следом за ней влетел в салон и с ходу врубил по газам с такой силой, что его сверкающий «БМВ», сделав сумасшедший прыжок, в мгновение ока умчался с места побоища.

Только отъехав пару кварталов, Юлия обратила внимание на то, что лицо Фили залито кровью. Она перепугалась, но он тут же постарался ее успокоить, объяснив, что ничего страшного: просто его нос, кажется, вступил в непосредственный контакт с каблуком нападавшего. Вот и все. Он остановил машину, вышел, зачерпнул из сугроба свежего снега, вытер им лицо, потом то же самое проделал уже с помощью носового платка. Кровь еще немного посочилась из носа, но скоро прекратилась, оставив героический след на ослепительно белом воротнике сорочки. Но уж это в самом деле мелочи жизни.

Филя не стал обсуждать с Юлией подробности схватки. Вполне достаточно было того, чему она оказалась свидетельницей. Но она все никак не могла поверить, что он – один! – вот так легко справился с двумя громилами! Филя, нехотя и как бы смущаясь, объяснил ей, не отрывая между тем взгляда от дороги, что за этот бой сам себе он поставил три с плюсом, не больше. В Афгане у него такой номер просто бы не прошел, там душманы были все как один тренированные, сильные, жилистые, и потому справиться с двоими, как вот только что, ему вряд ли бы удалось. Просто повезло, что эти сопляки, хоть и накачанные, и здоровенные с виду, на самом деле оказались не очень умелыми бойцами. Ну и все, и хватит о них. Одному, который упал первым, – она ведь успела заметить? – этому наверняка будет грозить скорая импотенция. Ну и второй – он с полчасика полежит и потихоньку придет в себя. Еще с Афгана Филя усвоил, что врага надо первым делом отключить, а уж потом только решать его окончательную судьбу. Трупов навалять – не задача для спецназа. Это семечки, как четыре действия арифметики по сравнению, к примеру, с интегрированием, то есть высшим мастерством профи рукопашного боя…

Вроде бы мудрёно рассуждал Филя, но Юлия, бывшая непосредственной и участницей, и свидетельницей прошедшей только что схватки, слушала неторопливую речь храброго кавалера как восхитительную музыку. Время от времени она подносила свой надушенный платочек к его распухшей губе и все еще кровоточащему носу и отстраненно думала о том моменте, когда сможет уже без стеснения и в охотку отблагодарить своего спасителя. И этот волнующий момент приближался с каждой минутой, по мере того как машина подъезжала со стороны Таганки к Котельнической набережной.

– А почему ты не захотел позвать на помощь? Из магазина? Там же полно народу? – совершенно логично поинтересовалась вдруг Юлия. Варит, оказывается, головенка-то!

– Скажи, Ираклию нужна такая проблема на свою шею? Как ты считаешь? Ну набегут менты, никого, конечно, не найдут, а мзду получить за собственное беспокойство не преминут! Это ж такая публика!.. Неужели тебе нужно объяснять? – У них уже очень хорошо получалось на «ты».

– Верно… я как-то не подумала… И откуда они взялись?..

– А там вокруг много строят. Вполне могли быть и лимитчики, и бомжи. Дома старые, народ выезжает, переселяется в новые места. А их пустые квартиры заселяет временно вот такая шпана. Так что ж, облаву на них, что ли, устраивать? Стыда ведь не оберешься.

– Ты прав, – сказала Юлия и успокоилась окончательно. Видно, все же мучила ее какая-то неясность.

А Филя не мучился: партитура была разыграна в самом лучшем виде. И сейчас Сева с Володькой наверняка уже подъезжают к «Глории», чтобы рассказать Денису Андреевичу, какой веселый спектакль был только что разыгран во дворе у старого Ираклия. Которого, кстати, предупредили, чтоб он не высовывался, сидел молча, ни на что не реагировал и к никому не кидался на помощь со своими мясниками. Ираклий, свой человек, все понял правильно.

Разговор получался интересный. Когда Кротов убедился, что в определенной степени завоевал доверие Осинцева, если этот человек вообще обладал способностью кому-нибудь верить, Алексей Петрович решил некоторым образом взять быка за рога.

Словно невзначай, посетовал по поводу такой странной, непонятной и трагической гибели Инны Александровны, которую, оказывается, знал довольно неплохо. Точнее, даже и не столько сам, сколько его жена – тоже, кстати, Инна Александровна, но – Полонская…

Борис тут же уверенно закивал: уж эта фамилия была ему хорошо известна! Значит, «строительная фея», как ее почтительно именуют в некоторых высоких кругах, и есть супруга уважаемого?.. Ну надо же, как тесен мир!

Словом, отношения были установлены. И соболезнования Кротова, хоть уже и не мужу, но все же не постороннему человеку, были Осинцевым восприняты нормально.

Он в свою очередь как бы походя поинтересовался, чем, собственно, вызван интерес Кротова к делу двухлетней давности? Алексей Петрович спокойно ответил, что именно это дело и явилось сегодня причиной их встречи. Далеко не случайной.

– Но проигрыш честный! – тут же остановил Кротов настороженного Осинцева, у которого, кажется, возникли не совсем те мысли, которые устраивали бы Алексея Петровича в данный момент. – Я хочу быть с вами, Борис Аркадьевич, абсолютно искренним. Дело действительно серьезное. И надо обсудить некоторые его аспекты не в официальном порядке, а сугубо приватно. Без посторонних.

– Да я слушаю… – Осинцев даже как-то поскучнел. Наверняка эта тема была ему неприятна.

– Возник ряд попутных вопросов, ответы на которые могли бы дать, если бы, естественно, захотели, только вы.

– Но вам-то что за интерес? – с пренебрежительной интонацией спросил Осинцев. – Вы ведь бизнесмен, как я понимаю, а не сыщик?

– Будет правильнее сказать – и то, и другое, Борис Аркадьевич. Более того, мне доводилось в прежние времена служить и в безопасности, и в милиции. Так что круг интересов, как вы можете себе представить, довольно широкий. Но лично мне не хотелось бы лишний раз вызывать у вас неприятные воспоминания, а потому я и выбрал вариант для разговора, скажем так, дружеский. Если вы не против?

– Да уж чего теперь, – скучно отозвался Осинцев. – А на самом деле вы все-таки кто?

– Будет правильно назваться одним из тех, кто взялся отыскать истинного убийцу Инны Александровны, а заодно и тех, кто организовал и заказал сие варварство. Но не пугайтесь, уж вас-то никто не собирается подозревать. Ни в коем случае! Так вы не будете возражать, если я кое о чем все-таки поспрашиваю вас?

– Такой ужин, ей-богу, взяли и испортили!

Кротов захохотал. Даже слезы стал вытирать носовым платком. Осинцев посмотрел на него, помолчал и сам рассмеялся.

– Действительно, черт знает что! – продолжал веселиться Кротов. – Но вы должны простить меня, Борис Аркадьевич, что поделаешь? Не я расследую это дело, но меня очень просили помочь. Причем просили хорошие люди, которых я глубоко уважаю. И я пообещал. Разве в этом есть что-то недостойное?

– Да не об этом я… – Осинцев слабо махнул рукой. – Просто, честное слово, надоело все… Понимаете, мы… ну я и Марина, вернулись в эту проклятую квартиру. Я не хотел, но она настояла. Понравилось ей там, что ли, кто знает. Вот и живем, но все время словно что-то гнетет. Я уже сто разных вариантов предлагал, а она не приняла ни одного. Шлея, понимаете?

– Бывает. Попадет под это самое место, и хоть ты тресни! Сочувствую… Но мои вопросы, в сущности, сводятся вот к чему. Вы не можете вспомнить, не пропало ли что-нибудь из квартиры покойной? Такое, что представляло бы особую ценность?

– Вам нужен ответ?

– Да, потому что может потянуться след к убийце.

– Ну я не думаю, что вы так запросто отыщете, например, следы трехсот тысяч баксов, которое ушли со счета Инны в неизвестном направлении где-то за месяц до ее такой идиотской гибели… Отравить крысиным ядом! Это прямо что-то из Медичи!

– А денежный вопрос тогда не поднимался? Не помните?

– Возможно, он отмечен в материалах дела. Но беда в том, что деньги она снимала со счета сама. А вот куда после девала, неизвестно. Во всяком случае, следствие этот вопрос как-то не очень интересовал… Был и еще факт, не нашедший вразумительного ответа. Не помню теперь, на втором или на третьем году нашей совместной с Инной жизни, будучи в Италии, я приобрел, по ее просьбе, симпатичное колье. И подарил ей. Дорогое. Она надевала его при мне, кажется, всего пару раз. Очень красивое! А хранила в собственном сейфе, в нашей бывшей спальне. Так вот, это колье тоже исчезло бесследно.

– Но вы заявили о пропаже? Когда шло расследование.

– А что толку? Если его никто, по сути, кроме меня, и не видел! Сейф, кстати, был закрыт. Ключи на месте – там, где лежали всегда. В сейфе находились также ее брюлики, как она их называла, – серьги, пара перстней, брошь с брильянтами и большим, на два карата, сапфиром. Эту штучку я ей привез из Швейцарии. Так вот эта хренотень оказалась в сейфе. Нетронутой. Отсюда и вывод.

– Какой же?

– Умный, Алексей Петрович. Как и вся наша правоохранительная система. «Мне показалось»! Верите?

– А почему я должен вам не верить?

– А вот они заявили, что, поскольку нет доказательств существования сего ожерелья, поскольку нет свидетелей и нет никаких вещественных следов ни в сейфе, ни вообще в квартире, хотя я не очень понимаю, что это такое, то и базара нет.

– Так и сказали?

– Ну, может, я немного утрирую, однако… в этом смысле.

– А что, действительно никаких следов не осталось? Наверняка ваше ожерелье, если оно очень дорогое…

– Пятьсот тысяч баксов.

– Ничего себе! Так об этой покупке просто обязаны помнить те, кто вам его продал в Италии. Затем, должны были остаться бирочка с указанной ценой, сертификат на изделие и прочее. Где это все?

– Откуда я знаю? Мне-то зачем было хранить весь этот хлам?

– Тоже верно. А дома искали?

– Когда я появился в своей старой квартире, это уже после похорон Инны, там все было перевернуто с ног на голову. Что искали и что нашли, знают лишь те, кто занимался обыском. Но опять-таки в протоколе обыска ничего существенного. И ни слова о деньгах, будто их и не было, и тем более – об ожерелье.

– Оно вполне может еще где-то всплыть. Вы бы узнали его?

– А зачем я? Вы правильно заметили, есть фирма. Наверняка остались фотографические изображения изделия. Если надо…

– Это было бы очень хорошо. Но мы еще поговорим на эту тему… А теперь, Борис Аркадьевич, я хочу задать вам самый, может быть, неприятный вопрос. Что вы можете рассказать о характере Инны Александровны? По-человечески. По-родственному, вы ведь лет пять-то прожили вместе?

– Знаете, по этому поводу я, пожалуй, попробую отделаться хорошим анекдотом. Но вам станет ясно многое. В том числе, возможно, и причина нашего скоропалительного развода. Хотите?

– Конечно. Если у вас мой вопрос не вызвал резко отрицательных эмоций.

– Вызвал, ну и что? Но вы, похоже, нормальный мужик и способны меня понять. Так слушайте… У одного пожилого еврея умерла жена. Собрались друзья на поминки. Вот один говорит, что покойная Рива была замечательной женой… «Да-да, что вы знаете!» – реагирует вдовец. Другой говорит, что она была замечательной матерью своих многочисленных детей. У вдовца та же реакция: «Да-да, что вы знаете!» Третий уверен, что она была уникальной хозяйкой, четвертый – удивительно гостеприимной, пятый… шестой… А вдовец все повторяет как попугай одно и то же: «Да-да… что вы знаете!» Наконец последний, самый старый и мудрый сказал: «Хаим, вот мы тут вспоминаем твою покойницу, а ты повторяешь одно и то же. Хаим, конечно, мы все вместе знаем о ней меньше, чем ты один. Так скажи нам о том, чего мы точно не знаем про Риву!» И он ответил: «Друзья мои, это была такая сволочь!» Вам нужны дополнения, Алексей Петрович? – грустно усмехнулся Осинцев.

– Отнюдь, – ответил Кротов. – И это мне кое-что подсказывает. Но… выводы окончательные делать пока рано. Я благодарю вас, Борис Аркадьевич, за превосходный вечер. Надеюсь еще встретиться и при более приятных обстоятельствах.

– Пообещайте одно: хоть немного держите меня в курсе, ладно?

– Искренне обещаю…

– Их там было двое, – сказал Валера. – И я их видел, но…

– Что-то помешало сказать правду следователю? – спросил Самохин.

– Вот именно. Но в тот вечер пришли двое, а вот ушел только один. Второй остался у нее.

– Раньше ты его видел, этого второго?

– А как же! Вот и тетка его тоже знает. Да, теть Поль?

– Да видела… басурмана… – поморщилась Полина Ивановна. – В последние дни он зачастил бывать-то. И сама все: ах, Гриша! Чего не звонил? Почему – то, почему не это? Балаболка! Вот и довела до беды…

– Вас следователь об этом допрашивал?

– Так чего допрашивать-то? Я и сама им сказала, когда спросили, кто в доме бывал. Фамилий-то я не знаю, не интересовалась, а как зовут сказала. Гриша, мол. А вот второго-то я ни разу в ее доме не видала, и откуда взялся, тоже не ведаю. А оно вон как вышло!

– Значит, сказали вы про Григория, назвали его имя, а следователь – он что?

– А я почем знаю? Наше дело какое? Вот то-то и оно! Он говорит: раз в тот день, мол, Гриши тут не было, так и болтать нечего.

– А ты, Валера, говорил о двоих?

– Я-то говорил, да что толку? Опиши, говорит, подробно? А как я его могу описать? Да они оба похожи были. Что один, что второй. Этот, который Григорий, он в последнее время тогда стал часто у хозяйки бывать, тетка правду говорит. Раньше-то все я, когда случалась нужда, помогал ей. Я машину еще в армии водить научился. А теперь ее обычно возил этот Григорий, здоровый такой парень, я так думаю, что он из братвы какой-нибудь. Такому обменные пункты брать, а не сумки за этой… таскать. Так вот и говорил, а Мансуров только рукой махнул – и все.

– Слышь, Валера, а может, у этого Григория с Инной-то Александровной чего было? Любовь там, а? Или просто так, для здоровья?

– Да откуда! – Он небрежно отмахнулся. – У нее же тот старик уже был на примете! Который из мэрии. Хоть и старый дядечка, а еще, видать, ничего! Крепенький старичок! Бодрый! Сам машину водил. Вот с ним у нее, наверно, и была любовь, так она смотрела на него.

– А как?

– Ну… как! Как на жениха! – Валера вдруг рассмеялся, видно что-то вспомнив из прошлого.

– А скажи-ка мне вот что, – остановил его Самохин. – Григорий, он что же, в тот вечер вообще так и не выходил, да?

Валера посмотрел на него с некоторым сомнением, будто раздумывал, стоит ли говорить, потом вздохнул и как бы решился:

– Да тут такое дело… Я, после того как теть Поля вызвала милицию, все никак не мог понять, куда ж он девался. Ведь был, я точно помню. И дежурил как раз я в тот день. И по времени все сходилось к тому, что отравили хозяйку вечером. Или ночью. А нашла вот она, теть Поля, только утром. Кабы пораньше, может, и жива осталась бы… Не знаю. Но я думал и потом решил посмотреть, что у нас да как. Наверх поднялся, к чердаку, а там люк на технический этаж открыт. Ну в смысле замка нет. А он всегда висел, мы его регулярно проверяли. А тут нет, и все. Я в люк залез, прошелся туда-сюда, гляжу, с соседним люком, из третьего подъезда, ну та же история. И видно, что его недавно открывали. Пыль стерта, а кругом все в пылище! Убирать-то некому. Да и нужды нет.

– А ты рассказал о своих наблюдениях следователю?

– Так он и послушал меня! Да они же сразу стали мне дело паять! Отпечатки пальцев взяли, чего-то там проверили и заявили, что в квартире убитой найдены мои следы, ну отпечатки то есть. И – на Петровку!

– Но ты все-таки говорил о Грише?

– А чего было делать? Говори – не говори, какой толк? Они мне там такое устроили!.. – Валера нахмурился и опустил голову.

– Что именно?

– А то вы не знаете?! – вдруг вспылил парень. – Такую прессуху показали…

– Для чего? Ты разве говорил неправду?

– А им, что ли, моя правда была нужна, да? А зачем они тогда суку ту ко мне подсадили?

– Что за сука? – спросил Самохин, хотя уже догадался, о ком и о чем, о каких следственных действиях идет речь. – Ты в общей камере сидел?

– Сначала – да. А потом перевели в одиночку. Чтоб думал лучше! И скоро тот мужик появился. Советчик хренов… Это ж он мне и подсказал, на кого надо показания дать. А я… Ладно…

– Вообще-то, Валера, – мягко сказал Самохин, – вот с этого момента я хотел бы, чтоб ты сам записал, как все было.

– Не буду я ничего писать! – чуть не взорвался тот. – Вам надо, вы и пишите!

– Ладно, давай тогда на магнитофон наговаривай.

Николай придвинул к Валере магнитофон:

– Давай представься для записи. Фамилия, имя, отчество, адрес и так далее. Потом я скажу два слова – и начнем запись…

– Ознобихин я. Валерий Владимирович, двадцать шесть лет, по договору с ДЭЗом охраняю второй подъезд в доме пятнадцать… Того мужика, которого подсадили ко мне в Петрах, звали Миша, больше ничего про него сказать не могу. Как познакомились, тут он стал подъезжать ко мне. Он говорил, уже не первый раз парился, поэтому и толковый совет мог дать, как себя с ментами вести, чтоб и они отвязались, и самому целому остаться. Ну я не стал сразу возражать. А потом, когда следователь Мансуров пообещал мне по максимуму определить, тут я подумал, что на хрен мне такая радость? А Миша этот подсказал, как и что надо следаку говорить. Вот тогда я и насчет люка рассказал, и про второго, про Григория этого. Но Мансуров сказал, что я нарочно все путаю, и записывать в протокол не стал. Еще пригрозил, что если я снова начну путать следствие, то он постарается мне накинуть к сроку, который уже обеспечен. А мне что, сильно надо? За чужие грехи париться? И вообще, какой такой срок?! Я что, убивал? Нет, таких доказательств тот следак не имел, я у него проходил как свидетель, а свидетелей не сажают. Это я и сам точно знаю.

– Ну это еще бабка надвое сказала… Бывает, вызовут в качестве свидетеля для дачи показаний, а потом, глядишь, и поехал голубчик с браслетиками на белых ручках…

– Все равно моей вины не было!..

– А кто еще с тобой работал? Допрашивал, улики собирал?

– Майор из уголовки, как он назвался, Лукин фамилия. Мордатый такой, здоровенный, и башка тупая, как у братана какого… Цепь еще на шее носит, с палец толщиной. Он такой же мент, как я… а ладно, ну его теперь! Но я его все равно запомнил!

– Было за что?

– Много чего было… Во, видите? Полчелюсти вставил, в стройбате всякое случалось, а вот целым вернулся, но этот… гад… Ничего, сочтемся когда-нибудь…

– Ты, парень, на себя-то не бери, не надо. Вот тут уж верно, схлопочешь такой срок, что до конца дней хватит. Били, значит?

– А у нас допросы иначе и не проводят! Тебе по морде, ты летишь со стула, тут добавка – по почкам, по печени, снова сажают… Это называется у них мозги прочистить. Всякое было… Как вспомню, так… А ну их!..

– Получается, что ты ничего толком и не знал, а они взялись вышибать из тебя именно те показания, которые были нужны им?

– Точно. Я сперва и сам не понимал зачем. А после двух допросов, когда контролер приволок меня в камеру и сказал, чтоб я больше не рисковал своей жизнью и не падал с лестницы на железный пол, это они так меня отделали, вот тут Миша и стал объяснять, как мне отмотаться от дальнейших побоев и дать показания, которые лично мне не грозят ничем, зато позволят этим гадам ментам быстро закончить дело и передать его в суд. Ну, мол, что на них тоже свои сроки давят, показатели ухудшают и все такое.

– Итак, давай подробнее, что ты показал?

– Чего говорили, то и показал… Ну чего?! Мне сказали, что я видел только одного, а не двоих, которые шли к Инне Александровне и про кого я заявлял раньше. Это они же и про тень на стене придумали… И что в никакие люки я тоже не лазал и ничего не видел. Вот, а потом мне карточку такую дали и сказали, что ее и оставил в квартире убитой сам убийца: выронил, наверно, из кармана, когда чего-то доставал.

– Про карточку поподробней.

– Она, оказывается, из казино была, которое называется «Карусель», это недалеко от дома, на Ямской. Но на ней ничего такого указано не было, только адрес самого заведения.

– Фамилии владельца не было?

– Нет.

– Тогда откуда же они знали, что эта карточка преступника? А не, скажем, хозяйки? Она ведь тоже бывала в том казино?

– И не раз. Но у нее, сказали, имелась своя, именная. А это чужая, значит. Того мужика.

– Интересная логика. Ну ладно, дальше.

– Чего дальше? Велели умыться, домой привезли, чтоб переоделся, и повезли в то казино… Три дня возили, сидел при входе, а они охраняли, чтоб не сбежал. Ну потом я и увидел его…

– Сам узнал?

– Ну как?.. Сперва показали, а потом велели запомнить. Он не один там был, вдвоем пришли. Как раз с тем, кого я тоже на лестнице видел, с Григорием. Но про второго мне велели молчать. А этого… опознать.

– Где и как проводилось опознание?

– А меня после этого опять в камеру сунули, но в общую. Я там и просидел-то всего два дня. В общем, привели к тому следаку, к Мансурову, а в следственном кабинете трое сидят, у стены. И этот, которого я должен был опознать, посредине. Ну я и указал на него. После этого составили протокол, я расписался, а через час меня снова вызвали из камеры к следаку, и он подписал освобождение под подписку о невыезде. Это чтоб я до суда не сбежал. И еще сказал, что если я пасть отворю, то могу сразу заказывать себе похороны по первому разряду.

– Да? Это как же?

– Это когда ты сам дрова для себя в крематорий несешь. Хорошо объяснил. А перед тем как на суд вызвали повесткой и майор Лукин заехал, чтоб у меня, как он сказал, дурных мыслей не возникло слинять, приехал Гриша. Он сразу заявил, чтоб я ваньку не валял, а говорил, что велено. А на лечение – вот зубы вставил и еще осталось – деньжат подкинул.

– Много?

– А какая разница?

– Да мне-то без разницы, и требовать от тебя называть точную цифру ни прав, ни желания нету. А спрашиваю, чтоб знать, за сколько этот парень, которого Гришей зовут, так?

– Ну.

– Так вот, чтоб знать, за сколько тот своего двоюродного братца продал. На будущее. Не хочешь, не говори. Но я бы таких мерзавцев просто душил. Или топил в сортире.

– Но ведь по всему выходило, что убил Инну Александровну именно Андрей.

– Так им надо было. Да и парень сам сознался. Мол, ревность его замучила. Был влюблен, ухаживал, а тут какой-то старик!

– Да фигня все это! Андрея я всего-то и видел один раз. В тот день. А Григорий, тот частенько заезжал к хозяйке. Нет, не знаю, может, что-то у них там и было, он пару раз даже утром уезжал от нее. Мне уже дежурство сдавать, а тут он – бежит по лестнице, насвистывает. И ручкой так: привет, мол!

– А Полина Ивановна его там, у хозяйки, значит, тоже видела?

– Да сколько раз! Ну и что? Он же у нее шоферил, я рассказывал. А когда его не было, тут и мне приходилось помогать. Она не скупилась, у нее работать можно было. Вот и теть Поля тоже говорила так. Да, теть Поль?

– Добрая была, чего рассказывать…

– Так сколько он тебе заплатил за то, чтоб ты оговорил на суде его брата? Никто ж все равно с тебя эти деньги требовать не станет, не бойся.

– А чего бояться-то? Ну тыщу… баксов.

– Неплохо. Да и челюсть того стоит – это чтоб без обид в дальнейшем… И что, с тех пор его не видел?

– Не-а.

– Обыск в квартире кто проводил?

– Да все они же, Мансуров с Лукиным. Соседей в понятые взяли. Теть Полю вот и меня посадили и велели смотреть и молчать, чтоб не мешали им работать. Ну и наработали, блин…

– А что такое?

– Ну эксперт этот ихний, он хоть следы какие-то обнаружил, а они только перевернули все вверх дном, протокол составили, опечатали дверь и уехали. Надели мне наручники и заявили, что все сходится к тому, что это я отравил хозяйку.

– А допрашивали когда?

– Да это уж потом, на второй или третий день только. А бить начали вообще на третьем или четвертом допросе. И потом – в одиночку. Ну вот, все теперь рассказал, больше ничего не знаю. Но если опять будет суд, я говорил: мне это дело ни на хрен не нужно! Я новых показаний давать не стану. Здоровье дороже.

– Смотри, паря, как считаешь нужным. По опыту знаю, что иной раз трусость не отстраняет, а, наоборот, притягивает опасность к человеку. Ну а потом ведь, сам факт вышибания из тебя нужных следствию показаний – куда уйдешь от него? А никуда. И стоматолог, что лечил твою челюсть, подтвердит, что конкретно и когда он делал. Гришу этого наверняка в розыск объявят. К Андрею уже адвокат поехал. Старик Поспеловский свои показания тоже дал, и он не верит, что убийца – Андрей. Видишь, тут многое сходится к тому, что не зря Григорий опасался твоих разоблачений. Интересно узнать, сколько он следователю Мансурову дал, вот что. Но эти мерзавцы ни в жисть не сознаются. А с работы полетят оба – и следователь твой, и тот опер. Если всем миром взяться. Но ты боишься. А что, может, правильно, кто тебя, Валера, знает… Ладно, остановимся пока. Будем заканчивать. Говори, что все, что записано на магнитофон, правильно и от слов своих ты не отрекаешься. И покончим на том…

Нелегкая работенка предстояла Филе. И не очень приятная в моральном плане.

Надо было устроить шикарное представление, во время которого страстная и жаждущая наслаждения женщина проявила бы себя во всем блеске своего таланта, а вот ее трудолюбивый и изобретательный партнер никак бы при этом не засветился.

Вероятно, у Юлии Марковны уже длительное время не было подходящих кавалеров – и потому она готова была сорваться с тормозов. И к такому развитию событий ее подтолкнула совершенно мастерская увертюра в виде зажаренного мяса в красном вине, которое быстро и ловко приготовил Филя. Дама была уже достаточно разогрета, даже и не испытав толком предварительной крепости Филиных объятий. И проявила такую стремительную активность, что партнер мог полностью отдаться в ее власть и следить лишь за тем, чтобы ненароком не обернуться к молчаливой, но заинтересованно фиксирующей происходящее чувствительной видеокамере.

А вот партнерши этот момент абсолютно не касался. Она будто нарочно демонстрировала и свою плоть, и сокрушающую страсть, с коей занималась любимым делом, в котором действительно понимала, а возможно, и видела высший смысл. Кто их знает, этих яростных, боящихся преждевременного заката хищниц?!

Будучи в душе очень честным человеком, Филя понимал, что занимается вещами, мягко выражаясь, мало достойными мужчины, но тут прежде всего, к сожалению, имело место дело – тоже, кстати, не слишком благонравное. Дело, в котором эта пышущая здоровьем и энергией дама являлась если не прямой соучастницей, то наверняка одним из вдохновителей преступления.

Размышляя об этом и тем самым оправдывая себя, Филя, однако, не забывал о глазке камеры и старался изобрести позы максимально пикантные. Он уже заранее видел глаза Юлии Марковны, которая скоро откроет для себя собственные, неведомые ей доселе, возможности и будет вынуждена сделать совершенно конкретные выводы на будущее. Как бы ни старалась она забыть обо всем своем прошлом. Вот и надо было ей о нем хорошенько напомнить. Да так, чтобы у нее больше не оставалось шансов врать, сочинять и подставлять невиновных людей ради личного благополучия. Или, возможно, каких-то иных целей.

И, словно почувствовав какой-то совершенно запредельной своей интуицией, о чем он думает, она отвалилась от него в сторону, широко раскинулась и, глядя прямо в камеру, что очень насторожило Филю, но он постарался не выдать своих опасений, почти задушенным, хриплым от усталости голосом произнесла:

– Ну вот ты скажи… ты же смог оценить, да?.. скажи, чего не хватало этому козлу?.. Я что, совсем уж никудышная баба, да?.. Чего его к той стерве потянуло? На старости-то… Ур-род…

Она все еще мстит, понял Филя. Возможно, у нее теперь комплекс такой образовался – где угодно и с кем угодно мстить бывшему мужу. Променявшему ее на… Одну минутку! А как же все эти разговоры про старшего и младшего Носовых? Они-то зачем, от великой тоски по большому сексу?

– А ему разве тебя не хватало? – цинично спросил Филя.

– Ой, брось! Это же ходячая мораль… Зануда и бабник. Вот такое невозможное сочетание… Оказывается, еще как возможное! Да ну его к черту! – воскликнула она, решительно поднимаясь и возвращаясь к прерванным занятиям…

Запас пленки в камере был рассчитан на два часа беспрерывной съемки. Включалась она вместе со светом в спальне, что и сделал Филя, едва вошел в эту комнату. Потом, правда, выключил верхний свет по просьбе Юлии Марковны, но для работы съемочной аппаратуры значения это его действие уже не имело. Раз включившись, она должна была работать до упора.

По Филиным прикидкам, там должно было остаться еще на полчаса. Ну и пусть себе работает вхолостую, сколько можно изображать героев «Основного инстинкта»? Надо сделать перерыв и отвалить на кухню. Малость подкрепиться и вернуться на ринг уже в новом качестве. Любовная страсть все-таки должна быть обоюдной. А не такой вот, очень пока односторонней.

Сказано – сделано. Правда, сорокадвухлетняя женщина успела-таки доказать практически своему ровеснику – а Филя был ненамного и старше-то ее, – что настоящее желание границ не знает, как не знает и пощады. Дама выложилась полностью, после чего с не меньшим удовольствием, не обременяя себя ненужной одеждой, отправилась вслед за Филей на кухню, где вскоре заскворчала на большой сковороде, приносящей счастье в дом, ну той, что постоянно думает о нас – правильно, «Тефаль»! – новая порция мяса, обильно политого домашним вином старого Ираклия.

Главное дело было сделано – необходимые свидетельства добыты, что в дальнейшем давало Филе полное право расслабиться. Чем он и успешно занялся, не будучи больше уже обремененным условиями…

Под утро, когда счастливая женщина мертвецки спала, Филипп Агеев аккуратно снял камеру с платяного шкафа, отсоединил проводки от выключателя, смотал их и сунул аппаратуру в бездонный карман своего шикарного пальто. Немедленно демонстрировать удовлетворенной женщине качество съемки и актерского исполнения было бы, по его мнению, делом некрасивым и неправильным. Ей следовало дать возможность остыть, пережить случившееся, возможно, даже оценить еще раз свои и партнера возможности, чтобы сделать некоторые выводы на ближайшее будущее – наверняка же через какое-то время захочется повторения! – а вот уж тогда можно и наступить на мозоль. Причем достаточно чувствительно. Так, чтоб у нее не осталось выхода, кроме одного, который и будет ей подсказан суровыми сыщиками, добывающими вот такими незаконными и неэтичными способами доказательства невиновности осужденного молодого человека, по какой-то совершенно непонятной причине взявшего чужую вину на себя.

«Это что, шантаж?» – наверняка спросит она.

«Вот именно», – будет ей ответом.

А для большей наглядности можно будет напечатать парочку постеров с особо завлекательными позами, которые и будут ей продемонстрированы. Покажется мало, тогда превосходные полиграфические изделия могут появиться в одночасье на всех этажах огромного здания на стрелке Ленинградского и Волоколамского шоссе, где размещается фирма «Московия». Но после этого «отвратительного демарша» вопрос с принадлежностью указанной фирмы будет решен быстро и окончательно. Вот и выбирай! Откровенные признания либо вечный позор, от которого не отмоешься уже ни при каких обстоятельствах. Что подскажет разум, можно себе представить: ни характера, ни взрывного темперамента ей не занимать. Но и перегибать палку тоже не стоит. В конце концов получит она и эти пробные постеры в свое распоряжение, и видеопленку, и даже честное слово забыть обо всем случившемся, но лишь в обмен на полную откровенность. Пойдет на такой шаг? А куда денется? В этом почему-то был уверен Филя. Как и в том, что по прошествии какого-то времени все это покажется ей довольно забавным, не более. В том случае, если она действительно не замешана напрямую в жестоком убийстве.

Впрочем, баба с таким характером вполне могла однажды ляпнуть: «А ну, ребята, уберите с глаз моих эту суку!» Вот «ребята» и взялись, выполнили заказ. Да ведь только надо еще доказать, что он был, этот заказ, и это не желание убийцы оправдать свое преступление.

Совершив свое черное дело, Филя ласково и нежно распрощался с полусонной любовницей – вслух он уже имел право так ее называть, пообещал вскоре созвониться и покинул гостеприимный дом. Не забыв, однако, оттиснуть в куске пластилина ключи от входной двери – ну зачем, спрашивается, в следующий раз рисковать да хоть и тому же Самохе, подбирать отмычки, если имеются запасные ключи?

А что такая необходимость может появиться, и в самое ближайшее время, Филя был почему-то уверен.

Глава шестая В ГЛУХОМ УГЛУ

И суток не прошло, как Юрий Петрович Гордеев был готов благодарить себя за принятое буквально в последний момент решение: ехать поездом до Вологды, а в дальнейшем рассчитывать на милость местных правоохранителей либо на попутный транспорт. А ведь поначалу решил было на собственном «форде»! Хорош он был бы на занесенных снегом дорогах, одолеть которые под силу разве что трактору или крутому джипу.

Ну что касается помощи местных правоохранителей, то это, в сущности, представлялось пустым номером. Правда, перед отъездом Юрий вместе с Денисом заглянул для краткой аудиенции к его дядьке, генералу Грязнову, командующему московскими милиционерами. Вячеслава Ивановича, на базу данных которого Денис очень рассчитывал, в общих чертах посвятили в суть дела – никто бы и не решился использовать его права и возможности втемную! – а уговорить после этого сделать звоночек кому-нибудь из милицейских ответственных лиц в Вологде большого труда уже не составило: он и сам по мере сил всегда помогал им в трудную минуту. Но ведь по нынешним-то временам телефонный разговор – это одно, а вот возможности того самого «ответственного лица» – совсем другое. И это следовало учитывать, а потому и не обижаться, когда обещается одно, но делается иной раз в корне противоположное.

Начальник отдела уголовного розыска, говоря по старинке – транспортной милиции, совершенно занюханный майор Переведенцев, который, по мнению Гордеева, скорее всего, спал на рабочем месте и обдумывал во сне свои пенсионные перспективы, глядя на Юрия Петровича поверх замызганных очков, перебирал какие-то бумажки на письменном столе.

Грязнов, между прочим, прощаясь, сказал, чтоб Юра, раз уж ему приспичило добираться поездом, прямо на вокзале нашел отделение милиции и там спросил, где размещается их уголовный розыск. Туда и поступит команда от начальника Вологодского управления внутренних дел, с которым он разговаривал. Иначе с чего бы это Гордеева занесло именно сюда?

Так вот, этот самый майор нашел наконец нужную бумажку и долго разбирал собственные каракули. А взобравшись, потребовал от Гордеева подтверждающий его личность документ. Прочитал, вернул и… задумался.

Думал долго, даже жестом разрешил Юрию курить, для чего и свою пепельницу ему подвинул. Наконец изрек, что с транспортом нынче как никогда туго. Впрочем, этого уже можно было ожидать, судя по тем мыслительным усилиям, которые предпринимал майор. Но выход все же есть!

В тот район, где находится колония строгого режима, что нужна адвокату, проложена узкоколейка – для вывоза леса. Обычно раз в двое суток туда ходит тепловоз с вагоном и десятком платформ. Сегодня состав как раз ушел. Недавно. Значит, его возвращения следует ожидать завтра, а отправления обратно, соответственно, послезавтра. Оно конечно, вездеходом было бы и попроще, да и побыстрей, только где ж его взять-то, вездеход? Очень логично…

Другими словами, добраться до леспромхоза можно в настоящей ситуации лишь по узкоколейке, ну а там уже небось местное начальство расщедрится на какой-нибудь подсобный транспорт. Такая вот перспектива. А иная, увы, не просматривается.

Мог бы и не хмуриться, не разводить руками майор Переведенцев – его возможности уже оценил адвокат. Но затраченные усилия, по идее, должны быть отмечены, и Юрий Петрович, не сомневаясь в том, что понимает правильно, достал из дорогой сумки одну из бутылок припасенного коньяку. В иных ситуациях это самая мощная и твердая валюта.

Майор проснулся окончательно и предложил тут же отметить знакомство с москвичом. Что было немедленно и сделано.

Но в какой-то момент Переведенцев снова будто впал в привычную ему задумчивость. Помолчав, он поднял трубку телефона и попросил кого-то срочно узнать – на всякий случай, – ушел уже или еще нет состав на Вакуловку. И немедленно сообщить ему лично.

Пока выпили еще по рюмке – под мандарины, которые Юрий тоже добыл в своей сумке, – пришло известие о том, что поезд, которым интересовался майор, что называется, набирает пары, чтобы с минуты на минуту отчалить в указанном направлении. Переведенцев негромко выматерился и закричал, чтоб отправление срочно задержали, он сам сейчас подъедет, это оперативная необходимость.

Бодро вскочил, поставил початую бутылку в сейф, сделал Юрию жест собираться, и они выскочили на привокзальную площадь, где томился в ожидании неизвестно чего совершенно уже задрипанный «уазик» с синей, полустершейся полосой по когда-то желтому кузову.

– Бегом на лесо-осклад! – скомандовал Переведенцев и обернулся к Юрию. – Вот же, надо ско-озать, повезло-о! И как уго-одал, а? Что-то прямо подсказало-о… – Он «окал», будто нарочно подчеркивая эту, самую главную для него букву. Во-ологда – одно слово!

Мимо завалов длинных древесных хлыстов и аккуратно упакованных, видно, уже для дальнейшей транспортировки штабелей свежих, остро пахнущих досок и бруса они пробежали по-спринтерски. Небольшой тепловозик действительно пыхтел, мелко дрожа всем корпусом, готовый сорваться и бежать в сумеречную даль, таща за собой длинную вереницу пустых платформ.

Майор с ходу поднялся в будку машиниста, о чем-то там переговорил, а затем соскочил на грязный, утоптанный снег и махнул Гордееву рукой: бежим, мол, дальше.

Обычный железнодорожный вагон был последним в этой веренице. Добежали, майор кошкой – и откуда только прыть взялась! – вскочил в тамбур, нашел проводника, что-то быстро объяснил ему и крикнул Юрию:

– Чего ждешь-то-о? Бего-ом до-овай!

Юрий поднялся в вагон. А майор, хлопнув его по плечу и сказав, что позвонит сейчас в леспромхоз, чтобы там встретили, спрыгнул и помахал рукой, провожая.

Проводник – крепкий, кряжистый мужик в добротном тулупе – велел новому пассажиру проходить в вагон и там устраиваться где свободно.

Обычный плацкартный вагон был наполовину заполнен пассажирами – все, как один, в тяжелых тулупах, валенках, с полосатыми сумками, мешками и какими-то вовсе старомодными баулами. На адвоката никто не обратил никакого внимания. Юрий выбрал вторую полку, на которой ничего не лежало – ни вещей, ни одежды, а только свернутый матрас, развернул его и забрался туда.

На нижних полках двое молодых мужичков, скорее даже парней, раскладывали на столике пищу – вареную картошку, копченую колбасу, хлеб с луком и солью и непременный бутылец.

– Извините, ребята, – решился наконец обратиться Юрий, – ехать до леспромхоза долго?

– А че, впервой, что ль? – без всякого интереса спросил один.

– Да, в командировку.

– А о-откуда? – спросил в том же тоне второй.

– Из Москвы.

– А-а… – ответил второй и замолчал.

– Так долго? – не выдержал Гордеев.

– Кому как… – философски изрек первый.

– Четыре часа, – добавил второй. – Хошь отдохнуть, спи, разбудим…

– Слышь, Мо-осква, – поднял голову первый. – А у вас там во-о-дку-то-о ишо пьют?

– Пьют, – усмехнулся Юрий.

– Ну так по-олезай сюда, уго-ощайся…

Парни оказались рабочими леспромхоза, и возвращались они на работу из Вологды, куда ездили по своим делам. Скоро узнали, зачем Юрий добирается в их глухомань. А когда поняли, что едет он, чтобы выручать невинно осужденного, тут вообще прониклись к нему полнейшим уважением. Стали вспоминать подобные же случаи, рассказывать про своих родных, знакомых, друзей и приятелей, доказывая, что о какой-то справедливости говорить вообще-то даже и не приходится, и тому столько доказательств, что… Короче, уже скоро Гордеев узнал, по понятиям этих простых рабочих парней из глухого села, что каждый живущий в России либо уже отсидел свое, либо дожидается очереди, и никуда ты от этого дела не денешься. И которые еще не сидели, то исключительно по недосмотру той же милиции. Но такие вот случаи, когда из самой Москвы едет адвокат, чтобы скостить кому-то там срок, так это, можно сказать, чистый анекдот, который они теперь долго будут рассказывать своим знакомым. А с другой стороны, едет же человек! Значит, не врет. И раз так, чего не помочь? Встретят его или не встретят? – лишний вопрос, коли встретят – и ладно, ну а как не встретят – отчего ж не проводить до конторы-то? Обязательно надо проводить.

Они еще долго обсуждали этот острый, прямо-таки животрепещущий вопрос, а Юрия Петровича стало клонить в сон. Он поблагодарил гостеприимных попутчиков, вернулся на свою полку и словно отрубился. Благо в вагоне было тепло и даже немного душновато.

Лидия не могла понять, что конкретно так ее взволновало. Ведь не влюбилась же она в этого Филиппа, чтобы ревновать, да еще к кому?! Ну, во-первых, если рассуждать о ревности, то это, конечно, сплошная чушь. Тем более только что познакомились. Да и не вызывал никаких объяснимых эмоций у нее этот шибко самонадеянный мужчина. А вот что касается необъяснимых – то тут, пожалуй, сложнее. Что-то все-таки тревожило и раздражало. И отсюда и возникало наверняка – во-вторых! Интуитивно Лидия чувствовала, что если бы тот же Филипп, или Филя, как он сам ей представился, ушел бы с любой из ее подруг, ей бы, возможно, не было так обидно. За себя, естественно, за кого же еще?! А ведь получалось, что она сама, правда – по его настоятельной просьбе, свела Агеева с Юлей, передала, так сказать, с рук на руки, а теперь он увез ее… Куда? Этот вопрос был примерно понятен. А зачем? Такого вопроса даже и не стояло. Ясно, что ему понадобилось от нее, глаза-то вон как сверкали! Но почему он так грубо обошелся с ней, с Лидией? Это же вообще черт знает что!

Короче говоря, взыграло у Лидии уязвленное женское самолюбие. Накатила волна злющей ревности. Ну в самом деле, если тебе требуется что-то узнать у женщины, зачем же играть такой унизительный спектакль? Ведь можно же было устроить все как-то иначе…

Весь оставшийся вечер только об этом и думала Лидия. Даже пыталась дозвониться до Гордеева, нажаловаться на Филиппа, но домашний телефон адвоката не отвечал. Почему-то был выключен и мобильник. Всякий раз ей отвечал ненавистный женский голос, что «абонент временно недоступен», дьявол бы ее побрал! Вместе с проклятым недоступным абонентом…

У нее и на следующий день было испорченное настроение. Потому, наверное, она восприняла без всякой радости, а даже, напротив, с некоторой враждебностью утренний звонок Юлии Марковны, которая противно сытым и довольным голосом, а Лидия уже догадывалась о причине ее самодовольства, стала расспрашивать ее о том, какие шаги она уже предприняла для пересмотра дела Андрея.

А вот уж этого она вовсе не собиралась обсуждать с Юлией. Но та была настойчивой, несмотря на недовольный тон и плохо замаскированные резкости Лидии, трубку, как бывало прежде, не бросала и колкостями на ее грубость не отвечала.

– Милая девочка, – совершенно уже спокойным тоном вдруг заговорила она, – я просто хочу тебя предостеречь, не больше.

– Это от чего, скажите, пожалуйста? – продолжала брюзжать Лидия. – Может, мне надо кое-кому кое о чем напомнить?

– Не заводись, – парировала Юлия. – Лучше послушай внимательно, а потом уже делай свои выводы… Ой, неужели?! – вдруг словно восхитилась чем-то она. – А может, ты ревнуешь этого вахлака? Лидка, девочка моя дорогая! Не сходи с ума! Это же обыкновенный дубарь во фраке! Не больше! Там интеллектом и не пахнет! Натуральный козел, каких тысячи, который немедленно тянется к тому, что рядом лежит. И если ему сразу не дать по рукам, можно наделать массу глупостей. После чего будешь долго раскаиваться и казнить себя. Вот так-то, дорогая моя! Скажу по правде, он вчера долго крутился вокруг да около, что-то хотел выяснить, но все закончилось тем, что, подобно всем козлам, он нагло полез под юбку, после чего получил по суетливым ручонкам и – был таков! А я, честно скажу тебе, так толком и не поняла, что ж ему нужно было? Может, ты мне доступно объяснишь? Не хочешь встретиться? Я буду сейчас ехать мимо тебя, могу и заскочить на минутку – поболтать по душам. Ну как?

Юля, конечно, умела уговорить кого угодно, водилась у нее такая манера. Лидия подумала, поморщила свой лобик и согласилась. В конце концов, что она теряет, если скажет ей всю правду? А ничего! Адвокат, похоже, уже уехал к Андрею, оставив вместо себя этого козла, по Юлиному выражению. А уж ей-то врать и что-то придумывать вообще незачем.

И вдруг она вспомнила о начисто забытом ею предупреждении, которое сделал ей этот самый Филипп Агеев. Господи, да что же это она творит?! Ведь предупреждал же он, что адвоката с Юлей не надо обсуждать, что это его прерогатива. А вот ревность изобразить, когда он станет как бы ухаживать за Юлей, это надо. Он же нарочно ее об этом просил! Но ведь если все у них было заранее условлено, какого же черта она устраивает сама себе дурацкие сцены?! Закатывает чуть ли не истерики?!

Лидия еще раз быстренько проанализировала, не сказала ли сейчас, под гнетом глупой ревности, чего-то лишнего слишком настырной Юле? Кажется, обошлось. Но надо быть более внимательной.

И она ответила бывшей своей мачехе, что так и быть, пусть Юля заезжает, можно попить кофе, но потом надо будет ехать на работу. Папы дома нет, так что Юля может не стесняться.

Едва в трубке раздались короткие гудки, Лидия нашла номер мобильного телефона Фили и позвонила ему. Агеев откликнулся сразу.

– Это Лидия Валентиновна, здравствуйте, – сухим и официальным тоном начала она.

– А, Лидочка? – весело откликнулся Филя. – Доброе утро, умница вы моя!

– Почему – умница? – смутилась Лидия.

– Ну я вам скажу!.. Так лихо разыграть сцену ревности, как вы вчера! И даже выглядывать из-за угла! Просто молодец! Получаете высшую оценку за ваш талант. Хотите знать, чем все закончилось?

– Не уверена, что это мне интересно. А вот Юля уже позвонила мне и выразила весьма нелестное мнение о ваших способностях вообще и поведении в частности. Что на это скажете?

– Честно?

– Ну конечно! Иначе, зачем бы она теперь мчалась сюда ко мне? Она, кажется, так и не поняла, что вам от нее было нужно!

– Да ну?!

– Ну что вы все одно и то же: честно, да ну… Говорите нормальным языком, а не…

– А не – каким?

– Козлиным! – резко бросила Лидия.

Филя захохотал как зарезанный. Ей даже обидно стало: неужели снова сморозила какую-нибудь глупость?

– Да перестаньте же! – воскликнула она, но он продолжал хохотать уже так, будто его нарочно щекотали.

– Уф! – сказал наконец. – Ну насмешили! Ей-богу, давно так не смеялся… Так кто это у нас козел? Я? Она так и сказала или я услышал ваше личное мнение?

– Конечно, она!

– Замечательно! Что и требовалось доказать! Она к вам едет? И хочет узнать, что мне от нее было нужно? Вдвойне здорово! Значит, слушайте внимательно. Имеете теперь все основания сообщить ей, что ваш адвокат отбыл в колонию. Это – раз. Второе. Материалы следствия и суда внимательно изучаются, и в них найдено множество процессуальных нарушений и нестыковок. Третье. Готовится ходатайство о внесении протеста в порядке надзора в Верховный суд и Генеральную прокуратуру. Давайте, желаю успеха! Пугать так пугать! Пусть они немного покрутятся. А вы сразу же перезвоните мне, когда увидите реакцию мадам. Лично мне кажется, что она станет вас уговаривать отказаться от адвокатских услуг, мотивируя… Впрочем, ладно, об этом после. Не буду забивать вашу замечательную головку излишней пока информацией. А в общем, скажу так: дело сдвинулось – болото заволновалось. Вы ей ничего твердо не обещайте, тем более что и адвоката вашего сейчас нет на посту. Вот вернется, тогда, мол, и решите окончательно, ясно?

– Кажется…

– Нет, меня эта ваша неопределенность не устраивает! Будьте с ней решительны и… задумчивы. А вам лично, если ей вдруг придет охота делиться чем-нибудь сокровенным, я скажу так: абсолютно ничего интересного как женщина она собой не представляет. Обыкновенная стареющая похотливая самка, не более. Но это строго между нами. Смотрите ей не ляпните, часом, – врага наживете первостатейного! Можете не сомневаться.

– Вы так говорите, – растерялась Лидия, – я просто не знаю, как реагировать!..

– Нормально реагируйте. Иной раз ради серьезного дела приходится изменять собственным вкусам, ничего не попишешь, такова она – шпионская наша работа. А эта бывшая ваша родственница, поверьте на слово, такая нравственная глухомань!.. Ладно, жду новых сообщений.

Глухомань? Это ж надо такое придумать! Лидия усмехнулась Филиному выражению и отчего-то почувствовала облегчение. Оказывается, все вокруг не в таком уж черном цвете, как представлялось…

– Так чего ты задумала, девочка? – это был первый вопрос Юлии, заданный требовательным тоном.

Видимо, она решила, что, поскольку Валентина Васильевича нет дома, она может чувствовать себя хозяйкой – как в прежние времена. И это несколько покоробило Лидию, пока еще не решившую окончательно, как вести себя с ней.

– Ничего я не задумывала, а просто хочу знать правду, – отрезала она и отправилась на кухню, зная, что Юлия приглашения дожидаться не будет, а сама и разденется, и кофе себе заварит.

– Тогда было проще спросить нас… ну меня. Или Илью Андреевича. Зачем же бучу поднимать на всю Москву?

– А кто сказал про бучу? Никакой нету бучи. Адвокат поехал к Андрюше, чтобы выяснить некоторые подробности дела, о которых тот умолчал в суде. Почему поехал? Потому что просмотрел материалы и обнаружил в них массу всяких нарушений. Подготовил протест в Генеральную прокуратуру и поехал. Вот и все. Какая же буча? Обычное дело. Так он мне сам сказал.

– Ты сумасшедшая! – прямо-таки растерялась Юлия. – И ты так спокойно говоришь об этом?

– А как я еще должна говорить, не понимаю?

– Ну ты бы хоть посоветовалась предварительно! Спросила бы умных людей! Господи, что ты натворила! – Юлия в отчаянье сжала руками виски.

– Не преувеличивай, – небрежно отмахалась Лидия и даже замерла от предчувствия того, что сейчас скажет ей Юлия.

– Ты должна… ты просто обязана немедленно прекратить эту комедию! – с жаром воскликнула бывшая мачеха. – Давай подумаем, как этот вопрос лучше решить, чтоб не было дикого скандала…

– Я не собираюсь сейчас ни о чем думать и ничего решать. Вот вернется Юрий Петрович, узнаю, что он скажет, а тогда, возможно… именно возможно, и захочу что-нибудь решить иначе. А так – и не проси, не уговаривай. Я уж ему такие деньги заплатила!

– Господи, вот же сумасшедшая… – Юлия прямо-таки стонала.

– Постой, – нахмурилась Лидия, – я тебя что-то не понимаю! Ты что, против того, чтобы невиновный был оправдан? Да?! Говори, кто убил Инну? Ну быстро? Правду говори!

– Ты хочешь знать – кто? – Лицо Юлии вдруг стало хищным и некрасивым. – Правда хочешь? Так слушай же! Твой дорогой папочка! Это он взял у нее огромные деньги, а чтобы не возвращать долг… Понятно? И только не делай наивные глаза! Меня не обманешь! А вот кто помогал ему в этом деле – другой вопрос. Тут я тебе ничего не скажу, потому что и сама не знаю, кого он нанял. Господи, а мы все это скрывали от тебя, идиоты!.. Зачем? И Андрей решился на подвиг! Это он спас Валентина, который бы и года не прожил там, в лагере… А мы тут решаем, как будем выручать Андрюшеньку, какие меры предпринимать! Нашли нужных людей, которые согласились смягчить для начала ему наказание, а потом написать ходатайство о помиловании. А ты взяла и все испортила! Не знаю, что делать дальше…

Лидия была ошарашена. Все могла себе предположить, но что отец?! Это уже сверх всякой меры…

Она смотрела в глаза Юлии и вдруг увидела что-то непонятное, мелькнувшее во взгляде. Так бывает, когда человек о чем-то тебе врет, причем нагло и с упоением, а потом смотрит и ждет, когда же ты, дурак, наконец поверишь сказанному? Ну скорее же! Надоело ведь ожидать! Вот именно это – нетерпение, ожидание, злость и опасение, что промахнулась, не сумела убедить, – все, вместе взятое, и промелькнуло в глазах нервно замершей в охотничьей стойке Юлии Марковны. Что-то яростное, дикое, животное… Вспомнилось определение Фили – глухомань! Точно, лучше не скажешь…

Но от нее ждали ответа. И Лидия, изобразив глубокою озабоченность от поразившей ее «правды», растерянно произнесла:

– Да, возможно, ты права, надо было… Но теперь все равно придется ждать, когда появится Юрий Петрович… А про папу я тебе решительно не верю, это ты со зла на него наговариваешь. Ты его никогда не любила, ты сама кричала, я слышала, не маленькая, понимала уже, что ты спала с дядей Ильей! Скажешь, нет?..

Юлия налилась краской и разъярилась, словно тигрица, сейчас кинется в драку, ничуть не меньше! Только этого уже не боялась Лидия. Не кинется, потому что может получить сдачи. Как он про нее сказал? Стареющая похотливая самка – и ничего больше! И Лидия обеими ладонями зажала себе рот, чтобы не вырвалось. А так захотелось! Смазать наотмашь, унизить, плюнуть в морду, отвратительно…

Противостояние длилось считанные секунды, но обе, вероятно, передумали друг о дружке такое, что, произнеси они это вслух, все, хана отношениям, ибо такое не прощается…

Первой опомнилась Юлия. Она ладонью провела по лицу и стерла чуждую ей маску. Стала снова мягкой и доброй, какой была когда-то, много лет назад, – заботливой мамой, а не презираемой мачехой.

– Остановись, девочка моя дорогая, – тихо сказала она. – Иначе мы такого наговорим, что потом будем сами всю жизнь казнить себя. Остановись, пойдем сядем, успокоимся и подумаем, что нам делать дальше. Против этого-то не будешь возражать?

– Пойдем, – так же мягко ответила Лидия и пошла на кухню первой.

Юлия двинулась за ней, но нагнулась и подняла с пола резиновый Васин мячик. Повертела в руках, спросила:

– А где наш малыш?

Вот опять уже «наш», снова накаляясь, подумала Лидия, но постаралась сдержать себя. Все-таки Филипп просил выслушать, чего хочет «мадам», это ему важно.

– Вася гуляет с Нонной, – сдержанно ответила Лидия. – Не беспокойся, мой сын здоров, чего всем желает, включая своего беспутного папочку… сукиного сына.

– Зря ты так на Гришу… Я слышала, у него неприятности…

– А я ничего не желаю про него слышать! – отрезала Лидия. – Я два года его не видела и дальше не хочу!

– Но ведь он же отец как-никак, а?

– Вот именно – никак! А ты бы уж молчала себе в тряпочку!

– Ну зачем ты опять начинаешь? – почти жалобно протянула Юлия. – Виновата была, да, я же не отрицаю! Все мы, бабы, совершаем иной раз ошибки… даже и не желая того… А потом, я ведь говорила тебе, что ничего тогда не соображала… Может, они вообще вдвоем меня изнасиловали… А что? Вполне…

– Ну да, тебя изнасилуешь! Как же! Да ты сама кого угодно…

– Не надо, Лидонька? Мы ведь покончили с тем чудовищным случаем! Я у тебя прощения просила и… что ж мне теперь, всю оставшуюся жизнь башкой о стенку биться?! Ты этого желаешь? Пьяные мы все тогда были… И злые… Не объяснение, конечно, но другого просто нет. А ты все хочешь…

– Да ничего я не хочу больше! Оставьте меня в покое! Вот и все.

– Ради бога, дорогая! Ты только сама ошибок не наделай, глупостей моих не повторяй, не надо – по неопытности, по наивности, со зла, понимаешь? Ну все, все, – заторопилась она, как бы пугаясь нового возвращения к чрезвычайно неприятной ей теме. – Идем попьем кофейку, и ты мне все расскажешь, да? Ну, улыбнись же наконец.

Она приобняла Лидию за плечи, словно мурлыкнула это свое «да?» и пахнула на нее просто пьянящим запахом дорогих духов. Лидия слегка расслабилась и вдруг подумала, что мужчины, конечно, очень странные люди. Если отбросить в сторону то, что, к примеру, известно о Юлии Лиде, то все остальное просто обязано притягивать мужиков к этой женщине. Вон она какая – сильная, чувственная и выглядит-то в свои сорок два дай боже! А как одевается!..

И тут же будто услышала чей-то ироничный посторонний голос: «А уж раздевается!..» И ей стало почему-то безумно смешно.

Юлия насторожилась было, но сочла эту реакцию просто за очередное ребячество бывшей своей, так сказать, падчерицы, за ее согласие заключить снова мир…

Пока вакуловское леспромхозовское начальство озабоченно чесало свои репы, к слову порядком запущенные и нестриженые, попутчики Гордеева развернулись в самом лучшем виде. А может, им просто престижным показалось помочь москвичу там, где чины бессильны.

Они шустро отыскали водителя «Урала», который должен был везти в Шлёнино, в колонию, куда следовал и Гордеев, какие-то запчасти – то ли цепи для бензопил, то ли необходимый инструментарий. Попутчик, да еще из самой Москвы, его вполне устраивал, тем более что таежной трассы было еще около сотни верст.

И таким вот образом, уже в конце нового дня, Юрий Петрович прибыл во владения полковника внутренней службы Бориса Серафимовича Предыбайло. Сам начальник колонии строгого режима, несмотря на некоторую грозную громкость своей фамилии, оказался мужиком толстым и рыхлым, будто раздавшимся на казенных харчах. Но голос имел вполне генеральский. Не говорил, а приказывал, не советовал, а соответственно давал указание.

Выслушав Юрия Петровича и внимательно ознакомившись с сопроводительными документами из суда, он приказал начальнику по режиму доставить в освобожденный для встречи с адвокатом кабинет по соседству со своим заключенного Репина. Но тут же заявил Гордееву, что при свидании с осужденным в кабинете также будет присутствовать конвоир. В смысле – контролер. На что Юрий Петрович, ласково улыбнувшись, ответил, что это недопустимо, поскольку незаконно. И он категорически против присутствия постороннего при беседе с подзащитным. А если у Бориса Серафимовича есть сомнения по этому поводу, то вот трубка мобильного телефона, а сам Юрий Петрович готов назвать несколько номеров московских телефонов на выбор, по которым господин полковник может немедленно получить исчерпывающую консультацию. Предыбайло подумал и… счел вопрос закрытым.

Сообщил также, уже более мирным тоном, что в колонии имеется несколько специальных комнат в жилом корпусе охраны, которые используются для поселения в них приезжего начальства или же родственников тех заключенных, которым разрешаются свидания с родными. Но последнее тут случается крайне редко, и те две комнаты практически пустуют. Гордеев может остановиться в любой из них. Впрочем, и сам начальник готов оказать ему гостеприимство. Он в настоящее время живет один в поселке, в собственном доме, поскольку семья – жена и дочь – уехали по родственным нуждам в Житомир, к сестрам и матери, и в этой связи он бы с интересом выслушал последние столичные новости. Глухой ведь угол-то!

Гордеев решил, что распить с начальником очередную бутылочку коньяка будет делом совсем не лишним. Тем более, неизвестно пока, насколько тут придется задержаться. Да и вообще, захочет ли Андрей Репин принимать милость из рук Лидочки Поспеловской.

Много еще всяких вопросов накопилось за последние дни у адвоката. Да вот хоть и такой, например.

Известно, что колонии строгого режима обычно не располагаются рядом с поселениями или с обычными исправительно-трудовыми учреждениями, хотя бы даже и усиленного режима. То есть, другими словами, их место – в городах, возле крупных предприятий, где можно использовать труд заключенных, не боясь при этом, что они убегут. Правда, в последнее время, особенно после передачи ИТУ в ведение Министерства юстиции, прежние порядки во многом нарушились, а в другой раз и сам черт не разберет, где и какие порядки надо устанавливать. Говорится об этом много, но порядка пока не достигнуто. Вот и эта проблема в данном случае занимала Гордеева. Он же ехал с шофером, который вез сюда запчасти для бензиновых пил. А с каких это пор зеков строгого режима в лес выпускают?

Борис Серафимович уже, вероятно, проникся некими чувствами в отношении московского адвоката, не побрезгавшего его гостеприимством, и рассказал, что вообще-то эта колония в самом деле была поначалу усиленного режима. Но не так давно, как раз года два назад, кому-то из московских чиновников пришла идея объявить ее строгой. Так ведь объявить – одно дело, а условия строгого содержания создать – совсем другое. И очень даже непростое! Вот и объявили, переименовали, стали присылать осужденных по убойным статьям, отморозков всяких и беспредельщиков, а условия-то содержания, по сути, остались прежними. Вертись, мол, полковник, как хочешь, но обеспечь! Что тебе обеспечь?! Как?!

Видно, эта тема была самой острой для Предыбайло, и рассуждать о ней он мог часами. Но и Юрию тоже хотелось поскорее заняться конкретным делом. Поэтому он максимально вежливо поблагодарил начальника колонии за толковые разъяснения и предложил продолжить беседу вечерком, за рюмочкой хорошего коньячка. Если, конечно, Борис Серафимович не возражает.

Нет, полковник не мог возразить против столь разумного предложения и, сняв трубку, сердито поинтересовался, почему до сих пор не выполнено его указание и ему все еще не доложено, что осужденный Репин уже находится в указанном помещении?

– Что-о?! Только ведут? Так какого ж… хм! – Он опустил трубку на аппарат и поднялся, чтобы лично проводить адвоката в соседнее помещение…

Андрей Репин выглядел примерно так, как Юрий Петрович себе его представлял. Выше среднего роста, плечистый, видимо светловолосый, хотя по стрижке-нулевке определить масть было довольно затруднительно. Лицо спокойное, похоже, упрямый и волевой парень. Да уж какой теперь парень – вполне взрослый и наверняка опытный мужик! Колония, известно, может и убить в тебе человека, и быстро заставить повзрослеть, так сказать – на ноги поставить. Андрея, кажется, уже поставила сама жизнь. И голодным он не выглядел. Тоже разные тому могли быть причины. Известно ведь, что к осужденным по сто пятой статье Уголовного кодекса, то есть к убийцам, на зонах особое отношение других заключенных. Тут и влияние местных паханов, и атмосфера строгого режима, и многое другое.

Самое же любопытное для Гордеева заключалось в том, что Репин, казалось, совсем не интересовался, зачем к нему приехал московский адвокат. Не мог же не знать. Местный телеграф наверняка уже донес о посетителе. А он смотрел на Юрия Петровича будто на пустое место. Так стоило ли ехать? Или это реакция на присутствие хозяина, то есть начальника ИТУ на языке осужденных?

Предыбайло критически оглядел Репина, непонятно с каким чувством покачал головой и наконец кивнул разрешающе Гордееву. А сам вышел и махнул рукой контролеру, который привел сюда Андрея, чтоб шел за ним, оставил помещение.

– Ну здравствуйте, Андрей Петрович, – улыбнулся Гордеев, протянул ему руку, пожал его загрубевшую ладонь и пригласил садиться напротив. – Как настроение?

– Вы?..

– Юрий Петрович Гордеев, в дальнейшем – ваш адвокат. Некоторым образом тезка.

– Ладно, учтем. Так вы, значит, приехали, чтобы спросить, какое у меня может быть настроение? – В голосе явно звучала насмешка.

– Нет, это проверка вашей реакции. Стонать начнете и жаловаться или орать и врать, требуя немедленной справедливости. Ни то и ни другое, – значит, жить будете, как выражаются остряки хирурги. Раз хватает сил на юмор, наше дело пойдет. Ну хорошо, а теперь слушайте меня внимательно, поскольку я не знаю, сколько у нас с вами будет времени на все разговоры. Не знаю также, готовы ли вы сами к тому, что хочет предложить вам Лидия Валентиновна Поспеловская, которая, собственно, и наняла меня для вашей защиты. И наконец, у меня нет пока никаких твердых доказательств вашей невиновности, кроме эмоциональных, но, повторяю, голословных заявлений указанной дамы. Впрочем, уезжая сюда, к вам, я дал указание своим друзьям-коллегам из одного частного разыскного бюро проверить кое-какие факты, сам смотрел ваше дело, беседовал с судьей. Некоторые соображения у меня сложились, но, естественно, без вашей заинтересованной помощи я ничего сделать не смогу. Готовы сотрудничать? Тогда давайте начнем без всяких предисловий.

– Но я должен задать вам, Юрий Петрович, несколько вопросов, которые для меня являются главными. А уже потом скажу о своем окончательном решении. Я могу начать спрашивать?

– Валяйте! Все, что знаю, ваше.

– Отлично. Лида сама к вам пришла или ее кто-то заставил?

– Я беседовал и с ней, и с ее отцом. Идея приглашения адвоката, как мне показалось, была явно не его, но он, в общем, охотно поддержал инициативу дочери.

– А… остальные? Они как отнеслись к этой «инициативе»? – Он опять насмешливо сморщил нос.

– Понятия не имею. Больше я ни с кем не встречался. А что, для вас это важно?

– Я бы хотел, к примеру, знать, что думают на сей счет мой двоюродный братец, его дядя… Эти люди, надеюсь, вам известны?

– Зря надеетесь, нет. Но не исключаю, что они уже могли стать известными моим коллегам, о коих я упоминал. Попозже я свяжусь с Москвой и постараюсь выяснить новости. Из рассказа же Лидии Валентиновны знаю лишь то, что Григорий Носов просто исчез, растворился, так сказать, в пространстве, и брошенная им женщина, родившая прелестного мальчика Васю, названного в честь дедушки по отцовской линии, не видела несостоявшегося своего мужа около двух лет. О чем и не жалеет. Именно это она и просила передать вам. Сразу по приезде. До того, как мы займемся текущими делами.

Репин помолчал, глядя на лежащие на коленях свои кулаки, а потом сказал:

– А… Валентин Васильевич, он как? В смысле, – чего говорил?

– Сказал, что заплатит за вашу свободу любые деньги. Ну то есть поможет дочери заплатить недостающую сумму. К сожалению, защита, при которой адвокат вынужден вести собственное расследование, что нашим законом ему категорически противопоказано, в денежном отношении стоит дороже обычного выступления в судебном заседании, где все факты изложены недвусмысленно и достоверно.

– И дорого?

– Полагаю, у Лидии Валентиновны скоро появится возможность ответить вам лично на этот вопрос.

– А про… про Юлию Марковну вам тоже ничего не известно?

– Ну почему же! Кое-что Лидия мне успела рассказать. И о ней, и о Григории. Да и о вас тоже. Мне показалось, что она очень к вам неравнодушна. Любит или нет – это уже не в моей компетенции адвоката, я предпочитаю оперировать точными фактами. Дело в том, что раньше я работал следователем в Генеральной прокуратуре и остро ощущаю весомость факта, понимаете? Так что, возможно, и любит. А касаемо Юлии Марковны отвечу так: она уже находится в нашей разработке. Время покажет. Еще вопросы?

– Она вам что, и про нас говорила? – настороженно спросил Андрей.

– Слушайте, Андрей Петрович, разве вам мало того, что я уже сказал? Да, она призналась, что однажды в весьма острой для нее ситуации вы нашли способ успокоить ее. Не дать совершить нечто непоправимое. А способ, – Юрий слегка улыбнулся, чтоб не обидеть случайно, – скажем прямо, традиционный, хотя, возможно, в определенных ситуациях и оригинальный. Я нормальный мужик. Лидия Валентиновна выглядит весьма и весьма. И я вас прекрасно понимаю. Но, может быть, перейдем наконец к делу? Или у вас остались еще какие-то сомнения?

– Давайте. Теперь я готов ответить на ваши вопросы.

– Поехали. Я буду записывать и в протокол, и – параллельно – на магнитофон. Не возражаете?

– Я же сказал. На любые вопросы и любым способом. А она хорошо выглядит?

– Во! – Гордеев с деловым видом показал ему большой палец. – Вопрос первый: кто убил Осинцеву?

– Гриша.

– За что?

– Это была инициатива, как вы выражаетесь, его отца Ильи Андреевича и… Меня, кстати, назвали в честь нашего любимого деда, вот так!

– Вы сказали – и?

– И Юлии Марковны, естественно.

– Почему – естественно?

– Да потому, что с уходом из семьи Валентина Васильевича рушилась их знаменитая триада, которой они чрезвычайно гордились: мэрия – архитектурная мастерская – строительная контора. Кто им обеспечил бы следующие миллионные заказы, если бы он ушел и из мэрии, и из семьи?

– Ну из семьи – понятно, но почему еще и из мэрии? Об этом он мне как-то ничего не рассказывал. Напротив, уверял, что просил не трогать его и Инну грязными руками, что он по-прежнему будет выполнять все свои обязательства. А из мэрии, то есть со своего руководящего поста, он ушел ведь уже после смерти Инны. Разве тут что-то не так?

– Может быть, теперь, по прошествии определенного времени, ему все представляется таким образом, не спорю. Но тогда я слышал эти бешеные крики! Эту руготню по сто раз на дню! Эти бесконечные телефонные истерики! Вы не представляете, какой там царил ад! Вот вам и еще один факт, который может подтвердить мои слова. Лида однажды заявила, что отныне ее отец решил наконец покончить с бесконечными чиновничьими бумажками и вечным побирушеством – его, кстати, слово, – и открыть собственную творческую мастерскую. Мол, все идет к тому, что у него вот-вот появятся нужные деньги, а Лида может рассчитывать на то, что ей не придется искать себе хорошую работу, она будет очень скоро тепло устроена под его родительским крылом.

– Откуда деньги – говорил?

– Лида знает точно, а я только предположить могу, что ему их обещала Инна Александровна. Она была богатой женщиной и могла себе позволить отвалить любимому человеку необходимую для его самостоятельности сумму.

– Скажите, Андрей, как по-вашему, а у Поспеловского не могло, я бы так выразился, случайно – либо совсем не случайно возникнуть желание избавиться от своего кредитора?

– Вы в своем уме? – усмехнулся Репин. – Совершенно невероятно! Даже обставленное всякими условностями само такое предположение абсурдно. Надо было знать Инну Александровну! Ее характер…

– А вы знали?

– Мы виделись несколько раз. Главным образом в доме Валентина Васильевича, это уже в Староконюшенном. Куда и Лидия перебралась после развода отца. Нет, вру, какое-то время еще жила в Котельниках. Но после того случая… Ну о котором она вам рассказала, вскоре, может месяц спустя, перебралась на Арбат… А у Инны я был в гостях однажды. С Гришей. В тот самый последний вечер. И, уходя, еще не знал ничего. Все ведь выяснилось лишь на следующий день. А меня арестовали вообще чуть ли не спустя неделю. Вот тогда я и…

– Приняли решение?

– Не сразу. Ко мне Илья Андреевич приезжал на свидание. Любимый дядюшка. Уж как ему это удалось, в Петры-то пробраться, не знаю, но он приехал и имел со мной весьма продолжительную беседу. Результатом которой, честно скажу, после достаточно долгого раздумья, и стало мое признание.

– Значит, это он вас?..

– А кто же еще? Там было выставлено много условий. На целый роман хватит.

– Вы приняли их?

– А что мне оставалось делать? Лидку надо было спасать, потому что… да чего уж, я любил ее. И теперь тоже люблю. Опять же оставлять будущего ребенка без законного отца, то есть без Гришки, тоже было мне как-то… Вы понимаете? Я ж не знал тогда, что он окажется такой сволочью! А если б знал? Сидел бы он сейчас тут, вместо меня. А может, и не сидел бы вовсе, отмазал бы его любимый дядечка… Да, много чего мне было обещано. И все – в парашу! Нет, этого я им теперь спускать не собираюсь… Да, взял вину на себя. Из идиотских и гуманистических побуждений. Взял, а теперь хочу вернуть тому, кто этого заслуживает… А больше Лида ничего не просила мне передать?

– Обязательно! Там, у вашего начальника, моя сумка. В ней мандарины для вас, чай и прочее. Я все это позже принесу…

Зная, куда едет, Гордеев сам купил то, что можно передать осужденному. И конечно, Лидия об этом не думала. Но парень, видно, очень ждал, и грев Гордеева оказался очень кстати.

– Я думаю также, что смогу устроить вам небольшой телефонный разговор с Лидией. Но это завтра, предварительно договорившись с нею. И еще прошу учесть один важный фактор. С момента нашего первого с ней разговора, то есть, можно сказать, с первого же дня, за мной определенно установлена чья-то слежка. Прокололи колеса машины, угрожали по мобильнику, который пришлось оставить в Москве, требуя, чтоб я отказался от вашего дела, и все такое прочее. Другими словами, кто-то очень не хочет вашего освобождения из колонии. Вот и уехал я сюда, не предупредив Лидию, чтобы опять-таки не привлекать ни к себе, ни к ней внимания. Поэтому она и письма, что хотела, не смогла написать. Представляете картину?

– Представляю. Ну ладно, как они, так буду теперь и я. А я вам тоже кое о чем интересном расскажу, о чем, наверное, никогда бы и не стал говорить… Вот же суки!..

– Давайте будем по порядку, – предложил Гордеев.

– Да, давайте. На чем я остановился?

– На желании вернуть обвинение тем, кто его заслуживает.

– Правильно. В тот вечер я ушел от Инны Александровны довольно рано, а Гришка остался. Сказал, что надо еще какой-то чисто семейный вопрос с ней решить. А мне даже в голову прийти не могло! Верите?

– Верю. А как вы у нее оказались-то?

– Ой, дурь собачья! Теперь вспоминать просто стыдно. Она попросила Гришку помочь ей мебель в квартире передвинуть. Ну а он меня на помощь позвал.

– Она так близко знала его, что могла попросить о подобном одолжении?

– Ну а как вы думаете? Жених дочери будущего твоего мужа? Они же с Валентином Васильевичем уже, кажется, даже заявление в ЗАГС подали, там какие-то дни у них вообще оставались. А Лида успела заявить и отцу, и, естественно, Юлии Марковне, что беременна от Гришки. Сперва там крик был, а потом как-то затихло. И тоже скорая свадьба намечалась… если бы не это…

– Значит, вы…

– Передвинули диван, поменяли местами два шифоньера, а потом я выпил чашку чаю и ушел. А он остался. Вопрос свой решать…

Глава седьмая НОВЫЕ ПРОБЛЕМЫ

Всего могла ожидать Лидия, но только не такого разговора со своим «почти родственником».

Юрий Петрович был все еще в командировке, Филя занимался делами. После встречи с Юлией Лида, естественно, тут же все выложила помощнику Гордеева, тот выслушал, но как-то не очень внимательно, так показалось ей, после чего попросил временно ему не звонить и вообще не предпринимать никаких действий. А лучше взять небольшой отпуск и провести его с сыном дома. Пореже выходить на улицу.

Она не поняла, чем вызвана эта странная осторожность. А объяснять он не стал, просто сказал, что сам будет звонить. Но если он срочно ей потребуется, вот телефон «Глории», куда она может позвонить, и ему немедленно передадут.

Действительно, какие-то прямо-таки шпионские страсти. Все это стало раздражать. И тут вдруг звонок. От «почти родственника».

– Добрый вечер, Лидуша! – так ее обычно называл лишь один человек – Илья Андреевич Носов.

– Здравствуйте, – сухо ответила она.

– Ты чего, не рада слышать? – почти изумился тот, но Лида сразу почувствовала фальшь, не надо быть для этого большим психологом.

– Я сейчас как-то не думаю об этом, извините, дядя Илья. Не до родственных чувств, понимаете?

– Понимаю, дорогая моя, и искренне сочувствую. У самого тоже нечто похожее, да… – произнес он огорченно. Интересно, с чего бы это? – А как наш малыш? Здоров ли? Может, какая помощь нужна? Мы же все-таки близкие люди, правда? Да и Васенька твой мне совсем не чужой. Несмотря ни на что, я ведь говорил тебе, что готов всегда…

– Не надо повторяться, я все слова помню, – оборвала его Лидия. – Только малыш не «наш», а исключительно мой. И ничей более. И родственники мне по его отцовской линии как бы совсем не нужны.

– Ай-я-яй, деточка! Ай, нехорошо… – снова огорчился Илья Андреевич. – Я понимаю, нервничаешь, страдаешь… Да, причин для огорчений у нас у всех, к сожалению, немало. – Он вздохнул и продолжил: – Но надо потерпеть, надо, деточка… Я, собственно, что хотел тебе сказать, вот послушай старого и любящего тебя по-прежнему человека… Мне тут, было дело, Юлия намекнула по поводу твоего демарша. Ну с моим племянником. И я, как услышал, сразу подумал, что ты молодец и умница. В конце концов, не получилось у вас с Гришкой-то. Что поделаешь, не только твое, но и мое горе. А уж я-то размечтался, старый дурак: вот и у него семья состоится, я дедом стану, нянчить маленького, а? Не вышло. Обидно. Потом подумал: может, в самом деле Андрюшка, а? Он-то тебя вон как всегда любил! Да небось и сейчас не остыл. Наша порода – один раз и на всю жизнь.

– Особенно Гришка! – поддакнула она.

– Да ну его к бесам! Сам себе жизнь ломает, дурак… Но я об Андрее. Ты ж ведь в общих-то чертах уже знаешь, что тогда случилось. Юлия успела мне доложить о вашем с ней разговоре. Я Валю имею в виду.

– Ошибся ты, дядя Илья, не по адресу обратился. И Юле своей скажи, чтоб получше врать научилась!

– Ну-ну-ну, не горячись, деточка! Никакого тут вранья и близко нет. А Вале в этом его некрасивом деле я просто вынужден был помочь. Вот так-то! И не надо, как говорите вы, молодежь, эти ваши ля-ля! А что касается Андрея, то он, как я считаю, просто подвиг совершил, взяв вину на себя. И я обещал ему свою помощь. И уверяю тебя, что не отказываюсь от нее. Просто раньше даже заикнуться было нельзя, чтоб ему устроить там какие-либо послабления, изменения в лучшую сторону. Понимаешь меня? В худшую – это сколько угодно! – Голос Носова-старшего вдруг сделался будто металлическим. – Совсем плохо сделать – можно! Опустить, убить – что угодно! Ты слышала или, может, читала, как некоторых опускают на зонах? Нет? Это значит – устраивают над ними групповое насилие, а потом мордой в дерьмо, чтоб до конца своих дней помнил. И знал свое место!

– А зачем вы мне про эту гадость рассказываете? Стращаете? Или как?

– Вот именно – или как! Тебе Юлька, поди, сообщила, что ряд необходимых действий я уже предпринял. Ему будет в самое ближайшее время серьезное послабление. Может быть, даже переведут поближе к Москве, видеться сможете. А потом за хорошее поведение, раскаяние там и прочее, скостят ему срок до половины, а там, глядишь и очередная амнистия намечается. Вот и увидит он максимум через год желанную волю. На законных основаниях, ясно?

– Ничего мне неясно! И по-моему, все это новое вранье. Просто чтоб заставить меня отказаться от адвоката. Но – поздно, я ему огромные деньги заплатила.

– Сколько? – с насмешкой спросил Илья Андреевич.

– Двадцать тысяч! Долларов!

– Батюшки, откуда же у тебя такие деньжищи, маленькая моя?

– Свои были и отец добавил!

– А-а, так это он из тех, что у Инки брал? Ну что ж, нашел наконец хоть какое-то применение… Ладно, это не бери в голову. Я готов сейчас подослать к тебе своего шофера Витю, ты его помнишь, и он привезет тебе пятьдесят тысяч. Тех же самых – «зеленых». Это тебе будет компенсация. А адвокату скажи, что свой гонорар он может не возвращать, вот тебе и овцы сыты, и волки – того, а? Верно, Лидуша?

– Не надо ко мне никого присылать. А с адвокатом я еще не разговаривала, нет его в Москве, уехал он к Андрею. Когда вернется, не знаю. Все это я уже подробно изложила вашей Юле, и если она что не так вам донесла – не моя вина. Что еще вы от меня хотите?

– Ух ты какая, понимаешь, сердитая! Да ничего я в принципе от тебя не хочу. Я просто боюсь, что ты наделаешь глупостей, а расхлебывать придется нам всем. И на свет всплывет такое, о чем лучше бы даже во сне не вспоминать. Послушай, Лидуша, любящего тебя человека, уймись, пока не поздно! Не накличь беды и на свою, и на чужие головы! Дело говорю!

– Не знаю, не знаю, – упрямо повторила она.

В ответ зазвучали короткие гудки.

Вот, получается, и давить уже начали. Закончились благие увещевания…

Лидия тут же, памятуя о предупреждении Филиппа, позвонила в «Глорию». На вежливый вопрос, кто спрашивает Агеева, она ответила, что это его знакомая Лида и что ей надо срочно передать ему важную информацию.

Ответный звонок раздался минут пять спустя.

– Это Агеев, что случилось?

– Дядя позвонил. Я так понимаю, что угрожал.

– Понял, сейчас приеду. Я снизу позвоню, а вы спуститесь, я встречу вас в машине. Поговорим, и я привезу вас обратно. До моего звонка никуда не выходите.

– Ладно, я буду ждать.

Но не успела положить трубку, как телефон снова затрезвонил.

– Привет, дочка! – А вот так в минуты откровенности называла Лидию Юля.

– Здравствуй.

– Ты чего хмурая?

– Почему ты так думаешь?

– А я тебя и по телефону насквозь вижу! Брось скучать! Давай я заеду за тобой и махнем куда-нибудь, а? Как в добрые старые времена!

– Не хочу, плохо себя чувствую.

– А может, ты уже назначила кому-нибудь свидание? И не говоришь?

– Не понимаю, с чего ты взяла?

– Да я вот звоню, а у тебя все занято и занято.

– А-а, это дядя Илья мне мозги полоскал. Тоже уговаривал прогнать адвоката. Вы что, сговорились, да?

– Перестань, Лида, как тебе не стыдно! Меня – и подозревать в каком-то там сговоре! Фу! Так поедем, завьем дурное настроение веревочкой?

– Нет, пожалуй, хочу отдохнуть. Устала от советов. Спокойной ночи.

И сама отключила телефон. Но вспомнила про Филю и сунула вилку обратно в розетку.

Долго слонялась по квартире. Нонна, нянька Васина, спала в его комнате, потому что Лида упросила ее на какое-то время постоянно пребывать вместе с сыном. Отец сидел, словно сыч, в своем кабинете. Говорить с ним было не о чем. Ну не о том же, конечно, что она узнала от бывших «родственников»! Нет, им она не верила, но и понимала, что для отца такое известие будет серьезным ударом. А он после смерти Инны как-то ушел в себя. Даже на внука временами не обращал внимания. Старел, видно. Причем этот процесс с какого-то момента стал стремительным.

Наконец Филя позвонил:

– Я внизу, жду.

Она быстро накинула на плечи дубленку, сунула ноги в теплые, «дачные» полусапожки и выскочила на лестницу, тихо щелкнув за собой замком.

На этот раз Филя приехал не в шикарном «БМВ», а в обычной «девятке» темного, асфальтового цвета. Правая дверца была предупредительно открыта. И едва Лидия села в машину, Филя дал газ и быстро выехал со двора. Удалившись метров на двести от дома, он остановил машину и повернулся к Лидии:

– Ну слушаю, что у вас произошло? Кто там снова нарывается?

Лидия подробно пересказала разговор с дядей Ильей, а потом вспомнила и про неожиданное предложение Юлии – уехать, «отвязаться», так сказать. Филя внимательно выслушал и сказал:

– У меня такое ощущение, Лида, что вы мне не все говорите. Что-то явно скрываете. И, возможно, самое главное. Не так?

– Вы угадали, – вздохнула она и опустила голову. – Дело в том, что оба они – и Юля, и дядя Илья – выдвинули обвинение в убийстве Инны против…

– Ну?

– Против моего папы, – как в воду бросилась, выдохнула Лида.

– Во-от! Наконец-то! Так это же самое главное! А вы молчите, глупая… Об этом давайте поподробнее, пожалуйста.

Лидия растерялась: она совсем не хотела вообще что-то говорить об отце, считая даже подобные слухи предательством по отношению к нему. Но Филипп был настойчив, и она невольно проговорилась, о чем теперь жалела. Но сказанного не вернешь. И она, стараясь следить за собой и не наговорить снова лишнего, хотя и сама не понимала, что здесь может быть главным, а что – нет, пересказала все.

– Это новый поворот темы, – заметил Филя, когда она смолкла. – А ваша точка зрения?

– Мастерская, в которой я работаю сейчас, принадлежит действительно папе. Он ее главный руководитель. Но это же еще ни о чем не говорит! Да и потом, их отношения с Инной были совсем иными, это совсем из другой категории, из другого пространства, понимаете? Это как если сравнивать коричневое и… французское! Ничего общего! И организация мастерской – подготовка нужных помещений, подбор способных людей, договора с заказчиками и все остальное происходило еще тогда, когда папа продолжал работать в мэрии, в своем Департаменте инвестиционных программ, а Инна обо всем этом прекрасно знала и оказывала помощь. Которую… эти… теперь называют причиной ее отравления.

– Минутку, вы можете, Лида, точно вспомнить, как сказал ваш дядя о своей помощи в устранении, назовем пока так, нежелательного кредитора. Только не обижайтесь, мне нужна точная его формулировка.

– Он сказал так, дословно: «Вале в его некрасивом деле я просто вынужден был помочь…» Ясно ведь, о чем речь?

– Жаль, что я не догадался поставить ваш телефон на запись. Правда, это не поздно еще сделать.

– Это что, вы будете записывать все наши разговоры?! – ужаснулась Лидия.

– Уверяю вас, такой вариант – самый лучший. Располагай мы официальным подтверждением его фразы, мы могли бы предъявить ему обвинение в организации убийства, понятно? А так пока одна болтовня. И он с легкостью откажется от любых своих слов, скажет, что все придумали вы. Зато отца вашего не пощадит и выльет на его голову порядочный ушат грязи… Значит, теперь вы получаете от меня следующее задание, и прошу моим указаниям следовать безукоснительно, иначе я просто не смогу обеспечить вам, вашему сыну и отцу надлежащую безопасность. Слушайте меня внимательно и запоминайте…

Через двадцать минут Филя подвез ее к дому. Но, выйдя из машины, Лидия вдруг почему-то метнулась обратно – вскочила в салон и, захлопнув дверь, трагическим голосом зашептала:

– Это она!.. Все-таки примчалась, дрянь поганая…

– Кто? – не понял Филя и, приоткрыв свою дверь, огляделся.

Чуть дальше, наехав левыми колесами на тротуар, стоял красный «опель».

– Ну Юлька же! – горячечно шептала Лидия. – Это ее машина, я знаю.

– Разве она ездит на машине? На собственной? Что-то я не заметил…

– А она, когда под этим делом, – Лидия стукнула себя концами пальцев под подбородком, – за руль старается не садиться. Не раз уже налетала. Но за сотню долларов кто ж ее станет задерживать?

– Так, значит, сейчас она у вас?.. Вон что. Ладно, идите спокойно домой… О! Прекрасно! Нате-ка вам… – Филя перегнулся на заднее сиденье, пошуршал там чем-то и достал бутылку шампанского. Протянул Лидии. – Если будут вопросы, скажете, что захотелось этой шипучки, вот вы и выскочили в ближайший… где он тут у вас?

– Да вот где мы были, в следующем доме, лавочка.

– Туда и бегали. Помните о моем задании. И ни слова лишнего!

Выпустив Лидию, Филя тут же отъехал, развернулся и поставил машину так, чтобы можно было в любой момент сорваться следом за красным «опелем».

Юлия Марковна уничтожающим взглядом сверлила эту мокрую тряпку, этого бездарного кретина, который ничего, кроме каких-то сумбурных идей, в башке никогда не имел… Да будь он трижды проклят со своим неуемным, идиотским упрямством! Все ведь ему умные люди подсказывали, так хоть бы слушал!

Зачем, спрашивается, ему понадобилось ворошить прошлое? Ну пусть не ты, пусть – дочь, эта неуправляемая Лидка! Но ведь ты же отец! Она тебя уважает! Так объясни дурище, что прошлое, куда она лезет, чревато для нее самой очень крупными неприятностями, если не сказать хуже…

Даже такой выдержанный человек, как Илья Андреевич, и тот не выдержал. Буквально заорал на нее, Юлию: «Да объясни ты этим мудакам, что они творят! Ведь и пожалеть о своей дури не успеют! А у меня нет больше ни желания, ни времени их уговаривать! Объяснять! Пугать, наконец, мать их…»

Вот и примчалась. Так теперь ее дома нету. Ну куда умчалась, ночь же на дворе!

И этот старый козел тоже – пожимает плечами, бубнит себе под нос, ничто его не волнует, ничто ему неинтересно… Один вопрос всего и задал:

– А ты чего прикатила? Разве у нас с тобой остались отношения?

Ишь, блин, отношения ему! Стала она объяснять, да видит, что словно горохом об стенку – никакой реакции. И чего бубнит?

Она передохнула от собственного крика и прислушалась. Оказывается, он говорил!

– Это, конечно, ее личное дело… но я не воспротивился, потому что верю… девочка умная, она зря не будет… пусть разберутся… а мне уже от вас ничего не надо… не уверен, что стоило приезжать и закатывать тут истерики… не уверен…

Черт-те что! Бред какой-то!

И тут она услышала, как в прихожей хлопнула дверь. Вихрем выскочила и увидела Лидию, которая одной ногой стягивала с другой мягкий поролоновый сапожок, одновременно выпутываясь из рукавов дубленки. А возле нее на полу стояла бутылка шампанского.

Лидия подняла голову, увидела Юлию и этак спокойненько себе удивилась:

– Что это с тобой? Красная как рак. С папой, что ль, снова ругались? Вот дураки!.. – И все это подозрительно безразличным тоном.

– Да ну его… старого… – отмахнулась Юлия и привычным жестом тыльной стороны ладони смахнула с лица невидимую паутину. – Совсем из ума выжил…

– Как тебе не стыдно, – с легкой, насмешливой укоризной ответила Лидия, – это же твой бывший муж! И в том, что с ним происходит, именно вы и виноваты в первую очередь.

– Не говори глупостей! – снова вспыхнула Юлия. – А ты где была?

– Я, кажется, не обязана перед тобой отчитываться, дорогая моя, – сварливым тоном парировала Лидия. – А ты, кстати, чего это прискакала без приглашения? Я, может, совсем не собираюсь поить тебя своим шампанским!

– Вон как?!

– Ага! Потому что вы мне все осточертели с вашими бесконечными советами. Так что, раз явилась, можешь заваривать себе чай, кофе, что желаешь, а я буду пить свое шампанское, вот так!

– Ох, Лидка, ну какая же ты дура еще! – пересилив себя, засмеялась Юлия. – Ладно, я молчу, делайте что хотите, пойдем на кухню. Я тоже хочу шампанского. А где взяла?

– В восьмом доме, недалеко. Хорошее, полусладкое. Ладно уж, я все-таки не такая стервоза, как ты, так и быть, угощу…

– Ну что ты решила для себя? – спросила Юлия, когда они чокнулись и отпили по глотку.

– В каком смысле? – сделала совсем невинное лицо Лидия.

– Да я все про адвоката… Как тот вшивый, что ни о чем, кроме бани, и говорить не может.

– Это верно, – согласилась Лидия, и Юлия не поняла, что конкретно та имела в виду. Иронизирует, что ли?

– Да чего тут особо-то думать? Слушай, а ведь именно с твоей подачи дядя Илья решил компенсировать мои затраты. Да с лихвой!

– С чего ты взяла? – возмутилась было Юлия.

– Так он же сам мне и сказал, что ты ему весь наш разговор передала. Настучала, так сказать, на бывшую доченьку. А? Не совестно?

– Перестань! Я никогда и никому ни на кого не стучала! А вот остановить тебя надо было, и я просто не знала уже как.

– Ну ладно, пусть не стучала… Донесла. Как это? «Ваше благородие, спешу донесть, облегчить душу!» Так? – И Лидия приложила ладонь к виску, как бы отдавая честь.

– Ну так, так! И что же здесь плохого?

– А ничего. Ни плохого, ни хорошего. Значит, я для себя пока решила вот что, о чем можешь передать своему бывшему… любовнику!

– Тьфу на тебя! – взъярилась Юлия.

– Но ты же хотела услышать! – рассудительно заметила Лидия. – Так вот и слушай! Не перебивай! Что я решила? А-а… Я ставлю вам всем условие. Ровно через год, как уверял меня дядя Илья, Андрей должен выйти из тюрьмы. Я получаю от него такую гарантию.

– Он в колонии – это большая разница.

– Мне наплевать, – отрезала Лидия. – Второе. А пятьдесят тысяч долларов, о которых говорил этот твой… пусть их шофер Витя привезет мне завтра. Прямо сюда. С утра. А я дам расписку, что беру эту взятку, чтобы прекратить свои дальнейшие отношения с адвокатом Гордеевым. Такой вариант вас устроит? Если да – продолжаем пьянствовать шампанское, а нет – катись отсюда и больше никогда не приезжай, потому что я тебя не пущу в дом. Ты мне начинаешь сильно надоедать, дорогая. Усекла?

– Слушай! – изумилась Юлия. – Ты как это со мной разговариваешь!

– Как ты того заслуживаешь, Юленька моя дорогая. И все, а потом вы вообще оставляете меня в покое. Разговаривать с вами не буду и советов принимать – тоже. Решай. Вот прямо сейчас.

– Но я должна узнать, позвонить…

– Я и говорю, ничего ты сама не можешь, мамуленька. Эх ты!..

– Я думаю, – помолчав, сказала Юлия, – что ты решила, в общем, верно. Но твердое «да», если все-таки позволишь, я тебе скажу завтра, ладно? Ну не упрямься, в конце концов одна ночь уж ничего теперь ее решает.

– Наверное, ты права. Ладно, черт с тобой и нашим дядей, давай дуть шампань…

Они сидели долго, цедя мелкими глоточками ставшее уже теплым шампанское. Потом Юля захотела курить, но вспомнила, что забыла свои сигареты в машине, а спускаться на улицу не хотелось. Лидия сказала, что у нее, кажется, в сумочке, там, в прихожей, что-то осталось. Она вообще-то почти не курила, разве что за компанию, для форсу.

Она отправила Юлию в гостиную – поискать в буфете что-нибудь спиртное, потому что шипучки осталось на донышке, а настроение было – продолжить. Спало напряжение. И пока та шарила по полкам, Лидия достала из своей сумочки початую пачку сигарет «Mo», а попутно выполнила одно из заданий Фили: воткнула в воротник Юлиной шикарной дубленки крохотную булавочку, совсем незаметную среди пышного меха ламы. И вернулась на кухню. А Юля тем временем притащила полбутылки забытого яичного ликера. Под хороший кофе это было в самый раз.

Филя подремывал в машине, время от времени поглядывая на включенную звукозаписывающую аппаратуру, ожидавшую только сигнала, чтобы начать работу. Филя тоже ждал весточки. И наконец услышал:

– Ну куда ты сейчас помчишься? Ночь же на дворе! Идем, постелю в гостиной… – Это Лидия.

– Пустяки, – не совсем твердо отвечала Юлия. – Ничего со мной не случится. В крайнем случае любой мент за честь сочтет сесть за руль и довезти меня в Котельники… Поеду.

– Хоть позвони, что добралась без осложнений.

– Ладно, поехала, пока, девочка… Помни! Мы твердо договорились, так?

– Так, так, уезжай наконец…

Далее был хлопок двери, потом гудел лифт, снова хлопнула дверь, на этот раз наружная, и Филя увидел, как из подъезда вышла, чуть покачиваясь, Юлия. Подошла к своему «опелю», вякнула сигнализация – и она долго устраивалась за рулем. А потом вдруг лихо развернулась на малом пространстве проезжей части и рванула со двора. Филя – следом.

Минут через десять гонки по почти пустынным улицам, заваленным у тротуаров огромными неубранными сугробами, Филя услышал голос Юлии. Она разговаривала по мобильному телефону.

– Ну все, договорились, еду… Что говоришь?.. А-а, нет, просто она слишком долго кобенилась. Пришлось даже попьянствовать малость, расслабить ее… Ну я же говорю, что она согласилась с моими доводами. Да и с твоими – тоже! Так что, ты желаешь подробностей? А завтра с утра нельзя? Послушай, Илья, у меня просто сил больше нет!.. Ну ладно, черт с тобой, но буквально на две минуты, и сразу уеду!

Юлия домчалась до Триумфальной площади и повернула на Брестскую. По ней понеслась к площади Белорусского вокзала, а дальше устремилась по Лесной и переулками, миновав уже известный Юлии магазинчик старого Ираклия, выкатилась в Весковский переулок. Здесь, возле здоровенного современного жилого дома, она припарковала машину и отправилась в ближайший подъезд. Филя поставил машину за углом дома – так, чтобы видеть этот подъезд.

Он снова надел наушники и услышал, как громко зашипели створки лифта. Затем звонок – и низкий, довольно резкий мужской голос сказал:

– Ну вот, дела-то на три минуты, а болтовни… Заходи. Э-э, да ты на приличном взводе! Так нельзя, Юленька, так опасно, деточка…

– Пошел ты к черту со своими советами! Нет, пусти, я не буду раздеваться. Я тебя прекрасно знаю! Сними шубку, потом юбку, потом подвинь жопку… обойдешься, голубь! Я сегодня не в форме.

– Да перестань ломаться! – грубо сказал мужчина. – Что с тобой в последнее время происходит? Уж не нашла ли ты себе молоденького… – Он назвал матерным словом возможного любовника, который, по его мнению, мог появиться у Юлии.

– Тебе-то что? Я разве отказываю? Ты свое всегда имеешь, и дай мне возможность самой заниматься собственными проблемами! Ё… мой ему, видите ли, не нравится! – Она зло повторила то же самое матерное слово. – А мне нравится! И все! Будешь слушать или я ухожу?

– Ладно, не ерепенься, ишь, понесло! Ну говори… Ей-богу, как два идиота, даже присесть не хочешь…

– Она мне сказала следующее…

Филя слушал, посматривал, как идет запись. Речь Лидии в передаче Юлии Марковны ему нравилась. Девушка оказалась способной ученицей. И разыграла все как по нотам. Ни одного слова лишнего – все по делу. Молодец, и темпераменту не занимать. Конечно, если эта мадам передает все правильно… Про деньги – хорошо, естественно прозвучало… Что ж, можно сказать, первое свое задание Лида выполнила. Второе, кстати, тоже: слышимость была отличной.

– Значит, через год она его хочет, да? – почему-то расхохотался Илья. Филя понимал, что это и есть тот самый Илья Андреевич Носов, который, скорее всего, и является главным зачинщиком всей этой печальной истории. – А больше эта блядушка ничего не желает, а? Ладно, устроим мы ей встречу… в гробу, мать ее!.. А баксы – хрен с ними, невелика сумма, чтоб заткнуть пасть. Раз обещал – надо держать слово, ничего не поделаешь! В наше время, Юленька, деточка, это наша последняя духовная ценность! Кто своего слова не держит, того… ты сама знаешь, верно?.. Ну чего ты, в самом деле? Ну перестань ломаться! Тебе что надо еще, твою мать?..

– Убери лапы! – почти взвизгнула Юлия. – И слушай! Мне наплевать, как ты там будешь решать свои проблемы, но запомни! Я ничего не знаю и знать не желаю! Сам, сам, сам, все отныне – сам! Все! А я уехала! Я спать хочу! Отстань! А то я сейчас, кажется, так тебя пошлю, что ты потом долго жалеть будешь!

– Да катись ты, черт с тобой! Вот же!.. Молчу, молчу… Дай хоть поцелую на дорожку… Ну вот, другое дело, я же люблю тебя, дурочка, и всегда иду тебе навстречу, разве не так?

– Так, так, – раздраженно ответила Юлия.

– Ну езжай, до завтра… А про эту расписочку вы с ней хорошо придумали, молодцы. Ею-то мы и прижмем ей хвост, если она попытается врать…

Снова дверь, лифт…

Из подъезда вылетела решительная Юлия и буквально кинулась к машине. А затем началась новая гонка по ночной Москве.

Филя не отставал, но и не опережал «опель». Ехал сзади, ориентируясь на маячок, который успел поставить под задним бампером машины, пока Юлия находилась у Лиды.

Мадам стремилась домой. Единственное, что сейчас беспокоило Филю, – это опасность, которая могла исходить от дорожно-патрульной службы. Ведь остановят, могут и не удовольствоваться в такое время только сотней баксов, поди, и саму бабу захотят, как это нынче нередко случается. А заваливать ментов совсем не входило в планы Фили. Он бы, конечно, справился с парочкой наглецов, но зачем? Юлия же словно нарочно нарывалась.

Филя уже готов был в один из моментов догнать ее, подрезать, а потом что-нибудь сочинить по поводу такой неожиданной встречи. Но, кажется, на этот раз обошлось…

Увидев впереди высотный дом, он легко и независимо обошел красный «опель» и первым появился у нужного подъезда. Машину поставил на стоянку напротив входа, а сам стал степенно прогуливаться возле ярко освещенного подъезда. Сумка, в которой покоилась еще одна бутылка шампанского и фляжка дорогого виски, болталась у него на плече. А еще там лежал, обернутый в целлофан, небольшой, так сказать, дежурный букетик подснежников, из тех, что в эту пору привозят враги Красной книги из южных мест. В стужу эта мелочь почему-то производит на женщин совершенно непредсказуемое впечатление.

Юлия подъехала резко. Взвизгнули тормоза. Нельзя же так с послушной машинкой-то!

Вышла, сердито захлопнула дверь. Вякнула сигнализация. Не глядя по сторонам, пошла к подъезду. Видно, совсем уже нехорошо себя чувствовала. Но у самих дверей подняла голову и узнала Филю. Очень удивилась, но тут же ее лицо расплылось в очаровательной улыбке:

– Бог мой! Как кстати! Ты даже представить себе не можешь! Ты ведь знал, да, что мне плохо? – Она стала медленно падать на его плечо. Филя охотно подхватил ее, прижал к себе покрепче.

– Головка бо-бо? – хмыкнул он.

– Если б ты знал как! Милый, спасай меня, а то я, кажется, сейчас умру…

Слова произносились слабым голосом, движения ее становились словно ватными. И Филе ничего не оставалось, как в буквальном смысле подхватить ее на руки и внести в подъезд.

Дежурная навострила уши, вся нахохлилась, словно старая ворона.

– Притомилась душой и телом! – весело ответил на незаданный вопрос Филя и понес женщину к лифту…

Но возле своей двери Юлия пришла в себя, самолично открыла замок, вошла, сбросила дубленку на пол в прихожей и отправилась прямиком в спальню.

Пока Филя раздевался, вешал ее одежду, пока помыл руки в ванной и достал из сумки свои припасы, прошло не больше десяти минут. Но, войдя в спальню, он увидел, что Юлия уже спала, лежа на животе поверх покрывала. Причем совершенно голая. И как это сумела раздеться! А верхняя одежда и кружевное белье было раскидано по ковру вокруг кровати.

Однако ничего не поделаешь, не будить же «любовницу»! На всякий случай прислушался: действительно, спит. И крепко. Видно, мчалась уже из последних сил. А может, и вообще на автопилоте. С нее станется!

Предстояло важное дело. Филя добыл из своей сумки небольшой прибор с улитками-наушниками, включил его и медленно, проводя им вдоль стен, обошел всю квартиру. В наушниках стояла тишина. Значит, в квартире чисто – ни прослушек, ни видеокамер. Эти бы немедленно дали о себе знать. Готовя операции такого рода, Филя должен быть уверен, что и сам не станет случайной жертвой своей же беспечности.

Зная из личного, достаточно богатого опыта, каким тягостным бывает в аналогичных ситуациях пробуждение, он на всякий случай так же заботливо приготовил на ночном столике у кровати соответствующий натюрморт: поставил парочку бокалов, бутылку шампанского. В отдельный бокал с водой опустил подснежники, а для себя, чтоб не выглядеть в собственных глазах полным уж лопухом, отвинтил с виски пробку и сделал хороший, успокоительный глоток. После чего разделся сам и улегся рядом с дамой, положив руку на ее теплую, бархатную спину.

Речь не шла в настоящий момент о каком-то раздвоении личности, но Филе почему-то очень не хотелось вот так, наотмашь, наносить шокирующий удар женщине, к которой у него в чисто физическом смысле не было никаких иных чувств, кроме глубокой благодарности. Она хорошо старалась ради него, сама получала наслаждение и не скрывала этого. Так за что же мстить? Нет, ей нужно было наглядно показать, что ее выбор зависит исключительно от нее самой. Хочешь и дальше быть сволочью, получишь по заслугам, а не хочешь, может, даже и выход ищешь, хоть и безуспешно пока, вот тут тебе поможем. Все в твоих руках…

И, будто проникшись этими мыслями, Юлия заерзала, завозилась, потом ткнулась рукой и нащупала именно то, что в данный момент ей, вполне возможно, даже и снилось. Не открывая глаз и как бы на одной интуиции она начала наползать на Филю, словно танк на неожиданное препятствие. И наползла, и подчинилась, не просыпаясь, инстинкту, подаренному матушкой-природой… Первые движения показались Филе несколько конвульсивными, что ли, но затем она постаралась устроиться поудобнее, и упомянутый инстинкт заработал на всю катушку…

Давно привыкший к долгим ночным дежурствам, Филя не спал, время от времени прикладывался к фляжке. И дождался той минуты, когда Юлия открыла глаза, огляделась и изумилась – причем совершенно искренне. Какое-то время пыталась понять, где она и кто это с ней. А сообразив наконец, воззрилась на Филю:

– Так это ты здесь?.. А я думала…

– Ничего ты не думала, ты всю ночь напролет обнимала меня и лобызала с невиданной страстью, вот что я скажу, дорогая. Не знаю, как тебе, а мне очень понравилось. Здоровье поправим? – Он кивнул на столик.

Она перевела взгляд, и глаза ее потеплели. Точнее, перестали быть настороженными.

– Ой, прелесть какая… – А голосок-то оставлял желать лучшего.

– Говори, только честно: тебе сегодня обязательно ехать на службу? Или ты можешь сказаться приболевшей? В последнем случае я бы с удовольствием занялся твоим лечением.

– Как они мне все надоели… А что ты хочешь лечить? – Кажется, в ней просыпался юмор. – И как?

– Только активно, – засмеялся Филя, – Ну, приняла решение? Тогда я наливаю. Лучше сразу немного виски. От шампанского сосуды сужаются. А нам с тобой это зачем? Нам сосуды нужны крепкие!

– Лечи… – бессильно прошептала она и перевернулась на спину, вольготно раскинув в стороны руки и ноги… И добавила язвительно: – Фиг им всем, не дождутся!..

Примерно через час Юлия Марковна могла констатировать, что она чувствует себя превосходно. В душе было солнечно, тело стало словно воздушным, легким, а вокруг, ей казалось, мягко звучали скрипки.

Настал тот момент, который сознательно отдалял Филя. Но нельзя же оттягивать вечно! И он взял пульт телевизора, который лежал на том же столике, рядом с нежными подснежниками. Щелчок включения и – поехали!

Начала разматываться копия той кассеты, которая теперь хранилась в сейфе агентства «Глория». Юлия хотела было закапризничать: какой тут, к дьяволу, телевизор, когда… Но случайно брошенный ею взгляд на экран замер. Она приподняла голову и… похоже, даже не поверила себе. Подумала, что идет какая-то порнушка. Но нет. И минуты не прошло, как она наконец оценила уведенное и узнала себя. Привскочила, уперлась глазами в экран, где разворачивалось впечатляющее действо. Быстро обернулась к Филе, с интересом поглядывающему на нее. Опять – на экран.

Филя тронул ее за плечо:

– Ляг, давай посмотрим, интересно же! Или тебе не нравится?

– Что это? – тихо спросила она, завороженно глядя на свои старания на экране телевизора.

– Это?.. Ну давай лучше досмотрим, а потом поговорим, дорогая, ты не возражаешь?

– Какая же ты сволочь… – как-то вяло ответила она и отвернулась от него, не отрываясь, однако, от видеопоказа.

– Смотри, как здорово! – комментировал отдельные, особо яркие эпизоды Филя, поглаживая женщину рукой по мягкой спине. Она вздрагивала от его прикосновений, но… не отстранялась.

Наконец не выдержала сама. Села и попросила его выключить. Он послушно погасил экран.

– Зачем это? – жестко спросила она.

– Хочу предложить тебе сделку, дорогая, – не менее жестко ответил он.

– Ну слушаю, говори!

– Условия такие. Ты отдаешь мне Илью, я тебе – и эту копию, и оригинал. Слово чести.

– Что-что?! – изумилась она. – Кто бы говорил?!

– Мое слово железное. Но если твой Илья считает, что того, кто свое слово не держит, надо мочить – я понятно выражаюсь? – то я считаю, что тот, кто не умеет держать свое слово, просто не мужик, а дерьмо. Как поступают с дерьмом, надеюсь, догадываешься.

– Откуда ты знаешь, что думает Илья? – попыталась изобразить насмешливое выражение на лице Юлия.

– Слышал. Вы в прихожей у него громко разговаривали, а я все слышал. И про баксы, и про Лидочку-блядушку, много чего слышал. И подумал: вот же козел вонючий! Как же это можно такую женщину, как ты, лапать будто уличную шлюху? Не-е, ты его не жалей, этого мудака…

– Ну ты артист… помощник адвоката, говоришь, да? Дурачок, ты себе даже не представляешь, на кого хвостик свой задираешь! Он же тебя с этим самым дерьмом твоим и съест! Вот дурак! – с сожалением протянула она, и похоже было, жалеет Филю искренне. – Барин даже мыслей таких никому не прощает, не то что слов…

– Как ты сказала? Барин? Это что, кликуха его такая?

И Юлия вдруг испугалась. То ли того, что проговорилась нечаянно, то ли вообще что занесло ее не в ту сторону. Но она заметно побледнела, откинулась на подушки и закрыла ладонями глаза.

Филя налил ей в бокал немного виски и поднес ко рту:

– Сделай глоток, Юля, станет легче.

Она дрожащей рукой взяла бокал и опрокинула виски в рот, поперхнулась, естественно, стала кашлять, давиться. Филипп легко перевернул ее на живот и легонько, в такт кашлю, постукал по спине. Успокоилась, начала ладонями вытирать слезы на глазах.

– Ты не представляешь, что ты натворил! – прошептала она. – Он же тебя просто задавит. Размажет как… как клопа…

– Значит, теперь ты слушай меня, подруга дорогая, – сухо сказал Филя. – Слушай и запоминай. Лучше на всю оставшуюся тебе богатую, красивую и долгую жизнь… Это в том случае, если будешь не его, а меня слушать. Твоего Барина задавить как два пальца… извини, об асфальт. В другом дело: никто из моих товарищей, да и я сам, мараться об него не захотят. Таких, как он, просто списывают. В покойники. И сделает это, если мы только захотим, его же братва. Просто надо знать, какие ей условия выдвинуть. И на нем будет немедленно поставлен большой и жирный крест. Это первое. Второе: нам нужен не только убийца Инны Осинцевой, но и заказчик этого убийства. А тут я скажу следующее. Повернись ко мне и послушай…

Действительно, впечатляющая картинка: лежат обнаженные мужчина и женщина и всерьез обсуждают бандитские проблемы! Закачаешься? Филя даже усмехнулся. Хмурая Юля тут же спросила, что ему кажется смешным. Он сказал. Она неожиданно тоже рассмеялась, а потом взяла его руку, вытянула на своей подушке и положила на нее голову.

– Ну говори дальше, – вздохнула тяжко, но все-таки с интересом.

– Пока ты спала, я все о тебе думал. И понял, что ты конечно же имеешь отношение к убийству. Имеешь, не спорь. Но не ты была главной. Нет, вполне возможно, что твое возмущение оттого, что Поспеловский поменял тебя на Инну Александровну, могло вызвать соответствующую реакцию. Ты могла кричать: ненавижу! Убью! И прочее. Но кричать разрешается что угодно и сколько хочется. За это не казнят. А вот сажают за конкретную организацию убийства. За исполнение. Потому, я полагаю, при любом раскладе, если поступить умно и осторожно, тебе, в сущности, не будет ничего грозить. Тебе лично, понятно излагаю?

– Предположим.

– А мне… нам нужны заказчик и убийца. Я почти уверен, что отказ Лидии от помощи адвоката уже не остановит дальнейшего разворота событий. Почему? Да потому что я хорошо знаю Юрку Гордеева. А завтра или, если быть точным, уже сегодня я свяжусь с ним и доложу, что Лидия готова отказаться от своей идеи спасти Андрея, может быть думая, вот уж действительно по дурости, что ваш Илья Носов захочет в самом деле его спасать. Да он, наоборот, будет теперь просто вынужден послать туда убийцу! Чтобы убрать любимого племянничка, вот помяни мое слово!

– А это ему еще зачем?

– А чтоб мы не вышли с помощью Репина на истинных виновников. Но мы-то выйдем, ты, дорогая, в этом не сомневайся… Однако мне почему-то не хотелось бы, чтобы твое имя фигурировало дальше в этой грязной и очень опасной истории. И сделать это можно лишь одним способом: полностью и немедленно вывести тебя из игры. Не твоей, нет, ты не играешь, это тобой играют. Так вот, мне нужны имена игроков. И факты против них.

– А не надорвешься, мой могучий кавалер? – Она все еще не понимала, о чем ей говорит Филя. Или прикидывалась.

– Вообще-то есть два способа сразу вывести тебя из игры, – задумчиво произнес Филя, ложась на спину и глядя в потолок.

– Интересно…

– Не очень. Первый, это отправить тебя на службу, где ты примерно во второй половине дня вдруг увидишь, что все стены твоего офиса на Ленинградке, все лестничные площадки, а этажей у вас там хватает, будут заклеены постерами из этой вот пленочки. – Филя кивнул на видеомагнитофон, стоящий под телевизором, на нижней полке. – Это плохой способ. Но очень действенный. Через полчаса после начала общественного просмотра экспозиции тебе придется навсегда покинуть и здание, и распрощаться со всем своим богатейшим архитектурным опытом. А указать, кто это сделал, ты не сможешь, потому что не будешь иметь никаких доказательств… Есть другой вариант. Тот, что я тебе предлагаю. Ты сдаешь мне Илью и, вероятно, его сынка Гришу, о котором, кажется, у тебя сохранились далеко не самые лучшие воспоминания… Спокойно, дорогая! – сказал он, почувствовав, как она вздрогнула. – Я же ничего не сказал! Так вот, сдаешь, говоришь всю правду, я записываю. И мы все вместе находим возможность полностью исключить тебя из этого дела. А на «старика» вешать собак мы не будем, верно? Липа ведь это все, вранье, Юлька. Ты и сама, если по совести, этого не желаешь. Честно скажу, ты мне в самом деле очень нравишься, и я не хочу, чтоб над тобой изгалялись потом какие-нибудь говнюки.

– Красиво говоришь… А ведь я и в самом деле сперва решила, что ты обыкновенный козел… Не-ет, ты, гляжу, все уже продумал. А что про меня хорошие слова говоришь, спасибо, дружочек. Да только и тут все вранье. Пока вы станете думать да гадать, Барин меня попросту убьет. И я это отлично знаю. А потому…

– Не веришь мне?

– Хотела бы поверить, но…

– Так что ж тебе мешает? Возьми да поверь человеку. Один раз в жизни. Слабо?

– Да не в этом дело… Плохо ты меня уговариваешь, вот что. Мог бы и замуж пригласить. Наобещать семь верст до небес… А ты… только стращаешь. А мне уж, честно говоря, и не страшно, а… противно.

– Взял бы замуж, – вздохнул Филя, – да вот муж из меня совсем хреновый. Ненадежный. Пока живой – стена, это точно, а вдруг что случится? Одно воспоминание и останется. Тебе это сильно надо?

– Барина… в смысле Илью, вам не сломать, – как-то обреченно сказала Юлия. – Сил не хватит. Зря стараетесь, мальчики.

– Ох, не зря, Юлька, – засмеялся Филя и, приподнявшись, уставился ей прямо в глаза почти влюбленным взглядом.

Она долго разглядывала его лицо, хмурилась, потом прерывисто вздохнула, обеими руками сильно притянула его к себе и прошептала в самое ухо:

– Господи, как хочется… верить…

А позже, когда совсем уже рассвело, раскрасневшаяся, со сверкающими шальными глазами, она вдруг сказала:

– Ты, когда уйдешь, оставь мне эту кассетку. Я всю посмотреть хочу.

– Понравилось? – понимающе усмехнулся Филя.

– Ага? Такую я себя еще не знала… Наверное, ты прав… Скажи мне, – вдруг будто забеспокоилась она, – если вам так легко удалось устроить здесь, в спальне, киностудию, почему ты уверен, что кто-нибудь другой, да хоть и… не захотел бы наставить и своих приборов?

– Молодец, вопрос вполне по делу. Потому что, ставя свое, мы проверяем все остальное на вшивость. У тебя чисто.

– Сам проверил?

– Ну а кто же? – улыбнулся он.

– Просто не знаю, как я без тебя теперь буду?.. – Она таким искренним взглядом посмотрела на него, что Филя интуитивно поежился: это ж надо, такая банальность! И вспомнил, кажется, Алексей Петрович Кротов недавно говорил по какому-то поводу, что всякая сегодняшняя банальность прежде наверняка была великим откровением.

Глава восьмая ОШИБКА АДВОКАТА

Пока Юрий Петрович Гордеев занимался своей адвокатской деятельностью где-то во глубине вологодских лесов, Денис Андреевич Грязнов, по собственным, уже первоначальным прикидкам, мог быть отчасти удовлетворен проделанной за несколько дней работой.

Он сидел в своем кабинете перед листом бумаги и толстым черным фломастером чертил некую схему, состоящую из ломаных линий и квадратиков на каждом конце воображаемого древа. Ствол и ветки служили связями между фигурантами и требовали жестких обоснований, а квадратики с фамилиями внутри каждого – самих фигурантов.

А схема-то выстраивается совсем неплохая, думал он, соединяя теперь и квадратики между собой.

В натуре же, если исходить из уже имеющихся данных, вполне возможно, что дело выглядело следующим образом.

Первое. Сведения, полученные Филиппом от Юлии Марковны, свидетельствовали о том, что Осинцева пала жертвой заговора. Если Носов-старший пробовал уверить Лидию, что он был вынужден сам вступиться за Поспеловского и избавить его от назойливого кредитора, точнее, кредиторши Инны, то Юлия теперь утверждала обратное. Никакая «помощь» Валентину Васильевичу не требовалась. Это все чистое вранье Носова. Просто он не желал терять партнера в мэрии, а дело шло к тому. Едва Поспеловский сообщил, что собирается уйти из конторы и заняться на старости лет чистым творчеством, как поднялась паника. О себе Юлия, разумеется, постаралась промолчать, чтобы тем самым вывести в инициаторы преступления Илью Андреевича. Ну это, впрочем, было понятно. Да и Филипп, проводивший с ней «следственную работу», тоже предлагал не топить женщину. Может, он по-своему и прав. Если нет острой нужды, зачем лишние жертвы?..

Далее Юлия сообщила, что Валентин, по сути, сам невольно подставил свою невесту, сказав Илье, когда тот кричал на него, ругался, требовал отказаться от бредовых планов, на исполнение которых у Поспеловского и средств-то не было, что необходимые деньги уже есть. Илья впал в шоковое состояние, а торжествующий свою моральную победу Валентин возвестил, что деньги ему дала Инна, не выставив при этом решительно никаких условий. Вот этот момент, если можно так выразиться, и подтолкнул дальнейшее развитие событий.

Второе. Деньги у Поспеловского на организацию собственной творческой мастерской действительно появились. Мастерская была образована, официально зарегистрирована, получена лицензия, появились необходимые кадры. Лида там работает, есть интересные заказы. Но если все это уже появилось на свет, какой же был смысл убивать Осинцеву? Дело-то ведь сделано! Другой разговор, если бы она вдруг потребовала свои деньги назад, а Поспеловский отказался бы их возвращать. Вот тогда версия Носова могла пройти. Но эту версию категорически отвергает Лидия. Хотя она может и защищать таким образом своего отца. Тоже следует иметь в виду. Факт нуждается в доскональной проверке.

Третье. Борис Осинцев подтверждает, что со счета его бывшей жены были сняты незадолго до ее гибели триста тысяч долларов. Сумма очень даже приличная. Но кроме того, из ее сейфа пропало драгоценное ожерелье ценой примерно полмиллиона долларов.

Борис Аркадьевич, не без настойчивой помощи ему в этом плане Алексея Петровича, оказался человеком дела. Не прошло, что называется, и суток, как он передал Кротову цветную фотографию этого изделия итальянских ювелиров и копию чека, присланного ему из Милана по факсу. Худо-бедно, а доказательство! Но тогда не явилось ли поводом для преступления именно оно, а совсем не деньги, уже по существу вложенные в долгосрочное дело?

Или же убийца, как говорится, прихватил его заодно, потому что плохо лежало? В обвинительном заключении это ожерелье вообще не фигурировало, что довольно странно. Не заметить такой факт просто трудно. Или его не хотели замечать, но тогда вопрос меняется в корне.

Так, пусть будет еще одна ниша для раздумий…

Четвертое. Обвинение Андрея Репина ложное, несмотря на его собственные признательные показания. Чем они были вызваны, как раз сейчас и выясняет Юра в вологодской глуши.

А в том, что Андрей был подставлен, убеждает огромное беспокойство, проявленное господином Носовым-старшим. И, в частности, его вранье Лидии, будто он на самом деле спит и видит, когда наконец его усилиями, а надо понимать – взятками должностным лицам, освободят племянника из-под стражи.

Между прочим, Юлия в своих показаниях утверждает, что Ильей Андреевичем была как бы обронена очень характерная для него фраза: мол, придется устроить Лидии свидание с Андреем… в гробу. Носов-старший был всегда человеком решительным и жестким. Даже больше жестоким, поэтому от него можно ожидать в дальнейшем чего угодно. И это обстоятельство надо обязательно иметь в виду.

Пятое, и, кстати, самое, пожалуй, важное на сегодняшний день. Показания Валерия Ознобихина о том, что ему неоднократно и довольно настойчиво указывали на убийцу. «Наседка» в камере – раз, требование изменить первоначальные показания – два, отслеживание безымянного владельца карточки в казино – три, ну а прессование – тут уж и говорить не о чем. Очень нужно было, чтобы его показания выглядели так, как их в конечном счете и представили суду. А для усиления давления на охранника ему постоянно напоминали, что главный подозреваемый – это именно он. Поневоле, чтоб снять с себя ложные обвинения, приходилось идти на обыкновенный подлог.

Но объяснить все это могли бы только двое – следователь Мансуров и старший оперуполномоченный Лукин. Эти двое и провели свою игру так ловко, что у суда не осталось никаких сомнений в том, кто убийца.

Далее, шестой пункт. Григорий Носов, бывший спецназовец, личность чрезвычайно интересная. Практически все косвенные доказательства указывают на то, что именно он и явился исполнителем убийства. Женщина была отравлена. При вскрытии в ее организме обнаружили остатки солей таллия, другими словами, крысиной отравы. Знакомый судебный медик рассказал Денису о симптомах действия этого яда на человеческий организм, вызывающего поражение центральной и периферической нервной системы. У жертвы, если применена большая доза, отравление сопровождается потерей сознания, судорогами, пеной изо рта, то есть человека, если упущено время, практически невозможно вывести из так называемого эпилептического состояния. Будь доза малая, могло бы спасти промывание желудка. Но в случае с Инной Осинцевой, как показала судебно-медицинская экспертиза, была применена и слишком большая доза, и сработал фактор времени. Агония длилась, вероятно, порядка десяти – двенадцати часов.

По свидетельству экономки Полины Ивановны, она обратила внимание на то, что ее хозяйка не выходит из спальни, чуть ли не в десятом часу утра. После чего и вызвала «скорую», помощь которой, по сути, уже опоздала. Осинцева умерла сразу после того, как ее доставили в Склифосовского. Туда-сюда, да, как раз десять – двенадцать часов… Получается, что отрава попала в организм Инны где-то около полуночи. Или немного раньше. Но ни в чашках, ни в другой посуде следов таллия не нашли. Унес, что ли, свои улики преступник?

Диагноз и описание симптомов, сделанные врачом в Склифе, практически соответствуют тем, что дал Денису его приятель из бюро судебно-медицинской экспертизы. Однако в материалах следствия нет и «следов» тары, в которой мог быть принесен яд в квартиру Осинцевой. А суд почему-то удовлетворился объяснением Репина, что он сам купил на «птичке» пакет с отравой для грызунов и при первом же удобном случае воспользовался им как орудием своей мести. А пакет куда-то выбросил! Это ж надо такое придумать! Не говоря о том, чтобы еще и поверить сказанному! Хотя в нашей славной действительности и не такого можно ожидать…

Так вот, возвращаясь к Григорию, естественно, задаешь вопрос: где он сейчас? Почему бросил будущую жену свою вместе с ребенком и исчез в неизвестном направлении? Ведь пока никто не может назвать место его пребывания. Сгинул, и все. А ведь он занимал должность вовсе не малую и довольно ответственную – был начальником службы безопасности строительного концерна «Феникс» и имел собственный вполне приличный офис на Селезневке, близ Театра Российской армии.

Там еще сотрудники «Глории» не были. И Денис сделал себе особую пометку. На том же листке, где уже были записаны фамилии Мансурова и Лукина, с которыми также следовало провести определенную работу. Какую – это другой вопрос. Вообще-то подобные расследования Денис предпочитал поручать двум богатырям – Голованову и Демидову. В паре они представляли чрезвычайно опасную силу, на которую не мог не отреагировать соответствующим образом допрашиваемый ими свидетель или подозреваемый в совершении преступления. А ума и изворотливости Севе было не занимать, все ж таки в разведке спецназа ГРУ лопухов быть не могло, как нынче выражаются, по определению.

Денис еще подумал и написал ниже: «Барин – Носов. Слушать». По идее, уже давно следовало бы установить соответствующую аппаратуру и в офисе, и в квартире Ильи Андреевича.

Да, это предприятие незаконное. Но исключительно до той минуты, когда следователь, в руки которого попадет это дело, не решит, что для установления истины ему потребуется применить скрытые системы наблюдения за объектом, на что он и постарается получить уже законное разрешение прокурора или судьи. А пока – пусть и незаконно, зато необходимо. Кстати, немедленно оперировать полученными данными тоже нет пока железной необходимости. Всему в конечном счете придет свое время. Как это говорится? Несовершенство законов российских компенсируется необязательностью их исполнения? Что-то в этом роде. Правильно, в общем…

Наконец, седьмой пункт. Бродяга Макс проник-таки в недоступные для других сети. Вчера, в самом конце дня, в кабинете Дениса появилась его жующая, слегка растерянная физиономия. Он поинтересовался, может ли его немедленно принять шеф, на что Денис ответил:

– Судя по твоей озабоченности… – Но Макс, шепелявя, перебил:

– Ты, как вшегда, прав, шеф!

Тяжело уселся, стул нервно пискнул под его грузной фигурой.

Дожевал свое печенье, остатки которого небрежно стряхнул пухлой ладонью с дикой своей бороды на свежепропылесосенный ковер, и доложил:

– А меня щас чуть не словили, шеф. Но я убег. Понимаешь, пока скачивал, нутром чую – не то. И напрочь вырубился. Но птичку все-таки поймал. На-ка вот небольшую распечаточку. Для начала. А вообще, я уже продумал, как и откуда снова к ним забраться. Потом скажу. Смотри, там интересно.

И преспокойно сложил ладони на животе, скрестив пальцы.

Информация была действительно любопытной. Максу удалось проследить за рождением и становлением крупной строительной организации под названием «Феникс». Раскопал ее структуру – довольно сложную, надо сказать.

Оказывается, в последние три-четыре года фирма «Феникс», зарегистрированная в Подмосковье, в Подольске, но главный свой офис имевшая в столице, на Шереметьевской улице, претерпела ряд серьезных реорганизаций, превративших ее в крупнейший строительный концерн. Она довольно быстро разрасталась, укрупнялась, включая в себя новые структуры, связанные со строительством не только в Москве, но и в области. Так два года назад составной частью «Феникса» стал Очаковский строительный комбинат со своим филиалом в Рузском районе Подмосковья. Затем была присоединена строительная фирма «Мануэль-недвижимость», занимавшаяся исключительно возведением элитных коттеджных поселков в районе Рублево-Успенского шоссе. Ну да, где ж еще и проживать демократической российской элите, как не вдоль главной кремлевской трассы!

Денис вспомнил, что как раз в тех же краях находились финансовые интересы примерно такой же строительной фирмы супруги Алексея Петровича Кротова Инны Полонской, и пометил себе, что надо будет попросить его узнать у жены об этом «Мануэле». Наверняка ведь что-нибудь всплывет.

Но уже дальнейшее чтение распечатки показало Денису, что он оказался абсолютно прав в своих предположениях. Далее перечислялись еще несколько мелких фирм, занимавшихся производством стройматериалов по немецким и финским лицензиям, но у всех было одно общее. Фирмы и акционерные предприятия становились неотъемлемой частью «Феникса» практически сразу после того, как их руководители по странным обстоятельствам переселялись в мир иной.

Был убит очаковский строитель Сурен Аваков, расследование дела которого приостановлено по причине нерозыска заказчика и исполнителя. Утонул в собственном автомобиле, сорвавшись с моста через реку Истру в районе Павловской Слободы, гендиректор «Мануэль-недвижимости» Филимонов. При невыясненных обстоятельствах исчез директор ЧОП «Станица» Донченко, после чего это охранное предприятие стало, по сути, базовым в системе безопасности ставшего уже концерном «Феникса».

И еще интересный факт. «Станица» по договору осуществляет охрану архитектурно-планировочной фирмы «Московия». Оп-ля! Вот и наша Юлия Марковна! Но ведь в здании «Гидропроекта», где снимает офис ее мастерская, имеется наверняка и своя охрана. Зачем же еще одна? А может, все-таки не охраняет, а крышует?

Словом, сплошные странности и загадки.

По всем этим вопросам теперь мог бы дать хоть и немногие, однако исчерпывающие в этом своем качестве объяснения разве что Вячеслав Иванович Грязнов, начальник МУРа и родной дядька Дениса, поскольку расследование исчезновений крупных бизнесменов, госчиновников и вообще известных лиц является все-таки прерогативой Московского уголовного розыска. Что бы при этом ни говорили о ведущей роли вообще и, в частности, министерского главка. В любом случае дядя Слава и мог, и должен был знать о таких громких преступлениях.

Вот теперь, когда у Дениса появились в руках определенные козыри, он мог со спокойной совестью отправляться на Петровку, 38.

– Ну так что же все-таки у тебя там произошло, – спросил Денис, вкладывая лист распечатки в специальную красную папку со старым еще, золотым тиснением «Для доклада».

– Нюх у меня, шеф, сильно развит. Я три защиты пробил, пока залез к ним в карман. И как действовать в таких случаях, тоже, понимаешь, учить не надо. А тут гляжу, они вдруг начинают убирать файлы, чувствуешь? Из-под носа утекают! Я сразу вышел и понаставил своих капканов. Но что успел – то взял. Вот еще – это уже из файлов «Станицы». Странное показалось название для ЧОПа, обычно ведь они себя как называют? Гордо – соколы там, кречеты всякие, беркуты, орлы, львы, тигры, либо с придурью – хрен-интернэшнл какой-нибудь. В таком духе. А в этой «Станице», глянь, шеф, – Макс протянул еще один листок распечатки, – кадры-то какие! Сплошь бывшие фээсбэшники и огаревцы. Кузница стареющих кадров, другими словами. Я еще когда качал, подумал, что с этими ребятками надо держать ухо востро. И – успел, шел, убег. Во найдут! – Он сделал известный, но неприличный жест двумя руками. Ну скажи, заработал я на новую кофеварку?

– Стопроцентно! – засмеялся Денис. – Считай, что я уже дал команду обеспечить.

– И продуктом, шеф!

– Ладно, свободен, будет тебе и твой продукт! – смеясь, махнул рукой Денис и записал, чтоб не забыли купить Максу новую кофеварку и сделали очередной запас кофе в зернах. Бродяга сам любил молоть и гонять личный автомат в усиленном режиме.

Теперь остались еще две проблемы, которые следовало обязательно решить еще сегодня. Посетить Петровку и залезть в дядькину базу данных, а также созвониться с Юрием Гордеевым, чтоб хотя бы вкратце проинформировать его о собранных материалах. Заодно и узнать, что делается у него.

Последнее было тем более важно, что, судя по игре, затеянной Филиппом и Лидией – с одной стороны, и господином Носовым – с другой, намечается интересная, пусть и не предсказуемая пока ситуация. Денис уже продумал некоторые ее аспекты.

Чтобы избавиться от назойливого дяди Илюши, Лидия Поспеловская вполне может пообещать ему, что отказывается от адвоката, получая взамен пятьдесят кусков, Юра же в этом случае имеет все основания договориться о защите с самим осужденным. Это будет даже правильнее со всех точек зрения. Вот и останутся тогда, по выражению этого господина, и овцы сыты, и волки – соответственно.

Денис поразмышлял, что лучше сделать сначала, и начал набирать на своем аппарате, оборудованном кодирующим устройством – скремблером, номер мобильника Гордеева.

Юрий Петрович обрадовался звонку из Москвы. Он как раз закончил очередную беседу с Репиным и собирался зайти в кабинет Предыбайло, чтобы договориться с этим вполне приличным, оказалось, мужиком о так называемой вечерней программе. Воспользовавшись тем обстоятельством, что в подведомственном ему ИТУ оказался достаточно информированный человек, который знает о всяких там подковерных московских делах, Борис Серафимович заручился его согласием посидеть по-свойски, по-простому с руководящим народом с целью рассказать о перспективах и вообще. Для этого хозяин пригласил на вечерок своих кумовьев – заместителей: узнать, чем в столице дышат…

Андрея увели, а Гордеев собирал в папку разложенные по столу бумаги. Вот в этот момент и запиликал мобильник.

– Ты еще живой, не замерз? – донесся до Юрия веселый голос Дениса.

– В порядке, работаю. А что у вас?

– У нас, Юрка, достаточно всякого. Но сразу о главном. Твоя клиентка под сильнейшим прессом обстоятельств – понимаешь? – готова аннулировать ваш с ней договор. Но при этом просит нас изыскать возможность, чтобы свою задачу ты обязательно выполнил. Оплата будет произведена в соответствии с договором. Формально аннулированным.

– Давит, скорее всего, один дядя, так?

– Вот именно. Поэтому советую сразу поменять клиента. Новый рядом с тобой. Объясни ему ситуацию – угрозы, то, другое. Ты сможешь, потому что теперь мы просто обязаны вывести эту погань на чистую воду.

– Понял. Что еще? Угрозы локальные?

– Боюсь, что нет. Могут попытаться ликвидировать источник беспокойства. Поимей и это в виду. И вообще, веди себя максимально осторожно, ребята не умеют шутить. У них кадры очень опытные, с большим федеральным прошлым, догадываешься?

– Еще как! Проработайте такую информацию. Дядя был у моего в Петрах, уговаривал, обещал и прочее. Парень уже на грани. Мечтает устроить показательное мочилово.

– Как бы ему самому не пришлось стать объектом!

– Это вопрос, старик! Здесь просто название, что строгая. А народ на лесоповале гуляет, горизонты открыты настежь.

– Все понятно, но и сам будь вдвойне осторожен. А может, тебе подослать кого-нибудь? Самоху или Щербака, а?

– Не надо, справлюсь, если что. Они ж тоже шайкой не ходят. Еще просьба, если можно, попробуйте достать Лидию на связь со мной, а я попытаюсь соединить ее с моим. Психологический фактор, понимаешь меня?

– Будет сделано. Скажи удобное время.

– Желательно завтра где-нибудь с четырех до пяти.

– Постараемся. Еще есть просьбы?

– Пока нэт! – с кавказским акцентом ответил Гордеев, вспомнив старый анекдот про Гоги, который умер вдали от дома, а его друзья, не желая сразу огорчать родителей, сообщили на родину: «Гоги болеет, пожалуй, умрет». Перепуганные родители шлют телеграмму: «Гоги жив или нет?» – и получают ответ: «Пока нэт».

– Ладно, – засмеялся Денис, – я тоже помню этот анекдот. Будь здоров. До связи.

Юрий Петрович отключился, чувствуя некоторое облегчение. Все же определенность, даже скверная, лучше радужной неопределенности.

А вечеринка, намечаемая у полковника Предыбайло, была чем-то по-своему даже любопытна. Нет, как говорится, все мы нормальные люди, и всяческие предрассудки в сегодняшнем мире дело абсолютно пустое. Но тем не менее пить с тюремщиками и получать при этом кайф – ситуация, конечно, необычная. Хотя у каждого своя работа, свои взгляды на нее, свое отношение, своя и гордость.

Продолжая думать о некоторой анекдотичности ситуации, в которой он оказался, Гордеев неожиданно вытащил из памяти байку про палача, который явился однажды домой с орудием своего производства под мышкой, то есть топором, который следовало наточить, и приятелем. Впрочем, что с приятелем, так решила жена палача, побоявшаяся, что муж опять нажрется как свинья и станет размахивать своим топором. Но муж возразил: мол, и пить он нынче не собирается, и крушить все вокруг тем более, и приятель – вовсе никакой не приятель, а просто он взял работу на дом. Хороший юмор, сам себя успокаивал Юрий Петрович, возвращаясь мыслью к последним известиям из Москвы, которые ставили его в довольно трудное положение.

Если там, среди родственничков Андрея Репина, возникла идея убрать возмутителя их спокойствия, сделать это им будет совсем нетрудно. Режим, разумеется, по названию строгий – но ведь и убрать человека на том же лесоповале не проблема для тех, кто ничего не умеет иного, кроме исполнения такой работы. А вместе со смертью объекта защиты немедленно отпадет и нужда в самой защите и дальнейшем копании в грязном белье господ Носовых и Поспеловских. Ибо прекратит существование предмет спора и чьей-либо заинтересованности.

А вот не дать им убить человека – значит заставить нашу мудрую госпожу юстицию поднапрячь мозги и мускулы, чего она очень не любит делать.

«И пусть кинет в меня первый камень тот, кто это любит!» – усмехнулся своим мыслям Гордеев и отправился к Борису Серафимовичу – договориться и обсудить планы. Ведь если решение по Репину принято вчера, пусть даже позавчера, потребуется как минимум три-четыре дня на подготовку акции. Следовательно, имеется еще время…

Но ведь и объяснять теперь хозяину и его кумовьям, что необходимо во что бы то ни стало сохранить жизнь осужденному, это же откровенно задевать их профессиональную честь! Чем же они еще тут занимаются? Андрея предупредить – это само собой, а вот стоит ли обсуждать проблему с начальством – большой вопрос. Как бы нечаянная «забота» руководства ИТУ не сыграла злую шутку, не обернулась своей изнанкой. В какой-то момент Юрию показалось даже, что он сам чем-то напоминает того палача, который от перегруженности на службе прихватил работенку на дом. Следователь, сидящий в нем изначально, подсказывал ему одно, а вот адвокат, угнездившийся гораздо позже, возражал…

Однако посидели в общем неплохо. Мужики – оба майоры внутренней службы – были из молодых, новая, так сказать, генерация, и, видимо, потому не успели еще забуреть, разговаривали нормальным языком, не растеряли, похоже, некоторых своих прежних ценностей. Было о чем и поговорить, и что рассказать новенького – разумеется, больше всего их интересовали слухи, окружавшие родное ведомство, в учреждениях которого, словно какой-то обвал, участились побеги заключенных – да все громкие, наглые. Ну а естественный вопрос – дальше-то что будет? – требовал от Юрия информации из параллельных ведомств. Словом, где в шутку, а где и всерьез, рассказывал он им все, что знал, о чем слышал, иной раз и сам догадывался. Все им было интересным.

Пришлось заговорить и о деле, с которым приехал сюда. Сперва предыстория их заинтересовала, дальше – больше, вот и подошел момент, когда Гордееву следовало решить, куда двигать дальше. И он решился, передал суть сегодняшнего телефонного разговора с Москвой. Объясняя попутно, зачем нужно, помимо сохранения самой законности, спасти жизнь Репину. Тут уж сам Предыбайло проявил инициативу, сказал, что лично распорядится сделать кое-какие шаги, чтобы вести из-за колючки, малявы там всякие, либо гонцы могли оказаться под контролем.

Этот шаг был сейчас тем более важен, что Юрий Петрович уже имел на руках показания Андрея Репина, записанные одновременно и на магнитофонную пленку, о том, чем, по мнению осужденного, занимались на самом деле в жизни его родной дядя и двоюродный брат. И уничтожить эти показания, если бы о них теперь стало известно тем, кому они более всего угрожали, стало бы жизненно важной необходимостью для них.

Разумеется, не обсуждал Гордеев вновь открывшихся фактов с Предыбайло и его офицерами, им вполне достаточно оказалось даже намека на то, что защита одного дурака – да, в общем, иначе его и назвать трудно! – уже теперь готова перерасти в серьезнейшее обвинительное заключение против известных бизнесменов и госчиновников, чьи бизнес и служба тесно переплелись с уголовщиной в самом откровенном и неприглядном ее виде. Да, тут и думать стоило основательно, и действовать с оглядкой и осторожно, чтоб и на себя ненужного огня не вызвать, и негодяев раньше времени не спугнуть…

Неплохой получился разговор. Доволен был Юрий Петрович, что послушался своего внутреннего голоса.

А уж в самом конце, когда собирались расходиться, один из майоров то ли в шутку, то ли всерьез, но явно проникшись гордеевскими заботами, предложил вообще засунуть парня на недельку в штрафной изолятор – повод-то всегда найдется для объяснения, имелось бы желание! Засунуть и сделать послабление по режиму, ничего, парень здоровый, выдюжит, опять же и для здоровья польза – жизнь-то, поди, дороже. Предыбайло ухватился за идею. В самом деле, контроль контролем, а в ШИЗО наверняка не полезут. На том и остановились. Не придав значения известному изречению, что человек-то предполагает, да Господь располагает.

Юрий Петрович был уверен, что грамотно просчитал все дальнейшие возможные действия своих противников. Но это было бы справедливо, если бы ему оказалась известной точка отсчета. И не знал, конечно, он, что решение избавиться от слишком разговорчивого родственника было принято тогда, когда Носову-старшему стало известно, что строптивая Лидия уступать не собирается, а будет переть дальше, как тот танк, для которого препятствий не существует.

Илья Андреевич обладал достаточным количеством связей, чтобы просто дать задание, а затем ожидать доклада о его исполнении. Но, к сожалению, именно эта тайная сторона его деятельности была еще неизвестна пока ни адвокату Гордееву, ни его друзьям из агентства «Глория».

Поход Дениса Грязнова к дядьке на Петровку с ходу, как говорится, ничего не дал, там требовался более тщательный и углубленный анализ, а свободных кадров, чтоб занимались чужими проблемами, у Вячеслава Ивановича не было.

– Тебе надо, Дениска? – поучительно заявил он. – Вот сам и копайся в архивах. Доступ тебе я разрешил. Чего еще?

Кличка Барин тоже ничего не определила. Не была она отмечена в базе данных на фигурантов преступных группировок Москвы и Подмосковья. Или муровская агентура просто не добралась до него пока.

То есть вообще-то этот кликан встречался, не бог весть какая находка, но носителями его были либо уже глубокие старики, давно покончившие со своим ремеслом, либо вовсе покойники. Вероятно, все они радовались, когда их таким вот образом как бы причисляли к господам. Вот же етить твою! У всякой блохи своя гордость!

Разумеется также, что никаких разрешений Денису на установление «жучков» и видеоаппаратуры также дать не мог. Действовать приходилось на свой страх и риск.

Но в одном пункте Вячеслав Иванович пообещал все-таки помочь племяннику. Его конечно же заинтересовала – да и не могла не заинтересовать! – информация о том, как расширяла свои владения и укрепляла влияние в финансовом и уголовном мире незаметная поначалу строительная фирма «Феникс», стараниями своего генерального директора Ильи Андреевича Носова превратившаяся во всесильный строительный концерн. Череда смертей бывших владельцев присоединяемых к «Фениксу» коммерческих структур выстраивалась в весьма любопытную цепочку. Вот бы пробежать по ней – это совсем другое дело! Такое можно поручить кому-нибудь из дотошных сотрудников. Как только появится свободный человек нужного плана…

А в общем, получалось так: никто тебе, племянничек, не мешает и лучше, если ты пока будешь действовать сам. Меньше хлопот дядьке твоему.

Поставить прослушку в доме Носова тоже оказалось задачей непростой. Охрана и в доме, и даже на этаже, где имел огромную квартиру Илья Андреевич, сразу бы пресекла потуги сыщиков. «Станичники», как именовали себя сотрудники ЧОПа, являвшейся, по сути, основой кадровой системы безопасности носовского концерна, были люди сверхопытные. Обвести их вокруг пальца не стоило и пытаться. Но это если прикидывать работу внутри здоровенного жилого дома. Однако оставалась еще и внешняя его сторона – фасад, боковые стену, окна, крыша в конце концов и соседний домина сталинских времен, в котором когда-то размещались квартиры и общежитие сотрудников и слушателей Высшей партийной школы, а ныне в не приватизированных еще по чьему-то недосмотру отдельных помещениях проживали иногородние студенты Гуманитарного университета имени известного демократа перестроечных времен. И значит, бардак должен быть тот еще! А где много свинства, перефразируя господина Гете, там всегда можно поиметь и для себя лично неплохой кусочек вкусной ветчины. Вот за этим дармовым лакомством и отправились Агеев с Самохиным.

Но подобные вопросы, опять-таки к великому сожалению, не решаются в один момент. Необходимо хоть какое-то время на разведку и подготовку условий для проведения акции.

А вот Илье Андреевичу, как бизнесмену, владеющему не только всеми необходимыми кадрами, но и соответствующими бесспорными возможностями, для решения своей задачи дополнительного времени, как оказалось, не потребовалось.

Он распорядился, и тотчас в Вологодскую область отбыл известный в определенных кругах уголовник Леонид Воронцов, по кличке Ворон. Две судимости и звание бригадира оргпреступной группировки, действующей в Бабушкинском районе Москвы, так называемых бабушкинских, должны были помочь этому авторитетному преступнику легко найти соратников и на какое-то время адаптироваться среди поселенцев бок о бок с зоной, чтобы подобраться и покончить с Андрюшей Репиным, передать ему горячий и последний привет от любящего дядюшки.

Не зная ничего этого, при очередной встрече Гордеев все же предупредил Репина, что по поступившим из Москвы сведениям на него, Андрея, скорее всего, уже объявлена охота. И в роли заказчика здесь выступает Илья Андреевич, близкий родственник. Факт проверяется, но следует быть готовым буквально к любой неожиданности. Этот вопрос уже обсуждался с руководством колонии, и, вероятно, будет принято решение временно поместить Репина в помещение штрафного изолятора. Пусть он отнесется к этому акту спокойно. Так надо.

Что такое ШИЗО, Андрею объяснять не стоило, об этой страшной камере в колонии рассказывали жуткие истории. Может, нарочно стращали, сам Андрей там ни разу не бывал, поскольку старался строгого и без того режима не нарушать, страже и вертухаям не перечить и, будучи парнем крепким, накачанным еще с помощью понимавшего в этом деле толк брата Гриши, пару раз дать отпор сумел, а после помогала избавляться от излишне назойливых товарищей по несчастью сто пятая статья, по которой парился.

Словом, настращал Гордеев своего подзащитного, после чего объявил о том решении, которое вынужден теперь и сам принять в связи с резко изменившимися обстоятельствами.

Андрей не поверил адвокату, счел, вероятно, его объяснения за какую-то непонятную еще уловку. Пришлось снова повторить. Кажется, дошло. Но парень все никак не хотел поверить, что родной дядя отдал приказ убить его.

– Вам, Андрей, нужны особые доказательства? – уже испытывал раздражение Юрий Петрович. – Может, хотите обождать, пока вас на пику посадят?

– Пусть только попробуют! – хорохорился Андрей, но на большее его не хватило: поневоле приходилось теперь думать.

Но, с другой стороны, суровое известие будто прорвало в душе Репина какую-то невидимую плотину: не все ведь рассказывал адвокату, несмотря даже на огромное желание отомстить своим обидчикам – родственничкам ненаглядным, забывшим про него. Многое записал в протокол и на магнитофон Юрий Петрович. И такого, что подумал: пора бы и заканчивать, уже известных фактов хватит на всю компанию с избытком. В том, разумеется, случае, если осужденным двигали не слепая злость и желание во что бы то ни стало отомстить, а знание фактической стороны дела и хорошая память.

Да, в общем, так оно, по идее, и должно было оказаться. Поэтому, оформив новые материалы соответствующим образом, Юрий Петрович сказал Андрею, что сегодня он вызовет его для беседы в последний раз – между четырьмя и пятью вечера, после чего они распрощаются и он уедет в Москву.

Андрей поскучнел. Усмехнувшись, Юрий спросил, уж не подумал ли тот, что адвокат останется здесь навсегда? Андрей мялся, но вопрос, который томил его, все же задал.

– Вы обещали… про Лиду…

– Вот для этого я вас и вызову еще раз к четырем. Подождем вместе, возможно, ее мои мужики отыщут и выведут на связь.

– А что, просто домой или там на работу позвонить нельзя?

– Категорически нежелательно. Именно в свете последних известий. Уверен, что ее телефоны прослушиваются. Какой же смысл тогда будет в ее отказе от сотрудничества со мной? Сами думайте! Дядю вашего она обманет, но он это поймет сразу же. И тогда вся наша игра, извините, псу под хвост. Тем вероятнее, что вас все-таки уберут, несмотря ни на какие предосторожности местной охраны, а заодно, что не исключаю, постараются отделаться и от обманщицы Лидии. До которой, как я вижу, вообще никому никакого дела нет. Это лучше?

– Извините, я не подумал.

– Охотно извиняю, – ответил Гордеев. Он спрятал все бумаги в папку и только потом вызвал охранника, чтобы осужденного увели.

Еще в первый день пребывания Юрия в колонии Борис Серафимович предложил – исключительно ради удобства и во избежание бесцельной траты времени – столоваться в блоке питания прямо здесь же, в колонии. Дла офицеров и охранников, состоящих в основном из контрактников, была отделена часть помещения, где они и обедали. А завтракать и ужинать свободные от смены предпочитали, разумеется, в домашних условиях. Дома в Шлёпине – видел уже Гордеев – были сложены из крепкого старого леса, вокруг усадеб высились могучие ограды, ожесточенно лаяли за ними сторожевые псы и гремели звонкими на морозе цепями.

Отпустив Репина, сам Юрий Петрович решил зайти в поселковый магазинчик и купить там какую-нибудь легкую мелочь – есть не хотелось, а ужины хозяин устраивал такие, что потом впору полночи ворочаться от полноты желудка. Не любил отказывать себе в жирной и плотной пище полковник.

Собственно, Юрий и сам не знал, что ему понадобилось в типичной деревенской лавчонке – тесной и темной, где на прилавке, закрытом допотопным изогнутым плексигласом, исцарапанным и затертым до матовой фактуры, лежал замороженный хлеб, оковалки дикого мяса – лосятина, кабанятина, всевозможное сухое печенье типа галет и масса всяческих нарезок, занесенных сюда невесть каким ветром. Вот на печенье и остановил свой взгляд Гордеев. Купил пару пачек. К чаю. А то эти «глупости» вовсе не держал в доме Борис Серафимович – не пища ведь, так нечего и место в вазочке занимать.

Народу в магазинчике практически не было. На улице тоже попадались редкие прохожие, которые, внимательно оглядывая чужака, после раздумчивой паузы кивали головами в мохнатых шапках. Юрий Петрович вежливо отвечал на молчаливые приветствия.

Приоткрыв папку и сунув туда пачки, из-за чего еще в магазине пришлось достать оттуда и рассовать по карманам джинсов уже записанные магнитофонные кассеты, Юрий отправился домой. А сам магнитофон он, от греха, оставлял в кабинете полковника.

Вроде и время еще обеденное, но тут, в тайге, уже темнеть стало, наваливались ранние зимние сумерки.

Юрий Петрович шел и слушал скрип собственных шагов.

В какой-то миг услыхал, что шаги его словно раздвоились: вот скрип – и сразу как бы эхо скрипа. Усмехнулся и подумал, что его, наверное, кто-то догоняет на пустынной улочке, вьющейся между сугробами и крепостными оградами за ними. Обернулся – и почти столкнулся с человеком в тулупе и меховой шапке, надвинутой на самые глаза. Юрий лишь рот открыть успел, как что-то очень тяжелое рухнуло ему на голову. Искры посыпались из глаз, а потом они как-то медленно развеялись, его качнуло, мягко опустило и понесло на упругой и послушной волне…

Сколько времени он так плавал, не мог и представить, потому что, когда открыл глаза и ощутил наконец тягучую липкую какую-то боль на темени, вокруг было уже темно. Он попробовал потянуться, отстранить рукой препятствие, которое ощущал всем телом, но не смог сразу это сделать. С трудом вытянул из-под себя вторую руку, на которой, оказывается, лежал, и стал на ощупь определяться, где же он находится и что с ним.

Первым делом вспомнился тот мужик, которого он не узнал бы сейчас, даже если бы и очень захотел. Затем он сунул пятерню под шапку и ощутил мокрое – наверняка голову разбили чем-то железным. Последнее ощущение перед беспамятством было таким, будто рельса на голову свалилась.

Двигая руками и ногами, понял, что слева что-то деревянное, а вот справа – явно сугроб, потому что рука проваливалась во что-то ледяное и колючее.

Побарахтавшись таким образом, он наконец сумел-таки подняться на колени и только теперь разглядел при неясном своде, льющемся не с такого уж и темного неба, что находится между высоким сугробом и стеной сплошного забора. Значит, надо лезть через сугроб, перпендикулярно плоскости этой ограды.

Столь несложные геометрические выкладки тем не менее прояснили сознание. Через несколько минут мучительного барахтанья ему удалось перевалить гребень высокого сугроба и съехать на пузе к дороге.

Поднявшись наконец на ноги, Гордеев стал оглядываться. Папки его, разумеется, не было. Да ее и не могло быть, теперь он понимал суть происшедшего. Предупреждал ведь, указывал, учил дураков, а сам уши развесил! Хорош бывший следователь! Вот смеху-то будет!..

Стащив с головы шапку, Юрий зачерпнул ладонью снегу и прижал к темени. Сразу закололо, но тут же тягучая боль стала вроде стихать. Поглядел на ладонь – она была темной, и с нее капали на снег темные же капли. Хреново, однако, дело-то!

Вытащив из кармана более-менее чистый носовой платок, Юрий прижал его к голове, а сверху, стараясь сделать это как можно осторожнее, надел шапку.

Потом он постарался запомнить это место, хотя узнать, чем один забор отличается от другого, он все равно не смог бы. И медленно, чувствуя усиливающееся головокружение, пошел вдоль улицы. Как-то забылось, в каком направлении следовало идти, но он рассчитывал кого-нибудь встретить по дороге, спросить.

Нет, обошлось, однако. Из узкой улочки он вышел на более широкую и увидел вдали свет прожектора у ворот колонии. Теперь и сам смог сориентироваться: до дома полковника было метров триста, но – в обратную сторону.

Уже на подходе к дому его вдруг будто укололо. Он распахнул пальто и сунул руку в задние карманы джинсов – кассеты были на месте. Не добрался, значит, до них налетчик.

Пошарил в других карманах – пусто. Ни бумажника, ни удостоверения, которое носил обычно в верхнем кармане пиджака. Ограбили подчистую, сволочи!

А тут еще вспомнилось, что с четырех до пяти должен был состояться важный разговор с Москвой! Вот же, мать честная! Везде проколы…

– Вы где были, Юрий Петрович? – с тревогой встретил его полковник, открывая дверь в дом. – Еж твою! – воскликнул следом, увидав красные потеки на лице и ладонях.

Следующие полчаса занимались тем, что промывали водкой, отчего казалось, будто голову совали в раскаленную печь, рану на темени, а прибежавший из колонии эскулап заклеивал мелкие порезы ленточками пластыря. Затем по его же совету был принят внутрь стакан немного разведенного спирта и пациенту было велено до утра не вставать с постели. Ведь то, что голова кружилась, вполне указывало на «наличие сотрясения мозга»! Может быть, не очень сильного, но лучше воздержаться, не рисковать…

Врач выпил и сам, чокнувшись в полковником, после чего ушел.

Юрий рассказывал о своих приключениях. Полковник слушал и только разводил руками. Потом тоже велел не вставать, а сам засобирался на службу.

Явился он совсем уже поздно. Сказал, что лично для себя этот эпизод он считает чрезвычайным, хотя, если честно сказать, подобные случаи с приезжими здесь, к сожалению, не редкость. Но с утра, он уже приказал, будет прочесано то место, где напали на адвоката, сейчас же не видно ничего, а тогда станет окончательно ясно, с какой целью совершено нападение. Был ли это случайный грабеж, или объектом нападения адвокат Гордеев избран совсем даже и неслучайно. Вот тебе и день-другой не в счет!

Кроме того, полковник приказал доставить к себе в кабинет осужденного Репина, имел с ним короткую беседу, после чего отправил парня в штрафной изолятор. Он там сейчас один, а охранник – мужик надежный.

Юрий подумал: что бы он сейчас делал, если бы с самого начала не выбрал верный тон и правильную позицию по отношению к этому человеку? А ведь ехал-то сюда с явным предубеждением…

Потом снова поговорили о пропаже. Удостоверение – черт с ним. Другое выпишут. Паспорт вот – это плохо. Но тут Борис Серафимович успокоил, что сам напишет официальный документ о нападении и похищении – для московского паспортного стола. А узнав, что паспорт был вообще старого еще образца, советского, лишь рукой махнул:

– Тем более, давно пора новым обзаводиться!

Билет до Москвы тоже не проблема, те же мужики из транспортной милиции обеспечат. А вот то, что пропали соглашение на защиту Репина и часть протоколов допроса, это, конечно, очень плохо. Если налет – следствие решения господина Носова, то эти материалы откроют ему существо показаний Репина, и тогда уже за жизнь парня никакой Предыбайло не сможет поручиться. Все силы кинут, чтобы убрать, – и ведь уберут, суки! Вот она – главная ошибка. Черт понес за каким-то печеньем, о котором, кстати, за все прошедшее время так ни разу и не вспомнил!..

Ну соглашение, в конце концов, ладно, новое написать нетрудно, а вот… И вдруг Юрия словно осенило! Он даже сел, чтобы обдумать новую мысль. А забеспокоившемуся было полковнику показал рукой: мол, подождите, кажется, что-то наклюнулось! И ведь верно. В самом деле именно наклюнулось.

Носов уже сегодня может получить весточку о том, что на адвоката совершено нападение, изъяты все документы и материалы допросов Андрея. Что они представляют большую ценность, ибо в них постоянно упоминается фамилия Ильи Андреевича и его сынка, одного из лидеров бандитской группировки из Бабушкинского района Москвы. И Носов просто вынужден будет немедленно засуетиться, начать какие-то телодвижения, на которых его и можно будет наконец-то прихватить. Главное теперь, чтобы Денис со своими мужиками не прозевал этой суеты!

– Конечно, ошибка, дорогой Борис Серафимович, – произнес наконец Гордеев и полез в сумку за своим мобильником, который почему-то именно в этот раз оставил дома. – Но им моя ошибка тоже может выйти боком. Сейчас я, с вашего разрешения, сделаю один звоночек в Москву, а потом подумаем, чем заняться завтра… Нет, все-таки не понимаю, почему они меня-то не убили?

– Дело в том, Юрий Петрович, – маленько кряхтя, попробовал объяснить Подыбайло, – у нас хоть и глухой угол-то, но законы есть. Куда уж совсем-то без них? Морду набить там, грабануть кого из пришлых – тут еще куда ни шло. А вот мочилово, как выражается в основном мой новый контингент, такого в наших краях особо как-то не замечалось. Народ же друг друга знает. Не, с этим делом у нас пока полегче, не Москва все ж!..

Это было хорошее объяснение.

Глава девятая КОЕ-ЧТО О ПРЕДВАРИТЕЛЬНЫХ УСЛОВИЯХ

Денис, конечно, ожидал чего-нибудь подобного, но очередная весть от Юры просто поразила его наглостью господина Носова. Такое не то чтобы прощать, даже оставлять без внимания было нельзя. Впрочем, никто и не собирался играть в поддавки.

И еще одну наводку дал Гордеев: потрясти хорошенько «бабушкинских». Пощупать связи этих бандитов со «станичниками» – наверняка что-нибудь интересное обнаружится. Вот когда речь пошла о конкретике, это ведь не блуждать в дядькиных базах данных, тут действительно могут отыскаться любопытные данные даже в милицейских сводках происшествий, обобщать которые начальство не очень любит, а зря.

Но наиболее интересным в данный момент вполне могли бы оказаться показания следователя Мансурова и майора Лукина. Естественно, что ни один, ни другой и под страхом смертной казни ничего не станут рассказывать, тем более открывать те условия, согласно которым и происходило расследование убийства Инны Осинцевой, а также сбор доказательств виновности Андрея Репина.

Ну да, скажет Мансуров, тот же сам во всем чистосердечно признался – этот Репин! Чего вы от меня хотите? И будет при этом делать вид, будто не знает, что каждое из признаний обвиняемого все равно должно быть доказано следствием, иначе всем им, этим признаниям, грош цена. Просто повезло тогда, что Репин в суде не отказался от всех своих показаний. Сказал бы, например, что меня, мол, заставили, – и вот вам большая фига в нос, поскольку ни одно признание следственными действиями не подтверждено. Я вся ваша пирамида, господа хорошие, развалилась до основания.

Но нет, конечно, эти деятели, разумеется, учитывали обстоятельства, которые, видимо, и вынуждали Андрея брать вину на себя. И настаивать на своей лжи. Теперь-то проклевывается причина: и дядя старался, и братец Гриша со своим будущим сыном – от него ж никто не ожидал предательства, тут тебе, возможно, и безоглядная любовь к Лидии, которая довела нормального человека до такого вот идиотизма… Много всяких факторов, объяснения которым еще пока не найдены. Или они уже имеются там, у Гордеева, которому придется почти стопроцентно посылать охрану. Иначе не только материалов не довезет до Москвы, но умудрится и собственную голову потерять.

И чтобы больше не ломать себе на этот раз уже свою голову долгими размышлениями и сомнениями, Денис вызвал Всеволода Михайловича Голованова и Владимира Афанасьевича Демидова. Для очередной операции требовались люди, умеющие внушить к себе уважение, смешанное у объекта с изрядной долей робости, а также, что не менее важно, работающие быстро и решительно. Опять-таки не оставляя у того же объекта сомнений, что если ему будет сказано: оторвем яйца, – он мог бы в этом ни секунды не сомневаться.

Основные данные на Мансурова и Лукина в «Глории» уже имелись, невелика проблема, да и не секретные агенты. Первый из них, Павел Борисович, проживал в собственном доме в Малаховке, что по Казанской дороге. Было установлено, что мужик попивает, оттого у него нелады с женой, частенько убегающей от него к своим родителям, имеющим трехкомнатную квартиру в Выхине, по той же ветке.

У Михаила Федоровича Лукина, напротив, была благополучная семья – жена и двое детишек, пяти и семи лет. Один ходил в детский садик, второй – в первый класс, и оба в дома напротив тех, где проживали Лукины, на Комсомольском проспекте, по соседству с Лужниками. Жена его нигде не работала, а жить семьей на зарплату только мужа – майора милиции, – вещь довольно рискованная. Однако ж ведь живут! И, похоже, беды не знают. С каких таких доходов? А вот тут и возникает легкое подозрение, что работа майора по Андрею Репину могла быть хорошо оплачена. Как, возможно, и по другим делам, просто за неимением времени трудно проверить, однако при большом желании – можно. Что и будет решающим аргументом во время беседы. Если стороны не захотят понять друг друга.

Трудно сказать, что думал бы по этому поводу Голованов, но вот Демидыч, – тот попроще и мысли частенько на лице написаны. И это обстоятельство в критических ситуациях производит иной раз гораздо большее впечатление на объект во время допроса, нежели толковые логические умозаключения Севы. Именно поэтому у них хорошо получалась работа в паре, один отлично дополнял другого.

Явившись и выслушав указание шефа, сыщики переглянулись, почти незаметно подмигнули друг другу и… отправились на очередную операцию, не теряя дорогого времени.

Первым решили потревожить Мансурова. Обычно он не задерживался у себя на службе в Окружной прокуратуре Центрального округа, что размещалась на улице Льва Толстого, возле метро «Парк культуры». Туда подъехали на девяносто девятой Голованова. Демидыч пошел к охране и снизу позвонил Мансурову. Ему ответили, что тот только что ушел домой.

Отлично, значит, он выйдет из здания с минуты на минуту. И пойдет, по-видимому, в продуктовый магазин, рядом, делать запасы для дома. Супруга его в очередной раз, и это точно установил Демидыч, пряталась от гневного во хмелю мужа у родителей. Оставалось проследить, что будет покупать следователь, после чего легко сделать выводы о его семейном состоянии в данный момент.

Сменяя друг друга, чтобы не примелькаться, сыщики увидели, что первым делом Мансуров подошел к отделу спиртных напитков и положил в свой кейс две бутылки водки. Дальнейшие его действия сомнений не вызывали: закуска, затем – метро и – в Выхино, где он обычно пересаживается на электричку.

Поскольку Володя Демидов был покрупней Голованова, заметнее, Сева отдал ему ключи от машины, а сам отправился за Мансуровым. Связь держали по сотовым телефонам. Если в Выхине клиент пожелает навестить жену, на всякий случай туда же подъедет и Демидыч. Когда свой транспорт под рукой, оно как-то лучше себя чувствуешь. Ну а нет, тогда Сева проводит следователя почти до самого дома, куда чуть позже подъедет для разговора по душам и Володя.

Подобные операции у них были уже отработаны, и проколы поэтому практически исключались.

Так оно все и двигалось. В Выхине, выйдя из вагона метро, Мансуров направился не к автобусной остановке, чтобы ехать к жениной родне, а на соседнюю платформу, к электричкам. Голованов тут же сообщил Демидову, что ждет его у дома клиента. После чего сел в соседний с тем, куда вошел Мансуров, вагон. Было уже совсем темно, народу в электричку набилось сверх всякой меры, поэтому Сева так и остался в тамбуре. И при первой же возможности перешел в тот вагон, где ехал Мансуров.

Поезд шел до Быкова, и с каждой остановкой толпа редела. А на подъезде к Малаховке вагоны стали вообще полупустыми. Сева по-прежнему из тамбура наблюдал за Мансуровым, сидевшим к нему спиной и читавшим газету. Глазами его Сева старался не сверлить, по себе зная, как люди этой профессии уже автоматически ощущают спиной чужие внимательные взгляды. Посматривал время от времени, и все, готовый в любую минуту вернуться в соседний вагон. В том случае, если следователь пойдет на выход не по ходу поезда, а сюда, в ближний тамбур.

Затем, следуя за Мансуровым, Голованов прошел еще с полкилометра по темным улицам, а фонари здесь светили почему-то лишь на перекрестках, и остановился, отпустив следователя, до дома которого оставалось еще метров пятьдесят. Свернув в соседний переулок, он решил подождать, пока Мансуров войдет в дом, зажжет свет и, возможно, даже примет первую дозу – с устатку. А тем временем и Володька подъедет.

Когда скрипнула калитка, а затем хлопнула входная дверь, Голованов подумал, что можно и выйти из своего укрытия. Но все же выглянул на улицу из-за угла и уже через мгновение готов был благодарить себя за осторожность.

Улица резко осветилась лучами сильных фар. Нет, это не Демидыч торопился. Судя по высоте расположения и мощности лучей, ехал какой-то шибко крутой джип. И Сева благоразумно вжался в кустарник у забора, спрятав лицо в воротник куртки.

Мимо него, подскакивая на неровностях дороги, прокатил здоровенный черный джип вроде «рейндж-ровера». И остановился прямо напротив калитки Мансурова.

Голованов снова выглянул и увидел, как из джипа быстро выскочили двое крупных парней и, чуть пригнувшись, как-то по-воровски, кинулись в калитку.

«Эге-ге!» – подумал Сева. Такой оборот его никак не устраивал. Это что же, проснулась конкурирующая организация? Неужто Барин решил начать избавляться от опасных для себя свидетелей? Ведь подобным образом он вполне может оставить «Глорию» без необходимых доказательств! Не, ребята, так дело не пойдет!

Жаль, конечно, что рядом еще не было Демидыча, вдвоем-то оно сподручней, но Сева и на свои возможности не жаловался. Может, он бы еще сомневался в том, кто прикатил на джипе, кабы не повадки этих братанов, что он не подвергал сомнению. Ну а значит, и базар с ними должен идти соответствующий.

Голованов вышел из-за угла и неторопливо поплелся к джипу. При этом он шарил руками по карманам, похлопывал себя по кожаной куртке, а в зубах его торчала незажженная сигарета. Начинать надо было с водителя, если таковой остался в машине.

Сидел, курил в приспущенное окно. Не очень здорово, конечно, но можно. Так подумал Сева и быстренько изобразил из себя пьяного.

– Браток! – радостно возвестил он заплетающимся голосом. – Не пожалей огонька ветерану Афгана и Чечни! А, браток?

– На, – хохотнул водитель и высунул руку с сигаретой в окно.

Но Сева, как ни старался, не мог попасть сигаретой в сигарету, чтобы прикурить, – качало его. И тогда водитель, распахнув дверь джипа, протянул «ветерану» в другой руке зажигалку. Чиркнул огоньком.

Сева уже успел разглядеть, что в машине больше никого нет. Значит, приехали втроем – двое вошли в дом. И еще он подумал: «Ты уж извини, парень, но ничего не поделаешь…»

Короткий удар в челюсть опрокинул водителя на соседнее сиденье. Он всего-то и успел, что всхлипнуть. Вытащить его из машины и закинуть на заднее сиденье лицом вниз было делом одной минуты. Парень находился в полной отключке, в глубоком нокауте. И отойдет он никак не раньше, чем минут через десять. Но Сева на всякий случай выдернул ремень из его джинсов и, завернув руки парня за спину, затянул их тугой петлей, а длинным концом прихватил обе ноги, которые загнул сзади к спине. В рот затолкал его же черную вязаную шапочку. Так, с одним пока покончено.

Чертыхнувшись про себя, что так долго нет Демидыча, Голованов решил и дальше не мешкать. В дом он вошел без скрипа – дверь была прикрыта неплотно, никого, видно, не опасались мальчики. Может, тоже все уже знали заранее, а возможно, и рассчитывали на свои силы, на свою наглость.

Осторожно войдя в дом, Сева прислушался и различил доносящийся из комнаты, из-за закрытой двери, не то хрип, не то стон. Подошел ближе и услышал текст, который вмиг определил остальные его действия.

– Че ты, падла, дергаешься? Те ж все равно теперь хана! Говори, кто был и про что базарили? Тя раскололи, фраер, видели уже здесь ментов, наезжали по твою душу. Ну отвечай, сука! Котел, принеси-ка из машины монтировочку, щас я ему буду мертвую петлю изображать…

Голованов метнулся к двери и, прикрыв ее за собой, стал сбоку. Услышал, как, насвистывая, приблизился с той стороны парень по кличке Котел и попытался толкнуть дверь, но Сева легонько придержал ее. Матюкнувшись, бандит сильно ударил ее плечом, но дверь открылась легко, и бандит, не ожидая этого, вылетел на крыльцо и рухнул башкой в снег. Ну а Сева в хорошем прыжке догнал его и, спикировав сверху, вдавил бандитскую морду в твердый сугроб у крыльца. Тот пару раз дернулся, издав глухой звук, и затих.

Сева поднялся, рывком выдернул парня из сугроба и резким ударом по шее, под подбородок, отключил окончательно. Такого теперь можно было даже и не связывать. И рта не затыкать. Все-таки школа, и руки хорошо помнили, чему их учили и Афган, и Чечня…

Пошарив по карманам парня, Голованов достал тэтэшник – обычное оружие бандитов. Рука была в перчатке, и Сева мог не опасаться оставить на рукоятке оружия свои отпечатки. Сложив бандита пополам и придвинув его к стене дома, Голованов спокойными уже шагами пошел в дом.

Потопал ногами, стряхивая снег, толкнул дверь и, увидев удивленные глаза бандита, который мельком взглянул было на вошедшего приятеля, качнул перед его носом стволом пистолета.

– Ручки-то подними, братан, – спокойно сказал Сева, но когда тот отпрянул, пытаясь, видно, резко отскочить назад, чтобы успеть выхватить свое оружие, Голованов сделал быстрый выпад, какие привычны для фехтовальщиков, и сильно ткнул стволом в подбрюшье бандита.

Ну тот и завалился навзничь. Мгновение спустя Сева уж сидел на нем верхом, затем ловко перевернул лицом вниз и загнул руки за спину с такой силой, что бандит взвыл. А дальше дело техники. Все тот же ремень, «салазки» – руки сзади притянуты к пяткам, и его можно было пока оставлять в покое. Второй пистолет ТТ тоже перекочевал в карман Голованова.

Вот теперь можно было обратить внимание и на следователя Мансурова.

А смотреть на Павла Борисовича было делом малоприятным. За то короткое время, что бандиты находились в доме, они успели привести следователя поистине в жалкое состояние. Он сидел враскорячку, привязанный к стулу руками и ногами, со спущенными штанами. Веревочная петля на шее оттягивала его голову к спинке стула, по существу перехлестывая дыхание. Болваны, даже и пытать-то не научились толком.

Голованов взял лежащий на столе кухонный нож – им уже успели несколько раз черкануть по груди Мансурова, оставив кровавые борозды. В три приема перерезал веревки на шее, руках и ногах. Мансуров тут же бессильно сполз на пол – не только ноги, уже и туловище его не держало. Голованов поднял следователя и прямо со спущенными портками перенес на диван у другой стены, устроил в полусидячем положении.

Увидел на столе открытую бутылку водки и пустой стакан. Плеснул до половины и протянул Мансурову:

– Пейте!

Тот, продолжая глядеть каким-то застывшим, полубезумным взглядом, принял стакан дрожащей рукой и, проливая водку на грудь, отхлебнул. Проглотил и закашлялся. И теперь, напряженно, истово кашляя, он стал наконец приходить в себя. Неловко попытался подтянуть к коленям штаны.

– Да не стесняйтесь, Павел Борисович, – усмехнулся Голованов, – свои люди, а дам рядом нету. Жена-то по-прежнему у родителей?

Мансуров более внимательно посмотрел на Севу и, подумав, кивнул.

– Вот видите, – продолжил Сева, – какая удача! А каково было бы ей наблюдать эту сценку, а? Что бы могла подумать бедная женщина? Это в том случае, уважаемый, если бы братва, с которой вы, как я теперь понимаю, сотрудничали, позволила бы ей просто наблюдать за их «беседой», пардон, с вами, в чем я сильно сомневаюсь. Она ведь женщина внешне симпатичная, правда? А таких они без внимания не оставляют…

– Вы… кто? – наконец вырвалось у Мансурова.

– Ну а кто был бы вам наиболее интересен в данный момент?

– Вы следили за мной? Или…

– Первое. Но не с целью ущемлять дверью ваши сомнительные мужские достоинства, можете быть уверены. Просто вам нынче крупно повезло. Мы ехали сюда, чтобы поговорить по душам. Но нас опередили эти братаны. Тем не менее вы, уважаемый, остались живы. Чего я никак не могу, к сожалению, гарантировать вам в дальнейшем. Вот сейчас сюда подъедет мой коллега, и мы, надеюсь, сумеем поговорить, да?

– Я так и не понял, кто вы и что вам от меня надо.

– Объясним… Ага, вот и он! – Сева услышал шум мотора своей машины. – Сейчас вернусь. А вы пока не дергайтесь и не делайте глупостей, о которых потом будете обязательно жалеть.

Голованов вышел на крыльцо и увидел выходящего из-за руля Демидыча. Махнул ему рукой. Крикнул:

– Там, в джипе, на заднем сиденье, паренек прикорнул. Так ты его, не развязывая, прихвати сюда, а?

Сам же Сева спустился с крыльца и поднял еще не пришедшего в себя… как его?.. ну да, Котел же! Приволок его в комнату и небрежно бросил на пол у порога. Водителя, стонущего и матерящегося, завязанного колесом, принес Демидов и кинул рядом с Котлом.

– Ну вот и вся команда, – облегченно сказал Сева, стряхивая снег с перчаток. – Ты уже все понял? – обернулся он к Демидычу.

– А то… – буркнул Володя. – Что, обождать пять минут не мог? – спросил с легкой обидой. – Вечно все сам норовишь…

– Так если б я ждал, пока ты тот переезд одолеешь, – усмехнулся Голованов, – эти мальчики оторвали бы нашему приятелю яйца. А как их обратно пришивать? Ты умеешь?

Демидов серьезно покачал головой: мол, не умею.

– И я тоже, – словно извиняясь, добавил Сева. – Вот и пришлось, ты уж извини…

– Да ладно, свои люди, – не обиделся Демидов.

Странно будничный и какой-то словно потусторонний разговор этих здоровенных мужиков совершенно сбил с толку Мансурова. Однако лежащий в стороне главный бандит понял их по-своему.

– Зря вы, мужики, – прохрипел он, поскольку поза была очень неудобной для вольного разговора.

– Чего тебе? – перевел на него взгляд Голованов.

– Зря, говорю… Вам же самим теперь… отрежут…

– Да ну? – удивился Демидов. Он посмотрел на Севу: – А можно теперь я с ним поговорю? Не, не здесь, зачем хозяина пугать? У него, гляжу, и так со штанами проблема. Я там, в прихожей?

– А чего? Побазарьте… негромко только…

Демидыч легко поднялся, мягко, будто крадучись, подошел к бандиту, подхватил его под коленки и вот так, вниз головой, вынес одной рукой из комнаты. Через мгновение из прихожей донесся несколько приглушенный, но в первородстве своем явно истошный вой.

Голованов послушал и удовлетворенно кивнул:

– Очень не любит, когда ему перечат, – и показал рукой на дверь. – Ну так что, Павел Борисович, рассказать, кто они и откуда, а также почему именно по вашу душу? Или вы мне сейчас сами обо всем поведаете? Только имейте в виду – и можете мне верить на слово, – станете врать, – голос Голованова стал скучным, – я просто развяжу этих ребят, а сам уеду.

– Хорошо… Но с одним условием: я должен знать, кто вы и откуда сами.

– Ну вообще-то в этой ситуации условия могу выдвигать я, а вовсе не вы. Но я, пожалуй, скажу. Даже свой документ потом предъявлю. Только ведь вам это мало что даст. А еще в более худшем положении может оказаться ваш приятель Миша Лукин. У него ж двое ребятишек! Ну так что, объяснять, зачем эти тут?

– Да чего объяснять-то… Только лажа все – чистой воды. Никто ко мне не приезжал и никто не допрашивал. А я даже и не знаю, о чем меня нужно допрашивать…

– Врете вы все, – лениво отмахнулся Голованов и, услышав новый приступ воя из прихожей, многозначительно поиграл бровями. – Гляди-ка, голосистый какой оказался… Это я сюда приезжал – посмотреть, где живете, с кем и когда домой возвращаетесь. Я, значит, вами интересовался, а они, – он кивнул на лежащих, – стало быть, мной. Вот и вся загадка. Я-то внимания не обратил, мне вроде ни к чему, а они просекли, что вы кому-то еще нужны. Кроме них. Потому и поторопились, чтоб ваши признания не попали в суд.

– Ничего не понимаю, какой суд? И какие признания?

– Эх, не получается у нас, – вздохнул Голованов и поднялся. – Пойду скажу, чтоб он не вышибал из парня дух, пусть поживет еще. Прощайте, Павел Борисович. – Голованов достал из карманов пистолеты, выщелкнул обоймы, проверил стволы и швырнул оба ТТ на стол, а обоймы сунул обратно в карман. Посмотрел с сожалением на Мансурова и закончил с грустью: – Каждый сам выбирает свой конец.

– Постойте! – почти истерично вскричал Мансуров. – Так же нельзя! На кого вы меня оставляете?!

– А сажать невиновного человека можно? А вышибать из свидетеля нужные вам показания – тоже можно?

– Да вы про кого?!

– Сами вспоминайте. Но побыстрее, у меня нет времени и желания рассказывать вам историю, как вы с Лукиным посадили некоего Репина. Только вы решили, что все шито-крыто, однако вышла ошибочка: вот и до вас добрались – свидетели и исполнители тоже ведь никому не нужны, верно? Я даже могу назвать вам фамилию конкретного человека, которому вы служили. Но сперва хочу ее услышать от вас. И кто вам деньги передавал, тоже знаю, есть тому свидетели. Только они раньше молчали – из страха, а теперь опомнились и заговорили. Ну? Не тяните…

– А если я скажу, что мне будет?

– Вот это уже вопрос, как говорится, интересный! А вы на что вообще-то рассчитываете? На премию? Орденок от начальства? Или боитесь, что со стула сгонят? Так ведь это обязательно однажды произойдет. Лучше раньше, пока силы есть найти себе иную, более подходящую работу. Адвоката, к примеру. Охранника в каком-нибудь ЧОПе… Ближе к пенсии – хуже, никому вы не нужны тогда окажетесь, даже собственной жене. И еще скажу, как мужик мужику: послушай, Паша, пьянство твое уж точно не доведет тебя до добра. Я знаю, поверь, не такие мужики – покрепче! – и те валились с ног…

– Все знаете… – с непонятной злостью сказал Мансуров.

Из-за двери опять донесся тягучий вой, оборвавшийся коротким визгом.

– Сказать, чтоб зря не мучил? – сам себя спросил Голованов.

– Да, не надо бы криков… – болезненно поежился Мансуров.

Сева вышел за дверь и сделал знак Володе: мол, прекрати пока. Тот поднялся с бандита, на котором сидел, и вошел в комнату, раскладывая на столе изъятые у него документы и трубку мобильника. Потом обыскал и вытащил то же самое у двоих других, положил рядом, придвинул стул, сел верхом и стал изучать ксивы. Обернулся к Севе:

– Вы продолжайте, я вам мешать не буду…

– А мы еще и не начинали, – хмыкнул Сева.

– Это как? – словно бы оторопел Демидов и грозно посмотрел на следователя. Тот в буквальном смысле стал меньше размером, так съежился под взглядом Володи.

– Он все интересуется, кто мы, – хмыкнул Голованов.

– Так давай объясним. Шеф ведь разрешил. В порядке исключения, да?

– Он-то да, а я вот думаю, надо ли? Знаешь что, сходи-ка в машину и позвони шефу, пусть подошлет кого-нибудь к Лукину. Раз братва решила форсировать мочилово, она уже не остановится. А здесь мы еще не закончили.

Демидов кивнул, встал и вышел.

– Вы чего-то хотели сказать, Павел Борисович, да? – как бы прислушался Голованов. – Фамилию, что ли?

– Носов – фамилия, – с трудом выдохнул Мансуров. – Оба – Носовы, отец и сын. Илья Андреич и Григорий Ильич.

– Все верно, гендиректор «Феникса» и начальник его службы безопасности, – кивнул Голованов. – А почем сторговались?.. Да говорите уж, поди, и сумма-то не бог весть какая! Десять? Двадцать кусков? В баксах, разумеется.

Мансуров лишь кивнул.

– Но там же все чисто было! – воскликнул он вдруг. – Собственные же признания!

– Ну да. После беседы племянника с дядюшкой в Петрах. А куда ожерелье девали?

– Не было никакого ожерелья! – искренне испугался Мансуров, и Голованов поверил ему. – Ну ладно, предположим… Наденьте наконец штаны и садитесь к столу, писать будем, – сурово сказал Сева и сам стал рассматривать документы поверженных бандитов.

Филя с Самохой старательно изучали подходы к квартире господина Носова в Весковском переулке.

Охрана была солидная, что естественно в доме, где квадратный метр жилплощади в момент ее сдачи в эксплуатацию зашкаливал за полторы-две тысячи долларов. А у Ильи Андреевича, если судить по словам Юлии Марковны, которая там и бывала неоднократно, и даже удовлетворяла, по ее же словам, некоторые сексуальные потребности хозяина, она состояла из двух спаренных квартир. Поэтому Юлия легко и со знанием дела описала ее интерьер любознательному Филе. Тот просто спросил, а она, как профессиональный архитектор, тут же выложила все, что касалось планировки жилья.

Кабинет, где обычно предпочитал сиживать Илья Андреевич, будучи дома, выходил тремя большими окнами на угол переулка. Так что если глядеть в них на том же уровне, очень подошла бы позиция в доме напротив. И расстояние небольшое, не дальше сотни метров.

Оно бы все так, да вот подъезды этого дома выходили во внутренний двор, принадлежавший, как и все вокруг, Гуманитарному университету, и проход в него был ограничен фигурными железными оградами и многочисленными вахтерами. А скакать через металлические решетки, по мнению Фили, им с Самохой, людям серьезным и взрослым, было несолидно. Зачем, когда имеется в наличии старый и испытанный способ. Этот способ они скоро и применили…

Обе девушки звались Людмилами, но только одна – Люсей, а вторая – Милой. Обе пухленькие хохотушки, при вполне аппетитных формах, обе учились на третьем курсе, изучали архивное дело и намеревались в дальнейшем посвятить ему свои рабочие биографии. Они оказались вовсе не прочь устроить небольшой междусобойчик в комнате их общежития. Так, чтоб не очень громко и не привлекать к себе излишнего внимания сторожих и подруг. Условия устраивали всех без исключения. И к означенному времени кавалеры с сумками, полными питья и закусок, подошли к ближайшей вахте. Представились родственниками девушек, подкрепили свою уверенность крупной купюрой и получили наконец доступ во внутренний двор.

Пока Самоха занимался приготовлением ужина и старательно показывал Миле, что он от нее просто без ума, Люся все переживала по поводу непонятной задержки Фили, на которого сама положила глаз. Самоха ее успокаивал: наверняка встретил кого-нибудь знакомого, он ведь часто бывает в этом районе, и при этом всячески развлекал девушек байками из развеселой своей жизни.

Филя же тем временем тщательно исследовал возможности и подходы к соседнему дому, из которого и предполагалось им вести наблюдение за квартирой господина Носова. Тут подъезды, слава богу, не охранялись, ни тебе консьержек с их любопытными глазами и вопросами, ни лишних замков, ни прочих архисложностей. Очень скоро ему удалось выбраться на крышу этого дома, и теперь окна кабинета Ильи Андреевича находились от него на расстоянии, вполне достижимом для полета стрелки, выпущенной из арбалета. Что и требовалось узнать. Необходимое оружие и техника, предназначенная для прослушивания, была у Фили с собой, но пока пользоваться ею было рано: слишком светло еще на улице. Надо, чтоб хотя бы немного стемнело. И вообще, стрелять лучше все-таки не с крыши, то есть под углом к плоскости окон, а с лестничной площадки. И тут нашелся удобный вариант. Окна, конечно, были на зиму закрыты и заклеены, это он уже видел. Но можно ведь надеть спецовку, открыть окно, а потом заклеить его заново. Времени уйдет немного. Вот только девочек придется на короткое время отключить, чтоб не помешали своим любопытством. А теперь надо и поторопиться, поди исстрадалась уж Люсенька! Ведь где неоправданное страдание, там и до опасного подозрения легко скатиться…

Но пока Филя возвращался, успел придумать повод, как, не обижая подруг, покинуть их на время, чтобы возвращение было потом вдвойне приятным.

– Ты даже не представляешь! – воскликнул он, входя в комнату девушек. – Знаешь, кого я встретил только что?

– Ну? – обрадовался его приходу Самоха.

– Василия Егоровича! – выпалил Филя.

– Кого? – изумился было Самоха, но сообразил и тоже воскликнул: – Да быть того не может! Он же в Питере живет!

– Жил, – подтвердил Филя. – А теперь тут, в соседнем доме. Мы сегодня же просто обязаны заскочить к нему хотя бы на пяток минут. Девочки нас поймут и простят. Всего пяток минут – туда и обратно! Я не смог не пообещать… Не мог же и я профессора пригласить к нам, сюда, верно? Что он о Люсеньке подумает? Я уж не говорю про Милу!

– Ну разве что на пять минут, – согласился через силу Самоха. – Вы позволите? Не обидитесь? Сто лет человека не видели! Надо же!..

Чуть позже, выбрав момент, он спросил у Фили, кто такой этот Василий Егорович – чтоб обоим врать грамотно.

– Да придумай чего хочешь, – отмахнулся Филя. – Какая разница! Главное, что он – профессор и проживает в профессорском доме. Давай сбегаем через часок, я там уже все присмотрел. Будем работать из окна шестого этажа, с площадки.

Девочки оказались голодными в самом прямом смысле слова и накинулись на вкусно поджаренную ветчину с такой страстью, что от обильной пищи с небольшими дозами спиртного быстро захмелели. После чего совсем, оказывается, не стеснительная Мила ловко переместилась на свою кровать, куда утащила и Самоху, предварительно отгородив себе пространство спинками стульев. Николай улыбался и не особенно сопротивлялся.

«Эх, где наша не пропадала!» – мысленно воскликнул Филя и отдал себя также в полное распоряжение Люси, уже разгоряченной жарким шепотом и отдельными натуралистическими восклицаниями подруги…

Потом девушки захотели малость передохнуть, а гости поняли, что самое время заняться и собственными неотложными делами.

Честно пообещав скоро вернуться, они оделись, оставив как бы в залог сумку с достаточным еще количеством и еды, и питья, и отправились «на работу». Филя, поверх куртки натянул рабочий халат, а Самоха надел припасенную спецовку синего цвета с красной надписью «ЦАО» на спине, то есть работника муниципальных жилищных структур Центрального административного округа столицы. Солидно.

Они поднялись на нужный этаж и при сумеречном освещении аккуратно отодрали старую и пыльную бумагу с переплетов оконной рамы. Затем Филя, как человек, обладающий мастерским разрядом по стрельбе и постоянно поддерживающий это свое звание на практике, приспособил собранный арбалет и произвел наконец выстрел. Стрелка с микрофоном-передатчиком легла точно в угол рамы окна напротив. Самохин тем временем пошуровал приемником и, надев наушники, произвел необходимую настройку. Наконец услышал мужской голос:

– Я этому мудаку сам голову оторву! Ничего поручить нельзя!..

– О, – сказал Николай, – похоже, Барин сердится! Что-то у них не сработало, грозится кому-то башку отвертеть. Все, Филя, клеим окно, и я отваливаю в машину. Надо запись включить…

– Ну так что, сваливаем? – усмехнулся Филя, когда они, скинув и спрятав в сумку свою маскировку, вышли из подъезда. – Ты считаешь, мы там еще нужны?

– Сумку мою прихвати… Если в ней что-нибудь осталось. А я внизу, за углом, тебя подожду. Скажи им: Василий твой Егорыч задержал! Это ж надо придумать! – Он засмеялся.

Но когда Филя поднялся к девушкам, он с ходу понял, что ни его, ни Самохино присутствие здесь больше не требуется. Комната была полна народу. Сидели на стульях и кроватях, бродили вокруг стола, на котором грудой было вывалено все содержимое оставленной сумки. Сама же сумка валялась пустая возле двери. На заглянувшего Филю никто не обратил внимания. Говорили, точнее, кричали все одновременно, не слушая друг друга. Значит, все в порядке, и обе Людмилы, вероятно, с большим трудом будут вспоминать завтра, что же с ними такое произошло сегодня и почему в общаге случился настоящий пир. И слава богу…

Подхватив сумку, Филя незаметно ретировался. Вахтерше же сказал, что сейчас сбегает до магазина и вернется. На всякий случай, мало ли как повернется фортуна – каким боком. Или задом. По-разному ведь бывает.

Самоха сидел в машине, припаркованной возле дома, в ряду других и, прижав к уху один наушник, внимательно слушал и улыбался. А на панели мигала маленькая лампочка, которая свидетельствовала о том, что запись идет.

– Ну? – спросил Филя, садясь рядом и хлопая дверцей.

– А там? – кивнул Самохин в сторону дома, где они были.

– Там – большой хурал. Сумка пустая. Народ, кажется, в восторге, хотя и сам не знает, с какого бодуна. Полный балдеж. Сумку я забрал, а девочек наших не видел. А у тебя что?

– Тут такое… – лишь помотал головой Николай. – Мат стоит площадной. Видать, крепко достали папашку… Ну ладно, пусть пишет. – Он кивнул на магнитофон. – Позвони в контору, доложись и узнай, чем заниматься дальше.

– Ну и что ты с ними сделал? – заинтересованно спросил Филя.

Сева с Демидычем переглянулись и едва заметно подмигнули друг другу.

– Вова разобрал тэтэшники, я вывалил патроны кучей. Спросил у Мансурова, есть ли у него телефон, он ответил, что есть. Показал – с московским номером. Ну вот я тогда и говорю: делай, мол, с ними, чего хочешь. Вот тебе их оружие, вот документы, а вот мобильники. Хочешь – сдавай в милицию, хочешь – приятелей зови или сам мочи – твои, мужик, проблемы. А мы поехали. Забрал я его показания, сели мы в нашу «девяточку» и укатили. Темно еще было на дворе… А Володя еще ключи от джипа прихватил, чтоб не было соблазна догонять нас и следить.

– И что он с ними сделает, по-вашему? – спросил Денис Грязнов.

Он проводил утреннее совещание и был почему-то мрачен. То ли не нравились ему действия сыщиков, то ли была какая-та другая причина.

– Я ж говорю: его проблемы, – повторил Голованов и пожал плечами. – Будь я на его месте, я бы погрузил всех троих в джип, отвез подальше, отключил бы их напрочь и сжег машину, к едрене фене. Но он на такой шаг не пойдет. Потому что трус – во-первых, и будет уверен, что даст нам этим самым веский аргумент против него. А во-вторых, чтоб убивать, надо другой характер иметь, он же – службист и садист по совместительству, но не убийца. Так я думаю.

– А чего гадать? – вмешался Демидов. – Подождем, посмотрим. Кто мы такие, он так и не узнал. А братва вычислила Головача случайно, не зная, кто он, но подозревая, что из ментовки.

– В ближайшие день-два может запись с Весковского подсказать, – напомнил Самохин. – Наверняка Барин раскроется. Вот еще бы в его офисе сесть ему на хвост…

– Там не подберешься, – с сожалением заметил Филя.

– Это почему же? – удивился Голованов. – А Макс у нас на что? Пусть вскроет мобилу Носова, а прослушку мы устроим за милую душу.

– Попробовать-то можно, – неуверенно сказал Денис, – но это ж надо находиться с ним практически в контакте… А он без охраны ни минуты не бывает.

– А мы двумя машинами, – предложил Филя. – Впервой, что ли? А с этим, кстати, со вторым-то как?

– Там Щербак сейчас, – ответил Денис. – Под присмотром. Семья, имею в виду. А самого чего стеречь? Он при оружии. Крепенький такой бугаек, голыми руками не возьмут… Так, мужики, а кто из вас готов отчалить в Вологду? Надо Юрия прикрыть.

– Шефу видней, – хмыкнул Филя. – Но могу и я. Самохе я больше пока не нужен, если там чего опять возникнет с девушками, полагаю, он теперь и сам справится, верно, Коля?

– Да ладно тебе, – смутился Самохин. – Ты ж видел, она сама…

– Все так, но что б она одна, без тебя, делала?

– Они как, ничего? – с серьезным видом спросил Голованов.

– Все! – строго приказал Денис. – Обрадовались, жеребятинку почуяли, понимаешь… Оперативная необходимость – это одно, а вот…

– Принято, шеф, извини! – тут же среагировал Филя. – Конечно, исключительно по оперативной необходимости, кто ж будет спорить? Так я тогда собираюсь? А звонить адвокату будешь ты?

– Сам свяжись, – недовольно буркнул Денис.

Не любил он, когда взрослые мужики вдруг начинали вести себя как мелкая шпана. И еще обсуждать свои амурные похождения вслух.

– Я опять поеду к дядьке, – добавил он деловым тоном, – надо заново пошерстить бабушкинских. Эта публика, кажется, из совсем новых, молодых, дядька сказал, что на них вряд ли что наберется. Похоже, наши еще не успели обзавестись там толковой агентурой. Так пока, по мелочам. Но возможно, кто-нибудь уже и успел засветиться… А ты, Филипп, кстати, до отъезда свяжись-ка и с Лидией. У вас с ней вполне доверительные отношения, прозондируй, что она предприняла. Относительно договора на защиту.

– Так это я сейчас могу!

– Сейчас не надо, она наверняка на службе, а там ее прослушивают. И ты будешь им интересен больше, чем она. Да, возвращаясь ко вчерашней операции… Сева, а ты твердо уверен, что этот Мансуров действительно поверил вам? И что у него достанет ума не устраивать браткам показательную казнь?

– Да нам-то, собственно, какая разница? Для начала ему так или иначе пришлось поверить, что мы большого зла ему не желаем. А что колоться вынудили, так ничего не попишешь: такова жизнь, сам ведь догадывался, на что шел. А потом он же не может не знать, чем ему может обернуться мочилово! Если Барин докопается, следователю хана. Я обещал молчать. А если он сдаст тех парней в милицию, они вполне могут заговорить, вспомнить, о чем у нас с Мансуровым шло толковище. Нет, ему выгоднее всего самому убрать их, причем чисто, не оставляя после себя никаких следов. То есть произвести зачистку профессионально. А ты что, против, Денис Андреевич? Да пускай! Меньше дерьма по земле бегать будет.

– По твоей логике – лучше всего, если бы бандиты сами перестреляли друг друга, да?

– А я никогда и не скрывал, гражданин начальник, точно так! – засмеялся Голованов. – И нам поменьше работенки. При той же зарплате. Кстати, Денис Андреич, я не навязчив в этой своей последней мысли?

– Не волнуйся, я не забываю о нуждах своих сотрудников. Вот сейчас закончим, дам вам ведомость, расписывайтесь и берите вашу зарплату. И благодарите при этом Юрия Петровича – его ведь заботами. А он условия нашего с ним договора выполняет всегда четко.

– Филя, – мрачно прогудел Демидыч, – ты просто обязан уберечь адвоката как собственную зеницу ока, понял? Он нам всем еще не раз пригодится… И даже без предварительных условий.

Народ заулыбался, и на этой оптимистической ноте совещание закончилось. Каждый знал, что делать дальше.

Глава десятая СЛЕДОВАТЕЛИ ТОЖЕ ОШИБАЮТСЯ

Павел Борисович Мансуров объективно был поставлен в безвыходные условия. Знать бы еще – кем! Не самая острая на данный момент проблема со временем выяснится, конечно. Но – со временем! Вот в чем беда. Бандиты, приехавшие по его душу, стали невольными свидетелями, от которых теперь требовалось обязательно избавиться. Ни с миром отпускать, ни сдавать в милицию категорически нельзя. Клял себя Мансуров, что вынужден был признаваться вслух, называть имена, о которых должен был раз и навсегда забыть, но иного выхода у него также не было. Дело сделано. Осталось лишь закончить его грамотно.

Мансуров оглядел своих пленников, судьбу которых собирался решить в самые ближайшие час-полтора, поскольку дальше начнет светать и появятся вот уж совершенно ненужные свидетели.

Из двух зол, что обрушились сегодня ночью на его грешную голову, приходилось решительно выбирать самое неприятное. Ибо именно оно, по его прикидкам, представляло все-таки меньшую опасность.

Он не знал точно, кто те двое, что легко и профессионально повязали бандитов и раскололи его тоже, кстати, в два счета. Но что не уголовники – это точно. И тем, что они, по сути, оставили на его усмотрение судьбу бандитов, даже их документы и оружие с собой не забрали, показало, что им на будущих покойников абсолютно наплевать, – поступай, мол, с ними как хочешь. Но ведь тем самым они и ему не оставили выбора! Вот в чем дело. И, значит, однажды, если объявится нужда, могут предъявить и свои обвинения. Или не захотят? Вот от решения этой дилеммы и зависела дальнейшая судьба следователя Мансурова.

Впрочем, какого, к черту, теперь следователя? Прав был, по существу, этот крепыш с интеллигентной речью, вырубивший один троих вовсе не хилых отморозков. Кончать, видимо, придется с прокуратурой… Свет на ней клином не сошелся. И лучше, пожалуй, в самом деле заранее сделать это лично, чем ждать, когда тебя выкинут с позором. А делать это у нас еще ой как могут! И любят!

Недаром же эта хитрая стерва судья Афанасьева звонила ему и предупреждала, что настало, кажется, время расплачиваться за старые грешки. Грешки – это для нее, видите ли! Ну да, к ней-то какие претензии? Разве что где-то недоглядела. Где-то… что-то… Ну и сволочь же! Наверняка и ее хорошо подмазал господин Носов, ибо был совершенно спокоен и уверен в выдвинутом обвинении.

Конечно, однажды то дело вполне могло всплыть, но не думалось, что все-таки так скоро. Однако теперь-то уж чего голову себе морочить? Как вышло, так и вышло. В другом теперь вопрос: напрочь убирать подонков или вывезти их подальше и аккуратненько сдать милиции? Не обязательно ведь при этом сообщать свое имя и адрес. Можно представиться анонимом. Да и не в их, бандитов, интересе колоться в ментовке! Или все-таки…

Время идет больно уж быстро. Скоро действительно станет светло, а он все никак не решит, что делать…

И тут он заметил, что тот мужик, который его допрашивал, допустил небольшую, но очень опасную для него, Мансурова, оплошность: одного из троих, Котлом его зовут, просто отрубил, но не связал, как остальных. И вот парень очнулся. Мансуров тут же исправил ошибку. Нашел бельевую веревку, стянул ему руки и ноги, а рот залепил скотчем. По иронии судьбы – тем самым, что бандиты приготовили для него. И опять задумался: что делать-то? Очень не хотелось пачкаться в крови. Даже этих подонков. Такое может однажды откликнуться. Того, в чем он вынужден был сознаться, вполне хватало для вылета из органов. Так зачем же усугублять?

Наконец он принял единственно верное для себя решение.

Поднимать и тащить этих бугаев на себе охоты не было. Но ведь должны же и они, хотя бы в конце жизни, почувствовать на себе то, что обычно чувствовали их жертвы? Есть же справедливость?

Вот он и ухватил первого за ремень, стягивающий его руки с ногами, приподнял и поволок прямо так, мордой по полу, по ступеням, а после и по снегу через весь двор до калитки. На улице открыл дверцу их джипа и, опять же не церемонясь особенно, благо рот бандита был запечатан его же вязаной шапкой, затолкал его в багажник.

Второго и третьего он тем же манером засунул в салон, на пол возле заднего сиденья. Потрудился, однако, бугаи ж все-таки, да и перетаскивать их было неудобно, хоть он вовсе и не церемонился.

И только теперь заметил, что ключей-то в машине не оказалось. То ли выбросили те мужики, то ли с собой забрали, черт их разберет!

Не великий он был, конечно, знаток автомобилей, да и на свой собственный как-то не накопил, предпочитая пользоваться электричкой, так оно было привычнее, однако как завести машину, если нету ключа, все же знал. Но прежде чем отправиться в путь, решил обставить ситуацию так, будто ни сном ни духом ни о каких налетчиках не в курсе.

Вернулся домой, все прибрал, чтобы никаких вещдоков не оставить. Во дворе лопатой и метлой зачистил следы волочения. Прихватил с собой также оружие – собрать пистолеты для знающего человека было делом нескольких минут, сгреб бандитские документы и телефонные трубки и запер за собой дом.

Хороша была все-таки машина, даже жаль расставаться. А ведь придется…

Время отъезда выпало удачное: шесть часов. Соседи только просыпались, кое-где, в не газифицированных еще домах, начинали топить печи. На работу еще никто не спешил.

Погода была отвратительная – какая-то промозглая. Складывалось впечатление, что всю округу придавил непонятный ледяной туман.

Быстро выехал на Егорьевское шоссе и погнал в сторону Раменского. Ближайший милицейский пост находился аж у бетонки, но до нее не собирался катить Мансуров. Тут и недалеко есть немало достаточно укромных мест.

Дома он захватил расписание поездов и прикинул по Куровской ветке, какой ему удобнее. Выход около семи. Значит, к этому времени с бандитами все должно быть покончено.

Нет, он не считал себя кровожадным человеком, но почему-то был уверен, что оставь он теперь бандитов в живых, они ему обязательно и жестоко отомстят. Значит, следовало обставить дело так, будто у самих бандитов где-то что-то сработало не так. Что постарался кто-то другой, а вовсе не следователь Мансуров, который вообще никакого отношения конкретно к этим бандитам не имел. То есть отчасти, конечно, имел, поскольку те могли приехать к нему, чтобы выяснить, кто за ним следит. Но они выяснили все, что им было от него нужно, и уехали. А что с ними случилось дальше, он понятия не имеет. Может, у них стрелка с кем-то еще была, разборка там какая-нибудь, кто знает.

Проехав станцию Хрипань, Мансуров свернул налево, в сторону леса, на узкую дорогу, ведущую к садовым участкам. Когда-то в эти места он с супругой по грибы приезжал. Девственные были края, а теперь их вовсю застроили, дачники заселили, но это летом, а сейчас, в зимнюю пору, видно, только наезжали изредка. Дорога трактором прочищена, но не накатана. И следов после недавнего снегопада тоже совсем немного.

Сам следователь Мансуров прекрасно понимал, на что в первую очередь станут обращать внимание те, кому придется расследовать дело, которое он замыслил. И делал все так, как будто готовил именно для себя самого очередной тухлый «висяк».

Остановив машину за крутым поворотом, из-за которого железная дорога не просматривалась, а уж станция Хрипань – тем более, он выволок из багажника бандита и уложил его на водительском сиденье. Вот и пригодилась монтировочка, за которой этот мерзавец посылал своего кореша Котла. Коротким ударом Мансуров напрочь вырубил его, после чего снял с рук и ног путы. Ту же операцию проделал и с двумя остальными. И тоже вытащил из их разинутых ртов шапочки. Останки, которые будут вскоре обнаружены, должны выглядеть естественно. В смысле – как явные жертвы какой-то разборки. Документы и пистолеты он рассовал по карманам бандитов, а путы швырнул на пол.

А дальше судьбу находившихся в отключке бандитов решила канистра бензина, обнаруженная в багажнике. Ну зачем они возили ее с собой? Сами, значит, и виноваты.

И тут, словно по команде, заверещали все три мобильника. Мансуров вздрогнул, словно от суеверного страха: смерть, что ли, почуяли?

Он отделался от наваждения просто: облил лежащих бензином, плеснул побольше на пол, затем окатил джип снаружи и кинул канистру обратно в багажник – пусть себе льется, сколько хочет. Гореть так гореть! Тем более что если кто услышит взрыв, вряд ли сразу обратит внимание. Вот на черный дым обратит, но к тому времени будет поздно.

Оставалось только самому теперь поостеречься, не вспыхнуть факелом, поскольку нечаянно и сам немного облился бензином. Аккуратнее надо было, черт возьми! Да где уж!..

Странное испытывал ощущение: делая свое дело, ни о чем страшном не думал. Будто механически все получалось. И никакой жалости не испытывал к тем, кто вот сейчас должен вспыхнуть жарким пламенем, окутанным черными клубами дыма от горящей резины.

Нет, в поселке заметят, конечно, может, кто-то и прибежит, чтоб посмотреть, что горит. Но пока то да се, трупы обуглятся до неузнаваемости. И от машины останется один черный остов.

Поразительно, один из мобильников все надрывался, пока гудящее пламя не загасило полностью его жалобный звук…

Он был уже возле железнодорожной станции, к которой вышел не по дорожке, протоптанной вдоль полотна, а со стороны поселка, изнутри, так сказать, когда увидел на фоне светлеющего неба черные клубы дыма, поднимающиеся из-за лесного массива. На них обращали внимание и другие пассажиры, ожидавшие электричку на Москву, но как-то лениво, словно еще не проснувшись. Ну горит – и пусть горит… Не в поселке же, это понятно, а где-то далеко в стороне. Может, на дачах? Так там сторожа имеются, если чего…

Подошел поезд, и немногочисленный народ устремился в вагоны. Мансуров остался в тамбуре, явственно ощущая исходящий от себя запах бензина. Это очень нехорошо. Придется возвращаться домой и переодеваться, а ведь не хотел.

Но это все были уже мелкие заботы по сравнению с тем, что он уже сделал, и при этом никакого, даже запоздалого, раскаяния не испытывал. Будто не его трудами ушли на тот свет подонки, в документы которых он даже и заглянуть не удосужился, а значит, и не ведал, как их зовут…

Он сошел в Овражках и через полчаса был дома. Поселок просыпался по-зимнему лениво. Дома он еще раз внимательно осмотрелся глазами придирчивого следователя и стал переодеваться. Куртку и брюки было, конечно, жаль, но от них несло, словно от бензиновой бочки. Еще куда ни шло, если имеешь собственную машину, есть на что сослаться, а когда ее нет? Куртку из синтетики и брюки он засунул в большой пакет, чтобы выбросить в контейнер возле станции. Кто-нибудь из бомжей обязательно подберет. Утешало одно, вещи хоть и привычные, удобные, но не новые. Опять же и дубленка имеется, и зима в самом разгаре, чего экономить-то? Или ждать? Дубленку эту почему-то не любил – неуютно себя в ней чувствовал. А может, потому что жена купила, а не сам.

Вон на двери календарь висит. Она же и повесила – сплошная тебе эротическая Япония, мать ее… Синяя рамка, перемещаясь по прозрачной ленте, натянутой на лист с голыми розовыми девками, отмечает дни месяца. Давно уже никто ее не двигал. Это забава супруги, пока та не сбежала к матери, сучка…

Мансуров опустил ленту в самый низ календарного листа и поставил рамку на последнюю январскую неделю. Четверг сегодня, вот так. Еще денечек – и можно будет позволить себе хорошо скинуть напряжение. А то, что принял вчера, даже и не считается, потому что все пошло наперекосяк.

Найденный в районе Хрипани сгоревший джип с останками троих пассажиров сперва обследовали на месте. Эксперт-криминалист обнаружил среди еще чадящих остатков машины помимо обгоревших, но читаемых номеров пистолеты с развороченными взрывами рукоятками. Боевые патроны в обоймах, естественно, взорвались от высокой температуры, рукоятки были раскурочены. Все указывало на то, что здесь, скорее всего, произошла обычная бандитская разборка, вещественные следы которой победители постарались уничтожить. Ничего не дал и опрос местного населения. Подозрительных вроде не видели, взрывов и выстрелов тоже никто не слыхал. «Висяк», одним словом.

Потом останки погрузили на платформу эвакуатора, который пришлось специально вызывать аж из Раменского, и привезли для дальнейшей возможной идентификации в Экспертно-криминалистическое управление, на Петровку, 38.

По номеру транспортного средства без труда определили, что бывший теперь уже джип «рейндж-ровер» принадлежал гражданину Котлову Игорю Селиверстовичу, семидесятого года рождения, проживавшему на Енисейской улице, в Бабушкинском районе Москвы. Но поскольку по указанному адресу хозяина машины обнаружить не удалось, было высказано предположение, что один из трупов, найденных в машине, вполне мог оказаться вышеуказанным, также бывшим теперь лицом. Работа предстояла долгая, и никто особенно не торопился. Тем более что Котлов И. С. уже проходил по картотеке МУРа, имея за плечами судимость по статье сто шестьдесят третьей Уголовного кодекса – за вымогательство – и трехлетний срок пребывания в колонии, из которой он вышел в середине прошлого года. Вероятно, в машине находились его подельники, идентифицировать останки которых возможности пока не имелось. Как, впрочем, и самого Котлова.

Просматривая сводки происшествий за прошедшие сутки, Вячеслав Иванович Грязнов обратил внимание на данный факт ничуть не больше, чем на все остальные, среди которых имелись два убийства, три разбойных нападения с причинением жертвам тяжких увечий, парочка изнасилований и ряд иных преступлений помельче – фиксированных карманных краж и драк с нанесением телесных повреждений.

Но на всякий случай, просто по привычке не оставлять в памяти ничего непонятного, Грязнов попросил Людмилу Ивановну, свою секретаршу, найти и принести ему из архива дело этого Котлова И. С., как-никак сосед был все-таки, на той же улице проживал.

Ничего необычного дело также не представляло. Типичное вымогательство. По жалобе директора универмага, обложенного непомерной данью, двоих рэкетиров взяли с поличным. Суд особо и не сомневался: обоим впаяли по три года. Котел отсидел свое, после чего, как предположил Вячеслав Иванович, вернулся к прежней работе. И вот результат. Но одно неподтвержденное положение все же привлекло внимание начальника МУРа. Тридцатилетний детина Котлов – его фотографии в деле словно специально иллюстрировали теорию прирожденного преступника господина Чезаре Лоброзо – по некоторым выводам следствия мог принадлежать к так называемой бабушкинской оргпреступной группировке. И вот последнее уже явно что-то напоминало Вячеславу Ивановичу, но что конкретно, он припомнить сразу не сумел. Поэтому сам факт в памяти своей отложил до той минуты, когда он сможет зачем-нибудь понадобиться.

И еще не раз на протяжении дня фамилия Котлова всплывала из недр памяти, подобно тому самому банному листу, который имеет обыкновение прилипать почему-то именно к заднице. Грязнов почувствовал даже раздражение в этой связи и не нашел ничего лучшего, как позвонить племяннику, в речах которого и прозвучала, кажется, эта бандитская группировка. Нашел-таки концы Вячеслав Иванович.

Названная Денису фамилия сразу того насторожила, это уж профессионально почувствовал Грязнов-старший. А сам факт сгоревшего джипа, принадлежавшего Котлову, ну да, уголовная кличка Котел, с тремя находившимися внутри машины трупами всерьез взволновал племянника.

– С этим делом у тебя что-то связано? – напрягся и Грязнов-старший.

– В том-то и беда… – как-то очень уж неопределенно ответил Денис. – Сейчас буду срочно разбираться. Спасибо тебе, дядька, за неожиданную весть.

– Ты… это… – строго заметил Вячеслав Иванович. – Если чего, сам понимаешь… Немедленно докладывай! Мне еще не хватает, мать их за ногу, твоих забот! Учти, я держу вопрос под контролем. Эй, слышь-ка, а уж не связано ли оно с Юркиными проблемами, а? Ну-ка отвечай!

– Дядь, сделай милость, отвяжись, пожалуйста, дай нам самим разобраться, и я тебе потом все как на духу, ладно?

– Ну… смотри, ты парень взрослый… об ответственности своей помнишь… валяй.

Но Денису было уже не до воспоминаний о собственной ответственности, он приказал немедленно найти Голованова с Демидовым, которые находились на очередном задании, и сообщить, чтоб они срочно явились в офис.

Через час те прибыли.

Денис передал им информацию из МУРа, назвал фамилию и кличку, которую слышал именно от Голованова. После чего попросил обоих серьезно подумать и высказаться по поводу данного факта. А тут особенно и думать-то было уже не о чем, картина представлялась сыщикам предельно ясной. Но для подтверждения собственных предположений им необходимо было снова как-то связаться со следователем Мансуровым. Ибо только он один мог бы дать необходимые объяснения. А дело теперь сходилось к тому, что он оказался не только садистом, как назвал его тот же Сева, а все-таки убийцей. Хотя… последнему требовалось подтверждение.

Голованов тут же сел за телефон. Но в окружной прокуратуре ему сказали, что Павел Борисович сегодня на службе почему-то не появлялся. Может, приболел, он вчера чувствовал себя вроде бы неважно.

– А что, позвонить ему домой разве нельзя? – спросил Сева.

– Звонили. Никто не отвечает. Может, в поликлинику ушел.

– Но у него же мобильник! – напомнил Сева. – Какая разница, где он находится?

В ответ услышал невразумительное:

– Попробуйте сами, если вам известен номер. Мы посторонним такие номера не даем. Извините.

Ситуация становилась прямо-таки критической. Ничего иного не оставалось, кроме как немедленно мчаться в Малаховку, чтобы выясниь, что там случилось. Или обращаться за помощью к Вячеславу Ивановичу.

Денис подумал и выбрал второе.

– Ну так что там у тебя? – недовольно спросил Вячеслав Иванович, уже понимая, что конечно же неприятность имела место быть. Иначе с чего бы это стал Дениска звонить спустя всего час после их разговора?

– Я мог бы к тебе прямо сейчас подскочить?

– Один?

– Лучше вместе с Севой и Володей.

– М-да!.. – будто крякнул Грязнов-старший. – Ладно, жду.

И тяжко вздохнул.

А еще через полчаса, одним только взглядом вылив на головы прибывшей троицы все возможное свое презрение, он раскрыл справочник и нашел номер дежурного Малаховского отдела внутренних дел.

– Грязнов из МУРа, – сердито бросил он в трубку. – С кем разговариваю?

– Дежурный старший лейтенант Юшков, товарищ генерал! – отрапортовал тот.

– Слушай, сынок, у вас там… спокойно?

– Что вы, товарищ генерал! – воскликнул дежурный. – Тут такое! Убийство, товарищ генерал! И не бытовуха какая-нибудь. Следователя прокуратуры замочили… извините, товарищ генерал!

– Вот-вот, я как раз хотел выяснить кое-что по этому поводу. Фамилия следователя?

– Мансуров, товарищ генерал.

– Понятно… И когда это произошло?

– Там бригада сейчас, товарищ генерал, из области. А первое сообщение поступило от соседки. Это было… ага, вот записано: в десять тридцать две. Выехала дежурка, сержант Фролов обнаружил труп – на веранде его дома. В смысле – убитого, товарищ генерал. И больше пока ничего. Но вы можете…

– Угу, ладно, сынок, спасибо. Я сам знаю, что могу… – Грязнов положил трубку, тяжелым взглядом окинул сыщиков и закончил: – А чего не могу. Вот так. Убит этот ваш Мансуров, ребятушки. Теперь рассказывайте все. И с деталями. А я буду думать, что делать в этой дерьмовой ситуации…

Позже, в самом конце дня, Вячеслав Иванович, переговорив со своим коллегой из областного управления уголовного розыска, который сегодня вынужден был сам выезжать на труп, ввиду того что жертвой оказался «важняк» из окружной прокуратуры ЦАО, попросил того о небольшом личном одолжении. И вскоре курьер доставил ему копии материалов по только что возбужденному уголовному делу.

Утром, в районе десяти, в Малаховский отдел милиции пришла гражданка Сокольникова Ирина Мартыновна, шестидесяти лет, проживающая по Октябрьской улице, как раз напротив того дома, где, по ее убеждению, и произошло смертоубийство. Жительница поселка настаивала на своей версии, требуя, чтобы на место немедленно выехала милиция.

Дело в том, что на протяжении всей ночи у нее под окнами, точнее, за забором, который примыкал к дому, рычали машины, не давая спать спокойно. Сокольникова выходила на крыльцо и видела, что возле соседа стояли две машины – одна обычная, как все, а другая – большая. На них определенно приехали гости к Паше, соседу, который большой пост в Москве занимает – по судебной части, так считают. Потом одна машина – поменьше которая – уехала. И вроде все успокоилось. Но уже под утро снова зарычала машина и тоже скоро уехала. В начале восьмого Сокольникова вышла во двор – курей кормить – и заметила идущего откуда-то соседа, Пал Борисыча, хотела уж было окликнуть, чтоб поинтересоваться гостями, но тот был будто испуган чем, шел осторожно, оглядываясь, а что самое непонятное, не со стороны станции, а с другого конца, что к шоссе ведет. Зашел он в свой дом, а вскоре опять новая машина зарычала. Из нее выскочили двое незнакомых ей мужиков – молодые, в шапочках, как у этих, которые деньги на рынке у торговцев собирают. И сразу – шмыг оба во двор к Пал Борисычу…

Сокольникова их видела, поскольку как раз из сарая в дом возвращалась. Она бы, может, и не обратила пристального внимания, но скоро услыхала матерные крики, потом вопли, будто бьют человека, ну а скоро все стихло. Она выходить на улицу боялась, больше из окна, из-за занавески, выглядывала, да там много ли увидишь? А потом услыхала, что и эта машина зафырчала да и умчалась туда, откуда приехала, то есть к станции Малаховка. Вот тогда она и решилась выйти, чтобы посмотреть. А как во двор к соседу заглянула, так чуть не обмерла. На веранде увидала ноги лежащего человека. Самого-то видно не было, а ноги торчали. Больше глядеть и не стала, а сразу засобиралась на станцию, чтоб заявить в милицию.

Ну а дальше дежурная группа в составе сержанта и водителя милицейского автомобиля марки «УАЗ» привезла гражданку Сокольникову к указанному ею дому, где и был обнаружен труп гражданина Мансурова. При этом на теле лежащего мужчины были явственно видны следы издевательства и, возможно, пыток. Почему труп оказался на веранде, а не в доме, определить трудно. Может быть, тело хотели транспортировать куда-то, но не стали по причине того, что во дворе было уже светло и убийц могли спугнуть неизвестные прохожие.

Сотрудник милиции, записывавший показания Сокольниковой, похоже, обладал определенным литературным даром. Эмоционально записывал. Но как бы там ни было на самом деле, зафиксированная схема достаточно точно ложилась на картину, нарисованную сыщиками из «Глории», а также на ту воображаемую, которая могла возникнуть уже после их отъезда. Что, к сожалению, и требовалось доказать…

Вячеслав Иванович отпустил Дениса и его сыщиков, сказав, что должен сам обдумать ситуацию, а им велел не разбегаться пока по делам. Возможно, придется еще раз встретиться. После чего углубился в документы.

Предварительное судебно-медицинское обследование трупа подтвердило, что Мансурова пытали. Вероятно, предположил Вячеслав Иванович, чтобы узнать у следователя о судьбе троих пропавших подельников. Но это могло быть и не главным. Многочисленные глубокие порезы на теле Мансурова, пятна крови на полу, на стуле и скатерти, где валялся и окровавленный столовый нож, прямо указывали, что оставлять в живых свою жертву преступники не собирались. Так каков же окончательный вывод?

Много здесь еще было непонятного, но в главном все, пожалуй, сходилось к одному: следователь Мансуров, оставаясь живым, представлял бы определенную опасность для тех, кто не желал пересмотра уголовного дела, которым занимался Гордеев. И Мансурова убрали бы все равно. Если первый экипаж ошибся, благодаря исключительно вмешательству Голованова с Демидовым, то второй действовал наверняка. Видно, не добившись ответа от Котла с его командой, их главный решил повторить акцию по устранению. Но поскольку события развивались стремительно, а бандитам требовался лишь сам следователь, вполне вероятно, что судьба подельников их не интересовала. Они могли даже и не знать, что те уже горели синим пламенем. И это обстоятельство указывает на то, что поджог машины с тремя пассажирами внутри не бандитская разборка, на чем настаивают коллеги из областной уголовки, а конкретная акция, проведенная, скорее всего, следователем Мансуровым.

Дальнейшее изучение описания вещдоков, обнаруженных на даче, подтвердило версию Грязнова. В доме потерпевшего был обнаружен большой пакет, в котором находились туго свернутая куртка из синтетического материала и ношеные, но совсем еще не старые брюки, которые недавно должно быть надевали – брючины внизу были влажными. Но не в том суть! Оба предмета одежды источали сильный бензиновый запах.

Вот тебе и вся логика, подумал Вячеслав Иванович. Значит, бандиты и не собирались заниматься разгадкой тайны пропажи приятелей, им иное требовалось от Мансурова. Что – пока вопрос. Но они либо узнали, либо нет. Однако в обоих случаях его судьба была бы решена аналогичным образом.

Если это действительно так, то, возможно, нет острой необходимости привлекать к расследованию преступления в качестве свидетелей сотрудников «Глории», чего Вячеславу Ивановичу и самому очень не хотелось. Все-таки агентство частное, начнутся следственные действия, возникнет тысяча вопросов: зачем да почему и так далее, обнаружатся нелепые подозрения, начнут склонять имена всех причастных к этому охранному агентству, и его, Грязнова, в том числе, а это надо? Совсем лишнее. Тем более что к гибели следователя Мансурова ни Голованов, ни Демидов никакого отношения не имеют. Напрямую. Косвенно – может быть. Но это надо еще доказывать. А вообще говоря, такое же, косвенное, отношение мы также имеем буквально ко всему, что происходит вокруг нас, чему могли оказаться совершенно случайными свидетелями…

Но ребятам обязательно следует иметь в виду, что в деле, которым занимается Гордеев, начали убирать, причем не стесняясь, действующих лиц. А затем, вполне вероятно, возьмутся и за свидетелей. Об этом прежде всего и надо думать.

Придя к такому выводу, Вячеслав Иванович сам теперь позвонил в «Глорию» и сказал Денису, чтобы ожидали: есть у него для них кое-что. О чем необходимо немедленно поговорить, дабы не допустить в дальнейшем ошибок, в конечном счете приведших к нежелательным результатам. Вот он приедет сейчас и разъяснит, чтоб всем было понятно, – где умная профессиональная работа, а где художественная самодеятельность. И если уж ты что-то взялся делать, то доводи до конца, а не оставляй на волю случая. Оставили – и вот результат.

Еще он подумал, что дело об убийстве «важняка» пока расследует областная прокуратура, а сам Грязнов, не допускающий компромиссов по службе, в данном случае вполне мог чего-то как бы просто и не знать. Но если оно, не дай, конечно, бог, будет передано в Генеральную, где подобные дела почему-то просто обожают вешать на лучшего друга всех сыщиков Александра Борисовича Турецкого, тут уж вообще ни о каких компромиссах речи быть не может. И начнете вы все, братцы, оправдываться как миленькие. А куда денетесь?

Но что необходимо тогда сделать, чтобы отвести от себя твердую руку хотя бы и того же Турецкого? А нужно поделиться определенной частью собственной информации с коллегами из областного управления уголовного розыска. Облегчить им, так сказать, поиск истины. Иначе чем объяснить просьбу генерала Грязнова об оказании ему личной услуги? Вот и будет то самое…

Уже видел более-менее четко свою определяющую роль в этом расследовании Вячеслав Иванович. Однако его видение вовсе не исключало необходимости сделать самоуверенным сыщикам нормальный профессиональный втык. В качестве профилактики. Следователя-то Мансурова они все-таки поставили в безвыходную ситуацию. Вот он и наделал ошибок. Каждый в жизни ошибается – кто по мелочи, а кто и по-крупному. И Мансуров этот, видать, давно уже ошибся в главном, за что и догнала его теперь «награда». Печально это…

Однако вдвойне печально то, что показаниям, отобранным Головановым у Мансурова, теперь грош цена. Показаниям покойника никакой веры не будет. Разве что припугнуть кого. Но ведь старшего Носова этим не испугаешь, а младшего – ищи-свищи! Вот и получается, что вся работа насмарку.

Вячеслав Иванович тяжело поднялся и пошел одеваться, чтобы ехать на Неглинную, в «Глорию». Но по дороге к стоянке машин ему вдруг пришла в голову мысль, и, как показалось, не такая уж плохая. Во всяком случае, не пустая, это точно. Он даже обрадовался маленько. Но решил сегодня ею с товарищами не делиться. А вот завтра – завтра другое дело!..

Выслушав соображения генерала Грязнова, и без того понурые сотрудники агентства посмурнели еще больше. Никуда не денешься, по всем статьям прав был Вячеслав Иванович. Впустую сработано. И то, что еще какой-то час назад они могли считать своим достижением, превратилось в обыкновенную пустышку, место которой в урне для ненужных бумаг.

– Впрочем, – смилостивился наконец, выдержав соответствующую паузу, Вячеслав Иванович, – совсем-то выбрасывать, может, и рановато… Я тут вот подумал… С умом надо было делать, а не как вы – тяп-ляп, понимаешь. Что у вас с этим-то, ну со вторым? Ты мне его фамилию давеча называл, Денис, как его? Лукин, что ли?

– Точно, Михаил Федорович Лукин, майор, служит в окружном управлении внутренних дел, которое на Полянке. Старший опер.

– А он у вас как?

– Под колпаком, – усмехнулся Денис. – Но главным образом не столько он, сколько его дети. А если что произойдет, мужик он здоровенный, сам за себя постоять сможет.

– Здоровый, как наши? – Грязнов кивнул на Демидыча с Севой.

– Не-е, просто бык такой… – раздвинув плечи, показал Денис.

– Лет-то ему сколько?

– За сорок уже.

– И все в майорах бегает? – презрительно хмыкнул Грязнов. – Нет, это не кадр. Такой разве что в морду дать и может… А с другой стороны… Ладно, признания этого Мансурова я у вас забираю. За Лукиным последите, чтоб хоть до завтра дожил.

– А что завтра? – спросил Денис.

– А завтра с утра я его к себе вызову. Для душевной беседы. А там посмотрим. Да, и еще показания того мальчишки дайте. Ну охранника, которого Мансуров с Лукиным у нас в Петрах допрашивали.

– Оригинал? Копию?

– А все равно, можно и копию… Да, ребятушки, раз уж вы влипли… сели в эту вонючую лужу, придется вас вытаскивать. Да и на мою седую голову позор совсем не нужен. Поэтому дальше будете действовать только с моей санкции. Пока не закроете дело. А теперь давайте, что у вас есть на старшего Носова, послушать хочу его голос. Чтоб характер лучше понять…

Сыщики уже сто раз слушали эти магнитофонные записи. Среди них были реплики из телефонных разговоров, несколько бесед с водителем и не установленным пока лицом по имени Семен – это те записи, которые производились у него дома. А вот в главный офис, что расположен на Земляном Валу, проникнуть так и не смогли. Ни телефонная служба, ни сантехническая, никакая иная здесь, увы, не проходила, для этих целей у фирмы имелись собственные кадры. Грамотно было поставлено дело, ничего не скажешь. В записях же имелось много матерщины, намеков на какие-то неизвестные дела, конкретные распоряжения относительно того, кто куда должен ехать, и прочее в том же роде. За исключением самой первой записи разговора с Юлией Марковной, где прозвучали откровенные угрозы в адрес и Андрея, и Лидии, ничего подобного больше не было. Словно что-то почувствовал старый хищник и затаился.

Тем не менее уже одна конкретная акция была им проведена – нападение на адвоката Гордеева. К счастью, неудачная. Но ловкая.

В телефонном разговоре с Денисом на следующий день Юрий сказал, что осмотр места происшествия кое-что все-таки дал. Было найдено его адвокатское удостоверение, демонстративно раскрытое и засунутое в сугроб. При этом наглость нападавшего была поразительной: удостоверение с расплывшимися буквами находилось в желтом круге замерзшей мочи.

Начальник ИТУ, по сути главная власть в поселке Шлёпино, попробовал провести собственное расследование – послал пройтись по домам пару своих сотрудников с целью выявления незнакомых лиц, но проверка ничего не дала. Не знают, не видели – и все. Действительно, глухие места, медвежий угол. Половина жителей – бывшие зеки, а другая половина – не исключено, что будущие.

Зато телефонный разговор между Лидией Поспеловской и Андреем Репиным, который состоялся с разрешения все того ж начальника ИТУ, показался любопытным.

Ну, отбросив эмоции, можно было сказать, что продуманная Юрием Гордеевым и Денисом Грязновым игра получилась внешне убедительной. Опять же если судить со стороны. Андрей пытался уговорить Лидию, ввиду угроз, раздававшихся в ее адрес, прекратить свои игры с адвокатом и вообще все оставить как оно есть. Лидия, разумеется, протестовала, сопротивлялась, но так как времени у них было в обрез, а когда случится новая беседа, никто с уверенностью сказать бы не мог, вынуждена была согласиться. Но тут же попросила Андрея передать находящемуся рядом с ним Гордееву, что она просит аннулировать их договор. Что собирался предпринять сам Андрей, он ей не сказал. Намекнул лишь, что у него недавно появились некоторые надежды, которые указывают на возможность кардинальных изменений в его судьбе, о чем он постарается позже сообщить ей. В письме, разумеется.

То, что телефон Лидии прослушивался, сомнений уже не было. Ровно через полчаса после этого разговора Илья Андреевич Носов из собственного дома позвонил Юлии и сдержанно похвалил ее за проделанную работу. Надо понимать, за то, что она убедила-таки Лидию прервать деловые отношения с адвокатом Гордеевым.

Но конечно же Носов-старший не был доверчивым дураком и понимал, что «некоторые надежды» Андрея Репина наверняка имеют достаточно веские основания. Иначе каким бы образом состоялся, во-первых, этот телефонный разговор вообще и почему, во-вторых, так легко согласился на прекращение договора между Гордеевым и Лидией осужденный Репин. Да, не надо быть семь пядей во лбу, чтобы догадаться о новом договоре, который теперь, вероятно, заключили Гордеев с Репиным.

Возможно даже, уже сожалел Носов о том, что не отдал указания бандиту, напавшему на адвоката, мочить последнего, а не выказывать свое демонстративное презрение к нему. А может, все правильно делал сам киллер, но одного не учел – не успел замерзнуть, находясь без сознания, Юрий Гордеев. Или погода подвела. Нынче ведь не угадаешь: вроде мороз, и тут же оттепель. Однако каковыми ни были погодные условия в Вологодских краях, а навстречу Гордееву все же выехал Филипп Агеев с конкретным заданием: решительно убирать с дороги все препятствия. Такие поручения Филя особенно любил – дело ведь в твоих собственных руках.

Еще раз, теперь уже основательно вникнув во все детали операции, Грязнов-старший наконец забрал с собой необходимые ему назавтра материалы и покинул «Глорию».

А утром сам позвонил на Большую Полянку, в окружное управление внутренних дел, и попросил срочно найти ему майора Лукина. Последнему он суровым голосом сообщил, что, по согласованию с его непосредственным начальником, Лукин должен срочно прибыть на Петровку, 38, к начальнику МУРа.

Чего тут будешь возражать? И в районе десяти майор уже сидел в приемной генерала Грязнова, ожидая вызова. Наконец Людмила Ивановна нажала клавишу интеркома, услышала грозное: «Майора ко мне!» – и, приподнявшись, вежливо указала Лукину на дверь кабинета.

– Проходи, садись, – отрывисто приказал Вячеслав Иванович, не поднимая лица от бумаг, лежавших перед ним в открытой папке.

Он еще потянул минут пять, давая возможность майору, путавшемуся в догадках, зачем он понадобился вдруг уголовному розыску, поволноваться. Поднял голову, уставился на Лукина и стал внимательно рассматривать будто незнакомую, ну и малоинтересную вещь. Наконец пробормотал вслух:

– Это ж надо такое! Да-а… На-ка вот, майор, отсядь туда, к большому столу, и почитай что дам. А после обменяемся.

Он захлопнул папку, что лежала перед ним на столе, и протянул ее Лукину. Тот почтительно принял и отошел к столу для заседаний, присев на стоявший с края стул. Грязнов, не глядя уже в упор, продолжал следить за реакцией майора, читавшего признательные показания следователя Мансурова, в которых ему, майору Лукину, отводилась роль грубого вышибалы сведений из охранника Ознобихина во время допросов того в изоляторе временного содержания здесь же, на Петровке. А потом он перевернет еще парочку страниц – и начнет читать показания теперь уже самого Ознобихина, который не поскупился при описании действий этого подонка майора, не советовавшего арестованному и избитому им охраннику падать с железной лестницы мордой вниз.

Сперва Лукин демонстрировал полнейшее равнодушие и спокойствие. Потом стал наливаться кровью, багровели круглое лицо и борцовская шея. Потребовалось даже оттянуть форменный галстук и расстегнуть верхнюю пуговку сорочки. Блеснула золотая цепь на шее. Отметил себе ее Грязнов. Затем Лукин закашлялся и кашлял довольно долго и напряженно, искоса кидая взгляды в сторону генерала. Но Грязнов теперь смотрел в окно, равнодушно постукивая по столешнице незаточенным толстым карандашом.

Стало слышно, что Лукин возмущенно запыхтел, забормотал что-то похожее на «вот же суки…». Грязнов ждал и молчал.

Наконец майор дочитал, осторожно закрыл папку и с тревожным молчаливым вопросом поднял глаза на генерала. Вячеслав Иванович окинул его ледяным, презрительным взглядом и негромко заговорил:

– Что ж ты, мерзавец, наши ряды позоришь?

– Никак… – дернулся было майор, но будто запнулся. – Он же сам, товарищ генерал, требовал, что ж теперь пишет, гад?..

– Кто требовал? – ядовито спросил Грязнов. – Чего ты мне ваньку валяешь?!

– Мансуров и требовал, чтоб быстрее колоть…

– Ну да, а ты первый день в милиции. Он тебе приказывает – бей! Ты и рад стараться. Так? И сколько тебе за твои старания потом господин Носов отвалил? Ну?!

Лукин сидел сжавшись и напряженно рассматривал пол перед носками своих ботинок.

– Молчишь, сукин сын… Ну так еще немного меня послушай… Как ни старались вы с Мансуровым вышибить из свидетелей нужные вам показания о мнимом убийце, а дело-то все равно всплыло. И молчавшие прежде или певшие под вашу с Мансуровым дудку заговорили. С некоторыми показаниями ты уже ознакомился. Другие тебе показывать еще рано. Не в том суть. Плохое дело вы сотворили, и в первую очередь для самих себя, вот что скажу. Спросишь – почему, да? – Грязнов снова уперся в Лукина жестким взглядом, и тот опять не выдержал, опустил глаза. Но не раскаиваясь в содеянном, это-то уж сумел разглядеть Грязнов, а злясь на весь мир, в том числе и на Мансурова, который вот так по-сучьи подставил его. – Так я тебе отвечу, – продолжил Грязнов. – В первый раз подставились, когда взялись сажать невиновного, а второй, когда дело всплыло, и теперь, чтобы утопить концы, господин Носов дал указание убрать вас, к едрене фене. Вообще! Чтоб вами обоими даже и не воняло. Что скажешь?

– Выдумать можно все. И обвинять. А я скажу, что ничего такого не было. И задания не было, и никаких денег. А что этот пишет, – он кивнул на папку, – не знаю. И знать не хочу. Туфта это все, товарищ… генерал. Пусть сперва докажет.

– Вон ты какой! – ухмыльнулся Грязнов. – Докажет пусть, да? А как же он может теперь доказать, если по приказу господина Носова его вчера под утро зарезали бандиты Ильи Андреича? Как свинью зарезали, вот таким, – показал, раздвинув указательные пальцы в стороны, Грязнов, – столовым ножом. Прямо у него дома. Только не угадали, что свои показания он нам уже успел дать. Руку-то его, почерк, узнаёшь, поди. Ну вот, а следующая очередь, стало быть, твоя.

Лукин побледнел и как-то неуверенно затряс отрицательно головой, будто не веря сказанному.

– Может, тебе заключение судебной медицины показать? Так я сейчас распоряжусь, подвезут… хотя, впрочем, и у меня где-то здесь копия имеется. Ладно, я найду попозже, дам посмотреть. Но я тебе, майор, еще не все сказал. Про самое для тебя главное не говорил. А заключается оно в том, что, кабы не наши действия, и ты валялся бы уже где-нибудь рядом со своим домом на Комсомольском проспекте с пикой в боку. Это ведь мои ребята не допустили к тебе и, кстати, к твоим мальцам – ни в школу, ни в детский сад – носовских бандитов, ну бабушкинских, как они себя именуют.

Тут Лукин вообще застыл, словно изваяние, вот только пот катился по его круглому, толстощекому лицу.

– Что, опять не веришь? – уже откровенно расплылся в улыбке Грязнов и поднял трубку телефона. Он набрал номер Дениса и, когда тот отозвался, сказал: – А кто это там у нас на Комсомольском-то? Я имею в виду, какая машина? Марку назови! Ага, понял, хорошо, пусть еще немного покатается. Я тут кое о чем подумаю и выскажу, что ему делать дальше… Так вот, – сказал Лукину, кладя трубку на аппарат, – синий «сааб» видел там у себя? Вот он… сколько уж?.. да, считай, третий день тебя охраняет. Отвечай, видел?

– Да… – кивнул Лукин.

– А мне врать и ни к чему. Такие, значит, дела, майор! – Грязнов шлепнул ладонью по столу и достал из ящика несколько листов чистой бумаги, подвинул в сторону Лукина: – Если желаешь моего совета?.. Пока – совета! Бери бумагу, ручку и пиши. Все пиши. Когда и от кого получил указание производить дознавательные действия с применением пресса и подсадной утки в камере? Кто из вас двоих конкретно получил это указание? Ты меня слышишь, майор? – Грязнов нагнул голову и уставился немигающими глазами на Лукина. – Повторяю, кто и от кого? А остальное ты и сам знаешь, как написать. Твое, стало быть, чистосердечное признание. Явка, понимаешь, с повинной. Совесть тебя замучила. Которой у тебя, майор, отродясь не бывало. Ну если не совесть, то хотя бы страх за собственную шкуру! И за жизнь твоей семьи! Малышня-то чем виновата, что у них папаша полный мудак?! Придвигайся туда и пиши. А я буду думать, что с тобой делать. Есть вопросы?

Кажется, сообразил наконец Лукин, что от него требовал суровый генерал. И отрицательно затряс головой, показывая, что вопросов он не имеет.

Он, конечно, будет теперь все валить на мертвого, и пусть, это его сугубо личное дело. Признания важней. И имена заказчиков.

Дети же действительно ни при чем. Даже если гнусно и подло ошибаются их родители.

Глава одиннадцатая НОВЫЙ СТИМУЛ

Возвращение Гордеева было явно нетриумфальным. Да в его положении вообще особо торжествовать не приходилось. Гораздо лучше было бы тихо и почти незаметно продолжать поиск доказательств невиновного подзащитного.

В последний день перед отъездом в Москву пришлось потрудиться, буквально собрав все силы. Поскольку сотрясение все-таки роль свою сыграло. Голова болела, и Гордеева мутило, по его же выражению, словно беременную бабу. Андрей Репин и полковник Предыбайло с пониманием отнеслись к этому его состоянию. Первый собственноручно записал все основные свои показания, а второй не ограничивал свидания адвоката с подзащитным во времени.

Возвращался Юрий в кабине лесовоза, а в Вакуловке, в леспромхозе, его встретил Агеев. Посочувствовал, поострил, конечно, малость, чтоб развеять гордеевский пессимизм, и отправились они в Вологду.

Особо пересказывать суть происшедшего в колонии майору Переведенцеву Юрий Петрович не стал, но ведь и отсутствие паспорта следовало как-то объяснить. Майор был мужиком сообразительным и запросто устроил адвокату и его «охране» двухместное купе в купейном вагоне в ближайшем же проходящем на Москву поезде.

И вот он дома. Вечером Гордеев по приглашению Вячеслава Ивановича отправился к нему на Енисейскую. Там уже был Денис, ожидали также Турецкого с Меркуловым. Повод для встречи друзей был Гордееву не совсем понятен: вроде ни у кого не намечалось дня рождения, праздников тоже не было.

– А просто воскресенье что, уже не праздник? – удивленно поднял брови Грязнов-старший. – Ну давай рассказывай пока о своих приключениях.

Юрий начал живописать, но, едва дошел до своего удостоверения, найденного в сугробе в непотребном виде, Грязнов обрадованно захохотал, будто смешнее в своей жизни ничего не слышал. Гордеев даже обиделся немного. Но Вячеслав Иванович стал тут же его успокаивать:

– Нэ журысь, хлопче! Как, бывало, говаривала наша Шурочка. – Это он свою бывшую начальницу вспомнил, покойную давно уже. – Новый паспорт мы тебе сварганим – не проблема. Еще лучше будет, с орленком табака на обложке! Но ведь знаешь, о чем я подумал, когда услыхал об этой твоей неприятности еще от Дениски? Ты ж ему как бы намекнул по телефону.

– Я уж не помню, наверное, говорил, а что? Это очень важно?

– В принципе кому как… Ты мне, друг мой, вот чего скажи. Разглядеть-то хоть этого своего налетчика успел?

– Ну, во-первых, уже смеркалось немного. Потом была на нем не то широкая такая куртка с капюшоном, не то тулуп с меховым воротником и огромной шапкой.

Но теперь, припоминая мелькнувшие подробности, Юрий мог почти с уверенностью сказать, что лицо у напавшего на него было достаточно молодым, в смысле – не отягощенным бородой и усами, какие обычно бывают у местных лесорубов. Нынче ведь и молодежь любит похвастать растительностью на лице, почему-то считая ее признаком особого, что ли, мужества.

– Думаю, было ему лет под тридцать. Ростом пониже меня. Я ничего и сообразить не успел, как он меня достал чем-то, причем вот сюда. – Юрий положил ладонь на темя. – Это ж каким надо орудием…

– Эх ты водила! – ухмыльнулся Грязнов-старший. – Да обычной монтировкой! А что он, по-твоему, по поселку должен был с кирпичом ходить? Или с дубиной? Головой думай… Хотя да. – Он понимающе почесал собственную макушку. – А еще что-нибудь характерное в нем успел заметить? Шрам там, фиксу, например, ну такое, что в глаза первым делом бросается?

– Нет, – вздохнул Гордеев.

– Жаль, – развел руками Грязнов и будто потерял к Юрию всякий интерес. – Ладно, мне с тобой все ясно. Приедут Костя с Саней, ты им еще разок эту историю про ксиву свою расскажи, пусть тоже посмеются…

– Ну, дядька, ты у нас садист! – засмеялся Денис. – Зачем же человека мучить?

– Я знаю зачем, – как-то непонятно многообещающе отмахнулся Вячеслав Иванович. Но объяснять не стал.

Между прочим, встреча с Меркуловым и Турецким была бы Гордееву более чем кстати. Он и сам, едучи сюда, хотел напроситься, предварительно, естественно, посоветовавшись с Вячеславом Ивановичем, на прием в Генеральную прокуратуру, к Меркулову. И поэтому лучшего способа сформулировать свою просьбу, нежели сделать это во время застолья, просто не существовало. Как говорится, на ловца и зверь бежит.

Юрий полагал, что собранных материалов было вполне достаточно, чтобы в Управлении по надзору за уголовно-судебными делами той же Генпрокуратуры истребовали дело Репина из Мосгорсуда, изучили внимательно и внесли протест в порядке надзора в вышестоящую судебную инстанцию, каковой является Верховный суд Российской Федерации. Гордееву казалось, что, опираясь на имеющиеся у него показания Репина, Ознобихина, Юлии Поспеловской, а также Лукина, он смог бы доказать невиновность Андрея. Зато вину Носовых доказывать совсем не его дело. Не его компетенция. Этим должен заниматься не адвокат, а следователь. И в этой ситуации наиболее разумный, оптимальный, так сказать, вариант могли бы подсказать именно Меркулов с Турецким.

Ждал их с большой надеждой Юрий Петрович, даже от предварительной рюмки отказался, чтобы постараться изложить свою просьбу максимально внятно: головка-то все же побаливала еще. И пластырь на выстриженном темени выглядел этакой еврейской шапочкой – кипой, которая при абсолютно славянской физиономии Гордеева смотрелась вызывающе глупо. Чего, естественно, не мог не отметить вслух повеселевший от чего-то Вячеслав Иванович.

Ну, словом, ждал. И дождался.

Меркулов был, конечно, как всегда, спокойным, вежливым и вообще достойным человеком – в том плане, что не позволял себе откровенно насмехаться над несчастьями себе подобных. Чего никак нельзя было сказать о том же Грязнове-старшем, не говоря уж об Александре Борисовиче. Последнего хлебом не корми, дай только всласть поиздеваться над ближним! И он, естественно, хохотал как ненормальный, слушая печальную исповедь своего же товарища. Юрий хотел было уже обидеться, но потом вспомнил, с кем имеет дело, и обреченно махнул рукой.

Но при этом он заметил, что старшие его товарищи как-то довольно странно переглядываются, будто знают некую тайну, недоступную ни ему, ни Денису.

Отсмеявшись и тяпнув за новоявленного «обоссанного адвоката», который, по всем понятиям, должен был теперь жить долго-долго и счастливо – обычай какой-то отыскался, – Грязнов уже спокойным голосом спросил Турецкого:

– Ну хорошо, смех смехом, а ты что на это скажешь, друг мой Саня? Ничего не напоминает?

Меркулов живо, с хитроватой улыбочкой, которая особенно делала его лицо мудрым аки у змия, поглядел на них и заметил, что многие достаточно опытные преступники попадались именно на таких вот совершенно идиотских, вызванных исключительно наглой оборзелостью – во загнул! – проколах.

– Ну, Александр, – закончил он, – что ж ты молчишь? Забыл?

– Да автограф этот я помню, – скучным голосом ответил Турецкий. – Фигурант никак не наклевывается. Птичье что-то. Сорокин? Воронин?

– Воронцов, – улыбнулся Меркулов. – Ворон щербатый. Два передних зуба вставные.

– Ага, вспомнил! – воскликнул Гордеев. – Он вроде ощерился вот так, слегка, когда я повернулся к нему и сразу отключился. Блеснуло у него что-то.

– Похоже, он? – сказал и Турецкий, добавив Гордееву: – Ленечка Воронцов – вот как зовут того засранца. Чего там у него было-то, Славка?

– Две ходки. Обе по старой еще сто сорок шестой – за разбой. Возле трупа оставлял свою метку. Недавно засветился по сто пятой, правильный товарищ…

– Так это ж… – удивился такой нелогичности Гордеев.

– Если ты про мочу, то это, брат, цинизм, – наставительно заметил Турецкий. – Но ты возьмись и докажи, что убивал именно он!

– Так он как, еще и меня убил, что ли? Как надо понимать? – обескураженно спросил Гордеев.

– Понимай как хочешь, – хмыкнул Грязнов-старший. – Может, просто шума не хотел лишнего. Приложил-то ведь, сам говоришь, основательно? Опять же и за сугроб закинул, чтоб не нашли с дороги. Сугробы-то высокие?

– А то! Пока перелез, думал, сдохну. В горах такого напряжения не было.

– Ну вот, а я о чем? Замерз бы, что и требовалось. И никаких тебе убийств. Значит, и киллера искать не надо. Скажут: этот вот хрен куда-то лез, да хоть и на тот же забор, сорвался и башку разбил. Потому и замерз. Какой же тут криминал? По местным-то понятиям? Вот только с удостоверением нестыковочка… Непонятно. Любой же прохожий…

– Так ведь где я, а где мое удостоверение? Его в сотне метров, в стороне, нашли.

– А-а, ну тогда и спорить больше не о чем. Ты сам его по пьяни и выронил, мимо собачка бежала, хвостиком махнула, ножку приподняла…

– Ага, а потом раскрыла, прочитала и стоймя в сугроб воткнула?

– Ну, значит, не собачка, – терпеливо закончил Грязнов. – Ты, часом, снега с мочой для анализа не прихватил с собой?

– Я похож на идиота?

– Вообще-то… не очень, – засмеялся Грязнов. – Ладно, закрываем тему. Когда мне Дениска пересказал эту историю, я, честно скажу, стал думать, что меня в ней зацепило. Вот тогда и вспомнил. И послал в Вологду нашим парням, на всякий случай, фотографию Ленечки Воронцова. Он же у нас опять в розыск объявлен… Найдут – слава богу, не найдут – он же все равно сюда вернется. А вот что касается твоего парня, Юра, тут у меня все-таки сомнения не исчезли. Ты этому Предыбайло веришь сам-то?

– Хотелось бы…

– Ну посмотрим.

– Вот что, дорогой товарищ, – решил действительно положить конец проблемам Юрия Петровича Меркулов, – давай-ка наливай, а то, я чую, грязновские котлеты в духовке с минуты на минуту совсем сгорят, но завтра утром со всеми своими материалами пожалуй ко мне. Тебе ведь это требуется, я прав?

– Точно! – обрадовался Гордеев. – Только я все прикидывал, как напроситься, чтобы…

– А ты без «чтобы» – приезжай к половине второго, и все обсудим. Саня, и ты загляни. На всякий случай, как говорит твой друг Вячеслав, ладно?

– Во-во, нашлась дурная голова, на которую всякую тухлятину можно повесить!

– Ты не понял, – улыбнулся Меркулов. – Я ничего на тебя не вешаю, просто подумал, что совет опытного «важняка», понимаешь?..

– Очень даже хорошо понимаю, – тяжко вздохнул Турецкий. – Но учти, Юрочка, ты теперь у меня одним ведром водяры не отделаешься! Славка, ты свидетель, а я, видит Бог, предупредил…

У каждого из этой веселой компании было, как обычно, своих дел по горло. Но случись трудная ситуация – и они, то фырча, то жалобно канюча, включались в очередные дела, иной раз даже не дожидаясь просьбы товарища. Примерно так случилось и на этот раз.

Дело о защите невинно осужденного, по собственной инициативе подставившего башку под топор Фемиды, вызвало определенный резонанс у присутствовавших на вечерней пирушке друзей Вячеслава Ивановича. Ну явная же несправедливость! А усугублялось все тем, что уж больно нагло повели себя истинные преступники. Точнее, возможные пока преступники. Не доказано – нельзя беспочвенно обвинять. Это Меркулов всегда ставил во главу угла. Хотя, честно говоря, бывали, конечно, случаи, бывали… Но в прошлом. Когда надежда оставалась на интуицию. Которая, кстати, подводила чрезвычайно редко. Так что не все казалось совсем беспочвенным…

На следующий день, ознакомившись с собранными Гордеевым и «Глорией» показаниями, Константин Дмитриевич, придав лицу непривычно вредное, брюзгливое выражение, вызвал к себе начальника Управления по надзору за уголовно-судебными делами Генеральной прокуратуры государственного советника юстиции второго класса Вадима Ивановича Калинцева.

Тот скоро явился. Шутливо отдал честь Турецкому, сдержанно кивнул Гордееву и присел к длинному столу, у которого сидели Меркулов со товарищи.

– Слушаю, Константин Дмитриевич. Если позволите?

– Давай, – кивнул Меркулов.

– Да вот, судя по составу присутствующих, так понимаю, что мы опять куда-то вляпались? Дела будем поднимать?

– Вот что значит настоящий профи! – Меркулов с уважением показал присутствующим на Калинцева. – Угадал, Вадим Иваныч. Будем. Я тут тебе кое-что приготовил. Юру нашего ты еще не забыл?

Калинцев молча подмигнул Гордееву.

– Так вот вскрыл он одно дело, которое может иметь серьезные последствия. Для некоторых высоких товарищей. Я тебе папочку передам. Вместе с указанием истребовать это дело и изучить его. Не сам, нет, есть же у тебя помощники. А пока будете изучать, адвокат, – он кивнул на Юрия, – подсоберет для тебя недостающие улики. Ну и примем решение, да? Не хочу пока предвосхищать, но полагаю, ты составишь протест в Верховный суд, на имя Сидоренко. Туда-сюда, думаю, на все месяца вам хватит?

– Если позволите, я хотел бы сперва… – сказал Калинцев.

– Разумеется, Вадим Иваныч, о чем речь? А ты, Юрий Петрович, запиши себе телефончик, который назовет Вадим Иваныч, – для связи, и сам тоже не мешкай. Впрочем, чего это я советую своему принципиальному оппоненту?

Народ заулыбался.

– Ну а следствие по этому делу мы, скорее всего, попросим провести Александра Борисовича, да?

– Так и знал! – с ходу заканючил Турецкий. – Я, конечно, самое свободное от обязанностей лицо на Большой Дмитровке! У меня…

– Спокойно, – мягко улыбнулся Меркулов. – Куда ты торопишься, Александр Борисович? Ведь Вадим Иваныч еще своего слова не сказал. А вот когда ска-ажет… Как считаешь, Вадим Иваныч?

– Согласен, Константин Дмитриевич, – усмехнулся он и покачал головой.

– Отлично, значит, все свободны, а вы…

– Штирлиц, – мрачно подсказал Турецкий.

– Ага, а ты останься. Всем спасибо.

Калинцев и Гордеев вышли вместе.

– Насколько я понимало, Юрий Петрович, вы подали жалобу? – сказал Калинцев. – Может, поднимемся ко мне? Ненадолго. Просто введете немного в курс дела.

– С удовольствием. Само это дело находится в Московском городском, у Афанасьевой. Во время беседы с ней у меня создалось впечатление, что она и сама понимает: дело-то было, мягко говоря, не очень… Многое просто притянуто, как говорит Александр Борисович, за уши. Ну и… мне удалось собрать показания тех, кто вел расследование, свидетелей, самого осужденного. Вот от собственных стараний, – Юрий тронул пластырь на макушке, – пострадал даже. Но живой, как видите.

Калинцев посмотрел, сочувственно улыбнулся и сказал:

– А я и не понял сперва. Теперь же модно, знаете… Даже по телевизору без конца показывают. Шапочки-то эти. Тем более что и адвокатура у нас как-то ассоциируется…

– Нет, то на Святой земле, а в России я, по-моему, только один раз всего и видел, возле синагоги, той, старой еще, на Спасоглинищевском. В студенческие годы.

Калинцев с легкой иронией посмотрел на Гордеева и заметил:

– Давно…

– И все-таки… – возразил Юрий, поняв его намек на возраст.

Самым щекотливым для Гордеева среди всех показаний были, разумеется, признания Мансурова. Но вчера, обсуждая, кем, когда и каким образом были собраны эти документы, Турецкий предложил исключить их вообще из дела. Как не было. «Сподвижник» Мансурова Лукин и без того наговорил немало, и все по существу. Он жив, здоров и, хотя основательно напуган, от слов своих вряд ли откажется. Вот если начнет отрекаться, финтить, тогда можно будет подумать и о том, чем покрепче прижать его. А так ведь он не сказал ничего противоречащего показаниям следователя Мансурова, разве что постарался свалить на него вину за силовые действия в отношении свидетеля. Но это уж ему Бог судья.

Вот и Вячеслав Иванович тоже поддержал Турецкого. Не для того чтобы как-то отмазать ребят из «Глории», вины за ними он не видел ни при каких обстоятельствах, просто может возникнуть ненужная тягомотина, которая к главному делу и отношения-то не имеет, если не строить дурацких предположений, на что бывают большие мастера именно адвокаты. А что у тех же Носовых адвокаты будут и дорогие, и первоклассные, сомневаться не приходилось. Так зачем же давать им пищу для ненужных нападок на следственные органы?

Меркулов, конечно, морщился, но… не возражал. И за то спасибо.

Теперь Калинцев расспросил Юрия Петровича, не заглядывая, впрочем, в папку с материалами, словно хотел представить для начала просто общую картину, услышать мнение адвоката. Слушал, кивал, потом уже с поскучневшим выражением лица заметил, что, похоже, Александру Борисовичу все-таки придется побегать. Несмотря на то что дело выглядит рутинным.

На том они и расстались. Но все же Юрий Петрович уходил из Генеральной прокуратуры с хорошим чувством отчасти выполненного долга. Можно было сказать, что жалоба его принята к рассмотрению и дело наконец сдвинулось. Теперь уже никакими стараниями господина Носова-старшего лавину, покатившуюся с горы, не остановить. Разве что перестрелять всех участников и заинтересованных лиц. Но получится слишком много народу. Себе дороже может обойтись.

Следующим шагом должно было стать, по идее, открытие сезона охоты на самого матерого зверя – на Илью Андреевича Носова. В принципе, повторял про себя Гордеев, это прямое дело следователя. Но ведь Константин Дмитриевич дал определенный срок Калинцеву на изучение дела. Пусть себе изучает, готовит протест в президиум Верховного суда, все честь по чести. Но ведь и время зря терять не хочется. Зверь-то ведь очень опасный, он не станет ждать, пока выйдут загонщики, он теперь и сам постарается убрать ненужных ему свидетелей. Но кто из них нужный, а кто нет – неведомо. Значит, надо все-таки не ждать, а обкладывать по всем правилам настоящей охоты. Вот с этими мыслями Юрий Петрович и отправился в «Глорию» – держать большой совет.

Большой серый дом на углу Тихвинской улицы и Палихи подъездами выходил во двор. Проезжую часть улицы с трамвайной линией и двор соединяла глубокая и темная арка. Филипп Агеев не стал заезжать во двор, выбрал место между сугробами, наметенными санными горками на тротуары, и не без труда припарковался. А уж во двор они с неразлучным на операциях такого рода Самохиным вошли пешком, так оно меньше интереса к себе вызывает. Тем более что ничье постороннее внимание им и не требовалось, было даже противопоказано.

В своих признаниях Юлия Марковна долго и старательно избегала данного «географического пункта». Почему? Это другое дело, и не очень хотелось Филе заниматься сейчас расследованием причин утайки. Хотя предположить он все-таки мог бы.

Квартира в доме на Тихвинской, находившаяся на первом этаже и окна которой были забраны крепкими металлическими решетками, изображающими своим узором восходящее солнце с лучами веером решетки, могла показаться служебной, а не жилой. Такие обычно ставят на окнах подсобных помещений в магазинах, в учреждениях быта. Тем более – первый этаж. Возможно, когда-то так оно и было. Или, напротив, бывшее жилье готовили для вселения какой-нибудь незначительной фирмы, которая в конце концов так и не состоялась. Детали были теперь никому не интересны. Суть же, наоборот, интерес представляла. А состояла она в том, что помещение сие являлось практически никому не известной, за исключением узкого круга доверенных лиц, тайной квартирой Григория Ильича Носова. Бывал он здесь редко, гостей, естественно, не водил, а для каких целей использовал, Юлия Марковна – даже она! – толком не знала. Просто побывала однажды, ну так случилось…

Она, возможно, в какой-то момент даже пожалела, что проговорилась Филе об этом помещении, никто ж за язык ее не тянул. Просто, можно сказать, ляпнула в порыве откровенности, что ли. Это когда он, применив на практике все свои таланты покорения женской натуры и после отдыхая, как бы размышлял вслух, где могли бы находиться необходимые ему документы, похищенные младшим Носовым во время убийства Инны Осинцевой? Что это были за документы, он Юле не сказал, но вид сделал важный и значительный. И она поверила, что все дело именно в них. Вот тогда же и сболтнула. Но успела ухватить себя за язык. Однако у Фили такие номера не проходили. Раз-два – и пришлось ей сознаться до конца. А что, за наслаждение тоже надо платить!

Филя рассуждал логически. А информацию к размышлению помимо уже имеющейся собственной подбросил и Юра Гордеев – после бесед с Репиным. Факты говорили о том, что несостоявшиеся партнеры господина Носова-старшего покидали белый свет быстро и неуклонно, после чего их собственность легко переходила в руки Ильи Андреевича. Так было с Аваковым из Очакова, с Филимоновым из «Мануэля», с Донченко из «Станицы». Та же участь, по утверждению Андрея, еще до стремительного возвышения фирмы «Феникс», в конечном счете превратившейся в мощный концерн многопланового профиля, постигла и самого первого ее гендиректора – Сербинова, а несколько позже – и двоих его замов. Причем все трое последних умудрились уйти из жизни практически одинаково – они были отравлены. А следствие, как ни старалось, не смогло связать концы аналогичных преступлений. Или не хотело. И все оказалось списанным на несчастный случай. Трагическая такая, понимаешь ли, случайность.

Это примерно как если бы трое здоровых мужиков бежали друг за дружкой через трамвайные пути, каждый споткнулся бы на одном и том же месте, все попадали, поразбивали себе головы и тут же померли. Действительно, трудно представить, а ведь было же! Вот и судебные медики утверждали, что в организмах умерших были обнаружены следы солей таллия. Такая странная штука – сама как сахарный песок, и ни вкуса, ни запаха. И всякий раз врачи опаздывали, то есть появлялись тогда, когда было уже слишком поздно. Примерно как в случае с Инной Александровной Осинцевой. Один к одному…

А еще одна особенность прямо без всяких сомнений указывала на единый почерк убийцы: во всех случаях эксперты не сумели обнаружить посуды, из которой могли есть или пить жертвы. Опять-таки как в случае с Осинцевой. Будто с собой уносил ее убийца.

Но с Инной, если судить по показаниям Андрея Репина, «работал» Григорий Носов. Однако слова словами, все это надо еще доказывать. Защитник станет утверждать, что Андрей просто оболгал своего двоюродного брата, и все. Поди опровергни! Причин-то навалом!

И значит, первым делом надо искать следы. Поднимать все прошлые дела, оставшиеся нераскрытыми или списанными на несчастный случай, и раскручивать по новой.

Рассуждая дальше, Филя был уверен, что если бы эту проклятую соль таллия, которой пользовались Носовы, где-то и хранили, то, конечно, не в офисе «Феникса», и не в «Станице», и уж во всяком случае не в «Московии». А где? Если ею привыкли пользоваться? У себя дома? В квартире Носова-старшего? Исключено, он не станет так рисковать. В квартире Носова-младшего – на Новослободской, что неподалеку от отца? Тоже вряд ли. Слишком опасно. Но даже если бы в одном из этих мест и хранили, то после довольно решительных действий адвоката Гордеева улика была бы немедленно ими ликвидирована. Так вот, рассуждал Филя, а нет ли еще какого-нибудь тайного места, где могли бы храниться не только ядовитые вещества, но и, к примеру, оружие, которое в определенный момент использовалось по назначению? Ведь Аваков-то был убит. И хотя убийцу, как обычно, не нашли, оружие было брошено рядом с трупом. В подъезде дома, на первой же лестничной площадке. Классическое заказное убийство, ни у кого не было сомнения.

Точно так же, с пулей в затылке, упал в реку Филимонов. Вместе с машиной. Сброшен, по сути.

Ну а об исчезновении Донченко и говорить нечего: вывезли куда-нибудь подальше в лес, пристрелили и закопали.

Странно другое: почему-то никому не пришло в голову сопоставить все эти акции и нащупать единую нить – общий почерк. Который в конечном счете определялся фактом появления нового хозяина – единого во всех случаях.

Правда, все это хорошо видно теперь, когда появилась информация, позволившая связать все случаи воедино. Ведь в свое время они расследовались разными прокуратурами, разными людьми. А время – только вспомнить – было ж такое, что практически все происходящее легко списывалось на выросшие словно грибы после теплого дождя организованные преступные группировки. И где уж было с ними бороться-то, если даже само название – аббревиатура ОПГ – было далеко не в почете среди правоохранителей? Не было и не могло у нас быть организованной преступности!..

Однако пора вернуться от общих слов к конкретному делу! – таким вот решительным образом остановил себя Филя, добившись от Юлии Марковны неожиданного для него признания и полагая, что действовать теперь придется стремительно и не надеясь ни на какие официальные службы.

Свои отношения, даже свое знакомство с Юлией, Агеев не только не афишировал, но проявлял максимум осторожности при каждом свидании. Он же знал, чем все это может кончиться буквально в одночасье. А Юлия, по его мнению, тоже понимала, во что влипла – и в связи с Носовым-старшим, и, естественно, с Филей, – и рисковать своим здоровьем тоже не хотела. Поэтому появлялся он у нее поздно ночью, когда уследить было просто невозможно, а исчезал, пока все соседи, да и пожилая консьержка, крепко спали. Кассетка давно перекочевала к Юлии и по настоятельному совету Фили была тут же уничтожена. О копии же позаботился сам Филя. Таким образом, он как бы освободил женщину от своей власти. Но оказалось, что еще больше привлек. И не он так решил, а сама Юлия, которая теперь в буквальном смысле не давала покоя его мобильнику, слава богу звоня, по настоянию опять же Фили, не со своих, а с соседних аппаратов. То, что и ее телефоны теперь прослушивались, Филя знал твердо, знакомясь с записями вечерних переговоров господина Носова-старшего.

Этот старый мерзавец, иначе его для себя уже и не называл Агеев, несколько раз (значит – не случайность) обзывал в разговорах Юлию «этой проблядушкой». Интересно было бы знать, с кем конкретно он говорил о Юлии, но Носов никогда фамилий, имен и даже кличек не называл в телефонных переговорах. Однако создавалось впечатление, что абоненты были близкими ему людьми, то есть теми, кто полностью был в курсе дел. Поминали ее, как правило, снисходительно и без всякого уважения. В общем-то плевать, но Филю что-то в этом все-таки обижало.

Как он понимал, никакой, конечно, шлюхой там или даже просто легко доступной бабой Юля не была, ей однозначно не хватало в жизни регулярного мужика, вот чего. Всю жизнь ее окружали и, естественно, пользовались по мере нужды ею люди много старше. А тот же Гришка, о чем рассказала Лидия, был скорее исключением, чем правилом. И теперь, встречаясь с Филей, Юлия Марковна уже не изображала из себя сексуальную хищницу, а становилась нормальной – мягкой и щедрой бабой, которая расслаблялась с превеликим удовольствием и умела при этом быть благодарной. А это совсем немало. Потому у Фили появлялось все больше аргументов вывести эту женщину из игры вообще. Потому и охранял он ее по мере сил. По ночам, как правило, когда женщины особенно беззащитны.

Итак, вдвоем с Самохой они вошли во двор и свернули налево, к первому же подъезду. На них были надеты черно-желтые форменные куртки с надписями по спинам «Газификация», в руках обычные рабочие чемоданчики.

В доме стояли газовые, а не электрические плиты, на что указывала желтая труба, проложенная вдоль фасада дома и уходящая во двор, где и разветвлялась по подъездам.

Пока Филя обследовал стыки труб уже в самом слабоосвещенном подъезде, Самоха осматривал нужную дверь на предмет всякого рода сюрпризов в виде тайной сигнализации и прочих заморочек. Похоже, никаких особых секретов здесь не имелось, но сама дверь была сейфовой. Соответственно и замки. Впрочем, для специалиста они не проблема. Хуже оказалось другое – за первой дверью находилась вторая, такая же. Но вот она точно стояла на сигнализации, проводка от которой уходила внутрь квартиры, а не наружу, как это делается обычно.

Времени в наличии имелось чрезвычайно мало – в любую минуту на лестничной площадке мог появиться кто-нибудь из жильцов – и тогда придется объясняться. Впрочем, тут надо отдать должное уже Филе. Он постарался предусмотреть подобную ситуацию. И в чемоданчик Самохи был положен газовый баллончик, который включался поворотом вентиля. Если бы кто спросил, что тут нужно господам газовикам, Самоха мог просто машинально нагнуться к замочной скважине, одновременно повернув вентиль, и позволить любопытному принюхаться: ведь пахнет газом! Вы что ж, хотите, чтоб ваш дом взлетел на воздух?

Сложно, конечно, но пока будешь искать другой, более правдоподобный вариант, уйдет драгоценная возможность пошарить в пустой квартире. Где, судя по слою пыли между дверями, давно никто не был.

Если сигнализация питается от электросети, то проще всего вырубить вообще свет в квартире – так подумал Самохин и решительно подошел к электрощиту на лестничной площадке. Риск, конечно, но и другого выхода тоже пока не находилось. Короче, Самоха решился, щелкнул общим выключателем на всю квартиру и принялся за новый замок.

Еще через пять минут сыщики, аккуратно закрыв за собой обе двери, вошли в давно покинутое жилье. Целлофановые боты на ногах, разумеется, оставляли следы на пыльном паркете, но для их уничтожения уже теперь в Филином чемоданчике имелся специальный пылераспылитель.

Новоявленные богатые идиоты, насмотревшись по телевизору зарубежных детективов и усвоив исключительно вершки «криминальных секретов», не придумывали ничего лучше, чем просто подражать банальным образцам. Поэтому особо и искать каких-то супер-пупер-секретов тоже не приходилось. Сыщики для начала просто прошлись по трехкомнатной, бедноватой мебелью квартире, прикидывая, где могут находиться тайники, если таковые здесь имелись.

Вообще-то говоря, в аналогичных случаях, прежде чем начинать обыск, неплохо бы знать заранее, что ты хочешь найти. Агеев с Самохиным, отправляясь на операцию, имели в виду две цели: яд и оружие.

Оружие, к примеру, можно спрятать в том же диване, в коробе для белья. Но лишь в случае, если ты твердо уверен, что посторонние в твое жилье не проникнут. А если не уверен? Тогда надо прятать там, где уж точно искать не станут. Но тайник должен быть достаточно большим. Здесь первый этаж. Под полом – подвал. Если там нет специально отгороженного помещения, значит, нет и тайника.

Квартира оставляла несколько странное впечатление: все три комнаты в ней были проходными. То есть раньше здесь была проведена перепланировка, что необходимо для учреждения. И в нем посетитель, к примеру попадая из прихожей в одну комнату, затем из следующей двери переходил во вторую, а оттуда – в третью, из которой и возвращался в прихожую, – своеобразный такой круг по комнатам. Зачем? А черт его знает, может, кому-то так надо было?

В средней комнате, между дверьми направо и налево, был большой эркер – выступ в стене, своеобразное трехстворчатое окно во двор. Еще не входя в дом, Филя обратил внимание Самохи на этот эркер.

Симпатичная такая деталь внутреннего фасада, она повторялась в каждом стояке между подъездами дважды. Но сейчас что-то вдруг обеспокоило Филю. Что-то ему показалось не совсем так. А что?

Он подошел к зарешеченному эркеру, из комнаты затянутому полупрозрачной пыльной шторой, и задумался.

– Есть мысль? – слегка усмехнулся наблюдательный Самоха.

– Понимаешь, Коля… может, мне показалось… Ты сам не помнишь? С той стороны здесь все в порядке? Неохота лишний раз во двор выходить.

– Ты про этот, как его…

– Ну эркер называется. Он до земли или…

– Точно! – словно обрадовался Самоха. – Только один был до земли, а остальные нависали. Как балкончики. Я еще обратил внимание. Некоторые жильцы под балконами или выступами на первых этажах делают кирпичные кладки. Подвальчики персональные устраивают. Но надо все равно проверить… Слушай, я пойду? Это ведь может быть именно то, что нам с тобой и нужно!

– А чего выходить? – пожал плечами Филя. – Люк-то ведь в такой подвал может находиться только в квартире. То есть…

Самохин вошел в пространство, ограниченное тремя окнами эркера, и легонько попрыгал, прислушиваясь. Потом они с Филей дружно вытащили из-под плинтуса фигурный вырез коврового покрытия, которым был затянут весь пол в этой, средней комнате, а Филя, став на колени, начал внимательно разглядывать блестящий паркет.

– Все правильно, вот, – сказал он наконец и, колупнув ногтем у самого плинтуса, поднялся. – Доставай какую-нибудь стамеску или лучше фомку. Здесь, по всей видимости, крышка. Люк вместе с плинтусом поднимается вот по этой линии. – Он прочертил ногтем прямую линию между паркетинами. – Не знаю, может, подъем автоматический, но тогда надо искать подводку – это по твоей части.

Теперь на колени опустился Самохин и начал методично изучать весь плинтус по периметру эркера. Потом осмотрел снизу подоконник. Полез дальше, вдоль плинтуса, к двери. И наконец обнаружил то, что искал.

От выключателя света в комнате, под обоями, он нащупал уходящий к полу проводок, который затем тянулся под плинтусом к эркеру, где и спускался под паркет. Неплохо придумано.

Но тут же вставал другой вопрос, более серьезный. Вскрывать или не вскрывать?

Ну то, что вскрывать придется обязательно, без сомнений. Как вскрывать – вот главное. Самим или обставлять соответствующими формальностями?

Дело в том, что если бы они просто нашли тайник в диване, приподняв верхнюю часть и увидев «калашников», это одна сторона проблемы. Но вскрывать тайник такого рода, где могут быть не только предметы, представляющие для следствия определенный интерес, но и возможные ловушки, без свидетелей не хотелось. Да и было бы просто неправильно истолковано законом впоследствии. Поди доказывай, что, к примеру, то же самое оружие, если оно там спрятано, заложено именно хозяином квартиры, а не тобой – в порядке провокации! Но тогда возникает и новая проблема: а кто тебе вообще разрешал лезть в чужое жилье? У тебя на руках ордер? С какой стати ты здесь оказался? Где тот стимул, который подвиг тебя без разрешения соответствующих органов проводить обыск в чужом жилье?

Ну если стимул все-таки еще как-то можно объяснить, то отсутствие ордера, иначе говоря, постановления, подписанного должностным судебным представителем либо прокурором, не объяснить ничем. Его у тебя нет и, возможно, не предвидится.

Так что же делать? Вскрыть, чтобы просто посмотреть? Или оставить все как есть и докладывать о своем открытии начальству?

Долго смотрели друг на друга Самохин с Агеевым, пока наконец Коля не тронул словно замороженного Филю за рукав и не сказал:

– Я думаю, извини, что надо бы позвонить. Ты – старший в операции, тебе и труба в руку. Валяй, Филя.

Заполошный телефонный звонок Дениса Андреевича поставил Вячеслава Ивановича Грязнова действительно в двусмысленное положение.

– Дядь Слав, что делать? Ребята-то ведь абсолютно правы! Своими неавторизованными действиями мы можем в самом деле провалить всю операцию!

– Так! Первое: спокойно и говори по существу…

Денис и рассказал, что откопали в тайной квартире Носова-младшего Агеев с Самохиным, проводя там несанкционированный обыск.

– Они на связи? – спросил Грязнов-старший, дослушав.

– Они в квартире. Но ничего там не трогают и никаких дальнейших шагов не предпринимают. Двери, естественно, вскрыли – обе сейфовые, по спецзаказу. И свет вырубили. На всякий случай. От сюрпризов.

– Пусть пока посидят. До моей команды. И носа не кажут. А я буду советоваться. Ну, племяш, чтоб вас всех! Ей-богу!..

Грязнов тут же перезвонил Турецкому:

– Саня, возник небольшой проблемный вопросец. Ты как?

– Если моему другу не с кем выпить, я, пожалуй, смогу соответствовать. Но позже…

– Ты почти рядом с идеей. Но проблема в ином. Я слышал, что наш Костя днями решил тебе поручить одно расследование, связанное с Юркиным делом. Ну и с моими архаровцами. У тебя оно, кажется, сильного возражения не вызвало? Или я не прав?

– Славка, не темни, чего надо-то?

– Да вот, понимаешь… по одному фигуранту неожиданно открылось кое-что.

– Это кто ж таков будет?

– Носов-младший. Ребята отыскали его тайный схрон. Ну и влезли без спросу, а там… Словом, ты понимаешь, санкция необходима.

– На взлом? Но, по-моему, твои орлы никогда особо не нуждались ни в каких санкциях. С чего это они вдруг?

– А в этот раз застеснялись. Вдруг, говорят, там оружие незарегистрированное обнаружится? Или чего похлеще? Задумались. Мне перезвонили… Так что у тебя с делом-то? Взвалил уж? Или чего-то ждешь?

– Вот именно: чего-то жду. Постановления… А у них там не туфта, случаем?

– Для того и позвонил. Если туфта – никакой санкции не нужно. А вдруг нет? Что тогда? Как приобщать станешь? На основании чего? Я ж всегда и, главное, в первую очередь о своем друге помню. О тебе, Саня, то есть. Цени.

– Ну и блин! К Косте, что ль, заглянуть?

– Во-во, думаю, самое время.

– А ты-то чего? Стесняешься?

– Саня, да я сейчас же лучших своих специалистов отряжу, ты только прикажи! Понимаешь, какая глупая ситуация наклюнулась… Лезть туда вроде бы рано, но уже завтра, если куда-то что-то просочится нечаянно, будет уже поздно. Революционная ситуация! Сегодня – так, а завтра – соответственно этак. Ильич тебе, Саня, кланялся.

– Ладно, не уходи. Я перезвоню. Слушай, Грязнов, а они там, часом, не шумят?

– Что ты? Тихо сидят, как мыши. Подпол, понимаешь, нашли, а не лезут. Стимул, мол, есть, а вот с указанием пока туго. Вот я и подумал, что мы вечно опаздываем исключительно по собственной инициативе. Теперь вот, к примеру, ожидать будем. У моря погоды. А тут прилив начнется и утопит, к едрене фене, все вещдоки. Верно? Сколько раз мы такое проходили с тобой, Саня? Не припомнишь?

– Нет, Грязнов, ты гусь! Стимул у него, вишь, появился… А стимул, между прочим, господин генерал, это палка такая, заостренная, которой слона в задницу колют, чтоб бежал быстрей!

– Положим, не в задницу, а в ухо, – поправил Грязнов. – А может, и в задницу… Но нам-то с тобой какая разница? Главное, чтоб дело двигалось! Словом, ты думай, ты у нас самый умный, а я пока дам команду своим собрать бригаду, эксперта там, того-другого, надо же будет, как я понимаю, понятых тоже обеспечить… А то, пожалуй, и сам тебе помогу. В первый раз, что ли?

– Точно – гусь! – захохотал Турецкий. – Ладно, сиди жди, я тебе от Кости и перезвоню.

Глава двенадцатая ОТКРЫТИЯ

Меркулов неожиданно уперся:

– Если есть основания возбуждать уголовное дело, изволь обосновать и тогда возбуждай себе на здоровье. А вот антизаконных действий Генеральная прокуратура проводить не станет.

Объяснял Турецкий, объяснял и махнул рукой – бесполезно. Но ведь, по сути-то, Костя, конечно, прав. Хотя случай выдался действительно исключительный.

В самом деле, а если в тайнике ничего не будет найдено? Если и тайника, как такового, просто не существует, а ребята обнаружили грамотно сделанный подвальчик для хранения разносолов? Почему нет? Стыда ж не оберешься! А с другой стороны – ну и что, впервые разве?

Другое дело, если, например, грязновская агентура донесла ему, что есть подозрения, будто… и так далее. Мы ж не можем запретить уголовному розыску производить оперативно-разыскные мероприятия?

Понятно, Костя все переваливал на Славкины плечи. Грязнов, конечно, рассчитывал на противоположное. Но и понимал, что Костю фиг обведешь вокруг пальца, потому и предлагал свою помощь. Намекал.

– Я позвоню ему? – спросил Турецкий, указывая на меркуловский телефон. Но Константин Дмитриевич разгадал хитрость:

– Иди, иди к себе, там и звони себе на здоровье. Не мешай работать…

Грязнов, вопреки мнению Александра Борисовича, вовсе и не огорчился.

– Ну да, – насмешливо ответил он, – вечно делай за вас всю черную работу! А вы будете выглядеть чистенькими! Манжетики незапачканные! Трепачи вы, Саня, вот что. Ладно, все, теперь сами справимся. Но уж и вы после не примазывайтесь, так и скажи своему старшему товарищу…

Обиделся все-таки Славка. И Турецкий тотчас перезвонил:

– Слушай, а я чего подумал… Я, пожалуй, все-таки подъеду, мало ли как могут сложиться обстоятельства, верно?

– Ну если уж тебе так хочется… – начал выпендриваться Грязнов.

– Ты без меня не уезжай, я подскочу, – уже решительно сказал Турецкий.

Сколько раз бывало, что они вот так, вдвоем со Славкой, выезжали по какому-нибудь делу, а потом оказывалось, что это и есть их единственно верное решение. Неуловимая интуиция становилась такой же реальностью, как точный математический расчет.

– Все-таки, Саня, ты наш человек, – сказал довольный Грязнов, когда Турецкий, подъехав к служебному въезду на Петровку, 38, поставил машину и пересел в шикарный Славкин полицейский «форд» со всяческими наружными и внутренними прибамбасами, указывающими даже непосвященным, что на этом транспортном средстве передвигается важное лицо.

– В смысле? – не совсем понял суть похвалы Александр Борисович.

– Ну… наш, значит, сыскарь в душе. За что уважаю. Вот я и Юрку тоже, пожалуй, уважаю за это же. Адвокат! Кажется, какое ему дело до того, кто там и чем занимается? А он лезет! И по морде получает. Иначе говоря – по макушке. И ведь не в первый раз, мог бы и привыкнуть уже, верно? Другой бы на его месте сидел себе в шикарном кабинете…

– Ну, Вячеслав, – засмеялся Турецкий, – ну ты выдумщик! Да где ж ты видел-то, чтоб наш адвокат – если он действительно человек серьезный, а не трепач вроде… ладно, не будем!.. – чтоб он сидел и ждал, когда справедливость сама явится к нему? Да никогда! Вот поэтому и я ему всегда с удовольствием помогаю. И ты. Не так, что ли?

– А я про кого?.. Ну хорошо, к этому вопросу мы, может быть, вернемся. Позже. А пока я введу тебя в курс дела. Филя, сукин сын, расколол-таки барышню. Я имею в виду не дочку Поспеловского, а ее мачеху. Ну о его методах… тоже потом, а главное в том заключается, что она назвала место, где у Носовых, точнее, у младшего может оказаться тайник. И мы на него, честно говоря, возлагаем большие надежды. Несмотря ни на что.

Последняя фраза прозвучала несколько неуверенно, и Турецкий немедленно обратил на нее внимание.

– А что может быть не то?

– Правильно, – подтвердил Грязнов. – Пока мы с тобой выясняли наши возможности, а также как они согласуются с желаниями, Дениска по моей команде отправился в ДЭЗ. И вот как раз перед твоим приездом проинформировал меня, что квартира, о которой идет речь, принадлежит официально – понимаешь? – вовсе не Григорию Носову, как уверяла Филю Юлия Марковна, а… кому бы ты думал? Ну не тяни!

– Да бомжу какому-нибудь. В том плане, что официально он никакой и не бомж, а квартировладелец, но где находится – никому не известно.

– Денис тебе тоже звонил? – с сожалением спросил Грязнов.

– Клянусь, нет!

– Тогда, извини, я ничего не понимаю! – воскликнул Грязнов.

– Помнишь, Славка, как один умный адмирал объяснял подчиненным особенности новой техники? Нет?

– Не морочь голову!

– Ты все-таки послушай! «Вот, – говорит, – прибыла к нам на флот новейшая аппаратура. И будем мы ее ставить на подводные и надводные суда, на…» А его какой-то лейтенантик перебивает: «Простите, товарищ адмирал, эта аппаратура на лампах или на транзисторах?» «Повторяю дуракам, – отвечает адмирал, – на надводных и подводных судах». Вопросы есть? – И, заметив странный взгляд Грязнова, закончил фразу известным пассажем: – Вопросов нет… Чего тебе непонятно? Да я и сам с утра до вечера над этой чертовщиной размышляю! А не ты один, это хоть понимаешь?

– Это понимаю. А Дениска, значит, не звонил?

– Не звонил, – безнадежно выдохнул Турецкий.

– Ну вот тогда другой разговор. Значит, и ты у нас не самый отсталый. Молодец, правильно понял. Я уже дал команду поискать этого квартировладельца Говорыкина Петра Афанасьевича, семидесятого года рождения. В нашей базе его, во всяком случае, нет.

– Его не в твоей базе искать надо, а в подмосковном лесу. Или среди неопознанных трупов. А неофициально квартира принадлежит Григорию Носову?

– В этом убеждена Юлия Марковна. Если она не ошибается.

– А почему она должна ошибаться?

– А потому, Саня, что подтвердить ее слова могут только вещественные доказательства, найденные в этой квартире. Если они есть. А если их не будет обнаружено, значит, мы незаконно вторглись в чужое частное владение, за что должны быть крепко наказаны по службе. С соответствующими выводами, которые последуют, полагаю, немедленно. Так что я тебе советую, друг мой, подумай еще раз, прежде чем ввязываться со мной в эту авантюру. Тут Костя прав стопроцентно. Как ни жаль.

– Мудрое предупреждение, – покачал головой Турецкий. – Тогда, поскольку уж все равно приходится идти ва-банк, я тебе по дружбе, так и быть, напомню еще один мудрый анекдот. Два молодых еврея смотрят в щелочку на женский пляж. А там та-акие девушки! Та-акие дамы! Мама моя! Ну а мимо идет раввин. Кричит им: «Что вы делаете, сукины дети? Вам своих глаз не жалко? Ведь каждый, кто увидит женщину в непотребном виде, немедленно лишается зрения! Так велел Господь!..» Ну погрозил и ушел. А один молодец говорит другому: «Слушай, Изя, я не знаю, честно, чем там грозил Создатель, может, все правильно, но я бы рискнул одним глазом. А ты?» Вот и я хочу, как тот юноша, – попробовать все-таки рискнуть одним глазом. А ты, Вячеслав?

Более гнусного и издевательского смеха Турецкий давно уже не слышал от своего старого друга.

– Я тоже сразу подумал об этом, Саня. Ну почему надо верить кому-то на слово, а не заглянуть самому? Хотя бы и одним глазом, а?..

Алевтина Николаевна Сергушина, толстая, среднего роста женщина, определенно знающая себе цену и предпочитающая разговаривать с надоедливыми посетителями снисходительно-презрительным тоном, никак не могла понять, что конкретно хочет от нее этот длинный и рыжеволосый мужчина, сующий ей под нос удостоверение оперативного сотрудника Московского уголовного розыска и требующий ответов, которые лично ей наверняка грозили бы неприятностями. И хорошо еще, если только по службе.

Ну что конкретно могла она сказать ему о владельце нежилого помещения, которого и сама ни разу в глаза не видела? Она не без труда изображала, будто припоминает тот факт, что где-то два или уже три года назад в их контору пришло указание передать нежилое помещение на первом этаже в доме на Тихвинской улице во владение господину Говорыкину П. А. для производства в нем капитального ремонта и последующего размещения офиса фирмы «Омега» по сотрудничеству с малым бизнесом. Указание было подписано начальником Мещанского территориального управления, так какие могут быть сомнения и вопросы? Но почему-то бегающие глазки Алевтины Николаевны говорили о том, что в этом деле было далеко не все чисто.

Денис Грязнов, сидевший на непрочном стуле напротив управляющей конторой, это видел, но изобличать не спешил. Для начала он попросил представить ему указанные документы. Суетливость, с которой мадам начальница ринулась лично искать документы в забитых папками шкафах, указывала на их явное отсутствие. Да, Денис оказался прав: никаких документов на владение нежилым помещением фирмой «Омега» здесь не имелось. Пропали. Исчезли. Вполне возможно, что они затерялись во время переезда, ведь раньше контора находилась в другом помещении, на Сущевской улице, это хоть и в двух шагах отсюда, но там было тесно, а здесь стало как-то просторнее… За обилием льющихся потоков слов чувствовалось искреннее желание Алевтины Николаевны, чтобы настырный опер из МУРа ушел бы, к чертовой матери, со своими вопросами.

– Да, конечно, это непорядок! – говорила между тем Сергушина, беспокойно оглядываясь и не зная, чем отвадить Дениса. – Надо будет дать указание немедленно разобраться с архивами, еще раз проверить, чтобы все необходимые документы имели свое место, чтоб…

Слушать эту пустую болтовню надоело. Денис с откровенной угрозой в голосе заявил, что вызывает оперативную группу для вскрытия помещения, у которого, оказывается, нет никакого хозяина, а все уверения руководства ДЭЗа не больше чем неприкрытый обман государства. Сергушина судорожно задергалась, закатила глаза и всем своим видом дала понять, что готова немедленно хлопнуться в обморок. Но Денис демонстративно отвернулся, и мадам падать на нечистый пол, затоптанный посетителями, не решилась. Просто, потеряв силы, опустилась в свое кресло на колесиках, которое жалобно скрипнуло под ее объемистым телом.

– Предлагаю для вскрытия помещения немедленно выделить ответственного сотрудника вашей жилконторы, – сухо заявил Денис и пронзительным взглядом уставился на Сергушину. – Просить вас об этой чести я не решаюсь, чтобы не нанести окончательный урон вашему здоровью! – добавил он со значением.

Ему стало совершенно ясно, что никаких указаний о сдаче помещения внаем никто этой жуликоватой дамочке, разумеется, не давал, что это, скорее всего, ее личная инициатива, а случайный человек по фамилии Говорыкин вообще вряд ли может быть найден. Даже с разыскными собаками. Хотя, кто его знает, может, где-то специально содержится, в каком-нибудь бомжатнике, ради непредвиденного случая. Вот как в данном случае…

Подчиняясь настоятельному требованию «оперативника из МУРа», Сергушина вызвала какую-то сотрудницу, пожилую и смиренную тетку, и велела ей идти с «этим товарищем» – она жила, видно, еще старыми категориями, – и «присутствовать»! Дальнейших объяснений не потребовалось, потому что Денис резко поднялся и, махнув рукой женщине следовать за собой, вышел из душной подвальной комнатенки.

А в стаканчике для ручек и карандашей остался миниатюрный микрофончик, который Денис сунул туда, пока шустрая начальница лазала по своим шкафам в поисках несуществующих документов. Контроль за прослушкой вел Николай Щербак, одновременно выполнявший роль водителя в машине своего шефа Дениса Андреевича.

Узнав, что «ответственную сотрудницу ДЭЗа» зовут простенько – Марией Ивановной, Денис пригласил ее в машину, но пожилая женщина застеснялась, сказала, что тут пешочком пять минут, она догонит, а напрямик, дворами, еще ближе.

Денис кивнул и сел в машину. Щербак предупредительно приложил палец к губам – он сидел в наушниках, слушал и вел запись.

– Что, так быстро? – удивился Денис.

Щербак лишь кивнул. Потом отцепил один наушник от скобы и передал шефу. Денис прижал к уху.

– …Я ничегошеньки не знаю! – услышал он почти истеричный крик только что оставленной им начальницы. – А что я могу сказать, если у меня в наличии ничего? Абсолютно пусто! Знаете, Захар Захарыч, вы идите и утрясайте этот вопрос сами!.. Ехайте куда хочете, но утрясайте! Иначе плохо будет! Я знаю, я по глазам читать умею!.. Грязнов какой-то, откуда я знаю? И век бы его не знать! Да, с Петровки, откуда же еще? Я читать еще не разучилась!.. Не знаю и знать не хочу, Захар Захарыч, шлите кого хочете, но я умываю руки, все!.. Боже мой! Боже мой, да что ж это теперь будет-то?..

Следом раздался даже и не скрип, а прямо-таки визг пружин и колесиков, а затем громко хлопнула дверь.

– Едем, – сказал Денис, снимая наушник. – Записал?

– От и до, – кивнул Щербак.

– Молодец. Пригодится. – Он вынул из кармана свой мобильник и набрал номер. – Алло? Дядька, ты далеко?

– Слева Селезневские бани, – отозвался Грязнов-старший. – А что у тебя?

– Есть новая информация.

– Отлично, сейчас будем.

– Ты разве не один?

– Со мной Саня. А группа уже на месте, поди. Это мы малость подзадержались. Так что встречай гостей.

– Я думаю, что еще гости… понимаешь?.. они тоже появятся – с минуты на минуту.

– Вот даже как? – хмыкнул Грязнов. – А что, значит, хорошо умеют работать, сволочи!..

Теперь, можно было сказать, все складывалось более чем удачно. А причиной тому явилось самое элементарное российское разгильдяйство. Если не назвать покрепче. Официально, неофициально… Это обстоятельство формально уже никого не интересовало. Имело место обыкновенное жульничество. Мошенничество с нежилыми помещениями. Кто-то по чьему-то указанию кому-то сдал внаем часть нежилого фонда в доме, нигде это дело не зафиксировано, значит, и ответственности за воровство у государства нести никто не намерен. За исключением разве что неизвестного пока Захар Захарыча и уже известной Алевтины Николаевны. Вот им бы и дрожать от страха. Но они дрожать, судя по всему, не собирались. Их давила жадность – жаба, говоря по-новорусски.

Разглядывая новое лицо, явно проявляющее интерес к происходящему, Вячеслав Иванович помалкивал, ожидая, что будет дальше. Появился этот тип недавно, едва Грязнов успел закончить у парадного подъезда дома небольшое служебное совещание, на котором распределял обязанности между участниками своей большой команды.

Филипп Агеев вместе с необходимыми инструментами и в сопровождении сотрудника отдела физической защиты должен был спуститься в подвал дома и осмотреть там все, что могло бы иметь отношение к «частному» погребу.

Самохин с экспертом-криминалистом, дворничихой и понятыми должен был вскрыть обе входные двери в квартиру. То есть сделать это так, чтобы ни у кого, особенно у понятых, не возникло мысли, будто их дурят, делают вид, будто открывают, а двери на самом деле давно вскрыты.

То же самое надо было проделать и с подачей в квартиру электроэнергии. Иначе говоря повторить недавно произведенные действия.

Еще двое оперативников-муровцев обязаны были охранять происходящее и не допускать к месту тех, кому здесь быть не положено.

А этот странный мужик, напоминавший Грязнову, правда довольно смутно, кого-то из героев фильмов о бандитах, был здесь, конечно, лишним. Однако, когда оперативники и понятые во главе с Грязновым и Турецким, до того внимательно осматривавшим указанный Филей эркер, вошли в подъезд и стали подниматься на первую лестничную площадку, рядом почему-то оказался и этот мужик.

Грязнов толкнул плечом Турецкого и взглядом показал ему на незнакомца. Турецкий понял, чуть отстал, сделал вид, что хочет подняться по лестнице выше, но неопределенно остановился, потом шагнул в сторону и оказался таким образом за спиной мужика, проявлявшего совершенно ненужное любопытство к происходящему.

Вот тут и Грязнов вступил в игру.

Резко обернувшись, он уставился на незнакомца. Отметил его большой лоб, узкие скулы, острый подбородок, легкую небритость на впалых щеках.

– А вы, простите, часом, не Говорыкин? – спросил сурово.

Мужик от такой неожиданности замялся.

– Документик, пожалуйста, – настаивал Грязнов, протягивая руку.

Мужик хотел было сделать шаг назад, но спиной уткнулся в вытянутые руки Турецкого. Мельком оглянулся и снова уставился на Грязнова.

– Да я, собственно… – начал он тянуть резину.

– Я сказал: документ! – строго прикрикнул Грязнов. – Непонятно? Кто таков? Чего здесь надо? По какому поводу? Ну? Отвечать быстро!

Мужик сделал вид, что поежился от такой строгости, но было заметно, что никакого страха он не испытывал, а словно провоцировал дальнейшую игру.

– Я че, мешаю, что ль? – вдруг искренне удивился он. – Иду себе. Гляжу – ментовка набежала. Интересно!.. А документ, это можно, отчего ж нельзя, есть документ. Вот… – Он полез во внутренний карман поношенного пальто. Сунул пальцы под борт пиджака, и Грязнов увидел на его груди блеснувшую золотую цепь – нехилого размера, между прочим.

Достал паспорт в обложке с гербом Советского Союза, подал Грязнову. Тот взял, раскрыл. Прочитал вслух:

– Кирьяк. Захар Захарович…

Денис кашлянул, Вячеслав Иванович лишь повел плечом, перевернул странички и уткнулся в ту, где обычно ставился штамп прописки. Озадаченно хмыкнул:

– Тоже Енисейская!.. Смотри-ка, сосед, оказывается! А здесь чего делаете? Вы ж не в этом доме прописаны, так?

– Не в этом, – подтвердил Захар Захарович. – Ну и что? Ходить нельзя? Смотреть?

– Отчего ж так уж и нельзя? – будто сам у себя спросил Грязнов и достал из кармана телефонную трубку. Быстро набрал номер, прижал к уху. – Людмила, ну-ка передай быстренько Игорьку мою команду. Пусть сбегает в справочную и поглядит… запиши: Кирьяк Захар Захарович, ага, пятидесятого года, воронежский. И погоняло тоже посмотрит. Ну какое у них может быть? Они ж начисто лишены фантазии. Кирьяк – наверняка Киря какой-нибудь. Да, а прописан на Енисейской. Кто там у нас с тобой был, Саня, не напомнишь? Кажется, Котел, да?

И вдруг мужик сделал резкий прыжок в сторону, вниз по лестнице.

Но ловко подставленная нога Турецкого заставила его в буквальном смысле перевернуться через голову и с маху влипнуть спиной в парадную дверь. Всего и прошло-то мгновение, но, когда мужик попробовал вскочить, на него уже навалился сверху дюжий опер, приехавший с Грязновым.

– Надень ему браслетики, – спокойно сказал Грязнов. – И в машинку. А дома разберемся. – И добавил в трубку: – Людмила, задание отменяется. Позже.

Он сунул паспорт Кирьяка в свой карман и рукой показал Самохину: начинай, мол, не тяни.

– Этот ж наверняка и есть тот самый Захар Захарыч, – сказал дядьке Денис, – которому эта стерва звонила?

– Я тоже так подумал, – хмыкнул Грязнов. – Пошли, понятые – вперед! – скомандовал он, пропуская следом за оперативниками двоих понятых.

– Если смотреть снаружи дома, – начал Самохин, проходя сразу в среднюю комнату, – то интерес может вызвать вот этот эркер, который снизу достроен. И под полом там вполне может находиться дополнительное помещение, где удобно хранить все что угодно – от оружия до наркотиков.

В это время снизу, в пол, постучал находившийся в подвале Филя.

– Вот, – подтвердил Самохин, – именно это самое место. Сейчас Агеев придет и скажет, в чем там дело. А мы пока будем сами смотреть. Помогите мне.

Вдвоем с оперативником, не очень церемонясь уже с плинтусом, они вытащили ковровое покрытие и отогнули его.

– Иосиф Ильич, – обратился Николай к эксперту-криминалисту, – посмотрите, пожалуйста, чего-то мне тут не нравится. А что, понять не могу.

Старик-эксперт, легонько покряхтывая, опустился на колени рядом с Самохиным, хищно повел длинным своим носом туда-сюда, прошелся лупой по плинтусу и, поднявшись, потянулся к выключателю:

– Я вот так, на ходу, честно говоря, не скажу, что там у них внизу за система, но просто с фомкой лезть не стал бы. Во избежание, Вячеслав Иванович. А вдруг «сюрприз»?

Тут подошел и Филя с паутиной на куртке.

– Вячеслав Иванович, я думаю, что если тут, у вас, возникают трудности, вполне можно подобраться снизу. Мы проверили, кладка в принципе еще свежая. Ну не больше года ей. А клали халтурщики, нашлепки бетонные от кирпича рукой отколупываются.

– А ты уверен, что это не капитальная кладка? Стену-то не обрушим?

– Нет, что вы! Мне бы пару ломиков или лучше отбойный молоток.

– Тогда, может быть, действительно не будем здесь лезть? – спросил Грязнов у всех присутствующих сразу. – Саня, ты как?

– Вообще-то я с Иосифом Ильичом солидарен. Лезть под возможный «сюрприз» кому охота? Мне – нет. Снизу подобраться лучше.

– Решено, – подвел итог мнениям Грязнов. – Понятые, прошу проследовать в подвал. А вы, – он обернулся к дворничихе, – обеспечьте наших товарищей ломиками, или что у вас имеется в хозяйстве…

Развалить халтурную кирпичную кладку было делом десяти минут.

Филя первым засунул голову в образовавшуюся большую дыру, чихнул от пыли, утерся, сказал: «Ого-го!» – и выбрался обратно в подвал.

– Значит, так, докладываю. Крышка погреба снизу фиксируется какой-то хреновиной, к которой подведены провода. Дергать за них я бы не советовал, тем более что два ящика на полу погреба можно открыть, пробравшись отсюда. Просто надо проход расширить. Ящики, доложу вам, Вячеслав Иванович, наши. В смысле – армейские. Под «калаши». И еще, обратите внимание – толщина кладки. А внутри полость. Зачем?

– Своего рода сейф, – подсказал Самохин. – Но смотреть надо все же изнутри. А что там, говоришь, за фиксатор?

– Сам смотри, ты у нас бывший сапер, тебе и фонарь в руки, на! – сказал Филя, передавая Самохину большой фонарь.

Тот с трудом протиснулся в отверстие, повозился там и крикнул:

– Точно! Пакость и есть. Вот засранцы! И надо же удумать!

– Чего там, Коля? – Агеев тоже сунул голову внутрь погреба.

– Погоди, дай сам разберусь… Ну-ка ходи наверх и выруби в квартире свет. Полностью! Все выключатели опусти.

Филя убежал.

Время тянулось томительно и как-то даже тоскливо. Толпа народу стояла в подвале, дел ни у кого не было никаких, даже советом помочь – и то не могли. Поскольку работа в погребе была тонкая, для специалиста. Вернулся Филя, опять сунул голову в погреб. Потом выбрался и сказал:

– Знаете чего? Идите-ка и вы все наверх. Подождите возле подъезда. Ничего, конечно, страшного, но… на всякий сличай. А мы тут сами справимся, а? Уберем «сюрприз» и откроем люк в квартиру. Так всем будет удобнее.

– Может, вызвать взрывотехника? – спросил Грязнов.

– Вячеслав Иванович, обижаешь! – протянул Филя. – Тут же как два пальца… хм! Просто не очень удобно, тесно там.

– Так, – решительно заявил Грязнов, – всех попрошу выйти. Саня, проводи народ наверх. А мы тут сейчас закончим и к вам присоединимся…

Общая тревога, как стало понятно через короткое время, оказалась ложной, но вот приспособление – действительно хитрым. Зато когда Самоха снял его и открыл крышку погреба в комнату, собравшиеся вокруг увидели, что никакой взрывчатки в коробке, которая крепилась к потолку в погребе, не было. А язычок замка, запиравшего крышку, убирался с помощью электрического приспособления, приводившегося в действие все тем же настенным выключателем. Тоже не менее хитрым, между прочим. Ловкий человек делал. Корпус выключателя надо было повернуть вокруг оси на сто восемьдесят градусов – и тогда срабатывала отмычка.

Но главные открытия ожидали дальше, когда наверх подняли два зеленых армейских ящика, отодрали приколоченные гвоздями крышки и обнаружили в одном десяток новеньких, в заводской смазке, «калашниковых», а в другом – обложенные ветошью пистолеты ТТ китайского производства, гранаты РГД, толовые шашки и большую пачку запалов к ним. Словом, солидный арсенал! Хороший взвод до зубов обеспечить можно.

Лица у понятых были уже просто изумленные – подобного они просто никогда в жизни не видели. Даже по телевизору.

– Саня, – озабоченно заметил Грязнов-старший, – а ведь тут, я смотрю, незаконным хранением и прочим не обойдемся, пожалуй, тут на двести пятую тянет, на терроризм!

– Вроде того, – согласился Турецкий. – Ох, Слава, вешаешь ты на меня…

– Зато можешь доложить, – ехидно возразил Грязнов, – своему другу-шефу: фирма веников не вяжет!

– Ага, конечно, фирма делает гробы, – в тон ему закончил Турецкий.

Пока составляли протокол, записывали, подписывали, а потом грузили оружие в багажник грязновского «форда», неугомонный Филя простукал стены в подвале и нашел-таки то, что искал: тайный сейф. Для его открытия пришлось вынуть три кирпича, которые были просто вставлены, но не закреплены в стенке, а вот уже за ними и находилась крышка плоского сейфа.

Самохин обследовал его, не нашел «сюрпризов», открыл, а Филя достал из полости стального ящика стеклянную кофейную баночку – от растворимого кофе, внутри которой находилось немного белого, напоминающего не то соль, не то сахарный песок порошка. И небольшую, обтянутую вишневым бархатом коробку.

– Понятых снова попрошу подойти поближе, – скомандовал Грязнов, принимая снизу «подарки». – Будем фиксировать. Начнем с коробки. Записывай, – сказал он сотруднику, составляющему протокол. – Коробка, стало быть, фирменная… Откроем, посмотрим… Эва, мамочка моя!

Все присутствующие тут же сунулись к коробке, лежащей на столе. И чего было удивляться? Коробка-то оказалась пустой! То есть каких-то драгоценностей, которые могли бы в ней находиться, не было. Зато одиноко лежал на черном теперь бархате так называемый ценник. Надпись была сделана на нем латинскими буквами.

Грязнов передал его эксперту-криминалисту. Иосиф Ильич снова достал свою неразлучную лупу, прочитал, шевеля губами, и сказал:

– Ну, в общем, изделие называется ожерельем, золотым. С брильянтами. Производство ювелирной фирмы… Маскони, что ли? Нечетко, стерто тут, надо будет уточнить, анализ покажет. Ого, господа! Ну я вам скажу! А вы знаете, сколько за него, за эту золотую с брильянтами штучку, было заплачено? Так я вам сейчас скажу! Четыреста девяносто семь тысяч. Ну да, вы верно подумали – долларами. А вот и углубление на материале для этого изделия. Оно тут и лежало. Фирменная коробочка. Тоже стоит, наверное, недешево.

– Но самого-то ожерелья нет? – разочарованно развел руками Турецкий.

– Как видите, – ответил Иосиф Ильич. – Но, уверяю вас, Александр Борисович, оно тут обязательно было. Ну ладно, это теперь уже детали, а вот что у нас в баночке, позвольте полюбопытствовать?

– Если вы разрешите мне высказать свое мнение, – неожиданно излишне учтиво заметил Филя и, дождавшись благосклонного кивка Грязнова, продолжил: -…То мне лично очень бы не хотелось проверять этот порошочек на вкус, но я почти уверен, что это и есть та самая таллиевая соль, с помощью которой была отправлена на тот свет Инна Александровна Осинцева, а также целый ряд давних сослуживцев господ Носовых. Или я тогда вообще ничего не понимаю… в сухофруктах.

– Ты фиксируй, все фиксируй, – поощрил Грязнов своего сотрудника. – Анализ покажет. Он все нам покажет. Обычную соль или там сахар никто ведь не станет хранить за семью замками в тайном подземелье? Иосиф Ильич, это уже по вашей прямой части. Будем ждать результатов с нетерпением. Ну что, товарищи, неплохие открытия? Или есть другие мнения? Если нет, заканчиваем. Все найденные вещдоки отправляем в Экспертно-криминалистическое управление. А здесь жилплощадь закрываем и опечатываем. После завершения протокольных формальностей посторонние могут быть свободны. Благодарю вас, товарищи, за помощь правоохранительным органам.

Турецкий хмыкнул, но, встретив осуждающий взгляд Грязнова, сделал вид, что это он просто случайно кашлянул. Ну – поперхнулся!

По привычке не оставлять дела незавершенными Грязнов-старший, садясь в машину, сказал:

– А теперь давайте на минутку подскочим в этот Денискин ДЭЗ. Хочу поглядеть на его начальницу. Пару вопросов неудобных задать.

Вереница из четырех машин, три из которых были оборудованы милицейскими мигалками, медленно и торжественно выехала из двора под арку. Дворничиха с двумя понятыми и Мария Ивановна из ДЭЗа, которая постеснялась, а может, и не захотела просить, чтоб ее подвезли на службу, остались обсуждать – что же еще! – кошмарную историю, свидетелями и даже отчасти участниками коей они все невольно стали.

Хитрый Вячеслав Иванович, прощаясь, не захотел предупреждать их о необходимости молчания, об ответственности, о прочем. Все это было ни к чему, поскольку народ у нас – он знал – простой и давно для себя почуял основные прелести свободы и полнейшей демократии. По той же причине, если ему прикажешь: молчи, он обязательно будет трепаться на всех углах. Менталитет нынче таков, никуда не денешься. Поэтому пусть болтают, врагов надо попугивать.

А тут этакий подарок, понимаешь!.. И факты немедленно стали обрастать дополнительными сведениями, больше похожими на слухи, догадками, неожиданными выводами и прочим, что уже до конца дня позволило немалой части жильцов дома на Тихвинской улице сделать выводы, будто в их подвале свили себе гнездо террористы, одного из которых тут же схватили, а он оказался… ну конечно же очередным чеченским бандитом…

Но это ладно, слухи – они, возможно, и останутся слухами в конечном счете. Когда же Мария Ивановна наконец добралась до своей конторы, а случилось это лишь во второй половине дня, то есть часа только три спустя, такие же сотрудницы, как она сама, шепотом доложили, что тут, в конторе-то, та-акое было! Господи упаси нас, грешных!

Прикатили генералы! Да при охране! Потом Алевтину-то Николавну чуть в тюрьму не посадили, допрос ей учинили строгий, а после отпустили, предупредив сурово, чтоб никуда не отлучалась, и она теперь вот уж который час сидит в своем кабинете, и лица на ней нету…

На самом же деле все было гораздо проще.

Оба Грязновы вошли в кабинет начальницы ДЭЗа, генеральская форма одного и наглый вид другого вмиг лишили ее всякой способности к сопротивлению. Она поняла, что влипла. И на этот раз основательно. И, значит, единственной формой спасения может быть только полнейшее согласие немедленно сотрудничать и говорить правду, и только одну голую, в смысле – обнаженную и чистосердечную правду.

Она уже открыла рот, чтобы начать изливать свои признания, но Вячеслав Иванович, уже, естественно, информированный племянником, опередил ее строгим вопросом:

– Этот Кирьяк Захар Захарович, он кто – подставное лицо? Или настоящий хозяин помещения, на которого вы оформляли?

Видимо, у Алевтины Николаевны все же оставались еще какие-то надежды, что гром минует ее. Она расширила удивленные глаза и почти наивно спросила:

– Какой, простите, Кирьяк? Я такого не знаю. Говорите, Захар Захарович? А это кто?

Ага, значит, испугалась, но еще не прониклась. Можно исправить положение.

– Достань, – кивнул Денису Вячеслав Иванович.

Денис вынул из кармана диктофон, поставил на стол перед носом Алевтины и включил. Послышался ее же истошный крик: «Захар Захарыч, вы идите и утрясайте этот вопрос сами! Ехайте куда хочете, но утрясайте! Иначе плохо будет! Я знаю, я по глазам читать умею! Грязнов какой-то, откуда я знаю?..»

Денис выключил диктофон и убрал его в карман.

– Ну? – сурово спросил Грязнов-старший. – Узнали, надеюсь, собственный-то голос? Повторяю вопрос!

– Ах… э! А… я-то и не поняла-а… Откуда ж знать, что Кирьяк его фамилия? А? Захар, говорите, Захарыч? Да кто ж он, я что-то не вспомню! Ах, ну вот! Это ж он и приводил того, который квартиру оформлял. Нежилое помещение – для ремонта там, под контору, да. Вспомнила! Он, как же того фамилия-то? Ах да, Говорыкин который. Посредник он! Вот кто! Ну вы ж знаете, как сегодня с жильем-то. Конторы пооткрывали всякие, интересуются, где свободно, населению помощь оказывают. Платную. Посредничают. Вот и он, Захар Захарыч, тоже…

– А чего это вы ему звонить кинулись, едва я вышел? – ехидно спросил Денис.

– Да я ж и говорю: вспомнила, кто съемщика-то приводил! Вот и говорю: сам, мол, теперь иди и разбирайся с начальством! Кого рекомендовал, кого приводил… Я знаю?

– Но вы же сказали, что на этот счет имели указание из управы вашего района? Как понять? – вроде бы удивился Денис.

– Да вот так и надо понимать… – К Алевтине Николаевне вернулся прежний цвет лица, она приободрилась, хотя на генерала посматривала все же с подозрением. Но Вячеслав Иванович помалкивал, и она смелела. – Просто я тогда сразу не смогла по вашему требованию, молодой человек, отыскать ту бумагу, но можете не волноваться, я ее найду, в крайнем случае обеспечу вас копией из управы, у нас порядок и все делается абсолютно законно, у нас…

Ее несло. Видно, от облегчения. А зря.

Вячеслав Иванович устал слушать вранье. Он встал.

– Поднимайтесь! – приказал даме.

Та осеклась и снова стала стремительно бледнеть.

– Что? – Она не поняла.

– Я приказал вам встать и одеться. Поедете с нами.

– Ку…куда? – едва смогла выдавить.

– Как это – куда? – загремел Грязнов. – С нами! В тюрьму поедете, где вас ждет следователь и где вы будете давать показания. А контору вашу я закрываю! Вставайте и одевайтесь. Помоги ей! – приказал Денису, и тот немедленно снял с вешалки пышное меховое манто и подал Алевтине. Но у нее, скорее всего, отнялись ноги. Она не смогла подняться. Наглость словно тряпкой смахнуло – мокрые глаза умоляли о пощаде.

Не был же все-таки жестоким зверем генерал Грязнов, понял, что женщина не в силах сейчас сделать ни одного движения. Может, и на пользу самой себе. Вот же клуша чертова! А сколько гонору! Дерьма в дурной башке сколько!.. Ладно, подумал, ну и куда теперь она денется?

Он обернулся к Денису, подмигнул ему, а когда тот вернул манто обратно на крючок вешалки, сказал:

– Пусть приведут этого…

Денис вышел. Через короткое время в коридоре послышались тяжелые шаги нескольких человек, вошел Денис, придерживая дверь на пружине. За ним двое огромных парней в камуфляжной форме ввели Захара Захаровича Кирьяка, руки которого были прикованы к ним наручниками. И рад бы дернуться, да куда уж! Лоб и правая щека его были содраны и покрыты застывшей кровью. Исподлобья Кирьяк взглянул на женщину, и та отпрянула, будто живьем самого сатану увидала. Даже рукой от него отстранилась.

– Уведите, – тут же приказал Грязнов. И когда тяжело волочившего ноги Кирьяка вывели в коридор и шаги стихли, он насмешливо спросил: – Ну что, узнали?

Женщина испуганно кивнула.

– Назовите, кто он и при каких обстоятельствах познакомились? Денис, садись и записывай ее показания…

Банальная оказалась история. И очень типичная для современной Москвы. Где каждый зарабатывает как может и на чем получается.

Может, кто-то и звонил из управы, а может, Алевтина что-то забыла, перепутала – теперь не суть важно. Да и большого значения не имело. Скорее всего, все же звонок был, потому что, когда явился Кирьяк, начальница ДЭЗа знала, о чем пойдет речь. Да, имелось в доме на Тихвинской пустующее помещение на первом этаже во втором подъезде. Почему приписано к нежилому фонду? Да потому, наверное, что туалет там испорчен, отключен, а без него не положено. Свет есть, вода есть, а вот туалета, извините, нету. Те, кто арендовал это помещение раньше, как-то договаривались с соседями – их дела, ни ЖЭК, ни ДЭЗ не вмешивались. Получали свои деньги за аренду и помалкивали. Но делились, не без этого. С начальством, разумеется.

Сейчас жилье даже такого рода на доллары идет, особенно тут, рядом с центром. Соответственно и процент больше. Понятное дело…

Словом, явился этот Кирьяк и привел с собой человека, который и считался съемщиком помещения. Он должен был произвести ремонт за свой счет, оборудовать помещение временным, так называемым биотуалетом, исправно платить в ДЭЗ и все расчеты производить лично с Алевтиной Николаевной. Говорил Кирьяк, а этот Говорыкин все только кивал и помалкивал. Посмеивался еще почему-то. Но из этого начальница сделала вывод, что главный здесь все-таки этот Захар Захарович, хотя он и казался сморчком по сравнению со своим спутником. Потому и номер телефона его записала – мало ли, какой случай может выпасть. Ревизия там, еще какая-нибудь пакость нагрянет. Вот и шло все тихо и спокойно, ко всеобщему удовольствию.

На вопрос Вячеслава Ивановича, сколько стоила эта квартира, Алевтина долго мялась, не решаясь сказать правду, но под его жестким взглядом все-таки созналась:

– Сразу восемьдесят тысяч долларов, которые полностью и ушли в управу, а помесячно квартплата за все про все составляла пятьсот.

Спрашивать, сколько оставляла себе, Грязнов не стал, не его это забота, пусть разбираются те, кому придется заниматься этим делом.

– Вы там бывали, в том помещении? За порядком-то хоть следили?

– А как же! Там всегда тихо было. И ремонт они сделали. Специальная бригада рабочих трудилась, этих, из Азии. Чего-то там нужное внутри выкладывали. Но мы особо-то не интересовались, главное, чтоб было без скандалов и остальным жильцам в доме не мешали. А когда они там снаружи еще захотели под эркером немного себе отгородить, так этот вопрос уж в самой управе решали. Нам-то чего вмешиваться.

– А кто там жил, известно? Что за офис? Какая контора?

– Не наше это дело, – упрямо повторяла без конца Алевтина Николаевна. – Мы, извините, и не совались.

– А могли бы… – тяжко вздохнул Грязнов. – Мы вот сунулись и обнаружили там целый склад оружия. Бандиты у вас, оказывается, проживали, госпожа начальница, – едко заметил Грязнов. – Но вам откуда же об этом знать? Хотя за дом отвечаете в первую очередь лично вы… Пусть теперь этим вопросом занимается ваше начальство, которому вы платили за то, чтоб самой ни о чем не знать. Ладно, суд во всем разберется. Пока на этом закончим. Прочитайте и распишитесь на каждом листе, что записано с ваших слов правильно… Возможно, вас вызовут, чтобы составить фоторобот этого Говорыкина. Расскажете, как он выглядел, во что был тогда одет и прочее.

– Это ж когда было! – почти взмолилась Алевтина. – Боюсь, что и не вспомню…

– Придется постараться, – возразил Грязнов. – И вообще, сидите на своем рабочем месте, чтоб вас легко было найти. Это в ваших собственных, между прочим, интересах.

Пока Алевтина внимательно читала и подписывала каждую страницу протокола – а Денис писал пространно, – у него тоже возник свой вопрос к начальнице.

– Скажите-ка вот что, вы обмолвились о том, что Кирьяк выглядел сморчком по сравнению с тем Говорыкиным, да? Почему? Откуда такой вывод?

– Ну… Захар Захарыча вы ж сами… видели. А тот – нет. Здоровенный такой был, ну вот как ваши… которые привели…

– Рослый? Крупный? А возраст?

– Ну не помню, по-моему, по паспорту…

– Вы, конечно, видели его паспорт?

– А как же! На него ж и оформляли. Тридцать два года ему было, этому Говорыкину.

– А если фотографию его показать, узнали бы?

– Думаю, что да, – подумав, сказала Алевтина Николаевна.

Денис быстро взглянул на дядьку, тот усмехнулся, поиграл густыми бровями и сказал:

– А что, вполне может быть. Попробуй!

Денис пулей вылетел из кабинета. Алевтина даже испугалась – теперь уже по привычке, которая будет ее мучить очень долго.

Глава тринадцатая ПРОКОЛЫ

Под вечер Филипп скинул Юлии на мобильник короткую фразу: «Позвони. Ф.». Звонок от нее раздался полчаса спустя.

– Слушай, ты что такой непоседливый? Мы ж сегодня виделись!

– Так то было когда? Утром. А сейчас что? Вечер.

– Значит, ты хочешь сообщить, что соскучился?

– Никак нет. Просто меняются некоторые обстоятельства. Нужно срочно встретиться. Тебя там никто не пасет?

– В каком смысле? Я что, корова, что ли? Чего говоришь? Я ж и обидеться могу!

– Ха-ха! – успокоил он. – Это термин такой профессиональный – когда за тобой следят.

– Ну ладно, считай, что я не обиделась. Так что нужно? Кстати касаемо пастухов. Я не знаю, как вы, помощники адвокатов, их узнаёте, но у меня на фирме постоянно толчется народ, и я знакома далеко не со всеми. Поэтому, может, и пасут, как ты говоришь. А что, это очень плохо?

– Когда человеку вдруг начинают оказывать излишнее внимание, это всегда нехорошо. Но пока оставим. Надо сегодня встретиться.

– Где?

– Думаю, что лучше всего у тебя, потому что я буду не один.

– Господи! А с кем еще?

– С адвокатом.

– А зачем он мне?

– Не он тебе, а ты – ему.

– Это что-то новенькое! Я не помню, чтобы собиралась иметь дела с адвокатами.

– Обсудим. И еще. У вас в семье как было принято? Вы фотографировались вместе? Карточки хранили? Есть чего посмотреть?

– Что конкретно тебя интересует?

– Не что, а кто. Несостоявшийся жених. И желательно фотик посвежее.

– А для какой цели?

– Послушай, Юля, у тебя нет ощущения, что чем меньше знаешь, тем легче жить?

– Ну хорошо, хорошо! – заговорила она вдруг неприятно резким, раздраженным тоном. – Попробуем договориться. Но я еще раз убедительно прошу вас звонить мне по моему служебному номеру, а не на сотовый. Все, остальное меня не интересует.

Филя догадался, в чем дело: наверняка там, рядом с нею, оказался кто-то, чье присутствие было нежелательным.

А Юлия отключила трубку, сердито сунула ее в карман пиджака и, презрительно скорчив физиономию, громко, чтобы слышали окружающие, фыркнула:

– Козел! Чтоб ты…

Эту трубку дал ей Филя – для экстренной связи с ним. Ее-то мобильник точно прослушивался. И не такая уж она была дура, чтобы не понимать значение выражения «тебя пасут». Попридуриваться немного – другое дело. И этого мальчика, которого она уж не раз замечала вблизи себя – в последние дни особенно, – она тоже засекла. Как и его желание быть неподалеку, когда она разговаривает по телефону.

Фирма «Московия» занимает в здании почти весь этаж. А охрану несут фактически две организации – помимо вневедомственной, охраняющей все здание, «Московию» сторожат «станичники», так с самого начала установил Илья Андреевич. Сказал, чтоб самому быть полностью спокойным. Накладно, а куда денешься? Вот и этот мальчик с пустыми глазами, похожий на бандита с большой дороги, как-то стал слишком навязчив.

После той размолвки дома у Ильи, когда решался вопрос с адвокатом, Носов-старший принялся почему-то усиленно опекать Юлию. Словно почуял что. А она в какой-то момент с этим Филей будто с цепи сорвалась. Сама от себя не ожидала такого страстного темперамента. А Филипп, вот же охальник, охомутал бабу и еще подначивает! Да в общем-то Юлия ничего и не имела против, чувствуя, что и ее затягивает в жутковатый омут – и страшноватенько, и до смерти любопытно. Вот что нас, дурех, и губит, размышляла она, рассчитывая, что в конечном счете Бог все же не выдаст, да и Филя постарается. Ежели чего…

Затея с адвокатом Юлии определенно не нравилась. Чего ему надо? Ведь уже договорились, что Лидия на адвокате ставит крест. Черт с ним, с гонораром, Илья ради такого дела вручил-таки ей обещанные пятьдесят тысяч. Нет, что какая-то игра продолжалась, это несомненно, вот и по Филиппу это чувствуется. Хитрый, ну и пусть его! Юлю он устраивал вполне. Хотелось бы думать, что и она его – тоже. Вот ведь как иной раз случается в жизни! Началось-то черт знает с чего, а получается не так уж и плохо…

Но это если не думать. Не ломать себе голову, не портить настроение, а принимать все так, как оно есть.

Однако на кой черт сдался адвокат?.. Ну в конце концов, можно и послушать, чего он от нее хочет. Не убудет ведь.

И Юлия решила сегодня вести себя сдержанно, сухо и по возможности официально. Ничего, Филиппу это тоже пойдет исключительно на пользу, мужикам все-таки нельзя много позволять, они наглеют от этого.

Она посмотрела на часы и засобиралась домой. Но уже почти у выхода ее остановила трель ее собственного мобильника. Нет, ну совершенно определенно у этого старого хрыча чертовская интуиция!

– Ты, я чувствую, уже на бегу? – спросил Илья Андреевич, вероятно уловив в трубке сбивчивое дыхание Юлии.

– Да, я еду домой.

– А ко мне заскочить не желаешь?

– Нет, не желаю, – совсем не любезно отрезала Юлия.

– Вот как? И почему же? Я тебя чем-нибудь обидел?

– Не надо, Илья… Обижать себя я вообще никому не позволяю. И оставь этот тон. У меня голова болит. Устраивает?

– Приезжай, дам таблетку.

– Благодарю, не надо.

– У тебя свой метод, да? А я хотел новостью поделиться. Ты одна в кабинете?

– Да. Но вполне возможно, что твой бритый кретин подслушивает под дверью. Ты бы поменял его на что-нибудь более приличное, честное слово.

– Он, может, не очень изящен… для некоторых целей, зато верный. А ты не ерепенься, девочка. Еще спасибо однажды скажешь.

– Вряд ли. Ну не тяни, говори свою новость, и я поеду.

– Ишь ты, какая нетерпеливая! Хорошо, скажу. Но между нами. Один адвокатишка, о котором у нас как-то зашла речь, оказывается, всерьез прихворнул. Заболел, бедняжка. Что-то с головой случилось. Я попросил проверить, позвонили в юридическую контору, в которой он работает, а там говорят, что еле в Москву добрался из командировки. Случилось там у него что-то неприятное: то ли упал, головку зашиб, то ли кто-то его приложил – в общем, сильное сотрясение со всеми вытекающими. Лежит теперь в постели.

– В самом деле? – очень искренне изумилась Юлия.

– Можешь мне поверить, дорогая. Дочурке-то при случае как-нибудь намекни, что вот, мол, беда какая. Это на случай, если она думает, будто меня можно обвести вокруг пальца. Самому мне звонить ей неохота. Что-то она звереет последнее время. Не знаешь причины? Может, ей мужика хорошего надо? Исключительно для инъекций, а? – И он отрывисто и как-то неестественно радостно захохотал. Почти заржал. – Так я могу поспособствовать! Да хоть и тот же мой Витек! Парень что надо! А уж как оружием своим владеет!

– Какой ты все-таки пошляк, – сердито бросила Юлия. – Хоть бы внука своего постеснялся, что ли…

– Да какой там внук! Между нами, я до сих пор не уверен, что это Гришкина работа. Там ведь и Андрюшенька вился… А кстати, и с ним вопросик, кажется, совсем уже близок к разрешению.

– Ты что, всех решил извести? Ну ты вампир, никак не напьешься крови! Уже свою, родную сосать готов, прости господи…

– Ладно, – вдруг словно опомнился Илья Андреевич, – не бери в голову. Это я так… Правильно говорят: чужую беду руками разведу… Ты уж вообще готова меня каким-то страшным кровососом изобразить! А за что? За то, что я тебя любил всю жизнь? Это ж я тебе и семью устроил, и все остальное, а вот ты ничего сама не смогла, даже мужика удержать и то не удосужилась! Не за то хваталась, девка! Так что ты, пожалуйста, не шуми. А подумай-ка лучше вот о чем. Мне до сих пор твои проектировщики, мать их, рабочие чертежи не доставили! Учти, мне надоело кормить бездельников! Оштрафую так, что им и на могилу не останется! Запомни! И чтоб завтра вся документация была у меня на столе! Все! Катись себе домой, раз ты такая идиотка!

Послышались короткие гудки, и Юлия облегченно вздохнула. Опять, слава богу, пронесло. Звонки от Носова она воспринимала все с большей опаской. Потому что и сама не могла точно обозначить свое место между Ильей Андреевичем и Филиппом.

Возраставшая подозрительность Ильи Андреевича, о которой в последнее время говорила Юлия, беспокоила и Филю. А так как дел в «Глории» хватало, следить еще и за «порядком» в доме Юлии было особенно некогда. Поэтому частично некоторые свои заботы он старался перекладывать на друга Самохина. Тот в дневные часы, особенно если было по дороге, навещал большой дом на Котельнической набережной, где консьержка считала его уж чуть ли не своим и лишь лениво интересовалась: «Что, опять?» «Ага!» – безнадежно махал рукой Самоха и шел к лифту. Женщина считала, что он новый электрик, обслуживающий дом, и Николай ее не разубеждал, даже по ходу дела розетку ей как-то сменил, чтоб под евростандарт подходила, а то вилка нового электрочайника не лезла.

Проблем с дверью Юлии Марковны больше не было, поскольку Самоха имел свой ключ. Он не задерживался в квартире, пробегал с небольшой «акулой» по стенам, проверяя, не появилось ли здесь за время его отсутствия любопытствующих приборов, и отчаливал по своим делам. Так что в каком-то смысле до сегодняшнего дня Филя мог не беспокоиться.

Но нынче был несколько особый случай. Да и выступление Ильи Андреевича Филе не очень понравилось: этот старый негодяй не мог быть бесконечно беспечным и не проверять да хоть и ту же Юлию. Если уже и без того прослушивал и ее служебный с домашним телефоны, и мобилу.

Филя позвонил Самохину:

– Ты там был? Смотрел?

– Вроде чисто, – ответил Николай. – А что, появились проблемы?

– Мне надо туда Юру подвезти, поспрашивать кое о чем девушку.

– Ты не стены, ты лучше ее проверяй, – засмеялся Самоха. – Смотри, старик, не мы одни самые умные.

– Ладно, не забуду, спасибо.

И забыл. Потому что Юлия явилась домой в восьмом часу вечера, а Филипп с Гордеевым прикатили лишь около одиннадцати.

Филе и в голову бы не пришло, что дебильный Паша, которого Илья Андреевич, по сути, приставил наблюдать за Юлией Марковной, несмотря на свой действительно тупой и примитивный вид, далеко не так прост и в свое время служил в уголовном розыске в группе захвата, как еще по старой памяти называли оперативников, обеспечивающих задержание особо опасных преступников, и где кажущаяся простота является не только залогом успеха операции, но часто и твоим собственным спасением. В общем же, хорошую школу прошел дураковатый Паша, пока не нашел свое окончательное призвание в частной охранной структуре, которой командовал Носов-младший. Ну а ввиду его отсутствия общее руководство осуществлял Илья Андреевич. Он и выделял Пашу особо.

Между прочим, Паша уже докладывал хозяину, что вокруг Юлии вьется какой-то фраер. Но ведет себя осторожно: Паша, во всяком случае, не видел, чтобы тот посещал квартиру указанной дамы. Может, где-то в другом месте встречаются? Кто он, этот фраер, Паша не сильно задумывался, по виду – хилячок, невидный мужик, простоватый. На ухажера тоже не тянет. Этой Юле, за которой незаметно ходил Паша, крепенькой такой, сочной еще кобылке, требовался, по его разумению, хороший жеребчик, да вот хоть и вроде него – в свои почти пятьдесят Паша выглядел еще отлично, и девки, бывало, с ним покоя совсем не знали. И от Юли не отказался бы Паша. А фраерок этот непонятный какой-то. Откуда он? Паша попробовал как-то сесть ему на хвост, да тот либо ловкий, либо наглый оказался: на первом же светофоре ушел прямо на красный, а Паша рисковать так не стал, вот и потерял фраерка.

Но когда докладывал хозяину, заметил, что Илья Андреевич заинтересовался. Что-то, сказал он, Юля в последнее время ведет себя вызывающе, а теперь вокруг нее, оказывается, какие-то фраера появились, которые легко уходят от своего хвоста, ну-ка, парень, надень ей сережку, пусть поносит, а ты послушай, о чем и с кем она треплется, когда не на службе…

Что Паша немедленно и сделал. Заметив, что гендиректор «Московии» почему-то зачастила к соседям, а разок он даже приметил ее беседующей по чужому телефону, носовский топтун быстренько вернулся в офис и прицепил к воротнику дубленки Юлии Марковны крошечный микрофончик-сережку, что вручил ему Илья Андреевич. А затем мог слушать разговоры хитрой бабы на расстоянии почти в полкилометра, не приближаясь к ней и сопровождая ее на Котельническую набережную.

А разговорчики-то оказались очень любопытными!

И Паша решил, что, оно конечно, слушать – хорошо, интересно, но надо было бы озаботиться еще и записью, а так что? Но во всяком случае, поставить в машине магнитофон и подсоединить к прослушке никогда не поздно – и завтра можно обеспечить. Однако с этой минуты он уже не снимал наушников…

Первый разговор, который засек Паша, состоялся, когда Юлия Марковна еще ехала домой. Раздался телефонный звонок, кто звонил, было непонятно, а ответы мало чего говорили. Но все равно Паша с ходу навострил уши.

– Ну ты уже говорил про них, – сказала Юлия. – Я приеду сейчас и посмотрю. Честное слово, не помню, было что-нибудь или нет… Разве что давние… Ну лет пять-шесть назад, когда все еще было… понимаешь? У нее-то? Вряд ли… Я думаю, она их все давно уничтожила! Ну позвоню узнаю. А чего вам в его конторе не поинтересоваться? Есть же личные дела, то, другое… Ну да конечно, никто из нас не желает выглядеть полным идиотом. Ну посмотрю, я сказала, только не хотелось бы слишком поздно, я что-то в самом деле устала.

Еще ничего не понял Паша, но раздавшийся вскоре второй телефонный звонок, который теперь сделала Юлия, ему все почти объяснил.

– Лида, ты уже дома?.. Я ведь звоню на твой мобильник, ты чего, милая? Слушай, дело есть небольшое. Ты фотографии хранишь или давно повыкидывала? Я имею в виду наши, семейные… А Андрюшиной там или Гришиной нет, не помнишь? Погляди!.. Что, есть, да? И какие? О-о, ну это же вы были совсем маленькими. А последних нету? Жаль… Да как тебе сказать… Вспомнилось почему-то… Ладно, погляди внимательнее, может, что отыщется. Я как-нибудь перезвоню… Да, и еще одна новость, может не самая приятная. Адвокат-то заболел. И, говорят, крепко. Но это я так, между прочим. Пока, дорогая.

Вот чего, понял Паша. Кому-то очень понадобились фотографии Андрея и Григория. Зачем?

Паша достаточно твердо знал, где в настоящее время находится его бывший шеф, Григорий Ильич Носов, но никому бы в этом не признался. И прежде всего потому, что этого категорически не хотел Илья Андреевич, лично поддерживавший связь с сыном. А больше никому и не требовалось знать, в каких теплых краях сейчас осуществляет свой «гражданский долг» номинальный руководитель «станичников».

Паша позвонил Илье Андреевичу и сообщил о странном интересе к фотографиям его сына и племянника, который проявил вдруг неизвестный ему, Паше, но, видно, хорошо известный Юлии Марковне абонент.

Илья Андреевич попросил Пашу немедленно повторить ему все услышанное, но обязательно дословно, со всеми паузами в телефонных разговорах. Потом некоторое время молчал и вдруг произнес со злостью:

– Ах, сука!.. Паша, у нее есть кто-нибудь?

– Не знаю, сейчас она домой едет одна. А что дальше, буду смотреть.

– Смотри, Паша, внимательно и немедленно мне докладывай. Вам еще долго ехать?

– Я уже на Покровском бульваре, пять минут.

– Ладно, наблюдай, а я ей сам перезвоню.

Юлия находилась уже в лифте, когда запищал ее мобильник – свой, а не Филин. Она вышла на свою лестничную площадку, достала трубку из сумочки и, открывая дверь в квартиру, спросила, кто звонит.

– Одна приехала? – услышала голос Ильи.

– Слушай, ты мне сегодня надоел! – воскликнула она. – Мы договорились, что тебе еще требуется?

– А ждешь кого? – настойчиво продолжил Носов.

– Н…никого, – быстро ответила Юлия и подумала, что наверняка выдала себя вот этой секундной задержкой. – Я не понимаю, что тебе от меня надо?

– Значит, никого?.. Ну что ж, тогда я сам к тебе сейчас приеду.

– С какой это стати? Я тебя просто не пущу, и все.

– Значит, ждешь все-таки, сучка, своего фраера, ну? Отвечай! – рявкнул он с такой грубостью, что она едва не выронила трубку.

И вдруг ее словно ледяной водой окатило. Она даже растерялась. Ее же определенно подслушивали! Вот и Филя все время напоминает: оглядывайся! А то действительно превратишься в корову, которую пасут! Но если не подслушивают, откуда ему – Илье – известно, что она ждет гостей? Из трубки, которую она отрешенно держала в руке, до нее донесся не то рев, не то вой. Она поднесла ее к уху и услышала крик:

– Ты почему молчишь, когда я с тобой разговариваю?!

– Заткнись, – неожиданно спокойно сказала она. – А то я тебя пошлю так далеко, что ты заблудишься. Заткнись и оставь меня в покое.

Она отключила трубку и швырнула ее на диван. Но через короткое время та опять запищала. Ну конечно, мы же не можем не оставить за собой последнего слова! Юлия мстительно показала трезвонившей трубке дулю и пошла в прихожую раздеваться. Но там, вешая дубленку, нечаянно оцарапалась о воротник. Удивилась: что бы это могло быть? Посмотрела – нечто напоминающее английскую булавку, кончик только загнулся и потому уколол.

Посмотрела Юлия на это дело в раздумье и вспомнила, как Филя однажды говорил ей, что подслушивающие микрофончики имеют разную форму, иногда и в виде булавки. Так вот в чем, значит, дело!

Она решительно отцепила булавочку, отнесла ее в туалет и спустила в унитаз.

А брошенная на диван трубка все продолжала надрываться. Но Юлия уже перестала обращать на нее внимания. Если Филе понадобится, он позвонит ей по своему телефону.

Денис успел рассказать Гордееву, какой «подарочек» подкинула им неожиданно судьба в лице неизвестного гражданина Петра Афанасьевича Говорыкина, побывавшего однажды в доме на Тихвинской улице, однако там не проживающего. Точнее, снявшего данное помещение под офис, который до сих пор оборудовать не удосужился ничем, кроме тайника для хранения целого арсенала оружия.

Рассказал и о своих подозрениях относительно молодого и здоровенного мужика тридцати с небольшим лет. Которого почему-то сопровождал этот мозгляк Кирьяк.

С последним уже шла напряженная дознавательная работа. Но напряжение имело отношение, по замечанию Вячеслава Ивановича, скорее к оперативникам, поскольку сам задержанный категорически молчал, требуя себе адвоката. Грамотные все стали!

Гордеев сразу предложил попробовать поискать фотографию Григория Носова у Лидии. Но как ее высвистать, если и у нее наверняка телефон стоит на прослушке у доброго дяди Илюши?

– А элементарно! – сказал себе Гордеев и набрал номер Валерии Давыдовны.

– Лера, это я, – сказал Юрий и поторопился тут же пригасить ее эмоции, которые в данный момент могли только повредить делу. – Я с тобой обязательно свяжусь попозже, а сейчас мне просто до зарезу нужна наша общая знакомая, понимаешь меня? Или позови ее к своей трубке, или попроси выйти на улицу и позвонить мне откуда-нибудь из автомата.

Хорошо, когда у тебя есть подруги, которые все понимают с полуслова!

– Я слушаю, – сказала через минуту Лидия.

– Вы когда намерены сегодня быть дома, Лидия Валентиновна? Это Юрий, узнали?

– Ну конечно. Что у вас?

– Срочно для дела нужна фотография, извините, вашего несостоявшегося супруга, Лидия Валентиновна. И простите мое хамство.

– Прощаю, но вряд ли чем-то смогу помочь. Те, что были, я выбросила. По понятным причинам. Не знаю, возможно, что-то и осталось, но чисто случайно. Надо смотреть. Однако, может быть, вы все же захотите объяснить мне, почему такой пожар? Тут только что Юля звонила. По этому же вопросу. Не понимаю!

– Еще раз извините, это мы с моим… помощником действуем одновременно, но по разным каналам. Так вы посмотрите? Может быть, я подскочу? Буквально на минутку? Небольшой письменный привет передам, а?

– Ох эти дурацкие тайны! Как они мне надоели! Ладно, жду вас около… десяти.

Она и в самом деле нашла у себя несколько групповых фотографий, где был и Гриша – совсем молодой, еще школьник. Он и не похож на себя сегодняшнего. Так, что-то общее есть, но и того мало. Худенький, чернявый мальчик. А сейчас здоровенный как бык, глубокие залысины, заостренные и прижатые к черепу уши – будто у волка. И приплюснутый нос – он говорил, что такие носы, как правило, у всех, кто вынужден был заниматься силовыми видами спорта – борьбой там, боксом, различными единоборствами. Ему-то приходилось.

Так что фотография хоть и есть, но она вряд ли кому-то пригодится.

Передав Лидии коротенькую записку от Андрея, где тот сообщал ей, что разговаривал с адвокатом и они пришли к определенному соглашению, Юрий не стал уже за неимением времени растекаться в подробностях, а просто сказал, что все в порядке и она может пока не беспокоиться. Уж во всяком случае, ее совесть чиста.

Лидия, видимо, и сама расспрашивать не хотела. Поинтересовалась только, что это за болезнь такая обрушилась на Юрия Петровича и почему он в таком случае не в постели, а носится по ночной Москве?

– А откуда вам известно? – удивился Гордеев, переглянувшись с Филиппом.

– Юля звонила и сказала, что ей известно, будто вы серьезно и надолго заболели. А разве не так?

– Все правильно, – улыбнулся Гордеев. – Хорошо, что вы напомнили, а то в самом деле странно получается: человек можно сказать, одной ногой в гробу, едва не помирает от сотрясения мозга – и сам же гоняется за какими-то фотографиями! Но давайте, если можно, договоримся так: вы меня не видели, а я к вам соответственно не заезжал. Болею я. Сильно. И в моей конторе об этом всем известно. А вот откуда Юля ваша узнала, тоже очень интересно. Видите, как иной раз легко проколоться? Ну до встречи.

Лидия вышла проводить их на лестничную площадку, и Филя спросил ее:

– А скажите, Лидия Валентиновна, вы же наверняка бывали у этих Носовых. Там, у них, не видели портретов Григория?

– Господи, да зачем он вам?

– Честно? – сощурился Филя.

– Ну а как же! – едва не обиделась Лидия.

– Для опознания, – сказал он ей почти на ухо. – Мы тут одну крупную банду накрыли, так надо знать, кто у них главный, понятно?

– Да вы что? – не поверила Лидия. – Чтоб Гриша?! Нет, он, конечно, сволочь и подонок, но чтоб бандит!.. Перестаньте. Никогда не поверю.

– Я вам только что раскрыл важную служебную тайну, – мрачно заметил Филя, – за что, если это станет кому-нибудь известно, мне очень не поздоровится.

– Ой, да не говорите чепухи! Поезжайте к нему домой, на Новослободскую улицу, угол Вадковского переулка. Квартира сорок. Вы же все можете? Вот зайдите и посмотрите.

– А вы мне нравитесь, Лидия Валентиновна, – улыбнулся Филя. – У вас толковая голова. Обязательно воспользуюсь вашим советом. Там разве сейчас кто-нибудь живет?

– Нет, – пожала она плечами, – просто это его квартира… куда я однажды едва не переехала… вот и все. Но я не переехала. И рада этому обстоятельству!

– И я очень рад за вас, – подмигнул ей Филя.

– Я смотрю, – удивленно заметил Гордеев, когда они вышли из подъезда и направились к Филиной «девятке», – ты тут времени не терял.

– Не-а, – серьезно подтвердил Филя, чем изумил Гордеева еще больше. Но объяснять не стал.

Шел одиннадцатый час. В Москве совсем стемнело. Фонари на заваленном снежными сугробами Бульварном кольце едва светили, движение, несмотря на поздний час, было плотным и медленным. Филя чертыхался сквозь зубы. Наконец не выдержал, достал мобильник, набрал одной рукой номер.

– Ты уже дома? Все нормально?

– Ничего нормального! – сердито ответила Юлия. – У меня плотное ощущение, что я как та корова…

– А, понял, – перебил ее Филя и сказал уже самому себе: – Пасут, значит… Давно? – спросил у Юлии.

– Как приехала.

– Не выходи и никому не открывай. Я скоро.

Он отключился и сказал Юрию:

– А дело-то хреновое. Прицепили, похоже, ей хвостик. Значит, тогда так поступим. Я высажу тебя у «Иллюзиона», и дальше ты потопаешь ножками. А я поставлю машину на стоянку, посмотрю, что почем, и зайду следом.

Филя подумал, что хвост вряд ли станет сидеть в машине и ждать, когда Юлия задумает куда-нибудь отъехать. С гораздо большим успехом он может расположиться где-нибудь в холле и трепаться с той же консьержкой, слушая ее вопросы к входящим: «А вы в какую квартиру, гражданин?» Это совсем может быть нехорошо.

– Нет, пожалуй, сменим диспозицию, – сказал он Гордееву. – Первым давай пойду все-таки я. И, если будет нужда, займу бабку в холле разговором. А ты пройдешь мимо – только быстро и решительно. И сразу поднимайся на двенадцатый этаж.

Юрий вышел у дверей кинотеатра «Иллюзион» и неторопливо пошел к центральному подъезду. А Филя воткнул машину между двумя засыпанными снегом «Нивами» и бегом кинулся к подъезду.

Вот его-то и засек Паша, сидевший в девяносто девятой «Ладе» с наушниками на голове. Что-то, он чувствовал, происходило не то. В наушниках теперь стояла плотная тишина – ни звука. Будто она нашла микрофон и выкинула его. Но не могла же! Он серьгу хорошо пристроил. Так в чем же дело?

А теперь примчался бегом этот хиляк – фраерок. Можно докладывать. И он сообщил хозяину, что фраер на месте. Хозяин в ответ грубо выматерился, – видать, крепко достала его эта сучка!

– Так, может, мне ее… – хохотнул Паша, – просто от настроения, ни по какой иной причине.

– Чего – тебе? – сразу словно осекся хозяин. – Чего сказал, повтори!

– Я к тому, что, если надо, можно запросто пристроить и сучку, и ее фраерка. К слову просто пришлось.

– А ты что, разве не пустой ездишь?

– Когда как… Сейчас, к примеру, есть. С собой то есть.

– Ну, Паша-а, – протянул удивленный хозяин. – Ты мне вот что скажи, парень. Ты когда был в последний раз на Тихвинской?

– Как мебель завозили, шеф. – Он назвал хозяина так, потому что тот терпеть не мог, когда его по телефону вообще звали по имени-отчеству. Можно было бы еще назвать хозяин-Барин, но это для другого настроения и веселой обстановки.

– Ну и когда это было?

– Давно… шеф. А что случилось? Я ж не один туда гонял.

– Вот-вот, и я о том же… А кто там еще был тогда?

– Киря… ну Ворон был. Я да Котел.

– Хреново твое дело, Паша, – сухо ответил хозяин. – Была мне нынче весточка. С Петровки. Повязали нашего Кирю. Ментовка такой шмон устроила, что ничего от твоей мебели не осталось. Как это понимать?

– Может, мне смотаться? Одна нога здесь, другая…

– Гляди вообще без ног не останься, Паша. Так вот, в Петрах Киря-то. И упредил, что Котла тоже поминали, когда его самого вязали. А я все думаю, куда он задевался? И от Ворона тоже всего одна весточка и была. И тоже молчит. Что делается, Паша? Не хочешь объяснить?

– Да я, ежели чего!..

– Ну вот и посмотрим, Паша… Сам, значит, вызвался. Иди к своему фраерку. А заодно можешь и с сучонкой поиграться. Напоследок. Чтоб не скучно ей там было. Понял меня? А после доложишь, и я скажу, что дальше тебе делать.

Снял Паша наушники и сунул их в бардачок. Выбрался из машины, нажал на сигнализатор замков, машина вякнула и подмигнула фарами. Неторопливой походочкой грузного и усталого человека он отправился в подъезд, шапочку свою вязаную поплотнее на лоб натянул, воротник меховой куртки поднял, вроде как с мороза, хотя было не очень холодно, больше мело скрипучей снежной пылью, особенно на открытом месте, как здесь, на площади, перед высоткой.

Бабка дежурная спросила: к кому? Он ответил, что на двенадцатый этаж, к Юлии Марковне Поспеловской.

– Ага, есть такая, дома она, – закивала сторожиха. – А вас ждут, молодой человек? – строго спросила и положила руку на трубку телефона.

– Ждут, – кивнул он. – Можете не звонить, я с ней только что сам разговаривал. – Он показал собственный мобильник.

– Ну идите, – сказала бабка и стала смотреть на экран переносного телевизора. – Там к ей кто-то уже пришел, – сказала вдогонку.

– Я знаю, – подтвердил Паша и вошел в кабину лифта.

А Юрий Петрович с Филей, общались сидя на кухне, с Юлий Марковной. Собственно, разговор шел между адвокатом и женщиной, а Филя, потирая руки, пил чаек и слушал.

Гордеева интересовала та старая история, о которой ему рассказал в колонии Андрей Петрович Репин. Что это были за сотрудники такие у Ильи Андреевича, которые в одночасье, разом откинули копыта? Чудеса, да и только!

Было видно, что Юлии совершенно не светила та история. И она постаралась давно забыть о ней. Но Гордеев настойчиво напоминал, напирая на то, что «ничто на земле не проходит бесследно», как пел известный бард. Куда ж денешься? Тем более что об этой истории уже ему известно от Андрея Репина. И теперь требуются отдельные уточнения. Где и когда это случилось? Кто был при этом? Ну и прочие детали, которые могли бы воскресить некогда погребенные дела.

Слушал Филя, слушал, как мекала и запиналась Юлия, потом не выдержал и сказал довольно резко:

– Да что ты тянешь? Ты, что ль, убивала? Нет! Так вот и говори всю правду. Мы ж только время с тобой теряем.

И Юлию вдруг будто прорвало. Как полилось из нее – вместе со слезами, сопливым носом и булькающими звуками в горле.

Конечно, ей было чего бояться…

А история эта случилась еще до ее свадьбы с Поспеловским. То есть в ту пору, когда только возвышался, обретая силы, «Феникс» и попутно расцветала маленькая еще «Московия», за которую двумя руками держалась выпускница Московского архитектурного института Юля Федина, пока и не мыслившая себя Поспеловской.

Однажды коммерческий директор фирмы «Феникс» Илья Носов привез к ней в дом своих друзей и коллег. Это были гендиректор Толя Сербинов, родственник известного в тридцатых годах архитектора и художника, и двое его заместителей – Панфилов и Горшевский. Все трое вместе учились, вместе учредили фирму, не в том смысле, как это делается теперь, а сами придумали, пробили ее через все партийные и государственные инстанции, то есть сделали первые рискованные шаги к тому, что через два десятка лет станет в России естественным и законным. Но тогда! Надо было иметь не только много смелости, но и обладать определенной предприимчивостью, о которой никто не знал, что это такое – кроме одного: вредное, капиталистическое, унижающее достоинство советского человека.

Итак, собрались отпраздновать первую победу. Стол приготовил на свой вкус Илья Андреевич. Богато, вкусно, может быть, даже чрезмерно богато, потому что съесть то, что было наготовлено, просто невозможно. Масса дорогой рыбы, привезенной бог знает откуда, напитков и прочего. Лукуллов пир, одним словом.

Ели, пили, веселились, потом перешли к чаю, потом снова что-то ели и пили, а потом почувствовали, что попросту обожрались. И стали разъезжаться по домам.

Илья остался у Юлии, чтобы помочь хозяйке застолья привести дом в порядок, посуду помыть, то, другое. Потом еще посидели немного, рассуждая о перспективах нового интересного дела.

А утром Сербинов и его замы оказались в больницах. В трех разных, поскольку жили в отдаленных районах Москвы. Ночью появились симптомы отравления, как-то дотянули до утра, а потом… потом оказалось, уже поздно. Грешили на рыбу, которой было много на столе. Что-то проверяли, но так, естественно, ничего и не обнаружили.

Один мелкий факт тогда озадачил было Юлию: утром она не нашла свою сахарницу на месте, в буфете. И вообще ее нигде не было. Но Илья успокоил. Сказал, что, когда переносил посуду на кухню – а он все вымыл и убрал, жалея ее, сам, – нечаянно уронил и разбил. И обещал купить другую. Однако ни следов сахара на полу, ни каких-либо осколков не оказалось. Ну выбросил и выбросил…

Кстати, ведь Андрей тоже упоминал, надо будет проверить в его показаниях, что у Инны они с Григорием в конце пили тоже чай. Вернее, Андрей уже ушел, а Григорий остался – допивать. И опять же никаких следов обычной в таких делах сахарницы, да и чашек, не обнаружили. Это, похоже, уже становится навязчивой семейной традицией…

Словом, в ту пору пришлось поневоле Носову прямо-таки взвалить на свои плечи дело троих своих безвременно ушедших из жизни коллег…

Юлия тогда так ничего и не поняла, поплакала, жалея хороших людей.

Гордеев сказал, что, на его взгляд, стоило бы поднять медицинские экспертизы по тем случаям, чтобы сравнить показания с теми, что были обнаружены у покойной Осинцевой. Андрей Репин, во всяком случае, в этом уверен почему-то стопроцентно. Значит, уверенность его на чем-то зиждется, ведь так?

Юрий Петрович записал показания Юлии Марковны, дал ей прочитать: всего-то две с половиной странички. И хотел перейти к очередной партии покойников, определявших в последующие годы значительное возвышение фирмы «Феникс» и превращение ее в многоотраслевое строительное хозяйство.

Кое-какие детали этой истории раскопал Алексей Петрович Кротов, супруга которого, оказывается, отлично знала в свое время Сергея Филимонова, гендиректора «Мануэль-недвижимости», застреленного и найденного в его автомобиле в Истре. И очень сожалела о его безвременной гибели. Ходили, правда, непроверенные слухи, что на его фирму наезжали какие-то братки, но у Филимонова была отлично налаженная служба охраны. И вот – не уберегли. А заключенные Сергеем договора на строительство коттеджей на Рублевке принял к своему исполнению новый гендиректор «Феникса», теперь он уже назывался президентом – все тот же «счастливчик» Илья Носов.

– Стоп! – Филя неожиданно поднял руку и прислушался.

– Что такое? – недовольно поморщился Гордеев.

– Тишина! – предупредил Филя и, поднявшись со стула, на цыпочках неслышно двинулся с кухни в коридор.

Юрий поднялся тоже, громко шаркнув стулом, но тут же увидел зверские глаза Фили и замер, тоже прислушиваясь.

Филя кошкой метнулся в коридор, где было темно. Потом, показавшись в светлом квадрате от лампы на кухне, молча поманил к себе Юлию. А Гордееву сделал запрещающий двигаться знак рукой.

Юлия, шаркая домашними тапочками, несмотря на то что Филя делал ей знаки «тише! тише!» – вышла к нему и уже открыла рот, чтобы задать вопрос, но он ловко зажал ей рот и стал шептать на ухо:

– Кто-то снаружи царапается – ключом или отмычкой. А твой ключ я нарочно оставил в двери. Слышишь?

В замке действительно кто-то скребся.

– Слушай, что я тебе буду говорить и повторяй громко… Давай: эй, кто там за дверью и чего надо? Сейчас милицию вызову!

Юлия прокричала, и за дверью все стихло. Но тут же раздался мужской голос:

– Юлия Марковна, это я, Паша. Я от Ильи Андреевича. Он тут просил срочно передать вам…

Филя снова прошептал, и Юлия крикнула, став вплотную к стенке:

– Передавай чего велено и уходи. Я дверь никому так поздно не открываю.

– А как же я вам передам, если вы дверь не открываете? – резонно возразил Паша.

– А что ты должен передать?

– Пакет. Вот.

– Ну оставь у двери и уезжай. Я после возьму. Когда оденусь.

Филя кивал ей: все правильно.

– Но я ж не могу так оставить, – донеслось из-за двери. Упрямый оказался мужик.

– А я совсем раздета и посторонних впускать не собираюсь. Вот и выбирай, чего хочешь. Мне лично Илья ничего не обещал, так что брось свои дурацкие хитрости и отваливай подобру-поздорову. – Она лукаво посмотрела на Филю и добавила уже по личному почину: – А то у меня здесь кавалер, я ему скажу, и он тебе так морду начистит, что тебя больше ни в какую охрану не примут.

– Да видал я твоего фраерка! – донеслось презрительно из-за двери. – А чего это он у телки под кроватью-то прячется, а? Эй, фраер! Ты меня слышишь? Ступай сюда, засранец, вот и побазарим, а то, поди, обгадился от страха?

Из кухни на этот пассаж выглянул удивленный Гордеев. Но Филя жестко махнул ему рукой: уйди, а Юлию притянул к себе и снова зашептал ей на ухо:

– Надо открывать – не отстанет. Но мы его уделаем. Значит, поступаем сейчас так… Нехорошо, конечно, но и без проколов что-то не получается…

Паша считал, что он ничем не рискует.

В руке у него был пистолет с навинченным на ствол глушителем, а сверху был надет обычный бумажный пакет. Его он держал наготове, если хозяйка или ее фраер захотят выглянуть в дверной глазок. Но ни он, ни она почему-то не выглядывали, было бы снаружи видно – блестел в глазке отсвет от лампы из кухни.

Ну первым он, конечно, шлепнет фраера, а сучку только пристукнет легонько, чтоб не рыпалась, оттянет ее хорошенько, а потом отправит вслед за фраером. И только его тут и видели. А старуха та, внизу, не свидетель, куда ей! Что же надо будет сделать тут, он уже знал. Как знал и в какое место будет стрелять. Фраеру – в висок, ей – в грудь. Мол, поссорились любовнички, он ее шлепнул, а потом сам от страха застрелился. Отпечатки там и прочее – это дело техники…

Но что ж это она не открывает? Или фраер жидко обгадился?

Хотел уж подначить, но услышал, как в замке поворачивается ключ с той стороны. Ну вот и славно…

– Чего ты тянешь? – спросил скорее для того, чтобы просто подбодрить самого себя – ожидание дела всегда немного томительно.

– Сейчас, сейчас, – услышал почти рядом. – Вот же какой нетерпеливый!

Паша расплылся в широкой улыбке, которая должна была бы сразу понравиться этой сучке.

– Открываю, – повторила она. – Только заходи сразу, я не одета!

– Правильно, – сказал он сам себе и резко толкнул уже приоткрывающуюся дверь. Она легко распахнулась, и он даже защурился от неожиданного ослепительного света. А в этом свете, напротив, стояла голая сучка! И, смеясь, смотрела на него. Это ж надо такое?! Он даже на миг забыл про свой пистолет с глушителем, который держал перед собой навскидку. Он просто шагнул в прихожую, и через мгновение свет померк в его собственных глазах.

Страшный удар обрушился на его голову, а рука с пистолетом вдруг куда-то сама загнулась, да с такой болью, что показалось, будто у него лопнули сухожилия. Дополнительный удар сзади поверг его лицом на пол.

Очнулся он не скоро.

Руки и ноги его были крепко стянуты веревками. Голова шла кругом. Сам он лежал на спине, и в лицо ему бил яркий свет.

– Падла… – прохрипел он, увидев над собой лицо фраерка.

– Сейчас за тобой приедут, Паша, – усмехнулся Филя. – А ты нехилый мальчик, Паша, старенький только, обычно я с первого раза таких кладу, а тебя со второго. Но тебе, Паша, это теперь без разницы. Котел тебе уже с того света ручкой машет, Киря вовсе в Петрах припухает, вот и ты при пушке, дурак, оказался. Кто там у вас следующий? Барин, да? На ту же парашу. Ну полежи еще, отдохни.

Филя встал со стула и отправился в комнату, где молча ревела, растирая черные потеки туши по лицу, действительно полуодетая Юлия Марковна. Ее утешал, подавая в стакане воду, Юрий Петрович Гордеев.

– Что поделаешь, – приговаривал он, – героизм требует определенной отдачи, Юленька. Зато как красиво взяли! А вы молодец. Филипп, ну что они так долго? Это ж, считай, покушение на убийство! А едут будто на обыкновенную квартирную кражу! А еще МУР краснознаменный, ей-богу…

Филя вернулся в прихожую, где лежал налетчик.

– Слышь, Паша? А может, мне развязать тебя да выкинуть из окна? Чего милицию ждать? Скажу, что ты очнулся и… сам упрыгнул, а? Здесь двенадцатый этаж, разобьешься, к едрене фене, и все дела! А то ментовка, камера, тюряга, опидорасят еще где-нибудь по дороге. Давай, а?

Но Паша молча вращал глазами, выказывая свою жуткую ненависть к фраеру, так запросто уделавшему его.

– Не хочешь сказать, кто тебя послал? Я ж видел, тебя, дурака, еще на фирме. Тебя ведь охранять поставили, а ты на бабу с пушкой… Зачем? Чего тебе женщина сделала? Деньги хорошие платила, да? И ты ее за это? Дерьмо ты, Паша. И хозяин твой тоже дерьмо, он же тебя как щенка кинул. Скажи, а зачем ты ей микрофон к дубленке прицепил? Кто велел? Молчишь, ладно. А что ж ты прокололся как последний фраер?

– Сука ты, гад вонючий… – прохрипел Паша через силу, что-то ему мешало в груди даже выматериться от души.

– Зря, – сказал Филя и носком ботинка врезал между ног. – Это тебе, чтоб больше не грубил старшим. А это… – Он только занес ногу, но Пашу аж винтом скрутило. – Видишь, уже усек. То ли еще будет! Ты прежде работал в ментовке, так? А на зоне никогда не был? Ох там и любят бывших ментов! Мне Юля уже объяснила, что ты в группе захвата был. Ну вот на зоне и попрыгаешь. Я тебе не завидую, Паша, честно говорю. А что в ментовскую зону ты не попадешь, тоже гарантирую, можешь быть уверен. Отдыхай. До приезда своих бывших коллег…

Глава четырнадцатая В ЗАГОНЕ

Первые недели февраля прошли у Юрия Петровича Гордеева в томительном ожидании известий из Генеральной прокуратуры. Торопить Калинцева он не решался: задание тот получил от самого Меркулова, перед заместителем генерального прокурора и отчитывался в своих действиях. Звонить Турецкому, чтобы тот со своей, так сказать, стороны поинтересовался, вроде было неловко – у всех же масса собственных и чаще всего неотложных дел. А потом ведь, Константин Дмитриевич дал четкий срок – месяц, так чего ж суетиться без пользы?..

Чтобы не терять даром времени, Юрий тщательно подготовил все необходимые материалы по Андрею Репину – протоколы его допросов, показания, которые дали по ходу дела майор Лукин, уверявший, что его попросту заставили вышибить признания из убийцы Инны Осинцевой, опять же показания и Юлии Марковны Фединой-Поспеловской, касавшиеся возвышения фирмы «Феникс» и особой роли Ильи Андреевича Носова в судьбах бывших его партнеров. Приобщил он к своему делу и улики, найденные при обыске в квартире гражданина Говорыкина в доме на Тихвинской улице. Кстати, Борис Осинцев, которому предъявили бархатный футляр в числе других похожих, сразу указал на свой. Ну а анализ порошка, находившегося в стеклянной банке из-под растворимого кофе, показал, что это были остатки окисла таллия, восемьдесят первого элемента в таблице Менделеева. Иначе этот порошок называют обычно крысиной отравой или солями таллия. Идентичными тем, которыми была отравлена Осинцева.

И еще любопытная деталь. Гордееву удалось-таки отыскать в архивах двух горбольниц заключения о смерти Сербинова и Горшевского. Дело Панфилова кануло в Лету, – видимо, во время реконструкции больницы в Филях. Так вот, было зафиксировано отравление химическими соединениями, которые употребляются для борьбы с крупными грызунами. А вот каким образом отрава могла оказаться среди рыбной продукции, приготовленной Носовым, о том справка патологоанатома не сообщала. То есть речь шла о тех же самых солях таллия, которыми, как показало время, успешно пользовался то ли сам Илья Андреевич Носов, то ли его не менее опытный отпрыск Гриша – для успешного достижения своих целей.

Но Гордеева в большей мере сейчас интересовала не обвинительная сторона дела, ибо это не его роль, а защитительная. И для законного исполнения этой роли было желательно иметь под рукой сам объект защиты, то есть осужденного Андрея Петровича Репина. Судьба последнего не могла не беспокоить.

Юрий Петрович не имел оснований утверждать, что господин Носов-старший активизировал свои угрозы в отношении адвоката, не только не оставившего собственными заботами Андрея, но сменившего тактику действий. Нет, со стороны все выглядело вроде бы вполне нормально. Угрозы по телефону больше не сыпались. «Форд» стоял возле дома на целых колесах, никто их не прокалывал. Беглый осмотр машины также указывал на то, что никаких бомб под днище тоже не закладывали.

Правда, Юрию пришлось применить небольшую хитрость. На службе лежал его официальный бюллетень, где черным по белому значилось – сотрясение мозга, травмы головы и прочее. Домашний телефон стоял на автоответчике, демонстрирующем любопытным, что в настоящий момент Юрий Петрович не может подойти к телефону либо по причине сна, либо оттого, что вынужден посещать поликлинику. Словом, туфта была отработана по четкому плану.

С Лидией, когда требовалось срочно, Юрий держал связь исключительно через Валерию Давыдовну, для которой некоторая таинственность была приятной причиной дополнительных острых ощущений. А потом, она так обрадовалась возвращению Юрия Петровича, что готова была мчаться на его зов в любой час дня и ночи. И помощь ее в таких случаях была энергичной и очень действенной. У Юрия, во всяком случае, не возникало поводов для сомнений в ее удивительных способностях.

Похоже Лера и сама прекрасно оценивала собственные силы и возможности. И хотя у нее, вероятно, и была, с ее точки зрения, причина ревновать младшую подругу Лидочку к предмету личного обожания, но она старалась ничего не высказывать такого, что могло бы невзначай разрушить столь чудесным образом восстановленное ее душевное равновесие. А когда женщина чувствует себя, что называется, в своей тарелке, она несомненно способна и на великие подвиги. Правда, пока нужды в них не предвиделось…

Что еще?.. Ну конечно, та акция с покушением на убийство, когда он вместе с Агеевым находился у Юлии Фединой, не лезла ни в какие ворота! Это, казалось, что-то такое вообще из театра абсурда! Просто так, ни с того ни с сего, явиться в дом и пытаться застрелить всех, кто находится в квартире? Бред! Но, размышлял Юрий Петрович, именно зверь, загнанный в угол, и способен на алогичные поступки!

Если прикинуть, сколько в последнее время тот же Носов-старший успел получить оплеух, выходило немало.

Ну уж не говоря о тех троих бандитах, с которыми покончил следователь Мансуров, прежде чем покончили с ним самим, его постигла явная неудача с адвокатом – там, в вологодских лесах. У него сгорел синим пламенем хранитель оружия, Кирьяк этот. Одновременно сильно засветился сынок. И уже просто, как говорится, накрылся медным тазом личный телохранитель… Есть о чем задуматься.

Касаемо сынка получилось очень удачно в том смысле, что Лида обнаружила-таки среди старых фотографий «визитку», как ее называли, армейскую фотографию Григория Носова, где тот был снят в камуфляжной форме, в лихо заломленном берете, с уголком полосатого тельника на груди. Простое такое и мужественное лицо рядового защитника Отечества. Нестарая фотография, на что указывала и подпись Гриши на обороте, всего каких-то восемь лет с тех пор прошло. А вот в квартире на Новослободской оказалась пустышка. Вообще никаких тебе документов, будто здесь никто и не жил…

С фотографией Григория Денис Грязнов немедленно помчался в ДЭЗ на Тихвинскую, к Алевтине Николаевне Сергушиной. И там он выложил перед ее носом на письменном столе с десяток похожих армейских фотопортретов, которые делают практически по единому образцу: раньше – у развернутого знамени части, теперь просто так, по желанию заказчика.

Алевтина Николаевна надела очки, всмотрелась в фотографии и уверенно выбрала Гришу.

– Он был постарше, – сказала начальница, – и в основном молчал, но это был он. А фотография какого года? – Она перевернула снимок, прочитала и понимающе кивнула: – Абсолютно уверена, что он. Но почему Григорий? У него же в паспорте было… минутку! – Она вытащила из стола свою тетрадку, в которой пыталась искать квартиросъемщика еще в прошлый раз, посмотрела и сказала: – Вот он, Говорыкин Петр Афанасьевич, я, как вы уехали, сразу записала себе – для памяти. Чтоб после не искать. А по паспорту был он шестьдесят восьмого года, ну да, тогда тридцать два и было, я уж вам докладывала…

– Сейчас составим акт опознания – и вы все подпишете…

– Да уж какой разговор! Закон – главное!..

Но самым примечательным был, пожалуй, не этот факт опознания – Денис был почему-то уверен, что так оно в конечном счете и будет, – а ход, который сделал, узнав об удачном опознании, Вячеслав Иванович Грязнов.

Илья Андреевич был в бешенстве. Все в буквальном смысле валилось из рук. Ну а последним штрихом, жирным таким черным крестом, перечеркнувшим его конкретные планы, оказался арест идиота Паши, тупого болтуна, не сумевшего сделать совершенно элементарного дела…

Прождав в тот день не менее часа, которого должно было хватить на все про все с избытком, он сам набрал номер мобильника Паши.

Пошли долгие гудки, – значит, включен. Но почему не берет трубку? Уж и ждать надоело. И потому, когда услышал долгожданное «алло?», сорвал свою злость, не особо беспокоясь, что мог проколоться.

– Ну ты что там, твою мать?! Охренел совсем? Почему не докладываешь?! – и еще кинул парочку фраз похлеще, для порядка.

– Простите, вам кого? – ошарашил его вежливый вопрос.

– А я куда попал? – растерялся Илья Андреевич, чуя почему-то вдруг холодок на спине.

– Да попали-то вы правильно, Илья Андреевич, – насмешливо сказал отчего-то знакомый голос. – Вам ведь Павла Стихина, так?

– Ну? – уже испугался Носов.

– Не может он взять трубку. Валяется, вон он, связанный. Ждет, когда за ним приедут. А вы не стесняйтесь, спрашивайте, я отвечу. Я ведь вас сразу узнал. Это адвокат Гордеев с вами беседует, помните такого? Я уж подумал, что вы ко мне – за помощью. Как считаете, рано еще? Или самое время?

– Ах ты!.. – Грозный рык Носова оборвали короткие гудки.

Как он себя материл за собственную несдержанность. Но успокоился лишь после того, как понял, что разговор ни к какому делу не подошьешь. Ни свидетелей у них, ни самого факта разговора. Не докажете! А телефоны он всем охранникам выдавал без определителей – опасно же. И потом, адвокат сам сказал, что ментовка еще едет, значит, и никакой записи с мобильника вести не могли. Но на всякий случай Илья Андреевич решил на какое-то время сбавить темп, приутихнуть. И так уже обкладывают со всех сторон…

Гордеев в свою очередь также понимал, что из факта телефонного разговора с Носовым ничего не выдоишь. Не такой он дурак, да и проверка на мобильнике номера абонента не показала. Но тем не менее звонки к Юлии и Лиде от Носова прекратились. Он ничем больше не интересовался, не давал советов, не высказывал даже сочувствия по поводу действий своего же охранника – вот такая сволочь. Затих, одним словом. Но верить ему было нельзя, и теперь по договоренности с Денисом Грязновым, обеих женщин охраняли Филипп с Николаем Самохиным. А по существу, возили их на своих тачках. Юрий Петрович от личной охраны отказался, но осторожности не убавил.

И вот наконец нашлась фотография Носова-младшего…

Вячеслав Иванович не хотел устраивать большого спектакля, он позвал к себе в кабинет только одного Дениса, велел ему сидеть молча и, набрав служебный номер телефона Ильи Андреевича Носова, включил клавишу спикерфона – то есть громкую связь.

После нескольких гудков послышался мягкий женский голос:

– Вы звоните в фирму «Феникс». Представьтесь, пожалуйста, и изложите вкратце вашу просьбу. Будьте любезны сразу после короткого гудка. У вас есть ровно минута. Спасибо.

Раздался короткий гудок, и Вячеслав Иванович сообщил:

– Говорит генерал Грязнов. Московский уголовный розыск. Попрошу президента вашей фирмы господина Носова Илью Андреевича немедленно связаться со мной по номеру, который высвечен у вас на табло.

И нажал клавишу, отключив аппарат.

– Подождем, – сказал просто. – Сейчас там началась беготня. Но – пусть, так надо, а то уж больно храбрые все стали…

Денис улыбался, видя решительность дядьки. Он еще не догадывался о причине, подтолкнувшей Грязнова-старшего на прямой разговор с Носовым. На месте дядьки, да еще после опознания, он бы, Денис, просто отправился в офис «Феникса» на Земляной Вал, устроил там легкий шмон и задержал президента. Понимая при этом, что действия совершаются все же незаконные. Но очень хотелось быстрейшего торжества справедливости…

Звонок, естественно, раздался, но не оттуда, откуда ожидали его Грязновы, а с Житной, из Министерства внутренних дел.

– Вячеслав Иванович? Добрый день, Громов беспокоит…

Игорь Александрович Громов был полковником и первым помощником первого же заместителя министра, вот так!

– Здравствуй, Игорь Александрович, чем обязан?

Клавиша была снова нажата, и Денис слышал далее чуть сдерживаемое дыхание министерского помощника, будто у борзой перед рывком за дичью.

– Да нет, – вероятно, заулыбался тот, – это мы обязаны. Мой шеф попросил выяснить у вас, какие проблемы в связи с фирмой «Феникс»? Что там у вас за пожар?

– У нас? – удивился Грязнов. – У нас снег валит вовсю. А при чем здесь фирма? Я что-то не понимаю вопроса. Старый, что ли, становлюсь?

Денис подумал, что дядька высказал очень неосторожное замечание в свой адрес: именно этот аргумент всегда выдвигает в первую очередь высокое начальство, когда желает избавиться от неудобного сотрудника.

– В двух словах, Вячеслав Иванович, – почему-то заторопился помощник. – Шефу был звоночек от президента «Феникса», Носов его фамилия. Говорит, что его зачем-то срочно в МУР вызывают. Вот он и волнуется. Так что прикажете доложить?

– Слушай, Игорь Александрович, я все никак не удосужусь узнать, а что, этот «Феникс» – тот самый, что на Рублево-Успенском поселки возводит, да?

– Точно, та самая фирма.

– Ах вон оно что! А я и не понял сразу. Нет, ты доложи первому заместителю министра внутренних дел, что лично у меня к фирме, которая строит европейские коттеджи для нашей правительственной элиты, вопросов нет и неизвестно, появятся ли вообще. А вот к отдельным, как говорится, ее партнерам – отчего же? Если воруют. Или убивают. Или там еще чего-нибудь противозаконное творят… А так – нет. Мне с президентом фирмы поговорить надо. Накопились тут кое-какие вопросики. Семейного, я бы сказал, порядка.

– Так о чем допрос-то?

– А кто сказал: допрос? Вопросики! Это, выходит, не я, это ты, Игорь Александрович, хуже слышать стал. Так ты передай своему шефу, пусть Носов не боится, быстренько едет на Петровку. Поговорим и потом решим, как жить дальше.

– А по существу? Если шеф спросит? А он точно спросит.

– По существу, говоришь? Да вот и скажу, чего темнить? Есть у этой фирмы охранное агентство. Так эти охранники, стало быть, сильно расшалились в последнее время. А кто ответ держать должен за все их шалости? Сам президент.

– Но ведь, прости, у агентства, поди, свой начальник есть? Зачем же сразу президента?

– Выходит, Игорь Александрович, я лучше твоего информирован. В бегах их начальничек. Уж два года как. Впору в розыск объявлять. Вот так, брат, и доложи. Но это давай между нами, я тебе и так больше положенного по телефону наболтал… Да, и еще пара слов. Если будешь Носову сам звонить, скажи, чтоб поторопился, а то я ОМОН за ним пришлю. Позора не оберется.

Грязнов посмотрел на племянника поверх очков и молча засмеялся.

– Не, ты понял, племяш, что делается? А сам наверняка думаешь, чего это он, старый дурак, церемонии разводит? Взять бы тот же ОМОН, слетать в «Феникс», арестовать там всех – и в Петры. Верно?

Денис кивнул.

– Оно-то бы верно, – развел руками Вячеслав Иванович, – но надо же дать возможность и таким вот звонкам состояться. Чтоб ощущение реальности кое у кого не терялось…

Новый звонок – и снова нажатая клавиша спикерфона.

– Вячеслав Иванович? Некто Носов звонит. Мне тут передали о вашем желании встретиться со мной, это так? Нужда еще не отпала?

– Не отпала.

– Ну что ж поделаешь, – вздохнул Носов, – когда генерал приказывает: надо! – остается исполнять. Во сколько вы желали бы меня видеть?

– А если дел особых нет, прямо сейчас и подъезжайте.

– Сейчас-то нет, – хохотнул Носов, – но всегда могут возникнуть. И каждое обязательно неотложное. Так вот, чтоб сориентироваться, у нас с вами надолго?

– Думаю, нет. Уж до конца-то рабочего дня я постараюсь вас освободить.

– А что? – словно обрадовался шутке Носов. – Разве я уже?..

– Ох, Илья Андреевич, – вздохнул и Грязнов, – вам видней… Это вы у нас президент, а я простой милиционер.

– Хорошо, я выезжаю, – уже сухо сказал Носов и отключился.

– Не сбежит по дороге? – спросил Денис.

– Да ты что?! – прямо-таки возмутился дядька. – Там уже Коля Саватеев со своими ребятками. За кого ты меня, племяш, держишь-то? Разве уже совсем разучились работать? Запомни совет старого своего дядьки: даже самое пустячное дело в нашей с тобой работе нуждается в тщательной подготовке. Это чтобы проколов избежать. О которых ты мне время от времени докладываешь…

– Ух ты, дядька, и умный! – засмеялся Денис.

– А то! – гордо сказал Вячеслав Иванович.

Носов оказался вполне приличным, даже в чем-то обаятельным мужчиной шестидесятилетнего возраста – и не молод уже и не настолько стар, чтобы, к примеру, не интересоваться женщинами, а даже, вполне возможно, иметь у некоторых из них определенный успех. Но самое любопытное – он был предельно вежлив, скорее предупредителен в своей вежливости.

Вошел, сохраняя свое достоинство и как бы не думая о тех неприятностях, которые могли здесь неожиданно опрокинуться на его седую, красиво уложенную прическу.

Барин – зовут его свои. В смысле – бандиты. Во всяком случае, ведет себя спокойно и по-барски. Толстая трость с рукояткой из слоновой кости. Аккуратно сложенные на ней руки с длинными, ухоженными ногтями. Галстук-бабочка. Прямо-таки артист. А он и был, скорее всего, артистом – в душе. Если таковая имелась.

– Итак… я вас внимательно слушаю… как теперь принято? Господин генерал или по-старому: товарищ?

– Меня зовут Вячеслав Иванович. Так вот, Илья Андреевич, что лично я хотел бы у вас выяснить. Вы, вероятно, уже в курсе… Если нет, то обязательно узнаете, что в одной из московских квартир вскрыт подпольный арсенал оружия. Нет?

Носов пожал плечами:

– Слухов много, а времени у нас, пожилых людей, мало, чтобы всему придавать значение. Арсенал, да? Чрезвычайно интересно.

– Интересно вам будет совсем не это, а другое, – скучным голосом произнес Грязнов. – Квартира-то указанная арендована вашим родным сыном, Григорием Ильичом. По подложному паспорту. Но нам все равно удалось опознать квартиросъемщика. Арестован кое-кто из подельников. Снимаются показания. Словом, идет обыкновенная рутинная работа оперативно-следственного аппарата. Возникает соответственно вопрос о причастности вашего сына к данному оружию, к ряду других противозаконных действий. Самое простое было бы – пригласить его, вот как я сегодня вас, для разговора, задать вопросы, получить на них чистосердечные ответы и затем уже поступать в соответствии с законом. Но Григория Ильича нет в Москве. Во всяком случае, так сообщают компетентные службы. Остается что же? А остается нам объявить его в федеральный розыск, сделать необходимые запросы в аналогичные органы стран ближнего и дальнего зарубежья, ну и… со всеми, как говорится, отсюда вытекающими. Я понятно говорю?

– Более чем, – вежливо склонил голову Носов. – Но моя-то помощь в чем, по вашему просвещенному мнению, должна заключаться? Уж если службы не могут, то что могу я?

– Дать вашему сыну дельный совет. Не ждать, когда его привезут в наручниках, а явиться самому. Вы ведь знакомы и с Уголовным, и с Уголовно-процессуальным кодексом, верно?

– Откуда у вас, генерал, такие смешные сведения?

– Есть многое на свете, друг Гораций… – многозначительно процитировал Грязнов, чем едва не убил – но не гостя, а племянника. Упустил из виду Денис лишь малую деталь: цитировал-то Вячеслав Иванович Александра Борисовича Турецкого, а вовсе не Шекспира!

– Молчу, – так же многозначительно изрек Носов. – Ибо сказано: в вашем учреждении не спорят и не сомневаются. Итак?

– Я сказал.

– А засим?

– А засим, – подчеркнул Грязнов, – можете быть свободны, Илья Андреевич. Давайте ваш пропуск, я подпишу – на выход. – И, уже протягивая подписанный квиток, добавил: – А вы чего-то боялись… Как здоровье ваших других родственников? Не интересовались?

– Благодарю, все здоровы… – Было заметно, что Носов растерялся.

Думал небось, где и каким образом будут арестовывать? Здесь ли? На лестнице? У выхода?

– Так вы хорошо запомнили, что я вам сказал? – улыбнулся Грязнов.

– Да… да, генерал. Конечно. Но когда не знаешь… Трудно угадать – кого спросить, у кого поинтересоваться. Но я обещаю, что поинтересуюсь, спрошу…

Что-то уж больно он засуетился. Или в самом деле почувствовал облегчение. Ну так, значит, самое время его снова легонько прессануть. Не сильно, а вот так, на ходу, как бы между делом…

– Да, – уж поднимаясь, чтобы проводить гостя до двери, сказал Грязнов и мельком глянул на Дениса, чинно сидевшего в углу кабинета. – Я немного в курсе дел с вашим племянником. Слышал, что и вы тоже собирались проявить некоторую инициативу в этом вопросе. В его судьбе. Так вот – просто к слову. Адвокат, мне говорили, составил жалобу в Генеральную прокуратуру, и делу дан новый ход.

– Я очень рад, – кисло сказал Носов. – Это будет приятная новость для моих знакомых.

– Ну они-то давно в курсе, – словно отмахнулся от его слов Грязнов. – Я был почему-то уверен, что и вы тоже.

– А что, простите, разве найдены доказательства его виновности?..

– Если бы только! – усмехнулся Грязнов. – Но я вас больше не задерживаю. Вы свободны.

Он кивнул Носову, но руки не подал.

А Илья Андреевич покинул кабинет начальника Московского уголовного розыска в состоянии, близком к полуобморочному.

Несмотря на все заверения помощника заместителя министра внутренних дел, который пообещал лично прояснить обстановку, Носов все же не верил ни в какие случайности. И знал, что просто так в МУР не зовут. А еще перед глазами стояли разительные примеры того, как кое-кого из бывших его знакомых вызывали сюда якобы для бесед по душам, а увозили в Бутырки в наручниках.

И теперь, возвращаясь в свой офис на Земляной Вал, он неустанно прокручивал какой-то вроде совсем и незначительный разговор с генералом. И вдруг вспомнил! Ну точно же! Ведь та дура из ДЭЗа говорила Захару, что к ней какой-то Грязнов приезжал выяснять, на кого записано помещение. Длинный, рыжий и носатый! И Илья Андреевич снова увидел перед своими глазами сидящего в углу кабинета молодого человека – именно длинного, по тому как были вытянуты его ноги, ну а что рыжий и носатый, так на то ж и даны глаза. И генерал – Грязнов. Вот оно как складывается… Загоняют? А иначе чего бы это генерал родственниками интересовался? Намекает, что ему многое известно? Ах, если бы окружали не идиоты! Такие провалы! А адвокат-то гляди какой шустрый оказался на поверку? Уже и жалобу настрочил! И все, оказывается, это давно знали! Кроме него… Вот тебе и послушные бабы!

Всех готов был передушить в эту минуту Илья Андреевич… если бы только мог. Но он понимал, что и шага не сделает, иначе его тут же упрячут самого под такой плотный колпак, что даже и такая свобода истинным раем покажется… Но с Гришкой придется что-то делать. Отсылать его туда, где «дорогие россияне» не достанут. По определению. В Англию какую-нибудь, что ли? Приписать ему политические мотивы – и не выдадут? Думать надо, думать…

С этими мыслями, ничего вокруг не замечая, прибыл он на службу. Вроде еще и не конец рабочего дня, но в кабинетах замечалась пустота. Это было странно.

– В чем дело? – резко спросил Илья у своей секретарши с медовым голосом, который был записан на автоответчике.

– Я думала, вы в курсе, Илья Андреевич? – даже испугалась чего-то эта строгая ко всем, но, разумеется, не к своему шефу женщина.

– А что я должен был знать? – медленно, с закипающей яростью спросил Носов и понял, что это у него наконец наступала реакция на нервный день.

Вот сейчас он заорет на нее, срывая голос и ничего не видя перед глазами, она хлопнется в обморок – вон туда, на диван, а он в дикой злобе тут же набросится на нее, опрокинет, изорвет, к чертовой матери, все эти ее проклятые юбки-трусики-рубашки и… Да какое там "и"?! Ну отдерет ее, как кошку, спустит с себя всю ярость и ожесточение. Потом выгонит ее туда, в комнату для отдыха, чтоб привела себя в порядок. Ну, может, еще раз трахнет, уже на дорожку, да и поедет себе домой, в пустую и никому не нужную квартиру, будь она проклята…

Он уж и кулаки свои вскинул, чтобы начать разборку, но она, не защищаясь, что было совершенно необычно для нее, воскликнула, вылупив на него в ужасе глаза:

– Тут же чужие работали!

И он вмиг остыл и замер в ожидании новой ужасной вести.

– Кто… ты сказала?

– Они показали документы… – залепетала перепуганная секретарша. – Я сама читала… из ФАПСИ. Все проверяли – технику, телефоны. Даже номера некоторых мобильных телефонов к себе переписали.

– И ты разрешила?!

– А что же я могла сделать, Илья Андреевич? Они мне просто заявили: уйдите и не мешайте. Это же ФАПСИ!

– Эх, дура ты у меня, Нинка… – почти простонал Носов. – Ну какое там, к черту, ФАПСИ? Что они тут забыли?..

Вот теперь он, кажется, понял наконец, зачем он понадобился в МУР по совершенно пустячному вопросу, который можно было решить по телефону. Но ведь это означало, что отныне все его разговоры-переговоры окажутся под плотным контролем! А ты пойди докажи кому-нибудь, что все это самая элементарная подстава!.. Обложили!!

Вот теперь действительно захотелось заорать и начать все крушить, начиная с этой проклятой Нинки! Но… сил уж не было. Навалилась совершенно непонятная, необъяснимая усталость.

Прежде он чувствовал, кожей своей ощущал, что на него конечно же, как на всякого крупного и осторожного зверя – а он искренно считал себя и крупным, и очень осторожным, ошибок во всяком случае, старался не совершать, – идет охота. Причем с дальним прицелом. А вот сейчас вдруг обнаружил, что уже не охотой это называется, а заранее и четко спланированным убийством. То есть загонят его в такое место, откуда не будет выхода, кроме одного – прямо на стрелка, и предложат… выбирать. Мол, у каждого остается право свободного выбора. По закону. Вот и выбирай: пуля – или…

Уж на что Гришка, сукин сын, и умен, и силен, а все же выбрал для себя именно это «или»…

Он тут же вспомнил, что, едучи сюда, думал немедленно с ним связаться, нарисовать ситуацию. А теперь какой толк? Если, не дай бог, еще и дома, тогда вообще неизвестно, за что в первую очередь хвататься. А клыки свои демонстрировать никак нельзя, они ж тоже не дураки – охотнички-то! Они только того и ждут! Нет, не будет им повода…

– Ты вот что… – сказал, не глядя на замершую в полнейшей прострации секретаршу Нинку. – Поедешь сейчас со мной. Иди туда, возьми все необходимые шмотки… – Он показал рукой на комнату отдыха, где в одном из отделений бельевого шкафа, находилось и ее белье, требующееся, когда у шефа вдруг случались подобные, совершенно непредсказуемые вспышки гнева. Но уж лучше шмотки, чем мордобой. Что тоже, к сожалению, не исключалось.

После благополучного отъезда Носова с Петровки позвонил майор Саватеев и доложил:

– Вячеслав Иванович, с объектом полный порядок. Шмончик мы им там устроили небольшой, но впечатляющий. В общем, шороху навели. Основные линии вывели на контроль. Слышно хорошо. Но сегодня уже, мне кажется, транспорт с аппаратурой можно снимать. Народ унюхал, что не все в порядке, и начал делать ноги. Сам устроил большой бенц своей Ниночке и отправляется вместе с ней домой. Видимо, для продолжения бенца. Он конечно же обо всем догадался. Значит, теперь станет еще более осторожным. Какие последуют указания? Да, еще деталька: хвостик я один на всякий случай оставляю.

– Молодец, – ответил Грязнов. – Что я еще могу тебе сказать? Отпускай народ. А хвостик твой пускай доведет до дома, на случай непредвиденных обстоятельств, а там его сменят парни Дениса. Я ему скажу. Они попишут, а мы потом послушаем. Свободны! – И Грязнов повернулся к Денису: – Ну ты, я вижу, в основном все понял. Правильно понял. Есть вопросы?

– Нет вопросов, – улыбнулся Денис. – А ты, дядька, все-таки артист!

– Не без того, – самодовольно улыбнулся и Грязнов. – А дружку своему, Юрке, скажи, чтоб дурака не валял и не бравировал. А еще лучше прикрепи к нему кого-нибудь, кто посвободнее, – Щербака, что ли.

– Скажу, – кивнул Денис и пошел к двери, на ходу доставая из кармана свой мобильник. Он вышел на связь с Филиппом, который в настоящий момент как раз подкатывал с Юлией к ее дому на Котельниках.

– Есть новости? – Филя знал, что Денис был у своего дядьки в МУРе, но не знал, по какому поводу.

– Есть. И хорошие. Была встреча со старым мерзавцем. – Так они для «внутреннего пользования» называли Носова-старшего.

– Да ну-у! И как?

– Рулите в Весковский. Там могут быть некоторые неожиданности. Поэтому пишите чисто.

– Понял, шеф, сейчас отстучу Самохе. До связи!.. Юлька, – обернулся он, – дуй бегом к себе и никому не отпирай, пока я не вернусь, ясно?

– Слушаюсь, командир, но ты постарайся недолго, а то я одна начинаю уже бояться.

– Не бойся, я так думаю, что кое-кому сейчас не до вас с Лидкой. Но ты не жди, ложись, я сам войду…

Однако, уже теперь по привычке, он все же проводил ее наверх, сам открыл дверь квартиры, быстренько обошел все комнаты и только потом уехал по новому заданию…

Темно-синий «мерс» Ильи Андреевича Филя встретил уже возле его дома в Весковском переулке. Беспечно бродя по переулку, кишащему возвращающимся с работы народом, Филя видел, как зашли в подъезд Носов с очень симпатичной, на голову выше его ростом дамой в пышном меховом манто. Вот у Лидии он видел примерно такое же – дорогое, наверное. А Юлька – эта в обыкновенном «дубле» бегает. Хотя ей наверняка бы пошло такое же…

Филя усмехнулся. Подумал, что он почему-то в последнее время все размышляет о Юльке в плане постоянно происходящих событий. Вроде и не мыслит уже себя от нее отдельно. Это странно. И не совсем правильно. Женщина должна занимать в жизни мужчины четко отмеренное место. Тем более в его жизни, где… ну да, и так далее… А вот думается все чаще. И в душу вроде не запала, а как-то все же зацепилась там, что ли… Неопределенно, в общем, все.

– Простите, – остановил Филю показавшийся знакомым гражданин в темной форме не то спецназа, не то еще какой-то серьезной конторы. – У вас не найдется прикурить?

– Ха, – сказал Филя, улыбнувшись, – а ты, Никола, чего здесь удишь?

– То же самое, что и ты, наверняка. Я привез, ну а ты сиди, жди теперь у моря погоды, – сказал Саватеев, которого Филя, естественно, отлично знал.

– Ты про того, что с дамой?

– А что, успел оценить? Я тебе скажу, старик, там, где я с ней базлал за спецслужбу, она выглядела мокрой вороной.

Саватеев усмехнулся. Он подумал, что если бы мадам Нина с медоточивым, расслабляющим своим голосом и гордой статью очень дорогой шлюхи, выглянула бы сейчас из окна на улицу и увидела его, она бы совершенно точно грохнулась в обморок, узнав главного начальника, командующего специальным подразделением Федеральной службы правительственной связи и информации России. Но ей сейчас определенно было не до этого. Судя по указанию ее шефа.

Однако, раз объекты дома, следовало поторопиться, чтобы не пропустить главного действия, ради которого, собственно, и затевалась столь громоздкая на первый взгляд операция.

Саватеев сдал объект, Агеев его принял и удалился в свое транспортное средство, чтобы включиться в чужую интимную жизнь.

Слышимость в наушниках была отличной. В течение последней недели под видом антенщиков удалось все же проникнуть на крышу дома и основательно там потрудиться, чтобы правильно установить необходимое оборудование для полного прослушивания всей теперь уже квартиры.

Филя слушал, параллельно шла запись звуков, доносившихся из квартиры. Скрипы, шорохи, редкие междометия – ничего существенного.

Потом донеслись страстные стоны, закончившиеся захлебнувшимся вскриком, а следом прозвучал почти спокойный женский голос:

– Ну успокоился наконец? Все?

– Поди ты к черту! – Это выругался Носов. Он хрипло подышал и закончил: – Ты это… Я пойду позвоню. Прибери тут. И приготовь чего-нибудь. Мяса хочу. С кровью.

Филя хмыкнул.

Потом отчетливо звучали шаркающие шаги, почему-то очень громкий скрип двери – петли несмазаны, некому заняться. И наконец, после коротких покашливаний, Носов произнес:

– Здравствуй, батоно Мирон. Гамарджоба, дорогой. Мой там у тебя далеко?.. Позови, пожалуйста, два слова сказать хочу. Постой, Мирон! Тебе до меня никто не звонил? Точно? Ты вспомни, а вдруг? Нет? Ну хорошо, зови…

Филя напрягся: он понял, с кем сейчас собирается вести разговор старый Носов – с сыном, конечно. Но, к сожалению, о сути можно было бы судить только односторонне – ответов-то не слышно! Черт! Сесть бы на его мобильник! Но как?

– Здравствуй, – буднично сказал Носов-старший. – Ну заварил ты кашу… У тебя как, с трубой чисто?.. Да, и я пока тоже надеюсь, хотя работать стало чрезвычайно сложно. Один я, это понимаешь?! – закричал вдруг. – Вспомни, что ты хранил там? Ну что, надо объяснять – где? Там, где все сгорело синим пламенем. Подчистую все выгребли. Так что ты там держал? Не ври! Это очень важно! Что-о?! Идиот… Ну зачем тебе было это нужно? Так все и увез бы с собой! Боже, какой идиот!.. Оправдания твои меня теперь уже не интересуют, но, пожалуй, радует только одно обстоятельство – что хоть в средствах ты сейчас не нуждаешься. Ты смотри только, чтоб не всплыло раньше, чем ты покинешь батоно Мирона… Он что, слушает? Пусть, это и ему на пользу. А покинешь ты его обязательно, это мой тебе приказ. Господи, какой болван! Да потому, что ты со дня на день будешь объявлен в федеральный розыск! Если уже не… Послушай меня! Я уверен, что сейчас не та ситуация, чтобы Белый Лис, как вы его там называете, быстро откликнулся на зов своих бывших коллег здесь, у нас. Но… исключать ничего нельзя! Кто ты для них? Вот то-то… Перестань, сын! Какие еще, к черту, чеченцы? Ты с ума сошел! Да он и их выдаст как миленьких! Потому что ему, во-первых, своя задница дороже! Дороже всего! А во-вторых, чеченцы – это уж не его политика. Мне отсюда виднее. Ладно, не буду больше терзать тебя. Начинай делать визу. В Англию, куда же еще! Ты хочешь, чтоб тебя, как того Козленка, с эскортом проводили? И в наручниках? Ну пусть – в браслетах, хрен редьки не слаще. Форсируй… У вас там тепло, поди? Ох… А тут лютые морозы и снег, будь он проклят. Верно, жить надо там, где тепло… Прощай, сынок… Да ну их всех к едрене фене! Потому что племянничек мой изо всех сил рвется на волю – вот почему. Что ты мне все дурацкие вопросы задаешь? У меня складывается ощущение, что твои старые, как ты говоришь, друзья, никакого ума тебе не прибавили… Так ведь тебя же нет, вот и жду… прокол за проколом. Давно такого не было. Все, пока. До встречи. Я тоже, вероятно, на какое-то время появлюсь. Хрен с ними, с туманами, здоровье, как говорится, дороже!..

– А ведь тут много есть такого, о чем требуется подумать! – сказал Филя вслух. – Причем немедленно! Где же Самоха?..

Он решил срочно передать ему пленку с записью телефонного разговора Носова с сыном, а сам остаться до утра в сторожах: мало ли какая еще идея придет в голову «старому мерзавцу»!..

Распечатка этого текста уже на следующее утро легла на стол заместителя генерального прокурора Константина Дмитриевича Меркулова. С некоторыми дополнительными документами, собранными сыщиками «Глории», а также сотрудниками МУРа под храбрым руководством Вячеслава Ивановича.

Впрочем, сам Вячеслав Иванович сидел напротив Кости и готов был по мере надобности давать личные комментарии.

Но Меркулов ни о чем спрашивать не стал, а, прочитав, попросил секретаршу Клавдию Сергеевну срочно разыскать и вызвать к нему Калинцева и Турецкого. И пока начальник Управления по надзору за уголовно-судебными делами докладывал ему о результатах изучения дела Андрея Репина, не очень понимая, почему вдруг возникла такая спешка – ведь до срока, отпущенного самим же Меркуловым, было вполне достаточно времени, Костя дал Турецкому прочитать расшифровку телефонного разговора.

– Я чувствую твой вопрос, Вадим Иванович, – сказал он между тем Калинцеву, – с чего вдруг такая спешка? Отвечаю. В связи со вновь открывшимися обстоятельствами мы можем упустить тех, кому, по всей вероятности, и будет выдвинуто обвинение. Вот почему я просил бы тебя ускорить свой процесс ознакомления и составить протест на имя председателя Верховного суда. Ты же знаешь, улита едет, а их президиуму тоже понадобится свой срок для рассмотрения и изучения. Так вот, тут наш друг Вячеслав Иванович накрыл один арсенал с оружием. Но пока мы все вместе будем телиться, я не исключаю, что будет приведен в действие какой-нибудь второй, третий, дьявол их забери. А вот ты, Александр Борисович, как, возможно, уже догадался, срочно сам включайся в дело и пиши постановление о принятии к своему производству. Я немедленно подпишу – и с Богом!

– А с этим что? – Турецкий показал распечатку.

– С этим тоже, боюсь, будет порядочная волокита. Ну, Белый Лис – это мы все знаем кто. Значит, возможный наш подозреваемый, скорее всего, находится в Грузии. На это же указывает и упоминание о чеченцах. Ты заметил, там прозвучала фраза о старых друзьях? Проверь, где конкретно служил Григорий Носов, вот и найдешь примерные адреса. В том смысле, где его надо искать. Но действовать нам придется…

– Исключительно по дипломатическим каналам? – улыбнулся Турецкий.

– Ты, как всегда, догадлив, друг мой. Но уж этой проблемой, видимо, придется заняться мне самому. Какие вопросы?

– В принципе… – пожал плечами Грязнов. – А где сейчас туманы?

– А туманы – и сейчас, и всегда – окутывают, Славка, так называемый туманный Альбион. То есть Англию, также упомянутую в разговоре. Туда, надо понимать, папаша с сынком и собираются намылиться. И оттуда их нам не выдадут – прецеденты тебе известны.

– А перекрыть? – спросил Грязнов.

– Этим и займемся, – хмыкнул Меркулов. – Итак, я иду, все свободны.

– Юра просил, – сказал Грязнов, поднимаясь, – чтобы поскорее вызвать, в смысле, – перевести этого Репина из Вологды в Москву.

– Вот, – показал пальцем на Турецкого Меркулов, – от него зависит. Наседай на друга. А Гордеев теперь имеет все основания продолжать участвовать в деле в стадии предварительного следствия, как защитник вашего Репина. Я почти уверен, что президиум Верховного суда отменит его приговор и все последующие судебные определения и постановления и передаст дело на новое расследование со стадии предварительного следствия. Но не будем опережать события.

Глава пятнадцатая ВСЕМУ НАСТУПАЕТ КОНЕЦ

Дальнейшие события, как отметил для себя Юрий Петрович Гордеев, развивались в том направлении, о котором сказал Меркулов. Да, в общем, было бы и глупо сомневаться в компетентности заместителя генерального прокурора, реально представлявшего себе последующие действия высшей судебной инстанции.

Обрадованный телефонным звонком Александра Борисовича Турецкого, сообщившего ему о том, что дело он таки взвалил на свои плечи, Юрий, естественно, захотел обрадовать своего подопечного. Тем более что и время было еще непозднее. Хотя обрадовать человека никогда не поздно. Вот с этой мыслью он отыскал среди своих записей телефонный номер полковника Предыбайло и позвонил ему, полагая, что начальник, или, как его звали в колонии, хозяин, уже пришел домой.

– Борису Серафимычу пламенный привет из столицы от адвоката Гордеева! – бодро возвестил Юрий, едва услыхал в трубке хрипловатое «алё?».

– А-а! – обрадовался полковник. – Про вовка промовка, а он тут как тут! А я уж собирался вас, Юрий Петрович, побеспокоить малость. С утречка завтра хотел, но вы сами догадалися…

– Что, есть хорошая новость?

– Да новость – она есть, а вот насколько хорошая?.. Чепэ у нас, Юрий Петрович, однако. И с вашим хлопцем приключилась…

– Что?! Беда какая? – У Юрия зажившее было темечко заломило с новой силой.

– Да не то шоб очень, но…

– Так говорите, говорите! Не стесняйтесь! Я вам с мобильного телефона звоню, надеюсь, что посторонних ушей нету! Алло! Борис Серафимович? Куда вы пропали?

– Та не пропал я…

И полковник начал рассказывать, перебивая себя самого какими-то посторонними подробностями, и говорил так, будто и не по телефону вовсе, а просто сидел со знакомым за столом и травил себе потихоньку. Юрий сперва на эти паузы не обращал внимания, а потом всерьез забеспокоился – так ведь никаких же денег не хватит!

Суть же длинного рассказа полковника сводилась к следующему.

В охране его колонии служат в основном контрактники, хлопцы, по его же убеждению – справные. Ну и бог с ними. Они же выводят осужденных на работы в тайгу. На лесоповал. Охраняют, чтоб не разбежались, хотя в зимнюю пору особо не разбежишься, сумасшедших мало. Это вот ближе к весне, к «зеленому прокурору», как когда-то говорили зеки, там у них в душе что-то пробуждается такое, что невольно провоцирует и неповиновение, и даже побеги.

Но это все предыстория. Главное же заключалось несколько в ином. После отъезда Гордеева из колонии Предыбайло продержал Репина в помещении ШИЗО где-то с недельку, естественно, без строгого режима, а потом ему показалось, что хватит. Поползновений со стороны, что б грозило осужденному, не было. Во всяком случае, никто не докладывал. Чего же зря помещение занимать, в котором всегда найдется кого подержать – для укрепления общей дисциплины. Ну и вернулся Репин обратно в барак.

Потом его пару раз вызывал к себе полковник – для телефонных переговоров с Москвой, нарушение, конечно, но ведь все ж мы люди! Да и парень не так виноват, если верить адвокату. А Предыбайло почему-то проникся к Юрию Петровичу. Словом, все текло без эксцессов. До недавнего времени.

Теперь другая сторона вопроса… В Шлёпине-то, почитай, половина насельников – бывшие осужденные, многих из которых отлично знал и сам полковник, бывшие его же подопечные, ставшие на правильный путь исправления. И в этом тоже есть определенная гордость начальника ИТУ. Короче, встретил как-то раз, идя на службу, одного из бывших «своих» Борис Серафимович, и, пока топали по скользкой дороге, тот ему и сказал. Вот, мол, Серафимыч, объявился среди местных один пришлый. Тихо сидит, никуда не выходит, даже и не видел его никто. А тут сосед заглянул вечерком, надо, говорит, побазлать за одного кореша. Ну отчего ж с соседом-то не посидеть? Это можно. Ну посидели, взяли там по маленькой под строганинку, тот и предлагает: ты, мол, с Серафимычем вроде как запросто – здороваетесь там, то, другое, намекни ему, что есть у него в бараках один корешок, который очень не нравится кое-кому в Москве. И этот самый «кое-кто» готов заплатить круглую сумму, чтоб на лесоповале нечаянно беда с тем корешком случилась.

Все честно рассказал этот парень, Митяй его зовут вообще-то, полковнику, а потом добавил, что, мол, если уговор не состоится, то он, то есть Митяй, ничего такого хозяину не говорил.

Нет, недаром провел всю свою сложную трудовую жизнь Предыбайло и сам в местах не столь отдаленных, правда, по другую сторону колючки, но это вовсе не значило, что ему, по его сторону, светило курортное солнышко Южного Крыма. Или того же Житомира, откуда до сих пор не вернулись еще от родни жена с дочкой. У него эти разговорчики насчет того, что вот я тебе сказал, но на самом-то деле ничего не говорил, не проходили. И поэтому он предложил Митяю пройти с ним в служебный кабинет и там разговор закончить. Тот стал было отказываться, но полковник только внешне был толст и рыхл, а хватку имел дай боже. Вот и не сумел отвертеться Митяй, пришлось ему во всем сознаться – и что за сосед, и где живет, и кто там у него прячется, когда в Шлёпине появился и все остальное. И так получалось, что неизвестный, которого однажды видел-таки Митяй, был человеком еще молодым и крепким внешне, а разбитая голова адвоката – всенепременно дело именно его рук.

Больше сказал Митяй; слыхал он от того же своего соседа, что приезжий очень расстроен был, узнав, что московский адвокат каким-то необъяснимым чудом оказался жив. Ведь проверял тот приезжий – ни глаз не показал, ни дыхание, которого уж просто не было. Уверен ведь был, а когда начались разговоры да вроде искать стали, кто бы мог такое сотворить с приезжим, который у самого хозяина в доме остановился, а значит, и честь ему была оказана немалая, так вот тогда уж пришлось по-настоящему затаиться. А позже, как уехал адвокат, выполз на свет божий. Дело-то оказалось не сделано: тут так – либо один, либо другой. Такая команда ему была. Лучше, конечно, обоих, но – как карта ляжет.

И Предыбайло принял решение. Митяю кулак свой показал и велел молчать как рыба об лед! А соседу сказать только одно: думает хозяин. И еще слова своего не сказал.

Сам же продумал и принял для себя важное решение. В основе его было полное понимание того обстоятельства, что жизнь в поселке практически всегда у всех на виду. За редким исключением. Пошли он, скажем, солдат взять того бандита, вмиг об этом все узнают, а как узнают, то сразу пострадают и правые, и виноватые. Порядок нарушится, при котором никто никого не закладывает, однако и общую дисциплину чувствуют. Нарушать же твердый порядок последнее дело.

Значит, нужно выманить бандита из его логова, заставить самого прийти и взять с поличным. Либо – убрать, если он не захочет сдаться.

Затем Предыбайло вызвал к себе двоих верных своих ребят и поручил лично им присматривать за Репиным, которого решил завтра же выпустить на работу за пределы колонии. Пусть походит вроде наживки день-другой, а там и видно будет.

Как оказалось, решение было принято верное. Уже в конце первого рабочего дня охрана заметила человека, который ошивался неподалеку от колонны, возвращающейся с лесоповала, а на следующий день он же, этот неизвестный, даже сделал попытку нечаянно затесаться среди рубщиков. Но зоркий глаз охранника вмиг вычислил его, а когда на окрик: «Стой! Кто таков?» – тот кинулся петлять по лесу, вохра вскинул автомат и пустил вдогонку всего только одну пулю. И надо же – достал.

Но самое интересное началось дальше. Когда по тревоге согнали работающих и выставили дополнительное охранение, когда примчался на ЧП сам начальник, из кармана убитого достали пистолет ТТ, а также паспорт на имя Воронцова Леонида Макаровича и другой паспорт, но принадлежащий Юрию Петровичу Гордееву. Вот, собственно, и замкнулась цепочка событий.

А теперь в Шлёпине ждут комиссию из Москвы, которая, как сказано, намерена провести расследование правомерности произведенных охранником действий.

Предыбайло с трудом закончил свой длинный рассказ и теперь, по всему видно, ожидал от Юрия ответной реакции.

И она не замедлила быть. Ну о благодарности уже и речи не шло, и так все понятно, слов таких не было у Юрия Петровича, чтобы высказать полковнику свою признательность. Но он добавил также, что, по некоторым сведениям – надо будет проверить, и он, Гордеев, тут же сообщит о том полковнику, – этот самый Воронцов, кажется, находится в федеральном розыске за совершение ряда тяжких преступлений. И данное известие несомненно облегчит положение того самоотверженного охранника, если у него возникнут какие-либо служебные неприятности.

Ну а напоследок уже Юрий попросил передать своему подзащитному, что обстоятельства наконец склонились в его сторону. И в самое ближайшее время он попытается – для облегчения проведения следственных действий – перевести его в Москву. Пусть и в Бутырки, но все ближе.

События для Ильи Андреевича стали вдруг разворачиваться с пугающей быстротой.

Осведомитель, работавший в Министерстве внутренних дел, к помощи которого он прибегал постоянно, когда требовалось получить закрытую информацию, в очередной раз «обрадовал». Сообщил, что в Вологодской области был убит разыскиваемый преступник-рецидивист Воронцов. Илья Андреевич едва не задохнулся, но тут же сделал вид, что этот факт его совершенно не интересует. А вот вторая информация просто должна была «тронуть» Носова.

Удалось идентифицировать трупы, найденные в сгоревшей машине марки «рейнджровер», принадлежавшей гражданину Котлову. Помимо самого владельца автомобиля в салоне находились Волгаров и Демин – оба последние, так же как и ранее судимый Котлов, по оперативным данным принадлежали к бабушкинской организованной преступной группировке и входили в состав так называемой ударной группы. То есть убирали неугодных паханам.

Говоря это, собеседник Носова как-то странно пытливо посматривал на него, платившего этому «сухофрукту» большие, между прочим, деньги. За информированность и умение держать язык за зубами. Так что же с ним случилось? Или истинного своего хозяина перестал чувствовать?

А вся причина в том, продолжал осведомитель, что известное дело, которое, согласно статье триста семьдесят восьмой, пункту второму Уголовно-процессуального кодекса, Верховный суд постановил передать в Генеральную прокуратуру на новое расследование, поручено самим замгенпрокурора «важняку» Турецкому. А тот тянуть не любит. Что, вероятно, очень скоро почувствуют на себе истинные виновники убийства бывшей жены обувного магната. То ли скрытую иронию почувствовал Носов, то ли серьезное предупреждение, но показалось, что земля качнулась в самом деле под его ногами.

А еще он понял совершенно теперь отчетливо, что тянуть больше нельзя, надо делать решительный шаг. Какой? Да тут сам ход событий подсказывает. Подмывало, конечно, перед уходом громко хлопнуть дверью. Но – вот теперь он уже точно чуял: смертельно опасно. Так что же, прощать? А черт с ними со всеми, пусть живут…

Но если у него еще оставалась все-таки какая-то надежда на время, в том смысле, что, может, незачем рвать себе пупок, уйти-то никогда не поздно, то следующая информация повергла его уже просто в шок.

После Гришкиного побега, когда еще никто не был уверен, что удастся убедить Андрея взять вину на себя, когда Илья Андреевич изо всех сил пытался уломать парня не портить жизнь брату, когда обещал златые горы и молочные реки с кисельными берегами в придачу, Гришка, находясь рядом со своими бывшими сослуживцами, связался с «чехами», как они называли чеченцев. Поставки оружия – дело безусловно выгодное, но требующее соблюдения неимоверной конспирации. А он понадеялся на одного, другого – и вот влип. Слава богу, вспыхнувший скандал удалось не погасить, нет, пригасить пока, и то хорошо, но теперь следовало и самому быть тише воды ниже травы. А это не в характере Григория. Словом, перекрыл он себе сам пути возвращения на родину.

ЧОП «Станица», которое на протяжении нескольких лет возглавлял Григорий, было не просто охранным предприятием, как явствовало из аббревиатуры, а настоящей «крышей» для многопрофильного концерна «Феникс», созданного трудами и стараниями исключительно Ильи Андреевича. Ну а после ухода Гриши кого он мог бы туда назначить? Кому верить как самому себе? Да не было такого человека. Вот разве что Андрей – племянник. Но с ним ничего не получилось. Поначалу казалось, что все складывается более-менее удачно, Андрей все взял на себя, Носов искренне верил, что выполнит свои обещания, которые все откладывались за другими, более срочными делами. И вот однажды наступил момент, когда он понял: из возможного помощника Андрей превратился, его же собственными усилиями, во врага. В главного свидетеля, который в конечном счете сможет выдвинуть против родного дяди убийственные обвинения. И он это сделает обязательно!

А когда понял, возникла защитная реакция. Надо было сохранять созданное, даже ценой смерти племянника. Но и тут случилось непредвиденное: словно сама судьба посмеялась над Ильей Андреевичем – что бы он ни предпринял, всюду провалы.

От них, понятно, уже не уйдешь, но и время не бесконечно. Однажды все кончается, даже время…

Так вот, буквально из ниоткуда возникла теперь проблема со «Станицей». Он что, вездесущий, этот проклятый Турецкий?!

Явился в сопровождении доброго десятка крепышей с Петровки, наложил арест на деятельность охранного предприятия, забрал у исполняющего обязанности руководителя подписку о невыезде, мотивируя свои действия показаниями, полученными от задержанных сотрудников – «станичников», находящихся под следствием. А те, по его словам, уже сознались в том, что выполняли исключительно поручения собственного руководства. Это когда они хранили незарегистрированное оружие, когда готовили убийства и так далее. Чтоб Захар и Паша сознались?! Чтоб эти отморозки посмели заложить того, кто их кормит и поит?! Да ни в жисть такого не может случиться, все врет «важняк». Однако и против силы не попрешь. Закрыли «Станицу» и опечатали парадное. Нету больше офиса на Селезневке. Как нет тайной квартиры на Тихвинской, нет ее уже и на Новослободской, где наверняка без всякой санкции судьи побывали менты. Но хоть там было у Гришки чисто…

Что же осталось? Квартира в Весковском? А надолго ли?

И на Житной лишь плечами пожимают: мол, это не мы, это Генеральная прокуратура. Ага, ты им – валюту в конверте, а они тебе – фигу. В чистом виде. И безо всякого конверта…

Все в какой-то провал уходит…

Илья Андреевич, сам того не желая, бесконечно размышлял: что конкретно ему захочет предъявить этот Турецкий? Ведь подбирается!

И всякий раз останавливался, словно перед непроходимой, непробиваемой стеной, перед вопросом: а в действительности – был ли просто убит Ворон? Или он успел перед смертью что-то спеть? Воронцов был единственным связующим звеном между бабушкинской братвой и ее незримым, так сказать, паханом, Барином – Ильей Носовым. Это было очень ловко придумано им в свое время – тогда, когда только начинал свое триумфальное восхождение бессмертный, как казалось, «Феникс».

«Станица» крышевала бабушкинских, те делали свое дело, обеспечивая порядок среди партнеров «Феникса». И все шло своим чередом. И чтобы теперь раскопать прежние, давно забытые дела, еще при советской власти списанные в архив, это ж надо добраться до ребяток. А покойники, известно, молчат. Но всех в покойники не списать. Никак не принимала такой постановки вопроса душа Ильи Андреевича…

Звонить «родственницам» Носов больше не решался. Приказал просто проверить – что там и как. Доложили, что этих сучек плотно опекают менты. Лучше не соваться.

А старый козел, из-за которого и разгорелся весь сыр-бор, по телевизору вон выступает, перспективы рисует, мать его… Что все твои «перспективы» без моей, Ильи Носова, хватки и знания дела?! Ничто! Тьфу, пустое место…

Ложась в холодную и ставшую какой-то очень неуютной постель, он в первый раз отчетливо решил для себя, что прямо с завтрашнего утра надо будет смотаться в английское посольство. Пора перестать нервничать и начать думать о будущем.

Гордеев трудился над составлением ходатайства старшему следователю Управления по расследованию особо важных дел господину государственному советнику юстиции третьего класса Александру Борисовичу Турецкому.

И это не было тем, чего хотелось больше всего. Ну к примеру: «Сан Борисыч, добрая душа, давай, что ли, кончать с этой несправедливостью, а? Пора ведь уже выпустить Андрюху Репина из тюряги! Есть же у нас совесть! Сколько можно томить парня?»

Это, так сказать, внутренний монолог. А всерьез – следовало составить процессуальный документ, в котором достаточно подробно и мотивированно изложить доказательства невиновности подзащитного Андрея Петровича Репина, который за свой обман – ну в том смысле, что поддался уговорам и принял на себя вину другого человека, чем, естественно, нарушил закон, – уже достаточно наказан.

Андрей находился теперь в Бутырках. И даже удалось, правда мимоходом, устроить ему очное свидание с Лидией.

Юрий ожидал чего угодно, но того, чтоб оба фигуранта, – вот уж действительно и в башку не пришло бы! – разрыдались как дети прямо на лестнице?.. Да!.. А ведь парень не из слабых. И потом, почти два года колонии. Мог бы и ожесточиться. А он сопли развел…

И вот сейчас, глядя за окно, где погода, кажется, стала отдаленно напоминать нечто весеннее, Юрий вспомнил, как совсем вроде и недавно сидел так же, глядел в окно и видел сверкающие пики Большого Кавказа, твердый наст, пронзительную небесную синь и уже представлял себе, как окунется в это обжигающее душу пространство. И даже о подходящих спутницах подумывал…

Все это, конечно, очень хорошо, но только одного ходатайства адвоката совсем недостаточно. Прочитает Сан Борисыч, почешет кончик носа, потом примет официальный вид и заявит, что… возможно теперь… скорее всего… на основании данного ходатайства, а также – собранных дополнительных следственных материалов он, следователь Турецкий – Александр Борисович будет говорить о себе просто, без пафоса, – выносит мотивированное постановление о прекращении уголовного дела в отношении гражданина Репина за отсутствием в деянии его, стало быть Андрея Петровича Репина, состава преступления. А? Песня! Подтвержденная статьей пятой, пункт два УПК Российской Федерации… Но эту песню еще надо спеть! Профессионально грамотно…

А Самохин, между прочим, который осуществлял охрану Лидии Валентиновны, заметил вчера во дворе на Староконюшенном любопытного типа явно уголовной внешности, который, сидя в серой «девятке» – любимой машине братвы, чего-то настырно разглядывал в районе верхних этажей, где находилась квартира Поспеловских. А когда Самоха, приняв грозный вид и резко сунув руку за борт куртки, где обычно носят оружие, направился к любопытствующему, тот быстренько дал по газам и с колесным визгом смылся из переулка. А сегодня с утра тот же тип ошивался возле работы Лидии на Брестской улице, когда Николай привез ее прямо к подъезду. А снова заметив решительность Самохи, наблюдатель врезал по газам.

Николай отметил, что номера-то на машине словно нарочно заляпаны грязью.

О чем это все говорило? Только об одном: дело движется к финалу, которого кто-то очень не хочет. И может спровоцировать нечто непредвиденное.

Самохин спрашивал у Дениса: «Догнать? Врезать?» Денис пожимал плечами. Такая неопределенная позиция сотрудникам «Глории» не нравилась, но и возражать было нечем.

Отношение в камере, говорил Андрей, к нему вполне нормальное. Были равнодушные, были и сочувствующие – все как везде. Но Турецкий, будучи в следственном корпусе, попросил местное начальство иметь в виду возможные эксцессы, коих и без Репина у них хватало. Однако факт оставался фактом: снова начались наезды. Не на Юлию – там все было спокойно, а именно на Лидию. Словно кто-то мстил. Кто? Да это и ежу понятно…

Он, конечно, должен был однажды настать – этот день. И небо стало по-весеннему голубым, а снег оказался серым, мокрым и тяжелым.

Подвозя Лидию, которая, несмотря ни на какие уговоры, захватила с собой маленького Васю, в пушистом коричневом комбинезоне похожего на дурашливого медвежонка, к зданию изолятора, Гордеев увидел уже дежуривших там Денисовых ребят. Самохин с Филей были внутри помещения, откуда должен был появиться «с вещами» Андрей, а Сева с Демидычем месили снег снаружи, возле ступеней. Отсюда просматривались и арка между домами, и часть Новослободской улицы, и машины, припаркованные во дворе.

А ведь эта подготовка напоминает нечто возвышенно-кинематографическое, подумал Гордеев, приглядываясь к окружающему. Что-то похожее на обмен шпионами в «Мертвом сезоне». Хотя чего общего?..

Все было уже продумано. В ближайшие дни Андрей и все семейство Поспеловских будут находиться под неусыпной охраной «Глории», а как только Репин получит свой документ, о чем пообещал позаботиться Вячеслав Иванович Грязнов, Лидия вместе с ним и ребенком тайно отбывает… в Домбай. На месяц, не меньше.

Причин тому было много, и все важные. Во-первых, это далеко, и никому в голову не придет искать человека практически на курорте. Во-вторых, у Турецкого, как всегда, нашелся какой-то приятель, который там, на лыжном курорте, чем-то командует и уже проникся ответственностью, пообещав, что все у него будет в лучшем виде. Надо ж было завершать дело Носовых, и какие-нибудь нелепые случайности со здоровьем главного свидетеля могли бы этому помешать. И, наконец, третье. Ну ведь кто-то же в конечном счете должен ощутить воздух возрожденного Домбая?! Вот и пусть. Как там говорится? Пусть выиграет сильнейший? Не совсем точно. Сильнейшие должны быть тут. Чтобы, как это ни наивно звучит, выиграл более слабый…

Наверное, такова железная логика действительно сильных.

Он впервые за длительное время почувствовал наконец облегчение. Только что был у консула, имел с ним доброжелательную и довольно продолжительную, полную взаимных интересов беседу. И расстались как истые джентльмены, уверенные, что заключили удачную сделку.

Господин Носов собирался выехать на непродолжительное время в Лондон, чтобы со своими партнерами по бизнесу открыть на островах филиал хорошо известного в России и абсолютно не нуждающегося в дополнительных рекомендациях концерна «Феникс». Господин консул слышал о нем. Путь к подлинной глобализации лежит исключительно через личные контакты, причем на высших уровнях отраслей. Это понимали оба собеседника. Кстати, родственникам консула были вовсе не чужды интересы строительного бизнеса вообще и в России – в частности. Носов знал, оказывается, об этом. Чем в свою очередь господин консул был приятно удивлен. Новое знакомство сулило большие перспективы. Для закрепления договоренностей недоставало лишь некоторых формальностей, которые, впрочем, собеседники собирались решить уже не позднее завтрашнего дня.

Настроение у Ильи Андреевича после уверенной и спокойной беседы было поистине радужным. Все-таки молодцы эти британцы! Умеют и понять, и себя правильно подать…

Выйдя из подъезда на Софийскую набережную, Носов взглянул на свой темно-синий представительский «мерседес», легонько кивнул Витьку, который сразу выпрямился, едва заметил хозяина, и, постукивая шикарной тростью, перешел через проезжую часть к парапету набережной.

Над Кремлем было прозрачное синее небо. Скоро весна. А там… там наверняка время туманов и дождей. Ну и пусть… Как это слышал когда-то? Кажется, от этого Витька и слыхал – анекдот, конечно, грубоватый, зато справедливый. Для того, кто понимает… Илюша Муромец, стало быть, хочет из пещеры Змея Горыныча достать. А тот не хочет выходить на честный бой. Злится Илюша и орет: «Ах ты, пидор поганый, выходи, трус, твою мать!» А Змей полеживает себе в пещере персональной и сам себе говорит: «И пусть трус, и пидор поганый – тоже, зато живой!» Вот она правда-то…

Кто-то вскрикнул сзади. Носов нехотя обернулся и онемел. Двое мужичков в пятнистой форме укладывали носом на капот темно-синего «мерса» его богатыря Витька! А тот лишь извивался в их-то ручонках!

– Илья Андреевич Носов? – учтиво осведомился высокий и светловолосый мужчина в легкой куртке и почему-то без головного убора.

– Да?.. – растерянно произнес Носов.

– Турецкий. Следователь Генеральной прокуратуры. Прошу вас пройти вон в ту машинку, – он указал на «Волгу» с синей мигалкой на крыше.

– По… почему? По какому праву? – Носов стал багроветь от возмущения.

– Мы сейчас проедем в Генеральную прокуратуру, где вам придется ответить мне на ряд интересующих следствие вопросов. А потом мы решим, что будет дальше. Пожалуйста, не оказывайте сопротивления, потому что иначе я прикажу надеть вам… наручники. Или браслеты. Как вы говорите, хрен редьки не слаще? Прошу, пройдемте.

В это время со стороны Болотной площади вылетел бело-синий «форд» и остановился почти рядом. Из него, кряхтя, выбрался милицейский генерал, и Носов узнал Грязнова.

– Я опоздал? – сморщился Грязнов.

– В самый раз, Вячеслав. Можем поехать и на твоем транспорте. С почетным эскортом, так сказать. Не возражаешь? Тогда прошу вас, Илья Андреевич, давайте уж прокатимся с шиком. Не каждый день сам Грязнов предоставляет свою машину! Шик! Кто оценит? – И махнул рукой своим: – В Генеральную!

В салоне он уселся рядом с Носовым, но на него не смотрел, а разговаривал с Грязновым – о своих каких-то проблемах. Носов, потрясенный происшедшим, не прислушивался. Но вдруг слух его как бы задело слово «Грузия».

– Так я не понял, – говорил Грязнов, – Костя предлагает нам полететь вместе, что ли? Ну ты – понятно. А я в качестве чего?

– Кого – Слава! – засмеялся Турецкий. – А для твоей уничижительной интонации у нас будет вон его отпрыск! – Он небрежно кивнул в сторону Ильи Андреевича. – Значит, скоро ожидайте, Барин, да? – так вас холуи бабушкинские кличут? Днями привезем мы вам с Вячеславом Ивановичем вашего сынка Гришу! Разрешили экстрадицию.

– Вам еще надо доказать… – не нашел ничего лучшего Носов.

– Мы постараемся, – пообещал Турецкий.

– Хм… Знаю я эти ваши штучки… Вы будете себе стараться, как говорил старый еврей в Одессе, я буду пока сидеть… А я, между прочим, поставил себе задачу сохранить здоровье до девяноста!

– Не гарантирую. – Турецкий покачал головой. – Но задачу мою, если на то пошло, мы таки выполним. Как успешно выполнил и свою адвокат Гордеев, добившись освобождения нашего главного свидетеля, несмотря ни на какие ваши интриги. А уже тот в свою очередь пообещал лично мне больше не щадить вас, Илья Андреевич…

Носов неопределенно развел руками, словно подчиняясь судьбе.

– И он, и все остальные, некогда близкие вам, на чье покорное молчание вы всегда рассчитывали. Страх ведь в конце концов проходит – и наступает момент истины. Могу только повторить: все приходит к своему завершению…

– Невелико утешение… – буркнул себе под нос Илья Андреевич. Но вдруг глаза его вспыхнули: – А что, значит, адвокат Гордеев уже свободен?

– Вы что?! – изумленно и в упор уставился на него обернувшийся Грязнов. – Всерьез?!

– А в нашей с вами стране, генерал, законы писаны для всех одинаково! – возразил уже окрепшим голосом Носов. – И уж во всяком случае гонорар себе Юрий Петрович может назвать… любой. Так и передайте.

Грязнов с Турецким переглянулись и… захохотали. Взахлеб. До истерики…

– А-аб-сурд!.. – наконец с трудом смог выдавить из себя Турецкий.

– А что вся наша жизнь… – с сожалением посмотрел на него Носов и мягко закончил: – Многоуважаемый Александр Борисович… Так вы возьмите на себя труд сообщить моему адвокату, что я отвечу на все ваши вопросы. В его присутствии.

Content

Фридрих Евсеевич Незнанский
Главный свидетель

Глава первая ПРЕРВАННЫЙ КАЙФ

Глава вторая ПАПА, ЮЛЯ И КОМПАНИЯ

Глава третья КОМАНДНЫЕ ИГРЫ

Глава четвертая «ГЛОРИЯ» НАЧИНАЕТ ИГРУ

Глава пятая ОБОСТРЕНИЯ

Глава шестая В ГЛУХОМ УГЛУ

Глава седьмая НОВЫЕ ПРОБЛЕМЫ

Глава восьмая ОШИБКА АДВОКАТА

Глава девятая КОЕ-ЧТО О ПРЕДВАРИТЕЛЬНЫХ УСЛОВИЯХ

Глава десятая СЛЕДОВАТЕЛИ ТОЖЕ ОШИБАЮТСЯ

Глава одиннадцатая НОВЫЙ СТИМУЛ

Глава двенадцатая ОТКРЫТИЯ

Глава тринадцатая ПРОКОЛЫ

Глава четырнадцатая В ЗАГОНЕ

Глава пятнадцатая ВСЕМУ НАСТУПАЕТ КОНЕЦ