Фридрих Евсеевич Незнанский

Черные банкиры

Ноябрьский вечер был холодным и сырым. Окна жилого дома тепло светились в пустоте темного двора. Двое мужчин в черных масках и камуфляже сидели в салоне иномарки и ждали сигнала.

– Внимание! Объект направляется к дому. Приступайте! – прозвучала команда в трубке сотового телефона.

Мужчины вышли из машины, направились к тускло освещенному подъезду, поднялись на второй этаж, открыли дверь отмычкой и проникли в квартиру.

В прихожей было темно и тихо. Они отворили дверь в комнату. Через тюлевую занавеску сюда пробивался свет уличного фонаря, слышалось мерное тиканье будильника. Глаза различили мебель: большой книжный шкаф, два кресла, журнальный столик, в углу, возле окна, – телевизор.

Мужчины вернулись в прихожую.

– Хорошо стоим, – сказал один из них юношески-задорным голосом.

– Не до шуток, соберись, – проворчал другой зрелым баритоном.

Наконец на лестнице послышались шаги. Один из мужчин посмотрел в глазок и настороженно прошептал:

– Идет. Готовься!

– Понял.

Они замерли, прижавшись к стене. Щелкнул замок, отворилась дверь. Сначала в проем просунулась рука с авоськой, в которой были пакеты с молоком, потом в прихожую шагнул хозяин. Вторая его рука по привычке потянулась к выключателю, и в это время на него навалились, сбили с ног. Дверь захлопнулась.

В одно мгновение хозяина скрутили, втащили в комнату. Он отчаянно сопротивлялся и выкрикивал:

– Что вам нужно? Подонки! Покажитесь! Включите свет!

Тяжело дыша от напряжения, незнакомцы бросили хозяина в кресло, заломив его руки за спину, и в упор выстрелили ему в висок.

Руки убитого положили на колени, предварительно сунув в правую пистолет Макарова – его собственное табельное оружие. Затем в прихожей включили свет, подняли авоську с пакетами молока и отнесли на кухню. Ничего не тронув в квартире, они вышли, закрыв за собой дверь.

Пока жена готовила ужин, Нинка забралась к отцу на колени и рассматривала с ним картинки в книжке, водила пальчиком по странице, складывая слоги в слова:

– Ру-са-ло-чка…

– Хорошо, молодец! Какая ты у меня грамотная! – похвалил девочку отец.

– Папа, правда, она очень красивая? – спросила Нинка.

– Ты лучше.

– Посмотри, какое у нее платье!

– Я куплю тебе такое же.

– Когда?

– В выходной пойдем на рынок и выберем чудесное платье, ты будешь в нем, как принцесса.

В комнату заглянула жена, улыбнулась, сказала:

– Турецкий, марш к телефону, начальство на проводе.

– Слушаюсь, мой генерал, – ответил он и пошел в прихожую.

Взяв трубку, услышал глуховатый голос Меркулова:

– Саша, ты поужинал?

– Еще нет.

– Прости, но вынужден оторвать тебя от семьи. Убили следователя Геннадия Арбузова. С оперативной группой туда выехал Грязнов, я попросил его. Возьми это дело на себя. Арбузов был мозговым центром следственной бригады…

– Чем он занимался?

– Лопнувшим банком «Ресурс».

– Куда ехать?

Меркулов назвал адрес и пообещал прислать служебную машину. Турецкий постоял в раздумье, заглянул на кухню.

– Опять вызывают? – догадалась жена.

– Увы, надо ехать.

– Надеялась, хоть раз поужинаем вместе, – в ее голосе была обида.

– Не надо, Ира, – попросил Александр.

– У меня все готово, перехвати на дорожку.

Жена положила на тарелку картофель, исторгавший ароматный пар, и две котлеты. Александр принялся есть, но вскоре отодвинул еду. Настроение испортилось. А в голове теперь была только одна мысль – об убитом следователе.

Турецкий любил редкую семейную радость осенних вечеров, когда рядом щебетала дочь, хлопотала по дому жена. Если таковые случались. Но стоило ему настроиться на эту самую «тихую радость», как тут же раздавался телефонный звонок и надо было срочно мчаться к черту на кулички, где обнаружен очередной труп. И хоть считается, не дело «важняка» из Генпрокуратуры выезжать на каждый труп, но куда денешься, когда убитые персоны занимали до своей смерти ведущие посты в государстве.

Ирина волновалась, когда муж уходил вечерами, и лишь молча молилась, чтобы Бог хранил его и посылал удачу.

– Почему ты ничего не съел? – обиделась жена.

– Аппетита что-то нет. Поем, когда вернусь. Сейчас не могу.

– А чайку успеешь?

Но за окном послышался сигнал клаксона, приехала машина из прокуратуры.

– Ириша, я побежал, – сказал Турецкий, выходя в прихожую и на ходу напяливая длинный черный плащ.

В квартире погибшего следователя Геннадия Арбузова было многолюдно. Но разговаривали тихо. Изредка всхлипывала жена убитого, ее горе вырывалось наружу рыданиями еще и потому, что рядом были сотрудники мужа во главе со следователем Московской городской прокуратуры Олегом Величко, живые и здоровые, с сочувствием посматривавшие на согнутую бедой женщину. Старший следователь по особо важным делам при Генеральном прокуроре Российской Федерации Турецкий обменялся рукопожатием с начальником МУРа Грязновым, с Олегом, спросил:

– Что-нибудь накопали?

– Все обставлено как самоубийство. Арбузов сидел в кресле с табельным оружием. Убит выстрелом в висок, – полушепотом ответил Грязнов.

– А что говорят близкие и сотрудники?

– Вон, Олег и его парни утверждают, что Арбузов был весьма уравновешенным и жизнерадостным человеком. И, несмотря на относительную молодость, следователем уже достаточно опытным и въедливым.

– В какой морг его увезли?

– На Большую Пироговскую, к Градусу.

– Что жена говорит?

– Сам расспроси, мне трудно разговаривать с ней, – отмахнулся Грязнов.

Турецкий подошел к жене Арбузова, посмотрел в ее заплаканное лицо, почему-то вспомнил свою Ирину и тихо спросил:

– Скажите, пожалуйста, как вел ваш муж себя сегодня?

– Как всегда. Он никогда не говорил со мной о работе. Все шутил…

– Вы не знаете, ему никто не угрожал?

– Генка никогда и ни на что не жаловался. Все его устраивало. Уходит на работу – шутит, возвращается домой – улыбается. Не могу представить, что его уже нет, – женщина зарыдала, закрыв лицо руками.

– Вы его первой обнаружили? – выждав момент, спросил Турецкий.

В ответ она согласно кивнула.

– Ничего необычного не заметили? Как это было?

– После работы забрала из садика сына, вошла в квартиру и увидела… Сын не понял, бросился к нему… Генка сидел в кресле с пистолетом в руке. Я вызвала милицию и «скорую помощь»… Но он был уже мертв…

– Спасибо, простите, что вынужден задавать вопросы. Мы постараемся найти убийц, – сказал Турецкий, прошел на кухню, увидел мальчика лет четырех, сидевшего на табурете и с испугом и удивлением смотревшего на окружающих.

Грязнов поджидал Турецкого в прихожей, лицо у него было кислое.

– Соседи ничего не заметили? – спросил Турецкий.

– Нет.

– Ни выстрела, ни шума?

– Представь себе – никто и ничего.

– Меркулов говорит, что он вел дело о банке «Ресурс». Теперь, похоже, его взвалят на меня.

– Этот заколдованный банк тянет за собой жертву за жертвой. Крепкий орешек!

– Ну что ж, будем ждать заключения судебно-медицинской экспертизы, а потом и сами возьмемся за дело.

– Меня наглость преступников выводит из себя! Я готов из кожи вылезти, чтоб достать этих тварей!

– Ты имеешь в виду свое кожаное пальто? – мрачно пошутил Турецкий.

– Ах, пальто! – вдруг вспомнил Грязнов, снял с вешалки свою тяжелую, заляпанную понизу грязью хламиду, набросил на плечи. – Ты куда сейчас?

– Поеду домой. Я – на служебной. Могу и тебя подбросить, если хочешь. Олег тут и без нас справится.

Они вышли из квартиры, тихо прикрыв за собой дверь, и стали спускаться по лестнице, которая хранила тайну жизни и смерти старшего следователя по особо важным делам Московской городской прокуратуры Геннадия Арбузова.

С утра Турецкому доставили многотомное дело обанкротившегося банка «Ресурс». Оказалось, что Арбузов успел достаточно узнать, возможно, поэтому его и убрали.

Картина вырисовывалась довольно интересная. Банк «Ресурс» в период расцвета в 1995-1996 годах по количеству частных вкладов уступал разве что Сбербанку. В этот же период он широкомасштабно, во всех авторитетнейших средствах массовой информации извещал публику о своем участии в крупнейших государственных акциях, включая такие, как пуск нефтепровода через Чечню, и подтверждая тем самым доверие к себе и правительства, и вкладчиков. Однако заявления и заверения, видимо, так ими и остались, потому что после громкого, подобно атомному взрыву, краха «Ресурса», в который долго никто не хотел верить, его долг вкладчикам составил около полутора триллионов рублей. Арбузов и пытался найти эти деньги, чтобы вернуть людям. Но сделать это было чрезвычайно трудно, так как при попустительстве государства и после банкротства банк еще полтора года продолжал функционировать и раздавать кредиты подставным, а впоследствии также лопнувшим структурам. Этот последний период деятельности был полон криминальных тайн. Начать с того, что президент банка Вадим Акчурин был либо отравлен, либо сам не рассчитал с дозами наркотика. После него банк возглавила Алла Бережкова. Общение с ней и сделало Арбузова основным хранителем тайн лопнувшего банка. Вместе с ликвидационной комиссией ему удалось отыскать часть «законспирированной» недвижимости «Ресурса». В конце августа был проведен аукцион по продаже квартир в элитных домах, принадлежавших банку, которые располагались на Пречистенке и Большой Серпуховской улице. Вырученные миллиарды рублей должны были вернуться вкладчикам «Ресурса».

Именно Геннадий Арбузов вынес постановление о наложении ареста на недвижимость «Ресурса», и именно он отправил в следственный изолятор Аллу Бережкову, которая в последнее время стала ему наконец кое-что рассказывать…

В дверь постучали. Вошел Грязнов.

– Ну что, смотрю, уже взвалил воз? Изучаешь?

– Куда денешься! А ты, часом, Градусу не догадался позвонить?

– Никаких следов алкоголя и наркоты. Человек был в полном и здравом рассудке. Нет, это не самоубийство. Да и потом, я неплохо знал Арбузова, – заключил Грязнов.

– Значит, нам теперь остается выяснить самую малость: почему погибли старший следователь Арбузов и президент банка Акчурин? Как обнаружить скрытую недвижимость банка «Ресурс» в России и за рубежом, чтобы вернуть деньги вкладчикам? Куда девались кредиты, розданные банком в последние месяцы его существования?

Грязнов вздохнул:

– Тут тебе и за месяц не управиться. Эвон сколько томов.

– А что у нас, Слава, легко делается?

– Отчего же, случаются ведь и пустячные дела.

– Случаются… Но они ни тебе, ни мне не интересны! Да и кто их нам даст?

– Саня, я работы не боюсь, но когда гибнут хорошие парни, меня одолевает тоска. Погляди, может, у тебя чего в сейфе найдется? Что-то тошно мне…

– Это пагубное увлечение, Славка. По утрам пьют только забулдыги, – строго сказал Турецкий, но поднялся из-за стола.

В сейфе нашлись полбутылки коньяку и две рюмки из сувенирного набора. Рюмки были наполнены, и Грязнов произнес:

– Помянем Генку Арбузова, хорошего парня, земля ему пухом…

Они выпили, закусили твердой, словно фанера, шоколадкой.

– Что поделаешь, Слава, у каждого своя судьба. Один пройдет огонь, воду и медные трубы – жив и невредим. А другой натыкается на первую же слепую пулю и отдает Богу душу. Вот что обидно. Знаешь, о чем я подумал, изучая это дело? Образ разбойника с фиксой и ножом за голенищем, так же как и «общак» в виде большого мешка денег, окончательно отошли в прошлое. Преступники сегодня – это, как правило, респектабельные бизнесмены, имеющие банковские счета по всему миру и регулярно впрыскивающие «грязные» финансы в легальный оборот. Именно с ними нам и придется сразиться на этот раз.

За окном раздался стук капель о металлический подоконник. Был обычный тоскливый осенний день с затяжным, проливающимся из низкого неба дождем.

– Погода, конечно, шепчет, – ободренно сказал Грязнов. – Но ты вполне можешь рассчитывать на мою посильную помощь. Будет туго – ребятишками помогу. Сам подключусь. Понял меня?

– Низко кланяюсь и благодарю, господин полковник! – шутливо ответил Турецкий.

Зазвонил телефон. Меркулов уже интересовался планами расследования убийства Арбузова.

– Свидетелей никаких. Соседи ничего не видели и не слышали. Поэтому придется нам продолжать дело Арбузова, выявлять из материалов, кому он наступал на ноги. Вот так, со временем, возможно, что-то и выяснится, – сдержанно сказал Турецкий.

– Саша, ты намекаешь, что это дело может стать очередным «висяком»?

– Арбузов мертв, а его убийцы живы, значит, будем их искать.

– Ну а конкретно, что собираешься предпринять? С чего начать?

– Хочу побеседовать с госпожой Бережковой. Разыскать руководителей подставных фирм. Понимаю, что сведения липовые, но ведь были же за ними и реальные люди.

– Хорошо. У меня для тебя есть приятная новость. Ликвидационная комиссия обнаружила новую недвижимость банка «Ресурс» в Митино и на Ломоносовском проспекте, это достаточно богатые офисные помещения, оформленные на подставных лиц.

– Спасибо, Костя.

– Но это не все. На Серпуховской и Пречистенке в квартирах «Ресурса» проживают весьма влиятельные персоны. Зайди при случае и забери список. Думаю, он тебе скоро понадобится.

– Обязательно забегу. Вот только с Грязновым обсудим план расследования и следственно-оперативных мероприятий по этому делу.

– Дерзайте, юноши! – хохотнул в трубку Меркулов.

Турецкий отодвинул телефон на угол стола, машинально перелистнул несколько страниц дела и уставился в напечатанный на машинке список. Быстро пробежал его глазами и удовлетворенно произнес:

– На-ка вот, на ловца и зверь бежит!

– Что такое? – Грязнов тоже склонился над листком.

– Список фирм, сотрудничавших с «Ресурсом». Слушай, Слава, вот тебе отдельное требование, передай в РУОП и попроси там своих коллег проследить по этому списочку, не было ли каких-нибудь криминальных дел, связанных с этими фирмами? Только все желательно по-быстрому!

– В чем вопрос? Давай сюда.

– Но тут есть одна тонкость. Большинство этих фирм просуществовали считанные дни. Возникли, провернули денежную аферу и пропали. Поэтому хорошо бы иметь сведения о руководителях, главных бухгалтерах и, к примеру, об охране, разрешениях на оружие…

– Понял. Саня, а насчет твоих липовых документов неплохо бы, между прочим, к Моисееву наведаться. Он – ты же знаешь – фальшивки вычисляет без промаха…

– Попробуем. Но сначала мне необходимо найти тех, кто сотрудничал с банком. И еще хотелось бы как можно больше узнать об Алле Бережковой. О ее друзьях и подругах, а не только о сотрудниках банка.

Грязнов улыбнулся и, махнув рукой на прощание, вышел. Турецкий же снова углубился в чтение.

Сколько дел пришлось ему раскрутить за полтора десятка лет следовательской работы! И ни одно из них не повторялось, каждое имело свои особенности. Новое время принесло новые преступления: теперь в криминальный узел завязывались десятки предприятий, становившихся вольными или невольными соучастниками, ворочались огромные массы денег, переплетались и сращивались госпредприятия с преступными группировками. Огромный преступный океан вздыбился и захлестывал Россию, как палубу утлого корабля, готового потонуть в хаосе экономического кризиса.

Перебирая банковские документы, Турецкий нашел старое авизо с печатью какой-то грозненской фирмы. Он удивленно поднял брови и отложил документ в сторону. На документе значился 1994 год – в это время в Грозном полным ходом шли боевые действия.

«Странно, – подумал Турецкий. – Какие там могли быть фирмы, какие деньги? Абсурд! Придется теперь и судебно-бухгалтерскую экспертизу проводить. Вот же тоска зеленая! Господи, сколько же придется еще мусора перелопатить?»

Он зевнул, прикрывая ладонью рот, и опять уставился в бумаги, особо обращая внимание на подписи под документами и записывая фамилии материально ответственных лиц.

В середине дня позвонил Грязнов.

– А мы для тебя кое-что выловили в нашем управлении по борьбе с экономическими преступлениями и в РУОПе, – радостно сообщил он. – Записывай.

– Внимательно слушаю, – приготовился Саша.

Грязнов продиктовал список лиц, имевших контакты с банком «Ресурс».

Турецкий пробежал глазами записанные фамилии, некоторые ему были знакомы. Среди них значились бывший пресс-секретарь президента, несколько депутатов Государственной Думы, крупные бизнесмены.

– Так, и что дальше? – спросил Турецкий.

– Эти лица сейчас активно занимаются предпринимательской деятельностью, часто организуют собственные фирмы.

– Ну, и кто же здесь рекордсмен?

– Депутат Госдумы Дмитрий Долгалев, за ним за три года числится восемь открытых фирм. Он занимается самыми разными делами: нефтью, трубами, спиртом, производством кирпича, словом – всем, что плохо лежит.

Турецкий взглянул в свой собственный список и вскоре среди фамилий, выписанных им из банковских документов, с удовлетворением обнаружил одним из первых Долгалева.

– Молодец! – похвалил он Грязнова. – Что еще можешь сказать об этом депутате?

– Сейчас возглавляет фирму «Спектр». Возраст – тридцать два года, образование среднее. Служил в пограничных войсках. Избран депутатом Госдумы по Коломенскому округу. Член думской фракции ЛДПР. Уроженец Краснодарского края…

– Какая-то мистика, Слава. Именно этого человека я выделил для себя из множества фамилий. Может, с него и начнем?

– У него депутатский иммунитет, – возразил Грязнов.

– Ты прав. Тогда вот что сделаем. Мы выпишем повестку главному бухгалтеру его фирмы. У меня найдется, о чем с ним побеседовать.

– Для этого ты сначала узнай, как зовут главного бухгалтера и что он собой представляет.

– Конечно, узнаю. Есть же телефоны. Слушай, а как тебе удалось так быстро раскопать эти сведения?

– У каждого свои каналы, – лаконично ответил Грязнов.

И Турецкий понял, что большего пока он из Славки не выжмет.

– Ладно, полковник! Трудись дальше – и Родина тебя не забудет. А я благодарю.

Турецкий взял отложенное ранее авизо, посмотрел на цифру в четыре миллиарда рублей, которые переводились со счета грозненской фирмы «Саид» в Грозсоцбанке на счет московской фирмы «Ада». Это же название значилось напротив фамилии «Долгалев».

Александр поднял трубку, набрал номер телефона бывшего своего сослуживца, прокурора-криминалиста, а ныне одинокого пенсионера Семена Моисеева. После нескольких длинных гудков наконец послышался знакомый хрипловатый голос.

– Семен Семеныч, здравствуй! Турецкий беспокоит.

– Рад слышать тебя, Сашок! Совсем ты забыл старика. Не заходишь.

– Закрутился… Не жизнь, а сущее колесо! Не успеет понедельник начаться, глядишь, а уже пятница пожаловала.

– Понимаю, но тем не менее…

– Я как раз, Семен Семеныч, хочу в гости к тебе напроситься, посоветоваться надо.

– Приезжай, буду рад.

– А прямо сейчас можно?

– Конечно.

– Тогда лечу.

Моисеев, встретив Турецкого с распростертыми объятиями, улыбался, поблескивая желтым металлом зубов, радушно приглашал пройти в горницу, по-холостяцки прокуренную комнату, по-своему обжитую. На журнальном столике, на книжном шкафу лежали железки, ключи, замки, инструменты, которые в любой момент могли понадобиться хозяину.

Турецкий разделся и прошел в комнату, поставил на стол бутылку водки, прихваченную по пути.

– Зачем же, Саша, надо было тратиться? У меня и своя нашлась бы.

– Ладно, Семен Семеныч, все тут наше, давай не будем делиться имуществом, а потихоньку раздавим то, что стоит на столе, да поговорим о деле.

– Присаживайся, я сейчас соберу чего-нибудь закусить.

Через минуту Моисеев водрузил на стол баночку маринованных грибов, порезанную колбасу и сыр, хлеб и огурцы.

– Не хлопочи, Семеныч, хватит.

Турецкий налил водку в рюмки, спросил:

– Грибочки сам собирал?

– А то как же! Я человек свободный. Странная вещь – жизнь. Вытекает по минуточке, не заметишь, как иссякнет, спохватишься, а уже поздно. Вот и думаешь, на то ли потратил этот чудесный божий дар?

– Это уже философия.

– Нет, Саша, это тайна великая. Почему одному сто лет отмеряно, а другой и до пенсии не дотягивает? Живет ли не так, ест-пьет не то? Издать бы книгу о правилах долгой жизни!

– Ну, Семен Семеныч, за твою долгую жизнь!

– И за тебя!

Выпили, поморщились, с аппетитом начали закусывать, но Моисееву не терпелось, хотелось побольше узнать о делах в прокуратуре.

– Как там у вас, Саша?

– Кипит, как смола в аду.

– Говорят, какой-то следователь покончил с собой?

– Быстро же по Москве слухи распространяются! – удивился Турецкий.

– Журналисты не дремлют.

– Это из молодых, Арбузов. Он из городской. Все обставлено как самоубийство, а что было на самом деле, предстоит разбираться мне.

– Я его не знал. Может, опыта пареньку не хватало?

– Толковый был следователь, но, видно, забыл об осторожности.

– Чем он занимался в последнее время?

– Искал имущество лопнувшего банка «Ресурс». Как раз у меня и вопрос по деятельности этого банка.

Турецкий подал Моисееву банковский документ и стал наблюдать за реакцией старого криминалиста, имевшего лисий нюх на всякие фальшивки.

Семен Семеныч внимательно изучил текст, повертел бумажку, похихикал, сказал:

– Ай да ухари! Ничего не скажешь. Липа, а сработала! Ведь кто-то получил эти денежки и уже давно ими воспользовался.

– Не томи, объясни!

– Схема проста, как и все гениальное. По подложным извещениям вот такого типа и в девяносто пятом, да и позже, что говорить, вытягивались государственные деньги из Центробанка, переводились в другой банк на счет подставной фирмы. Потом деньги делились, обналичивались или перечислялись в зарубежные банки.

– Как же мог Центробанк пропустить эту фальшивку? – недоуменно спросил Турецкий.

– Перестройка коснулась и банков, и им было разрешено пересылать авизо не только спецпочтой, но и просто вручать с курьером. Представь себе, что ты раздобыл такую бумажку в каком-то разбитом грозненском банке, заполнил на нужную тебе сумму и отнес в московский банк. А через несколько дней твоя фирма-однодневка уже получает эту сумму.

– Неужели так примитивно просто?

– Дело в том, что Центробанк из благих побуждений настоял на том, чтобы функции проверки авизо были монопольно закреплены за ним. Понятно, что доверять коммерческим банкам в таком прибыльном деле не стоило. Но в итоге недоверчивость Центробанка обернулась полной индульгенцией коммерческим банкам, с которых снималась всякая ответственность за подлинность документов, представляемых ими к оплате в Центробанк. А раздобыть пустые бланки авизо, конечно, проще всего было, к примеру, в той же Чечне, уже неподконтрольной федеральным органам власти. Но не исключено, что такие документы могли приходить и из других городов. Я вообще считаю, что с конвертацией и переводом денег за рубеж по липовым контрактам в России нет проблем и сейчас.

– Озадачил ты меня, Семен Семеныч, сказать по правде!

– Привыкай, Александр Борисович. То, что ты показал мне, это уже давно вчерашний день. Нынче авизо не в моде. Сейчас основной поток хищений можно наблюдать в сфере вексельного обращения. А уж как введутся электронные расчеты между банками, тут при нашей неразберихе у любого крыша поедет. И тебе, дорогой, работы хватит до самой пенсии. Гарантирую.

– Утешил. Я, Семеныч, не против работы, но ты сам знаешь мое отношение к бумажкам.

– За ними живые люди стоят.

– Думаешь, можно что-нибудь из этого вернуть?

– Попробуй. Ну, за твою удачу! – Моисеев наполнил рюмки. – А у меня сегодня праздник.

– Какой? – поинтересовался Турецкий.

– Встреча с тобой. Знаешь, я все один. Звонят редко. Нет, я не обижаюсь. Понимаю, как редко у вас бывают выходные. Однако в последнее время стал тяготиться одиночеством. Вот, кажется, однажды помру и буду лежать здесь один, пока в мумию не превращусь.

– Господи, страсти-то какие! Живи, будь здоров!

В прокуратуру Турецкий вернулся в конце рабочего дня. Едва успел зайти в кабинет, как зазвонил телефон. Подняв трубку, услышал голос начальника Управления по расследованию особо важных дел Генпрокуратуры Казанского, пригласившего его к себе.

Не хотелось Александру лишний раз встречаться с этим прилизанным и слащавым типом, но куда денешься – начальник. Уже давно в их отношениях чувствовался холодок, похоже было, что Казанский боится, как бы Александр не потеснил его. Однако он ошибался: Турецкому по натуре больше подходила следственная работа, чем чиновничье кресло.

Александр повесил плащ в шкаф, причесался перед небольшим квадратным зеркальцем, укрепленным на обратной стороне дверцы шкафа, и остался доволен своей внешностью. Обычное лицо – ничто лишнее не выпирает и не торчит, едва ли не эталон правильности. Иронически хмыкнув и подмигнув себе, отправился к начальнику.

Кабинет Казанского выглядел внушительно: тяжелые бордовые шторы, массивная мебель – все говорило о важности персоны, занимающей его. Сам начальник в отношениях с Турецким был подчеркнуто вежлив и мягок.

– Я вас хотел попросить, Александр Борисович, об одном одолжении. Знаете ли, все мы, как говорится, под Богом ходим, у нас с вами впереди еще немощная старость и все прочие неприятности.

– Простите, не понимаю, о чем вы? – признался Турецкий.

– Вы, Александр Борисович, нетерпеливы по-молодому, – улыбнулся Казанский. – Сейчас объясню. Вам поручено дело, связанное с банком «Ресурс». Как известно, на недвижимость этого банка наложен арест. А дело тут очень деликатное, так как в некоторых квартирах, проданных банком, уже проживают уважаемые и весьма известные в стране люди, внесшие большой вклад, так сказать, в созидание нашего Отечества. Мне звонил генерал-полковник милиции в отставке Иосиф Степанович Васильев и убедительно просил оставить его квартиру в покое. Он это жилье купил за собственные сбережения, сами понимаете, что это честнейший человек, сколько ему осталось? Он доживает…

– Странно вы со мной говорите! – возмутился Турецкий. – А не из-за таких ли честнейших людей, как генерал Васильев, лопнувший банк полтора года работал, раздавая кредиты направо и налево подставным фирмам? И в результате триллионы рублей вкладчиков пропали бесследно! Между прочим, следователь Арбузов…

– Александр Борисович, – перебил Казанский, – дело этого Арбузова, возможно, пойдет на прекращение. Это же все-таки самоубийство. Кто знает, что происходило в душе молодого следователя, решившего свести счеты с жизнью?

– И откуда же у вас такая уверенность? Нормальный, здоровый человек, отлично работал, имел семью. Слишком много обязанностей, чтобы вдруг уйти навсегда. А если это всего лишь имитация самоубийства? Мы только приступаем к следствию, еще не проведены экспертизы, еще не допрошены свидетели. Впереди уйма работы, а вы толкуете о, так сказать, возможном прекращении еще нерасследованного дела? Почему?

– Не надо горячиться, – мягко заметил Казанский. Вы – опытный следователь, это ваша работа, я никогда ее не ставил под сомнение, ибо знаю, что вы обладаете большим профессионализмом и с любой задачей справитесь. Я просто хотел напомнить, что, помимо поиска истины, было бы совсем неплохо думать и о стариках-ветеранах, отдавших нашему общему делу практически всю свою жизнь.

– Я вас понял. Забота заботой, но дело, о котором мы сейчас с вами говорим, должно быть передано в суд. И уж это его прерогатива – выносить окончательное решение. А я постараюсь, чтобы судебное рассмотрение состоялось. А Комитет муниципального жилья Москвы выполнил свои прямые обязанности, – спокойно ответил Турецкий и вышел из кабинета.

В кабинете надрывался телефон.

– Господи, где тебя носит? – кричал Грязнов.

– А что случилось? Пожар? Горим?

– Откуда знаешь? – опешил Вячеслав.

– Я ничего еще не знаю.

– Выходи, я заеду.

– Одеться успею? – усмехнулся Турецкий.

– Давай, только быстрее, ладно? Жду внизу!

Турецкий вскочил в машину Грязнова и нетерпеливо спросил:

– Теперь ты мне можешь что-нибудь объяснить?

– Горит офис банка «Ресурс» в Армянском переулке.

– Давно?

– Минут сорок. Доложил ответдежурный.

– Заметают следы? – задумчиво спросил Турецкий.

– Ты так спокоен?

– А что мне еще остается делать? Я же не могу залить огонь. Там, пожалуй, уже все выгорело. Безрадостная перспектива – теперь придется искать поджигателей. Хотя пожарным ничего не стоит списать все на неисправность электропроводки.

Армянский переулок был запружен зеваками, случайными прохожими, привлеченными необычным зрелищем. Здесь же работали три пожарные команды.

Турецкий и Грязнов подошли к офицеру-пожарному, распоряжавшемуся здесь, представились, спросили о причине пожара.

– Трудно сказать, – ответил офицер. – Для нас главное сейчас – сбить огонь, а с причинами пожара будем разбираться потом. Могу только сказать, что возгорание возникло внутри помещения. Здание было опечатано, доступа туда никому не было, но очаг возгорания довольно обширный, видите: пылает весь второй этаж и левое крыло первого.

– Ну, вот видишь, а что я тебе говорил? – развел руками Турецкий. – После того как по зданию погуляет огонь, а потом и пожарные, нам с тобой здесь делать нечего. Пусть этим займутся пожарные и ребята из следственного комитета МВД.

– Хорошо горит! – воскликнул Слава.

Пламя вырывалось из окон, лизало наружные стены, воздух вокруг здания ощутимо прогрелся. Пожарные пытались сбить огонь из нескольких шлангов.

– Пойду пообщаюсь с обывателями, может, узнаю что-нибудь интересное, – сказал Александр.

На город опускались ранние сумерки, и на фоне серого ноябрьского неба горящее здание выглядело нереально, словно пылающая киношная бутафория. Люди спокойно смотрели на огонь еще и потому, что знали: здание в последнее время пустовало, там никто не работал.

Турецкий подошел к толпе женщин, оглядел их и спросил старушку:

– Давно ли горит?

– Да уж не меньше часа, – ответила она, морща лоб и заглядывая незнакомцу в глаза.

– А с чего началось?

– Не знаю. Я в гастроном ходила, возвращаюсь, смотрю: люди собрались. Вот подошла да и стою теперь вместе со всеми.

– Кто-нибудь видел что-нибудь еще? – спросил Турецкий у толпы.

Люди безучастно смотрели мимо него на огонь, только старушка, с которой разговаривал Александр, перекрестилась и сказала:

– Покарал Господь злодеев. Столько людей обобрали, а огонь все поглотил. Бренное наше богатство на земле, на тот свет ничего с собой не возьмешь.

Сквозь толпу к Турецкому пробрался Грязнов, бросил на ходу:

– Чего ты застрял? Нашел что-нибудь?

– Нет.

– Пойдем со мной. Там мальчишки кое-что видели.

Слава подвел друга к группе подростков, попросил их:

– Ребята, расскажите, пожалуйста, и этому дяде, что вы видели. Давай ты, старший.

Мальчик лет двенадцати, в куртке зеленого цвета и в вязаной шапочке, вытер покрасневший от холода нос и начал рассказывать:

– Мы в войну играли, прятались за оградой. Видели, как из двери черного входа вышли двое мужчин в темных масках, сели в иномарку, кажется, это был «мерседес», черный или темно-синий, и уехали. А потом что-то хлопнуло и стало гореть.

– Хлопнуло? – переспросил Турецкий.

– Ну, как что-то взорвалось, но не очень громко, – объяснил мальчик.

– А ты ничего не сочиняешь? – спросил Грязнов.

– Они тоже слышали, – указал мальчик на своих друзей. – Да, ребята?

– А я ничего не видел, – сказал плотный белобровый мальчик лет десяти.

– Так он в засаде в другом месте находился, – пояснил старший.

– Спасибо, мальчики, за информацию, – поблагодарил Грязнов, записав в блокнот фамилии, имена и адреса юных свидетелей.

– Передай список свидетелей своим операм. Тут явно умышленный поджог. Я вот завтра допрошу госпожу Бережкову. Возможно, кое-что прояснится и по поводу этого пожара.

– Чего-нибудь нового накопал в бумагах? – поинтересовался Грязнов.

– Кое-что. Казанский вот настойчиво предлагает не беспокоить генерала в отставке Васильева, который проживает в квартире, проданной ему «Ресурсом». Как тебе это нравится?

– Не понимаю, почему он работает у вас? Как вы его терпите? – возмутился Слава.

Турецкий рассмеялся и ответил:

– Таких обычно держат для равновесия. Казанский может заискивать, помогает начальству раны зализывать, льстит и тому подобное. Он – цивилизованный человек, не то что мы с тобой, дикари бескомпромиссные!

– Да ну тебя к дьяволу! Поедем, что ли?

– Поедем, может, хоть сегодня дома поужинаю. Айда ко мне! Ирка будет просто счастлива!

– Представляю, опять начнет сватать своих подруг?

– Ну так скажешь, чтобы отвязалась, мол, и без того хватает девиц.

– Сегодня не могу, в другой раз, – пообещал Грязнов. – До дома я тебя подброшу, а уж ты Ирише похвастайся, что это именно я тебя привез, она оценит.

Алла Бережкова оказалась симпатичной блондинкой тридцати восьми лет, стройной, с независимым взглядом и упрямым подбородком. Но и к ее моложавому лицу уже подкрадывалась старость, прокладывая первые морщинки в уголках рта и под глазами. Тем не менее даже в следственном изоляторе она не утратила своей природной привлекательности, не забывая про косметику. Правда, из-за малоподвижного образа жизни стала появляться отечность под глазами, что придавало лицу болезненно-усталый вид.

Когда Бережкову привели в кабинет следственного корпуса для допроса, Турецкий невольно залюбовался ею, пригласил сесть, представился и сообщил, что теперь ему поручено вести дело о злоупотреблениях в банке «Ресурс».

Женщина подняла брови, искренне удивившись, и в голосе прозвучало волнение:

– А что случилось? Почему такая перемена?

– Вы боитесь перемен?

– С некоторых пор – да.

– С каких же?

– С тех самых, когда очутилась здесь.

– Вам, Алла Демьяновна, я посоветовал бы одно: чистосердечно рассказать обо всем содеянном, суд это учтет при определении меры наказания, оно явно в этом случае не будет тяжким.

– Но почему следователь Арбузов не пожелал дальше вести это дело? Он мне был симпатичен…

– Правда?

– Да.

– Тогда придется вас сильно огорчить. Следователь Арбузов больше не сможет расследовать дело банка «Ресурс», он погиб.

– Погиб? Вы сказали – погиб? – Женщина испуганно взглянула на следователя. – Нет! Не может быть!

– И тем не менее я сказал правду.

– Каким образом? Скажите, я должна знать!

– При довольно загадочных обстоятельствах. Ведется следствие.

Бережкова опустила голову, съежилась.

– Что с вами?

– Ничего.

– Алла Демьяновна, мне просто необходимо поговорить с вами. Разобраться в положении вещей…

– Нет! Теперь это не имеет смысла. Я отказываюсь отвечать на ваши вопросы, – жестко ответила она.

– Но вы же этим только вредите себе.

Бережкова вдруг взглянула на Турецкого в упор и сказала сурово:

– Вы сами прекрасно знаете, что у нас все покупается и продается! От вас и от меня уже ничего не зависит. И что бы я вам ни говорила, что бы вы для себя ни открыли, ничего хорошего это никому не даст, а только принесет новое горе. Поэтому вам лучше ничего и не знать.

– Алла Демьяновна, вы чего-то боитесь, я же вижу. Но ведь зло не столь всесильно, как иной раз представляется! Поверьте мне!

– Вы не знаете тех акул, для которых ничего, кроме их денег, не существует.

– Давайте пока забудем о них. Вы сами должны бороться за свою жизнь!

– Я повторяю, что отказываюсь отвечать на ваши вопросы. Можете дальше что угодно расследовать, копать, искать, но меня оставьте в покое… Я даже не знаю, хочу ли жить? Я уже все имела и все потеряла. Меня вытолкнули из привычного круга жизни… мне теперь некуда возвращаться. Кем я буду в Москве?

– Ну, зачем так? У вас остались родные, друзья, знакомые. Не надо делать трагедию из-за того, что потеряно имущество. Человек рождается вовсе наг, но ведь живет! Вы – верующая?

– Сейчас это не имеет значения. Но решение мое – окончательное.

Бережкова сдвинула к переносице свои прекрасно очерченные брови, так что между ними возникла тонкая морщинка, она словно сосредоточилась на своей боли, затаившейся глубоко внутри.

– Алла Демьяновна, вы должны понять, что я ведь не из праздного любопытства интересуюсь вашей судьбой. Мне надо понять, почему погибли ваш муж банкир Акчурин и следователь Арбузов?

– Здесь и так все ясно. Их убили деньги. Да! Деньги, на которые покупаются киллеры и женщины, яхты и самолеты, машины и чиновники! Все! Я сказала более чем достаточно! Умоляю вас, позвольте мне вернуться в камеру. Признаюсь честно, только там я чувствую себя в безопасности.

– Хорошо, Алла Демьяновна, но я думаю, что это ваше настроение – явление временное. Будет новый день, и мы вернемся к разговору. Простите, если я чем-то невольно вас обидел. Или напугал?

– Что вы! К вам у меня нет никаких претензий.

Турецкий вызвал конвоира. Бережкова вышла из следственного кабинета не простившись и не взглянув на следователя.

«Она, конечно, чего-то боится. Сообщение о смерти Арбузова ее повергло в смятение. А может быть, это только игра? И мне все показалось? – рассуждал Турецкий. – Странная позиция… Уж лучше б юлила, пыталась выгородиться. Или таким вот образом она пытается набить себе цену? Ах, женщины, женщины…»

Каждую свободную минуту Турецкий изучал документы банка «Ресурс», хотя было множество других дел, но то, что можно было пока отложить, он откладывал и углублялся в чтение нудных бухгалтерских документов.

Этим же он был занят и в то утро, когда поджидал Евгения Матвеевича Крохина, бухгалтера фирмы «Спектр», которую возглавлял депутат Госдумы Долгалев. Главбух опаздывал, а непунктуальность всегда возмущала следователя.

Неожиданно позвонил Грязнов, спросил:

– Один, что ли, сидишь?

– Здравствуй, Слава. С чем связан твой вопрос?

– Прости, здравствуй, – заторопился Грязнов. – Сейчас к тебе подъедет мой Саватеев.

– Зачем?

– Дело в том, что твоего бухгалтера укокошили.

– Крохина? – изумился Турецкий.

– Да.

– С чего ты взял?

– Видишь ли, каждое утро, в десять, ответственный дежурный кладет мне на стол обзорную справку о происшедших за сутки происшествиях в столице и ее окрестностях. И вот сегодня узнаю, что на сорок первом километре Волоколамского шоссе нынче ночью была перестрелка, а под утро водитель КрАЗа обнаружил на обочине труп нашего бухгалтера.

– Где он теперь?

– В морге. Где же ему еще быть?

– Что ж, если гора не идет к Магомету, то Магомет…

– Вот именно, – вздохнул Грязнов. – Прямо руки опускаются! Сколько этих подонков на свете живет, жаждущих крови!… Когда ж мы с тобой их переловим! Честное слово, я согласился бы на воде и хлебе сидеть ради того, чтоб остаться без работы! И чтоб всю эту мразь, наконец…

– Ладно, я спускаюсь.

– Давай, Коля подвезет сводку и сгоняет с тобой в морг.

Крохин был мал ростом; тонкие и длинные пальцы выдавали в нем потомственного интеллигента, об этом же говорил и высокий лоб с коротким ежиком светлых волос. Автоматная очередь прошила бухгалтера вдоль тела сверху вниз.

Турецкий болезненно сморщил лицо и сказал:

– Какие мерзавцы!

– Довольно наглое убийство, – солидно согласился Саватеев. – Представляете, они оставили его на шоссе со всеми документами! Ничего же не боятся!

– Ну… хоть помогли своевременно опознать человека… А то валялся бы в морге неопознанный труп. Придется теперь и это дело брать на себя, соединив с делом по банку «Ресурс».

– Слишком это ваше дело разветвляется, – высказал сомнение Николай.

– Ничего, создадим следственную бригаду, подключим других следователей, ваших оперативников. Похоже, этот банк «Ресурс» требует постоянных жертвоприношений.

– Крохин, видно, знал что-то важное, коль его убрали так оперативно.

– Но теперь он уже ничего не расскажет, – с сожалением произнес Турецкий. И подумал, что надо срочно встречаться с родственниками покойного. Возможно, они что-то знают. Может, остались документы в архиве покойного… – Позвони, Николай, своему шефу и попроси его навести справки о родственниках Крохина. И скажи, что хорошо бы и с Долгалевым пообщаться.

– Но у него же, говорил Вячеслав Иванович, депутатский иммунитет.

– Лично я почему-то уверен, что сегодня его и в Москве-то нет, – убежденно сказал Турецкий. – Готов поспорить.

Они вышли в другую комнату и увидели санитара, сидевшего отрешенно за столом в грязном халате и курившего едкую папиросу. Нос у него был иссиня-красный, поскольку слишком часто приходилось ему перебивать спиртом запах бренной человеческой плоти и формалина. Известное дело: люди, которые ходят близко со смертью, долго не живут. Небытие затягивает всех, как в черную дыру.

– Разрешите позвонить? – спросил Саватеев.

Санитар молча кивнул.

Николай быстро связался с Грязновым, передал просьбу Турецкого, а затем передал Александру трубку.

– Слава, готов спорить, что Долгалева нет в Москве.

– Давай на бутылку. Сейчас выясню, не клади трубку, – и заговорил по другому аппарату: – Добрый день, смогу ли я поговорить с господином Долгалевым?

– Нет, он в отъезде, – ответили ему.

– Когда он уехал?

– Вчера.

– А куда?

– В Петербург.

– Надолго?

– Неизвестно. Поездка деловая, и все будет зависеть от того, как сложатся обстоятельства.

Грязнову не пришлось пересказывать разговор Турецкому, так как тот практически все слышал.

– Александр Борисович, ты, как всегда, прав, а с меня бутылка! – бодро заявил Грязнов. – Откладывать доброе дело не будем?

– Только съездим на сорок первый километр, посмотрим на месте, что к чему, – предложил Турецкий.

– Что остается проигравшему? Заезжай. Я жду, так и быть, составлю тебе компанию.

Они заехали к начальнику красногорского отдела милиции майору Максимову, выезжавшему утром на место происшествия, чтобы с ним осмотреть местность. Иногда самая незначительная деталь может навести сыскаря на нужный след. К тому же, чтобы понять мотивы преступника, надо уметь ставить себя на его место, то есть следователь всегда как бы ведет сеанс одновременной игры.

Майор Максимов был из весельчаков, упитанный, краснощекий, он всю дорогу сыпал анекдотами, заразительно хохотал, чем даже слегка притомил своих попутчиков.

За окнами грязновского «форда» мелькали безрадостные картины поздней осени: пустыри, кучи мусора, гаражи, склады, потом потянулся лесной массив.

– Все, мужики, тормозите! Приехали, – сказал Максимов.

Машина остановилась на обочине, пассажиры вышли в промозглую сырость, кутая подбородки в воротники и поеживаясь от холода.

– Какая мерзость эта осень! Уж лучше бы морозец! – потирая руки, произнес Максимов, глядя себе под ноги. – Ну вот, смотрите, еще видны бурые пятна на земле. Вот здесь он лежал на спине и смотрел в небо, глаза были открыты, и взгляд удивленный, словно он не мог поверить в свою смерть.

– Ну, это ты, майор, уже сочиняешь, – засомневался Турецкий.

– А чего мне сочинять? Я всяких мертвецов за свою службу насмотрелся, а такого впервые видел. Честно вам говорю.

– Гильзы нашли? – спросил Грязнов.

– Да. Автомат Калашникова, экспертиза подтвердит.

– Хорошо. Мы проследим, чтобы все следственные материалы были направлены к нам, так как дело мы забираем.

По этой дороге уже проехало множество машин, возможно, и был свидетель, видевший трагедию сегодняшней ночи, да где ж его искать… Место пустынное, впереди овраг. Это счастье, что убийцам не пришла в голову мысль захоронить труп где-нибудь в лесу. Тогда б и вовсе никаких следов не нашлось бы.

– Ладно, можно ехать. Конечно, нужно подключить агентуру. И еще. Считаю, что надо дать объявление в прессе и на телевидении, может, хоть таким образом найдется какой-нибудь свидетель, – сказал Турецкий.

– Теперь куда? – уточнил Грязнов.

– Завезем майора и – в Москву. Надо встретиться с сослуживцами убитого бухгалтера и родителями, если таковые имеются. Будем выполнять свои обязанности.

– Кстати – об обязанностях, – сказал Максимов, грузно усаживаясь в машину. – Дело было так. Посватался к молодухе богатый старикашка, то да се, сыграли свадьбу. Вот женщина и думает: «Черт с ним, с этим стариком! Заведу себе любовника и буду жить, хоть богатством воспользуюсь. Может, и хорошо, что он ничего не может». Легли спать в разных спальнях, как и положено в богатых семьях. Но прошло минут десять, послышался стук в дверь, входит старик, вежливо просит прощения за вторжение, но пришел, мол, по делу – выполнить супружеские обязанности. Женщина удивилась, но отказывать не стала. Супружеские обязанности, сами понимаете, дело святое. Старичок поработал, убрался восвояси, а минут через десять опять стук в дверь. Оказывается, он снова пришел выполнить супружеские обязанности. Прошло некоторое время – все повторилось. Тут уж женщина вся измаялась и возмутилась: «Сколько можно? Всю ночь ходите и ходите! Обязанности выполняете и выполняете, а когда же я спать буду? Скоро утро на дворе!» Старик подумал и ответил: «Прости, голубушка, проклятый склероз замучил. Выполню обязанности и забуду, вот так и хожу всю ночь. Ты уж меня останавливай, когда невмоготу станет…» Максимов захохотал. Слушая его смех, невольно улыбнулись и Турецкий с Грязновым.

Тяжелая работа, близость чужой беды и собственной смерти приучила этих людей жить, не зацикливаясь на мрачном, а искать отдохновение в чем-то простом и обычном: в сочувственном взгляде, в шутке и анекдоте, иногда в цинизме. Иначе выжить здесь было бы невозможно. Слишком страшна жизнь, попранная смертью.

В фирме «Спектр» было немноголюдно: секретарша, несколько менеджеров, четверо охранников. У всех был подозрительно занятой вид, словно никого не интересовало появление в офисе начальника Московского уголовного розыска и «важняка» из Генпрокуратуры.

Длинноногая секретарша, улыбчивая, с чистым приятным лицом, с нарочитой вежливостью предложила им кофе.

– Примите наши соболезнования по поводу безвременной кончины вашего коллеги, – сказал Турецкий.

– Ой, это ужасно! Я была в шоке! Правда! Женя такой безобидный человек, кому понадобилось его убивать?

На лице девушки было написано искреннее сожаление о том, что Крохина не стало.

– Как вас зовут? – спросил секретаршу Грязнов.

– Светлана, – ответила она жеманно, моментально забыв о своем недавнем шоке.

– Прекрасное имя. Скажите, Светлана, а какие отношения были у Долгалева и Крохина? – Слава замер в ожидании.

– Обыкновенные.

– Не ссорились?

– Не знаю. Я вообще предпочитаю ничего не слышать и не видеть. В кабинете Долгалева часто бывает шумно: анекдоты рассказывают, о чем-то спорят. Это мужские дела, они меня не касаются.

– А как прошел вчерашний день? – спросил Турецкий.

– Обыкновенно. Собрались к вечеру в кабинете директора, шумели, потом уехали проводить Долгалева в Петербург, – сказала секретарша, допивая свой кофе.

– А каким транспортом ваш шеф намеревался уехать?

– Не знаю.

– Спасибо, Светлана, кофе был замечательный, – поблагодарил Турецкий. – Мы зайдем еще к вашим менеджерам, пообщаемся.

– Да. Пожалуйста, они в соседней комнате.

Трое парней сидели у компьютеров, чрезвычайно занятые.

– Здравствуйте, молодые люди, мы из Генпрокуратуры к вам с визитом, – представился Турецкий.

Парни настороженно переглянулись.

– Скажите, пожалуйста, чем вы занимались вчера вечером?

Плотный коренастый парень спокойно ответил:

– Проводили Долгалева и разъехались по домам.

– Расскажите поподробнее, как ехали, куда? На чем уехал Долгалев?

– По Ленинградскому шоссе проводили за Химки, потом вернулись. Долгалев дальше поехал с водителем на «мерседесе».

– А почему вы за всех отвечаете? Остальные отчего молчат?

– Подтверждаем. Да, так и было, – вразнобой ответили двое.

– На Волоколамское шоссе не сворачивали? – уточнил Грязнов.

– Нет, – ответил плотный. – Зачем, это же не по пути?

– А Крохин тоже был с вами? – спросил Турецкий.

– Нет, он уехал домой. У него голова болела. – Плотный ухмыльнулся. – Он у нас такой хлипкий был…

– Как он себя вел? О чем вы совещались вчера перед отъездом?

– Производственные дела. Обычные темы… И Крохин вел себя, как обычно. Собственно, я ничего особенного не заметил, – заключил плотный.

– Хорошо, значит, ничего вы нам рассказать не можете? – задумчиво произнес Турецкий. – Надеюсь, вы осведомлены, что за дачу ложных показаний следует серьезное наказание? А теперь, пожалуйста, назовите себя полностью, я запишу. На днях я вызову всех вас на допрос.

Записав фамилии и адреса менеджеров, Турецкий прошелся по кабинету, посмотрел из угла на присутствующих.

– Проводите нас в кабинет Крохина.

Плотный парень поднялся, сказал:

– Пойдемте.

Они вошли в кабинет, на двери которого была надпись: «Главный бухгалтер». В небольшой комнате тесно ютилось несколько столов. На одном из них возвышался компьютер. На полках стеллажа было пусто, словно отсюда заблаговременно вынесли все бумаги.

– Не вижу документации, – удивился Турецкий.

– А какая здесь может быть документация, все заложено в память компьютера, – сказал сопровождающий.

В комнате было неуютно и одиноко, словно помещение утратило живое тепло и чувствовало свое сиротство.

– У меня последний вопрос к вам, простите, еще не запомнил, как вас зовут? – обратился Турецкий к плотному парню.

– Артем Дворников.

– Вы, господин Дворников, давно работаете с Долгалевым?

– Около года.

– В каких фирмах?

– Сначала в «Тюльпане», потом в «Спектре».

– Понятно. А сколько всего фирм за свою жизнь успел открыть Долгалев?

– Не знаю, никогда об этом с ним не говорил.

– Вы могли бы уйти отсюда? Перейти на другую работу?

Парень смутился, поспешно ответил:

– Нет, а зачем?

– Ну, предположим, если бы что-то более интересное появилось…

– У меня есть определенные обязательства по отношению к фирме, понимаете?

– Не совсем.

– Всякое предприятие имеет свои коммерческие тайны и несет ответственность за их неразглашение. Когда человек уходит, мы как бы теряем над ним контроль, то есть как бы наживаем потенциального врага.

– Значит, по собственному желанию уволиться невозможно?

– Сложно.

– Спасибо.

Турецкий и Грязнов простились с менеджерами и направились к своей машине. Ощущение от посещения фирмы было тягостным.

– Ты понял, в какой кабале держит своих подчиненных Долгалев? – спросил Турецкий Грязнова.

– Да, что-то здесь крепостным правом пахнет.

– Как думаешь, на этой почве могло что-нибудь созреть?

– Вполне.

– А кто у Крохина есть из родственников?

– Отец и две сестры, погибший был младшим в семье. Поедем туда?

Турецкий вздохнул, почесал затылок, засомневался:

– Они сейчас наверняка не в себе, может, не стоит беспокоить семью? У них и без нас хватает хлопот.

– Как знаешь, – не согласился Грязнов. – Я бы все-таки съездил.

– Нет, я попробую сегодня снова наведаться к госпоже Бережковой, а потом уж займусь и Крохиным. А ты, Слава, войди еще раз в контакт с вашим управлением по экономическим преступлениям – напомни, пусть покопают «Ресурс». Узнай у них свежие новости.

Поднимаясь к себе, чтобы взять следственные материалы для допроса Аллы Бережковой, Турецкий мысленно прикидывал, как вести себя с ней. Напористость здесь, видимо, ничего не даст. С ней придется быть обходительным и чутким. Что-то в этой женщине надломлено. Такое впечатление, что она потерялась и сильно напугана, не верит в собственные силы, находится на грани срыва.

В кабинете звонил телефон. Турецкий открыл дверь и, не раздеваясь, поднял трубку. Услышал незнакомый голос, звонили из СИЗО.

– Ваша подследственная Алла Бережкова скончалась.

– Что?! – не поверил своим ушам Турецкий.

– Скончалась Алла Бережкова.

– Что с ней?

– Отравление каким-то сильным наркотиком.

– Где она сейчас?

– В морге, в медсанчасти изолятора.

– Я выезжаю! – сказал Турецкий.

Такого исхода он никак не ожидал. Бережкова была, по сути, главным козырем в расследовании деятельности банка «Ресурс». Только она могла указать, где находится недвижимость в России и за рубежом, без установления этих объектов и последующей их продажи невозможно было вернуть деньги вкладчикам. А еще предстояло обнаружить многочисленные вклады в иностранных банках, сделанные подставными лицами. Возвращение этих денежных средств – тоже задача весьма сложная. Бережкова наверняка знала множество фамилий, за которыми стояли истраченные средства банка. И боялась этих людей…

Самоубийство это или умышленное убийство путем отравления? Странно, ведь и ее муж умер такой же смертью. А что, если и мужа, и жену отравил один и тот же преступник?

Несколько дней прошло с тех пор, как Турецкий принял к своему производству дела о недоказанном пока, правда, убийстве Геннадия Арбузова и о проклятом банке «Ресурс», начатое все тем же Генкой, но так же и зависшее в связи с гибелью следователя, а вокруг уже громоздились десятки новых загадок, приплюсовавшихся к старым. И – никакого просвета.

Он смотрел в мертвое лицо Аллы Бережковой, желтое, заостренное, так мало похожее на вчерашнее, живое. Не хотелось верить в эту нелепую смерть, но факт оставался фактом.

Турецкий отправился к давнему своему знакомому Петру Николаевичу Миронову, заместителю начальника СИЗО, чтобы ознакомиться с обстоятельствами смерти заключенной и взять необходимые для следствия документы.

В казенном по-тюремному кабинете Миронова они покурили, перебросились несколькими словами о житье-бытье. Между тем Турецкому не терпелось узнать подробнее о смерти Бережковой.

– Сегодня утром надзиратель обнаружил ее мертвой. Наш врач из медсанчасти определил отравление наркотическим веществом. Вот заключение. Правда, решение о причине смерти даст судмедэксперт после вскрытия.

– Но откуда у нее могли взяться наркотики?

– А Бог ее знает! Может, с передачей умудрились передать. Голь на выдумку хитра.

– Разве она употребляла наркотики?

– По моим данным – нет. Но это дело такое, что в любой момент человек способен пристраститься к этой отраве.

– Когда ей передавали передачу в последний раз? – уточнил Турецкий.

– Вчера была принята передача от гражданки Сурковой Марины Демьяновны.

– Хорошо, я допрошу эту Суркову, черт бы ее побрал! – зло сказал Турецкий.

– А тебя, я вижу, совсем расстроила эта смерть?

– Да, Петр Николаевич, этот банк уже столько трупов за собой потащил! Я начинаю запутываться в нитях и связях. Самое странное то, что едва начинаю разрабатывать какую-то версию, как сразу же самое необходимое звено выпадает.

Александр задумался, листая документы, представленные Мироновым. Закралось сомнение, не сам ли он, Турецкий, стал причиной всего случившегося? Ведь это он допрашивал Бережкову последним. Как заметил классик: «Нам не дано предугадать, как наше слово отзовется». К тому же она была совершенно определенно повергнута в отчаяние. Не оно ли и принудило ее стать самоубийцей? Но теперь уже поздно – ничего не изменить и не поправить.

– Чем она занимается – эта Суркова? – спросил Турецкий.

– Откуда я знаю!

– Конечно, то, что Суркова вчера принесла передачу, еще не доказательство того, что это именно она оставила отраву. Может, Бережкова сама имела наркотик в загашнике?

– Человек – это такое существо, – признался Миронов, – что ничего невозможно предсказать. А уж если говорить о женщинах, так тут и вовсе дурдом. Что у них в голове, сам черт не поймет. Мелкий и коварный народец. Вот ты, Александр Борисович, сейчас ведь и мою команду начнешь подозревать, что отраву доставили?

– Такая у меня профессия – подозревать, – улыбнулся Турецкий. – Конечно, придется подозревать. И копать, допрашивать. А как Бережкова вела себя накануне вечером? Что говорит контролер?

– Ничего особенного не заметил.

– Что ж, спасибо, Петр Николаевич, за информацию и за документы. Пошел я…

Турецкий простился с Мироновым. Надо было спешить. Действительно, слишком много на него свалилось в последние дни. И все дела зависали, а он с ужасом думал о том, что еще добрая половина материалов, относящихся к делу банка «Ресурс» еще не изучена. Он никак не мог ухватиться за что-то важное, что стало бы разгадкой множества трагедий, связанных с этой злополучной организацией.

Из прокуратуры Турецкий позвонил Грязнову.

– Что нового? – спросил тот.

– Хреново, Слава.

– Что еще случилось? Между прочим, я про свой проигрыш помню. Так что, если настроение хреновое, могу соответствовать.

– Бережкова отправилась в лучший мир.

– Как это ей удалось?! – изумился Слава. – Когда?

– Наглоталась наркотиков.

– Редкий случай. Если не ошибаюсь, ее бывший супруг – тоже?

– Вот именно. Просто голова кругом идет.

– И что ты собираешься предпринять по этому поводу? – нетерпеливо спросил Грязнов. – Это же был твой самый важный участник и свидетель преступлений! Неужели провал?

– Да, – согласился Турецкий. – Вот по этому поводу у меня есть предложение, Слава. Бережковой приносила вчера передачу некая Суркова. Дай задание Саватееву разыскать эту особу и побеседовать с нею лично. Только, пожалуйста, не вызывайте повесткой, пусть он подъедет сам. У меня нехорошее предчувствие: наши свидетели исчезают, как только мы ими начинаем интересоваться.

– Будет сделано.

– А что с пожаром?

– Ничего утешительного. По заключению пожарных, взорвались баллоны с газом. Там выгорело все. Огонь, знаешь ли, здорово заметает следы. От недвижимости одни обгорелые стены остались.

– Кроме мальчишек, видевших поджигателей в масках, больше никаких свидетелей не обнаружилось?

– Нет. Так что получается обычная бытовуха. А теперь и счет, оказывается, предъявлять некому.

– Мне, Слава, надо собраться с духом и дочитать этот кошмар – материалы дела по банку «Ресурс». Я больше не могу терять время на изучение документов. Картины в целом не вижу. А у нас тем временем свидетелей убивают.

– Хорошо, Николай сегодня же выудит эту твою Суркову.

Женщина стояла на пороге и бессмысленно улыбалась. Потом протянула руки к Саватееву, обняла за шею и томно прошептала:

– Ангелочек ты мой маленький, я жду тебя целую вечность.

– Вы Суркова Марина Демьяновна? – спросил строго Николай, отводя ее руки.

– Я это, душа моя. Понимаю, входи. Эта лестница… соседки, собаки, кошки, мышки…

Она отступила в прихожую, пропуская мужчину. Саватеев заколебался: женщина явно наглоталась наркотиков и вряд ли сейчас способна дать какие-либо показания, но с другой стороны, возможно, именно в таком состоянии она сможет сказать то, о чем побоялась бы и подумать на трезвую голову.

– Кто у вас в квартире? – на всякий случай спросил он.

– Только я и ты, родной. Я видела тебя сегодня во сне, ты летел ко мне на ангельских крыльях.

– Марина Демьяновна, а вы не принимаете ли меня за кого-то знакомого?

– Я же говорю, что видела тебя во сне! И вдруг – наяву. Чудеса, правда?

Саватеев наконец переступил порог и оказался в прихожей. В квартире было необычно холодно.

– У вас не работает отопление?

– Работает, солнце мое! У нас все работает, но мне жарко! У меня все тело горит, – она взяла Николая за руку и повела в комнату, где было широко растворено окно, мокрый ветер шевелил штору. – Я ждала тебя, изнывала от любовного огня. Я сейчас умру.

Женщина прильнула к нему, обвила руками шею, закрыв глаза, ждала его поцелуя. А он резко освободился из ее объятий, усадил в кресло, крикнул:

– Прекратить сексуальную истерику! Я из милиции!

– Да? – изумилась она. – А разве милиционеры не любят женщин? Ты не прав, душа моя. У меня уже был один капитан милиции, и он меня очень обожал, невзирая на то что имел жену.

– Ну, а я пока старший лейтенант. Значит, есть перспектива. Гражданка Суркова, вы вчера приносили передачу вашей сестре Бережковой?

– Да, сладкий мой. Я приносила ей передачу. А через месяц опять понесу. Алла – замечательный человек, я ее люблю, всех люблю, только меня никто не любит, – она захныкала, по-детски вытирая глаза кулаком.

– Вы употребляете наркотики?

– Это не наркотик, это порошочек от головной боли.

– А где вы его берете?

Она вдруг испуганно взглянула на Саватеева и спросила:

– А ты правда из милиции?

– Да.

– И ты меня арестуешь за этого порошочек?

– Нет. Зачем же? Это, наверно, лекарство, коль вам так хорошо помогает. У меня тоже бывают адские головные боли. Скажите, где вы его покупаете?

– У Мирека. Он мне дает по большому блату.

– А вы, Марина Демьяновна, могли бы познакомить меня с ним?

– Могу, но ведь ты, душа моя, не любишь меня, – она кокетливо улыбнулась. – А ты знаешь, я умру без твоей любви.

Глаза ее снова засветились страстным огнем желания. В мгновение ока она кошкой повисла на шее Саватеева и впилась в его губы. Он едва оторвал от себя женщину и не без труда вернул ее в кресло.

– Гражданка Суркова, давайте сначала все обговорим, а потом уж будем объясняться в любви. Вам не холодно? Может, окно закрыть?

– После порошочка мне жарко, я хочу раздеться, ты мне поможешь? Ну пожалуйста!

Она стала торопливо расстегивать блузку. Николай чертыхнулся, появилось желание отхлестать ее по щекам, привести в чувство, но он понимал, что это ему не под силу, следует как можно скорее вызвать бригаду из психоневрологического диспансера. Он же медлил, надеясь еще хоть что-нибудь узнать о наркотике и Бережковой.

– Марина Демьяновна, ответьте мне еще на несколько вопросов, а потом я сделаю для вас все, что пожелаете.

– Ты полюбишь меня, ангел мой? – страстно спросила она. – Полюбишь? Да?

– Разумеется. Но – позже, как в капитаны произведут. Скажите мне, вы собственноручно готовили передачу?

– Передачу готовил Вовочка Козлов, Алкин любовник.

– Разве у нее есть любовник?

– Да, но это секрет, никому нельзя говорить, – женщина приложила палец к губам. Никому и никогда.

– А чем этот ваш Вовочка занимается?

– Он бизнесмен, у него магазин, дома, пароходы… Не знаю, не пытайте. Прежде он работал с Алкой, а потом, когда банк лопнул, он занялся собственным делом. Но Алку любит. Так любит! Интересуется, заботится. Я ему говорю: пока она в тюрьме, полюби меня. А он смеется, он все время смеется…

– А каким образом погиб муж Бережковой?

– Я не знаю… У него, наверно, что-то было с сердцем, уснул и не проснулся. Хороший был человек, царство ему небесное.

– Марина Демьяновна, а как мне разыскать Мирека, чтобы порошочка у него купить от головной боли?

– У меня есть телефончик, душа моя. Но ты меня уже достал своими вопросами, – капризно сказала она, протягивая ему записную книжку. – Я сейчас тебя, мой сладенький, проглочу.

– Минуточку, Марина Демьяновна, один звонок Миреку – и я в вашем распоряжении.

– Хорошо, я воды попью и вернусь, а ты готовься.

Николай быстро набрал номер Грязнова, сказал:

– Я у Сурковой, она наглоталась наркотиков. Гоните сюда медицину. Я пока заговариваю ей зубы.

– Жди меня, – ответил Вячеслав.

Женщина повисла у Николая на шее сзади, ладони ее с силой сжали его горло, он локтем ударил ей в живот, и она упала на пол.

– Мерзкий, мерзкий мальчишка! Зачем ты меня бьешь?

Он помог женщине подняться:

– Простите, Марина Демьяновна, я боюсь щекотки. Вы же набросились на меня, как сиамская кошка.

– Это ты хорошо сказал, мой козленочек. Я кошечка, маленькая, ласковая, погладь меня. Пожалуйста, пожалей маленькую Маринку…

Саватеев усадил женщину на диван, сам сел рядом, стал гладить ее по голове, и она затихла, притаилась под мужской рукой. Время тянулось медленно, он с нетерпением ждал, когда же появится бригада врачей, когда приедет начальник. Оставаться одному с обезумевшей женщиной было невыносимо.

От резкого звонка в дверь женщина чуть не подпрыгнула, испуганно огляделась, но, увидев Николая, слабо улыбнулась, сказала:

– Мне было с тобой замечательно. У нас все, все было!

– Вам это приснилось, Марина Демьяновна. Позвольте, я открою дверь.

– Нет, не надо. Нам помешают. Я еще хочу любить тебя.

– Гражданка Суркова, успокойтесь.

Саватеев быстро пошел к двери, она вцепилась в его руку, пытаясь удержать.

Когда на пороге возникли трое в белых халатах, а вслед за ними вошел Грязнов, Марина Демьяновна захлопала в ладоши, захохотала, приглашая в дом:

– Ангелы белые! Господи! Сколько мужчин! У меня никогда столько не было! Ангелы белые.

Санитары без лишних слов надели на пациентку смирительную рубашку, а врач записал данные больной, и все четверо покинули квартиру.

Глядя на растерянного Саватеева, Грязнов засмеялся:

– Попал в переплет?

– Как кур в ощип!

– Что узнал?

– У Бережковой был любовник, некто Вовочка Козлов. Так сказала Суркова.

– Интересное сообщение, передашь Турецкому.

Грязнов закрыл окно, проверил, выключен ли на кухне газ. Саватеев бегло осмотрел квартиру, возле постели нашел завернутую в бумажку щепотку белого порошка.

– Смотрите, Вячеслав Иванович, уж не это ли вещество употребляла Суркова?

– Не исключено. Передай его на биологическую экспертизу в наше ЭКУ -Э К У – Экспертно-криминалистическое управление ГУВД.».

Они вышли из квартиры, щелкнув автоматическим замком.

Грязнов и Саватеев заехали во двор Петровки, 38, но тут им навстречу выбежала дежурная следственно-оперативная бригада во главе со следователем Мосгорпрокуратуры Олегом Величко.

– Ты куда, Олежка?

– Что-то случилось на Красной площади. Голые бабы! Спешим.

– Все бабы в Москве сегодня посходили с ума? – недоуменно спросил Грязнов. – Просто наваждение какое-то. Николай, смотайся с ними. Что-то все это мне очень не нравится.

Оперативный микроавтобус помчался в сторону Кремля.

На Красной площади было многолюдно, толпа полукольцом обступила двух обнаженных девиц с распущенными длинными волосами и горящими глазами.

– Одержимые бесом! – крестилась набожная старушка и крестила несчастных срамниц.

Олег Величко выскочил из автобуса, стянул с себя плащ, набросил на первую попавшуюся девушку, повел к автобусу, а она и не сопротивлялась, обнимала оперативника, ласкалась к нему. Другую укрыл Саватеев казенным одеялом.

Девицы оказались совершенно невменяемыми, ничего не помнили, несли какую-то чушь и требовали немедленной любви.

«Похоже, они употребляют тот же наркотик, что и Суркова», – подумал Николай.

– В клинику! – приказал Величко шоферу.

Девица сбросила с себя его плащ, закричала:

– Мне жарко, я горю! Отпустите меня! Дайте воды!

Николай, имея уже кое-какой опыт общения с наркоманкой, снова укутал девушку плащом, сел рядом, стал гладить по голове. Олег, взглянув на него, таким же манером стал успокаивать другую фурию.

Психоневрологическая клиника приняла двух пациенток. Дежурная следственно-оперативная бригада вернулась на Петровку, 38, уже затемно. Николай отправился к начальству докладывать о странном совпадении реакций Сурковой и двух ошалелых девиц с Красной площади, которые, скорее всего, жертвы одного и того же странного наркотика.

Выслушав Саватеева, Грязнов решил позвонить Турецкому. Тот оказался на месте.

– …В общем, она употребляет этот порошок от головной боли, потом, как понял Николай, у нее начинается сильнейший прилив энергии, она жаждет любви, прямо сгорает от страсти, и он едва отбился от нее. Честно.

– Сочувствую, – хмыкнул Турецкий.

– Зелье это она добывает у какого-то Мирека. Мы прихватили ее записную книжку.

– С Миреком мы, конечно, разберемся, – сказал Турецкий. – Вы мне теперь расскажите еще раз о любовнике Бережковой.

– Он прежде работал в банке, а потом занялся собственным делом. Передачи Бережковой готовил собственноручно. Это узнал Николай.

– Молодец, спасибо передай, что устоял перед безумной женщиной, усмирил ее и раздобыл хорошую информацию, а теперь было бы неплохо все это как следует проверить. Завтра же нужно узнать максимум о Миреке и любовнике. Но при этом надо быть предельно осторожными. Не спугнуть птичек и не демонстрировать своего пристального внимания. А то и их уберут. Дай-ка мне номер телефона этого Мирека.

Грязнов полистал чужую записную книжку, нашел нужную страницу. По номеру телефона в спецсправочном без труда определили адрес и фамилию Мирека.

– Ну как, может, сегодня нанести визит Мирославу Демидовичу Шайбакову? – спросил Грязнов. – У него, скорее всего, этот порошочек и обнаружится. Вот и спросить: где раздобыл, кому продавал?

– А если не спешить? Завтра приведут в чувство девиц, которых мы доставили в клинику. Побеседуем с ними. Вдруг и они действительно пользуются тем же самым источником, что и Суркова. Хотя, конечно, в Москве хватает наркодельцов, – задумчиво сказал Турецкий. – Но действие этого наркотика, похоже, весьма специфично, он резко повышает половую возбудимость.

– Ладно, давай оставим свидание на завтра.

– Меня интересуют подробности о любовнике Бережковой.

– Зовут, повторяю, Владимир Козлов, бизнесмен, владеет магазинами, вот и все.

– Хорошо. Установим этого деятеля и допросим с пристрастием о Бережковой. Выясним: употребляла ли она наркотики? Он ведь пока единственный известный нам человек, который был приближен к руководству банка. Я имею в виду еще живых лиц.

– Я дам задание отыскать его, – пообещал Грязнов.

Утром, не заезжая в прокуратуру, Турецкий отправился в психоневрологическую клинику. В приемном покое медсестра предупредила следователя, что у девушек начался период ломки и с ними трудно общаться. Однако это его не остановило, тогда медсестра провела его в палату Ольги Синяковой.

– Доброе утро, Ольга, – поздоровался Турецкий.

– Какого черта?! О, я сейчас издохну! Вы врач?!

– А кого вы ждете?

– Мирека, мне нужна доза! Сейчас же! Господи, спасите же меня!

– Хорошо, я найду вашего Мирека, только скажите, где его искать, назовите фамилию и полное имя.

– Достал! Ну кто не знает Мирека? Позови, слышишь! Будьте вы прокляты! Все! Провалитесь вы в тартарары! Ненавижу! Я хочу умереть! Умереть! Убейте меня! – Девушка забилась в истерике.

– Ольга, прошу вас, успокойтесь. Как мне найти вашего Мирека? Я сейчас же позвоню ему, – пообещал Турецкий.

Девушка назвала телефон. Сомнения исчезли: источник продажи наркотика был тот же, что и у Марины Сурковой. Однако Турецкий дотошно выспрашивал:

– Скажите, Оля, а ваша подруга, Таня Юркина, тоже покупала наркотики у Мирека?

– Да, да, ну, иди же скорей! Ты обманул меня! Я так и знала! – Девушка вцепилась в одежду Турецкого, начала неистово его трясти и выкрикивать проклятия.

На крик прибежала медсестра, помогла оторвать пациентку от следователя, уложила ее в постель, дала успокоительное.

– Что еще вам угодно? – сдержанно спросила медсестра в приемном покое, отдавая должное его высокому чину, как-никак, а название «Генеральная прокуратура» звучит.

– Мне необходимо побеседовать и с Мариной Сурковой.

– Ну, эта не такая буйная, с нею, пожалуй, можно, – согласилась медсестра. – Но, пожалуй, будет лучше, если я приведу ее сюда. Там в палате несколько больных женщин.

– Ведите, – согласился Турецкий.

Суркова вошла, опустила голову, словно боялась, что ее кто-то узнает. На вид ей было лет сорок, невзрачная, серая женщина, с мутными от пережитой тяжелой ночи глазами, с сильной отечностью на лице.

– Здравствуйте, Марина Демьяновна, – поздоровался Турецкий.

Женщина со страхом подняла глаза, но, увидев незнакомца, успокоилась, ответила на приветствие.

– Я – из Генеральной прокуратуры, зовут меня Александр Борисович Турецкий. Я хотел бы расспросить вас о вашей сестре Бережковой Алле Демьяновне.

– Да что говорить? Хорошая она, только судьба ей досталась такая, что бросает из огня да в полымя.

– Она, как и вы, употребляла наркотики?

– Алка? Да нет, никогда! Она и мне не разрешала! Сильно ругала, когда узнала.

– А вы давно употребляете наркотики?

– Как-то попробовала, но Алка из меня эту дурь выбила. А вот теперь, когда она в тюрьме, я осталась совсем одна, семьи у меня нет. Вот от тоски и… сами понимаете…

– У кого берете наркотики?

– Я не могу его назвать, поймите, человек делает мне добро, и я не буду его закладывать.

– Человек этот делает зло. Давайте называть вещи своими именами! Вы помните, что говорили старшему лейтенанту милиции, который приходил к вам вчера вечером?

– Ничего не помню, – недоуменно посмотрела на Турецкого женщина. – Честное слово. Я думала, что меня на улице подобрали. А какой же лейтенант? Откуда?

– Вы рассказали ему, что у Аллы Бережковой есть друг Владимир Козлов, который подготовил передачу, а вы ее отнесли. Было такое?

– Было. Но Вовочка не любит, чтобы это афишировалось, поэтому я и не хотела, чтобы эти сведения шли от меня.

– Хорошо. Это можно сохранить в тайне. А как давно они знакомы?

– Это давняя дружба, собственно, он дружил с покойным мужем Аллы, работал в банке, его уважали. Теперь у него несколько магазинов. Вот и все…

– Он сам готовил передачу Бережковой?

– Да. А я отнесла.

– Там были наркотики?

– Нет, что вы! Только фрукты, пирожные, конфеты. Алка любит сладкое. Ну, мыло, зубная паста, прочая мелочь…

Турецкий колебался: может ли он сказать сейчас правду о смерти сестры Марине Сурковой. Она больна. Однако и не сказать было бы подлостью.

– Я выражаю вам свои соболезнования, – издалека начал следователь, – но вынужден сообщить очень печальное известие. Ваша сестра Алла Демьяновна Бережкова скончалась в тюрьме от передозировки наркотика.

– Нет! Нет! Этого не может быть! – закричала Суркова. – Она никогда не употребляла наркотики! Она была сильная! Она не могла так умереть! Я уверена, ее убили!

– Кто? – резко спросил Турецкий.

– Не знаю, – вытирая слезы, произнесла Суркова. – Ведь ей многие завидовали. Она была такая красивая, умела одеваться, держалась королевой… Вы меня обманываете!

– Нет, Марина Демьяновна. Разве такими вещами можно шутить?

– Скажите, пожалуйста, а как же… дальше как быть?

– Я вам потом скажу, куда надо будет обратиться. Тело усопшей находится в морге. После вскрытия родственники могут его забрать и похоронить.

– Господи! Что же это такое?! – снова зарыдала Суркова. – Почему у нее такая судьба? Из-за денег! Все из-за этих проклятых денег!

– Марина Демьяновна, я понимаю, что вам тяжело. Ответьте мне на последний вопрос: Владимир Козлов знаком с Миреком Шайбаковым?

– Да, конечно. Мирек тоже работал в банке, но потом ушел. Не знаю, чем он сейчас занимается.

Турецкий записал показания свидетельницы и попросил ее расписаться в нужных местах протокола.

Медсестра сочувственно смотрела на Марину Суркову. Она слышала весь разговор Турецкого с больной. Следователь посчитал своим долгом замолвить словечко за женщину.

– Помогите, сестричка, этой женщине. У нее горе. Надо будет отпустить ее похоронить сестру. Я понимаю, что существует курс лечения и прочие формальности, но все мы люди смертные, и никто не застрахован он несчастья.

– А что я решаю? Это только главврач может дать такое разрешение!

– Понял, – сказал, поднимаясь, Турецкий. – Я сейчас же зайду к нему.

Суркова с надеждой смотрела ему вслед.

Эксперты– химики ЭКУ выдали заключение о том, что вещество, найденное в квартире у Марины Сурковой, и то, чем была отравлена Алла Бережкова, идентичны. Это первитин, наркотический стимулятор. Производится он по сложной методике.

Первый экземпляр акта эксперты направили Турецкому, а с копией ознакомили Грязнова. Турецкий тут же позвонил Грязнову. Слава был искренне удивлен:

– Никогда не слышал о таком наркотике!

– Я тоже. Ну и что из этого? О Миреке что-нибудь узнать удалось?

– Да, конечно. Шайбаков Мирослав Демидович, безработный, промышляет наркотиками, но взять его с поличным никому не удавалось.

– Любопытно.

– Вот и я думаю, Саня, что это очень любопытно. Именно поэтому его и надо брать тепленьким! – загорелся Грязнов. – А для этого окружить таким вниманием, какое ему и не снилось.

– А зачем тянуть? Нагрянуть домой да сделать обыск. Неужели ничего не найдем?

– Трудно сказать. Коль этот наркотик производится по сложной методике, то, возможно, Шайбаков получает его готовым. Не исключено, что он прячет вещество вне квартиры. Почему прежде не удавалось взять его с поличным?

– Короче, Слава, что ты предлагаешь?

– Я думаю, надо за ним последить, проверить его контакты, курьеров и прочих людей, кто с ним связан.

– Но ведь на это уйдет уйма времени, – сокрушенно сказал Турецкий. – А мы с тобой и так уже зашиваемся со всеми этими мокрыми делами.

– Другого выхода просто нет.

– Ну, нет так нет. В конце концов, у тебя народ опытный. А что Козлов? Отыскали?

– Секретарша Козлова сказала, что он вчера улетел в Англию.

– Ах, опять мы опоздали! – с сожалением воскликнул Турецкий. – И сколько он там пробудет?

– Она сказала, что должен вернуться через месяц.

– А вот за этим субъектом следить надо обязательно. И как только появится, сразу же брать. Не зря он в Англию лыжи навострил! Возможно, именно там и хранятся деньги банка «Ресурс», которые он похитил вместе с Аллой Бережковой. Да и недвижимость, пожалуй, найдется, которую мы, к сожалению, очень плохо ищем.

– Интересно, что это за первитин такой? – вернулся Грязнов к заключению экспертов.

– Ты же сам видел вчера его действие!

– А что, те девицы с Красной площади тоже клиентки Шайбакова?

– Конечно же! Ольга Синякова то проклинала весь мир, то требовала привезти от Мирека дозу.

– Дела, – протяжно произнес Грязнов. – А наши химики ничего больше не знают о первитине?

– Позвони Семену Семеновичу, он наверняка слышал что-нибудь об этой отраве.

– О, идея! – обрадовался Слава. – Подожди, не клади трубку, – и стал набирать по другому телефону номер Моисеева.

Турецкий ждал. Моисеев оказался дома и, видно, обрадовался звонку, потому что и Грязнов радостно затараторил в трубку:

– Семен Семеныч, дорогой, зашиваемся! Спасай! – Слава включил громкую связь, и Турецкий мог теперь слышать их диалог.

– Тонете в море информации? – сочувственно спросил Моисеев.

– В самую цель попал!

– Рассказывай, что стряслось?

– Один тип торгует первитином. Слышал о такой отраве?

– Первитином? Чудеса! Конечно, слышал. Этот наркотик когда-то входил в аптечку военно-воздушных сил Соединенных Штатов Америки и английской разведки.

– Не может быть! – изумился Грязнов. – Что же дальше?

– Этот наркотик обладал превосходным стимулирующим действием, но из-за быстрого привыкания к нему от первитина отказались. Это все, что хранит моя дряхлеющая память.

– Семен Семеныч, не прибедняйся! Ты же у нас просто ходячая энциклопедия! Цены тебе нет!

– Спасибо на добром слове. Заходите, ребята. Всегда рад видеть вас.

– Спасибо, будь здоров, Семеныч, как немного освободимся, обязательно с Саней нагрянем.

Грязнов отключил громкую связь и вздохнул:

– Вот такие пироги, Александр Борисович! Ломай теперь голову, откуда у Мирека могут быть наркотики, которые когда-то использовались в американских ВВС и британской разведке? Вот это задачка!

– Да. Но не будем отчаиваться, Слава, а примемся за дело. Бери любой нужный тебе народ и садись на хвост Шайбакову, а я оформляю постановление на обыск в его квартире и на арест этого наркодельца и беру санкцию у Меркулова. Ну распоясались! Честное слово, у меня такое впечатление, что преступники нас в упор не видят!

У Турецкого зазвонил внутренний телефон. Он поднял трубку, сказал «иду» и положил ее.

– Ну вот, на ловца и зверь бежит, Слава, – сказал Грязнову. – Меркулов вызывает. Успехов тебе!

Меркулов держал во рту леденец, отчего на щеке у него вздулась шишка.

– Присаживайся, Саша, – пригласил он.

Турецкий сел, намереваясь сначала выслушать Меркулова, а потом уже решать свои проблемы.

– Мне Казанский поведал, как идет расследование дела, касающегося банка «Ресурс», но я хотел бы непосредственно от тебя услышать, что там и как.

Александр рассказал о смерти Бережковой, о Козлове, отбывшем в Англию, о Долгалеве, скрывшемся в день гибели своего бухгалтера.

Меркулов внимательно выслушал, покачал головой, сказал:

– Поломаешь голову, пока развяжешь, но я тебе немного помогу, посмотри эту бумагу.

Перед Турецким лег документ, именуемый «О результатах проверки указов и распоряжений по вопросам формирования Госфонда драгоценных металлов и камней…». Он сосредоточился, вчитываясь в текст, в котором говорилось, что в июле 1997 года учредителями корпорации «Голден-мерри» В. Акчуриным и Н. Бартеневым при участии директора Северобанка А. Геранина, председателя Роскомдрагмета И. Ростикова и заведующего отделом финансов, бюджета и денежного обращения М. Афанасьева были незаконно изъяты из Гохрана бриллианты, ювелирные изделия, золотые и серебряные монеты, бытовое серебро на сумму девяносто четыре миллиона долларов и под видом сырья переправлены в Англию. Корпорация с российской стороной не рассчиталась, так как вскоре распалась".

– Как тебе этот документик?

– Интересная тема для разговора с господином Козловым, находящимся в настоящий момент в Англии, – весело сказал Турецкий. – У меня есть все основания предполагать, что это именно он убрал Бережкову за то, что она заговорила на допросе у следователя Арбузова. А когда я ей сказал, что Арбузов погиб, она очень испугалась, заявив, что всему виной деньги, которые убивают людей. Тут вообще связка пока непонятная: «Ресурс» – Акчурин – Бережкова – и каким-то образом Арбузов.

– А что с расследованием смерти Арбузова?

– Пока ничего нового. Но дело определенно связано с банком «Ресурс». У меня две версии: первая – Арбузова убрали из-за того, что он прикоснулся к тайнам банка. Вторая – его принудили к самоубийству, пригрозив уничтожить семью.

– Какая у него была семья?

– В общем, обыкновенная. Разве что жена была старше лет на пять, но он ее обожал. Так говорят.

– Хреновая наша жизнь, Саша. Крутишься, спешишь, планируешь, а тут является косая – и все.

– Чего нам, Костя, прибедняться? Как сказал незабвенный Твардовский, «пожили, водочки попили», хватит уже за глаза. Проживем, сколько сможем, и уйдем, уступив место другим.

– Это ты так рассуждаешь, пока молод, а как старость взглянет на тебя из зеркала твоим собственным лицом, ужаснешься, а деваться уже некуда.

– А кто этот Бартенев? Я что-то прежде не встречал такую фамилию, – спросил Турецкий, опять бросив взгляд на документ.

– Есть такой бизнесмен и депутат, я думаю, ты в своих томах эту фамилию еще встретишь. И возможно, не раз. Все эти люди давно и тесно связаны. Их хобби – казнокрадство. Но я тебе этот документ даю в связи с упоминанием в нем Акчурина. Видишь, куда следы деятельности этого банкира ведут? Подумай, не здесь ли причина и его гибели, и прочих неприятностей с «Ресурсом»?

Турецкий поднялся, собираясь уходить, но Меркулов явно не хотел с ним расставаться, спросил:

– Как твое семейство, Саша?

– Спасибо, все хорошо. Дочка растет, мы с женой стареем.

– Чтобы зря не стареть, вам бы сына завести.

– Да я бы, Костя, не возражал, но Ирка сопротивляется, у нее музыка, творчество и прочая чепуха.

– И с этим надо считаться, – вздохнул Меркулов.

Турецкий давно заметил, что у него хронически не хватает времени: чем активнее он работает, тем больше новой работы наваливается на него. И когда уже невмоготу тянуть, хочется напиться, чтобы хоть на несколько часов отключиться от забот.

Вот, к примеру, и сейчас неплохо бы немного расслабиться, но как раз из проходной доложили, что к нему явился по повестке некто Крохин. Александр вспомнил, что сам же вызвал отца погибшего бухгалтера! Убрал материалы и пошел встретить старика – так он предполагал. И не ошибся: Матвей Романович был уже немолод, а горе еще более состарило его.

– Чем могу быть полезен? – спросил он, усаживаясь в кабинете следователя.

– Я веду расследование обстоятельств смерти вашего сына. Как вы думаете, почему это могло произойти?

– Я уверен, что его убили сослуживцы, – горько ответил старик. – Они ему угрожали, а потом… Не могу себе простить, что не сумел помочь ему.

– Почему вы так считаете?

– Это долго рассказывать, Александр Борисович…

– Матвей Романович, я специально для этого попросил вас приехать.

– Мой сын был слаб здоровьем, с детства мучили бронхи, но имел от природы замечательные способности…

Из дальнейшего рассказа старика Турецкий понял, что Женя Крохин с отличием окончил Плехановский институт, считался первоклассным экономистом, собирал материалы для диссертации. Работал ведущим на радиостанции «Резонанс». Но наступили рыночные времена, и научную работу ему пришлось отложить: он собирался жениться, нужно было содержать семью, а зарплата журналиста была слишком маленькой. Поиски работы привели в фирму Долгалева. Официально фирма занималась проектированием и продажей кирпичных заводов, а на самом деле являлась полулегальной конторой, которая под очень высоким прикрытием вывозила из России драгоценности и стратегическое сырье.

Старику было тяжело говорить, он попросил воды. Турецкий налил ему стакан боржоми.

– У меня сахарный диабет, жажда мучит, – сказал он. – Да. Так вот я и говорю. Женя быстро разобрался, чем пахнет это дело. Решил было пойти на попятную, однако в фирме ему разъяснили, что просто так от них никто не уходит, и посоветовали работать дальше и помалкивать, если жизнь дорога. Но у моего сына был такой характер, что не мог он терпеть никакой лжи.

– Скажите, а сколько ему платили? – спросил Турецкий.

– Немного. Около миллиона, но пообещали в конце года помочь купить квартиру и машину. Он согласился – ловушка захлопнулась.

– Простите за то, что перебил вас. Вы говорили, что Женя не мог терпеть лжи.

– Он понимал, что не сможет долго продержаться в этой фирме, и стал готовить свое увольнение, тайно собирая материалы о преступной деятельности фирмы.

– Вам известно о каких-либо конкретных фактах?

– Однажды Женя принес домой «дипломат», полный документов и компьютерных дисков и сказал, что ему велели отмыть «грязные деньги», но что он на это не пойдет.

– А как вел себя ваш сын в тот последний день?

– Он не пошел на работу. Позвонила секретарша, спросила, что случилось. Потом кто-то из сотрудников вызвал его, сказав, что не могут сами решить какую-то проблему. И он уехал. Почему, почему я не задержал его?

Губы Крохина-старшего задрожали, лицо сморщилось, из глаз потекли слезы.

– Скажите, пожалуйста, Матвей Романович, вы могли бы показать мне документы, принесенные вашим сыном?

– Нет, не могу. Вчера явились какие-то люди в милицейской одежде, вооруженные, и все унесли.

Турецкий понял свою ошибку: следовало еще вчера съездить к старику самому, а не вызывать его повесткой. А теперь Долгалев и компания обошли его, и придется хорошо попотеть, прежде чем удастся доказать их вину. Александр жалел, что не послушался Грязнова и по горячим следам не допросил отца потерпевшего. Тогда в его руках были бы доказательства, а теперь нет ничего.

– Что ж, Матвей Романович, простите великодушно, что я растревожил вас. Буду искать убийц вашего сына, а вы, если что-то новое вспомните, позвоните. Вот, – и Турецкий протянул старику свою визитку.

Оперуполномоченный МУРа старший лейтенант милиции Николай Саватеев целый день пас Мирослава Шайбакова, а вернее, мучился бездельем, так как объект после ночного загула проспал до обеда, потом ходил в гастроном и только вечером выехал на машине на Тверскую, где, взяв двух девиц, направился в «Софию». Сюда же, по звонку Николая, быстро подъехал и Грязнов, благо было совсем рядом.

Народу в ресторане было еще немного, и муровцы, сунув нахальному швейцару под нос удостоверения, прошли в зал, где Николай сразу отыскал взглядом Мирека с девками и указал на него Грязнову.

– Давай сядем поближе, – предложил Грязнов, видя множество еще свободных столиков.

– А вдруг заподозрит? – засомневался Саватеев.

– Его проблема! – засмеялся Грязнов.

Они сели за соседний с Шайбаковым стол, так что могли не только видеть каждое движение Мирослава, но даже слушать анекдоты, которые тот травил достаточно симпатичным девицам, профессия которых, впрочем, читалась на их лицах.

Неторопливый официант взял заказ у посетителей за обоими столами. Нудно потянулось время. Грязнов искоса наблюдал за поднадзорным: хотел понять, каким образом этот некрасивый мужик «снимает» девиц? Что они в нем находят?

В облике Шайбакова было что-то противное, крысиное: длинный прямой нос, срезанный подбородок, тонкая нитка губ и оттопыренные уши. Роста он был ниже среднего. Возможно, этих «бабочек» привлекали деньги, которые тот щедро тратил в ресторане. Или что-то иное, к примеру, наркотики.

Официант водрузил на стол, за которым сидел Шайбаков с подругами, две бутылки шампанского, фрукты и всякие сладости. А перед муровцами возникли бутылки пива, триста водки в графинчике, легкая закуска. Николай, проголодавшись за целый день слежки, быстро смел всю пищу, и Грязнов, посмеиваясь, был вынужден заказать ему горячее.

За соседним столом не торопились, провозглашали тосты за любовь. Девицы вели себя жеманно, зыркая глазами по сторонам, одна из них, крашеная блондинка в мини-юбке, откровенно клеила Саватеева. Он же, не зная, как реагировать, поглядывал на начальство.

– Белобрысая положила на тебя глаз, – сказал Грязнов Николаю, – пригласи ее на танец и познакомься.

– А вы обойдетесь пока без меня?

– Вполне.

Николай был достаточно интересным, спортивным молодым человеком, и его невозможно было не выделить среди других, тем более в ресторане. «Опасно таких ребят брать на оперативную работу, слишком заметны, – с иронией подумал Грязнов. – Хотя я ведь тоже меченый – рыжий-рыжий, конопатый…»

– Ладно, тогда я пошел, – хмыкнул Николай, поднимаясь из-за стола.

– Дерзай, юноша.

Саватеев галантно пригласил девицу, и они ушли на площадку, где играл оркестр. Грязнов же старался не отвлекаться от наблюдений за Шайбаковым. Но тот лишь потягивал шампанское да поглаживал обнаженное предплечье своей подружки.

Ресторан постепенно наполнялся, словно посетители пытались спрятаться от предзимней слякоти в призрачный уют питейного заведения. Водка, коньяк, вино делали людей разговорчивыми и веселыми, общительными и доступными. Грязнов заметил, как оживленно беседуют во время танца Николай с девицей, и порадовался за коллегу, что не комплексует, а выполняет свою роль как подобает.

Танец скоро кончился, Николай проводил партнершу к ее столику и вернулся к Грязнову.

– Ну что? – спросил Слава.

– Говорит, студентка, но по лексикону – путана. С Шайбаковым знакома недавно. Я предложил проводить. Она в принципе готова, но, как я понял, сильно сомневается в моих финансовых возможностях… если судить по нашему столу.

– Ладно-ладно, – усмехнулся «тонкому намеку» своего опера Вячеслав. – Ты про наркотики разговор не заводил?

– Нет. Не решился пока. Боялся спугнуть птичку.

– Ладно, еще подождем… Ишь ты, стол ей не нравится. А где я средства возьму?

Зазвучал быстрый танец. На подиуме возникли ресторанные танцоры – виртуозная, уже не юная пара, но великолепно и со вкусом одетая, в отточенных движениях которой так и играла бурная, огненная музыка. Взгляды всех присутствующих невольно устремились на них.

Только Грязнов устоял перед этим искусом. Зато он увидел то, чего мысленно давно ожидал. Шайбаков, проследив, что его дамы воззрились на танцующую пару, незаметно подсыпал в их бокалы белый порошок из бумажного пакетика.

Вячеслав мгновенно поднялся, склонился над Шайбаковым и тихо приказал:

– Следуйте за мной, я – из МУРа.

– По какому праву? – возмутился Шайбаков.

– Вы задержаны.

С другой стороны подошел Саватеев, взглядом спросил: берем? Грязнов утвердительно кивнул и взял оба бокала.

– Что вы делаете? – возмутилась блондинка.

– Спасаю тебя от отравы, – спокойно ответил Грязнов.

Шайбаков хотел было кинуться к выходу, но Николай перехватил его и спросил:

– Наручники здесь наденем или в машине?

Шайбаков присмирел.

Грязнов подозвал официанта и приказал проводить его вместе с задержанным гражданином в кабинет директора, где будет составлен протокол задержания гражданина Шайбакова. Тут Мирек и вовсе раскис.

Посетители ресторана, те, кто успели заметить что-то необычное, только недоуменно посмотрели вслед уходящим мужчинам, большинство же просто не обратило никакого внимания. Слишком тихо прошло это задержание.

Турецкий ужинал, когда позвонил Грязнов. Ирина подняла трубку, услышала знакомый голос, стала приглашать Славу в гости, но, разочарованная отказом, сказала мужу:

– Грязнов совсем одичал, не желает со мной разговаривать, требует только тебя.

– Славка, что случилось? Приезжай, рюмочкой угощу, здесь все и обсудим.

– Спасибо, но у меня для тебя подарочек поинтересней.

– Не томи!

– Угадай с трех раз! – захохотал Грязнов.

– Неужели Мирека подстерег?

– Да! С поличным!

– Ну, молоток! Вот это порадовал!

– Ладно, не подлизывайся, – строго сказал Грязнов. – Но теперь и с тебя причитается.

– Где ты его держишь?

– В доме предварительного заключения. Подъезжай сюда, допросим вместе.

– Жди!

– Господи, с этой дурацкой работой даже поесть человеку не дадут. Турецкий, я не доживу до пенсии! Ты меня доконаешь, – жалобно сказала жена.

– Ну что ты выдумываешь?

– А сейчас куда?

– Слава задержал наркоторговца, очень ловкого и хитрого, надо срочно допросить. Только и всего. Не волнуйся, никакого риска, побеседуем с молодым человеком пару часиков – и по домам.

Турецкий наклонился и поцеловал жену в щеку.

– А меня? – попросила дочка.

– А тебя – просто обязательно, – отец подхватил девочку на руки, стал тискать и целовать в щеки, она смеялась, боясь щекотки.

Турецкий вышел на лестничную площадку, услышал голоса подростков, собиравшихся на лестнице этажом выше, и пошел вниз, где у подъезда стояла его собственная машина. Холодный ветер на улице рванул полы его плаща, но после домашнего тепла Александр не почувствовал холода.

Допрос Мирослава Шайбакова шел трудно. Поначалу уже пришедший в себя задержанный отвергал все обвинения и категорически отказывался отвечать на вопросы. Но когда из лаборатории Экспертно-криминалистического управления доставили подтверждение, что в шампанском, которое Грязнов слил из бокалов в две пустые бутылки, оказался растворен первитин и это же самое вещество при обыске было обнаружено в кармане арестованного, разговор пошел более предметный.

– Мирослав Демидович, где вы берете именно этот наркотик? – спросил Турецкий.

– Ну, где я могу его взять? Сам делаю, – тихо признался наконец Шайбаков.

– Ты, брат, ври да не завирайся! – резко вмешался Грязнов. – Мы знаем, что первитин изготавливался в секретных лабораториях Англии и Соединенных Штатов. Там тобой и не пахло. Какое у тебя образование?

– Среднее.

– Рассказывайте, не тяните, откуда к вам поступает наркотик? – настаивал Турецкий.

– Говорю: сам делаю. Прямо на кухне приспособился, наладил производство. Не верите, поедем ко мне домой, покажу.

– Обязательно поедем, поскольку ордер на обыск вашей квартиры вот он, у меня в кармане. Но поедем чуть позже.

– А почему ты выбрал именно этот наркотик? – спросил Грязнов.

– Первитин мощно повышает половую возбудимость. Сами видите, внешность у меня заурядная. Комплексовал по этому поводу. А мне всегда нравились красивые, стройные девушки. Так – взаимности никакой, а с первитином все легко и просто…

– Значит, ты подсыпал им в шампанское, как сегодня? – возмутился Грязнов.

– А что такого? Первитин не имеет вкуса и запаха. Повышает настроение и жизненный тонус. И никакой усталости в течение нескольких суток! Полный кайф. Трахаешься и еще хочется.

– А вас не смущает то обстоятельство, что девушки по вашей воле становятся наркоманками? В психоневрологической клинике в настоящее время находятся уже три ваших жертвы. Возможно, за последние сутки их количество увеличилось, – заявил Турецкий.

– Это не мои проблемы, – парировал Шайбаков.

– Ваши, ваши, господин Шайбаков, по статье двести двадцать восьмой Уголовного кодекса – ответственность от трех до семи лет, – объяснил Турецкий и добавил: – Владимир Козлов вам знаком?

– Да. А что?

– Откуда вы его знаете?

– Работал с ним одно время в банке, потом я ушел оттуда.

– Брал ли у вас Козлов первитин?

– Брал… один раз… недавно.

– Он сам употребляет наркотики или, как и вы, пользуется им для привлечения девиц?

– Не знаю. Это его проблемы.

– Понятно. А Марина Суркова тоже ваша клиентка?

– Да. Меня с ней, кстати, познакомил Козлов. Она дважды брала у меня первитин. От головной боли, – усмехнулся он.

– Скажите, Шайбаков, никак в толк не возьму, почему у вашего первитина такой необычный, шокирующий эффект? Ваши клиентки прошлой ночью бегали по Москве голыми и с безумными глазами. Их пробег закончился с нашей помощью в психоневрологической клинике. Объясните, что вы туда добавляете?

По лицу Шайбакова пробежала тень самодовольства, которое он поспешил погасить, и с унылой миной стал рассказывать:

– В первитин я добавляю препарат для анестезии, то есть с совершенно противоположным действием. Ну а пропорцию выбрал опытным путем. Вон, у вас есть образец, можете сами попробовать на девицах. Для них – такой кайф! На все способны! Еще и благодарить будут, – победно заключил Шайбаков, уже не скрывая гордости.

– Это мы уже видели, – процедил сквозь зубы Грязнов.

Турецкий поднял трубку телефона, набрал номер дежурного врача клиники, в которой размещалась Суркова и две девушки, взятые на Красной площади. Когда там отозвались, он представился, спросил о состоянии пациенток.

– Суркова отпущена на похороны сестры, она чувствует себя удовлетворительно, – ответила дежурная. – А вот девушкам плохо. Мы в затруднении, не знаем, чем их лечить, как найти противоядие.

– Все понятно. Спасибо за информацию.

– Что они сказали? – спросил Грязнов.

– Плохи дела, врачи не знают, как вытаскивать пострадавших из их кайфа. А этот алхимик научился только убивать, спасать не умеет. Верно, Шайбаков? В общем, если случится беда с ними – понимаете? – вы будете привлечены как убийца.

Арестованный опустил голову и рассматривал мыски своих блестящих ботинок. До него, похоже, не доходило, что ему угрожает.

– А сам-то пробовал свое зелье? – спросил Грязнов.

– В очень ограниченном количестве, – пожал тот плечами.

– Накормить бы тебя до одурения, чтоб вывернуло наизнанку!

– Не кипятись, Слава. Шайбакова отправляем в следственный изолятор. Разыщем Козлова, проведем очную ставку, допросим отравленных им девиц и отправим дело в суд.

Турецкий вызвал конвой, Шайбакова увели.

Грязнов вздохнул с облегчением:

– Меня едва не стошнило от этого клопа вонючего! Скотина! Вот такого я мог бы и застрелить, рука б не дрогнула! Он же запросто всю Москву может превратить в психушку! Представляешь?!

Утром Турецкий пригласил к себе следователя Мосгорпрокуратуры Олега Величко, который занимался убийством Арбузова, а теперь вел еще и дело о наркотиках.

– Здравствуйте, Александр Борисович, вот и я. Меня, как я понял, снова в вашу группу включили?

– Здравствуй. Именно так. Поэтому присаживайся, рассказывай, как дела?

– Пока никак. Долгалев где-то скрывается, Козлов в Англии, словом, оба подозреваемых пока вне досягаемости.

– Олег, как только их разыщем – задержим и допросим.

– Это понятно, Александр Борисович. А как быть с депутатским иммунитетом?

– Надеюсь, решим.

В кабинет заглянул старшина-конвоир:

– Арестованный доставлен.

– Хорошо. Пусть ждет в машине. Я сейчас иду. Олег, мы с тобой сейчас поедем делать обыск в квартире Шайбакова, с нами поедет эксперт-криминалист, там будет что посмотреть.

– Ясно. – Олег быстро вышел из кабинета.

Турецкий старался не суетиться, но всякий раз, когда он отправлялся производить обыск или на какую-либо другую операцию, его охватывало странное волнение, сродни тому, которое переживают охотники перед началом гона.

Сейчас ему вспомнился недавний обыск у торговца оружием. Человек психологически не был готов к встрече с милицией, а дома хранил целый арсенал. Сначала он растерялся, а потом бросился внутрь квартиры и стал палить из пистолетов, автоматов, револьверов, из всего, что попадалось ему в руки.

Оперативникам пришлось попрятаться и выжидать. За это время подтянули к зданию пожарную машину, «скорую помощь» и отделение спецназа. Но все эти меры сами по себе ничего не решали.

Прибыл даже Меркулов и вступил в переговоры с преступником, но тот ни в какую не соглашался выходить. Тогда с другого конца города привезли его мать, которая стала на колени перед окном и умоляла сына не губить себя, так как за торговлю оружием он отсидит в тюрьме и выйдет, а если по его вине погибнут люди, то ему не миновать высшей меры. А может, и еще раньше убьют.

Нервы у всех были на пределе. Преступник грязно матерился, захлопнул окно, чтобы ничего не слышать и не видеть, с полчаса раздумывал над тем, как ему жить дальше. Потом выставил требование: вертолет и сто тысяч долларов.

Опять потянулись часы ожидания, переговоров, обещаний. Пришлось даже вызвать вертолет и броневичок из банка, чтобы создать видимость того, что все условия выполняются. Работники органов, конечно, больше всего беспокоились о жильцах жилого дома. Не ровен час, преступник взорвет квартиру! Неизвестно же, что у него там в арсенале имеется. В такой ситуации требовалась предельная осторожность.

Спустя некоторое время преступник потребовал, чтобы к нему пропустили его мать. Кто мог подумать, что именно ее злодей решил взять в заложницы.

Когда все было готово к вылету, преступник наконец вышел, прикрываясь женщиной и держа пистолет у ее виска. Она была бледна, но держалась уверенно и спокойно. Вместе они подошли к вертолету через коридор, созданный спецназовцами.

Уже поднимаясь по ступенькам в вертолет, преступник на миг потерял бдительность, и на него тут же навалились спецназовцы, в одно мгновение уткнули мордой в землю и надели наручники.

Все в тот раз закончилось благополучно, но скольких нервов стоила эта победа!…

Турецкий выглянул в окно. Там властвовала осень, без остановки лил дождь, тучи мокрыми тряпками провисли едва не до крыш. Мокрые голуби на карнизе уныло смотрели вниз, словно пережидали ненастье.

В машине его уже поджидали два оперативника, эксперт-криминалист и Олег Величко.

– Начальство малость подзадержалось,– шутливо отреагировал Олег.

– Поехали! Там нас ожидает целый химзавод. Готовьтесь, господа, – предупредил коллег Турецкий.

Хлопнули дверцы «рафика», машина легко тронулась с места, следом за ней ехал «воронок», в котором везли Мирослава Шайбакова.

Всякий дом хранит специфические запахи своих обитателей: случаются затхлые, непроветриваемые помещения, где все до времени превращается в тлен; случаются полупустые необжитые квартиры, где гуляют сквозняки; есть жилища, где прочно поселяется дух гниения. Дома живут жизнью своих хозяев, подчиняясь воле судьбы, но в отличие от людей они могут возрождаться вновь и вновь.

Квартира Шайбакова была захламлена ненужными вещами, которые он приобретал по случаю, особенно в последнее время, когда появились деньги.

– Ну, демонстрируйте, Мирослав, свой завод, – сказал Турецкий Шайбакову.

Хозяин квартиры прошел на кухню, указал на кастрюльки из жаростойкого стекла, сказал тихо:

– Вот здесь все, чем я пользовался.

– Скажите, а откуда вы раздобыли секрет производства первитина? Не сами же его изобрели?

Шайбаков замялся, как бы раздумывая, стоит ли говорить, но потом все-таки сказал:

– Козлов мне привез рецепт из Англии, вычитал в одном военном журнале. Я заинтересовался, стал искать ингредиенты, как ни странно – раздобыл.

– Хорошо. Изложите все это письменно, причем подробно, что и где покупали и как готовили снадобье. Кстати, здесь у вас первитин хранится?

– Процесс производства очень длительный, мне удавалось приготовлять не более пяти граммов за сутки, поэтому я и стал подмешивать препарат для анестезии, чтобы получить нужный эффект. Да и больший объем.

– Вы нам сказки не рассказывайте, а говорите конкретно, есть наркотик дома или нет?

– Нет.

– А ингредиенты?

– Тоже на исходе. Вот две бутылочки осталось, – указал пальцем Шайбаков.

Эксперт– криминалист в перчатках взял бутылочки, спрятал их в свой чемоданчик, стал осматривать посуду, соскребая налет со стенок.

– Оружие в доме имеется? – спросил Турецкий.

– Нет. Ничего нет, – поспешно ответил Мирослав.

Однако Величко и оперативники, несмотря на заверения хозяина, принялись обыскивать квартиру, предварительно пригласив понятых – пожилую пару, жившую по соседству. Старики удивленно и со страхом наблюдали за тем, как в квартире все переворачивалось вверх дном.

Олег Величко не любил рыться в чужих вещах, брезговал, обычно он просматривал книги, изображая занятость. У Шайбакова было сотни три книг, преобладали детективы, имелось также несколько учебников и пособий по химии. Следователь улыбнулся, подумав, что охота пуще неволи, вот и этот алхимик поневоле занимался наукой, чтобы добиться своей цели в жизни.

Среди груды несерьезного чтива вдруг обнаружился толстый том «Истории Отечества». Олег взял его в руки и подивился тяжести. Однако, открыв книгу, увидел, что середина у нее вырезана, а внутри лежит пистолет.

Олег подошел к Турецкому, протянул том, сказал:

– Почитайте, Александр Борисович, увлекательная вещь!

Шайбаков понурился, не желая смотреть на находку.

Турецкий раскрыл книгу, улыбнулся и похвалил Олега:

– Молодец, нюх тебя не подвел. А Мирославу – это очередная статья. Давайте, ребята, старайтесь, может, еще чего найдем.

– Шайбаков, тебя мама не учила, что лгать нехорошо? – спросил Величко.

Шайбаков не ответил. Находку предъявили понятым, включили в протокол обыска.

– Что ж, ребята, продолжайте, – сказал Турецкий коллегам. – Арестованного можно отправлять обратно в СИЗО, а у меня других дел по горло.

В прокуратуре Турецкого ждала очередная новость, которую притащил Грязнов. На Волхонке в жилом доме, на лестничной клетке, расстреляны два человека в униформе «секьюрити». Дежурная бригада уже выехала туда, но к шапочному разбору еще можно успеть.

– Поехали? – предложил Грязнов. – В Москве нынче стреляют постоянно, однако эта перестрелка, как мне доложили, напрямую касается твоего дела.

Они сели в грязновский «форд» и помчались на Волхонку. Территория у подъезда дома, где случилась перестрелка, была оцеплена. Узнав Грязнова, милиционер пропустил их внутрь.

Вниз по лестнице стекали струйки крови. Трупы находились в пролете между вторым и третьим этажом. Здесь уже распоряжался дежурный следователь Стрижов. Увидев Турецкого и Грязнова, он подобострастно заулыбался, стал докладывать обстановку:

– Убитых обнаружили соседи. Конечно, сначала услышали стрельбу, только никто высунуться не посмел. Но потом, когда все стихло, вышли, обнаружили трупы и сообщили нам и в «скорую помощь». Люди были убиты сразу, медицинская помощь не понадобилась.

– Кто стрелял? – спросил Турецкий.

– Соседи говорят, что в шестьдесят седьмой квартире в последнее время проживал человек кавказской национальности. Похоже, что эти двое ломились к нему в дом, вот он с ними и разобрался.

– Вы проверили шестьдесят седьмую квартиру, есть ли там кто?

– Еще не вскрывали. На звонки никто не отвечает.

– Пойдем посмотрим.

Квартира оказалась запертой на один английский замок, хотя имелись и другие запоры. Очевидно, хозяин оставлял ее в спешке и просто захлопнул дверь. Турецкий прошелся по комнатам, заглянул на кухню. Жилище неуютное, необжитое, очевидно, оно уже несколько лет предоставлялось разным квартирантам. Прокуренные стены отдавали казенным духом, как это обычно бывает в провинциальных гостиницах, нищих, с обшарпанной мебелью, потертыми коврами.

– Мы обыскали трупы, – сказал вошедший Стрижов. – Вот документы убитых. Они оба – охранники фирмы «Спектр», директор Долгалев. – Стрижов подал Турецкому удостоверения погибших.

– Ну вот, Александр Борисович, я же говорил, что этот Долгалев нам еще не раз встретится на пути. Чем же его охранники могли заниматься здесь? Рэкетом? – спросил Грязнов.

– Но кавказец, как видишь, оказался не промах. Уложил обоих и дал деру.

– Странная история, – сказал Стрижов. – Работал явно профессионал. Представьте: все свои гильзы собрал. На дверной ручке никаких отпечатков.

– Ну, уж в квартире-то, я думаю, отпечатки найдутся, – сказал Турецкий. – Соседей не успели опросить? Хорошо бы заиметь фоторобот этого кавказца. А мне, Слава, придется сейчас съездить в фирму Долгалева и узнать, зачем они посылали сюда своих охранников.

– Поезжай, да только вряд ли они что-нибудь тебе скажут.

– Но ничего иного мне не остается. Я возьму ненадолго твоего водителя?

– Давай, а потом пришли его сюда.

Турецкий без промедления отправился в фирму «Спектр», где его появлению, как и предсказывал Грязнов, никто не обрадовался. Однако секретарша Светлана опять предложила кофе. Следователь не стал отказываться.

– Ну, как поживает ваша фирма? – спросил Турецкий.

– Все хорошо, – ответила девушка.

– Вы так уверены? – удивился Турецкий.

– А что, разве у вас есть другие сведения? – парировала секретарша.

– Мне бы повидать господина Долгалева, – высказал пожелание Турецкий. – Он еще не вернулся?

– Нет, был в Питере, а вчера звонил уже из Киева. Коммерческие дела, знаете ли.

– У меня к вам просьба, Светлана. Как только Долгалев появится, дайте мне знать. Вот моя визитка, – попросил Турецкий. – И попросите, чтобы он тотчас позвонил мне.

– Я могу сообщить о его возвращении только с разрешения шефа.

– Хорошо, как вам будет угодно. Ничего нового не слышали насчет убийства Евгения Крохина?

– Нет, у нас об этом не говорят.

– Уже забыли?

– Не знаю. Но как-то все заняты делами, не до того.

– А ведь я вам еще одну скорбную весть принес.

– Какую? – Девушка настороженно взглянула на Турецкого.

– Скажите, где сегодня ваши охранники Сергей Одинцов и Андрей Рыбкин?

– У них выходной.

– А где это можно проверить?

– Существует специальный график.

– Так вот, Светлана, вышеназванные парни сегодня убиты. Они пытались проникнуть в квартиру некоего господина, который расстрелял их без всякой, понимаете, жалости.

– Какой кошмар! – прошептала секретарша. – И что же теперь будет?

– Вашей фирме придется раскошеливаться на похороны. Когда Долгалев позвонит, передайте ему эту печальную новость и скажите, что его давно ждет старший следователь Генпрокуратуры Турецкий, чтобы побеседовать обо всех этих несчастьях и выразить свои соболезнования.

– Хорошо. Я все передам.

– А заместитель у Долгалева есть?

– Да. Павел Иванович Заметалин. Пожалуйста, если он вам нужен, пройдите в эту дверь, он сейчас у себя.

Турецкий вошел в кабинет Заметалина, оборудованный и отделанный по последнему слову европейского дизайна. Заместитель Долгалева был худощав и мелок ростом, прядь волос падала ему на лоб, он смахнул ее тонкой нервной рукой.

– Господин Заметалин? – спросил Турецкий.

– Да. Слушаю вас.

Турецкий представился, сел, всматриваясь в лицо хозяина кабинета.

– Я хотел бы задать вам несколько вопросов, – сказал Турецкий, – они касаются бывших работников вашей фирмы.

– Я готов вас выслушать, но прошу иметь в виду, что работаю я здесь всего второй месяц, – предупредил Заметалин.

– Ничего. То, что меня интересует, касается событий, произошедших недавно. Скажите, пожалуйста, где документы, которые хранил дома покойный Евгений Крохин?

– Я ничего не слышал о таких документах!

– Да? Тогда другой вопрос. У нас есть подтверждения, что Крохина убили работники именно вашей фирмы, – сказал Турецкий, пристально глядя в глаза Заметалина. – Что вы думаете по этому поводу?

– Я уверен, что вы ошибаетесь. Зачем нашим работникам было бы убивать квалифицированного бухгалтера? – даже глазом не моргнул тот.

– Ну, хотя бы за то, что он слишком много знал.

– Нет. Этого не могло быть, – уверенно сказал Заметалин.

То ли заместитель Долгалева был хорошим артистом, то ли он действительно ничего не знал. Теперь Турецкому оставалось только сообщить о смерти охранников и назвать морг, из которого работники фирмы могли забрать тела убитых после судебно-медицинского исследования.

Эта весть встревожила Заметалина, он спросил взволнованно:

– Как это произошло?

– Они напали на квартиру, и их, естественно, перестреляли.

– Невероятно! Вы обвиняете их в грабеже? – изумился Заметалин.

– Может, вы нам подскажете, в чем их обвинить? Вы считаете, что они приходили туда из каких-то иных гуманных соображений? Это вы их туда послали?

– Нет! Я и не знаю, зачем они туда пошли. Но все это очень и очень неприятно. Три покойника на одну фирму – это слишком!

– Значит, лично вы к этому не причастны? – уточнил Турецкий.

– Ни в коем случае. Людей мы, конечно, заберем и похороним. А что там произошло, это уж вы расследуйте сами. Тут я профан.

Турецкий откланялся, оставив Заметалина в расстроенных чувствах. Хотел проститься и с секретаршей, но та оживленно разговаривала по телефону. Фирма жила своей жизнью и не желала ни с кем делиться секретами.

Турецкий медленно ходил по кабинету из угла в угол, обдумывая очередное следственное мероприятие. Грязнов хмуро посматривал на него, маялся, и наконец, терпение его лопнуло:

– Чего ты мечешься как загнанный волк?

– Мне неспокойно, Слава. У меня все уходит из рук, словно я новичок. Вон, посмотри, на столе лежит интересный документ «О результатах проверки указов и распоряжений по вопросам формирования Госфонда драгоценных металлов и камней…». Прочти его и обрати внимание на фамилии.

Грязнов стал читать и вдруг воскликнул:

– Смотри-ка, сколько знакомых! А этот Геранин, по-моему, тоже упоминается в деле «Ресурса»?

– Есть такой банкир.

– Давай-ка культурненько пригласим его в прокуратуру и потолкуем о Долгалеве и Козлове.

– Я тоже так думаю. Пока то да се, я успею детальнее ознакомиться с материалами, чтобы разговор у нас с ним получился более предметным.

– Ты, Саня, действительно давай садись и спокойно читай. А я дам задание своим операм держать руку на пульсе. Как только появятся Долгалев или Козлов, сразу зафиксируем. Ты, кстати, обещал через Меркулова оказать помощь с прослушкой их телефонов. Что слышно по этому поводу?

– С Козловым все попроще. Костя определенно обещал. А вот Долгалев – все-таки депутат, будь он проклят. Боюсь, что придется только на собственную агентуру рассчитывать. Ну и… сам знаешь, есть другие способы. Та же секретарша Светлана… А ты у нас все еще неотразимый мужчина. Попробуй!

Они посмеялись, понимая, что закон в данном случае им не помощник. А дело распухало на глазах, обрастая все новыми жертвами. И не за что было ухватиться, и оттого на душе было мерзостно и слякотно – под стать погоде.

– Не переживай, Саня, никуда они от тебя не денутся, – попытался утешить Турецкого Грязнов.

– Ты прав, давай работать, а время покажет, – сказал он, сел к столу и набрал номер Меркулова.

– Костя, ты обещал разрешение на прослушивание телефонов Долгалева и Козлова. Депутат, кстати, подозревается в соучастии в убийстве. Нам бы хоть знать, когда они в Москве объявятся… Да, понимаю, конечно… как не понять!

Турецкий еще долго слушал внушения Меркулова. Суть их была предельно ясна Грязнову, и комментариев не требовалось.

– Иди к секретарше Меркулова, получишь разрешение по Козлову, – сказал наконец Турецкий, кладя трубку. – А я займусь все-таки изучением дела. Когда мой стол очистится от бумаг, возможно, тогда и в голове наступит некоторое просветление. По Долгалеву же, как ты сам понял, придется предпринимать собственные меры. Костя больше ничем помочь не может.

– Держись, Турецкий, эти мошенники – мужики головастые, но я думаю, что на всякого мудреца достанет и простоты.

Грязнов ушел. Турецкий углубился в чтение материалов и, к своему удивлению, обнаружил несколько десятков чеченских банковских документов, с помощью которых обналичивались огромные суммы денег, курсировавших между Москвой и Грозным.

«Это же какой-то пылесос! Деньги из Центробанка через „Ресурс“ и Северобанк направлялись в несколько фирм. Постоянно проходили в банковских документах фамилии Акчурина, Бережковой, Геранина, Козлова, Долгалева… Значит, все эти люди тесно связаны между собой и не просто работали, а вместе и мошенничали…»

Это маленькое открытие, конечно, обнадеживало Турецкого, но одновременно и беспокоило. Банковские документы приходили из Чечни, видимо, там придется искать людей, причастных к этому делу. Не исключено, что кавказец, на которого так неудачно для себя покушались охранники Долгалева, тоже может оказаться участником в этих операциях.

В этом тупике, из которого, казалось, не было никакого выхода, виделось пока одно: работать и ждать, со временем все должно было решиться. Хотя случаются дела, которые остаются не раскрытыми никогда. Но кто в этом виноват? Неквалифицированный следователь или гениальный преступник?

Турецкий тщательно готовился к допросу Геранина, изучал банковскую документацию, формулировал вопросы, записывал их в специальной тетради под названием «План следственного дела», в общем, старался представить себе будущий следственный диалог. Хотел выяснить, какие отношения были у Геранина с Долгалевым, Козловым, Бережковой. На этот допрос он возлагал большие надежды, хотя и грызло душу какое-то непонятное сомнение. Но это он списал на давнюю собственную усталость и ряд неудач, которые сопровождали его в последнее время.

Утром он встал раньше обычного, хотел еще немного поработать с документами перед встречей с Гераниным, назначенной на десять часов утра, чтобы освежить в памяти отдельные цифры и факты.

Ирина еще спала. Он не стал будить жену, зная, что у нее рабочий день начинается позже, пусть понежится. Стараясь не шуметь и не включая света, вышел, плотно закрыл за собой дверь.

Следствие – это творческий процесс, он не отпускает человека, заставляет постоянно держать в голове ту задачу, которую предстоит решить. Турецкий, занятый мыслями о предстоящем допросе свидетеля, умылся, побрился, выпил кофе и отправился на службу.

Утро выдалось холодное, сухое. Зима, припозднившаяся в этом году, напоминала о своем скором приходе. Легкий морозец взбодрил Турецкого, придал уверенности в успехе.

Но уверенность эта оказалась ошибочной. В девять утра в его кабинет вбежал Олег Величко, теперь член его следственной бригады, с сообщением, что на Маросейке прогремел взрыв, совершен теракт, взорвана машина банкира Геранина.

– Что с ним? – Сердце Турецкого так и ухнуло. – Жив?

– Говорят, только ранен.

– Я еду с тобой!

На ходу набросив свой утепленный плащ, Турецкий выбежал вслед за Олегом во двор, где их уже поджидал «рафик».

– Что-то нашему Борисычу в кабинете не сидится, – с иронией заметил прокурор-криминалист Петр Фролов.

– Усидится, как же! Я ж этого Геранина сегодня вызвал на допрос, а его едва на тот свет не отправили! – Турецкий был и растерян и возмущен. – Теперь не знаю, что и думать. Складывается впечатление, что кто-то стоит за спинкой моего стула и отдает распоряжения убирать всех моих подозреваемых. Мистика какая-то!

– Бывают и совпадения!

– Слишком уж много этих совпадений.

Действительно, Турецкому начинало казаться, что кто-то, работающий рядом с ним, специально рвет все ниточки версий, которые он с таким трудом выводит, вытаскивает из криминальных хитросплетений разных нужных ему людей, связанных между собой множеством преступлений. Ибо, единожды оступившись, уже невозможно остановиться. Это как цепная реакция, когда из одного преступления вытекают новые.

Машина Геранина, находившаяся у подъезда, была искореженной и обгорелой. Начальник угро окружной милиции Степан Селезнев коротко изложил обстоятельства террористического акта:

– Шофер приехал на машине к подъезду, подождал Геранина. Когда банкир сел в машину, произошел взрыв. Эксперты предполагают, что было использовано дистанционное управление взрывным устройством, изготовленным из пластита, который применяется только в армии.

– Скажите, как самочувствие Геранина? – взволнованно спросил Турецкий.

– Состояние тяжелое, был без сознания, его увезли в реанимацию.

– А водитель?

– Погиб.

Турецкий обошел вокруг машины, понаблюдал, как фотограф снимает взорванное железо. Под ногами потрескивали осколки стекла.

– Что будете делать дальше? – спросил его Величко.

– С соседями беседовали? А где жена Геранина?

– Уехала с ним в больницу.

– Обязательно сегодня же надо с нею встретиться. Что предшествовало этому взрыву? Угрозы, предупреждения, требования?…

– Соседей опрашивали. Взрыв слышали все, а что было до взрыва, никто не заметил. Эксперты обнаружили осколок пластита и остатки деталей дистанционного управления взрывом.

– Хорошо, Олег, ты оставайся здесь, оформи вместе с дежурной группой протокол осмотра места происшествия, поговори с жильцами дома, постарайся встретиться с женой Геранина, а лучше помоги ей встретиться со мной. Все материалы по взрыву – ко мне на стол.

– Сделаю.

– Я надеюсь на тебя.

– А где вас искать?

– Заеду на минутку к Моисееву, а потом буду у себя в следственной части.

Турецкому сейчас необходимо было посоветоваться с Семеном Семеновичем, ибо ждать, когда эксперты-баллисты дадут свое заключение насчет взрыва, было невмоготу.

Моисеев отворил дверь и засиял от радости, увидел Турецкого, стал радушно приглашать в квартиру:

– Заходи, Александр Борисович, наконец-то ты у меня становишься частым гостем. Это хорошо. Чего хмуришься?

– Какая-то серая полоса пошла в жизни, сплошная беспросветность. Приходишь на работу – темно, уходишь – еще темнее.

– Это явление временное – осень.

– Ну а ты, Семен Семеныч, вижу, в порядке. Рад за тебя.

– Копчу божий свет, да и только. Не живу, а можно сказать, доживаю. Когда человек уходит на пенсию, он начинает комплексовать, что никому не нужен. Хорошо тем, у кого есть внуки, они могут хоть ими заниматься. У меня внуки далеко – в Хайфе. Вот я и один… Ты хоть стал навещать, а так вообще тоска несносная. Ну, что у вас там опять случилось? Ты ж ведь не просто так ко мне пришел, верно?

– Нужна, Семен Семеныч, твоя консультация.

– Отлично, я рад, что тебе надобна еще моя помощь, поэтому проходи на кухню, давай чайком побалуемся. А хочешь – рюмочку налью. Для тепла душевного.

– Спасибо, Семен Семеныч, – засмеялся Турецкий. – Добрый ты человек, но рюмку не надо. А вот чайку – с удовольствием. Дело в том, – сказал он, садясь за стол, – что мне невмоготу ждать, пока эксперты свое заключение дадут. Вот и пришел к тебе посоветоваться.

– Слушаю тебя.

– Сегодня утром подорвали машину банкира Геранина. Для этого использовали, как эксперты-криминалисты считают, дистанционное управление. Взрывное устройство изготовлено из пластита, который применяется, по их мнению, только в армии.

Моисеев минуту подумал, потом сказал:

– Понимаю, о чем ты говоришь. Это, вероятно, тот самый пластит, который навешивается в коробках на танки Т-80 и Т-72. Взрываясь, он отбрасывает снаряды. Кстати, слышал, этот способ использовали в Чечне.

– Значит, опять Чечня? Помнишь, Семеныч, я тебе банковский документ привозил чеченского происхождения? Мне начинает казаться, что все это – звенья одной цепи.

– Что я могу тебе посоветовать? Попробуй связаться с военными, возможно, где-то были хищения на складах этой взрывчатки. Но ты прав, не исключено, что прибыла она из Чечни. Возможно, из соседних с ней республик и краев.

– Ты знаешь, Семен Семеныч, я почти уверен, что в России, кроме официальной власти, существует другая, скрытая, которая до поры вершила свои черные дела тайком, а теперь стала действовать нагло и открыто.

– Не исключаю, что нечто эдакое существует, ты прав. Но причина этому одна: наша неразбериха, наше извечное российское авось. Поэтому ты особо не обольщайся. При том состоянии, в котором сейчас находится наша армия, я думаю, с военными тебе будет трудно договориться. Лучше послать человека на место, где обнаружится утечка пластита. Пусть он там походит, присмотрится, что и как. Мы-то в столице трудно представляем, чем живет провинция… Вот Вячеслав был прежде силен по этой части. Да ты и сам помнишь, бывал он в Чечне. Там опытный человек нужен. Правда, он теперь большой милицейский начальник.

– Ну, если бы вопрос состоял только в этом, я сам бы Славку упросил. Да и оперы у него смышленые. В другом ты прав: с военной прокуратурой у нас, как и прежде, отношения более чем холодные, хотя и подчиняются они формально нашему генеральному прокурору. Придется снова действовать через Меркулова, иначе кто ж даст информацию о хищениях этого пластита! Военные, если чего и было, будут молчать как партизаны.

– Точно сказано. Но ты все же не переживай, Саша, глядишь, обойдется.

Они тепло простились. Хоть и были эти люди разного возраста, но связывала их добрая человеческая привязанность, увлеченность одним делом и огромное желание бороться со злом и побеждать его во всех проявлениях.

Кабинет встретил Турецкого долгими телефонными трелями: Олег Величко сообщал, что через два часа жена Геранина, Наталья Максимовна, готова встретиться с представителем Генеральной прокуратуры у себя дома.

– Отлично, Олег. Я непременно подъеду. Каково состояние Геранина?

– Очень плох. Не приходит в себя.

– Ты сам успел поговорить с его женой?

– Нет, только условился о встрече: она спешила, нужны какие-то дефицитные лекарства. Возвращалась домой, чтобы взять побольше денег, и опять уехала в больницу.

– Какие-либо новости еще есть?

– Одна старушка утверждает, что выводила своего песика утром на прогулку и видела во дворе незнакомого человека. Он что-то высматривал, потом скрылся за гаражами. Между прочим, как она заявила, мужчина был похож на кавказца.

– Но ведь это мог быть и совершенно посторонний человек, не имеющий отношения к данному преступлению?

– Конечно, Александр Борисович, не исключено.

– Спасибо, Олег, за информацию.

Турецкий положил телефонную трубку, взглянув на часы, прикинул, что до встречи с Натальей Гераниной было еще более полутора часов. Позвонил секретарше Меркулова, и та сообщила, что зам генерального свободен. Редкий случай.

Меркулов поднял на Турецкого усталые глаза, пригладил ладонью отечные щеки и пригласил садиться.

– Что, Костя, скверно себя чувствуешь?

– Да все погода, перемена, давление подскочило. Вообще иногда так тянет уйти на пенсию, сбросить с себя весь груз и пожить, ни о чем не думая.

– А вот Моисеев, напротив, тоскует по работе, по коллегам…

– Давно его видел?

– Да только что. Забегал проконсультироваться по поводу взрывчатки, которой подорвали машину банкира Геранина.

– Ну и к чему вы с ним пришли? – заинтересованно взглянул Меркулов.

– Взрывчатка, которую использовали террористы, имеется, как утверждают наши эксперты, только в армии. Причем в горячих точках, таких, как Чечня. Поэтому нужны сведения, каким образом она могла попасть к гражданским лицам. Этот пластит в коробках навешивали на танки в Чечне, чтобы они, взрываясь, отбрасывали снаряды.

– Хорошо, Саша, я свяжусь с главным военным прокурором, попробую узнать, не было ли, по их сведениям, хищений со складов. Как учитывался пластит, использовавшийся в Чечне? Кто им мог располагать? Где хранится? И так далее. Ладно, с этим решили.

– Надо, Костя, разговаривать с ним осторожно, чтобы он не стал от нас ничего скрывать, а тем более заметать следы – в борьбе за чистоту своего мундира.

– Это и без слов понятно. У меня хорошие отношения с Юдиным. Я недавно был одним из немногих, кто поддержал его на коллегии.

– Спасибо, Костя, тут вся надежда на тебя.

У Меркулова в нужную минуту всегда находились необходимые связи. Чем, собственно, тот же Турецкий всегда и пользовался.

– Как твои дела в остальном?

– Прямо от тебя поеду к Наталье Гераниной. Поскольку сам банкир в бессознательном состоянии, его сейчас не допросишь, а в остальном пока без успеха, сплошные «висяки».

– Ничего, вода и камень точит, копай, глядишь, что-нибудь со временем накопаешь, – утешил Меркулов. – Кофе не хочешь? Я скажу Клаве.

– Нет, спасибо. Я у Семена хороший чай пил. А тебе, Костя, по-моему, нельзя этим напитком злоупотреблять: давление зашкалит.

– Ты прав, старость – не радость. Откуда бы, казалось, этому давлению взяться? А вот лезет же!

– Так ведь сам его нагнетаешь, а потом прикидываешься, откуда, мол.

– Не хотел я тебе, Саша, говорить, но признаюсь: одолели меня владельцы недвижимости, приобретенной у банка «Ресурс», купили по блату за бесценок, а теперь трясутся, как бы у них не отняли хоромы с четырехметровыми потолками. Вот сегодня опять генерал Васильев был на приеме, даже угрожал, понимаешь, и требовал справедливости.

– За Васильева меня Казанский уже просил. Что-то этот генерал слишком озабочен своей недвижимостью. Уж не он ли покровительствовал банку и дал ему возможность полтора года после банкротства работать, чтобы окончательно украсть и зарыть деньги рядовых вкладчиков?

– Все может быть. Генерала только два месяца тому назад отправили в отставку.

– Я кое-что интересное нашел в банковских документах, думаю, когда обнаружатся Долгалев и Козлов, они мне много интересного расскажут.

– Дай Бог тебе распутать это дело. Что-то вокруг него уж слишком много трупов. Может, тебе охрана нужна?

– Ну, Костя, это смешно! Мне – охрану! Лишнее…

– Но, прошу тебя, будь осторожен. Заметишь что-нибудь подозрительное, немедленно сообщи. И не стесняйся. Гена Арбузов тоже, поди, ничего не боялся… Видишь, чем кончилось!

Турецкий взглянул на часы – пора было уходить. В это время у Меркулова зазвонил телефон. Хозяин кабинета поднял трубку, а «важняк», чтобы не мешать ему, тихо удалился.

Наталья Геранина была молода и хороша собой. Черная юбка и тонкий свитерок того же цвета только подчеркивали ее стройную фигуру, тонкие правильные черты свежего лица и красивые выразительные глаза. Турецкий невольно залюбовался ею.

– Слушаю вас, – строго взглянув, сказала Наталья.

– Как чувствует себя ваш муж?

– Плохо. В сознание пока так и не пришел. После разговора с вами опять поеду к нему.

– Сочувствую вашему горю. Вы знаете, я как раз сегодня должен был… – Турецкий запнулся, не решаясь произнести слово допросить, но понял, что с этой женщиной лучше не лукавить. – Словом, провести допрос. Но случилось это несчастье. Очень сожалею, что не смог встретиться с ним раньше. Поэтому вынужден теперь, не откладывая дела до будущих времен, обратиться к вам, возможно, вы хотя бы частично ответите на мои вопросы. Наш разговор я должен официально зафиксировать. Надеюсь, вы не будете возражать?

– Ни в коем случае. Делайте свое дело.

– Хорошо, – ответил Турецкий, доставая чистые бланки протокола допроса свидетеля. – Начнем. Прежде всего меня интересуют обстоятельства теракта. Скажите, пожалуйста, не было ли перед этим каких-либо угроз вашему мужу?

– Думаю, что если ему кто-то и угрожал, он вряд ли сказал бы мне об этом. Андрей всячески ограждал меня от внешней жизни, он считал себя достаточно сильным человеком и, конечно, представить не мог, что с ним так обойдутся.

– И вы ничего не замечали в его поведении? К примеру, раздражительности, беспокойства, суеты, неуверенности?…

– Нет. Приходя домой, он никогда не говорил о работе, был нежен со мной, ласков. Мы жили друг для друга.

– Вы давно женаты?

– Всего три месяца. Познакомились на показе мод, я работала у Славы Зайцева. Потом девушек и кутюрье пригласили в ресторан, там за мной и стал ухаживать Геранин. Когда я дала согласие выйти за него замуж, он поставил условие: становясь его женой, я до его смерти ни на какую иную должность претендовать не могу. Я согласилась на это сладкое рабство. И пока еще ни разу не пожалела об этом. Но, конечно, если с ним случится непоправимое, не знаю, как буду жить дальше…

– Скажите, пожалуйста, знакомил ли муж вас со своими друзьями?

– Да. Но мне кажется, что у него не было друзей, были деловые партнеры, которые то появлялись, то исчезали из его жизни. В общем, Геранин – человек деловой и занятой, у него время, как и деньги, было на строгом учете. Даже когда мы ходили в театр, а спектакль оказывался пустым и неинтересным, Андрей всегда говорил с сожалением, что потерял время.

– Знакомил ли вас муж с такими предпринимателями, как Долгалев и Казаков?

– Не помню. Может, и знакомил, у меня плохая память на лица и фамилии.

– А знали ли вы Аллу Бережкову?

– Почему знала? Она очень милая женщина, – улыбнулась Наталья, от этой улыбки ее лицо стало еще прекраснее.

– О Бережковой уже надо говорить в прошедшем времени, – заметил Турецкий.

– А что с ней? – искренне изумилась женщина.

– Умерла. В тюрьме. От передозировки наркотика.

– Боже мой! Никогда бы не подумала, что она может это… Совершенно на нее не похоже. Странно…

– Вы ее знали достаточно хорошо?

– Да. Мы ведь раньше жили с ней в одном доме, она была старше меня лет на десять, естественно, дела и интересы другие, но тем не менее мы часто виделись во дворе.

– А ее мужа вы тоже знали?

– Нет. Она вышла замуж и стала жить в другом районе Москвы. А потом она ведь не один раз была замужем. Вы о каком муже спрашиваете?

– О банкире. Акчурине.

– Нет. Этого я не знала, слышала только фамилию. И что он отравился или перепил, словом, у него что-то случилось с сердцем.

Турецкий чувствовал, что Наталья была слишком удалена мужем от банковских дел, узнать у нее ничего конкретного не удастся, однако не торопился уходить. Иногда бывает, что совершенно случайно оброненное слово может стать ключом к тому или иному событию.

– А вам муж никогда не рассказывал о деловом сотрудничестве с чеченцами?

– Нет, не помню, – Наталья напряглась, будто что-то вспоминая. – Хотя был такой случай, приходил к нам домой человек. Явный такой кавказец. Но муж предложил ему встретиться на работе, так как он не привык решать производственные вопросы дома.

– Что он хотел от вашего мужа?

– Уточнял про какие-то суммы по перечислению и обналичиванию денег. Я не вникала.

– А на кого он был больше похож? На грузина, азербайджанца, армянина? Или, может, на чеченца?

– Вы знаете, я видела того человека мельком, сейчас даже лица не могу вспомнить. Среднего роста, темноволосый. Скорее, чеченец. Жесткое такое лицо было. Впрочем, мне все кавказцы на одно лицо.

– Это далеко не так, – улыбнулся Турецкий. – Лица у них разные. Что сказал вам муж после того, как этот… ну, скажем, чеченец ушел?

– Он был очень недоволен. Что-то ворчал себе под нос, но мне ничего объяснять не стал.

– Скажите, пожалуйста, Наталья Максимовна, вы не боитесь здесь оставаться одна?

– Боюсь. Но вечером мне обещали прислать охрану из банка.

– Это хорошо. Я хочу вас попросить сообщить мне, если будет что-то неладное, звонки, слежка, какие-то подозрительные люди. Вот моя визитка. Весьма буду признателен и рад. Теперь посмотрите, так ли я записал ваши ответы, и распишитесь на каждой странице.

– Все так, – сказала женщина. – А я уж и сама напугана. За Андрея, естественно. Что им всем от него нужно?

– Наталья Максимовна, что им нужно, ясно как день. Деньги, и только деньги, сегодня интересуют всех. Мне же необходимо знать, кто они, почему так нагло действуют? Это особенно важно, чтобы рассчитать наперед их следующий удар. Не исключено, что здесь действует не один человек, а преступная группа. И наша задача – выйти на них и изобличить.

– К сожалению, о какой бы то ни было конкретике можно говорить только с Андреем. Я всегда была в стороне от его дел. Сейчас сожалею…

– Я вижу, вы уже торопитесь. У меня к вам последняя просьба: как только ваш муж почувствует себя немного лучше и сможет говорить, предупредите меня. Это очень важно. Чем раньше мы получим какую-либо информацию о преступниках, тем быстрее сможем их выловить.

– Я все поняла, спасибо вам за участие и внимание.

Турецкий простился, но чувствовал, что уходить ему не хочется. Наталья обладала таким обаянием, что смотреть на нее – уже большая радость, а слушать – просто удовольствие.

«У этого Геранина прекрасный вкус, коль он смог выбрать себе такую жену, – с завистью подумал Турецкий. – Женщины бывают красивы от природы и от того макияжа, который они накладывают на себя. С иной смой краску и помаду, и будет стоять перед тобой бесцветное существо. Наталья же хороша от природы. Все в ней благородно и красиво: тоненькая стройная фигурка, удивительное живое и теплое лицо. И красота ее греет, притягивает к себе. Она умна, но не старается подчеркивать это, уступая мужчине, принимая его первенство во всем. Чисто славянская черта женщины, которая на Западе уже, пожалуй, уничтожена. Там женщины воспитываются иначе. Они уверены в себе, в своей ценности и неповторимости, поэтому много требуют от спутника жизни, да и сами стараются достигнуть высокой карьеры и достойного положения в обществе. Наверно, это тоже неплохо. Но мужчинам, конечно, больше по вкусу вот такие славянки, способные терпеть и прощать».

Главный военный прокурор Юдин сообщил Меркулову, что примерно месяц назад на одном из военных складов Ставрополя был похищен пластит. Бандитское нападение произошло ночью, у склада были убиты часовые. Дело приостановлено, поскольку преступники до сих пор не установлены.

Предположение Моисеева и Турецкого о том, что пластит с военного склада попал в руки гражданских лиц, могло бы подтвердиться, если бы данное преступление было раскрыто и установлены преступники. Однако уже и за эти сведения Меркулов мог сказать спасибо своему знакомому. А потом он вызвал к себе Турецкого.

– Вот такая петрушка, Саня, получается. Пластит украли господа икс, использовали господа игрек, а взорвали банкира, возможно, какие-нибудь зет. Уравнение со многими неизвестными. А главное, нет доказательств в том, что этот пластит взят со ставропольского склада. А ну как другой?

– Придется ехать на Ставрополье и разбираться там, чтобы определить хоть одно неизвестное, тогда проще будет справиться с остальными.

– В твоих математических способностях, Саня, я нисколько не сомневаюсь, но в Ставрополь не отпущу, ты мне нужен здесь, – категорично заявил Константин Дмитриевич.

– Не могу же я разорваться надвое!

– И не надо. Пошлем… ну, скажем, Олега Величко.

– Нет, его нельзя. Он парень способный, но маловато опыта. И военные, а это все, как один, пройдохи, я имею в виду наши тыловые службы, перед ним не расколются. Тут требуется мой опыт общения с этими типами, – скромно заметил Турецкий. – Между прочим, на эту тему у меня уже состоялся разговор с Семеном. Знаешь, кого он порекомендовал? Славку Грязнова… Если бы только у нас была возможность отправить его туда. Он же не нам с тобой подчиняется. У него своего начальства предостаточно, да и занят по горло. А что постоянно помогает и бегает как рядовой опер, так я за это сам ему в ножки кланяюсь.

– Вячеслав – это хорошая идея, – подумав, согласился Меркулов. – Мы же все вместе там были -См. Н е з н а н с к и й Ф. Девочка для шпиона. М., 1995.». Ты разве не помнишь? Когда брали того американского шпиона! И у Вячеслава там есть свои контакты. Наверняка остались. А причину для командировки я ему придумаю. И с начальником главка договорюсь. Сам-то Вячеслав не будет против? А то мы уж больно быстро за него решаем!

– С ним я еще не говорил. Вообще-то лучше тебе, я его и так эксплуатирую в хвост и гриву. Надо бы и честь знать. Мне бы, конечно, самому поехать, но здесь в любую минуту все может к черту измениться.

– Вопрос о тебе отпадает. И не мечтай, – категорически возразил Меркулов. – В самом крайнем случае ты можешь рассчитывать лишь на это, – он подал Турецкому коробочку с леденцами. – Возьми конфетку, она долгоиграющая, под нее хорошо думается. А тебе это полезно.

– Собственно, Костя, я с тобой согласен, что мы не можем решать за Грязнова, но, думаю, он тебе не откажет. Да, в общем, это дело он знает неплохо. Что может там оказаться весьма немаловажным фактором. А сыщик он – ты и сам знаешь – от Бога. Значит, ему и карты в руки.

– Договорились, я поговорю с Грязновым, после чего он сам примет решение, – подвел итог Меркулов.

– Хорошо, Костя, спасибо за помощь. А теперь, на прощание, одно сомнение. Заметил я, когда занялся делом банка «Ресурс», что все у меня обрывается. Только приглашу человека на допрос, как его убирают – отравят или застрелят. Словно происходит постоянная утечка информации…

– Я готов разделить твое беспокойство, но подозревать наших сотрудников нет оснований. Возможно, это преступники торопятся делить добычу и потому убирают лишних людей. Паутина, которую ты задел, слишком широко раскинута, и опутаны ею сотни, если не тысячи, людей. Вот суешься ты по разным направления, паутина и рвется.

Узнав о возможной командировке в Ставрополь, Грязнов даже обрадовался. В свое время ему частенько приходилось бывать и в Грозном, и в Краснодаре, да и по Ставрополью колесил. Хотелось заново взглянуть на знакомые места. Тем более что война закончилась, люди стараются, но все никак не обретут мир в доме. Да и, честно говоря, засиделся он в кресле начальника МУРа, хотелось свежего воздуха и новых впечатлений. Вот и придумал он, с Костиной подачи, себе командировку, а верхнее начальство не возражало, отпустило на недельку.

Он понимал суть своей вполне конкретной задачи: побольше обаяния и душевной широты, что должно помочь узнать как можно больше о хищении пластита со ставропольского военного склада. Вот и военная прокуратура, как указывалось в командировочном удостоверении, активно рассчитывала на его помощь в расследовании совсем уж повисшего дела о хищении и убийстве охраны.

Вячеслав терпеть не мог самолет, поэтому, приняв вместе с провожавшим его Турецким ударную дозу коньяка, безмятежно проспал весь дальнейший путь до Ставрополя. А там, в аэропорту, его встретила машина. Майор Овражников, начальник следственного отдела, старался понравиться высокому московскому гостю, был улыбчив и обходителен, охотно отвечал на любые вопросы.

– Как у вас с криминальной обстановкой, Виктор Онисимович?

– Всего хватает. Начиная с дедовщины, соответственно дезертирства и до расстрела сумасшедшими своих же сослуживцев. Тут вам и наркота, и самоубийства, и вообще черт знает что! Я думаю, что в Москве об этом прекрасно осведомлены. Сами понимаете, последствия чеченской войны.

– В столице своих проблем по горло, но дело в том, что часто преступления завязываются в провинции, а разрешается все уже в центре. Поэтому я к вам и приехал.

– Я уже осведомлен о цели вашего приезда. Можете не сомневаться, окажем посильное содействие. У нас хоть и разные ведомства, однако главные цели – общие. И от вас скрывать нам нечего, – радушно убеждал Грязнова Овражников, но все же гость чувствовал, что к нему относятся с некоторым недоверием.

Это можно было понять: кто из провинциальных следователей или оперативников не мечтает отличиться на крутых делах в провинции, а потом вынырнуть где-нибудь в Москве или Питере и при хорошей должности? Однако редко кому такой вираж удается, большинство застревают на периферии, тихо изживают свою серую жизнь и уходят в мир иной незаметными и никому не известными людьми с сожалением, что не так жили, не тем занимались.

– Я познакомлю вас с моими подчиненными, определим вам помощника в делах.

Грязнов улыбался, согласно кивал, чувствуя, что эти слова Овражников говорил прежде всего самому себе, словно уговаривал себя, склоняя к сотрудничеству с начальником Московского уголовного розыска, – вдруг это каким-нибудь благотворным образом отразится и на его, майора, судьбе, принесет неожиданный выигрыш – вроде лотереи.

Московский гость глазел по сторонам, любовался гористой местностью, наблюдал за полетом орла, планировавшего над долиной, и неожиданно для себя изрек афоризм:

– Смотрите, Виктор Онисимович, а ведь орлы никогда не сбиваются в стаи. Как и надлежит царям, живут одиноко и гордо.

– В обществе такой феномен невозможен. Президент окружает себя командой, прочие претенденты сколачивают партии, преступники сбиваются в стаи. Стадность в человеческом обществе преобладает над тягой к одиночеству. Одного легко оклеветать, растоптать, уничтожить.

– Согласен с вами, однако есть вещи, которые делают только в одиночку. Творцы – великие писатели, художники, музыканты, скульпторы обречены на одиночество. Конечно, некоторые достигают шумной славы, благодаря скандалам, идиотским выходкам, но думается мне, что такая известность умирает вместе с ее обладателем.

– Мы люди маленькие и здесь, в провинции, над такими вещами не задумываемся.

Они подъехали к трехэтажному зданию военной прокуратуры Ставропольского гарнизона. Майор Овражников пригласил московского гостя подняться в свой кабинет, приказал секретарше угостить Грязнова кофе или чаем, что тот пожелает. Прежде чем заняться делом, следовало передохнуть и настроиться на рабочий лад.

Смуглая темноглазая Людмила принесла чашки дымящегося кофе начальнику и гостю, поставила на стол тарелки с печеньем и бутербродами. Очевидно, Овражников готовился к встрече. Самое время было начать разговор – деловой, но непринужденный и дружеский.

– Мне звонили из Москвы зам генерального Константин Дмитриевич Меркулов и наш главный военный прокурор, предупредили о вашем приезде, правда, о цели поездки было сказано вскользь, сообщили, что вы изложите все на месте, – с улыбкой произнес Овражников.

– Несколько дней назад в Москве была взорвана машина директора очень крупного банка. Для взрывающего устройства использовался пластит, который навешивали на танки во время военной кампании в Чечне. Эта взрывчатка применяется только в армии, – сказал Грязнов и с наслаждением сделал глоток ароматного бодрящего напитка.

– Понимаю. Это связано с недавним ограблением военного склада?

– Да. Со склада, находящегося здесь, возможно, и был похищен пластит. Мы отрабатываем такую версию. Хотя, конечно, не исключено, что именно этот поиск может оказаться ошибочным.

– В нашем деле иногда ворсинка под ногтем поворачивает следствие в другую сторону, а тут пластит со склада! Хотя здесь, на горячем во всех отношениях юге, случаются самые неожиданные и непредсказуемые вещи. У нас, вы только посмотрите, все стремятся обладать оружием: осетины, ингуши, дагестанцы, чеченцы. Даже казаки и те требуют оружия! Это просто становится болезнью! Людям кажется, если они вооружены, то уже способны защититься. По-моему, мнение ошибочное, так как из двух вооруженных людей побеждает тот, кто быстрее и более метко стреляет. То есть коль будет оружие, непременно начнется и стрельба.

– Вы тут весело живете, – заключил Грязнов, – но мне так или иначе надо узнать, кто конкретно похитил пластит и куда его девали. У вас хоть что-нибудь прояснилось в этом отношении? Или расследование зависло?

– К сожалению, больше последнее. Сейчас я вызову следователя, занимающегося этим делом, и он вам все объяснит.

– Хорошо, – согласился Вячеслав.

– Вы присмотритесь к нему, пожалуйста, можете во всем положиться на него.

Овражников позвонил по телефону, и через несколько минут в кабинет вошел капитан. Был он среднего роста, с черными как смоль волосами, с высокими лобными залысинами и крупным, истинно кавказским носом.

– Рустам Такоев? – обрадованно удивился Грязнов, узнав давнего своего знакомого по Грозному, и поднялся навстречу, протягивая руку.

– Вячеслав! – гортанно воскликнул он. – Рад тебя видеть! Какими судьбами?

– По служебным делам. Признаться, не ожидал тебя здесь встретить. Думал, ты в Грозном и уже в генералах ходишь.

– Куда мне! Я же был на стороне федералов, хотя чеченцы – родные для меня люди. Но в таких делах все зависит от убеждений. Главное – верить, что ты прав, тогда не будут мучить угрызения совести.

– Я рад, что вы знакомы, – вмешался Овражников. – Думаю, вам легко будет найти общий язык. Рустам, полковник Грязнов интересуется ограблением военного склада и ходом следствия по этому делу. Ты этим делом занимаешься, тебе и карты в руки. Вводи гостя в курс дела.

– Пожалуйста, пройдем ко мне, я ознакомлю тебя со всеми материалами.

– Советую вам остановиться в ведомственной гостинице завода химреактивов, – предложил Грязнову Овражников. – Там очень уютно, в былые времена предприятие процветало. Но если вас не устроит, то, пожалуйста, можем переселить в любую городскую гостиницу.

– Мне безразлично, – отмахнулся Грязнов, так как бытовые условия его мало волновали.

– Рустам, Вячеслав Иванович на полном твоем попечении. Если что будет нужно, обращайся немедленно. Обеспечим всем необходимым.

– Спасибо, Виктор Онисимович, – пожал на прощание руку Овражникову Грязнов.

Рустам повел гостя по коридору, длинному, со множеством дверей. Из одной комнаты вышла девушка в милицейской форме, направилась им навстречу. Вячеслав не поверил своим глазам. Это была Тамара Кузнецова, которую он тоже встречал в Грозном, а потом судьба разбросала их, и он даже не надеялся на новую встречу с ней.

– Томочка, целую ручки! – кинулся к ней Грязнов.

– Ты здесь?! Здравствуй! – стараясь сдержать радость, сказала девушка.

– Да вот приехал в командировку.

– Надолго?

– Не знаю. В зависимости от того, как сложатся обстоятельства.

– Извини, Тома, мы спешим, – сухо оборвал их разговор Рустам.

– Я потом зайду к тебе, можно? – спросил Грязнов. – Попозже, когда мы поработаем с Рустамом.

– Заходи, я в этом кабинете, – указала Тамара на дверь.

– До встречи, – Вячеслав поцеловал ее руку, и что-то давнее шевельнулось в его душе.

Кабинет Рустама с обшарпанным столом и стульями был прокурен и неуютен. Однако хозяин, очевидно, к такой атмосфере привык и чувствовал себя здесь вполне комфортно. Усадив Грязнова за стол, он стал рассказывать обстоятельства дела об ограблении склада.

– Нападение было совершено в четыре часа утра, что для осени, сам понимаешь, глухая ночь. Были убиты трое часовых: один у ворот и двое охранявших складские ворота. Двоих сняли с помощью ножей, третьего расстреляли из автомата Калашникова. На воротах была прикреплена записка с надписью: «Русский патриот».

– И что, все на том и закончилось? – с иронией спросил Грязнов.

– Зачем же! – как бы обиделся Рустам. – Подозреваем мы многих, но вот улик не добыли, чтобы арестовать кого-либо и предъявить ему обвинение.

– Ну, и кто же здесь у вас ходит в русских патриотах?

– Кто угодно: из русского национального единства, казаки, жириновцы! Все, кому не лень.

– Мне, Рустам, обязательно надо попытаться проследить путь этого злополучного пластита, а это значит, необходимо установить людей, совершивших это бандитское нападение на военный склад. У нас в Москве из-за этого стопорится дело особой важности.

– Будем думать и работать, возможно, с твоей помощью что-нибудь и раскопаем, тем более что твой опыт несравним с нашим! – Улыбка, которой сопровождал свои слова Рустам, показалась Грязнову фальшивой, но он списал это на свою подозрительность.

– Я бы хотел начать с осмотра склада, – попросил Вячеслав.

– А что ты там сейчас увидишь? Взрывчатка была похищена недели три тому назад. Все следы давно стерты.

– И тем не менее я должен увидеть своими глазами, чтобы представить, как все было.

– Ладно, – согласился Рустам. – Ты прямо сейчас хочешь ехать смотреть? Или тебя сначала забросить в гостиницу?

– В гостиницу мы всегда успеем. Давай сперва на объект.

– Тогда я пойду выбивать машину, а ты меня немного подожди.

– Я пока забегу к Тамаре. Найдешь меня у нее, когда все будет готово к отъезду. Это ведь недалеко?

– Не очень, – недовольно буркнул Такоев, выходя.

Через минуту Грязнов уже стучал в дверь Тамариного кабинета. Она оказалась, на счастье, одна, хотя здесь стояло несколько столов.

– Вот и я, явился, не запылился, – с напускной веселостью сообщил Вячеслав.

– Вижу, вижу, что не запылился, только немного постарел. Или просто устал с дороги.

– И то и другое, Томочка, но морщины мужчин украшают, так что я из этого трагедии не делаю.

– Я знаю, Слава, что ты вообще легко живешь, не обременяя себя ни воспоминаниями, ни ожиданиями.

– Я слишком занят, чтобы тратить время на сентименты.

– Хоть бы спросил, каким образом мне удалось выжить в том аду, где ты оставил меня, даже не простившись.

– Ты же сама знаешь, в милицейских формированиях была военная дисциплина. Получили приказ: покинуть место дислокации. Какие могли быть разговоры? Это, Тома, надо понимать.

– Я понимаю одно, что тебе со мной было совсем неплохо, вот и все! А я, как дура, развесила уши, на что-то надеялась.

Тамара говорила обиженно и возмущенно, но и это не портило ее милого большеглазого лица, обрамленного короткой стрижкой курчавых темных волос.

– Пойми же, тогда ни от кого из нас буквально ничего не зависело!

– Но ведь с тех пор столько времени прошло, а ты себе жил и ни о чем не думал. Даже и не попытался меня найти. Пропала – значит, туда и дорога!

– Что я могу тебе ответить? Конечно, я виноват в том, что не сделал попытки отыскать тебя. Но для этого надо было все бросить и заниматься поисками. Виноват, конечно. Но, вижу, судьба мудрее нас, взяла и послала нам встречу. Так будем же благодарны ей!

– Ты и представить себе не можешь, что там было! Сущий ад! Только благодаря Рустаму я осталась жива. Он смог вытащить меня оттуда, а вся его семья погибла.

– Кошмар… Я и не подозревал, что у него такое горе. Кого он потерял?

– Родителей, жену, двоих детей… Он несколько месяцев ходил с каменным лицом, во всем винил себя, был на грани самоубийства.

– Значит, потом уже ты вытаскивала его? Я так понимаю?

– А как же! Ведь я ему обязана жизнью. Знаешь, я больше всего боялась попасть в плен. Это было ужасно. Мы находили наших солдат с отрезанными ушами и носами! Я не так боялась смерти, хотя и это страшно, сколько издевательств и истязаний.

В комнату заглянул Рустам, сказал Грязнову:

– Машина ждет, можно ехать.

– Да. Одну минуту, – попросил Вячеслав. – Ты иди, я догоню.

Когда Такоев исчез за дверью, Грязнов сказал Тамаре:

– Я понимаю твою обиду, но ты должна знать, что тогда я не принадлежал себе. Давай встретимся вечером и попробуем все спокойно обсудить? Согласна?

– Ладно, позвони мне часов в пять, – позволила девушка.

Вячеслав вышел из кабинета Тамары Кузнецовой, напустив на лицо равнодушно-спокойный вид, но душа его была в смятении. Несколько дней, проведенных с этих девушкой в Грозном, были светлы и чисты, хотя тогда шли бои. Позже все затянуло серой завесой будней. Но воспоминание было живо и, оказывается, дремало до поры, как и чувства, которые снова вспыхнули в сердце Грязнова.

…Серое небо, черная земля с усохшим травостоем – такой унылый пейзаж тянулся за окном. Еще час-другой – и наступит вечер, южный, темный, он опускается внезапно, как занавес в театре. По крайней мере, так всегда казалось Грязнову. На севере природа и люди – все более медлительно, у юга совершенно иной темперамент.

– Не люблю осень, – сказал Рустам. – В эту пору года со мной всегда случаются самые страшные вещи. Прошлой осенью погибла семья…

– Мне Тамара рассказала. Глубоко сочувствую тебе, Рустам. Такое пережить не всякому под силу.

– Всех жалко: и родителей, еще совсем не старые люди были, и детей, жизни не видевших, и жену. А самое страшное, что я не знаю, кто их убил: чеченские боевики или солдаты-федералы. Мне словно душу располовинили. Такое было состояние, хотелось уйти вслед за ними, чтобы только избежать чувства вины. Ты же знаешь, у нас существует закон кровной мести, и я должен кому-то отомстить за них…

– Рустам, но ты ведь чеченец только наполовину, твоя мать была русской, возможно, тебе не следует жить по этому ужасному закону.

– Я понимаю, что принадлежу и русским, но чеченского во мне больше, так как я жил в Грозном, эта земля меня родила и вырастила. Это моя родина. Я хочу знать, кто сделал мой любимый город могилой моих родных. Мне ведь не удалось их даже похоронить. Я ничего не нашел, кроме обрывков старой шторы. Так чувствую, что мои родные, как невинно убитые, сразу вознеслись на небо. А когда смотрю на облака, кажется, вижу их лица.

– Тебе надо отдохнуть, развеяться. Уехать, переменить обстановку, иначе трудно будет избавиться от этого наваждения.

– Ах, Слава, земля круглая. Эти облака поплывут вслед за мною и будут смотреть с высоты лицами потерянных родных людей. Я из-за этого милицию оставил, в военную прокуратуру перевелся. Думал, другие дела будут, другие люди окружать… Все равно…

Рустам замолчал, отвернулся и глянул в боковое стекло, но то, что он выговорился, уже немного облегчило его состояние. Так показалось Грязнову. Водитель тихо мурлыкал что-то под нос.

Сумрачное небо вовсе заволоклось тучами, хотя еще было всего часа три, но казалось, что вот-вот уже начнутся сумерки.

– Далеко ли еще ехать? – спросил Грязнов.

– Да почти приехали, – ответил водитель. – Видите, впереди огражденное строение? Это и есть резервный военный склад. Строился он во время войны в Чечне, так и стоит здесь с тех пор.

Подъехав поближе к складу, Грязнов увидел, что объект охраняется усиленным нарядом. Четверо часовых стояли по углам ограждения, двое у входа на склад. Не исключено, что где-то притаился еще солдатик, пока незаметный стороннему глазу.

– Что ты хочешь здесь увидеть? – спросил Рустам.

– Собственно, я уже все увидел. А где была приколота записка? На воротах ограды или на двери склада? – уточнил Грязнов.

– На двери.

– Бандиты, похоже, не очень торопились, если нашли время повесить свою листовку?

– А чего им было торопиться? Объект стоит одиноко, оторван от воинской части и от города. Убрав часовых, они чувствовали себя в полной безопасности, – объяснил Такоев.

К объекту вела покрытая гравием дорога, сворачивать на проселок водитель не рисковал, поэтому он спросил:

– Куда поедем дальше?

– Можно поворачивать обратно, – сказал Грязнов.

– Я же говорил тебе, что здесь нечего делать, – недовольно заметил Рустам.

– Скажи, неужели никаких улик не осталось, кроме той листовки? – поинтересовался Вячеслав.

– Никаких. Ни гильз, ни оружия, ни ножей, тут действовали профессионально.

– Странно. Значит, убийцами и грабителями были либо боевики, либо военнослужащие федеральных войск? Раз говоришь – профессионалы.

– Не исключено, – поддержал эту версию Такоев. – Но ведь многие из тех парней, что прошли Чечню, сейчас чувствуют себя не у дел. Вот и идут заниматься – кто рэкетом, кто разбоем. Некоторые вовсе становятся наемными убийцами, имея единственную профессию, приобретенную на войне.

Водитель развернул машину и погнал обратно в Ставрополь. Быстро темнело.

– Боги, отмеряющие время, что-то явно перепутали, – заметил Грязнов.– День едва начнется, как сразу же и кончается.

– У всех свой расчет. Ничего, Слава, я себя утешаю тем, что новая весна начинается осенью. Ты в гостиницу?

– Да, пожалуй. Надо же мне где-то скоротать ночь.

– Послушай, а где твои вещи? – вдруг спохватился Рустам. – У Овражникова забыл?

– Все мое при мне,– ответил Вячеслав с ухмылкой.

– Не понял.

– А чего понимать? Все в карманах. Здесь электробритва и одеколон, здесь зубная щетка и паста, а постель мне, надеюсь, предоставят.

– Ну, ты оригинал.

Машина въехала в город, когда в окнах зажглись первые огни. Грязнов нетерпеливо взглянул на часы, прикидывая, успеет ли позвонить Тамаре. Времени еще оказалось достаточно.

Мимо потянулись склады, гаражи, потом жилые дома, сменившиеся корпусами завода. Наконец машина завернула в тихий дворик, где располагалась уютная гостиница, принадлежавшая заводу химреактивов.

Дежурная была предупреждена заранее, радушно проводила Грязнова в номер, оснащенный всем необходимым, довольно приятный и чистый.

– О, какие хоромы! – весело сказал Грязнов.

– Нравится? Остаешься?

– Да, конечно.

– Ну, ты обживайся, я отлучусь минут на десять, надо же обмыть наконец встречу, – растянул губы в улыбке Такоев, но глаза его оставались холодными.

Грязнов подумал, что это неизбывное горе залегло на донышке зрачков Рустама, пока не притупится боль, не иссякнет тоска, не заменится чем-то более важным. Счастлив тот, кто умеет смириться с земными трагедиями, воспринять их как должное, не требовать от судьбы равноценного утерянному.

Похоже, что Такоеву это не удавалось, а может, еще слишком мало времени прошло, и это недавнее прошлое не улеглось, не устоялось, возвращается в снах и воспоминаниях, не давая душе покоя.

Вячеслав едва успел принять душ, как на пороге возник Рустам с бутылкой в руке, в другой держал сверток с закуской.

– Гуляем, брат, – провозгласил он.

– Гулять так гулять, – поддержал Такоева Грязнов, только сейчас вспомнив, что фактически, кроме кофе у Овражникова, ничего во рту не держал.

Мужчины вымыли два стакана, порезали колбасу и ветчину, вскрыли консервы.

– Я перед тобой в долгу, Рустам, – сказал Грязнов.

– Ты что имеешь в виду? – уточнил Рустам.

– Тамару.

– Ну, пусть первый тост будет за Тамару! Эта девушка мне дорога, – Рустам поднял свой стакан и опустошил до дна.

– Она говорила, что ты спас ей жизнь, вывез из ада.

– Было дело. Но потом, когда мне стало худо, она фактически вытащила меня из петли, так что я теперь своей жизни не вижу без нее.

– Что ты хочешь этим сказать? – нахмурился Грязнов.

– Разве она тебе не сообщила? Мы собираемся пожениться! – сказал Рустам.

– Нет… а мне и в голову не приходило. Что ж, желаю вам обоим счастья! – Удар был ощутимым для Грязнова.

Он снова разлил водку в стаканы. Молча выпили. Рустам неожиданно заторопился уходить, и Грязнов не стал его задерживать. Настроение испортилось, да и устал за день, а завтра работа, ради которой прилетел сюда. А вовсе не за любовными приключениями.

– Утром встречаемся? – спросил Рустам уже от двери.

– Да.

– За тобой прислать машину?

– Не беспокойся. Я сам доберусь на такси.

– Это если поймаешь.

– Я постараюсь.

Грязнов проводил Такоева до выхода из гостиницы и с облегчением вздохнул, когда наконец остался один. Он лег на кровать и незаметно для себя уснул. Сон его был глубок – за всю ночь он ни разу не проснулся.

Утром его разбудил телефонный звонок. Он нашарил трубку, не открывая глаз, но, услышав голос Тамары, сразу проснулся.

– Кто это мне обещал позвонить вечером? – спросила девушка с обидой в голосе.

– О Господи! Я все проспал, – с сожалением протянул Грязнов. – Прости, дорогая, но мне вчера Рустам выдал такую новость, что я засомневался, имею ли право ухаживать за тобой, как в прежние времена.

– Что же он такое тебе сказал?

– Он утверждает, что вы собираетесь пожениться.

– Да? Но это он говорит. А я своего слова еще не сказала.

– И тем не менее… Ты откуда звонишь?

– Я в пяти минутах езды от твоей гостиницы. Одевайся, завезу тебя в прокуратуру.

– Отлично! Через пять минут буду готов.

Грязнов помчался умываться. Тамара несколько задержалась, и к ее приходу Вячеслав был выбрит, надушен и свеж. К его удивлению, она принесла с собой завтрак для него: пакет апельсинового сока, пачку творога, нарезанную колбасу и батон белого хлеба.

– Ты меня балуешь! – улыбнулся Грязнов, целуя Тамару в щеку. – Только я должен тебя огорчить: я отвык от завтраков. На службе – чашка кофе, что-нибудь перехватываю днем, а вечером – плотный ужин. Режим такой, понимаешь? Поэтому мне сейчас и в горло-то ничего не полезет.

– Жаль, а я старалась… Ну что ж, тогда мне придется приглашать тебя на ужин. Оставь все, поедем, Рустам попросил доставить тебя утром на работу.

– Ты на машине?

– Через наш Фонд содействия милиции помогли мне. Из Германии пригоняют, тут продают! Но все законно!

– А я и не сомневаюсь! – засмеялся Грязнов. – Марка-то какая?

– «Хонда», она маленькая, но работает безотказно, и я ею очень довольна.

Грязнов слушал Тамару, а сам мучился вопросом, не решаясь задать. Наконец не выдержал, спросил, отведя глаза в сторону:

– Что у тебя было с Рустамом?

– Какая тебе разница? – после короткой паузы ответила она.

– Ты любишь его?

– Тебя я любила. Но все оказалось никому не нужным. А потом была жизнь, разная – хорошая и плохая. И все это время рядом со мной был он. Иногда он пугает меня своими претензиями. Вот так я живу подле него между страхом и любовью.

– Значит, у меня уже нет ни малейшей надежды?

– Как знать!… Но давай лучше не будем об этом говорить, а то начнем еще торговаться да выставлять друг другу условия, – попросила она.

– Хорошо, не будем… Пойдем-ка лучше, покажешь мне свою подружку «хонду».

– С удовольствием вас познакомлю.

Машина оказалась невероятного, нелепого цвета – розового жемчуга, короткая, но просторная внутри, по-женски уютная и светлая. Легкий поворот ключа, касание педали – и машина легко покатилась по городу, приютив внутри себя двух человек, бывших одно время весьма близкими, а сейчас находящимися на распутье.

– Все нормально? – спросил Рустам Грязнова, когда тот с Тамарой вошел в его кабинет.

– Тамара прекрасно водит машину, – заметил Вячеслав. – Спасибо, Тамара Александровна, весьма вам признателен!

– Ладно, не валяй дурака! – усмехнулась девушка. – Ваше задание выполнено, товарищ капитан. Разрешите идти?

Такоев кивнул ей и жестом пригласил Грязнова садиться, спросил:

– С чего начнем? Ты дело будешь читать?

– Обязательно. Давай мне все, что у вас имеется по делу об убийствах и краже. И свои соображения на этот счет.

– К сожалению, материалов не так много, – передавая Грязнову совсем нетолстый том с аккуратно подшитыми протоколами осмотров и допросов свидетелей. – А что касается соображений, тут мое мнение отличается от мнения начальства. Тебе какое важнее?

– И то и другое, – сказал Вячеслав, раскрывая папку. – А еще меня будут интересовать патриоты из ваших местных партий и общественных движений.

– Когда возникло это дело, – заметил Рустам, – я решил, что листовка патриотов – это просто уловка бандитов. А позже изменил мнение.

– Понятно. А что по этому поводу думает твое начальство?

– А! – отмахнулся, морщась, Такоев. – Они уверены, что здесь чувствуется рука чеченских боевиков.

– Ты возражаешь?

– Зачем им какие-то склады грабить? Что, у них оружия мало? Так федералы же сами им продают что угодно. Такая политика.

– Ты знаешь, я бы встретился с вашими патриотами, с казаками, послушал их. Во всяком случае, делу такой разговор не помешает. Ты разве не согласен? Да и какой чеченец станет рядиться под русского патриота? Прикрываться его именем? Сам подумай! Вон, тот же Басаев – он каждый свой теракт личным подвигом считает и славой этой делиться ни с кем не захочет.

– Видишь ли, существует такая тонкость, называемая соперничеством, – тщательно подбирая слова, заговорил Такоев. – Вообще-то я не хотел раскрывать перед тобой все свои карты. Конечно, я много думал об ограблении склада и продолжаю вести расследование по этому приостановленному производством делу. А приостановлено оно ввиду нерозыска обвиняемых. Не за что зацепиться. Но все-таки кое-что мне удалось собрать о русских патриотах, и эти материалы я держу дома. Это, так сказать, мой личный архив.

– Почему? – удивился Грязнов. – Время следователей-одиночек давно прошло, ты это прекрасно знаешь. Никто из нас не способен сейчас работать без экспертов по баллистике, без химиков, физиков, биологов – словом, тех людей, которые являются нашими ушами и глазами.

– Здесь совсем особый случай, если и нужны специалисты, то социологи или психологи, которые могут спрогнозировать направления деятельности данных групп.

– Ну и чего ты накопал?

– Может быть, не очень много. И к нашему делу пока приложить невозможно, но мне, видимо, надо познакомить тебя с содержимым моей папки. А для этого приглашаю к себе домой.

– Овражников знает об этих материалах? – спросил Грязнов.

– Нет. Никто ничего не знает. Я хотел все сделать сам. Чтоб ни с кем, как ты правильно сказал, не делить славу. Но приехал ты, и теперь, понимая всю важность момента, я решил поделиться с тобой, – несколько высокопарно заявил Рустам. – И потом ты должен понять, что в моих интересах поскорее выпроводить тебя из Ставрополя как потенциального соперника! – Он засмеялся.

– Ну, у тебя и шуточки!

– Обыкновенные. Поехали? Тогда давай я уберу документы в сейф. Мы потом вернемся, и ты продолжишь работу.

Грязнов согласно кивнул, и они отправились на квартиру к Рустаму.

В машине Грязнов думал о том, что южные люди имеют в своем характере нечто близкое к коварству – непредсказуемость, скрытую сердцевину. Может, потому они изобрели игру в шахматы, где надо предвидеть действия противника на несколько ходов вперед. Русский человек более прямолинеен и наивен, а хитрость его нередко поворачивается против него самого. При этом другие замечают, что его Бог покарал. И делают это без злобы, скорее с сочувствием. Мучеников и каторжников на Руси всегда жалели, ибо было много несправедливости во все времена, слишком угнетен и задавлен был народ.

В предложении же Рустама Грязнов увидел не только некий необходимый ритуал – посещение жилья, даже возможная выпивка, иначе какой ты после этого друг? – но и прикрытый внешней доброжелательностью допрос: каковы у тебя планы после столь неожиданной встречи с Тамарой? Словом, держи, Грязнов, ухо востро…

Рустам въехал во двор, остановился у своего подъезда, и вдруг пуля со звоном прошила заднее стекло. Грязнов рывком вывалился из машины и увидел человека, стрелявшего с крыши дома напротив.

– Ложись! – крикнул он Рустаму.

Но Такоева уже невозможно было остановить. Выхватив из кармана пистолет, он тоже выпрыгнул из салона машины и стал стрелять в человека, маячившего темной мишенью на крыше.

– Попал, попал! – яростно закричал Рустам. – Бежим! Он от нас не уйдет!

Человек на крыше исчез. Возможно, Рустам действительно попал в него. Вдвоем они бросились к дому, вбежали в разные подъезды. Грязнов достал своего «макарова» и медленно поднимался на верхний, пятый этаж. На чердачном люке замка не оказалось. Выбравшись на крышу, Вячеслав огляделся и увидел Рустама.

– Опять никаких следов! – сокрушенно сказал тот. – А почерк похожий. Нет следов – ни гильз, ни крови. Он отсюда стрелял. А я, наверно, все-таки не попал в него, – сказал сокрушенно.

– Куда же он мог исчезнуть? – спросил Грязнов.

– Прячется в чьей-нибудь квартире.

– Пойдем проверим! – безрассудно предложил Вячеслав.

– А у тебя ордера на обыск есть?

– Откуда?

– Вот и у меня нет. А кто нам без ордера позволит учинить обыск? Этот раунд мы с тобой, Слава, проиграли. Надо смириться.

– Но кто это мог быть?

– Понятия не имею.

– У тебя есть враги? Подозреваешь кого-нибудь?

– А кого мне подозревать? У каждого следователя обязательно найдутся враги. Обиженные, осужденные…

На крыше было холодно от злого, мокрого ветра.

– Пойдем отсюда, раз тут больше нечего делать, – предложил Грязнов. – А стреляли-то не в меня. Меня здесь еще никто не знает. Вот и думай теперь, кому ты крупно насолил.

– Возможно, ты и прав.

Они спустились с крыши, обошли пятиэтажку, вглядываясь в окна, но ничего подозрительного так и не заметили. Прошли в подъезд дома Рустама, поднялись на третий этаж.

– Вот здесь моя одинокая берлога. Входи, не стесняйся, будь дорогим гостем, – пригласил Рустам. – Квартира однокомнатная, но и на том спасибо.

Жилище было обставлено на восточный манер, на полах и стенах дорогие ковры, хрусталь в буфете, бронзовые подсвечники, тяжелая, отливающая всеми цветами радуги люстра из горного хрусталя.

– Давно здесь живешь?

– Месяцев семь.

– Тогда у меня складывается впечатление, что ты получил богатое наследство.

– Все дело в традициях. Так обставляли свое жилище мои предки.

– Я не о том. У нас примерно одинаковые оклады, а я знаю, что ты все потерял в Грозном. А тут – такое! Нет, ты просто молодец, умеешь жить. Остается только позавидовать.

– Кручусь немного… Я работал с Фондом содействия милиции, который имеет определенные льготы. Было время – мы пригоняли из Германии машины, очень неплохо зарабатывали. Криминала в этом нет, как ты понимаешь.

– Молодец! А мы в Москве совсем на своей работе помешались, поспал, поел и снова за ратный труд, – задумчиво сказал Вячеслав. – Впрочем, и у тебя, я вижу, забот хватает, иначе зачем бы палили с крыши!

– Как говорит русская пословица: работа дурака любит. А я бы сказал так: дурак работу любит, – Рустам сухо засмеялся и, обнажив ряд крепких зубов, потянулся к папке, лежащей на низком столе, подал ее Грязнову: – Бери документы, потом посмотришь, может, найдешь что-нибудь полезное для себя. Как другу отдаю.

– Спасибо, Рустам.

– Вот что, Слава, у нас есть обычай: гость в доме – какие могут быть другие важные дела? Сейчас ты мой дорогой гость, я хочу тебя угостить. Только что мы оба побывали под обстрелом. Давай сядем и поблагодарим судьбу за то, что нам с тобой повезло. Пусть так будет и дальше. Надеюсь, ты не откажешься от моего гостеприимства?

Грязнов отродясь не отказывался от хорошей компании и застолья, поэтому и сейчас, зная, что закон гостеприимства на Казказе едва ли не самый важный, удовлетворенно крякнул и потер ладони:

– А что же нам, друг мой, остается? Ты – хозяин. Я – гость. Работа наша никуда не денется. Я с удовольствием принимаю твое приглашение.

– Прекрасно! – обрадовался Рустам. – Садись, если хочешь – кури, отдыхай, а мне нужно пять минут – и все будет готово.

Хозяин тут же засучил рукава и отправился на кухню, откуда вскоре донеслись ароматные запахи, там что-то поджаривалось.

Грязнов закурил, прошелся по мягкому ковру с чудесным узором, остановился у книжного отсека полированной стенки, читая на корешках названия книг. И вдруг увидел фотографию, на которой были сняты Рустам и Тамара. Пара мило улыбалась. Зависть шевельнулась в душе, ужалила змеей, но Вячеслав постарался себя успокоить тем, что, пожалуй, и не смог бы жениться на Тамаре: разве имеет он право обременять юную женщину тяготами своей совершенно несемейной жизни. А с другой стороны, Тамара сама работает в органах, могла бы и понять, и простить, если нужно. Но, увы, он опоздал, судьба успела распорядиться ее и его жизнью…

– Хорошая фотография, я ее очень люблю, – сказал Рустам за спиной.

Грязнов вздрогнул, словно его застигли за каким-то непристойным делом. Пряча свою неловкость, он согласился с хозяином:

– Да, хорошая пара, симпатичная.

Грязнов обернулся к Такоеву и увидел, что стол уже накрыт. Значит, Рустам заранее подготовился к этой встрече, сделал все необходимое, а сейчас только порезал и разложил на тарелках куски ветчины, колбасы, копченой рыбы. Посреди стола возвышались две бутылки грузинского пятизвездочного коньяка, в серебряной вазе светились налитые соком гроздья винограда, попискивала на большой сковороде яичница-глазунья с сыром.

– Дорогой Слава, прошу к столу, – пригласил Рустам. – Хоть и много у меня знакомых, но живу я одиноко и поэтому рад каждому гостю, который переступает порог моего дома.

– Спасибо, – ответил Грязнов. – У меня тоже много друзей, грех жаловаться, и мы нередко собираемся, сидим вот так, накоротке.

Они уселись за большим круглым столом, теперь таких не делают. Где только Рустам умудрился его раздобыть, не из антикварного ли магазина приволок? Но за этим столом было хорошо и уютно.

Такоев наполнил хрустальные рюмки золотистым коньяком, поднял свою до уровня глаз и сказал:

– За тебя, дорогой, и за нашу встречу!

– Будь и ты здоров!

Они выпили, стали закусывать, но все их мысли были обращены в прошлое – в то, что было пережито и вроде ушло навсегда, но, оказывается, оставалось по-прежнему с ними.

– Знаешь, Слава, я так и не пойму, ради чего было убито столько людей, разрушены города и селения? Каждый день спрашиваю у себя об этом и не могу найти ответа.

– Все это дурная политика, Рустам, не более. А люди – только пешки там, где играют короли.

– Я, как сейчас, помню: стоим в Моздоке. Тридцать первое декабря. Прежде жили в такой день в предчувствии праздника, а тут тревога на душе. Потом прибывает министр обороны. Для офицеров накануне ночного штурма устроили пьянку, здесь он и пообещал три Звезды Героя тем, кто возьмет Грозный в ночь с тридцать первого декабря на первое января. У него, видишь ли, первого день рождения. Во время штурма мы, захмелевшие командиры, желавшие преподнести министру подарок, сумели-таки ввести ряд частей в некоторые районы города. Но сколько ж и людей потеряли?! Кто подсчитал? Ты появился позже, но тоже успел кое-что застать…

– Знаешь, Рустам, я помню только Тамару, а все остальное прошло как-то мимо. Давай выпьем за нее и за тебя, за вашу крепкую семью. Я желаю вам счастья, хоть эта девушка мне самому очень нравится и завидую тебе, скрывать не стану.

– Тамара – замечательная девушка, я тоже ее оценил, но видел в тебе серьезного соперника. Потом ты исчез, а я оставался с ней в самые тяжелые минуты.

Они чокнулись, снова выпили, Рустам закусывать не стал, ему, видимо, хотелось высказать всю свою боль до конца.

– Два года мы месили кровь и грязь, гробили технику, проявляли героизм и до сих пор не знаем, ради чего? Вот что меня больше всего пугает. Я не знаю, кто я такой есть? Защитник или убийца? И кто теперь я для своей родины, для своего народа – спаситель или враг? Мне невыносимо жить с этими мыслями.

– Тогда мы были только марионетками в руках политиков, – мрачно, поддаваясь настроению Рустама, сказал Грязнов. – Никуда от этого не деться. Это, конечно, наш грех, но мы с тобой были на службе и не могли отказаться от выполнения своих обязанностей.

– А как после этого говорить о правах и свободах человека? Получается, что для военных и работников органов, как мы с тобой, эти понятия вообще не существуют?

– В нашей стране с этим пока сложно, – согласился Грязнов. – А вообще в мире люди, не желающие ввязываться в авантюрные военные дела своего государства, называются пацифистами и ничего общего с армией стараются не иметь. Вот и все.

Зазвонил телефон.

– Извини, – сказал Рустам, поднял трубку, ответил кому-то. – Да, я у телефона. Хорошо, мы скоро будем.

– Нас что, уже ищут? – спросил Грязнов.

– Да, тебе звонил из Москвы Турецкий и передал какой-то фоторобот. Словом, Овражников требует, чтобы мы немедленно прибыли к нему.

– Ладно, поедем, Рустам. Жаль, что я твою папку не успел посмотреть.

– Потом посмотришь. В гостинице. Я тебе ее пока отдаю. Возникнут вопросы, тогда и обсудим… Ну, давай еще по стопочке, на посошок, по русскому обычаю.

Они выпили, не закусывая, и поднялись.

Грязнов привык жить так, чтобы каждый день приносил ему новое и неожиданное. А когда такого не случалось, жизнь начинала казаться ему серой и унылой. Здесь, в Ставрополе, все было неожиданным: встреча с Тамарой и Рустамом, стрельба с крыши среди бела дня. Что же еще может быть?

Овражников, странно улыбаясь, положил перед Грязновым фоторобот:

– Что скажете?

Вячеслав нахмурился, всматриваясь в портрет. Лицо в черной, натянутой до бровей шапочке было чрезвычайно похоже на Рустама.

– Это что, шутка? – спросил Грязнов, ничего еще не понимая.

– Нет. Никаких шуток. Взгляни и ты, Рустам. У тебя, похоже, есть в Москве двойник! – весело заключил Овражников. – Старший следователь по особо важным делам при Генеральном прокуроре России товарищ Турецкий утверждает, что изображенный здесь мужчина снимал квартиру в Москве и подозревается в убийстве двух человек, пытавшихся проникнуть в квартиру, которую данный мужчина снимал. Фоторобот сделан с помощью соседей, неоднократно видевших этого человека в своем подъезде. И еще он сказал, Вячеслав Иванович, что вы в курсе дела.

Грязнов обернулся к Рустаму и увидел, что лицо того словно окаменело, а в глазах плавала растерянность.

– Нет, я думаю, что здесь просто какое-то случайное совпадение. Ведь кавказцы для неопытного глаза очень схожи между собой, нетрудно и перепутать, – задумчиво сказал Грязнов.

– Вы можете считать как угодно, но мое дело передать вам сообщение, поступившее из Москвы, а вы уж сами ломайте себе голову, – Овражников испытующе посмотрел на Грязнова и Такоева. – Вы, кстати, как я вижу, давно знакомы друг с другом, может, это обстоятельство поможет вам решить данную задачу. Я же, со своей стороны, должен вас поставить в известность, что капитан Такоев действительно в указанные в сообщении сроки находился в Москве, в командировке, приезжал в Главную военную прокуратуру. Так, Рустам?

Такоев, помедлив, кивнул, причем лицо его ничего не выражало.

– Поэтому предупреждаю, Рустам, если ты в чем-нибудь замешан, лучше сразу признайся сам. Мы – не чужие тебе люди, постараемся понять в конце концов. Иначе совсем плохи будут твои дела.

– Как вы можете, Виктор Онисимович, даже думать такое! – с пафосом заявил Рустам, нервным движением ладони вытирая обильный пот, выступивший на лбу – не то от волнения, не то он выпитого коньяка.

– Я не думаю, а стою перед фактом. Предлагаю безотлагательно написать объяснительную, где ты был в дни последней командировки, чем занимался, с кем встречался, назови фамилии свидетелей. Ты должен представить полное алиби.

Теперь лицо Рустама залилось краской гнева, он закричал:

– Я в органах служу с юности! Потерял всех родных в Грозном! Но не ищу виноватых! А тут из-за какой-то фальшивки мне отказывают в доверии?! Вы обвиняете меня в убийстве каких-то людей?!

– Что-то здесь не так, – примирительно заметил Грязнов. – Когда мы въезжали недавно во двор дома, где живет Рустам, кто-то с крыши обстрелял нашу машину. Значит, есть у него враги, желающие ему смерти. Нельзя исключить, что кто-то сварганил этот фоторобот, чтобы подставить Такоева. Разве невозможно допустить и такой вариант?

– Все может быть, – осторожно согласился Овражников. – Однако всякая версия требует серьезных подтверждений.

– Я должен срочно позвонить Турецкому. Пусть уточнит, кем именно был сделан фоторобот и кто давал данные для составления словесного портрета. Это очень важно.

– Пожалуйста, звоните, – Виктор Онисимович указал Грязнову на свой телефонный аппарат.

Вячеслав набрал номер, долго слушал длинные гудки: Турецкого на месте не было.

– Сегодня я обязательно дозвонюсь, – пообещал он. – Уверен: правда восторжествует. Но кому же ты, Рустам, так насолил?

– Откуда я знаю? Мало ли кого я ловил и сажал! А потом они возвращаются и начинают мстить виновникам своих неудач, конечно, в первую очередь – следователю и судье.

– Так возьми да уточни, кто из твоих прежних подследственных недавно освободился. Это ведь несложно сделать.

– Придется… Это ж надо! Какая-то гнида… Но ты заметил, как быстро он смылся с крыши. Значит, он сам меня боится! – уже с торжеством в голосе заявил Такоев.

– Нашел чем гордиться! – хмыкнул Грязнов. – А сколько толковых ребят погибло из-за таких вот гнид!

– Как движется ваше расследование? – спросил Овражников.

– Пока не густо. Изучаю, вживаюсь в обстановку. Рустам помогает, – сказал Вячеслав.

– Ну что ж, тогда не смею задерживать. Если понадобится помощь, обращайтесь.

Грязнов и Такоев вышли из кабинета Овражникова, закурили в коридоре.

– Мне нужно по делам отлучиться, – сказал Рустам. – Давай встретимся попозже. Или завтра. Ты к тому времени ознакомишься с документами, будет что обсудить. Кстати, где папка?

– Я оставил ее в твоей машине.

– Пойдем, возьмешь.

Во дворе Рустам открыл дверцу машины, взял папку, подал Грязнову, спросил:

– Здесь останешься работать или тебя подвезти до гостиницы?

– Нет, поработаю тут, а потом пройдусь по городу.

– Как знаешь. До завтра.

Вячеслав махнул Рустаму рукой, постоял в раздумье, по-прежнему озадаченный случившимся. В то, что следователь Такоев мог быть в Москве и убить там двух охранников, ломившихся зачем-то к нему, в принципе можно было бы поверить, если бы знать причину. В конце концов, что можно знать о другом человеке, в душу которого вообще никогда не заглядывал? Да вот и говорил странные вещи насчет того, что не знает, кем себя называть – защитником или убийцей. Такие мысли не всякому в голову приходят. Непростой, конечно, человек Рустам. А грозненские события девяносто пятого года вообще мраком покрыты. Опять же и Сане вряд ли бы сумели всучить фальшивый фоторобот. Словом, было о чем крепко подумать. Грязнов решил заглянуть к Тамаре: все же она постоянно бывала рядом с Рустамом, вдруг поможет что-то прояснить!…

– К тебе можно? – Грязнов заглянул в кабинет Тамары.

Девушка улыбнулась, пригласила:

– Заходи. Как дела?

– Все хорошо, прекрасная маркиза!

– Но по твоему лицу этого не скажешь.

– И какое же у меня лицо? – испытующе взглянул Вячеслав.

– Озабоченное. Сумеречное. Появились проблемы?

– Ты не ошиблась. И не самые приятные.

– Они касаются… нас с тобой?

– В общем, да. Конечно, я не имею права такое говорить, но сегодня мы с Рустамом пили за тебя. Коньяк был горький.

– Слава, пожалуйста, без намеков.

– Хорошо, не буду. Ты можешь освободиться? У меня к тебе очень важный и… секретный разговор.

– Мне нужно срочную бумагу сочинить. Понадобится еще часа два.

– Я сижу в кабинете Такоева. Он куда-то умчался по своим делам. Встретимся с ним только завтра. Может, ты заглянешь, когда освободишься? А потом мы могли бы вместе поужинать. Или он тебе теперь этого не разрешает?

– О чем ты говоришь? Я пока еще не его жена, и приказывать мне он не может.

– Ну, слава Богу! Значит, я могу работать и ждать тебя с нетерпением, – сказал Вячеслав и не удержался, поцеловал Тамару в щеку.

Та зарделась, но быстро отстранилась, сказав, что при исполнении служебных обязанностей так себя не ведут – в кабинет могут войти в любой момент.

– Ты права, я исчезаю. До встречи!

Грязнов вернулся в кабинет Рустама, разложил перед собой документы дела и материалы, собранные Такоевым, касавшиеся русских патриотов, и, углубившись в дело, привычно вошел в рабочее состояние. Время текло незаметно. Тамара, видимо, никак не могла справиться со срочным заданием своего начальника. И Грязнов, ознакомившись с протоколами осмотров и допросов, не жалея о бегущем времени, перешел к папке Рустама.

В ней были собраны фотоснимки и вырезки из местной прессы, рассказывавшие об истории движения Русского национального единства, репортажи о политических акциях, проводимых этой патриотической организацией, заметки о ее руководителях, их фотографии и многое другое. При нужде материала хватило бы на хорошую брошюру. Только вот кому она нужна? Все члены Русского единства называли себя истинными русскими патриотами, возможно, именно из-за этого и подбирал себе материалы Такоев.

Здесь же находились сведения и о веществах, выпускаемых заводом химреактивов. В отдельном пакете хранились газетные материалы о проблемах терского казачества, снимки казачьих собраний и занятий какого-то спортивного общества.

Конечно, Рустаму, жившему здесь, возможно, все эти сведения о чем-то и говорили, но Грязнову они оказались мало интересными. Он недоумевал, зачем все это нужно Рустаму, так как никаких прямых улик, указывающих на бандитское нападение на склад, здесь и близко не было.

В дверь постучали. Вячеслав привычно сказал «Войдите!» и обрадовался, увидев Тамару.

– Ну что, освободилась, наконец?

– Да вот видишь. Как ты?

– Все наверно хорошо, кроме того, что плохо.

– А что же плохо?

– То, что ты сейчас тут, а на самом деле очень далеко.

– Не стоит об этом, ладно? Жизнь порой столь коротка и быстротечна, что ничего и не стоит планировать, предусматривать. Я это поняла только вчера. Ты пропал, я мучилась ожиданием, обижалась. Теперь, когда мы опять встретились, стала упрекать, злиться, а зачем? Не лучше ли радоваться тому, что у нас появилась возможность быть вместе?

– Ты права, моя мудрая девочка. Забудем обо всем, – сказал он и поцеловал ее в лоб, как целуют детей.

Она подошла к столу, взглянула на открытую папку с газетными материалами, спросила:

– Это на кого досье?

– Рустам дал. В общем, бесполезный материал. Читаю вот и ни черта понять не могу: зачем это ему? Он сказал: все чрезвычайно важно. А по мне – так гора родила мышь. Впрочем, может, я не прав. Ладно, вечерком еще раз почитаю, подумаю. Надо же вживаться в местные условия!

– В таком случае поехали в ресторан. Ужинать, – предложила Тамара. Ее явно тяготило присутствие в этом кабинете, словно она боялась чего-то.

– Конечно, едем, можно теперь и расслабиться, – Грязнов улыбнулся виновато. – Только я сейчас уберу все, а эту Рустамову папку давай забросим ко мне в гостиницу. Чтоб с собой не таскать. Хочу еще раз просмотреть документы. Все время чувствую себя не в своей тарелке. Ты знаешь, давно у меня такого ощущения не было. Прежде вся страна казалась родным домом, а теперь будто что-то случилось – везде чужой.

– Это пройдет.

Тамара последовала к выходу. Грязнов на ходу набросил тяжелое кожаное пальто и, заперев кабинет, устремился за девушкой. На выходе они отдали ключи дежурному и приветливо простились с ним.

В ресторане было шумно, играла музыка, ритмичный магнитофонный рок не в состоянии был заглушить людские голоса. Крутые бизнесмены, находясь в этом питейном заведении, активно общались по сотовым телефонам с партнерами, женами и тещами, рассказывая, что они чинят автомобили или еще какую-либо чепуху.

Грязнов выбрал самый тихий столик в уголке зала, откуда прекрасно просматривалось все пространство, – это была профессиональная привычка – подбирать место, удобное для обзора. Тамара села боком к залу, ее нисколько не интересовала местная публика, однако Вячеслав попросил рассказать ему о присутствующих.

– Пожалуйста, стандартный срез нашего местного общества. Вон там – ряженые казаки. Обрати внимание, чем больше звезд на погонах и крестов на груди, тем глупее головы. Награды и чины присваивают себе сами.

– Понял. Ну а эти с телефонами…

– В красных пиджаках – воротилы местного капитала, связанные с преступными кланами. Эти чувствуют себя вольготно, у них надежная «крыша». Гуляют, пока их не взяли с поличным. В черных костюмах, такая тихая стайка грачей, – банкиры. Они не любят шуметь о своих успехах, зато предпочитают считать деньги. В основном в собственных карманах. За прочими столами разношерстная публика, однако бедных здесь нет, разве только мы с тобой. Но мы люди скромные, поужинаем и уйдем, шиковать не позволят…

– Ах, Тома, много ли человеку надо! Я бы весь вечер только и смотрел в твои глаза. Ты в кого такая?

– Бабушка была грузинкой, так что четверть крови у меня сам понимаешь.

– Вот чем ты меня, рыжего, приколдовала! А ты умеешь колдовать?

– Ничего я не умею. Если б могла, ты давно уже прилетел бы ко мне в Ставрополь…

К столику подошел официант, спросил о заказе.

– Тамара, я полностью полагаюсь на твой вкус, заказывай все, что тебе хочется, – решил шикануть все-таки Грязнов.

Она заказала бутылку шампанского, бараньи отбивные, разнообразную закуску и кофе.

Официант ушел.

– Я, наверно, сейчас глупость скажу, но… понимаешь? Мне с тобой очень хорошо, но в то же время… Словом, как ты считаешь, Рустам нормально переживет этот вечер? Или ты ему ничего не говорила?

– Я звонила, но его не оказалось дома. Видно, уехал куда-нибудь в район. Он ведь является одним из основателей местного отделения Фонда содействия милиции, правда, без должности, но забот хватает. Они там ворочают огромными деньгами.

– Я это заметил, когда был у него в квартире. Кстати, видел там любопытную фотографию, такая милая парочка! Даже позавидовал, если честно признаться.

– Ах, перестань! Говорят же, что до свадьбы фотографироваться вообще нельзя – плохая примета, – улыбнулась она непонятной странной улыбкой.

Грязнов никак не мог понять, как она относится к Рустаму, а напрямую спросить почему-то не решался. Но сейчас его интересовали не столько их отношения, сколько сам Такоев. А он все медлил, боясь обидеть Тамару своей навязчивостью. Девушка почувствовала его настроение и спросила сама:

– А что это случилось сегодня между Овражниковым и Такоевым? Будто кошка пробежала…

– Странные вещи творятся в нашем государстве. Мне из Москвы нынче прислали фоторобот одного преступника, и можешь себе представить, как две капли воды – Рустам Такоев. Я даже не поверил своим глазам, да и Овражников схватился за голову! А наш герой, вместо внятных объяснений, кинулся разыгрывать роль оскорбленного.

– Дела-а-а! – протяжно произнесла Тамара. – Но ведь он действительно часто летал в Москву. Одно время, говорил, даже квартиру там приходилось снимать. Не помню, может, я ошибаюсь, но у кого-то он там постоянно останавливался.

– Ты-то уж не подливай масла в огонь! Это ж прямые улики! Странно, почему Рустам сам не признался? Или было что скрывать? А зачем он летал в столицу?

– Раньше – по делам фонда. Он ведь в нем активно работал. До перехода в военную прокуратуру. Но совмещать милицейскую и воинскую службу с полуобщественной, как ты понимаешь, не положено, вот он и оставил фонд. Он, думаю, формально то есть, перестал числиться в правлении или где-то там еще. Но ведь и большие деньги, которые проходят через эту организацию, тоже наверняка оставлять не захочется. А вообще Рустам очень скрытный человек. Он одно время и в следственном управлении работал, и машины из Германии перегонял. Не сам, конечно, руководил… Кстати, моя «хонда» – тоже его рук дело…

Грязнов молчал, обдумывая услышанное. Многое в поведении Такоева казалось ему странным. И даже то, что в него сегодня стреляли, только лишний раз подтверждало наличие в его биографии каких-то темных дел, наверняка связанных все с теми же большими деньгами. А где фигурируют крупные суммы, там чаще всего и льется кровь…

– Скажи, Тамара, тебе Рустам не рассказывал, не было ли у него каких-то серьезных уголовных дел, связанных с большими сроками, с несправедливыми наказаниями? Ты понимаешь, осужденный всегда недоволен, поскольку считает, что его осудили несправедливо. Или, может, кто-то испытывает к нему чувство кровной мести. Тут у вас, на Кавказе, о чем только не думают…

– Не могу вспомнить, чтоб он что-то подобное рассказывал. Да и дела его прежние – все о наркотиках, бытовых преступлениях… А сейчас он, насколько мне известно, занимается вообще всякой чепухой. То есть оно, может, и не чепуха – воинские преступления: дедовщина, дезертирство, хищения. Но мстить за это? Нет, не думаю. Я вообще замечаю, что он словно бы отлынивает от работы, хотя делает очень занятой вид. И это меня очень настораживает…

Официант принес шампанское и закуски. Подошло время вспомнить прошлое и выпить за будущее, а между ними стоял Рустам, о котором они вынуждены были говорить.

После ужина Тамара порывалась отвезти Вячеслава в гостиницу, он же, в свою очередь, убеждал, что должен проводить ее домой. Так они и стояли у машины и препирались, куда ехать. Никто не хотел уступать.

– Слава, я здесь каждую собаку знаю. Отвезу тебя, потом поеду домой. Ты, кстати, сегодня еще поработать собирался.

– Все это не имеет значения, – настаивал Грязнов. – Мой долг – проводить девушку.

– Я тебе не девушка, а друг и товарищ. Можешь это понять?

Ее слова охладили Грязнова, добавившего-таки в ресторане коньячку.

– Раз ты упорствуешь, разъедемся по одному. Ты на машине, я на такси.

– Как хочешь, – устала спорить Тамара и села в машину.

Грязнов постоял на бровке тротуара, помахал ей вслед и вдруг увидел прямо перед собой темный капот машины, почувствовал сильный удар в бок, после которого кубарем покатился по газону. Тренированное тело Грязнова все же успело вовремя сгруппироваться и расслабиться, чтобы уменьшить касательный удар. Помогло и тяжелое кожаное пальто, коконом окутывавшее фигуру.

Превозмогая боль в бедре и локте, Грязнов поднялся. Машина, отшвырнувшая его, умчалась, свидетели, если и были, вряд ли могли рассмотреть номера в темноте. Но не это мучило Грязнова: он дорого бы заплатил за то, чтобы узнать, был это случайный наезд или запланированная акция? Что все это должно значить? Пугают или предупреждают, чтоб быстрее убирался восвояси?

Но и на эти вопросы ответов не было. Хотелось поскорее добраться до гостиницы, а то ведь вывалялся в грязи, как свинья, теперь ни один таксист в таком виде в машину не пустит.

Однако в темноте грязь на его кожаном пальто была незаметна, и Вячеславу удалось схватить левака, который за тридцатку и доставил его в гостиницу.

Он сокрушенно осмотрел свою одежду, повесил сушиться грязные брюки, в надежде, что до завтра они высохнут, и тогда можно будет их почистить. Пальто пока не стал трогать: настоящая грязь проявится завтра. Потом принял душ, на всякий случай протер одеколоном синячищи на бедре и предплечье и только тогда заметил, что папки с вырезками на столе не было.

Это привело его в смятение. Куда могли исчезнуть эти бумажки, кому они понадобились? Кто здесь был? Номер находился на первом этаже. Вячеслав опрометчиво оставил форточку открытой. Может, таким путем вор и проник в комнату?

Грязнов прошел к дежурной, спросил, не приходил ли кто-либо к нему. Дежурная спросонья никак не могла сообразить, чего от нее добивается постоялец. Когда поняла, охотно ответила, что к Грязнову никто не приходил. И сама она в его комнату тоже не заходила.

Вячеслав понял, что находится под чьим-то заботливым колпаком. Следовало, во-первых, поменять гостиницу – эта ведомственная захолустная дыра никем не охраняется, а во-вторых, самому надо быть поосторожней.

Несмотря на множество сюрпризов прожитого дня, Грязнов скоро уснул, и сон его был крепкий, словно он провалился в беспамятство.

Утром, когда Вячеслав собирался выходить, заверещал телефон, звонил Турецкий:

– Здорово, Слава! Ты что, брат, совсем пропал?

– Вчера пытался до тебя дозвониться, но не удалось. А потом… словом, не хотелось беспокоить.

– Понятно. Вчера кое-какие результаты получили. Появились наконец голоса Долгалева и Козлова. Они живут здорово. Козлов в Англии покупает титул лорда или барона. Черт его знает! А второй промышляет уже в Якутии. Ждем обоих с нетерпением. Что у тебя?

– Пока ничего конкретного.

– Ну хоть что-то со складом проясняется?

– Должен признаться, что с моим появлением здесь все еще больше запуталось.

– Ладно. Если удастся, прижми местных, чтоб ноздрей мух не давили, а сам по возможности возвращайся. Тут без тебя совсем скучно. Как тебе фоторобот?

– А тут с ним вовсе анекдот. Один из работников следственного отдела, отец – чеченец, мать – русская, шибко похож на твоего преступника. Просто один к одному! Сам понимаешь, какие тут пошли разговоры.

– Понятно, все кавказцы похожи, как китайцы, – засмеялся Турецкий.

– Ну, ты можешь веселиться, а мне теперь голову ломать, как мне всякие местные ребусы разгадывать и подозрения не выказывать. Они ж все обидчивые до идиотизма!

– Трудись, Слава, Родина тебя не забудет! Желаю успеха!

– Спасибо, всем привет, – Грязнов положил трубку.

Никакой ясности в деле о бандитском нападении на военный склад не было, а тут еще эта история с Рустамом, рассказанная Тамарой. Грязнов и не мыслил сдаваться. Его терпению не было предела. В нем постоянно жил настоящий охотник, способный сутками выслеживать преступника, вычислять его действия и намерения. И если задача усложняется, тем лучше.

В дверь постучали. Грязнов крикнул, что открыто, предполагая, что пришел кто-то из служащих гостиницы. И был весьма удивлен, когда на пороге возникла Тамара. Лицо ее было бледным.

– Что случилось? – встревоженно воскликнул Грязнов.

– Рустама похитили!

– С чего ты взяла? – Новость была нелепой.

– В шесть утра мне позвонил неизвестный и сказал об этом.

– Но зачем он им? Условия какие-нибудь выдвигали?

– Потребовали прекращения расследования дела об ограблении склада.

– Вот как? – протянул Грязнов. – И всего-то? Они что же, надо полагать, имеют непосредственное отношение к этому делу?

– Об этом речи не было.

– Странные вещи происходят, Тамара. Вчера, только ты уехала, меня сбила какая-то машина.

– Правда? И как же ты? – кинулась к нему девушка.

– Ничего. Видишь, пока живой, – улыбнулся Грязнов.

– Ушибся больно?

– Было немного… Так… – Вячеслав подвигал рукой, поморщился. – Вроде полегче сейчас.

– Господи, что же это такое? Ты номера запомнил?

– Это в темноте-то? Все ж в одну секунду: капот, удар – и я лечу вверх тормашками! Но это еще не все. Какой-то молодец обстрелял нас с Рустамом, когда мы утром подъехали к его дому. Он был на крыше, мы бросились за ним. Но стрелок успел улизнуть.

– Слава, ты должен обо всем рассказать Овражникову! Тебе нужна охрана, – заявила Тамара.

– Насчет стрельбы Овражников уже знает. Но от охраны я отказываюсь категорически. Этого мне только не хватало!

Девушка принялась горячо его уверять, что совсем не стоит геройствовать: если уж бандиты смогли загрести Рустама, который отлично ориентируется в местных условиях, то увезти Грязнова им вовсе ничего не стоит.

– Ладно, поехали к Овражникову, а потом видно будет, – сказал Вячеслав. – Вчера, кстати, произошло еще одно непонятное и неприятное событие: исчезла папка, которую мне дал Рустам.

– Там разве было что-нибудь важное?

– Да ты ж сама видела! Ничего особенного, сведения о терских казаках и патриотах. Не думаю, что газеты представляют какой-то интерес для следствия. Десятка два статей и снимков, сведения о военных формированиях, количестве и численности отрядов, о наличии вооружения. Это все, может, кому-то и интересно, но к расследованию нашего дела не имеет отношения.

– Смотри, значит, и на тебя пошло тотальное наступление! Надо быть настороже, – предупредила девушка.

– Конечно, нападения неприятны уже тем, что приходится чистить одежду. Я сегодня все утро потратил на то, чтобы привести свой гардероб в порядок.

– Ну, зачем так было убиваться, пригласил бы меня, и я бы все сделала быстрее и качественнее.

– Так ведь и привыкнуть можно, а каково будет потом отвыкать? – многозначительно спросил Слава.

– Опять намеки? Поехали! – почти приказала Тамара.

Они вышли во двор гостиницы и сели в машину.

Почти сразу Грязнов заметил «Жигули», неотступно следующие за ними.

– Сверни, Тома, куда-нибудь, кажется, кто-то нам сел на хвост. Вон те синие «Жигули», видишь?

– Усекла.

Жемчужно– розовая «хонда» юркнула под арку и, срезав угол, оказалась на параллельной улице. «Жигули», не отставая, мчались следом.

– Тормозни, подпустим его поближе. Может, ты узнаешь, с кем мы имеем дело.

Тамара остановила машину, оглянулась на «Жигули», но узнать человека, сидящего за рулем, не смогла.

– Ну что?

– Даже не предполагаю, кто это может быть.

– Покатаемся немного по городу?

– Придется, – согласилась девушка. – Бензина, по-моему, достаточно.

«Жигули» упорно катились следом, держась на расстоянии примерно полутора сотен метров. Грязнова раздражала такая игра, хотелось резко повернуть машину и поехать в лоб, но что-то удерживало его от такого шага. Прежде всего, опасался за Тамару, вдруг начнется перестрелка.

– Знаешь что, давай ты поедешь на службу, а я повожу немного за нос этого прилипалу?

– Нет, поехали к Овражникову, – возразила Тамара. – Пусть он сам разбирается, номер машины я запомнила.

– Но это же наверняка липа, а Овражников ничем не сможет нам помочь. В то время как я мог бы выпотрошить этот «жигуленок» и вытрясти душу из его водителя.

– Ты же не знаешь, кто в машине пассажиры, есть ли у них оружие. Овражников свяжется с оперативно-патрульной службой, а те в течение десяти минут задержат эту машину. Риск просто неуместен.

Доводы были резонны, и Грязнов скрепя сердце согласился.

У Овражникова было непроницаемое лицо, он смерил взглядом Грязнова и Кузнецову и сухо спросил:

– Что случилось?

– За нами следили синие «Жигули», номер 48-52, – сказала Тамара. – Буквы запачканы грязью.

– Где заметили хвост? – насторожился Овражников.

– Да сразу. В районе гостиницы, – ответил Грязнов. – Но не это главное. Вот у Тамары более скверная новость.

– Что еще? – резко повернулся к ней Овражников.

– Утром, в шесть, мне позвонил некто и сообщил, что Рустам Такоев похищен.

– Кому и зачем он понадобился? – удивленно развел руками Виктор Онисимович. – Они – я имею в виду похитителей – ничего о себе не сообщили?

– Потребовали немедленно прекратить дело об ограблении склада.

– Странно, – Овражников прошелся по кабинету. – Непонятная ситуация. Конечно, Такоева будем искать. Я прошу вас, Тамара Александровна, задержаться, у меня к вам личный разговор.

– Я пойду? – спросил Грязнов.

– Возьми мою машину, я буду весь день на работе, она мне не нужна, – предложила Тамара Вячеславу.

– А если я ее угрохаю?

– Значит, такая ее судьба. Ты ж наверняка сам начнешь бегать за тем «жигуленком»?

– Вот еще! Делать мне больше нечего.

– Виктор Онисимович, Грязнов вам уже сказал, что вчера его и Такоева обстреляли, а вот вечером, вы еще не знаете, Вячеслава сбила какая-то машина, – сказала Кузнецова. – Как вам это нравится?

– Мне это никак не нравится! Менять надо ваше место жительства, – резко ответил майор.

– Утром я так же подумал, – заметил Грязнов, – но теперь вижу, что мне следует пока оставаться именно в этой гостинице.

– Вячеслав Иванович, прошу вас не исчезать. У нас сейчас начнется одна срочная операция в гарнизоне, а к вечеру я освобожусь, и нам надо будет серьезно побеседовать, – сказал Овражников, как бы подводя черту.

Грязнов взялся за ручку двери, но Тамара окликнула его и на всякий случай отдала ключи от машины, с улыбкой предупредив, чтоб он все-таки постарался не попадаться гаишникам и смог вернуть «хонду» в целости, за что она будет признательна.

Вячеслав вышел на улицу, сел на мокрую лавочку под березой, задумался. Это был явный тупик. Овражникова почему-то не очень встревожило исчезновение Рустама, и вообще он вел себя сегодня как-то странно. Уж не сам ли он организовал это похищение, чтобы обезопасить свою репутацию и карьеру? Был, мол, некий преступный элемент в наших рядах, но свои его уволокли и спрятали. Ищите, коль он вам нужен, а у нас есть более важные дела.

Оставалось одно – искать Такоева, где бы он ни был: у патриотов, у казаков, у мафии или у черта на рогах. Главное, найти хоть какую-нибудь первоначальную зацепку. И его осенило.

«Да что ж я мучаюсь, когда они сами, возможно, сидят у меня на хвосте. Надо пойти им навстречу – только и всего. Сяду в машину и поеду. Не исключено, что тут же обнаружится хвост. Вот тогда и разберемся, кто и сколько кому должен…»

Грязнов решительно поднялся, направился к Тамариной «хонде» и сел за руль. Он колесил по городу вдоль и поперек, но никакого хвоста так и не обнаружил. Бессмысленно тратить бензин тоже не следовало. И тогда Грязнов решил совместить приятное с полезным: заехать в ближайший универмаг и купить свежую рубашку и кое-что из нижнего белья. Собираясь в командировку, он был уверен, что удастся все решить с наскока. Потому по привычке и не взял с собой лишних вещей. Но ситуация теперь предсказывала, что придется наверняка задержаться. Следовательно, надо было приобрести необходимые вещи.

Он подъехал к большому зданию универмага, поставил машину и отправился на третий этаж, где скоро подобрал необходимое белье и темную в полоску сорочку. Он предпочитал именно темные рубашки, чтобы меньше было возни со стиркой. Сложив покупки в целлофановый пакет, вышел на площадь и направился к «хонде». За ней припарковался синий «мерседес». Рядом с ним Тамарина машина выглядела яркой букашкой.

Он и не заметил, как перед ним возникли трое рослых парней, которые разом насели на него. Грязнов даже испугаться не успел, как оказался сидящим в «мерседесе» и сжатым с боков двумя крепышами. Вдобавок к виску ему приставили пистолет и приказали сидеть смирно. Машина тут же отъехала от универмага.

Его не обыскивали, просто крепко держали за руки, и Вячеслав успокоился. И даже подумал, что полоса невезения, возможно, закончилась. На чеченских боевиков эти парни похожи не были, значит, выкупа требовать не станут. А куда везут? Не исключено, что туда, где уже находится Такоев. Надо быть готовым ко всему. Не торопиться и не волноваться. По возможности…

Человек, сидевший справа от Грязнова, убрал в карман пистолет и сказал:

– Нервничать не следует. У нас нет ничего плохого на уме. Меня зовут Юрий Устинович, я являюсь командиром одного из отрядов Русского национального единства. Так уж случилось, что мы узнали от своих людей, работающих в УВД и краевой прокуратуре, что вы подозреваете наших товарищей в организации террористических актов. Это нам совсем не нужно. Впервые от нашего движения избирается депутат в Госдуму. Вы понимаете, сколь важно нам именно сейчас доброе имя?

– Это понять несложно, – ответил Грязнов. – Но при чем здесь я? Зачем этот дурацкий спектакль с похищением?

– А вы посмотрите на меня повнимательней. Не вспомнили мое лицо?

– Вспомнил, вы были сняты на фотографии… – сказал Вячеслав и запнулся, не желая говорить об украденной папке.

– Ну, что ж вы замолчали? Договаривайте. Так где вы видели мою фотографию?

– Для вас это имеет значение?

– Я понимаю, начальник МУРа не привык отвечать на вопросы! Вячеслав Иванович предпочитает задавать их самолично! Поэтому я подскажу. Вы видели мою фотографию в той папке, что лежала у вас в гостинице на столе. Где вы взяли эти материалы? И что собираетесь с ними делать?

Грязнов понял, что запираться бессмысленно, коль им все известно. Кроме одного: чья это папка.

– Я готов вам объяснить кое-что из того, что вас так заинтересовало. Но прежде мне хотелось бы и самому задать несколько вопросов. Вот первый: зачем вы похитили Рустама Такоева?

– А мы и не думали его трогать, – ответил Юрий Устинович таким тоном, что Грязнов поверил ему. – Он никому не нужен. Это вообще не сотрудник органов, а пустое место. Он сам собирался подавать рапорт об отставке, поскольку его больше интересует работа в Фонде содействия милиции. Там у них такие деньги! А все кавказцы – продажные и жадные люди. Уж нам-то известно. К тому же он ведь полукровка, вообще дерьмо. А жесткая дисциплина и армейская служба подобным типам противопоказаны.

– Ну зачем же так! А если вы ошибаетесь? И кто же тогда покушался вчера на нас с ним? Кто стрелял по нашей машине? Опять не вы? Кому же тогда понадобилось убивать часовых, воровать взрывчатку и оставлять автографы русских патриотов? И наконец, по какому праву вы схватили меня на улице и неизвестно куда везете? – закончил Грязнов.

– Мы хотели предупредить вас, что вы идете по ложному пути. Никто из наших патриотов не грабил военный склад и не убивал часовых. Это элементарная подставка. Кому-то просто выгодно порочить наше движение. Тем, кому истинная Россия поперек горла! Мы работаем везде и можем купить любое оружие, но пока нас не жалует держава, мы делаем только то, что доказывает ей нашу любовь. Пусть это звучит высокопарно, зато справедливо! И в вас никто из наших не стрелял. Стопроцентная гарантия.

– Послушайте, но ведь вы ж могли все сделать по-человечески. Позвонить в гостиницу, договориться о встрече. А что вы делаете? Воруете документы, а потом мне же предъявляете претензии. Нелогично, правда?

– Вы ошибаетесь, господин Грязнов! Мы только просмотрели вашу папку, но вовсе не забирали ее. Честное офицерское слово!

– Но куда же тогда она исчезла? – возмущенно спросил Грязнов. – Вчера вы через форточку влезли в мой номер в гостинице, сегодня похитили меня! Где логика? А папка эта, к слову, не моя, ее мне дал посмотреть все тот же Рустам Такоев. Ну, что на это скажете?

– Да, с вами получилось не очень хорошо. Примите наши искренние извинения. Но в конце концов, нам очень важен контакт с каждым человеком. Массы состоят из отдельных людей, а мы хотим, чтобы массами овладели наши идеи. Только в этом случае они смогут реализоваться. Даже не столь важно, каким способом пойдет реализация.

– И в чем же заключается ваша идея?

– Наша главная задача – привить народу национальное самосознание. Она уже реализуется. Не случайно русская национальная идея сейчас в той или иной мере взята на вооружение многими. Если у вас найдется время, приходите завтра в наш клуб «Русский витязь», не пожалеете. А может, многое вам станет понятным. И понравится. Часиков в одиннадцать утра сможете?

– Не знаю, но постараюсь, – Грязнову только и оставалось, что принять данное приглашение.

– А что касается похищения Такоева, то вот вам наш совет: подумайте, может быть, этот акт больше всего нужен был ему самому? Впрочем, это предположение. Однако мы уже приехали. Еще раз извините за причиненное неудобство, но мы, если заметили, даже вашего пистолета не тронули. Вон ваша машина, ждем вас завтра.

Грязнова выпустили из машины.

– А «Жигули» 48-52 не ваши, случаем? – успел еще спросил он.

– У нас нет такого номера.

Дверь «мерседеса» захлопнулась, и машина быстро набрала скорость. Грязнов не стал и запоминать его номера. К чему?

Грязнов вернулся в гарнизонную прокуратуру, зашел к Тамаре, отрапортовал:

– Товарищ начальник, ваша машина в целости и сохранности доставлена во двор.

– Хватит паясничать, Грязнов. Радоваться нечему.

– Что, совсем никаких добрых вестей?

– Добрых нет.

– Значит, есть плохие? Что-нибудь о Такоеве?

– Опросили соседей Рустама, никто ничего не видел и не слышал. Ниоткуда никаких сведений не поступало.

– Что еще?

– Не знаю, как тебе это сказать. Словом, Овражникову ты очень не нравишься. Не верит он тебе. Он считает, что все неприятности начались после твоего приезда. Тут и фоторобот, и какие-то странные покушения, наконец, исчезновение Рустама – все это вызвано твоим появлением. Что скажешь?

– Чушь собачья. Это что же? Начальник МУРа возглавляет какую-то банду, а сюда приехал, чтобы взять власть в городе в свои руки? Он что думает, зам Генерального прокурора России будет с ним после этого шутки шутить? Где вы таких олухов набираете?

– Слава, ты не горячись, потому что я не знаю, о чем он думает, а вот то, что сказал, передаю тебе.

– Где он сейчас? – решительно сказал Грязнов.

– Вернется поздно, они поехали в какую-то воинскую часть. Там очередное ЧП… А еще он мне сказал, что ему очень не нравятся наши с тобой отношения.

– Какие отношения? – взвился Грязнов. – Что он вообще в отношениях-то понимает? И вообще, какое его дело?

– Я не знаю, что он конкретно имеет в виду. Может, Рустам ему что-то рассказывал… Во всяком случае, он заявил, что, так сказать, без пяти минут невесте негоже подобным образом вести себя с другими мужчинами, особенно прибывающими на короткое время в командировки.

– И что же ты? Слушала и…

– Ну, я, естественно, ответила, что в поводырях не нуждаюсь. О том, что я чья-то невеста, слышу от него впервые. Что моя личная жизнь не должна никого касаться. Я не в казарме живу.

– Молодец! А что же он на это? Вот же какая зараза! А стелит-то как мягко!

– А ничего. Съел и умылся. Сказал только, что Рустама по-мужски понимает и жалеет. И все, что с ним в последнее время происходит, с Такоевым, значит, – это как бы результат вмешательства каких-то сил, стремящихся зачем-то опорочить честного работника.

– Да…– протянул Грязнов. – Тут с вашими порядками действительно может случиться что угодно. Ты что делаешь вечером?

– Еще не знаю. Мы же с тобой ни о чем не договорились.

– А что надо говорить? Бери меня в качестве… охраны. Ты ведь женщина хрупкая, тебя защищать надо.

– Договорились, – улыбнулась Тамара, – беру. Приглашаю к себе в гости. Будешь охранять меня от всяких недругов.

– Вот другой разговор, – обрадовался Грязнов и коснулся губами Тамариной руки. – Когда освободишься, заходи. Я в кабинете Рустама. Хочу еще поработать с документами этого кислого дела.

Надвигались сумерки. Стал моросить дождь. В бесконечных осенних дождях тоже есть свой смысл: земля очищается, смывает с себя все ненужное, освобождается от гнили и болезней. А потом все повторяется весной, и снова будет солнце, тепло, и почва станет родить.

«А что я делаю в этой жизни? – отрываясь от бумаг, вдруг подумал о себе Грязнов. – Ни жены у меня, ни детей. Как сорняк придорожный – то меня лягнут, то я кого-нибудь зацеплю. Ни к кому душой не прикипел. Никто и ко мне не приклеился. Слава Богу, есть работа и друзья-однополчане. А что будет, когда уйду на пенсию? Буду, как Моисеев, мучиться одиночеством? Что ж, такова наша жизнь, выжимает все соки и выбрасывает. Доживай остаток лет, как придется…»

Грязнов взглянул на часы, Тамара задерживалась. Она появилась только через час, когда уже совсем стемнело.

– Пойдем в машину, пора домой. А то опять влипнешь в какую-нибудь историю. В Москве с тобой такого наверняка не случалось?

– Всякое бывает и там, скучать мне не приходится.

Они сели в машину, поехали к дому Тамары. Руки ее подрагивали на руле. Вячеслав положил свою ладонь на ее руку, так они и ехали, словно управляя машиной вместе.

В подъезде было темно, на ощупь поднялись на второй этаж.

– Почему у вас так темно? – спросил Грязнов.

– Наверно, лампочка перегорела.

– И ты не боишься ходить одна?

– Боюсь, но деваться некуда.

В темноте она долго не могла попасть в отверстие замка ключом, Вячеслав посветил зажигалкой, и дверь наконец отворилась.

Квартира было просторной, двухкомнатной, ухоженной, по-женски чистой, нигде не валялось никаких лишних вещей.

– Хорошо, будто в храме, – сказал Грязнов. – Ты, вижу, отличная хозяйка?

– Стараюсь. Это и несложно. Я одна, мусорить некому. Никакой живности, как теперь принято, не держу. Жалко мучить животных в четырех стенах.

– А куда твоя мама уехала?

– К брату. У него родился второй ребенок, поехала помочь на первых порах. Характер у нее очень покладистый, она там долго сможет прожить. Господи, Слава, да раздевайся же! Ты мой гость. Вешай пальто, чувствуй себя как дома. Я рада тебя видеть у себя, – Тамара светло улыбнулась и потянулась к нему доверчиво и открыто. – Теперь мне хорошо, пойду на кухню, приготовлю ужин, а ты отдохни пока, – сказала она, освобождаясь из его объятий.

Грязнов сел на диван, включил телевизор, стал слушать пение казачьего хора. Потом начались краевые новости, очень напоминавшие давние советские времена, когда говорилось об урожаях, о работе предприятий, а о конкретных нуждах человека забывали. Казалось, ничего не изменилось здесь, в провинции.

– Вот и я! – Тамара вошла в комнату с подносом, уставленным тарелками. – Возьми салфетку, вот она, на спинке кресла, и, пожалуйста, застели стол.

Вячеслав послушно выполнил указание. В одну минуту тарелки были расставлены на столе, Тамара принесла бутылку шампанского.

Во время ужина Грязнов рассказал Тамаре о своей сегодняшней более чем странной встрече с русскими патриотами. Она внимательно слушала, сжимая ладонями виски. Глаза ее были полны страдания. И Грязнов понял, что ее томило.

– Кстати, я поинтересовался у этих мужиков, не они ли выкрали Рустама. Ответ был отрицательный. Причем характеристику Такоеву они дали весьма уничижительную. И как работнику, и, кстати, как человеку. Вот тут я не понял почему. Может, ты объяснишь? Они еще намекнули, что причину его исчезновения надо поискать в Фонде содействия милиции. Но я не совсем понимаю, какая во всем этом связь, может, ты мне объяснишь?

– Ну что же здесь непонятного? – как-то не очень охотно стала рассказывать Тамара. – Рустам, когда ты познакомился с ним, работал, если помнишь, в краевой прокуратуре следователем. После всех этих чеченских событий, когда у него случилась беда с семьей, Рустам уволился из прокуратуры. Стал одним из учредителей Северо-Кавказского фонда содействия милиции, об этом я тебе уже рассказывала. А не очень давно, примерно с полгода назад, по каким-то причинам, о которых он мне, во всяком случае, не говорил, его пригласили на работу в военную прокуратуру Ставропольского гарнизона. Естественно, свою деятельность в фонде он прекратил, но связей с ним не терял. Что-то, по-моему, делал, но по общественной линии. Вот практически и все, что мне известно. И еще – Рустам всегда отличался деловой жесткой хваткой. Возможно, когда это было ему нужно. Странно, но его желание уволиться из военной прокуратуры мне совершенно непонятно. Как и это его исчезновение.

– Послушай, но как ты могла вообще связаться с Рустамом? – В тоне Грязнова звучала откровенная ревность.

– Трудно объяснить. Я его уважала и побаивалась. Он бывает неукротим и страшен в гневе… А потом он долго приручал меня к себе, постоянно уговаривал узаконить наши отношения. Но я все откладывала, чего-то ждала. Возможно, тебя, – она тихо засмеялась.

– Не понимаю. Ты любила его?

– Он спас мне жизнь. Разве этого мало? Он старался быть мне другом, старшим братом, отцом. Я даже порой уставала от его опеки. Старалась вырваться, уйти, но все было напрасно. Он приходил и повторял без конца, что я ему нужна. Я вспоминала о своей обязанности платить ему за мое спасение.

– Кошмар! – простонал Грязнов. – Но что будет дальше? А если он завтра придет опять?…

– Я вынуждена буду слушать его. Возможно, подчиняться его настойчивости…

– Ты не права, Тома. Спасти тебя было его долгом. Только и всего. Не стоит из-за этого факта возводить его в кумиры. К тому же он сам говорил, что и ты в свое время спасла его. Вы квиты. Тебе надо забыть о прошлом!

– Ах, Слава, любовь мою к тебе я тоже вынесла из прошлого! Поэтому что и как я могу забыть?

– Девочка моя, ты должна сама принять решение. Так нельзя жить.

Она долго молчала, потом сказала:

– Слава, ты через несколько дней вернешься в Москву, а я останусь здесь. И неизвестно, до чего еще додумаюсь, на что решусь от тоски и одиночества.

– Мы можем уехать вместе.

Но Тамара ничего не ответила.

Длинная осенняя ночь пролетела как одно мгновение. Они уснули только под утро, а потому, забывшись сладким сном, проспали.

Первой пробудилась Тамара, заохала, что опаздывает на работу. И через пять минут они уже стояли одетые и готовые покинуть комнату, принесшую им неожиданное и подзабытое счастье.

На улице Грязнов наконец увидел слабые лучи солнца, пробивающегося сквозь серые тучи.

– Здравствуй, солнце! – сказал он. – Рад тебя видеть.

Но оно тут же исчезло. Грязнову подумалось, что вот так и его счастье: выглянет из-за тучи и сразу же прячется.

Через несколько минут они подъехали к зданию военной прокуратуры, вошли в подъезд и, словно незнакомые, под испытующим взглядом дежурного разошлись – каждый в свою сторону.

Хмурый майор Овражников сидел в кабинете и, когда вошел Грязнов, даже не поднял глаз. Сухо поздоровался.

Грязнову была понятна причина нарочитой холодности майора. Тот либо делал вид, либо всерьез переживал любовную, так сказать, неудачу своего подчиненного. Отсюда и выговор, который он сделал Тамаре за ее якобы легкомысленное поведение. Но Вячеславу Ивановичу были абсолютно не нужны усложнения отношений с местным начальством, которое в отличие от Грязнова, видимо, вполне устраивало ни шаткое ни валкое, что называется, расследование хищения со склада. А что касается убийства охраны склада, то о чем говорить, если зона, считай, прифронтовая – тут тебе и боевики, и просто бандиты, а воинская служба – она опасной и является, со всеми ее издержками.

Для Грязнова же этот вопрос был делом не только профессионального достоинства, но и целью командировки. Поэтому он решил не изображать конфронтацию, не конфликтовать по мелочам, а взять, как говорится, быка за рога.

– Что случилось, Виктор Онисимович? – учтиво спросил он.

– Видите ли, Вячеслав Иванович, я никак не возьму в толк, почему с вашим приездом все начало ломаться и рушиться и на службе, и вокруг.

– Может, это случайное совпадение?

– Нет, далеко не случайное. Вы прилетаете, вслед за вами приходит странный фоторобот, порочащий честь нашего отличного работника. Для чего это нужно Москве? Освободить для кого-то место? Потом этот работник и вовсе исчезает, а у вас мы обнаруживаем папку, в которой находим странный набор газетных вырезок, касающихся нашего края и людей, живущих здесь. Для чего это вам?

– Так это ваши ребята, Виктор Онисимович, утащили папку? Господи, гора с плеч свалилась! А обстрелял нас с Рустамом тоже ваш человек?

– Нет, этого не было, – возразил Овражников.

– И сбила меня машина тоже не ваша?

– Об этом я тоже ничего не знаю.

– Видите, как здорово у вас получается! Значит, это я сам, по вашему мнению, организовал на себя два покушения подряд? Не вижу логики, майор. Теперь о папке. Мне ее дал Рустам. Он таким вот образом разрабатывал версию русских патриотов, но, по-моему, вся эта идея с самого начала шита белыми нитками. Вчера меня подкараулили эти самые патриоты, засунули в «мерседес», полчаса катали по городу и убеждали, что они никакого отношения к ограблению склада не имеют, так как у них любого оружия навалом, а коли еще понадобится, так добудут без проблем. Они добиваются, чтобы правительство дало им официальное разрешение на создание отрядов самообороны, деятельность которых будет заключаться в защите Ставрополя от чеченских боевиков и прочих преступников. Они даже пригласили меня сегодня на собрание, но я, – Грязнов взглянул на часы, – уже опоздал к назначенному времени.

– Ничего страшного. Они любят поговорить, помитинговать, встретитесь позже. Значит, к исчезновению Рустама эти ваши патриоты не имеют отношения?

– Никакие они не мои, а ваши, местные. Некий Юрий Устинович клятвенно заверял меня в этом и намекал, что их люди работают везде, поэтому они в курсе всех дел. И если Такоев действительно пропал, то не иначе как по вине Фонда содействия милиции.

– Ну, это уж слишком! Я знаю руководителей фонда, это честные люди…

– Там, где речь идет об огромных деньгах и различных льготах, я бы слово «честь» не упоминал, – возразил Грязнов.

– Не знаю, не знаю… Может быть, в ваших словах доля истины имеется. Придется ехать в фонд. Но что мы им скажем? Это не вы похитили Такоева?

– Я понимаю, конечно, что могу шокировать вас: как-никак Рустам ваш подчиненный. Но почему вы отвергаете предположение, что Такоев действительно связан с какой-нибудь преступной группировкой? И его фоторобот вовсе не ошибка! Ведь это же не чьи-то зловредные происки, но объективный факт – фоторобот составлен с помощью реальных свидетелей. Я при этом не присутствовал, никакого давления оказать не мог.

– Никогда у меня в голове не было такой каши, как сегодня! Это что-то невообразимое! – схватился за голову Овражников, явно неспособный переварить столько информации одновременно. – Ну хорошо, а зачем вам надо так откровенно демонстрировать свои… отношения с невестой Такоева?

– Чтобы раз и навсегда поставить в этом деле точку, скажу вам, Виктор Онисимович, поскольку вы не в курсе: мы с Тамарой знакомы давно. И Рустам мне не соперник. Выбирать должна Тамара. А свои горские обычаи он может оставить при себе. Ни Тамара, ни я в личном плане ничего ему не должны. Если же он думает иначе, это его дело.

– Что же нам остается? – тяжко вздохнул Овражников. – Может быть, в самом деле поехать в этот проклятый фонд? Вы, надеюсь, составите мне компанию?

– Разумеется. Найти Такоева и в моих интересах.

Офис Северо-Кавказского фонда содействия милиции располагался в двухэтажном особнячке. На крыльце стоял охранник в камуфляжной форме. Машина въехала во двор и остановилась. Овражников и Грязнов направились к крыльцу. Двое оперативников остались ждать в машине.

– По какому вопросу? – спросил охранник.

– Мы к президенту фонда Зайцеву, – ответил Овражников, сердясь, что охранник делает вид, будто не знает его.

– Он сегодня не принимает.

– Со мной начальник Московского уголовного розыска полковник Грязнов. Желает познакомиться с руководством фонда. Так что уж будь добр, быстренько доложи о нашем прибытии.

Охранник зашел в коридор, через минуту вернулся и разрешил пройти.

Они поднялись на второй этаж, где их встретил другой охранник, стоявший у лестничного пролета, и проводил к двери с табличкой «Приемная». Пройдя через пустую комнату, вошли в кабинет президента.

Зайцев, крупный мужчина лет тридцати пяти, несколько оплывший, разговаривал с миловидной секретаршей, которая что-то записывала в блокнот.

– Наше почтение, Игорь Степанович! – поздоровался с президентом Овражников. – Знакомься, это полковник Грязнов, начальник МУРа, представляет интересы МВД, Главной военной прокуратуры и Генпрокуратуры.

Грязнов пожал мягкую руку Зайцева, назвал свое имя и отчество.

– Приятно познакомиться, – буднично кивнул Зайцев, но в глазах его загорелись тревожные огоньки. Какими судьбами к нам из Москвы?

– Ищу своего приятеля Рустама Такоева. Есть подозрения, что его похитили… – переглянувшись с Овражниковым, сказал Грязнов и внимательно уставился на президента.

– Да? – совершенно искренне удивился Зайцев. – То-то он давно у нас не появляется. Думали, он где-нибудь в командировке. А что, давно пропал? И откуда известно, что он именно похищен?

– Вы-то когда с ним в последний раз встречались? – спросил Овражников.

– Да больше недели не заходит. Прежде, считай, ежедневно забегал. Слушайте, а может, он дом обставляет?

– Какой дом? – удивился Овражников.

– Ну как же! Купил он себе дом в Грачевке. Там целый поселок для «новых» возвели. Хороший коттедж, двухэтажный, в последнее время приобретал мебель, чтобы обставить его, – авторитетно заявил Зайцев.

– А где эта Грачевка находится? – уточнил Грязнов. – Стоило бы поехать и посмотреть. Может, там беда какая приключилась? Человек столько горя пережил, потерял семью, ранен в Чечне. Все это даром не проходит.

– Действительно, как же про дом-то никто не знал? – гнул свое Овражников. Новый поворот дела заметно его озадачил.

– Приходилось ли вам бывать в доме Такоева? – спросил Грязнов Зайцева.

– Ну а как же! Покупку замачивали. Не без этого.

«Почему же мне Тамара ничего не рассказала об этом доме? – подумал Грязнов. – А может, и она ничего не знает? Значит, Такоев и от нее хранил эту новость до лучших времен. Что-то здесь нечисто…»

– Игорь Степанович, предлагаю совместно навестить дом Такоева. Будьте нашим Сусаниным, – предложил Овражников. – Как вы на это посмотрите? А то пропал человек – и никаких следов.

– В принципе можно, кое-какие дела нужно бы сделать, но они могут немного подождать. А вам-то откуда известно, что он именно похищен?

– Был звонок, – уклончиво ответил Овражников. – Одной женщине, с которой у него роман, позвонили и сказали, что его похитили. Ну и разные условия. В основном по нашей линии.

– Это понятно, – кивнул Зайцев, но было видно, что ничего ему не ясно.

Зайцев сел в «мерседес», прихватил с собой охранника, и две машины направились в северную часть города, чтобы выехать на трассу, ведущую к Грачевке.

Информация, полученная от президента фонда, насторожила Грязнова. Бедный, несчастный, одинокий Рустам! И тут же богатая обстановка в квартире, а теперь еще и собственный дом. Не слишком ли? Или просто умеет жить человек? В отличие от него, Грязнова.

Дачный поселок расположился на окраине селения. Новые коттеджи самой неожиданной архитектуры вольготно расположились неподалеку от трассы, привлекая к себе взоры любопытных. Некоторые дома были уже обжиты, иные достраивались. В основном здесь не было порядка, но напротив дома Такоева уже зеленела лужайка, росло несколько кустов роз, подстриженных на зиму и присыпанных землей у корней.

Грязнов посмотрел на окна второго этажа, и ему показалось, что штора за стеклом одного из них качнулась. Он перевел взгляд на первый этаж, но ничего не заметил.

– Пойдем в дом? – предложил он Овражникову.

Все двинулись к крыльцу. К удивлению, дверь оказалась незапертой.

– Войдем? – спросил Овражников. – Мы, можно сказать, в гости приехали. К своему человеку.

Грязнов согласно кивнул; они вошли в коридор, разбрелись по комнатам первого этажа, где все было обставлено дорогой мягкой мебелью, застлано коврами. Но все-таки в доме чувствовалось отсутствие женской руки, чего-то не хватало, может, каких-то милых безделушек, которые привлекали бы и радовали глаз.

– Отличное жилье! – похвалил Зайцев. – Хорошо Рустам устроился. Вот! Умеет жить человек!

– Но такой дом и мебель стоят огромных денег, – сказал Овражников.

– У нас в фонде Рустам был не последним человеком, всегда мог заработать.

– Да, на наши оклады шибко не разгонишься.

– Такие люди, как Такоев, умеют крутиться, – заметил Зайцев. – Не исключено, что он занимался и своим бизнесом. К нему не раз приезжали из Грозного какие-то люди. Слушайте, а может, его исчезновение именно с этим связано?

– Возможно, то были родственники, он ведь из Грозного, – заметил Грязнов. – Странно, что дом открыт и никого нет. Если хозяин вышел ненадолго, чтобы вскоре вернуться, значит, нам стоит подождать?

Они поднялись на второй этаж, осмотрели спальню и несколько комнат, еще не обставленных мебелью. В спальне на кровати лежала темно-синяя рубаха, в которой Грязнов видел Рустама в последний раз. Овражников подержал в руках рубаху, потом положил на место.

Грязнов подошел к окну, посмотрел на густой кустарник, примыкавший к приусадебному участку Такоева, и заметил человека, петляющего в зарослях.

– Смотрите! – сказал он обеспокоенно. – Кто-то побежал.

Все кинулись к окну, но ничего не увидели. Человек уже исчез.

– Показалось. Там никого нет, – сделал заключение Овражников.

Спустились на первый этаж, вышли из дома, стали обходить его вокруг и с тыльной стороны обнаружили дверь черного хода. Потянули за ручку, и она легко открылась. Когда прошли небольшой коридор, оказалось, что выход из зала был завешен огромным ковром. Поэтому изнутри они и не заметили этой двери.

– Возможно, в доме кто-то был, когда мы подъехали, – предположил Грязнов. – Мне показалось, что качнулась штора на втором этаже. А теперь вот этот человек в кустах.

– Не исключено, – ответил Овражников. – Но уверенности у меня в этом нет. Поэтому, я думаю, надо оставить здесь засаду. Пусть мои ребята посидят, покараулят, посмотрят, вдруг кто-нибудь и объявится.

Он подозвал своих сотрудников, проинструктировал их, как следует себя вести в засаде.

– Морально-то мы готовы, а вот физически – не очень. Надо бы раздобыть чего-нибудь поесть, – сказал молодой офицер.

– Посмотрите в холодильнике на кухне, – ответил Овражников. – Я думаю, что Рустам не обидится на нас. Для его же пользы делаем.

Подчиненные прошли на кухню, и вскоре оттуда донеслись одобрительные возгласы:

– Остаемся! Здесь есть и выпить, и закусить!

– Вы там не очень-то! Ведите себя прилично! – оборвал подчиненных Овражников. – Сварите картошку, возьмите консервов, но самую малость. Поняли? И не безобразничайте. А завтра утром я подошлю вам смену.

– Может, стоило бы прочесать кустики? – спросил Грязнов.

– Давай попробуем, но в успехе я крайне сомневаюсь, – согласился Овражников.

Зайцев поморщился и, сославшись на занятость, уехал.

Грязнов и Овражников обошли двор, прочесали кустарник, но, не найдя никаких следов на жухлой траве, ни с чем вернулись обратно, решив, что утро вечера мудренее.

Вячеслав вошел в холл гостиницы. Навстречу ему бросилась Тамара, встревоженно спросила:

– Господи, где же ты был целый день?

– Искали Такоева.

– Овражников, мне сказали, сегодня с самого утра был взвинченным, а потом вдруг куда-то укатил. Я и не знала, что думать…

– Овражников был со мной. Мы ездили в фонд, к Зайцеву, а после все вместе посетили новый коттедж Рустама.

– Какой коттедж?! – изумилась Тамара.

– Обыкновенный. Он купил себе здоровенный дом и обставил его новой мебелью.

– Но он никогда не говорил со мной об этом!

– Об этом вообще знали немногие, – сказал Грязнов и, заметив любопытные глаза дежурной, предложил пройти в его номер.

– Вы узнали что-нибудь о Рустаме?

– Немного. У него есть дом в Грачевке, который оказался незапертым и безлюдным. Оставили там засаду. На всякий случай. Побродили по кустам, мне показалось, что там кто-то ходил. Но никого не обнаружили.

– И как выглядит этот дом? – поинтересовалась Тамара.

– Внушительно. Огромный двухэтажный коттедж. Мягкая мебель и ковры, люстры и красивые шторы – все в наилучшем виде. Однако богатый жених к тебе сватается! – съехидничал Грязнов.

– Меня всегда привлекало не внешнее богатство, а внутреннее, то есть душа, – без злости ответила девушка. – Не надо ерничать. Если бы я стремилась выйти за него замуж, давно бы вышла. Но что-то меня пугало в этом человеке. Он был иногда слишком жесток в своих суждениях, словно потерял самое важное в жизни, после чего и его собственная жизнь, и жизнь окружающих людей потеряла всякую ценность.

– Очевидно, это было связано с потерей его семьи. Он понял, как хрупка человеческая жизнь и что мы ничего не можем противопоставить смерти. Тут я его понимаю.

– Послушай, но следствие твое так и не продвинулось?

– Ну почему же? Кое-что весьма важное я все-таки смог выяснить для себя. И, к сожалению, это не самое приятное, я все больше склоняюсь к тому, что фоторобот – не ошибка и не случайность.

– И что же ты будешь делать? – спросила она тревожно.

– Буду любить тебя. И устанавливать виновность своего соперника, как это ни противно звучит. Он, между прочим, исчез – или был похищен – лишь после того, как Овражников приказал ему представить подробную докладную о своем пребывании в Москве. Он тут же исчез. А теперь я видел этот его дом. Нет, Тома, здесь все далеко не так просто, как думаете вы все, включая Овражникова. Конечно, Рустам всем вам свой человек. Но, по-моему, вы его просто не знаете. Или не поняли. Я ведь в нем не разобрался поначалу.

Овражникову не спалось. Он несколько раз поднимался среди ночи, смотрел на часы, словно боялся проспать, хотя с ним такого никогда прежде не случалось.

Вроде не о чем было волноваться. Ну, остались ребята в засаде. Так это же не впервые. Однако что-то не давало ему покоя, предчувствие чего-то непоправимого постоянно томило душу.

В пять утра, понимая, что уже не сможет уснуть, он поднялся, выпил кофе, сварил овсянку жене и манную кашу дочери, не спеша оделся и наконец решил позвонить Грязнову.

К телефону долго никто не подходил, наконец послышался сонный голос Вячеслава:

– Грязнов слушает…

– Доброе утро! Беспокоит Овражников. Я собрался проведать ребят в Грачевке. Вы не хотите присоединиться?

– Надо бы. Но я еще не готов.

– Сколько времени понадобится вам для того, чтобы привести себя в порядок?

– Не менее получаса, – сказал Грязнов, прикидывая, что ему надо разбудить Тамару, хоть и жалко, пусть бы еще поспала.

– Сейчас семь. Без четверти восемь я заеду за вами в гостиницу, договорились?

– Да. Буду весьма обязан.

– До встречи, – простился Овражников, положил трубку, подошел к окну и задумчиво уставился в темноту.

За короткое время все вокруг него перевернулось с ног на голову: спекулянт стал бизнесменом, вор – «новым русским», преступник – государственным деятелем. Мораль размылась, жизнь стали мерить единственной мерой – деньгами. Имеешь их – можешь получить кресло в Думе, купить акции предприятия, открыть банк. Короче, с деньгами ты можешь все.

Овражников не желал соглашаться со сложившимся положением вещей, однако, куда апеллировать, он не знал, выход видел в единственном – в честном выполнении своего долга, чтобы никто не посмел упрекнуть его самого в продажности и беспринципности. Что бы ни творилось в мире, все равно останутся вечные ценности: милосердие, добро, любовь – все то, что помогает выжить всему человечеству и каждому человеку в отдельности. В этом Виктор Онисимович был твердо уверен.

За окном посигналила машина. Грязнов протер потное стекло, выглянул на улицу, сказал Тамаре:

– Овражников приехал.

– Иди ему навстречу, я не хочу, чтобы он меня здесь видел.

– Почему? Мы ведь все решили, – удивился Вячеслав.

– Зачем ему знать об этом? Иди. Я соберусь и пойду позже.

– Ладно, делай, как тебе лучше.

Грязнов привлек ее к себе, поцеловал и сказал:

– До встречи вечером.

– До встречи, любимый,– ответила она, провела ладонью по его щеке, словно оставляя на память это прикосновение.

Он поцеловал руку, ласкающую его, и надел пальто.

Виктор Онисимович нетерпеливо поджидал его возле машины.

За ночь подморозило, земля казалась твердой и колючей. Лужи затянулись льдом.

– С переменой погоды, Виктор Онисимович, – поздоровался за руку Грязнов.

– Дай Бог. У нас зима мягкая, то подморозит, то отпустит. Так и живем между осенью и весной. Снег если выпадет, так вскоре и растает. Морока одна. У вас в Москве зимы, я знаю, покруче.

– Да тоже грязи хватает, – улыбнулся Грязнов.

– Садитесь в машину. После постели, наверно, зябко в кожаном пальто? Чужая кожа не греет?

– Я не мерзну. И вроде даже боли не чувствую. Помню, в детстве порезал ногу, на битое стекло наступил. Кровь льется, мать суетится, причитает, а я смотрю и боли совершенно не ощущаю. Когда ранен был, тоже ощущение какое-то странное, будто не со мной это все происходит…

– Читал я, есть такие люди, что боли не чувствуют, но это опасно для их здоровья. Так как боль играет роль сигнализации, что с организмом неладное творится. А не будет боли, как узнаешь, что нездоров?

Овражников сел за руль, Грязнов устроился рядом, машина легко тронулась. Вячеслав краем глаза заметил, что Тамара смотрела в окно, махнула ему рукой. Этот обычный жест вернул его в прошедшую ночь.

– У вас счастливый вид, – заметил Овражников. – Хорошо выспались?

– Вид обыкновенный. Я просто оптимист по натуре. Так и живу. Утром счастлив, вечером голоден и зол.

– А мне что-то не спалось. Сны какие-то тягостные, нудные. Проснусь, чтобы избавиться, усну – опять то же самое снится. Словно предчувствие какое-то мучит. Вас поднял ни свет ни заря.

– Ничего, Виктор Онисимович, все нормально. Дела наши, конечно, не блестящие, но кое-какие выводы, мне кажется, сделать уже можно. Я вот все время мысленно анализирую материалы дела и прихожу к выводу, что Такоев не столько раскапывал его, сколько очень грамотно и старательно закапывал. Понимаете, это чисто профессиональное чувство, без всяких эмоций.

– У вас действительно такое ощущение? Или здесь говорит нечто иное?

– Нет, уверяю вас, я никогда дело не путаю с личным. Да и потом, сколько веревочке ни виться, а все приходит конец, – сказал Грязнов. – Думаю, рано или поздно, но правду мы узнаем.

– Правда может всплыть и через десятилетия, но кого же она в таком случае устроит?

– Не стоит так уж пессимистично смотреть на жизнь. Ну, случаются «висяки», куда от них деться? Меня в данном случае другое волнует: зачем Рустам собирал материалы о Русском единстве и казачестве? Ведь это же такая липовая подставка с русскими патриотами, которые из-за какой-то взрывчатки зарезали русских же солдат! Словно все улики были стерты нарочно. И следы сознательно затоптаны. А я ведь тоже знал Рустама исключительно с хорошей стороны… Но – время! Оно способно сделать с человеком что угодно. В общем, как я понимаю, нам обоим нужен сейчас Рустам.

Грязнову подумалось еще, что наконец уж в этот Новый год он не будет мыкаться по друзьям, а проведет его с Тамарой. Нарядят маленькую елочку, украсят мишурой комнату, поставят на стол шампанское и закуски – будет тихий семейный праздник, каких у Вячеслава не было уже много лет.

– Виктор Онисимович, а вы ведь не зря меня подозревали. Я вынужден буду совершить диверсию в вашем городе, – сказал Грязнов.

Овражников удивленно и подозрительно выгнул бровь:

– О чем это вы?

– Хочу умыкнуть-таки у вас Тамару Кузнецову. Когда мы с ней снова встретились, поняли, что старые чувства живы. И все может быть замечательно!

– Ах, вот вы о чем! – засмеялся Овражников. – Попробуйте! Только она ведь и Рустаму нравилась. Мы все это знали и ждали, что они вот-вот поженятся.

– Нехорошо, конечно, получается. Я словно воспользовался его отсутствием. Но все зависело от нее. Кажется, она выбрала меня.

– Ну что ж, – заметил Овражников, – рад буду за вас. Женщина в конце концов должна оставаться женщиной, а не бойцом, так сказать, с преступностью. Пусть она рожает детей, готовит борщи и котлеты, а в милиции замена ей наверняка найдется…

Впереди показалась Грачевка. Уже совсем рассвело. С востока в окна машины заглядывало солнце. Едва поднявшееся над холмом, оно лежало на самой его вершине и, казалось, вот-вот не удержит равновесия и скатится по пологому спуску в низину.

– Люблю встречать восходящее солнце, – сказал Овражников.

– Я тоже. Такое впечатление, что с его лучами в душу проливается свет и энергия добра.

– Вы философ, Вячеслав Иванович. И видно, крепкий орешек, раз профессия вас не испортила.

– Упрямец я, зубами держусь за то, чем дорожу. И никакая мода на меня не действует. Влез вот в кожаное пальто и ношу его уже лет десять. И пока не развалится – не сниму.

Улицы Грачевки были пустынны, машина быстро пересекла селение и достигла дачного поселка. Еще с улицы они заметили неладное: штора в одном из окон на втором этаже моталась на ветру.

– Что-то случилось, – сказал Овражников, выскакивая из машины.

Грязнов молча шел за ним. Овражников взбежал по ступенькам, прошел по коридору и на кухне увидел лежащих на полу сотрудников военной прокуратуры. Они были расстреляны через окно. Под стол закатилась кастрюля с вареным картофелем.

– Господи! Что же это такое! – Овражников беспомощно оглянулся на угрюмо молчащего Грязнова.

– Простите, Виктор Онисимович, но теперь я уже уверен, что нет и не было никаких русских патриотов, а есть Рустам Такоев, который понял тоже, что у веревочки имеется конец. Как его старательно ни прячь.

– А вдруг это провокация? Те же боевики похитили и его, а теперь как бы от его имени творят зло?

– Нет. Я не верю в это! Фоторобот появился не случайно! – твердо заявил Грязнов. – Пойдемте посмотрим в остальных комнатах, и надо срочно вызывать оперативно-следственную группу, то есть ваших же следователей и ребят из краевой милиции.

Они поднялись на второй этаж, зашли в спальню, но сорочки, той самой, которую Овражников вчера держал в руках, там уже не было.

– Пропала его сорочка. Только он сам мог вспомнить о ней, никто чужой не стал бы обращать внимание на эту тряпку, – отметил Грязнов.

Овражников молчал, но на душе у него была темная ночь.

Дежурный военный следователь опрашивал соседей: не видел ли кто чего? Потом составлял протокол осмотра места происшествия. Судебный медик хлопотал над трупами погибших, криминалист бегал с фотоаппаратом и снимал с дверных ручек, подоконника пальцевые отпечатки. Все это действовало на Овражникова угнетающе. Он взглянул на Грязнова, сказал:

– Мы здесь, к сожалению, уже ничем помочь не можем. Я в полной растерянности, никак не могу взять в толк, за что же их убили?

– Не хочу предугадывать событий, но я посоветовал бы вашим сотрудникам произвести тщательный обыск в доме и на усадьбе – на предмет всяких подвалов, погребов и прочего. У Такоева была великолепная «крыша» – ваша военная прокуратура. Лучше для темных дел и не придумаешь. Если я прав, здесь наверняка найдут следы оружия или наркотиков. А виновниками этого убийства, косвенно конечно, являемся мы с вами. Видимо, здесь у них хранилось что-то чрезвычайно важное. Чтобы это забрать, следовало убрать засаду. А ребята оказались слишком беспечными. Увы. Проследите цепочку: украли взрывчатку, взорвали банкира, я приехал по этому делу, преступники засуетились, опасаясь возмездия, пошли новые преступления. У вас, между прочим, хорошая интуиция. Вы первым ощутили, что от меня исходит некая угроза. Но повторяю: не прямая, а только косвенная.

Овражников помолчал, обдумывая слова Грязнова, потом сказал:

– Признаюсь, я вынужден согласиться с вами. Но это значит, что мы обязаны провести обыск в городской квартире Такоева.

– И немедленно. Поскольку вчера мы думали, что Такоев жертва. А сегодня я убежден – он преступник. Хотя вы вправе считать, что в данном вопросе я необъективен, все-таки, как вы заметили, он является моим соперником, мы не поделили одну девушку. К тому же и веских доказательств преступной деятельности Рустама у нас тоже нет.

– Вот видите, как легко вы меняете точку зрения! – рассердился Овражников. – Нет уж, давайте доводить дело до конца. И речь здесь уже не о чистоте мундира, а о справедливости. Чтобы убедиться в своей правоте или, наоборот, неправоте, нам необходимо сделать этот проклятый обыск.

– А чистого бланка ордера с подписью прокурора округа у вас, случайно, не найдется? – усмехнулся Грязнов.

– Нам и не нужно. Едемте, я позвоню из машины, чтоб к нашему возвращению в город возле дома Такоева нас встретила оперативно-следственная группа.

– Не забудьте толкового техника с набором отмычек. Я, к сожалению, не при инструменте, сам вскрыть не смогу. А запоры, помню, там солидные. Лучше их открыть, чем ломать дверь.

– Ох, Грязнов, вы и в Москве так работаете? Чужими руками?

– Я всегда действую по обстоятельствам. Но если есть возможность, пользуюсь чужими руками и головой.

Они поднялись на третий этаж и остановились перед дверью квартиры Рустама Такоева. Овражников нажал кнопку звонка. Услышали соловьиную трель.

– Никого нет, – сказал он. – Давайте будем вскрывать дверь. Но прежде пригласите понятых.

Участковый, присутствующий при сем, стал звонить в двери соседних квартир. На лестничную площадку сначала выглянула старушка, у ног которой вертелся маленький бульдог.

– Чего вам, мальчики? – спросила она.

– Военная прокуратура, – представился Овражников. – Мы намерены произвести обыск у вашего соседа, просим поприсутствовать.

Старушка потихоньку стала отказываться, но Овражников напомнил ей о гражданском долге, который она должна исполнять, помогая правоохранительным органам бороться с преступностью. Слова прозвучали высокопарно, однако они повлияли на старушку, и та повиновалась.

Из другой квартиры вышла девушка лет восемнадцати в очень коротком халате, заинтересованно оглядела мужчин, спросила:

– Что угодно, господа?

Девушке объяснили, что от нее требуется, и она тут же согласилась, так как никогда в подобных мероприятиях участия не принимала.

Техник принялся возиться с замками, подбирая то одну отмычку, то другую. Наконец он выпрямился и вытер пот со лба.

– Можете заходить.

Овражников взялся уже за ручку двери, чтобы толкнуть ее и переступить через порог, но Грязнов, испытывавший все это время какое-то томительное беспокойство, решительно остановил его и сказал:

– Так, а сейчас попрошу всех отойти в сторону. Чтоб перед дверью не было никого.

Все, включая Овражникова, послушно выполнили его приказ. Оглянувшись и став за дверным косяком, Грязнов сильным ударом ноги распахнул дверь. И сейчас же в квартире раздался оглушительный взрыв. Сорванная с петель дверь рухнула на площадку, задев высунувшегося из-за спины Грязнова Овражникова.

Из квартиры повалил дым, там занимался огонь.

– Звоните пожарным! – закричал Грязнов, помогая подняться с пола Овражникову. – А вы целы, переломов нет?

– Не знаю… Что это было? – покачиваясь спросил он.

– Квартира была заминирована, вот что!

– Проклятие! Но послушайте, Грязнов, вы что, заранее знали?… Господи, вы же ранены!…

Только сейчас Грязнов заметил, что по разрезанному словно бритвой рукаву его кожаного пальто течет кровь. Осколок зацепил предплечье.

Девушка, отойдя от шока, принесла Грязнову бинт и йод, оперативники из ее квартиры вызвали пожарных. Потом, не дожидаясь их приезда, ринулись в квартиру сами, стараясь погасить огонь подручными средствами. Соседи, слабо веря в их старания, потащили вниз самое свое ценное. Спустились во двор и Грязнов с Овражниковым. Вячеслав наконец почувствовал слабость и головокружение, а Овражникова по-прежнему качало. Похоже на контузию.

– Задали мы работы нашим сотрудникам, – с горечью сказал майор. – У меня плохо с сердцем. Господи! Хуже, чем на войне, то стрельба, то взрывы…

– Я сочувствую вам, Виктор Онисимович. Полагаю, что мы и тут имеем дело все с тем же пластитом, украденным на военном складе. Вы сами убедились: он продолжает взрываться.

– А что теперь делать, Грязнов? Вы мне можете сказать?

Вячеслав вдруг с тревогой взглянул в глаза Овражникова и выкрикнул:

– Тамара! Что с Тамарой?

– Не понимаю. О чем вы?

– Такоев был в городе, и значит… Он сейчас на все способен. Надо срочно узнать, где она.

– Вы меня пугаете, Грязнов. Когда вы виделись с ней в последний раз?

– Да она ночевала у меня в гостинице! Вы позвонили, и я быстро собрался.

– Сейчас я по рации свяжусь с дежурным, наверняка она на службе,– сказал Овражников и направился к милицейской машине.

Грязнов посмотрел ему вслед, заметил, что Виктора Онисимовича заметно перекосило и он к тому же прихрамывает. Подумал: «Не признается, а ведь его крепко стукнуло. Надо бы его уложить, чтоб хоть немного отлежался…» О себе Грязнов не думал, просто раздражался от противного головокружения и подступающей к горлу тошноты.

Вокруг дома собралось множество людей, две пожарные машины тушили пожар, два сотрудника военной прокуратуры и два опера милиции шли по их следам, чтобы выяснить подробности взрыва.

Овражников сидел в машине расстроенный и сказал, что Тамара сегодня вообще не приходила на работу.

– Но она собиралась еще зайти домой и переодеться, – вспомнил Грязнов.

– Что, опять предлагаете обыск? Теперь в ее квартире? – криво улыбнулся Овражников.

– Не знаю, что делать. Но если вы не пойдете со мной, я сам открою ее квартиру. Она собиралась на работу, а ее там нет, значит, что-то случилось! Ждать нельзя! Мы теряем время!

– Ну и что мы на этот раз сделаем? Саперов впереди пустим?

– Что угодно, Виктор Онисимович, но я ждать не могу.

– Знаете, Грязнов, идите-ка сами к краевому прокурору и просите у него ордер на вскрытие чужой квартиры

– Да не нужен нам, поймите, никакой ордер! Вот у меня ключ от квартиры! Тамара сама дала мне его. А вы действительно поезжайте-ка лучше в травмопункт и не беспокойтесь. Вас, видно, здорово пришибло, – сочувственно сказал Вячеслав. – Извините, я тороплюсь. Времени мало.

Грязнов повернулся и пошел к выходу со двора.

– Подождите! Слышите! Стойте! – крикнул ему вслед Овражников.

Вячеслав оглянулся, потом вернулся, спросил:

– Что случилось?

– Куда же вы без машины?

– Не беспокойтесь, я возьму такси.

– Не кипятитесь. Поедемте вместе, посмотрим, вдруг там нужна наша помощь.

– Спасибо, Виктор Онисимович!

– Скажите, а если и там тоже все взлетит на воздух?

Грязнов поморщился, как от зубной боли, посмотрел на Овражникова с сожалением и сказал:

– Как же вы не понимаете! Здесь взрыв организован с той целью, чтобы все подумали, будто у Рустама кругом враги, которые готовы уничтожить и его самого, и его имущество. А вот взрывать квартиру Тамары нет никакого смысла, ибо станет ясно, что именно Такоев совершил это преступление из ревности.

– Уговорили. Все, поехали. Уж если погибать, так вместе, не с кого будет и спрашивать.

Овражников сел за руль машины, Грязнов рухнул на переднее сиденье. Он был готов теперь к самому плохому.

Во дворе Тамариного дома, напротив подъезда, Овражников и Грязнов увидели ее розовую «хонду». Значит, хозяйка заезжала домой. Теперь предстояло узнать, что было дальше?

Мужчины поднялись по лестнице, Грязнов отпер ключом дверь. Они вошли в квартиру, в которой царил жуткий беспорядок, вещи были разбросаны, шкаф распахнут. Будто хозяйка куда-то безумно торопилась и хватала самое необходимое, выбрасывая остальное.

Они заглянули в спальню, в ванную, ее нигде не было.

– Где же она? – спросил Овражников.

– Я сам хотел бы это знать.

– Может, где-нибудь с подружкой чай пьет, а мы тут с ума сходим?

– Дай Бог, – только и ответил Грязнов.

Он постоял посреди комнаты, озирая странный развал, сказал:

– У нее всегда был идеальный порядок. То, что сейчас здесь творится, совершенно на нее не похоже. Понимаете?

Они перешли на кухню. Овражников заглянул в холодильник, осмотрел стол, дотронулся до чайника и кастрюль, стоящих на плите.

– Все холодное, видно, даже и не завтракала, – сделал он заключение. – А посмотрим в мусорное ведро… Что это тут? – Он вытащил оттуда скомканный листок бумаги и подал Грязнову: – Посмотрите, похоже на записку.

На бумажке был короткий текст:

«Славка, родной мой, любимый! Прости меня за все. Судьба сильнее нас. Я вынуждена уехать с Рустамом. Целую тебя. Всегда твоя. Тамара».

– С вашего позволения, можно мне тоже прочесть? – попросил Овражников.

– Пожалуйста, читайте…

Овражников пробежал глазами записку, сказал:

– Да. Похоже, писала она. Значит, Такоев жив. И увез ее. Скорее всего, против ее воли.

– Теперь вы мне хоть на десять процентов верите?

– Верю на все сто.

– Как же это я о ней не подумал? Надо же было спрятать ее… Но кто мог предугадать?…

– Неужели вы думаете, что Рустам не нашел бы ее даже в Москве? Есть люди, которые своего никогда не упустят. Это судьба. Она права.

– А что ж мне-то теперь делать?

– Если преступник сам вел расследование, как вы думаете, к каким выводам он нас всех подталкивал? Вот то-то и оно. Простить себе не могу собственную близорукость… Что касается вашего конкретного дела, то образец пластита вы получите, возьмете копии актов экспертиз и можете с чистой совестью возвращаться в Москву. А по поводу всего остального нам придется обратиться в Министерство внутренних дел Чечни и просить их помощи, – сказал Овражников. – У нас были встречи с заместителем главного прокурора республики и есть предварительная договоренность о взаимопомощи по обезвреживанию преступников.

– Дай Бог, чтобы это принесло пользу.

Грязнов, придерживая раненую руку, чувствовал, как она начинает отекать и заполнять собой рукав кожаного пальто.

– Болит? – спросил Овражников.

– Да не то чтобы болит, а просто плохо. Все плохо.

– Надо к врачу.

– Это успеется. Меня сейчас больше волнуют результаты баллистической экспертизы.

– Тогда поедемте на службу! Кстати, там у нас и медицина имеется. Надо вашу рану обработать как следует.

Акты криминалистических экспертиз по обоим делам они получили только в конце дня. Заключения баллистиков дали основания предположить следующее: оставшихся в засаде расстреляли с крыши соседнего строящегося дома. Там были найдены три автоматные гильзы. Не исключено, что убийца имел оптический прицел: слишком точные были попадания. Эксперт-баллистик установил траектории пуль, и тогда все стало ясно. Но виноваты оказались и сами молодые офицеры: они готовили ужин, включив свет и даже не занавесив шторой окно.

Что же касается взрыва в квартире Такоева, то там было использовано то же взрывчатое вещество – пластит, которым подорвали в Москве банкира.

– Вот видите, как странно все завязывается на Такоеве? Случайность ли это? – сказал Грязнов.

Овражников ответил не сразу, он все еще не хотел исключить версии о том, что Рустама кто-то мастерски подставляет.

– У нас до сих пор нет полной уверенности, что все эти преступления совершены с участием Такоева.

– Но зато из записки Тамары мы знаем, что он жив, – возразил Грязнов.

– Но ведь и Тамару могли заставить написать эту записку совсем иные люди, понимаете? Вот что меня смущает.

Зазвонил телефон. Овражников поднял трубку и передал ее Грязнову, сказав:

– Это вас, из Москвы.

Вячеслав приложил трубку к уху и с радостью услышал голос Александра Турецкого. Прошло несколько дней, но они были насыщены столь сумбурными событиями, что Грязнову казалось, будто он живет здесь давно.

– Слава, как ты? – спросил Турецкий.

– Нормально.

– Я только что разговаривал с прокурором гарнизона, так что в курсе твоих дел.

– Дела не блестящие, вероятно, придется съездить в Грозный. Так складываются обстоятельства…

– Никуда ты не поедешь, дальнейшим расследованием дел твоего приятеля займутся другие люди. К тому же ты ранен. Если ты очень плохо себя чувствуешь, ложись там в госпиталь, если в состоянии ехать в Москву – возвращайся. Твоя миссия в Ставрополе окончена. Это просьба Кости и моя.

– Но я же здесь ничего толком не сделал.

– Сделал, не скромничай. Да и мы не сидели сложа руки. Рустам Такоев в самом деле жил в той квартире наездами. Он имеет отношение и к финансовым аферам наших банкиров.

– Я прошу тебя рассказать об этом Овражникову, а то он все еще верит в непогрешимость своего подчиненного.

– Конечно, расскажу, но прежде хочу быть уверенным, что ты возвращаешься в Москву.

– А куда мне деваться? До встречи. Передаю трубку Виктору Онисимовичу.

Овражников выслушал Турецкого, нахмурив брови, поблагодарил за информацию, простился, положил трубку, сказал самому себе:

– Какую змею на груди пригрел! Закрывал глаза на его просьбы, отпускал с работы. А ради чего? Чтобы он творил преступления?

– Зло постоянно рядится в одежды добра, иначе ему не выжить.

– Мы-то его жалели. Человек потерял семью. Старались облегчить ему жизнь, без очереди дали квартиру… – в сердцах произнес Овражников.

– Виктор Онисимович, я весьма благодарен вам за содействие в работе. Честное слово, приятно было познакомиться. Будете в Москве, заходите. Всегда рад встрече. А все огорчения забудутся, ибо надо жить дальше.

– Спасибо на добром слове.

– Я уезжаю, но душа моя остается здесь. Когда что-нибудь узнаете о Тамаре, сообщите, не сочтите за труд. Эта женщина – моя единственная надежда на счастье.

Следствие по делу банка «Ресурс» проводилось все-таки неквалифицированно. Умышленно или по небрежности не были изъяты необходимые документы, не были допрошены нужные свидетели, а ведь делать это надо было по горячим следам. Теперь же многие фигуранты разбежались по ближнему зарубежью, распались прежние фирмы, концы ушли в воду.

Всю свою работу Александр Борисович разделил на два этапа. Сперва изучил деятельность банка до момента смерти его директора Вадима Акчурина, а затем второй период – после прихода к руководству Аллы Бережковой.

Банковские документы и договоры подтверждали связь банка с израильской финансовой фирмой, гарантировавшей двадцать пять процентов годовых по депозитным счетам. Такие высокие ставки, очевидно, и привлекли Акчурина. Для начала банк «Ресурс» перевел в Израиль пять миллионов долларов, через месяц израильская финансовая фирма вернула долг с процентами, но одновременно получила от банка десять миллионов долларов. Вернув через месяц десять и две десятых миллиона, фирма получила пятнадцать миллионов и готовилась уже получить очередной перевод в двадцать миллионов. Но не дождалась. Именно в это время и умер Акчурин. Он мешал кому-то выкачать все деньги из банка и объявить его банкротом.

Турецкий понимал, что бесплатный сыр, как сказал однажды Семен Семенович Моисеев, бывает только в мышеловке. Заработать двадцать пять процентов годовых в Израиле невозможно. Такой доход можно получить только от торговли наркотиками или оружием. Не прерви Акчурин цепочку переводов, ее прервала бы израильская фирма, но, конечно, на стадии перевода денег из «Ресурса», а потом российским банкирам объявили бы: ребята, выметайтесь из помещения. Но по-прежнему неясно было, каким образом «Ресурс» выпал из списка банков – правительственных агентов. И как результат банк поэтапно был вытеснен из всех бюджетных счетов и инвестиционных программ. Он поплыл самостоятельно и захлебнулся в бурном финансовом море. Кстати, советником Аллы Бережковой в это время был Владимир Козлов, ее любовник.

Что же, не вытекает ли из этого, что доверчивая любовь вдовы погубила банк и, возможно, и ее мужа? Недобрым словом, хоть и грех, помянул Турецкий покойного Арбузова и еще подумал, что следовало бы хорошенько врезать парням из Управления по экономическим преступлениям, которые начинали следствие по этому делу. Сплошные вопросы! Надо заново допрашивать свидетелей, заниматься черновой работой.

Позвонила секретарша Меркулова Клавдия:

– Александр Борисович, вас ищет Казанский. Вы что, не поднимали трубку?

Чертыхнувшись, Турецкий отправился к начальнику Следственного управления.

Казанский встретил его улыбкой, что сразу насторожило. Значит, добра не жди.

– Как дела, Александр Борисович? – радостно осведомился шеф.

– По-разному.

– Я попрошу вас к концу месяца представить мне отчет.

– Будет сделано.

– Знаете, Александр Борисович, я замечаю, что в этом кабинете вы всегда официальны и насторожены, а мне хочется, чтобы у нас все-таки установились дружеские отношения.

– Но это скорее ваши личные проблемы. Воспитательная и прочая идеологическая работа должна беспокоить вас как руководителя, а я человек подчиненный, мне о высоких материях задумываться недосуг.

– Возможно, вы и правы. У меня к вам небольшая просьба.

«Ну вот, начинается, – удрученно подумал Турецкий. – Опять начнет толкать на какую-то аферу».

– Тут, понимаете, деликатное дело, – растягивая слова, сказал Казанский. – Я решил, что могу доверить его только вам как опытному сотруднику. Ко мне обратился за помощью Степан Макарович Савельев. Да-да. Не смотрите удивленно. Тот самый Савельев, заместитель министра финансов.

– И чем же я могу ему помочь? – плохо скрывая раздражение, спросил Турецкий.

– Преследуют его, шантажируют, требуют десять тысяч долларов за видеокассету.

– А что на той видеокассете?

– Он уверен, что это фальшивка. Однако честное имя и добрая репутация человеку очень дороги, испачкают почем зря невинного, а потом вовек не отмоешься.

– К сожалению, я слишком занят, в деле банкиров много эпизодов, требующих тщательной проверки. По-моему, есть смысл поручить новое дело кому-нибудь из менее загруженных коллег.

– Нет, Александр Борисович, я уверен, дело не стоит и выеденного яйца. Вы его щелкнете как орех и освободите хорошего человека от неприятностей.

– Ладно, попробую.

– Отлично, я доволен. Вот вам постановление о возбуждении дела и визитная карточка Савельева. Позвоните ему, возьмите необходимые данные и… отрубите этот ненужный хвост.

Турецкий вернулся к себе в кабинет, сразу же набрал номер телефона Савельева. Секретарша ответила, что Степан Макарович занят.

– Вас беспокоит старший следователь по особо важным делам Генпрокуратуры Александр Турецкий, заместитель министра Савельев ждет моего звонка.

Секретарша смягчила голос:

– Минуточку, соединяю.

Турецкий поздоровался, представился, предложил Савельеву встретиться, так как подобные вопросы по телефону не решаются. Степан Макарович попросил приехать к нему в министерство, чтобы обстоятельно обсудить данную проблему.

Минут через сорок Александр уже блуждал по коридорам Министерства финансов в поисках нужного кабинета.

Миловидная секретарша проводила Турецкого к Савельеву, предложила кофе, но следователь отказался, сославшись на дефицит времени.

– Все началось неделю тому назад, – начал свой рассказ Савельев.– Позвонил молодой человек, предложил купить у него видеокассету за десять тысяч долларов. Как вы понимаете, сумма огромная. У меня такой нет.

– Что на видеокассете?

– Не знаю. Мало ли какую фальшивку могли изготовить! Теперь у любого и каждого под рукой компьютеры, множительная техника, что угодно нарисуют!

– Этого молодого человека вы прежде не встречали?

– Голос незнакомый, если бы его лицо увидеть, может, и вспомнил бы. Но это не важно, вся беда в том, что у меня осталось мало времени. После обеда он должен позвонить, чтобы окончательно договориться о месте встречи.

Савельев действительно волновался, это давало основание Турецкому думать, что заместитель министра в чем-то замешан, коль так боится фальшивки. Но с другой стороны, кто чувствовал бы себя спокойно, если бы его стали шантажировать подобным образом и требовать немалую сумму?

– Расправой вам не угрожали? – уточнил Турецкий.

– Нет, этого не было.

– Ну, тогда ничего страшного. Если не возражаете, с санкции прокурора мы можем прослушать ваш телефон, установить, откуда звонит шантажист, а возможно, и схватить его.

– Вы знаете, я могу договориться с ним о встрече, а вы поможете мне с ним рассчитаться, и, конечно, я хотел бы уничтожить кассету. Я даже сам не желаю ее смотреть.

– А вы уверены, что преступник не оставил себе нескольких копий? – спросил Турецкий.

– Возможно, конечно… А что же мне делать в таком случае?

– Надо привлечь этого человека за вымогательство по статье сто шестьдесят три. Даже если кассета является уликой, подтверждающей ваши неблаговидные деяния.

Савельев смущенно заулыбался и сказал, что, наверное, сначала он все-таки попробует договориться с шантажистом сам, ну а если тот окажется несговорчивым, тогда уж призовет на помощь Турецкого.

– Непонятно, зачем вы тогда обратились в Генпрокуратуру? – ответил Александр. – Преступники – народ жестокий. И я не советую вам проявлять самостоятельность. Все свои действия вы отныне должны согласовывать со мной.

– Спасибо вам за консультацию.

– Прослушивать пока не будем? – спросил Турецкий.

– Нет, пока не надо. Попробую договориться с ним в последний раз, а если не получится, тогда уж…

– Всего хорошего, – бросил на ходу следователь. – Жду вашего звонка.

– Да, я обязательно отзовусь.

Последние слова Турецкий услышал, переступая порог кабинета. Секретарша проводила его милой улыбкой, заученной, но приятной.

Савельеву было лет пятьдесят, не более, низкорослый, но широкоплечий, на кривоватых ногах, он выглядел монументально. Не исключено, что здоровье его было в полном порядке и он мог еще проказничать в свободное от работы время, возможно, даже с собственной секретаршей. Вот и попался на крючок, думалось Турецкому, когда он возвращался в Генпрокуратуру. Чувствует, что где-то влип, вот и волнуется. Ну и пусть его.

Лет десять тому назад чиновники были осторожны, а теперь все словно с цепи сорвались. Подавай им все удовольствия сразу! Что ж, в этом есть свой резон. Ты как бы не живешь, а паришь над жизнью, где копошится чернь, добывая хлеб насущный, тебе же дано значительно больше: приличный оклад, левые деньги, всякие дотации из льготной кормушки, за которые ты можешь многое себе позволить: купить любовь юной девы, посетить клуб для избранных и тому подобное.

Вот так он и живет, а тут вдруг подобный конфуз, который грозит лишить тебя всего привычного. Поневоле забегаешь. С чертом союз заключишь, лишь бы не вылилось наружу, не сломало биографию. Вот так, не изменился госчиновник, как был сластолюбцем и трусом, так им и остался…

После обеда Турецкий работал с банковскими документами, но был рассеян, так как мысли его почему-то занимал Савельев. Трудно было предположить, как разовьются дальнейшие события, только финал следователь знал наперед. С шантажистом придется долго и нудно беседовать, и, возможно, эти встречи не будут бесполезными для обоих. Сейчас Турецкий ждал звонка от Савельева, чтобы принять конкретное решение.

Послышался стук в дверь, и в кабинет медленно вошел Грязнов. Александр бросился к нему навстречу, обнял, сжал. Лицо Вячеслава так и перекосилось от боли.

– Господи, совсем забыл! – стал извиняться Турецкий.

– Ничего, рука стерпит, а вот рукав болит: видишь, я его заклеил.

– Извини, пожалуйста! Больно?

– Глупости, царапнуло осколком, пару швов наложили, только и всего.

– Ну, садись, рассказывай, как и что?

Вячеслав коротко изложил все то, что ему пришлось узнать и пережить в Ставрополье, ничего не стал приукрашивать, признался, что потеря Тамары оказалась для него серьезной душевной травмой.

– А ты что тут без меня накопал?

– Долго рассказывать, но я выберу для тебя время. А мужики твои – настоящее золото. Отличные помощники.

Зазвонил телефон. Турецкий подхватил трубку, узнал голос Савельева, спросил:

– Какие новости, Степан Макарович?

– Договорились о встрече в пять вечера у кафе «Пингвин» на проспекте Мира. Он сядет ко мне в машину. Мы обменяемся товаром. Но у меня нет таких денег. Я не знаю, как быть.

Турецкий взглянул на часы и сказал:

– К четырем я подошлю оперативников с необходимым реквизитом. Во время встречи не волнуйтесь, ничего не бойтесь, у нас люди опытные, они вас подстрахуют. Шантажиста возьмут.

– А может, его лучше не трогать?

– А если завтра этот господин подарит копию видеокассеты вашей жене или заявится в ваш дом с автоматом Калашникова? Боюсь, что тогда помощь может опоздать.

– Пожалуй, вы правы, Александр Борисович. Поступайте так, как считаете нужным.

Турецкий положил трубку, спросил Грязнова:

– Надеюсь, ты уже понял, о чем мы беседовали с заместителем министра финансов Савельевым?

– Шантаж по поводу видеозаписи?

– Именно.

– Давай я поеду?

– Нет, Славка, об этом не может быть и речи. У тебя ранение, вали-ка домой, отдохни с дороги, отлежись. А я попозже позвоню тебе и, может, заеду.

– Какой отдых? У меня душа не на месте!

– А вдруг там опять будет перестрелка? Нет, раз у тебя пошла черная полоса в жизни, не лезь в горячие точки.

– Теоретически, Саня, ты, возможно, и прав, но я подозреваю: ты боишься, что мое невезение может перейти на тебя. Верно?

– Не городи ерунду. Такие предрассудки не для меня. Но ты тем не менее отправляйся домой.

Турецкому было жаль друга, однако он понимал, что Грязнову надо перестрадать, переболеть неожиданным в его возрасте любовным недугом, иного выхода из этой ситуации нет.

…Лучший кадр Грязнова – начальник второго отдела МУРа Владимир Михайлович Яковлев и Николай Саватеев приехали к кафе «Пингвин» за полчаса до встречи, сели за стол, взяли по бутылке пива, пили, тихо беседуя, и при этом внимательно наблюдали за присутствующими. Шантажист мог находиться как среди посетителей кафе, так и среди прохожих на улице.

Они прикинули примерный психологический портрет шантажиста: молодой человек лет двадцати восьми – тридцать пяти, с виду интеллигентный, не работающий, желающий вдруг разбогатеть, словом, – мечтатель, романтик, возможно, комплексующий по поводу своей профессиональной несостоятельности.

Савельев примчался на место встречи минут на пять раньше назначенного срока, остановил машину напротив кафе и теперь нетерпеливо оглядывался, поджидая шантажиста. Рядом с ним на сиденье лежал небольшой черный кейс, в котором уютно расположились десять тонких пачек стодолларовых купюр. А по сути это были «куклы», сработанные опытными криминалистами из ЭКУ ГУВД.

Муровцы не спеша вышли на улицу, остановились в десятке шагов от машины Савельева, заговорили о футболе. Яковлев первым вычислил нервное, измотанное лицо шантажиста среди равнодушно-озабоченной толпы и издали незаметно стал сопровождать его взглядом.

Мужчина был в длинном черном пальто, без головного убора. Узкое правильное лицо, длинные бакенбарды, напряженно сжатый рот, и вся фигура, высокая и худощавая, напряжена, словно в ожидании удара.

Шантажист подошел к машине, оглянулся, сел рядом с Савельевым, передал ему кассету, принял кейс с деньгами, приоткрыл крышку, заглянул внутрь, остался доволен. Выходя из машины, хлопнул дверцей. И тут же его схватили, кисти рук его оказались в наручниках, а чемоданчик с деньгами – у одного из нападавших. В мгновение ока его затолкали в стоящую впереди машину.

– Кто вы? – облизывая пересохшие от волнения губы, выдавил наконец шантажист.

– Московский уголовный розыск, – ответил Яковлев. – А вы кто, позвольте узнать?

– Виталий Пыхтин.

– Очень приятно, вот и познакомились.

– А куда вы меня везете?

– В тюрьму. Вы шантажировали человека, взяли у него деньги, куда же вас теперь? Может, на курорт прикажете? У вас остались еще копии кассеты?

– Да, да, – охотно закивал Пыхтин.

– Хорошо. Поедем заберем ваши копии, вы нам все покажете и расскажете. Какие теперь между нами могут быть секреты?

– Но они у меня на даче.

– Что ж, поедем на дачу. Вы понимаете, чтобы разговор получился более сердечным, так сказать, нам необходимо как можно больше знать о вас.

– Предъявите, пожалуйста, документы, – неожиданно попросил Пыхтин.

– А вы перестраховщик! – улыбнулся Яковлев, сидевший рядом с водителем. Показал свое удостоверение, не поворачивая к арестованному лица.

– Не в том дело, сейчас разных акул хватает, охота может быть двойная и тройная.

– Показывайте дорогу, Пыхтин, – приказал Яковлев.

– Восемьдесят седьмой километр Ярославского шоссе, потом поворот направо и рядом дачный поселок.

Они помчались по вечерней Москве, холодной и грязной. Фонари и светящиеся окна почему-то словно настораживали. Это было чужое свечение, греют, пожалуй, только свои окна, когда тебя за ними кто-то ждет.

Примерно час понадобился для того, чтобы выбраться из Москвы, столько же добирались и до дачи Пыхтина.

– А вы богатый господин, дача у вас прекрасная, – сказал Яковлев, разглядывая двухэтажное строение, освещенное бледным светом фонаря.

– Это не моя дача, а приятеля. Он уехал в Англию, оставил ключи, просил присмотреть.

После теплого салона машины здесь, в Подмосковье, ощутимо чувствовался морозец.

Пыхтин отпер дверь, включил в коридоре свет, пропустил гостей в помещение. Отделанная желтой вагонкой гостиная была обставлена мебелью, плетенной из лозы, и показалась наполненной солнцем. Почудилось, что здесь даже пахло смолой.

Кассеты лежали на столе, их было пять штук.

– Может, сейчас и посмотрим? – предложил Яковлев.

– У меня видеомагнитофон не работает. Я здесь редко бываю, примерно раз в месяц.

– Что ж, едем в прокуратуру, – сказал Яковлев. – Вас там давно ждут.

Пыхтин, потупясь, стоял, ожидая распоряжений.

– Запирайте дачу, едем в Москву. Коля, забирай кассеты.

На экране веселились люди. Столы были заставлены бутылками коньяка, водки, неизвестных Турецкому вин. Всевозможные закуски наплывали крупным планом. Как и обнаженные ягодицы вертлявых девиц, и хорошо оплывшие жирком мужские торсы.

– Ну и где у вас этот Савельев? – спросил Турецкий, не испытывая ни малейшего желания смотреть, как резвится российская элита новейшего разлива.

Пыхтин послушно прокрутил кассету дальше, и Турецкий увидел жирного лысого мужика, совершенно голого, с юной девицей, вольготно разместившейся у него на коленях. Они целовались взасос, а рука мужчины между тем довольно активно шурудила в районе промежности. Девица взвизгивала и дергалась, но от губ «кавалера» не отлипала.

– Ну и так далее, – заметил Пыхтин, украдкой вытирая пот со лба.

– Ладно, кончайте эту петрушку, – махнул рукой Турецкий. – Господину замминистра действительно есть о чем сильно беспокоиться. Просмотр отложим до лучших времен. А теперь выключайте свою музыку и давайте поговорим. Олег, – обратился он к Величко, – веди протокол. А вам, друзья мои, большое прокурорское спасибо.

Владимир Яковлев широко ухмыльнулся, поднялся и подмигнул Саватееву:

– Вот так у Борисыча всегда, Коля. Обязательно оборвет на самом интересном. Ну ладно, мы поехали, а то время позднее. Как там мой шеф?

– Вернулся. В порядке. Позвони ему домой, он будет рад.

Когда муровцы вышли, Турецкий вернулся к вопросу о кассете.

– Где производилась съемка?

– Есть такой ночной клуб, называется «Парадиз». Он на Тверской улице. А при нем оборудована сауна. Для больших, так сказать, людей. Вот там и…

«Парадиз» на Тверской… Что-то с этим названием было связано. Турецкий хотел вспомнить, но отложил «на потом», поскольку время действительно неслось стремительно, приближаясь к полночи, а надо было еще допросить этого умельца Пыхтина.

– Итак, господин Пыхтин, Виталий Валерьянович. Начинайте. И рассказывайте о себе побольше, не стесняйтесь. Нас интересует все, до мелких подробностей, как вы дошли до жизни такой, – начал допрос Турецкий.

– До перестройки я работал администратором в ТЮЗе. Скромная должность и зарплата, но тогда все скромно жили. Зато я с гордостью мог сказать, что работаю в театре, приобщен к искусству. А потом все словно завертелось. Помню, когда на Тверской появились фанерные Горбачев и Ельцин, возникла иллюзия свободы. Создавалось впечатление, что ты с Президентом на короткой ноге, подходи, обнимай, фотографируйся! Вот тогда я и встретил своего одноклассника. Он стоял возле крутого «мерседеса», а я в совковых джинсиках бежал мимо. Он остановил меня, разговорились о житье-бытье. Он мне и предложил, мол, бросай свой театр и приходи ко мне в банк. Директор сейчас как раз набирает людей, я у него на хорошем счету, думаю, что и тебя он не обидит.

– Как фамилия этого вашего друга-одноклассника?

– Козлов Володя.

– Козлов из банка «Ресурс»? – не поверил странному совпадению следователь.

– Да, а что тут особенного? – ответил Пыхтин. – Он меня отвел к своему приятелю, директору банка Акчурину. И тот взял на работу, правда, должность мне досталась странная. А потом и некоторые деликатные поручения. Поскольку я до этого работал в театре, то на меня возложили организацию досуга руководства банка…

Руководство тогда осуществляли мужчины, это позже им стала управлять вдова погибшего директора, соответственно и отдых мы выбирали сугубо мужской. Выезжали коллективом на охоту, на рыбалку, ходили в сауну, в элитные клубы и рестораны высшего класса. В мои обязанности входило обеспечить всех выпивкой, закуской и по возможности нежным женским окружением. Конечно, я не был посвящен в тонкости финансовых дел банка, но присутствовал на самых важных переговорах банковского руководства с влиятельными лицами, в том числе и с государственными чиновниками. Возможно, я не все мог тогда понять. Но если вы будете задавать мне наводящие вопросы, я постараюсь вспомнить информацию, интересующую вас. Когда банк «Ресурс» лопнул, а мой друг Володя Козлов, ходивший в любимцах неутешной вдовы, вдруг рванул вместе с ней в Англию, я понял, что мои золотые дни кончились. Один из клиентов банка, ну из тех, кто не остался внакладе, сунул меня по доброте душевной в администрацию завода бытовой химии, что в Бибиреве. Там сейчас и работаю. Хоть деньги небольшие, но семью-то кормить надо.

– А что же вас надоумило заняться видеосъемкой? Ведь это, как я понимаю, было небезопасно для вас. Риск великий.

– Это долгий разговор. И если вы готовы слушать, я расскажу. Но нужно время.

– Не знаю почему, Виталий Валерьянович, но я с симпатией отношусь к вам, возможно, нам лучше бы договорить завтра. Как вы посмотрите на то, что я вас отпущу до утра под подписку о явке? – спросил Турецкий. – А то время действительно слишком позднее. Допрашивать же вас всю ночь я не вижу необходимости.

– Буду весьма признателен. Боюсь, что семья уже и так сильно беспокоится.

– Но завтра мы обязательно продолжим беседу.

– Прямо с утра, если разрешите, у меня будет несколько личных дел, а после двенадцати я готов прибыть к вам. Можно так?

– Отлично, – сказал Александр Борисович, взглянув на часы. – Да, без четверти полночь. Как время летит! Ну, разбегаемся по домам и до завтра.

– Я могу уже идти? – спросил Пыхтин.

– Одну минуту, мы вас проводим. А на завтра я должен выписать вам повестку.

Пыхтин покорно стоял у стола в ожидании. Был он, видно, из тех людей, кто быстро смиряется со своим поражением и безропотно принимает новые правила игры, выставленные противником. Такому человеку не следует ввязываться в рискованные предприятия, так как результат может быть плачевным.

Втроем вышли из здания следственного управления Генеральной прокуратуры. Простились с Пыхтиным.

– Думаю, нам этого Пыхтина послала сама судьба, – сказал Турецкий Олегу. – И это практически при отсутствии свидетелей, просто находка!

– Ох, не люблю я иметь дела с высокими чинами. От них вечно одни неприятности, – помотал головой Величко.

– Меня сейчас больше всего интересуют те, кто причастны к нашему банковскому делу. Хочу понять роль Козлова в смерти Акчурина и Бережковой. Думаю, что Пыхтин как раз и поможет нам понять отношения Козлова с этой семьей.

Турецкий высадил Олега у метро, отъехал и вспомнил, что собирался позвонить Грязнову. Вынул свой сотовик. Вячеслав еще не спал. Александр сообщил, что операция с шантажистом закончилась нормально и даже открыла некоторые перспективы. Потом поинтересовался самочувствием.

– Командировка совсем выбила меня из колеи, расслабился я, что ли.

– Ничего, – засмеялся Александр, – это у тебя скоро пройдет. Я вот вспомнил, кажется, где-то в районе клуба «Парадиз» на Тверской у тебя имеется толковый информатор. А у меня в тех краях, кажется, новый интерес появляется. Все по тем же банкирам. Ты не мог бы его несколько активизировать в этом направлении?

Грязнову не надо было ничего объяснять – речь шла о его лучшем агенте-информаторе.

– Ладно, я выйду на контакт с ним.

– Поручи ему разузнать, кто заложил Бережкову, когда она вернулась в Москву из Англии. Заодно пусть держит тебя в курсе, если прослышит что-нибудь о Козлове.

– Задачу понял. Мы уже говорили с ним на эту тему. Одно меня разочаровывает: эти Акчурин, Бережкова и даже сам банк «Ресурс» – уже покойники. Ты как бы занимаешься их наследством.

– Банк-то мертв,– возразил Турецкий, – да живы вкладчики, а они требуют свои деньги. И еще рядом с нами ходят преступники, уверенные в своей безнаказанности. И мне не хотелось бы видеть их торжество…

– Спасибо, Саня, за возвышенные речи, у тебя хорошо получается. А знаешь, что сегодня со мной случилось?

– Опять какая-нибудь бяка?

– Вроде того… Подхожу к своему подъезду, уже темнеет. Смотрю на фонарь, а вокруг него снежинки вьются. «Ну, слава Богу, думаю, наконец зима пожаловала. Проснусь завтра, а вокруг все белым-бело! Светло и чисто». Открываю дверь подъезда, а на меня оттуда какой-то псих в маске и с ножом в руке. Я защищаюсь локтем, кричу: «Стоять! Смирно!» А он, будто ненормальный, все сверху норовит. Не по правилам, понимаешь? Правая-то рука у меня, сам знаешь, не оружие, пришлось одной левой защищаться. И тут вдруг машина – прямо на нас, вплотную к подъезду. Думал, раздавит. В общем, успел я ввинтиться в дверь, а этот псих, надо понимать, вскочил в ту машину, и она умчалась. Все произошло, Саня, так быстро, что я даже пистолет забыл выхватить, представляешь? Впервые в жизни растерялся. Старость, что ли? А когда выскочил обратно, их и след простыл.

– Да нет, это еще командировка на тебя так действует… А ты уверен, что он именно тебя сторожил? Кто же знал, что ты домой приедешь в это время?

– А машина? А маска на лице?

– Странно все это… Ладно, спокойной ночи. Завтра увидимся.

Утро выдалось именно такое, о каком мечтал Грязнов. Выпал снег. Он укрыл проезды, газоны, тротуары, крыши. Люди затаптывали его, следы чернели, но снег не таял на промерзлой земле, а оставались островки – чистые и нетронутые.

Грязнову вспомнилось, как в детстве он ожидал первый снег, чтобы поиграть в снежки, покататься на лыжах. А потом наступал Новый год, в доме появлялась настоящая елка и было счастье. В тайне он хранил воспоминание о том ушедшем времени, но всегда хотел, чтобы праздники опять вернулись к нему через родную женщину, может, через собственных детей. Но мечта оставалась неосуществимой, и он устал ждать.

Утром Вячеслав отправился на поиски агента Гнутого, или Птички Божьей.

Обычно этот осведомитель находился в подземном переходе у станции метро «Новослободская», где играл на трубе, зарабатывая на хлеб насущный. Правда, иногда он запивал, тогда исчезал на некоторое время, ютясь у друзей-собутыльников.

Приходил он на свое обычное место помятый, нередко с синяком под глазом, но собственная музыка его лечила. Потрубив часок, он чувствовал себя снова вдохновенным музыкантом, особенно когда в футляр летели купюры.

После обеда он считал заработанное и уходил, чтобы с друзьями пропить все до последнего рубля. На другой день все повторялось.

Настоящее его имя было Евгений. Неглупый, как бы интеллигентный человек, привыкший жить на подачки. Ему было все равно, какая рука подает, он чувствовал себя трутнем в человеческой среде, а чтобы оправдать свое существование, играл на трубе. Иногда к нему присоединялись такие же потерянные барабанщик и баянист, тогда получался целый оркестр. Играли что-нибудь несложное, всем знакомое, этим и завораживали слушателей, так как умели «лабать» слаженно и бойко.

Птичка Божья в это утро трудился на обычном месте, труба его рыдала по причине первого снега и безотчетной тоски музыканта. Грязнов послушал музыку, понаблюдал за ним издали, подошел.

– Здравствуй, Женя!

Осведомитель кивнул в знак приветствия, но трубу от губ не оторвал, а продолжал начатую музыкальную фразу. Когда музыка наконец оборвалась, Евгений улыбнулся, спросил:

– Срочное дело?

– Да. Надо пообщаться.

– Один момент! Сейчас соберу инструмент и пойдем.

Он стал укладывать трубу в футляр, предварительно сунув в карман несколько купюр.

– Куда пойдем?

– На явочную квартиру.

– Товарищ начальник, с утра жажда мучит, может, прихватим пару бутылочек пива?

– Конечно, я угощаю.

Грязнов купил в киоске две бутылки пива, подал их Евгению, мол, напросился, так сам и неси. Осведомитель деловито вынул из кармана авоську, уложил в нее бутылки, пошел вперед, блаженно улыбаясь и предчувствуя наслаждение от холодного утреннего пива.

Они проехали несколько остановок на троллейбусе, затем дворами прошли в обычную пятиэтажку, где находилась муровская явочная квартира. Там они встречались несколько раз прежде.

Помещение было нежилое, обставленное казенной мебелью: обшарпанный диван, несколько стульев, конторский стол, холодильник. Это убожество мало располагало к беседе. Но осведомитель поставил на стол пиво, сполоснул под краном на кухне стаканы. Они сели напротив, наполнили стаканы янтарным пенящимся напитком и стали беседовать.

– Я тебе давал задание узнать о Бережковой? – спросил Грязнов.

– Было. В тот же день я оказался при деньгах и зашел в бар, где воры чаще всего собираются. Вид у меня всегда пришибленный, поэтому никто на меня внимания не обращает. Услышал, как двое между собой разговаривали. Речь вели о мужике, который любит этот бар и, как только возвращается в Москву, первым делом заходит сюда. Я было подумал, что они толкуют о каком-то своем авторитете. Нет, слышу, называют того Козловым, а потом говорят, мол, надо этого «козла» засадить таким же манером, как и Бережкову. Чтобы знали впредь, с кем имеют дело, и делились. А то, видишь ли, наняла Мельника, чтоб тот долги содрал. Мало ей денег было, пусть теперь покукует. Один даже захохотал, что надо бы ей сухарей отнести, сделать доброе дело.

– Этот бар что, при клубе «Парадиз»? – спросил Грязнов.

– Он рядом. А клуб тот, по-моему, закрытый. Просто так, с улицы, не зайдешь. Охрана с оружием.

– Ладно, с клубом потом разберемся. А как ты понял этот диалог?

– Да ясней ясного. Кто-то из этих «новых» коммерсантов взял кредит в «Ресурсе» и был таков. Бережкова наняла выбивалу Мельника и отправила искать потерянные деньги. Вот за это ее подсидели и выдали в ментовку.

– А ты понятливый.

– Да уж стараюсь. Живу среди таких вот людей, знаю, кто чем дышит. А из меня, между прочим, если б я только захотел, мог бы получиться хороший психолог. Но поздно уже из-за моего пристрастия к алкоголю! Я знаю, что это нехорошо, но ничего не могу с собой поделать. А на трезвую голову даже уснуть теперь не могу.

– Лечиться надо, бросить пить, вот жизнь и предстанет в новом свете.

– Но ведь тогда мне захочется жить как обеспеченному человеку, а это уже не под силу. И не по средствам. Жизнь я воспринимаю теперь исключительно через бутылочное стекло: тогда она видится мне привлекательной. Скажите, пожалуйста, господин Грязнов, а гонорар мне за сегодняшнюю встречу будет?

– Ну а как же можно оставить такого философа без средств к дальнейшему существованию?

– Это хорошо, а то у меня практически день пропал.

– А Козлова этого ты знаешь?

– Нет. Откуда?

– Я раздобуду для тебя его фотографию, – пообещал Грязнов. – А ты, пожалуйста, почаще наведывайся в этот бар, слушай и поглядывай. Как только узнаешь, что Козлов вернулся, давай сигнал мне или моему заму. Нам этот человек нужен позарез.

– Понял. Но это дорогой бар, туда только с большими деньгами можно ходить.

– Давай, Евгений, без вымогательства, ладно? Ты должен помнить, что обираешь рядового налогоплательщика. Имей совесть. То, что положено, мы тебе заплатим. Но злоупотреблять нельзя никому – ни мне, ни тебе.

Осведомитель допил пиво, получил причитающийся гонорар, написал расписку и потерял всякий интерес к разговору. Грязнов отпустил его первым, постоял у окна, посмотрел, как удаляется ссутуленная фигура бывшего талантливого музыканта.

К Пыхтину, в его маленький кабинетик на «Химбыте», вошли трое крепких парней, коротко стриженных, играющих мышцами под короткими кожаными куртками.

– Что вам угодно? – спросил хозяин кабинета, ощущая подсознательный страх.

– Господин Пыхтин? – с усмешкой спросил один из пришедших.

– Да. Это я.

– Приятно познакомиться. Мы пришли спросить, зачем тебя вчера возили в МУР?

– А вы кто такие, позвольте узнать? И какое вам до меня дело?

– У тебя слишком много вопросов. А задавать их права не имеешь.

– А вам кто дал такое право? – попробовал было приподняться Пыхтин, но тут же осел под тяжелым взглядом и крепкой ладонью парня.

– Нет, вы посмотрите на него! Что он себе позволяет! Поднимайся, едем. Здесь плохие условия для работы!

– Я никуда не поеду! – заупрямился Пыхтин.

Говоривший вынул из кармана пистолет, приставил его между лопаток хозяина кабинета и сказал:

– Давай шевелись, иначе все плохо кончится.

– Но как вы прошли мимо охраны?

– Мы проходим где пожелаем! Пошли.

Пыхтина вывели во двор, приказали сесть в машину. Как только выехали со двора, ему завязали глаза. Машина долго ехала, а похитители многозначительно молчали.

– Куда вы меня везете? – не выдержал Пыхтин.

– Куда надо, туда и везем!

Наконец машина остановилась. Пыхтин почуял запах леса. Воздух был свежий, не такой, как в городе, и он понял, что его привезли на загородную дачу.

Держа его под руки, ввели в дом. Он продолжал теряться в догадках: чьи эти люди, откуда и что знают о нем?

Посадив в комнате на стул, ему наконец развязали глаза. Он увидел женщину, сидящую напротив, и двоих парней из тех, которые увезли его с завода.

– Если вы дорожите своей жизнью, – сказала женщина, – вам надо подробно рассказать, о чем вас расспрашивали в МУРе.

Один из парней вынул пистолет и предупредил:

– Говори правду. Иначе – сам видишь.

Пыхтин набрал в грудь побольше воздуху и стал рассказывать, но голос у него был сиплый и растерянный.

– А вы не волнуйтесь. Здесь все свои,– как бы успокаивала его женщина.

Пыхтин объяснил, что его схватили оперативники во время встречи с заместителем министра финансов Савельевым, которого он записал однажды в сауне клуба «Парадиз», что на Тверской, в окружении шлюх. Этот компромат он собрал для того, чтобы вытянуть из важного чиновника круглую сумму. Но расчеты, к сожалению, не оправдались. Короче, забрали его прямо при передаче денег, даже сосчитать не успел.

– Так тебе, дураку, и надо, – хмыкнул парень, поигрывавший пистолетом. – Не лез бы, куда не зовут. Копию записи где оставил? – спросил резко.

Пыхтин похолодел.

– Ничего у меня не осталось! – воскликнул он. – Они сразу все забрали!

– Вот я и говорю – дурак, – спокойно констатировал парень.

– Вы все рассказали? – спросила женщина, странно улыбаясь.

– Абсолютно все! – Пыхтин был уверен, что даже под пытками умолчит о других кассетах и людях, запечатленных на них. Потому что вдруг понял: назови он их фамилии – и считай, покойник. Его спокойно уберут не за то, что осмелился снимать в сауне без разрешения, рассчитывая на собственный «бизнес», а просто за то, что слишком много знает. Вот и надо было сохранить вид испуганного и пришибленного судьбой дурака, каким он и виделся этому парню с пистолетом в руке.

Допрашивающие его поднялись, отошли к окну и о чем-то стали тихо совещаться. Затем женщина вернулась, сказала ему строго, что его решено на первый раз простить. Но за это он должен сидеть тихо как мышь и не высовываться. И если он где-нибудь случайно проявится, пусть пеняет на себя.

После этого ему завязали глаза, опять сунули в машину и повезли. Выкинули его на улицу спустя час. И он с удивлением обнаружил, что находится на Каширском шоссе, возле метро «Домодедовская». «Ни себе фига! – подумал он, испытывая пьянящее чувство свободы. – Это же другой конец Москвы!» Но душевная радость быстро угасла, когда он вспомнил, что уже давно должен находиться в Генпрокуратуре у Турецкого…

Завидев Грязнова на пороге своего кабинета, Александр радостно воскликнул:

– Ну, слава Богу, живой и здоровый! Как рука?

– Кажется, в порядке. А что у тебя?

– Пыхтин исчез. Не бросился ли в бега?

– Не думаю. Это совсем не в его интересах. Он же показался тебе достаточно соображающим мужиком, чтобы не осложнять свою жизнь, так?

– Так-то оно, может, и так, но я звонил на завод. Сказали, что с утра был, а потом куда-то исчез, никому ничего не сообщив. И время давно вышло.

– Странно.

– А что тебе наша Птичка напела?

– Гонорар просила. Я дал. Немного, что с собой имел.

– Какие у него новости?

Грязнов пересказал все, что услышал от осведомителя. Турецкий заинтересовался.

– Надо выяснить, чьи эти парни, так хорошо знающие Бережкову и Козлова, – сказал он.

– Я ему велел почаще наведываться в этот бар и слушать.

– Может, тебе кого-нибудь из своих оперов сделать там завсегдатаем?

– Дорогое удовольствие, – возразил Грязнов. – Где столько денег взять? Птичка, кстати, жаловался, что и ему не по карману ходить в это питейное заведение.

– Надо подумать.

– Валяй, думать – это твоя работа, – улыбнулся Грязнов.

Но тут зазвонил телефон, и дежурный милиционер на проходной сообщил, что явился Пыхтин.

– Отлично, – обрадовался Турецкий. – Он в порядке? – спросил на всякий случай.

– Странный какой-то, словно не в себе, – тихо, в самую трубку ответил дежурный милиционер.

– Ничего, сейчас я его приведу в чувство.

Турецкий положил трубку, весело взглянул на Грязнова:

– Сейчас, Слава, будешь кино смотреть. Пыхтин явился-таки!

Вячеслав только улыбнулся в ответ.

Вид у Пыхтина был действительно растерянный: дрожащие руки, прерывистое дыхание, бледное лицо.

– Что с вами, Виталий Валерьянович? – сочувственно спросил Турецкий.

Пыхтин замялся, поглядывая на сидящего в стороне Грязнова и не зная, с чего начать.

– Вы не волнуйтесь и рассказывайте все, что посчитаете нужным, а мы вас будем внимательно слушать, – подбодрил Турецкий.

Посетитель перевел дыхание и начал свой рассказ издалека. С того, как он пришел на завод, что делал, с кем разговаривал, как ворвались в его кабинет молодчики, увезли на машине за город и стали допрашивать, грозя при этом пистолетом. Но он ничего, кроме как о кассете Савельева, им не рассказал. И не назвал никого.

– Скажите, а кто послал этих людей, как вы думаете?

– Не знаю. Прежде я их никогда не встречал. Они с короткими стрижками и крепкими бицепсами, наверняка работают в охране.

– И что ж нам теперь с вами делать, Виталий Валерьянович?

– Не знаю, – Пыхтин удрученно пожал плечами.

– Нам придется до окончания расследования вашего дела взять на себя вашу охрану. Спрячем в надежном месте, ибо нет гарантии, что даже в следственном изоляторе эти качки вас не достанут. В тюрьме тоже существует множество методов убийства человека. Бережкову-то не смогли уберечь…

– Как решите, пусть так и будет, я готов ко всему, – обреченно сказал Пыхтин. – Но я очень боюсь за семью. У меня жена и сын.

– Хорошо. Эту проблему мы сегодня же решим, а пока ответьте на несколько вопросов и мы начнем смотреть ваши записи, – сказал Турецкий. – Расскажите подробнее, какие отношения были у Акчурина с Козловым?

– Самые теплые. Козлов в последние месяцы жизни главы банка стал его советником, участвовал во всех переговорах и встречах, практически не разлучался с ним.

– В тот день, когда Акчурин умер, Козлов тоже был рядом?

– Да. Это произошло на загородной даче. Там же, ночью, банкир и умер. Утром его нашли мертвым. Говорили, что он принял слишком большую дозу наркотика.

– Разве Акчурин был наркоманом?

– Нет, никто из нас этого за ним не замечал. Может, он втихаря и злоупотреблял наркотой, просто никто не знал об этом.

– Как вел себя Козлов на похоронах?

– Очень убивался, просто натурально плакал. И если бы вы знали, как всех потом удивило, что у него с вдовой не просто деловые отношения. Когда банк лопнул и все стали разбегаться, Козлов с Бережковой уехали в Англию.

– А что заставило ее вернуться обратно в Россию?

– Трудно сказать. Может, недостаток денег и желание продать часть имущества, может, хотела взыскать долги с тех фирм, которым давала кредиты. Об этом только у нее можно было спросить.

– А что это за история с Мельником?

– Вы и это знаете? – удивился Пыхтин.

– А для чего же мы здесь сидим?

– История длинная. Еще перед тем, как банк объявили банкротом, Бережкова стала раздавать кредиты подставным фирмам, вкладывать деньги в недвижимость, переводить финансы на зарубежные счета. Тогда и объявились два бизнесмена, живущие в Америке, пожелали взять кредит под хорошие проценты и вернуть в определенный срок.

– Как их звали? – спросил Турецкий.

– Кажется, Волгин и Ованезов, но не уверен.

– И что же было дальше?

– Кредит с процентами не возвращался и в другие банки на счет Бережковой не переводился. Тогда Козлов обратился к какой-то братве, если не ошибаюсь, можайской. Из их числа нашелся Иван Мельничук, который и отправился выбивать долги в Америку. Мельник, как вы понимаете, кличка. Но, очевидно, в американских законах он ориентировался плохо, и его там арестовали за вымогательство, судили, словом, в Америке он обосновался надолго.

– Как же в дальнейшем сложились отношения у Бережковой с можайской группировкой?

– Плохо. Парни обиделись, что им не заплатили за «братка», стали шантажировать госпожу банкиршу. Но она опять смылась. Однако они достали ее, когда она вернулась, и с ходу донесли. Не знаю, то ли в РУОП, то ли в Московскую городскую прокуратуру. Таким образом и оказалась наша красавица под вашим недреманым оком.

Пыхтин, уже успокоенный тем, что его в обиду не дадут, стал изъясняться витиевато.

– Но и здесь она не смогла уйти от своей судьбы. Так что конец каждого предопределен нашей предыдущей жизнью. Я так говорю, потому что сам не знаю, как кончу.

– Скажите, а Козлов употреблял наркотики?

– Не замечал. Напиться мог, но насчет наркоты не скажу. Впрочем, на видеокассетах он присутствует – пьяный валяется, что-то бормочет. Но это действие алкоголя, который я собственноручно для него доставлял.

– А Бережкова как относилась к наркотикам?

– По-моему, она к этому средству вообще не прибегала.

– Вы знакомы с Мирославом Шайбаковым?

– Он при мне не работал. Я видел его несколько раз. Он – знакомый Козлова.

– А вы знали, что Шайбаков производит наркотики?

– Откуда? У нас с ним вообще было шапочное знакомство. Как-то в сауне Козлов познакомил меня с ним. Неприятный тип, он мне не понравился.

– А вы были знакомы с Мариной Сурковой, сестрой Аллы Бережковой?

– Тоже несколько раз видел ее в офисе и на праздниках. Но знаете, я преимущественно обслуживал мужскую компанию. Женщины отдыхали в других местах, где для них было организовано специальное обслуживание. Меня туда, естественно, не приглашали.

– Что, по-вашему, связывало заместителя министра финансов Савельева и банкиров? – спросил Турецкий.

Пыхтин снисходительно улыбнулся и ответил:

– Деньги их связывали! Инвестиции, государственные финансовые программы. Вы поймите: без государственных денег ни один банк не устоит, какие бы сбережения у населения он ни принимал! Для того чтобы прочно стоять на ногах, любому коммерческому банку нужны постоянные государственные вливания…

– А теперь расскажите, как вам пришла в голову сама идея видеосъемки. Ведь если бы вас кто-то из присутствующих застукал за этим делом, боюсь, ваша жизнь не стоила бы и копейки. А потом, надо ведь и определенным образом владеть техникой, что под силу опытному человеку. Вы же, как мне кажется, таковым не являетесь. Или мы ошибаемся?

– Да тут всего понемножку… Можете мне не верить, но эту идею, как и соответствующее оборудование, дал мне покойный Акчурин. Я так понимаю, что у него на этот счет были какие-то свои соображения. Ведь в сауне собирались не просто прохожие люди, а иногда даже обладающие и чрезвычайно высокой властью и влиянием.

– Ну, например? – подал голос Грязнов.

Пыхтин обернулся к нему:

– Бывший теперь пресс-секретарь Президента Шорин, депутаты Государственной Думы, высшие милицейские чины, для которых сам факт их компрометации мог стоить очень дорого, если вообще ни всего.

– Понятно: идея – возможный шантаж?

– Это вы могли бы спросить у самого Акчурина. Я же был простым исполнителем его воли. Правда, ни с одной из имеющихся в наличии кассет он так и не успел ознакомиться. Я сам, не знаю почему, тянул, говорил, что запись сделана некачественно, ничего не разберешь, надо повторить и так далее. Я вообще старался никому не врать, поэтому мне верили. Акчурин – тоже. Он же дал мне и помощника, свое доверенное лицо, который помог мне оборудовать съемочные камеры в баре при сауне и внутри ее самой. В смысле в предбаннике. В парилке, конечно, никто съемку не вел. И в отдельных кабинетах – тоже. Это было бы действительно опасно. Технику ж особо не спрячешь. Но замаскировать можно. Кассеты я потом вынимал и хранил у себя. А когда Акчурин погиб, они оказались невостребованы. Техника этого я больше не встречал, а другим банкир, видно, ничего не говорил о нашей тайне. Вот так получилось, что я стал неожиданно единственным хозяином имеющегося компромата. А теперь вот и настали черные дни…

Допрос длился уже более двух часов.

– Давайте перекурим, – предложил наконец Грязнов, который выкурил за это время не менее полпачки сигарет.

– Да тут и так хоть топор вешай, – сказал Турецкий. – Наоборот, нам надо проветрить помещение. В этой связи предлагаю сделать краткий перерыв и перейти к просмотру видеокассет. Так у нас и разговор будет более предметным. Телевизор и видеомагнитофонную приставку я приготовил.

На экране возникли девицы с прекрасными фигурами, соблазнительно виляли бедрами, крутились, улыбались, извиваясь змеями, шевелили губами в такт музыке.

– Такой бывала прелюдия, – объяснял Пыхтин. – Гости приходили в клубный бар, угощались, им показывали милых девочек, вызывающих похотливые желания. Потом созревшие отправлялись в сауну с интенсивным массажем, – Пыхтин хохотнул. – Вы понимаете, о чем я говорю?

– Представляем, – мрачно заметил Турецкий. – Не вы первые, не вы и последние.

– В сауне было нежное женское окружение, гостям помогали раздеться, помыться, попариться. Впрочем, вы сейчас сами все увидите.

– Лица-то не особенно разглядишь, – с сожалением заметил Грязнов.

– Сейчас пока много случайных людей, потом, ближе к сауне, проявится самое интересное. Смотрите, вот вошел Козлов, рядом с ним – Долгалев.

– Козлов и Долгалев были столь близкими людьми? – спросил Турецкий.

– Да, в свое время при банке была создана структура, называвшаяся «Адой». Думаю, что туда перекачали немало денег. Во главе этой пиявки и стоял Долгалев. Потом фирма распалась.

– Саша, надо срочно сделать фотографии Козлова, – предупредил Грязнов.

– Сделаем. Портрет Долгалева тоже покажешь. Я правильно тебя понял?– сказал Турецкий, имея в виду грязновского агента.

– Вот именно, – кивнул Вячеслав.

– Вот посмотрите, сам господин генерал пожаловал. Он был надежной «крышей» на таможне, – сказал Пыхтин, указывая на высокого оплывшего человека в сером костюме.

– Так это же?… – удивился Турецкий.

– Ну да, Васильев из МВД. Генерал за свои заслуги получил от банка «Ресурс» роскошную квартиру. И практически бесплатно, цена скорее символическая. Ах, если бы вы видели, что это были за квартиры! Блеск! Потолки четырехметровые, отделка помещений по высшему классу, сантехника такая, что залюбуешься. В ванной весь день бы так и сидел, выходить не захочешь, такая красота. И все в одной тональности. Впечатляет? От банка многие получили квартиры: депутаты Бартенев и Сорокин, тот же пресс-секретарь Президента Шорин, о котором я уже упоминал. А впрочем, всех их я уже и не помню. Человек я был незаметный, так, мальчик на побегушках, шестерка. Но кое-что, конечно, говорилось и при мне.

Мелькали лица, руки, приборы, ноги девушек на подиуме. Турецкий и Грязнов пытались выловить знакомых в этом вертепе.

– Вон поднялись, смотрите, их не много, с десяток, сейчас пойдут париться, – весело сказал Пыхтин, как бы заново переживая прошлое. – Здесь запись обрывается. Дальше я смонтировал кусок из другой кассеты.

– И как часто у вас налаживались такие банные дни? – спросил Турецкий.

– Каждую пятницу нужно было расслабиться после трудовой недели, а в каждый праздник – тем более святое дело. Банный день мог организоваться по случаю дня рождения шефа или приезда важного гостя. Кто желал, мог пойти в сауну в субботу. По воскресеньям обычно выезжали за город на чью-либо дачу, играли на воздухе, немного пили и ели. Словом, старались жить разумно, – ответил Пыхтин, и в голосе его прозвучала ностальгия, которую он неумело прятал, но она выпирала и в выражении лица, и в тоне голоса.

– Сауна, сауна… – произнес Грязнов, наблюдая за тем, как полуобнаженные девицы встречают гостей, вьются возле них, помогают раздеться.

В движениях этих жриц было столько изящества и красоты, словно они священнодействовали, расстегивая пуговицы пиджаков, сорочек и ширинок. У одних движения были медленные и плавные, этакая сексуальная лирика. Другие девушки вели себя шаловливо, словно играли с застежками, щекотали мужчин, те хохотали и хватали девиц за бока, щипали за попки, обнимали, лаская грудь.

– Вон опять Козлов, – сказал Пыхтин. – А с ним – Кирочка, такая была киска, любого мужчину могла соблазнить. Рыба по гороскопу, скользкая, словно здесь она и нет ее. Я всегда любовался ею.

– Вы во время процесса тоже присутствовали? – с усмешкой спросил Грязнов.

– Нет. Мое дело – проверить свежесть осетрины и женских тел и удалиться восвояси. Затем убрать материал. Я знал всех этих девиц, постоянно обзванивал их, приглашая на очередной вечер. Кирочку, к примеру, специально держал для Козлова.

– А имена у барышень были вымышленные или настоящие? – поинтересовался Грязнов.

– Думаю, что вымышленные. Слишком уж редкие имена встречались. Вот эту девицу, которая вьется возле генерала Васильева, зовут Иоланта, вот та, что обхаживает Долгалева, – Ада. Он и фирму свою назвал в ее честь. Хороша, правда? – Пыхтин восхищенно смотрел на экран.

– Мирослав Шайбаков! Смотрите-ка, и он здесь? – удивленно произнес Турецкий.

– Да он был всего раза три, его Козлов зачем-то пригласил, – объяснил Пыхтин.

Связь Шайбакова с Козловым явно не случайна, понимал Турецкий. Надо Мирослава еще раз допросить и разузнать насчет наркотической зависимости семьи банкиров. Вряд ли они решили сами отравиться. Скорее им помогли уйти из жизни. Ему надо было иметь достаточно материала для беседы с Козловым, поскольку Александр понимал, что тот слишком долго не будет сидеть в Англии.

– Ну, вот и началась оргия! – воскликнул Грязнов. – Гасите свет, на это и смотреть-то неприлично. Какая-то порнография! Ну и козлы!…

На экране совокуплялись две пары, они лежали голова к голове на массажных топчанах.

– А это как раз депутаты Государственной Думы Бартенев и Сорокин, – поспешил растолковать Пыхтин. – Очень азартные и темпераментные мужики, как правило, до сауны не доходили, справляли свои сексуальные нужды прямо в предбаннике. Молоды и горячи. Пожилые предпочитали медленно, по капельке вкусить сладость всей процедуры от начала до конца. Вон, видите, задница Васильева мелькает, пошел париться, а на шее девица висит. Любвеобильный дядечка! Долгалев тоже редко до парилки доходил. Жадный он – если жрать, так чтобы до развязывания пояса, а пить – так до блевотины. Аду замучивал за ночь. Я всегда ей сочувствовал, бедная девочка…

– Это ж до какой степени скотства надо дойти, чтобы трахаться на виду у всей компании? – возмутился Грязнов.

– А у них такая бравада, показать, какой я из себя есть. Там были и специальные кабины для любви, но никто действительно не стеснялся, так как они чувствовали, что мир существует для них, а не наоборот.

– А Сорокин и Бартенев для чего были нужны Акчурину?

– Они занимались бизнесом, брали кредиты, что-то делали для банкира, короче, осуществляли нужные связи с правительственными чиновниками.

– Где сейчас эти депутаты? – уточнил Турецкий.

– Про Сорокина не знаю, а Бартенев, слышал, в Англии. Делегация какая-то парламентская. Но думаю, он к Козлову поехал, прикрываясь депутатской деятельностью. Вообще, скажу я вам, люди это неординарные. Они умеют крутиться. У меня в свое время тоже деньги были, но единственное, что я смог, – это построил дачу. Они же покупали заводы, магазины, брали огромные кредиты, вкладывали деньги в ценные бумаги. Признаюсь: я на такое и близко не способен. Всякий долг меня держит за горло. А они живут легко и азартно. Тоже своего рода талант. И конечно, безоглядная способность ко всяким аферам. У них постоянно мозги работают в этом направлении.

– Уж не завидуете ли вы им, Виталий Валерьянович? – ухмыльнулся Грязнов.

– А почему же нет? Жить, как они, всякий мечтает. Я не сумел развернуться, сколотить капитал и обеспечить будущее своей семьи. А они всегда знают, чего хотят.

– Ну, с этой кассетой все ясно. Что у вас еще имеется на Савельева? – спросил Турецкий.

– Собственно, все одно и то же: банно-помывочная оргия. В разных вариантах. Этот компромат на Савельева я готовил для того, чтобы просто выгодно продать ему же самому, только и всего.

– Вы сказали, что у вас есть дача? А кстати, чего вы там не прятали эти свои кассеты?

– А вы сами подумайте: про мою дачу при желании мог узнать кто угодно. И все, мне – хана. А на даче Козлова я мог хранить что угодно и сколько угодно. До приезда хозяина, конечно. Тут никто бы не догадался.

– Ну что ж, логично. Как вы посмотрите на то, чтобы временно переселиться с семьей туда и пожить под нашей охраной, пока мы не узнаем, кто посылал к вам своих молодчиков?

– А как же моя работа?

– Придется вам взять отпуск за свой счет. Это в любом случае дешевле, чем стоимость жизни вашей и жены с сыном.

– Но ведь сыну надо в школу…

– Пропустит немного. Сами с ним позанимайтесь,– предложил Турецкий. – Теперь давайте поговорим о самом клубе.

– Клуб «Парадиз» на Тверской, – буднично ответил Пыхтин.

– Это уже известно. Кто владеет этим заведением?

– Банкир Геранин. Не знаю, кто там правит бал теперь. Не исключено, что сейчас там назначили другого управляющего, но затевал этот вид обслуживания именно Геранин. Они, похоже, дружили с Акчуриным. Так мне, во всяком случае, казалось.

– Вы знаете, что произошло с Гераниным недавно?

– На него покушались. Слышал. Но вроде не убили.

– Как думаете, какова причина покушения? Не может ли она быть связана с вашей баней? С этим клубом? Или какой-то ваш компромат все же просочился? Кто-то встревожился, вот и решил убрать хозяина заведения, не зная, что он не имеет никакого отношения к вашим съемкам. Или все-таки имеет?

– Если ему сам Акчурин об этом не говорил, то наверняка не имеет. К тому же и техника давно демонтирована. Врать мне на него незачем. Я сам хочу помочь следствию, чтобы не оказаться в каталажке. Конечно, в чем-то я могу ошибаться, что-то не так понять, но в основном я стараюсь быть с вами честным и искренним. Можете мне верить.

– Хорошо. На сегодня, пожалуй, достаточно, – подвел черту Турецкий. – Слава, если у тебя есть вопросы, побеседуйте с Виталием Валерьяновичем, а я схожу к Меркулову, получу разрешение на охрану свидетеля, которую, полагаю, надо будет поручить твоим оперативникам. Не возражаешь?

Грязнов молча пожал плечами и включил следующую видеокассету.

Турецкий вышел. Пыхтин, боясь нарушить молчание, тихо сидел у стола.

Шайбаков изнывал от тоски в следственном изоляторе. О нем словно забыли, не вызывали на допросы, ничем не беспокоили, и он решил, что дело идет к финишу. И молился, чтобы это случилось скорее. В камере было тесно и душно, многие люди подозрительно покашливали. Мирослав сторонился их, боясь заразиться туберкулезом.

А когда вдруг его вызвали на допрос, заключенный встревожился. Неужели в его деле обнаружились новые детали? Это могло отрицательно отразиться на его судьбе.

Он не считал, что совершил опасное преступление. Наркотики люди выбирают по собственной воле, это своего рода удовольствие. И то, что гулящим девицам втихаря подсыпал в бокалы первитин, а они его за это любили с сумасшедшей страстью, тоже мелочь. Собственно, по его убеждению, женщины для того и существуют, чтобы ублажать мужчин. Это с их стороны преступление – выбирать, перебирать и отказывать. Мало ли что бывает в жизни человека? Не вышел ростом, рано полысел, поседел, а они уже нос воротят! Подавай им молодого, красивого и богатого. Где ж на всех набраться? А приняла первитин и любит того, кто первым подвернется. Иногда Шайбакову казалось, что он открыл эликсир счастья и всеобщей любви. Смущало только то, что женщины иногда из-за передозировки временно теряли рассудок. Но это были только издержки эксперимента – и никакого злого умысла.

Мирослава привели в следственный корпус. В кабинет для проведения допросов, где его уже поджидал знакомый следователь из Генпрокуратуры Александр Борисович Турецкий, встретивший арестованного любопытным и внимательным взглядом.

– Присаживайтесь, Мирослав Демидович. У меня возникли к вам несколько вопросов. Прошу вас ответить на них.

– Я готов, – утвердительно кивнул Шайбаков.

– Вы курите?

– Да.

Турецкий вынул пачку сигарет, положил на стол, предложил:

– Угощайтесь.

Шайбаков взял сигарету, с удовольствием затянулся, выпустив тонкую струйку дыма, ощутил наслаждение и уже другими, более теплыми, глазами взглянул на следователя.

– Скажите, Мирослав Демидович, употреблял ли наркотики Владимир Козлов?

– Не уверен, но думаю, что нет. Но иногда он брал у меня дозы для друзей и подруг.

– А семья банкиров, я имею в виду Акчурина и Бережкову, они к вашим услугам прибегали?

– Нет. Только сестра Бережковой, Марина Суркова, брала у меня несколько раз кокаин. Причем в малых дозах. Она говорила, ей помогает от головной боли. А в последний раз я дал ей попробовать первитин.

– Скажите, вы могли бы вспомнить, сколько раз к вам обращался за наркотиками Козлов?

Шайбаков задумался.

– Впервые он обратился ко мне года два назад, может, чуть больше прошло. Я тогда в основном промышлял кокаином. Он взял дозу. А потом долго не обращался.

– И вы не спросили, для чего ему кокаин?

– У нас не принято спрашивать. Дал порошок, получил деньги, гуд-бай. Разговор окончен. У кого возникают лишние вопросы, того очень не любят. Со всеми отсюда вытекающими последствиями. Понимаете меня?

– Вы не помните какого-либо важного события, которое произошло примерно в то же время, чтобы нам поточнее определить, когда вы давали кокаин Козлову.

Шайбаков замер, напрягая память. Вдруг что-то вспыхнуло в его глазах, он весело сказал:

– Вспомнил! Тогда же умер Акчурин. Я был на похоронах и на поминках. Пышные были похороны. На поминках тоже здорово посидели и разошлись с песнями.

– Напомните, каким образом вам удалось произвести первитин?

– Однажды, я, кажется, говорил уже вам, Козлов привез мне из Англии несколько журналов, в одном я и вычитал интересные сведения о синтезе этого вещества. Сперва не был уверен, что у меня получится, но пошло.

– Неужели вы настолько хорошо знаете английский язык, что способны свободно читать специальные журналы?

Шайбаков смущенно улыбнулся, ответил:

– Читаю я со словарем, но некоторое время ходил на курсы английского. Мода такая была. Потом Козлов стал ездить в Англию, привозил иногда оттуда разных английских партнеров, с ними приятно было пообщаться. Да и наших девиц знание языка сильно впечатляет. Они, оказывается, кроме красивых, еще и умных уважают. Биология в действии: самка выбирает самца, если уж не очень красивого, так хотя бы умного.

– Понятно, понятно. А сколько раз брал у вас первитин Козлов и для чего? – спросил Турецкий. – И как он вообще относился к вашему изобретению?

– Хвалил меня. Говорил, что я могу завоевать мир. Первитин брал раза четыре, говорил, что для Киры. Есть у него такая знакомая.

– А для Бережковой не брал?

– Нет, о Бережковой разговора не было.

– Но именно с Бережковой у него были интимные отношения?

– Он мне говорил, что банк «Ресурс» у него в кармане, или что-то в этом роде. Я знал, что с вдовой он уезжал в Англию. Но там главную роль играли деньги, а в эти свои дела Козлов меня не посвящал. Я ему нужен был в качестве поставщика наркотиков, не более. Несколько раз он из благодарности приглашал меня на свои закрытые пирушки, где были важные чиновники, но я не сумел воспользоваться этими знакомствами.

– Бережкова умерла от первитина. Как вы думаете, от кого мог попасть к ней наркотик? От Козлова или Сурковой?

– Откуда я знаю? Это вы у них спросите. Я-то при чем?

– Козлов или Суркова говорили вам когда-нибудь что-то с неприязнью о Бережковой?

– Нет, я такого не помню. Козлов всегда называл ее «моя хозяйка», а Суркова – сестрой, они были зависимы от нее, но эта зависимость вовсе не тяготила их. Сказать по правде, я мало с ними общался. Был весьма далек от их жизни. Моей заботой в последнее время было одно – произвести наркотик, вечером найти девицу, накачать ее и заниматься любовью. Ну, конечно, надо было немного и торговать, чтобы не оказаться без денег. Никаких иных целей в моей жизни больше не было.

– Что вы знаете об аресте Бережковой?

– Ничего абсолютно. Слышал, банковские дела. А у нас же это в порядке вещей: банкиров либо взрывают, либо сажают.

– Когда вы находились в сауне клуба «Парадиз», не запомнилось ли вам что-либо интересное из разговоров именитых гостей?

Шайбаков поморщился:

– Да какие там могли быть разговоры! Сперва жрали, пили и разглядывали полуголых девок – эти ребята из клуба знают, как у мужиков включить зажигание, – а потом массаж и все прочее, что хотели и за что платили.

Прямых улик против Козлова не было, хотя настораживал тот факт, что именно перед смертью Акчурина он брал наркотик у Шайбакова. Потом был длительный перерыв. И когда он снова взял у Мирослава первитин, именно от этого препарата умерла Бережкова. И передачу готовил Козлов, Суркова только доставила посылку сестре.

Оставалась еще слабая надежда на Пыхтина, возможно, он сможет вспомнить некоторые подробности последних дней Акчурина.

– Ну что же, выполним формальности, закрепим доказательства и направим ваше дело в суд, – сказал Турецкий. – У вас есть еще время все обдумать, осознать и покаяться. Хорошо было бы, чтобы вы еще раз перелопатили свою жизнь и постарались вспомнить все детали, связанные с взаимоотношениями с Козловым. Это очень важно для вас лично.

– Спасибо, гражданин следователь, я буду весьма признателен, если суд состоится как можно скорее. Я уже покаялся, – солгал Шайбаков, он был готов на все, только бы скорее выйти из следственного изолятора.

Осведомитель Птичка Божья быстро стал завсегдатаем бара при клубе «Парадиз». Для этого ему пришлось сменить одежду, он вживался в образ «нового русского», для полноты картины ему не хватало только сотового телефона. Собираясь в бар, он долго всматривался в фото Владимира Козлова, пытаясь представить его характер, как он ходит, как говорит, чтобы не обознаться, не упустить момент, когда этот человек возникнет перед его взором.

У входной двери в бар стояли двое парней, на которых была возложена функция пропуска посетителей. Они пропускали только тех, кто им нравился. Критерии оценки посетителей они не разглашали, а просто отсылали подальше неугодных.

На Евгения они посмотрели с некоторым пренебрежением, но, оценив его приличный костюм, пропустили. Возможно, помогло то, что его окликнул знакомый музыкант:

– Гнутый, привет! Чего застрял, проходи!

Гнутый – давняя кличка Евгения, которой его наградили однокурсники еще во время учебы, сейчас сыграла свою положительную роль. Уже на второй вечер осведомитель чувствовал здесь себя своим. Не заводя знакомств, просто здоровался с посетителями, которых встречал прежде, в нищей своей жизни уличного музыканта. Новое положение вносило в его жизнь праздник, давало возможность ощущать себя уверенным человеком. С удивлением он обнаружил, что некоторые девицы останавливают на нем свой взгляд. И он подмигивал им в ответ, оценивая их внимание.

И в первый, и во второй день Гнутый не пошел на свою работу у метро, где обычно играл на трубе. Допоздна он просидел в баре, потом до обеда спал, а проснувшись и позавтракав, опять начинал собираться на выход. Это был длительный ритуал: тщательное бритье, душ, осмотр одежды.

Ему уже казалось, что именно для такой жизни он и был создан на земле. Черная работа, заботы о хлебе насущном наводили на него уныние и ужас. В душе он был артист, мог зарабатывать только музыкой, ничто другое ему не подходило.

Вот и теперь он подмигнул знакомой девушке, бросившей на него мимолетный взгляд, поздоровался с парнем, которого уже видел. Они пили пиво и разговаривали об охоте. Гнутый никогда не держал в руках ружья, но беседу умело поддерживал тем, что своевременно поддакивал собеседнику.

Взяв коктейль с каким-то мудреным названием, осведомитель сел на крайний вертящийся стульчик возле стойки бара, чтобы лучше было видно входящих людей.

Коктейль оказался приторно-сладким, алкоголь в нем едва чувствовался. Гнутому хотелось выплеснуть это противное пойло в рожу бармену, но он сидел смирно и, нехотя, через соломинку, потягивал содержимое стакана.

Сердце его безотчетно екнуло, когда в бар вошел человек, очень похожий на Козлова. Он присмотрелся к этому человеку, шумно приветствовавшему бармена. Многие посетители знали его, кто-то крикнул:

– Вовка приехал! Английский лорд!

Теперь у Гнутого сомнений не было, это действительно был Владимир Козлов, которого ему надлежало вычислить и сообщить куда следует.

«Плакала моя сладкая жизнь, – с горечью подумал Гнутый. – Выдам я этого хлыща и больше никому не понадоблюсь. Не нужен буду я больше в этом баре. А если промолчу? Пусть сами ищут своего фигуранта, а я по-прежнему буду ходить в бар…»

В душе осведомителя бушевал ураган противоречий, долг боролся с желанием подольше пожить в комфортных условиях. Между тем внешне он оставался вполне спокоен, только незаметно следил за Козловым, пришедшим в бар со своим другом. Оба они были шикарно одеты, костюмы прекрасно подогнаны – ни морщинки, ни складочки.

Пришедших усадила за свой стол компания молодых людей в другом конце зала, они громко разговаривали, смеялись, но Гнутый ничего не слышал из-за музыки, так как колонка висела прямо над его головой. Да и какое значение имели для него все эти разговоры, когда сам он после приезда Козлова должен был выйти из игры. Опять придется каждое утро тащиться с трубой в подземный переход и играть до одурения, чтобы прокормить себя.

Бармен поднял трубку телефона, набрал номер, сказал:

– Привет, братан. Бартенев вернулся, вот такая новость. Ты рад? Ну, и отлично. Пока.

«Надо бы и мне позвонить, – подумал осведомитель, но продолжал сидеть на своем месте и потягивать противный коктейль. А если они его без меня поймают? И черт с ними, пусть ловят! Скажу, что этого типа в баре не заметил. – А если тот сам признается, что в первый же день после возвращения приходил сюда? Что тогда? А я к этому времени уже денежки пропью, прогуляю. Какой с меня спрос? Нет. Не стоит затевать игру с МУРом…»

Гнутый никак не мог решиться позвонить Грязнову, все оттягивал этот момент, снова заказал себе коктейль, но покрепче. Из-за того, что пил не закусывая, слегка захмелел, а решение не приходило.

Вечер был в самом разгаре, публика разогрета спиртным и танцами, когда распахнулась дверь и на пороге возникли четверо омоновцев в камуфляжной одежде, в масках, с автоматами и рацией.

– Всем лечь на пол! – скомандовал один.

Народ залег, Гнутый тоже притулился возле стойки, боясь шевельнуться.

– Будем искать наркотики и оружие! – выкрикнул все тот же омоновец.

Двое других пошли по залу, присматриваясь к посетителям. Четвертый подошел к телефонному аппарату и, словно нечаянно, смахнул его на пол, разбив вдребезги.

Мужчина, пришедший вместе с Козловым, поднялся с полу и выкрикнул:

– Я депутат Госдумы Бартенев! Вот мое удостоверение.

Омоновец подошел к нему, взял удостоверение, спокойно сунул себе в карман, затем надел на Бартенева наручники, и его тут же вытащили под руки из зала.

Только минут через пять ошарашенные посетители стали подниматься с полу, настороженно оглядываясь, отряхивали одежду, чертыхаясь и матерясь.

– Что это за люди? – спросил Козлов. Куда они увели моего товарища?

Эти же самые вопросы роились и в голове Гнутого. Он не мог понять, кто вызвал омоновцев и почему арестовали не Козлова, а его спутника? Надо было убираться поскорее отсюда, тем более что о появлении Козлова в Москве все равно теперь станет известно.

Гнутый потихоньку потащился к выходу, позвонил Грязнову из первого же таксофона, сообщил, что Козлов находится в баре. О его друге Бартеневе ничего рассказывать не стал, пусть сами разбираются. Коль у ментов нет согласованности, он не виноват. Одни охотятся на Бартенева, другие – на Козлова. Чехарда, бессмыслица!

Весть, что Козлов в Москве, разбудила в Грязнове охотника. Он немедленно вызвал на подмогу своих муровских оперативников и сам помчался на Тверскую. Но в баре его ожидало разочарование. Бармен как-то неохотно сообщил, что Козлов полчаса как покинул заведение.

Взгляд Вячеслава упал на разбитый телефон, на полупустой зал.

– Что это у вас как Мамай прошел войной?

– Не Мамай, а ОМОН, – зло ответил бармен и отвернулся.

– ОМОН? – удивился Грязнов. – А что они здесь делали?

– Взяли Бартенева.

– А кто это такой? – Грязнов сделал вид, будто эта фамилия ему незнакома. Хотя он твердо знал, о ком речь, и даже наблюдал его любовные действия, производимые на лежаке возле сауны.

– Ну, депутат Госдумы… Мужику лет под сорок. Я не знаю, как вам сказать, – неохотно цедил бармен.

– А телефон кто разбил?

– Омоновец. Подошел и расколотил, ничего не объясняя.

«Телефоны разбивать омоновцу вовсе ни к чему, это, скорее всего, сделал тот, кто боялся телефонного звонка в милицию. Значит, здесь были оборотни, выдавшие себя за работников правоохранительных органов, – подумал Грязнов. – И теперь придется искать этих наглецов, увезших с собой Бартенева. Очевидно, они были настроены решительно, и, скорее всего, депутату Госдумы несдобровать».

– Когда это случилось?

– Часа полтора тому назад, – ответил бармен.

– Так за это время они вполне успели покинуть пределы Москвы!

– Да уж точно.

– А как вел себя Козлов? – спросил Грязнов.

– Как все, лег на пол, потом, когда омоновцы ушли, посидел еще и тихонько смылся. Я ж говорю, с полчаса назад. Может, больше.

– Сколько он здесь пробыл сегодня?

– Да весь вечер сидел. Он прежде был нашим постоянным клиентом. Все его здесь знают. Бурная встреча, застолье. Вон там, в углу, – он показал на столик, у которого никого не было.

Выслушав бармена, Грязнов разочарованно понял, что осведомитель, конечно, слукавил, позвонил ему слишком поздно. Придется разбираться с этим платным агентом.

Но сейчас его больше всего беспокоил Козлов, который мог остановиться у кого угодно из своих друзей.

– С кем он ушел? – спросил Грязнов.

– Не знаю, я не заметил, – ответил бармен. – После того как омоновцы всех положили на пол, сами понимаете, каждый почувствовал себя не лучшим образом. Поэтому и вечер пошел наперекосяк. Настроение у всех испортилось, вот и разбрелись. Боюсь, что у нас посетителей в ближайшие дни поубавится. Теперь придется ждать, пока происшествие забудется.

Вячеслав вышел на улицу и сказал своим оперативникам, что операция отменяется. Серьезная экипировка мнимых омоновцев подсказывала ему, что дело банкиров и близких к ним фигурантов продолжается и приобретает новый аспект. Не зря же зачем-то увезли Бартенева. И скорее всего, не для того, чтобы просто попугать и отпустить. Значит, завтра с утра надо внимательно просмотреть все сводки происшествий. Не исключено, что… совсем не исключено…

Грязнов как в воду смотрел. Утром он позвонил Турецкому и сообщил, что в руках держит очередную сводку. Вот ее содержание.

У деревни Сарыбьево Луховицкого района обнаружен труп Бартенева. При нем найдены документы и деньги, убийцы ничего не тронули. Тут же валялся брошенный киллерами пистолет ТТ.

– Где сейчас труп? – спросил Турецкий.

– На Пироговке, в морге медуниверситета.

– Еще какие-нибудь подробности имеются?

– Немного. На голову жертве был надет мешок, Бартенев получил четыре пулевых ранения. Умер от потери крови и переохлаждения организма. Не исключено, если бы его нашли раньше, что удалось бы спасти.

Закончив разговор, Турецкий нашел Олега Величко.

– Пока руководство решит, кто будет вести дело об убийстве Бартенева, нам важно узнать о нем все. Включайся в ситуацию, узнай о его связях. Чем он занимался, с кем общался? Какая у него семья, вообще, что он за человек?

– Понял, – спокойно ответил Олег. – Это депутат? Из банковской команды? Постараюсь добыть все, что смогу.

– И еще. Козлов в Москве. Надо искать его у друзей или знакомых. Уверен, если бы был дома, прослушка нам бы уже донесла. Скорее всего, он не предупредил родных о том, что приезжает.

– Пожалуй, я с муровцами все-таки слетаю к нему домой, – сказал Олег. – Это будет верняк.

Они встретились на Петровке, 38, в кабинете Грязнова.

– У кого больше новостей? – спросил Александр Борисович.

– У меня почти ничего, – сказал Грязнов. – Давай я потом. Начинай ты, Олег.

– Жена Козлова, – сказал Величко, – весьма удивилась, узнав, что ее муж в Москве. Обещала сообщить нам, если он вдруг соберется домой. Уже год у них плохие отношения, жена ревновала его к Бережковой, знала о его связях с другими женщинами. Поэтому в московской квартире он не жил, а обитал иногда на даче, чаще останавливался у друзей. Она сказала, что его следует искать у кого-нибудь из старых знакомых. Служба прослушивания тоже подтвердила, что никаких звонков домой Козлов не делал.

– Ясно. А что насчет Бартенева?

– Тут повезло, об этом человеке информации предостаточно, – Величко вынул из кармана блокнот и стал читать: – Бартенев Николай Николаевич, тысяча девятьсот пятьдесят девятого года рождения. Уроженец Ставропольского края. Образование среднее. Служил в артиллерийских войсках. Занимался предпринимательской деятельностью. Основные направления: торговля и производство водки. Много раз его предприятия прогорали, но он создавал новые. Далее всем известная информация: был избран депутатом Государственной Думы по сто седьмому Коломенскому избирательному округу, вступил в думскую фракцию ЛДПР.

– У тебя только установочные данные? – спросил Турецкий.

– Нет, есть кое-что поважнее. Оказывается, против Бартенева возбуждено уголовное дело. Он обвиняется в убийстве двух лиц. Находится уголовное дело в городской прокуратуре, и наши обращались в Думу с просьбой лишить Бартенева депутатской неприкосновенности. Но его коллеги посчитали, что собранных улик недостаточно для обвинения в убийствах. Словом, испугались создать прецедент. Отказали в лишении депутатского иммунитета.

– Что ж это вы так? А кто вел дело?

– Старший следователь Фомин. Знаете его?

– Вроде знаю. По-моему, толковый мужик. Странно… Ладно, дело затребуем к себе. Посмотрим, в чем соль. А ты давай-ка подключай к Козлову Пыхтина. Пусть названивает знакомым, ищет. Может, он у баб своих прячется! Он же их всех должен знать – работа у него была такая.

– Хороший ход, – согласился Олег. – Тогда я побежал?

– Давай. Удачи тебе. А Пыхтину скажи от нашего с Вячеславом имени, что, помогая нам с розыском Козлова, он свою шкуру спасает.

Олег кивнул и ушел.

– Придется мне снова обращаться в РУОП, просить их покопаться по горячим следам, какими предприятиями владел этот Бартенев, что продавал, кто у него чего покупал. А тем временем буду изучать его дело, вдруг удастся найти какую-нибудь серьезную зацепку.

– Жаль, что Геранин с Долгалевым зависли.

– Бухгалтера и сотрудников Геранина я допросил, но практически никаких доказательств не наскреб. Жена Наталья Максимовна, женщина, я тебе скажу, такая, что глаз не отвести, но и она тоже не в курсе. Только он сам может рассказать, что произошло с ним и банком. А он, к сожалению, пока лежит в реанимации в тяжелейшем состоянии. Я постоянно звоню в клинику. Долгалев мотается по странам зарубежья, служба прослушивания держит его телефон на контроле. Как только что-то засветит, сразу сообщат. Ну а что у тебя конкретно?

– Ну взял я за жабры Птичку Божью. Позвонил ему. Дома оказался. Стал он врать, что не сразу узнал Козлова. Лишь когда присмотрелся, понял, что это искомый. Сперва побоялся проколоться пристальным вниманием, да и телефон был занят. Потом вроде бы никак не мог оторваться от своей компании. Реноме, стало быть, поддерживал. И наконец, собрался.

– Это было до или уже после налета?

– После, разумеется.

– А почему ж он сразу ничего не сообщил о налетчиках?

– Он говорит, что принял их за настоящих омоновцев. Те, мол, тоже бывают грубы чрезмерно. И разнузданы. Тут он, к сожалению, прав.

– Ну а ты что?

– Я велел ему сидеть дома и ждать меня. Хочу взять его за шкирку и вместе в тот бар заглянуть.

– А агента раскрыть не боишься?

– Зачем же мне его светить? Не первый день, работать умеем. Он мне все покажет и расскажет. А потом и я ему дам соответствующую инструкцию, как проводить агентурную работу дальше.

Зазвонил телефон.

– Извини, – сказал Грязнов, поднял трубку, но послушал и передал ее Турецкому. – Тебя. Костя разыскивает.

– Саша, если у тебя в МУРе нет очень срочных дел, подскочи ко мне.

– Сейчас мы с Грязновым закончим и я приеду.

Он положил трубку.

– Значит, ты к Птичке? Только, я тебя прошу, не лезь на рожон. Как рука-то?

– Да заживает, чего ей будет! Душа вот не на месте.

Турецкий сочувственно посмотрел на друга.

– Еще раз привет, – сказал Меркулов. – Как продвигаются твои банкиры?

– С переменным успехом. Этот банк «Ресурс» превращается в многоголовую гидру, разветвляется, не знаю, когда мы все эти концы свяжем в один узел.

– Это нехорошо. Но ты не падай духом. А что с Савельевым? Мне Казанский жаловаться приходил, что ты пустил в дело компрометирующие замминистра видеозаписи?

– У нас там этих видеозаписей – пять кассет. И не на одного Савельева, а еще на многих и многих чиновников, депутатов, есть там и небезызвестный тебе генерал милиции в отставке Васильев. Как же мне теперь отпускать Пыхтина, если он проходит важным свидетелем по тому же банку «Ресурс»? У меня толковых показаний не густо. Одни свидетели уехали за границу, другие померли, царство им небесное, третьи пропали без вести.

– Я вовсе не упрекаю тебя, просто интересуюсь. Ты же знаешь, что Казанский постоянно копит компромат на собственных подчиненных, вместо того чтобы заниматься важными и нужными для страны делами. Но почему он именно тебя не жалует? Что у вас с ним, взаимная неприязнь?

– А как же! Он боится, как бы я его не подсидел. Каждая твоя, уж не говорю о генеральном, похвала в мой адрес – ему острый нож.

– Ну ладно, – поморщился Меркулов, – это его личная проблема. А вызвал я тебя вот по какому вопросу. Убит депутат Госдумы Бартенев, звонили сверху, интересовались этим делом.

– Тут с этим депутатом такая получается петрушка, что голову сломаешь. Оказывается, в городской прокуратуре в отношении него имеется уголовное дело, обвиняют в убийстве двух лиц. Но Дума отказала в снятии иммунитета. Такие дела, за свои шкуры, надо понимать, дрожат.

Меркулов удивленно взглянул на Турецкого.

– Откуда это тебе известно? Когда успел? Его ж только сегодня убили.

– Стечение обстоятельств. Я охотился на Козлова, который вчера вместе с Бартеневым вернулся из Англии. Своего подозреваемого я проморгал, а вот судьба его приятеля оказалась привязанной к нашему делу о банкирах. Там своего хватает. Я как раз, когда ты позвонил, напрягал Славку и Олега Величко по этому поводу.

– Значит, Козлов пока гуляет?

– Да. Но он в Москве. Я через МВД дал установку. На транспорт и по всем отделам розданы его фотографии. Думаю, ждать осталось, когда его схватят, недолго.

– Хорошо, я дело Бартенева затребую и передам тебе, а ты мне, пожалуйста, подготовь спецдонесение для Госдумы об этом сраном депутате.

– Будет сделано, – улыбнулся Турецкий. Чтоб Костя ругался – надо было крепко его завести.

– Как твоя малышка? – вдруг спросил Меркулов.

– Растет. Что ей еще делать?

– Передай от меня, – Меркулов вынул из стола огромную, завернутую в яркую сверкающую обертку конфету «Мишка косолапый» и протянул Турецкому. – Купил вот, а отдать тебе забыл. Стыдно, да что ж поделаешь…

– Спасибо, передам, – усмехнулся Александр. – А твои как себя чувствуют? Сто лет не виделись.

– Тоже ничего, живем, хлеб жуем. Все чаще, Саша, о пенсии подумываю, чувствую: устал. Не столько от жизни, сколько от самого себя.

– Мне Грязнов как-то то же самое сказал: от себя не убежишь. Просто время сейчас такое неудачное, пасмурное. Снег первый растаял и только грязи добавил. Но это явление временное. Завтра обещали морозец и новый снегопад.

– Какое счастье, что хоть ты умеешь успокоить, – ухмыльнулся Меркулов. – Спасибо, я напитался твоим оптимизмом и чувствую себя получше. Ты заходи для профилактики ко мне почаще.

– Учту, – засмеялся и Александр.

– Пока не отлучайся. Я тебе сразу, как доставят, подошлю дело Бартенева. Спецдонесение по нему мне нужно как можно быстрее.

Еще в коридоре Турецкий услышал, что в его кабинете надрывается телефон.

– Иду, иду, – сказал он, словно телефон мог услышать его.

Отомкнул дверь, подбежал к столу, схватил трубку телефона, узнал голос Олега Величко.

– Какие новости? – спросил торопливо.

– Хорошие. Козлова мы нашли. Пыхтин позвонил некой Кире и обнаружил его там. Вечером вместе с Кирой Владимир Афанасьевич собирается нанести визит своему бывшему другу и соратнику на его даче. Встречу мы с МУРом организуем ему по высшему разряду.

– Новость просто отличная! Во сколько он обещал прибыть к Пыхтину?

– Около восьми вечера.

– Я сам постараюсь поприсутствовать, если меня не задержат никакие другие дела.

– С вами, Александр Борисович, мне было бы спокойнее, – признался Олег.

– Как там Пыхтин?

– Держится молодцом. Мне кажется, он из артистических натур, легко вживается в роль и играет ее блестяще. Сейчас у него на лице написано, что он исполняет важное государственное дело, даже его собственная жена посматривает на него с некоторым почтением.

– Прекрасно. Ты меня радуешь. До встречи вечером, а если не смогу, действуй сам по обстоятельствам. С Козловым можешь не церемониться, вези его сюда.

Турецкий положил трубку, но тут же раздался новый звонок – уже по внутренней связи.

– Я слушаю.

Говорила Клавдия Сергеевна.

– Саша, ты так быстро ушел от Константина Дмитриевича, что я не успела передать тебе пакет.

– Дело Бартенева, что ли, поступило? Больно быстро. Так не бывает.

– Нет, это по спецсвязи. Аудиокассеты. Сам зайдешь или занести? – Голос ее звучал завлекательно.

– Да уж неси, – хмыкнул Турецкий. Жаль, народу много, а то поозорничали бы с тобой, а?

– Хулиган ты! – промурлыкала Клавдия, но в голосе ее было больше одобрения, нежели осуждения.

Бедная женщина, на что она надеется? Неужто на повторение того, о чем Александр постарался давно забыть? Ну было дело… А она помнит, вздыхает, мурлычет…

Турецкий сунул принесенную Клавдией кассету в магнитофон. Долгалев разговаривал со своим заместителем Заметалиным.

– Я в Минске, – сообщал Долгалев. – Задумал грандиозное дело на шестьсот тысяч долларов. Выступаю посредником между Днепропетровским трубным заводом и российским предприятием «Запсибмагистраль». Форма оплаты – безотзывный аккредитив. Гарант – турецкий банк «Ятаган».

– Но у нас нет договора на сотрудничество с этим банком. Я даже не знаю, где он находится.

Это удивился Заметалин.

– Очень плохо, дорогой зам, работаешь! Банк находится на Кипре. Но пусть, однако, это тебя не беспокоит. Проблему решаю я.

– Это будет чистая сделка или?…

– Или… и не более того. Больно надо мне тащить трубы через всю страну! Да я их тут же продам в Минске или Москве.

– Рискованная операция.

Заметалин сомневался.

– А ты знаешь, что и жить рискованно? Можно умереть, – Долгалев захохотал.

– Желаю успеха.

– Ты погоди прощаться. Скажи, что у нас на фирме слышно?

– Ничего особенного. Приезжали из милиции, интересовались Крохиным, но потом все заглохло.

– Я был уверен, что тем и кончится. У меня все на три хода вперед рассчитано. Жди новых сообщений. Возможно, тебе и Васильеву придется принимать груз в Москве.

– Сколько груза?

– Двадцать один полувагон.

Заметалин присвистнул:

– Ну, работы хватит.

– А ты как думал? Нам мелочиться не стоит! Уж покупать, так составами! – Долгалев опять нервно захохотал.

– Уяснил, буду готовить почву.

– Да, на всякий случай ищи покупателя. Будь здоров. Поцелуй за меня Светлану.

Разговор оборвался. Турецкий раздраженно выключил магнитофон, проворчал:

– Рано радуешься, Долгалев, я сам постараюсь встретить твои полувагоны.

Он спрятал кассету в сейф, где уже лежали кассеты с видеозаписями Пыхтина. Эти материалы должны были дождаться своего срока.

Сегодняшним днем Турецкий мог быть доволен, потихоньку неподъемная телега начала сдвигаться с места, но толкать ее придется еще ой как долго.

И снова – телефонный звонок. На этот раз – Грязнов.

– Рад тебя слышать. А то так давно расстались, что я успел соскучиться.

– Есть полезные сведения. В июне прошлого года Бартенев продал свою недвижимость, в том числе и спиртзавод.

– Кто покупатель? – поинтересовался Турецкий.

– Некто Свиньин.

– Он расплатился с продавцом сразу?

– Нет, остался должен четыреста тысяч долларов. И долг возвращать не торопился. С каждым днем просрочки сумма долга увеличивалась по условиям контракта на пятнадцать процентов. Ты можешь себе представить? Сейчас это какая-то кошмарная непредставимая сумма.

– Понятно. Значит, если нельзя переварить, то остается только убить? – предположил Турецкий. – Надо бы встретиться с этим самым господином Свиньиным. Но меня пока больше всего этот бар беспокоит. Ты попробуй потряси еще своего агента. Что-то, мне кажется, он темнит. Недоговаривает. И кстати, Госдума активно интересуется этим делом, хотят знать мотивацию убийства депутата. А как ты думаешь, мотив – политика?

– Никакой политики, тут явная уголовщина, – спокойно сказал Грязнов. – Поэтому, если моя Птичка решила меня обмануть, я ее сам придушу!

– Эй, ты брось, полегче! А то с тебя станется!

– Не бойся, наше дело правое, мы победим.

Турецкий листал дело Николая Николаевича Бартенева. По версии следствия выяснялась следующая картина. Второго июля 1997 года депутат возвращался домой из ресторана. Несмотря на то, что изрядно выпил, сел за руль служебной «Волги». Около самого дома ему преградила дорогу группа молодежи. Как потом показало следствие, парни тоже были нетрезвы. Бартенев, озлобленный тем, что ему не уступают дорогу, вышел из машины и стал ораторствовать. Завязалась драка, в которой депутату хорошо намяли бока. После этого ему удалось сесть в машину и вернуться в ресторан за подмогой.

Вернулся Бартенев с двумя друзьями, обидчиков нашел на том же месте. Но разборки не получилось: один из привезенных «бойцов» неожиданно узнал среди парней своего друга. Казалось, мир был восстановлен. Все решили, что по этому поводу стоит продолжить выпивку. Однако Бартенев отказался поддержать компанию, поскольку мысль о мести его не покидала. Он сделал вид, что ушел, а сам спрятался во дворе и стал терпеливо ждать своего обидчика.

Часа через два он его увидел. Звали парня Павел Незнамов, он провожал домой Татьяну Гусеву. Бартенев расстрелял его из автомата, а затем убрал и девушку как нежелательного свидетеля.

В деле имелись свидетельские показания жителей дома, разбуженных пальбой и слышавших женский крик: «Коля, не стреляй! Я никому ничего не скажу!»

Было также выяснено, что Бартенев и Гусева оказались знакомы, она жила в том же доме и работала воспитательницей в группе продленного дня.

Дотошные оперативники просеяли грунт в том месте, где лежал труп девушки. На глубине тридцати сантиметров они обнаружили пули от автомата Калашникова. Жертва была расстреляна в упор. Об этом свидетельствовали заключения трассологов и медицинских экспертов.

В тот же день был допрошен и Бартенев.

Турецкий внимательно вчитался в протокол допроса, в котором Бартенев все отрицал.

– Признаете ли вы себя виновным в убийстве Павла Незнамова и Татьяны Гусевой?

– Нет, я никого не убивал. И вы вообще не имеете права меня допрашивать. У меня депутатский иммунитет.

– Перед законом все равны. И если вы совершили преступление, то будете отвечать за свои деяния.

– Только не надо меня пугать!

– Вас никто не пугает. Расскажите, где были вчера ночью?

– Дома. Спал и видел сны.

– Кто сможет это подтвердить?

– Никто, я холост и живу один.

– А вот жители вашего дома, во дворе которого произошли убийства, утверждают, что слышали женский голос, умолявший убийцу: «Коля, не стреляй! Я никому не скажу!»

– Разве я один на свете Николай? Таких имен пруд пруди.

– Но все свидетели утверждают, что именно вы повздорили с группой молодых людей.

– Повздорили и разошлись. Тому тоже имеются свидетели. Ищите орудие убийства, пальцевые отпечатки, или что там у вас положено. А пока я отказываюсь отвечать на ваши провокационные вопросы.

И далее все в том же духе. Вопросы – ответы. Следователь ходил вокруг, а подозреваемый ссылался на свой депутатский мандат. Мол, он не для того принимает в Госдуме законы, чтобы их нарушали.

Турецкий, прочитав эту муру, ухмыльнулся и принялся изучать протокол повторного допроса, сделанного несколькими днями позже.

Следователь по-прежнему вел себя тактично и нерешительно, понимая, что имеет дело с важной шишкой.

– Николай Николаевич, вы ничего нового не вспомнили о той ночи?

– Нет.

– А вот Сергей Петрухин, бывший в одной компании с Незнамовым и Гусевой, утверждает, что видел вас на месте преступления. Он вышел вместе с жертвами из подъезда дома, но, поскольку жил в другой стороне, простился с ними и ушел. Минут через пять, услышав стрельбу, вернулся и увидел вас, уходящего в свой подъезд. На вас, по его описанию, были светло-серая куртка и темные брюки. В этой же одежде вы сидите передо мной сейчас. Что вы на это скажете?

– Я так понимаю, что в Москве только у одного меня одежда – серая с темным?

– Нет, но…

Словом, никаких железных улик у следователя не было. Да и следователь, мягко выражаясь, подкачал. Вместо проведения опознания и очной ставки между Первухиным и Бартеневым он кудахтал как мокрая курица.

Следователь, в конце концов, заявил:

– Я, господин Бартенев, закон нарушать не буду, но добьюсь у депутатов Госдумы лишения вашей персоны неприкосновенности.

– Добивайтесь. Это ваша проблема.

Полгода уже прошло, а следствие с места не сдвинулось. А вот месть Бартенева догнала.

Турецкий отодвинул дело, ему было почти все ясно. Бартенев, конечно, понимал, что ему отомстят родственники убитых, да и правоохранительные органы не оставят в покое, поэтому и решил поскорее уехать из страны, предварительно продав недвижимость.

Но кто мог наверняка знать, что Бартенев прилетел из Англии? Кто организовал убийство? И кто его совершил?

Ответы на эти вопросы теперь и предстояло найти Турецкому. Можно было со спокойной совестью написать Меркулову рапорт, что убийство было совершено не по политическим мотивам, а на почве неприязненных отношений.

Турецкий взглянул на часы, было уже без четверти восемь вечера. Поспеть на дачу Пыхтина он уже никак бы не смог.

Величко и двое оперативников поджидали гостя на первом этаже коттеджа в комнате с выключенным светом, они смотрели на улицу из-за штор. Семья Пыхтина замерла на втором этаже, где было освещение.

Козлов с подругой задерживался, напряжение нарастало. Величко опасался: вдруг гость передумал и вовсе не явится на дачу. Тогда придется опять выуживать его по всей Москве.

Наконец, осветив фарами улицу, к воротам пыхтинского коттеджа подъехала легковая машина, постояла, водитель был как бы в нерешительности, стоит ли ему покидать салон. Наконец он вышел, хлопнув дверцей, следом за ним показалась девушка, высокая, стройная. Взявшись под руку, они прошли по двору, позвонили в дверь.

Козлов видел, что свет в коттедже Пыхтина горит только на втором этаже, значит, хозяин должен был спуститься и, включив свет, открыть дверь.

Но ничего этого не случилось. Дверь резко распахнулась, и незнакомый голос крикнул:

– Козлов, руки вверх!

Владимир выхватил пистолет, направил его на дверной проем, готовый выстрелить в любого, кто там появится. Впустую расстреливать патроны не собирался.

– Брось оружие! – крикнули ему.

Он понял, что попал в западню. Схватив Киру за руку, он приставил к ее виску пистолет и сказал твердо:

– Я убью ее, если вы попытаетесь приблизиться ко мне!

– Вова, Вовочка, зачем ты? – запричитала Кира.

– Молчи, дура! – зло прошипел он и начал отступать к машине.

– Козлов, остановитесь, не делайте глупостей! Отпустите девушку!

Но Козлов был уже рядом с машиной. Отшвырнув от себя Киру, он прыжком влетел в машину и рывком взял с места, благо мотор не успел остыть.

Оперативники свою машину спрятали в гараже Пыхтина. Пока его открывали да выводили машину, были потеряны драгоценные минуты. Дача Пыхтина находилась недалеко от перекрестка. Решить задачу, в какую сторону поехал Козлов, Величко не смог.

Помотавшись по шоссе сначала в сторону Москвы, а потом обратно, Олег окончательно пригорюнился и с повинной головой отправился к Турецкому.

– Мы упустили его, – с порога сказал он.

Турецкий не хотел верить своим ушам и смотрел так, словно не понимал, что произошло.

– Мы упустили его. Он взял девушку в заложницы. Я не мог рисковать ее жизнью.

– О Господи! Как это случилось? – спросил Турецкий.

Олег проглотил слюну, перевел дыхание, стал честно рассказывать все как было, ничуть не щадя себя за минутную растерянность, решившую исход операции.

– Как же вы так, ребята? – огорченно произнес Турецкий. – Надо же было внутрь его впустить. А уж там обезоруживать. А вы с самого начала вызвали у него подозрение!

Величко и оперативники виновато молчали.

– Кто остался у Пыхтиных? – встревоженно спросил Александр Борисович

– Вызвали новую смену.

– Ну, слава Богу, хоть тут не опростоволосились. Да не стойте, садитесь, давайте думать, где теперь искать Козлова. Он наверняка напуган исчезновением Бартенева. Точнее, тем, что его увез именно ОМОН. А тут снова милиция. И раз уж он предпринял подобный демарш, значит, ему есть чего опасаться. Или он раскусил тех омоновцев, а теперь и вас тоже принял за маскирующихся бандитов?

– Но где ж он теперь спрятался? Нужно проверять старые его связи, – сказал Величко.

– Да. Это кропотливый, но единственно возможный путь. Ты, Олег, его упустил, сам и ищи. Проверь, чтобы его фотографии были на всех вокзалах и в аэропортах. Вся штука в том, что мы пока не можем однозначно назвать его преступником. Нужно во всем разобраться.

…Перед Грязновым лежал список должников Бартенева. Их было пятеро, но самым крупным оказался Антон Свиньин, купивший спиртзавод. Поскольку сумма его долга, с учетом набегающих процентов, приняла астрономические размеры, можно было предположить, что именно он нанял убийц, надевших омоновскую форму. В общем, вполне правдоподобная версия. И если ее продолжать, не исключено, что кто-то специально вызвал лжеомоновцев в бар. То есть в заведении постоянно находился наводчик, знавший Бартенева в лицо. И значит, что он либо работает в баре, либо является его завсегдатаем. Словом, надо было туда ехать.

Сверкающий милицейский микроавтобус «форд» остановился поодаль от входа. В салоне сидели Николай Саватеев и двое его коллег-оперативников. Махнув им ладонью, Грязнов, кряхтя по-стариковски, выбрался из машины и пошел в бар.

Здесь было относительно немноголюдно, поэтому радовались каждому посетителю. Наголо бритый парень лишь окинул Грязнова взглядом и кивнул: проходи. Сидящая у стойки симпатичная блондинка улыбнулась Грязнову, как бы приглашая его пристроиться рядом на высоком стульчике. Он не стал строить из себя важную персону, а поздоровался с девушкой как со старой знакомой, спросил о настроении. Она легко и привычно вошла в игру, повела себя раскованно и весело.

– Что будем пить? – спросил Грязнов.

– Начнем с легкого вина?

– Отлично. Бармен, пожалуйста, два бокала вон того молочка, – Грязнов ткнул пальцем в высокую бутылку. – «Либфраумильх», молоко любимой женщины, – перевел он для блондинки. – Легкое и сладкое. Когда-то я его очень одобрял.

– Но что-то я вас прежде здесь никогда не видела, – с улыбкой заметила девушка.

– Так это ж когда было! Вы небось только ходить тогда научились.

– Ну, вы не такой старый, как говорите. И выглядите на все сто!

– Благодарю за комплимент. А что, это хороший бар? Он вам нравится? Вы часто здесь бываете?

– О, сколько вопросов сразу! А вы кто?

– Я журналист, – стал на ходу сочинять Грязнов. – Собираю материал о таких вот питейных заведениях, о людях, их посещающих. Вообще, представьте себе, что через год-другой, в конце века, выходит книга о барах и ресторанах Москвы, а сто лет спустя ее раскапывают из небытия и сравнивают, что изменилось за прошедший век. Вот Гиляровский сто лет назад писал такую книгу. Ее и сегодня читают, интересно. Как вы думаете, а в конце будущего столетия станут читать про нас с таким же интересом?

– Не знаю. Но уж пить, думаю, будут. Кто откажется от такого удовольствия?

– Замечательно! А давайте мы увековечим наш диалог? Простите, мы не познакомились. Меня зовут Вячеславом. А вас?

– Изольда.

– Прекрасное имя! Так вот, давайте поиграем: я вас стану спрашивать про людей, про напитки, настроение и так далее, а вы мне будете отвечать. Не возражаете? Отлично! Начнем с посетителей. Они вам знакомы?

– Очень в общих чертах. Ну, вон за крайним столом – Игорь. Он спортсмен, во что-то играет, не помню. Никогда не шумит, не дебоширит, приходит с девушкой или приятелем, сидят, тихо беседуют.

– А что они пьют обычно?

– По-моему, легкие коктейли… – Изольде, похоже, начала нравиться эта игра. – А за соседним столом, видите, седой? Это философ, он всех тут поучает. Занудный старикан, но молодится, не сдается. Пьет виски. Немного. Дорогая штука…

– Что-то здесь народу не густо, – походя заметил Грязнов.

– А сюда, говорят, ОМОН нагрянул, что-то искали, кого-то увели. Вот народ и побаивается.

– Это при вас было?

– Нет, я вчера была занята.

– А, значит, рассказывали… Интересно, как это происходит? Такой детективный сюжет.

– Да что интересного? Перепугали всех.

– А что, здесь драки часто случаются? Или тихо?

– По-разному. Тут в охране крепкие ребятки. Чуть что… сами понимаете. Ну, про что еще вам рассказать?

– Я думаю, что, прежде чем писать о здешних завсегдатаях, надо бы самому тут прижиться.

– Отличная идея! А меня возьмите в спутницы. Я тоскую по вечерам.

– Спасибо, я охотно рассмотрю ваше предложение. Боюсь только, что мне жизни не хватит, чтобы прижиться в каждом баре Москвы.

– И денег тоже? – засмеялась девица.

– Вы правы, Изольда. Я сделаю иначе, подойду к бармену и немного с ним потолкую, а вы меня подождите. Что вам еще заказать?

– Вот этот коктейль, – она ткнула пальцем в меню.

– Бармен, будьте добры, – попросил Грязнов.

Изольда получила коктейль, бармен вернулся на свое место. Грязнов, еще раз извинившись, пошел к нему. Отозвал в сторонку, скучным голосом сказал, что он из уголовного розыска, не раскрывая, махнул перед его носом ярко-красными с золотом корочками.

– Я помню вас, – так же скучно сообщил бармен. – Вы уже приезжали.

– Напомните мне, кто из сидящих здесь был во время происшествия?

– Вон тот седой… – стал осматривать зал бармен. – Парни в красных пиджаках… Возможно, еще кто-то, не помню.

– Кто-нибудь из них звонил по телефону в тот вечер?

– Вроде нет. Не помню. Затрудняюсь.

– Вы лично знали Бартенева?

– Да его здесь все знают!

– А вы никому не сообщали о его появлении? – в упор уставился Грязнов.

Глаза бармена растерянно забегали, что не осталось незамеченным, но после некоторого замешательства он ответил:

– Вроде нет. А что?

– Бартенев убит.

Бармен испуганно взглянул на Грязнова, спросил осторожно:

– За что?

– А вот это и нас интересует. Это ведь другой аппарат? – Грязнов показал на новенький красный телефон на стойке.

– Да. Омоновцы, когда пришли, тот разбили зачем-то.

– Это понятно. Чтоб никто им не воспользовался и не вызвал милицию. А вы вчера звонили кому-нибудь?

– Я уж и не помню, мы все столько страху натерпелись, что некоторые до сих пор никак в себя не придут.

– Ладно, мы еще встретимся. – Вячеслав двинулся к двери, забыв о своей недавней собеседнице, но она сама окликнула его:

– Эй, журналист! У вас короткая память!

– Простите, Изольда, я хотел покурить на свежем воздухе и обдумать некоторую информацию.

– Мы можем выйти вместе.

– Вы не обижайтесь, пожалуйста, но бармен мне посоветовал обратиться к одному местному алкоголику, завсегдатаю этого бара, он очень интересный человек, но боюсь, общение с ним вам не доставит никакой радости. Давайте встретимся в другой раз.

– Другого раза не будет, – резко сказала она. – Сейчас я в настроении и могу оказать вам некоторые услуги. А завтра у меня может быть другой партнер.

– Жаль. Но ничего не поделаешь. Да и староват я уже для вас, дорогая. Вы так молоды и свежи, что, пожалуй, не стоит вам тратить на меня свое драгоценное время.

Грязнов по непонятной для самого себя причине старался так проститься с девушкой, чтобы не обидеть ее, а она явно не хотела его отпускать.

– Я вам совсем-совсем не понравилась? – спросила она, тепло глядя ему в глаза.

– Наоборот. Вы мне очень понравились, и, если мне повезет, мы с вами обязательно встретимся. Я надеюсь, что и настроение у вас в следующий раз будет подходящим. А пока простите и прощайте, – сказал Грязнов и, поцеловав руку девушки, удалился.

Он не солгал, когда сказал, что пойдет к алкоголику. Гнутый был дома, слегка пьян, но еще вполне пригоден для общения. Он проводил гостя в большую комнату квартиры, доставшейся ему от родителей, усадил в кресло. Начал поспешно собирать какую-то свою одежду, в беспорядке валявшуюся на продавленном диване. Стол был заставлен бутылками и банками из-под пива. В комнате царил беспорядок, давно здесь никто не убирал. На всем лежала печать такого запустения, будто дом умирал. При этом сам хозяин выглядел иссохшим, загнивающим грибом.

– В антисанитарных условиях живешь, господин тайный агент.

– Так ко мне никогда прежде столь высокое начальство не заглядывало, вот я и не готов к приему, – дружелюбно улыбался Гнутый.

На нем был старый спортивный костюм. Брюки пузырились на коленях, светились дырочками, прожженными сигаретами, а у зеленой выгоревшей майки были растянуты воротник и рукава.

– Оно и видно, – проворчал Грязнов.

– Чем обязан? – спросил Гнутый.

– Прости, Евгений, но утром я не все у тебя выяснил. Напряги память и вспоминай, кто звонил по телефону до прихода омоновцев. Может, подходил кто-то из посетителей, может, сам бармен. Мне это надо знать обязательно.

– Кто звонил? Я и не помню. Господи, да кто же там мог звонить?

Вдруг Гнутый хлопнул себя рукой по лбу:

– Бармен и звонил! Точно! Сказал еще, мол, братан, Бартенев пришел. И все, положил трубку. А потом часа через полтора появились эти ряженые. Вот же дурак я! Как сразу-то не сообразил?

– Женя, это правда? Ты не путаешь?

– Сущая правда! Клянусь! Как сейчас помню!

– Значит, обращаясь к кому-то, он сказал: братан?

– Да!

– А может, у него действительно есть брат?

– Все может быть. Почему же нет?

– Ладно, быстро собирайся. Поедем, – сказал Грязнов.

– Куда?

– В бар.

– Вы что, заложить меня решили? – встревожился Гнутый. – Да ведь если там узнают, что я с вами связан, я и до утра не доживу.

– А ты за себя не беспокойся. И меня за дурака не считай. Ты просто случайный свидетель, который вчера оказался в баре. А на тебя мне другие посетители указали. Не трясись. Показывать я тебя никому не стану. Но если этого бармена прижать понадобится, прижму. Так что надевай на себя, что придется, коктейли распивать нам с тобой сегодня некогда.

Гнутый растерянно смотрел на Грязнова, мучимый сомнениями.

– Но как же моя конспирация?

– Да что ты ломаешься? – взорвался Грязнов. – Ни хрена с твоей конспирацией не сделается! Одевайся, а то я погоню тебя в этом спортивном костюме! Ты сейчас мой единственный свидетель, ясно тебе?

Осведомитель стал суетливо одеваться. Грязнов взглянул на часы: поздно, но бар должен работать. Все равно надо спешить.

Они успели. Вышибалы на входе преградили было дорогу, однако Грязнов предъявил удостоверение, и его пропустили.

Не снимая пальто, Вячеслав прошел прямо к стойке, где тосковал в одиночестве бармен.

– Вы еще не успели забыть меня? – спросил Грязнов.

– Нет, конечно, – насторожился бармен.

– Отлично. У вас прекрасная память. А где сейчас находится ваш брат?

Бармен пожал плечами:

– Возможно, дома. А зачем он вам нужен?

– Раз я спрашиваю, значит, мне необходимо это знать. Вы закончили работу?

– Еще нет, но… кассу надо сдать.

– Где он живет? Адрес.

– Мы вместе живем. С родителями. В Свиблове. А в чем все-таки дело? Я не понимаю…

– Скоро поймете. Заканчивайте свои дела. Я сам отвезу вас домой.

– Да, но что я ему скажу? Мне же надо позвонить, узнать, может, его и дома-то нет.

– А вот звонить никуда не надо. И предупреждать тоже.

– Но я все же не понимаю…

– Сейчас мы сядем в машину, и я вам все очень подробно объясню. Я так понимаю, что у вас лично нет желания проходить соучастником по делу об убийстве?

– Упаси Господи!

– Тем более. Я жду вас. И помните: пока я вам не разрешу слова молвить, молчание в ваших интересах.

Оперативники вышли наружу.

Бармена Липникова Федора Васильевича Грязнов посадил на заднее сиденье, где уже давно томился Гнутый. Те переглянулись, кивнули друг другу и отвернулись, как незнакомые.

– Как зовут вашего брата? – Грязнов обернулся к ним с переднего сиденья.

– Петр.

– Чем он занимается?

– Немного ездил челноком, потом стал перегонять машины. Сейчас ищет постоянную работу, хочет наняться куда-нибудь охранником. Пока безуспешно. Перебивается случайными заработками.

– Понятно. Так вот, вы сказали мне, что вчера, перед налетом омоновцев, никто никуда не звонил. А нам удалось отыскать свидетеля, который утверждает, что именно вы и позвонили братану, предупредив его, что пришел Бартенев. И еще спросили, рад ли он этому обстоятельству. Я правильно повторяю ваши слова, свидетель? – обратился Грязнов к Гнутому.

– Так точно, – закивал тот.

– Объясните, Федор Васильевич, чем был вызван этот звонок?

В машине воцарилась тишина. Бармен был растерян.

– Я не спрашиваю вас, звонили вы или нет, заметили? Меня интересует причина вашего звонка. Отвечайте.

– Меня братан просил… У них были с этим… Бартеневым свои какие-то отношения. Денежные, наверно.

– Значит, это ваш брат тут же примчался в бар вместе с так называемым ОМОНом?

– Я не знаю. Там все были в этих… в масках.

– Неужели не узнали? Ну что ж, придется нам спросить об этом вашего брата. И еще о том, за что они застрелили Бартенева. Видите, Федор Васильевич, какая цепочка выстраивается? – Он приоткрыл дверь машины. – Ребята, садитесь, поедем брать Петра Липникова. А вы, свидетель, можете быть свободны. Извините, что пришлось вас побеспокоить.

Гнутый пулей, откуда только прыть взялась, выскочил из машины и тут же исчез в темноте.

Оперативники уселись, сжав плечами бармена, отчего тот вообще скис окончательно.

Быстро приехали в Свиблово, на Лазоревый проезд.

– Показывайте, куда? – распорядился Грязнов.

– Поезжайте направо, во двор, третий подъезд наш.

Перед ними была обычная пятиэтажка, так называемая «хрущоба», со всех сторон окруженная гаражами-ракушками и густым кустарником за ними. Еще дальше был спуск к Яузе, захламленный, как это только возможно на московской окраине.

Грязнов, Саватеев и Липников поднялись на второй этаж. Федор открыл дверь своим ключом. В прихожей было темно.

Когда вспыхнул свет, Грязнов увидел, что все помещение тесно заставлено картонными ящиками с иностранными надписями. Склад – не склад, а черт знает что.

– Проходите налево, в мою комнату, старики уже спят, они не любят, когда шумно. Сейчас я приведу Петьку.

Грязнов и Саватеев вошли в маленькую, квадратную комнатку, где стояли музыкальный центр, телевизор и еще какая-то радиоаппаратура. Через минуту, щурясь, вошел Петр, стал разглядывать гостей.

– Садитесь, Петр Васильевич! – сказал Грязнов. – У нас к вам имеется разговор. Я – начальник МУРа, вот мое удостоверение. Со мной оперуполномоченный Саватеев.

– Но по какому праву вы врываетесь ночью в дом? У вас есть разрешение прокурора? – повысил голос Липников.

– А мы пока не арестовывать вас приехали. И не обыск учинять. Кстати, на ваше задержание мне никакой ордер не нужен. Наденем наручники да и отвезем куда следует.

Петр выглядел крупнее и старше своего брата. Были в нем сила и мощь, которых младшему явно не доставало. Он сел на стул у окна, закинув ногу на ногу. Грязнов обратил внимание на татуировку на его правом предплечье: паутина и огромный паук с крестом на спине.

– Чего от меня нужно? – грубо спросил он.

– Вчера вас оповестили из бара, что приехал Бартенев. Что было дальше?

– Ничего.

– А для чего вам потребовались эти сведения?

– Бартенев задолжал мне триста долларов. Вот я и искал его, чтобы вернуть свои деньги.

– Вернули?

– Нет. Мне расхотелось тащиться в бар. Решил, что встречу его где-нибудь в другом месте.

– И где же вы провели весь вечер?

– Дома! – сказал он и осекся.

– И это подтвердят ваши родители, которых мы сейчас разбудим и спросим?

– Я знал, что вы, гады, на все способны, – зарычал Петр. – Но стариков-то зачем трогать?!

– А вам зачем врать нам? – спокойно спросил Грязнов. – Давайте-ка лучше, Липников, я вам другую, правильную картинку нарисую. Дело было так: Свиньин купил у Бартенева спиртзавод, но выплатить долг не смог, к долгу приплюсовались проценты. Бартенев из Англии звонил и требовал свои деньги. Тогда Свиньин решил избавиться от должника. И нанял вас, Липников, и ваших троих дружков, чтобы вы убрали Бартенева. Так сложились обстоятельства, что ваш брат работал именно в том баре, в который любил захаживать Бартенев. У вас все получилось. Но не так, как вам того хотелось. Свиньина знаете?

– Никого не знаю, – Петр согнулся и сжался словно пружина. – И дело мне зря шьете, не пройдет у вас! Доказательств нет!

– Ну как же нет? – блефовал Грязнов. – А следы на снегу? Там, в Сарыбьеве. А мешок? Твой, поди, мешочек?

– Какой мешок? – вскинулся Петр.

– Мы тебе его покажем, – жестко перешел на «ты» Грязнов.

В комнату робко заглянул Федор.

– Вот, как раз кстати, – сказал Грязнов. – Давайте, Федор, назовите друзей своего брата. Быстро!

– Да их же много!

– Не надо всех, давайте тех, с кем он постоянно гужуется.

– Не смей, сопляк, закладывать людей! – прорычал Петр. – Не дал Бог ума, так сиди и не высовывайся!

– Ну вот видишь, Липников, как нехорошо у нас с тобой получается, – сказал Грязнов. – Иди одевайся, прокатишься с нами на Петровку. Там и закончим разговор. Николай, – обернулся к безмолвному Саватееву, – пройди с ним, помоги собраться. Тем более ему надо надолго.

Саватеев шагнул навстречу Петру. Но вдруг тот, схватив стул, взмахнул им, так что все шарахнулись к стенам, швырнул его в широкую раму окна и следом сиганул сам.

– Убьется! Вот дурак! – простонал Саватеев.

– Нет, – спокойно отреагировал Федор. – Он на каскадера учился. Ему не в первый раз. Пойду фанерку искать, дыру заделывать.

Грязнов видел из окна, как согнутая фигура Петра исчезла за гаражами.

– Надо догнать! – крикнул Саватеев.

– И ребята, как назло, с той стороны дома, – сказал Грязнов. – Ну что ж, и такой результат – все равно результат. Был бы невиновен – не бежал бы.

В комнату заглянули испуганные старики Липниковы.

– Что случилось? – спросила мать, закутанная в драный халат.

Старик сумрачно молчал.

– Петька в окно сиганул, – ответил сын.

– Господи! Опять? Не расшибся?

– Нет. За гаражи помчался.

– С чего это он?

– Компания наша ему не понравилась, – сказал Грязнов.

– А чего это вы, молодые люди, по ночам бродите, спать людям мешаете? Идите-ка с Богом откуда пришли!

– Да, мамаша, сейчас! Только дело тут такого рода, что из милиции мы. Скажите, с кем Петр уходил вчера вечером? Назовите этих парней.

Женщина пожала плечами, вспоминая, ответила:

– Скорышев и Митин заходили. Да. Они потом вместе ушли. А чего он натворил-то?

– А когда вернулся Петр?

– Вечером пришел, поел, лег спать.

Грязнов повернулся к Федору:

– Знаешь, где живут Митин и Скорышев?

– Нет, я с друзьями Петра не вожусь. У меня своя компания.

– Ладно, тогда извините, мамаша, за беспокойство.

– Какое уж тут спокойствие! – вздохнула женщина. – Малые детки – малые бедки, большие дети – большие беды.

– Именно об этом я и хотел вам сказать, – заметил Грязнов, выходя из квартиры.

…Утром Турецкий первым делом отнес спецсообщение по делу Бартенева Меркулову. Константин Дмитриевич прочел, спросил:

– Как с расследованием?

– Грязнов все взвалил на себя. Сегодня еще не созванивались. Что у него – не знаю.

– Хорошо бы закончить побыстрее. Депутат же, а эти думские горлопаны опять будут нас дерьмом поливать.

– Костя, мы у тебя, как тот никулинский пес Мухтар: «Надо, ребята!» – «Мы постараемся!» Конечно, всем хочется поскорее. Но ведь мы живые люди. И вокруг – такие же. Мы стараемся, а как получится, один Бог знает!

– Ладно, ступай. И не поминай всуе – Он накажет. Однажды…

В кабинете Турецкого, как обычно, когда нет хозяина, трезвонил телефон.

– Здорово, Вячеслав! Чую, что-то накопал?

– Да есть кое-что, – скромно ответил Грязнов.

– Ну, выкладывай!

Грязнов принялся рассказывать о вчерашних своих приключениях при встрече с братьями Липниковыми. Говорил он горячо, был уверен в своей правоте.

– Упустил я его! Никак не ожидал, что он со второго этажа сиганет, как кот. Представляешь? Поднялся и побежал как ни в чем не бывало.

– Не рано ли ты пошел к нему на квартиру? Может, стоило подсобрать железные улики, а потом допросить как следует? Здесь он у нас никуда бы не сиганул.

– Саня! Что с тобой? Ты когда-нибудь слышал, чтоб бандит явился по повестке в уголовку? Где ты это читал?

– А почем ты знаешь, что он бандит?

– Я в первом спецотделе выяснил, этот Липников, оказывается, уже сидел за разбой. Правда, по малолетке, но в групповухе. Так что дело для него не новое. Скорышев и Митин тоже были судимы за воровство. Та еще компания!

– Ну и что ж ты собираешься делать дальше?

– Будем искать Скорышева и Митина. Встречусь со Свиньиным.

– Что ж, трудись.

– А как твои дела?

– Пока ничего хорошего. Величко вчера упустил Козлова. Да и вообще, я смотрю, вчерашний день был везучим для преступников.

– Понятно. Теперь, значит, Олег гоняется за Козловым?

– Да. Как и ты за Липниковым. Ну, пока, звони, не забывай.

Только положил трубку – новый звонок. Услышав взволнованный голос Натальи Гераниной, Турецкий встревожился:

– Что случилось?

– Андрей стал говорить. Я так рада, Александр Борисович!

– Поздравляю, Наталья Максимовна! Это первая победа. Вы меня тоже весьма обрадовали.

– Спасибо за участие.

– Желаю скорейшего выздоровления вашему мужу. – Турецкий удовлетворенно положил трубку, улыбнулся, сказал в пространство: – Ну вот, хоть одну добрую новость нам Бог послал!

И опять зазвонил телефон. На этот раз Клавдия Сергеевна срочно приглашала к Меркулову.

– Да я же только что у него был! – удивился Турецкий.

– Новое срочное дело. Зайди, пожалуйста.

– Иду, куда мне от вас деться!

Меркулов сосал леденец, оттопыривавший его щеку, и читал бумаги, густо застилавшие стол. Услышав стук двери, поднял голову, произнес:

– На-ка вот тебе – телеграмма из Киева, просят помочь.

Турецкий взял телеграмму, пробежал глазами. Речь шла о долгалевских трубах.

– Ты об этом что-нибудь знаешь? – спросил Меркулов.

– Да, мы держим в поле зрения Долгалева. Прослушиваем телефонные разговоры. И об этих трубах нам тоже известно. Там, по-моему, двадцать один полувагон.

– Помимо телеграммы мне только что звонили из Днепропетровска, рассказали суть дела. Московская фирма «Спектр», являясь посредником при продаже труб, выбрала для оплаты безотзывный аккредитив. Это надежное платежное средство. Днепропетровский трубный завод согласился и в течение месяца ждал деньги из турецкого банка. И вдруг от турок им пришла бумага, где без указания причин говорилось об отказе оплаты. Банк вернул аккредитив. Заводские финансисты, естественно, схватились за голову и бросились догонять свои трубы, а они где-то на подъезде к Москве. Как тебе этот цирковой номер?

– Я в курсе дела.

– Постарайся, Александр, помочь честным людям. Они ж потеряют порядка шестисот тысяч долларов, если мы не поймаем вора за руку.

– К Долгалеву у нас и свой счет имеется.

– Действуй, дорогой, я понимаю, что у тебя и так запарка, но что делать, если складывается такая сволочная ситуация? Попроси от моего имени Вячеслава на всякий случай выделить тебе своих оперативников. Там ведь всяко может случиться. С волками жить, сам знаешь…

Турецкий вернулся в кабинет и набросал план неотложных мероприятий. Сперва надо предупредить руководство товарной станции, чтобы оно задержало трубы и оказало помощь в задержании «купцов». Затем надо брать преступников, а через них выходить и на Долгалева.

Начальник товарной станции Рыбарев принял сообщение с пониманием и пообещал всяческую помощь. Главной его задачей было задержать коммерсантов до прихода милиции.

Турецкий поблагодарил Рыбарева и уже хотел проститься, как тот вдруг сказал:

– Одну минуточку. Я сейчас все-таки проверю график.

Слышно было, что он положил на стол телефонную трубку, потом через некоторое время поднял ее и сказал:

– А вы знаете, этот поезд уже на подходе к столице. В нашем распоряжении, думаю, не более двух часов. Я сам встречу этот состав, а вы будьте начеку. «Купцов» тоже приму сам. Вот только знать бы, когда они придут.

– Вся надежда на вас, жду немедленного сообщения.

…Рыбарев позвонил только через четыре часа, сказав Турецкому одно слово:

– Выезжайте.

Оперативная бригада помчалась на товарную станцию. За рулем сидел водитель Ситников, в салоне ехали Турецкий и Грязнов с оперативниками. Все были, естественно, в гражданской одежде.

– Ребята, сначала зайду я, а когда скомандую бизнесменам: «Руки вверх», заходите и будем их брать, – сказал Грязнов. – Оружие следует приготовить – вдруг они стрельбу откроют! Мне неизвестно, что это за люди.

– Да, с ними лучше держать ухо востро, – согласился один из оперативников.

Александру почему-то вдруг вспомнился отец Крохина, подозревающий в убийстве Жени его коллег и мучающийся оттого, что не смог предотвратить гибель собственного сына, бывшего его единственной надеждой. Сколько их еще, этих безутешных отцов, на белом свете!

Оперативная группа вошла в приемную начальника товарной станции. Секретарша Рыбарева удивленно посмотрела на мужчин, спросила:

– Что угодно?

– Мы из милиции, – ответил Грязнов. – Нас вызвал Рыбарев.

– Заходите, вас ждут, – прошептала она.

Грязнов заглянул в дверь, сказал Рыбареву:

– К вам можно?

– А, заходите! Я сейчас освобожусь.

Вячеслав вплотную подошел к двоим мужчинам, сидевшим к нему спиной, достал пистолет и негромко приказал:

– Руки вверх!

Посетители обернулись и растерянно подняли руки. Через мгновение их запястья были стянуты наручниками. Оперативники сработали в высшей степени четко и быстро.

– Давайте знакомиться! – сказал Грязнов и улыбнулся. – Здравствуйте, а ведь мы, вероятно, знакомы! Вы – Заметалин? Заместитель Долгалева? А кто это с вами такой смирный?

– Менеджер Васильев, – ответил, запинаясь от неожиданности, Заметалин.

– Васильев? Надо же, какое совпадение! Фамилия, конечно, распространенная. Но и достаточно известная. Я, к примеру, знаю генерала в отставке Васильева. Он у нас в МВД служил, верно? А вы, случайно, не родственники?

– Родственники, – глухо произнес молодой человек, сидящий напротив Заметалина.

– И кем же вы ему приходитесь?

– Сыном.

– Да? Скажите, как тесен мир! Ну что ж, надо переходить к делу! Начинайте, рассказывайте, что у вас случилось с Рыбаревым?

Бизнесмены были, конечно, растеряны, но старательно делали вид, что не понимают, за что на них «наезжают».

– В документах имеются неточности, – заметил Рыбарев. – Но самый большой грех заключается в том, что трубы вовсе не оплачивались фирмой.

– А я ничего не знаю, – возразил Заметалин. – Нам Долгалев приказал принять состав, что мы и делаем.

– А где сам Долгалев? – вмешался молчавший до того Турецкий.

– Не знаю. Может, в Москве, может, где-то в окрестностях. Мы его в офисе уже больше месяца не видели.

– И ты, Васильев, ничего не знал?

– Нет, я просто сопровождаю Заметалина. У него документы и телефонограмма Долгалева. А я – вроде охраны.

– Обыщите их, – приказал оперативникам Грязнов.

Бизнесменов обшарили, однако ничего, кроме долларов и сигарет в карманах, не обнаружили.

– Каким образом, Васильев, ты попал работать в фирму «Спектр»? – спросил Турецкий.

– Через отца. А кто вы, я что-то никак не врублюсь?

– Генеральная прокуратура России заинтересовалась вашими делами, вот какая вам честь оказана. Ну так что все-таки связывало генерала милиции Васильева с Долгалевым? – продолжал Турецкий.

– Отец консультировал специалистов фирмы и оказывал помощь в таможенных операциях.

– А за какие услуги твой папаша получил квартиру от банка «Ресурс»?

– Он не получил, а купил

– Ну конечно. За символическую цену. Ты же понимаешь, что подобная квартира просто физически не может стоить пятнадцать тысяч долларов. Это же Москва!

– Я не знаю, на каких условиях отец сотрудничал с банком «Ресурс».

– Думаю, твой отец помогал руководителям банка точно так же, как и фирме «Спектр». Но об этом поговорим несколько позднее. А теперь займемся трубами. Куда вы их должны были направить после получения здесь?

– Продать собирались, – сказал Заметалин.

– Понятно. Днепропетровский завод обманули, фактически украли двадцать один полувагон труб, а сами решили продать?

Турецкий взял документы, полистал, хмыкнул, проворчал себе под нос нечто невнятное, потом опять спросил:

– Почему растаможку производила литовская фирма? Какое отношение она имеет к этому акту купли-продажи?

– Это связи Долгалева, только он о них знает, – ответил Заметалин, – мы – рядовые исполнители.

– Не надо врать, Заметалин, у нас есть кассета, где записан ваш подробный телефонный разговор с Долгалевым. Там вы прямым текстом спрашиваете, что делать с трубами. Куплены они или проданы? И Долгалев отвечает, что украдены, а потому их надо скорее продать. Был такой разговор?

– Не помню.

– У вас будет время и возможность прослушать кассету, – пообещал Турецкий.

В это время сработал пейджер на ремне у Заметалина.

– Кто там? – резко спросил Грязнов.

– Долгалев. Интересуется результатами сделки, – ответил Заметалин.

– Отлично. Говорите номер пейджера Долгалева. Ну, быстро!

Заметалин назвал номер. Турецкий записал его и сказал:

– Сообщите Долгалеву, что трубы получены. Узнайте, когда будете замачивать сделку. И попрошу без фокусов. Между прочим, от вашего поведения ваша дальнейшая судьба зависит.

Заметалин заметно попереживал, помучился душой и наконец решился. Сообщение было послано, и почти сразу получен ответ: «Буду в семь вечера в офисе».

– Дело сделано, – удовлетворенно потер ладони Турецкий. – Осталось встретить нашего героя и заключить его в объятия. Вам, господа бизнесмены, придется проехать с нами. Документы мы возьмем с собой.

– Но ведь мы ничего не сделали! Даже трубы не получили! За что же вы нас задерживаете? – беспомощно спросил Заметалин.

– Надо побеседовать в спокойной и непринужденной обстановке. К вам накопилось много интересных вопросов, на которые я хотел бы получить исчерпывающие ответы, – сказал Турецкий, потом повернулся к Рыбареву, пожал руку, поблагодарил за поддержку и помощь. – Все, ребята, уходим, не будем мешать начальнику станции работать. Мы у него и так отняли массу времени.

Компания вышла из кабинета Рыбарева и направилась во двор, где их поджидал транспорт.

– Заметалин, где ваша машина? – спросил Грязнов.

– Вот та «ауди».

– Ее поведешь ты, – сказал он Ситникову. – А вас, господа бизнесмены, прошу в нашу машину.

Кирилл Васильев сидел напротив Турецкого. Парня сковал страх, и это было непонятно: сыну генерала милиции, хоть и отставного, вести себя так не пристало.

– Давно работаешь в фирме «Спектр»? – спросил Турецкий, записывая в протокол допроса свой вопрос и дожидаясь ответа.

Васильев подумал, как бы подсчитывая в уме, ответил:

– Девять месяцев.

– Прилично. Собственно, со дня основания фирмы?

– На третий день пришел.

– А Крохин когда появился?

– Месяца на два позже.

– Как его приняли?

– Нормально, он был хороший специалист, сразу же занял должность главного бухгалтера.

– И как ему работалось?

– По-моему, ему у нас не очень нравилось, он даже хотел уйти. Но ему пообещали в конце года купить машину и квартиру, а он, я слышал, подумывал жениться, вот и согласился.

– Как дальше развивались события?

– Не знаю. Я далек от бухгалтерии. Говорят, он стал собирать на Долгалева компромат.

– И где же хранил Крохин свой компромат?

– В фирме говорили, что он дома держал копии документов и компьютерные дискеты. После похорон наши люди ездили к Крохину-старшему домой и все материалы изъяли.

– Так это, значит, ваши забрали у Крохина документы? – переспросил Турецкий.

– Да.

– А зачем вам понадобилось обманывать старика и рядиться в милицейские одежды?

– Этого я не знаю, в операции не участвовал.

– А в убийстве Крохина ты участвовал? – в упор спросил Турецкий.

Взгляд парня беспомощно заметался, Васильев стал хватать воздух ртом, попросил пить.

Турецкий встал из-за стола, налил из графина стакан воды, подал, немного подождал и добавил:

– А теперь рассказывай все, что видел.

Кирилл, выпив полстакана воды, сидел, опустив голову, и никак не мог начать говорить.

– Крохин несколько дней не приходил на работу. Потом появился. В конце дня Долгалев позвал его, сказал, что хочет выдать расчет, – начал рассказывать Турецкий. – Так?

– Да, – подтвердил Васильев. – Когда приехал Крохин, Долгалев сразу же позвал его к себе в кабинет. Там было шумно. Кричали, ругались… Потом вышел Долгалев и всем сотрудникам, которые были в офисе, приказал: «По машинам!» Тремя машинами выехали на Волоколамское шоссе, было уже темно, не помню сколько времени. Наконец остановились. Долгалев с водителем вывели из своей машины Крохина, поставили на обочине. Шеф сказал: «Он предатель и будет убит. Вот, все смотрите на него! Он собирал компромат на меня и на фирму! Решил тягаться с Долгалевым!…» Он еще что-то говорил в таком же духе. Крохин стоял и растерянно смотрел вокруг, словно не мог поверить, что его сейчас убьют. Потом как-то неожиданно ударила короткая автоматная очередь. Оказывается, у Долгалева был с собой автомат – короткий такой. Он ухмыльнулся и сказал: «Приговор окончательный и обжалованию не подлежит! Так будет с каждым, кто захочет подставить фирму. Просто так от нас не уходят. От нас выносят только вперед ногами». Вот так увидел это я.

– Крохин умер сразу?

– Да. Он даже не шелохнулся, – ответил Кирилл и допил воду из стакана.

– Что было потом?

– Потом мы выехали на Ленинградское шоссе, добрались вслед за Долгалевым до Химок, где он махнул нам рукой, чтоб мы возвращались, а сам уехал в Питер.

– Почему же ты не пришел к нам и не рассказал этого раньше?

– Не мог… Боялся. Они бы расправились и со мной. Да и теперь вам лучше посадить меня в следственный изолятор, иначе достанут. А я вел себя тихо, старался ни во что не ввязываться, поменьше знать.

– Ты своему отцу что-нибудь рассказывал?

– Нет. Тоже боялся, что отец начнет по-генеральски качать права, а после этого будет плохо нам всем.

– Хорошо, Васильев, что ты хоть сейчас рассказал правду. Сегодня будем брать Долгалева. Скажи, а кто еще присутствовал при убийстве Крохина?

– Фомин, новый водитель Долгалева, а больше, наверно, никого в офисе не оставалось. Заметалина тогда не было… А которые были…

– Сколько всего было человек?

– Еще пятеро. Только они в командировках. Вчера последний уехал – в Вильнюс. Это – Шилов. Пестриков и Бодулин еще на той неделе отбыли в Израиль, у них там какая-то финансовая операция. А Синев и Кашинцев уехали сразу после Долгалева. Они где-то в Сибири.

– Ну что ж, значит, на сегодня ты у нас практически единственный свидетель. Если ты говоришь правду, что Заметалин при убийстве не присутствовал…

– Не было его, честное слово.

– Ладно, поверим пока. Сажать тебя в изолятор мы не будем, но подписку о невыезде возьмем. Помалкивать о нашем разговоре в твоих интересах. А теперь прочти протокол допроса свидетеля и распишись.

Турецкий с оперативниками приехали в офис Долгалева за час до встречи. Привезли и Заметалина, имевшего вид ощипанной курицы. Секретарша Светлана была словно шокирована этим обстоятельством, но быстро взяла себя в руки и предложила всем кофе.

– Спасибо, Светлана. Угости своего начальника, чтоб он взбодрился, а то не доживет до встречи с Долгалевым, – сыронизировал Турецкий. – Кто сейчас есть в офисе?

– Три менеджера, два охранника и я.

– Ваш рабочий день во сколько кончается? – уточнил Турецкий.

– В шесть, – она взглянула на свои ручные часики. – То есть уже закончен. И я свободна.

– У вас сразу все уходят?

– Как когда. Я обычно ухожу первая, парни могут задержаться.

– Соберите всех имеющихся сотрудников, включая охрану. Нам надо с ними пообщаться.

– Куда их собрать?

– Сюда и собирайте.

– Я быстро, – заторопилась Светлана.

Турецкий взглянул на Заметалина, сказал:

– Будем здесь ждать его до упора. Отвечать на звонки будете вы, но не вздумайте валять дурака. Я буду на параллельной трубке. Остальным телефонам не отвечать. Тем более что рабочий день уже закончен.

Светлана привела сотрудников, они расселись на диване, на стульях. Турецкий обвел взглядом присутствующих, стал говорить:

– Для тех, кто меня не знает, представлюсь: Генеральная прокуратура. Вот, смотрите, – Турецкий раскрыл свое удостоверение, показал, но потянулся посмотреть лишь один охранник. – К семи часам мы ждем появления Долгалева. В ваших интересах не мешать нашей с ним встрече. Поэтому я попрошу вас это помещение не покидать. На выходе вашего шефа встретит один из охранников и оперативный работник. Остальным предлагаю пока пить кофе, который так гостеприимно предложила нам Светлана.

– И сколько мы будем здесь сидеть? – спросила секретарша.

– Я полагаю, что после долгой разлуки вам наверняка будет приятно встретиться с вашим шефом.

– А почему такая странная секретность? – спросил один из молодых менеджеров.

– Дело в том, юноша, что ваш шеф совершил убийство. Вы здесь, я полагаю, человек новый и ничего, надеюсь, не знаете о нравах, царящих в этой фирме. А нам кое-что известно. Кстати, Светлана, – улыбнулся он секретарше, – попрошу вас представить мне личные дела всех присутствующих здесь.

– Но… кадровые вопросы… некоторым образом, это секретные сведения, которые…

– Света, дай документы! – почти приказал Заметалин, вероятно решивший любой помощью следствию облегчить свою собственную участь.

– Вы интересовались убийством? – продолжил Турецкий, повернувшись к молодому менеджеру. – Так вот, здесь работал бухгалтером некто Евгений Крохин. Он был расстрелян. Из автомата. Лично Долгалевым. Есть свидетели. Вас устраивает такой факт?

Обескураженный менеджер промолчал.

– А ваши свидетели не могут врать? – неожиданно спросил Заметалин. – Может быть, кто-то нарочно говорит это, желая подставить руководителя нашей фирмы?

– Вообще-то не вам бы, господин Заметалин, задавать подобные вопросы. Мы с вами, кажется, уже имели сегодня возможность убедиться в моральных, скажем так, качествах вашего шефа. Как я понимаю, вам в тот злополучный вечер, когда Долгалев отбывал в Питер, просто крепко повезло, иначе и вы были бы свидетелем, если не участником, того подлого убийства. Но тем не менее я не отвергаю и вашего сомнения. Вот по этой причине мы и собрались тут, чтобы встретить и задать прямые вопросы господину Долгалеву. Если у вас имеются сомнения, то почему бы действительно не быть им и у нас? Потерпите ради истины, думаю, это стоит сделать.

Работники фирмы мрачно молчали и без конца дымили сигаретами. Кофе, который приносила Светлана, выпивался мгновенно. Все явно волновались, нервничали.

Турецкий же, чтобы зря не терять время, просматривал личные дела сотрудников, принесенных Светланой. Народ тут собрался грамотный, большинство с высшим экономическим образованием. Смущало лишь то обстоятельство, что все они были приняты на работу недавно, то есть буквально два-три дня назад. Было ощущение, что за последние несколько дней кадровый состав фирмы сменился полностью. А где же те, прежние, о которых говорил Кирилл Васильев?

– Люди уволились, – уклончиво заявил Заметалин, – для архива у нас нет места.

В общем, все это было странно, хотя и понятно. Фирма не оставляла никаких следов.

Турецкий на минуту покинул комнату и позвонил по сотовому Грязнову, чтобы не занимать местный телефон. Договорился о дальнейших действиях. Он попросил Вячеслава послать оперативников к Долгалеву домой, по тому адресу, который Турецкому продиктовала Светлана. Вячеслав сказал, что у него есть немного свободного времени и он съездит по указанному адресу с ребятами сам.

Между тем народ в кабинете Долгалева нервничал все больше. Но – помалкивал. На всех несомненно действовало и присутствие облаченного в камуфляжную форму сотрудника милиции с короткоствольным автоматом, отрешенно сидевшего возле двери.

Тянулись долгие минуты ожидания. Турецкий поглядывал на часы: стрелка перевалила за семь, потом показала половину восьмого, а Долгалева все не было. Видно, все-таки где-то и в чем-то произошел сбой. Не исключено, что хитрый Долгалев, не особенно доверяя своему заместителю, мог сам навестить товарную станцию, заметить охрану, выставленную Рыбаревым у вагонов с трубами, и все понять без дальнейших объяснений. И значит, снова допущен промах. Чтобы не терять дальнейшего времени, Турецкий принял решение в присутствии всех имеющихся в наличии сотрудников фирмы провести обыск в кабинете ее руководителя. Процедура эта была долгая и нудная. С вынимаемыми из стола, шкафов и сейфа документами надо было обращаться максимально бережно.

В одном из стенных шкафов, внизу, неожиданно был обнаружен скрытый ящик, своего рода секретный сейф. И в нем находилась папка документов, упакованных в целлофановый пакет. Когда его вскрыли, глаза у Заметалина тревожно забегали. Большинство документов было подписано бухгалтером Крохиным. Турецкий понял, что это и есть те самые бумаги, которые долгалевская бригада изъяла у отца Евгения.

Составив протокол обыска и изъятия документов, он сказал:

– Господа! Во избежание неожиданных осложнений попрошу вас воздержаться какое-то время от информации и комментариев по поводу нашей сегодняшней встречи. По факту убийства Крохина производится расследование. И я не советую никому становиться на пути правосудия и мешать нам!

Судя по лицам присутствующих, таковых не находилось. И чтобы поставить точку, Турецкий закончил, обращаясь к заместителю Долгалева:

– Напоминаю вам, что вы являетесь подозреваемым по этому делу и обязаны являться в прокуратуру для проведения следственных действий по первому требованию. Ну а теперь, господа, полагаю, все свободны. Прошу извинить за то, что пришлось вас задержать на службе.

Жена Долгалева, полная невысокая брюнетка лет тридцати восьми, долго не открывала дверь, все выясняла, кто и для чего стучится. Однако, убедившись, что приехали действительно люди из милиции, впустила Грязнова в прихожую. Своих подчиненных Вячеслав попросил подождать на лестничной площадке.

– Где ваш муж, Эвелина Мстиславовна? – спросил он.

– В командировке.

– И давно?

– Более двух недель, так я думаю.

– А где он сейчас?

– О Господи! Если бы я знала! Он был в Вильнюсе, в Петербурге, потом в Днепропетровске, Киеве, Минске, сопровождал какой-то груз, проводил его через таможни.

– И когда он собирается появиться дома?

– Не знаю. А вам-то какой интерес?

– Я объясню. Но скажите еще: он часто звонит домой?

– Он вообще сюда не звонит.

«Не врет, – подумал Грязнов, – иначе наша прослушка сообщила бы…»

– Но тогда откуда вам известно, где он побывал и что там делал?

– Мне сообщает время от времени его заместитель.

– Понятно.

«Значит, у них с Заметалиным имеется какой-то неизвестный нам канал связи».

– Вы интересовались, Эвелина Мстиславовна, с какой целью я явился к вам. Сообщаю, что я со своими коллегами явился для производства у вас обыска. На что имею соответствующее постановление Генеральной прокуратуры. То же самое в настоящее время производится в офисе вашего супруга.

Грязнов достал из внутреннего кармана санкционированное Меркуловым постановление на обыск.

– А что он натворил?

– Он подозревается в убийстве.

– В убийстве?! – воскликнула женщина. – Вы с ума сошли! Долгалев – убийца! Это же чушь! Ну ладно, а что вы намерены найти в нашей квартире? Оружие? Так здесь никакого оружия отродясь не было. Пожалуйста, смотрите, сколько хотите, я разве возражаю? Боже, это какой-то театр абсурда!

Грязнов прислушивался к интонациям и не мог различить фальши. Похоже, он не врала. И не играла в возмущение. Он попросил понятых пройти в квартиру.

– Лучше уж вы сами все покажите, нет ли у вашего мужа каких-либо тайников в доме?

– Да смотрите, сколько хотите, сделайте одолжение, – уже с пренебрежительными нотками в голосе закончила она. – Проходите!

Квартира была просторной и отделанной, видно, совсем недавно по лучшим европейским стандартам. На полах богатые ковры, дорогая мебель, огромный телевизор и масса прочей заграничной техники.

– Весьма и весьма приятное жилище, – констатировал Грязнов, – обходя квартиру и внимательно разглядывая ее. – Полагаю, большие средства вложены в обстановку. Каким еще имуществом обладаете?

– Имеем гараж и две машины, но это принадлежит не мужу, а мне и моим родственникам.

– А кем вы работаете, Эвелина Мстиславовна?

– Воспитателем в детском саду! – с вызовом ответила женщина.

– Научите меня, – засмеялся Грязнов, – как на зарплату воспитателя приобрести столько имущества.

– Я работаю всю жизнь. И думаю, что смогла заработать себе на обеспеченную жизнь!

– Понятно. Я вот тоже всю жизнь работаю, но, увы!

– Значит, не так хорошо работаете. Или вам не повезло.

– Возможно. С кем живете? – спросил Грязнов. – Дети есть?

– Нет.

– Для кого ж так стараетесь?

– Для себя! – сказала женщина. И впервые в ее голосе прозвучала злость.

– Хранит ли ваш муж документы фирмы дома? – поинтересовался Грязнов.

– Нет. Он ничего лишнего в доме не держит. К слову, всю одежду, которую носить не собираемся, мы немедленно передаем в благотворительные организации, помогаем и деньгами. Муж хорошо зарабатывал в последние годы. А много ли нам двоим надо?

– Понятно. Я вижу, что ваш супруг действительно любит свой дом, он предусмотрителен и осторожен. Обеспечивает себе тыл… Чтобы было куда вернуться после тюрьмы.

– Какой еще тюрьмы?! Зачем вы оскорбляете моего мужа? – возмутилась женщина. – Что он такое совершил, что вы грозите ему тюрьмой?

– Я повторяю, он убил человека.

– Ну, это еще надо доказать!

– К сожалению, вынужден вас огорчить: тому есть и доказательства, и свидетели. Я, конечно, не так наивен, чтобы ждать, когда Долгалев явится к нам сам с покаянными признаниями. Но тем не менее передайте ему при случае, что это лучшее в его положении, на что он может рассчитывать.

– Господи, да что вы такое говорите? Я не верю ни одному вашему слову! – Хозяйка заплакала, размазывая подведенные черным карандашом красивые глаза. – Вы же совершенно его не знаете! Он такой внимательный, добрый, он так любит животных. Все порывался собаку купить. Но я воспротивилась… Жалко животное в четырех стенах мучить! Ведь мы с ним целый день на работе.

– Собак он, может, и любит, а вот своего бухгалтера Крохина расстрелял из автомата в присутствии подчиненных, чтобы и им неповадно было ослушаться.

Женщина с ужасом посмотрела на Грязнова, закрыв рот ладонью. Обыск длился два часа, однако для следствия ничего не дал.

– Последняя просьба, Эвелина Мстиславовна. Мне нужна фотография вашего супруга. Желательно из последних.

Она удалилась в спальню и тут же вернулась с большим пакетом цветных фотографий, снятых модным нынче «Кодаком».

Грязнов выбрал одну, где Долгалев – очень импозантный, моложавый мужчина – улыбался, отчего лицо его было привлекательным и легко запоминающимся.

– Возьму вот эту, – он показал фото женщине.

– Зачем она вам? – запоздало поинтересовалась она.

– Размножим и передадим во все отделения милиции. Вы наверняка обращали внимание на объявления: разыскивается преступник.

– Боже! – Она сжала виски ладонями и уже с неподдельным ужасом уставилась на Грязнова.

Он лишь развел руками в стороны, мол, что поделаешь – служба такая. Неужели до нее наконец дошло, что никаких шуток никто с ней шутить не собирается…

«А все– таки жалко бабенку, -думал Грязнов уходя. – Такая ухоженная, благополучная, похоже, не стерва. И собой вся очень даже ничего. А если она и предусмотрительная дамочка, в том смысле, что не только гараж с машинами заранее перевела на родственников, то возможная конфискация имущества Долгалева, когда тот займет подобающее ему место за решетчатой перегородкой в суде, ей лично может и не грозить. Ну а в дальнейшем – все указывает на то, что такой превосходный товар долго без внимания не останется».

Уезжая, Грязнов оставил на всякий случай двоих оперативников: на тот случай, если Долгалев все-таки вдруг объявится. В чем Вячеслав был совсем не уверен.

Грязнов поднял голову, отметив светящиеся окна квартиры Долгалева. А над городом, по-вечернему умиротворенным, кружились снежинки, пока еще редкие, но они обещали большой снег.

Турецкий звонил Наталье Гераниной, чтобы справиться о здоровье ее мужа.

– Кажется, ему стало немного лучше. Но состояние колеблется то в худшую, то в лучшую сторону. Врачи говорят, что надо ждать, время покажет, а я не знаю, что и делать. Возможно, Андрюшу надо было бы показать зарубежным специалистам?

– Наталья Максимовна, очевидно, пока надо довериться врачам. Специалисты смыслят в этом деле больше нашего. Травмы, ранения в голову – это всегда очень опасно. Надо, чтобы организм сам победил недуг. К счастью, ваш муж молод, он должен справиться с этим осложнением.

– Спасибо вам, Александр Борисович, за поддержку.

– Скажите, Наталья Максимовна, если лечащий врач разрешит мне поговорить с вашим мужем, вы не будете возражать?

– Право, я не знаю.

– Вы поймите, мы должны найти людей, покушавшихся на его жизнь. Они наверняка появятся опять. Поскольку Геранин слишком замкнутый человек и ни с вами, ни со своими коллегами не делился проблемами такого рода, у меня нет другого выхода, как только поговорить непосредственно с ним. Это я делаю в интересах его и вашей безопасности.

– Хорошо. Я не возражаю. Разрешит врач – разговаривайте.

– Спасибо, Наталья Максимовна, всего доброго вам.

Турецкий тут же принялся снова тыкать пальцем в кнопки, набирая номер лечащего врача Геранина.

– Здравствуйте, Сергей Петрович. Беспокоит вас Генеральная прокуратура.

– Узнаю, Александр Борисович.

– Хочу поздравить с успехом, Геранину, говорят, значительно лучше?

– Улучшение есть, но не на столько, чтобы праздновать победу, возможны рецидивы, – предупредил врач.

– Но поскольку он может говорить, я бы хотел недолго побеседовать с ним. Информацию о своих недругах может дать только он. Ни жена, ни сотрудники ничего определенного мне сказать не смогли. Все деловые переговоры он вел сам, точно так же, единолично, определял и стратегию банка. Он человек дела, и этим все сказано.

– Но ему еще рано волноваться.

– Давайте вместе определим, сколько минут я могу с ним пообщаться.

– Не более пятнадцати минут, – строго сказал Сергей Петрович.

– Я могу сейчас приехать? Не поздно?

– Пожалуйста, но побыстрее. Я распоряжусь, чтоб вас пропустили.

В светлой одноместной палате Геранина было тихо, пахло лекарствами. Бледное лицо банкира казалось безжизненным. Но, ощутив на себе взгляд, Геранин открыл глаза, усталые от боли, и чуть кивнул в знак приветствия.

– Я следователь из Генеральной прокуратуры Турецкий Александр Борисович, – представился Турецкий. – Хочу побеседовать с вами, выяснить некоторые детали и обстоятельства того неприятного события, которое произошло с вами. Подозреваете ли вы кого?

– У меня достаточно недоброжелателей, – тихо заговорил Геранин, – но я никого не подозреваю.

– Как обстоят дела в вашем банке?

– Пока ситуация устойчивая, но это мне дается большими усилиями.

– Расскажите о ваших сложностях.

Геранин говорил медленно и тяжело. Сейчас, после этого вопроса, он задумался, долго молчал.

Турецкий помнил строгий наказ врача о том, что разговор не должен длиться более пятнадцати минут, об этом ему напомнила и дежурная медсестра, поэтому нервничал и с сожалением думал, что время уходит зря. Но Геранин вдруг заговорил:

– Беда сильного банка в том, что его постоянно хотят поглотить, прибрать к рукам, заполучить его в свое подчинение.

– Можете сказать более конкретно? – спросил Турецкий.

– Сколько угодно. Но рассказ, видимо, получится долгий. А мне пока трудно…

– А если коротко?

– Коротко будет непонятно. Но попробую. Банк пытались разорить, в печати распространялись слухи о нашей неустойчивости, пробовали заполучить пятьдесят один процент акций и так далее и тому подобное. Советую прочитать «Скандал по-российски» в «Независимой газете». Там есть кое-что для общего понимания вопроса.

Геранин устало прикрыл глаза.

В палату заглянула медсестра, предупредила:

– Посетитель, ваше время истекло.

– Я понял. Спасибо, Андрей Афанасьевич, надеюсь, завтра мы сможем поговорить более предметно.

– Да, приходите, меня тоже интересуют результаты расследования. До свидания.

Турецкий простился и вышел с надеждой, что завтра он сможет узнать гораздо больше конкретных имен и событий, состояние Геранина внушало оптимизм.

Из справочного отдела юная девица, отчаянно постреливая глазками, принесла Турецкому ксерокопию статьи «Скандал по-российски».

В материале описывалась ситуация в Северобанке как кризисная, приводился пример из сотрудничества банка с российско-израильской финансовой компанией, которая предложила выгодную сделку, пообещав двадцать пять процентов годовых по депозитным счетам. Председатель банка Андрей Геранин после недолгого сотрудничества прервал сделку, в результате чего из Северобанка ушел первый заместитель Геранина Станислав Ярмошин.

Турецкий внимательно вчитался еще раз в текст и вдруг понял, что речь идет, скорее всего, о той самой российско-израильской фирме, которая пыталась разорить банк «Ресурс». Почерк и повадки, во всяком случае, были те же. Сразу же возник вопрос: кто стоит за этой компанией? Тем более что методы этой финансовой акулы были определенно грабительскими и видны невооруженным глазом.

Далее в статье сообщалось о том, что после ухода из банка на Станислава Ярмошина было совершено покушение. В лифте, в котором тот поднимался в свою квартиру по Кутузовскому проспекту, 30, взорвалась граната. Газета связывала это покушение со скандалом в Северобанке, а Ярмошин сразу дал объяснение в МУРе, заявив, что покушение организовал шеф охраны данного банка. Правда, несколько дней спустя, когда Ярмошина допросили в качестве свидетеля и предупредили об ответственности за дачу ложных показаний, он от своих первоначальных обвинений тут же отказался. Репортер описывал покушение в самых ярких красках. Граната, дескать, взорвалась в замкнутом пространстве лифта, не нанеся при этом серьезных ранений ни Ярмошину, ни его охраннику.

Прочитав заметку, Турецкий едва не расхохотался вслух, подумав, что только наши отечественные щелкоперы горазды так примитивно врать, лишь бы деньги платили. То, что газета выполняла чей-то нечистоплотный заказ, прочитывалось сразу. Да и цель была ясна: покушение на Ярмошина увязывалось с именем директора банка Андрея Геранина.

Теперь Турецкому было о чем спросить у раненого банкира, в частности по поводу израильской фирмы разговор мог оказаться вполне предметным.

Занятый своими мыслями, Турецкий не сразу обратил внимание на надрывающийся внутренний телефон. А когда поднял трубку, услышал, как всегда, недовольный голос Казанского:

– Александр Борисович, зайдите, пожалуйста, ко мне. Все утро вас ищу.

– Я все время на месте. Видимо, вас кто-то ввел в заблуждение.

– Заходите, есть очень важный разговор.

Турецкий, выходя, взглянул в окно на белую улицу, и вдруг ему безумно захотелось за город, в лес, походить по снежной целине, стряхивая с еловых веток комья снега. Вспомнилось: когда они только поженились с Ириной, любили в эту пору ездить в Подмосковье кататься на лыжах. И дел было много, но находилось и время. Возможно, по молодости не так глубоко вникал в дела, да и жил проще и веселее.

Начальник следственного управления делал вид или был в самом деле погружен в чтение газеты. Поднял на Турецкого взгляд, в котором явственно сквозил упрек.

– Что же вы, Александр Борисович, так нехорошо поступаете? Сколько вам, интересно, заплатила газета «Московский комсомолец» за шокирующие материалы на заместителя министра финансов Савельева?

– У вас есть доказательства, что именно я продал компромат на вашего приятеля?

– Доказательств, к сожалению, нет, но я знаю, что видеокассеты находятся в вашем сейфе. И никакой он мне не приятель. Прошу это обстоятельство иметь в виду.

– А вы не допускаете такую мысль, что материалы были проданы кем-то другим, а мы вообще имеем только одну из копий?

Казанский протянул газету Турецкому:

– Возьмите, можете ознакомиться.

– Здесь? У вас?

– Да, конечно, сразу и обсудим.

Турецкий присел к столу и стал читать статью, называвшуюся «Банные интересы чиновника». В ней действительно описывалось и комментировалось то, что было снято на видеокассете: обильный ужин с девочками, танцующими на подиуме, а далее – посещение сауны с юными жрицами любви.

– Откуда это могло возникнуть? – гневно спросил Казанский. – Я же просил вас не предавать эти факты огласке!

– Пока я не могу вам сказать, каким образом информация просочилась в печать, надо поговорить с Пыхтиным, владельцем видеозаписей, может, он прояснит ситуацию.

– Хорошо, разбирайтесь, ищите. Вы должны доказать, что вы здесь ни при чем! Далее, у меня к вам еще один вопрос: почему вы задержали сына генерала милиции Васильева?

– Откуда у вас эти сведения?

– Разве это имеет значение?

– Да, имеет. Прошу заметить, вас все время кто-то очень активно подставляет. Кирилл Васильев у себя дома. Он важный свидетель по делу об убийстве бухгалтера Крохина. Это во-первых, а во-вторых, он принимал участие в хищении материальных ценностей на сумму шестьсот тысяч долларов, пресеченное вчера оперативной группой. А арестовывать его я и не собирался, хотя сам он действительно высказал желание оказаться в следственном изоляторе. Опасаясь мести своих же сослуживцев. Поэтому я избрал мерой пресечения подписку о невыезде.

– Но почему я ничего об этом не знаю? – возмущенно спросил Казанский.

– Вопрос не по адресу. Задание было получено непосредственно от Константина Дмитриевича Меркулова и требовало немедленного решения. Мы справились своевременно, хищение предотвратили. Теперь ищем организатора хищения. Соучастники преступления тоже известны.

Казанский молчал, на лице его была написана досада, ему постоянно казалось, что его обходят. Эта подозрительность грозила перерасти, если уже не переросла, в патологию, так, по крайней мере, понимал Турецкий. Создавалось впечатление, что Казанскому приходилось постоянно сдерживать самого себя.

– Я вас прошу поменьше дергать э-э… семью генерала Васильева. Просто, понимаете, рок какой-то…

– А вы знаете, почему Кирилла держали в фирме, которой руководил Долгалев, убийца и мошенник? Нет? Так я вам скажу. Генерал Васильев был советником этой фирмы по таможенным вопросам. Он же был советником и в банке «Ресурс», за что и получил за символическую цену весьма комфортабельную и дорогую квартиру.

– Не вижу ничего в этом плохого. Он – отставник, а наше законодательство не запрещает… – начал Казанский, но Александр перебил его:

– А я вижу! Васильев-старший был не просто советником, он представлял своеобразную «крышу» для преступной деятельности мошенников – банкиров и бизнесменов. Вот. Когда я подготовлю это дело для направления его в суд, тогда давайте встретимся и обговорим детали. Не знаю, что будет с папашей, но насчет Кирилла Васильева могу сказать следующее: полагаю, что ему придется держать ответ в суде не только в качестве свидетеля.

– Ну, пока суд да дело… – снизился до саркастической усмешки Казанский. – А с компроматом на Савельева вы разберитесь. И доложите.

Турецкий вышел из кабинета с чувством брезгливости. Общение с прямым начальством он всегда переносил трудно, поэтому избегал лишних встреч.

В коридоре столкнулся с Олегом Величко, несшимся прямо на него.

– Куда летишь, орел? – спросил Турецкий, остывая от «беседы».

– Александр Борисович! В аэропорту задержали Козлова! Поехали?

– Ух ты! – обрадованно воскликнул Турецкий. – Жди в машине! Сейчас бегу!

Козлов находился в дежурной комнате ЛОВД Шереметьево-2. Опустив голову, поскольку руки его были скованы за спиной наручниками, он сидел на обшарпанной скамейке, отделенный от помещения барьером.

– Здравствуйте, гражданин Козлов! Рад вас видеть, – поздоровался Турецкий.

– Здравствуйте! – пожал тот плечами. – Не имею чести вас знать.

– Ничего, познакомимся.

Козлов был прекрасно одет: в модной шляпе, отлично сшитом пальто с длинным белым шарфом на шее. Джентльмен, да и только! Турецкий невольно подумал, что наши проходимцы умеют ловко рядиться в такие одежды, что выглядят действительно не хуже английских лордов.

– Моя ошибка исправлена! – радостно сказал Олег Величко.

– Тебя только это, наверно, мучило? – усмехнулся Турецкий. – Забирай его и веди в машину. Я сейчас буду.

Олег с оперативниками вышли, Турецкий спросил дежурного, каким образом они сумели задержать Козлова.

– Очень просто, – сказал дежурный. – У нас был фотоснимок. Сержант Антонов его и опознал. Сняли уже с посадки, в Англию едва не улетел.

– Спасибо вам, братцы, чисто сработали! – Турецкий с чувством пожал руку милиционеру.

У здания аэропорта стоял оперативный «рафик», в котором ждали Турецкого. Как только он сел в машину, она тронулась и помчалась в город.

– Вы не имеете права меня задерживать, – вдруг заявил Козлов.

– Естественно. Это вы имеете право воровать, мошенничать, убивать. А вот задерживать вас не смеет никто. Но иногда наступает время, когда приходится отвечать за содеянное. Для вас оно, кстати, сейчас наступило, – ответил Турецкий.

– И в чем же вы меня обвиняете?

– Как говорится, следствие покажет. Я буду лишь задавать вопросы, а вы искать ответы, обращаясь к собственной совести. Хотя допускаю, что совести у вас уже, возможно, и нет, остались только некоторые инстинкты.

Старенький «рафик» трясло на промерзлой, с наледью, дороге, он отчаянно тарахтел, гудел и заглушал слова. Козлов попытался возразить, но Турецкий махнул ему рукой, сказав, что у них еще будет достаточно времени для задушевных бесед.

В кабинете Турецкого стало вдруг тесновато, когда сюда вошли несколько оперативников, Олег Величко и Козлов.

– Александр Борисович, я вам еще нужен? – спросил Олег.

– Будешь участвовать в проведении допроса подозреваемого Козлова.

Оперативники, усадив Козлова на стул, вышли. Турецкий сел за стол, закурил, предложил сигарету задержанному, тот категорически отказался, сказав, что бросил курить.

– Разумное решение, – одобрил Турецкий. – Вы там, на Западе, теперь активно пропагандируете здоровый образ жизни, а к нам, грешным, вывозите свои сигареты. Не так ли?

– Вы правы, – ответил Козлов, – по некоторым западным меркам Россия еще не вышла из туземного состояния.

– Нам это очень приятно слышать. Так куда же вы, Владимир Афанасьевич, собрались уезжать со своей туземной родины?

– В Англию.

– И что вы там потеряли?

– Многое, – Козлов самодовольно улыбнулся. – Вам, конечно, будет трудно в это поверить, но я являюсь, видите ли, английским лордом.

На лице Турецкого возникло удивление:

– А каким же образом туземцы становятся английскими лордами? Надеюсь, вы этот титул не украли? По привычке, знаете ли.

– Нет, зачем же, я его купил. За хорошие деньги все можно купить.

– Что, разве это теперь так доступно?

– Да. Недавно, к примеру, проходил аукцион, на котором были выставлены атрибуты и титул лорда Уимблдона. Они принадлежали его светлости Спенсеру, брату принцессы. Я и выложил за этот титул сто восемьдесят восемь тысяч фунтов.

– Любопытно, – с удовлетворением заметил Турецкий. – К этому бы титулу да еще безупречную репутацию честного человека – цены бы вам не было!

– Короче, в чем вы меня обвиняете? Намеки мне непонятны! Я хочу знать, по какому праву вы меня здесь держите?

– Я же сказал: несколько вопросов, на которые нам необходимо получить ответы.

– И кто же эти – мы?

– Генеральная прокуратура.

– Ах, вон кто? Ну что ж, слушаю ваши вопросы.

– Итак, приступим. Скажите, пожалуйста, какие объекты недвижимости, принадлежавшие банку «Ресурс», находятся за рубежом, и в частности в Англии?

– Лично я таких объектов не знаю.

– Тогда позвольте узнать, где вы жили с госпожой Бережковой, когда находились в Великобритании?

– В моем собственном доме.

– А дом вы приобрели на деньги, заработанные в банке «Ресурс»? Так надо полагать?

– Я должен для вас заполнить декларацию своих доходов?

– Я вас прошу назвать имущество упоминаемого банка не из любопытства. Гибнут люди, горят здания, пропали вклады тысяч граждан, а вы, новоявленный английский лорд, делаете вид, что ничего не знаете и не понимаете.

– Никакого отношения лично я к перечисленным проблемам не имею, – категорически заявил Козлов.

– Владимир Афанасьевич, вы готовили последнюю тюремную продуктовую передачу для Бережковой?

– Я готовил ей передачи, но не знаю, была ли моя последней.

– А первитин у Мирека вы брали?

Козлов запнулся, опустил голову, словно раздумывая, что ответить, после некоторого замешательства сказал:

– Брал для себя, иногда люблю расслабиться.

– Давно употребляете наркотики?

– Нет. Начал совсем недавно.

– А вы знаете, Владимир Афанасьевич, что тот, кто начинает, в конце концов оказывается с психическим расстройством в клинике? Конечно, я не имею в виду первитин, изготовленный кустарным способом Шайбаковым. Что касается этой отравы, то у нее и действие соответствующее.

– При чем здесь Шайбаков? И вообще я ничего не понимаю.

– Добрый десяток девушек, которым Шайбаков подсыпал в питье первитин, сейчас лежат в клинике. Они находятся на грани потери рассудка. А дело в том, что Шайбаков добавлял в свое снадобье транквилизатор противоположного действия для усиления сексуального возбуждения. Как вам это нравится?

Козлов пожал плечами, нахмурился, но ничего не ответил.

– А ведь это вы подтолкнули Мирослава на производство первитина. Он мне подробно рассказал, как это было.

– Я только привез несколько журналов, в одном из которых случайно оказалась статья о первитине. И думаю, что в этом невозможно усмотреть состав преступления.

– А в том, что вы отравили Бережкову лошадиной дозой первитина, тоже никто не виноват? Вы хотели доставить приятные ощущения любимой даме? Но немного перестарались. Да?

– Я никому ничего не подсыпал. Это вам придется долго и безуспешно доказывать.

– А кто же подсыпал?

– Возможно, ее сестра. Она была влюблена в меня, не раз склоняла к сожительству. Говорила открытым текстом, что ревнует к Алле. Почему бы ей и не отравить сестрицу из ревности?

– Мы этот вопрос с Сурковой уже обсуждали. Да, она сама употребляла первитин, но в очень малых дозах. Алла не одобряла этого ее увлечения, ругала за тягу к наркотикам.

– Вот видите – ругала. Вполне могла быть и месть. Обида там или оскорбленное самолюбие. А я ничего не знаю, я не травил Бережкову. Это однозначно.

– Хорошо. Внесем в протокол ваши слова. Почему Бережкова вернулась в Москву из Англии, ведь она знала, что здесь ею интересуются правоохранительные органы?

– У нее были свои дела и привязанности. И потом в Англии, знаете ли, произошло некоторое охлаждение наших чувств. Хотя мы по-прежнему оставались друзьями. Я уговаривал ее не ехать, но мои аргументы были тщетными. Все мы, русские, больны Россией. Я и сам-то приехал сюда, чтобы в первый же вечер ощутить, что ничто меня здесь уже не ждет – ни семья, ни друзья, ни подруги.

– Расскажите мне, как вы провели тот вечер, когда умер банкир Акчурин? Что тогда произошло? Как это случилось?

Козлов не спешил отвечать, словно пытался разгадать ход мыслей Турецкого.

– Я уже плохо помню, когда это было! – нехотя сказал он.

– Не так уж и давно. Я понимаю: вам просто не хочется вспоминать! Или чувствуете опасность для себя?

– Не надо вешать на меня всех собак! – повысил голос задержанный. – Ну, приехали мы в загородный дом Акчурина. Втроем, был еще с нами Никита Воронин. Поужинали, посмотрели видак и легли спать. Утром Акчурин оказался мертвым.

– Отчего же он умер?

– Врачи говорили, что-то случилось с сердцем.

– А кто этот Воронин? – притворился простаком Турецкий.

– Мой приятель, из клуба «Парадиз».

– Ах, вот оно что! А а не мог вспомнить, где слышал эту фамилию. А в то время чем он занимался?

– Был моим шофером и телохранителем.

– Понятно. Хотите, я скажу вам, отчего умер Акчурин?

– Какое теперь это имеет значение? У каждого своя судьба. Каждый получает то, что заслужил.

– Значит, вы считаете, что Акчурин заслужил, чтобы вы отравили его кокаином?

Козлов растерянно посмотрел на Турецкого, глаза его беспомощно забегали, но из чувства самосохранения в нем вдруг произошла перемена, наигранная мягкость сменилась агрессией:

– Хватит! – заорал он. – Мне надоело ваше вранье! У вас нет никаких доказательств! Я требую адвоката! Больше не скажу вам ни одного слова!

– Бросьте истерику, Козлов! – спокойно оборвал Турецкий.

– Вы шьете мне два убийства, а я должен молчать? Извольте представить доказательства! И вообще, вы еще не знаете, с кем имеете дело!

– Я понимаю вас, Владимир Афанасьевич, вы изнервничались, устали, вам нужно отдохнуть. Сейчас вас проводят в следственный изолятор. Мы с вами встретимся в ближайшие дни, а вы подумайте, каким образом будете оправдываться.

Козлов, казалось, успокоился, напустил на себя важный вид, словно одержал победу в неравной схватке. Турецкий же в свою очередь наметил себе задачу: немедленно встретиться по крайней мере с двумя свидетелями, людьми, близкими с семьей покойного банкира, – с Мариной Сурковой и Никитой Ворониным, неожиданно всплывшим только сейчас. В деле Акчурина он еще не фигурировал.

Козлову дали прочитать протокол. Он внимательно изучил его в поисках подвоха, но ничего не обнаружил и решительно поставил подписи там, где ему указали.

– Может, стоило еще на него надавить? – сказал Олег, когда Козлова вывели. – Он заметно занервничал.

– У меня, Олег, слабая фактура. Придется усиленно поработать в ближайшие дни на более предметном уровне. Но с кокаином он сорвался.

– Какой оборотень! Английский лорд! Не схвати мы его в аэропорту, так и улетел бы в новую жизнь со старыми грехами, – заметил Величко.

– Ну, если быть до конца честными, то не мы с тобой схватили. А потом, как раз грехи-то его и удержали, – улыбнулся Турецкий. – Факт! Но, видишь, показания дал, протокол подписал. Не матерился, вел себя почти прилично. Все, Олег, ты свободен. Занимайся намеченными делами, а на мне еще одна препротивная, скандальная, кляузная забота.

В морозные свежие дни Турецкий чувствовал себя бодро, хотелось слепить снежок, запустить в прохожего, чтобы тот азартно ответил тем же. Началась бы озорная перестрелка, и в пылу сражения сладостно было бы ощутить себя по-прежнему молодым. Хотелось стряхнуть снег с ветки на проходящую мимо девушку, пугнуть ее, чтобы потом вместе рассмеяться: кто же боится снежной россыпи? Однако ничего этого себе не позволял старший следователь по особо важным делам, глядя из окна на спешащих по своим делам людей. Сейчас дни самые короткие. При свете уличных фонарей приходишь на работу и возвращаешься домой тоже в темноте. Уже в четыре часа дня на город опускается мрак, а хотелось света и солнца, мечталось о весне и о чем-то желанном, чему еще не было названия, что только вызревало в душе, словно недостижимая надежда на счастье.

Турецкий, поймав себя на этом ощущении, удивился, стал искать объяснения и вдруг понял, что просто устал. Он решил: как только покончит с банком «Ресурс», сразу же уйдет в отпуск. И не столь важно, какой месяц тогда будет на дворе – февраль тоже может быть прекрасным.

Турецкий лишь вздохнул, дав себе такое обещание, и стал набирать номер телефона заместителя министра финансов. Учтиво осведомился о здоровье. Спросил, что он думает о газетной статье.

– Я сегодня плохо себя чувствую, – сообщил Савельев. – Просмотрел и подписал несколько важных документов и поеду домой болеть. Приезжайте ко мне, там и поговорим.

Степан Макарович продиктовал адрес, Турецкий пообещал приехать.

Помня уверения Пыхтина, что все кассеты тот передал, Александр на всякий случай решил перепроверить себя, позвонил Пыхтину на дачу, где у охраны был телефон. Услышав от очередного дежурного, что с Пыхтиным все в порядке, Турецкий попросил подозвать его самого.

– Привет. Как отдыхаете?

– Спасибо, Александр Борисович, у нас проблем пока нет. Отпуск мне оформили.

– Информация о Савельеве сегодня выплыла в печать. Скажите честно, вы никому из журналистов не показывали видеоматериалов?

– Никому! Честное слово!

– И никаким иным путем она не могла от вас уплыть?

– Исключено.

– Подумайте, прошу вас, – настаивал Турецкий.

– Нет, я вам повторяю, что собирался брать мзду только с чиновников, зная, что у всех у них рыльце в пушку.

– Ладно, если вдруг что-то вспомните, позвоните, – сказал Турецкий на прощание.

Если действительно от Пыхтина информация не уходила, значит, источником ее мог стать сам Савельев. Или его окружение. Хотя не исключено, что в той же сауне нашелся еще кто-то мудрый, кто решил подзаработать таким же образом, как и Пыхтин.

Турецкий вызвал служебную машину и отправился к Савельеву, продумывая возможные ходы утечки информации. Но так ничего путного и не придумал. За окном мелькали автомобили, люди, окна, вывески, рекламы. Все жило своей непостижимой жизнью, независимо друг от друга. Но что-то и связывало эту картину воедино, заставляло все эти массы людей думать об одном и том же, волноваться, переживать. Это была информация. Она вертела судьбами, создавала мнения, дарила славу и известность, оскорбляла и унижала, рождала и убивала.

Савельев в богатом домашнем халате встретил Турецкого, проводил в свой кабинет. Лицо у него было багровым.

– Давление прихватило, Степан Макарович? – участливо спросил Турецкий.

– Оно. Беда, знаете ли, одна не ходит. Теперь вы понимаете, что меня отправят в отставку? Не знаю, кто эту подлость сделал. Но так нельзя, понимаете? Я всю жизнь работаю, с шестнадцати лет! И вдруг такое!

– Степан Макарович, отвести вашу беду я, конечно, не могу, но попытаться установить виновника утечки информации попытаюсь.

– Простите мое старческое брюзжание, присаживайтесь, пожалуйста.

В Савельеве за несколько дней действительно произошла перемена. Из крепкого моложавого мужчины он превратился в старика с отечными мешками под глазами, отвисшим подбородком и дряблыми щеками.

– Степан Макарович, давайте-ка вместе еще раз посмотрим вашу кассету, – предложил Турецкий.

– Что вы? Зачем смаковать? Не понимаю. – В голосе Савельева послышалось раздражение.

– Ну, ладно, смотреть не будем, принесите ее сюда, я хочу подержать в руках.

Савельев порылся на книжной полке, обеспокоенно оглянулся на гостя, опять стал искать, потом растерянно остановился, развел руками:

– Ее нет. Что ж такое? Куда она могла деваться? Соня! Соня! Иди сюда! – крикнул он гневно.

В комнату заглянула жена Савельева, немолодая, полная, ярко накрашенная женщина.

– Господи, что случилось?

– На полке лежала кассета. Ты ее не брала?

– Нет. Я в твой кабинет вообще не захожу, ты же знаешь. Приходила Поля, убирала. Может, она взяла?

– Господи! Это же дурдом! Как Поля может выносить вещи из дома?

– Подумаешь, вещь! Кассета!

– Уходи! Уходи с глаз моих!

– Степан Макарыч, веди себя прилично! – с достоинством одернула жена мужа и царственно удалилась.

В кабинете Савельева было душно и тесно, вдоль трех стен громоздились стеллажи с книгами, стол завален бумагами и газетами, какие-то папки валялись на полу подле стола. Это был хаос, понятный только хозяину кабинета, который, очевидно, неплохо ориентировался в этом развале.

– У вас есть дети? – спросил Турецкий.

– Дочь замужем, живет отдельно, но часто навещает меня.

– А какие у вас отношения с зятем?

– Сволочь он. Но я терплю. Что мне остается делать?

– А почему, Степан Макарович, вы о нем такого мнения?

– Червяк земляной! Ползал, понимаешь, ползал, мы уж его с женой всеми силами отвадить пытались, нет, влез-таки в семью. Забрюхатил девку, деваться было некуда.

– Чем он занимается?

– Черт его знает! Клерк в каком-то банке! Все они теперь скороспелые. Ни образования, ни опыта за душой, а туда же, к деньгам руки тянут!

– Какие у вас с ним отношения?

– Да никаких! О чем я с ним буду говорить? Приходят иногда с дочерью, попьют чай с женой на кухне. И все…

– А вы не допускаете, что кто-то именно из вашей семьи устроил вам эту подлость?

– Об этом я и не подумал, – сразу насторожился Савельев. – Минутку, сейчас позвоню дочери.

Он снял трубку, набрал номер, поздоровался с дочерью, спросил ее:

– Люся, ты когда к нам с Иваном приходила в последний раз? В субботу? О, давненько я тебя уже не видел. Ты приди специально ко мне. Хочу на тебя посмотреть, а то тут дела, дела… Люся, ты с Иваном не брала у меня кассету? Да. Рылся, значит? Взял несколько штук? И где они теперь? У тебя лежат? Слушай, доча, привези мне их скорее, пожалуйста! Очень нужно. Я взял их на время у одного человека, надо срочно вернуть. После обеда? А раньше никак? Ну, хорошо. До встречи. Жду. Целую, приезжай!

– Что-то наклюнулось? – спросил Турецкий.

– Говорит, что зять взял несколько кассет, обещала привезти их после обеда. Одну минуту, я еще Поле позвоню.

Савельев опять стал крутить диск телефонного аппарата.

– Алло, Поля? Это Савельев, – сказал он строго. – Ты когда убирала у меня в комнате? В пятницу? А кассету на полке видела? И что? Ах, ты, ворона старая! Я же просил тебя никогда не трогать мои вещи! Просил!

Он разъяренно бросил трубку, засопел, шумно и зло, наконец, немного придя в себя, сказал:

– Женщина, которая у нас убирает, увидела кассету и отнесла ее на полку под видак, там ее Иван, наверно, и нашел. Втихаря посмотрел и решил отомстить. Вот сволочь! Родному тестю! Ничтожество!

– Что ж, Степан Макарович, моя помощь вам, надеюсь, больше не нужна. Позвольте откланяться. Как видите, в вашем несчастье нашей вины нет.

– Спасибо, Александр Борисович, за помощь в семейном расследовании. Я позвоню Казанскому и извинюсь за свою резкость. Ну, вы подумайте, какой подлец, как он меня достал! Разве думал я когда-нибудь, что от собственной дочери придет такое бесчестье! Ну что ж, за что боролись, на то и напоролись… Когда я стану просто пенсионером, они потеряют еще больше.

Савельев проводил Турецкого до двери, ворча под нос. Но это было похоже уже на старческое брюзжание. Из кухни вышла жена, заметила с укором:

– Степан Макарыч, у тебя давление, а ты все злишься! Может, пора подумать о здоровье?

– Молчи, коза старая! Надоела! Не имеешь мозгов, так хоть бы моими пользовалась!

Жена схватилась за голову и вдруг разрыдалась от обиды. Турецкий поспешил покинуть этот затхлый, заваленный ненужными вещами дом.

Медсестра, проводившая Турецкого в палату Геранина, сказала:

– Врач снова разрешил вам поговорить с больным пятнадцать минут, имейте это в виду.

Милое женское личико сегодня не было столь сурово, как вчера. Турецкий шутливо обнял ее за талию, прошептал, наклоняясь к уху:

– А вы не выдадите меня, если я пробуду с ним на пять минут больше?

– А что мне за это будет? – спросила она кокетливо.

– Вы хотите получить взятку от следователя Генпрокуратуры? – тихо засмеялся Турецкий.

– Вот именно, – заулыбалась она и прильнула к его плечу.

– Хорошо, определитесь с видом валюты, – ответил он и поспешил в палату.

Лицо Геранина на белой подушке выглядело безжизненным. Турецкий в нерешительности остановился у кровати, подождал несколько секунд, потом тронул руку больного. Геранин открыл глаза и, как показалось следователю, не сразу узнал его.

– А, это вы? – сказал он, и голос его прозвучал словно из-под земли. – Я думал о вас.

– А я нашел ту статью в «Независимой».

– Хорошо.

– Вы догадываетесь, кто мог бы написать этот пасквиль?

– Я знаю человека, который контролирует это издание. Его зовут Сорокин Геннадий Наумович.

– Это который в правительстве?

– Вот именно. Но, как это ни покажется вам странным, этот чиновник, вопреки общеизвестному запрету совмещать госдеятельность с частным бизнесом, является главой крупнейшей финансовой компании. Мы с ним недавно встречались. Вы знаете, что он от меня потребовал? Никогда не догадаетесь. Он хотел приобрести пятьдесят один процент акций Северобанка.

– А вы ему отказали?

– Да. Как вы уже поняли из статьи, охота на мой банк длится уже около года. Сначала они хотели разорить меня через финансовую компанию. Когда это не удалось, разразился скандал с Ярмошиным.

– Зачем это нужно Сорокину?

– Очевидно, его финансовая империя не очень прочно стоит на ногах, вот он и ищет банк-жертву, из которого смог бы, как вампир, высосать деньги, объявить банкротом и таким образом упрочить свои позиции. Нечто похожее произошло с банком «Ресурс». Та же российско-израильская фирма предложила двадцать пять процентов годовых по депозитным счетам. Банк клюнул на большие проценты, в принципе нереальные для Израиля. Началась перекачка денег. Правда, Акчурин вовремя спохватился, но его самого вскоре убрали, а «Ресурс» покатился по наклонной. Набежали хищники и разобрали то, что осталось…

Голос Геранина совсем ослабел, он прикрыл глаза, замолчал, отдыхая.

– Вы считаете, что этот террористический акт является результатом вашей несговорчивости с Сорокиным?

– То, что несговорчивости, – несомненно. Но вовсе не с Сорокиным. Пока я вас посвятил в ситуацию вокруг банка, в котором оказались заинтересованными высшие сферы. Но есть и другая сторона. Подождите, я немножечко отдышусь… – Геранин закрыл глаза и слегка откинул голову.

Турецкий терпеливо ждал: конечно, это варварство – заставлять тяжело раненного человека вести ответственный разговор, но и никакой другой возможности найти хоть какие-то следы у следствия не имелось.

– Есть и другая проблема, – тихо продолжил рассказ Геранин. – Ее решение активно стремятся взять на себя криминальные структуры. Интересы нашего банка, как вам, возможно, известно, связаны с Чечней. Если говорить более конкретно, то с Максудовым, заместителем верховного, так сказать, руководителя Ичкерии. Он занимается сейчас практически всеми работами, связанными с восстановлением Грозного. Их финансирование осуществляется исключительно через Северобанк, поскольку нам удалось доказать, что мы являемся устойчивой коммерческой структурой. Центробанк нам доверяет. Видимо, это обстоятельство и привлекло особое внимание чеченского криминала. Меня уже несколько раз так называемые московские чеченцы одолевали предложениями держать с ними контакт, перейти под их «крышу». Я отказался. Но сколько это может продлиться, один Бог знает. Или их Аллах. Метод этот старый и всем давно известный. Начинается с малого, затем аппетиты растут. Словом, как та лисонька на возу с рыбой… Не знаю, может быть, их раздражает моя неуступчивость? Я уже успел побеседовать на эту тему с Максудовым, и он обещал мне принять со своей стороны все необходимые действенные меры. Возможно, данный теракт относится к их числу? Как говорили еще недавно: человека нет – нет и проблемы. Кстати, ведь и «Ресурс» на первоначальном этапе тоже был завязан на чеченских деньгах. Но там, как вам, возможно, известно, пошли несколько по иному пути… Если сугубо между нами, – Геранин слабо пошевелил пальцем, и Турецкий понял его, нагнулся ближе к его губам, чтобы расслышать шепот: – Они решили прокрутить эти денежки… А их было много… очень много… Ну а потом, известно, банк быстро и ловко подвели к банкротству.

– Вот оно что, – покивал Турецкий. – И деньги, надо понимать, ни в какую Чечню не ушли?

– Сами изволите видеть, чем все кончилось… Но мы стоим твердо, даже если это кому-то очень и не нравится! – В слабом голосе Геранина вдруг прозвучали вполне здоровые, даже грозные нотки. – Ладно, рассуждать на отвлеченные темы, лежа в койке, очень просто и безопасно. Извините, я устал. Надеюсь выкарабкаться и тогда сам попробую разобраться со всеми этими вопросами.

Геранин неуловимо улыбнулся и закрыл глаза.

В палату зашла медсестра, тихо произнесла:

– Господа, позвольте прервать вашу милую беседу.

Турецкий выключил магнитофон, дал на подпись Геранину протокол допроса потерпевшего, где кратко были изложены показания банкира.

– Поправляйтесь, я навещу вас в ближайшие дни, – сказал Турецкий, пожал руку Геранина и вышел.

Следом за ним выскользнула медсестра. Следователь почувствовал притяжение этой красивой девушки.

– Определились с валютой? – шутливо спросил он.

– Нет, я еще думаю.

– А как вас зовут?

– Катя.

– Очень приятно. А меня – Александр.

– Я знаю, запомнила, когда смотрела ваше удостоверение.

– С вашей внимательностью вы вполне могли бы работать в нашей системе.

– Спасибо за комплимент, приходите к нам. Буду вас ждать, – сказала она наигранно, однако зарделась, словно смутилась от своей навязчивой смелости.

– До встречи, Катюша. Берегите вашего пациента. Нам еще много о чем надо с ним переговорить.

– Буду беречь пуще глаза, – ответила она, обнажив ровный ряд красивых жемчужных зубов. – До свидания.

«Симпатичная девочка, чем больше на нее смотришь, тем прелестнее становится. Словно раскрывается, расцветает под мужским взглядом, – подумал Турецкий. – И красота у нее чистая, и улыбка замечательная. Вот бы влюбиться!» И вздохнул, понимая, что и на это у него нет времени. И поскольку уж он отправился по клиникам, то, пожалуй, надо навестить и Суркову, уточнить с нею некоторые детали смерти Акчурина.

Марина Суркова в выцветшем больничном халате показалась Турецкому измученной и старой. А ведь недавно, правда под влиянием первитина, смотрелась бабенкой хоть куда – живой, страстной, с огоньком в глазах. Теперь она бросила тусклый взгляд на следователя, не узнав его, и спросила равнодушно:

– Зачем меня позвали?

– Поговорить с вами хочу, Марина Демьяновна.

– О чем?

– О прошлом.

– Разве мы встречались?

– Вы меня не узнали? Я следователь Турецкий.

– А, вроде вспомнила.

– Марина Демьяновна, я хотел бы, чтобы вы вспомнили обстоятельства смерти супруга вашей сестры – банкира Акчурина.

– А что я могу знать о его смерти? Жил, а потом вдруг умер. Мне бы такую легкую смерть. А то вот мучаюсь, страдаю, болею. Господи, какой ужас!

– Вы не вспомните, может, случилось тогда что-то особенное? Какая-нибудь значимая деталь?… Ну, не знаю! Сон, предвидение… У вас же светлая голова.

– Особенного? Было! Собака наша Мирта умерла вместе с хозяином в ту же ночь. Вадим был к ней очень привязан. Разбаловал ее. Она обычно во время обеда садилась возле него, а он кормил ее из своих рук.

– А в тот вечер она была с Акчуриным в загородном доме?

– Да. После работы Вадим заехал домой, Аллы не было, уехала в салон, он пожалел Мирточку и взял ее с собой. Она так радовалась, когда хозяин приходил с работы, просто смеялась! Удивительное было животное.

– И какова причина смерти собаки?

– Она умерла от горя! – безапелляционно заявила Суркова.

– Ну, это уже перебор, – заметил Турецкий.

– Собаки честнее и лучше людей, – возразила Марина. – Они не знают подлости, способны только любить и служить верой и правдой.

– Где вы похоронили собаку?

– Там же, за оградой.

– Можете показать?

– Конечно. Мы с Аллой на ее могиле посадили куст калины.

– Я попрошу главврача, чтобы отпустил вас. Поедете со мной на могилу Мирты?

– Поеду. Чего здесь киснуть?

– Как ваше самочувствие? Что врачи говорят, скоро выпишут?

– Не знаю, у меня постоянные головные боли…

– Подождите меня, я скоро…

Главный врач внимательно выслушал Турецкого, предупредил:

– У больной случаются срывы, возьмите с собой медсестру. Никто не может предсказать, как она воспримет посещение дома, связанного с ее прошлым. Вы очень рискуете.

– Это очень нужно для следствия. Я могу взять не только медсестру, но и врача, места в машине хватит.

– Хорошо пусть едет с вами и лечащий врач, надеюсь, это не займет много времени?

– Дом находится за городом, сами понимаете, времени на дорогу уйдет многовато. Только на то, чтобы выбраться из Москвы, час понадобится.

– Больную сейчас подготовят, а вам пока придется подождать. Я вызову лечащего врача и распоряжусь.

Турецкий простился с главврачом, прошел в палату к Сурковой, сказал ей, что получил разрешение на то, чтобы поехать с ней в загородный дом. Ему показалось, что женщина обрадовалась.

Он спустился к машине и стал ждать, когда выведут Марину. День выдался солнечный, снег таял, сосульки, висевшие под крышей, плакали. В солнечных лучах мир искрился, играл, ослеплял.

«Много ли надо человеку для счастья? – вдруг подумал Турецкий. – Вот такой яркий денек, немного удачи и душевного равновесия, немного любви и понимания. Но, к сожалению, все это часто бывает дефицитом, а человек чувствует себя потерянным и одиноким. И тогда остается психоневрологическая клиника, где лечат скорее тело, чем душу…»

На крыльце появились три женщины: Суркову сопровождали медсестра и врач.

Турецкий распахнул дверцы машины, пригласил садиться:

– Девочки, прошу! Сегодня мне будут завидовать все следователи России. Поеду в малиннике!

– А вы что думали! – отозвалась врач. – Только умоляю, везите аккуратно.

Суркова сидела тихо, ни в какие разговоры не вникала, была погружена в себя.

– Как вы себя чувствуете, Марина Демьяновна? – забеспокоилась врач.

– Ничего.

С остановками у светофоров и в пробках наконец выбрались из Москвы. На пятьдесят девятом километре повернули налево… Их уже от шоссе стало видно, эти дачи.

– А кому теперь принадлежит дом Акчурина? – спросил Турецкий у Сурковой.

– Не знаю, дом был продан. Алла не захотела его содержать после смерти мужа.

– Нам не придется вторгаться на чужую территорию?

– Нет. Это за оградой.

– Слава Богу.

Вскоре показался искомый дачный поселок, где тесно громоздились дома самых неожиданных архитектурных проектов, где смешивались в невообразимых пропорциях классицизм и барокко, ампир и готика.

– Который дом, Марина Демьяновна?

– Самый крайний, с черепичной крышей.

– Понятно, – удовлетворенно сказал Турецкий, показывая шоферу, куда надо подъехать.

Женщины вышли из машины, щурясь от солнца. Смотрели на высокие сосны, окружающие дачный поселок, восторженно улыбались.

– Вы нам праздник подарили, – сказала медсестра. – Вдруг вырваться из города и оказаться в лесу – такая прелесть!

– Я рад, что доставил вам удовольствие.

Суркова молча пошла вдоль забора, спина ее сутулилась, походка была неуверенная, старческая. Она остановилась у маленького кустика, оглянулась на Турецкого, сказала:

– Здесь. Видите, холмик еще даже не осел. Тут песок, сухо. Мы Мирточку положили в ящик из-под бананов и закопали…

Губы задрожали, из глаз брызнули слезы, речь ее прервали рыдания.

– Что вы, Марина Демьяновна, успокойтесь, – сказала врач и взяла ее под руку.

Суркова вдруг упала на колени, а потом и вовсе растянулась на могиле Мирты, стонала и плакала.

Медсестра, врач и Турецкий едва уговорили ее подняться. За оградой залаяла чья-то собака. Суркова рванулась к ограде, закричала:

– Это Мирта! Она живая! Пустите меня! Смотрите! Вон Аллочка ходит, такая красивая! Такая нежная! Пустите меня к ней!

Суркову быстренько усадили в машину, сделали укол. А она все тихо плакала, потом успокоилась и уснула, склонив голову на плечо медсестры. Обратно возвращались в полной тишине, боясь разбудить больную. А она спала отрешенно и тихо, словно душа ее действительно отлетела к родным, ушедшим из жизни.

Всю обратную дорогу размышляя о странной смерти собаки, Турецкий пришел к неожиданному для себя выводу: надо срочно позвонить Борису Львовичу Градусу – великому судебному медику и матерщиннику, одно у Градуса было тесно связано с другим. Ведь если считать, что Акчурин отравился слишком большой дозой кокаина, кто может исключить, что нечто подобное не могло случиться и с его любимой собакой? Скажем, она выла, действуя убийце на нервы. Или что-то иное, пока неизвестно. Но если в тканях ее организма может быть еще обнаружен наркотик, значит, отравление было не случайным. Интересно, что на этот счет известно Градусу?

Отвезя больную с медперсоналом в клинику и выслушав от врача и медсестрички массу комплиментов, Турецкий тут же, прямо из машины, позвонил Борису Львовичу. Тот был очень занят, но когда Александр повторно объяснил санитару, кто просит Градуса подойти, старик взял-таки трубку, предварительно отматеря старшего следователя по особо важным делам.

Турецкий с улыбкой выслушал длинную тираду и тут же, в первую же паузу, вклинился и возразил, что от частого приема неразбавленного спиртика у некоторых, даже закаленных, бойцов этого невидимого фронта случается, в конце концов, разжижение мозгов: они начинают повторяться. Хохма была очень старая, в спорах с Градусом Турецкий постоянно ею пользовался, но всякий раз она оказывала на Градуса оглушающее действие: он мгновенно замолкал и начинал слушать собеседника.

Градус осекся, может, на минуту, не больше, но Александр за это короткое время успел изложить судмедэксперту суть своей проблемы.

– Давно? – кратко спросил Градус.

– Что вы имеете в виду, Борис Львович?

– Твою мать! – взорвался Градус. – Я тебя русским языком спросил, давно ли похоронили эту самую собачку, в организме которой ты намерен обнаружить следы наркотика? Неясно?!

– Ша, доктор! Если быть абсолютно точным, то тогда был ноябрь, и если сейчас у нас декабрь, то, значит, с того дня прошло, чтобы не соврать…

В трубке послышались звуки, которые могут издавать сцепившиеся в смертельной схватке саблезубые тигры.

– Прошел месяц и восемь дней! – быстро сообщил Турецкий, внутренне рыдая от счастья, что сумел-таки достать самого!

– Ну и ни-и… трах-тах-тарарах-тах-тах! – там уже нет. Все к черту давно разложилось.

– Животное в картонной коробке из-под бананов и засыпано песочком, – вставил Александр.

– Ты предлагаешь мне самому заняться этой…? – далее последовало нецензурное название эксгумации.

– Побойтесь Бога, вы, нехристь! – завопил Турецкий. – Для этого в Москве найдутся специалисты почище некоторых. Я хотел знать ваше просвещенное мнение. Может хоть что-то обнаружиться?

– Очень нужно? – сухо спросил Градус.

– До разрезу, как вы говорите.

– Ладно, пусть эксгумируют и везут… Нехристь! Это надо же!

– С меня… – заикнулся было Турецкий, но Градус его мгновенно оборвал:

– А ты что думал? За так? Ты скоро мне дохлых крыс таскать станешь! Тоже мне, Том Сойер!

Турецкий расхохотался, положил трубку и стал писать постановление о проведении эксгумации собачьего трупа с указанием координат могилы, адреса поселка и своих соображений, как туда лучше подъехать.

В коридоре прокуратуры Турецкий встретился с Казанским, который, судя по его лоснящимся, жирным губам, возвращался из буфета. Он был сыт и потому благодушен. Изволил покровительственно поинтересоваться ходом расследования по делу банка «Ресурс». Но по привычке не дослушал, махнул ладонью.

– Ну и ладно, главное, что дело движется… Да, чуть не забыл. Звонил Савельев, благодарил, что вы помогли ему провести так называемое семейное расследование. Каков у него зятек-то, а? Не повезло старику… – Но в голосе начальника следственного управления не было сожаления, скорее, скрытое торжество.

Турецкий вошел в свой кабинет, разделся, потом достал из сейфа пакет с документами, изъятый в офисе Долгалева. Пора уже было засесть за них и хоть бегло познакомиться с деятельностью этой фирмы. Был бы жив Крохин, он мог бы прокомментировать, а так придется разбираться самому.

Просмотрев несколько платежных поручений, Турецкий обратил внимание на договор с немецкой фирмой на поставку нефти. Сделка оценивалась в одиннадцать миллионов долларов. Здесь же лежало и постановление правительства России «О квоте на поставку нефти». Документ касался выделения экспортной квоты на сырую нефть в объеме двух с половиной миллионов тонн.

«Это уже ни в какие ворота не лезет, – подумал Турецкий. – Коль у Долгалева хранятся такие документы, так что-то в нашем государстве неладно. Неужели это подлинный документ? Надо показать Моисееву».

Следователь отложил бумагу в сторону. И сразу наткнулся на разрешение о вывозе нефти за подписью заместителя министра топлива и энергетики Сорокина.

Появление этой фамилии в документах вовсе привело Турецкого в замешательство. Не далее как несколько часов назад Турецкий узнал, что этот крупный госчиновник и одновременно тайный хозяин огромной финансовой империи, пытавшийся развалить Северобанк, промышлял еще и таким образом. Не исключено, что и к банку «Ресурс» он приложил свою руку. Невольно возникал вопрос, кем же Сорокин являлся на самом деле? Правительственным чиновником, финансовым воротилой или мошенником, создающим свой капитал на умении пользоваться тем, что плохо лежит в государстве? Очень интересный вопрос…

Затем он снял трубку и набрал грязновский номер.

– Слава, я тут снова к тебе с одной просьбой. Ты уж прости, что я окончательно сел тебе на шею, но ведь ты и сам вроде бы не возражал… Короче, – заторопился он, почувствовав, что Грязнов тоже тихо стал закипать от его наглости, – директор клуба «Парадиз», в котором ты изволил бывать, некто Никита Воронин, бывший козловский шофер и телохранитель. Он был в доме, когда умер Акчурин, понимаешь? Надо бы его допросить. Он, кстати, мог знать и какие-то подробности гибели собаки банкира. Сделаешь, Слава?

– Ну куда от тебя денешься? Отправлю Саватеева. Ему будет полезно.

– Главное, чтоб Воронин побольше деталей вспомнил. А завтра с утра я намерен провести обыск квартиры и загородного дома Козлова. Ты, с твоим острым и опытным глазом, был бы просто незаменим. Как, не уговорил?

– Да ладно тебе притворяться наивной девочкой. Давай съездим.

– А я сейчас просматривал документы, найденные у Долгалева. Знаешь, что нашел? Подпись Сорокина.

– Это который из Министерства топлива и энергетики?

– Вот именно!

– Министерство сотрудничало с Долгалевым?

– Перекачивало нефть. С его помощью, надо понимать. Хочу несколько документов показать нашему главному эксперту.

– Это ты имеешь в виду Семена?

– Его, Моисеева.

– Передавай деду привет. Я б и сам с тобой навестил его, да назначил важную встречу одному нашему общему знакомому.

Моисеев, увидев Турецкого на пороге, обрадованно изрек:

– Простились осенью, а встретились зимой! Заходи, друг сердечный!

– Как поживал с тех пор, Семен Семеныч?

– По-стариковски. Копчу небо. Проходи, как раз к чайку.

Турецкий прошел за Моисеевым в комнату, к свету, и только здесь увидел, как осунулось его лицо, обвисли мешки под глазами и ссутулилась спина.

– Один же торчу! Что-то не живется мне на пенсии.

– А что беспокоит?

– Грипповал всю неделю. Думал, дам дуба.

– Чего же ты, Семен Семеныч, не позвонил? Я бы пришел, принес лекарства.

– Лекарей хватает. Тут сестричка из клиники таскает мне таблетки. Но от старости лекарства нет. Вот что печально.

Турецкий посмотрел на стол, заваленный инструментом, спросил:

– Что-то новое мастеришь?

– Нет, это у меня такой развал. Нет сил и желания убирать. Потом соседка заходила. Попросила ключ ей сделать. Вот с утра этим и занимаюсь. А как твои дела, Саша?

– Ничего особенного. Верчусь, как белка в колесе. Москва – второй Вавилон. Кипит и бурлит, как зелье в котле алхимика.

– Это уж точно! Теперь особенно, когда открылся «занавес». Похоже, люди вовсе ошалели.

– Тут один арестованный рассказывал, как он в Англии покупал атрибуты и титул английского лорда! – засмеялся Турецкий.

– Что поделаешь! Такова система ценностей. За деньги можно все купить. Здесь стол занят, пойдем-ка на кухню. Мне соседка принесла вареньица малинового. Водочки, к сожалению, нет. Не выхожу. А соседку просить как-то совестно.

– А у меня вот – по ошибке или по вредной старой привычке, – Турецкий вынул из кармана бутылку, – имеется. Это новая, кристалловская. Называется «Завалинка», с новогодним поздравлением. Ну, хоть до него пока далеко, мы, надеюсь, не будем смущаться. Как настроение?

– Да я думаю, рюмка никогда не повредит!

– Вот и славно.

Моисеев засуетился возле плиты, стал заваривать свежий чай.

Александр выжидал момент, чтобы показать документы, но все оттягивал, не хотелось пока разочаровывать старика: мол, опять явился по делу, а не просто навестил.

Чай с малиновым вареньем оказался замечательно вкусным. И рюмочка пришлась к месту. Тихий голос Моисеева был приятен Турецкому, это была добрая беседа двух друзей, давних и преданных.

– Ты знаешь, что меня с постели подняло? Получил письмо от одного из своих близняшек-сыновей.

– Что пишет?

– Опять к себе зовет. А куда я поеду? Как мне привыкать к Израилю? Москва – моя единственная любовь, первая и последняя. Хотя иногда становится страшно: один в квартире, умру – никто и знать не будет…

– Господи, ну что за мысли, Семен Семеныч! Лично для меня ты всегда самый необходимый и незаменимый человек. Пока не выйду на пенсию, буду бегать к тебе за консультациями.

– Приятно слышать. Ну, а что у тебя на этот раз? – спросил лукаво.

Турецкий рассмеялся и достал из кармана документы, касающиеся продажи нефти. Моисеев надел очки, долго читал, шевеля губами, наконец вынес заключение:

– Решение правительства – это явная фальшивка. А вот постановление о квоте – похоже, вполне реальный документ. И подпись действительная. Вот так.

– Спасибо, Семен Семеныч. Что бы я без тебя делал?

– Ты спроси у владельца этого документа, он тебе скажет то же самое. Я уверен.

– Владелец-то в бегах. Не могу его выловить.

– Тебя этот Сорокин, что ли, расстраивает? Так ведь, Саша, казнокрадство в России всегда процветало. Это ведь наша национальная черта.

– А как ты думаешь, можно привлечь Сорокина к ответственности?

– Вряд ли. Он сошлется на фальшивое правительственное постановление. Судить можно только владельца этого документа. Как его фамилия?

– Долгалев.

– Вот-вот, ему можно припаять на полную катушку, если, конечно, он не вспомнит, где раздобыл эту фальшивку. А может, он сам ее сварганил? Теперь народ пошел ушлый. Любые деньги может напечатать, любой документ подделать. Что и говорить, в наше время работать было гораздо легче… Ты погоди бежать-то! Я даже и не рассмотрел тебя как следует! Эх, молодежь! Ну ладно, в следующий-то раз когда прикажешь ожидать?

– Я еще забегу. Тебе от Славки горячий привет. Мы постараемся, может, до Нового года успеем тебя навестить. А ты, Семен Семеныч, ради Бога, не стесняйся, звони – домой, на работу. Я всегда рад тебя и слышать и помочь при нужде. Ну, побегу. Всю эту неделю приходил домой поздно, сегодня появлюсь пораньше.

– Счастливый! Передавай привет жене, поцелуй дочку.

– Спасибо, Семен Семеныч. Не болей, дорогой. Завтра позвоню.

«Рафик» с оперативной группой уже стоял во дворе, когда подъехал на своем роскошном «форде» Грязнов.

– Смотри, не опоздал, – заметил Турецкий. – Если правильно тебя вчера понял, ты наверняка одну птичку навестил?

– Было дело.

– Какие новости?

– У станции метро «Новослободская» он видел Долгалева. Фото я ему показывал. Проезжая мимо, тот выскочил купить в киоске пачку сигарет.

– Я знаю, что он появился в Москве, прослушка зафиксировала его разговор с женой.

– Что-нибудь интересное?

– Нет. Справился о здоровье, сказал, что очень занят, появится не скоро. Она сказала, что приезжала милиция, забрала его фотографию. Он тут же закруглился.

– Догадывается, что его телефон прослушивается, поэтому ничего о себе и не сообщает.

– Другое хуже: дома он теперь не появится. Наверняка узнал, что мы его и в офисе поджидали, – уверенно сказал Турецкий. – У этих богатеньких по нескольку квартир имеется. Так что выловить его будет совсем не просто.

– А если по учету имущества попробовать поискать? – предложил Грязнов.

– Ты же видел сам, что у него все на родственников оформлено. Ребята все в сборе? Поехали! – приказал Турецкий, садясь в машину Грязнова.

«Рафик» вырулил за ними, влился в вереницу машин, исторгающих в морозное утро жаркое дыхание паров из выхлопных труб. Турецкий, Грязнов и группа оперативников отправились на обыск квартиры Козлова. Малоприятное это дело – рыться в чужих вещах…

Жена Козлова, худощавая женщина с заметными дугами морщин у рта, открыла дверь, вздохнула, узнав о причине визита работников милиции.

– Он уже около года с нами не живет. Иногда справляется о здоровье детей. Как-то звонил из Англии, хвастался, что стал лордом. Теперь, выходит, дети будут знатными людьми? Глупости все это, я так считаю.

– Где он тут обычно работал? У него имеется кабинет? – поинтересовался Грязнов.

– Какой кабинет? Двухкомнатная квартира на четверых. У него же большой загородный дом возле Молокова. Потом дача еще. На Ярославке. А здесь даже вещей его не осталось.

Турецкий лишь кивал. Про дачу он знал. Это там хранил Пыхтин свои видеокассеты.

– Вам известно, чем занимался ваш муж? – продолжал Грязнов. – Владельцем каких предприятий он является?

– До поездки в Англию у него было кафе и заводик колбасных изделий. Но он все это продал, говорил, что завел какой-то бизнес за бугром.

– Вы разведены с ним?

– Пока нет. Мне, в сущности, все равно. А он, может, и поставил штамп, богатые люди все могут себе купить, в том числе и новый чистый паспорт. Но вы проходите, смотрите сами. Обыскивайте чего надо. Я вам платяной шкаф открою, но там только моя и детская одежда.

Грязнов и Турецкий прошли в квартиру, огляделись. Обычная «хрущевка», тесная, обставленная дешевой мебелью. За столом сидел мальчик, что-то писал.

– Я на больничном, – сказала женщина. – Был грипп, сегодня вот хочу закрыть больничный, конец четверти, в школе запарка. Так что простите, ищите себе, что хотите, а мне надо уходить.

– От мужа не осталось никаких документов или бумаг?

– Ах, это? Немного есть. В ящике письменного стола, взгляните.

– Можно нам их с собой взять? – спросил Турецкий.

– Берите, – равнодушно отозвалась женщина.

Турецкий составил протокол добровольной выдачи документов. Один из оперативников собрал бумаги в саквояж. Турецкий обратил внимание на толстую записную книжку, взял ее, полистал, сунул себе в карман.

Уже на улице сказал Грязнову:

– Ты знаешь, чья это записная книжка?

– Нет, откуда мне знать? – пожал плечами Вячеслав.

– Акчурина. Понимаешь?

– Полистай, что там?

Турецкий раскрыл записную книжку, показал Грязнову. На каждой странице только телефонные номера и ни одной фамилии.

– Что это значит? – удивился Грязнов.

– Наверно, то, что у банкира была редкая память, он лишь фиксировал номера. На всякий случай. А если что и забывалось, тогда заглядывал в книжку.

– Феноменальный человек, никакой информации нам не оставил.

Оперативники загрузились в «рафик», и он бодро рванул с места, предстояла поездка в дальнюю и прежде глухую деревушку Молоково, которую в последние годы облюбовали «новые русские» под строительство коттеджей.

Жена Козлова указала им точный адрес, ехали наверняка. Опасались только, что вдруг загородный дом тоже Козловым кому-то продан.

Деревенька Молоково и дачный поселок находились посреди леса. Разделяло их пространство в километр, не более. Дом Козлова выглядел внушительно, пожалуй, он был самым привлекательным среди прочих строений. Две стройные колонны подпирали балкон второго этажа. Черепичная крыша издали манила ярким зеленым цветом. В наружной отделке благородно сочетались белый и кремовый цвета.

Оперативники вошли во двор, заваленный недавним снегопадом. Нигде не было видно никаких следов.

– Надо искать понятых, – сказал Турецкий и отправился в глубь поселка, к дому, над крышей которого поднимался столб дыма.

Сторож, которому Александр предъявил свое удостоверение, сказал, что в коттедже Козлова давно никого не было, и согласился присутствовать при обыске, пригласив своего напарника.

– Кто возьмется открыть дверь? – спросил Турецкий.

– Придется мне, – сказал Грязнов. Он порылся в карманах, вынул инструмент, напоминающий набор шпилек для волос, поколдовал над замком и распахнул дверь.

– Прошу, господа! – пригласил он широким жестом, пропуская Турецкого и понятых вперед.

В большой комнате стояло несколько мягких кресел, диван, телевизор. Но выглядело все это убранство как-то сиротливо.

– Так хозяин здесь, считай, и не живет! – объяснил сторож. – Далеко от Москвы, семья сюда не наезжала. Видно, он больше по гостям ходит.

– Тяжело быть богатым человеком, – поддержал сторожа его напарник, – никакого покоя нет из-за этого имущества. Дом без хозяина быстро ветшает, портится.

– Дойдет до суда, дом конфискуют, продадут с аукциона и вернут нескольким вкладчикам деньги. Может, хоть кто-нибудь нам спасибо скажет, – произнес Грязнов.

Оглядели кухню, которая тоже выглядела неухоженной. В мойке стояла грязная посуда, неизвестно какой давности. Один из оперативников открыл несколько стенных шкафов, но там ничего, кроме паутины, не нашел.

На втором этаже была только спальня. Кровать оказалась незастеленной, стояла обнаженно белая, со скомканными простынями.

Турецкий открыл ящик комода и нашел там только маленькую аптечную склянку с белым порошком.

– Что это может быть? – спросил он Грязнова.

Вячеслав осторожно понюхал содержимое, кивнул понимающе:

– Вполне может быть. Ничем не пахнет. Возьмем, химики определят. Пробовать не хочу. От них всего можно ожидать.

Когда почти все вышли из комнаты, один из оперативников заглянул под кровать и заметил чуть выступающий квадратик паркетной доски.

– Посмотрите, что я нашел! – крикнул он.

Двое оперативников вернулись на окрик коллеги. Они отодвинули кровать. Паркетина, видно, слегка покоробилась от перепада температуры. Ножом ее поддели, а когда подняли, обнаружили железную пластину. Это была крышка небольшого сейфа, вмонтированного в пол.

Попытались ножом проникнуть в замочную скважину, но тщетно!

– Надо Грязнова позвать, – предложил один и отправился вниз. Второй оперативник отошел к окну. И это его спасло. Потому что в это время первый оперативник, обнаруживший сейф, ухитрился-таки каким-то образом зацепить крышку сейфа и нажать на рукоятку ножа. Рванул взрыв. Бедняга принял весь удар на себя…

Турецкий и Грязнов были уже на выходе, когда громыхнуло на втором этаже. Они замерли на миг, переглянулись и ринулись обратно. На убитого было страшно смотреть. Тот же, кто оказался у окна, был только контужен ударной волной. Он беспомощно мотал головой из стороны в сторону и, как рыба, безмолвно открывал и закрывал рот.

Загорелась кровать. Вспыхнули занавески. Все, находившиеся в доме, кинулись гасить пламя. Кровать вышвырнули со второго этажа на снег, сдернули занавески, шторы – и все это факелами полетело наружу. Кажется, огонь удалось победить.

На куске разодранного в клочья ковра опустили на первый этаж обезображенный труп пять минут назад еще веселого, живого человека. Оглоушенного под руки, аккуратно отвели в машину и уложили на носилки.

– Надо уходить из этого дома, мало ли что здесь еще начнет взрываться, – мрачно сказал Грязнов. – Проклятый хозяин. И дом такой же…

Было составлено два протокола. Понятые, напуганные происшедшим, быстро подписали документы и удалились восвояси.

Турецкий с тоской смотрел на жуткий сверток, который оперативники, закутав в брезент, устраивали в багажной части оперативного микроавтобуса.

Эксперт– криминалист ползал по полу на коленях, собирая остатки металла, какие-то обгорелые обломки, чтобы дома, в лаборатории, попробовать восстановить картину до взрыва, выяснить его причину и дать характеристику взрывному устройству.

Время тянулось томительно. Наконец он вышел, отряхивая черные от гари колени и локти. Сказал, что можно ехать.

Дом был заперт, закрыта на висячий замок калитка. Во дворе, под окнами, чернел обгорелый остов кровати.

Грязнов оглянулся на удрученного Турецкого.

– Езжайте… Что поделаешь, поторопился парень. А твоей вины тут нет никакой. Ладно. Поеду-ка я теперь сам в этот «Парадиз», – и пошел к своему «форду».

…Чтобы попасть к Никите Воронину, Грязнову пришлось преодолеть три заслона охраны, каждый раз при этом показывая свое удостоверение. «Быки» смотрели, читали, размышляли, но… пропускали до следующей двери и очередного стража.

Офис был отделан по высшему классу европейских стандартов, сверкал чистотой, пластмассой, зеркалами и стеклами.

На Воронине был строгий черный костюм с ярким галстуком, сверкающая белизной сорочка. Он встал из-за стола, поздоровался с гостем за руку, пригласил садиться. В манере и голосе хозяина кабинета была сплошная официальность и строгость. Начальника МУРа он принимал так, словно это был случайный и не очень нужный посетитель, явившийся с жалобой на обслуживание.

– Слушаю вас, – холодно констатировал Воронин.

Грязнова так и подмывало сказать, что как раз это он пришел сюда слушать. Но сдержался, все еще впереди, успеется…

– Я знаю, что некоторое время вы работали охранником и шофером у Владимира Козлова.

– Было такое.

– Для полного нашего взаимопонимания хочу предупредить, что я здесь провожу официальный допрос свидетеля. Ваши показания будут занесены в протокол. Впрочем, если вам угодно, я обяжу вас явиться ко мне на допрос на Петровку, 38.

Спесь заметно схлынула с Воронина. Он внимательно оглядел Грязнова, пожевал губами в задумчивости и сказал:

– Зачем же лишние формальности? Раз вы сочли возможным приехать сами, не будем усложнять. Я к вашим услугам. Как это? Правду и только правду? Я готов, спрашивайте.

– В день смерти банкира Акчурина вы находились в его загородном доме. Вместе ужинали. Ночью хозяин умер. Расскажите подробно, как все происходило: приезд, трапеза, ночевка. И так далее. Максимально подробно.

– Но для чего теперь вам эта информация? Было ж установлено, что Вадим скончался от передозировки наркотика. По-моему, тут все ясно. Зачем к этому опять возвращаться?

– У следствия есть свои задачи, которые не принято обсуждать со свидетелями. Я прошу вас ответить на вопрос.

– Я был только водителем Козлова, шестеркой. Мое дело – доставить продукты на кухню. Остальным занимался Козлов. Иногда ему помогал хозяин.

– Женщин в свою компанию не принимали?

– Отчего же, там бывала Алла. Жена Акчурина. Но она предпочитала комфортабельную квартиру с кухонным комбайном и всем необходимым для цивилизованной жизни. На даче ей всегда чего-нибудь не хватало. Она была городским человеком, от свежего воздуха у нее болела голова, не любила комаров, боялась оставаться одна в доме…

– Акчурин был из однолюбов?

– Да, похоже на то. Алла ведь старше его. И он не просто любил ее, она ему как бы заменила рано умершую мать.

– Хорошо, вернемся к последнему вечеру, – предложил Грязнов. – Итак?

– Мы приехали втроем на машине. Акчурин и Козлов ушли в дом, а я выгрузил продукты, перенес их на кухню. Отвел машину в гараж. Тоже пошел в дом.

– А собака? – напомнил Грязнов.

– О собаке забыл. Акчурин привез ее с собой. Когда я пришел, она была в доме – рыжая овчарка Мирта.

– Она была здорова?

– Да. Веселая такая, виляла хвостом, ластилась к хозяину.

– Что дальше?

– Володя поджарил отбивные, заварил чай, в духовке спек картофель. Вместе с ним мы накрыли стол.

– А Акчурин чем занимался?

– Включил телевизор, просматривал газеты.

– Что еще было на столе?

– Фрукты и торт.

– Торт? – переспросил Грязнов.

– Да. Акчурин очень любил сладкое. Это у него с детства такой комплекс: обожал конфеты и пирожные. Ну и… в конце концов реализовал свою мечту. Володя еще меня предупредил, чтобы я его торт не трогал. Пусть, мол, останется хозяину, тем более что сладостей к чаю хватало. Было печенье, конфеты, рахат-лукум.

– Значит, торт ел только Акчурин?

– Да. Он, правда, пытался нас угостить, но я терпеть не могу эти жирные кремы. А Козлов… Не помню почему. Хозяину торта оказалось много, и он даже Мирту им накормил. После ужина легли отдыхать. Хозяин в спальне на втором этаже. Володя – в комнате на первом, а я, как обычно, на диване, в зале. Утром хозяин долго не вставал, мы пошли его будить и нашли мертвым, на коврике, возле его кровати, лежала Мирта. Мы тронули ее – тоже никаких признаков жизни. Вот и все, собственно.

– Вы знали, что Акчурин принимает наркотики?

– Нет, даже не предполагал.

– Как же вы могли поверить, что он умер от наркотиков?

– В чужую душу не заглянешь. Откуда мне знать, как и чем человек живет. Я не поп, он мне не исповедывался.

– Как потом разворачивались события в банке? – спросил Грязнов.

– Бережкова растерялась после смерти мужа, но Козлов ее поддержал морально, на собрании директоров выступил и заявил, что только она может занять пост после смерти мужа, так как осведомлена была обо всех его делах. Сам он стал ее правой рукой, ну а из кабинета быстро перекочевал в постель. А потом случился крах банка, но он продолжал работать, пока окончательно все не провалилось. Да это же все на глазах случилось. Буквально в течение месяца.

– А как сложилась ваша судьба после смерти банкира?

– Неплохо. Козлов с Бережковой тут же перетрясли кадры, нашлось и мне вот это местечко. Чем я весьма доволен.

– Вас охраняют, как Президента, – заметил Грязнов.

– А знаете почему? Я для них денежный мешок! У меня ночной клуб, сауны, казино, несколько баров. Хозяйство огромное!

– Хорошо, что вы упомянули о сауне. Вы читали сегодня статью о Савельеве в «МК»? Это ж о вашей сауне идет речь. Как же это так получается? Компромат на уважаемых людей? – Грязнов и не скрывал ехидства.

– Я знаю, о чем речь. И даже о ком – фамилия этого «кинооператора» мне известна. Ну, не уследили, бывает. Значит, потребуется соответствующая профилактика.

– Раз вам известен оператор, я бы настойчиво посоветовал оставить его в покое. А весь сыр-бор затеял зять Савельева, раздобывший кассету у тестя, который по стариковской скаредности не уничтожил компромат на себя, а видно, решил оставить на память, чтобы в глубокой старости, просматривая пленку, оживлять прекрасные воспоминания.

– Что ж, птичка вылетела, – холодно усмехнулся Воронин, – ее уже не догонишь. Это нам реклама. Мы можем этому зятю даже заплатить. Знаете, иногда скандал даже оказывается полезен делу. А к вашему совету я прислушаюсь.

– Хорошо. И последний вопрос. Не сочтите его странным. Мне хотелось бы знать ваше личное мнение, – сказал Грязнов.

– Спрашивайте, не стесняйтесь. Отвечу как на духу.

– Вам не приходила в голову мысль, что Козлов нарочно отравил Акчурина?

– А зачем? Он и так был приближен к банкиру.

– Но, может быть, ему нужно было больше? Сама банкирша? Банк, наконец?

– Не знаю. Не думал об этом.

– А вас не удивило, что вместе с хозяином умерла собака, которая ела торт?

– Нет. Мы подумали, что она умерла от преданности хозяину.

– Понятно. Больше пока вопросов не имею. Надеюсь, при необходимости мы сможем без труда уточнить то или иное положение?

– Да, разумеется.

– Сначала мы оформим протокол допроса свидетеля, а потом постарайтесь, пожалуйста, чтоб ваши люди выпустили меня отсюда.

Воронин позвонил, явился охранник с автоматом, который получил указание проводить господина полковника до машины. Стороны дипломатично раскланялись.

«Черт бы вас побрал! Государство в государстве… Теперь каждая фирма может охранять свое имущество с оружием в руках. Не потому ли, что сюда ходят мыться высокопоставленные чиновники? – думал Грязнов, садясь в машину и хмуро поглядывая на охранника, застывшего на крыльце. – До чего же мы доживем в такой стране? Они ж по приказу хозяина расстреляют любого…»

Турецкий сидел за столом, уставившись в одну точку. Не хотелось идти домой, и здесь оставаться было невыносимо. Он обязан был доложить о трагическом происшествии при обыске жилья Козлова Казанскому. Порядок есть порядок, никуда от него не уйдешь. Начальник же словно обрадовался такой удачной возможности прижучить строптивого и неуправляемого, по его мнению, любимчика заместителя генпрокурора. Он поставил и сформулировал вопрос так, будто во всем виноват именно Турецкий, пообещав при этом принять соответствующие дисциплинарные меры воздействия. Что до выговоров, так на это Александру было наплевать. Безумно жаль было погибшего парня, у которого осталась молодая жена и маленький ребенок. Зачем же он сам полез в этот сейф? Ведь рядом был специалист! Уж он бы справился с задачей…

Что ж это была за бомба такая? Эксперт обещал до конца дня дать более-менее ясный ответ.

В этом удрученном состоянии и застал Турецкого звонок Грязнова.

– По голосу слышу, что ты совсем раскис, – сказал Вячеслав.

– Думаю о превратностях судьбы. Почему не я обнаружил этот сейф?

– Потому что о тебе Бог позаботился. Да и не твое это дело – сыск и обыск. Ты мозгой лучше шевели.

– Но отсюда и выплывает подлая закономерность, что погибают лучшие ребята. Вроде сегодняшнего Толи Степашина. Ни в чем не виноватые, во всяком случае…

– Я только что от Воронина, – прервал Александра Грязнов.

– Узнал что-нибудь? – равнодушно спросил Турецкий.

– Козлов угощал своего друга Акчурина тортом, который сам не ел и запретил есть водителю Воронину. Сказал, что эта закусь предназначена хозяину. Акчурин ел торт. Собака тоже ела.

– И сам Воронин ничего не заподозрил?

– Нет.

– Что он говорил об отношениях Акчурина и Козлова?

– Хорошие были. Воронин привозил еду на дачу. Козлов обычно все готовил. Потом вместе ужинали.

– Понятно. А когда банкир умер, отношения Козлова с женой покойного стали еще лучше?

– Именно так.

– Ну что ж, осталось только выяснить у Градуса, нашел ли он что-нибудь у собаки. И завтра начну с допроса Козлова.

– Желаю удачи.

В дверь кабинета, постучав, вошел Олег Величко.

– Не помешаю? – спросил он.

– Заходи, Олег, – пригласил Турецкий. – С чем пришел? Что с тобой?

– Обнаружился этот проклятый Липников, сволочь. Убил участкового и тяжело ранил другого.

– Как это случилось? Где? – вскочил Турецкий.

– Сегодня днем при плановой проверке жилого сектора в Южном Чертанове в упор были расстреляны два участковых милиционера. Стрелявший скрылся на «Жигулях». Операция «Сирена» результатов, как обычно, не принесла…

– Подробнее, Олег.

Олег устало сел на стул.

– Я только что оттуда. Старший участковый майор Игорь Земцов и его коллега Иван Абросимов обходили квартиры, где, по их сведениям, проживали ранее судимые граждане. В одной квартире они столкнулись с Липниковым, широко распахнувшим дверь и открывшим прицельную стрельбу из пистолета ТТ. Каждому из участковых досталось по две пули. Земцов погиб на месте, а старший лейтенант доставлен в реанимацию. Автомобиль, на котором уехал Липников, вскоре нашли, а вот его самого и след простыл. Он наверняка постарается уехать из Москвы.

– А откуда известно, что стрелявшего звали Петром Липниковым? – спросил Турецкий.

– А он и не скрывался, оказывается. Снимал комнату у старушки. Паспорт ей свой показал. Дал денег. Она и не рассказывала никому, что жильца нашла.

– Бедная женщина, вот страху натерпелась, – сказал Турецкий. – Ничего, вот теперь за смерть коллеги, уверен, наши ребята этого Липникова из-под земли достанут.

– Хотелось бы верить, – хмуро заметил Олег.

Время, проведенное Козловым в следственном изоляторе, странным образом повлияло на него. В лице появилась странная смиренность, а возможно, Турецкому это только показалось из-за того, что на лице арестованного появилась густая щетина. Очевидно, не очень подходила ему и тюремная еда, так как глаза провалились, потускнели, словно его оставила жизненная сила.

Турецкий усадил Козлова напротив, начал допрос.

– Я хочу вернуть вас, Владимир Афанасьевич, опять в тот вечер, когда умер Акчурин. Расскажите, пожалуйста, как вы готовили ужин, что и как ели. Пожалуйста, не жалейте слов и красок.

– Но ведь мы уже обо всем переговорили!

– Я понимаю, что вам не очень приятно вспоминать прошлое, однако такова жизнь: оно имеет свойство возвращаться.

– Не понял намека.

– Владимир Афанасьевич, не прикидывайтесь. Вы знаете, о чем я говорю. У нас не просто посиделки, и не из праздного любопытства я вас допрашиваю.

Козлов помолчал, подавил в себе неприязнь к следователю, стал рассказывать:

– Приехали, стали готовить ужин, сервировали стол вдвоем с Ворониным, потом плотно поужинали. Все.

– Что вы ели? – спросил Турецкий.

– То, что люди едят: картофель, отбивные, огурцы, помидоры, фрукты всякие, сладости.

– Какие сладости?

– Не помню уже. Конфеты, печенье…

– Говорят, Акчурин был сладкоежка?

– Да. Любил сладкое, бисквиты, пироги.

– Вы забыли еще торт назвать, – напомнил Турецкий.

Козлов настороженно взглянул, переспросил:

– Какой торт?

– Тот, который вы купили и привезли с собой для Акчурина. Где вы его взяли?

– Купили в Елисеевском, мы обычно там продукты берем, когда собираемся за город.

– А вы сами ели этот торт?

– Я не люблю сладкого, предпочитаю мясную пищу, хорошо приправленную пряностями.

– А почему вы запретили есть торт Воронину?

– Я не запрещал. Я просто сказал, что Акчурин любит сладкое, ты не трогай, пусть он поест сегодня и на завтра еще останется.

– А то, что он собаку тортом кормил, вы видели?

– Да. Мирта, как и ее хозяин, любила сладкое тесто, крем.

– И замечу, что сдохла она оттого, что нажралась кокаина.

– Это все чушь. Кто может сказать с уверенностью? – заявил Козлов.

– Вы знаете, где закопали Мирту? – спросил Турецкий.

– Нет, не интересовался.

– Вот это вас и подвело. Суркова мне показала то место, где они с Бережковой зарыли собаку. Мы произвели вчера эксгумацию. Лабораторный анализ, который провел наш лучший судебный медик, показал, что в мозговых тканях животного остались следы кокаина. Вот так, Владимир Афанасьевич. Это не досужая выдумка, а наука. Вот, можете ознакомиться, копия акта экспертизы. Читайте отчеркнутое.

– Господи, ну что за чепуху вы несете! Собака давно сгнила!

– Ошибаетесь, повторяю.

Козлов впился глазами в бумажный лист.

– Какой напрашивается вывод? – спросил Турецкий. – Я думаю, вам самое время признать себя виновным в том, что вы отравили Акчурина.

– Никогда!

– Значит, Акчурина отравил Воронин! Потому что вы вдвоем работали на кухне! И вертелись вокруг торта.

– Я ничего не знаю.

– Дело ведь в том, что с Бережковой вы поступили аналогичным образом, только использовали не сумасшедшую дозу кокаина, а первитин. Вы, наверно, не знаете, что неподалеку от вас, в такой же камере содержится Шайбаков, который рассказал о том, когда и сколько вы брали у него наркотика. Все совпадает. Вы понимаете.

– Не хочу ничего знать! Я не совершал этого убийства.

– Понятно. Скажите, а зачем вам понадобилась записная книжка Акчурина?

– Я взял ее на память.

– Вы просчитались, не смогли ею воспользоваться. В записях мог разобраться только хозяин.

– Да, у него была поразительная память, он помнил множество номеров телефонов, счетов, суммы денег. Это был живой компьютер!

– Скажите, а что вы хранили в сейфе под кроватью?

– Вы его вскрыли? – вздрогнул Козлов.

– Если бы вскрыл, не спрашивал бы, – ответил Турецкий.

– А что же вам помешало?

– Вы разве не знаете секрет собственного сейфа? Я еще раз хочу напомнить вам, что чистосердечное признание смягчает ответственность подсудимого. Поэтому советую не запираться, не хитрить. Мы вчера сделали обыск в вашем загородном доме и под кроватью, под доской паркета, обнаружили сейф. Но под руками не оказалось подходящего инструмента. А ломать не захотели. Решили вскрыть его сегодня. Впрочем, если там у вас любовные письма, может, мы и не поедем туда.

– Так вы мне и поверите!

– Как хотите, но вам лучше сказать правду.

Козлов колебался. Он понимал, что следователь, возможно, знает о содержимом сейфа и теперь просто прикидывается, проверяет его честность. К тому же знал наверняка, что вскрыть сейф труда не представляло. Наконец он решился:

– В сейфе хранятся драгоценности из Гохрана, которые мы вывозили в Англию. Часть я присвоил себе. Но прошу учесть, я сам сознался! Между прочим, хорошо, что я не увез их с собой, так как все, что попало в Англию, там и пропало. Фирма развалилась, не рассчитавшись за полученный товар. А я свою часть могу вернуть хоть сейчас.

В памяти Турецкого всплыл документ, который ему дал Меркулов. Там как раз и говорилось об этих самых драгоценностях. Вспомнился одновременно и эпизод, рассказанный осведомителем.

– Понимаю, о чем вы говорите. Ваши драгоценности, насколько нам известно, умыкнули два бизнесмена. Они не рассчитались, переехали в Америку. А вы послали вдогонку матерого преступника Мельничука, который должен был выбить долг. Но этот умник, не зная американских законов, попал впросак. И теперь будет долго отдыхать в американской тюрьме.

– Вы и это знаете? – изумился Козлов.

– Да, как видите. Я даже больше могу вам сказать: Бережкова и попала-то в тюрьму из-за того, что «братки» пахана, посаженного в американскую каталажку, выдали ее. Она ведь приезжала за своей частью драгоценностей?

– Да… ради этого.

– И вы тоже?

– Вынужден признаться, что так оно и есть.

– И записная книжка Акчурина вам нужна была в связи с этими драгоценностями? – поинтересовался Турецкий.

– Да. Там были записаны нужные мне реквизиты. Я не обладал такой феноменальной памятью, как банкир. А без этих реквизитов никак бы не мог изъять часть драгоценностей.

– Понятно. Это еще одна из причин, по которой вы отравили не только Акчурина, но и Бережкову, свою любовницу.

– В конце концов я убил преступников! Вы можете это понять?! – истерично закричал Козлов.

Лицо его залилось краской, глаза засверкали, он был, казалось, на грани срыва.

– Значит, вы признаете себя виновным в том, что отравили Акчурина и Бережкову?

– Да, признаю! Я их убил, но они сами заслужили!

– Вот вам ручка и бумага, а вы, пожалуйста, напишите, что и куда уходило из банка. Это будет ваша реальная помощь следствию.

Козлов долго раздумывал, потом стал писать. Наконец резко оттолкнул от себя написанное, бросил ручку.

– Пока больше не могу. Устал. Потом вспомню.

– Ну хорошо, у вас будет время. Хочу открыть вам еще одну неприятную новость.

– Что еще?! – Козлов глядел затравленно.

– Сейф невозможно вскрыть.

– Почему?

– Он взорвался, когда к нему притронулся оперативный работник.

– Почему? Не понимаю.

– Повторяю: сейф был начинен взрывчаткой. Во время взрыва был убит наш человек. Другой сильно контужен. Никаких драгоценностей в сейфе не было.

– Что?! Что вы говорите?! Этого не может быть? Там были золотые монеты, серебряные кубки, обработанные алмазы и перстни! Многомиллионное состояние!

– Я говорю серьезно – так не шутят, – ответил Турецкий.

– Не знаю, кто мог это сделать… Значит, кто-то уже забрался в сейф, вычистил его и начинил взрывчаткой?!

– Кого вы подозреваете? Кто мог знать о вашем кладе?

– Воронин… Только он мог догадываться об этих драгоценностях.

– А что конкретно он мог знать?

– Мы вместе отправляли груз. Он постоянно был со мной. К тому же он не дурак. Все ловит на лету. Это могла сделать его охрана. А впрочем, я не знаю. Все рухнуло… Теперь мне все равно… Пусть меня судят.

– До суда еще далеко. Наберется добрая сотня томов дела, этот ваш проклятый банк «Ресурс» обрастает жертвами даже после своего распада.

Козлов вздохнул, промолчал, глядя в пол. Спина его была согнута так, словно на него свалился огромный груз.

– Что вы можете рассказать о смерти следователя Арбузова?

– Об этом я ничего не знаю. Вот Алла – та могла разболтать о моем кладе. Поэтому и пришлось ее убрать. Но, видит Бог, я очень сожалею об этом…

– Отчего же вы в прошлый приезд не увезли драгоценности?

– Не смог достать ни разрешения на вывоз драгоценностей, ни дипломатического паспорта.

– А теперь?

– Теперь? Все было бы в порядке, если бы не петрушка с Бартеневым. Я понял, что и на меня кто-то охотится. На даче Пыхтина убедился, что меня ищет милиция. Решил возвращаться ни с чем, лишь бы ноги унести. Но и здесь невезуха.

– Скажите, кто мстил Бартеневу? Кто желал его смерти?

– Не знаю. Он постоянно твердил мне о своем должнике Свиньине, который не только не рассчитался за покупку, но даже проценты не выплачивает. Жизнь в Англии дорогая. Бартеневу нужны были деньги, вот он и приехал в Москву, чтобы вернуть свои деньги.

– Бартенев сам виноват в своей смерти. Не устроил бы он однажды ночью пальбу из автомата, не пришлось бы продавать имущество и бежать от страха в Великобританию. Не продавал бы имущество – не было бы должников, от рук которых он, скорее всего, и погиб. Круг замкнулся. Ничего нет случайного в мире, – сделал заключение Турецкий. – На сегодня хватит. Подпишите протокол.

Козлов взял у Грязнова ручку и, не читая, поставил подписи там, куда ему указывал пальцем Турецкий. Лицо его было при этом бледное, взгляд отсутствующий, словно он сам себе подписывал приговор.

…Все настолько тесно переплелось в этом мире, что оставалось лишь диву даваться.

Изучая документы, изъятые у Долгалева, Турецкий не без удивления открывал для себя, что банк, которым руководил Геранин, активно сотрудничал с фирмой «Спектр». Документы, подписанные заместителем министра топлива и энергетики Сорокиным, курсировали между банком и фирмами, которыми прежде руководил Долгалев.

Турецкий решил снова навестить Геранина и уточнить некоторые аспекты сотрудничества Северобанка с Долгалевым и его предприятиями. Но в клинике его ждала тревожная весть: Геранину стало значительно хуже. Медсестра Катя прятала глаза, не хотела ничего говорить.

– В чем дело? – разозлился Турецкий. – Я же не глазки вам приезжаю строить, а ради дела! Почему наступило ухудшение состояния больного? Смотрите, это уголовное дело! Придется отвечать.

– Я не знаю, – поджала та губы.

– В чем заключается ухудшение?

– Он опять потерял речь.

– Что случилось? Вы можете мне сказать? Кто-то расстроил его?

– Вчера приходили двое, они сказали, что его сотрудники. Я впустила. Они пробыли в палате не больше пяти минут и ушли. Когда я вошла в палату, Геранин был без сознания. К полуночи он пришел в себя, но говорить уже не мог.

– Что говорят врачи?

– Сейчас будет консилиум, тогда все и решат. Возможно, придется делать еще одну операцию.

– Как выглядели эти люди? Опишите мне их.

– Да что вы! Я их совсем и не запомнила! – испуганно заявила она. – Они одинаковые, черные, в пыжиковых шапках, клетчатых мохеровых шарфах и в черных пальто.

– Что значит черные? Негры, что ли?

– Нет, это… кавказской национальности.

– Но хоть что-то вы помните?

– Знаете, сколько народу сюда приходит к больным? Где их всех запомнить?

Турецкий вышел из здания клиники, раздосадованно взглянул в небо, где тяжело слоились темные тучи. Мрачный день угнетал душу.

Неужели опять появились чеченцы? Но тогда о них мог знать и рассказать главный бухгалтер Северобанка Виктор Кремнев. К нему же советовал обращаться Геранин. Человек на такой должности сам выполняет многие финансовые операции.

Турецкий сел в машину и поехал в Северобанк, размышляя о странных посетителях Геранина. Надо будет, решил он, сразу же после консилиума связаться с главным врачом. Пост, что ли, выставить возле больного? По идее, это надо было сделать сразу. Да кто ж знал!

Сегодня был день невезения. В банке Турецкому сообщили, что утром главный бухгалтер уехал с какими-то клиентами. Когда будет, не сказал.

Следователь стал расспрашивать секретаршу, тоненькую брюнетку лет двадцати, как выглядели посетители, приезжавшие за Кремневым?

– В черных пальто и пыжиковых шапках, – ответила девушка.

– И в клетчатых шарфах, – уверенно добавил Турецкий.

– Да. А откуда вы знаете?

– А лица вы успели рассмотреть?

– Лица? Они такие черные, короче, кавказцы.

– Увы! – сказал Турецкий. – Теперь, уверен, вы не скоро дождетесь своего бухгалтера.

– Почему вы так говорите?

– Кавказцы – люди гостеприимные. Когда начинают угощать, поить, то закармливают иной раз до смерти.

Простившись с перепуганной секретаршей, Турецкий на всякий случай попросил ее предупредить его, если вдруг появится главный бухгалтер. Во что он не верил. Но визитку свою все же оставил.

Несомненно, это были те же люди, что навещали Геранина. Они чего-то добивались от банкира, но когда поняли, что он беспомощен, взяли бухгалтера. Найти их в многомиллионной Москве то же самое, что иголку в стоге сена. Оставалось ожидать, когда они выставят свои требования геранинскому банку.

А может быть, все не так и страшно? И фантазии Турецкого не имеют под собой никакой почвы? Уже на выходе из банка следователь вдруг круто повернулся и пошел обратно в приемную.

– Вы могли бы помочь мне составить фоторобот кавказских гостей? – спросил он секретаршу.

– Я их плохо помню.

– А если попробовать?

– Можно, но я в себе не уверена.

– Их видела еще одна женщина, медсестра из больницы, где лежит Геранин. Может быть, вместе вы что-нибудь и вспомните, – сказал Турецкий. – Это чрезвычайно важно.

– Я понимаю, но в данный момент не могу уйти с работы. Можно, я приеду к вам после пяти вечера?

– Пожалуйста. Я пришлю за вами машину.

– Не стоит, у меня есть своя.

Турецкий вернулся в клинику, чтобы осведомиться о состоянии Геранина.

– Плохо ему, – сказала медсестра. – Решили делать операцию.

– Могу я поговорить с лечащим врачом?

– Да, конечно.

Катя провела Турецкого в кабинет врача, плотного низкорослого мужчины, одетого в белый мятый халат. Он кивнул следователю, предложил сесть.

– Что случилось с Гераниным?

– Вчера после посещения каких-то сослуживцев он впал в кому. Может быть, впрочем, это не связано с посещением. Больной перенес тяжелейшую черепно-мозговую травму. Теперь его мозг словно дремлет. Медицинская практика знает такие примеры, когда человек может находиться в подобном состоянии месяцами и даже годами. У Бурденко вон уж сколько времени лежит, как вы знаете, генерал Романов, который после ранения в Чечне не приходит в себя. Японский профессор-нейрохирург установил ему электронный стимулятор мозга, но пока безрезультатно.

– Медсестра видела людей, навещавших вчера Геранина. Я хотел бы, чтобы она помогла нам составить фоторобот. Вы ее сможете отпустить часов в пять вечера?

– Да, пожалуйста, мы найдем ей замену.

Поблагодарив врача, Турецкий опять отправился к Кате и предупредил, что к пяти за ней придет машина. Девушка попробовала отказаться. Но Турецкий был непреклонен, объяснив, что она будет не одна: нашлась еще свидетельница. Это медсестру несколько успокоило.

В Генпрокуратуре его ожидало неожиданное и приятное сообщение. Его принес Олег Величко.

В Химках, во время ограбления товарного склада, между охраной и «наезжавшими» завязалась перестрелка. Банда потеряла двоих: одного убитого, а второго, раненного в ногу, охрана схватила. Естественно, прямо на месте произошла душеспасительная беседа, после чего бандит в весьма плачевном и непотребном состоянии был передан милиции.

– Вопрос на засыпку, – сказал Олег. – Кто бандит?

– Да кто угодно, – пожал плечами Турецкий. – Мало ли подонков на белом свете?

– Это наш общий знакомый.

– Ах, знакомый? Тогда надо подумать.

– Сдаетесь?

– Ты мне скажи, по какому делу он проходит?

– Косвенно по банку «Ресурс», – подсказал Величко.

– Тогда наверняка Липников. Больше некому. Дело это наполовину раскручено, неизвестных осталось мало.

– Правильно! Он самый! Представляете, каков наглец! Залечь бы ему и не шевелиться, а он разбоем занялся!

– Добегался. Давай теперь допросим его, найдем дружков. А кто из бандитов убит?

– Митин.

– Тоже неплохо. Подельником меньше. Олег, я тебя попрошу мне помочь. Тут приедут две женщины. Должны составить фотороботы на мужчин-кавказцев, подозреваемых в преступлении. Пожалуйста, займись этим мероприятием. Одна из них – секретарша банка Геранина, другая – медсестра из клиники, где банкир сейчас содержится. А я займусь Козловым, бумажная работа столько времени отнимает! Я буду ждать здесь результатов, принесешь мне картинки сюда, хочу увидеть эти лица.

– А что они натворили?

– Вчера посетили Геранина, после чего банкир впал в кому. А сегодня увезли главного бухгалтера банка. Жду, когда выставят свои требования.

– Понятно. Все сделаю. А Липникова когда вам доставить?

– Давай отложим его на завтра. Теперь он от нас никуда не денется.

Олег вышел. Турецкий вынул сигарету, закурил, задумчиво глядя в окно, где уже бушевала метель. Снежинки вились за стеклом, творили свое извечное колдовство, прежде чем опуститься на подоконник, долго выбирали место, то взлетая, то опускаясь.

Александр думал о том, что скоро Новый год и надо бы купить дочке елку, выбрать ей и Ирине подарки. Хорошо бы еще закончить все старые дела, чтобы не тащить их в новый год. Но так, к сожалению, не бывает.

Зазвонил телефон. Это был Грязнов.

– Ты на месте? Отлично! Дуй к проходной, я тебя по пути подхвачу! – крикнул он.

– Куда?

– На фирму «Спектр» совершено разбойное нападение. Мне сейчас доложили. Опергруппа и спецназ уже едут.

– Кто мог напасть на долгалевскую фирму? – не торопился Турецкий.

– На месте увидим. Все, некогда!

Турецкий набросил на плечи пальто, убрал документы в сейф, закрыл кабинет и отправился к проходной.

Вячеслав подъехал через минуту.

Здание, где помещался офис «Спектра», было оцеплено. Во дворе уже хозяйничали сотрудники ГУВД с ищейками. Эксперт-криминалист был занят опылением следов рук на оставленной грабителями «девятке», оперативники собирали гильзы.

К Грязнову и Турецкому подбежал Николай Саватеев.

– Они прибыли на двух машинах, – сказал он, – одну бросили. Всего было пятеро, вооружены «калашниковыми» и пистолетом ТТ. По прибывшему наряду открыли шквальный огонь. Прикрываясь сотрудниками фирмы, преступники вышли и скрылись. Погиб сержант Ветров. Ранен в спину один из сотрудников. Во время перестрелки он послужил преступникам живым щитом.

Турецкий прошел в здание фирмы. Под ногами трещало битое стекло, в стенах пули пробили штукатурку, валялись разломанные стулья. Везде царил хаос. Сотрудников фирмы он нашел на втором этаже. Опрос начал с секретарши Светланы:

– Как это случилось?

– Они вошли в здание, связали и разоружили двоих охранников. Поднявшись в приемную, потребовали Долгалева.

– Кто они? Сколько их было?

– Всего пятеро. Но сюда вошли трое. Двое оставались внизу, охраняли вход.

– Как они выглядели?

– Все до единого – с Кавказа.

– В чем были одеты?

– Двое в пальто, один в дубленке.

– Хорошо, рассказывайте дальше.

– Значит, потребовали Долгалева. Я говорю, что его нет и не будет. Они тогда говорят: «Зови заместителя». Я позвала Заметалина. Они ушли с ним в его кабинет для разговора. Потом стали кричать, требовали какие-то деньги. Тогда я нажала кнопку сигнализации и вызвала милицию. Ну, вот тут и началось! Кошмар! Я думала, не выживу! Они схватили нас и, прячась за нашими спинами, двинулись к своим машинам. Таким образом и сбежали. Как вспомню – ужас! Стрельба, как в кино!

– Где Заметалин? – спросил Турецкий.

– В больницу увезли, он ранен.

– Серьезно?

– Не знаю, – неуверенно ответила девушка. – В спину попали.

– Долгалев так и не появлялся?

– Нет. У нас уже почти все уволились. Зарплаты нет. Не знаю. Погром этот… Как быть?

– Какие деньги требовали кавказцы? – спросил Турецкий. – Это что, рэкет?

– Нет. Я поняла, что Долгалев вроде обещал, но не отдал им какую-то баснословную сумму. А Заметалин ничего об этом не знал. Или делал вид. Вот так. Короче, начальства нет, а мы расхлебываем кашу за него. Хорошо, что хоть живы остались. А где гарантия, что завтра они не приедут нас добивать?

Турецкий попросил одного из оперов МУРа записать показания девушки.

– Кто здесь еще остался? – поинтересовался Турецкий.

– Два охранника и один менеджер.

– Пойдем, Слава, поговорим с парнями, – позвал Александр Грязнова.

Мужчины сидели в курилке, молча курили.

– Самое время перекурить, – сказал Вячеслав, садясь на стул и вынимая пачку сигарет. – Ну как, ребята, обстрелялись немного? Рад вас видеть живыми.

Но охранники были в подавленном настроении.

– Пошло оно все на хрен: такая служба и такое начальство! – сказал один. – Где-то, блин, куролесит, с кавказцами завязался, а нам башку подставляй!

– Вы же знали, на что шли. Охрана есть охрана, – заметил Турецкий.

– Знали, да! Но у нас ведь и оружия нет. Только кулаки. А у них «калашниковы». Чуете разницу?

Ни охранники, ни менеджер ничего нового не добавили к тому, что рассказала Светлана. Нужно было ехать в больницу к Заметалину, только он мог внести ясность, рассказать, чего добивались кавказцы от фирмы и на какие деньги они претендовали.

На Москву опускался ранний декабрьский сумрак. Метель утихла, улеглась.

Турецкий и Грязнов медленно ехали в институт Склифосовского, чтобы допросить Заметалина. Снегу насыпало много, убирать не успевали.

– Слава, я тебе не успел сказать, что два кавказца засветились и в других местах. Они навестили Геранина, после чего его состояние крайне ухудшилось. А потом снова двое кавказцев увезли главного бухгалтера Северобанка. Поскольку Долгалев сотрудничал с этим банком, думаю, что у кавказцев здесь какой-то сугубо денежный интерес. Неспроста же они так озверели, – сказал Турецкий, не отрывая взгляда от ветрового стекла. – Между прочим, через геранинский банк шло финансирование восстановления Грозного. Не тут ли собака зарыта?

– А помнишь те первые заявки? Убийство кавказцем двух охранников. Потом взрыв машины Геранина. Тоже старушка что-то подобное видела. Скорее всего, это звенья одной цепи.

– И фоторобот твоего дружка Рустама Такоева? – засмеялся Турецкий. – Ты хочешь сказать, что это он причастен ко всем этим делам?

– Я и не сомневаюсь. Вопрос в другом: что в данном случае ими движет? Жажда мести или жажда справедливости?

– Я чувствую, Славка, что в тебе сейчас говорит только одна жажда – ревность.

– Какие бы чувства во мне ни говорили, но голову я все же не теряю! Хотя горько, конечно, оттого, что приближается Новый год, а я опять буду один. Мы с Тамарой мечтали отпраздновать его знаешь где?

– Откуда мне знать?

– В Африке. Она хотела там спрятаться от зимы.

– Значит, не судьба. Что поделаешь? Знаешь мой любимый анекдот?

– Разве у тебя только один – любимый?

– Не один, но ты послушай. Его как-то раз Юрий Никулин рассказал. Из Питера в Москву, навстречу друг другу, вышли два скорых поезда и со страшной силой понеслись по одной линии… И не встретились. Не судьба.

– Это все философия, – даже не улыбнулся Грязнов.

– Почему бы тебе не встретить Новый год с нами? Посидим в семейном кругу, поговорим. Что мне одному с двумя женщинами делать?

– Спасибо, подумаю. А до Нового года надо еще дожить.

– Доживем! Не умирать же! Жизнь прекрасна и удивительна, несмотря на то что все нам постоянно стараются ее испортить. Вот и приехали. Выметаемся.

После недолгой, но убедительной беседы с лечащим врачом их пропустили к Заметалину. У того было белое, словно бескровное, лицо. Больной дремал. Услышав шаги, вздрогнул, открыл глаза.

– Здравствуйте, Заметалин, – сказал Турецкий. – Вот приехали вас проведать. Как вы себя чувствуете?

– Ничего, говорят, рана не тяжелая. Почистили при местной анестезии. Авось выживу.

– Надо жить, о чем речь! Хотелось бы выяснить, чего от вас требовали грабители?

– Я плохо понял. Долгалев мог бы объяснить. Это опять-таки было до моего прихода на фирму. Северобанку, если вам известно, поручено финансирование строительных работ в Грозном. Наш «Спектр» должен был осуществлять поставку в Чечню стройматериалов и техники. Но дело в том, что некоторыми проблемами Долгалев занимался сам, лично, не допуская к их решению даже своих ответственных сотрудников. В частности, меня. Поэтому я не могу сказать с уверенностью, насколько выполнен этот договор о поставках. Эти же орали и требовали деньги. «Дэнги!» – передразнил Заметалин. – А откуда их взять?

– Может, Долгалев уже вернул им долг? – поинтересовался Турецкий. – Или выполнил заказ, а чеченцы теперь просто «наезжают» в надежде вышибить из фирмы халяву?

– Сомневаюсь, мы, насколько я знаю, в долгах, как в шелках. А Долгалев исчез. Да и с трубами, на которые он делал ставку, ничего не вышло. Вот вы отпустили меня под подписку о невыезде, а я думаю, что мне в тюрьме было бы гораздо спокойнее.

– Вам сейчас и здесь хорошо, терпите. Долгалев в Москве. А завтра у нас будут фотороботы преступников, привезем вам на опознание.

– Привозите.

– Поправляйтесь, Заметалин. У нас еще будет время поговорить. Кстати, как Васильев?

– Подал заявление в тот же день. Больше на работу не выходил. Не знаю, чем он теперь занимается…

Турецкий и Грязнов простились с Заметалиным, вышли из клиники.

– Ты сейчас куда? – спросил Вячеслав, взглянув на часы. – Рабочий день практически кончился.

– К тебе, если не возражаешь.

– Интересно. Домой? На службу?

– Сейчас у тебя на Петровке две милые дамы и Олег составляют фотороботы кавказцев, напавших сегодня на Северобанк. Давай подскочим, посмотрим?

– Хороший ты человек, Александр Борисович, – с сарказмом заметил Грязнов. – И не надо, так все равно найдешь работу. Поедем, что остается делать…

Олег Величко принес в кабинет Грязнова два созданных нелегким совместным трудом фотопортрета.

– Значит, обе женщины видели одних и тех же людей? – спросил Турецкий, разглядывая фотографии и сравнивая их. – На, Вячеслав, взгляни, по-моему, тут есть знакомый. Как вам работалось, Олег?

– Сначала они стали спорить, у кого из кавказцев какой нос и какие брови. Тогда я позанимался с каждой в отдельности и начали составлять словесный портрет увереннее. А потом вместе довели до полного совершенства.

Грязнов взглянул на один из портретов, замер, а потом сказал на долгом выдохе:

– Значит, Рустам в Москве!

– Ты узнал его? – спросил Турецкий.

– Конечно! Это же он. Можно сравнить со старым фотороботом. – Он порылся в папке, которую вынул из ящика стола, и нашел первый фоторобот Такоева. Портреты отличались только головными уборами. На первом монтажном снимке Рустам был в вязаной шапочке, на втором – в пыжике.

– Посмотри, Олег, – призвал Грязнов на помощь Величко. – Это же одно лицо!

– Действительно, – поддержал Турецкий. – Что ж, не знаю, плохо это или хорошо, но мы, кажется, опять вышли на старые следы. Впрочем, думаю, что это к лучшему. Олег, все это немедленно размножить и раздать во все милицейские подразделения. Как обычно. А завтра с утра подъезжай к Заметалину, в Склиф, и предъяви ему. Подбери еще несколько подобных типов! Предъяви пять-шесть фотографий, как положено по УПК… Ну что ж, как говорится, всем спасибо. Славка, могу накормить тебя хорошим ужином.

– Нет, спасибо и тебе. Этот Рустам мне все настроение испортил. Поеду домой…

В последнее время Турецкий почти каждый день задерживался на работе допоздна, уходил утром, когда дочка еще спала, а возвращался, когда она уже спала. Он даже чувствовал вину, что ребенок растет без отца. Ждал выходного дня, чтобы компенсировать. Но приходил выходной, что-нибудь случалось, и все летело кувырком.

На этот раз повезло. Нинка заигралась и дождалась отца. Она бросилась ему на шею и прошептала:

– Папочка, я тебя так давно не видела.

– Ах, малышка! Я исправлюсь, обещаю! Как твои дела?

– Мы с мамой игрушки на елку купили, такие красивые шары, посмотри.

Девочка, подождав, пока отец снимет пальто и обувь, повела его в комнату, где на столе лежала большая коробка, а в ней красовались расписанные стеклянные шары.

– Красивые, правда?

– Замечательные, – ответил Турецкий и поцеловал девочку.

Ирина суетилась на кухне, накрывая стол.

– Мы уже поужинали, – сказала она. – Так что тебе придется одному.

– Ты посидишь со мной? – попросил Турецкий.

– Сейчас, только Нинку уложу, – ответила жена.

Турецкий сел к столу, на котором дымилась тарелка с пельменями, принялся с аппетитом есть. Все-таки что может быть лучше родного дома и горячего ужина на столе?…

Вошла Ирина, села напротив, подперев щеку ладонью.

– Может, хоть чаю со мной попьешь? – спросил Турецкий.

– Нет, не стоит. Лишняя жидкость только во вред моему организму.

– Ох, жена, какая ты у меня вся правильная!

– Стараюсь, – улыбнулась она той неотразимой улыбкой, которую так любил Турецкий.

…Прежде чем начать допрос Липникова, Турецкий зашел в дежурную часть ГУВД Москвы и поинтересовался оперативной сводкой за последние сутки. Операция «Сирена», объявленная после нападения на офис фирмы «Спектр», результатов не дала, преступники словно сквозь землю провалились.

Турецкий прошел в следственный кабинет, куда должны были доставить из внутреннего изолятора Петра Липникова, и раскрыл папку с протоколами допросов Свиньина и брата Липникова – Федора, работавшего барменом.

Из всего имевшегося в материалах дела можно было сделать пока следующие выводы.

Со Свиньиным Липников знаком давно, не исключено, что именно Свиньин и заказал убийство Бартенева. Причина понятна. Все те же деньги, долги, которые отдавать не хочется. Федор утверждал, что Липников также знал и Бартенева. Похоже, они не переносили друг друга, при встречах задирались, а как-то в баре по пьяному делу дошло и до драки. Поэтому, считал все тот же Федор, когда поступило предложение от Свиньина заработать на убийстве Бартенева, Петр легко согласился. Отсюда и просьба к брату-бармену предупредить, когда Бартенев появится в Москве и зайдет в бар. Все так и получилось, как было рассчитано. Далее. В последнее время Липников с дружками занимался грабежами. Нападали на частные склады, забирали продукты и тут же развозили их по лоткам и киоскам своих знакомых. В настоящее время идет оперативная работа в этом направлении, выясняются адреса складов по маркировке на ящиках, найденных у бандитов в доме и гараже. Всего в банде было четверо. Один взят, один убит, значит, на воле гуляют еще двое.

Вот, пожалуй, и все сведения. Немного. Но их должно было хватить для «задушевной беседы» первоначального допроса преступника.

У арестованного была забинтована нога выше колена. Он хромал. Но скорее больше вид делал. Ранение было несерьезным, пуля прошла мягкие ткани, и если бы Липников элементарно не споткнулся, его бы не догнали. В то же время лицо арестованного не вызывало ничего, кроме жалости: даже жестокосердному наблюдателю было бы ясно, что, поймав бандита, охранники отвели на нем душу.

– Болит нога, Липников? – начал разговор Турецкий.

– Душа болит… – просипел синими губами этот здоровяк, бывший каскадер.

– Это заметно. А душевный человек, надо понимать – душегуб?

– Что это вы мне шьете?

– Мокруха на вас, Петр. Убийство майора Земцова и предпринимателя Бартенева.

– Не знаю я никакого Бартенева!

– Не надо волноваться. Я расскажу о нем и даже скажу, где вы с ним встречались. Мы ваши связи проверили досконально.

Липников настороженно взглянул на Турецкого, прикидывая, что может знать о нем следователь.

– Вы выполняли заказ Свиньина, купившего у Бартенева спиртзавод. Расплатиться, как известно, он не смог, сумма выросла такая, что ее теперь трудно произнести.

– Не знаю я никакого Свиньина, – упрямо твердил Липников.

– Ах, вы и Свиньина не знаете? Так мы устроим вам очную ставку. Он сам подробно и расскажет вам, коль память отшибло.

– Я отказываюсь отвечать на вопросы.

– Пожалуйста, можете отвечать, можете не отвечать. На все вопросы у нас ответы в принципе уже есть. Но вы должны помнить, что чистосердечное признание облегчает судьбу подсудимого. Учтите, что у вас уже была судимость за грабеж. Так что теперь дело пахнет керосином. И вышак, как вы знаете, у нас вовсе не отменен. Пока приостановлен. Но для бытовухи, Петр. А у вас рисуется такой набор статей, что я бы на вашем месте крепко задумался.

– Не надо меня пугать, уже пуганый! – заявил Липников.

– Я и не пугаю, говорю то, что есть, – спокойно ответил Турецкий. – Да, в общем, чего я стараюсь, если ваше дело для меня уже решенное… Можете не сомневаться.

– Посмотрим.

Зная по опыту, что у преступников, как правило, психика импульсивная, взрывная, это люди риска, они могут быть сколь сильны, столь и уязвимы, Турецкий изменил тактику:

– Дело в том, Липников, что Свиньин уже раскололся. Рассказал, как предложил и вы дали согласие убрать Бартенева, так как были злы на него после драки в баре. Предупредить о появлении жертвы должен был ваш брат-бармен. Не скрою, вы хорошо подготовились к убийству. Да и провели его по-своему грамотно, не стали имитировать ограбление. Но это вас и подкузьмило: не грабеж, значит, заказ. Пошарили муровские оперативники вокруг покойничка, фирм его бывших, заводиков, и вычислили Свиньина. Ну а там осталось только нажать, как он и заговорил.

– У вас нет свидетелей, и никто ничего не докажет.

– Свидетелем будет ваш брат, который узнал вас по голосу, когда вы приехали в бар, – слукавил Турецкий. – Да и оперы наши, которые следили в баре за Козловым, приятелем вашего Бартенева, поприсутствовали при вашей акции. Команды им не дали, а то от вашей банды, Липников, только перья полетели бы. Вот вас и отпустили с Бартеневым. Нам Козлов был тогда важнее. Так вот, они тоже опознали вас. Очевидцев хватит, не сомневайтесь.

Липников растерянно и изумленно глядел на следователя. Весть о предательстве брата вывела его из равновесия.

– Сволочи, менты вонючие, крови моей захотелось?! Берите, пейте! – орал он.

– Спокойно, Липников, крови вашей никому не надо. Существует закон и суд, вот они с вами и разберутся. Так что лично мне не особенно и нужны ваши признания. На вас – два убийства, кстати, второй милиционер – лейтенант, сейчас в реанимации. Не дай Бог, что случится – тоже на вашу шею.

– Да! – сорвался Петр. – Я убил Бартенева, потому что он убил моего друга и его девушку! Этот гад ходил в депутатах Думы, ездил по заграницам, а на нем висело два убийства и никто не собирался его судить! А когда я уничтожил эту тварь, меня сразу нашли! Это что – справедливо?

– Вы поторопились, Липников. Генпрокурор уже подготовил представление в Госдуму, в котором просил депутатов лишить Бартенева неприкосновенности. Не стоило спешить с самосудом. Убийства, совершенные им, расследованы, его вина установлена.

– Откуда я знал?!

– Не надо, Липников, строить из себя Робин Гуда. Вы решили заработать на этом убийстве. И заработали, только счастья эти деньги вам не принесли. Понимаете? Это противно природе. Теперь поговорим о другом. Один из тех, кто принимал участие в убийстве Бартенева, мертв. Это мы знаем. Но остались еще двое. Кто они и где могут быть сейчас?

– Откуда мне знать? Спрятались где-нибудь, залегли. Знают, что жареным запахло.

– Сколько складов вы успели взять?

– Один, на котором сгорели.

– Это ложь. Ладно, во время следующего допроса я предъявлю вам новые эпизоды – новые объекты, на которые совершала бандитские нападения ваша группа. А сейчас читайте и подписывайте протокол.

Липников взял листы протокола, долго читал, лоб его покрыла испарина. И вдруг он закричал:

– Я не буду подписывать! Я отказываюсь от своих показаний!

– Я вам, Липников, повторяю, что обвиняемый имеет право отказаться от дачи показаний, но против вас свидетельствуют факты и конкретные люди. Для предъявления обвинения этого вполне достаточно.

Липников заскрежетал зубами.

– Чистосердечное признание – очень важный момент, вы об этом знаете, – напомнил Турецкий. – А в вашем деле… Впрочем, думайте, Петр.

– Поймите же, я мстил за друга! – снова закричал Липников. – Я ненавидел эту рожу! Он заслуживал смерти!

– Я-то все понимаю, но только суд может определить вашу вину. И назначить наказание. А пока советую подписать протокол. И расстанемся по-хорошему, – спокойно сказал Турецкий.

Липников взял ручку, молча посидел, уставившись в бумагу, потом решительно поставил свои закорючки.

Когда арестованного увели, Турецкий сунул листы протокола в папку и решил, что следующим шагом должен быть обстоятельный допрос Свиньина. Ибо, имея уже на руках признания Липникова, подписанные им самим, можно было действительно расколоть теперь и Свиньина. Ход, конечно, не был предусмотрен процессуальным законом, это понимал Турецкий, но на этих сволочах была кровь, и миндальничать с ними не было времени.

Турецкий возвратился в Генпрокуратуру, где его поджидал Олег Величко.

– Какие новости? – спросил Турецкий.

– Хорошие. Заметалин опознал этих людей. Они были в офисе, требовали деньги, а потом отстреливались от милиции.

– Точно? Он не ошибся?

– Нет. Едва взглянул, сразу сказал: «Они».

– Как он себя чувствует?

– Нормально, завтра ему разрешат вставать.

– Олег, как только он поправится, нужно будет попытаться сделать еще несколько фотороботов на остальных, кого Заметалин запомнил.

– Понял.

– Поиски преступников ничего нового так и не принесли? – поинтересовался Турецкий.

– Нет.

– Значит, они в Москве. Дела свои не завершили, и скоро о них услышим.

Дела, неотложные, ускользающие, уводящие от главного, наплывали волнами, и Турецкому необходимо было напрягаться, чтобы чего-нибудь не упустить, не забыть. Только в середине дня, вернувшись в свой кабинет, он вспомнил, что с утра собирался позвонить в клинику и осведомиться о состоянии здоровья Геранина. Обозвав себя растяпой, Александр принялся звонить в больницу. Трубку поднял лечащий врач. Турецкий назвал себя, спросил о банкире.

– Ничего утешительного. Состояние больного не улучшается.

– Когда будете делать операцию?

– Пока отложили.

Турецкий извинился за беспокойство, положил трубку. Мучила загадка, что произошло с Гераниным. То, что виной резкого ухудшения его состояния были двое чеченцев – Рустам и его напарник, – сомнения не вызывало. Но чего они требовали от Геранина?

Следующий звонок был в Северобанк. Секретарша в приемной ответила, что главный бухгалтер так и не вернулся. Никакой новой информации от него и о нем не поступало. Если похищение ради выкупа – это одно. А если что-то другое? Но что? Какова идея? Человека увезли и спрятали. И – тишина. Где искать Кремнева? Домашние, как показала проверка, тоже ничего не знают…

Задумавшийся Турецкий вздрогнул от резкого телефонного звонка. Вызывал Казанский. Идти к шефу не хотелось, опять будет лезть со всякой ерундой, а тут голова трещит от сотни проблем, которые нужно решать, не откладывая.

Казанский был строг и подтянут, словно сидел в ожидании Турецкого с того самого момента, когда позвонил.

– Вы читали сегодняшние газеты? – спросил, едва Александр переступил порог.

– Нет, еще не успел.

– Не знаю, что и сказать. Я думал, все кончилось Савельевым. Оговорили человека, опорочили, послали в отставку. Но эта катавасия продолжается! В «Московском комсомольце» сегодня опять нахожу аналогичный пасквиль на заместителя министра топлива и энергетики Сорокина. Сколько можно? – Он швырнул газету на стол. – Читайте, радуйтесь!

– А при чем здесь я? Тогда был виноват зять Савельева. Теперь наверняка еще какой-нибудь шустряк выискался и заснял вашего чиновника в бане. Коль им так сладко там париться, пусть сами и отвечают за свои грехи!

– Я же просил вас проследить! Все мы люди, все мы человеки… Вы же понимаете, что в наше время ничего не стоит сделать фотомонтаж, всякую такую фигню, чтобы шантажировать человека. Как потом отмываться? А человек, может, и не виноват вовсе.

– У нас есть свидетель, которого мы тщательно охраняем. Он один может подтвердить или опровергнуть, был ли Сорокин в сауне с девицами или нет.

– Прекратите издеваться! Вы что, не понимаете, о чем я говорю?

– Да все я понимаю, только помочь ничем не могу.

– Поговорите с Пыхтиным, узнайте, не передавал ли он кому компромат на Сорокина. Это очень важно.

– Послушайте, а может, все снова исходит от того же зятя Савельева? Может, он продал материал журналистам?

– Черт его знает! Я в полной растерянности.

– Но почему-то первым делом подозреваете меня.

– Напротив! Я очень хочу вам верить, Александр Борисович, но признаюсь, мне это трудно дается, так как вижу вокруг вопиющие и безответственные действия неизвестных людей. Это меня удручает. Может, вы сами свяжетесь с зятем Савельева и узнаете, кому еще он собирается продать информацию? Это безобразие надо же как-то пресечь!

– Человек раздобыл информацию, а теперь продает. Это своего рода бизнес, который я не имею права запретить. Только налоговая инспекция может взять его в оборот. А я-то здесь при чем?

– Вы при том, что и в ваших руках находится эта же информация, ваша обязанность – приостановить ее движение. Вы в состоянии отнять кассету у зятя Савельева?

– А вы уверены, что он не заготовил себе десять копий этой видеозаписи? – вопросом на вопрос ответил Турецкий. – Вообще, мне кажется, что это не имеет никакого смысла. Пусть чиновник сам заботится о своем добром имени, я к нему в охранники наниматься не собираюсь.

– Мы, работники правоохранительных органов, призваны ограждать граждан от всяческих посягательств, и вы это знаете, Александр Борисович, не хуже меня.

– Но если гражданин утратил совесть, ведет себя аморально и при этом пытается выглядеть примерным семьянином, то что я могу сделать? Общество и природа живут по одним законам. Зло наказуемо, оно возвращается к тому, от кого вышло.

– Это демагогия, и не более. Я вас прошу не в службу, а в дружбу что-нибудь предпринять. Чтобы, понимаете, не усугублялось.

– Хорошо, я подумаю, что можно сделать. Но слово не воробей. Информация прозвучала.

– Это нам может очень скверно аукнуться. Сорокин – не Савельев. В этом случае действуют совершенно иные силы.

Турецкий вышел от Казанского взбешенным. Его всегда раздражали эта прилизанная змеиная голова, эти масляные глазки, готовые льстить и жалить. Заниматься сплетнями о министрах не было ни малейшего желания.

«Это будет единственное задание шефа, которое я не выполню, – решил он про себя. – Нет у меня охоты воевать с газетчиками и людьми, поставляющими информацию. Коль государственная власть разрешает содержать полулегальные притоны, а чиновники с удовольствием пользуются этими заведениями, пусть сами с этими делами и разбираются. Конечно, Казанский в очередной раз пойдет жаловаться Меркулову, но, даст Бог, обойдется. Не велик грех. К тому же Костя, надеюсь, сможет меня понять».

– Слава, ты сильно занят? – спросил Турецкий.

– Для тебя я всегда свободен. А что случилось?

– Ничего особенного. Ты собирался по моей просьбе допросить Свиньина. Так вот, если ты не будешь торопиться, я тебе подошлю копию протокола допроса Липникова. Только убедительно прошу об одном: прочитай сперва сам и, что найдешь необходимым, предъяви этому типу. Признания есть, но добыл я их, скажем так, не самым благородным образом. Поэтому не сетуй особенно. Главное, чтоб они теперь подтвердили признания друг друга. Словом, что я тебе говорю! Прочтешь – сам поймешь.

Турецкий сбегал в канцелярию и откатал на ксероксе копию протокола утреннего допроса Липникова.

«Что поделаешь, – думал он при этом, – приходится иной раз клин вышибать клином. А этого Свиньина Славе придется задержать. Как соучастника…»

Свиньин был грузным мужчиной лет сорока, прихрамывающим на левую ногу, неопрятно одетым и вообще по всем статьям отвечающим своей фамилии.

– Ваше полное имя и отчество, место проживания и работы, пожалуйста, – спросил Грязнов, начиная допрос.

– Свиньин Антон Романович, тысяча девятьсот шестидесятого года рождения. Проживаю в Москве… Частный предприниматель. Женат, есть дети. Сын.

– Как работает ваш спиртзавод?

– Ничего, пока не жалуюсь.

– Прибыль дает?

– Да. Но не такую, как я ожидал.

– Расплатились с Бартеневым?

– Не успел.

– Но страстно желали? Правда?

– Конечно, долг – тяжелая ноша.

– А может, вы по-своему все-таки расплатились? Заказали ему пропуск на вечный покой. Сколько заплатили Липникову и его дружкам?

– Я не понимаю, о чем вы?

– Не надо прикидываться, Антон Романович! Мы же обсуждали эту больную тему.

– Не смейте вешать на меня это убийство! Я к нему не имею никакого отношения.

– А вот Липников утверждает, – Грязнов достал из папки несколько листков копии протокола, доставленного ему только что курьером из Генпрокуратуры, – что вы наняли его и заплатили за убийство. А брат Липникова, Федор, работающий в баре, обязался предупредить, когда появится Бартенев в своем любимом питейном заведении.

– Это чушь! Это вранье! – Свиньин разволновался, покраснел, стал махать руками.

– Успокойтесь, Антон Романович. Вот, читайте подчеркнутые фразы, и вам станет все ясно. Петр Липников сознался в содеянном. Вот, он прямо об этом говорит. А вот он подтверждает показания своего брата. Читайте!

Свиньин растерянно проглядывал текст признаний Петра Липникова, потом затравленно уставился на Грязнова.

– Чистосердечное признание облегчает участь обвиняемого и смягчает наказание, – привычно сказал Вячеслав. – Какой смысл отпираться? Вы наняли убийцу, заплатили. Тоже своего рода бизнес.

– Что мне за это будет? – прохрипел Свиньин. Казалось, его оставили силы.

– Суд решит. Так вы признаете себя виновным в том, что наняли Липникова и его команду для убийства Бартенева?

– У меня не было выхода, – после длительной паузы сознался Свиньин. – Он насчитал мне миллиарды, и эта сумма каждый день росла! Даже вернув ему завод вместе со всей произведенной продукцией, я уже не в состоянии был бы погасить долг. Я метался, предлагал разные варианты, валялся в ногах. Он смеялся надо мной и требовал: плати! Тогда я понял, что у меня есть два выхода: умереть самому или убить его. Я выбрал второй. Вы меня теперь арестуете?

– Я думаю, это будет для вашей же пользы. Но ваши признательные показания я фиксирую в протоколе. Сколько вы заплатили Липникову за работу?

– Семьсот долларов. Я договаривался только с ним. О его подельниках я ничего не знал, правда, он мне не говорил о них, рассказал о плане операции. Так оно все и завертелось.

– Вы сожалеете о том, что произошло?

– Думаю, что, если бы я с ним не разделался, он бы нашел способ уничтожить меня. Какой именно? Не знаю. Может, убил бы, может, довел бы до самоубийства. Вы знаете, с Бартеневым я знаком несколько лет. И мне известно, что он совершенно хладнокровно расстрелял двоих людей. Жизнь – жестокая штука… Вот сознался сейчас, и стало легче. Этот груз давил меня день и ночь. А сейчас словно душа очистилась.

– Ну, и слава Богу. Подпишите протокол, – предложил Грязнов.

Свиньин долго и вдумчиво читал протокол, перечитывал, возвращался к началу. Наконец спросил:

– А мне за это вышка не будет?

– Решает суд. Мы только чернорабочие, – ответил Грязнов. – Впрочем, на моей памяти еще ни один заказчик не приговорен к высшей мере.

– А, где наше не пропадало! – махнул рукой Свиньин и подмахнул протокол.

– Ну, ты артист! – с упреком сказал Грязнов, входя в кабинет Турецкого и бросая свое тяжелое, как броня, кожаное пальто на стул. – Не знай я тебя, схлопотал бы от меня этакий «следак». Тут же бы поставил в известность его шефа о нарушении законности.

– Слава, я, конечно, виноват, но…

– Тебе в очередной раз повезло. Свиньин был в таком состоянии, что ни черта не понял. Он сделал признание и подписался под сказанным. Но тебе это все равно даром не пройдет. Забирай протоколы и лезь в свой сейф.

Турецкий тут же послушно залез в сейф, взял припасенную бутылку и вдруг замер. Не находя слов от изумления, он стоял, не веря собственным глазам. Потом стал лихорадочно рыться в бумагах, лежащих на самом дне.

– Что же это такое? Быть не может?! – приговаривал в смятении.

– Что с тобой? – спросил Грязнов.

– Кассеты пропали! Те, которые я взял у Пыхтина.

– Не может быть!

– Вот именно! Но их же здесь нет – ты видишь!

– Может, ты дал их кому-нибудь? Косте?

– Что ты думаешь, у меня склероз? Я вчера вечером их здесь видел!

– Не кипятись, давай подумаем, кто их мог взять.

– Никто не мог! Ключ от сейфа только у меня. Понимаешь?

– Здорово же тебя обвели вокруг пальца! Значит, это сделал кто-то свой… Слушай, может, это козни твоего Казанского? – вдруг осенило Грязнова.

– Не знаю, сейчас позвоню дежурному милиционеру, спрошу, был ли кто-нибудь чужой сегодня с утра в прокуратуре.

Турецкий дозвонился до дежурного:

– Скажите, пожалуйста, кто сегодня приходил в здание из других служб?

– Были два связиста, проверяли сигнализацию.

– Кто их приглашал?

– Они сказали, что это профилактическая проверка. Я спросил разрешения у Меркулова, он сказал, что можно пропустить.

– Спасибо.

Турецкий бросил трубку, сказал:

– Два связиста проверяли сигнализацию. Понимай как хочешь. Никто их не приглашал, но никто и не остановил.

– Чьи это могут быть люди? – спросил Грязнов.

– Вчера Казанский отчитывал меня за то, что заместитель министра топлива и энергетики Сорокин тоже мылся в сауне с девицами и об этом стало известно населению благодаря газете «Московский комсомолец». Он меня, между прочим, предупредил, что Сорокин – это не Савельев. С этим человеком хлопот будет побольше.

– Смотри-ка, будто в воду глядел!

– Может, это Казанский из страха перед влиятельным чиновником запустил ко мне связистов? – сказал Турецкий. – Надо срочно сказать Меркулову. Вот ведь сволочь какая! Ну конечно, это мог быть только Казанский!

– Не кипятись, остынь. У тебя есть время подумать. А пока давай сюда бутылку. И еще, вижу, там у тебя что-то есть… По случаю такой бяки тем более следует выпить за наших врагов. Пока они будут, наши мышцы не завянут и не усохнет серое вещество в голове.

Турецкий поставил бутылку на стол, вынул из сейфа рюмки, пачку печенья, несколько карамелек – для отбития запаха, – Грязнов сразу же принялся наливать рюмки, приговаривая при этом:

– Все проходит, к сожалению. И хорошее, и плохое. А у нас остается только настоящее. Ибо насчет будущего ничего не известно. Примет ли оно нас? Так давай выпьем за настоящее – такое, как оно есть, – черное, белое и полосатое. Пусть оно любит нас, а мы ему ответим взаимностью. Будь здоров!

– Будь, философ…

– А ведь дело-то Липникова мы еще не расследовали полностью, – заметил Грязнов.

– Не взяли соучастников? – спросил Турецкий.

– Само собой. Убежали-то они не на луну.

– Значит, придется пройти по связям. Прижмем Липникова. Зачем ему теперь запираться?

– Правильно. Надо его завтра же повторно допросить.

– А у меня много неясного с Козловым. Он так ничего и не сообщил об имуществе банка «Ресурс». Назвал то, что и без его помощи выявлено ликвидационной комиссией. А что у них за границей?

– А ты сам подумай, зачем ему сознаваться? Срок все равно не скостят. Вышки не дадут, адвокаты постараются, раз пахнет солидным кушем. Ну, отсидит. Зато выйдет снова британским лордом. Господи, да за что же нам-то терпеть эту сволочь?!

Грязнов долил в рюмки остатки, после чего Турецкий заявил, что полностью созрел для серьезного разговора с Меркуловым. Грязнов усомнился: а запах?

– А карамельки для чего? – парировал Александр, запихивая в рот сразу несколько штук.

– Какие у нас планы на завтра? – спросил Вячеслав.

– Займемся Липниковым. Надо довести это дело, как ты говоришь, до логического конца.

– Договорились, – сказал Грязнов, поднимаясь. – Но больше не заставляй меня сомневаться в твоей профессиональной пригодности.

– Обещаю. Привет, я – к Меркулову.

Грязнов ушел. Турецкий убрал со стола, запер сейф. Оглядел комнату, поправил телефон, съехавший к краю, наконец вышел из кабинета, заперев его на ключ.

Клавдия Сергеевна, как обычно в последнее время, встретила Турецкого неизменной многозначительно-обещающей улыбкой.

– Меркулов здесь? – сурово спросил Александр, не обращая внимания на откровенный призыв.

– Да. У него Казанский. Посидишь со мной?

– Давно?

– Минут двадцать.

– Сам пришел или по вызову?

– Сашенька, твоя профессия накладывает на тебя плохой отпечаток. Ты постоянно задаешь вопросы, вместо того чтобы сделать мне комплимент. Обрати внимание, у меня новое платье!

– Это просто замечательно! Восхитительно! – хмуро констатировал Турецкий. – Ты возвращаешь меня на землю, а работа держит в постоянном аду. Когда я тебя вижу, я хочу бросить все и опять сойти с тобой с ума. А тут – она, работа! Что прикажешь делать?

Из кабинета Меркулова вышел Казанский, на ходу кивнул Турецкому.

– Проходите, Александр Борисович, – официально предложила Клавдия, распахивая перед Турецким дверь.

Меркулов увидел его и обрадованно воскликнул:

– Заходи, Саша! А я как раз собирался тебя вызвать!

Турецкий вошел, поздоровался за руку с Меркуловым, остановился у стола.

– Присаживайся, в ногах правды нет.

– А в чем она есть? – пробурчал Александр, садясь на всякий случай подальше.

– Да ни в чем, если разобраться. Все зависит от системы координат, состоящей из двух осей: плохо и хорошо. На эти оси мы все и нанизываем, забывая, что плохое может быть хорошим, если посмотреть под другим углом зрения, и наоборот. Думается мне, что абсолютным злом можно было бы назвать только насильственную смерть, так как она не дает человеку возможности пройти предначертанный путь, построить свою душу, довести ее до совершенства или разрушить, не оставив камня на камне.

– Это ты здорово заметил, Костя.

– Саня, мудрость приходит к нам, когда мы уже никому не нужны.

– Ну, что за разговоры?

– Казанский всегда наводит на меня тоску, извини. Я поражаюсь, как такой человек вообще может существовать в природе? Меня удивляет его ползучесть и въедливость. А ведь он опять приходил жаловаться на тебя. Ты не умеешь хранить следственную тайную информацию. Закладываешь честных людей, которые из-за тебя лишаются должностей и вынуждены с позором уходить с работы.

– Жалоба, конечно, интересная. Правда, должен признаться, что никакой информации я не разбазариваю, более того, пришел обсудить пикантный вопрос на эту же тему.

Меркулов удивленно поднял брови, как бы говоря: Ну, ну, расскажи!

– Информация, о которой говорил Казанский, хранилась на пяти кассетах, переданных мне Пыхтиным. Одна копия была у Савельева, который с помощью зятя упустил птичку. Тот, решив досадить тестю, передал компромат в газету. Вчера появился похожий компромат и на Сорокина. И одновременно сегодня из моего сейфа исчезли все кассеты. Я не знаю, на кого грешить. К Казанскому не пошел, знаю: он скажет, что я продал их и положил в карман кругленькую сумму.

– И куда могли на самом деле исчезнуть эти видеозаписи?

– Ума не приложу. Вчера перед уходом я их видел на месте. Час назад открыл сейф – их нет. Поинтересовался у дежурного, тот сказал, что приходили двое, проверяли сигнализацию. У тебя дежурный спрашивал разрешения, ты приказал пропустить.

– Погоди, погоди, я помню такое. Но ведь Казанский их сам вызывал и докладывал мне об этом!

– Тогда я не знаю, что думать, Костя. Значит, кто-то работает в нашем учреждении, кто способен влезть в мой кабинет и сейф. Мог Казанский это сделать?

– Вполне. Однако не пойман – не вор.

– Это все, что я хотел сказать. Словом, больше никакой информацией я не владею. Можешь убедить Казанского, что я совершенно не опасен.

– Буду иметь в виду, – сказал Меркулов. – Как твои прочие дела?

– Ничего. В общем, нормально. Понемногу копаем. С Грязновым раскрутили дело Бартенева. Находимся на завершающем этапе. С Козловым – сложнее. Вопросов еще много. Боюсь, что до Нового года не управимся.

– А насчет связистов я у Казанского все-таки поинтересуюсь, – пообещал Меркулов.

– Наверняка он себя обезопасил. Так что подкопаться под него мы, скорее всего, не сможем, – констатировал Турецкий.

Никогда нельзя предвидеть, как может тот или иной человек отреагировать на наши слова. Случается так, что думают о нас одно, в глаза говорят совершенно иное, а делают такое, что и в голову не придет. Впрочем, если бы люди говорили только то, что думают друг о друге, какой был бы кошмар! Сплошное выяснение отношений!

Когда Липникова доставили для допроса, арестант, видимо хорошо подумав в камере или посоветовавшись с опытными сидельцами, стал обвинять следователя в том, что его обманули, подставили. Вот тогда и пришлось Турецкому показать Петру протокол допроса Свиньина. Липников прочитал, успокоился, опустил плечи и словно бы потерял интерес ко всему.

Грязнов, сидевший в сторонке, насторожился, глядя на арестованного. Но тот ничем не проявлял своей агрессивности.

– Скажите, Липников, сколько вам заплатил Свиньин? – спросил Турецкий.

– Семьсот долларов.

– А почему так мало?

– Символическая цена, я мстил за друга.

– А где вы прятались все это время?

– В Химках. Снимал времянку.

– И где прячутся твои подельники?

– Не знаю.

– Может все-таки, для собственной же пользы, назовешь адресок? – настаивал Турецкий.

– Да нет у них никакого адреса. На той времянке даже номер дома не стоит. Это в Химках, последняя хибара по Ленинградскому шоссе… А, черт с вами, давайте бумагу, нарисую…

Липников принялся на листе бумаги чертить схему. В наручниках ему это было неудобно. Турецкий вызвал конвоира и приказал снять наручники.

Рука Липникова чертила схему, а глаз косил на следователей. Слишком заманчивой была свобода. Два шага до двери – и ты уже в коридоре. Пристукнуть охранника – и на лестнице. А там что Бог даст! По крайней мере, в силе своих кулаков он не сомневался.

Грязнов искоса поглядывал на бандита, Турецкий заинтересованно смотрел на схему. И в тот момент, когда внимание «ментов» было отвлечено, Липников вдруг вскочил из-за стола и одним прыжком оказался у двери. В следующий миг он уже несся по коридору.

Турецкий подскочил и помчался вслед за арестованным, следом ринулся Грязнов. Липников нанес сокрушительный удар встречному работнику СИЗО, и тот кубарем полетел с лестницы. Сам Липников перемахнул через лестничный пролет, но прыжок оказался слишком сильным, и он всем телом врубился в стену. Упал, покатился, и тут его настигли Турецкий с Грязновым. Насели на спину и на ноги, заломили руки за спину. Подбежавшие на помощь контролеры надели на разбушевавшегося арестанта наручники и утащили его в камеру.

Взъерошенные Турецкий и Грязнов вернулись в комнату, где допрашивали Липникова. Отплевываясь и чертыхаясь, отряхнулись и наконец взглянули друг на друга.

– Как ты думаешь, правду ли он сказал насчет Химок? – спросил Турецкий.

– Не знаю. Во всяком случае надо срочно проверить.

– Странно, что с ним случилось? Разве отсюда можно убежать?

– Ничего невозможного нет. Можно удрать из любой тюрьмы. Если тебя ждут и откроют дверь. Но для этого Липников мелковат. Да и нет у него серьезной «крыши». Я так думаю. Бандит-одиночка.

– Давай-ка смотаемся в эти Химки? – предложил Турецкий.

Грязнова, у которого еще не пропал пыл погони, не нужно было уговаривать.

До указанного Липниковым домика они добирались почти час, дважды попадая в пробки. Особенно настрадались перед кольцевой автострадой, где постоянно что-то строилось. Не помогала ни сирена, ни елочные переливы милицейской мигалки.

Утлая времянка действительно была, и она стояла на отшибе, выглядела безжизненной. Окна были наглухо закрыты серой мешковиной. Из-за оттепели невозможно было обнаружить, старые или новые следы вели к крыльцу.

Прошли во двор, постучали в окно, никто не показался. Тогда Грязнов стал кулаком стучать в дверь. Тишина в ответ.

– Гнездо опустело, – сделал заключение Турецкий.

– А может, в этом гнезде давно никто и не водится? Однако не хочется уходить с пустыми руками. Давай-ка обыщем эту хибару. Вдруг найдем что-нибудь интересное.

– А с какой стати мы лезем в чужой дом?

– А у нас есть подозрение, что здесь прячутся убийцы, – возразил Грязнов, доставая из кармана профессиональный набор отмычек.

Несколько движений, и замок послушно щелкнул.

– Такое впечатление, что ты специально дома упражняешься на разных замках, – заметил Турецкий.

– Угадал, это мое самое любимое занятие в свободное от работы время.

Грязнов отворил дверь, вошел в прихожую, толкнул еще одну дверь, и вдруг тяжелый удар обрушился на его голову. В это же время сзади кто-то напал на Турецкого.

Потеряв на мгновение ориентацию от сильного удара, Грязнов открыл глаза и увидел возле своей шеи нож и яростные глаза парня – еще молодого, но довольно сильного. Ловким ударом ноги Вячеслав отбросил от себя нападавшего. Оглянулся и, увидев, что Турецкого всерьез оседлал мужчина лет тридцати, бросился на выручку. И бандит тут же послушно уткнулся носом в пол.

Тот, что был с ножом, вскочил и кинулся на Турецкого, скорее всего, желая очистить себе путь к двери. Но Грязнов бросил на него штору, сорванную с окна. Бандит покатился по полу. Через мгновение и он был связан по рукам и ногам.

– В машину они сами пойдут или мы будем выносить их по одному, как трупы? – спросил Турецкий у Грязнова.

– А мы сейчас спросим.

– Пошли на хрен, менты вонючие, – ответил мужчина.

– Слава, не знаешь, кто эти грубые люди? – спросил Турецкий.

– Толстый – Осокин, а молодой – Грабовский. Безработные, промышляющие грабежами складов. Участвовали в убийстве Бартенева. У Осокина трудное детство, мать и отец алкоголики, умерли. В последнее время жил с сестрой. Грабовский – из нормальной семьи, но еще в школе связался со шпаной, занимался карманными кражами, за воровство был осужден. Условно. Вот такие биографии. Тебе, Александр Борисович, этой мелочевкой и заниматься не следовало бы, но коль они попали в поле зрения, так придется их забирать и впаять им еще и за то, что оказали сопротивление работникам правоохранительных органов.

– А откуда мы знали, что вы из органов? Может, вы урки? Лезли нагло, пользовались отмычкой! – пробасил Осокин.

– Все ты знаешь, Осокин. Уже забыл, какими словами нас встретил? – ответил Турецкий.

– Хватит базарить! Пошли в машину, – приказал Грязнов.

– Погоди, – остановил Турецкий, – надо бы обыскать жилище. Чтоб в другой раз сюда не переться.

Грязнов оглядел комнату с изломанными стульями, засыпанную разбитым стеклом, сказал:

– Похоже, что это помещение чистое, у них даже оружия с собой не было. Эй, куда пушки задевали? Отвечать быстро! – приказал Грязнов.

– Оружие у нас отняла охрана, сами еле ноги унесли, – сказал Осокин. – Думали, у вас разживемся. А вы налетели, как ангелы, с пустыми руками.

– Я с собой не ношу оружие, – сказал Турецкий.

– А я ношу, но не пользуюсь, – подхватил Грязнов. – Шлепнешь придурка, а потом пиши объясниловку. Зачем?

Грязнов заглянул под кровать, посмотрел в ящиках стола, потом обшарил задержанных и развел руками:

– Ничего.

– Тем лучше, – ответил Турецкий. – Пора ехать. Уже темнеет. Скоро и ночь, надо наших мальчиков на ночлег определить. Завтра пусть твои ребята их допросят. А мне некогда. На этих поганцев никакой жизни не хватит! Плодятся и плодятся, как тараканы.

– Государство само толкает нас на преступление, – вдруг заговорил до этого молчавший Грабовский. – Я молод, здоров, а работы нет. Кроме как грузчиком, нигде не устроишься, а зарплата такая, что на нее и кота не прокормишь, не то что мужика. Вот и приходится кормиться подножным кормом, подбирать, что плохо лежит.

– Нечего на государство списывать свои грехи! Мало ли в стране безработных? Что ж теперь, всем грабежом заниматься? Ну и что получится? – строго спросил Грязнов. И сам себе ответил: – Хаос!

На задержанных в машине надели наручники и помчались в город.

А наутро, войдя в кабинет, Турецкий открыл сейф и, к собственному изумлению, увидел все кассеты на прежнем месте.

– Нет, этого просто не может быть! – растерянно воскликнул он. – Это что, галлюцинация?

Вытащив видеокассеты, Александр быстро включил видик и сунул туда первую, что лежала сверху.

Все работало исправно, но изображения не было. То же самое повторилось со всеми остальными кассетами.

– Обошли они меня! – произнес Турецкий. – Ах, какие молодцы! Надо ж так ловко придумать!… Интересно, кто сюда на этот раз заходил?

Турецкий снял трубку телефона и набрал номер дежурного.

– Скажите, пожалуйста, кто из посторонних сегодня с утра проходил в здание? Или, может быть, вчера – поздно вечером.

Дежурный помолчал, ползая по своим записям, наконец сказал:

– Пожарники были с проверкой. Вчера, в самом конце дня.

– Как они были одеты?

– Нормально. Не в форме же! И без касок, – сострил дежурный.

– Удостоверения вы проверили?

– А как же! Обязательно! Меркулова не было, так я к Казанскому обратился, он разрешил им пройти.

– Ну и ну! – громко сообщил сам себе Турецкий.

В это время открылась дверь и появился Олег Величко:

– Это вы мне, Александр Борисович?

– Нет, это я заговариваться стал… Откуда бежишь?

– С Петровки. Долгалева пришили.

– Когда? – вырвалось у Турецкого.

– Часа полтора тому назад поступил сигнал, что стреляют на Варшавском шоссе. Гаишники подъехали, посмотрели документы у убитого. Он был расстрелян из машины, которая сначала обогнала его, а потом дала задний ход.

– Он был один?

– Да.

– Свидетели есть?

– Случайный водитель. Но он не останавливался, доехал до поста, это перед кольцом, и предупредил гаишников. Лиц не видел.

– Кавказцы его все-таки достали, – вздохнул Турецкий. – Олег, где он сейчас?

– В морге, на Большой Пироговской.

– Ну ладно, посиди тут, а я забегу к Константину Дмитриевичу. Ненадолго.

«Кому нужны были эти записи? – думал он, идя длинным кривым коридором. – Казанскому? С его высокопоставленными друзьями-приятелями? Воронину, хозяину клуба „Парадиз“? Возможно, если эти записи раскрыли тайны технологии обслуживания клиентов, что в некотором смысле могло называться коммерческим секретом. Но ведь тот же Воронин углядел в информации на Савельева некую рекламу своего заведения! А может, кто-то более могущественный, вроде того же Сорокина, или кого поважнее, кому вся эта компра как с гуся вода, посоветовал прикрыть источник?»

Дверь в кабинет Меркулова была открыта настежь. Клавдия, обычно восседавшая за секретарским столом, отсутствовала.

– Что это ты, Константин Дмитриевич, в гордом одиночестве? – спросил он.

– У Клавдии зуб разболелся, отпустил ее к врачу. Мне уже доложили, что ты отличился, задержал двух бандитов на хате.

– Было дело, только мы его обтяпали вместе со Славкой. Здоровые мужики попались, едва нас не ухайдокали. А мы поехали, не взяв оружия.

– Ну, это уж никуда не годится!

– А я пришел сообщить интересную новость. Даже две. Во-первых, на Варшавском шоссе утром расстреляли машину Долгалева. Сам убит. Во-вторых, вернулись в сейф мои кассеты.

Меркулов изумленно вскинул брови, растянул тонкие губы в улыбке:

– Шутишь?

– Нисколько.

– Как же они могли сами вернуться?

– Дежурный сказал, что вчера, в самом конце дня, когда мы со Славкой ездили в Химки, приходили пожарные с какой-то проверкой. Удостоверения у них, естественно, были в порядке. Тебя не оказалось на месте, и разрешение пройти в наши кабинеты им дал Казанский.

– Интересное явление. Что поделаешь, Саша, к старости у людей иногда развиваются чрезмерные аппетиты, хотя их организм уже и не способен столько переварить. Тогда они решаются на взятки, подлоги, преступления и таким образом теряют все. Скорее всего, причастность к этому делу Казанского мы доказать не сможем, так как люди приходили со стороны. Но даже если из соответствующих органов их не посылали, мы не можем предъявить нашему коллеге обвинений: охрана была предупреждена, а удостоверения, сам говоришь, сомнения не вызывали. Я допускаю, что Казанский во всей этой истории мог быть наводчиком. Но опять-таки у меня нет против него веских фактов. Хотя я с удовольствием уволил бы его. Увы, не моя креатура. Его за что-то держит генеральный. По-моему, даже хочет забрать в заместители. Вот это, скажу тебе, будет тот еще финт!

– Мне тяжело работать с ним, Костя. Я постоянно должен быть настороже.

– Ах, мой милый, я прожил полжизни в этих стенах и чувствовал то же самое. Наша профессия накладывает на нас излишнюю подозрительность, неуверенность и нервозность. Постарайся по мере сил быть снисходительным к слабостям людей, с которыми трудишься.

– Но не к подлости же! Я не сказал еще главного. Видеозапись на кассетах стерта.

– Что ж, вполне логично. Они уничтожили улики. На этом, возможно, и успокоятся. Не велика потеря. Подумаешь, чиновник спит с девицами легкого поведения! Беда в том, что он страну обкрадывает! Не на свой же оклад он гуляет по этим заведениям. На подобные удовольствия не хватит никакого оклада, а ведь у чиновников еще и семьи есть, и потомство, которому они должны оставить наследство.

– Костя, как можно работать, когда в любой момент ко мне в сейф могут залезть воры? Коль в здании Генпрокуратуры возможно такое, значит, у нас просто прозрачные стены, почти не существующие! Может быть, все-таки проведем криминалистическую экспертизу запора сейфа? Найдем тех пожарных?

– Ну хорошо, найдем, проверим, а дальше что? Ведь скандал-то разразится такой, что нам и самим не поздоровится! А сраму! И все ведь без пользы. Давай уж лучше я сам прижучу Казанского, припугну, он будет ниже травы, тише воды. А на ближайшей же коллегии предложим ужесточить пропускную систему. Муха не пролетит! Однако ты сам потом будешь жаловаться, что уж слишком я строг, обюрократился и возвращаю прежние порядки.

– Боюсь, что эти кассеты нам еще аукнутся. Правда, я не знаю, как это произойдет.

– Всего в этой жизни не предусмотришь. Поживем – увидим. Какие еще ко мне дела?

– Все, только вышесказанное. Да, я уже говорил тебе, на Варшавке, почти у самой кольцевой, в машине расстреляли Долгалева. Опять нас опередили. А так что сказать? Убийца получил свое.

– Я смотрю, этот твой «Ресурс» все новыми и новыми жертвами питается. Тяжелый случай.

– Я предполагаю, что в роли охотников выступают чеченцы из Грозного, объединяющиеся вместе с московскими своими земляками. Один из них нам известен – это бывший работник военной прокуратуры в Ставрополе Рустам Такоев. Слава его знает достаточно хорошо. Его след проходит по многим делам.

– Сведения точные? – спросил Меркулов.

– Еще бы! Несколько человек опознали! А суть, как я понимаю, в том, что в основе всех преступлений вокруг обоих банков и сотрудничающих с ними фирм лежат чеченские деньги. Те, что правительством-то выделены, но до адресата не дошли. Вот за ними и идет теперь кровавая охота.

– Ты считаешь, что чеченцами движет чувство оскорбленного патриотизма? – с усмешкой поднял брови Меркулов.

– Отнюдь нет! Просто бандиты никак не могут простить, что у них из-под носа увели жирный кусок.

На рассвете к дому Пыхтина подъехали два черных «мерседеса», из них вышли люди в камуфляжной форме, в масках и с автоматами. Николай Саватеев, бывший «жаворонком» по натуре, уже проснулся и просто валялся на диване с открытыми глазами, разглядывая рисунок обоев в полумраке комнаты.

Услышав шум моторов, поднялся, подошел к окну, поднял оперативника Усова и побежал наверх, постучал в дверь спальни Пыхтина.

Прибывшие уже барабанили в дверь. Коттедж Пыхтина был хорош тем, что первый этаж дома занимал большой, на несколько машин, гараж. Окна жилых комнат были расположены достаточно высоко, без лестницы не добраться.

Николай спустился на первый жилой этаж, крикнул:

– Кто такие? Что нужно?

– Из милиции, – ответили ему. – Открывайте! Здесь проживает Пыхтин?

– Проживает здесь. А зачем он вам?

– Открывайте! Иначе взломаем дверь!

– Что вам нужно от Пыхтина? – спросил Николай.

– Пусть выйдет. Дело к нему срочное!

Стало ясно, что никакая это не милиция, а бандиты. И цель их приезда тоже понятна. Скорее всего, после публикации материала о Сорокине последовала команда убрать Пыхтина. Забрать у него весь имеющийся компромат, после чего навсегда заткнуть рот. Поэтому бандиты и действуют нагло, ничего не боясь.

– Но как же мы со своими пистолетами против их автоматов? – растерянно спросил Усов.

– Не тушуйся! – крикнул ему Николай. Он по мобильному телефону набрал домашний номер Грязнова, но тот не отвечал. Нервничая, набрал Турецкого. Этот, слава Богу, откликнулся. Выслушав краткое сообщение, велел по возможности стараться потянуть время, пока прибудет подмога. Продиктовал и прямой номер Меркулова, если по другим никто не ответит. А сам обещал тут же организовать помощь и прибыть лично.

Во входную дверь уже стучали ногами, требовали отворить. Из спальни показались взъерошенные супруги Пыхтины, ребенок еще спал.

– Что случилось?

– «Наезд», – как можно спокойнее ответил Саватеев. – Требуют, чтобы мы выдали им Виталия Валерьяновича.

Пыхтин вздрогнул, услышав свое имя, подумал секунду и сказал:

– Наверняка это те самые качки, которые возили меня к адвокату. Значит, теперь они приехали, чтобы окончательно разделаться со мной.

– Виталя, Виталя! Что с нами будет? Я боюсь! – заплакала женщина.

Саватеев стал сбоку от входной двери и крикнул:

– Зря ломитесь, господа! Дом под охраной. И сейчас сюда примчится подмога. Вам нужна эта стрельба? Лучше объясните толком, зачем вы приехали? Может, мы миром решим ваши проблемы?

Видно, бандиты никак не ожидали встретить сопротивление. Да и сам дом оказался покрепче, чем им представлялось.

– Открывайте, тогда и будем базарить! – не выдержал, сорвался кто-то из «милиционеров». – А то рванем вас!

Окно, у которого устроился Николай, выходило в огород, поэтому он был лишен обзора, но предпочитал оставаться на этом самом важном участке. Если бандиты взломают дверь, он первым встретит их. Но чтоб взломать ее, необходим был соответствующий инструмент или взрывчатка. Похоже, ни того ни другого у бандитов при себе не оказалось. Поэтому они били чем-то железным по мощной стальной двери и при этом безобразно матерились.

– Зря ломитесь, господа, – с надеждой не столько говорил им, сколько убеждал себя, Николай. Давайте лучше обсудим, может, договоримся?

Не достигнув цели, налетчики ненадолго оставили дверь в покое. Но вскоре опять засуетились, обсуждая, каким образом взорвать дверной замок.

Николай замер в ожидании. Под окном вдруг появился один из бандитов, камнем разбил стекло, но прочная решетка с мелкими ячейками не давала возможности проникнуть в помещение. Пыхтин, хоть и казался лопух лопухом, строил, однако, свой дом, как крепость.

И вдруг прогремел взрыв. Дверной косяк качнуло, сама дверь как-то непонятно изогнулась и рухнула плашмя наружу. По ней тут же застучали каблуки кинувшихся в дверной проем двоих бандитов.

Николай прицельно, двумя выстрелами сбоку, уложил обоих и ринулся по лестнице на второй этаж. На лестничной площадке растянулся рядом с Усовым.

В помещении было темно, и бандиты побаивались ринуться в дом. Убитых утащили за ноги наружу.

Жена Пыхтина рыдала в голос, муж запер ее в спальне, а сам принес из кладовки охотничье ружье и присоединился к охране.

Непрерывно строча перед собой из автоматов, в светлом дверном проеме возникли еще двое бандитов. Одного немедленно снял сверху Усов, второго ранил из ружья Пыхтин. Бандит бросил автомат, скорчился, дико закричал и вывалился на крыльцо. Наверно, заряд попал ему в живот. Автомат бандита валялся возле нижней ступеньки лестницы, и завладеть им было бы большой удачей. Ведь неизвестно, сколько их прибыло сюда, этих убийц. Два «мерседеса» могут вместить добрый десяток человек. Четверо из которых, можно считать, уже не страшны осажденным.

Между тем снаружи стали палить по окнам дома – скорее для паники. Звенели стекла разбитых окон, сыпалась на головы штукатурка. Пули рикошетили, и было страшновато поднять голову. Наконец на короткое время стрельба прекратилась. Видно, бандиты совещались. В дверь, где каждый тут же получал свою пулю, они лезть боялись.

Пользуясь короткой передышкой, Саватеев и Пыхтин перетащили из спальни на лестничную площадку тяжелый комод, набитый постельным бельем, и опрокинули, сделав своеобразную баррикаду.

Пауза затягивалась и сделалась совсем невыносимой.

– Внимание, внимание! – повторял Саватеев, боясь, что защитники дома успокоились и расслабились.

Сам он уже собирался потихоньку спуститься по лестнице, чтобы овладеть желанным автоматом. Но… Грохот выстрелов оборвал все его приготовления. Трое бандитов, ожесточенно стреляя перед собой, ворвались в прихожую и ринулись по лестнице вверх.

Первый тут же рухнул на спину, сбив с ног поднимающегося за ним. Третий же успел длинной очередью полоснуть по комоду, заставив защитников мгновенно залечь. При этом Усов как-то по-детски жалобно вскрикнул и откатился в сторону.

– Что с ним? – не оборачиваясь, крикнул Николай Пыхтину.

– Ранило, – тяжело дыша, сообщил Пыхтин, оттаскивая Усова в глубь коридора. И в это время жена его заколотила кулаками в дверь спальни, где она с сыном была заперта.

– Выпусти меня в туалет! – завопила она.

– Здесь стреляют! Ты понимаешь? – закричал Пыхтин.

– Я не могу больше терпеть!

Николай едва не расхохотался. Еле сдержал себя, понимая, к чему может привести взрыв нервного смеха.

– Пробегай быстро! А если начнут стрелять, сиди там, не высовывайся!

– Поняла, поняла!

Женщина помчалась в конец коридора, где находился туалет.

– Перевяжи раненого! – крикнул ей вдогонку Пыхтин.

И снова прозвучал взрыв. Бандиты бросили гранату. Николаю обожгло руку, но осколок пролетел по касательной, разорвав рукав пиджака и чиркнув по руке пониже локтя.

– Как вы там? – не оборачиваясь, спросил Саватеев.

В ответ – тишина. Николай обернулся и увидел Пыхтина, лежащего навзничь.

И тут, словно из сна, издалека, до него долетел стрекочущий звук.

– Вертолет! Спецназ! – истошно, чтоб слышали бандиты, заорал он, даже и не надеясь на такое счастье.

В ответ снизу ударили автоматные очереди.

– Эй, козел! – заорали хрипло. – Тебе своей жизни не жалко?! Отдай нам Пыхтина, и мы отвалим! Отдай, пока не поздно!

В ответ Саватеев выдал такой яростный и отборный мат, что перекрыть его смог только грохот очередного автоматного ливня. На лестнице показался ствол изрыгающего огонь автомата. Но Николай не торопился. И вот когда перед ним возникла наконец стриженая голова, он нажал на спуск пистолета.

Бандит с грохотом покатился по лестнице.

«Еще один! Господи, сколько же их?!»

В коридоре появилась бледная, словно вымазанная известкой, жена Пыхтина.

– А где Виталя? – спросила странным голосом.

– Здесь. Тише, – отозвался Саватеев.

– А почему он мне не отвечает?

– Не знаю, – солгал Николай. – Помогите раненому, там, в коридоре.

Грохот вертолетов приближался. Николай не выдержал, вскочил и ринулся к окну. Он увидел, что бандиты в спешке покинули участок и, вскочив в свои машины, довольно резво взяли с места.

– Уйдут! – закричал в разбитое окно Николай, видя, что вертолеты уже зависли над домом, выбирая площадку для посадки.

Кинувшись вниз по лестнице, Николай подхватил валяющийся на полу автомат и выскочил наружу, навстречу снежному урагану, поднятому вертолетными винтами.

Из приземляющихся машин горохом посыпались спецназовцы. Саватеев махал им руками, призывая к себе.

Объяснения не заняли и минуты. Врач, прибывший со спецназом, немедленно отправился в дом. Саватеев же с командиром группы кинулся к вертолету. Их нельзя отпускать!

– Уйдут! – крикнул Николай.

– Взлетаем! – приказал летчику спецназовец. – Второй останется пока здесь.

Два «мерседеса» мчались по трассе в направлении Москвы, их преследовал вертолет. Бандиты гнали машины на предельной скорости. Движение здесь становилось уже довольно интенсивным. Саватеев связался по рации с Грязновым и Турецким, ехавшими навстречу из Москвы, и очень обрадовался, услышав знакомый голос Вячеслава Ивановича.

– Машины с бандитами движутся к Москве. Предупредите ГАИ.

– Какие машины?

– Два «мерседеса», номеров не видно. Возможно, они вздумают свернуть, мы будем их сопровождать. Бандиты едут на предельной скорости.

– Понятно. Подумаем, как задержать. Что у вас?

– Усов ранен. Там остались врач и охрана.

– А Пыхтин?

– Не могу сказать толком. Боюсь – худшее.

– Жаль, – вздохнул Грязнов. – Ладно, удачи вам. Сообщу гаишникам, они что-нибудь придумают.

Вертолет опустился пониже, чтобы можно было рассмотреть номера на машинах. Но в это время из окна заднего «мерседеса» высунулся автоматный ствол, и бандит выпустил очередь по вертолету. Летчик сразу же стал поднимать машину, боясь попадания.

Гонка длилась уже минут десять, преследуемые машины пролетели мимо поста ГАИ на такой бешеной скорости, что постовой в растерянности только руками развел.

Впереди показалась дорожная развилка, сложная, с широким мостом, больше напоминающим туннель. «Мерседесы» нырнули туда и, резко затормозив, остановились. Вертолет завис в ожидании.

– Что они задумали? – спросил Саватеев.

– Черт их знает. Может, сейчас начнут разбегаться, – прикинул командир спецназа.

– Жаль, на земле мы их переловить сейчас не в состоянии, – крикнул из кабины летчик.

– Дайте мне оружие и высадите, – потребовал Николай.

– Стоит ли? – с сомнением взглянул на него командир. – По одному в разведку не ходят.

– А мы ходим, как приходится. Давайте садиться!

Вертолет стал снижаться на крутой откос перед мостом. Спецназовец еще раз с усмешкой поглядел на решительного Саватеева, отвернулся и приказал:

– Малявин и Грушко с рацией, за мной. Остальным продолжать погоню. Пойдем, опер, – он хлопнул по плечу Саватеева, сунул ему в руки автомат, теплую камуфляжную куртку и первым выпрыгнул на снег.

В это время один из «мерседесов» вынырнул из-под моста и понесся к Москве. Вертолет тут же взмыл, догоняя его.

Увидев выбегающих из-под моста двоих людей в камуфляже, пилот немедленно сообщил об этом по рации майору. Тот ответил, что понял и начинает погоню.

Чуть позже по вертолетной рации зазвучал голос Грязнова, требующего назвать свои координаты. Пилот указал место, где они сейчас находились. Объяснил ситуацию.

– Отлично, на следующем посту ГАИ их ждет приятная встреча. А где Саватеев?

– Он с майором Лихачевым и двумя бойцами десантировался у моста.

– Не понял.

– Машины остановились под мостом, там двое бандитов покинули их. Поэтому было принято решение начать погоню по земле. Машина ушла только одна.

– Проводите ее до ГАИ и возвращайтесь к мосту. Вы можете там понадобиться.

– Вас понял.

– Конец связи, – сказал Грязнов.

Бандитский «мерседес» летел к посту ГАИ на бешеной скорости. Дорога перед постом была чистой. Машины пускались в обход. «Мерседес» не собирался подчиняться никаким правилам и требованиям. Бандиты летели в Москву, чтобы там рассыпаться по городу.

Но возле поста гаишники успели оборудовать ловушку – протянули поперек всей трассы ленту с шипами, а сами, вооруженные автоматами, готовились их встречать.

Водитель «мерседеса», опьяненный бешеной гонкой, уже на очень близком расстоянии заметил шипы, перемахнул на встречную полосу, чтобы развернуться на сто восемьдесят градусов, но не рассчитал скорости и не учел скользкой дороги. «Мерседес» занесло, крутануло, словно волчок, и он с маху всем бортом врезался в стоящий поперек дороги трейлер. В одну секунду дорогой автомобиль превратился в кучу металлолома. Пассажиров смяло, они не успели и сообразить, как рванул взрыв и бывший «мерседес» окутали клубы огня и черного дыма.

– Ну, здесь уже некого ловить, – констатировал пилот. Он вызвал по рации Грязнова: – Внимание! «Девяносто девятый»! Говорит «Сто первый»!

– «Девяносто девятый» слушает. Что у вас?

– «Мерседес» попал в автокатастрофу. Удар был слишком сильный. Взрыв, спасать некого.

– Понятно. Мы скоро подъедем и посмотрим. А вы возвращайтесь за своим десантом.

– Задание понял. Конец связи, – сказал командир.

Вертолет развернулся над трассой и полетел обратно к мосту, где были оставлены спецназовцы и Николай Саватеев.

Двое бандитов, подождав, когда улетит вертолет, выскочили из-под моста и бегом кинулись в лес. Их выдавала только камуфляжная форма. В руках автоматов не было, но не исключено, что они держали их под куртками.

Группа Лихачева пробежала под мостом к «мерседесу», застывшему у бетонной стенки справа. Быстро оглядев машину, майор приказал остаться возле нее Грушко: она могла быть и заминирована, найдется дурак и станет жертвой. Скомандовал:

– Остальные за мной! – включив тем самым Николая в свою команду.

Бандиты уже исчезли в лесу. Их выдавали только следы на неглубоком, подтаявшем снегу. И группа устремилась по этим следам.

Скоро в почти прозрачном кустарнике стали видны спины убегающих бандитов. Майор сделал предупредительный выстрел в воздух. Бандиты на минуту остановились, видно, посовещались между собой и помчались по снегу дальше. Но когда погоня втянулась в кустарник, они ловко сменили маршрут и повернули обратно к дороге, в том месте, где она подходила близко к лесу.

Они выскочили на шоссе первыми. Один из бандитов выхватил из-за пазухи короткий автомат и направил его на первую же приближавшуюся к ним машину.

Стрелять было бессмысленно. Майор только чертыхался сквозь зубы, понимая, что его провели, словно мальчишку.

Водитель «Волги» не рискнул выскочить на встречную полосу, так как по той стороне двигался транспорт, и испуганно прижался к обочине.

Бандиты кинулись к машине. Через секунду водитель уже кубарем катился по дороге, а «Волга» резко взяла с места.

Выскочив наконец на шоссе, Лихачев тоже попробовал повторить маневр бандитов. Но то ли водители видели, что от этих людей не исходит смертельная опасность, то ли просто не везло, никто даже не притормозил.

Наконец остановились «Жигули» – «пятерка». За рулем был молодой парень, сам, казалось, немного ошалевший от собственной смелости.

– Куда вам?

– Жми за белой «Волгой»! – крикнул майор. – Надо догнать! За бензин не бойся. Восполним, – и Лихачев, для полной уверенности водителя, показал ему свое удостоверение.

Парень немного успокоился, погнал машину на довольно высокой скорости.

– Кого догоняем? – спросил нехотя.

– Бандитов.

– Информация исчерпывающая, – неожиданно хмыкнул он.

«Волга» неслась в обратную от Москвы сторону. Но «Жигули» стали ее постепенно нагонять.

– Близко не подходи, – предупредил майор.

А тут еще с проселка вынырнул трактор с прицепом. Пришлось скинуть скорость.

– Уйдут, – сказал майор разочарованно.

– Никуда не денутся. Я их вижу, – уверенно сказал парень. Похоже, в нем тоже проснулся азарт погони.

Впереди показалась очередная деревня, за ней – разросшийся поселок, состоящий из больших кирпичных домов. Показалось, что «Волга» стала снижать скорость.

– Придержи коней, – серьезно сказал майор, – поглядим, куда они. Они, кажется, не врубились, что мы их уже пасем… Знаешь этот поселок? – спросил у водителя.

Тот отрицательно помотал головой:

– Нет. Впервые сюда попал.

– Ладно. Как-нибудь разберемся.

«Волга» круто свернула направо и понеслась по широкой улице в сторону леса, видневшегося вдали.

– За ними, – скомандовал майор.

…– «Девяносто девятый», «Девяносто девятый»! Я – «Сто первый», – докладывал командир вертолета. – Пролетел над мостом. Группа Лихачева ушла в погоню. Под мостом обнаружен оставленный «мерседес». Его сторожит боец Грушко, он передал по рации. Есть предположение, что машина заминирована.

– «Сто первый», вас понял. Мы уже на подходе. Продолжайте поиск группы.

– Слушаюсь. Продолжаю поиск. Конец связи.

Внизу потянулся темной полосой лес, пилот опустился пониже, чтобы лучше было видно, если вдруг действительно окажется, что бандиты пошли лесом.

Но местность была пустынная, безлюдная. Полетав над лесом и убедившись, что никакого результата это не дало, командир опять связался с Грязновым и доложил, что у него горючее на исходе.

– Даю вам вольную, – отозвался Грязнов. – Отправляйтесь на базу.

Турецкий и Грязнов мрачно ходили по дому Пыхтина. Во всех комнатах были выбиты стекла, выщерблена штукатурка стен, посечена мебель, осколки стекла хрустели под ногами.

Ступени лестницы на второй этаж были залиты кровью. В большой комнате на первом этаже, на полу, рядком лежали трупы убитых бандитов, брошенные убегавшими. Чуть в стороне, отдельно, прикрытый хозяйской простыней, лежал Пыхтин. Он был убит маленьким осколком гранаты, ударившим его точно в висок. Даже ранки было почти не видно. Такая, знать, судьба ему выпала.

Перевязанному Усову сделали обезболивающий укол, и он теперь подремывал, полулежа в кресле в ожидании транспорта на Москву.

Жена Пыхтина была все еще в глубоком обмороке. Врач ввел ей успокоительное, сказал, что шоковое состояние пройдет. Мальчик, к счастью, не пострадал.

В доме работали эксперты, щелкал затвор фотоаппарата. Ждали труповозку, которая должна была забрать покойников, и «скорую помощь» – для Усова и Пыхтиной. Требовалось также срочно решить проблему с мальчиком Гошей. Тут вся надежда была на то, что мать его все-таки очнется наконец. А то ведь ребенка и девать-то некуда. Не оставлять же его в доме, по которому гуляет снежный ветер! В крайнем случае его пришлось бы забирать с собой. А потом начинать искать возможных родственников, если таковые еще окажутся… Черт его знает, что делать!…

К Турецкому подошел один из оперативников и сказал:

– Посмотрите, что я нашел.

Он держал на ладони пейдж с надписью: «Ночной клуб „Парадиз“. Секьюрити Эдуард Фомин».

– Где это было? – удивленно спросил Турецкий.

– В кармане вон того бандита, крайнего слева.

– Вот мы и знаем, наконец, откуда были посланы эти люди, – заметил Грязнов. – Как ты понимаешь, Александр Борисович, это воронинские дела.

– А может, эта бирка случайно оказалась у него? Или его нанял кто-то другой?

– Все может быть, но я думаю, мы быстро установим, работал Фомин в ночном клубе или нет.

– Вообще-то связь тут самая прямая. Пыхтин тайно, вернее, с ведома Акчурина снимал оргии в сауне, затем Акчурина убрали, а информация нашла выход в средства массовой информации. После Савельева Пыхтина припугнули, а после Сорокина решили ликвидировать. Прислали боевиков. Наверное, они не знали, что мы взяли под охрану эту семью, – рассуждал Турецкий.

– К сожалению, никто не мог предположить «наезда» такой силы, – пожал плечами Грязнов. – И мои ребята оказались в порядке. А Пыхтин? Ты видел? Там же хреновинка – тьфу! Ее и глазом не увидать, а достала… Идет настоящая война. Нет порядка в России, – возмущенно продолжил Грязнов. – У нас страна охранников, где большинство из них имеет право на ношение оружия. А ведь эти вооруженные формирования могут получить любое задание и действовать, как вот здесь, в этом доме, совершенно не думая о том, что нарушается закон, гибнут невиновные.

– Что-то мне, Слава, неспокойно за ребят, с которыми ушел Коля, – сказал Турецкий. – Почему ж они рацию с собой не взяли?

– Боялись за этот чертов «мерседес». А там не оказалось никакой ловушки. Просто бросили за ненадобностью. А мы купились. Пока эксперт вскрыл да все проверил – столько дорогого времени потеряли.

Они вышли из дома, забрались в грязновский «форд» и стали поочередно связываться с постами ГАИ. Однако ничего утешительного для себя не услышали.

«Жигули» свернули за «Волгой» в переулок, немного отстали, а когда «Волга» снова ушла вправо, газанули, но, доехав до перекрестка улиц, никого не заметили. Бандиты скрылись в одном из дворов. Спецназовцы вышли из машины и быстро двинулись вдоль плотного забора. В последнем дворе неожиданно обнаружили «Волгу». А пройдя до конца улицы, заметили и две фигуры, уже скрывающиеся в подступающем к поселку перелеске.

Все дальнейшее, как скоро понял Саватеев, оказалось для опытного Лихачева делом техники.

Прозвучали автоматные очереди, после которых бандиты залегли и стали отстреливаться.

– Держите их на земле, – приказал майор. – Чтоб не вставали и не отползали. Стрелять над головами. А я пошел.

– Я с тобой, – вызвался Саватеев.

– Ты давай, старший лейтенант, лучше прижимай их, не разрешай уползти. А я свою работу знаю, – и он, пригибаясь, ушел в сторону.

Один из бандитов стрелял из пистолета. Но неприцельно. Он, как сообразил Николай, видно, собрался прыжком уйти из опасной зоны под большие деревья, которые были уже совсем близко, считай, за спиной.

И Саватеев угадал: едва тот обозначился в прыжке, дал длинную очередь, отсекающую бандита от леса. Услышал истошный крик и увидел, как бандит завертелся на снегу. Николай тут же кинулся к нему. Но его остановила такая же долгая очередь второго бандита. Сильно ударило и обожгло правое плечо, и через короткий миг рука онемела.

Саватеев сперва не мог понять, почему рука не действует, почему выскальзывает рукоятка автомата. Он сунул левую ладонь под куртку, прижал к больному месту, а когда вынул, увидел, что она вся в крови. Попал-таки, гад!…

Но пока он соображал, что произошло, бой уже кончился. Ему навстречу шел майор, помахивая опущенным автоматом.

– Я ж говорил: не лезь! – сердито крикнул он, увидев окровавленную ладонь Николая. – Малявин! – махнул автоматом своему бойцу. – Иди сюда, тут тебе дело есть! Сейчас он тебя перевяжет. И бандита тоже. Как ты ухитрился ему сразу обе ноги прострелить? Теперь придется тащить его на себе. А мой – вон он, лежит как миленький. И – ни одной царапины. Ладно, чего говорить, бывает!…

Обратно отправились на двух машинах. Николая вез водитель «Жигулей», а бандитов спецназовцы посадили в «Волгу». Николай почувствовал вдруг, что его сильно знобит и тянет в сон.

А минут через двадцать на первом же посту ГАИ майор связался с Грязновым и сообщил о состоянии дел. Еще через полчаса за ними прилетел вертолет. Лихачев перед посадкой на «вертушку» на листочке блокнота, прикрепленном к приборному щитку «Жигулей», написал для водителя свои телефоны и фамилию. Но по выражению лица частника можно было прочесть, что тот вряд ли когда-нибудь ими воспользуется.

Грязнов, естественно, отчитал свой «кадр» за такую самодеятельность, но видно было, что он остался доволен действиями оперативника.

– Живой, и слава Богу, – кратко резюмировал Турецкий. – Отдыхай, скоро будем в Москве. Давай, Слава, допросим этих друзей, чтобы потом лишний раз не ходить в СИЗО.

Грязнов порылся в карманах, нашел блокнот, уселся писать протокол. Турецкий с усмешкой взглянул на него, вынул из своей папки несколько чистых бланков, подал ему.

– Как вас зовут? – спросил Турецкий арестованных.

Парни назвались: Свешников и Копылов.

– Чье задание выполняли?

Арестованные молчали.

– Ну, что случилось? Забыли, на кого работаете?

– Мы не можем назвать заказчика, – ответил тот, что постарше, Копылов.

– А он вас не предупредил, что вы идете убивать ни в чем не повинных людей и что за это вам придется отвечать перед законом? Я помогу вам. Вас послал начальник вашей охраны Севрюгин. От имени Воронина, – сказал Турецкий. – Что на это скажете? Ну, будете дальше молчать?

– Да, – ответил Свешников. – Нам сказали, что Пыхтин, который жил на даче, нанес огромный урон нашему предприятию. Из-за него фирма потеряла сотни миллионов.

– Вам было приказано убить его?

– Нет, доставить к Севрюгину.

– А зачем же стреляли?

– Мы не знали, что Пыхтина охраняют.

– Давно работаете у Воронина?

– Я – год, – ответил Копылов.

– Я – два месяца, как демобилизовался из армии, – сказал Свешников, с тоской поглядывая на свои простреленные забинтованные ноги.

– Вы понимаете, что натворили? По вашей вине погиб Пыхтин, ну то, что своих положили, об этом и разговора нет. Это ж только вы двое оказались счастливчиками, в сорочках родились.

– Нам приказали, – уныло тянул Свешников.

– А завтра вам прикажут мать родную расстрелять! Тоже пойдете?

Арестованные молчали.

– Называйте всех участников операции поименно, кто командовал, какое было оружие, в общем, все выкладывайте. Этим, возможно, облегчите себе жизнь.

По возвращении в Генпрокуратуру Турецкий сразу отправился к Меркулову.

– Как прошло? – спросил тот без предисловия.

– Ранен Саватеев. Отвезли в госпиталь, пуля застряла в плече. Слаб, ощутимая потеря крови, – ответил Турецкий. – Пыхтин убит. Восемь бандитов убито, двое взяты. Это были охранники клуба «Парадиз». Поэтому я сейчас составлю постановление на арест директора фирмы Воронина и на обыск его офиса и квартиры. Санкционируешь, Костя?

– Конечно. У меня для тебя есть дополнительная невеселая информация.

– Неужели Воронин еще что-то успел?

– Уж не знаю, кто успел, но тебе придется разобраться и в этом. В подъезде своего дома сегодня утром убит зять Савельева.

– Главного распространителя информации, компрометирующей высших госчиновников, убрали. Скорее всего, это тоже постарался Воронин. Осмотр места происшествия что-нибудь дал?

– Ничего, кроме нескольких гильз от пистолета ТТ.

– Говоришь, сегодня утром?

– Савельев позвонил мне, поставил в известность. Конечно, мы могли бы это предвидеть.

– К каждому невозможно приставить охрану. Вон как Пыхтина охраняли, а толку?

– Когда собираешься нагрянуть к Воронину?

– Прямо сейчас. Пока в клубе нет посетителей. Представляешь, если они сдуру стрельбу затеют, что будет?

– Не устал? Справишься?

– А я Славку попрошу помочь. Возьмут с собой группу захвата, куда они денутся!

Едва вошел в свой кабинет, зазвонил телефон. Говорил Казанский.

– Александр Борисович, вы от Меркулова? Он вам не сказал, чтобы вы отложили другие дела и срочно занялись расследованием убийства зятя Савельева?

– Просто поставил в известность. Но главного дела просил не откладывать, а, напротив, форсировать. А с чего это Савельев вдруг возлюбил зятя?

– Кто его знает? Возможно, из-за дочери.

– Хорошо, я просмотрю материалы и поручу членам бригады заняться и этим эпизодом.

Оперативная группа остановилась напротив клуба «Парадиз» и следом за Турецким и Грязновым направилась к шикарному входу. Навстречу вышли четверо охранников в черных костюмах и белых сорочках.

Турецкий предъявил постановление на обыск. Старший охраны сказал, что должен предупредить начальство, прежде чем впустит оперативников в здание.

– Может, вам сутки дать на размышления? – ехидно спросил Грязнов, спокойно отодвигая его в сторону. – Вы, ребята, забываете, с кем имеете дело.

Второй заслон оказался в коридоре, из которого можно было попасть и в сауну, и в дирекцию. Наконец, третий преградил путь у кабинета Воронина.

Директор клуба «Парадиз» вышел навстречу, широко улыбнулся, раскинул руки, как бы пытаясь заключить сразу всех в объятия, и сказал:

– Какие гости! Заходите, пожалуйста!

Кабинет его, сверкающий стеклом и пластмассой и застланный идеально чистыми коврами, было жалко топтать.

Турецкий предъявил Воронину постановление о производстве обыска. Хозяин кабинета был совершенно спокоен и в ответ предложил гостям кофе. Но Грязнов, от имени всех, поблагодарил и отказался, ссылаясь на то, что впереди много работы.

Грязнов и Турецкий с Ворониным отошли в сторону, чтобы не мешать оперативникам заниматься привычным делом. Директора «Парадиза», казалось, нисколько не трогал тот факт, что в его кабинете хозяйничали непрошеные гости.

Один из оперативников, опрокинув на письменный стол ящик с бумагами, обнаружил удостоверение. Удивленно повертел его в руках, подозвал Турецкого.

– Александр Борисович, интересная находка, посмотрите.

Турецкий взял в руки красной кожи книжечку и ахнул. У него даже не нашлось слов, чтобы высказать свое изумление. Наконец он произнес удивленно:

– Откуда это у вас, Воронин?

– Что? – спросил хозяин кабинета, тщетно пытаясь вспомнить, что ж это за «корочки» нашли оперативники.

– Удостоверение следователя Мосгорпрокуратуры Арбузова!

– Не знаю, – смутившись, ответил Воронин. – Может, мне это подбросили?

– Так вот куда ведут следы! – уже немного успокоившись, сказал Турецкий. – Предъявляю вам, гражданин Воронин, постановление на ваш арест, санкционированный заместителем Генерального прокурора России. Но прежде мы должны обыскать вашу квартиру и загородный дом. Одевайтесь.

Важность и спесь мгновенно покинули Воронина. Он испуганно взглянул на Турецкого:

– Почему арест? За что? Вы можете объяснить?

– Могу. Вы направили своих налетчиков к Пыхтину, ваши люди убили его, ранили двоих оперативных работников. Организатором этого преступления являетесь вы. Пока достаточно?

– Но почему вы решили, что это я их отправил?

– А это нам расскажет начальник вашей охраны господин Севрюгин. Наши люди уже поехали за ним. Мы проведем очную ставку, вот вы и разберетесь, кто, кого и куда посылал.

– Ничего не понимаю, не понимаю… – растерянно лепетал Воронин, не попадая рукой в рукав пальто.

– Ну все, закругляемся, – скомандовал Грязнов. – Главное мы уже нашли.

Оперативники успели обшарить все – от стола до сейфа. Интересный материал неожиданно выдал компьютер. Это была картотека фамилий высокопоставленных чиновников и депутатов Госдумы.

– Ваши клиенты? – спросил Турецкий.

– Не имеете права, это коммерческая тайна! – дискантом закричал Воронин.

– Имеем, все имеем. Ребята, – обратился Турецкий к криминалистам-экспертам, – кто разбирается в этой штуке, снимите информацию. Кабинет придется опечатать.

Квартира Воронина была обставлена новой мебелью с кремовой кожаной обивкой. Комнаты казались светлыми и просторными.

– Шикарная квартира, – сказал Грязнов. – Сердце радуется!

– Это одна из тех, которые строил банк «Ресурс» на деньги обманутых вкладчиков. Посмотри, какие потолки! Тебе такие и не снились, – отметил Турецкий.

– Я за нее заплатил, – поспешил оправдаться Воронин.

– Знаем мы вашу символическую плату, все на те же народные деньги и строили, и зарплату получали, и отдыхали, и ночные клубы открывали, – тихо сказал Турецкий, казалось, только хозяину квартиры, но это услышали все. – Приглашайте понятых и начинайте. Время дорого.

Турецкий подошел к книжному шкафу, стал рассматривать ряды книг – преимущественно детективы. Но имелись и дорогие энциклопедические издания.

– У вас есть семья, Воронин? – поинтересовался Грязнов.

– Моя семья – коллектив, которым я руковожу.

– Понятно. Мы с вами – два сапога, которые пара. Но вы в более выгодном положении, – ухмыльнулся Грязнов, останавливаясь у картины, висевшей на стене. – Подлинная или копия?

– Подлинная, – мрачно обронил Воронин.

– Хочу посмотреть поближе, – Грязнов снял картину, и за ней обнажилась маленькая дверца в стене. – Что это? – удивился он.

Воронин напряженно смотрел на дверцу, словно искал нужное слово, и, наконец, найдя его, ответил:

– Это такой кондиционер.

– Откройте! Посмотрим на чудо техники. Быстро!

Воронин отпер дверцу, за ней обнаружился сейф.

– Так. Интересное кино, – заметил Турецкий. – Что там? Открывайте! Шевелитесь!

Трясущимися руками Воронин открыл и сейф, забитый драгоценностями – серебряными и золотыми ложками, перстнями с бриллиантами, кубками и прочей утварью.

– Узнаю. Именно об этих драгоценностях мне и рассказывал Козлов, – улыбнулся Турецкий. – Между прочим, он сразу вычислил, что никто, кроме вас, Воронин, ограбить его не мог. Хорошая находка!

– Воронин, а какие у вас клады на даче? Признайтесь честно. Ведь все равно найдем, – сказал Грязнов.

– Там только оружие, – признался тот, покусывая губу.

От волнения ему очень хотелось пить, он попросил воды. Грязнов проводил арестованного в просторную комнату, которую правильней было бы назвать столовой, опасаясь, как бы Воронин в отчаянии не прыгнул с девятого этажа. Но, видно, имущества и денег у него было еще столько, что потерянное представляло только маленькую толику…

В загородном доме Воронина действительно нашли довольно много оружия, которое хранилось в специальных ящиках. Оно было ухожено и смазано, прямо бери и смело шагай в бой. Оперативники обнаружили пятнадцать автоматов Калашникова, ящик осколочных гранат, четыре ящика патронов.

Обыск закончили поздно ночью. Домой возвращались довольные, после того как определили Воронина в казенный дом.

А вечером того же дня в СИЗО доставили начальника охраны клуба «Парадиз» Петра Севрюгина. Его-то с утра и собирался допросить Турецкий.

Севрюгин оказался плотным мужчиной с заметным животом, среднего роста. Надо лбом у него рос живописный кустик темных волос, на макушке сияла лысина. Крупный нос, тонкая полоска рта, низкие брови над круглыми маленькими глазками делали его похожим на ожиревшего грифа, объевшегося падалью.

– Присаживайтесь, Петр Николаевич, – пригласил Турецкий. – Разговор у нас с вами будет длинный. Для начала назовите свои анкетные данные… Давно ли вы работаете у Воронина?

– Второй год.

– Устраивает служба?

– В общем, да. Но я не понимаю, за что меня арестовали?

– Да? А вы знаете, чем закончилось нападение посланных вами людей на дом Пыхтина?

Маленькие глазки Севрюгина забегали, но он все-таки спросил:

– Откуда у вас уверенность, что это именно я их послал?

– Они мне сами сказали. Могу вам со всеми очную ставку устроить.

– Они путают. Это не я посылал людей, а Воронин. Я только передал им его указание, – горячо ответил Севрюгин. – У нас дисциплина, как в армии. Коль сюда пришел работать, так просто не уйдешь. Такие порядочки!

– Что значит – не уйдешь?

– То и значит, что вас могут вынести только ногами вперед. Выбора нет.

– Понятно. Сколько человек вы послали?

– Вы же сами знаете.

– Отвечайте, пожалуйста, на вопросы. Я, кстати, должен вас предупредить, что чистосердечное признание облегчит участь преступника, – предупредил Турецкий.

Севрюгин присмирел и стал внимательно смотреть на следователя. В этом взгляде было что-то собачье, возможно, желание служить и послушно исполнять волю хозяина.

– Кто конкретно участвовал в убийстве следователя Арбузова?

– Спросите об этом у Воронина.

– А он посоветовал мне расспросить у вас, так как вы экипировали людей, – сказал Турецкий.

– Я не виноват в этом убийстве. Это идея Воронина, он разрабатывал операцию, я был только исполнителем.

– Непосредственным исполнителем?

– Нет, конечно! Операцию провернули три сотрудника, я только провел наружное наблюдение и проинструктировал ребят.

– Как это было?

– Неделю мы наблюдали за Арбузовым, знали о нем все до мельчайших подробностей. Когда и куда он идет. Поэтому взяли легко, когда он пришел из магазина и был дома один. Пистолет он хранил в ящике, в шкафу для белья. Ну а дальше – техника, выстрелили в висок, вложили в руку пистолет. Чистая была работа, я не думал, что кто-нибудь сможет это дело раскопать.

– Назовите участников. Кто вел наблюдение? – потребовал Турецкий.

– Я и Смоковников.

– Кто убивал?

– Свириденко, Артемов и Жилин.

– Где эти люди теперь?

– Не знаю. Свириденко и Жилин уехали на Украину. Артемов просто исчез.

– А может, вы сами убрали их?

– Нет, я в этом деле не принимал участия.

– Но вы же заявили, что от вас не уходят!

– Это было исключение из правил.

– Следующий вопрос. У Козлова, друга Воронина, есть загородный дом. Вы там бывали когда-нибудь?

Севрюгин задумался, словно вспоминая, потом ответил:

– Кажется, нет.

– А с Козловым вы знакомы?

– Да. Я его знаю.

– Мне известно, что ваши люди ограбили дом Козлова, взяли в его сейфе драгоценности, а вместо них заложили взрывчатку.

– Могу сказать по этому поводу только то, что эту операцию провел сам Воронин. Он знал, что Козлов уехал в Англию и вернется не скоро. Действовал уверенно и спокойно.

– И последнее дело, которое висит камнем на вашей шее, Петр Николаевич, – сказал Турецкий и сделал паузу, наблюдая, как будет вести себя Севрюгин. – Это вчерашнее убийство зятя замминистра Савельева.

– Я ничего об этом не знаю, – категорически заявил допрашиваемый.

– Охотно бы поверил вам, если бы не одна улика.

Турецкий вынул из кармана пейдж с фамилией Севрюгина, который реквизиторы изготовили по образцу, найденному у бандита в доме Пыхтина. Шеф охраны, вытаращив глаза, посмотрел на бирку и с ужасом произнес:

– Этого не может быть! Это невозможно! Я эту штуку никогда не ношу с собой!

– Может, машинально сунули в карман и забыли? Роковая случайность! – сказал Турецкий.

– Проклятие! – простонал Севрюгин, закрывая лицо руками.

– Зачем зря отчаиваться? Давайте, Петр Николаевич, ближе к делу. Рассказывайте, как у вас все там было?

– Зятя пришить приказал опять же Воронин. Якобы тот имеет информацию, от которой вред фирме. Мы с Антоном Прохоровым последили за парнем две недели, а вчера Антон дождался его в подъезде. Свидетелей не было. На пистолет был надет глушитель. Вот и все.

– Да, Севрюгин, за вами тянется длинный хвост преступлений, – сказал Турецкий. – А вы знаете, чем еще интересуется следствие? Имуществом банка «Ресурс». Вы нам не поможете с этим делом разобраться?

– Что вы? Кто я такой есть? Пес цепной. Мне дают чистый оклад, и я никаких финансовых дел не касаюсь.

– Ладно, познакомьтесь со своими показаниями и подпишите протокол.

…Следующим был Воронин. Господин директор успел уже ощутить камерный уют. И это должно было подействовать на человека, прежде не имевшего с тюрьмами ничего общего. Расчет следователя оправдался. Воронина привели на допрос в растрепанном виде, небритым, а от этого он казался невыспавшимся и грязным. Пиджак был измят. Вся фигура Воронина выражала неуверенность и одновременно настороженность.

После необходимых формальностей Турецкий спросил о том, о чем Воронин, вероятно, думал всю ночь.

– Расскажите, пожалуйста, Никита Фомич, как вы ограбили дачу Козлова? – сказал Турецкий.

– Очень просто. Я знал, что он уехал в Англию. Дом не охраняется.

– Зачем было закладывать в сейф взрывчатку? Из-за этого погиб оперативник МУРа.

– А как бы я смог скрыть следы?

– Вы подтверждаете, что фактически покушались на жизнь Козлова?

– Ни на кого я не покушался, – раздраженно ответил Воронин. – Нечего на меня вешать собак. Погиб оперативник? А не надо было лазить, куда не следовало. Вот и был бы живой!

– Назовите людей, участвовавших в этой акции.

– Свешников и Коломнин.

– Где находится Свешников, я знаю,– сказал Турецкий. – А вот где сейчас Коломнин?

– Я думаю, что он погиб там, на даче, – задумчиво ответил Воронин. – Ну что ж, – довольно цинично заметил он, – я убрал ваших, вы – моих. Значит, мы квиты.

– Вы, между прочим, убираете и свидетелей, и участников преступлений, – заметил Турецкий.

– Жизнь слишком стремительна. За всеми не уследишь. Приходится и так поступать.

– Тогда расскажите, куда исчезли люди, убившие Арбузова?

– Люди приходят, работают, а потом находят что-то новое, более интересное, их увлекают иные перспективы. И они со мной расстаются. В чем моя вина?

– Зачем понадобилось убивать Арбузова?

– Ну, понять мотивы этого убийства несложно. Но почему вы решили, что я в этом виноват? У вас есть доказательства?

Турецкий вдруг заметил, что Воронин напустил на лицо спокойствие, словно был уверен в своей безнаказанности. Это задело следователя. Он вынул из папки протокол допроса Севрюгина, развернул перед Ворониным, сказал:

– Познакомьтесь, пожалуйста, с этими показаниями и подумайте, стоит ли отпираться?

Воронин углубился в чтение протокола, брови его нахмурились, лицо окаменело, создавалось впечатление, что он боялся поднять глаза. Читал и перечитывал текст, словно выискивал в нем спасение и не находил.

– Что скажете, Никита Фомич?

– Это чудовищная клевета!

– Вам нужна очная ставка с Севрюгиным? Все это будет обеспечено. Предчувствую, что попутно еще раскроем добрый десяток ваших преступлений. Итак, следователь Арбузов был убит за то, что Бережкова расположилась к нему и стала давать признательные показания относительно имущества банка «Ресурс»?

– Да.

– Этим имуществом я тоже чрезвычайно интересуюсь.

– Я мало что знаю по этому вопросу. Но тем, о чем мне было известно, вы уже завладели.

– Тогда какой же смысл был в убийстве Арбузова?

– Во-первых, в некотором смысле я выполнял заказ высокопоставленных людей, погревших руки на средствах банка, а во-вторых, мой клуб тоже возник на развале «Ресурса».

– И только? – сощурив глаза, спросил Турецкий. – Я вас прошу подумать вот над чем. Вы помогаете следствию, и суд это учитывает. Вы уходите от ответа – мы добываем доказательства. Тогда результат будет плачевным для вас.

Воронин помолчал, раздумывая, что можно еще открыть. По всему было видно, что он мучительно борется с собою.

– Когда мы считаем информацию с вашего компьютера, я думаю, все будет ясно. Вы умалчиваете о деньгах, вложенных в зарубежные банки. Вам хочется оставить их на черный день. Но эти деньги ворованные, они должны вернуться к своим владельцам. И если вы поможете их вернуть, я думаю, суд учтет вашу добрую волю.

– Вы предлагаете мне сегодня отдать вам все? Конфискуете мое имущество, катком пройдетесь по моей жизни, и с чем я тогда останусь? Буду питаться святым духом?

– Я вас понимаю. Но за свои поступки надо уметь и отвечать.

Воронин чувствовал, что может упираться и дальше, но внутреннее чутье ему подсказывало, что нельзя плыть по течению, надо бороться за свою жизнь.

– Хорошо, я готов объяснить вам ситуацию с моим имуществом и денежными вкладами. Ничего мной украдено не было, деньги получал клуб от банка за услуги.

– Допустим. Но сам банк оказался хищником. Поэтому ваши средства все равно присвоены, то есть добыты преступным путем.

– Вы должны понять, что лично я к воровству не имею никакого отношения. Я работал честно, – произнес Воронин и запнулся.

– Честно убивали. Этого вполне хватит на высшую меру. Тем более что мы имеем дело с организованной преступностью. Вы это понимаете?

– Да, да… – растерянно сказал Воронин. – Вы правы. Так складывались обстоятельства. У меня есть деньги за границей. Я все напишу, укажу счета и название банка. Уверен, что такие же средства есть у Козлова и Севрюгина.

– Отлично, – одобрил Турецкий. – Я хочу напомнить, что на вашей совести висит еще и убийство зятя Савельева. Поэтому вам надо здорово потрудиться, чтобы хоть как-то отработать свои грехи не простым покаянием, а вполне конкретными признаниями и выдачей имущества, приобретенного с помощью преступлений. Вот вам чистая бумага и ручка. Учтите, чистосердечное раскаяние произведет благоприятное впечатление на судей.

Арестованный принялся писать, время от времени останавливаясь, что-то вспоминая. Лоб его покрылся испариной, кожа на лице заалела красными пятнами.

Турецкий, пробежав текст глазами, удивленно присвистнул:

– Сингапурский филиал американского Таунбанка? Хороши мудрецы! Как же мы, интересно, сумеем вернуть эти деньги?

Турецкий звонил Наталье Гераниной, чтобы узнать о здоровье ее мужа.

– Все плохо, Александр Борисович. У Андрея никаких сдвигов в лучшую сторону, кризис продолжается. Появилась новая проблема. Только что мне звонил мужчина, кричал совершенно диким голосом, требовал какие-то деньги и угрожал убить Андрея.

– Наталья Максимовна, не волнуйтесь, пожалуйста. Я посоветуюсь с коллегами, и мы решим, что делать. Кто бы это мог быть?

– Голос был густой такой и гортанный. Но по-русски человек говорил чисто.

– Это уже интересно. Наталья Максимовна, вы не будете возражать, если я к вам немного попозже заеду?

– Приезжайте, раз надо.

Турецкий тут же перезвонил Грязнову:

– Ну вот, опять кавказцы объявились. Угрожали Наталье Гераниной. Может, наведаемся к ней?

– А что с бухгалтером Северобанка?

– Не знаю. Давай заезжай за мной, заодно и в банк подскочим.

Секретарша председателя Северобанка Татьяна без всякого интереса встретила уже знакомых ей Турецкого и Грязнова.

– Мы заехали узнать, как обстоят дела с вашим главным бухгалтером, – сказал Турецкий.

– А этого никто не знает.

– Он как уехал тогда с кавказцами, так его с тех пор никто и не видел?

– Его жена была и заявила, что сама берет дело в свои руки.

– Какое дело? Банковскую бухгалтерию? – спросил Грязнов.

– Нет, дело спасения мужа. А что? Никто не волнуется. Начальству наплевать.

– Есть кто-нибудь из руководства сейчас тут?

– Заместитель Геранина Дмитрий Леонидович Спиридонов. Пройдите, пожалуйста, слева по коридору первая дверь.

Турецкий и Грязнов вышли в коридор, отворили указанную дверь и увидели за столом молодого человека, коротко подстриженного, в черном костюме и безукоризненно белой рубашке. Хозяин недовольно поморщился, увидев незваных посетителей, но, узнав, кто к нему пожаловал, присмирел, сделав привлекательное, даже почтительное лицо.

– Что слышно о вашем главном бухгалтере? – спросил Турецкий.

– Мы его ищем, – ответил Спиридонов.

– Плохо ищете. Вы даже в милицию не заявили о пропаже человека!

– Поищите вы получше. Может, у вас получится.

– Значит, по этому делу у вас ничего нет?

– Нет. Я думаю так: если бы его украли, то, возможно, выставили бы нам определенную сумму для выкупа. Но поскольку они молчат, значит, у главбуха есть совместные с теми людьми дела. Когда он их сделает, тогда и вернется.

– А вы не допускаете, что его могли убить?

– Нет, не думал об этом.

– Подумайте. Вот вам мой телефон. Как только возникнут новости, звоните сразу же. Буду ждать, – сказал Турецкий.

Они сели в машину и поехали к Наталье Гераниной, обсуждая сложившуюся ситуацию.

– Как ты думаешь, Слава, что стряслось с главбухом? – спросил Турецкий.

– Что угодно. Трудно сказать. Может, его труп давно покоится под снегом в подмосковной рощице. Зима, брат, на дворе. Трупы по весне всплывают… А чеченцы явно рыщут вокруг банка. Им нужны какие-то деньги. И заметь, они убирают всех тех, кто так или иначе был связан с федеральными средствами, отпущенными правительством на восстановление Грозного, – задумчиво заметил Грязнов.

– Их ошибка в том, что они являются сторонниками крайних мер, – сказал Турецкий. – Зачем нужно было взрывать Геранина? Расстреливать Долгалева? Зачем увозить главбуха, если это не решало проблему и не сулило никаких денег? Сумасшествие, и не более!

– Знаешь, есть люди, а есть нелюди. У них логика странная: не может умом добиться своего, значит, убирает помеху физически. Поэтому не стоит и пытаться влезать в их шкуру, нам все равно этого не понять.

– Но они теперь угрожают Наталье. Значит, женщине нужна охрана.

– Скорее всего, – согласился Грязнов. – Если ты не против, я это организую.

– Тебе всегда нравились красивые женщины, – ухмыльнулся Турецкий.

– Ты что! Она ведь замужем!…

Наталья Геранина отворила дверь, очаровательно улыбнулась, впустила гостей в прихожую. Турецкий и Грязнов топтались у порога, словно ожидая повторного приглашения, а женщина растерянно смотрела на них. Вдруг она спохватилась, сказала:

– Чего же мы здесь стоим? Проходите, пожалуйста, прошу вас, снимайте пальто.

Мужчины прошли в комнату, сели в кресла. Наталья ушла на кухню готовить кофе. Обжитый и уютный чужой дом не отторгал гостей, но заставлял чувствовать себя неуверенно, скованно. Не исключено, что причиной их неуверенности была слишком красивая хозяйка, красота которой вызывала невольное желание служить и поклоняться ей.

– Вот и кофе, угощайтесь, пожалуйста, – сказала Наталья, входя в комнату с подносом, на котором стояли три золотых чашки с идиллическими рисунками прекрасной пастушки на лугу.

– Спасибо, Наталья Максимовна. Присядьте с нами, не хлопочите, расскажите, пожалуйста, о телефонном звонке, – попросил Турецкий.

– Я уже говорила. Позвонил, стал ругаться и требовать деньги. Я ответила, что ничего не понимаю. Тогда он стал угрожать, что убьют мужа. Я испугалась и бросила трубку. Это и все.

– Вы не знаете, о каких деньгах может идти речь?

– Наверное, каким-то образом связанных с работой мужа. Но я ничего о его делах не знаю. А если бы даже и знала, что бы я смогла?

– Наталья Максимовна, вы не против, если мы поставим у вас охрану?

– Думаю, что пока в этом нет необходимости. Но как только я почувствую что-либо неладное, обязательно постараюсь вас предупредить.

– А вдруг не успеете? – вмешался Грязнов. Он был серьезен, и Наталья поняла, что речь идет вовсе не о шутке или мимолетном флирте.

– Я буду предельно осторожна. Обещаю.

– Может быть, вы разрешите нам прослушивать ваш телефон? На всякий случай?

– Да, пожалуйста.

– Наталья Максимовна, вам известно, что какие-то люди с Кавказа увезли в неизвестном направлении главного бухгалтера банка?

– Нет, я ничего не слышала. Когда это случилось?

– Дня три тому назад, – ответил Турецкий. – Думаю, что охранять придется не только вас, но и вашего мужа.

– Это уже страшно, – сказала женщина. – И о бухгалтере ничего не известно?

– Ничего. Работники банка спокойны, предполагая, что тот уехал по делам и задержался. А кавказцы – его партнеры. Вот так.

– Но надо ж что-то делать?

– Искать иголку в стоге сена? Мы это делаем конечно, но пока безуспешно. Я хочу посоветовать вам: не отказывайтесь от охраны. Мало ли что может случиться.

Наталья смущенно опустила глаза. Ей было страшно одной в большой квартире, и одновременно она понимала, что ее будет слишком стеснять постоянное присутствие чужих людей.

– Можно, я подумаю до конца дня? – спросила она.

– Подумайте, подумайте, – улыбнулся Турецкий.

В прихожей зазвонил телефон, женщина попросила прощения и вышла. Вернулась через минуту встревоженная и растерянная, сказала скороговоркой:

– Андрею очень плохо, звонили из больницы, предупредили, что может случиться… любое. Я не знаю, что мне делать, как спасать его? Я должна немедленно ехать к нему. Господи, что мне с собой взять? – сказала она, и взгляд ее заметался по комнате.

– Мы можем вас подвезти, – предложил Грязнов.

– Буду весьма признательна. Одну минуточку, я сейчас соберусь.

Мужчины вышли в прихожую, оделись. Наталья собралась быстро, на ходу набросила на себя шубу и шаль на голову. Встревоженные, влажные от слез глаза женщины выглядели еще прекраснее.

Полицейский «форд» мчался по Москве, не обращая внимания на светофоры.

Наталья беспокойно смотрела вперед, словно хотела ускорить движение автомобиля.

В больнице их ждала печальная весть. Медсестра сообщила, что Геранина перевели в реанимацию.

Наталья вскрикнула, словно от острой боли, бросилась по коридору, не простившись с Грязновым и Турецким.

– Теперь она будет здесь, останется у его постели на всю ночь. Давай-ка охрану поставим здесь, – сказал Турецкий.

– Сделаю, – коротко ответил Грязнов. – Не повезло женщине. Такая молодая и красивая…

Турецкий распорядился, чтобы телефон Натальи Гераниной постоянно прослушивался, и уже сам собирался позвонить женщине, но она опередила его. Следователь услышал ее тихий и бесцветный голос:

– Здравствуйте, Александр Борисович, сообщаю вам, что вчера ночью умер Андрей. Похороны послезавтра на Кузьминском кладбище. А еще мне рано утром звонил тот же человек и снова требовал деньги. Я ему ответила, что ничего не знаю о делах мужа и что он скончался.

– Что ответил вымогатель?

– Ничего. Он словно смутился и замолчал. Связь оборвалась.

– Наталья Максимовна, примите мои соболезнования и позвольте вас попросить, пожалуйста, согласитесь на присутствие охраны в вашем доме хотя бы на ближайшую неделю.

– Зачем мне жить? Пусть меня убьют. Вместе с Андреем похоронят. Я уже ничего не хочу в этой жизни.

– Наталья Максимовна, грешно так говорить. Вы должны жить за себя и за Андрея. Жизнь совсем не кончена, поверьте мне. Я часто имею дело со смертью и знаю, что говорю. Пусть придет один человек. Он будет везде с вами, поможет, чем сможет. Тем более что вам предстоят хлопоты. С больной душой их, пожалуй, не потянуть.

Она помолчала, но наконец приняла решение, сказав:

– Пусть приходит, буду ждать.

– Наталья Максимовна, держитесь, голубушка. Жизнь – штука тяжелая, но надо нести свой крест.

Наталья встретила Вячеслава Ивановича и оперативника, приехавшего с ним, печальным взором заплаканных глаз, лицо ее словно потускнело, утратило сияние.

– Входите и чувствуйте себя, как дома. Я постараюсь вам не мешать, – сказала она.

– Что вы, Наталья Максимовна, это он будет сидеть, как мышь под метлой. Или сопровождать вас, куда прикажете.

– Спасибо. Вот газеты и свежие журналы, может, почитаете? Или телевизор посмотрите…

– Не беспокойтесь. У вас есть параллельный телефон? – спросил Грязнов.

– Да. А что?

– Ему, извините за навязчивость, нужно слушать всех людей, которые звонят вам. Иначе нам очень сложно будет вычислить дальнейшие действия преступников.

– Хорошо. Параллельный телефон в спальне. Можете слушать все разговоры. Но мне сказал следователь Турецкий, что мой телефон и без того прослушивается.

– Он будет тоже слушать, чтобы обеспечить большую оперативность. По крайней мере, у нас всегда будет возможность своевременно принять то или иное решение.

– Поступайте, как считаете нужным. Мне надо собрать мужу одежду.

Она прошла в спальню, оставив распахнутой дверь, так что Грязнов мог видеть ее. Открыла дверцу встроенного в стену шкафа, окинула взглядом одежду мужа, висевшую там, и вдруг разрыдалась.

– Полно вам, Наталья Максимовна, – подбежал к ней Грязнов. – Слезами горю не поможешь. Что уж теперь делать?

Он обнял женщину за плечи, усадил на стул, поддерживая, а она плакала, не вытирая слез и не отстраняя его рук.

В спальне зазвонил телефон. Наталья поднялась, подошла к аппарату, сняла трубку. Грязнов выбежал в прихожую. Он услышал мужской голос, но не сразу узнал его.

– Что вам угодно? – спросила Наталья слабым голосом.

– Предупреждаю вас, женщина. Мы с вами не воюем. Но имейте в виду, мы не шутим больше. Поэтому не приходите на похороны мужа. Это может очень плохо для вас кончиться, – сказал мужчина.

Грязнов не поверил собственным ушам. Это был голос Рустама Такоева. Он едва сдержался, чтобы не закричать в трубку: «Рустам, мерзавец, я тебя слышу!»

– Что вам еще нужно?! Вы и так уже все у меня отняли! Кто вы такие? Зачем звоните? – выкрикивала Наталья, рыдая.

Но мужчина уже отключился. Наталья беспомощно опустилась на кровать, уставилась в пол неподвижным взглядом.

– Наталья Максимовна, прошу вас, не отчаивайтесь. Мы постоянно будем с вами и постараемся предупредить все неприятности, – попытался успокоить Грязнов, но женщина молчала и словно не слышала его.

Он растерянно посмотрел на нее, не зная, что предпринять, затем подошел к телефону и позвонил Турецкому:

– Александр Борисович, тебе сообщили о последнем звонке?

– Только что. Как ты думаешь, что там затевают? Может быть, опять теракт?

– Не исключено. Ты знаешь, это был голос Рустама Такоева. Это он выступает в роли, так сказать, ангела-хранителя. Мне хотелось закричать ему, что я его узнал. Едва сдержался.

– И правильно сделал. Но нам надо быть готовыми ко всему. Котляковское помнишь? Что-то в последнее время разборки стали перемещаться в места вечного успокоения. А Галич еще писал, что на кладбище все спокойненько…

В день похорон Геранина руководство московской милиции распорядилось поставить охрану у могилы, которую начали копать рабочие. Двое милиционеров наблюдали, как землекопы долбят землю ломами, и она, твердая как камень, отваливается глыбами. Охристый суглинок и песок, скованные морозом, являли собой монолит, который с большим трудом поддавался не таким уж и слабым человеческим рукам.

Несмотря на морозный день, на кладбище появлялись посетители, проходили мимо, равнодушно посматривая на свежую яму. У каждого было собственное горе, своя печаль, от которой трудно было излечить душу.

Турецкий приехал, чтобы изучить местность, подходы к могиле и пути эвакуации людей, если возникнет такая необходимость. Вчера вечером было принято решение копать яму в другом месте, но утром это решение изменили и перенесли могилу на сорок метров влево по той же дорожке. Подготовить взрыв заранее террористы никак не могли, но можно было предположить, что они принесут взрывчатку с собой в кейсе или сумке, незаметно оставят в толпе и взорвут, использовав радиопередающее дистанционное устройство. Поэтому «важняк» договорился с руководством московской милиции прислать сюда оперативных работников, чтобы они следили за появлением подозрительных лиц. Особенно беспокоила Наталья Геранина. Ничего не случается просто так. Не зря ж ее предупредили. А может, просто пробовали запугать несчастную женщину?

Следователь прошелся по дорожке, чувствуя, как мороз пробирается к спине через пальто. Напряг мышцы, защищая тело от холода. На надгробьях были фотографии и имена усопших.

В последнее время Александр Борисович стал ловить себя на склонности к мистическим обобщениям. Это удивляло его и радовало, ибо он понимал, что это душа совершенствуется, более открыто и глубоко воспринимает мир. В такие минуты он задумывался о собственной жизни и смерти, ему казалось, что он не может умереть просто так, а будет какое-то предупреждение во сне или наяву, которое ему подскажет, что он дошел до черты, за которой начинается небытие.

Похороны Геранина были назначены на два часа дня. Сейчас только десять. Полтора часа рабочие долбят мерзлый грунт, а вырыли сантиметров пятьдесят, не более.

«Господи, до чего же мы отсталый народ, – грустно подумал Турецкий. – У нас нет техники даже для того, чтобы толком вырыть могилу. Можем ракету смастерить и буравить небо, а о могиле подумать некогда…»

Мимо прошел слишком смуглый человек. Турецкий проводил его внимательным взглядом. Неизвестный свернул с дорожки и быстро стал углубляться в глубь кладбища.

«Мало ли кто и зачем приходит сюда? – подумал следователь. – Дошло до того, что некоторые воруют со свежих могил цветы и венки и делают на этом бизнес. Понятия о морали и совести у каждого свои. Теперь ведь кое для кого стало делом чести – обобрать, ограбить ближнего или дальнего. Куда от этого деться?…»

…Гроб с телом Геранина поставили на насыпи у края могилы. Наталья с заплаканным и измученным лицом смотрела в отчаянии на мужа, словно хотела еще хоть на минуточку задержать расставание.

И вдруг она стала медленно падать. Грязнов подхватил ее, поднял на руки. Наталье поднесли нашатырь, растерли виски, и она открыла глаза, удивленно взглянула в лицо Грязнова, склонившееся над нею. За короткий миг беспамятства она словно забыла обо всем и спросила:

– Почему я здесь?

– Вы на похоронах, – напомнил Грязнов.

– На чьих?

– Посмотрите сами.

Грязнов поставил Наталью на ноги. Она увидела мужа и, закрыв лицо руками, зарыдала. К ней возвращалось ощущение горя, которое можно только выкричать или выплакать.

Могильщики приподняли крышку гроба, готовясь опустить. Старушка из толпы подвела Наталью к покойнику и сказала:

– Простись, родная, с мужем.

Наталья упала на грудь Геранина, и ее никак не могли оторвать от гроба.

Турецкий видел все это краем глаза, стоя на возвышении и наблюдая за толпой. Людей было слишком много, чтобы уследить за всеми, но он обращал внимание только на тех, кто был с кейсами или сумками. Сразу давал знак своим людям, и те подходили, вежливо проверяли содержимое сумок, объясняя опасностью теракта.

Уже опускали гроб в могилу, когда следователь вдруг заметил человека, быстро пробирающегося через толпу к могиле. Он был молод, но небрит, темная щетина делала его лицо старше, черные глаза беспокойно горели.

Турецкий кивнул на него одному из оперативников. Но тот не понял, на кого указывает «важняк», так как в руках у небритого ничего не было.

Наталья наклонилась, взяла горсть земли, бросила на гроб, гулкий звук отозвался болью в сердце. Она выпрямилась и, ощутив приступ дурноты, прислонилась к Грязнову, чувствуя рядом его плечо.

Наконец оперативник сообразил, о ком речь, вплотную подошел к небритому, тихо сказал:

– Попрошу пройти со мной.

– Зачем, дорогой? – произнес тот едва слышно сухими губами.

– Поворачивай, говорю! – строже приказал оперативник.

– Я хочу проститься с покойным! – заупрямился тот.

Оперативник схватил его за руку, вывернул ее за спину и толкнул в сторону. И тут громыхнул взрыв. Ударило пламя, рванула земля. Стоявших поблизости раскидало ударной волной. Турецкий сам бросился на землю, прикрыв голову руками. А когда вскочил, увидел, как слетают с неба обгорелые лоскутки ткани, несколько секунд тому назад бывшие человеческой одеждой.

Пространство вокруг воронки было залито кровью. Это грязное месиво ужасало, неизвестно, сколько людей унесло взрывом в небытие. Турецкий бросил взгляд туда, где стоял Грязнов, поддерживая Наталью. Женщина сидела на земле, раскачивая головой из стороны в сторону. Слава склонился над ней.

«Что же произошло? – пульсировала мысль Турецкого. – Почему взорвалась бомба? Поскольку с сумками и кейсами всех удаляли, значит, взрывчатку кто-то принес на себе. Взрыв произошел в тот момент, когда оперативник толкнул в спину кавказца. Господи, неужели кавказец на себе держал взрывчатку и от неосторожного обращения она сдетонировала?»

Нужно было принимать какие-то меры, чтобы не упустить соучастников убийцы. Наверняка он прибыл сюда не один. По рации Турецкий передал сообщение службе ГАИ, находящейся на стоянке автотранспорта, чтобы задерживали все машины и проверяли документы, особенно обращали внимание на лиц с кавказской внешностью. Потом подбежал к Грязнову, спросил:

– Слава, как ты?

– Да, в общем, нормально, оглоушило маленько, – ответил он, помогая Гераниной подняться.

– Ну, не задело вас, и слава Богу!

Народ вокруг поднимался на ноги, отряхивался, ругался, ничего еще толком не понимая.

Турецкий помчался к стоянке автомашин, где уже действовал кордон гаишников, проверявших документы у всех отъезжавших с кладбища. Тут его и догнал Грязнов. Они уже подбежали к гаишникам, когда одна из машин вдруг резко рванула с места и, сбив работника ГАИ, устремилась по дороге.

– К машине! – закричал Турецкий Грязнову.

Они вскочили в милицейский «форд», Грязнов врезал по газам и помчался вслед за «маздой», на которой, вероятно, удирал один из преступников. Он до максимума увеличил скорость и несся по скользкой дороге, рискуя жизнью.

– Гони, гони! – наседал на Грязнова Турецкий. – Уйдут, гады! Уйдут!

– Не уйдут… – хрипел Грязнов. – У меня бензину хватит…

Красная «мазда» преступников стала сбавлять скорость, очевидно, им показалось, что никакой погони нет, можно расслабиться, оглядеться, но это длилось только несколько минут. Они быстро заметили сверкающую огнями машину милиции и увеличили скорость.

– Славка, уходят! Наше дело правое, Бог видит, он поможет!

– Теперь уже не уйдут! – закричал Грязнов, настигая «мазду».

В ее салоне был только один человек, и Грязнов сразу узнал его: Рустам Такоев!

– Прижимай его! – закричал Турецкий.

Впереди показался съезд на узкую дорогу. Грязнов заставил машину Такоева съехать на нее и тут же кинул свой «форд» вбок, на красную «мазду». Справа был откос дороги, слева давил «форд». Заскрежетало железо, и «мазда» уткнулась радиатором в крутой откос бетонной стены.

Грязнов выскочил из-за руля и вытащил Такоева за воротник из машины.

– Ах ты, червяк вонючий! – заревел Слава. – Убью мерзавца!

Рустам пробовал вырваться, крутился, плевался, но Слава его уже не отпускал. А когда для того, чтобы утихомирить, пару раз с силой поддал в бок крепким своим ботинком, тут Такоев сразу потерял и храбрость, и гонор.

– Встань, гад! – приказал Турецкий, вынимая пистолет. И этот жест окончательно добил чеченца. Он понял, что церемониться с ним, скорее всего, не станут. Пуля – и конец. И он испугался. Закричал:

– Я не виноват! Меня заставил Марат! Я не хотел!

– Он не хотел, слышишь, Слава? Кто этот твой Марат, где он?

И Рустам заговорил…

– Садись, гнида, в машину, – сказал десять минут спустя Грязнов.

Из бардачка машины он вынул наручники и сковал запястья Рустама у него за спиной.

– Поедем к твоему Марату…

Турецкий тем временем по рации вызвал помощь по адресу, указанному Рустамом. Машина выехала на трассу и понеслась в деревню Родионово, где на даче вдовы-генеральши обретался Марат Кацпаров, один из авторитетов московских чеченцев.

– Куда увез Тамару? – зло спросил Грязнов, не оборачиваясь.

– Я спас ее для себя! – высокопарно заявил Такоев. – Она принадлежит мне по праву. Она со мной будет счастлива и ждет ребенка!

– Ребенка? А ты уверен, что это твой ребенок?

– Чей бы ни был, будет мой!

– Зачем ты украл ее? – спросил Грязнов с презрением, обернувшись к преступнику.

– Я предложил ей поехать со мной, предупредив, что убью тебя, если она мне откажет. Она согласилась.

– А зачем ты на меня с ножом полез? Там, в подъезде?

– Ну и что? Там не получилось! Но если бы Тамара не согласилась уехать со мной, я бы все равно тебя убил. Она, когда узнала, что я с тобой сделаю, согласилась.

– Какая же ты мразь! Ничтожество!

– Грязнов, ты нищий! Ты не смог ничего ей дать! Она у меня купается в роскоши. А если со мной теперь что-то случится, она ни в чем не будет нуждаться!

– Случится, можешь быть уверен, – жестко сказал Грязнов.

Такоев взглянул на автомобильные часы и спокойно сказал:

– Все равно ее не вернешь. Руки коротки! Полчаса назад она с моим двоюродным братом улетела в Америку. Жалко, я не успел. Здесь с большими деньгами умному человеку делать нечего.

– Молчи, ничтожество! Клоп! Посмотри на себя, ты же гнида! У тебя не душа, а сортир! Какая жена, какой у тебя может быть ребенок, когда ты ненавидишь весь мир? Ты мертвец, труп! Твоя душа давно умерла! И жизнь не имеет смысла!

Рустам опустил голову, заскрипел зубами, из глаз его полились слезы, но они тут же сменились злобой и диким гневом.

– Я ненавижу тебя с первой нашей встречи! Твои рыжие волосы всегда вызывали у меня отвращение! – хрипло заговорил он. – Я полюбил Тамару и не собирался тебе ее отдавать! Как мог какой-то рыжий русский отнять любимую женщину у гордого чеченца? Немыслимо!

– Замолчи, ничтожество, или я всажу в тебя всю обойму! – взревел Грязнов.

– Нет, ты слушай до конца! Что бы ни случилось, жив я буду или мертв, она все равно моя. И ты никогда не сможешь узнать, где она находится. Я умру, но не скажу тебе этого.

Рустам замолчал, опустив голову и словно уснув, но губы его шевелились: чеченец молился о спасении своей души.

…Когда они подъехали к генеральскому дому, было уже совсем темно, светились три окна на втором этаже и два кухонных на первом.

– Кто есть в доме? – спросил Турецкий Рустама.

– Кацпаров и четыре его телохранителя.

– Ничего, мы их возьмем, – сказал Грязнов.

– Не торопись, дай людям поужинать, – спокойно ответил Турецкий. – Сейчас спецназ подъедет. Самодеятельность нам ни к чему.

– Это ты их называешь людьми? – изумился Слава.

– Не важно, кто они. Давай пока понаблюдаем за домом, а начнется шевеление – примем меры.

– Турецкий, я тебя не узнаю!

– Остынь. Перекури.

Потянулись минуты ожидания. Грязнов нервничал, хмуро поглядывая на дом. Вдруг входная дверь отворилась, на крыльцо вышел человек, постоял, всматриваясь во тьму, прошел к гаражу, вывел машину.

– Кажется, они собираются выезжать. Пойдем! – сказал Турецкий и направился к распахнутым воротам.

– Кто там? – спросил человек из машины.

– Свои, – проворчал Грязнов.

Сидевший за рулем выскочил им навстречу, подбежал поближе, но не успел и рта открыть, как Грязнов ударил его кулаком по голове и свалил на землю. Из дома выскочили еще четверо мужчин. Турецкий выстрелил в воздух, но тут же прогремел ответный выстрел.

Грязнов, прикрыв Турецкого, стал стрелять по бандитам, отходившим к огородам. И тут наконец послышался гул машин, подходило подкрепление.

– А вот теперь уступим дорогу спецназовцам!

Ребята в камуфляжной форме повыпрыгивали из машины и бросились догонять преступников.

Минут через двадцать все было кончено. Один из бандитов погиб, его притащили по снегу, оставляя кровавый след. Четверо пришли под конвоем, двое из них были ранены.

– Как зовут убитого? – спросил Турецкий у Рустама.

– Марат Кацпаров, – злорадно ответил Такоев.

– Жаль. Нам было о чем побеседовать. Но я и на том свете с него спрошу! – сказал Турецкий. – А где вы держите главного бухгалтера Северобанка?

– В подвале, – глухо сказал один из чеченцев.

– Ребята, проверьте! – приказал Турецкий спецназовцам.

Бойцы вошли в дом и вскоре вывели изнуренного и избитого человека, который едва держался на ногах. Лицо его сплошь было покрыто иссиня-желтыми кровоподтеками. Он настороженно оглядывался по сторонам, но наконец до его сознания дошло, что он спасен. Из глаз полились слезы, силы оставили его. Спецназовцы на руках унесли главбуха в машину.

– Надо обыскать дом, – сказал Турецкий. – Хотя я и так знаю, что мы можем там найти.

– Что? – испытующе взглянул Грязнов.

– Оружие и водку… Спорим?

– Саня, ты всегда прав. С тобой нельзя спорить.

Генеральский дом равнодушно впустил непрошеных гостей, которые на втором этаже обнаружили два автомата Калашникова и много другого оружия. На кухне нашелся и ящик водки.

Грязнов внимательно осмотрел бутылки:

– Самопальная! Такую дрянь пьют!

– Это они нам с тобой приманку оставили, отравить хотели, – засмеялся Турецкий. – Что ж, расследование дела черных банкиров, на мой взгляд, в основном завершено. Много жертв эти покойники унесли на тот свет. Послезавтра Новый год. Поедем потихоньку? Надо бы елку дочке раздобыть.

Эпилог

– Значит, все тот же пресловутый чеченский след? – спросил Меркулов, привычно засовывая за щеку очередной леденец.

– Он несомненно имеет место быть, – заметил Турецкий, – но это не самое главное.

– А что же главное?

– Костя, у меня большая уверенность, что все мы будем еще очень долго расхлебывать, мягко выражаясь, недальновидные, а правильнее – преступные деяния наших главных политиков. Вот в чем дело. Рустам Такоев, поняв, что ему теперь светит, будет всячески выгораживать свои бандитские действия, мотивируя их интересами высокой политики. И я чувствую, что преуспеет в этом. Потому что мы сами – не мы с тобой, конечно, и не Славка Грязнов, а все те же грязные политики, всякие черные банкиры – создали такую атмосферу в стране, когда иной бандит с успехом рядится в тогу защитника национальных интересов. Извини за возвышенный тон. Он ведь, этот Рустам, уже утверждает, что объявил чуть ли не газават тем ворам-чиновникам, бизнесменам и банкирам, которые разворовали триллионы, отпущенные властью на восстановление его родной Чечни. С одной стороны – так и получается. Ведь действительно растащили! Но и сам Такоев совсем не патриот, нет. Он точно такой же, как и они. Но простить не может, что те триллионы мимо его носа прошли. Не ему – бандиту – достались. А все остальное, Костя, по сути, крутится вокруг «чеченских» денег. Все убийства и похищения. Это они с виду казались вполне благопристойными – наши фигуранты. А приглядишься… – Турецкий с омерзением махнул рукой.

– Ну что ж, раз ты так уверен, будем считать, что и дело твое – многотомное и пухлое – тоже близится к завершению?

– Хочу надеяться.

– А чего Вячеслава не вижу?

– Кажется, тьфу-тьфу, заботы о вдове одного бывшего банкира смогут наконец хоть в какой-то мере развеять его тоску по неожиданно найденной и тут же утерянной любви.

– Смотри, какие мы! – засмеялся Меркулов. – Значит, можем еще? Передай ему, что я, пожалуй, был бы не против вместе с вами каким-то образом отметить окончание этой очень грустной и не менее отвратительной истории с банкирами. Жду к себе сюда, давайте часикам к восьми. Когда советами мешать не будут.

– Ты, Костя, правильно понимаешь настроение широких масс. И потому народ, в нашем лице, тебя уважает. До вечера!

Content

Фридрих Евсеевич Незнанский
Черные банкиры